Ольга Юрьевна Владимирская

Алкмеониды и Филаиды афинские

Введение

Изучение истории афинского государства невозможно без акцентирования внимания на той роли, которую сыграла аристократия в становлении и развитии древнегреческого полиса. Вся политическая история Афин архаического и начала классического периода связана с именами аристократических лидеров, формировавших внутреннюю и внешнюю политику государства. Составляя элиту общества, аристократия долгое время являлась той движущей силой, от которой исходили импульсы для его поступательного развития.

Формой объединения аристократов являлся род,[1] все члены которого происходили от одного предка и были соединены друг с другом семейными узами. Роды носили и политический характер, поскольку оказывали своим членам поддержку не только в частной, но и в общественной жизни[2]. В Афинах существовало порядка 100 родов[3]. Многие из них известны только по названию, о других сохранились крайне немногочисленные сведения, о третьих можно составить общее представление. И лишь некоторые дают исследователям обширную и разнообразную информацию, обрисовывающую их значение и деятельность членов этого рода, игравших видную роль в жизни общества[4]. У.Коннор удачно назвал такие роды «политическими семьями»: они были традиционно вовлечены в политику, и от них ждали этого участия[5].

В данной работе мы намерены дать описание деятельности двух наиболее известных (как по значимости принадлежащих к ним политических фигур, так и по наличию сохранившихся сведений в источниках) родов, Алкмеонидов и Филаидов. Первые были участниками таких важных событий афинской истории, как Килонова смута, борьба группировок в начале VI в., изгнание из Афин Писистратидов, наконец, к этому роду принадлежал Клисфен, чьи реформы окончательно сформировали афинскую демократию. Вторые, не пожелав оставаться в Афинах при тирании Писистрата, основали новую колонию на Херсонесе Фракийском и долгое время пребывали там, пока Мильтиад Младший не вынужден был вернуться на родину перед лицом персидской угрозы и возглавил греческие силы в битве при Марафоне.

Хронологически мы рассмотрим период с середины VII в. до н. э., когда появились первые исторические сведения о представителях данных родов, до начала V в. до н. э., когда изменившаяся политическая и социальная ситуация в Афинском государстве снизила влияние аристократии. Такие видные фигуры как Кимон и Перикл будут рассмотрены лишь вкратце, чтобы показать возможные формы, которые приобретает деятельность аристократии в условиях развивающего демократического общества.

Что же касается подзаголовка данной работы — «Просопографическое исследование» — то он подразумевает акцент на описание личности, судьбы отдельного человека, жизнеописание которого и является основой для построения всего исследования.

Рассматриваемая нами проблема — деятельность представителей двух названных аристократических родов — достаточно хорошо освещена в источниках, уже постольку, поскольку без Алкмеонидов и Филаидов невозможно описать афинскую историю архаического периода. Специальных источников, посвященных отдельно этим кланам, не существует, и нужную информацию следует выбирать из повествований об исторических событиях, в которых упомянуты интересующие нас лица. Ниже мы перечислим основные источники, кратко их охарактеризовав; более подробный разбор отдельных мест будет дан в соответствующих местах работы.

Важнейшее значение для нашей темы имеет труд Геродота, так как его «История» хронологически как раз охватывает нужный период. В этом произведении содержится наибольшее количество ценной информации; к тому же, из дошедших авторов, Геродот ближе всех стоит к описываемым событиям по годам своей жизни. У него содержатся такие ценные пассажи, как описание Килоновой смуты, взаимоотношений Алкмеонидов и Филаидов с афинскими тиранами, история выведения колонии на Херсонес Фракийский, освобождения Афин от тирании, рассказ о деятельности законодателя Клисфена, а также о событиях, связанных с Греко-персидскими войнами. Однако при использовании этого источника возникает проблема интерпретации его сведений, так как Геродот зачастую включает в свой труд сообщения разных традиций (это касается, прежде всего, Алкмеонидов), поэтому в его «Истории» иногда можно встретить различные оценки деятельности представителей указанных родов.

«История» Фукидида охватывает более поздний, по сравнению с рассматриваемым нами, отрезок времени, однако в этом добротном произведении содержатся небольшие, но весьма важные пассажи, позволяющие в некоторых случаях корректировать сообщения Геродота.

Если Геродот уделяет основное внимание событийной стороне дела и с удовольствием повествует о военных действиях, дипломатических отношениях и эпизодах из жизни исторических личностей, то Аристотель в «Афинской политии» дает подробное описание развития государственного строя Афин, начиная с Килоновой смуты, и обращает при этом внимание именно на содержание различного рода реформ и преобразований. В некоторых случаях его сообщения дублируют сообщения Геродота (это рассказы о Килоновой смуте, о борьбе партий в Аттике, о правлении Писистрата и Писистратидов, где содержится информация о представителях интересующих нас родов) и дополняют его сведения, но иногда (например, в случае с реформами Клисфена) дают уникальную информацию, которой нет в других источниках. В другом крупном произведении этого автора, «Политике», есть пассажи более общего плана, дающие концепцию политического развития Афин и содержащие интересные оценки некоторых событий, — это относится опять же к реформам Клисфена, в частности, к введенному им остракизму. В целом, произведения Аристотеля важны для нас тем, что позволяют сравнить его данные с данными других источников (прежде всего, Геродота) и восстановить более полную картину описываемых событий.

То же самое можно сказать и о «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха. Предоставляемые им сведения об исторических событиях по большей части перекрываются сообщениями других источников, но в некоторых случаях этот автор дает весьма ценные замечания, касающиеся личности интересующих нас героев, что является чрезвычайно важным материалом. К тому же, сама форма произведения Плутарха — жанр жизнеописания — представляет для нас большой интерес, поскольку представляет собой некий (хотя и весьма отдаленный) прообраз данной работы, так как в ее основе также лежит описание личности. Из приводимых Плутархом биографий можно использовать те, которые по своему сюжету и хронологии лежат в рамках или близко к нашему повествованию (например, Солона, Аристида, Фемистокла), или имеют отношение к рассматриваемым родам (жизнеописания Кимона и Перикла).

Специфическую часть данного исследования составляют разделы, посвященные генеалогии Алкмеонидов и Филаидов, поскольку родословные играли важную роль в традициях аристократических семей. Для восстановления преданий, связанных с мифологическими предками этих родов, мы пользуемся, в первую очередь, «Мифологической библиотекой» Аполлодора[6], которая является единственным дошедшим до нас сводом мифов и сохраняет древние варианты мифологической традиции, не нашедшие отражения в других источниках. Впрочем, основная канва, данная Аполлодором, может в некоторых случаях дополняться данными других источников, содержащих некоторые варианты мифов.

Не меньшее значение имеет для нас и фундаментальный труд Павсания «Описание Эллады», в котором содержится множество заметок мифологического типа, местных легенд, исторических экскурсов, которые иногда являются единственными в своем роде и позволяют уточнить некоторые детали, связанные с родами Алкмеонидов и Филаидов.

В целом, надо еще раз отметить, что рассматриваемая тема (за исключением некоторых моментов афинской истории, которые будут указаны в соответствующих местах) достаточно хорошо освещена источниками, дающими более или менее надежный материал для описания истории семей Алкмеонидов и Филаидов в указанный период. Изложение различными источниками одних и тех же событий позволяет сопоставить их различные версии, что расширяет возможности исследования.

История афинских аристократических семей давно привлекла к себе внимание исследователей. Если говорить в общем, можно наметить два направления этих штудий. Одним из них являются работы общего плана, посвященные роли и месту аристократии как в греческом обществе в целом, так и афинском государстве, которые включают в себя и более частные вопросы, связанные, например, с проблемами рода и родовой организации греков. Другое исходит из просопографических описаний аристократических родов, собирает материал для наиболее полного описания отдельных личностей и касается упомянутых проблем лишь вскользь. К этому второму направлению относятся, например, работы немецких ученых И.Тепффера[7] и И.Кирхнера[8], вышедшие в свет в конце XIX — начале XX вв. и положившие начало просопографии афинской аристократии. В этих исследованиях материал сгруппирован по названиям известных родов, и затронуты связанные с ними некоторые спорные вопросы.

Тот же подход, однако с учетом накопленных наукой XX в. идей, мы находим в фундаментальной монографии Дж. Дэйвиса «Афинские собственнические семьи»[9]. Здесь собраны все известные сведения источников (как литературных, так и археологических и эпиграфических) по афинским персоналиям и кратко упомянуты теории современных исследователей по отдельным проблемам. Эта книга является прекрасным справочником, в котором можно найти материал о любом историческом деятеле Афин VII–IV вв. до н. э., а также основную историографию.

Возвращаясь к указанному нами первому направлению, отметим, что все крупные исследователи отмечали значение аристократии в развитии греческого общества. Здесь особо следует подчеркнуть важность работ Г.Берве, который обратил внимание на роль аристократической личности в процессе становления древнегреческого полиса и показал значение личностного начала, индивидуального импульса для многих процессов архаического периода[10]. И хотя выводы Г.Берве принимаются не всеми учеными[11], он оказал несомненное влияние на последующее изучение темы аристократии.

Еще одним разделом этих исследований стали работы, связанные с проблемой рода и родовой организации. Упомянем статьи Х. Т. Уэйд-Джери[12] и особенно монографию Ф.Буррио «Исследования о природе рода»[13], где разбирается понятие genos в контексте афинского общества архаического и классического периодов.

Назовем еще две монографии общего плана: работу М.Арнхейма «Аристократия в греческом обществе»[14] и У.Коннора «Новые политики Афин V в.»[15]. Первая рассматривает многие связанные с греческой знатью вопросы: аристократия как особый социальный слой, роль аристократов в государстве, имеющем неаристократическое устройство, политическая мысль аристократии. В числе прочего рассматривается роль аристократии и отдельных аристократов в Афинах. Книга интересна тем, что является работой обобщающего характера и затрагивает аристократию во многих связанных с нею аспектах.

Монография У.Коннора дает представление о политике Афин V в. до н. э. и, что важно для нас, характеризует средства и методы политического влияния аристократии как в архаическую эпоху, так и в новых условиях демократии.

В качестве особого раздела историографии упомянем комментарии У.Хау и Дж. Уэллса к «Истории» Геродота и П.Родса к «Афинской политии» Аристотеля, которые дают анализ сообщений этих древних авторов и исторический комментарий[16].

Наряду с исследованиями общего плана, дающими целостный обзор и общую концепцию развития греческой аристократии, в историографии имеется большое количество работ, посвященных более частным моментам интересующей нас темы. Причем зачастую эти монографии или статьи, рассматривая отдельные вопросы, связанные как с афинской историей в целом, так и с судьбами некоторых аристократических семей, содержат важные выводы, позволяющие уточнять наши представления об афинской истории.

Приведем названия некоторых использованных нами работ, посвященных различным аспектам афинской истории интересующего нас периода и содержащие сведения, касающиеся исторической обстановки, в которой действовали роды Алкмеонидов и Филаидов. Это монография Ж.Каркопино «Афинский остракизм»[17]; статья Т.Каду[18], которая посвящена вопросу афинских архонтов и приводит их полный список с разбором спорных проблем; работа Л.Моретти[19] об олимпиониках, дающая перечень победителей со всеми сопутствующими сведениями, и недавняя монография Д.Кайла[20], посвященная вопросу атлетики в Афинах.

Наконец, существуют работы, связанные непосредственно с родами Алкмеонидов и Филаидов. В первую очередь, упомянем два исследования, посвященные роду Филаидов: полновесное описание истории этой семьи, данное Г.Берве[21], где затронуты очень многие вопросы, касающиеся как рода Филаидов, так и греческой истории в целом, и небольшая, но весьма значимая статья Х. Т. Уэйд-Джери «Мильтиад»[22], посвященная разбору некоторых конкретных моментов судьбы Мильтиада Младшего, например, скифскому походу Дария, в котором он принял участие, захвату Лемноса, взаимоотношениям Мильтиада и Гиппия. Исследованием того же рода, но посвященным уже представителю клана Алкмеонидов, является работа французских исследователей П.Левека и П.Видаль-Накэ «Клисфен афинский»[23], где подробно рассматриваются вопросы, связанные с жизнью и деятельностью этого великого законодателя и с проведенной им реформой.

Перечислим еще несколько статей, касающихся еще более частных проблем, но тем не менее явившихся важными вехами научной дискуссии. Вопросу архонтства Клисфена во время тирании Писистратидов посвящена статья Б.Меритта[24], который издал найденный список архонтов с именем будущего законодателя и первым выдвинул версию о возможном возвращении Алкмеонидов в Афины при тиранах; очень спорная статья Р.Сили «Регионализм в архаических Афинах»[25], породившая, однако, множество откликов, рассматривает всю историю Аттики архаического периода как борьбу региональных группировок; в работе Д.Льюиса «Клисфен и Аттика»[26] содержится новый взгляд на территориальную реформу Клисфена, из которой Алкмеониды, по мнению автора, могли извлечь для себя определенную выгоду, в отличие от остальной афинской аристократии; целая дискуссия велась относительно возможности существования в Афинах накануне Греко-персидских войн так называемой «проперсидской партии», адептами которой можно рассматривать Алкмеонидов[27].

Остается добавить, что более подробно отдельные положения упомянутых исследований, также как и русской историографии, к которой мы сейчас обратимся, будут разобраны в соответствующих местах нашей работы.

Говоря о русскоязычной историографии, следует отметить, что пока еще не было создано монографий, посвященных роли аристократии в афинском обществе, или работ просопографического характера. Однако по отдельным вопросам имеются ценные разработки, которые были нами использованы.

Так например, общий обзор развития афинского государства представлен в работе В.П.Бузескула «История афинской демократии»; ему же принадлежит подробный разбор «Афинской политии» Аристотеля, тогда только что найденной, где автор рассматривает, как этот трактат уточняет наши знания об истории Афин, сравнивая его с другими источниками[28].

Очень важной для нашего исследования является монография К. К.Зельина «Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.»[29]. Наряду с вопросами борьбы трех партий накануне захвата Писистратом власти, здесь рассматриваются некоторые проблемы знатных афинских родов: их земельные владения, места расселения в связи с реформой Клисфена, культы. Много внимания уделено Алкмеонидам в связи с их ролью в истории Афин архаического периода.

Однако, несмотря на отсутствие больших работ по афинский аристократии, имеется достаточно большое число статей, посвященных интересующим нас проблема. Упомянем спорную статью С. Я. Лурье «Клисфен и Писистратиды»[30], где автор рассматривает вопрос архонтства Клисфена и разбирает возможные поводы для возвращения Алкмеонидов; важное исследование К. К.Зельина[31], посвященное значению олимпийской победы в жизни древних греков и, в связи с этим, взаимоотношениям олимпийских победителей с тиранами своих полисов; две статьи В.М.Строгецкого[32], отдельно занимавшегося родом Алкмеонидов; работу Э.Д.Фролова «Политические лидеры афинской демократии»[33], указывающую на значимость импульсов частного характера и честолюбивых стремлений отдельных аристократов в поступательном развитии афинской общины; наконец, недавно вышедшую статью А.И.Зайцева «Заговор Килона»[34], в которой рассматривается это событие афинской истории, наложившее отпечаток на судьбу рода Алкмеонидов.

В целом, нужно отметить, что по вопросам, связанным с многими аспектами афинской аристократии, существует большая литература. Проведенные различными авторами исследования охватили обширный круг проблем как общего, так и более частного характера. К общим относится, например, оценка роли аристократии в становлении афинского полиса, к более частным — различного рода вопросы, связанные с афинской историей и с историей родов Алкмеонидов и Филаидов: заговор Килона и те последствия, которые он имел для Алкмеонидов; выведение колонии на Херсонес Фракийский Мильтиадом Старшим и его взаимоотношения с Писистратом; возвращение в Афины Кимона Коалема за уступленную тирану победу в состязании колесниц и значение олимпийской победы в истории греческих полисов; реформа Клисфена и ее влияние на афинскую аристократию и другие проблемы. Однако по многим из них (например, по вопросу внутриполитической обстановки в Афинах накануне Греко-персидских войн, существования проперсидской партии и участия в ней Алкмеонидов, первого применения остракизма) дискуссия еще далека от своего завершения, и имеющиеся выводы далеко не бесспорны.

В связи с этим, мы видим следующие возможности исследования: опираясь на разработки историографии в области указанных проблем и выбрав в качестве связующего начала историю двух афинских родов, продолжить уже начатые разработки и обратить внимание на возможность выявления новых аспектов исследования.

Приступая к работе, мы ставим перед собой целью проиллюстрировать важную роль аристократии в афинском обществе архаического периода, опираясь при этом на конкретные примеры двух наиболее выдающихся родов, Алкмеонидов и Филаидов, а также проследить различные судьбы аристократии в указанный период. Мы попытаемся собрать воедино разбросанные по разным источникам сведения о деятельности этих семей и дать их интерпретацию, обрисовав интересующие нас личности в контексте той исторической обстановки, где они действовали.

История родов Алкмеонидов и Филаидов, являясь неотъемлемой частью афинской истории архаической и раннеклассической эпох, позволяет затронуть важнейшие вопросы этого периода, породившие, как было сказано выше, обширную историографию. Однако отметим, что в нашу задачу не входит подробное описание событий истории древней Греции, они будут затронуты лишь в той степени, которая необходима для нашего повествования, нацеленного, в первую очередь, на описание личности, и акценты будут поставлены на те грани общеисторической проблемы, которые связаны с деятельностью интересующего нас персонажа.

В целом же, тема представляет для нас большой интерес, поскольку позволяет взглянуть на историю Афин под несколько иным углом зрения и не только уточнить роль аристократических семей в становлении афинского государства, но и заново осмыслить важнейшие вопросы истории этого полиса, а также отметить особенности двух наиболее известных родов — Алкмеонидов и Филаидов и проследить взаимозависимость и взаимовлияние действий аристократии и событий афинской истории.

Глава 1

Алкмеониды и тирания

Генеалогия

«Каковы были исторические представления греков в глубокой древности, это лучше всего видно из генеалогических преданий знатных родов. В Греции, как и во всякой другой стране, аристократия дорожила своими родословными, как удобным средством возмещать недостаток собственных заслуг действительными или мнимыми заслугами предков. Все эти родословные восходили до богов, но списка человеческих предков нигде нельзя проследить дольше Х века»[35].

«Тем не менее сами греки, за редким исключением, свято верили в подлинность аристократических родословных, ибо в них они видели наиболее важное подтверждение своего кровного родства с величайшими героями минувшей эпохи, гарантию неразрывного единства поколений, разделенных тысячелетиями»[36].

Остановимся вначале на происхождении Алкмеонидов, чей род берет свое название от имени Алкмеона, который прославился, пожалуй, только своими мифическими предками. Подробное изложение родословной Алкмеона содержится в «Мифологической библиотеке» Аполлодора[38][37]. Из его рассказа следует, что прародителем Алкмеона был Прометей, рожденный от титана Иапета, сына Урана и Геи, и океаниды Асии, дочери Океана и Тефии (1,1,3; 1,2,2–3). Сыном Прометея был Девкалион, вместе со своей женой Пиррой возродивший людской род после потопа (1,7,2). От них родился Эллин, который «по своему имени и назвал греков эллинами, и разделил между детьми землю», причем его сын Эол, рожденный от нимфы Орсеиды, «воцарился в области Фессалии и назвал живущих там эолийцами» (1,7,1). Эол, взяв в жены Энарету, дочь Деимаха, произвел сына Кретея. У Кретея воспитывалась племянница Тиро, дочь его родного брата Салмонея, которая родила от Посейдона, принявшего образ речного бога Энипея, близнецов Пелия и Нелея и подкинула их (1,9,8–11). Миф этот встречается уже в гомеровской «Одиссее» (ХI, 235 слл.). Когда Одиссей посещает царство мертвых, к нему является тень Тиро:

Прежде других подошла благороднорожденная Тиро,

Дочь Салмонеева, славная в мире супруга Крефея,

Сына Эолова; все о себе мне она рассказала:

Сердце свое Энипеем, рекою божественно-светлой,

Между реками прекраснейшей, Тиро пленила;

Часто она посещала прекрасный поток Энипея;

В образ облекся его Посейдон земледержец, чтоб с нею

В устье волнистокипучем реки сочетаться любовью…

Далее Посейдон предсказывает Тиро рождение сыновей, но повелевает не называть имя отца.

…В срок от нее близнецы Пелиас и Нелей родилися;

Слуги могучие Зевса эгидоносителя были

Оба они; обладая стадами баранов, в Иолкосе

Тучнополянистом жил Пелиас; а Нелей жил в песчаном

Пилосе.

Близнецов воспитали пастухи, а Тиро вышла замуж за своего дядю Кретея, основавшего Иолк (Apol., 1,9–11). Кретей усыновил детей, но после его смерти братья поссорились, и Пелий, захвативший трон Иолка, изгнал Нелея; тот отправился в Мессению, где правил его родственник Афарей. По версии Павсания, «… этот Афарей основал город Арену в Мессении и принял в свой дом своего двоюродного брата Нелея, сына Крефа, внука Эола, хотя его называли сыном Посейдона; он был изгнан из Иолка Пелием; Афарей дал ему приморскую часть своей земли, на которой кроме других городов был также и Пилос; в нем Нелей и основал свое царство» (Paus., IV, 2,5). В другом месте Павсаний, описывая историю Пилоса, говорит, что»… построил его Пилос, сын Клесона, приведя из Мегариды занимавших ее тогда лелегов. Но он не воспользовался тем городом, который он выстроил, будучи изгнан Нелеем и пеласгами, пришедшими из Иолка. Уйдя отсюда в соседнюю область, он занял там Пилос в Элиде. Воцарившись в Пилосе, Нелей настолько высоко поднял славу Пилоса, что и Гомер в своих песнях[38] называет этот город городом Нелея» (Paus., IV, 36,1). Надо отметить, что в Пелопоннесе, по словам Страбона (Strabo, VIII, 3,7), было три Пилоса, и уже в его время (а вероятно, и раньше) велись споры, какой же именно город является городом Нелея и родиной Нестора, так что древний автор подробно разбирает этот вопрос (Strabo, VIII, 3,7; 3,17; 3,26–29). Аполлодор же считает, что Пилос основал сам Нелей (Apol., 1,9,9).

Женой Нелея была Хлорида, единственная оставшаяся в живых дочь Амфиона и заносчивой Ниобы (Od., ХI, 281–283; Apol., III, 5,6). Нелей стал отцом 13 детей, однако в живых остались лишь дочь Перо и сын Нестор. Гибель же остальных сыновей связана с Гераклом, который вторгся в Пилос, разрушил его и «убил Нелея и всех сыновей его, кроме Нестора, который, будучи еще совсем юным, воспитывался в это время у герениев» (Apol., II, 7,3). Об этой битве старец Нестор рассказывает под Троей юному Патроклу (Il., ХI, 656 слл.):

Нас угнетала постигшая Пилос Гераклова сила

В древние годы: защитники града храбрейшие пали.

В доме Нелея двенадцать сынов-ратоборцев нас было,

И остался один я: они до последнего пали!

Позже Нестор подчинил своей власти почти всю Мессению: «Когда у сыновей Афарея произошла битва с Диоскурами, их двоюродными братьями, <…> то дом Афарея совершенно прекратился по мужской линии, и власть над мессенянами перешла к Нестору, сыну Нелея…» (Paus., IV, 3,1).

Нестор женился на Анаксибии, дочери Кратиея, и среди его сыновей был Фрасимед, дед Алкмеона, и Писистрат, родоначальник Писистратидов, давших Афинам знаменитого тирана VI в. до н. э. (Od., III, 35–40; Apol., 1,9,9).

Более всего Нестор прославился своим участием в походе на Трою со своей «дружиной» и 50 кораблями (Il., II, 566). Агамемнон чтил Нестора больше всех своих советников (Il., II, 21), ибо «правдой и мудростью всех он людей превосходит» (Od., III, 244). Несмотря на свою старость (ведь Нестор царствует уже над третьим поколением пилосцев), он смелый боец и незаменимый советчик (Il., IV, 320 sqq.):

Молод я был, а теперь и меня постигнула старость.

Но и таков я пойду между конными; буду бодрить их

Словом моим и советом: вот честь, остающаясь старцам.

А вот великолепное описание речи Нестора (Il., I, 247слл):

… Нестор

Сладкоречивый восстал, громогласный вития пилосский:

Речи из уст его вещих, сладчайшие меда лилися…

Он, благомыслия полный, советует им и вещает…

После окончания Троянской войны Нестор благополучно возвратился в Пилос и царствовал там еще по крайней мере 10 лет, так как Телемах посещает его расспрашивая об Одиссее (Od., III, 5 слл.). Честность, осторожность, мудрость, почтение к богам принесли Нестору славу и почет среди эллинов. Могила Нестора находилась в центре Пилоса (Paus., IV, 36,2).

Как уже было сказано, среди сыновей Нестора были «юный, богу подобный красой Фрасимед и «младший из братьев, <…> Писистрат благородный» (Od., III, 414–415). О Фрасимеде известно лишь то, что он был отцом Силла и похоронен недалеко от Пилоса (Paus., II, 18,2; IV, 36,2). Сын Силла Алкмеон бежал в Афины после возвращения в Пелопоннес Гераклидов, произошедшего, по Фукидиду (Thuc., I, 12,2), через 80 лет после падения Трои, то есть около 1103 года до н. э., если датировать Троянскую войну 1193–1183 годами. Павсаний пишет, что Гераклиды «изгоняют из Лакедемона и Аргоса Тисамена, а из Мессении потомков Нестора, Алкмеона, сына Силла, внука Фрасимеда и Писистрата, сына Писистрата и детей Пэона, сына Антилоха, а вместе с ними Меланфа, сына Андропомпа, внука Бора, правнука Пенфила, праправнука Периклимена. Тисамен и его дети вместе с войском ушли в нынешнюю Ахею; Нелеиды же, кроме Писистрата, — о нем я не знаю, куда он ушел, — все удалились в Афины, и роды Пэонидов и Алкмеонидов получили свое имя от них. Меланф даже получил царскую власть, отняв ее у Фимета, сына Оксинта; Фимет царствовал в Афинах последним из рода Тесея» (Paus., II, 18,8–9).

Итак, Алкмеониды — пришельцы, беглецы (вероятно, вследствие дорийского нашествия, которое отождествляли с возвращением Гераклидов)[39] из Мессении. Однако достоинство рода от этого ничуть не страдает: пришельцем Павсаний считает (вслед за Геродотом, V, 65 и Страбоном, IХ, 7) и Меланфа, захватившего царскую власть в Афинах, отца знаменитого Кодра, ценой собственной жизни спасшего Аттику от нашествия пелопоннесцев-дорийцев (Paus., 1,19,5; 1,39,5). Сами Алкмеониды считали себя автохтонами, на что указывают сообщения Геродота, писавшего, вероятно, под влиянием этой традиции[40]: «Алкмеониды были в Афинах уже издревле знамениты» (Her., IV, 125); «… в Афинах не было знатнее и более уважаемых людей, чем они» (Her., IV, 124); «… Алкмеониды, афинский род, изгнанный Писистратидами…» (Her., V, 62). Пиндар в седьмой Пифийской оде, посвященной победе Мегакла Младшего, сына Гиппократа, в состязании колесниц, называет Алкмеонидов сынами Эрехтея, древнейшего мифического царя Афин, тем самым приписывая им изначальную связь с этим городом.

Относительно происхождения Алкмеонидов надо указать на их родство с Писистратидами, что могло послужить дополнительным стимулом в борьбе этих двух родов за власть в Афинах в VI веке до н. э. Теперь перейдем к первому в полной мере историческому событию, известному нам об Алкмеонидах.

Алкмеониды и Килонова смута

На более твердой, по сравнению с мифологией, почве засвидетельствованных древними авторами исторических фактов мы оказываемся в середине VII в. до н. э., столкнувшись с событием большой важности как для рода Алкмеонидов, так и для Афин в целом — с Килоновой смутой. В масштабе афинского полиса это была первая попытка насильственного захвата власти и установления тирании[41], на историю же Алкмеонидов, которые интересуют нас в первую очередь, участие в подавлении заговора наложило заметный отпечаток: так называемый «Килонов грех» (Kyloneion agnos) с тех пор тяготел над этим знатным родом и неоднократно предоставлял их врагам возможность использовать его в своих целях.

О попытке Килона захватить власть в Афинах около 630 г. до н. э. пишут: кратко — Геродот (V, 71), обстоятельно — Фукидид (I, 126); Плутарх — в основном о грехе Алкмеонидов (Sol., 12). С отрывка о суде над Алкмеонидами начинается дошедший до нас текст «Афинской политии» Аристотеля. Изложение событий есть в схолиях к «Всадникам» Аристофана (445), упоминает о Килоне и Павсаний (I, 28,1; VII, 25,3). В повествовании об основных событиях эти рассказы, в общих чертах, совпадают.

Килон, афинянин из старинного рода, победитель на Олимпийских играх, женатый на дочери мегарского тирана Феагена, решил захватить власть в Афинах. Дельфийский оракул повелел ему совершить задуманное в величайший праздник Зевса. Килон, неправильно истолковав знамение, предпринял попытку овладеть Акрополем во время Олимпийских игр, хотя был еще и другой праздник Зевса — Диасии. Но, захватив Акрополь с помощью своих сообщников и предоставленных Феагеном воинов, он был осажден там афинянами (в основном пришедшими с хоры), которые, видя, что осада затягивается, разошлись, перепоручив дело, по версии Геродота, пританам навкраров, Фукидида — архонтам[42]. Осажденные страдали от голода и жажды; самому Килону удалось бежать, остальные сели в качестве умоляющих к алтарю. Относительно дальнейших событий приведем версии трех источников.

«Старосты навкрарий, которые тогда правили Афинами, склонили Килона с товарищами уйти оттуда, обещая сохранить им жизнь. Вина же за убиение Килона и его приверженцев лежит на Алкмеонидах (phoneusai de autous aitie echei Alkmeonidas, Her., V, 71).

«Когда афинские стражи Акрополя[43] увидели, что осажденные вот-вот умрут в святилище, они вывели их оттуда, пообещав не причинять вреда, а затем умертвили. Убили также несколько человек, искавших спасения в святилище Милостивых богинь. С тех пор всех участвовавших в этом святотатстве и их потомков стали называть нечестивцами и осквернителями богини (kai apo toutou enageis kai aliterioi tes theou ekeinoi te ekalounto kai to genos to ap' ekeinon, Thuc., I, 126,11).

«Участников заговора Килона, искавших с мольбой защиты у богини, архонт Мегакл уговорил сойти с Акрополя и предоставить дело решению суда. Они привязали к статуе богини нитку и держались за нее. Но когда они, сходя с Акрополя, поравнялись с храмом Почтенных Богинь, нитка сама собой оборвалась. Мегакл и другие архонты бросились хватать заговорщиков под тем предлогом, что богиня отвергла их мольбу. Кто был вне храма, тех побили камнями, а кто искал прибежища у алтарей, тех закололи <…>. С той поры этих убийц стали называть «проклятыми»; их все ненавидели (… ek toutou de klethentes enageis emisounto, Plut. Sol., 12).

Из трех авторов лишь Плутарх определенно называет Мегакла Алкмеонида одним из архонтов, совершивших убийство. Геродот заявляет, что вина за убийство лежит на Алкмеонидах, но не поясняет, как все произошло. Осторожнее всех высказывается Фукидид: он вообще не упоминает в своем рассказе Алкмеонидов, быть может, желая подчеркнуть тем самым, что не они одни участвовали в святотатстве.

Однако даже если Алкмеониды и не одни умертвили сторонников Килона, вся тяжесть вины легла на них. Этот инцидент будет играть роль почти до конца У в. до н. э., когда лакедемоняне потребовали изгнать всех, над кем тяготело проклятие, то есть, как пишет Фукидид, прежде всего Перикла, со стороны матери принадлежавшего к Алкмеонидам. Этот род находился как бы на особом положении, и им постоянно напоминали об их проступке.

Наказанием для Алкмеонидов, помимо клейма «enageis», послужили суд и изгнание из Афин. Плутарх относит этот суд ко времени Солона (до проведения им реформ) и пишет, что «просьбами и убеждениями он уговорил так называемых «проклятых» подвергнуться суду трехсот знатнейших граждан. Обвинителем выступал Мирон из Флии. Они были осуждены; оставшиеся в живых были изгнаны, а трупы умерших были вырыты и выброшены за пределы страны» (Plut.Sol., 12). Далее Плутарх рассказывает о приглашении с Крита Эпименида, который произвел требуемое очищение города.

Как считал Аристотель, неизвестно, так как начало рассказа об этом суде, возможно, давшее бы ответ на вопрос, отсутствует. Текст «Афинской политии», которым мы располагаем, начинается со следующий слов: «… [Судили их триста судей] из благородных родов, принеся присягу над жертвенными животными,  [причем обвинял] Мирон. Когда осуждено было кощунство, преступники были выброшены из могил, а род их изгнан в вечное изгнание. Критянин Эпименид по этому поводу совершил очищение государства» (Ath. pol., 1).

Сходство сообщений Плутарха и Аристотеля очевидно, и тот факт, что последний рассказывает о суде над Алкмеонидами прежде чем о законодательстве Драконта, скорее всего, сделано для придания завершенности эпизоду с Килоном и не означает, что Аристотель помещал процесс над Алкмеонидами в до-драконтовскую эпоху[44]. К тому же, между святотатством и судом должно было пройти какое-то время, так как главные виновники успели уже умереть[45].

В то же время нельзя, как это делали некоторые ученые (например, О. Зеек, а за ним Г. Де Санктис и Ю. Белох)[46], вообще отрицать суд и изгнание Алкмеонидов в эпоху Солона, и относить их ко времени борьбы Исагора и Клисфена в конце VI в. до н. э. Такой взгляд опирается на следующие предположения: 300 евпатридов, вершивших суд над Алкмеонидами — это 300 приверженцев Исагора (Her., V, 72); у имени Мирона в сообщении Плутарха стоит демотик (Myronos tou Phyleos), который мог появиться только после реформ Клисфена; Платон относит деятельность Эпименида Критянина к концу VI в. до н. э. (Leg., 642d-e); наконец, если бы Алкмеониды были изгнаны во время Солона, Алкмеон не мог бы предводительствовать афинянами во время Первой Священной войны (Plut.Sol., 11).

Однако совпадение цифры 300, на наш взгляд, еще не достаточно для отождествления этих двух событий. Название дема при имени Мирона могло быть употреблено просто для обозначения его родины, ведь демы существовали до Клисфена, и его реформа во многом на них опиралась; не исключено также, что Плутарх мог перенести введенный Клисфеном обычай называть при имени человека дем, откуда он родом, в более раннюю эпоху [47]. Деятельность Эпименида в Афинах, по другой античной традиции, предшествует реформам Солона: согласно Диогену Лаэртскому (I, 10, 110), Эпименид прибыл в Афины в 46 Олимпиаду (596–593 гг.), Свида (s.v. Epimenides) датирует его прибытие 44 Олимпиадой (604–601 гг.). Алкмеон мог быть предводителем афинян в Первой Священной войне, вернувшись по амнистии Солона, так как Алкмеониды, скорее всего, не входили в категорию лиц, изъятых из амнистии. Это были осужденные «царями в ареопаге, или у эфетов, или в пританее» за убийство отдельных лиц (epi phonoi), или за массовые убийства (epi sphagaisin), или за стремление к тирании (epi tyrannidi) (Plut.Sol., 19). Казалось бы, Акмеониды виновны именно в массовых убийствах, но их обвинение — оскорбление богини (они были enageis kai alithpioi tes theou, Thuc., I, 126)), и вынесено оно специальным судом из трехсот человек.

Наконец, одно свидетельство Фукидида, на наш взгляд, разрешает вопрос о количество изгнаний Алкмеонидов: «Афиняне изгнали этих нечестивцев, а впоследствии лакедемонянин Клеомен с помощью восставших афинян вторично изгнал живущих, а кости умерших велел вырыть из могил и выбросить из страны» (Thuc., I, 126). Из данного пассажа ясно видно, что Алкмеонидов изгоняли два раза[48].

