Дженнифер Иган

Манхэттен-Бич

Посвящается Кристине, Мэтью и Александре Иган, а также Роберту Игану – нашему дяде Бобу

Да, да, ведь всем известно, что размышление и вода от века имеют между собой нечто общее[1].

Герман Мелвилл

“Моби Дик”

JENNIFER EGAN

MANHATTAN BEACH

© Jennifer Egan, 2017

© И. Стам, перевод с английского, 2020

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2020

© ООО “Издательство ACT”, 2020 Издательство CORPUS ®

Часть первая

Берег

Глава 1

Они уже почти доехали до дома мистера Стайлза, и тут только Анна поняла, что отец нервничает. Вначале ее занимало само их путешествие: машина плавно неслась по Оушен-паркуэй, будто они отправились в Кони-Айленд; на самом же деле четыре дня назад было Рождество, и холодина стоит – совсем не для пляжа. А дом-то какой! Трехэтажный дворец из золотистого кирпича, окон – не счесть, и над каждым трепещет на ветру маркиза в желто-зеленую полоску. Дом – последний на улице, за ним море.

Отец осторожно остановил модель “Джей” у обочины, выключил двигатель и сказал:

– Зайка, не надо украдкой коситься на дом мистера Стайлза.

– Я и не собираюсь коситься на его дом.

– Да ты уже сейчас косишься.

– Нет, – возразила она, – я просто щурю глаза.

– Когда косятся, обычно щурятся, – сказал он. – Ты сама определила смысл слова.

– А у меня это разные слова.

Он резко повернулся к ней:

– Не косись!

И тут до нее дошло. Она услышала, как он нервно сглотнул ком в горле, и у нее в животе тревожно екнуло. Она не привыкла видеть отца в таком волнении. Растерянным – да, видела. И поглощенным своими мыслями, конечно, тоже.

– А почему мистер Стайлз не любит, когда косятся? – спросила она.

– Этого никто не любит.

– Ты мне про это не говорил.

– Хочешь вернуться домой?

– Нет, спасибо.

– Я могу тебя отвезти.

– Если я буду коситься?

– Если из-за тебя у меня разболится голова, а на то похоже.

– Если повезешь меня домой, – заметила Анна, – то сильно опоздаешь.

Ей показалось, что он вот-вот влепит ей пощечину. Такое однажды уже было: подслушав перебранку матросов на причале, она длинно, смачно выругалась, и в ту же секунду его ладонь обожгла ей щеку. Та пощечина запомнилась Анне надолго, но, как ни странно, смутное воспоминание о ней лишь добавило ей дерзости.

Отец потер лоб над переносицей и обернулся к дочери. Благодаря ей нервозность у него как рукой сняло.

– Анна, ты ведь знаешь, что мне от тебя нужно.

– Конечно.

– Пожалуйста, займи детей мистера Стайлза – ты ведь умеешь, а я тем временем поговорю с мистером Стайлзом.

– Я, папа, так и думала.

– Еще бы, ты же умница.

Она вылезла из машины, распахнутые глаза заслезились под ярким солнцем. Раньше, до биржевого краха, это был их собственный “дюзенберг”, модель “Джей”. Теперь он – собственность профсоюза, но отцу разрешают пользоваться автомобилем для разных профсоюзных дел. После уроков Анна с удовольствием ездит с ним на ипподром, в церковь на общинные завтраки, а то и в административные здания, где лифт возносит их на верхние этажи, иногда даже в один из ресторанов. Но в частный дом она попала впервые.

Отец дернул ручку дверного звонка; дверь открыла миссис Стайлз: брови у нее тщательно выщипаны и подведены, как у кинозвезды, длинные губы накрашены блестящей алой помадой. Анна была уверена, что ее собственная мать красивее всех женщин, которых ей доводилось видеть, но неоспоримое очарование миссис Стайлз ошеломило ее.

– Я надеялась познакомиться с миссис Керриган, – хрипловатым голосом сказала миссис Стайлз, не выпуская из рук ладонь отца Анны. Он объяснил, что утром прихворнула младшая дочка, и жена осталась с ней.

Мистера Стайлза нигде не было видно.

Анна вежливо, но (как она надеялась) без тени благоговения взяла стакан лимонада с серебряного подноса – его поднесла чернокожая горничная в форменном голубом платье. Пол в холле был начищен до блеска, и Анна увидела свое отражение в красном платье, его сшила ей мать. За окнами примыкающей к холлу гостиной под бледным зимним солнцем поблескивало море.

Табате, дочке миссис Стайлз, всего восемь лет, на три года меньше, чем Анне. Но Анна не противилась, когда малышка взяла ее за руку и повела в детскую; судя по немыслимому количеству игрушек, детская предназначалась исключительно для игр. Анне сразу бросились в глаза кукла “Флосси Флерт”, несколько огромных игрушечных медведей и лошадка-качалка. Была в детской и няня, веснушчатая женщина со скрипучим голосом; шерстяное платье едва выдерживало напор ее увесистого бюста – ни дать ни взять битком набитая книжная полка. Лицо у няни широкое, глаза искрятся весельем; наверняка ирландка, догадалась Анна и тут же оробела: а вдруг няня видит Анну насквозь? И решила держаться от нее подальше.

Два мальчугана – скорее всего, близнецы, во всяком случае, их запросто можно перепутать, – пытались собрать рельсы игрушечной электрической железной дороги. Няня наотрез отказалась им помогать. Анна присела на корточки возле кучки рельсов и предложила свою помощь. Логика механической сборки давалась ей легко, и, видя, как мучаются над незатейливой задачкой другие, она всякий раз заключала, что они просто не дают себе труда ее решить. Они ведь только таращатся на нее, а от этого толку мало: все равно, что трогать картинку, вместо того чтобы внимательно ее разглядеть. Несмотря на все старания, мальчики никак не могли подсоединить очередную секцию рельсов; Анна закрепила ее и достала из только что открытой коробки еще несколько секций. На поезде эмблема “Лайонел”; электрические игрушки этой фирмы недаром славятся высоким качеством: один резкий щелчок, и рельсы сцеплены. Не прерывая сборки, Анна время от времени поглядывала на полку: там между книг была втиснута кукла. Два года назад Анна мечтала получить именно такую. Ей даже казалось, что кусочек давнего острого желания словно бы отломился и застрял у нее в груди. И вдруг сейчас, в этом доме, тот осколок кольнул Анну. Чудно. Табата прижимала к груди подаренную ей на Рождество новую куклу в лисьей шубке – точь-в-точь Ширли Темпл. Девочка завороженно наблюдала, как Анна собирает рельсы для подаренной братьям игрушечной железной дороги.

– Ты где живешь? – спросила она.

– Недалеко.

– Возле пляжа?

– Ага, рядом.

– Можно мне приехать к тебе домой?

– Конечно, – ответила Анна, сноровисто сцепляя рельсы, которые подавали ей мальчики. “Восьмерка” уже почти готова.

– У тебя есть братья? – спросила Табата.

– У меня сестра, – сказала Анна. – Ей восемь лет, как тебе, но она вредная. Потому что очень красивая.

– Очень – это как? – встревоженно спросила Табата.

– Ужасно красивая, – без тени улыбки ответила Анна и добавила: – Она похожа на нашу маму, а мама танцевала в “Безумствах”[2].

И тут же спохватилась: зачем это она вдруг расхвасталась? “Без необходимости никогда ничего никому не выкладывай”, – вспомнилось давнее наставление отца.

Обед им накрыли там же, в игровой комнате, прислуживала все та же негритянка. Они, как взрослые, сели на стульчики и положили на колени хлопчатобумажные салфетки. Анна время от времени поглядывала на Флосси Флерт. Ей очень хотелось подержать куклу, но она не подавала виду, как сильно занимает ее эта игрушка. Ей бы только покачать Флосси Флерт на руках, и все, больше ей ничего не надо.

После обеда в награду за хорошее поведение няня разрешила детям надеть пальтишки и шапки и через заднюю дверь выйти на дорожку, что вела из дома мистера Стайлза на частный пляж. Длинная, припорошенная снегом песчаная дуга полого спускалась к самой воде. Анна много раз бывала зимой в доках, а вот на пляже – никогда. Из-под тонкой ледяной пленки, которую Анна разбивала ногами, выплескивались крохотные волны. Под буйными порывами ветра чайки с пронзительными криками пикировали к самой воде; их белоснежные брюшки блестели на солнце. Близнецы прихватили с собой лучевые ружья “Бак Роджерс”[3], но из-за сильного ветра выстрелы и смертные муки жертв выглядели беззвучной пантомимой.

Стоя на кромке воды, Анна не сводила глаз с моря. Оно одновременно и манило, и отпугивало. А если бы вся эта вода разом исчезла, что явилось бы на свет? Пейзаж, усеянный затонувшими предметами: потопленными кораблями, скрытыми в пучине сокровищами – золотом, драгоценными камнями, там обнаружился бы и браслет с брелоками – тот, что соскользнул с ее руки в ливнесток. “И утопленники”, – посмеиваясь, всякий раз вставлял отец. Океан казался ему пустыней.

Анна посмотрела на жавшуюся к ней Табби (так звали девочку домашние); ей хотелось поделиться с малышкой своими чувствами. Порой куда легче открыть душу не родне, а незнакомым людям. Но Анна лишь повторила фразу, которую много раз слышала от отца: “В поле зрения ни единого судна”, – говаривал он, оглядывая пустой горизонт.

Волоча по песку лучевые ружья, мальчики брели к линии прибоя; следом, отдуваясь, шагала няня.

– Филип, Джон Мартин, к воде даже близко не подходить! – неожиданно зычным голосом скомандовала она. – Ясно?

Затем сурово глянула на Анну – ведь это она повела их сюда – и развернула ребят назад, к дому.

– У тебя туфли промокли, – стуча зубами, сказала Табби.

– Может, лучше их снять? – раздумчиво предложила Анна. – И почувствовать взаправдашний холод?

– Не хочу я его чувствовать!

– А я хочу.

Анна расстегнула ремешки черных лакированных туфель; эти туфли она носила на пару с Зарой Клейн, соседкой ниже этажом. Затем аккуратно скатала с ног шерстяные чулки и опустила белые костлявые, не по возрасту длинные ступни в ледяную воду – в тот же миг от ступней взвилась острая боль и кольнула сердце, но, как ни странно, в этой боли была своя приятность.

– Ну как? – пискнула Табби.

– Холодно, – ответила Анна. – Жуть как холодно.

Ей стоило большого труда удержаться и не выпрыгнуть из воды; собственная стойкость даже обострила странное, но по-своему приятное возбуждение. Она обернулась в сторону дома и увидела двух мужчин в темных пальто: они шли с пляжа по мощеной дорожке. Оба придерживали от ветра шляпы и очень напоминали актеров немого кино.

– Это наши папы? – спросила Анна.

– Папа любит обсуждать дела на свежем воздухе, – объяснила Табби. – “Подальше от посторонних ушей”.

Анна великодушно посочувствовала малышке: стало быть, отец не держит Табату в курсе своих дел, а вот Анне не возбраняется подслушивать деловые разговоры, если она того хочет. Ничего особо интересного она не услышала. Отец был обязан передавать поздравления, добрые пожелания членам профсоюза и другим людям, их друзьям. Случались и иные знаки расположения, к примеру конверт, иногда сверток. Отец передавал или забирал их как бы между прочим; если невзначай отвлечешься, ничего и не увидишь. В последние годы он, сам того не замечая, подолгу разговаривает с Анной, а она исправно слушает, не понимая того, что услышала.

Ее удивило, что отец говорит с мистером Стайлзом оживленным, фамильярным тоном. Видимо, они приятели. Несмотря на все вокруг.

Мужчины свернули с дорожки и зашагали по песку к Анне и Табби. Анна поспешно выскочила из воды, но туфли были далеко, где уж тут успеть в них влезть. Мистер Стайлз оказался крупным импозантным мужчиной; из-под шляпы виднелись черные, намазанные бриллиантином волосы.

– Слушайте, это что, ваша дочка? – спросил он. – Терпит арктический холод, а на ногах даже чулок нет!

Анна мгновенно почуяла, что отец недоволен.

– Она самая, – подтвердил он. – Анна, поздоровайся с мистером Стайлзом.

– Очень рада познакомиться, – сказала она и крепко – как учил отец – пожала протянутую руку, глядя прямо в лицо мистеру Стайлзу.

С виду он моложе ее отца: ни морщин, ни кругов под глазами. Однако в нем чувствуется некая настороженность, из-под парусящего на ветру пальто исходит почти ощутимое напряжение. Можно подумать, он готовится к чему-то – то ли неожиданному, то ли забавному. В данную минуту этим чем-то оказалась Анна.

Мистер Стайлз присел перед ней на корточки и, глядя в глаза, спросил:

– Почему ты босиком? Ты что, не чувствуешь холода или интересничаешь?

Анна не нашлась, что ответить. Ни один вариант не подходил. Наверно, ей подсознательно хотелось, чтобы Табби и дальше трепетала от страха и терялась в догадках.

– Зачем мне интересничать? Мне уже почти двенадцать лет, – сказала она.

– Ну, и что ты чувствуешь?

Несмотря на ветер, она уловила исходивший от него запах спиртного и мяты. А отец-то не слышит их разговора, мелькнуло у нее в голове.

– Больно только сначала, – сказала она. – А потом вообще ничего не чувствуешь.

Мистер Стайлз довольно ухмыльнулся, будто он не ответ услышал, а перехватил трудный пас и физически наслаждается удачей.

– Прямо жизненный девиз, – проронил он и поднялся во весь свой огромный рост. – Дочка ваша – крепкий орешек, – бросил он отцу Анны.

– Что верно, то верно, – отозвался тот, не глядя на Анну.

Мистер Стайлз стряхнул с брюк песок и повернул к дому. Эпизод уже был исчерпан, он готовился к следующему. “Они крепче нас, – услышала Анна его слова, обращенные к ее отцу. – Наше счастье, что они этого не сознают”. Она ждала, что он обернется, но он уже, видимо, забыл про нее.

Декстер Стайлз шагал назад, к дорожке; в туфли упрямо набивался песок. Как и следовало ожидать, та стойкость, которую он чуял в Эде Керригане, пышным цветом расцвела в его темноглазой дочке. Что лишний раз доказывает его собственную правоту: дети выдают своих отцов с головой. Поэтому он предпочитает вести дела с мужчиной только после знакомства с его семьей. Жаль, что Табби не решилась тоже пошлепать босиком по ледяной воде.

Керриган приехал на сине-голубом “дюзенберге” 28-го года выпуска, модель “Джей”, – значит, у хозяина хороший вкус, а до биржевого краха были, видимо, прекрасные перспективы. И портной у него отличный. Словом, и одежда Керригана, и его машина, и даже его живая отрывистая речь производят весьма положительное впечатление, однако что-то в этом человеке не вяжется с общей благостной картиной. Какая-то потаенная грусть, уныние, что ли. Но кто этого не испытывал? И не один раз.

Когда они наконец выбрались на мощеную дорожку, Декстер принял решение: он возьмет Керригана на работу, но, разумеется, на определенных условиях.

– Слушайте, если вы не торопитесь, может, заедем к моему старинному приятелю? – спросил он.

– Конечно, заедем, – отозвался Керриган.

– Жена вас не ждет?

– К ужину, не раньше.

– А дочка? Она не станет волноваться?

Керриган рассмеялся:

– Анна-то? У нее другая забота: вынуждать волноваться меня.

Анна ждала, что с минуты на минуту отец позовет ее с собой, но в конце концов явилась няня и, возмущенно пыхтя, велела им топать домой с промерзшего пляжа. День угасал, в детской было темно и мрачно, зато тепло: топилась дровяная печь. Дети грызли печенье с грецкими орехами и любовались электрическим поездом: он сновал по путям в виде восьмерки – ее собрала Анна; из миниатюрной паровозной трубы клубами шел настоящий дым. Анна никогда еще не видела такой игрушки и понятия не имела, сколько она стоит. Нынешнее приключение ей уже сильно наскучило. Оно затянулось куда дольше их обычных встреч с приятелями отца, и у нее уже не было сил выпендриваться перед малышней. Ей казалось, что отец запропал на много часов. Мальчикам надоел снующий по рельсам поезд, и они ушли рассматривать книжку с картинками. Няня дремала в кресле-качалке, Табби лежала на плетеном коврике, уставившись в только что подаренный ей калейдоскоп.

– Можно мне подержать твою Флосси Флерт? – с наигранным равнодушием спросила Анна.

Табби промямлила что-то в знак согласия, и Анна осторожно сняла куклу с полки. Флосси Флерт бывает четырех размеров, эта – не новорожденный младенец, а чуточку постарше, с удивленными синими глазами. Анна повернула куклу на бок. И тут же – не обманула газетная реклама! – синие радужки куклы скользнули в уголки глаз, будто Флосси Флерт не желала выпускать Анну из поля зрения. Неподдельная радость затопила девочку, она чуть не прыснула от счастья. Губки у куклы были приоткрыты, образовав идеальную букву О. Из-под верхней губы выглядывали два нарисованных белых зуба. Будто почуяв восторг Анны, Табби вскочила на ноги.

– Можешь взять ее себе, – выпалила она. – Все равно я с ней больше не играю.

Предложение Табби задело Анну за живое, но она не подала виду. Два Рождества назад ей ужасно, до боли хотелось получить Флосси Флерт, но она не смела попросить такой подарок: суда перестали заходить в гавань, и семья сидела без денег. Сейчас Анну заново как шилом пронзило не угасшее острое желание, хотя в глубине души она твердо знала: надо отказаться.

– Нет, спасибо, – наконец выдавила она. – У меня дома такая есть, только больше. Я просто хотела получше рассмотреть малышку.

Сделав над собой усилие, она сунула Флосси Флерт обратно на полку, но все не могла выпустить каучуковую на ощупь ножку и вдруг почувствовала, что за ней пристально наблюдает няня. Анна напустила на себя равнодушный вид и отвернулась.

Поздно. Няня все видела и все поняла. В ту же минуту мать позвала Табби к себе, и девочка вышла; няня схватила Флосси Флерт и чуть ли не швырнула ее Анне.

– Возьми, детка, – исступленно прошипела она. – Ей ведь на эту куклу наплевать. У нее таких игрушек тьма – века не хватит поиграть с каждой. И всей семейке тоже.

Анна заколебалась: а вдруг и правда можно потихоньку взять куклу, и никто ничего не узнает? Но тут же представила, как отнесется к ее поступку отец, и взяла себя в руки.

– Нет, спасибо, – холодно сказала она. – Я уже взрослая, в куклы не играю.

И не оглядываясь вышла из детской.

Но нянино сочувствие подкосило Анну, по лестнице она поднималась на неверных ногах.

Завидев в парадной прихожей отца, она чуть было не рванулась к нему – прильнуть, как всегда, к его ногам, – но удержалась. Он, уже в пальто, прощался с миссис Стайлз.

– В следующий раз обязательно прихвати с собой сестричку, – наказала она Анне и, обдав ее легким мускусным ароматом, поцеловала в щеку.

Анна пообещала прихватить. В предзакатном свете перед домом тускло лоснился их автомобиль. Когда модель “Джей” принадлежала им, она блестела, как новенькая; видно, профсоюзные ребята не очень-то усердно ее полируют.

Дом мистера Стайлза остался позади, и Анна, чуя напряжение отца, стала подыскивать, что бы ей такое сказать: умное и к месту. Раньше, когда она была еще маленькой, это у нее выходило само собой; однажды, пораженный ее неожиданным замечанием, отец впервые расхохотался, и она поняла, что сумела его рассмешить. В последнее же время она часто ловит себя на том, что пытается вернуться в то раннее детство, будто от прежней невинности и свежести восприятия уже не осталось и следа.

– Навряд ли мистер Стайлз вложился в ценные бумаги, – наконец проронила она.

Отец негромко прыснул и притянул ее к себе.

– Мистеру Стайлзу ценные бумаги ни к чему. Он – владелец ночных клубов. И еще кое-чего.

– Он на стороне профсоюза?

– Нет, что ты. С профсоюзом он дела не имеет.

Странно, подумала Анна. Обычно деятели профсоюза носят шляпы, а портовые рабочие – кепки. А кое-кто, в том числе ее отец, надевает то шляпу, то кепку – смотря как складывается день. Анне трудно представить себе своего щегольски – как сегодня – одетого отца с крюком портового грузчика в руках. Если ее матери перепадают от заказчиц особенно красивые перышки, она приберегает их для шляп мужа. Она своими руками перешивает по последней моде его костюмы, стараясь скрыть недостатки его сухопарой фигуры: с той поры как суда перестали заходить в порт, отец сильно похудел, а зарядкой почти не занимается.

Зажав между пальцами сигарету, Эдди одной рукой вел машину, а другой обнимал прильнувшую к нему Анну. Так заканчивалась любая поездка: они вдвоем, дорога летит под колеса, и рядом блаженно дремлет Анна. В клубах сигаретного дыма потянуло чем-то необычным: вроде бы знакомый землистый запашок, но какой, откуда – непонятно.

– Зайка, почему ноги голые? – как она и ожидала, спросил отец.

– Воду пробовала, холодная или нет.

– Только маленькие девочки так поступают.

– Табате восемь, но она пробовать не стала.

– Значит, она разумнее тебя.

– А вот мистеру Стайлзу понравилось, что я разулась.

– Ты понятия не имеешь, что он на самом деле подумал.

– Имею. Он со мной разговаривал, а ты был далеко и не слышал.

– Я все видел. – Эдди искоса глянул на дочь: – И что же он сказал?

Анне вспомнился песок, холод, ноющая боль в ногах и мужчина, возникший рядом со своими расспросами; теперь все это неразрывно слилось с ее страстным желанием получить Флосси Флерт.

– Сказал, что я сильная, – выговорила она, хотя к горлу подкатил ком. Перед глазами все плыло.

– Верно, детка, еще какая сильная, – сказал отец, целуя ее в макушку. – Всякому ясно.

Машина остановилась на красный свет, отец щелчком выбил очередную сигарету из пачки “Рейли”. Анна пошарила в пачке, но вспомнила: купон она уже вынула. Хорошо бы отец стал курить побольше. У нее уже семьдесят восемь купонов, но в каталоге сколько-нибудь соблазнительные вещички начинаются со ста двадцати пяти купонов. А за восемьсот можно получить посеребренный сервиз на шесть персон, если пожелает заказчик, в специальной упаковке, а за семьсот – даже тостер. Но такие цифры кажутся недостижимыми. В каталоге призов “B&W” игрушек маловато: за двести пятьдесят только панда – миниатюрная копия панды из коллекции Фрэнка Бака, – или Бетси-Уэтси с полным приданым для младенца, но теперь все они кажутся Анне недостойной внимания ерундой. Ее тянет к наборам для игры в дартс, с надписью: “Для детей старшего возраста и для взрослых”, но метать острые дротики в их тесной квартирке? Об этом страшно даже подумать. Что, если хоть один попадет в Лидию?

Над разбитыми в Проспект-парке группками палаток поднимался дым. Они уже почти дома.

– Чуть не забыл, – сказал отец. – Взгляни-ка, что я припас.

Он вытащил из внутреннего кармана пальто бумажный кулек и протянул Анне. Кулек был полон ярко-красных помидоров; от них и шел тот характерный землистый запах, который она учуяла раньше.

– Надо же! – восхитилась она. – Ведь еще зима.

– У одного приятеля мистера Стайлза есть стеклянный домик, там он их и выращивает. Он сам мне его показал. Вот мама удивится, верно?

– Значит, ты куда-то уехал? Пока я была у мистера Стайлза?

Анна была неприятно поражена. Уж сколько лет она ездит с ним по делам, но прежде он никогда ее не бросал. И не исчезал из виду.

– Совсем ненадолго, лапочка. Ты меня даже не хватилась.

– Далеко ездил?

– Нет, совсем недалеко.

– А я очень даже соскучилась.

Теперь ей казалось, что она все-таки почуяла его отсутствие, ощутила образовавшуюся пустоту.

– Вздор! – бросил отец и снова чмокнул ее. – Ты же там вволю развлекалась.

Глава 2

Эдди Керриган стоял у двери в свою квартиру, зажав под мышкой “Ивнинг джорнал”: надо было отдышаться после подъема по лестнице. Анну он уже отправил домой, а сам пошел купить газету – главным образом, чтобы чуточку отсрочить свое возвращение. Из-под их двери на площадку тянуло жаром от вечно раскаленных батарей, жар усиливал запах печенки с луком, поднимавшийся с четвертого этажа, из квартиры семейства Фини. Квартира Эдди на седьмом этаже, который официально считается шестым; это незаконно, однако сошло подрядчику с рук, потому что второй этаж у этого строительного гения числился первым. Зато в доме есть одно существенное достоинство, с лихвой возмещающее эту нелепость: в подвале работает котельная, она и гонит горячий пар в комнатные батареи.

Из-за входной двери послышался хриплый смех; Эдди опешил. Выходит, Брианн раньше времени вернулась с Кубы. Он толкнул дверь, и та отворилась с надрывным скрипом: наверно, в шпингалеты попала краска. За кухонным столом сидела его жена Агнес, в желтом платье с короткими рукавами (на шестом этаже круглый год лето). Так и есть: напротив – подзагоревшая Брианн с почти пустым стаканом в руке; у Брианн стаканы пустеют особенно быстро.

– С приездом, родной, – сказала Агнес и встала. Перед ней на столе громоздилась куча усеянных блестками женских шляпок без полей. – Ты сильно припозднился.

Агнес поцеловала его. Эдди обхватил ладонью ее упругое бедро и почувствовал возбуждение – жена возбуждала его всегда, что бы ни происходило. Из гостиной донесся аромат мандаринов, которые они повесили на рождественскую елку, и он без слов понял: Лидия там, около елки. Но даже не повернулся в ту сторону. Ему нужно было подготовиться к встрече с дочкой. Первым делом он поцеловал красавицу жену – хорошее начало. Потом наблюдал, как она льет из сифона газированную сельтерскую в стакан с отменным кубинским ромом – его привезла Брианн; отличное начало.

Агнес теперь вечером не пьет, утверждает, что после выпивки она прямо-таки валится с ног от усталости. Эдди заново налил виски с содовой в стакан сестры, добавил льда и чокнулся с ней.

– Как ты съездила?

– Лучше не бывает, – хохотнула Брианн, – правда, потом стало – хуже некуда. Вернулась на пароходе.

– Да, это тебе не яхта. Слушай, вкус – бесподобный!

– Но главное-то случилось как раз на пароходе! Я там завела себе нового дружка, куда лучше прежнего.

– Он работает?

– Он трубач в джаз-банде, – ответила Брианн. – Знаю-знаю, дорогой братец, можешь не разоряться. Он ужасно милый.

Все как всегда. Брианн – его сводная сестра: у них разные матери, и росли они в основном порознь. Она тремя годами старше Эдди и напоминает хорошую машину, которую безрассудный хозяин гоняет без жалости, пока она не рассыплется. А ведь какая была красотка! Теперь, да еще при плохом свете ей можно дать лет тридцать девять, а то и все пятьдесят.

В гостиной раздался стон; Эдди показалось, что его пнули сапогом в живот. Пора, понял он; Агнес еще и слова сказать не успела, как он встал из-за стола и направился к Лидии. Она лежала в большом кресле, подпертая со всех сторон подушками, точно собака или кот: держаться прямо она не могла. Завидев Эдди, она криво улыбнулась, голова ее безвольно покачивалась, запястья согнуты, точно птичьи крылышки. Ее ярко-синие глаза ловили его взгляд. Ясные, изумительные глаза, без малейшего намека на ее увечность.

– Привет, Лидди, – суховато произнес он. – Ну, малыш, как прошел денек?

И сам почувствовал, что вопрос прозвучал фальшиво, ведь она не может ответить. Иногда Лидия бормочет что-то по-своему, но получается лишь бессмысленный лепет – медики называют его “эхолалия”. Но нельзя же с ней вообще не разговаривать, это было бы странно. Что еще делать с восьмилетней девочкой, которая не может самостоятельно сидеть, а о ходьбе даже речи нет? Остается только обнять и сказать несколько ласковых слов; на это хватает пятнадцати секунд. А потом – что? Агнес всякий раз пристально наблюдает за ним, жаждет проявлений любви к их младшей дочке. Опустившись возле кресла на колени, Эдди поцеловал Лидию в щеку. Мягкие золотистые локоны благоухают дорогущим шампунем. Кожа нежная, как у младенца. Лидия растет, и с каждым годом его все сильнее точит мысль: какой бы она стала, если бы не та родовая травма. Безусловно, красавицей. Может быть, даже красивее Агнес и, конечно, куда красивее Анны. Пустые мечты.

– Как прошел денек, малыш? – снова прошептал Эдди.

Он сгреб Лидию в охапку, прижал к груди и опустился на стул. Анна приникла к отцу – мать приучила ее внимательно следить, как проходят минуты его общения с младшей дочкой. Глубокая привязанность Анны к Лидии ставит Эдди в тупик: откуда она у Анны? Ведь Лидия почти никак не отзывается на это обожание. Анна стянула с сестриных ног чулки и принялась щекотать нежные искривленные ступни; вскоре Лидия начала извиваться в отцовских руках, издавая звуки, которые в семье считали смехом. Эдди ненавидел эти звуки. Уж лучше смириться с тем, что Лидия не способна думать и чувствовать – разве только как животное, которое занято лишь собственным выживанием. Но смех Лидии от доставленного удовольствия опроверг такое предположение. И Эдди вскипел от злости – сначала на дочку, потом на себя: выходит, даже мимолетная радость девочки его раздражает. То же самое он испытывает, когда она пускает слюни – разумеется, у нее это случается совершенно непроизвольно, а в нем вспыхивает ярость, несколько раз он даже порывался отшлепать дочку, и его тут же начинала грызть совесть. Каждый раз при общении с младшей дочерью Эдди испытывает то приступы ярости, то острую ненависть к самому себе; эти чувства надрывают ему душу, точно мощные разрывные течения; потом, совершенно обессиленный, он не может сказать ни слова.

Но порой выпадают и минуты счастья: вот за окнами спускаются синие сумерки, привезенный сестрой ром приятно туманит мозги, дочки приникли к нему, точно котята. По радио играет Эллингтон, за квартиру уже уплачено; все могло бы сложиться куда хуже – и для многих людей сложилось на исходе поганого 1934 года. На Эдди, точно сладкая дрема, накатывает убаюкивающее чувство возможного счастья. Но порыв к бунту разом отрезвляет его: Нет, я на этом не остановлюсь, для счастья мне этого мало. Эдди резко вскочил на ноги, Лидия испугалась и, когда он опять посадил ее в кресло, захныкала. Все складывается совсем не так, как надо, – даже близко не так. Он – поборник закона и порядка (о чем часто и не без иронии сам себе напоминает), а тут нарушено слишком много законов. Он устранился, обособился и, свернув со счастливой дорожки, теперь пожинает плоды: боль и одиночество.

Он обязан купить для Лидии специальное кресло, чудовищно дорогое. Чтобы содержать такую дочь, нужны деньжищи, как у Декстера Стайлза. Но разве у людей вроде Стайлза бывают дети вроде Лидии? В первые годы ее жизни, когда они еще считали себя богатыми, Агнес каждую неделю возила Лидию в клинику при Нью-Йоркском университете, медсестра там купала девочку в ванне с минеральной водой и с помощью кожаных ремней и шкивов старалась укрепить ее мышцы. Но теперь все это им не по карману. А ведь кресло помогло бы ей правильно сидеть, смотреть вокруг и стать такой, как все люди, живущие в трех измерениях. Агнес верила в чудодейственную силу кресла, а Эдди считал своим долгом делать вид, будто он разделяет веру жены. Быть может, он и впрямь ее разделяет – отчасти. То кресло и побудило Эдди добиваться знакомства с Декстером Стайлзом.

Агнес убрала с кухонного стола шляпки, блестки и накрыла ужин на четверых. Ей очень хотелось, чтобы Лидия сидела за столом вместе с ними, она с радостью посадила бы ее себе на колени. Но для Эдди ужин был бы испорчен. Поэтому Агнес оставила Лидию в гостиной, но, как всегда, чтобы дочка не чувствовала себя брошенной, не сводила с нее глаз. Ее взгляд подобен веревке, за концы которой держатся мать и младшая дочь. При помощи той “веревки” Агнес воспринимает малейшие всплески сознания Лидии: ее любопытство и уверенность, что она не одна. Мать надеется, что дочка ощущает ее любовь, тревогу и преданность. Понятно, что в ужине Агнес участвовала лишь наполовину; ты, как всегда, слушаешь вполуха, ворчал на жену Эдди. Но иного выбора у Агнес не было, ведь сам он уделял младшей дочери очень мало внимания.

Когда перешли к сосискам с бобами, Брианн стала занимать родню рассказом о своем бурном разрыве с Бертом. Отношения между ними уже – хуже некуда, и однажды Брианн нанесла ему фатальный удар: ненароком столкнула дружка с палубы его яхты в кишащие акулами воды близ Багамских островов.

– Вы сроду не видали, чтобы человек рассекал с такой скоростью. Ну чисто олимпийский чемпион. А потом рухнул на палубу, но я подняла его на ноги, собралась обнять – и тут он выкидывает забавный фортель, впервые за много дней… Знаете, какой? Норовит залепить мне кулаком в нос.

– А потом? Что потом? – нетерпеливо воскликнула Анна.

Ее возбуждение не понравилось Эдди. Его сестра на нее плохо влияет, но что тут поделаешь: как оградить Анну, непонятно.

– Я, само собой, увернулась, и он чуть не плюхнулся обратно в море. Парни из богатых семей совсем не умеют драться. Другое дело задиры, вроде тебя, братишка.

– Но у нас нет яхт, – проронил он.

– Очень жаль, – парировала Брианн. – Кепочка яхтсмена была бы тебе очень к лицу.

– Ты забыла: я вообще не люблю водные суда.

– У богатеньких отпрыски растут слабаками, – подытожила Брианн. – И в конце концов становятся полными слабаками, понял? Соображают слабо, – уточнила она под суровым взглядом брата.

– А твой трубач? – спросил Эдди.

– Ну, он любовник хоть куда. Кудри, как у Руди Валли[4].

Брианн скоро опять понадобятся деньги: она уже давно не танцует, да и когда выступала, главным источником средств были ее ухажеры. Но теперь мужчин, готовых сорить деньгами, куда меньше, чем прежде, и если у девицы под глазами мешки, а талия заплыла от пьянства, у нее мало шансов заарканить кавалера. Когда сестра просит помочь деньгами, Эдди всякий раз понемножку подбрасывает, даже если ему приходится обращаться к ростовщику. А иначе – кто знает, до чего она докатится? Страшно подумать.

– Вообще-то дела у трубача идут на лад, – продолжала Брианн. – Он играет в паре клубов, они принадлежат Декстеру Стайлзу.

Это был удар под дых. Никогда прежде ни сестра, ни кто-либо еще из домашних не упоминал Стайлза, и удар застал Эдди врасплох. Он глянул на сидящую напротив Анну и нутром почуял, что она колеблется в нерешительности. Неужто сейчас расскажет, как они целый день провели на Манхэттен-Бич, в доме этого самого Стайлза? Эдди не решался даже глянуть на дочь. Он упорно молчал, надеясь, что Анна поймет: надо держать язык за зубами.

– Что ж, уже неплохо, – наконец проронил он.

– Узнаю старину Эдди. – Брианн вздохнула. – В чем в чем, а в оптимизме ему не откажешь.

Часы в гостиной пробили семь; значит, уже почти четверть восьмого.

– Папа, – сказала Анна, – ты ведь забыл про сюрприз.

Эдди еще не пришел в себя, и до него не сразу дошло, о чем она толкует. Но все же сообразил, встал из-за стола и направился к вешалке, где висело его пальто. Какая же Анна молодчина, мысленно восхищался он, для вида роясь в карманах, а на самом деле пытаясь отдышаться после встряски. Что там молодчина – просто золото. Он вернулся с пакетом, наклонил его, и на стол посыпались ярко-красные помидоры. Жена с сестрой заахали:

– Где же ты их достал? Как? У кого купил? – наперебой спрашивали они.

Пока Эдди соображал, что сказать в ответ, Анна сдержанно проронила:

– У одного профсоюзного деятеля есть стеклянная теплица.

– Хорошо им живется, этим профсоюзным ребятам, – вставила Брианн. – Даже во время депрессии.

– Во время депрессии особенно, – сухо заметила Агнес.

На самом деле она обрадовалась: раз им что-то перепало, значит, Эдди по-прежнему нужен, но нынче на везенье полагаться нельзя. Она взяла солонку, нож для овощей, доску и стала резать помидоры. На клеенку потек сок с мелкими семечками. Постанывая от наслаждения, Брианн и Агнес принялись уплетать помидоры.

– На Рождество была индейка, сегодня это – не иначе как скоро выборы, – заключила Брианн, слизывая с пальцев сок.

– Данеллен хочет стать членом городского управления, – проронила Агнес.

– Этот скряга? Господи спаси и помилуй. Ну же, Эдди. Попробуй кусочек.

Он попробовал; острое сочетание соленого, кислого и сладкого приятно удивило его. Анна перехватила взгляд отца, но в ее глазах не было и намека на самодовольную ухмылку заговорщицы. Она держалась великолепно, он не ожидал от нее такого самообладания, но теперь ему не давала покоя другая забота; а может, вспомнилось то, что случилось утром?

Пока Анна помогала матери убирать со стола и мыть посуду, а Брианн усердно подливала себе рому, Эдди открыл окно, выходившее на пожарную лестницу, вылез наружу покурить и, чтобы Лидию не просквозило, поспешно прикрыл окно. Желтый свет фонарей пропитал уличную тьму. Внизу стоял красавец “дюзенберг”, в прошлом его собственный. Он вспомнил – а чуть было не запамятовал! – что машину надо вернуть. Данеллен категорически запрещает ему оставлять ее у себя на ночь.

Попыхивая сигаретой, Эдди вновь стал думать об Анне; тревога не оставляла его, точно камешек, который он когда-то сунул в карман, а теперь достал и рассматривает. На Кони-Айленд он учил ее плавать, водил (игнорируя осуждающие взгляды билетеров) на “Врага общества”[5], “Маленького Цезаря”[6] и “Лицо со шрамом”[7], покупал молоко с содовой и сиропом, бисквиты с кремом и кофе, разрешил дочке пить кофе, когда ей было всего семь лет. Ее вполне можно было принять за мальчишку: носки вечно в пыли, а повседневные платьишки не сильно отличались от коротких штанишек. Этакий обрывок не пойми чего, сорняк, готовый расти где угодно, выжить в любых условиях. Она накачивала Эдди жизненными соками с тем же неустанным упорством, с каким Лидия их вытягивала.

Но только что здесь, за столом, он стал свидетелем обмана. Куда это годится? Она же еще девочка, дальше будет только хуже. Сегодня, когда они со Стайлзом подошли на пляже к Анне, до него вдруг дошло, что она… Строго говоря, хорошенькой ее не назовешь, но голову вскружить может. Ей почти двенадцать лет, уже не маленькая, хотя для него – все еще малышка. Эта мысль подспудно точила его до конца дня.

Вывод ясен: надо прекратить таскать Анну с собой. Пусть не сию минуту, но он обязан не откладывая положить этому конец. От одной этой мысли Эдди почувствовал незнакомую пустоту во всем теле.

Едва войдя в квартиру, он на пороге столкнулся с Брианн. Она по-родственному чмокнула его слюнявыми губами в щеку и, обдав запахом рома, убежала на свиданье со своим трубачом. На доске, прикрывавшей кухонное корыто, Агнес меняла Лидии пеленки. Эдди подошел к жене сзади, обнял и уткнулся подбородком в ее плечо – ему очень хотелось, чтобы у них с Агнес все стало как прежде и без всяких усилий, он даже на миг поверил: удалось. Но Агнес попросила его поцеловать Лидию, подхватить пеленку и сколоть ее булавкой, только осторожно, чтобы не поранить нежную кожу дочки. Эдди собрался выполнить ее просьбу, уже почти приступил к делу, но – нет, не смог, а потом и порыв угас. Досадуя на самого себя, он разомкнул объятия, и Агнес в одиночку сменила Лидии пеленку. В Агнес тоже проснулась тяга к их прежним отношениям. Обернись, поцелуй Эдди, пусть он удивится; хоть на миг забудь про Лидию – что в этом плохого? Она живо вообразила все это, но не могла шевельнуться – оцепенела. Ее прежняя жизнь, вместе с ее нарядами времен варьете, пылилась, аккуратно сложенная, в сундуке. Быть может, придет день, она вытащит сундук из-под кровати и снова откроет крышку. Но не сейчас. Сейчас она крайне нужна Лидии.

Эдди направился в детскую, рассчитывая найти Анну там, в их общей с Лидией комнатке. Окна детской выходят на улицу, а в их с Агнес комнате – в вентиляционную шахту, где пропитанный вредными испарениями воздух отдает плесенью и подмокшим пеплом. Анна сидела и внимательно изучала каталог “Премиумз”. Эдди не мог понять страстного увлечения дочери этой брошюркой, рекламировавшей призы по заоблачным ценам; тем не менее он уселся рядом с Анной на узкую кровать и вручил ей купон из только что начатой пачки сигарет “Рейли”. Дочь сосредоточенно разглядывала инкрустированный стол для игры в бридж, который “выдержит постоянное использование”.

– Как он тебе? – спросила она.

– За семьсот пятьдесят купонов?! Тогда даже Лидии придется стать курильщицей.

Анна расхохоталась. Ей нравилось, когда отец, строя планы на будущее, не забывал про Лидию. Эдди понимал, что ему надо бы упоминать ее почаще, его же от этого не убудет. Анна перевернула страницу; на следующей – реклама мужских наручных часов.

– Пап, а я могла бы набрать тебе купонов на такие вот часы, – сказала она. – Ты же у нас курильщик, значит, и купоны твои.

Он был тронут до глубины души.

– Так у меня же есть карманные часы. Не забыла? Может, лучше выберем что-нибудь для тебя? Кто у нас купоны собирает? Ты.

Он стал листать каталог, ища что-нибудь для детей.

– Куклу, что ли, вроде Бетси-Уэтси? – пренебрежительно бросила она.

Уязвленный ее тоном, он вернулся к странице, где предлагались пудреницы и чулки.

– Для мамы? – спросила она.

– Для тебя. Ты уже большая, хватит в куклы играть.

К его облегчению, она расхохоталась и заявила:

– Этого я не захочу никогда.

И вернулась к страницам с фотографиями стеклянной посуды, тостера и электрической лампы.

– Давай выберем что-нибудь полезное для всей нашей семьи, – великодушно предложила она, как будто у них не скромная маленькая семья, а как у Фини: те со своими восемью пышущими здоровьем чадами занимают две квартиры и монополизировали один из туалетов на третьем этаже.

– Ты правильно сделала, детка, что за ужином ни слова не сказала про мистера Стайлза. И вообще, про него лучше никому не говорить.

– Кроме тебя?

– Даже мне не надо. Я тоже буду помалкивать. Думать можно, а говорить не надо. Поняла?

Сейчас она что-нибудь сморозит, подумал он.

– Да! – воскликнула Анна. Она оживилась, их маленький заговор ей явно понравился.

– Так. О ком у нас с тобой шла речь?

Пауза.

– Про мистера… как его там? – наконец проговорила она.

– Умница.

– Он женат на миссис… как ее там?

– Блеск!

Значит, теперь у нее с отцом есть общий секрет, обрадовалась Анна; сама мысль, что она ему несказанно угодила, сразу подействовала умиротворяюще: ей чудилось, что она уже начинает забывать тот эпизод. День, проведенный с Табатой и мистером Стайлзом, превращался в сон, вроде тех, что рассыпаются и тают, когда пытаешься собрать их воедино.

– И жили они в Неведомо-какой-стране.

Перед глазами у нее возник замок у моря, исчезающий за пеленой забвения.

– Вот-вот, – подтвердил отец. – Именно там они и жили. Красиво получилось, верно?

Глава 3

Выйдя из дома, Эдди испытал огромное облегчение – раньше он испытывал ровно такое же, возвращаясь домой. Для начала уже можно закурить. На первом этаже он чиркнул спичкой о подошву ботинка. Пока он спускался, ему не встретился никто из соседей – уже удача. Он ненавидел их за то, как они реагируют на Лидию, хотя реагируют они по-разному. Члены семьи Фини, набожные и доброжелательные, ее откровенно жалеют. Миссис Бакстер, чьи тапочки при звуке шагов на лестнице по-тараканьи торопливо шмыгают за дверью, всю жизнь сгорает от гнусного любопытства. Лутц и Бойл, два престарелых холостяка – они живут в смежных квартирах, но уже десять лет не разговаривают друг с другом, – испытывают разные чувства: один (Бойл) – отвращение, другой (Лутц) – злость. Лутц даже как-то спросил: “Может, стоит отправить ее в приют для убогих?” “А тебя самого разве не стоит?” – бросил в ответ Эдди.

Эдди вышел из подъезда; в холодном воздухе роились сигаретные огоньки, оттуда доносился шепот и свист. Внезапно раздался крик: “Всем свободу!” Так это же мальчишки играют в “ринголевио”[8], догадался Эдди: сражаются две команды, и каждая норовит взять всех противников в плен. Кого только нет в этом доме и в этом квартале: итальянцы, поляки, евреи – все, кроме негров; то же самое, небось, происходит и в Бронксе, возле детского католического приюта, где рос он сам. Куда ни пойди, всюду та же картина: мальчишеские стычки стенка на стенку.

Эдди сел в “дюзенберг”, завел двигатель и прислушался: не возникнет ли опять вибрация и призвук, напоминающий тихое конское ржание. Он его еще раньше заметил, и звук этот ему не понравился. Данеллен гробит машину, как все, к чему ни прикоснется, включая Эдди. Он нажал на акселератор, прислушался к странному ржанию и глянул на освещенные окна своей гостиной. Там его семья. Иной раз, прежде чем войти в квартиру, он замирает на площадке, прислушиваясь к звукам беспечной радости, которые доносятся из-за двери. И всякий раз удивляется. А спустя какое-то время спрашивает себя: может, мне померещилось? Или им вправду было легче и веселее без него?

Когда отец уходит из дома, Анне рано или поздно начинает казаться, что с ним ушло все самое важное в ее жизни. Мерно тикают часы в гостиной – она ненавидит их тиканье и непроизвольно стискивает зубы. Когда она расшивает бисером замысловатый, увенчанный перьями головной убор, от острого ощущения собственной ненужности, чуть ли не злобы на себя начинают дрожать запястья и пальцы. Мать тем временем украшает блестками шапочки без полей, пятьдесят пять штук, но самая трудоемкая отделка обычно достается Анне. Она ничуть не гордится своим мастерством. Ручная работа держится на заказах – мать получает их от костюмерши Перл Гратцки, ее давней знакомой, еще со времен варьете “Безумства”. Перл работала с труппами, выступавшими на Бродвее, а порой даже в Голливуде. Муж миссис Гратцки из дома не выходит. На Первой мировой его ранило в бок, и за шестнадцать лет рана так и не зажила. Именно этим обстоятельством обычно объясняют истерики, которые закатывает Перл, если работа мастериц ей не по вкусу. Мать Анны ни разу не видела мистера Гратцки.

Когда Лидия очнулась от дремы, Анна с матерью стряхнули с себя накопившуюся усталость. Анна повязала сестре нагрудник, посадила себе на колени, а мать взяла миску с пюре из вареных овощей и фарша из отварного мяса и принялась кормить дочку. Лидия прямо-таки лучилась живостью; она видела, слышала и понимала. По ночам Анна нашептывает сестре свои секреты. Никто, кроме Лидии, не знает, что несколько недель назад Анна принесла Перл Гратцки пакет с готовым заказом, но Перл в тот день не было дома, зато мистер Гратцки показал Анне свою дырку в боку: повинуясь внезапному дерзкому порыву, Анна распахнула дверь в комнату, где лежит Гратцки, высокий мужчина с красивым, но измученным лицом, и попросила показать ей рану. Мистер Гратцки задрал пижамную куртку, приподнял кусочек марли, и она увидела маленькое круглое отверстие, розовое и блестящее, точно ротик младенца.

Когда Лидия наелась, Анна стала крутить ручку приемника, пока не послышались звуки музыки: “Мартелл-оркестр” играл популярные мелодии. Анна с матерью не без опаски пустились танцевать: вдруг мистер Пригер, их сосед этажом ниже, примется колотить в потолок палкой от метлы. Но он, видимо, ушел на очередной неофициальный боксерский поединок, по субботам он частенько на них ходит. Они прибавили звук, и мать Анны, вопреки обыкновению, целиком отдалась танцу. Анна глядела на нее, и ей смутно вспомнилось, как она, еще совсем крошка, впервые увидела мать на сцене – далекое мерцающее видение, залитое светом разноцветных огней. Чего только она не танцевала: и балтимор-баз, и танго, и “черный зад”, и кекуок, но потом – бросила, как отрезала, и танцевала разве что дома, с Анной, и то изредка.

Анна танцевала с Лидией, обхватив ее обеими руками, и в конце концов безвольная гибкость Лидии стала частью танца. Все трое раскраснелись; у матери волосы рассыпались по плечам, ворот платья расстегнулся. Она приоткрыла выходящее на пожарную лестницу окно, оттуда подуло холодом, и все трое закашлялись. От бурного веселья тесная квартирка звенела и ходила ходуном; когда ее отец бывает дома, таким весельем и не пахнет; кажется, что при нем их общий язык превращается в абракадабру.

Они разгорячились от танцев. Анна сняла с ванны доску и открыла краны. В четыре руки они быстро раздели Лидию и осторожно опустили в теплую воду. Избавившись от силы тяжести, ее изогнутое, скрученное в кольцо тело на глазах блаженно распрямлялось. Мать поддерживала Лидию под руки, а сестра втирала ей в волосы и кожу головы особый шампунь с запахом сирени. Ясные голубые глаза Лидии сияли от удовольствия. На висках пузырилась пышная пена. Анна с матерью испытывали щемящую радость оттого, что все лучшее они приберегают для Лидии, будто она – скрытая от мира принцесса и ей положены такие подношения.

Пока вода не остыла, они не без труда вытащили Лидию из ванны; кое-где в странных изгибах и лунках ее по-своему прекрасного тела, например, в ушной раковине, блестели радужные пузыри. Потом в четыре руки они завернули Лидию в полотенце, перенесли на кровать и уже на покрывале обтерли, посыпая кожу душистым тальком. Хлопчатобумажная ночная рубашка Лидии была оторочена бельгийским кружевом. От влажных кудрей пахло сиренью. Уложив Лидию и подоткнув ей одеяло, Анна с матерью легли по бокам и сцепили руки поверх ее тела, чтобы она не скатилась во сне с кровати.

Всякий раз, когда Анна переходит из отцовского мира в мир матери и Лидии, ей кажется, будто она стряхнула с себя одну жизнь ради другой, более глубокой. А когда, вернувшись в отцовский мир, она держит его за руку и они мчатся в город, она стряхивает с себя мать с Лидией, порой напрочь их забывает. Так она и мечется, то туда, то сюда, с каждым разом все дальше, все глубже; в конце концов ей стало казаться, что глубже уже некуда. Но всякий раз выясняется, что можно еще глубже. Дна она так и не достигла.

Эдди припарковал свой “дюзенберг” возле “Бара Сонни на Западном берегу”: оставлять машину на пирсе он опасался. Субботний вечер, до новогодья всего три дня, а вокруг мертвая тишина – неопровержимое доказательство, что за эту неделю сюда не прибыло ни единое судно, и за предыдущую тоже.

Он поздоровался с Мэтти Флинном, седоголовым хозяином бара, и по усыпанному опилками полу прошел в дальний угол; там, под плакатом, на котором Джимми Брэддок[9] в боксерской экипировке готовится к бою, Джон Данеллен ведет свой подпольный бизнес. Данеллен, крупный мужчина с ручищами свирепого портового погонялы, уже лет десять не работает в порту. Он прилично одет, но выглядит сникшим, поеденным ржой, точно долго простоявшее на якоре грузовое судно. Вокруг Данеллена всегда толчется куча подхалимов, просителей и мелких рэкетиров, собравшихся вручить боссу его долю в обмен на его благословение. Судоходство замерло, портовые рабочие в отчаянном положении, а подпольный бизнес растет как на дрожжах.

– Здорово, Эд, – буркнул Данеллен, едва Эдди уселся на стул.

– Привет, Данни.

Данеллен дал знак Флинну, чтобы тот принес пива “Джениси” и стаканчик хлебной водки. Сам тоже сел с рассеянным видом, но на самом деле внимательно слушал радио: он не расстается с портативным приемником (он умещается в чемоданчике), но звук всегда на минимуме. Данеллен постоянно в курсе событий на скачках и на ринге, на стадионах и на баскетбольных площадках – то есть следит за всеми спортивными состязаниями, на которых делают ставки. Но больше всего любит бокс. И даже поддерживает двух ребят-юниоров легкого веса.

– Ты передал невесте мои добрые пожелания? – спросил Данеллен.

Лонерган, спец по подпольным лотереям, человек здесь новый, навострил уши.

– Риск очень уж велик, – заметил Эдди. – Погожу, после нового года передам.

Данеллен одобрительно хмыкнул:

– Вот-вот, лучше тишком да ладком.

Подношение предназначалось сенатору штата. Вручить пакет планировали после венчальной церемонии в кафедральном соборе Святого Патрика, когда все потянутся к выходу. Дэр Дулинг, отец невесты, банкир, – близкий к кардиналу Хейзу человек. Кардинал лично венчал молодых.

– А по мне, особого риска там не было, – возразил Лонерган. – Закон, ясное дело, приняли, но этот закон на руку нам.

– Ты тоже там был? – изумился Эдди.

Лонерган ему не понравился. Длинные зубы придают ему насмешливый вид.

– Мамка моя ту невесту нянчила, было дело, – с гордостью сообщил Лонерган. – Надо же, Керриган, а я тебя там не приметил.

– Так это ж Эдди, – хмыкнул Данеллен. – Фиг его приметишь, если он сам того не захочет.

Он покосился на Эдди, и тот расчувствовался: старина Данни, дружище… Такого трогательного ощущения родства Эдди не испытывает даже к своей сестре Брианн. Когда-то давно Эдди спас жизнь Данеллену, а заодно еще одному приютскому парнишке; на Рокавее они попали в разрывное течение – барахтались, орали и блевали, а он их вытащил. Никто из них о том случае ни разу не обмолвился, но все трое помнили о нем всю жизнь.

– В другой раз присмотрюсь получше, – угрюмо буркнул Лонерган. – Пиво за мной.

– Хрен тебе – за тобой! – рявкнул Данеллен. От этого неожиданного приступа ярости встрепенулись два олуха с расплющенными носами, они всюду следовали за боссом. Данеллен держал их на расстоянии: ему нравилось разыгрывать из себя добродушного дядюшку, а эти громилы портили всю картину. – За порогом бара ты Эдди Керригана знать не знаешь, усек? Хорошенькое дело, черт побери: вот он дружески беседует с птицами высокого полета, а через минуту точит лясы с недоумком вроде тебя? Тебя, мать твою, не касается, куда Эдди собрался. Кончай совать нос, не то схлопочешь.

– Простите, босс, – пробурчал Лонерган; щеки у него побагровели.

Эдди почувствовал, что Лонерган прямо-таки сочится завистью, и едва удержался от смеха. Подумать только, Лонерган ему завидует! Конечно, Эдди хорошо одевается (спасибо Агнес) и пользуется расположением Данеллена, но он – ничтожество высшей пробы. Кличка “Кошелек” точно передает суть: он – простофиля, который возит пакеты (с деньгами, разумеется, но об этом ему знать не положено) от одних людей к другим, между которыми заведомо нет ничего общего. Идеальный “кошелек” не связан ни с теми, ни с этими, одевается неброско, держится скромно, а главное – умеет проворачивать закулисные операции без малейшего намека на их незаконный характер. Эдди Керриган – именно такой человек. Он прекрасно держится всюду: на скачках, в танцклубе, в театре, на собраниях Общества Святого Имени. У него располагающая внешность, самый обычный выговор и огромный опыт общения с представителями разных слоев страны. Он умеет в последний момент притворно спохватиться и вручить собеседнику заветный пакет, бормоча:

– Надо же, чуть не забыл, это вам от нашего общего друга. Словом, спасибо.

За труды Данеллен платит ему ровно столько, чтобы Керриган не умер с голоду: когда дела идут хорошо – двадцать долларов в неделю; если Агнес тоже получает немножко за сдельную работу, им только-только хватает продержаться и не закладывать последнее, что они еще не отнесли к ростовщику: карманные часы Эдди – с ними он ни за что не расстанется до гробовой доски, – радиоприемник и часы, свадебный подарок от Брианн. Крюк портового грузчика теперь стал казаться очень заманчивым вариантом.

– На карантин что-нибудь ждешь? – спросил Эдди. Он намекал на суда, что станут на причал у трех пирсов, которыми ведает Данеллен.

– Может, на денек-другой, из Гаваны.

– Причалят к одному из твоих пирсов?

– Наших, – поправил Данеллен. – Наших, Эдди. Тебе что, ссуда нужна?

– У него не возьму.

Эдди имел в виду Ната, ростовщика, в ту минуту увлеченно игравшего в дартс; Нат ссужал деньги под двадцать пять процентов в неделю.

– Эх, ты, Эдди, – с укоризной сказал Данеллен. – Я тебе за эту неделю заплачу.

Эдди намеревался уйти после первой же порции спиртного. Но дерзкая выходка Лонергана спутала карты, и он решил, что благоразумнее будет пересидеть наглеца. Значит, придется пить наравне с Данелленом, а тот ведь втрое толще Эдди, и вдобавок у него вместо одной ноги деревяшка. Эдди не сводил глаз с двери в надежде, что с минуты на минуту явится Мэгги, жена Данеллена, та еще ведьма; она наверняка с ходу разорется и выкурит мужа из бара, будто Данеллен – рядовой грузчик, пропивающий получку, а не здешний профсоюзный босс, который того и гляди станет членом городского управления. Но Мэгги не появилась, и спустя время Эдди, к собственному удивлению, обнаружил, что вместе с Данелленом и еще кое с кем он во все горло распевает “Черную бархатную ленту”, причем все певцы дружно утирают слезы. В конце концов Лонерган распрощался и ушел.

– Не нравится он тебе, – после его ухода проронил Данеллен. Он сказал бы ровно то же самое, если бы первым ушел Эдди.

– Да нет, парень как парень.

– Считаешь, он малый честный?

– Вроде как не мухлюет.

– Ты же эти штуки-дрюки носом чуешь, – сказал Данеллен. – Тебе бы в копы податься – самое оно.

Эдди пожал плечами, разминая в пальцах сигарету.

– Ты даже думаешь, как они.

– Все равно пришлось бы ловчить. А тогда – что это за коп?

Оборотив к нему грубое, изрытое морщинами лицо, Данеллен проницательно глянул на Эдди:

– Кто приметит уменье ловчить? Тот, кто сам ловчила, – так или не так?

– Пожалуй.

– Копов нельзя увольнять, даже в депрессию.

– Тоже верно.

Тут Данеллен, казалось, отключился. Из-за таких приступов рассеянности некоторые не принимали его всерьез или даже полностью игнорировали – и сильно ошибались. Данеллен напоминал Эдди одну ядовитую рыбу, он узнал про нее от моряков: чтобы одурачить жертву, она ловко прикидывается камнем. Эдди уже решил встать и уйти, но тут Данеллен повернулся, умоляюще глянул на него влажными от слез глазами, и Эдди остался сидеть, как приклеенный.

– Танкредо, – простонал Данеллен, – макаронник поганый, ублюдок этакий, помешался на боксе.

У Данеллена пунктик насчет итальянцев; разговор на эту тему займет минимум полчаса.

– Как твои ребятки? – спросил Эдди, чтобы сменить тему.

Едва речь зашла о боксерах, лицо Данеллена разом обмякло, точно кусок охлажденного мяса на огне.

– Отлично, – пробурчал он и махнул бармену, чтобы им принесли еще по порции спиртного. Эдди встрепенулся, но было поздно. – Просто отлично. Ловкие, толковые, слушают, что им говорят. Ты бы только посмотрел, Эд, как они двигаются.

Данеллен был бездетен – редкий случай в той среде: обычно у мужчины росло от четырех до десяти отпрысков. Все считали, что виной тому сварливость его жены Мэгги, но была ее сварливость причиной или результатом их бездетности – тут мнения разделились. Но все сходились в одном: если бы Данеллен нянчился с детьми так же, как со своими боксерами легкого веса (их всегда было только двое), он стал бы всеобщим посмешищем. Когда они бились на ринге, он ежился от страха и дрожал всем телом, как старая дева, чья комнатная собачонка нос к носу столкнулась с доберманом. Зеленый козырек кепки, в которой он неизменно ходил на бокс, не мог скрыть слез, ручьем лившихся из его маленьких жестоких глаз.

– Танкредо уже до них добрался, – дрожащим голосом бормотал он. – Мальчики мои… Он все обтяпает, ни одного шанса им не оставит.

Эдди уже изрядно выпил, но сразу понял, из-за чего так сокрушается Данни. Танкредо, чем бы он, черт его побери, ни занимался, требует долю от сборов: тогда он не станет мешать парнишкам Данеллена выступать и даже, быть может, выигрывать бои на кое-каких рингах, которые контролирует Синдикат. Точно такие же договоры Данеллен навязывал разнообразным предприятиям и торговцам, работавшим близ его пирсов. А если не заплатишь, тебя в лучшем случае ждет безработица.

– Они меня за яйца схватили, Эд. Итальяшки клятые. Спать не могу: вся эта история из головы не выходит.

Данеллен свято верил, что помимо очевидных целей: прибыль и самосохранение, “Синдикат макаронников”, как он называл эту мафию, лелеет план поважнее: уничтожить ирландцев. Теория эта базировалась на ряде событий, к которым Данеллен мысленно возвращался снова и снова, словно это этапы крестного пути Христа: роспуск Таммани[10] мэром Ла Гуардия, чикагская резня на Валентинов день[11] (было убито семь ирландцев), а также сравнительно недавние убийства “Легза” Дайамонда, Винсента Колла и других. Не важно, что убитые сами были убийцами. Не важно, что Синдикат состоит не только из итальяшек, а среди личных врагов Данеллена сплошь братья-ирландцы: хозяева пирсов, его прямые соперники; боссы, нанимающие негодяев; профсоюзные деятели, отказывающиеся сотрудничать с ним. Усилиями Данелленовых олухов любой из них может внезапно исчезнуть, а по весне, как потеплеет, их раздутые тела дружно, как на парад, всплывут в реке Гудзон. Угроза, исходившая от “Синдиката итальяшек”, обретала у Данеллена библейский, вселенский масштаб. Обычно эта его мания ничем не грозила Эдди, разве что наводила на него дикую скуку, но этот день он целиком провел в обществе одного из воротил Синдиката.

– Что у тебя на уме? – спросил Данеллен, пристально глядя ему в лицо. – Выкладывай начистоту.

Из бессмысленной полупьяной туши по имени Джон Данеллен торчала невидимая антенна сверхъестественной проницательности; казалось, все органы восприятия работают на его внутреннее радио, причем с многократным увеличением сигнала. Как правило, большинство людей распознавали этого Данеллена, когда было уже поздно: он умел читать чужие мысли. Врать такому Данеллену было себе дороже.

– Угадал, Данни, – признался Эдди. – Если бы мог, я охотно стал бы копом.

Еще пару секунд Данеллен сверлил его взглядом и, убедившись, что Эдди не врет, успокоился.

– А как бы ты поступил с Танкредо? – прошептал он.

– Дал бы то, чего он хочет.

Данеллен отшатнулся и прорычал:

– Какого хрена ему давать?!

– Иной раз сопротивляться бесполезно, – сказал Эдди. – Иной раз главное – выиграть время, дождаться более удобного случая.

Порой, как и в эту минуту, у них перед глазами всплывают картины их спасения в океанских волнах; память о том происшествии крепко-накрепко связала всех троих, она сквозила в их разговорах, прорывалась наружу, на свет. Данеллен и Шихан были старше Эдди; Барт все обмозговывал, Данни формулировал. Когда Эдди заметил приятелей – они барахтались далеко от берега, но не могли справиться с течением, – он бросился в воду и поплыл к ним. Обхватив каждого рукой за шею, он заорал: “А ну кончай трепыхаться! Лечь на воду и не суетиться! Нас приливом вынесет к берегу”.

Возражать уже не было сил. С трудом переводя дух, они послушно распластались на поверхности, а когда отдышались, Эдди первым поплыл в полумиле от берега, те двое – за ним; так они одолели с полмили. Все трое плавали как рыбы: едва научившись ходить, они летом, в жару, смело ныряли с городских волноломов. Впереди между волноломами Эдди приметил бухточку, до нее оставалось проплыть с милю; туда вся троица и направилась.

– Макаронник этот жутко настырный. Как мне оттянуть время? – еще не остыв от ярости, буркнул Данеллен.

– Иди на уступки, лишь бы он попритих, – посоветовал Эдди. – Потакай ему во всем. А уж потом ищи выход.

Он сознавал, что дает советы себе самому – Данеллен ведь тоже толкует исключительно про Данеллена. Старый приятель придвинулся к нему вплотную, и Эдди ощутил густой дух маринованного лука: Данни любит его посасывать. Голова у Эдди закружилась, к горлу подступила тошнота.

– Ничего себе добрый совет, – угрюмо пробурчал Данеллен.

– Всегда рад помочь.

– Сам смотри в оба.

Данеллен отодвинулся от стола. Эдди сильно захмелел и не сразу понял, что его отправляют восвояси без обещанной платы – в наказание за то, что Данеллен проявил слабину. И тогда, на берегу, было ровно то же самое. Эдди за волосы выволок Данеллена на песок, тот долго выл, извергая из себя морскую воду, потом утер слезы и неспешно потопал прочь. Зато второй парнишка, Барт Шихан, подхватил Эдди на руки и расцеловал в обе щеки. Но насчет поведения Данеллена Эдди не заблуждался ни тогда, ни теперь, он знал, что после того происшествия задира Данеллен будет его защищать. Так оно и вышло: их отношения крепли, а демонстративное пренебрежение к Эдди становилось все более вопиющим. Данни любил Эдди всей душой.

Данеллен демонстративно переключился на букмекеров: те пришли в знак преданности целовать ему кольцо; время от времени он вытаскивал из пачки банкнот несколько купюр и умело – будто старым добрым друзьям – впихивал в их кулаки, отмахиваясь от едва слышных выражений благодарности. Эдди упорно сидел как пришитый. Ждал, хотя ему было ясно: домой он уйдет с пустыми руками. В поистине византийской системе расчетов, сложившейся у него с Данелленом, ждать дольше обычного и не получить ничего означало, что в конечном счете ему, скорее всего, перепадет больше положенного.

Заметив, что Эдди упорно не уходит, Данеллен нахмурился. Потом смягчился и, когда шум вокруг немного стих, вполголоса спросил:

– Как там твоя малышка?

– Без перемен. И так оно будет всегда.

– Я за нее каждый день Бога молю.

Эдди знал: это чистая правда. Данеллен, благочестивый католик, никогда не пропускает утренней мессы: в половине седьмого утра он уже в соборе Ангела-Хранителя, даже если всю ночь не спал, а впереди, в пять часов, – вторая месса. В каждом кармане у него четки.

– Мне тоже надо бы чаще за нее молиться, – сказал Эдди.

– Порой за своих труднее просить Господа.

Что правда, то правда. Его слова тронули Эдди. Он ощутил сродство с Данелленом, глубокое, исконное, – будто в жилах у них текла одна и та же кровь.

– Мне надо купить ей специальное кресло, – сказал он. – Оно стоит триста восемьдесят долларов.

– Они что, спятили?! – непритворно изумился Данеллен.

– Такое кресло есть, и оно ей необходимо, – сказал Эдди.

Он не планировал просить у Данни денег, но тут в его душе вспыхнула надежда: а вдруг тот сам предложит. Бог свидетель, деньги у него есть. Может, и сейчас в кармане толстенная пачуга, нагретая, как четки, жаром его тела.

Данеллен долго молчал.

– Тут тебе Нат помощник, – раздумчиво проговорил он. – Я замолвлю за тебя словечко, уговорю оттянуть срок платежа. Если тебе удобнее, могу вычитать долг прямо из твоего заработка.

Эдди уже плохо соображал, и до него не сразу дошло, о чем Данеллен толкует. Выходит, он отсылает Эдди к ростовщику. И, судя по ласковому взгляду, считает, что делает доброе дело.

Эдди чуть было не вспылил, но сдержался и невозмутимо проронил:

– Я подумаю.

Останься он в баре еще хотя бы минуту, Данеллен понял бы, что Эдди недоволен, – и тогда ему не миновать наказания.

– Спокойной ночи, Данни. – Он достал ключ от “дюзенберга” и пустил его по столешнице к Данеллену – Спасибо.

Они пожали друг другу руки. Выйдя из бара, Эдди на несколько минут замер на месте, надеясь, что ледяной ветер с Гудзона его отрезвит. Но когда он заковылял к подземке, ноги под ним подкашивались; надо же так нализаться, удивлялся он про себя. Пришлось прислониться к холодной кирпичной стене бара, чтобы не упасть. Доносившийся из доков скрип и вой канатов напоминал зубовный скрежет. Эдди чуял запах ржавых цепей, вонь рыбьего жира, пропитавшего корабельную обшивку; вот оно – зловоние коррупции, думал он. Простые люди обожают Данеллена, он ведь раздает купюры направо и налево, но Эдди знает: ростовщики, в том числе и Нат, у него под контролем, они исправно отдают ему часть барышей, а если что – Данеллен натравит на должников своих обалдуев. Стоит ему обронить словечко, и хозяин, нанимая работников, возьмет должника на поденку и вычтет долг из его заработка. И чем глубже бедняга увязнет в долгах, тем вернее станет их собственностью, и с тем большим рвением они постараются захомутать его окончательно.

Недаром же Данеллен говорил: наши причалы. Наши.

У обочины Эдди зашатался, и его вырвало прямо на мостовую. Он утер рот, глянул по сторонам и с облегчением убедился: вокруг ни души.

Он нутром чувствовал: очередной этап жизни подошел к концу. Закрыв глаза, он мысленно перебирал события прошедшего дня: пляж, холод, великолепный обед. Белая скатерть. Бренди. Вспомнил про кресло. Но не только кресло заставило его обратиться к Декстеру Стайлзу, а еще и неуемное, отчаянное желание перемен. Любых. Пусть даже опасных. Если выбирать между опасностью и горем, он без колебаний выберет опасность.

Глава 4

Вечером, дважды в неделю, в католический приют для беспризорных детей и малолетних преступников приходила дама-благотворительница и читала вслух отрывки из “Острова сокровищ”, “Сказок 1001 ночи”, “Двадцать тысяч лье под водой” и других историй о необычайных путешествиях. Время от времени она оглядывала сидевшую перед ней ораву мальчишек, и Эдди пытался вообразить, как ей виделась эта орава: ряды благонравно сложенных рук (как велено было их складывать после еды) и множество лиц, схожих, точно одноцентовые монетки. Из общей массы выделялись, пожалуй, только самые крупные, самые уродливые и самые пригожие (Десото, О’Брайен, Маклмор с его миниатюрным ангельским личиком), но только не Эдди Керриган. У него было одно отличие от прочих: он умел протискиваться в запертую на цепочку дверь и по-обезьяньи ловко и быстро карабкаться на фонарные столбы. Еще он умел имитировать разные акценты, но по застенчивости стеснялся этим хвастаться. А однажды в заливе Истчестер он просидел под водой дольше двух минут.

Когда мать Эдди умерла от тифа, отец отвез четырехлетнего сына в приют для беспризорников. В ту пору приют находился в Уэстчестере, в районе Ван-Уэст, но когда Эдди подрос и стал кое-что соображать, Ван-Уэст уже вошел в Восточный Бронкс. По другую сторону Юнионпорт-роуд стояло несколько зданий, где жили девочки, и там был точно такой же пруд, как у мальчишек, но умудрялись ли девчонки так же сноровисто ловить руками сторожких хмурых карпов, Эдди так и не узнал. Брианн уехала в Нью-Джерси, к родне по материнской линии; мать Брианн умерла еще в Ирландии. Вскоре отец стал навещать Эдди, брал его с собой на скачки, а потом и в салун. От этих прогулок Эдди запомнилось одно: он изо всех сил вцеплялся в отцовскую руку, старясь поспеть за ним в своих коротких штанишках, а тот шагал размашисто, умело лавируя между конными экипажами и трамваями.

Лежа в огромной спальне, где его дыхание сливалось с дружным сопением множества мальчишек, Эдди досадовал на себя, на свою худобу и мелкотравчатость: бедра узкие, лицо заурядное, с резкими чертами; волосы как грязная солома. Он с огромным нетерпением ждал ежемесячного посещения приютской парикмахерской, как не ждал даже ежегодного похода в цирк; он прямо-таки мечтал о той минуте, когда руки цирюльника равнодушно коснутся его головы и, погрузив его в полудрему, снимут накопившееся напряжение. В этом мире он значил не более чем пустая пачка из-под сигарет. Иногда ему чудилось, что грубая масса окружающего мира раздавит его в пыль – как он сам растирал в пыль кучки высохших мотыльков на приютских подоконниках. Порой ему даже хотелось, чтобы его раздавили в пыль.

Считалось, что лет с девяти-десяти мальчики должны после уроков зарабатывать деньги на мелкие расходы. Кругом висели бесчисленные объявления “Требуются мальчики”, зазывавшие малолеток на работу рассыльными, почтальонами или упаковщиками пианино на одной из фабрик музыкальных инструментов, в Бронксе таких фабрик было множество. Мальчишки посметливее торговали жвачкой, пуговицами или конфетами на вокзале Ван-Нест; они сбивались по двое, по трое и, приплясывая и распевая песенки, бойко рекламировали товар. Жители окрестных домов зорко следили за приютскими недорослями: все прекрасно знали, что эти огольцы в бакалеях подворовывают карамельки из витринных банок и батат с тележек уличных продавцов. Эдди не был исключением: никому не хотелось остаться с пустыми руками при дележе добычи. Но после преступлений, на которые ему приходилось идти, он чувствовал себя опозоренным, навсегда заклейменным в глазах подозрительных горожан. Он стал искать работу в других районах: вскочив на “колбасу” трамвая, ходившего по Уэст-Фармз-роуд, он переезжал реку Бронкс и ехал мимо Кротона-парка, где высились каменные и кирпичные дома. В своих приютских башмаках и кое-как сшитых штанах он выглядел едва ли не оборвышем, но, оказавшись на воле, он невольно распрямлял спину и, обращаясь к людям, смотрел им прямо в глаза.

Однажды ранней осенью одиннадцатилетний Эдди шел через Клермонт-парк в булочную на Моррис-авеню – он там работал разносчиком. Вдруг его окликнул пожилой господин в инвалидном кресле и попросил выкатить его на солнышко. Одет он был в двубортный костюм, на шляпе красовалось новенькое оранжевое перо. Эдди выкатил кресло, куда указали, потом сбегал в Бельмонт купить в киоске сигару и газету “Миррор”. Пожилой господин закурил и углубился в чтение. Эдди топтался рядом, ожидая знака, что он свободен. В конце концов он решил, что про него просто забыли, и напомнил о себе, стараясь говорить звучно и высокопарно, как те дамы-благотворительницы, которые читали им в приюте книги:

– Увы, сэр, солнце уже покинуло вас. Не желаете ли вы снова переместиться на более благоприятное место?

Старик озадаченно глянул на него и спросил:

– В карты играть умеешь?

– У меня нет колоды.

– В какие игры играешь?

– В расшибалочку. Двадцать одно. Три кости. Кинг. Покер.

Эдди отрывисто выкликал названия игр, точно монетку подкидывал, и едва крикнул “покер”, понял, что попал в точку. Старик пошарил под лежавшим у него на коленях пледом и протянул Эдди новенькую колоду.

– Сдавай по семь карт, одна – рубашкой вверх, остальные – рубашкой вниз, – сказал он. – Сдавай. Чур не жулить.

Они представились друг другу и расположились у освещенной солнцем скамьи, чтобы Эдди тоже мог сесть. Ставки делали с помощью палочек одинакового размера: Эдди подобрал возле скамейки прутья и аккуратно наломал их. Стол соорудили из одеяла, туго натянув его поперек усохших бедер господина Де Вира. Лощеные карты на ощупь казались стеклянными. Эдди вдыхал запах только что распечатанной колоды, ему хотелось полизать карты, провести ими по щекам. Он проиграл все партии, но ничуть не огорчился: в руках у него новехонькие карты, солнышко светит – сплошной восторг! Наконец пожилой господин достал из кармана тяжелые серебряные часы и объявил, что скоро за ним придет его сестра. И выдал Эдди пятицентовик.

– Так я же проиграл, – удивился Эдди.

В ответ господин Де Вир заявил, что это плата за драгоценное время, которое Эдди потратил на игру, причем оказался хорошим партнером, и попросил его назавтра снова прийти в парк.

В ту ночь Эдди не сомкнул глаз, тело его трепетало и звенело, точно натянутая струна: он был уверен, что в его жизни началось что-то новое, великолепное. В определенном смысле он оказался прав: если искать истоки событий последующих лет, непременно надо будет вернуться к тому знакомству в парке.

– Если в покер играют только двое, хорошей игры не получится, – заявил господин Де Вир во вторую их встречу и предложил денег, чтобы Эдди поставил за него в компании, где его самого отлично знают. Его рекомендация, впрочем, оказалась не столь весомой, как надеялся господин Де Вир, и после нескольких безуспешных попыток Эдди стали бесцеремонно гнать прочь, причем однажды его принялась охаживать метлой дама в папильотках. В конце концов Сид, заядлый курильщик сигарет “Олд голд”, щурясь на Эдди сквозь облако дыма, неизменно висевшее под зеленым солнцезащитным козырьком, скрепя сердце пустил новичка за стол.

С того дня, если позволяла погода, несколько недель подряд Эдди проводил там по часу с четвертью, а то и меньше, если он быстренько спускал все деньги. После чего шел к господину Де Виру и пересказывал ход игры, карту за картой, ставка за ставкой, – настоящий подвиг запоминания и воспроизведения; эти навыки он постоянно совершенствовал. Старик ловил каждое его слово и при малейшем промахе вскрикивал: “Старшая карта против Полски не годится, он же блефовать не умеет. Ты неминуемо проиграешь!” И Эдди стал оттягивать рассказ про исход игры, чтобы его работодатель подольше томился в ожидании и тем больше радовался успеху. В тех редких случаях, когда Эдди удавалось перехитрить партнеров, господин Де Вир отдавал ему половину выигрыша. А проиграв, Эдди лишь возвращал старику остаток денег. Разумеется, он мог бы спокойно соврать: мог сказать, что проиграл, хотя на самом деле выиграл и денежки прикарманил, но эта мысль казалась ему неприемлемой: такими делами занимались другие мальчишки.

В прошлом Де Вир был человеком азартным, то есть заядлым игроком и знатоком лошадей. Он играл в казино “Кэнфилд” и в отеле “Метрополь” в компании Гулдов, Фисков и Вандербильтов, пока благодетели человечества, вроде преподобного Панкхерста[12], не добились закрытия лучших игорных домов и ипподрома в Брайтон-Бич. Приличные игроки с хорошими манерами ушли в прошлое, с горечью заметил Де Бир, их вытеснили гангстеры и мошенники, вроде Арнольда Ротштейна[13], молодого еврея, который плутовал ради выигрыша. “Не мухлюй никогда, ни единого разу”, – поучал он, глядя на Эдди выцветшими глазами в обрамлении серебряных ресниц. – Мухлеж – что девственность. Один раз девица отдалась или сто – все одно: репутация погублена навсегда”.

Его слова запали Эдди в душу, ему казалось, что эта истина жила там и прежде. В приюте обман был образом жизни, но Эдди не такой, он всегда был другим. И господин Де Вир разглядел в нем эту его особость. Он научил его распознавать шулерские игральные кости, крапленые карточные колоды, признаки тайного сговора между вроде бы совершенно незнакомыми людьми – словом, научил всему, что может сорвать тайные козни Госпожи Удачи.

Во время Гражданской войны господин Де Вир был ранен, но оказался прикован к инвалидному креслу всего лишь два года назад из-за, как он выразился, “часового механизма в заднице”; теперь он на попечении мисс Де Вир, своей незамужней сестры, а та первым делом положила конец азартным играм. По ее словам, именно игры подорвали здоровье брата, а он подозревает, что сестра зарится на его военную пенсию – жаждет заполучить эти деньги, чтобы пополнить коллекцию фарфоровых кукол, которых у нее и так сотни. По весне, после продолжительного зимнего перерыва, встречи Эдди с Де Виром возобновились, но однажды, после затянувшейся карточной игры Эдди припоздал. Господин Де Вир резко, без экивоков приказал ему убираться. Разобиженный Эдди наблюдал из глубины парка, как к старику решительно подступила корпулентная, похожая на шифоньер дама в широкополой черной шляпе. Рядом с ней почтенный старик выглядел согбенным и хилым; Эдди понял: он боится сестры.

– У тебя часы с собой? – на следующий день спросил он.

Эдди признался, что часов у него нет вообще, и почтенный джентльмен отстегнул свои серебряные карманные часы на цепочке.

– Они тебе пригодятся, – сказал он, решительно кладя часы на ладонь Эдди. Часы оказались тяжелые, с гравированной надписью.

– Я не могу их взять, сэр, – промямлил Эдди. – Люди подумают, я…

– Это тебе не в подарок, а во временное пользование, – бросил господин Де Вир.

В конце мая господин Де Вир не появлялся в парке четыре дня подряд. В четвертый день – в пятницу – Эдди прождал полдня, ежеминутно поглядывая на серебряные карманные часы, и в конце концов отправился на Топпинг-авеню: именно с нее мисс Де Вир впервые пришла к брату в парк. На пыльном тротуаре несколько маленьких девочек старательно чертили квадраты для игры в классы. Эдди подошел к ним и спросил:

– Вы не видели тут старика в инвалидном кресле?

– А его боженька забрал на небо прямо в гробу, – пропищала малышка с выгоревшими желтыми косицами.

– Или отправил в ад. Мы ж не знаем, какая у него душа! – лукаво добавила девочка постарше, и все стали смеяться над Эдди; точно так же его приютская ватага насмехалась над чужаком, ненароком затесавшимся в их компанию.

Эдди бедром чувствовал тяжесть карманных часов. Он понимал, что должен отыскать мисс Де Вир и вернуть их. Но все его существо противилось этому порыву: Нет! Только не ей! Он вспомнил про фарфоровые куклы и повернул обратно, в сторону Клермонт-Парка. Сначала шел нога за ногу, но поравнявшись с тележкой мороженщика, пустился бегом. В свои двенадцать лет Эдди был высокий костлявый паренек, жилистый и мускулистый. Он рысью миновал старинное казино “Клермонт” и железнодорожную эстакаду, и тут его вдруг осенило: если он и дальше будет мчаться так же безоглядно, может быть, мысль о том, что он никогда больше не увидит господина Де Вира, не поспеет за ним, останется позади. Он пронесся через Кротона-парк, пересек реку, вспугнув рыбачивших с моста мальчишек, устремился дальше, через опустелые фермерские земли, уже расчерченные на призрачные будущие улицы, и наконец пересек железнодорожные пути, что вели в тихо увядавший Ван-Нест. Тяжело пыхтя и едва не падая с ног, он дотянул до киношки “Юнионпорт”, за вход там брали всего пять центов. Приютские мальчишки уже выстроились в очередь на фильм про ковбоев. Для них это был самый обычный день. Его приятели понятия не имели о господине Де Вире. Эдди плюхнулся среди них на сиденье и, пока ребята перешептывались и орали во все горло на поездных грабителей с затейливыми усами, дал себе волю – слезы хлынули ручьем. Его отчаянные рыдания тонули в гвалте не помнящих себя от восторга однокашников, и острое чувство горя в конце концов немного притупилось. Ничто не изменилось и не исчезло.

С той поры Эдди старался держаться поближе к своим приютским собратьям, даже когда жизнь их разводила. Он никогда не сидел на месте – где им было понять, что он за человек. Но Эдди очень ценил их готовность принять его неуловимый образ, и нежность к ним только росла в его душе. Однокашники взрослели, каждый пошел своей дорогой: из тех, кто постарше, несколько человек отправились на Великую войну, Падди Кассиди погиб под Реймсом. Очень многие стали работать в вестсайдском порту, одни грузчиками, другие разнорабочими (в зависимости от тяги к спиртному), третьи полицейскими, владельцами баров, членами городского управления, деятелями профсоюзов, а некоторые стали настоящими бандитами. В порту или около него можно было совмещать даже несколько ролей. Многие так и делали. Барт Шихан – парнишка, которого, как и Данеллена, Эдди когда-то спас, – кончил школу, потом колледж, а затем – юридический факультет! Эти достижения настолько всех потрясли, что с тех пор о Барте говорили вполголоса, как и об ангеликом Кевине Маклморе: на Одиннадцатой авеню его разрезал пополам отцепившийся трамвайный вагон. Теперь Шихан работает помощником прокурора штата; Эдди не видел его много лет. Кто-то из знакомых “сидельцев” – а за решеткой каких только слухов и толков не ходит, даже “Шэмроку”[14] такое не снилось, – намекнул Данеллену, что Барт расследует деятельность преступного синдиката “макаронников”. Эдди подозревал, что Данни принимает желаемое за действительное.

Узнав, что Эдди увлекся варьете, его приятели пришли в недоумение: он и танцует на сцене, и смеха ради фальшиво поет, и летучей мышью свисает с балки над сценой, и упорными тренировками даже научился чудесным образом исчезать с глаз – прямо второй Гудини. Он купил себе сезонный билет в кабаре “Безумства” и там влюбился в одну танцовщицу, недавно приехавшую из Миннесоты: девушка сбежала (по словам самой Агнес) с родительской ячменной фермы. Когда Эдди и Агнес поженились, Эдди стал управляющим небольшого театра и одновременно учился на биржевого маклера: он надеялся купить себе место на Нью-Йоркской неофициальной бирже – это было ему больше по карману, чем на бирже официальной. Но дело было даже не в деньгах. Для него это была идеальная игра, азартная, то, что надо. Он покупал акции за счет маржи и продавал с одной целью: приобрести новые акции, а доходы пустить на соответствующие атрибуты непривычного для него благосостояния. Для Агнес он купил шубку из русского соболя, а в магазине “Блэк, Старр и Фрост” – жемчужное ожерелье. В их съемной квартире на Пятой авеню кухонная раковина каждый вечер была заставлена тарелками с недоеденным ужином и недокуренными сигаретами “Принц Монако” – до того им не терпелось сбежать в спальню. Эдди нанял прислугу, и та днем приводила квартиру в порядок. Он завел портного и заказывал себе костюмы в Англии. После представлений с участием Агнес он водил ее и еще человек десять-двенадцать в бар “Хей-Хо” и поил всех шампанским, после чего компания отправлялась в ресторан “Мориц”. Он понятия не имел о том, что значит быть богатым, или имел настолько смутное представление, что считал себя богачом. На такие вечеринки они брали с собой Анну и укладывали ее спать на кучах шуб. С Лидией, конечно же, дело обстояло иначе. Они нанимали прачку-ирландку стирать их белье и заодно приглядывать за Лидией.

В разгар этой счастливой поры Эдди почти не замечал судов, бесцельно болтавшихся у причалов, в которые упирались узкие улицы, тянувшиеся от Бродвея, однако не забывал укреплять свое положение: исправно ходил в церковь на службу и на завтраки братства Ангела-Хранителя и Рыцарей Колумба, куда являлась вся профсоюзная верхушка; покупал дорогущие билеты на ежегодный торжественный ужин с музыкой и танцами, где чествовали тех, кто сумел добиться высокого положения в обществе. Отчасти ему хотелось блеснуть красоткой женой, с кудряшками старлетки и гибким телом танцовщицы. По присловью, ирландские девушки скукоживаются уже к концу венчания, и Эдди с удовольствием отмечал про себя, что единоверцы чуть не лопаются от зависти и неуверенности в себе и своей половине.

Слава богу, что он всегда поддерживал эти связи, слава богу! После биржевого краха, как только он потерял работу (театр закрылся) и атрибуты богатства (которого, как выяснилось, никогда и не было) стали испаряться один за другим – соболя, жемчуга, квартира, парные портсигары фирмы “Картье”, – Данеллен радушно принял Эдди, купил у него “дюзенберг” и выдал профсоюзный билет. Когда Эдди встал в одну из двух очередей, ежедневно выстраивавшихся на пирсе в надежде получить работу, он сунул зубочистку за левое ухо – по примете его как минимум пошлют в трюм, а скорее всего, поставят на погрузку, что было бы совсем неплохо. Иначе его семья умрет с голоду. Позже, в тридцать втором году морские грузовые перевозки почти прекратились, но Данеллен оставил его при себе – мелкой профсоюзной сошкой на побегушках, зато в приличном костюме в тонкую полоску, – и предоставил ему “дюзенберг”, чтобы ездить по его поручениям. Как-то днем Эдди ехал по Уолл-стрит и заметил на углу торговца яблоками, его лицо показалось ему знакомым. Только проехав мимо, Эдди сообразил: это же его бывший биржевой маклер.

Услышав, что отец отпирает входную дверь, Анна открыла глаза. За окном – ни звука, значит, уже очень поздно. Даже трамваи не звенят. Она на цыпочках обошла китайскую ширму – ее ставят, когда к ним приезжает тетя Брианн, – вошла в темную гостиную и остановилась. Отец у кухонной раковины намыливал голый торс. Анна завороженно наблюдала за ним. В кухне горел свет, и отец ее не видел; на миг ей стало страшно: показалось, что это и не отец вовсе, а какой-то чужак, к которому она не имеет никакого отношения. Худой, красивый, занятый своими мыслями незнакомец.

Он вышел в туалет, и Анна стала ждать его в кухне. Увидев ее в ночной рубашке, он вздрогнул, но тут же от испуга не осталось и следа. Он снова стал самим собой. И она тоже.

– Ты почему, дорогуша, не спишь?

– Тебя жду.

Он подхватил ее на руки и чуть не потерял равновесие. От него пахнуло лекарством, и она поняла, что он выпил.

– Ты растешь, становишься больше, – прислонившись к притолоке, заметил он.

– А ты – меньше, – отозвалась она.

Чуть пошатываясь, он понес ее через гостиную к двери в детскую спальню. Жалюзи в гостиной были подняты; не спуская Анны с рук, отец прислонился к оконной раме, и они вместе уставились в темноту за стеклом. Анна нутром чувствовала, какой огромный город раскинулся вокруг, его щупальца улиц и авеню тянулись к рекам и порту.

– Тихо-то как, слышишь? – осторожно, будто опасаясь чего-то, сказал он. – Сразу ясно, что в порту полный застой.

– Ни одного корабля.

– Ни одного.

– А я птичку слышу.

– Какие птички, в этакую рань.

Но тут же чирикнула какая-то птаха – последний оплот перед надвигающейся зимой. И как по сигналу небо на востоке посветлело.

Анну разбирало любопытство:

– Ты всю ночь прогулял.

– Ничего, до обедни выспимся.

А сам медлил, прислонясь к оконной раме и не спуская Анну с рук. Сколько еще раз он сможет поднять ее на руки? Даже сейчас она высоковата.

– Я тут буду спать, – обняв отца за шею, заявила Анна.

После недавнего мытья его кожа пахла мылом “Айвори флейкс”. Она приникла щекой к его голому плечу и закрыла глаза.

Часть вторая

Теневой мир

Глава 5

Все началось с того, что она увидела ту девушку.

Анна вышла купить себе что-нибудь на обед, хотя мистер Восс, ее наставник, этого не одобрял. Он предпочитал, чтобы работницы приносили еду с собой и обедали здесь же, на высоких табуретах, на которых они изо дня в день занимались измерениями. Анна догадывалась, что он стремится держать их на виду из страха: вдруг девушки, оставшись без присмотра, разбегутся по верфи, как цыплята. Обедать в цеху, надо сказать, было приятно: цех двусветный, в нем чисто и светло. В сентябре, когда Анна только поступила на работу, стояла жара, но благодаря кондиционеру в цеху было прохладно. В октябре жара спала, Анна охотно открыла бы окно, но окна тут запечатаны наглухо, чтобы с улицы не проникали пыль, грязь, сажа – ведь тогда уже точности измерений от работниц не жди. А может быть, они запечатаны потому, что крошечные детальки, которые Анна и ее товарки измеряют, должны быть совершенно безупречными, в противном случае их нельзя было бы использовать? Ответа никто не знает, а мистер Восс не из тех, кто охотно отвечает на вопросы. В один из первых рабочих дней Анна, тыча пальцем в загадочные детальки на своем лотке, спросила: – Что именно мы замеряем и для какого корабля?

Бесцветные брови мистера Восса взлетели на лоб:

– Эта информация не существенна для вашей работы, мисс Керриган.

– Она помогла бы мне лучше ее выполнять.

– Простите, не понимаю.

– Я бы знала, что именно я делаю.

Молодые замужние женщины с трудом сдерживали улыбки. Среди работниц Анне выпала роль – а может, она ее сама выбрала, – строптивой младшей сестренки, и она с удовольствием ее играла, ловя себя на том, что ищет предлога задеть мистера Восса за живое, стараясь, впрочем, избежать открытого конфликта.

– Вы измеряете и проверяете детали, чтобы убедиться, что они одинаковые, – терпеливо, словно безнадежной тупице, объяснил он. – Детали другого размера нужно откладывать в сторону.

Вскоре выяснилось, что они проверяют детальки для линкора “Миссури”, его заложили в сухом доке номер 4 почти за год до Перл-Харбор. Позже корпус корабля провели по воде через Уоллабаут-бей на стапели – это огромное железное сооружение с зигзагообразными мостками, напоминающими аттракцион “Циклон” на Кони-Айленде. Сознание, что детальки, которые она проверяет, нужны для самого современного линкора, воодушевило Анну. Но ненадолго.

В одиннадцать тридцать прозвучал наконец свисток на обед; Анне уже не терпелось выйти на воздух. Чтобы оправдать свою строптивость, она не взяла с собой еды, хотя прекрасно понимала, что такой уловкой мистера Восса не проведешь. Но лишить девушку обеда он не мог и лишь мрачно наблюдал, как она исчезает за проходной; тем временем замужние работницы достали принесенные с собой сэндвичи, развернули вощеную бумагу и принялись жевать и болтать. Разговор пошел про мужей: одни все еще были в лагере для новобранцев, другие за границей; кто-то уже получил письмецо; женщины гадали, где теперь их любимые, обсуждали предчувствия и сны; как же, наверно, страшно их суженым. То одна юная жена, то другая ударялась в слезы, ужасаясь самой мысли, что ее муж или жених не вернется. Слушать это у Анны не было сил. Она начинала злиться на ни в чем не повинных товарок – до того они казались ей слабовольными. К счастью, мистер Восс запретил обсуждать эту тему во время рабочего дня, и у Анны неожиданно потеплело на душе. Теперь они на работе пели песни, популярные в их колледжах: в Хантерском, Бруклинском и в колледже Святого Иосифа; наконец-то Анна удосужилась выучить гимн своего колледжа; года занятий ей на это не хватило.

Она сверила свои часы с большим настенным циферблатом и вышла на улицу. После тишины в изолированном от мира цеху оглушительный шум верфи всякий раз бил по ушам. Ревели паровозы, моторы подъемных кранов и грузовиков, из ближнего металлического цеха несся кошачий вой разрезаемых стальных листов; людям приходилось орать во все горло, чтобы их услышали. Тяжелый запах угля и машинного масла порой мешался с запахом шоколада – когда ветер дул от кондитерской фабрики, что на Флашинг-авеню. Шоколад там уже не выпускали, только что-то относительно съедобное – на случай, если солдаты останутся без провизии. По слухам, этот двоюродный брат шоколада по вкусу напоминает вареную картошку, чтобы у солдат не было соблазна перекусить им раньше времени. Но запах все равно восхитительный.

Торопливо шагая вдоль корпуса номер 4 с тысячью заляпанных грязью окон – это цех металлической сборки, – Анна приметила одну девушку, та садилась на велосипед. До Анны не сразу дошло, что это – девушка: на ней была такая же синяя роба, как на всех. Но что-то в ее манере держаться, изящество, с которым она опустилась на седло, привлекло внимание Анны, и она не без зависти смотрела вслед покатившей прочь велосипедистке.

В столовой возле пирса она купила себе за сорок семь центов коробку с едой: в тот день давали курицу с картофельным пюре и консервированным горошком, а на сладкое яблочное пюре, – и направилась к пирсам С и D; от них до ее цеха – рукой подать, значит, она успеет пообедать (она часто ест стоя или даже на ходу) и к двенадцати пятнадцати уже взгромоздится на свой табурет. Со вчерашнего дня у пирса С стоял на якоре корабль – огромный, невесть откуда взявшийся, он казался явлением из другого мира. Чем ближе подходила Анна, тем выше казался корабль; в конце концов, ей пришлось совсем запрокинуть голову, чтобы полюбоваться изогнутой линией носа до самой верхней палубы. На палубе толпились моряки, с виду совершенно одинаковые, точно игрушечные, все в форме, бескозырках и фуражках; перегнувшись через поручни, они, будто по команде, глазели на что-то далеко внизу. В тот же миг Анна услышала дружный свист. Она замерла, не выпуская из рук коробку с обедом, и вдруг с облегчением поняла, что вовсе не она является объектом такого пылкого внимания, а та велосипедистка: она ехала вдоль борта корабля к его корме, и ветер трепал выбившиеся из-под шарфа обесцвеченные перекисью кудряшки. Анна вглядывалась в ее лицо, стараясь понять, нравятся девушке такие знаки внимания или нет. Пока она размышляла, велосипед наскочил на кучу гравия, вильнул и упал на бок, сбросив наездницу на вымощенный кирпичом пирс под глумливые шуточки зрителей. Если бы моряки оказались рядом с девушкой, то наверняка бросились бы ей на помощь, отталкивая соседей локтями. Но на такой высоте им оставалось только рисоваться друг перед другом, и они удовольствовались потоком насмешек.

– Ах, бедняжка, равновесие потеряла.

– Какая досада, что она не в юбке.

– Смотри-ка, да ты милашка, даже когда ревешь.

Но девушка и не думала плакать. Она встала с земли, сердитая, обиженная, но готовая постоять за себя, и Анна решила, что велосипедистка ей нравится. Она было собралась кинуться на помощь, но передумала: две девушки, воюющие с непокорным велосипедом, – зрелище более забавное, чем сражение с веломашиной в одиночку. А этой девушке вряд ли нужна помощь со стороны. И действительно, она расправила плечи и медленно повела велосипед по пирсу в сторону Анны, не обращая внимания на насмешливые реплики, будто и не слышала их. Девица оказалась прехорошенькой: на щеках ямочки, глаза синие, искрящиеся, и светлые кудри, как у Джин Харлоу[15]. Было в ней что-то знакомое – наверное, такой могла бы стать Лидия, если бы не ее недуг. Именно по этой причине Анна питала сестринскую любовь ко множеству незнакомых людей (в том числе к Бетти Грейбл[16]). Девушка прошествовала мимо, не удостоив Анну даже взглядом, но Анна ее узнала: в сентябре, когда женщинам впервые разрешили работать на верфи, газетные репортеры охотно снимали ее и еще кое-кого из молодых работниц. Анна видела ее фотографию в “Бруклин игл”.

Благополучно миновав корабль, велосипедистка села в седло и покатила прочь. Анна глянула на часы и обомлела: она опаздывает без малого уже на тринадцать минут! Сознавая, что тоже представляет собой забавное зрелище, она помчалась по лестнице в свой цех, мимо контролеров на втором этаже – там работали только мужчины: они измеряли крупные детали, и им приходилось взбираться на приставные лестницы. Взмокнув от пота, в 12.37 она наконец вскочила на свой табурет и, тяжело дыша, уставилась на лоток с детальками: их размеры ей, как всегда, предстояло тщательно проверить. Сидевшая за соседним столом Роуз, замужняя женщина, с которой Анна успела подружиться, предостерегающе глянула на нее: мол, теперь держись.

Пользоваться микрометром до смешного просто: надо зажать деталь, зафиксировать и снять показания. Поначалу Анна была в восторге от такой незамысловатой работы; девушки, которых направили в сварочный или клепальный цех, сначала проходили полуторамесячный курс обучения, а чтобы стать контролером, хватило недельной проверки нужных навыков. Анна и несколько других девушек до войны учились в колледже, и мистер Восс в своей короткой приветственной речи назвал их “кадровой элитой”. Анне это очень понравилось. Она жутко устала от ручной работы. Два дня подряд она считывала показания микрометра и ставила штамп на бумаге, прилагавшейся к лотку с детальками, удостоверяя, что все они нужного размера, и к третьему дню почувствовала, что ее от этой работы тошнит. Предельно однообразная, она требовала полной сосредоточенности; отупляюще нудная, она была настолько важна, что весь процесс должен был проходить в “чистом помещении”. От напряженного считывания показаний у нее начинало стучать в висках. Время от времени ее подмывало на ощупь определить, нужного размера деталь или нет. В сущности, она лишь прикидывала размер, а потом надо было инструментально проверить свою догадку. Проницательный мистер Восс подметил, что Анна работает с закрытыми глазами, и спросил: “Позвольте узнать, мисс Керриган, чем вы занимаетесь?” Анна пустилась в объяснения (немало позабавив замужних работниц), а он лишь проронил:

– Сейчас не время для причуд. Наша страна воюет.

Но вот смена закончилась, и все опять надели свою повседневную одежду. Мистер Восс попросил Анну зайти к нему в кабинет. Прежде он ни разу никого в кабинет не вызывал, значит, приглашение не сулило ничего хорошего.

Все замужние женщины пожелали Анне удачи и поспешили прочь, но Роуз, помешкав, спросила:

– Может, подождать тебя?

Нет, ждать ее не нужно, сказала Анна: она знала, что у Роуз маленький ребенок и ей надо поскорее вернуться домой.

Кабинет начальника цеха был пуст и гол; как большинство верфенных сооружений, он походил на временное пристанище. Когда Анна вошла, мистер Восс на мгновенье привстал и снова опустился на стул за металлическим столом.

– Сегодня после обеда вы опоздали на двадцать минут, – сказал он. – Точнее, на двадцать две минуты.

Анна стояла перед ним, кровь бросилась ей в лицо. На верфи мистер Восс считался важной фигурой, сам военный комендант не раз звонил ему по телефону. Он мог запросто добиться ее увольнения. Она неделями беззлобно подшучивала над ним, но эта мысль ей ни разу не пришла в голову. Вдруг ее как молнией поразило: она ведь бросила Бруклинский колледж. И если бы не эта работа, она по-прежнему сидела бы дома и вместе с матерью занималась бы Лидией.

– Извините, – проговорила она. – Такое больше не повторится.

– Сядьте, – сказал он, и Анна опустилась на стул. – Опыт работы у вас совсем невелик, не удивительно, что здешние жесткие правила кажутся вам пустой докукой.

– Я всю жизнь работаю, – возразила Анна и сама почувствовала фальшь этих слов.

Она сконфузилась – будто невзначай увидела в витрине свое отражение, только крайне нелепое. Студенточка, жаждущая узнать, что такое работа на войну. “Элитный кадр”. Наверно, именно так, с насмешкой и презрением смотрит на нее мистер Восс. Ей вспомнились лозунги в газете “Корабел”: “Минуты, не упущенные здесь, – это жизни, спасенные там”; “Когда ты не работаешь, ты работаешь на врага”.

– Вы понимаете, что мы можем и не выиграть эту войну? – спросил он.

Она виновата заморгала:

– Ну да, конечно.

На территории верфи газеты не продавались, чтобы не подточить моральный дух работников, но каждый вечер, выйдя через проходную на Сэндз-стрит, Анна покупала “Таймс”.

– Вам известно, что немцы взяли Сталинград в кольцо?

Она кивнула, но головы не подняла. Какой позор!

– И что на Тихом океане японцы контролируют театр военных действий от Филиппин до Новой Гвинеи?

– Да.

– И своей работой здесь, то есть постройкой кораблей и ремонтом судов союзников, мы помогаем морякам, самолетам, бомбам и морским конвоям добраться до районов боевых действий?

Где-то в глубине души ее вдруг царапнул коготок раздражения: он ведь уже все растолковал!

– Да.

– И что с начала войны сотни торговых судов были торпедированы противником, и что изо дня в день корабли идут ко дну?

– Теперь мы теряем меньше судов, чем раньше, а строим больше, – вполголоса сказала Анна: она недавно читала про это в “Таймс”. – В прошлом месяце на судостроительном заводе “Кайзер” построили судно “Либерти” всего за десять дней!

Какое возмутительное нахальство с ее стороны. Сейчас ей не поздоровится. Но мистер Восс, помолчав, лишь заметил:

– Я смотрю, вы сюда обед больше не приносите. Питаетесь дома, надо полагать?

– Да, – подтвердила Анна. – Просто моя сестра требует много сил и внимания, вот мы с мамой ею и занимаемся. Она калека.

Все так и есть. Впрочем, не совсем так. Мать готовит для Анны завтрак и ужин; она вполне могла бы собрать ей что-нибудь с собой на обед и даже сама предлагала такой вариант. Анна непроизвольно заговорила с опрометчивой искренностью; она не раз замечала за собой такое при разговоре с незнакомым или почти незнакомым человеком. Уловив на лице мистера Восса легкое удивление, она не пожалела, что разоткровенничалась.

– Вот оно что. Какая жалость, – посочувствовал он. – Неужели ваш отец вам не помогает?

– Он пропал, – непроизвольно вырвалось у нее.

Она почти никому ни разу об этом не сказала.

– Он в армии?

В ту же минуту по лицу мистера Восса скользнула тень сомнения: отец девятнадцатилетней дочери наверняка староват для армейской службы.

– Просто… взял и пропал.

– Бросил семью?

– Да, пять лет назад.

Если бы такая откровенность мало-мальски взбудоражила Анну, она сумела бы это скрыть. Но она не испытывала ни малейшего волнения. Отец ушел из дома как обычно, она даже не могла припомнить, когда именно. И далеко не сразу осознала, что он исчез насовсем, это был долгий, незаметный процесс, вроде наступления ночи: Анна ловила себя на том, что ждет его возвращения, ждет много дней, недель и даже месяцев, а он так и не возвращается. Ей исполнилось четырнадцать лет, потом пятнадцать. Надежда превратилась в воспоминание о надежде: онемелый, помертвевший кусочек плоти. Она уже смутно помнит, как отец выглядел.

Мистер Восс глубоко вздохнул.

– Да, трудно, очень трудно вам с мамой приходится, – посочувствовал он.

– И моей сестре тоже, – по привычке добавила Анна.

Повисло молчание, неловкое, но не тягостное. Атмосфера в кабинете переменилась. Рукава рубашки мистера Восса были закатаны; какие у него светлые волоски на руках, а запястья крепкие, прямоугольные. Анна понимала: он ей сострадает, но жесткое начало их разговора не оставило даже щелки, сквозь которую могло просочиться чувство. А в сострадании она не нуждается. Ей хочется уйти обедать.

Суета пересменки уже улеглась; заступившие на работу контролеры уже наверняка взялись за лотки с детальками. Анна вдруг вспомнила ту девушку, велосипедистку. В памяти тут же всплыло ее имя: Нелл! Анна видела его в газете, под фотографией.

– Мисс Керриган, – заговорил наконец мистер Восс, – можете уходить на обед, но я вас очень прошу не опаздывать и работать с полной отдачей.

– Спасибо! – воскликнула Анна и вскочила на ноги.

Мистер Восс был несколько ошарашен ее реакцией, но тоже поднялся со стула. И даже улыбнулся, чего она прежде за ним не замечала. Улыбка преобразила его: казалось, вся та суровость, которую он демонстрировал в цеху, была лишь ширмой, из-за которой он сейчас приветливо помахал Анне рукой. Только голос остался прежним:

– Надо думать, ваша матушка с нетерпением ждет вас домой, – сказал он. – Всего доброго.

Наутро, без четверти восемь, в толчее шляпок и кепок у проходной на Сэндз-стрит Анна сразу приметила шапку светлых кудрей: Нелл. Времени было в обрез: успеть бы отметиться, пока не закрыли вход. После того как часы в цеху покажут восемь, зарплата будет срезана за час работы – и не важно, опоздала ты на тридцать секунд или на тридцать минут. У проходной топтались десятки моряков в отлично сидящей форме, они купили ее специально для увольнительной на берег. Анна слыхала, будто у них в брюках молнии по бокам, чтобы удобнее было снимать и надевать. Судя по болезненно-бледному виду, чуть ли не все поголовно провели увольнение в ночных попойках. Из толпы на неверных ногах выбрались два матроса с позеленевшими лицами и привалились к каменной ограде верфи.

Нелл стала в очередь к Харди, солдату морской пехоты. К нему очередь всегда короче других: когда Харди принюхивается к содержимому термосов – на предмет спиртных напитков, – у него непременно капает из носа прямо в термос. Морпехи раскрывали все свертки, развязывали бечевки, по листику трясли обертку – вдруг там бомба? Немецкие шпионы и диверсанты жаждут пробраться на верфь. Такое предположение казалось нелепым (большинство толпившихся рядом людей Анна уже знала в лицо), но в американских городах действительно водились немецкие шпионы. В январе тридцать три предателя сели в тюрьму за то, что выдали Рейху дату отплытия американского торгового судна “Робин Мур”. Недалеко от берегов Африки его потопила немецкая торпеда.

Следом за Нелл через турникет прошли трое мужчин, но, когда Анна показывала Харди свой пропуск и содержимое сумочки, запах духов Нелл еще веял в воздухе. Нелл не замужем. Анна поняла это сразу, хотя бы по тому, как кокетливо она поглядывала у проходной на свои часики, по ее выпуклым отполированным ногтям. Волосы тщательно взбиты; сразу видно: эта девушка спала в бигуди, а после работы у нее наверняка свидание, иначе к чему ей такие пышные кудри, тем более что в цеху их положено прикрывать косынкой? Анна не кокетка, но, в отличие от многих, к кокеткам относится спокойно. Ей даже нравится наблюдать, как те командуют мужчинами, хотя мужчины уверены, что командуют они. Анна охотно пофлиртовала бы тоже, но у нее это получается плохо, и главная помеха – ее прямота.

– Ты ведь Нелл, да? – спросила она, поравнявшись с кудрявой блондинкой. Та кивнула: я, мол, привыкла, что меня узнают на улице. – А я – Анна.

Она протянула ладонь, и они, не сбавляя хода, быстро пожали друг другу руки. Анна глянула на спутницу: Нелл была чуточку раздражена и озадачена; как большинство кокеток, она считала, что нет смысла знакомиться с девушками. Они становятся либо соперницами, либо прихлебательницами; наверно, сейчас она прикидывает, кем стану я, подумала Анна.

– Я вчера видела, как ты упала с велосипеда.

– А, понятно.

Нелл закатила глаза, но стала слушать Анну с заметным интересом.

– Велик твой?

– Нет, Роджера. Он в моем цеху работает.

– Как ты думаешь, он даст его мне покататься? – спросила Анна.

Нелл значительно глянула на нее.

– Он даст мне. А я дам тебе.

Теперь, когда выяснилось, что Анне что-то нужно, и она может ей в этом помочь, Нелл заметно оживилась. Они торопливо шагали уже по Второй улице, и Анна спросила:

– В твоем цеху много девушек?

– В формовочном несколько, считая меня, но все поголовно – зануды.

– Они замужем?

– Угадала. Незамужние в основном сварщицы, но работа у них грязная. Я на нее ни за что не пошла бы.

– А в формовочном что делают?

– Мы там… формы лепим… – ответила Нелл и смолкла; видимо, тема показалась ей слишком сложной, а растолковывать не хотелось.

– Формы кораблей?

– Нет, фургонов с мороженым. Ты дура, что ли?

Они уже подошли к цеху Нелл, и Анна обрадовалась: чем дольше тянулся разговор, тем меньше ей нравилась собеседница.

– Так как же с велосипедом?

– Сразу после гудка жди меня у входа в четвертый корпус, – сказала Нелл. – Я его тебе прикачу.

– А твой мастер не возражает, когда ты уходишь из цеха?

– Я ему нравлюсь, – бросила Нелл.

Наверно, именно так она, по вполне понятным причинам, объясняет все, что с ней в жизни происходит, подумала Анна.

– А наш предпочитает, чтобы мы сидели в цеху, – сказала она, сознавая, что слегка привирает: этот образ мистера Восса уже несколько устарел. А сама она, видимо, проходит кастинг на роль прихлебательницы; впрочем, другой роли, наверно, вообще не существует.

– Попробуй накрасить губы, – посоветовала Нелл. – Действует безотказно.

– Да он не такой.

Лицо Нелл состояло сплошь из золотистых округлостей и изгибов; казалось, она с минуты на минуту зальется смехом. Но в голубых глазах сквозила расчетливость.

– Других не бывает, – отрезала она.

Днем они опять встретились, обе были в синих комбинезонах. У Нелл все кудряшки тщательно укрыты большущим шарфом, на ногах грубые ботинки со стальными носами, приобрести такие рекомендовали всем работницам. В газете “Корабел” часто печатались заметки про несчастные случаи, которых удалось избежать благодаря этим ботинкам, но Анна их так и не купила. Зачем, если детали, которыми она занимается, размером не больше монетки в двадцать пять центов.

– Как накатаешься, оставь его здесь, – сказала Нелл, подводя к Анне видавший виды черный “швинн”. – На обратном пути я его заберу. Тут у проходной, что на Камберленд, одна женщина торгует шикарными сэндвичами с зеленым салатом и яйцами. Выносит прямо из дома – на Флашинг всегда очередь стоит, сразу увидишь.

– Спасибо.

– Салат с яйцами в бумагу не завернешь. Промокнет.

– Жаль, что велосипед один. Вот если бы два… – сказала Анна. Ее захлестнула волна нежности к этой тщеславной, но щедрой девушке.

– Да ни за что! С великом покончено, – заявила Нелл. – И потом, тут бы такое началось!..

Анна уже не раз каталась на велосипеде. В Проспект-парке их дают напрокат всего за пятнадцать центов, по выходным это было любимым развлечением студентов Бруклинского колледжа. Но тут – дело другое. Во-первых, велосипед мужской, рама страшно неудобная: чтобы не упасть вместе с ним, Анне приходится крутить педали стоя. Возможно, все дело в этой позе. Однако едва она нажала на педали и велосипед запрыгал по кирпичной мостовой, в Анну будто молния ударила; как по мановению волшебной палочки, стремительное движение преобразило все вокруг: из беспорядочного набора отдельных видов и пейзажей возникло симфоническое целое, сквозь которое она, никому не видимая, летела, как чайка. Она мчалась без удержу, порой хохотала, и сероватый от сажи ветер забивал ей рот. В первый день она так возбудилась, что забыла про еду, к тому же страшно боялась опоздать и решила не тратить время на поиски салата с яйцами. В 12.10 она уже сидела в цеху на своем табурете и, хотя до вечера не предвиделось даже маковой росинки, непривычная острая радость как током пронзала ее – даже руки дрожали, когда она бралась за микрометр.

Наутро она работала как одержимая, мысленно подгоняя время, и когда прозвучал гудок, три четверти лотка было отработано. Нелл уже поджидала ее, велосипед стоял рядом. В тот день Анна покатила прямиком к стапелям и несколько раз проехала мимо решетчатой, с большими прогалами, конструкции. Там, среди едва видимых направляющих линий уже проступал корпус корабля, огромный, точно допотопное чудище. И буквы: “Миссури”, ВМС США. Когда Анна еще только начинала работать на верфи, это название уже под сурдинку перелетало из уст в уста. Было странно, почти страшно видеть его своими глазами. Наяву.

Теперь Анна наловчилась справляться с работой быстрее, чем прежде, и, закончив свой лоток, приходила на выручку не столь сноровистым товаркам. Однажды мистер Восс вручил ей скрученные в рулон чертежи и попросил доставить их начальнику верфи: корпус номер семьдесят семь, прямо в кабинет. Замужние женщины с преувеличенным изумлением вытаращили глаза. Приободрившись, Анна быстрым шагом прошла по Моррис-авеню, свернула на Шестую улицу и направилась к ничем не примечательному новому зданию; правда, окна там были только на самом верху. Она поднялась на лифте на пятнадцатый этаж и оказалась в помещении, где прямо на стенах были напечатаны подробные географические карты. Из окон было видно только небо, но строгий взгляд секретарши в гражданской одежде пресек саму мысль о том, чтобы полюбоваться видом сверху. На следующий день мистер Восс опять отправил ее туда – на этот раз забрать некий пакет. Секретность этих челночных операций, а порой и хитроумные маневры со свертками и пакетами приятно возбуждали Анну, хотя их цель была ей, как правило, непонятна. Она чувствовала себя почти шпионкой.

Передавая друг другу велосипед, они с Нелл обменивались лишь банальными фразами и, тем не менее, сдружились. Конечно, отношения эти были совсем не похожи на дружбу со Стеллой Иовино или с Лилиан Фини: все трое жили в одном квартале и в одном доме с Анной, они вместе играли бумажными куклами, прыгали через веревочку и помогали друг другу приглядывать за младшими братьями и сестрами. Или на дружбу с прилежными сокурсницами из бруклинских районов Краун-Хайте и Бей-Ридж. Нелл никак не тянула на звание близкой подруги. Она не делилась с Анной сердечными тайнами – тем свободнее Анна чувствовала себя с ней. Незачем было притворяться и держать в уме хитросплетения событий и отношений, хотя с прежними подружками они ее совсем не тяготили.

Когда Нелл опаздывала, Анна ждала ее возле четвертого корпуса, уворачиваясь от подъемных кранов: они то плавно выезжали из огромных амбарных дверей, зажав в зубчатой пасти канаты, на которых висели огромные металлические листы, то уезжали обратно. Ей нравилось заглядывать в сварочный цех и смотреть на сварщиков в больших грубых рукавицах, на пламенеющие электроды. Случалось, кто-нибудь из сварщиков поднимал щиток, и из-под него, к изумлению Анны, появлялось девичье лицо. Сварщицы обедали тут же, на полу, привалившись спиной к стене и вытянув ноги в ботинках со стальными носами. Анна глядела на них и досадовала: до чего же ей, с ее детальками, далеко до чего-то серьезного, остро необходимого. Это чувство преследовало ее еще до событий в Перл-Харбор. Оно и привело ее прошлым летом на верфь: тогда поползли слухи, что будто бы там берут на работу женщин. Однако даже здесь война казалась чем-то невероятным, немыслимо далеким, неощутимым. Анна жаждала участвовать в этих событиях, пусть в самой малой мере, и знала, что она далеко не одна такая. Как-то она заметила, что Роуз украдкой царапает что-то пилкой для ногтей на медной трубочке из своего лотка. Когда они уже переодевались в уличную одежду, Анна спросила, зачем она это делала. Роуз вспыхнула:

– Ты прямо как мистер Восс.

– Да я совсем не к тому, – сказала Анна. – Из чистого любопытства спросила.

Роуз призналась, что нацарапала на трубочке инициалы младенца-сына: пусть его имя тоже будет на военном судне – хоть и малюсенькая, но все же часть корабля союзников.

Куда бы Анна ни направлялась – с тем, чтобы через сорок пять минут вернуться и за оставшуюся четверть часа проглотить свой обед, – ее неодолимо тянуло на пирсы: пирс А – в западной стороне, пирсы G, J и К – на востоке, по другую сторону Уоллабаут-Бей, далеко от ее цеха. Поначалу она ездила туда не без опаски, предварительно скрыв волосы под кепкой, – очень уж не хотелось стать, как Нелл, объектом насмешек. Но вскоре поняла, что ее каштановые волосы, даже если их распустить, никому не бросаются в глаза. Цвет лица у нее “итальянский”, а за те годы, когда она таскала Лидию на руках, на плечах вздулись мускулы и даже осанка стала мужская. Прикрыв глаза козырьком кепки, она могла разъезжать по пирсам, не опасаясь, что ее разоблачат.

В нос ударил знакомый запах: рыбы, соли, мазута – малоприятный промышленный вариант запаха моря; сложный, своеобразный, он напоминал специфический запах человеческого тела. И навеял ей смутные воспоминания прошлого. В шкафу по-прежнему висят отцовские костюмы с острыми лацканами; на плечах ни пылинки, в яркие галстуки вставлен китовый ус, чтобы они не теряли формы. Костюмы выглядят так, будто их хозяин вот-вот вернется и один из них наденет. Отец оставил им набитый наличными конверт и банковскую книжку; мать Анны и не подозревала об этом счете. Поначалу они решили, что таким образом он просто хотел подготовить семью к своему необычно долгому отсутствию – продолжительные поездки у него случались и прежде. В первые месяцы казалось, что его отсутствие – случайность, которая ничем им не грозит: как будто он вышел в соседнюю комнату или выскочил на минутку на улицу. Анна ждала его с особым нетерпением. Подолгу сидела на пожарной лестнице, прочесывая глазами идущих по тротуару прохожих; вот он, она его заметила, чудилось ей, и теперь силой мысли она заставит его предстать перед ней наяву. Как он смеет не являться, ведь она ждет его изо всех сил.

Плакать она не плакала. Незачем плакать, ведь она уверена, что он вот-вот вернется; а когда она в конце концов отчаялась и верить перестала, плакать было уже поздно. Его отсутствие затвердело в камень. Иногда она безотчетно размышляла: где он, чем занимается; но очнувшись, решительно запрещала себе думать о нем. Он этого не достоин. Хотя бы в этой малости она может ему отказать.

Анна предполагала, что ее мать примерно так же переживает случившееся, а там – кто знает… Отец исчез из их разговоров так же незаметно и необъяснимо, как прежде испарился из их жизни. Теперь нелепо было бы даже упоминать его имя. Собственно, и нужды в том нет.

Как-то в обеденный перерыв, забирая у Нелл велосипед, Анна сказала:

– Слушай, тебе вовсе не обязательно приводить его сюда каждый день: самой, небось, хочется покататься.

– Ни за какие коврижки!

– Из-за того, что разок свалилась?

– А ты хоть раз падала?

– Мне тогда показалось, что тебе на это плевать.

– Так и было задумано.

Они с Нелл двинулись к пирсу С, Анна вела велосипед, не очень понимая, кто кого провожает: она Нелл или Нелл – ее.

– Так-так, – Нелл лукаво глянула на Анну, – значит, твой грубиян-начальник все же разрешает тебе уходить из цеха, даже помада не понадобилась.

– Главное – чтобы я не опаздывала.

– Представляешь, чего ты добилась бы, если б еще и губы накрасила?

Они шли нога за ногу, и встречные мужчины понижали голос. Гулять вместе с Нелл – дело особое. Каково же быть такой, как Нелл? В тот день у причала С не было ни единого корабля; они добрели до конца пирса, и Нелл достала из кармана комбинезона серебряный портсигар, ярко засверкавший на солнце. Наверно, ухажер подарил, подумала Анна.

– А здесь можно курить? – спросила она.

– Мужчины же курят на пирсах. Табличек “Не курить! Опасно!” не видать. И вообще… Мм-м, молодец, прикрыла меня от ветра… Вообще – какого черта! Кругом вода!

Ловко и без церемоний, как завзятый курильщик, Нелл чиркнула спичкой о подошву ботинка и поднесла огонек к тонкой белой сигарете, уже зажатой в губах. Какой контраст по сравнению с ее обычным вкрадчивым изяществом. Даже густой кремовый дым, который она с наслаждением выдохнула, казался вкусным – будто Нелл навострилась глотать запах с шоколадной фабрики.

– Раз они заставляют нас носить эти кошмарные одежки, пусть как миленькие разрешат нам курить, – заявила Нелл. – Сигаретку дать?

В квартале, где прежде жила Анна, курили только мальчики; считалось, что девочкам дымить неприлично.

– Спасибо, давай, – сказала она.

Нелл достала сигарету, зажала ее в губах, поднесла к ней тлеющий кончик своей и несколько раз затянулась; послышалось легкое потрескивание, и на концах обеих сигарет вспыхнули оранжевые огоньки. Анна не сводила с Нелл глаз: какой контраст! Нежное, свежее лицо и зажатая в зубах горящая сигарета. Кончик второй, раскуренной сигареты, которую Нелл вручила Анне, был влажным, на нем краснели следы помады.

– Погоди, сразу не вдыхай, – приказала Нелл. – Не то голова закружится. А мне даже нравится, когда голова кружится.

Анна затянулась и с удовольствием ощутила во рту сухой жар, потом выдохнула, и дым развеяло ветром. Дым и впрямь был какого-то грязноватого цвета, но он ей тоже понравился: она вспомнила сварщиц, как они, усевшись на пол, обедали в цеху. Подруги молча курили. По другую сторону залива Уоллабаут-Бей на фоне неба отчетливо, как на ладони, виднелся поворотный кран. Несколько дней назад Анна наблюдала, как этот самый кран легко, словно детскую игрушку, поднял с земли полный цемента грузовик. Позади крана тянулся Уильямбургский мост, за ним на фоне тусклого неба виднелись прибрежные низкие строения Манхэттена, в них сверкали позолоченные солнцем окна.

– Давай как-нибудь вечерком сходим с тобой, погуляем, – предложила Нелл.

– Ты куда ходишь?

– Ну, на шоу разные, в кино. В рестораны. А ты никогда не ходишь ужинать в “Сити”?

В Бруклинском колледже Анна ходила с ребятами в студенческий клуб на Третьей авеню попить пива, но догадывалась, что Нелл толкует вовсе не про облюбованные студентами пивнушки.

– До сих пор я жила тихой, добродетельной жизнью, – сказала она.

– Бедняга! – Нелл закатила глаза. – Ты же, небось, и одеться толком не сумеешь.

– Ну, что-нибудь придумаю. Короче, обещаю: я тебя не подведу.

Голубые глаза Нелл умильно зажмурились в предвкушении удовольствия.

– Может, сегодня вечером? – предложила она и швырнула окурок в воду. – Сегодня же пятница, в конце-то концов; а что завтра тоже рабочий день, невелика важность.

На обратном пути Анна заметила в конце сухого дока номер один баржу, но совсем не такую, как обычные драги-землечерпалки – с баграми и прочим снаряжением, да еще непременно с заляпанным грязью односкатным навесом. На этой ничего подобного не было. В одном конце баржи двое мужчин помогали третьему влезть в тяжелый брезентовый костюм – ни дать ни взять два оруженосца снаряжают рыцаря на битву. Неподалеку еще двое мужчин крутили рукояти, торчавшие на объемистом прямоугольном коробе.

– Что это они делают? – спросила Анна.

– По-моему, тот, что в громоздком костюме, – водолаз, – ответила Нелл. – Они тоже корабли строят, только под водой. А этот, наверно, еще учится; похоже, это учебная баржа.

– Водолаз! – поразилась Анна.

Про такую работу она даже не слыхала и теперь завороженно смотрела, как те двое подняли с настила круглый металлический шлем и надели водолазу на голову. От фигуры в водолазном облачении веяло чем-то издревле знакомым – то ли по ночному кошмару, то ли по античному мифу. Нелл тоже не сводила глаз с водолаза; видимо, решила, что раз Анна проявляет такой неподдельный интерес к событиям на барже, значит, там происходит что-то стоящее.

– А как ты узнала, что это – водолаз? – спросила Анна, не спуская глаз с заворожившего ее зрелища.

– Так это ж Роджер, из моего цеха. Сейчас набирают добровольцев из гражданских. Вот он и решил попытать счастья: там ведь дают надбавку за риск.

Водолаз поднялся на ноги, неуклюже двинулся к борту баржи и стал задом спускаться по лесенке в воду. Залив казался непроницаемым, как каменный монолит; тем не менее водолаз сошел вглубь, над водой виднелся только похожий на луковицу шлем. Но вот и шлем скрылся под водой, оставляя за собой шлейф сверкающих пузырьков.

Улучив минутку, Нелл сбегала в столовую за обедами, вернулась с двумя упаковками и одну протянула Анне.

– Ешь давай, и побыстрее.

Анна жевала спагетти с тефтелями, не спуская глаз с воды. Она ждала, что водолаз вот-вот всплывет, но он не всплывал. Он дышал под водой. Она попыталась представить его на дне залива: он там ходит по дну или плавает? И вообще, как оно там, внизу? Ее снедали зависть и острое желание оказаться на его месте.

– А нам когда-нибудь разрешат? – еле слышно проронила она.

– Тебе, что ли, тоже захотелось?

– Неужели тебе не хочется?

Нелл лишь недоверчиво хмыкнула.

– Допустить – ни за что не допустят. А заставить могут. Если мужчин станут гуртом отправлять на фронт.

Эта мысль запала Анне в душу. По данным газеты “Корабел”, двести семьдесят человек, работавших на верфи, уже отправили в отпуск, а в сентябре заберут в армию. Каждую неделю в армию уходит все больше людей.

– Если до этого дойдет, я тут же все брошу и – только меня и видели, – заявила Нелл.

Она достала из кармана комбинезона пудреницу и принялась пудрить нос и красить губы.

Анна пошла в столовую – вернуть столовые приборы; в душе у нее бушевала буря. Она уже не сомневалась, что всю жизнь мечтала стать водолазом, бродить по морскому дну. Но к этой уверенности примешивалась тревога: вдруг ей откажут?

После обеда мистер Восс послал ее в корпус 77. Такие поручения стали настолько привычными, что на этот раз замужние работницы ни слова не проронили. В кабинете на пятнадцатом этаже Анна попросила у секретарши капитана разрешения посмотреть в окно: ей хотелось взглянуть на тренировочную баржу водолазов.

– Да смотрите на здоровье, – бросила та; Анна уже не раз являлась в кабинет с поручениями, и секретарша заметно потеплела к ней. – Я-то уже и внимания не обращаю на этот вид, порой за неделю ни разу не взгляну – просто забываю про него.

Анна подошла к окну. Под ярким октябрьским солнцем раскинувшаяся внизу верфь походила на тщательно сделанный чертеж: суда всевозможных размеров стоят у причалов борт к борту, точно нанизанные на вилы: по четыре сразу. В сухих доках сотни канатов оплели корпуса кораблей, удерживая их на месте, словно связанного на берегу Гулливера. В восточной части верфи поворотный кран машет мощным кулаком; в западной части маячат гигантские клети стапелей. А вокруг прихотливо вьются железнодорожные пути. Но баржа для тренировки водолазов исчезла.

Между тем секретарша встала из-за стола и подошла к Анне.

– Всякий раз, как погляжу на все это, на ум приходит одна и та же мысль: Да разве мы можем не победить?!

Когда Анна вернулась в цех, мистер Восс сидел у себя в кабинете. Она положила пакет на стол и услышала:

– Погодите, мисс Керриган. Присядьте. И закройте дверь.

Они уже почти месяц не разговаривали с глазу на глаз. Анна села в то же самое жесткое кресло.

– Я заметил, вы предпочитаете в обеденный перерыв уходить из цеха?

– Да, вы правы, – сказала она. – Но я ведь ни разу не опоздала.

– Верно, не опоздали. И стали самым эффективным контролером среди работников обоего пола.

– Спасибо, сэр.

Пауза. Анна терялась в догадках. Неужто он вызвал ее в кабинет только для приятной беседы?

– Я видела “Миссури”, – сказала она, просто чтобы нарушить затянувшееся молчание. – На стапелях.

– Вот как, – отозвался он. – А представьте себе, как его будут спускать на воду. Вы ведь “Айову” здесь не застали, верно?

– Да, на три недели опоздала.

Ей было досадно даже вспоминать об этом: на спуске присутствовала миссис Рузвельт.

– Линкор, сходящий со стапелей в воду, – поразительное зрелище. Все прослезились.

– Даже вы?!

Вопрос она задала без всякой задней мысли: невозможно было себе представить, чтобы мистер Восс прослезился из-за корабля. Но в ее голосе сквозила легкая насмешка, и он рассмеялся – впервые за все время.

– Не исключаю, что и я проронил слезинку-другую, – признался он. – Хотите верьте, хотите нет.

Она широко улыбнулась:

– Но слезы-то наверняка были холодные.

– Просто льдинки. Падали на кирпичную мостовую и разбивались вдребезги, как стекляшки.

Анна все еще улыбалась, усаживаясь на свой табурет: после долгого отсутствия она с азартом взялась за работу. И только несколько минут спустя заметила, что в цехе необычно тихо. Как долго длилось это безмолвие? Она глянула на соседок, но ни одна из замужних женщин не подняла на нее глаз. Даже Роуз. При этом Анна чувствовала, что они следят за каждым ее движением.

И тут до нее дошло: замужние товарки уже про нее судачат.

Глава 6

Анна встретилась с Нелл у кинотеатра “Рокси”, в восемь часов там шел “Стеклянный ключ” с Аланом Лэддом. Но стоило ей взглянуть на распахнутый ворот пальто Нелл, на декольте, открывавшее нежно-кремовую грудь, и ей стало ясно: в кино они сегодня не пойдут.

– Слушай, у меня другое предложение, если, конечно, ты готова гульнуть без предрассудков.

Голос подруги непривычно звенел от предвкушения удовольствия. Конечно, готова, заверила ее Анна, и Нелл сказала: – У одного моего приятеля свой столик в “Лунном свете” – это ночной клуб. Он нас приглашает.

– Но у меня платье не для ночного клуба.

– Я его предупредила: ты у меня вроде серенькой мышки. Анна рассмеялась. На самом деле под пальто на ней было вполне приличное платье. Она рассказала матери, что у нее на верфи завелась подружка, она пригласила Анну в кино и как бы между прочим обронила, что Анна, конечно же, будет одета ужасно. Мать возмутилась и, отложив все дела, немедленно занялась туалетом старшей дочки: к простому синему платью, которое Анна однажды купила для Лидии накануне визита ее врача, она пришила плечики и баску. Анна тем временем расшивала воротник узором из бирюзовых бусин. Руки матери и дочери так и летали над платьем – казалось, они играют дуэт. Настоящего знатока одежды такими ухищрениями не проведешь, но результат их трудов не предназначался для въедливого изучения. Как говаривала Перл Грацки, “мы работаем на общее впечатление”.

Нелл остановила такси и велела водителю везти их на Восточную Пятьдесят третью улицу.

– Так отсюда пройти-то всего шесть кварталов! – воскликнула Анна. – Пошли лучше пешком, зато деньги сэкономим.

В ответ раздался напускной звонкий смех.

– Не волнуйся, – заверила ее Нелл. – Кроме этой мелочи мы за весь вечер не потратим ни цента.

Несмотря на режим затемнения, кварталы к северу от Таймс-сквер были освещены куда ярче, чем их район, где фонари горят в полнакала да слабо светятся тусклые лампочки у входа в кинотеатры. Анне редко доводилось бывать на Манхэттене поздним вечером, ее поразило количество военных на улицах: офицеры в тяжелых шинелях, матросы, солдаты, еще какие-то военнослужащие в незнакомой Анне форме. И все куда-то торопятся – можно подумать, на одно и то же срочное мероприятие.

– Чуть не забыла, – Нелл повернулась к сидевшей рядом Анне: – Ни слова о том, чем мы занимаемся.

– Что мы?..

– Шш-ш! – Нелл прижала палец к губам. После работы она успела покрыть ногти ярко-красным лаком.

– Ты имеешь в виду ве…

– Шшш!

– Почему?

– Ой, ну хватит! – с веселым укором промяукала Нелл. – Не надо дурочку-то валять.

– Кто из нас валяет дурочку?

Пауза.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – уже обычным голосом сказала Нелл и серьезно посмотрела на Анну. В свете уличных фонарей ямочки на ее щеках казались темными пятнышками. – Я должна быть уверена, что ты будешь вести себя нормально.

– Не волнуйся, – сказала Анна. – Обещаю: тебе не придется за меня краснеть.

Такси остановилось у блестящей белой двери недалеко от Мэдисон-авеню. Швейцар в цилиндре приветствовал девушек так, будто только их ему и не хватало для полного счастья. Выйдя из машины, Анна поразилась: вокруг гул, грохот; такое же ощущение она испытывает, выходя из своего тишайшего цеха на простор шумной верфи.

– Надо же, куда лучше, чем я ожидала, – заметила Нелл, оглядывая Анну, когда они сдали в гардероб пальто и шляпки. – Совсем другое дело.

– Ну, прямо от сердца отлегло, – проронила Анна, однако Нелл уловила иронию и, склонив голову набок, улыбнулась: – А ты смешная.

– Ты тоже.

Нелл взяла ее за руку и потянула туда, где гремела музыка и слышался шум голосов. Для Нелл эта маленькая пикировка – все равно что признание в дружбе, подумала Анна, мало какой девушке довелось услышать такое от Нелл. Прямо как Анна и Лилиан Фини: в десять лет они объявили, что они родные сестры. Главная причина похвалы, конечно же, в том, что сама Нелл в кремовом атласном платье с воротником “хомут” была на редкость восхитительна, никому и в голову не могло прийти, что в ее присутствии Анна привлечет к себе хоть малую толику мужского внимания.

Анна спускалась по невысокой пологой лестнице в зал и не верила, что это не сон: казалось, она волшебным образом попала в кинофильм. Ей нужно бы подготовиться, освоиться не торопясь, но на это нет времени, ее целиком поглотила окружающая обстановка: оркестр, фонтан, похожий на шахматную доску клетчатый пол, тысяча маленьких красных столиков, и над каждым стоит гул, будто там вьется пчелиный рой. Кивая направо и налево, Нелл скользила между столиками, то и дело останавливаясь, чтобы громогласно обменяться с сидящими за столом приветствиями и комплиментами. Взволнованная Анна молча следовала за ней.

За столиком возле переполненного овального танцпола их поджидали трое мужчин. Они выглядели более или менее одинаково: из нагрудного кармана торчит шелковый платок, в галстуке – дорогая с виду булавка. Отличительных черт немного: один из троицы хорош собой, а один из некрасивых по виду старше всех. Они громогласно осыпали девушек комплиментами, но сквозь стоявший в зале шум долетали лишь отдельные слова:

– … праздновать…

– … япошки предприняли…

– … сидят там…

– … шампанское…

– … пожалуйста, дорогая…

Анна старательно вслушивалась, отчетливо понимая, что производит впечатление чопорной девицы. Не умеет она непринужденно пикироваться с соседями по столу, как не умела в детстве скакать через веревочку: чтобы выбрать момент и смело впрыгнуть, нужно уловить ритм, а у нее это получалось плохо. Кругом сидят офицеры в форме, но атмосфера в зале такая, будто нет никакой войны. Почему двух поклонников Нелл, тех, что помоложе, еще не призвали?

Подали моллюсков и шампанское. Официант дрожащими руками (тремор, к военной службе не годен, мысленно определила Анна) не без труда разлил шампанское по широким бокалам. Анна еще ни разу не пробовала шампанского; в студенческом клубе она не пила ничего, кроме пива, а дома из спиртного был только виски. Светло-золотистый напиток шипел и пенился в ее бокале. Она отпила глоток, и сладкая с горчинкой жидкость, чуть покалывая, потекла в горло – так покалывает невидимая игла, утонувшая в игольной подушечке.

– Слушайте, какая прелесть! – воскликнула Анна.

– Потрясающе! – с трудом переводя дух, поддержала Нелл. – Целый день бы пила.

У Анны язык чесался пошутить: мол, хорошо бы принести в термосе немножко шампанского на работу, лишь бы только морпехи не унюхали, – но вовремя сдержалась.

Ее бокал быстро опустел, но подоспевший официант подлил еще. И постепенно, будто кто-то крутил регулятор температуры и пламя в духовке вспыхивало с новой силой, все вокруг – музыка, блеск, смех – слилось в одно яркое пятно; это уже не реальный клуб, а некое, ухваченное искоса общее впечатление, как сказала бы Перл Грецки. Такое преображение снесло все сдерживавшие Анну препоны. Щеки у нее запылали, сердце бешено колотилось, неведомая сила швырнула ее в самую гущу веселья.

Зазвучала музыка: быстрый танец. Некрасивый кавалер, тот, что моложе, снова представился: Луи, и, добродушно отмахнувшись от возражений, повел Анну танцевать:

– Не ломайся, все девочки танцуют. Ну-ка, вставай.

И, ухватив ее за руку, потащил на клетчатый танцпол. Анна заметила, что партнер прихрамывает. Деваться было некуда. Она на миг испугалась, что танцы двадцатых годов, которым она научилась у матери: пибоди, “техасец Томми”, брей-кэвей, – вряд ли годятся для свинга в стиле Бенни Гудмана, а именно его и играл оркестр. Но танцевать с Луи было легко: он ловко и умело, ухитряясь никого не задевать, вел ее по площадке. Анна догадывалась, каких усилий это ему стоило; возможно, он хотел замаскировать свою хромоту, и это ему прекрасно удавалось.

– Тебе весело? – спросил он. – Правда?

По-видимому, Луи взял на себя роль хозяина, от которого зависит успех вечеринки.

– А Нелл? Она тоже веселится? По ней ведь никогда не поймешь.

– Конечно, – заверила его Анна. – Нам всем весело.

Они вернулись за столик, бокалы у всех были снова полны. Появилась Нелл со своим красавчиком; наверно, она в него влюблена. Но когда Анна и Нелл пробивались сквозь толпу в дамский туалет, Нелл шепнула:

– А мой парень, с которым я встречаюсь, не явился, скотина такая.

– Ох, – Анна смутилась. – Может, он…

– Он похож на Кларка Гейбла, это все говорят. Давай посмотрим, может, он у входа стоит.

У входа его не было, и Нелл рассердилась:

– Вот гнида, черт его побери!

– Он что, ненадежный?

– Да он… связан. Иногда ему трудно смыться из дома.

– “Связан” – значит…

Нелл кивнула.

– Но жена у него – мегера.

– А дети есть?

– Четверо. Только дома ему жизнь не в жизнь – он минуты считает до встречи со мной.

– Тебя послушать, так ты прямо героиня из радиосериала про любовь, – заметила Анна.

– Их лучше не слушать, – заявила Нелл. – Только мозги загадишь.

– Моя мать их слушает.

– Почему он не пришел? Я сижу с этими занудами, только чтобы убить время, пока он не пришел.

– Луи не зануда, – возразила Анна. – Он очень даже приятный мужчина.

– Все они одинаковы, – бросила Нелл.

Значит, ничто не связывет красавчика с Нелл, заключила Анна и направилась к столику с твердым намерением теперь потанцевать с ним. Но снова очутилась на танцполе с Луи; правда, он развлекал ее тем, что указывал на присутствовавших в зале видных людей: оказывается, среди прочей публики сидят бригадный генерал, сенатор законодательного собрания штата, известный чернокожий ученый. Тут же сидит Лэйрд Крегар – прошлой весной Анна видела его в фильме “Оружие для найма” – и Джоан Фонтейн, получившая приз Американской киноакадемии за роль в фильме “Подозрение”. Анна была в восторге от этой картины. Мрачные повести из городской жизни нравились ей больше всего: после сеанса идешь домой, внезапно слышишь за спиной шаги, и у тебя от ужаса сводит живот.

– Да вы, Луи, тут всех знаете! – поразилась она.

– Пожалуй, да, – согласился он. – Одно досадно: они знать не знают меня.

Анна внимательно посмотрела на него: невысокий худощавый, лицо узкое, отчего зубы кажутся несоразмерно крупными. Вдобавок он прихрамывает.

– Чем же вы занимаетесь?

– Я актуарий, – пробормотал он и сменил тему, так что Анна не успела спросить, что это слово значит. – А вы?

Анна уже несколько раз чуть не проговорилась, что работает на верфи, и теперь была готова к такому вопросу:

– Секретарша, – коротко бросила она.

– Мне кажется, заведения вроде этого существуют исключительно для того, чтобы мы могли хоть ненадолго забыть про работу, особенно такую, как у нас с вами, – заметил Луи. – А контрабандное спиртное придает удовольствию оттенок греховности.

– Какой такой оттенок греховности? – изумилась Анна. – Я его что-то не улавливаю.

– Вам его и не уловить, в этом весь фокус. А наверху идет игра по-крупному, за столиками только серьезные игроки. Баккара, канаста, покер – во всяком случае, так мне говорят знающие люди. И кого только здесь нет – все, включая гангстеров. Вы, девушки, на гангстеров падки.

– А я гангстера еще ни разу не видела! – воскликнула Анна. – Хоть одного покажите.

– Далеко ходить не надо: по слухам, хозяин этого клуба – гангстер. Или был им во времена сухого закона. Он обычно сидит вон там. – Луи покосился на дальний угол зала. – Его зовут Декстер Стайлз. Он владелец нескольких клубов, поэтому здесь бывает редко.

– Декстер Стайлз, – повторила Анна. Это имя ей знакомо. – Какой он из себя?

– Похож на боксера. Крупный сильный мужчина, волосы темные. Может, он там и сейчас сидит, только мне не видно.

Наконец-то и красавец Марко пригласил Анну танцевать. Он похож на сурового киногероя: темные кудри, мрачноватый взгляд, недовольно изогнутые губы. Марко итальянец; потому, наверно, его и не призвали. Он первым делом обозвал Муссолини боровом – будто галочку в анкете поставил, – после чего смолк, но глазами шарил по залу, и Анна вскоре поняла, что он внимательно следит за Нелл: она танцевала с некрасивым кавалером, но не с Луи, а с другим. У Анны с Марко дело что-то не клеилось. Когда он в третий раз наступил ей на ногу, она, глубоко уязвленная, извинилась и отошла. Но направилась не к Луи, а в тот угол, который, по его словам, облюбовал владелец клуба. Там над столиком сгрудилось четверо мужчин. У Анны еще не растаяла пелена перед глазами от выпитого шампанского, ей по-прежнему казалось, что для окружающих она почти невидима; она подошла к столику и стала вглядываться в склоненные головы. Мужчины заметили ее сразу. Анна мгновенно догадалась, кто из них мистер Стайлз, и тут до нее дошло, что она его где-то уже видела.

– Дамский туалет у самого входа, – буркнул один из четверых.

– Нет, я… Извините, – проговорила Анна и круто развернулась, намереваясь уйти.

Декстер Стайлз… это же тот мужчина на пляже! От этой мысли ее бросило сначала в жар, потом в холод, она потеряла ориентацию в пространстве: казалось, весь зал вдруг опрокинулся набок. Перед глазами всплыли давно забытые картины: она едет с отцом на машине. Играет с девочкой. Декстер Стайлз – тот самый мужчина на обледенелом пляже. Такое совпадение казалось чудом. Не размышляя ни секунды, Анна бросилась назад, к столу: надо немедленно сообщить ему об этом чуде.

Мужчины снова воззрились на нее, теперь с нескрываемым холодом: им уже не до хороших манер. Сладкий флер от выпитого шампанского рассеялся, Анна почувствовала себя беззащитной, ничто не оградит ее от явно враждебных намерений младшего из троих компаньонов мистера Стайлза – верзилы с мощными челюстями и густыми, неровно подстриженными волосами.

– Ты, детка, прямо как дурная привычка: от тебя враз не отделаешься, – сказал он, – А ну, вали отсюда!

Декстер Стайлз уже вскочил на ноги, стал между столиком и Анной и, скользнув глазами по ее лицу, сдержанно, лишь с намеком на вежливость спросил:

– Чем могу вам помочь, мисс?

Он, естественно, ее начисто забыл. Та поездка на Манхэттен-Бич исчезла в далеком прошлом, точно выброшенный из вагонного окна огрызок яблока. Сама мысль о том, чтобы вызвать из небытия это воспоминание, казалась нелепой. Между ними повисло глухое молчание, и оно только ширилось.

– Я работаю в Бруклине, на верфи, – наконец выпалила Анна и, еще не договорив, поняла, что ляпнула это зря.

– Неужели? – Наконец-то ей удалось перехватить блуждающий луч его внимания. – Я читал в газетах, что теперь там стали брать на работу женщин. И что же вы делаете?

– Измеряю микрометром детали, – ответила она. – Но женщины работают и сварщицами, и клепальщицами…

– Сваркой занимаются?!

– Да, наравне с мужчинами. В маске не отличишь.

– Разве это нормально? Чтобы женщины работали наравне с мужчинами?..

Он смотрел на нее в упор.

– Не знаю, – смущенно проронила она. – Я-то в основном работаю вместе с женщинами.

– Что ж, приятно было побеседовать с вами, мисс?..

– Фини, – неожиданно для себя сказала она и протянула руку. – Анна Фини.

– Декстер Стайлз.

Они пожали друг другу руки, Стайлз коснулся рукава топтавшегося поблизости официанта:

– Джино, будь добр, проводи мисс Фини к ее столу и проследи, чтобы им принесли бутылку шампанского за счет клуба. Всего хорошего, мисс Фини.

Больше она его не интересовала. Декстер Стайлз вернулся к своим собеседникам.

Анна пробиралась сквозь толпу на танцполе, в ушах у нее звенело. До чего же странно все обернулось! И дело даже не в том, что она назвалась Фини – это фамилия Лилиан, подружки Анны с детских лет, – в таком заведении фальшивая фамилия вполне уместна; дело в другом: она попыталась замаскировать их давнее знакомство. Зачем? Ведь мистер Стайлз, возможно, припомнил бы ее имя и понял, кто она.

Вернувшись за свой столик, Анна погрузилась в глубокую задумчивость, хотя Луи всячески старался вызвать ее на разговор. С ее места Декстера Стайлза не разглядеть, скорее всего, она больше никогда его не увидит. Но едва Анна представила, как сложилась бы у них беседа, если б она назвалась своим настоящим именем, ей стало ясно, что интуиция ее не подвела, уловка была вполне уместна. Иначе наверняка посыпались бы вопросы: Как поживает ваш отец? Где он теперь? Чем занимается? От одной мысли, что пришлось бы на них отвечать, она сгорала от стыда и унижения.

Официант принес еще бутылку шампанского. Нелл с Марко вернулись к столу. Вид у Марко был очень довольный.

– Что случилось? – спросила Нелл, усаживаясь рядом с Анной. – Перепила, что ли?

– Может, и впрямь хлебнула лишнего.

На самом-то деле ей казалось, что никакое шампанское не развеет нахлынувшую глухую печаль, вернее, пустоту.

– По-моему, на сегодня хватит, пора закругляться, – сказала Нелл.

Такого поворота Луи никак не ожидал.

– Да бросьте, девочки! – воскликнул он. – Выпейте шампанского! Нам прислали бутылку – угадайте, от кого? От заведения! Я всю жизнь мечтал получить бутылочку шампанского за счет заведения!

– Какой же ты милый, Луи, – отозвалась Нелл.

– Очень хочу вам угодить. А раз лица у вас грустные, значит, ничего у меня не вышло.

За его веселостью проскользнула нотка отчаяния, Анна ее уловила и огорчилась.

– С тобой нам было просто замечательно, – заверила она, обняла рукой его узкие плечи и поцеловала в прохладную бледную щеку.

– О-ля-ля! – вскричал Луи.

Нелл обняла его с другого бока. Марко и второй некрасивый кавалер, который постарше, дружно засмеялись. На Луи невозможно сердиться.

– Сейчас упаду в обморок от счастья, – сказал Луи. – Держите меня, ладно, девочки?

Ни капли бурного веселья, царившего в клубе “Лунный свет”, не выплескивалось на Пятьдесят третью улицу; казалось, эти два мира не имеют между собой ничего общего. Анна взглянула на часы и поразилась: шел второй час ночи.

– Мне нужно срочно ехать домой, – сказала она.

Нелл не откликнулась. Если в начале вечера она была неестественно возбуждена, то теперь совсем сникла.

– Ты с ним завтра увидишься? – спросила Анна.

Нелл покачала головой:

– В выходные он не может улизнуть из дома. А сегодня взял и не пришел, крысеныш несчастный, вот я и бешусь.

– Это он тебе такое платье купил?

– Да, в Палм-Бич, – ответила Нелл. – Ездил по делам в Майами, и я с ним увязалась. Ты, небось, от меня в шоке? – с мрачной беспечностью спросила она.

– Чуть-чуть, – призналась Анна, – Мне кажется, это… опасно.

– Только для него, мне-то терять нечего. А он уверяет, что ради меня готов рискнуть всем. – Она грустно улыбнулась. – Только не говори, что ты думала, я – ангел.

– Нет-нет. Да я так и не думала.

– Тем более что ангелов никаких нет.

Анна молчала.

– По-моему, ангелы просто врут лучше всех, – угрюмо бросила Нелл. И после паузы спросила: – А ты, Анна, ты – ангел?

Анна слушала шорох осенних листьев на асфальте и ловила аромат гардении – это Нелл надушилась. Никто никогда не задавал ей такого вопроса. Это само собой разумелось.

– Нет, – сказала она. – Я не ангел.

Их глаза встретились, и девушки поняли друг друга.

Нелл повеселела и взяла Анну под руку. Они шли мимо особняков, похожих на мастерски сделанные коробки с драгоценностями.

– Но ты это очень ловко скрываешь, – шепнула Нелл.

– И, по-моему, правильно делаю.

– Из тебя вышла бы шпионка или сыщица. Никто не догадался бы, кто ты на самом деле и на кого работаешь.

– Я хочу стать водолазом, – сказала Анна.

Глава 7

Декстер Стайлз ехал через Бруклин по Восемьдесят шестой улице и краем глаза увидел, что Баджер, глянув на наручные часы, потянулся волосатой лапой к ручке радиоприемника, скорее всего, чтобы послушать свежие – в пять тридцать утра – новости. Декстер сбросил его лапу с ручки.

– Почему это? – буркнул Баджер.

– Не смей трогать чужую машину без разрешения хозяина. В Чикаго тебя этому не учили?

– Извините, босс, – смиренно пробурчал Баджер, но в его неуступчивом веселом взгляде не было и намека на покорность. И точно, бурчание возобновилось: – Когда… когда я просто сижу в машине, я ведь тоже ее трогаю, понимаете? И когда откидываюсь на спинку сиденья, опять же трогаю.

– Если хочешь получить затрещину, так и скажи.

– Чего вы всю ночь ко мне цепляетесь?

Декстер искоса глянул на него. У Баджера есть немало свойств, от которых у ангела лопнет терпение, в частности, он довольно точно определяет настроение босса. А босс уже злится всерьез, только не может вспомнить из-за чего. Может, из-за того, что Баджер загромоздил своей тушей весь салон, причем вот-вот наступит час суток, который Декстер особенно любит: это краткий промежуток между ночью и зарей, когда ты лишь предчувствуешь свет, но его еще не видно.

– Да, та девушка, – вспомнил он. – Ты нагрубил девушке, которая подошла к моему столу. Мисс Фини.

От изумления Баджер даже разинул рот.

– Если бы в “Какого черта” – еще бы ладно, – продолжал Декстер; он имел в виду придорожную гостиницу во Флэтлэндз, они туда заглянули после отъезда из клуба “Лунный свет”. – Пусть даже в “Сосны”, хотя и там никто ни разу не слышал, чтобы мистер Хили так разговаривал с клиентом. Но уж точно не в “Лунный свет”.

– Слишком шикарное заведение?

– Вроде того.

Баджер тяжело вздохнул:

– В Чикаго все было по-другому.

– Слыхал, слыхал.

В последние семь ночей Баджер ему все уши прожужжал про шикарные кабаки, где подают джин, про бесподобных дамочек и красивейшее озеро; а главное – про идеальный, без сучка, без задоринки договор между Синдикатом и законниками. Баджер обожает Чикаго, вот только Чикаго не отвечает Баджеру взаимностью. Что-то в Городе ветров пошло совсем не так, как надо, и менее удачливый парень сейчас кормил бы рыб на дне озера Мичиган. Но мать Баджера – любимая племянница мистера К. Велись кое-какие переговоры; в результате мистер К. позаботился, чтобы его внучатый племянник перебрался в Бруклин, а там передал его с рук на руки Декстеру – для обучения и дальнейшего руководства. Вообще-то за рулем должен сидеть Баджер, но Декстер скорее согласился бы назначить парня своим юристом, чем посадить его за руль новенького “кадиллака”. Это же 62-я серия, цвет мягкий серый, один из последних красавцев, сошедших с детройтского конвейера, после чего завод перешел исключительно на военную продукцию. Декстер обожает водить машину. Едва ли в Нью-Йорке наберется десяток мужчин, которые проводят за рулем столько же времени и сожгли столько же купленного на черном рынке бензина, сколько Декстер.

– Эй, босс, вы же не туда свернули.

– А это смотря куда мне надо попасть.

– Я думал, вы везете меня домой.

Баджер имел в виду Бенсонхерст: он ночевал в доме престарелой незамужней сестры мистера К., в спальне для гостей.

В Грейвсенде они заскочили в “Сосны”, а потом Декстер отвлекся и неожиданно для себя очутился в Бей-Ридж. Неделями раньше он уже был поблизости: заехал навестить компаньона на холмистой улице повыше форта Гамильтон и там обнаружил роскошный вид на Нэрроуз. Что ж, пора возвращаться, решил Декстер, но вдруг понял, что перед ним Аппер-Нью-Йорк-Бей, только объятый тьмой: на судах и в порту – ни огонька. Режим затемнения. Но в этой непроглядной тьме он ощущал динамическую плотность. Его глаза сразу вычленили главное: огромные корабли один за другим, точно хищные звери или призраки, выскальзывали из гавани через равные промежутки времени. Конвой шел в открытое море. В этом беззвучном движении было что-то нездешнее, неземное. Декстер терпеливо считал; наконец гавань покинуло последнее, двадцать восьмое судно; впрочем, неизвестно, сколько времени длился этот парад до его приезда. Завершил действо маленький катерок: он закрыл проход в противолодочном заграждении. После того случая у Декстера вошло в привычку раз в несколько дней заезжать в Бей-Ридж ночью, в надежде еще раз поглядеть на такой конвой.

– Ты же молодой здоровый парень, Баджер, – не выключая двигателя, начал он. – Почему в армию не пошел?

– Я не солдат, вот и не пошел.

– Ты именно солдат. Как и я.

– Солдат, да не такой.

– Твой двоюродный дед – наш генерал.

– Он не любитель ходить строем.

Декстер сурово зыркнул на него:

– Если бы мистер К. велел нам идти строем, мы пошли бы строем. Вели он обрядиться во фраки с бабочкой – обрядились бы во фраки. Может, ты по зрению непригоден к военной службе, а, Баджер?

– Я?! – взвился Баджер. – Да у меня глаза, как у сиамского кота. Я с крыши отеля “Дрейк” запросто ловил светосигналы, а их подавали аж с середины озера Мичиган.

Опять Чикаго. Пока Бакстер восторженно описывал прелести чикагской жизни, Декстер, не сводя глаз с порта, обдумывал то, что ему сообщили в забегаловке “Какого черта” и в “Соснах”: дела идут – хуже некуда. Не хватает бензина, чтобы объезжать придорожные кафе и закусочные. Скорее всего, та же картина и на Лонг-Айленде, и в Палисейдс, туда он смотается сегодня вечером и в понедельник.

Вдобавок Хилз, его человек в “Соснах”, сообщил, что от Хью Макея – прежде он ведал карточными играми – теперь добра не жди: Хью стал играть по-крупному, назанимал кучу денег, стал запускать лапу в кассу, и его выкинули с работы. Теперь он угрожает сдать Хилза, если тот не возьмет его обратно, причем с приплатой. Заявляет, что за восемь месяцев навидался в “Соснах” такого, что его показаний хватит, чтобы упечь всех в Синг-Синг. Декстер попытался припомнить, как выглядит Хью Макей. Обычно, увидев человека, он тут же вспоминает его имя, но чтобы вспомнить внешность, одного имени мало.

– А все-таки чего ей надо-то было? – процедил Баджер. – Той сучке, которая все к нам липла.

– Попридержи язык.

– Она же меня не слышит.

Декстер дивился его наглости, только не подавал виду. Зато он понял одну вещь, которая раньше от него ускользала: Баджер свято верит, что он под надежной защитой. По недомыслию он принимает протекцию мистера К. за неприкосновенность; видимо, ему невдомек, что родной брат мистера К., успешно карабкавшийся вверх, потом бесследно исчез, и с ним еще минимум два двоюродных брата. Этим недомыслием и объясняется подчеркнутая почтительность Баджера по отношению к Декстеру, но за этим фасадом кроется насмешка.

– Выходи, – скомандовал Декстер.

Бакстер был явно ошарашен.

– Пшел вон. Живо!

Бакстер забормотал что-то, но, видимо, поняв, что Декстер не шутит, распахнул дверцу и ступил в непроглядную тьму. Декстер нажал на газ и бесшумно покатил прочь. Но разок все же глянул в зеркало заднего вида: еле различимый Баджер, в дешевеньком костюме, который Декстер неделю назад купил ему в “Крофордз”, смотрел вслед лимузину. Непросто ему будет добраться назад в Бенсонхерст, даже если он знает адрес. Обломать рога этой необкатанной ирландской деревенщине – плевое дело. Другого выбора с таким парнем нет – только вломить ему хорошенько, да не один раз, пока не дойдет. То, от чего мистер К. уберег Баджера в Чикаго, сущая ерунда по сравнению с тем адом, в который он попадет здесь, в Нью-Йорке, если не научится соблюдать субординацию. Никакой неприкосновенности нет и быть не может. Думать, что у тебя она есть, – самоубийство.

Но нет худа без добра. Теперь, пожалуй, дня два парень будет зализывать раны и, значит, отстанет от Декстера. По правде говоря, Декстер предпочитает иметь дело с женщинами: с ними куда легче. Он охотно передал бы им весь бизнес, если бы нашел таких же крутых баб, как владелицы баров, из-под полы торговавшие спиртным во времена его юности: Техаска Гинан, Белл Ливингстон… Чтобы удрать от блюстителей сухого закона, эти бабенки запросто поскакали бы по крышам. Но нынешние женщины не любят прибегать к оружию; впрочем, таскать под платьем пушку, честно говоря, не очень-то удобно. Декстер и сам не носит под мышкой пистолет в кобуре: какой смысл шить костюм у Ф. Л. Данна, если потом сам же портишь безупречный покрой? А таскать пистолет в специальной сумочке – такое бывает только в кино. Оружие надо кожей чувствовать.

Он уже подъезжал к Манхэттен-Бич, и тут настал тот самый волшебный час, когда небо сулит многое; Дестер ощущал это физически: теперь дышалось широко и вольно. Он любит смотреть, как светлеет восток; прежде там стояли шикарные отели. Когда Декстер был маленьким, его отец работал на кухне “Ориенталя”. Отель снесли, когда Декстеру стукнуло одиннадцать, тем не менее он запомнил его во всех подробностях; казалось, призрачный фасад отеля по-прежнему с распростертыми руками выходит к морю, тенты и флаги хлопают на ветру. А внутри – мили и мили крытых красной ковровой дорожкой коридоров; в них стоит непрерывный гул: скорее всего, это приглушенные голоса обслуги, в том числе и отца Декстера, – всех, кто невидимо трудился тогда в роскошном отеле. Декстеру было строго-настрого запрещено появляться на пляже “Ориенталя”. Пляж – только для привилегированных постояльцев.

В феврале, сразу после трагедии в Перл-Харбор, береговая охрана перекрыла выход на восточную часть Манхэттен-Бич; там, среди домиков для отдыхающих, вырос центр военной подготовки. Декстер постоял у ворот, не сводя глаз с чуть посветлевшего на востоке неба. Там все происходило постепенно, но воспринималось иначе: вроде бы считаные секунды пролетели, и вот уже день.

Дом Декстера стоял в западной части Манхэттен-Бич. По распоряжению хозяина входную дверь держали незапертой. Милда оставила ему полный кофейник. Декстер подогрел кофе, налил себе чашку и поднял шторы затемнения на окнах, выходивших на море. Только поглядев окрест, он точно знает, что за погода на дворе. И чем шире разгорался восход, тем отчетливей было видно, какое множество судов собралось в гавани: лихтеры, барки, танкеры, причем некоторые застряли на карантин. По каналу Амброуз зигзагом сновали минные тральщики с деревянными корпусами. Буксиры, точно цирковые клоуны, неотступно вились вокруг кораблей, которые направлялись в Аппер-Нью-Йорк-Бей.

Взяв с собой кофе и бинокль, Декстер вышел на заднее крыльцо, откуда открывается вид на море. Несколько минут спустя появилась заспанная Табата в бледно-лиловом халатике. Декстер обрадовался: по воскресеньям дочка обычно спит допоздна. В ее золотисто-каштановых волосах – того же цвета, что у матери, – еще виднелись вмятинки от заколок; наверно, она их только что поспешно сняла, чтобы отец не дразнил.

– Табби, киска моя, – сказал он, целуя ее в подставленную щеку, – ты что, пьешь мой кофе?

– Да тут почти одно молоко.

Обняв колени, она калачиком свернулась на стуле. Ветер продувал насквозь ее тонкую сорочку.

– Неужто вчера не засиделась с подружками до ночи?

В последнее время к ней чуть ли не каждый день приезжала хотя бы одна подружка (чаще всего Натали, не внушавшая Декстеру доверия), а то и две-три. Они мастерили из расплавленного воска булавки на лацканы или особым способом красили юбки: макали юбку в котел с краской, а потом, намотав ее на палку от метлы, сушили. Результат получался устрашающий.

– Каких-нибудь кинозвезд вчера видел? – спросила она.

– Дай вспомню. Там была Алин Макмаон, да, еще Венди Барри. Джоан Фонтейн, она завоевала награду Американской киноакадемии.

Чтобы поддразнить дочку, он перечислял только актрис.

– А больше никого?

– Ну, еще мельком видел Гэри Купера. Уже заполночь.

Она захлопала в ладоши.

– Что он делал?

– Сидел рядом с женой, сиял от счастья и то и дело заказывал ей мартини.

– Ты всегда рассказываешь одно и то же!

– Что поделать, так оно всегда и бывает.

На самом деле все бывало совсем не так. Декстер никому не рассказывает, что он видел в потайное оконце на третьем этаже клуба. Он предоставлял эту возможность мистеру Уинчеллу, старому другу и надежному человеку: Уинчелл виртуозно владеет искусством говорить что-то и при этом не сказать ничего.

– А еще кто?

Табби надеялась узнать что-нибудь новенькое про Виктора Мэтьюра. В прошлом году они с Натали посмотрели “Ночной кошмар”. Налюбовавшись на Мэтьюра в купальном костюме, Табби стала его ярой поклонницей. Теперь слащавые фотографии кинозвезды, для сохранности прикрытые целлофаном, украшают ее школьные учебники.

– A-а, если ты про Виктора, то кого не было, того не было, – сказал Декстер.

– Я про него ни слова не сказала, – сдержанно проронила она. – У него есть более серьезные дела, чем шататься по клубам. Он вступил в ряды береговой охраны.

В прежние времена Табби вставала спозаранку, приходила к отцу с чашкой молока, и они вместе встречали новый день. Его поражала проницательность дочки, ее серьезное, вдумчивое отношение к разным мелочам, он воображал, что настанет день и они вместе займутся бизнесом – разумеется, легальным. Но за прошедший год эти надежды растаяли: Табби переменилась, стала причесываться под Веронику Лейк[17] и страшно увлеклась доской Уиджа[18]. Тем не менее раз в две недели, будто соблюдая некий ритуал, она по-прежнему утром заглядывает к нему в спальню.

– Ну, Табс, какие на сегодня планы?

– Мы с Натали что-нибудь придумаем.

– Что, например?

– Может, сходим в кино. А может, зайдем куда-нибудь поблизости, съедим мороженого.

Она старательно избегала его пристального взгляда, и он понял: тут замешаны мальчики. Натали прямо-таки бредит мальчиками, а Табби, повзрослев, стала, пожалуй, чересчур хорошенькой. Он, разумеется, вовсе не мечтал, чтобы его единственная дочь выросла дурнушкой, но броская красота опасна: можно впасть в зависимость от нее. Куда лучше красота скромная, неяркая, видная лишь внимательному взгляду. Табби покрыла коробочку из-под аспирина алым лаком для ногтей, насадила ее на булавку – чем не украшение на лацкан пиджака? – и назвала “Коробочкой желаний”. Скорее всего, в ней лежит клочок бумаги с тайным пожеланием. Мысль о том, что у Табби завелась тайна, неприятно царапнула его.

– Хочешь взглянуть? – спросил Декстер, протягивая дочери бинокль.

Она отрицательно мотнула головой, достала пилочку для ногтей и принялась шлифовать свои безупречно овальные ногти.

– Пожалуйста, отвечай толком.

– Нет, папа, спасибо.

– Кораблей-то – не счесть.

– Я вижу.

– Каким образом? Ты же не сводишь глаз с ногтей.

– Да я их тут каждый день вижу.

Он снова поднес к глазам бинокль, ища в беспокойной водной ряби боевую рубку подводной лодки. Сеть, протянутая поперек пролива Нэрроуз, защищает Аппер-Нью-Йорк-Бей, но Декстеру ясно: ничто не помешает субмарине незаметно обогнуть Бризи-Пойнт – на нем стоит форт Тилден – и прокрасться туда, где волны бьются о скалы чуть ниже его собственного дома. Он вглядывался в море, опасаясь появления подлодки и одновременно как бы предвкушая и даже надеясь: а вдруг она и впрямь появится?..

– На, держи. – Он сунул бинокль дочке в руки, чтобы переключить ее внимание на себя. – И смотри в оба, не лезет ли какой фриц на берег, они ведь уже делали такую попытку, помнишь операцию на пляже Амагансетт?

– Ну, что ты, папа, сюда-то им зачем лезть? Здесь же ничего важного нет.

– Как зачем – помочь тебе делать маникюр. Похоже, это дело первостатейной важности.

Она рывком запахнула халатик и гордо удалилась. Декстер злился и на дочь – за ее тщеславие, и на себя – за то, что не выдержал и сорвался. Проявил слабость.

Декстер выплеснул остывший кофе на камни и пошел в дом. В гардеробной достал из кобуры на лодыжке револьвер и запер его в специальном ящике. Повесил куртку и брюки в шкаф, рубашку бросил в угол – ее заберут в стирку – и, оставшись в одних шелковых трусах, обмылся над раковиной холодной водой. И только тогда направился в спальню. Там сладковато веяло мускусом, вокруг небрежно брошено белье. Альков с их огромной роскошной супружеской кроватью – полная противоположность суровому казарменному стилю жизни, которого жестко придерживались предки его жены, убежденные пуритане. Он прислушался: Гарриет тихонько посапывает, и он скользнул к ней в постель. Горевший в женином будуаре светильник выхватил из сумрака ее скулы, ее манящие губы. До чего же она хороша, его Гарриет. До головокружения хороша. С чего он взял, что ее дочь будет менее красива? Даже во сне Гарриет выглядит бесстрастной; стало быть, Декстер должен разбудить ее страсть. Этим он и занимается еще с той поры, когда ей было всего шестнадцать лет: он тогда развозил клиентам спиртное и упросил ее ездить вместе с ним, а вечерами прерывал свой бизнес, чтобы в лунную ночь где-нибудь на тыквенном поле на Лонг-Айленде всласть потрахать Гарриет, задрав ей на голову красивое девичье платье, осыпанное палой листвой. А тут к ночи в нем накопился немалый заряд раздражения, оно требовало выхода, точно скаковая лошадь, подрагивающая от нетерпения у стартовой калитки. Пора действовать? Он всегда готов. Гарриет даже не успела проснуться, а он уже был в ней.

– Доброе утро, милый, – хрипловато пробормотала она; в молодости она стеснялась своего голоса, но с возрастом он стал ей даже нравиться. – Не самый вежливый способ будить человека.

– Ночь выдалась долгая, – отозвался Декстер.

Наутро, перед мессой, новый священник отвел Декстера в сторонку – поговорить о колоколе. Как на грех, в нем обнаружилась “невидимая трещинка”. Мало того, что звук уже не тот, что прежде, – рано или поздно колокол может развалиться, упасть с колокольни и, упаси Боже, придавить кого-нибудь из прихожан. Клир всегда полагал, что Декстер охотней других откликается на нужды церкви, ведь сам он живет припеваючи благодаря греховным занятиям. Он уже занимался алтарной плитой, на которой обнаружился скол, новыми одеяниями для мальчиков-хористов, а теперь – еще и колокол. По мнению Декстера, звук у него что надо. Собственно, сам он ничуть не возражал бы, если бы церковники звонили в него пореже.

– Удивительное дело, святой отец, – сказал он, когда они вышли из церкви Святой Маргариты, а если попросту – Святой Мэгги, и остановились неподалеку в пушистых кустах. – Церкви-то еще и двадцати пяти лет нет.

– Во время Депрессии мы никаких ремонтных работ не проводили, – вполголоса проронил священник.

– Не совсем так. Ваш предшественник, отец Бертоли, выпросил у меня денег на ризы и на потир, не говоря уж о гобеленах, что висят в апсиде – с изображением станций на крестном пути.

– Только вашей щедростью и держимся, – не поднимая глаз, нараспев произнес священник.

В безжалостном свете дня Декстер вгляделся в лицо собеседника: человек еще молодой, но под глазами мешки, румянец рдяной, не по сезону: небось, пьет по-черному. Среди церковников-итальяшек этот грех встречается реже, чем у ирландских пастырей, но не сказать, что таких вовсе нет, особенно среди тех, кто дал обет безбрачия. Декстер смолоду уразумел, что человеком движут страсти, на этом он и строил свое благополучие. Видя, как иерархи римско-католической церкви с маниакальным упорством требуют, чтобы священники отказались от удовлетворения главнейшего, заложенного природой инстинкта, он лишь укоризненно качал головой. Бертоли стал играть на бегах. Декстер дважды столкнулся с ним в Белмонте и раз в Саратоге – во время его “отступлений от веры”. Его перевели в город, где нет ипподрома, а на его место прислали другого пастыря, отчаянного пьяницу, и теперь он требует поставлять ему более качественные чернила: мол, при его скудном жалованье они ему не по карману. Кто бросит в него камень?

Декстер и не думал слушать проповедь. Религию он ни в грош не ставит и числится прихожанином церкви Святой Маргариты только для того, чтобы его не перетягивали в епископальную церковь, к которой принадлежит родня жены. Якшаться с этими пуританами?! Боже упаси. Хочешь не хочешь, а изволь битый час сидеть в церкви; уж лучше провести это время в запятнанном кровью, провонявшем ладаном католическом соборе. Зато во время мессы можно тщательно обдумать предстоящие дела. Сегодня, к примеру, он размышлял, как ему быть с Хью Маки, погрязшим в долгах торговцем, который пытается шантажировать Хилза. Хилз, если его не злить, – добродушнейший малый, но сейчас даже он начинает яриться.

Как положено, после службы прихожане какое-то время дружески беседовали возле церкви, потом Декстер загрузил свое семейство в “кадиллак”, и они двинулись на Саттон-плейс к своякам, а это не ближний путь. Не успели отъехать, как близнецы принялись фехтовать прутьями.

– Папа! – взвизгнула Табби. – Скажи им, пусть перестанут!

– Баста, ребята! – цыкнул Декстер.

Близнецы стихли. Но между ними, будто по телеграфным проводам, постоянно бежали веселые искорки.

– Вчера в охотничьем клубе они затеяли играть в джай-алай[19] возле самой террасы, – ябедничала Табби, – и гоняли мяч, пока не вмешались взрослые и не положили этому конец.

– Не ябедничай, – одернула ее Гарриет.

– Мы же не шумели, – обиженно вставил Джон Мартин.

Декстер не мог понять тяги сыновей к рекламным конкурсам, особенно часто проводившимся в кинотеатрах. Мальчики били чечетку, ходили колесом, висели на брусьях вниз головой и свистели сквозь зубы. Если номер удавался, они возвращались домой с призами: рожками, губными гармошками или роликовыми коньками; все это либо уже имелось у них, либо они запросто могли эту дребедень купить. Декстер опасался, что мальчишки растут вертопрахами.

– В охотничьем клубе джай-алай не считается настоящим спортом, верно? – поддел он жену. – До стипль-чеза ему далеко.

– Там давным-давно не устраивают скачек, – ровным голосом отозвалась она. – И тебе это известно.

Еще юной девушкой она ездила на скачки вместе с матерью: та надеялась, что дочь найдет себе мужа с достойной родословной, хорошо бы какого-нибудь заезжего британца, приехавшего на ипподром Рокавей-Бич поболеть за команды Оксфорда и Кембриджа.

Гарриет раньше презрительно отзывалась о завсегдатаях Охотничьего клуба “Рокавей”:

– Это же кучка старичья – наклюкаются и пускают слюни, глядя на игроков в поло.

Изредка заезжая туда, они с Декстером взяли за правило непременно подыскивать новое местечко, где они лишний раз могли подкрепить свои супружеские обеты. Но в последнее время Гарриет почему-то полюбила клуб, зачастила туда и охотно потягивает коктейль “Розовая дама” с тем самым старичьем, над которым прежде посмеивалась, слушая их бессвязные байки про приемы у королевы Виктории, когда они еще только начинали выезжать в свет. Она даже научилась играть в гольф. Все эти перемены почему-то тревожили Декстера.

– Нам вообще туда ездить ни к чему, – пробурчал Джон Мартин. – Мы ведь там чужаки.

– А ты научись играть в поло, – посоветовал Декстер. – И очень скоро станешь своим.

– Так у нас же нет лошадей, – напомнил отцу Филип.

Родители Гарриет сидели лицом друг к другу на противоположных концах длинного стола. Окна столовой выходят на Ист-Ривер чуть южнее Хелл-Гейт, там, где Ист-Ривер впадает в пролив Лонг-Айленд. С виду Бет Берринджер – классическая старая перечница: лицо – точно иссеченная трещинами и складками дельта пересохшей реки с притоками, и всем этим рельефом управляет энергичная челюсть добермана. Но стоит ей молча устремить прекрасные голубые глаза на престарелого мужа, и тот немедленно начинает действовать или же замирает на месте. Никто, кроме нее, на такое не способен. За столом непременно присутствуют их сын и три дочери, все с мужьями и потомством в виде четырнадцати сообща произведенных внуков, кроме троих старших мальчиков: те остались в школе. Двое слуг уже резали и подавали ростбиф; из всей румынской прислуги Бет Берринджер особо благоволила лишь к ним. Артур вознес благодарственную молитву, и за столом воцарилась тишина, все неслышно жевали, снаружи доносился лишь плеск воды и тарахтенье судовых двигателей на Ист-Ривер, пока в столовой не зазвенели детские голоса.

Затем семейство быстро уничтожило яблочную шарлотку, покрытую щедрым слоем взбитых сливок, и женщины потянулись кто в кухню, кто в библиотеку, а дети побежали в спальни и в детскую. Мужчины остались в столовой и в привычном порядке расселись возле Артура: по правую руку – его единственный сын, Артур-младший (по прозвищу Купер), по левую – Декстер. Рядом расположились зятья: Джордж Портер, хирург, – справа от Декстера, Генри Фостер, школьный учитель, – слева. Наконец-то настало время беседы, Декстер целую неделю ждал этого часа.

Возле раздвижных дверей в столовую стояла Табби, по-видимому, не зная, куда себя деть.

– Иди-ка сюда, Табс, – позвал он дочь, предварительно заручившись одобрительным кивком тестя. – Посиди минутку с нами. – И придвинул свободный стул к углу стола.

Табби села, деликатно покашливая: от сигареты Купера, от трубки главы семейства и от сигары Джорджа Портера свивалась густая струя дыма. Декстер и Генри Фостер вообще не курят, это единственное, в чем они схожи. Фостер, школьный учитель, носит твидовые пиджаки с кожаными заплатами на локтях и ездит на старом “форде” “жестянка Лиззи”.

Тесть разлил по бокалам портвейн. После Великой войны он в чине контр-адмирала вышел в отставку и занялся банковским делом, но даже военная выправка не прибавляла Артуру ни сантиметра – роста он среднего, и только. Руки маленькие, розовые, седые волосы поредели, он всегда хорошо одет (костюмы от “Брукс Бразерс”), но мог бы одеваться еще лучше (на Сэвил-роу). Ездит на “плимуте” цвета грязи, выпуск 39-го года. Но, несмотря на внешнюю неказистость, от Артура исходит мощный жизненный ток, какого Декстер не чуял больше ни в ком. И он не скрывает, что искренне восхищается тестем.

– Ну-с, ребятки, – начал старик, не обращая внимания на Табби. – Что слышно?

Он не имел в виду газетные новости. Старик познакомился с Рузвельтом, когда тот был губернатором и часто наезжал в Вашингтон: там он занимался выпуском облигаций военного займа и помогал разрабатывать проект ленд-лиза. Близкие друзья Артура по военно-морской службе уже командуют флотами. Короче говоря, Артур Берринджер много чего знает, но при этом отдает себе отчет, что именно высокие знакомства открывают ему путь наверх, хотя его потенциальные конкуренты обладают бесценным жизненным опытом.

Разговор начал Генри Фостер – как водится, с последних новостей из Уэстчестера: в этом городке находится частная школа “Элтоновская академия”, в которой он работает. Одна из тамошних жительниц вбила себе в голову, что живущая рядом семья (а соседствуют они уже восемь лет) – немецкие шпионы и только притворяются американцами.

– Она решила, что все соседи, даже дети, маскируют свой акцент, – сказал он. – Но она же слышит: немецкий из них так и прет. Пришлось отправить ее в лечебницу.

– Что скажешь? – обратился старик к Джорджу Портеру, военному врачу.

– Война – это большой стресс, вот мозг у этой женщины и не выдержал, – ответил Джордж. – Не исключаю, что она еще очухается.

Декстер пристально наблюдал за Табби: как-то она на это все отреагирует? Но дочь, не поднимая глаз, сосредоточенно снимала корку с дольки лимона.

– А вдруг соседи и впрямь немцы, – предположил Купер.

Его отец недовольно поморщился.

– Нам, преподавателям Элтоновской академии, придется даже на День благодарения вести занятия, – продолжал Генри. – Мужья далеко, матери работают… Некоторым мальчикам, кроме школы, и пойти-то некуда.

Чтобы вовлечь Табби в разговор, Декстер сказал:

– А некоторые девушки из нашего клуба работают на верфи – тут, в Бруклине. Сварщицами, слесарями… Их там уже сотни.

Престарелый хозяин дома недоверчиво переспросил:

– Прямо-таки сотни?

– Это, пожалуй, опасно, – глянув на отца, заметил Купер.

Смысл его реплики был не вполне ясен: то ли опасность грозит девушкам, то ли всему миру. Очень может быть, что Купер и сам не знал, что имел в виду. Сын по всем статьям уступал отцу, особенно по части интеллекта: в нем сошлись все недостатки рода. Старик это сознавал; еще бы не сознавать – Купер же работает в его банке. Когда между отцом и сыном случаются стычки и обиды, Декстер особенно остро ощущает свою естественную, живую связь с тестем. Купер ни разу в жизни не открыл отцу глаза на то, о чем старик еще не слыхал, зато Декстер видел и знал такое, чего тестю не положено было видеть и знать без ущерба для собственной репутации. Тесть ближе к земле, он лучше понимает, на чем она держится, чем кто-либо из нескольких поколений рода Берринджеров. А Декстер – единственный из его зятьев, который никогда не требовал и не клянчил у тестя ни цента.

– Ну, не знаю, Куп, – мягко отозвался старик. – Чем опасно-то?

– У девушек нет опыта в кораблестроении.

Табби не сводила глаз с деда, но он ни разу даже не взглянул на нее. Типичный недостаток его поколения: они понятия не имеют, на что способны женщины.

– А на мужчин эти девушки, часом, не смахивают? – хмыкнул Джордж Портер, обращаясь к Декстеру.

Портер с женой частенько засиживаются в “Лунном свете”. Реджина, старшая сестра Гарриет, – настоящая бой-баба. Ездят они на подновленном “дюзенберге-23” цвета “желтый шифон”. Благодаря своему потайному окошку Декстер знает, что щеголеватый доктор заезжает туда и с другими женщинами. Джордж понимает, что Декстер в курсе его шашней, и это обстоятельство только способствует взаимопониманию и теплым отношениям между ними.

– Девушки как девушки, – сказал Декстер, – В обеденное время их в кафе-автоматах полным-полно.

– Я в кафе-автоматы не хожу, – заметил престарелый хозяин дома. – Ты лучше их нам обрисуй.

Преобразить мисс Фини в целую череду девушек совсем не просто. На помощь пришел инстинкт самосохранения: Декстер всегда стремился предотвратить малейшие сомнения в своей безоговорочной преданности жене. Одно дело, если ходить тайком на сторону позволяет себе Джордж Портер, сын министра, выходец из старинного рода. Но Декстер – дело другое; ему такие вольности непозволительны. Отец Гарриет дал свое благословение на их брак под честное слово зятя, что он будет свято хранить супружескую верность, и Декстер охотно согласился. В сущности, тогда – как и во многих других случаях – тесть оказал ему услугу. Разврат не менее гадок, чем наркомания; Декстер не раз видел, как он калечит людям жизнь.

– Обычно им чуть за двадцать… – начал он. – Темноволосые, имена и фамилии ирландские… Славные, приличные девушки. За светской жизнью не гонятся.

– Еще как гонятся, раз ходят в “Лунный свет”, – вставил Генри Фостер, противник ночных клубов.

– Те и впрямь чувствовали себя не в своей тарелке, – задумчиво согласился Декстер. – Наверное, их кто-то туда привез.

– Тебя послушать, все они одинаковы, – хмыкнул тесть. – Ты уверен, что они не близнецы?

Декстер покраснел:

– Да я их пристально не разглядывал.

– Слушайте, может, мне позвонить коменданту верфи? – предложил старик. – Мы с ним вместе служили на Филиппинах. Пусть организует нам экскурсию, когда Грейди приедет из Аннаполиса.

– Да! – неожиданно для всех воскликнула Табби. – Пожалуйста, дедушка, позвони! Мне так хочется посмотреть верфь!

От удивления и гордости Декстер едва не потерял сознание.

– Купер, скажи точно, когда Грейди приедет на День благодарения? – потребовал старик.

Услышав имя Грейди, все согласно закивали: на тусклом фоне жизни Купера Грейди всегда был яркой звездой, но остальные-то почему? Грейди, старший внук Берринджера, весь так и лучился; остроумие и лукавство деда, его умение легко сходиться с людьми – все это явно обошло Купера стороной, но, к счастью, возродилось в его старшем сыне. Казалось, этому парню прямо-таки на роду написано вершить великие дела, и Декстер невольно завидовал Куперу: повезло ему с сыном.

– Во вторник перед Днем благодарения, – важно сообщил Купер; он всегда пыжится, когда речь заходит о Грейди. – Только он страшно занят: досрочно заканчивает курс… Я уточню у Марши.

– Стало быть, вереду перед Днем благодарения, – заключил старик, игнорируя уклончивые объяснения сына. – Тогда я завтра с утра позвоню адмиралу. Ты ведь тоже поедешь, да, Табата?

В его устах полное имя внучки звучало очень официально.

– Да, дедушка, – смиренно отозвалась Табби; ей было неловко, что она не сумела сдержать своей бурной радости. – Я охотно поеду.

– А мне, боюсь, придется остаться в Элтоне, – сказал Генри. – Зато Битси наверняка с удовольствием присоединится, только желательно, чтобы ее кто-нибудь встретил на станции и привез сюда.

– Конечно, встретим, – отозвался Декстер к нескрываемому облегчению Генри.

Битси, младшая сестра Гарриет, всегда была образцовой женой школьного учителя, но восемь месяцев назад, после рождения четвертого ребенка, по словам Генри, “сильно переутомилась”. Стала брать уроки русского языка и нараспев цитировала отрывки из стихов Пушкина. Признавалась, что мечтает поездить по свету и пожить в юрте. Бедняга Генри не знал, что тут поделать, и уже почти отчаялся. Эдит и Олив, бесцветные дочки Джорджа, топтались у двери с вязальными спицами в руках, со спиц свисали мотки шерсти. Наверняка вяжут что-то для солдат.

– Мы же тебя ждем, – с упреком сказала Олив, обращаясь к Табби.

Та встала и направилась к двери. Декстер прямо-таки светился от гордости за дочку: как хорошо и умно она держится. Когда девочки вышли, он обратился к тестю:

– Как у вас дела, Артур? Что слышно нового?

– Ну, в отличие от вас, господа, я ведь ничем особенно не занимаюсь, разве что под дверьми подслушиваю, – сказал старик. – Но судя по тому, что я слышу, события назревают нешуточные. И нас заденет в первую очередь.

Смысл его слов был ясен всем. Даже Купер сообразил, что отец имеет в виду наступление.

– И где, по-твоему, начнется, в Европе или в Азии? – спросил он.

– Ни один уважающий себя военачальник о таких вещах болтать не станет, – осадил его отец. – К тому же, кроме этих двух вариантов, не исключены и другие повороты событий.

Он имеет в виду Северную Африку, догадался Декстер: наконец-то британцы собираются с силами, чтобы противостоять Роммелю.

– Нам нужен боевой опыт, – сказал он, мысленно прикинув ситуацию.

Тесть искоса глянул на него и проронил:

– Вот именно.

Даже если прогноз тестя верен, ошеломляла сама мысль о том, что им предстоит. До сих пор все прогнозы Артура Берринджера сбывались. Раньше Декстер не раз недоумевал: зачем тесть делится секретной информацией с людьми вроде Купера, ведь они не способны ни понять ее, ни правильно оценить, равно как и люди вроде Декстера, – те, кто ведет дела и в рамках, и за рамками закона. Ему и раньше приходило на ум, что тесть, возможно, кормит их ложной информацией – то ли чтобы проверить родню на вшивость, то ли чтобы они стали источниками определенного рода слухов. Декстер, однако, ни разу даже словом не обмолвился о том, что узнал от тестя, – так силен был авторитет старика. Вот и ответ. Артур Берринджер безгранично доверяет сыну и зятьям по той же причине, по какой Декстер никогда не запирает входную дверь в дом: тесть умеет поставить дело так, что его близкие становятся стопроцентно надежными людьми. Правда, у Декстера эта способность держится на физическом насилии, а у старика-тестя она, пройдя стадии очищения, превращается в дистиллят, в абстракцию. Мужчины клана Берринджеров уже ездят в оперу в цилиндрах, а предки Декстера в Старом Свете по-прежнему совокупляются на фермах за тюками сена. Его греет мысль, что настанет день, и его могущество очистится до кристальной чистоты, без малейшего намека на кровь и грязь, на которых оно взросло.

– В этой войне победят союзники, – сказал старик.

– Не… рановато ли?.. – с запинкой спросил Джордж.

– Ну, кому попало я бы этого говорить не стал, – ответил старик. – Но так оно и будет.

– Сомневаюсь, папа, что флотское начальство того же мнения, – заявил Купер.

– Флотскому начальству, сынок, так думать не положено, – отозвался старик. – И армейскому начальству не положено. И начальникам береговой охраны. Их задача – побеждать. А вот банкиры должны предвидеть ход событий; правда, для них это задача номер два, а сначала нам придется раскошелиться на войну.

По мнению Артура Берринджера, все достижения человечества – будь то римские завоевания или независимость Америки – всего лишь интермедии, главное же – хитрые операции банкиров (в первом случае – введение налогов, во втором – Луизианская покупка). Как часто бывает, любимый конек патриарха вызвал у членов семейства тоскливые вздохи. У всех, кроме Декстера. Его поразила мысль, что за очевидной истиной неясно маячит другая, как бы пронизывая первую своим излучением. Впервые он заинтересовался этим явлением в пятнадцать лет, наблюдая за двумя мужчинами. Каждый третий понедельник месяца они приходили к отцу в его ресторан на Кони-Айленд. Появлялся и еще один, правда, реже: непременно в новехоньких гетрах, а из нагрудного кармашка всегда выглядывал алый платок. Отец Декстера сразу шел за стойку, чтобы собственноручно налить этому посетителю бренди, словно не желал уступать эту честь бармену.

После таких визитов на отцовском лице застывала лишенная всякого выражения мина, за которой скрывались унижение и злость, и Декстер понимал, что лучше к нему с расспросами не приставать. Но его самого тянуло к тем посетителям: в глубине их глаз посверкивали искры непостижимых чувств, иногда они похлопывали его по плечу или ощутимо шлепали по спине тяжелыми ладонями. Он старался к ним подольститься, доливал в стаканы спиртное и, если отца не было рядом, задерживался возле их столика. Постепенно они начали его замечать, но безмолвно, точно животные. Позже, когда стали возвращаться мужчины, участвовавшие в Великой войне, в их уклончивых взглядах и заторможенных движениях Декстер подмечал много такого, что прежде восхищало его в людях мистера К. К тому времени он уже понял, что все это – приметы близкого знакомства с насилием.

– Разумеется, – со смешком продолжал Артур, – когда началась Депрессия, у нас, банкиров, появилось много свободного времени и вдобавок… одиночество, что ли, а с ним и возможность поразмышлять о будущем. После Гражданской войны в стране было сформировано федеральное правительство. А Великая война превратила нас в страну-кредитора.

– Какие у вас предчувствия? – спросил Генри: он не доверял Рузвельту.

Старик всем телом подался вперед и глубоко вздохнул.

– Предвижу, что наше государство достигнет таких высот, каких прежде не знала ни одна страна в мире, – негромко проговорил он. – Ни римляне. Ни Каролинги. Ни Чингисхан, ни татары, ни Франция при Наполеоне. Ха! Вы смотрите на меня так, будто я спятил и меня пора сдать в психушку. Разве такое возможно? – спросите вы. Да, возможно, потому что наше верховенство будет держаться не на покорении народов.

Мы выйдем из этой войны победителями, причем невредимыми, и станем ведущими банкирами мира. Мы будем экспортировать наши мечты, наш язык и культуру, наш образ жизни. И противостоять этому будет невозможно.

Декстер слушал, а в душе у него нарастало мрачное предчувствие. Более двадцати лет он был образцовым солдатом, на его глазах выросла сложная система управления и стала добиваться процветания мощной организации – этакое теневое управление теневой организацией. Своего рода племя. Клан. Но внезапно все разом стали просто американцами. Общий враг неожиданно сплотил самых разных людей. Пошли слухи, что, сидя в тюрьме, всемогущий Лаки Лучано[20] заключил сделку с ФБР: он дал слово, что выследит и уничтожит всех обосновавшихся в порту сторонников Муссолини. А чем займется Декстер, когда война окончится?

– Мне самому уже не удастся в этом участвовать, – продолжал Артур Берринджер. – Я буду слишком дряхл и результатов этих событий не увижу.

За столом послышался сдержанный ропот, но старик лишь отмахнулся.

– Все это, ребятки, ляжет на вас и ваше потомство. Смотрите не подкачайте.

Он говорил спокойно, без пафоса, будто напоминал, что паром вот-вот отчалит. В столовой стало тихо, и Декстер услышал неровный частый стук, будто вдруг разладился часовой механизм. Наверно, это его собственный пульс, подумал он.

Хлопнув ладонями по столу, старый Берринджер поднялся на ноги. Обед окончен. Столовую заволокло сигарным дымом. Мужчины жали друг другу руки, пора возвращаться в шумный мир женщин и детей.

После застольного разговора на душе у Декстера было тяжело, ему не терпелось умчаться домой по безлюдной дороге.

Дома ждет легкий ужин: суп с тостами; затем, как всегда по воскресеньям, они всей семьей будут слушать по радио очередную “Криминальную драму”. А потом – спать: забыться долгим, глубоким, всепоглощающим сном, который восполнит неудачи прошедшей недели.

Он отправился на поиски Гарриет; вдруг из библиотеки выскочила ее младшая сестра Битси, захлопнула за собой дверь и, чудом не столкнувшись с Декстером, понеслась дальше. Почти следом за ней появились Гарриет и Реджина, на обеих лица не было.

– Ею нужно заняться всерьез, – сказала Реджина. – Но бедняга Генри на это не способен.

– Она вызвалась ходить на свидания с солдатами, – объяснила Гарриет Декстеру.

– Что?!

– Ну, там, поводить их по городу, – добавила Реджина. – Некоторые девушки лет двадцати охотно идут на такое. Но чтобы замужние дамы из Уэстчестера, да еще с четырьмя детьми?!.

– Ее надо как-то остановить, – сказала Гарриет.

Декстер не верил своим ушам: жена кудахчет на пару со своей властной старшей сестрицей, да еще так долго; за ней такое не водится. Обычно сама Гарриет оказывается объектом клохтанья. А сейчас, в строгом платье с воротником-стойкой, она вполне сошла бы за чопорную даму, и он подивился самому себе: так думать про жену он не привык.

– Все – марш в машину! – скомандовал он.

Табби, уныло вязавшая что-то вместе с Олив и Эдит, с готовностью вскочила. Оставалось найти близнецов, но их давно никто не видел. На поиски бросились все внуки, они с шумом и гамом принялись обшаривать дом, распахивать дверцы изысканных шкафчиков с пятнистыми от времени зеркалами и заглядывать под кровати.

– Филип… Джон Мартин…

Очень может быть, что мальчишки где-то затаились; Декстер предвкушал, как задаст им трепку, если они в самом деле спрятались от родителей.

Он поднялся на верхний этаж, выглянул из выходившего на зады дома окошка: из пролива Лонг-Айленд-Саунд шел танкер, держа курс на юг. И Декстер снова услыхал тот же нервный перестук, похожий на биение испуганного сердца. Значит, ему тогда не помстилось, стук был настоящий. Следуя за ним, Декстер перешел в переднюю часть дома и из круглого окошка посмотрел вниз, на Йорк-авеню.

И увидел близнецов: не замечая ничего вокруг, они сосредоточенно лупили по маленьким красным мячикам, привязанным к ракеткам.

Тук – и – тук – и – тук – и – тук – и – тук – и – тук – и – тук – и…

Все это время они резались в джай-алай.

Декстер невольно улыбнулся.

Глава 8

На пути домой, к последнему и самому большому особняку – дальше дорога упирается в море, – Декстер увидел на обочине потрепанный голубовато-серый “додж-купе”. За рулем сидел мужчина. Автомобиль был незнакомый.

Декстер не повернул головы, даже не глянул в зеркало заднего вида, но внутри у него что-то дрогнуло, он насторожился. В этом квартале чужие машины просто так не стоят. Дети на тротуаре не играют. И никто не ездит к Декстеру один, без семьи.

– Что случилось? – спросила Гарриет.

– Ничего.

В ответ она лишь приподняла бровь. И тоже не повернула головы.

Войдя в дом, Декстер сразу направился в гардеробную, отпер ящик, достал револьвер, сунул его в кобуру и пристегнул к голени. Потом поднялся наверх. Скоро раздастся звонок в парадную дверь, а ему хочется, чтобы глазам незваного гостя предстала картина счастливой семейной жизни, в которой все поглощены друг другом, и пришельцу станет ясно: сейчас не время и не место заниматься каким бы то ни было делом.

В гостиной на полу расположились близнецы с конструктором “Линкольн Логз” и увлеченно возводили дома. Декстер раскинулся в удобном кресле, прихватив с собой “Джорнал американ” и его толстенное воскресное приложение с комиксами.

– Мальчики, идите-ка сюда, – позвал он. – Я вам анекдоты почитаю.

Те подошли и с озадаченным видом стали за спинкой кресла. Давненько я не читал им анекдотов, подумал Декстер, пожалуй, больше года. Ребята за это время выросли, раздались в плечах, особенно Джон Мартин. Ничего, развлекать их он будет недолго, пока не раздастся звонок в дверь. Декстер привлек мальчиков к себе, они неловко привалились к его груди, и он на миг даже задохнулся. Держать газету и обнимать сыновей было трудновато, но он справился; однако разглядывать в то же время комиксы и читать анекдоты – просто невозможно. Но Декстер не отступал: глядя одним глазом в щелку между шеями сыновей, он ухитрился-таки почитать им “Принца Вэлиента”. Близнецы заерзали, захихикали; их веселье, понятное только им двоим, всегда раздражало Декстера. Он цыкнул на ребят и, сделав над собой усилие, заговорил оживленным, веселым тоном, подходящим для комикса “Как воспитать папу”. Близнецы надулись и лишь терпели его старания. Декстер посматривал в сторону парадной двери. Он злился на невесть откуда свалившегося на него незнакомца, да еще в воскресенье; к злости примешивалось нетерпение: долго еще этот тип будет тянуть резину?

Наконец зазвенел входной звонок; Гарриет, не спеша и не мешкая, пошла открывать дверь и приветливо поздоровалась с незваным гостем – как всегда, она держалась безупречно. Декстер был доволен хотя бы тем, что глазам пришельца предстанет ровно та картина, которую он замыслил. Но его старания пропали втуне; едва незнакомец ступил в дом, Декстер с одного взгляда понял, что гость зациклен на самом себе. И вся тщательно выстроенная картина семейства во главе с преданным ему отцом лишилась смысла.

Декстер разомкнул объятия, сыновья с облегчением улизнули, а он пошел встречать гостя. Гость был тощий, что называется кожа да кости, лицо очень странное: толстогубый растянутый рот и глаза в форме полумесяца – ни дать ни взять клоунская маска. Декстер сразу понял, кто это.

– Вот так сюрприз, мистер Маки, – сказал он (человек, хорошо знающий Декстера, сразу уловил бы в его тоне упрек и предостережение). И пожал тяжелую руку Хью Маки. – Я теряюсь в догадках. Что побудило вас приехать без жены?

– Она навещает свою мать, – выдавил Маки.

– У нас скоро воскресный ужин, – холодно сообщил Декстер. – Но вы, надо полагать, не готовы к нам присоединиться.

Маки не сводил с него глаз, точно загнанный зверь; то был взгляд человека, чье отчаяние взяло верх над привычкой поддакивать собеседнику. Шляпы он так и не снял.

– Нет-нет, – сказал он, – я не могу задерживаться. Мне бы только посоветоваться. Я хотел повидаться с вами в клубе “Манхэттен”, но охрана меня не пустила.

Декстер думал об одном: как выставить Маки из дома. Само присутствие этого типа оскверняло его жилище – как если бы тот взял и в гостиной помочился прямо на пол.

– Знаете что, – выдавил он, – я обещал дочери прогуляться с ней по пляжу. Может, присоединитесь к нам?

Маки не ответил, лишь мрачно глянул на Декстера. Он угрюмо отказывался прибегать к уловкам и трюкам, с помощью которых теневой мир общается со знакомым обычным миром, и это вызвало у Декстера ярость. Умение делать хороший вид при плохой игре настолько же важно – нет, даже важнее, чем то, что за этим видом скрывается. Подспудные мотивы и резоны могут появляться или исчезать, но то, что хоть раз всплыло на поверхность, запоминается людям навсегда.

Можно было бы вышвырнуть Маки за порог, точно паршивого пса. Судя по горестному виду, Маки именно этого и ждет. Но как знать, на что он решится потом. Нет. Лучше пойти с ним прогуляться; лучше увести его из дома. Солнце уже почти село.

Оставив его и Гарриет в гостиной, Декстер поднялся на второй этаж и постучал в спальню Табби. Дочь сидела перед новеньким туалетным столиком – она получила его в подарок на шестнадцатилетие. Вокруг зеркала сияла цепочка маленьких электрических лампочек; ни дать ни взять, голливудская старлетка в своей гримерной. Как бы поточнее назвать этот предмет мебели, который будит в женской душе все порочные инстинкты?

– Табби, пошли гулять, – скомандовал Декстер.

– Не хочется, папа.

Чтобы подавить раздражение, он глубоко вздохнул и склонился к ее стулу. Горящие лампочки нагревали воздух и усиливали слабый цветочный аромат пудры, которую Табби получила в подарок вместе со столиком. Если память его не подводит, пудра называется “Чарльз Риц”.

– Очень тебя прошу, – сказал он. – Мне нужна твоя помощь.

Ее любопытство походило на глубокий колодец, вода в котором далеко внизу, ее еле видно. Но после слова “помощь” Декстер услышал всплеск.

– Тут приехал один господин, знакомый мне по работе, он чем-то сильно расстроен. А если вместе со мной на пляж пойдешь ты, он беспрерывно ныть не станет.

– Потому что с вами буду я?

– Именно.

Она встала и направилась в “гардеробную”. Так она стала величать стенной шкаф. И несколько минут спустя появилась в пестрой лоскутной юбке, вязаном свитере и шляпке-канотье. Очевидно, Табби решила, что пикантность – важный аспект ее роли.

Они нашли Гарриет и Маки в зале; оба молчали, Маки смотрел в окно на море.

– Моя дочь Табата, – представил ее Декстер.

Маки бросил на нее усталый оценивающий взгляд, будто прикидывал тяжесть груза, который ему хочешь не хочешь, а придется взвешивать. Он не мог – и не желал – играть предлагаемую ему роль.

Они вышли из дома и зашагали по тропе к пляжу; Декстер всячески старался, чтобы Табби шла между ним и Маки. На небосводе картина беспрестанно менялась, и песок казался непривычно белесым, почти лунного цвета. При обычных обстоятельствах Декстер не сошел бы с дорожки, но Табби направилась к морю, и он последовал за ней.

– Папа, снимай башмаки, – скомандовала она. – Песок не очень холодный.

А сама уже скинула туфельки, больше похожие на тапочки, и Декстер догадался, что переоделась она еще и потому, что ей хотелось снять шерстяные чулки и пройтись по песку босиком. Это же все-таки пляж. На фоне песка ее стройные ноги казались особенно белыми, и Декстеру вдруг отчаянно захотелось расшнуровать и снять туфли. Но он вовремя вспомнил про кобуру на голени.

– Вот и хорошо, Табс, – отозвался он. – Но я все же разуваться не стану.

Табби не предложила Маки разуться: глядя на его усталое клоунское лицо, трудно было поверить, что у него есть ступни.

Чего-чего, а тишины на пляже не было: вместо разговоров, как летом, – свист ветра, крики чаек и плеск волн. Возле Бризи-Пойнт виднелись силуэты кораблей, сигнальные огни на них не горели. Декстер немного успокоился. Он чувствовал, что Маки жаждет начать разговор, но ему мешает присутствие Табби. Они шагали на восток, там уже сгустились сумерки. Табби вприпрыжку побежала вперед, обогнав их на несколько шагов. И Маки решился:

– Я попал в очень трудное положение, мистер Стайлз, – начал он; в высоком голосе слышалось раздражение.

– Очень жаль.

Табби остановилась, поджидая их, и Декстер поспешил к ней. Он чувствовал, что Маки пытается облечь переполняющую его обиду в слова, которые не нарушат эту, на первый взгляд, мирную прогулку. Ну, по крайней мере, он хотя бы стремится совладать с собой.

– Мне кажется, мистер Стайлз, что так дальше продолжаться не может, – снова начал Маки, но уже более любезным тоном: теперь их разговор слышала и Табби.

– Пожалуй, – проронил Декстер.

– Я вам точно говорю: это невозможно.

Пораженный такой реакцией, Декстер ненадолго смолк. В присутствии Табби нужно было отвечать Маки все тем же любезным тоном:

– Боюсь, это не в моей власти, мистер Маки. Вам надо все обсудить с мистером Хили.

– Мистер Хили и я, мы друг друга не понимаем.

Его голос, вкрадчивый, обиженный и одновременно угрожающий, вызывал у Декстера отвращение.

– Я знаю Хили уже двадцать лет, – сказал Декстер. – И за все эти годы он никогда, ни разу не являлся ко мне домой в воскресенье.

– Что же мне было делать?

Казалось, этот разговор завязался случайно, будто речь невзначай зашла о счете в бейсбольном матче. Встав между дочерью и Маки, Декстер твердо, не допускающим дальнейших возражений тоном сказал:

– Ничем не могу вам помочь, мистер Маки.

– Может, вам стоило бы попытаться, – проронил Маки. – Глядишь, потом избежите неприятностей.

– Неприятностей? – как бы между прочим переспросил Декстер.

Табби взяла его за руку. Ладонь у нее была прохладная, изящная, как браслет.

– Мне кое-что известно, – сказал Маки. – Но поди знай, что скажут люди, если они тоже об этом узнают.

Его робкие глаза под набрякшими веками смотрели прямо вперед, на восток, где сгущалась тьма. У Декстера зазвенело в ушах. Захотелось сплюнуть на песок. В сумерках последние закатные лучи позолотили ограду учебного корпуса береговой охраны. Теперь Декстеру стало ясно, что должно произойти.

– Я подумаю, что тут можно сделать, – выдавил он.

– Да? Очень рад это слышать. У меня… полегчало на душе, – сказал Маки. – Спасибо вам, мистер Стайлз.

– Не за что.

У Декстера тоже полегчало на душе. Одна незадача: он все еще болтался с Маки на пляже. Если б он вовремя догадался, чем кончится эта встреча, то подошел бы к делу совершенно иначе. И ни в коем случае не впутал бы дочь в эту историю.

– Смотри, что я нашла, – Табби протянула ему бледнооранжевую раковину морского гребешка и подняла ее повыше, чтобы на фоне неба полюбоваться ее гофрированным краем.

– Надо же, какая красивая, – сказал Маки.

– Пошли обратно, – скомандовал Декстер.

Они развернулись, и их глазам открылось буйство розовых красок: на западе небосклон был исполосован густо-розовыми сполохами, как после пышного фейерверка. Даже песок порозовел, будто впитал в себя закатные цвета и теперь понемножку избавляется от них.

– Черт возьми, вы только посмотрите! – восхитился Маки, глядя на небо.

Его было не узнать: он облегчил душу, его опасения были развеяны.

– Грандиозно, правда? – воскликнула Табби.

Декстер попытался вклиниться между ними. Теперь он решительно не хотел, чтобы они общались. Но Табби, видимо, обрадовалась разительной перемене настроения у Маки и прямо-таки прилипла к нему.

– У вас есть дети, мистер Маки? – спросила она.

– Да, дочка Лайза, примерно твоих лет, – ответил он. – Ей нравится Тайрон Пауэр. У него скоро новая картина выходит, “Черный лебедь”. Я обещал ее сводить. А тебе Тайрон Пауэр нравится?

– Конечно, – ответила Табби. – И у Виктора Мэтьюра в этом месяце фильм выходит, “Семидневный отпуск”. Он успел в нем сняться до того, как вступил в береговую охрану.

Декстер слушал их, не сводя глаз со зловещего зрелища на небесах; те двое, казалось, были где-то далеко. Маки мельком упомянул про дочь, но Декстер не почувствовал при этом ни малейшей жалости, скорее наоборот. Если отец семейства нарушает правила, которые в теневом мире каждый знает назубок, он безрассуден вдвойне. Никаких исключений тут быть не может. Поразительно, как дорого многим людям обходится непонимание этой истины. Каждый считает себя исключением из правила.

Маки – вошь. Хоть он и заботился о домочадцах, старался их уберечь, но без него семье будет лучше. А им займется Хилз с подручными. Сам Декстер настолько устранился от дальнейших событий, что ему казалось, будто все уже свершилось – ровно в ту минуту, когда он принял решение.

– А мой двоюродный брат, Грейди, сейчас учится в военно-морской академии, – тем временем сообщила Табби.

– Ого! Так он у вас ученый малый. А мой сын в армии.

– Он должен был окончить в июне будущего года, но теперь выпуск передвинули на декабрь. Потому что флоту не хватает офицеров.

– Ну, еще бы, ребятам здорово достается на Соломоновых островах.

Декстеру не терпелось увести Табби от этого жуткого пустобреха. Дом был все еще безумно далеко. Гарриет наверняка уже опустила на окнах светомаскировочные шторы, и теперь дом выглядит нежилым.

– А знаешь что? – вдруг выпалил Маки, обращаясь к Табби. – Пожалуй, я тоже сниму ботинки.

– Ой, давайте! – воскликнула Табби и захлопала в ладоши.

– Нам пора возвращаться, – пробурчал Декстер, но дочь и Маки уже были заодно, и грубо растаскивать их он не мог.

Маки опустился на песок, закатал повыше брюки, аккуратно, методично, будто стараясь выиграть время, стянул носки. Табби улыбнулась Декстеру. Она, видимо, считала, что весь вечер держалась безупречно, ведь все прошло гладко.

Пока Маки стягивал с ног носки, розовые сполохи на небе потускнели, будто кто-то смахнул их щеткой со стола. Остались только зеленовато-голубые тона, настолько чистые и прозрачные, что казалось, стукни по небосводу ложкой, и раздастся мелодичный звон.

– Давненько я себе такого не позволял, – вздохнул Маки и обратил к Декстеру свое лицо изнуренного клоуна. – А вы, мистер Стайлз?

Поди пойми, про что он толкует. Про ботинки? Или про пляж?

– Пожалуй, тоже, – признался Декстер.

Маки встал с песка; одной рукой он сжимал шнурки ботинок, другой придерживал шляпу. Его большие белые ступни непристойно топырились на песке. Декстер невольно отвел глаза.

– Давайте пробежимся, мистер Маки, – предложила Табби. – Пробежимся по песочку.

– Пробежимся? – переспросил Маки. – Бог ты мой!

Он рассмеялся. Декстеру его глухой смешок показался предсмертным хрипом.

– Так и быть, раз уж тебе того захотелось. Пробежимся по песочку. Почему бы и нет?

И они побежали, вздымая белые фонтанчики песка; разок дружно крикнули и растаяли в сумерках.

Часть третья

Увидеть море

Глава 9

Анна с матерью не без труда натянули на Лидию веселенькое цветастое платье с закругленным воротничком, а поверх накинули шейный платок, чтобы замаскировать ее пониклый позвоночник. У них вошло в обычай принаряжать Лидию перед визитом к доктору Дирвуду, да и семейная гордость иного не позволяла: дамы с Парк-авеню одеваются на заказ в магазине “Бегдорфс” и покупают туфли за 125 долларов в обувном гиганте “Либерманз”. Но женское белье раздражало Лидию, и Анне казалось, что ее безмолвный бунт против лифчика, комбинации, чулок и пояса с резинками выражает те чувства, которые испытывают все женщины.

Общение с Нелл не прошло даром: позже, когда Лидия заснула, Анна заколола кудри сестры, наутро расчесала, и из-под голубого берета на щеку Лидии упала наискось золотистая волна, почти закрыв один глаз.

– Ах, Анна, какая прелесть! – воскликнула мать и чуть-чуть мазнула духами за ушками младшей дочки. – Точь-в-точь Вероника Лейк!

Анна пошла на Четвертую авеню ловить такси. На тротуаре возле дома играли соседские дети, стараясь не запачкать одежду, в которой они ходят в церковь. На обратном пути Анна попросила водителя остановиться у бакалеи мистера Муччароне: надо прихватить Сильвио. Он уже ждал ее – волосы приглажены, рукава закатаны. Сильвио был туповат, если он садился за кассу вместо отца, ему стоило большого труда отсчитать покупателю сдачу. С сосредоточенно-благочестивым видом он вынес Лидию из квартиры и потащил вниз, все шесть пролетов – без остановки. Лишь дрожь напряженных бицепсов, круглившихся под закатанными рукавами рубахи, выдавала его душевные переживания, а Лидия тем временем стонала и брыкалась. Она страшно не любила, когда Сильвио брал ее на руки. Анна подозревала, что ей очень не нравился запах: от Сильвио попахивало луком, еще чем-то землистым, и с каждым поворотом лестницы душок усиливался. Запах шестнадцатилетнего парня, единственного, кто когда-либо брал – или возьмет – Лидию на руки.

Когда Сильвио вынес Лидию из подъезда, их стайкой голубей окружила малышня, но он сразу усадил Лидию в машину. Анна их опередила, она уже устроилась на заднем сиденье, чтобы таксист не вздумал уехать. С другого бока Лидию подпирала мать; водитель тем временем убрал в багажник складной стул. Для середины ноября день выдался прекрасный. Проехав по Бруклинскому мосту, машина свернула на Ист-Ривер-драйв, а за рекой уже открывался залив Уоллабаут-Бей: корабли, дымящие трубы и могучие поворотные краны со стрелой.

– Мама, смотри! – воскликнула Анна. – Вон верфь!

Мать обернулась, но верфь уже осталась позади. Ничего, ведь на самом деле верфь ее не интересует. Даже война ее не сильно волнует, тем не менее она жир не выбрасывает, а исправно собирает для мясника и, кроме того, шьет манжеты для измерения кровяного давления. Анне казалось, что мать вместе с кем-нибудь из соседей дни напролет слушает радиосериалы: “Путеводный свет”, “Навстречу шторму” или “Молодой доктор Малоун”. Но за ужином Анна решительно переключала радио на обзор новостей по страницам “Нью-Йорк таймс” – уж очень ей хотелось послушать про действия американских войск после высадки во французских колониях в Северной Африке. Высадка прошла неделю назад, и с того дня все работники верфи преисполнились оптимизмом. Анна даже слышала толки, будто в войне вот-вот произойдет перелом и откроется долгожданный второй фронт.

Но у Анны был иной повод для возбуждения: Декстер Стайлз, владелец ночного клуба. Две недели назад она случайно познакомилась с ним, и после той встречи ее воображение стало исподволь рисовать ей жуткие, но захватывающие картины. Что, если ее отец вовсе не сбежал из дома? Что, если его изрешетили бандитские пули, и он немеющими губами шептал ее имя, точь-в-точь как герой фильма “Гражданин Кейн” шепнул: “Розовый бутон”? Она уже перечитала множество книг Эллери Куина. Анне ужасно нравилось мысленно перебирать признаки надвигающейся угрозы, пока она наконец не натыкалась на одну-единственную продажную душу. А теперь, похоже, ее собственная жизнь оказалась причастной к миру подобных тайн; по-ноябрьски длинные тени ложились косо, будто намекая на что-то, а от зыбких бликов света на кирпичной кладке зданий верфи сводило живот и становилось не по себе. Это новое для нее дурное предчувствие все время менялось, жило своей, мучительной для Анны жизнью; ей чудилось, что ее опоили наркотическим зельем и она никак не очнется.

Кабинет доктора Дирвуда располагался на втором этаже жилого дома на Парк-авеню. Приемная, шепнула Анне мать, отделана в викторианском стиле: полы застелены восточными коврами, диваны обиты парчой. На окнах шторы с золотыми кистями, стены сплошь увешаны небольшими картинами в тяжелых рамах. Иногда там ждали приема другие пациенты; они сидели в креслах, скрючившись или сложившись пополам, некоторые бродили с палочкой; казалось, это родственники Лидии, родня по несчастью. Но день был воскресный, приемная пустовала. Анна с матерью усадили Лидию в кресло, а сами сели рядом на кушетке. Они ездили к доктору Дирвуду два раза в год. Ожидание доктора в полной уверенности, что он непременно появится, было для Анны кульминацией визита. От нетерпения у нее покалывало под ребрами. Доктор придет! Придет обязательно!

Вот почти бесшумно открывается дверь, и раздается его голос:

– Добрый день, добрый день! Рад вас всех видеть!

Доктору, кругленькому человеку с вощеными седыми усами, больше подошел бы цилиндр, чем серый медицинский халат. Первым делом он направился к Лидии, осторожно отвел локоны, закрывавшие пол-лица, и поздоровался:

– Здравствуйте, мисс Керриган. Очень рад вас видеть. И старшую мисс Керриган тоже, – добавил он и пожал Анне руку. – И конечно же вас, миссис Керриган.

В последние годы вопрос о местонахождении мистера Керригана уже не затрагивался.

Осмотр больной проходил в соседней комнате, куда менее пышно убранной, зато там было очень тепло. В одном углу с потолка каскадом свисали на ремнях разной длины шкивы и блоки, но для Лидии их не использовали никогда. Доктор взял ее на руки и вместе с ней стал на весы. Все эти манипуляции с детства занимали Анну; она быстро передвинула гирьки, и стрелка весов замерла. Потом доктор перенес Лидию на мягкий диван и начал осмотр: обхватил ладонями ее голову и стал осторожно наклонять в разные стороны. Лидия лежала неподвижно, почти дремала, а он тем временем осмотрел ее рот, принюхался к запаху изо рта и, вооружившись стетоскопом, стал слушать сердце и легкие. Затем осмотрел волосы и ногти на руках. Потом умело занялся ее телом: руками, ногами, торсом, стопами, а скрюченные кисти рук распрямил и измерил. Лидия была бы дюйма на два выше Анны.

– К вечеру ее тревожное состояние усиливается? – спросил он. – Я дам вам успокоительное, камфорные капли. Глотать ей теперь труднее? Я знаю, прием пищи может превратиться в пытку. Тем удивительнее, что она, в отличие от многих моих пациентов, не потеряла в весе. Не тревожьтесь, если она станет заметно худеть, это вполне нормальный процесс.

Раньше Лидия смеялась. Смотрела в окно на мир. Повторяла то, что слышала, но по-своему: лепетала неразборчиво, бессмысленно. И надолго не отключалась. Постепенно эти привычки и развлечения сходили на нет. И каждый раз, когда очередная привычка исчезала, Анна с матерью приноравливались и уже не ждали возврата того, что исчезло навсегда; да едва ли они сами все это помнили.

Теперь, повзрослев, Анна поймала себя на том, что состояние сестры видится ей совсем иначе. Если человек целыми днями слушает по радио любовные сериалы, как ему не впасть в ступор? Но чего ради Лидии следить за тем, что происходит вокруг?

Осмотр закончился, доктор Дирвуд придвинул стул поближе, как бы делая Лидию участницей общей беседы.

– Должен похвалить вас обеих, – обратился он к Анне и ее матери. – Ваши усилия по-прежнему приносят удивительные плоды.

Из глаз матери ручьем полились слезы; на этом этапе визита такое случалось часто, хотя навзрыд она не плакала никогда.

– Вы считаете, ей хорошо? – спросила она.

– Господи, конечно, хорошо! Всю свою жизнь Лидия окружена любовью и заботой. Боюсь, мало кому из тех, кто находится в ее положении, выпало подобное счастье.

Порой у Анны мелькало подозрение, что она влюбилась в доктора Дирвуда, волшебника, который превращает их долгие мучительные старания в нечто ослепительно яркое. Но в этот день она заметила под медицинским халатом доктора сапоги для верховой езды. Уж не держит ли он лошадь в Центральном парке? – мелькнула мысль, а следом еще одна: Выходит, мы платим ему кучу денег за то, что он уверяет нас, что мы ведем себя в данной ситуации выше всяких похвал. А потом некий другой голос заметил: Славная работенка, знать бы, как ее добыть.

– Тогда почему ей становится хуже? – спросила она и заметила, что мать смущенно поежилась.

– Человека в таком состоянии, как у нее, вылечить невозможно, – сказал доктор Дирвуд. – И вы это знаете.

– Да, – подтвердила Анна.

– Для своего состояния она развивается нормально. Слова “лучше” или “хуже” в их привычном смысле тут не вполне применимы.

– А можно сделать для нее что-то еще? – спросила Анна. – Может, чаще выносить ее на свежий воздух? Она ведь еще ни разу не видела океана – ни разу в жизни.

– Новые впечатления и ощущения идут на пользу всем, в том числе и Лидии, – заметил доктор. – К тому же в морском воздухе много минеральных веществ.

– А вдруг она простудится? – сурово спросила мать.

– Ну, зимой я бы не стал ее вывозить. А вот в такой денек, как сегодня – если, конечно, она одета по погоде, – вполне стоит.

– Я предпочла бы подождать до весны.

– Зачем? – в упор спросила Анна. – Зачем ждать?

– А зачем спешить?

Обе молча смотрели друг на друга.

– Я склонен согласиться с мисс Керриган, – мягко заметил доктор Дирвуд. – Известно же, temp us fugit[21]. Не успеем оглянуться, как мы снова увидимся с вами, но уже в мае следующего года. Так зачем ждать?

Обычно обе они, и Анна, и ее мать, выходили от доктора Дирвуда умиротворенными, и дымка благодати окутывала их довольно долго; для обеих это были едва ли не лучшие часы общения друг с другом. Теперь же они избегали смотреть друг другу в глаза и молча везли Лидию в инвалидном кресле обратно. Уже на Парк-авеню Анна поправила Лидии прическу, а мать заново повязала ей на шею платок.

– Ну вот. Теперь в парк? – спросила мать.

– А почему не на пляж?

– На какой еще пляж, Анна?

Анна не верила своим ушам. Неужели слова доктора уже вылетели у матери из головы?

– На Кони-Айленд или на Брайтон-Бич! Можем поймать такси.

– Это займет уйму времени и обойдется в кругленькую сумму, – сказала мать. – А подгузников и еды у нас с собой мало. И откуда вдруг эта одержимость: “Лидия должна увидеть океан!”? Вряд ли она его вообще видит.

– Может, ей почти не на что смотреть.

Под ярким осенним солнцем лицо матери выглядело совсем увядшим, особенно по контрасту с ярко-зелеными перьями, которые она накануне вечером пришила к своей шляпке.

– Какая муха тебя укусила, Анна? – грустно спросила она. – Неужели мы не можем, как бывало, с удовольствием провести денек все вместе?

Анна не стала упорствовать. Насчет запаса еды и подгузников мать, конечно, права; прежде чем решаться на такую вылазку, нужно заранее все спланировать. Они направились в Центральный парк; там гуляло множество матерей с детьми, бесчисленные солдаты поглощали сосиски, стараясь не закапать форму горчицей. Анна жаждала насладиться всеми удовольствиями выходного дня, будто ей неожиданно перепала горсть конфет. Ее радовало фырканье и храп лошадей. Запах попкорна. Неспешно кружащиеся в воздухе листья. Лидия заснула, уронив голову на грудь. Лицо скрыто под завесой блестящих волос – ее можно принять за девочку, у которой что-то не в порядке с ногами, только и всего. У стороннего наблюдателя эта картина вызывала более добрые чувства, чем у того, кто догадывался об истинном состоянии Лидии. Анне чудилось, что до нее долетает перешептывание солдат: “Вот жалость-то, такая хорошенькая девчонка, и на тебе”.

Но Анна невольно возвращалась мыслями к пляжу и Декстеру Стайлзу. Не отрывая глаз от ступенек, ведущих к фонтану “Бетесда”, она спросила:

– Как ты думаешь, папа вернется?

Прошел уже год, а то и больше, с той поры как они поминали его вслух, но мать ничуть не удивилась. Возможно, она тоже думала о нем.

– Да, – сказала она. – Сдается мне, что вернется.