Итак, как нам кажется, нет достаточно веских оснований для отрицания двух изгнаний Алкмеонидов, одно из которых произошло во время Солона, второе — в конце VI в. до н. э., в момент борьбы за власть Исагора и Клисфена[49].

По мнению Геродота, из-за проклятия, тяготевшего над Алкмеонидами, распался союз Мегакла и Писистрата после его второго прихода к власти с помощью уловки с женщиной, переодетой в Афину: «Придя таким образом снова к власти, Писистрат по уговору с Мегаклом взял себе в жены его дочь. Но так как у него были уже взрослые дети, а род Алкмеонидов, к которому принадлежал Мегакл, как считали, был поражен проклятием, то Писистрат не желал иметь детей от молодой жены…» (Her., I, 60–61). Мегакл был оскорблен и порвал с Писистратом.

Наконец, на основании родового проклятия лакедемоняне требовали изгнать из Афин Перикла (Thuc., I, 127), и хотя из этого ничего не вышло, сам факт показателен.

Еще раз подчеркнем, что «Килонов грех» сыграл видную роль в истории рода Алкмеонидов и если не коренным образом повлиял на ее ход, то постоянно напоминал о себе и давал врагам Алкмеонидов (а в случае с требованием Спарты — и афинским врагам) удобный предлог для своих действий.

На наш взгляд, Килонова смута и последовавшие за ней события выявили особенности, характерные для взаимоотношений аристократических родов и во многом типичные для поведения аристократии.

Обратимся сперва к фигуре Килона. Он происходит из старинного и знатного рода (Thuc., I, 126), укрепляет свое положение женитьбой на дочери мегарского тирана Феагена (ibid.; Paus., I, 28,1), одерживает победу на Олимпийских играх в двойном беге (Paus., I, 28,1) (что могло подтолкнуть его к мысли о захвате власти, ибо Олимпийская победа в архаической Греции имела большое значение и придавала вес победителю)[50]. Наконец, при взятии Акрополя он опирается как на войско, предоставленное Феагеном, так и на своих «друзей» (Her., V, 71; Thuc., I, 126).

Все эти черты — знатность, династические связи с тиранами, победы на Олимпийских играх, опора на сородичей и hetairoi, желание превзойти другие аристократические роды, — типичны для аристократии архаического периода, мы находим их и у Алкмеонидов. На наш взгляд, именно чувство соперничества побудило архонта Мегакла так решительно и жестоко расправиться с килоновцами. Эта причина лежит на поверхности; о глубинных мотивах противостояния — были ли это экономические причины[51] или, быть может, борьба региональной аристократии, которую представлял Килон, с городской, Алкмеонидами[52], - мы можем только догадываться: источники этого не поясняют. Возможно, все механизмы внутренней борьбы аристократических кланов были скрыты и для современников тех событий.

Подавляя мятеж, Мегакл воспользовался благоприятной для него в тот момент ситуацией: Килон с сообщниками или вовсе не смог захватить Акрополь (по версии Геродота, V, 71), или был осажден так сбежавшимся из деревень народом (как сообщает Фукидид, I, 126), который и предоставил девяти архонтам полномочия уладить дело любым способом который они сочтут наилучшим (Thuc., I, 126). Вполне вероятно, что сразу после Килоновой смуты никакого наказания Алкмеонидам не последовало еще и потому, что их соперники — сподвижники Килона — были повержены, часть аристократических семей сама принимала участие в подавлении мятежа, народ не сочувствовал Килону и в тот момент остался в стороне от событий, связанных с Алкмеонидами, а прочие аристократические кланы, не связанные ни с Килоном, ни с Алкмеонидами, возможно, не были достаточно сильны, чтобы противостоять последним. Можно предположить, что, подавив выступление Килона, Алкмеониды на какое-то время укрепили свое ведущее положение в Афинах.

Период общего главенства аристократии в архаической Греции отличался также непрочным положением отдельных аристократических родов внутри своих полисов. В первую очередь это объясняется междоусобной борьбой самих аристократов, использующих любой удобный момент для того, чтобы превзойти своих соперников. В то же время они, поверженные и изгнанные, казалось бы, окончательно, вновь возвращаются и занимают ведущее положение у себя на родине.

События, связанные с Килоновой смутой, — первый тому пример в Афинах. Плутарх предваряет рассказ о суде над Алкмеонидами во время Солона следующим замечанием: «…Оставшиеся в живых сообщники Килона опять вошли в силу и постоянно враждовали с партией Мегакла» (Plut.Sol., 12).

Политическая борьба ведется с переменным успехом, и на этот раз противники Алкмеонидов одержали верх, безошибочно угадав их самое уязвимое место: не убийство как таковое (ведь Килон был узурпатором, покусившимся на государственный строй, и архонты получили полномочия на ликвидацию смуты)[53], а убийство людей, сидящих с мольбой у алтаря, то есть оскорбление богов, религиозное преступление. Обвинив Алкмеонидов в нечестии (asebeia), «сообщники Килона» сыграли на религиозном чувстве народа и сумели разжечь страсти и накалить ситуацию до такой степени, что как-то стабилизировать положение смогли только суд над Алкмеонидами, проведенный при посредничестве «уже пользовавшегося тогда большой известностью» Солона (Plut.Sol., 12) и их изгнание (причем трупы умерших, среди которых, вероятно, были главные виновники святотатства, вырыли из могил и выбросили за пределы страны). Чтобы отвести от государства гнев богов, было проведено очищение приглашенным с Крита Эпименидом.

Во всей истории Алкмеонидов, начиная с Килоновой смуты, бросается в глаза потрясающая мобильность, приспособляемость и выживаемость этого рода: Алкмеонидов не раз изгоняют из Афин, но они снова и снова возвращаются, чтобы играть еще более видную роль в родном полисе. Причем весьма вероятно, что участие в Килоновой смуте они смогли позже использовать для создания легенды о своей изначальной ориентации на борьбу с тиранией[54]. Прямые указания на то, что Алкмеониды ненавидели тиранов, мы находим у Геродота (VI, 121; 123). Такие сведения историк мог почерпнуть из традиции этого рода[55], которая, вероятно, сформировалась во второй половине VI в. до н. э. во время изгнания Алкмеонидов и их участия в свержении тирании. Они вполне могли присовокуплять к своим действиям против Писистрата и Писистратидов воспоминания о том, как представители их рода подавили выступление Килона, пытавшегося впервые установить тиранию в Афинах.

Говоря о Килоновой смуте, необходимо наметить еще одну тему, возникающую по мере рассмотрения данного вопроса, а именно: взаимоотношения Алкмеонидов и Дельфийского оракула.

Плутарх со ссылкой на дельфийские документы пишет, что Алкмеон (сын виновного в нечестии Мегакла) был предводителем афинян в Первой Священной войне (Plut.Sol., 11), которая велась в начале VI в. до н. э. союзом Афин, Фессалии и Сикиона против жителей Кирры, чтобы помешать им, как пишет Плутарх, «издеваться над оракулом» (ibid.)[56].

У Плутарха рассказ об Алкмеоне и Первой Священной войне предшествует повествованию об изгнании Алкмеонидов; однако с уверенностью сказать, какое событие было раньше, невозможно. Большинство исследователей сходится на том, что Алкмеониды вернулись в Афины по амнистии Солона, и тогда Алкмеон мог участвовать в этой войне как предводитель афинян, когда бы она ни началась или велась — до суда над Алкмеонидами или после[57].

Можно предположить, что связь Алкмеонидов с культом Аполлона и с Дельфами, которая прослеживается на протяжении всего VI в. до н. э., установилась после их изгнания из Афин. По всей видимости, Алкмеониды в VII в. еще не имели влияния на Дельфийский оракул, так как он дает совет Килону о времени наилучшего захвата власти в Афинах (то, что Килон неправильно понял оракул, — это уже беда его самого; двусмысленность же прорицания — одна из традиций Дельф), и, в лучшем случае, безразличен к Алкмеонидам, которые уже тогда занимали видное место в государстве. Есть даже мнение, что Дельфы были враждебны этому роду[58], и обвинение в нечестии идет от них[59]. С другой стороны, в первой половине VI в. Алкмеониды, видимо, уже имеют связь с оракулом[60]. Именно так можно расценить следующее сообщение Геродота: «Алкмеон, сын Мегакла, оказал помощь лидийцам, прибывшим из Сард от Креза к Дельфийскому оракулу, и заботился о них» (Her., VI, 125)[61].

Еще один довод в пользу того, что сближение Алкмеонидов с Дельфами произошло после их обвинения в святотатстве, состоит в специфике самого божества — патрона Дельф. К. К. Зельин отмечает, что «особенное значение имел Аполлон как бог, требующий и дарующий очищение, необходимое, если была пролита кровь, и от человека, виновного в ее пролитии, отступились сородичи и соплеменники»[62]. В этом случае обращение Алкмеонидов к Аполлону и Дельфам как центру его культа выглядит закономерным: проклятые в своем отечестве, они должны были стремиться получить очищение от своего преступления и, очевидно, получили его[63].

Такая реконструкция событий — лишь очередное предположение, но, как мы видели, в источниках содержатся лишь намеки на отношения Алкмеонидов с Дельфами в начале VI в. до н. э. Ниже мы еще вернемся к этой теме, причем сведения, предоставленные древними авторами, станут более определенными.

Итак, Килонова смута — первое известное нам проявление открытого противостояния в афинском обществе, вызванное выступлением личности тиранического склада — Килона, пытавшегося захватить власть в своем полисе. Эти события происходили на фоне соперничества аристократических кланов и способствовали еще большему расколу в их рядах. Отпор Килону дал род Алкмеонидов, уже тогда видный и влиятельный: на это указывает как то, что Мегакл был архонтом, так и то, что другие аристократы воспользовались Килоновой смутой, чтобы изгнать Алкмеонидов и ослабить их влияние, придав происшествию характер религиозного преступления. На этот раз усилия Алкмеонидов увенчались успехом, и попытка Килона потерпела крах, но в VI в. до н. э. они уже не смогли воспрепятствовать возвышению Писистрата и установлению его тирании в Афинах.

Алкмеониды и Лидия

Как уже было сказано, несмотря на обвинение в нечестии и изгнание, Алкмеониды вновь возвратились в Афины. Наши источники обычно говорят о роде Алкмеонидов в целом, выделяя при этом одного лидера (возможно, главу рода) для различных периодов афинской истории: в Килоновой смуте участвовал Мегакл, в начале же VI в. до н. э., как мы видели, на сцену выходит его сын Алкмеон. Известно, что он возглавлял афинское войско в Первой Священной войне (Plut. Sol., 11) и был каким-то образом связан с Лидией; на этом факте, сообщаемом Геродотом, мы остановимся подробнее.

Историк рассказывает в VI книге о сигнале щитом, который якобы дали Алкмеониды персам во время Марафонской битвы, и, считая такие слухи нелепыми, опровергает их в том числе и тезисом о том, что Алкмеониды, знатный и уважаемый род, были с давних пор связаны с Афинами (Her., VI, 124). «Алкмеониды были в Афинах уже издревле знамениты», — пишет он (Her., VI, 125) и далее делает отступление, связанное с интересующим нас вопросом. «Со времен же Алкмеона и Мегакла они достигли высокого почета. Алкмеон, сын Мегакла, оказал помощь лидийцам, прибывшим из Сард от Креза к Дельфийскому оракулу, и заботился о них. Услышав от своих послов к оракулу об услугах Алкмеона, Крез просил его прибыть в Сарды. Когда Алкмеон приехал в Сарды, царь дал ему в подарок столько золота, сколько он мог унести на себе. Алкмеон же ухитрился еще умножить этот щедрый дар». Он насыпал золото в складки хитона, в сапоги и даже набил им рот, так что с трудом вышел из сокровищницы. «При виде этого Крез не мог удержаться от смеха и не только оставил все унесенное им золото, но еще и добавил не меньше. Так-то этот дом чрезвычайно разбогател. Алкмеон же этот держал четверку лошадей и победил в Олимпии, получив награду» (Her., VI, 125). Далее следует повествование об очередном возвышении рода Алкмеонидов путем брака Мегакла, сына Алкмеона, с дочерью сикионского тирана Клисфена.

На первый взгляд может показаться, что приведенный пассаж Геродота состоит из рассказа явно анекдотического характера (как Алкмеон получил золото) и слухов, ибо Алкмеон, согласно принятой датировке, скорее всего, не мог встретиться с Крезом. Правление лидийского царя датируется примерно 560–547 гг. до н. э. (последняя дата — год взятия Сард Киром Старшим)[64], Алкмеон же к тому времени уже сошел с политической арены (хотя неизвестно, когда он умер), и во время борьбы трех партий в Аттике перед приходом Писистрата к власти в 561/60 г. Алкмеонидов возглавлял Мегакл (Her., I, 59; Aristot. Ath. pol., 13,4–5; Plut. Sol., 29). С другой стороны, Геродот определенно связывает посольство Креза в Дельфы с готовящейся войной против персов (то, что такое посольство в действительности имело место, кажется весьма правдоподобным, учитывая как характер данного лидийцам прорицания (Her., I, 53), так и щедрость даров, подробно описанных Геродотом (I, 50–52) [65]), отправлено же оно могло быть незадолго перед войной, то есть, скорее всего, в конце 50-х гг. VI в. до н. э.

Маловероятно, чтобы историк сам выдумал рассказ об Алкмеоне и Крезе, скорее всего, он воспользовался традицией, которая бытовала в его время. Отнесясь с должным вниманием к сообщению Геродота, можно попытаться выделить из данного отрывка исторические факты и сделать предположение о том, как сформировалась такая традиция. На наш взгляд, историческое ядро этого рассказа складывается из следующих частей.

Прежде всего, это посольство Креза в Дельфы, которое, как уже отмечалось, было на самом деле; к тому же, лидийские цари и прежде обращались за помощью к Аполлону: вспомним войну Алиатта с Милетом и его болезнь из-за сожжения храма Афины, по поводу чего и был вопрошен оракул (Her., I, 17–22).

С другой стороны, нет достаточных оснований для того, чтобы отвергнуть факт помощи Алкмеона (или кого-то из рода Алкмеонидов) прибывшим за прорицанием лидийцам. Из него можно сделать различные предположения: о том, что Алкмеониды были связаны с Дельфами, что свою помощь иноземному посольству они использовали для установления отношений (возможно, торгового характера)[66] с Малой Азией, или такие отношения (или даже проксения) уже существовали, и лидийцы знали, к кому обращаться[67].

Возможно, традиция, связавшая имя Алкмеона с лидийским царем Крезом, возникла во второй половины VI в. до н. э., когда в живых уже не было ни того, ни другого. Народная память сохранила об обоих наиболее яркие, характерные факты: про Алкмеона помнили, что он помог посольству варваров в Дельфы, посещал Малую Азию и был богат, про Креза, наряду со многим другим, — что он вопрошал оракул и, как любой восточный правитель, был щедр.

В одной истории произошло соединение двух известных исторических персонажей и характерных для них действий. Это могла быть народная традиция, слухи, ходившие про Алкмеонидов в Афинах, на что указывает нелестный для главного действующего лица анекдот о способе получения золота, где Алкмеон предстает в смешном виде. С другой стороны, история о встрече Алкмеона с Крезом по приглашению последнего и о богатых дарах, полученных за услугу лидийскому царю, поднимала престиж Алкмеонидов в глазах других аристократов (естественно, до похода персов на Грецию) и могла быть поддержана и развита этим родом. Точнее определить способ формирования данной традиции мы не решаемся.

Впрочем, как было сказано, принять это сообщение Геродота без сяких оговорок мешают лишь соображения хронологического порядка. Если же предположить, что Алкмеон посетил Креза, будучи весьма пожилым человеком (когда во главе рода уже стоял Мегакл), или что было два Алкмеона (один из которых действовал во время Первой Священной войны, а второй ездил к Крезу), хотя нам это кажется весьма маловероятным, то наши рассуждения о способе формирования данной традиции становятся необязательными, так как появляется возможность следовать рассказу Геродота без каких-либо оговорок.

Происхождение богатства Алкмеонидов

Интересен самый конец сообщения Геродота об Алкмеоне и Крезе: «Так-то этот дом чрезвычайно разбогател. Алкмеон же этот держал четверку лошадей и победил в Олимпии, получив награду» (Her., VI, 125). На наш взгляд, Геродот завершил данный пассаж упоминанием Олимпийской победы Алкмеона не потому, что историк помещал ее после поездки к Крезу, а чтобы точнее идентифицировать своего героя, указав на еще один известный факт его биографии — не только на дружественные отношения с Лидийским царем, но и на Олимпийскую победу. Современные исследователи считают, что Алкмеон стал олимпийским победителем на 47 Олимпиаде (то есть в 592 г. до н. э.)[69][68], что произошло ранее возможной встречи с Крезом.

Геродот (или та традиция, которую он передает) определенно связывает богатство, а значит, в какой-то степени и могущество рода Алкмеонидов с полученными от Креза дарами. Существует мнение, что вся эта история и была выдумана для объяснения роста благосостояния Алкмеонидов в первой четверти VI в. до н. э.[69] Как уже отмечалось, мы полагаем, что в ее основе все же лежат реальные события; здесь хочется отметить другое: даже если Алкмеониды «чрезвычайно разбогатели» по милости лидийского царя, последняя фраза приведенного рассказа Геродота говорит о том, что этот род обладал весьма значительными средствами и на рубеже VII–VI вв. до н. э. Дело в том, что Алкмеон одержал победу в самом престижном аристократическом виде соревнований — состязании колесниц. У Алкмеонидов была одна из лучших конюшен в Афинах, и они не раз побеждали на различных общегреческих играх. Но содержание коней — весьма дорогостоящее предприятие, которое могли себе позволить далеко не все аристократы. То, что Алкмеониды подготовили и выставили четверку скаковых лошадей, победившую в Олимпии в 592 г., - очевидное доказательство их состоятельности уже в самом начале VI в. до н. э.

Продолжая повествование об этапах укрепления положения Алкмеонидов, Геродот пишет о женитьбе Мегакла, сына Алкмеона, на Агаристе, дочери сикионского тирана Клисфена, который «настолько возвысил дом Алкмеонидов, что он стал еще более славен в Элладе» (Her., VI, 126). Последующее изложение сватовства Мегакла (VI, 126–130) могло быть взято Геродотом из традиции Алкмеонидов: по словам историка, Мегакла предпочли лучшим женихам со всей Эллады после того как Клисфен продержал их у себя целый год, испытывая «их доблесть, образ мыслей, уровень образования и характер, наблюдая за ними во время гимнастических состязаний и пиров» (Her., VI, 128).

Как верно подметил Д. Г. Кайл[70], состязание за руку Агаристы, в котором принимал участие Мегакл, носило скорее политический, чем романтический характер. Династические браки были одной из важных черт политической игры аристократов: корни их генеалогических древ уходили в мифологическое прошлое, но для процветания требовалась поддержка в виде родственных связей с наиболее видными и славными домами не только родного полиса, но и всей Эллады[71]. Бесспорно при этом, что выгодные родственные связи постоянно выставлялись напоказ, что повышало престиж рода в глазах других аристократов[72]. На нашем примере это видно как нельзя лучше. Геродот завершает рассказ о победе Мегакла в состязании женихов Агаристы следующими словами: «Таким образом, слава Алкмеонидов разнеслась по всей Элладе. От брака же Мегакла с Агаристой родился Клисфен, который ввел филы и установил демократию в Афинах. Назван он был по имени деда по матери, тирана сикионского» (Her., VI, 131). Так что законодатель Клисфен был «наглядным подтверждением» удачной династической политики Алкмеонидов.

Что же касается датировки свадьбы Мегакла и Агаристы, то современные исследователи помещают ее во временной отрезок между 575 и 571 гг. до н. э.: по Геродоту, сикионский тиран пригласил лучших из эллинов свататься за свою дочь сразу после собственной победы в Олимпии с четверкой коней, и для этой победы ученые полагают возможными две даты — 576 или 572 гг. до н. э[73]

Алкмеониды и Писистрат

Борьба трех партий в Аттике

На политическую арену Мегакл выступил во время смуты вскоре после проведения Солоном своих реформ. Основные источники, сообщающие об этой борьбе, — это Геродот (I, 59), Аристотель (Ath. pol., 13,4–5) и Плутарх (Sol. 13; 29); упоминания о ней есть у Аристофана (Vesp., 1223; Lys., 35 cum schol.), Дионисия Галикарнасского (I, 13,3), Диогена Лаэртского (I, 58).

Геродот, наш самый ранний источник, пишет кратко, указывая на региональные различия трех группировок: «У афинян же шли в то время распри между обитателями побережья (предводителем их был Мегакл, сын Алкмеона) и равнинными жителями (во главе с Ликургом, сыном Аристолаида). Писистрат, тогда уже помышлявший о тирании, создал третью партию. Он набрал приверженцев и, открыто став вождем партии гиперакриев, придумал вот какую хитрость…» (Her., I, 59). Далее следует описание того, как Писистрат получил телохранителей-дубинщиков.

Аристотель повествует более подробно, но он, в отличие от Геродота, наряду с региональной характеристикой приводит политические программы трех группировок, отмечая их различный социальный состав.«…Этих партий было три: одна — паралийцев с Мегаклом, сыном Алкмеона, во главе, которые, по-видимому, преимущественно добивались среднего образа правления; другая — педиаков, которые стремились к олигархии, — ими предводительствовал Ликург; третья — диакрийцев, во главе которой стоял Писистрат, казавшийся величайшим приверженцем демократии. К этим последним примкнули, с одной стороны, те, которые лишились денег, отданных взаймы, — ввиду стесненного положения; с другой — люди нечистого происхождения — вследствие страха. Это видно из того, что все эти партии имели прозвания по тем местам, где они обрабатывали землю» (Ath. pol., 13,4–5).

Плутарх (Sol., 13; 29) следует в своем рассказе за Аристотелем, поясняя лишь состав партии Писистрата и говоря, что к их числу «принадлежала масса фетов, особенно враждебно настроенная против богатых».

Данный эпизод — один из наиболее сложных и неоднозначных в истории Афин VI в. до н. э., результатом чего является большое число посвященных этой теме работ и разнообразие выдвигаемых авторами концепций[74]. Ученые, в основном, делятся на тех, кто доверяет сообщаемым Аристотелем сведениям о характере трех группировок, и тех, кто отрицает четкий социальный состав этих групп и считает, что содержание их «политических программ» привнесено писателями более позднего, по сравнению с описываемыми событиями, временем.

Мы не будем подробно останавливаться на этом вопросе, отметим только, что аристократией в значительной степени двигала личная выгода; дальнейшая история Алкмеонидов показывает, что их взгляды могли меняться в зависимости от расстановки сил в борьбе за влияние в Аттике[75]. Впрочем, в данном случае их оценка Аристотелем (что Алкмеониды выступали за средний строй) совпадает с традицией, сохраненной Геродотом (возможно, взятой у самих Алкмеонидов), о достаточно либеральной политике, которой придерживался этот род: сюда относится и их борьба с тиранами, и опора Клисфена на народ, что привело к установлению демократии.

Что же касается борьбы Алкмеонидов с Писистратом, то надо отметить, что в этом соперничестве мог играть роль следующий фактор: оба эти рода вели свое происхождение от Нелеидов, потомков Нелея и Нестора, то есть не уступали друг другу по знатности и могли с одинаковым правом претендовать на власть в Афинах.

Соглашения с Писистратом

Однако удача сопутствовала Писистрату, и он захватил власть с помощью телохранителей-дубинщиков в 561/60 г. до г.э.[76] В ответ на это объединились приверженцы Мегакла и Ликурга и через несколько лет изгнали его (Her., I, 60; Aristot.Ath. pol., 14,3). Но в отсутствие третьей силы возобновилась борьба Мегакла c Ликургом, и первый, «поставленный в безвыходное положение своими противниками» (Ath. pol., 14,3), вступил в соглашение с Писистратом, обещая вернуть его в Афины и выдавая за него свою дочь, что являлось, безусловно, тактическим ходом, позволяющим Мегаклу сохранить свое положение в Афинах.

Договор состоялся, и Писистрат возвратился в Афины в сопровождении женщины, переодетой Афиной-Палладой (Her., I, 60). Но Мегакл не сумел воспользоваться плодами этого соглашения: придя снова к власти и женившись на его дочери, Писистрат не желал иметь от нее детей, «так как у него были уже взрослые дети, а род Алкмеонидов, к которому принадлежал Мегакл, как считали, был поражен проклятием», — поясняет Геродот (I, 61). Далее историк пишет: «… Мегакл же пришел в страшное негодование за то, что Писистрат так его обесчестил. В гневе он снова примирился со своими прежними сторонниками (… katallasseto thn echthren tois stasiotesi)» (ibid.), после чего последовал вторичный уход Писистрата из Афин. Замечание о примирении говорит о том, что, возможно, Мегакл порвал отношения со своими приверженцами (или же они отвернулись от него), когда вступил в союз с Писистратом.

Из текста Геродота сложно сделать однозначный вывод, кто были эти сторонники (stasiotai) Мегакла. С одной стороны, это мог быть Ликург, с помощью которого Писистрат был изгнан в первый раз; но ведь именно из-за распри с ним Мегакл и вступил в соглашение с изгнанным тираном. В этой связи заслуживает внимание предположение В.М.Строгецкого, который считает, что в среде самих Алкмеонидов не было единства, не все они одобряли политику Мегакла[77].

Таким образом, антитираническая направленность деятельности Алкмеонидов, о которой сообщает Геродот (VI, 121; 123) не всегда подтверждается фактами: Мегакл заключает с Писистратом сделку, чтобы победить своего более сильного на тот момент соперника; союз с тираном распался не по принципиальным соображением, а из-за личного конфликта. Но политическая ситуация изменчива: проведя в изгнании довольно долгое время и накопив силы и средства, Писистрат вернулся в Афины с помощью оружия. Возможно, в его отсутствие Алкмеониды играли одну из ведущих ролей в управлении государством, но по возвращении тирана им пришлось покинуть Аттику (Her., I, 64), отправившись в свое второе изгнание около 546/45 г. до н. э.[78]

Следующий раз Геродот упоминает об Алкмеонидах уже в шестой книге своего труда в связи с той ролью, которую они сыграли в освобождении Афин от тирании. Согласно Геродоту и Аристотелю, «все время правления тиранов Алкмеониды провели в изгнании» (Her., VI, 123), и «как ни пытались изгнанники, среди которых первое место занимали Алкмеониды, своими собственными силами добиться возвращения, они не могли этого сделать и всякий раз терпели неудачу. Все их попытки оставались тщетными» (Ath. pol., 19,3). Но недавние археологические находки проливают новый свет на историю Алкмеонидов во время тирании Писистрата и Писистратидов и корректируют сообщения письменных источников.

Клисфен — архонт 525/524 г.

В 1936 г. на афинской агоре были найдены обломки надписи, выполненной на пентеликонском мраморе, которую специалисты классифицируют как список афинских архонтов-эпонимов[79]. После проведенной реконструкции текста (если, конечно, она верна) на одном из фрагментов читаются одно за другим имена Гиппия, Клисфена, Мильтиада, Каллиада, Писистрата. Большинство исследователей считает, что упомянутый здесь Клисфен — знаменитый законодатель, принадлежащий к роду Алкмеонидов[80].

Известно, что Мильтиад был архонтом в 524/523 году (Dion. Hal., VII, 3), следовательно, архонтство Клисфена приходится на 525/524 г. до н. э. В связи с этим возникают трудности, как согласовать свидетельства Геродота и Аристотеля с новооткрытой надписью, ибо 525/524 г. — время правления в Афинах Гиппия (Писистрат умер в 528/527 г.).

Можно предположить, что свидетельство Геродота не полностью отражает события, произошедшие с Алкмеонидами во время тирании в Афинах; на наш взгляд, они примирились с Писистратом и вернулись на родину в какой-то момент до 525/524 г. В качестве поводов к такому возвращению можно рассмотреть несколько вариантов.

Один из них дает текст схолий к «Облакам» Аристофана, который, поясняя встретившееся в 64 стихе имя Ксантиппа, сообщает следующее: «Ксантипп был отцом Перикла, который происходил из рода Алкмеонидов. Жена  [Ксантиппа] чванилась своим дядей Мегаклом, трижды победившим на Олимпийских состязаниях и за свою беговую конюшню вернувшимся из изгнания.  [Изгнал же его Писистрат, но и призвал назад, уступившего ему право быть провозглашенным победителем] (Schol. in Aristoph. Nubes, 64,пер. С. Я. Лурье[81] с нашими изменениями).

В связи с этим отрывком возникает вопрос, каковы были достижения Алкмеонидов на общегреческих спортивных соревнованиях.

Олимпийская победа Алкмеона в 592 г. до н. э. уже была отмечена нами; добавим лишь, что, по сообщению Исократа (XVI, 25), «Алкмеон первым из наших граждан победил на Олимпийских играх в состязании парных колесниц». Затем, если верить тексту схолий, победы в Олимпии одерживал сын Алкмеона Мегакл. Точные даты этих побед неизвестны, можно только предположить из контекста, что они произошли во время изгнания Алкмеонидов и до 528/527 г. (смерти Писистрата). Однако в трех Олимпийских победах Мегакла можно с большой долей основания усмотреть кальку с сообщения более раннего автора о другом лице: дело в том, что три победы в Олимпии одержал и Кимон из рода Филаидов (Her., VI, 103). О них мы поговорим ниже, в главе, посвященной этому роду, пока же отметим поразительное сходство сообщений Геродота о Кимоне и схолий к Аристофану о Мегакле: по Геродоту, которому в данном случае нет оснований не доверять, Кимон, находясь в изгнании, победил на двух Олимпиадах и позволил провозгласить победителем Писистрата, за что и был возвращен тираном в Афины. После этого он стал олимпиоником в третий раз, но был убит Писистратидами.

Надо отметить, что такое совпадение в источниках вызывает недоверие ряда современных исследователей, и сообщение схолий отвергается как недостоверное[82]. Такому скептическому отношению способствует и VII Пифийская ода Пиндара, посвященная победе Мегакла Младшего, сына Гиппократа, опять же в состязании колесниц, на Пифийских играх в 486 г.[83] Пиндар славит Мегакла и его предков, «конный род могучих Алкмеонидов»:

Влекут меня пять истмийских побед

И та, олимпийская, отменная перед Зевсом,

И эти две, что при Кирре, -

Твои и твоих отцов победы, Мегакл!

(Pind. Pyth., VII).

Из оды не совсем ясно, кому принадлежат перечисленные победы на различных состязаниях — одному Мегаклу или роду Алкмеонидов в целом. С. Я. Лурье на основании анализа текста считает, что перечисленные Пиндаром в этой оде победы, в том числе и олимпийская, — это заслуги одного Мегакла Младшего. Ибо если допустить, что под олимпийской подразумевается победа Алкмеона, известная из Геродота и Исократа, то получается, что «славнейший в Афинах род Алкмеонидов, известный до конца V в. своей замечательной конюшней, за более чем сто лет (с 591 по 487) не одержал ни одной победы в Олимпии и только одну на Пифийских состязаниях, несмотря на теснейшие связи Алкмеонидов с Дельфийским храмом, а в то же время один Кимон одержал три победы в Олимпии»[84].

Однако текст Пиндара, подвергнутый такой интерпретации С. Я. Лурье, вполне можно рассматривать как восхваление одного Мегакла, тем более что другие источники, кроме вызывающих сомнения схолий, не говорят больше об Олимпийских победах Алкмеонидов архаического периода, хотя такой значимый факт должен был быть отмечен традицией.

В конечном счете, нам кажется, что необязательно использовать не совсем достоверную традицию, а может быть, просто ошибку схолиаста для объяснения причины возвращения Алкмеонидов в Афины, тем более, что есть еще один вариант объяснения этого обстоятельства. Фукидид (VI, 54,5–6) сообщает, что Писистратиды, по приходе к власти, первоначально смягчили тиранию, и на этой волне Алкмеониды могли вернуться, а Клисфен, в знак примирения и добрых отношений рода с новыми тиранами, мог стать архонтом.

Трудно сказать, почему Геродот, а за ним и другие источники умалчивают о столь важном факте, как архонтство Клисфена в 525/524 г., которое могло произойти только в случае примирения будущего реформатора с Писистратидами. Возможно, историк просто не знал о нем, или же частично черпал сведения об Алкмеонидах из сформированной ими самими традиции, где они предстают изначальными противниками тиранов[85].

Нам представляется, что архонтство Клисфена (впрочем, как и Мильтиада) указывает на примирение Алкмеонидов с правившими в Афинах Писистратидами, на создавшийся тогда баланс сил и компромисс между тиранами и видными аристократическими семьями[86]. Однако это равновесие было нарушено убийством Гиппарха в 514 г., за чем последовало ужесточение тирании Гиппия (Aristot. Ath. pol., 19,1).

Принимая во внимание археологический материал, нельзя забывать, что первичные и самые важные сведения поступают из литературных источников, которые в один голос говорят, что именно Алкмеониды во главе с Клисфеном возглавили борьбу с тиранами и в конечном итоге изгнали Писистратидов из Афин (Her., V, 62; Aristot. Ath. pol., 19,3; Isocr., ХVI, 26–27). Поэтому мы не можем согласиться с В. М. Строгецким, который, разделяя Алкмеонидов на тех, кто не шел на компромисс с Писистратидами и оставался в изгнании до конца их правления, и тех, кто примирился с тиранами и вернулся в Афины, проявлением чего стало архонтство Клисфена в 525/524 г., считает, что последний больше не был изгнан, пробыл в Афинах вплоть до падения тирании и не руководил Алкмеонидами при освобождении Аттики[87]. Более приемлемой нам кажется позиция Б. Меритта, первого издателя найденного списка архонтов, который считает, что Алкмеониды во главе с Клисфеном были вновь изгнаны Гиппием после убийства Гиппарха и затем участвовали в битве при Липсидрии и способствовали падению тирании в Афинах[88]. Такая версия полностью подтверждается сообщениями источников: текст схолий к Элию Аристиду сообщает следующее. «Когда был убит сын Писистрата Гиппарх, его брат Гиппий стал сурово править афинянами. Алкмеониды, не вынеся его насилия, ушли из Аттики; среди них был и Клисфен <…>» (Schol. in Arist. Panath., 120, 6,пер. наш).

Это известие не нуждается в особых комментариях, ибо с предельной ясностью называет причину, по которой Алкмеониды покинули Афины (суровое правление Гиппия после убийства Гиппарха) и указывает на то, что Клисфен был в Афинах до 514 г., так как ушел из Аттики вместе с Алкмеонидами.

Таким образом, судьба Алкмеонидов во время правления Писистрата и Писистратидов представляется нам следующей: когда тиран окончательно захватил власть в Афинах около 546 г. до н. э.[89], Алкмеониды ушли в изгнание, но вернулись после смерти Писистрата. Клисфен, будучи, по-видимому, лояльным к Писистратидам, занял в 525/524 г. пост архонта, но был вынужден оставить Афины вместе с другими членами своего рода после убийства Гиппарха, так как Гиппий, вероятно, стал относиться к представителям этой известной аристократической семьи с еще большим недоверием и подозрением, и их пребывание в Аттике стало невозможным.

Освобождение Афин от тирании

У Геродота (У, 62) и Аристотеля (Ath. pol., 19,3) есть указания на то, что Алкмеониды вместе с другими изгнанниками пытались силой оружия освободить Афины от тиранов.»… Они укрепили в самой стране местечко Липсидрий на Парфене, и туда собрались некоторые из жителей города; однако они были выбиты оттуда тиранами» (Ath. pol., 19,3). Это событие, произошедшее, скорее всего, вскоре после 514 г. до н. э., оставило печальный след в истории афинской аристократии. Аристотель цитирует сколий, сложенный в память погибших (ibid.):

Ах, Липсидрий, ах, друзей предатель!

Ты таких воителей отважных

Погубил там — знать-то всю какую!

Впрямь они там род свой оправдали.

После такого поражения Алкмеониды, возглавившие борьбу с Гиппием, решили прибегнуть к помощи Спарты, использовав для воздействия на нее Дельфийский оракул.

Алкмеониды и Дельфы

Дружеские отношения между Алкмеонидами и Дельфами установились, как мы полагаем, еще в начале VI в. до н. э.: Алкмеон возглавлял выступивших на защиту Дельф афинян, Аполлон же мог даровать очищение роду, отягченному преступлением[90].

После неудачи при Липсидрии Алкмеониды взяли на себя подряд по постройке храма в Дельфах: старый храм сгорел в 548/47 г. (Paus., X, 5,13)[91].

Геродот так описывает строительство храма Алкмеонидами: «Так как они были богатым и уже издревле уважаемым родом, то и воздвигли храм, еще более великолепный, чем предполагалось по замыслу. Хотя по договору они должны были строить храм из известкового туфа, но они соорудили фасад из паросского мрамора. Итак, по рассказам афинян, Алкмеониды во время пребывания в Дельфах подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракул, по частному ли делу или от имени государства, возвещала им  [волю божества] освободить Афины» (Her., V, 62–63). Пифию, опять же по свидетельству Геродота (V, 66), подкупил Клисфен, что лишний раз подтверждает то, что он был изгнан из Афин и принимал участие в их освобождении.

Аристотель тоже пишет о строительстве нового храма Алкмеонидами, хотя акцент у него поставлен по-иному: «…они взяли на откуп постройку храма в Дельфах; отсюда-то и явилось у них достаточно денег, для того чтобы призвать на помощь лаконцев. А Пифия постоянно объявляла лакедемонянам, когда они вопрошали оракул, что надо освободить Афины. Кончилось дело тем, что она склонила к этому спартанцев, хотя Писистратиды были с ними в отношениях гостеприимства» (Ath. pol., 19,4).

Похожую версию мы находим у Филохора, которого цитирует схолиаст Пиндара. Он также указывает, что Алкмеониды взялись построить Дельфийский храм и, «взяв деньги и собрав  [военную] силу, выступили против Писистратидов и, победив, <…> выстроили храм богу, <…> как обещали раньше» (Schol. Pind. Pyth., VII, 9, пер. наш).

Итак, освобождение Афин от тирании, в представлении самих афинян, было неразрывно связано с Алкмеонидами и с их дельфийскими делами: на это указывает и Демосфен, отмечая в своей речи то самое важное, что известно про Алкмеонидов. «Есть сведения, — пишет он, что их  [Алкмеонидов] изгнали тираны за политическую деятельность в пользу народа, после чего они, заняв деньги в Дельфах, освободили наше государство и изгнали сыновей Писистрата» (Demosth., XXI, 144).

Согласно Аристотелю и Филохору, именно строительство храма дало Алкмеонидам средства получить помощь спартанцев, а все это предприятие в изображении данных авторов носит характер удачной денежной операции: получив деньги на постройку, Алкмеониды первоначально использовали их не по назначению, но затем, после изгнания тиранов, исполнили свое обещание и выстроили храм. Описание же Геродота, на первый взгляд, представляет это строительство скорее как исполнение литургии: получив от амфиктионов подряд, они, благодаря своему богатству, выполнили обещанное даже «с превышением плана». Однако в другом месте Геродот более подробно останавливается на самом механизме подряда. «Когда амфиктионы за 300 талантов отдали подряд на строительство нового дельфийского храма <…>, то четвертую часть денег за подряд пришлось уплатить дельфийцам. Тогда дельфийцы стали ходить по городам и собирать пожертвования…» (Her., II, 180). Таким образом, в Дельфах существовала значительная сумма, которая поступала в распоряжение получившего подряд, то есть, по-видимому, предложившего наилучшую смету строительства. Однако получить его мог далеко не всякий: для этого нужно было обладать немалым влиянием и собственными средствами, которые зачастую тоже шли в ход[92]. В особенности это касалось реконструкции такой общеэллинской святыни, как Дельфийский храм; Алкмеониды справедливо рассчитывали, что это предприятие поднимет их престиж и подчеркнет могущество и богатство[93], которые, в свою очередь, и помогут им получить подряд на строительство храма.

Но нам не кажется правильным сводить планы Алкмеонидов относительно Дельф к удовлетворению их чувства тщеславия или обычному мошенничеству с полученными средствами. Пребывание в Дельфах и тесный контакт со жречеством давало им неизмеримо большее — возможность использовать авторитет оракула в своих целях, чем они и не преминули воспользоваться. Геродот прямо пишет, что они подкупили Пифию, Аристотель лишь упоминает, что она постоянно побуждала спартанцев освободить Афины от тиранов, но из контекста ясно, что такое прорицание давалось под влиянием Алкмеонидов. Их расчет полностью оправдал себя: повинуясь требованию божества, спартанцы в конце концов исполнили его волю, Дельфийский храм был отстроен с особой пышностью, а авторитет Алкмеонидов среди греков укреплен.

Иного решения этой проблемы просто не существовало: во-первых, было опасно использовать «священные» деньги не по назначению — этим можно навлечь на себя гнев Аполлона, — а во-вторых, как нам кажется, в конце VI в. до н. э. было еще невозможно с помощью денег подкупить спартанскую армию во главе с царями и эфорами, чтобы они выступили в поход против афинских тиранов.

Помощь Спарты в изгнании тиранов

Мы не будем подробно останавливаться на освобождении Афин, наметим лишь канву событий, подробно изложенных у Геродота и в «Афинской политии» Аристотеля.

Спартанцы откликнулись на увещания Пифии и послали в Аттику на кораблях войско во главе с Анхимолием. Но Гиппий, призвав на помощь фессалийскую конницу, разбил спартанцев; сам Анхимолий погиб, а оставшиеся в живых воины были оттеснены к кораблям (Her., V, 63; Aristot. Ath. pol., 19,5). Раздраженные этой неудачей лакедемоняне послали в Аттику другое войско, на этот раз более многочисленное, во главе с царем Клеоменом, который повел его по суше. В пределах Аттики их также встретила фессалийская конница, но на этот раз была разбита. Клеомен же вместе с афинянами, заняв город, стал осаждать тиранов, которые заперлись в Пеласгических стенах, древнем бастионе западной части Акрополя (Her., V, 64; Aristot. Ath. pol., 19,5). Взять крепость было бы трудно — осажденные запаслись продовольствием и питьевой водой — но помог случай: при попытке к бегству были захвачены сыновья Писистратидов. Тиранам пришлось сдаться и в пятидневный срок покинуть Афины. Так пала тирания, а на политическую арену выступили новые силы, среди которых видное место вновь заняли Алкмеониды.

Характеризуя Алкмеонидов VI в., надо отметить, что проводимая ими политика не подпадает под однозначную оценку Геродота, считавшего их ненавистниками тиранов и тирании (Her., VI, 121; 123). Признавая заслуги этого рода в освобождении Афин от тирании и в борьбе с Писистратом и Писистратидами, следует помнить, что мотивы такого поведения часто находились в области не принципиальных соображений блага народа и государства (например, Исократ отмечал, что Алкмеонидам было невыносимо «видеть своих сограждан в рабстве» (Isocr., ХVI, 25)), а личной выгоды. Сюда можно отнести и попытку Мегакла договориться с Писистратом, выдав за него дочь, и возвращение Алкмеонидов в правление Писистратидов, и архонтство Клисфена. Однако, в конечном итоге, в деятельности этого рода отчетливо проступает их собственная линия, которая отличает их от представителей других аристократических семей. Потерпев неудачу в попытках вступить в союз с тиранами, Алкмеониды сделали ставку на борьбу с ними, что в конечном итоге позволило Геродоту (исходя из традиции самих Алкмеонидов) говорить об их антитиранической направленности. К роду Алкмеонидов принадлежал знаменитый законодатель Клисфен, чьи реформы окончательно оформили демократический строй в Афинах. Но его деятельность, как мы увидим ниже, все же подтверждает возможность отступления от общей линии, декларированной Алкмеонидами.

Глава 2

Алкмеониды и демократия

Приход Клисфена к власти

Борьба с Исагором и обращение к народу

После падения тирании в Афинах вновь началась смута: за власть боролись Алкмеонид Клисфен, сын Мегакла, и Исагор, сын Тисандра. Основным источником при рассмотрении этой борьбы, а затем и спартанского вторжения является Геродот, подробно описавший события смуты и военные действия. Аристотель в данном случае дополняет Геродота, хотя, как может показаться, не во всем с ним соглашается.

Характеризуя Исагора, Геродот затрудняется назвать его предков и лишь замечает, что «его родичи приносят жертвы Зевсу Карийскому» (Her., V, 66). Некоторые современные исследователи предполагают, что Исагор мог принадлежать к роду Филаидов, так как имя отца Исагора — Тисандр — встречается в этом семействе[94]. В таком случае, борьбу Клисфена с Исагором можно было бы рассматривать как противостояние этих двух влиятельных родов[95]. Но в источниках род Исагора не указан, и попытки определить его остаются лишь гипотезами[96]. Нам представляется более обоснованным говорить в данном случае о столкновении не двух родов, а двух выдающихся личностей. Разумеется, и Клисфена, и Исагора поддерживали сородичи и «друзья»[97], но в сообщениях древних авторов в первую очередь отражена борьба лидеров.

Характеризуя Исагора, Аристотель называет его «другом тиранов» (Ath. pol., 20, 1). Из этого эпитета, казалось бы, напрямую следует, что Исагор принадлежал к числу аристократов, примирившихся с тиранами, стоящих на их стороне и готовых протянуть им руку помощи[98]. Однако мы склонны трактовать слова Аристотеля несколько по-иному. Скорее всего, Исагор во время правления Писистрата и Писистратидов оставался в Афинах После падения тирании он мог выступить за восстановление аристократического типа правления[99], которое сохранило бы аристократам все их привилегии и закрепило ведущее положение в стране. Но существовала и другая группа аристократов — покинувшие родину во время тирании изгнанники, возглавляемые Клисфеном, которые также претендовали на то, чтобы занять достойное место в Афинах, освобожденных при их активном участии. Вполне вероятно, что и те, и другие первоначально придерживались примерно одинаковых взглядов на дальнейшее развитие своего полиса, причем каждый из двух лидеров видел себя во главе государства и не был склонен к тому, чтобы уступить сопернику или пойти на компромисс.

Как известно, Клисфен в конечном итоге одержал победу в этой весьма сложной для него борьбе, а Исагор был вынужден покинуть Афины. Можно предположить, что Клисфен использовал против Исагора тот факт, что он был в Афинах во время правления Писистратидов, и вернувшиеся изгнанники обвинили его в помощи тиранам[100], или такое обвинение (с помощью которого Клисфен придавал вес своим действиям) появилось уже после поражения Исагора и вошло в традицию Алкмеонидов, переданную Аристотелем[101].

Но борьба с Исагором сперва не увенчалась для Клисфена успехом, он был побежден своим противником (Her., V, 66; Aristot. Ath. pol., 20, 1), и Исагор стал архонтом в 509/508 г. (Dion. Hal., I, 74,6; V, 1,1). Возможно, победа была обусловлена тем, что Исагор не покидал Афины и не потерял связей в городе, что могло произойти с Клисфеном и другими изгнанниками.

У Аристотеля есть указания на то, что «после низвержения тиранов афиняне произвели пересмотр гражданских списков, так как многие пользовались гражданскими правами незаконно» (Ath. pol., 13,5). Историк считает эту меру обусловленной тем, что к Писистрату в свое время примкнули люди нечистого происхождения (ibid.). Вероятно, они получили гражданские права во время правления тиранов, а «чистку» гражданского состава провел Исагор, что могло вызвать недовольство народа и привлечь его на сторону Клисфена[102]. Х. Т. Уэйд-Джери считает, что эти люди были вновь внесены в списки граждан во время проведения Клисфеном своих реформ[103].

О последующих событиях источники сообщают следующим образом. «Клисфен потерпел поражение, — пишет Геродот, — и стал заискивать перед простым народом. После этого он заменил четыре филы, на которые делились афинские граждане, десятью новыми» (Her., V, 66). Затем Геродот описывает подобную реформу Клисфена Сикионского, которую и скопировал его внук Клисфен Афинский (Her., V, 67–69). «Теперь, когда народ был на стороне Клисфена, он был гораздо сильнее своих противников. Исагор же на этот раз был побежден и со своей стороны придумал вот что. Он призвал на помощь лакедемонянина Клеомена, который был его гостеприимцем со времени осады Писистратидов. <…> И вот Клеомен вначале отправил в Афины глашатая с требованием изгнать Клисфена и вместе с ним много других афинян, над которыми, как он считал, «тяготела скверна». Это все он сделал по наущению Исагора» (Her., V, 69–70). Клисфен бежал из города, но Клеомен все же пришел в Афины с небольшим отрядом и «изгнал из города 700 семейств, запятнанных скверной, по указанию Исагора». Затем была сделана попытка «распустить Совет и отдать всю власть в руки 300 приверженцев Исагора». Однако Клеомену не удалось исполнить свой замысел: Совет оказал сопротивление, на его защиту поднялся народ. Клеомен, Исагор и их приверженцы захватили Акрополь и были осаждены там народом в течение двух дней. На третий день, по соглашению, лакедемоняне с Клеоменом должны были покинуть страну, Исагор ушел вместе с ними, а сторонники Исагора были казнены. После этого Клисфен и 700 изгнанных семей были возвращены (Her., V, 72–73). Далее Геродот описывает военные действия лакедемонян и их союзников в Аттике, больше уже не возвращаясь к реформам Клисфена. О содержании реформ мы узнаем из повествования Аристотеля, который подробно их разобрал. Но перипетии политической борьбы описаны им довольно сжато.

«Побежденный гетериями[104], Клисфен привлек на свою сторону народ, обещая предоставить народной массе политические права. Тогда Исагор, видя ослабление своих сил, снова пригласил Клеомена, который был с ним в отношениях гостеприимства, и убедил его принять участие в «изгнании скверны» под тем предлогом, что Алкмеониды считались принадлежащими к числу оскверненных» (Aristot. Ath. pol., 20, 1–2). Далее текст «Афинской политии» почти дословно соответствует сообщению Геродота, расходясь с ним лишь в рассказе о судьбе сторонников Клеомена и Исагора: они не были казнены, а все благополучно покинули Акрополь (Ath. pol., 20, 3)[105]. После этого Аристотель подробно описывает реформы Клисфена, отмечая, что он начал их «на четвертом году после низвержения тиранов, при архонте Исагоре» (Ath. pol., 21,1).

Сообщения Геродота и Аристотеля поднимают ряд проблем, имеющих принципиальное значение для понимания дальнейшего хода афинской истории. Ключевым моментом здесь является, на первый взгляд, не совсем понятное обращение аристократа Клисфена к демосу с предложением реформы общества, которая, как известно, усилила власть афинского народа и постепенно положила конец влиянию аристократии.

Клисфен, по словам Аристотеля, «привлек на свою сторону народ, обещая предоставить народной массе политические права» (Ath. pol., 20, 1). Говоря о чрезвычайной важности этого шага, Э. Д. Фролов отмечает два основных момента: во-первых, не столько изначально демократические устремления Клисфена, сколько более частная причина — борьба с сильным противником — побудила его обратиться к народу и провести реформы[106]; во-вторых, необходимость обращения к народу как к единственной силе, «без опоры на которую любое политическое выступление обречено на провал»[107]. Никто не знает, как сложилась бы судьба Афин и демократических реформ, победи Клисфен сразу в борьбе с Исагором. Так что реформы, в какой-то степени, были обусловлены именно первым поражением Клисфена в этой борьбе, в результате которого он обратился к демосу как к возможному союзнику. Честолюбивое стремление быть первым привело, в результате, к реформе, окончательно оформившей демократический строй в Афинах. «Впрочем, при более пристальном рассмотрении хода исторического развития убеждаешься, что доля объективной заданности в действиях Клисфена была даже большей, чем это представляется с первого взгляда. Ведь если его выступление и в самом деле находилось под воздействием личного честолюбия, стимулированного свержением тирании, то ход борьбы и ее конечный результат всецело уже определялись той решающей ролью, которую с высвобождением из-под опеки тирании стал играть в политической жизни демос <…>. Если при Солоне демос является только одной из борющихся групп, то теперь, в конце VI века, после нивелирующей работы, проделанной тиранией, он остался единственной общественной силой, без опоры на которую любое политическое выступление было обречено на провал. Если Клисфен стремился к подлинному успеху, — а он был достаточно прозорлив, чтобы отличить прочный успех от скоротечного, — то его обращение к народу было предопределено»[108].

Некоторые ученые также отмечают, что демос за время тирании сильно изменился[109], и что обращение Клисфена к народу — урок, который он получил у тиранов[110].

Личный конфликт Исагора и Клисфена имел весьма далеко идущие последствия: он послужил катализатором демократических реформ, которые затронули основы аристократического общества и изменили его структуру, отдав в руки демоса основные рычаги власти.

Хронология борьбы Клисфена с Исагором и проведения реформ

Прежде чем перейти к рассмотрению самих реформ, остановимся на проблеме, к которой обращались многие исследователи реформ Клисфена — проблеме хронологии. Она заключается в том, что в описании хода политической борьбы Клисфена и Исагора у Геродота и Аристотеля можно усмотреть противоречие. По Геродоту (V, 66; 69–70), Клисфен проводил свои реформы в разгар борьбы с Исагором, до обращения последнего к Спарте, и они (по крайней мере, реформа фил) предшествовали окончательной победе Клисфена. Аристотель же в своем повествовании делает различие между первоначальными обещаниями Клисфена, которые и привлекли народ на его сторону, и проведением самих реформ уже после изгнания спартанцев и Исагора (Ath. pol., 20–21).

Мнения ученых на этот счет тоже разделились. Одни пишут о безусловной правоте более раннего автора и считают, что Аристотель следует за Геродотом, вставляя реформы в канву повествования словами apodidous toi plethei thn politeian (Ath. pol., 20, 1), но подробно излагает их ниже, чтобы не прерывать описание политических событий [111]. Другие отдают предпочтение Аристотелю, но при этом отмечают, что отличия между его версией событий и изложением Геродота не так велики, как кажется. Так, В. П. Бузескул отмечает: «Клисфен мог выступить со своими планами еще среди борьбы, раньше окончательного торжества над соперником, но тогда во всяком случае было не до их осуществления, — на это не было времени, и возможность провести задуманные реформы настала лишь тогда, когда Исагор был окончательно побежден»[112].

Х. Т. Уэйд-Джери делает предположение о том, что Клисфен провел свои законы через народное собрание, причем еще во время борьбы с Исагором, но они вошли в силу только после изгнания Клеомена, так как для их внедрения требовалось время[113]. К.А.Хигнетт считает упоминание реформ Геродотом предвосхищением событий, вместо которого Аристотель правильно пишет лишь о внесенных Клисфеном (и, вероятно, одобренных народом) предложениях[114].

Действительно, кажется более вероятным, что проведение таких масштабных мероприятий, какими были реформы, стало возможным лишь после прекращения смуты и изгнания интервентов, но чтобы победить Исагора, Клисфен должен был предложить свой план преобразований и этим привлечь к себе народ.

Аристотель пишет, что реформы начались при архонте Исагоре (Ath. pol., 21,1). Это сообщение можно расценивать по-разному: что Аристотель под началом реформ понимает их предложение народу, или что их стали проводить уже после изгнания Исагора, но в год его архонтства, который и продолжал называться по его имени.

Однако мы располагаем еще одним свидетельством о времени проведения реформ. Поллукс сообщает, что архонтом был Алкмеон, когда афинских фил стало десять (Poll. Onomast., VIII, 110). В данном случае наиболее приемлемым нам кажется объяснение Т. Каду, данное в его работе, посвященной афинским архонтам. Он полагает, что реформы были предложены Клисфеном и одобрены народом в 508/507 г., когда архонтом был Исагор, но полностью они стали действовать лишь на следующий год. Вполне вероятно, что Алкмеон (возможно, родственник Клисфена, поддерживающий его нововведения) стал архонтом на 507/506 год, первый год нового режима[115].

Относительно официальной должности, которую занимал Клисфен, традиция не сохранила никаких сведений. Аристотель только упоминает, что «когда народ взял в свои руки управление, Клисфен стал вождем и простатом народа» (Ath. pol., 20, 4), а реформы он начал, «находясь во главе народной партии (tou plethous prostekos)» (Ath. pol., 12,1)[116].

Спартанское вторжение и победа Клисфена

Вернемся ненадолго к событиям, связанным со спартанским вторжением в Аттику. Исагор обратился за помощью в Спарту после заключения Клисфеном союза с народом и, вследствие этого, ослабления его собственной позиции. Царь Клеомен содействовал освобождению Афин от тирании, к тому же, согласно традиции (Her., V, 70; Aristot. Ath. pol., 20, 2), он состоял с Исагором в отношениях гостеприимства. Но у лакедемонян был, вероятно, и другой повод для интервенции: изгоняя из Афин тиранов, Спарта не могла сочувствовать усилению в них демократии[117]; возможно, в ее планы входило установление контроля над Аттикой путем учреждения там олигархии[118], так что приглашение Исагора было ей выгодно. П. Левек и П. Видаль-Накэ отмечают, что эта помощь Клеомена Исагору была первым идеологическим конфликтом между Афинами и Спартой, после чего Спарта начала играть роль «жандарма олигархов»[119].

И вот Клеомен, двинувшись на Аттику, через глашатая потребовал изгнать Клисфена и его приверженцев, «запятнанных скверной» (Her., V, 70). Родовое проклятие продолжало тяготеть над Алкмеонидами, и враги воспользовались им, чтобы нанести удар. Клисфен тайно бежал из города, а Клеомен, придя в Афины с небольшим отрядом, изгнал из города 700 оскверненных семейств. Затем спартанский царь попытался распустить Совет и отдать власть в руки Исагора и трехсот его приверженцев (Her., V, 70; Ath. pol., 20, 3).

Здесь опять же встает вопрос, какой Совет хотел распустить Клеомен: если придерживаться мнения о том, что государственное устройство было реформировано уже до спартанского вторжения, то это должен был быть новый Совет Пятисот. Но нам кажется более вероятным, что реформы были осуществлены позднее, и мы полагаем, что это был Совет Четырехсот, учрежденный Солоном и существовавший до реформ Клисфена[120].

Не совсем ясным является упоминание семисот изгнанных Клеоменом семейств (oikiai). П. Левек и П. Видаль-Накэ отождествляют их изгнание с исключением из списка граждан нечистых по происхождению (Ath. pol., 13,5) и отделяют его от изгнания собственно Алкмеонидов[121]. Однако Геродот, а вслед за ним и Аристотель определенно пишут, что изгнанные были enageis, запятнанные скверной. Уэйд-Джери полагает, что они принадлежали к партии Клисфена, и Исагор данным актом решил эту партию обезглавить. Чрезмерной может показаться и сама цифра — 700 семей, являющиеся потомками участников Килоновой смуты[122]. Но, с другой стороны, возможно, это были и не одни Алкмеониды, да и после убиения сподвижников Килона прошло около 120 лет, причем «скверна» передавалась и по мужской, и по женской линии (в середине IV в. до н. э. спартанцы будут требовать изгнания Перикла как причастного к этому святотатству, хотя он был Алкмеонидом со стороны матери — Thuc., I, 127)[123]. Сказать что-либо более определенное по этому поводу трудно из-за недостатка сведений, предоставляемых источниками.

Как известно (Her., V, 72–73; Aristot. Ath. pol., 20, 3), вторжение спартанцев закончилось неудачно: они были изгнаны вместе с Исагором, Клисфен возвратился в Афины и тогда, как кажется, и начал проводить свои реформы.

Посольство в Персию

Но дело Спарты еще не было проиграно: ведь Клеомен был побежден, придя лишь с небольшим отрядом, и если бы Спарта переправила через Истм сильное войско, Аттика вряд ли смогла противостоять нашествию[124]. Афиняне это понимали и «были убеждены, что предстоит война с Клеоменом и лакедемонянами» (Her., V, 73). Столкнувшись с такой опасностью и не найдя союзников в Греции, афиняне отправили посольство в Сарды для заключения союза с персами. Сатрап Артаферн обещал заключить союз, если афиняне «дадут царю землю и воду», то есть при условии подчинения Персии. «Послы же, желая заключить союз, согласились, приняв это на свою ответственность. Впрочем, по возвращении на родину они подверглись суровому осуждению за эти самостоятельные действия» (ibid.).

В рассказе Геродота о посольстве в Персию ни слова не говорится о роли Клисфена в данном мероприятии. Историк мог умалчивать о причастности к этому самого Клисфена, так как после Греко-персидских войн такие действия считались позорными. Хотя в другом месте (Her., IV, 113; 121–124) он приводит слухи, далеко не лестные для Алкмеонидов, а именно о союзе с персами во время битвы при Марафоне. Тем не менее, отправление посольства в Сарды произошло, скорее всего, не без ведома Клисфена, который стоял тогда во главе государства. Е. Уолкер весьма подробно рассматривает этот вопрос и приходит к выводу, что обращение к Персии — результат политики Клисфена, который, зная заранее условия такого союза (тут Уолкер ссылается на связи Алкмеонидов с Сардами времен лидийских царей), все же предпочел подчинение Персии капитуляции перед Клеоменом. Послы же, действуя по указанию Клисфена, понесли потом наказание вместо него, как если бы действовали по своему усмотрению. Автор также обвиняет Клисфена в том, что он был первым человеком в Элладе, который подтолкнул Персию к вмешательству в греческие дела; Алкмеониды же в его интерпретации предстают партией проперсидской ориентации[125].

С Е. Уолкером полемизирует П. Клоше, справедливо отмечая, что когда посольство отправлялось в Сарды, Афины, во-первых, находились под угрозой нового вторжения со стороны Спарты и ее союзников, и, во-вторых, ничего еще не указывало на то, что Персия собирается завоевать Грецию. Тогда как несколькими годами позже, получив от Артаферна приказ принять назад Гиппия, афиняне наотрез отказались и «твердо решили открыто воевать с персами» (Her., V, 99). Что же касается взаимоотношений Клисфена с кланом Алкмеонидов, то П. Клоше считает, что политика Клисфена — это необязательно политика всего этого рода: нет доказательств, что даже если Клисфен и признал власть Персии, это было сделано с согласия всего или большей части рода (мнение о неоднородности Алкмеонидов разделяет и В. М. Строгецкий)[126]. Наконец, П. Клоше считает, что историей с посольством могли воспользоваться враги Клисфена, чтобы дискредитировать его, приписав преднамеренный замысел подчинить Афины Персии. Возможно также, что после этого Клисфен был вынужден отказаться от политической деятельности[127] (хотя есть мнение, что исчезновение Клисфена с политической арены обусловлено его смертью)[128].

Понятие «проперсидской партии» в данном случае развенчивает М. Мак Грегор, который полагает, что обращение к Персии было сделано по решению народа одновременно с постановлением о возвращении Клисфена и остальных изгнанных Клеоменом[129]. А. Хэндс отмечает, что мы не можем с точностью определить позицию Клисфена в вопросе отправления посольства, но можно утверждать следующее: по поводу союза с Персией мнения в Афинах разделились. Клисфен, являясь лидером государства, не мог не участвовать в этих дебатах. Его или критиковали за решение заключить союз с персами, или он сам противостоял такому постановлению, принятому народом[130], в любом случае. После возвращения послов в Афинах превалировало уже другое мнение, чем до их отправления. П. Левек и П. Видаль-Накэ считают обвинение Клисфена и вообще Алкмеонидов в следовании чужеземной, внеэллинской политике необоснованными[131].

Достаточно взвешенным выглядит предположение Дж. Холлэдэя о том, что послы вернулись с договором в тот момент, когда вторая экспедиция Клеомена уже окончилась провалом, и результат их миссии оказался бесполезным. Клисфен выступал за посольство, так как потерял бы больше всех, если бы Клеомен установил в Афинах олигархию или тиранию Исагора; он же внес это предложение в народное собрание, которое его одобрило. Причем от Персии в тот момент не ждали никакой угрозы и формальное подчинение ей казалось небольшой платой по сравнению с возможным правлением спартанцев и Исагора. Впрочем, остается не совсем ясным, хотели ли афиняне получить от Персии военную помощь, или само имя могущественного патрона должно было отвратить Спарту от повторного вторжения[132].

Со своей стороны отметим, что пассаж Геродота, являясь единственным упоминанием о посольстве в Персию, предоставляет исследователям широкое поле для различных, более или менее правдоподобных, предположений, но не дает ответа на вопросы ни о роли Клисфена в этом деле, ни о том, какие последствия имел (и имел ли) этот союз.

Военные действия в самой Греции разворачиваются следующим образом. Клеомен, собрав войска союзников со всего Пелопоннеса, вторгся в Аттику и дошел до Элевсина. В то же время с севера напали беотийцы и халкидяне; афиняне выступили против пелопоннесцев (Her., V, 74). Но среди союзников Спарты не было единства: сперва ушли коринфяне, отказавшись от дальнейшего участия в походе против дружественных Афин, а затем и Демарат, второй спартанский царь, после ухода которого армия распалась, и Клеомен был вынужден возвратиться в Спарту без успеха (Her., V, 75–76). После этого афиняне обратились против беотян и халкидян. Беотяне потерпели поражение на берегу Эврипа; в тот же день афиняне переправились на Эвбею и одержали победу над халкидянами. Вскоре после этого на Эвбею Афинами были выведены клерухии, и там обосновались афинские переселенцы (Her., V, 77).

Беотийцы же продолжали войну против Афин в союзе с Эгиной (Her., V, 79–81; 89), и эта война затянулась надолго. Клеомен еще раз пытался создать коалицию против Афин, но его старания ни к чему не привели (Her., V, 90–93). Афинская демократия, укрепленная реформами Клисфена и победами над внешним врагом, доказала свою жизнеспособность[133].

Реформы Клисфена и их влияние на афинскую аристократию

Реформы Клисфена — чрезвычайно значимый и объемный вопрос, отразить который полностью в рамках данной работы не представляется возможным. Поэтому мы коснемся его лишь вкратце, выделив основные и принципиально важные мероприятия, подробнее же остановимся на том влиянии, которое оказали проведенные Клисфеном реформы на афинскую аристократию.

Главным преобразованием Клисфена, на котором основывалась вся его реформа, было создание десяти новых фил вместо четырех старых, то есть новое территориальное деление Аттики. Геродот, кстати, замечает, что Клисфен произвел это преобразование, подражая своему деду, тирану Сикиона (Her., V, 67). Четыре старые филы, имевшие политическое значение и не затронутые реформой Солона, были и оставались оплотом аристократических родов; в филах преобладала знать и пользовалась там большим влиянием. Чтобы окончательно сломить прежнее могущество аристократии, Клисфен разрушил систему родовых фил, на которых и основывалось влияние этих родов[134]. Аристотель описывает это преобразование Клисфена так: «Он начал с того, что распределил всех граждан между десятью филами вместо четырех. Он хотел смешать их, чтоб большее число людей получило возможность участия в делах государства. Разделил же он не на двенадцать фил из того соображения, чтобы это деление не совпадало с существовавшим ранее делением на триттии: именно, в четырех филах было двенадцать триттий, так что в этом случае не удалось бы смешать народ» (Ath. pol., 21,2–3).

Клисфеновы филы не были сплошными территориями. «Кроме того, — продолжает Аристотель, — Клисфен разделили страну по демам на тридцать частей: десять взял из демов пригородных, десять — из демов прибрежной полосы, десять — из демов внутренней полосы. Назвав эти части триттиями, в каждую филу он назначил по жребию три триттии, так чтобы в состав каждой филы входили части из всех этих областей» (Ath. pol., 21,4). Этой мерой Клисфен, вероятно, хотел предотвратить обособление различных частей Аттики и развитие местных партий (ведь в Аттике незадолго до этого существовали партии, формировавшиеся на основе местных интересов — педиэи, паралии и диакрии). Теперь же каждая фила состояла из трех триттий, расположенных в трех разных районах Аттики: одна — в городском округе, другая — в центральной части страны, третья — в прибрежной полосе[135].

К. К. Зельин отмечает, что три региона, на которые делилась Аттика, после реформы Клисфена стали территориально отличаться от тех же регионов времени борьбы партий. Так, asty стало включать не только город, но и равнину вокруг Афин и часть побережья; Паралия выросла за счет побережья Педиэи и Диакрии, последняя же, некогда являясь опорной областью Писистрата, исчезла вовсе; новая область — Месогея — была составлена из внутренних частей страны, ранее принадлежавших Педиэе и Диакрии; Педиэя вошла в состав городских триттий, но в уменьшенном виде[136].

Собрав в одной филе людей из разных частей Аттики, у которых не было местных интересов, Клисфен «перемешал» население и унифицировал государство, а также устранил возможность повторного возникновения региональных партий. Важным является также и то, что сами Афины тоже делились между всеми филами, а не принадлежали к какой-нибудь одной, что не допускало преобладания города над остальными частями Аттики[137]. Есть также мнение, что реформа покончила и с политическим значением родового деления: большие знатные роды, принадлежавшие раньше к одной филе, раздробились, и совместная деятельность их членов была затруднена[138].

Новые филы были поставлены под покровительство десяти аттических героев; их имена изрекла Пифия, выбрав из ста предложенных. Так что реформа была проведена «как бы с ведома и при поддержке дельфийского оракула», что, по мнению В. П. Бузескула, служит еще одним доказательством тесной связи Клисфена (а в его лице — и Алкмеонидов) с Дельфами[139].

Дальнейшим подразделением фил и триттий стали демы, самые мелкие административно-политические единицы Аттики. По определению В. В. Латышева, дем — «это группа, состоящая из одного или нескольких местечек и деревень с принадлежавшими к ним землями и с населением, имевшим в них оседлость»[140]. Клисфен не создал демы из ничего, они существовали и раньше, но в новой системе они стали играть иную, более значимую, роль.

Гражданство стало теперь определяться не принадлежностью к роду, а местожительством в одном из демов. Граждане были равны между собой и приписаны к дему потомственно; при перемене места проживания гражданин продолжал числиться все в том же деме и обладал там всеми правами демота. У Аристотеля читаем: «Он  [Клисфен] заставил считаться демотами жителей каждого из демов, чтобы люди не выделяли новых граждан, называя их по отчеству, но чтобы публично называли по имени демов» (Ath. pol., 21,4). Однако обычай называть человека по дему не вытеснил патронимик (особенно у аристократов) еще долгое время и часто добавлялся к старому именованию[141]. Можно предположить, что в этом вопросе цель Клисфена не была достигнута, и старый обычай взял верх[142].

В приведенном выше отрывке Аристотель упоминает «новых граждан» (neopolitai), для лучшей адоптации которых и введено именование по демам. Под ними, вероятно, подразумеваются метеки, которым Клисфен предоставил права гражданства, усилив тем самым демократический элемент в обществе и приобретя новых сторонников [143]. Об этом узнаем из «Политики»: «В Афинах Клисфен после изгнания тиранов <…> вписал в филы многих иноземцев и рабов-метеков» (Aristot. Pol., III, 1,10, р.1275b 34–37). В другом месте этого же произведения Аристотель делает интересные замечания по поводу «крайней демократии», не упоминая, правда, имени Клисфена: «Чтобы установить эту демократию и придать силу народу, стоящие во главе нее обыкновенно привлекают в число граждан возможно большее количество людей и дают права гражданства не только законнорожденным, но и незаконнорожденным, и тем, у кого один из родителей — либо отец, либо мать — граждане» (Pol., VI, 2,9, p.1319b 6–12).