– Ты его искала? На пирсах? Или в зале профсоюзных собраний?

– Конечно. И ты об этом знала. Но от ирландцев ведь правды не добьешься. “Мне очень жаль, Агги, милая… надо же такому стрястись… ” В синих глазах поблескивают слезы. А что у человека на уме, в жизни не догадаешься.

– Может, несчастный случай, где-нибудь на пирсе.

– Ну, такое скрывать не стали бы! От вдов и сирот – запросто. А вот с женами хлопот не оберешься.

– Что, если… его кто-то ранил? – сказала Анна, чувствуя, как бешено забилось сердце.

Мать искренне изумилась:

– Анна, я ведь его знаю давно и за все это время не припомню ни единого врага.

– С чего ты так уверена?

Мать не сразу нашлась, что ответить.

– Все свои дела он оставил в полном порядке, – наконец сказала она. – Наличные, банковские книжки… Уцепиться не за что – ни единой ниточки. Люди, которые… которые внезапно исчезают – ты ведь об этом толкуешь, – с ними такое происходит без предупреждения.

Анна как-то упустила это из виду. Она стала мысленно перебирать подробности, и ее вдруг пронзила досада на себя, такая острая, что пришлось прислониться к балюстраде, чтобы не упасть.

После долгого молчания она спросила:

– Думаешь, он где-то далеко?

– Не могу себе представить, чтобы он был где-то рядом, но не с нами.

– И чем он занимается?

– Понятия не имею.

– И все-таки, как ты думаешь?

Мать посмотрела ей в глаза:

– Я, Анна, о нем вообще не думаю. Правда.

– О чем же ты тогда думаешь?

На материнских щеках вспыхнули алые пятна. Она была в ярости. Анна тоже разозлилась, и злость придала ей сил, будто она готовилась к битве с собственной злостью.

– Ты отлично знаешь, о чем я думаю, – проронила мать.

Вскоре после того как Сильвио отнес Лидию наверх, в квартиру (по дороге домой она всегда вела себя спокойнее), раздался небрежный стук в дверь, и на пороге появилась Брианн. Отдуваясь после подъема на шестой этаж, она сбросила пальто, и комнату заполонил аромат роз и жасмина, и вдобавок какой-то аптечный запашок, вроде гамамелиса. Ну, конечно, “Дева озера”. Сколько Анна себя помнит, ее тетка всегда прыскалась этими духами. “Против них ни один мужик не устоит”, – охотно и не без язвительности повторяла она; впрочем, в ее словах была и доля правды.

Отдышавшись, Брианн встала, расцеловалась с Анной и ее матерью и, склонив голову на бок, ласково посмотрела на Лидию.

– Как жизнь в соляных рудниках? – обратилась она к Анне. – По-прежнему смазываешь механизм войны для нашего милитариста-президента?

– Вообще-то я надеюсь продать тебе облигацию военного займа.

– Куплю непременно. Когда рак на горе свистнет.

– Мы отстаем от Филадельфии и Чарлстона. А мама не разрешает мне вступать в клуб “Десять процентов”[22].

– Она только о войне и талдычит, – заметила Брианн, обращаясь к матери Анны. – Боюсь, мне этот диалект незнаком.

– Она хочет, чтобы десять процентов от зарплаты ей выдавали военными облигациями, – хмуро сказала мать, продолжая кормить Лидию. Они с Анной теперь часами не разговаривали.

– Ясное дело: ты, главное, купи побольше облигаций, и тебе отсыплют кучу каких-нибудь побрякушек, – насмешливо сказала Брианн. – Ну-ка, выкладывай начистоту.

– Я поставила свою подпись в общем списке, он уйдет в плавание на борту военного корабля “Айова”, – с гордостью отчеканила Анна, хотя знала, что тетка сочтет это полной глупостью.

– Вы послушайте, что она несет! Тебя, голубушка, прямо-таки заворожили. Война эта с самого начала никакого отношения к нам не имела. А япошки сыграли Рузвельту на руку. Не удивлюсь, если выяснится, что он, хорек, им за это еще и заплатил.

– Ты прямо как отец Кофлин[23], – заметила мать Анны.

– Властям стоило бы оставить отцу Кофлину его радиопередачу. А Линди[24] должен был выставить свою кандидатуру на президентских выборах – он бы задал Рузвельту заслуженную трепку.

– Тетя, твой Линдберг уже выступает за войну.

– Ха! Он же понимает: скажи он напрямки все, что думает, его бы затравили.

– Отец Кофлин – бешеный пес, – вставила мать Анны.

– Гитлеру всего лишь нужна хорошая трепка, – заявила Брианн, – Он натуральный хулиган в песочнице, и что? Из-за него наши парни должны умирать? Я говорю не только про солдат и моряков. А наши ребята на торговых судах? Сейчас они все в Шипсхед-Бей, там у них новый центр переподготовки. Еда, оружие, одеяла, палатки – как, по-твоему, кто все это доставит к полю битвы? Немцы торпедируют эти шаланды десятками, а у ребят даже приличных винтовок нет, им нечем защищаться.

Щеки у Брианн пылали.

– Вот для этого, тетя, и выпускают облигации. Чтобы задать Гитлеру трепку.

– Ладно. Сколько?

– Один доллар? Два?

– Так и быть, пять. А ты когда в колледж вернешься?

– Спасибо, тетя!

Брианн вынула из сумочки пятидолларовую купюру и следом – бутылочку шартреза. Несколько лет назад у нее завелся “близкий дружок” – оптовый торговец лангустами; он на нее денег не жалел, и Брианн могла позволить себе закупаться в универмаге “Эйбрахам и Стросс” и ублажаться шартрезом по десять долларов за бутылку. Но приводить его к родне она стеснялась.

Анна с матерью понимающе усмехнулись; в присутствии Брианн обе остро чувствовали, что они очень схожи. Брианн уже стукнуло сорок семь; она – женщина дородная, с хриплым голосом, а ее малиновая помада напоминает о минувших временах, словно улыбка Чеширского кота, висящая в воздухе сама по себе. В семнадцать лет она сменила имя на французистое, Брианн Белльэр, и вошла в труппу варьете “Безумства”. Восемь лет спустя туда же поступила мать Анны, но они с Брианн почти никогда не выступали на сцене одновременно; а потом Брианн повздорила с “Мистером 3.”, ушла и стала участвовать в более “смелых” ревю, таких как “Скандалы” Джорджа Уайта и “Суета сует” Эрла Кэрролла. Если верить рассказам Брианн, ее жизнь – это непрерывная цепь бурных романов, чудесных спасений от неминуемой гибели, неудачных браков, третьестепенных ролей в семи кинокартинах и разных мелких нарушений закона на почве злоупотребления спиртным и непристойной наготы на сцене. Все осталось в прошлом, проверку временем выдержал только шотландский виски, частенько говорит она. Таков ее суровый вердикт: ничто из тусклых и ненадежных даров мира не идет ни в какое сравнение со стаканом виски с содовой – он действует безотказно. А хуже всего мужчины: сплошь предатели, вши поганые, лентяи никчемные, но и винить их нельзя: ведь на свет их произвели тоже по дури. Наилучший итог брака – богатое бездетное вдовство. Брианн удалось лишь остаться бездетной.

Она разлила ликер по рюмкам, пододвинула одну к матери Анны и спросила племянницу:

– Слушай, может и тебе пора махнуть рюмашку? Бог свидетель, к девятнадцати годам я уже пила наравне со взрослыми.

– Да в девятнадцать ты уже вышла замуж, – заметила мать Анны.

– Ха! Уже развелась.

– Спасибо, тетя, не надо.

– Какая добродетельная девушка, – вздохнула Брианн. – Наверняка твое влияние, Агнес.

– Уж точно не твое.

Порой Анну тянуло согласиться и взять рюмку – просто чтобы посмотреть, как отреагируют тетка и мать. Но у нее была другая роль, так прочно за ней закрепившаяся, что она уже и не помнила, с чего все началось; согласно этому образу, она невосприимчива к порокам окружающего мира – добропорядочная до мозга костей, до глубины души, до корней волос. На самом деле она вовсе не такая добропорядочная, как они думают, причем уже с четырнадцати лет, но в их обществе об этом можно было легко забыть. Однако забыть совсем ей не удавалось никогда.

В знак примирения мать положила ей на плечо руку. Анна накрыла ее своей ладонью.

– Давайте переоденем Лидию и уложим в постель, – предложила мать.

– Сядь, Агги, и допей рюмку, – скомандовала Брианн. – Лидия никуда не убежит.

Как ни странно, мать послушно села, и они подняли рюмки. Сидевшая напротив них Лидия совсем поникла в своем кресле. Брианн никогда не участвовала в уходе за ней: это не ее амплуа. Анна догадывалась, что, по мнению тетки, держать Лидию дома в подгузниках – сумасбродство, ведь Лидия без малого уже взрослая женщина. Но даже если мать тоже это понимала, она действовала, как считала нужным.

Брианн сделала щедрый глоток и сказала:

– Грустная история… Помнишь билетера, Милфорда Уилкинза? Того, с фальшивой накладкой волос? Он еще мечтал петь в опере.

– Конечно, помню, – отозвалась мать Анны.

– На днях столкнулась с ним в дверях “Аполло”, он проверял входные билеты. Представляешь, он подсел на наркотики.

– Не может быть!

– Ты бы видела его глаза. Никаких сомнений.

– Вот ужас-то, – пробормотала мать. – А какой был чудесный голос.

– Он был поющий билетер, что ли? – спросила Анна.

– Нет, но иногда, уже после спектакля, пел перед нами.

Брианн опустила глаза и покачала головой, но Анне казалось, что она прямо-таки слышит, как тетка выуживает из памяти очередную трагическую историю про товарок-танцовщиц или про других знакомых той поры, когда обе они танцевали в «Безумствах». Но запас свеженьких несчастий был исчерпан, и память стала услужливо подсказывать ей имена давних знакомых: Олив Томас, которая отравилась сулемой после ссоры с мужем, никчемным лентяем Джеком Пикфордом, братом Мэри Пикфорд. Аллин Кинг, которая выпрыгнула из окна пятого этажа, узнав, что потолстела и не влезает в свой театральный костюм. Лилиан Лорейн, легендарная соблазнительница; долгое время она была любовницей мистера 3., а теперь – пьянчужка запойная, но, к общему неудовольствию, она время от времени появляется то в одном, то в другом баре. В детстве Анна думала, что эти злосчастные красавицы пребывают в тех же волшебных высях, что и Малышка мисс Маффет, королева Гвиневра и Спящая Красавица. Неспешно развивавшийся пытливый ум, однако, пришел к выводу: легендарные девушки были звездами театра и кино, а Брианн и мать Анны – рядовыми хористками варьете, которым оставалось только шушукаться в сторонке.

– Две недели назад я ходила в ночной клуб. С одной девушкой с верфи, – небрежно сообщила Анна. На самом деле она жаждала поговорить с тетей про Декстера Стайлза. – Клуб “Лунный свет ”. Ты там бывала?

– Таким, как я, в ночные клубы вход заказан, – сказала Брианн. – На меня прямо у дверей надели бы наручники.

– Перестань, тетя.

– Клубом управляет один рэкетир, это я знаю точно. С классными клубами это дело обычное. Помнишь клуб Оуни Мэддена “Серебряная туфелька”? Или клуб Эла Фэя? – обратилась она к матери Анны; та тем временем уже приготовила Лидии особый коктейль: теплое молоко с недавно прописанными камфарными каплями – и теперь помогала ей пить эту смесь.

– А прямо в зале, среди столиков, Тексас Гуинан вела конферанс, помнишь? “Привет, простаки!” – Брианн тяжело вздохнула. – Бедняга Тексас. Умерла от дизентерии – надо же…

У Анны уже лопалось терпение:

– Какой рэкетир?

– Декстер Стайлз. Тебе, Агги, доводилось с ним встречаться? – обратилась Брианн к матери Анны. – Он помоложе нас.

– А я моложе тебя, – заметила Агнес. – На восемь лет.

– Ладно; стало быть, он примерно твоего возраста. Когда-то давно был у меня кавалер, играл на трубе в одном из его клубов.

– Декстер Стайлз, – повторила мать Анны и отрицательно покачала головой.

– А что значит слово “рэкетир”? – спросила Анна.

– Ну, раньше значило, что ты из-под полы торгуешь спиртным, – объяснила Брианн. – А теперь этим рэкетом занимается правительство.

Мать Анны встала и взялась за ручки кресла, в котором сидела Лидия.

– Я ее уложу, а ты займись ужином.

Накануне вечером мать приготовила свиную грудинку с кислой капустой и, накрыв полотенцем, убрала в холодильник. Анна включила газовую плиту и сунула блюдо в духовку, затем открыла две банки зеленой фасоли, вывалила ее в глубокую сковороду и поставила на плиту подогреть. И шепотом, чтобы не слышала мать, спросила:

– А папа был с ним знаком?

– С кем? Со Стайлзом? Вряд ли.

– Может, у них были какие-нибудь общие дела? К примеру, связи с профсоюзом?

– Профсоюз исключен. Там заправляют одни ирландцы, а Стайлз из макаронников.

– Но фамилия у него… – Анна чуть запнулась, но закончила: – совсем не итальянская.

Брианн рассмеялась.

– Стайлз – макаронник, поверь мне. Может, не на все сто процентов. Фамилии, душечка, для того и существуют, чтобы их менять; неужто я тебе этого не втолковала? А сама я, как видите, сильно сглупила: мне очень не хотелось брать себе ирландское имя, а “Брианн” больше смахивает на ирландское, чем Керриган. Его-то мне и надо было сменить!

– На какое?

– На Бетти. Салли. Пегги. На любое из типичных американских имен. Анна – вообще-то неплохо, но Энн было бы лучше, а еще лучше – Энни.

– Фу.

– А с чего вдруг эти расспросы?

Тетка сверлила Анну проницательным взглядом: мол, она – тертый калач, всего навидалась, и теперь стоит ей сосредоточиться, и она сразу поймет, в чем тут дело. Анна отвернулась к духовке – проверить, готова ли грудинка. И, не меняя позы, проронила:

– Вроде бы я что-то про него слышала.

– Его имя мелькает в газетах, в разделе светской хроники, – сказала Брианн. – Стайлз входит в первые четыре сотни известных людей города. На деле все не совсем так: людям просто хочется, чтобы он посадил их рядом с кинозвездами.

К столу вернулась мать Анны, теперь в просторном прямом платье, без пояса и чулок.

– Это ты о ком?

– Держись, Агги. Твоя дочка уже интересуется гангстерами.

Мать только рассмеялась.

– Ну, должен же быть у нее хоть один недостаток, – задумчиво проронила Брианн. – Помимо военной истерии.

У Анны голова шла кругом; за ужином она пыталась разобраться в сумятице мыслей. Ее отец был знаком с Декстером Стайлзом, это факт. Притом ни ее мать, ни Брианн понятия об этом не имели, да и с чего бы таким разным мужчинам знакомиться? Непонятно. Значит, тут кроется какая-то тайна. Что же их свело?

Брианн тем временем выудила из памяти очередную горестную повесть: великая Эвелин Несбит дошла до того, что в Калифорнии ей пришлось мастерить глиняные горшки.

– Какое унижение! – простонала рассказчица.

– А может, ей нравится лепить горшки, – предположила мать Анны.

Брианн опустила недопитый стакан.

– Агги, что ты несешь?! Эвелин Несбит! Легендарная красавица! Из-за которой Гарри Toy укокошил Стэнфорда Уайта! Эвелин Несбит – горшечница?!

– Надо же.

Мать Анны была немногословна и говорила ровно столько, чтобы Брианн продолжила свои речи; иначе говоря, Агнес взяла на себя роль майского столба, который Брианн оплетала лентами и украшала бантиками воспоминаний, сплетен и омерзительных разоблачений.

– Но среди девушек, вместе с которыми вы танцевали, наверняка были и такие, у которых жизнь сложилась удачно, – не выдержала Анна.

– Адель Астэр теперь леди Кавендиш и живет в Шотландии, – сказала ее мать. – Думаю, она не скучает.

– Говорят, в Шотландии холодно и темно, – заметила Брианн, обсасывая ребрышко. – И люди там какие-то чудные.

– Да взять хоть Пегги Хопкинс Джойс. Она ведь с каждым разводом только богатеет.

– Заплыла жиром и в полном отчаянии, – торжествующе парировала Брианн. – Уже без малого проститутка.

– Зато Руби Килер вышла за Эла Джолсона.

– Уже развелась. Теперь одна растит маленьких шалопаев.

Мать Анны на минуту задумалась; тем временем Брианн уписывала тушеную капусту.

– Слушай, но уж Мэрион Дэвис и Билл Херст наверняка по-прежнему вместе, а?

– Прячутся где-то в глуши. Им грозит громкий скандал, – чуть ли не пропела Брианн.

Ее “близкий дружок”, которого в округе ласково прозвали “Лангустовым королем”, разрешил ей передавать некие суммы Анне с матерью. Тетка клятвенно уверяла, что ее ухажер знает об этих благодеяниях и одобряет их. Трудно сказать, ведал он о них или нет, но его деньги пошли на оплату учебы Анны в Бруклинском колледже; он же купил для Лидии новое инвалидное кресло, когда прежнее стало ей маловато. Брианн предлагала больше, чем мать Анны готова была принять.

Когда они уже перешли к сладкому – консервированной мякоти ананаса, – мать настойчиво попросила:

– Приведи его, пожалуйста, к нам на ужин. А я опять запеку грудинку. Вкусно же получилось, правда?

– Он простой рыбак, – отрезала Брианн, будто этим все сказано и толковать больше не о чем.

– Разве “оптовик” не значит, что сам он рыбу не ловит? – спросила Агнес.

– Да он весь провонял рыбой, – бросила Брианн.

Она всегда предпочитала помалкивать про свои шашни с кавалерами: скрывалась с ними на яхтах или в персональных железнодорожных вагонах, а много лет спустя приводила и кратко рекомендовала: “мой давний друг”.

– Сверяю тебя, все очень банально. Никакого прибежища порока, которое воображает себе эта пигалица.

Последнее, разумеется, относилось к Анне.

– Ничего такого я не воображала, тетя.

– Просто ты понятия не имеешь, что тут можно вообразить!

Прежде чем лечь спать, Анна притулилась к спящей в своей кровати Лидии. Из кухни долетали обрывки разговора: налив себе еще по стакану виски с содовой, мать и Брианн обсуждали знаменитые коленки с ямочками Энн Пеннингтон:

– …осталась на бобах, – долетел до Анны теткин шепот. – Все на бегах просадила, бедняжка…

– Лидди, – чуть слышно шепнула Анна. – Я свожу тебя на взморье.

В тусклом свете, проникавшем сквозь щелки в шторах затемнения, она увидела, что сестра лежит с открытыми глазами. Губы Лидии шевельнулись, словно она хотела ответить.

– Мы с тобой посмотрим на море, – прошептала Анна.

Посссмотрим на море, посссмотрим на море, море, море…

Тело Лидии содрогнулось, затрепетало, будто в ней заработал приемник, настроенный на далекую частоту. Лидия была в курсе всех секретов сестры. Анна роняла их в самое ухо Лидии, точно монетки в колодец. Когда отец вдруг перестал брать Анну с собой в поездки по профсоюзным делам, она искала утешения у сестры. Днем она уговаривала его, грозила непослушанием, а ночью, прильнув к Лидии, горько плакала в ее золотистые волосы. Ей тошно было думать, что среди окрестной ребятни она останется совсем одна, без единого близкого человека, которому можно излить душу. В двенадцать лет трудно найти интересное занятие. Девчонки, сбившись в кучку, гомонили о своем, мальчишки играли в мяч: гоняли его палкой, били об стенку и просто играли в футбол (мячом служил чурбачок, обмотанный газетой). Под предлогом ухода за Лидией Анна уклонялась от этих нудных забав; напустив на себя равнодушный вид, она ждала, что отец образумится и поймет, что ему без нее не обойтись. Шли месяцы, годы, и постепенно ей действительно стало все равно.

Девчонок и мальчишек квартала объединял только “ринголевио” – командная игра, похожая на прятки, но с “тюрьмой” для пойманных; в нее играли даже старшеклассники. Как-то в марте Анна, уже восьмиклассница, проскочила в чей-то погреб, затаилась, скрючившись за бочками с осенними яблоками, и вдруг услышала шепот:

– Тебя там найдут.

Шепот шел из сарая с высокими деревянными стенами, с самого верху. Дверь в сарай была закрыта на висячий замок, но Анне удалось вскарабкаться на бочку, чуть возвышавшуюся над стенкой; оттуда она спрыгнула вниз, на кучу бревен, но, пощупав бревна, поняла, что это скатанные в рулоны ковры.

– Тихо! Сюда идут.

Так это парень, догадалась Анна.

Она прильнула к щелке между досками и разглядела трех членов команды противников. Одного она узнала: это Шеймус, старший брат Лилиан, он влюблен в Анну. Первым делом Шеймус направился к бочкам с яблоками – сначала Анна пряталась там, – затем к сараю, в котором она потом затаилась. Шеймус ощупывал доски – искал, как пролезть в сарай. До Анны уже долетал нафталинный запах его одежды и запах фруктового ситро изо рта; она испугалась: вдруг и он ее унюхает. При мысли, что ее найдут в запертом сарае наедине с парнем и она станет всеобщим посмешищем, Анна оцепенела. Ей только-только исполнилось четырнадцать лет. Когда преследователи стали обшаривать другие углы и закоулки, Анна облегченно вздохнула. Вокруг ни звука. Она надеялась, что если парень сообразил, как попасть в сарай, то найдет и способ выбраться из него. Но чем дольше она лежала, не смея шевельнуться, тем меньше ей хотелось улизнуть оттуда. Почему-то ей нравилось лежать в теплой тьме, слушая отдаленное гудение газовой печи и поблизости – дыхание парня.

Какое-то время спустя он взял Анну за руку. Ей не хотелось устраивать сцену: раз она не выдернула руку сразу, теперь уже как-то неловко трепыхаться. Разве ей страшно, что ее держат за руку? Вроде бы нет. Анна чувствовала, как пульсирует кровь в его теплых пальцах. Он потянул ее руку к своим штанам, к туго напрягшейся ширинке на пуговицах. Может быть, я вовсе и не здесь? – подумала Анна. Разумеется, она могла убрать свою руку, но почему-то медлила, а в голове опять промелькнуло: Может, это вообще не я. Хмельной яблочный дух мешался с запахом пыли и пшеницы, исходившим от ковров. Когда парень потянул ее руку к ширинке, Анне сначала было любопытно: что же дальше? Но она тут же поняла шо, и на смену любопытству пришло желание. Спустя недолгое время он содрогнулся, будто от удара током. Затем повернулся на бок и свернулся калачиком, видимо, считая, что на том дело кончилось. Он, однако, ошибся: то непонятное, что происходило между ними, заразило и Анну. Она взяла его ладонь, прижала к своей плиссированной юбке и стала водить по ней его пальцами, пока мощный фонтан наслаждения не сотряс ее тело.

Это же Леон, догадалась Анна. А может быть, с первой минуты знала.

– Я вылезу первым, – сказал он.

Они поодиночке присоединились к играющим. Леону было шестнадцать лет. “На этом все, точка”, – подумала Анна. Но ошиблась.

После уроков Леон помогал отцу, кладбищенскому каменотесу, – но бизнес, как везде, загибался, и даже среди дня Леон мог без опаски смываться из мастерской. Иногда, заметив, что он вдруг исчез, хотя только что играл на улице, Анна шла прямиком к лошадиному загону; Леон ее уже ждал. Иногда ждала она, а он не являлся, или же она узнавала, что он был, но ушел. Укрывшись от посторонних глаз, они действовали тихо, с ненасытной жадностью воров-домушников. Поначалу им хотелось заново пережить радость первой робкой близости. Но довольно скоро одежда, слой за слоем, стала уступать восторгам обнаженной плоти. Из бельевого комода матери Леон тайком вытащил перину и расстелил ее на рулонах ковров. После очередной смелой ласки Анна мысленно клялась себе, что на этом все, теперь они удовольствуются повторением пройденного. Но управлявший ими великий закон природы предполагает неодолимую тягу к новым наслаждениям. При этом Анна не отдавала себе отчета, чем они занимаются, что лишний раз доказывает ее невинность. Дни напролет она мечтала продлить их общий темный сон; одновременно ей казалось, что все это происходит где-то еще и не с ней, а совсем другой девушкой. В том сумрачном загоне она разом выскальзывала из своей обычной жизни, точно булавка, провалившаяся в щель между половицами. “Я не понимаю, о чем вы говорите, я ничего подобного не делала, – мысленно и совершенно искренне говорила она безликому обвинителю. – Я знать не знаю, что это такое”.

Порой они оказывались на волосок от разоблачения; то не ко времени являлся хозяин, то прачка, то члены итальянского семейства, хранившие в погребе бочки с яблоками – на сидр.

Но поскольку всем было невдомек, чем на самом деле занимаются эти двое, им было довольно легко скрываться от чужих глаз. Никто и не думал вникать в их шашни. В их квартале и раньше чего только не бывало: парни и девушки тискались чуть ли не на виду у всех, украдкой целовались взасос, трех парней и двух девушек застукали у Майкла Фассо в чулане – о том случае судили и рядили больше месяца. С некоторых влюбленных осмотрительные родители не спускали глаз, ни на минуту не оставляли их наедине. Но чтобы из месяца в месяц бегать на тайные свидания? В летнюю жару лежать рядом абсолютно голыми? Немыслимо. Вздумай Анна поделиться с Лилиан или Стеллой, те решили бы, что она лжет или сошла с ума. Она поверяла все только Лидии.

В день, когда Анна лишилась девственности, она, по совету Стеллы, прихватила с собой деревянную линейку: Стелле ее замужняя сестра сказала, что в первый раз бывает жутко больно. Почувствовав боль, Анна сунула линейку в рот и, как собака, стиснула ее зубами изо всех сил. И не издала ни звука.

Он конечно же знал, что в нее кончать нельзя. Это было известно всем мальчишкам.

Порой ей казалось, что ее тайна отдается в теле таким громким звоном, что хотелось закрыть ладонями уши и завизжать в голос. Отец от нее отречется. Анна чувствовала, что он исподволь наблюдает за ней, и пугалась: а вдруг он догадался? Но знать наверняка он точно не мог. Работа поглощала все его время, он даже частенько не ночевал дома. Порой он пытался поговорить с Анной, как прежде, но она уже отвыкла с ним откровенничать. И, хотя чувствовала, что это его огорчает, ничего не могла с собой поделать. Он первый ее огорчил.

Когда отец исчез, Анна испытала только облегчение. А спустя неделю-другую тяжесть его отсутствия стала давать себя знать приступами тошноты, и Анна скрывалась с Леоном в загоне, чтобы забыться. В старших классах школы ходили слухи про девочек, которым внезапно понадобилось уехать – “пожить у родственников”. Одна из них, Лоретта Стоун, теперь на год отстала от сверстников; много пережившая, она сторонилась одноклассников, а ее предполагаемое “падение” со смаком обсуждалось в школе. В одном Анне повезло: среди одноклассниц только у нее еще не начались месячные.

В ноябре, через восемь месяцев после ее первого появления в загоне, владелец участка привел туда целую артель двоюродных братьев: он затеял расширить погреб и устроить там салун: другого способа заработать деньги просто не существует, объяснял он. Артельщики расстилали мешковину, бросали на нее камни, землю, разбитые бочки, обломки угольных печек и вытаскивали эти вороха на улицу. Вместе с другими ребятами, болтавшимися в это время на улице, Анна во все глаза смотрела на происходящее. В безжалостном свете дня перед ней лежала куча побитых молью ковров, а сверху – замызганное, в пятнах запекшейся крови покрывало. Она ушла в свой подъезд, заперлась в уборной на первом этаже, и там ее вырвало.

И ее, и Леона преследовало чувство, будто они состоят в интимной близости с незнакомыми людьми, которые им привиделись во сне, – ощущение было не из приятных. Ее коробило при виде его грязных ногтей, редких зубов. К тому времени отец уже два месяца как пропал, но Анна не могла отделаться от чувства, что, увидев Леона, он пришел бы в ужас. Они больше не прикасались друг к другу. Предпочитали делать вид, что не знакомы, а годом позже отец Леона увез семью на запад.

Салун так и не был построен.

В последние школьные годы и на первом курсе Бруклинского колледжа Анна старательно изображала из себя невинную девушку. Как повела бы себя такая девушка, если бы один из парней прижал ее спиной к стене и попытался поцеловать? А если бы погладил ладонями ее груди под свитером с воротничком, испугалась бы? Ее немалый опыт в сексуальных делах был крайне опасен; если бы парни пронюхали про то, чем она уже занималась, Анна стала бы изгоем, как Лоретта Стоун. Вынужденная постоянно быть настороже, Анна стала держаться натянуто, и мальчики считали ее холодной, даже фригидной. “Я смотрю, ты меня боишься, а зря, я тебя не обижу, – сказал парень, пригласивший ее на свидание. – Просто хочу хоть разок поцеловать тебя по-настоящему”. Но Анна знала, что настоящий поцелуй может открыть все шлюзы. И свидания часто кончались тем, что парень уходил в полной ярости.

Она уже давным-давно перестала мечтать, что отец вернется; тем не менее она время от времени обращалась к его неясному образу как к свидетелю ее добродетельности: Видишь? На самом-то деле я не шлюха.

Но, как прежде, единственным человеком, которому Анна поверяла все, что с ней происходит, была Лидия. Но она могла только слушать. Ни дать совет, ни расспросить Анну о том, что ее тревожит больше всего, она не могла. Когда же судьба позволит сестре понять то, что Анне уже известно? Или – когда она все это позабудет?

Глава 10

Вереду утром, накануне Дня благодарения, Декстер и Генри Фостер стояли под полуоблетевшими деревьями возле Элтонской академии танца. В воздухе звенели мальчишеские голоса, хотя вокруг не было ни души.

– Извини, что приходится ждать, – сказал Генри, с беспокойством поглядывая на обветшалое деревянное строение посреди скромной лужайки, окруженной общежитиями. – Что-то Битси задерживается, дольше обычного приводит себя в порядок.

Как большинство протестантов, собратьев Генри по вере, он был совершенно не способен выражать свои чувства словами, но по его расстроенному лицу Декстер понял, что в семье у Генри по-прежнему нелады.

– Брось, это все ерунда, – он потрепал Генри по плечу и украдкой глянул на часы; старик-тесть ясно сказал: к коменданту верфи опаздывать недопустимо. – Как малышка?

– Красотулька наша! Только часто плачет. А Битси ужасно расстраивается.

У Генри задрожали руки.

– Ничего, все это пройдет, – сказал Декстер.

– Ты думаешь?

Кроткие голубые глаза Генри впились в его лицо, будто от того, что скажет Декстер, зависела вся его жизнь.

– Уверен, – ответил Декстер.

Наконец в дверях Академии появилась Битси – нов каком наряде! Будь на ее месте Табби, Декстер немедленно отправил бы ее обратно – переодеваться. В свитере из ангорской шерсти с низким вырезом и гофрированной шелковой юбке Битси походила на стенографистку, у которой роман с начальником или она рассчитывает такой роман завести. У Битси тоже, как у Гарриет, рыжеватые волосы и кошачьи глаза, но Битси настолько озабочена своей внешностью, что сестры кажутся совсем разными. Против обыкновения, Битси не заколола волосы, они свободно свисают из-под маленькой шляпки. Каково-то сейчас Генри, с его щепетильностью! Декстер глянул на него, давая понять, что признает неприличие наряда Битси, но это его ничуть не смущает. Да и что ему до Битси? Они идут на встречу со стариком-тестем; пусть он и распекает дочь, если считает нужным.

Когда все уселись в “кадиллак” и захлопнули дверцы, Декстер едва не задохнулся: в салоне висел горьковатый мускусный запах духов Битси. Надеясь наверстать упущенное время, Декстер помчался по обсаженной деревьями автостраде, и тут Битси его снова ошарашила: закурила сигарету. Будь на ее месте мужчина, Декстер вырвал бы у наглеца сигарету и выкинул в окно. В чужом автомобиле не курят без разрешения хозяина, тем более что это не абы какая машина, а “кадиллак” новой серии 62, салон обит великолепной кожей кремового цвета. Когда Битси протянула ему пачку, он лишь отрицательно мотнул головой.

– Бросил, что ли?

По голосу было слышно, что она досадует.

– Давно.

– Осуждаешь. Генри тебе нажаловался.

– Ни слова не сказал.

– Это на него похоже.

– Ты же знаешь, он тебя обожает.

– Он заслуживает лучшего, – сказала она, выпуская облако дыма.

– Отчего бы не воздать ему по заслугам?

Битси промолчала. Декстер глянул на нее и поразился: по ее лицу, смывая с ресниц тушь, текли слезы.

– Успокойся, Битси.

– Я сама все испортила.

– Не глупи.

– Я – жуткая мать. Мне нужно одно – чтобы меня оставили в покое. Я охотно убежала бы куда глаза глядят и совсем другим человеком начала все заново, – сказала она и зарыдала.

Уловив в ее голосе нотки неминуемой истерики, Декстер было решил съехать с шоссе и успокоить ее. Но время поджимало. Битси по-прежнему заливалась слезами, и Декстер жестко сказал:

– Слушай, Битси, возьми себя в руки и попытайся взглянуть на вещи здраво. Ты – замечательная женщина, ты держишь Бога за бороду. Просто…

Рыдания стихли, судя по всему, она ловила каждое его слово. Декстер почувствовал, что она ждет его приговора, как чуть раньше ждал Генри. Одна беда: Декстер понятия не имеет, что, собственно, происходит с Битси.

– … ты переутомилась, – закончил он фразу.

Диагноз разочаровал обоих. Она горько рассмеялась.

– Генри твердит мне то же самое, слово в слово. А ты, Декстер, стал на него похож. Вот уж чего мне в дурном сне не привиделось бы. Вы с Хэтти – два сапога пара. Выходит, ты только казался сумасбродом.

– С годами сумасбродство проходит, – заметил он.

Но ее слова задели его за живое и жгли все сильнее. Он жал на педаль газа и, к собственному удивлению, неотступно думал об одном: получается, жена школьного учителя обвиняет его, Декстера, в недостатке сумасбродства? Она что, забыла, с кем разговаривает, черт побери?!

Остаток пути они в основном молчали. Битси курила одну сигарету за другой (выкурила четырнадцать, но кто ей считает), с помощью косметички старательно замазывая следы бурных переживаний. Наконец Декстер подъехал к воротам верфи – за три минуты до назначенной встречи; у него было ощущение, что он выкурил целую пачку. Обивка салона наверняка чуточку закоптилась.

Их встретили два морских пехотинца и повели к легковым автомобилям. Декстер быстро и ловко усадил Битси в одну из машин, а сам юркнул в другую, где уже сидели тесть, Табби и водитель, морской пехотинец. Табби мечтала об этой поездке, сама несколько раз в том признавалась, и Декстер снова убедился, что дочь у него растет серьезная и глубокая. Сравнение – занятие для молокососов, однако, усевшись рядом с дочкой на заднем сиденье и глядя на ее взрослую прическу с валиком волос надо лбом, на ее спокойное лицо и искренние пытливые глаза, он подумал: взгляд точь-в-точь как у кузена. Грейди, уже в темно-синей форме, сидел справа от Декстера.

Первым делом они поехали в госпиталь; там уже стояла очередь: мужчины и молодые женщины рвались сдать кровь. Оркестр сборщиков-монтажников играл “Вспомним Перл-Харбор”. Декстер всматривался в лица девушек: вдруг мелькнет та, с которой несколько недель назад он познакомился в клубе. Но – увы, то ли ее в очереди нет, то ли он плохо запомнил лицо и просто ее не узнал. Потом машины остановились, и все вышли посмотреть, как поворотный кран со стрелой, подхватив орудийную башню размером с трамвайный вагон, описывает над водой дугу и опускает башню на палубу стоящего на якоре линкора. Битси вцепилась в руку Джорджа Портера; к счастью, он приехал без Реджины. Пусть теперь он, хотя бы ненадолго, возьмет заботы о Битси на себя.

– Когда выпуск? Недели через три? – не сводя глаз с крана, спросил Декстер у Грейди.

– Да, сэр. Через три с половиной.

– Когда я слышу “сэр”, Грейди, мне чудится, что у меня за спиной стоит офицер.

– И я ему о том же твержу, – не очень к месту вставил Купер.

– Что поделаешь: привычка, с… – Грейди осекся и усмехнулся.

Высокий, прекрасно сложенный парень, в широко расставленных глазах мерцают озорные искорки.

– Когда примерно выйдете в море? – спросил Декстер.

– Чем скорее, тем лучше, – ответил Грейди. – До смерти надоело писать эссе про Пунические войны, когда наша страна воюет.

– Мы вовсе не жаждем поскорее тебя проводить, – отозвался Купер, растягивая каждое слово; он обнял Грейди за плечи – у сына они заметно шире, чем у отца. – Война будет долгая, еще навоюешься.

Грейди напряженно замер в отцовских объятиях:

– Но меня, папа, готовили именно для этого.

Потом их подвезли к корпусу номер 128. Это был огромный механический цех, в нем, дрожа от напряжения, слаженно работали поршни, турбины и блоки, создавая что-то важное, но непостижимое. Ветер с реки продувал цех насквозь, кружил сухую листву, точно конфетти. Табби дрожала от холода. Декстер приехал без пальто, но Грейди держал на руке дедову форменную шинель (старик, как ни странно, перемен погоды не замечал); он подошел к Табби, заботливо набросил шинель ей на плечи. И чуть помедлил, придерживая борта шинели. Вернее, не выпускал из рук закутанную в шинель Табби, а она смотрела на него снизу вверх и улыбалась чему-то своему, сокровенному. Декстер замер, от грохота механизмов у него заложило уши, но он не сводил глаз с дочери и племянника. Что происходит? – спрашивал он сам себя. Ему вспомнился ее красный лакированный “Ларец желаний” с кнопкой, в нем крылась тайна.

Вернувшись в машину, он постарался выбросить тот вопрос из головы. Грейди уже без малого двадцать один год, из них он почти семь лет прожил вдали от дома, с тех пор как поехал учиться в Чоут[25]. Фактически он уже мужчина, а Табби – еще девочка, ей только-только исполнилось шестнадцать. Правда, прошлым летом они много общались в Ньюпорте: плавали на яхте Купера, играли в теннис, а потом развлекались в клубе. Что там между ними происходило? Грейди, безусловно, человек долга, но есть в нем озорная жилка, неотъемлемая часть его обаяния. Декстер попытался отделаться от этих мыслей. Ну, поцеловал кузен кузину – эка невидаль! Лишь бы тем дело и ограничилось.

Может, у него просто разыгралось воображение?

Наконец, они доехали: последняя остановка, корпус номер 4. Оказалось, это цех металлических конструкций, в нем работает восемьсот девушек. Отличить их от мужчин трудно, особенно сварщиц: все в толстенных рукавицах, лица закрыты щитками. Ориентироваться приходится по росту. Посетителей вели от пролета к пролету, и Декстер постепенно навострился. Вот девушки с горелками в руках. Поодаль другие режут листы металла. А здесь девушки вытачивают из дерева модели строительных узлов для будущего судна. И все они, даже самые хорошенькие, работают буднично, деловито, мол, хочешь – смотри, не хочешь – не смотри. Волосы скрыты под платками. Декстер часто сокрушается, что современные девушки чересчур мягкосердечны, но, похоже, эти дамочки без колебаний возьмут в руки пистолет. Под таким комбинезоном, черт подери, запросто укроется наплечная кобура, и никто ничего не заподозрит.

– Впечатляет, правда? – обратился он к дочери.

– Что именно? – спросила Табби; лицо у нее раскраснелось.

– Девушки эти. Ты же на них хотела посмотреть. Не зря мы сюда приехали, верно?

Но его старания пропали втуне. И он знал почему: Табби с нетерпением ждет встречи с Грейди, верфь ее не волнует. Все – ради встречи с ним.

– Не помню, папа, – сказала она, рассеянно приглаживая волосы. – Мне казалось, что больше всех ты хотел сюда съездить.

Отстояв длинную очередь, Анна подошла наконец ко входу в пункт сдачи крови и тут услышала голос Деборы, замужней женщины, которую Роуз прозвала “неисправным краником”: Дебора спрашивала, есть ли гарантия, что ее кровь достанется не кому попало, а именно ее мужу.

– Извините, о таких гарантиях не может быть и речи, – отрезала медсестра. – Кроме того, не исключено, что у вас другая группа крови.

– Нет, та же! – завопила Дебора. – Я в этом уверена!

– Во дает! – шепнула Роуз.

– Вы уверены? – миролюбиво переспросила сестра, втыкая иглу в предплечье Деборы. – При переливании крови самое главное – ни в коем случае не влить пациенту кровь другой группы. Это очень опасно. Единственное исключение – люди с четвертой группой, им можно вливать любую. Вы случайно не знаете, какая группа крови у вашего мужа?

Ответ потонул в горьких рыданиях. Медсестра умело придерживала руку Деборы, пока неровная красная струйка текла по прозрачной пластмассовой трубочке. Оркестр сборщиков-монтажников играл “Не сиди под яблоней”[26].

– Они женаты пять лет, – шепнула Роуз. – А реветь она перестанет, можешь мне поверить.

Двадцативосьмилетняя Роуз была старше почти всех замужних женщин в цехе, ее пышные еврейские кудри были предметом зависти всех товарок. Рассказывая про мужа, Роуз закатывала глаза, подпускала шпильки и заявляла, что теперь, когда он уехал, она наконец высыпается. Сынишку Мелвина она называла “приставучкой”, но по лицу было видно, что она его обожает, и Анна поняла, что для Роуз единственный способ выпустить пар – это шуточки и насмешки.

Глядя, как струйка ее крови вьется в пластмассовой трубочке, Анна спросила:

– А цвет всегда красный?

– А какой же еще цвет у крови? – засмеялась сестра.

– Очень уж она… яркая.

– Это из-за кислорода. Любая другая вас вряд ли устроит.

Анна покосилась на сидевших рядком соседок: из женских предплечий различной полноты вились трубочки с одинаковой на вид алой жидкостью. Анна поискала глазами Нелл. Неделю назад подружка без предупреждения исчезла. Пять обеденных перерывов Анна провела у корпуса номер 4, поджидая ее, а потом все же отправилась в формовочный цех выяснять, в чем дело. Ей было неловко, что она не знает фамилии подруги, но красотку по имени Нелл знали все. Стоило назвать ее имя, и девушки мгновенно замыкались в себе, слова из них не вытащишь. Все это Анне знакомо по собственному цеху. Бригадир сказал, что за неделю Нелл ни разу не явилась на работу. И теперь вряд ли явится.

Удивляться тут было нечему, но Анна все не могла смириться с ее исчезновением. Возможно, она избаловалась, разъезжая на велосипеде подружки. Теперь вымощенные кирпичом проходы между зданиями верфи и косые солнечные лучи, едва касающиеся крыш даже в обед – в разгар дня, стали казаться ей ловушкой. Вдобавок на нее ополчились замужние товарки; все, кроме Роуз, держались подчеркнуто вежливо, но за их вежливостью крылась обида. Можно подумать, что их мужья шепчут во сне ее имя!.. Словом, цех Анне опостылел, и она утешалась мечтами: может, ей удрать из цеха и стать водолазом?.. По вечерам после работы она теперь бежала на пирс С и, пока не стемнело, искала там учебную баржу. Ей хотелось спросить мистера Восса, можно ли добровольно пойти в водолазы, но она опасалась показаться неблагодарной.

Каждой сдавшей кровь женщине полагался отдых. Анна и Роуз сели в автобус, который привез их обратно, к проходной на Сэндз-стрит. Обе были в цивильной одежде, потому что после сдачи крови полагался отгул. Медики рекомендовали пить фруктовые соки – в таком случае, заявила Роуз, можно взять к обеду по бокалу вина.

– Это же самый настоящий фруктовый сок, – сказала она.

Анна предложила выпить за Сэндз-стрит: ее очень интересовали тамошние матросские притоны, но Роуз придерживалась общепринятого мнения, что приличным женщинам небезопасно появляться там даже днем. Они сели на трамвай, доехали до отеля “Святой Георгий”, что на Генри-стрит, и поднялись на лифте на “Бермуда-террас”, откуда открывается вид на весь Бруклин, а вечером там можно потанцевать. Обе заказали спагетти (самое дешевое блюдо в меню) и графинчик красного вина. Анна уже однажды пробовала вино в заведении “Стелла Иовино”, и оно ей не понравилось, но внутренний голос подсказывал, что выпить бокал вина с Роуз – совсем другое дело: застольный разговор может принять неожиданный оборот. И действительно, когда официант наполнил бокалы, Роуз сказала:

– Я считаю, ты должна знать, что в нашем цеху говорят женщины. Про тебя и мистера Восса.

– Могу себе представить.

– Уверяют, что он бросил жену. Из-за тебя.

– Так он даже не носит обручального кольца.

– А раньше, по их словам, носил. Я, честно говоря, не заметила. Анна, это правда?

– Конечно, нет.

– Так я и знала! Я же им говорила: “Она совсем не такая”.

– Интересно, а мистер Восс про эти слухи знает? – задумчиво проговорила Анна.

– Во всяком случае, он сделал все, чтобы они поползли!

– Ему грозят неприятности?

Роуз молча взглянула на нее, и Анна почувствовала себя наивной дурочкой и одновременно лицемеркой.

– Скорее всего, Анна, неприятности грозят тебе, – сказала Роуз. – Вызовы к нему в кабинет, особые поручения за стенами цеха… – этим дело не кончится. Он будет ждать ответных шагов с твоей стороны. Удивляюсь, что до этого еще не дошло. Раньше я работала в телефонной компании и там вдоволь наслушалась таких историй: рано или поздно он потребует награды, и ты окажешься в очень трудной ситуации. Если откажешь, он обозлится; возможно, уволит тебя или распустит гадкие слухи. А если уступишь, что ж… Значит, ты совсем не такая, какой кажешься.

– А чем ложные слухи могут мне повредить?

Роуз была явно поражена вопросом.

– Неважно, правдивые это слухи или ложные, – сказала она. – Если у девушки такая репутация, приличные ребята с ней общаться не станут.

– Решат, что она согрешила?

– Можно и так сказать. Ох, Анна, такие вещи обсуждать трудно.

– Я не буду на тебя смотреть.

И Анна отвернулась к окнам.

Ист-Ривер была забита судами, но они с Роуз сидели так высоко, что до них не долетало ни звука. Анну подмывало излить душу, но она не знала, как описать свои чувства, не выставляя себя ни чересчур опытной в амурных делах, ни безнадежной дурой. У мистера Восса интерес к ней совсем иного рода. Анна уверена: никаких романтических чувств они друг к другу не питают.

– Если девушка ведет себя не очень прилично – значит, жди от нее неприятностей, решат окружающие, – вполголоса сказала Роуз, но глаз от реки не отвела. – И при виде этой парочки подумают: Он женился на ней, чтобы замять скандал. Ни одного уважающего себя мужчину такой вариант не устроит.

– Но ведь сейчас почти все мужчины в армии, – сказала Анна. – Кому теперь в голову придет разбирать, кто слывет добропорядочным, а кто – нет?

– От репутации так просто не отделаешься, – заметила Роуз. – Она следует за тобой, как тень. Ее не сотрешь, не вычеркнешь. И в самый неподходящий момент она может тебе помешать. А после войны мир снова станет маленьким. И, как прежде, все будут знать про всех и каждого всю подноготную.

Они снова посмотрели друг другу в глаза. Глядя на серьезное, напряженное лицо Роуз, Анна почувствовала глубокую нежность.

– Не волнуйся, – сказала она. – У меня есть друг, хороший парень.

– Правда?!

– Он живет неподалеку от нас. Мы учились в одной школе. И давно уже обо всем договорились.

– Ох, Анна, ты же ни разу про него не обмолвилась.

Эту байку Анна сочинила давным-давно. Ей показалось, что она возвращается в те времена, когда ей куда чаще задавали такие вопросы, а запаса уверток она еще не накопила. Кроме того, подумала она, глядя на оживившееся, радостное лицо Роуз, зачастую люди подсказывают тебе ложную версию, которую сами хотят услышать.

– Он, наверно, сейчас далеко, – предположила Роуз.

Анна кивнула и чуть не добавила “на флоте”, но у нее вдруг перехватило горло и непонятно отчего защипало глаза. Она перевела взгляд на одинокую красную гвоздику, стоявшую у них на столе; гвоздика расплывалась перед глазами.

– Теперь понятно: ты про него помалкиваешь. – Роуз взяла Анну за руку. – Я товаркам ни словечка не скажу.

Роуз извинилась и пошла в туалет; сбитая с толку неожиданным наплывом чувств, Анна поспешно промокнула глаза салфеткой. Ну, ясно: выпила вина и раскисла.

Позже, дождавшись трамвая, они поехали к Роуз, чтобы Анна познакомилась с малышом Мелвином. В трамвае Анна думала про мистера Восса. Он и в самом деле, не скрываясь, выделяет ее среди прочих работниц, только по совсем другой причине. Но по какой? Анна прикидывала так и сяк, и вдруг ее осенило: ответ, в общем-то, не играет роли. Ему что-то от нее нужно. А ей кое-что нужно от него.

Обед проходил в овальной столовой здания, где жил комендант верфи. Этот желтый особняк в колониальном стиле, с оранжереей, стоял на заросшем травой холме, с которого в давние времена наверняка открывался вид на девственно пустынный берег, а теперь, сколько хватает глаз, там дружно дымят корабельные трубы. На столах в графинах с водой плавают ломтики лимона, на тарелочке со льдом – завитки масла, у каждого прибора отдельная солонка. Военно-морское начальство умеет давать обеды. Артур Берринджер сидел по правую руку от коменданта; в 1902 году они вместе служили на Филиппинах. Сейчас они ведут разговор друг с другом, но каждое слово предназначается не столько собеседнику, сколько прочим гостям, для их вящего просвещения. Гостей больше двадцати: несколько банкиров, государственных чиновников и их немногочисленных жен.

– Слушайте, а не худо было бы забрать те острова назад, – усмехаясь, сказал старик Берринджер. Он имел в виду Филиппины.

– Что ж, и заберем, – отозвался комендант верфи.

Кругленький, говорливый, он дослужился до контр-адмирала и ушел в отставку, но недавно его вызвали на действительную службу. При этом, несмотря на свалившееся на него гигантское бремя ответственности, комендант сохранил способность наслаждаться вкуснейшим каплуном, отметил про себя Декстер.

– Да, но ведь генерал Макартур почти не признает слово “нет” в качестве ответа, – возразил старик Берринджер.

Декстер и Джордж Портер молча обменялись взглядами. Обоим было известно, что тесть не слишком почитает Макартура, а после того как в марте японцы вышибли американские войска с Филиппин, прозвал его “Долбаный Дуг”.

Напротив Декстера сидели Табби и Грейди, почти демонстративно не обращая друг на друга внимания. Небось, сплелись ногами под столом, заподозрил он и даже подумал: может, уронить салфетку и поглядеть, верна ли его догадка, – типичная уловка героя дешевой комедии.

– Для союзников ноябрь стал самым успешным месяцем в этой кампании, главным образом благодаря парням вроде этого, – комендант верфи поднял бокал и указал глазами на Грейди. – В Сталинграде войска противника окружены, высадка наших войск в Северной Африке прошла благополучно. Противник наконец-то несет серьезные потери: на Тропе Кокода в Новой Гвинее было убито двадцать тысяч япошек! Плюс малярия, тропическая гангрена… Гниющая плоть распухает так, что солдаты не могут натянуть ботинки. И бредут по грязи босиком.

– А для паразитов грязь – все равно, что чашка Петри, – заметил хирург Джордж Портер. – Бактерии проникают в организм сквозь мельчайшую царапинку на коже – оглянуться не успеете, как подхватите дизентерию, ленточного червя…

Некоторые гости отложили вилки, но старик Берринджер со смаком продолжил:

– А кусачие мухи в Тобруке? Фрицы к лесам привычны, а вот мух, живущих в пустыне, они в жизни не видели. След от укуса воспаляется мгновенно, а там жди гангрены, и вскоре они уже еле волокут по песку распухшие, гноящиеся ноги!

– А русская зима! – пророкотал комендант, махнув официанту, чтобы принесли еще каплуна. – Отмороженные пальцы фрицев ломаются и отваливаются, точно гипсовые!

Миссис Харт, одна из немногочисленных дам, побелела как полотно. Надо сменить тему, подумал Декстер и вмешался в разговор:

– Знаете, адмирал, я был приятно удивлен, увидев, что у вас на верфи работает множество девушек.

– О, я рад, что вы обратили на них внимание, – подхватил комендант. – Эти девушки превзошли все наши ожидания. Вы не поверите – я, во всяком случае, был немало поражен: оказалось, у них есть свои преимущества. Начнем с того, что они помельче мужчин, половчее и легко забираются туда, куда мужчине в жизни не влезть. А какие рукастые! И немудрено: дома-то они и вяжут, и шьют, и носки штопают, и овощи крошат…

– Прямо вам скажу: очень уж мы с нашими женщинами церемонимся, – заявил на противоположном конце стола гость, судя по лицу явно страдающий несварением желудка. – А в Красной Армии женщины работают в медчастях, на спине вытаскивают раненых с поля боя…

– Они даже самолеты водят, – добавил кто-то. – Ине какие-нибудь, а бомбардировщики.

– Правда? – спросила Табби.

Ее дед негромко рассмеялся:

– Советские девушки получают несколько иное воспитание, не такое, как ты, Табата.

– Не стоит забывать и кое-что другое, – добавил комендант. – В Красной Армии есть целая дивизия, ее бойцы стоят за линией огня и расстреливают тех, кто пытается сбежать с поля боя. Большой добротой они не отличаются.

– Надеюсь, вы, адмирал, не разрешаете женщинам делать все то, что делают мужчины, – сказал Купер.

– Ну, разумеется, – отозвался комендант. – Женщин запрещено использовать там, где нужна физическая сила или приходится действовать в экстремальных условиях. На тяжелых работах они лишь, так сказать, на подхвате – помогают бригадиру. На флот их вообще не допускают.

Все это время Битси молчала как рыба, но тут вдруг спросила:

– Женщин не пускают на корабли? Это что, правило такое?

– Конечно. И мы его жестко соблюдаем.

– То есть женщины не могут ступить на палубу корабля даже на верфи?

Все дружно уставились на Битси. Щеки у нее раскраснелись, пушистые волосы растрепались на ветру – загляденье. Быть может, вечное недовольство собой разожгло огонек в ее душе. Декстер наблюдал за тестем: не решит ли он приструнить дочь? Но старик Берринджер и бровью не повел, а тем временем комендант, брызгая слюной, пространно живописал корабельную тесноту. “Ну, вы же понимаете”, – то и дело вставлял он, и его гости – все, кроме Битси, – точно игрушечные болванчики, сочувственно кивали головами.

После десерта (мороженое с дольками персика и малиновым пюре) жена коменданта предложила пойти осмотреть дом, в котором сто лет назад жил коммодор Перри. Несколько человек охотно согласились, в том числе Табби и Грейди. Декстер собрался было присоединиться к ним, но когда из-за стола поднялся Купер, передумал: тот опять станет бахвалиться сыном – надоело. Комендант открыл бутылку бренди и коробку сигар, разговор снова зашел о том, как подавить восстание на Филиппинах; несколько гостей ловили каждое его слово.

После сытного обеда Декстер осоловел; захотелось ополоснуть лицо холодной водой. Пожилой чернокожий стюард провел его к туалету, но тот оказался занят. Тогда стюард повел Декстера к другому туалету, рядом с кухней. Но и там было заперто. Декстер сказал, что подождет. Он было решил заглянуть в оранжерею, но тут сзади послышались какие-то звуки. Он вернулся к туалету и прислушался. Негромкие голоса, стоны, вздохи – он сразу понял, что происходит за дверью. Первая мысль – там дочка с Грейди; у Декстера кровь отхлынула от головы.

– Ааахх… ааххх… аххх…

Долетавшие из туалета ритмичные женские стоны становились все громче, все напряженнее. Декстер доковылял до стеклянной двери и вышел в сад, на сухую траву. У него жутко кружилась голова, чудилось, что расположенная ниже верфь выписывает дикие вензеля; он прислонился к стене оранжереи и, ловя ртом воздух, бессильно пополз вниз. Затем уперся руками в колени и согнулся пополам, чтобы кровь прилила к голове. Он уже почти терял сознание.

– Папа?

Декстер поспешно выпрямился, заморгал глазами. Голос Табби донесся откуда-то сверху; он откинул голову и присмотрелся. Вон она, на самом верху, машет из окна. У Декстера точно камень с души свалился, но от неожиданного облегчения его снова накрыла дурнота. Ноги стали как ватные. Что-то в нем разладилось, если в голову лезет такая жуть.

– Папа, что с тобой?

– Ничего, – еле слышно пробормотал он. – Я в полном порядке.

– Иди сюда, посмотри. Вид – на все четыре стороны.

– Иду! – крикнул он и рванулся обратно. В ту же минуту дверь туалета открылась, и, к изумлению Декстера, на пороге появился Джордж Портер. Он слегка улыбался и чуть влажными после мытья руками одергивал жилет. При виде Декстера он тоже безмерно удивился и поспешно закрыл дверь в туалет, где, надо полагать, все еще скрывалась женщина. И тут до Декстера дошло: там, в туалете, Битси. Ее легко узнать по характерным истерическим ноткам в голосе, и те же нотки сквозили в стонах, доносившихся из-за двери туалета. Декстеру не удалось скрыть своего изумления, Джордж все понял. Он неловко усмехнулся, Декстер тоже, изо всех сил стараясь сохранить здравый нейтралитет, которого всегда придерживается в щекотливых ситуациях, а этот неосмотрительный родственник частенько в них попадает. Не говоря ни слова, они направились в столовую. Декстер лихорадочно прикидывал, что бы такое сказать, чтобы смикшировать впечатление от жуткой ситуации, свидетелем которой он невольно стал. Ничего путного в голову не приходило.

За стол они сели порознь. Спустя некоторое время появилась Битси, лицо ее – впервые за весь день – было безмятежно. Она села рядом с отцом, обняла его и прижалась щекой к его плечу. Но у Декстера на смену нежданному облегчению (Табби ни в чем не повинна!) исподволь возникло дурное предчувствие. Каково! Так нагло обманывать тестя: под самым его носом скомпрометировать разом обеих дочерей, и старшую, и младшую, причем в доме адмирала, который принял его как почетного гостя! Это проступок вопиющий, он ставит под удар их всех. Что с ними будет, если об этом прознает Артур Берринджер? Еще бы ему не прознать, ведь он был в курсе высадки войск в Северной Африке за несколько недель до того, как она произошла! Джордж Портер, считай, уже покойник, думал Декстер.

Нет, просто у него в голове смешались две очень разные сферы. Лишь в теневом мире мужчины умирают в наказание за подобные проделки. Но никак не в мире, в котором живет тесть, – разве только метафизически. И все же Декстер не мог отделаться от ощущения скорой беды. Ему вспомнились стоны в запертом туалете. К его стыду и смятению, их ритмичность возбуждала его, он ловил себя на том, что снова и снова вспоминает тот ритм: удовольствие настолько безудержное, настолько разжигающее воображение, что даже риск полной гибели не страшит.

Декстер знал, какие опасности поджидают любителя запретных удовольствий. Восемь лет назад в поезде, направлявшемся в Сент-Луис, одна женщина преподала ему урок, но он, похоже, его так и не усвоил. В вагоне первого класса она после полуночи тихонько постучала к нему в купе. Они заметили друг друга еще в вагоне-ресторане, перекинулись парой слов в коридоре. На руке у нее (как и у него) было обручальное кольцо, на шее маленький золотой крестик, но от нее так и веяло неуемной чувственностью, и все эти атрибуты брака и веры казались лишь амулетами. Ее поздний визит перерос в ночную – до самого утра – оргию. Этот загул в памяти Декстера неразрывно связан с видом стылой земли, бегущей назад в треугольнике раздвинутых оконных занавесок. И даже теперь, когда ему случается ехать в январе по Нью-Джерси или Лонг-Айленду, вид мелькающих за окном и исчезающих навсегда вешек в замерзших полях бередит душу.

Днем они сошли в Энджеле, штат Индиана, с намерением… Каким? Продолжить начатое. Вдвоем направились в шикарный старый отель неподалеку от вокзала и зарегистрировались как мистер и миссис Джоунз. Декстер сразу почувствовал, что все резко переменилось: если раньше за окном быстро мелькали живописные зимние виды, то теперь вокруг уныло расстилался однообразный пейзаж. Раздражало и многое другое: ему вдруг решительно разонравились ее духи, смех, пересушенная свиная отбивная в ресторане отеля, паутина, свисавшая со светильника над кроватью. После совокупления она заснула – как отрубилась. А Декстер лежал без сна и слушал собачий вой – а может, то выли волки – и дребезжанье стекол в рамах. Все привычное теперь казалось безвозвратно далеким: Гарриет, дети, работа, которую мистер К. ему поручил… Далеким настолько, что ничего уже не вернуть. Он ощутил, с какой легкостью жизнь может от тебя ускользнуть, улететь за тысячи миль пустого пространства.

В предрассветной мгле он оделся, застегнул ремни на чемодане, бесшумно закрыл за собой дверь номера и под провисшими проводами и болтавшимися на ветру светофорами зашагал к станции. Купил билет на ближайший поезд и, хотя тот шел совсем в другую сторону – в Цинциннати, все равно сел в вагон. Перед уходом из гостиничного номера он положил на комод купюру в двадцать долларов, но, едва вышел на улицу, подосадовал на себя, да и потом, вспоминая случайную спутницу, жалел о своей щедрости. Та спутница не была проституткой. Она по-своему смахивала на него самого.

Почти два дня спустя, приехав в Сент-Луис, он увидел срочные телеграммы от Гарриет: Филип едва не умер от аппендицита. Приезжал компаньон мистера К., не застал Декстера и уехал; похоже, вся его поездка насмарку. Декстер сослался на внезапный приступ лихорадки с высокой температурой: в поезде начались галлюцинации, он терял сознание, его увезли в больницу. Такой байкой можно отделаться лишь раз в жизни, уехав за тридевять земель, при этом ни у кого нет повода сомневаться в твоей правдивости. Спустя некоторое время он подумал: вообще говоря, эта байка не так уж и далека от истины.

На подъездной дорожке, кольцом окружавшей резиденцию коменданта верфи, их поджидали машины, чтобы до конца смены отвезти обратно к воротам; за рулем сидели морпехи. От пирсов то и дело отчаливали суда без опознавательных знаков. Битси решила переночевать в Саттон-Плейсе; значит, Декстер от нее, слава богу, свободен. Кстати, Джордж с Реджиной живут в двух шагах от тестя, все очень удобно. “Ты стал похож на Генри”, – заметила Декстеру Битси. Может, и вправду похож.

Табби тоже выразила желание поехать в Саттон-Плейс и что-нибудь испечь к завтрашнему празднику Благодарения. Декстер охотно разрешил и поцеловал ее на прощанье. Ее флирт с Грейди теперь казался ему настолько невинным и безопасным по сравнению с казусом, свидетелем которого он сам недавно стал, что он почувствовал прилив нежности к ним обоим.

Он в одиночестве поджидал родню у выхода на Сэндз-стрит, и ему вдруг остро захотелось отвести душу. Но прежде чем ехать в клуб, он решил позвонить Гарриет и нырнул в ближайшее заведение на углу, “Бар и гриль Ричарда”. У телефона, прижав к уху трубку, стоял матрос и, умоляя кого-то о свидании, без устали бросал в щель автомата пятицентовики. Декстер нетерпеливо топтался рядом, поглядывая в окно. Внезапно из ворот хлынула толпа народу, точно болельщики после матча в Эббетс-Филд; тысячи мужчин в рабочей одежде и изредка мелькавшие в толпе девушки в платьях заполонили Сэндз-стрит. Зная, что с улицы его не видно, Декстер с завистью наблюдал за ними: как уважительно, по-товарищески они относятся друг к другу. И гордятся, что работают на оборону. Это было заметно даже по их независимой, непринужденной походке. Быть может, они уже видят проблески прекрасного будущего, о котором говорил за обедом тесть, и ощущают свою причастность к нему.

Толпа рассеялась так же быстро, как и нахлынула. Матроса и след простыл, телефон освободился. Но у Декстера вдруг пропало желание говорить с женой. Гарриет – женщина на редкость хладнокровная. В былые времена он промышлял нелегальной продажей рома; иной раз случались перестрелки, но она, скорчившись на сиденье его машины, только хихикала. И все же рассказывать ей про Битси и Джорджа точно не стоит: ей придется скрывать эту чудовищную историю, а если она решится ее рассказать, отношения в семье будут испорчены навсегда. Нет. Что-что, а посвящать в эту историю Гарриет решительно нельзя. С чего ему такое взбрело в голову, черт возьми?! Никому ни слова. Пусть все идет своим чередом, а там, глядишь, и завершится само собой, без ран и царапин с обеих сторон. А Декстер привык держать язык за зубами.

Когда он вышел из бара, уже спускались сумерки. Декстер направился к автомобилю и тут заметил знакомую девушку, она торопливо шла в другую сторону.

– Мисс Фини! – окликнул ее Декстер.

Да, та самая девушка, которую он давно пытается отыскать; именно она рассказывала ему про верфь.

Девушка круто развернулась, лицо испуганное.

– Меня зовут Декстер Стайлз, – сказал он. – Вы идете на работу?

– Нет, – ответила она и наконец улыбнулась. – Я сдавала кровь и потому ушла рано.

– Если позволите, я отвезу вас домой.

Ему очень не хотелось остаться в одиночестве.

Анна пристально посмотрела на Декстера. После их последней встречи она столько раз думала о нем, что теперь он показался ей до жути знакомым; в нем чувствовалась некая мрачная авторитетность. Поодаль стоял типично гангстерский автомобиль.

– Большое спасибо, но мне нужно перекинуться словом с начальником цеха, – сказала Анна, радуясь, что у нее есть отговорка, по счастью не фальшивая. Она хотела узнать у мистера Восса, можно ли добровольно записаться в водолазы. Для этого пришлось ждать конца смены.

– Не за что. Хорошего вам вечера, мисс Фини.

Он коснулся шляпы; Анну вдруг пронзил животный страх: сейчас она его снова упустит.

– А можно, – вырвалось у нее, – можно мне принять ваше предложение, но не сегодня, а в какой-нибудь другой день?

Декстер чуть не застонал от досады. Он – владелец отличной машины, которую водит исключительно сам, и в силу этого обстоятельства к нему то и дело обращаются с просьбами. У соседского мальчишки разболелся зуб, и Декстер повез малыша к дантисту; когда матери Хилза потребовались таблетки от давления, он доставил Хилза в круглосуточную аптеку. Ему трудно отказать человеку, обратившемуся к нему за помощью; увильнуть можно, только если просьба еще не прозвучала.

– Ну, конечно, буду очень рад снова встретиться с вами, – сказал он и взялся за ручку дверцы.

– У меня сестра нездорова. Я обещала свозить ее на море.

– Если она хворает, лучше подождать до весны.

– Она не хворает. Она калека. У нас есть парень, сосед, он носит ее по лестнице на руках.

Калека. Парень-сосед. Лестница. Декстеру казалось, что звенья этой тоскливой истории камнями падают вокруг. На мисс Фини простенькое шерстяное пальто с обтрепанными манжетами. Вот оно, его слабое место: он вникает в несчастья окружающих.

– Когда вы рассчитывали это осуществить? – мрачно спросил Декстер.

– В воскресенье. Любое. Это у меня выходной.

По воскресеньям мать уже давно уходит из дома, оставляя Лидию на попечение Анны.

Тем временем Декстер уже мысленно прикидывал: если они станут помогать калеке, а не церкви, то ему удастся избежать встречи с новым священником (тот уже просит денег на ремонт скамей со спинками), ион успеет домой к обеду. А помощь калеке – пожалуй, очень подходящая тема, чтобы напомнить своим избалованным детям о том, как им повезло.

– Что, если в ближайшее воскресенье? – предложил он. – Пока не наступила зима.

– Отлично! – обрадовалась Анна. – Телефона у нас нет, но если вы назначите время, я договорюсь с тем соседом, и он к сроку снесет сестру вниз.

– Мисс Фини, – мягко укорил он ее и смолк.

Она вскинула глаза, но его фигура загородила свет фонаря, и лица было не разглядеть.

– Я что, похож на человека, которому требуется сторонний парень, чтобы снести ее вниз?

Глава 11

– Интересуетесь, значит, – процедил лейтенант Ак-сел, снизу вверх глядя на стоявшую перед его столом Анну.

Когда морской пехотинец ввел Анну в кабинет, лейтенант даже не приподнялся,

– Да, сэр, – сказала она. – Очень интересуюсь.

– А с чего вы взяли, что водолазное дело интересное?

Она заколебалась: сказать и не сказать?

– Я наблюдала за тренировками водолазов на барже. С пирса С. Во время обеденного перерыва. И после смены.

После каждой фразы она выдерживала паузу: может быть, лейтенант как-то даст знать, что понял сказанное.

– Итак, вы наблюдали за водолазами во время обеденного перерыва, – наконец подытожил он.

Поскольку он повторил ее слова громко и не с вопросительной, а с утвердительной интонацией, в исполнении лейтенанта Аксела они прозвучали комично; Анна молчала. В кабинете стало тихо, и тут до Анны дошло, что она смотрит на лейтенанта сверху вниз. Видимо, он тоже это почувствовал и вдруг встал – одетый в морскую форму малорослый мужчина с бочкообразной грудной клеткой; лицо обветренное, загрубелое и в то же время на удивление мальчишеское, без малейшего намека на какую-либо растительность.

– Позвольте спросить, мисс Керриган, кто вам эту идею подбросил?

– Никто. Она сама пришла мне в голову.

– Сама пришла. Но едва ли эта ваша на редкость самостоятельная идея побудила коменданта верфи позвонить мне вчера и попросить принять вас.

– Мистер Восс, мастер моего цеха…

– А… Ваш мастер. Мистер… Восс.

Он неторопливо смаковал это имя, будто обсасывал косточку с остатками мяса, и вдруг усмехнулся:

– Полагаю, он старается угодить вам не меньше, чем вы ему.

Анна опешила: она не ожидала насмешки, оскорбительный подтекст дошел до нее не сразу, зато потом обжег как огнем. Да он ненормальный, мелькнула мысль. Анне почудилось, что весь небольшой флигель замер, чутко вслушиваясь в наступившую тишину. Может, лейтенант просто разыгрывает спектакль перед невидимыми зрителями? – подумала Анна.

– У вас проводятся какие-нибудь испытания для желающих стать водолазами? – холодно спросила она.

– Никаких испытаний. Просто наденьте скафандр. Подберем по размеру.

– Прямо на мне?

– Нет, вон на том эскимосе.

А ведь мистер Восс отговаривал ее от этой затеи. Он даже позвонил коменданту верфи.

– Вы им не нужны, – после звонка пояснил он. – Боюсь, разговор будет не из приятных.

Но Анна по глупости решила, что он просто не хочет ее терять.

Лейтенант направился в коридор, она двинулась следом, поглядывая на множество дверей со множеством развешенных под разными углами табличек. На наружной стене, по периметру окружавшей верфь к западу от стапелей, было выбито: “Корпус 569”. До этой части верфи она еще не добиралась даже на велосипеде. Прямо перед ней высилась электростанция имени Эдисона, из всех пяти труб валил дым, похожий на пар.

Лейтенант Аксел направился к скамье возле оконечности пирса Вест-стрит; там уже лежал сложенный вдвое водолазный костюм, такой массивный и неповоротливый, что казался живым существом. Завидев его, Анна ускорила шаг.

– Вами займутся мистер Грир и мистер Кац, – лейтенант Аксел указал на двух мужчин, которые с показным безразличием сидели неподалеку явно без дела; скорее всего, именно они подслушивали в засаде ее разговор с Акселом, а потом, за считаные минуты до прихода лейтенанта, примчались сюда.

– Господа, мисс Керриган интересуется водолазным делом. Пожалуйста, помогите ей одеться.

Приказ был вроде бы прямой и недвусмысленный, но кое-какие словечки – “займутся”, “помогите одеться” – показались Анне не очень уместными; может быть, лейтенант их употребил только для того, чтобы ее смутить? Когда дверь за Акселом закрылась, у Анны отлегло от сердца.

– Скафандр, дорогуша, мы наденем на тебя прямо поверх одежды, – сказал тот, которого Аксел назвал Гриром. Худощавый, с жидкими волосами и редкостно маленьким для мужчины подбородком; на руке обручальное кольцо. – А вот туфли сними.

Второй, Кац, держался развязно.

Они расправили перед Анной скафандр; туфли она уже скинула и стояла в одних чулках.

– Это же первый размер, да, Грир? – уточнил Кац. – Такой же, как у тебя.

Грир закатил глаза. От прорезиненного полотна исходил резкий запах с кисловатым землистым оттенком, напомнившим Анне ферму дедушки с бабушкой в Миннесоте. Опустив ноги в широкую черную резиновую горловину, Анна нащупала ступнями жесткие штанины, влезла в них, и ступни наконец попали в нечто вроде носков. Во время этой операции Анне, к ее смущению, пришлось держаться за мужчин, но, судя по всему, Кац с Гриром считали это делом обычным. Они сообща подняли резиновую горловину до плеч Анны, помогли ей вдеть руки в рукава и затем в прикрепленные к ним трехпалые рукавицы, а в завершение стянули рукавицы узкими ремешками и застегнули пряжки на ее запястьях.

– Ремни нужны потуже, – заметил Кац. – У нее запястья узенькие – рукавицы того и гляди слетят. Впрочем, ты-то, Грир, своими дамскими ручками как-никак управляешься.

– Мистер Кац гордится своей фигурой, – заговорщически шепнул Грир Анне. – Так ему легче смириться со своей категорией: у него же 4-F[27].

Анна ужаснулась, но Кац отреагировал почти сразу:

– А Грир и рад ввернуть шпильку. Завидует, что у меня такой подбородок.

– Даже со своим хваленым подбородком он никак не найдет девушку, готовую выйти за него замуж, – ввернул Грир.

– Если бы ты видела, какой он подкаблучник, поняла бы, почему я с женитьбой не тороплюсь.

Во время этой перепалки Анна старалась сохранять веселую мину, но мужчины вряд ли это оценили. Стоя за ее спиной, они затягивали на ее икрах шнуровку парусиновых штанин.

– Кстати, а почему у тебя категория 4-F? – спросил Грир.

– Барабанная перепонка пробита, – ответил Кац. – Во втором классе учитель дал мне в ухо.

– Уже тогда, небось, болтал лишнее.

– Какой ужас! – вырвалось у Анны, но она тут же осеклась: надо было помалкивать.

Впервые за все время Кац заметно смутился.

– В водолазном деле это даже преимущество, – помолчав, сказал он. – Ухо не чувствует давления.

Они помогли Анне вставить ступни в “боты” – колодки из дерева, металла и кожи. В деловитых мужских прикосновениях было что-то интимное. Кац даже стал на четвереньки, чтобы застегнуть пряжки на зашнурованных ботах.

– Боты весят тридцать пять фунтов, – сообщил он Анне. – Весь скафандр – двести. А ты сколько весишь?

– Эх ты, – укорил напарника Грир и покачал головой. – Чего ж удивляться, что ты никак не найдешь себе девушку.

– Небось, вполовину меньше, – продолжал Кац, не обращая внимания на Грира. – Прикинь: я вешу двести сорок, но в костюме еле передвигаю ноги.

– У тебя чувство равновесия ни к черту, – сказал Грир. – Наверняка из-за той барабанной перепонки.

– Вообще-то я вешу гораздо больше ста фунтов, – заметила Анна и тут же опять пожалела: вдруг они решат, что она пререкается.

Она осторожно опустилась на лавку. Мужчины подняли над ее головой медный нагрудник, его острые края врезались в нежную кожу между плечами и шеей.

– Эх-ма, – подосадовал Грир. – Мы же ей не дали…

Кац гнусно ухмыльнулся:

– Не дали чего?

– Сам знаешь… – Грир порозовел до корней реденьких волос. – Кончай, Кац. Совесть у тебя есть?

– A-а, ты про подушечку на пипку, – наконец произнес Кац. – Ты прав, забыли. Это специальная подушечка, – не глядя Анне в глаза, сказал он, – она защищает тело от острых краев ворота. Ворот понадобится, когда мы станем надевать на тебя шлем. А шлем с нагрудником весят пятьдесят шесть фунтов.

Анна не собиралась просить ту подушечку, тем более – произносить ее название вслух. У Грира кожа под жидкими волосами стала ярко-красной. Мужчины принялись с большим трудом натягивать на ее торс прорезиненный верх брезентового костюма, стараясь направить длинные медные шипы нагрудника в предназначенные них отверстия. Когда все шипы воткнулись куда надо, на них надели медные хомуты, закрепили барашковыми гайками и завинтили специальным ключом; Грир трудился спереди, а Кац сзади. Двигаясь вокруг горловины, они перекрикивались друг с другом, пока не убедились, что резина прямо-таки спаяла медь с брезентом.

– А теперь пояс, – ухмыльнулся Кац. – Восемьдесят четыре фунта.

К поясу были прикреплены свинцовые грузила. Усадив Анну, мужчины опоясали ей бедра и застегнули сзади пряжку. Потом скрестили у нее на груди два кожаных ремня и завели их ей на плечи.

– Встань и наклонись, – скомандовал Кац, – надо закрепить подпругу.

Теперь подняться было труднее, чем прежде: нагрудник и пояс тянули тело вниз. Анна наклонилась и почувствовала, что ремни поднялись между ногами и уперлись в пах. Может, все идет, как положено, мелькнуло у нее в голове, а может, эту унизительную процедуру устроили специально для нее. После упоминания подушечки для пипки Грир избегал смотреть ей в глаза.

– Сядь, – сказал Кац. – Пора надевать шляпу.

“Шляпа” оказалась круглым латунным шлемом. Вблизи он походил на какое-нибудь сантехническое изделие или деталь механизма, но никак не на предмет одежды. Анна не поверила своим глазам, когда Кац с Гриром подхватили его с двух сторон и подняли над ней. Вскоре ее голова оказалась внутри шлема: воздух в нем был влажный и слегка отдавал металлом; точнее, у него был металлический привкус. Мужчины стали привинчивать основание шлема к нагруднику, будто вкручивали в патрон лампочку. Тяжеленный груз давил на Анну, особенно донимали острые края ворота. Она корчилась и ерзала, стараясь увернуться от них или хоть чуточку сдвинуть. Вдруг по макушке шлема дважды постучали, перед Анной неожиданно открылось круглое окошко, и в него хлынул свежий воздух. Рядом стоял Грир.

– Если станет нехорошо, сразу дай нам знать, – сказал он.

– У меня все хорошо, – ответила она.

– Вставай, – скомандовал Кац.

Она попыталась подняться, но нагрудник, шлем и свинцовый пояс пригвоздили ее к скамье. Встать можно было только одним способом: всем телом налечь именно на те два места, где ворот врезался ей в плечи. Она налегла, и ей показалось, что в ее тело вбивают гвозди. От боли все поплыло перед глазами, колени того и гляди согнутся под дикой тяжестью, но она поднатужилась и встала, ежесекундно сомневаясь и уговаривая себя выдержать еще хотя бы миг. Удалось. Еще. Вот так! Еще чуть-чуть. И еще, вот так, да.

Кац заглянул в окошко шлема. Анна разглядела у него на верхней губе, справа, тонкий белый шрам, и ее внезапно захлестнула ненависть к нему: ведь именно из-за него у нее так жутко болят плечи. А ему это только в радость.

– Иди, – приказал Кац.

– Да она упадет в обморок.

– Пускай.

– Я в обмороки не падаю, – сказала Анна. – Ни разу в жизни не падала.

Каждое движение отдавалось в истерзанных плечах острой болью, и все же она сделала шаг, вернее, проволокла башмак по кирпичному настилу, точно каторжник в кандалах. Еще шаг. По голове поползли капли пота. Двести фунтов. Шлем и ворот – пятьдесят шесть, башмаки – тридцать пять, пояс – восемьдесят четыре фунта. А может, каждый бот тридцать пять, и тогда оба – семьдесят фунтов?

Еще шаг. Потом другой. Главное – волочить боты, а куда и зачем – не важно. Боль стерла подробности. Кто-то всунул какой-то предмет в ее трехпалые рукавицы и скомандовал:

– Ну-ка, развяжи.

– На ходу?! – вырвалось у нее.

Перед окошком шлема возник Грир.

– Можешь остановиться, – негромко сказал он.

Вид у него был встревоженный; наверно, лицо у нее перекосилось от боли. Анна подняла предмет повыше, чтобы его разглядеть. Это веревка, но завязана очень замысловато. Анна решила распределить пальцы в трехпалых рукавицах иначе: мизинцы и безымянные – в одно отверстие, средние и указательные во второе, а большие пальцы в третье, после чего вцепилась в узел двумя пятернями. Сквозь жаркую, чуть влажную изнанку рукавиц пальцы стали ощупывать контуры узла, и боль в плечах внезапно отступила. Во всяком узле есть уязвимое местечко, и если долго и упорно его теребить, оно, в конце концов, обязательно подастся. Закрыв глаза, Анна вникала в море чисто тактильных ощущений; ей казалось, что они существуют за пределами прочих форм восприятия жизни. Это напоминало попытку пробиться сквозь стену, а пробившись, обнаружить там потайную комнатку. Она нащупывала в узле слабое место – наподобие свежей помятости на яблоке, – чтобы потом вцепиться в него всеми десятью пальцами. Главное – ослабить узел; эта цель всегда кажется недостижимой, но рано или поздно узел все равно расползется. Анне усвоила это еще в детстве, когда играла в лабиринт и в “кошкину люльку”, завязывала шнурки, прыгала через веревочку, распутывала резинки на рогатках: все это ей приносила окрестная ребятня с одной просьбой – “распутай!”. Вот и теперь: узел в последний раз попытался устоять под ее пальцами – прямо как живое существо… И все-таки сдался: в руках у нее два свободных конца!

Анна высвободила концы, кто-то их перехватил. В смотровое окошко заглянул Кац. Она ожидала очередной издевки, но он с нескрываемым изумлением проронил:

– Молодец…

Анну поразило не столько его очевидное восхищение, сколько накрывшая ее с головой волна гордости; выходит, она стремилась не победить, а поразить Каца.

Кац с Гриром отвинтили и убрали шлем, затем сняли пояс и нагрудник. Освободившись от этой тяжести, Анна почувствовала себя невесомой: казалось, она вот-вот взлетит. Ее ликование передалось и наставникам, будто успех Анны стал их общим успехом, а может, в их глазах даже чуть-чуть повысил ее в ранге. С тем же веселым задором, как вначале, они помогли ей снять боты, пояс и скафандр, но тогда они над ней потешались, а теперь все втроем радовались. Вскоре она уже стояла на пирсе в комбинезоне, в котором пришла. Он, правда, весь потемнел, но Анна этого не заметила.

– Хочешь доложить лейтенанту? – спросил Грир, обращаясь к Кацу.

– Думаешь, нам влетит?

– Кто-то же должен быть виноват.

– Тогда докладывай сам, – сказал Кац. – Он к тебе лучше относится.

– И не только он, таких много, – подхватил Грир и подмигнул Анне.

Слушая отчет Грира об успехах Анны, лейтенант Аксел страдальчески морщился, затем коротко бросил: “Свободен” и указал глазами на дверь. Грир шутливо козырнул Анне, и она почувствовала себя участницей тайного сговора.

– Садитесь, мисс Керриган, – бросил лейтенант Аксел.

Анна по-прежнему ощущала себя легкой, воздушной, ей трудно было сдержать улыбку, но она справилась: очень уж не хотелось показаться самодовольной. Лейтенант барабанил пальцами по столу и молча разглядывал ее в упор.

– Скафандр вы, значит, надели, – примирительным тоном проронил он; Анна встревожилась. – Но это ведь еще не погружение.

– Да, вы говорили, что это всего лишь проба.

Он снисходительно вздохнул.

– Человеческому телу чрезвычайно трудно действовать под водой, – сказал он. – В это трудно поверить: у вас перед глазами красивые волны, прелестная морская пена. Вам нравится плавать. Но под водой все иначе. Вода тяжелая. И эта тяжесть давит беспощадно. Мы понятия не имеем, как отреагирует на нее женское тело.

– Разрешите мне попробовать, – с трудом выговорила Анна: во рту у нее разом пересохло.

– Вы девушка настойчивая, мисс Керриган, вы это доказали, но, по совести говоря, я не могу разрешить вам спускаться под воду – даже собственной дочери не разрешил бы.

Он говорил сочувственно, явно из лучших побуждений и даже с огорчением; куда девался тот ехидный насмешник, который недавно принимал ее в этом кабинете? Но тот, первый, Анне нравился больше. С ним, пожалуй, удалось бы договориться.

– Разрешите попробовать, – повторила она. – Если я не справлюсь, всем все станет ясно.

– Вам когда-нибудь доводилось видеть человека, страдающего кессонной болезнью? – спросил лейтенант и потянулся к Анне, будто собрался сообщить ей некую интимную подробность. – Пузырьки азота в кровеносных сосудах ищут выхода и рвут мягкие ткани человека. Кровь течет из глаз, из носа, из ушей. А давление воды? На все тело водолаза, и в первую очередь на шлем, который вы надевали, всей своей мощью давит океан, норовя расплющить человека. Вы говорите “если я не справлюсь”, но вы не учитываете одного: не справиться под слоем воды толщиной в пятьдесят футов – это совсем не то, что не справиться на палубе.

– Такое может случиться с любым человеком, мы все ошибаемся, не только девушки, – сказала Анна, но уже без прежнего азарта: он угас от предчувствия неудачи.

Лейтенант улыбнулся: белые зубы, загорелая кожа на безволосом лице.

– Вы мне нравитесь, мисс Керриган, – сказал он. – Вы девушка волевая. Мой вам совет: возвращайтесь в свой цех и с полной отдачей возьмитесь за то, чем вы там на верфи занимаетесь. Помогите нам победить в этой войне, чтобы потом, когда она закончится, мы не ели бы по воскресеньям венские шницели и сушеных осьминогов.

Он хлопнул ладонями по крышке стола, видимо, считая, что завершил беседу. Но Анна не двинулась с места. Она ведь так близка к цели. Она даже развязала узел! Время словно бы приостановило бег, чтобы она могла тщательно обдумать свои действия и их возможный итог. Злость только отвратит лейтенанта; слезы пробудят в нем сочувствие, но станут доказательством ее слабости; заигрывание вернет ее на исходную позицию.

Он ждал: какой она сделает ход?

– Лейтенант Аксел, – наконец проговорила Анна ровным, безразличным тоном, – я выполнила все, что вы от меня требовали. Почему же вы мне отказываете? У вас для этого нет оснований.

– Раз уж у нас с вами такой откровенный разговор, мисс Керриган, я скажу прямо: у вас с самого начала не было ни малейшего шанса стать водолазом.

Снисходительный льстец исчез – как не бывало. Теперь он говорил просто, без обиняков, – примерно так же, как Анна.

– Ваш мистер Восс, судя по всему, ослеп от любви: с чего он взял, что я отправлю девушку работать под водой? Когда мне позвонил комендант, я ему прямо сказал, что это исключено. Пообещал только надеть на вас скафандр и дать вам возможность самой в этом убедиться.

– Но я же надела скафандр, – вставила Анна. – И ходила в нем. И узел развязала.

– Признаю: вы меня удивили, – сказал он. – Но возможность сделать из вас водолаза вообще не рассматривалась, она и сейчас немыслима. Мне очень жаль. Понимаю, все это крайне досадно. Но таковы факты.

Они обменялись взглядами с полным пониманием позиций друг друга. Анна встала.

Она пришла в себя возле корпуса номер 569, но не могла припомнить, как надевала пальто и видела ли Каца и Грира до выхода на улицу. Уже стемнело, и она зашагала в сумерках к проходной на Сэндз-стрит; путь был долгий. Холодный ветер выдул из памяти головокружительное удовольствие от ее победы на барже. Она шла мимо стапелей; в свете люминесцентных ламп корпуса мертвых кораблей казались гигантскими.

Итак, ответ один: нет.

Ни разу в жизни Анна не сталкивалась со столь откровенным предубеждением. “Таковы факты”, – сказал лейтенант, но фактов-то никаких нет. Анна шла вперед, и с каждым ее шагом разочарование и досада сливались воедино, превращаясь в твердокаменное сопротивление, с примесью той ненависти, которую она поначалу испытывала к Кацу. Лейтенанту ее не сломить; она сама его сломит. Он – враг. Теперь Анне чудилось, что ей всегда не хватало врага.

Она вообразила, что снова держит в руках тот узел, ощущает стиснутую в нем подвижность. Слабое место есть всегда и во всем, главное – нащупать его.

Таковы факты.

Но фактов-то как раз и нет. Есть только он. Один человек. Вдобавок безбородый.

Глава 12

После той встречи с мисс Фини, когда Декстер согласился свозить ее и калеку-сестру на побережье, прошло четыре дня, и к условленному воскресному утру чуть теплившееся предвкушение поездки испарилось окончательно. Детей дома не будет. За праздничным ужином в День благодарения Бет Берринджер объявила, что им следует всей семьей пойти на службу в церковь Святой Моники, что на Йорк-авеню, а потом каждый должен будет внести свой вклад в благотворительный фонд “Поможем Британии чем можем”. Организовала эту кампанию одна девушка с Парк-авеню; на взгляд Декстера, все это походило на светский маскарад: участники обязаны явиться в комбинезонах, изображая рабочих оборонных предприятий. Затеи такого рода теперь в моде.

Старик Берринджер, не меньше Декстера мечтавший увильнуть от этого маскарада, предложил зятю зайти в “Никербокер” перекусить и сыграть в бильярд. Предложение соблазнительное: чего стоит одна фреска на стене бара, не говоря уж о том, что пуритане, узнав его, оторопеют и будут смятенно переглядываться. Будь у мисс Фини телефон, Декстер отложил бы встречу, а там, глядишь, сама идея постепенно забылась бы. Но телефона у нее нет, а письмо из-за праздника может запоздать. Единственно возможный выход – не явиться вообще, но Декстер, хоть и далеко не ангел, никогда не был подлецом. В конце концов он объяснил тестю, что пообещал одной служащей свозить утром ее сестру-калеку к морю, и поклялся, что, как только освободится, сразу поедет в клуб.

Итак: Табби – не получится. Близнецы и Гарриет – тоже. День выдался тихий, не по сезону (конец ноября!) теплый, ненастья не предвидится, значит, и на погоду не сошлешься. Улица, на которой живет мисс Фини, оказалась более или менее такой, какой Декстер ее себе представлял: не успел он припарковаться, как его “кадиллак” облепила детвора. Неудивительно: модель серии 62 вряд ли часто сюда заезжает. Декстер отошел от машины и, придерживая шляпу и щурясь на солнце, откинул голову. Из окна на верхнем этаже ему уже махали рукой, развеивая последнюю надежду: вдруг мисс Фини забыла про встречу.

Он толкнул скрипучую входную дверь; в вестибюле еще с пятницы висел густой рыбный дух. Все здесь было Декстеру очень знакомо, особенно гулкий стук шагов по лестнице.

Боже, сколько же здесь этажей? Какая дикость – селить инвалида на самом верху!

Квартира оказалась маленькой и тесной, воздух спертый. Все вокруг, вплоть до стен, обшитых дешевыми деревянными панелями, говорило – нет, кричало – о том, что здесь живут одни женщины. Духи, женские волосы, ногти, месячные – все это разом окутало его знакомым, чуть затхлым облаком, у него закружилась голова. Он даже удивился, увидев в этом пропитанном женскими миазмами уголке мисс Фини, с ее бровями вразлет и мужским рукопожатием. Она никак не вписывалась в окружающую обстановку.

Мисс Фини провела его мимо кухни в гостиную; там были выставлены все красивые вещицы, которые семье удалось сохранить во время Великой депрессии; их было немного. Венец из цветного стекла с изображением святого Патрика, изгоняющего змей; пришпиленное к стене опахало из перьев, рядом – календарь с фотографией близняшек Дайонн[28]. На обоях несколько невыцветших по сравнению с общим фоном прямоугольников: скорее всего, там висели фотографии, но их убрали. Он чуть не спросил почему, но ответ напрашивался сам собой: мужчины тут нет, атмосфера чисто женская. Мужчина либо умер, либо сбежал. Судя по пустым рамкам, второе более вероятно. Люди обычно чтут память покойных родственников.

Крики играющих на улице детей мешались с тиканьем старинных часов: ниже циферблата золоченые ангелы; часы отстают на двадцать минут. Это настоящее семейное сокровище: случись пожар, все бросятся спасать часы. Что-то вроде колокольчика его матери. “Куда задевался мой колокольчик?” – частенько говорила она, и Декстер мчался на поиски, находил и бежал обратно, придерживая пальцем металлический язычок. Уезжая из Польши, мать прихватила колокольчик с собой. Его серебристый звон будил в ней воспоминания юности: костелы, сугробы, по вечерам катанье на коньках по заледеневшему пруду. Горячий хлеб из раскаленной печки, где бушует пламя. Декстер редко вспоминал мать. А тут разом все нахлынуло, и немудрено: похожая квартира, звук собственных шагов на лестнице… А может, присутствие калеки.

– Где же ваша сестра? – спросил он.

Мисс Фини провела его в комнату, где с трудом умещались две узкие кровати. Единственное окно зашторено. На одной кровати лежит, раскинувшись, будто в эротическом забытье, красивая девушка; в полумраке ее светлые кудряшки походят на рассыпавшиеся по подушке монеты. Это зрелище смутило Декстера. Он шагнул поближе, поморгал – может, видение рассеется, – и вдруг понял, что такое выражение лица бывает у человека, который либо очень напуган, либо испытывает смертные муки. Руки и ноги судорожно подергиваются, движения совершенно непроизвольные. На девушке синее бархатное платье и шерстяные чулки; судя по всему, она спит. Декстер представил себе, каких усилий стоило ее одеть, и у него полегчало на душе: все-таки он выполнил свое обещание и приехал.

– С виду она… здорова, – проговорил он: надо же было что-то сказать.

– Правда?..

Сестра смотрела на лежащее перед ними увечное создание с такой любовью и гордостью, что Декстеру стало не по себе: и зачем только он влез в эту тяжелую семейную историю. Впрочем, то был не его выбор. Это целиком затея мисс Фини.

– Так, что теперь? – спросил он, стремясь перейти к делу.

– Сейчас принесу наши пальто.

Декстер чуть не рванулся за ней прочь из комнаты, до того ему не хотелось остаться наедине с калекой. Он подошел к окну и поднял штору – проверить, на месте ли “кадиллак”. Потом обернулся и с облегчением увидел, что глаза у распростертой на кровати девушки закрыты. А каково же было Фини, ее отцу, изо дня в день смотреть на такую дочь? – мелькнула мысль. Истинное мучение. Думать о том, что могло бы быть под этими чудесными кудрями. Может, потому он и сбежал? Если сбежал. Декстеру нравятся ирландцы, его тянет к ним, хотя порой они не оправдывают доверия. И дело не столько в двуличии, сколько в органически присущей им слабости, будь то пьянство или что-то иное, доведшее их до алкоголизма. Когда нужно придумать хитрый план, без ирландца не обойтись, но чтобы его успешно осуществить, понадобится либо итальянец, либо еврей, либо поляк.

В спальню вернулась мисс Фини, склонилась к сестре и ловко натянула на ее сведенные судорогой руки темно-синее шерстяное пальто. Такая сноровистость сама собой не приходит, размышлял Декстер; сразу видно, что она годами ухаживает за сестрой. Всю жизнь.

Он приподнял калеку на кровати и взял на руки. Только уловив запах ее тела, он осознал, что опасался тяжелого духа, типичного для плохо проветриваемых помещений. Но от нее пахло свежестью, прелестным цветочным ароматом, характерным для женских кремов и шампуней. Так пахнет от девушки, которая с утра приняла ванну и, дочиста брея ноги, высунула из пены только пальчики. Стараясь не стукнуть калеку головой о притолоку, он внес ее в гостиную; золотистые волосы рассыпались по его рукаву.

– Как ее зовут? – спросил он.

– Ох, простите! Лидия. Лидия, это мистер Стайлз. Он любезно предложил свозить нас на пляж.

Не совсем так, криво усмехнулся Декстер, шагая к выходу следом за мисс Фини с ее сестрой на руках. Когда он снова взглянул на Лидию, она уже открыла глаза и пристально смотрела ему в лицо. Этот зрительный контакт физически поразил Декстера: ощущение было такое, что в него вцепились две руки. Ярко-синие глаза, не моргая, уставились на него, точь-в-точь как глаза кукол, с которыми в детстве играла Табби.

Спускаясь по лестнице со своей ношей, он поглядывал на грязные стены и ступнями нащупывал лестничные повороты. Это было непросто.

– Какая она сегодня спокойная, – восхитилась шедшая следом здоровая сестра. Она несла складное инвалидное кресло, на вид оно было потяжелее Лидии. – А когда ее несет Сильвио, она хнычет и кричит.

– Я польщен.

Когда они вышли на улицу, мисс Фини окликнула пару ребятишек по имени и поздоровалась. Декстер перевалил калеку на другую руку, чтобы открыть заднюю дверь машины и положить увечную девушку на заднее сиденье, но ее сестра поспешно сказала:

– Если вы не против, мы бы предпочли ехать на переднем сиденье.

– Но сзади больше места.

– Я хочу, чтобы она все видела.

– Как угодно.

Ее торопливость передалась и ему; он быстро обошел автомобиль и открыл переднюю дверцу. Мисс Фини скользнула на сиденье, и Декстер передал калеку-сестру ей на руки. Даже в машине серии 62 переднее сиденье для двоих тесновато. Он запер переднюю дверцу изнутри, и тут до него дошло, что он очень рассчитывал вернуться к роли водителя, а не спутника этих девушек.

Доброе дело не нуждается в оправданиях, всякий раз повторял отец, поручая маленькому Декстеру отнести миску с недоеденными фрикадельками бездомным и бродягам, слонявшимся возле увеселительных заведений неподалеку от его ресторана. И теперь, засовывая тяжелое инвалидное кресло в багажник, Декстер бормотал себе под нос: Доброе дело не нуждается в оправданиях.

Отъехав от детей, он направился прямиком назад, во Флэтбуш. Если так пойдет и дальше, то к обеду он уже будет в “Никербокере”, решил Декстер и приободрился. На соседнем сиденье послышалось хныканье.

– Она разговаривать может? – спросил он.

– Раньше умела. Не разговаривать, а только повторять слова.

– Это уже речь, правда? А насколько она ее понимает?

– Этого мы не знаем.

Мы. Скорее всего, она имеет в виду мать. Иначе как бы она, вполне здоровая девушка, могла бы работать на верфи, а вечером еще и в “Лунный свет” заглядывать? Калеке нужен постоянный уход; таких обычно помещают в дом инвалидов. Он вспомнил, что мисс Фини старалась побыстрее сесть в машину, и решил не задавать вертевшийся на языке вопрос: знает ли мать об их сегодняшнем путешествии? Это не его забота. Он уже и так в курсе их семейной жизни, с него хватит. Миновав Грэнд-Арми-плазу и Проспект-парк, они направились на Оушен-авеню. Мысли о его покойной матери не оставляли Декстера – будто воспоминания о колокольчике вызвали ее тень, и она уже не желает уходить. Ему вспомнилось время, когда мать еще была здорова – до того как второй ребенок, тоже мальчик, родился мертвым. Декстеру тогда было семь лет. Эта драма надорвала ей сердце: все, что в ней было прочного, надежного, стало жутко хрупким, словно часы из сахара. Эта внешне неприметная хрупкость отличала ее от прочих матерей: те зачастую не обращали внимания на своих многочисленных крикливых чад или же отвешивали им оплеухи. Оба, и мать, и сын, сознавали, что она его скоро покинет, но виду не показывали. Она перестала заниматься рестораном – после многолетних стараний отец Декстера его все-таки открыл – и остатки сил отдавала сыну. Большую часть времени она спала. Когда Декстер приходил домой обедать, для нее наступало утро, она просыпалась от топота его башмаков: он бегом промахивал четыре лестничных пролета до двери их квартиры. Других детей дома ждали хлеб, молоко и остатки окорока, а Декстер уплетал полноценный, разогретый в духовке обед, его накануне ночью приносил из ресторана отец. Мать, свежая, выспавшаяся, радостно встречала его, засыпала вопросами, смеялась и целовала, но вскоре ему уже надо было опять идти в школу, и она вновь скрывалась в будуаре, усыпанном думками – их специально для нее заказывал отец Декстера, – и восстанавливала силы к следующему приходу сына.

Декстер обожал ее. О такой нежной любви сына к матери в округе и не слыхивали. В любую минуту она могла уйти в мир иной, однако всегда была тут, дома; завораживающая смесь недостижимости и полновластия. Как это у нее получалось? Колдовство? Волшебная палочка? Много позже он узнал от отца, что врачи предупредили родственников: после рождения мертвого плода она и года не проживет – не выдержит сердце. Но и шесть лет спустя, когда Декстеру стукнуло тринадцать, она все еще была жива. Он стал на нее злиться, допоздна играл на улице в мяч. Принялся таскать из дома яблоки, мятные конфеты и цветные мелки, но при этом опасался, что мать возьмет его голову в свои изящные ладони и по его виноватому лицу все поймет. Потом ее здоровье резко ухудшилось, казалось, что с каждым днем безжалостное угасание ускоряется, будто скрытый в ней часовой механизм давно рассыпался, но тело почувствовало это только теперь.

– Слушайте, я ведь так и не спросила, – после долгого молчания проговорила Анна, – куда же мы все-таки едем?

– На Манхэттен-Бич, – ответил он. – Это недалеко от Кони-Айленда, только там чище и не так людно. Мой дом стоит у самой воды; вообще говоря, ее можно просто вывезти на заднее крыльцо, и тогда не придется увязать в песке.

– Замечательно! – с напускной веселостью отозвалась Анна.

Уже четыре дня, с той самой минуты, когда они договорились о поездке к морю, ей не давал покоя вопрос: надо ли напомнить Декстеру об их давнем знакомстве? А вновь оказавшись на Манхэттен-Бич, она почувствовала, что вопрос прямо-таки рвется с языка. Но в последний миг все же удержалась: ее главная задача не выдавать, а собирать информацию. Дома она поспешно сняла со стены фотографии матери и Брианн в танцевальных костюмах, своих родителей в день свадьбы и кадр из кинофильма “Пускай пуля летит” – на нем Брианн, съежившись от ужаса, стоит в дверном проеме, а на нее падает тень мужчины.

И все же ехать с Декстером Стайлзом в его машине к тому самому месту, где много лет назад Анна впервые его увидела, – это вопиющее, непереносимое коварство. Ее тянет открыться, выложить все начистоту. Нет-нет, ничего подобного, правда ее страшит. На самом деле ей хочется, чтобы он уже узнал правду.

Обхватив талию сестры, Анна прижимала к себе ее худенькое тело и чувствовала, как сердце Лидии стучится в податливые косточки ее грудной клетки. Глаза у нее были открыты. Казалось, она разглядывает колючие серые ветки деревьев в Проспект-парке. Анна чувствовала, что сестра внимательно смотрит в окно, и ее саму накрыла волна предвкушения чуда.

Все-таки они поехали к морю! И увидят его вместе! Она ведь обратилась к Декстеру Стайлзу без всякой задней мысли, просто чтобы не упустить его из виду, а теперь все закрутилось, и вот они уже в пути. Тем временем мать с Брианн отправились на целый день в город: сначала за покупками, затем в “Шраффтс” пообедать, а после – на дневной спектакль “Звезда и подвязка”.. Вот сколько всякого закрутилось по воле Анны. Нельзя же ставить это под удар. А открыться ему она сможет только к концу дня, не раньше.

– Нравится вам работать на верфи? – неожиданно спросил мистер Стайлз. – Чем вы там занимаетесь?

– Проверяю размеры мелких деталей для кораблей, – ответила Анна.

Ей казалось, что каждое ее слово вот-вот лопнет под грузом всего того, что она утаивает. Но он вроде бы проявляет непритворный интерес; а может, ему просто надоело ехать молча. Сначала Анна просто отвечала на вопросы, но неожиданно для себя разговорилась, и чем дальше, тем непринужденнее. Призналась, что ее тошнит от однообразных замеров, она мечтает стать водолазом. В конце концов, под градом расспросов она незаметно для себя пересказала ему вчерашнюю беседу с лейтенантом Акселом.

– Подонок, – сердито бросил он. – Болваны, все, как один. Пошлите их к чертям собачьим.

– Тогда я останусь без работы.

– Плюньте на вашу поганую работу. Идите работать ко мне.

Анна замерла, по-прежнему сжимая в руках Лидию, и ей показалось, что сестра прислушивается к разговору.

– Бросить работу на верфи?

– А что такого? Я буду платить вам больше, чем там.

– Я получаю сорок два доллара в неделю, не считая сверхурочных.

Декстер был явно поражен.

– Что ж, я буду платить не меньше.

В эту минуту Анна почувствовала странную, необъяснимую близость к отцу. Не то чтобы она живо представила его – воспоминания о нем были по-прежнему очень смутные. Скорее ей почудилось, что она стоит на железнодорожном перроне и точно знает: чуть раньше он тут был, и она пытается угадать, в какой он сел поезд. Впервые за много лет самый воздух вокруг затрепетал от его недавнего присутствия.

– А чем ваши люди занимаются? Те, кто на вас работает, – осторожно спросила она.

– Ну, бизнес у меня разнообразный. Одно заведение вам знакомо: тот ночной клуб, но он не единственный, есть еще несколько – здесь и в других городах. Есть и точки иного рода, однако они с теми… гм… взаимодействуют. Можно сказать, одно перетекает в другое.

– Ясно, – сказала Анна, хотя никакой ясности не чувствовала.

– Строго говоря, не все они легальны. Я считаю, что не закон, а сами люди должны решать, где и как им развлекаться. Разумеется, у вас на этот счет может быть иное мнение. Некоторым такие идеи не по нутру.

– Мое нутро переварит все, – заверила Анна.

Ей чудилось, будто она, как Алиса в Стране Чудес, протискивается в дверцы, которые становятся все меньше и меньше, и при этом понятия не имеет, куда они ведут.

– Потому-то я и предложил вам поработать у меня, – сказал он. – Предложение, считайте, бессрочное. Если оно вас заинтересует, я введу вас в курс дела.

По воспоминаниям детства дом мистера Стайлза виделся Анне неким замком на скалистом юру, а вокруг только снег и море. Но когда машина остановилась, Анна увидела жилой квартал: ряд особняков – да, больших, импозантных, но не более чем те, которые она видела поблизости от Бруклин-колледжа. Ее кольнуло легкое разочарование.

– Пойду достану кресло, – сказал Декстер.

Когда он вынул кресло из багажника, машину качнуло.

– Вот, Лидди, мы и приехали, – тихонько проговорила Анна. – Отсюда до моря рукой подать.

Дверца распахнулась, и мистер Стайлз взял Лидию с рук сестры. Анна вышла из машины и нутром почуяла, что в конце улицы, под серым пологом неба, дремлет океан – совсем как человек. Ветер развеял ее аккуратный валик волос, из него, поблескивая, посыпались шпильки.

В вестибюле, пока Анна раскладывала и застилала инвалидное кресло, ее сестра спокойно лежала на руках у Декстера. Он уже стал привыкать к ее судорожным гримасам и немигающему взгляду. Когда все было готово, он посадил Лидию в кресло, и Анна зафиксировала ее ремнями. Подковообразный упор поддерживал голову Лидии в приподнятом положении. Пальцы скрючены, руки согнуты в запястьях; Декстера так и подмывало распрямить их силой.

– Как это с ней случилось? – спросил он.

– Во время родов.

– Я имею в виду – почему?

– Из-за нехватки воздуха.

– Но почему? Нехватка-то отчего? – не скрывая раздражения, спросил Декстер.

Если затруднение оказывалось ему не по зубам, он начинал злиться.

– Этого никто не знает.

– Кто-то непременно знает. Будьте уверены. Ее надо показать хорошему врачу.

– Врач есть, и он наблюдает ее много лет.

Анна тем временем делала именно то, чем хотел заняться он: она понемногу выпрямляла согнутые запястья, чтобы закрепить их манжетами на ручках кресла; движения были проворные и в то же время бережные.

– Он хоть помог ей? Доктор ваш?

– Ее вылечить невозможно.

– Что же это за врач, если он готов смириться с тем, что пациенту станет только хуже?

– Наверно, он пытается нас утешить.

– Отличная работенка, везет же некоторым, – буркнул он и заметил, что она вздрогнула. Видимо, вдоволь наслушалась советов.

– Может, вывезем ее на воздух? – предложила она.

– Да, конечно, – спохватился пристыженный Декстер. – Выход рядом.

Он направился в гостиную, а оттуда к выходу; Анна последовала за ним. За окнами распласталась серая искрящаяся равнина. Казалось, там царит покой, но едва Декстер открыл входную дверь, на них налетел свирепый ветер. Калека вздрогнула всем телом, будто ее ударили.

– Тут слишком холодно! – вскрикнула ее сестра. – Я ее недостаточно укутала.

– Успокойтесь. Одеял у нас сколько угодно.

Правда, он не мог припомнить, где Милда их держит. А она, как всегда по воскресеньям, на целый день уехала в Гарлем, вернется только рано утром в понедельник, чтобы успеть приготовить завтрак. Декстер распахивал дверцы бельевых шкафов, рылся в ящиках в поисках одеял; в какой-то миг он возблагодарил судьбу за то, что дома никого нет: очень уж тягостным оказалось благое дело, очень уж тяжелый случай эта Лидия. Ему не хотелось, чтобы все это происходило на глазах у детей.

Он знать не знал, что на третьем этаже тоже есть бельевой шкаф, но добрался и до него – и там нашел стопку аккуратно сложенных одеял. На глаза ему попал огромный финский плед из овечьей шерсти, подарок Джорджа Портера: Джордж ездил в Лапландию охотиться и привез его им оттуда. Декстер схватил плед, а заодно еще четыре одеяла, и бегом спустился вниз. В четыре руки они плотно укутали Лидию. Ее шляпка выглядела до смешного неуместно в такую погоду. Декстер обмотал ей плечи одеялом поменьше, а голову вместе со шляпкой укрыл пледом. Для этого пришлось приподнять ее голову с подпорки и держать в руках. К его удивлению, голова весила, как все нормальные головы, волосы невероятно мягкие, а череп под ними шишковатый и какой-то беззащитный. Декстер держал голову и вдруг почувствовал, что нараставшие в душе злость и досада – скорее бы с этим покончить! – внезапно испарились. До него дошло, что его всерьез увлек замысел мисс Фини: помочь этому горемычному созданию узнать, что такое море. Он понял, насколько важна, уникальна эта задача. И с души будто камень свалился.

Когда Лидия была укутана с головы до ног, Анна снова вывезла ее на крыльцо. При первом же порыве ветра сестра открыла глаза. Анна склонилась к ее голове, чтобы глаза у них были на одном уровне. И увидела только воду и небо. Никакого сближения океана и суши; стена из камней и бетона далеко внизу. Словом, никакого пляжа.

– Мистер Стайлз, – обратилась она к нему, – если вы не против, мне хотелось бы вывезти ее на песок. Я справлюсь сама.

– Вздор. Прямо от крыльца идет дорожка на частный пляж.

Они взялись за ручки по обе стороны кресла, в котором полулежала Лидия, и снесли его вниз. Широкая гравийная дорожка плотно утрамбована, так что Анне не доставило труда катить по ней кресло. Глаза у Лидии закрыты; возможно, она уснула. Сумеет ли она после их титанических усилий хоть как-то воспринять прибрежный пейзаж? Или он станет лишь мимолетным видением в той полудреме, в которой Лидия пребывает почти постоянно? Анну охватило отчаяние: она же надеялась, что сестра способна на большее, что она станет другой.

Дорожка оканчивалась несколькими ступеньками, дальше – песчаный пляж. Декстер подхватил кресло на руки и понес, всей грудью вдыхая морской воздух. Кресло громоздкое, тяжелое – там ведь еще и Лидия, но был даже доволен: значит, такая нагрузка ему по плечу. Песок серовато-белый, цвета кости. Когда Декстер опустил кресло, Анне почудилось, что песок вздыбился, затопив нижнюю часть колес.

– Я возьмусь с другой стороны, – сказала она.

Он сомневался, что у нее хватит сил волочить кресло по песку. До воды надо было еще дойти. Она, тем не менее, взялась и потащила. Декстер поразился ее недюжинной силе.

Анна попросила его остановиться, сняла тапки на резиновой подошве и поставила их рядышком на песок. Шляпа была ей явно ни к чему, и она положила ее под тапки – чтобы ветер не унес. Быстро заплела волосы в косичку и сунула под воротник пальто. Они двинулись дальше, и сквозь чулки она сразу ощутила холод колючего песка. Ветер то ерошил волосы, то налетал свирепыми порывами, будто испытывал их: решатся они идти дальше или нет.