Вопрос о пополнении гражданского состава широко дискутируется в научной литературе[144], мы же не будем подробно на нем останавливаться, отметим только, что эта мера укрепляла демократическую партию и опору самого Клисфена и ослабляла позиции прочих аристократов, не имевших теперь правового преимущества перед остальными гражданами Аттики. Возможно, Клисфен создавал слой своей личной политической и социальной клиентелы, единоличным патроном которой он становился.

Возвращаясь к вопросу о демах, заметим, что названия им были даны, как сообщает Аристотель (Ath. pol., 21,5), по местечкам, в них расположенным, по именам основателей поселений, по занятиям жителей, каким-то местным особенностям, причем зачастую эти названия были в употреблении еще до реформы Клисфена[145]. Особую группу составляют демы, названные по именам родов, например, Бутады и Филаиды; к ним мы обратимся ниже.

Остальные реформы Клисфена основываются на введении десяти территориальных фил. В более демократическом духе преобразовываются государственные учреждения, вводятся новые должности. Так, Аристотель пишет, что Клисфен «установил Совет пятисот вместо четырехсот, по пятидесяти от каждой филы, а до тех пор было по сто» (Ath. pol., 21,3). Выборы членов Совета пятисот происходили по демам (Ath. pol., 62,1), так что в нем были представители всего демоса Аттики, и, благодаря большому количеству членов, были отражены господствующие в данное время в народе мнения и политические течения[146].

Однако в ряде современных работ прослеживается тенденция считать, что реформа Клисфена затронула аристократию вообще и Алкмеонидов в частности в меньшей степени, чем это казалось, например, Аристотелю, полагавшему, что Клисфен имел в виду прежде всего интересы народа (Ath. pol., 22,1). Некоторые исследователи даже считают, что реформа ставила Алкмеонидов в более выгодное, по сравнению с прочими родами, положение в новом государственном устройстве. Это мнение основывается на анализе территориальной реформы и ее соотношении с фактическим расселением аристократии.

На первый взгляд, как мы отмечали выше, территориальная реформа раздробила местные объединения и сделала невозможной, в рамках нового законодательства, совместную деятельность членов одного рода, так как они стали принадлежать к разным триттиям и филам. Так, например, земельные владения Алкмеонидов находились в демах Алопека, Агрила и Ксипет, которые после реформы оказались в трех новых филах, соответственно Антиохиде, Эрехтеиде и Кекропиде[147]. Примечателен тот факт, что все эти демы не относятся к Паралии, вождями которой Алкмеониды были в начале VI в., а, располагаясь вблизи города, принадлежат скорее к Педиэе[148].

К. К. Зельин, исследуя вопрос о расселении афинской аристократии, приходит к выводу, что почти вся аттическая знать, независимо от того, где были ее земельные владения, располагается в Афинах, которые становятся центром политической борьбы. «Где бы ни было первоначальное место обитания Алкмеонидов, они, как и другие знатные роды, уже давно осели на территории поблизости от города», — отмечает он[149]. Автор относит формирование этой «городской аристократии» ко времени борьбы трех партий после реформ Солона или даже к еще более раннему времени. Основываясь на анализе источников, он приходит к выводу, что первоначально термином astoi называлась аттическая знать, «осевшая в центральной долине Кефиса, хотя и происходившая из различных частей страны. Когда Геродот, Аристотель и Плутарх рассказывают о столкновении партий, то перед читателем рисуется картина борьбы в главном центре Аттики — Афинах. Вожди Педиэи, Паралии и Диакрии <…> действуют и, по-видимому, пребывают (пока их не изгоняют) в городе. В различные моменты борьбы они покидают Афины, собирают деньги и живую силу в тех или иных демах или за пределами Аттики, но с единственной целью вернуться в город и получить там власть. Если Писистрат и Филаиды владели землями около Браурона, а Алкмеониды около Пэонид, то все же ясно, что они давно переселились в город, тесно с ним связаны»[150].

П. Бикнелл пишет, что когда Клисфен приступил к осуществлению территориальной реформы, многие аристократы имели по крайней мере две «резиденции»: одну — на хоре, где были их наследственные владения, другую — вблизи asty?? Автор считает, что концентрация знати в Афинах могла быть искусственно создана Писистратом, ибо тирану было выгодно содержать ведущих аристократов под надзором, вдали от их местной клиентелы. При этом они продолжали получать доход со своих земель, и вскоре ощутили все преимущества пребывания в Афинах, в центре политической жизни[151].

Нельзя все же исключать возможность того, что в город переселялась лишь часть рода с его главой, другая же часть оставалась на прежнем месте. «Реформа Клисфена, прикреплявшая наследственно гражданина к тому дему, в котором он жил во время проведения реформы, фиксировала это расщепление», — считает К. К. Зельин[152]. П. Бикнелл же полагает, что аристократы, чьи наследственные владения были далеко от города, должны были выбрать, быть ли им записанными в их наследственном деме или в городском, и что такая запись в одном деме не исключала сохранения влияния в другом. Основываясь на любопытных остраконах из Керамика, на которых процарапаны имена людей с двойными демотиками (причем во всех случаях один дем находится вблизи от Афин, другой — в сельской местности), автор делает предположение, что еще в 480-х годах в глазах многих афинян аристократы ассоциировались с демом, где имели собственность, но не были официально записаны[153]. Сознание людей достаточно консервативно, и должно пройти некоторое время, чтобы установленный издревле порядок вещей (например, именование человека по отцу, а не по дему; возможно, и привычка связывать аристократов с их исконными территориями, а не с новым «местом прописки») сменился вновь заведенным.

П. Родс отмечает важность того, что asty, где проживали наиболее значимые в политике семьи, распределялось между всеми 10 филами[154]. Этот факт можно истолковать двояко: с одной стороны, это признак «смешения» народа, ведь в каждой филе были жители разных частей Аттики; с другой, аристократы, благодаря такому распределению, могли сохранить свое влияние во всех филах. Р. Сили даже считает, что Клисфен провел свои реформы не только для того, чтобы положить конец борьбе региональных партий (как это было при Писистрате), но и чтобы утвердить господство городской аристократии. Для подтверждения своей мысли автор указывает на то, что со времени Клисфена и до Пелопоннесской войны все политические деятели (кроме Фемистокла) принадлежали к демам городских триттий[155]. Однако это может указывать и на вовлечение аристократии в новый демократический порядок[156]. Она продолжала занимать ведущие позиции в государстве (будучи, естественно, ограничиваемой и направляемой волей народа), пока ее не сменили политики из народа, воспитанные демократией Перикла[157].

В отличие от Р. Сили, Д. Льюис указывает на несомненную антиаристократическую направленность преобразований Клисфена и подмечает некоторые интересные особенности территориальной реформы, а именно: название ряда демов по именам родов (Бутады, Филаиды и т. д.). Родовые имена давались более широкому образованию, и теперь, допустим, Бутадами были все жители дема, а не только члены рода, что ослабляло его влияние. Недаром род Бутадов переименовал себя в Этеобутадов («истинных Бутадов»), чтобы подчеркнуть свою прежнюю, родовую сущность. К Бутадам принадлежал Ликург, вождь педиэев, и, может быть, не случайно большинство патронимных названий демов после реформы стало концентрироваться в районе бывшей Педиэи[158].

Еще одним примером политики Клисфена по отношению к резиденциям знатных родов является переименование Браврона (на восточном побережье Аттики), из которого происходил Писистрат (Plut. Sol., 10), в дем Филаиды, хотя владения этого рода находились в деме Лакиады, недалеко от города. Установлено, что ни один из известных членов дема Филаиды не имел отношения к одноименному роду и не был с ним связан, а в деме Лакиады были земли Кимона, сына марафонского победителя Мильтиада (Aristot. Ath. pol., 27,3; Plut. Cim., 10)[159]. По-видимому, такое переименование основано на предании, согласно которому Филей, прародитель Филаидов, получив афинское гражданство в обмен на Саламин, поселился в Бравроне (Plut. Sol., 10).

Существует еще один, чрезвычайно важный, аспект общественной жизни, который затронула реформа. Это область традиционных культовых связей, на которых во многом основывалось влияние исконной аттической аристократии, и которые зачастую использовались ею в политических целях[160].

У Аристотеля содержатся два высказывания на данную тему. Одно относится непосредственно к Клисфену: «Роды, фратрии и жречества он предоставил всем иметь по отеческим законам», — читаем в «Афинской политии» (Ath. pol., 21,6). В «Политике» же даются более общие рекомендации по установлению и поддержанию демократии. По мнению Аристотеля, следует «частные святыни объединять в небольшое количество святынь общих, и вообще придумать так хитро, чтобы все граждане как можно больше перемешались между собой, а прежние соединения распались» (Pol., VI, 2,9 p.1319b 19–26).

Согласно первому свидетельству, Клисфен не разрушил религиозную структуру государства. Но, возможно, в данном случае в «Афинской политии» нашла отражение лишь буква закона, дух же преобразования скорее соответствовал пассажу из «Политики».

Многие современные исследователи отмечают, что Клисфен создал, наряду с уже существовавшей религиозной, иную, «светскую», структуру (в виде новых триттий и фил) и придал ей основную политическую значимость, лишив таким образом местные культовые объединению их прежнего авторитета[161]. Подтверждением тому может служить тенденция Клисфена (которую проследил в своей работе Д. Льюис) помещать в разные триттии и филы центры культов и территории, на которые распространялось их влияние. Религиозная общность теряла былое единство, а вследствие этого ослабевали и аристократические роды, курирующие данные культы и основывающие на них свое могущество[162]. Как было неоднократно замечено, Алкмеониды не связаны ни с одним из важных местных афинских культов[163], их влияние основывалось на богатстве и связях за пределами государства (в том числе и с дельфийским культом Аполлона)[164]. Исходя из этого, Д. Льюис пришел к выводу, что политика Клисфена по отношению к родовым культам была выгодна Алкмеонидам, которые не только ничего не потеряли из-за раздробления, но, оказавшись в трех новых филах, достаточно удачно вписались в созданную систему и имели в этих филах земельные владения, зависимых людей и влияние[165].

Однако приходится признать, что даже если Клисфен при проведении реформ и имел в виду интересы аристократии в целом или Алкмеонидов в частности (как это пытаются доказать П. Бикнелл и Д. Льюис), сама сущность его преобразований, направленная на «смешение» граждан и нивелировку гражданского коллектива, не оставляла в будущем аристократии шансов сохранить то положение которое она занимала прежде. Реформы Клисфена были необратимы, и знать постепенно начинает терять свои позиции.

В результате реформ Клисфена «государственный строй стал гораздо более демократичным, чем солоновский, — пишет Аристотель. — Это и понятно: законы Солона упразднила тирания, оставляя их без применения; между тем, издавая другие, новые законы, Клисфен имел в виду интересы народа. В их числе был и закон об остракизме» (Ath. pol., 22,1).

Клисфеновой демократии могла грозить в будущем опасность тирании. Чтобы твердо гарантировать существование нового строя, Клисфен ввел в Афинах «суд черепков» — остракизм. Смысл процедуры состоял в том, чтобы «посредством изгнания выдающихся людей подрезывать в корне их могущество» (Aristot. Pol., III, 8,4, р.1284а 35–37). Установлен же был остракизм «ввиду подозрения к людям, пользующимся влиянием, так как Писистрат из демагога сделался тираном» (Ath. pol., 22,3).

В нашу задачу не входит подробный разбор весьма обширной и включающей ряд спорных вопросов темы, каковой является остракизм, наметим лишь ее основные положения и ряд связанных с ней первостепенных проблем[166].

Порядок проведения остракизма был следующим. «В шестую пританию, кроме означенного, пританы ставят на голосование поднятием рук еще вопрос относительно остракизма — находят ли нужным проводить его или нет» (Aristot. Ath. pol., 43,5). В случае утвердительного ответа на этот предварительный вопрос происходила сама процедура, назначавшаяся на восьмую пританию (Philochor., FgrHist 328F 30). Площадь огораживалась досками, причем оставалось десять проходов, через которые входили по филам. Каждый нес в руке заранее заготовленный черепок с именем того, кого он хотел изгнать, повернув книзу написанное (ibid.; Plut. Arist., 7). Таким образом, голосование было тайное и прямое. За «внесением черепков» наблюдали архонты и члены Совета (Philochor., FgrHist 328F 30). После подачи черепков начинался их подсчет, и получивший против себя большинство голосов должен был в течение десяти дней уйти в изгнание на десять лет (Plut. Cim., 17; Nic., 11; Per., 10). При этом имущество его не конфисковывалось, он не подвергался бесчестию и ограничению в правах (Philochor., FgrHist 328F 30), лишь терял свое политическое влияние[167].

Спорным является вопрос, сколько именно голосов должно было быть подано против человека, чтобы тот ушел в изгнание. По свидетельству Филохора (Philochor., FgrHist 328F 30), это количество было не менее шести тысяч; Плутарх же (Arist., 7) пишет о шести тысячах как о количестве участников народного собрания, необходимом для правомочности его решения[168].

В источниках есть расхождения и в вопросе о времени создания остракизма. Аристотель называет творцом этого закона Клисфена (Ath. pol., 22,3), однако аттидограф Андротион отмечает, что остракизм не только был впервые применен после Марафонской битвы (в чем он сходится с Аристотелем), но и был тогда впервые издан (Androtion, FgrHist 324 F 6). Основываясь на этом, ряд западных ученых (например, Ю. Белох, Г. Берве, К. Хигнетт) отрицают факт издания этого закона Клисфеном[169]. Однако разница между сообщениями Андротиона и Аристотеля не так велика, как кажется, так как Андротион, возможно, опровергал распространенную версию о том, что остракизм установил Тесей и первым был с помощью него изгнан. Тогда слова об изгнании Гиппарха, сына Харма, посредством закона, «тогда впервые изданного», указывают на появление этого закона не в полулегендарные времена Тесея, а близкие к Марафонской битве[170].

В истории остракизма существует еще одно, на первый взгляд, странное обстоятельство. Клисфен, издавая закон об остракизме, по словам Аристотеля, имел в виду, главным образом, Гиппарха, сына Харма, одного из родственников Писистрата (Ath. pol., 22,4). Применен же был этот закон впервые (хотя и против того же лица) только через два года после марафонской битвы (Ath. pol., 22,3), то есть в 488/487 г. (на этот разрыв между принятием закона и его первым применением в первую очередь и указывают противники отнесения остракизма к блоку реформ Клисфена). Однако некоторые исследователи считают, что Гиппарх, сын Харма, вступил в сотрудничество с Клисфеном и был изгнан уже при изменении расстановки политических сил[171].

На наш взгляд, нет веских оснований не доверять сообщению Аристотеля и отделять остракизм от остальных реформ Клисфена, ибо эта мера, защищая вновь созданный государственный строй от чрезмерного возвышения личности, от опасности тирании, явилась логичным завершением стройной системы клисфеновых преобразований.

Подводя итог сказанному о Клисфене, надо отметить, что это фигура масштабная и неоднозначная. Стремясь к власти, он прошел через компромисс с тиранами, разрыв с ними, стал во главе изгнанников и руководил освобождением Афин. Будучи Алкмеонидом, Клисфен имел связи с Дельфами, используя их в своих целях. Не миновало его и изгнание из-за нечестия, тяготевшего над этим родом. Будучи проницательным политиком, Клисфен понял необходимость опоры на демос и добился с его помощью власти.

Что же касается реформ, то они окончательно оформили в Афинах демократический строй, основу которого заложил Солон. Осуществленные в интересах и при поддержке демоса, реформы Клисфена стали «не только заключительным этапом в формировании афинского демократического полиса, но и отправной точкой в начавшемся становлении в Афинах строя радикальной демократии»[172], включив в политическую жизнь демос и способствовав появлению новых политиков из народа.

Могила Клисфена, как сообщает Павсаний, находилась по дороге в Академию (I, 29,6).

Глава 3

Филаиды и тирания

Генеалогия

Филаиды не уступали Алкмеонидам знатностью своего происхождения[173]. По сообщению Геродота (VI, 35), Мильтиад, сын Кипсела (основатель афинской колонии на Херсонесе) вел свой род от Эака с Эгины. Эак (Aiakos) — фигура в мифологии весьма примечательная. Отцом его был Зевс, матерью — Эгина, дочь речного бога Асопа и дочери реки Ладона Метопы (Apol., III, 12,6). Похитив девушку, «Зевс принес Эгину на остров, который тогда назывался Ойнона[174] (теперь он называется Эгина по имени девушки), и сошелся с ней там; от этого союза родился сын по имени Эак» (ibid.). Поскольку Эак был единственным человеком на острове, «Зевс превратил для него муравьев в людей» (ibid.). Овидий приводит более красочную и драматичную версию (Metam., 520 sqq.):

Грозный был мор в города ниспослан по воле Юноны,

Возненавидевшей край, хранящий соперницы имя.

(пер. С. В. Шервинского)

Густая тьма и жара окутала остров, четыре месяца дул южный ветер, иссушая пастбища и нивы, повсюду ползали тысячи змей. Наконец, когда в живых не осталось почти никого, Зевс внял мольбам Эака и вновь населил Эгину, превратив муравьев в людей — отсюда и название народа, мирмидоны.

«Эак женился на Эндеиде, дочери Скирона, от которой у него родились сыновья Пелей и Теламон. <…> Эак сошелся затем с Псаматой, дочерью Нерея, которая, пытаясь избежать его объятий, превратилась в тюленя, и породил сына Фока» (Apol., III, 12,6). Эак превратил свой остров в самый неприступный в Эгейском море, окружив его подводными камнями и скалами. Павсаний передает, что это было сделано «из-за страха перед морскими разбойниками с тем, чтобы сделать приближение врагов к нему небезопасным» (II, 29,5).

Аполлон и Посейдон, когда строили стены Трои, взяли Эака с собой, так как без участия смертного город оказался бы неприступным. Как только работа была закончена, три змея попытались взобраться на стены, но удалось это только одному, с той стороны, которую строил Эак. Аполлон после этого предсказал, что Троя падет не однажды, и среди тех, кто захватит ее, будут потомки Эака, — что и сбылось по отношению к Теламону и Аяксу[175].

«Эак был самым благочестивым из всех людей» (Apol., III, 12,6). Он избавил Элладу от засухи, вознеся молитвы Зевсу (ibid.; Paus., II, 29,6), а после смерти, по сообщению Платона (Gorg., 523е), стал одним из трех судей в Аиде, разбирает дела умерших из Европы и «пользуется почетом у Плутона, охраняя ключи от Аида» (Apol., III, 12,6).

По-видимому, любимцем Эака был его внебрачный сын Фок, отличавшийся во всех атлетических состязаниях (ibid.). Он вывел колонию в Фокиду (Paus., Х, 1,1), но Эак однажды призвал его обратно на Эгину. Теламон с Пелеем, завидуя своему сводному брату (а может быть, подозревая, что отец передаст Фоку власть над островом), решили умертвить его (Apol., III, 12,6). Фок был вызван на состязание и убит ударом диска в голову, который послал то ли Теламон, то ли Пелей. Убийство было раскрыто, и братья бежали (или были изгнаны Эаком) с Эгины (ibid.; Paus., II, 29,7).

Теламон прибыл на остров Саламин, где царем был Кихрей, сын Посейдона (Apol., III, 12,6). Впоследствии он, пишет Павсаний (II, 29,2), «послав глашатая (к отцу), отрицал свое участие в злом умысле, причинившем смерть Фоку. Но Эак не позволил ему выйти на берег, а велел защищаться, стоя на корабле, или, если захочет, сделать насыпь в море и говорить оттуда. И вот Теламон, подплыв и войдя в так называемую «Тайную гавань», сделал ночью такую насыпь» и защищался с нее. Однако Эак признал его виновным в убийстве, и Теламон «вторично отплыл на Саламин». Царь Саламина Кихрей, скончавшись бездетным, передал власть Теламону. «Теламон женился на Перибее, дочери Алкатоя, сына Пелопса. При молитве Геракла о том, чтобы у Теламона родился отпрыск мужского пола, на небе появился орел (aietos). Поэтому Теламон назвал сына Аяксом «Aias?» (Apol., III, 12,6).

Теламон участвовал в походе Геракла на Трою и получил в качестве почетного дара дочь Лаомедонта Гесиону, которая родила ему Тевкра, прославившегося, как и Аякс, в Троянской войне (Apol., II, 6,4; III, 12,6).

Аякс Теламонид (или Большой Аякс) в представлении не нуждается. «И видом своим, и своими делами» он превосходил всех ахейцев, уступая только своему двоюродному брату Ахиллу (Il., ХVII, 279–280). Он бьется на поединке с Гектором (Il., VII), последним отступает от кораблей под натиском противников(Il., ХV, 725sqq.), выносит с поля боя тело Патрокла (Il., ХVII, 730sqq.). Вместе с Одиссеем Аякс претендовал на доспехи Ахилла, но ахейские вожди, по внушению Афины, присудили их первому. Аякс задумал отомстить, но Паллада лишила его разума, и несчастный перебил стадо овец и коров, думая, что уничтожает своих обидчиков. Придя в себя, Аякс, как излагает в одноименной трагедии Софокл, кончает с собой. «Агамемнон запретил предавать его тело огню, и Аякс единственный из всех, кто погиб под Троей, был похоронен в гробу» (Apol., ер., V, 6)[176].

И Аякс, и его дед Эак почитались эллинами как покровители воинов. Геродот сообщает, что перед Саламинским сражением были вознесены молитвы о помощи Аяксу и Теламону, «а за самим Эаком и прочими Эакидами отправили корабль на Эгину» (VIII, 64).

Теперь о потомках Аякса. У него была наложница Текмесса, «Телевтанта — фригийца дочь» (Soph., Aiax, 212), которую Софокл сделал одним из главных действующих лиц своей трагедии. Упоминает о ней и Гораций (Carm., II, 4,5):

Также и Аякс, Теламона отпрыск,

Пленной был склонен красотой Текмессы.

(Пер. А. П. Семенова-Тян-Шанского)

Далее свидетельства античных авторов расходятся. Софокл (Aiax, 340; 556sqq.) называет сыном Аякса от Текмессы Эврисака (его, еще ребенка, хочет увидеть отец перед смертью). Того же мнения относительно сына Аякса придерживается и Павсаний (I, 35,2). Геродот и Ферекид считают сыном Аякса Филея (Her., VI, 35; Pherec., FgrHist 3F2), а Плутарх называет детьми героя и того, и другого (Sol., 10).

Геродот пишет, что первым афинянином из рода Мильтиада Старшего стал Филей, сын Аякса (VI, 35). Плутарх (Sol., 10) поясняет, как Филей получил афинское гражданство. Когда Солон вел борьбу с мегарянами за обладание Саламином, он использовал не только военные методы, но и пытался доказать исконное право афинян на этот остров. Для этого он использовал Гомера и вставил, как говорит Плутарх, в текст «Списка кораблей» следующий стих (Il., II, 557–558):

Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов Саламинских

Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги.

Далее Солон «доказал судьям, что сыновья Аякса, Филей и Эврисак, получили у афинян право гражданства, передали им остров и поселились в Аттике: один в Бравроне, другой в Мелите; в Аттике есть дем, названный по имени Филея, — дем Филаиды, из которого происходил Писистрат». Павсаний подтверждает эту версию, расходясь с Плутархом лишь в том, кто был сыном Аякса: «… Филей, сын Эврисака и внук Аякса, передал этот остров афинянам, будучи принят ими в число афинских граждан» (I, 35,2). Еще Павсаний добавляет, что»… и доныне у афинян сохранилось почитание Аякса, как его самого, так и Эврисака; ведь Эврисаку есть в Афинах специальный жертвенник».

Итак, на основании приведенных выше свидетельств источников можно выстроить следующую генеалогическую линию Филаидов: их прародителем был Эак с острова Эгины, его сын Теламон бежал на Саламин и стал там царем, а Аякс повел под Трою саламинские суда. Филей, сын (или внук) Аякса, передал афинянам право на этот остров и получил взамен афинское гражданство. Он-то и становится эпонимом рода Филаидов.

Перейдем теперь к очень важному свидетельству Ферекида, сохранившемуся в сочинении Маркеллина «Жизнь Фукидида». Маркеллин приводит рассказ Ферекида о родословной Филаидов, так как великий историк был их родственником. «Фукидид был сыном Олора, получившего это имя от Олора, царя фракийского, мать Фукидида звали Гегесепила. Он вел свой род от знаменитейших стратегов: я имею в виду Мильтиада и Кимона. По происхождению он приходился дальним родственником стратегу Мильтиаду, а через Мильтиада — Зевсову сыну Эаку. <…> Об этом свидетельствует Дидим, по словам которого Ферекид в первой книге «Историй» говорит так: «Филей, сын Аякса, селится в Афинах. От него рождается Даикл, от Даикла Эпилик, от Эпилика Акестор, от Акестора Агенор, от Агенора Олий, от Олия Лик, от Лика Тофон, от Тофона Лай, от Лая Агаместор, от Агаместора Тисандр,  […] от Тисандра Гиппоклид, в архонтство которого <в Афинах> установлены были Панафинеи, <от Гиппоклида Кипсел>, от Кипсела Мильтиад, который вывел колонию в Херсонес (Ο Σείριος, γιος του Αία, εγκαταστάθηκε στην Αθήνα. Ο Daikl γεννήθηκε από τον Daikl Epilik από τον Epilik Akestor από τον Akestor Agenor από τον Agenor Oliy από τον Oliy Lik από το Lik Tofon από το Tofon Lai από το Lai Agamestor από τον Agamestor Tysander από το Tysander Hippoclide μέχρι τον αρχιερέα που ιδρύθηκαν στην Αθήνα οι Παναθηναίοι, από τον Ιπποκλείδη Κυψέλη, από τον Κίσελ Μιλτιάδη, ο οποίος ηγήθηκε της αποικίας στην Χερσόνησο)». Свидетельствует об этом и Гелланик в сочинении под заглавием «Асопида»[177] (Pherec. ap. Marcellin. Vita Thuc., 2–4).

Отрывок этот интересен прежде всего тем, что он связывает миф и историю, проводя единую генеалогическую линию от богов и героев к историческим персонажам. Большинство имен от Филея и до Тисандра ничего нам не говорят, но для прочих аристократических родов (например, для Алкмеонидов) нет и такой связи: между мифологией и историей лежит непреодолимая пропасть.

Как отмечает Ф. Шахермайр[178], не доказано, что это генеалогическое древо является вымышленным. В то же время данный отрывок нуждается в пояснениях и ответах на поставленные им вопросы.

Текст дошел в испорченном состоянии, и его издатель Ф. Якоби проделал некоторую работу по его исправлению. Слова, взятые в квадратные скобки, Ф. Якоби удаляет, видя в них порчу текста[179]; в угловых скобках даются дополнения самого издателя.

Рассмотрим эти изменения текста более подробно. Два из них не вызывают никаких вопросов: слова ef' hou archontos en Athenais в данном контексте вообще не имеют смысла, так как отсутствует глагол, и непонятно, что же произошло в это архонтство. К тому же создается впечатление, что эта фраза как бы дублирует находящийся ниже идентичный текст, так что удаление ее Ф. Якоби выглядит вполне оправданным, как и вставка en Athenais, поясняющая, что Панафинеи были установлены в архонтство в Афинах Гиппоклида.

Две другие правки требуют более подробного разбора самой проблемы, связанной с этим отрывком. Она заключается в том, чтобы привести свидетельство Ферекида в соответствие с Геродотом, являющимся более надежным источником. Из Геродота мы знаем, что Гиппоклид, сын Тисандра, «самый богатый и красивый человек в Афинах», сватался (среди прочих женихов, в том числе и Мегакла Алкмеонида) к дочери сикионского тирана Клисфена и «проплясал свою свадьбу» (Her., VI, 127–129). Этот Гиппоклид, по всей видимости, и был архонтом в год установления Панафиней, т. е. в 566/565 г. до н. э., по крайней мере, у нас нет веских причин разделять этих двух лиц[180]. Таким образом, чтобы исправить текст Ферекида (…Тисандр (r) Мильтиад (r) Гиппоклид (r) Мильтиад-ойкист), Ф.Якоби устраняет из него имя Мильтиада между Тисандром и Гиппоклидом, и Гиппоклид, в соответствие с Геродотом, становится сыном Тисандра.

Существует еще одно расхождение между Ферекидом и Геродотом. Последний сообщает, что Мильтиад Старший, который вывел колонию на Херсонес, был сыном Кипсела (Her., VI, 35), по Ферекиду же он является сыном Гиппоклида. Поэтому и возникла необходимость внести еще одно изменение в сообщение Ферекида.

То, что в этом тексте присутствует неточность, отмечают все его исследователи, и все они, как и Ф. Якоби, убирают имя Мильтиада между Тисандром и Гиппоклидом, но их мнения расходятся в том, как увязать Ферекида и второе свидетельство Геродота[181].

Так например, Н. Хэммонд отождествляет Гиппоклида с Кипселом, утверждая, что это одно лицо[182]; Ф. Якоби, как мы видели, делает в тексте вставку tou de Kypselos, при которой Кипсел становится сыном Гиппоклида и отцом Тисандра:

Возражением такому исправлению текста могут служить очевидные доводы хронологического порядка: между Гиппоклидом, сватавшимся к дочери Клисфена между 575 и 571 гг.[183], и Мильтиадом Старшим, бывшим достаточно влиятельным правителем Херсонеса во времена креза (т. е. до 547 г., падения Сард)[184] трудно вставить еще одно поколение[185]. Остается следующая возможность: Кипсел был братом или Гиппоклида, или Тисандра.

И. Тепффер вместо добавления tou de Kypselos принимает kai Kypselos, и в этом случае Кипсел становится братом Гиппоклида и сыном Тисандра[186]:

Г.Берве предлагает другое восстановление родословного древа Филаидов и делает Кипсела, отца Мильтиада Старшего, братом Тисандра[187]:

В этом предположении с ним соглашаются Ф. Шахермайр, Т. Каду, Дж. Дэйвис[188].

Филаиды состояли в родстве с тиранами Коринфа, на что указывает имя отца Мильтиада Старшего. Геродот, описывая отношение сикионского тирана Клисфена к женихам своей дочери, отмечает: «Больше всех пришлись ему по сердцу женихи из Афин, и среди них особенно сын Тисандра Гиппоклид, которого он ценил не только за доблесть, но и за исконное родство с Кипселидами в Коринфе (VI, 128). Еще Эд. Мейер предположил, что Кипсел был назван в честь коринфского тирана, и являлся сыном его дочери или женщины из Кипселидов[189], и сейчас этой версии придерживается большинство ученых[190].

Новые эпиграфические данные с большой степенью вероятности позволяют утверждать, что некий Кипсел был архонтом в Афинах в 597/596 г.[191] Исходя из этой даты, а также из времени правления Кипсела в Коринфе (657 — около 625 г.)[192], более предпочтительным выглядит вариант генеалогического древа, предложенный Г. Берве (с чем согласуется и время деятельности Мильтиада Старшего, как мы увидим ниже). Воспроизведем схему Берве с дополнениями дат из работ других ученых, занимавшихся вопросами, связанными с хронологией Филаидов:

*(свадьба около 630 г.)[193]; **(архонт 597/6 г., род. около 627 г.)[194]; ***(архонт 566/65 г., сватовство к Агаристе около 573 г.); ****(отправился на Херсонес после прихода Писистрата к власти в 560 г., мог родиться около 590 г.)[195]

Заканчивая разбор свидетельства Ферекида, нужно упомянуть версию Ф. Шахермайра, не выдерживающую, на наш взгляд, критики. Он предполагает, что наряду с Мильтиадом, сыном Кипсела (основателем колонии на Херсонесе), существует также Мильтиад, сын Гиппоклида, как это следует из текста Ферекида[196]. Тогда Мильтиад Младший, победитель при Марафоне (сын Кимона и племянник ойкиста), становится третьим носителем такого имени.

Из сообщения Дионисия Галикарнасского (VII, 3) нам известно, что в 524/523 г. до н. э. в Афинах архонтом был Мильтиад. Вот с этим архонтом и отождествляет Ф. Шахермайр Мильтиада, сына Гиппоклида, так как Мильтиад Старший находился в то время в Херсонесе (если вообще был жив), а Мильтиад Младший был еще слишком юным для этой должности.

К вопросу, мог ли Мильтиад Младший занимать в 524/523 году пост архонта, мы вернемся ниже; относительно же неясного количества Мильтиадов надо заметить, что эта проблема, по-видимому, стала запутанной уже в древности. На основании источников (в первую очередь, Геродота) нам точно известно о существовании и деятельности двух Мильтиадов: Старшего, выведшего колонию в Херсонес, и Младшего, сына Кимона Коалема, который тоже был там тираном, бежал в Афины от нашествия персов и выиграл впоследствии Марафонскую битву. Еще об одном Мильтиаде, архонте первой половины VII в., сообщает Павсаний (IV, 23,10; VIII, 39,3). Он упоминает Мильтиада дважды, причем в первый раз (IV, 23,10) датирует его архонтство 29 Олимпиадой (664/663 г.), во второй (VIII, 39,3) — вторым годом 30 Олимпиады (659/658 г.). Т.Каду по этому поводу осторожно отмечает, что нельзя быть уверенным в том, что это один человек, а также неизвестно, принадлежал ли он (или они) к семье Филаидов. Однако сам факт архонтства не подлежит сомнению[197]. Имя известных деятелей VI в., встречающееся на высоком государственном посту еще в VII в., вызывает желание причислить архонта VII в. к семье Филаидов и сделать его предком Мильтиада Старшего. К примеру, Х. Т. Уэйд-Джери предположил, что жена Кипсела и мать Мильтиада Старшего была внучкой этого архонта (потом, как следует из Геродота (VI, 38), она вышла за Стесагора и родила Кимона Коалема)[198]:

Конечно, было бы заманчиво считать этого архонта предком известных нам Мильтиадов, но в данном случае мы не можем выйти из области гипотез, так как в источниках нет никаких упоминаний по поводу матери Мильтиада Старшего и его связи с Мильтиадом — архонтом VII в. Далее, сам факт архонтства в досолоновскую эпоху (как и архонтство Кипсела), а тем более в первой половине VII в. до н. э., должно указывать на высокое положение этой семьи в афинском обществе[199]. Но все эти версии упираются, как отметил Т. Каду, в недостаток свидетельств и могут рассматриваться лишь как предположения, которые трудно обосновать.

Создается впечатление, что имя Мильтиада начинает сливаться из нескольких в одно, или, наоборот, дублироваться. Так, например, Корнелий Непот соединяет двух Мильтиадов в одном лице (I, 1) и приписывает ему деяния и основателя Херсонеса, и героя Марафона. Элиан, напротив, пишет: «Было <…> три Мильтиада: первый — основатель Херсонеса, второй — сын Кипсела, третий — Кимона» (ХII, 35). Очевидно, что основатель Херсонеса и сын Кипсела — одно лицо, Мильтиад Старший.

Ф. Шахермайр, напротив, считает, что Ферекид соединил в одном лице Мильтиада, сына Гиппоклида, архонта 524/523 г., и Мильтиада, сына Кипсела, основавшего колонию на Херсонесе. Но о Мильтиаде, сыне Гиппоклида, не сообщает больше ни один источник (Геродот, например, ограничиваясь рассказом о сватовстве, не возвращается больше к Гиппоклиду и не упоминает его детей, если таковые и были), и мы не считаем возможным поддерживать точку зрения Ф. Шахермайра.