Все же пришлось еще раз остановиться и отдохнуть. Декстер поплотнее закутал голову Лидии, теперь ветру были доступны только ее глаза. Они были открыты, но смотрели без всякого выражения, будто окна нежилого дома.

Наконец они добрались до воды и опустили кресло на песок. Тяжело дыша после такого напряжения, Анна приникла щекой к щеке Лидии и глядела, как длинная волна прибоя напряженно тянется вверх и, уже совершенно прозрачная, вдруг делает кувырок вперед, рушится и, превратившись в густую пену, тонким слоем ползет по песку к ним и почти касается колес инвалидного кресла Лидии. А следом уже вздымается очередная волна, тянется ввысь, разбивается, и там, где слабые лучи солнца касаются воды, по ней бегут серебряные блики. Удивительное, неистовое, прекрасное море – вот что она давно хотела показать Лидии. Море соприкасается со всеми частями света – этакий сверкающий занавес, за которым кроется тайна. Анна обхватила сестру руками.

– Лидди, – вполголоса проговорила она туда, где – по ее расчетам – находилось под одеялами ухо сестры, – ты видишь море? Слышишь его? Оно прямо перед тобой – это твой шанс. Ну же, Лидди. Вот оно!

Смотри вот море море

Рямредбо… Лидди! Лидди!

Вишмоор?

Храша Храша Храша море

– Посмотрите, какой корабль, – сказал мистер Стайлз, тыча пальцем в морской простор. – Громадина какая.

Не выпуская сестру из рук, Анна перевела взгляд. Обыкновенные буксиры и лихтеры, несколько грузовых судов и танкеров, которые вроде бы стоят на якоре, а за ними, так далеко, что поначалу и не заметишь, высится светло-серый корабль гигантских размеров, он с фантастической скоростью идет мимо Бризи-Пойнт. Анна готова была поклясться, что минуту назад его там не было.

– Что это? – спросила она.

– Войсковое транспортное судно, – ответил Декстер. – Лайнер. Думаю, это “Куин Мэри”. Всю изумительную обшивку кают для сохранности закрыли и до отказа набили туда солдат. Он способен принять на борт пятнадцать тысяч душ, целую дивизию.

После свадьбы Декстер и Гарриет отправились на “Куин Мэри” в трехдневное путешествие через океан в Саутгемптон – знакомиться со стариком Берринджером, чья тетка, леди Хьюитт, разводила в графстве Кент скаковых лошадей. Перед Декстером стояла задача: добиться ее благословения, и он с задачей справился.

– За ней никакой конвой не поспеет: у нее слишком быстрый ход, – продолжал он, хотя все это мисс Фини наверняка уже знает, она же работает на верфи.

Но его тянуло многое ей объяснить, а еще – просто поговорить про лайнер, пока он не скрылся из виду.

– Конвои обязаны плыть со скоростью самого тихоходного судна: одиннадцать узлов в час, если они сопровождают корабль с увольняемыми на берег, а если сопровождают судно, работающее на угле, даже еще медленнее. Но “Куин Мэри” делает до тридцати узлов в час. Недаром ее прозвали “Серым призраком”. Подлодкам за ней не угнаться.

Как ни странно, его вдруг потянуло на этот лайнер, да так, будто он спит и видит, как бы оказаться там, на борту. Правда, не в обществе солдат. Может, в довоенное время? Нет, не в том дело. А пусть даже и с солдатами.

– Ваши предприятия тоже работают на оборону? – спросила она, когда корабль уже скрылся из виду.

– Если речь идет о поддержании у военных бодрости духа и о смягчении жесткого нормирования продуктов, то мы тут из кожи вон лезем, – ответил он.

– Выходит, вы – спекулянт, – добродушно рассмеялась она, но его это слово резануло.

– Я предпочитаю другое определение: “специалист по поднятию морального духа”, – сказал он. – Я не даю людям падать духом даже в условиях войны.

– А вы хотели бы делать больше?

Похоже, перед ним редчайший случай: она задала реальный, непритворный вопрос без всякой задней мысли, из чистого любопытства. Прямая, как струнка, она стояла, положив руки на плечи сестры, и ясными блестящими глазами пристально смотрела на него из-под изогнутых бровей.

– Да, – сказал он. – Да, хотел бы.

В эту минуту ему казалось, что такое желание у него созрело давно. Он даже досадовал, что до сих пор его не осуществил.

Внезапно Анна ладонями почувствовала толчок, будто резко задвинули ящик комода. Она встрепенулась и посмотрела в лицо Лидии: сестра широко раскрытыми глазами следила, как вздымаются и обрушиваются волны прибоя.

– Лидди! – воскликнула она. – Ты знаешь, где ты сейчас?

Смотри на море. Смотри на море на море море

– Она говорит! – воскликнула Анна. – Слушайте!

На некоторое время Декстер совсем забыл про Лидию: он был целиком поглощен вопросом Анны про его работу на оборону. Но тут он снова перевел взгляд на калеку. Из финского одеяла виднелись только синие глаза и несколько кудрявых прядок – она походила на красавицу, чье лицо скрыто вуалью; некая таинственная дама. Он наклонился поближе, и сквозь толстое шерстяное одеяло до него долетело тихое бормотанье.

– Я почувствовала, что она проснулась, – сказала сестра. – Она вздрогнула, будто ее кто-то толкнул.

Декстер поднял глаза на серебристые водяные валы. Ветер трепал полы его пальто, в воздухе носились крикливые чайки.

– Какая красота, – сказал он. – Не мудрено, что ее целиком поглотило зрелище моря. Каждый человек должен увидеть его хотя бы раз в жизни.

– Я тоже так считаю, – согласилась она.

Я хотела, чтобы ты увидела море. Видишь море видишь море ви

хотешовимо?

Птица кричит ри ри роок реек роок ты же знаешь птиц, помнишь маленьких птичек они прилетнаподокон, помнишь?

Крии крин Птица

Ветер усиливается.

Сразу видно: она смотрит во все глаза.

Да, верно, она видит. А минуту назад она смеялась.

Минузадонамеял Фламинго. Птица крии крии

Целуй

Ах, Лидди!

Целуй

Дорогая моя, как давно ты ничего такого не делала. Смотрите, я раздвигаю одеяло, и она меня целует.

Онацелуетлуетлует.

Целует. Видите?

Да, вижу. Бедняжка.

У нее такие нежные губы.

Анна

Слышите, она говорит. Пытается говорить. На открытом воздухе ей лучше.

Анна Папа Мама Лидди

Она говорит с вами. И смотрит на вас.

Она понятия не имеет, кто я такой. Быть может, удивляется, кто этот незнакомец.

Ктототнезнакомц Ктолиам Папа

– Спасибо вам, мистер Стайлз, что привезли нас сюда, – в порыве благодарности воскликнула Анна. Он привез их обеих на берег моря! Такого никто ни разу не делал. – Спасибо, что привезли. Мы вам ужасно благодарны.

Она схватила его за руки и привстала на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щеку. Но дотянулась только до его нижней челюсти.

– Да это так, ерунда, – пробормотал он, но в душе, к собственному удивлению, был растроган.

Перемена в поведении калеки была ошеломительная. Когда он впервые увидел Лидию, она лежала раскинувшись, без сознания, словно свалилась с большой высоты, а сейчас оторвала голову от подпорки и сидит самостоятельно. Плед сполз у нее с головы, она теперь наедине с морем; губы у нее шевелятся; она похожа на мифическое существо, чьи проклятия способны вызывать штормы и созывать крылатых богов, а ее синие глаза устремлены в вечность.

Декстер потерял счет времени. На часах двенадцать тридцать. Не исключено, что на самом деле даже позже, но повидаться со стариком все равно не удастся. Ну, ничего. В сущности, это не так и важно; зато спешить никуда не надо – уже приятно. Он стоял рядом с сестрами и смотрел на море. Оно меняется постоянно; если внимательно наблюдать, то убедишься: не бывает даже двух дней подряд, чтобы море выглядело одинаково. Толковая оказалась затея – свозить бедняжку на побережье. Этот воздух целебен для всех.

Целуй Анну

Птица Крин крин

Видишь волны брата брата брата

Смотринаморемореморе

Целуй Анну

Голубая Птица Шшшш

Дыши

Фааааб лаааааб

Видишьморемореморе море видишьмо

Я не хочу… когда она будет галдетьс

Папа

Ктолиам Ктототчужагрис

Целуй Анну

Целуй Лидди

Папа Ктототчужагрис

Боюсь отойти, вдруг она

Храша брата брата

Спешить некуда. Побудьте здесь, сколько хотите.

Часть четвертая

Тьма

Глава 13

После воскресных развлечений мать Анны вернулась домой уже под вечер. Она распахнула дверь и с порога бросилась в комнату Лидии. Ее смятенное лицо не оставляло сомнений: пока она бежала пять пролетов вверх по лестнице, ей успели доложить и о машине, и о незнакомце, и о долгом отсутствии дочерей. Сидя у окна, Лидия наблюдала за птицей, опустившейся на пожарную лестницу. Она повернула голову и улыбнулась матери.

– Господи! – воскликнула та и порывисто обняла дочку. – Вот чудо-то! Куда ты возила сестру?

Мать сразу заметила, что состояние младшей дочери разительно переменилось к лучшему, и не скрывала радостного изумления; у Анны отлегло от сердца, и она стала вытаскивать из памяти – точно фаянсовую посуду из корзины для пикника – те фальшивые версии, которые она старательно сочиняла уже на пути домой. Будто к ним неожиданно приехал на своей машине мистер Восс, начальник ее цеха. И повез их обеих в Проспект-парк, и там Лидия (конечно же, тепло укутанная) сидела на свежем воздухе. Тут Анна по наитию, неожиданно для себя вставила: у мистера Восса сестра в точно таком же состоянии, как Лидия! Потому он и решил заехать к ним, посмотреть на Лидию, и Анна разрешила ему снести Лидию вниз, к машине.

– Холодновато сегодня гулять в парке, – заметила мать и положила ладонь на лоб младшей дочке. – Зато Лидия, по-моему, необычайно оживлена.

– Может быть, ей по нраву холодная погода.

Лидия слушала с непривычно осмысленным видом, причем не только те байки, которые плела сестра: она явно уловила, что Анна так и не решилась открыть мистеру Стайлзу обстоятельства их давнего знакомства. На обратном пути с Манхэттен-Бич он включил радио и стал слушать новости. Затопление французского флота в Тулоне несколько померкло на фоне чудовищного пожара, случившегося накануне ночью в бостонском клубе “Кокос” – там внезапно вспыхнула искусственная пальма. Мистеру Стайлзу, судя по всему, уже сообщили о катастрофе, но подробности его потрясли: погибло триста человек, еще сотни попали в больницы. И все из-за того, что хористки и постоянные посетители устроили давку у запертых дверей зала.

– Идиоты, – шипел он себе под нос. – Преступники. Господи, к чему кивать на немчуру, если мы сами заживо сжигаем своих соотечественников?

– Это один из ваших ночных клубов? – спросила Анна.

Декстер бросил на нее испепеляющий взгляд:

– Ни в одном из моих клубов еще никто не погиб.

Он донес Лидию до квартиры и сразу заторопился к выходу. В результате Анна так ни словом и не обмолвилась об их с Лидией отце. Но ничуть не огорчилась, напротив, даже почувствовала гордость: ведь она не сказала ему ничего лишнего. А Лидия по-прежнему внимательно наблюдала за ней. И в отличие от многих людей ничуть этого не стеснялась; если Анне неловко, пусть сама отводит глаза. Тем дело и кончилось: Анна, не глядя на сестру, ждала, что она отвлечется. Но когда снова взглянула на Лидию, увидела, что та по-прежнему пристально смотрит на нее.

Неделю спустя в понедельник и вторник, пока Анна была на работе, Сильвио на руках носил Лидию вниз, а мать возила ее в тяжелом инвалидном кресле в Проспект-парк и обратно. Путешествие длилось несколько часов, причем на холодном порывистом ветру, сообщила мать. Ночью Лидия непрерывно бормотала про птиц, поцелуи, Анну и маму.

– Она то и дело поминает море, – заметила мать. – Интересно, что она имеет в виду.

Анна и Лидия улыбнулись друг другу.

В среду, вернувшись с работы, Анна увидела в гостиной мать, тетю Брианн и мужчину по имени Уолтер Липп, которого Брианн представила как “старинного друга”. Все трое пили виски с содовой и льдом.

Землистое лицо Уолтера и его тоненькие усики напомнили Анне Луи, приятеля Нелл: Анна познакомилась с ним в клубе “Лунный свет”. Выяснилось, что Уолтер Липп возил Агнес, Брианн и Лидию в своем “форде-седан” на популярное место для пикников – под мостом Джорджа Вашингтона. Закутанная в несколько пальто, Лидия все время сидела в своем кресле и смотрела на сновавшие по воде лодки и суда. Она смеялась, что-то лепетала и почти целиком съела купленный в киоске батат. Уолтер Липп сосредоточенно слушал мать Анны и время от времени кивал головой, как бы подтверждая, что ее рассказ совпадает с его собственным впечатлением. Ему явно не хватало радостного настроя, свойственного большинству “старых приятелей” Брианн, он даже виски не допил.

– Скатертью дорога, и так засиделся, – театральным шепотом напутствовала “старого друга” Брианн, когда на лестнице стихли его шаги.

– А мне он понравился, – проронила мать Анны. – И шутит смешно, но не пошло.

– Это все равно, что сказать: какая жутко интересная девушка.

– Зачем же ты его пригласила? – спросила Анна.

– Мужчины, с которыми приятнее всего проводить время, отвратительно водят машину. А сейчас, пока идет война, новых шин не достать, – объяснила тетка. – И они латают старые.

Это означало, что на Уолтера можно положиться: если в салоне находится Лидия, он аварии не допустит.

Лидия сидела в кресле оживленная, румяная. Второй выезд к морю несомненно пошел ей на пользу. Вчетвером они засиделись до поздней ночи; из раскрытых окон струился декабрьский холод; затемненный, будто тлеющий во мгле Нью-Йорк крадучись вползал в гостиную под затейливую вязь кларнета Бенни Гудмана. Лидии не хватает новых острых ощущений, это очевидно; теперь главное – поддержать ее интерес к миру. Брианн уже мысленно прикидывала, кто из знакомых храпунов тоже сгодится на роль шофера, но не забыть бы принять противозачаточные таблетки. Если все пойдет, как сейчас, размышляли они вслух, какие возможны перемены? Что, если Лидия научится ходить и говорить? Вдруг она выйдет замуж и родит детей? Анна не сводила глаз с тетки; неужели Брианн и впрямь во все это верит, думала она и удивлялась самой себе: чему же тут дивиться? Ответ пришел не сразу. Они-то с матерью мастерицы придумывать и воображать разное, причем в мельчайших подробностях, а Брианн говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы подхлестнуть обеих. Тетка стала для них чем-то вроде майского дерева. Она твердо верит, что главное в жизни – веселье, вот они и веселятся.

На следующее утро настроение у Лидии несколько понизилось, и Анна с матерью решили, что они сами виноваты: засиделись с ней допоздна. Больше такого не повторится! Но вечером, вернувшись с работы, Анна нашла Лидию еще более безучастной; они с трудом уговорили ее поесть. Лидия не кашляла, не дрожала в лихорадке и не чихала. И температура была нормальная. Она просто лежала без движения и, казалось, была где-то далеко-далеко.

– Мне страшно, – шепнула мать. – Что-то с ней неладно.

– Может, вывезешь ее завтра погулять?

– Боюсь, мы ей только навредили этими прогулками.

– Никакого вреда не вижу, мама.

Но тревога уже закралась в ее душу.

Наутро они с трудом добудились Лидии. Уже в цеху Анна настолько разволновалась, что даже думать о том, чтобы идти куда-то обедать, было тошно, и колкие подначки замужних женщин ей не претили так, как перспектива жевать что-то одной среди длинных декабрьских теней. После работы она прямиком поехала домой, по дороге лихорадочно бормотала молитвы в надежде, что с порога увидит улыбающуюся мать, а Лидия будет опять сидеть в своем кресле и тоже встретит ее улыбкой. Но когда осталось одолеть последний лестничный пролет, дверь их квартиры распахнулась, на площадку выбежала мать и склонилась к перилам.

– Ей хуже, – выдавила она. – Ума не приложу, что делать!

У Анны сжалось сердце. Тем не менее, войдя в квартиру, она ровным голосом сказала:

– Надо вызвать доктора Дирвуда.

– Он в Бруклин по вызовам не ездит! – не своим голосом крикнула мать.

Дрожа всем телом, Анна вошла в их с Лидией спальню. Мать в нерешительности постояла на пороге и скрылась. До Анны донеслись рыдания. Она легла рядом с Лидией; сколько лет она ложилась с ней рядом, тысячи раз, с самого малолетства.

– Лидди, – прошептала она, – давай-ка просыпайся.

Глаза у Лидии приоткрылись и слабо блеснули. Она казалась непривычно оцепенелой, словно у нее замедлились дыхание и сердечный ритм.

– Лидди, – негромко, но настойчиво окликнула ее Анна, – ты нужна маме, и мне тоже нужна.

В каждом ее слове слышались испуг и отчаяние: это она виновата, что все пошло не так. От страха к горлу подкатывала тошнота. Но Лидия жива. Она дышит, у нее бьется сердце. Анна дугой свернулась вокруг сестры и целиком сосредоточилась на жизненном токе, пульсировавшем в ней самой, – будто хотела удержать его и слиться с Лидией, а может, Лидия сольется с ней. Наплывали воспоминания: ферма бабушки с дедушкой в Миннесоте, они с матерью летом дважды возили туда Лидию; отец оба раза оставался дома. Многочисленные двоюродные братья сторонились Лидии, считая ее диковинным выродком. Анне приходилось сидеть с сестрой, а мальчишки тем временем играли в индейцев: с боевыми кличами гонялись друг за другом по лесу. Взрослые воспринимали их ватагу как единое целое и соответственно с ними обращались: отчитывали, секли и поощряли всех сорванцов без разбора, так что за награду им приходилось драться между собой. Гурьбой, отталкивая друг друга, они подступали к Лидии, разглядывали ее волосы и кружевной воротничок – его к платью сестры пришила Анна.

– А она хоть что-нибудь делает? – спрашивали они.

– Нет, – отвечала Анна, подавляя ненависть к сестре. – Она вообще ничего не делает.

Но недели шли, и ситуация начала меняться самым неожиданным образом: некоторые мальчики стали отделяться от ватаги – похоже, впервые, – чтобы подойти к Лидии и тихонько посидеть рядом. Часто вызывались посидеть подольше, а поскольку решение было за Анной, она чувствовала себя важной персоной. Мальчишки уверяли, что Лидия рассказывает им всякую всячину: будто она любит пироги, боится пауков, а из всех животных ей больше всего нравятся кролики. Нет, козочки. Цыплята. Лошади. Свиньи. Да она свинью сроду не видала, болван!

Фредди, самый маленький парнишка в ватаге, минут пятнадцать держал Лидию за руку и потом сообщил:

– Она тоскует по дому.

– О чем она тоскует? – спросила Анна, ожидая, что Фредди скажет: “О своем папе”.

Но Фредди, живший в пятидесяти милях от ближайшего озера, неожиданно сказал:

– Она тоскует по морю.

И тут до Анны впервые дошло, что ее сестра никогда не видела моря.

В тот вечер мать налила ванну, и Анна вымыла Лидии голову. Они с матерью надеялись, что удовольствие от пребывания в теплой воде встряхнет Лидию и пробудит интерес к происходящему вокруг, но все вышло наоборот: Лидия лежала в ванне с закрытыми глазами и едва заметно улыбалась. Анну охватил суеверный страх; ей стало казаться, что искореженное тело, лежащее у нее на руках, – уже не ее сестра или не совсем ее сестра. Она словно уплывала в некое таинственное пространство, в котором отчасти пребывала всегда, а сейчас уже не в силах противиться его притяжению.

Наутро Анна проспала, и, чтобы успеть на работу до восьми часов, ей пришлось бежать бегом. Весь день ее преследовала картина: кровать, и на ней неподвижная Лидия. Анна сосредоточенно замеряла детали, но ее состояние напоминало транс истово молящегося человека; страх и надежда свились в жгучий ореол вокруг ее сердца. Умоляю, пусть сегодня все переменится. Пусть ей сегодня станет лучше.

Приехав домой, она сразу увидела у входной двери незнакомые пальто и шляпу, у стены – трость. Анна положила сумочку, сбросила туфли и в одних чулках бесшумно прошла в спальню. У входа на кухонном стуле сидел доктор Дирвуд. Мать сидела на кровати Анны. Лидия, неестественно прямая, лежала в своей кровати. Закрытые глаза непривычно ввалились. Одеяло на груди поднималось и опускалось в ритме маятника, только качался он очень-очень медленно.

Доктор Дирвуд поднялся со стула и пожал Анне руку. Вне своего роскошного кабинета он выглядел обычным врачом, который пришел к больной на дом. Черный саквояж закрыт, никаких типично врачебных манипуляций. Тем не менее само его присутствие создавало атмосферу порядка и безопасности. В душе Анны мгновенно воскресла вера в доктора Дирвуда. Пока он здесь, ничего дурного не случится.

Она опустилась на колени в узком проходе между кроватями, положила голову на подушку рядом с головой сестры и уловила цветочный аромат вчерашнего шампуня для ванны.

– Зря я вчера вытащила ее из дому, – сказала мать. – Очень уж было ветрено.

– Ерунда, – отозвался доктор Дирвуд.

– Но ведь ей стало хуже.

– Выбросьте эту мысль из головы, миссис Керриган, – спокойно и веско сказал он. – Во-первых, вы глубоко ошибаетесь, а во-вторых, так думать просто вредно. Вы подарили Лидии еще одно новое яркое впечатление, их в ее жизни было множество.

– Откуда вы знаете? – настойчиво спросила мать. – По каким признакам?

– Взгляните на нее, – сказал доктор.

Они обернулись к Лидии. Анна неотрывно смотрела на светящуюся кожу сестры, на тонкие черты ее лица, на роскошные волосы. Ей показалось, что под длинными ресницами мерцают глаза Лидии – будто она наблюдает за собравшимися сквозь шелковистую завесу век.

В душе у матери что-то надломилось. Она согнулась пополам и завыла по-звериному. Никогда в жизни Анна не слыхала от нее подобных звуков и перепугалась не на шутку. Казалось, мать сходит с ума или вот-вот выбросится из окна. Анну охватила паника: это она, Анна, заварила эту кашу! Но ведь она ничего плохого не делала. Сам доктор это сказал, его присутствие – лишнее тому подтверждение.

Доктор Дирвуд взял руки матери в свои ладони. Они у него большие, широкие и натруженные, как у мастерового. Анна не могла отвести глаз от его ладоней; как же она прежде не замечала этих широких лап?

– Поверьте мне, миссис Керриган, – начал доктор, – вы сделали все, что в человеческих силах.

– Но этого мало, – сквозь слезы проговорила мать.

– Напротив, более чем достаточно.

Эхо его слов повисло в воздухе. А уж когда он отказался от чашки кофе, которой традиционно завершался визит на дому, и взял пальто, шляпу и трость – Анна обратила внимание на непроизвольные движения его серебристо-седых бровей, – всем троим стало ясно, что они видятся в последний раз. Вот уже звук его шагов затих далеко внизу, и Анна с матерью вернулись в спальню, чтобы наблюдать за Лидией, а в ушах у Анны все еще звучал голос доктора: “Более чем достаточно”.

У матери был рассеянный, отсутствующий вид.

– Он даже не открыл свою сумку, – проронила она.

Похороны проходили в холодное воскресенье, за неделю до Рождества. В церкви Анна сидела на передней скамье, между Стеллой Иовино и Лилиан Фини; мать сидела между тетей Брианн и Перл Гратцки; у Перл два года назад умер муж, мистер Гратцки, и она стала скорее подругой, чем начальницей. Именно Перл купила композицию из белых лилий для церковного алтаря. Их аромат чувствовался особенно сильно, когда отец Макбрайд, говоря о Лидии, уподобил ее агнцам, ангелам и прочим достойным, непорочным созданиям.

После смерти сестры Анна словно оцепенела, но это состояние помогло ей справиться со многими неизбежными задачами материального толка: взять на работе короткий отпуск; организовать похороны и поминки; купить гроб и место на кладбище. Вопрос о том, где именно должна покоиться Лидия, на некоторое время поставил Анну с матерью в тупик. Все родственники матери похоронены на кладбище в Миннесоте, и сама мысль о том, что Лидия будет лежать одна среди чужих покойников, казалась непереносимой. В конце концов они выбрали кладбище “Нью кэлвери”, на котором Перл Гратцки завещала Лидии участок земли, который Перл давно купила рядом с могилой мужа; там же нашлось место и для Агнес, и для Анны. Перл была в восторге: как все удачно сложилось! “Они будут друг друга навещать!” – с великим облегчением восклицала она, в твердой уверенности, что своим благодеянием продлила себе пребывание на грешной земле.

Из церкви они вышли следом за гробом Лидии, и Анна поразилась: сколько же народу собралось во время мессы! Кто все эти люди? Она ожидала, что придет горстка: семейство Муччароне, ну, еще все Иовино, Фини, но вокруг были десятки других лиц, с виду знакомых, но что они за птицы – неизвестно. Престарелые дамы из дома напротив – они обычно стелили на подоконники банные полотенца и, опершись на них локтями, наблюдали за тем, что происходит на улице. Едва знакомые соседи, Анна с ними здоровалась по утрам. Сильвио Муччароне безутешно рыдал в объятиях матери. Мистер Уайт, аптекарь, не стесняясь, утирал носовым платком слезы. Десятки женщин, приподняв свисавшую со шляп вуаль, тоже промокали глаза. Повзрослевших соседских ребят, конечно, не было: они либо ушли в армию добровольцами, либо их призвали, а многие отцы уехали работать на военных заводах или дополнительно работали еще и в воскресенье. Под сереньким небом Анна стояла в большой толпе женщин, и до нее постепенно дошло, о чем они горюют: Лидия была последней точкой стабильности в мире, где все меняется, причем не в лучшую сторону.

Поминальным обедом руководила Брианн: расставляла на столах принесенные соседями закрытые блюда и щедро наливала всем напитки – пиво и виски, – которые сама привезла. Многие гости, прихватив бумажные кульки с едой, выходили на площадку и на лестницу; салфетки для кульков Брианн, судя по всему, стибрила из бара “Шалый пастушок” в районе Шипсхед-Бей. Каждую салфетку украшал мультяшный пастушок: в глазах сердечки, у ног – овечки, в одной руке посошок, в другой – шейкер для коктейлей.

Надев пальто и шляпки, Анна, Лилиан и Стелла вылезли на пожарную лестницу и сбились в кучку на заледенелой железной решетке. Как же приятно было прижаться к старинным подружкам, с которыми Анна пряталась в чуланах, а в жаркие ночи, когда родня поднималась на крышу, вместе с ними валялась на одном матрасе. Они заплетали друг другу косы, помогали завивать волосы с помощью “Тони” – домашнего набора для перманента – и брили друг другу подмышки бритвой мистера Иовино. Круглолицей веснушчатой Лилиан на вид можно было дать лет четырнадцать, не больше, но она уже работала стенографисткой и жила с теткой на Манхэттене. Стелла, самая красивая из этой троицы, недавно обручилась. Она то и дело распрямляла длинные пальцы и любовалась кольцом с крошечным бриллиантом в форме капельки; это кольцо, встав на одно колено, преподнес ей жених и вскоре отбыл в лагерь для новобранцев.

– Я должна написать Шеймусу письмо, – сказала Анна.

– Брат надеется, что, если он вернется героем, ты выйдешь за него замуж, – призналась Лилиан.

– Выйду, – подтвердила Анна. – Чего не сделаешь для героя.

Когда Шеймус записался добровольцем, миссис Фини организовала переписку девушек с солдатами, в результате у Анны вырос длинный перечень окрестных новобранцев, хотя когда они еще жили дома, она их почти не знала.

– Мама не хочет, чтобы мы писали про помолвку Стеллы, – сурово, как в кино, процедила сквозь зубы Лилиан (они часто изображали эту суровость друг перед дружкой). – У мальчиков должна быть цель, ради которой стоит жить.

– Нельзя лишать солдата его мечты, – тем же суровым тоном отозвалась Анна, но без большого энтузиазма.

– Лестно говоря, девочки, у меня от вас голова пухнет, прямо как воздушный шар, – лениво растягивая слова, проговорила Стелла.

Почувствовав, что их интермедия провалилась, Анна с Лилиан молча уставились вниз, на улицу.

– Есть вести от твоего папы? – спросила Лилиан.

Анна покачала головой.

– Выходит, он ничего не знает. Вот ужас-то.

– Мне кажется, он умер, – сказала Анна.

Подружки, округлив глаза, разом повернулись к ней:

– Ты что-то о нем слышала? – спросила Лилиан.

Анна не нашлась, что ответить. За месяцы работы на верфи она почти не виделась с ними: из-за войны все были очень заняты. А рассказать им про Декстера Стайлза или объяснить перемену в ее взглядах на жизнь просто невозможно. Столько всего случилось – не перечесть и не объяснить.

– Почему же тогда он не возвращается? – наконец сказала она. – Неужели он мог просто… забыть?

Стелла взяла ее руку в свою. Обручальное кольцо показалось Анне льдинкой на теплой коже подруги.

– Для тебя он умер – вот что ты хочешь сказать, – промолвила Стелла.

Анна проснулась среди ночи: ее растолкала мать.

– Мы же мистера Гратцки совсем не знаем! – сдавленным голосом прошипела она в ухо дочери. – А вдруг он нехороший человек?

– Он хороший, – не до конца проснувшись, возразила Анна.

– Это Перл так говорила, и ты ей поверила, но мы ведь его в глаза не видели. Он не вставал с постели!

– А я однажды видела, – сказала Анна.

Мать остолбенела.

– Ты знакома с мистером Гратцки?!

– Он показал мне свою рану, – ответила Анна.

Утром в понедельник она с трудом разлепила глаза; кругом затемнение, не видно ни зги. На кухонной столешнице россыпь салфеток с “Шалым пастушком”. С кровати матери доносится зычный храп: это Брианн, она осталась ночевать.

Анна села на трамвай, удивляясь самой себе: ноги у нее непривычно подкашивались; впрочем, когда она присоединилась к толпе, скопившейся у проходной на Сэндз-стрит, ей стало лучше. На Флэшинг-авеню косые лучи зимнего солнца резанули по глазам, порывистый соленый ветер дул в лицо, и Анна почувствовала прилив сил. Лидия никогда не бывала на верфи. За исключением мистера Восса и Роуз, там никто знать не знал о ее существовании.

Вернувшись вечером домой, Анна обнаружила, что ее ключ не входит в замочную скважину. Дверь открыла мать и протянула Анне новый ключ со следами металлических заусенцев.

– Если твой отец вздумает вернуться, – сказала мать, – здесь ему уже рады не будут.

Анна не верила своим ушам:

– А ты его все еще ждешь?!

– Уже нет.

Следующие два дня мать занималась только тем, что вытаскивала из комода и большого резного шкафа всю отцовскую одежду. Элегантные костюмы, которые Анна помогала шить и подгонять по фигуре, изящные туфли, пальто, расписные галстуки и шелковые носовые платки – все это небрежно складывалось в большие коробки из-под геркулеса и шоколадного сиропа фирмы “Боско”. Из одной коробки Анна успела выхватить пиджак, пока мать еще не завязала коробку. Пиджак уже вышел из моды: ни квадратных плеч, ни столь популярного теперь военного покроя. Сильвио отнес коробки в церковь, там отец Макбрайд раздаст одежду бедным.

На первый взгляд жизнь Анны почти не изменилась. Она отправлялась на работу затемно (мать еще спала) и возвращалась в сумерки. Наступило и прошло Рождество, начался новый, 1943 год. Вечерами, чтобы не сидеть без дела, они занялись шитьем подарков: домашний халат с расшитыми отворотами – подарок Стелле на свадьбу; крестильные рубашечки – подарок старшим двоюродным братьям Анны, тем самым чумазым буянам с фермы. Кузены уже в армии, а их жены на сносях. Еще они слушали по радио сериалы “Контрразведчик”, “Манхэттен в полночь”, “Доктор Сэвидж”. Соседи приносили еду, они разогревали ее на ужин. И так каждый день; в результате у них сложился этакий самодельный шаткий мостик над пропастью. Мать Анны изо дня в день жила в этой бездне; что-то в ней оцепенело, и Анна боялась, что сама она тоже оцепенеет. Ее спасала работа. Она молча, замкнувшись в себе, замеряла детали. Весь цех знал, что у нее кто-то умер, и замужние женщины снова стали относиться к ней ласково и бережно. Но ту норовистую младшую сестренку, роль которой прежде играла перед ними Анна, вернуть уже было нельзя.

Как ни странно, без Лидии квартира стала казаться меньше. Анна с матерью то и дело натыкались друг на друга, и обе сразу же сворачивали к холодильнику, к окну или к кухонной раковине. Иногда, вернувшись вечером с работы, Анна заставала мать спящей, и не похоже было, что за весь день она хотя бы раз встала с постели, разве только в уборную. Однажды матери дома не оказалось; Анна бродила по комнаткам и с облегчением дышала полной грудью – наконец-то она одна! – а потом упрекала себя за это чувство. Выяснилось, что мать регулярно ходит в аптеку “Уайте”, чтобы оттуда звонить сестрам в Миннесоту. Звонила она все чаще, мелочь клала в банку из-под кофе, чтобы хватало на ненасытных операторов.

Как-то вечером, придя с работы, Анна увидела, что поперек материнской кровати лежат несколько старых танцевальных костюмов: коротенькая юбочка из желтых перьев, корсаж с парой зеленых крыльев, расшитый блестками жилет. Но на следующий вечер они исчезли.

– Перл хочет продать их, чтобы помочь мне с деньгами, – объяснила за столом мать.

Они ужинали трубочками с мясом и овощами, их принесла миссис Муччароне, и слушали очередную серию радиосериала “Беспечные супруги Эйси”.

– Видимо, теперь, когда варьете закрылось, эти вещи выросли в цене. Может, кто-нибудь сдаст их в музей, – сказала мать и сама же недоверчиво хихикнула.

– Ты их примеряла?

– Я растолстела, не влезу.

– Если бы снова стала танцевать, похудела бы.

– В сорок один год? Любому ясно: моя песенка спета.

Анна видела, как страдает мать, и умом понимала, чем надо бы ей помочь: окутать ее облаком нежности и сострадания, но это облако не давалось Анне в руки. И она замкнулась. Ее мать – женщина слабая, но Анна не такая. По утрам она мчалась на работу, отмечалась в проходной на Сэндз-стрит и с готовностью ныряла в кокон равнодушия, окутывавший ее в цеху. Ей очень хотелось выбросить из головы их квартиру и все, что с ней связано.

В январе, через три недели после того, как Анна вернулась на работу, мистер Восс вызвал ее к себе в кабинет и спросил, не угас ли у нее интерес к водолазному делу.

– Нет, конечно, – медленно проговорила она. – Конечно, нет.

Лейтенанту Акселу требуются добровольцы из гражданских лиц; слишком много людей отсеялось: они не справились с подготовительным курсом.

– Он вспомнил про вас, – сказал мистер Восс. – Судя по всему, вы произвели на него большое впечатление.

– Я его помню, – проронила Анна.

Несколько дней спустя она поднималась по лестнице домой и впервые с начала декабря почуяла запах свежей стряпни – вкусно пахло из их квартиры! Анна отперла входную дверь и непроизвольно взглянула на место у окон гостиной: там обычно сидела Лидия. Сложенное инвалидное кресло стояло у стены. У Анны вдруг свело живот, как от удара коленом.

– Привет, мама, – громко сказала она, но невольно всхлипнула.

Мать обхватила Анну руками и долго не отпускала.

Она приготовила настоящий пир: бифштекс с картофельным пюре, тушеной морковью и стручковой фасолью, на запивку грейпфрутовый сок.

– Наши соседи очень долго нас с тобой кормили, и у нас накопилась целая куча продуктовых карточек, – объяснила она. – Я отнесла сегодня по пачке Фини и Иовино.

– Что случилось-то, мама?

– Давай-ка сначала поедим.

После ужина в теплой кухне Анну стало клонить в сон. Когда они доели ванильное мороженое с консервированными вишнями, мать опустила ложку на стол и сказала:

– По-моему, нам пора вернуться домой.

– Домой?..

– В Миннесоту. Поживем с моими родителями и сестрами. И, конечно же, с твоими двоюродными братьями и сестрами.

– На ферме?!

– Тебе, Анна, выпала нелегкая доля. Я тебе очень благодарна за все. Но пришло время освободиться от груза прошлого. Теперь пусть наша семья немного позаботится о нас. К тому же на ферме всегда есть чем заняться, – чуть слышно добавила она.

– Ты же ферму ненавидишь!

– Это все в прошлом. А тебе там всегда очень нравилось.

– Ну да, если побыть недолго, но так… Я не могу уехать, мама, – твердо сказала Анна, усилием воли стряхивая с себя сытую дрему. – На работе обещают разрешить мне стать водолазом.

– Что разрешить?!.

До сих пор Анна ни словом не обмолвилась про водолазное дело: опасалась натолкнуться на холодное равнодушие матери.

– Я не могу уехать, – повторила она.

Мать ужаснулась: откуда ни возьмись возникло препятствие, которое она не могла толком осмыслить.

– А я уже со всеми переговорила, – высоким срывающимся голосом сказала она. – Нас там ждут с нетерпением.

– Поезжай. Я останусь тут.

Мать вскочила на ноги, опрокинув стул.

– Это исключено, – заявила она.

И тут Анна поняла, что за бифштексом с картошкой, за вишнями, а возможно, и за долгим объятием крылся страх: вдруг дочь начнет возражать? Хоть раз в жизни доводилось Анне слышать про незамужнюю девушку, которая живет совсем одна? Не считая, конечно, старых дев, вроде мисс Девитт на втором этаже, которую дети считают ведьмой. Нет, не доводилось, потому что незамужние девушки не живут поодиночке; да, есть девушки особого сорта, но они, само собой, не в счет: Анна же не такая. Что подумают соседи? Кто встретит ее дома после рабочего дня? Кто сготовит ей завтрак и ужин? А что будет, если к ней в квартиру заберется по пожарной лестнице злоумышленник? А вдруг она заболеет или поранится?

На это Анна заметила, что она может поселиться в гостинице для женщин; в свое время мать именно так и сделала по приезде в Нью-Йорк. Да, но то были другие времена, а сейчас немцы могут начать блицкриг, и как Анна намерена спасаться? А если враги предпримут вторжение с моря? Закрыли же гавань в ноябре прошлого года из-за подобной угрозы. Да что далеко ходить: прошлым летом немцы высадились на Амаган-сетт-Бич. Кроме того, ты понятия не имеешь, что происходит в этих гостиницах для женщин.

Поскольку мать жаждала скорее уехать, а Анна твердо решила остаться, исход их спора был предрешен. Анна поняла это сразу и довольно спокойно опровергала все аргументы матери: на третьем этаже живут Фини, в этом же квартале живут семейства Йовино и Муччароне; Перл Гратцки – недалеко от здания районной администрации, а Лилиан Фини – на Манхэттене. В случае чего она может оставить записку тете Брианн в ее многоквартирном доме в Шипсхед-Бей. Если понадобится, на помощь придет и мистер Восс, начальник ее цеха. Водолазные тренировки будут заканчиваться поздно, стало быть, дома она будет только спать. Да и вообще, в Бруклине полным-полно молодых женщин, у которых мужья далеко от родины. Чем от них отличается одиноко живущая Анна?

И вот, в воскресный день конца января, через пять недель после похорон Лидии, Анна помогла загрузить два чемодана матери в багажник такси. Завтра утром мать сядет на “Бродвей лимитед”, доедет до Чикаго, пересядет на “Четырехсотый” (шикарный подарок от сети “Лобстер Кинг”) и к вечеру следующего дня прибудет в Миннесоту.

Вокзал “Пенсильвания” был забит солдатами с одинаковыми коричневыми вещевыми мешками из грубой шерсти. Анне нравился гомон их голосов, кудрявые струйки сигаретного дыма. Они вошли в Большой зал ожидания, Анна села возле матери и стала наблюдать за голубями, порхавшими под сотовидным потолком. Анна чувствовала, что ей надо бы поговорить с матерью на прощанье, но ничего путного не приходило на ум, одни банальности. Обе медлили, выжидали, и вот уже надо спешить в главный, продуваемый насквозь вестибюль и спускаться по лестницам на платформы. Два солдата поднесли им чемоданы. Анна шла следом, в душе нарастало волнение, как будто она тоже сейчас сядет на поезд и уедет. Может, она и вправду хочет уехать в Миннесоту? Нет. Она хочет, чтобы уехала мать.

Матери тоже очень хотелось поговорить с дочкой о чем-то важном; именно поэтому она попрощалась с Перл и Брианн еще накануне вечером и поехала на вокзал только с Анной.

– Мне тошно думать, что ты затоскуешь тут в одиночестве, – уже на платформе пробормотала она.

– Не затоскую, – сказала Анна.

Ей трудно было себе представить, что она может тосковать в одиночестве, она – человек самодостаточный.

– Я буду писать тебе каждый день. И первое письмо отправлю завтра, из Чикаго.

– Хорошо, мама.

– Звони в любое время. Я оставила тебе полную коробку мелочи. На ферме телефон в главном доме, но если я вдруг отлучусь, кто-нибудь позвонит в колокольчик.

– Я помню.

Все это было ни к чему, но Агнес не могла остановиться:

– Миссис Муччароне охотно согласилась стряпать для тебя. За эту неделю я ей уже заплатила. Завтра по дороге домой загляни к ней и забери еду.

– Хорошо, мама.

– А утром верни посуду.

– Само собой.

– Не забывай отдавать ей продуктовые карточки.

– Конечно, не забуду.

– А Лидию будешь навещать?

– Каждое воскресенье.

Раздался свисток к отправлению. Агнес чувствовала, что дочь с нетерпением ждет, когда она наконец уедет. Ей захотелось приникнуть к Анне, будто, если она обнимет ее и прижмет к себе, в дочке проснется потребность в таких объятиях. Она крепко обхватила Анну, надеясь пробудить глубоко скрытые в душе дочери запасы нежности. На миг ей помстилось, что она обнимает мускулистые плечи не Анны, а Эдди. Это было прощальное объятие со всей ее прошлой жизнью: с мужем, дочерью, с хрупкой младшей дочкой, которую она любила больше всех. Агнес вошла в спальный вагон второго класса и помахала Анне из окна. Поезд тронулся, в воздух взлетела стая трепещущих рук. И тут Агнес осенило: это же та самая станция – а может быть, даже та самая платформа, – на которую она приехала семнадцатилетней девочкой в поисках счастья. “Вот и конец повести!” – думала она и махала, махала.

Поезд круто свернул за угол, и руки разом опустились, словно кто-то обрезал шнур, державший их в воздухе. Провожающие быстро разошлись, и платформу заполнили другие путешественники, для которых уже подали поезд, но по другую сторону платформы, и новая толпа близких людей набежала их провожать. Анна стояла как вкопанная и смотрела на опустевшую колею. Потом поднялась в вестибюль, уступая дорогу торопившимся к поезду солдатам и их родственникам. И тут до нее стало доходить: ей уже некуда торопиться. Непривычное ощущение. Всего несколько минут назад она, как эти вот люди, торопливо бежала по ступенькам, а теперь ей незачем спешить или даже просто куда-то идти. Это странное чувство усилилось, когда Анна опять вышла на Седьмую авеню. Уже вечерело; она стояла и не могла решить, куда ей двинуться, налево или направо. В жилые кварталы или в центр? Деньги у нее с собой есть; она может пойти, куда вздумается. Как она жаждала освободиться от постоянной заботы о матери! И вот она, вожделенная свобода – эта внезапная расслабленность; она напоминает те мгновенно упавшие руки провожающих, едва поезд свернул в сторону.

Анна решила сходить в кино и зашагала на север, в сторону Сорок второй улицы. В кинотеатре “Новый Амстердам” шла “Тень сомнения”. Фильм начался десять минут назад – пустяки; зато она может посидеть в том самом зале, и даже, быть может, на том самом месте, с которого она, еще малышка, любовалась танцующей матерью. Анне уже расхотелось смотреть страшное кино. Ей захотелось так же пылать от внутреннего жара, как чуть ли не все на Сорок второй улице: и группки хохочущих матросов, и девушки с красиво заколотыми, надушенными волосами, и пожилые пары, и дамы в мехах – все куда-то торопились в вечернем полумраке. Анна вглядывалась в их лица. Откуда они знают, куда им надо идти?

Она решила двинуться к дому. По дороге к метро на Шестой авеню она миновала блошиный цирк, ларек, торговавший китайской лапшой с говядиной и курицей, рекламу лекции на тему: “Что убило Рудольфа Валентино”. Вскоре она стала замечать у подъездов и под навесами витрин праздно стоящие одинокие фигуры, спешить им было явно некуда. На углу Шестой авеню она заглянула в зеркальное окно ресторана “Гранте”: в зале кое-где сидели в одиночестве солдаты, матросы и даже одна-две девушки. Некоторое время Анна наблюдала за ними через окно, а позади нее продавцы газет зазывно выкрикивали заголовки вечерних газет: “Триполи пал!”, “Русские наступают на Ростов!”, “Нацисты признают, что Рейх под угрозой!” Эти выкрики сгодились бы как подписи под фотографиями одиноких едоков. Война ослабила связи между людьми. Сидящие порознь посетители свободны от всяких связей. Анна почувствовала, что в этом тускло освещенном городе она легко может юркнуть в щелку и исчезнуть. Эта мысль подействовала на нее физически, как будто некое подводное течение незаметно засасывало ее вглубь. Анна испугалась и поспешила к метро.

Она подошла к лестнице вниз, на станцию, но спускаться передумала: ей нужно было осмыслить свое новое положение. Она двинулась дальше по Пятой авеню; в тусклом свете фонарей улица походила на слабо освещенную пещеру. Публичная библиотека напоминала громадный морг. Прежде там было водохранилище, а потом, на глазах отца Анны – тогда еще подростка, – на месте водохранилища выросла библиотека. Это воспоминание лишь на миг опередило негромкий голос отца, который как бы сам собой зазвучал в ее ушах, будто и не исчезал никогда: “Куда ни глянь, всюду цилиндры… хочешь угостить лошадь морковкой, а она воротит морду: избаловали ее… там, где сейчас высится громада «Плаза-плейс», одиноко стоял особняк, представляешь?” Его голос – небрежный, искренний, суховатый от усталости и курения. И тот же самый голос звучал в машине, даже когда она не слушала.

После многих лет жизни врозь отец вернулся к Анне. Видеть его она не может, но ощущает под мышками боль от его узловатых пальцев, когда он подхватывает ее на руки и куда-то несет. Она слышит негромкое звяканье мелочи в карманах его брюк. Куда бы они с ним ни шли, его ладонь всегда была гнездом, в которое незаметно для Анны юркала ее ладошка. Анна вдруг застыла на полпути, пораженная мощью этих детских впечатлений. И поднесла пальцы к своему лицу, безотчетно надеясь почуять теплый, горьковатый запах его табака.

Глава 14

За долгие годы общения и работы с мистером К. – а тому без малого тридцать лет, считая с того дня, когда Декстера очаровали явившиеся в отцовский ресторан приспешники мистера К., – много происходило странного, но особенно удивляло, что ему крайне редко случалось встретиться с мистером К. лицом к лицу. Если все шло своим чередом, максимум четыре раза в год. Тем не менее присутствие мистера К. ощущалось всегда, и немудрено: он – негласный компаньон и главный инвестор всех проектов Декстера, он же в первую очередь получает с них прибыль. Деньги непрестанно переходят из рук в руки по весьма замысловатым схемам, как в форме вполне законных чеков, так и в виде свертков с наличными; последние требовали особой осторожности. Но главная задача Декстера иная: он должен укрывать гигантские незаконные доходы босса от паучьих лап ненасытного Налогового управления. В стране не сыскать человека, который мог бы запугать мистера К.; другое дело – головоломная механика налогообложения и аудита. Даже великий Аль Капоне сдался. Побороть этот синдикат оказалось не под силу никому.

На первый взгляд, мистер К. все еще занимается сельским хозяйством, причем так, как было принято в прошлом, XIX веке, когда он молодым парнем прибыл в Америку: на парусном клипере пересек океан и приплыл в Бруклин, где в ту пору хозяйствовали фермеры. Поселился в Бенсонхерсте, занялся виноделием, производством варенья и джема, молока и сыров и продавал свою продукцию в непритязательной одноэтажной лавке в полумиле от дома, торговлей заправляли четверо его сыновей.

По давно заведенному порядку, рано утром в понедельник Декстер подкатил к лавке и заглушил двигатель (только в этот день он вставал спозаранку, как все люди). В нагрудном кармане – чековая книжка, в других – аккуратно завернутые пачки наличных. Едва он толкнул входную дверь, зазвонил колокольчик. За прилавком сидел Фрэнки, старший сын мистера К.; с виду ему под шестьдесят, но сколько на самом деле, неизвестно. У Фрэнки, как и у его братьев Джулио, Джонни и Джои, редкие набриолиненные волосы и невыразительное лицо. От всех четверых пахнет тоже одинаково: гвоздикой или перцем, типичным запахом бакалейных товаров, а может быть, так пропахла вся лавка. Декстер редко видел братьев за ее порогом.

– Доброе утро, Фрэнки.

– И вам доброе утречко.

– Хорошо погуляли на выходные?

– А как же.

– Холодина-то какая стояла.

– А, да, ваша правда.

– Хозяйка здорова?

– В общем-то да.

– Как внуки?

– Ну, у них все отлично.

– Большие уже, небось.

– Ага, еще какие.

Такая беседа с одним из сыновей мистера К. происходила у Декстера каждый понедельник, смотря которому из них пришел черед стать с утра за прилавок. Некоторое разнообразие вносили замечания насчет погоды, сезона и прибавлений в семье (у младшего сына, Джои, еще не было внуков), а в остальном эти разговоры ничем не отличались друг от друга, какой бы сын мистера К. ни встречал Декстера за прилавком. Каждый из них настолько идеально замещал отца, что невольно возникала мысль о дронах, то есть людях, каждым движением которых управляют на расстоянии. Впрочем, иногда Декстеру казалось, что за фасадом их непроницаемых лиц скрывается немалый запас памяти, знаний и здравого смысла.

Он заполнил на свое имя чек на пятнадцать тысяч долларов – его законный месячный заработок за прошлую неделю.

– Для ночных клубов война – благо, это факт, – заметил он, помахивая чеком в воздухе, чтобы просохли чернила.

– Па будет рад это слышать.

– У придорожных закусочных и гостиниц дела пошли хуже: бензина теперь маловато. Но в городе клубы с лихвой возмещают урон.

– Везет же им!

– Слушай, если у твоего папы найдется минутка, я хотел бы сегодня с ним поговорить.

– Вы же знаете, где его искать.

– Пожалуй, около трех загляну.

Сказано это было небрежно, как бы между прочим, и совсем не тянуло на назначенную встречу; тем не менее уговор был железный – более надежный, чем если бы опытная стенографистка, окончившая курсы секретарей, впечатала его в распорядок дня босса.

Прежде чем попрощаться, Декстер положил перед Фрэнки три пухлых конверта с наличными: это была нигде не зарегистрированная прибыль. Как всегда, в самом толстом конверте, с карандашной пометой “№ i” лежали доходы от азартных игр.

– Слушай, а ты Баджера, часом, не видел? – спросил Декстер, уже поворачиваясь к выходу.

– Да он тут чуть не каждый день торчит, – сказал Фрэнки.

– Как у него дела, хорошо? Он ведь здесь никого не знает.

– Пожалуй, неплохо, – со смешком ответил Фрэнки.

Все ясно, у Баджера завелись деньги, он уже не нахлебник. Как он их добывает? Может, обшаривает карманы игроков на бегах? Пожалуй, у него ума маловато даже для такого промысла. После того как в октябре Декстер высадил его из машины, парень, к его удивлению, к нему не вернулся. Позже до Декстера дошли слухи, что Баджер прибился к Альдо Роме; Рома – рэкетир старой школы, один из подручных мистера К. Декстер держался с ним подчеркнуто любезно, но из осторожности соблюдал дистанцию.

Он сел в “кадиллак” и по дороге к дому Хилза стал готовиться к встрече с мистером К. Другие боссы целыми днями сидят в клубах, сплетничают со своими приспешниками, но мистер К. не из их числа. Сколько Декстер себя помнит, постоянно ходили слухи, что мистеру К. пришел конец, что он превратился в трясущегося от старости психа, который возится с семенами огурцов и разъезжает в домашних тапочках на телеге, под завязку загруженной банками с томатной пастой. Тем не менее его длинные щупальца тянутся из Бенсонхерста в Олбани и дальше, к Ниагарскому водопаду, в Канзас-Сити, в Новый Орлеан и Майами. Отлаженная работа этой системы требует незаурядного хитроумия, с немалой дозой плутовства. И все это работает само по себе? Когда и как мистер К. – а ему ведь уже под девяносто – всем этим руководит? Может, за его спиной скрывается другой, более могучий правитель, а мистер К. превратился в его тайного заместителя? На что он тратит свои деньги? Неужто и вправду купил какую-то маленькую южноамериканскую страну?

Однажды Декстеру было нечто вроде навязчивого откровения; раз в несколько лет такое на него нисходит, и в этом плане мистер К. очень полагается на Декстера. Вот и недавно снизошло, сразу после Дня благодарения, когда он стоял на берегу моря возле девушки-калеки; а потом, из недели в неделю, это странное чувство стало крепнуть и шириться – нежданный дивиденд от того бескорыстно доброго дела.

Хилз жил со своей хворой матерью в Дайкер-Хайтс, в том же доме, где родился и рос: все те же безделушки и хрустальные вазы, кружевные занавески, неотличимые от украшавшей их паутины. Хилз считался убежденным холостяком. Он открыл дверь и предстал перед Декстером в бирманском халате с бархатными отворотами. Остатки густых седых с желтизной волос, так жирно намазанных брильянтином, что они казались блестящими проволочками, прикрывали лысую, с керамическим блеском макушку. В руке длинный мундштук слоновой кости с горящей сигаретой.

– Прошу прощения, босс, – сказал он. – Мать сегодня раскапризничалась. Я не успел переодеться.

– Это у тебя “Сулка”? – спросил Декстер, указывая на выглядывавшие из-под халата пижамные брюки, отделанные бирюзовым кантом. У Хилза наметанный глаз на хорошие вещи – большое, ценимое Декстером достоинство, и отнюдь не единственное. Одних вигоневых пальто у него несколько.

– Нет, заказывал, – ответил Хилз. – А продукцию “Сулка” я нахожу грубоватой.

– Ты – нежный цветок, – сухо отозвался Декстер.

– Кофе будете, босс?

Хилз пошел варить кофе, а Декстер уселся на диван в гостиной. На пианино стояли раскрытые ноты: Шопен. Декстер всегда полагал, что музицирует мать Хилза, но она уже несколько недель не встает с кровати. Когда Хилз принес кофе, Декстер сказал:

– Не вздумай уверять меня, Хилз, что ты способен сыграть Шопена.

– Только по пьяной лавочке.

Хилз контролировал клуб “Сосны”, но за последние два года стал для Декстера чем-то вроде палочки-выручалочки во всем, что касалось клубов. Каждый раз в разгар утра, поспав всего несколько часов, они обсуждают список проблем, или, как окрестил их Декстер, “головных болей”. Сегодня на повестке дня первым пунктом значится полицейская облава в клубе “Черт возьми”, что в районе Флэтлэндз. Крупье и те, кто сдавал карты, уже сидят в “Тумз”[29]; Хилз вытащит их под залог.

– Тот же лейтенант? – спросил Декстер.

– Тот самый.

– Ты с ним переговорил?

– Попытался. Он утверждает, что нашим родным языком не владеет.

– Упирается или выпендривается?

– Скорее, мне кажется, второе – учитывая, что никаких требований он не выдвигал. И бросал фразочки типа “борьба с коррупцией”, “аморальность” и “отбросы общества”.

Декстер закатил глаза:

– Ирландец, что ли?

– Фамилия Фелан, – ухмыльнулся Хилз. У него самого фамилия – Хили.

– Этим я займусь сам, – сказал Декстер.

Конфликты с законом надо, разумеется, улаживать мирно; это самая большая статья расходов. Договариваться приходится на всех уровнях, начиная с местных копов (те довольствуются регулярно поставляемой бутылкой спиртного) и до окружных начальников, а порой и рангом выше, – тут сгодится только конверт с деньгами. Вот на этой площадке, где полицейские начальники непосредственно общаются с профсоюзными боссами и видными политиками штата, деловая жизнь Декстера и жизнь членов его семьи почти соприкасаются. Несомненно, голубая кровь тестя и его всем известная дружба с президентом обеспечивают Декстеру дополнительную защиту, помимо той, за которую он платит. О таком уровне неприкосновенности другие бизнесмены того же толка могут только мечтать. Впрочем, всегда есть риск наткнуться на молодого, жаждущего славы лейтенанта-идеалиста. Но его, как правило, можно переубедить с помощью тонкой лести. А неподкупных, вроде Фелана, начальники переводят в другие округа.

Есть и другая загвоздка: миссис Хью Мэки. Она уже дважды являлась в “Сосны” в сопровождении полицейских и громогласно требовала провести расследование и выяснить наконец, куда подевался ее муж.

– Мужчины ежедневно уезжают из города, – заметил Декстер. – Даже если у них и мысли нет шантажировать бывших работодателей.

– Она утверждает, что Мэки никогда ее не бросил бы. Он – преданный муж, любящий отец. И слезы ручьем.

– Чего она хочет?

– Думаю, того же, что и он.

– Тогда все проще простого. Откупись.

Метрдотель, похоже, втихомолку обдирает заведение. Управляющий, видимо, подсел на наркотики. Драка среди девиц, обслуживающих игорные столы в клубе “Колесо” в Палисейдз.

– Орали, царапались, рвали друг на друге волосы, – доложил Хилз. – Надо вычесть у них доплату.

– На что они жалуются?

– Друг на друга: товарки, мол, норовят увести крупных игроков.

– Займешься ими? – Декстеру уже не терпелось закончить разговор.

– У меня в машине шоколадные конфеты и шампанское. Если не сработает, я из них быстро дурь вышибу.

– Что еще?

Спустя полчаса Декстер вернулся к машине в крайнем нетерпении. Девицы, спекулянты-“быки”, канючащая миссис Мэки – сущая ерунда по сравнению с его планами на будущее. Он жаждет идти вперед, навстречу новой жизни, перед которой все старое, знакомое уходит в прошлое. Давненько он не испытывал этого чувства.

В три часа он остановил “кадиллак” возле желтой деревянной хибарки, притулившейся к соседнему дому. Канули в прошлое времена, когда мистер К. выдавал замуж дочерей и целовал визгливых мокрых младенцев во время крещения. Теперь он выходит из дома только для того, чтобы зайти в лавку. У него нет ни дверного звонка, ни телефона, и он охотно признается, что ни разу в жизни не послал и не получил телеграммы. Тот, кому нужно поговорить с мистером К., стучит в эту дверь и терпеливо слушает, как Лолли, скотч-терьер мистера К., громогласно сообщает о приходе посетителя.

Минуты три слышалось только тявканье Лолли, но вот мистер К. отпер дверь и сердечно обнял Декстера, обдав его запахом фруктов. Здоровенный увалень, прокаленный солнцем до цвета старого красного дерева, он одновременно чем-то напоминал пещеру. С годами он ширился, матерел – наподобие ствола дерева или соляных отложений в пещере. Естественная для его преклонного возраста слабость проявлялась в хриплом дыхании, напоминавшем шорох воды на заиленном мелководье.

– Садись, – прошептал он. Встревоженная Лолли суетилась возле их ног, белый бант на ее макушке мотался из стороны в сторону. – Я сварю… кофе.

Декстеру было почти шестнадцать лет, когда он впервые сумел довольно точно прочесть в отцовском ресторане кодированные сигналы и их источник: источником был этот домишко. А позже он сам появился на его пороге, имея на то не больше прав, чем бродячий пес, и каждый визит неизменно начинался с того, что на этой же угольной печурке заваривался кофе. Казалось бы, такая процедура требует некоторой ловкости и изящества, чего едва ли можно было ожидать от неуклюжих, похожих на задубелые рукавицы лап мистера К., но при Декстере он ни разу не пролил ни капли.

Пока мистер К. стоял, склонившись к плите, оба молчали. Декстер (наверно, как и другие посетители мистера К.) собирался с мыслями, глядя в заднее оконце. Каменная поилка для птиц была запорошена выпавшим на прошлой неделе снегом, а укутанные тряпьем от мороза персиковые и грушевые деревья – остатки былого фруктового сада – напоминали боксеров, замерших в атакующей позе. Шесть виноградных лоз, которые мистер К. привез когда-то в Нью-Йорк на пароходе, были укутаны с еще большей заботой: корни с комом земли, сверху – слой глины, поверх него – мешковина, и все это обернуто слоями сицилийских газет. Лозы его молодости. Только мужчинам, которых мистер К. считает членами семьи, разрешается вместе с ним снимать созревший виноград. Декстер много раз удостаивался чести срезать грозди. Даже сейчас он словно бы чуял сухой кисловатый запах срезанной лозы, ощущал ладонью тяжесть бархатистых, нагретых солнцем ягод. Доход от виноградника был чисто символический; то вино, которое мистер К. выдерживал в погребе в дубовых бочках, представляло собой смесь сортов, которые он закупал ящиками.

Едва кофе зашипел на плите, мистер К. разлил его по двум маленьким чашечкам и принес на стол.

– Хорошо выглядишь, – вполголоса сказал он и погладил Декстера по щеке. – Но ты же красавчик… Тебе везет. Как самочувствие?

– Хорошее, – ответил Декстер. – Просто отличное.

– Ты парень крепкий? С виду крепкий.

– Да. Крепкий.

Мистер К. говорил чуть слышно, почти шепотом, но вдруг захохотал, влажно забулькал, шумно выдыхая воздух. От него так и пыхало теплом, хотя он почти никогда не улыбался, и многие пытались перенять эту манеру общения. Когда мистер К. высказывал какое-нибудь наблюдение или признавал правоту чужого мнения, оно немедленно превращалось в неоспоримую истину. Декстер и впрямь был парень крепкий. Он всегда это знал, но теперь уж – никаких сомнений.

– У меня ты… самый крепкий парень, – произнес мистер К., смолкнув посреди предложения, чтобы перевести дух. – Надеюсь, ты не против… помочь мне немножко с консервированием?..

– С удовольствием, босс.

Однажды Декстер уже закатывал персики с деревьев мистера К. На шкале хозяйственных работ консервирование здесь занимало срединную позицию: это занятие более трудоемкое, чем уборка овощей в громадной теплице (землю мистер К. то ли арендовал, то ли получил по распоряжению местных властей). Так или иначе, он контролировал территорию позади всех домов в своем квартале, в результате возникла ферма с земельным участком примерно в три акра, а это все же лучше, чем сгребать навоз с телеги. Самой тяжелой работой была дойка. Доить приходилось либо корову Анжелину, чье резиновое на ощупь вымя подергивалось из-за многочисленных вен и слепней, либо коз, а это куда трудней: козы брыкливы, норовят зажевать галстук, в результате трудов много, а молока – с гулькин нос. Среди главных подручных мистера К., в тех редких случаях, когда они собирались вместе, хозяйственные работы были поводом для беззлобных шуток; веселились они, впрочем, довольно сдержанно: никто не стремился смеяться громче других.

В тот день предстояло консервировать желтую стручковую фасоль из теплицы мистера К.

– Попробуй хоть штучку, – предложил мистер К., когда Декстер начал отсекать жесткие концы стручков на видавшей виды мраморной плите. По вкусу – фасоль как фасоль, но Декстер сказал: “отличная” и дожевал стручок.

– Слыхали, небось, – начал он, не прерывая работы, – несколько месяцев назад я задал перцу Баджеру, и по заслугам.

– Баджер, – пропыхтел мистер К., – энергичный малый.

– С тех пор я его не видел.

– Хутспа[30], как говорят мои друзья-евреи.

– Согласен.

– Он тут организовал маленькую… подпольную лотерею.

Новость застала Декстера врасплох; хорошо еще, что он может и дальше преспокойно таращиться на фасоль. Выходит, Баджер, пробыв в Нью-Йорке всего три месяца, уже сколотил собственную подпольную лотерею? Навряд ли. Скорее всего, присматривает за одним из игорных клубов Альдо Ромы.

Тем из подручных, кто пользуется его расположением, мистер К. предоставляет большую независимость и свободу действий. Декстер высоко ценит независимость от коллег по цеху; его совсем не тянет к тем, кто орудует, к примеру, на пирсах Ред-Хука: там люди ведут себя, как звери. Впрочем, непредсказуемое – как игра вслепую – разрастание империи мистера К. не способствует интересу подручных к делам друг друга, а про сплетни и говорить нечего. Поэтому Декстер обрадовался, когда босс заявил:

– Хорошо бы Баджер… занялся игорным делом… в паре наших клубов.

– Сказано – сделано. А в каких именно?

– Решай сам.

Декстер кивнул. Он был очень доволен: Баджера надо держать в поле зрения.

На плите, заполняя кухоньку паром, кипела на медленном огне большая кастрюля. Мистер К. трясущимися руками взял пригоршню фасоли и бросил в кипяток.

– Мне, босс, пришла тут в голову одна мысль, – сказал Декстер. – Возможно, мы сделаем еще один шаг вперед.

Мистер К. разом оживился, дрожь пробежала по его телу, словно дальние раскаты грома, оставив лед только в его влажных карих глазах:

– Ты же знаешь, я… в этом плане на тебя рассчитываю.

Еще до отмены сухого закона Декстер первым понял: бессмысленно выть, как ошпаренный пес, хотя многие в преступном мире не удержались от воя. Нужно открывать многочисленные легальные клубы и там отмывать бешеные деньги, которые мистер К. сколотил на подпольной торговле спиртным. Это спасло накопленное от лап налогового управления, а кроме того, по мнению Декстера, такой шаг еще и дал им возможность получать прибыль от многочисленных побочных операций, как законных, так и незаконных, начиная с подмены шляп в гардеробе до сигарет и сводничества. Номинально именно Декстер возглавил всю операцию, и в этом был глубокий смысл: сам он ни разу не был под арестом, у его жены великолепная родословная. Кроме того, он предусмотрительно сменил трудную – язык сломаешь – фамилию на довольно короткую и изящную, причем задолго до того, как этот факт мог кого-то заинтересовать.

И его план сработал замечательно! Оба были чисты перед законом, и Декстера вскоре вынесло наверх, он оказался в обществе кинозвезд, известных журналистов и крупных должностных лиц штата и всей страны. А следом в их карманы рекой потекли неотразимые аргументы в пользу мистера К. Ситуация превосходная со всех точек зрения. Однако вкрался один просчет: Эд Керриган, единственный, в ком Декстер ошибся за двадцать семь лет работы. По тогдашнему присловью, кое-кто пострадал. Но в итоге соперник мистера К. потерпел поражение, а мистер К. никакого ущерба не понес. Именно счастливый исход побудил мистера К. три года тому назад объявить привычным полушепотом: “Все забыто. Не будем больше об этом говорить”. У Декстера гора с плеч свалилась, и потом, уже сидя один в машине, он расплакался.

Когда фасоль уварилась до нужной кондиции (которую мистер К., видимо, умел определять с рождения), Декстеру было поручено вычерпывать ее шумовкой и укладывать стоймя в большие стеклянные банки. Когда банка становилась похожей на перегруженный лифт, мистер К. давал Декстеру команду залить фасоль кипятком до самого горлышка.

– Теперь плотно завинтим крышки… но не чересчур плотно… и… поставим банки в автоклав, – сказал мистер К., с трудом переводя дух, хотя они только-только взялись за дело. – А уж потом… ты раскроешь мне наш… замысел.

Декстер планировал подойти к сути дела не спеша, в ритме вальса, и мало-помалу подвести партнера к финальной позиции, где ему останется лишь сделать последнее па. Но кипячение и консервирование фасоли вышибло все эти па у него из головы: впрочем, может, так и было задумано. В этой атмосфере жара и голой правды любые вступления отлетали, как шелуха, и человек попросту выкладывал самое главное. Декстер помог мистеру К. закупорить все банки и осторожно поставить их в видавший виды просмоленный котел – казалось, что его недавно подняли с морского дна. Мистер К. накрыл котел и прибавил под ним огня. Потом, отдуваясь, опустился на стул.

Декстер отер ему лицо носовым платком, вернулся на свое место за маленьким столом и сказал:

– Я считаю, нам стоит обратиться к Дяде Сэму и предложить ему свои услуги, бизнес и прочее – как наш вклад в оборону страны.

В ответ – никакой реакции, как всегда, впрочем. Бремя объяснений всегда лежит на Декстере, он обязан пролить свет на краеугольные камни своей задумки.

– Войну союзники выиграют, это лишь вопрос времени, – продолжил он. – И тогда наша страна достигнет невиданного могущества. Штаты станут мощнее любой державы за всю историю человечества.

Он сознательно процитировал Артура Берринджера; ему нравилось подмечать сходство между этими двумя стариками. До женитьбы у Декстера было весьма скромное положение в обществе, и пригласить на свадьбу мистера К. он не решился. Насколько он знал, его босс мистер К. и его тесть друг с другом незнакомы. Но Декстер чуял в них скрытое любопытство друг к другу; не исключено, что где-то, когда-то их дорожки уже пересекались, только Декстер о том не знает. Эта мысль ему даже нравилась.

– Разве господин Сталин не… ждет вознаграждения? – спросил мистер К.

– Он его получит. Но его страна будет разрушена.

Мистер К. опустил подбородок, то есть утвердительно кивнул.

– Теперь о европейских странах, – продолжил Декстер. – Они разорены, кругом развалины. Остается Дядя Сэм. Я хочу, чтобы мы… вы… законно и легально приняли участие в победе. И заняли свое место за столом.

Мистер К. встряхнулся, готовясь произнести по-сократовски краткую и емкую речь. Она, естественно, воспоследовала; порой такая речь могла продолжиться уже во время следующей встречи.

– Раз у нас… есть наличные, – проговорил он, – мы займем… свое место.

– За столом, – добавил Декстер. – А не под ним.

– Что мы с этого… получим?

– Власть. Законную власть.

– Всякая власть… законна.

– Ладно. Тогда скажем иначе: легальный статус. И тогда сможем пользоваться своей властью так, как не можем себе позволить сейчас.

Декстера подмывало высказать подозрение, что вновь укрепившееся государство станет использовать принцип верховенства закона, чтобы положить конец их привычному образу жизни. Таммани[31] уже не существует, а ведь никто и мысли не допускал, что такое возможно. Но мистер К. не любит тревог и волнений. Декстер нутром чуял, что в мозгу у него уже зреет идея.

– Лаки заключил сделку, – сказал мистер К., имея в виду Лучано. – Помог Дяде Сэму наглухо… закрыть подходы к порту.

– За это его, небось, выпустят из тюрьмы.

– Они к нему сами пришли.

– А мы сами пойдем к ним.

– И предложим… что?

Надо было решаться. Декстер набрал в легкие побольше воздуха и, перегнувшись через стол, сказал:

– Мы купим со скидкой облигации военного займа и продадим их через наши точки за большие деньги. Вложим в операцию всю ликвидность. Продадим все лишнее, ненужное, и деньги тоже вложим. Нашим бизнесом станут военные облигации.

– Выходит, мы… банк.

– В какой-то мере да. Временно. Война закончится, а у нас денежки чистые. Куда захотим, туда и вложим.

Автоклав зашипел, из крошечного – не больше булавочной головки – отверстия в крышке выбилась струйка пара. Мистер К. на неверных ногах доковылял до автоклава и плюхнул на крышку груз, чтобы закрыть пару выход и удержать крышку на месте. Цифры на датчике автоклава резко подскочили. Бархатистые карие глаза мистера К. вновь пристально смотрели на Декстера, и он понял: пора выложить козырь.

– Если вы работаете на Дядю Сэма, босс, налоговики вас тронуть не смеют. Думаю, не посмеют и впредь.

Декстер почувствовал, что плотно закрытый автоклав позади его затылка заходил ходуном.

– Сколько ему еще стоять на огне? – ровным голосом спросил он.

– Сколько нужно… чтобы убить споры ботулизма, – ответил мистер К. – Прокипятить – мало. Содержимое банки должно… выдержать определенное давление.

Он по-прежнему стоял у плиты, придерживая автоклав расшитой цветами ухваткой – изделие его покойной жены.

– Да ты… патриот, – сказал он, ласково глядя на Декстера.

– Но это же правильный шаг, – сказал Декстер. – А мы не так уж часто можем этим похвастаться.

– Наши интересы и… Дяди Сэма… совпадают.

Декстер удивился: послушать мистера К., все проще простого. Может, он сам это еще раньше обдумывал, и примерно в том же плане? Автоклав, точно пойманная белка, заскакал по чугунной плите, грозя вырваться из-под дрожащих рук мистера К. Как бы котел не выплеснул ненароком кипящее содержимое мне на голову, подумал Декстер и встал из-за стола.

– Мы все хотим победить, – сквозь громыханье разгулявшегося автоклава проронил мистер К.

Декстер невольно улыбнулся. Мистер К. тоже осклабился. Что-то в его улыбке не так, чего-то не хватает… Первое, что приходит в голову, – зубов; но зубы у него есть, только мелкие-премелкие. В результате перед собеседником возникает темная асимметричная пустота, напоминающая глубокую рану. Улыбка сползла с лица Декстера.

– А ты… говорил об этом… с Дядей Сэмом? – спросил мистер К.

– Конечно, нет! – воскликнул Декстер. Он был рад, что за верезгом автоклава его удивленная мина не слишком бросалась в глаза. Неужели мистер К. решил, что Декстер настолько глуп – а может, вероломен или безумен, – чтобы пуститься в разговоры с федеральными чиновниками без его благословения?!

Мистер К. загасил огонь, и на смену дикому громыханью в кухне воцарилась тишина, такая глубокая, что хотелось хлопнуть себя по ушам.

– Одна беда, – пропыхтел мистер К. – Проложишь новый канал… вот, он уже существует. А что по нему… проходит или… в каком направлении… проследить трудно.

Декстер не отозвался. Куда, черт побери, он клонит?

– Похоже, это… ты проморгал.

Керриган. Когда-то мистер К. заверил Декстера, что его промашку ему простили, ан – вот и снова намек на нее. Стало быть, не простили.

Но вот уже мистер К. ласково тискает щеки Декстера загрубелыми, налитыми кровью ладонями.

– У нас много планов на будущее, – произнес он. – Много, очень много планов.

Декстер замер. Мистер К. просто так словами не бросается; повтор слов – это сигнал, что теперь действует закон противоположностей. Дважды повторенная фраза “много планов” означает: планов много, но этот не из их числа.

– Много планов, – опять повторил мистер К., растягивая слова и с нежностью глядя Декстеру в глаза.

Никаких планов.

Встречи с мистером К. всегда проходят в духе ненавязчивой деловитости; не прошло и минуты, как Декстер уже стоял на крыльце. Босс обнял его так же горячо, как при встрече, с ничуть не меньшей любовью, а может, даже с большей. Он благоволит к Декстеру, обожает его. Декстер это знает.

– Ох! Выскочило из… головы, – спохватился мистер К., хлопая себя ладонью по лбу. – Сколько… зрелых помидоров ты… ел на этой неделе?

– Они все безвкусные, – машинально ответил Декстер, пытаясь осмыслить все то, что произошло в кухоньке.

Оставив его на крыльце, мистер К. скрылся в доме. Тусклые лучи зимнего солнца поблескивали на кучах убранного с мостовой снега. Местной ребятни не видно; наверно, ушли играть подальше от мычащего и блеющего скота в хлеве мистера К.; вокруг ни звука, разве только доносящиеся из порта гудки. У обочины стоит подвода мистера К. Он по-прежнему возит на ней в свой магазин овощи, фрукты и прочую продукцию с фермы – уже редкость по тем временам. Исключение составляют только продавцы молока; однако им надо найти водителя, который согласится ехать к следующему дому, пока молочник относит бутылки предыдущему клиенту.

Наконец мистер К. вернулся и сунул Декстеру в руки небольшой коричневый бумажный пакет со спелыми помидорами и банку персикового джема в придачу; наклейки на банке нет. Похоже, это тот самый джем, который он много лет назад помогал боссу раскладывать по банкам, подумал Декстер. Господи боже, сколько может храниться джем без угрозы ботулизма?

– Спасибо, босс, – сказал он.

– Рад был повидаться с тобой, сынок, – прохрипел мистер К., привалившись к стойке двери: запыхался, пока ходил за гостинцами. Декстеру показалось, что босс заметно сдал со времени его последнего приезда. В тусклом зимнем свете он выглядел почти бледным.

– Ты приезжал бы… почаще. Приезжай… почаще. Не… забывай старика.

Это означало: в этот приезд он исчерпал отведенное ему мистером К. время на несколько месяцев вперед. Декстер взял фрукты и консервы, расцеловал босса в обе щеки и пошел к “кадиллаку”.

Он ехал, плохо понимая куда. Ему хотелось поразмыслить, но мешала необходимость двигаться, действовать, а как не действовать, если он за рулем? Мистер К. решительно отверг его идею; Декстер был ошарашен. Неужели он и вправду ее отверг? Верно ли он понял босса? А интервал в несколько месяцев (о том, чтобы без приглашения явиться к нему раньше, не может быть и речи!) – это что, полный отказ от дома? Да правильно ли мистер К. понял то, что предложил Декстер?

Вскоре он оказался на Кони-Айленде, там все было закрыто на зиму; на палатках, обычно торгующих моллюсками и бутербродами с горячей сосиской, здоровенные ставни. В детстве Декстер больше всего любил именно это время года: никаких туристов-однодневок. Только местные жители – и еще те, кто приехал из разных мест специально, чтобы поесть в отцовском ресторане.

Он поставил машину и поднялся на дощатый пляжный настил; на нем ни души. Ближе к воде шагал караул береговой охраны. Мутно-коричневые волны залива Лоэр-Бей, толкаясь, набегали на присыпанный снегом песок. Декстеру вспомнился отец – человек, обожавший стряпать и подавать на стол. Декстер глубоко почитал его примерно до смерти матери – ему как раз исполнилось четырнадцать лет. И тогда его пиетет как рукой сняло – возник другой, карикатурный образ подобострастного холуя. Отделаться от него Декстер так и не смог.

Он ни слова не сказал отцу о своем первом посещении желтого домика мистера К., но воспоминание это угнездилось где-то в самом нутре, точно змея, которая с наслаждением свивает и развивает свои кольца. Несколько месяцев спустя отец проведал о том визите и за ухо поволок Декстера в свою контору, хотя тот, в свои шестнадцать лет, был куда крупнее родителя. Он свирепо уставился на сына, ноздри его раздувались.

– Ничего я так не боялся в божьем мире, как этого, – прошипел он.

– Больше, чем смерти мамы? – с вызовом спросил Декстер, извиваясь и топоча ногами в новых жестких гетрах, на которые он не пожалел денег.

– Больше.

– Больше, чем разорения?

– Больше. Возьмешь у этого человека деньги – и ты по гроб жизни его раб.

– По-моему, взять у него деньги лучше, чем отдать свои.

В другой ситуации за такое явное неуважение Декстер схлопотал бы затрещину, но отец лишь склонился к нему и напряженным голосом сказал:

– Ты пока еще несовершеннолетний. Если сейчас отдалишься от него, он тебя отпустит.

– Отдалиться?! Еще чего!

– Да, немедленно. И так, чтобы комар носу не подточил. Вали все на меня.

Декстер видел, что отец напуган: он за него боится. И, повинуясь подсознательному желанию успокоить отца, сказал:

– Папа, мистер К. уже старик. Не вечный же он.

Отец залепил ему такую затрещину, что у Декстера слезы брызнули из глаз; так под лошадиными зубами из яблока брызжет сок.

– Ждешь, что я скажу: “не надо так говорить”? – еле слышно прошипел отец. – Нет, скажу другое. Не смей даже думать так Не то он догадается. И нюхом тебя отыщет.

– Ты, папа, его не знаешь, – у Декстера дрогнул голос.

– Мистер К. тут живет давно. На моих глазах люди исчезали, будто их никогда и не было. Чуть ли не каждый день. Думаешь, я шучу? Думаешь, это просто старикан, который помогает жене закатывать свежие фрукты? Ха!

– Ты же с ним не знаком.

– Чуть ли не каждый день исчезали. И никто никогда даже их имен не произносит. Как будто они – не божьи дети.

– Может, тебе самому лучше поостеречься.

– Я у него денег не беру.

– Он может догадаться, что у тебя науме.

– Да я ему в лицо все скажу.

– Тогда, папа, ты сам невзначай пропадешь. Такая мысль тебе в голову не приходила?

Дестеру хотелось, чтобы отец прочувствовал масштаб могущества мистера К. – и свою ничтожность по сравнению с ним. Но страх у отца уже улетучился, осталось лишь отвращение:

– Убирайся.

Декстер вышел из ресторана и в определенном смысле больше не вернулся, хотя, разумеется, порой туда забегал. Он начал работать на мистера К. в эпоху, ставшую легендарной благодаря конгрессмену Эндрю Волстеду[32] от Миннесоты и иже с ним. Эти законодатели свято верили, что спиртное несет погибель Соединенным Штатам. Когда сухой закон был принят, Декстеру только-только исполнилось девятнадцать, и ему безумно нравилось поплевывать на новый закон. Он обожал ездить в отличных автомобилях по проселочным дорогам и мог догнать любого. На худой конец кругом были рощи и леса, а бегал Декстер прекрасно. Плюхнется, бывало, возле ручья: за журчанием воды не слышно, как он пыхтит, стараясь отдышаться; вокруг пахнет мхом, сосной и ясенем, над головой беспорядочно разбросаны созвездия – красота и восторг ни с чем не сравнимые.

Декстер вернулся к машине, проехал несколько кварталов на север и остановился на углу Мермейд-авеню и Западной Девятнадцатой улицы. В тридцать четвертом году ресторан закрылся. Декстер мог бы его спасти, но отец согласился взять лишь сумму, которую он платил полиции за покровительство.

Когда ему стукнуло пятьдесят восемь, банк забрал у него ресторан. Вскоре отец заболел раком, хотя до этого Декстер в жизни не слышал, чтобы он хотя бы кашлянул.

Давненько он не останавливал машину на этом углу, но все здесь выглядит до жути знакомым: обвисшие шторы и покрытый слоем пыли бар; изнутри от оконного стекла отлепляются золотые буквы их труднопроизносимой фамилии. Один-единственный столик перевернут вверх ножками. Похоже, именно на этот столик Декстер подавал знаменитое отцовское “пескаторе”, а когда разливал по бокалам вино, через руку всегда была перекинута белоснежная льняная накрахмаленная салфетка. Открывшаяся ему, но невидимая другим картина взволновала его; рядом с этой сетью кодов и контактов будничный мир съеживается и исчезает. Раньше ему порой чудилось, будто он и впрямь слышит, как в обыденной жизни беззвучно пульсирует – подобно ультразвуковому собачьему свистку – власть мистера К. Ничто не могло остановить Декстера, он как заколдованный шел на свист.

– Знаешь, Декстер, что мне от тебя нужно? – начал мистер К., когда Декстер пришел к нему в первый раз. – Мне нужно, чтобы ты был сам себе хозяин. Сам себе хозяин. – Горячими тяжелыми ладонями он обхватил щеки Декстера, покрытые, точно персик, юношеским пушком, и заглянул в его влюбленные глаза. – Сам себе хозяин, понял?

Декстер понял и поверил его словам. Только теперь, зная код, состоящий из повторов и слов, которые надо толковать в обратном смысле, он безошибочно понимает, что на самом деле имел в виду мистер К.

Он же старик, подумал Декстер, вспомнив, как тяжко дышал босс, прощаясь с ним днем на крыльце. Он не вечен. И вновь ощутил ожог отцовской оплеухи и резь в глазах от подступивших слез.

Глава 15

Причина, по которой лейтенант Аксел снова вызвал Анну, выяснилась в первое же утро, когда на баржу явились тридцать пять добровольцев, желавших учиться водолазному делу. Лейтенант с ходу перешел на повышенный тон:

– Водолазный костюм весит двести фунтов. Плюс шлем – еще тридцать шесть. Оба бота – тридцать пять. А теперь, пока вы еще не успели прийти в ужас от того, что вам предстоит таскать на себе такую тяжесть, хочу вам сообщить, что эта девушка – вон она стоит, ростом довольно высокая, но на танк “шерман” все же не тянет, как и большинство лиц женского пола, которых вы видите на верфи, – так вот, она не только без скулежа надела весь водолазный костюм и без скулежа походила в нем, но еще и сумела в трехпалых рукавицах развязать на тросе беседочный узел. Сколько среди вас, господа, найдется парней, которые хотя бы завяжут булинь на тросе?

Поднялись две руки. Остальные добровольцы опасливо поглядывали на Анну. Она почувствовала, что краснеет – от смущения, конечно, но еще и от незаслуженных похвал. Она понятия не имела, как называется узел, который она развязала, и тем более – как его завязать. К тому же никто из добровольцев, явно знакомых с физическим трудом, не испугался, услышав, что предстоит взвалить на себя двести фунтов. Лейтенант Аксел был из тех людей, которым нравится конфузить других; своим иссохшим безбородым лицом он напоминал ребенка с садистскими наклонностями. В этот день он успешно обратил общее внимание на тучность Делбанко и хилость Грира, на астму Хаммерстайна, “четырехглазке” Маджорне, плоскостопие Карецкого, хромоту Фантано, на неумение Макбрайда сохранять равновесие, на метеоризм Хогана и далее по списку. Почти все эти мужчины не годились для военной службы по возрасту, но с точки зрения лейтенанта Аксела, который до выхода в отставку дослужился до звания старшего водолаза военно-морских сил, всех их можно было скопом внести в категорию негодных к службе на флоте. А лучший способ задеть мужчин за живое – это публично усомниться, что они не справятся с тем, с чем прекрасно справилась девушка.

Всем, кроме Анны, предстояло надеть скафандр. Каждого опекали два опытных помощника; в свое время у Анны такими помощниками были Кац и Грир. Лейтенант Аксел взобрался на скамью и во все горло выкрикивал команды в пелену снега перед корпусом номер 569. Стоя сзади механика Олмстеда, Анна помогала ему напялить водолазный костюмом третьего размера; ей казалось, что стянуть рукава на широченных запястьях механика не удастся, а ведь надо еще и пряжки застегнуть. Когда Анна наконец справилась с одной манжетой, Олмстед издал торжествующий рев облегчения и лукаво покосился на остальных. Анна даже не подняла головы, делая вид, что целиком поглощена делом; второй помощник Олмстеда, светловолосый мужчина с унылым лицом диспептика, был действительно поглощен делом. Вдвоем они затянули на Олмстеде пояс и застегнули пряжку. Тот стоял и ждал, когда ему “подтянут подпругу”.

– Туже, милаша, – ласково прогудел он, когда Анна пропустила ему между ног ремень; второй помощник подхватил его, чтобы пристегнуть к поясу спереди. – Дерни-ка хорошенько еще разок. Ууух! Молодец, милаша. Во-во, еще чуточку… ох…

– Еще раз назовешь меня “милашей”, приятель, – ровным бесстрастным голосом сказал помощник, стоявший спереди Олмстеда, – получишь в рыло.

– Да это ж не тебе! А ей! – рявкнул оскорбленный в лучших чувствах Олмстед.

– Затягивала-то не она.

Прищуренные глаза помощника отливали металлом – ни дать ни взять рыболовные крючки. На Анну он и не взглянул.

Олмстед молча сплюнул на пирс. Когда Анна и второй помощник подняли огромный шлем, чтобы надеть его на голову Олмстеда, тот сказал:

– Погодите. – И повернувшись к Анне, спросил: – А я в нем дышать смогу?

– Конечно, – спокойно ответила она, хотя ее руки, державшие сзади шлем, уже подрагивали от напряжения. – Там немного отдает плесенью, но дышать можно.

– Погодите, – снова попросил Олмстед.

– Мы и так уже отстаем от графика, – одернул его стоявший спереди помощник. – Опускаем.

Они опустили шлем, стараясь, чтобы шурупы попали в гнезда с резьбой в вороте нагрудника. Напарник Анны легонько постучал по макушке шлема. Это был знак Олмстеду: он должен встать, чтобы лейтенант Аксел все проверил. Олмстед встал и беспорядочно замахал руками. Скафандр сильно затруднял его движения, тяжеленные боты пригвоздили ноги к пирсу, и Олмстед стал похож на дерево, которое треплет буря. Только когда напарник Анны ухитрился приоткрыть иллюминатор в шлеме, оттуда вырвался рев на всю округу:

– Дышать нечем! Вытащите меня отсюда! Я тут дышать не могу!

В одно мгновение лейтенант Аксел и Грир умело сняли с него шлем, пояс, ворот, боты и скафандр. Механик тихонько ретировался с пирса. Лейтенант Аксел с удовольствием и не без злорадства объяснил кандидатам в водолазы:

– То, что вы наблюдали, господа, называется клаустрофобия, то есть страх закрытого пространства. В каждой группе попадается хотя бы один такой страдалец, и я предпочитаю сразу его вытурить. Им среди водолазов не место.

– Ну и болван, – ни к кому не обращаясь, буркнул напарник Анны; ее он, похоже, игнорировал. – Мы его обрядили честь по чести, а нам хоть бы доброе слово сказали.

Затем настал черед испытания номер два: барокамера, в которой имитируется давление под водой. Тем, у кого в результате травмы или инфекции закупорены евстахиевы трубы, трудно будет скомпенсировать давление на барабанные перепонки. Если эти неудачники вздумают “изображать из себя героев”, со смешком предупредил лейтенант, им грозит острая боль в ушах или даже разрыв барабанной перепонки, и впоследствии они будут страдать в полном безмолвии. Те, у кого неладно с легкими, могут внезапно обнаружить, что вообще не в состоянии дышать под водой. Наконец, когда в камеру под давлением подается чистый кислород, у некоторых людей по неустановленным пока причинам начинаются конвульсии.

Когда слушатели заволновались всерьез, лейтенант Аксел начал запускать в барокамеру группы по шесть человек. Барокамера представляла собой небольшое помещение цилиндрической формы, разделенное на отсеки. В самом большом отсеке стояла скамья, на которую, точно голуби на провод, тесным рядком сели пять человек, оставив место Анне. Среди пятерых был и ее бесстрастный напарник. Когда все стали знакомиться, выяснилось, что его зовут Пол Баскомб.

– Ты это тоже успешно прошла? – спросил он, покосившись на Анну.

– Нет, я здесь в первый раз, – ответила она, как ей показалось, чересчур оживленно. – В скафандре я тоже не блеснула. Меня ставят вам в пример, только чтобы вас уязвить.

– Я так и понял.

Его слова задели Анну.

– Но узел я и вправду развязала.

Воздух в камере постепенно нагревался, становилось душно. Разговоры смолкли.

– Попробуйте свистнуть, – предложил Баскомб.

Пробовать стали все, включая Анну, но свистнуть не удалось никому.

– Что за черт, – буркнул кто-то.

– Это из-за давления, – объяснил Баскомб. – Прислушайтесь к нашим голосам. Уверяю вас, обычно у меня голос совсем не такой писклявый.

Анна решила тихонько опробовать собственный голос – тем более что мужчины увлеченно пародировали Твити и Багза Банни[33]. И вообще, чем меньше внимания они на нее обращали, тем свободнее себя чувствовали.

Барокамера сократила их ряды еще на четыре человека, торжествующе сообщил лейтенант Аксел; на том и закончился первый тренировочный день. У Сакко и Мохеле заболели уши; у Хаммерстайна началась одышка; а Макбрайд пожаловался, что у него “с головой что-то странное”, и его тут же освободили от тренировок.

Следующие четыре дня они провели в классе: лейтенант читал им лекции о физических процессах, связанных с глубоководным погружением и работой, об оборудовании и его техническом обслуживании, о составе воздуха, а также демонстрировал карты с отметкой глубин. После каждого часа, проведенного на глубине в тридцать три фута и больше, восемь часов придется проводить на палубе: только тогда их опять сочтут “годными” и разрешат снова спуститься на глубину.

– Но ускорить, ребятки, ничего не удастся, – предупредил он. – Не вздумайте разыгрывать из себя крутых парней, которым все по плечу, вы же не хотите, чтобы в сосудах “вскипел” азот, из ушей, глаз и ноздрей полезли кровавые пузыри, да и все мягкие ткани вашего тела тоже начнут кровоточить. А на глубине в сорок футов вы сможете более-менее спокойно провести два часа, а потом понадобится рекомпрессия. На глубине в пятьдесят футов – семьдесят восемь минут. Это не просто цифры для размышлений – вы должны знать их назубок, как собственный день рождения, годовщину свадьбы или 7 декабря 1941 года[34].

Целый урок был посвящен потенциальным рискам.

– Тот, кто станет водолазом, будет получать два доллара восемьдесят пять центов в час, – сообщил лейтенант Аксел. – Но, как я успел заметить, водолазы из гражданских порой упускают из виду одну важную вещь: “надбавка за риск” подразумевает, что работа эта опасная.

И со смаком сладкоежки, который читает вслух меню десертов, он принялся описывать загрязненные воздушные шланги, случайное зацепление водолаза каким-либо судном, “аварийное завершение работ”, скоростной – в режиме пробки – подъем на поверхность; а еще глубинное опьянение и, разумеется, печально известный “эффект сжатия”, или баротравма. Наутро они недосчитались Литтенберга и Малони – оба были люди семейные, с детьми.

– Все ясно: пришли домой, посоветовались с женами, – злорадно прокомментировал лейтенант Аксел. – Из каждого набора мы, как правило, недосчитываемся парочки таких, как они.

Но затем его по-мальчишески безволосое лицо заметно омрачилось.

– Слушай, Кац, – вполголоса пробурчал он, – сколько у нас осталось-то?

Остался один негр, сварщик по фамилии Марл; на вид он был ровесник Анны и легко справлялся с каждым заданием. Она всегда остро ощущала его присутствие, но старалась держаться подальше и сама же этого стыдилась; впрочем, она заметила, что он ее тоже сторонится. Они садились в разных углах класса: Анна – сзади, чтобы не чувствовать, что за ней наблюдают со спины, а Марл – впереди и там левой рукой мелким убористым почерком тщательно записывал лекции. Изредка их пути пересекались, вспыхивала искра взаимного узнавания, и оба спешили отвести глаза.

После рабочего дня те, кто уже начал водолазные тренировки, снова собирались возле корпуса 569 – одни шли от залива Уоллабаут, другие от водопровода с пресной водой, тянувшегося от Статен-Айленда куда-то в гавань к военно-морскому центру наблюдения. Анна и прочие стажеры растворялись в сгустившихся сумерках, одни проходили через небольшую калитку неподалеку от тренировочной базы, другие шли дальней дорогой, через проходную на Сэндз-стрит. Анна всегда выбирала дальнюю дорогу в надежде увидеть Нелл, хотя на самом деле уже отчаялась ее найти.

На пятый день водолазных тренировок она вечером заметила Роуз: та вышла из корпуса технического контроля. Они обнялись и, взявшись под руки, направились к проходной.

– Без тебя в цеху все не так, как прежде, – сказала Роуз. – Девочки в один голос говорят.

– Не о ком стало сплетничать, – отозвалась Анна.

– Мистер Восс, по слухам, тоскует. Побледнел и даже чуточку похудел.

– Тебя послушать, они сами в него влюблены.

Роуз фыркнула. Анна проводила ее до Флашинг-авеню и вместе с ней подождала ее трамвая, в надежде, что подруга пригласит ее ужинать. Но когда подошел переполненный трамвай, Роуз вскочила в дверь, ухватилась за ременную петлю над головой и, высунув в окно руку, помахала Анне. Трамвай покатил в сторону Клинтон-Хилл, Анна смотрела ему вслед. И только когда она развернулась и пошла на Хадсон к остановке своего трамвая, ее пронзило чувство одиночества. Днем оно отступало; если она пыталась припомнить его днем, во время занятий водолазным делом, у нее ничего не получалось. Но в сумерки оно снова охватывало ее, даря пусть мрачное, но все же утешение. В нем слышался свой пульс, свой сердечный ритм. Попав в лапы одиночества, Анна покидала мир, в котором матери ведут за ручку детей, а мужчины с вечерними газетами под мышкой торопятся домой. Она вскочила в свой трамвай, дверь гармошкой закрылась, и Анна смотрела, как мимо окна плывет ночь. Тьма трепетала, в ней таилась опасность, и последней тонкой линией обороны стала ее одинокая жизнь. Но в чем же угроза?

В бакалее мистера Муччароне ее ждал на прилавке еще не остывший ужин. Когда Сильвио вручил Анне закрытое крышкой блюдо, в памяти всплыло теплое ощущение – будто кошка ласково потерлась о щиколотки: ей вспомнилась Лидия, похныкивающая на руках у Сильвио. Войдя в подъезд, она нашла в почтовом ящике очередное письмо от матери и солдатские письма от двух соседских ребят. Держа в одной руке письма, в другой – ужин, она прошла мимо двух квартир семейства Фини; в детстве они казались ей продолжением ее квартиры. Свыкшись с одиночеством, Анна не решилась постучаться к ним. Нельзя, сказала она себе. Они же тебя не ждут.

То же самое происходило, когда она размышляла, не сбегать ли в магазин и оттуда позвонить по телефону-автомату Стелле, или Лилиан, или тете Брианн. Вместе с тетей она ходила смотреть “Касабланку” и вместе с тетиными приятелями каталась на коньках в “Эмпайр роллер доум”. Но эти редкие развлечения заканчивались тем, что все возвращались к себе домой, а Анна – в свое одиночество. И оградить ее от этого одиночества не мог никто.

Она закрыла дверь на засов, задернула шторы, включила везде свет и повернула тумблер радио: сначала новости, потом музыка. Анна уже рассталась со своими любимцами, Каунтом Бейси и Бенни Гудманом: очень уж их бравурная музыка контрастировала с хмурой тьмой за окном. Она крутила ручку настройки, надеясь услышать Томми Дорси, Глена Миллера, даже сестер Эндрюс, хотя от их сладкого душещипательного пения ее уже тошнило. Но теперь оно даже умиротворяло ее – так на темной улице успокаивает чей-то музыкальный свист. Анна прочитала письмо от матери. Мать писала кратко, главным образом о конкретных событиях: о тяжелой зиме, выдавшейся в Миннесоте, о здоровье коров и овец, о том, что пишут двоюродные братья Анны про муштру в военных лагерях или о событиях за океаном.

В каждом письме мать, словно забыв про себя или Анну, вдруг ударялась в самоанализ: Я все жду, что однажды утром проснусь и пойму, что мне надо делать, – ведь к окончанию школы я уже точно знала, что мне надо уехать в Нью-Йорк. Но теперь мне кажется, что любое мое решение не выдерживает проверки временем: срок его жизни – сутки, а то и меньше.

Вот что она писала в другом письме:

Мальчики моей молодости заплыли жиром, полысели, а трое уже в могиле (i перевернулся на тракторе, 1 погиб, свалившись с лошади, 1 умер от рака горла). Я разглядываю свое лицо и не вижу никаких изменений; очевидно, обманываюсь?

А вот цитата из еще одного письма:

Луна здесь слишком яркая.

Поужинав, Анна вымыла блюдо миссис Муччароне, насухо вытерла и отставила в сторонку, чтобы утром вернуть хозяевам. Потом решила ответить матери и с удовольствием принялась описывать всякие мелочи, которые, будь мать рядом, ничуть не заинтересовали бы ее. Написала и о том, как злорадствовал лейтенант Аксел, запугивая их. В конце концов усталость взяла свое, Анну стало клонить в сон. Она заклеила письмо, выключила радио и все лампы, кроме ночника в спальне. И легла в свою кровать, прижимая к себе подушку Лидии. Сколько Анна себя помнила, по ночам рядом с ней всегда было другое существо, оно дышало, излучало тепло. Она прижала подушку к себе, будто затыкала ею рану, и вдохнула едва уловимый аромат – еще не выветрившийся запах сестры.

И наконец, открыла Эллери Куина. При всем разнообразии и причудливости обстоятельств, в которых разворачивается действие в детективах, Анне казалось, что события всегда происходят в одном и том же царстве-государстве, и тамошний пейзаж ей с давних пор смутно знаком. Закончив один роман, она неизменно испытывала разочарование, как будто в книге что-то было не так и ожидания не оправдались. Именно из-за этой неудовлетворенности она глотала столько детективов: частенько брала в библиотеке несколько романов и к концу недели возвращала их. После отъезда матери эти романы превратились для Анны в своего рода тайный ход – он вел ее к воспоминаниям детства, когда она, еще совсем малышка, ездила с отцом в разные места. Вот она в лифте держит его за руку, а какой-то заспанный старик с взъерошенными волосами медленно, будто во сне, поворачивает ручку. Вот они с отцом идут по пустому коридору, по обе стороны коридора – двери, двери; на табличках из непрозрачного ячеистого стекла золотыми буквами что-то написано, от стен отдается эхо их с отцом шагов. Вот они из окна небоскреба смотрят вниз на желтые такси, снующие, точно пчелы, под темной, с прозеленью грозовой тучей. Анна уже знает, что ей нельзя поворачиваться, пока не послышится шелест бумаги и шорох тяжелого пакета, скользящего через стол. Вот едва слышно задвигается ящик стола. А потом наступит полное облегчение, и все сразу повеселеют.

Чем он все-таки занимался? Чем-то опасным? Вот где крылась тайна, и теперь Анне кажется, что из каждого прочитанного романа Агаты Кристи, Рекса Стаута и Раймонда Чандлера тайна эта посылает ей кодированные сигналы. И чем глубже она погружается в тот давний сюжет, тем ярче проступает он сквозь поверхностную фабулу романа; и в конце концов, она обнаруживала, что вовсе не читает, а только держит книгу в руках и предается воспоминаниям. Загадочный мистер Стайлз – часть тайны. Но тот мистер Стайлз, в прошлом знавший ее отца, теперь кажется ей другим человеком, совсем не похожим на второго Стайлза – того, который свозил ее с Лидией на Манхэттен-Бич. Его добрый поступок стал для Анны одним из счастливейших воспоминаний. А вернуться к прежнему образу мистера Стайлза – владельца ночного клуба, гангстера, пусть даже бывшего, – значило бы навсегда расстаться с тем днем, исполненным возвышенных, непостижимых переживаний. Ни за что! И она вновь открывала книгу и читала, пока ее не смаривал сон. А среди ночи просыпалась и выключала свет.

Утром на занятии по теории глубоководного погружения она уловила еле слышный говорок, совсем не похожий на голос лейтенанта Аксела. Сидевший слева от Анны Баскомб, не поворачивая головы, отсутствующим взглядом уставился в пространство, но Анна почему-то была уверена, что невнятный шепот исходил от него. Может, он разговаривает сам с собой? Тема занятий – устав и правила, а если точнее – важность воздержания от пива за сутки до погружения.

– Ничего подобного. Ерунда полная… – гнул свое тот же голос. – Пузыри в крови не имеют никакого отношения к шипучим напиткам. Мне-то плевать: я трезвенник.

Анна смотрела прямо перед собой и при этом не сомневалась: лейтенант Аксел услышит шепот Баскомба, но обвинит ее.

– Не верьте этой муре, они вам просто мозги пудрят. Думают, раз вы девушка, то поверите в любую чушь. Кстати, они не намерены подпускать вас к подводным работам.

– То есть как? – вырвалось у Анны.

– Они не сомневаются, что на будущей неделе, когда дело дойдет до реального погружения, вы сами отсеетесь, – бубнил себе под нос Баскомб. – Своими ушами слышал.

У Анны застучало в висках. Она по-прежнему не сводила глаз с лейтенанта Аксела, но ей вспомнился тот давний разговор, когда она уже надела скафандр и походила в нем: разубедить его было невозможно. Неужели он по-прежнему намерен ей помешать?

Она вышла из корпуса 569 и направилась обедать в кафетерий возле стапелей, но, занятая своими мыслями, забыла надеть пальто. Ее нагнал Баскомб, в руках у него было ее пальто.

– Самое трудное – в мокром скафандре подниматься по трапу, – тихонько пробурчал он, стараясь попасть в ногу с Анной, – особенно для водолазов легкого веса.

– Так вы уже спускались под воду? – спросила она, тоже глядя прямо перед собой.

– Не. Помогал новичкам в Пьюджете.

– Это в Канаде?

– Не, на Западном побережье. Под Сиэтлом, штат Вашингтон. Занимался трупами. По контракту водолаз обязан был вытаскивать трупы из двух транспортов, те потом шли в сухой док. В январе сорок второго. Ага, вы верно догадались, попали в точку: их везли аж с Гавайев.

Она недоверчиво уставилась на него.

– Все ведь засекречено. А среди нас не было ни единого военного моряка.

– Вам кого-нибудь дали в помощь?

– Нет, барышня. Я был один. Водолаз учил меня, что да как делать. Он под водой запихивал трупы в мешки, а я подымал их наверх. Ему воздух подавали прямо из дока.

Анне нравился их разговор: они просто обменивались информацией и при этом ни разу не взглянули во влажные глаза собеседника.

– Поэтому вы и хотите освоить водолазное дело? – спросила она.

– Пожалуй, – ответил он. – Я все еще пытаюсь поступить на флот. В Сиэтле пытался, потом во Фриско, в Сан-Диего, но у меня глаза, черт бы их драл, не могут разглядеть малюсенькие буковки на ихних таблицах. А они говорят: раз ты такой умелый, переходи из гражданского водолазного ведомства в военно-морское.

Анна посмотрела Баскомбу в лицо. И впервые поняла, что за его мрачной нетерпимостью и сердито-сосредоточенной миной кроется целеустремленность.

– И вы оттуда двинулись сюда.

– А как же, конечно. Для гражданского человека, занимающегося водолазным делом, лучше Нью-Йорка места нет. Год назад, когда “Нормандия” уже болталась килем кверху у восемьдесят восьмого пирса, на ней вспыхнул пожар – вот вам, пожалуйста, поле в тысячу футов длиной, тренируйтесь сколько душе угодно. Даже курсы открыли по спасению судна: как поставить его на воду; и знаете, куда ее отправили на ремонт? Аккурат на эту самую верфь. И вот еще что, – добавил он, когда они уже подходили к корпусу 81. – Острое у вас зрение или нет, не имеет, черт побери, никакого значения: под водой все равно ничего не видно.

С этими словами он внезапно отошел от Анны, будто вовсе и не разговаривал с ней.

Пошла вторая неделя тренировок, и по вечерам кое-кто из будущих водолазов – те, что помоложе, – теперь уходили с верфи парами, обсуждая, куда пойти посидеть. До Анны долетали названия баров: “У Лео”, “Джо Романелли”, “Овальный бар” и “Квадратный бар”. Последние два располагались на Сэндз-стрит, наискосок друг от друга, и принадлежали братьям-конкурентам. Немцы наконец-то сдали Сталинград, и все были очень воодушевлены этим событием. Когда между некоторыми членами группы завязывались теплые отношения, Анна старалась держаться от них подальше и предпочитала незаметно исчезнуть, прежде чем парочка решит, что закон вежливости требует пригласить и ее. Она понимала, что ее присутствие мешает им, и научилась исчезать легко и незаметно. В этом ее превзошел только чернокожий Марл. Несмотря на впечатляющую внешность, он умел прямо-таки испаряться из компании, а оставшиеся продолжали шумно общаться уже без него. Одна только Анна замечала, что Марл исчез, но виду не подавала: их едва заметная взаимосвязь могла поставить под угрозу те слабые нити, которые тянулись от каждого из них к основной группе. Поэтому свойственная им обоим отчужденность с удвоенной силой отдаляла их друг от друга.

Почти каждый вечер у проходной на Сэндз-стрит Баскомба поджидала худенькая блондинка. Из его разговоров с другими стажерами Анна поняла, что блондинка – его невеста, зовут ее Руби, Баскомб познакомился с ней прошлым летом, когда приехал в Бруклин. Стояла зима, но Руби – девушка местная, бруклинская, – одевалась на удивление легко и дрожмя дрожала в своем продувном пальтишке. Прижавшись лбом ко лбу Баскомба и сцепив у него на затылке жилистые руки – ни дать ни взять лассо, – она повисала на женихе. Баскомб нравился Анне, отчасти потому, что в его обществе она нравилась самой себе. Когда они сухо обменивались короткими фразами, она чувствовала себя почти мужчиной. С другими такого не бывало. Правда, Баскомб, заарканенный загребущими руками Руби, – дело другое, но зависти Анна не испытывала. У нее оставался тот Баскомб, который ей нужен.

Утром в день их первого погружения двенадцать водолазов со всем своим снаряжением сели на баржу, и лейтенант Аксел повел ее мимо стапелей, распихивая льдины и держась поближе к пирсам, чтобы не мешать другим судам. С пирсов за ними наблюдали люди; точно так же прежде наблюдала и Анна. Она понимала: лейтенант Аксел надеется, что она не выдержит испытания, и волновалась не на шутку. Впрочем, ровно того же он ждал и от других. Это было ясно всем.

Лейтенант Аксел бросил якорь возле выхода из сухого дока номер один. Два водолаза начнут спуск одновременно, объяснил он, каждому будут помогать двое практикантов, а остальные тем временем будут крутить тяжеленные маховые колеса двух воздушных компрессоров, подающих воздух обоим водолазам. Крутить придется целый день, пока все кандидаты не пройдут пробный спуск.

Делая вид, что выбирает наобум, лейтенант назвал имена двух первопроходцев: Анна и Ньюманн. Анна давно присмотрелась к пожилому лейтенанту с лицом младенца и сразу уловила подвох: что-то паучье проступило на его безволосой физиономии. Аксел задумал недоброе. Возможно, ей предстоит, как в прошлый раз, посрамить остальных; она и не против: это был бы однозначный успех. В помощники ей Аксел назначил Баскомба и чернокожего Марла. Что-то тут не так, подумала Анна, и вдруг ее осенило: Марл – сварщик, он вообще не должен был попасть на баржу. Сварщики и паяльщики совершают первый спуск под воду совсем не здесь, а с пирса у Вест-стрит, в новом бассейне для глубоководного погружения: это цилиндр площадью двадцать на семнадцать футов, с иллюминаторами, в которые Кац и Грир могут следить, как идут дела у практикантов. Так вот в чем дьявольский замысел лейтенанта: он принуждает ее и Марла – двух чужаков, всячески старавшихся держать дистанцию, – терпеть близкое соседство друг друга. Ему нужно смутить их, сбить с толку и тем самым снизить их шансы на успех.

По лицу Марла Анна поняла, что он тоже в смятении. Лицо Баскомба было по-прежнему непроницаемым, но на скулах вздувались желваки, словно жабры у ловящей воздух рыбы. Все что угодно, только не неудача. Мужчины расправили перед Анной брезентовый комбинезон, она осторожно, стараясь не касаться помощников, шагнула в него, при этом все трое испытывали жуткую неловкость. Помощник обязан помогать водолазу, но ощущение, что ею крутят и вертят эти двое мужчин, один из которых негр, пробудило в Анне застенчивость и стремление уклониться от их помощи, причем она не сомневалась, что они это тоже почувствовали. С начальными операциями они кое-как справились: застегнули на запястьях ремни, помогли влезть в боты, справились со шнуровкой на ногах. Потом Баскомб и Марл стали натягивать резиновый ворот на латунные штифты, и эти уже привычные действия сняли общую неловкость. Обмениваясь репликами поверх ее плеч, мужчины затянули на штифтах барашковые гайки. Наконец, подняли над ее головой шлем, и она ощутила знакомый, отдающий металлом запах. Анна встала, и двести фунтов всей тяжестью надавили на нее. Про вес снаряжения она помнила, но забылся жуткий страх, что эта масса ее вот-вот раздавит. Может она это выдержать? Да, может. А теперь? Да. Такое чувство, что в дверь постоянно стучат в ожидании другого ответа. А теперь?

В иллюминатор заглянул Баскомб, таким довольным она его не видела ни разу; иначе говоря, он уже не хмурился.

– Чуток меньше пяти минут, – сообщил он. – А у Ньюманна еще ворот не полностью закреплен.

Волоча ноги и стараясь не шататься, Анна двинулась к лестнице, ведущей в воду. Марл проверил ее “пуповину” – скрепленные друг с другом воздушный шланг и спасательный конец, и она услыхала шипение: в шлем пошел воздух, догадалась она. У лестницы Анну развернули спиной к воде. В иллюминаторе появился Марл, задорно и насмешливо глянул на нее:

– Рад познакомиться с вами, мисс Керриган.

– Я тоже рада, мистер Марл.

– Успеха вам на глубине.

– Ну, спасибо.

Марл наглухо задраил иллюминатор. Это был их первый разговор.