Вообще с самим названием этого рода связано много вопросов. Ф. Буррио замечает, что поскольку Филей был не основателем рода, а просто первым афинянином из него, и его предками были такие герои, как Эак и Аякс, то было бы вполне нормально, если бы этот род носил имя Эакидов[200]. Но Эакиды — более общее понятие, Геродот называет так мифических героев с Эгины (Эака, Пелея, Ахилла, Теламона, Аякса): когда фиванцы попросили эгинцев о помощи в борьбе с Афинами, то последние «обещали прислать им помощниками Эакидов. Когда же фиванцы в союзе с Эакидами пытались напасть на афинян и потерпели тяжкое поражение, то снова отправили послов на Эгину: они отказываются от помощи Эакидов и просят о помощи людьми»(V, 80–81). Вероятно, эгинцы предложили фиванцам статуэтки героев, которые считали наделенными сверхъестественной силой[201]. Эакидам эллины возносили молитвы перед Саламинским сражением и послали за ними на Эгину корабль (Her, VII, 64, 83, 84). Павсаний (II, 29,2–5) называет Эакидами всех потомков Эака: его сыновьями, напомним, были Пелей, Теламон и Фок. «От Пелея пошел род царей в Эпире; Теламон же имел двух сыновей: Аякса и Тевкра; род Аякса был менее славен, так как и сам он вел жизнь частного человека, и из его потомков прославились только Мильтиад, который начальствовал над афинянами в битве при Марафоне, и Кимон, сын Мильтиада, но потомки Тевкра долгое время оставались царями, властвуя над Кипром до Эвагора». Сыновья Фока и их потомки «поселились около Парнаса, в стране, называемой Фокидой. <…> Таково было потомство так называемых Эакидов, которые с самого начала разошлись в разные стороны».

Нам кажется, нет ничего странного в том, что часть многочисленных потомков Эака, живущая в Афинах, носила имя первого афинянина из их рода. В этом нет ничего, унижающего их достоинство: во-первых, наверное, все знали, каковы предки Филея, и, во-вторых, это был не единственный такой пример в Афинах. И Алкмеониды, и Писистратиды могли быть названы Нелеидами, ведь последние, как было отмечено выше, обязаны своим именем Писистрату, сыну Нестора и внуку Нелея, а первые — Алкмеону, правнуку Нестора.

Интересно, что писатели V в. до н. э. (Ферекид, Геродот, Фукидид), которые являются для нас первым источником по истории этого рода, а за ними и более поздние авторы (Плутарх и Павсаний) не пользуются названием Филаиды. Геродот, к тому же, употребляет по отношению к семейству Мильтиада термин не genos — род (как по отношению к Алкмеонидам), а oikie дом (VI, 35). Ф.Буррио, исследуя вопрос терминологии, отмечает сравнительно позднее формирование названия «Филаиды»[202]. Он пишет, что единственный документ, содержащий это понятие, касается Эпикура, жившего во второй половине IV — первой половине III в. до н. э.: «Эпикур, сын Неокла и Херестраты, афинянин из дема Гаргетта, из рода Филаидов (genous tou Philaidon) (как сообщает Метродор[203] в книге «О знатности»)» (Diog. Laert., Х, 1). Ф. Буррио полагает, что во время Метродора считалось, что существовал род Филаидов, тогда как во время Геродота говорили об oikie по отношению к семье Мильтиада. Вообще же он приходит к выводу, что термин genos до конца IV в. до н. э. употреблялся только по отношению к жреческим и царским семьям; с конца же IV в. его стали применять и к остальным аристократическим фамилиям, в том числе к Алкмеонидам и Филаидам[204].

Есть еще одна проблема, связанная с названием этого рода. В строгом смысле слова Филаидами, то есть восходящими по прямой линии к Филею, можно назвать, согласно приведенной у Ферекида родословной, только Мильтиада Старшего и его предков. Ведь Мильтиад Старший и Кимон Коалем (отец Мильтиада Младшего) были сводными братьями: у них была одна мать и разные отцы, соответственно Кипсел и Стесагор (Her., VI, 38)[205]. Если придерживаться общего правила о том, что принадлежность к семье передается по мужской линии, то ни Кимон Коалем, ни его дети (Мильтиад Младший и Стесагор) формально не принадлежат к роду Филаидов. Поэтому Х. Т. Уэйд-Джери предложил называть Кимона Коалема и его потомков Кимонидами[206], чему следуют в своих работах некоторые авторы. Например, П. Левек и П. Видаль-Накэ также считают нужным устранить (ради точности) традиционное название Филаиды по отношению к потомкам Кимона Коалема[207]. Сам же Уэйд-Джери предложил для «Кимонидов» и Мильтиада Старшего общее название «дом Мильтиада», вероятно, следуя Геродоту. Однако нам кажется нецелесообразным изменять устоявшееся название: во-первых, имя «Кимониды» не употреблялось античными авторами; во-вторых, в исследованиях ХIХ — первой половины ХХ века (до Уэйд-Джери) Филаидами называли всех перечисленных выше персонажей[208], да и после предложения Уэйд-Джери термином «Кимониды» пользуются далеко не все ученые[209]. Не будем также забывать, что источники дают нам и другие примеры передачи родового имени по женской линии: так было и с коринфским тираном Кипселом, причислявшим себя к правившему до него роду Бакхиадов, хотя из них была только его мать Лабда (Her., V, 92; Nic. Dam., fr.57,1 Jacoby), и с Периклом, принадлежавшим к Алкмеонидам через свою мать Агаристу (Her., VI, 131; Thuc., I, 127; Plut. Per., 3). Наконец, даже если изменить название, суть остается неизменной: Мильтиад Старший имел тесные связи с семьей сводного брата, воспитывал у себя своего племянника Стесагора и потом передал ему власть над Херсонесом (Her., VI, 103,38), а другой племянник, Мильтиад Младший, был назван по имени дяди.

Таким образом, признавая предложение Уэйд-Джери вполне обоснованным, мы все же будем продолжать пользоваться названием «Филаиды» как для Мильтиада Старшего, так и для Кимона Коалема и его потомков, так как вопрос терминологии не кажется нам играющим первостепенную роль.

Мильтиад Старший и афинская колония на Херсонесе Фракийском

Рассмотрев в предыдущих главах перипетии судьбы рода Алкмеонидов во время тирании Писистрата и Писистратидов, мы увидели лишь один из путей, который могли избрать аристократы для борьбы, а также и для компромиссов с тиранами. Однако при сложившихся в Афинах обстоятельствах это был не единственно возможный вариант поведения знати, не желавшей мириться с господством более удачливого и честолюбивого соперника, каким был Писистрат. К примеру, Мильтиад Старший, к которому мы и обратимся ниже, добровольно покинул Афины, чтобы занять весьма выгодную независимую позицию на Фракийском Херсонесе.

Характеризуя обстановку в Афинах перед отправлением Мильтиада на Херсонес, Геродот пишет (VI, 35): «В Афинах в те времена вся власть была в руках Писистрата. Большим влиянием, впрочем, пользовался также Мильтиад, сын Кипсела, происходивший из семьи, которая содержала четверку коней». Кстати, отметим еще раз значение hippotrophia (содержание скаковых лошадей), которая высоко поднимала такую семью в глазах сограждан, ибо указывала на весьма высокий материальный достаток и обеспечивала положение в обществе. Как мы увидим ниже, Мильтиад Старший одержал со своими лошадьми победу в Олимпии, так что большое влияние, которым он пользовался в Афинах, могло базироваться и на авторитете олимпионика.

Подробнее о Мильтиаде Старшем, сыне Кипсела, мы узнаем из рассказа Геродота о том, как Мильтиад получил власть над Фракийским Херсонесом: «Владело Херсонесом фракийское племя долонков. Эти-то долонки, жестоко теснимые во время войны с апсинтиями, отправили своих царей в Дельфы вопросить бога об  [исходе] войны. Пифия повелела им в ответ призвать ойкистом в свою страну того, кто по выходе из святилища первым окажет им гостеприимство. Возвращаясь священным путем, долонки прошли землю фокийцев и беотийцев. Так как никто не принял их, то они свернули в сторону  [и направились] в Афины» (VI, 34). Священная дорога (hiera hodos) вела из Дельф в Аттику. На протяжении пути послы находились под покровительством божества и благочестие предписывало оказывать им гостеприимство[210]. По мнению Ф. Адкока, долонки надеялись найти защиту в выселении на Херсонес греческой колонии, которая могла бы помочь им справиться с нападением соседей[211]. С. Я. Лурье, в свою очередь, считает, что обращение долонков к оракулу было устроено Писистратом путем дипломатических переговоров, и оракул тоже был подготовлен заранее[212].

Мы располагаем еще одной версией этих событий, которую приводит Корнелий Непот. В ней ничего не говорится о долонках и их посольстве, а указывается обычная схема действий граждан метрополии, желающих основать новую колонию: «Случилось так, что афиняне решили отправить колонистов на Херсонес. После того, как определилось большое число поселенцев, и много народу пожелало принять участие в этом предприятии, выборные от колонистов отправились за оракулом в Дельфы — посоветоваться с Аполлоном о назначении подходящего вождя. Дело в том, что переселенцам предстояло сражаться с фракийцами, которые хозяйничали в тех краях. На вопрос послов Пифия повелела избрать начальником Мильтиада, прямо назвав его имя; в случае исполнения этого наказа предвещался успех всего дела. По слову оракула Мильтиад посадил отборный отряд на корабли и отплыл в сторону Херсонеса» (Nep., I, 1).

Однако по рассказу Геродота выбор пал на Мильтиада случайно (или, скорее, по божественному промыслу, скрытому вначале от людей): «Мильтиад сидел перед дверью своего дома. Завидев проходивших мимо людей в странных одеяниях и с копьями, он окликнул их. Когда долонки подошли, Мильтиад предложил им приют и угощение. Пришельцы приняли приглашение и, встретив радушный прием, открыли хозяину полученное ими прорицание оракула. Затем они стали просить Мильтиада подчиниться велению бога. Услышав просьбу долонков, Мильтиад сразу же согласился, так как тяготился владычеством Писистрата и рад был покинуть Афины. Тотчас же он отправился в Дельфы вопросить оракул: следует ли ему принять предложение долонков. Пифия же повелела  [согласиться]. Так-то Мильтиад, сын Кипсела (незадолго перед этим он одержал победу в Олимпии с четверкой коней)[213], отправился в путь со всеми афинянами, желавшими принять участие в походе, и долонками и завладел страной» (VI, 35–36).

На наш взгляд, нет достаточных оснований для того, чтобы не доверять рассказу Геродота. Так например, Ф. Адкок считает, что история, которую передал Геродот, взята им из родовой традиции Филаидов, и то, что такая коллизия между долонками, Аполлоном и Мильтиадом действительно могла существовать, более чем вероятно[214]. По крайней мере, мотивы Мильтиада предельно ясны: он воспользовался удобным предлогом, чтобы покинуть Афины и выскользнуть из-под власти тирана. Можно также предположить, что желание Мильтиада в данном случае совпадало со стремлением Писистрата избавиться от влиятельного аристократа, своего возможного соперника, а с ним — и от других нелояльных граждан[215]. Нам вовсе необязательно считать, что и само обращение долонков, и ответ оракула были подстроены Писистратом[216], но он, скорее всего, не упустил бы шанса (если такой представился) удалить из Афин своего возможного соперника и способствовал бы Мильтиаду в подготовке экспедиции.

Итак, выведение афинской колонии на Херсонес Фракийский произошло из-за удачного стечения следующих обстоятельств: обращения долонков за помощью в Дельфы и ответа оракула, желания Мильтиада и группы афинян покинуть родной город, стремления Писистрата избавиться от присутствия Мильтиада и, быть может, его желания распространить на Херсонес влияние Афин.

После того как Мильтиад вывел колонию афинян на Херсонес Фракийский по приглашению долонков, владевших этой землей, они (по Геродоту, долонки) сделали его там тираном (Her., VI, 36). Первые действия Мильтиада-тирана были направлены на то, чтобы обезопасить себя от соседей-врагов, ради чего он, собственно, и был приглашен. «Мильтиад отделил сначала Херсонесский перешеек стеной от города Кардии до Пактии, для того чтобы апсинтии не могли опустошать эту землю», — пишет Геродот (VI, 37). Между этими городами было самое узкое место Херсонесского перешейка, соединявшего полуостров с материком (по Геродоту, это 36 стадий)[217].

Преградив путь апсинтиям, Мильтиад «пошел войной на прочих врагов, и прежде всего на лампсакийцев» (Her., VI, 37). Лампсак, находившийся на азиатской стороне Геллеспонта, не мог оставаться равнодушным к усилению Афин в районе пролива. Военный успех был на стороне лампсакийцев, и они сумели даже захватить в плен самого Мильтиада. Помощь пришла со стороны лидийского царя Креза, так как Мильтиад пользовался его расположением. Когда Крез узнал о пленении Мильтиада, он потребовал освободить его под угрозой уничтожения города, и лампсакийцы были вынуждены подчиниться (Her., VI, 37). Источники ничего больше не говорят о взаимоотношениях Мильтиада с Крезом, и не ясно, были ли они знакомы лично, или Крез был только наслышан о делах Мильтиада и поэтому благоволил к нему[218].

Мильтиад «скончался <…> бездетным и власть свою и имущество передал Стесагору, сыну Кимона, своего единоутробного брата» (Her., VI, 38). После смерти Мильтиада херсонеситы стали приносить ему жертвы как основателю колонии и устраивать в его честь конные и гимнастические состязания, не допуская до участия в них жителей Лампсака (ibid.). Вот все, что нам известно о Мильтиаде Старшем.

Почти все исследования связанных с Мильтиадом вопросов касались проблемы датировки его отправления на Херсонес. Она строится на следующих фактах: Мильтиад уехал, не желая быть под властью Писистрата; из плена его освободил Крез, т. е. это произошло до падения Сард.

Попытка определения этой даты сталкивается с невозможностью точно установить хронологию тираний и изгнаний Писистрата. С большой вероятностью можно назвать лишь время первого захвата власти — 561/560 г., и смерти — 528/527 г. Прочие даты, приводимые в «Афинской политии» Аристотеля, подвергаются критике со стороны современных ученых[219]. Для падения Сард тоже существуют две даты: 546 г. дает «Хроника» Аполлодора, 541 г. — Паросский мрамор.

Ученые, занимавшиеся данным вопросом, предлагали разные варианты датировки, основанные на различных хронологических выкладках, касающихся правления Писистрата, и возможных взаимоотношениях Писистрата и Мильтиада. В целом, эти предположения сводятся к следующим вариантам: или выведение колонии произошло во время первой тирании Писистрата, т. е. около 560–556 гг.[220], или Мильтиад уехал из Афин после битвы у святилища Афины Паллены, когда Писистрат прочно утвердился у власти (Her., I, 62–64), т. е. после 546 г.[221]

Однако несмотря на многочисленные, в разной степени удачные, попытки определения хронологии, в этом вопросе непреложными по-прежнему остаются два факта: выведение колонии во время одной из тираний Писистрата и участие Креза в судьбе Мильтиада.

Многие из этих попыток исходят также из предположений о взаимоотношениях Мильтиада и Писистрата. Сложность состоит в том, что текст Геродота, как и во многих других случаях, не дает однозначного ответа на этот вопрос и оставляет возможность для различных умозаключений.

Обратимся еще раз к Геродоту. Историк пишет, что Мильтиад согласился на предложение долонков, «так как тяготился владычеством Писистрата и рад был покинуть Афины» (Her., VI, 35). Это могло произойти и сразу после первого захвата Писистратом власти, если Мильтиад изначально был враждебен тирании[222], и когда Писистрат уже прочно утвердился в Афинах, а опыт его первых двух тираний убедил Мильтиада, прежде вполне лояльного, покинуть родной город[223]. Впрочем, есть мнение (высказанное К. Хигнеттом)[224], что Мильтиад вовсе не был противником тирании: он отбыл на Херсонес с согласия Писистрата, Геродот же в своем рассказе следует версии самих Филаидов, взятой, возможно, из защиты Мильтиада Младшего перед афинским судом в 493 г. (Her., VI, 104).

Если посмотреть на эти события с точки зрения Писистрата, то возможно по-разному интерпретировать его отношения с Мильтиадом, олимпиоником и человеком влиятельным. Если посольство долонков прибыло в Афины, когда Писистрат только пытался утвердиться у власти, он мог желать отъезда Мильтиада и даже подстроить оракул, воспользовавшись ситуацией. Таким образом он избавлялся от возможного соперника и нелояльных граждан, тем более если Мильтиад был настроен по отношению к нему враждебно. С другой стороны, если Мильтиад решил отправиться на Херсонес, когда тиран уже прочно держал власть в своих руках, то не совсем ясно, как он мог допустить утверждение в районе проливов Мильтиада, если тот был его явным противником. В этом случае кажется более вероятным, что Мильтиад был вполне лоялен по отношению к Писистрату, и тиран, способствуя выведению колонии, пытался распространить свое влияние на новые территории[225].

Однако, как отмечает Г. Берве, источники не сообщают о контактах Писистрата и Мильтиада в бытность его правителем Херсонеса, и нет никаких сведений что Мильтиад действовал там по поручению афинского тирана[226]. Характерно, что из лампсакийского плена Мильтиада освободил не Писистрат, а Крез: это также может указывать на конфликт ойкиста с тираном[227]. Но это предположение также не объясняет странной недальновидности Писистрата, позволившего своему политическому противнику утвердиться в стратегически важном районе. Таким образом, в момент вывода колонии или тиран еще непрочно стоял у власти в Афинах и не мог воспрепятствовать мероприятию, возглавляемому Мильтиадом, или, что кажется нам более вероятным, Мильтиад не был открыто враждебен Писистрату, и тогда он мог вывести колонию на Херсонес с одобрения тирана, и когда тот уже прочно стоял у власти[228]. Отъезд Мильтиада на Херсонес выглядит как компромисс между двумя людьми, занимающими высокое положение: Филаид был слишком влиятелен, чтобы удовлетвориться своим положением в Афинах при тирании а Писистрату было выгоднее видеть Мильтиада правителем другой области, а не своим соперником в Аттике.

Выведение колонии на европейское побережье Геллеспонта весьма укрепило позиции Афин на пути к причерноморскому хлебу, но, по мнению А. Эндрюса, нельзя еще говорить об их полном контроле над этим путем, ведь с другой стороны пролива был враждебный Лампсак, а оба берега Боспора занимали мегарские колонии[229]. Что касается отношений между колонией и метрополией, то, скорее всего они были достаточно ровными. Писистрата больше занимали дела в Афинах, и он, не порывая отношений с Херсонесом особо и не помогал Мильтиаду, предоставив ему возможность вести свою, вполне самостоятельную, политику на полуострове. Молчание древних авторов по поводу взаимоотношений Афин и Херсонеса может указывать как на то, что связи между ними не было, так и, скорее, на то, что она не выходила за рамки обычных отношений между колонией и метрополией.

Преемник Мильтиада по тирании в Херсонесе Стесагор был старшим сыном Кимона Коалема и воспитывался у своего дяди Мильтиада (тогда как младший сын Кимона, Мильтиад, жил в Афинах) (Her., VI, 103). Однако ему не посчастливилось: он нашел свою смерть на войне все с тем же Лампсаком, не оставив после себя потомства. «Его поразил в пританее секирой по голове какой-то лампсакиец, выдавший себя за перебежчика, а на самом деле — его злейший враг» (Her., VI, 38). Вот то немногое, что нам известно о Стесагоре. Надо отметить, что афинские тираны не упускали Херсонес из виду, и после смерти Стесагора отправили туда его брата Мильтиада Младшего.

К херсонесским делам, которые теперь будут связаны с именем Мильтиада Младшего, мы вернемся ниже, а сейчас обратимся к тем представителям рода Филаидов, которые остались в Афинах. В первую очередь, это Кимон Коалем, сводный брат Мильтиада Старшего, отец Стесагора и Мильтиада Младшего.

Кимон Коалем

Об его характере и связанным с ним прозвищем (koalemos — глупец, олух) рассказывает Плутарх в биографии Кимона Младшего (Cim., 4), сравнивая внука и деда: «Кимон <…> первые годы пользовался в городе дурной славой, прослыл беспутным кутилой, похожим по нраву на деда своего Кимона, который, говорят, за простодушие был прозван Коалемом».

Геродот ничего не сообщает о глупости Кимона; напротив, он предстает как богатый и влиятельный человек, неоднократно побеждавший на Олимпийских играх и павший от рук тиранов: «Отец его  [Мильтиада] Кимон, сын Стесагора, был изгнан из Афин Писистратом, сыном Гиппократа. Во время изгнания ему случилось победить в Олимпии  [в состязании] с четверкой коней. Одержав эту победу, Кимон получил такую же награду, что и его единоутробный брат Мильтиад. На следующий раз Кимон опять победил в Олимпии на этих конях и позволил провозгласить победителем Писистрата. Уступив победу Писистрату, Кимон получил по уговору возможность вернуться в Афины. На этих же конях он и в третий раз одержал победу в Олимпии. Затем, когда самого Писистрата уже не было в живых, Кимон был умерщвлен сыновьями Писистрата. Они приказали наемным убийцам убить Кимона ночью из засады вблизи пританея. Погребен Кимон перед городскими воротами за улицей под названием «Через Келу». Напротив похоронили его коней, которые трижды одержали победу в Олимпии» (Her., VI, 103).

Таким образом, в роде Филаидов было два олимпионика: Мильтиад Старший, одержавший свою победу незадолго до отъезда на Херсонес, и Кимон Коалем. По своему богатству и значимости Филаидов можно поставить в один ряд с другими знатными афинскими родами, но особенно с Алкмеонидами, которые тоже были знамениты своими скаковыми лошадьми. В целом же, история с передачей побед Писистрату и возвращением за это из изгнание отражает значение олимпийских побед в архаическую эпоху и проливает свет на взаимоотношения олимпиоников и тиранов.

В ценностной шкале грека архаической эпохи победа на общеэллинских состязаниях стояла среди наиболее предпочтительных жизненных целей[230], о чем не в последнюю очередь свидетельствуют почести, предоставляемые победителю. Победа атлета приносила славу и его родине, так что полисы не скупились на привилегии и почести: торжественная встреча, возможность въехать в город через сделанный в городской стене пролом, что означало, что «нет больше нужды в стенах городу, граждане которого умеют сражаться и побеждать» (Plut. Qu. conv., II, 5,2); право воздвигнуть собственную статую в честь победы (кстати, Павсаний упоминает о статуе Килона, которую он видел на Акрополе (Paus., I, 28,1); мы полагаем, что она могла быть установлена в ознаменование его олимпийской победы, которая в данном случае «перевесила» попытку установления тирании)[231]. В Афинах к этому добавлялось право обедать в Пританее, а по закону Солона олимпионику выплачивалось 500 драхм (Plut. Sol., 23; Diog. Laert., 1,55). Тут же отметим, что в послегомеровское время греки состязались не из-за ценных призов, а из-за успеха, престижа и славы, и наградой победителю служили символические венки или ветви священных растений. Геродот (VIII, 26) вкладывает в уста персов суждение, расценивающее эллинов как опасных соперников, раз они «состязаются не ради денег, а ради доблести». Лучшие поэты (например, Пиндар) писали оды в честь победителей на общегреческих играх. Цицерон отмечает, что греки ценили победу на Олимпийских играх выше, чем римляне триумф (Cic. Pro Flacco, 13,31).

Подготовка к соревнованиям требовала много свободного времени, которое атлеты тратили на тренировки; в случае же с конными состязаниями к этому добавлялись и немалые расходы на содержание и подготовку скаковых лошадей. Поэтому неудивительно, что участие в общеэллинских соревнованиях (особенно в конных ристаниях) было уделом людей, обладающих досугом и средствами, — то есть, в первую очередь, аристократов[232]. Традиционное соперничество аристократических семей выходило на арену спортивных состязаний, самыми престижными из которых были Олимпийские игры. Как отмечается во многих исследованиях, атлетика в архаическую эпоху являлась продолжением политики, и победа на соревнованиях заключала в себе немалый политический потенциал[233].

Здесь можно проследить интересующую нас связь между олмпиониками и тиранами. «В период господства аристократии, — отмечает К. К. Зельин, — Олимпийские игры делались как бы ареной, на которой проявлялось соперничество не только знати разных полисов, но и знатных родов внутри полиса. Можно выразиться точнее: победитель в беге на колесницах в Олимпии был потенциальным претендентом на власть в родном городе, возможным тираном. И, наоборот, тираны, уже захватившие власть, стремились одержать верх в состязаниях в Олимпии или на Пифийских празднествах (мы имеем в виду в особенности бег колесниц) и нередко, располагая огромными средствами, оказывались победителями»[234]. «Естественно поэтому, — пишет С. Я. Лурье, — что победа на Олимпийских состязаниях изгнанника, принадлежавшего к одному из знатнейших родов Афин, давала ему право в народном представлении на руководство Афинами и поэтому вызывала недовольство афинского тирана. Если же такой изгнанник отказывался от победы в пользу тирана, то этим он подчеркивал отсутствие всяких притязаний на власть в Афинах и усиливал авторитет тирана и его право на власть»[235].

Кимон оказался недостаточно прозорливым: пожертвовав второй победой ради возвращения в Афины, третью он не отдал тирану и поплатился за это жизнью. Кстати, Дж. Дэйвис считает, что прозвище Коалемос, возможно, указывает на провал попыток Кимона занять ведущее место в Афинах, на которое он мог претендовать по своему происхождению и богатству[236].

Вопрос о датировке Олимпийских побед Кимона разбирает Х. Т. Уэйд-Джери[237], приводя весьма остроумные доказательства в пользу своего мнения, и нам кажется уместным уделить им внимание. Опираясь на указание Геродота о том, что Кимон трижды одержал победу с одними и теми же лошадьми, автор статьи делает вывод, что эти победы следовали одна за другой[238]: в этом случае интервал между первой и последней — 8 лет, в другом — 12 или даже более, что уже менее вероятно. Писистрат умер в 528/527 г.; Кимон, одержав в третий раз победу в Олимпии, нашел смерть от рук сыновей Писистрата, когда самого Писистрата уже не было в живых (Her., VI, 103). В этом отрывке Геродот не говорит, когда произошла третья победа — до или после смерти Писистрата, — а лишь констатирует, что убийство произошло после нее. Олимпийскими были 528 и 524 годы; Х. Т. Уэйд-Джери помещает третью победу Кимона на 528 год, приводя против более поздней даты и в пользу более ранней следующие доводы. Во-первых, пишет он, приходится допустить, что Кимон победил во второй раз, отдал победу тирану и получил право вернуться в 528 г., то есть перед самой смертью Писистрата. Во-вторых, убийство Кимона было гораздо более «уместным» в 528/527 г., чем после 524 г.: смерть Писистрата породила кризис наследования власти, и в этой шаткой ситуации Кимон имел весьма значительный авторитет и даже мог, предполагает Уэйд-Джери, оспаривать власть наследников Писистрата. Из всего этого автор делает вывод, что в 528/527 г. у Писистратидов было гораздо больше мотивов для убийства, чем позднее, когда их власть уже укрепилась. Таким образом, предлагаются следующие годы для трех кимоновых побед в Олимпии: 536, 532 и 528 до н. э.[239], что кажется нам вполне вероятным.

Мильтиад Младший

Мильтиад, сын Кимона Коалема, был назван по имени своего дяди, Мильтиада Старшего, основателя поселения афинян на Херсонесе Фракийском. Он воспитывался Кимоном в Афинах, как пишет Геродот (VI, 103), в отличие от своего брата Стесагора, которого приютил в своем владении Мильтиад Старший. Геродот ничего не говорит о детстве и юности Мильтиада, и неясно, оставался ли юноша в Афинах во время изгнания отца или разделил его судьбу. Известно однако, что после убийства Кимона «Писистратиды в Афинах дружески обращались с Мильтиадом, делая вид, будто совершенно не причастны к убиению его отца» (Her., VI, 39)[240]. Если убийство Кимона произошло, как предполагает Уэйд-Джери, во время «междуцарствия» после смерти Писистрата, и затем Писистратиды поощряли выдвижение Мильтиада, то он вполне мог стать архонтом в 524/523 г. до н. э. (Dion.Hal., VII, 3). Ф. Шахермайр[241], отвергая такую возможность и считая архонтом 524/523 г. еще одного (не известного больше ничем) Мильтиада, обосновывает свое суждение тем, что в тот год Мильтиад Младший был еще слишком молод для этого поста, который можно было занимать с 30 лет. Ибо если в 524/523 г. ему было 30 лет, то он должен был родиться в 554/553 г. и одержать победу при Марафоне в 64 года, что, по всей видимости, кажется Ф. Шахермайру невозможным. Мы не считаем невероятным то, что, во-первых, Мильтиад мог командовать греческим войском и участвовать в битве. Напротив, у него был авторитет, да и античная история дает нам аналогичный пример в лице даже не одного человека, а целого воинского подразделения, знаменитых аргираспидов. «Это были самые старые солдаты Филиппа и Александра, своего рода атлеты на войне, никогда еще не отступавшие в битве; среди них никого не было моложе 60 лет, а многие достигли 70» (Plut. Eumen., 16). Во-вторых, при особом расположении тиранов Мильтиад мог занять пост архонта, и не достигнув положенного возраста, как предполагает Х. Т. Уэйд-Джери[242]. Р.Пельман, например, без всяких оговорок считает Мильтиада Младшего архонтом 524/523 г. до н. э., того же мнения придерживается Т.Каду, занимавшийся исследованием вопроса афинских архонтов[243].

Несмотря на благоволение к Мильтиаду, Писистратиды все же были рады от него избавиться, поэтому, когда погиб Стесагор, и афинское присутствие на Херсонесе оказалось в опасности, они послали Мильтиада на смену его покойному брату, снабдив триерой (Her., VI, 39). Впрочем, это можно рассматривать и как проявление доверия к Мильтиаду, если принимать во внимание значение Херсонеса для Афин[244]. К тому же, Херсонес в какой-то мере расценивался и как наследственное владение Филаидов[245].

«По прибытии в Херсонес Мильтиад оставался дома, очевидно, для того, чтобы еще раз воздать погребальные почести покойному. Между тем, узнав об этом, властители городов на Херсонесе прибыли отовсюду выразить сочувствие. Когда они собрались все вместе, Мильтиад велел схватить их и бросить в оковы. Так-то Мильтиад захватил власть над Херсонесом» (Her., VI, 39). Таким образом, Мильтиад сразу повел себя как тиран, взяв в заложники знатнейших людей Херсонеса. «Он содержал 500 наемников и взял себе в жены Гегесепилу, дочь Олора, фракийского царя» (ibid.). Этой женитьбой Мильтиад, возможно, хотел укрепить свои позиции среди соседей-фракийцев[246]. То был уже второй его брак, от которого родился Кимон (Plut. Cim., 4); первую жену, неизвестную нам по имени афинянку, он, по-видимому, оставил дома, взяв с собой своего старшего сына Метиоха. У Мильтиада была еще дочь Эльпиника, но неизвестно, от какой жены[247].

Прибытие Мильтиада на Херсонес датируется временем около 516 г. до н. э.; около 514–512 гг., произошел поход Дария на скифов[248]. Вторгнувшись в Скифию, царь поручил охрану моста через Дунай греческим правителям Малой Азии, района проливов и некоторых островов, которые последовали за ним в поход (Her., IV, 97–98). Когда истекли дни, установленные Дарием для ожидания, и скифы посоветовали ионянам разрушить мост, бросив Дария на произвол судьбы, «афинянин Мильтиад, полководец и тиран херсонесцев, что на Геллеспонте, подал совет послушаться скифов и освободить Ионию» (Her., IV, 136–137). Однако большинство греческих тиранов, связывая интересы своего правления с Дарием, отказалось разрушить мост и погубить царя и его войско.

Некоторые исследователи считают эпизод с мостом, или, по крайней мере, предложение Мильтиада вымыслом, сочиненным для защиты перед судом после его возвращения в Афины в 493 г.[249]

Здесь нужно остановиться на одном любопытном свидетельстве, относящемся ко времени пребывания Мильтиада в Афинах или уже к его отправлению на Херсонес. Мы имеем в виду известное изображение на блюде молодого всадника в скифском облачении, вооруженного луком и стрелами, снабженное надписью Miltiades kalos. Это произведение вышло из мастерской художника Пасеаса, расцвет которого датируется 520–510 гг.[250], что совпадает c указанными вехами в жизни Мильтиада. Это изображение вызывает два основных вопроса: почему имя Мильтиада подписано под изображением скифского всадника, и как связать реальный возраст Мильтиада, который ко времени отправления на Херсонес был уже зрелым человеком[251], с образом юноши и, к тому же, эпитетом kalos (красавчик), который зачастую употреблялся для обозначения возлюбленного в мужской любви.

Сразу оговоримся, что не сможем дать исчерпывающие ответы на поставленные вопросы, однако попытаемся наметить возможные пути их решения.

Что касается скифского костюма, то возникает естественное желание связать его с предстоящим или уже свершившимся отъездом Мильтиада на Херсонес, а может быть, даже с его участием в скифском походе Дария, о котором стало известно в Афинах[252]. С другой стороны, изображения скифов были одним из типовых сюжетов вазовой живописи времени архаики, к тому же, есть предположение о бытовании в среде афинской аристократии своеобразной моды на скифский наряд[253]. Нам кажется, что в появлении данного произведения могли сыграть свою роль все упомянутые факторы, однако выделить степень их влияния представляется сложноразрешимой задачей.

Относительно изображенного молодого человека отметим, что это, безусловно, не портрет Мильтиада[254]. Возможно, общая стилизация подразумевала создание образа молодого и красивого воина, и автор не ставил перед собой задачу изобразить конкретное лицо, а лишь стремился имевшимися в его распоряжении средствами выполнить данный ему заказ на прославление известного человека. Впрочем, есть и другого рода предположения, например, что этот юный всадник — адъютант Мильтиада, а его реплика означает, что его начальник, как выразился Уэйд-Джери, «славный малый»[255]. Во всяком случае, нам кажется, что эпитет kalos здесь не обязательно несет в себе лишь упомянутый выше фривольный оттенок, а может означать высокие качества личности Мильтиада. Однако, как мы уже отмечали, эти предположения не могут полностью разрешить проблему данного изображения.

Примерно к тому же времени (после 514 г.) относится другое событие, которое косвенно могло повлиять на судьбу Мильтиада. Мы имеем в виду сообщение Фукидида о том, что после убийства Гиппарха Гиппий стал более подозрительным, страшась за свою жизнь, и «начал также обращать взоры за рубеж, надеясь обеспечить себе убежище на случай переворота. В соответствии с этим он выдал свою дочь Архедику за Эантида, сына Гиппокла, лампсакского тирана, так как слышал, что они пользовались большим влиянием у царя Дария» (Thuc., VI, 59,2–3). По сообщению Геродота (IV, 138), Гиппокл сопровождал Дария в скифском походе и воспротивился предложению Мильтиада разрушить мост. К тому же, Лампсак был первейшим врагом афинского присутствия на Херсонесе: с ним воевал Мильтиад Старший, Стесагор был убит лампсакийцем (Her., IV, 37–38). В связи с этим можно предложить по крайней мере два истолкования подобной династической политики Гиппия. С одной стороны, как пишет П. Юр, породнившись с лампсакским тираном, Гиппий мог обеспечить для Афин (хотя бы на время) то, чего они не достигли войнами: контроль над обеими сторонами Геллеспонта[256]. Х. Т. Уэйд-Джери считает такой шаг Гиппия проявлением решительного разрыва с Мильтиадом. Автору кажется вероятным, что его политика удержать Херсонес за Афинами доказала свою несостоятельность, и Гиппий своим шагом предупредил захват его Лампсаком, имевшим поддержку от персидского царя[257].

Позволим себе высказать свою точку зрения на эти события. Когда Дарий отправился в скифский поход, Мильтиад, вероятно, не мог не принять в нем участия. Однако его отношение к царю было принципиально иным, чем у греков-тиранов, положение которых охарактеризовал Гистией из Милета, отметив, что «каждый из них в настоящее время является тираном в городе милостью Дария. Если же могущество Дария будет сокрушено, то ни он — Гистией — и никто другой уже не сможет сохранить своей власти над городом: ведь каждый город предпочитает народное правление господству тирана» (Her., IV, 137). Мильтиад не нуждался в царе для поддержания своей власти над Херсонесом: прибывая на полуостров, он мог рассчитывать на свои силы и, в какой-то степени, на помощь со стороны пославших его Афин. Присутствие в Европе Дария могло, напротив, только ослабить его позиции; так что если эпизод с мостом даже и является выдумкой, то он может, по-видимому, отражать господствовавшие у греческих властителей настроения.