Держась за округлые поручни водолазного трапа, Анна стала осторожно спускаться спиной к воде: сначала металлическим носком бота нащупывала ступеньку и только потом переносила на нее тяжесть тела в водолазном обмундировании. Холодная масса воды обступила ноги до колен, затем бедра; складки комбинезона прилипли к телу и неприятно щипали кожу. Льдины тыкались в скафандр. Вскоре вода поднялась до уровня груди, вот она уже плещется у нижнего края иллюминатора. Анна в последний раз подняла глаза: с трапа Баскомб и Марл следили за ее спуском. Еще две ступеньки, и она погрузилась целиком, в четырех окошках видно лишь буро-зеленую воду залива Уоллабаут. Ни звука, только шипение подаваемого воздуха.

На последней, четырнадцатой ступеньке она приостановилась, чтобы увеличить подачу воздуха. И правильно сделала: комбинезон немного надулся, и давление воды на ноги ослабло. Она нащупала обмотанный пенькой сигнальный конец, перекинула через него левую ногу и, чуть придерживая конец левой рукой, стала плавно опускаться: тяжелый скафандр тянул ко дну; чем дальше от поверхности, тем непроглядней становилась вода. Наконец подошвы бот коснулись дна залива. На самом деле дна не было видно – видны были только смутные, растворявшиеся во тьме очертания ее ног. Анну вдруг охватило очень приятное чувство, но причину она поняла не сразу. Вскоре до нее дошло: исчезла гнетущая тяжесть скафандра. Давление воды снаружи уравновешивалось давлением воздуха внутри скафандра, при этом сохранялась отрицательная плавучесть, то есть Анну уже не выталкивало наверх. Та тяжесть, которая на суше казалась немыслимой, теперь не мешала ей стоять и ходить под тридцатифутовым слоем воды, а без этого груза ее выбросило бы наверх, точно семечко.

“Пуповина” разок дернулась: У тебя все в порядке? В ответ она тоже дернула сигнальный конец: Все хорошо. И поняла, что улыбается. Волшебное ощущение свежего воздуха. И даже сип воздушного шланга – лейтенант Аксел называл его нытьем комара, которого нельзя прихлопнуть, – кажется мелодичным и желанным. Их предупреждали, что выпускной клапан поставлен на два с половиной оборота, и сдвигать его не надо, но Анна не удержалась и на волосок сдвинула звездообразный регулятор, чтобы больше воздуха поступало в комбинезон. И потихоньку начала подъем; илистая грязь неохотно отпускала подошвы ботов. Анну охватил восторг: волшебное ощущение, летишь, как во сне! Она открыла выпускной клапан и стала спускать лишний воздух, пока не почувствовала, что опять уперлась ногами в дно залива.

Рядом болталась сумка с инструментами, вся в дырках, – на суше она выглядела смешно. Анна потянула за шнурок, прикрепленный к спусковому тросу, и сумка подплыла к ней.

Внутри были молоток, гвозди и пять деревянных плашек, из которых ей надо было сколотить коробку. Тут самое трудное – не дать плашкам, да и коробке, взлететь раньше срока на поверхность. И конечно, надо уложиться в отведенное время. Лейтенант Аксел предупреждал: “Под водой часы тикают громче. Если вам придется всплывать за упущенными деревяшками, значит, на дне вы зря потратили время”.

Анна расстегнула сумку ровно настолько, чтобы можно было сунуть в нее руку. Деревяшки, стремясь выскользнуть из сумки, настойчиво тыкались ей в запястье, но ей удалось вынуть ровно две, и тут она хватилась: молоток и гвозди остались в сумке. Анна сунула две дощечки под левую руку и стала шарить по сумке в поисках молотка. Одна плашка выплыла наружу, Анна попыталась ее ухватить и упустила те, что держала под мышкой. Ей чудом удалось перехватить три плашки, норовившие улизнуть из сумки. Сердце билось неровно, голова кружилась. Под водой человек в состоянии паники или большого напряжения выдыхает больше углекислого газа, чем на земле, а потом им же дышит и в результате теряет силы. Анна сунула все обратно и закрыла сумку. Потом глубоко вздохнула, закрыла глаза и тут же снова почувствовала, что чуткие кончики пальцев снова ожили, будто вдруг очнулись от сна. Ну, конечно же! Надо действовать вслепую. Она приоткрыла сумку, две дощечки тут же стали тыкаться в правую руку. Левой рукой она вытащила молоток и один гвоздь. Сумку повесила на плечо, а сложенные под прямым углом дощечки прижала к плоским свинцовым грузам на своем поясе. Замедленными, словно во сне, движениями – мешало сопротивление воды – она вбивала гвоздь в податливое дерево, пока не сколотила две плашки. Руки действовали сами по себе, она почти не следила за ними. Вскоре она уже прибивала к коробке дно, досадуя, что работа так быстро подходит к концу. Ей не хотелось подниматься на поверхность.

Никаких сигналов помощникам она подавать не стала; положила коробку в сумку с инструментами и затянула вытяжной вентиль ровно настолько, чтобы можно было сделать несколько мягких, плавных шагов. Под подошвами ощущался какой-то хлам, а под ним проступала донная топография залива Уоллабаут. Что там на самом деле? Ей хотелось стать на колени и своими руками ощупать дно. Она приподняла “пуповину”, чтобы та не запуталась, и не спеша развернулась на 360 градусов, ощущая на себе давление речных течений и океанского прилива.

“Пуповина” резко дернулась три раза: Готовься к подъему. Все, конец ее развлечениям. Воздушные пузыри ее выдали. Она живо представила себе, как рассердился Баскомб, заметив, что пузыри отдаляются от трапа. Для него главное – выполнить задание в отведенное время, желательно раньше другой группы. Анна огляделась, ища линь спуска, но трехдюймовый трос в коричневой оплетке исчез. Она вроде бы почти не двигалась, но все-таки отдалилась от места спуска и теперь, куда ни шла, шаря в воде руками, троса так и не нащупала.

Семь подергиваний: наверху догадались, в чем дело, и, чтобы ей помочь, стали подавать сигналы поиска. Анна в ответ дернула семь раз, в ответ получила три подергивания: поверни вправо. Но откуда им знать, в какую сторону она сейчас смотрит? Тем не менее она покорно повернулась и пошла, поводя руками: вдруг удастся зацепить трос. От одной мысли, что ее придется поднимать наверх с помощью спасательного троса, сердце забилось так, что его стук громко отдавался в ушах: то-то будет позор!

И тут Анну осенило: она ведь может подняться на поверхность без спускового троса, просто с помощью клапанов: стопорного и вытяжного. Пусть скафандр надувается, но в меру, иначе едва ее боты оторвутся от ила, она пробкой взлетит со дна и распластается на поверхности, а ей надо спокойно подняться наверх. Положив руки на оба клапана – впуска и выпуска воздуха, – она надула скафандр и стала не спеша подниматься сквозь постепенно светлевшую воду.

Вот уже шлем высунулся из воды, в иллюминатор ударил свет. Перед Анной поворотный кран со стрелой – значит, она поднялась спиной к барже. Сделав несколько гребков руками, она развернулась и всего в двадцати футах от себя увидела баржу. Плыть в скафандре невозможно; она стала работать ногами – как на велосипеде – и потихоньку начала продвигаться. Крутить ногами в тяжеленных ботах – занятие изнурительное; пот ручьем потек между грудей, иллюминатор запотел. Она понимала, что надо бы остановиться и выпустить углекислый газ, но из последних сил двинулась вперед, к трапу. Наконец, уже стоя металлическими подошвами на нижней ступеньке трапа и уцепившись обеими рукавицами за перила, она снова погрузилась в воду, чтобы отдышаться.

Анна ловила ртом перегретый воздух в шлеме и тут только поняла, во что ей обошлось ее новаторство: сил не осталось совсем. Она попыталась вскарабкаться на лестницу, но как только шлем вылез из воды, ей опять пришлось остановиться: она поднялась на пять дюймов над уровнем моря, и на ее позвоночник и плечи вновь обрушилась тяжесть водолазного снаряжения, с которой нужно было как-то справляться. Собрав все силы, Анна кое-как взволокла себя на следующую ступень. Затем одолела еще три: теперь вода доходила ей до пояса. Но больше не могла сделать ни шагу.

Вдруг иллюминатор открылся, и сверху в него заглянул Баскомб. Как она и ожидала, он был мрачнее тучи.

– Сядь на корточки, чтобы со скафандра стекла вода, – скомандовал он. – Тебе сразу станет легче.

Приникнув к иллюминатору, Анна хватала ртом холодный свежий воздух.

– Мне надо… спуститься обратно, – с трудом переводя дух, сказала она.

– Не мели ерунды. Сядь.

Анна присела и сразу почувствовала, что вода ручьями потекла со скафандра. Но тяжесть шлема и ворота давила по-прежнему.

– Сделай шаг, – сказал Баскомб и отодвинулся, чтобы она могла поставить ногу.

Кое-как она взгромоздила левый бот на следующую ступеньку, но когда попыталась поднять свое тело на эти пять дюймов, колени у нее подкосились, и она чуть не упала спиной вниз. Баскомб ухватил ее за предплечья и крепко прижал их к перилам трапа. Оба живо представили себе то, что едва не произошло: человек, упавший в воду с открытым иллюминатором, неминуемо летит прямиком на дно.

– Хочешь, мы с Марл ом втащим тебя наверх? – спросил Баскомб. – Ну, втащить-то мы тебя втащим. А те рожи потом скажут: Скатертью дорога. Отправьте ее домой, к мамочке. Хрен им.

Он пронзительно глянул ей прямо в зрачки суровыми ярко-синими глазами. “Я их прежде толком и не разглядела”, – подумала Анна.

– Собери все силы, Керриган, – приказал он. – Собери. Все. Силы.

Она поняла, что он в отчаянии.

– Если я не смогу, – едва слышно пробормотала она, – на вас это не скажется.

Он пренебрежительно фыркнул:

– Меня от этого не убудет. Ньюманн провалился, Савино пробил дырку в штанине скафандра, у Фонтано деревяшки уже плывут по реке. Моррисси еще не поднялся со дна, но сдается мне, он вряд ли сколотил ящик. Получается, только Марл да я сойдем за годных.

– Я сколотила ящик, – тяжело дыша, проговорила Анна.

В глазах Баскомба сверкнуло удивление.

– Тогда все в порядке, – заявил он. – Подымайся по чертову трапу и принимай поздравления. Подними бот! Хорошо. Теперь другой. Вверх! Пошла!

Стоя на несколько ступеней выше, он все еще прижимал ее запястья к перилам, нависая над ней, точно летучая мышь.

– До встречи на палубе, – бросил он и закрыл ее иллюминатор.

Его хамоватая манера взбодрила Анну не хуже нюхательной соли. А может, она просто передохнула. Или подышала свежим воздухом. Главное – она все-таки поднялась по трапу. Ступенька за ступенькой. Значит, она крепче, чем ей самой казалось.

На барже Марл повел ее к скамье для водолазов, и Анна почти рухнула на нее. Марл открыл ей иллюминатор, и она увидела, что лейтенант Аксел держит в руках два полностью сбитых ящичка. Все смолкли; Анна и Моррисси еще даже шлемов не сняли.

– Сегодня утром неудачи не обошли нас стороной, – уклончиво начал лейтенант. – Тем не менее я рад сообщить, что среди нас есть два парня, которых уже сейчас можно назвать настоящими водолазами.

– Номер один – это Керриган, сэр, – перекрывая свист ветра, крикнул Марл.

Анна была еле жива, но все же поняла, что ей никогда не забыть шока и недоумения на детском лице лейтенанта. Отрицательно мотая головой, он вглядывался в тех, кто сидел перед ним.

– Нет, – сказал он. – Нет-нет. – И добавил: – Ну, кто же это?

Глава 16

Если называть вещи своими именами, лейтенант Аксел взял и вычеркнул из списка трех парней, которые не справились с программой погружения в залив Уоллабаут. Но идти им было некуда (с баржи, окруженной водой, не очень-то уйдешь), зато водолазам-практикантам их помощь очень пригодилась бы, не говоря уж об их физической силе: без них крутить маховые колеса воздушных компрессоров было бы трудно. В конце концов, эти трое тоже остались на барже, и лейтенант время от времени искоса посматривал на них. Водолазов у него теперь стало меньше, чем требовалось, и его раздирали два противоречивых желания: собрать крепкую группу – или поочередно выкинуть из нее всех; последнее желание перевешивало.

Когда большинство практикантов успешно справились с погружением, лейтенант скрепя сердце предложил Ньюманну, Савино и Фонтано шанс исправить свои промахи. На этот раз всем троим удалось сколотить ящики и вскарабкаться на баржу. Баржа двинулась назад, к Вест-Эндскому пирсу, ликованию на борту не было предела. Когда она причалила к пирсу, новоиспеченные водолазы сообща выгрузили ящики со снаряжением, воздушные компрессоры, тяжеленные мокрые скафандры и отнесли все обратно, в корпус 569.

– Очень правильно мы поступили, что сразу отсеяли никудышную шваль, – заявил лейтенант Аксел под сдержанное одобрение аудитории. – Теперь у нас только самые крепкие и самые способные к водолазному делу люди. Некоторые, впрочем, еще могут отсеяться, – чуть запнувшись от волнения, добавил он. – Аварии, раны, ушибы, несчастные случаи – без этого у нас не обходится. Но сейчас, парни, я вас поздравляю.

На слове “парни” его взгляд мимолетно скользнул по Анне, будто лейтенант надеялся, что она волшебным образом исчезнет. Ей ясно: он, видимо, считает ее чем-то вроде никчемного осадка, оставшегося после неудачного эксперимента. В корпусе 569 даже нет женского туалета. В случае нужды либо Кац, либо Грир выгоняют всех из мужской уборной и стоят у двери на часах. Анна с ужасом ждет очередных месячных. В цеху, где она прежде работала, замужние женщины ворчали на морских пехотинцев: во время досмотра на пропускном пункте на Сэндз-стрит те углядели в их сумках прокладки “Котекс”. Интересно, что они сказали бы, очутившись на ее месте!

Раздевалкой ей стал чулан для метел. Пока она переодевалась, из другого конца коридора до нее доносился веселый гомон: это мужчины из ее группы дурачились в своей раздевалке. Они договорились собраться в “Орлином гнезде”: вечер субботний, впереди выходной. Вскоре они шумными группами прошли мимо ее чулана, но Анна даже носа не высунула.

Когда все стихло, она выглянула и увидела Марла; он направлялся к выходу. Видимо, он тоже ждал, пока все уйдут. Может, подойти к нему, подумала Анна, но не успела открыть дверь, как снаружи послышался голос Баскомба:

– Эй, Марл, ты все еще там?

– Все еще тут, – отозвался Марл, замедляя шаг.

– Ребята уже ушли. А я тебя жду.

Марл заколебался, взглянул на часы. У Анны возникло странное чувство, будто она волшебным образом знает, что происходит у него в голове: вот он заколебался, опасаясь неловкости, если он примкнет к ушедшим, и в то же время ему очень хочется прибиться к остальным. Откланяться и уйти сейчас, когда его ждет Баскомб, было бы невежливо; вряд ли его еще куда-нибудь позовут.

– Ладно, – отозвался Марл и решительно двинулся к двери.

Анна слышала их шаги по кирпичной мостовой пирса, но их голоса скоро потонули в неясном строительном шуме, в который вплетались гудки судов. Вокруг Анны звенела тишина – прелюдия к шуму трамвая, накрытому блюду с едой и пустой квартире. Отталкивающая перспектива. Целый день она занималась другими водолазами, или же те занимались ею. Все это отчасти напоминало детство: в детстве они часто пихали друг друга, каждый чувствовал на себе чужое дыхание, липкие руки, хлебный дух, исходивший от их голов. Она росла в тесноте, и теперь ей невыносимо тяжело возвращаться в пустое жилище, в одиночество.

Анна поспешно направилась к корпусу технической инспекции в надежде увидеть там Роуз и пригласить ее поужинать вместе. Если Роуз начнет мяться – а это очень возможно, ведь дома ее ждет малыш Мелвин, – может, она пригласит Анну к себе. Увы, она опоздала к концу смены: когда она взбежала на второй этаж, Роуз и другие замужние женщины уже ушли, а на их табуретах сидели незнакомые тетки.

Дверь в кабинет начальника цеха была приоткрыта. Анна осторожно постучала: неизвестно, сидит ли еще там мистер Восс или уже пришел бригадир ночной смены.

– Войдите.

– Мистер Восс! – обрадовалась Анна.

Он был уже в пальто, но шляпу еще держал в руке.

– Мисс Керриган, какой приятный сюрприз, – приветливо улыбаясь, сказал он.

– Я была… Я пришла… – Она запнулась, не зная, как объяснить свое появление. – Сегодня я спускалась на дно залива Уоллабаут.

– В настоящем огромном скафандре?!

– Двести фунтов.

– Здорово! Лейтенант был доволен?

– Что вы, конечно, нет. Он надеялся, что я провалюсь, и я была очень рада, что разочаровала его, – сказала Анна и про себя отметила, что разговаривает с мистером Воссом не очень естественно: скорее в том добродушно-шутливом тоне, который давно вошел у них в привычку.

– Это надо отметить, – сказал он. – Могу я пригласить вас отужинать со мной?

– Мне надо бы принять ванну.

Ей казалось, что все ее тело покрыто коркой высохшего пота. А на мистере Воссе красивый серый костюм.

– Давайте, я подвезу вас к дому: вы освежитесь, а я подожду на улице.

Выходит, он мне больше не начальник, подумала Анна, и если меня увидят в его обществе, ничего страшного не случится. В газете “Корабел” часто печатают заметки о парочках, которые познакомились на верфи и теперь заключают брак. Шагая рядом с Воссом по Сэндз-стрит, Анна наконец-то могла без спешки разглядывать одинаковые на вид магазины, тату-салоны и пыльные окна с маленькими объявлениями: “Сдаются комнаты”. И все же за фасадом уличной суеты на нее злобно, как мастиф на свое отражение в окне, щерило клыки одиночество. В трамвае, чтобы не видеть темноту за окном, она не сводила глаз с мистера Восса.

Поднявшись в квартиру, Анна первым делом открыла краны в ванной. Нелл рассказывала ей про универмаги, куда после работы ходят девушки, у которых вечером свидание: там они могут помыться, сделать прическу и накраситься. Идея такой метаморфозы понравилась Анне. Она устала от себя. Переворошив наряды матери, она наткнулась на зеленое, цвета морской волны платье без бретелей, с открытыми плечами. Ванна еще не налилась, а Анна уже подогнала платье по фигуре. Потом легла в горячую воду, с помощью мыльной стружки отскребла себя дочиста и выбрила подмышки. Затем насухо вытерлась и, взяв косметику матери, припудрила груди и шею, накрасила губы и подрумянила скулы. На шею повесила перламутровые бусы, в уши вдела брильянтовые серьги в виде двух капелек – брильянты были, разумеется, не настоящие, а стразы, но смотрелись хорошо. Отыскала пару длинных, до локтя, серебристых перчаток из поддельного атласа. Густые волосы старательно зачесала на затылке вверх и закрепила блестящими заколками. В завершение надела маленькую круглую шляпку в тон платью. На кухне посмотрелась в зеркало: оттуда на нее глядела шикарная красотка, и Анна невольно рассмеялась. Вот так маскарад! Как же он раньше не пришел ей в голову? Она подмигнула своей сногсшибательной сообщнице, и та тоже подмигнула в ответ.

Мистер Восс стоял в холодном вестибюле и, прислонившись к стене, читал вечерний выпуск “Трибьюн”.

– Мисс Керриган! – изумился он, когда она спустилась с лестницы в отделанном бисером плаще матери. – У меня нет слов.

– Отчего же, мистер Восс?

– Просто Чарли. Прошу вас.

– Только если вы тоже будете обращаться ко мне по имени: Анна.

А в душе у нее шевельнулась тревога: да верно ли, что она его не интересует как женщина?

– Я собирался повести вас в бар “У Майкла”, что на Флэтбуш, – признался он. – Но теперь я вижу, что для начала надо взять такси и поехать на Манхэттен.

– Что-то не пойму: то ли я должна чувствовать себя польщенной, то ли оскорбленной, – сказала Анна голосом, каким часто говорят героини кинофильмов; раньше они с Лилиан и Стеллой любили подражать этой “светской” манере речи.

На Четвертой авеню они поймали такси и вскоре уже ехали по Манхэттенскому мосту. Внизу вместо Ист-Ривер темнела иссиня-черная пустота, и только крошечные огоньки подсказывали, что на самом деле там множество судов. Анна глубоко вздохнула. Без привычного груза одиночества ей казалось, что на земле ее ничто не удержит – она вот-вот слетит с моста в темную реку.

– Скажите мне одну вещь, Чарли, – начала Анна. – Не ждет ли вас дома женщина? Может, сидит она там одна и гадает, куда это вы запропастились?

Он повернулся к ней и совершенно серьезно сказал:

– Никакая женщина меня не ждет. Честное слово.

– А девушки в конторе…

– Да им лишь бы чесать языком.

– А вас это задело бы? То, о чем они болтают?

– Только если бы это оказалось правдой.

Значит, она была права; выходит, они просто друзья, не более того.

– И даже дочка не ждет?

– Детей у меня пока что нет.

– У такого красивого мужчины, как вы, Чарли? Как же так? – поддразнила она все тем же добродушно-шутливым тоном, уютным и теплым, как перина.

– Не везло мне, видно. До сегодняшнего вечера. Наконец-то провидение смилостивилось.

– Эту фразу я слышала от вас раз сто. Вы ее, наверно, вытащили из печенья с предсказанием судьбы.

– Ну, уж не сто. Самое большее раз семьдесят-восемьдесят.

Они дружно хохотали, искренне радуясь очередной, еще более нелепой, но смешной реплике. Анне всегда хотелось пофлиртовать с кем-нибудь; и вдруг – пожалуйста, флиртуй себе в свое удовольствие.

В ресторане отеля “Чандлере”, что на Сорок шестой улице, они взяли по бифштексу с тушеным луком и жареной картошкой, а на сладкое по куску яблочного пирога. Пили шампанское. Своими вопросами Чарли Восс направлял беседу как раз в то русло, которое особенно интересовало Анну: ее пробное погружение, причуды лейтенанта Аксела, успехи русских в борьбе с фрицами на Украине. О густой тьме, окружавшей этот ярко освещенный “пятачок”, они не сказали ни слова. Но Анна чувствовала, что в душе Чарли Восса царит такая же тьма. Порой ей казалось, что она вот-вот уловит ее причину – догадается о чем-то, что на самом деле видно невооруженным глазом. Но так и осталась в полном недоумении.

После ужина они решили пройтись до Пятой авеню. По дороге Анна взяла Чарли под руку. И почувствовала то же, что утром, во время погружения: всплывать не хотелось. Должно быть, Чарли Восс испытывал схожее чувство, потому что он вдруг сказал:

– Еще рано, давайте продлим этот вечер. Есть у вас любимый ночной клуб?

– Я была только в одном, – сказала она.

У лакированной входной двери в клуб “Лунный свет” уже толпились люди; швейцар в цилиндре высматривал подходящих клиентов. Тут Анну осенило: она ведь может сказать, не сильно греша против истины, что знакома с Декстером Стайлзом, но не успела: швейцар их пропустил. На первый взгляд Анне показалось, что в клубе все по-прежнему, и этот вечер – продолжение предыдущего. На блестящем полу в черно-белую клетку она выбрала столик, за которым сидела в прошлый раз вместе с Нелл. Теперь там расположились незнакомые люди, а Декстера Стайлза нигде не было видно. На миг Анна огорчилась, но потом даже испытала облегчение: ничто не омрачит память о том дне, который они с Лидией провели на пляже Манхэттен-Бич.

Метрдотель провел их к столику в глубине зала, и Чарли сразу заказал шампанское. Зловещие завывания труб и дробь барабанов походили на приближающуюся грозу или армию. Болезненно тощая певица утробным голосом, напоминавшим рокот землетрясения, ненадолго заставила зал притихнуть. Анна и Чарли, вместе с десятками других пар, рванулись на танцпол. Анна волновалась: она помнила, как плохо они с Марко танцевали в октябре, но с Чарли все получалось само собой.

– Какое счастье, что вы такой прекрасный танцор, – сказала она.

– Это благодаря вам.

– Ха! Лгун вы тоже отличный.

От выпитого шампанского, от радостного ощущения, что ее руки лежат на мужских плечах, у нее кружилась голова. Струи теплого воздуха овевали ключицы.

– Анна? Неужели это ты?

Анна обернулась: перед ней была Нелл; в открытом, без бретелей, шифоновом платье персикового цвета она танцевала с мужчиной в смокинге; партнер был заметно старше ее. Анна выскользнула из рук Чарли и горячо обняла подругу.

– Поверить не могу! – воскликнула она. – Где я только тебя не искала.

– А я тебя еле узнала, – сказала Нелл. – С чего такая перемена? Ты смотришься потрясающе!

Сама Нелл, как всегда, была обворожительна, разве что держалась чуть более наигранно. Кудри приобрели новый, рыжеватый оттенок, кожа белая, как снег, будто Нелл никогда не выходит на улицу.

– Вас наверняка посадили в какой-нибудь медвежий угол; идите к нам, за наш столик, – сказала она. – А это Хэммонд, мой жених.

Хэммонд улыбнулся одними губами; зеленые глаза смотрели холодно, ноздри орлиного носа раздувались. По-своему, он, пожалуй, красив, решила Анна. Она представила Чарли Восса, и они вчетвером стали пробираться сквозь толпу танцующих куда-нибудь подальше от оркестра.

– На самом деле мы не помолвлены, – шепнула Нелл. – Я это ему назло говорю.

– Он и есть… тот самый?

– Ну, да. Он поселил меня в чудесной квартирке на Грэмерси-Парк, в южной части. У меня даже есть свой ключ от ворот в парк! Приезжай ко мне в гости. Дом двадцать один. Повтори, тогда запомнишь. Двадцать. Один.

– Двадцать один, – послушно повторила Анна. Подруга, похоже, нервничает, а может, выпила лишнего. – Ты нашла подходящую работу?

– Я вообще не работаю, – ответила Нелл. – Если не считать главного занятия: стараться всегда выглядеть потрясающе, не то Хэммонд меня выгонит.

Они подсели к группе людей за столиками близ танцпола. Среди них Анна заметила Марко, он глянул в ее сторону, и она покраснела. На самом деле он не сводил глаз с Нелл.

– Он что, в самом деле способен тебя выгнать?

– Хэммонд – сволочь, – отрезала Нелл.

Анна ошеломленно молчала: Хэммонд сидел тут же, в нескольких дюймах от них, его рука лежала на плечах Нелл. Анна отвела глаза, будто стесняясь собственной бестактности.

– Тогда зачем ты…

– Деньги, – весело, с готовностью отозвалась Нелл. – У него же денег – навалом, он платит за все. Сам с женой и четырьмя детьми живет в Рае, там у него особняк, одних спален восемь. Он семью никогда не бросит, а я, дура, надеялась, что бросит. Правда, милый? – обратилась она к Хэммонду. – Мы с Анной вместе работали на верфи. Хэммонд не желает про это слушать. Он считает, девушки вообще не должны работать; лучше пусть придумывают новые способы очаровывать его.

Она чмокнула Хэммонда в бледную щеку, оставив на ней пронзительно алый след губной помады. Хэммонд тут же стал прилежно стирать его рукой, причем очень уверенно, будто видел его со стороны. В его бесстрастности было что-то неестественное: так порой мужчина идет деревянной походкой, чтобы скрыть, что он пьян. Но Хэммонд не был пьян; тут крылся совсем другой вид разгула, с которым он пытался справиться.

– Мы идем в дамскую комнату, – объявила Нелл и, схватив Анну за руку, потянула за собой. – Бери-ка сумочку, Анна, нам, девушкам, надо попудриться!

Анна с трудом удержалась от смеха – настолько Нелл переусердствовала в этой сценке. На кого она была рассчитана? Уж точно не на Чарли Восса – Анна перехватила его ироничный взгляд и ответила тем же. Стало быть, только на Хэммонда. Но Хэммонда раздирали одновременно ярость и страх, он никак не мог понять, почему его любовница ломает комедию.

– Ни в какую дамскую комнату мы не пойдем, – заявила Нелл, когда они отошли от столика. – Тут все друг друга подслушивают, а девки – настоящие змеи подколодные. Каждая вторая охотно зацапала бы Хэммонда.

Они остановились у колонны, где клубились люди. Анна почувствовала, что к радости от встречи с милой подружкой постепенно примешивается страх.

– Ты счастлива? В своей квартире? – спросила она.

– Более или менее, – сказала Нелл. – Хэммонд очень много работает и часто приезжать не может. – Она загадочно улыбнулась. – Но меня навещает кое-кто другой.

– Марко?

Нелл оторопела и дрожащими горячими руками ухватила Анну за плечи:

– Тебе кто-то про это доложил? Мне нужно точно знать кто!

Анна судорожно сглотнула: непредсказуемость Нелл напугала ее.

– Сама догадалась, – сказала она. – Марко ведь и раньше подсаживался к нашему столику, помнишь? Мы же приходили сюда в октябре прошлого года.

Нелл долго смотрела на нее, потом разжала руки.

– Извини. Иногда на меня что-то… сама не знаю что.

– Боишься, что Хэммонд узнает?

– Боюсь. А чего бояться-то? Вздумай он бросить меня, я позвоню его жене и расскажу ей все как есть. Тогда он меня точно вышвырнет. Но вот интересный вопрос: что он сделает потом? Интересно бы знать.

– Похоже, Хэммонд тебе не очень-то нравится.

– Я его ненавижу. И он меня ненавидит. Все это смахивает на мерзкий, отвратный брак, только бездетный… Ну, ребенка-то мы могли завести, но теперь уже нет.

Анна смотрела на прелестное лицо Нелл и думала: отчего все так плохо обернулось?

– Очень жаль, – только и сказала она.

– А я ни о чем не жалею. Рожать ребенка от такой сволочи я точно не хотела: я не смогла бы его полюбить. Только зря испортила бы фигуру.

– Ох, Нелл, – только и сказала Анна.

Ее охватил страх, предчувствие, что подруге грозит несчастье. Разные грустные истории, которые она слышала много раз – об Оливии Томас[35], о Лилиан Лоррейн[36], – вдруг впервые показались подлинными. Те злосчастные молодые женщины поначалу были обыкновенными девушками, вроде Нелл.

– Может, лучше бросить все это: квартиру, Хэммонда, Марко? Возвращайся лучше на верфь! Я теперь водолаз. Может, и ты научишься спускаться под воду. В огромном скафандре. Помнишь, мы с тобой смотрели, как они тренировались на барже?

Нелл расхохоталась, но Анна гнула свое, хотя и понимала, что ведет себя как последняя дура.

– Война же идет, Нелл. Ты хоть это понимаешь?

– Ты про мою войну с Хэммондом или про мировую?

Анна невольно рассмеялась.

– А что я могу поделать? Хэммонд мне работать не разрешает. Он тогда говорил, что от меня так и несет верфью, хотя я дважды подряд принимала ванну и с ног до головы опрыскивалась “Сирокко”.

Анна беспомощно улыбнулась. Нелл вдруг крепко обняла ее; плечи и руки у них были обнажены, видимо, поэтому такой дружеский жест показался обеим очень интимным. Анна уловила солоноватый запашок от подмышек Нелл, почувствовала звериную подвижность ее ребер.

– Ты не такая, как все, – еле слышно шепнула ей в ухо Нелл. – Это замечательно.

– Забавно. Я как раз хотела сказать, что ты не такая, как все.

– Значит, мы можем стать настоящими подругами, – заключила Нелл; она слегка отстранилась и заглянула Анне в глаза. – Настоящими подругами, а не змеями подколодными, которые тут так и вьются. Ты вкалываешь на работе, домой приезжаешь без сил, а меня от такой жизни с души воротит. Мама говорит, что я слишком высокого мнения о себе и эта жизнь не для меня, но дело не в этом. Я просто пытаюсь жить иначе. Даже если другие считают это сумасбродством.

– Скорее это… опасно.

– А мне нравится: я никогда не знаю, что будет дальше; мне незачем просыпаться в определенное время. Если вздумаю, в десять утра выпью шампанского. И вовсе не считаю, что моя жизнь только к этому и сводится; не сомневайся, у меня большие планы.

Анна заметила, что подруга говорит все быстрее, перескакивая с одной темы на другую. Ей хотелось спросить: Какие же планы? Но пора было возвращаться к Чарли Воссу.

– Ну, мы с тобой все обсудили, теперь можно и в туалет сходить, – заключила Нелл.

Она взяла руку Анны, сплела свои пальцы с пальцами подруги и потянула ее за собой через толпу. В длинном настенном зеркале дамской комнаты отражались бесчисленные лица девушек, с удивлением и восторгом любовавшихся собой, будто они не ожидали увидеть себя в таком шикарном месте. С некоторыми Нелл радостно здоровалась, они отвечали ей тем же. Анна подмигнула подруге, помахала рукой и выскользнула за дверь.

По дороге к столику ее перехватил пожилой официант:

– Мисс Фини?

Анне показалось, что эта фамилия, знакомая и одновременно незнакомая, долгими окольными путями добиралась к ней невесть откуда.

– Да… – наконец выдавила она.

– Мистер Стайлз приглашает вас к себе в кабинет.

– Да, но я… Я сейчас не могу. Мне нужно…

Но официант уже повернулся к ней спиной, – очевидно, уверенный, что она следует за ним. В глубине зала Анна увидела Чарли Восса и даже помахала ему, но он смотрел в другую сторону. Внутри у Анны что-то глухо ухнуло: вот она, неизбежность. Конечно же, мистер Стайлз здесь. Конечно же, она с ним увидится. Она сама сделала этот выбор, когда вошла в лакированную дверь.

Следуя за официантом, она прошла через наполненную шумом и лязгом кухню, поднялась на один пролет по узкой, голой, истертой ногами лестнице и через другую дверь вошла в коридор; вокруг ни звука. Казалось, она попала в совсем другое заведение: на полу мягкий ковер с густым ворсом, на стенах картины, подсвеченные маленькими, прикрепленными к рамам лампочками. Из-за закрытых дверей доносится приглушенный смех.

Ее провожатый постучал в самую последнюю дверь и распахнул ее. Анна перешагнула порог и оказалась в обшитом деревянными панелями кабинете; за явно дорогим письменным столом в непринужденной позе сидел мистер Стайлз.

– Мисс Фини, – громко и чуточку манерно произнес он, поднимаясь из-за стола. – Замечательно, что вы решили нас навестить.

В его словах Анне послышался упрек, словно ее уличили в попытке избежать встречи с ним.

– Я вас искала, – сказала она. – И уже решила, что вас здесь нет.

– Я здесь всегда, – сказал он. – Если меня здесь не будет, все это заведение исчезнет, как дым. Верно, ребята?

Четверо молодых людей с мрачными физиономиями бандитов слонялись по кабинету, точно горгульи. В ответ они пробурчали что-то в знак согласия, видимо, тем самым подтверждая, что их участие в разговоре носит весьма условный характер.

– Если так, то нам, видимо, повезло, что вы остались, – заметила Анна.

Склонность к подтруниванию у нее и тут не угасла. Анна всегда тяготела к шутливой манере разговора и радовалась, если ей отвечали тем же.

Мистер Стайлз очень сосредоточенно наблюдал за ней, эта мина совсем не соответствовала его веселому тону.

– Ну-ка, ребятки, – сказал он, – поздоровайтесь с мисс Фини, на редкость очаровательной девушкой.

Послышалось невнятное “драссте”. Провожатый ушел и закрыл за собой дверь. Анна смотрела на красивого гангстера в отлично сшитом костюме, и ей казалось, что день, который они с Лидией провели на пляже Манхэттен-Бич, бесследно исчезает, как таблетка аспирина, брошенная в стакан воды. Ей очень хотелось улизнуть из кабинета, чтобы день тот не испарился из памяти, но, судя по всему, право вызывать в кабинет и выпускать из него принадлежало исключительно мистеру Стайлзу. От этой мысли Анна вдруг разозлилась.

– Ступайте, ребята, – сказал Стайлз, и они дружно надели шляпы. – Я сам провожу мисс Фини.

Когда дверь за ними закрылась, Стайлз стоя пробежал глазами пару лежавших на столе страниц. Затем обернулся к Анне и совершенно другим тоном сказал:

– Очень рад вас видеть. Как поживает ваша сестра?

Анна застыла, глядя на свои пустые ладони. И, сделав над собой усилие, беспечным тоном ответила:

– Об этом как-нибудь потом, не сегодня. Мне надо вернуться к моему спутнику.

– Пошел он к черту, ваш спутник, – с улыбкой отозвался Стайлз.

– Возможно, он иного мнения на этот счет.

– Не сомневаюсь.

У Анны загудело в голове. Она дико разозлилась на Декстера Стайлза и чувствовала, что он рассердился тоже. Хотя непонятно почему.

– Я отвезу вас домой, – сказал он.

– Спасибо, но я не намерена уезжать сейчас, и подвозить меня не нужно. А кроме того, – насмешливо добавила она, – клуб ведь тогда испарится, как дым.

– Так это же дополнительный стимул, – рассмеялся он.

Она протиснулась мимо него к двери и вышла в устланный ковром коридор. Стайлз и не думал следовать за ней, тем же ровным голосом он произнес:

– Моя машина стоит у входа. Вас будут ждать возле гардероба.

Она сделала вид, что не слышит. Шагая по извилистым коридорам, Анна, к собственному удивлению, поймала себя на том, что подыскивает благовидный предлог, чтобы отделаться от Чарли Восса. И разозлилась еще сильнее. Кем он себя воображает, этот Стайлз?

Поплутав по лестницам и коридорам, похожим на кроличьи норы, она открыла другую дверь – совсем не ту, через которую прошла прежде, – и оказалась в ресторане. За их столиком одиноко сидел бледный Хэммонд и злобно смотрел на танцующих. Анна посмотрела в ту же сторону, на танцпол, и в толпе увидела тесно прижавшихся друг к другу Нелл и Марко.

К своему большому облегчению, она все же отыскала Чарли Восса: он сидел поодаль от их столика в компании мужчин, судя по всему, его приятелей.

– Я тут неожиданно встретила старинного друга моей матери, – сказала Анна. – Ему не нравится, что я тут провожу время, и он намерен отвезти меня домой. Надеюсь, вы не против.

Если Чарли и удивился или почувствовал себя слегка задетым, в его голосе не было и тени обиды:

– Конечно, нет, – сказал он, – раз вы уверяете, что будете в надежных руках.

– Спасибо за чудесный вечер, Чарли. Давайте как-нибудь его повторим.

– Буду считать часы до новой встречи.

В гардеробе стояли очереди, но ее уже поджидал пожилой официант, тот самый, который недавно провел ее в кабинет мистера Стайлза. Он взял у Анны номерки и вскоре вернулся с ее пальто и шляпой. Из клуба они вышли не там, где вошли: до лакированного входа надо было бы пройти несколько дверей. Возле выхода, негромко урча, стоял “кадиллак” мистера Стайлза.

Пока официант открывал перед Анной правую переднюю дверь, к окошку водителя подошел какой-то человек. Мистер Стайлз опустил стекло.

– Привет, Джордж, – сказал он, пожимая протянутую ему в окно руку. Анна тем временем уселась рядом.

– Так рано уезжаешь? – удивился Джордж.

– Хочу отвезти мисс Фини домой. Мисс Фини, это доктор Портер, мой свояк. Мисс Фини работает у меня.

Доктор вглядывался в темное нутро машины, пытаясь рассмотреть Анну. Она заметила веселые глаза над поблескивающими нафабренными усами. Типичный дамский угодник.

– Возьми бутылочку за счет заведения, – предложил ему Стайлз. – Я скоро вернусь. Если же разминемся, завтра увидимся в Саттон-плейс.

Он закрыл окно, “кадиллак” тронулся и покатил из центра; в свете фар холодный воздух казался мглистым.

– Скажите же, что случилось.

Анна стала рассказывать, что произошло после того дня, который они вместе с мистером Стайлзом провели на Манхэттен-Бич. Рассказала впервые и очень подробно. Запах кожаной обивки салона живо напомнил ей теплую тяжесть сестры у нее на руках, биение сердца, доносившееся откуда-то из-под одеял… Утрата заново пронзила Анну, будто Лидию только что вырвали из ее объятий. При всей неподвижности, под нежной кожей Лидии бурлила жизнь, и мучительная тоска по той ушедшей жизни лишала Анну сил.

Она смолкла, и Стайлз сдержанно проронил:

– Печально.

Они покатили дальше, потом повернули назад, в центр. На Пятой авеню неспешно проехали мимо публичной библиотеки – здесь, проводив мать с Пенсильванского вокзала, Анна брела куда глаза глядят. Именно здесь она впервые ощутила мощную тягу тьмы, ее угрозу. С тех пор она борется с этой угрозой. Совсем другая девушка. Как узнать, какая ты девушка, если вокруг ни единой живой души? Может быть, дело не в этом: просто не нашлось человека, который сказал бы девушкам такого типа, что они вовсе не такого типа?

Вокруг ночь, сплошная, непроглядная; она заполняет машину, обступает Анну со всех сторон. Но страх темноты у нее почему-то исчез. Не сознавая когда и как, она отдалась этой тьме – проникла в нее через щелку. И ни одна душа не знает, где ее искать. Даже Декстер Стайлз.

Он вел машину, глядя только вперед, но Анна чуяла его лихорадочное нетерпение. Когда он сглатывал слюну, кадык у него двигался, точно сустав пальца. Он наверняка чувствовал на себе ее взгляд, но с ответным взглядом не торопился. Они стали по-новому понимать друг друга.

– Вы совсем иначе выглядите, – негромко проронил он. – В зеленом.

– Потому я и надела это платье, – отозвалась она.

Глава 17

Декстер приоткрыл окно: пусть колючий зимний ветер остудит лицо. Рядом с ним сидит умный человек, не какая-нибудь глупышка; эта все понимает с полунамека. Она привлекла его необычным сочетанием физических достоинств и недюжинного ума, причем главным было второе: физические достоинства целыми днями вьются вокруг, но особых чувств не вызывают. Однако не все так просто с сидящей рядом девушкой. Это девушка современная, с правильными жизненными ориентирами, она работает на оборону страны; трудные времена и семейная трагедия ее только закалили. А он думает об одном: как бы ее завалить. Все остальное – лишь смутные планы: может, взять ее к себе на работу, там ее трезвый ум очень пригодился бы; не исключено, что она – меткий стрелок (у нее тонкие, но мускулистые руки – в сегодняшнем платье они бросаются в глаза). Где-то на заднем плане посверкивает опасливая мыслишка: когда и как они встретились в первый раз? Их кто-то познакомил? Но мыслишка копошится в глубине сознания, а на первом плане другое: переспать с ней – вот что сейчас важнее всего. И хотя эта потребность, черт ее побери, сильно мешала Декстеру вести “кадиллак”, он продолжал размышлять: отношения между мужчинами и женщинами – вот где загвоздка, вот почему на высоком профессиональном уровне так трудно добиться желанной гармонии, которую он рисовал в своем воображении. Миром правят мужчины, а они хотят трахать женщин. Мужчины утверждают: “женщины слабы”, а на самом деле женщины делают их слабыми. Одновременно в голове крутится и другая мысль: Зачем это все? Почему сейчас? Почему она? Зачем рисковать, ведь их только что видел Джордж Портер? Но это теоретические вопросы, их можно обдумать потом. А копившаяся в душе Декстера досада после посещения мистера К. две недели назад все росла, требовала выхода и наконец нашла искомое. Одновременно он думал: куда бы заехать? В какое-нибудь укромное местечко, и, конечно, под крышей. Похоть превращает любого человека в идиота; Декстеру казалось, что глупость напяливает ему на голову капюшон, похожий на дурацкий колпак. Где? Где? Где?

Как ни странно, но после Дня благодарения, когда он свозил мисс Фини на Манхэттен-Бич, он почти не вспоминал про нее. Примерно с неделю, в разные минуты жизни ему вспоминалась ее сестра-калека: сияющие глаза поверх раздуваемых ветром шарфов. Здоровая же сестра – ни разу. А сегодня вечером, когда он мельком увидел ее в зеленом платье, у него захватило дух. Через свое потайное окошко он весь вечер наблюдал за ней и надеялся, что стеснение в груди пройдет. Но оно только нарастало, пока он мысленно выносил осуждающий вердикт всей ее компании: и девице-кокаинистке, любовнице мужа другой женщины, и субъекту, который привел мисс Фини в клуб – гомосек, однозначно. Декстер пялился на нее в этом платье, а в ушах, к его собственному удивлению, звучали страстные стоны Битси за запертой дверью туалета.

Когда они ехали по Бруклинскому мосту, Анна сообщила Декстеру, что стала водолазом. Она сказала это как бы между прочим – просто чтобы нарушить молчание, решил он; уже приятно. Любопытно все обернулось: и тема разговора, и сознание, что он разговаривает с той же девушкой и в той же машине, но цель у них совершенно иная. Он стал расспрашивать ее о водолазном снаряжении, о том, как она дышит под водой и не натыкалась ли она на утопленников. Вообще-то они могли бы говорить о чем угодно.

Когда авто свернуло на извилистую дорогу в сторону Бей-Ридж, Декстер сплел пальцы свободной руки с ее пальцами, тонкими и теплыми. Ее большой палец уперся в мякоть его ладони, и это ощущение молнией пронзило его, будто ее рука проникла ему в ширинку. Самый воздух в машине звенел и трепетал. Лекарство тут одно: дать себе полную волю.

Старый лодочный сарай едва ли годится для любовного свидания, тем более что за последние годы Декстер провернул там немало дел, порой не самых приятных. Однако у сарая есть свои достоинства, весьма ценные в обеих ситуациях: он стоит на отшибе, в глаза не бросается и запирается на висячий замок. Отсюда до дома Декстера меньше мили; однако береговая охрана, внося разные объекты в свои карты военного времени, пока обошла сарай своим вниманием. Каждый раз, направляясь к сараю, Декстер мысленно не исключает, что его уже сровняли с землей.

Он поставил машину на пустой улице, “кадиллак” щелкнул, вздохнул и затих. Вокруг непроглядная тьма. Декстер перегнулся к Анне и впервые поцеловал ее; от волшебного вкуса этого поцелуя все вылетело у него из головы, ни единой мысли не осталось. Наверное, она – последняя некурящая девушка во всем Нью-Йорке. Он чуял, что в ней нарастает влечение, бьется, точно второе сердце, только больше и податливее, чем настоящее, и он, как зеленый подросток, готов тут же, не теряя ни минуты, приняться за дело. Но это слишком опасно. Он вылез из “кадиллака”, обошел его и распахнул ее дверь.

– Давайте взглянем, – сказала она.

Он догадался, что она имеет в виду море, и тогда только услышал грохот прибоя. Они прошли по дорожке, которая вела прямиком на берег, и встали, глядя на прибой. Волны напоминали вереницы людей в белых шапках; держа друг друга за руки, они вдруг разом ныряли и исчезали без следа. И тут Декстер сделал то, что сам себе клятвенно запретил: не таясь, средь бела дня поцеловал ее. Будь погода потеплее, он бы охотно повалил ее на песок – скольких он в юности заваливал под деревянным помостом в Кони-Айленде, а сверху, с босых ног купальщиков, на них сыпался сквозь щели песок. Но тут торопиться незачем. Из клуба они уехали еще до часу ночи; а по законам военного времени утро начинается в восемь. Времени хватит на все.

До лодочного сарая, что близ короткого пирса, ходу – всего один квартал. Декстер нашарил ключ, отпер висячий замок, толкнул осевшую дверь и сразу же почуял, что после его последнего приезда несколько месяцев назад сарай отнюдь не пустовал. У двери, как всегда, стоял фонарь “молния”; Декстер чиркнул спичкой о подошву ботинка и зажег фитиль. Зыбкий свет подтвердил его догадку: вон бутылка из-под виски, окурки. Но он сгорал от нетерпения, и в ту минуту эти улики его не занимали: необходимо было нагреть помещение. Электричества в сарае нет, только приземистая печка, но, разгоревшись, она греет неплохо. Он сунул в печку полешки. Розжига не осталось, но он нашел газету, поджег ее и тут только хватился, что не посмотрел на дату выпуска: он бы знал, когда без его ведома в сарае побывал незваный гость.

Он отвернулся от печки, опасаясь, что, пока он занимался хозяйственными делами, его спутница исчезла. Но она была рядом, вытаскивала заколки из своих темных волос. Он обнял ее и почувствовал, как на его руки обрушилась ее тяжелая грива. Ему стало не до прочих практических забот: может, им лечь на расстеленные на полу пальто? Или забраться в одну из лодок, висящих вдоль стен на кронштейнах? Он подвел сплетенные руки под ее поясницу, поднял на руках с пола, поднес к столу, что стоял у стены за печкой, и посадил на его край. Поцеловал в губы, в шею, затем распахнул ее пальто, задрал платье и нижнюю юбку, оставил только чулки с поясом. Быстро сбросил с себя брюки и распластался на ее голом животе; за спиной потрескивали дрова в печке.

– Ты меня хочешь? – шепотом спросил он.

– Да, – сказала она, и обычно немая и слепая часть его мозга вдруг рванула вперед, точно гончая на охоте на лис.

Он оттянул вбок ее трусы и, облегченно вздохнув, вошел в нее; ему показалось, что вздох этот прозвучал в другом углу комнаты. Через несколько мгновений он содрогнулся, будто подстреленный, колени подогнулись, он притиснул ее к себе и замер. В сарае слышалось только его прерывистое дыхание. Когда он почувствовал, что может снова стать на ноги, он бросил их пальто на пол перед печкой – от нее уже пыхало жаром – и помог Анне снять платье и длинные перчатки. Расстегнул на ней лифчик и пояс с резинками, медленно стянул чулки. В свете горящих дров она выглядела совсем молоденькой. Анна опустилась на расстеленные пальто, легла на спину и закрыла глаза; вот теперь все будет по-настоящему, без единого слова. Он стал целовать ее тело, пока у нее не захватило дух. Затем раздвинул ей ноги и ощутил солоноватый вкус – вкус моря, шум которого он слышал даже в эту минуту: волны бились о берег в двух шагах от стен сарая. Содрогаясь всем телом, будто в припадке, она кончила, а он уже снова вошел в нее.

Спали они урывками; время от времени Декстер вставал, чтобы подкинуть в печку дров. Глухой ночью он проснулся. В слабых красноватых отсветах она водила руками по его телу, и ощущение было настолько острое, что ему почудилось, будто она не только лежит рядом, но и проникла в его нутро – иначе откуда ей знать, что он испытывает от каждого ее движения? Глаза у нее закрыты; он тоже закрыл глаза, целиком погрузившись в сладостное мучение – ему казалось, оно длится часами. Наконец она дала ему возможность кончить, и он забылся в блаженстве; а когда сознание вернулось, рассмеялся счастливым смехом: за сорок один год жизни он ничего подобного не испытывал. Но другая часть его сознания давно уже прикидывала, скоро ли займется заря. Им нужно улизнуть, прежде чем начнет светать. Сколько еще времени им понадобится? Она оседлала его, дрожа, как струна, в предвкушении его ласк, и он почувствовал, что член опять твердеет. Этому не будет конца, подумал он, – будет это, только это, до скончания времен. Но понимал, что это невозможно.

– Анна…

Шепот проник сквозь слои смутного сна и вонзился ей в ухо. Она открыла глаза. Сквозь ставни в сарай просачивался тусклый свет. В печке остались лишь тлеющие угли. Ей было холодно и хотелось пи́сать. Он накрыл их обоих одеялом, и под грубой тканью она чувствовала, как его голая плоть касается ее голой плоти.

– Анна, – снова шепнул он ей в ухо, – я должен отвезти тебя домой.

Она приоткрыла глаза и замерла. Страшно было даже шелохнуться. Вспомнился давешний кавалер Нелл, его напряженная неподвижность. И теперь она сама впала в ступор, надеясь, что так предотвратит беду.

– Как ты себя чувствуешь? Нормально? – спросил он.

– Да. Да, все хорошо, – сказала она.

На самом деле – ничего хорошего. С зарей ее ночные страдания обычно отступают, но если их сейчас увидят, фатальных последствий не избежать. Сердце бьется неровно, в ушах звенит.

Он встал и направился в другой угол сарая – и она впервые в жизни увидела голого мужчину: высоченный незнакомец, завитки темных волос ручейком сбегают по груди вниз и дружно курчавятся вокруг половых органов, которые напоминают пару ботинок, свисающих на шнурках с фонарного столба. Прежде Анна никогда не дожидалась конца любовного свидания: она тайком прокрадывалась к Леону в погреб, а потом они поодиночке выскальзывали наружу. Никто не собирал одежду при дневном свете, не вешал на себя болтавшуюся на спинке стула кобуру с пистолетом. Ужасала безнравственность того, что произошло между ней и этим гангстером. Может, она напилась до беспамятства? Или сошла с ума? Анна попыталась разумными доводами унять панику: ее мать никогда ничего не узнает; у нее самой выходной, на верфь ехать не нужно, – значит, она не прогуливает и даже не опаздывает. Но как возвращаться домой во вчерашнем наряде? Он же выдаст ее с головой. Необходимо выбраться отсюда до утра; а дома – пописать, принять ванну и нырнуть в свою постель отсыпаться. И пусть остаток сегодняшней ночи завершится и изгладится из памяти навсегда.

Пока он натягивал брюки, она ждала, потом неуверенно встала на ноги. Повернувшись к нему спиной, надела трусы, застегнула лифчик и привычно скользнула в комбинацию. Оказывается, она забыла снять украшения. Один нейлоновый чулок ночью задел печку и от жара сморщился. Она не стала надевать чулки и босая вступила в раскинутое на полу платье, повернувшись к Декстеру спиной – в знак того, что его помощь не требуется. Впрочем, он помощи и не предлагал, лишь рассеянно разглядывал этикетку на пустой бутылке из-под спиртного. Потом подобрал с пола два окурка, повертел их перед глазами и небрежно бросил обратно на пол. Видимо, он тоже был смущен. Анна застегнула до самой шеи расшитый бисером плащ и надела шляпу. Ее голые ноги покрылись гусиной кожей.

Пока он шарил по карманам, проверяя все ли на месте, она ждала у двери. Оба снова стали обыкновенными людьми в пальто и шляпах, и она немного успокоилась. Когда он тоже подошел к двери, она с облегчением ему улыбнулась. Приподняв пальцами ее подбородок, он небрежно поцеловал ее – на прощанье – и поднял засов. Потом опять поцеловал, уже всерьез, и Анна почувствовала, как вопреки всему в ней что-то распахнулось ему навстречу. Он пробудил в ней неутолимую страсть, отметавшую любые сомнения; поразмыслить она успеет потом. А сейчас она возвращается в тот волшебный сон, и ее недавний стыд разом исчез.

Он задвинул засов, снял шляпу и начал расстегивать пальто. Как легко можно это продолжить, удивилась она про себя. Еще, и снова – еще. До чего же ей хочется продолжения!

– А ведь мы с тобой встречались прежде, – неожиданно для себя проронила она и вдруг ощутила весомость сказанного. – Ты, небось, не помнишь.

– В клубе? – вполголоса спросил он.

– Нет. В твоем доме.

Он замер. Даже перестал расстегивать пальто. И хотя Анна жаждала продолжения, ей было ясно: она сама пресекла их порыв.

– В моем доме…

– Много лет назад. Я была еще маленькая.

Глядя ей в глаза, он покачал головой:

– Не могу себе представить. Каким образом?..

– Я приехала с отцом, – сказала она. – Эдвард Керриган. Вероятно, он у тебя работал.

Это имя заполнило комнату, как будто она его пропела. Или кто-то другой пропел. И этот звук – звук отцовского имени – словно бы вырвал Анну из сложившейся непотребной ситуации. Ее отец – Эдди Керриган. Теперь все то, что произошло между ней и Декстером Стайлзом, казалось лишь прелюдией к этому повороту событий.

Стайлз и глазом не моргнул, когда она назвала имя отца, будто никогда его не слышал или не мог припомнить. Он покрутил золотое кольцо на безымянном пальце, расправил отвороты пальто. Но в его внешнем спокойствии Анна уловила тот же страх и настороженность, которые испытала сама, когда в первый раз проснулась в сарае.

– Почему ты мне раньше не сказала? – вполголоса спросил он.

– Не знала, как к этому подступиться.

– Ты сказала, твоя фамилия Фини.

Он не обвинял; скорее был озадачен и напоминал человека, который хлопает себя по карманам в поисках какой-то запропавшей вещицы.

– Отец исчез, – сказала Анна. – Пять с половиной лет назад.

Декстер Стайлз снова надел шляпу, проверил, на месте ли часы, и, приоткрыв ставень, выглянул в щелку:

– Пора убираться отсюда.

Они направились к машине, каждый сам по себе. Над ними сияла холодная синева предрассветного неба. Он отпер правую переднюю дверь, и Анна скользнула в благоухающий салон. Стайлз с шумом захлопнул свою дверь и рванул с места. Несколько минут он молча вел машину, потом сказал:

– Я попал в неприятное положение. Узнаю все это только сейчас.

– В ту пору ты его прекрасно знал, – сказала Анна. – Он же на тебя работал.

И тут поняла, что до конца никогда в это не верила. Воспоминания чересчур походили на сон или мечту.

– Ты бы хоть меня спросила – я бы тебе все рассказал.

– Ты помнишь, как он приехал к тебе вместе со мной?

– Нет.

– Стояла зима, вроде нынешней. Я сняла туфли.

– Будь уверена, – сказал он, – если бы я что-то такое вспомнил, мы с тобой сейчас не сидели бы рядом в этой машине.

– Ты знаешь, что с ним случилось? – спросила она. – С Эдди Керриганом?

– Понятия не имею.

Анна пристально наблюдала за ним, надеясь, что он взглянет на нее, но он упорно смотрел на дорогу.

– Я тебе не верю, – проронила она.

Он резко нажал на тормоз – шины взвизгнули, притершись к тротуару тихой обрамленной домами улочки. Он обернул к Анне белое как мел лицо.

– Ты не веришь мне?

– Прости, – запинаясь, выдавила она.

– Это ты мне нагло лгала, – проговорил он. – Я понятия не имел, кто ты, что за штучка. Ты шлюха? Тебя кто-то нанял, чтобы ты со мной переспала, а потом это все выложила?

Уже не владея собой, она с маху влепила ему пощечину.

– Я же тебе сказала, кто я, – дрожащим голосом сказала она. – Я – Анна Керриган, дочь Эдди Керригана. И всю жизнь ношу это имя.

Она опасалась, что он ее ударит. Лежавшие на руле руки были покрыты шрамами, как у боксера. Он глубоко вздохнул. И наконец повернулся к ней.

– Чего ты хочешь? Денег?

Она едва не ударила его снова. Но вспыхнувший было гнев уже угас, она успокоилась, к ней вернулся здравый смысл, который, казалось, покинул ее.

– Я хочу знать, куда он делся, – сказала она. – И жив ли он.

– Тут я не помощник.

– А если бы ты вдруг исчез, разве тебе не хотелось бы, чтобы твоя дочь стала тебя разыскивать? – спросила она. – И даже не ожидал бы, что станет?

– Вот уж чего совсем не хотел бы.

– Почему? – ошарашенно спросила она.

– Я предпочел бы, чтобы она держалась подальше от таких дел, – сказал он. – Ради ее же блага.

Он смотрел прямо перед собой. Анна глядела на лежавшие на руле руки борца и чувствовала, что его слова оседают в глубине ее сознания. Она распахнула свою дверь и выпрыгнула из “кадиллака”, не имея ни малейшего представления, куда они заехали. И решительно зашагала мимо домов, не дожидаясь машины, хотя предполагала, что она вот-вот подъедет и Декстер ее окликнет. Но Стайлз, не повернув головы, промчался мимо.

Часть пятая

В океане

Глава 18

Пятью неделями раньше

В первый день нового, тысяча девятьсот сорок третьего года Эдди Керриган взобрался на Телеграф-хилл до самой Койт-Тауэр, или почти до нее, – очень уж ему хотелось с высоты взглянуть на пирсы Эмбаркадеро, но наверху путь преградили часовые. Внизу стояли под загрузкой три судна типа “Либерти”. Корабли выглядели одинаково, но Эдди знал: тот, что в середине – “Элизабет Симэн”; меньше чем через час он обязан туда явиться для прохождения службы. Эта перспектива страшила Эдди. Собственно говоря, он карабкался на Телеграф-хилл в надежде, что высота и открывающийся с нее простор помогут уменьшить его неприязнь к мореходству.

На предыдущей неделе он пять дней подряд сдавал экзамен на должность третьего помощника капитана. Экзамен проходил в таможне Сан-Франциско – огромном, украшенном колоннами здании. Всякий раз, поднимаясь по великолепной лестнице, которая очень подошла бы библиотеке или мэрии, он испытывал страх. Образование у него скудное, до выхода в море он не читал ничего, кроме газет. Но на кораблях читают все поголовно: в свободное время там больше нечем заняться, если ты не играешь в карты, особенно в криббидж. Постепенно Эдди тоже взялся за книги и убедился, что чтение ему нравится. Читал он по-прежнему медленно, однако вскоре понял, что его ум жаждет пищи – так собака с нетерпением ждет, чтобы кто-нибудь бросил палку, и потом, пыхтя и спотыкаясь, радостно мчится за ней. Несколько глав из “Справочника для офицеров торгового флота” он выучил наизусть и на экзамене на должность третьего помощника капитана получил очень высокую оценку.

Эдди внимательно разглядывал “Элизабет Симэн”, досадуя, что у него нет с собой бинокля. Башенные краны опускали огромные ящики в трюм номер два; наверно, самолеты, догадался Эдди. В нем вдруг проснулась несвойственная ему бдительность: он заранее готов был злиться на любую оплошность, как будто он уже в ответе за это стоящее в полумиле от берега судно, хотя еще не ступил на его палубу. Торговые суда, черт возьми, – это же не корабли военно-морского флота, увещевал он сам себя. У офицеров торгового флота даже нет положенной по уставу формы. Тем не менее он догадывался, что теперь, раз уж он офицер – пока что, правда, теоретически, – ему придется расстаться со спокойным безразличием, которое он в себе развивал все пять с половиной лет мореплавания.

Не сказать, чтобы прежде он работал спустя рукава. Нет, он вкалывал по-черному: для мирных отношений с командой это главное. В первый рейс его взяли кочегаром; в машинном отделении он лопатил уголь, бросал его в топку, тушил пожары; при температуре выше пятидесяти градусов чистил и смазывал раскаленное, запотевшее нутро топки, а двигатель ревел рядом так, что у него с тех пор звенит в ушах. Труд до полного изнеможения опустошил душу. Отработав восемь месяцев в машинном отделении, он по-тихому перешел в палубную команду. Поначалу ослепительное солнце не давало житья. Когда глаза наконец привыкли к яркому свету, он осмотрелся и заново, будто впервые, увидел море – бескрайнее, колдовское, всегда разное пространство; его поверхность то напоминает рыбью чешую, то кажется вощеной, то отливает чеканным серебром, то смахивает на морщинистую плоть. В нем есть своя структура и слоистость, но с берега этого не видно. Эдди научился сосредоточенно смотреть на это незнакомое море, незаметно впадая в полусознательное состояние, когда происходящее вокруг воспринимается словно бы в полусне. Порой в глазах вспыхивают золотистые искры: это в глазных яблоках лопаются сосуды. Голова гудит, как пустой котел. Не думать, не чувствовать – просто быть, только без боли. Он вспоминал свою прежнюю жизнь, но эти воспоминания занимали только один участок его памяти, а там были еще и другие, причем куда больше, чем Эдди предполагал. Он научился обходить этот участок стороной. А спустя какое-то время вообще забыл дорогу к нему.

Поначалу, на первых судах, где не было членов профсоюза, он ютился в каюте человек на двадцать, но позже, после Великой забастовки[37], на Западном побережье такие посудины были запрещены. Преступники, наркоманы со шприцами в дорожном чемоданчике, боксеры-любители с дырявой памятью – все спали в койках бок о бок, и когда сосед кашлял, пукал или стонал, Эдди казалось, что эти звуки издает он сам. Однажды ночью он застал в кочегарке двух матросов: хрипя от вожделения, они вцепились в лоснящиеся тела друг друга. Это мерзкое зрелище вызвало у него отвращение. Он решил действовать: заявить протест, найти какого-нибудь кляузника и состряпать жалобу… Но к концу вахты ему уже было все равно. Ночной эпизод рухнул в прошлое, от него осталась лишь точка на навигационной карте, указывавшая, где это произошло. В 1937 году у всех были свои тайны. Никто в мире не трепал языком больше, чем матросы, но цель у всех была одна: скрыть то, чего нельзя было поверить никому.

Нападение на Перл-Харбор положило конец бесцельным странствованиям Эдди. Теперь родине остро понадобились опытные моряки, чтобы перевозить боеприпасы, и он легко, без усилий получил повышение: из рядового матроса превратился в годного к службе моряка. Таких настойчиво призывали готовиться и сдавать экзамен на должность третьего помощника капитана. Эдди сопротивлялся несколько месяцев: очень уж ему хотелось сохранить свой зыбкий душевный покой, под которым крылась характерная для Эдди инертность. Не вышло: в военное время, даже если реальной войны не видно, инертность принимают за тягу к безделью. Эдди одолела скука, на душе стало тревожно. За пять с лишним лет он даже двух недель подряд не провел на берегу; в конце концов, он взял расчет, сошел в Сан-Франциско на берег, сел на поезд и поехал в Алмейду на двухмесячные курсы по подготовке морских офицеров.

Глянув на часы, Эдди стал спускаться с Телеграф-хилл. Залив был полон военных кораблей. На окрестных холмах там и сям виднелись светленькие дома, напоминавшие птичьи яйца. Он огорчился: против ожиданий эта картина не смягчила новую для него тревогу. Впрочем, не совсем новую. Это – отголосок его прежней жизни. Эдди уже позабыл то чувство. Тридцать минут спустя он уже поднимался с пирса 21 на борт “Элизабет Симэн”. Не успел он дойти до палубы, как по ушам ударил знакомый голос, самоуверенный, зычный, с четким британским акцентом. Эдди застыл на сходнях. Может быть, обладатель голоса – совсем другой человек, да кто угодно, только не презирающий его боцман. Нет, невозможно. Во всем свете только один человек так говорит.

Поднявшись на главную палубу, Эдди оглядел стрелы кранов с грузом, пошарил глазами среди наблюдавших за погрузкой стивдоров[38], выискивая чернокожего боцмана. Но нигерийца нигде не было видно, и слышно тоже не было. Уже не в первый раз воображение сыграло с ним эту шутку.

Возле средней надстройки Эдди отрапортовал второму помощнику, мистеру Фармингдейлу. Аристократические манеры и белоснежная борода Фармингдейла вызывали в памяти какой-нибудь благородный чеканный профиль на старинной монете, но Эдди считал его пьянчугой. Выдавала Фармингдейла не только сверхосторожная походка – в конце концов, это был первый день нового года, и многие моряки передвигались с большой осмотрительностью. Но его выдавал исходивший от него запах – так попахивает земля, смешанная с гнилыми апельсиновыми корками. С души воротит, подумал Эдди.

В офицерской кают-компании он вручил капитану свою новенькую – как говорится, еще чернила не высохли – лицензию на должность третьего помощника. Молодой светловолосый капитан Киттредж был на редкость хорош собой; он больше походил на звездного киноактера, играющего роль капитана, чем на настоящего морского волка. Рядом с ним Эдди почувствовал себя стариком. Для третьего помощника он и впрямь староват.

– Вы решили выйти в море после отставки? – спросил капитан; очевидно, он был того же мнения.

– Нет, сэр. Я и прежде ходил в плавание.

Капитан кивнул, а про себя, скорее всего, причислил Эдди к неудачникам; до войны такие нередко встречались на торговых судах. Лицо Киттреджа лучилось типичным для американцев вызывающим оптимизмом: собеседник ждет от тебя самого лучшего и уверен, что ты не подкачаешь, а иначе – держись! Плавание на “Элизабет Симэн” у него уже третье, добавил капитан; первые два были вполне заурядными: сновали туда-сюда по тихоокеанским островам.

– Эта госпожа “Симэн” – девушка с характером, – добавил Киттредж и подмигнул. – Мы делали двенадцать узлов в час.

– Двенадцать?! – изумился Эдди.

Все знали, что грузовые суда типа “Либерти” – тихоходы; двенадцать узлов в час – это для них максимальная скорость. Может, жизнерадостность и американский напор капитана постепенно передались и кораблю?..

В носовой части судна три иллюминатора были открыты; внезапно в них ворвался свежий бриз. Вдали смутно виднелся Сан-Франциско: голубые, желтые, розовые пятна. Светлый город. В залах профсоюзов и в моряцких церквах из уст в уста передавали жуткие истории о событиях на Восточном побережье: подорванные торпедой танкеры горят, точно праздничный фейерверк; в страшном Северном море люди в спасательных шлюпках, не добравшись до Мурманска, насмерть замерзают с веслами в руках. Здесь, дома, эти ужасы трудно себе представить. Со времени трагедии в Перл-Харбор прошел год, и Эдди провел его примерно так же, как капитан Киттредж: судно разгружалось в море, недалеко от берега, – и никаких увольнительных; однако явной опасности тоже не было, особенно к концу сезона тайфунов.

Каюта Эдди находилась на палубе, по правому борту ближе к корме, рядом с судовым лазаретом. Каюта тесная, без затей: койка с выдвижными ящиками, узкий стенной шкаф, рабочий стол, умывальник. Но для Эдди, привыкшего довольствоваться одним рундуком на двоих, а то и больше, столь обширное пространство для него одного казалось непозволительной роскошью.

Разбирая дорожный сундучок, он наткнулся на запечатанный конверт; на нем аккуратным учительским почерком было написано: “Вскрыть позже”. Наверняка его подложила в сундучок Ингрид, молодая вдова, с которой он три недели назад познакомился в Сан-Франциско. Озадаченный и раздраженный, Эдди сунул конверт в ящик стола и направился в рулевую рубку: пора заняться своими прямыми обязанностями. Он пролистал судовой журнал, проверил, когда бьют склянки и пользовались ли сигнальными флагами. Эдди уже дважды ходил в плавание на судах типа “Либерти” и знал “Элизабет Симэн” как свои пять пальцев: на судах серийного производства одинаково все, вплоть до последнего обитого клеенкой рундука. Из окна рубки он наблюдал, как в трюм номер два загружают точно такие ящики, как те, что он видел с Телеграф-хилл. И не ошибся, это самолеты, “дугласы-А-10”. На ящиках надписи на кириллице.

Он спустился со средней надстройки и вернулся на главную палубу. В трюм номер три, в кормовой части, опускали тарные грузы общего назначения: мешки с цементом, консервированную говядину, яичный порошок, сапоги. Эдди поднялся на корму, где стояли пушки, поздоровался с вахтенным артиллеристом; это был лопоухий юнец, постриженный небрежно, как все новобранцы, и у Эдди защемило сердце. Ни один моряк не хочет служить артиллеристом на торговом судне; тем не менее в личном составе каждого сухогруза имеется канонер военно-морских сил – на случай нападения.

Спустившись с орудийной палубы, Эдди заметил, что крышка люка, ведущего в машинное отделение, приоткрыта. По уставу спускаться туда могут только офицеры, но палубная команда знает, как раздобыть ключи. Эдди тоже прекрасно это знал и сам не раз ими пользовался. Если нужно высушить белье, лучше места, чем машинное отделение, на корабле не найти.

Эдди решил выяснить, кто повинен в таком явном нарушении дисциплины и стал спускаться в знакомое, отдающее машинным маслом теплое нутро корабля. И тут же едва не столкнулся с чернокожим боцманом: нигериец шел вверх по тому же трапу.

– Как?.. Вы… – забормотал боцман; от удивления и досады он, против обыкновения, потерял дар речи. – Как прикажете понимать? Вы лишились рассудка и взялись проверять, явилась ли на работу моя палубная команда?

Но Эдди был готов к атаке, а это важное преимущество.

– Вовсе нет, боцман. Теперь у меня имеется удостоверение третьего помощника, – сказал он и впервые по-настоящему обрадовался этому повышению.

Как большинство боцманов, нигериец относился к офицерам без всякого уважения. Мало того, он презирал крепких моряков, которые становились офицерами; таких обычно называли “поскребышами”. Эдди уловил на темно-коричневом выразительном лице боцмана еле сдерживаемое презрение.

– “Поскребыш”! – издевательски-льстивым голосом произнес он. – Поздравляю, сэр! У вас это первый рейс в новом ранге?

– Вообще-то да, – признался Эдди.

Сердце у него забилось чаще – как всегда при попытке соперничать с боцманом в остроумии. Тот гвоздил собеседника словами, и Эдди балдел, точно боксер, получивший удар в голову. Он никак не мог привыкнуть к манере речи боцмана: такое высокомерие – и у кого? У негра!

– И вам, боцман, не обязательно называть меня “сэр”. Думаю, вам это и без меня известно.

– О, тут я вполне в курсе, третий помощник, – весело проорал боцман. – Я употребил слово “сэр” всего лишь из учтивости, в знак признания и восхищения вашим умопомрачительным взлетом к вершинам военно-морской иерархии.

– Есть у вас основания находиться в отделении рулевой машины? – спросил Эдди.

– Разумеется, есть, иначе я не провел бы там ни секунды моего драгоценного времени.

– Я хочу спуститься и посмотреть, как идут дела; пожалуйста, пропустите меня, – сказал Эдди. – Будьте уверены, это не имеет никакого отношения к сохнущему исподнему белью.

Ноздри у боцмана раздулись от гнева. Благодаря крепко сбитой фигуре и черной с фиолетовым отливом коже он казался крупнее Эдди, даже при том, что в ту минуту он смотрел на третьего помощника снизу вверх. И не посторонился ни на дюйм.

– Пожалуй, сейчас особенно уместно напомнить вам, – начал он, и каждое его слово звучало, как удар хлыста, – что вы как третий помощник, притом новоиспеченный, не имеете надо мной никакой власти. Попросту говоря, это значит, что вы не имеете права мне приказывать.

Он, конечно же, был прав. Таких полномочий у третьего помощника нет. А у боцмана в подчинении вся палубная команда – как правило, тринадцать матросов: шесть “физически годных”, три рядовых матроса, три палубных матроса и плотник, которого по морской традиции называют “Стружкой”; сам же боцман подчиняется непосредственно первому помощнику капитана. Эдди уже служил под началом этого боцмана и знал: нигериец – тиран старой закалки. Судоходные компании очень привечают таких деспотов: они выжимают из палубной команды все соки, а за сверхурочную работу платят по минимуму. Как большинство тиранов, боцман был нелюдим; он запоем читал книги – прямо-таки физически в них погружался. За едой матросы охотно обсуждали прочитанное и обменивались друг с другом чтивом из своих скудных запасов; боцман же аккуратно обертывал свои книги клеенкой и, когда кто-нибудь шел мимо, поспешно поворачивал томик названием вниз. Некоторые подозревали, что книги у него запачкались, другие – что он читает одну-единственную книгу: Библию, Коран или Тору, а то и все три. Скрытность боцмана раздражала Эдди. Он считал, что относится к неграм хорошо, однако привык, что знакомые ему чернокожие беднее его. Поначалу он удивлялся, что на торговых судах плавают представители разных рас и народов, причем белые люди частенько работают под началом негров, выходцев из Южной Америки и даже китайцев. Но этот негр совсем не такой, как все: мало того, что он изъясняется куда лучше Эдди и явно более образован, он вдобавок смотрит на Эдди с таким презрением, что на ум невольно приходит гнусное присловье: “тупица-ирландец”.

Однажды, с подначки “физически годного” матроса, Эдди нахально, с дурацкой ухмылкой, которую не сумел вовремя подавить, спросил боцмана, что это он читает. Боцман закрыл книгу и, не говоря ни слова, вышел. С той поры отношения между ними испортились окончательно. Боцман заваливал Эдди бессмысленной работой; у Эдди кружилась голова от вони антикоррозионного рыбьего жира, затем от свинцового сурика и, наконец, от вонючей серой краски “линкор”; ему вменялось в обязанность покрывать ими все поверхности судна, дюйм за дюймом, включая мачты, хотя обычно эту работу поручают палубному матросу. При сильном ветре люльку, в которой сидел Эдди, болтало из стороны в сторону, а он тем временем тщетно строил планы мести.

И тут, видя, что его недруг упорно мешает ему спуститься, Эдди с нарастающим раздражением сказал:

– Сдается мне, боцман, что, по-вашему, я должен исполнять ваши распоряжения.

– Да мне такое даже в голову не пришло бы, – запротестовал боцман, – хотя я отдаю себе отчет, что всего лишь в предыдущем рейсе ситуация была бы именно такой, как вы описываете.

– Что ж, зато сейчас ситуация иная. И она впредь не изменится, если только среди книг, в которые вы вечно утыкаетесь, не найдется пособия по подготовке к экзамену на звание третьего помощника капитана.

Боцман заливисто расхохотался; в его смехе слышалось все, от колокольчиков до барабанов.

– При всем моем уважении, третий помощник, – сквозь смех проговорил он, – если бы покраска якорной трубы была целью моей активной жизни, я давно обзавелся бы собственным корытом.

Эдди почуял перевес в свою пользу. Пускай боцман задается, упиваясь своим красноречием, но факт остается фактом: Эдди еще не доводилось видеть, чтобы на мостике американского торгового судна стоял чернокожий капитан, и боцману, скорее всего, тоже. Видимо, эта мысль одновременно пришла в голову им обоим.

– Вот и прекрасно, – многозначительно отозвался Эдди. – Думаю, мы друг друга поняли.

– Мы никогда не поймем друг друга, – с ненавистью прошипел боцман и, напирая на Эдди, вынудил его попятиться.

У Эдди кошки скребли на душе: похоже, он взял верх в споре нечестным способом; уж лучше бы проиграл. Пятясь, он добрался до палубы, боцман отпихнул его плечом и удалился.

Когда Эдди спустился наконец в отделение рулевой машины, никакого стираного белья там не было.

Позже он открыл дверь позади камбуза и направился в машинное отделение. По мере того как он пробирался сквозь переплетения водяных и вентиляционных труб, мостков и решеток в самое нутро корабля, температура росла, хотя три гигантских плунжера, обычно вращающие винт, не двигались.

У третьего механика (звание то же, что у Эдди, только командовал он в подпалубных помещениях) был странный акцент, совсем не соответствовавший его фамилии.

– О’Хиллски? – недоверчиво переспросил Эдди. – Ирландец?

Механик рассмеялся.

– Поляк. О-Х-И-Л-С-К-И.

Он курил трубку – большая редкость в машинном отделении, где и без того очень жарко.

– Слыхал? – начал Охилски. – Говорят, идем в Россию.

Эдди вспомнились ящики с самолетами и на них – надписи кириллицей.

– Если глянуть на карту, большого смысла в таком броске нет, – заметил он.

Не вынимая изо рта трубку, третий механик хмыкнул:

– Машина ведь думать не умеет, – проговорил он, – а Военная администрация торгового флота – это машина.

– Значит, идем в Мурманск? – спросил Эдди, не без труда выговорив странное название.

– Только если нам выдадут соответствующее обмундирование: Арктика все-таки. Дадут?

– Выясню, – пообещал Эдди.

В заливе Сан-Франциско загрузка продолжалась еще восемь дней, “Элизабет Симэн” неторопливо передвигалась от пирса к пирсу. Трюм номер четыре был завален бокситом; трюм номер один – консервами и стрелковым оружием. На последней стоянке у пирса номер пять вокруг заколоченных досками люков скопились танки и джипы; их закрепили как палубный груз и для надежности прикрепили цепями к металлической проушине. Вместе с боцманом и палубными матросами за погрузкой наблюдал первый помощник капитана, толковый датчанин лет шестидесяти. На стоянке в порту у Эдди не было определенных обязанностей, и он старался держаться подальше от боцмана. К счастью, офицеры и матросы ели в разных помещениях, хотя еду подавали одну и ту же. В офицерской кают-компании столы были застелены белыми скатертями. Вечером, чтобы избавиться от надоедливых мыслей, Эдди уединялся в своей каюте и погружался в чтение. Больше всего ему нравились книги про море, и в конце концов он раздобыл “Корабль мертвых”[39]; незадолго до Перл-Харбор этот роман вместе с хозяином ходил в последний рейс в джунгли.

Вечером накануне отплытия Эдди стоял на верхнем штурманском мостике; рядом стоял Роджер, свежеиспеченный и полный энтузиазма палубный кадет. Вместе со Стэнли, кадетом, служившим в машинном отделении, Роджер окончил трехмесячные офицерские курсы при Академии торгового флота в Сан-Матео, и ему по правилам полагалось провести полгода в море. Оба кадета жили в одной каюте на верхней палубе, рядом с судовым радистом.

– Что за человек наш радист? – спросил Эдди.

Радистов редко кто видит: обычно они либо сидят в радиорубке, либо спят рядом в каюте, а если вдруг поступает сообщение особой важности, радиста будит сигнал тревоги.

– Сквернословит почем зря, – сказал Роджер.

– Ты тоже скоро научишься.

Кадет засмеялся. Тощий малый, нос – ни дать ни взять птичий клюв; ничего, быстро возмужает.

– Мамаше не понравится.

– Тут мамаш нет.

Роджер помолчал и вдруг сказал:

– Я сегодня видел одну странную штуку.

Оказалось, он открыл дверь кладовки и застал там Фармингдейла: второй помощник капитана в чем-то копошился. Роджер подошел поближе и обомлел: наклонив банку с серой краской над стеклянным кувшином с завинчивающейся крышкой, Фармингдейл осторожно лил краску на кусок батона, воткнутый в горловину кувшина. Хлеб впитывал в себя густой пигмент, а на дно кувшина стекала струйка мутной жидкости. На виду у Роджера Фармингдейл поднес кувшин ко рту и спокойно выпил содержимое.

– Он сердито хмурился, но выпил все, до дна, – заключил Роджер.

– Представляешь, что творится у него в желудке?

– А он дальнее плавание выдержит?

– Если он способен это пить, значит, он к такому пойлу привычен, – сказал Эдди.

– Но если второй помощник пьян, кто будет заниматься навигацией?

– Я, – ответил Эдди, хотя его навигационные навыки оставляли желать лучшего. Он был зол на второго помощника за то, что в своем нравственном падении тот не постеснялся кадета. – И ты, парень, тоже. Займись-ка азимутом.

На город спустились унылые сумерки, на склонах Телеграф-хилл крошечными брильянтами посверкивали огоньки. Туман еще не окутал город.

– Я точно буду скучать по Фриско, – признался Роджер.

– Я тоже, – сказал Эдди. – Вообще-то “Фриско” его называют только матросы.

– Сан-Франциско, – поправился Роджер все еще ломким голосом. – Обалденный город.

На следующий день, 10 января в шесть часов утра они отчалили, и местный лоцман повел “Элизбет Симэн” в специальную зону для размагничивания корпуса, чтобы судно не притягивало мин. Эдди провел учения с использованием плавсредств – на случай пожара на борту и экстренной эвакуации; меры безопасности – первейшая забота третьего помощника. Учения, впрочем, проводились формально: шлюпбалки не выдвинули, спасательные шлюпки даже не спустили на воду. Капитан Киттредж спешил выйти в море, боцман проявлял полное равнодушие – возможно, ему хотелось максимально сузить сферу деятельности Эдди.

Когда корабль прошел Золотые Ворота, капитан сообщил: место назначения – Панамский канал. Значит, дальше они наверняка пойдут в Персидский залив, а уже оттуда груз по суше перевезут в Россию, чья несметная Красная Армия продолжает отбивать натиск фрицев. К великому облегчению личного состава, “Элизабет Симэн” не получила полярного снаряжения, без которого в январе в Северном море не обойтись. В тот вечер на мостиках, за ужином в столовой и в кают-компании со всех сторон только и слышалось: “все лучше, чем Мурманск”. Но Эдди никакого облегчения не испытывал. Карибское море по-своему тоже опасно, а после горе-учений он кипел от злости.

Наутро, ровно в восемь часов Эдди сменил стоявшего на вахте первого помощника и уговорил его провести учения еще раз. Днем снизили обороты двигателя до минимума, и прозвучал сигнал “Всем покинуть борт”: шесть коротких ударов корабельного колокола и один длинный. Моряки двинулись к шлюпочной палубе, а боцман взбежал по трапам наверх и петухом налетел на Эдди.

– Третий помощник, – смакуя каждое слово, начал он, – известно ли вам, что прошло уже больше года с того дня, когда японская подлодка потопила торговое судно у побережья Калифорнии?

– Да, боцман.

– Тогда объясните, зачем мы, не пробыв и двух дней в открытом море, проводим вторые учения с высадкой в шлюпки?

– Первые были проведены небрежно. Если эти будут проведены так же небрежно, я завтра снова объявлю тревогу.

– Представляю, с каким удовольствием, – заметил боцман, лукаво улыбаясь зрителям, которых становилось все больше: по сигналу тревоги весь личный состав обязан собраться на шлюпочной палубе. – В конце концов, учения по безопасности – редкая для вас возможность порезвиться в новой должности!

– Вы так истолковываете мой приказ? Как попытку порезвиться?

– Каждый резвится по-своему, – сказал боцман.

Многие матросы уже ухмылялись, там и сям послышались смешки. Помощник капитана и капитан стояли тут же и наблюдали за происходящим. Эдди понял: если они сейчас вмешаются, в глазах моряков он навсегда потеряет авторитет.

– Короче, вы, боцман, отказываетесь участвовать в этих учениях, так? – в лоб спросил он. В душе он чувствовал, что опоздал: раньше надо было ставить вопрос ребром.

– Отказываюсь? Мне такое даже в голову не приходило! – запротестовал боцман. – Наоборот. Я – воск в ваших руках, третий помощник, как и все мы. Прошу вас, ведите нас вперед, шаг за шагом!

Призвав на помощь все свое самообладание, Эдди сделал вид, что не замечает издевки, и перешел к делу. Своими провокациями боцман его изрядно допек, он уже с трудом сдерживался. Зато на этот раз все четыре спасательные шлюпки были успешно спущены на воду и приняли на борт моряков. Эдди решил согласно правилам проводить такие учения каждую неделю, даже если дело дойдет до рукопашной с боцманом. Оно даже было бы и неплохо.

Через сутки после того, как “Элизабет Симэн” покинула Панаму – а в пути была общим счетом десять дней, – на судно пришла шифрованная радиограмма, событие крайне редкое. С помощью справочника радист ее расшифровал, распечатал и принес капитану. Оказалось, через канал им идти не надо: приказано держать курс на юг и, обогнув мыс Горн, через южную Атлантику двигаться в Кейптаун, столицу Южно-Африканского Союза; рейс должен занять дней сорок. Капитан Киттредж не сомневался, что они дойдут до пункта назначения за более короткий срок. Личный состав был очень разочарован: выходит, не получится запастись панамским ромом у лодочников, которые доставляют на борт провизию (их суденышки запрудили канал с обоих концов), – но на фоне однообразия, типичного для дальних морских путешествий, досада вскоре рассеялась. Поначалу все старались не поддаваться скуке, тревоге и чувству безысходности. Но уже через несколько дней на судне, как вздох облегчения, воцарился покой: всем и каждому стало ясно, что поделать тут ничего нельзя, во всяком случае в ближайшие недели. Люди взялись за занятия, которые они откладывали как раз на случай долгого морского перехода: одни строгали свистульки, другие вязали двойные узлы. Через восемнадцать дней после отплытия из Сан-Франциско Фармингдейл, преодолевая дрожь в руках, сплел из пеньки две куклы. Вечером он пришел сменить Эдди на вахте с восьми до двенадцати, Эдди похвалил его кукол и спросил, как он навострился их мастерить.

– Один морской волк научил, – ответил Фармингдейл. – Сам он сплел пятьсот шестьдесят штук, представляешь? Хранит их в шкафчике в Ринкон-Аннексе, под замком.

В ту пору морскими волками называли тех моряков, которые смолоду плавали еще на деревянных посудинах – тогда “плавать” значило буквально плавать.

– Он еще жив? – спросил Эдди.

– Последний раз я его видел, поди, года два назад, – ответил второй помощник.

– Их, настоящих морских волков, становится все меньше, – заметил Эдди.

Еще пять лет назад на борту чуть ли не каждого судна был один, а то и два морских волка, и у каждого в кармане лежал пальмовый воск, игла и моток шпагата. Эдди подозревал, что Военное управление торгового флота постепенно списывает их на берег.

– Один у нас есть, – продолжал Фармингдейл. – Пью, третий кок.

– Надо же, повезло!

Фармингдейл чуть наклонил голову; поди пойми, что он хочет этим сказать. Второй помощник, даже когда трезв, сторонится людей; кто его знает, что у него на уме. Но присутствие на борту “Элизабет Симэн” настоящего морского волка очень ободряло. Их называли “железными людьми в деревянных посудинах”, в отличие от нынешних деревянных людей в железных посудинах, таких, как Киттредж, Фармингдейл и сам Эдди. От старых морских волков веяло мифом о происхождении всего сущего, они не оторвались от корней, в том числе и от корней языка. Эдди никогда прежде не замечал, сколько давно привычных слов напрямую связаны с морем, от “вверх дном” до “отдать концы”, “понять, куда ветер дует”, “корма”, “кормчий”, “тонуть”, “залечь на дно”, “пришвартоваться”, “дрейф” и “дрейфить”, “взять на буксир”. Он охотно пользовался этими словами в повседневной жизни, чувствовал в них что-то исконное – некую глубоко сокрытую истину. Ему казалось, что сам он, когда еще жил на суше, уже, фигурально говоря, улавливал очертания той истины. В море он к ней приблизился. А морские волки к ней еще ближе.

Оставив Фармингдейла на мостике, Эдди пошел заносить в бортовой журнал данные своей вахты: курс 170, свежий ветер при умеренной попутной волне. Потом зашел в кают-компанию за своим “ночным обедом”: бутербродом с мясом и кофе, затем налил чашку молока для радиста: у того одна нога держится на металлической подпорке (наверно, последствия полиомиелита, решил Эдди), и ему трудно ходить по лестницам.

У Эдди вошло в привычку заглядывать после вахты к радисту – в свою пустую каюту его не очень-то тянуло.

– Черт возьми, третий, какой же ты молодец! – обрадовался Спаркс и взял чашку.

Прежде чем закурить, Эдди проверил, надежно ли штора затемнения закрывает окно. Радисту было под пятьдесят: маленький, хрупкий, под отекшими веками не видно ресниц.

– Я отчасти тритон: хвост у меня сам отваливается и тут же снова отрастает, – сказал он.

Голос у него какой-то замогильный, причем с ирландским акцентом. Спаркс – гомосексуалист; Эдди про это знает, но откуда, понятия не имеет. Спаркс рос в Новом Орлеане и с двадцати лет ходил в море. Он трезвенник – большая редкость среди ирландцев.

– Ох, как же я об этом мечтал, – сказал радист, глядя в чашку, и тут же в несколько глотков с наслаждением выпил содержимое. – Ради чашки молока я готов ползти по битому стеклу, как курильщик опиума ради трубки с зельем.

– Может, тебе опиум понравился бы больше.

Радист фыркнул.

– Мало того, что мне не обойтись без жратвы, сна и сигарет; вдобавок приходится волочить за собой эту треклятую ногу. Наркомания мне просто не по карману.

– В притонах курильщиков опиума мне доводилось видеть и калек.

– Ясное дело: они же пытаются забыть, что они калеки! Как тебе такой расклад: на ноге, черт ее подери, у тебя подпорка, есть загвоздка еще почище этой, но ты возомнил, что все твои долбаные проблемы решены, а на самом деле ты просто-напросто засунул башку себе в задницу.

Радист вытряхнул в рот последние капли молока. У Эдди сжалось сердце: мало того, что Спаркс педик плюс калека, судьба не дала ему ни красивой внешности, ни денег, ни физической силы. Как он терпит такую жизнь? А он не просто терпит, он никогда не унывает.

– Твоя мать, Спаркс, наверно, очень тебя любила, – проронил Эдди.

– С чего ты это ляпнул?

– Да так, догадался.

– Знаешь что? Собери свои догадки и сунь себе в ухо. Мать была в камере самая запойная из всех. Однажды решила чмокнуть меня на ночь, и ее вырвало прямо на мою постель! Клянусь Богородицей, моя мать была свинья свиньей.

– Ты что несешь?! Не к добру это, – осадил его Эдди. – Разве можно так говорить о матери?!

– Не к добру иметь такую мать, – отрезал Спаркс. – Жить с ней было невозможно. Отцу пришлось поместить ее в специальное заведение. Зато у меня была чудесная сестричка. Лили. Она называла меня “мой маленький одуванчик” – не гогочи, черт возьми, не то я приколочу тебя к стенке, твою мать.

И тут же сам рассмеялся – он смеялся всегда. Заставить его замолчать могла только “Радиограмма для торговых судов союзников”. Радиограммы передавались ежедневно в определенное время по Гринвичу – для этого на часах в радиорубке имелась вторая часовая стрелка. В три ноль ноль радист переводил приемник с пятисот килогерц на более высокую частоту и, надев наушники, искал в эфире тех, кто вызывал кодовые номера “Элизабет Симэн”. Поскольку торговые суда союзников соблюдали режим молчания, радисту надо было только слушать. Он наклонился к передатчику и оцепенел, как будто он сам или его металлическая ортопедическая подпорка были способны принимать сигналы.

Эдди отнес пустую чашку на камбуз. Спать еще не хотелось, и он вышел в дверь рядом со своей каютой. Ночь стояла тихая, облака заволокли луну, и там и сям ее рассеянный свет мерцал на гребнях волн. Корабль покачивало, эта качка казалась особенно приятной и умиротворяющей после жесткой неподатливой суши. Эдди чувствовал, что его наполняет ничем не отягощенное восприятие окружающего мира.

Оно поддерживало его в те годы, когда он ходил на кораблях в джунгли Востока: из Сан-Франциско в Китай, Индонезию и Бирму – через Гонолулу и Манилу. На затененных улочках, что тянутся вверх над шанхайским портом, он вслушивался в звуки повседневной жизни, долетавшие из обнесенных стенами двориков: плач младенцев, звяканье кухонной утвари. Иногда сквозь открытую дверь он мельком видел, как незнакомая китаянка с неуверенной, скованной грацией фламинго семенит на крошечных от многолетнего бинтования ступнях.

Загадки мира. Раньше он не верил, что они существуют. Думал, они встречаются только в книгах, которые читают детям дамы-благотворительницы.

В конце концов он вернулся к себе в каюту. Без балласта в виде соседей, сопящих рядом на койках, он чувствовал себя щепкой в морских волнах. Сам не зная зачем, он выдвинул ящик письменного стола и ахнул: перед ним лежал конверт, который он сунул туда в первый же день на борту, после того как подписал трудовой договор. И напрочь забыл про письмо. Забыл Ингрид. Не мог толком вспомнить, как она выглядит. Далекие, оставшиеся в прошлом вещи постепенно становились чем-то умозрительным, потом воображаемым, затем нереальным. И наконец, вообще переставали существовать.

Теперь же, в свете прикроватного ночника, Эдди вскрыл письмо – первое за пять с лишним лет в море.

“Дорогой Эдвард, – прочел он строки, написанные твердым, уверенным почерком, – погода пока стоит прекрасная, хотя много дней висел густой туман, и все были бы рады солнцу. Мои ученики сажают у себя в садах цветы в честь будущей победы, но я опасаюсь, что их ждет разочарование. Война изменила многое, но растениям, чтобы хорошо расти, по-прежнему необходимо солнце! Мы с мальчиками вспоминаем тебя часто и с большой нежностью. Я предложила снова свозить их в Детский парк, но они отказались: ждут тебя”.

Письмо было сдержанное, даже банальное, тем не менее оно волшебным образом подействовало на Эдди: нахлынули воспоминания о том, как он впервые увидел Ингрид в кафетерии Фостера; женщина с синим шарфом на шее купила для двоих сыновей один кусок пирога, и они без споров разделили его пополам и с наслаждением съели. Эдди спросил у нее, который час. Оказалось, она немка, и ей чудом удалось избежать увольнения: она выступила на заседании некоего комитета и осудила Гитлера и свою родину. В семье был еще один ребенок, девочка, но она умерла в младенчестве. Стефан и Фриц, семи и восьми лет, говорили о сестре так, будто она исчезла неделю назад. Они называли ее Крошкой Хелен и перед каждой трапезой благословляли ее душу. Их отец умер сравнительно недавно, погиб во время аварии на фабрике, но его поминали редко. А вот Крошку Хелен не забыли.

В Детском парке Эдди с мальчиками, оседлав мешки с картошкой, скатывались с пологих деревянных горок, порой обдирая себе колени и локти. В комнате смеха пол был испещрен дырками, из них то там, то сям неожиданно с шумом вырывался воздух (подававшийся каким-то невидимым умником) и задирал девочкам юбки. Ингрид страшно пугалась этих воздушных атак и со смехом вцеплялась в Эдди. Когда они ехали на трамвае домой, Эдди придерживал мальчиков, положив им ладони на грудь, и его удивил и тронул робкий стук: сердца ребят мышатами скреблись под его пальцами.

Они все еще там, Ингрид и ее сынишки. Они думают о нем, ждут его. Эдди нутром чувствовал, как эта простая мысль ворочается в нем, будто шмат земли, вывороченный лопатой. Оно по-прежнему с ним – то, что он оставил навсегда. Оно не исчезло, исчезновение – обман.

Глава 19

Эдди лежал на койке и дремал. Недалеко от Чили “Элизабет Симэн” вошла в Ревущие сороковые[40], и ее стало сильно качать. Вероятно, эта качка и пробудила в Эдди давно знакомый ритм: слабый, но настойчивый контрапункт, напоминающий стук отбиваемого мяча.

– А настоящие гангстеры есть?

– Не в кино же их придумали.

– Они похожи на Джимми Кэгни?

– В кино Джимми Кэгни не похож на настоящего Джимми Кэгни. Он ведь ростом ниже мамы.

– Он твой друг?

– Я пожимал ему руку.

– Он похож на гангстера?

– Он похож на кинозвезду.

– А как узнать гангстера?

– Когда гангстер входит в комнату, разговоры обычно стихают.

– Все его боятся?

– Если не боятся, значит, он не настоящий гангстер.

– Мне не нравится бояться.

– И прекрасно. Значит, ты не станешь к ним подлизываться.

– А ты подлизываешься?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы я подлизывался?

– Ты с ними разговариваешь?

– Здороваюсь. Некоторых я знаю давным-давно.

– А ты бы стал на их сторону?

– По возможности – нет.

Ее маленькая теплая ручонка скользнула в его ладонь. Она всегда торопилась туда нырнуть, точно пескарь в знакомую щелку.

– Мы увидим мистера Данеллена?

– Странно, зайка, что ты про него заговорила.

– Он давал мне карамельки.

– Мистер Данеллен – сластена. Вроде тебя.

– Он твой брат.

– Можно и так сказать.

– Ты спас его от больших волн.

– Верно.

– Он тебе спасибо сказал?

– В общем, да. Но он и вправду благодарен.

– Он поэтому угощал меня карамельками?

– Может, и поэтому, зайка.

– А тебе он тоже давал карамельки?

– Нет. Но я же не такой сластена, как ты.

Спустя много лет Анна вернулась к Эдди: ее голос, быстрый говорок, тепло ее ладошки в его руке. Она тянула его за собой по залам его памяти в укромную комнатку, где тщательно хранилась его прежняя жизнь. Он убедился, что там все осталось, как было, когда он ушел навсегда.

Воскресная месса. Лидия заплакала – сдавленно, но громче и горше, чем обычный младенец. Да она уже не младенец, ей уже три года; просто она такая маленькая, что по-прежнему умещается в детской коляске, где ее увечность не бросается в глаза. Чтобы успокоить Лидию, Агнес взяла ее на руки, и скрученное тельце оказалось на виду у всего прихода. Эдди стало мучительно стыдно, ему казалось, что его с маху треснули чем-то тупым по голове; чтобы удержаться на ногах, он ухватился за спинку стоявшей перед ним скамьи. Лидия по-прежнему выла, захлебываясь рыданиями. Мужчины морщились, но старались делать вид, что ничего особенного не происходит. Две замужние женщины помогли Агнес выйти с дочкой из церкви: одна толкала коляску, а вторая придерживала дрыгающиеся ножки Лидии. Анна рванулась было за ними, но Эдди удержал ее за руку. Все вокруг вдруг разом отступило на задний план, будто что-то сместилось у него в голове. Он не сводил глаз со священника, но слышал только невнятное гудение.

После обедни несколько мужчин направились в какую-то квартиру – пропустить по стаканчику жуткого пива: Оуни Мэдден, не скрываясь, варил его на кондитерской фабрике, что на Западной Двадцать шестой улице. Эдди тоже хлебнул глоток, рассчитывая вскоре уйти. Неприятное чувство, которое он испытывал в церкви, не рассеялось; Эдди хотелось стряхнуть его и уж потом присоединиться к Агнес. При дегустации сваренного Мэдденом “напитка номер один” главное – Бог свидетель – вовсе не вкус этого пива; главное – определить, чем оно отдает. Опилками? Мокрой газетой? Голубями (страсть Оуни к голубям была известна всем)? На улице дети играли в снежки, но при появлении случайного автомобиля спешно удирали с мостовой. Стоя у окна, Эдди наблюдал, как шестилетняя Анна нападает на мальчишек из-за сугроба. Он смотрел на нее и радовался: Слава богу, у меня есть один здоровый ребенок. Слава богу.

Когда все семейство добралось наконец до дому, улицу уже окутали по-зимнему ранние сумерки, и даже сугробы казались серыми. От выпитого пива Эдди слегка качало. Он рассчитывал вернуться раньше, а теперь Агнес придется бегом бежать на почту, чтобы позвонить сестре в Миннесоту. После обвала на фондовой бирже в варьете наступила долгая пауза, но мистер 3. договорился, чтобы Агнес пригласили выступить в шоу другой труппы.

– Я хочу еще немножко поиграть на улице, – стуча зубами, заявила Анна.

– Ты промокла и замерзла. Возьми меня за руку.

– Нет.

Но все-таки послушалась; правда, сначала переложила что-то из одной ладошки в другую, а потом протянула ему руку в насквозь промокшей варежке.

– Что там у тебя, можно узнать?

Он взял протянутый ему плотный снежок с вкраплениями соломы и навоза.

– Я его сохраню, – заявила дочка.

– В доме снег тает. Ты же знаешь.

– Положу в холодильник.

– Из-за тебя все мы заболеем тифом. Оставь снежок на крыльце.

– Его же кто-нибудь заберет!

– Навряд ли, зайка.

Эдди открыл их входную дверь; она была обита дополнительно, чтобы на лестнице не было слышно сердитых криков Агнес и воплей Лидии.

Но их глазам предстала мирная картина: Лидия лежит на кушетке, волосы у нее влажные. Кухонный таз наполнен водой. Анна бросилась к сестре.

– Ей просто нужно было купнуться, только и всего, – сказала Агнес.

Лицо у нее было пепельно-серым от страданий и усталости. Сколько же времени Лидия вопила? – подумал Эдди.

– Тебе пришлось купать ее одной, – виновато сказал он. – Прости меня.

Агнес наспех обмылась оставшейся в тазу водой. Эдди наклонился и поцеловал Лидию в мягкую, покрытую нежнейшим пушком щеку. То, что лопнуло в нем во время литургии, теперь вроде бы уже заросло.

Когда обе дочки заснули, Эдди вышел посидеть на крыльце – на первом этаже “Адской кухни” была еще одна жилая квартира – и, не замечая холода, закурил. Он слыхал про детей с косолапостью или с синдромом Дауна, про тупых и калек; про тех, кто выпал из окна, или был затоптан лошадьми, или размозжил себе голову, нырнув с пирса в реку Гудзон прямо на подводные сваи. Чем это хуже? Он не мог объяснить. Вопиющее несоответствие красоты и деформированного тела наводило на мысль, что тут кроется некая грубая ошибка его самого. Дочка получилась совсем не такой, какой должна была быть, и образ другой Лидии – ее полный укоризны двойник – прилип к ней навсегда. Часто, оставшись один, Эдди мысленно возвращался к той минуте, когда из родильной палаты наконец вышел врач – туча тучей; он сразу предложил закурить, и Эдди испугался, что младенец – сын, надеялся он, – умер. Теперь же ему чудилось, что доктор сообщил именно то, чего он больше всего боялся: Мне очень жаль, но ваш ребенок родился мертвым. Эдди на миг переносился в совсем другую реальность: они уехали бы в Калифорнию, и там пошла бы иная, прекрасная жизнь! Агнес снова превратилась бы в ту праздную, ленивую лисичку, на которой он женился, которая в постели разжигала его опахалами из перьев и гасила сигареты, втыкая их в остатки пюре. Но вскоре он возвращался в мрачную действительность и дорого платил за такой полет фантазии. Не будет никакого переезда, никаких перемен, и конца этому тоже не будет.

Он вернулся в квартиру, проверил, спят ли его девочки, и подбросил угля в печку. Лидия спала в колыбели, которую поставили в кухне: там теплее всего. Для нее даже просто дышать – испытание. Вдох… выдох. Вдох… выдох. Пауза между выдохом и вдохом кажется неестественно долгой, будто, справившись с выдохом, ей нужно собрать все силы, чтобы начать цикл сначала. И опять, как на литургии, Эдди охватила странная отрешенность; чувства притупились, умеряя его отчаяние. Он – лишь наблюдатель, и только; он смотрит, как какой-то мужчина берет подушку и беспечно опускает ее на лицо своей спящей дочери. Та пытается сбросить эту тяжесть, дыхание у нее замедляется. Эдди наблюдает, как мужчина давит на подушку. В вороте ночной сорочки видно, как напрягаются и движутся тонкие грудные кости малышки. Вот она пробует увернуться от подушки. Мужчина налегает сильнее. Эдди с удивлением наблюдает, как отчаянно она силится отыскать доступ к воздуху. Она никогда не будет ходить, никогда не заговорит, и все равно она пытается выжить – она борется за жизнь. Звериная сила этого инстинкта разом вернула Эдди к реальности – будто с грохотом захлопнулась дверь. Он отбросил подушку и подхватил Лидию на руки. Ему хотелось завыть, но вой напугал бы ее, поэтому он просто поцеловал ее личико, окропляя его слезами. Веки Лидии затрепетали, глаза открылись, и она ему улыбнулась. Он беззвучно плакал и, прижав ее к себе, стал укачивать. Перед глазами у него мелькали картины: вот он бросается с крыши дома вниз или под трамвай… Он вполне заслужил такое наказание и жаждал его. Самоубийство – выбор труса, причем тоже тяжкий грех, но он этими фантазиями наслаждался. Да и как их остановить?

Агнес вернулась домой поздно; она взглянула на Эдди и с порога бросилась к колыбели, как будто пролетавший мимо ангел смерти коснулся ее крылом. Эдди спокойно сказал жене, что больше не может оставаться дома наедине с Лидией. В тот вечер Агнес в последний раз танцевала на сцене варьете. В театр она не вернулась, хотя мистер 3. умолял ее доработать хотя бы неделю. В одночасье бросила обожаемую сцену, ради которой она, семнадцатилетняя девчонка, переехала одиннадцать лет назад в Нью-Йорк; здесь они с Эдди и познакомились. А Эдди, без денег и без надежд на будущее, пешком отправился на пирсы Вест-Сайда, чтобы разыскать бедовую братву своей юности.

Утром, оглядев собравшихся претендентов на работу, начальник по найму огласил имена заранее отобранных счастливчиков, а десятки оставшихся с носом неудачников погасили недокуренные сигары и уныло разбрелись: кто в салун, кто к ростовщику, кто к торговцу дурью, а кто – в игральный притон. Благодаря Данеллену Эдди мог рассчитывать на какую-никакую работенку если не утром, то хотя бы после полудня. Когда до работы выдавалось свободное время, он охотно бродил в толпе бедняков – в основном поляков и итальянцев, а также негров и даже американцев, то есть белых людей, родившихся на этой земле. Разнообразных соблазнов было множество, но цель одна: выманить последние гроши у людей, которых несправедливая судьба лишила шанса заработать на жизнь. Эдди про себя удивлялся: зачем негры вообще ходят на причалы, ведь здесь они могут получить только такую работу, на которую больше никто не польстится: к примеру, выгружать из трюма бананы; бананы мнутся от одного прикосновения к ним и вдобавок кишат кусачими пауками.

Вскоре Эдди понял, что во всех игровых притонах, расположенных близ причалов, которые контролирует Данеллен, игроков успешно околпачивают. Там в ходу необычные карточные колоды, шулерские игральные кости, а в некоторых играх, особенно в “африканском гольфе” – так в те годы называли крэпс, – очевидный неудачник, которому грозит проигрыш, на самом деле в сговоре с еще двумя-тремя такими же “неудачниками”, нацелившимися обобрать всех остальных игроков. Это открытие глубоко потрясло Эдди; значит, в его душе еще не угас идеализм, а он об этом и не догадывался. Тот, кто берет у ростовщика деньги в долг, знает, чем это для него обернется, а те, кто потребляет дурь или пьет до потери сознания, неминуемо получают по заслугам. Но человек, решивший попытать счастья в надежде, что выиграет и что-то принесет домой жене, заслуживает удачи. Только удача может разом все переменить. Она откроет дверь там, где двери вообще никогда не было. Шулерская игра хуже, чем просто нечестная; это нарушение правил космического масштаба.

Эдди стал отговаривать негров играть в заведениях Данеллена. “Кое-где игра ведется честнее”, – загадочно изрекал он. Или: “В этом зале чужаки не выигрывают”.

Риск был огромный, каждый раз у него от страха кружилась голова: он бросал вызов не только Данеллену, по чьему повелению он вообще получил работу, но и всем незнакомым ему людям, которые стоят за спиной Данеллена. Скорее всего, именно уклончивость его подрывных речей и намеков настораживала слушателей. “А я буду играть, где хочу”, – отвечали ему. Или: “Я считаю, мы сами можем о себе позаботиться”. Все же некоторые, послушав его, решали, что лучше поостеречься и в игровой зал не входить. В этих случаях Эдди был на седьмом небе от радости, ему казалось, что он спас хотя бы одну душу.

В 1932 году судоходство замерло вообще, и Эдди превратился в штатного лакея Данеллена. После школы и по выходным Анна всюду ездила вместе с отцом, и Эдди выполнял “поручения” Данеллена вперемешку с посещением ипподрома, зверинца в Центральном парке и аквариума в Касл-Гардене. По-настоящему свободным он чувствовал себя только в обществе Анны. Она была его тайным сокровищем, единственным чистым, незамутненным источником радости.

– Вот тут мы на минутку остановимся, мне надо оказать услугу одному человеку. Веди себя хорошо, для меня это очень важно.

– А ты будешь вести себя хорошо?

– Очень постараюсь, зайка.

– А кто будет злиться, если мы не будем вести себя хорошо?

– Мы не должны выделяться, только и всего.

– А какое одолжение?

– Мы передадим привет от одного человека другому. Но привет этот секретный.

Услышав про секретный привет, Анна загорелась:

– Я тоже хочу передать секретный привет!

– Пожалуйста. Если ты поцелуешь меня, я передам твой поцелуй маме.

Анна задумалась.

– Я хочу передать секретный привет Лидии.

– Лидия его не поймет, зайка.

– Нет, поймет.

Когда машина остановилась на красный свет, Анна растопырила пальцы, ухватила его голову ладошками и с великой нежностью чмокнула в щеку. У Эдди защипало глаза.

– Вот такой поцелуй, – сказала Анна. – Он – для Лидии.

Уже дома она внимательно смотрела, как отец выполняет обещание. Эдди поцеловал Лидию очень нежно, как было велено. В конце концов, он же ведает доставкой вознаграждений.

Эдди понимал, что в коррупционной схеме он выступает в роли шлюза: доставляет взятки членам городского управления, сенаторам штатов, полицейским инспекторам, начальникам пирсов, а потом, в другое время, – от них по разным адресам. На том и держится коррупция. Но Эдди считал себя наблюдателем: на самом деле он делает не то, что видится на первый взгляд; он лишь наблюдает за этими действиями. Разница большая и важная, она смягчала чувство безнадежности и собственной несостоятельности – недаром его преследовал образ наезжающего на него трамвайного колеса. Постепенно его маршруты вышли за пределы контролируемых Данелленом пирсов и игровых заведений, они стали ветвиться по городу. Все по-прежнему строилось на обмане, но в присутствии босса – никогда. Получалось, что сверху не было отмашки плутовать, а махинациями занимались крупье и банкометы, чтобы увеличить собственный куш, но они никогда не решались грабить заведения: знали, что это было бы самоубийством. Выходит, жульничество можно остановить, если знать, кому из боссов можно открыть на это глаза.

Случались дни, когда Данеллен не давал ему никаких поручений, и Эдди изредка решался выступить в роли завзятого игрока, чтобы досконально изучить хитрые, многослойные приемы мухлежа. Он воображал себя сыщиком, настоящим полицейским детективом, а не очередной продажной пешкой – те всегда только повышали ставки. Эдди никогда ничего не записывал. Все мошеннические операции он держал в голове: кто, когда, как, сколько. Постепенно стала вырисовываться более масштабная структура, и понять, кто в ней кому платит, в определенном смысле значило понять все. Оказалось, что в конце 1934 года большую часть нью-йоркского игорного бизнеса контролировал один человек. Путь, которым ему доставляли барыши, напоминал американские горки, часто с крутейшими поворотами; разобраться в этом лабиринте мог только тот, кто сам занимался и доставкой, и получением бабла. Кто-то идет за спиной каждого доставщика, за ним – еще кто-то, и так до самого Господа Бога, думал Эдди.

Через два дня после Рождества Эдди начистил до блеска туфли, прошелся щеткой по шляпе и украсил ее блестящим зеленым пером, которое Агнес, работая над сдельными заказами, приберегла для мужа. Он решил нанести визит всемогущему незнакомцу в баре “Ночник”, что в центре Манхэттена; в годы сухого закона там подпольно торговали спиртным. Эдди вошел в зал и вдруг остро почувствовал приступ ностальгии. Он наверняка бывал здесь с Агнес, Брианн и другими танцовщицами во времена, которые теперь мысленно называл “прежде”.

Топтун у входной двери буркнул, что босса в заведении нет.

– Ничего, я подожду, – отозвался Эдди и заказал ржаной водки с содовой.

Затем достал карманные серебряные часы, открыл крышку, засек время и стал ждать. Он понял, что под влиянием ностальгии вел себя, как простофиля, а притон ему подыграл: здешняя убогость – фалынак; во всяком случае, его раскусили. Эдди чуял, что игра идет вовсю; наблюдая за окружающими, он углядел наконец дверь и стал гадать, какие ставки делают за этой дверью мужчины и женщины в фальшивых жемчугах и прошлогодних шляпках. Ему стало ясно, что рэкет в “Ночнике” совсем иного рода: они успешно заколачивают большие бабки, хотя на первый взгляд просто теряют деньги. Через двадцать четыре минуты подошел другой тип и спросил, не желает ли Эдди поговорить с боссом. Эдди последовал за ним; в одной из комнат в недрах заведения его поджидал какой-то субъект с челюстью, как у Дика Трейси, вокруг топтались типичные тупые макаронники. Эдди был потрясен. Стало быть, помимо бизнеса на причалах, Данеллен ведет дела с Синдикатом. Значит, у него просто не было другого выбора.

Стайлз велел своим приспешникам убираться. Эдди сел за стол напротив него, и Стайлз спросил в лоб:

– Вы из полиции?

Эдди отрицательно покачал головой:

– Просто обеспокоенный гражданин.

Стайлз рассмеялся.

– Чем я могу вам помочь, мистер Керриган?

Эдди выложил все, что сумел накопать – игру за игрой: место, способы обмана, примерные цифры выручки. Стайлз слушал, не перебивая. Раза два вставил: “Это не наша работа”, но в основном слушал. Когда Эдди смолк, он спросил:

– А зачем рассказывать все это мне?

– На вашем месте я хотел бы быть в курсе.

– Разумеется, я хочу быть в курсе. А чего хотите вы?

Этот вопрос застал Эдди врасплох: он не ожидал услышать его так скоро и замешкался, соображая, что сказать. Чего же он, собственно, ждет от Стайлза?

– Кое-что могу предложить прямо сейчас, – сказал Стайлз. – Собственно, почти все.

Он вглядывался в лицо Керригана, стараясь нащупать его слабое место. Ясно, что тот пришел не за деньгами, иначе потребовал бы взятку сразу, прежде чем расколоться. Тогда зачем он явился? Ирландец обычно целится на спиртное, но Керриган на пьянчугу не похож. Руки-ноги тощие, не накачанные, меряться с кем-нибудь силами он явно не склонен; впрочем, обороняясь, он, вероятно, будет драться, как лев. Может, женщины? Ирландцы, как известно, ханжи, они верны своим вульгарным неряхам-женам – возможно, потому что помнят, какими те были ядреными красотками, пока не заработал конвейер детородства, а может, опасаясь своих вечно пьяных драчливых священников.

– Девушки? – спросил он, не сводя глаз с лица Керригана: вдруг тот невольно вздрогнет, и станет ясно, что он угадал. – У нас тут их пруд пруди.

– У меня жена красавица, мистер Стайлз.

– У меня тоже, – сказал Декстер. – Нам с вами повезло.

Стало быть, деньги. Керриган его разочаровал; теперь он получит меньше, чем если бы сразу потребовал бабки.

– И какую же сумму вы сочтете справедливой платой за ту информацию, которую вы мне сообщили?

Недовольный таким поворотом в разговоре, Эдди попытался собраться с мыслями.

– На мой взгляд, – начал он, – вы могли бы успешнее вести свой бизнес, если бы очистили его… я хочу сказать, если бы вели его более честно по отношению к тем, кто в ваших заведениях пытает счастья.

Его слова прозвучали фальшиво, даже глупо. Он почувствовал, что Стайлз озадачен, но понял также, что эта озадаченность ему по нраву.

– У вас создалось впечатление, мистер Керриган, что я руковожу благотворительной организацией? – спросил Стайлз.

Эдди невольно улыбнулся.

– Ход мыслей у вас тот же, что у полицейских, – сказал Стайлз. – Почему бы не прибиться к ним?

– Тогда я опять же работал бы на вас.

И только тут до Эдди дошло, с какой целью он сюда пришел. Ему нужна работа.

– Некоторые из тех, кто работает у меня, считают это горькой пилюлей, – заметил Стайлз. – Им нынешние перемены не по нраву.

Стало быть, уже не один отчаявшийся ирландец из тех, что болтаются в порту, приходил сюда, взывая о помощи.

– Мне кажется, многое зависит от того, на кого они работали прежде, – сказал он.

Стайлз откинулся на спинку стула и смерил его оценивающим взглядом. Эдди точно так же глянул на сравнительно молодого человека, сидевшего по другую сторону стола: фальшивая фамилия, за которой кроется другая, отброшенная итальянская, а еще постоянная неудовлетворенность, которую можно принять за любознательность и энергичность. А под этим – глубокая тяжелая печаль. Перед Эдди сидел человек, который был ему знаком и вызывал симпатию. Он чувствовал родство с Декстером Стайлзом, ведь его власть коренится вовсе не в умении отчаянно драться в общей свалке – скорее вопреки этому умению. Да, зависимость и верность, но только по собственному выбору.

– Знаете, а вы ведь угадали, – сказал Стайлз. – Я не прочь убрать эти игры, про которые вы говорили. Кроме того, мне хотелось бы узнать, кто еще у меня треплет языком. При появлении моих парней они обычно исчезают.

– Вам нужен омбудсмен, – заявил Эдди.

Он давным-давно наткнулся в газете на это слово. И с той поры ждал случая его употребить.

Стайлз озадаченно усмехнулся.

– Хорошо, пусть будет омбудсмен. Но здесь нам встречаться не с руки. И вообще – не надо, чтобы нас видели вместе.

– Само собой.

– Приезжайте ко мне всей семьей, и мы поговорим на досуге. У вас дети есть?

– Две дочери.

– У меня тоже дочка. Пусть поиграют вместе. Суббота вам подходит?

Когда Эдди вышел из “Ночника”, на улице сеял мелкий дождик, но настроение у Эдди было приподнятое, и он, почти не замечая дождя, зашагал по Пятой авеню. Вокруг было пусто, только уличные мальчишки собирали окурки сигарет. Вскоре он уже шел мимо разбитых на Мэдисон-сквер лагерей. Под сыпавшейся с неба влагой костры шипели и дымились. Эдди почуял запах кипящего кофе со сгущенным молоком – сладкий, чуть отдающий металлом запах, от которого у него всегда слегка ломило зубы. Обычно этот запах вызывал у него досаду: он напоминал Эдди, что между ним и людьми, которые варят на улице кофе, всегда стоит только Джон Данеллен, это обрюзгшее капризное чудище.

Но он уже нашел просвет, выход. Лидия получит кресло. Как знать, думал Эдди, любуясь блестящими круглыми каплями, усеявшими ветви деревьев, вдруг оно поможет ей, да так, как он в своем унынии и представить себе не может. Как знать, вдруг Лидия пойдет на поправку.

Шагая по темному городу, Эдди, мокрый насквозь, но в полном восторге, ни разу не вспомнил про свою первоначальную цель – даровать людям честную встречу с Госпожой Удачей. На самом деле он испытывал огромное облегчение оттого, что сумел спастись.

Часть шестая

Погружение

Глава 20

После встречи с мистером К., не оправдавшей его надежд, Декстер из месяца в месяц пытался на очередном воскресном обеде уединиться под благовидным предлогом с тестем и потолковать с глазу на глаз. Но нет худа без добра: с каждой неделей ему самому становилось яснее, что он намерен предложить. Наконец однажды, когда торжественный обед с танцами в охотничьем клубе уже завершился, старик Берринджер, сидевший по другую сторону стола, уставленного тарелками с недоеденными кусками торта с мороженым “Аляска”, перехватил взгляд Декстера и сказал:

– Я не прочь подышать свежим воздухом. А ты?

Декстер с готовностью встал. Зал тонул в неярком свете свечей. Оркестр негромко заиграл “Снежное Рождество” – совсем не к месту в середине февраля, и Декстер понял, что его совсем не тянет старательно топтаться на танцполе вокруг любителей фокстрота. Он поискал глазами Табату и Грейди, но взгляд упорно натыкался лишь на его собственную жену в объятиях чемпиона по игре в поло Бута Кимбалла, по прозвищу – без шуток! – Бу-Бу. В ранней юности Гарриет была в него влюблена. Вскоре после того как Декстер с Гарриет поженились, Бу-Бу заключил брак с леди Как-там-ее и вскоре после свадьбы переехал в Лондон. Декстер не видел Бу-Бу лет десять с лишним и с трудом его узнал: шевелюра Бу-Бу стала белоснежной.

– Радуйся, киска, пуля мимо пролетела, – шепнул он жене за коктейлями, мотнув подбородком в сторону Бу-Бу.

– В прошлом году Пиппа умерла от рака, – скорбным голосом отозвалась Гарриет.

Старик Берринджер первым раздвинул бархатные шторы затемнения и вышел навстречу свирепому ледяному ветру.

– Свежий ветерок, – ласково сказал он, перекрывая очередной лютый порыв. – Славно-то как.

На шее у него был тонкий шелковый шарф, больше похожий на галстук, на голове котелок, но его выносливость вошла в поговорку и даже стала предметом шуток. Декстер никогда не видел, чтобы тесть вспотел – даже в смокинге в летнюю духоту. Шагал он быстро и решительно, Декстер поспевал за ним не без труда, хотя был на несколько дюймов выше тестя.

Бледная корка слежавшегося снега покрыла поля для гольфа, но проходы для мальчиков, подносящих игрокам клюшки и мячи, были в основном расчищены. По одной такой дорожке они направились к берегу моря и, когда ветер стихал, говорили о том, как идет Грейди военная форма и как страшит его бедную мать отъезд сына. В эти выходные он получил последнюю увольнительную перед отплытием. Еще трое парней в семействе были в таком же положении: двое в армии, третий в береговой охране, так что этот обед с танцами стал прощальным. Купер был сам не свой от страха за сына, но Декстер твердо верил: даже мировая война не перечеркнет горячего обещания Грейди вернуться.

Они дошли до Крукид-Крика – это завиток зеленоватой промерзшей морской воды, лишившийся прежних сил из-за изнурительного пути вокруг Лонг-Бича, через Брод-Чэннел и дальше по разным топким местам. Декстер с удовольствием прошелся бы еще; он предпочитал разговаривать на ходу, но старик остановился.

– Я всегда стараюсь подойти поближе к воде, а ты? – сказал он, глядя во тьму. – Лучше всех это выразил Мелвилл: “Человек не успокоится, пока не доберется до самого края земли”; там, правда, сказано не совсем так, но точно не помню. Это заложено в нашей природе – стремление дойти до самого края. Даже на поле для гольфа.

– Там особенно, – сказал Декстер, и они дружно рассмеялись.

Среди вещей, к которым оба они относились пренебрежительно, был и гольф. Декстеру просто не хватало терпения освоить игру, в отличие от тех, кто постигал ее чуть ли не с колыбели. Старик же считал гольф пустым времяпрепровождением, которое тщится выдать себя за спорт.

Декстер узнал это место: именно тут много лет назад он просил руки Гарриет. Дело было летом, деревья гнулись под тяжестью пышной листвы, от только что подстриженной травы фервеев шел дух, всегда напоминавший Декстеру запах новеньких купюр. Теперь же, глядя на потемневший горизонт, он неожиданно для себя вспомнил кое-что из их давнего разговора. Тогда, перекрывая треск цикад, его будущий тесть заметил:

– Честно говоря, мистер Стайлз, ваши и мои друзья не сильно понравились бы друг другу.

Это было в высшей степени сдержанное высказывание, даже с намеком на юмор, но Декстер истолковал его буквально.

– Полагаю, сэр, у них друг с другом весьма мало общего, – сказал он.

– А мне сдается, что у них очень много общего, хотя сами они, быть может, не готовы это признать. Или же у них нет общего языка, на котором они могли бы это сформулировать.

Услышав это поразительное умозаключение, Декстер замешкался с ответом.

– Возможно, мои слова удивят вас, мистер Стайлз, но мне, в сущности, все равно, что у вас за друзья.

– Я… рад это слышать, сэр.

– Гарриет от вас без ума, для меня это главное. А теперь вы должны тщательно взвесить, насколько вы без ума от Гарриет. Она станет для вас единственной и неповторимой. Иного я не потерплю, мистер Стайлз. Ни ваши друзья, ни род ваших занятий, ни ваша репутация или ваше прошлое меня не волнуют. Верность. Вот что вы должны мне обещать.

– Обещаю, – поразмыслив, сказал Декстер. Так поступил бы любой молодой мужчина, жаждущий и дальше трахать дочь банкира, но теперь уже вполне законно.

– Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, – продолжал мистер Берринджер, невозмутимо вперив в Декстера оценивающий взгляд. – И намерен тщательно и неустанно проверять, насколько она счастлива.

– Понимаю, сэр.

– Нет, не понимаете, – мягко отозвался мистер Берринджер. – Вам этого не понять. Но я надеюсь, что вы, ради вашего же блага, все же сдержите свое обещание. И – никаких исключений. Вы меня поняли?

Он, конечно же, не понял. А спустя время, когда начал кое-что понимать, стал искренне восхищаться тестем: ведь тот ухитрился вырваться из смирительной рубашки своего положения и нашел способ добиться от будущего зятя необходимых обещаний. Даже Гудини не сумел бы его превзойти: дочка уже забеременела и отказывалась от какой-либо помощи в этой неприятной ситуации. Если бы Артур Берринджер не дал согласия на брак, она сбежала бы с Декстером, и тогда – позор всей семье. Старик был загнан в угол, тем не менее он стал торговаться, да так, будто перевес на его стороне; проявив невероятную проницательность, он догадался, что зять, хоть и преступник, но человек слова. В сфере деятельности Декстера моногамия – явление экзотическое, но едва только снежно-белая рука хористки обвивала его шею, ему казалось, что он под колпаком. Или уже попался? Коготок увяз, всей птичке пропасть? Холодный душ по сравнению с этим – семечки. Спустя время он всегда испытывал облегчение, даже благодарность. Бабы ничуть не лучше наркотиков: мужчина запросто станет действовать себе во вред. А Гарриет красивее их всех.

Как-то в поезде одна оплошность все же случилась, не ко времени и не к месту, и она только укрепила его решимость никогда больше не сбиваться с праведного пути. Ровно две недели назад он во второй раз нарушил обещание и невольно решил, что старик, скорее всего, привел зятя сюда, чтобы ткнуть его носом в неопровержимый факт. Но как он пронюхал? Что тогда углядел Джордж Портер, не имеет никакого значения. И даже если Джордж что-то и заподозрил, грешок Декстера бледнеет рядом с его собственными похождениями. Так или иначе, после того вечера доктор Портер снова вернулся к добродушно-шутливой манере общения с Декстером, и мужское взаимопонимание между ними только укрепилось.

Очнувшись от мрачного раздумья, он поймал на себе пристальный взгляд тестя.

– Что-то ты в последнее время сам не свой, – сказал старик. – Что тебя гнетет?

Декстер судорожно сглотнул. Интересно, как поступают настоящие прелюбодеи? Но ведь его и вправду кое-что гнетет, он уже месяц подыскивает удобный случай, чтобы выложить старику все как есть.

– Мне нужна серьезная перемена, сэр, – начал он, и у него сразу плегчало на душе.

– Сэр?

Декстер покраснел.

– Виноват, Артур.

– Что за перемена?

– Чисто профессиональная.

– У тебя и так уже большое разнообразие занятий, верно?

– Верно. Только я не на той стороне, на какой надо бы.

Между порывами ледяного ветра до них долетали обрывки музыки, словно где-то играл патефон. Может быть, они стоят на краю земли: вокруг серо-черный пейзаж из воды и льда.

– В твоем роде занятий та сторона или не та – понятия относительные, правда? – спросил старик.

– Я и сам всегда так говорю.

Артур присвистнул:

– Поздновато тебе хворать идеализмом.

Декстер по голосу понял, что тесть усмехается, и сказал:

– Сейчас, похоже, эпидемия.

– На то и война. Это одно из ее побочных благодеяний.

– Я хочу стать честным участником того, что начнется потом. А не пиявкой, – сказал Декстер.

Старик глубоко, а может, горестно вздохнул.

– Жаль, черт побери, что нам приходится делать выбор, который определит всю последующую жизнь, когда мы еще очень молоды.

– Если выбор неверен, надо от него отказаться и выбрать что-то другое, – сказал Декстер. – Пусть даже с запозданием.

От резкого порыва ветра у него заслезились глаза, но старик даже шляпу не придержал. Когда ветер улегся, он сказал:

– Судя по моим весьма ограниченным сведениям о твоих компаньонах и характере их деятельности, переметнуться на другую сторону будет непросто.

– Этот процесс уже идет, причем естественным путем, – сказал Декстер. – У меня есть вполне законные капиталовложения и здесь, и в Чикаго, и во Флориде. И всюду друзья.

– Не сомневаюсь. Ты парень симпатичный. А твой работодатель в курсе этого… естественно развившегося отклонения?

На памяти Декстера тесть впервые прямо дал понять, кого он имеет в виду: мистера К. Изумление мгновенно сменилось другим, пьянящим чувством взаимосвязанности, будто между двумя несовместимыми мирами внезапно вырос мост. А Декстеру мост был просто необходим.

– Наверняка в курсе, – сказал Декстер. – Но решительный шаг должен сделать я.

Старик очень проницателен и наверняка уловил, куда клонит зять, – скорее всего, когда услышал слово “профессиональный” или даже “сэр”. Декстер расправил плечи и глубоко вздохнул.

– Мне пришла в голову одна мысль, – начал он, в последнюю секунду проглотив чуть не сорвавшееся с языка “сэр”. – Может быть, мне стоит перевести мои законные активы и капиталовложения к вам. В ваш банк.

– То есть чтобы мы тебя выкупили, – сказал старик.

– Именно.

Тесть молчал, и это уже добрый знак – скорее всего, он всерьез обдумывает его предложение. Декстер не отрывал глаз от оледеневших гребней волн у самых его ног. Когда-то именно здесь его жизнь потекла по иному руслу, почему бы не рискнуть еще разок?

– Что-то ты не очень логично мыслишь, сынок, – старик выдержал паузу и, как всегда мягко, без нажима продолжил: – Это меня весьма тревожит: я опасаюсь за твою безопасность и за безопасность дорогих мне людей, которые находятся под твоей опекой.

В груди у Декстера что-то испуганно сжалось, но он взял себя в руки и небрежно спросил:

– Как вам мой вариант?

– Ты, Декстер, живешь в свое удовольствие. У тебя чудесная семья. Все тебя знают, уважают, жаждут твоего внимания. Твое имя мелькает в газетах. Ты добился вдвое, втрое больше того, на что у большинства людей уходит целая жизнь. Но все это своего рода недвижимое имущество. Средства эти нельзя пустить в ход нигде, кроме той страны, где они были нажиты.

– Что-то я не пойму, куда вы клоните.

– А ты прочисти мозги, сынок. Прочисти мозги.

“Сынок” – слово уменьшительное, ласковое. Так старик называл Купера.

– По-моему, они у меня ничем не засорены, – сказал Декстер.

– Знаешь, – дружелюбным тоном продолжал старик, – после Великой войны мы стали образовывать консорциумы и при выпуске займов выступали страховщиками, а деньги шли на строительство железных дорог и заводов; при этом мы не подписали с партнерами ни единого контракта, представляешь? Ни с руководством, которое мы давно и хорошо знали, ни даже с теми, кто выкупал у нас бонды для продажи населению. И закона, регулирующего такие транзакции, тогда тоже не было. Все строилось на взаимном доверии и хорошей репутации – ничего другого не требовалось. Что-что, а репутация у нас была! Моя работа и по сей день строится на доверии.

– Но мне же вы доверяете, – не выдержал Декстер. – И доказывали это много раз.

– Да, Декстер, я всецело тебе доверяю. Из тебя вышел бы прекрасный банкир. Настоящий деловой партнер.

За этими фразами крылось огорчение старика: сын Купер, его младший компаньон, несмотря на происхождение, имел мало шансов подняться выше.

– Я очень ценю твою проницательность, – продолжал старик. – Именно поэтому удивляюсь: как же ты сам не догадываешься, что твоя репутация… история твоего успеха… и есть главное препятствие.

Декстер напрягся: нужно перегруппироваться. Почему же он не предугадал такого поворота? А ведь он его предвидел, этот вариант первым пришел ему в голову. Но рассчитывал, что старик, с его влиянием, репутацией и независимостью, от такого аргумента просто отмахнется.

– Мне в голову не приходило, что вас волнует мнение сторонних людей, – проронил он.

– Лично меня не волнует, – возразил старик. – Но в бизнесе у меня нет выбора. Я знаю меру риска и черту не переступлю. Разве я утверждаю, что на сделку с тобой не пойдет ни один нью-йоркский банк? Нет, ничего подобного я не говорю. Есть банки, которые не придают большого значения репутации. Но мне-то это зачем? Зачем превращаться в банкира средней руки в фирме средней руки и всю жизнь доказывать, что ты стал честным человеком?

– Я стремлюсь совсем не к этому.

– Но если придерживаться этого курса, то большего тебе не добиться. На твоем месте я бы удовольствовался тем, что есть. Лучше признать бесчисленные преимущества твоего положения и сполна ими воспользоваться. А если пытаться все кардинально изменить на самой быстрине, то дело, скорее всего, кончится тем, что прежних козырей ты лишишься, а новых не получишь.

Совет Артура был, несомненно, мудр и неоспорим, но Декстер уже понял, что не сможет им воспользоваться. Что-то дрогнуло в его груди.

– Слишком дорого я заплатил за эти преимущества, – неожиданно для себя выпалил он. В сущности, признался, что у него руки запятнаны кровью.

Тесть приобнял Декстера и слегка сжал его плечи. От небольшой фигуры Берринджера веяло властностью, рядом с ним рослый, крепко сбитый Декстер казался воплощением молодости, гораздой на грубые ошибки.

– Все мы платим за свои преимущества, – многозначительно произнес старик. – В мире не сыскать человека, который не заплатил бы за них, включая, на мой взгляд, и священников. У каждого свои тайны, каждый по-своему платит за то, что занимается бизнесом. Мой бизнес – не исключение. И не заблуждайся, глядя на мраморные колонны, – у древних римлян все было точно так же, недаром они скармливали своих пленников львам. В стенах учреждений вроде моего творится много жестокостей, а закваской служит изрядная доза лицемерия.

У Декстера защипало глаза. Но не от ветра. Его до глубины души тронули слова Артура Берринджера о том, что они со стариком схожи. Но “жестокость” Артура, конечно же, совсем иного калибра, чем у Декстера, что бы тот о себе ни воображал. Говорил он, однако, с большим напором, и Декстер пожалел, что не видит лица тестя. Но для их разговора мрак был чрезвычайно кстати.

Под звуки оркестра они, не сговариваясь, зашагали назад, к клубу. Вот из тьмы проступила полупризрачная колоннада, из-за нее в оледеневший лунный пейзаж неслись приглушенные звуки веселья.

– Маловато написано о вероломстве пожилого возраста, – перекрывая вой ветра, задумчиво произнес старик. – Чтобы его избежать, Данте спустился в ад, да и на моих глазах многие, фигурально выражаясь, последовали его примеру. Терпение, Декстер. Зачастую войны меняют мир, создавая такие конфигурации, которые нам и не снились, а мы ведь всегда силимся заглянуть в будущее. Сейчас не время для дерзких поступков.

Слово “конфигурация” понравилось Декстеру. В войне определенно наступил перелом; сейчас происходит то, что старик предсказывал еще прошлой осенью. Но Декстер физически ощущал, что за минувшие недели и месяцы в нем скопилось недовольство, – значит, пора действовать. Любой шаг, даже неверный, все же лучше, чем бездействие.

Внутри, за шторами затемнения, топтался, нервно подкручивая усы, Джордж Портер.

– А я все думаю, куда вы подевались, – выпалил он, вглядываясь в их лица.

Но Декстер, занятый своими мыслями, и не думал его успокаивать. В тот вечер в клуб съехались все Берринджеры, кроме мальчиков: те остались в школе; в заполненном ресторане семейство заняло четыре стола. Декстера посадили рядом с Битси. Сидевший напротив Генри злобно зыркал на них. Не обращая на него внимания, Декстер стал расспрашивать Битси. Да, малыш уже плачет гораздо меньше. Нет, теперь она не так сильно расстраивается. Видя ее умиротворенность, Декстер заподозрил, что во время коктейля они с Джорджем нашли себе укромный уголок, благо в охотничьем клубе таких уголков не счесть. Декстер про них прекрасно знает еще с той поры, когда Гарриет привезла его в клуб в знак протеста против общепринятых правил. Шарм и толстая пачка банкнот обеспечивали доступ куда угодно, но только не в охотничий клуб “Рокау-эй”. В ту пору холодный прием со стороны старцев и их жеманных отпрысков только забавлял Декстера – какое ему до них дело? Плевал он на их холодный прием, на отказы стать распорядителем на его свадьбе (хотя тесть жутко злился), зато он заарканил девушку из их “стаи” и, развязно мотая рукой Гарриет, шагал с ней вдоль плавательного бассейна в поисках подходящего местечка для любовных игр. Коллективное осуждение лишь разжигало их пыл – так удар ножом по хрусталю вызывает чистый звон; этот звон слышался в кронах деревьев, от него вибрировал лунный свет, но парочка уже не замечала ничего. Они наслаждались блаженством супружеского совокупления во рву с песком на поле для гольфа, или за сараем с садовыми инструментами, или под стендом с фотографиями и призами, завоеванными на знаменитых скачках с препятствиями. А позже, уже на восьмом месяце беременности, Гарриет ублажала его под накрытым скатертью столом во время вручения призов победителям теннисных соревнований.

Теперь, однако, конфигурация изменилась. Табби и близнецов с самого начала радушно приняли в лоно семьи; Гарриет, блудную дочь, – тоже, даже подчеркнуто тепло: очень уж долго она странствовала. Только Декстер так и не вошел в этот круг. Родственники его возраста держались вполне дружелюбно; их жены, подвыпив, вовсю флиртовали с ним. Но старая гвардия относилась к нему с тупой ненавистью, вызванной главным образом скукой. Он уже слишком примелькался, его присутствие уже никого не шокировало, но старики его упорно ненавидели.

Грейди и другие юноши, которым вскоре предстояло отбыть в армию, вальсировали со своими матерями; те гордились отпрысками и волновались за них. А они, сверкая золотыми шевронами на отлично сидящей форме, уже чувствовали себя героями. Декстер решил поискать мистера Бонавентуру – он ведал кухней, и даже пуритане знали, что когда дело доходит до еды и напитков, без бразильца не обойтись, – чтобы выяснить, откуда ему поставляют говядину: теперь она продается только на черном рынке. Ростбиф был жестковат; Декстер знал, что может достать более качественный продукт, и, пока пуритане танцуют, хотел заключить эту скромную сделку. Но уже по дороге к обитой двери в кухню что-то в нем воспротивилось: опять?! Снова за свое! И многообещающая мысль о том, чтобы поспорить с мистером Бонавентурой насчет качества говядины, показалась крайне неудачной. Он стал противен сам себе, как тем старцам в клубе.

Посреди танцевального зала Декстер вдруг замер. Он понял, в чем загвоздка: любое действие лишь подтолкнет его к тому, чего он стремится избежать. То есть он буквально ничего не может поделать.

Тем не менее он чувствовал, что в этом открытии таится росток новых возможностей. По-видимому, поделать – идея не лучшая. Что, если попытаться изменить сделанное?

И тут Декстер увидел жену: она вышла из дамской гостиной. Он схватил Гарриет за руку и, к ее удивлению и удовольствию, потянул на переполненный танцпол. После ночи, которую он провел с дочкой Керригана, отношения между ним и Гарриет стали чуточку натянутыми. Отделаться от воспоминаний о той короткой романтической встрече оказалось непросто, особенно когда он неожиданно узнал, чья она дочь; но и забыть ее запах, вкус, бархатистость кожи он тоже не мог. Два дня спустя он снова наведался в тот сарай: надо было внимательно осмотреть бутылки и по ним определить, что за незваные гости там побывали. Однако, приехав на место событий той ночи – вот стол, печка, вот скомканный чулок на полу, – он непроизвольно прислонился к стене и запустил руку в ширинку. Больше он в сарай не заезжал. И не занимался любовными играми с Гарриет; к его удивлению, она хладнокровно восприняла это отклонение от правил. Теперь же, глядя, как она танцует в объятиях Бу-Бу, потерявшего сына, Декстер твердо решил возобновить привычные отношения с женой. Он прижимал ее к себе, вдыхал мускусный запах ее волос, ласкал ее стройные округлые бедра; казалось, они еще помнили ее детское увлечение верховой ездой, хотя Гарриет ее давно забросила.

– Помнишь, как мы с тобой тут раньше развлекались? – спросил он.

– Еще бы не помнить.

– Будем надеяться, у Табби с Грейди все будет иначе.

Он хотел пошутить, но почувствовал, что она напряглась:

– Ей всего шестнадцать.

– А тебе сколько было?

Когда они познакомились, она уже рассталась с девственностью. Декстеру тогда в голову не пришло выспрашивать: когда, с кем? Не исключено, что с Бу-Бу, он на десять лет старше Гарриет. Посватайся он к ней, она охотно выскочила бы за него: еще бы, чемпион по игре в поло! Но она была страшная сумасбродка и вдобавок слишком молодая. Даже такой отец, как старик Берринджер, не мог ее унять. В ту пору такие отцы были у всех.

– Мальчики хорошо держатся, – примирительно сказал он.

– Они хорошие мальчики, – сказала она. – Ты их недооцениваешь.

– Буду дооценивать, – пошутил он.

– Правда?

Он ощущал возле уха ее теплое дыхание и понял: сегодня будет ночь любви. События в лодочном сарае отлетели куда-то далеко. Но полностью не стерлись.

– Если тебя это порадует.

– Еще как порадует.

В завершение оркестр заиграл “Мандарин” из не очень удачной кинокартины с Дороти Ламур в главной роли. Сбившись в кучки, кланы осторожно, на ощупь потянулись во тьму. А наутро старик Берринджер, Купер с женой Маршей и дочерьми – обычными девушками, незаметно трудившимися в тени славы брата, – поедут на Пенсильванский вокзал провожать Грейди. Остальные попрощались дома.

Декстер вышел из клуба вместе с Джорджем Портером; он приобнял доктора за плечи, чтобы развеять его тревогу: Портера явно насторожили дружеские беседы Декстера со стариком-тестем. Довольно глупо с его стороны, они же не первый день знакомы.

За последние недели Грейди вроде бы стал выше ростом и уже не смотрел на Декстера снизу вверх. В лунном свете поблескивали латунные пуговицы на форменном кителе. Декстер пожал племяннику руку и ощутил ком в горле. Он не сомневался, что Грейди выживет, но тут его внезапно охватило мрачное предчувствие: он больше никогда не увидит Грейди живым.

Табата бросилась Грейди на шею, зарыдала и повисла на нем. Декстер нерешительно топтался рядом: он опасался, что такое публичное выражение чувств сочтут неприличным. Но его теща лишь проговорила напряженным голосом:

– Они всегда были очень близки.

При лунном свете Декстер вгляделся в ее лицо. Не может быть! Под покровом темноты из глаз Бет Берринджер, очень скупой на выражение чувств, текли непослушные слезы, предательски сверкая в сетке морщин.

– Солнышко, Грейди нужно и с другими попрощаться, – мягко упрекнула Гарриет, оттаскивая дочь от кузена.

Табби бросилась к Декстеру, он обхватил ее обеими руками.

– Шшш, Табби, кисонька моя. Ну-ну, успокойся. Все будет хорошо.

– Так, как сейчас, уже не будет. Никогда.

– Грейди вернется живым и здоровым. Обещаю.

Она отпрянула и пристально взглянула ему в лицо.

– Этого, папа, ты обещать не можешь.

А ведь она права; он ляпнул “обещаю”, только чтобы ее успокоить.

– Я сказал “обещаю”, потому что я в это верю. И совершенно не волнуюсь за Грейди Берринджера. Волнение – ноль.

Он нес чушь, но чувствовал, что его слова пусть немного, но умиротворяют дочку, – будто ее сердце потихоньку успокаивается в его собственной грудной клетке. Он ощущал родство их плоти, запаха, движений. Она целиком была – его. А он – ее.

Гарриет обняла близнецов за плечи и первой направилась к “кадиллаку”. Не выпуская Табби из объятий, Декстер последовал за ними. Никто не проронил ни слова, слышался лишь хруст гравия под ногами. Декстер по-прежнему прижимал к себе исстрадавшуюся дочь и вдруг понял, что ему надо предпринять.

Глава 21

Анна часто вспоминала, каких усилий ей стоило подняться по трапу после решающего – и удачного! – погружения. В кино это был бы завершающий кадр, он обещал бы зрителям, что вопреки всему Анна завоюет, в конце концов, уважение сурового лейтенанта. На самом деле теперь она нравилась ему еще меньше, чем прежде. Своих практикантов он называл “парни”, “мужики” или “джентльмены”. Когда мимо шла Анна, он замолкал, словно при виде черной кошки. Анна понимала, что у нее есть только один способ угодить Акселу – бросить водолазное дело навсегда; он ни разу не дал ей повода остаться.

Со дня испытаний на пригодность прошло больше двух недель, но за все это время Анна вообще не спускалась под воду. Зато мужчины спускались часто, Баскомб и Марл работали вместе: латали корпус затонувшего эсминца союзных сил. Анна формально числилась такелажницей; то есть ее специальность – поднимать затонувшие объекты. “Нормандию” попытались спасти, но она перевернулась и пошла на дно у пирса номер 88; примерно то же случилось с немецким флотом в Скапа-Флоу. Но в заливе Уоллабаут никаких затонувших судов нет; зато там есть несколько тысяч рельсовых шпал: десять лет назад они скатились с баржи в воду залива и теперь мешали проходу судов с низкой осадкой. Поднимать эти шпалы было поручено – кроме Анны – самым дюжим и наименее ловким практикантам, к примеру, таким, как Савино: в день экзамена на пригодность к водолазному делу он умудрился продырявить гвоздем свой скафандр. Латать дырку было тоже приказано Анне; Савино тем временем отправили в тренировочный бассейн – учиться технике сварочных работ под водой. Его и там преследовали неудачи: двумя днями раньше он наткнулся на угол стального листа, который ему следовало приварить, и вдобавок вдребезги разбил иллюминатор в шлеме. Пришлось срочно поднимать Савино на поверхность, в операции участвовал опекавший его Марл; поначалу казалось, что Савино в полном порядке, разве что из-за перепада давления у него слегка кровоточат уши и нос. Но в рекомпрессионной камере он вдруг упал без сознания. Лейтенант Аксел заподозрил кессонную болезнь: он предположил, что Савино набрал полную грудь воздуха и уже не выдыхал, пока его не подняли на поверхность. Окружающее давление тем временем падало, а давление воздуха в его легких соответственно росло, и кончилось тем, что пузырек воздуха пробился в его кровоток. Поблуждав по венам и артериям, он в конце концов застрял в чересчур узком для него кровеносном сосуде, который питал кровью мозг Савино. Кессонная болезнь часто приводит к смерти, однако Савино выжил. Но к работе еще не вернулся.

Почти целый день Анна чистила фильтры из люфы, которые использовались в маслоуловителях на всех десяти воздушных компрессорах. Как правило, ей поручали задания, очень похожие на работу по дому: заделывать резиновым клеем дыры в скафандрах; натирать копытным жиром кожаные уплотнители в шлемах; разъединять давно слипшиеся шланги. Ей казалось, что теперь фронту от нее еще меньше пользы, чем когда она работала в измерительном цеху: там ей хотя бы давали важные поручения, посылали в разные концы верфи. Теперь же, когда смена заканчивается и надо переодеваться в повседневную одежду, Анну снова захлестывает знакомое необоримое чувство безнадежности: она действительно слабая. Она ведь и вправду испытывает слабость. Таскать со дна тяжеленные шпалы ей не по силам; лейтенант Аксел правильно сделал, что отстранил ее от этой работы. Такая не свойственная ей слабохарактерность смягчала острое чувство несправедливости; ощущение, что она большего и недостойна, почему-то уязвляло не так сильно, как несправедливость. В сознании Анны возник ее новый образ: она – девушка хрупкая и неуверенная в себе, вроде замужних работниц в цеху. Но разом вспыхнувшая ярость мгновенно испепелила этот образ, словно чучело. Как же она ненавидит лейтенанта Аксела! Как мечтает, чтобы он исчез. Ненависть придавала Анне сил. Но ей приходилось подавлять свой гнев, гасить его, хотя при этом ей казалось, что она пьет щелочь. За малейший проступок ее можно вычеркнуть из группы. И лейтенант праздновал бы победу.

Больше всего она любила, когда в корпус 569 наезжало начальство. В присутствии флотских офицеров высокого ранга лейтенант Аксел заметно конфузился, демонстрировал почтение к вышестоящим, а его прихвостень Кац от благоговения терял дар речи. В таком подавленном состоянии им было уже не до Анны. Но – только в этих случаях.

Выйдя из проходной, Анна по сложившемуся обычаю вместе с другими водолазами направилась в “Овальный бар”. Стараниями Баскомба и она, и Марл стали полноправными членами группы. Как-то, вскоре после зачетного погружения, Анна вышла из проходной на Сэндз-стрит, и к ней вдруг подошла невеста Баскомба:

– Баски хочет, чтобы я ходила в бар вместе с ребятами, – чуть гнусаво начала она, – но ты ведь тоже пойдешь, правда? Неохота мне сидеть с парнями одной.

В тот вечер все жаждали подробно расспросить Марла про кессонную болезнь, ведь он был в рекомпрессионной камере вместе с Савино. Когда Савино потерял сознание, рассказывал Марл, лейтенант Аксел увеличил давление до 120 фунтов – это соответствует глубине почти в 300 футов, – в надежде, что пузырек воздуха проскочит в сосуд и растворится в крови Савино. Внезапно в руке лейтенанта взорвалась авторучка, забрызгав синими чернилами их обоих. Марл поднял ноги Савино повыше и удерживал их в этом положении, а лейтенант Аксел массировал ему кисти рук и ступни ног, чтобы усилить приток крови в мозг.

– Он не умолкал ни на минуту, – рассказывал Марл, пока они запивали пивом бесплатную еду: таким способом бар заманивал к себе моряков. – Все будет хорошо, сынок, говорит, и я тебе скажу, откуда я это знаю. Если бы тебе грозила смерть, ты бы уже давно отдал концы.

– Вот-вот, классический Аксел, – буркнул Баскомб, потягивая кока-колу.

– Так наездник успокаивает лошадь. Но Савино-то лежит без чувств. А тот гнет свое: “Когда-нибудь расскажешь детишкам, как ты рисковал жизнью, чтобы им не пришлось в воскресенье жрать на обед водоросли и кислую капусту”.

– По-моему, тут он чуток перегнул палку.

– А все-таки он его оживил. У меня на глазах. Но этот пессимист вряд ли поверит, – сказал Марл, покосившись на Баскомба.

Спустя сорок пять минут Савино пришел в сознание. Еще пять часов ушло на то, чтобы снизить давление в камере. В конце концов, уже за полночь, Савино самостоятельно влез в ожидавшую его карету скорой помощи.

– Удивляюсь, что на этот раз Аксел не расплылся в ухмылке, – проворчал Баскомб. – Ему же с самого начала смерть как хотелось выглядеть героем.

– Тут уже не до игрушек, – сказал Марл. – Если у Аксе-ла погибнет водолаз, его карьере крышка.

– Ба, горе-то какое.

Марл молча покачал головой. Они с Баскомбом частенько резко расходились во мнениях и все равно были неразлучны. Баскомба не очень-то привечали в семье Руби; ее отец считал его человеком никчемным и даже отказывался пожимать ему руку. По воскресеньям Баскомб обычно ездил в Гарлем и ужинал вместе с Марлом и его родителями.

Анна села на трамвай вместе с Руби и Баскомбом. Баскомб провожал Руби аж до Сансет-парка; Руби жила там в родительском доме, на втором этаже, на первом они держали бакалейную лавку. Потом он возвращался к себе, в съемную меблированную комнату недалеко от верфи; дорога домой занимала полтора часа. Они скрывали, что обручились: Баскомбу надо было добиться, чтобы отец Руби изменил свое мнение о нем.

Анна сошла на Атлантик-авеню. За весь день, с самого утра она впервые осталась одна, но одиночество, которое терзало ее несколько недель назад, уже не имело над ней прежней власти. Она была поглощена своими мыслями. Прихватив вечернюю газету и еще не вскрытую почту, она села за кухонный стол и задумалась о Декстере Стайлзе. На работе она его вспоминала редко – будто морпехи не пропускали его на верфь. Но дома она не могла отделаться от мысли: Декстер точно знает, что произошло с ее отцом. Причем он предостерегал Анну, даже прямо предупреждал, что не надо ей совать нос в эти дела.

Она открыла окно, выходившее на пожарную лестницу, и выбралась наружу, на стылый зимний воздух. Попыталась представить себе отца – мысленно увидеть его, как увидела бы любого другого человека, не имеющего к ней никакого отношения. Из вечера в вечер он сидел здесь, где теперь сидит она, курил и смотрел вниз, на улицу. И думал – о чем? Анна проводила с ним много времени, но понятия не имела, о чем он думал. Как будто само сознание, что она – его дочь, полностью ослепляло ее, и любой человек – да все вокруг – видели и знали его другим, таким, каким ей не дано было знать.

Что-то должно случиться; ее отношения с Декстером Стайлзом еще не закончились. От предчувствия неизбежности их новой встречи у Анны голова пошла кругом, и она разом забыла про отца. Ей нужен Декстер Стайлз, но не гангстер, а любовник. Пошлость той сцены и места, в котором она очутилась, уже почти стерлась из памяти, остались лишь ощущения. Порой она жалела, что сказала ему, кто она на самом деле: очень уж ей не хотелось его потерять. Анна вернулась домой, вымылась и легла, так и не вскрыв материнского письма. В полной тьме она предалась воспоминаниям о Декстере Стайлзе.

Он всерьез ей угрожал? Или всего лишь предостерегал?

Два дня спустя Анне было велено явиться на баржу в водолазном костюме – помогать Маджорне. Такое поручение она получила уже во второй раз, и опять – без спуска под воду. Но в основном она целыми днями либо работала в помещении, либо изнывала от безделья на Вест-Стрит пирсе и потому обрадовалась, что побудет возле открытой воды.

Она внимательно смотрела на цепочку появлявшихся на поверхности пузырей: по ним можно было судить, как у Маджорне проходит спуск, и вдруг под лучами солнца Уоллабаут-Бей вспыхнул, точно газовая горелка.

– Керриган! Проснись! – окликнул ее Кац. Он на маленькой моторке неторопливо обходил нос баржи.

Наконец-то Анна понадобилась. Один из помощников подошел к ней, и они вместе перетащили в моторку ящик с ее подводным обмундированием; под его тяжестью лодка заходила ходуном. Кац повел моторку сквозь ледяную кашу и попутно объяснил, что на линкоре, который из сухого дока номер 6 только что спустили на воду у пирса Джей, заклинило “винт”, как тогда называли двигатель. Суда союзников не имели опознавательных знаков, но Анна не зря столько раз доставляла документы в кабинет начальника верфи: она сразу поняла, что речь идет о “Южной Дакоте”, корабле военно-морских сил США; в целях безопасности газеты называли его “Линкор Икс”. В сражении при Санта-Крус он сбил двадцать шесть японских самолетов. Линкор поражал своими размерами, рядом с ним все словно бы съеживалось, даже поворотный кран с уравновешенной стрелой казался меньше обычного. Савино и Грольер уже подбежали к маховому колесу воздушного компрессора на краю пирса Джей. После того случая с кессонной болезнью Савино был временно отстранен от подводных работ; Грольер утром уже спускался на дно и еще не успел полностью переодеться. Анне было поручено осмотреть четыре двигателя линкора, найти место поломки, сразу вернуться на баржу и доложить, что именно нужно сделать. И тогда Грольер – он недавно освоил газосварку – спустится и займется ремонтом.

– Можно мне заняться ремонтом? Я же умею, – вызвалась Анна, мысленно упрекая себя за излишний пыл.

– Вам разрешили спуститься только потому, что больше некому, – отрезал Кац.

Анна вспыхнула:

– Я спрашивала не про это.

– Делайте, что вам говорят.

Для спуска уже был готов помост – платформа на веревках. Когда вода сомкнулась над Анной, она снова испытала ощущение невесомости. Даже с подветренного борта чувствовалась мощная тяга печально известных подводных течений Ист-Ривер. Сквозь длинные, напоминавшие пальмовые листья блики света Анна опускалась вдоль громадного корпуса линкора все ниже. Сам гигантский размер судна говорил о совсем не мирной чудовищной мощи. Анне захотелось потрогать корабль. Уцепившись за одну из веревок, она всем телом качнулась к его корпусу и приложила к обшивке руку в рукавице; платформа тем временем опускалась все ниже. Тело Анны покрылось гусиной кожей. Ей почудилось, что линкор насторожился, ожил. От него исходил негромкий гул, и сквозь ее пальцы гул этот поднимался по руке все выше – то была вибрация от тысяч душ, кишевших внутри гиганта. Он походил на лежащий на боку небоскреб.

В конце концов, близ кормы по правому борту она разглядела гребной винт и просигналила Кацу: нашла. Чтобы помочь ей маневрировать в воде, сверху спустили лини, с их помощью она подплыла к винту диаметром в пятнадцать футов; своими изгибами лопасти напоминали нутро морской раковины. Рукой в трехпалой рукавице Анна провела по краю каждой лопасти до центрального кольца – все пять лопастей крепились на нем. Все чисто. Осторожно, стараясь не запутать лини, она оплыла винт и добралась до вала, соединявшего винт с двигателем. Потом добралась до винта по правому борту в носовой части судна и проделала то же самое. У этого винта лопастей оказалось не пять, а четыре. И тоже – все чисто. Затем Анна ухватилась за переднюю кромку плоского руля поворота (руль напоминал стальную дверь в банковское хранилище), с его помощью она переместилась клевому борту, обращенному к реке. И тут же ощутила напор подводных течений Ист-Ривер и волн от проходящих судов. В носовой части по левому борту она и обнаружила поломку: канат толщиной с ее руку намотался на лопасти винта. Мотню эту скрепляла болтавшаяся несколькими футами ниже шпала, черт бы ее побрал! Она-то и мешала канату расплестись.

Спасательный конец дернулся: это Кац. Анна дернула конец в ответ. Теперь ей надо подниматься наверх, а Грольер с помощью газовой горелки срежет намотавшийся на винт канат. Но какой смысл подниматься? Не лучше ли вручную перепилить канат, у нее же в сумке с инструментами есть ножовка, подумала Анна и решила остаться, хотя отлично сознавала, что решение это неверное. Но прежде она неукоснительно соблюдала правила, и что было толку? Ноль. Она прошла все испытания, а результат – ноль. Вот она и отчаялась, перестала верить, что хорошее поведение и старания угодить оцениваются по заслугам. Так почему бы не воспользоваться удобным случаем, раз уж он подвернулся?

Анна двинулась вокруг опутанных лопастей, время от времени дергая канат. Самый тугой узел был ближе к центру винта, на двух почти диаметрально расположенных лопастях образовалась восьмерка. Анна достала ножовку и принялась пилить волокна каната. Работа продвигалась медленно. Кац снова просигналил, потом еще раз. Она тоже дважды дергала конец в ответ: у меня все в порядке, – и продолжала работать.

Кац просигналил, что посылает ей грифельную доску, Анна повторила сигнал, но переходить к правому борту, чтобы написать ответ, не стала. Как только они прочтут, что она тут обнаружила, ей прикажут немедленно подниматься на поверхность, а там добра не жди. Не лучше ли остаться здесь и закончить начатое? В подводном сумраке Анна, как одержимая, пилила и пилила, точно вор, торопящийся вскрыть сейф, пока не прозвучал сигнал тревоги; при этом она сознавала, что ее угрюмое упорство порождено больным самолюбием, и такое поведение добра не сулит. Но ей уже было все равно. В месте распила веревка натягивалась все туже; Анна чувствовала, что чем меньше остается целых прядей, тем сильнее в них напряжение; вдруг пряди, еще не тронутые ножовкой, завибрировали, точно скрипичные струны. И канат разом лопнул. Звук был настолько громкий, что, несмотря на шипение воздушного шланга, Анна его услышала. Два перепиленных конца повисли в сумрачной глуби; похожие на щупальца пеньковые пряди лениво покачивались в воде. Анна вскарабкалась на винт и стала дергать канат в разных местах, чтобы перераспределить слабину. От напряжения у нее закружилась голова. Внезапно канат начал плавно разматываться, и под тяжестью шпалы два освободившихся конца стали неспешно отплывать от лопастей винта. И вдруг весь канат обвалился в воду и почти сразу, изящно извиваясь и трепеща, канул в подводную тьму.

Теперь деваться некуда: надо подниматься на баржу; при этой мысли Анна впервые почувствовала раскаяние. Ее скромный успех, вполне доступный Грольеру с его газовой горелкой, мгновенно поблек на фоне чудовищного нарушения правил. Хотя платформа еще не причалила к пирсу, Анна уже видела ярко алевший шрам на верхней губе Каца.

– Все, – выпалила она и судорожно сглотнула. – Все уже сделано.

– Что ты, мать твою, о себе вообразила? Я отправил тебе доску, а ты плевать на нее хотела!

Анна почуяла, что из ее скафандра поднимается какой-то звериный, аммиачный запах. Запах страха.

– Простите меня, – пробормотала она.

Но Кац, похоже, разъярился не на шутку.

– Погоди, сука паршивая, я все доложу лейтенанту! – набычившись, заорал он так, что блеснули золотые пломбы в коренных зубах и запахло вареной колбасой. – Он тебе задаст жару – искры из глаз посыплются.

Кац готов был ее убить; его так и подмывало ее пристукнуть. Держась за канаты платформы, Анна откинулась назад.

– Падает! – заорал кто-то. – Держи ее, держи!

У нее уже не было сил устоять под тяжестью намокшего скафандра; левая рукавица соскользнула с каната, и Анна, точно подрубленное дерево, навзничь повалилась в воду; она чувствовала, что сила тяжести влечет ее на дно головой вниз, но не могла остановить падение. Небесный свод в иллюминаторе покосился, и Анна вроде бы жутко закричала. А может, то кричал Кац.

И вдруг движение прекратилось, она повисла на месте. В последний миг Кац ухватил ее спасательный конец и остановил падение, пока подошвы ее ботов не оторвались от платформы. Анна замерла, пытаясь устоять на месте. Если ее боты соскользнут с края платформы, то под тяжестью скафандра она камнем полетит прямо на дно залива, а если Кац ее не отпустит, она и его за собой утащит. Спасательный конец был прикреплен зажимами к затылочной части шлема, а спереди – к нагруднику, посредством продетого в петли шнура. Осторожно, боясь опять опрокинуться, Анна подняла руку в трехпалой рукавице и попыталась открыть иллюминатор.

– Ни-ни! Не двигайся, – где-то над ней прохрипел Кац.

И дрожащими от напряжения руками стал осторожно тянуть спасательный конец к себе, стараясь вернуть Анну со всем ее снаряжением – весом ни много ни мало в 320 фунтов – в вертикальное положение. По его лицу струился пот, но Кац неотрывно смотрел Анне в глаза, как будто их зрительный контакт был залогом успеха. Она изо всех сил старалась не согнуться – иначе все пошло бы насмарку, – отчего адски заболела спина. Анна опасалась, что ее вырвет прямо в шлем. Ей очень хотелось закрыть глаза, но важно было поддерживать с Кацем зрительный контакт. Медленно, очень медленно вес ее скафандра, повинуясь закону тяготения, стал перемещаться назад к ботам. Наконец она согнула колени, качнулась вперед и вот-вот рухнула бы на платформу лицом вниз, но Кац подхватил ее, поставил на ноги и осторожно повел на пирс.

Савино и Грольер подвели ее к скамье и отвинтили шлем. Анна склонилась к коленям: она опасалась, что ее стошнит. Все молчали. Если бы Анна свалилась в ледяной залив с открытым иллюминатором, она наверняка захлебнулась бы, прежде чем они подняли ее на поверхность. Она смотрела на серые дождевые тучи; пока она была на глубине, они заволокли все небо. С одной стороны, ничего страшного не случилось: она уже здесь, наверху, все хорошо. Но не исключено, что она снова может упасть.

Кац стоял поодаль. Он обеими руками пригладил волосы, покачал головой, потом направился к мостику: перекинуться словом с вахтенным. Грольер и Савино сняли с Анны пояс, нагрудник и боты. Она жадно ловила знакомые звуки верфи: тарахтенье движков, шум разнообразной техники, крики людей, – как будто они могли удержать ее от падения.

Через некоторое время Кац вернулся, и они вдвоем принялись втаскивать водолазное оборудование в кузов грузовика. Когда Анна складывала маховые колеса воздушного компрессора, по корабельному трапу спустились три морских офицера в синих двубортных шинелях с позолоченными пуговицами и золотыми эполетами.

Старший по званию офицер был высокого роста и выглядел очень элегантно; даже его темные с проседью волосы под жесткой синей фуражкой с золотым галуном казались тщательно причесанными.

– Хочу лично поблагодарить вас, господа… и вас, мэм, – сказал он, пожимая каждому руку и не выказывая ни малейшего удивления при виде Анны. – Отлично сработано, мистер Кац. Отлично и эффективно.

Кац без малейшего энтузиазма выслушал похвалу, можно было подумать, что она его больно задела. Пошел мокрый снег, но Анна ничего не замечала, она во все глаза смотрела на офицеров. Они ведь сошли с того самого корабля-небоскреба; потом они поведут его в бой. Под водой, трогая его корпус, она ощутила его мощный пульс и впервые непосредственно соприкоснулась с войной.

Когда офицеры уехали, небо вновь заволокло тучами. Анна успокоилась, но Кац был мрачен и растерян. Он рассеянно взглянул на нее, и она, неожиданно для себя, улыбнулась ему. Кац неуверенно улыбнулся в ответ. Они сообща подняли компрессор и втащили в кузов грузовика.

Под руку с Руби Анна переходила Нейви-стрит и вдруг возле “Бара Ричарда” увидела “кадиллак” Декстера Стайлза.

– Извините, пожалуйста, – сказала она товаркам. – Мне надо кое с кем поговорить.

Ей не хотелось знакомить их с Декстером Стайлзом, не хотелось, чтобы они видели его. Под их любопытными взглядами она пересекла Сэндз-стрит. Декстер Стайлз вышел из машины и открыл перед ней правую дверь. В салоне знакомо пахло кожей.

Едва он сел рядом, она почувствовала в нем перемену: он был непривычно молчалив. На фоне его кожи чуть пробившаяся щетина казалась седой. Он отъехал от тротуара и осторожно повел “кадиллак” через толпу моряков и рабочих. Сквозь ветровое стекло Анна с тоской смотрела на товарок по цеху. Всего минуту назад она была с ними, хохотала вместе с подружками. Ей показалось, будто она упала в колодец и полетела в какое-то унылое, похожее на пещеру место.

Целый квартал они проехали молча.

– Он умер, – проговорила она. – Да?

– Да.

Она сглотнула.

– Где?

– Могу выяснить.

Она не сводила глаз с дворников: они мотались по ветровому стеклу, и под ними огни светофоров превращались в вязкий цветной сироп. Звериная тяга Анны к Декстеру Стайлзу не угасла, еще жива была энергия горячки, не имевшая никакого отношения к сидящему рядом мужчине. Это был другой человек, хладнокровный и замкнутый. А вот Анна действительно переменилась. Она вернулась к себе самой. Ощущение было такое, будто после долгой бестолковой езды она наконец попала в знакомое место.

– Ну, так давай! – воскликнула она. – Выясняй! Чего ты ждешь?

На Нейви-стрит он подъехал к тротуару; у обочины – ни единой машины. Прямо у своего окна Анна увидела кирпичную стену верфи.

– Тебе понадобится твой скафандр, – искоса глядя на Анну, произнес он.

– Мне… Что?

Чушь какая-то. Когда до нее дошел смысл его слов, она рванулась, норовя вцепиться ему в лицо.

Декстер Стайлз ловко перехватил ее руки; чувствовалось, что ему не впервой обезоруживать противников.

– Ты это кончай, – вполголоса бросил он. – Не то я даже пальцем не шевельну.

Она отшвырнула Декстера к его дверце и нечаянно царапнула ему висок. Показалась кровь. Анна ощутила его дыхание, такое знакомое, и в ней проснулось желание. Сквозь его пальто она чувствовала, как бьется его сердце. Их лица почти соприкасались; вот-вот он ее поцелует. Ей до смерти хотелось, чтобы поцеловал. В то же время она сознавала, что готова его укусить, – готова пинать ногами, царапаться и орать во все горло.

Он, должно быть, это понял и, ухватив Анну за запястья, стал медленно отпихивать ее от себя.

– Да или нет, – бросил он.

Она перевела дух.

– Все не так просто, – наконец пробормотала она. – Для подводных работ нужна лодка и куча оборудования.

Не выпуская ее рук, он мотнул головой в сторону стены:

– Сколько ты сможешь оттуда вынести?

– Не знаю. Сколько-то смогу.

– Все, что тебе не под силу, вынесу я.

Его самоуверенность задела ее:

– Ишь, какой силач нашелся! Лодка нужна. Воздушный компрессор. Шланги. Трап для спуска под воду.

– Лодка – проще всего. Остальное достанут мои люди.

– Твои люди могут почти все, да?

– Почти.

– Нам еще один водолаз нужен, – сказала Анна. – Обычно работают еще два, но нам и одного хватит.

Он предостерегающе зыркнул на нее и отпустил ее руки.

– У тебя кто-нибудь есть на примете?

Анна попыталась представить себе, как отнесется к такому предложению Баскомб.

– Есть, но он неприятностей не любит.

– А кто их любит…

Они оценивающе посмотрели друг на друга. Все же сейчас они занимаются общим делом.

– Насколько это опасно? Спускаться под воду в незнакомом месте? – спросил он.

– Не знаю. Да мне все равно.

Ей вспомнилось, как она висела над водой под накренившимся небосводом в полной уверенности, что вот-вот камнем упадет на дно залива. Теперь ей казалось, что она все-таки упала, но выжила.

– А мне не все равно, – проронил Декстер.

Глава 22

Двадцать пятого февраля капитан Киттредж, верный сгоряча данному слову, на восемь дней раньше срока привел “Элизабет Симэн” в Кейптаун; средняя скорость судна составляла двенадцать узлов. На капитанском мостике Киттредж выглядел очень колоритно: светловолосый, с изящными руками патриция; порой “Элизабет Симэн” казалась Эдди яхтой вроде тех, что собирались перед регатой в южной части залива Лонг-Айленд, и он любовался ими с пирсов Бронкса: летом вместе с другими мальчишками из приюта для беспризорных он ходил туда купаться. Киттредж напоминал ему молодых людей, которых он когда-то видел в Центральном парке; с теннисными ракетками и хлыстами для верховой езды в руках, они шагали к выходу, подшучивая друг над другом. Ну и везунчик этот капитан, думал Эдди, такого везенья хватило бы, небось, на все пятьдесят шесть человек команды.

За несколько дней до того, как на горизонте появилась земля, всех охватила тоска по родине, и замыслы, связанные с морем, сменились туманным предвкушением невесть чего. Фармингдейл убрал с глаз долой кукол из пакли и взял моду то и дело заводить свои часы; Эдди был уверен, что пружина в конце концов лопнет. Но вот из кладовой достали швартовы и подняли боны, готовясь к разгрузке.

По истечению карантина “Элизабет Симэн” направилась в Тейбл-Харбор, чтобы выгрузить алюминиевую руду и пополнить запас свежих продуктов и воды. У моряков порт Кейптаун пользовался особой любовью, и на закате все, кроме вахтенных, со всех ног рванули с корабля. Те, кто хотел что-то купить или продать, а также канонеры двинулись в Малайский квартал, хотя портовый чиновник недвусмысленно предостерегал моряков от контактов с тамошними шлюхами. Пьянчуги вроде Фармингдейла поспешно направились в самые дешевые кабаки, чтобы накачаться джином. Иное дело морские офицеры: в порту они – белая кость. Начальника вооруженной охраны лейтенанта Розена и его подчиненного, младшего лейтенанта Уикоффа, возле трапа уже ждала машина: их пригласили в частный дом на торжественный ужин. Курсанты академии торгового флота Роджер и Стэнли, начищенные и наглаженные, с тоской наблюдали, как расхватывают и увозят офицеров. Слишком неопытные, чтобы пойти по борделям, они не могли взять в толк, куда бы им пойти, не опасаясь каких-нибудь неприятных сюрпризов. Эдди пообещал, что до отплытия непременно сводит их в ночной клуб.

Радистам в порту особо делать нечего, и они, как правило, сразу исчезают из виду, но Спаркс решил остаться на судне.

– А какого хрена мне топать в Кейптаун? – буркнул он.

Эдди решил, что за компанию с ним тоже заночует на судне.

– Большая радость: ковылять на этой проклятой ноге и твердить: “Очень вам благодарен, но мне бы стаканчик молока”. А их знаменитой Столовой, чтоб ее, горой я могу любоваться из своего иллюминатора – вон она, видишь? И не надо никуда топать – изображать из себя туриста. И радио будет работать так, как Господь его задумал.

Уже много недель они не слышали новостей: радио было отключено, а тут приглушенные голоса дикторов Би-Би-Си сообщают в основном хорошие новости: в Тунисе хваленые танки Роммеля поспешно удирают с поля боя; русские наступают на Краков; войска союзников окружают Мессину.

– Слышь, третий, а все-таки мы эту треклятую войну выигрываем. Что скажешь? – спросил Спаркс.

– Да кто их разберет, с ихним выговором, – отозвался Эдди. – Они заявят, что я уже помер, а я решу, что слушаю хорошие новости.

Спаркс с презрительной миной откинулся на спинку стула.

– Знаешь, третий, я бы в жизни не подумал, что тебе вынь да положь шикарный акцент.

Эдди вспомнилась режущая ухо отрывистая речь боцмана.

– Яи сам бы не подумал.

Он побежал вниз, в камбуз: надо же вернуть чашку Спаркса. В камбузе – ни души. Только боцман в полном одиночестве пил кофе и читал книгу. Завидев Эдди, он встал, вместо закладки сунул между страницами два пальца и захлопнул книгу. Эдди тоже не ожидал такой встречи.

– Удивляюсь, что вы, боцман, не сошли на берег вместе со всеми, – сказал он.

– Какой именно из мыслимых поводов вызвал у вас удивление, третий? – помрачнев, осведомился боцман.

Он явно не рассчитывал увидеть на борту еще кого-то, и настроение у него разом испортилось.

– Мы с вами ведь уже плавали на одном судне, – напомнил Эдди, – и вы тогда сходили на берег при каждом удобном случае.

– Как и вы, третий, если память меня не подводит, – парировал боцман. – Вероятно, ваши привычки изменились в результате вашего головокружительного взлета по служебной лестнице. Заметьте, впрочем: это всего лишь мое предположение. Мне нет дела до того, чем вы занимаетесь – или не занимаетесь – в свободное время, равно как и вас не касается, чем в свободное время занимаюсь я.

– Не кипятитесь, – проронил Эдди. – Я просто поддерживаю разговор.

Не вынимая пальцев из книги, боцман скептически посмотрел на него. Эдди обратил внимание на его ярко-розовые ладони, особенно заметные по контрасту с лоснящейся иссиня-черной кожей. Прежде, когда он работал под началом боцмана, его завораживали эти неожиданные розовые вспышки, напоминавшие трепетанье крыльев.

– Согласен, умение поддержать разговор порой пригождается, – заметил боцман. – Однако в данном случае этот аргумент представляется мне фарисейским по одной простой причине: он игнорирует нашу неизменно глубокую неприязнь друг к другу. Поддержание разговора, если можно так выразиться, не для нас. Ipso post facto[41], ваше утверждение невозможно принять всерьез.

– Вы так со всеми разговариваете?

– С какой целью вы задаете этот вопрос, третий помощник? – неожиданно вскипел боцман и воздел к небу руки, отчего книга немедленно захлопнулась. – То был риторический вопрос или прикажете понимать вас буквально?

– Буквально, – ответил Эдди, не вполне понимая разницу.

– Что ж, прекрасно. Вы, третий, склонны воспринимать все буквально, и я дам вам буквальный ответ, причем, если позволите, с укрепляющей дух искренностью.

Боцман шагнул поближе и понизил голос.

– Со всеми прочими я так не говорю. В отличие от вас, люди, чей уровень интеллектуального развития не сопоставим с моим, обычно не стремятся к регулярному общению по широкому кругу тем. Признаться, мотивы вашей настойчивости для меня непостижимы. Я, разумеется, мог бы высказать кое-какие предположения, но зачем? Это дело бесполезное, во-первых, потому, что тогда можно было бы подумать, будто между вашей и моей внутренней жизнью есть толика сходства (в чем я очень сомневаюсь), – а во-вторых, по другой причине: это означало бы, что меня в какой-то степени интересует, что именно движет вами, третий, и какие у вас побудительные мотивы. Но чего нет, того нет.

Эдди давно потерял нить его рассуждений, но понимал, что боцман его оскорбляет. Кровь бросилась ему в лицо.

– Что ж, прекрасно, – сказал он. – Спокойной ночи.

Он повернулся и вышел из камбуза; боцман этого явно не ожидал, и его удивленная мина пусть слабо, но все-таки утешила Эдди. Он чувствовал себя, как побитый пес, но сознавал, что виноват сам. Зачем он вообще прицепился к боцману? Он и сам не знал.

На следующий день он сошел на берег вместе с курсантами, и они отправились осматривать Кейптаун. Эдди не ожидал увидеть такой большой город, подобострастно пригнувшийся под землистым взглядом Столовой горы. Курсанты накупили шоколадных конфет и японских мандаринов. Эдди купил пачку сигарет “Плейере нейви кат сигареттс” и непрерывно дымил, пока они шагали по Аддерли-стрит, широкой красивой улице, по обеим сторонам которой стояли дома с колоннами. Минут через двадцать до него дошло, почему боцман остался на судне. Здесь повсюду, во всех сферах жизни – в автобусах, магазинах, театрах, картинных галереях – чернокожие отделены от белых людей. Эдди с детства привык, что с неграми можно обращаться плохо. На пирсах Вест-Сайда к итальяшкам относились, как к неграм, а неграм приходилось еще хуже. Тем не менее, когда на его глазах пожилая, увешанная покупками негритянка присела на лавку, чтобы передохнуть, а полицейский ее согнал, он был потрясен до глубины души. Ясно, что высокомерный боцман ни за что не ступит на землю, где царят такие порядки. Эдди невольно восхитился: после сорокасемидневного плавания этот человек исключительно из принципа способен удержаться от соблазна сойти на сушу.

Когда стемнело, Эдди повел курсантов в ночной клуб – за завтраком этот клуб упомянул лейтенант Розен. Как Эдди и предполагал, там уже сидел сам Розен вместе с младшим лейтенантом Уикоффом, они пригласили Эдди с курсантами за свой столик. Резервист Розен, красивый еврей, прежде занимался рекламным бизнесом. Уикофф выглядел минимум лет на десять моложе: низенький веснушчатый толстяк, восторгавшийся всем подряд. Он с упоением рассказывал Эдди об их с Розеном экскурсии на виноградники и винодельню: днем их туда сводили гостеприимные местные жители. Оба с интересом наблюдали, как убирают созревший виноград, и Уикофф купил два ящика вина.

– Вина? – недоверчиво переспросил Эдди. – Не морочь мне голову.

Но Уикофф и не думал шутить. Он рассчитывал после войны заняться виноторговлей.

– А мне вино никогда не нравилось, – признался Эдди, хотя смесь шампанского с пивом “Гиннес” была ему очень даже по вкусу; эту смесь прозвали “черный бархат”.

– Обещаю, с моей помощью вы свое мнение измените, – заверил Уикофф: он уже вошел в роль виноторговца.

Большой оркестр играл “Белое Рождество”, и эта мелодия, как ни странно, удачно сочеталась с запахом зреющих цитрусовых. К столикам, за которыми сидели служащие союзных армий, подсаживались девушки-мулатки и охотно танцевали с офицерами. Они не были проститутками или девицами из бара – тем вменялось в обязанность подбивать моряков заказывать спиртное специально для них. Скорее всего, то были мелкие служащие или продавщицы. А если деньги и переходили из рук в руки, то лишь в качестве подарка, а не платы за услуги. За долгие годы Эдди не раз принимал участие в подобных мероприятиях, но тут поймал себя на том, что с презрением наблюдает происходящее. И внезапно понял почему: он воспринимает все глазами боцмана.

Накануне отплытия Фармингдейл не доложил, как положено, о своем возвращении на борт, и найти его не удалось. “Элизабет Симэн” не могла уйти в море без второго помощника капитана, поэтому судно задержалось в порту и не присоединилось к каравану, который должен был под охраной пройти по Мозамбикскому проливу между островом Мадагаскар и побережьем Африки, а в этом проливе волчьи стаи нацистских подлодок уже потопили немало судов союзников. Три дня спустя Фармингдейл обнаружился на военной базе, в тюрьме, и его проступок был настолько тяжким, что армейское начальство отказывалось его выпускать, пока “Элизабет Симэн” не отдаст швартовы.

Девятого марта военная полиция доставила наконец второго помощника к сходням, и ему было приказано немедленно явиться к капитану. Красавчик Киттредж не проявил к Фармингдейлу ни малейшей снисходительности, он отчитал его по всей форме, и немудрено: больше всего на свете этот капитан не любил плестись в самом хвосте каравана. А тут “Элизабет Симэн” отстала от всех и была вынуждена идти в одиночестве, к тому же весьма затейливым курсом: в течение десяти минут – двадцать градусов вправо, затем двадцать градусов влево, потом десять минут снова вправо и так далее, причем не только ночью, когда подводные лодки действуют особенно нагло, но и днем. К Мозамбикскому проливу они шли со шлюпбалками наготове: в случае атаки можно будет сразу спустить на воду спасательные шлюпки.

Фармингдейл стал парией. Два дня подряд он опаздывал к обеду и подсаживался к курсантам за их маленький столик. При этом он восторженно улыбался, будто изоляция от общества была редкой и тем более почетной привилегией. На третий день Фармингдейл заступил на вахту вместо Эдди, и Эдди решил, что пора сменить гнев на милость. Он стал подчеркнуто тепло здороваться со вторым помощником и, передавая данные о курсе и положении судна на карте, даже добродушно похлопывал его по спине. Но в ответ на эти попытки его утешить Фармингдейл лишь нетерпеливо вздыхал и, отводя глаза, поглаживал белоснежную бороду, будто в ней таился источник силы.

Днем Спаркс получил вторую нешифрованную радиограмму: курс меняется. Незадолго до полуночи в пятидесяти милях к северо-востоку от Дурбана, назначенного местом сбора, вокруг их судна, словно по волшебству, собралось семьдесят семь кораблей. Им стоило громадных усилий провести “Элизабет Симэн” на положенное место, никого не задев по дороге: по общему приказу на судах были выключены все огни, кроме тусклого фонаря на корме. Стоя на штурманском мостике рядом с капитаном, Эдди передавал инженерам в машинном отделении конкретные указания насчет скорости и курса и невольно восхищался Киттреджем: ему казалось, что капитан обладает сверхъестественными способностями. Их спасало только его чисто американское везенье. Эдди всю жизнь мечтал о таком везенье, тянулся к нему, как мог. Наверно, везенье – это когда даже и тянуться не нужно.

Курс для каравана судов передавали морзянкой с помощью светосигнального аппарата; этот способ напоминал жалюзи. С корабля командующего караваном – его судно находилось в середине первого ряда – сигнал передавался назад поочередно вдоль колонн кораблей; на это уходило примерно тридцать минут. В конце концов, весь невидимый во тьме караван повернул на сорок три градуса и двинулся к Мозамбикскому проливу.

На восходе, во время боевой тревоги, Эдди вместе с помощником капитана смотрели на океан: водная гладь была усыпана кораблями. Их было без малого восемьдесят, они выстроились в порядке, красотой и стройностью напоминающем ряды шахматных фигур.

– Бесподобное зрелище, – пробормотал он.

– В середке красивее, – фыркнул первый помощник.

“Элизабет Симэн” находилась в опасной близости к одному из “гробовых углов”, особенно уязвимых для подводных лодок. Но в ту минуту это не имело значения. Скопление кораблей было настолько эффектно, настолько поражало масштабом и размахом, что Эдди, как малая часть этого дива, чувствовал себя непобедимым. Перед ним были корабли под флагами Португалии, “Свободной Франции”, Бразилии, Панамы, Южной Африки. На правом борту голландского грузового судна под парусящим на ветру стираным бельем резвились двое детей. Скорее всего, капитан вместе с семьей сбежал из Голландии, чтобы не попасть в лапы нацистов.

Пятнадцать малых быстроходных судов сопровождения, эсминцы и корветы, сновали между огромными кораблями, точно полицейские лошадки на параде. В случае серьезного повреждения какого-либо корабля караван не остановится, но судно сопровождения останется рядом и поможет спасти команду. Таков морской закон, и Эдди очень на него надеялся.

Однако на борту “Элизабет Симэн” все же был человек, которого не устраивала сложившаяся ситуация. Это был капитан Киттредж. Караванам полагается идти со скоростью самого тихоходного судна, а поскольку таковым был панамский тихоход с угольной топкой, все остальные обязаны были двигаться со скоростью восьми узлов в час.

– Даже когда мы шли зигзагом, и то выходило быстрее, – буркнул за обедом Киттредж соседу справа, главному механику.

После полуночи на смену Эдди заступил Фармингдейл, как всегда со своей нелепой улыбочкой, а Эдди направился в каюту и возле двери увидел Уикоффа: младший лейтенант поджидал его с бутылкой вина в руках.

– Давайте разопьем ее на воздухе, – предложил он. – Ночка выдалась славная. Вино – вещь важная, но не менее важно, где ты его пьешь.

Они уселись на крышку люка номер два. Ночь была прохладная, ясная, пологие волны чуть поблескивали под тонким молодым месяцем. Эдди не мог разглядеть соседние корабли, но чувствовал, что их много и совсем рядом: в пятистах футах от носа и от кормы, в тысяче футов от бортов; похожие на стадо призраков, они дружно колыхались на пологих волнах. Послышался характерный хлопок: это Уикофф откупорил бутылку, и в воздухе сразу повеяло вином; запах был терпкий и чуть отдавал деревом. Младший лейтенант плеснул понемножку в две эмалированные кружки. Эдди поднял свою.

– Погодите пить, – остановил его Уикофф. – Пусть подышит.

Южный Крест висел у самого горизонта. Южное небо особенно нравилось Эдди: оно ярче, планет на нем видимо-невидимо.

– Ну, ладно. Поехали, – через несколько минут сказал Уикофф. – Отпейте немножко, подержите вино во рту, а уж потом глотайте.

Совет показался странным, но Эдди ему последовал. И сначала ощутил лишь кислый, вдобавок отдающий пеплом вкус, который ему смолоду не нравился, но вскоре его вытеснил приятный, с чуть заметной гнильцой вкус переспелого винограда.

– Уже лучше, – с удивлением признался он.

Они пили и любовались звездами. Уикофф сказал, что после войны надеется заняться виноградарством в долинах к северу от Сан-Франциско. Там и прежде были виноградники, но во времена сухого закона их сожгли.

– А вы, третий? – обратился он к Эдди. – Чем займетесь после войны?

У Эдди уже вертелся на языке ответ, но он выждал несколько мгновений – чтобы не ошибиться.

– Вернусь домой, в Нью-Йорк. У меня там дочка.

– Как ее зовут?

– Анна.

Эдди много лет не произносил это короткое – два слога – имя вслух, и ему показалось, что они грохнули оглушительно, точно музыкальные тарелки, их эхо долго еще звенело в ушах. Он смутился и отвернулся. Но Уикофф никак не отреагировал, и Эдди понял, что в его признании не было ничего особенного. В ту пору чуть ли не все уходившие в море мужчины прощались с прежней жизнью навсегда. Война сделала его самым обычным человеком.

– Сколько ей лет? Анне вашей?

Эдди мысленно прикинул:

– Двадцать, – с удивлением сказал он. – На прошлой неделе исполнилось.

– Взрослая!

– Если двадцать, то, пожалуй, и впрямь взрослая.

– А мне – двадцать один, – сказал Уикофф.

Глава 23

По ночам в Мозамбикском проливе сторожевые корабли порой бросали глубинные бомбы, и тогда воздух звенел и потрескивал. Непрерывно звонил колокол боевой тревоги: “Все наверх!”, и караван судов подолгу шел зигзагом. Эдди стоял на штурманском мостике и, вглядываясь в темноту воспаленными глазами, старался держать курс так, чтобы в колоннах судов, маневрировавших с погашенными огнями, “Элизабет Симэн” не выбивалась из ряда. Когда он наконец падал, как подкошенный, на койку, то спал беспокойно, урывками; Анна не выходила у него из головы, словно не знающий покоя дух. – Я хочу с тобой.

– Детям, лапочка, сюда нельзя.

– Но раньше я же ездила.

– Здесь – дело другое.

– Совсем недавно ездила.

– Извини.

– Я что, изменилась?

– Ну, ты уже выросла большая.

– Что, взяла и вдруг выросла?

– Люди растут не так, а постепенно.

– А ты вдруг заметил, что я стала больше, да?

– Возможно.

– А что ты заметил?

– Хватит, Анна, прошу тебя.

– Когда ты заметил?

– Ну, пожалуйста.

Она долго молчала, потом сурово заявила:

– Я тебя за это накажу.

– Не советую.

– Я буду лениться.

– Этим ты сама себя накажешь.

– Буду есть много-много конфет.

– И останешься без зубов, как миссис Адэр.

– Буду пачкать одежду.

– Этим ты маму накажешь.

– Стану шлюхой.

– Что-что?!

– Стану шлюхой. Как тетя Брианн.

Эдди шлепнул ее по щеке.

– Только посмей. Хоть раз это сказать.

Анна приложила к щеке ладошку, но в глазах ни слезинки. – Тогда разреши мне поехать с тобой.

Спустя семь дней караван вышел из Мозамбикского пролива, не потеряв ни единого корабля. Поднятые судами волны разбегались в разные стороны: одни на запад, в сторону Момбасы, другие – на восток, в сторону Цейлона и Индонезии. “Элизабет Симэн” осталась в сравнительно небольшой колонне из восемнадцати кораблей и четырех судов сопровождения. Тормозил всех шедший теперь перед “Элизабет Симэн” панамский тихоход, его двигатель работал на угле. Тихоход по нескольку раз в день продувал трубы, и все поверхности на “Элизабет Симэн” вскоре покрывались тонким слоем копоти. Стряхивая черные пылинки с рукавов кителя, капитан Киттредж бурно возмущался, что его корабль вынужден ползти с черепашьей скоростью. Пока караван неторопливо бороздил ярко-синюю гладь Индийского океана, Эдди наблюдал за капитаном, и чем больше тот кипятился, тем интереснее было за ним наблюдать. Киттредж не привык, чтобы ему хоть в чем-то отказывали. Сумеет ли он смириться и покорно плестись за чумазым панамцем?

Но этого Эдди так и не узнал. Когда они еще шли к Сейшелам[42], им флажками просигналили, что колонна должна рассеяться. Корабли начали медленно отдаляться друг от друга, они напоминали вспугнутую стаю медлительных сонных птиц. Двигались они вяло, и поначалу казалось, что им не выйти из поля зрения друг друга. Тем не менее через три часа даже коптильщик пропал из виду.

Став новым омбудсменом Декстера Стайлза, Эдди принялся объезжать придорожные закусочные и гостиницы, казино, рестораны и картежные притоны. Он прикидывался провинциалом, у которого в кармане не пусто; в начале 1935 года никому в голову не приходило выпроваживать такого человека. Если случалось встретить знакомого, Эдди радостно здоровался, ставил ему стаканчик и вскоре уходил. Но на следующий день возвращался. Чтобы вникнуть в характер заведения, нужно ходить туда не раз и не два, и Стайлз щедро выдавал ему наличные на расходы. Эдди возил с собой только эти пакеты с деньгами.

Поначалу он встречался со Стайлзом каждые две недели: они съезжались у лодочного сарая, что на Манхэттен-Бич, и там подробно обсуждали все, что Эдди подметил. Главным источником его дохода было типичное для игорных притонов жульничество. Однако он примечал там и кое-что другое, не без основания полагая, что “другое” тоже может заинтересовать Стайлза: к примеру, шеф-повар подсовывает клиентам девушек, торгующих в зале сигаретами; игроки-наркоманы, сдающие в притоне карты, за деньги подсказывают нужный ход; а гомиков, по его наблюдениям, постоянно шантажируют.

– Вы пытаетесь кое в чем убедить меня, мистер Керриган.

– Разве не в этом моя задача?

– Не пытайтесь сбить меня с толку разными измышлениями.

– На такое я вряд ли способен.

В завершение встречи Стайлз неизменно давал ему два-три новых адреса.

– Может, стоит их записать?

– Зачем? Не нужно.

– Такой вы умный, что ли?

– Если я правильно понял ваш намек, Гарварда я не кончал.

Стайлз рассмеялся:

– Если бы вы окончили Гарвард, я бы вас вышвырнул.

– Вы же знаете присловье: “Не пиши, если можешь сказать, не говори, если можно кивнуть головой”.

Стайлз пришел в восторг:

– Все ясно: ирландская мудрость.

Эдди в ответ подмигнул.

Данеллену он сказал, что нашел работу в театре – он подвизался там еще во время Депрессии; Данеллен был так далек от театрального мира, что даже не понял, насколько неправдоподобна эта новость. И заметно обрадовался, что ему больше не нужно платить Эдди; сложная история их отношений не позволяла Данеллену дать волю своей природной жестокости. А заботы о казне банды он поручил О’Бэннону – очередному доведенному до отчаяния бедняге, но тот столько дров наломал, что Данеллен пожалел о своем выборе.

– Где ему до тебя, Эд, он не умеет ладить с людьми, – жаловался он в баре “У Сонни”, куда Эдди по-прежнему регулярно заглядывал. – Стоит Банни войти в зал, как все дружно на него таращатся. А в баре Динти Мура этот лох, черт его подери, выронил конверт, представляешь? И баксы разлетелись по полу… Но все дружно отпрянули – можно было подумать, что “зеленые” разносят проказу; так, во всяком случае, мне передали. Зато официанты вмиг разбогатели. “Гляди, Банни, – пригрозил я ему, – еще раз такое случится, я тебя своими руками сброшу с пирса. Будешь рыбам очки втирать”.

Вздыбив свое оплывшее тело, Данеллен пожал плечами: такой, мол, я долготерпеливец.

– Но у него жена слепнет, – продолжал он, – а у них с Банни пятеро детей, мал мала меньше. Не могу же я оставить их без куска хлеба.

Он возвел к небу маленькие жестокие глазки, потом глянул на входную дверь: на посту ли его балбесы?

– Очень уж ты, Данни, добрый, – заметил Эдди, с трудом сдерживая смех. – Чересчур добрый, сверх всякой меры. Надо, дружище, и о себе думать, не то твоей мягкосердечностью воспользуются все кому не лень.

– Кстати, Эд, – Данеллен понизил голос. – Я воспользовался твоим советом насчет того макаронника.

Эдди не понял, о ком речь: очень многие макаронники пытались обидеть Данеллена.

– И?..

– Я договорился. С Танкредо.

Тут Эдди вспомнил, что у Данни работают боксеры легкого веса. И Танкредо давно приставал к Данни, чтобы тот разрешил им участвовать в боях.

– На коленях ползал перед этим итальяшкой, унижался. Позволил, мать его, тыкать меня мордой в грязь.

Эдди слушал с некоторым беспокойством. Зрелище распростертого на полу Данеллена могло завершиться только насилием. Внезапно Данеллен ласково улыбнулся:

– И получил лучший в жизни совет.

– Серьезно? – с облегчением выдохнул Эдди.

– Ребятки мои, Эд, берут верх над соперниками, – сказал Данеллен и даже чуть зарумянился, как человек, который выдает сокровенную тайну. – Жизнь из них так и прыщет. Они только ждали походящего случая, честной драки.

– Рад слышать, Данни.

– Мы ведь на все готовы ради наших мальчиков, верно, Эд? Пускай нас топчут ногами, плюют на нас, гадят, избивают в хлам. Лишь бы ребятки были счастливы.

Мазохизм как-то не вязался с Данелленом. Эдди хотелось остановить этот спектакль.

– Верно, Данни, – сказал он. – Но слишком далеко заходить не стоит. Подожди удобного случая и уноси ноги.

Данеллен согласно кивал, но смотрел на Эдди угрюмо. Обоим вспомнилась та давняя история: разрывное течение, паника, спасение. У обоих она, словно тайное сокровище, хранилась в сокровенном уголке души: как они плыли к берегу бок о бок, высматривая место, где можно будет выбраться на песок. В то же время Эдди мысленно объяснял сам себе, почему он решил отделаться от Данеллена: если бы тот пронюхал, на кого Эдди теперь работает, то наверняка сказал бы, что старый приятель его надул. Когда Эдди размышляет о соотношении этих совсем разных сфер, ему чудится, что он смотрит во все стороны одновременно.

– Но Танкредо про это знать ни к чему, – предостерег Эдди. – Пусть лучше даже не догадывается. И сам поберегись.

Данеллен слушал и кивал.

Эдди взял на время “дюзенберг”, и они всей семьей поехали в Парамус, штат Нью-Джерси; там, в магазине медицинских товаров они подобрали для Лидии инвалидное кресло. Результат был поразительный: в свои девять лет она наконец могла не только лежать, но и сидеть. Теперь она ела за столом вместе со всеми. Агнес начала вывозить ее на прогулки. Когда Эдди вошел, Анна стояла у окна рядом с сестрой, они вместе наблюдали, как воробьи клюют хлебные крошки, которые Анна насыпала на подоконник. Эдди поглядел на них сзади: никакого бросающегося в глаза различия между девочками нет.

Однажды, меняя Лидии подгузник, Агнес замешкалась, а мороженщику надоело ждать, и он уехал. Эдди немедленно купил жене холодильник, причем без рассрочки – он уже не раз нахально лгал, будто у него есть разные полезные вещи, хотя на самом деле они ему не принадлежали. Теперь что ни день к ним в кухню приходили соседи полюбоваться на роскошную новинку, и Лидия улыбалась им из своего нового кресла.

Холодильник сердито гудел, не давая Эдди заснуть. А когда он наконец засыпал, ему снилось, что он выдергивает вилку из розетки.

– Непременно поблагодари от меня мистера Данеллена, – сказала Агнес и погодя добавила: – Что бы мы делали без профсоюза?

А в завершение воскликнула:

– Какие же мы везунчики, Эд! Ты только посмотри на других.

Она такое часто говорила, а Эдди улыбался и бормотал что-то в знак согласия. Но он чувствовал фальшь в восторгах жены и подозревал, что тем временем в ее душе копится невысказанное. Агнес – женщина проницательная. Она наверняка заметила, что он стал возвращаться домой все позже, редко берет на время “дюзенберг” и уже не прихватывает с собой в поездки Анну. Жена вроде бы не обращает внимания и по-прежнему самозабвенно восторгается их везеньем. Эдди видел, что она лицемерит, но испытывал от этого зрелища нездоровое удовольствие. Однако ночью, обнимая ее и вглядываясь в усталое, измученное лицо, он не находил там и следа коварства.

Стайлз велел Эдди съездить в Олбани, Саратогу и Атлантик-Сити. После таких поездок он требовал подробнейшего отчета о проведенной операции, как будто Эдди – его кинокамера. И – никаких имен; Эдди надо найти в человеке важнейшую примету, по которой его можно опознать. Самая очевидная примета – шрамы. Но и кроме них что-нибудь обязательно бросается в глаза: чересчур набриолиненные волосы; необычное кольцо; брюки, неряшливыми складками спускающиеся на башмаки, по-медвежьи косолапая походка. С девушками труднее. “Блондинка”, “брюнетка” и “хорошенькая” – вот, пожалуй, и весь словарный запас Эдди. Тут главное – с каким мужчиной она пришла.

Эдди изумлялся, как быстро и точно Стайлз распознал его полную безучастность ко всему вокруг.

– Ты – мои глаза и уши, – частенько повторял Стайлз; эта фраза нравилась Эдди.

Он – лишь канал информации, не более того. Подробно пересказывая целые беседы, он при этом понятия не имел, кто эти беседы вел. И даже когда узнавал кто (за два года все выяснялось), своего мнения об этих людях у него не было. Ко мне это не имеет никакого отношения, говорил он себе. Все идет своим ходом, при мне или без меня. Последствия его не интересовали.

– Ты, Керриган, – машина. Машина в человеческом обличье, – изумлялся Стайлз.

Это была похвала: Эдди – его глаза и уши. Благодаря Эдди Стайлз стал вездесущим, если ему нужно было что-то выяснить.

Постепенно любопытство Стайлза начало выходить за рамки подконтрольных ему предприятий и фирм; он стал интересоваться конкурентами внутри Синдиката и даже своими партнерами. В январе 1937 года Эдди со своим картонным чемоданом (“лишь бы не было дождя!”) приехал на Вандербильд-авеню в билетную кассу “Восточных авиалиний”. Там он и еще несколько мужчин сели в лимузин и помчались на аэродром в Ньюарке. Эдди получил задание: слетать в Майами и последить там за человеком, которым заинтересовался Стайлз. Для Эдди это был первый полет в жизни.

На летном поле Эдди снял шляпу и с тревожно бьющимся сердцем нырнул в открытый люк серебристого аэроплана.

Когда все пассажиры уселись, за окошками зажужжали пропеллеры, и самолет, покачиваясь, двинулся по взлетной полосе между заснеженных полей, все быстрее, быстрее, и наконец, в один миг, от которого захватило дух, его колеса оторвались от земли, и он взмыл, точно пепел в восходящем потоке воздуха. В иллюминаторе Эдди, к своему изумлению, увидел игрушечный Нью-Йорк: крошечные машинки на узеньких улочках; миниатюрные дома, деревья и спортивные площадки, кое-где с белыми пятнами снега; потом появилось море – рябая свинцово-серая пелена, по-прежнему бескрайняя, даже с такой высоты. Мотор гудел прямо в уши. Рядом, молитвенно сложив руки, плакала женщина. Эдди смотрел вниз, на равнодушные просторы, и чувствовал, что он на пороге великого открытия.

По дороге самолет совершал посадки в городе Вашингтоне, в Роли, в Чарлстоне, в Джексонвилле, в Палм-Бич и, наконец, в Майами, где висевшая в небе на уровне глаз луна роняла серебро на черный бархат моря. Воздух был пропитан медовым ароматом. Даже в аэропорту сразу бросился в глаза стиль Палм-Бич: белые смокинги, светлые серебристые рубашки. К девяти часам Эдди уже приметил нужного Стайлзу человека: тот сидел в дальнем углу казино: лицо пепельно-серое, веки набрякли, с виду похож на бухгалтера, но никак не на человека, который делает деньги на боевых видах спорта. Чтобы покрыть свои расходы, Эдди решил сыграть в рулетку; одновременно он запоминал тех, кто подходил к столику “бухгалтера”. Занятый своими мыслями, он не сразу сообразил, что девушка, прислонившаяся к нему за игорным столом, сделала это не случайно. Он записал ее напитки на свой счет, надеясь ее тем вознаградить. Во всяком случае, так он оправдывался перед самим собой. К тому времени, когда объект его наблюдений покинул казино, Эдди уже твердо решил повести девушку в свой гостиничный номер.

Проснувшись на восходе, он сразу же почуял незнакомый запах духов, исходивший от простыней. Его охватило глубокое отвращение и отчаяние. Да это все ерунда, уговаривал он себя. Мужчины этим занимаются постоянно. Никто никогда не узнает. Но от этих умиротворяющих банальностей ему стало казаться, что его утешает идиот. Он ушел из гостиницы и стал бродить по серому, как цемент, песку, швыряя в прибой окурки. Чтобы успокоиться, он твердил себе, что с той проституткой на самом деле развлекался не он. Он всего лишь был глазами и ушами Декстера Стайлза, не более того.

– Меня сейчас здесь нет, – несколько раз подряд произнес он вслух, и с каждым разом боль отступала.

Вечером он подсел к игрокам в покер – оттуда было удобнее наблюдать за нужным Стайлзу человеком, – но его отвлекла знакомая походка, походка страдающей от мозолей тетки, которая тащит целый воз бакалейных товаров. Джон Данеллен. Он еле брел через казино, шаркал ногами и вдобавок прихрамывал; раньше Эдди не замечал у него хромоты, но теперь он почти не виделся с Данелленом. Его появление настолько поразило Эдди, что он несколько мгновений тупо глазел на Данни и даже не подумал отвернуться. Если бы Данеллен был в своей стихии, он бы сразу засек Эдди, но тут был иной случай. Данни доковылял до столика, за которым пристально наблюдал Эдди – он сообразил или еще раньше понял, что это столик Танкредо, – плюхнулся на стул и смиренно склонил свою массивную голову. Наблюдать эту покорность и смирение было невыносимо, пусть даже украдкой. Как же его старый приятель дошел до такой жизни? Их встреча с Танкредо была оскорбительно короткой: на прощанье итальянец лишь мотнул головой. От такого хамства Эдди передернуло. Данеллен с трудом поднялся и, шатаясь, заковылял между игровых столов. Он едва держался на ногах, Эдди боялся, что он вот-вот рухнет на какой-нибудь стол, и во все стороны полетят фишки и стулья. Такая перспектива пугала: Эдди понимал, что вмешиваться нельзя, надо сидеть на месте. Когда Данеллен доковылял до дальнего выхода, его хромота уже не так сильно бросалась в глаза, а на лице промелькнуло самодовольное выражение. И тут Эдди осенило: он не уловил лицедейства в поведении друга! От восторга у него даже голова закружилась. Выходит, хромота была притворной. И жалкий вид тоже. Данеллен слегка переусердствовал, может, даже перегнул палку, но ведь Эдди принял все за чистую монету. Значит, Данни все-таки не лег на спинку и не поднял перед итальяшками лапки, храни, Боже, его скупое, черствое сердце. То была уловка, маскарад, способ добиться совсем другой цели. Он воспользовался советом Эдди и дождался удобного случая. Эдди поразился ловкости, с какой Данеллен всех разыграл, но еще больше – той радости, которую доставила ему вся эта сценка. До чего же Данни ему дорог! До чего ему хочется, чтобы он одержал верх! Его так и подмывало броситься к старому другу и расцеловать его обвисшие щеки.

В своем отчете Стайлзу Эдди ни словом не обмолвился о Данеллене.

Эдди исповедался в церкви, в которой прежде никогда не бывал, и священник не знал его в лицо. После исповеди он вручил Эдди четки, с наказом читать молитвы и каяться. Слишком легко все сошло ему с рук, думал Эдди. Его охватило черное отчаяние, перед глазами опять возникло трамвайное колесо. Какой смысл в том, что он делал прежде, или в том, чем занимается сейчас, если все завершается кувырканьем с проститутками? Вроде бы все делалось для достижения цели, но что это за цель?

Инстинктивно, по привычке, он сразу подумал об Анне. Как-то в субботу, когда Агнес ушла с Лидией гулять, он сказал:

– Слушай, зайка, я бы не прочь полакомиться русской шарлоткой. А ты?

– Я ее не люблю, папа.

– Как так не любишь?! Ты же всегда ее обожала.

– Слишком приторная.

Такой реакции он не ожидал и пристально посмотрел на дочь. Кухонный стол был завален учебниками, и Эдди сообразил, что уже давно не обращал на Анну внимания. А ей уже исполнилось четырнадцать лет – рослая, прелестная девушка, но прежнего своеобразия в ней уже нет. Теперь она больше походит на женщин, которых Эдди старательно описывает Стайлзу.

– Все равно, давай сходим, – настаивал он. – Закажем что-нибудь другое.

Анна надела пальто, и они вместе спустились вниз; Эдди подметил на лице дочери признаки снисходительного терпения – похоже, она предпочла бы заняться чем-то другим. Эдди был озадачен: прежде Анна с готовностью ездила с ним куда угодно! А когда он перестал брать ее с собой в деловые поездки, как она боролась за эту привилегию! Конечно, то было раньше… года два назад, с изумлением понял он, подсчитав месяцы работы на Стайлза. Эдди всегда полагал, что, стоит ему пожелать, и они с Анной в любой момент вернутся к давно заведенному порядку. Но тут он впервые в этом усомнился.

Они зашли в “Аптеку Уайта” и сели у стойки. Анна заказала себе шоколадный напиток с содовой. Эдди остался верен шарлотке с заварным кремом, и мистер Уайт сам снял ее с витринной полки и подал ему. Пока они ждали, Эдди закурил, затем достал из сигаретной пачки купон и протянул Анне. Она как-то странно покосилась на бумажку и недоверчиво хихикнула:

– Я, папа, их уже больше не собираю.

– Вот как? А что случилось с теми, которые ты копила?

– Мне ни разу не удалось накопить столько, чтобы хватило на нужный приз.

– Может, сейчас уже хватило бы.

Дочь удивленно поглядела на него:

– А тебе не все равно?

Ему и правда было все равно. Он хотел, чтобы ей было не все равно.

– Столько стараний, и все впустую.

– Ты же все равно продолжал бы курить, – сказала она. – Или, может, ты ради меня курил больше, чем хотелось?

Она ласково, снисходительно, чисто по-женски улыбнулась ему.

У Эдди где-то в глубине души шевельнулась тревога.

– И когда же ты бросила их собирать?

В ответ Анна лишь пожала плечами; это ему не понравилось.

– Недавно? – жестко спросил он.

Лицо ее стало непроницаемым.

– Нет. Давно.

Возле Эдди вдруг возник крошечный призрак, прелестный эльф: его бойкая малышка Анна. Где именно в этой томной, равнодушной девушке, что сидит рядом с ним и старается не поглядывать в окно, прячется та маленькая говорливая фея? Эдди обязан улавливать такие вещи. Кого ей хочется отыскать?

Мистер Уайт пододвинул к Анне стоявший на прилавке стакан с шоколадным напитком, и они молча приступили к еде. Эдди не знал, как продолжить беседу. Мысленно он упрямо возвращался в прошлое: тот снежок, поцелуй невзначай. Ему хотелось спросить, помнит ли Анна то время, но он опасался, что она не захочет пускаться в воспоминания, а может, еще хуже – скажет, что для нее все это теперь не имеет значения.

А другие дни? Сотни других дней, проведенных вместе? Почему он сам не может их припомнить?

– Насчет шарлотки ты была права, – наконец произнес он. – Ее пересластили.

Потом они вышли и постояли возле двери. Анна сказала, что теперь зайдет к Стелле, но Эдди понял, что это неправда, и, несмотря на холод, его прошиб пот. Он уже не сомневался: что-то важное изменилось в дочери, изменилось навсегда. Но ведь какое-то время назад он сам от нее отвлекся, стал смотреть туда, куда за плату велел смотреть Стайлз, а дочка тем временем пошла своей дорогой.

Призрачная малышка все прыгала, скакала и мотала его рукой. Глядя на Эдди снизу вверх, она ни на миг не переставала щебетать – самозабвенно чирикала о том о сем; так собака бездумно виляет хвостом – туда-сюда, туда-сюда.

Эдди вглядывался в глаза Анны, большие, темные, опушенные густыми ресницами, ему очень хотелось отыскать в ней ту крошечную фею. Но он чересчур надолго отвел глаза, и фея исчезла. Вместо нее перед ним стояла девушка, которая плохо помнила его и хотела только одного: поскорее уйти.

Вскоре после полуночи возле бара “У Сонни” Данеллена расстреляли из проезжавшего мимо автомобиля: всадили пятнадцать пуль. Это произошло в апреле 1937 года, через три месяца после того, как Эдди видел его в Майами. Свидетели, разумеется, были: Данеллен в одиночку даже помочиться не ходил, но все как воды в рот набрали. Врагов у него было множество; еще бы, если за каждое рабочее место драка, а за контроль над пирсами – тем более, но усобицы эти тянулись годами, не переходя в тяжелую вражду. А тут была казнь по-итальянски.

Данеллена доставили в больницу Святого Винсента, и два дня он был между жизнью и смертью. Биржевые “быки” приходили и уходили, но они и не надеялись услышать от Данни хотя бы слово, даже если бы он исхитрился вдруг выйти из комы и что-то пролепетать.

Братва из приюта для беспризорных детей по двое, по трое толклась в вестибюле больницы – общим счетом человек сорок или около того; у многих волосы поредели, во рту не хватало зубов. В их объятиях Эдди дал волю слезам.

– Ты знал его лучше всех, – уверяли его кореша. – Ты же был его любимчиком. И не удивительно: ты спас ему жизнь. Такое не забывается.

Эдди жаждал этих слов, но они давали лишь мимолетное утешение. Ему чудилось, будто он собственными руками застрелил Данни.

Барта Шихана он узнал сразу, хотя не виделся со старым приятелем двадцать лет. У Шихана по-прежнему густая шевелюра, давно не стриженная и седая только наполовину. Он выглядит как человек, который ни при каких обстоятельствах не надевает пиджака.

– Когда-то ты нас с ним спас, Эд, – сквозь слезы сказал он. Его негритянско-ирландское лицо исказилось от горя. – Вытащил из прибоя. Бог свидетель, если б не ты, я бы сегодня здесь не стоял.

Смерть не помешала Данеллену руководить собственными двухдневными поминками; его силуэт, кучей руды выпиравший из огромного гроба, властвовал над собравшимися в зале. Хотя лицо покойника было покрыто толстым слоем грима и пудры, на виске, лбу и шее виднелись раны от пуль. Его жена Мэгги безутешно рыдала, но ее ручьи слез едва ли кого-то растрогали. Большинство собравшихся сошлись во мнении, что ее нынешние надгробные причитания, как и ее мерзкая манера раньше времени выволакивать мужа из баров, говорят об одном: Мэгги всегда была против того, чтобы “Данни чуток повеселился”.

На поминках Эдди смог поговорить с Шиханом более спокойно. Старинный приятель уже овдовел, у него трое детей, и все они по-прежнему живут в Бронксе, вместе с незамужней сестрой Шихана.

– Я слыхал, ты стал юристом, – сказал Эдди.

– Да, работаю в прокуратуре штата. А как ты, Эд?

– А, то да се, по-всякому.

– Да, тяжелые времена, – отозвался Барт; видимо, он по-своему истолковал неопределенный ответ Эдди: решил, что он безработный. – Мне повезло, я работаю в государственном учреждении.

– И что за работа? В полиции, что ли?

– Нет, почище, – сказал Барт, и оба рассмеялись.

Воскресным утром в церкви Ангела-хранителя собралась толпа желающих попрощаться с Данелленом; многие еще не протрезвели, другие страдали от похмелья. Еще на подходе к церкви Эдди услышал пробежавший в толпе шепоток: В церкви Джо Райан. Вот оно как: на похороны явился даже самый продажный чиновник высокого ранга, президент Международного профсоюза портовых грузчиков! Лучшего подтверждения могущества Данни и быть не могло.

Агнес взяла Эдди под руку. На церковной лестнице играл волынщик, у Эдди слезы снова подступили к глазам.

– А чем все это обернется для нас, милый? – спросила Агнес и с такой тревогой посмотрела на Эдди, что ему стало ясно: она, судя по всему, еще меньше понимает в нынешней жизни, чем он предполагал. Похоже, вообще ничего.

– С нами все будет хорошо, – пробормотал он.

С другого бока к Эдди протиснулся Шихан, и они под руку поднялись по церковным ступеням. Войдя в храм, Эдди наклонился к самому уху старого друга:

– Недавно до меня дошло, что вы вроде бы взялись за Синдикат, – прошептал он.

И почувствовал, что Шихан удивленно отпрянул. А потом осторожно шепнул в ответ:

– Верно.

– Я, пожалуй, мог бы… посодействовать.

Барт недоверчиво покосился на Эдди:

– А что ты про это знаешь?

– Все, – ответил Эдди.

Глава 24

Лихтер шел мимо Ред-Хука и лодочного сарая, где они с Декстером когда-то оказались, с отклонением на юг в двадцать минут, и вдруг старик, которого все звали Шкипером, начал издавать звуки, отдаленно напоминавшие речь. Привалившись к наружной стенке крошечной рулевой рубки, он резко, будто его вдруг сзади рванули за волосы, поднял к звездному небу изможденное лицо и застонал, запричитал… Такой россыпи звезд Анна никогда прежде не видела, даже на суше, а в ту ночь из-за светомаскировки вокруг не было ни огонька. – Ралие… смолф… небенек…

Каждая вымученная серия звуков пугала Анну; она обернулась к Шкиперу. Похоже, кроме нее, никто не обращал внимания на эту невнятицу, разве что рулевой, высокий малый с невыразительным лицом, при каждом звукоизвержении тихонько постукивал в такт по штурвалу. Да и сам рулевой походил не на человеческое существо, а скорее на рычаг, которым мысленно управлял Шкипер.

Пробило одиннадцать часов. Ночь была ясная, температура чуть выше 7 градусов – довольно тепло для начала марта, лунный серп висел низко. Лучи прожекторов пронзали небо в поисках самолетов. Гавань заполнили невидимые в темноте суда. Время от времени перед лихтером возникал контур громадного корабля, шкипер взвывал на рулевого, тот ловко, с изяществом бабочки, сворачивал с губительного курса, и лихтер снова мотался в кильватере гиганта. Неподалеку темнел силуэт статуи Свободы, слабо светился лишь ее факел.

Когда они подошли к проливу Нэрроуз, ко входу в Лоуэр-Бей, охраняемому с востока Фортом Хэмилтон, а с запада – Фортом Уодсворт, что на острове Статен-Айленд, даже Шкипер притих. Декстер Стайлз сказал, что он “перекинулся парой слов” кое с кем из береговой охраны, они могли бы помочь, если бы лихтер получил приказ остановиться, но никому не хотелось связываться. Минут на десять все стихло, слышался лишь стук двигателя. Позволит ли им осадка пройти поверх противолодочных сетей, подумала Анна, а потом сообразила, что в заливе наверняка остался проход: они же зашли в Лоуэр-Бей следом за другими кораблями, возможно, за целым караваном судов. Гудки и сирены стихали, ветер заметно свежел, волнение усилилось. Пятеро “громил” (как окрестил их Баскомб), придерживая шляпы, перегнулись через планшир. Их привез Декстер Стайлз, в расчете, что они будут крутить маховики воздушного компрессора, но добра от них на лихтере не ждали.

Только Марл и Баскомб как ни в чем не бывало занимались делом: проверяли и готовили к работе компрессор – его сумел-таки доставить на борт Декстер Стайлз. Это была воздушная помпа Морзе № 1, точно такая же, как на военно-морской верфи. Они закрепили компрессор на носу и стали прочищать воздушные резервуары, смазывать поршневые штоки машинным маслом, а рукояти насосов – смесью масла и графита. Им на удивление легко удалось забрать с военно-морской верфи пару ящиков с водолазным оборудованием – в каждом наряду с костюмом весом в двести фунтов находились шесть пятидесятифутовых воздушных шлангов, сумка с инструментами, два водолазных ножа и жестянка с запчастями. Все прошло без сучка, без задоринки, ликующе сообщили они Анне уже возле верфи Ред-Хук. Поскольку к проходной ежедневно являлось множество водолазов – обслуживать трубопроводы с пресной водой, – дежурные морпехи даже бровью не повели, когда Марл с Баскомбом волокли оборудование через проходную на Маршалл-стрит и грузили его на маленький безбортовый грузовичок, который Марл одолжил у своего дяди.

Миновав Нэрроуз, лихтер повернул на восток, и вскоре слева возник силуэт парашютной вышки, а следом – контуры колеса обозрения. Тут судно повернуло на юг, затем на запад; потом Анна перестала следить за курсом. Может быть, из Нью-Йоркской гавани они идут в Атлантику, предположила она. На какую же глубину ей придется погружаться?

Декстер Стайлз стоял на корме, придерживая рукой фетровую шляпу; его мрачная мина лишь усиливала опасения Анны. По дороге к Ред-Хуку они не обменялись и парой слов; она старалась держаться поближе к Марлу и Баскомбу. Оба были настроены весело, и в их обществе ее дурные предчувствия отступали. Она не сразу решилась заговорить с ними о своем плане, опасалась, что они поднимут ее на смех или позвонят в полицию, но они неожиданно воодушевились, как будто всю жизнь мечтали именно о таком безумном приключении: спуститься на дно Нью-Йоркского залива в поисках мертвого тела. Причем даже не удосужились спросить, что это за тело. Анна считала, что обязана предупредить их о возможных неожиданностях и опасностях, но, судя по их веселым глазам, они пропустили ее слова мимо ушей. Возможно, для них весь смысл операции как раз и заключался в неожиданностях и опасностях.

Когда лихтер наконец сбавил ход, Анна сняла пальто и ботинки, надела поверх спортивного костюма шерстяной комплект, а на голову натянула теплую шерстяную шапку – такие шапки надевают на ночную вахту. Баскомб и Марл стали проверять, надежно ли подсоединены воздуховоды к шлему; тем временем Анна облачилась в брезентовый скафандр. На воде луна проложила к ним бледную волнистую дорожку. Рулевой несколько раз подправлял курс; в конце концов Шкипер взвыл так, что у Анны волосы на голове зашевелись, но двигатель был разом заглушен. Из трюма вылезли два матроса в черных от пыли комбинезонах – они бросали в топку уголь – и спустили двулапый якорь. Чтобы удержать лихтер на месте, якорей было два, один на носу, другой на корме.

– Вы представляете, где мы находимся? – спросила Анна.

– Без понятия, – бросил Баскомб.

– У Статен-Айленда, – сказал Марл. – На юго-западном побережье.

– А то я сам этого не знал, – пробурчал Баскомб. – Вас решил проверить.

Они рассмеялись, но в смехе слышалась некая натужность, будто радостный настрой теперь давался с трудом. Мужчины принялись одевать Анну: первым делом боты – зашнуровали и застегнули; затем – прокладка шлема. Все это настолько вошло в привычку, что даже новая для них обстановка казалась знакомой. Нагрудник, фартучек, вентиль, штифты, фланец, шайбы. Когда все, кроме шлема, было надето, Марл велел громилам крутить маховики компрессора. Они рьяно взялись за работу и, похваляясь своей неутомимостью, отпихивали друг друга локтями. Декстер Стайлз наблюдал за происходящим издали, но по лицу было видно, что волнение Анны передалось и ему. Она старалась на него не смотреть.

Когда оба якоря были выбраны втугую, судно замерло на месте, Марл замерил глубину. Мокрые узлы на лоте показали: под килем тридцать девять футов, дно мягкое, ил и песок. Затем Баскомб и Марл перекинули трос для подводных работ, в целых сто фунтов весом, через правый борт, поближе к водолазному трапу. Анна и Марл помогли Баскомбу облачиться во второй брезентовый костюм, но без грузил. Энтузиазм друзей несколько поугас, настроение стало рабочим. Анна села на табурет: она была экипирована полностью, не хватало только шлема.

– Мне нужно поговорить с мистером Стайлзом, – сказала она.

В следующую секунду он уже стоял рядом и, чтобы быть с ней вровень и смотреть ей в глаза, опустился на колени. Его глаза казались бездонными.

– Что мне надо искать? – спросила она.

– Сама знаешь что.

– А кроме этого?

Секундная пауза.

– Наверно, веревки. Что-то тяжелое. Возможно, цепь.

– Я готова, – крикнула она помощникам.