Что касается отношений Мильтиада с афинскими тиранами, то до его отправки в колонию Писистратиды благоволили к нему (что было сказано выше). Еще одним примером хороших отношений Мильтиада Младшего, архонта 524/523 г., с Писистратидами может служить замечание Фукидида о том, что тираны оставили афинские законы нетронутыми и «заботились лишь о том, чтобы кто-нибудь из них самих (tina… sphon auton) всегда занимал пост архонта» (Thuc., VI, 54,6). Судя по архонтству Мильтиада, он также входил в это число приближенных к тиранам. Х. Т. Уэйд-Джери делает даже предположение (которое, впрочем, нельзя доказать), что первая жена Мильтиада была из дома Писистратидов, что подтверждает почет, оказанный персидским царем старшему сыну Мильтиада Метиоху, захваченному финикийцами при его бегстве из Херсонеса (Her., VI, 41). Тогда повторный брак Мильтиада с дочерью фракийского царя мог означать разрыв с Гиппием и произойти не сразу по приезде его на Херсонес, а после 514 года[258].

Гиппий, чувствуя непрочность своей власти после убийства брата и готовя себе почву для отступления из Афин, не мог не осознавать (особенно после скифского похода), какой силой и влиянием на ионийских греков обладает Дарий (отметим, кстати, что после своего изгнания из Афин в 510 г. Гиппий удалился сначала в свое малоазийское владение Сигей у входа в Геллеспонт, затем в Лампсак, а потом и к царю Дарию (Thuc., VI, 59,4)). Принимая во внимание персидскую ориентацию Гиппия, а также, вероятно, его желание сохранить контроль над Херсонесом, можно предположить, что выступление Мильтиада, ставленника Гиппия, против Дария не отвечало интересам афинского тирана. Лампсакский тиран Гиппокл, сохранивший верность царю царей, мог рассчитывать на поддержку последнего в своих притязаниях на Херсонес. Так что в этом смысле брачный союз Гиппия с домом лампсакских тиранов был выгоден и в смысле их близости к Дарию, и в смысле сохранения господства над Херсонесом. Однако нам кажется, что альянс с Лампсаком мог и не означать решительного разрыва Гиппия с Мильтиадом: в этом пока не было смысла. Напротив, можно предположить, вслед за П. Юром, что политический ход Гиппия примирил на время Херсонес и Лампсак, что было выгодно и Мильтиаду. Еще надо отметить, что версия Х. Т. Уэйд-Джери о разрыве с Гиппием была бы весьма выгодна Мильтиаду, представшему в 493 г. перед афинским судом по обвинению в тирании.

Вернемся к событиям после скифского похода. «Скифские кочевые племена, раздраженные вторжением царя Дария, объединились и дошли до Херсонеса. Мильтиад не стал ожидать вторжения скифов, а бежал в изгнание, пока скифы не ушли и долонки не вернули его назад» (Her., VI, 40). Традиция умалчивает о том, куда бежал Мильтиад от скифского нашествия.

Еще одно деяние Мильтиада — захват острова Лемнос. Геродот красочно повествует об этом событии в связи с судом над Мильтиадом после неудачной экспедиции на остров Парос, когда его друзья напоминали заслуги обвиняемого перед афинским народом (Her., VI, 136–140). Геродот объясняет захват Лемноса наказанием переселившихся туда из Афин пеласгов за убийство похищенных афинских женщин и их детей: после этого злодеяния земля на острове перестала плодоносить, и Пифия повелела пеласгам «дать удовлетворение афинянам, какое те сами им присудят». Афиняне повелели покинуть остров, но пеласги ответили им так: «Когда корабль при северном ветре совершит за один день путь из вашей страны в нашу, тогда мы и отдадим вам свою землю» (Her., VI, 139). «Они знали, — продолжает Геродот, — что это невозможно, так как Аттика лежит гораздо южнее Лемноса. <…> А много лет спустя, когда афиняне владели уже Херсонесом на Геллеспонте, Мильтиад, сын Кимона, во время этесийских ветров, когда они дуют беспрерывно, прибыл на корабле из Элеунта на Херсонесе на Лемнос и приказал пеласгам покинуть остров. При этом он напомнил им изречение оракула, которое, как они думали, никогда не сбудется. Гефестиейцы подчинились, миринейцы не хотели допустить, чтобы Херсонес принадлежал Аттике. Афиняне осаждали их город, пока они не сдались. Так-то афиняне во главе с Мильтиадом овладели Лемносом» (VI, 140).

Итак, Геродот весьма определенно приписывает захват Лемноса Мильтиаду Младшему. Поскольку Корнелий Непот соединяет двух Мильтиадов в одном, трудно понять, к какому из них он относит захват острова. По словам Непота (I, 1), Мильтиад, отправившись выводить колонию на Херсонес, решил подчинить Лемнос власти афинян, но получил тот надменный ответ, который привел Геродот. Захвачен же остров был после военных побед Мильтиада на Херсонесе, когда он приплыл на Лемнос с севера (ibid., I, 2), за чем сразу последовал скифский поход Дария (ibid., I, 3).

С. Я. Лурье не доверяет Геродоту и считает покорителем Лемноса Мильтиада Старшего. По мнению историка, «в эпоху распространения персидской власти на Фракию захват Мильтиадом Лемноса совершенно невероятен»[259]. Но все же другие исследователи не столь категоричны в оспаривании Геродота и, вслед за античным историком относят покорение Лемноса к деятельности Мильтиада Младшего[260].

Подводя итог деятельности Филаидов в VI в. до н. э., отметим прежде всего то, что они, как и Алкмеониды, до конца не смирившись с властью афинских тиранов, волею судеб пошли по другому пути. Они не стали бороться с Писистратидами за первенство в Афинах, а основали собственное «княжество» на Херсонесе Фракийском, удовлетворив тем самым свои амбиции знатного и богатого рода. Писистрат и его сыновья не препятствовали этому; напротив, сохранив дружественные отношения с Филаидами, они приобрели для Афин важную (и саму по себе, и особенно для открытия пути к причерноморскому хлебу) территорию. В демократических Афинах дружеские отношения с тиранами представителей аристократических родов считались недостойным прошлым, поэтому традиция, идущая от этих родов, всячески подчеркивает имевшие место моменты противостояния. У Филаидов в этот ряд можно занести нежелание Мильтиада Старшего оставаться под властью Писистрата, печальную судьбу Кимона Коалема, слухи о разрыве Мильтиада Младшего с Гиппием. Однако надо иметь в виду, что большую часть своей жизни они (за исключением Кимона) провели на Херсонесе, вдали от афинских дел, хотя и сохранили связь с родным городом.

В дальнейшем судьба Филаидов была связана уже с демократическими Афинами: Мильтиад бежал из Херсонеса от надвигавшейся персидской угрозы, и ему пришлось иметь дело с новым строем, основанным не на произволе одного правителя, а на воле гражданского коллектива.

Глава 4

Филаиды и Алкмеониды в начале V в. до н. э.

Мильтиад Младший и афинская демократия

Возвращение Мильтиада в Афины и первый суд

В 493 г. Мильтиад был вынужден оставить Херсонес, так как приближался финикийский флот, посланный с карательными целями Дарием для наказания городов, принявших участие в Ионийском восстании. «При известии, что финикияне стоят у Тенедоса, Мильтиад погрузил на пять триер все свои сокровища и отплыл в Афины» (Her., VI, 41). Ему не удалось избежать встречи с финикийцами, но, хотя один корабль был захвачен неприятелем[261], остальным удалось спастись и благополучно добраться до Аттики (ibid.).

В. П. Бузескул так охарактеризовал прибывшего в Афины Мильтиада: «Сюда он явился с многочисленной свитой, с богатыми сокровищами, с наклонностями династа, с замашками лица, привыкшего властвовать. В сущности, между ним и тогдашними Афинами, с их зарождавшейся демократией, было мало общего: Мильтиад не свыкся с республиканским строем Афин, да и афиняне смотрели на него подозрительно, как на бывшего тирана»[262].

За время отсутствия Мильтиада обстановка в Афинах в корне изменилась: согласно законодательству Клисфена, граждане получили равные права и возможность участвовать в управлении государством. Как показали события конца VI в., связанные со спартанским вторжение в Аттику, афинский народ дорожил новым строем и готов был оберегать его от опасности восстановления тирании. И все же аристократы, несмотря на непоправимый урон, нанесенный их статусу реформой Клисфена, не сразу потеряли свое традиционное ведущее положение в обществе. Приспосабливаясь к новым условиям, они должны были как минимум выказывать лояльность демократическому строю. А «если афинские лидеры претендовали на большее, чем скоро проходящая популярность военных героев, то им необходимо было выдвигать и осуществлять политические программы, имевшие в виду укрепление самого здания афинской демократии»[263].

Демократия принесла с собой не только новые формы политической жизни, но и новые способы политической борьбы. Нас, естественно, интересуют в первую очередь те ее проявления, в которых можно усмотреть участие аристократов и аристократических группировок, поэтому обратимся вновь к обстоятельствам, сопровождавшим прибытие в Афины Мильтиада.

Избежав преследования финикийцев, «он возвратился на родину и чувствовал себя уже в безопасности. Тогда враги схватили его и предали суду по обвинению в тирании на Херсонесе» (Her., VI, 104). Действительно, поведение Мильтиада на Херсонесе, атрибуты его власти: захват местных правителей, жена фракиянка, 500 наемников, — всего этого было достаточно для обвинения. Не последнюю роль сыграло, вероятно, и то, что Мильтиад был послан в колонию как ставленник афинских тиранов.

Но Мильтиад лишился всех своих владений, став жертвой персидского царя и едва избегнув гибели. К тому же, если он и вел себя как тиран, то это проявлялось, в первую очередь, по отношению к варварам, власть над которыми не считалась преступление, к тому же, судя по всему, не существовало четко разработанного законодательства о правлении над неафинскими территориями[264]. Нам кажется вероятным, что данное обвинение было вызвано несколько иными причинами, чем страхом афинян перед бывшим тираном, который мог попытаться установить режим личной власти в их городе. Против таких политиков у народа было средство, введенное Клисфеном и впервые опробованное немного позже — остракизм, который вырывал политического лидера из среды его сторонников и уничтожал влияние изгнанного.

Нам трудно судить, за неимением сведений в источниках, какие связи оставались в Афинах у Мильтиада, долгое время отсутствовавшего в Аттике. Но несомненно одно: будучи крупной политической фигурой, он быстро приобрел бы союзников и включился в общественную жизнь. Своим появлением он нарушал привычный ход афинской политической жизни, и те группировки, на сторону которых он бы стал, безусловно, получили бы перевес. Поэтому привлечение Мильтиада к суду сразу после его приезда в Афины выглядит как превентивная мера. Его «враги», о которых пишет Геродот, решили предотвратить таким образом его возможное влияние на афинскую политику. Обвинение в тирании подходило для этого как нельзя лучше: прежде всего, Мильтиада трудно было обвинить в чем-то еще, так как он не успел никак проявить себя в демократических Афинах. Затем, следует иметь в виду, что обвинение в тирании, которую «прокляли» после изгнания Писистратидов, было удобным средством расправиться с неугодным политиком, тем более таким, чье прошлое могло дать повод к судебному преследованию.

Нам кажется, что в данном случае перед нами пример борьбы среди аристократических группировок, продолжавших играть важную роль в афинской политике не желающих допустить усиление своего противника. Изменились лишь методы этой борьбы: в демократическом обществе обвинение в тирании казалось беспроигрышным вариантом.

Встает вопрос, кто были эти «враги» Мильтиада, предавшие его суду. Ответить на него однозначно не позволяет отсутствие сведений у древних авторов, так что все версии так и остаются предположениями. Однако одно из них выглядит более предпочтительным: обвинителями Мильтиада, как и во время второго суда над ним, были Алкмеониды. Они продолжали сохранять большое влияние в Афинах, приезд Мильтиада мог поколебать их положение, и они решили покончить со своим оппонентом, пока тот еще не стал опасен для них[265]. Интересно, что позднее и Алкмеонидов также обвинят в том, что они «друзья тиранов», и изгонят остракизмом. Но пока остракизм еще не применяется, и то же самое обвинение разбирается в суде[266].

Существует предположение, что на стороне Мильтиада выступил Фемистокл, архонт 493 г. Х. Т. Уэйд-Джери считает именно Фемистокла его судьей, для которого достаточно было уже то, что в настоящий момент бывший тиран является врагом Гиппия и Персии[267]. П. Клоше добавляет, что у них не было ни личной, ни семейной вражды, а взгляды на внешнюю политику совпадали[268]. Мильтиад же, надо полагать, должен был подчеркивать свою вражду с афинскими тиранами и с персами, указывая на убийство Писистратидами своего отца и собственную роль в скифском походе Дария. С. Робинсон, рассматривая положение в Афинах этого периода, отмечает, что во время возвращения Мильтиада в городе шла борьба между Алкмеонидами и Фемистоклом. Мильтиад поддержал Фемистокла, а тот спас своего нового союзника во время инспирированного Алкмеонидами суда[269].

Однако нам хочется еще раз подчеркнуть, что многочисленные интерпретации афинской политики начала V в., хотя обладают внутренней логикой и вполне возможны, исходя из имеющихся данных, во многом остаются бездоказательными, так как мы не располагаем достаточными свидетельствами источников.

С поддержкой Фемистокла или без, но «Мильтиаду удалось оправдаться от этих обвинений, и он по народному избранию был назначен афинским стратегом» (Her., VI, 104). Скорее всего, это произошло в 490 г., в год похода персов на Грецию[270]. Безусловно, Мильтиад обладал военным опытом и, что также было важно, имел представление о персидской армии и ее тактике. Афиняне сделали правильный выбор, и Мильтиад блестяще проявил свои стратегические способности в Марафонской битве, одном из решающих сражений Греко-персидских войн.

Мильтиад — военачальник: Марафонская битва и Паросская экспедиция

В нашу задачу не входит подробное рассмотрение истории войны и самой битвы[271], поэтому мы остановимся в основном на роли Мильтиада. Как отмечали еще Ю. Белох и Р. Пельман, главной его заслугой было то, что афиняне встретили врага не за стенами города, а вышли ему навстречу и сразились в открытом бою[272].

Обратимся к Геродоту, главному источнику по этим событиям. Отправляясь походом на Элладу, Дарий послал глашатаев греческим полисам с требованием «земли и воды», то есть покорности царю. Некоторые города подчинились, а спартанцы и афиняне умертвили послов (Her., VII, 133). По сообщению Павсания (III, 12,7), «виновником убийства афинянами пришедших в Аттику послов был Мильтиад», за что его поразил гнев Талфибия, легендарного глашатая Агамемнона. Геродот говорит, что этот гнев был направлен только против лакедемонян и выражался в неблагоприятных предзнаменованиях, Павсаний же прибавляет к ним еще и Мильтиада, однако не уточняет последствий.

«После подчинения Эретрии персы простояли там несколько дней и затем отплыли дальше к Аттике. <…> Наиболее удобным местом для действий конницы в Аттике был Марафон, к тому же находившийся ближе всего к Эретрии. Туда и вел их Гиппий, сын Писистрата. Узнав об этом, афиняне также двинулись к Марафону. Во главе их войска стояло десять стратегов Десятый был Мильтиад» (Her., VI, 102–103).

«Между тем мнения афинских стратегов разделились: одни высказывались против битвы с мидийским войском, так как афиняне были слишком малочисленны; другие же (в том числе Мильтиад), напротив, советовали принять бой. Когда мнения так разошлись и верх стало брать худшее предложение, Мильтиад обратился к одиннадцатому участнику голосования, избранному афинянами по жребию полемархом <…>. Полемархом же был тогда Каллимах из Афин» (Her., VI, 109). Далее Геродот приводит пламенную речь Мильтиада, убеждающего Каллимаха принять его сторону и дать сражение, ибо в противном случае брожение среди афинян может привести к предательству (ibid.). Полемарх был убежден этими словами и поддержал Мильтиада; было решено дать бой персам.

Затем стратеги один за другим передали свое право на командование войском Мильтиаду, который пользовался среди них наибольшим авторитетом, и выполняли все его распоряжения (Her., VI, 110; Plut. Arist., 5).

Таким образом, греки по настоянию Мильтиада дали бой врагу и одержали победу, а затем раньше варваров достигли Афин и не дали захватить беззащитный город приплывшему от Марафона персидскому флоту (Her., VI, 116).

Марафонская битва имела, наряду с военным, огромное моральное значение. Геродот пишет по этому поводу, что афиняне «первыми из всех эллинов <…> напали на врагов бегом и не устрашились вида мидийского одеяния и воинов, одетых по-мидийски. До сих пор даже ведь одно имя мидян приводило в страх эллинов» (Her., VI, 112).

Что касается Мильтиада, то он «и прежде был в почете у афинян, теперь же, после поражения персов при Марафоне, приобрел еще больше влияния» (Her., VI, 132). Плутарх упоминает о том, что «после сражения с варварами при Марафоне <…> у всех на устах были речи о стратегическом искусстве Мильтиада», и что «трофей Мильтиада» не давал спать Фемистоклу (Them., 3). Павсаний называет Мильтиада «первым благодетелем всего эллинского народа» (Paus., VIII, 52,1), поясняя, что до него герои «действовали каждый в интересах своего отечества, а не всей Эллады в целом». О почестях, оказанных Мильтиаду, есть сообщения у Корнелия Непота и Павсания. Непот пишет, что «когда в так называемом Пестром портике была написана картина, изображающая Марафонскую битву, то среди десяти полководцев на первом плане изобразили Мильтиада, ободряющего воинов и подающего знак к сражению» (I, 1). Павсаний упоминает находящуюся в Дельфах статую Мильтиада, поставленную из десятины добычи, полученной после победы при Марафоне (Paus., Х, 10, 1).

Однако Плутарх замечает, что Мильтиад все же не получил масличного венка, которого он домогался, услышав «хотя и не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: «Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного» (Plut., Cim., 8). Эти слова, прислушайся к ним Мильтиад, могли бы послужить ему предупреждением: теперь в Афинах политик не должен был слишком возвышаться, забывая при этом, что он живет при демократии, где главную роль играет демос. Но аристократы, служа народу (а иначе они не могли бы существовать в демократических Афинах)[273], продолжали преследовать личные цели, направленные на укрепление своего положения, пользуясь для этого теми средствами, которые давала им демократия и новая политическая обстановки. Но положение их, поскольку заключало в себе определенную двойственность, было непрочным: истинные цели и стремления могли проявиться, народ подозрительно относился к чрезмерному усилению любого политика[274], да и борющиеся друг с другом аристократические группировки следили за возможными промахами своих соперников.

Все эти тенденции можно усмотреть в том деле, которое предпринял Мильтиад, находясь на вершине своей славы и пользуясь огромным влиянием после победы при Марафоне. По слова Геродота, он «потребовал у афинян 70 кораблей, войско и деньги, не сказав, однако, на какую землю собирается в поход. Мильтиад объявил только, что афиняне разбогатеют, если последуют за ним, а он, по его словам, поведет их в такую землю, где они легко добудут много золота. <…> Афиняне же прельстились такими посулами и дали корабли Мильтиаду» (Her., VI, 132). С этими кораблями он отправился на остров Парос, осадил город и потребовал 100 талантов контрибуции за то, что «паросцы первыми начали войну, отправив свои триеры вместе с персами к Марафону» (Her., VI, 133).

Представленная Геродотом картина весьма интересна. Поведение Мильтиада явно противоречит принципам демократического общества, где важное значение имеет отчетность лидера перед демосом. Здесь же полководец, принимая все на свою ответственность, сулит народу большие выгоды от неизвестного дела, и характерно, что народ безропотно предоставляет ему все требуемое. Эта ситуация дает нам представление и о становлении народовластия в Афинах, когда демос учился на собственных ошибках, и о положении военного времени, когда полководец, пользуясь своей славой и общественным настроением, мог существенно влиять на политику государства, часто в личных целях.

Корнелий Непот излагает иной план этого похода, такой, каким он и должен был быть по законам демократии. «После Марафонского сражения афиняне опять поручили Мильтиаду флот из семидесяти кораблей для наказания островов, помогавших варварам. Командуя этими силами, многие острова он снова привел к повиновению, а некоторые завоевал. Среди прочих не принял его мирных предложений остров Парос, гордый своими богатствами», и Мильтиад стал его осаждать (Nep., I, 7). Переводчик Непота Н. Н. Трухина, комментируя этот отрывок, пишет, что сведения о походе Мильтиада против островов Эгейского моря очень важны, но спорны, и что они могли быть почерпнуты из Эфора. А относительно сообщения Геродота о «золотоносном» Паросе есть предположение, что историк спутал его с Фасосом, где действительно были золотые рудники (Her., VI, 46–47)[275].

Но именно описание Геродота является наиболее значимым, так как дает представление и о поведении аристократического лидера, который пользуется своим влиянием, политическим моментом, возможностью направить демос в нужную для него сторону, и о постепенном становлении принципов демократии, где народ контролирует поступки своих вождей.

Осада Пароса продолжалась 26 дней (Her., VI, 135) и закончилась полным провалом Мильтиада: города он не взял, денег не получил и, раненый, отплыл в Афины. Относительно неудачного окончания экспедиции Геродот передает следующую анекдотическую историю: чтобы взять Парос, Мильтиад должен был войти в один из храмов перед городом и что-то там совершить (что именно, Геродот не знает). Но у дверей святилища его охватил страх, и, не исполнив должного, Мильтиад поспешил назад. Поскольку ограда была заперта, он вынужден был через нее перелезать, но, спрыгнув, вывихнул себе бедро (Her., VI, 134) и после этого отплыл домой. «Судьба определила ему печальную кончину», — заключает Геродот (Her., VI, 135).

Корнелий Непот приводит также довольно курьезное объяснение этой неудачи. «Когда город был уже почти взят, однажды ночью неизвестно почему загорелась вдали на материке роща, видимая с острова. Узрев этот огонь, и горожане, и осаждающие приняли его за сигнал, поданный царскими моряками. По этой причине и паросцы воздержались от сдачи, и Мильтиад, опасаясь прибытия царского флота, сжег осадные сооружения и возвратился в Афины…» (Nep., I, 7).

Некоторые современные ученые (например, Ю. Белох) рассматривают эту экспедицию как попытку Афин принудить Киклады к отложению от персов и тем самым укрепить свои позиции перед повторным нападением варваров[276]. Ю. Белох датирует этот поход следующим годом после Марафонской битвы, то есть 489 г. до н. э.

Несколько по-иному трактуют эту историю Дж. Мунро и Е. Уолкер. Они разбирают три вопроса: дату экспедиции, ее цель и повод к возвращению. Авторы пересматривают устоявшуюся дату (489 г.) и склоняются в пользу осени 490 г., сразу после Марафонской битвы. Целью могла быть организация внешней линии обороны против персов, и, если бы задача Мильтиада была выполнена, такая оборона существовала бы еще до открытия военной кампании в следующем сезоне. Подчинившийся персам Парос был опасным соседом Наксоса, центра антиперсидской оппозиции Киклад, разграбленного Датисом и Артаферном на пути к Марафону (Her., VI, 95–96). Покорив Парос и имея на своей стороне два этих острова, Мильтиад смог бы, по мнению авторов, надеяться на приведение всех Киклад в союз с Афинами. Но этот план разрушило сопротивление Пароса, а начавшаяся зима вынудила Мильтиада снять осаду и вернуться в Афины[277].

Конечно, такая версия имеет право на существование, и цель экспедиции, указанная авторами вслед за Корнелием Непотом, весьма вероятна, но хотелось бы высказать некоторые возражения их теории относительно ее даты и повода к возвращению. Нам не кажется уместным пересматривать дату Паросской экспедиции и считать, что Мильтиад спешил подчинить острова сразу после Марафонской битвы. Во-первых, была осень, и Мильтиад, как опытный полководец, не мог не задумываться о предстоящих зимних бурях и о возможных продолжительных осадах. Во-вторых, следует обратить внимание на важное замечание Плутарха: «все считали поражение варваров при Марафоне концом войны», тогда как прозорливый Фемистокл был скорее исключением из всеобщего умонастроения (Plut., Them., 3). В такой ситуации кажется более вероятным, что экспедиция Мильтиада состоялась в следующем, 489 г., когда улеглась эйфория по поводу Марафонской победы, и трезвый взгляд Фемистокла, что борьба с персами еще впереди, стал находить все больше сторонников. В этой связи и возвращение вследствие надвигающейся зимы отпадает, и экспедиция могла закончиться, как пишет Геродот, из-за раны Мильтиада (то, что он перелезал через стену, скорее анекдот).

Что касается повода для Паросской экспедиции, то, на первый взгляд, сообщение Непота вносит в этот вопрос совершенную ясность: наказание островов, подчинившихся персам, и именно для этого афиняне предоставили флот. Но этот поздний автор мог быть не до конца осведомлен в данных событиях и построить рассказ, исходя из своих представлений о необходимых в данной ситуации действиях. В этой связи обращает на себя внимание молчание Геродота о целях похода и указание на то, что Мильтиад не сообщил афинскому народу, куда и зачем он направляется. Отсюда, а также из характера личности самого Мильтиада возникает другое предположение о назначении экспедиции на Парос. Лишившись владения на Херсонесе, Мильтиад решил захватить новое, пользуясь славой победителя персов и доверием афинян. Как отмечает Э. Д. Фролов, у аристократических лидеров афинской демократии существовало стремление, «опираясь на мощь собственного государства, обзавестись личным доменом, как это пытался сделать Мильтиад Младший, предпринявший в 489 г. — за счет и силами афинского государства — нападение на Парос с целью создать себе здесь новое княжество взамен утраченного на Херсонесе Фракийском»[278].

Словно бы угадав истинные намерения Мильтиада, по возвращении в Афины его привлекли к суду. Обвинителем опять выступал представитель влиятельной аристократической семьи, и на сей раз он назван — это Ксантипп, сын Арифрона, отец Перикла, женатый на племяннице Клисфена Агаристе и принадлежавший через нее к Алкмеонидам. «Он обвинил Мильтиада перед народом за обман (apate) афинян. Мильтиад хотя и присутствовал на суде, но сам не мог защищаться, так как бедро у него было поражено воспалением. Он лежал на ложе перед народным собранием, а друзья выступали в его защиту. Они подробно говорили о Марафонской битве и о взятии Лемноса: Мильтиад захватил остров и передал его афинянам. При голосовании народ поддержал Мильтиада, отклонив смертную казнь, но признал виновным и наложил пеню в 50 талантов. После этого Мильтиад скончался от гнойного воспаления бедра[279]. А 50 талантов уплатил его сын Кимон» (Her., VI, 136). Корнелий Непот уточняет, что 50 талантов — та сумма, в которую обошлось снаряжение предоставленного Мильтиаду флота.

Из приведенного отрывка Геродота ясно, что такое наказание — штраф, а не смертная казнь — является доказательством расположения народа к Мильтиаду[280]. Непот так объясняет мотивы демоса, характеризуя при этом Мильтиада: «афиняне боялись всякого своего влиятельного гражданина; им казалось, что Мильтиад, часто занимавший те или иные должности, не вынесет положения частного человека, поскольку привычка властвовать должна была возбудить в нем жажду верховной власти. Ведь за все время жизни своей на Херсонесе он был там бессменным повелителем и назывался тираном <…>. Мильтиад пользовался большим авторитетом во всех иноземных государствах, обладал знатным именем и величайшей воинской славой. Учитывая все это, народ решил, что лучше Мильтиаду понести незаслуженную кару, чем афинянам жить в страхе» (Nep., I, 8).

Алкмеониды использовали провал Мильтиада для того, чтобы покончить с ним, но они не смогли воспользоваться его смертью и восстановить свое лидирующее положение в Афинах. Есть предположение, что остракизм, впервые примененный через два года после Марафона, и от которого пострадали Алкмеониды, был пущен в ход под влиянием связанных с Мильтиадом событий[281].

К сожалению, мы не очень хорошо осведомлены в афинской политике между реформами Клисфена и Греко-персидскими войнами, тем не менее, можно с уверенностью сказать, что Мильтиад являлся одной из наиболее ярких фигур того времени. Как уже было отмечено, приезд Мильтиада не мог не повлиять на политическую обстановку в Афинах: противники пытаются его уничтожить, народ, напротив, поддерживает и избирает стратегом, а позднее снабжает всем необходимым для экспедиции, назначение которой Мильтиад не открыл. Как отмечает М. Оствальд, «очевидно, Мильтиад был фигурой, вокруг которой кипели страсти, о которой было и отрицательное, и положительное мнение, и он с легкостью мог бы найти себе поддержку, какого бы политического курса он ни придерживался. <…> Вполне вероятно, что его появление напомнило афинянам, что «Писистрат из демагога и полководца сделался тираном» (Aristot.Ath. pol., 22,3), и они вспомнили, что Клисфен оставил им средство предупредить повторение прошлого наиболее гуманным способом» [282]. Это предположение кажется нам заслуживающим внимания, тем более что вопрос о том, почему между введением остракизма и его первым применением прошло столько времени, остается открытым.

Остракизм положил конец влиянию Алкмеонидов, не дав им извлечь выгоду из смерти Мильтиада и вновь занять лидирующие позиции в Афинах. Но прежде чем перейти к рассмотрению этого вопроса, нужно обратить внимание еще на одно течение в афинской политике начала V в., а именно — на отношение к Персии и персидской угрозе и на возможность существования в Афинах так называемой проперсидской партии.

Алкмеониды и медизм в Афинах

Афинская внутренняя политика начала V в. во многом определялась внешним фактором, а именно — активизацией персов в Малой Азии и нарастанием угрозы вторжения в Элладу, которая со временем становилась все более очевидной и закончилась персидским нашествием. Результат борьбы греков за свою свободу хорошо известен: им удалось сокрушить огромные силы Великого царя и отстоять свою родину и свой образ жизни. Ход Греко-персидских войн также не представляет собой особых трудностей, он подробно описан Геродотом.

Но в повествовании древнего историка, наряду с преобладающим стремлением эллинов сражаться и победить, можно уловить отзвуки другого умонастроения: сотрудничества с персами и даже капитуляции перед ними. Упоминания Геродота, которые могут быть расценены таким образом, следующие: посольство в Персию времени реформ Клисфена (V, 73), речь Мильтиада перед Марафонской битвой, убеждающего архонта-полемарха дать сражение под угрозой предательства в городе (VI, 109), наконец, кульминационный момент — сообщение о самом предательстве, которое мы приведем полностью.

Геродот пишет, что когда поражение персов на суше было уже очевидным, они вышли в море на кораблях и «стали огибать Суний, стремясь прибыть к Афинам раньше афинского войска. Афиняне подозревали, что персы задумали этот  [маневр] по коварному наущению Алкмеонидов: говорили, что Алкмеониды, условившись с персами, когда те уже были на кораблях, дали им сигнал щитом» (Her., VI, 115). Однако Геродот сам же и опровергает подобные слухи: «Меня удивляют и представляются совершенно невероятными толки о том, будто Алкмеониды действительно вступили тогда в соглашение с персами и подняли даже сигнальный щит персам, желая предать афинян под иго варваров и Гиппия» (VI, 121). Объясняет он это тем, что Алкмеониды всегда были ненавистниками тиранов, лишили власти Писистратидов и освободили Афины от тирании (VI, 121; 123). «Щит был тогда действительно поднят, — заканчивает Геродот, — этого нельзя отрицать, потому что это правда. Но кто все-таки его поднял, — я не могу ничего больше об этом сказать» (VI, 124).

Кроме этих очевидных свидетельств, с проявлением проперсидских настроений (или, по крайней мере, с напряженной обстановкой из-за персидской угрозы и борьбой мнений по вопросу отношения к Персии) можно соотнести первый суд над Мильтиадом, бежавшим в Афины от мидийский угрозы и ранее выступавшим против Дария[283].

На основании перечисленных свидетельств ряд современных ученых, реконструируя политическую жизнь Афин начала V в., говорит о существовании, наряду с другими течениями, проперсидской партии, причем с проведением в жизнь этой политики связывают Алкмеонидов: именно они выступали против Мильтиада, подали персам сигнал щитом, многих из них, как мы увидим ниже, изгнали остракизмом. К тому же, они имели связь с Персией еще со времен Креза[284].

Однако нам представляется, что сообщения источников не дают достаточных оснований для такого рода реконструкции, тем более что одни и те же факты можно интерпретировать по-разному, в зависимости от общей концепции.

Так например, из Аристотеля известно, что через два года после Марафонской битвы был впервые применен остракизм, и жертвой его стал родственник Писистрата Гиппарх, сына Харма, «которого главным образом и имел в виду Клисфен, издавая этот закон, так как хотел его изгнать»[285], (Ath. pol., 22,3–4). На следующий же год «подвергся остракизму Мегакл, сын Гиппократа[286], из Алопеки. Таким образом в течение трех лет[287] изгоняли остракизмом сторонников тиранов (philoi ton tyrannon), против которых был направлен этот закон; после же этого на четвертый год стали подвергать изгнанию и из остальных граждан всякого, кто только казался слишком влиятельным. И первым подвергся остракизму из людей, посторонних тирании, Ксантипп, сын Арифрона» (Ath. pol., 22,5–6), то есть отец Перикла и обвинитель Мильтиада. Действительно, остракизм со временем изменил свое назначение: он становится уже не оружием против тирании, а средством борьбы между группировками и своеобразным регулятором политической жизни. Остракизм давал возможность в некоторых случаях решать, какая политическая программа пользуется в данный момент наибольшей поддержкой. Вспомним противостояние Аристида и Фемистокла. Аристид, зная эгоистичный нрав Фемистокла, противодействовал иногда и тем его предложениям, которые шли на благо государства, в частности, строительству флота (сам Аристид настаивал на увеличении сухопутного войска). Народ принял программу Фемистокла, Аристид же был изгнан остракизмом, так как мог помешать осуществлению этого плана (Plut.Arist., 3,7; Them., 3–5).

В связи с этим остракизм Ксантиппа, как человека влиятельного и непричастного к тирании, не вызывает большого удивления, а вот изгнание Мегакла Алкмеонида как «друга тиранов» после Гиппарха, бывшего «вождем и простатом» сторонников тиранов (Ath. pol., 22,4), является довольно странным. Если сопоставить свидетельство Геродота о предательстве Алкмеонидов с их изгнанием, можно прийти к выводу, что остракизм был вызван изменническими сношениями Алкмеонидов с персами[288]. Более того, М. Оствальд, полностью уверенный в таком мотиве остракизма, полагает, что в Афинах этого времени отождествлялись понятия «сторонник Персии» и «друг тиранов», поскольку при дворе Дария находился престарелый Гиппий, стремившийся вернуться назад; к тому же, автор рассматривает изгнание «друзей тиранов» как окончательную победу антиперсидской политики в Афинах. Причем путем остракизма народу была дана возможность решить, какой путь избрать: сопротивление или подчинение Персии[289].

В такой реконструкции, как убедительно показал Дж. Холлэдэй[290], нетрудно найти уязвимые места. Во-первых, предателей лучше было судить и изгнать из страны (или даже предать смерти) с конфискацией имущества, чего не дает остракизм, являясь почетным наказанием. В данном случае, применение остракизма может указывать на то, что вина подозреваемых не могла быть доказана[291]. Во-вторых, непонятно, почему эти разбирательства столь затянулись и вылились в изгнание только спустя два года после марафона, тогда как были все возможности расправиться с предателями сразу после победы. В-третьих, из Аристотеля известно, что изгнанных вернули в 481/480 г. в связи с походом Ксеркса (Ath. pol., 22,8), что тоже вызывает удивление, если речь идет о предателях родины.

Эти неувязки можно устранить, если принять за основу другую интерпретацию этих событий. Мы согласны с Дж. Холлэдеем, который считает несостоятельными попытки найти в Афинах организованную «проперсидскую партию»[292]. События, связанные с обвинением Алкмеонидов в предательстве и медизме, следует, на наш взгляд, трактовать как результат политических игр афинских группировок, о которых мы мало осведомлены, так как в источниках отражен только их результат, а не приводящий в движение различные силы общества механизм[293]. Такие обвинения могли появиться только в момент персидской угрозы и только в напряженной атмосфере афинского общества, к тому же, они могли быть раздуты когда было принято решение проводить остракизм.

Впрочем, не надо забывать, что остракизм не предполагал «официального обвинения»: каждый участник голосовал по своим собственным причинам, которые могли быть совершенно различными (вспомним хотя бы знаменитый эпизод с крестьянином, голосовавшим против Аристида — Plut. Arist., 7). Возможно, Аристотель, не располагая подробностями о политических интригах начала V в., но зная о связанных с Алкмеонидами слухах, а также о принадлежности Гиппарха к дому Писистратидов, нашел наиболее приемлемую формулировку для этих применений остракизма, тем более что обвинения в причастности к тирании были, как мы видели в случае с Мильтиадом, «общим местом» афинской политической жизни, под которое могли подпасть самые различные действия, а также эти обвинения могли быть вызваны интригами противоборствующих сторон. К тому же, нам сложно найти приемлемое объяснение желанию Алкмеонидов передать свой город врагам: ведь с персами был Гиппий, который и стал бы марионеточным правителем, а Алкмеониды остались бы (если остались) на вторых ролях, так что трудно предположить, что они расчищали поле для своего политического противника, которого еще недавно изгоняли из Афин. Подчеркнем еще раз, что подобные слухи могли зародиться в атмосфере страха и подозрительности, а после того как персы были отбиты, подогреваться противниками Алкмеонидов с целью подорвать их позиции в Афинах.

Однако мы признаем, что вопрос о сторонниках персов и предательстве Алкмеонидов, по большому счету, остается открытым: возможны различные толкования этих событий, но они так и остаются версиями из-за недостаточности сообщений источников.

В целом же, перипетии политической жизни афинского общества начала V в. до н. э. показывают, что «в Афинах в то время велась ожесточенная борьба: представители одной знатной фамилии за другой <…> подвергались преследованию и должны были хотя бы на время удалиться; а демос усиливался: наступал период его владычества»[294].

Взгляд на положение аристократии в демократических Афинах

В последующее время аристократия все больше утрачивает свои лидирующие позиции в демократических Афинах. Причины таких перемен, на наш взгляд, заключены не только и не столько в самой аристократии. Действительно, все то, чем она была сильна, например, в архаическую эпоху, и что в то время играло важнейшую роль в жизни общества — семейные связи, традиции политической жизни, богатство — осталось при ней. Но в течение VI в. постепенно менялась социальная обстановка: благодаря реформам Солона и Клисфена, а также тирании Писистрата, на авансцену афинской политической жизни вышел народ, постепенно набравший такую силу, с которой аристократия не могла уже не считаться, хотя и продолжала претендовать на заглавную роль в политике. Для завоевания поддержки народа нужно было, хотя бы внешне, принять демократию и ее новые правила игры. Они подразумевали незыблемость демократического устройства и высшую роль суверенного народа в принятии любых решений. Безусловно, под видом защиты демократии и блага народа продолжали преследоваться и личные цели: нам кажется, что такой своеобразный политический момент, когда традиционные конфликты между родами обретают «демократическую» форму, то есть разрешаются при помощи новых, демократических средств, можно увидеть в Афинах накануне и во время Греко-персидских войн.

Еще довольно долго, на протяжении большей части V в. до н. э. в афинском государстве мы видим присутствие аристократических вождей. Владея традициями политической жизни, умело используя свойственный политикам набор качеств: поддержку своего окружения, ораторской искусство, деньги, — выходцы из аристократических семей первоначально оставались лидерами государства и при новом строе[295]. Но они были вынуждены действовать в интересах и с оглядкой на демос и стали (причем со временем все больше и больше) проводниками воли народа.

Впрочем, можно встретить и другой тип аристократа, не поступившегося своим происхождением и принципами и продолжавшего действовать в соответствии с традициями аристократического общества. К первой категории можно отнести Перикла, ко второй — Кимона. Будучи ключевыми фигурами Афин середины V в., они не раз привлекали к себе внимание исследователей, ибо их жизнь и деятельность может быть рассмотрена в разных ракурсах и в связи с различными аспектами греческой истории.

В нашу задачу не входит подробный разбор деятельности Перикла и Кимона, мы лишь попытаемся выделить то, что, на наш взгляд, может охарактеризовать этих политиков с точки зрения избранных или линий поведения, возможных для аристократии в условиях демократического общества, тем более, что Перикл по материнской линии принадлежал к роду Алкмеонидов, а Кимон был Филаидом.

Как видно, оба лидера по-разному понимали свою роль в государстве после демократических перемен. Кимон[296] пытался сохранить в неизменном виде присущие аристократии доблести и представления о методах политической борьбы. Ориентируясь на Спарту и основывая свое влияние, в первую очередь, на воинской доблести, он стоял во главе знатных и состоятельных (Aristot. Ath. pol., 28,2). Понимая, что расширение прав демоса происходит за счет уменьшения влияния аристократии, Кимон всячески противился деятельности Фемистокла, Эфиальта и Перикла, направленной на расширение демократии.

Безусловно, портрет Кимона, данный Плутархом в его биографии, является идеализацией, однако он важен в типологическом смысле, поскольку дает представление о чертах, присущих «идеальному аристократу». Ими являются справедливость, гражданская доблесть, блестящая храбрость, ласковое обхождение с народом, прямодушие, неподкупность, бескорыстие (Plut. Cim., 5). Добавим сюда богатство, знатное происхождение и влиятельных друзей (Plut. Per., 7; 9), и мы получим тот идеал политика-аристократа, который, пожалуй, никогда в полной мере не нашел своего воплощения, но был связан с высокой ролью аристократии в греческом обществе. Однако эта аристократия стала уступать свои позиции народу, и именно этого не желал допускать Кимон, борясь с возвышением демоса.

Но он, вероятно, не осознавал в полной мере, что изменения в обществе уже стали необратимыми, в отличие от своего соперника Перикла[297]. Впрочем, вступление последнего в политическую жизнь в какой-то степени можно сравнить с шагом, предпринятым Клисфеном, когда он привлек к себе народ обещаниями реформ, не желая быть побежденным Исагором. Плутарх отмечает, что Перикл «стал на сторону демократии и бедных, а не на сторону богатых и аристократов — вопреки своим природным наклонностям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к тирании, а кроме того видел, что Кимон стоит на стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обеспечить себе безопасность и приобрести силе для борьбы с Кимоном» (Plut.Per., 7).

Как мы видим, древний автор с предельной ясностью вскрывает механизм изначальных демократических устремлений Перикла, и опять, как и в случае с Клисфеном, выявляется более частная причина — борьба с сильным соперником и желание самому встать во главе государства, которая служит толчком всей последующей деятельности. И хотя Перикла не без основания можно упрекнуть в том, что своей деятельностью он значительно укрепил народ и снизил роль аристократии[298], следует отметить, что он действовал в духе своего великого предшественника и родственника. Но если Клисфен, привлекая на свою сторону народ, мог лишь прозревать его предстоящую высокую роль, то при Перикле они стала уже очевидной. Периклу, чтобы удовлетворить свои честолюбивые стремления, пришлось приспосабливаться к условиям демократии и примирять с ними свои аристократические принципы.

Можно по-разному оценивать время правления в Афинах Перикла, заключающее в себе различные тенденции и аспекты. Мы не будем касаться этой обширной и спорной темы, отметим лишь принципиально важный для наших рассуждений момент: будучи по происхождению аристократом и пытаясь (в первую очередь, в своем лице) согласовать аристократические нормы поведения с новым демократическим строем, Перикл во главу угла ставил все же свое ведущее положение в государстве. Стремясь сначала получить, а затем сохранить это лидерство, он вольно или невольно ослаблял родовую знать[299], поскольку сделал ставку на народ. Древние авторы отмечают, что влияние Перикла на демос было очень велико, но, поддерживая это влияние, Перикл все время подчеркивал высшую роль народа в государстве, тем самым укрепляя его самосознание. Во время правления этого лидера демос окреп, в полной мере научился использовать возможности демократических институтов и стал рождать своих политиков, уже не принадлежавших к аристократии и принесших с собой новые методы политической борьбы и новые представления о том, как можно и должно завоевывать расположение народа.

Итак, даже после установления демократии какое-то время лидеры государства оставались выходцами из аристократических слоев общества. Но они вынуждены были действовать в интересах народа и стали проводниками его воли. На наш взгляд, аристократия перестала оказывать принципиальное, формирующее влияние на афинскую политическую жизнь с тех самых пор, когда оказались невостребованными и перестали играть первостепенную роль основные качества, отличавшие аристократического лидера от других политических деятелей: знатное происхождение, аристократический образ жизни, строившийся на принципах калокагатии, и традиции политической деятельности. Безусловно, аристократия (по крайней мере, ее часть) пыталась приспособиться к новым условиям и приспосабливалась к ним, что мы видим на примере Перикла. Но после ухода этого политика, умело державшего народ в определенных рамках, планка дозволенного в политической борьбе за расположение демоса опустилась из-за деятельности демагогов столь низко, что следовать новым правилам игры, сохраняя при этом традиции и достоинство древних родов, стало невозможным. Поэтому аристократия постепенно сходит с политической сцены афинской демократии, составляя ей оппозицию в виде олигархических организаций и гетерий.

Заключение

Завершая работу, связанную с историей двух наиболее известных афинских аристократических родов, Алкмеонидов и Филаидов, нам представляется уместным еще раз выделить их характерные особенности по сравнению с признаками, присущими аристократии в целом. В качестве основных типологических черт аристократии можно отметить следующие[300]:

— развитая генеалогическая традиция, гордость своим происхождением от богов и героев;

— связь рода с определенным культом, служащим источником влияния данной семьи;

— богатство, связанное, в первую очередь, с земельной собственностью;

— понятие о солидарности семьи, поддержка друг друга и взаимопомощь, в том числе и в политике;

— понятие об аристократической доблести, нашедшее выражение в определенном поведенческом кодексе;

— амбициозность и честолюбие, желание первенствовать;

— женитьба в определенных сферах, исходя из политических соображений.

Как можно заметить, оба эти рода в большой степени обладали перечисленными чертами. Например, и те, и другие имели развитую родословную, значительные средства (на что указывают их победы в Олимпии с четверками скаковых лошадей, содержание которых было весьма дорого), стремились установить выгодные династические связи, обладали, если можно так выразиться, активной жизненной позицией, так как каждый по-своему выражали свое нежелание пребывать в Афинах во время тирании. Однако нам интереснее обратить внимание именно на то, что составляет лицо Алкмеонидов и Филаидов, на те факторы, которые сформировали особенности этих двух родов.

Обратимся сперва к Алкмеонидам. Здесь, на наш взгляд, обращает на себя внимание следующее. Во-первых, на характер деятельности этого рода в значительной степени могла повлиять Килонова смута. Она ставила Алкмеонидов в особое положение по сравнению с другими родами, которые могли использовать нечестие, павшее на Алкмеонидов, для уменьшения их влияния и вытеснения этой семьи с афинской политической сцены. Поэтому Алкмеонидам пришлось действовать более активно в некоторых сферах общественной жизни, чтобы не потерять своего положения. Г. Уилльямс, например, считает, что активная, а в некоторых случаях — новаторская, оппозиционная другим аристократическим родам политика Алкмеонидов была вызвана именно их некоторой изоляцией, в силу нечестия, от прочей аристократии[301].

Во-вторых, Алкмеониды, в отличие от остальной родовой знати, не обладали еще одним важным источником влияния — они не курировали, насколько известно из источников, ни один аттический культ бога или героя.

Эти два фактора, один из которых делал род уязвимым перед лицом возможных соперников-аристократов, а другой не давал важного источника влияния и поддержания могущества рода, вынудили Алкмеонидов развивать большую активность на других направлениях общественно-политической жизни и использовать другие формы самовыражения, которые были доступны аристократии. К этим поискам альтернативных путей можно отнести, на наш взгляд, в качестве самого основного, такие моменты.

1) Обращение Алкмеонидов к Дельфам и установление связи с ними предоставляло этому роду возможность очиститься от нечестия и обрести покровительство в лице могущественного святилища, имевшего большое влияние на общегреческие дела. Примером взаимоотношений Алкмеонидов и Дельф может служить история с постройкой нового храма и изгнанием спартанцами афинских тиранов по требованию оракула. 2) Поворот Клисфена в сторону народа и проведение демократических реформ имело, как мы знаем, принципиальное значение для последующего развития Аттики. Однако, как сообщают источники, Клисфен совершил этот шаг от безвыходности своего положения в результате борьбы с Исагором. Вполне вероятно, что Алкмеониды первоначально выиграли от территориальной реформы, так как смогли влиять на положение в разных филах и не основывали свое влияние на культах, могущество которых Клисфен попытался уничтожить. Но объективное значение этих реформ, вышедших из нужд сиюминутной политики, для последующего развития афинского государства вряд ли можно переоценить. 3) Связанная с Алкмеонидами литературная традиция, представленная, в первую очередь, Геродотом и основанная, скорее всего, на традиции самого этого рода, представляет Алкмеонидов исконными тираноборцами и защитниками интересов демоса. В сообщениях Геродота присутствуют и сообщения другого характера, освещающие деятельность Алкмеонидов в невыгодном для них свете (например, о соглашениях с тиранами), так что нам необязательно считать, что они изначально защищали интересы народа и не мыслили себе существование в Афинах при Писистрате и Писистратидах, но характерно, что в истории их рода были моменты, отличающие их линию поведения от остальной аристократии и поддающиеся поэтому интерпретации в данном ключе.

Мы не решаемся утверждать, но можно предположить, что явно выраженная активная позиция Алкмеонидов, поиски ими новых путей в политике и различных возможностей для укрепления своего положения исходят из уязвимой позиции Алкмеонидов, в которую они попали после расправы с участниками Килоновой смуты. Алкмеониды, в силу ограничения своих возможностей нечестием и отсутствием культа, стали в некотором смысле новаторами, ищущими альтернативные источники влияния, что, в свою очередь, существенно повлияло на развитие афинского государства, ведь именно от них исходили важнейшие импульсы для его развития — прежде всего, участие в изгнании тиранов и реформа Клисфена.

Что касается Филаидов, то они, на наш взгляд, представляют собой другой, более традиционный, тип аристократической семьи. Проводимая ими политика была больше выдержана в русле старинной родовой знати: основывая свое влияние на знатности и богатстве, Филаиды находили выход своему честолюбию в воинской доблести и практически неограниченной власти на Херсонесе Фракийском, в рамках иного, более медленного, по сравнению с Афинами, социально-политического развития, что и позволяло им сохранять традиции родовой аристократии. Однако весьма характерно, что Кимон Коалем, оставаясь в Афинах и будучи изгнанным Писистратом, предпочел пойти на компромисс с тираном, что показывает несомненное влияние обстоятельств и на политику Филаидов.

В целом, подводя итог сказанному об Алкмеонидах и Филаидах в контексте афинской истории архаического и раннеклассического периодов, нужно отметить несомненное значение представителей аристократических родов в формировании и становлении афинского государства. В то же время, те преобразовательные импульсы, которые исходили от знатных семей, формировались под влиянием внешних факторов, вызванных конкретными, сложившимися в данный момент обстоятельствами.

Приложения

Приложение 1

Библиография

I. Основные источники

1. Apollodorus. Bibliotheca / Ed. R. Wagner (Mythographi Graeci. Vol. I). Leipzig, 1894. — Аполлодор. Мифологическая библиотека / Пер. В. Г. Боруховича. М., 1993.

2. Aristoteles. Athenaion politeia / Ed. M. Chambers. Leipzig, 1986. — Аристотель. Афинская полития / Пер. С. А. Радцига. М., 1937.

3. Aristoteles. Politica / Post Fr. Susemihlium recognovit O. Immisch. Leipzig, 1909. — Аристотель. Политика / Пер. С. А. Жебелева / Под ред. А. И. Доватура // Аристотель. Сочинения в четырех томах, т. 4. М., 1983.

4. Cornelius Nepos. Oeuvres / Texte etabli par A.-M. Guillemin. Paris, 1923. — Корнелий Непот. О знаменитых иноземных полководцах / Пер. Н. Н. Трухиной. М., 1992.

5. Diogenes Laertius. Vitae philosophorum / Ed. H. S. Long, vol. I–II. Oxford, 1964. — Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1976.

6. Dionysi Halicarnasensis Antiquitatum Romanarum Libri / Ed. A. Kiessling, vol. III. Leipzig, 1867.

7. Herodotus. Historiae / Ed. H. B. Rosen, vol. I–II. Leipzig, 1987. — Геродот. История / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1993.

8. Homerus. Ilias / Ed. J. Dindorf, partes I–II. Leipzig, 1885–1890. — Гомер. Илиада / Пер. Н. И. Гнедича. М., 1986.

9. Homerus. Odissea / Ed. J. Dindorf, partes I–II. Leipzig, 1864–1869. — Гомер. Одиссея / Пер. В. А. Жуковского. М., 1986.

10. Isocrate. Discours / Texte etabli et traduit par J. Mathieu et E. Bremond, т. I–IV. Paris, 1928–1962. — Исократ. Об упряжке / Пер. Э. Д. Фролова // Исократ. Речи // ВДИ. 1968, №4.

11. Pausanias. Graeciae descriptio / Ed. M. H. Roeha-Pereira, vol. I–III. Leipzig, 1973–1989. — Павсаний. Описание Эллады / Пер. С. П. Кондратьева / Под ред. Е. В. Никитюк / Отв. ред. проф. Э. Д. Фролов, т. I–II. СПб., 1996.

12. Puindarus. Carmina cum fragmentis / Post Snell ed. H. Maehler, partes I–II. Leipzig, 1971–1975. — Пиндар. Вакхилид. Оды; Фрагменты / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров. М., 1980.

13. Plutarchus. Vitae parallelae / Rec. Cl. Lindskog et K. Ziegler, vol. I–III. Leipzig, 1957–1973. — Плутарх. Сравнительные жизнеописания / Изд. подгот. С. С. Аверинцев, М. Л. Гаспаров, С. П. Маркиш, т. I–II. М., 1994.

14. Strabo. The Geography of Strabo with an English Translation / Ed. by H. L. Jones, vol. I–III. London-New-York, 1917–1932. — Страбон. География / Пер. Г. А. Стратановского / Под ред. С. Л. Утченко. М., 1994.

15. Scholia Graeca in Aristophanem / Ed. Fr. Dubner. Paris, 1887.

16. Thucydides. Historiae / Iterum recensuit C. Hude. Editio maior, vol. I–II. Leipzig, 1913–1925. — Фукидид. История / Пер. Г. А. Стратановского. Л., 1981.

II. Научная литература

17. Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998.

18. Белох Ю. История Греции / Пер. М. Гершензона. Т. 1. М., 1897.

19. Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895.

20. Бузескул В. П. История афинской демократии. СПб., 1909.

21. Бузескул В. П. Перикл. СПб., 1923.

22. Гинзбург С. И. О дате издания закона об остракизме в Афинах // Город и государство в античном мире. Проблемы исторического развития: Межвузовский сборник. Л., 1988. С. 44–55.

23. Гинзбург С. И. Малоизвестный византийский источник об остракизме // Античное общество и государство: Межвузовский сборник. Л., 1988. С. 41–51.

24. Гинзбург С. И. Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до н. э. // Государство, политика и идеология в античном мире: Межвузовский сборник. Л., 1990. С. 32–42.

25. Глускина Л. М. Дельфы в период Первой Священной войны // ВДИ, 1951, №2. С. 213–221.

26. Грейвс Р. Мифы древней Греции / Пер. К. П. Лукьяненко. М., 1990.

27. Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957.

28. Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. М.―Л., 1965.

29. Жебелев С. А. Фукидид и его творение // Фукидид. История / Пер. Ф. Мищенко в перераб., с примеч. и вступ. очерком С. Жебелева, 2 изд., СПб., 1994. С. ХII–LХIV.

30. Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. Л., 1985.

31. Зайцев А. И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории и культуры: Сборник статей к 65-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 57–68.

32. Зельин К. К. Олимпионики и тираны // ВДИ, 1962, №4. С. 21–29.

33. Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э. М., 1964.

34. Карпюк С. Г. Клисфеновские реформы и их роль в социально-политической борьбе в позднеархаических Афинах // ВДИ, 1986, №1. С. 17–35.

35. Кулишова О. В. Дельфийский оракул и тирания в архаической Греции // Античный полис: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. Межвузовский сборник. СПб., 1995. С. 12–27.

36. Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в. до н. э. в контексте социально-политической истории архаических Афин // Античный полис: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. Межвузовский сборник. СПб.,1995. С. 57–74.

37. Латышев В. В. Очерк греческих древностей, 2 изд., Ч. 1–2, СПб., 1997.

38. Лурье С. Я. История Греции, 2 изд., СПб., 1993.

39. Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ, 1940, №2. С. 45–51.

40. Малинин А. А. К вопросу об Алкмеонидах в первой главе «Афинской политии» Аристотеля в связи с вопросом об Эпимениде Критянине // ЖМНП, 1908, №11–12. С. 479–520.

41. Пельман Р. Очерк греческой истории и источниковедения / Пер. С. А. Князькова. СПб., 1910.

42. Радциг С. И. Килонова смута в Афинах // ВДИ, 1964, №3. С. 3–14.

43. Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 99–105.

44. Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды // ВДИ, 1977, №3. С. 145–155.

45. Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ, 1997, №4. С. 14–35.

46. Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии // Политические деятели античности, средневековья и нового времени: Межвузовский сборник. Л., 1983. С. 6–22.

47. Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988.

48. Фролов Э. Д. Скифы в Афинах // ВДИ, 1998, №1. С. 135–152.

49. Шмидт Р. Ф. Античное предание о дорийском переселении // ВДИ, 1938, №2. С. 50–65.

50. Adcock F. E. Athens under tyrants // CAH, vol. IV, 1926. P. 59–81.

51. Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // CAH, 2-nd ed., vol. III, part 3, 1982. P. 392–416.

52. Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. London, 1977.

53. Bengtson H. Griechische Geschichte, 4 Aufl., Munchen, 1969.

54. Berve H. Miltiades. Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit // Hermes-Einzelschriften, H. 2. Berlin, 1937.

55. Berve H. Furstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Gestaltende Krafte der Antike, 2 Aufl., Munchen, 1966. S. 232–267.

56. Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen, Bd. 1–2, Munchen, 1967.

57. Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972.

58. Bicknell P. J. The Archon Year of Alkmeon and Isagoras Council of 300 // ACl, T. 54, 1985. P. 76–90.

59. Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Etude d'histoire sociale athenienne, T. I–II. Lille-Paris, 1976.

60. Bowra C. M. Periclean Athens. London, 1971.

61. Bradeen D. W. The fifth-century archon list // Hesperia, vol. 32, 1963, H. 3. P. 187–208.

62. Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968.

63. Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides // JHS, vol. LXVIII, 1948. P. 70–123.

64. Carawan E. M. Eisangelia and Euthuna: The Trial of Miltiades, Themistocles and Cimon // GRBS, vol. XXVIII, 1987, N2. P. 167–208.

65. Carcopino J. L'Ostracisme athenien, 2-eme ed., Paris, 1935.

66. Cloche P. La politique des Alcmeonides de 507 a 482 av. J.-C. // REA, T. XXX, 1928, N4. P. 269–279.

67. Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.

68. Coste-Messeliere, P. de la. Alcmeonides a Delphes // BCH, N70, 1946. P. 217–287.

69. Notes on the Athenian gene // JHS, vol. LVIII, 1938. P. 171–179.

70. Davies J. K. Athenian Propertied Families. 600–300 B. C. Oxford, 1971.

71. Eliot C. W. Th. Where did Alcmeonidai live? // Historia, Bd. XVI, 1967, H. 3. P. 279–286.

72. Forrest W. G. G. The First Sacred War // BCH, N 80, 1956. P. 31–51.

73. Forrest W. G. G. Themistocles and Argos // ClQu, vol. X, 1960, N 2. P. 221–241.

74. Forrest W. G. G. Delphi, 750–500 B. C. // CAH, 2-nd ed., vol. III, part 3, 1982. P. 305–320.

75. French A. Solon and the Megarian Question // JHS, vol. LXXVII (part 2), 1957. P. 238–246.

76. Glotz G. Histoire Greque, T. 1, Paris, 1925.

77. Graham A. J. The Colonial Expansion of Greece // CAH, 2-nd ed., vol. III, part 3, 1982. P. 83–162.

78. Hammond N. G. L. The Family of Orthagoras // ClQu, vol. VI, 1956, №1-2. P. 45–53.

79. Hammond N. G. L. The Philaids and the Chersonese // ClQu, vol. VI, 1956, №3-4. P. 113–129.

80. Hammond N. G. L. The Expedition of Datis and Artaphernes // CAH, vol. IV, 2-nd. ed., 1988. P. 491–517.

81. Hands A. R. Ostraka and the Law of Ostracism // JHS, vol. LXXIX, 1959. P. 69–79.

82. Hignett C. A. History of the Athenian Constitution to the End of the Fifth Century B. C. Oxford, 1962.

83. Holladay J. Medism in Athens 508–480 B. C. // Greece and Rome, 2-nd series, vol. XXV, N 2, 1978. P. 174–191.

84. Homo L. Pericles: Une Experience de democratie dirigee. Paris, 1954.

85. Homolle Th. Les frontons du temple d'Apollon // BCH, №26, 1902. P. 587–639.

86. How W., Wells J. A Commentary on Herodotos, vol. I–II. Oxford, 1912.

87. Jacoby F. Atthis, the Local Chronicles of Ancient Athens. Oxford, 1949.

88. Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia, vol. XXX, 1961, №4. P. 393–401.

89. Kagan D. The Enfranchisement of Aliens by Cleisthenes //Historia, Bd. XII, 1963, H. 1. P. 44–46.

90. Karavites P. Realities and Appearance, 490–480 B. C. // Historia, Bd. XXVI, 1977, H. 2. P. 129–147.

91. Keaney J. J., Raubitschek A. E. A Late Byzantine Account of Ostracism // AJPh, vol. 93, 1972, №1. P. 87–90.

92. Kirchner J. Prosopographia Attica, Bd. I–II, Berlin, 1901–1902.

93. Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens // Mnemosyne, Suppl., vol. 95, Leiden, 1987.

94. Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien, 2-eme ed., Paris, 1992.

95. Lewis D. M. Cleisthenes and Attica // Historia, Bd. XII, 1963, H. 1. P. 22–40.

96. Lewis D. M. The tyranny of the Pisistratidae // CAH, 2-nd ed, vol. IV, 1988. P. 287–302.

97. McGregor M. F. The Propersian Party at Athens from 510–480 B. C. // HSCPh, Suppl., vol. 1, 1940. P. 71–96.

98. Meyer Ed. Die Biographie Kimons // Forschungen zur alten Geschichte, Bd. II, Halle, 1899. S. 1-87.

99. Meritt B. D. Greek Inscriptions: An Early Archon List // Hesperia, vol. VIII, 1939. P. 59–65.

100. Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici // Atti della Academia Nazionale dei Lincei. Memorie. Classe di Scienze morali, storiche e filologische. Ser. VIII, vol. VIII, fasc. 2, Roma, 1957.

101. Mosse Cl. Classes sociales et regionalisme a Athenes au debut du VI siecle // ACl, T. 33, 1964, fasc. 2. P. 401–413.

102. Moulinier L. La nature et la date du crime des Alcmeonides // REA, T. 48, 1946, №3–4. P. 182–202.

103. Munro J. A. R., Walker E. M. Marathon // CAH, vol. IV, 1926. P. 229–268.

104. Oliver J. H. Reforms of Cleisthenes // Historia, Bd. IX, 1960, H. 4. P. 503–507.

105. Ostwald M. The Reform of the Athenian State by Cleisthenes // CAH, vol. IV, 2-nd ed., 1988. P. 303–346.

106. Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1985.

107. Robinson C. A. The Struggle for Power at Athens in the Early Fifth Century // AJPh, vol. LX, 1939, №2. P. 232–237.

108. Schachermeyr F. Philaidai // RE, Bd. XIX, Hbd. 38, 1938. Sp. 2113–2121.

109. Schachermeyr F. Pericles. Stuttgart, 1969.

110. Schachermeyr F. Geistesgeschichte des perikleishen Zeit. Stuttgart, 1971.

111. Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia, Bd. IX, H. 2, 1960. P. 155–180.

112. Seltman C. T. Athens, its History and Coinage before the Persian Invasion. Cambridge, 1924.

113. Stamires G. A., Vanderpool E. Kallixenos the Alcmaeonid // Hesperia, vol. XIX, 1950, №4. P. 376–390.

114. Toepffer J. Attische Genealogie. Berlin, 1889.

115. Ure P. N. The Other Greek World in the 6th Century // CAH, vol. IV, 1926. P. 83–124.

116. Vanderpool E. The Rectangular Rock-Cut Shaft // Hesperia, vol. XV, 1946, №4. P. 265–336.

117. Vischer W. Kimon // Kleine Schriften, Bd. I, Leipzig, 1877. S. 1-52.

118. Visher W. Ueber die Stellung des Geschlechte der Alkmaioniden in Athen // Kleine Schriften, Bd. I. Leipzig, 1877. S. 382–401.

119. Wade-Gery H. T. Eupatridai, Archons and Areopagus // ClQu, vol. XXV, 1931, №1–2. P. 1–11, 77–89.

120. Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: I. Demotionidai // ClQu, vol. XXV, 1931, №3. P. 129–143.

121. Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: II. The Laws of Kleisthenes // ClQu, vol. XXVII, 1933, №1. P. 17–29.

122. Wade-Gery H. T. Miltiades // JHS, vol. LXXI, 1951. P. 212–221.

123. Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes // CAH, vol. IV, 1926. P. 137–173.

124. Williams G. W. The Curse of Alcmeonidai // Hermathena, vol. 80, 1952. P. 58–71.

125. Wolski J. Medismos et son importance en Grece a l'epoque des guerres medique / Historia, Bd. XXII, 1973, H. 1. P. 3–15.

Приложение 2

Список сокращений

А) Собрание источников, справочные пособия, общие труды

CAH — The Cambridge Ancient History, vol. I–XII, Cambridge, 1924–1939.

CAH3/2 — The Cambridge Ancient History, vol. I–XIII, Cambridge, 1971–1998.

FgrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. I–III, B.,Leiden, 1923–1958.

ML — Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B. C. Oxford, 1969.

RE — Pauly-Wissowa-Kroll. Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschaft. 1. Reihe, Bd. I–XXIV, 1893–1963; 2. Reihe, Bd. I–X, 1914–1972.

B) Периодические издания

ВДИ — Вестник древней истории

ЖМНП — Журнал Министерства Народного Просвещения

ACl — L'Antiquite Classique

AJPh — American Journal of Philology

BCH — Bulletin de Correspondence Hellenique

ClPh — Classical Philology

GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies

HSCPh — Harvard Studies in Classical Philology

JHS — Journal of Hellenic Studies

REA — Revue des Etudes Anciennes

Приложение 3

Генеалогические таблицы

Таблица I. Мифологическая родословная Алкмеонидов

Таблица II. Мифологическая родословная Филаидов

Таблица III. Историческая родословная Алкмеонидов

Таблица IV. Историческая родословная Филаидов

Приложение 4

Карта

Примечания

1

Мы употребляем термин genos для обозначения формы объединения аристократии и не будем подробно останавливаться на разборе этого понятия и на полемике о правомерности его применения по отношению к афинским аристократическим семьям. По этому поводу см. подробнее: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ, 1997, №4. С. 19–20; Wade-Gery H. T. Eupatridai, Archons and Areopagus // ClQu, vol. XXV, 1931, N1. P. 1–2; Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Etude d'histoire sociale athenienne. T. 1–2. Lille-Paris, 1976. P. 1347–1365.

2

Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. Р. 11–14.

3

Toepffer J. Attische Genealogie. Berlin, 1889; Kirchner J. Prosopographia Attica, Bd. I–II, Berlin, 1901–1902.

4

Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э. М., 1964. С. 117.

5

Connor W. R. The New Politicians… Р. 10.

6

Необходимо отметить, что в современной научной литературе существует сомнение в принадлежности этого произведения афинскому грамматику II в. до н. э. Аполлодору. По этому поводу см.: Борухович В. Г. Античная мифография и «Библиотека» Аполлодора // Аполлодор. Мифологическая библиотека / Изд. подгот. В. Г. Борухович. М., 1993. С. 99–120.

7

Toepffer J. Attische Genealogie. Berlin, 1889.

8

Kirchner J. Prosopographia Attica, Bd. I–II, Berlin, 1901–1902.

9

Davies J. K. Athenian Propertied Families. 600–300 B. C. Oxford, 1971.

10

Berve H. Furstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Gestaltende Krafte der Antike, 2 Aufl., Munchen, 1966. S. 232–267.

11

Ср. оценку работ Г. Берве в монографии Э. Д. Фролова «Рождение греческого полиса». Л., 1988. С. 20 слл.

12

Wade-Gery H. T. Eupatridai, Archons and Areopagus // ClQu, vol. XXV, 1931, N 1–2. P. 1–11, 77–89; Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: I. Demotionidai // ClQu, vol. XXV, 1931, №3. P. 129–143.

13

Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Etude d'histoire sociale athenienne. T. 1–2. Lille-Paris, 1976.

14

Arnheim M. T. W. Aristocracy in Greek Society. London, 1977. См. также рецензию Г. А. Кошеленко, ВДИ, 1981, №2. С. 206–212.

15

Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.

16

How W., Wells J. A Commentary on Herodotos, vol. I–II, Oxford, 1912; Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1985.

17

Carcopino J. L'Ostracisme athenien, 2-eme ed., Paris, 1935.

18

Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides // JHS, vol. LXVIII, 1948. P. 70–123.

19

Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici // Atti della Academia Nazionale dei Lincei. Memorie. Classe di Scienze morali, storiche e filologische. Ser. VIII, vol. VIII, fasc. 2, Roma, 1957.

20

Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens // Mnemosyne, Suppl., vol. 95, Leiden, 1987.

21

Berve H. Miltiades. Studien zur Geschichte des Mannes und seiner Zeit // Hermes-Einzelschriften, H. 2. Berlin, 1937.

22

Wade-Gery H. T. Miltiades // JHS, vol. LXXI, 1951. P. 212–221.

23

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien, 2-eme ed., Paris, 1992.

24

Meritt B. D. Greek Inscriptions: An Early Archon List // Hesperia, vol. VIII, 1939. P. 59–65.

25

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia, Bd. IX, 1960, H. 2. P. 155–180.

26

Lewis D. M. Cleisthenes and Attica // Historia, Bd. XII, 1963, H. 1. P. 22–40.

27

См. например: Cloche P. La politique des Alcmeonides de 507 a 482 av. J.-C. // REA, T. XXX, 1928, N4. P. 269–279; McGregor M. F. The Propersian Party at Athens from 510–480 B. C. // HSCPh, Suppl., vol. 1, 1940. P. 71–96; Holladay J. Medism in Athens 508–480 B. C. // Greece and Rome, 2-nd series, vol. XXV, 1978, №2. P. 174–191.

28

Бузескул В. П. 1) «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895; 2) История афинской демократии. СПб.,1909.

29

Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э. М., 1964.

30

Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ, 1940, №2. С. 45–51.

31

Зельин К. К. Олимпионики и тираны // ВДИ, 1962, №4. С. 21–29.

32

Строгецкий В. М. 1) Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 99–105; 2)Геродот и Алкмеониды // ВДИ, 1977, №3. С. 145–155.

33

Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии // Политические деятели античности, средневековья и нового времени: Межвузовский сборник. Л., 1983. С. 6–22.

34

Зайцев А. И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории и культуры: Сборник статей к 65-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб., 1998. С. 57–68.

35

Белох Ю. История Греции / Пер. М. Гершензона. Т. 1. М., 1897. С. 1.

36

Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 171.

37

См. Приложение 3, Таблицу I о мифологической родословной Алкмеонидов.

38

Илиада, ХI, 682.

39

См. Шмидт Р. Ф. Античное предание о дорийском переселении // ВДИ, 1938, №2. С. 51.

40

Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 102.

41

О Килоне и характере его предприятия см.: О Килоне и характере его предприятия см.: Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895. С. 295–302; Радциг С. И. Килонова смута в Афинах // ВДИ, 1964, №3. С. 6–9; Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Munchen, 1967, Bd. I, S. 41–42, Bd. II, S. 539–540; Bengtson H. Griechische Geschichte, 4 Aufl., Munchen, 1969. S. 120.

42

Комментируя эти расхождения в источниках, С. Я. Лурье пишет, что Фукидид прав с юридической точки зрения (ибо правительством Афин были архонты, а пританы навкраров выполняли финансовые функции), но не может быть, чтобы Геродот выдумал такую подробность. «Очевидно, он основывается на заслуживающей уважения информации, по которой в виду общей растерянности фактическая власть в момент Килонова переворота оказалась в руках пританов навкраров; возможно, что часть архонтов оказалась сама замешанной в перевороте». (Лурье С. Я. История Греции. 2-е изд., СПб.,1993. С. 180. Ср.: Зайцев А. И. Заговор Килона // Античный мир. Проблемы истории и культуры: Сборник статей к 65-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб.,1998. С. 62–66). Также вероятно, что в данном случае Геродот действительно ближе к истине, а Фукидид просто использует терминологию своего времени, — ср.: Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды//ВДИ, 1977, №3. С. 151; Jacoby F. Atthis, the Local Chronicles of Ancient Athens. Oxford, 1949. P. 187, 368.

43

То есть, по Фукидиду, архонты.

44

Малинин А. А. К вопросу об Алкмеонидах в первой главе «Афинской политии» Аристотеля в связи с вопросом об Эпимениде Критянине // ЖМНП, 1908, №11–12. С. 492; Радциг С. И. Килонова смута в Афинах. С. 5; Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1985.

45

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 297; Малинин А. А. К вопросу об Алкмеонидах… С. 498–499.

46

Seek O. Quellenstudien zu der Aristoteles Verfassungsgeschichte Athens, VI. Der kylonische Frevel // Klio, N4, 1904. P. 318–326; De Sanctis G. Atthis, 2-nd ed., Torino, 1912; Beloch K. J. Griechische Geschichte, Bd. I, Tl. 2, Strassburg, 1914. P. 302f.

47

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 299; Радциг С. И. Килонова смута в Афинах. С. 6.

48

Ср.: Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Р. 81.

49

Ср.: Зайцев А. И. Заговор Килона. С. 57–60.

50

О значении Олимпийской победы мы поговорим ниже, в связи с родом Филаидов.

51

Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в. до н. э. в контексте социально-политической истории архаических Афин // Античный полис: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб., 1995. С. 65–67; French A. Solon and the Megarian Question // JHS, vol. 77, pt. 2, 1957. P. 238–246.

52

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia, Bd. IX, H. 2, 1960. P. 163.

53

Ср.: Малинин А. А. К вопросу об Алкмеонидах… С. 488.

54

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien, 2-eme ed., Paris, 1992. P. 34.

55

Ср.: Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды. С. 149.

56

О Первой Священной войне см.: Глускина Л. М. Дельфы в период Первой Священной войны // ВДИ, 1951, №2. С. 213–221; Forrest W. G. G. Delphi, 750–500 B. C. // CAH, 2-nd ed., vol. III, part 3, 1982. P. 305–307.

57

Малинин А. А. К вопросу об Алкмеонидах… С. 485–486.

58

Forrest W. G. G. Delphi… P. 307.

59

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. P. 35.

60

Forrest W. G. G. Delphi… P. 318.

61

Речь идет о посольстве, отправленном Крезом в Дельфы, чтобы получить прорицание относительно войны с персами; Геродот подробно излагает эту историю в I книге (I, 46–55).

62

Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э. М., 1964. С. 140.

63

Там же. С. 143.

64

Bengtson H. Griechische Geschichte. S. 130.

65

Ср.: Forrest W. G. G. Delphi… Р. 318.

66

Ср.: Лурье С. Я. История Греции. С. 178.

67

Ср. высказывание К. К. Зельина в книге «Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.»: «Для развития Афинского государства большое значение имели традиционные связи его политических деятелей с государствами, проксенами которых они были». С. 92.

68

Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici // Atti della Academia Nazionale dei Lincei. Memorie. Classe di Scienze morali, storiche e filologiche. Ser. VIII, vol. VIII, fasc. 2, Roma, 1957. P. 68, №81; Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens // Mnemosyne, Suppl., vol. 95, Leiden, 1987.

69

Davies J. K. Athenian Propertied Families. 600–300 BC. Oxford, 1971. Р. 384.

70

Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens. Р. 157.

71

Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. P. 15–17.

72

Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972.

73

Moretti L. Olympionikai… P. 70; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 372; Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. P. 55, n. 19.

74

Историография вопроса подробно изложена в следующих работах: Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике… С. 7–40; Кыйв М. Три «партии» в Аттике в VI в. до н. э… С. 58 слл.

75

Ср.: Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 37.

76

Относительно дат тираний и изгнаний Писистрата см.: Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 363–366; Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 444 ff.; Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Р. 189–199.

77

Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 102.

78

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 38; Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Р. 198.

79

Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ, 1940, №2. С. 46; Meritt B. D. Greek Inscriptions: An Early Archon List // Hesperia, vol. 8, 1939. P. 60–61; A Selection of Greek Historical Inscriptions to the end of the fifth Century B. C. / Ed. by R. Meiggs and D. Lewis. Oxford, 1969. P. 9–11.

80

Ibid.; ср.: Jacoby F. Atthis… Р. 169; Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides // JHS, vol. LXVIII, 1948. P. 77.

81

В статье «Клисфен и Писистратиды». С. 47–48.

82

Так, Л. Моретти считает, что три олимпийские победы Мегакла схолиаст перепутал с победами Кимона: Moretti L. Olympionikai… Р. 185; такого же мнения придерживается Дж. Дэйвис: Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 371.

83

Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens. Р. 157.

84

Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды. С. 55–56.

85

Ср.: Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды. С. 149.

86

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 39.

87

Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды. С. 101–104.

88

Meritt B. D. Greek Inscriptions: An Early Archon List. Р. 61–62.

89

Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Р. 198.

90

Ср.: Кулишова О. В. Дельфийский оракул и тирания в архаической Греции // Античный полис: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. Межвузовский сборник. СПб., 1995. С. 18.

91

Подробнее о Дельфийском святилище в связи с Алкмеонидами см.: Homolle Th. Les frontons du temple d'Apollon // BCH, №26, 1902. P. 587–639; Coste-Messeliere, P. de la. Alcmeonides a Delphes // BCH, №70, 1946. P. 217–287; Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 40.

92

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 40, n. 3.

93

Ibid. P. 40.

94

Hammond N. G. L. The Philaids and the Chersonese // ClQu, vol. VI, 1956, №3-4. P. 127–128; Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia, Bd. IX, H. 2, 1960. P. 172; Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P. 85–88.

95

Ср.: Bicknell P. J. Studies… P. 87; Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien, 2-eme ed., Paris, 1992. P. 41, n. 4.

96

П. Родс полагает, что, будь Исагор Филаидом, Геродот указал бы на это: Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1985. Р. 242.

97

Аристотель, используя терминологию V в., пишет, что Клисфен был побежден гетериями во главе с Исагором (Ath. pol.,20,1).

98

Бузескул В. П. 1) «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895. С. 397; 2) История афинской демократии. СПб., 1909. С. 79.

99

Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes // CAH, vol. IV, 1926. P. 138; Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. P. 42.

100

Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes // ClQu, vol. XXVII, 1933, №1. P. 19; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution to the End of the Fifth Century B. C. Oxford, 1962. P. 125.

101

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. P. 42.

102

Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 104; Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes. Р. 139; Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 25–26.

103

Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 25–26; Ср.: Rhodes P. J. A Commentary… Р. 188.

104

hettemenoi de tais hetaireiais. Скорее всего, данное выражение свидетельствует не о существовании гетерий в конце VI в. до н. э., а об употреблении Аристотелем политических терминов своего времени применительно к более раннему периоду. Ср.: Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 19.

105

В. П. Бузескул в данном случае отдает предпочтение Аристотелю: Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 380. Того же мнения придерживается Х. Т. Уэйд-Джери (Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 18), который, опираясь на текст схолий к Аристофану (Lys.,273), доказывает, что Исагор и его сторонники были приговорены к смерти позднее, после второго вторжения Клеомена и захвата им Элевсина (ср.: Her.,V,74). Это постановление было начертано на медной стеле и выставлено на всеобщее обозрение (Schol. in Aristoph. Lys.,273). Таким образом, Аристотель, в целом опираясь на Геродота, в некоторых местах исправляет его.

106

Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии//Политические деятели античности, средневековья и нового времени: Межвузовский сборник. Л., 1983. С. 10–11.

107

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 165–166.

108

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 166.

109

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 42–43.

110

Lewis D. M. Cleisthenes and Attica // Historia, Bd. XII, 1963, H. 1. P. 38.

111

Белох Ю. История Греции / Пер. М. Гершензона. Т. 1. М., 1897. С. 268; Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 19, 22; Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides // JHS, vol. LXVIII, 1948. P. 115, n. 249.

112

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 381. Ср. также: Carcopino J. L'Ostracisme athenien, 2-eme ed., Paris, 1935. P. 19–20; Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes. P. 139–140; Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. P. 46.

113

Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. P. 22–25.

114

Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… Р. 335.

115

Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides. Р. 114; ср.: Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 47; Bicknell P. J. The Archon Year of Alkmeon and Isagoras Council of 300 // ACl, T. 54, 1985. P. 76–81.

116

О понятии prostates в архаических Афинах см.: Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э. М., 1964. С. 125–129.

117

Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 80.

118

Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes. P. 140.

119

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 48.

120

Ср.: Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 24; Rhodes P. J. A Commentary… Р. 246.

121

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 44.

122

Rhodes P. J. A Commentary… Р. 245.

123

Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 26, n. 3.

124

Белох Ю. История Греции. С. 270.

125

Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes. P. 157.

126

Строгецкий В. М. Клисфен и Алкмеониды // ВДИ, 1972, №2. С. 102.

127

127Cloche P. La politique des Alcmeonides, de 507 a 482 av. J.-C. //REA, T. XXX, 1928, №4. P. 269–271.

128

Davies J. K. Athenian Propertied Families, 600–300 B. C. Oxford, 1971. P. 375.

129

McGregor M. F. The Propersian Party at Athens from 510–480 B. C. // HSCPh, Suppl., vol. I, 1940. P. 77–78.

130

Hands A. R. Ostraka and the Law of Ostracism // JHS, vol. LXXIX, 1959. P. 70.

131

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 113.

132

Holladay J. Medism in Athens 508–480 B. C. // Greece and Rome, 2-nd series, vol. XXV, №2, 1978. P. 179.

133

Белох Ю. История Греции. С. 272; Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 94.

134

Бузескул В. П. 1) Афинская полития» Аристотеля… С. 382; 2) История афинской демократии. С. 82; Пельман Р. Очерк греческой истории и источниковедения / Пер. С. А. Князькова. СПб., 1910. С. 107.

135

См. Приложение 4, Карта.

136

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 93–114; Ср.: Rhodes P. J. A Commentary… Р. 252. Относительно трех областей Аттики до и после реформы Клисфена см. Приложение 4, Карта.

137

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 387; Латышев В. В. Очерк греческих древностей, 2 изд., Ч. 1, СПб., 1997. С. 152; Пельман Р. Очерк греческой истории… С. 107; Rhodes P. J. A Commentary… Р. 254.

138

Белох Ю. История Греции. С. 265.

139

Бузескул В. П. 1) История афинской демократии. С. 86; 2) «Афинская полития» Аристотеля… С. 387.

140

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. С. 151. Об основных чертах внутреннего устройства фил, триттий и демов см.: Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 84–85; Латышев В. В. Очерк греческих древностей. С. 196–199.

141

Например, читаем у Плутарха в биографии Демосфена: «Демосфен, сын Демосфена, предложил афинянам…» (Dem., 20); Аристотель, повествуя об остракизме, пишет, что был изгнан Мегакл, сын Гиппократа, из Алопеки (Ath. pol.,22, 5). Ср.: Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 116.

142

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 389–390.

143

Латышев В. В. Очерк греческих древностей. С. 153; Пельман Р. Очерк греческой истории… С. 108.

144

Доватур А. И. Политика и политии Аристотеля. Л., 1965. С. 128–129; Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 27; Oliver J. H. Reforms of Cleisthenes // Historia, Bd. IX, 1960, H. 4. P. 503–507; Kagan D. The Enfranchisement of Aliens by Cleisthenes //Historia, Bd. XII, 1963, H. 1. P. 44–46; Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. P. 45; Rhodes P. J. A Commentary… P. 255–256.

145

Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 84; Латышев В. В. Очерк греческих древностей. С. 164; Rhodes P. J. A Commentary… P. 257.

146

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 391; Белох Ю. История Греции. С. 266; Пельман Р. Очерк греческой истории… С. 108.

147

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 141–142, 257–262, 273; Lewis D. M. Cleisthenes and Attica. P. 23; Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 384; Bicknell P. J. Studies… Р. 61.

148

См. Приложение 4, Карта.

149

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 142.

150

Там же. С. 116–124.

151

Bicknell P. J. Studies… P. 60.

152

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 123.

153

Bicknell P. J. Studies… P. 60–61.

154

Rhodes P. J. A Commentary… P. 254.

155

Sealey R. Regionalism in Archaic Athens. P. 174.

156

Ср.: Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 50.

157

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 115–116.

158

Lewis D. M. Cleisthenes and Attica. Р. 26; ср.: Rhodes P. J. A Commentary… Р. 257.

159

Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 384; Bicknell P. J. Studies… Р. 61; Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Etude d'histoire sociale athenienne, T. 2. Lille-Paris, 1976. Р. 1297–1299.

160

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 130–139.

161

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 135; Wade-Gery H. T. Studies in the Structure of Attic Society: The Laws of Kleisthenes. Р. 26; Lewis D. M. Cleisthenes and Attica. Р. 34.

162

Lewis D. M. Cleisthenes and Attica. Р. 30–34.

163

Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 384; Bourriot F. Recherches sur la nature du genos… T. 2. Р. 1291.

164

Зельин К. К. Борьба политических группировок… С. 139–140, 142–143.

165

Lewis D. M. Cleisthenes and Attica. Р. 37, 39; Rhodes P. J. A Commentary… Р. 254.

166

Более подробно об остракизме см.: Гинзбург С. И. 1) О дате издания закона об остракизме в Афинах // Город и государство в античном мире. Проблемы исторического развития: Межвузовский сборник. Л., 1988. С. 44–55; 2) Малоизвестный византийский источник об остракизме // Античное общество и государство: Межвузовский сборник. Л.,1988. С. 41–51; 3) Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до н. э. // Государство, политика и идеология в античном мире: Межвузовский сборник. Л., 1990. С. 32–42; Carcopino J. L'Ostracisme athenien, 2-eme ed., Paris, 1935; Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia, vol. XXX, 1961, №4. P. 393–401; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… P. 159–166; Keaney J. J., Raubitschek A. E. A Late Byzantine Account of Ostracism // AJPh, vol. 93, 1972, №1. P. 87–90.

167

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 164.

168

Научную дискуссию по этому вопросу см.: Гинзбург С. И. Малоизвестный византийский источник… С. 47–50; Carcopino J. L'Ostracisme athenien. Р. 87–110.

169

Beloch K. J. Griechische Geschichte, 2 Aufl., Bd. 2, Abt. 2, Strassburg, 1913. S. 332; Berve H. Griechische Geschichte, Bd. 1, Berlin, 1931. S. 239–240; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… P. 159.

170

Гинзбург С. И. О дате издания закона об остракизме… С. 50–52; Carcopino J. L'Ostracisme athenien. P. 10; Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism. P. 395.

171

Гинзбург С. И. О дате издания закона об остракизме… С. 52–55; Carcopino J. L'Ostracisme athenien. P. 26–28.

172

Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. С. 165; ср.: Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien. Р. 49.

173

См. Приложение 3, Таблицу II о мифологической родословной Филаидов.

174

Такое же древнее название Эгины упоминает Геродот (VIII,46): tei de nesoi proteron ounoma hn Oinone?

175

Грейвс Р. Мифы древней Греции / Пер. К. П. Лукьяненко. М.,1990. С. 168.

176

Подробное изложение всех вариантов мифа об Аяксе см. у Р. Грейвса. Указ. соч. С. 478; 507–510.

177

Перевод С. А. Жебелева с нашими изменениями. Цит. по: Жебелев С. А. Фукидид и его творение // Фукидид. История: Пер. Ф. Мищенко в перераб., с примеч. и вступит. очерком С. Жебелева. Спб., 1994. С. ХVII–ХVIII. Варианты прочтения некоторых имен см. в работе: Davies J. K. Athenian Propertied Families. 600–300 BC. Oxford, 1971. P. 294.

178

Schachermeyr F. Philaidai // RE, Bd. XIX, Hbd. 38, 1938. Sp. 2114; Davies J. K. Athenian Propertied Families, 600–300 BC. P. 294.

179

Jacoby F. Die Fragmente der Griechischen Historiker. T. 1. Berlin, 1923. P. 60; Ср.: Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2114.

180

Berve H. Miltiades. Berlin, 1937. S. 2; Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides // JHS, vol. LXVIII, 1948. P. 104; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution to the End of the Fifth Century B. C. Oxford, 1962. P. 327; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 295.

181

181

182

Hammond N. G. L. The Philaids and the Chersonese // ClQu, v. VI, 1956, №3-4. P. 120–121. Это странное положение, на наш взгляд, нельзя рассматривать серьезно. Ср.: Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 295.

183

Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 372; Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P. 55, n. 19.

184

Ср.: Bengtson H. Griechische Geschichte, 4 Aufl., Munchen, 1969. S. 130.

185

Berve H. Miltiades. S. 2; Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides. P. 104, n. 173; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… P. 327.

186

Toepffer J. Attische Genealogie. Berlin, 1889. S. 279.

187

Berve H. Miltiades. S. 4.

188

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2114–2115; Cadoux T. J. Athenian archons from Kreon to Hypsichides. P. 104, n. 173; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 295–296.

189

Meyer Ed. Geschichte des Alterthums, Bd. III2, Stuttgart — Berlin, 1901. S. 578, n. 1.

190

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2115; Berve H. Miltiades. S. 3; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 295.

191

Bradeen D. W. The fifth-century archon list // Hesperia, vol. XXXII, 1963, H. 3. P. 185, fr. a, line 2. Ср.: Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 298–299.

192

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. 1–2. Munchen, 1967. Bd. 1, S. 14–19, Bd. 2, S. 522–523.

193

Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 295.

194

Bradeen D. W. The fifth-century archon list. Р. 196.

195

Bradeen D. W. The fifth-century archon list. Р. 196.

196

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2115.

197

Cadoux T. J. Athenian archons… P. 90.

198

Wade-Gery H. T. Miltiades // JHS, vol. LXXI, 1951. P. 218.

199

Bradeen D. W. The fifth-century archon list. Р. 196; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 298–299.

200

Bourriot F. Recherches sur la nature du genos. T. 2. Lille-Paris, 1976. P. 1293.

201

Стратановский Г. А. Примечания // Геродот. История: Пер. и прим. Г. А. Стратановского. М., 1993. С. 526, прим. 58 к V книге.

202

Bourriot F. Recherches… P. 1302–1303.

203

Как предполагает Ф. Буррио, речь идет о философе Метродоре из Лампсака, друге и ученике Эпикура.

204

Bourriot F. Op. cit. P. 548, 1291, 1304.

205

О родословной Филаидов см. Приложение 3, Таблицу IV.

206

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 218.

207

Leveque P., Vidal-Naquet P. Clisthene L'Athenien, 2-eme ed., Paris, 1992. P. 79.

208

См. например: Бузескул В. П. История афинской демократии. Спб., 1909. С. 97. Glotz G. Histoire Greque, T. 1, Paris, 1925. P. 322, 444.; Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2113–2121.

209

Зельин К. К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н. э. М., 1964. С. 123. Bourriot F. Recherches… P. 1022.

210

Стратановский Г. А. Примечания // Геродот. История / Пер. и прим. Г. А. Стратановского. С. 529, прим. 28 к VI книге.

211

Adcock F. E. Athens under tyrants // CAH, vol. VI, 1926. P. 69.

212

Лурье С. Я. История Греции, 2-е изд. СПб.,1993. С. 204.

213

Кстати, на монетах, которыми пользовался Мильтиад, будучи уже правителем Херсонеса, были изображения колесницы и всадника. К. Селтман считает, что это является отражением Олимпийской победы Мильтиада: Seltman C. T. Athens, its History and Coinage before the Persian Invasion. Cambridge, 1924. P. 137–138.

214

Adcock F. E. Athens under tyrants. P. 69.

215

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. 1, S. 80–81, Bd. 2, S. 546–566.

216

Оставив в стороне версию о подготовке оракула Писистратом, отметим, что в эпизоде с этим предсказанием налицо явное расположение Дельф к Мильтиаду, а не к Алкмеонидом. Ср.: Кулишова О. В. Дельфийский оракул и тирания в архаической Греции // Античный полис: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб., 1995. С. 19, 27; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 299–300.

217

Ср.: Xen. Hell., III, 2,10; Plut. Per.,19.

218

Ф. Шахермайр, считающий вмешательство Креза в судьбу Мильтиада историческим фактом, полагает, что известие о нем восходит либо к родовой традиции Филаидов, либо к Харону из Лампсака: Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2115.

219

См. например: Rhodes P. J. A Commentary… Р. 195–199.

220

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2113–2121; Berve H. Miltiades. S. 8 sqq.; Hammond N. G. L. The Philaids and the Chersonese. P. 129; Graham A. J. The Colonial Expansion of Greece // CAH, 2-nd ed., vol. III, pt 3, 1982. P. 121.

221

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 219, n. 38; Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… P. 328–329; Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 299.

222

Как доказывает Г. Берве: Berve H. Miltiades. S. 8 sqq.

223

Cadoux T. J. Athenian archons… Р. 110, n. 217.

224

Hignett C. A. History of the Athenian Constitution… Р. 329.

225

А. Грэхэм, принимая во внимание также захват Писистратом Сигея ок. 530 г., считает возможным говорить об афинской политике, направленной на контроль над Геллеспонтом: Graham A. J. The Colonial Expansion of Greece. Р. 121–122.

226

Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen. Bd. 1, S. 80–81, Bd. 2, S. 564–566.

227

Впрочем, Ф. Адкок предполагает, что Писистрат был в то время в изгнании и не мог оказать помощь афинским колонистам: Adcock F. E. Athens under tyrants. Р. 70.

228

Ср.: Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus // CAH, 2-nd ed., vol. III, part 3, 1982. P. 405.

229

Andrewes A. The Tyranny of Pisistratus. Р. 405.

230

Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. Л., 1985. С. 100–101; Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens // Mnemosyne, Suppl., vol. 95, Leiden, 1987. Р. 155.

231

Ср.: Радциг С. И. Килонова смута в Афинах. С. 10.

232

Зельин К. К. Олимпионики и тираны // ВДИ, 1962, №4. С. 24; Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 191–196.

233

Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды // ВДИ, 1940, №2. С. 102; Зельин К. К. Олимпионики и тираны. С. 23; Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens. Р. 155–157.

234

Зельин К. К. Олимпионики и тираны. С. 24.

235

Лурье С. Я. Клисфен и Писистратиды. С. 48.

236

Davies J. K. Athenian Propertied Families. P. 300.

237

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 214.

238

Так же считает и F. Schachermeyr. Philaidai. Sp. 2116.

239

Ср.: Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici // Atti della Academia Nazionale dei Lincei. Memorie. Classe di Scienze morali, storiche e filologische. Ser. VIII, vol. VIII, fasc. 2, Roma, 1957. Р. 72; Kyle D. G. Athletics in Ancient Athens. Р. 204.

240

П. Бикнелл считает, что поскольку Писистратиды хорошо обращались с Мильтиадом, они не убивали Кимона Коалема; историю же об убийстве придумали сами Филаиды после падения Гиппия, чтобы доказать, что они никогда не сотрудничали с тиранами: Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics… P. 87. Нам же кажется, что в словах Геродота нет никакого противоречия, и нельзя столь выборочно (и не приводя убедительных доказательств) относиться к традиции, тогда как следование сообщению Геродота может дать объяснение последующим событиям.

241

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2115.

242

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 214, 220.

243

Пельман Р. Очерк греческой истории и источниковедения / Пер. С. А. Князькова. Спб., 1910. С. 104; Cadoux T. J. Athenian archons… Р. 110.

244

Lewis D. M. The tyranny of the Pisistratidae // CAH, 2-nd ed., vol. IV, 1988. P. 298.

245

Graham A. J. The Colonial Expansion of Greece. Р. 122.

246

Ure P. N. The Other Greek World in the 6th Century // CAH, vol. IV, 1926. P. 103.

247

Schachermeyr F. Philaidai. Sp. 2117.

248

How W., Wells J. A Commentary on Herodotos, vol. 1, Oxford, 1912. P. 492; Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 212, 215–216; Lewis D. M. The tyranny of the Pisistratidae. P. 298.

249

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 215; Lewis D. M. The tyranny of the Pisistratidae. P. 298.

250

Ср.: Boardman J. Athenian Red Figure Vases of the Archaic Period. London, 1975. P. 18.

251

В 516 г., во время предполагаемого отъезда Мильтиада на Херсонес, ему могло быть около 40 лет: вспомним, что он был архонтом в 524/523 г., и ему должно было быть не намного меньше 30 лет. Ср.: Wade-Gery H. T. Miltiades. Р. 220.

252

Ср.: Wade-Gery H. T. Miltiades. Р. 220; Berve H. Die Tyrannis bei den Griechen, Munchen, 1967. Bd. I, S. 83, Bd. II, S. 568 f.

253

См.: Фролов Э. Д. Скифы в Афинах // ВДИ, 1998, №1. С. 139, со ссылкой на работу А. Плассара: Plassart A. Les archers d'Athenes // Revue des Etudes Greque, XXVI, №117, 1913. P. 174.

254

Ср.: Berve H. Die Tyrannis… Bd. I, S. 83, Bd. II, S. 568 f.

255

Wade-Gery H. T. Miltiades. Р. 220.

256

Ure P. N. The Other Greek World… P. 103.

257

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 216.

258

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 219.

259

Лурье С. Я. История Греции, 2-е изд., Спб., 1993. С. 205, прим. 37.

260

Adcock F. E. Op. cit. P. 76; Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 217; Graham A. J. The Colonial Expansion of Greece. Р. 122; Lewis D. M. The tyranny of the Pisistratidae. P. 298.

261

Начальником этого корабля был старший сын Мильтиада Метиох, которого финикийцы доставили к персидскому царю. Вопреки ожиданиям, Дарий не только не причинил ему вреда, но и наделил домом и женой-персиянкой (Her., VI, 41). На основании этого Х. Т. Уэйд-Джери делает предположение о том, что первая жена Мильтиада, мать Метиоха, была из дома Писистратидов, так как бывший тиран теперь находился при дворе персидского царя. — Wade-Gery H. T. Miltiades // JHS, vol. LXXI, 1951. P. 219.

262

Бузескул В. П. История афинской демократии. СПб., 1909. С. 97.

263

Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии // Политические деятели античности, средневековья и нового времени: Межвузовский сборник. Л., 1983. С. 14.

264

Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes // CAH, vol. IV, 1926. P. 171; Karavites P. Realities and Appearance, 490–480 B. C. // Historia, Bd. XXVI, 1977, H. 2. P. 130.

265

Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes. Р. 171; Cloche P. La politique des Alcmeonides de 507 a 482 av. J.-C. // REA, T. XXX, 1928, №4. P. 275; Robinson C. A. The Struggle for Power at Athens in the Early Fifth Century // AJPh, vol. LX, 1939, №2. P. 235.

266

О юридической стороне этого дела см.: Carawan E. M. Eisangelia and Euthuna: The Trial of Miltiades, Themistocles and Cimon // GRBS, vol. XXVIII, 1987, №2. P. 192–194.

267

Wade-Gery H. T. Miltiades. P. 218.

268

Cloche P. Op. cit. P. 275.

269

Robinson C. A. The Struggle for Power at Athens… Р. 235.

270

Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 97; Белох Ю. История Греции / Пер. М. Гершензона, т. 1, М., 1897. С. 283; Пельман Р. Очерк греческой истории и источниковедения / Пер. С. А. Князькова. СПб., 1910. С. 123.

271

Подробнее об этом см.: Hammond N. G. L. The Expedition of Datis and Artaphernes // CAH, vol. IV, 2-nd. ed., 1988. P. 506–517.

272

Белох Ю. Указ. соч. С. 283; Пельман Р. Указ. соч. С. 123.

273

Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии. С. 14.

274

Там же. С. 15.

275

Трухина Н. Н. Примечания // Непот, Корнелий. О знаменитых иноземных полководцах / Пер. и прим. Н. Н. Трухиной. М., 1992. С. 15, прим. 10.

276

Белох Ю. Указ. соч. С. 286.

277

Munro J. A. R., Walker E. M. Marathon // CAH, vol. IV, 1926. P. 252–253.

278

Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии. С. 16; ср.: Berve H. Furstliche Herren zur Zeit der Perserkriege // Gestaltende Krafte der Antike, 2 Aufl., Munchen, 1966. S. 247–249.

279

Мильтиад был похоронен на Марафонской равнине; его могилу Павсаний видел рядом с местами захоронения павших в битве афинян: «эти могилы воздвигнуты на месте сражения в честь их выдающейся храбрости» (Paus.,I,32,3–4; 29,4).

280

Ср.: Бузескул В. П. История афинской демократии. С. 98.

281

Ostwald M. The Reform of the Athenian State by Cleisthenes // CAH, vol. IV, 2-nd ed., 1988. P. 345–346.

282

Ibid. P. 346.

283

Ostwald M. The Reform of the Athenian State… Р. 339.

284

Ср.: Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды // ВДИ, 1977, №3. С. 152–153; Walker E. M. Athens: The Reforms of Cleisthenes // CAH, vol. IV, 1926. P. 157–158; Robinson C. A. The Struggle for Power at Athens in the Early Fifth Century // AJPh, vol. LX, 1939, №2. P. 232–237; McGregor M. F. The Propersian Party at Athens from 510–480 B. C. // HSCPh, Suppl., vol. 1, 1940. P. 71–96; Forrest W. G. G. Themistocles and Argos // ClQu, vol. X, 1960, №2. P. 232 ff; Davies J. K. Athenian Propertied Families. 600–300 BC. Oxford, 1971. P. 375.

285

П. Родс считает, что закон об остракизме не был специально направлен против Гиппарха, однако поскольку между его изданием и применением прошло достаточно времени, и первым изгнанником оказался Гиппарх, более поздняя традиция могла соединить назначение этого закона с его первой жертвой. — Rhodes P. J. A Commentary on the Aristotelian Athenaion Politeia. Oxford, 1985. Р. 270.

286

Племянник Клисфена (Her.,VI,131) (см. Приложение 3, Таблицу III).

287

Имя третьего лица, изгнанного как «друг тиранов», литературные источники не сообщают. Однако на основании археологических находок ученые восстанавливают его как еще одного Алкмеонида: найдены остраконы с именами Калликсена, сына Аристонима, из Ксипета (на одном из черепков есть даже относящийся к нему эпитет [ho pr]odotes, предатель), и Гиппократа, сына Алкмеонида, из Алопеки. Оба они — возможные изгнанники третьего года. Ср.: Davies J. K. Athenian Propertied Families. Р. 372–373; Rhodes P. J. A Commentary… Р. 274.

288

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895. С. 401.

289

Ostwald M. The Reform of the Athenian State… Р. 338–339; 342.

290

Holladay J. Medism in Athens… Р. 184–185.

291

Ср.: Karavites P. Realities and Appearance… Р. 114; Rhodes P. J. A Commentary… Р. 275.

292

Holladay J. Medism in Athens… Р. 180–183.

293

Williams G. W. The Curse of Alcmeonidai // Hermathena, vol. 80, 1952. P. 71; Wolski J. Medismos et son importance en Grece a l'epoque des guerres medique / Historia, Bd. XXII, 1973, H. 1. P. 3.

294

Бузескул В. П. «Афинская полития» Аристотеля… С. 403.

295

Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. P. 9–32.

296

О Кимоне см.: Vischer W. Kimon // Kleine Schriften, Bd. I, Leipzig, 1877. S. 1-52; Meyer Ed. Die Biographie Kimons // Forschungen zur alten Geschichte, Bd. II, Halle, 1899. S. 1-87; Walker E. M. Athens and the Greek Powers // CAH, 2-nd ed., vol. V, 1979. P. 69 ff.; Bengtson H. Griechische Geschichte, 4 Aufl., Munchen, 1969. P. 188 ff.

297

O Перикле см.: Бузескул В. П. 1) «Афинская полития» Аристотеля как источник для истории государственного строя Афин до конца V века. Харьков, 1895. С. 412–448; 2) История афинской демократии. СПб., 1909. С. 146 слл.; 3) Перикл. СПб., 1923; Homo L. Pericles: Une Experience de democratie dirigee. Paris, 1954; Berve H. Perikles // Gestaltende Krafte der Antike, 2 Aufl., Munchen, 1966. S. 268–289; Schachermeyr F. 1) Pericles. Stuttgart, 1969; 2) Geistesgeschichte des perikleishen Zeit. Stuttgart, 1971; Bengtson H. Griechische Geschichte, 4 Aufl., Munchen, 1969. P. 201 ff.; Bowra C. M. Periclean Athens. London, 1971.

298

Erenberg V. From Solon to Socrates. L., 1968. P. 208 ff; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989. P. 90.

299

Ср. например поддержанную им реформу Ареопага, борьбу с Кимоном и Фукидидом, сыном Мелесия.

300

Ср.: Connor W. R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971. Р. 11.

301

Williams G. W. The Curse of Alcmeonidai // Hermathena, vol. 80, 1952. P. 70.

Content

Ольга Юрьевна Владимирская
Алкмеониды и Филаиды афинские

Введение

Глава 1 Алкмеониды и тирания

Генеалогия

Алкмеониды и Килонова смута

Алкмеониды и Лидия

Происхождение богатства Алкмеонидов

Алкмеониды и Писистрат

Борьба трех партий в Аттике

Соглашения с Писистратом

Клисфен — архонт 525/524 г.

Освобождение Афин от тирании

Алкмеониды и Дельфы

Помощь Спарты в изгнании тиранов

Глава 2 Алкмеониды и демократия

Приход Клисфена к власти

Борьба с Исагором и обращение к народу

Хронология борьбы Клисфена с Исагором и проведения реформ

Спартанское вторжение и победа Клисфена

Посольство в Персию

Реформы Клисфена и их влияние на афинскую аристократию

Глава 3 Филаиды и тирания

Генеалогия

Мильтиад Старший и афинская колония на Херсонесе Фракийском

Кимон Коалем

Мильтиад Младший

Глава 4 Филаиды и Алкмеониды в начале V в. до н. э.

Мильтиад Младший и афинская демократия

Возвращение Мильтиада в Афины и первый суд

Мильтиад — военачальник: Марафонская битва и Паросская экспедиция

Алкмеониды и медизм в Афинах

Взгляд на положение аристократии в демократических Афинах

Заключение

Приложения

Приложение 1 Библиография

Приложение 2 Список сокращений

Приложение 3 Генеалогические таблицы

Приложение 4 Карта

Примечания