Затем поднялась с табурета и тяжело заковыляла к трапу. Марл и Баскомб привинтили шлем, закрепили воздушный шланг и сигнальный конец, проверили подачу воздуха. Марл протянул сигнальный конец под ее правой рукой, а воздушный шланг – под левой и закрепил их металлическими кольцами на передней части нагрудника. Она уже собралась ступить на трап, но тут Баскомб заглянул во все еще открытый иллюминатор шлема, его прищуренные глаза смотрели на Анну с непривычной прямотой.

– Не нравится мне эта затея, – сказал он.

– Извини.

– Какого черта извиняешься, спускаюсь-то не я, – фыркнул он.

– Да что тут может пойти не так? – удивилась она.

В ответ раздался дружный смех.

Баскомб плотно закрыл ее иллюминатор, и в лицо, рот и ноздри Анне со свистом ударила струя прохладного, с химическим привкусом воздуха. Она спиной вперед спустилась по трапу, ухватилась за сигнальный конец, и вода над ней сомкнулась.

Течение было очень сильное, в нем чувствовалась мощь океана. Вспомнив урок лейтенанта Аксела, Анна повернулась так, чтобы вода толкала ее в спину, прижимала к сигнальному концу, а не отрывала от него, и стала плавно спускаться все ниже и ниже. Она думала, что ночной спуск ничем не будет отличаться от погружения в Уоллабаут-Бей, стало быть, и видимость тоже будет слабая. Но оказалось, что тамошняя муть была все-таки видимой. А здесь – никакой разницы, открыты у нее глаза или закрыты. Особенно пугало чувство полной дезориентации: она словно соскальзывает в пустоту или плывет в вакууме. Достигнув наконец дна, Анна ухватилась за трос и заморгала в кромешной тьме, гадая, не слишком ли быстро она спустилась. Рывок сигнального конца привел ее в себя, и она в ответ тоже дернула трос. На дне течение было заметно слабее. Анна закрыла глаза и тотчас же успокоилась. Такую слепоту еще можно терпеть.

Она достала из сумки шестидесятифутовый трос для движения по кругу и привязала его к сигнальному концу, прямо над грузилом. Затем, вспомнив хитрый прием, которому научил их лейтенант Аксел (надо же, как внимательно она его слушала, при том что Баскомб непрерывно шептал ей что-то в ухо), она втиснула пальцы в перчатке под кромку грузила и перевернула его: теперь сигнальный конец, утяжеленный грузилом, может скользить почти по дну залива. Свободный конец троса она обмотала вокруг правого запястья и двинулась вбок. Когда трос натянулся, она положила сумку с инструментами на дно: отсюда начнется ее круговой поиск; затем опустилась на четвереньки и по часовой стрелке поползла по дну, протраливая его тянущимся от запястья тросом. Трос сразу же стал натыкаться на бугорки. Поначалу Анна считала своим долгом обследовать любое препятствие, но мало-помалу научилась отличать предметы от донного рельефа. Она по-прежнему двигалась с закрытыми глазами и старалась не думать о своей ничтожности и одиночестве в необъятной водной стихии. Водолазы, работавшие на трубопроводе пресной воды, который тянется со Статен-Айленда, рассказывали о лежащих на дне залива затонувших судах, о столетних устричных отмелях, заваленных гигантскими раковинами, об угрях длиной в пятьдесят футов. Ей казалось, что эти видения колышутся совсем рядом, чуть ли не возле ее пальцев. Чтобы успокоиться, она напоминала себе, что Марл начеку, он держит в руках и ее спасательный конец и воздушный шланг, выбирая и отпуская их по мере ее продвижения. Если что, ее тут же вытащат. Надо лишь четыре раза подряд резко дернуть спасательный конец.

Декстер наблюдал, как его парни – точь-в-точь атлеты на старинных часах – управляются с компрессором. С самого начала этой поездки он мучился оттого, что принужден заниматься единственным делом, которое ему никогда не давалось, – бездельем, и оттого оценивал происходящее по минимальной шкале: от докучливого до невыносимого. А оценивать было что: дружки Анны, засовывая ее ноги в массивные водолазные боты, хватали ее за щиколотки; когда ей закрепляли сбрую, или как там оно, черт побери, называется, негр придерживал рукой ее подбородок. Все трое – двое мужчин и одна женщина – непринужденно и сосредоточенно занимались общим делом, и их обособленность вызывала у него зависть. Причем завидовал он не только мужчинам, но всем троим: до чего легко и привычно эти двое парней и девушка работают вместе. Даже после того как Анна облачилась в водолазный костюм и уже не очень-то походила на девушку, его по-прежнему раздражало, что вся троица действует слаженно и толково, раздражала их ловкость, компетентность и владение терминологией. Глядя, как они помогают Анне спускаться под воду спиной вперед, Декстер достал первую за пять лет сигарету. Из тени тут же выскочил Энцо: поднести боссу огоньку.

С отвычки у Декстера закружилась голова; он подвинул стул поближе к Шкиперу и из сочувствия старику с его парализованной шеей – наверняка последствие инсульта – тоже откинул голову назад. Даже несмотря на холод, лицо Шкипера было покрыто испариной. Сидя рядом, Декстер уловил запах томатного сока. Старик пил его практически постоянно (щедро поливая им одежду); он утверждал, что сок помогает от язвы, хотя в таких количествах, подозревал Декстер, томатный сок сам может вызвать язву. Вот и жестяной бидон с соком, стоит возле Шкипера. А над головой сверкает море звезд.

– Кто бы мог подумать, Шкипер, что у нас над Нью-Йорком столько звезд, – сказал Декстер.

Шкипер в ответ лишь кашлянул. Он, нью-йоркский шкипер, привык ориентироваться по береговым знакам и огням. Звезды сбивают его с толку. Зато что касается залива, здешних ветров, течений и мудреных водных проходов, он знает каждую кочку и ямку, все водовороты и все течения, которые эти водовороты обходят, – то есть те места, где много чего тонет и никогда не попадает на берег. А он знает, как эти места отыскать; во всяком случае твердит, что знает.

– Брось, Шкипер! И к звездам можно привыкнуть.

В ответ раздался протестующий лай, означавший, как понял Декстер, что война закончится, огни вспыхнут вновь и небо над Нью-Йорком снова станет таким, как раньше.

– Ты, конечно, прав, – сказал Декстер. И вполголоса спросил: – Слушай, а это – то самое место? Ты уверен?

Шкипер в ответ обиженно огрызнулся.

– Откуда ты знаешь? В такой темнотище все выглядит по-другому.

Старый морской волк легонько постучал по виску пониже белой фуражки; без этой фуражки он в море не выходил. Белизна накрахмаленного полотна резко контрастировала с его чумазой физиономией в потеках томатного сока.

– Здесь ничего не меняется, – вполне членораздельно произнес он; Декстер не верил своим ушам. – Здесь – никогда.

– Ясно.

Вскоре Декстер снова забеспокоился. Он решил было поговорить с рулевым по имени Нестор, но из этого ничего не вышло. Когда-то Нестор был человеком болтливым, но несколько лет назад пережил сильный испуг и замкнулся в себе. Декстер отправился на нос, где его парни потели над компрессором. Там же торчал один тип с верфи, белобрысый, с кислой миной на лице; его недовольство всем вокруг было почти осязаемым – хоть на хлеб мажь вместо масла. Он не отрывал глаз от двух циферблатов на передней части компрессора.

– Ребята достаточно быстро крутят колеса? – спросил Декстер.

– Пока да.

– Отлынивать они точно не станут.

– Пусть только попробуют.

Это был вызов. Бодрящий и по-своему приятный, вроде легкого удара током. Декстер с трудом сдержался, хотя его подмывало показать придурку, кто здесь главный. Вместо этого он направился к другому парню, негру с верфи. Тот стоял на противоположном конце судна возле водолазного трапа и держал в руках тросы и шланги, которые тянулись к скафандру Анны; верхние концы их лежали кольцами у ног негра. Он не сводил глаз с воды.

– За чем именно наблюдаешь? – спросил Декстер.

– За ее пузырьками, – не глядя на него, ответил негр. – Видите, как они рассеиваются? Их относит течением; совсем не факт, что она сейчас прямо под ними.

Он держался приветливо, но безразлично; поди пойми, что у него на уме. Типичный случай, подумал Декстер; небось, со своими, с черными, он держится иначе.

– Как же ты определяешь, где она?

Негр приподнял тросы.

– Я их то отпускаю, то выбираю – по мере ее продвижения; главное – не допускать провиса. И стоит ей дернуть конец, я тут же получаю сигнал.

– Это опасно? То, чем она занимается?

– Нет, если каждый из нас хорошо делает свое дело.

Какое-то время они наблюдали, как пузырьки собираются в бледную пену на чернильной поверхности залива.

– А зачем твой напарник надел водолазный костюм? – спросил Декстер.

– Второй водолаз всегда должен быть наготове: вдруг тросы запутаются. Или что-то еще пойдет не так.

– А если второй водолаз спустится под воду, кто будет следить за компрессором?

– Хотите предложить свои услуги, сэр?

Декстер рассмеялся. Надо же! Пятью простыми словами парень задал разговору дружелюбно-шутливый тон и одновременно показал Декстеру, что отлично знает, кто здесь главный. Дипломат!

– А один компрессор может обеспечить воздухом двух водолазов? – спросил Декстер.

– Он на это рассчитан. На верфи мы обычно используем один на водолаза, но этот успешно прошел испытания на повышенную производительность. И раз маховики вверены этим парням, мы выжмем из него максимум.

Декстер улыбнулся: вот и долгожданный комплимент его сообразительности.

– Слушай, а если вдруг компрессор сломается, что тогда? – спросил он.

– Не с чего ему ломаться, – невозмутимо ответил негр, но Декстер уловил тревожную нотку в его голосе. – Даже в этом случае у нее в скафандре останется запас воздуха минут на восемь. Больше чем достаточно, чтобы поднять ее на борт.

По-видимому, на трос, зажатый в черной руке, пришел сигнал: негр резко и сильно дернул его несколько раз, подождал и снова дернул. Затем вдоль планшира направился назад к своему напарнику, на ходу выбирая слабину троса и продолжая внимательно следить за пузырьками. После короткого обсуждения белобрысый оставил компрессор, взял трос с грузом на конце и быстро потащил его на нос лихтера, к компрессору. Декстер подступил к негру, и тот объяснил, что “водолаз”, то есть Анна, прошла с сигнальным концом по кругу, но ничего не нашла. Теперь ей придется опять пойти по кругу, но уже на другом месте.

– Эдак конца такому хождению не будет, – проворчал Декстер. – Сколько времени она может там оставаться?

– Два часа – запросто. Если дольше, то при подъеме ей придется проходить декомпрессию. Для этого у нас имеется только подвесная люлька, но мы справимся. – Негр бросил взгляд на запястье; там, заметил Декстер, было трое часов. – Пока что она пробыла внизу тридцать восемь минут.

– Я бы тоже охотно спустился, – непроизвольно вырвалось у Декстера. – Помог бы ей искать.

Эти слова едва ли стоило понимать буквально, скорее как попытку выразить общее нетерпение. Но едва Декстер их произнес, как его сознание уцепилось за эту мысль.

– Я не шучу.

– Вы хоть раз когда-нибудь погружались, сэр? – склонив голову, вежливо поинтересовался негр.

– Я все схватываю на лету.

– При всем уважении, сэр, с точки зрения безопасности об этом не может быть и речи.

– Речь может идти обо всем на свете, – дружелюбно сказал Декстер, – покуда есть тот, кто готов задавать вопросы.

Негр продолжал следить за пузырями. Декстер ждал, понимая, что вежливость не позволит парню тянуть с ответом. И оказался прав:

– Перед погружением у нас было две недели тренировок, – мягко и рассудительно продолжил тот.

– И все же у вас было первое погружение, – уточнил Декстер. – До этого ни разу, а в один прекрасный день – пожалуйте на дно.

Негр склонил набок голову, пытаясь понять, куда клонит собеседник.

– Вот и у меня сегодня такой день.

Белобрысый водолаз по-прежнему не отрывал глаз от циферблатов компрессора; поди пойми, слышал он их разговор или нет. Декстер подошел к нему поближе, кашлянул и заговорил тихо, так, чтобы расслышать его мог только белобрысый, а парни, вращавшие маховики, – нет.

– Я хочу взять у тебя скафандр и сам спущусь на дно.

– Это так не делается, – пробурчал белобрысый, не сводя глаз с циферблатов.

– Это может делаться множеством способов, – сказал Декстер. – Как и все на свете.

Но белобрысый на него даже не покосился.

– Я хочу помочь, только и всего. Сэкономить ей время. А ты нужен тут, наверху.

– Помощи от вас будет ноль.

– Ну, знаешь, обидно такое слышать.

– Риск большой, а толку – ноль.

– Опасаешься, что воздуха не хватит? С одним компрессором на двоих?

– Не только.

– Если возникнут трудности, можешь меня отключить, – сказал Декстер. – Я самостоятельно всплыву. Восемь минут у меня ведь будет в запасе, верно?

Теперь его внимательно слушали оба водолаза.

– При ваших-то габаритах? – заметил негр. – Меньше.

– Все равно, снимай давай.

Белобрысый водолаз пренебрежительно хмыкнул.

– То-то будет радости, если мы останемся с вашим трупом на руках.

– Никакого трупа не будет.

Парни переглянулись.

– Как вы это себе представляете? – поинтересовался негр.

– Шкипер! – рявкнул Декстер. Моряк подскочил, словно ему плеснули в лицо ушат воды. – Дуй сюда.

Шкипер заковылял к ним, словно полураздавленное насекомое.

– Ну-ка, помоги мне кое в чем убедить этих джентльменов, – сказал Декстер. – Если при погружении в залив я ненароком окочурюсь, ты готов поручиться, что на них это никак не скажется и они уйдут отсюда свободными людьми? Без каких бы то ни было сложностей с законом, коронером или почтальоном?

Шкипер кивнул, с трудом переводя дух. Декстер не был до конца уверен, что старик все понял.

– При всем уважении, – заметил негр, – тела не могут просто взять и исчезнуть.

– Могут-могут, – возразил Декстер. – Еще как исчезают. Ты, друг мой, сейчас находишься в другом мире. С виду он, может быть, выглядит очень знакомо: пахнет, как всегда, звучит, как всегда, но то, что происходит здесь, в настоящий мир не переносится. Завтра проснешься, и окажется, что нынешних событий вовсе и не было.

Они воззрились на него, как на полоумного. Где им понять, как работает теневой мир. Как же их убедить? Конечно, можно обойтись и без объяснений, но Декстер всегда предпочитал убедительные доводы грубой силе.

– Я хочу сказать, что правила у нас с вами разные, – начал он. – Разные порядки. То, чего в вашем мире быть не может, в моем – может. В том числе и пропажа трупов.

– И к какому же миру относится наш водолаз? – спросил негр. – Что будет, если с ней что-то случится?

– Ничего с ней не случится, – отрезал Декстер. – В этом мы с вами совпадаем. Зато я – другой. Я – нечто вроде… – он запнулся, не находя подходящего слова. – Вроде отражения. Или тени.

Он пытался выразить то, чего прежде четко не формулировал и до конца не осознавал.

– Все это – только красивые слова, – сказал белобрысый водолаз и в первый раз глянул Декстеру в лицо. Взгляд жесткий, со скрытым вызовом. – Что до меня, существует только один мир, и без кислорода никто из нас в нем долго не протянет. А любители разыгрывать из себя героев – чисто заноза в заднице, но отвечать за все придется олухам, которые позволяют этим краснобаям провалить дело. Нет, приятель, говорю я, и точка. Я отказываюсь снаряжать тебя к спуску в залив.

Декстер глубоко вздохнул.

– Я попытался тебя убедить, – сказал он. – Похоже, не получилось.

– Слушать-то я слушал, но ни одного разумного слова не услышал.

– Теперь приказываю: снимай водолазный костюм.

– Я подчиняюсь руководству Военно-морского флота Соединенных Штатов. А не тебе.

Декстер задрожал от ярости.

– В данную минуту руководства Военно-морского флота Соединенных Штатов здесь нет, – вполголоса произнес он. – Я, по крайней мере, его не вижу.

– Еще как есть. Оно контролирует эту бухту. Всю, целиком.

Декстер повернулся к негру.

– У твоего дружка не все дома? – спросил он достаточно громко, чтобы белобрысый его услышал. – Может, до него не доходит, что мои ребята в два счета прострелят ему башку и сбросят за борт – кормить рыб. Им это – как таракана раздавить.

Он даже не повысил голос, но по всему судну пробежало напряжение, ясно различимое даже на ветру.

– У нас неприятности, босс? – оживленно спросил подскочивший Энцо.

– Не знаю, – ответил Декстер, глядя на негра. – У нас неприятности?

Кто как не негр сразу поймет, что ему поставили подножку. Он спокойно направился к своему товарищу и зашептал что-то ему в ухо. Декстер уловил обрывки:

– … ничего страшного, если он…

– … Савино действительно мог…

– … на флоте это дело обычное…

Декстер понял, что победил: негр взял ответственность на себя. Так и вышло: он шагнул к Декстеру и сказал:

– Мы не хотим неприятностей, сэр. Никаких.

– Я тоже, – сказал Декстер. – Именно поэтому я даю твоему приятелю последний шанс отойти и не мешать, не то я его так припугну, что он наложит в штаны. Уверяю тебя, это очень неприятно.

Белобрысый водолаз побледнел. И теперь поглядывал на циферблаты компрессора только по привычке. Декстер представил себе, что творится в его голове, такого давления он наверняка еще не испытывал. Впрочем, Декстер не любитель вникать в чувства других людей.

– Господи боже! – севшим от ужаса голосом просипел напарнику белобрысый.

– Его здесь я тоже что-то не вижу, – заметил Декстер.

Когда Анна получила сигнал о том, что спускается второй водолаз, она решила, что по ошибке сама попросила о подмоге. Но следом подумала: а вдруг что-то пошло не так? Сигнальный конец уже трижды передвигался (последний раз к другому борту лихтера), – а в результате она нашла только разбитую бочку и ствол дерева. Пока спускался второй водолаз, она двигалась дальше, затем почувствовала, что он поднял круговой трос и уже подползает к ней, вынуждая ее стать на ноги. Анна инстинктивно открыла глаза, но, разумеется, ничего не увидела.

И тут сообразила: им же на занятиях объясняли, что два водолаза могут под водой разговаривать друг с другом, если их шлемы соприкасаются. Баскомб оказался выше, чем она ожидала, ей пришлось слегка потянуть его за руку, чтобы он наклонился. Прижав к его шлему свой, она спросила:

– Зачем ты спустился?

Ответ пришел издалека, слабый, как звук радиоприемника из-под одеяла.

– Декстер, – услышала она.

– Что с Декстером?

– Это я. Я – Декстер.

У Анны мелькнула мысль, что Баскомб ее разыгрывает, но он вряд ли способен шутить в такой ситуации.

– Это невозможно.

– Как видишь, возможно.

– Это же… опасно, – пролепетала она.

– Молодые люди наверху мне это разъяснили.

Она живо представила себе кое-какие безобразные сценки, которые наверняка предшествовали появлению Декстера Стайлза в водолазном костюме Баскобма. Но ее мозг отказывался этим заниматься: надо было сохранять спокойствие.

– компрессор сможет подавать воздух для нас обоих?

– Ты дышишь нормально? – вместо ответа спросил он.

Анна сделала глубокий вдох и заметно успокоилась. Она слышала, что военные иногда сразу, без подготовки отправляют курсантов в водолазном снаряжении под воду – как первый шаг в процессе отсеивания. В шлем поступал сухой прохладный воздух, и в голове у нее прояснилось.

– Да, – ответила она. – Мне воздуха хватает. А тебе?

– Все отлично.

И Декстер не преувеличивал. Как только, в соответствии с наставлениями негра, он снял с плеч связку кабелей и открыл клапан воздушного шланга, необъяснимая веселость охватила его и уже не покидала, пока тяжелые ботинки тянули его тело вниз, сквозь бескрайнюю давящую тьму. Казалось, будто некое титаническое усилие (до конца им не осознанное, да и было ли оно?) вот-вот принесет наконец плоды. Он сможет ходить и дышать на морском дне.

– Боюсь, что мы ничего не найдем, – услышал он ее голос. – Откуда известно, что именно здесь то место?

Голос еле слышен, как бывает при разговоре по междугородней телефонной связи. В результате возникла странная смесь близости и отдаленности; эту смесь Декстер частенько ощущал во время телефонных переговоров, когда казалось, что далекий собеседник нашептывает ему что-то прямо в мозг.

– Мы его найдем, – сказал он рокочущим голосом, особенно гулким по сравнению с шепотком Анны. – Шкипер знает, что говорит. Он здесь.

Эти слова сбили Анну с толку: что, Шкипер тоже здесь? Доносившийся сквозь два шлема голос был лишен не только громкости, но и намека на эмоции, – точно голос автомата, если бы автомат мог говорить. Но его слова не выходили у нее из головы. Он здесь. Ей не раз виделась одна и та же картина: на Кони-Айленде, после утреннего купания, которое отец очень любил, он выходит из моря, и с его блестящего под солнцем тела стекают капли воды. Он подмигивает и машет рукой изумленным спасателям: они заступили на смену уже после того, как он исчез из виду; отец вытирается махровым полотенцем, он положил его, вместе с одеждой и бумажником, на песок возле Анны. После этих купаний он лучился блаженством, как будто избавился от своей неизбывной печали.

– Я здесь, – тихо сказала она. – Я тоже здесь.

Декстер Стайлз прижался шлемом к ее шлему.

– Если у тебя есть еще один трос, мы можем взяться за его концы и охватить большую площадь, – донесся до нее механический голос.

– Трос есть.

Она взяла Декстера за руку в трехпалой перчатке и повела на то место, откуда несколько минут назад начала поиски: там осталась сумка с инструментами, в которой лежал еще и десятиметровый трос с петлями на концах. В одну петлю она вдела свое левое, свободное запястье, в другую – правое запястье Декстера, пониже манжета. Затем прижала к его шлему свой и сказала:

– Отползай от меня, пока трос не натянется, а потом двигайся в том направлении, в каком поползу я. Твой шлем всегда должен быть выше тела, смотри не опускай голову.

– Ладно.

Как только трос натянулся, Декстер, следуя ее указаниям, неуклюже опустился на колени. Под прорезиненной тканью скафандра чувствовалось мягкое дно залива. Он уперся в дно руками в перчатках, стараясь следить за тем, чтобы голова была выше тела; жаль, он забыл спросить, что случится, если нагнуть голову. Ползание казалось дико неестественным – когда, черт возьми, он ползал последний раз? Но трос тянул его за запястье, и он пополз, сначала неуверенно, боясь опустить голову. Каждое легкое натяжение троса будило в нем надежду, что кое-что все-таки нашлось, но потом он понял, что препятствия – это в основном ямы и пучки водорослей на дне залива. Мало-помалу, первобытный характер передвижения отогнал все мысли. Он полз во тьме. Полз во тьме. Он полз. Полз. Через некоторое время он уже не мог вспомнить зачем.

В конце концов они наткнулись на препятствие; оно тянулось вдоль троса, соединявшего Анну и Декстера Стайлза. Анна отстегнула внутренний круговой трос (тот, что соединял ее с грузом на конце сигнального троса), чтобы подползти к Декстеру. И сразу же осознала свою промашку: именно тот отцепленный трос связывал их напрямую с судном. Ей вспомнилось ее первое погружение: потеряв под водой ориентацию, она бестолково блуждала по дну. Даже в Уоллабаут-Бэе, сравнительно прозрачном и неглубоком, невозможно было отыскать пеньковый канат толщиной в три дюйма. На худой конец Марл с Баскомбом вытянут ее за сигнальный конец. Но сумеют ли они вытащить Декстера Стайлза?

Не видя другого выхода, Анна отцепила внутренний линь от своего запястья и поползла вдоль внешнего троса к препятствию – тяжелой цепи, прикрепленной к бетонному блоку. Она догадывалась, что Декстер Стайлз ползет туда же с другой стороны, затем почувствовала: он тут, рядом. Она включила фонарь, его желтоватый свет проникал в муть залива максимум фута на два. Трехдюймовые звенья цепи были скользкими от водорослей, будто пролежали там долгие годы. Анна погасила свет: мало ли на что еще можно наткнуться… Прижав свой шлем к шлему Декстера, она спросила:

– Что скажешь?

– Похоже, мы нашли то, что искали, – еле слышно донеслось в ответ.

Дурное предчувствие, всю ночь не дававшее Анне покоя, нахлынуло с новой силой.

– Мне страшно, – монотонно проговорила она, невольно подражая интонации, с какой через два шлема доносился до нее голос Декстера.

У этого типа общения, лишенного голосовых модуляций, была странная особенность: он не пропускал ни единой эмоции, какую бы она ни испытывала. Только голые слова.

– Почему его убили?

– Так они поступают с теми, кто обвел их вокруг пальца.

– Он был преступником?

– Нет.

– Зачем же он их обманывал?

– Это знает только он сам.

– Я буду прочесывать дно без света.

Она догадалась, что Декстер поднялся на ноги – возможно, чтобы оставить ее наедине со своими мыслями или из нежелания увидеть то, что она найдет. Цепь, уложенная кругами, причем то в одном, то в другом направлении, за долгое время превратилась в сплошной монолит. Анна начала осторожно высвобождать кольца цепи, нащупывая щелку между ними. Несколько звеньев скреплял громадный висячий замок, через проушину притягивавший их к бетонному блоку. Анна втиснула пальцы между звеньями, надеясь наткнуться на что-нибудь органического происхождения: клочок ткани, кожи или обломок кости. Она не могла припомнить, во что именно был одет отец в тот день, когда исчез навсегда; естественно, на нем были костюм, галстук и шляпа. На ногах туфли. Она почувствовала странную тяжесть за грудиной, что-то вроде темного яйца, наполненного ужасом и отвращением. Что и говорить, неприятные чувства; тем не менее Анна страстно желала отыскать то, что даст им выход: доказательство, что ее отец не сбежал. Что он ее не бросил. Ей страстно хотелось найти подтверждение своей вере в него, именно она придавала сил ее рукам, когда Анна ковыряла пальцами в трехпалых перчатках ил и песок, когда разнимала скользкие звенья цепи. Но ни башмаков, ни клочка ткани от его одежды, ни костей она не нашла. Неужели море все это унесло?

Чувствуя, что надежда вот-вот испарится, Анна напомнила себе, что разгадка уже близка, что само ее появление здесь, на дне залива, – уже чудо, ее единственный шанс. Эта мысль придала ей сил, она с новым жаром взялась теребить цепь, ругаясь себе под нос, как ругаются мужчины, работающие на верфи: “Черт побери! Какого хрена? Упорно копала и теребила, пока ее не отвлекло проникшее под закрытые веки свечение. Она попыталась открыть глаза, чтобы развеять наваждение, и вдруг поняла, что глаза ее уже открыты. Свечение шло снаружи – от самой воды. И чем больше она копала, тем ярче оно становилось: от оранжевого металлика до пурпурного, зеленого; фактически это были не цвета, а скорее оттенки, как на фотонегативе, она когда-то видела такой негатив. Эти переливы поднимались от только что разрытой земли и мерцали в окружающей ее воде.

Анна потянула Декстера за шнуровку на скафандре, он присел и прижал к ее шлему свой.

– Что это за чертовщина?

– Фосфоресценция, – объяснила она. – Микроорганизмы, живущие в воде.

Про это явление она впервые услышала на занятиях по водолазному делу.

Декстер тоже принялся копать. Вокруг светилось и мерцало фосфоресцирующее облако, его отблески приглушенно освещали Стайлза и Анну. Из-под ее погруженных в песок пальцев поднималось тепло. Она нащупала маленький круглый предмет, накрепко застрявший в закопанном звене цепи, и принялась неуклюжими перчатками выцарапывать его, стараясь не порвать тонкую цепочку. В конце концов ей удалось выколупать диск; она повертела его в руках. Опять металл; Анна была разочарована. На одной округлой грани диска она нащупала небольшое утолщение или болтик. И тут ее словно ледяной водой окатили: она узнала предмет. Карманные часы. Анна вскрикнула, внутри шлема крик больно ударил по ушам. Она поднесла часы к смотровому стеклу. Декстер Стайлз продолжал копать, и благодаря фосфоресценции она хоть и с трудом, но все же разглядела выгравированные на крышке хорошо ей знакомые инициалы хозяина.

Часы отца.

Анна заплакала. Несмотря на грубые водолазные перчатки, она нащупала вмятинки гравировки. Три буквы: ДДВ. Джейкоб Де Вир, человек, который помог отцу, когда тот был еще мальчишкой. Сжимая часы в ладони, Анна рыдала, пока скопившаяся в шлеме влага не затуманила смотровое стекло. Она перевела на максимум подачу воздуха и открыла клапан выдоха, чтобы сильной струей продуть шлем и скафандр. Не унимая рыданий, она прижалась шлемом к шлему Декстера: все равно до него долетит лишь механическое эхо ее слов.

– Я нашла его, – проговорила она. – Он здесь.

Задолго до того, как они упустили спасательный конец, Декстер стал ощущать нехватку воздуха. Ползать оказалось труднее, чем ходить: голова кружится, ноги подкашиваются, будто резиновые. Туго натянув между собой трос, они медленно двигались в ту сторону, где, надеялась Анна, их ждет подъемный линь. К счастью, они вышли прямо на него.

Первой стала подниматься Анна, Декстер ждал внизу, с контактным тросом в руке. Он почувствовал, что Анна остановилась на полпути, чтобы передохнуть и адаптироваться к более низкому давлению; затем трос дернулся: значит, она уже ступила на трап. А потом – ничего. Трос замер в его руке, и теперь Декстер ощущал лишь напор подводных течений. Затем, вспоминая инструкции негра, он опасливо, чуть-чуть, повернул по часовой стрелке головку клапана подачи воздуха на шлеме и с наслаждением несколько раз глубоко вдохнул. Блаженство от этой шипящей струи было сродни тому, что испытывает иссушенный жаждой человек, приникнув к струе холодной воды. Головокружение как рукой сняло, все чувства обострились. Теперь он на морском дне один. Ситуация крайне опасная, но и завораживающая. Он всегда любил темноту, но до сих пор был знаком только с ночной тьмой. А тут – первозданная темень, как в ночных кошмарах. В ней кроются тайны настолько ужасные, что их лучше не вытаскивать на свет божий: утопленные дети, затонувшие корабли. Декстер отпустил трос и сделал несколько шагов в сторону, воображая, что остался совсем один в этом затерянном под водой месте. Что-то длинное и гладкое скользнуло мимо его скафандра – угорь? Рыба? Тут и до паники недалеко.

Неожиданно в этой кромешной тьме, от которой перехватывало горло, ему впервые за много лет вдруг явственно вспомнился Эд Керриган. Его кривоватая ироничная улыбка из-под полей шляпы. Шляпа всегда хорошая, с безупречно подобранным пером. Что-что, а одеваться парень умел. Когда они прогуливались по Манхэттен-Бич, он всегда придерживал шляпу рукой. Керриган очень нравился Декстеру! Нравилась его покладистость, умение быстро, без шума и пыли добиваться своего и при этом даже словом не обмолвиться, чего это ему стоило. Настоящий ирландец. Между ним и Декстером установилось полное взаимопонимание. Позже Декстер спрашивал себя: понимание чего?

От природы человек закрытый, Керриган очень подходил для порученной ему работы. Он мог войти в любое заведение и выяснить все, что нужно. Благодаря ему Декстер наконец освободился от пут времени и пространства. У него появилась возможность появляться там, где ему вроде бы появляться нельзя, и слышать то, о чем ему знать не положено. Близость и доступность – вот что предоставил ему Керриган. Всеведение. Невидимость. И Декстер к этому привык, можно даже сказать – пристрастился. Жизнь стала настолько удобной, а постоянный приток нужной информации настолько привычным, что он забыл важное правило: доступ к этим благам, как и ко всему прочему, имеет свою цену.

В той сфере деятельности, где подвизался Декстер, тех, кто вопиюще нарушал правила, приглашали прокатиться. Все знали, чем кончается такая прогулка для приглашенного; потом его имя больше не упоминалось никогда. Керриган, естественно, это знал.

Тогда почему? Уже после того как бывший подчиненный стал доносчиком, за что и поплатился жизнью, этот вопрос годами не давал Декстеру покоя. Почему он так поступил? Ради денег? Декстер щедро оплачивал его услуги; если бы Керриган попросил надбавку, платил бы и больше.

А теперь, побывав в его убогой квартирке и увидев калеку-дочь, Декстер совсем терялся в догадках. Если от тебя зависит жизнь твоих родных, зачем идти на риск, что тебя вычислят и прикончат? А вдруг кто-нибудь – да та же здоровая дочка – решит сама расследовать загадку отцовского исчезновения?

Ответа он не находил. Просто жил-был такой человек, подолгу глядел на море и улыбался кривоватой улыбкой. “В поле зрения ни единого судна”, – однажды промолвил он. Этот человек был настолько сдержан, что Декстер не понял, хорошая это новость или плохая. Он тоже оглядел морской простор; все верно: куда ни глянь, ни единого судна.

Декстер ухватился за трос, с помощью которого спустился на дно, обмотал его, как советовал негр, вокруг правого предплечья и правой ноги и открыл воздушный клапан, чтобы надуть скафандр. Все верно: волшебным образом он стал всплывать. От восторга Декстер на миг ощутил себя божеством: он взмывает, всплывает, дышит под водой – делает то, на что обычный человек не способен. Он испытал мгновенное слепящее озарение. Да, мелькнуло в голове, и он во весь голос воскликнул: “Да!” Наконец-то он постиг одну важную вещь, основу всего сущего. Тем временем скорость подъема возросла, скафандр стал неудержимо раздуваться, руки потеряли гибкость и подвижность, он уже не мог коснуться циферблатов на шлеме и даже удержать в руке трос. Но ему было все равно: происходящее поглотило его. Ну, конечно, подумал он, не замечая, что поднимается с бешеной скоростью. Его целиком занимало другое: нужно накрепко запомнить одну важнейшую вещь, которую он наконец постиг.

Невероятно раздутый скафандр выскочил из воды в пятидесяти футах от лихтера. Марл заорал на обалдуев; двое помчались на планшир и принялись дергать спасательный конец. Не сводя глаз с циферблатов компрессора, Баскомб затейливо матерился. В этой отчаянной ситуации всю разношерстную компанию объединила одна цель, и все действовали как единый механизм. Анна, все еще в скафандре, но без ботов, спустилась по трапу и застыла в ожидании, пока обалдуи рывками тащили к ней Декстера Стайлза; он распластался в воде лицом вниз. Похоже, он уже мертв. Когда его подтянули к Анне, она попыталась перевернуть его на спину, чтобы поскорее открыть иллюминатор, но Марл заорал, что всплывшего трогать нельзя.

– Надо поднять его на палубу, – сказал он. – Если давление упадет, он утонет.

Марл прав, подумала Анна, а она с перепугу ничего не соображает, и принялась изо всех сил толкать раздутый скафандр вверх, на палубу; два обалдуя сразу подхватили Декстера под мышки, двое других рванулись помогать: перевернули его на спину, лицом вверх. Анна в два прыжка поднялась по трапу и присела рядом.

Из его скафандра хлынула вода и затопила ей ступни. Дрожащими руками она открыла его иллюминатор. Остекленевшие глаза Декстера были широко открыты.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

Он моргнул, потом улыбнулся. От облегчения все вокруг чуть не попадали на палубу.

– Ты… задержал дыхание при подъеме? – спросила она, вспомнив про кессонную болезнь.

– Конечно, нет, – ответил он. – Негр, дружок твой, предупредил меня, что этого делать не надо.

Часть седьмая

Море, море

Глава 25

Только когда Декстер вернулся к машине – она стояла в Ред-Хуке возле лодочной мастерской, – он смог спокойно, без помех мысленно вернуться к своему открытию. Опустившись на пахнущее отличной кожей сиденье “кадиллака”, он наконец расслабился. После его “скоростного всплытия” завязался на редкость неприятный спор, в котором на него ополчились не только те, кто работал на верфи и дочка Керригана, но и его собственные бугаи, и даже шкипер. Эта пестрая компания требовала одного: чтобы он заново спустился на дно и поднялся медленно, с остановками, чтобы избежать кессонной болезни. Декстер лишь отмахивался: самочувствие у него отличное, ничего не болит. Впрочем, если вспомнить хорошенько, спуск он провалил, и вытаскивать его, словно намокшую тряпичную куклу, пришлось тем самым парням, которых он вынудил подчиняться его приказам. Но все это Декстера ничуть не волновало. У него в ушах уже звучала барабанная дробь в честь его открытия. Он только о нем и думал на каждой стадии их с Анной подводного путешествия, вплоть до самого конца, когда он обменивался рукопожатиями с дочкой Керригана и с ее коллегами, без малейшей неприязни отмечая, что мужчины как равные смотрят ему прямо в глаза.

Будто по заказу, выехал он чуть свет, в свой любимый час: еще не заря, только предчувствие ее. Завел машину, чтобы прогреть двигатель, и отдался наконец мыслям о своем открытии – оно не давало ему покоя, пока он всплывал со дна на поверхность. Но в памяти сохранился лишь яркий, как вспышка, миг озарения.

Декстер был ошарашен; он мысленно вернулся к той минуте, когда произошло открытие: вокруг непроглядная водная глубь, он поднимается быстрее и быстрее, трос все сильнее трется о рукавицы и уже жжет ему ладони. Тем временем сквозь линию горизонта пробился рассвет, и в гавани воцарилась тишина; в слабом свете занимающейся зари на миг стихло все: лихтеры, буксиры и баржи с грузовыми машинами; так замолкают в лифте незнакомые друг с другом люди.

Неужто он в самом деле забыл?

Он еще успеет заехать домой до восхода солнца. Пусть нынешний день станет таким же, как любой другой, подумал он, и желание это только крепло и подгоняло его. Декстер отъехал от тротуара, нажал на газ и помчался через Сансет-парк и Бей-Ридж, стараясь опередить солнце, будто на гонках, когда ставки только растут, и уже не сомневался, что, если получится начать день как всегда, в то же время и в том же месте, ему удастся кое-что исправить. Главное – не сбиться с ритма и точно рассчитать время. Ему вспомнилась давняя детская забава: швырять одноцентовики под едущий трамвай. Нужно было точно рассчитать, когда именно выпустить монетку, чтобы она пролетела между колесами.

Когда он доехал до Манхэттен-Бич, над районом Флэтлендз яркий свет уже заливал небеса. Все-таки ему удалось опередить солнце! Тяжело дыша, с непонятным ему самому облегчением он вошел в дом. Вокруг ни звука. Милда оставила на столе кофейник; Декстер подогрел кофе, налил себе чашку, вышел с ней на крыльцо и под порывами морского ветра стал пить, – все, как он и мечтал. Робко взошло застенчивое солнце, разбросало по воде неяркие блики. Появившиеся с рассветом минные тральщики напоминали полотеров, натирающих в вестибюле пол. Вереница кораблей, почти касаясь друг друга, проплыла мимо Бризи-Пойнт. В небе неподвижно, точно воздушные змеи, парили чайки. Одно это зрелище бодрило и поднимало настроение; казалось, близость моря обесценивает все остальное: и дочку Керригана, и спуск под воду, и даже его собственное открытие.

Может быть, Табби составит мне компанию? – подумал он. Грейди ушел в море без малого три недели назад, и с тех пор она почти непрерывно горюет и хандрит – ни дать ни взять несчастная вдова шестнадцати лет. Не исключено, что Декстер тоже затосковал бы по племяннику, если бы не испытывал облегчения после его отъезда.

Он дважды подливал себе кофе и с наслаждением пил, но взошедшее яркое солнце напомнило ему о недосыпе. Спускаясь вниз, в спальню, он представлял себе, как спит в их супружеской кровати Гарриет, и почувствовал желание – он хотел ее, свою жену; такого острого желания он давно не испытывал.

В спальне шторы затемнения были подняты. Он ожидал попасть в мягкий полумрак, а ему в глаза ударил яркий свет. Из ванной комнаты доносился шум воды. Сегодня суббота. С какой стати Гарриет так рано поднялась? Он хотел постучать в дверь ванной и спросить, но спохватился и пошел в свою гардеробную. Снял кобуру с пистолетом и запер в сейфе, затем отстегнул носки, вынул из манжет запонки – он их не вынимал, даже когда надевал скафандр. Услышав, что плеск воды стих, он крикнул в закрытую дверь:

– Что-то рано ты, милая, сегодня встала.

– Еду в клуб, играть в бридж, – отозвалась она. – Табби тоже едет.

Он осторожно повернул ручку, но дверь была заперта. У близнецов есть привычка без спроса врываться в комнаты.

– Она уже проснулась? – спросил Декстер.

– Она ночевала у Люси, там собралась девичья компания. Вечеринка в стиле Кармен Миранды. – По шуму воды он понял: жена продолжает мыться. – Украшают прически фруктами, в уши вдевают кольца для штор и танцуют под “Южноамериканский путь”. Так, во всяком случае, я поняла.

Этот поток красочных подробностей обескуражил не меньше, чем яркий солнечный свет.

– Поражаюсь, как у нее хватает на это душевных сил, – помолчав, сказал он в запертую дверь. – Грейди-то теперь далеко.

– Ну, мне кажется, она уже с этим смирилась.

Шум воды стих, значит, Гарриет вылезает из ванны. Вскоре, уже в атласном пеньюаре кораллового цвета, она открыла дверь и вышла; следом тянулся шлейф пара с ароматом дорогого мыла и духов. Декстер познакомился с Кармен Мирандой во время премьерного показа “Даже по-аргентински” и решил, что она в подметки не годится его жене. Он подошел к Гарриет; у нее надо лбом, на линии волос, выступили бисерные капельки влаги, и он почувствовал желание. Чуть коснувшись мужа, она проскользнула в свою гардеробную, прикрыла дверь и сбросила с себя пеньюар. Уже во второй раз Декстеру пришлось разговаривать с женой через дверь.

– С каких это пор Табби играет в бридж? – спросил он.

– Фелисити ее втянула.

– Фелисити?..

– Дочка Бута.

– А-а. – Он плюхнулся на постель в рубашке и брюках. Солнце било прямо в глаза. – Ты про Бу-Бу не говорила.

– Говорила, несколько дней назад. Сегодня у нас сначала партия в роббер и обед, а потом я везу девочек в Сквиб-билдинг, они там будут паковать посылки с пальто: это благотворительная акция “Поможем Британии”.

Перечень мероприятий был не случаен: в нем слышалось стопроцентное алиби. Декстер вытянулся на постели и стал ждать; жена наверняка появится в спортивном костюме, она его всегда надевает, когда едет в клуб. Но жена появилась в новом “капоре” – отороченной мехом шляпке с шарфом; видимо, захотела посмотреться в зеркало – ехать в клуб было еще рано.

– Я рад, что Бу-Бу вовсю пользуется нашим бензином, – сказал он.

– Не Бу-Бу, а Бут.

– Ты же зовешь его Бу-Бу.

– Я знаю его дольше, чем ты.

– И узнаешь еще лучше. Разъезжает на моем бензине.

– Кто бы говорил.

Декстер сел на постели. Гарриет распахнула окна, в спальне сразу повеяло свежим ветром, и заглянуло солнце. Он встал с кровати, подошел к жене и, прервав ее прихорашивание, взял за руки.

– Гарриет, что все это значит?

Она отвела глаза.

– Мне нужно заехать за Табби.

– О чем ты думаешь?

Не выпуская ее рук, он ждал, что она посмотрит ему в глаза. Пусть выскажет, свербила мысль, пусть выскажет все, о чем догадывалась; пора им положить этому конец и забыть.

– Я думаю, что хочу закурить.

– А еще?

– Наверно, пора заправить машину.

– А еще?

– Какой-то ты сегодня странный, Деке. Даже не по себе становится.

Наконец-то она повернула к нему лицо в норковой рамке и посмотрела прямо в глаза.

– Что еще? – тихо спросил он.

– Какой-то беспокойный. Нерадостный. И который уж месяц.

– Что еще?

– А этого мало? – раздраженно спросила она. Но глаз не отвела.

– Если больше ничего, то достаточно.

– Ты сам не свой. Папа тоже так считает.

Она отняла у него руки, взяла с комода портсигар, достала сигарету и вставила между сурово сжатых алых губ.

– Вот как, – проронил Декстер и поднес жене ее ониксовую зажигалку.

– Не надо было все это тебе выкладывать, – сквозь струю дыма проговорила она. – Да ты меня вынудил.

– Твой отец тоже так сказал?

– Дай слово, что не выдашь меня.

– Даю.

Он снова опустился на кровать, стараясь не показать охватившего его смятения. Старик, конечно, о многом догадывался, но это не важно. Ведь Декстер без малого сам ему все выложил. Но если его стали обсуждать вслух, тем более при Гарриет, тогда дело другое. Выходит, он стал предметом семейных пересудов.

Декстер жадно вдыхал дым от сигареты жены, ему мучительно хотелось закурить.

– Когда?

– Да как-то мимоходом, к слову пришлось.

– Недавно?

– Не помню. Выбрось из головы.

– Черта с два не помнишь.

Он познакомился со стариком много лет назад в охотничьем клубе, и с той первой встречи они всегда разговаривали откровенно, без экивоков. С чего вдруг родне понадобилось обсуждать Декстера? Он был глубоко уязвлен, но не хотел, чтобы жена это заметила.

– Может, поедешь с нами? – предложила Гарриет, подсаживаясь к нему на кровать.

– Чтобы играть в бридж с Бутом? – фыркнул он.

– Пусть Табби играет. Мне не обязательно.

Она взяла его за руку. Но избегала смотреть ему прямо в глаза.

– Ты нервничаешь, – заметил он.

– Раньше ты любил туда ездить.

– Из-за чего ты нервничаешь?

– Я вижу, что все это тебя глубоко задело, и мне больно за тебя, вот и все.

– Я просто устал.

Он и сам не понимал, что между ними происходит: то ли что-то важное, то ли сущая ерунда. Но чтобы понять, ему надо выспаться.

Он поднялся и стал задергивать шторы. Гарриет погасила сигарету.

– Я тоже прилягу, – сказала она и придвинулась к нему вплотную, распластав у него на груди тонкие длинные пальцы.

Сквозь рубашку он кожей чувствовал их прохладу. Гарриет сняла шляпу, и ее темно-рыжие волосы рассыпались по плечам.

– Я думал, тебе уже надо ехать.

– Табби не обидится, если я припоздаю.

Когда она улыбается, уголки губ у нее слегка опускаются, придавая лицу чуть-чуть капризное выражение. До чего же он любит эту ее улыбку! Декстер вдохнул запах ее волос, и в нем шевельнулся червячок недоверия. Перед ним, слишком близко к нему, стояла красивая незнакомка и робко пыталась его соблазнить. К этой женщине я больше в жизни не прикоснусь, мелькнуло у него в голове.

– Ты лучше поезжай, детка, – сделав над собой усилие, ласково сказал он.

Его внезапное отвращение к жене очень опасно: это яд, безвредный, только пока Гарриет ни о чем не догадывается.

Декстер лежал с закрытыми глазами, прислушивался и ждал. Когда хлопнула входная дверь – значит, жена уехала, – он заснул, но то и дело просыпался, во рту пересохло. Окончательно проснулся, как всегда, в полдень; принял душ, оделся и собрался ехать в бар “У Хиля”. Голова еще побаливала, но чувствовал он себя намного лучше. Что же все-таки случилось с Гарриет? Вроде бы ничего страшного, решил он.

Вынимая пальто из шкафа с верхней одеждой, он почуял или скорее услышал, что в доме есть кто-то еще.

– Эй, кто там? – крикнул он.

В ответ послышалось что-то невнятное; близнецы, догадался Декстер, сегодня же суббота. Он поднялся наверх и без стука распахнул дверь: он частенько так входил в детскую, чтобы застать мальчишек врасплох. Но увидел их испуганные мордашки и устыдился. Филип не без труда натягивал на себя рубашку. Краем глаза Декстер заметил на животе сына здоровенный шрам: след операции по поводу аппендицита; волна жалости и раскаяния затопила Декстера. Он рванулся к нему, хотел обнять. Но мальчик смотрел на него настороженно:

– Что-то плохое случилось?

– Нет-нет, – поспешно ответил Декстер. – Слава богу, нет.

Он уже несколько недель не заглядывал к ним в спальню – в наказание за то, что они норовят участвовать в любых дурацких конкурсах ради никому не нужных призов. Но в последнее время детская совершенно преобразилась. Ни роликовых коньков, ни горнов, ни гармоник; даже рогаток не видно.

– Слушайте, куда девались ваши бесчисленные трофеи?

– Мы их отнесли в церковь Святой Мэгги, – ответил Джон Мартин.

– В подарок солдатским детям, – вставил Филип.

Выходит, Декстер опять не в курсе событий. На миг перед ним возникла картина: назойливый священник простирает руки, чтобы принять и объять этот нежданный дар.

– Когда?

Мальчики посовещались.

– На днях, – сказал Джон Мартин.

– То есть недавно?

– Ага, недавно, – подтвердили они.

Между их кроватями теперь стоял узкий стол, а кровати превратились в два верстака. Джон Мартин сидел на своей кровати, перед ним лежали куски пробкового дерева, тюбики резинового клея, вощеная бумага и брошюрки с инструкциями.

– Самолеты собираете? – спросил Декстер.

– Почему все про самолеты спрашивают? – с досадой отозвался Джон Мартин.

– Корабли, – пояснил Филип. – Мы только начали.

И, помолчав, добавил:

– Недавно.

Декстер впервые заметил, что вслед за отрывистыми, дерзкими репликами Джона Мартина в разговор поспешно вступает Филип и ласковым виноватым тоном смягчает резкость брата. Это что-то новенькое?

– А почему не самолеты? – спросил он.

Мальчики молча уставились на него: видимо, он упустил что-то, понятное всем без слов.

– Грейди, – в один голос выпалили они.

– Когда нам исполнится шестнадцать, мы тоже пойдем на флот, – с показной небрежностью добавил Джон Мартин.

– Если ты дашь свое согласие, – вставил Филип. – И если война еще не кончится.

Декстер чувствовал на себе оценивающий взгляд двух пар смышленых карих глаз: как-то отец отреагирует? А он и не предполагал, как сильно повлиял на них семейный культ Грейди.

– В шестнадцать? Очень уж рано, – сказал он.

– Мы будем готовы к службе.

– Если перестанем дурачиться.

– Так мы же еще на прошлой неделе перестали!

– Ага, а сегодня утром?

Окно детской комнаты выходило на море. Декстер стал привычно искать глазами караван судов, огибающих Бризи-Пойнт.

– Смотрите, вон танкер плывет, – сказал он.

– С веранды лучше видно, – заметил Джон Мартин.

– Вы с веранды смотрите на корабли? – удивился Декстер.

Он ни разу не заставал их за этим занятием.

– Когда дома никого нет, – сказал Джон Мартин.

– А это бывает очень-очень часто, – вставил Филип.

– Пошли поглядим, – предложил Декстер. – Мне тоже охота.

Они уже спускались по лестнице, как вдруг зазвонил телефон; Декстер снял в вестибюле параллельную трубку. Звонил Хилз.

– Все в порядке? – спросил Декстер.

– Рано утром в “Сосны” позвонил Фрэнки К., – сообщил Хилз. – Сказал, что у лодочного сарая какая-то суета. Может, взглянете по дороге?

Звонок от сына мистера К. – явление не рядовое.

– Кто-то там побывал несколько недель назад, – задумчиво проронил Декстер.

– По-моему, Фрэнки… удивился, что я не знаю, где вас найти, – заметил Хилз. – Я сказал, что наш брак держится на взаимном доверии.

Декстер рассмеялся.

– А он что?

– Ничего. Гробовое молчание.

– Ладно. Сейчас выезжаю.

Близнецы сидели рядышком на перилах крыльца. Джон Мартин протянул отцу бинокль.

– Погляди-ка, пап, – сказал он. И почти сразу добавил: – Садись.

– И руки тогда успокоятся, – пояснил Филип.

– Руки успокоятся?

– Они же у тебя дрожат.

У Декстера никогда не было тремора в руках. Может, ему и впрямь надо было заново спуститься на дно, мелькнула мысль; может, недаром его все уговаривали.

– У меня тоже дрожат, – успокоил его Филип.

Декстер оперся локтями на перила крыльца и посмотрел в бинокль. Сынишки беспечно обняли его с двух сторон за плечи. Он физически чувствовал любовь к ним, родной косточке. Гарриет порадовалась бы, глядя на них: муж выполняет свое обещание. Перед глазами у него все поплыло, и он оттягивал минуту, когда придется сказать сыновьям, что ему надо ехать.

Еще не добравшись до лодочного сарая, Декстер почуял неладное. Это западня, решил он, не отдавая себе отчета, что именно навело его на эту мысль, и даже обрадовался: значит, несмотря на дрожь в руках и острую боль в глазах, голова у него работает отлично. В обычных обстоятельствах он прихватил бы с собой несколько парней, но на этот счет его предупредил Фрэнки К. – считай, сам мистер К. Стало быть, это не подстава в обычном смысле слова; это – спектакль. Ему предстоит сыграть роль, а мистер К. знает, что готовить Декстера к спектаклю не нужно. Декстер любит экспромты.

Он поставил машину в квартале от цели, смахнул пыль с новеньких шнурованных штиблет, поправил галстук и направился к лодочному сараю. Прямо перед дверью стоял черный седан, из сарая не доносилось ни звука. Все это выглядело фальшиво, того и жди сюрприза, почище незваных гостей.

Он распахнул дверь, и предвкушение удовольствия как рукой сняло: в сарае сидел Баджер и играл в карты с двумя громилами. Декстер знал, что его бывший протеже внедрился в парочку мелких клубов со своей подпольной лотереей. Сразу видно, что Баджер не бедствует: на нем красивый расписной галстук, булавка с жемчужиной и шляпа “борсалино”. После переезда в Нью-Йорк Баджер явно преуспел. Но дополнительный урок ему, пожалуй, не повредит.

У Баджера и громил был очень свежий вид; они явно помылись, побрились и выпили утренний кофе. Странно. Если накануне вечером они были где-то еще, то кого же тогда засек в лодочном сарае Фрэнки К.?

– Привет, Баджер, – сказал Декстер. – Рад видеть.

– Присаживайся, – кратко, но снисходительно пригласил Баджер, явно считая себя хозяином положения.

Декстер отмолчался. Он смотрел на так и не повзрослевшего родственника мистера К. и ждал новых оскорблений. Приятели Баджера растворились в воздухе или прошли сквозь стену, и Декстер сел на один из освободившихся стульев.

– Выпьешь? – предложил Баджер.

На столе стояла бутылка виски “Хейг”.

– Нет, но все равно спасибо.

– Слушай, невежливо предлагать человеку пить в одиночку.

– Тогда не пей.

Декстер откинулся на спинку стула и скрестил ноги, чтобы продемонстрировать полную расслабленность и заодно чтобы пристегнутая к голени кобура с пистолетом была под рукой. Скрещивая ноги, он испытал так называемое дежавю: совсем недавно он точно так же сидел в этом сарае, а напротив сидел Керриган, и Декстер наблюдал, как тот скрещивает тощие ноги марионетки. Теперь на его месте сидит Декстер. Впрочем, Керриган свой виски выпил.

– Слушаю тебя внимательно, Баджер, – сказал Декстер. – Расскажи, что тебя гложет.

– Меня теперь зовут Джимми.

– Серьезно?

– Баджер остался в Чикаго. А в Нью-Йорке я Джимми.

Для наглядности он свел перед собой стиснутые кулаки: выжал два города, словно два грейпфрута.

Керриган наверняка догадывался, что его ждет, но не выказывал ни малейшего страха. Если кто-то ударяется в панику, Декстер это даже через стену чует – по звериному запаху, напоминающему одновременно вонь скунса и запах любовных игр. Некоторых этот душок возбуждает: когда жертвы плачут навзрыд и молят о пощаде, у таких мужчин ширинки на брюках чуть не лопаются. Когда Керриган недрогнувшей рукой поднял стакан с виски и кривовато улыбнулся, Декстер почувствовал только облегчение. “За лучшие времена”, – произнес Керриган; это был самый популярный тост того десятилетия. Они осушили стаканы, но Декстер не нашел в себе сил посмотреть приятелю в глаза.

– Я думал, ты без ума от Чикаго, – сказал он Баджеру.

– Ну, не без того; для непрофессионалов лучше места не сыскать.

Парень неисправим: все тот же малыш в коротких штанишках, строящий из себя киношного гангстера. Ходячая мишень.

– А ты заматерел, – заметил Декстер и, силясь сохранить серьезную мину, добавил: – Джимми.

Услышав слова одобрения, Баджер перестал сдерживаться:

– Несколько месяцев назад ты высадил меня из машины, помнишь?

– Смутно.

– Лучшего урока не придумаешь.

Декстер насторожился. Лесть – это наркотик, теперь жди чего-нибудь куда менее приятного.

– Ты научил меня не болтать лишнего, – сказал Баджер.

– Так ты спасибо мне говоришь, что ли?

– Ну, да.

– Ладно, я тронут. Однако, tempus fugit[43]. Я опаздываю на встречу.

– Ничего, подождут.

Декстер пристально посмотрел на него.

– Не тебе, Баджер, указывать мне, когда и куда идти, – неторопливо проговорил он, – Я сам тебе укажу.

– Я – Джимми.

Декстер встал: хватит тянуть резину. Как он и предполагал, спутники Баджера с револьверами наизготовку уже проскользнули к выходу и не спускали с него глаз; лица у них позеленели, как от морской болезни.

Декстер ждал: вот-вот на него снизойдет вдохновение, за долгие годы оно не раз выручало его в подобных ситуациях. Как восстановить порядок и свою власть без смертельных ран: поркой, унижением или иным наказанием? К примеру, повредить палец. Или сломать лодыжку. Но ничего более серьезного.

Декстер улыбнулся Баджеру:

– Я тебя уже спросил: чем я могу быть тебе полезен? Ты что, без тяжелой артиллерии ответить не можешь?

– Я тоже хочу тебя маленько проучить, – сказал Баджер. – Должок вроде как вернуть.

Помнится, на Керригана виски подействовало мгновенно; возможно, из-за его худобы. Сначала он вроде как удивился, потом вообще перестал понимать, что происходит: молчал и тупо глядел на Декстера. Декстер даже не стал изображать удивление. Им не было нужды разговаривать, они просто смотрели друг на друга, и – ни взаимных обвинений, ни оправданий. Правила игры известны всем. Керриган выпил, и пяти минут не прошло, как голова его шмякнулась на стол. Декстер внимательно смотрел на его плечи: вдруг он еще очухается? И решил подождать. Слышно было, как все реже дышит Керриган да потрескивают дрова в печке. В конце концов он потряс Керригана за плечо и почувствовал, что тот с минуты на минуту безвольно соскользнет на пол; с наркоманами такое часто случается. Наконец Декстер встал, подошел к окну и постучал в стекло: снаружи его знака ждали шкипер и сидевшие в лодке матросы.

– Думаешь, выше тебя и нет никого, – сказал Баджер.

– Помимо Бога, у каждого человека всегда есть кто-то рангом повыше его. Но с чего ты взял, Баджер, что этот кто-то – ты?

– Джимми! – заорал Баджер и бахнул ладонями по столу. – Сколько раз говорить, мать твою?! Куролесишь с кинозвездами и совсем отупел?

– Баджер тебе больше подходит.

Бог свидетель, сколько раз Декстеру удавалось вырваться из помещений, набитых вооруженными людьми. Правда, то было давно. Он был моложе, проворнее, весил на несколько фунтов меньше; к тому же, если вдруг занавес опустится раньше времени, терять ему тогда было, в общем-то, нечего. Сейчас же речь не о том, чтобы выжить; речь о том, как преподать урок. Проучить, никого не убивая.

– Думаешь, я не посмею тебя тронуть, – сказал Баджер. – У тебя это на роже написано.

– Ты понятия не имеешь, о чем я думаю.

Но Декстер и впрямь так думал. Конечно, не посмеет.

Ему снова вспомнился утренний звонок: была там какая-то неувязка. Фрэнки К. позвонил до зари, в это время Баджер еще дрых без задних ног. Откуда мистер К. узнал, что Декстер не сразу поедет в лодочный сарай? Неужто пронюхал, чем Декстер в это время занимался?

Но если так, то всю ситуацию следует толковать наоборот: проучить надо было его, Декстера, и мистер К. ждал от него не указаний, а извинений. Дилетантски разыгранная ловушка была поставлена, чтобы его защитить: пусть все останется в узком кругу своих, без публичных упреков и реальных угроз. А Декстер такой вариант даже не рассматривал; это серьезный промах с его стороны, совсем ему не свойственный; видно, сказалась головная боль. Неужели погружение на дно залива притупило ему мозги? Теперь-то совершенно ясно, как должны развиваться события: он подольстится к Баджеру, об этом донесут мистеру К., – он уже готовился спустить с цепи своих сообщников, но тут сдаст назад, и все переменится. Декстер будет вести дела, как прежде, но уже на коротком поводке. Баджер станет Джимми, ровней Декстеру.

Тут все выстраивается целенаправленно, предсказуемо, как восход солнца. Зато в другой сфере все выглядит менее отчетливо: таинственный пейзаж, колышущийся и темный, полный светящихся пылинок. Загадка.

Мистер К. – старик. Теперь уже глубокий старик.

Декстер устал пресмыкаться. Он пресмыкался чуть ли не всю жизнь. Выясняется, понапрасну. И сам это понимает, как и мистер К.

В один миг – он даже не подозревал, что все еще способен на такую реакцию, – он обеими руками вцепился в горло одного из прихвостней Бакстера и не разжимал их, пока не услышал хруст лопнувшего хряща. Началась пальба наугад. Кто-то чертыхнулся: видимо, пуля попала в Баджера, и комната зазвенела от визга. В ту же минуту Декстер схватился за живот и упал на пол; тут только он вспомнил, что негр предупреждал его о судорогах в животе.

Но то была не кессонная болезнь. Баджер выстрелил ему в спину.

Теперь он высился над Декстером, на мертвенно-бледном лице удивление, будто он вглядывается в огонь костра. Значит, уже выдано разрешение на его убийство, понял Декстер. Но как, почему? Неужто в мире произошли радикальные перемены, и такое стало возможным? Ответ напрашивался с холодной непреложностью: от него отступился тесть. Решил от него освободиться.

Баджер все стоял над ним с револьвером наизготовку. Как всякому болтливому убийце, ему хотелось, чтобы жертва выслушала его, прежде чем он ее прикончит. Пока Декстер вроде бы слушает, он будет жить. И он не сводил глаз с лица противника, а в голове тем временем уже проступали контуры происшедшего, будто силуэт окутанного туманом здания: Джордж Портер, опасаясь разоблачения, выболтал все сам. Заработала связь между стариком и мистером К., о чем долго мечтал Декстер; возможно, она существовала давно. И оба решили от него отделаться.

Баджер говорил охотно, ему явно льстило, что Декстер вынужден был слушать его речи. Декстер же не слышал ни единого слова. Он мысленно выскользнул за пределы происходящего и даже собственной головы, точно судно, отдавшее швартовы и отчалившее от пирса. И вот он уже в открытом море, влажный ночной ветер дует ему в лицо. Рядом стоит шкипер, статный, энергичный: удар еще его не сразил. На дне мятой кучей лежит Керриган.

– Ты запомнишь, где мы? – спрашивает шкипера Декстер.

– Как всегда.

– А если тебе запретят запоминать?

Шкипер поднимает руки, багровые, узловатые, как новорожденные телята.

– Они – хозяева этих лап, – говорит он и, стукнув себя по черепу, добавляет: – Но не этого.

Подручные Декстера обвязали тело Керригана цепью и прикрепили к ней груз: не хватало еще, чтобы в апреле, когда начнет таять лед, покойник всплыл на поверхность. Но увидев ту цепь на дне, Декстер понял, что внутри этого цепного холма от его бывшего приятеля ничего не осталось – ни косточки, ни нитки, ни шляпы или клочка кожи, – и преисполнился надежды. Ему живо вспомнилось открытие предыдущей ночи: он поднимался сквозь темную воду темной гавани, и ему казалось, что границы его тела тают, растворяются, а изнутри тела вдруг ударил поток, суливший прекрасное будущее. Сколько сил он положил, чтобы этого добиться, а оказывается, оно уже свершилось! Он – американец! Неуемное желание и тоска по другой жизни, кипевшие в его жилах, сыграли свою роль; теперь надо достойно принять то, что он сам себе уготовил.

– Улыбаешься, – проговорил Баджер. – Тебе известно что-то, чего не знаю я?

Пауза.

Не сводя глаз с Баджера, Декстер погрузился в эту паузу, разделил ее пополам, потом снова разделил: главное – не оказаться на ее краю. Вокруг безмолвие, тьма смыкается над ним, точно вода в гавани, а он тем временем помогает своим парням поднять опутанное цепью и для верности отягощенное дополнительным грузом тело Керригана на планшир и сбросить в воду.

Эдди долго не смел пошевельнуться: пусть все в лодке убедятся, что труп исчез в толще воды. И лишь спустя время стал извиваться и дергаться – мысленно он готовился к этому с той минуты, когда притворился, что потерял сознание.

Поначалу он действовал очень осторожно: вдруг Стайлз вскочит на ноги и спросит, что происходит? Эдди давно догадывался, что его ждет, и, собираясь в лодочный сарай, прихватил кое-что из инструментов для трюков давней водевильной поры: бритвы, спрятанные в подкладке брюк, отмычку, уютно устроившуюся между десной и щекой. Он опасался, что, притворяясь, будто пьет виски, ненароком проглотит отмычку, но притворяться не пришлось. Стайлз отвернулся, и Эдди мгновенно выплеснул виски через плечо. Все деловые бумаги он оставил в полном порядке, вторая банковская книжка лежит раскрытая на комоде, чтобы Агнес, понятия не имевшая о том, что происходит с мужем, сразу ее увидела. Именно это единственное условие он поставил Барту Шихану: даже в самом худшем случае Агнес должна остаться в полном неведении. Тем более в таком случае. Знание подталкивает к действиям, а Эдди предпочитал остаться в людской памяти первостатейным негодяем, лишь бы бесхитростная Агнес не зациклилась на поисках ответа на вопрос: кто прикончил ее мужа? Это слишком опасно. Мужья что ни день бросают свои семьи; Эдди всегда говорил, что этих ублюдков надо сажать в тюрьму. Но если его убьют, в людской памяти он останется именно таким негодяем. Он сам частенько напоминал себе об этом и порой удивлялся, что все еще жив и у него есть дом, хотя там он явно стал лишним. Когда-то он много значил для Анны, но то время прошло. Быть может, когда он исчезнет, она даже почувствует облегчение.

Утяжеленная грузом цепь с невероятной силой тянула его вглубь, Эдди казалось, что под давлением воды его череп расколется, как грецкий орех под сапогом. Но извивался он не напрасно: сначала одна нога высвободилась из цепей, потом рука до плеча, и наконец, вся цепь с дополнительным грузом сползла с него и устремилась на дно. Если человек потерял сознание, никто не станет прикладывать больших стараний, опутывая его тело цепью; другое дело, если он в полном сознании.

Он стал бешено бить ногами в гольфах, молотить руками, устремляясь, надеялся он, наверх, на воздух, но кругом была вода, неподвижная вода; он даже решил, что, скорее всего, ошибся и поплыл не в ту сторону. Сердце билось все реже, ноги отяжелели, и беспамятство уже касалось его тупой мохнатой лапой. Наконец он все-таки всплыл на поверхность и, хватая ртом воздух, попытался отдышаться. На этот раз он действительно чуть не утонул, сил совсем не осталось. Он лег на спину и, глядя в желтоватое ночное небо, стал грести ладонями, точно плавниками, только чтобы не утонуть. Он дышал, дышал и не мог надышаться, соленая морская вода держала его на поверхности, она его спасла.

Он долго лежал неподвижно, набираясь сил, и наконец стал оглядываться, ища глазами берег. Нет, это явно не Бруклин. Эдди опять поплыл, благо вода еще хранила остатки летнего тепла. Плыл упорно, даже когда ему казалось, что сил уже больше нет; так скребут ложкой по дну опустевшей банки, надеясь чудом наскрести еще малость: еще чутъ-чутъ, еще чуть-чуть, еще чуть-чуть, и – о чудо! – каждый раз оказывалось, что можно сделать еще один гребок.

В конце концов его прибило к южному берегу Статен-Айленда, возле небольшого причала. Какой-то рыбак, погнавшись за стаей морского окуня, задержался в море, а поскольку еще не смерклось, он заметил человеческое тело, в отлив застрявшее на мелководье. Труп, решил он, но испугался, что придется невесть куда тащиться, чтобы сообщить о покойнике в полицию. Рыбак привязал лодку к причалу, обернулся и вдруг увидел, что покойника бьет дрожь.

Дома жена рыбака наполнила ванну и подлила в нее кипятку, чтобы вода потеплела. Они вдвоем погрузили Эдди в ванну; рыбак поддерживал его под мышки, а его жена тем временем грела чайник за чайником и подливала в ванну, постепенно повышая температуру воды. Прошел не один час, прежде чем вода в ванне стала почти горячей. Когда Эдди наконец перестал дрожать и его щеки слегка зарумянились, рыбак с женой насухо вытерли его, смазали ланолином, закутали в пуховые одеяла и положили у печки на тюфяк. Рыбак прижался ухом к груди Эдди и отметил, что сердце чужака стучит увереннее, чем прежде, и без перебоев.

Проснулся Эдди в горячке. Он искал глазами хоть одно знакомое лицо, но видел лишь какую-то женщину с седым пробором. Время от времени появлялся мужчина; руками, от которых воняло рыбой, он трогал лоб и грудь Эдди. Эдди орал на них – они, мол, сперли его карманные часы. В ответ они грозили отвезти его в больницу. Нет, бормотал он, нет! И запретил себе поминать часы.

Когда горячка прошла, он закутался в пуховое одеяло, пришел в кухню и сел на стул. Харлан – так звали рыбака – налил каждому по стакану чистейшего спирта с привкусом ржаного хлеба. Внук Харлана сидел за столом возле печки и делал уроки. Харлан – норвежец, но родился в Штатах. С малых лет он рыбачил вместе с отцом, добывал омаров для шикарных заведений вроде “Ректорз”, “Кафе Мартин” или “Шенлиз”. Рыбаки развлекали друг друга сплетнями о непомерных аппетитах Бриллиантового Джима Брейди[44] и Лилиан Расселл[45]: однажды вечером они вдвоем умяли четырнадцать омаров, и даме даже пришлось расстегнуть корсет. Эдди слушал, готовясь поведать свою историю: Как я упал с корабля в море, но вопроса о том, каким образом он оказался в гавани, так никто и не задал. Он знал почему. Когда вникаешь в чужую беду, она становится и твоей бедой, а Харлану и без того приходилось не сладко, он еле сводил концы с концами. Чтобы прокормить семью, он рыбачил, а улов отдавал соседям в обмен на яйца, яблоки и молоко.

С каждым днем Эдди все острее ощущал давление своей прежней жизни. Его одолевала слабость, он не представлял себе, что теперь ждет его и его семью. Им придется бежать из Нью-Йорка, но куда? В Миннесоту, к жениной родне, которая его презирает? В тот заляпанный грязью и навозом край, где вечно ревет скотина, а до моря – сотни миль?! Он там погибнет. Может, податься куда-нибудь еще, где их никто не знает? Эдди ловил себя на том, что цепляется за свое нездоровье: сначала надо окрепнуть; он охотно закрывал глаза и старался уснуть.

Но Харлан его раскусил.

– Ты здоров, – твердо сказал он. – Завтра скажешь, куда тебя отвезти.

Едва взошло солнце, он на лодке переправил Эдди в Вестсайдский порт. Там как раз прошло карантин бразильское грузовое судно; в ожидании работы с утра на пирсе собрались сотни людей, они чесались, курили, блевали в реку. Данеллена уже не было на свете, и Эдди не знал, кто теперь занимается наймом. Шел сентябрь 1937 года.

Надвинув на глаза кепку и сунув руки в карманы чересчур свободных штанов – их скрепя сердце выдал ему Харлан, – Эдди держался позади толпы. “Морская корова” терлась пор-жавелым корпусом о пирс, точно запаршивевшая дворняга о дерево. Типичное трамповое судно, без определенного курса или места назначения, “Корова” лениво, нехотя разгружалась: из трюма поднимали дыни, каучук и кокосы. Судно напоминало самодовольную старую шлюху, которая уверена, что клиент никуда не денется. Когда с разгрузкой было покончено, Эдди поднялся на борт; на его глазах из года в год так поступали бесчисленные преступники, наркоманы всех мастей, и он всякий раз удивлялся: до какого же отчаяния должен дойти человек, чтобы решиться на подобный шаг. Процедура найма ничего хорошего не сулила – договоры подписывать не надо, должность – помощник кочегара, низшая в машинном отделении. Но спускаясь по осклизлым трапам в пышущее жаром нутро корабля, Эдди радовался: ему повезло. Вот до чего он боялся возвращаться домой.

Глава 26

После того как караван судов рассеялся в океане, прошло три дня; дни эти были полны тревоги: в небе ни облачка, на море штиль, ночью и днем кораблям приходилось то и дело менять курс, и раздражение капитана передавалось всей команде; к счастью, барометр наконец стал падать. Радист Спаркс распечатал прогноз погоды и принес его капитану Киттреджу. Ожидался серьезный шторм. Из рулевой рубки донесся радостный вопль капитана, его услышали все, даже Эдди в машинном отделении.

Будто по сигналу боевой тревоги, все небо заволокло тучами, подул сильный бриз. Посоветовавшись с первым помощником, капитан решил отказаться от частой смены курса, хотя шторм ожидался лишь на рассвете следующего дня.

– Даже если на море будет штиль, сэр? – уточнил помощник.

– Именно по этой причине, – ответил Киттредж. – Ненастье снова вынудит нас снизить скорость; а тут есть шанс наверстать упущенное время.

Пока Эдди нес в кочегарке вечернюю вахту с восьми до полуночи, “Элизабет Симэн” сотворила очередное чудо и понеслась со скоростью двенадцати узлов в час. Барометр продолжал падать, все двери были наглухо задраены и заложены на засов, чтобы случайный вал не затопил среднюю надстройку. В полночь пришла смена: на вахту заступили Фармингдейл и курсант мореходки Роджер; благодаря усилиям Эдди и первого помощника курсант теперь регулярно нес вахту со вторым помощником: два помощника капитана, первый и третий, не доверяли Фармингдейлу.

Когда Эдди уже собрался лечь, началась серьезная качка. Он решил в последний раз проверить, все ли у Роджера в порядке: когда “Элизабет Симэн” шла через Ревущие сороковые, парень не на шутку испугался и вдобавок мучился морской болезнью.

– Я знаю, сильная качка тебе не по нутру, – сказал Эдди. – Но запомни: подлодкам она тоже не по нутру.

– А я уже не такой слабак, – чуть стесняясь, но с гордостью проговорил Роджер. – Как вы и предсказывали, теперь я даже в шторм держусь на ногах.

Эдди и сам заметил разницу: от неуклюжей неровной походки не осталось и следа; теперь Роджер казался выше, чем прежде, а может, и на самом деле подрос за это плавание. Эдди встал рядом с курсантом и оглядел небо. Крепчавший ветер разметал слоистые облака, а на их место гнал высоченные кучевые груды. Сквозь них периодически проглядывал лунный серп, будто передавал что-то азбукой Морзе. Эдди перешел на левую сторону мостика – там стоял Фармингдейл – и сразу почуял, что второй помощник напрягся. Ему было явно не по себе, а тут еще эта назойливая четвертушка луны… Немудрено, что и Эдди почувствовал тревогу. Фармингдейл уставился в морскую даль, но поди пойми, что он там видит, да и видит ли вообще. Бинокль болтался у него на шее.

– Разрешите воспользоваться вашим биноклем, второй помощник.

Фармингдейл протянул бинокль. Эдди взбежал на штурманский мостик и, прижав бинокль к глазам, пошел вокруг дымовых труб. Месяц скрылся за тучами, и на пологих океанских валах почти исчезли блики света. В двух румбах в сторону кормы по левому траверзу над водой возник длинный прямоугольник. Эдди заморгал, опустил бинокль, потом снова поднес к глазам. Прямоугольник по-прежнему торчал над водой; таких прямых линий в природе не бывает. Значит, это боевая рубка, поднявшаяся над подлодкой; тень сомнения еще шевелилась в душе, но Эдди уже проорал вниз, Роджеру:

– Капитана сюда! Срочно! Даю сигнал боевой тревоги.

Капитан Киттредж мгновенно взлетел на мостик, отодвинул локтем Фармингдейла, поднес к глазам бинокль и рявкнул стоявшему у штурвала Реду:

– Право руля!

Затем последовала команда в машинное отделение, ее принял Эдди, стоявший у телеграфного аппарата:

– Полный вперед. Максимум оборотов!

Эдди передал приказ и сразу же почувствовал под ногами сильную вибрацию – значит, механики полностью открыли дроссельную заслонку. Наверху рулевой резко крутанул рулевое колесо. По сигналу боевой тревоги все высыпали на палубу. Моряки в надувных спасательных жилетах рванули на свои артиллерийские позиции. Со штурманского мостика лейтенант Розен отдал по громкоговорителю приказ орудийному расчету пятидюймовой пушки на корме: по боевой рубке субмарины огонь! Грохот залпа прорвал тьму и завывания ветра, но боевая рубка осталась цела и опустилась в море без малейшего ущерба. Однако под водой субмарины развивают скорость всего лишь семь узлов в час. “Элизабет Симэн” легко уйдет от подлодки.

Эдди стоял на мостике, готовясь передать или принять телеграфное сообщение. Внезапно рядом возник Роджер и, тыча пальцем в пространство, заорал что-то прямо в лицо Эдди; в трех делениях от них, чуть правее корабельного носа Эдди увидел еще одну боевую рубку, она целиком торчала над водой. Резкий поворот вправо только приблизил к ней “Элизабет Симэн”. В тот же миг раздался взрыв, корабль содрогнулся. Люки разом открылись, закрепленные под палубным навесом боны рухнули на палубу. “Элизабет Симэн” затрясло, из трубы вылетел оранжевый шар огня, рыжее зарево осветило всех, кто был на палубе, а шар, потрескивая, точно гигантское тающее солнце, поплыл над морем. В воздухе завоняло горящим машинным маслом, и вдруг все стихло: двигатель заглох.

Эдди помчался вниз, через темную среднюю надстройку в машинное отделение. Чтобы зажечь аварийные лампы, их надо повернуть на 90 градусов; он включил по дороге несколько авариек; в рот лезла отдающая горелым маслом пыль. Из двери в машинное отделение валил дым. На пороге появился Очильски, механик третьего ранга, весь в крови и машинном масле.

– Котел взорвался, – задыхаясь, сказал он.

Эдди оттолкнул механика и, почти не касаясь ногами ступеней, скатился по поручням вниз, но до машинного отделения не добрался: там бушевало пламя. Никого из вахтенных наверняка уже не было в живых. Эдди помчался в свою каюту, набросил на себя спасательный жилет и – на случай внезапной эвакуации с корабля – схватил пакет НЗ и электрический фонарь. Грохнул выстрел из трехдюймовой пушки на носу, следом еще один, из пятидюймовки на корме; Эдди решил, что подлодки ушли на глубину, чтобы их не задело ударной волной и не закрутило в бурном море, им уже не до стрельбы по кораблю. Взбежав на палубу, он привязал изнутри к борту своей спасательной шлюпки номер четыре сумку с одеждой, секстантом, сигаретами, бутылкой бренди и инструкцией “Что делать, если судно терпит бедствие”. Шлюпбалки уже были наготове, но при штормовом ветре Эдди не решался спускать шлюпки на воду, да и приказа покинуть судно еще не было. Пока огонь бушует только в трюме и в каютах, а “Элизабет Симэн” все еще на плаву, безопаснее переждать шторм на борту корабля, чем в спасательной шлюпке.

Снова раздался грохот; Эдди показалось, что торпеда взорвалась возле его груди. Скорее всего, ее пустили с первой подлодки, а может быть, и с третьей, которой никто не заметил: торпеда ударила в левый борт ниже ватерлинии, в среднюю надстройку близ кормы, между трюмами четыре и пять. Внутри корабля что-то задрожало, зарокотало. Таких звуков Эдди еще не слыхал, но мгновенно понял: в трюмы “Элизабет Симэн” хлещет морская вода. Корма почти сразу накренилась в сторону океана. Капитан Киттредж отдал приказ личному составу покинуть корабль. Потом все происходило точно во сне: темнота и качка усиливали общее смятение, океанские валы били в борт уже погибшего корабля – так кот норовит поиграть с обессилевшей мышью. Пью, престарелый третий кок, все еще стоял на верхнем мостике у двадцатимиллиметрового орудия. Эдди взял старика под руку и направил в спасательную лодку номер два: он уже наизусть выучил, кому в какую шлюпку садиться. На верхней палубе он заглянул к радисту, Спаркс совал книги шифров в дырявые металлические чемоданы: в случае бедствия их полагалось затопить.

– Тебе пора в шлюпку, – сказал Эдди. – Твоя – номер один.

– Какого рожна торопишь, Мак? – хмыкнул Спаркс. – Мне еще ни одна жопа не ответила; хочу еще разок послать SOS, мать их…

На полусгоревшем судне радиопередатчик, подключенный теперь к запасному источнику питания, поражал своей живучестью. Эдди вызвался отнести его в капитанскую шлюпку. Радист чмокнул его в щеку и сказал:

– Дай тебе бог, третий, черт тебя побери.

Эдди вытащил громоздкий аварийный передатчик из рубки. Время словно бы распахнуло перед ним боковую дверь, значит, теперь он может двигаться в нем не только вперед, но и вбок; словом, многое можно успеть, хотя крен корабля становится все заметнее. На заполненной моряками шлюпочной палубе он поставил передатчик в капитанскую шлюпку номер один. На противоположной палубе шлюпку помощника капитана уже спустили на воду: двое на веслах, остальные сгрудились на дне для остойчивости; качало сильно, водяные валы норовили швырнуть лодку о корпус корабля. Боцман стоял на коленях у румпеля, и, несмотря на штормовой ветер, даже до Эдди доносились его команды; Эдди понял, что шлюпка номер два точно не пропадет.

Там, где он рассчитывал найти свою шлюпку, он увидел только Очильски, своего заместителя: тот стоял у страховочных тросов и смотрел вниз. Пустая спасательная шлюпка бессмысленно болталась у подветренного борта “Элизабет Симэн”.

– В чем дело, черт подери?! – перекрывая вой ветра, заорал Эдди.

– Она просто… съехала вниз, – пробормотал Очильски.

Под радужной пленкой мазута лицо заместителя было смертельно бледным, вдобавок очень не хватало привычной трубки в зубах. Да он в шоке, догадался Эдди; видимо, Очильски ненароком упустил шлюпку.

– Ладно, – сказал он, подавляя привычную потребность найти козла отпущения.

Спасательные шлюпки, одинаково заостренные с носа и с кормы, очень вместительны, две оставшиеся примут всех. С противоположного борта спускали в бушующее море шлюпку Фармингдейла; на палубе толпились и гомонили моряки, готовясь сползать по фалам, как только шлюпка будет на плаву. Следом должны спустить шлюпку номер один – капитанскую. Эдди стоял под проливным дождем. Как ни странно, ему почему-то не хотелось покидать “Элизабет Симэн”. Подошвами он ощущал содрогания и взрывы: это океанская вода заливала все проходы, затем мощный поток ударил в раскаленный котел. Из трубы время от времени стали вырываться клочковатые облака раскаленного пепла; Эдди понял, что огонь добрался до палубного груза. Сколько сил ушло на то, чтобы перетащить и закрепить танки “Шерман”, джипы… Сколько энергии, волнений, затрат. А теперь – лишь спасать свою шкуру? Вроде как маловато.

Но тут он очнулся: а где Спаркс? Радисту место в капитанской шлюпке номер один; Эдди внимательно оглядел толпу возле фалов, но Спаркса не нашел. Он ринулся назад, заглянул в накренившуюся под немыслимым углом среднюю надстройку и вскарабкался на мостик. Спаркс был в радиорубке, недвижим и безгласен, как и его радиопередатчик. Эдди рывком поднял радиста на ноги.

– Оставь меня в покое, твою мать, – едва слышно пробормотал тот.

– А ну, пошел, ты, хромой кусок дерьма!

Эдди взвалил радиста на спину и медленно потащил вниз на шлюпочную палубу.

– Настырный ублюдок, – буркнул Спаркс.

Все четыре спасательные шлюпки уже уплыли, шлюпочная палуба опустела. Сквозь пелену проливного дождя Эдди увидел, что корма “Элизабет Симэн” погрузилась в море: из воды торчала лишь верхняя половина бизань-мачты, на корме поверх противоосколочного барьера ходили волны. С подветренного борта автоматически соскользнул со стойки понтонный плот и теперь болтался в воде возле палубы. Не спуская радиста со спины, хотя стальная ортопедическая подпорка била Эдди по пяткам, он кое-как доковылял по лестнице до главной палубы и стал бочком спускаться по другой лестнице, крутизной не уступавшей дорогам Сан-Франциско; главное – не навернуться на скользкой железной палубе. Он дотащил Спаркса до того места, где болтался на поверхности плот, за носовой фалинь подтянул плот поближе и наполовину скатил, наполовину перебросил Спаркса через планшир на лежавшую на плоту деревянную решетку. Когда Эдди уже прыгал через поручни вниз, на плот, сверху донесся шум, напоминавший раскаты грома: взятый на борт тяжеленный груз теперь катился вниз с торчавшей почти вертикально носовой палубы. Танки и джипы рвали крепежные цепи и, как валуны с горы, кубарем летели вниз, сметая боновые ограждения и мачты; перескочив через среднюю надстройку, они с маху грохались на корму, отчего во все стороны летели разнообразные железяки, и наконец плюхались в море. Эдди попытался перерезать фалинь, который удерживал плот возле судна: он был уверен, что могучий вал просто расплющит их со Спарксом о борт тонущего корабля. Но фалинь, увы, был свит из проволоки, и даже острейший нож Эдди не мог его перерезать. “Элизабет Симэн” скрежетала и содрогалась всеми стальными органами, а Эдди тем временем судорожно искал топорик, который непременно приторочен к каждому спасательному плоту. Наконец нашел, но пустить его в ход не успел: из стального нутра обреченного судна донесся страдальческий, первобытный, напоминавший рыгание вой, и корабль ушел под воду, утянув за собой плот. Эдди и Спаркс остались на поверхности. Эдди обхватил радиста и приготовился к неизбежному водовороту; ему сразу вспомнилось, как близ Рокавэй-Бич он когда-то из последних сил держал на поверхности моря двух мальчишек, и даже его тело отозвалось на это воспоминание.

– Вдохни и не выдыхай, – крикнул он Спарксу.

Но водоворота не случилось. На месте, где только что был корабль, вода вспузырилась и забурлила, отгоняя Эдди со Спарксом.

Эдди растерянно оглядывался, ища глазами спасательные шлюпки, но что разглядишь во тьме, когда с неба льет, а кругом высоченные валы? И вдруг он заметил небольшое скопление красных огоньков: спасательные жилеты! Возможно, это еще один плот, и на нем много матросов. Радист тщедушен и мал, как птичка; на нем даже куртки нет, не говоря уж о спасательном жилете. Обхватив рукой грудь Спаркса, Эдди лег на спину и стал бить ногами, чтобы двигаться в сторону огоньков. Корабль целиком ушел в глубину, и Эдди почувствовал, что вода под ними заходила ходуном. Поверхность покрылась масляной пленкой: он ощущал ее вкус, она лезла в глаза, в ноздри. Он бил ногами, подгребал ладонями и время от времени проверял, в том ли направлении движется. В конце концов, кто-то вытащил его, а с ним и Спаркса, которого Эдди все еще цепко придерживал рукой. Он растянулся на плоту, даже не удостоверившись, что Спаркс жив. Спустя какое-то время открыл глаза и увидел рядом канонера Боугза.

– Ты пловец что надо, – похвалил его Боугз.

Эдди вырвало прямо на деревянную решетку. Спаркса тоже вырвало – значит, и он выжил. Даже когда Эдди извергал из себя провонявшую машинным маслом рвотную массу в вонявшее тем же маслом море, голова его уже напряженно работала: Боугз с Фармингдейлом были в шлюпке номер три. Как он очутился на плоту? Неужели шлюпка номер три пошла ко дну? Плот состоял из одинаковых деревянных решеток, размером девять футов на двенадцать, между ними для плавучести были зажаты полые плоские цилиндры из тонкой стали. Эдди уцепился рукой за решетку и уже не выпускал ее. Валы были огромные, но благодаря пленке машинного масла, разлившейся по поверхности моря, они не обрушивались, как обычно бывает, и плот просто соскальзывал с них. Эдди то и дело поднимал голову, ища глазами “Элизабет Симэн”, но никаких признаков корабля не увидел. Всего тридцать минут назад там плыло судно, сваренное из семи тысяч тонн первосортной стали, с грузом, весившим девять тысяч тонн, и вот – ни впадины, ни даже пышной пены в память о волшебной красавице, на борту которой они обошли чуть ли не полмира.

Лежа рядом с Эдди, Боугз рассказал, что спасательную шлюпку номер три волной швырнуло о борт корабля и она разлетелась в щепки. До плота добрались все, кроме механика, получившего серьезные травмы: тот исчез в волнах.

– Очильски утонул? – встревоженно спросил Эдди.

Но канонер не знал имени погибшего, а Эдди не хотел верить, что Очильски погиб. Он живо представил себе, как механик третьего ранга держит бухту спасательного троса, по периметру опоясывающего плот, и отпускает язвительные шуточки насчет переделки, в которую они попали.

И тут заштормило всерьез: ураганный ветер пытался всосать в себя людей, словно остатки застрявшей в зубах еды.

При свете молний Эдди, точно азартный игрок, с тающей надеждой пересчитывал сотоварищей: четырежды семь – все тут, плюс он сам; итого двадцать девять. Плот взлетал на такие гигантские валы, что сердце всякий раз замирало: вдруг он соскользнет назад и перевернется, попутно расшвыряв людей и утопив Спаркса. Эдди привязал радиста своим поясом к деревяшкам. Впрочем, плот всякий раз ухитрялся соскользнуть с вершины водяной горы и рухнуть во впадину между валами, после чего снова взлетал вверх. Некоторое время спустя Эдди перестал считать сотоварищей и ступней попытался нащупать металлическую подпорку на ноге Спаркса. Рука радиста, которую он привязал к деревяшкам, была неподвижна и казалась окоченевшей, как у трупа. Сам Эдди уже не понимал, где верх, где низ. Порой его смаривал прерывистый, беспокойный сон. Время от времени вода начинала светиться: это поблескивал планктон. В первый раз Эдди наблюдал это явление много раньше, в Тихом океане. Теперь ему казалось, что свечение идет со дна: это “Элизабет Симэн” и сотни других кораблей, погибших за многие века, посылают сигналы из океанских глубин.

С наступлением утра над бурным безбрежным морем разлился тусклый свет. Шторм стал стихать. За ночь бесследно пропали главный кок, канонер, младший помощник механика, разносчик еды в столовой и матрос Пелемонде, вечно витавший в облаках любимец палубной команды. По-прежнему на месте Боугз, а также Фармингдейл, два курсанта мореходки и еще много разного народу: моряки береговой охраны, матросы второго класса, пожарные и радист Спаркс, которого Эдди привязал к плоту ремнем. Пью, старый морской волк, тоже не сплоховал. Железные люди в деревянных лодках. За редким исключением все довольно долго молчали, пытаясь смириться с потерей товарищей. Эдди мысленно попрощался с Очильски: на плоту его не было.

Самый высокий офицерский чин был у Фармингдейла; значит, ему и командовать, а Эдди станет его заместителем.

Несмотря на некоторые сомнения в компетентности второго помощника, Эдди был доволен, что у них есть профессиональный штурман. Он еще больше обрадовался, когда Спаркс сообщил, что кто-то откликнулся на его сигнал SOS: значит, есть надежда, что, когда шторм уляжется, их спасут.

Днем дождь все еще шел, но уже с перерывами, и кто-то заметил вдали спасательную шлюпку с низкой осадкой: скорее всего, она была перегружена. Общими усилиями они достали притороченные к плоту весла, а Эдди сварганил нечто вроде уключин, затейливо намотав спасательный трос на ручки весел. Этот трюк он почерпнул из брошюры с советами на случай кораблекрушения. Канонер и пожарный встали на колени, каждый взял по веслу, а спереди и сзади их придерживали товарищи. Когда плот приблизился к шлюпке, выяснилось, что она пуста и наполовину затоплена водой. Наверняка это шлюпка номер четыре, куда должен был сесть Эдди, – та самая, что до срока оказалась на плаву. Им неслыханно повезло. По сравнению с надувным плотом спасательная шлюпка – настоящий дворец: прибежище общим объемом в 297 кубических футов, прекрасно оборудованное, с запасом еды и питья, не говоря уже о парусе и румпеле. Изнутри к борту наверняка приторочен НЗ на случай гибели судна, а там и секстант, и одеяла, и дополнительный паек в водонепроницаемой упаковке. Сигареты, скорее всего, намокли, зато бутылка южноафриканского рома вызовет общий восторг.

Они привязали плот к шлюпке и стали по очереди перебираться в нее и вычерпывать воду. Увидев на шлюпке номер 2, Эдди пришел в замешательство. Судя по номеру, это шлюпка первого помощника капитана, но изнутри к ее борту приторочен мешок, причем именно там, где он собственными руками привязал свой. Теряясь в догадках, Эдди открыл мешок и увидел, что он битком набит разбухшими от воды книгами. Его кольнул страх; сомнений быть не может: только один человек на свете постарается спасти с тонущего корабля мешок книг. Кстати, последний раз он видел боцмана у румпеля шлюпки номер два, то есть шлюпки первого помощника капитана, которая отчалила первой.

Эдди доложил все это Фармингдейлу.

– В шлюпке было семнадцать человек. Мы обязаны найти тех, кто выжил, – заключил он.

Фармингдейл лишь отмахнулся, но Эдди гнул свое, и многие его поддержали. Фармингдейл пожал плечами и из упрямства остался на плоту, остальные стали готовить шлюпку к поиску пропавших. Пью, старый морской волк, сказал, что парус поднимать рано: ветер еще слишком силен. Весла с уключинами, скорее всего, смыло во время шторма, но нашлись запасные. Решено было на веслах прочесывать квадрат за квадратом, по тысяче гребков в каждом направлении, и через каждые пять гребков свистеть в свисток, висящий на спасательном жилете. Все, включая Фармингдейла, пересели с плота в шлюпку, но плот отвязывать не стали: кто знает, сколько выживших они найдут. Эдди осторожно открыл стальной цилиндрический контейнер с неприкосновенным запасом и выдал каждому брикет сушеного молотого мяса и две таблетки сухого молока с солодом, а на запивку шесть унций воды в эмалированной мерной кружке; воду держали в специальном контейнере, ее сменили за четыре дня до кораблекрушения.

Едва шлюпка двинулась в море, у Эдди начались слуховые галлюцинации. Стоило гребцам замереть, и ему чудилось, что со всех сторон доносятся крики людей; тем не менее, обшарив восточную часть квадрата, они не увидели ни единой живой души. За весла села другая смена гребцов, и шлюпка повернула на юг. Спустя триста гребков некоторые моряки услыхали слабый свист, а сидевший на носу Роджер вдруг закричал. На траверзе левого борта Эдди заметил время от времени возникающее пятнышко – возможно, обломок корабля. Они не без труда подгребли поближе, и Эдди разглядел боцмана в связке с Уикоффом. Осторожно, стараясь не задеть, им протянули весла и через борт перевалили в шлюпку. Оба так и остались лежать на дне, их била дрожь, и вскоре они потеряли сознание. Спаркс отстегнул с ноги металлическую подпорку и лег на них, чтобы согреть.

На закате в небе вдруг возникла промоина, будто открылась крышка люка, а в нем – диковинный розово-оранжевый груз. Они продолжали поиск до самого вечера, но больше никого не нашли. Волнение стихало, и Эдди опять раздал всем еду. Уикофф и боцман смогли поесть и попить, но Уикофф говорил очень мало, а боцман вообще не проронил ни слова. Очень странно, что его вечный недруг не разжимает губ, заметил про себя Эдди. Можно подумать, что на борт втащили не боцмана, а его призрак.

С наступлением темноты все стихло, и моряки воспрянули духом. Хорошо, что они наткнулись на спасательную шлюпку: значит, теперь они примерно там, где затонула “Элизабет Симэн”; может быть, уже завтра подоспеет помощь. А пока что разумнее всего быть начеку и плыть по течению: спасатели наверняка учтут этот фактор, когда будут решать, где именно вести поиск. Позже, чтобы не отклониться от течения, с носа шлюпки сбросили плавучий якорь – конусообразный парусиновый мешок. Плот решили не отвязывать: так их легче заметить с самолета. Затем сверили часы, засекли время и стали по очереди спать, сбившись в кучу на сваленных на дне спасательных жилетах и кругах или на поперечных лавках, положив голову на планшир. Прежде чем заснуть, Эдди достал складной нож и процарапал на лавке помету: она означала, что после гибели “Элизабет Симэн” прошли сутки.

Проснулись они оттого, что их стала бить дрожь: одежда у всех промокла насквозь. Эдди выдал каждому по порции съестного и пресной воды. Уикофф рассказал, что во время шторма случайный вал опрокинул шлюпку номер два, и все семнадцать человек оказались в воде, однако успели уцепиться за свисавшие с планшира спасательные тросы и болтались возле опрокинутой шлюпки, поджидая удобного момента, чтобы поставить ее на киль, но тут на второго кока напала акула. Он заорал благим матом, одни в панике бросились кто куда, другие, включая Уикоффа и окровавленного пловца, кое-как вскарабкались на перевернутую вверх дном шлюпку. И, как выяснилось, промахнулись: в нее ударил другой вал и снова поставил ее на киль, а моряков окружила стая свирепых акул. Уикофф чудом спасся. Плыть он почти не мог, но благодаря спасательному жилету держался на поверхности. Когда рассвело, он заметил в море боцмана; тот подплыл к нему, и потом они вместе пытались добраться до полузатопленной шлюпки.

Пока Уикофф рассказывал про их злоключения, Эдди не сводил глаз с боцмана – ему не давал покоя вопрос: чего же натерпелся этот человек, если теперь он даже не размыкает губ?

Когда взошло солнце, они поставили на шлюпке мачту, и Эдди поднял на ней желтый флаг, его нашли среди продуктов. Вскоре после полудня они заметили в небе низко летящий самолет. Все, кто был на плоту и в шлюпке, принялись кричать, прыгать и размахивать тельняшками, – все, кроме боцмана; он по-прежнему безмолвно сидел на дне шлюпки. Самолет, судя по всему, их не заметил и улетел. Это был тяжелый удар, все подавленно затихли. Тем не менее никто не сомневался, что летчик искал выживших после гибели “Элизабет Симэн”, а до ночи было еще далеко. Четыре человека регулярно заступали на вахту, каждый смотрел в свою сторону света. Эдди все глаза проглядел, уставясь на линию горизонта. Ему постоянно казалось, что там вот-вот возникнет силуэт корабля, но время шло, погода стояла теплая, ясная – идеальная для спасения тех, кто терпит бедствие в море, – но спасатели так и не появились.

К вечеру все уже терялись в догадках, ворчали и вдобавок проголодались. Где же самолеты, черт их дери? Может, за штурвал посадили слепцов? Эдди помалкивал. А про себя думал: вот был бы здесь Киттредж… Чтобы посланный на помощь им самолет пролетел мимо их везучего капитана – такое невозможно себе представить.

Боцман с отсутствующим видом сидел на дне шлюпки.

– Я гляжу, помощи от тебя – вагон, скотина ленивая, – фыркнул Фармингдейл и оглядел сидевших вокруг моряков.

Эдди понял, что Фармингдейл пытается разговорить боцмана, будто от этого многое могло перемениться. А вдруг и вправду переменится? – подумал Эдди.

– Ты ведь остер на язык, это все знают, – гнул свое Фармингдейл. – Особенно третий помощник.

И он лукаво покосился на Эдди, явно приглашая вступить в разговор. Эдди лишь усмехнулся в ответ.

На рассвете третьего дня подул легкий бриз. Фармингдейл считал, что лучше проплыть еще день, оседлав подводное течение, а уж потом поднять парус и взять курс на сушу. Кто-то заметил вдали корабль, но сколько они ни прыгали, сколько ни кричали, – все было напрасно. Когда день уже угасал, сообща приняли решение: утром взять курс на Африку, на ее длинное песчаное побережье. “Элизабет Симэн” затонула в тысяче миль к востоку от Сомалиленда. По прикидкам Фармингдейла, подводное течение отнесло их на север; в таком случае расстояние до суши даже сократилось. При свежем восточном ветре они доберутся до цели дней за пятнадцать, а то и меньше. Если объединить запасы провизии на плоту и в спасательной шлюпке, да еще, если повезет, пополнить их свежей рыбой и дождевой водой, они продержатся две недели. А может быть, их спасут по дороге…

Ночь была холодная и трудная. Они пускали сигнальные ракеты одновременно на шлюпке и на плоту. И поочередно несли вахту, надеясь увидеть судно с горящими навигационными огнями, принадлежащее какой-нибудь нейтральной стране. Эдди не спалось, он сидел на банке и вспоминал, как выглядит океан на лоцманской карте, исчерченной изобатами, морскими путями и дугами подводных течений. Между теми чертежами и окружающей его пустотой вроде бы нет ничего общего. Над головой сверкает великолепный, усыпанный звездами полог, поразивший его воображение, когда он отправился в свое первое плавание: невероятная мерцающая роскошь, точно россыпь драгоценностей в пещере Али-Бабы. Глядишь с палубы на такое небо и понимаешь: это зрелище лишь для тех, кому выпало счастье увидеть его своими глазами. Теперь же ему кажется, что звезды разбросаны как попало, да и в море царит сумбур. Анна ему больше не снится; он слишком далеко, ей до него не дотянуться. Эдди понял, что один слой жизни он уже прошел, начался другой, более глубокий, холодный и безжалостный.

Он сделал на банке еще одну зарубку.

Глава 27

После погружения Анна сложила кровать Лидии и прислонила к стене. Потом закрыла дверь в спальню родителей, передвинула кухонный стол в гостиную и туда же перетащила радиоприемник. Ей хотелось изменить квартиру до неузнаваемости и тем отметить перемену в ней самой, всю значимость ее открытия.

Из карманных часов отца несколько дней подряд сочилась морская вода. Наконец они просохли, стрелки замерли на девяти часах десяти минутах. Анна сжала в ладони тяжелый ромбовидный корпус и почувствовала прилив сил: у нее есть защита. Эту реликвию ей выпало найти в подводном мире; она рисковала жизнью, но ей необходимо было отыскать ее и сохранить. Она сунула часы под подушку.

За несколько дней до памятного погружения она поняла, что в этой квартире она больше жить не хочет. Баскомб снимает меблированную комнату, но девушкам туда ходу нет. Недалеко от ее дома есть общежитие Молодежной женской христианской организации, но там длинный список очередников; к тому же ей хочется подыскать что-нибудь поближе к верфи. На Сэндз-стрит тоже можно снять комнату; однажды, то ли в окне бара, то ли в витрине магазина военной одежды, ей попалось на глаза написанное от руки объявление. Хорошо бы снять комнатку, но так, чтобы никто знать не знал, что я там живу, мечтала Анна. Но к подобным ухищрениям прибегают девушки другого сорта, да и велик риск, что все рано или поздно откроется.

Как-то вечером она случайно столкнулась с Роуз, та шла с работы. Взявшись под руки, они вышли из проходной на Сэндз-стрит. По дороге Анна невзначай призналась, что ей предстоит непростой выбор, и при этом, честно говоря, кое-что присочинила: мол, ее матери пришлось вернуться на Средний Запад, чтобы ухаживать за больной сестрой, а жить одной в квартире, понятное дело, тяжело. Роуз захлопала в ладоши: у них – вернее, у ее матери – снимает комнату молодая женщина; она недавно вышла замуж и теперь намерена уехать к мужу, который служит на военной базе в Дель-Маре, штат Калифорния. И комната в квартире на Клинтон-авеню освобождается! Анна тут же решила ее снять.

Зарабатывает она неплохо, ей вполне по карману оплачивать свою квартиру и снимать комнату у Роуз, прикинула она, однако раскрывать свой замысел ни матери, ни тетке лучше не надо. Слишком многое пришлось бы объяснять. К тому же с Брианн она теперь встречается гораздо реже, чем раньше, в основном они вместе ходят в кино. Почту Анна исправно вынимает каждые два дня, так что даже соседи ее не хватятся.

Она купила большой картонный чемодан (отец называл такие чемоданы “лишь бы не было дождя”), сложила туда одежду, туалетные принадлежности и детективы Эллери Куина, допила бутылку молока, а пачку сливочного масла завернула в посудное полотенце. Потом снова села за стол, за которым, как ей теперь казалось, она провела большую часть жизни: ела, шила, вырезала кукол из пергамента, в который мясник заворачивал мясо. Пожарная лестница рассекла солнечный свет на пластины, в каждой мельтешили пылинки, поблескивая, точно слюдяные, ей сразу вспомнились искры света в воде залива Уоллабаут-Бей. Массивный дом замер – ни звука. Она зашла в кухню, провела ладонями по раковине: в ней они с матерью купали Лидию, пока она могла там поместиться. Напоследок посмотрелась в зеркало, перед которым обычно брился отец. Затем вышла и заперла входную дверь на замок.

Она спускалась по лестнице в полной уверенности, что вот-вот выглянет кто-нибудь из любопытных соседей и пристанет к ней с расспросами. Нет, никто не выглядывает, не слышно даже шаркающих шагов у дверного глазка. Наверно, все еще спят. Анна вышла из подъезда, вдохнула расслабляющий воздух позднего марта и заметила неподалеку незнакомых людей. Мужчина с чемоданом торопливо шагал по тротуару, вглядываясь в номера подъездов, высеченные в каменной облицовке. Наверно, приезжий, ищет нужную квартиру.

Новая спальня Анны находилась в глубине квартиры Роуз: за окном – могучее дерево, можно подумать, что оно занимается тяжелой атлетикой. Старик в запряженной лошадью тележке развозит сливочное масло и молоко. Когда-то на Клинтон-авеню жили богачи, при самых солидных домах имелись конюшни; теперь конюшни опустели, некоторые переоборудованы под гаражи. У Роуз два брата ушли в армию, но младший, Хирам, все еще живет дома; его школьные учебники обернуты в такую же пахнущую лакрицей клеенку, как у Анны в детстве. Она была в восторге от своего нового жилья.

Иногда они с Роуз встречались вечером возле старого семейного магазина, садились на трамвай, ехали по Флашинг-авеню и, разделив вечернюю газету пополам, читали ее по очереди. А ведь всего несколько недель назад она смотрела на Роуз из этого самого трамвая и с тоской чувствовала, что вот-вот утонет в своем одиночестве. Анна коснулась рукой заветных карманных часов.

В дни подводных тренировок она освобождалась позже обычного; Роуз об этом знала и не ждала ее у проходной. В такие вечера Анна шла на Сэндз-стрит вместе с другими водолазами. В трамвае, на пути к дому Роуз, она сосала мятную конфетку: ей не хотелось, чтобы родители подруги уловили запах пива, когда она будет желать им спокойной ночи.

Но поскольку она квартировала у Роуз, ей стало неловко встречаться с Чарли Воссом: он же по-прежнему мастер цеха, в котором работает Роуз. Однажды вечером, когда все замужние женщины уже ушли, Анна решила заглянуть к нему в кабинет и объясниться.

– Ну, конечно, я все понимаю, – сказал он. – Очень жаль.

– Я буду скучать по тебе, Чарли.

– Все-таки забегай иногда, ладно? – попросил он. – Хотя бы поговорим с глазу на глаз.

– Непременно.

Каждый день, выходя после работы на Сэндз-стрит, она по-прежнему искала глазами машину Декстера Стайлза и, если не находила, всякий раз испытывала разочарование, а затем облегчение.

Однажды, через две недели после спуска на дно гавани, Анна поджидала остальных водолазов: они пошли в “Овальный бар” запастись съестным. Она открыла “Геральд трибьюн”, поискала глазами обнадеживающие заголовки – они стали появляться все чаще – и сразу нашла: в Тунисе Роммель уже еле сдерживает напор англичан; русская армия теснит немцев назад, к Смоленску. Анна пролистала всю газету и на последней странице, внизу слева ей бросился в глаза заголовок:

ПРОПАВШИЙ ВЛАДЕЛЕЦ НОЧНОГО КЛУБА ЗАСТРЕЛЕН

ИЗРЕШЕЧЕННОЕ ПУЛЯМИ ТЕЛО НАЙДЕНО ВОЗЛЕ ЗАБРОШЕННОГО ИППОДРОМА

Анна не сводила глаз с фотографии. Она не сознавала, что читает текст, слова как бы сами собой заползали в ее сознание. “Поиски владельца ночного клуба Декстера Стайлза, пропавшего две недели назад, в воскресенье завершились трагически: десятилетние Эндрю Метучен и Санди Купеч, живущие в районе Шипсхед-Бей, наткнулись на его тело возле развалин старого ипподрома… ”

Анна отодвинула газету, глотнула пива. И отсутствующим взглядом уставилась на водолазов, те за обе щеки уписывали мидии и сосиски в тесте. Ей казалось, что голова у нее превратилась в воздушный шар и парит над телом, несколькими футами выше. Потом услышала звон разбитого стекла и поняла, что валится на пол.

Ей поднесли нюхательной соли, и она очнулась: оказывается, она лежит на полу, а под щекой у нее опилки. Повыше над ней зависло лицо Руби, растекшаяся вокруг глаз тушь была совсем близко, от приторно-цветочного запаха духов Анну затошнило и вскоре вырвало; она попыталась встать на ноги. В конце концов, Баскомб и Марл ухватили с двух сторон ее руки, закинули их себе на шеи, помогли стать на ноги и под ухмылки моряков вывели из бара: матросы были уверены, что она напилась.

Холодный уличный воздух принес облегчение. Анна брела с закрытыми глазами, повиснув на своих провожатых. Чувство было такое, будто она шагает во сне. В баре произошло что-то жуткое, но ей удалось ускользнуть. Они то и дело куда-то сворачивали, кружили и вдруг снова оказались в помещении. В нос ударил знакомый соленый запах и вонь горелой резины – так пахнет скафандр. Оказалось, ее привели к рекомпрессионной камере.

Вместе с ней в камеру вошел Марл.

– Где-нибудь болит? – спросил он, набирая на циферблате нужную цифру. – А до обморока как себя чувствовала?

– Это не кессонная болезнь, – сказала она и тут же вспомнила, отчего потеряла сознание. У нее затряслись руки.

– Кто тебя страховал?

– Кац, – стуча зубами, пролепетала она. – Но на дне я пробыла недолго.

– У него же были часы!

Ее снова вырвало.

Когда рекомпрессия завершилась, Марл отпер дверь, и они вышли из камеры. Их поджидали Баскомб и Руби. Баскомб уставился на Анну и долго не отводил от нее узких блестящих глаз. Может, он тоже видел тот заголовок, подумала она. Они ни слова не сказали про свое нелегальное погружение, разве что кто-то обронил, что оборудование, тайком вывезенное с верфи, уже без шума и пыли вернулось на свое место. Анна опасалась, что после того вечера приятели станут ее избегать, но вышло наоборот: теперь их связывали сложные, почти семейные отношения.

Марл согласился не вносить в журнал погружений симптомы кессонной болезни и рекомпрессию, но взял с Анны слово, что она немедленно отправится в госпиталь, чтобы там проверили все жизненно важные функции ее организма. Один из охранявших верфь морских пехотинцев подвез Анну в гору на своем мотоцикле. В приемном покое она описала дежурной медсестре, что с ней случилось, и сестра велела ей подождать. Тот газетный заголовок почему-то упорно всплывал у Анны перед глазами. Это, конечно же, неправда, но чего ей стоит не придавать ему значения!

В конце концов ее разбудила незнакомая медсестра в военной форме: оказывается, Анна задремала в кресле, опершись головой о стену. Наручные часы показывали девять с минутами. С виду медсестра была почти ровесницей Анны, может, чуточку старше; сзади из-под пилотки выглядывал пучок светлых волос. Она смерила Анне температуру и с предельно сосредоточенным видом надела ей на предплечье манжету для измерения давления. Такая поглощенность работой восхитила Анну. Затем сестра включила миниатюрный яркий фонарик, посветила ей в глаза и в уши. Потом приложила к груди холодный стетоскоп; все результаты обследования она заносила в планшет.

– Вроде бы все в норме, – сказала она. – А как вы сами себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила Анна. – Только устала.

– Доктор просил узнать: вы замужем?

– Нет, а что? – удивленно спросила Анна.

– Если бы вы были замужем, доктор посоветовал бы сдать анализ на беременность. На ранних стадиях некоторые молодые женщины часто падают в обмороки.

– А-а…

– Он подумал, что вы перед погружением сняли обручальное кольцо.

– А вы… взяли у меня анализ?

– Нет, конечно. Для этого надо было взять у вас кровь.

– В этом нет необходимости, – сказала Анна.

Она вышла из клиники и стала спускаться по пологой лестнице, обрамленной квадратными белыми колоннами; дальше расстилалась овальная зеленая лужайка; прошлой осенью они с Роуз сдавали там кровь. Анна помедлила в тени: с того дня светлая колоннада ей и запомнилась. Венчал колоннаду лепной орел. А ведь уже два месяца – с той поры как ее взяли в группу начинающих водолазов, – у нее не было месячных. Анна решила, что причиной сбоя стало глубоководное погружение, и у нее отлегло от сердца; любые осложнения пугали ее. Теперь же эта новая версия казалась ей не просто возможной, а самой что ни на есть верной.

Когда Анна вернулась в квартиру подруги, в гостиной сидел отец Роуз и при свете настольной лампы с зеленым абажуром читал “Форвард”. Анне показалось, что по его лицу скользнула тень то ли неодобрения, то ли беспокойства: слишком уж поздно она пришла, да еще в таком растрепанном виде. Анна проскользнула в свою комнату, легла на кровать, положила руки на живот и уставилась на дерево за окном. Пока еще ничего не известно, мысленно твердила она. Но на самом деле знала, знала наверняка. Вот и она попала-таки в беду.

Наутро Анна встала рано и ушла, не позавтракав. В сумочке уже лежали карманные часы, но ее не оставляло дурное предчувствие, что защитные силы амулета на исходе. Она села на трамвай и, не доехав до Флашинг-авеню, почувствовала сильную тошноту и одновременно зверский голод. В кафетерии на углу Флашинг и Клинтон она влилась в толпу работяг: перед сменой всем хотелось подзаправиться яйцами, картофельными оладьями с луком и кофе с тостами без масла: производство сливочного масла и других “съедобных жиров” было приостановлено. Поев, Анна немного успокоилась и пошла на работу. У кабинета лейтенанта Аксела она остановилась и поздоровалась с ним. Лейтенант неизменно приезжал на работу первым.

– Погоди, Керриган, – сказал он. – Я как раз надеялся, что ты приедешь пораньше. Зайди-ка на минутку.

Анна подошла к его столу.

– Сегодня к нам явятся пять новичков, – сказал он. – Им что локти, что задница – все едино. У тебя на сегодня какие планы?

– С утра занятия с новичками, днем – погружение.

– Что, если я направлю к тебе этих придурков? Пусть поглядят, может, чему и научатся.

– Конечно, сэр.

Перемена в их с лейтенантом отношениях произошла недели три назад. Мало-помалу, день за днем лейтенант привыкал к Анне; не исключено, что повседневные, вошедшие в привычку трения между ними подточили возведенную Акселом защитную стену предрассудков; так или иначе, но в один прекрасный день стена вдруг рухнула. И, как по мановению волшебной палочки, все разом переменилось. Кое-какие признаки такого поворота событий появлялись еще до того, как Анна нашла карманные часы отца; тем не менее она почти не сомневалась, что именно они стали катализатором перемены. Вражда ушла, между ней и лейтенантом Акселом установились теплые дружеские отношения, и неожиданно для себя она оказалась в роли фаворитки, любимицы. Он разговаривал с ней кратко, в телеграфном стиле, и она это ценила. А его пренебрежительные высказывания о женщинах воспринимала как комплименты: она, мол, другая, прочие девицы ей не чета.

– Будь добра, Керриган, – неделю назад попросил он, – прежде чем явиться на баржу, накидывай что-нибудь на голову, не то скоро каждая безмозглая секретарша на этой чертовой верфи вздумает барабанить нам в дверь.

– Возможно, сэр, им вовсе не хочется заниматься водолазным делом.

– Не исключено. Таких безумиц, как ты, еще поискать. Но предупреждаю: если они пойдут косяком, гнать их отсюда придется тебе.

– Только если они совсем ни на что не способны, – сказала Анна.

Лейтенант в ответ лишь фыркнул, как она, впрочем, и ожидала. Пожалуй, такая реакция была ей даже приятна, позже призналась себе Анна и устыдилась своего лицемерия.

– Прощупай-ка парней, – распорядился он. – И доложи, есть среди них кто стоящий или нет. Да, Керриган… – Он бросил взгляд на дверь и понизил голос: – Ты с ними не церемонься. Ну, ты же понимаешь, куда я клоню. Отбери мужиков, а сосунков гони взашей.

Анна покинула кабинет со смешанными чувствами: комплименты окрылили ее; в то же время она стыдилась их и собственной радости. Переодевшись, она вышла на пирс. Солнце било сквозь стапели прямо в глаза, Анна зажмурилась, но не отвернулась: пусть погреет лицо. Мысли о незавидном положении, в котором она очутилась, отступили – так отступает боль после недавнего удара. Решение напрашивалось само собой: погружение положит этому конец. Такие неполадки в организме несовместимы с водолазным делом; месячные, конечно, возобновятся. Днем, осматривая корпус подбитого торпедой эсминца, Анна вдруг почувствовала спазмы в животе. Она испугалась, что запачкает скафандр, и с облегчением улыбнулась: мол, нашла, о чем беспокоиться. Уже после подъема на баржу она попросила Грира постоять возле двери уборной, зашла в кабинку и не поверила своим глазам: никаких признаков месячных…

С тех пор она каждое утро просыпалась в полной уверенности, что днем ее тревоги рассеются. К вечеру изматывалась настолько, что не хватало сил размышлять, почему все осталось, как было. На улице заметно потеплело, и после работы они с Роуз садились на Клинтон-авеню на трамвай, но ехали только до Флашинг, а дальше шли пешком. В пятницу вечером у евреев начинается шаббат. Все сели ужинать, потом зажгли на столе две свечи, положили хлеб и вознесли особую молитву за здоровье и благополучие Зига и Калеба: мальчики ушли в армию. Тем временем Анна горячо молилась о своем: Прошу Тебя, Господи, пусть моя беда пройдет. Ведь если она не пройдет, все остальное очень скоро исчезнет, как дым: свечи, хлеб… Роуз и вся ее семья. Для девушек, попавших в такую беду, существуют совсем другие дома.

Где-то в уголке ее мозга затикали часы. Если погружение не сработает, есть другой способ, но с ним тянуть нельзя. Спустя две недели после того обморока Анна проснулась с мыслью: Я должна что-то предпринять. Она понятия не имела что и как, но ответ пришел сам собой – будто она давным-давно все спланировала: нужно разыскать Нелл. Нелл сразу скажет, что делать. Она сама через это прошла.

После работы Анна поехала на метро до Юнион-сквер. Старики в тяжелых пальто, участники Великой войны, играли в шахматы; шляпы ветеранов были увешаны значками и медалями. Портативный граммофон играл “Вроде бы песенку эту я где-то уже слыхал”, и подростки в пальто, подхватывая друг друга, топтались под музыку. Глядя на них, Анна почувствовала острую тоску. Она сама точно так же танцевала с мальчиками в Бруклинском колледже, но никогда не чувствовала себя такой же невинной и чистой, как эти девочки. Она всегда что-то скрывала. И теперь скрывает.

Грэмерси-парк, дом двадцать один. Когда-то Нелл заставила ее повторять адрес, пока Анна его не зазубрила. Вот он и пригодился.

Как только она назвала имя подруги (фамилии она не знала), швейцар в серой форме военного покроя направился к висевшему на стене коммутатору и воткнул провод в гнездо.

Анна потрогала карманные часы. Все вышло, как она надеялась: дело идет к вечеру, Нелл еще дома, ей самое время готовиться к выходу в город. По-видимому, надежды Анны оправдались. Лифтер поднялся с ней на восьмой этаж, открыл дверь; Анна вышла и огляделась: по обеим сторонам маленькой площадки, друг против друга, две обшитых панелями двери, а между ними – пышно цветущий розовый куст; позади него зеркало, оно увеличивает куст вдвое. Увидев свое бледное изнуренное лицо, Анна испугалась и принялась щипать щеки, чтобы они порозовели. Тут из левой двери вышла Нелл в атласном пеньюаре, отвороты украшены крошечными блестящими белыми перышками, похожими на мыльные пузыри. Она, видимо, не сразу узнала Анну, но через мгновение бросилась к ней, обняла, стараясь не обжечь горящей сигаретой, и, не понижая голоса, принялась расспрашивать:

– Как ты, лапочка? Негодница, я сто лет тебя не видела! Где ты скрывалась?

Анна что-то невнятно бормотала в ответ. Однако Нелл кое-что уловила. Она отступила на шаг и прищурилась:

– Пошли, расскажешь мне, что стряслось.

В Грэмерси-парк Анна вернулась рано утром в воскресенье. До Парк-авеню они пошли пешком, острые каблучки Нелл стучали по тротуару, будто гвозди. В лучах утреннего солнца ее обесцвеченные перекисью волосы казались седыми, под глазами лежали голубые тени. Нелл стала девушкой, которая лучше всего выглядит при искусственном свете.

Они поймали такси, и Анна шепотом, чтобы не слышал водитель, снова спросила, сколько все это будет стоить. Она понятия не имела, во что ей станет операция, и надеялась договориться о рассрочке.

– Хэммонд заплатит, – прошептала Нелл. – Я ему сказала, что это нужно мне.

– А вдруг он догадается?

– Он передо мной в долгу, поверь мне, – сказала Нелл.

– Спасибо тебе, – чуть слышно шепнула Анна и, решив, что поскупилась с благодарностью, добавила: – И еще за то, что едешь вместе со мной. Я такого не ожидала.

Нелл только пожала плечами. Как ни странно, в ее дружеской поддержке было что-то холодновато-безликое; Анна была почти уверена, что Нелл сделала бы то же самое для любой девушки, если бы та обратилась к ней за помощью.

– Слыхала, небось, про Декстера Стайлза, – проронила Нелл.

Анна не отвела глаз от расплывающегося контура высокого серого здания за окном машины.

– Видела в газете, – проронила она. – Жуть.

– Кругом только и разговору, что про это убийство.

– Узнали, кто это сделал? И почему?

– Слухов тьма. Некоторые твердят, что это дело рук Чикагского синдиката. Они будто бы свирепей нью-йоркских бандитов.

– А зачем им было его убивать? – спросила Анна.

– Сейчас идет расследование, но все как воды в рот набрали. Боятся, что, если вякнут, им самим тоже несдобровать.

– Может, Декстер Стайлз раскололся?

– А зачем ему было колоться? – после короткого раздумья сказала Нелл. – Говорят, он уже на три четверти перешел в легальный бизнес. А то и на семь восьмых! Идти на такой риск? Зачем?

– У него дети были?

Анна знала ответ, но ей хотелось продолжить разговор про Декстера Стайлза: на душе становилось чуточку легче.

– Два сына-близнеца и дочка. Жена красавица, светская дама, из богатой семьи. Все были уверены, что он держит Бога за бороду.

– Грустная история, – сокрушенно проронила Анна и отвернулась к окну: она опасалась, что Нелл обо всем догадается.

– Люди в клубе плакали, – сказала Нелл.

Многие жалеют, что он погиб, сотни людей, наверно, горюют, думала Анна; ей казалось, что она растворяется среди скорбящих. Ее знакомство с Декстером Стайлзом было совсем недолгим, куда короче, чем у других. Она его почти не знала. Но вспыхивавшие в памяти пронзительные сцены мешали поверить в это: вот он лежит в ее объятиях; она слышит его хриплый шепоток. Что же ей теперь делать?

Такси остановилась на углу Семьдесят четвертой улицы, в нескольких кварталах от приемной доктора Дирвуда. Совпадение ошеломило Анну. Сейчас начало апреля; через несколько недель они повезли бы Лидию в клинику на очередной прием. Неужели врач, знакомый Нелл, работает в том же здании, что и доктор Дирвуд? В том же кабинете? Может, это сам доктор Дирвуд?! Яркое, но не греющее солнце затопило перекресток, в воздухе носились стаи голубей. Нелл надела темные очки – ни дать ни взять кинозвезда. Светлое шерстяное пальто, на плечах блестят эполеты с золотым галуном. В ближней церкви зазвонили колокола.

– А где кабинет врача? – спросила Анна.

– Дальше по улице. Он не любит, чтобы такси подъезжали к клинике в выходные. Это многим бросается в глаза, пойдут пересуды.

Они зашагали по Мэдисон-авеню. У Анны разболелась голова; хоть бы колокола смолкли. Они дошли до середины квартала, и Нелл свернула к таунхаусу: над окнами полосатые навесы, живая изгородь затейливо подстрижена. Подруги спустились по коротенькой лестнице. На двери прямоугольная латунная табличка с надписью: Д-Р СОФФИТ, АКУШЕР. Нелл нажала на кнопку звонка, дверь открылась, и они вошли в приемную, пышностью декора напоминавшую приемную доктора Дирвуда; правда, здесь убранство было в другом стиле: пол сплошь покрыт серебристым ковром, на нем обитая серым бархатом кушетка в форме полумесяца. Анну прошиб пот. Ей казалось, что церковные колокола звонят у нее в голове.

– Хоть бы они смолкли, – прошептала она.

Нелл так и подскочила:

– Кто?!

В воздухе слабо пахло лекарством, как будто к приемной с серебристым ковролином и бархатом примыкает больничная палата. Скорее всего, так оно и есть. Вряд ли можно оперировать на кушетке в форме полумесяца.

– Когда я пришла первый раз, меня тоже трясло, – сказала Нелл.

По голосу было слышно, что и она разволновалась.

– Сколько раз ты тут была?

– Три. Вообще-то два. Этот – третий.

– А потом – как оно?

– Тебя станет клонить в сон, – сказала Нелл. – Может, и спазмы будут. Но в общем – ничего страшного. Наутро будешь как огурчик.

Анна имела в виду другое, но решила, что это неважно. Вместе со страхом росла и надежда – как в те годы, когда они возили Лидию к доктору Дирвуду. Вот доктор придет… Доктор придет! На лакированном кофейном столике веером разложены газеты и журналы: “Коллирз”, “Макклурз”, “Сэтердей ивнинг пост”. Нелл открыла “Силвер Скрин”. Поверх плеча подруги Анна разглядывала блондинок: вот Бетти Грейбл, Вероника Лейк, вот Лана Тёрнер; когда-то они казались возможными вариантами Лидии. Анна уставилась на дверь, что вела в соседнюю комнату. Дверь обитая, красивая. До Анны вдруг дошло, что она изо всех сил вцепилась в руку Нелл.

– Больно не будет, – успокаивала ее подруга. – Он даст тебе подышать хлороформом, и ты уснешь.

Нелл вроде бы разглядывает прически кинозвезд: валики, волны, кудряшки, – но глаза ее не скользят по странице. Понятно: Нелл мечтает побыстрее покончить с делом и уехать. Скоро придет доктор. От страха и нетерпения крутит живот.

Анна уставилась на дверь, и она вдруг открылась. Доктор Соффит оказался моложе, чем она ожидала, то есть моложе доктора Дирвуда. Высокий, рыжеватый, на пальце обручальное кольцо. Он дружески поздоровался с Нелл, потом, глядя Анне в глаза, тепло, искренне пожал ей руку. Затем открыл обитую дверь и провел их в комнату, которая вопреки опасениям Анны совсем не походила на больничную палату: с лепных карнизов свисают натюрморты с фруктами. Высокая кровать застелена белыми простынями. В соседней комнате Анна сняла с себя комбинацию и поверх лифчика и трусов надела хлопчатобумажную сорочку. Ее плоский мускулистый живот казался сущей насмешкой над происходящим. Что, если ее подозрения ложны? И никакой беды как не было, так и нет? Откуда ей знать, без анализа? А может, анализ все же взяли?

Нелл села в кресло у изголовья кровати – туда Анне предстояло положить голову.

– Мисс Конопка ничего не увидит, – сказал доктор Соффит. – Зато она будет около вас и подержит вас за руку, пока вы будете спать. Верно, мисс Конопка?

– Конечно, подержу, – сказала Нелл.

В присутствии доктора она заметно успокоилась.

Конопка. Полька, услышала Анна отцовский голос и заплакала. Она легла на спину, вытянула ноги и под простыней вцепилась в кости таза. Нелл взяла ее руку и сжала в своих дрожащих ладонях.

– Через полчаса все будет позади, – сказала она, но ситуация была настолько серьезная, что многочисленные слои притворства, обычно окутывавшие Нелл, теперь словно огнем выжгло, и обнажилось стремление покончить с делом и уйти.

– Сейчас он даст тебе подышать хлороформом. И ты заснешь.

– Постарайтесь расслабиться, мисс Керриган, – сказал доктор Соффит.

Он стоял сзади, Анна его не видела, но голос – точь-в-точь как у доктора Дирвуда. Анна рванулась было сесть и посмотреть на врача. Сердце в груди так и подскочило.

– Расслабьтесь, – мягко сказал доктор Соффит.

Он подсел к ней, в руках держит что-то. Доктор придет. Доктор пришел! Он уже здесь, значит, все будет хорошо.

Но к Анне пришел вовсе не доктор Соффит, а ее сестра. И тут же, в один миг – такое с ней случилось лишь в ту ночь с Декстером Стайлзом, – ей живо вспомнился молочно-бисквитный запах Лидии, ее нежная кожа, шелковистые волосы. И ее свернутое клубком недоразвившееся тело. Настойчивый трепет ее сердца. И неизменно парящий над ней, словно сотканный из тончайшего газа образ той Лидии, какой она могла бы стать.

Мечта, сон: бежит юная красавица, ее голые коленки сверкают на солнце. Девушка, которую видишь мельком, уголком глаза. Может быть, теперь Анне удастся сделать эту мечту явью.

Доктор приставил к ее губам какой-то конус, из него пошел сладковатый газ – тот самый, который она уловила в приемной, только куда более насыщенный.

– Нет, – сказала она.

Нелл склонилась к ней, в глазах подруги читался тот же ужас, который испытывала сама Анна. Пары эфира достигли ее мозга: тень, навевающая сон, становилась все гуще, словно туча, которая вот-вот разразится дождем. Анна представила, как она выйдет из клиники – одна, без ничего, без никого. А внутри, там, где что-то было, – пустота.

Бегущая девочка. Мечта.

– Нет, – повторила она, глядя на Нелл. – Скажи ему, пусть прекратит.

Но под конусом ее голос глох, она сама себя не слышала.

Каким-то образом Нелл все поняла – может быть, прочла в глазах подруги, хотя они уже почти закатились под действием эфира.

– Погодите! – решительно скомандовала она и сняла конус с лица Анны.

Глава 28

Оставшись без плота, все сгрудились в шлюпке, и в ней стало невыносимо тесно; Эдди это сильно беспокоило. Вдобавок, думал он, Фармингдейл не согласится передать командование Пью. Но заботило его и другое: сообща было принято решение воспользоваться попутным ветром, но насколько они поневоле отклонятся от курса? Смогут ли идти под парусом со скоростью четырех узлов в час? А больше всего Эдди волновал запас воды и еды: можно ли по-прежнему выдавать всем по шесть унций воды в день или надо сократить дозу хотя бы на унцию. Спаркс взялся ловить рыбу, но ни одна рыбешка так и не клюнула. Сумеют ли они добраться до какого-нибудь острова? В 1923 году такое удалось капитану “Травессы” и его помощнику. На двух спасательных шлюпках они проплыли по Индийскому океану тысячу семьсот миль; правда, у них были приборы и карты. А у Эдди только компас.

Накануне отплытия он не спал всю ночь, страдал от отсутствия курева (вот бы сейчас сигаретку, а еще лучше – штук пятьдесят!) и не учел одного: что ветер может утихнуть.

На рассвете четвертого дня в горячем воздухе – ни дуновения, море поблескивало, точно в испарине. Канонеры, которым нечем было заняться, рвались к веслам, и Фармингдейл дал добро; Эдди был вынужден со всей почтительностью заметить, что гребля потребует немалых сил и ресурсов, но все – впустую. По самым скромным прикидкам они находятся в тысяче миль от берегов Африки, на веслах такое расстояние не преодолеть. Все поддержали Эдди, и Фармингдейл сдался, завершив спор балагурством, но Эдди уже знал, что таким способом старший помощник признает свое поражение.

Все смирились с тем, что день, как ни крути, потерян: им нужен отдых, впереди далекий и нелегкий путь. Спасаясь от солнца, те, кто уже отработал свое, ложились под противобрызговый козырек или под шлюпочный чехол, расстелив его на плоту. Ночью по очереди несли вахту и выпустили последние сигнальные ракеты. Эдди то и дело просыпался от холода. Ему казалось, что он чувствует дуновение ветра, брызги прибоя, но тут же убеждался, что все это ему приснилось.

Так прошел еще день, и еще… Сносно было только рано утром: с восходом солнца роса испарялась, и все с наслаждением грелись под горячими лучами. Ранний вечер, с первым намеком на прохладу, тоже нес облегчение обгоревшим членам, словно прикосновение рук медсестры, но едва холод вступал в свои права, люди невольно жались друг к другу и дрожмя дрожали под всеми шестью одеялами. В эти краткие блаженные паузы Эдди, к искренней радости спутников, раздавал им порции еды и воды. Судя по всему, их отнесло в экваториальные воды, где господствуют пассаты, но терпящим бедствие морякам рассчитывать на них не стоит. Периоды затишья здесь всегда недолги, объяснял Пью: день-другой, изредка чуть дольше. Зато каждый безветренный день тянется бесконечно, как все десять. Иногда задувал легкий ветерок; приободрившись, они торопливо поднимали парус, но минут двадцать спустя ветерок, к общему горькому разочарованию, стихал. Запасы провианта уже подходили к концу, а они очень пригодились бы, если вдруг возникнет реальный шанс добраться до суши. Вот бы нас подобрало какое-нибудь судно, мечтал каждый; самим себе они казались экземплярами фауны, наколотыми на булавки в обитой шелком витрине. Вдалеке еще трижды проходили суда. Каждый раз все – и в шлюпке, и на плоту – принимались взывать, орать и подпрыгивать, потом, отчаявшись, падали и лежали, как мертвые. Самолетов они больше не видели: слишком далеко от берега были шлюпка и плот. Иначе с какого-нибудь авианосца давно прилетел бы самолет воздушно-спасательной службы.

На третий день полного штиля – шестой с того дня, когда затонула “Элизабет Симэн”, – было решено урезать паек на треть. Брюки уже болтались на Эдди, норовя слететь. Он еще на три дырки затянул ремень. Теперь разговор постоянно крутился вокруг еды, причем в красочных подробностях; с таким же смаком приютские мальчишки обсуждали половые сношения, и по той же самой причине: что еще они могли делать, кроме как говорить? Ровным счетом ничего.

Поскольку обеденная порция пайка осталась в прошлом, все впали в апатию. Остергаард, матрос первого класса, часами спал на солнцепеке, его пытались накрыть чем-нибудь, но он все сбрасывал. К вечеру его стало лихорадить – главный признак солнечного удара. Роджер взял пакет первой помощи и стал накладывать на лицо и тело несчастного влажные повязки и примочки с каламином. Матрос так жалобно просил воды, что Роджер и Эдди уполовинили свою вечернюю дозу, чтобы вдвое увеличить дозу Остергаарда. Наутро его в шлюпке не оказалось. Эдди и еще несколько человек спали на плоту; Эдди не мог поверить, что из тринадцати человек, спавших в шлюпке, ни один не видел и не слышал, как матрос оказался за бортом. Он с подозрением вглядывался в лица, особенно в физиономию Фармингдейла. Раздавая утренние порции еды и воды, Эдди чувствовал пристальные взгляды на себе, будто спутники подозревали, что он завел любимчиков или кладет себе больше, чем другим. Моральное состояние каждого чрезвычайно важно для спасения всех. Эдди прекрасно это понимал; им очень пригодились бы самые надежные помощники: спиртное и сигареты, но их не было. В том, что возникла такая атмосфера, был в большой мере повинен Фармингдейл, а ведь он, в сущности, их капитан. Вместо того чтобы поддерживать мир и спокойствие, он то и дело цеплялся к людям, особенно к боцману. А утром встал стеной, когда Эдди хотел отдать боцману порцию сгущенного молока.

– Ежели балакать – ни-ни, то и жрать – ни-ни, – громогласно заявил Фармингдейл и оглянулся, ища других охотников поиздеваться. – Вот и поглядим, долго ли он будет в молчанку играть.

Когда Эдди снова попытался отдать боцману его порцию сгущенки, Фармингдейл вцепился ему в запястье.

– Больно ты добренький, третий. А он тебе никогда ничего не спускал.

– Нам нужно поддерживать силы каждого.

– Так он же не шевелится. Сильный он или слабый – какая разница? Да и вообще, какая разница, тут он или нет?

Фармингдейл почуял, что в таком отчаянном положении всем нужен козел отпущения, и предложил Эдди поучаствовать в этой провокации. Все моряки на борту “Элизабет Симэн” своими глазами видели, как боцман унижал Эдди. Теперь же боцман был сломлен, а его демонстративное равнодушие к разговору – лишь жалкое подобие его прежней гордыни. Эдди всегда хотелось взять верх над боцманом, но сразить его в такую минуту, да еще по указке Фармингдейла? Самая мысль об этом ему претила.

– Оставь его в покое, второй помощник, – сурово бросил он и протянул боцману молоко.

Фармингдейл глянул на Эдди, потом на боцмана и опять на Эдди.

– Вот оно как, все ясно, – криво ухмыляясь, буркнул он.

С той минуты Фармингдейл стал ходить за Эдди по пятам – если в тех стесненных обстоятельствах вообще уместно выражение “ходить за кем-то по пятам”. Куда бы Эдди ни двинулся, учтивый второй помощник со снежно-белой шевелюрой был неизменно рядом. Этакое недружественное преследование, постоянная слежка. Эдди чувствовал, что за ней кроется страх: Фармингдейл опасался, что Эдди взбунтуется и убедит остальных пойти против него. Раньше такой вариант Эдди даже в голову не приходил, но теперь стал почти навязчивой идеей.

Днем он отрезал без толку болтавшийся конец брючного ремня и отдал его Спарксу – до этого радист привязывал голый крючок к линю какой-то тряпицей. Спаркс немедленно наживил на крючок кусок кожи и на закате поймал небольшого тунца. Эдди помог ему провести трепещущую рыбу вдоль борта шлюпки, а Боугз вонзил ей в сердце охотничий нож. Эдди прыгнул за борт и помог обвязать линем рыбий хвост; сообща они втянули тунца на планшир и затем в шлюпку. Фармингдейл разрезал тушу на куски. Чтобы распределить их по-честному, решено было посадить кого-нибудь спиной к разделанной рыбе, и тот, чье имя он назовет, получит очередной кусок. Рыбы было столько, что каждый получил два больших куска, – вполне достаточно, чтобы утолить голод, а жидкость в рыбьей плоти еще и жажду утолила. После еды взаимное недоверие друг к другу вроде бы рассеялось. Они зажгли керосиновую лампу и до глубокой ночи обсуждали, чем будут заниматься после войны. Потом всех сморило, повисла сонная тишина; вдруг Эдди почувствовал, что кто-то тронул его плечо: рядом возник боцман. Указывая на лежащий перед ними рыбий скелет, он пробормотал так тихо, что никто, кроме Эдди, не расслышал:

– Хорошо.

Через секунду Эдди уже и сам усомнился, что слышал хоть слово.

Если не брать в расчет безжалостных шутников-зефиров, штиль длился еще три дня; голод и жажда терзали людей с удвоенной свирепостью. Моряки отрывали от одежды пуговицы и сосали их, чтобы вызвать слюноотделение. Эдди казалось, что во рту у него не язык, а кусок сапожной кожи. Он готов был отрезать его. На шестой день безветрия Хаммел и Аддисон глотнули морской воды с таким блаженством на лице, что Эдди рявкнул на остальных, чтоб они и думать не смели следовать их примеру. У обоих к вечеру начались галлюцинации, к утру следующего дня у Хаммела вздулся живот, и он умер. Тело сбросили в море, а Аддисон сообщил Эдди, что Хаммел завещал ему свою порцию еды и воды. У Хаммела на это просто не было сил, заметил Эдди, и Аддисон набросился на него с кулаками. Рядом, как всегда, стоял Фармингдейл, но он и пальцем не шевельнул, чтобы отогнать нападавшего; Аддисона оттащили канонеры. К вечеру он умер. Прежде чем перейти спать на плот (вместе с неотвязным Фармингдейлом, который ночь напролет будет храпеть рядом), Эдди сделал еще одну зарубку на банке, ставшей его бортовым журналом. На ней же он особым образом отмечал умерших.

Пошел седьмой день безветрия, а общим счетом десятый. Эдди лежал на плоту; солнце клонилось к закату, и он наслаждался краткой передышкой между адской жарой и адским холодом. Прохладный ветерок несколько мгновений овевал его щеку, но Эдди осознал это не сразу, а осознав, решил, что это лишь очередная мечта о ветерке. Изо дня в день люди теперь шевелились лишь для того, чтобы размять ноги: колени сводило судорогами; реакции у всех замедлились. Но тут задул настоящий ветер: шквал налетел так внезапно, что осоловевшие вахтенные его вовремя не заметили. Раздался общий ликующий крик. Пью с сотоварищами вытянули из воды плавучий якорь и занялись парусом: пришло время поднять его на шлюпке. Вокруг уже гуляла зыбь. Боугз прыгнул обратно в шлюпку и стал за руки перетаскивать в нее тех, кто сидел на плоту, чтобы потом от него отделаться. Роджер уже оттолкнулся от плота, но тут обломился носовой фалинь, соединявший плот со шлюпкой, и Роджер, ударившись лицом о планшир, плюхнулся в море. Боугз протянул ему весло, но Роджер, видимо, запаниковал и, бестолково молотя руками по воде, двинулся назад к плоту. Эдди спрыгнул в воду и втащил парня на плот. Лицо курсанта было мертвенно-бледным, на скуле зияла глубокая рана.

Тем временем ветер с немалой скоростью гнал плот прочь от шлюпки: осадки у плота практически не было. Боугз стал бросать Эдди конец, но он ни разу не долетел до цели. И тут хлынул ливень. Фармингдейл словно окаменел. Эдди приказал всем, кто был на плоту, попарно плыть к шлюпке, чтобы их успели в нее втащить. К его удивлению, боцман активно помогал вытаскивать пловцов из воды; после того как его самого спасли, он впервые вышел из ступора и стал действовать.

Фармингдейл плыть отказался. Эдди планировал спрыгнуть последним, вместе с Роджером; кадет лежал на плоту, глаза его были закрыты, из глубокой раны на лице текла кровь.

– Ладно, второй помощник, будете замыкающим, – сказал Эдди, когда остальные уже уплыли. И обратился к Роджеру:

– Ты не плыви, главное – не мешай плыть мне. Сумеешь?

Курсант кивнул. Плот был всего в пятнадцати футах от шлюпки, но с каждой секундой это расстояние увеличивалось. Эдди уже готов был спуститься в рябую от дождя воду, как вдруг Фармингдейл ухватил его за плечи и рывком втащил на середину плота. При этом он, словно помешанный, бессвязно о чем-то молил. Чтобы привести его в чувство, Эдди влепил ему пощечину.

– Что с тобой, второй? Ты же умеешь плавать! – гаркнул он.

Фармингдейл ударил его кулаком в челюсть; стоя на коленях, они дрались на скользкой от проливного дождя деревянной решетке. Плот мотало по волнам, точно детский надувной плотик. Всякий раз, ища глазами шлюпку, Эдди убеждался, что она отдалилась от них еще больше. Он кожей чувствовал напряженные взгляды сидевших в шлюпке людей: Спаркса, Уикоффа, боцмана. Эти взгляды, точно живые нити, тянули к себе с такой силой, что казалось, будто расстояние до них сокращается и в наступающей тьме брезжит свет.

Эдди не без труда вытащил из кармана охотничий нож: он решил перерезать горло Фармингдейлу. Второй помощник вырвал у него нож и швырнул в море, потом навалился на Эдди всем телом, не давая ему двинуть ни рукой, ни ногой. Эдди ничего не видел, но чувствовал, что мокрая вонючая туша – куда тяжелее его самого – тянет его вглубь. Роджер собрал все силы и попытался стянуть Фармингдейла со спины Эдди. Когда второй помощник наконец застонал и скатился с него, Эдди уже едва мог разглядеть шлюпку. От ярости и отчаяния он зарыдал: не видать ему больше своих соотечественников. И его дневник – его личный бортовой журнал с перечнем событий и происшествий – тоже пропал. Эдди откинул голову и раскрыл рот, чтобы дождь за несколько минут хорошенько смочил ему горло. Спасательная шлюпка еще видна… На самом деле видна, или ему только кажется, что глаза сотоварищей устремлены на него? До шлюпки можно добраться. Он способен проплыть это расстояние даже в неспокойном море, возможно, даже поддерживая на плаву Роджера. Это ему по силам. Но, похоже, мысль, пришедшая в голову ему, насторожила второго помощника, он снова испугался, что его бросят. Эдди понял: спастись можно только в одиночку и без промедления, пока Фармингдейл его не догнал. Курсанта придется оставить. Никто не осудит такое решение: речь идет о жизни и смерти. Но что-то в нем воспротивилось. Оставить Роджера на Фармингдейла он не мог.

Эдди вглядывался в темноту и вдруг заметил: вроде бы кто-то плывет. Он протер глаза. Нет. Да. На волнах, точно поплавок, болталась одинокая голова. Боугз? У кого еще хватило бы сил и отваги? И зачем? Роджер тоже заметил пловца, вгляделся и указал на него пальцем. Вот пловец добрался до плота, и Эдди обомлел: боцман. Вдвоем с Роджером они втащили его на плот. С минуту боцман приходил в себя, потом, с трудом сохраняя равновесие на болтающемся в волнах плоту, стал на ноги. Затем отцепил висевший у него на поясе топорик, явно взятый из спасательной шлюпки, поднял его над головой и с маху ударил Фармингдейла по черепу; череп треснул и раскололся, как упавшая на пол тарелка; по деревянному настилу разлетелись мозги и кровь. Боцман снял с пояса Фармингдейла карманный нож, потом столкнул мертвое тело в воду, и оно исчезло в глубине. Волна смыла с плота кашеобразные пятна.

Весь эпизод занял меньше минуты. Эдди даже принял бы его за галлюцинацию, но мешало чувство безмерного облегчения: Фармингдейла на плоту больше нет. Не прошло и часа, как дождь прекратился, стало темным-темно, небо очистилось, но не было луны. Вдалеке Эдди заметил тусклый огонек: это фонарь на спасательной шлюпке. Весел на плоту нет, посигналить нечем. С плота уже взяли все нужное и ценное, что могло бы помочь человеку выжить: еду, воду, компас и прочее.

Проливной дождь шел долго, и одежда на них была теперь лишь чуточку солоновата. Они выжали все до капли друг другу в рот и легли спать. Эдди то и дело просыпался: он надеялся, что, когда начнет светать, они увидят спасательную шлюпку. Но заря наконец занялась, а шлюпки по-прежнему не было видно. Они долго вглядывались в пустынный океанский простор. Эдди испугался не на шутку, но изо всех сил старался не показывать виду и держался так, будто их удручающее положение – всего лишь временная неудача.

Боцман коснулся горла и грустно покачал головой.

– Понятно, – сказал Эдди. – Жаль, без тех изысканных фраз мне скучновато.

Боцман склонил голову на бок – мол, он не верит своим ушам.

– Я серьезно, – заверил Эдди. – Без них тоска, хотелось бы их вернуть.

Боцман ткнул себя пальцем в грудь:

– Люк.

– Нет. Для меня ты как был боцман, так и остался. Верно, Роджер?

Но Роджер смотрел в морскую даль и молчал.

Боцман открыл ящик для провизии и нашел там кое-как свернутый шлюпочный чехол; накануне под ним укрывались от солнца. Потом вытянул из воды сломанный фалинь и принялся из него и чехла что-то сооружать.

– Он мастерит плавучий якорь, – пояснил Эдди Роджеру; ему очень хотелось вовлечь курсанта в разговор.

У бедняги так раздуло щеку, что она уже почти закрыла правый глаз. Рана глубокая, кроваво-красная.

– Вот бы нам оседлать здешнее течение, – продолжал Эдди. – Попутного ветра все равно нет, а течение скорее принесло бы нас к берегу. Смекалистый ты парень, боцман.

Боцман бросил на него знакомый саркастический взгляд, в ответ Эдди разразился тирадой:

– Знаю-знаю: возмутительно, что такой невежда, как я, смеет восхищаться вами, неизмеримо превосходящим его морским волком, и еще имеет наглость – упаси боже! – хвалить ваши мысли, но вы ведь прибегли к воровскому жаргону, тем самым не оставив мне выбора. Придется читать ваши мысли, хотя такой труд мне явно не по плечу.

Боцман вытаращил глаза. Даже Роджер поднял голову. Никогда прежде Эдди так витиевато не выражался. Ему казалось, что эти слова и фразы каким-то чудом из головы боцмана попадают прямо в его собственное горло, а оттуда – наружу. Бурный, свободный поток слов привел его в восторг, это было новое, незнакомое ему прежде удовольствие. И тут боцман ухмыльнулся – впервые после того, как его втащили на плот. Прежде при виде его ухмылки Эдди остро ощущал себя жертвой, ему было не до того, чтобы восхищаться красотой белоснежных, безупречно ровных боцманских зубов.

Эдди сел на край плота и вынул нож Фармингдейла: пора открыть новый вахтенный журнал и отмечать в нем каждый день. Он начал с цифры один, потому что дни, проведенные в спасательной шлюпке, теперь казались нереальными, полными призраков. В их новой жизни ветер крепчает, а вокруг тяжелая черная вода. И никаких поблажек от стихий: ветер, солнце и дождь то прощупывают, то всерьез терзают моряков. Кажется, что звезды и луна совсем рядом, рукой подать, и никто их не охраняет; что-то вроде осколков раковин или блестящих камней, среди которых он, если бы пришла охота, мог бы поползать. Видели они и ночные радуги. А днем они с боцманом вглядывались в морскую даль: вдруг появится судно или затерявшаяся в океане спасательная шлюпка. На второй день к ним на плот шлепнулись две летучие рыбы; они разделили добычу на троих, тщательно, до последнего волоконца обсосали мясо с мягких костей, а потом и кости размололи зубами. На третий день опять налетел шквал, и они утолили жажду, но набрать впрок дождевой воды не могли – не во что. С того дня, когда Роджер ударился о спасательную шлюпку, в голове у него помутилось, он плохо соображал. Глаз на травмированной стороне лица уже не открывался, отек становился все больше. Эдди оторвал от рубахи клок, намочил его в море и прижал к ране. Больше он ничем не мог помочь Роджеру. Рана загноилась, краснота все шире расползалась по лицу бедняги. Ночью кадета била дрожь; чтобы его согреть, Эдди и боцман обхватили его с двух сторон руками. Каждый день, когда солнце уже садилось, Эдди делал очередную зарубку на краю плота: четвертый день, пятый. Роджер едва слышно бормотал что-то про своего щенка вельш-корги, про восемнадцать долларов, которые он скопил, когда разносил газеты, про девушку по имени Аннабелл: он трогал ее обтянутую свитером грудь; свитер ей подарили на Пасху. Потом Роджер стал звать маму. Эдди прижал запекшиеся губы к его лицу и прошептал:

– Мы любим тебя, дорогой; все будет хорошо.

Он пошел бы на что угодно, лишь бы Роджеру стало легче. Где-то он видел такую безмерную любовь к ребенку, но где и когда, уже не помнил.

Наступила шестая ночь; у Роджера начался жар; мертвенно-бледный, он дышал неглубоко, но хрипло и судорожно. Эдди с боцманом обхватили его руками с двух сторон. Наконец послышался долгий выдох, и Роджер замер. Эдди с боцманом обнимали его, пока он совсем не остыл. Когда взошло солнце, они тихонько скатили тело в воду. Но Эдди никак не мог поверить, что Роджера больше нет, он то и дело шарил вокруг руками, пытаясь его нащупать.

Снова у Эдди началась другая жизнь, и он быстро к ней приспособился: теперь живой веселый курсант находится среди множества недостижимых для Эдди призраков. Палящее солнце, стылые ночи, изматывающее, неодолимое чувство голода. Эдди казалось, что его тело пожирает само себя, – боль такая, будто его терзают чьи-то зубы. Они лежали на плоту лицом вниз, уже не было сил добывать еду или искать глазами корабли; изредка налетал шквал, и тогда они могли утолить жажду. Эдди страшно отощал и совсем обессилел; он уже не помнил, когда последний раз мочился. Он почти труп, но, хотя тело его ослабело до крайности, мысли в голове кружились прихотливо и свободно, как никогда прежде. Только теперь ему открылся смысл того, что он своими глазами видел в опиумных притонах Шанхая: там лежали вялые, ко всему равнодушные люди в просторных халатах, но мыслями они, наверно, уносились далеко-далеко; вот и он теперь, словно выпущенный на свободу дух, летит сквозь клубящиеся облака звука и цвета.

Боцман тоже заметно отощал, а их отросшие лохматые шевелюры и бороды выглядели как насмешка над усыхающей плотью. Боцмана солнце не сильно донимало, а у Эдди кожа лопалась даже под одеждой, превратившейся в лохмотья. Облегчить свои страдания он мог только в море. Между утренней зарей и вечерней он хотя бы раз стряхивал с себя оцепенение и, уцепившись за линь плавучего якоря, опускался в воду. Только в эти минуты он не чувствовал силы тяжести, а на плоту она страшно давила на его хрупкие кости – будто его растирают каблуком по асфальту. Какое наслаждение лечь на воду, погрузиться в нее целиком! Оно искупало даже ту жгучую муку, что ждала его потом, когда морская соль, высыхая, разъедала язвы. Боцман помогал ему вскарабкаться обратно на плот: у Эдди уже не хватало сил. Оба не произносили ни слова. Лишь подолгу лежали рядом, глядя друг другу в глаза. Эдди сожалел, что упустил возможность расспросить боцмана про Лагос, узнать, почему он вздумал податься в море, принадлежит ли к католической церкви, про его самые лучшие и самые худшие воспоминания. Уже не до рассказов. Поздно. Человеческий язык остался в прошлом, даже исконный язык моря.

Однажды днем они лежали на плоту, и вдруг Эдди ощутил рядом с собой нечто живое, весомое, но смирное. Он открыл глаза и увидел самку альбатроса, белоснежную и неуклюжую, ее тяжелые крылья свисали по бокам, словно мольберты художников. Боцман крепко спал. Собрав остатки сил, Эдди попытался карманным ножом снести птице голову, но она ловко увернулась, поднялась в воздух на фут с небольшим и опустилась обратно. Склонив голову на бок, она с любопытством разглядывала его блестящими черными глазами.

На следующий день Эдди стала бить дрожь, хотя солнце пекло вовсю. Боцман прижал его к себе, пытаясь согреть.

– Хороший ты человек, – сказал он, и Эдди узнал свои собственные ласковые слова, которые давным-давно шептал молодому курсанту.

Он хотел было возразить, поправить друга, привести доказательства, но не успевал облечь их в слова: они тут же расплывались цветными пятнами. Эдди почти не двигался и почти не дышал, чтобы сберечь остатки энергии, всеми силами замедлить процесс умирания почти до последнего мига – чтобы прожить еще час. Он готов был умереть, чтобы остаться в живых, чтобы насладиться будоражащим его чувства стремлением мыслей к некоей истине, которой он еще не постиг. Он уже не понимал, день ли стоит или наступила ночь, один он уже или все еще с боцманом. Ему вспомнилась младшая дочка; ее ум был заперт в обреченном на неподвижность теле. Эдди вдруг понял, что они с ней схожи, и это открытие настолько поразило его, что он вскрикнул, но звука не услышал. Распластанный на плоту, не имея сил двинуться и мечтая лишь оказаться в воде, он вспоминал Лидию: какое облегчение она испытывала в ванне, как радовалась и смеялась от удовольствия просто лежать в теплой воде. А Эдди тогда отворачивался: зрелище ее уродливого тела удручало и отталкивало его. И в первый и единственный раз осознание преступности его бегства наконец настигло Эдди.

– Лидия! Лидди! – вскрикнул он сиплым, сдавленным, чужим каким-то голосом. Он пытается отыскать ребенка, которого бросил сам, и семью, которую бросил сам.

Он лежал, убитый горем; имя Лидии монеткой перекатывалось во рту. В ушах вдруг возник неясный далекий звук – смутно знакомый голос, но принадлежал он не Анне и, конечно, не боцману; журчащий, точно ручеек, голос торопливо, до головокружения, бормочет и весело чирикает что-то невнятное, словно певчая птичка. Эдди вырвался из лежавшего на плоту тела и полетел за этими звуками к их источнику, словно за музыкой, донесшейся из открытого окна. Затем остановился, прислушался; ему захотелось ухватиться за этот веселый лепет: он напоминает две ладошки, которые пытаются поймать яркую, хлопающую на ветру ленту. Он следует за Лидией, она уже запыхалась, смеется, слова не выстраиваются в предложения, а набегают, точно волны; когда-то он не обращал внимания на это наречие, но теперь, наконец, оно стало ему понятно: папа Анна беги мама смотри море мама хлопай Анна смотри море папа целуй Анна беги смотреть на море море море мореморемореморемореморе! слова звучат монотонно, будто однообразный стук мяча: туда – сюда, туда – сюда, или звук одной-единственной струны, или стук сердца – его сердца, ее сердца, единого сердца. Вот она, истина, которая лежит в основе всего остального, подобно движению придонных течений в море. И тут только Эдди почувствовал, что боцман все еще обнимает его, – значит, все это время он был рядом, не покидая его ни на миг.

– Скоро и я за тобой, – сказал боцман. – Скоро и я, дружище. Почти готов. Господь нас не оставит.

Часть восьмая

Туман

Глава 29

– Раньше надо было все обдумать! – прошипела Нелл, когда они отошли на квартал от приемной доктора Соффита.

Она, небось, в голос заорала бы, если бы не многочисленные дамы в нарядных шляпах: утро выдалось солнечное, и они выгуливали в Центральном парке детей.

– Спасибо, что вмешалась и остановила его, – сказала Анна.

– Не надо было мне лезть, куда не просят… Все было бы уже позади, и дело с концом. Да и сейчас еще не поздно… – Она покосилась в сторону Пятой авеню. – А что, можно и вернуться.

– Нет. Прошу тебя, – взмолилась Анна От того удовольствия, с которым она минуту назад вдыхала сухой холодный воздух, не осталось и следа.

– Не надо. Умоляю.

– Вот заладила! Хватит!

Анна сжала руку подруги, и ее затопило теплое чувство, почти любовь к этой своенравной обворожительной защитнице:

– Спасибо, Нелл.

Нелл было напряглась, но вскоре смягчилась. Наверно, видя искреннюю бурную благодарность Анны, она постепенно успокоилась. Или же ей надоело яриться, тем более что беда, в которую попала подружка, приняла новый интересный оборот.

– Стало быть, ты готова идти до конца, – вполголоса проговорила она. – Тогда тебе придется уехать. Но предупреждаю: за хорошие места дерут три шкуры.

– Я кое-что скопила.

Нелл рассмеялась:

– Дорогуша, денежки пусть он выкладывает. Так ему и скажи. Если не хочет, чтобы его прекрасную жизнь разрушили твои разборки с его женой. Лучше пусть заплатит, не то обстановка в доме может накалиться. Все проще простого.

– Он исчез.

Нелл вскинула голову:

– Никто не исчезает, пока не умрет. Найди негодяя и заставь его выложить бабки. Не то дело кончится женским монастырем, чего я тебе не советую. Монахини девиц вроде нас не сильно жалуют. Я это знаю из надежных источников.

– Ну, то есть он… уехал, – пробормотала Анна. И, видя озадаченную мину подруги, добавила: – Далеко, за море.

– А, так он солдат. Чего ж ты сразу не сказала?

Анна не нашлась, что ответить, да ответ и не требовался. Нелл задумалась.

– Значит, то были минутки, украденные у судьбы, – заключила она таким тоном, будто неприятное положение, в котором оказалась Анна, разом перешло в совсем иную категорию. – Ты жила одной минутой, и он тоже. Не думая о последствиях.

– Что верно, то верно, – согласилась Анна.

– Но послушай. Зачем портить фигуру и терять год жизни, когда все можно решить за полчаса? Конечно, если… если ему не суждено вернуться…

– Он не вернется. Я в этом уверена.

Что-то она разболталась. Но абсурдность ее слов до Нелл не дошла:

– В таком случае ребенок продлит его род, – задумчиво проговорила она. – Даже если никто никогда не узнает, что это – его дитя. В каком-то смысле он не исчезнет: ты родишь от него сына и тем сохранишь живую память о своем солдате. Ты ведь только об этом и думаешь!

На самом деле Анна думала, что романтическое умонастроение Нелл противоречит ее природе. Очевидно, подруга наслушалась любовных сериалов. Но привычка Нелл задавать вопрос так, будто ответ напрашивается сам собой, была очень кстати.

– Стало быть, к монахиням, – подытожила Нелл. – Год будешь улыбаться, вынашивая его. А они подберут ему хорошую семью добрых христиан.

– Или ей, – добавила Анна.

После ужина Анна, Роуз и все ее семейство уселись в гостиной послушать пластинку с музыкой Моцарта. Отец Роуз увлеченно читал “Форвард”; мать вязала крючком очередной квадрат будущей скатерти, надеясь закончить ее к благополучному возвращению сыновей. Хирам делал уроки. Маленький Мелвин катал лошадку на колесиках сначала по дивану, а затем и по Анне: сначала по ее бедрам, потом вверх по руке, плечу и, наконец – она же не возражала, – по ее макушке.

– Не безобразничай, Мелли, – сказала Роуз.

– А мне нравится, – призналась Анна.

Скругленные края колесиков приятно массировали кожу головы. Все было приятно в этой хрупкой и прекрасной жизни, которую ей удалось выстроить. Шли дни, недели, и постепенно это чувство переросло в восторг. Однажды ночью на Клинтон-авеню вдруг разом зацвели деревья. Анна шагала под ними, размахивая руками, и думала: Скоро я больше не увижу этих деревьев, не услышу скрипа их ветвей. Она помогала матери Роуз сшить из связанных квадратов скатерть.

– Когда мы накроем стол этой скатертью, ты, Анна, обязательно к нам приедешь, – сказала мать Роуз. – Ты – член нашей семьи, и твоя мама тоже; она поухаживает за сестрой и вернется.

Анна благодарила старушку, а душа ее полнилась зыбкой радостью, связанной с надвигающейся катастрофой. Если бы мать Роуз знала ее тайну, она бы выгнала Анну из дома. Но она знать не знала, даже не подозревала! И никто не подозревал!

Анна упивалась тем, что чудесным образом еще осталось от ее прошлой жизни. Ей очень полюбился лимонный сок с водой. Когда все ложились спать, она проскальзывала в кухню, выжимала в холодную воду пару лимонов и добавляла сахару (сахар она покупала на свои продуктовые талоны, чтобы у хозяев не было недостачи). Потом, дрожа от наслаждения, жадно пила в своей комнате кисло-сладкий напиток, а за окном на дереве уже топорщились молодые листочки, точно карты в руке игрока. Как было не остаться еще на денек, как не оттянуть конец благоденствия! Всего на денек! И еще на один! Но дни шли, вот уже наступил май, а ее планы на будущее так и не прояснились. Внизу живота появилась небольшая выпуклость, но скрывать ее было легко. На работе она носила мешковатый комбинезон или водолазный костюм; в таком виде она мужчин не волновала, они относились к ней с тем же равнодушием, что и друг к другу. Мать Роуз, прежде за глаза называвшая Анну “кожа да кости”, была уверена, что жиличка наконец “округлилась” благодаря ее кулинарному искусству. И стала совать ей на обед коробки с едой, наотрез отказываясь брать за них деньги.

Поскольку Анна овладела навыками сварки, под водой она латала корпус и ремонтировала гребной винт. Вместе с другими водолазами она работала на специальных настилах, натянутых под боевыми кораблями. Ее руки чувствовали стук и гуд, доносившиеся из их огромных металлических корпусов. А незнакомая прежде невесомость приводила Анну в дикий восторг. Она расслабленно свешивалась с гребных винтов и с удовольствием чувствовала, как подводные течения шевелят ее ноги в тяжелых ботах. Иногда в ней воскресала надежда, что ее проблема разрешится естественным путем, но всерьез на такой поворот событий уже не рассчитывала, да и не хотела его. Когда Баскомб призвал водолазов сдавать кровь для Красного Креста, Анна в последнюю минуту отказалась, сославшись на боли в животе.

Однажды с “Нормандии”, стоявшей в Манхэттене у причала номер 88, явилась команда водолазов-спасателей, и лейтенант Аксел поручил Анне поводить их по верфи и познакомить с его программой обучения подводному делу. Газета “Бруклин игл” напечатала фотографию Анны. Заголовок гласил:

ЖЕНЩИНА-ВОДОЛАЗ ДЕМОНСТРИРУЕТ БРУКЛИНСКИЙ СТИЛЬ РАБОТЫ СПАСАТЕЛЯМ С “НОРМАНДИИ”

На снимке красовалась улыбающаяся Анна: в комбинезоне, без головного убора, с развевающимися на ветру, несмотря на заколки, волосами. Уже на следующий день этот образ стал восприниматься как картинка из далекого прошлого. Анна держала фотографию на ночном столике и перед сном каждый вечер глядела на нее. Такой счастливой я уже вряд ли буду, говорила она себе. Тем не менее наутро ее ждал еще день счастья – как будто она спала блаженным сном, и тут неожиданный подарок: возможность ненадолго вернуться в него.

Однажды вечером, когда она стягивала с себя водолазный костюм, лейтенант Аксел вдруг сказал:

– Черт возьми, Керриган, как я без тебя обойдусь?

– А зачем вам обходиться без меня, сэр? – осторожно спросила Анна.

– Русские прорвали Кавказский фронт. В считаные дни мы возьмем Тунис и Бизерту. Скоро наши парни вернутся домой и будут искать работу.

– A-а, – с облегчением протянула она. – Вот оно что.

– Меня мигом вышвырнут к чертовой матери. И что? Назад в плоскодонку? Ждать, когда каракатица клюнет? – Он прищурился. – А ты, Керриган, чем займешься? Что-то я с трудом представляю тебя в фартуке с рюшечками.

– Спасибо, сэр.

Аксел фыркнул:

– Это не комплимент. Но все равно, пожалуйста.

Знай он ее тайну, он бы вытолкал ее из кабинета. Но такое ему и в голову не приходило. То была ее затаенная, полная риска радость.

Собственная неискренность огорчала Анну, только когда она писала письма матери; ее подробные отчеты о жизни военно-морской верфи почему-то походили на попытки оправдаться, и Анна подумывала о том, чтобы написать правду: это было бы куда легче. Но для матери ее новость станет тяжелым ударом, она будет казниться за то, что оставила дочь одну. Излить душу мать тоже не сможет: некому; если тетки дочери и ее дедушка с бабушкой все узнают, для Анны их дом будет заказан навсегда. Очередное заблудшее дитя. А мать уже и так настрадалась, нельзя же навлечь на нее еще больший позор.

В первую субботу июня – ее выходной в ту неделю – Анна зашла утром в свой старый дом, чтобы забрать почту; Роуз с семьей по случаю шаббата отправились в синагогу. В вестибюле Анна заглянула в почтовый ящик и среди обычных писем и военных листовок заметила конверт с диковинными марками. На лицевой стороне затейливым косым почерком написано ее имя; почерк до боли знакомый. Она готова была поклясться, что это почерк отца.

Впервые после того, как она уехала из дома, Анна с трудом поднялась на шестой этаж в их прежнюю квартиру; ноги отяжелели и с натугой несли ее, а ведь когда-то она птицей взлетала наверх. Воздух в квартире затхлый, как в старом холодильнике. Анна распахнула окно и, взяв загадочное письмо, вылезла на пожарную лестницу. Карманные часы отца лежали у нее в сумочке – поднятое со дна Нью-Йоркской гавани неопровержимое доказательство, что его нет в живых. И все равно она твердо верила, что письмо от него. Точно знала.

Отец писал слабым неровным почерком из госпиталя в Британском Сомали. Его спасли – выловили из моря через двадцать один день после того, как корабль, на котором он служил, был потоплен немецкой торпедой. Отец с 1937 года плавал на торговых судах. Все это промелькнуло и тут же вылетело у Анны из головы, осталась одна пустота. Он болен, не знает, когда всерьез поправится и сможет ли вернуться. Мне ужасно не хватает вас, мои девочки, я мечтаю вновь с вами увидеться, писал он на адрес почтового ящика в Сан-Франциско. Анна сидела так тихо и так долго, что воробьи начали топорщить перья и ссориться у самых ее ног. Выходит, отец жив, и был жив все это время. Хотя это казалось совершенно невозможным, она почему-то не сильно удивилась.

Она открыла ящик кухонного буфета: там ко дну приклеена карта городского транспорта, выпущенная Морским банком. Анна сразу увидела, что линия метро Бруклин-Манхэттен идет прямиком в Шипсхед-Бей. Она заперла квартиру и направилась к метро. Когда-то она ездила с отцом в Шипсхед-Бей “по делам”, в памяти всплыли полуразрушенные доки, стаи рыбацких суденышек. Отец привел ее в какую-то хибару, там за столом, склонившись к мискам, как скот к корыту, сидело несколько мужчин. Отец занялся своими делами, а хозяин тем временем принес ей миску ухи. Уха была незабываемая: густая, наваристая, жирная. При одном воспоминании у нее засосало под ложечкой.

Эммонз-авеню оказалась гораздо шире, чем Анна предполагала; на месте полуразвалившихся доков косыми рядами тянулись в море огромные одинаковые пирсы. Она пересекла улицу, зашла в кафетерий и показала салфетку кассиру с крашеными черными волосами и усиками, которые казались наклеенными.

– Знаете, где это? – спросила она.

– Еще бы не знать, – отозвался он. – По Эммонз прямо на восток. В ста футах отсюда остановка троллейбуса.

Анна села на троллейбус и в окно разглядывала береговиков, к концу рабочего дня заполонивших тротуары: на кокардах офицеров орлы золотые, а не серебряные, – значит, они служат не на флоте, а в береговой охране. На противоположном берегу Шипсхед-Бей уже не видно частных домиков, вместо них выросли военные учреждения – скорее всего, это и есть военно-морское училище, о котором рассказывала тетка. Когда Анна сошла с троллейбуса, ей показалось, что она очутилась на Сэндз-стрит: в барах полным-полно людей, фотостудия предлагает сняться в двенадцати разных позах всего за шестьдесят девять центов. “МАДАМ ЛЯРУСС: КАРТЫ, СПИРИТИЧЕСКИЕ СЕАНСЫ, МАГИЧЕСКИЙ КРИСТАЛЛ”. В соседнем квартале Анна углядела “Диззи Суэйн”, на вывеске изображен влюбленный пастушок с шейкером в руке. “Суэйн” очень смахивал на “Овальный бар”: на полу такие же провонявшие пивом опилки, в воздухе густой рыбный дух. В зале полно мужчин в штатском; скорее всего, моряки торгового флота, решила она. Заведение, пожалуй, чересчур низкого пошиба, Брианн оно не подходит, решила Анна и в тот же миг заметила ее у бара. Анна бросилась к ней, но оказалось, что Брианн стоит за стойкой: она барменша! Анна замерла в растерянности: может, тетка ее не признает… Не тут-то было:

– Ну, наконец-то! – радостно завопила она. – А то я уж решила, что без газеты “Бруклин игл” мне моей племянницы вообще не видать. За две недели ни единого звонка, а ведь я трижды оставляла сообщения в баре “У Уайта”, но от тебя – ни слуху, ни духу. Есть хочешь? Альберт, принеси-ка моей племяннице рыбную похлебку, да моллюсков побольше клади, не жмись.

Под градом шутливых упреков Анна, заикаясь, просила прощения. Появился Альберт – кадык у него торчал дальше носа, – усадил ее возле стойки и принес миску дымящегося супа. Анна покрошила туда горсть устричных крекеров, хлебнула полную ложку супа и закрыла глаза: мм-м-м, рыба, сливки, масло… Тот самый незабываемый суп, только лучше… Лучше хотя бы потому, что он у нее уже во рту. По животу, до самых его дальних уголков, разлилось тепло, постепенно добираясь до рук и ног. Она хлебала суп, и вдруг ей показалось, что к ней в живот заплыла рыба из супа и тычется в его стенки. Потом ощущение повторилось; может, у нее из-за супа расстройство желудка? Но причина была иная. Внутри нее шевельнулось что-то живое.

У Анны сжалось горло, она опустила ложку. Впервые в жизни ее охватил ужас: это же катастрофа, которую она сама допустила. Почти два месяца она гнала от себя эту мысль, надеялась, что все-таки откроется какой-нибудь путь к отступлению. А теперь столкнулась с бедой нос к носу. Она погибла.

Брианн, точно хозяйка борделя, перебрасывалась шутками с матросами и наливала им спиртное. Анна почти ничего не слышала. Она видела, что между ней и всем, что она любит, разверзается непреодолимая пропасть: не будет больше подводных работ; не будет Марла, Баскомба и других водолазов; не будет Роуз и ее семьи. А как же фотография в “Бруклин игл”? На ней хорошая девушка, невинная улыбающаяся девушка. Но ведь Анна не такая. Она – гнусная мошенница, она обманом пробивала себе путь.

Не чувствуя вкуса, Анна доела суп. Шевеленья в животе больше не было, но она ощущала, что внутри у нее завелось что-то живое: ее темная тайна, которую она скрывала с детства, теперь обрела телесную форму. Только отец догадывался о ее криводушии и безнравственности; он один предчувствовал, во что она превратится. Он уехал, потому что разочаровался в ней. И она всегда это знала.

Подошла тетя Брианн, положила руку Анне на плечо и сказала:

– Франсин согласилась выйти на работу пораньше, так что пошли наверх, поболтаем.

Анна поблагодарила Франсин, чья реакция отразилась только на ее обширном веснушчатом декольте, и поплелась следом за Брианн. Через боковую дверь они вышли на лестницу с резными дубовыми перилами, которые наверняка знавали лучшие времена. Поднялись на один пролет и попали в обитый деревянными панелями коридор, пропахший луком и вареной картошкой. Загадочные обстоятельства жизни тетки отвлекли Анну от грустных мыслей. И как сюда вписывается Король Омаров?

Когда они дошли до второго этажа, Брианн нашарила в лифчике ключ и открыла дверь. Следом за теткой Анна прошла в комнату с одним-единственным окном, в него попадал только отраженный свет. Ей бросилась в глаза знакомая с детства мебель: кушетка с красной обивкой, китайская ширма, вешалка, состоявшая, казалось, из сплошных извивов. Впечатление было такое, что стены и потолок комнаты сжимаются вокруг слишком массивной и слишком тесно стоящей мебели. Брианн включила свет, и Анна увидела маленькую раковину, кофейник на газовой горелке, сушилку, увешанную поясами для чулок и лифчиками.

– А Король Омаров… живет поблизости? – спросила Анна.

– Он исчез, – ответила тетя и, зажав в губах “честерфилд”, щелкнула зажигалкой в виде лампы Аладдина. – Гнус, как и все остальные.

– Так… у тебя нет друга?

Брианн затянулась, потом осторожно опустила сигарету на неустойчивую серебряную пепельницу.

– Друзей у меня много, но это сплошь женщины, – сквозь облако дыма проговорила она. – За исключением моего домовладельца, мистера Леонтакиса. Он – хозяин “Суэйн”.

И словно извиняясь, добавила:

– Грек.

Брианн опустилась на красную кушетку и похлопала рукой по обивке рядом с собой. Анна села, ноги у нее уже поднашивались. Мягкими руками с короткими пальцами Брианн сжала потные руки Анны. “Короткие пальцы – это мой единственный недостаток, – частенько говорила тетя. – Слава богу, не лицо”. Анна заглянула ей в глаза и поняла, что она обо всем догадалась.

– Когда у тебя были последние месячные? – спросила Брианн.

– Не помню.

– Ну, приблизительно.

– Девятого февраля.

Брианн присвистнула.

– Я так и знала, чаще надо было тебя проведывать.

Тем ее раскаяние и ограничилось. Потом с мягкой беспристрастностью врача она принялась задавать чисто практические вопросы. Анна тусклым голосом отвечала. Нет, никто не застал ее врасплох и не злоупотребил ее доверием. Никто пока не знает, что она в положении. Ей не хочется называть отца, она его больше никогда не увидит. Очень может быть, что от ребенка она откажется, но окончательно еще не решила.

– Решить нужно сейчас. Сегодня, – твердо сказала Брианн. – Выбирай одно из двух: они ведь несовместимы.

Если Анна готова отказаться от ребенка, тогда надо всего лишь решить, где рожать, убеждала тетка. Она знает несколько мест, ими заправляют монахини.

– Унижений натерпишься досыта, – продолжала она. – Обид наглотаешься всласть. Исповедуйся да кайся. Исповедуйся да кайся. Голова пойдет кругом.

– Откуда ты знаешь?

Пауза.

– Это все знают, – проронила Брианн.

Если же она хочет оставить ребенка, ей нужно немедленно выйти замуж. Анна невольно рассмеялась:

– Кто же на мне женится, тетя?

– Ты не поверишь, – сказала Брианн. – Чаще всего женятся из-за безответной любви. Не исключено, что мужчина, который никому даром не нужен – и тебе тоже, если б не твоя беда, – охотно согласится воспитывать чужого ребенка, ведь за это он получит тебя.

Анна заверила тетку, что такого поклонника у нее нет. Тогда Брианн предложила другой ход: она заговорила о мужчинах, как она выразилась, “особых”.

– Не исключено, что в итоге это будет отличный выход из положения, – заявила она. – А со временем – кто знает? Стерпится – слюбится.

– Что за особые?

– Гомосексуалисты. Ну, знаешь, педики.

Анна о них действительно знала, но только понаслышке.

– И как же мне такого мужчину найти?

– Их больше, чем ты думаешь.

Анна покачала головой и нахмурилась, но на ум ей невольно пришел Чарли Восс. Неужели такое возможно? Или отчаяние заставляет ее хвататься за соломинку?

– Вроде одного такого я знаю. А что, если ошибаюсь?

– Он тебе нравится? А ты ему?

– Очень.

– Ага! Вот тебе и решение. Конечно, если у него приличная работа.

– Но как это устроить?

– Смотря какие у него перспективы на будущее. Сейчас-то работа есть у всех.

– Не могу же я взять и попросить его жениться на мне.

– Пойдешь к нему завтра утром, без проволочки. Попроси совета в связи с твоим бедственным положением, и если он растрогается, пусть сделает тебе предложение.

– А потом?

– Вы сразу поженитесь, но тихо, без огласки. В таких случаях люди обычно вместе уезжают, чтобы не возникало лишних вопросов о сроках, но сейчас, с этой дурацкой войной, вам лучше не заморачиваться насчет дат бракосочетания и рождения ребенка – официально оформите все потом. Главное, что у твоего ребенка – или детей, если еще заведете, – будет отец. Они будут законнорожденными.

– Неужели люди правда так сходятся?

– Я лично знаю несколько пар. Они обычно селятся в пригородах, на Лонг-Айленде или в Нью-Джерси. Мужчина регулярно ездит в город, снимает квартиру или домик и каждую неделю остается там на пару ночей – якобы по работе. У них отдельные спальни. А ты живешь почти как с подружкой, только эта подружка – твой муж.

– Звучит жутковато, – проронила Анна.

– Жутковато? Посмотри, на кого ты похожа.

– Чем так, я предпочла бы жить одна.

Брианн опустила сигарету на серебряную пепельницу и застыла с выражением ледяного укора на лице:

– Ну, что ж, тогда ты точно будешь куковать одна. Для тебя самым подходящим словом будет пария, а для твоего ребенка – ублюдок. Вот что я тебе скажу, дорогуша: для матери-одиночки и ее незаконнорожденного ребенка вход в широкий мир закрыт. Если ты родишь такого ребенка, но замуж не выйдешь, то для окружающих ты превратишься в призрак, как и твой пащенок: вас в упор не будут замечать. Не могу понять одного: почему ты ко мне-то не обратилась, мы же могли все решить. Ума тебе, Анна, не занимать, зачем же вести себя как полная дура. Подумай о своем приятеле-гомосексуалисте, или вроде бы гомосексуалисте. Если тебе подфартит и он сделает тебе предложение – это, считай, будет твой шанс на счастливую жизнь. Конечно, если ты и впрямь хочешь оставить ребенка.

Анна понимала, что от ребенка нужно отказаться. Да, ей придется уехать, но потом она сможет вернуться к своей нынешней жизни. Она быстро прикинула, что ее ждет: съемная комната; работа, которую она потеряет, как только закончится война. Друзья разбегутся кто куда. Иными словами, ничего хорошего. Она живет жизнью военного времени. Война и есть ее жизнь. Прежде была другая жизнь: семья, соседи; но все уже умерли, переехали или выросли. Последний след той жизни – это темная, таинственная смерть отца.

– Мне нужно пройтись, – вдруг сказала Анна и встала. – Надо хорошенько все обдумать. И побыть одной.

– Ну нет, дудки, – сказала Брианн и, кряхтя, встала на ноги. – Ты слишком долго жила одна, это ясно как день. Мы с тобой можем и помолчать, но я от тебя не отстану, пока у нас не будет четкого плана.

Они вышли на Эммонз-авеню и двинулись на восток. Солнце уже зашло, небо на западе было ярко-розовым. Анна ловила запах залива и пропахших нефтью пирсов. По берегу, точно белые кролики, прыгали стаи чаек. Анна первой нарушила долгое молчание:

– Папа жив.

Тетка глянула на нее:

– А ты что, сомневалась?

– Я письмо от него получила. Он давно плавает на торговом судне.

Брианн ничуть не удивилась, услышав такую невероятную новость, и Анна коршуном накинулась на нее.

– Ты что, знала?!

– Подозревала, – сказала Брианн и, чувствуя, что Анна вот-вот взорвется, добавила: – А откуда, по-твоему, у меня брались деньги, чтобы помогать тебе и твоей маме? Из жалкой зарплаты в той грязной забегаловке?

– А… Король Лобстеров?

– Нет никакого Короля Лобстеров. Ох, да ладно тебе, чего ты глаза таращишь? Ну да, сочинила дешевую байку. Шикарный кавалер у такой старой кошелки, как я? Мне лестно, что ты в эту байку поверила.

Анна взъярилась не на шутку. Она застыла на месте и не своим голосом заорала:

– Ты даже не сообщила ему про Лидию! Он думает, она все еще жива!

Прохожие уже оборачивались и с любопытством разглядывали их.

– Да у меня и адреса-то не было, – тихо сказала Брианн. – И почтового ящика тоже. Два раза в год он присылал по почте деньги, наказывал мне потратить что-то на себя, а остальное отдать Агнес.

– Лучше бы он умер! – крикнула Анна. – Мне тогда было бы легче.

– Если бы смерть мужчин зависела от наших желаний, ни один бы, небось, не уцелел.

Гнев у Анны утих так же неожиданно, как вспыхнул, осталось одно отвращение.

– Ты его тоже ненавидишь? – спросила она, когда они двинулись дальше.

Брианн вздохнула.

– Он мой единственный брат, – сказала она. – Кто знает, может, война ему мозги-то прочистит. Говорят, войны этому иногда способствуют.

– Ты уверяла, что нынешняя война – ерунда, детские игрушки. Мальчики тычут друг в друга палками.

– Да, для тех, кто затевает войны. Но те, кто воюет всерьез, наши чудесные молодые ребята… они ни в чем не повинны.

– Папа – не солдат, тетя: он служит на торговом флоте.

– А они что, не солдаты, что ли? – с жаром возразила Брианн. – Они ведь тоже постоянно рискуют, а вот славы не дождутся: ни медалей, ни салютов из пяти орудий. Они ведь всего-навсего моряки торгового флота, по общему мнению, сброд, ничем не лучше бродяг и лодырей. А по мне, они – настоящие герои.

Голос у Брианн заметно дрожал. Очевидно, она не считала героизм нелепым, в отличие от многого другого.

– Папа – герой? Ты это хочешь сказать?

Брианн молчала. Анна вспомнила отцовское письмо: торпеда, плот, госпиталь. Она все это расскажет тетке, но не сейчас. У нее наконец заработала голова, как будто ярость прожгла дорогу мыслям.

Они дошли до участка берега, огороженного глухим военным забором, и повернули назад. За всю дорогу обе не проронили ни слова. Когда они поднялись по лестнице, вошли в комнатушку Брианн и сняли куртки, Анна спросила:

– Сколько осталось от тех денег, что прислал отец?

– Около двухсот долларов. А что?

– У меня есть план.

Тетя плеснула “Четыре розы” в бокал и протянула Анне, но та отказалась: даже сейчас она не могла заставить себя пить спиртное в присутствии тетки. Они вернулись к кушетке, Брианн закурила и покачала стакан с виски.

– Я хочу уехать в Калифорнию, – сказала Анна. – Билет возьму в один конец. В вагоне надену обручальное кольцо и черное платье. Приеду как вдова военного, поселюсь близ верфи Мэр-Айленд и буду работать водолазом. Думаю, мне удастся перевестись туда с Бруклинской верфи.

Брианн фыркнула:

– К твоему сведению, билет в пульмановский спальный вагон до Калифорнии стоит сто пятьдесят долларов.

– У меня на банковском счете пятьсот сорок два бакса и еще триста двадцать восемь в облигациях военного займа. И поеду я в сидячем вагоне.

– В твоем-то положении?!

– Тетя, я, между прочим, давно занимаюсь подводной сваркой на глубине в тридцать футов.

– Ты обнищаешь, – сказала Брианн. – Будешь жить в нужде.

– В случае чего продам облигации.

– И в конце концов окажешься на улице.

– Не говори чепухи!

– На кого ты надеешься? В Калифорнии у тебя хоть кто-то знакомый есть?

Анна сердито фыркнула.

– Ну, если окажусь в безвыходном положении, может быть, напишу папе, – сказала она. – Как я понимаю, нынче он у нас – герой.

Обедали они в знаменитом ресторане “У Ланди”, в зале рыбных блюд, на сладкое взяли по куску черничного пирога. Вернувшись в квартиру, Анна переоделась в теткин старый атласный пеньюар с потемневшими подмышками. Брианн, как подобает почтенной женщине, облачилась в халат из искусственного шелка и застегнула его на все пуговицы. Они лежали рядом на обширной кровати с пологом, вздрагивая от взрывов шумного субботнего веселья, доносившегося из “Суэйна”. Анне не спалось, она разглядывала венок гипсовых роз на потолке, из центра венка свисала люстра. Обсуждение жизненных планов сильно возбудило Анну, но теперь от души немного отлегло: все-таки с этой задачей она справилась. Ей показалось, что Брианн уже спит, и когда во тьме раздался теткин голос, она вздрогнула от неожиданности.

– Что касается отца…

– Не надо, тетя.

– Только один вопрос.

– Нет.

– Можешь даже не отвечать. Я и так пойму.

– Ничего ты не поймешь.

– Это был солдат?

Анна ничего не ответила.

– Ох уж эта военная форма, – хихикнула тетка. – Кто перед ней устоит?

Глава 30

– Боюсь, письмо тут черта с два поможет, – сказал лейтенант Аксел. – Вроде бы должно – ан нет, не поможет.

– В нем непременно надо обосновать перевод на другое место службы, – объяснила Анна. – С Бруклинской военно-морской верфи на Мэр-Айлендскую.

– Перевод – это, извини за выражение, чушь собачья. Как всегда в этом идиотском ведомстве, мы ухлопаем на перевод уйму времени – и абсолютно впустую. Вот что, – Аксел пристально глянул на нее через стол. – Я позвоню по межгороду и поговорю с человеком, который всем этим ведает.

– Большое спасибо!

– Если он и впрямь работал когда-то водолазом, не исключено, что мы с ним знакомы.

Как всегда, лицо у лейтенанта было мрачнее тучи – с таким выражением обычно сообщают плохую новость, – но на этот раз в нем не сквозило привычное злорадство.

– Сядь, Керриган.

Анна села, на сердце было тревожно. Она много сил положила, чтобы приехать в Калифорнию с незапятнанной репутацией, и жила в постоянном страхе, что все того и гляди откроется.

– К сожалению, есть одно огорчительное обстоятельство, которое, пока ты работала у меня, к тебе отношения не имело. Но в Калифорнии я прикрывать тебя не смогу.

Он глубоко вздохнул, наклонился к ней поближе и доверительным тоном сказал:

– У многих старых служак… отсталые взгляды. Чтобы девушка работала у них водолазом?! Этого они ни за что не допустят. От одной мысли их бы смех разобрал.

Аксел помрачнел, вглядываясь в ее лицо; Анна смутилась. Может, лейтенант шутит? Или над собой смеется, хотя прежде этого за ним не водилось. Неужели он забыл, с чего началось их знакомство?

– Ты, конечно, не такая, как прочие девушки, – сказал он. – Мы оба это отлично знаем.

– Поди разберись, какие они, прочие девушки, – пробормотала Анна.

– Дело в том, что мне нужно бы с ним поговорить с глазу на глаз: Возьми эту девушку. Она за двоих мужчин вкалывать будет. А если я отправлю тебя туда с какой-то там запиской, он заподозрит, что я действую из низких побуждений. Вот тебе вся неприглядная правда, Керриган; жаль, что приходится выкладывать ее напрямки, но – ничего не поделаешь, так у них мозги устроены.

Анна слушала и про себя дивилась.

– Понятно.

– Я бы прямо сказал, без экивоков: Это вам не какая-нибудь сногсшибательная блондиночка, падкая на шашни с парнямис, но они-то именно так и подумают. Я смотрю, ты в шоке, но мерзости случаются и в нашем мире. Черт побери, она – лучший водолаз в моем подразделении, так что кончай ухмыляться и поставь ее, черт побери, на денежное довольствие.

Щеки лейтенанта пылали, когда он давал отпор низким домыслам воображаемого собеседника.

– Мы обязаны победить в этой войне, дьявол ее побери! Нам нужны лучшие – да-да, самые лучшие солдаты. Гм… люди. У меня даже негр работает, мистер Марл. Между прочим, он у меня лучший сварщик. И что с того, что он негр? Да я, черт возьми, жирафа взял бы, если бы мне прислали такого, который умеет варить под водой так, как этот негр.

Видя его искреннюю горячность, Анна невольно пересмотрела свои обиды на лейтенанта. Может, поначалу она слишком болезненно воспринимала его резкости и обижалась на все подряд? Ей уже трудно припомнить те давние стычки.

– Думаете, вам удастся их убедить?

– Я более-менее представляю себе, как они говорят и как у них мозги работают. В данной ситуации этого достаточно.

– Спасибо, сэр.

Он помолчал и, опустив глаза, заговорил уже спокойнее:

– Это пункт первый. Есть и второй: Тихий океан кишмя кишит акулами. Очевидцы рассказывают, будто в заливе Сан-Франциско большие белые акулы на виду у всех заглатывают тюленей, как конфетки. Позволь тебя спросить: что ты станешь делать в такой ситуации?

Всего двенадцать дней назад Анна объявила, что должна возвратиться к матери в Калифорнию, и вот уже наступил день отъезда. За это время – то есть после работы и в свой единственный выходной – она предупредила о своем отъезде хозяина квартиры, упаковала и отправила матери посылку с одеждой и бельем, сдала на хранение мебель, закрыла счет в Вильямсбургском сберегательном банке, а остаток переслала в Американский банк в Вальехо, Калифорния. Съездила на могилу Лидии и дала себе слово, что, как только устроится, перевезет в Калифорнию прах сестры. Баскомб, Марл, Руби и Роуз (у той вся семья загоревала из-за скорого отъезда Анны) – все предлагали помощь, но она не могла рисковать и потому отказывалась. Матери и соседям нужно было представить более убедительную причину для отъезда, и Анна ее сочинила: настойчивый поклонник добивался ее две недели и наконец повел ее – в полном смятении чувств – к алтарю, и теперь она следует за своим суженым на военно-морскую верфь на Мэр-Айленд.

Она купила у ростовщика обручальное кольцо и, входя в старый дом, всякий раз незаметно надевала его. Ложь нужно было постоянно подкреплять: задыхаясь от счастья, рассказывать, как безумно она любит мужа. Это изматывало Анну куда больше, чем упаковка вещей или поднятие тяжестей. Даже живописать все это в письмах Стелле, Лилиан, матери или ушедшим в армию соседским ребятам было безмерно утомительно. Она смачивала почтовую бумагу розовой водой и ставила как можно больше восклицательных знаков. Врать матери было труднее всего, но это хотя бы ненадолго: потом уже мать будет втолковывать эту версию родне в Миннесоте. А когда они с мамой встретятся, Анна расскажет ей правду.

Своего мужа она назвала Чарли. Лейтенант Чарли Смит!!!!!!

Для того чтобы поддерживать две ложные и несовместимые версии, требовалось неусыпное внимание и безошибочность: к примеру, когда именно следует надеть и когда спрятать обручальное кольцо; вдобавок, ни при каких обстоятельствах нельзя преступать границу между ее прошлой жизнью, где была мать и соседи, и нынешней, связанной с военно-морской верфью. Следовательно, ей нельзя попрощаться с Чарли Воссом, потому что она не уверена, что сможет врать ему прямо в глаза. Ничего, она напишет ему из Калифорнии.

На прощанье Анна собрала друзей в “Овальном баре”, заказала всем пива и дала свой новый адрес: Вальехо, “Чарльз-Отель”. Дала слово Баскомбу, что поцелует за него берег Тихого океана, и пообещала Руби прислать ей пальмовый лист, а Марлу, который мечтал после войны переехать в Калифорнию, выяснить, где в этом штате наиболее дружелюбно относятся к неграм. Потом крепко обняла Руби, пожала руки всем шестнадцати водолазам и пошла на остановку трамвая: надо было съездить на Флашинг-авеню, где ее ждал прощальный ужин с Роуз и ее семьей.

На следующий день к полудню появилась Брианн. Роуз с отцом ушли на работу, поэтому провожать Анну приехала только мать Роуз. Она разахалась, увидев набитое вещами такси: две картонные коробки, саквояж, сумочка с ночной рубашкой и туалетными принадлежностями, косметичка и, наконец, огромный чемодан – все это было позаимствовано у Брианн. Масштаб участия тети в отъезде племянницы постоянно рос: сначала Брианн пообещала приехать на вокзал проводить ее, затем – доехать с ней до Чикаго, потом – махнуть в Калифорнию: она давно собиралась навестить друзей в Голливуде; нет, побыть с Анной в Вальехо и помочь ей устроиться, дождаться рождения ребенка – нельзя же в такой ситуации бросить девочку одну, – и тут, по признанию тети, ее вдруг как громом поразило: Нью-Йорк ей осточертел, она истосковалась по калифорнийской погоде, ей давно пора туда переехать. Вот она и решила прихватить заодно и свою мебель.

Мать Роуз взяла на руки малыша Мелвина, и когда такси тронулось, они замахали вслед. Анна видела, что старушка заливается слезами. На Клинтон-авеню дул легкий бриз, отдававший углем и чуть-чуть шоколадом; качались под ветром серебристые деревья. Когда провожавшие скрылись из виду, Анна откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Невесть откуда взявшийся прилив энергии помог ей одолеть все предотъездные трудности. А теперь, когда все позади, осталась одна пустота. Она с самого начала не хотела уезжать и теперь не хочет.

Брианн обмахивалась расписным китайским веером ручной работы, от ее платья в салоне потянуло затхлой пудрой. Анна почувствовала отвращение. Ей не хочется уезжать, тем более с этой заплесневелой старухой. Она опустила боковое стекло и подставила лицо ветру. На Флашинг таксист свернул налево и поехал на запад – вдоль верфи, мимо корпуса 77, в котором Анна из больших окон на самом верху разглядывала суда в сухом доке; затем они миновали въезд в Камберленд, офицерские особняки, за которыми виднелись теннисные корты. На холме, повыше дымовых труб, она увидела желтое здание со щипцом: военная комендатура.

На Нейви-стрит водитель свернул направо, они миновали проходную на Сэндз-стрит и корпус номер четыре, где в свое время работала Нелл. Когда уже было рукой подать до северо-восточной границы верфи, у Анны заломило в груди, сжало горло. За стеной тот самый корпус 569!! Стоит обычный день, погода для подводных работ идеальная! Ей почудилось, что она уже по другую сторону стены, вместе с товарищами тащит на баржу оборудование, – и в то же время уезжает от них навсегда. Расставание вышло тяжким – не разлука, а суровая ссылка. Анна впивалась глазами в дорогие ее сердцу дома, пейзажи с таким чувством, будто она катится с горы и цепляется за склон, пытаясь остановить падение. Вон Вулворт-билдинг! Пирсы старого порта на Саут-стрит! Тяжи Бруклинского моста, напоминающие струны арфы. С другого берега Ист-Ривер опять стала видна верфь, на стапелях смутно темнеет гигантский силуэт “Миссури”. Работа над линкором идет с опережением графика. Многие шли на разные хитрости, чтобы застолбить места, с которых можно будет наблюдать, как его спустят на воду. Прозевать такое событие – все равно что вообще не побывать на верфи.

Но Анна все-таки увидела спуск линкора на воду, причем изнутри, со стапелей, – в киножурнале: через три месяца после реального спуска в конце апреля 1944 года она зашла в кинотеатр “Эмпресс” в городе Вальехо, штат Калифорния. Потом она столько раз смотрела этот журнал, что билетерша стала пускать ее бесплатно; на художественную кинокартину Анна не оставалась никогда. Гигантская, не влезавшая в камеру корма линкора сбила операторам перспективу, в результате моряки, махавшие с кормового подзора, казались лилипутами. Спонсором церемонии была Маргарет Трумэн, девятнадцатилетняя дочь сенатора от штата Миссури. Она с оглушительным грохотом разбила о корпус линкора бутылку шампанского, но из письма Марла – он оказался надежным и обстоятельным корреспондентом – Анна уже знала, что мисс Трумэн разбила бутылку лишь с третьей попытки. И мы хором сказали: “Керриган справилась бы куда лучше”, – писал Марл.

Едва бутылка разлетелась вдребезги, рабочие принялись сбивать стойки, удерживавшие “Миссури” на стапелях. Через несколько секунд “крупнейший и самый мощный линкор в истории кораблестроения” непринужденно и легко заскользил в воду. Возможно, впрочем, что на самом деле без скрипа и скрежета не обошлось, но в киножурнале все эти звуки убрали, заменив маршем в исполнении оркестра и восторженным голосом диктора: “«Миссури» – это символ неуклонно растущей мощи военно-морских сил Соединенных Штатов”. Придерживая шляпы, мужчины бросились за линкором, но где там! Пока корма еще ползла по направляющим, нос линкора уже нырнул в Ист-Ривер, и вода послушно расступилась, точно подушка, на которую прыгнул кот. И вот “Миссури” уже на плаву, днище ушло вглубь; казалось, оно никогда и не бывало на суше. Это напоминало рождение живого существа: вот оно появляется на свет, растет и неминуемо уходит, и все это – меньше чем за минуту.

На Сорок третьей улице такси свернуло к Центральному вокзалу; солнце пробивалось сквозь сито проводов и рельсов надземки, под которым ехала машина. Потом небоскребы заслонили солнце, их внезапно падавшая на дорогу тень напоминала невесть откуда взявшуюся грозовую тучу. Мальчишки-газетчики наперебой выкрикивали заголовки:

“В битве за Гуадалканал американские самолеты сбили семьдесят семь самолетов япошек!”

“Крупнейшая битва в воздухе! США потеряли всего шесть самолетов!”

– Дай-ка взгляну на твое кольцо, – сказала Брианн.

До отъезда Анна отправилась на Уиллоуби-авеню, в лавку ростовщика возле здания суда, заранее решив купить там самое дешевое кольцо. Однако в лавке она неожиданно для себя замешкалась: сначала примерила золотое колечко (десять каратов) с крошечными бриллиантиками, потом другое, из желтой меди, с изящно выгравированными листочками… Чем дольше она выбирала, тем труднее было на чем-то остановиться. Кольцо как-никак обручальное, носить его придется изо дня в день. Стоит ли покупать медное с вмятинками? От него палец позеленеет… Пока Анна стояла в раздумье, ей вдруг живо представился Декстер Стайлз, и у нее сразу возникло тревожное ощущение, что он где-то рядом. Он сразу отверг бы крохотные бриллиантики: “Бриллиант должен быть большим, чтобы бросался в глаза. А желтую медь от золота не отличить, главное – не ленись полировать кольцо”.

– Неплохо, – сказала Брианн; она провела пальцем по листочкам (утром Анна отполировала их до блеска) и вдруг подмигнула: – У твоего солдата хороший вкус.

На подходе к Центральному вокзалу Брианн плеснула в ложбинку между грудей туалетной воды. И вот она уже флиртует с молодым чернокожим носильщиком. Он перехватил взгляд Анны, и они понимающе усмехнулись: тетке уже под пятьдесят, а от нее по-прежнему разит “Девой озера”.

Через окутанный табачным дымом вокзал торопливо шагали бесчисленные военные, вокруг шум и суета. Поезда переполнены. Брианн пустила в ход все свои, как она выразилась, “приемчики” и получила-таки два самых дешевых билета в спальный вагон от Чикаго до Сан-Франциско; поезд должен был вскоре отойти. Флирт не флирт, а без взятки тут не обошлось, подумала Анна. Шагая сквозь полосы мутного света, косо падавшего из круглых окон в потолке, она вдруг почувствовала, что клеймо неудачницы мало-помалу стирается. Куда ни глянь, всюду женщины в военной или военизированной форме, матери тянут за руки детей.

В вагоне поезда до Чикаго они сели у окна лицом друг к другу. Рядом уселось еще шесть человек. Анне уже незачем было скрывать, что она в положении; она успокоилась, теплая кофта распахнулась, и стал заметен округлившийся живот. Этого, видимо, было достаточно, обстановка сразу переменилась: она чувствовала, что соседи напряглись в догадках и вдруг увидели ее обручальное кольцо. Любопытство было удовлетворено, не хватало только общего вздоха облегчения. Колечко и впрямь оказалось волшебным. Ей предложили веер, стакан воды. Какая силища в маленьком тонком колечке.

Зато вести разговор оказалось не так-то просто. У всех были знакомые на флоте, Анны уклончиво отвечала на вопросы про лейтенанта Чарли Смита, но следом сыпались новые. С этим интервью она все же справилась и поспешно уткнулась сначала в “Таймс”, затем в “Джорнал американ”. И наконец, в “Трагедию Зет” Эллери Куина.

– Ты платье захватила? – вполголоса спросила она тетю.

– Несколько, – ответила Брианн. – Одно краше другого. Но доставать их еще рано. – И прошептала в самое ухо Анны: – Насладись неделькой брака, траур потом наденешь.

Поезд мчался на север; по реке Гудзон разбрелась целая флотилия военных судов. Точно так же Анна ездила с матерью и Лидией в Миннеаполис, но на ее памяти поезда так быстро не мчались. На переездах “Пэйсмейкер” громко гудел, и вывешенное на просушку белье еще долго трепыхалось на веревках, точно стая испуганных скворцов. По коридорам бродили солдаты, играли в карты и вышвыривали из окон окурки. Бешеная скорость вызвала у Анны трепет ожидания чего-то нового. Она неотрывно смотрела в окно, там раз за разом возникали неоглядные города, быстро свертывались и исчезали. Встречные составы пролетали с чудовищной скоростью.

Анна вздремнула и проснулась, когда поезд прибыл в Скенектеди; предвечернее солнце позолотило тянувшиеся вдоль путей фабричные здания. А в Бруклине она сейчас шла бы вместе с Роуз с верфи после рабочего дня, а может быть, пила бы с водолазами пиво в “Овальном баре”. Острое чувство, что ее с корнем вырвали из обычной налаженной жизни, сменилось тупой болью. Что значит уехать далеко… Письмо из Скенектеди пришло бы в Нью-Йорк за сутки. На разговор по телефону понадобилась бы куча мелочи, и вдобавок его то и дело прерывала бы телефонистка. Далеко она заехала.

К закату они прибыли в Сиракьюс и пошли в вагон-ресторан ужинать. Обе взяли куриные котлеты и за едой шепотом обсудили дальнейшие планы: лейтенант Аксел все-таки договорился, Анна получит место на верфи на Мэр-Айленде и будет работать водолазом, пока ее беременность не станет очевидной. Тогда она возьмет отпуск, родит ребенка, подыщет для него няню и вернется на работу уже вдовой.

– Надеюсь, мама приедет, – сказала она.

Брианн сразу надулась.

– А из присутствующих тебе никто не подходит?

– Так ты же детей терпеть не можешь, – рассмеялась Анна.

– Не всех.

– Называешь их паршивцами.

– По некоторым сведениям, бывают исключения, с которыми я очень даже мила.

Анна вскинула голову:

– Ты готова нянчиться с младенцем?

Почему-то этот вопрос прозвучал как предложение. Анна видела, что тетка взвешивает ответ, на ее выразительном лице появилась редкая для нее мина глубокого раздумья.

– Возможно, это – единственное, чем я еще ни разу в жизни не занималась.

Когда они подъезжали к Рочестеру, от прошедшего дня на западе горела лишь ярко-оранжевая полоса. В открытые окна ветер доносил с возделанных полей характерный запах земли и зелени. Справа простиралось озеро Онтарио, иссиня-черное. Анна живо представила себе Роуз, свернувшегося в кровати малыша Мелвина; Роуз дочитывает последнюю главу детектива Джека Эшера. Баскомб уже, наверное, проводил Руби на трамвае до дому и поехал обратно, в свою меблированную комнату. Эти картины вставали перед Анной словно наяву, но теперь она уже не страдала, она смирилась. Все это осталось в прошлом и таяло в космической дали: так она платит за то, что очертя голову рванулась куда-то, поддавшись на посулы этого оранжевого пламени. Она по нему изголодалась, и пусть будет что будет.

Поезд с грохотом мчался на запад; вдруг Анна резко выпрямилась. Ей вспомнился отец. Наконец-то она поняла: Так вот как он, значит, поступил!

Глава 31

Эдди сидел в парке напротив кинотеатра “Эмпресс” и не сводил глаз с входной двери: оттуда должна была выйти Анна. Она смотрела киножурнал “Миссури, линкор Военно-морского флота США”; линкор был построен на Бруклинской верфи, до замужества Анна работала на ней почти год.

Отец хотел пойти вместе с ней посмотреть кино, но она отговорила:

– Ты пропадал невесть где, – сказала она, – и не поймешь, из-за чего столько шуму.

– Можно, я тебя подожду?

– Ты волен делать что хочешь.

Эдди приободрился. Пока что его нынешний приезд складывается лучше, чем первый: тогда он сел в Сан-Франциско на электричку и на ночь глядя позвонил в дверь ее убогой квартирки. Из-за двери донесся плач младенца, и настроение у Эдди сразу упало. Он уже решил улизнуть по-тихому, но тут дверь отворилась, и перед ним возникла она, Анна, только взрослая; она пристально вглядывалась в его лицо.

– Папа, – едва слышно проговорила она.

Эдди прочел на ее лице восторг, смешанный с удивлением, но, возможно, она просто удивилась. Он тоже удивился: перед ним стояла бледная темноглазая женщина в домашнем халате, с рассыпавшимися по плечам волосами.

Анна влепила ему такую пощечину, что у него искры из глаз посыпались.

– Не думай сюда приходить, никогда! – прошипела она и бесшумно закрыла дверь – чтобы не испугать малыша, позже догадался он.

Второй визит состоялся в январе, после трехмесячного плавания на острова Гилберта в должности второго помощника; после “Элизабет Симэн” это был его первый рейс: Эдди никак не мог избавиться от затянувшихся неполадок с желудком. Он специально подгадал приехать, когда Анна на работе: очень уж ему хотелось повидаться с Брианн и познакомиться с “маленьким джентльменом”, как сестра ласково называла крепкого малыша с живыми глазками, которые с упреком таращились на него из корзины.

– А как выглядел его отец? – спросил Эдди, глядя на малыша. – Фотография у вас есть?

– Нет, – с постным видом ответила Брианн. – Все это сложили в саквояж, но в поезде он пропал.

Эдди еще повезло, что не Агнес нянчит младенца. По словам Брианн, в июне прошлого года она сбежала с семейной фермы, чем потрясла свою суровую родню не меньше, чем давним побегом: в семнадцать лет она взяла и удрала в Нью-Йорк. На этот раз она автостопом добралась до города и поступила на работу в Красный Крест. Теперь она уже где-то далеко, работает санитаркой. Ее письма проходят жесткую цензуру военного времени, и Брианн понятия не имеет, где она теперь, но однажды Агнес упомянула густые леса. Скорее всего, в Европе, решили они.

Эдди наблюдал, как малыш, точно неугомонный щенок, без устали болтает ножками:

– Ишь, разошелся, бедняга.

– Никакой он не бедняга, – оборвала его сестра. – Во всем свете не найти младенца, которого обожают и балуют так, как этого маленького джентльмена.

Эдди дивился, до чего легко и умело Брианн управляется с малышом: кормит и следит, чтобы он отрыгивал воздух, будто это ее собственное дитя; даже самая мысль о спиртном казалась в этом доме дикой. Чуть ли не в одно мгновенье – точно картинка в калейдоскопе – его сестра из стареющей шлюхи превратилась в заботливую наседку.

– Слушай, что же ты столько лет подавляла свои материнские инстинкты?

– Ничуть не подавляла, совсем наоборот, но перед кем бисер метала? Перед обманщиками и грубиянами, у которых ума меньше, чем у этого карапуза!

Брианн подхватила младенца на руки и принялась чмокать его куда попало; тот заливался смехом.

– Ну-ка, дорогой братец, – обратилась она к Эдди, – подержи своего внучка.

Эдди робко протянул руки к младенцу, опасаясь ненароком причинить ему боль. Но маленький крепыш смело потянулся к нему и так нежно приник к его груди, что Эдди показалось, что не он малыша, а малыш его обнимает.

– Ну-ну, прекрати, – скомандовала Брианн. – Плакать тут позволено только младенцу.

Прежде чем пуститься в обратный путь, Эдди подошел к проходной на Мэр-Айленд и стал ждать Анну. К тому времени он уже выяснил, какой дорогой она всегда возвращается в одноэтажный домик, где живут она с Брианн и еще несколько человек, тоже работающих на верфи.

Эдди стоял поодаль от дороги под купой эвкалиптов, вокруг трепыхались на ветру пахучие серповидные листья. Из проходной вывалилась толпа отработавших смену людей, Анна появилась чуть позже вместе с какой-то девушкой, обе весело смеялись. Спортивная походка Анны была поразительно схожа с походкой Агнес – настолько, что Эдди уже не был уверен, которая из них сейчас перед ним. Анна попрощалась с подружкой и ускорила шаг; даже шляпа не могла затенить яркого румянца у нее на щеках. Для недавно овдовевшей женщины дочь выглядела невероятно счастливой. Впрочем, ее знакомство с лейтенантом Смитом было, скорее всего, очень недолгим, поэтому она не сильно о нем тоскует, тем более что дома ее ждет “маленький джентльмен”. Эдди смотрел на дочь и чувствовал, что его поглощает бездонная пустота, будто он все-таки умер на том плоту, а домой вернулся уже призраком. Ему надо выйти из тени на свет, решил он, по крайней мере он увидит, как она отреагирует на его появление, да и сам убедится в собственном существовании. Но у нее сейчас прекрасное настроение, а он его только испортит. И Эдди, почти невидимый, остался стоять в тени, а дочь прошла мимо.

Зато он удостоверился, что она счастлива, убеждал он себя. Все трое счастливы. Этим можно было бы утешиться, но не получалось. По настоятельному совету его возлюбленной, как шутливо именовала себя Ингрид (совсем не похожая на овдовевшую школьную учительницу), он решил сделать еще одну попытку повидаться с дочерью. Но прежде, в рамках масштабной военно-морской операции, сплавал к Новой Гвинее: американцы теснили япошек к их островам, рассчитывая, что там они капитулируют. В этом рейсе он снова встретился с Уикоффом, и по этому случаю они распили на палубе, под звездным небом, бутылку вина. Этот напиток все больше нравился Эдди. Теплый тихоокеанский бриз овевал их лица, и все страдания, связанные с “Элизабет Симэн”, казались кошмарным сном.

Пью, старый морской волк, которому сам черт не брат, довел-таки спасательную шлюпку до Британского Сомали, причем Уикофф, Спаркс, Боугз и все остальные не только выжили, но были в сносном состоянии. Шлюпку капитана Киттреджа обнаружили еще раньше, и в ней тоже все уцелели. В итоге примерно половина личного состава “Элизабет Симэн”, как гражданские, так и военные, пережили кораблекрушение. Ходили слухи, что, учитывая военное время, Администрация торгового флота стремилась немедленно отправлять переживших крушение моряков в новое плавание, чтобы они не распространяли страшных слухов о том, что им довелось испытать. Поэтому вскоре на разных кораблях вновь плавали все, кроме Пью (он ушел на пенсию и живет вместе с дочерью) и боцмана, который уже не выражается так витиевато, как прежде. Он вернулся в Лагос; Эдди пообещал навестить его после войны. Они регулярно переписываются, называя друг друга “брат”, и Эдди испытывает патологическое удовлетворение оттого, что по сравнению с эксцентричной прозой боцмана его собственный стиль письма напоминает заиканье школьника.

Анна вышла из кинотеатра, но отца не увидела и решила, что он ушел. Она огорчилась, но тут он поднялся с лавки на другой стороне улицы и помахал ей рукой. Она помахала в ответ и удивилась: у нее вдруг отлегло от сердца. Когда отец подошел, она уже снова злилась и готова была его прогнать. Но что с этого толку? Ежу ясно, что он намерен вернуться и будет возвращаться во что бы то ни стало. Не бить же его всякий раз.

Они шагали вверх по холму к ее одноэтажному домику; Анна нутром чувствовала, что отец очень переменился. Постарел, лицо изрыто морщинами, в волосах серебрится седина, но дело не в этом: его сухопарая красота помнилась ей с детства. Но уже нет былой рассеянности, погруженности в себя; теперь ей кажется, что это была его главная, уникальная черта. И еще запах табака. Но теперь он не курит, а его невозмутимость сбивает с толку. По словам Брианн, он был на волосок от смерти, спасателям казалось, что у него уже и сердце не бьется.

Отец стал Анне чужим человеком: она впервые знакомится с ним и пытается составить о нем свое мнение. Она смутно помнит, что ей очень хотелось как раз такой встречи, но когда желание осуществилось, стало ясно, что им почти нечего сказать друг другу. Он знать не знает, как и чем она живет; к примеру, ему не понять, почему вчерашнее письмо от Марла доставило ей столько радости:

Ангел небесный улыбнулся нашему общему другу мистеру Баскомбу: его взяли на флот. Накануне его отъезда на поезде в учебный лагерь ВМС США в Иллинойсе – лагерь называется “Великие озера” – мать Руби устроила прощальный ужин, а старик-отец поднял бокал за его здоровье. Похоже, правы те, кто говорит: “военная форма красит любого”. Хотелось бы написать тебе побольше, но Б., как всегда, был немногословен, не мог даже попросить для тебя свадебное меню. Без Б. корпус номер 569 уже не тот, что прежде.

– Про маму ты знаешь, – сказала Анна. Молчание ее тяготило.

Он кивнул.

– Повезло тем, кто попал в ее руки.

Вскоре после того, как Анна, скрывая свою беременность, уехала в Калифорнию, мать поступила на работу в Красный Крест. Анна по ней соскучилась. Мать все еще верит в басню про обреченного на гибель лейтенанта Чарли Смита. Анна сама не знает, решится ли она когда-нибудь рассказать ей всю правду; да и какое это будет иметь значение, когда кончится война? Ясно одно: Роуз думала, что мир вновь станет маленьким, но ошиблась. Во всяком случае, он уже никогда не станет прежним маленьким миром. Слишком многое в нем переменилось. И во время всех этих сдвигов и перегруппировок Анне удалось проскользнуть в щелку и исчезнуть.

– Когда мама вернется, она будет работать сиделкой, – сообщила она отцу.

– Она много лет работала сиделкой, – заметил он.

Они дошли до вершины холма и решили отдышаться. Под ними, у берега залива Сан-Пабло открывался вид на верфь Мэр-Айленд: утыканный пирсами полуостров, тянущийся вдоль канала, заполненного военными судами. Анна радовалась, что каждый день до работы может любоваться этим видом и отмечать про себя, какие суда ночью отплыли и какие пришвартовались. Работу она получила чудом: когда они с теткой осели в Вальехо, беременность уже не позволила бы ей заниматься подводными работами. Они с Брианн пошли работать в закусочной: Брианн официанткой, Анна – кассиршей; ютились они в тесной захудалой квартирке, пока не родился ребенок. Жуткое было время.

В ноябре прошлого года, через полтора месяца после того, как на свет появился Леон, Анна наконец предъявила документы о переводе на верфь “Мэр-Айленд”. К тому времени все давным-давно забыли о звонке лейтенанта Аксела. Впрочем, выяснилось, что это и не важно: три водолаза, специалисты по ремонтным работам под водой, теперь занимаются “Нормандией”, и один, их бригадир, был в группе, которую Анна водила по Бруклинской верфи. Всем троим запомнилась ее фотография в газете “Игл”. Она получила работу, зарплата – восемьдесят долларов в неделю, и теперь она чуть ли не каждый день спускается под воду.

– Странно, что у вас тут столько эсминцев, – заметил отец, глядя вниз, на верфь. – Ведь из Золотых Ворот конвоев теперь мало уходит.

– Их всего четыре, – поправила дочь.

– Шесть.

Анна пригляделась

– Боюсь, ты перепутал суда, – проронила она.

Он пересчитал заново, тыча в корабли пальцем. На третьем она его прервала:

– Это же минный тральщик, папа.

Эдди вгляделся и с улыбкой повернулся к дочери:

– Виноват, ошибся.

С моря стал наползать туман; сначала с океанских просторов потянулась длинная белая прядь. Вдали заревели туманные горны. Такого низкого и громкого рева Анна не слыхала, хотя с детства знакома со звуками горнов. Так ведь и туман здесь иной, густенный, хоть лепи из него что вздумается. Кажется, будто он ночью откуда-то вырвался и теперь, словно зрительная агнозия, норовит поглотить целые города.

Аааах Оооох

Аааах Оооох

Судовые сирены гудели, чтобы корабли не столкнулись, но Анне всякий раз чудилось, что они сбились с курса и в непроглядной белизне ищут сотоварищей. От этого звука в душе почему-то возникало дурное предчувствие.

Ночью, проснувшись от воплей горнов, она первым делом протягивает руку к корзине, в которой спит Леон, и кладет ладонь ему на грудь, чтобы услышать торопливый стук его сердечка.

– Гляди, – сказал отец. – Ишь наползает.

Она удивилась, что он наблюдает за туманом. А клубы катились все быстрее, один за другим: растрепанные нагромождения с изменчивыми контурами на фоне озаренного неба. Туман навис над сушей, как приливная волна: того и гляди обрушится; или как зримый след неслышного дальнего взрыва.

Анна непроизвольно взяла отца за руку.

– Наползает, – повторила она.

Примечания

1

Перевод И. Бернштейн.

2

“Безумства” – труппа американского театра варьете, выступавшая в Нью-Йорке на Бродвее с 1907 г. до середины 1930-х гг. Здесь и далее прим, перев.

3

“Бак Роджерс” – американская настольная ролевая игра, в которой игроки осваивают космическое пространство, используя, в частности, “лучевое оружие” будущего.

4

Руди Валли (1901–1986) – американский певец, саксофонист и актер.

5

“Враг общества” (1931) – американский фильм о малолетних чикагских преступниках, которые в конце концов превращаются в гангстеров-убийц.

6

“Маленький Цезарь” (1931) – первый американский звуковой гангстерский фильм, снятый режиссером Мервином Лероем по роману У. Р. Бернетта.

7

“Лицо со шрамом” (1932) – американский гангстерский фильм.

8

Детская игра, популярная в городах США и Канады в 10-х-30-х гг.: играют две команды, задача – взять в плен как можно больше игроков другой команды.

9

Джеймс (Джим, Джимми) Уолтер Брэддок (1905–1974) – американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

10

Таммани-холл – политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, контролировавшее выдвижение кандидатов на политические и прочие посты в Манхэттене с 1854 по 1936 год. Общество оказывало поддержку иммигрантам, особенно ирландцам.

11

Резня на День св. Валентина – убийство в 1929 г. членов Чикагской банды, в основном ирландцев, их соперниками-итальянцами во главе с Аль Капоне.

12

Чарльз Генри Панкхерст (1842–1933) – американский священник, жестко критиковавший коррупцию в правящих кругах Нью-Йорка; его разоблачения привели к социальным и политическим реформам.

13

Арнольд Ротштейн (1882–1928) – американский предприниматель и азартный игрок, значительная фигура в еврейской мафии того времени.

14

“Шэмрок” – газетный архив, в котором в XX веке американцы могли выяснить свое происхождение.

15

Джин Харлоу, наст, имя Харлин Харлоу Карпентер (1911–1937) – американская кинозвезда, секс-символ 1930-х гг.

16

Элизабет Рут “Бетти” Грейбл (1916–1973) – американская актриса, танцовщица и певица.

17

Вероника Лейк (1922–1973) – американская актриса, которая ввела моду на длинные волосы, закрывающие один глаз.

18

Доска Уиджа, или “говорящая доска” – доска для спиритических сеансов, для вызова душ умерших.

19

Джай-алай – популярная в Стране басков (Испания) игра в мяч, напоминающая сквош.

20

Лаки Лучано – Чарльз Лучано по прозвищу “Счастливчик”, он же Сальваторе Лукания (1897–1962) – итальянский преступник, один из лидеров организованной преступности в США.

21

Время бежит (лат.).

22

Во время Второй мировой войны американское правительство объявило кампанию по сбору средств на военные нужды под правительственные облигации: участники кампании обязывались регулярно отчислять 10 % от зарплаты.

23

Чарльз Кофлин (1891–1979) – американский религиозный деятель, популярный радиопроповедник в 1930-х гг.; симпатизировал Гитлеру и Муссолини.

24

Линди – прозвище американского авиатора Чарльза Огастаса Линдберга (1902–1974). В 1940-х гг. выступал за неучастие США во Второй мировой войне и в начале войны выказывал поддержку Гитлеру и Муссолини.

25

Чоут – американская частная школа в г. Уоллингфорт, штат Коннектикут.

26

“Не сиди под яблоней ни с кем, кроме меня…” – популярная песня времен Второй мировой войны.

27

Категория 4-F присваивается в США тем молодым людям, которые не могут служить в вооруженных силах США по состоянию здоровья или другим причинам.

28

Близняшки Дайонн – 5 девочек-близнецов, родившихся в Канаде, штат Онтарио, и впервые в истории доживших до взрослого возраста.

29

“Тумз” – тюрьма в Нью-Йорке.

30

Хутспа – наглость, нахальство (идиш).

31

Таммани, или Таммани-холл – политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, контролировавшее выдвижение кандидатов и патронаж на Манхэттене с 1854 по 1934 год.

32

Эндрю Волстед (1860–1947) – член Палаты представителей от Миннесоты (1903–1923), один из самых активных авторов сухого закона.

33

Твити и Багз Банни – персонажи мультипликационных сериалов студии “Уорнер Бразерз”.

34

7 декабря 1941 г. произошло нападение японской авиации и подводных лодок на военную базу Перл-Харбор.

35

Оливия Томас (1894–1920) – американская актриса немого кино.

36

Лилиан Лоррейн (1892–1955) – американская актриса театра и кино, блистала в варьете Зигфилда.

37

Имеется в виду массовая забастовка портовых рабочих на Западном побережье страны в 1934 г.

38

Стивдор – лицо, ведающее погрузкой и выгрузкой судов в портах.

39

“Корабль мертвых” – роман немецкого писателя Бруно Травена, опубликованный на английском языке в 1934 г.

40

Ревущие сороковые – область между 40 и 50 градусами южной широты в Южном полушарии, где постоянно дуют сильные западные ветры, вызывающие штормы.

41

Игра на латинских выражениях: ipso facto – в силу самого факта, по этой причине к post facto – задним числом.

42

Сейшелы – Сейшельские острова в Индийском океане, входят в одноименное государство.

43

Время летит (лат.).

44

Бриллиантовый Джим Брейди, наст, имя Джеймс Бьюкэнен Брейди (1856–1917) – американский бизнесмен, миллионер и филантроп.

45

Лилиан Расселл, наст, имя Хелен Луиз Ленард Расселл (1860–1922) – американская популярная актриса и певица, считалась первой красавицей мира.

Content

Дженнифер Иган
Манхэттен-Бич

Часть первая Берег

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая Теневой мир

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья Увидеть море

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть четвертая Тьма

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть пятая В океане

Глава 18

Глава 19

Часть шестая Погружение

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть седьмая Море, море

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть восьмая Туман

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания