Анджей Сапковский

Сезон гроз. Дорога без возврата (сборник)

Andrzej Sapkowski

SEZON BURZ

A COLLECTION OF STORIES AND ESSAYS

(Droga, z ktorej sie nie wraca; Cos sie konczy, cos sie zaczyna; Bestiariusz; Muzykanci; Zlote popoludnie; Maladie; Kensington Gardens; Poradnik dla piszących fantasy; Piróg albo Nie ma zlota w Szarych Górach)

Публикуется с разрешения автора и его литературного агентства NOWA Publishers (Польша) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© Andrzej Sapkowski, 1988, 1990, 1992, 1993, 1994, 1995, 2001

© Andrzej Sapkowski, Warszawa 2014

© Перевод. С. Легеза, 2019

© Перевод Е. Вайсброт, наследники, 2019

© Перевод. Г. Мурадян, Е. Барзова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Сезон гроз

От упырей, от окаянцев,

от тварей длиннопалых

и от тварей, что по ночам стучатся,

Избави нас, добрый Боже!

Молитва просительная, известная как

«The Cornish Litany», датируемая XIV–XV вв.

Говорят, что прогресс разгоняет тьму. Но всегда, всегда будет суща тьма. И всегда во тьме будет Зло, всегда будут во тьме клыки и когти, убийство и кровь. Всегда будут твари, что по ночам стучатся. А мы, ведьмаки, – сущи, чтобы постучаться к оным.

Весемир из Каэр Морхена

Кто сражается с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. Если долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше

По ту сторону добра и зла[1]

Смотреть в бездну, по-моему, – полный идиотизм. В мире есть множество вещей куда более достойных того, чтобы на них смотреть.

Лютик

Полвека поэзии

Глава первая

Жил он лишь для того, чтобы убивать.

Лежал на прогретом солнцем песке.

Ощущал вибрации прижатыми к тверди щетинками и перистыми усиками. Хотя вибрации все еще были далеко, Идр чувствовал их отчетливо и явственно, мог определить по ним не только направление и скорость движения жертвы, но и ее вес. Для большинства хищников, что охотились сходным образом, вес жертвы имел значение первостепенное: красться, нападать, догонять означало расходовать энергию, что и приходилось восполнять энергетической ценностью пищи. Большинство подобных Идру хищников отказывалось от нападения, если добыча была слишком мала. Но не Идр. Идр существовал не для того, чтобы жрать и поддерживать род. Не для того был он создан.

Жил он для того, чтобы убивать.

Осторожно двигая конечностями, он вылез из ямины, переполз через трухлявый ствол, в три прыжка пересек бурелом, призраком метнулся через поляну, нырнул в поросший папоротником подлесок, утонул в чащобе. Двигался быстро и бесшумно, то бегом, то, словно огромный кузнечик, скачками.

Нырнул в сухостой, припал к земле сегментированной броней брюха. Вибрации грунта становились все отчетливей. Импульсы от вибрисс и щетинок Идра складывались в картинку. В план. Идр уже знал, как добраться до жертвы, в каком месте пересечь ей дорогу, как обратить ее в бегство, как длинным прыжком пасть на нее сзади, на какой высоте ударить, рубануть острыми, словно бритвы, жвалами. Вибрации и импульсы уже вздымали в нем радость, которую Идр позна́ет, когда жертва забьется под его тяжестью, эйфорию, которую доставит ему вкус горячей крови. Наслаждение, которое он испытает, когда воздух прошьет вопль боли. Он слегка вздрагивал, раскрывая и смыкая клешни и педипальпы.

Колебания почвы были предельно отчетливы, а еще они сделались дифференцированы. Идр уже знал, что жертв больше, скорее всего три, возможно – четыре. Две сотрясали землю привычным образом, вибрации от третьей указывали на малую массу и размер. Четвертая же – если и вправду была некая четвертая – вызывала колебания спорадичные, слабые и нечеткие. Идр сделался недвижим, напряг и выставил над травою антенны, исследовал движение воздуха.

Вибрация почвы наконец-то донесла сигнал, которого Идр дожидался. Жертвы разделились. Одна, меньшая, осталась позади. А та четвертая, та неотчетливая, исчезла. Это был ложный сигнал, обманчивое эхо. Идр его проигнорировал.

Маленькая добыча еще больше отдалилась от остальных. Почва затряслась сильнее. И ближе. Идр напряг задние конечности, оттолкнулся и прыгнул.

* * *

Девочка испуганно вскрикнула. Вместо того чтобы убегать, она замерла на месте. И непрерывно кричала.

* * *

Ведьмак кинулся к ней, в прыжке выхватывая меч. И тут же понял: что-то не так. Его обвели вокруг пальца.

Мужчина, тянувший тележку с хворостом, заорал и на глазах Геральта взлетел на сажень вверх, кровь же из него брызнула широко и обильно. Он упал, чтобы тотчас взлететь снова, на этот раз двумя истекающими кровью кусками. Уже не кричал. Теперь пронзительно вопила женщина, как и дочь, – замершая и парализованная страхом.

Не веря, что ему это удастся, ведьмак все же сумел ее спасти. Подскочил к забрызганной кровью женщине и сильно толкнул, отшвыривая ее с тропинки в лес, в папоротники. И сразу понял, что это тоже было хитростью. Фортелем. Ибо серый, плоский, многоногий и невероятно быстрый силуэт уже удалялся от тележки и первой жертвы. Двигался ко второй. К по-прежнему кричавшей девочке. Геральт метнулся следом.

Если бы та стояла на месте – он наверняка бы не успел. Но девочка поняла, что к чему, и стремглав кинулась наутек. Серая тварь, однако, добралась бы до нее быстро и без усилий – добралась бы, убила и вернулась, чтобы вдобавок прикончить и женщину. Так бы и случилось, не будь там ведьмака.

Он догнал тварь, прыгнул, придавил каблуком одну из задних конечностей. Не отскочи в тот же миг, лишился бы ноги – серая тварь с невероятным проворством вывернулась, а ее серповидные клешни клацнули, промахнувшись лишь на волос. Прежде чем ведьмак восстановил равновесие, тварь оттолкнулась от земли и атаковала. Геральт парировал рефлекторным, широким и довольно бестолковым ударом меча; отбросил тварь. Урона ей не нанес, но перехватил инициативу.

Сорвался с места, подскочил, рубя от уха, развалив панцирь на плоской головогруди. Прежде чем ошеломленная тварь опомнилась, вторым ударом отсек ей левое жвало. Тварь кинулась на него, взмахивая лапами, стараясь прободать, словно тур, оставшимся жвалом. Ведьмак отрубил и его. Быстрым обратным ударом отхлестнул одну из педипальп. И снова рубанул в головогрудь.

* * *

До Идра наконец-то дошло, что он в опасности. Что должен убежать. Должен убежать, убежать далеко, зарыться куда-нибудь, укрыться. Он жил лишь затем, чтобы убивать. Чтобы убивать – он должен регенерировать. Должен убежать… Убежать…

* * *

Убежать ведьмак ему не позволил. Догнал, наступил на задний сегмент туловища, ударил сверху, наотмашь. На этот раз броня головогруди уступила, из разлома брызнула и полилась густая зеленоватая сукровица. Тварь дергалась, конечности исступленно молотили по земле.

Геральт ударил мечом, напрочь отрубая плоскую голову от остального тулова.

Тяжело дышал.

Вдали загремело. Поднявшийся ветер и быстро темневшее небо возвещали близкую грозу.

* * *

Альберт Смулька, новоназначенный волостной жупан, уже при первой встрече напомнил Геральту брюкву – был округл, неопрятен, толстокож и совершенно никаков. Другими словами, не слишком-то отличался от прочих служащих волостного уровня, с какими Геральту приходилось иметь дело.

– Получается, что это правда, – сказал жупан. – Что как ведьмак ты в работе справный.

– Йонас, предшественник мой, – продолжил он через минутку, так и не дождавшись никакой реакции от Геральта, – нахвалиться на тебя не мог. Подумать токмо, а я полагал – дурит он. Стало быть, не доверял я ему, выходит. Знаю ж, как быль сказкой обрастает. Особенно у люда темного, у того, где что ни слово – так чудо али диво, али иной какой ведьмак сил нелюдских. А тут – нате, вылезает, что оно правда истинная. Там, в бору, за речушкой-то, людишек сгинуло – не счесть. А поскольку там дорога к городку прямая, они тудой и ходили, дурни… На погибель собственную. На предупрежденья невзирая. Нонче такое уж времечко, что по пустошам лучше не шляться, по лесам не лазить. Всюду чудища, всюду людоедцы. В Темерии, на Тукайском Погорье, давеча жуткое дело стряслось, пятнадцатерых людей упырь какой-то в углежогском хуторке поубивал. Хутор тот Роговизной звался. Слышал наверняка ж. Нет? Но правду говорю, чтоб я сдох. Даже чернокнижники, болтают, в той Роговизне следствие вели. Ну, да что болтать? Мы нынче здесь, в Ансегисе, в безопасности. Благодаря тебе.

Он вынул из комода шкатулку. Развернул на столе лист бумаги, макнул перо в чернильницу.

– Обещал ты, что страшилище убьешь, – сказал жупан, не поднимая головы. – Получается, слов на ветер не бросаешь. Человек ты верный, как для бродяги… Да и людишкам тамошним жизнь спас. Бабе и девке. Поблагодарили они хоть? Пали в ножки?

Не пали, поиграл желваками ведьмак. Потому как еще в себя не пришли. А пока придут – я уж отсюда и уеду. Пока они поймут, что я их использовал как приманку, в самонадеянной гордыне уверенный, что сумею защитить всех троих. Я уеду, прежде чем до девочки дойдет, что из-за меня она теперь полусирота.

Чувствовал он себя погано. Наверняка был это результат использованных перед боем эликсиров. Наверняка.

– Сей же монструм, – жупан посыпал бумагу песком, а потом стряхнул песок на пол, – истинная мерзость. Я глянул на труп, когда принесли… Что оно такое было?

Геральт тоже сомневался в видовой принадлежности твари, но не собирался признаваться.

– Арахноморф.

Альберт Смулька пожевал губами, тщетно пытаясь повторить.

– Тьфу ж ты, как звали – так звали, пошло оно псу под хвост. Это тем мечом ты его засек? Этим вот клинком? Можно глянуть?

– Не можно.

– Ха, верно, потому что заклятое лезвие. Да и дорогое поди… Лакомый кусочек… Ну, мы-то здесь ля-ля-ля, а времечко бежит. Договор исполнен, пора платить. Но сперва – формальности. Распишись-ка на фактуре. Значится, крестик поставь или иной какой знак.

Ведьмак взял поданный ему счет, повернулся к свету.

– Гляньте на него, – кривясь, покачал головой жупан. – Типа чего, читать умеет?

Геральт положил бумагу на стол, толкнул в сторону чиновника.

– В документ, – сказал тихо и спокойно, – вкралась ошибка. Мы договаривались на пятьдесят крон. Счет составлен на восемьдесят.

Альберт Смулька сплел пальцы, положив на них подбородок.

– Это не ошибка, – он тоже понизил голос, – а, скорее, знак признания. Ты убил страшное страшилище, а оно наверняка ведь непростая была работенка… Сумма никого не удивит…

– Не понимаю.

– Ага, как же. Не изображай невинность. Сказать мне хочешь, что Йонас, когда здесь правил, не выставлял тебе таких фактур? Голову на отсечение дам, что…

– Что – «что»? – оборвал его Геральт. – Что он завышал счета? А разницу, на которую облегчал королевскую казну, делил со мной напополам?

– Напополам? – жупан скривился. – Ты не слишком-то, ведьмак, не слишком. Подумать только, важный какой! Ты с разницы треть получишь. Десять крон. Для тебя оно и так премия немалая. А мне больше надлежит получать хотя б из-за положения моего. Урядникам державным следует быть состоятельными. Чем урядник державный состоятельней, тем и державы престиж выше. Да что бы ты о таком знал?.. Наскучил мне уже наш разговор. Подпишешь счет или как?

Дождь стучал по крыше, снаружи лило как из ведра. Но уже не гремело, гроза уходила.

Интерлюдия

Двумя днями позже

– Милости просим, уважаемая, – властно склонил голову Белогун, король Керака. – Милости просим. Слуги, стул!

Свод комнаты украшал плафон – фреска, представлявшая парусник меж волн, тритонов, гиппокампов и созданий, напоминавших омаров. Фреска же на одной из стен была картой мира. Картой, как давно удостоверилась Коралл, предельно фантастической, с реальным положением суши и вод не имеющей ничего общего. Но симпатичной и выполненной со вкусом.

Два пажа приволокли и установили тяжелое резное кресло. Чародейка села, возложив руки на подлокотники так, чтоб ее усеянные рубинами браслеты были хорошо видны и оказались в центре внимания. На завитых волосах ее возлегала еще и рубиновая диадема, а в глубоком декольте – рубиновое колье. Все специально для аудиенции у короля. Она хотела произвести впечатление. И производила. Король Белогун таращил гляделки, не понять – на рубины или на декольте.

Белогун, сын Осмика, был, можно сказать, королем в первом поколении. Отец его сколотил немалое состояние на морской торговле и, как поговаривали, на морском разбое. Прикончив конкурентов и монополизировав каботажные рейсы, Осмик провозгласил себя королем. Акт самозваной коронации, по сути, лишь формализовал статус-кво, а потому не возбудил серьезных возражений, как не вызвал и протестов. Во время предыдущих малых войн и войнушек Осмик разрешил конфликты – пограничные и властные – с соседями, Вердэном и Цидарисом. Стало ясно, где Керак начинается, где заканчивается и кто в нем правит. А коль правит – то он король, и надлежит ему носить таковой титул. Естественным образом титул и власть переходят от отца к сыну, а потому никто и не удивился, что после смерти Осмика на трон сел его наследник, Белогун. Правда, сыновей у Осмика было чуть поболе, как минимум еще четверо, но все они отреклись от права на корону, а один вроде бы даже добровольно. Так вот и вышло, что Белогун правил в Кераке уже лет двадцать с гаком, согласно семейной традиции извлекая прибыль с верфей, транспорта, рыболовства и пиратства.

Нынче же король Белогун давал прием: на троне, на возвышении, в собольем колпаке, со скипетром в руке. Величественный, словно жук-навозник на коровьей лепешке.

– Почтенная и милая сердцу нашему госпожа Литта Нейд, – приветствовал он. – Возлюбленная наша чародейка Литта Нейд. Ты изволила снова проведать Керак. И должно быть, снова надолго?

– Мне полезен морской воздух. – Коралл провокационно положила ногу на ногу, демонстрируя туфельку на модной нынче пробке. – По милостивому разрешению вашего королевского величества, конечно.

Король повел взглядом по сидевшим подле сыновьям. Долговязые, словно орясины, оба они ничем не напоминали отца: костистого, жилистого, однако ростом, увы, не вышедшего. Да и братьями они не казались. Старший, Эгмунд, черный, словно ворон. Ксандер, чуть помладше, блондин, почти альбинос. Оба поглядывали на Литту без симпатии. Их явно раздражала привилегия, в силу которой чародеи в присутствии королей сидели, а аудиенции им давали на стульях. Однако привилегия была распространена широко, и никто, почитавший себя цивилизованным, не смел ею пренебречь. А сыновья Белогуна весьма желали сойти за цивилизованных.

– Милостивое разрешение, – медленно проговорил Белогун, – мы дадим. С определенной оговоркой.

Коралл подняла руку и принялась внимательно разглядывать ногти, демонстрируя, где именно она видала оговорки Белогуна. Король знака не воспринял. А если и воспринял, то умело это скрыл.

– Дошло до ушей наших, – засопел он гневно, – что бабам, которые детей не желают, уважаемая госпожа Нейд предлагает магические декокты. А тем, кто уже в тяжести, помогает плод сбросить. Мы же здесь, в Кераке, таковую процедуру полагаем аморальной.

– То, на что у женщины есть природное право, – сухо ответствовала Коралл, – не может быть аморальным ipso facto[2].

– Женщина, – король сел на троне ровно, худощавый и поджарый, – имеет право ожидать от мужчины лишь два дара: лето встретить в тяжести, а на зиму получить лапти из тонкого лыка. Как первый, так и второй дар должны заякорить женщину в доме. Ибо дом является местом для женщины соответствующим, природой ей предписанным. Женщина с большим пузом и цепляющимся за подол потомством от дома не удалится, и в голову ей никакие глупости не придут, а сие гарантирует такоже и спокойствие духа мужчины. Спокойный же духом мужчина способен тяжко трудиться за-ради умножения богатства и благосостояния своего владыки. Трудящемуся же в поте лица своего и без передыху, спокойному за чету свою мужчине в голову не придут такоже и никакие глупости. А коли женщине некто подскажет, что должна она рожать, когда пожелает, а когда не пожелает – то и не должна, да когда некто вдобавок подскажет ей способ и подсунет средство, тогда, почтенная, общественный порядок начнет рушиться.

– Верно, – вмешался принц Ксандер, уже давненько ждавший оказии, чтобы вмешаться. – Именно так.

– Женщина, отвергающая материнство, – продолжал Белогун, – женщина, кою не удерживают в дому живот, люлька и мальцы, вскоре уступит похоти, и се дело очевидное, неминуемое. И тогда же мужчина утратит внутреннее спокойствие и равновесие духа, в былой его гармонии что-то вдруг разладится и засмердит, да что там – окажется, что он ни гармонией никакой не обладает, ни сообразностью. Особенно той сообразностью, что обосновывает ежедневную его страду в поте лица своего. А такоже выйдет наружу, что результаты той страды в поте лица его присваиваю я. Ну а от мыслей подобных один лишь шаг до крамолы. До комплота, бунта, мятежа. Поняла ль ты, Нейд? Кто дает бабам средства против беременности или помогающие ее прервать, тот подтачивает общественный порядок, подзуживает к бунтам и крамоле.

– Верно! – вмешался Ксандер. – Точно сказано!

Литта плевать хотела на видимость авторитета и властности Белогуна, она знала прекрасно, что как чародейка – неприкасаема и единственное, на что способен король, – трепать языком. Однако Коралл удержалась от подробного высказывания о том, что в королевстве его разлад и смрад ощутимы уже давно, что сообразности в нем – кот наплакал, а единственная гармония, здешним обитателям известная, это музыкальный инструмент, разновидность аккордеона. И что втягивать в это еще и женщин, материнство или отказ от оного – доказательство не только мизогинии, но и кретинизма.

– В твоих пространных речах, – сказала она вместо этого, – то и дело возникал мотив умножения богатства и достатка. Я прекрасно тебя понимаю, поскольку и собственный достаток мне любезен чрезвычайно. И ни за что на свете я не откажусь от того, что достаток сей мне обеспечивает. Полагаю я, что женщина имеет право рожать, когда хочет, и не рожать, когда не хочет, но не стану на эти темы спорить, поскольку каждый имеет право на какие-то там убеждения. Обращу лишь внимание, что за оказание женщинам медицинской помощи я беру плату. Это довольно значимый источник моих доходов. У нас экономика свободного рынка, король. Не вмешивайся, очень тебя прошу, в источник моих доходов. Поскольку мои доходы, как тебе прекрасно известно, это еще и доходы Капитула, и всего братства. А братство исключительно скверно реагирует на попытки свои доходы уменьшить.

– Уж не пытаешься ли ты мне угрожать, Нейд?

– Как бы я посмела? Более того, я предлагаю далеко идущие помощь и сотрудничество. Знай, Белогун, что если в результате проводимого тобою давления и грабежа дойдет в Кераке до беспорядков, если вспыхнет здесь, высокопарно выражаясь, факел бунта, если подступит сюда взбунтованная чернь, чтобы выволочь тебя за чуб, сбросить с престола, а после того вздернуть на сухой ветви… Вот тогда ты можешь рассчитывать на мое братство. На волшебников. Ибо мы придем на помощь. Не допустим ни бунта, ни анархии, поскольку они и нам не на руку. Оттого взыскивай и умножай богатство. Умножай спокойно. И не мешай умножать другим. Очень прошу и всерьез тебе советую.

– Советуешь? – распетушился, привстав с кресла, Ксандер. – Ты советуешь? Отцу? Отец – король! Короли не слушают советов, короли приказывают!

– Сядь, сын, – скривился Белогун, – и сиди тихо. А ты, чародейка, напряги-ка слух. Хочу тебе кое-что сказать.

– Ну?

– Беру я себе новую женку… Семнадцати лет… Вишенка, скажу тебе. Вишенка в крему.

– Мои поздравления.

– Делаю я это по причинам династическим. В заботе о преемственности и достатке державы.

Дотоле молчаливый, будто камень, Эгмунд вскинул голову.

– Преемственность? – рявкнул, и злой блеск в его глазах не ускользнул от внимания Литты. – Какая такая преемственность? У тебя шестеро сынов и восемь дочек, считая ублюдков! Мало тебе?

– Сама видишь, – махнул костистой рукой Белогун. – Сама видишь, Нейд. Надобно мне позаботиться о преемственности. Следует ли мне оставлять королевство и корону тому, кто таким вот манером обращается к родителю? К счастью, я еще живой и правлю. И править намереваюсь долгонько. Как сказал уже – женюсь…

– Ну и?

– Когда бы… – король почесал за ухом, взглянул на Литту из-под прищуренных век. – Когда бы она… Моя новая жена, значит… Обратилась бы к тебе за оными средствами… Я запрещаю их ей давать. Поскольку мне те средства не по нраву! Поскольку это неестественно!

– Так мы можем договориться, – очаровательно улыбнулась Коралл. – Вишенке твоей, обратись она ко мне, я их не предоставлю. Клянусь.

– Вот и славно, – просиял Белогун. – Видишь, как расчудесно мы нашли общий язык. Главное ж – взаимное понимание и двустороннее уважение. Даже не сойтись во мнениях можно красиво.

– Верно, – вмешался Ксандер. Эгмунда передернуло, он тихо выругался.

– В рамках уважения с пониманием, – Коралл, накручивая рыжий локон на палец, взглянула вверх, на плафон, – равно как и в заботе о гармонии и благосостоянии твоей державы… Есть у меня некая информация. Доверительная информация. Я презираю доносительство, но обман и преступление презираю еще сильнее. А речь, мой король, идет о дерзком финансовом обмане. Есть те, кто пытается тебя обкрадывать.

Белогун склонился на троне, и лицо его искривилось по-волчьи.

– Кто? Имена!

Керак – город в северном королевстве Цидарис, в устье реки Адалатте. Некогда столица отдельного королевства К., кое в результате дурного правления и пресечения властвующей ветви захирело, утратило значение и было поделено и поглощено соседями. Имеет порт, несколько фабрик, морской маяк и около 2000 жителей.

Эффенберг и Тальбот

Encyclopaedia Maxima Mundi, том VIII

Глава вторая

Залив щетинился мачтами и полнился парусами, белыми и разноцветными. Крупные корабли стояли на прикрытом мысом и волноломом рейде. В самом порту, у деревянных молов, чалились судна поменьше и совсем махонькие. На пляжах почти все свободные места занимали лодки. Или остатки лодок.

На носу мыса, исхлестанный белыми волнами прибоя, вздымался морской маяк белого и красного кирпича, обновленный реликт эльфийских времен.

Ведьмак тронул шпорой бок кобылки. Плотва вскинула голову, раздула ноздри, словно и сама радовалась запаху моря, несомому ветром. Понукаемая, двинулась через дюны. К близкому уже городу.

Город Керак, главный мегаполис одноименного королевства, раскинулся вдоль обоих берегов устья реки Адалатте и разбит был на три отдельные, явственно отличные друг от друга зоны.

На левом берегу Адалатте находились порт, доки и промышленно-торговый район, охватывавший верфь с мастерскими, а также предприятия по переработке, склады и ангары, торжища и базары.

Противоположный берег реки, территорию, называемую Пальмирой, заполоняли лачуги да хибары бедноты и работного люда, дома и лавки мелких торговцев, бойни, мясные прилавки и многочисленные, оживающие преимущественно в сумерках, кабаки да таверны. Ибо Пальмира была и районом развлечений, запретных удовольствий. Также, насколько знал Геральт, здесь запросто можно было лишиться кошелька или получить нож под ребро.

Подальше от моря, на левом берегу, за высоким частоколом из толстенных бревен располагался, собственно, сам Керак: кварталы узких улочек меж домами богатых купцов и финансистов, факториями, банками, ломбардами, мастерскими швецов и сапожников, магазинами и магазинчиками. Наличествовали здесь также постоялые дворы и места развлечений высшего разряда, предлагая, впрочем, ровно те же услады, что и портовая Пальмира, но за куда большие деньги. Центр квартала состоял из четырехугольного рынка, здания городской ратуши, театра, суда, таможенной конторы и домов городской элиты. У входа в ратушу на постаменте высился жутко обгаженный чайками памятник основателю города, королю Осмику. Была это явная липа, приморский город возник задолго до того, как Осмик прибыл сюда бес его знает откуда.

Повыше, на взгорье, стоял замок и королевский дворец, в формах и абрисах довольно нетипичных, поскольку ранее был он древним храмом, перестроенным и расстроенным после того, как оставили его жрецы, разочарованные полным отсутствием интереса со стороны народа. От храма сохранилась даже кампанила, сиречь колокольня с большим колоколом, в который нынче властвующий в Кераке король Белогун приказывал бить ежедневно в полдень и – к неизбывной злобе подданных – в полночь.

Колокол заголосил, когда ведьмак въехал меж крайними хибарами Пальмиры.

Пальмира воняла рыбой, стиркой и кружалом, толкотня на улочках была ужасная, проезд стоил ведьмаку изрядного времени и терпения. Он вздохнул с облегчением, когда наконец-то добрался до моста и переехал на левый берег Адалатте. Вода смердела, разнося комья грязной пены, результат работы стоявшего выше по реке кожевенного заводика. Отсюда недалёко было до дороги, ведущей к окруженному частоколом бургу.

Он отвел лошадь в конюшни под бургом, заплатив за пару дней наперед и оставляя конюху бакшиш, чтобы гарантировать Плотве должный присмотр. Направился к караульне. В Керак можно было попасть лишь через караульню, после прохождения контроля и сопутствующих оному малоприятных процедур. Ведьмака эта необходимость несколько раздражала, но он понимал ее цель – обитателей бурга за частоколом не слишком радовала мысль о визитах гостей из портовой Пальмиры, особенно сошедших на сушу моряков из чужедальних стран.

Он вошел в караульню – деревянный сруб, в котором находилась, как он знал, кордегардия. Полагал, будто знает, что его ждет. Ошибался.

В жизни своей доводилось ему посещать различные кордегардии. Малые, средние и большие, в закоулках мира близких и весьма отдаленных, в регионах, отягченных цивилизацией в большей и меньшей степени, а то и вовсе не отягченных. Все кордегардии мира смердели затхлостью, по́том, кожей и мочой, как, впрочем, и железом со смазкой для консервации оружия. То же было и в кордегардии Керака. Вернее, было бы, когда б классические кордегардные запахи не забивала тяжелая, душная, под потолок встающая вонь пердежа. В меню гарнизона здешней кордегардии, несомненно, преобладали крупносеменные стручковые, навроде гороха, бобов и цветной фасоли.

Гарнизон же был исключительно дамским. Состоял он из шести женщин. Сидевших за столом и увлеченных полуденной трапезой. Все дамы жадно хлебали из глиняных мисок нечто, что плавало в реденьком перцовом соусе.

Самая высокая из стражниц, видать, комендант, отодвинула от себя миску, встала. Геральт, который всегда полагал, что некрасивых женщин не бывает, внезапно почувствовал настоятельную необходимость пересмотреть свои убеждения.

– Оружие на лавку!

Как и все присутствующие, стражница была острижена наголо. Волосы успели чуток отрасти, покрыв лысую голову неопрятной щетиной. Из-под расстегнутого камзола и расхлюстанной рубахи виднелись мышцы пресса, при виде которых сам собою вспоминался большой перетянутый рулет. Бицепсы стражницы, дабы остаться в рамках гастрономической образности, были размером со свиные окорока.

– Сказала же – оружие на лавку! – повторила она. – Оглох?

Одна из ее подчиненных, все еще склоненная над миской, чуток приподнялась и перднула, истово и протяжно. Ее подруги заржали. Геральт обмахнулся перчаткой. Стражница глядела на его мечи.

– Эй, девочки! Давайте-ка сюда!

«Девочки» встали, без охоты, потягиваясь. Все, как приметил Геральт, одевались в стиле скорее свободном и легком, а главное, позволявшем прихвастнуть мускулатурой. На одной были короткие кожаные штаны с распоротыми по шву штанинами, чтобы втиснуть голени. А вверх от талии одёжкой ей служили в основном перекрещивавшиеся ремни.

– Ведьмак, – сказала она. – Два меча. Стальной и серебряный.

Вторая, как и все – высокая и широкая в плечах, приблизилась, бесцеремонным движением распахнула рубаху Геральта, ухватилась за серебряную цепочку, выудила медальон.

– И знак есть, – подтвердила. – На знаке волк, с зубами ощеренными. Выходит, и взаправду ведьмак. Пропускаем?

– Устав не запрещает. Мечи он сдал…

– Именно, – спокойно включился в беседу Геральт. – Сдал. И полагаю, они пребудут пока в охраняемом депозите? И я получу их назад по расписке? Каковую мне сейчас выдадут?

Стражницы, щеря зубы, окружили его. Одна толкнула, словно бы невзначай. Вторая громко перднула.

– Вот тебе расписка, – фыркнула она.

– Ведьмак! Наемный убийца чудовищ! А мечи отдал! Сразу! Покорный, как пацанчик!

– Хреняшку свою тоже бы сдал, если бы приказали.

– Так прикажем, а? Что, девки? Пусть вынет из штанов!

– Подивимся, какие там у ведьмаков хреняшки!

– Хватит, – рявкнула комендант. – Разыгрались, дырки. Гонсхорек, ну-ка сюда! Гонсхорек!

Из соседнего помещения появился лысоватый и немолодой милсдарь в бурой епанче и шерстяном берете. Едва войдя – раскашлялся, снял берет и принялся им обмахиваться. Без слова принял обернутые ремнями мечи, сделал Геральту знак, чтобы шагал следом. Ведьмак не заставил себя упрашивать. В наполнявшей кордегардию смеси газов газы кишечные уже начинали преобладать.

Помещение, в которое они вошли, разделяла толстая железная решетка. Милсдарь в епанче заскрежетал в замке большим ключом. Повесил мечи на крючок подле прочих мечей, сабель, кордов и ножей. Раскрыл потрепанную амбарную книгу, корябал там медленно, неторопливо, непрестанно кашляя и с трудом переводя дыхание. Наконец он вручил Геральту расписку.

– Я так понимаю, мои мечи здесь – в безопасности? Под ключом и охраной?

Бурый милсдарь, тяжело дыша и похрипывая, затворил решетку и показал ему ключ. Геральта это не убедило. С любой решеткой можно совладать, а звуковые эффекты от флатуленции дам-стражей по-любому заглушат попытки взлома. Однако выхода не было. Надлежало завершить в Кераке то, ради чего он прибыл. И покинуть город как можно скорее.

* * *

Кабак или же – как гласила вывеска – австерия «Natura Rerum»[3] располагалась в не слишком большом, но довольно изящном строении кедрового дерева, с остроугольной крышей и высоко торчащей трубой. Фасад дома украшало крыльцо, уставленное раскидистыми алоэ в деревянных кадках. Из помещения доносились кухонные запахи, главным образом печеного на решетках мяса. Запахи были столь соблазнительны, что ведьмаку «Natura Rerum» сразу же показалась Эдемом, садом наслаждений, островом счастья. Местом успокоения благословенных, млеком и медом истекающим.

Оказалось, однако, что Эдем оный – как и всякий Эдем – охраняем. Был у него свой цербер, страж с мечом огненным. Геральту выпала оказия увидать его в действии. Цербер, мужик невысокий, но кряжистый, на его глазах изгнал из садов наслаждений худого юнца. Юнец протестовал – покрикивал и жестикулировал, что, похоже, цербера нервировало.

– Тебе запрещено входить, Муус. И ты хорошо об этом знаешь. Так что – ступай себе. Я повторять не стану.

Юнец торопливо отшагнул от ступеней, чтобы избежать толчка. Был он, как заметил Геральт, преждевременно лысеющим, реденькие и длинненькие белесые волосы начинали расти в районе темени, что, в общем-то, производило впечатление куда как мерзкое.

– Драл я вас и ваш запрет! – распалялся юнец с безопасного расстояния. – Не больно-то и хотелось! Да вы и не одни, к конкурентам пойду! Индюки надутые! Парвеню! Вывеска золоченая, а на сапогах – дерьмо все то же! И значите для меня ровно столько же, как дерьмо это! А говно – говном и останется!

Геральт слегка обеспокоился. Лысеющий юноша, хоть и мерзкий экстерьером, выглядел вполне себе по-господски, может, и не по-богатому, но в любом случае куда изысканней его самого. А потому, если именно изысканность являлась решающим критерием…

– А ты куда, спрошу-ка, – холодный голос цербера прервал течение его мыслей. И подтвердил опасения.

– Это эксклюзивное заведение, – продолжил цербер, загораживая собой лестницу. – Понимаешь значение слова? Это типа исключительное. Для немногих.

– Отчего не для меня?

– Не платье красит человека, – стоявший двумя ступеньками выше цербер мог смотреть на ведьмака сверху вниз. – И ты, чужеземец, ходячая иллюстрация этой народной мудрости. Твое платье ничуть тебя не красит. Может, и украшают тебя иные – скрытые – вещи, вникать не стану. Повторю: это эксклюзивное заведение. Мы не рады здесь людям, одетым как бандиты. Равно как и людям вооруженным.

– Я не вооружен.

– Но выглядишь совсем даже наоборот. Оттого – будь добр, направь стопы куда-нибудь в другое место.

– Погоди-ка, Тарп.

В дверях заведения появился смуглый мужчина в бархатном кафтане. Брови – кустистые, взгляд – пронзительный, а нос – орлиный. И крупный.

– Похоже, – поучал цербера орлиный нос, – ты не в курсе, с кем имеешь дело. Не знаешь, кто к нам заглянул.

Затянувшееся молчание цербера свидетельствовало, что тот и вправду не знает.

– Геральт из Ривии. Ведьмак. Известный тем, что защищает людей и спасает их жизни. Как неделю тому здесь, в наших краях, в Ансегисе: спас мать с ребенком. А несколькими месяцами ранее, в Цизмаре, и о том много говорили, убил он левкроту-людоедку[4], сам при этом получив ранения. Посмел бы я кому-то, кто занят таким вот честным ремеслом, запретить вход в мое заведение? Вовсе нет: я рад такому гостю. И почту за честь, что он решил меня посетить. Господин Геральт, австерия «Natura Rerum» приветствует вас в своих стенах. Я Феб Равенга, владелец этой скромной ресторации.

Стол, за который усадил его мэтр, был накрыт скатертью. Все столы в «Natura Rerum» – в большинстве своем занятые – накрыты были скатертями. Геральт не помнил, когда он в последний раз видывал скатерти в кабаке.

Хоть и заинтригованный, он не глазел по сторонам, не желая сойти за провинциала и простеца. Мимолетный взгляд, однако, выявил обстановку скромную, хоть утонченную и изысканную. Изысканной – пусть не всегда утонченной – была и клиентура: по его прикидкам, в основном купцы и ремесленники. Встречались капитаны кораблей, загорелые и бородатые. Хватало и пестро одетых господ дворян. Пахло здесь тоже славно и изысканно: жареным мясом, чесноком, тмином и большими деньгами.

Он почувствовал на себе взгляд. Когда за ним наблюдали, его ведьмачьи инстинкты сигнализировали об этом тотчас. Он зыркнул уголком глаза.

Наблюдавшей – и тоже весьма скрытно, незаметно для обычного смертного – была молодая женщина с по-лисьи рыжими волосами. Изображала она предельную увлеченность блюдом – чем-то аппетитным на вид и даже издали искушающе пахнувшим. Внешний вид, как и язык тела, не оставлял места для сомнения. Только не для ведьмака. Он готов был биться об заклад, что это – чародейка.

Мэтр, прокашлявшись, оторвал его от раздумий и накатившей вдруг ностальгии.

– Сегодня, – сообщил торжественно и не без гордости мэтр, – мы предлагаем телячье гузно, тушенное в овощах с грибами и фасолью. Ягнячий кострец, печеный с баклажанами. Свиной бок в пиве, подаваемый с глазурованными сливами. Лопатку кабана печеную, подаваемую с яблоками в желе. Утиную грудку жареную, подаваемую с красной капустой и клюквой. Кальмаров, фаршированных цикорием, с белым соусом и виноградом. Удильщика на решетке, в сметанном соусе, подаваемого с тушеными грушами. А еще наше фирменное: гусиные ножки в белом вине, с набором фруктов, запеченных в фольге, и тюрбо с рачьими шейками в карамелизированных чернилах каракатицы.

– Если предпочитаешь рыбу, – у стола невесть когда появился Феб Равенга, – то я крайне рекомендую тюрбо. Из утреннего лова, само собой. Гордость шефа нашей кухни.

– Тогда тюрбо в чернилах, – ведьмак одолел в себе иррациональное желание заказать сразу несколько блюд, понимая, что это было бы дурновкусием. – Спасибо за совет. Я уж начал испытывать муки выбора.

– Какое вино желает милсдарь предпочесть? – спросил мэтр.

– Прошу вас выбрать что-нибудь подходящее. Я слабо разбираюсь в винах.

– Мало кто это признаёт, – усмехнулся Феб Равенга. – И куда как немногие в этом признаются. Не беспокойтесь, подберем сорт и год, господин ведьмак. Не стану мешать, доброго вам аппетита.

Пожеланию не дано было сбыться. Геральту не пришлось также узнать, какое вино ему подберут. И вкус тюрбо в чернилах каракатицы также остался для него загадкой.

Рыжеволосая женщина внезапно отбросила свои уловки, нашла его взглядом. Улыбнулась. Он не мог избавиться от впечатления, что – злорадно. Почувствовал дрожь.

– Ведьмак, называемый Геральтом из Ривии?

Вопрос задал один из трех одетых в черное субъектов, которые тихонько подошли к столу.

– Это я.

– Именем закона, вы арестованы.

Какой же суд мне страшен, если прав я?

В. Шекспир

Венецианский купец [5]

Глава третья

Назначенная Геральту государственная защитница избегала смотреть ему в глаза. С упорством, достойным лучшего применения, она листала папку с документами. Документов там было немного. Точнее – два. Госпожа адвокат, должно быть, учила их наизусть. Чтобы блеснуть защитной речью – надеялся он. Но была это, как подозревал, надежда тщетная.

– В тюрьме, – госпожа адвокат наконец подняла взгляд, – вы причинили увечья двум сокамерникам. Мне, полагаю, стоило бы знать причину?

– Primo, я отверг их сексуальные ухаживания, они же не хотели понять, что «нет» означает «нет». Secundo, я люблю бить людей. Tertio, это ложь. Они сами покалечились. О стены. Чтобы меня очернить.

Говорил он неторопливо и равнодушно. После недели, проведенной в тюрьме, ведьмак сделался совершенно равнодушен. Защитница закрыла папку. Чтобы тут же снова ее открыть. После чего поправила вычурный парик.

– Избитые, – вздохнула она, – жалобу, думаю, не подадут. Поэтому сосредоточимся на акте инстигаторском. Асессор трибунала обвинит тебя в серьезном преступлении, грозящем суровым наказанием.

А как же иначе, подумал он, созерцая красоту госпожи адвоката. Задумался, сколько ей было лет, когда попала в школу чародеек. И в каком возрасте школу эту покинула.

Оба действующих университета чародеев – мужской в Бан Арде и женский в Аретузе на острове Танедд – кроме выпускников и выпускниц производили также отходы. Несмотря на густое сито вступительных экзаменов, в принципе позволявшее отсечь и отделить безнадежные случаи, только первые семестры осуществляли реальную селекцию и выявляли тех, кто умел маскироваться. Тех, для кого мышление оказывалось делом досадным и нежеланным. Скрытых глупцов, лентяев и ментальных сонь обоих полов, коим в школах магии ловить было нечего. Проблема состояла в том, что они обычно оказывались отпрысками персон зажиточных – или по иным каким причинам считавшихся важными. После изгнания из университета надлежало с этой молодежью что-то делать. С парнями, выброшенными из школы в Бан Арде, проблем не возникало – они попадали к дипломатам, ждали их армия, флот и полиция, а для самых безнадежных оставалась политика. Магические отбросы прекрасного пола лишь на первый взгляд было сложнее пристроить к делу. Пусть даже впоследствии изгнанные, дамочки-то сперва переступали порог чародейского университета и сколько-то там магии успевали опробовать. А влияние чародеек на правителей и на все сферы политико-экономической жизни было слишком велико, чтобы бросать дам на произвол судьбы. Так что им обеспечивали безопасную пристань. Попадали они в сферу справедливости. Становились юристками.

Защитница закрыла папку. После чего снова открыла.

– Я рекомендую признать свою вину, – сказала она. – Тогда мы можем рассчитывать на более легкий приговор…

– Признать в чем? – прервал ведьмак.

– Когда суд спросит, признаёшь ли – отвечай утвердительно. Признание вины будет признано смягчающим обстоятельством.

– Как тогда ты собираешься меня защищать?

Госпожа адвокат захлопнула папку. Словно крышку гроба.

– Пойдем. Суд ждет.

Суд ждал. Из судебного же зала как раз выводили предыдущего делинквента[6]. Не слишком-то, как заметил Геральт, радостного.

На стене висел засиженный мухами щит, на нем можно было разглядеть герб Керака, голубой дельфин nageant[7]. Под гербом стоял судейский стол. Восседали за ним трое персон. Худой писарчук. Выцветший подьячий. И госпожа судья – дама, степенная статью и лицом.

Лавку одесную от судей занимал исполняющий обязанности обвинителя асессор трибунала. Выглядел он серьезно. Достаточно серьезно, чтобы остерегаться встречи с ним на темной улочке.

На противоположной же стороне, слева от судейского состава, стояла лавка для обвиняемых. Место, ему предписанное.

Дальше пошло бойчей.

– Геральт, именуемый Геральтом из Ривии, по профессии – ведьмак, обвиняется в злоупотребленье, в завладенье и присвоенье средств, принадлежащих Короне. Действуя в сговоре с иными персонами, коих он коррумпировал, обвиняемый завысил размер выставленных за свои услуги счетов, намереваясь завладеть оными избытками. Что повлекло за собою траты из казны государства. Доказательством является донос, notitia criminis[8], каковой обвинение прилагает к акту. Донос оный…

Скучающее выражение лица и отсутствующий взгляд судьи свидетельствовали, что степенная дама мыслями находится далеко. И что совершенно иные занимают ее вопросы и проблемы – стирка, дети, цвет занавесок, подходящее тесто для макового пирога и предвещавшие кризис счастливого супружества складки на ягодицах. Ведьмак смиренно принял тот факт, что сам он – куда менее важен. Что не конкурент подобным материям.

– Совершенное обвиняемым преступленье, – продолжал без эмоций обвинитель, – не только рушит страну, но и порядок общественный расточает и подрывает. Правопорядок требует…

– Приложенный к акту донос, – прервала судья, – суду придется воспринимать как probatio de relato, доказательство со слов третьего лица. Может ли обвинение предоставить другие доказательства?

– Других нет… Пока что… Обвиняемый, как сказано, ведьмак. Это мутант, пребывающий вне людского сообщества, презирающий законы человеческие и ставящий себя над ними. В своей криминогенной и социопатической профессии он общается с преступными элементами, а также с нелюдьми, в том числе и с расами, человечеству традиционно враждебными. Нарушение закона – у ведьмака в самой его нигилистической природе. В случае ведьмака, Высокие Судьи, отсутствие доказательств – наилучшее доказательство… Доказывает коварство и…

– А обвиняемый… – Судью, похоже, совершенно не интересовало, что еще доказывает отсутствие доказательств. – Обвиняемый признает ли свою вину?

– Не признаю. – Геральт не обратил внимания на отчаянные сигналы госпожи адвоката. – Я невиновен, не совершал никакого преступления.

Был у него определенный опыт, приходилось иметь дело с законниками. А еще он поверхностно ознакомился с соответствующей специальной литературой.

– Я обвиняем в результате предубеждения…

– Протестую! – крикнул асессор. – Обвиняемый провозглашает речь!

– Отклоняю.

– …в результате предубеждения относительно моей личности и профессии, то есть в результате praeiudicium, что наперед предполагает ложь. Кроме того, я обвиняюсь на основании анонимного доноса, вдобавок – единственного. Testimonium unius non valet. Testis unus, testis nullus[9]. Ergo, это не обвинение, но предположение, сиречь praesumptio. А предположение оставляет сомнения.

– In dubio pro reo[10]! – очнулась защитница. – In dubio pro reo, Высокий Суд!

– Суд, – судья грохнула молотком, пробудив выцветшего подьячего, – постановляет установить имущественный залог в размере пятиста новиградских крон.

Геральт вздохнул. Его интересовало, пришли ли оба его сотоварища по камере в себя и извлекли ли из произошедшего хоть какие-то уроки. Или же придется их бить и пинать сызнова.

А что такое город? Наш народ.

У. Шекспир

Кориолан[11]

Глава четвертая

На самом краю людного торжища стоял небрежно сколоченный из досок прилавок, обслуживаемый старушкой в соломенной шляпке – божьим одуванчиком, округлой и румяной, словно добрая фея из сказки. Над старушкой виднелась надпись: «Счастье и радость – только у меня. Огурец бесплатно». Геральт задержался, выудил из кармана медяки.

– Нацеди, бабка, полкварты счастья, – потребовал хмуро.

Вдохнул поглубже, выпил махом, выдохнул. Вытер слезы, которые сивуха выжала у него из глаз.

Был он свободен. И зол.

О том, что свободен, как ни забавно, узнал он от персоны, ему известной. Внешне. Был это тот самый преждевременно облысевший юнец, которого на его глазах спустили со ступеней австерии «Natura Rerum». И который, как оказалось, служил трибунальским щелкопером.

– Ты свободен, – объявил ему лысеющий юнец, сплетая и расплетая худые, испятнанные чернилами пальцы. – Залог выплатили.

– Кто выплатил?

Информация оказалась конфиденциальной, лысеющий щелкопер отказался ее предоставить. Отказался также – и тоже наотрез – вернуть реквизированную сумку Геральта. Где содержались, кроме прочего, наличность и банковские чеки. Движимое имущество ведьмака, разъяснил он со злой ухмылочкой, было воспринято властью cautio pro expensis[12], в качестве взноса в счет судебных издержек и будущего наказания.

Ругаться было бесцельно и бессмысленно. Геральту следовало радоваться, что на выходе ему отдали хотя бы те вещи, которые при задержании находились у него в карманах. Личные безделушки и мелкие деньги. Настолько мелкие, что никому не захотелось их красть.

Он пересчитал оставшиеся медяки. И улыбнулся старушенции.

– И еще полкварты счастья, пожалуйста. За огурчик спасибо.

После бабкиной сивухи мир заметно похорошел. Геральт знал, что это ненадолго, а потому ускорил шаг. Оставалось уладить еще кое-что.

Плотва, его кобылка, счастливо избежала внимания суда и не вошла в список cautio pro expensis. Пребывала там, где он ее оставил, в конюшне, обихоженная и накормленная. Подобное ведьмак не мог оставить без награды, независимо от состояния собственного кармана. Из горсти серебряных монет, что уцелели во вшитом в седло тайничке, несколько сразу досталось конюху. У сердяги от оной щедрости аж дыханье сперло.

Горизонт над морем темнел. Геральту казалось, что он примечает там искорки молний.

Перед входом в кордегардию он предусмотрительно набрал в грудь свежего воздуха. Не помогло. Госпожи стражницы, видно, употребили сегодня больше фасоли, чем обычно. Значительно, значительно больше. Как знать, может, нынче было воскресенье.

Одни – как обычно – ели. Другие играли в кости. Увидав его, поднялись из-за стола. И окружили Геральта.

– Гляньте-ка, ведьмак, – сказала комендант, стоя почти вплотную. – Взял и прилез.

– Я покидаю город. Пришел забрать свое имущество.

– Ежели мы позволим, – вторая стражница толкнула его локтем, словно бы случайно, – то что нам за это будет? Выкупить надобно, братка, выкупить. Верно ж, девки? Что мы прикажем ему сделать?

– А пусть каждую в голую задницу поцелует!

– И лизнет! Да поглубже!

– Да ну-у… Вдруг заразу какую занесет!

– Но ведь должен он нам, – еще одна наперла на него бюстом твердым, будто скала, – чо-нить приятное сделать, нет?

– Песенку пусть нам споет, – другая громко перднула. – А мелодию под этот мой тон подберет!

– Или под мой! – другая перднула еще сильнее. – Потому как мой погромче будет!

Остальные дамы аж за бока от смеха хватались.

Геральт прокладывал себе дорогу, пытаясь не переусердствовать с применением силы. В этот момент дверь склада депозитов распахнулась и на пороге появился милсдарь в бурой епанче и берете. Депозитарий, Гонсхорек, или как там его. Увидав ведьмака, раззявил широко рот.

– Вы? – выдавил. – Как же оно?.. Ваши мечи…

– Именно что. Мои мечи. Попрошу их отдать.

– Ить… Ить… – Гонсхорек захлебнулся, хватаясь за грудь, с трудом сглатывая воздух. – Ить у меня ж тех мечей нет!

– Что-что?

– Нет… – лицо Гонсхорека покраснело. И искривилось, словно в пароксизме боли. – Их же забрали…

– Это как? – Геральт почувствовал, как охватывает его холодное бешенство.

– Забра… ли…

– Как это – «забрали»? – он ухватил депозитария за ворот. – Кто, сукин ты сын, их забрал? Что это, в душу мать, должно значить?

– Расписка…

– Вот именно! – Он почувствовал на плече железную хватку. Комендант стражи оттолкнула его от захлебывающегося Гонсхорека. – Именно! Расписку покажи!

Расписки у ведьмака не было. Расписка на хранение оружия осталась в его суме. Суме, реквизированной судом. Как взнос в счет судовых издержек и будущего наказания.

– Расписка!

– Нет. Но…

– Нет расписки, нет депозита, – не дала ему закончить комендант. – Мечи забрали, али не слышал? Сам же, должно быть, и забрал. А теперь яйцами тут бренчишь? Чего-нибудь у нас отжать хочешь? Не выйдет. Пшел прочь.

– Не уйду, пока…

Комендант, не разжимая хватки, оттащила Геральта и развернула его. Лицом к двери.

– Пошел нахер!

Геральт не бил женщин. Однако не испытывал ни малейших угрызений совести относительно особы, у которой плечи словно у борца, живот в виде рулета, а икры – как у дискобола и которая вдобавок пердела, словно мул. Он отпихнул коменданта и изо всех сил саданул в челюсть. Своим любимым правым крюком.

Остальные замерли, но лишь на миг. Еще до того, как комендант рухнула на стол, разбрызгивая вокруг фасоль и перечный соус, они насели на ведьмака. Одной он без раздумий расквасил нос, вторую ударил так, что щелкнули зубы. Двух угостил знаком Аард, те словно куклы полетели на стойку с алебардами, завалив их все с неописуемым лязгом и грохотом.

Сам же он получил в ухо от их измазанной соусом предводительницы. Другая стражница, та, с твердым бюстом, облапила его сзади по-медвежьи. Саданул локтем – та аж взвыла. Коменданта он толкнул на стол, приласкал размашистым крюком. Ту, с расквашенным носом, рубанул в солнечное сплетение и повалил на землю, услышал, как ее стошнило. Еще одна, получив в висок, ударилась стриженым затылком о столб, обмякла, глаза ее моментально затянуло поволокой.

Но на ногах оставались еще четверо. И его преимуществу пришел конец. Он получил по затылку и сразу же в ухо. А потом по хребту. Кто-то из них подсек ему ноги, двое навалились сверху, придавили, работая кулаками. Оставшиеся не жалели пинков.

Ударом головой в лицо ведьмак вырубил одну из прижимавших его, но сразу же навалилась следующая. Комендант, как определил Геральт по капающему соусу. Ударом сверху она добавила ему в зубы. Он плюнул ей кровью прямо в лицо.

– Нож! – орала она, тряся стриженой головой. – Дайте мне нож! Яйца ему отрежу!

– Зачем нож? – крикнула другая. – Я их ему отгрызу!

– Стоять! Смирно! Что здесь происходит? Смирно, я сказал!

Оглушительный и призывающий к послушанию голос прорвался сквозь гром сражения, уняв стражниц. Они выпустили Геральта из объятий. Он встал – с трудом, превозмогая боль. Вид поля боя несколько улучшил его настроение. Не без удовольствия он оглядывал свои достижения. Лежавшая под стеной стражница уже открыла глаза, но не спешила возвращаться в вертикальное положение. Вторая, согнувшись, сплевывала кровью и ощупывала пальцами свои зубы. Третья, та, с расквашенным носом, пыталась подняться, но то и дело падала, оскальзываясь в луже собственной фасолевой блевотины. Из всей шестерки на ногах пребывала лишь половина. Поэтому результат его устраивал. Даже с учетом того факта, что когда б не вмешательство, сам ведьмак получил бы серьезные травмы и не факт, что сумел бы уйти на своих двоих.

Между тем, вмешавшимся оказался прилично одетый и лучившийся авторитетом мужчина с благородными чертами. Геральт не знал, кто это. Зато прекрасно знал его спутника. Красавчика в изысканной шапочке, с приколотым к ней пером белой цапли, с блондинистыми локонами до плеч, завитыми с помощью щипцов. Того, кто носил дублет цвета красного вина и рубаху с кружевным жабо. С неизменной лютней и неизменной же наглой ухмылкой на губах.

– Привет, ведьмак! Ну и вид у тебя! С эдакой-то расквашенной рожей! Со смеху лопнуть!

– Привет, Лютик! Я тоже рад тебя видеть.

– Что здесь происходит? – Мужчина с благородными чертами упер руки в бока. – Ну? Что с вами? Доложиться по уставу! Немедленно!

– Это тот вон! – Комендант вытряхнула из ушей остатки соуса и обвиняюще указала на Геральта. – Он виноват, вельможный господин инстигатор! Скандалил и кричал, а потом в драку кинулся. А все из-за мечей каких-то из депозита, на которые он и расписки-то не имел. Гонсхорек подтвердит… Эй, Гонсхорек, чего ты там в углу сидишь? Обосрался, что ли? Шевели задницей, встань, скажи вельможному господину инстигатору… Эй! Гонсхорек! Да что с тобой?

Довольно было взглянуть повнимательней, чтобы уразуметь, что с Гонсхореком. Не требовалось даже проверять пульс, достаточно было увидеть его белое, словно мел, лицо. Гонсхорек был мертв. Просто-напросто мертв.

* * *

– Мы проведем следствие, господин из Ривии, – сказал Ферран де Леттенхоф, инстигатор королевского трибунала. – Ежели подашь официальную жалобу, мы будем обязаны ее расследовать, так гласит закон. Возьмем на допрос всех, кто во время ареста и суда имел доступ к твоим вещам. Арестуем подозреваемых…

– Тех, кого обычно?

– Прошу прощения?

– Ничего, ничего.

– Ну вот. Дело наверняка прояснится, а виновные в краже мечей будут привлечены к ответственности. Если и вправду кража случилась. Ручаюсь, что мы решим загадку и извлечем истину на поверхность. Раньше или позже.

– Я предпочел бы раньше, – ведьмаку не слишком нравился тон инстигатора. – Мои мечи – это моя жизнь, я не могу без них выполнять свою работу. Знаю: многие считают мою профессию злом, а личность моя воспринимается в негативных тонах. Что проистекает из предрассудков, предубеждений и ксенофобии. Я надеюсь, этот факт не окажет влияния на следствие.

– Не окажет, – сухо ответствовал Ферран де Леттенхоф. – Поскольку главенствует здесь закон.

Когда челядь вынесла тело почившего в бозе Гонсхорека, по приказу инстигатора устроили ревизию склада оружия и всего здания. Как легко было догадаться, от мечей ведьмака не осталось и следа. А все еще дувшаяся на Геральта комендант продемонстрировала им подставку с шипом, на который покойник надевал погашенные депозитные расписки. Среди них вскоре нашлась и расписка ведьмака. Комендант прошерстила реестр, чтобы через минутку сунуть им его под нос.

– Прошу, – ткнула с триумфом пальцем, – все путём, отметка об изъятии. Подпись: Герланд из Рыбли. Я ведь говорила, что ведьмак здесь был и сам свои мечи забрал. А теперь наверняка скандалит, чтобы возмещенье выбить! Из-за него Гонсхорек копыта отбросил! От сокрушенья желчь его залила – и капец парняге.

Но ни она, ни кто другой из стражниц не решились притом засвидетельствовать, будто они на самом деле видели Геральта, когда тот якобы забирал оружие. Да тут постоянно кто-то крутился, объясняли, а они были заняты, потому как ели.

Над крышей здания суда кружили, отчаянно вопя, чайки. Ветер унес грозовое облако с моря к югу. Выглянуло солнце.

– Я хотел бы заранее предупредить, – сказал Геральт, – что мечи мои наделены сильными чарами. Только ведьмаки могут к ним прикасаться, у других же они отбирают витальную силу. Проявляется сие в упадке мужской силы. То есть в половой слабости. Абсолютной и необратимой.

– Мы это учтем, – кивнул инстигатор. – Однако я просил бы вас пока не покидать город. Я склонен не обращать внимания на скандал в кордегардии, поскольку до скандалов там доходит постоянно, госпожи стражницы слишком легко поддаются эмоциям. А поскольку Юлиан… В смысле – господин Лютик… поскольку он готов поручиться за вас, я уверен, и ваше дело в суде разрешится благоприятно.

– Мое дело, – прищурился ведьмак, – не более чем преследование. Травля, взросшая на предубеждениях и антипатии…

– Доказательства будут тщательно рассмотрены, – отрезал инстигатор. – И на их основании будут предприняты определенные действия. Так гласит закон. Тот самый, благодаря которому вы остаетесь на свободе. На поруках, а потому – условно. И вы, господин из Ривии, должны придерживаться этих условностей.

– Кто внес за меня задаток?

Ферран де Леттенхоф отказался раскрыть инкогнито ведьмачьего доброжелателя, холодно попрощался и в сопровождении челяди направился к выходу из суда. Лютик только этого и ждал. Едва они покинули рынок и вошли в переулок, он выложил все, что знал.

– Воистину череда несчастливых совпадений, дружище Геральт. И злополучных инцидентов. А ежели речь о залоге, то внесла его за тебя некая Литта Нейд, средь своих известная как Коралл, по цвету помады для губ, которую она использует. Это чародейка, она прислуживает Белогуну, здешнему корольку. Все ломают голову, зачем она это сделала. Потому как никто иной, как именно она же и отправила тебя за решетку.

– Что-о?

– Говорю же! Именно Коралл на тебя донесла. И это как раз никого не удивило, повсеместно известно, что у чародеев на тебя зуб. А тут вдруг сенсация: чародейка ни с того ни с сего выплачивает поручительство и вытаскивает тебя из узилища, куда ее же стараниями тебя и кинули. Весь город…

– «Повсеместно»? «Весь город»? Что ты выдумываешь, Лютик?

– Я использую метафоры и перифразы. Не делай вид, что не понимаешь, ты ведь меня знаешь. Конечно, не «весь город», а исключительно хорошо информированные люди, пребывающие близ правительственных кругов.

– И ты, стало быть, тоже вроде как пребывающий?..

– Угадал. Ферран – мой кузен, сын брата моего отца. Я тут наведался к нему с визитом, по-родственному. И узнал о твоих проблемах. Я сразу же за тебя горой встал, в этом-то ты, надеюсь, не сомневаешься. Ручался ему насчет твоей честности. Вспомнил Йеннефер…

– Благодарю сердечно.

– Оставь свой сарказм. Я должен был о ней рассказать, чтобы кузен уразумел, что тутошняя магичка обвиняет и очерняет тебя из зависти и ревности. Что все обвинения – ложные, что ты никогда не унижаешься до финансовых махинаций. В результате моего заступничества Ферран де Леттенхоф, королевский инстигатор, высший по рангу экзекутор закона, уже убежден в твоей невиновности…

– Мне так не показалось, – заявил Геральт. – Напротив. Чувствовалось, что он мне не доверяет. Ни в деле оных злоупотреблений, ни в деле исчезновения мечей. Слышал, что он говорил о доказательствах? Доказательства для него – фетиш. Значит, доказательством махинаций станет донос, а доказательством мистификации с кражей мечей – подпись Герланда из Рыбли в реестре. К тому же – это его выражение лица, когда он просил меня не покидать город…

– Ты к нему несправедлив, – ответил Лютик. – Я знаю его лучше твоего. То, что я за тебя вступаюсь, для него значит больше дюжины дутых доказательств. А просил он совершенно уместно. Отчего, как думаешь, оба, он и я, направились в кордегардию? Чтобы удержать тебя от глупостей! Некто, говоришь, клевещет на тебя, фабрикует фальшивые доказательства? Так не давай этому некту в руки неопровержимых доказательств! А таким было бы бегство.

– Может, ты и прав, – согласился Геральт. – Но инстинкт подсказывает мне кое-что иное. Мне следует драпать, прежде чем меня здесь окончательно втянут в ловушку. Сперва камера, потом залог, теперь еще и мечи… Что дальше? Проклятие, да я без меча чувствую себя как… Как улитка без раковины.

– Слишком уж ты принимаешь все близко к сердцу, как мне думается. В конце концов, мало ли здесь лавок? Махни рукою на те мечи да купи себе другие.

– А если бы украли твою лютню? Добытую, помнится, при довольно драматических обстоятельствах? Ты разве не принял бы это близко к сердцу? Махнул бы рукою? И пошел покупать себе другую в лавке за углом?

Лютик непроизвольно сжал руки на лютне и боязливо стрельнул глазами по сторонам. Никто из прохожих, однако, не походил на потенциального похитителя инструментов и нездорового интереса к его уникальной лютне не выказывал.

– Ну да, – выдохнул он. – Верно. Подобно моей лютне, твои мечи – единственны в своем роде и незаменимы. К тому же… как ты там сказал? Закляты? Вызывают магическую импотенцию… Зараза, Геральт! И ты говоришь мне об этом только теперь? Я ведь частенько бывал в твоей компании, а от этих мечей – на расстоянии вытянутой руки! А то и ближе! Теперь-то мне все ясно, все-то я понимаю… В последнее время, пес его дери, бывали у меня определенные трудности…

– Успокойся. Насчет импотенции я слегка присочинил. Придумал это на ходу, рассчитывая, что разойдется слух. Что вор испугается…

– Коли испугается, то утопит мечи во гноище, – трезво констатировал бард, все еще слегка бледный. – И ты никогда их не найдешь. Лучше положись на моего кузена Феррана. Он тут инстигатор долгие годы, у него целая армия шерифов, агентов и шпиков. Мигом сыщут преступников, вот увидишь.

– Если воры еще здесь, – заскрежетал зубами ведьмак. – Могли ведь дать дёру, когда я сидел в холодной. Как, ты говорил, зовут ту чародейку, благодаря которой я туда попал?

– Литта Нейд, прозвище Коралл. Я догадываюсь, что ты хочешь сделать, дружище. Но не знаю, хорошая ли это идея. Все-таки – чародейка. Чародейка и женщина в одном лице, словом, иной вид, рациональному пониманию не поддающийся, функционирующий по неясным для простых мужчин законам и принципам. Да что я тебе рассказываю, ты и сам все прекрасно знаешь. У тебя ведь богатейший опыт… Что это за шум?

Бесцельно слоняясь по улицам, они оказались неподалеку от небольшой площади, над которой разносился все заглушающий, нестихаемый стук молотков. Как выяснилось, трудилась здесь внушительная бочарная артель. У самой улицы, под навесом, громоздились ровные штабеля высушиваемых клепок. Перенесенные отсюда босыми подростками, клепки оказывались на столах, где их прилаживали в специальные упоры и обрабатывали скобелями. Обработанные клепки отправлялись к следующим ремесленникам, те отделывали их на длинных строгальных лавках, стоя над ними враскоряку, по щиколотку в стружке. Готовые клепки попадали в руки бондарей, которые и соединяли их в одно целое. Геральт некоторое время приглядывался, как под давлением хитроумных тисков и скручиваемых болтами стяжек возникает абрис бочки, укрепляемой после с помощью набитых на изделие железных обручей. Аж на улицу выплескивался пар из больших котлов, в которых бочки парили. Из глубин мастерской, с подворья, долетал запах прокаливаемого в огне дерева – там бочки закаляли перед дальнейшей обработкой.

– Как ни увижу бочку, – заявил Лютик, – так и тянет меня на пиво. Пойдем-ка за угол. Знаю одну симпатичную корчму.

– Иди сам. Я проведаю волшебницу. Сдается, я знаю, кто она, я уже ее видел. Где ее найти? Не делай такого лица, Лютик. Это она, полагаю, исток и первопричина моих проблем. Я не стану ждать развития событий, пойду и спрошу прямо. Не могу я здесь, в этом городке торчать. Хотя бы потому, что с деньгами у меня, знаешь ли, туговато.

– На это, – гордо произнес трубадур, – ремедиум мы отыщем. Я помогу тебе финансово… Геральт? Что происходит?

– Вернись к бондарям и принеси мне клепку.

– Что?

– Принеси мне клепку. Быстро.

Улочку загородили три мощных дуболома с погаными, небритыми и немытыми мордами. Один, плечистый настолько, что казался почти квадратным, держал в руке окованную дубину толщиной с вымбовку кабестана[13]. Второй, в кожухе шерстью наружу, нес тесак, а за поясом торчал у него абордажный топорик. Третий, загорелый, словно мореход, вооружен был длинным и премерзко выглядевшим ножом.

– Эй ты, ривийская вонючка! – начал тот, квадратный. – Как себя чувствуешь без мечей за спиной? Словно с голым задом на ветру, да?

Геральт не поддержал беседу. Ждал. Слышал, как Лютик спорит с бондарями насчет клепки.

– Нет уже у тебя клыков, выродок, ядовитая ты ведьмачья гадина, – продолжал квадратный, из всей тройки, видно, самый поднаторевший в ораторском искусстве. – А гадину без клыков никто не забоится! Потому как теперича она – навроде червяка или какой иной миноги глистовой. Мы такую мерзость под каблук берем и вдребезги давим. Чтоб не смела больше в города наши заходить, меж честных людей. Не станешь, падаль, наших улиц своей слизью пачкать! Бей его, братки!

– Геральт! Лови!

Он на лету подхватил брошенную клепку, увернулся от удара палкой, жахнул квадратного в голову, крутанулся, стукнул головореза в кожухе по локтю, головорез заорал и выпустил тесак. Ведьмак ударил его в сгиб колена и свалил, после чего скользнул мимо и шваркнул клепкой по виску. Не дожидаясь, пока головорез упадет, и не прерывая движения, снова вывернулся из-под палки квадратного, рубанул его по пальцам, сжимавшим дубье. Квадратный зарычал от боли и палку выпустил, а Геральт опять ударил его в ухо, потом по ребрам и в другое ухо. А потом пнул в пах, с размаху. Квадратный рухнул и сделался шарообразен, сворачиваясь, корчась и тычась лбом в землю.

Загорелый, самый быстрый и увертливый из троицы, затанцевал вокруг ведьмака. Умело перебрасывая нож из руки в руку, атаковал на полусогнутых, рубя накрест. Геральт легко избегал ударов, отступал, ждал, пока тот шагнет слишком широко. А когда это случилось, размашистым ударом клепки отбил нож, пируэтом обошел нападавшего и приложил его по затылку. Поножовщик упал на колени, а ведьмак жахнул его в правую почку. Жахнутый завыл и выгнулся, и тогда ведьмак хряпнул его пониже уха, в нерв. Известный медикам как приушное сплетение.

– Ой-ёй, – сказал Геральт, стоя над вьющимся, хрипящим и задыхающимся от крика морячком. – Это, наверное, больно.

Головорез в кожухе вытянул из-за пояса топорик, однако не поднимался с коленей, не зная, что делать. Ведьмак развеял его сомнения, ударив клепкой по спине.

Улочкой, расталкивая толпившихся зевак, бежали челядники из городской стражи. Лютик утихомиривал их, ссылаясь на знакомства, горячо толковал, кто был напавшим, а кто действовал в пределах самообороны. Ведьмак жестом подозвал барда.

– Проследи, – сказал, – возьмут ли мерзавцев под стражу. Повлияй на кузена-инстигатора, чтобы их покрепче прижал. Они или сами имели отношение к покраже мечей, или же кто-то их нанял. Они знали, что я безоружен, поэтому отважились напасть. Клепку отдай бондарям.

– Мне эту клепку пришлось купить, – признался Лютик. – И пожалуй, я хорошо сделал. Как вижу, досочкой ты владеешь неплохо. Носить бы тебе ее постоянно.

– Я собрался к чародейке. Нанести визит. Мне что, идти с клепкой?

– Для чародейки, – скривился Лютик, – пригодилось бы что потяжелее, факт. Например, дубина. Один мой знакомый философ говаривал: идя к женщине, не забудь взять с собой…

– Лютик.

– Хорошо-хорошо, я объясню тебе, как попасть к магичке. Но сперва, если позволено мне будет присоветовать…

– Ну?

– Наведайся в баню. И нанеси визит цирюльнику.

Берегись разочарований, ибо внешность обманчива.

Такими, какими они кажутся, вещи являются редко. А женщины – никогда.

Лютик

Полвека поэзии

Глава пятая

Вода в бассейне фонтана забурлила и вскипела, разбрызгивая золотистые капельки. Литта Нейд, по прозвищу Коралл, вытянув руку, изрекла стабилизирующее заклинание. Вода сделалась гладкой, словно политой маслом, заиграла всполохами. Образ, сперва неявственный и туманный, обрел резкость, перестал колебаться и, пусть несколько искаженный движением воды, сделался вскоре отчетлив и понятен. Коралл наклонилась. Видела в воде Пряные ряды, главную улицу города. И шагавшего по улице беловолосого мужчину. Волшебница всматривалась. Наблюдала. Искала указаний. Каких-то подробностей. Деталей, которые позволили бы ей все оценить. И позволили бы предвидеть, что произойдет.

Насчет того, чем является настоящий мужчина, у Литты имелось устоявшееся мнение, сформированное годами опыта. Она сумела бы распознать настоящего мужчину в стаде более или менее удачных его имитаций. И по крайней мере ей не приходилось прибегать для этого к прямому физическому контакту, каковой метод проверки мужественности, к слову сказать, она, как и большинство чародеек, полагала не только тривиальным, но вдобавок неточным и сбивающим с толку. Как она удостоверилась в ходе многочисленных экспериментов, непосредственная дегустация, может, и является некой проверкой вкуса, однако послевкусие слишком уж часто оставляет дурное. И еще несварение. И изжогу. А случается, что и блевоту.

Литта умела распознавать настоящего мужчину даже на расстоянии, основываясь на малых и внешне неприметных признаках. Настоящий мужчина, уяснила чародейка, увлекается рыбалкой, но исключительно на мушку. Коллекционирует солдатиков, эротические рисунки и собственноручно изготовленные модели парусников в бутылках, а уж пустых бутылок от дорогих напитков в его доме хватает всегда. Он умеет хорошо готовить, ему удаются истинные шедевры кулинарного искусства. Ну и, говоря в целом, самый вид его уже пробуждает желание.

Ведьмак Геральт, о котором чародейка так много слыхала, о котором она собрала столько информации и которого, собственно, как раз наблюдала в воде бассейна, соответствовал, похоже, только одному из оных критериев.

– Мозаика!

– Я здесь, госпожа наставница.

– У нас ожидается гость. Чтобы все было готово – и на уровне. Но сперва принеси мне платье.

– Чайную розу? Или морскую воду?

– Белое. Он носит черное, так представим ему инь и ян. И туфельки, выбери что-нибудь под цвет, лишь бы каблук в четыре пальца. Не могу ему позволить смотреть на меня слишком уж свысока.

– Госпожа наставница… Это белое платье…

– Ну?

– Оно такое…

– Скромное? Без украшений и мишуры? Эх, Мозаика, Мозаика. Ты что же, никогда не научишься?

* * *

В дверях его молча приветствовал дородный и пузатый крепыш со сломанным носом и глазами маленькой свинки. Оглядел Геральта с ног до головы и еще раз, обратно. После чего отодвинулся, давая знак, что можно входить.

В сенях ждала девушка с гладко причесанными, почти прилизанными волосами. Без слова, одним лишь жестом, пригласила внутрь.

Он вошел – прямиком в украшенное цветами патио с журчавшим фонтаном посредине. В центре фонтана стояла небольшая мраморная статуя, изображавшая нагую танцующую девушку или даже скорее девочку, если принять во внимание слабо развитые вторичные половые признаки. Кроме того, что выдавала резец мастера, статуя обращала на себя внимание еще одной деталью – соединялась она с цоколем в одной-единственной точке: большим пальцем стопы. Никоим образом, оценил ведьмак, невозможно было бы стабилизировать подобную конструкцию без помощи магии.

– Геральт из Ривии. Приветствую. И – прошу.

Для того чтобы сойти за классическую красавицу, у чародейки Литты Нейд были слишком резкие черты. Розовый в оттенке теплого персика, коим тронуты были ее скулы, резкость эту сглаживал, но не скрывал. Подчеркнутые же коралловой помадой губы обладали абрисом настолько безупречным, что казались ненатуральными. Но главное даже не это.

Литта Нейд была рыжей. Рыжей классически и природно. Тонированная, светло-ржавая рыжина ее волос пробуждала мысли о летнем лисьем мехе. Если поймать рыжую лису и посадить ее подле Литты, обе – Геральт был в этом совершенно уверен – оказались бы одной, неотличимой масти. А когда чародейка поводила головой, посреди густо-красного зажигались оттенки более светлые, желтоватые, как и в лисьей шерсти. Подобного рода рыжину сопровождали обычно веснушки, и как правило – в изрядном количестве. Однако их-то как раз у Литты видно не было.

Геральт почуял беспокойство, позабытое и дремавшее, но вдруг пробудившееся где-то внутри. Была у него, ведьмака, странная и необъяснимая тяга к рыжеволосым, и пару раз именно подобная пигментация волос толкала его на совершение глупостей. Потому надлежало остеречься, ведьмак решил это для себя крепко-накрепко. Впрочем, задача его облегчалась. Как раз истекал год с тех пор, как подобные глупости перестали его искушать.

Эротически стимулирующая рыжина оказалась не единственным соблазнительным атрибутом чародейки. Снежно-белое платье было скромным, без эффектности, но и оно имело определенную цель – цель продуманную и, несомненно, преднамеренную. Скромность покроя не рассеивала внимание глядящего, концентрируя его на соблазнительной фигуре.

И на глубоком декольте. Коротко говоря, в «Хорошей книге» пророка Лебеды, в издании иллюстрированном, Литта Нейд наверняка могла бы позировать для гравюры, открывающей раздел «О нечистом вожделенье».

Говоря еще короче, Литта Нейд была женщиной, с которой лишь абсолютный идиот пожелал бы связываться более чем на пару суток. Забавно же то, что именно подле таких женщин обычно увивались стаи мужчин, склонных связываться с ними куда как на более длительный срок.

Пахла она фрезией и абрикосом.

Геральт поклонился, после чего сделал вид, что больше фигуры и декольте чародейки интересует его скульптура на фонтане.

– Прошу, – повторила Литта, указав на стол с малахитовой столешницей и двумя плетеными креслами. Подождала, пока гость усядется, сама же, устраиваясь, похвасталась стройной лодыжкой и туфельками из кожи ящерицы.

Ведьмак сделал вид, что все внимание его поглощено графинами да мисками с фруктами.

– Вина? Это нурагус из Туссента, как по мне, оно куда интереснее хваленого эст-эста. Есть еще коте-де-блессюр, если предпочитаешь красное. Налей нам, Мозаика.

– Благодарю. – Он принял от прилизанной девушки бокал, улыбнулся ей. – Мозаика. Красивое имя.

Заметил в девичьих глазах испуг.

Литта Нейд поставила бокал на стол. Со стуком, который должен был привлечь его внимание.

– И что же, – качнула она головой и рыжими локонами, – привело славного Геральта из Ривии в мое скромное жилище? Умираю от любопытства.

– Ты уплатила за меня залог, – сказал он как можно суше. – Поручительство, стало быть. Благодаря твоей щедрости я вышел из тюрьмы. В каковую попал тоже благодаря тебе. Верно? Это твоими стараниями я провел в камере неделю?

– Четыре дня.

– Четверо суток. И я хотел бы, если возможно, узнать причины, которыми ты руководствовалась. Обе.

– Обе? – она приподняла брови и бокал. – Есть только одна. Одна и та же.

– Ага, – он сделал вид, что все внимание посвящает Мозаике, хлопотавшей по ту сторону патио. – По одной и той же причине ты на меня донесла и засадила в холодную – и из холодной позже вызволила?

– Браво.

– Тогда спрошу: зачем?

– Чтобы доказать тебе, что – могу.

Он отпил глоток вина. Вино и вправду оказалось хорошим.

– Доказала, что можешь, – кивнул он. – На самом деле, ты могла бы сказать мне об этом попросту, встретив на улице. Я бы поверил. Но ты предпочла сделать иначе и доходчивей. Потому спрошу: что дальше?

– Я и сама над этим задумываюсь, – она хищно взглянула на него из-под ресниц. – Но предоставим событиям течь своим чередом. Пока скажем так: я действую от имени и по поручению нескольких моих собратьев. Чародеев, у которых относительно тебя есть определенные планы. Оные чародеи, которым известны мои дипломатические таланты, посчитали меня подходящей персоной, дабы проинформировать тебя об их планах. На сегодняшний день это все, что я могу тебе открыть.

– Маловато.

– Ты прав. Но пока, стыдно признать, я сама знаю не больше, поскольку не надеялась, что ты объявишься столь быстро и что столь же быстро раскроешь, кто выплатил поручительство. Ибо это, как меня уверили, должно было остаться тайной. Когда я буду знать больше, я больше и открою. Будь терпелив.

– А что насчет моих мечей? Это элемент игры? Тех таинственных чародейских планов? Или тоже доказательство того, что – можешь?

– Я ничего не знаю о твоих мечах, что бы это ни значило и чего бы ни касалось.

Он поверил не до конца. Но дожимать не стал.

– Твои собратья чародеи, – сказал, – в последнее время соревнуются друг с другом в том, чтобы выказать мне антипатию и враждебность. Из шкуры выпрыгивают, чтоб навредить и затруднить жизнь. В любом дурном приключении, с каким сталкиваюсь, я готов искать отпечатки их жирных пальчиков. Череда несчастливых совпадений. Меня ввергают в тюрьму, потом выпускают, затем сообщают, будто у них есть насчет меня планы. И что твои собратья выдумали на этот раз? Боюсь даже предположить. Ты же весьма, признаюсь, дипломатично приказываешь мне быть терпеливым. Но ведь у меня и выбора нет. Я должен ждать, пока начатое по твоему доносу дело попадет на рассмотрение в суд.

– Однако тем временем, – улыбнулась чародейка, – ты можешь в полной мере наслаждаться свободой и ее благами. Перед судом предстанешь свободным человеком. Если дело вообще дойдет до рассмотрения, в чем я сильно сомневаюсь. А даже если и так, то у тебя, поверь, нет причин для переживаний. Доверься мне.

– С доверием, – парировал он с улыбкой, – может оказаться непросто. Начинания твоих собратьев в последнее время мое доверие крепко поколебали. Но я постараюсь. А пока что – пойду себе. Чтобы довериться и терпеливо ждать. Кланяюсь.

– Не кланяйся пока. Еще минутку. Мозаика, вина.

Она переменила позу. Ведьмак продолжал упорно делать вид, что не замечает колена и бедра, открывшихся в разрезе платья.

– Что ж, – сказала она через пару минут, – нечего нам ходить вокруг да около. Ведьмаков никогда не любили в нашем сообществе, но нам достаточно было вас игнорировать. И так продолжалось до определенного момента.

– До того момента, – ему надоели увертки, – когда я связался с Йеннефер.

– А вот и нет, ошибаешься, – она вонзила в него взор жадеитовых глаз. – Причем вдвойне. Primo, это не ты связался с Йеннефер, а она с тобой. Secundo, эта связь мало кого взбудоражила, и не такие экстравагантности среди нас случались. Поворотной точкой было ваше расставание. Когда же это произошло? Год тому? Ах, как быстро летит время…

Она сделала эффектную паузу, рассчитывая на его реакцию.

– Ровно год назад, – продолжила, когда стало ясно, что реакции не будет. – Часть сообщества… не слишком большая, но влиятельная… предпочла тогда тебя заметить. Не всем было ясно, что там, собственно, между вами произошло. Кое-кто из нас думал, что это Йеннефер, придя в себя, порвала с тобой и выгнала взашей. Другие отважились предполагать, что это ты, прозрев, бортанул Йеннефер и сбежал, куда и ворон костей не заносил. В результате, как я уже упоминала, ты сделался объектом интереса. А вместе с тем, как верно заметил, и антипатии. Да что там, нашлись даже те, кто хотел тебя как-то наказать. К счастью для тебя, большинство решило, что овчинка выделки не стоит.

– А ты? К какой части сообщества принадлежала ты?

– К той, – Литта скривила коралловые губки, – которую твоя любовная афера, представь себе, чрезвычайно увлекала. Порой – смешила. Порой предоставляла воистину азартное развлечение. Лично я тебе, ведьмак, благодарна за изрядный куш. Бились об заклад, насколько долго ты выдержишь с Йеннефер, ставки были высоки. Я побилась, как оказалось, точнее прочих. И сорвала банк.

– В таком случае лучше будет, если я пойду себе. Мне не следует к тебе приходить, нас не должны видеть вместе. Могут подумать, что мы сговорились насчет того спора.

– А тебе есть дело до того, что они могут подумать?

– Совсем немного. А твоя победа меня радует. Я думал возвратить тебе пятьсот крон, потраченных в счет поручительства. Но если уж ты, ставя на меня, сорвала банк, я не чувствую себя должником. Будем считать, что мы в расчете.

– Упоминание о возврате залога, – в зеленых глазах Литты Нейд появился злой блеск, – не означает, надеюсь, намерения удрать и исчезнуть? Не дожидаясь судебного решения? Нет-нет, у тебя нет подобного намерения – и быть не может. Ты ведь прекрасно знаешь, что таковое намерение снова приведет тебя в холодную. Знаешь, правда?

– Тебе нет нужды доказывать, что ты – можешь.

– Я предпочла бы не делать этого, говорю со всей искренностью.

Она положила руку на декольте, в очевидной попытке привлечь его взгляд. Он сделал вид, что не заметил, снова стрельнув глазами в сторону Мозаики. Литта откашлялась.

– По поводу же расчета или раздела выигранного в споре, – сказала она. – Ты прав. Твоя доля там есть. Я не отважусь предложить тебе деньги… Но что ты скажешь насчет неограниченного кредита в «Natura Rerum»? На все время твоего пребывания здесь? По моей вине твой предыдущий визит в австерию закончился, не начавшись, а потому…

– Нет, спасибо. Однако я оценил желания и намерения. Но спасибо, нет.

– Уверен? Что ж, должно быть, уверен. Я некстати вспомнила… о холодной. Ты меня спровоцировал. И заморочил. Твои глаза, эти странные мутировавшие глаза, такие, казалось бы, искренние, – непрестанно обманывают… И морочат. Ты не искренен, о, нет! Знаю-знаю, в устах чародейки это комплимент. Ты ведь именно это хотел сказать, верно?

– Браво.

– А тебя хватило бы на искренность? Попроси я о таковой?

– Если бы ты об этом попросила.

– Ах. Пусть так и будет. Я тебя прошу. Что привело к тому, что – именно Йеннефер? Что она, а не какая другая? Сумел бы ты это описать? Назвать?

– Если это новый предмет спора…

– Это не предмет спора. Почему именно Йеннефер из Венгерберга?

Мозаика появилась, будто тень. С новым графинчиком. И пирожными. Геральт заглянул ей в глаза. Она тотчас отвернулась.

– Почему Йеннефер? – повторил он, всматриваясь в Мозаику. – Почему именно она? Отвечу искренне: сам не знаю. Есть такие женщины… Хватает одного взгляда…

Мозаика открыла рот, легонько качнула головою. Отрицательно и со страхом. Она знала. И молила, чтобы он перестал. Но он уже слишком далеко зашел в игре.

– Есть женщины, – он продолжал блуждать взглядом по фигуре девушки, – которые притягивают. Словно магнит. От которых невозможно оторвать глаз…

– Оставь нас, Мозаика, – в голосе Литты звучал скрежет льда, трущегося о железо. – А тебя, Геральт из Ривии, я благодарю. За визит. За терпение. И за искренность.

Меч ведьмачий (см. рис. 40) тем отличен, что является как бы комплектом прочих мечей, пятой эссенцией[14] того, что в другом оружье – наилучшее. Превосходная сталь и способ ковки, краснолюдским заводам и кузницам свойственные, придают клинку легкость, но и пружинистость чрезвычайную. Затачиваем ведьмачий меч такоже краснолюдским способом, способом, добавим, тайным – и тайным пребудет он навеки, ибо горные карлы к секретам своим куда как ревнивы. Мечом же, наточенным краснолюдами, подброшенный в воздух шелковый платок надвое рассечь можно. Такие же штучки, ведомо это нам из донесений непосредственных свидетелей, мечами своими могли совершать и ведьмаки.

Пандольфо Фортегуэрра

Трактат о благородном оружии

Глава шестая

Короткая утренняя гроза и дождь ненадолго освежили воздух, но потом несомый бризом от Пальмиры смрад отбросов, пригоревшего жира и тухлой рыбы снова сделался докучлив.

Геральт переночевал у Лютика. Занятая бардом комнатка была уютной. В буквальном смысле – двоим здесь приходилось ютиться, а чтобы добраться до постели – прижиматься к стене. К счастью, на кровати помещались двое, спать на ней вполне удавалось, пусть она и отчаянно трещала, а матрас оказался истерт в труху заезжими купцами, известными любителями интенсивного внебрачного секса.

Геральту, не пойми с чего, приснилась Литта Нейд.

Завтракать они отправились на ближайший рынок, в харчевню, где, как успел разведать бард, подавали расчудесные сардинки. Лютик угощал. Геральт не возражал. В конце концов, чаще бывало наоборот – это Лютик, поиздержавшись, вкушал от его щедрот.

Словом, они засели за грубо тесанным столом и принялись за прожаренные до хруста сардинки, принесенные им на деревянной тарелке – огромной, с тележное колесо. Лютик, как приметил ведьмак, время от времени испуганно оглядывался. И замирал, когда ему казалось, что кто-то из прохожих присматривается к ним слишком пристально.

– Надобно тебе, полагаю, – пробормотал он наконец, – разжиться каким-никаким оружием. И носить его на виду. Стоило бы извлечь урок из вчерашнего происшествия, разве нет? О, глянь, видишь, там щиты и кольчуги? Это оружейная мастерская. Наверняка у них и мечи найдутся.

– В этом городе, – Геральт вгрызся в спинку сардины и выплюнул плавник, – оружие запрещено, у чужаков его отбирают. Полагаю, одним лишь бандитам и позволено расхаживать здесь вооруженными.

– Могут – и расхаживают, – бард кивнул на скучавшего неподалеку верзилу с увесистым бердышом на плече. – Но в Кераке запреты издает, следит за их исполнением и наказывает за их нарушение Ферран де Леттенхоф, мой, как ты знаешь, двоюродный брат. А поскольку кумовство – се святой закон природы, на здешние запреты мы оба можем положить. Нам, сим утверждаю я, позволено носить и применять оружие. Закончим завтракать и пойдем покупать тебе меч. Госпожа хозяйка! Чудесные у вас рыбки! Прошу поджарить еще десяток!

– Ем я этих сардинок, – Геральт выплюнул обгрызенный хребет, – и констатирую, что потеря мечей – не что иное, как наказание за обжорство и снобизм. За то, что захотелось мне роскоши. Вышло так, что выполнял я в здешних окрестностях одну работу, вот и решил заскочить в Керак, попировать в «Natura Rerum», трактире, о котором говорят по всему миру. А нет бы съесть где-нибудь потрошков, капусты с горохом или рыбной юшки…

– Кстати сказать, – Лютик облизнул пальцы, – эта «Natura Rerum», хотя и заслуженно славящаяся кухней, лишь одна из многих. Есть местечки, где еду подают не худшую, а бывает – и лучшую. Хоть бы «Шафран и перец» в Горс Велене или «Хен Кербин» в Новиграде, с собственной пивоварней. А еще «Сонатина» в Цидарисе, недалеко отсюда – лучшие дары моря на побережье. «Риволи» в Мариборе и тамошний глухарь по-брокилонски, а еще и шпигованное сало у них же. «Паприка» в Альдерсберге и их славная корейка из зайца со сморчками а-ля король Видемонт. «Хофмайер» в Хирунде, эх, попасть бы туда осенью после Саовины[15], на печеного гуся в грушевом соусе… Или вот «Два пескаря», в нескольких милях за Ард Каррайгом, обычный трактир на перекрестке, а подают там лучшие свиные рульки, какие я в жизни едал… Ха! Гляди, кто к нам пожаловал. Про волка речь! Привет, Ферран… В смысле… хм… господин инстигатор…

Ферран де Леттенхоф приблизился, жестом приказав челядникам, чтобы остались на улице.

– Юлиан. Господин из Ривии. Я прибыл с вестью.

– Не скрою, – ответствовал Геральт, – что мне уже не терпится. В чем сознались преступники? Напавшие на меня вчера, пользуясь тем, что я был безоружен? Говорили они об этом совершенно открыто и вслух. Что доказывает: они имели отношение к краже моих мечей.

– Доказательств этого, увы, нет, – инстигатор пожал плечами. – Трое заключенных – обычная мелкая рыбешка, мало что знающая. Нападение они совершили, это правда, осмелев оттого, что ты был безоружен. Сплетня о краже разошлась поразительно быстро, и, думается, заслуга в том дам из кордегардии. И тотчас нашлись охочие… Что, кстати, совершенно не удивительно. Ты ведь не принадлежишь к персонам, пользующимся повсеместной народной любовью… Да и не жаждешь симпатии с популярностью. В тюрьме избил сокамерников…

– Ясно, – кивнул ведьмак. – Это все моя вина. Те вчерашние тоже пострадали. Они не жаловались? Не требовали возмещения?

Лютик хихикнул, но сразу же замолчал.

– Свидетели вчерашнего происшествия, – жестко проговорил Ферран де Леттенхоф, – отметили, что те трое избиты бондарской клепкой. И что побиты они были чрезвычайно жестоко. Так жестоко, что один из них… изгваздался.

– Наверняка от излишней чувствительности.

– Били их, – инстигатор не изменил выражения лица, – даже когда были они уже обездвижены и не представляли угрозы. А это означает превышение границ необходимой обороны.

– А я не боюсь. У меня хороший адвокат.

– Может, сардинку? – прервал тяжелое молчание Лютик.

– Сообщаю, – сказал наконец инстигатор, – что следствие продолжается. Вчерашние арестованные в краже меча не замешаны. Допрошены несколько человек, которые могли принимать участие в преступлении, но улики не найдены. Информаторы не сумели дать ни единого следа. Однако известно… и это главное, отчего я прибыл… что в определенных кругах весть о мечах вызвала некоторую активность. Якобы появились и приезжие, жаждущие помериться с ведьмаком, особенно с безоружным, силами. Я рекомендовал бы всем держаться начеку. Не могу исключить и очередных инцидентов. Я не уверен также, Юлиан, будет ли в таких обстоятельствах компания господина из Ривии…

– В компании Геральта, – задиристо прервал трубадур, – я бывал и в куда более опасных местах, в передрягах, до которых здешнему жулью – как до небес. Обеспечь нам, кузен, если сочтешь необходимым, вооруженный эскорт. Пусть действует отпугивающе. Потому как если мы спустим шкуры очередным босякам, те станут жаловаться о превышении границ необходимой обороны.

– Если это и вправду босяки, – сказал Геральт. – А не платные головорезы, кем-нибудь нанятые. Ведется ли следствие и под таким углом зрения?

– Во внимание принимаются все вероятности, – отрезал Ферран де Леттенхоф. – Следствие будет продолжено. Эскорт я выделю.

– Мы рады.

– До свиданья. Хорошего вам дня.

Над крышами города орали чайки.

* * *

Визитом к оружейнику, как оказалось, с тем же успехом можно было и пренебречь. Геральту хватило одного взгляда на выставленные мечи. А когда узнал об их цене, пожал плечами и без лишних слов покинул лавку.

– Я думал, – Лютик догнал его на улице, – что мы друг друга поняли. Тебе следует купить хоть что-нибудь, чтобы не выглядеть безоружным!

– Я не стану транжирить деньги на что ни попадя. Даже если речь о твоих деньгах. Это хлам, Лютик. Примитивные мечи массового производства. И парадные дворянские зубочистки, которым место на балу-маскараде, если кому взбредет в голову переодеться рубакой. Да еще и цены такие, что просто смешно.

– Найдем другой магазин! Или лавку!

– Везде будет одно и то же. Велик спрос на оружие абы какое и дешевое, такое, чтобы послужило в единственной битве. И не пригодилось победителям, поскольку им – оружием, собранным на поле боя, – уже нельзя толком пользоваться. Ну и есть спрос на цацки для франтов. Цацки, каковыми даже колбасу не нарезать. Разве что – паштетную.

– Ты, как обычно, преувеличиваешь!

– В твоих устах это комплимент.

– Непреднамеренный! Но откуда тогда, скажи-ка, взять хороший меч? Не хуже тех, которые украли? А то и лучше?

– Есть, например, мастера-мечники. Может, у них на складе и попадется годный клинок. Но мне нужен меч, подогнанный под руку. Откованный и выполненный на заказ. А это занимает несколько месяцев, а то и, случается, год. Нет у меня столько времени.

– Какой-то меч ты себе спроворить все же должен, – трезво заметил бард. – И полагаю, как можно скорее. Так что остается? Может…

Он понизил голос и осмотрелся.

– Может… Может, Каэр Морхен? Там наверняка…

– Наверняка, – прервал его Геральт, играя желваками. – А как же. Там до сих пор достаточно клинков, богатый выбор, включая серебряные. Но он далеко, а нынче ни дня без грозы и ливня. Реки поднялись, дороги размокли. Путь занял бы месяц. Кроме того…

Он со злостью пнул выброшенное кем-то дырявое лукошко.

– Я дал себя обокрасть, Лютик, обдурить и обокрасть, как последний фраер. Весемир меня высмеет немилосердно, товарищи, окажись они как раз в Твердыне, тоже повеселятся, разговоров обо мне на годы хватит. Нет. Это, чтоб ему пусто, и в расчет не идет. Должен я справиться иначе. И сам.

Они услыхали флейту и барабанчик. Вышли на маленькую площадь, где расположились овощные ряды, а группа вагантов давала представление. Репертуар – предполуденный, сиречь примитивные шутки, совершенно несмешные. Лютик вошел меж лотков и там с достойными удивления и неожиданными для поэта познаниями занялся оценкой и дегустацией возлежавших на прилавках огурцов, свеклы и яблок, всякий раз вступая в дискуссии и флирт с торговками.

– Квашеная капуста! – провозгласил, набирая оную из бочки при помощи деревянных щипцов. – Попробуй, Геральт. Чудесная, верно? Вкусная и спасительная штука эта капуста. Зимой, когда витаминов не хватает, от скорбута спасает. И антидепрессант чудесный.

– Это как?

– Съедаешь плошку квашеной капусты, запиваешь плошкой кислого молока… и враз депрессия превращается в меньшую из твоих хлопот. Забываешь о ней напрочь. На кого это ты так посматриваешь? Что за девица?

– Знакомая. Погоди-ка здесь. Я перемолвлюсь словечком и вернусь.

Примеченная девушка была Мозаикой, с которой он познакомился у Литты Нейд. Пугливая, гладко зачесанная ученица чародейки. В скромном, но элегантном платье цвета палисандра. И в котурнах на пробке, в которых она двигалась вполне изящно, принимая во внимание покрывавшие неровную мостовую скользкие овощные отбросы.

Он подошел, поймав ее подле помидоров, которые девушка вкладывала в корзину, что держала на сгибе локтя.

– Привет.

Она побледнела, увидав его, – несмотря на и без того бледную кожу. И когда бы не лоток, отскочила на шаг-другой. Сделала движение, словно намеревалась спрятать корзину за спину. Нет, не корзину. Руку. Пыталась скрыть предплечье и ладонь, плотно обмотанную шелковым платком. Геральт не упустил этот жест, а необъяснимый импульс повелел ему действовать. Ухватил девушку за руку.

– Оставь, – прошептала она, пытаясь вырваться.

– Покажи. Я настаиваю.

– Не здесь…

Она позволила отвести себя чуть в сторону от рынка, туда, где они могли оказаться хоть в относительном одиночестве. Он развязал платок и… не сумел сдержаться. Выругался. Трехэтажно и мерзко.

Левая рука девушки была перевернута. Перекручена в запястье. Большой палец торчал влево, тыльная часть ладони – направлена вниз. А внутренняя сторона – вверх. Линия жизни длинная и непрерывная, оценил он мимоходом. Линия сердца явственная, но прерывистая и пунктирная.

– Кто тебе это сделал? Она?

– Ты.

– Что?

– Ты! – она вырвала руку. – Ты использовал меня, чтобы над ней посмеяться. А она такого не прощает.

– Я не мог…

– Предвидеть? – заглянула она ему в глаза. Нет, ошибся в оценке – девушка не была ни боязливой, ни запуганной. – Ты мог и должен был. Но предпочел играть с огнем. И стоило оно того? Получил ты удовлетворение, улучшил самочувствие? Было чем похвастать в корчме перед друзьями?

Он не ответил. Не находил слов. А Мозаика, к его удивлению, внезапно улыбнулась.

– Я на тебя не в обиде, – произнесла спокойно. – Меня и саму позабавила твоя игра, и когда б я так не боялась – посмеялась бы тоже. Отдай корзинку, я спешу. Нужно купить еще кое-что. Я уже договорилась с алхимиком…

– Погоди. Этого нельзя так оставлять!

– Прошу, – голос Мозаики чуть изменился. – Не начинай. Сделаешь только хуже… А мне, – добавила секунду спустя, – и так повезло. Она отнеслась ко мне по-доброму.

– По-доброму?

– Могла ведь выкрутить и обе ладони. Могла перекрутить ступни, пятками вперед. Поменять ступни, левую на правую и vice versa, я видала, как она кое-кому такое делала.

– Это было…

– Больно? Ненадолго. Поскольку я почти сразу потеряла сознание. Что смотришь? Так и было. Надеюсь, так будет и когда она мне ладонь вернет обратно. Через несколько дней, когда насытится местью.

– Я иду к ней. Сейчас же.

– Плохая идея. Ты не можешь…

Он прервал ее быстрым жестом. Услышал, как гудит толпа, увидел, как расступается. Ваганты перестали играть. Он заметил Лютика, который издали подавал ему судорожные и отчаянные знаки.

– Ты! Ведьмачья зараза! Я вызываю тебя на поединок! Будем биться!

– Чтоб мне сдохнуть. Отодвинься, Мозаика.

Из толпы выступил невысокий и кряжистый типчик в кожаной маске и кирасе из cuir bouilli[16], кажется, бычьей. Типчик потряс сжатым в правой руке трезубцем, а резким движением левой развернул в воздухе рыбачью сеть, замахнулся ею, дернул.

– Я – Тонтон Зрога, именуемый Ретиарием[17]! Вызываю тебя на бой, ведьмач…

Геральт вскинул руку и ударил его знаком Аард, вкладывая в тот столько энергии, сколько сумел. Толпа заорала. Тонтон Зрога, именуемый Ретиарием, взлетел в воздух и, дрыгая ногами, запутавшись в собственной сети, смел лоток с баранками, тяжело грохнулся оземь и с громким лязгом грянул головой в чугунную статую присевшего на корточки гнома, невесть для чего поставленную перед магазинчиком, торговавшим портняжными материалами. Ваганты наградили полет громкими рукоплесканиями. Ретиарий был жив, хотя для описания его состояния подошло бы слово «чуть». Геральт, не торопясь, подошел и с размаху пнул его в живот. Кто-то ухватил ведьмака за рукав. Мозаика.

– Нет, прошу тебя! Прошу – нет. Так нельзя.

Геральт пнул бы наглеца еще, поскольку хорошо знал, как можно, как нельзя и как нужно. И в таких делах не привык слушать посторонних. Особенно людей, которых никогда не пинали.

– Прошу, – повторила Мозаика. – Не отыгрывайся на нем. За меня. За нее. И за то, что ты сам запутался.

Он послушался. Взял девушку за плечи. И заглянул в глаза.

– Иду к твоей наставнице, – заявил сурово.

– Это плохо, – покачала она головой. – Будут последствия.

– Для тебя?

– Нет. Не для меня.

Wild nights! Wild nights!

Were I with thee,

Wild nights should be

Our luxury!

Emily Dickinson[18]

So daily I renew my idle duty

I touch her here and there – I know my

lace

I kiss her open mouth and

I praise her beauty

And people call me traitor to my face.

Leonard Cohen[19]

Глава седьмая

Бедро чародейки украшала искусная и удивительно подробная в деталях татуировка, представлявшая рыбку полосатой окраски.

Nil admirari[20], подумал ведьмак. Nil admirari.

* * *

– Глазам не верю, – сказала Литта Нейд.

В том, что произошло, в том, что все случилось так, как случилось, был виновен лишь он – и никто другой. По дороге на виллу волшебницы ведьмак шел мимо сада и не устоял перед искушением сорвать одну из росших на клумбе фрезий. Помнил главную ноту ее духов.

– Глазам не верю, – повторила Литта, стоя в дверях. Приветствовала его лично, кряжистый привратник отсутствовал. Может, случился у него выходной.

– Пришел ты, как догадываюсь, чтобы отчитывать меня за ладонь Мозаики. И принес мне цветок. Белую фрезию. Входи, пока не вызвал фурор, а город не взорвался слухами. Мужчина на моем пороге, да еще с цветами! Старожилы не упомнят такого.

Она носила свободное черное платье, сочетающее шелк и шифон, тончайшее, волнующееся при каждом движении воздуха. Ведьмак замер, засмотревшись, все еще с фрезией в вытянутой руке, желая улыбнуться и совершенно не в силах этого сделать. Nil admirari, повторил он мысленно максиму, которую вынес из Оксенфурта, из университета, из девиза над входом на кафедру философии. Максиму эту он мысленно повторял всю дорогу до виллы Литты.

– Не ругай меня, – она вынула фрезию из его пальцев. – Выправлю девушке руку, как появится. Безболезненно. Может, даже прощу ее. И прошу прощения у тебя. Только не ругай меня.

Он покачал головой и снова попытался улыбнуться. Не получилось.

– Мне интересно, – она приблизила фрезию к лицу и впилась в него своими жадеитовыми глазами, – знакома ли тебе символика цветов? Их тайный язык? Ты знаешь, о чем говорит эта фрезия, и совершенно сознательно передаешь мне ею послание? Или же цветок этот – случайная прихоть, а послание… подсознательно?

Nil admirari.

– Но это не имеет значения, – чародейка подошла к нему вплотную. – Ибо ты или явно, сознательно и расчетливо подаешь мне сигнал о том, чего жаждешь… Или таишься от желания, которое выдает твое подсознание. В обоих случаях я должна тебя поблагодарить. За цветок. И за то, о чем он говорит. Спасибо тебе. И – я возьму реванш. Тоже подарю тебе кое-что. О, вот эту тесемочку. Потяни за нее. Смелее.

Что же я делаю, подумал он, потянув. Плетеная тесемочка гладко выскользнула из обметанных отверстий. Полностью. И тогда шелково-шифоновое платье стекло с Литты, словно вода, мягко укладываясь у стоп. Он прикрыл на миг глаза, нагота женщины поразила его, словно внезапная вспышка света. Что я делаю, подумал он, обнимая ее за шею. Что я делаю, подумал, чувствуя вкус коралловой помады на ее губах. То, что я делаю, совершенно лишено смысла, думал он, легонько направляя ее к комоду у патио и присаживаясь на малахитовую крышку.

Чародейка пахла фрезией и абрикосом. И чем-то еще. Может – мандаринами. Может – ветивером.

Это длилось минуту-другую, и под конец комод вовсю подпрыгивал на гнутых ножках. Коралл, хоть и обнимала его крепко, ни на миг не выпустила фрезии из пальцев. Запах цветка не перебивал ее запаха.

– Твой энтузиазм мне льстит, – оторвала она губы от его губ и только теперь открыла глаза. – И делает мне изрядный комплимент. Но, знаешь ли, у меня есть и кровать.

* * *

И вправду, у нее была кровать. Огромная. Просторная, словно палуба фрегата. Чародейка провела его туда, а он шел за нею, не в силах насмотреться. Она не оглядывалась. Не сомневалась, что он идет следом. Что без колебаний пойдет туда, куда она его направит. Не отводя взгляда.

Кровать была огромна, и у нее имелся балдахин, постель же оказалась шелковой, а простыня – из сатина.

Они использовали кровать, без тени сомнения, целиком, каждый ее дюйм. Каждую пядь постели. И каждую складку простыни.

* * *

– Литта…

– Можешь называть меня Коралл. Но пока ничего не говори.

Nil admirari. Запах фрезии и абрикоса. Рыжие волосы, рассыпанные по подушке.

* * *

– Литта…

– Называй меня Коралл. И можешь сделать это со мной еще раз.

* * *

Бедро чародейки украшала искусная и удивительно подробная в деталях татуировка, представлявшая рыбку полосатой окраски, из-за огромных плавников казавшуюся треугольной. Рыбок этих, называемых скаляриями, богачи и снобы-нувориши привыкли держать в аквариумах и бассейнах. Так что они всегда ассоциировались у Геральта – да и не только у него – со снобизмом и претенциозным позерством. Поэтому он удивился, что Коралл выбрала именно такую, а не какую-нибудь иную татуировку. Удивление длилось миг-другой и быстро прошло. Литта Нейд зримо, на вид и по сути выглядела молодо. Однако татуировка явно была времен ее истинной молодости. Времен, когда привозимые из-за морей скалярии оставались еще редкой диковиной, богачей было немного, нувориши едва-едва вставали на ноги, и мало кто решался на подобную покупку. Ее татуировка – будто метрика, подумалось Геральту, пока он ласкал скалярию кончиками пальцев, и странно было, что Литта все еще носит ее, вместо того чтобы магически свести. Что ж, подумал он, перенося ласки в удаленные от рыбки гавани, это славная штука – воспоминания о молодых годах. Непросто отказаться от такого memento. Даже когда оно уже отзвучало и сделалось патетически банальным.

Он приподнялся на локте и пригляделся внимательней, высматривая на ее теле иные, столь же ностальгические знаки. Не нашел. Не думал, что найдет, просто любопытствовал. Коралл вздохнула. Заскучав, как видно, от абстрактных и мало действенных странствий его ладони, она ухватила оную и решительно направила в место конкретное и единственно верное с ее, Коралл, точки зрения. И чудесно, подумал Геральт, притягивая чародейку к себе, погружая лицо в ее волосы. Полосатая рыбка, подумаешь. Словно нет более насущных вещей, которым стоит посвятить внимание. О которых стоит позаботиться.

* * *

Может, и модели парусников, невнятно размышляла Коралл, с трудом усмиряя рвавшееся из груди дыхание. Может, и солдатики, может, и рыбная ловля на мушку. Но то, что действительно важно… Что по-настоящему важно… Это то, как он меня обнимает.

Геральт обнял ее. Так, словно была она для него всем миром.

* * *

В первую ночь спали они немного. И даже когда Литта уснула, у ведьмака со сном возникли проблемы. Она столь крепко обняла его в талии рукой, что он и дышал-то с трудом, ногу же – забросила поперек его бедер.

Во вторую ночь она была менее жадной. Не держала и не обнимала так сильно, как вчера. Видимо, уже не боялась, что наутро сбежит.

* * *

– Ты задумался. Твое лицо стало мужественным и сумрачным. Причина?

– Удивляет меня… хм… натурализм нашей связи.

– Что-что?

– Я уже сказал. Натурализм.

– Кажется, ты использовал слово «связь»? Воистину, широта его значения поражает. Похоже, тебя посетила посткоитальная печаль. Состояние и вправду естественное, случающееся у всех высших существ. У меня, ведьмак, тоже, собственно, странная слезка на глаза наворачивается… Ну, веселее, веселее! Я пошутила.

– Ты соблазнила меня… Словно самца.

– С чего вдруг?

– Соблазнила меня. Словно насекомое. Фрезиево-абрикосово-магическими феромонами.

– Ты всерьез?

– Не злись. Прошу, Коралл.

– Я не злюсь. Наоборот. Наверное, по некотором размышлении, пришлось бы с тобой согласиться. Да, это натурализм в чистом виде. Только вот все – совершенно наоборот. Это ты меня заморочил и соблазнил. С первого взгляда. Натуралистично и анималистично станцевал предо мною брачный танец самца. Подпрыгивал, топал, распускал хвост…

– Неправда.

– …распускал хвост и трепыхал крыльями, словно тетерев. Кукарекал и кудахтал…

– Я не кудахтал.

– Кудахтал.

– Нет.

– Да. Обними меня.

– Коралл?

– Что?

– Литта Нейд… Это ведь не твое настоящее имя, верно?

– Мое настоящее было бы непросто произнести.

– Отчего бы?

– А вот скажи быстро: Астрид Литтнейд Асгейрфиннбьорнсдоттир.

– Понимаю.

– Сомневаюсь.

* * *

– Коралл?

– М-м-м?

– А Мозаика? Откуда ее прозвище?

– Знаешь, ведьмак, чего я не люблю? Вопросов о других женщинах. А уж особенно – когда спрашивающий лежит со мной в одной постели. И валяет дурака. Нет чтобы сосредоточиться на том, на чем он как раз держит руку. Решился бы ты на нечто подобное, лежа в постели с Йеннефер?

– А я не люблю, когда произносят определенные имена. Особенно в момент, когда…

– Мне перестать?

– Этого я не говорил.

Коралл поцеловала его в плечо.

– Когда она попала в школу, звали ее Айк, родовой фамилии не помню. Мало того, что имя странное, так еще были у нее проблемы с пигментацией кожи. Щека – испещрена светлыми заплатами, выглядела и вправду словно мозаика. Ее, конечно, вылечили, у чародейки не может быть изъянов. Но это прозвище, издевательское сперва, приклеилось. И скоро перестало быть издевательским. Она и сама его полюбила. Но хватит о ней. Говори со мной и обо мне. Ну, давай.

– Что – давай?

– Говори обо мне. Какая я. Красивая, верно? Ну, скажи!

– Красивая. Рыжая. И веснушчатая.

– Я не веснушчатая. Убрала веснушки с помощью магии.

– Не все. О некоторых забыла. А я их высмотрел.

– Где… Ах. Ну да. Верно. Значит, веснушчатая. И какая еще?

– Сладкая.

– Что-что?

– Сладкая. Как вафелька с медом.

– А ты не смеешься надо мною?

– Взгляни на меня. В мои глаза. Видишь ли ты в них хотя бы тень неискренности?

– Нет. И это меня беспокоит сильнее всего.

* * *

– Присядь на край кровати.

– Чтобы?..

– Хочу взять реванш.

– Ты о чем?

– За веснушки, которые ты высмотрел там, где высмотрел. За приложенные усилия и внимательное… исследование. Я желаю взять реванш и отблагодарить. Могу?

– И не откладывая.

* * *

У виллы чародейки, как и почти у всех остальных вилл в этой части города, была терраса, с которой открывался вид на море. Литта любила сиживать там, часами наблюдая за кораблями на рейде, для коих целей у нее имелась изрядных размеров подзорная труба на штативе. Геральт не разделял ее увлеченности морем и тем, что там плавало, но любил сопровождать ее на террасе. Садился поближе, сразу за нею, лицо у ее рыжих локонов, наслаждаясь запахом фрезии и абрикоса.

– Тот вон галеон, что бросает якорь, взгляни, – указывала Коралл. – На флаге голубой крест, это «Гордость Цинтры», наверняка рейс в Ковир. А тот вон когг – это «Алькэ», из Цидариса, наверняка принимает груз кож. А там, о, «Тефида», транспортный хольк, местный, двести лаштов грузоподъемности, каботажник, курсирует между Кераком и Настрогом. Там, смотри, как раз встает на рейд новиградский шкунер[21] «Пандора Парви», чудесный, чудесный корабль. Взгляни в окуляр. Увидишь…

– Я вижу и без подзорной трубы. Я мутант.

– Ах, верно. Я позабыла. О, там галера «Фуксия», тридцать два весла, может взять на борт четыреста лаштов. А тот стройный трехмачтовый галеон – это «Вертиго», приплыл из Лан Эксетера. А там, дальше, с амарантовым флагом – это реданский галеон «Альбатрос», три мачты, сто двадцать стоп между штевами… О, там, смотри, смотри, ставит паруса и выходит в море почтовый клипер «Эхо», я знаю капитана, когда причаливает, столуется у Равенги. Там снова, гляди, под полными парусами, галеон из Повисса…

Ведьмак отвел волосы от спины Литты. Медленно, один за другим, расстегнул крючки, спустил платье с плеч чародейки. А после посвятил обе ладони и все внимание двум галеонам под полными парусами. Галеонам, каких было не сыскать на всех морских путях, рейдах, портах и в реестрах адмиралтейств.

Литта не протестовала. И не отрывала глаз от окуляра подзорной трубы.

– Ты ведешь себя, – сказала через какое-то время, – словно пятнадцатилетний подросток. Как будто видишь ее впервые.

– Для меня каждый раз – будто впервые, – признал он, помедлив. – А пятнадцатилетним подростком я, сказать по правде, так никогда и не был.

* * *

– Я родом из Скеллиге, – сказала она ему после, уже в постели. – Море у меня в крови. И я его люблю.

– Иногда мечтаю, – продолжила, когда он промолчал, – уплыть. Сама, в одиночку. Поставить парус, выйти в море… Далеко-далеко, за самый горизонт. Вокруг только вода и небо. Меня обрызгивает соленая пена волн, ветер ерошит волосы с истинно мужской лаской. А я – одна, совершенно одна, бесконечно одинокая среди чуждой и враждебной стихии. Одиночество посреди моря чуждости. Ты не мечтаешь о нем?

Нет, не мечтаю, подумалось ему. Я живу так каждый день.

* * *

Настал день летнего солнцестояния, а после него – магическая ночь, самая короткая в году, во время которой цвел по лесам папоротник, а натертые ужовником нагие девицы танцевали на мокрых от росы полянах. Ночь, проносящаяся в мгновение ока. Ночь безумная и светлая от молний.

* * *

Утром после солнцестояния он проснулся в одиночестве. На кухне его ждал завтрак. И не только.

– Добрый день, Мозаика. Прекрасная погода, верно? Где Литта?

– У тебя сегодня выходной, – ответила она, не глядя на него. – Моя несравненная госпожа будет работать. Допоздна. Из-за часов, которые она посвятила… приятностям, накопились пациентки.

– Пациентки.

– Она лечит бесплодие. И другие женские болезни. Ты не знал? Ну, теперь знаешь. Хорошего тебе дня.

– Постой, не уходи. Я хотел…

– Не знаю, чего ты хотел, – прервала она его. – Но это, пожалуй, плохая идея. Лучше было бы тебе со мной не говорить. Делать вид, что меня вообще нет.

– Коралл тебя не обидит больше, я обещаю. Да ее и нет здесь, она нас не видит.

– Она видит все, что хочет увидеть, для этого хватит пары заклинаний и артефакта. И не заблуждайся, будто имеешь на нее хоть какое-то влияние. Для этого необходимо нечто большее, чем… – Она дернула головой в сторону спальни. – Прошу тебя, не произноси при ней моего имени. Даже мимоходом. Потому что она мне это припомнит. Пусть даже и через год – но припомнит.

– Если она так тебя воспринимает… А ты не можешь просто уйти?

– Куда? – фыркнула она. – В ткацкую мануфактуру? В ученичество к швецу? Или сразу в лупанарий? У меня никого нет. Я – никто. И останусь никем. Только она может это изменить. Я перенесу все… Но не говори ей, пожалуйста.

– В городе, – глянула она на него через минуту-другую, – я повстречала твоего приятеля. Того поэта, Лютика. Он расспрашивал о тебе. Беспокоился.

– Ты его успокоила? Сказала, что я в безопасности? Что мне ничего не угрожает?

– А зачем бы мне врать?

– Прости?

– Ты не в безопасности. Ты здесь, с ней, из-за тоски по той, другой. Даже когда ты с ней рядом, все равно думаешь о той. Она все прекрасно понимает, но продолжает игру, поскольку ее это развлекает, а ты хорошо притворяешься, ты дьявольски убедителен. Однако думал ли ты о том, что произойдет, когда ты себя выдашь?

* * *

– Нынче ты снова ночуешь у нее?

– Да, – ответил Геральт.

– Это будет уже неделя, знаешь?

– Четыре дня.

Лютик провел пальцами по струнам лютни в эффектном глиссандо. Оглядел постоялый двор. Глотнул из кружки, вытер пену с носа.

– Знаю, это твое дело, – сказал с необычными для него серьезностью и твердостью. – Знаю, что мне не следует вмешиваться. Знаю, что ты не любишь, когда кто-то вмешивается. Но о некоторых вещах, друг Геральт, не пристало молчать. Коралл, если хочешь знать мое мнение, принадлежит к тем женщинам, которым постоянно и на видном месте надлежит носить предупреждающий ярлык. Гласящий: «Смотреть, но не трогать». Какие в зверинцах размещают на террариумах, где содержат гремучих змей.

– Я знаю.

– Она играет с тобой и играет тобою.

– Я знаю.

– А ты, как зачастую и бывает, вспоминаешь Йеннефер, которую не можешь позабыть.

– Я знаю.

– Тогда почему…

– Не знаю.

* * *

Вечерами они выходили. Порой в парк, порой на гору, встающую над портом, порой просто прогуливались по Пряным рядам.

Вместе посетили австерию «Natura Rerum». Несколько раз. Феб Равенга не находил себе места от счастья, вымуштрованные им гарсоны крутились волчками. Геральт наконец-то узнал, каков вкус тюрбо в чернилах каракатицы. А потом – гусиного бедрышка в белом вине и телячьего костреца в овощах. Лишь сперва – и совсем недолго – мешало им навязчивое, нарочитое внимание других посетителей. Потом – спасибо Литте – он не обращал на них внимания. Вино из здешних подвалов изрядно в этом помогало.

Затем они возвращались на виллу. Коралл скидывала платье уже в прихожей, совершенно нагой шла в спальню.

Он шел следом. И смотрел. Любил на нее смотреть.

* * *

– Коралл?

– Что?

– По слухам, ты всегда можешь увидеть, что захочешь. Тебе достаточно нескольких заклинаний и артефакта.

– Слуху, – она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза, – полезно будет, полагаю, снова выкрутить какой-нибудь сустав. Это должно отучить слух молоть языком почем зря.

– Очень тебя прошу…

– Я пошутила, – отрезала она. Однако в голосе ее не слышалось и следа веселья.

– А что такого, – продолжила она, когда он смолчал, – ты хотел бы увидеть? Или выяснить? Сколь долго проживешь? Когда и как помрешь? Какая лошадь выиграет Большие Третогорские? Кого коллегия электоров выберет иерархом Новиграда? С кем нынче Йеннефер?

– Литта.

– Чего ты хочешь, могу я узнать?

Он рассказал ей о краже мечей.

* * *

Сверкнуло. А миг спустя пророкотал гром.

Фонтан журчал тихонько, бассейн пах мокрым камнем. Мраморная девочка окаменела в танцевальном па, мокрая и лоснящаяся.

– Статуя и фонтан, – поспешила пояснить Коралл, – не служат удовлетворению моей любви к претенциозному кичу или склонности следовать снобистской моде. Она – для конкретных целей. А статуя изображает меня. В миниатюре. В возрасте двенадцати лет.

– Кто бы в ту пору мог подумать, что ты так прекрасно разовьешься.

– Это накрепко связанный со мною магический артефакт. Фонтан же, вернее – вода, служит мне для дивинации. Я полагаю, ты знаешь, что такое и в чем состоит дивинация?

– В общих чертах.

– Кража твоего оружия произошла каких-то десять дней назад. Для прочтения и анализа минувших событий, даже тех, что случились давно, наилучшей является онейромантия, но для нее необходим довольно редкий талант сновидчества, которым я не обладаю. Сортилегия, или же клеромантия, нам скорее всего не поможет, равно как и пиромантия с аэромантией, которые действенны при отгадывании судеб людей, если имеется нечто, сим людям принадлежавшее… волосы, ногти, части одежды и всякое такое. К предметам, в нашем случае – к мечам, это применить не удастся.

– А потому, – Литта отвела со лба рыжую прядь, – остается нам лишь дивинация. Как ты наверняка знаешь, она позволяет видеть и провидеть прошедшие события. Помогут нам стихии, ибо сезон настал воистину грозовой. Соединим дивинацию с керауноскопией. Приблизься. Возьми мою руку и не отпускай. Наклонись и всматривайся в воду, но ни в коем случае не прикасайся к ней. Концентрируйся. Думай о своих мечах! Интенсивно думай о них!

Он слышал, как чародейка читает речитативом заклинание. Вода в бассейне откликалась, вспениваясь с каждой фразой проговариваемой формулы, волнуясь все сильней. Со дна начали подниматься большие пузыри.

Вода разгладилась и помутнела. А потом мигом осветлилась.

Из глубины глядят темные, фиалковые глаза. Черные, как вороново крыло, локоны каскадом спадают на плечи, сияют, отражают свет, словно павлиньи перья, развиваясь и волнуясь при каждом движении…

– О мечах, – напомнила Коралл, тихо и едко. – Ты должен думать о мечах.

Вода закипела, черноволосая и фиалковоглазая женщина растворилась в водоворотах. Геральт тихо вздохнул.

– О мечах! – прошипела Литта. – Не о ней!

Произнесла заклинание в сверканье очередной молнии. Статуэтка на фонтане просияла молочно, а вода снова успокоилась и осветлилась. И тогда он увидел.

Свой меч. Прикасающиеся к нему руки. Перстни на пальцах.

…из метеорита. Прекрасный баланс, вес клинка в точности равен весу рукояти…

Второй меч. Серебряный. Те же самые руки.

…стальной сердечник, окованный серебром… по всей длине клинка – рунические знаки…

– Вижу их, – прошептал он громко, сжимая ладонь Литты. – Вижу мои мечи… Правда…

– Молчи, – откликнулась она еще более сильным пожатием. – Молчи и сосредотачивайся.

Мечи исчезли. Вместо них он увидал черный лес. Каменную осыпь. Скалы. Одну из скал, огромную, массивную, высокую и отвесную… Выглаженную ветрами в странную форму…

Вода на миг вспенилась. Мужчина с проседью, благородные черты лица, черный бархатный кафтан и золотой парчовый камзол, обе руки упираются в бюро красного дерева. Лот номер десять, объявляет он громко. Абсолютная редкость, небывалая находка, два ведьмачьих меча…

Большой черный кот крутится на месте, пытаясь дотянуться лапкой до колышущегося над ним на цепочке медальона. На золотом овале медальона – эмаль, голубой дельфин nageant.

Река течет меж деревьями, под навесом ветвей и свисающих над водой сучьев. На одном из сучьев неподвижно стоит женщина в длинном и облегающем платье.

Вода вспенилась коротко и почти сразу снова разгладилась.

Он видел море трав, безбрежную, уходившую к горизонту равнину. Видел ее сверху, словно с высоты полета… Или с вершины горы. Горы, по склону которой поднималась шеренга неясных фигур. Когда поворачивали головы, он видел неподвижные лица, незрячие мертвые глаза. Они же мертвы, понял он внезапно. Это – процессия трупов…

Пальцы Литты сжали его ладонь. Жестко, будто клещи.

Сверкнуло. Внезапный порыв ветра развеял их волосы. Вода в бассейне забурлила, вскипела, пошла пеной, встала высокой, словно стена, волной. И пала прямо на них. Они вдвоем отскочили от фонтана, Коралл споткнулась, он ее придержал. Ударил гром.

Чародейка выкрикнула заклинание, махнула рукой. Во всем доме вспыхнули огни.

Вода в бассейне, еще миг назад крутившаяся водоворотом, стала гладкой, спокойной, лишь лениво движимой журчащей струйкой фонтана. А на одеждах, еще секунду назад облитых гигантской волной, не было ни капельки.

Геральт тяжело вздохнул. Поднялся.

– М-м-м, в конце… – пробормотал, помогая подняться чародейке. – Тот последний образ… Гора и шеренга… людей… Я не разобрал… понятия не имею, что оно такое…

– Я тоже, – ответила она чужим голосом. – Но это было не твое видение. Этот образ предназначался мне. И я тоже не имею понятия, что оно такое. Но чувствую, что видение не сулит мне ничего хорошего.

Громы стихали. Гроза уходила. В глубь материка.

* * *

– Шарлатанство вся эта ее дивинация, – повторил Лютик, подкручивая колки лютни. – Мошеннические мороки для простецов. Сила внушения – не больше. Ты думал о мечах – и мечи увидел. И что же ты еще якобы видел? Процессию трупов? Ужасающую волну? Скалу странной формы? Это, стало быть, какой?

– Что-то наподобие огромного ключа, – задумался ведьмак. – Или геральдического креста – двойного с половиною.

Трубадур задумался. А потом смочил палец в пиве. И начертал нечто на столешнице.

– Навроде этого?

– Ха. Даже слишком похоже.

– Вот же проклятие! – Лютик дернул струны, обратив на себя внимание всей корчмы. – Чтоб меня гусь топтал! Ха-ха, дружище Геральт! Сколько раз ты вытаскивал меня из пучины проблем? Сколько раз помогал? Делал одолжения? И не счесть! Теперь моя очередь. Может, с моей помощью ты сумеешь снова обрести свое прославленное оружие.

– Ты о чем?

Лютик встал.

– Госпожа Литта Нейд, твоя новая зазноба, коей я нынче отдаю должное как знатной ворожее и непостижимой ясновидице, в своей дивинации методом бесспорным, прозрачнейшим и не пробуждающим сомнений, указала на место, которое мне известно. Пойдем-ка к Феррану. Тотчас же. Он должен организовать нам аудиенцию с помощью своих секретных знакомств. И выправить тебе пропуск на выход из города, служебными воротами, дабы избежать конфронтации с теми гетерами из кордегардии. Мы отправимся в небольшое путешествие. Небольшое и, скажем прямо, не слишком-то далекое.

– Куда?

– Я узнал скалу из твоего видения. По-научному это зовется карстовым останцем. Местные же кличут ее Грифоном. Характерная деталь, почти указатель, ведущий в место пребывания персоны, которая и вправду может что-то знать о твоих мечах. Место, в которое мы выбираемся, носит название Равелин. Говорит это тебе о чем-то?

Не одно токмо исполнение, не сама ремесленная умелость о достоинстве меча ведьмачьего рекут. Подобно таинным эльфьим альбо же краснолюдским клинкам, секрет коих утрачен, меч ведьмачий удивительной силою связан с рукою и разумом ведьмака, коий им владеет. И лишь благодаря арканам оной магии в сраженье супротив Темных Сил он и силен.

Пандольфо Фортегуэрра

Трактат о благородном оружии

Открою я вам кое-какой секрет. О ведьмачьих мечах. Это ерунда, что, мол, мечи обладают некоей тайной силою. И что, дескать, чудесное они оружие, что будто бы нет их лучше. Это все обман, измышленный для видимости. Знаю я это из абсолютно доверенного источника.

Лютик

Полвека поэзии

Глава восьмая

Скалу, называемую Грифоном, они узнали сразу: была видна издалека.

* * *

Место, куда они направлялись, лежало менее чем на полдороге между Кераком и Цидарисом, чуть в стороне от соединяющего оба города тракта, что вился меж лесов и скалистых пустошей. Дорога заняла какое-то время, которое заполнили они болтовней. Главным образом – стараниями Лютика.

– Народная молва гласит, – говорил поэт, – что используемые ведьмаками мечи обладают магическими способностями. Опуская придумки о половом бессилии, что-то здесь да должно быть. Ваши мечи ведь не просто мечи. Прокомментируешь это?

Геральт придержал лошадку. Застоявшейся в конюшне Плотве всё хотелось пуститься в галоп.

– А как же, прокомментирую. Наши мечи – это не просто мечи.

– Говорят, – Лютик сделал вид, что не услышал насмешки, – будто магическая сила ведьмачьего оружия, губительная для чудищ, с каковыми вы сражаетесь, пребывает в самой стали, из которой мечи кованы. В самом сырье, сиречь в рудах, что происходят из падающих с неба метеоритов. Как так? Метеориты ведь – не магичны, они явление природное и научно объясненное. Тогда откуда магия?

Геральт глянул на небо, на севере мрачневшее. Похоже, собиралась очередная гроза. И приуготовлялось промокание.

– Если я верно помню, – ответил он вопросом, – ты изучал семь свободных искусств?

– И диплом получил summa cum laude[22].

– В рамках входящей в состав quadrivium[23] астрономии ты слушал лекции профессора Линденброга?

– Старого Линденброга, прозванного Головешкой? – засмеялся Лютик. – Ну конечно! Прям словно наяву вижу, как он почесывает задницу и постукивает указкой по картам и глобусам, бормоча монотонно: Sphera Mundi, э-э-э, subdividitur[24] на четыре Элементарных Плана: План Земли, План Воды, План Воздуха и План Огня. Земля, купно с Водою, формирует земной шар, коий отовсюду, э-э-э, окружает Воздух, или же Aer. Над Воздухом, э-э-э, раскидывается Aether, Воздух Огнистый vel[25] Огонь. Над Огнем же находятся Тонкие Сидеральные Небеса, Firmamentum[26] сферичной природы. На оных расположены Erratica Sydera, звезды блуждающие, и Fixa Sydera, звезды недвижимые…

– Уж не знаю, – фыркнул Геральт, – что более удивительно: твои способности к обезьянничанью или твоя память. Возвращаясь же к интересующему нас предмету: метеориты, которые наш уважаемый Головешка определял как звезды падающие, Sydera Cadens или как-то так, отрываются от фирмамента и рушатся вниз, чтоб зарыться в нашу старую добрую землю. По дороге они пронзают все прочие планы, стало быть – планы как стихий, так и парастихий, поскольку таковые, говорят, тоже существуют. Стихии и парастихии насыщены, как известно, мощной энергией из источника всяческой магии и сверхъестественной силы, а пронзающий их метеорит оную энергию поглощает и сохраняет. Сталь, которую удается из метеорита выплавить, как и клинок, который удается из такой стали отковать, содержит в себе силу стихий. Он магичен. Весь меч – магичен. Quod erat demonstrandum[27]. Понял?

– Естественно.

– Ну так забудь. Поскольку это ерунда.

– Что?

– Ерунда. Выдумка. Метеориты не валяются под каждым кустом. Больше половины мечей, которые используют ведьмаки, выкованы из стали магнетитовых руд. Я сам таким сражался. Они настолько же хороши, как и те, из падающих с неба и пронзающих стихии сидеритов. Нет абсолютно никакой разницы. Но сохрани это в тайне, Лютик, очень тебя прошу. Не говори никому.

– Как это? Я должен молчать? Зачем же было рассказывать? Какой смысл знать о чем-то, если знанием нельзя похвастаться?

– Прошу тебя. Я предпочел бы, чтобы меня считали сверхъестественным существом, вооруженным сверхъестественным же оружием. Таким меня нанимают и такому платят. «Обычный» равен «никакому», а никакой – стало быть, дешевый. Поэтому прошу тебя – рот на замок. Обещаешь?

– Да пожалуйста. Обещаю.

* * *

Скалу, называемую Грифоном, они узнали сразу: была видна издалека.

И вправду, даже при крохах воображения она напоминала сидевшую на длинной шее голову грифона. Однако куда больше – как заметил Лютик – напоминала она гриф лютни или другого струнного инструмента.

Грифон, как оказалось, был останцем, вздымавшимся над гигантским карстовым провалом. Карстовый провал – как помнил Геральт – называли Эльфийской Твердыней из-за его довольно правильной формы, напоминавшей руины древних строений, со стенами, башнями, барбаканами и подобной всячиной. Никакой твердыни, эльфийской или иной, здесь, однако, никогда не существовало, формы карстового провала были делом рук Природы, делом, следовало признать, впечатляющим.

– Там, внизу, – указал Лютик, привстав в стременах. – Видишь? Это, собственно, наша цель. Равелин.

И название сие было исключительно точным. Карстовые останцы формировали удивительно правильные абрисы огромного треугольника, выдвинутого, словно бастион, перед Эльфийской Твердыней. Внутри оного треугольника возносилась постройка, напоминавшая форт. Окруженный чем-то вроде огороженного укрепленного лагеря.

Геральт вспомнил слухи, ходившие о Равелине. И о персоне, которая сделала Равелин своей резиденцией.

Они свернули с тракта.

За первую ограду вело несколько входов, все их стерегли вооруженные до зубов стражники, в которых по пестрой и разнородной одежке легко было опознать наемных солдат. На первом же посту путников остановили. Хотя Лютик громко взывал к договоренностям об аудиенции и особенно напирал на добрые отношения с шефом, приказано им было сойти с лошадей и ждать. Довольно долго. Геральт начал уже слегка терять терпение, когда наконец явился верзила с внешностью галерника и велел идти следом. Вскоре оказалось, что верзила ведет их кружным путем, задворками комплекса, из центра которого доносился гомон и звуки музыки.

Они миновали мостик. Сразу за ним лежал человек, бессознательно шаря вокруг себя руками. Лицо его было окровавленным и распухшим: вместо глаз остались щелочки. Дышал тяжело, и при каждом выдохе из разбитого носа выдувались кровавые пузыри. Ведший их верзила не обратил на лежавшего никакого внимания, потому и Геральт с Лютиком сделали вид, будто его не заметили. Они пребывали на территории, где не следовало выказывать излишний интерес. В дела Равелина не стоило совать свой нос – любопытствующий нос, по слухам, с владельцем немедленно расставался и оставался там, куда его сунули.

Верзила вел их через кухню, где, словно ошпаренные, вертелись повара. Булькали котлы, в которых, как приметил Геральт, варились крабы, омары и лангусты. В кастрюлях вились угри и мурены, тушились в горшках моллюски и омули. Шкворчали на огромных сковородах куски мяса. Слуги подхватывали уставленные готовой едой подносы и миски, чтобы унести в коридоры.

Следующее помещение наполнял, для разнообразия, запах дамских парфюмов и косметики. Перед рядами зеркал, неустанно щебеча, наводил красоту десяток-другой женщин различной степени неглиже, включая и абсолютную. Геральт с Лютиком и здесь хранили каменные выражения на лицах, не давая воли глазам.

В очередном помещении их подвергли тщательному досмотру. Осуществлявшие его люди были серьезны с виду, вели себя профессионально и действовали скрупулезно. Кинжал Геральта конфисковали. У Лютика, который оружия никогда не носил, отобрали гребень и штопор. Но – по размышлению – оставили лютню.

– Перед его преподобием стоят стулья, – поучали. – На них – сесть. Сидеть и не вставать, пока его преподобие не прикажет. Не прерывать, когда его преподобие говорит. Не говорить, пока его преподобие не подаст знак. А теперь – вперед. В те двери.

– Его преподобие? – проворчал Геральт.

– Некогда он был священником, – пробормотал в ответ поэт. – Но не бойся, вредных привычек не понахватался. Однако подданным нужно его как-то титуловать, а он не выносит, когда его зовут шефом. Нам титулатурой можно пренебречь.

Когда они вошли, нечто тотчас заступило им дорогу. Нечто было огромно, словно гора, и изрядно смердело мускусом.

– Привет, Микита, – поприветствовал гору Лютик.

Названный Микитой великан, наверняка телохранитель его преподобия шефа, был метисом, результатом скрещивания огра и краснолюда. Результатом стал лысый краснолюд ростом порядком выше семи футов, совершенно без шеи, с кудрявой бородой, с выпиравшими, словно у секача, зубами и с руками, свисавшими до колен. Подобные помеси встречались нечасто, считалось, что виды эти абсолютно различны генетически – нечто вроде Микиты не могло возникнуть естественным путем. Видимо, не обошлось здесь без исключительно сильной магии. Магии, кстати сказать, запретной. Ходили слухи, что многие волшебники на этот запрет внимания не обращают. И доказательство истинности подобных слухов было у Геральта прямо перед глазами.

Уселись, согласно с обязывающим здесь протоколом, на двух плетеных стульях. Геральт осмотрелся. В дальнем углу, на большом шезлонге, две полуобнаженные дамы были заняты друг дружкой. Поглядывал на них, одновременно кормя пса, маленький, невзрачный, сгорбленный и совершенно никакой мужчина в свободных, цветных, вышитых одеждах и феске с кисточкой. Скормив псу последний кусочек омара, мужчина вытер руки и развернулся.

– Приветствую, Лютик, – сказал он, присаживаясь перед ними на что-то, что слегка напоминало трон, пусть даже из ивняка. – Мое почтение, господин Геральт из Ривии.

Преподобный Пираль Пратт, считающийся – и не без причин – шефом организованной преступности целого региона, выглядел мануфактурным купцом на покое. На пикнике бывших мануфактурных купцов он непременно сошел бы за своего. По крайней мере издалека. Осмотр вблизи позволял разглядеть в Пирале Пратте то, чего у мануфактурных купцов не бывает. Старый, бледный шрам на скуле, след от пореза ножом. Кривая и зловещая усмешка на узких губах. Светлые, желтоватые глаза, неподвижные, словно у питона.

Долго никто не прерывал молчания. Откуда-то из-за стены доносилась музыка, слышался гомон.

– Я рад видеть и приветствовать вас обоих, господа, – отозвался наконец Пираль Пратт. В его голосе явственно звучала давняя, нержавеющая любовь к дешевому, плохо дистиллированному алкоголю.

– Особенно я рад видеть тебя, певец, – преподобный улыбнулся Лютику. – Мы не встречались со свадьбы моей внучки, каковую ты украсил своим выступлением. И я недавно вспоминал о тебе, поскольку еще одной моей внучке что-то слишком чешется замуж. Полагаю, по старой дружбе ты не откажешь и на сей раз. Что? Споешь на свадебке? Не заставишь себя упрашивать, как тогда? Не придется мне тебя… переубеждать?

– Спою, спою, – поспешил с уверениями Лютик, слегка побледнев.

– А нынче, – продолжал Пратт, – ты приволокся, полагаю, расспросить о моем здоровье? Так оно в полной заднице, это мое здоровье.

Лютик и Геральт не спешили с комментариями. Огрокраснолюд смердел мускусом. Пираль Пратт тяжело вздохнул.

– У меня, – сообщил, – открылась язва желудка и пищевода, а потому прелести стола мне, увы, не доступны. Диагностировали у меня больную печень и запретили пить. Добавьте сюда дископатию – позвонков как отдела шейного, так и поясничного, что вычеркнуло из моих развлечений охоту и прочие виды экстремального спорта. Лекарства и лечение жрут уйму денег, которые прежде я привык тратить на азартные игры. Копьецо мое еще, скажем так, поднимается, но сколько же надобно труда, чтобы оно восстало! Скорее умаешься, чем утешишься… И что ж мне остается? А?

– Политика?

Пираль Пратт засмеялся так, что затряслась даже кисточка на феске.

– Браво, Лютик. Как всегда, в цель. Политика, о, да, это нынче аккурат по мне. Сперва я не был настроен благосклонно к подобным делам. Подумывал взяться как следует за разврат и инвестировать в публичные дома. Но покрутился меж политиков и многих узнал. И убедился, что лучше иметь дело со шлюхами, потому как у шлюх – хоть какая-то честь и какие-никакие правила. Однако ж из борделя не сумеешь править так же хорошо, как из ратуши. А править хотелось – если, как говорится, не светом, так поветом. Как гласит старая пословица, коль не можешь их победить – присоединись к ним…

Он прервался, оглянулся, вытягивая шею, на шезлонг.

– Не филонить, девушки! – крикнул. – Не притворяться! Больше, больше огня! Хм-м… На чем я остановился?

– На политике.

– Ах да. Но политика политикой, а у тебя, ведьмак, украли твои прославленные мечи. Разве не из-за этого дела я имею честь тебя привечать?

– В самую точку: именно из-за этого.

– Кража мечей, – покивал Пратт. – Болезненная утрата, полагаю? Наверняка болезненная. И невосполнимая. Ха, я всегда говорил, что в Кераке – вор на воре. Люди тамошние, дай лишь слабину, украдут – известное же дело – все, что не прибито накрепко гвоздями. А на случай вещей, прибитых накрепко, носят они с собою фомку.

– Следствие, полагаю, идет? – продолжил он через миг-другой. – Ферран де Леттенхоф трудится? Однако, господа, взгляните правде в глаза. От Феррана не стоит ждать чудес. Без обид, Лютик, но твой родственничек был бы куда лучшим бухгалтером, чем следователем. Для него ведь – только книжки, кодексы, параграфы, регламенты и эти его доказательства, доказательства и еще раз доказательства. А оно выходит как в той фацетии о козе и капусте. Не слыхали? Заперли однажды козу с головкой капусты в сарае. Утром от капусты – ни следа, а коза срет зеленым. Но доказательств нет, свидетелей нет – и делу конец, causa finita. Я не хотел бы оказаться дурным пророком, ведьмак Геральт, но дело о краже твоих мечей может завершиться сходным образом.

Геральт и на этот раз воздержался от комментариев.

– Один меч, – Пираль Пратт потер подбородок рукою в перстнях, – стальной. Сталь сидеритовая, руда взята из метеорита. Кована в Махакаме, в краснолюдских кузнях. Полная длина сорок с половиной дюймов, сам клинок – на двадцать семь с четвертью. Прекрасно сбалансирован, вес клинка абсолютно равен весу рукояти, вес же всего оружия наверняка меньше сорока унций. Рукоять и эфес простые, но элегантные.

– И второй меч, сходной длины и веса. Приблизительно, ясное дело. Стальной сердечник окован серебром, острие – также стальное, чистое серебро слишком мягкое, чтобы можно было хорошо заточить. На эфесе и по всей длине клинка – рунические знаки и глифы, которые мои эксперты полагают нечитабельными, но, несомненно, магическими.

– Прекрасное описание. – Геральт выдерживал каменное лицо. – Ты словно видел мечи наяву.

– Действительно, видел. Мне принесли их и предложили купить. Посредник, представляющий интересы третьего лица, персона, обладающая безукоризненной репутацией и лично мне известная, поручалась, что мечи приобретены легально, что происходят из раскопа в Фэн Карне, древнем могильнике в Соддене. В Фэн Карне находят бессчетное количество сокровищ и артефактов, потому совершенно не было причин оспаривать достоверность заявления. Однако у меня шевельнулись кое-какие подозрения, и мечи я не купил. Ты меня слушаешь, ведьмак?

– С неослабевающим вниманием. Жду выводов. И подробностей.

– Вывод таков: баш на баш. Подробности дороги. У каждой информации есть бирочка с ценой.

– Ну знаешь ли… – возмутился Лютик. – Я к тебе по старой дружбе, с приятелем в беде…

– Дело есть дело, – оборвал его Пираль Пратт. – Как я и сказал, информация, коей обладаю, имеет цену. Хочешь узнать что-то о судьбе своих мечей, ведьмак из Ривии, – придется тебе заплатить.

– И что же за цена на бирке?

Пратт вытащил из одежд большую золотую монету и вручил ее огрокраснолюду. Тот без особого усилия сломал ее в пальцах, словно печенюшку. Геральт покачал головой.

– Банальность на уровне ярмарочного вертепа, – процедил он. – Вручишь мне половину монеты, а некто, когда-нибудь, может, даже через несколько лет, появится со второй половиной. И попросит исполнить его желание. Которое мне придется выполнять безо всяких условий. Ничего не получится. Если это цена, то в ней мы не сойдемся. Causa finita. Пойдем, Лютик.

– Тебе не хочется получить назад мечи?

– Не настолько.

– Я подозревал. Но попытаться стоило. Предложу тебе другое. На сей раз не для того, чтобы ты отказался.

– Пойдем, Лютик.

– Выйдешь, – Пратт мотнул головой, – но в другие двери. В те. Сперва раздевшись. До исподнего.

Геральту казалось, что он контролирует лицо. Должно быть, ошибался, поскольку огрокраснолюд внезапно зарычал и шагнул к нему, воздев лапищи и засмердев в два раза шибче.

– Это какое-то издевательство, – громко заявил Лютик, стоя подле ведьмака, как обычно бедовый и языкатый. – Насмехаешься над нами, Пираль. А потому мы сейчас попрощаемся и выйдем. Причем в те же двери, которыми вошли. Не забывай, кто я такой! Я ухожу!

– Не думаю, – покачал головой Пираль Пратт. – То, что ты не слишком-то умен – мы уже некогда уяснили. Но чтобы сейчас не пытаться уйти – для этого ты умен достаточно.

Дабы подчеркнуть весомость сказанного, огрокраснолюд показал им сжатый кулачище. Размером с арбуз. Геральт молчал. Уже некоторое время он приглядывался к великану, высматривая в нем место, чувствительное для пинка. Поскольку шло к тому, что без пинка никак не обойдется.

– Ну, ладно. – Пратт жестом утихомирил телохранителя. – Я чуток уступлю, выкажу добрую волю и желание компромисса. Нынче у меня собралась элита ремесел, торговли и финансов, разномастные политики, дворяне, духовенство, даже один князь – инкогнито. Я обещал им спектакль, какого они прежде не видывали, а уж ведьмака в исподнем они не видывали наверняка. Но пусть уж, ладно: выйдешь голым по пояс. Взамен получишь информацию, причем сразу. Кроме того, как бонус…

Пираль Пратт взял со стола листок бумаги.

– Как бонус – двести новиградских крон. На ведьмачий пенсионный фонд. Прошу, вот чек на предъявителя, на банк Джианкарди, с инкассацией в любом их филиале. Как тебе такое?

– Зачем спрашиваешь? – прищурился ведьмак. – Ты ведь, кажется, дал уже понять, что отказаться я не сумею.

– Точно. Я говорил: предложение не для того, чтобы отказываться. Но, полагаю, оно пойдет на пользу обеим сторонам.

– Лютик, бери чек. – Геральт расстегнул и снял куртку. – Говори, Пратт.

– Не делай этого. – Лютик побледнел еще сильнее. – Разве знаешь, что тебя будет ждать за теми дверьми?

– Говори, Пратт.

– Как я уже упоминал, – преподобный уселся поудобней на своем троне, – я мечи у посредника покупать отказался. Но поскольку, как было сказано, он – персона, хорошо мне известная и достойная доверия, я предложил другой, куда более выгодный способ монетизации. Посоветовал, чтобы нынешний их владелец выставил мечи на аукцион. В аукционном доме братьев Борсоди, в Новиграде. Это крупнейший, с серьезным реноме коллекционерский аукцион, туда со всего мира съезжаются любители раритетов, древностей, редких произведений искусства, уникальных изделий и всякоразных диковинок. Чтобы приобрести какой-нибудь феномен для своей коллекции, чудаки эти торгуются, словно безумные, разнообразные экзотические чудеса идут у Борсоди иной раз за невообразимые суммы. Нигде не продать дороже.

– Говори, Пратт, – ведьмак стянул рубаху. – Я тебя слушаю.

– Аукционы в доме Борсоди проходят раз в квартал. Ближайший – в июле, пятнадцатого числа. Вор, несомненно, объявится там с твоими мечами. Если немного повезет, сумеешь отобрать прежде, чем их выставят на торги.

– И только-то?

– Это куда как немало.

– Личность вора? Или посредника?

– Личности вора я не знаю, – отрезал Пратт. – А посредника не выдам. Это мое дело, тут важны правила, договоры и доверие. Я бы потерял лицо. Я и так тебе много раскрыл, достаточно много за то, чего от тебя желаю. Выведи его на арену, Микита. А ты ступай за мной, Лютик, тоже поглядим. Чего ждешь, ведьмак?

– Я, так понимаю, должен выйти безоружным? Мало того, что голым по пояс, так еще и с голыми руками?

– Я обещал гостям, – пояснил Пратт, медленно, будто ребенку, – нечто, чего они дотоле не видывали. Ведьмака с оружием они не раз видывали.

– Ясно.

Он оказался на арене, на песке, в кругу вкопанных в землю кольев, залитом светом многочисленных лампионов, что висели на железных прутьях. Слышал крики, виваты, браво и свист. Видел колышущиеся над ареной лица, распахнутые рты, шалые глаза.

Напротив него, на другом конце арены, что-то шевельнулось. И прыгнуло.

Геральт едва успел сложить предплечья в знак Гелиотроп. Волшебство остановило и отбросило атаковавшую тварь. Зрители вскрикнули – в один голос.

Двуногий ящер напоминал виверну, однако был помельче, с матерого дога. Зато с более крупной, чем у виверны, головой. И куда более зубастой пастью. И значительно более длинным хвостом, истончающимся, словно кнут. Этим хвостом ящер энергично бил, мёл песок, сек колья. Склонив башку, он прыгнул на ведьмака снова.

Геральт был готов, ударил его знаком Аард и отшвырнул. Но ящер успел стегануть его кончиком хвоста. Зрители снова заорали. Запищали женщины. Ведьмак почувствовал, как на голом плече вспухает валик толщиной с колбасу. Он уже знал, зачем ему приказали раздеться. А еще он опознал противника. Был это вигилозавр, специально выращенный, магически мутированный ящер, используемый для охраны и стражи. Дело скверное. Вигилозавр считал арену местом, ему доверенным. Геральт же был непрошеным гостем, которого надлежало обезвредить. А в случае необходимости – и ликвидировать.

Вигилозавр обошел арену, отираясь о колья, яростно шипя. И атаковал, быстро, не дав времени на знак. Ведьмак ловко отскочил от щелкнувших челюстей, но не сумел уйти от удара хвостом. Почувствовал, как рядом с предыдущим вспухает еще один валик.

Знак Гелиотроп снова заблокировал атакующего вигилозавра. Ящер со свистом бил хвостом. Геральт уловил на слух разницу в посвисте, услышал его за секунду перед тем, как кончик хвоста хлестнул через спину. Боль ослепила, а по спине потекла кровь. Зрители неистовствовали.

Знаки же слабели. Вигилозавр кружил по арене так проворно, что ведьмак едва поспевал. Ему удалось уйти от двух ударов хвостом, от третьего он не уклонился, получил снова в лопатку и снова острым ребром. Кровь текла по спине ручьем.

Зрители рычали, орали и подпрыгивали. Один, чтобы лучше видеть, перегнулся через балюстраду, опершись о железный прут с лампионом. Прут подломился и вместе с лампионом рухнул на арену. Воткнулся в песок, лампион же упал на башку вигилозавра и запылал. Ящер стряхнул его, рассыпая вокруг каскады искр, зашипел, ударившись башкой о столбы арены. Геральт сразу же увидел свой шанс. Вырвал прут из песка, с короткого разбега прыгнул и с размаху воткнул железо в череп твари. Прут прошел насквозь. Вигилозавр забился, неловко размахивая передними лапами, попытался избавиться от дырявящего мозг железа. В неловком подскоке грянулся в столб и вгрызся в дерево. Некоторое время ящер еще бился в конвульсиях, рыл песок когтями и хлестал хвостом. Наконец неподвижно замер.

Стены дрожали от приветственных и радостных криков.

Ведьмак поднялся с арены по спущенной лестнице. Воодушевленные зрители набегали со всех сторон. Кто-то похлопал по опухшему плечу, он с трудом сдержался, чтобы не двинуть в зубы. Молодая женщина поцеловала его в щеку. Другая, еще моложе, отерла кровь у него со спины батистовым платочком, который тотчас же и развернула, с триумфом демонстрируя подругам. Еще одна, почти старуха, сняла с морщинистой шеи колье, пытаясь оное ему вручить. Выражение лица Геральта заставило ее смешаться с толпой.

Запахло мускусом, сквозь толпу, словно корабль сквозь саргассы, продрался огрокраснолюд Микита. Заслонил собой ведьмака и вывел.

Вызванный медик осмотрел Геральта, наложил швы. Лютик был бледен. Пираль Пратт – спокоен. Словно ничего и не случилось. Но, должно быть, лицо ведьмака сказало многое, поскольку – поспешил с объяснениями.

– Тот прут, кстати сказать, – произнес Пратт, – подпиленный и наточенный, упал на арену по моему приказу.

– Благодарю, что так быстро.

– Гости были на седьмом небе! Даже бургомистр Коппенраф доволен, аж сиял, а сукина сына непросто удовлетворить, обычно он крутит носом, мрачный, будто бордель утром в понедельник. Место в городском совете – ха! – у меня уже в кармане. А может, и выше сяду, если… Ты бы не выступил через неделю, Геральт? С подобным спектаклем?

– Только в том случае, – ведьмак дернул чудовищно болевшим плечом, – если вместо вигилозавра на арене будешь ты, Пратт.

– Шутник, ха-ха. Слышал, Лютик, какой шутник?

– Слышал, – кивнул поэт, глядя на спину Геральта и играя желваками. – Но это было сказано не в шутку, а всерьез. И я тоже совершенно серьезно сообщаю тебе, что торжества по случаю брака твоей внучки своим выступлением не украшу. После того, как ты обошелся с Геральтом, можешь забыть об этом. Как и о прочих вероятных оказиях, включая крестины и похороны. В том числе и твои собственные.

Пираль Пратт глянул на него, в змеиных глазках что-то блеснуло.

– Не проявляешь уважения, певец, – процедил. – Опять не проявляешь уважения. Напрашиваешься на лекцию? На науку…

Геральт подошел, встал перед ним. Микита засопел, поднял кулак, засмердел мускусом. Пираль Пратт жестом велел ему успокоиться.

– Теряешь лицо, Пратт, – медленно произнес ведьмак. – Мы заключили договор: классический, согласно правилам и при не менее, чем оные, важном доверии. Твои гости удовлетворены спектаклем, ты получил престиж и перспективу на место в городском совете. Я – необходимую мне информацию. Баш на баш. Обе стороны довольны, и теперь мы должны расстаться без жалости и гнева. А вместо этого опускаешься до угроз. Ты теряешь лицо. Пойдем, Лютик.

Пираль Пратт слегка побледнел. После чего повернулся к ним спиной.

– Хотелось мне, – бросил через плечо, – угостить вас ужином. Но вы, похоже, спешите. Поэтому прощаюсь. И радуйтесь, что позволяю вам покинуть Равелин безнаказанно. Поскольку обычно за недостаток уважения я наказываю. Но вас – не задерживаю.

– Весьма рассудительно.

Пратт повернулся.

– Ты это о чем?

Геральт взглянул ему в глаза.

– Хотя ты и предпочитаешь думать иначе, ты не слишком-то умен. Но для того, чтобы не пытаться меня остановить – умен достаточно.

* * *

Едва они миновали карстовый провал и доехали до первых придорожных тополей, как Геральт придержал коня, навострив уши.

– Едут за нами.

– Проклятие! – заскрежетал зубами Лютик. – Кто? Бандюки Пратта?

– Не важно кто. Ты – вперед, гони коня что есть мочи к Кераку. Спрячься у кузена. С самого утра ступай с чеком в банк. Потом встретимся в «Под крабом и сарганом».

– А ты?

– Обо мне не беспокойся.

– Геральт…

– Не болтай, а пришпоривай коня. Вперед, гони!

Лютик послушался, склонился в седле и пустил коня в галоп. Геральт развернулся, ожидал спокойно.

Из тьмы вынырнули всадники. Шестеро.

– Ведьмак Геральт?

– Это я.

– Поедешь с нами, – прохрипел тот, что находился ближе прочих. – Только без глупостей, ладно?

– Отпусти поводья, а не то я тебя обижу.

– Без глупостей! – всадник отдернул руку. – И без насилия. Мы – люди закона и порядка. Не какие-то головорезы. Мы по княжьему приказу.

– Какого князя?

– Узнаешь. Езжай за нами.

Они поехали. Князь, вспомнил Геральт, какой-то князь гостил в Равелине, инкогнито, как утверждал Пратт. Дела складывались не лучшим образом. Контакты с князьями редко оказывались приятными. И почти никогда не заканчивались хорошо.

Далеко они не уехали. Лишь до пахнувшей дымом и поблескивавшей огоньками окон корчмы на перекрестке. Вошли в зал, почти пустой, если не считать двоих купцов за поздним ужином. Вход в альков сторожила пара солдат в синих плащах, идентичных по цвету и крою тем, что носил эскорт Геральта. Прибывшие вошли внутрь.

– Ваше княжеское величество…

– Прочь. А ты садись, ведьмак.

Ждавший за столом мужчина был в плаще, схожем с плащами его воинов, только богаче вышитом. Лицо скрывал под капюшоном. Мог этого и не делать. Каганец на столе освещал лишь Геральта, загадочный князь таился в тенях.

– Я видал тебя на арене у Пратта, – сказал он. – Весьма впечатляющее представление. Тот прыжок и удар сверху, усиленный тяжестью тела… Железо – а ведь то был лишь обычный прут – прошло сквозь череп дракона, как сквозь масло. Полагаю, будь это, скажем, боевая рогатина или копье, – и кольчугу прошила б, а то и доспех… Как думаешь?

– Время уже позднее. Никак не подумать, когда сон смаривает.

Мужчина в тени фыркнул.

– Тогда не будем юлить. И перейдем к делу. Ты мне нужен. Ты, ведьмак. Для ведьмачьей работы. И так оно странно складывается, что и я тебе тоже нужен. Может, даже больше, чем ты мне. Я – принц Ксандер, князь Керака. Желаю, и нет сил тому противиться, стать Ксандером Первым, королем Керака. Пока же, к моему сожалению и во вред стране, королем Керака остается мой отец, Белогун. Старик все еще полон сил, может королевствовать, тьфу, пес его дери, хоть и двадцать лет. У меня же нет ни времени, ни охоты ждать так долго. Ха! Даже если б и ждал я, все очень сомнительно, папаня в любой момент может назначить иного наследника, у него богатая коллекция отпрысков. А нынче он собирается заделать очередного, на праздник Ламмас задумал королевскую свадьбу, с помпой и роскошью, на какие только нашей страны хватит. Он – скупердяй, который и по нужде под дерево ходит, лишь бы эмаль в ночном горшке поберечь, – выделяет на брачный пир гору золота. Подрывая казну. Я стал бы лучшим королем. И проблема в том, что я хочу стать им сейчас. Так быстро, как удастся. И для этого-то ты мне и нужен.

– Среди услуг, которые я оказываю, нет дворцовых переворотов. И нет цареубийств. А полагаю, князь, именно это вы и имели в виду.

– Я хочу сделаться королем. Чтобы я мог им стать, отец мой должен перестать им быть. А братья мои – выпасть из линии наследования.

– Цареубийство плюс братоубийство. Нет, ваше высочество. Я вынужден отказать. Сожалею.

– Неправда, – рявкнул из тени королевич. – Не сожалеешь. Пока еще нет. Но пожалеешь, обещаю.

– Вам, князь, надо бы принять к сведению, что попытки пригрозить мне смертью обычно ничем не заканчиваются.

– А кто здесь говорит о смерти? Я – принц и князь, не убийца. Я говорю о выборе. Моя милость – или моя немилость. Сделаешь, чего желаю – будешь наслаждаться моей милостью. А она, поверь, тебе крайне необходима. Особливо нынче, когда ожидают тебя процесс и приговор за финансовые выкрутасы. Несколько ближайших лет, могу обещать, проведешь у галерного весла. Ты ведь, кажется, уже думаешь, что сумел вывернуться? Что дело твое закрыто, что ведьма Нейд, каприза ради затащившая тебя в постель, отзовет обвинение – и все закончится? Ошибаешься. Альберт Смулька, жупан из Ансегиса, подписал признания. И эти признания тебя утопят.

– Эти признания – ложны.

– Непросто будет сие доказать.

– Доказывать нужно вину. Не невиновность.

– Хорошая шутка. Действительно смешная. Но я на твоем месте не стал бы смеяться. Взгляни-ка сюда. Это, – принц бросил на стол связку бумаг, – документы. Подписанные признания, показания свидетелей. Местность Цизмар, нанятый ведьмак, убитая левкрота. Счет на семьдесят крон, в реальности назначено пятьдесят пять, что сверх – разделено с местным урядником. Сельцо Сотонин, гигантский паук. Убитый, согласно бумагам, за девяносто, фактически же, по показаниям войта, за шестьдесят пять. В Тибергене убита гарпия, насчитано сто крон, в реальности назначено семьдесят. И твои более ранние увертки да мухлежи: вампир из замка Петрельштейн, которого вообще не было, а обошелся он бургграфу в круглых тысячу оренов. Волкулак из Гуаамеза, за сто крон якобы расколдованный и магически разоборотниченный, дело куда как подозрительное, поскольку что-то дешево за такое расколдовывание. Эхинопс или, скорее, нечто, что ты принес старосте из Мартинделькампо и назвал эхинопсом. Гули с кладбища в местности Зграгген, которые стоили общине восемьдесят крон, хотя никто не видывал трупов, поскольку оказались они сожраны, ха-ха, другими гулями. Что ты ответишь на это, ведьмак? Это ведь доказательства.

– Господин князь ошибается, – спокойно возразил Геральт. – Это не доказательства. Это фальсифицированные наговоры, к тому же фальсифицированные неумело. Меня никогда не нанимали в Тибергене. О сельце Сотонин я слыхом не слыхивал. А потому все счета оттуда – явные фальшивки, и доказать это будет несложно. А убитые мной гули из Зграггена оказались и вправду сожраны, ха-ха, другими гулями, поскольку именно такие и никакие другие у гулей, ха-ха, обычаи. А похороненные на тамошнем кладбище покойники с той поры обращаются в прах непотревоженные, поскольку недобитые гули оттуда ушли. Остальные содержащиеся в этих бумагах бредни я даже комментировать не желаю[28].

– На основании этих бумаг, – принц положил ладонь на связку, – мы спроворим тебе процесс. Тот затянется на долгонько. Окажутся ли доказательства правдивыми? Кто знает? Какой, в конце концов, будет оглашен приговор? Да кому какое дело! Без разницы. Важна вонь, которая разойдется. И которая станет преследовать тебя до конца дней.

– Некоторые люди, – продолжил он после паузы, – презирали тебя, но принимали по необходимости, как меньшее зло, как убийцу угрожавших им тварей. Кое-кто не выносил тебя как мутанта, чувствуя к тебе отвращение и гадливость, как к существу нечеловеческому. Другие боялись тебя панически и ненавидели из-за своего собственного страха. Все это уйдет в забытье. Слухи об умелом убийце и репутация злого чародея развеются, словно прах на ветру, позабытыми окажутся отвращение и страх. Запомнят тебя исключительно как жадного воришку и мошенника. Тот, кто вчера боялся тебя и твоих заклинаний, кто отводил взгляд, кто сплевывал, завидев тебя, или тянулся за амулетами, завтра заржет и толкнет приятеля локтем. Гляди, вон идет ведьмак Геральт, тот жалкий прохвост и жулик! Если не примешь моего поручения, я уничтожу тебя, ведьмак. Разрушу твою репутацию. Разве что ты согласишься послужить мне. Решайся. Да или нет?

– Нет.

– И не думай, что тебе помогут знакомства, Ферран де Леттенхоф или рыжая ведьма-любовница. Инстигатор не рискнет собственной карьерой, а ведьме Капитул запретит вмешиваться в криминальное дело. Никто не поможет, когда судебная машина втянет тебя между шестернями. Я велел тебе решать. Да или нет?

– Нет. Окончательное «нет», господин князь. И тот, спрятанный в алькове, может уже выйти.

Принц, к удивлению Геральта, фыркнул от смеха. И ударил ладонью в стол.

Скрипнули дверки, из прилегающего алькова вынырнула фигура. Несмотря на темень – знакомая.

– Ты выиграл спор, Ферран, – сказал князь. – За выигрышем обратись завтра к моему секретарю.

– Благодарю вашу княжескую милость, – с легким поклоном ответил Ферран де Леттенхоф, королевский инстигатор, – однако спор я воспринимал исключительно в категориях символических. Дабы подчеркнуть, насколько я уверен в своих резонах. И что дело вовсе не в деньгах…

– Деньги, которые ты выиграл, – прервал его князь, – для меня тоже лишь символ, точно такой же, как выбитый на них знак новиградского монетного двора и профиль нынешнего иерарха. Знай также, оба знайте: и я – выиграл. Я получил нечто, что полагал утраченным навсегда. Веру в людей. Ферран, Геральт из Ривии, был совершенно уверен в твоей реакции. Я же, признаюсь, считал его человеком наивным. Не сомневался: ты уступишь.

– Все, значит, что-то выиграли, – едко проговорил Геральт. – А я?

– Ты тоже, – князь сделался серьезен. – Скажи ему, Ферран. Объясни, в чем тут дело.

– Его милость князь Эгмунд, присутствующий здесь, – пояснил инстигатор, – на миг попытался перевоплотиться в Ксандера, своего младшего брата. И столь же символически – в остальных братьев, претендентов на престол. Князь подозревал, что Ксандер или кто-то другой из его родни захочет, дабы заполучить престол, воспользоваться попавшим под подозрение ведьмаком. И мы решили нечто подобное… инсценировать. И теперь знаем, что если дойдет до этого на самом деле… Если бы кто-то на самом деле предложил тебе нечто недостойное, ты не поддался бы на княжьи уговоры. И не встал бы на колени под грузом угроз и шантажа.

– Понимаю, – кивнул ведьмак. – И склоняю голову пред талантом. Князь вжился в роль исключительно убедительно. В том, что он говорил мне, в том, что предлагал, я не почуял актерской фальши. Наоборот. Чувствовал только искренность.

– У маскарада была своя цель, – прервал неловкое молчание Эгмунд. – Я ее достиг и не намерен ее тебе объяснять. Но пользу извлечешь и ты. Финансовую. Поскольку я и вправду хочу нанять тебя. И хорошо оплатить услуги. Скажи ему, Ферран.

– Князь Эгмунд, – сказал инстигатор, – опасается покушения на жизнь отца, короля Белогуна, каковое может случиться во время запланированной на праздник Ламмас королевской свадьбы. Князю было бы спокойней, если б в оное время за безопасностью короля следил… некто вроде ведьмака. Да-да, не прерывай, мы знаем, что ведьмаки – это не охранники и не телохранители, что смысл их существования – защита людей от угроз со стороны монстров: магических, сверхъестественных и нечистых…

– Это если по книжкам, – прервал его нетерпеливо князь. – В жизни бывает по-всякому. Ведьмаки нанимались и для охраны караванов, что шли по кишевшим тварями чащобам и глухоманям. Случалось, однако, и так, что вместо чудовищ на купцов нападали обычные грабители, а ведьмаки оказывались вовсе не прочь порубить и их. У меня есть основания для опасений, что во время пира на короля могут напасть… василиски. Возьмешься охранять его от василисков?

– Это зависит.

– От чего?

– От того, не продолжается ли инсценировка до сих пор. И не стал ли я объектом очередной провокации. Со стороны кого-нибудь из остальных братьев, например. Талант к перевоплощению, я готов поспорить, не редкость в семье.

Ферран вздернул подбородок. Эгмунд рубанул кулаком по столу.

– Не перегибай палку, – рявкнул он. – И не забывайся. Я спросил, возьмешься ли. Отвечай!

– Я мог бы, – кивнул Геральт, – взяться за охрану короля от гипотетических василисков. Однако, увы, в Кераке украли мои мечи. Королевские слуги все еще не сумели напасть на след вора и, похоже, не слишком-то пытаются. А без мечей я никого не смогу защитить. Так что мне придется отказаться по объективным причинам.

– Если мечи единственная проблема, это не вопрос. Мы их отыщем. Верно, господин инстигатор?

– Со всей уверенностью.

– Сам видишь. Королевский инстигатор подтверждает со всей уверенностью. Так что же решим?

– Пусть сперва отыщет мечи. Со всей уверенностью.

– Ну и упертый же ты! Ладно, пусть так. Замечу, что за услуги заплачу – и уверяю, что ты не сочтешь меня скупым. Относительно прочих выгод – кое-что ты получишь сразу, так сказать авансом, как знак моей доброй воли. Твое дело в суде, считай, закрыто. Формальности будут разрешены, бюрократии спешка не ведома, но можешь считать себя персоной вне подозрений и обладающей свободой перемещений.

– Я благодарен безмерно. А признания и показания? Левкрота из Цизмара, волкулак из Гуаамеза? Что с документами? С теми, которыми господин князь воспользовался как… театральным реквизитом?

– Документы, – Эгмунд взглянул ему в глаза, – пока что останутся у меня. В безопасном месте. Со всей уверенностью.

* * *

Когда он вернулся, колокол короля Белогуна как раз известил о полночи.

Коралл, следует отдать ей должное, при виде его спины сохранила сдержанность и спокойствие. Умела владеть собой. Даже голос у нее не изменился. Почти не изменился.

– Кто это сделал?

– Вигилозавр. Такой ящер…

– Ящер наложил швы? Ты позволил зашивать себя ящеру?

– Швы наложил медик. А ящер…

– Да в гроб того ящера! Мозаика! Скальпель, ножнички и пинцет! Иглу и кетгут! Эликсир Пульхеллум! Отвар алоэ! Unguentum ortolanil[29]. Тампон и легкую повязку! И приготовь синапизм из меда и горчицы! Быстро, девушка!

Мозаика управилась на удивление проворно. Литта приступила к операции. Ведьмак сидел, страдал молча.

– Медикам, которые не разбираются в магии, – процедила чародейка, накладывая шов, – следовало бы запретить практиковать. Разве что – преподавать, не больше. Сшивать трупы после вскрытия, ага. Но к живым пациентам – не подпускать. Однако я, похоже, такого никогда не дождусь, все движется в направлении противоположном.

– Исцеляет не только магия, – рискнул возразить Геральт. – А лечить кому-то нужно. Специализированных магов-целителей – всего горстка, а чародеи лечить людей особо не рвутся. Нет у них времени или же считают, что оно того не стоит.

– И правильно считают. Избыток перенаселения может оказаться фатальным. Что это? Чем это ты поигрываешь?

– Вигилозавра этим означили. Было прилажено к его шкуре.

– Ты сорвал это с него в качестве трофея?

– Сорвал, чтобы показать тебе.

Коралл присмотрелась к овальной бронзовой пластинке размером с детскую ладонь. И к выбитым на ней знакам.

– Любопытное стечение обстоятельств, – сказала, приклеивая к его спине горчичник. – Учитывая тот факт, что ты выбираешься именно в ту сторону.

– Выбираюсь? Ах да, я позабыл. Твои коллеги и их планы относительно моей персоны. Выходит, эти планы конкретизировались?

– Именно. Я получила известие. Тебя просят прибыть в замок Риссберг.

– Меня просят, как волнительно. В замок Риссберг. В обитель славного Ортолана. Просьба, как полагаю, от которой я не могу отказаться.

– Я бы не советовала. Просят, чтобы ты прибыл незамедлительно. Приняв во внимание твои раны, когда ты сумеешь отправиться?

– Это ты мне скажи, медичка. Приняв во внимание мои раны.

– Скажу. Позже… А сейчас… Тебя некоторое время не будет, я стану тосковать… Как ты себя чувствуешь сейчас? Сумеешь ли… Это все, Мозаика. Ступай к себе и не мешай нам. Что должна значить эта твоя улыбка, сударыня? Заморозить ее на твоих губах навсегда?

Интерлюдия

Лютик. «Полвека поэзии»

(фрагмент черновика, не вошедший в официальное издание)

И верно, ведьмак многим мне обязан. И что ни день – то все большим.

Визит к Пиралю Пратту в Равелин, который закончился, как вы знаете, бурно и кроваво, принес, однако, и определенный профит. Геральт напал на след похитителя своих мечей. Это отчасти и моя заслуга, поскольку благодаря своей ловкости именно я и направил Геральта в Равелин. А на следующий день именно я, и никто другой, спроворил Геральту новое оружие. Не мог смотреть, как он ходит безоружным. Скажете, что ведьмак никогда не бывает безоружным? Что это обученный любому бою мутант, вдвое сильнее обычного человека – и в десять раз его быстрее? Что он вдобавок еще и магией владеет, своими знаками, которые суть весьма неслабое оружие? Верно. Но меч – это меч. Геральт все повторял мне, что без меча чувствует себя голым. Вот я его мечом и препоясал.

Пратт, как вы уже знаете, отблагодарил нас с ведьмаком финансово, не слишком щедро, но достаточно. Назавтра с утра, как Геральт мне и поручил, я поспешил с чеком в филиал Джианкарди. И отдал чек на инкассацию.

Стою, осматриваюсь. И вижу, как кто-то внимательно приглядывается ко мне. Женщина, не старая, но и не молодка, в одежде изящной и элегантной. Для меня привычен восторженный женский взор, мою мужскую и хищную красоту многие из женщин полагают неотразимой.

Дама вдруг подходит, представляется Этной Асидер и говорит, что знает меня. Эка невидаль, меня все знают, слава обгоняет поэта, куда б он ни направился.

– До меня дошла весть, – говорит она, – о злом происшествии, что приключилось с твоим другом, господин поэт, с ведьмаком Геральтом из Ривии. Знаю, что утратил он оружие и нуждается в новом. Знаю также, как непросто отыскать хороший меч. Так уж случилось, что я подобным мечом располагаю. Остался от мужа-покойника, да смилуются боги над его душою. Как раз я зашла в банк, чтобы оный меч перевести в деньги, поскольку – что вдове с меча? Банк меч оценил и желает принять его на комиссию. Мне же, увы, до крайности надобны живые деньги, так как следует оплатить долги покойника, иначе загрызут меня верители. И вот…

После слов сих берет дама сверток из адамашки и оный меч из свертка вынимает. Чудо, скажу я вам. Легкий, словно перышко. Ножны изящны, рукоять – в ящеровой коже, эфес золоченый, в рукояти яспис размером с голубиное яйцо. Достаю его из ножен – и глазам своим не верю. На клинке, аккурат над эфесом, клеймо в виде солнца. А сразу над ним – инскрипция: «Не доставай без причины, не вкладывай без чести». Значит, клинок откован в Нильфгаарде, в Вироледе, месте, славном на весь мир кузницами мечей. Притрагиваюсь к острию кончиком пальца – словно бритва, говорю вам.

Но поскольку я не лыком шит, вида не подаю, равнодушно гляжу, как вьются банковские клерки, а какая-то бабка медные ручки полирует.

– Банк Джианкарди, – говорит вдовушка, – оценил меч в двести крон. На комиссию. Однако если за наличность на руки, отдам за сто пятьдесят.

– Хо-хо, – я ей на то, – сто пятьдесят это изрядный мешок денег. За столько и дом можно купить. Если небольшой. И в предместье.

– Ах, господин Лютик! – заламывает женщина руки и роняет слезы. – Вы смеетесь надо мною. Жестокий вы, милсдарь, человек, так вдову использовать. Но поскольку я в нужде, то пусть уж: отдам за сто.

Таким образом, дорогой мой читатель, проблема ведьмака и была решена.

Мчусь я в «Под крабом и сарганом», Геральт уже там сидит, над яичницей с беконом, ха, наверняка у рыжей ведьмы на завтрак снова были сырок да зеленый лук. Подхожу я и – бах! – меч на стол. Он чуть не подавился. Ложку бросил, оружие из ножен извлекает, осматривает. Лицо – каменное. Но я привык к его мутации, знаю, что эмоции на лице у него не отображаются. Пусть бы даже был полон восторгом – а по нему не увидать.

– И сколько ты за это отдал?

Хотел я ответить, что не его дело, но вовремя вспомнил, что платил-то я его деньгами. Потому – признался. Он руку мне пожал и ни слова не произнес, выражения лица не изменил. Таков уж он есть. Простой, но искренний.

И говорит мне, что выезжает. Один.

– Предпочел бы я, – предупреждает мои протесты, – чтоб ты остался в Кераке. И держал здесь глаза и уши открытыми.

Рассказывает он мне, что с ним вчера произошло, о своем ночном разговоре с князем Эгмундом. И все время вироледанским мечом поигрывает, как ребенок игрушкой новой.

– Я не планирую, – подводит он итог, – служить князю. И участвовать в августе в королевской свадьбе телохранителем – тоже не планирую. Эгмунд и твой кузен уверены, что похитителя моих мечей они вскоре схватят. Я же их оптимизма не разделяю. И это, по сути, мне на руку. Окажись у них мои мечи, у Эгмунда был бы на меня крючок. Я предпочитаю добраться до вора сам, в Новиграде, в июле, перед аукционом у Борсоди. Отыщу мечи и больше в Керак ни ногой. Ты же, Лютик, рот держи на замке. О том, что сказал нам Пратт, никто не должен узнать. Никто. Включая твоего кузена-инстигатора.

Я поклялся, что буду нем, как могила. Он же посмотрел на меня странно. Как если бы не до конца доверял.

– А поскольку может оно повернуться по-всякому, – продолжил, – то следует обдумать запасной план. И потому мне хотелось бы как можно больше узнать об Эгмунде и его родне, о всех возможных претендентах на трон, о самом короле, о всех королевских родичах. Я хочу знать, что они намереваются делать и что замышляют. Кто с кем заедино, в какие фракции входит и всякое такое. Ясно?

– Литту Нейд, – я на то, – ты, как посмотрю, втравливать сюда не желаешь. И я полагаю, что поступаешь разумно. Рыжеволосая красотка наверняка чудесно разбирается в интересующих тебя делах, но со здешней монархией ее связывает слишком многое, чтобы могла она выказать двойную лояльность – это первое. Второе – не сообщай ей, что ты вскоре исчезнешь и больше не появишься. Потому что реакция может оказаться слишком бурной. Чародейки, как ты уже мог убедиться на практике, не любят, когда кто-то исчезает.

– Относительно же прочего, – пообещал я еще, – можешь на меня положиться. Стану держать глаза и уши открытыми и направлю их куда нужно. А здешнюю королевскую семейку я уже знаю, да и сплетен наслушался вдоволь. Милостиво царствующий Белогун настрогал кучу наследников. Жен менял часто и легко, едва лишь замечал новую, как старая на удивленье вовремя покидала сию юдоль, по странному стечению обстоятельств впадая в немочь, против которой медицина оказывалась бессильна. Таким образом, у короля на сегодняшний день четверо законных сыновей, все от разных матерей. О бесчисленных дочках я не упоминаю, поскольку на трон они претендовать не могут. Это – не считая бастардов. Но стоит упомянуть, что все значимые должности и места в правительстве Керака заняты мужьями дочерей, кузен Ферран – исключение. А внебрачные сыновья управляют торговлей и промышленностью.

Ведьмак, смотрю, слушает внимательно.

– Четверо сыновей от законного ложа, – рассказываю я дальше, – это, в очередности старшинства, первородный, имени не знаю, при дворе его запрещено произносить, после ссоры с отцом выехал, след затерялся, никто его больше не видел. Второй, Эльмер, – удерживаемый под замком умственно отсталый пьяница, оно вроде бы государственная тайна, но в Кераке ее знает всякий. Реальные претенденты – Эгмунд и Ксандер. Ненавидят друг друга, а Белогун умело это использует, удерживает обоих в состоянии неуверенности, в вопросах наследования неоднократно предпочитал дразнить их обещаниями, но давать преимущество кому-нибудь из бастардов. Нынче же по углам шепчутся, будто посулил он корону сыну, что родится от новой супруги, той, на которой он официально женится в Ламмас.

– Я и кузен Ферран, – говорю дальше, – полагаем, однако, что все это пустые обещания, при помощи которых старый хрен пытается склонить юницу к постельным утехам. И что Эгмунд с Ксандером суть единственные реальные наследники престола. И если потребуется coup d’е´tat[30], то выполнит его кто-то из этих двоих. Обоих я узнал – через кузена. Оба они… так мне показалось… склизкие, как говно под майонезом. Если понимаешь, о чем я хочу сказать.

Геральт подтвердил, что понимает. Что и самому так показалось, пока он разговаривал с Эгмундом, только не мог он этого выразить с такой точностью. После чего – глубоко задумался.

– Я скоро вернусь, – говорит он наконец. – А ты здесь действуй и внимательно следи за делами.

– Прежде чем попрощаемся, – я на это, – будь другом, расскажи мне немного об ученице твоей магички. Той, прилизанной. Это воистину бутон розы, чуточку над ним потрудиться – и чудесно расцветет. Потому я подумываю, не посвятить ли ей…

Он же изменился в лице. И как саданет кулаком по столу – аж кружки подпрыгнули:

– Держи лапы подальше от Мозаики, музыкантишка, – так вот он мне, без малейшего уважения. – Выбрось это из головы. Не знаешь, что ученицам чародеек строго-настрого запрещены даже самые невинные флирты? За наименьший проступок такого рода Коралл посчитает ее недостойной обучения и отошлет назад в школу, а это для ученицы жуткая компрометация и потеря лица, я даже слышал о самоубийствах, вызванных подобным. А Коралл шутить не любит! У нее нет чувства юмора.

Я хотел посоветовать, чтобы он попытался пощекотать ей куриным перышком ложбинку меж ягодицами, поскольку таковое действие увеселяет и самых мрачных из дам. Но смолчал, ибо слишком хорошо его знал. Он не выносит неосмотрительных слов о его женщинах. Даже тех, что на одну ночь. Потому я поклялся честью, что невинность прилизанной адептки вычеркну из своих планов и что даже ухаживать за ней не стану.

– Если уж тебя так подперло, – он на то, повеселев и напоследок, – то, знаешь, я познакомился в здешнем суде с одной госпожой адвокатом. Показалась она мне страстной особой. К ней и подбивай клинья.

Ничего себе. Это что ж, я, значит, должен измерять всю глубину справедливости? С другой стороны…

Интерлюдия

Глубокоуважаемой Госпоже

Литте Нейд

Керак, Верхний город

Вилла «Цикламен»

Замок Риссберг, 1 июля 1245 п. Р.

Дорогая Коралл,

надеюсь, письмо мое застанет тебя в добром здравии и настроении. И что все складывается по твоему желанию.

Спешу сообщить, что ведьмак, именуемый Геральтом из Ривии, решил наконец-то явиться в наш замок. Буквально по прибытии, меньше чем за час, он показал себя раздражающе невыносимым и сумел настроить против себя абсолютно всех, включая Высокочтимого Ортолана, человека, которого любой сочтет воплощением дружелюбия и благорасположения. Слухи, что циркулируют насчет упомянутой персоны, ни в малейшей степени не расходятся с действительностью, а антипатия и враждебность, с каковыми он всюду сталкивается, имеют глубокие основания. Там, однако, где необходимо отдать ему должное, я стану первым, кто сделает это, sine ira et studio[31]. Оная персона – профессионал до кончиков ногтей, и в любом пункте его компетенции на него совершенно можно положиться. Он или исполнит то, ради чего мы его наняли, или падет, исполнить сие пытаясь, – не может быть в том никаких сомнений.

Оттого цель нашего начинания можно полагать достигнутой, и главным образом – благодаря тебе, дорогая Коралл. Мы чествуем твои старания, а на благодарности наши ты можешь рассчитывать всегда. Рад я предоставить тебе такоже и мою особенную благодарность, как твоего старинного друга – помнящего о том, что нас единило, и оттого сильнее прочих понимающего твои жертвы. Разумею, как ты должна была страдать от близости с оной персоной, остающейся средоточием всяческих изъянов, кои тебе приходилось сносить. Проистекающий из глубочайших комплексов цинизм, натура ощетиненная и интровертная, характер неискренний, разум примитивный, интеллект слабый, наглость монструозная. Это не упоминая того факта, что руки у него грубы, а ногти не ухожены настолько, чтобы тебя не раздражать, дорогая Коралл, а я ведь знаю, как ты ненавидишь подобные вещи. Но, как и сказано, пришел конец твоим беспокойствам, страданиям и заботам, и ничего уже не встанет помехой тому, чтобы отношения с сим субъектом ты прекратила, разорвав с ним всякие контакты. Тем самым, несомненно, положив конец и дав отпор лживым наветам, распространяемым недоброжелательной молвой, коя ведь твое притворное и мнимое дружелюбие к ведьмаку превратила едва ли не в подобие романа. Но довольно уж об этом, такие материи недостойны обсуждения.

И наисчастливейшим был бы я из людей, дорогая Коралл, когда б пожелала ты меня проведать в Риссберге. Не следует мне добавлять, что одного слова твоего, одного кивка, одной улыбки хватило б, чтобы и я изо всех сил поспешил к тебе.

С глубочайшим почтением,

Твой

Пинетти

P. S.: Недоброжелательная молва, о коей я вспоминал, всерьез полагает, будто твое расположение к ведьмаку коренилось в желании допечь нашей соратнице Йеннефер, якобы все еще ведьмаком заинтересованной. Жалости достойна, полагаю, интриганов тех наивность и невежественность. Ведь повсеместно известно, что Йеннефер остается в горячей связи с некоим молодым предпринимателем из ювелирного цеха, а ведьмаком и его мимолетными интрижками озабочена не больше, чем прошлогодним снегом.

Интерлюдия

Глубокоуважаемому Господину

Альджернону Джианкампо

Замок Риссберг

Ex urbe Kerack,

die 5 mens. Jul. anno 1245 п. Р[32].

Дорогой Пинетти,

благодарю тебя за письмо, давно ты мне не писал, что ж, видимо, не было о чем и не было причин.

Трогательна твоя забота о моих здоровье и настроении, как и о том, все ли идет по моему желанию. С удовлетворением сообщаю, что складывается у меня все так, как складываться должно, прилагаю я к тому все усилия, а всякий, как известно, корабля своего рулевой. Мой же корабль, знай об этом, ведом уверенною рукою сквозь скалы и рифы, голову же я держу высоко, сколько б вокруг ни ярились грозы.

Что же до здоровья, то и вправду все в порядке. Физически – как обычно, психически также – от недавнего времени, с тех пор, как нашлось то, чего так долго мне не хватало. Как сильно сего не хватало, узнала я лишь тогда, когда нехватка устранилась.

Я рада, что ваше дело, требующее участия ведьмака, идет к успешному завершению, гордость наполняет меня за скромное свое в деле том участие. Однако зря ты печалишься, драгоценнейший Пинетти, полагая, что связано сие с беспокойствами, страданиями и заботами. Не было мне настолько худо. Геральт – и вправду истинное средоточие изъянов. Но открыла я в нем – sine ira et studio – и преимущества. Немалые преимущества, ручаюсь – не один, увидь он их, оторопел бы. И не один позавидовал бы.

Что до сплетен, слухов, шепотков и интриг, о которых ты пишешь, драгоценнейший Пинетти, все мы к такому привыкли и знаем, как с оными материями справляться, а правило здесь простое: не обращать внимания. Наверняка ведь помнишь слухи о тебе и Сабрине Глевиссиг во времена, когда нас еще что-то связывало? Я не обратила на них тогда внимания. И тебе советую нынче поступить так же.

Bene vale[33],

Коралл

P. S.: Я ужасно занята. Наша вероятная встреча кажется мне невозможной в доступной и предсказуемой будущности.

По разным волочатся странам, а манеры и настроения приказывают им оставаться вне любой власти. Значит сие, что никакой власти, божьей или человеческой, они не признают, что законов и правил никаких не уважают, что полагают себя никому и ничему не подчиняющимися и безнаказанными. По натуре своей будучи обманщиками, живут с ворожбы, каковою простой люд обманывают, служат шпионами, спроворивают фальшивые амулеты, обманные медикаменты, спиртус да наркотики, промышляют такоже и сводничеством, сиречь девок бесстыдно приводят для неучтивой утехи тем, кто заплатит. Когда они в нужде, не брезгуют нищенствовать иль опускаться до обычного воровства, но милее им мошенничество да обман. Врут простецам, будто бы людей обороняют, будто бы для безопасности ихней чудовищ изводят, но сие тоже – и давно оно доказано – свершают для собственной утехи, поскольку ж убийство для них – лучшее из развлечений. Приуготавливаясь к своим деяниям, якобы некие кощуны свершают чародейские, однако ж оно лишь обман глаза смотрящего за ними. Набожные священники сразу же баламутство и шарлатанство сие раскрыли к вящему стыду оных чертовых прислужников, ведьмаками именующихся.

Аноним

Монструм, или Ведьмака описание

Глава девятая

Риссберг предстал взору ни грозным, ни даже импонирующим. Так, за́мочек, каких множество, размером средний, ловко вписанный в отвесный склон горы; прижимаясь к скале, светлой стеною контрастировал с вечной зеленью ельника; над шатрами дерев возвышались крыши двух четырехугольных башен, одна повыше, другая – пониже. Окружающая замок стена не была, как оказалось вблизи, слишком высока, и не венчали ее зубцы, размещенные же по углам и над воротами башенки имели характер скорее декоративный, чем защитный.

Вьющаяся вокруг горы дорога носила следы интенсивного использования. Все потому, что и была используема – весьма интенсивно. Вскоре ведьмаку пришлось обгонять возы, телеги, всадников и пеших. Много путников двигалось и в обратном направлении, от замка. Геральт догадывался о цели паломничества. И оказался прав – все прояснилось, едва он выехал из леса.

Плоскую вершину горы под занавесом стены занимало возведенное из дерева, камыша и соломы местечко – целый комплекс бо́льших и меньших строений да навесов, окруженных плетнями и загородками для коней и скота. Доносился оттуда гомон, а движение царило весьма оживленное, точнехонько как на ярмарке или базаре. Ибо это и была ярмарка, базар, большое торжище, только вот торговали здесь не мелкой животинкой, рыбой или овощами. Выставленным под замком Риссберг товаром была магия – амулеты, талисманы, эликсиры, опиаты, фильтры, декокты, экстракты, дистилляты, благовония, кадила, сиропы, порошки и мази, а к тому же еще и различные напитанные магией предметы, инструменты, домовый инвентарь, украшения, даже детские игрушки. Сей ассортимент и притягивал к замку толпы покупателей. Был спрос – были продажи, и деньги тут, похоже, крутились немалые.

Дорога раздваивалась. Ведьмак свернул на ту, что шла к воротам замка, куда меньше наезженную, чем другая, ведшая посетителей на торговую площадь. Он проехал мощеным предвратьем, все время меж специально поставленными здесь менгирами, в большинстве своем – повыше всадника на коне. Вскоре уткнулся в двери, по типу своему скорее дворцовые, чем замковые, поскольку – с изукрашенными пилястрами и фронтоном. Медальон ведьмака задрожал сильнее. Плотва заржала, стукнула в камень подковой и встала как вкопанная.

– Личность и цель визита.

Он поднял голову. Скрипучий и пригромыхивающий, но несомненно женский голос доносился, казалось, из широко распахнутых уст изображенной на тимпане головы гарпии. Медальон дрожал, кобылка фыркала. Ведьмак чувствовал странное давление в висках.

– Личность и цель визита, – раздалось вновь из дыры в барельефе. Чуть громче, чем в прошлый раз.

– Геральт из Ривии, ведьмак. Меня ждут.

Голова гарпии издала звук, напоминавший трубный рев. Блокирующая арку магия исчезла, давление в висках моментально пропало, а кобылка без понуканий зашагала вперед. Копыта стучали о камень.

Он выехал из арки на окруженный галереями cul-de-sac[34]. Сразу же подскочили к нему двое прислужников, парней в рабочей бурой одежде. Один занялся лошадью, второй выступил в роли проводника.

– Туда, господин.

– И всегда у вас так? Такая суета? Там, под замком?

– Нет, господин, – прислужник бросил на него встревоженный взгляд. – Токмо по средам. Среда – торговый день.

Над верхушкой арки очередного портала виднелся картуш, на нем – очередной барельеф, несомненно магический же. Этот изображал пасть амфисбены. Портал перекрывала узорчатая, но крепкая решетка, которая, однако, легко и плавно открылась от толчка прислужника.

Второе подворье было более просторным. И только отсюда стало возможным оценить наконец замок. Вид издали, так уж вышло, оказался обманчив.

Риссберг был намного крупнее, чем могло показаться с первого взгляда. Ибо он вгрызался в горную стену, врезался в нее комплексом домов, зданий суровых и отвратительных, какие обычно не встречались в архитектуре замков. Дома напоминали фабрики – и наверняка ими и являлись. Ибо торчали из них дымовые и вентиляционные трубы. Можно было обонять запах гари, аммиака и серы, можно было ощутить и легкую дрожь скалы – доказательство работы неких подземных механизмов.

Прислужник, прокашлявшись, отвлек внимание Геральта от фабричного комплекса. Ибо они-то шли в другую сторону – к замковой башне, той, что пониже, встающей над постройками более классического, дворцового характера. Внутри все оказалось тоже довольно классическо-дворцовым – пахло пылью, деревом, воском и тряпьем. Было светло – под потолком, сонно, будто рыбы в аквариуме, плавали окруженные сверкающими ореолами магические шары, стандартное освещение чародейских замков.

– Приветствую, ведьмак.

Приветствующими оказались двое магов. Знал он обоих, хотя и не лично. Харлана Тзару показала ему как-то Йеннефер, он – запомнил, поскольку тот, чуть ли не единственный средь магов, брил голову налысо. Альджернона Джианкампо по прозвищу Пинетти[35] он помнил со времен Оксенфурта. По академии.

– Приветствуем в Риссберге, – произнес Пинетти. – Мы рады, что ты захотел прибыть.

– Смеешься? Я здесь не по собственной воле. Чтобы принудить меня к прибытию, Литта Нейд засадила меня в тюрьму…

– Но ведь после из нее вытащила, – прервал Тзара. – И щедро вознаградила. Компенсировала дискомфорт с изрядным, хм, привеском. Слухи ходят, что ты по крайней мере неделю как находишься с ней в весьма хороших… отношениях.

Геральт едва совладал со всепобеждающим желанием двинуть ему в морду. Пинетти, похоже, это заметил.

– Pax[36], – поднял он руку. – Pax, Харлан. Хватит ссор. Давай обойдемся без взаимных колкостей и иронии. Мы знаем, что Геральт относительно нас предубежден, это слышно в каждом его слове. Мы знаем, отчего так вышло, знаем, как повлиял на него скандал с Йеннефер. И реакцию окружающих на то приключение. Этого нам не изменить. Но Геральт – профессионал, он сможет быть выше этого.

– Смогу, – саркастически подтвердил Геральт. – Вопрос в том, захочу ли. Перейдем, наконец, к сути дела. Зачем я здесь?

– Ты нам нужен, – сухо произнес Тзара. – Именно ты.

– Именно я. Мне чувствовать себя польщенным? Или же начинать беспокоиться?

– Ты знаменит, Геральт из Ривии, – сказал Пинетти. – Твои дела и деяния нынче повсеместно полагают воистину эффектными и достойными удивления. На удивление наше, впрочем, не слишком-то рассчитывай, мы не настолько скоры к проявлению восхищения, особенно в отношении подобных тебе. Но мы умеем признавать профессионализм и уважать опыт. Факты говорят за себя. Ты, рискнул бы я утверждать, выдающийся… хм…

– Ну?

– Элиминатор. – Пинетти подыскал слово без труда, похоже, заготовил его заранее. – Тот, кто элиминирует угрожающих человеку чудищ и тварей.

Геральт не стал комментировать. Ждал.

– Нашей целью, целью чародеев, тоже являются достаток и безопасность людей. Потому можно вести речь об общности наших интересов. Случайным недоразумениям не следует перечеркивать этого обстоятельства. Недавно дал нам сие понять хозяин замка. И он о тебе слышал. Хотел бы познакомиться лично. Пожелал этого.

– Ортолан.

– Гроссмейстер Ортолан. И его ближайшие помощники. Ты будешь представлен. Позже. Слуги покажут тебе твои комнаты. Освежись после дороги. Отдохни. Мы скоро пришлем за тобой.

* * *

Геральт думал. Вспоминал все, что когда-либо слышал о гроссмейстере Ортолане. Бывшем, как нынче повсеместно полагали, живой легендой.

* * *

Ортолан был живой легендой, персоной, чрезвычайно заслуженной в чародейском искусстве.

Его страстью являлась популяризация магии. В отличие от большинства чародеев, он полагал, что выгода и польза, вытекающие из сверхъестественных сил, должны быть общим благом и способствовать всеобщему достатку, комфорту и счастливой повседневности. Всякий человек, мечтал Ортолан, должен обладать гарантированным бесплатным доступом к магическим лекарствам и эликсирам. Чародейские амулеты, талисманы и разнообразные артефакты должны сделаться доступными всем и задаром. Привилегиями всякого гражданина должны быть телепатия, телекинез, телепортация и телекоммуникация. Чтобы достичь этого, Ортолан непрерывно что-то изобретал. То есть – создавал изобретения. Порой настолько же легендарные, как и он сам.

Реальность довольно болезненно скорректировала мечтания старого волшебника. Ни одно из его изобретений, должных сделать магию повседневной и демократичной, ни разу не миновало стадию прототипа. Все, что Ортолан придумывал, и что, как идея, было простым, на практике оказывалось невероятно сложным. Чему следовало делаться массовым, оказывалось дьявольски дорогим. Ортолан, однако, не падал духом, фиаско, вместо того чтобы отвращать его, лишь подталкивали к дальнейшим усилиям. Ведущим к очередным фиаско.

Подозревали – хотя самому Ортолану подобная мысль никогда не приходила в голову, – что причиной неудач изобретателя часто оказывался банальный саботаж. И дело здесь было не в привычной для чародейского братства зависти – по крайней мере, не только в ней, – и не в нежелании популяризовать искусство, кое волшебники предпочитали видеть в руках элиты, сиречь в собственных. Опасались они изобретений военных и смертоносных. И опасались обоснованно. Как у любого изобретателя, у Ортолана случались периоды увлечения веществами взрывчатыми и зажигательными, бомбардами, бронированными повозками, самопалами, самобоями и отравляющими газами. Условием достатка, доказывал старик, является всеобщий мир меж народами, а мир достигается вооружением. Самый верный метод избежать войны – это ужасать ужасным оружием, и чем оружие ужасней, тем мир крепче и устойчивей. Поскольку же Ортолан к аргументам прислушиваться не привык, в его изобретательской команде скрыли саботажников, которые оные изобретения торпедировали. Почти ни одно из них не увидало света дня. Исключением стал ославленный и ставший предметом многочисленных анекдотов шаромет. Было сие разновидность телекинетической арбалесты с большой емкостью под свинцовые шарики. Шаромет – соответственно с названием – должен был метать шарики в цель очередями. Прототип вышел – о чудо! – за стены Риссберга, был даже протестирован в какой-то битве. Однако с жалким эффектом. Использовавший изобретение стрелок, спрошенный о пригодности оружия, якобы заявил, что шаромет – он навроде его тещи. Тяжелый, мерзкий, совершенно бессмысленный и ничего более: вот просто взять бы да и утопить в речке. Старый волшебник не стал переживать, когда ему об этом доложили. Шаромет – лишь игрушка, якобы заявил он, а у него уже есть планы на проекты куда более многообещающие, способные уничтожать массово. Он, Ортолан, принесет человечеству мир, пусть даже сперва придется для этого половину человечества повыбить.

* * *

Стену комнаты, куда его ввели, покрывал огромный гобелен, шедевр ткачества, аркадийская вердюра[37]. Гобелен портил недостиранный потек, слегка напоминавший большую чернильницу. Некто, прикинул ведьмак, совсем недавно на этот шедевр ткачества, похоже, сблевал.

За столом, что занимал середину комнаты, сидели семеро.

– Мастер Ортолан. – Пинетти легко поклонился. – Позволь представить тебе. Геральт из Ривии. Ведьмак.

Геральта внешний вид Ортолана не удивил. Говаривали, что это самый древний из живущих чародеев. Может, так, может – нет, но уж по крайней мере Ортолан был чародеем, который выглядел как самое что ни на есть ископаемое. Было это странным еще и потому, что не кто иной, как он сам изобрел прославленный альраунов декокт, эликсир, который чародеи использовали, сдерживая процессы старения. Сам Ортолан, когда наконец доработал верно действующую формулу магического напитка, не очень-то им сумел воспользоваться, поскольку был к тому времени уже слишком стар. Эликсир предотвращал старение, но, увы, не омолаживал. Именно поэтому Ортолан, хотя издавна принимал лекарство, все же выглядел древним старцем – особенно на фоне собратьев: преклонных годами чародеев, которые обладали внешностью мужчин в расцвете сил, и поистертых жизнью чародеек, что более напоминали девиц. Лучащиеся молодостью и очарованием чародейки и чародеи с легкой сединой, чьи истинные даты рождения исчезали во мраке истории, берегли секрет эликсира Ортолана как зеницу ока, порой отрицая и само его существование. Ортолана же удерживали в уверенности, что эликсир повсеместно доступен, благодаря чему человечество почти что бессмертно и – как из этого следует – абсолютно счастливо.

– Геральт из Ривии, – повторил Ортолан, теребя клок седой бороды. – Как же, как же, слышали мы. Ведьмак. Дефенсор, так сказать, защитник, людям от Злого спасенье несущий. Противу всякого чудовищного Зла презерватив и антидот консидированный.

Геральт принял скромное выражение лица и поклонился.

– Как же, как же… – продолжал волшебник, подергивая бороду. – Знаем, знаем. Сил, дабы людей боронить, согласно ассерциям, не щадишь ты, парень, не щадишь. И воистину эстимации достоин твой процедер, эстимации достойно и ремесло твое. Приветствуем тебя в замке нашем, рады мы, что тебя сюда фатум привел. Ибо хотя сам ты сего можешь и не знати, но вернулся ты, аки птаха во гнездо… Воистину аки птаха. Рады мы и тщим себя надеждою, что и ты рад. А?

Геральт не мог решить, как обращаться к Ортолану. Чародеи не признавали форм вежливости и не ожидали их от других. Однако он не знал, достойно ли подобное обращение к седовласому и седобородому старцу, к живой легенде. Вместо того чтобы отозваться, он снова поклонился.

Пинетти поочередно представил прочих сидевших за столом чародеев. Некоторых Геральт знал. Понаслышке.

Аксель Эспара, больше известный как Аксель Рябой, и вправду имел битые оспой лоб и щеку и не убирал эти следы, как утверждала сплетня, исключительно из чувства противоречия. Майлз Трезевей, с легкой проседью, и Стукко Зангенис, с проседью более обширной, поглядывали на ведьмака со сдержанным интересом. Интерес Бируты Икарти, умеренно красивой блондинки, казался чуть большим. Тарвикс Сандовал, плечистый, со статью скорее рыцаря, нежели чародея, глядел в сторону, на гобелен, будто удивляясь потеку и размышляя, откуда оный взялся и кто виноват.

Место рядом с Ортоланом занимал самый младший на вид среди присутствующих, Сорель Дегерлунд, длинноволосый и оттого обладавший несколько женственной красотой.

– Мы тоже, – произнесла Бирута Икарти, – приветствуем прославленного ведьмака, защитника людей. Рады тебя приветствовать, поскольку и мы здесь, в этом замке, под ауспицией гроссмейстера Ортолана трудимся, дабы благодаря прогрессу делать жизнь людей более легкой и безопасной. И для нас достаток людей – цель наиглавнейшая. Возраст гроссмейстера не позволяет затягивать аудиенцию. Потому спрошу как полагается: есть ли у тебя какие пожелания, Геральт из Ривии? Есть ли нечто, что мы можем для тебя сделать?

– Благодарю гроссмейстера Ортолана, – склонился Геральт снова. – И вас, уважаемые. И коль вы предлагаете мне спрашивать… Да, есть нечто, что вы могли бы для меня сделать. Могли бы вы разъяснить мне… это. Эту вещь. Я содрал ее с убитого мною вигилозавра.

Он положил на стол овальную пластину размером с детскую ладонь. С выбитыми на ней знаками.

– RISS PSREP Mk IV/002 025, – прочел громко Аксель Рябой. И передал пластину Сандовалу.

– Мутация, сотворенная здесь, у нас, в Риссберге, – желчно произнес Сандовал. – В секции псевдорептилий. Ящер-охранник. Модель четвертая, серия вторая, экземпляр двадцать пятый. Староват, мы уж давно выпускаем куда лучших. Что тут еще объяснять?

– Он говорит, что вигилозавра – убил, – скривился Стукко Зангенис. – А значит, не в объяснении здесь дело, а в претензии. Рекламации, ведьмак, принимаем и рассматриваем только от легальных покупателей, исключительно на основании подтверждения купли-продажи. Лишь при таком условии мы обслуживаем и исправляем сбои…

– Гарантия на эту модель давно закончилась, – добавил Майлз Трезевей. – И ни одна не учитывает поломки, случившиеся в результате неосторожного или несообразного с инструкцией обслуживания изделия. Если изделием пользовались недолжным образом, Риссберг не несет ответственности. Никакой.

– А за это, – Геральт вынул из кармана и бросил на стол вторую пластину, – несете вы ответственность?

Вторая пластина была сходных с предыдущей формы и размера, но выглядела потемневшей и покрытой патиной. В бороздки въелась грязь. Но знаки все еще оставались различимы:

IDR UL Ex IX 0012 BETA.

Установилось долгое молчание.

– Идарран из Уливо, – сказал наконец Пинетти удивительно тихим и неуверенным голосом. – Ученик Альзура. Я не думал…

– Откуда это у тебя, ведьмак? – Аксель Рябой склонился над столом. – Каким образом ты его раздобыл?

– Ты спрашиваешь, словно не знаешь, – ответил Геральт. – Я выковырял ее из панциря твари, которую убил. И которая успела умертвить по меньшей мере дюжину людей в тамошних окрестностях. По меньшей – поскольку, полагаю, было их куда больше. Полагаю, что убивала она многие годы.

– Идарран… – пробормотал Тарвикс Сандовал. – А прежде Маласпина и Альзур…

– Но это не мы, – сказал Зангенис. – Не мы. Не Риссберг.

– Девятая экспериментальная модель, – задумчиво добавила Бирута Икарти. – Версия «бета». Двенадцатый…

– Двенадцатый экземпляр, – подхватил Геральт не без раздражения. – А сколько их было всего? Скольких создали? Об ответственности вы промолчите, понятно, поскольку это не вы, не Риссберг, вы же – чисты и желаете, чтобы я тому поверил. Но выдайте хотя бы, поскольку наверняка вам это известно, сколько еще подобных тварей прячется в лесах и убивает людей. Скольких еще нужно отыскать. И зарубить. То есть я хотел сказать: элиминировать.

– Что это, что это? – оживился внезапно Ортолан. – Что там у вас? Покажите! Ах…

Сорель Дегерлунд склонился к уху старика, долго шептал. Майлз Трезевей, предъявив пластину, шептал с другой стороны. Ортолан дернул себя за бороду.

– Убил? – крикнул внезапно тоненьким голоском. – Ведьмак? Уничтожил гениальное творение Идаррана? Убил? Бессмысленно уничтожил?

Ведьмак не выдержал. Фыркнул. Уважение к изрядному возрасту и сединам вдруг оставило его. Он фыркнул снова. А потом засмеялся. Искренне и неудержимо.

Окаменевшие лица волшебников, сидевших за столом, вместо того чтобы удержать его смех, ввергли его в еще большую веселость. Вот ведь, подумалось ему, не помню даже, когда я в последний раз смеялся так искренне. Разве что в Каэр Морхене, вспомнил, да, верно, в Каэр Морхене. Когда под Весемиром подломилась трухлявая доска в отхожем месте.

– Еще и смеется, сопляк! – выкрикнул Ортолан. – Ржет, словно осел! Неразумный юнец! Подумать только, а я тебя оправдывал, когда прочие напраслину на тебя возводили! Что из того, говорил я, если он к малышке Йеннефер аморы питает? И что из того, если малышка Йеннефер любит его? Сердцу не прикажешь, не трогайте их обоих!

Геральт перестал смеяться.

– А ты что сотворил, глупейший из живодеров? – ярился старик. – Что ты сотворил? Понимаешь ли ты, какой шедевр, какое чудо генетики разрушил? Нет-нет, этого тебе, профану, своим крохотным умишком не уразуметь! Не уразуметь тебе замыслов гениальных! Таких людей, как Идарран, и как Альзур, учитель его, кои одарены были гением и экстраординарным талантом! Кои великие чудеса инвентировали и сотворяли, те, что для благости человечества служить назначены, а вовсе не прибыль и не мамону недостойную в виду имели, не развлеченья да забавы, но – прогресс и всеобщее счастье! Однако что б ты в делах таких разумел! Ничего не разумеешь, ничего, ничего, ни крохи!

– И вот что я еще скажу, – продолжал сопеть Ортолан, – ты ведь отцов своих труд неумным убийством опозорил. Потому как се Косимо Маласпина, а после ученик его Альзур, именно Альзур, ведьмаков сотворили. Не кто иной, как они мутацию инвентировали, ту самую, благодаря коей тебе подобных креацинировали. Благодаря коей ты существуешь, благодаря коей – по миру ходишь, неблагодарный. Эстимировать бы тебе Альзура, наследников его и творения их – а не уничтожать! Ой… Ой…

Старый волшебник замолчал внезапно, завращал глазами и заохал тяжело.

– Нужно мне на стульчак, – сообщил со стоном. – Нужно мне на стульчак скоренько! Сорель! Милый мальчик!

Дегерлунд и Трезевей сорвались с места, помогли старикану встать и вывели из комнаты.

Чуть погодя встала и Бирута Икарти. Окинула ведьмака весьма красноречивым взглядом, после чего без единого слова удалилась. За ней, совершенно не глядя на Геральта, направились Сандовал и Зангенис. Аксель Рябой встал, скрестил руки на груди. Смотрел на Геральта долго. Долго и, похоже, без восторга.

– Ошибкой было приглашать тебя, – произнес он наконец. – Я об этом знал. Тщил, однако, себя надеждою, что сохранишь ты хотя бы видимость сдержанности.

– Ошибкой было принять ваше предложение, – холодно ответил Геральт. – Я тоже знал об этом. Но тщил себя надеждою, что получу ответ на свой вопрос. Сколько еще пронумерованных шедевров на свободе? Сколько еще подобных чудес сотворили Маласпина, Альзур и Идарран? Сколько сотворил их достойный Ортолан? Скольких еще носящих пластины тварей мне придется убить? Мне, ведьмаку, презервативу и антидоту? Я не получил ответа и прекрасно понимаю – отчего. Относительно же сдержанности: а не пошел бы ты в задницу, Эспара?

Выходя, Рябой хлопнул дверью. Аж побелка посыпалась.

– Хорошего впечатления, – оценил ведьмак, – я, похоже, не произвел. Но и не ожидал, что произведу, потому и не разочарован. Хотя это, похоже, еще не конец, верно? Столько сделать, чтобы меня сюда затащить… И чтоб на том все и закончилось? Ну, если так… Найдется в вашем пригороде какой-нибудь постоялый двор с кухней? Могу я уже пойти восвояси?

– Нет, – ответил Харлан Тзара. – Не можешь пойти восвояси.

– Потому что на этом еще ничего не закончилось, – добавил Пинетти.

* * *

Комната, куда его проводили, не была типичным помещением, в каких чародеи привыкли принимать посетителей. Обычно – Геральт успел ознакомиться с тем обычаем – маги давали аудиенции в залах, обставленных весьма строго, порой сурово и угнетающе. И помыслить было нельзя, чтобы чародей принял кого-нибудь в комнате приватной, личной, могущей дать информацию о характере, вкусах и интересах чародея – особенно о роде и специфике используемой им магии.

Однако нынче все было совсем иначе. Стены комнаты украшали многочисленные рисунки и акварели, все эротического, а то и без малого порнографического характера. На полочках красовались модели парусников, радующие глаз точностью деталей. Маленькие кораблики в бутылках раздували миниатюрные паруса. Многочисленные витрины и витринки были полны фигурок солдат, конницы и пехоты, в различнейших построениях. Напротив входа, также под стеклом, висела препарированная ручьевая форель. Изрядных, как для форели, размеров.

– Садись, ведьмак. – Пинетти, это сразу сделалось ясно, был здесь хозяином. Геральт уселся, поглядывая на препарированную форель. При жизни рыба, должно быть, весила добрых пятнадцать фунтов. Если не являлась искусно выполненной из гипса имитацией.

– От подслушивания, – Пинетти повел рукой вокруг, – нас защитит магия. Потому можем разговаривать спокойно и, наконец-то, об истинных причинах, ради которых мы завлекли тебя сюда, Геральт из Ривии. Форель, которая так тебя интересует, была поймана на мушку у речки Ленточки, весила четырнадцать фунтов и девять унций. Была отпущена живой, в витрине находится ее магически воссозданная копия. А теперь сосредоточься, прошу. На том, что будет сказано.

– Я готов. Ко всему.

– Нам интересно, какой у тебя опыт сражений с демонами.

Геральт приподнял бровь. К этому он готов не был. А ведь еще недавно полагал, будто нечем его удивить.

– А что оно такое – демон? По-вашему?

Харлан Тзара скривился и зябко вздрогнул. Пинетти унял его взглядом.

– В оксенфуртском университете, – сказал, – имеется кафедра сверхъестественных явлений. Мастера магии бывают там с гостевыми лекциями. Каковые касаются, кроме прочего, темы демонов и демонизма, многих аспектов того явления, включая физический, метафизический, философский и моральный. Но, полагаю, мне можно тебе об этом не рассказывать, ты ведь лекции слушал. Я помню тебя, хотя как вольнослушатель ты обычно сидел в заднем ряду. Оттого снова задам вопрос о твоем опыте с демонами. А ты – будь добр ответить. Не морочь нам головы, будь так любезен. И не разыгрывай притворное удивление.

– В моем удивлении, – сухо ответил Геральт, – нет ни крохи притворства, я до боли искренен. И как может не удивлять тот факт, что об опыте, связанном с демонами, задают вопрос мне, обычному ведьмаку, простому презервативу и банальному антидоту. А вопросы задают мастера магии, которые о демонизме и его аспектах читают в университете лекции.

– Ответь на поставленный вопрос.

– Я ведьмак, не чародей. А это значит, что относительно демонов мой опыт не сопоставим с вашим. Я слушал твои лекции в Оксенфурте, Джианкампо. Конечно, то, что долетало до последнего ряда аудитории. Демоны – суть существа из иных, нежели наш, миров. Элементарных Планов… измерений, плоскостей, времяпространства или как там его назвать. Чтобы получить хоть какой-то опыт насчет него, демона нужно сперва вызвать, то есть насильно вытащить из его плана. Свершить сие возможно лишь с помощью магии…

– Не магии, но гоэтии, – прервал его Пинетти. – Разница фундаментальна. И не рассказывай нам то, что мы и так знаем. Ответь на поставленный вопрос. Прошу тебя об этом уже в третий раз. Сам удивляясь своей терпеливости.

– Отвечаю на вопрос: да, у меня был опыт сражения с демонами. Дважды нанимали меня, чтобы таковых я… элиминировал. Я совладал с двумя демонами. С одним, который вселился в волка. И с другим, который одержал человека.

– Совладал.

– Совладал. И это не было просто.

– Но, однако же, выполнимо, – вмешался Тзара. – Противу того, что утверждают. А утверждают, будто демона вообще невозможно уничтожить.

– Я не утверждал, что когда-либо уничтожал демона. Я убил одного волка и одного человека. Вас интересуют подробности?

– Весьма.

– В случае волка, который средь белого дня загрыз и разорвал одиннадцатерых людей, я действовал совместно со священником – магия и меч, заключив союз, восторжествовали. Когда я после тяжелого боя наконец-то убил волка, сидевший в нем демон вырвался на свободу в образе большого светящегося шара. И уничтожил изрядный кусок леса, кладя деревья покатом. На меня и священника вообще не обратил внимания, корчевал он пущу в противоположном направлении. А потом исчез – наверняка вернулся в свое измерение. Священник настаивал, будто это его заслуга, дескать, экзорцизмами он экспедировал демона в замирье. Однако я полагаю, что демон ушел, поскольку ему сделалось скучно.

– А второй случай?

– Там вышло интересней. – И он продолжил, прежде чем его поторопили: – Одержимого человека я убил. И ничего. Никаких нарочитых побочных эффектов. Никаких шаров, молний, смерчей, никакого смрада даже. Понятия не имею, что случилось с демоном. Убитого исследовали жрецы и маги, ваши собратья. Ничего не нашли и ничего не решили. Тело сожгли, поскольку процессы разложения начались в свой час, а стояла жара…

Он прервался. Чародеи переглянулись. Лица у них были каменными.

– Как я понимаю, это единственный действенный способ против демона, – произнес наконец Харлан Тзара. – Убить, уничтожить энергумена, сиречь – человека одержимого. Человека, подчеркиваю. Надлежит убить его сразу же, не ожидая и не раздумывая. Рубить мечом, сколько будет сил. И все. Таков ведьмачий метод? Ведьмачий инструментарий?

– Плохо у тебя выходит, Тзара. Не умеешь. Чтобы кого-то хорошенько оскорбить, не достаточно желания, энтузиазма и запала. Необходим еще и инструментарий.

– Pax, pax, – повторно унял ссору Пинетти. – Для нас важны лишь факты. Ты сказал, что убил человека, это твои собственные слова. Ваш же ведьмачий кодекс вроде бы убийство людей запрещает. Убил, утверждаешь ты, энергумена, человека, которого одержал демон. После того факта, то есть после убийства человека, и тут я снова тебя процитирую, не наблюдалось никаких нарочитых побочных эффектов. Откуда же тогда уверенность, что это не был…

– Хватит, – прервал Геральт. – Довольно, Джианкампо, эти аллюзии ведут в никуда. Хочешь фактов? Прошу, они таковы. Я убил, потому что так было необходимо. Я убил, чтобы спасти жизни других людей. А диспенсию на это в тот раз я получил от закона. Предоставили мне ее поспешно и в довольно громких словах. Высшая необходимость, обстоятельства, исключающие незаконность запрещенного деяния, пренебрежение одним благом во имя спасения блага иного, угроза реальная и непосредственная. И она воистину была реальна и была непосредственна. Жаль, что вы не видывали одержимого вживую и того, что он вытворял, на что был способен. Я мало знаю о философских и метафизических аспектах демонов, однако их физический аспект воистину подразумевает нарочитые эффекты. Удивительные, поверьте мне на слово.

– Верим, – подтвердил Пинетти, повторно обменявшись с Тзарой взглядами. – Верим весьма и весьма. Поскольку и мы видывали кое-что.

– Не сомневаюсь, – скривил рот ведьмак. – И не сомневался в Оксенфурте, на твоих лекциях. Ясно было, что ты разбираешься в подобных вещах. Теоретический фундамент вполне пригодился мне тогда, с тем волком и человеком. Я знал, в чем там дело. Оба эти случая имели схожую основу. Как ты там говорил, Тзара? Метод? Инструментарий? А это ведь были магический метод и магический инструментарий. Некий чародей заклинаниями призвал демона, силой вытащил его из родного измерения, с очевидным намереньем использовать для своих магических целей. В том и состоит демоническая магия.

– Гоэтия.

– В том и состоит гоэтия: вызвать демона, использовать его, а затем освободить. Так гласит теория. Поскольку на практике случается, что чародеи, вместо того чтобы после всего освободить демона, магически заключают его в тело некоего носителя. В тело волка, например. Или человека. Потому как чародей, по примеру Альзура и Идаррана, любит поэкспериментировать. Понаблюдать, что станет демон делать в чужой шкуре, если отпустить его на свободу. Поскольку чародей, подобный Альзуру, – больной извращенец, который радуется и веселится, когда смотрит на сеемую демоном смерть. Так оно и было, верно?

– Всякое бывало, – сказал, растягивая слова, Харлан Тзара. – Неразумно обобщать и низко – вспоминать. Напомнить ли тебе ведьмаков, кои не отступали перед грабежом? Не гнушались наниматься платными убийцами? Мне напомнить тебе психопатов, которые носили медальоны с головой кота и которых тоже радовала сеемая вокруг смерть?

– Господа, – вскинул руку Пинетти, удерживая ведьмака от ответа. – Это не сессия городского совета, потому не соревнуйтесь в попреках об изъянах и патологиях. Разумней, полагаю, посчитать, что никто не совершенен, изъяны есть у всякого, а патологии не чужды и персонам неземным. Как говорят. Сосредоточимся на проблеме, которая стоит перед нами и которая требует решения.

– Гоэтия, – продолжил после длительного молчания Пинетти, – запрещена, поскольку сие процедура безумно опасная. Сам вызов демона, увы, не требует ни большого знания, ни наивысших магических способностей. Хватит владения одним из некромантских гримуаров, а их-то на черном рынке предостаточно. Без знания и умений, однако, овладеть вызванным демоном непросто. Доморощенный гоэт может считаться счастливцем, ежели вызванный им демон попросту вырвется на свободу и сбежит. Многие же заканчивают свою жизнь, будучи разорванными в клочья. Поэтому вызов демонов и любых иных существ из планов стихийных и парастихийных окружен запретами и угрозами суровых наказаний. Существует система контроля, которая гарантирует исполнение запретов. Однако есть место, которое из-под контроля было выведено.

– Замок Риссберг. Разумеется.

– Разумеется. Риссберг нельзя контролировать. Поскольку система контроля над гоэтией, о которой я говорил, была создана именно здесь. В результате выполняемых тут экспериментов. И благодаря проводимым здесь тестам система все еще совершенна. Но у нас проводятся и другие исследования, выполняются другие эксперименты. Различного характера. Здесь исследуют различные вещи и явления, ведьмак. Различные вещи здесь делают. Не всегда легальные, не всегда моральные. Цель оправдывает средства. Такая надпись могла бы висеть над вратами.

– Но под девизом таким, – добавил Тзара, – надлежало бы добавить: «Что возникло в Риссберге, в Риссберге и остается». Эксперименты здесь производятся под присмотром. Всё контролируется.

– Очевидно, не всё, – едко сказал Геральт. – Поскольку нечто присмотра избежало.

– Избежало. – Пинетти лучился спокойствием. – В замке нынче трудится восемнадцать мастеров. А еще – более полусотни учеников и адептов. Львиную долю этих последних от уровня мастера отделяют лишь формальности. Мы опасаемся… У нас есть основания полагать, что некто из этой большой группы стал развлекаться гоэтией.

– Не знаете, кто именно?

– Не знаем. – Харлан Тзара не моргнул даже. Но ведьмак знал: лжет.

– В мае и в начале июня, – чародей не ждал дальнейших расспросов, – в округе совершили три массовых убийства. В округе – значит здесь, на Погорье, от двенадцати до двадцати миль от Риссберга. Каждый раз случалось это в лесных хуторах, домах лесорубов и прочих работников. В селениях убивали всех обитателей, живым не остался никто. Осмотр тел убедил нас, что эти убийства совершил демон. Вернее, энергумен, носитель демона. Демона, коего вызвали здесь, в замке.

– У нас проблема, Геральт из Ривии. Мы должны ее решить. И рассчитываем, что ты нам в этом поможешь.

Передача материи – это вещь искусная, утонченная и деликатная, потому, прежде чем приступить к телепортации, я твердо рекомендую облегчиться и опорожнить мочевой пузырь.

Джеоффрей Монк

Теория и практика использования телепортационных порталов

Глава десятая

Плотва, как обычно, фыркала и шла боком уже при одном виде попоны, в фырканье ее звучали страх и протест. Не любила, когда ведьмак накрывал ей голову. Еще сильнее не нравилось ей то, что наступало вскоре после. Геральт нисколько поведению кобылки не удивлялся. Потому что тоже этого не любил. Не приходилось ему, ясное дело, ни дергаться, ни фыркать, но от выражений недовольства в иной форме он не удерживался.

– Воистину удивительна, – не пойми в который раз удивился Харлан Тзара, – твоя аверсия телепортации.

Ведьмак разговора не поддержал. Тзара этого и не ждал.

– Мы высылаем тебя, – продолжил, – уже больше недели, а у тебя всякий раз рожа, как у преступника на эшафоте. Обычные люди – тех я могу понять, для них передача материи это все еще дело страшное и невообразимое. Однако я полагал, что уж ты-то, ведьмак, придерживаешься других воззрений на магию. Нынче ведь не времена первых порталов Джеоффрея Монка! Нынче телепортация – вещь повсеместная и совершенно безопасная. Телепорты – безопасны. А телепорты, отворяемые мною, безопасны патентовано.

Ведьмак вздохнул. Не раз и не два случалось ему видывать результаты действия безопасных телепортов, участвовал он и в разборе останков людей, которые телепортом пользовались. Потому-то знал, что заявления о безопасности телепортационных порталов можно класть в тот же ящичек, что и такие заявления, как: «моя собачка не кусается», «мой сынок – хороший мальчик», «этот бигос свежий», «деньги отдам самое позднее послезавтра», «ночь я провела у подруги», «действую исключительно во благо родины», «ответишь всего-то на несколько вопросов и будешь свободен».

Однако не имелось ни выхода, ни альтернативы. Согласно разработанному в Риссберге плану, заданием Геральта было ежедневное патрулирование избранного региона Погорья и размещенных там поселений, колоний, жилищ и обиталищ – мест, где Пинетти и Тзара опасались очередного нападения энергумена. Оные поселения рассеяны были по всему Погорью, порой довольно далеко друг от друга. Геральту пришлось смириться с фактом, что без помощи телепортационной магии результативное патрулирование невозможно.

Портал Пинетти и Тзара для конспирации был создан в глубине комплекса Риссберга, в большом, пустом и умолявшем о ремонте помещении, где смердело тухлятиной, паутина липла к лицу, а высохшие мышиные катышки хрупали под сапогами. При активировании заклинания на стене, покрытой потеками и остатками какой-то скверны, проявлялся огнисто очерченный абрис двери – или, скорее, ворот – и тогда делалось худо. В глазах мигало, потом он переставал видеть, слышать и чувствовать что-либо – кроме холода. Внутри черного ничто, посреди тишины, бесформенности и безвременья холод был единственным, что ощущалось отчетливо, все остальные чувства телепорт выключал и гасил. К счастью, только на долю секунды. Миг этот проходил, реальный мир загорался в глазах, а фыркавшая от страха кобылка била подковами в каменное подложье реальности.

– Лошадь, которая боится, – это понятно, – в очередной раз произнес Тзара. – Однако твой испуг, ведьмак, совершенно иррационален.

Страх никогда не бывает иррациональным, удержался от опровержения Геральт. Если не считать психических расстройств. Это одна из первых вещей, которым учили маленьких ведьмаков. Испытывать страх – хорошо. Испытывать страх – значит, признавать реальность того, чего ты боишься, потому – будешь настороже. Страх не нужно побеждать. Довольно ему не поддаваться. И стоит у него учиться.

– Куда нынче? – спросил Тзара, отворяя лакированную шкатулку, в которой он держал палочку. – В какой район?

– Сухие Скалы.

– К закату солнца постарайся добраться до Яворка. Оттуда мы тебя заберем, я или Пинетти. Ты готов?

– Ко всему.

Тзара повел по воздуху рукою и палочкой, словно дирижировал оркестром, Геральту даже показалось, что он слышит музыку. Чародей произнес нараспев заклинание: длинное, звучавшее словно стих. На стене загорелись огнистые линии, соединясь в пылающий четырехугольный абрис. Ведьмак ругнулся тихонько, успокоил трепыхавшийся медальон, толкнул кобылку шпорами и заставил ее ступить в молочное ничто.

* * *

Чернота, тишина, бесформенность, безвременье. Холод. И внезапная вспышка, и сотрясение, удары копыт о твердую почву.

* * *

Убийства, в которых чародеи подозревали энергумена, носителя демона, совершались в окрестностях Риссберга, на безлюдных просторах Тукайского Погорья, на заросших дремучими чащами отрогах гор, отделявших Темерию от Бругге. Имя свое отроги получили, как полагали одни, от легендарного героя Тукая или же, как утверждали другие, по какой-то иной причине. Поскольку других гор в окрестностях не было, обычно говорили просто о Погорье, и такое же сокращенное название фигурировало на многих картах.

Погорье тянулось поясом миль в сто и шириной – миль в двадцать-тридцать. В западной части охвачено оно было интенсивным лесным промыслом. Здесь широко раскинулись вырубки, развивались промыслы и ремесла, с лесопильней и обработкой древесины связанные. На пустошах вставали поселения, колонии, хутора и лагеря людей, лесным делом занятых, постоянно либо сезонно, обустроенные то так-сяк, то более-менее, крупные, средние, маленькие или совсем крохотные. Нынче, как оценивали чародеи, на всем Погорье лежало под сотню таких поселений.

В трех из них случились бойни, после которых никто не уцелел.

* * *

Сухие Скалы, комплекс окруженных густыми лесами невысоких меловых горок, был выдвинутым далеко к западу краем Погорья и западным же кордоном для патрулирования. Геральт уже бывал здесь прежде, узнал местность. В срубе под лесом выстроен был известковник, большая печь, служившая для обжига скал. Конечным продуктом такого обжига была жженая известь. Пинетти, когда бродили они здесь вместе, объяснял, для чего нужна оная известь, но Геральт слушал вполуха и успел позабыть. Известь – любая – находилась слишком далеко от сферы его интересов. Но подле печи возникла колония людей, для которых упомянутая известь служила основой существования. Ему же была доверена охрана тех людей. И только это оставалось важным.

Известковщики его узнали, один помахал шапкой. Он ответил на приветствие. Делаю свое, подумал. Делаю то, что должен. То, за что мне платят.

Направил Плотву к лесу. Впереди было каких-то полчаса езды лесной дорогой. Около мили отделяло его от следующего селения. Называвшегося Плохачёва Рубильня.

* * *

За день ведьмак одолевал расстояние от семи до десяти миль – в зависимости от местности означало это посещение от нескольких до десятка поселений и необходимость добраться в условленное место, из которого на закате кто-то из чародеев телепортировал его обратно в замок. Назавтра схема повторялась, но патрулировался следующий район Погорья. Геральт выбирал районы наобум, остерегаясь рутины и схемы, которую могли бы легко разгадать. Да и задание оказалось довольно монотонным. Но ведьмаку монотонность не мешала, он привык к ней при своем ремесле, в большинстве случаев только терпение, выдержка и последовательность гарантировали удачную охоту на чудовище. До сей поры, кстати, – и это тоже имело значение, – никто никогда не желал платить ему за его терпение, выдержку и последовательность настолько щедро, как чародеи из Риссберга. Потому не было смысла жаловаться, следовало делать дело.

Даже не слишком веря в успех предприятия.

* * *

– Сразу после моего прибытия в Риссберг, – обратил он внимание чародеев, – вы представили меня Ортолану и всем вашим магам высших рангов. Даже если побиться об заклад, что виновного в гоэтии и резне среди тех высших рангов нет, – уж весть-то о ведьмаке должна была разойтись по замку. Ваш виновник, если он существует, мигом поймет, в чем дело, и затаится, прекратит всякую активность. Совершенно. Или переждет, пока уеду, – и тогда ее возобновит.

– Мы инсценируем твой отъезд, – ответил Пинетти. – Твое дальнейшее пребывание в замке будет тайной. Не бойся, существует магия, гарантирующая секретность того, что должно секретом остаться. А мы, уж поверь, умеем использовать такую магию.

– Ежедневное патрулирование, значит, имеет, по-вашему, смысл?

– Имеет. Делай свое дело, ведьмак. Об остальном не волнуйся.

Геральт торжественно пообещал себе не волноваться. Однако сомнения у него остались. И еще он не до конца верил чародеям. Были у него кое-какие подозрения.

Но открывать их он не намеревался.

* * *

На Плохачёвой Рубильне бойко стучали топоры и визжали пилы, пахло свежей стружкой и живицей. Исступленным прореживанием леса занимался здесь Плохач с многочисленной семьей. Старшие члены семьи рубили и пилили, младшие – лишали сваленные деревья веток, самые молодые – носили хворост. Плохач увидал Геральта, воткнул топор в ствол, отер лоб.

– Приветствую, – ведьмак подъехал ближе. – Что у вас? Все в порядке?

Плохач смотрел на него хмуро и сумрачно.

– Плохо, – сказал.

– Потому что?..

Плохач долгонько молчал.

– Пилу скрали, – проворчал он наконец. – Скрали пилу! Как оно такое вот, а? Чего вы по порубкам ездите, господин, ась? А Торквиль со своими по лесам на кой лазит, м-м? Типа охороняете, м-м? А пи́лы скрадывают!

– Я этим займусь, – легко соврал Геральт. – Займусь этим делом. Бывайте.

Плохач сплюнул.

* * *

На следующей Рубильне, на сей раз – Дудковой, все было в порядке, никто Дудку́ не угрожал и даже ничего не украли. Геральт не стал придерживать Плотву. Он направлялся к следующему поселению. Которое звалось Варильней.

* * *

Перемещение меж поселениями облегчали лесные дороги, разбитые колесами повозок. Геральту часто встречались упряжки: как груженные лесной продукцией, так и пустые, за грузом только направлявшиеся. Встречались и группы пеших странников, движение было неожиданно сильным. Даже в глубине леса редко случалось совершенное безлюдье. Над папоротниками, словно спина нарвала над морскими волнами, вздымался порой зад бабы, на четвереньках собиравшей ягоды или какие иные лесные дары. Меж деревьями порой мелькало неверной походкой нечто, что сошло бы – обличьем и фигурою – за зомби, но в действительности было всего лишь стариком, ищущим грибы. Временами что-то ломало сухостой с безумным криком – были то дети, утеха лесорубов и углежогов, вооруженные луками из веток и бичевы. Удивительно, сколько шкоды при помощи сего примитивного инвентаря умели они причинить природе. Пугала мысль, что со временем «утеха» подрастет и возьмется за инвентарь профессиональный.

* * *

Поселение Варильня – где также царил покой, где ничего не мешало работе и не грозило трудящимся, – название свое – как оригинально! – получило от варенного в ней поташа, средства, ценимого в стекольном ремесле и мыловарнях. Поташ, как объяснили Геральту чародеи, получали из пепла древесного угля, каковой в здешних окрестностях выжигали. Геральт проведывал уже – и намеревался проведать нынче – местные селенья углежогов. Самое близкое носило название Дубовец, а дорога к нему и вправду вела мимо изрядного скопища огромных, многовековых дубов. Даже в полдень, даже при полном солнце и безоблачном небе, под дубами всегда лежала мрачная тень.

Это именно подле тех дубов неполную неделю назад Геральт впервые повстречал констебля Торквиля и его отряд.

* * *

Когда они галопом вылетели из-за дубов и окружили его, в зеленых маскирующих одеждах, с длинными луками за спинами, Геральт сперва принял их за Лесничих, членов прославленной охотничьей псевдовоенной организации, которые сами себя называли Стражниками Пущи, а занимались охотой на нелюдей, особенно на эльфов и дриад, и умерщвлением их разнообразными изысканными способами. Бывало, что путников на лесных тропах Лесничие обвиняли в помощи нелюдям или в торговле с ними, а за то и другое с их стороны грозил самосуд, доказать же свою невиновность было непросто. Потому встреча подле дубов обещала опасное столкновение – и Геральт вздохнул с облегчением, когда оказалось, что зеленые всадники не более чем исполняющие свои обязанности стражи закона. Командир, загорелый тип с проницательным взглядом, назвавшийся констеблем на службе у бейлифа из Горс Велена, резко и безапелляционно потребовал от Геральта назваться, а когда услыхал что хотел, пожелал увидать и ведьмачий знак. Медальон с зубастым волком оказался не просто признанным за доказательство удовлетворительное, но вызвал у стража закона удивление. Уваженье его объяло, как, впрочем, и Геральта. Констебль сошел с лошади, попросил ведьмака сделать то же самое и пригласил его для короткой беседы.

– Я – Франс Торквиль, – констебль отказался от притворно-презрительного вида служаки и превратился в человека спокойного и деловитого. – А ты – ведьмак Геральт из Ривии. Тот самый Геральт из Ривии, который месяц назад в Ансегисе спас от смерти женщину и ребенка, убивши чудовище-людоеда.

Геральт стиснул зубы. Он сумел уже позабыть об Ансегисе, о чудовище с пластинкой и о человеке, который погиб там по его вине. Это долго его грызло, потом наконец он сумел убедить себя самого, что сделал столько, сколько сумел, что двоих спас, а тварь больше никого не убьет. Теперь же все вернулось.

Франс Торквиль, похоже, не заметил, как помрачнел при его словах ведьмак. А если заметил, виду не подал.

– Выходит, ведьмак, – продолжил, – мы оба по одной причине по этим буреломам ездим. Скверные вещи с весны происходят на Тукайском Погорье, куда как дурные здесь случились дела. И самое время положить этому конец. После резни в Каблуках я советовал риссбергским чародеям нанять ведьмака. Как видно, они прислушались, хотя обычно слушать не любят.

Констебль снял шляпу и отряхнул ее от иголок и коры. Головной убор у него оказался того же фасона, что и у Лютика, разве только из худшего фетра. И вместо пера белой цапли украшен был пером фазана.

– Уже сколько-то времени я слежу за законом и порядком на Погорье, – продолжил Торквиль, глядя Геральту в глаза. – Не хвалюсь, но я уже не одного преступника поймал, не одним сухую ветвь украсил. Однако то, что здесь в последнее время творится… Против этого нужен кто-то навроде тебя. Кто-то, кто понимает в чарах и разбирается в монстрах, кто ни чудовища, ни призрака, ни дракона не испугается. И хорошо, вместе станем людей стеречь и охранять. Я – за мою малую зарплату, ты – за деньги чародеев. Много ли, спрошу, платят они тебе за работу?

Пятьсот новиградских крон, переведенных на счет авансом, не собирался признаваться Геральт. За столько-то купили мои услуги и мое время чародеи из Риссберга. Пятнадцать дней моего времени. А после пятнадцати дней, независимо от того, что произойдет, переведут вторую половину. Много. Более чем удовлетворительно.

– Ага, наверняка немало платят. – Франс Торквиль быстро понял, что ответа не дождется. – Средств у них хватает. А тебе вот что скажу: здесь никаких денег много не будет. Потому как паскудное это дело, ведьмак. Паскудное, темное и неестественное. Зло, которое тут безумствовало, из Риссберга пришло, голову дам на отсечение. Наверняка чародеи напутали что-то в этой их магии. Потому как та их магия – словно мешок со змеями: пусть бы и завязали его крепко-накрепко, всегда что-то ядовитое вылезет.

Констебль покосился на Геральта, и одного косого взгляда ему достало, чтобы понять: ведьмак не выдаст ему ничего, никаких подробностей уговора с чародеями.

– Они хоть с деталями тебя ознакомили? Рассказали, что там случилось в Тисе, Каблуках и Роговизне?

– Частично.

– Частично, – повторил Торквиль. – За три дня до Беллетэйна, сельцо Тис, убито девять лесорубов. Середина мая, поселение пильщиков в Каблуках, убитых – двенадцать. Начало июня, Роговизна, колония углежогов. Жертв – пятнадцать. Такое вот положение на сегодняшний день, ведьмак. Потому как это не конец. Голову положу – не конец.

Тис, Каблуки, Роговизна. Три массовых убийства. А значит, не несчастный случай на производстве, не демон, который вырвался и сбежал и над которым партач-гоэтий не сумел возобладать. Это преднамеренное, запланированное действие. Кто-то троекратно пленил демона в носителе и трижды послал убивать.

– Я уж много повидал, – констебль заиграл желваками. – Не одно поле боя, не один и не два трупа. Нападения, грабежи, налеты бандитские, кровавая родовая месть и наезды, даже одна свадьба, с которой шестерых покойников вынесли, включая жениха. Но чтобы сухожилия рассекать, а потом хромых жечь? Чтобы скальпировать? Горла грызть? Живьем рвать, из животов кишки тащить? А потом из отрезанных голов пирамиды составлять? С чем тут, спрашиваю, мы дело имеем? Не выяснили они там, что и к чему, ведьмак?

Для чего же понадобился ведьмак чародеям из Риссберга? Так сильно, что к сотрудничеству пришлось принуждать его шантажом? С любым демоном и с любым носителем чародеи справились бы играючи сами – особо не напрягаясь. Fulmen sphaericus[38], Sagitta aurea[39], два первых попавшихся заклинания среди множества, которыми можно было угостить энергумена с расстояния в сто шагов – и сомнительно, чтобы тот пережил такое приветствие. Но нет, чародеи жаждут ведьмака. Зачем? Ответ прост: энергуменом стал чародей же, собрат, коллега. Кто-то из коллег по ремеслу вызывает демонов, позволяет им войти в себя и отправляется убивать. Сделал он это уже трижды. Но чародеям никак не врезать по коллеге шаровой молнией, не проткнуть золотой стрелой. На коллегу нужно ведьмака.

Он не мог и не хотел говорить это Торквилю. Не мог и не хотел повторять того, что сказал чародеям в Риссберге. И на что они даже внимания не обратили. Будто на некую банальность.

* * *

– Вы ведь все это делаете. Все играете с этой, как ее зовете, гоэтией. Выкликаете тех существ, вытягиваете из их измерений, из-за закрытых дверей. С тем же неизменным припевом: мы будем их контролировать, овладеем, заставим слушаться, запряжем в работу. С тем же неизменным оправданием: мы узнаем их секреты, заставим выдать тайны и арканы, благодаря чему многократно усилим собственную магию, станем лечить и исцелять, элиминируем болезни и стихийные бедствия, сделаем мир лучше, а человека – счастливей. И непременно оказывается, что это ложь, что все дело исключительно в собственных силе и власти.

Тзара, как было видно, рвался к отповеди, однако Пинетти его удержал.

– Ну а о существах из-за затворенных дверей, – продолжал Геральт, – тех, которых для удобства мы зовем демонами, вы наверняка знаете то же, что и мы, ведьмаки. В чем мы удостоверились давным-давно, что записано в ведьмачьих протоколах и хрониках. Демоны никогда не откроют вам никаких секретов или арканов. Никогда не дадут запрячь себя в работу. Они позволяют себя вызвать и привести в наш мир исключительно с единственной целью: потому что желают убивать. Потому что вот это они любят. И вы о том знаете. Но даете им такую возможность.

– От теории, – сказал Пинетти после длительного молчания, – не перейти ли нам к практике? Полагаю, что в ведьмачьих протоколах и хрониках о таковой тоже есть записи. А ждем мы от тебя, ведьмак, не трактатов о морали, но практических решений.

* * *

– Рад был познакомиться. – Франс Торквиль подал Геральту руку. – А теперь за работу, в объезд. Стеречь, людей охранять. В этом наше предназначение.

– В этом.

Уже сидя в седле, констебль наклонился.

– Готов поспорить, – молвил тихо, – что в том, что я тебе скажу, ты и сам отлично осведомлен. Но все же скажу. Будь внимателен, ведьмак. Следи за окрестностями. Откровенничать ты не желаешь, но я-то знаю. Чародеи наверняка наняли тебя, чтоб ты исправил то, что сами они и напортачили, чтобы подчистил мерзость, которую сами они произвели. Но если что пойдет не так, они будут искать козла отпущения. И подумай, кто же им станет?

* * *

Небо над лесом стало темнеть, внезапный ветер зашумел в кронах деревьев. Заурчал далекий гром.

* * *

– Не грозы, так ливни, – сказал Франс Торквиль при очередной их встрече. – Через день гремит да льет. А в итоге все следы, где их ни ищи, дождем размыты. Удобно, да? Словно по заказу. Это тоже отдает, как по мне, чернокнижьем, а точнее Риссбергом. Говорят, маги умеют погоду изменять. Магичный ветер вызвать, а натуральный так заклясть, чтобы дул, когда захотят. Прогонять тучи, приманивать дождь и град, да и грозы тоже. Когда им это на руку. Чтобы, например, замести следы. А что ты скажешь, Геральт?

– Чародеи и вправду умеют многое, – ответил он. – Погодой они управляли всегда, со времен Первой высадки, которая якобы не закончилась катастрофой исключительно благодаря чарам Йана Беккера. Но обвинять магов во всех проблемах и невзгодах – это, полагаю, перебор. Ты ведь, в конце концов, говоришь о естественных явлениях, Франс. Просто-напросто такой у нас нынче сезон. Сезон гроз.

* * *

Он поторопил кобылку. Солнце уже клонилось к западу, до сумерек ведьмак намеревался объехать еще несколько селений. Самое близкое из них было колонией углежогов, лежавшей в околице, что звалась Роговизной. В первый раз сопровождал его там Пинетти.

* * *

К удивлению ведьмака, урочище, в котором случилась резня, вместо того чтобы оставаться мрачным и всеми заброшенным, было местом людным и кипящим от работы.

Углежоги – сами себя зовущие дымняками – как раз трудились, возводя новый «кабан», конструкцию для выжигания древесного угля. «Кабан» сей был холмообразно сложенным штабелем дров, причем не беспорядочной кучей, но сооруженным тщательно, бревно к бревну. Когда Геральт и Пинетти въехали на поляну, углежоги как раз обкладывали оный штабель мхом и старательно присыпа́ли землей. Второй «кабан», выстроенный раньше, уже работал, сиречь коптил изо всех сил. Вся поляна была затянута едким дымом, резкий смолистый запах свербел в носу.

– Как давно… – ведьмак прокашлялся, – как давно, говоришь, случилось…

– Ровно месяц назад.

– А люди уже здесь работают, как ни в чем не бывало?

– На древесный уголь, – пояснил Пинетти, – огромный спрос. Только древесный уголь при сжигании позволяет поддерживать температуру, делающую возможной плавку металла. Доменные печи под Дорианом и Горс Веленом без угля не смогли бы работать, а выплавка – важнейшая и наиболее развитая отрасль промышленности. Благодаря спросу углежогство – занятие прибыльное, а экономика, ведьмак, как и природа, не терпит пустоты. Убитых дымняков похоронили вон там, видишь, где курган? Песок свежий, еще желтый. А на их место пришли новые. «Кабан» дымит, жизнь идет своим чередом.

Они спешились. Дымняки не обратили на них внимания, слишком были заняты. Если кто пришельцами и заинтересовался, то это женщины да бегавшие между шалашами дети.

– Именно. – Пинетти угадал вопрос до того, как ведьмак его задал. – Среди похороненных под курганом были и дети. Трое. Три женщины. Девятеро мужчин и подростков. Ступай за мной.

Они вошли между штабелями сушившегося дерева.

– Нескольких мужчин, – говорил волшебник, – убили на месте, им размозжили головы. Остальных обездвижили, клинками перерубив сухожилия у стоп. У многих, в том числе и у детей, были вдобавок сломаны руки. Обездвижив, их убили. Разрывали горла, раздирали животы, отворяли грудные клетки. Сдирали со спин кожу, скальпировали. Одной из женщин…

– Хватит, – ведьмак смотрел на черные потеки крови, все еще заметной на березовых стволах. – Хватит, Пинетти.

– Стоит знать, с кем… с чем мы имеем дело.

– Я уже знаю.

– Тогда последняя деталь. Недосчитались нескольких тел. Всем убитым отрубили головы. И сложили их в пирамиду, здесь, аккурат на этом самом месте. Голов было пятнадцать, тел – тринадцать. Два тела исчезли.

– Согласно почти идентичной схеме, – продолжил волшебник после краткой паузы, – расправились с обитателями двух других поселений, Каблуков и Тисов. В Тисах убиты девять человек, в Каблуках – двенадцать. Я отведу тебя туда утром. А сегодня мы заглянем еще в Новую Смолярню, тут недалеко. Увидишь, как выглядит производство древесной смолы и дегтя. Когда в следующий раз придется тебе что-либо смазывать дегтем, будешь знать, откуда он берется.

– У меня вопрос.

– Слушаю.

– Зачем было вам прибегать к шантажу? Не верили, что я приду в Риссберг по собственной воле?

– Мнения разделились.

– Засадить меня в Кераке в холодную, потом освободить, но продолжать шантажировать судом – такова была идея? Кто это придумал? Коралл, верно?

Пинетти взглянул на него. Глядел долго.

– Верно, – признал наконец. – Это была ее идея. И ее план. Посадить, освободить, шантажировать. А потом сделать так, чтобы расследование остановили. Она сделала это сразу после твоего отъезда, ты в Кераке нынче чист, словно слеза. Есть у тебя другие вопросы? Нет? Тогда едем в Новую Смолярню, поглядим на деготь. Потом я открою телепорт в Риссберг. Вечером мне хотелось бы еще заскочить с удочкой на речку. Мошка роится, форель жирует… Ты рыбачил когда-нибудь, ведьмак? Нравится тебе рыбная ловля?

– Я ловлю, когда мне хочется рыбы. Всегда вожу с собою леску.

Пинетти долго молчал.

– Леску, – сказал он наконец странным тоном. – С грузилом из куска свинца. С несколькими крючками. На которые ты надеваешь червяков.

– Да. А что?

– Ничего. Не стоило мне спрашивать.

* * *

Он направлялся в Сосницу, очередное селеньице, когда лес внезапно замолчал. Онемели сойки, как обрезанные ножом затихли крики сорок, внезапно оборвался стук дятла. Лес замер в ужасе.

Геральт послал кобылку в галоп.

Смерть – наш вечный спутник. Всегда ступает слева от нас, на расстоянии вытянутой руки, чуть сзади. Это единственный мудрый советчик, на которого может рассчитывать воин. Если ему покажется, что все идет плохо и что через миг он будет уничтожен, воитель может обернуться к смерти и спросить, так ли это. Смерть тогда ему ответит, что он ошибается, что важно лишь ее прикосновение. «А я еще до тебя не дотронулась», – скажет она.

Карлос Кастанеда

Путешествие в Икстлан

Глава одиннадцатая

«Кабан» в Соснице поставили рядом с корчевьем, углежоги пустили в ход древесные отбросы, оставшиеся после вырубки. Выжег начался недавно; с верхушки купола, словно из кратера вулкана, бил столп желтоватого и крепко смердевшего дыма. Запах дыма не мог перебить поднимавшегося над поляной смрада смерти.

Геральт соскочил с коня. И выхватил меч.

Первый труп, лишенный головы и обеих стоп, он увидал сразу у «кабана», кровь залила покрывавшую купол землю. Чуть поодаль лежали еще три тела, изуродованные до неузнаваемости. Кровь впиталась в лесной песок, оставив чернеющие пятна.

Ближе к середине поляны, у обложенного камнем очага лежали еще два трупа – мужчины и женщины. У мужчины было порвано горло, разодрано так, что виднелись шейные позвонки. Верхняя часть туловища женщины лежала в кострище, облепленная кашей из перевернутого котла.

Чуть поодаль, возле штабеля дров, лежал ребенок, мальчик лет, может, пяти. Разодранный напополам.

Кто-то – или, скорее, что-то – схватило его за обе ножки и разодрало.

Он заметил и следующий труп, у того был рассечен живот, а кишечник вынут наружу. На всю длину – то есть где-то сажень толстого и больше трех – тонкого. Кишки ровной сине-розовой лентой тянулись от трупа к шалашу из игольчатых веток, исчезали там, внутри.

В шалаше, на лежанке из тряпок, откинулся навзничь худощавый мужчина. Сразу бросалось в глаза, что месту этому он нисколько не подходит. Богатая одежда покрыта кровью, пропитана ею насквозь. Но ведьмак не заметил, чтобы брызгало, струилось или текло из кровеносных сосудов самого человека.

Геральт узнал его, несмотря на покрытое подсохшей кровью лицо: длинноволосый, худой и слегка женоподобный красавчик, Сорель Дегерлунд, представленный ему на аудиенции у Ортолана. Тогда на нем были эти же обшитый позументами плащ и вышитый дублет; как и прочие чародеи, он сидел за столом и, как и прочие, глядел на ведьмака с плохо скрытым отвращением. А теперь – валялся без памяти, в углежогском шалаше, весь в крови, и на запястье правой его руки были наверчены людские кишки. Вырванные из брюшной полости трупа, что лежал шагах в десяти поодаль.

Ведьмак сглотнул. Зарубить его, подумал, пока без сознания? Этого ожидают Тзара и Пинетти? Убить энергумена? Элиминировать гоэта, развлекавшегося вызовами демонов?

Из задумчивости его вырвал стон. Сорель Дегерлунд, похоже, приходил в себя. Вскинул голову, застонал, снова рухнул на постель. Приподнялся, повел вокруг безумным взглядом. Увидел ведьмака, открыл рот. Взглянул на свой залитый кровью живот. Поднял руку. Увидел, что в ней сжимает. И заорал.

Геральт смотрел на меч, Лютиково приобретение с золоченой гардой. Поглядывал на тонкую шею волшебника. На набрякшие там жилы.

Сорель Дегерлунд отлепил кишки от ладони и отшвырнул прочь. Прекратил вопить, только стонал и трясся. Поднялся, сперва на четвереньки, потом на ноги. Вывалился из шалаша, осмотрелся, заверещал и бросился наутек. Ведьмак схватил его за ворот, остановил и швырнул на колени.

– Что… здесь… – бормотал Дегерлунд, все еще трясясь. – Что… Что тут про… произошло?

– Полагаю, ты знаешь.

Волшебник судорожно сглотнул.

– Как… Как я здесь оказался? Ничего… Ничего не помню… Ничего не помню! Ничего!

– Вот в это я не поверю.

– Инвокация… – Дегерлунд закрыл лицо рукою. – Я вызвал… И он появился. В пентаграмме, в меловом кругу… И вошел. Вошел в меня.

– И не впервые, верно?

Дегерлунд захныкал. Чуть нарочито – Геральт не мог избавиться от такого вот впечатления. Жалел, что не застал энергумена, пока демон его не покинул. Чувство это, понимал он, было иррациональным: он знал, насколько опасным может стать столкновение с демоном, должен был радоваться, что избежал его. Но не радовался. Поскольку тогда знал бы наверняка, что делать.

Отчего же это произошло со мной, подумал он. Отчего не оказался здесь Франс Торквиль со своим отрядом. Констебль действовал бы без сомнений и угрызений совести. Измазанный в крови, пойманный с внутренностями жертвы в кулаке, чародей получил бы петлю на шею и заплясал на первом попавшемся суку. Торквиля не сдержали бы сомнения и колебания. Торквиль не стал бы раздумывать о том, что женоподобный и слабосильный на вид чародей никак не сумел бы жестоко расправиться со столькими людьми да еще за время настолько короткое, что окровавленная одежда не успела ни высохнуть, ни задубеть. Что не сумел бы он разорвать ребенка голыми руками. Нет, у Торквиля не возникли бы сомнения.

Но у меня – возникли.

Пинетти же и Тзара верили, что у меня они возникнуть не могут.

– Не убивай меня… – захныкал Дегерлунд. – Не убивай меня, ведьмак… Я никогда… Никогда больше…

– Заткнись.

– Клянусь, я никогда…

– Заткнись. Ты уже пришел в себя, чтобы использовать магию? Чтобы призвать сюда чародеев из Риссберга?

– У меня есть символ… Могу… Могу телепортироваться в Риссберг.

– Не сам. Вместе со мной. И без фокусов. Подняться не пытайся, останься на коленях.

– Я должен подняться. А ты… Для удачной телепортации тебе следует стоять близко от меня. Очень близко.

– Зачем? Ну, чего ждешь? Вытягивай амулет.

– Это не амулет. Я говорил, это символ.

Дегерлунд распахнул окровавленные дублет и рубаху. На худой груди у него была татуировка, два пересекавшихся кольца. Кольца, усеянных точками разной величины. Немного напоминало схему планетарных орбит, которую Геральт некогда видывал в университете Оксенфурта.

Волшебник произнес певучее заклинание. Кольца засветились голубым, точки – красным. И начали вращаться.

– Сейчас. Стань ближе.

– Ближе?

– Еще ближе. Почти прижмись ко мне.

– Зачем?

– Прижмись и обними меня.

Голос Дегерлунда изменился. Его слезящиеся миг назад глаза мерзко загорелись, а губы отвратительно скривились.

– Да, так хорошо. Сильно и чувственно, ведьмак. Как ты делал для своей Йеннефер.

Геральт понял, к чему все идет. Но не сумел ни оттолкнуть Дегерлунда, ни вмазать ему рукоятью меча, ни хлестнуть клинком по шее. Увы, не сумел.

В глазах его вспыхнул опалесцирующий отблеск. И Геральт мгновенно утонул в черном ничто. В пронзительном холоде, в тишине, бесформенности и безвременье.

* * *

Приземлились они жестко, пол из каменных плит словно сам прыгнул навстречу. Удар разбросал его и чародея, Геральт даже оглядеться толком не успел. Почуял сильный запах грязи, смешанный с мускусом. Корявые и сильные лапищи подхватили его под мышки и за загривок, без труда сомкнулись на бицепсах, твердые, словно железо, толстенные большие пальцы впились в нервы, в плечевой узел. Он одеревенел, выпустил меч из обессилевшей руки.

Перед собой увидал горбуна с мерзкой и усеянной бородавками мордой, с черепом, покрытым реденькими кустиками топорщившихся волос. Горбун, широко расставив кривые ножки, целился в него из огромного арбалета, вернее, из арбалесты с двумя стальными, одна над другой расположенными дугами луков. Оба направленных на Геральта четырехгранных наконечника были шириной в пару дюймов – и острыми, словно бритвы.

Сорель Дегерлунд встал над ним.

– Как ты уже понял, – сказал, – попал ты не в Риссберг. Попал ты в мое убежище и обитель. В место, где мы, купно с моим мастером, проводили эксперименты, о которых в Риссберге не подозревают. Я, как ты, должно быть, знаешь, Сорель Альберт Амадор Дегерлунд, магистер магус. И я, чего ты пока не знаешь, тот, кто принесет тебе боль и смерть.

Словно ветром сдуло – исчезли нарочитый испуг и наигранная паника, исчезло все притворство. Там, на поляне углежогов, все было притворством. Перед обвисшим в парализующей хватке корявых лапищ Геральтом стоял совершенно иной Сорель Дегерлунд. Сорель Дегерлунд триумфатор, преисполненный высокомерия и гордыни. Сорель Дегерлунд, щерящий зубы в злобной ухмылке. Ухмылке, заставлявшей думать о сколопендрах, что протискиваются в щель под дверью. О раскопанных могилах. О белых червях, пирующих в падали. О жирных мясных мухах, что подергивают ножками в тарелках с рассолом.

Чародей подошел ближе. В руке он держал металлический шприц с длинной иглой.

– Я провел тебя, как ребенка, там, на поляне, – процедил он. – И словно ребенок, ты оказался наивен, ведьмак Геральт из Ривии! Хотя инстинкт тебе подсказывал верно, ты меня не убил, поскольку не был уверен. Ибо ты хороший ведьмак и хороший человек. Сказать ли тебе, хороший ведьмак, кто такие хорошие люди? Это те, кому судьба поскупилась дать шанс воспользоваться преимуществами бытия плохих. Или же – иногда – те, кто таковой шанс имел, но оказался слишком глуп, чтоб им воспользоваться. Не важно, к какой группе принадлежишь ты. Дал ты себя обмануть, попал в ловушку, и я гарантирую, что не выйдешь из нее живым.

Он поднял шприц. Геральт почувствовал укол, а сразу после – жгучую боль. Боль пронизывающую, боль, что застила зрение, напружинивала все тело, боль, настолько жестокую, что он с большим трудом сумел удержаться от крика. Сердце заколотилось, словно безумное, учитывая же его обычный пульс, четырехкратно более медленный, чем пульс обычного человека, оказалось это исключительно скверно. В глазах потемнело, мир вокруг закружился, размылся и расплылся.

Его волокли, свет магических шаров танцевал по грубым стенам и потолку. Одна из стен, мимо которых они шли, вся была покрыта потеками крови и обвешана оружием, он приметил широкие искривленные скимитары, серпы, гизармы, топоры, моргенштерны. На всех следы крови. Это использовали в Тисах, Каблуках и Роговизне, отчетливо подумалось ему. Этим убивали углежогов в Соснице.

Он совершенно одеревенел, перестал что-либо ощущать, не чувствовал даже дробящей хватки державших его лапищ.

– Бууууэээх-хххррр-ееехххх-бууууээээх! Буууеех-хеех!

Не сразу понял: то, что слышит, – это радостный гогот. Тех, кто волок его, ситуация, похоже, чрезвычайно веселила.

Шагавший впереди с арбалетом горбун насвистывал.

Геральт почти терял сознание.

Его грубо усадили в кресло с высокой спинкой, и ведьмак наконец-то сумел увидеть тех, кто его сюда приволок, сокрушая подмышки лапищами.

Он помнил великанского огрокраснолюда Микиту, охранника Пираля Пратта. Эти двое слегка на него походили, могли бы, если прищуриться, сойти за близких родичей. Были такого же роста, так же смердели, так же лишены были шей, так же торчали у них, словно у секачей, из-под нижних губ клыки. Однако Микита был лыс и бородат, эти же двое бород не имели, обезьяньи рожи их покрывала черная шерсть, а макушки яйцевидных голов украшало нечто наподобие взлохмаченной пакли. Глазки были у них крохотные и раскосые, уши большие, острые и отвратительно волосатые.

Одежда их носила следы крови. А дыхание воняло так, словно много дней подряд они жрали исключительно чеснок, говно и дохлых рыб.

– Буееееех! Буеех-хеех-хеех!

– Буэ, Бэнг, хватит веселиться, за работу, оба. Паштор, выйди. Но оставайся поблизости.

Оба великана вышли, топая огромными ножищами. Названный Паштором горбун поспешил следом.

В поле зрения ведьмака появился Сорель Дегерлунд. Переодетый, вымытый, причесанный по-прежнему и женоподобный. Он придвинул стул, сел напротив, спиной к столу, заваленному книгами и гримуарами. Смотрел на ведьмака, нехорошо ухмыляясь. При этом поигрывал медальоном на золотой цепочке, накручивая ее на палец.

– Я угостил тебя, – произнес бесстрастно, – экстрактом из яда белого скорпиона. Скверно, правда? Ни рукой не шевельнуть, ни ногой, ни даже пальцем? Ни моргнуть, ни слюну сглотнуть? Но это еще ничего. Скоро начнутся неконтролируемые подергивания глазных яблок и помутнение взора. Потом почувствуешь мышечные судороги – судороги и вправду сильные, наверняка у тебя надорвутся межреберные связки. Не сумеешь совладать и со скрежетом зубовным, несколько зубов наверняка сломаешь. Начнется слюноотток и, наконец, трудности с дыханием. Если я не дам тебе антидот, погибнешь от удушья. Но не волнуйся, я дам. Ты выживешь. Пока что. У нас есть время. Но сперва мне хотелось бы насладиться немного тем, как ты синеешь.

– Я следил за тобой, – продолжил он через минутку, – тогда, в последний день июня, на аудиенции. Ты кичился перед нами своей дерзостью. Перед нами, людьми стократ лучшими, чем ты, которым ты и до щиколоток не дорос. Тебя развлекала и возбуждала, я это видел, игра с огнем. Уже тогда я решил показать тебе, что игра с огнем заканчивается ожогами, а вмешательство в дела магии и магов влечет последствия настолько же болезненные. И ты в этом вскоре убедишься.

Геральт пытался пошевелиться и не мог. Конечности и тело оставались бессильными и бесчувственными. В пальцах рук и ног пробегали неприятные мурашки, лицо было совершенно одеревеневшим, губы – словно зашнурованные. Зрение становилось все хуже, взор его заволакивала и залепляла некая мутная слизь.

Дегерлунд закинул ногу за ногу, раскачивая медальоном. Там был знак, эмблема с голубой эмалью. Геральт все никак не мог ее разглядеть. Видел все хуже. Чародей не обманывал, помутнение взора усиливалось.

– Дело, понимаешь ли, в том, – нехотя тянул Дегерлунд, – что я планирую высоко подняться в чародейской иерархии. В намерениях и планах этих я опираюсь на Ортолана, известного тебе по визиту в Риссберг и по памятной аудиенции.

Геральту казалось, что язык распухает и заполняет всю ротовую полость. Боялся, что – не только кажется. Яд белого скорпиона смертелен. Сам он никогда не подвергался его воздействию, не знал, как тот повлияет на организм ведьмака. Потому всерьез беспокоился, изо всех сил сопротивляясь убивающему его токсину. Ситуация выглядела скверной. Спасения, похоже, ждать было неоткуда.

– Несколько лет назад, – Сорель Дегерлунд продолжал упиваться звучанием своего голоса, – я сделался ассистентом Ортолана, на должность эту меня назначил Капитул, а утвердил исследовательский коллектив Риссберга. Мне, как и моим предшественникам, следовало шпионить за Ортоланом и саботировать самые опасные из его идей. Месту своему я был обязан не столько магическому таланту, сколько красоте и обаянию. Капитул поставлял старичку именно таких ассистентов, каких тот любил.

– Ты вряд ли знаешь об этом, но во времена молодости Ортолана среди чародеев процветали мизогиния и мода на мужскую дружбу, которая слишком часто превращалась в нечто большее – и даже куда как большее. Так что молодой ученик или адепт, случалось, не имел выбора, ему приходилось выказывать старшим послушание и в этом вопросе. Кое-кому такое не слишком-то нравилось, но терпели они со смиренностью инструмента. А некоторые – и полюбили. К тем последним, как ты уж наверняка догадался, принадлежал и Ортолан. Парнишка, которому тогда вполне подходило его птичье прозвище[40], после опытов со своими прецепторами на всю долгую жизнь остался, как говорят поэты, энтузиастом и приверженцем благородной мужской приязни и возвышенных мужских любовей. Проза, как тебе известно, описывает подобные связи куда короче и досадней.

О лодыжку чародея потерся, громко мурлыча, большой черный кот с хвостом пушистым, словно щетка. Дегерлунд склонился, погладил его, качнул перед ним медальоном. Кот неохотно ткнул в медальон лапкой. Развернулся в знак того, что игра ему скучна, занялся вылизыванием меха на грудке.

– Как ты несомненно заметил, – продолжил волшебник, – моя красота незаурядна, женщины, бывало, звали меня эфебом. Женщин я тоже люблю, но против педерастии, в общем-то, ничего не имел и не имею. С одним условием: если это способствует строительству моей карьеры.

– Мой мужской аффект с Ортоланом чрезмерных жертв не предполагал, старичок-то давно переступил границу возраста, в котором хочется – да и того, в котором можется. Но я постарался, чтобы остальные думали иначе. Чтобы думали, будто он полностью потерял из-за меня голову. Что нет таких вещей, в которых он отказал бы своему красавчику-любовнику. Что я знаю его шифры, что имею доступ к его тайным книгам и секретным записям. Что одаряет он меня артефактами и талисманами, которых ранее никому не открывал. И что учит меня запрещенным заклятиям. В том числе – и гоэтии. И если еще недавно великие в Риссберге не обращали на меня внимания, теперь внезапно начали уважать, я вырос в их глазах. Поверили, что делаю я то, о чем сами они лишь мечтают. И что я преуспел в этом.

– Ты знаешь, что такое трансгуманизм? Что такое видообразование? Адаптивная радиация? Интрогрессия? Нет? Нечего стыдиться. Я тоже знаю немного. Но все полагают, что – много. Что под присмотром и ауспицией Ортолана я провожу исследования над усовершенствованием рода людского. В основном, чтобы исправить и улучшить. Улучшить человеческую форму, элиминировать болезни и несовершенства, элиминировать старение, бла-бла-бла. Се – цель и задание для магии. Ступать по дороге великих старых мастеров, Маласпины, Альзура и Идаррана. Мастеров гибридизации, мутаций и генетических модификаций.

Известив о своем приходе мявом, снова явился черный кот. Вскочил на колени чародея, потянулся, замурчал. Дегерлунд же ритмично гладил его. Кот замурчал еще сильнее, выпуская когти воистину тигриных размеров.

– Что такое гибридизация – ты знаешь наверняка, поскольку это другое название скрещивания. Процесса получения полукровок, гибридов, бастардов, как ни назови. В Риссберге с этим активно экспериментируют, понаделали уже немерено всяких уродств, страшилищ да выродков. Немногие из них нашли практическое применение, как, например, очищающий городские свалки псевдориггер, уничтожающий древесных вредителей псевдодятел или пожиратель личинок малярийных комаров, мутировавшая гамбузия[41]. Или вигилозавр, охранный ящер, убийством которого ты хвастался во время аудиенции. Но они полагают все это ерундой, побочными продуктами. Что их интересует на самом деле – гибридизация да мутация людей и гуманоидов. Подобные вещи запрещены, но Риссберг смеется над запретами. А Капитул закрывает на них глаза. Или, что вероятней, продолжает пребывать в благословенном и отупляющем неведенье.

– Маласпина, Альзур и Идарран, и это задокументировано, брали к себе в мастерскую небольших и средних размеров существ, чтобы создавать из них гигантов, как те их вии, пауки, кощеи – и бог весть кто еще. И что тогда, спрашивали, мешает взять маленького или обычного человечка и превратить в титана, в кого-то сильного, способного работать по двадцать часов в сутки, кого не тронут болезни, кто, не ослабев, доживет хоть бы и до ста? Известно, что они хотели это сделать, якобы даже и делали, достигали успеха. Но тайну своих гибридов унесли с собой в могилу. Даже Ортолан, который посвятил жизнь изучению их трудов, достиг немногого. Буэ и Бэнг, которые тебя приволокли сюда, – ты к ним присмотрелся? Это гибриды, магические полукровки огров и троллей. Не знающий промаха арбалетчик Паштор? Нет, тот и вправду, так скажу, создан по образу и подобию, совершенно натуральный эффект скрещивания мерзкой бабенки с дурным селянином. Но Буэ и Бэнг, ха, эти вышли прямиком из пробирок Ортолана. Спросишь: кому выгодны такие паскудства, какого беса что-то подобное создавать? Ха, еще совсем недавно я и сам этого не знал. Пока не увидал, как они расправляются с дровосеками и углежогами. Буэ может одним рывком сорвать с плеч голову, Бэнг разрывает мальца, словно печеного цыпленка. А если дать им орудие поострее, – ха! Тогда развяжут такую бойню, что будьте любезны. Ортолан, если его спросить, станет рассказывать, что гибридизация, типа, это дорога к элиминированию наследственных хворей, болботать об увеличении сопротивляемости инфекционным болезням и всякие прочие старческие благоглупости. Я же знаю свое. И ты знаешь свое. Такие экземпляры, как Буэ и Бэнг, как та тварь, с которой ты сорвал пластинку Идаррана, годятся лишь для одного: для убийства. И это хорошо, поскольку мне как раз требовались для убийства инструменты. В своих собственных возможностях и способностях я был не слишком-то уверен. Как оказалось, вовсе даже зря.

– Но чародеи Риссберга всё скрещивают, проводят мутации и генетические модификации, от рассвета до заката. И изрядно в том продвинулись, понаделывали гибридов таких, что аж дух захватывает. И все они, дескать, гибриды полезные, облегчающие и улучшающие человеческое существование. Мол, уже в шаге они от сотворения женщины с идеально плоской спиной: чтобы натягивать ее сзади и одновременно иметь место для бокала с шампанским иль пасьянса.

– Но вернемся ad rem[42], то бишь к моей научной карьере. Мне пришлось, будучи не в силах похвастаться явными успехами, создавать оных успехов видимость. Управился я с легкостью.

– Ты знаешь, что существуют иные, нежели наш, миры, доступ к которым для нас отрезало Сопряжение Сфер? Универсумы, именуемые планами элементов и параэлементов? Населенные существами, которых мы называем демонами? Достижения Альзура et consortes[43] объясняли тем, что они-де получили доступ к оным планам и существам. Что умели тех существ вызывать и делать подневольными слугами, что вырвали у демонов их тайны и знания. Полагаю, это чушь и выдумка, но все в нее верят. А как быть, ежели вера столь сильна? Чтобы сойти за близкого к тайнам мастеров прошлого, мне следовало убедить Риссберг, будто я умею вызывать демонов. Ортолан, который некогда и вправду мастерски проводил гоэтии, не пожелал меня этому искусству учить. Позволил себе до обидного низко оценить мои магические умения и заставил вспомнить, где мое место. Что ж, ради блага собственной карьеры я стану помнить о том месте. До времени.

Черный кот, которому надоело поглаживание, соскочил с коленей чародея. Зыркнул на ведьмака холодными, золотыми, широко раскрытыми глазами. И отошел, задрав хвост.

Геральту дышалось все труднее, он чувствовал рвущие тело судороги, но был не в силах с ними совладать. Ситуация была поганая, и лишь два обстоятельства обещали изменить все к лучшему, давали надежду. Во-первых, он все еще жил, а пока живешь – надеешься, как говаривал в Каэр Морхене его прецептор Весемир.

Вторым обещающим переменить ситуацию обстоятельством были чрезмерно раздутое эго и гордыня Дегерлунда. Волшебник, похоже, обожал свои речи и свою молодость, и была это любовь всей его жизни.

– Не в силах сделаться гоэтом, – рассказывал волшебник, поигрывая с медальоном и все еще наслаждаясь собственным голосом, – я вынужден был гоэта изображать. Создавать видимость. Известно, что вызванный гоэтом демон часто вырывается из пут и сеет смертоубийственный хаос. Вот я и посеял. Несколько раз. Вырезал под корень несколько селений. А они поверили, что это демон.

– Ты бы удивился, насколько они легковерны! Однажды я отрезал пойманному селянину голову и биодеградируемым кетгутом пришил ему башку огромного козла, замаскировав шов гипсом и краской. А потом продемонстрировал моим ученым коллегам как териоцефала, эффект необычайно трудного эксперимента по созиданию людей со звериными головами, эксперимента, что удался лишь частично, поскольку оный образец не выжил. И они поверили, представь себе. Я вырос в их глазах несказанно! Все еще ждут, когда я создам нечто, что сумеет выжить. Я утверждаю их в этой иллюзии, то и дело пришивая какую-нибудь звериную башку к безголовому трупу.

– Но мы отвлеклись. К чему это я? Ага, к вырезанным селениям. Как я и ожидал, мастера из Риссберга посчитали это действиями демонов или одержимых ими энергуменов. Но я ошибся, перебрал немного. Одним сельцом древорубов никто бы не заинтересовался, да мы-то вырезали несколько. Действовали главным образом Буэ и Бэнг, однако ж и я подмогнул в меру сил.

– В той первой колонии, в Тисах или как-то так, я показал себя не наилучшим образом. Когда увидал, что вытворяют Буэ и Бэнг, обрыгался с ног до головы, заблевал весь плащ. Пришлось выбрасывать. Плащ из прекрасной шерсти, отороченный серебристой норкой, стоил почти сто крон! Но потом – шло все лучше и лучше. Во-первых, я одевался поразумней, в рабочем стиле. Во-вторых, я полюбил эти дела. Оказалось весьма приятно: отрубить кому-нибудь ногу и смотреть, как кровь брызгает из культи. Или выдавить глаз. Или вырвать из брюха полную горсть горячих кишок… Итак. Вместе с сегодняшними людишками получается без малого полсотни детородного возраста человек обоих полов.

– Риссберг решил, что меня надобно приструнить. Но как? Они верили в мою силу как гоэта и боялись моих демонов. И весьма опасались рассердить влюбленного в меня Ортолана. Так что решением должен был стать ты, ведьмак.

Геральт дышал неглубоко. И чувствовал нарастающий в нем оптимизм. Видел уже куда лучше, дрожь уходила. У него был иммунитет против большинства известных токсинов, яд белого скорпиона, для обычного смертного убийственный, исключением, к счастью, не являлся. Признаки, сперва явственные, с течением времени слабели и пропадали, организм ведьмака сумел, как оказалось, довольно быстро нейтрализовать яд. Дегерлунд не замечал этого – или же, в гордыне своей, не обращал внимания.

– Я узнал, что они желают натравить тебя на меня. Не стану скрывать, страх меня чуток пробрал, слыхал я о ведьмаках то да се, а о тебе – в особенности. Я – что духу к Ортолану: спасай, мол, мастер мой любимый. Любимый мастер сперва меня отчитал и выругал, что это, дескать, куда как мерзко, убивать дровосеков, что это дурно и чтобы я это в последний раз. Но потом присоветовал, как тебя одурачить и заманить в ловушку. Как подловить, используя телепортационный символ – а его он уже давнехонько лично вытатуировал на моем мужественном торсе. Однако убивать тебя запретил. И не думай, что по доброте. Ему необходимы твои глаза. А именно: нуждается он в tapetum lucidum, слое ткани, что выстилает внутреннюю поверхность твоих глазных яблок, ткани, усиливающей и отражающей свет, попадающий на фоторецепторы, благодаря чему ты, подобно коту, видишь ночью и в темноте. Последняя idе´e fixe Ортолана – это дать человечеству возможность кошачьего зрения. Ради достижения столь высокой цели он готов привить к твоим tapetum lucidum какие-то мутации, над которыми нынче трудится, а tapetum для прививки следует брать от живого донора.

Геральт осторожно шевельнул пальцами и ладонью.

– Ортолан – маг высоконравственный и милосердный, после изъятия глазных яблок он, в своей безмерной доброте, намеревается подарить тебе жизнь. Полагает, что лучше быть слепцом, чем покойником, а еще безмерно боится причинить боль твоей любовнице, Йеннефер из Венгерберга, к которой он относится с большим – удивительно большим в его случае – пиететом. К тому же он, Ортолан, уже близок к открытию магической регенерационной формулы. Через пару-тройку лет ты, дескать, сможешь обратиться к нему, а он тебе глаза вернет. Ты рад? Нет? Ну и правильно. Что? Хочешь что-то сказать? Слушаю, говори.

Геральт сделал вид, будто с трудом шевелит губами. Впрочем, особо притворяться – что с трудом – не приходилось. Дегерлунд привстал с кресла, склонился к нему.

– Ничего не понимаю, – скривился. – Впрочем, мне и дела-то нет, что ты там желаешь сказать. Однако я хотел бы кое-что добавить. Знай, среди моих многочисленных талантов есть талант ясновиденья. И вижу я совершенно ясно, что, когда Ортолан вернет тебе, ослепленному, свободу, Буэ и Бэнг будут уже ждать. И ты попадешь в лабораторию – тогда уж ко мне и надолго. Я проведу над тобой вивисекцию. Главным образом развлечения ради, хотя меня слегка интересует и то, что обнаружится у тебя внутри. Когда же завершу, сделаю то, что в терминологии мясников именуется разделкой туши. Останки твои я буду по кусочку высылать в Риссберг, предостерегая своих коллег, пусть увидят, что случается с моими врагами.

Геральт собрал все свои силы. Было их немного.

– Что же касается оной Йеннефер, – волшебник склонился еще ближе, ведьмак почувствовал его мятное дыхание, – то меня, в отличие от Ортолана, мысль о том, чтобы причинить ей страдания, радует безмерно. Потому я отчекрыжу тебе тот фрагмент, который она более всего ценила в тебе, и вышлю ей в Венгерб…

Геральт сложил пальцы в знак и дотронулся до лица волшебника. Сорель Дегерлунд запнулся, осел на стул. Захрапел. Глаза закатились внутрь черепа, голова свесилась с плеч. Цепочка медальона выпала из безвольных пальцев.

Геральт вскочил – вернее, попытался вскочить, ибо единственное, что ему удалось, это выпасть из кресла на пол, головой к сапогам Дегерлунда. Перед самым носом лежал оброненный волшебником медальон. На золотом овале синел эмалированный дельфин nageant. Герб Керака. Не было времени удивляться и задумываться. Дегерлунд начал громко хрипеть, понятно было, что вот-вот проснется. Знак Сомн подействовал, но едва-едва и ненадолго, поскольку ведьмак был слишком ослаблен ядом.

Он поднялся, придерживаясь за стол, смел книги и свитки.

В комнату ворвался Паштор. Геральт даже не пытался использовать знак. Схватил со стола оправленный в кожу и бронзу гримуар, рубанул им горбуна по горлу. Паштор с размаху уселся на пол, выпустил арбалесту. Ведьмак рубанул снова. И повторил бы опять, но инкунабула выскользнула из одеревеневших пальцев. Он схватил стоявший на книгах графин и разбил об голову Паштора. Горбун, хоть был залит кровью и красным вином, не сдавался. Он бросился на Геральта, даже не стряхнув с век стеклянного крошева.

– Буэээ! – орал, хватая Геральта за колени. – Бэээнг! Ко мне! Ко мн…

Геральт ухватил со стола еще гримуар: тяжелый, инкрустированный фрагментами человеческого черепа. Ударил горбуна так, что от оправы отлетели куски костей.

Дегерлунд захрипел, пытаясь вскинуть руку. Геральт понял, что тот желает наложить заклятие. Приближавшееся громыханье тяжелых ног свидетельствовало: Бэнг и Буэ уже на подходе. Паштор вставал с пола, шарил руками вокруг себя, искал арбалесту.

Геральт увидал на столе свой меч, схватил его. Покачнулся, едва не упал. Сцапал Дегерлунда за воротник, приложил ему клинок к глотке.

– Твой символ! – крикнул ему в ухо. – Телепортируй нас отсюда!

Буэ и Бэнг, вооруженные, столкнулись в дверях и завязли в них, застряли. Ни один и не думал о том, чтобы уступить другому. Фрамуга трещала.

– Телепортируй нас! – Геральт схватил Дегерлунда за волосы, запрокинул ему голову назад. – Давай! А то глотку перережу!

Буэ и Бэнг выпали из двери купно с фрамугой. Паштор подхватил арбалесту, вскинул…

Дегерлунд дрожащей рукой распахнул рубаху, выкрикивая заклинание, но прежде чем их охватила тьма, вырвался из хватки ведьмака и оттолкнул его. Геральт ухватил чародея за кружевной манжет и попытался притянуть поближе, но в этот момент портал сработал и все ощущения, в том числе осязание, исчезли. Он почувствовал, как некая стихийная сила всасывает его, дергает им и крутит, словно водоворот. Холод парализовал. На миг. Один из длиннейших и мерзнейших мигов в его жизни.

Он ударился о землю, аж гул пошел. Упал навзничь.

Открыл глаза. Вокруг царила черная тьма, непроглядный мрак. Я ослеп, подумалось. Лишился зрения?

Но нет. Просто-напросто стояла темная ночь. Его – как учено назвал это Дегерлунд – tapetum lucidum начал действовать, уловил весь свет, какой только возможно было уловить. Через миг-другой ведьмак уже распознавал вокруг абрисы каких-то коряг, стволов да кустарника.

А над головой, когда тучи рассеялись, увидел звезды.

Интерлюдия

Назавтра

Следовало признать: строители из Финдетанна знали толк в своем ремесле и не ленились. И хотя Шевлов уже пару раз видел их за работой, он продолжал с интересом наблюдать, как устанавливают очередной копёр. Три соединенные балки составляли «козлы», к торцу которых было подвешено колесо. Через колесо перебрасывали веревку, а к той прилаживали массивную окованную колоду, которую строители промеж собой именовали «бабой». Ритмично покрикивая, они тянули за веревку, поднимая «бабу» к самому верху «козел», после чего отпускали. «Баба» с разгону рушилась на привоткнутый в ямку столп, вбивая его глубоко в землю. Хватало трех, самое большее четырех ударов «бабы», чтобы столп встал, как влитой. Строители мигом разбирали копёр и грузили части в повозку, а тем временем один из них поднимался по лестнице и прибивал к столпу эмалированную бляху с гербом Редании – серебряным орлом на красном поле.

При содействии Шевлова и его вольного отряда – как и при содействии копров с их обслугой – провинция Приречье, входившая в состав королевства Редании, увеличила нынче свою территорию. И увеличила изрядно.

Мастер строителей подошел, отирая шапкой пот со лба. Взопрел, хотя только и делал, что обкладывал всех «матюгами». Шевлов знал, о чем мастер спросит, поскольку это повторялось вновь и вновь.

– Следующий – где?

– Покажу. – Шевлов развернул коня. – Давайте за мной.

Возчики стеганули волов, машинерия строителей сонно двинулась хребтом взгорья, по земле, несколько размокшей после вчерашней грозы. Вскорости они оказались подле очередного столпа, украшенного черной бляхой с нарисованной лилией. Столп уже лежал, оттянутый в кусты, отряд Шевлова успел об этом позаботиться. Вот так побеждает прогресс, подумал Шевлов, вот так берет верх техническая мысль. Установленный вручную темерийский столп выдергивается и выбрасывается за пару минут. Вбитый копром столп реданский так просто из земли не выдернуть.

Он махнул рукой, указывая строителям направление. Несколько стае[44] к югу. За деревню.

Обитателей деревни – если несколько изб да сараев заслуживали этого названия – всадники из отряда Шевлова уже согнали на площадь, а сами кружили вокруг, вздымая пыль, напирали на согнанных лошадьми. Эскайрац, как всегда горячий, не жалел бича. Другие гоняли конно по дворам. Собаки лаяли, бабы голосили, дети орали.

К Шевлову подъехали на рысях несколько всадников. Худой, словно щепка, Йан Малькин, прозванный Кочергой. Просперо Басти, больше известный как Сперри. И – на сивой кобылке – Айлех Мор-Гу, прозываемая Юлой.

– Собрали, как ты и приказал, – сказала Юла, сдвигая на затылок рысий колпак. – Все село.

– Утихомирьте их.

Согнанные притихли, не без помощи нагаек и палиц. Шевлов подъехал ближе.

– Как называется эта дыра?

– Воля.

– Снова Воля? Ни на грош фантазии у хамов. Сперри, веди строителей дальше. Покажи им, где вбивать столп, а то опять перепутают.

Сперри свистнул, развернул коня. Шевлов подъехал к согнанным. Юла и Кочерга замерли рядом с ним.

– Жители Воли! – Шевлов привстал в стременах. – Ну-ка, послушали меня! По повелению и приказу его величества, милостиво правящего короля Визимира, сообщаю, что отныне земля эта, аж до пограничных столпов, принадлежит королевству Редании, а его величество король Визимир является вашим монархом и господином! Ему вы обязаны оказывать честь, послушание и ему должны выплачивать дань. А с выплатами и налогами не торо́питесь! По приказу короля, долг свой следует вам вернуть тотчас же. В шкатулку присутствующему здесь законнику.

– Как же оно? – крикнул кто-то из толпы. – Как же – платить? Мы ведь платили уже!

– Дань-то с нас мытари уж содрали!

– Содрали с вас законники темерийские. Нелегально, потому как здесь – Редания, а не Темерия. Поглядите, где столпы-то стоят.

– Но вчера ведь еще, – завыл кто-то из поселян, – тута Темерия была! Как же оно так? Я-ить, как и велено, заплатил…

– Права не имеете!

– Кто? – заорал Шевлов. – Кто там рот раскрыл? Я право имею! У меня приказ королевский! Мы – войско королевское! Говорю: кто хочет здесь на хозяйстве остаться, должен дань заплатить до гроша последнего! Кто противится – того выгоню! Заплатили Темерии? Значится, темерийцами себя считаете! Тогда – прочь пошли, прочь, за границу! Но с тем лишь, что в руках унесете, поскольку хозяйство и скот – Редании принадлежат!

– Разбой! Разбой это и грабеж! – крикнул, ступив вперед, ражий мужичина с буйным чубом. – И вы – не войско королевское, а разбойнички! Права не имее…

Эскайрац наехал и хлестнул крикуна бичом. Крикун упал. Остальных успокоили древками копий. Отряд Шевлова умел справляться с селянами. Сдвигали границу вот уже неделю и замирили не одно сельцо.

– Скачет кто-то, – ткнула нагайкой Юла. – Не Фиш ли, а?

– Он, – глянул из-под руки Шевлов. – Прикажи чуда́чку с воза стянуть и сюда притащить. Сама возьми пару парней, проедьтесь по околице. Тут хуторяне сидят по полям да срубам, надобно им тоже дать уразуметь, кому они теперь ренту платить должны. А кто возникать станет – знаешь, что делать.

Юла оскалилась по-волчьи, блеснула зубами. Шевлов посочувствовал хуторянам, которых она отыщет. Хотя их судьба мало его заботила.

Он глянул на солнце. Спешить надобно, подумал. До полудня надо успеть еще несколько темерийских столпов повалить. И вбить несколько наших.

– Ты, Кочерга, со мной. Выедем гостям навстречу.

Гостей было двое. У одного – соломенная шляпа на голове, четко очерченные скулы и выступающий подбородок, а вся морда – в несколькодневной щетине. Второй был мужиком воистину богатырского сложения.

– Фиш.

– Господин сержант.

Шевлова передернуло. Йавиль Фиш – неспроста – взывал к давнему их знакомству, ко временам совместной службы в регулярном войске. Шевлов не любил вспоминать о тех временах. Не хотел помнить ни о Фише, ни о дерьмовом окладе сержанта.

– Вольный отряд. – Фиш кивнул в сторону села, откуда все еще доносились вопли и плач. – За работой, как я погляжу? Карательная экспедиция, да? Жечь станешь?

– Мое дело, что стану.

Не стану, подумал он. С жалостью, поскольку жечь села он любил, да и отряд – тоже. Но приказа не было. Приказали границу подправить, с селян дань взять. Кто станет сопротивляться – гнать взашей, но добра не трогать. Новым поселянам послужит – тем, кого сюда пригонят. С севера, где даже в пригорье тесновато.

– Чудачку я поймал, у меня она, – заявил. – Как заказывали. Связанная. Непросто было, знай я заранее, больше бы запросил. Но условились мы на пятьсот, потому пятьсот и стоит.

Фиш кивнул, великан подъехал, вручил Шевлову два кошеля. На предплечье у него была вытатуирована змея, обернувшаяся в «S» вокруг кинжального клинка. Шевлов знал эту татуировку.

Появился один из отряда, с пленницей. На голове у чудачки был мешок – до самых колен, обвязанный шнуром так, чтобы спеленать и руки. Из-под мешка торчали голые ноги, худые, словно палочки.

– Это что? – указал Фиш. – Дорогой мой господин сержант? Пятьсот новиградских крон – многовато за кота в мешке.

– Мешок – в подарок, – холодно произнес Шевлов. – Как и хороший совет. Не развязывай и внутрь не заглядывай.

– Почему это?

– Есть риск. Покусает. А может и морок навести.

Валигора втянул пленницу в седло. Спокойная до сей поры, чудачка забилась, задрыгалась, заскулила из-под мешка. Не очень-то ей это помогло, мешок прекрасно ее удерживал.

– И откуда я знаю, – спросил Фиш, – что она – та, кто мне надобен? А не какая-нибудь случайная девка? Хотя б и из того вон сельца?

– В обмане меня обвиняешь?

– С чего бы, с чего бы, – пошел на попятный Фиш, поглядывая на Кочергу, поглаживавшего обушок притороченного к седлу топора. – Я тебе, Шевлов, верю. Не сомневаюсь, твое слово – кремень. Мы ж друг друга знаем, верно? В старые-то добрые времена…

– Я спешу, Фиш. Долг зовет.

– Бывай, сержант.

– Интересно, – отозвался Кочерга, глядя на уезжающих. – Интересно, зачем им она. Та чудачка. Ты не спросил.

– Не спросил, – холодно согласился Шевлов. – Потому что о таком не спрашивают.

Он слегка сочувствовал чудачке. До ее судьбы дела ему не было. Но догадывался, что ничего хорошего ее не ждет.

В мире, где смерть ведет охоту, нет времени на угрызения совести или на колебания. Времени хватит лишь на принятие решения. Все равно какого, ни одно не будет иметь большее или меньшее значение, чем другие. В мире, где смерть ведет охоту, нет решений важных и не важных. Есть лишь решения, принимаемые воином перед лицом неминуемой гибели.

Карлос Кастанеда

Колесо времени

Глава двенадцатая

На перекрестке стоял указатель, столп с прибитыми к нему досками, направленными ко всем четырем сторонам света.

* * *

Рассвет застал Геральта там, где он упал, выброшенный из портала, – на мокрой от росы траве, в зарослях подле болотца или озерка, над которым кружили стаи птиц, чье гоготанье да кряканье и вырвало его из тяжелого, мучительного сна. Ночью он выпил ведьмачий эликсир, который предусмотрительно всегда носил при себе, в серебряной трубочке, во вшитом в пояс тайничке. Эликсир, называемый «иволгой», считался действенной панацеей, особенно от всякого рода отравлений, заражений и последствий воздействия ядов и токсинов. Геральт уже и не упомнил бы, сколько раз спасался «иволгой», однако никогда прием эликсира не приводил к таким последствиям, как нынче. Приняв «иволгу», он около часа сражался с судорогами и необычайно сильными позывами к рвоте, прекрасно понимая, что рвоту-то допускать никак нельзя. В результате, хотя битву и выиграл, но, измученный, впал в глубокий сон. Который мог оказаться результатом воздействия как суспензии скорпионьего яда, так и принятого эликсира, а то и телепортационного путешествия.

Насчет же путешествия – ведьмак не совсем понимал, что именно случилось, как и почему открытый Дегерлундом портал выбросил его именно сюда, на эту болотистую пустошь. Сомневался, что был то осознанный поступок волшебника, куда вероятней – обычная телепортационная авария, что-то, чего Геральт опасался вот уже с неделю. То, о чем он множество раз слышал и чему несколько раз был свидетелем – когда портал, вместо того чтобы переслать пассажира куда следует, выбрасывал куда ни попадя, в место абсолютно случайное.

Когда он пришел в себя, в правой руке сжимал меч, а в левом кулаке – кусок ткани, утром идентифицированный им как манжета рубахи. Ткань обрезана ровненько, словно ножом. Однако без следов крови, а значит, телепорт отсек не руку – только саму рубаху. Геральт жалел, что дело ограничилось лишь ею.

Худшую аварию портала, такую, что навсегда отвратила его от телепортации, Геральт повидал в начале своей ведьмачьей карьеры. Среди нуворишей, богатых господинчиков и золотой молодежи тогда царила мода переноситься с места на место, а кое-кто из волшебников за баснословные суммы готов был им такое развлечение обеспечить. Однажды – ведьмак как раз при том присутствовал – пересылаемый любитель телепортации появился в портале, разделенный точнехонько по вертикальной оси. Выглядел как распахнутый футляр контрабаса. А потом из него все выпало и вылилось. После того случая интерес к телепортам ощутимо снизился.

По сравнению с чем-то подобным, подумалось ему, приземлиться на трясине – счастливый случай.

Силы еще не вернулись к нему, ведьмак по-прежнему чувствовал головокружение и тошноту. Отдыхать, однако, времени не было. Он знал: порталы оставляют следы, у волшебников есть методы, позволяющие отслеживать путь телепорта. Однако если причиной оказался, как он подозревал, дефект портала, отследить маршрут было почти невозможно. Но, так или иначе, слишком долго оставаться на месте приземления неразумно.

Он двинулся скорым шагом, чтобы разогреться и расходиться. С мечей началось, думал он, шлепая по лужам. Как там говаривал Лютик? Череда несчастливых совпадений и злополучных инцидентов? Сперва я лишился мечей. Не прошло и трех недель, как лишился лошади. Оставленную в Соснице Плотву, если ее никто не найдет и не присвоит, наверняка съедят волки. Мечи, кобыла. Что дальше? Страшно подумать.

Спустя час, переправившись через трясину, он выбрался к сухим местам, а спустя второй час – вышел на твердый шлях. А через полчаса марша шляхом добрался до перекрестка.

* * *

На перекрестке стоял указатель, столп с прибитыми к нему досками, направленными ко всем четырем сторонам света. Все были загажены перелетными птахами и густо продырявлены арбалетными стрелами. Всякий проезжий, казалось, полагал своим долгом выстрелить в указатель из арбалета. Потому, чтобы прочесть надписи, следовало подойти вплотную.

Ведьмак подошел. И расшифровал направления. Доска, указующая на восток – согласно положению солнца, – носила надпись «Хиппира», противоположная направляла на Тегмонд. Доска третья указывала дорогу к Финдетанну, четвертая же – не пойми куда, поскольку надпись кто-то замазал смолой. И все же Геральт уже знал в общих чертах, где находится.

Телепорт выбросил его в междуречье, сформированное двумя рукавами реки Понтар. Южный, благодаря своим размерам, сумел дождаться от картографов даже собственного названия – на многих картах он фигурировал как Эмбла. А лежавшая меж рукавами держава – точнее, державка – звалась Эмблонией. Верней, звалась когда-то, довольно давно. И давным-давнехонько название то утратила. Где-то с полвека тому назад королевство Эмблония перестало существовать. И для этого были причины.

На известных Геральту землях в большинстве королевств, княжеств и в прочих формах организации власти и общественного уклада дела – в основном, так сказать, – складывались и шли довольно неплохо. Система, правда, иной раз давала сбой, но работала. В большинстве общественных укладов правящий класс – правил, вместо того чтобы лишь воровать да предаваться азартным играм и разврату. Элита лишь в малой части своей состояла из людей, полагавших, что гигиена – это имя проститутки, а гонорея – птица из семейства жаворонковых. Только незначительное количество рабочих да землепашцев были кретинами, которые жили исключительно сегодняшним днем и сегодняшней водкой и неспособны были остатками своего разума постичь нечто столь непостижимое, как день завтрашний и завтрашняя же водка. Жрецы в большинстве своем не выжимали из людей деньги и не растлевали несовершеннолетних, но придерживались стези добродетели, без остатка посвятив себя решению нерешаемых загадок веры. Психопаты, чудаки, малахольные и идиоты не лезли в политику, во власть и администрацию, но занимались тем, что гробили собственную семейную жизнь. Сельские дурачки сидели по селам, за сараями, не пытаясь играть в народных трибунов. Так было в большинстве государств.

Но королевство Эмблония к большинству не принадлежало. Являлось меньшинством с точки зрения любой из означенных позиций. И с точки зрения многих других.

Потому – захирело. А в итоге – исчезло. Пособили ей в этом сильные соседи, Темерия и Редания. Эмблония, сиречь творение политически неудачное, располагала, однако, определенным богатством. Ведь лежала она в аллювиальной долине реки Понтар, которая веками во время разливов приносила сюда ил. Он стал причиной возникновения пойменных почв – необычайно плодородных для сельского хозяйства. Во время правления владык Эмблонии пойменные земли стали стремительно превращаться в заросшие камышом пустоши, на которых мало что удавалось посеять и еще меньше – собрать. А Темерия и Редания переживали изрядный прирост населения, так что сельскохозяйственная продукция становилась вопросом жизни и смерти. Пойменные же земли Эмблонии манили. Потому два размежеванных рекою Понтар королевства без лишних церемоний поделили Эмблонию между собой, а название ее вымарали с карт. Часть, аннексированную Темерией, поименовали Понтарией, часть, отошедшая к Редании, сделалась Приречьем. На илистые земли явились сонмы переселенцев. Под присмотром умелых управляющих, в результате разумных севооборота и мелиорации, местность стала воистину земледельческим рогом изобилия.

Но вскоре начались споры. Тем более отчаянные, чем более богатый урожай всходил на понтарских поймах. Договор, определявший границу между Темерией и Реданией, содержал статьи, позволявшие широкое истолкование, а приложенные к договору карты не помогали, поскольку картографы работу свою похерили. Да и река добавила хлопот – во время затяжных дождей она несколько раз изменяла и передвигала свое русло на пару-тройку миль. Таким вот образом рог изобилия превращался в яблоко раздора. Псу под хвост пошли планы династических браков и союзов, а вскоре последовали дипломатические ноты, войны пошлин и торговые реторсии. Пограничные конфликты нарастали, кровопролитие казалось неизбежным. И дело в конце концов до него таки дошло. А после доходило регулярно.

Странствуя в поисках работы, Геральт обычно избегал мест, где часто случались военные стычки, поскольку в таких местах с работой было туго. Раз-другой столкнувшись с регулярной армией, наемниками или мародерами, селяне понимали, что рыскающие в окрестностях волкулак, стрыга, тролль под мостом или умертвие из кургана – не самая большая проблема, не самая большая угроза, – и что на ведьмака денег жаль. Что есть дела поважнее: хотя бы отстроить сожженную армией избу и купить новых кур вместо тех, которых украли и съели вояки. По этой же причине Геральт слабо знал земли в Эмблонии – или, согласно нынешним картам, Понтарии да Приречья. И не имел ни малейшего понятия, к какой из указанных на досках местностей находится ближе всего и куда ему идти, чтобы как можно быстрее распрощаться с пустошами и приветствовать какую-никакую цивилизацию.

Геральт выбрал Финдетанн, то есть север. Примерно в том направлении лежал Новиград, туда ему следовало добраться, и если хотел отыскать свои мечи, то – до пятнадцатого июля.

Примерно через час ускоренного марша он вляпался именно в то, чего так хотел избежать.

* * *

Совсем рядом с вырубкой стоял селянский двор: крытая соломой хата и несколько сараев. Тот факт, что там нечто происходит, подтверждался яростным собачьим лаем и отчаянным голготанием домашней птицы. Ревом ребенка и плачем женщины. Проклятиями.

Он подошел, проклиная в равной мере свою неудачливость и свою щепетильность.

В воздухе летали перья, один из оружных приторачивал к седлу пойманную птицу. Второй оружный лупил плеткой скорчившегося перед ним селянина. Еще один – боролся с бабой в потертой одежке; к юбке бабы цеплялся ребенок.

Ведьмак подошел, без церемоний и лишних слов схватил занесенную руку с бичом, выкрутил. Оружный завыл. Геральт толкнул его на стену курятника. Ухватив за ворот, оттащил второго от бабы, отбросил к плетню.

– Прочь отсюда, – сказал коротко. – Пошли.

Быстро выхватил меч, чтобы его восприняли с надлежащим уважением. И хорошенько помнили о последствиях поведения ненадлежащего. Один из оружных громко заржал. Другой вторил ему, хватаясь за рукоять меча.

– Ты на кого руку поднял, бродяга? Смерти ищешь?

– Пошли отсюда, я сказал.

Оружный, что приторачивал птицу, повернулся на коне. И оказался женщиной. Симпатичной, вопреки недобро прищуренным глазам.

– Жить надоело? – Губы, как оказалось, женщина умела кривить еще злее. – А может, ты умственно отсталый? Может, считать не умеешь? Так я тебе помогу. Ты – один, а нас – трое. Значит, нас больше. Значит, тебе надо сейчас развернуться и ухреначить вприпрыжку, сколько есть сил в ногах. Пока еще ноги у тебя остались.

– Прочь. Я повторять не стану.

– Ага. Трое, значит, для тебя – плевое дело. А двенадцать?

Вокруг застучали копыта. Ведьмак огляделся. Девять всадников, при оружии. Направившие на него копья и рогатины.

– Ты! Бродяга! Меч на землю!

Он не послушался. Отскочил под курятник, чтобы хоть как-то защитить спину.

– Что происходит, Юла?

– Хуторянин сопротивлялся, – фыркнула женщина, которую назвали Юлой. – Дескать, податей платить не станет, поскольку один раз уже платил, бла-бла-бла. Мы взялись хама уму-разуму учить, а тут этот седой как из-под земли вырос. Рыцарь, типа, попался нам благородный, защитник убогих и притесняемых. Сам-один, а туда же, мечиком размахивать.

– Экий размашистый, а? – заржал кто-то из всадников, напирая на Геральта лошадью и угрожая копьем. – Поглядим, как подколотый помашет.

– Меч на землю, – приказал похожий на командира всадник в берете с пером. – Брось меч!

– Приколоть его, Шевлов?

– Оставь, Сперри.

Шевлов разглядывал ведьмака с высоты седла.

– Не бросишь меч, да? – оценил. – Такой вот ты смельчак? Такой крутой? Устриц вместе с раковинами ешь? И скипидаром запиваешь? Ни перед кем на колени не становишься? И невинно обиженных защищаешь? Такой вот к несправедливости чувствительный? А ну-ка проверим. Кочерга, Лигенза, Флоквет!

Оружные поняли главаря с полуслова, как видно, имелся у них опыт, случались такие ситуации. Соскочили с седел. Один приставил хуторянину нож к шее, второй дернул за волосы бабу, третий схватил мальчонку. Тот принялся верещать.

– Меч на землю, – сказал Шевлов. – Давай. Или… Лигенза! Перережь мужику глотку.

Геральт выпустил меч. К нему тотчас подскочили, прижали к доскам. Блеснули клинки.

– Ага! – Шевлов спрыгнул с коня. – Подействовало!

– Попал ты, защитник селян, – добавил сухо. – Перешел дорогу и совершил диверсию против королевской службы. А у меня патент: за подобную вину под стражу брать и под суд вести.

– Арестовать? – удивился Лигенза. – Жизнь себе усложнять? Петлю на шею – и на ветку! Делов-то!

– Или посечь на месте!

– А я, – сказал внезапно один из всадников, – видывал его уже когда-то. Ведьмак это.

– Кто-кто?

– Ведьмак. Волшебник, что тварей всяких за деньги рубит.

– Волшебник? Тьфу, тьфу! Убить его, пока на нас проклятие какое не бросил!

– Заткнись, Эскайрац. Говори, Трент. Где ж ты его видел и при какой такой оказии?

– В Мариборе было. У тамошнего градодержца, который этого вон для убийства твари какой-то нанимал. Не помню какой. Но этого-то я запомнил, по волосам белым.

– Ха! Тогда, ежели он на нас набросился, кто-то его наверняка нанял!

– Ведьмаки – они супротив тварей. Только от тварей людей защищают.

– Ага! – Юла сдвинула на затылок рысий колпак. – Я же говорила! Защитничек! Увидал, как Лигенза селюка батогом порет, а Флоквет бабу трахать собирается…

– И в момент вас раскусил? – фыркнул Шевлов. – Что, мол, твари? Тогда повезло вам. Шучу. Поскольку дело видится мне простым. Я, когда в армии служил, слыхивал об этих ведьмаках и кое-что другое. Нанимались они ко всем, шпионить, охранять, убивать даже. Говорили о них: Коты. Этого тут Трент в Мариборе видывал, в Темерии. А значит, се темерийский наемник, противу нас как раз и нанятый, из-за тех столпов пограничных. Предупреждали меня в Финдетанне насчет темерийских наемников, награду обещали, вдруг кого поймаю. Потому если мы его в путах в Финдетанн и повезем, коменданту отдадим, награда – наша. Ну-ка, связать его. Что стоите? Боитесь? Он сопротивляться не станет. Знает, что мы в ином разе с селянами сделаем.

– А кто к нему, сука, притронется? Коли он волшебник?

– Тьфу-тьфу, сглаз, на пса пойди!

– Хорьки трусливые! – завопила Юла, отвязывая ремень от седельных сумок. – Души заячьи! Я сделаю, раз уж тут яиц ни у кого нет!

Геральт позволил себя связать. Решил быть послушным. Пока что.

По лесной дороге притащились два воза, запряженные волами, со столпами и элементами каких-то деревянных конструкций.

– Пускай-ка кто сходит к плотникам и судейскому, – махнул Шевлов. – Передайте, чтоб возвращались. Довольно мы столпов вбили, хватит покуда. Устроим себе здесь постой. Перетряхните сараи, вдруг там что для лошадиного прокорма сгодится. Да и нам – пожрать бы.

Лигенза поднял и осмотрел меч Геральта, Лютикову покупку. Шевлов отобрал у него клинок. Взвесил, взмахнул, крутанул «мельницу».

– Повезло вам, – сказал, – что мы как раз толпой подъехали. Распластал бы он вас на раз, тебя, Юлу и Флоквета. О тех ведьмачьих мечах легенды ходят. Лучшая сталь, многократно сплетаемая и кованная, сплетаемая и снова кованная. Да еще и специальные чары на нее наложены. Оттого она неслыханной крепости, гибкости и остроты. Ведьмачий клинок, скажу вам, доспехи и кольчуги прорезает, как сорочку льняную, а всякий иной меч будто макаронину перерубает.

– Быть не может, – уперся Сперри. Как и у остальных, усы его были в сметане, которую парни нашли в хате и вылакали до донышка. – Быть не может, чтоб как макаронину.

– Да и мне как-то не верится, – кивнула Юла.

– Непросто, – добавил Кочерга, – в подобное поверить.

– Да? – Шевлов принял фехтовальную стойку. – Ну так становись кто, проверим. Ну, найдется охотник? Ась? Что попритихли?

– Ладно, – шагнул, доставая меч, Эскайрац. – Я стану. А чего там. Поглядим, братцы. Схватимся, Шевлов…

– Схватимся. Раз, два… Три!

Мечи встретились с лязгом. Жалобно застонал ломающийся металл. Юла аж присела, когда обломок лезвия просвистел мимо ее виска.

– Сука, – сказал Шевлов, с недоверием глядя на клинок, обломавшийся на пару пальцев выше золоченого эфеса.

– А на моем – ни щербинки! – поднял меч Эскайрац. – Хе-хе-хе! Ни щербинки! Ни царапины даже!

Юла рассмеялась по-девчоночьи. Лигенза заблеял, словно козел. Остальные загоготали.

– Ведьмачий меч? – фыркнул Сперри. – Как макаронину перерубает? Да ты сам, сука, макаронина.

– Это… – Шевлов стиснул губы. – Это херня какая-то, сука. Говно какое-то… Чтоб тебя…

Отбросил остатки меча, зыркнул на Геральта и обвиняющим жестом указал на него.

– Ты обманщик. Мошенник и обманщик. Ведьмака из себя корчишь, а такую липу… Такое, сука, фуфло вместо нормального клинка носишь? И сколько ж ты, интересно мне, добрых людей обманул? Со скольких бедолаг деньги выдавил, ворюга? Ох, покаешься в грешках своих в Финдетанне, уж из тебя-то староста там признание выбьет!

Он засопел, сплюнул, топнул.

– По коням! Уходим отсюда!

Они отъехали, припеваючи и посвистывая. Хуторянин с семьей хмуро поглядывал им вослед. Геральт видел, что губы его шевелятся. Нетрудно было догадаться, какой судьбы и каких оказий желает он Шевлову и его отряду.

Хуторянин и в смелейших фантазиях не мог надеяться, что пожелания его исполнятся один в один. И что случится это очень скоро.

* * *

Доехали до перекрестка. Путь, ведущий на запад, оврагом, изрыт был колесами и копытами, как видно, туда двинулись возы плотников. Туда же направился и отряд. Геральт шел за конем Юлы, на веревке, привязанной к луке седла.

Конь едущего во главе Шевлова заржал и встал на дыбы.

На склоне оврага что-то внезапно взблеснуло, разгорелось и превратилось в молочный, опалесцирующий шар. Шар исчез, на его месте появилась странная группа. Несколько обнимающихся, переплетенных друг с другом фигур.

– Что за черт? – выругался Кочерга и подъехал к Шевлову, который как раз успокаивал коня. – Что оно такое?

Группа разделилась. На четыре фигуры: щуплого, длинноволосого и несколько женственного мужчину, двух длинноруких великанов на кривых ногах. И горбатого карлика с большой арбалестой о двух парах стальных рогов.

– Бууэх-хххррр-ээээххх! Буээх-хээх!

– К оружию! – заорал Шевлов. – К оружию, быстро!

Щелкнула сперва одна, а следом и вторая тетива большой арбалесты. Пораженный в голову Шевлов погиб на месте. Кочерга, прежде чем выпал из седла, некоторое время глядел на свой живот, сквозь который стрела прошла навылет.

– Бей! – все в отряде, как один, выхватили мечи. – Бей!

Геральт не намеревался бездеятельно дожидаться результатов стычки. Сложил пальцы в знак Игни, пережег связывавшие его руки путы. Цапнул Юлу за пояс, сдернул на землю. Сам вскочил в седло.

Что-то сверкнуло ослепительно, кони стали ржать, брыкаться и молотить воздух копытами. Несколько всадников выпали из седел, орали, затаптываемые. Сивая кобылка Юлы испугалась, прежде чем ведьмак успел ее успокоить. Юла вскочила, кинулась, вцепилась в узду и поводья. Он отшвырнул ее ударом кулака и пустил кобылу в галоп.

Склонясь к шее лошади, не видел, как Дегерлунд очередными магическими молниями распугивает коней и слепит всадников. Как на всадников набрасываются, рыча, Буэ и Бэнг, один с топором, второй с широким скимитаром. Не видел брызг крови, не слышал криков тех, кого убивали.

Не видел, как гибнет Эскайрац, а сразу за ним и Сперри, словно рыбины, распластанные Бэнгом. Не видел, как Бэнг опрокидывает Флоквета вместе с конем и как после из-под коня вытаскивает. Но ломающийся визг Флоквета, голос петуха, которого режут, ведьмак слышал еще долго.

До того момента, как свернул с большака и погнал в лес.

Коли заливайку махакамскую приготавливать, то вот каким способом: ежли летом, то лисичек, ежли осенью, то зеленушек бери. Ежли зимою либо же пред весною выпало такое дело, возьми грибов сушеных горсть поболе. В казанке водой залей, на ночь замочи, утром посоли, половину луковицы вбрось да готовь. Отцеди, но бульона не выливай, слей его в посудину, кою допрежь вымой, чтоб без грязи, коя наверняка б на дне осела. Картоху приготовь, кубиками порежь. Возьми шмат жирной грудинки, порежь, прожарь. Лука нарежь с полтарелки, в жиру, из грудинки топленном, его прожарь, покуда едва почернеет. Возьми котел покрупнее, вбрось в него все, да и о грибочках не позабудь. Залей грибным отваром, воды добавь сколь надобно, залей по вкусу молочной закваски – а как такую закваску сделать, в другом месте расскажу. Приготовь, солью, перцем и майораном приправь по вкусу и желанию. Приправь топленым салом. Сметаной по вкусу забели, но имей в виду: сие супротив нашей краснолюдской традиции, сие по человеческой моде – заливайку сметаной забеливать.

Элеонора Рундурин-Пиго

Махакамское куховарство совершенное, наука подробная способов варки и приуготовления блюд из мяса, рыб и овощей, а такоже как заправлять разнообразнейшие соусы, как жарить конфитюр, готовить копчености, консервы, вина, водки, купно с всякоразными секретами кухонными и поварскими, необходимыми кажной доброй и старательной хозяйке

Глава тринадцатая

Как почти все почтовые станции, эта тоже стояла на перекрестке, на пересеченье путей. Крытый дранкой дом с подпертым столпами навесом, пристроенная к дому конюшня, дровяной сарайчик, все среди черно-белых берез. Пусто. Никаких, казалось, гостей и подорожных.

Загнанная сивая кобылка спотыкалась, шла едва-едва, покачиваясь, свесив голову до земли. Геральт вел ее, потом отдал вожжи служке.

Служка был годков, на глаз, сорока и крепко под грузом тех сорока лет горбился. Погладил шею кобылки, глянул на ладонь. Смерил Геральта с ног до головы, после чего сплюнул ему прямо под сапоги. Геральт покачал головой, вздохнул. Не удивлялся. Знал: виноват, что перебрал с галопом, да к тому же по непростой местности. Хотел побыстрее оказаться как можно дальше от Сореля Дегерлунда и его слуг. Понимал, что это скверное объяснение, сам он тоже был не лучшего мнения о людях, которые доводили лошадок до такого вот состояния.

Служка ушел, уведя кобылку, бормоча себе под нос – и нетрудно было угадать, что бормочет и что думает. Геральт вздохнул, толкнул дверь, вошел в дом.

Внутри приятно пахло, и ведьмак вдруг понял, что постится уже сутки с гаком.

– Коней нет, – упредил его вопрос почтмейстер, выходя из-за прилавка. – А ближайшая курьерская – только через два дня.

– Я бы съел чего-нибудь. – Геральт глянул вверх, на балки и стропила высокого потолка. – Заплачу́.

– Дык нет же ж.

– Ну-ну, господин почтмейстер, – раздался голос из угла. – Разве так следует принимать странника?

За столом в углу восседал краснолюд. С льняными волосами и бородой, в вышитом кабате[45] цвета бордо, украшенном медными пуговицами на груди и манжетах. Щеки краснолюда были румяны, а нос – изряден. Геральт порой видывал на рынке картофелины с непривычно розовым цветом кожуры. Нос краснолюда был сходного цвета. И формы.

– Мне ты предложил заливайку, – краснолюд смерил почтмейстера суровым взглядом из-под пышных, кустистых бровей. – Не станешь же утверждать, что только одну тарелку оной женка твоя и готовит. Поспорю на любые деньги, что и для господина подорожнего хватит. Садись, путник. Пива выпьешь?

– Сердечно благодарю. – Геральт уселся, выудил монету из тайника на поясе. – Но позвольте уж мне угостить вашу милость. Противу ложного впечатления, я не бродяга и не люмпен. Я – ведьмак. Выполняю работу, оттого и одежка потрепана, и вид небрежный. Уж простите великодушно. Два пива, почтмейстер.

Пиво возникло на столе молниеносно.

– Заливайку жена сейчас подаст, – проворчал почтмейстер. – А за это – не обижайтесь. Еду я должен готовой держать. Пусть бы какой вельможа в путешествии, гонцы королевские или почта… Если не хватит и подать им окажется нечего…

– Ладно-ладно. – Геральт поднял кружку. Знаком он был со многими краснолюдами, потому знал, как с ними пить и какие тосты провозглашать.

– За удачу дела верного!

– И сучьим детям на погибель! – договорил краснолюд, стукнув кружкой в его кружку.

– Хорошо выпить с кем-то, кто знает обычаи и протокол. Меня зовут Аддарио Бах. Вообще-то – Аддарион, но все зовут Аддарио.

– Геральт из Ривии.

– Ведьмак Геральт из Ривии. – Аддарио Бах отер усы от пены. – Слыхал я о тебе. Бывалый ты парень, не удивительно, что обычаи знаешь. А я сюда, представь, из Цидариса доехал курьерским дилижансом, как его на Юге зовут. И жду пересадки на курьерский, что из Дориана в Реданию идет, в Третогор. Ну, вот и заливайки дождались. Проверим, как она. Лучшую заливайку, надобно тебе знать, наши бабы в Махакаме варят, больше нигде такой не попробуешь. На густой закваске из черного хлеба и ржаной муки, с грибочками, с лучком крепко прожаренным…

Станционная заливайка была превосходна, цыпленка и крепко прожаренного лучка в ней хватало, а если в чем она и уступала махакамской, вареной краснолюдскими бабами, то Геральт так и не узнал, чем именно, поскольку Аддарио Бах ел скоренько, молча и без комментариев.

Почтмейстер внезапно выглянул в окно, реакция его заставила выглянуть и Геральта.

К станции свернули два коня, оба в состоянии как бы не худшем, чем трофейная лошадка Геральта. А всадников было трое. Вернее, двое и одна. Ведьмак внимательно осмотрел зал.

Скрипнули двери. На станцию ворвалась Юла. А за ней – Лигенза и Трент.

– Кони… – почтмейстер замолчал, увидав меч в руке Юлы.

– Угадал, – закончила она. – Как раз кони-то нам и нужны. Трое. Сгоняй-ка, мигом выведи их из конюшни.

– Коней не…

Почтмейстер и на этот раз не закончил. Юла подскочила к нему и блеснула клинком. Геральт встал.

– Эй!

Вся троица повернулась к нему.

– Это ты, – процедила Юла. – Ты. Проклятущий бродяга.

На щеке ее был синяк, там, куда он ее саданул.

– Это все из-за тебя, – прохрипела. – Шевлов, Кочерга, Сперри… Всех вырезали, весь отряд. А ты меня, сучара, из седла выбил и коня украл, и смылся трусливо. За что я с тобой сейчас поквитаюсь.

Была невысокой, сложена едва ли не хрупко. Ведьмака это не обманывало. Он понимал, ибо таков был его опыт, что в жизни – как на почте: даже самые скверные вещи доставляются в совершенно невзрачных упаковках.

– Тут станция почтовая! – надрывался из-за прилавка почтмейстер. – Под защитой королевской!

– Слышали? – спокойно спросил Геральт. – Почтовая станция. Пошли прочь отсюда.

– Ты, говноед седой, все еще плохо считаешь, – прошипела Юла. – Снова тебе помочь? Ты один, нас – трое. Значит, нас больше.

– Вас трое, – он прошелся по ним взглядом, – а я – один. Но вообще-то вас не больше. Такой вот математический парадокс и исключение из правил.

– Это как так?

– Это так, что ухреначивайте вприпрыжку. Пока еще подпрыгивать можете.

Он приметил, как блеснули ее глаза, сразу понял, что относится она к тем немногочисленным умельцам, которые в бою бьют совсем не туда, куда смотрят. Однако Юла, видимо, освоила этот фокус не так давно, поскольку Геральт уклонился от удара безо всякого усилия. Обошел ее коротким полувольтом, пинком подбил левую ногу, швырнул Юлу на прилавок. Грохнулась она о доски так, что аж загудело.

Лигенза и Трент, должно быть, уже видывали ранее Юлу в действии, поскольку ее фиаско заставило их прямо-таки остолбенеть: замерли с раззявленными пастями. На время достаточно долгое, чтобы ведьмак успел схватить высмотренную ранее в углу метлу. Трент сперва получил в морду березовыми ветками, потом поперек лба рукоятью. Геральт подсунул ему метлу под ноги, пнул в сгиб колена и свалил.

Лигенза малость оклемался, выхватил оружие, прыгнул, рубанув от уха. Геральт ушел полуоборотом от удара, крутанул полный вольт, выставил локоть, Лигенза по инерции ткнулся в локоть горлом, захрипел и рухнул на колени. Прежде чем он упал, Геральт вырвал у него из руки меч, швырнул вертикально вверх. Меч воткнулся в стропила и остался там.

Юла атаковала низко, Геральт едва успел подпрыгнуть. Подбил руку с мечом, схватил за плечо, крутанул, подрубил ноги черенком метлы и снова швырнул девицу на прилавок. Громыхнуло.

Трент прыгнул на него, Геральт в ответ треснул метлой в лицо, раз, второй, третий, очень быстро. Потом черенком, в один висок, во второй и наотмашь в шею. Вставил ему черенок меж ногами, шагнул вплотную, схватил за руку, выломал ее, вынул меч из ладони, метнул его вверх. Меч воткнулся в потолок и повис рядом с первым. Трент отскочил, споткнулся о лавку и опрокинулся. Геральт решил, что дальше обижать его резону нет.

Лигенза поднялся на ноги, но встал неподвижно, с опущенными руками, таращась вверх, на вбитые в потолок мечи – высоко, так что и не достать. Юла же атаковала.

Крутанула клинком, выполнила финт, рубанула коротко, наотмашь. Стиль этот оттачивался в корчемных драках, в тесноте и плохом освещении. Ведьмаку никакое освещение не мешало, а с подобным стилем он был слишком хорошо знаком. Клинок Юлы разрезал воздух, а финт развернул ее так, что ведьмак оказался у нее за спиной. Девица вскрикнула, когда он завел под ее руку черенок метлы и выкрутил локтевой сустав. Вынул меч из ее пальцев, оттолкнул Юлу.

– Я собирался, – он крутил оружие, – оставить этот себе. – Как компенсацию за пыльную работенку. Но передумал. Не стану носить бандитское оружие.

Кинул меч вверх. Клинок воткнулся в потолок, задрожал. Юла, бледная, словно пергамент, оскалилась из-за искривленных губ. Сгорбилась, быстрым движением выхватила из-за голенища нож.

– А вот это, – оценил ведьмак, глядя ей прямо в глаза, – крайне глупая идея.

На большаке застучали копыта, захрапели кони, зазвенели доспехи. Под станцией внезапно сделалось тесно от всадников.

– На вашем месте, – сказал Геральт троице, – я уселся бы в уголке на лавке. И притворялся, что вас здесь нет.

Грохнули отворяемые двери, зазвенели шпоры, в избу вошли солдаты в лисьих шапках и коротких черных куртках с серебряным шитьем. Командовал ими усач, препоясанный багровым шарфом.

– Королевская служба! – огласил, упирая ладонь в заткнутую за пояс булаву. – Вахмистр Ковакс, второй эскадрон первой бандерии, вооруженные силы его величества короля Фольтеста, господина Темерии, Понтарии и Махакама. Гонюсь за реданской бандой!

В углу, на лавке, Юла, Трент и Лигенза сосредоточенно рассматривали носки своих сапог.

– Границу пересекла дерзкая шайка реданских наездников, наемных головорезов и грабителей, – вещал вахмистр Ковакс. – Негодяи эти валят пограничные столпы, жгут, грабят, пытают и убивают королевских подданных. Наголову разгромленные в схватке с королевским войском, нынче они спасают свои задницы, прячутся по лесам, ждут возможности рвануть за кордон. Могли и в здешней околице появиться. Предупреждаю, что оказание им помощи, информации и любой поддержки будет считаться изменой, а за измену – петля! Видывали здесь, на станции, каких чужаков? Вновь прибывших? Сиречь подозрительных лиц? А то, кстати сказать, за выдачу наездников или за помощь в их поимке обещана награда. Сто оренов. Почтмейстер?

Почтмейстер пожал плечами, сгорбился, уменьшился ростом, принялся тереть стойку, чрезвычайно низко над ней склоняясь.

Вахмистр огляделся, звеня шпорами, подошел к Геральту.

– Ты кто… Ха! Тебя-то я, кажись, видал уже. В Мариборе. По волосам белым узнаю. Ты ведьмак, верно? На разных чудовищ охотник да их убийца, верно?

– Именно так.

– Тогда к тебе я без претензиев, а профессия твоя, честно скажу, – добрая, – ответствовал вахмистр, одновременно меряя взглядом Аддарио Баха. – Господин краснолюд тоже вне подозрений, не видывали среди налетчиков никаких краснолюдов. Но порядка ради спрошу: что ты на станции поделываешь?

– Прибыл дилижансом из Цидариса и жду пересадки. А пока суд да дело, сидим здесь с господином ведьмаком, беседуем и перерабатываем пиво в урину.

– Пересадка, значится, – повторил вахмистр. – Понимаю. А вы двое? Кто такие? Да, вы, вам говорю!

Трент отворил пасть. Заморгал. Пробормотал не пойми что.

– Чего? Как? Встать! Кто таков, спрашиваю?

– Да оставьте его, господин офицер, – неторопливо проговорил Аддарио Бах. – Это мой слуга, мною же и нанятый. Он дурачок, идиот совершеннейший. Родовая болезнь. Большое счастье, что младшие его – вполне нормальные. Их мать сообразила, видно, что, будучи в тягости, не стоит пить из луж перед больницей для прокаженных.

Трент еще шире распахнул пасть, опустил голову, заохал, забурчал. Лигенза тоже забурчал, сделал движение, словно собирался встать. Краснолюд положил ему руку на плечо.

– Сиди, парень. И молчи, молчи. Я знаю теорию эволюции, знаю, от какой животинки человек происходит, не надо мне об этом постоянно напоминать. Да и вы его простите, господин комендант. Это – тоже мой слуга.

– Ну да… – вахмистр все приглядывался с подозрением. – Слуги, значится. Если уж так говорите… А она? Та молодка в мужской одежке? Эй! Встань, поскольку хочу к тебе приглядеться. Кто такая? Отвечай, ежли спрашиваю!

– Ха-ха, господин комендант, – засмеялся краснолюд. – Она? Это шлюшка, дама, значит, легкого поведения. Нанял я ее в Цидарисе, задля траха. С жопкой в пути и дорога легче, всякий философ вам о том скажет.

Он с размаху шлепнул Юлу по заду. Юла побледнела от ярости, заскрежетала зубами.

– Ну да, – скривился вахмистр. – Я-то сразу не сообразил. А оно ж видно. Эльфийская половинка.

– Да хрен твой – половинка, – рявкнула Юла. – Половинка того, что за стандарт сойдет!

– Тихо, тихо, – унял ее Аддарио Бах. – Не сердитесь, полковник. Уж такая мне задиристая попалась шлюшонка.

В зал ворвался солдат, отрапортовал. Вахмистр Ковакс выпрямился.

– Банду выследили! – заявил. – Отправляемся в погоню! Приношу извинения. Служба!

Вышел, за ним следом – солдаты. Через миг с подворья донесся перестук копыт.

– Простите за тот спектакль, – сказал, ломая тишину, Аддарио Бах Юле, Тренту и Лигензе, – извините слова спонтанные и жесты простодушные. Сказать по правде, я вас знать не знаю, ни дела мне до вас нет, ни любви, однако зрелище повешенья я еще меньше люблю, вид дрыгающих ногами висельников крепко меня расстраивает. Отсюда и те мои краснолюдские фривольности.

– Краснолюдским фривольностям вы жизнью обязаны, – добавил Геральт. – Стоило бы краснолюда поблагодарить. Я вас в деле видел, там, на холопском дворе, знаю, что вы за птицы. Пальцем бы не шевельнул для вашей защиты, такого представления, что господин краснолюд устроил, я б и не сумел, и не захотел отыгрывать. И уже б висели вы, все трое. Поэтому – ступайте себе. Я бы советовал – в сторону противоположную от той, что выбрал господин вахмистр и его конница.

Проследив же алчные взгляды на воткнутые в потолок мечи, он покачал головой:

– И думать забудьте, не получите. Без них будете менее склонны к грабежу и насилию. Проваливайте.

– Нервно вышло, – вздохнул Аддарио Бах, когда за троицей захлопнулась дверь. – Сучий хвост, у меня руки все еще чутка трясутся. У тебя – нет?

– Нет. – Геральт улыбнулся воспоминаниям. – С этой точки зрения я несколько… дефектен.

– Везет некоторым, – ощерился краснолюд. – Даже дефекты им попадаются толковые. Еще по пиву?

– Нет, спасибо, – покачал головой Геральт. – Пора мне в дорогу. Оказался я, как бы это сказать, в ситуации, в которой спешка, скорее, приветствуется. И в которой, увы, нерассудительно пребывать слишком долго на одном месте.

– Да я заметил. И вопросов не задаю. Но знаешь что, ведьмак? Как-то прошла у меня охота сидеть здесь, на станции, и целых два дня только и делать, что ждать курьерского. Во-первых, скука меня прикончит. Во-вторых, та дева, которую ты победил метлою в поединке, странно так взглянула на меня на прощание. Что ж, на кураже я слегка перебрал. Она ж, небось, не из тех, которых безнаказанно можно похлопывать по заду и называть шлюшкой. Думаю, вернется, и я бы предпочел, чтоб тогда меня здесь не было. Поэтому, может, вместе двинем в дорогу?

– Охотно. – Геральт снова улыбнулся. – В хорошей компании и дорога легче, всякий философ о том скажет. Тем более, что и направляемся мы в одну сторону. Мне нужно в Новиград. Я должен попасть туда до пятнадцатого июля. Кровь из носу – до пятнадцатого.

Он обязан был оказаться в Новиграде не позднее пятнадцатого июля. Оговорил это, когда волшебники его нанимали, покупая две недели его времени. Никаких проблем, глянули на него свысока Пинетти и Тзара. Никаких проблем, ведьмак. Будешь в Новиграде, оглянуться не успеешь. Телепортируем тебя прямиком на Главный проспект.

– До пятнадцатого, ха, – поскреб бородищу краснолюд. – Нынче – девятое. Не много времени осталось, а кусок дороги – немалый. Но есть способ добраться туда вовремя.

Он встал, снял с колышка и нахлобучил на голову шляпу с широкими полями. Забросил за спину мешок.

– Объясню по дороге. Пойдем-ка вместе, Геральт из Ривии. Ибо направление прекрасно мне подходит.

* * *

Маршировали они бойко, может, даже слишком. Аддарио Бах оказался типичным краснолюдом. Краснолюды же, пусть при необходимости или для удобства и готовы были воспользоваться любой повозкой и любой животинкой – верховой, запряжной или тягловой, – чудесно умели маршировать, поскольку ходоками являлись прирожденными. Краснолюд за день способен одолеть миль тридцать – ту же дистанцию, что и человек верхом, – да еще и с грузом, который обычному мужику даже поднять не под силу. А за краснолюдом без багажа пеший человек не поспел бы ни за что. Как и ведьмак. Геральт о том как-то подзабыл, но через некоторое время вынужден был просить Аддарио несколько придержать шаг.

Маршировали они лесными просеками, а порой и бездорожьем. Аддарио дорогу знал, на местности ориентировался прекрасно. В Цидарисе, пояснил, обитает его семья, настолько многочисленная, что то и дело случаются с нею какие-нибудь семейные оказии, навроде свадеб, крестин, а то и похорон с поминками. Согласно же краснолюдскому обычаю, отсутствие на семейной оказии оправдывалось исключительно нотариально заверенным свидетельством о смерти, и живые члены семьи избежать присутствия никак не могли. Потому дорогу до Цидариса и назад Аддарио освоил в совершенстве.

– Наша цель, – пояснял он, вышагивая, – это сельцо Ветренное, что лежит над поймой Понтара. В Ветренном есть пристань, баржи и лодки частенько туда причаливают. Ежели нам чутка повезет, запросто подвернется какая-нить возможность, куда-то да погрузимся. Мне в Третогор надобно, поэтому высажусь на Журавлиной Кочке, а ты поплывешь дальше и окажешься в Новиграде дня через три-четыре. Уж поверь, это самый быстрый способ.

– Верю. Притормози, Аддарио, прошу. Едва поспеваю. Что у тебя, профессия с пешей ходьбой связана? Лотошник ты, что ли?

– Горняк я. На медном руднике.

– Ну да. Всякий краснолюд – горняк. И промышляет на руднике в Махакаме. Стоит с кайлом в забое и добывает руду.

– Поддаешься стереотипам. Еще немного – и станешь утверждать, что всяк краснолюд матерно ругается. А после нескольких чарок бросается на людей с топором.

– Этого не скажу.

– Рудник мой не в Махакаме, а в Медянке, под Третогором. Не стою в забое и не рублю кайлом, но играю на валторне в горняцком духовом оркестре.

– Интересно.

– Интересно, – засмеялся краснолюд, – кое-что другое. Забавное совпадение. Одна из привычных мелодий нашего оркестра называется «Марш ведьмаков». Звучит так вот: тара-рара, бум, бум, умца-умца, рым-цым-цым, папарара-тара-рара, та-ра-рара, бум-бум-бум…

– Откуда, черт побери, вы взяли такое название? Видали, что ли, когда-нибудь марширующих ведьмаков? Где? Когда?

– Правду сказать, – Аддарио несколько смутился, – это чуток переделанный «Парад силачей». Но все духовые оркестры горняков играют какой-нибудь «Парад силачей», «Выход атлетов» или «Марш старых друзей». Мы же хотели быть оригинальными. Та-ра-рара, бум, бум!

– Притормози, а то и душа из меня вон.

* * *

В лесу не было ни души. Другое дело – на полянах и луговинах, куда они часто попадали. Здесь вовсю кипела работа. Косили сено, сгребали, складывали в копны и стога. Краснолюд приветствовал косарей веселыми криками, косари отвечали тем же. Или не отвечали.

– Это, – указал на работающих Аддарио, – напоминает мне другой марш нашего оркестра. Зовется он «Сенокосцы». Частенько мы его играем, особенно в летнюю пору. И поем, ага. Есть у нас на руднике поэт, он славно рифмы плетет, можно даже a capella. О, так вот оно звучит:

Парни травы косят,

Бабы сено носят.

И боятся бабы:

Не было дождя бы.

Мы стоим на горке,

Бережем их гордо:

Хреном телепаем,

Дождик отгоняем[46].

– …и da capo! Славно под это маршируется, разве нет?

– Притормози, Аддарио!

– Нельзя тормозить! Это маршевая песня! Маршевый ритм и метр!

* * *

На холме белели остатки стены, виднелись вдобавок руины дома и характерной башни.

Собственно, по той башне Геральт и распознал храм – не помнил, какого божества, но о самом храме кое-что слыхал. Давным-давно здесь обитали жрецы. Ходили слухи, что, когда их алчность, разгульный разврат да распущенность невозможно стало терпеть, местные жители выгнали жрецов и загнали их в густые леса, где, как говаривали, те и занялись миссионерством среди лесных духов. С тщетным, ясное дело, результатом.

– Старый Эрем, – произнес Аддарио. – Держимся дороги, да и по времени хорошо идем. На ночь встанем в Боровой Запруде.

* * *

Ручеек, вдоль которого они вышагивали, в верховьях шумел по камням и перекатам, а в низинах широко разливался, образуя залив. Причиной была древесно-земляная запруда, перегородившая поток. У запруды шли некие работы, крутилась группка каких-то людей.

– Мы в Боровой Запруде, – сказал Аддарио. – Конструкция, которую ты наблюдаешь внизу, собственно, и есть оная запруда. Служит для сплава древесины с вырубок. Речка, как ты заметил, сама по себе мелковата для сплава. Потому собирают воду, копят древесину – и отворяют запруду. Идет большая волна, и сплав делается возможным. Оным способом транспортируют сырье для древесного угля. А древесный уголь…

– Необходим для плавки железа, – закончил Геральт. – А плавильное производство – важнейшая и самая развитая ветвь промысла. Я знаю. Совсем недавно мне изложил это один чародей. Сведущий в угле и сыродутных печах.

– И не удивительно, что сведущий, – фыркнул краснолюд. – Капитул чародеев владеет изрядными долями в союзах промышленного центра под Горс Веленом, а пара сыродутных и пудлинговых печей принадлежит им полностью. Чародеи получают с плавилен изрядный профит. Да и с других отраслей – тоже. Может, и заслуженно, в конце концов, в основном именно они разработали технологию. Но могли бы они наконец покончить с ханжеством и признать, что магия – не благотворительность и не служащая обществу филантропия, а промысел, опирающийся на прибыль. Хотя чего я тебе об этом толкую, ты ведь и сам все понимаешь. Пошли, там есть трактирчик, отдохнем. А то и заночуем, поскольку ж – смеркается.

* * *

Трактирчик названия своего не заслуживал совершенно, но и удивляться тому не было никакого смысла. Обслуживал он лесорубов и плотоводов из запруды, которым все едино, где пить – было бы что. Сарай с дырявой крышей, подпертой жердями, несколько столов и лавок из небрежно оструганных досок, каменный очаг – бо́льших удобств местная публика не требовала и не ждала, важнее были для нее стоявшие за перегородкой бочки, из которых трактирщик цедил пиво, да еще колбаса, которую трактирщица, если находила время и желание, готова была за монетку испечь над углями.

Геральт и Аддарио тоже не слишком крутили носами, учитывая то, что пиво оказалось свежим, из только что откупоренной бочки, а буквально пары комплиментов хватило, чтоб трактирщица поджарила и подала им миску кровянки с луком. После дня странствий по лесам для Геральта сия кровянка вполне равнялась телячьему гузну в овощах, вепревой лопатке, тюрбо в чернилах каракатицы и прочим дивным дивам шеф-повара австерии «Natura Rerum». Хотя, сказать по правде, слегка он по австерии тосковал.

– Интересно, – Аддарио жестом подозвал трактирщицу, заказал еще одно пиво, – знаешь ли ты судьбу оного пророка?

Прежде чем сесть за стол, они оглядели обомшелый камень, что стоял подле высокого дуба. Врезанные в заросшую поверхность монолита литеры сообщали, что аккурат на этом самом месте в день праздника Бирке года 1133-го post Resurrectionem[47] пророк Лебеда прочел своим ученикам проповедь, обелиск же за-ради памяти об этом случае установил в году 1200-м Спиридон Аппс, мастер басонный[48] из Ринды, лавка на Малом Рынке, качество высокое, цены доступные, приглашаем.

– Знаешь ли, – Аддарио выскреб из миски остатки кровяной колбасы, – историю оного Лебеды, называемого пророком? Я говорю об истинной истории.

– Не знаю никакой, – ведьмак промокнул миску хлебом. – Ни истинной, ни выдуманной. Не интересовался.

– Тогда послушай. Дело случилось тому годков сто с гаком, кажется, вскоре после даты, что вырезана на камне. Нынче, как ты прекрасно знаешь, драконов почти не встретишь, разве только в диких горах, на пустошах. А в те времена попадались они куда как чаще и, бывало, житья людям не давали. Сообразили, что полные скота пастбища – это как огромные трактиры, где можно нажраться досыта да на шармачка. К счастью для землепашцев, даже огромнейшие из гадов ограничивались одним-двумя пирами в квартал, но уж тогда жрали столько, что могли стать угрозой животноводству, особенно ежели в какую околицу наведывались слишком часто. Один, огромный, повадился в некое сельцо в Каэдвене. Прилетал, съедал сколько-то там овечек, две-три коровы, а на десерт вылавливал себе несколько карпов из рыбных озер. Потом пыхал огнем, подпаливал сарай или стог, ну и улетал.

Краснолюд глотнул пива, рыгнул.

– Селяне пытались дракона отгонять, испробовали всякоразные ловушки и хитрости – безуспешно. И надо ж тому было случиться, что в расположенный по соседству Бан Ард как раз явился с учениками оный Лебеда, славный уже в те поры, титулованный пророком и имеющий толпы сторонников. Селяне попросили о помощи, он же – удивительное дело – не отказал. И вот когда прилетел дракон, Лебеда пошел на пастбище и принялся того дракона подвергать всяческим экзорцизмам. Дракон сперва опалил его, словно утку. А потом проглотил. Просто взял и проглотил. И улетел в горы.

– Это конец?

– Нет. Слушай дальше. Ученики пророка поплакали, понадрывались, а потом наняли следопытов. Наших, сиречь краснолюдских, насчет драконьих обычаев кумекающих. Те с месяц выслеживали дракона. Как обычно: шли по следу из куч, которые гад навалил. А ученики у каждой кучи падали на колени, греблись в ней, ревностно рыдая, и выуживали останки своего мастера. Наконец сложили его целиком – а скорее то, что за таковое «целиком» посчитали и что на самом-то деле было довольно хаотичной коллекцией не слишком чистых костей: человечьих, коровьих и бараньих. Все это нынче покоится в саркофаге в новиградском храме. Как чудодейственная реликвия.

– Признайся, Аддарио. Ты эту историю выдумал. Или сильно подправил.

– И с чего такое подозрение?

– С того, что частенько беседую я с одним поэтом. Тот же, когда есть возможность выбирать между правдивой и впечатляющей версиями случившегося, всегда выбирает вторую, которую еще и приукрашивает вдобавок. А на все упреки отвечает софизмом, мол, если нечто не соответствует истине, то это вовсе не означает, будто оно является ложью.

– Поэта я угадаю. Это Лютик, конечно же. А у истории свои законы.

– История, – улыбнулся ведьмак, – это пересказ, преимущественно ложный, событий, преимущественно незначительных, изложенный нам историками, преимущественно – недалекого ума.

– И автора цитаты я снова угадаю, – оскалился Аддарио Бах. – Это Высогота из Корво, философ и этик. Но также и историк. Относительно же пророка Лебеды… Что ж, история, как и сказано, это история. Но слыхал я, что в Новиграде жрецы порой вынимают останки пророка из саркофага и позволяют верующим их лобызать. Окажись я там в оный момент, вот точно от лобызания бы воздержался.

– Воздержусь, – пообещал Геральт. – Что же касается Новиграда, коли мы о нем…

– Без нервов, – опередил его краснолюд. – Успеешь. Встанем с утра пораньше и доберемся до Ветренной. Отыщем оказию – и прибудешь в Новиград вовремя.

Хорошо бы, подумалось ведьмаку. Хорошо бы.

Люди и монстры – разноприродны, а лисы находятся где-то посредине. Пути мертвых и живых разнятся, а лисьи – пролегают между ними; божества и чудовища ступают разными тропами, лисы же ходят между божествами и чудовищами; тропы света и тьмы не соединяются и не пересекаются никогда – лисьи духи таятся где-то между ними; бессмертные и оборотни идут разными дорогами, а лисы – между ними.

Цзи Юнь, ученый времен династии Цзинь

Глава четырнадцатая

Ночью прошла гроза.

Выспавшись в сене под крышей сарая, они вышли на рассвете, в холодное, хотя и солнечное утро. Держась хорошо видной тропки, миновали лиственный лес, болотистые разливы и подмокшие луга. Через час бодрого марша добрались до сельца.

– Ветренная, – указал Аддарио Бах. – Пристань, о которой я говорил.

Они вышли к реке, повеял на них живительный ветерок. Ведьмак и краснолюд вместе поднялись на деревянный помост. Река здесь разливалась широко, будто озеро, течение было почти незаметным, проходя где-то дальше. С берега над водой свисали ветви ив и ольх. Всюду плавали, перекрикиваясь на разные голоса, водные птицы: утки, чирки, шилохвости, гагары да чомги. Гармонично вписываясь в пейзаж и не распугивая все это пернатое шалапутство, по воде скользил кораблик. Одномачтовый, с большим парусом сзади и несколькими треугольными – спереди.

– А верно кто-то сказал, – вздохнул Аддарио Бах, всматриваясь в сие явление. – Есть три самых прекрасных зрелища на свете. Корабль под полными парусами, конь в галопе и эта… ну… голая женщина в постели.

– Женщина в танце, – чуть улыбнулся ведьмак. – В танце, Аддарио.

– Пусть будет голая и в танце, – кивнул краснолюд. – А та лодочка, ха, признайся – недурно смотрится на воде.

– Это не лодочка, а кораблик.

– Это шлюп, – поправил, подходя, полный милсдарь в лосиной куртке. – Шлюп, господа. Что легко понять по оснастке. Большой гафловый на грот-мачте, стаксель и два кливера на форштагах. Классика.

Кораблик – шлюп – приблизился к помосту настолько, что стал заметен гальюн на носу. Носовая фигура, вместо стандартной сисястой девки, сирены, дракона или там морского змея, изображала лысого старикана с крючковатым носом.

– Проклятие, – буркнул негромко Аддарио Бах. – Пророк нас преследует, что ли?

– Шестьдесят четыре фута длины, – продолжал невысокий милсдарь преисполненным гордости голосом. – Общая поверхность парусов – три тысячи триста футов. Это, добрые господа, «Пророк Лебеда», современный шлюп ковирского типа, выстроенный в новиградской верфи, спущенный на воду чуть больше года назад.

– А вам, как нам кажется, – хмыкнул Аддарио, – сей шлюп знаком. Много вы о нем знаете.

– Я о нем знаю все, поскольку я – его владелец. Видите знамя на флагштоке? С перчаткой? Это герб моей фирмы. Позвольте представиться, господа: Кевенард ван Влит, торгую благородными кожами.

– Рады познакомиться, – краснолюд пожал протянутую ладонь, меряя негоцианта внимательным взглядом. – И выражаем восхищение корабликом, поскольку тот – очарователен и скор на диво. Даже странно, что он оказался здесь, на Ветренной, на разливе, в стороне от главного понтарского фарватера. Странно также, что корабль на воде, а вы, его владелец, на суше, на пустошах. Проблемы?

– Да нет, нет, никаких проблем, – покачал головой торговец благородными кожами; по мнению Геральта слишком быстро и слишком решительно. – Запасы здесь пополняем, ничего больше. А на пустоши нас, так скажу, не желанье, а большая нужда привела. Поскольку, когда спешишь на помощь, дороги не разбираешь. Наша же спасательная экспедиция…

– Господин ван Влит, – прервал его, подходя, один из типчиков, под шагами которых внезапно задрожал помост. – Не нужно подробностей. Не думаю, чтобы они интересовали этих господ. И что интересовать должны бы.

Типчиков, которые взошли на помост со стороны сельца, было пятеро. У того, что заговорил, носившего соломенную шляпу, бросались в глаза четко очерченные скулы, обметанные короткой – несколькодневной – черной щетиной, да мощный, выступающий подбородок. На подбородке была ямочка, из-за чего тот выглядел словно миниатюрное седалище. Сопровождал его мощный крепыш, истинный дуболом, но судя по лицу и взгляду – отнюдь не тупой. Третий, коренастый и загоревший, был моряком от пяток до макушки, включая шерстяную шапочку и кольцо в ухе. Двое оставшихся – похоже, матросы – тащили ящики с провиантом.

– Не думаю, – продолжил тот, с подбородком, – что господа эти, кем бы там они ни были, должны знать что-либо о нас, о том, чем мы заняты и о прочих наших приватных делах. Эти господа наверняка понимают, что до наших приватных обстоятельств – дела никому нет, а уж тем более персонам, встреченным случайно и совершенно притом неизвестным.

– Может и не настолько неизвестным, – вмешался дуболом. – Господина краснолюда я и правда знать не знаю, но белые волосы ваши, милсдарь, выдают, кто вы есть. Геральт из Ривии, полагаю? Ведьмак? Я не ошибся?

Становлюсь популярным, подумал Геральт, складывая на груди руки. Слишком популярным. Может, волосы покрасить? Или побриться налысо, как Харлан Тзара?

– Ведьмак! – явно возбудился Кевенард ван Влит. – Настоящий ведьмак! Что за совпадение! Милсдари! Он же для нас как подарок с небес!

– Славный Геральт из Ривии! – повторил дуболом. – Нам повезло, что его встретили – теперь-то, в нашей ситуации. Поможет нам выпутаться…

– Много болтаешь, Коббин, – оборвал его тот, с подбородком. – Слишком поспешно и слишком много.

– Да что вы, господин Фиш? – фыркнул кожевенник. – Не видите, какая нам удача подвалила? Помощь такой персоны, как ведьмак…

– Господин ван Влит! Оставьте это мне. Я поболе вашего привык к контактам с подобными этому вот господину.

Воцарилась тишина; тип с подбородком мерил ведьмака взглядом.

– Геральт из Ривии, – произнес наконец. – Убийца чудовищ и сверхъестественных существ. Убийца, я бы сказал, легендарный. Так бы я сказал, когда б в легенды верил. А где же твои славные ведьмачьи мечи? Что-то я их не вижу.

– И не странно, что не видишь, – ответил Геральт. – Потому что они невидимы. Ты что ж, не слыхал о ведьмачьих мечах? Чужие их узреть не могут. Появляются они, когда я произнесу заклинание. Когда возникнет необходимость. Если нужда придет. Потому что я и без меча сумею неплохо управиться.

– Верю на слово. Я – Йавиль Фиш. Держу в Новиграде фирму, предоставляющую различные услуги. Это мой партнер, Петру Коббин. А это – господин Пудлорак, капитан «Пророка Лебеды». И известный уже вам уважаемый Кевенард ван Влит, оного корабля владелец.

– Я вижу, ведьмак, – продолжил Йавиль Фиш, осматриваясь, – что ты стоишь на пристани в единственном селении в радиусе двадцати с гаком миль. Чтобы попасть отсюда к цивилизованным краям, придется изрядно побродить лесами. И сдается мне, что ты охотно бы из этих пустошей отплыл, взойдя на борт чего-нибудь такого, что по воде плавает. А «Пророк» как раз путь в Новиград держит. И может принять на борт пассажиров. Тебя и твоего приятеля-краснолюда. Годится?

– Говорите дальше, господин Фиш. Я внимательно вас слушаю.

– Кораблик наш, как видишь, не речная лайба, за рейс на нем надобно платить, да притом недешево. Не перебивай. Не хочешь ли ты взять нас под защиту своих невидимых мечей? Мы можем цену на твои ведьмачьи услуги по, значит, сопровождению и защите во время рейса отсюда до самого новиградского рейда зачесть в счет проезда. Во сколько ты, интересуюсь, свои ведьмачьи услуги оцениваешь?

Геральт посмотрел на него, прищурившись.

– С отысканием или без?

– Это как?

– В вашем предложении, – спокойно произнес Геральт, – скрыты крючки. Если я вынужден буду отыскивать их сам, выйдет дороже. Обойдется дешевле, если скажете все откровенно.

– Твое недоверие, – холодно произнес Фиш, – пробуждает определенные подозрения. Потому как именно шельма везде чует шельмовство. Как там говорят: на воре и шапка горит? Мы хотим нанять тебя для сопровождения. Это простое и совершенно недвусмысленное задание. Какие еще крючки могут в нем скрываться?

– Сопровождение – это сказочка. – Геральт не отводил взгляда. – Придуманная наскоро и шитая белыми нитками.

– Так полагаете?

– Так полагаю. Поскольку господин перчаточник обмолвился о спасательной экспедиции, а ты, господин Фиш, резко его оборвал. А сразу после твой помощник глаголет о ситуации, из которой вам надо выкарабкиваться. Потому если нам придется сотрудничать, то прошу без уверток: что за экспедиция и кому на помощь вы спешите? К чему такая секретность? Из чего следует выкарабкиваться?

– Мы это поясним, – опередил Фиша ван Влит. – Поясним это, господин ведьмак…

– Но на борту, – хрипло прервал молчавший дотоле капитан Пудлорак. – Нечего зря торчать у причала. Ветер нам в помощь. Уплываем отсюда, уважаемые.

* * *

Поймав ветер парусами, «Пророк Лебеда» взял курс на главное течение и помчался по широко разлившемуся руслу, лавируя меж островами. Пели лини, поскрипывал бом, бойко трепетало на флагштоке знамя с перчаткой.

Кевенард ван Влит исполнил свое обещание. Едва только шлюп отвалил от помоста в Ветренной – созвал заинтересованных лиц на нос и приступил к пояснениям.

– Предпринятая нами экспедиция, – начал он, то и дело зыркая на хмурого Фиша, – имеет своей целью освобождение украденного ребенка Ксимены де Сепульведы, единственной дочери Брианы де Сепульведы. Наверняка слыхали вы это имя. Фабрики мехов, мастерские сырцовые и дубильные, а также скорняжные цеха. Огромный объем ежегодной продукции, солидные деньги. Если увидишь даму в красивых и дорогих мехах, наверняка будут это меха сего предприятия.

– И ее дочку похитили. Ради выкупа?

– А вот и нет. Не поверите, но… Девочку похитило чудовище. Лисица. В смысле, оборотень. Виксена.

– Вы правы, – холодно произнес ведьмак. – Не поверю. Лисицы, или виксены, а точнее – агуары, крадут исключительно детей эльфов.

– А ведь точно, точно, до буковки, – кивнул Фиш. – Потому как, хотя это и небывалое дело, но самая большая скорняжная мастерская Новиграда управляется нелюдью. Бриана Диарвайль ап Муг, эльфийка чистой крови. Вдова Якуба де Сепульведа, унаследовавшая все его богатства. Родственникам не удалось ни опротестовать завещание, ни добиться признания брака недействительным, хоть оно и противу законов человечьих и божьих…

– К делу, – прервал его Геральт. – К делу, пожалуйста. Так вы утверждаете, что эта скорняжная дама, эльфийка чистой крови, поручила вам отыскать похищенную дочку?

– На лжи нас ловишь? – скривился Фиш. – Думаешь, брешем мы? Хорошо ведь знаешь, что эльфы, коль у них лисица похитит ребенка, никогда не пытаются его отбить. Считают его мертвым и забывают о нем. Полагают, что был он лисице предназначен.

– Бриана де Сепульведа, – подхватил Кевенард ван Влит, – тоже сперва притворялась. Была в отчаянье, но по-эльфийски, скрыто. Так-то лицо каменное, глаза сухие… Va’esse deireadh aep eigean, va’esse eigh faidh’ar, – повторяла, что с ученого языка переводится как…

– Что-то кончается, что-то начинается.

– Именно. Но это пустые слова, просто глупые эльфийские предрассудки: что и с чего бы вдруг должно кончиться? Бриана давным-давно живет меж людьми, по нашим правам и законам, она лишь по крови нелюдь, а в сердце своем уже почти человек. Эльфийские предрассудки да суеверия – они сильны, верно, Бриана, может, для иных эльфов, напоказ, спокойна, но втайне по дочке тоскует, это-то ясно. Все бы отдала, чтобы кровинку свою отыскать, лисица там, не лисица… Правы вы, господин ведьмак, ни о чем она нас не просила, помощи не искала. И все же мы решили помочь, на отчаяние ее глядеть не было сил. Вся гильдия купеческая солидарно скинулась и экспедицию профинансировала. Я предложил «Пророка» и собственное участие, так же поступил и купец Парлаги, с которым вы вскоре познакомитесь. Но поскольку мы – люди дела, а не какие-то там искатели приключений, то и обратились за помощью к милсдарю Йавилю Фишу, господину смекалистому и расторопному, риска не боящемуся, в трудных делах побывавшему, знанием и опытом славному…

– Опытом славный милсдарь Фиш, – Геральт взглянул на упомянутого, – похоже, не стал вам сообщать, что спасательная экспедиция не имеет смысла и наперед обречена на провал. Вижу я тому два объяснения. Первое: милсдарь Фиш понятия не имеет, во что вас втравил. Второе, куда более правдоподобное: милсдарь Фиш взял задаток достаточный, чтобы слегка покружить вас окрестностями да и вернуться ни с чем.

– Слишком скоры вы на обвинения! – Кевенард ван Влит жестом удержал Фиша, который готов был выплеснуть ядовитую отповедь. – Да и погодите провещать нам поражение. Мы, купцы, мыслим всегда позитивно…

– Такой способ мыслить делает вам честь. Однако нынче он вам не пригодится.

– Почему же?

– Ребенка, которого похитила агуара, – спокойно пояснил Геральт, – вернуть не удастся. Это совершенно невозможно. И дело даже не в том, что вам не отыскать ребенка, поскольку лисы ведут чрезвычайно скрытный способ жизни. Дело не в том, что агуара не позволит отобрать у себя дитя, а она – не тот противник, которым можно пренебречь в сражении, будь она хоть в лисьем, хоть в людском обличье. Дело в том, что похищенный ребенок перестает быть ребенком. У похищенных лисами девочек начинают происходить изменения. Они сами превращаются в лис. Агуары не размножаются. Сохраняют свой род, похищая и изменяя эльфийских детей.

– Их лисий род, – наконец-то высказался Фиш, – должен исчезнуть. Как и все прочие оборотни. Лисы, правда, в дела людей редко влезают. Похищают только эльфьих пащенков и только эльфам вредят, что само по себе хорошо: чем больше кривды нелюдям – тем большая польза настоящим людям. Но лисы – это монстры, а монстров следует уничтожить, сделать так, чтоб исчезли они, чтобы весь их род перевелся. А ты ведь именно с этого и живешь, ведьмак, именно это ты и делаешь. Потому и нам ты, полагаю, не поставишь в вину, что мы к уничтожению монстров приложили руку. Но подобные отступления – пустое, полагаю, дело. Ты хотел объяснений – ты их получил. Уже знаешь, для чего будешь нанят и от кого… от чего тебе следует нас защитить.

– Без обид, – спокойно произнес Геральт, – но объяснения ваши мутноваты, словно моча из инфицированного мочевого пузыря. А благородство целей вашей экспедиции сомнительно, как непорочность девицы наутро после сельского праздника. Но это – ваше дело. Мое же дело – донести до вас, что единственный способ защититься от агуары – держаться от агуары подальше. Господин ван Влит?

– Да?

– Возвращайтесь домой. Экспедиция бессмысленна, самое время себе в этом признаться и оставить сие дело. Только это и могу, как ведьмак, вам посоветовать. Совет бесплатный.

– Но вы не сойдете на берег, правда? – выдавил из себя ван Влит, слегка побледнев. – Господин ведьмак? Вы останетесь с нами? Вдруг что… Вдруг что случится, станете же нас защищать? Согласитесь… Боги, согласитесь…

– Согласится, согласится, – фыркнул Фиш. – Поплывет с нами. Потому как – а кто другой его из этой глуши заберет? Не паникуйте, господин ван Влит. Нечего бояться.

– Как же, нечего! – воскликнул кожевенник. – Хорошенькое дело! Впутали нас в это дело и храбритесь? Я хочу до Новиграда живым и здоровым доплыть! Должен нас кто-то защищать – теперь, когда у нас проблемы… Когда угрожает нам…

– Ничего нам не угрожает. Не надрывайтесь, словно баба. Ступайте в каюту, как ваш компаньон Парлаги. Выпейте там с ним на пару рому, глядишь, и кураж вернется.

Кевенард ван Влит покраснел, потом побледнел. Потом отыскал Геральта взглядом.

– Хватит вилять, – произнес четко и спокойно. – Пора сказать правду. Господин ведьмак, у нас уже есть молодая лисичка. Она в ахтерпике. Господин Парлаги ее стережет.

Геральт покачал головой.

– Не могу поверить. Вы отобрали у агуары дочку скорняжьей дамы? Маленькую Ксимену?

Фиш сплюнул через борт. Ван Влит почесал затылок.

– Иначе вышло, – выдавил он. – Случайно попалась нам другая… Тоже лисичка, но другая… И совсем другой виксеной похищенная. Господин Фиш ее выкупил… у воинов, которые девку лисицыну втихую скрали. Сперва мы думали, что это Ксимена, только уже измененная… Но Ксимене было семь и была она светленькая, а этой – лет двенадцать уже, и она темноволосая…

– Хотя и не та это, что нужна, – опередил Фиш ведьмака, – но мы – забрали. Зачем эльфьему выродку вырастать еще бо́льшим монстром? А в Новиграде можно будет продать отродье в зверинец, оно ж, скажем прямо, диковинка, дикарка, наполовину лисичка, в лесу лисой скрываемая…

Ведьмак повернулся к нему спиной.

– Господин капитан, правь к берегу!

– Тише, тише, – заворчал Фиш. – Курс прежний, Пудлорак. Не ты здесь отдаешь команды, ведьмак.

– Господин де Влит, – проигнорировал его Геральт. – Я взываю к вашему рассудку. Девочку надлежит немедленно освободить и высадить на берег. В противном случае вы погибнете. Агуара не бросит ребенка. И уж наверняка отправится по вашему следу. Единственный способ удержать ее от этого – отдать девочку.

– Не слушайте его, – сказал Фиш. – Не позволяйте себя напугать. Мы плывем серединой реки. Что нам какая-то лиса сделает?

– И ведьмак у нас на страже, – иронично добавил Петру Коббин. – Невидимыми мечами вооруженный! Ведь прославленный Геральт из Ривии ни перед какой лисицей не сдрейфит!

– Не знаю, не знаю, – бормотал кожевенник, бегая глазами от Фиша к Геральту и Пудлораку. – Господин Геральт? В Новиграде я не пожалею для вас награды, оплачу работу с избытком… Если только нас защитите…

– Защищу, верно. Единственно возможным способом. Капитан, к берегу.

– И не думай! – Фиш побледнел. – Ни шагу к ахтерпику, потому как пожалеешь! Коббин!

Петру Коббин хотел ухватить Геральта за воротник, но не сумел, поскольку в дело вступил спокойный дотоле и немногословный Аддарио Бах. Краснолюд мощно пнул Коббина в сгиб колена. Коббин упал на карачки. Аддарио Бах подскочил, с размаху рубанул кулаком в почку, добавил по голове. Дуболом свалился на палубу.

– И что с того, что большой? – краснолюд повел взглядом по остальным. – Только громче упадет.

Фиш положил ладонь на рукоять ножа, но отдернул, едва Аддарио Бах на него глянул. Ван Влит стоял с раззявленным ртом. Как и капитан Пудлорак, и остальной экипаж. Петру Коббин застонал и оторвал лоб от досок палубы.

– Лежи, где лежишь, – посоветовал ему краснолюд. – Ты меня ни тушей своею не убедишь, ни татуировками из Стурефорса. Мне приходилось причинять вред и бо́льшим, чем ты, и сидельцам куда более страшных тюрем. Лучше не вставай. Делай свое дело, Геральт.

– А если у вас какие сомнения, – обратился он к остальным, – то я и ведьмак вам всем жизнь спасаем. Господин капитан, к берегу. И лодку на воду.

Ведьмак спустился по трапу, дернул одну, потом вторую дверку. И замер. У него за спиной Аддарио Бах выругался. Фиш выругался тоже. Ван Влит застонал.

У безвольно лежавшей на койке худой девочки были остекленевшие глаза. Была она полуобнаженной, от пояса и вниз совершенно нагой, с непристойно раздвинутыми ногами. Шея – свернута неестественным образом.

– Господин Парлаги… – выдавил из себя ван Влит. – Что вы… Что вы наделали?

Сидевший над девочкой лысый милсдарь повернулся. Дернул головой, словно не видел их, словно пытался обнаружить то место, из которого доносился голос кожевенника.

– Господин Парлаги!

– Она кричала… – пробормотал милсдарь, тряся двойным подбородком и дыша алкоголем. – Принялась кричать…

– Господин Парлаги…

– Я хотел ее заткнуть… Хотел только ее заткнуть.

– Вы ее убили, – подвел итог Фиш. – Вы просто-напросто ее убили!

Ван Влит двумя руками ухватился за голову.

– И что теперь?

– Теперь, – весомо пояснил ему краснолюд, – нам окончательный писец.

* * *

– Нет, говорю, никаких причин для волнения! – Фиш рубанул ладонью по релингу. – Мы посреди реки. Берега далеко. Если даже – в чем я сомневаюсь – лиса пойдет по нашему следу, то на воде ничего нам не сделает.

– Господин ведьмак? – испуганно вскинул глаза ван Влит. – Что скажете?

– Агуара отправится по нашему следу, – терпеливо повторил Геральт. – Это не подлежит сомнению. Если что и сомнительно, так знания господина Фиша, которого, в связи с вышесказанным, я попросил бы хранить молчание. Дело обстоит, господин ван Влит, следующим образом: освободи мы молодую лисичку и оставь ее на берегу, был бы крохотный шанс, что агуара от нас отстанет. Однако случилось что случилось. И теперь единственный наш выход – это бегство. Чудо еще, что агуара до сих пор не добралась до вас: похоже, дуракам и правда везет. Но дольше искушать судьбу не стоит. Поднять паруса, капитан. Сколько их у вас ни есть.

– Можно, – прикинул неторопливо Пудлорак, – поставить еще и марсель. Ветер нам в помощь…

– А если… – ван Влит не договорил. – Господин ведьмак? Вы станете нас защищать?

– Буду искренен, господин ван Влит. Охотней всего я бы вас оставил. Вместе с тем Парлаги, от самой мысли о котором у меня кишки крутит. Тем, что пьет внизу горькую над трупом ребенка, которого сам же и убил.

– Я бы тоже, – вмешался, глядя поверх голов, Аддарио Бах. – Или, перефразируя слова господина Фиша о нелюдях: чем больше вреда наносится идиотам, тем большая польза для умных.

– Оставил бы я вас и Парлаги на милость агуары. Но кодекс запрещает. Ведьмачий кодекс не позволяет мне действовать по собственному желанию. Не могу я бросить того, кому угрожает смерть.

– Ведьмачье благородство! – фыркнул Фиш. – Будто я о ваших разбойничаньях не слыхал! Но идею драпать как можно скорее поддерживаю. Ставь все свои тряпки, Пудлорак, выплывай на теченье, и – ходу, что есть сил!

Капитан отдал приказы, матросы занялись такелажем. Сам Пудлорак отправился на нос; поразмыслив, Геральт и краснолюд присоединились к нему. Ван Влит, Фиш и Коббин ругались на ахтердеке.

– Господин Пудлорак?

– Чего?

– Откуда взялось название вашего корабля? Да и та весьма нетипичная носовая фигура? Хотели привлечь священников в качестве спонсоров?

– Шлюп спустили на воду как «Мелюзину», – пожал плечами капитан. – С подходящей к названию и радующей глаз носовой фигурой. А потом изменили и то и другое. Одни говорили, что как раз в оном спонсорстве и дело. Другие – что новиградские священники были готовы обвинить милсдаря ван Влита в ереси и кощунстве, а потому он хотел влезть им в… Хотел к ним подольститься.

«Пророк Лебеда» рассекал носом волны.

– Геральт?

– Что, Аддарио?

– Та лисица… Или агуара… По тому, что я слышал, ей под силу изменять свой облик. Может предстать женщиной, но может и лисом перекинуться. Получается – как волкулак?

– По-другому. Волкулаки, медведолаки, крысолаки и подобные им – териантропы, люди, которые способны превращаться в зверей. Агуара же – антерион. Животное – или, скорее, существо – которое может оборачиваться человеком.

– А ее силы? Слыхал я невероятные истории… Будто агуара способна…

– Я надеюсь, – оборвал его ведьмак, – добраться до Новиграда прежде, чем агуара продемонстрирует нам свои способности.

– А если…

– Лучше было б обойтись без «если».

Поднялся ветер. Захлопали паруса.

– Небо темнеет, – кивнул Аддарио Бах. – И кажется, расслышал я далекий гром.

Слух краснолюда не подвел. Прошло несколько минут, и загремело снова.

На этот раз услыхали уже все.

– Идет буря! – рявкнул Пудлорак. – На стремнине перевернет нас килем кверху! Надобно нам убегать, скрываться, прятаться от ветра! К парусам, парни!

Он оттолкнул рулевого, сам повернул штурвал.

– Держаться! Держаться всем!

Небо над правым берегом сделалось темно-гранатовым. Внезапно обрушился вихрь, ворвался в лес на речном откосе, закружил там. Кроны больших деревьев затрепетали, меньших – согнулись под напором. Полетели листья и ветки – даже сучья покрупнее. Ослепительно блеснуло, почти сразу же раздался душераздирающий треск грома. Потом, без паузы, громыхнуло снова. И в третий раз.

В следующий миг, известив о себе нарастающим шорохом, хлынул дождь. Стена воды скрыла все вокруг. «Пророк Лебеда» колыхался и танцевал на волнах, то и дело резко переваливаясь с боку на бок. К тому же – потрескивал. Трещала, казалось, каждая досочка. Каждая досочка жила собственной жизнью и двигалась, казалось, совершенно независимо от прочих. Можно было подумать, что шлюп попросту разлетится. Ведьмак повторял про себя, что это невозможно, что конструкция корабля позволяет ходить по водам куда более бурным, к тому же они на реке, а не в океане. Он твердил это снова и снова, выплевывая воду и судорожно цепляясь за канаты.

Непросто было понять, как долго продолжалось неистовство стихии. Вскоре, однако, колыханье стихло, ветер перестал бить порывами, а секущий воду проливной ливень успокоился, перешел в дождь, потом – в морось. Тогда они увидели, что маневр Пудлорака удался. Капитан сумел укрыть шлюп за высоким, поросшим лесом островом, где их не терзал вихрь. Грозовая туча, стало ясно, уже удалялась, буря стихала.

От воды вставал туман.

* * *

С промокшей насквозь шапки Пудлорака лилась вода, стекала по лицу. И все же капитан шапки не снимал. Похоже, не снимал он ее вообще никогда.

– Твою ж мать! – стер он каплю с носа. – Куда нас загнало? Это что, какой-то рукав? Или старица? Вода почти стоит…

– Однако течение нас несет. – Фиш сплюнул в воду и следил за слюною. На нем уже не было соломенной шляпы, верно, унесло вихрем.

– Течение слабое, но несет, – повторил он. – Мы на перемычке меж островами. Держи курс, Пудлорак. В конце концов нас должно вынести в фарватер.

– Фарватер, – капитан склонился над компасом, – полагаю, в северном направлении. Тогда нам надобно в правый рукав. Не в левый, а в правый…

– И где ты здесь видишь рукав? – спросил Фиш. – Путь – один. Держи курс, говорю.

– Только что были два рукава, – упирался Пудлорак. – Но может, мне вода в глаза попала. Или это туман морочит. Ладно, пусть течение несет. Вот только…

– Что опять?

– Компас. Показывает в другую сторону… А, нет, все нормально. Это я проглядел. На стекло со шляпы накапало. Плывем.

– Плывем.

Туман то густел, то рассеивался, ветер стих абсолютно. Сделалось очень тепло.

– Вода, – отозвался Пудлорак. – Не слышите? Как-то по-другому воняет. Где это мы?

Туман рассеялся, и они увидели густо заросшие берега, устланные гнилыми стволами. Место сосен, елей и тисов на островах заняли кустистые водные березы и высокие, конусовидные у комля таксодии. Стволы таксодиев оплетали лианы кампсиса, его ярко-красные цветы были единственными живыми пятнами среди гнило-зеленой болотной растительности. Воду покрыли ряска и водоросли: «Пророк» разреза́л их носом и волок за собой, будто саван. Поток был мутным и действительно источал паскудный, словно бы с гнильцой, запах, со дна поднимались большие пузыри. Пудлорак по-прежнему сам стоял у штурвала.

– Тут могут быть мели, – встревожился он внезапно. – Эй, там! Одного с лотом на нос!

Они плыли, увлекаемые слабым течением, все еще среди болотистого пейзажа. И гнилого смрада. Матрос на носу выкрикивал монотонно, промеряя глубину.

– Господин ведьмак, – Пудлорак склонился над компасом, постучал в стекло, – взгляните на это.

– На что?

– Думал я, что стекло запотело… Но если игла не сошла с ума, то мы плывем на восток. Стало быть, возвращаемся. Туда, откуда прибыли.

– Но ведь это невозможно. Нас несет течение. Река… – оборвал он себя.

Над водой нависало гигантское, частично выкорчеванное дерево. На одной из голых ветвей стояла женщина в длинном и облегающем платье. Стояла неподвижно, глядя на них.

– Поворачивай, – тихо сказал ведьмак. – Поворачивай, капитан. К противоположному берегу. Подальше от того дерева.

Женщина исчезла. А по стволу промелькнула крупная лиса, промелькнула и скрылась в чаще. Зверь казался черным, белел лишь кончик пушистого хвоста.

– Она нас нашла. – Аддарио Бах тоже заметил. – Лиса нашла нас…

– Проклятущее проклятие…

– Ну-ка тихо, оба. Не сейте панику.

Они плыли. С сухостоя на берегах следили за ними пеликаны.

Интерлюдия

Сто двадцать семь лет спустя

– Тамочки, за холмом, – ткнул кнутом купец. – То уже Ивало, красавица. Половина стае, не больше, мигом дойдешь. Я на перекрестке к Марибору сворачиваю, тут прощаться придется. Бывай здорова, пусть тебя в дороге боги ведут и берегут.

– И вас пусть берегут, добрый господин. – Нимуэ соскочила с фургона, забрала свой узелок и остальной багаж, после чего сделала неловкий реверанс. – Большое спасибо, что на повозку взяли. Тогда, в лесу… Большое вам спасибо…

Она сглотнула, вспомнив черный лес, в чащу которого привел ее пару дней назад шлях – огромные, страшные деревья с повыкрученными ветвями, переплетавшиеся в свод над пустой дорогой. Дорогой, на которой она вдруг оказалась одна, как перст. Вспомнив ужас, охвативший ее тогда. И желание развернуться, броситься наутек. Назад, домой. Оставив глупые мысли об одиноком путешествии по миру. Выбросив их из головы.

– Да господи ты ж боже мой, не за что, – засмеялся купец. – В дороге помочь – это по-человечески. Бывай!

– Бывайте и вы. Счастливого пути!

Она постояла минутку-другую на раздорожье, глядя на каменный столп, до глади вылизанный дождями и ветрами. Издавна должен он стоять тут, подумалось ей. Кто знает, может, и больше ста лет? Может, помнит этот столп Год Кометы? Армии королей Севера, идущие под Бренну, на битву с Нильфгаардом?

Как делала это каждый день, она мысленно повторила заученный наизусть маршрут. Словно волшебную формулу. Словно заклинание.

Ямина, Гвадо, Сибелл, Бругге, Кастерфурт, Мортара, Ивало, Дориан, Анхор, Горс Велен.

Городок Ивало давал о себе знать уже издали. Гомоном и вонью.

Лес закончился у раздорожья, дальше, аж до первых строений, была лишь голая, щетинящаяся пнями вырубка, что тянулась вплоть до самого горизонта. Всюду вился дымок, рядами стояли и коптили железные бочки – реторты для выжига древесного угля. Пахло живицей. Чем ближе к городку, тем сильнее нарастал гомон, странное металлическое бряканье, от которого земля под ногами отчетливо вздрагивала.

Нимуэ вошла в городок и аж вздохнула от удивления. Источником громыханья и сотрясений земли была удивительнейшая машина из всех, которые ей когда-либо приходилось видеть. Большой и пузатый медный котел с гигантским колесом, что вращалось блестящим от смазки рычагом. Машина шипела, дымила, фыркала кипятком, исходила паром – и вдруг издала свист – столь ужасающий и страшный, что у Нимуэ подкосились ноги. Однако быстро овладела собой, даже подошла ближе, с интересом приглядываясь к ремням и шкивам, посредством которых адская машина двигала пилы, разрезая бревна с небывалой скоростью. Понаблюдала бы дольше, но уши разболелись от грохота и визга пил.

Она перешла через мост, речка под ним была мутной и отвратительно смердела, несла щепу, кору и шапки пены.

Городок Ивало, в который она вошла, тоже вонял, словно огромная выгребная яма, – где, паче чаяния, кто-то еще и ухитрился испечь над огнем тухлое мясцо. Нимуэ, которая последние недели провела средь лугов и лесов, начало не хватать воздуха. Городок Ивало, завершающий очередной этап ее пути, прежде казался ей местом передышки. Но теперь знала, что не задержится здесь дольше, чем необходимо. И не сохранит об Ивало приятных воспоминаний.

На базаре – как обычно – продала лукошко грибов и лечебных кореньев. Управилась быстро, так как успела уже обрести должную сноровку, и знала, на что есть спрос и к кому идти с товаром. Торгуясь, притворялась дурочкой, оттого не имела проблем со сбытом, торговки наперебой спешили облапошить недотепу. Зарабатывала она мало, но быстро. А быстрота в данном случае была важнее.

Единственным источником чистой воды здесь был колодец на тенистой площади, и, чтобы наполнить флягу, Нимуэ пришлось выстоять в длинной очереди. Покупка провианта для дальнейшей дороги прошла без проволочек. Соблазненная запахом, Нимуэ купила с лотка еще и пару пирожков с начинкой, но та при ближайшем рассмотрении показалась, увы, подозрительной. Девушка села у молочарни, чтобы скушать пирожки, пока это можно было сделать без особого ущерба для здоровья. Походило на то, что в соблазнительном состоянии они пребудут не долго.

Напротив нее располагалась корчма «Под Зеленой…», сорванная нижняя доска вывески превращала название в загадку и интеллектуальный вызов; Нимуэ вскоре совершенно потерялась в попытках отгадать, что же, кроме жабы и капусты, может быть зеленым. Из задумчивости ее вырвала громкая дискуссия, которую на ступенях корчмы вели здешние бывальцы.

– «Пророк Лебеда», говорю вам, – витийствовал один. – Тот бриг, из легенды. Корабль-призрак, что более сотни лет как пропал без вести, со всем экипажем. А потом появлялся на реке, когда приходила пора какому-то несчастью случиться. С призраками на борту являлся, это многие видывали. Баяли, что дотоле призраком он пребудет, пока кто-нить останки его не найдет. Ну вот и нашли наконец-то.

– Где?

– В Приустье, на старице, среди болот, в самом сердце трясины, которую как раз осушали. Весь болотными травами оброс. И мхами. Когда те водоросли и мхи соскребли, название обнаружилось: «Пророк Лебеда».

– А сокровища? Сокровища нашли? Там же ж сокровища должны быть, в трюме. Нашли?

– Бог весть. Священники, бают, остатки прихватили. Будто бы как реликвию.

– Ить, блажь, – сплюнул другой бывалец. – В сказки верите, ровно дети малые. Нашли какую-то лохань старую, а они сразу: корабль, призрак, сокровища, реликвия. Все это, скажу вам так, фигня полная, щелкоперские легенды, сплетни дурные, байки бабские. Эй ты там! Девчонка! Ты кто такая? Чья?

– Своя собственная. – Нимуэ уже на практике определилась с должным ответом.

– Волосы убери, ухо покажи! Потому как на эльфийское семя похожа! А нам тут эльфийские полукровки не надобны!

– Не лайтеся на меня, я ж вам не опинаю. А скоренько и в дорогу пойду-тко.

– Ха! И куда ж?

– В Дориан. – Нимуэ научилась всегда выдавать за свою цель только следующий этап и никогда-преникогда не признаваться в цели конечной, поскольку та вызывала у случайных собеседников лишь безумное веселье.

– Хо-хо! Путь-то впереди неблизкий!

– Так вот я и пойду себе. А еще скажу вам, милсдари, что никаких таких сокровищ «Пророк Лебеда» не вез, легенда ни о чем таком не говорит. Корабль пропал и сделался призраком, потому как проклятым он был, а капитан его не послушался доброго совета. Ведьмак, что там находился, советовал корабль повернуть, в речные рукава не углубляться, покуда он проклятие не снимет. Читала я об том…

– Молоко на губах не обсохло, – произнес первый бывалец, – а туда же, мудрить? Залу б тебе, девка, месть, за горшками приглядать да кальсоны стирать, вот что. Нашлась чита́ка, видали?

– Ведьмак! – фыркнул третий. – Сказки, ничего иного, как сказки!

– Если ты такая умная, – вмешался еще один, – то и о нашем Сойкином лесе наверняка слыхивала. Что, нет? Так мы расскажем: в Сойкином лесе кой-что недоброе спит. Но каждые пару лет пробуждается, и тогда беда тому, кто лесом странствует. А твоя-то дорога, если ты и вправду в Дориан путь держишь, аккурат через Сойкин лес ведет.

– А что, какой-то лес там еще уцелел? Вы ж все околицы повырубали, голый склон остался.

– Гляньте, какая мудрила, недоросль сопливая. Лес-то для того растет, чтоб его рубить, нет? Что срубил – то срубил, а что уцелело – то уцелело. А в Сойкин и дровосеки боятся ходить, такой там страх. Сама увидишь, когда туда попадешь. Как бы со страху в исподнее не нассала.

– Так я лучше пойду себе.

Ямина, Гвадо, Сибелл, Бругге, Кастерфурт, Мортара, Ивало, Дориан, Анхор, Горс Велен.

Я – Нимуэ вэрх Вледир ап Гвин.

Я направляюсь в Горс Велен. В Аретузу, школу волшебниц на острове Танедд.

Когда-то мы могли многое… Но это были великие, несравненные лисы древности, которые заплатили за свое чудотворство жизнью. А в целом наш род с тех пор сильно деградировал – наверное, из-за постоянной близости к людям.

Виктор Пелевин

Священная книга оборотня

Глава пятнадцатая

– Славно ты управился, Пудлорак! – надрывался Йавиль Фиш. – Славно ты нас впутал! Сколько часов мы уж петляем по рукавам! А ведь слыхал я об этих топях, недобрые вещи слыхал! Тут люди и корабли пропадают! Где река? Где фарватер? Почему…

– Да заткни ты, к хренам, пасть! – нервничал капитан. – Где фарватер, где фарватер? В заднице, вот где! Ты что, умный? Давай, есть возможность себя показать! Снова развилка! Куда мне плыть, умник? Влево, куда течение несет? Или, может, вправо прикажешь?

Фиш фыркнул и отвернулся. Пудлорак ухватился за румбы штурвала и направил шлюп в правый рукав.

Матрос с лотом заорал. Через миг, куда более громко, заорал Кевенард ван Влит.

– От берега, Пудлорак! – зарычал Петру Коббин. – Руль право на борт! Дальше от берега! Дальше от берега!

– Что там?

– Змеи! Не видишь? Зме-е-е-еи!

Аддарио Бах выругался.

Левый берег заполонили змеи. Гады свивались меж камышами и прибрежными водорослями, скользили по полузатопленным стволам, сползали, шипя, с ветвей, нависавших над водою. Геральт примечал мокасиновых змей, гремучек, жарарак, бумслангов, цепочных, шершавых древесных и шумящих гадюк, черных мамб, а также других гадов, ему не ведомых.

Весь экипаж «Пророка» заполошенно шарахнулся от бакборта, вопя на разные голоса. Кевенард ван Влит прибежал на корму, присел, трясясь от страха, за спиной ведьмака. Пудлорак крутанул штурвал, шлюп стал менять курс. Геральт положил капитану руку на плечо.

– Нет, – сказал. – Держи, как было. Не приближайся к правому берегу.

– Но змеи… – Пудлорак указал на ветку, к которой они подплывали – всю увешанную шипящими гадами. – Упадут на палубу…

– Нет никаких змей! Держи курс. Подальше от правого берега.

Ванты грот-мачты зацепили нависавшую ветку. Несколько змей обвилось вокруг канатов, несколько, в том числе две черные мамбы, упали на палубу. Вскинув головы и шипя, они скользнули к матросам, сбившимся подле штирборта. Фиш и Коббин сбежали на нос, матросы, вереща, бросились на корму. Один прыгнул в воду, исчез в ней, не успев вскрикнуть. На поверхности забурлила кровь.

– Жряк! – ведьмак указал на волну и удалявшийся темный абрис. – В отличие от змей, настоящий.

– Ненавижу гадов… – захныкал скорчившийся подле борта Кевенард ван Влит. – Ненавижу змей…

– Нет никаких змей. И не было. Иллюзия.

Матросы кричали и протирали глаза. Змеи исчезли. Как те, что были на борту, так и те, на берегу. Не осталось от змей и следа.

– Что это… – простонал Петру Коббин. – Что это было?

– Иллюзия, – повторил Геральт. – Агуара до нас добралась.

– Чего?

– Лисица. Она создает иллюзии, чтобы сбить нас с толку. И я не могу сказать, как долго уже. Гроза, полагаю, была настоящей. Но рукавов было два, капитан все верно разглядел. Агуара скрыла один иллюзией и подделала показания компаса. И создала иллюзию змей.

– Ведьмачьи байки! – фыркнул Фиш. – Эльфийские россказни! Суеверия! Типа чего, всякая лиса обладает такими способностями? Спрячет речной рукав, обманет компас? Покажет змей там, где их нет? Чушь! Я вам говорю, что вот они – нужные нам воды! Отравили нас испарения, ядовитые болотные газы да миазмы! Именно из-за этого все видения-шмендения…

– Это иллюзии, которые создает агуара.

– За дураков нас держишь? – крикнул Коббин. – Иллюзии? Какие иллюзии? Это были настоящие змеи! Все же видели, нет? Слышали шипение? Я даже вонь их ощущал!

– Это была иллюзия. Змеи были ненастоящими.

«Пророк» снова зацепил вантами за ветки.

– Это морок, да? – сказал один из матросов, протягивая руку. – Иллюзия? Эта змея не настоящая?

– Нет! Стой!

Свисавшая с ветви гигантская гадюка издала леденящее кровь шипенье и молниеносно ударила, погружая зубы в шею матроса: раз, а потом и второй. Матрос крикнул душераздирающе, пошатнулся, упал, забился в корчах, молотя затылком о доски. На губах выступила пена, из глаз сочилась кровь. Умер раньше, чем успели до него добежать.

Ведьмак накрыл тело парусиной.

– Проклятие, люди! – сказал. – Сохраняйте осторожность! Не всё здесь наваждение!

– Внимание! – заорал матрос на носу. – Внима-а-ание! Впереди водоворот! Водоворот!

Старица снова раздваивалась. Левый рукав, тот, в который несло их течение, кипел и бурлил в страшном водовороте. Кружащаяся вода плевалась пеной, словно суп в котле. В водовороте крутились, исчезая и вновь появляясь, корневища и сучья, даже одно целое дерево с раскидистой кроной. Матрос, который мерял лотом глубину, сбежал с носа, остальные принялись орать. Пудлорак стоял спокойно. Повернул штурвал, направил шлюп в правый, тихий рукав.

– Уф-ф, – утер лоб. – Вовремя! Плохо бы нам пришлось, втяни нас тот водоворот. Ох и покрутило бы…

– Водовороты! – крикнул Коббин. – Жряки! Аллигаторы! Пиявки! Не нужно никаких иллюзий, в этих болотах полно ужасов, гадов, всякой ядовитой мерзости. Скверно, скверно, что мы здесь заплутали. Здесь без счету…

– Кораблей погибло, – закончил, указывая, Аддарио Бах. – А это, пожалуй, правда.

Прогнивший и переломанный, затопленный до фальшбортов, поросший водорослями, оплетенный лианами и мхами, торчал по правому борту увязший в трясине обломок корабля. Они следили за ним, когда влекомый слабым течением «Пророк» проплывал мимо.

Пудлорак пихнул Геральта локтем.

– Господин ведьмак, – сказал негромко. – Компас по-прежнему сходит с ума. Если верить игле, мы изменили курс с восточного на южный. Если это не лисий морок, дело плохо. Тутошние трясины никто не исследовал, но известно, что к югу они тянутся аж до фарватера. Несет нас едва ли не в самое сердце болот.

– Значится, дрейфуем, – заметил Аддарио Бах. – Ветра нет, влечет нас течение. А течение означает соединение с рекой, с водным потоком Понтара…

– Необязательно, – покачал головой Геральт. – Я слышал об этих старицах. У них – изменчивое направление водного тока. Зависит от того, прилив нынче или отлив. И не забывай об агуаре. Это тоже может оказаться иллюзией.

Берега по-прежнему стояли в густых зарослях таксодиев, появились также пузатые болотные растения, с по-луковичному округлой нижней частью. Было множество засохших, мертвых деревьев. С их трухлых стволов и ветвей свисали густые фестоны тилландсий, серебристо лоснились на солнце. На ветвях замерли цапли, провожая проплывающего «Пророка» неподвижными глазами.

Моряк на носу крикнул.

На этот раз ее видели все. Снова стояла на нависавшей над водою ветви, ровно и неподвижно. Пудлорак без подсказки налег на румбы, направил шлюп к левому берегу. А лисица вдруг затявкала, отчетливо и пронзительно. Затявкала снова, когда «Пророк» проплывал мимо.

Промелькнул меж сучьев и исчез в чащобе силуэт большой лисицы.

* * *

– Это было предостережение, – сказал ведьмак, когда шум на борту стих. – Предупреждение и вызов. Или, вернее, приказание.

– Чтобы мы освободили девочку, – с пониманием закончил Аддарио Бах. – Ясно. Но мы освободить ее не можем, поскольку она мертва.

Кевенард ван Влит застонал, схватившись за виски. Мокрый, грязный и испуганный, он не походил уже на купца, который мог позволить себе иметь собственный корабль. Походил скорее на постреленка, застуканного на покраже слив.

– Что делать? – причитал он. – Что нам делать?

– Я знаю, – внезапно заявил Йавиль Фиш. – Привяжем мертвую девку к бочке – и за борт. Лисица задержится, станет оплакивать. Выгадаем время.

– Стыдно, господин Фиш, – голос господина кожевенника внезапно затвердел. – Не годится так поступать с останками. Это не по-человечески.

– А оно что, разве человеком было? Эльфийка, вдобавок уже наполовину зверь. Говорю вам, с бочкой – шикарная идея…

– Такая идея, – растягивая слова, проговорил Аддарио Бах, – могла прийти в голову лишь абсолютному идиоту. И принесла бы нам всем погибель. Если виксена уразумеет, что мы убили девочку – тут нам и смерть.

– Это не мы щенка убили, – вмешался Петру Коббин, прежде чем красный от злости Фиш успел отреагировать. – Не мы! Парлаги это совершил. Он виновен. Мы – чисты.

– Верно, – подтвердил Фиш, обращаясь не к ван Влиту и ведьмаку, но к Пудлораку и матросам. – Парлаги виновен. Пусть лиса ему́ мстит. Посадим его в лодку вместе с трупом – и пускай себе дрейфует. А мы тем временем…

Коббин и несколько матросов встретили идею согласным ропотом, но Пудлорак тотчас осадил их.

– Не позволю, – сказал.

– Я тоже. – Кевенард ван Влит побледнел. – Господин Парлаги, может, и виновен, может, и впрямь за проступок этот следует его наказать. Но бросить, отдать на верную смерть? Ну уж нет.

– Его смерть или наша! – заорал Фиш. – Потому как что же нам делать? Ведьмак! Защитишь нас, коли лиса на борт влезет?

– Защищу.

Воцарилась тишина.

«Пророк Лебеда» дрейфовал смердящими, исходившими пузырями водами, волоча за собой хвост водорослей. С ветвей наблюдали за ним цапли и пеликаны.

* * *

Матрос на носу предупредил их криком. А через миг кричали уже все. Глядя на прогнивший, обросший лианами и водорослями корпус. Тот самый, что видели час назад.

– Мы плаваем по кругу, – подвел итог краснолюд. – Это петля. Лиса поймала нас в ловушку.

– У нас есть лишь один выход. – Геральт указал на левый рукав и кипевший там водоворот. – Проплыть сквозь это.

– Сквозь этот гейзер? – рыкнул Фиш. – Вы совсем сдурели? Разорвет нас!

– Разорвет, – подтвердил Пудлорак. – Или перевернет. Или в трясину забросит, будем как те обломки. Гляньте, как в адовой купели деревья молотит. Видно, страшная сила у того водоворота.

– Именно. Видно. Потому как это, полагаю, иллюзия. Скорее всего, очередная иллюзия агуары.

– Думаешь? Ты, ведьмак, различить не в силах?

– Более слабую иллюзию я бы распознал. Эта – необыкновенно сильная. Но кажется мне…

– Кажется тебе. А если – ошибаешься?

– Нет иного выхода, – рявкнул Пудлорак. – Или через водоворот, или будем плавать по кругу…

– До смерти, – закончил вместо него Аддарио Бах. – Причем до засранной.

* * *

Дерево, которое крутилось в водовороте, то и дело выставляло из воды корни – будто раскинутые руки утопленника. Водоворот кипел, волновался, вздымался и брызгал пеной. «Пророк» задрожал и рванулся вперед, всасываемый в кипень. Влекомое водоворотом дерево с шумом ударило в борт, брызнула пена. Шлюп заколыхался и завертелся, все быстрее и быстрее.

Люди орали на разные голоса.

И вдруг все стихло. Вода успокоилась, стала гладкой – что твое зеркало. «Пророк Лебеда» медленно дрейфовал меж поросшими болотной травой берегами.

– Ты был прав, Геральт, – откашлялся Аддарио Бах. – Это все же была иллюзия.

Пудлорак долго смотрел на ведьмака. Молчал. Наконец стянул шапку. Темечко у него оказалось лысым, словно яйцо.

– Я перешел в речное судоходство, – прохрипел он наконец, – потому как жена просила. На речке, говорила, безопасней. Безопасней, чем в море. Не будет переживать, говорила, сколько б раз я ни поплыл.

Надел шапку снова, кивнул, крепче ухватился за румбы штурвала.

– Это все? – застонал из-под кокпита Кевенард ван Влит. – Мы уже в безопасности?

Никто на его вопрос не ответил.

* * *

Вода была густой от ряски и водорослей. Меж деревьями по-над рекой начали явно преобладать таксодии, из трясины и прибрежного мелководья густо торчали их пневматофоры – дыхательные корни, некоторые высотой в сажень. На островках водорослей грелись черепахи. Скрекотали жабы.

На этот раз они услышали ее раньше, чем увидели. Громкое резкое тявканье, словно произносимая угроза или предупреждение. Появилась она на берегу в лисьем облике, на поваленном сухом стволе. Тявкала, высоко запрокидывая голову. Геральт уловил в ее тоне странные нотки, понял, что, кроме угроз, есть в нем приказ. Но приказывала не им.

Вода под стволом внезапно вспенилась, оттуда вынырнула тварь: огромная, покрытая зелено-бронзовым узором слезоподобных чешуек. Забулькала, захлюпала, послушная приказу лисицы, поплыла, пеня воду, ровнехонько на «Пророка».

– Это тоже… – Аддарио Бах сглотнул. – …Тоже иллюзия?

– Не думаю, – покачал головой Геральт. – Это водяной! – крикнул он Пудлораку и матросам. – Она зачаровала и натравила на нас водяного! Багры! Беритесь за багры!

Водяной вынырнул подле самого корабля, они увидали плоскую, поросшую водорослями башку, выпученные рыбьи глаза, острые зубы в огромной пасти. Тварь яростно ударила в борт: раз, другой, так что весь «Пророк» задрожал. Когда прибежали матросы с баграми, водяной ушел, нырнул, чтобы с плеском через миг-другой вынырнуть за кормой, у лопасти руля. За которую он и ухватился зубами, дернув так, что затрещало.

– Оторвет руль! – надрывался Пудлорак, пытаясь ткнуть тварь багром. – Оторвет руль! Хватайте линь, поднимайте лопасть. Отгоните мерзавца от руля!

Водяной грыз и рвал руль, игнорируя крики и тычки баграми. Лопасть треснула, в зубах твари остался кусок доски. Затем то ли водяной решил, что этого достаточно, то ли чары лисицы утратили силу – но он нырнул и исчез.

Слышно было, как лисица тявкает с берега.

– Что еще? – орал, размахивая руками, Пудлорак. – Что она нам еще сделает? Господин ведьмак!

– Боги… – стонал Кевенард ван Влит. – Простите, что я в вас не веровал… Простите, что мы убили девочку! Боги, спасите нас!

Внезапно они почувствовали на лицах дуновение ветерка. До той поры печально висевший, гафель «Пророка» затрепетал, заскрипел бом.

– Делается шире! – крикнул с носа Фиш. – Там, там! Разлив, наверняка река! Туда держи, шкипер! Туда!

Русло и вправду начало расширяться, за зеленой стеной камыша замаячило нечто вроде разлива.

– Удалось! – орал Коббин. – Ха! Мы выиграли! Вырвались из трясины!

– Первая марка! – заорал матрос с лотом. – Первая ма-а-а-арка!

– Руль на борт! – зарычал Пудлорак, отталкивая рулевого и лично выполняя собственный приказ. – Ме-е-ель!

«Пророк Лебеда» отвернул нос от ощетинившегося пневматофорами рукава реки.

– Куда? – надрывался Фиш. – Что ты делаешь? На разлив держи! Туда! Туда!

– Нельзя! Там мель! Сядем! Доплывем до разлива рукавом, тут глубже!

Они снова услыхали тявканье агуары. Но саму ее не увидели.

Аддарио Бах дернул Геральта за рукав.

Из входа в ахтерпик появился Петру Коббин, волоча за шиворот едва державшегося на ногах Парлаги. Шедший следом матрос нес завернутую в плащ девочку. Остальные четверо встали перед ними стеной, лицами к ведьмаку. Держали топорики, остроги, железные крюки.

– Хватит, милсдари, – протянул самый высокий. – Мы жить хотим. Пора уже что-то делать.

– Оставьте ребенка, – процедил Геральт. – Отпусти купца, Коббин.

– Нет, господин, – покачал головой матрос. – Труп вместе с купчишкой пойдет за борт, это тварь подзадержит. А мы тем временем успеем сбечь.

– А вы, – прохрипел второй, – не мешайтесь. Нам до вас дела нет, но не пытайтесь нам помешать. Потому как плохо вам будет.

Кевенард ван Влит скорчился у борта, зарыдал, отвернувшись от всех. Пудлорак тоже отвел взгляд, стиснул губы, видно было, что никак не ответит на бунт собственного экипажа.

– Ага, толково. – Петру Коббин толкнул Парлаги. – Купца и дохлую лисицу за борт, это для нас единственное спасение. В сторону, ведьмак! Давайте, парни! В лодку их!

– В какую такую лодку? – спокойно спросил Аддарио Бах. – В ту, что ли?

Уже довольно далеко от «Пророка», согнувшись на банке, работал веслами, выгребая к разливу, Йавиль Фиш. Греб мощно, лопасти разбрызгивали воду, разметывали водоросли.

– Фиш! – заорал Коббин. – Ты падла! Сучара драная!

Фиш обернулся, согнул руку в локте и показал им. После чего снова ухватился за весла.

Но отплыл недалеко.

На глазах у экипажа «Пророка» лодка внезапно подскочила в фонтане воды, они увидали ударивший хвост и полную зубов пасть огромного крокодила. Фиш вылетел за борт, поплыл, вереща, в сторону берега, на ощетинившуюся корнями таксодиев отмель. Крокодил догонял, но частокол пневматофоров замедлил погоню. Фиш добрался до берега, упал грудью на лежавший там валун. Но это оказался вовсе не валун.

Гигантская каймановая черепаха раззявила пасть и цапнула Фиша за руку повыше локтя. Фиш завыл, задергался, забился, разбрызгивая грязь. Крокодил вынырнул и схватил его за ногу. Фиш зарычал.

Миг-другой не ясно было, которая из рептилий завладеет добычей: черепаха или крокодил. Но в конце концов каждый из них получил кусочек. В челюстях черепахи осталась рука с торчавшей из кровавого месива белой костью предплечья. Остального Фиша забрал крокодил. На вскипевшей поверхности расплылось большое красное пятно.

Геральт воспользовался ошеломлением экипажа. Выхватил из рук матроса мертвую девочку, отпрыгнул на нос. Аддарио Бах встал подле него, вооруженный багром.

Но ни Коббин, ни кто-либо из матросов не пытался его преследовать. Напротив, все быстро отступили на корму. Поспешно. Чтобы не сказать – в испуге. Лица их покрыла трупная бледность. Скорчившийся у борта Кевенард ван Влит зарыдал, спрятал голову меж колен и прикрыл ее руками.

Геральт оглянулся.

То ли Пудлорак засмотрелся, то ли подвел поврежденный водяным руль, но шлюп вплыл прямиком под нависающие ветви, ткнулся в упавшие деревья. Она тотчас же воспользовалась этим. Прыгнула на нос: ловко, легко и бесшумно. В лисьем облике. Прежде он видел ее на фоне неба, тогда показалась ему черной, смолисто-черной. Но ведьмак ошибся. Мех ее был темен, кончик хвоста заканчивался снежно-белой кисточкой, однако в масти ее, особенно на голове, преобладала серость, более свойственная корсакам, а не чернобуркам.

Она переменилась, выросла, превратилась в высокую женщину. С лисьей головой. С острыми ушами и продолговатой мордой. Когда распахнула пасть, блеснули ряды клыков.

Геральт встал на колено, положил тело девочки на палубу, отступил. Агуара пронзительно взвыла, щелкнула зубастыми челюстями, ступила вперед. Парлаги закричал, панически замахал руками, вырвался из хватки Коббина и прыгнул за борт. Камнем пошел за дно.

Ван Влит заплакал. Коббин и матросы, все еще бледные, сбились вокруг Пудлорака. Пудлорак стянул шапку.

Медальон на шее ведьмака сильно дрогнул, завибрировал, затрясся. Агуара сидела над девочкой, издавая странные звуки: то ли мурчала, то ли шипела. Внезапно вскинула голову, ощерила клыки. Заворчала глухо, в глазах ее разгорался огонь. Геральт не сдвинулся с места.

– Мы виноваты, – сказал. – То, что случилось – очень плохо. Но пусть не станет хуже. Я не могу позволить, чтобы ты обидела этих людей. Не допущу этого.

Лисица встала, поднимая девочку. Окинула всех быстрым взглядом. Наконец поглядела на Геральта.

– Ты встал у меня на пути, – произнесла тявкающим, но отчетливым голосом, медленно выговаривая каждое слово. – Ради их защиты.

Он не ответил.

– У меня на руках дочка, – закончила она. – Это важнее, чем чья-либо жизнь. Но ты встал на их защиту, беловолосый. За тобой я и приду. Однажды. Когда ты уже позабудешь. И не будешь готов.

Она ловко вскочила на фальшборт, оттуда на упавшее дерево. И исчезла в чаще.

В установившейся тишине раздавались лишь рыдания ван Влита.

Ветер стих, сделалось душно. Влекомый течением, «Пророк Лебеда» высвободился из сучьев, стал дрейфовать по центру речного рукава. Пудлорак отер шапкой глаза и лоб.

Матрос на носу вскрикнул. Вскрикнул Коббин. Вскрикнули остальные.

Из-за переплетенья камыша и дикого риса показались внезапно крыши изб. Стали видны сушившиеся на подпорках сети. Желтейший песок пляжа. Причал. А дальше, за деревами на вершине, широкая лента реки под синим небом.

– Река! Река! Наконец-то!

Кричали все. Матросы, Петру Коббин, ван Влит. Только Геральт и Аддарио Бах не присоединились к хору.

Молчал и Пудлорак, навалившись на штурвал.

– Ты что делаешь? – заорал Коббин. – Куда? На реку правь! Туда! На реку!

– Ничего не выйдет, – в голосе капитана звучали отчаяние и обреченность. – Штиль, корабль руля едва слушается, а течение все сильнее. Мы дрейфуем, нас сносит, сносит снова в рукав. Назад в трясину.

– Нет!

Коббин выругался. И прыгнул за борт. И поплыл к пляжу.

Вслед за ним попрыгали в воду матросы, все, Геральт не успел удержать ни одного. Аддарио Бах крепкой хваткой осадил готовящегося к прыжку ван Влита.

– Синее небо, – сказал. – Золотистый песок пляжа. Река. Слишком красиво, чтобы оказаться правдой. А значит – снова обман.

И внезапно картинка задрожала. Внезапно там, где только что были рыбачьи избы, золото пляжа и течение реки за холмом, ведьмак на миг увидал паутину лиан, свисавших над самой водою с сучьев трухлявых деревьев. Болотистые берега, ощетинившиеся пневматофорами таксодиев. Черную пузырящуюся пучину. Море водорослей. Бесконечный лабиринт рукавов.

На секунду он увидел то, что скрывала прощальная иллюзия агуары.

Внезапно плывущие принялись кричать и биться в воде. И по очереди в ней исчезать.

Петру Коббин вынырнул, кашляя и вереща, весь покрытый вьющимися, полосатыми, толстыми, словно угри, пиявками. Потом скрылся под водой и больше не показывался.

– Геральт!

Аддарио Бах притянул багром лодку, которая пережила встречу с крокодилом. Теперь она прибилась к борту. Краснолюд вскочил, подхватил из рук Геральта все еще пребывавшего в прострации ван Влита.

– Капитан!

Пудлорак махнул им шапкой.

– Нет, господин ведьмак! Я корабля не брошу, доведу его в порт, что бы ни случилось! А ежели нет, то лежать мне вместе с кораблем на дне! Бывайте!

«Пророк Лебеда» дрейфовал спокойно и царственно, вплывал в рукав, исчезал в нем.

Аддарио Бах поплевал на ладони, сгорбился, повел веслами. Лодка полетела по воде.

– Куда?

– Тот разлив, за мелью. Там – река. Я уверен. Выплывем в фарватер, встретим какой-нибудь корабль. А если нет, то на этой лодке хоть и до самого Новиграда.

– Пудлорак…

– Справится. Если так ему суждено.

Кевенард ван Влит похныкивал. Аддарио греб. Небо темнело. Они услыхали долгий, протяжный перекат грома.

– Гроза идет, – сказал краснолюд. – Промокнем, холера.

Геральт фыркнул. А потом принялся смеяться. От души и искренне. И заразительно. Потому как через миг хохотали уже оба.

Аддарио греб сильно, ровными рывками. Лодка мчалась по воде, словно стрела.

– Ты гребешь, – оценил Геральт, отирая выступившие от смеха слезы, – словно в жизни никогда ничего другого не делал. Я полагал, что краснолюды не умеют ни суда водить, ни плавать…

– Поддаешься стереотипам.

Интерлюдия

Четырьмя днями позже

Аукционный дом братьев Борсоди стоял на площади подле улицы Главной: воистину главной артерии Новиграда, соединявшей рынок с храмом Вечного Огня. Братьев, в начале своей карьеры торговавших лошадьми да овцами, хватало во время оно лишь на сарай в пригороде. Через сорок два года после основания аукционный дом занимал внушительное четырехэтажное строение в наиболее представительной части города. Он оставался в руках семьи, но предметом аукционов сделались уже исключительно драгоценные камни – по преимуществу бриллианты, – а также шедевры искусства, древности и коллекционные предметы. Аукционы проходили раз в квартал, неизменно по пятницам.

Нынче аукционный зал был заполнен почти до предела. Присутствовало, как прикидывала Антея Деррис, гораздо больше ста человек.

Шум и гомон стихли. Место за кафедрой занял аукционист Абнер де Наваретт.

Абнер де Наваретт, как обычно, чудесно смотрелся в черном бархатном кафтане и золотом парчовом камзоле. Благообразности черт и всего его облика могли бы позавидовать князья, а манерам и осанке – аристократы. Секретом полишинеля было, что Абнер де Наваретт и вправду являлся аристократом, изгнанным из семьи и лишенным наследства за пьянство, мотовство и разврат. Когда б не Борсоди, Абнер де Наваретт перебивался бы нищенствованием. Но семье Борсоди потребовался аукционер с внешностью аристократа. А ни один из кандидатов экстерьером не мог соперничать с Абнером де Навареттом.

– Добрый вечер, дамы, добрый вечер, господа, – проговорил он голосом столь же бархатным, как и его кафтан. – Я приветствую вас в Аукционном доме Борсоди на ежеквартальном аукционе произведений искусства и древностей. Коллекция, ставшая предметом торгов, коллекция, с которой вы, господа, ознакомились в нашей галерее и которая представляет собой набор уникальных экспонатов, – полностью происходит из частных собраний.

– Большая часть уважаемого общества, как я вижу, является нашими постоянными гостями и клиентами, для коих не тайна принципы нашего Дома и обязательные во время торгов правила. Брошюру с регламентом всем присутствующим вручили при входе. Потому я полагаю, что все информированы относительно наших правил и осознают накладываемые ими ограничения. Так что начнем без проволочек.

– Лот номер один: нефритовая фигурка, групповая, изображает нимфу… хм… с тремя фавнами. Выполнена, согласно нашим экспертам, гномами, возраст около ста лет. Стартовая цена двести крон. Вижу двести пятьдесят. Это все? Кто-то предложит больше? Нет? Продана господину с номером тридцать шесть.

Два распоряжавшихся подле соседней кафедры клерка тщательно записывали результаты продажи.

– Лот номер два: «Aen Nog Mab Taedh’morc», сборник эльфийских сказок и стихотворных притч. Богато иллюстрированный. Идеальное состояние. Начальная цена пятьсот крон. Пятьсот пятьдесят, господин купец Хофмайер. Господин советник Дрофусс, шестьсот. Господин Хофмайер, шестьсот пятьдесят. Это все? Продана за шестьсот пятьдесят крон господину Хофмайеру из Хирунда.

– Лот номер три: изделие из слоновой кости в форме… хм… закругленной и продолговатой, служащее… хм… наверняка для массажа. Происхождение заморское, возраст неизвестен. Начальная цена – сто крон. Вижу сто пятьдесят. Двести, дама в маске, с номером сорок три. Двести пятьдесят, дама с вуалью, с номером восемь. Никто не даст больше? Триста, госпожа супруга аптекаря Ворстеркранца. Триста пятьдесят! Никто из дам не даст больше? Продано за триста пятьдесят крон даме с номером сорок три.

– Лот номер четыре: «Antidotarius magnus»[49], уникальный медицинский трактат, изданный университетом в Кастелль Граупиан в начале существования академии. Начальная цена восемьсот крон. Вижу восемьсот пятьдесят. Девятьсот, господин доктор Онесорг. Тысяча, уважаемая Марти Содергрен. Это все? Продано за тысячу крон уважаемой госпоже Содергрен.

– Лот номер пять: «Liber de naturis bestiarum»[50], белый ворон, оправа из буковых дощечек, богато иллюстрированная…

– Лот номер шесть: девочка с котенком, портрет en trois quarts[51], масло, полотно, цинтрийская школа. Начальная цена…

– Лот номер семь: колокольчик на рукояти, медный, краснолюдской работы, возраст находки определить непросто, но вещица наверняка древняя. На ободе надпись краснолюдскими рунами, гласящая: «И чего ты, дурень, звонишь?» Начальная цена…

– Лот номер восемь: масло и темпера, полотно, художник неизвестен. Шедевр. Прошу обратить внимание на необычайную хроматику, игру цветов и динамику освещения. Атмосфера полумрака и прекрасная колористика величественно переданной лесной природы. А в центральной части, в таинственной светотени, прошу взглянуть, главная фигура произведения: олень во время гона. Начальная цена…

– Лот номер девять: «Ymago mundi»[52], также известная под названием «Mundus novus»[53]. Книга необычайно редкая, оксенфуртский университет располагает лишь единственным экземпляром, есть еще несколько экземпляров в приватных руках. Оправлена в козью тисненую кожу. Идеальное состояние. Начальная цена тысяча пятьсот крон. Уважаемый Вимме Вивальди, тысяча шестьсот. Его преподобие священник Прохаська, тысяча шестьсот пятьдесят. Тысяча семьсот, дама в конце зала. Тысяча восемьсот, господин Вивальди. Тысяча восемьсот пятьдесят, его преподобие Прохаська. Тысяча девятьсот пятьдесят, господин Вивальди. Две тысячи крон, браво, его преподобие Прохаська! Две тысячи сто, господин Вивальди. Даст ли кто больше?

– Сия книга – безбожна, содержит ереси! Она должна быть сожжена! Хочу выкупить ее, дабы сжечь. Две тысячи двести крон!

– Две тысячи пятьсот! – фыркнул Вимме Вивальди, поглаживая белую, ухоженную бороду. – Дашь больше, набожный сжигатель?

– Позор! Мамона торжествует над благодетелью! Языческих краснолюдов ставят выше людей! Я пожалуюсь властям!

– Книга продана за две тысячи пятьсот крон господину Вивальди, – спокойно огласил Абнер де Наваретт. – Его преподобию Прохаське же я напоминаю о правилах и регламенте Дома Борсоди.

– Удаляюсь!

– Всего наилучшего. Прошу уважаемое собрание меня извинить. Уникальность и высокие цены на торгах Дома Борсоди приводят, бывает, к излишним эмоциям. Продолжаем. Лот номер десять: абсолютная редкость, небывалая находка, два ведьмачьих меча. Дом решил не выставлять их по отдельности, лишь как комплект, из уважения к ведьмаку, которому они служили долгие годы. Первый меч – метеоритной стали. Клинок откован и заточен в Махакаме, аутентичность краснолюдской чеканки подтверждена нашими экспертами. Второй меч – серебряный. На эфесе и по всей длине клинка – рунические знаки и глифы, подтверждающие его оригинальность. Стартовая цена – тысяча крон за комплект. Тысяча пятьдесят, господин с номером семнадцать. Это все? Никто не даст больше? За такой раритет?

– Ерунда, а не деньги, – проворчал сидевший в задних рядах Никефор Муус, чиновник магистрата. Он попеременно то сжимал испятнанные чернилами пальцы, то расчесывал ими редкие волосы. – Знал, что не стоило…

Антея Деррис шикнула на него.

– Тысяча сто, господин граф Горват. Тысяча двести, господин с номером семнадцать. Тысяча пятьсот, уважаемый Нино Чианфанелли. Тысяча шестьсот, господин в маске. Тысяча семьсот, господин с номером семнадцать. Тысяча восемьсот, господин граф Горват. Две тысячи, господин в маске. Две тысячи сто, уважаемый Чианфанелли. Две тысячи двести, господин в маске. Это все? Две тысячи пятьсот, уважаемый Чианфанелли… Господин с номером семнадцать…

Господина с номером семнадцать внезапно подхватили под руки двое крепышей, неприметно вошедших в зал.

– Жероса Фуэрте, именуемый Острием, – процедил третий крепыш, тыкая пойманного палкой в грудь. – Наемный убийца, объявленный в розыск. Ты арестован. Уведите его.

– Три тысячи! – заорал Жероса Фуэрте, именуемый Острием, размахивая табличкой с номером семнадцать, которую все еще держал в руках. – Три… тысячи…

– Мне жаль, – холодно произнес Абнер де Наваретт. – Правила. Арест аукционера аннулирует его предложение. Актуально предложение в две тысячи пятьсот, уважаемый Чианфанелли. Кто даст больше? Две тысячи шестьсот, граф Горват. Это все? Две тысячи семьсот, господин в маске. Три тысячи, уважаемый Чианфанелли. Не вижу больше предложений…

– Четыре тысячи.

– Ах. Уважаемый Мольнар Джианкарди. Браво, браво. Четыре тысячи крон. Даст ли кто больше?

– Я для сына хотел приобрести, – проворчал Нино Чианфанелли. – А у тебя – одни дочки, Мольнар. Зачем тебе эти мечи? Но что ж, пусть достанутся тебе. Уступаю.

– Мечи, – объявил де Наваретт, – проданы уважаемому господину Мольнару Джианкарди за четыре тысячи крон. Продолжаем, господа, дамы. Лот номер одиннадцать: плащ из обезьяньего меха…

Никефор Муус, радостный и скалящийся, словно бобр, хлопнул Антею Деррис по лопатке. Сильно. Антея собрала остатки воли, чтобы не двинуть ему в морду.

– Выходим, – прошипела.

– А деньги?

– После завершения аукциона и всех формальностей. Это слегка затянется.

Не обращая внимания на ворчание Мууса, Антея направилась к дверям. Почувствовала чей-то взгляд, оглянулась украдкой. Женщина. Черноволосая. Одетая в черное и белое. С обсидиановой звездой в декольте.

Антею пробрала дрожь.

* * *

Антея была права. Формальности подзатянулись. Только через пару дней они смогли отправиться в банк. В филиал какого-то из краснолюдских банков, пахнущих, как и все они, деньгами, воском и панелями красного дерева.

– К выплате – три тысячи тридцать шесть крон, – объявил клерк. – После снятия комиссии банком, составляющей один процент.

– Борсоди – пятнадцать, банк – один, – заворчал Никефор Муус. – Со всего процент гребут! Вор на воре! Давайте деньги!

– Один момент, – остановила его Антея. – Сперва разберемся с нашими делами, твоими и моими. Комиссионные и мне причитаются. Четыреста крон.

– Но-но! – надрывался Муус, привлекая взгляды других клерков и клиентов банка. – Какие еще четыреста? От Борсоди я получил едва-едва три тысячи с мелочью…

– Согласно договору, мне принадлежит десять процентов от результата аукциона. Деньги – твои дела. И только тебе их решать.

– Что ты мне здесь…

Антея Деррис окинула его взглядом, и этого хватило. Антея не слишком-то походила на своего отца. Но смотреть умела почти так же. Так же, как смотрел Пираль Пратт. Муус сжался под этим взглядом.

– Из суммы к выплате, – заявила она клерку, – попрошу банковский чек на четыреста крон. Знаю, что банк возьмет процент – и я на это согласна.

– А мои денежки – наличными! – магистратский урядник ткнул в принесенный им большой кожаный ранец. – Отвезу домой и как следует спрячу! Никакие грабительские банки никакие проценты с меня снимать не будут!

– Это немалая сумма, – клерк поднялся. – Прошу подождать.

Выходивший в задние комнаты клерк распахнул дверь лишь на миг, но Антея готова была поклясться, что увидела черноволосую женщину, одетую в черное и белое. И вновь непроизвольно задрожала.

* * *

– Спасибо, Мольнар, – сказала Йеннефер. – Я не забуду тебе этой услуги.

– За что же ты благодаришь? – усмехнулся Мольнар Джианкарди. – Что я такого сделал, в чем услуга? В том, что купил на аукционе указанный лот? Заплатив за него деньгами из твоего частного счета? А может, за то, что я отвернулся, когда ты миг назад накладывала заклинание? А отвернулся я, поскольку смотрел из окна на ту даму-посредника, когда она удалялась, соблазнительно покачивая тем и этим. В моем вкусе дамочка, не стану скрывать, хотя я за человечьими женками не ухлестываю. А твое заклинание и ей… доставит проблемы?

– Нет, – ответила волшебница. – С ней ничего не будет. Она взяла чек, не золото.

– Ясно. Мечи ведьмака, как полагаю, ты заберешь сразу? Они ведь для него…

– Они для него всё, – закончила Йеннефер. – Он связан с ними предназначением. Знаю, знаю, а как же. Он мне говорил. И я даже начинала верить. Нет, Мольнар, я не стану сегодня забирать эти мечи. Пусть побудут на депозите. Скоро пришлю за ними кого-нибудь уполномоченного. Уезжаю из Новиграда уже сегодня.

– Я тоже. Еду в Третогор, проверю тамошний филиал. А потом возвращаюсь к себе, в Горс Велен.

– Что ж, еще раз спасибо. Бывай, краснолюд.

– Бывай, волшебница.

Интерлюдия

Ровно сто часов с момента приема золота из банка Джианкарди в Новиграде

– Себе вход запрещен, – сказал вышибала Тарп. – И ты хорошо об этом знаешь. Отойди от лестницы.

– А это ты видывал, хам? – Никефор Муус тряхнул и звякнул пузатым ранцем. – Видывал ты столько золота за раз? Прочь с дороги, поскольку – хозяин идет! Богатый хозяин! Пшел, селюк!

– Впусти его, Тарп! – из австерии выплыл Феб Равенга. – Не хочу здесь шума, гости беспокоятся. А ты – смотри. Однажды меня обманул, второго раза не допущу. Лучше б тебе нынче было чем заплатить, Муус.

– «Господин Муус»! – чиновник оттолкнул Тарпа. – «Господин»! Смотри, с кем говоришь, трактирщик!

– Вина! – крикнул он, развалясь за столом. – Самого дорогого, какое у вас есть!

– Самое дорогое, – отважился мэтр, – стоит шестьдесят крон…

– Заплачу! Давай целый кувшин, мигом!

– Тише, – напомнил ему Равенга. – Тише, Муус.

– А ты мне рот не затыкай, мошенник! Ворюга! Парвеню! Кто ты таков, чтобы меня учить? Вывеска золоченая, а на подошвах – говно все то же! А говно – говном останется! Гляди сюда! Видывал ты столько золота за раз? Видывал?

Никефор Муус сунул руку в ранец, вытянул горсть золотых монет и с размаху метнул их на стол.

Монеты разлетелись брызгами коричневой жижи. Вокруг распространился отвратительный смрад экскрементов.

Гости австерии «Natura Rerum» сорвались с мест и бросились к выходу, задыхаясь и прикрывая носы салфетками. Мэтр согнулся в рвотных позывах. Кто-то закричал, кто-то выругался. Феб Равенга даже не дрогнул. Стоял словно памятник, скрестив руки на груди.

Муус, ошеломленный, тряхнул головой и протер глаза, таращась на вонючую кучу на скатерти. Наконец очнулся, сунул руку в ранец. И вынул ее – полную густой мерзости.

– Ты прав, Муус, – ледяным голосом проговорил Феб Равенга. – Говно – говном и останется. На улицу его.

Выводимый, чиновник магистрата даже не сопротивлялся, был слишком ошеломлен случившимся. Тарп затянул его за уборную. По знаку Равенги слуги сняли деревянную крышку над дыркой в клоаку. Увидав это, Муус ожил, принялся верещать, упираться и брыкаться. Не слишком это ему помогло. Тарп подволок его к дыре и сбросил вниз. Юноша шлепнулся в жидкие отходы. Но не тонул. Раскинул руки и ноги – и не тонул, удерживаясь на поверхности жижи благодаря брошенным сюда пучкам соломы, тряпкам, палочкам и смятым страницам, вырванным из различных ученых и набожных книг.

Феб Равенга снял со стены туалета деревянные вилы для сена, вырезанные из единой разросшейся ветви.

– Говно было, есть и останется говном, – сказал. – И всегда – в конце концов – в говно попадет.

Налег на вилы и притопил Мууса. С головой. Муус с плеском вырвался на поверхность, рыча, кашляя и отплевываясь. Равенга позволил ему немного покашлять и набрать воздуху, после чего притопил снова. На этот раз и вправду глубоко.

Повторил операцию несколько раз, после отбросил вилы.

– Оставьте его там, – приказал. – Пусть сам выкарабкивается.

– Это будет нелегко, – прикинул Тарп. – И подзатянется надолго.

– И пусть подзатянется. Мы не торопимся.

A mon retour, hé! je m‘en desespere,

Tu mas reçu d’un baiser tout glacé.

Пьер де Ронсар[54]

Глава шестнадцатая

На рейд как раз входил под полными парусами новиградский шкунер «Пандора Парви», воистину прекрасный корабль. Красивый и быстрый, подумал Геральт, спускаясь по трапу на покачивающийся причал. Он видел шкунер в Новиграде, расспрашивал, знал, что тот выходил из Новиграда на целых два дня позже галеры «Стинта», которой плыл он сам. И все же шкунер добрался в Керак почти в то же самое время. Может, нужно было подождать и сесть на борт шкунера, подумалось ему. Два дня в Новиграде, кто знает, может, я сумел бы добыть хоть какую-то информацию?

Пустая трата времени, решил он. «Может», «как знать», – да уж конечно! Что случилось – то случилось, ничем этого не изменить. И нечего над этим задумываться.

Он окинул прощальным взглядом шкунер, маяк и наливавшийся темными тучами горизонт. А потом быстрым шагом двинулся в сторону города.

* * *

От виллы как раз уносили паланкин, филигранную конструкцию с занавесями лилового цвета. Значит, подумал ведьмак, нынче вторник, среда или четверг. В эти дни Литта Нейд принимала пациенток, а пациентки, обычно состоятельные дамы из высших сфер, пользовались именно такими паланкинами.

Привратник впустил его молча. Вот и славно. Геральт был не в лучшем настроении и наверняка за словом бы в карман не полез. А то и за двумя-тремя.

Патио пустовало, вода в фонтане тихонько журчала. На столике красного дерева стояли графин и фужеры. Геральт налил себе без лишних церемоний.

Когда поднял голову, увидел Мозаику. В белом халате и фартуке. Бледную. С прилизанными волосами.

– Это ты, – сказала она. – Ты вернулся.

– Со всей уверенностью – я, – подтвердил он сухо. – И со всей уверенностью – вернулся. А это вино со всей уверенностью несколько прокисло.

– Я тоже рада тебя видеть.

– Коралл? На месте? А если на месте – то где?

– Только что я видела ее между ногами пациентки, – пожала она плечами. – Наверняка там она и продолжает находиться.

– У тебя и правда нет выхода, Мозаика, – ответил он спокойно, глядя ей в глаза. – Ты должна стать волшебницей. У тебя воистину явные склонности и задатки. Твои убийственные остроты в ткацкой мануфактуре не оценили бы. И тем более – в лупанарии.

– Учусь и развиваюсь, – она не отводила взгляд. – И уже не плачу в уголке. Я свое отплакала. Этот этап уже позади.

– Нет, не позади, ты себя обманываешь. Впереди еще многое. И сарказм тебя не спасет. Особенно когда он искусственен и плохо спародирован. Но довольно об этом, не мне учить тебя жизни. Где, спрашивал я, Коралл?

– Здесь. Здравствуй.

Волшебница, словно призрак, выплыла из-за занавесей. Как и Мозаика, была в белом врачебном халате, а ее собранные рыжие волосы скрывала полотняная шапочка – и в обычных обстоятельствах он посчитал бы ее смешной. Но обстоятельства обычными не являлись, и смех был неуместен – ему потребовалось лишь мгновение, чтобы это понять.

Она подошла, молча поцеловала его в щеку. Губы ее были холодны. А глаза – обведены темными кругами.

Пахла она лекарствами. И чем-то, что использовала как дезинфектант. Это был скверный, отталкивающий, больной запах. Запах, в котором таился страх.

– Увидимся завтра, – опередила она его. – Завтра все мне расскажешь.

– Завтра.

Она взглянула на него, и был это взгляд из далёка, из-за разделявшей их пропасти времени и событий. Ему понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, насколько глубока эта пропасть и сколь сильно разделяют их события.

– Может, лучше послезавтра. Иди в город. Повстречайся с поэтом, он очень о тебе беспокоился. Но сейчас уходи, прошу тебя. Мне нужно заняться пациенткой.

Когда ушла, он глянул на Мозаику. Наверняка достаточно красноречиво, поскольку та поторопилась с объяснениями.

– Утром у нас были роды, – сказала, и голос ее слегка изменился. – Тяжелые. Она решилась на клещи. И все, что могло пойти скверно, пошло скверно.

– Понимаю.

– Сомневаюсь.

– До свиданья, Мозаика.

– Долго тебя не было, – подняла она голову. – Долго, дольше, чем она ожидала. В Риссберге ничего не знали – или делали вид, что не знают. Что-то произошло, верно?

– Что-то произошло.

– Понимаю.

– Сомневаюсь.

* * *

Лютик поражал сообразительностью. Провозгласил факт, с очевидностью которого Геральт еще не освоился окончательно. И который полностью еще не принял.

– Конец, ага? Ветром унесло? Ну ясно, ей и чародеям требовался ты, ты свое сделал, можешь уходить. И знаешь что? Я рад, что все закончилось. Однажды сей чудный роман обязан был завершиться, и чем дольше он затягивался, тем более опасные заключал в себе последствия. Тебе, если хочешь знать мое мнение, радоваться надо, что можешь о нем уже позабыть и что настолько просто все случилось. А потому на физиономии твоей должно быть выражение счастливое, а не мрачное и хмурое, каковое, уж поверь мне, тебе совершенно не к лицу, ибо с ним ты выглядишь в точности как человек с тяжелого похмелья, который вдобавок отравился закуской, не помнит, чем и когда он сломал зуб и откуда на штанах его – следы семени.

– А может, – продолжал бард, совершенно не огорченный отсутствием реакции со стороны ведьмака, – подавленность твоя из чего иного вытекает? Пусть бы и из факта, что это тебя выставили за дверь, в то время как сам ты планировал финал в собственном стиле? Такой, с бегством на рассвете и цветочком на столе? Ха-ха, в любви – как на войне, дружище, а милая твоя поступила, словно заправский стратег. Пошла на опережение, превентивным нападением. Наверняка читала она «Историю войн» маршала Пеллиграма. Пеллиграм приводит массу примеров побед, достигнутых с помощью подобного фортеля.

Геральт все еще не реагировал. Лютик, казалось, реакции и не ожидал. Допил пиво, кивнул корчмарке, чтобы принесла еще одно.

– Принимая вышесказанное во внимание, – произнес он, подкручивая колки лютни, – я всецело за секс на первом свидании. На будущее – и тебе настоятельно рекомендую. Элиминирует сие необходимость дальнейших свиданий с той же самой особой – а это бывает скучным и трудоемким. И если уж мы о том заговорили, то расхваленная тобой госпожа адвокат и вправду оказалась достойна усилий. Не поверишь…

– Поверю, – ведьмак не выдержал и довольно бесцеремонно оборвал товарища. – Поверю и без рассказа, потому можешь опустить подробности.

– Ну да, – констатировал бард. – Подавлен, печален и огорченьем снедаем, из-за чего саркастичен и резок. Причина – не только в женщине, сдается мне. В чем-то еще. Знаю, дери тебя за ногу. И вижу. В Новиграде не вышло, верно? Не нашел ты мечей?

Геральт вздохнул, хотя обещал себе не делать этого.

– Не нашел. Опоздал. Были сложности, то одно, то другое. Настигла нас гроза, потом лодка наша прохудилась… А потом один кожевенник сильно прихворнул… Эх, не стану забивать тебе голову подробностями. Короче говоря – не успел я вовремя. Когда добрался до Новиграда, аукцион уже состоялся. В Доме Борсоди от меня быстренько отделались. Аукцион придерживается принципа сохранения тайны продажи, оберегая анонимность как персоны продающей, так и персоны покупающей. Посторонним лицам фирма не предоставляет никакой информации, бла-бла-бла, прощайте, милсдарь. Не узнал я ничего. Не знаю, проданы ли мечи, а если да, то кто покупатель. Не знаю даже, выставляли ли их вообще на аукцион. Продавец ведь мог и не последовать совету Пратта, могло с ним произойти все что угодно. Не знаю я ничего.

– Неудача, – кивнул Лютик. – Череда несчастливых совпадений. Расследование кузена Феррана тоже замерло, думается, на мертвой точке. Кузен Ферран, коли уж мы об этом, непрестанно о тебе расспрашивает. Где ты, есть ли какие от тебя вести, когда вернешься, успеешь ли на королевскую свадьбу и не забыл ли обещания, данного князю Эгмунду. Ясное дело, я и словом не обмолвился ни о твоих нанимателях, ни об аукционе. Но праздник Ламмас, напомню, не за горами, осталось десять дней.

– Знаю. Но может, за это время что-то да произойдет? Что-нибудь переменится к лучшему? После череды несчастливых совпадений уместно было бы хоть какое-то разнообразие.

– Согласен. А если…

– Я обдумаю и приму решение. – Геральт не дал барду закончить. – К тому, чтобы выступать на королевской свадьбе телохранителем, меня ничто не обязывает. Эгмунд и инстигатор не отыскали моих мечей, а условие было именно таким. Но не исключаю, что выполню княжескую просьбу. В пользу этого говорят материальные соображения. Князь хвалился, что на деньги он не поскупится. А все указывает на то, что понадобятся мне совершенно новые мечи, выполненные по специальному заказу. И это обойдется недешево. Ай, да что там говорить. Пойдем куда-нибудь, перекусим. И выпьем.

– К Равенге, в «Натуру»?

– Не сегодня. Сегодня я желаю вещей простых, натуральных, несложных и искренних. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ясное дело, понимаю. – Лютик встал. – Пойдем к морю, в Пальмиру. Знаю одно местечко – подают там селедку, водку и рыбный суп, называемый «куры». Не смейся! Они и вправду его так зовут!

– Пусть зовут как хотят. Идем.

* * *

Мост через Адалатте был заблокирован, как раз двигались по нему колонна груженых возов и отряд всадников с заводными конями. Геральту и Лютику пришлось переждать, убравшись с дороги.

Кавалькаду замыкал одинокий наездник на гнедой кобыле. Кобыла дернула башкой и поприветствовала Геральта протяжным ржаньем.

– Плотва!

– Здравствуй, ведьмак. – Всадник снял капюшон, открыл лицо. – Я как раз к тебе. Хотя и не надеялся, что так быстро тебя повстречаю.

– Здравствуй, Пинетти.

Пинетти спешился. Геральт отметил, что он вооружен. Было это довольно странно, маги редко носили оружие. Окованный бронзой пояс чародея оттягивал меч в богато украшенных ножнах. Был еще и кинжал, солидный и широкий.

Ведьмак принял от чародея узду Плотвы, погладил кобылку по ноздрям и загривку. Пинетти стянул и заткнул за пояс перчатки.

– Прошу прощения, мастер Лютик, – сказал, – но я бы хотел остаться с Геральтом наедине. То, что я должен сказать ему, предназначено исключительно для его ушей.

– У Геральта, – напыжился Лютик, – от меня секретов нет.

– Я знаю. Многое о его частной жизни я узнал из твоих баллад.

– Но…

– Лютик, – оборвал его Геральт. – Пойди-ка пройдись.

– Спасибо, – сказал он, когда остались вдвоем. – Спасибо, что ты привел мою кобылку, Пинетти.

– Я заметил, что ты к ней привязан, – ответил чародей. – Поэтому, когда мы нашли ее в Соснице…

– Вы были в Соснице?

– Были. Нас вызвал констебль Торквиль.

– Вы видели…

– Видели, – резко оборвал его Пинетти. – Мы видели все. Не могу понять, ведьмак. Не могу понять. Почему ты его тогда не зарубил? Там, на месте? Поступил ты, позволь уж сказать, не самым умным образом.

Знаю, удержался от ответа Геральт. Конечно, знаю. Я оказался глуп и не использовал предоставленный судьбой шанс. А ведь что мне было за дело? Трупом больше, трупом меньше. Какая разница для платного убийцы? Мерзко было служить вам инструментом? Так ведь я всегда чей-то инструмент. Стоило сцепить зубы и сделать, что должно.

– Ты наверняка удивишься, – Пинетти заглянул ему в глаза, – но мы сразу бросились на подмогу, я и Харлан. Догадались, что подмогу ты ждешь. Накрыли мы Дегерлунда на следующий день, когда он расправился со случайной бандой.

Накрыли, удержался от того, чтобы повторить, ведьмак. И не мешкая скрутили ему шею? Будучи поумнее меня, не стали повторять моей ошибки? Да, конечно. Случись все так, не было бы у тебя такого лица, Джианкампо.

– Мы не убийцы, – чародей покраснел, закашлялся. – Мы забрали его в Риссберг. Подняли шум… Все были против нас. Ортолан, что удивительно, держался нейтрально, а именно с его стороны мы ожидали наихудшего. Но Бирута Икарти, Рябой, Сандовал, даже Зангенис, который ранее нас поддерживал… Выслушали мы длиннейшую лекцию о цеховой солидарности, о братстве, о лояльности. Мы узнали, что только последние мерзавцы подсылают к собрату наемного убийцу, что надобно слишком низко пасть, чтобы нанять ведьмака против соратника. Из низких побуждений. Из зависти к таланту и важности соратника, из зависти к его научным достижениям и удачам.

Упоминания об инцидентах на Погорье, о сорока четырех трупах не привели ни к чему, удержался от утверждения ведьмак. Если не считать пожатия плечами. И наверняка длиннейшей лекции о науке, требующей жертв. О цели, которая оправдывает средства.

– Дегерлунд, – продолжил Пинетти, – предстал перед комиссией и выслушал суровый выговор. За упражнения в гоэтии, за убитых демоном людей. Держался гордо: рассчитывал, видимо, на вмешательство Ортолана. Но Ортолан словно позабыл о нем, окончательно предавшись своей новой страсти: разработке формулы необычайно действенного и универсального навоза, что произведет революцию в сельском хозяйстве. Оставшись в одиночестве, Дегерлунд сменил тон. На плаксивый и жалостливый. Изображал из себя оскорбленного. Жертву в равной степени как собственных амбиций, так и магического таланта, благодаря чему он вызвал демона столь сильного, что невозможно было с ним совладать. Клялся, что оставит упражнения в гоэтии, что уже никогда к ней не обратится. Что без остатка посвятит себя исследованиям по усовершенствованию человеческого рода, трансгуманизму, становлению интрогрессии генетических модификаций.

И ему поверили, удержался от комментария ведьмак.

– Ему поверили. Повлиял на это Ортолан, который внезапно предстал перед комиссией в навозных испарениях. Назвал Дегерлунда любимым юношей, который и впрямь допустил ошибку, но кто же без греха. Не сомневался, что юноша исправится, и утверждал, что он за это отвечает лично. Просил, чтоб комиссия темперировала гнев, выказала компассию и юношу не затравливала. Наконец провозгласил Дегерлунда своим наследником и ближайшим из учеников, всецело уступил ему Цитадель, свою приватную лабораторию. Сам он, заявил, в лаборатории не нуждается, поскольку резольвовался трудиться и упражняться под открытым небом, на фермах и огородах. Бируте, Рябому и прочим речь эта пришлась по вкусу. Цитадель, с точки зрения своей неприступности, могла прекрасно служить местом уединения. Дегерлунд попался в собственные силки. Оказался под домашним арестом.

А сор смели под ковер, удержался ведьмак.

– Подозреваю, – Пинетти быстро взглянул на него, – причиной тому были и соображения о твоей персоне и репутации.

Геральт приподнял брови.

– Ваш ведьмачий кодекс, – продолжал волшебник, – якобы запрещает убивать людей. Но о тебе говорят, что ты трактуешь оный кодекс без особого благоговения. Будто случалось всякое, будто как минимум пара персон рассталась с жизнью не без твоей помощи. Бирута и прочие от страха едва не обдристались. Что, мол, ты вернешься в Риссберг и закончишь дела, а при случае и они свое получат. А Цитадель – это стопроцентно безопасное укрытие, приспособленная под лабораторию древняя гномья крепость, защищенная магически. Никто в Цитадель не попадет, это невозможно. Так что Дегерлунд не только изолирован, но и в безопасности.

И Риссберг тоже – в безопасности, удержался ведьмак. Оберегаем от скандала и компрометации. Дегерлунд изолирован, скандал подавлен в зародыше. Никто не узнает, что ловчила и карьерист обманул и натянул нос чародеям из Риссберга, считающим и громогласно объявляющим себя элитой нации. Что, пользуясь наивностью и глупостью оной элиты, дегенерат и психопат сумел беспрепятственно убить сорок с лишком человек.

– В Цитадели, – чародей все не сводил с него глаз, – Дегерлунд будет под опекой и присмотром. Не вызовет он уже ни одного демона.

Никогда не было ни одного демона. И ты, Пинетти, хорошо об этом знаешь.

– Цитадель, – чародей отвел взгляд, посмотрел на корабли на рейде, – расположена внутри горы Кремора, той, у подножия которой лежит Риссберг. Попытка вторгнуться туда равнялась бы самоубийству. И не только из-за магической защиты. Помнишь, о чем ты тогда нам рассказывал? Об одержимом, которого некогда убил? В ситуации крайней необходимости, спасая одну жизнь ценою жизни другой, тем самым отменяя преступность поступка запрещенного? Значит, ты понимаешь, что нынче обстоятельства совершенно иные. Изолированный Дегерлунд не представляет опасности – реальной и непосредственной. Если ты прикоснешься к нему хотя бы пальцем, то совершишь поступок запрещенный и бесправный. Если попытаешься его прикончить – пойдешь под трибунал за попытку убийства. Некоторые из наших, впрочем, я знаю, надеются, что попытаешься. И закончишь жизнь на эшафоте. Потому советую: отступись. Забудь о Дегерлунде. Предоставь событиям идти своим чередом.

– Молчишь, – констатировал Пинетти. – Воздерживаешься от комментариев.

– Потому как нечего комментировать. Меня интересует только одно. Ты и Тзара. Вы останетесь в Риссберге?

Пинетти засмеялся. Сухо и неискренне.

– Нас обоих, меня и Харлана, попросили удалиться, по собственному желанию, по состоянию здоровья. Мы покинули Риссберг и никогда уже туда не вернемся. Харлан отправляется в Повисс, на службу к королю Рыду. Однако я склоняюсь к путешествию еще более далекому. В Империи Нильфгаард, слыхал я, воспринимают магов потребительски и без особого уважения. Зато хорошо им платят. А раз уж зашла речь о Нильфгаарде… Чуть не позабыл. У меня есть для тебя прощальный подарок, ведьмак.

Он отстегнул ремни, обмотал их вокруг ножен и вручил меч Геральту.

– Это тебе, – произнес, прежде чем ведьмак успел вымолвить хоть слово. – Я получил его на шестнадцатилетие. От отца, который не мог смириться с тем, что я решил идти в школу магии. Он рассчитывал, что подарок повлияет на меня, что, взяв в руки подобное оружие, я почувствую себя обязанным хранить родовую традицию и выберу военную карьеру. Ну что ж, родителя я подвел. Во всем. Я не любил охотиться, предпочитая рыбную ловлю. Не женился ни на одной из дочерей его сердечных приятелей. Не стал я воином, меч пылился в шкафу. Он мне ни к чему. Тебе послужит лучше.

– Но… Пинетти…

– Бери, без церемоний. Знаю, что твои мечи пропали и что ты в нужде.

Геральт взялся за рукоять, обтянутую шкурой ящерицы, до половины вынул клинок из ножен. На палец повыше эфеса виднелось клеймо в виде солнца о шестнадцати лучах, попеременно ровных и волнистых, символизирующих в геральдике солнечный блеск и солнечный жар. В двух пальцах над солнцем шла прекрасно исполненная стилизованными литерами инскрипция, прославленное фирменное клеймо.

– Клинок из Вироледы, – констатировал он. – На этот раз – настоящий.

– Прошу прощения?

– Ничего, ничего. Просто удивляюсь. И все еще не знаю, могу ли я принять…

– Можешь. На самом деле уже принял, он ведь у тебя в руках. Да к черту, давай обойдемся без сцен, ладно? Отдаю тебе меч из симпатии. Чтобы ты понял, что не всякий чародей тебе враг. А мне больше нравятся удочки. В Нильфгаарде реки чистые и красивые, в них полно форели и лососей.

– Спасибо. Пинетти?

– Да?

– Ты даешь мне этот меч исключительно из симпатии?

– Из симпатии, а как же, – чародей понизил голос. – А может, и не только. Какое мне, впрочем, дело, что еще произойдет, для каких целей тебе меч послужит? Прощаюсь я с этими краями, никогда сюда не вернусь. Видишь тот пузатый галеон на рейде? Это «Эвриайль», порт назначения – Баккала. Отплываю послезавтра.

– Ты прибыл заранее.

– Да… – чуть запнулся маг. – Сперва я хотел бы здесь… кое с кем попрощаться.

– Удачи. Благодарю за меч. И за лошадь, еще раз. Пока, Пинетти.

– Пока, – волшебник не раздумывая пожал поданную ему руку. – Пока, ведьмак.

* * *

Он нашел Лютика – где же еще – в портовом кабаке, вовсю наворачивавшего рыбную похлебку.

– Я выезжаю, – проговорил коротко. – Сейчас.

– Сейчас? – Лютик замер, не донеся ложку до рта. – Сейчас? Я думал…

– Не важно, что ты думал. Я уезжаю немедленно. Кузена-инстигатора – предупреди. Вернусь к королевской свадьбе.

– А это что?

– А на что похоже?

– На меч, ясное дело. Откуда он у тебя? От чародея, верно? А тот, что ты получил от меня? Где он?

– Я его потерял. Возвращайся в Верхний город, Лютик.

– А Коралл?

– Что Коралл?

– Что я должен сказать, когда спросит…

– Не спросит. Не найдет для этого времени. Будет кое с кем прощаться.

Интерлюдия

СЕКРЕТНО

Illustrissimus et Reverendissimus

Magnus Magister Нарсес де ля Рош[55]

Главе Капитула Дара и Искусств,

Новиград.

Datura ex Castello Rissberg,

die 15 mens. Jul. anno 1245 post Resurrectionem[56]

Re:

Мастера Искусства, мага

Сореля Альберта Амадора Дегерлунда

Honoratissime Архимастер,

несомненно дошли до Капитула слухи об инцидентах, каковые имели место летом anno currente[57] на западных границах Темерии, результатом коих инцидентов, как свидетельствуют, стала гибель около сорока – точнее сказать невозможно – персон, главным образом неквалифицированных лесных работников. Инциденты сии связываются, к нашему прискорбию, с личностью мастера Сореля Альберта Амадора Дегерлунда, члена исследовательской группы Комплекса Риссберг.

Исследовательская группа Комплекса Риссберг солидарна в страданиях с семьями жертв инцидентов, даже ежели жертвы сии, стоявшие весьма низко в общественной иерархии, злоупотреблявшие алкоголем и ведшие аморальный способ жизни, наверняка ни в каких семейных связях не состояли.

Мы желаем напомнить Капитулу, что мастер Дегерлунд, ученик и любимец архимастера Ортолана, – известный ученый, специалист в области генетики, обладающий огромными, почти неоценимыми достижениями в области трансгуманизма, интрогрессии и специации. Исследования, которые проводит мастер Дегерлунд, могут стать ключевыми для развития и эволюции человеческой расы. Как известно, человеческая раса уступает расам нечеловеческим по многим физическим, психическим и психомагическим характеристикам. Эксперименты же мастера Дегерлунда, относящиеся к гибридизации и соединению фонда генов, имеют целью сперва сравнять человеческую расу с расами нечеловеческими, а в отдаленной перспективе – через специацию – доминировать над ними и совершенно их подчинить. Полагаю, нам нет необходимости объяснять глобальное значение, кое имеют подобные вещи. Было бы нежелательным, чтоб некие малые инциденты замедлили или притормозили прогресс вышеозначенных научных работ.

Что же до самого мастера Дегерлунда, то исследовательская группа Комплекса Риссберг принимает полную ответственность за медицинскую над ним опеку. У мастера Дегерлунда ранее уже диагностировали нарциссические склонности, отсутствие эмпатии и легкое эмоциональное замешательство. В период, предшествующий совершению поступков, в которых его обвиняют, оное состояние усилилось – до проявления симптомов аффективного биполярного расстройства. Можно с уверенностью утверждать, что в минуты совершения поступков, в которых его обвиняют, мастер Дегерлунд не контролировал свои эмоциональные реакции и способность различения добра и зла у него оказалась пониженной. Можно полагать, что мастер Дегерлунд был non compos mentis, eo ipso[58] временно утратил вменяемость, а потому уголовной ответственности за приписываемые ему поступки не подлежит, поскольку impune est admittendum quod per furorem alicuius accidit[59].

Мастер Дегерлунд оказался размещен ad interim[60] в месте тайном, где он лечится и продолжает свои исследования.

Полагая дело закрытым, мы желали бы обратить внимание Капитула на личность констебля Торквиля, что проводит следствие в деле инцидентов в Темерии. Констебль Торквиль, подчиненный бейлифа из Горс Велена, из иных источников известный как функционер добросовестный и ярый защитник закона, выказывает в вопросе инцидентов в вышеозначенных селениях чрезмерное рвение и взял недолжный с нашей точки зрения след. Надлежало бы повлиять на его начальство, дабы оное несколько запал его пригасило. А если это не принесет надлежащих результатов, стоило бы проверить данные констебля, его жены, родичей, близких, детей и дальних членов семьи с точки зрения личной жизни, прошлого, возможных правонарушений, имущественных дел и сексуальных предпочтений. Рекомендуем контакт с адвокатской конторой Кодрингера и Фэнна, услугами которой, если могу я напомнить Капитулу, мы пользовались три года назад с целью дискредитации и компрометации свидетелей в деле, известном как «зерновая афера».

Item[61], мы желаем обратить внимание Капитула, что в нынешнее дело оказался впутан, к сожалению, ведьмак, известный как Геральт из Ривии. Сей принимал непосредственное участие в инцидентах, и есть у нас основание полагать, что связывает он эти происшествия с персоной мастера Дегерлунда. Оного ведьмака также надлежало бы успокоить, когда б начал он копаться в деле слишком глубоко. Обращаем внимание, что асоциальное поведение, нигилизм, эмоциональная нестабильность и хаотическая личность упомянутого ведьмака могут привести к тому, что подобное предостережение может оказаться non sufficit[62] и необходимо будет применить средства экстремальные. Ведьмак находится под нашей постоянной слежкой, и мы готовы подобные средства применить – если, конечно же, Капитул сие одобрит и порекомендует.

В надежде, что вышеозначенное пояснение окажется для Капитула достаточным для закрытия дела, bene valere optamus[63] и остаемся в неизменном уважении

от лица исследовательской группы Комплекса Риссберг

semper fidelis vestrarum bona amica[64]

Бирута Анна Маркветта Икарти manu propria[65]

Отплати ударом на удар, презреньем на презренье, смертью на смерть, и отплати сполна, с процентами! Око за око, зуб за зуб, четырехкратно, стократно!

Антон Шандор ЛаВей

Библия Сатаны

Глава семнадцатая

– Самое время, – хмуро произнес Франс Торквиль. – Успел ты, ведьмак, на представление, тютелька в тютельку. Сейчас начнется.

Он лежал на постели навзничь, бледный, как беленая стена, с волосами мокрыми от пота и приклеившимися ко лбу. Была на нем лишь сорочка льняного полотна, которая Геральту сразу же напомнила ту, в каких хоронят. Левое бедро, от паха до колена, обмотано было пропитанной кровью повязкой.

Посредине комнаты стоял стол, накрытый простынкой. Невысокий типчик в черном кафтане без рукавов выкладывал на стол инструменты, по очереди, один за другим. Ножи. Клещи. Долота. Пилы.

– Об одном жалею, – скрежетнул зубами Торквиль. – Что добраться до них, сукиных детей, я не сумел. Воля богов, не суждено мне было… И уже не будет.

– Что случилось?

– То самое, мать его, что в Тисах, Роговизне, Соснице. Одно только необычно: на самом краю пущи. И не на поляне, а на большаке. Налетели на путников. Троих убили, двух детей украли. Так уж вышло, что мой отряд поблизости оказался, сразу рванули мы в погоню, вскоре их увидали. Двое дуболомов – здоровенных, что твои быки, и один уродливый горбун. Тот горбун из арбалесты меня и достал.

Констебль сцепил зубы, коротким жестом указал на забинтованную ногу.

– Я своим приказал, чтоб меня оставили, за теми гнались. Не послушали, сучьи дети. И в результате – ушли, твари. А я? Что с того, что меня спасли? Ежели мне нынче ногу отчекрыжат? Лучше б мне, сука, подохнуть там было, но еще тех-то в петле и ногами дрыгающими увидать, прежде чем тьма на глаза падет. Не послушались приказа, босота. Теперь там вон сидят, стыдятся.

Подчиненные констебля и вправду, как один со смурными минами, обсели лавку под стеной. Соседствовала с ними совершенно неуместная здесь сморщенная старушка в венке, абсолютно не подобавшем ее сединам.

– Можем начинать, – произнес типчик в черном кафтане. – Пациента на стол, привязать покрепче поясами. И пусть посторонние покинут комнату.

– Пусть останутся, – прохрипел Торквиль. – Мне надо знать, что смотрят. Будет тогда мне стыдно кричать.

– Погодите-ка, – выпрямился Геральт. – Кто решил, что ампутация необходима?

– Я решил, – черный типчик тоже выпрямился, но чтобы взглянуть Геральту в лицо, ему все равно приходилось сильно запрокидывать голову. – Я – мессир Люппи, лейб-медик бейлифа из Горс Велена, специально сюда присланный. Обследование выявило, что рана заражена. Ногу придется отрезать, иного спасения нет.

– И сколько берешь за процедуру?

– Двадцать крон.

– Держи тридцать. – Геральт высыпал из мешка три десятикроновки. – Собирай инструменты, пакуйся, возвращайся к бейлифу. Если он спросит, скажи, что пациенту стало лучше.

– Но… Я обязан опротестовать…

– Пакуйся и возвращайся. Какое из этих слов тебе не понятно? А ты, бабка, давай сюда. Раздвинь бинты.

– Он, – старушка указала на лейб-медика, – запретил мне к больному прикасаться. Потому как я, стало быть, знахарка и ведьма. Грозился донести на меня.

– Не обращай на него внимания. Он уже уходит.

Бабка, в которой Геральт сразу распознал травницу, послушалась. Осторожно распустила повязку, хотя Торквиль все крутил головой, шипел и постанывал.

– Геральт… – прохрипел. – Что ты задумал? Медикус говорил, что спасения нету… Лучше я ногу потеряю, чем жизнь.

– Да хрен там. Ничего не лучше. А теперь заткнись.

Рана выглядела отвратительно. Но Геральт видывал и похуже.

Вынул из сумы шкатулку с эликсирами. Мессир Люппи, уже собравшийся, присматривался, качал головой.

– Тут декокты не помогут, – объявил. – Не помогут лжемагия и знахарские фокусы. Шарлатанство, ничего более. Как медик, я должен возразить…

Геральт повернулся, глянул. Медик вышел. Поспешно. Споткнувшись на пороге.

– Четверо ко мне. – Геральт откупорил флакончик. – Придержите его. Стисни зубы, Франс.

Вылитый на рану эликсир сильно вспенился. Констебль душераздирающе застонал. Геральт подождал миг-другой, вылил второй эликсир. Этот тоже пенился, но сперва шипел и дымился. Торквиль закричал, замотал головой, напрягся, закатил глаза и потерял сознание.

Старушка достала из узелка баклажку, выгребла оттуда пригоршню зеленой мази, толстым слоем намазала на кусок сложенного полотна, прикрыла рану.

– Окопник, – определил Геральт. – Состав из окопника, арники и календулы. Хорошо, бабушка, очень хорошо. Еще бы пригодились зверобой, кора дуба…

– Видали его, – прервала бабка, не поднимая лица от ноги констебля. – Травничеству станет меня учить! Я, сынок, травами тогда уже лечила, когда ты еще няньку обрыгивал кашкой с молочком. А вы, бездельники, отойдите, а то света не вижу. Да и дух от вас крепкий. Менять надобно онучи, менять. Время от времени. Пошли прочь из избы, кому сказано?

– Ногу надо будет обездвижить. Вложить в длинные лубки…

– Сказала ж – не учи ученую. Да и сам – выдь во двор. Чего ты еще тут стоишь? Чего ждешь? Благодарности, что великодушно предоставил свои ведьмачьи лекарства? Обещанья, что он тебе этого по гроб жизни не забудет?

– Хочу его кое о чем спросить.

– Поклянись, Геральт, – совершенно неожиданно отозвался Франс Торквиль, – что ты их достанешь. Что не простишь им…

– Дам-ка я ему кой-чего на сон и супротив горячки, а то бредит. А ты, ведьмак, ступай. Обожди под избой.

Ждал он недолго. Бабка вышла, подтянула юбку, поправила сбившийся венок. Уселась рядом, на завалинке. Потерла стопой о стопу. Были они необычайно маленькими.

– Спит, – объявила она. – И пожалуй, выживет, если ничего дурного не случится, тьфу-тьфу. Кость срастется. Спас ты ему ходилку-то ведьмачьими чарами. Хромым останется и на коня, думается мне, уже никогда не сядет, но две ноги – не одна, хе-хе.

Она сунула руку за пазуху, под вышитую безрукавку, отчего запах трав только усилился. Вынула деревянную коробочку, открыла ее. Поколебалась секунду-другую, предложила Геральту.

– Нюхнешь?

– Нет, спасибо. Я фисштех не употребляю.

– А я вот… – травница втянула наркотик сперва одной, потом другой ноздрей. – А я вот – порой. Обалденно влияет! На остроту мысли. На долголетие. И на красоту. Ты только глянь на меня.

Он поглядел.

– За ведьмачье лекарство для Франса, – бабка вытерла слезящийся глаз, хлюпнула носом, – я благодарю; не забуду этого. Знаю, что вы тщательно те ваши декокты бережете. А ты поделился с ним, без раздумий. Хотя, окажись ты в нужде, может их как раз не хватить. Не боишься?

– Боюсь.

Она повернулась в профиль. И правда некогда была красивой женщиной. Но уж давненько.

– А сейчас, – отвернулась, – говори. О чем ты хотел спросить Франса?

– Не важно. Он спит, а мне пора в дорогу.

– Говори.

– Гора Кремора.

– Вот так бы и сразу. Что ты хочешь знать об этой горе?

* * *

Изба стояла далеко за селом, под самым бором, а тот стеной вздымался сразу за оградой сада, в котором ветки гнулись от тяжести яблок. Все остальное было в рамках сельской классики – сарай, сеновал, курятник, несколько ульев, огород, куча навоза. Из трубы сочилась лента белесого и приятно пахнувшего дыма.

Гребущиеся у плетня цесарки заметили ведьмака первыми, подняли адское голготание, предупреждая всю околицу. Крутившиеся во дворе детишки – трое – помчались в сторону дома. В дверях появилась женщина. Высокая, светловолосая, в переднике поверх полотняной юбки. Он подъехал ближе, спрыгнул с коня.

– Мое почтение, – поприветствовал ее. – Хозяин дома?

Дети – все девочки – вцепились в мамины юбки и фартук. Женщина глядела на ведьмака, и во взгляде ее не отыскать было симпатии. И не мудрено: она отлично видела рукоять меча над плечом ведьмака. Медальон на его шее. Серебряные шипы на перчатках, которые ведьмак совершенно не скрывал. Скорее – открыто демонстрировал.

– Хозяин, – повторил он. – Отто Дуссарт, стало быть. Есть у меня к нему дело.

– Какое?

– Личное. Он дома?

Она смотрела молча, чуть склонив набок голову. Была, как он решил, рустикального типа красоты, а стало быть, годков между двадцатью пятью и сорока пятью. Определить поточнее, как оно и случалось с большинством селянок, было невозможно.

– Он дома?

– Нет его.

– Тогда подожду. – Геральт забросил вожжи кобылы на жердь. – Пока вернется.

– Это может быть очень не скоро.

– Как-нибудь переживу. Хотя, сказать по правде, я бы предпочел ждать под крышей, а не под плетнем.

Женщина некоторое время мерила его взглядом. Его и его медальон.

– Гость в дом, – произнесла она наконец. – Приглашаю.

– Приглашение принято, – ответил он привычной формулировкой. – Закон гостеприимства я не преступлю.

– Не преступишь, – повторила она, растягивая слова. – Но меч у тебя – с собой.

– Такая профессия.

– Мечи калечат. И убивают.

– Жизнь тоже. Так что в итоге с приглашением-то?

– Просим в избу.

Входить, как обычно в подобных домах, нужно было через сени: темные и загроможденные. Сама изба оказалась довольно просторной, светлой и чистой, стены лишь подле кухни и печи носили следы сажи, в других же местах радовали белизной или цветными ковриками, всюду висела также разнообразнейшая домашняя утварь, пучки трав, косицы чеснока, вязанки перца. Полотняная завеса отделяла жилую комнату от кладовой. Пахло кухней. Капустой, стало быть.

– Просим садиться.

Хозяйка все еще стояла, мяла фартук. Дети присели подле печи, на низкой лавке.

Медальон на шее Геральта задрожал. Сильно и неудержимо. Бился под рубахой, словно плененная птаха.

– Тот меч, – отозвалась женщина, отходя к кухне, – стоило в сенях оставить. Не по обычаю это – с оружием за стол садиться. Только разбойники так поступают. Ты разбойник?

– Ты хорошо знаешь, кто я такой, – отрезал он. – А меч останется там, где он есть. Ради напоминания.

– О чем?

– О том, что поспешные поступки влекут за собой опасные последствия.

– Тут никакого оружия совсем нет, а значит…

– Ладно, ладно, – прервал он. – Давай друг друга не обманывать, госпожа хозяйка. Сельская хата – сущий арсенал, не один уже погиб от мотыги, а о цепах и вилах я даже вспоминать не стану. Слыхал я даже о человеке, которого прикончили билом от маслобойки. Всем можно причинить вред, если захочется. Или понадобится. И коли уж мы заговорили об этом, то – оставь в покое тот горшок с кипятком. И отойди от кухни.

– Ничего такого я не думала, – быстро произнесла женщина, очевидно, кривя душою. – И там не кипяток, а борщ. Угостить хотела…

– Спасибо. Но я не голоден. Поэтому горшок не трогай и отойди от печи. Сядь там, подле детей. И чинно подождем хозяина.

Сидели они в тишине, прерываемой лишь жужжанием мух. Медальон дрогнул.

– В печи казанок с капустой доходит, – прервала тяжелое молчание женщина. – Вынуть надобно, а то прогорит.

– Она, – Геральт указал на самую маленькую из девочек, – пусть это сделает.

Девочка неторопливо встала, зыркая на него из-под пшеничной челки. Взяла ухват на длинном черенке, склонилась над заслонкой печи. И внезапно прыгнула на Геральта, словно кошка. Намеревалась пригвоздить к стене его шею, но он уклонился, дернул за черенок, повалил девочку на пол. Еще падая, та начала превращаться.

Женщина и две прочих превратиться уже успели. На ведьмака в прыжке летели три зверя: серая волчица и два волчонка, с налитыми кровью глазами и оскаленными клыками. В прыжке они разделились, истинно по-волчьи, нападая со всех сторон. Он отскочил, на волчицу толкнул лавку, волчат отбросил ударами кулаков в утыканных серебром перчатках. Заскулили, припали к земле, ощерив клыки. Волчица дико завыла, прыгнула снова.

– Нет! Эдвина! Нет!

Она свалилась на него, прижимая к стене. Но уже в людском обличье. Превратившиеся девочки тут же сорвались с места, спрятались за печью. Женщина осталась, присев у его коленей, глядя пристыженным взглядом. Ведьмак не знал, стыдится ли нападения или того, что оно не удалось.

– Эдвина! Как же так? – загремел, уперев руки в бока, бородатый мужичина высоченного роста. – Что же это ты?

– Это ведьмак! – фыркнула женщина, все еще сидя на корточках. – Разбойник с мечом! За тобой пришел! Убийца! Кровью пахнет!

– Молчи, женщина. Я его знаю. Простите, господин Геральт. Ничего с вами не случилось? Простите. Она не ведала… Думала, что уж коли ведьмак…

Он прервался, огляделся неспокойно. Женщина и девочки сгрудились подле печи. Геральт готов был поклясться, что слышит тихое рычание.

– Ничего не случилось, – сказал он. – И я не в обиде. Но появился ты вовремя. Отнюдь не преждевременно.

– Знаю, – бородач заметно вздрогнул. – Знаю, господин Геральт. Садитесь, садитесь за стол… Эдвина! Пива подай!

– Нет. Выйдем, Дуссарт. На пару слов.

Посреди подворья сидел бурый кот, при виде ведьмака мгновенно сиганувший прочь и спрятавшийся в крапиве.

– Не хочу расстраивать твою жену и пугать детей, – произнес Геральт. – Кроме того, есть у меня дело, о котором я предпочел бы перемолвиться с глазу на глаз. Речь, видишь ли, идет об одной услуге.

– Что пожелаете, – выпрямился бородач. – Только скажите. Всякое ваше желание выполню, если только смогу. Долг у меня перед вами, большой долг. Благодаря лишь вам живым хожу по свету. Потому как во время оно вы меня пощадили. Вам благодаря…

– Не мне. Себе. Тому, что даже в волчьем обличье ты оставался человеком и никогда никому не причинил вреда.

– Не причинил, это правда. И что мне это дало? Соседи, заподозрив неладное, сразу против меня ведьмака вызвали. Хотя, бедолаги, грош к грошу собирали, чтобы вас нанять.

– Я подумывал вернуть им деньги, – признался Геральт. – Но это могло бы возбудить подозрения. Я дал им твердое ведьмачье слово, что снял с тебя волкулачье проклятие и совершенно вылечил от ликантропии, что нынче ты – наинормальнейший в мире. А такой поступок должен чего-то стоить. Если люди платят за что-то – значит, они в это верят; что оплачено, то становится истинным и легальным. Чем дороже – тем лучше.

– У меня аж мурашки бегают, когда тот день вспоминаю. – Дуссарт, несмотря на загар, побледнел. – Я чуть от страху не помер, как вас с клинком серебряным увидал. Решил: последний мой час пробил. Мне же всякое слыхать приходилось. О ведьмаках-убийцах, кровь и мясо любящих. А вы, как оказалось, человек справедливый. И добрый.

– Давай-ка без преувеличений. Но моего совета ты послушался и из Гуаамеза выехал.

– Пришлось, – хмуро произнес Дуссарт. – В Гуаамезе вроде бы поверили, что я – расколдованный, но вы были правы, бывшему волкулаку меж людьми непросто. По-вашему получилось: то, кем ты был, для людей всегда важнее того, кем стал. Пришлось оттуда выезжать, в чужие края идти, где меня никто не знал. Бродил я, бродил… Пока, наконец, сюда не попал. И тут с Эдвиной познакомился…

– Нечасто случается, чтобы двое териантропов соединились в пару, – покачал головой Геральт. – А еще реже бывает потомство от таких связей. Повезло тебе, Дуссарт.

– Это точно, – ощерился волкулак. – Малышки – как с картинки, красавицами растут. А с Эдвиной мы – душа в душу. Без нее мне не жить.

– Она во мне ведьмака сразу узнала. И немедленно была готова защищаться. Не поверишь, кипящим борщом хотела встретить. Наверняка и она наслушалась волкулачьих сказок о кровожадных ведьмаках, до мяса жадных.

– Простите ей, господин Геральт. А оного борща мы вместе попробуем. Эдвина чудный борщ варит.

– Может, лучше мне не навязываться, – покачал головой ведьмак. – Детей пугать не хочу, а тем более супругу твою нервировать. Для нее я по-прежнему разбойник с мечом, и странно было бы ожидать, чтоб так вот сразу она прониклась доверием ко мне. Сказала, что я кровью пахну. В переносном, как понимаю, смысле.

– Не совсем. Без обид, господин ведьмак, но отдает от вас кровью ужасно.

– Я с кровью не имел дела…

– Я бы сказал: где-то недели две, – закончил волкулак. – Это старая кровь, мертвая, притрагивались вы к кому-то окровавленному. Есть и более ранняя кровь, где-то месячной давности. Холодная кровь. Кровь рептилии. Вы и сами истекали кровью. Из раны, живой кровью.

– Я изумлен.

– У нас, волкулаков, – Дуссарт гордо выпрямился, – чуток тоньше обоняние, чем у людей.

– Знаю, – улыбнулся Геральт. – Знаю, что волкулачье обоняние – воистину чудо природы. Именно потому я и пришел к тебе за помощью.

* * *

– Бурозубки, – сказал Дуссарт. – Бурозубки, значится, землеройки. И полевки. Много полевок. Говно. Много говна. Главным образом – куниц. И ласок. Ничего больше.

Ведьмак вздохнул, потом сплюнул. Не скрывал разочарования. Была это уже четвертая пещера, в которой Дуссарт не вынюхал ничего, кроме грызунов и охотившихся на грызунов хищников. И массу говна от тех и других.

Они перешли к следующему отверстию, зиявшему в скале. Камни выскальзывали из-под ног, катились по насыпи. Склон был отвесным, шли они с трудом, Геральт уже начинал уставать. Дуссарт в зависимости от местности то оборачивался волком, то оставался в человечьем облике.

– Медведица, – он заглянул в очередной грот, потянул носом. – С молодыми. Была, но ушла, здесь ее уж нет. Есть сурки. Землеройки. Нетопыри. Много нетопырей. Горностай. Куница. Росомаха. Много дерьма.

Следующая пещера.

– Самка хорька. В течке. Еще росомаха… Нет, две. Пара росомах.

– Подземный источник, вода, чуток с серой. Гремлины, целая группа, штук десять, пожалуй. Какие-то гады, может, саламандры… Нетопыри…

С расположенного где-то выше скального уступа взлетел огромный орел, кружил над ними, покрикивая.

Волкулак поднял голову, глянул на горные вершины. И на бегущие над ними темные тучи.

– Гроза идет. Такое уж лето, ни дня без грозы… Что делаем, господин Геральт? Следующая дыра?

– Да.

Чтобы добраться до нее, им пришлось миновать обрушивавшийся с утеса водопад, не слишком большой, но достаточный, чтобы серьезно их вымочить. Поросшие мхом скалы были здесь скользкими, будто мыло. Дуссарт, чтобы проще было идти, перекинулся в волка. Геральт, несколько раз опасно оскользнувшись, переступил через гордость и, чертыхаясь, преодолел трудный участок на четвереньках. Хорошо, что нет здесь Лютика, подумал, уж он бы описал это в балладе. Впереди ликантроп в волчьем образе, за ним ведьмак на четвереньках. Вот бы люди порадовались!

– Большая дыра, господин ведьмак, – поспешил с оценкой Дуссарт. – Большая и глубокая. Там – горные тролли, пять или шесть взрослых троллей. И нетопыри. Много нетопырьего дерьма.

– Идем дальше. К следующей.

– Тролли… Те же тролли, что и в предыдущей. Пещеры соединяются.

– Медведь. Пестун. Был там, но ушел. Недавно.

– Землеройки. Нетопыри. Листоносы.

От следующей пещеры волкулак отскочил, словно ошпаренный.

– Горгон, – прошептал. – В глубине сидит большой горгон. Спит. Кроме него, здесь ничего нет.

– Не удивляюсь, – проворчал ведьмак. – Уходим. Тихонько. А ну как он проснется…

Они отошли, встревоженно оглядываясь. К очередному гроту, к счастью, расположенному поодаль от лежбища горгона, приближались очень медленно, понимая, что осторожность не помешает. Не помешала, но оказалась ненужной. Несколько следующих пещер не скрывали в своих глубинах ничего, кроме нетопырей, землероек, мышей, полевок и сурков. С огромными залежами дерьма.

Геральт был измучен и раздражен. Дуссарт тоже – и вполне явственно. Но держал, следовало признать, фасон, не выказывал недовольства ни словом, ни жестом. Однако у ведьмака насчет этого сомнений не было. Волкулак не верил в успех операции. Согласно тому, что Геральт слышал сам и что подтвердила бабка-травница, гора Кремора с восточной, отвесной стороны была дырява, словно сыр, проверчена бесчисленными пещерами. Пещер они и вправду обнаружили без счету. Но Дуссарт явно не верил, что удастся вынюхать и найти ту самую, являвшуюся подземным проходом внутрь скального комплекса Цитадели.

Вдобавок к остальному еще и сверкнуло. Загремело. И начался дождь. Геральту от всей души захотелось сплюнуть, мерзко выругаться и объявить о завершении предприятия. Он превозмог себя.

– Пойдем, Дуссарт. Следующая дыра.

– Как пожелаете, господин Геральт.

И вдруг, подле очередного зияющего в скале отверстия, наступил – словно в плохом романе – перелом.

– Нетопыри, – огласил волкулак, принюхиваясь. – Нетопыри и… И кот.

– Рысь? Камышовый?

– Кот, – выпрямился Дуссарт. – Обычный домашний кот.

* * *

Отто Дуссарт с интересом поглядывал на бутылочки эликсиров, на то, как ведьмак их выпивает. Наблюдал за изменениями, которые происходили во внешности Геральта, и глаза его расширялись от удивления и страха.

– Не приказывайте мне, чтобы я спускался с вами в эту яму, – сказал. – Без обид, но я не пойду. От ужаса перед тем, что там может оказаться, у меня шерсть дыбом встает…

– Мне и в голову не пришло бы тебя об этом просить. Возвращайся домой, Дуссарт, к жене и детям. Ты оказал мне услугу, сделал, что я попросил, большего требовать я не могу.

– Я подожду, – запротестовал волкулак. – Подожду, пока вы выйдете.

– Не знаю, когда я оттуда выйду. – Геральт поправил меч за спиной. – И выйду ли вообще.

– Не говорите так. Я подожду… Подожду до сумерек.

* * *

Дно пещеры толстым слоем покрывало гуано нетопырей. Сами нетопыри – толстенькие зверьки – целыми гроздьями висли под потолком, вертясь и сонно попискивая. Потолок сперва оставался высоко над головой Геральта, по ровной поверхности шагалось в меру быстро и удобно. Удобство, однако, скоро закончилось – сперва пришлось наклоняться, сгибаться все ниже и ниже, пока не осталось иного выхода, кроме как пробираться на четвереньках. А под конец – ползти.

Был момент, когда он остановился, решив возвращаться: сделалось тесно настолько, что он всерьез боялся застрять.

Но услышал шум воды, а в лицо дохнуло прохладным воздухом. Понимая, чем рискует, он ввинтился в щель, с облегчением вздохнув, когда та начала расширяться. Коридор внезапно стал желобом, по которому он съехал вниз, прямо в русло подземного ручья, вытекавшего из-под одной скалы и исчезавшего под противоположной. Откуда-то сверху просачивался слабый свет, и именно оттуда – с горних высей – веяло свежестью.

Отно́рок, в котором исчезал ручей, казался заполненным водой доверху, и ведьмаку, хоть он и подозревал, что это сифон, нырять не хотелось. Выбрал он дорогу по ручью – вдоль верткого течения, вверх по уклону. Прежде чем добрался до большого зала, промок до нитки и перемазался илом из известковых наносов.

Зал был огромный, весь в величественных потеках, глазурях, драпировках, сталагмитах, сталактитах и сталагнатах. Ручей тек по глубокому, зигзагообразному руслу. Сверху здесь тоже сочился слабый свет и ощущался легкий сквозняк. Ощущалось и кое-что еще. Обоняние ведьмака с нюхом волка сравниться не могло, но теперь и Геральт чувствовал то, что волкулак – ранее: слабый дух кошачьей мочи.

Он постоял минутку, огляделся. Поток воздуха указал ему проход, дыру, словно бы вход во дворец, фланкированный колоннами мощных сталагмитов. Тут же, рядом, он заметил наполненное песком мелкое углубление. Именно от этого углубления шибало котом. На песке виднелись многочисленные отпечатки кошачьих лапок.

Ведьмак перевесил за спину меч (ранее его пришлось снять из-за тесноты проходов). И вошел меж сталагмитами.

Уводивший чуть вверх коридор был высок и сух. Под ногами попадались камни, но идти не мешали. Вот ведьмак и шел. Пока путь ему не преградили двери. Солидные и за́мковые.

До этого момента Геральт совершенно не был уверен, идет ли он туда, куда следует, не был уверен, что попал в нужную пещеру. Однако двери вроде бы подтверждали его правоту.

В дверях, у самого порога, виднелось маленькое, совсем недавно вырезанное отверстие. Вход для кота.

Он толкнул двери – те даже не шелохнулись. Однако дрогнул – едва-едва – амулет ведьмака. Двери были магические, защищенные заклинанием. Однако то, как легонько дрогнул амулет, свидетельствовало о том, что заклинание не сложное. Он приблизил губы к створкам:

– Друг.

Двери бесшумно отворились на промасленных петлях. Как он точно угадал, их снабдили слабой магической защитой и фабричным паролем, как серийную продукцию, и никому – к его счастью – не захотелось установить там что-либо более изощренное. Заказчикам нужно было отгородиться от комплекса пещер и от существ, не способных воспользоваться даже подобной простой магией.

За дверьми – которые он на всякий случай заклинил камнем – естественные пещеры закончились. Начался коридор, пробитый в скале кирками.

До сих пор, несмотря на все увиденное, ведьмак сомневался. До того самого момента, когда различил впереди свет. Зыбкий свет факела или лампадки. А мгновение спустя услыхал хорошо знакомый ему смех. Ржанье.

– Буууэх-хххррр-эээххх-буэээхх!

Свет и ржанье, как оказалось, доносились из большого помещения, освещенного воткнутой в железный захват толстой лучиной. Под стенами громоздились сундуки, тюки и бочки. За одним из сундуков, используя бочки как стулья, сидели Буэ и Бэнг. Играли в кости. Ржал Бэнг: видимо, как раз выбросил больше очков.

На сундуке стоял кувшин горькой. Подле лежала закуска.

Запеченная человеческая нога.

Ведьмак вынул меч из ножен.

– День добрый, парни.

Буэ и Бэнг какое-то время таращились на него, раззявив рты. А после зарычали, вскочили, сваливши бочки, схватились за оружие. Буэ за косу, Бэнг за широкий скимитар. И бросились на ведьмака.

Удивили его, хотя он понимал, что легко не будет. Но не ожидал, что уродливые огротролли окажутся столь проворны.

Буэ махнул косой низко, и если бы ведьмак не подпрыгнул – лишился бы ног. Он едва сумел уклониться от удара Бэнга, скимитар высек искры из каменной стены.

Ведьмак умел управляться с проворными особами. Как и с крупными. Проворные или медленные, крупные или мелкие – у всех есть места, чувствительные к боли.

И они понятия не имели, насколько стремителен ведьмак после выпитых эликсиров.

Буэ взвыл, пораженный в локоть, пораженный в колено Бэнг взвыл еще громче. Ведьмак обманул его быстрым вольтом, проскочил над острием косы, самым кончиком клинка рубанул Буэ в ухо. Буэ зарычал, тряся головой, взмахнул косой, атаковал. Геральт сложил пальцы и ударил его знаком Аард. Буэ, получив заклинанием, шлепнулся задом на пол, зубы его отчетливо щелкнули.

Бэнг широко размахнулся скимитаром. Геральт ловко нырнул под острие, в прыжке хлестнул великана по второму колену, завертелся, подскочил к пытавшемуся встать Буэ, рубанул его по глазам. Буэ, однако, успел откинуть голову, клинок промазал, попал в надбровные дуги, кровь моментально залила глаза огротролля. Буэ зарычал, вскочил, кинулся на Геральта вслепую, Геральт отпрыгнул, Буэ столкнулся с Бэнгом, ударился о него. Бэнг его отпихнул и, яростно рыча, кинулся на ведьмака, наотмашь отбиваясь скимитаром. Геральт избежал острия быстрым финтом и полуоборотом, рубанул огротролля дважды, в оба локтя. Бэнг взвыл, но скимитар не выпустил, снова замахнувшись, рубанул широко и бестолково. Геральт отпрянул за пределы досягаемости острия. Обманный финт вынес его за спину Бэнга, он не мог не использовать шанс. Провернул меч и рубанул снизу, вертикально, ровнехонько между ягодицами. Бэнг схватился за задницу, завыл, завизжал, затопотал ножищами, согнул колени и обмочился.

Ослепленный Буэ взмахнул косой. Попал. Но не по ведьмаку, который вывернулся в пируэте. Попал в своего все еще державшегося за зад коллегу. И снес ему голову с плеч. Из перерезанной трахеи с громким шипением вышел воздух, кровь из артерии ударила, словно лава из кратера вулкана, – высоко, почти под потолок.

Бэнг стоял, брызгая кровью, словно безголовая статуя в фонтане, удерживаясь вертикально лишь благодаря огромным плоским стопам. Но в конце концов склонился и рухнул, будто колода.

Буэ протер залитые кровью глаза. Заревел, словно буйвол, когда до него дошло, что случилось. Затопал ногами, махнул косой. Закрутился на месте в поисках ведьмака. Не нашел. Потому что ведьмак был у него за спиной. Пораженный в подмышку, Буэ выпустил косу, бросился на Геральта с голыми руками, кровь снова залила ему глаза, и поэтому он наткнулся на стену. Геральт подскочил, рубанул.

Буэ, похоже, не знал, что артерия у него перерублена. И что он давно уже должен умереть. Рычал, вертелся на месте, размахивал ручищами. Колени под ним подогнулись, он рухнул в лужу крови. Стоя на корточках, ревел и продолжал размахивать конечностями, но все тише и медленнее. Геральт, чтобы закончить, подошел и ткнул его концом клинка под грудину. Это было ошибкой.

Огротролль застонал и ухватился за клинок, эфес и руку ведьмака. Глаза его уже застила мгла, но хватки он не разжал. Геральт поставил ему на грудь сапог, уперся, дернул. Хотя кровь брызгала у него из руки, Буэ не отпускал.

– Ты глупый сукин сын, – процедил, входя в комнату, Паштор, целясь в ведьмака из своей двулучной арбалесты. – Ты сюда за смертью пришел. Ты уже мертвяк, чертово семя. Держи его, Буэ!

Геральт дернулся. Буэ застонал, но не отпустил. Горбун ощерился и нажал на спуск. Геральт присел, уклоняясь, тяжелая арбалестная стрела чиркнула перьями о его бок, хряпнула в стену. Буэ отпустил меч, лежа на животе ухватил ведьмака за ноги, обездвижил. Паштор закричал триумфально и поднял арбалесту.

Но выстрелить не сумел.

В комнату ворвался, словно серый снаряд, огромный волк. Ударил Паштора по-волчьи, в ноги, сзади, порвал подколенные сухожилия и сосуды. Горбун заорал, рухнул. Тетива оброненной арбалесты щелкнула, Буэ захрипел. Стрела попала ему прямо в ухо и вошла по перья. А наконечник вышел из второго уха.

Паштор завыл. Волк распахнул ужасную пасть и схватил его за голову. Вой перешел в хрип.

Геральт наконец-то отпихнул мертвого огротролля.

Дуссарт, уже в человеческом обличье, поднимался над трупом Паштора. Вытер губы и подбородок.

– На сорок втором году жизни волкулаком, – сказал, встретившись с ведьмаком взглядом, – наконец довелось мне кого-то загрызть.

* * *

– Я должен был прийти, – оправдывался Дуссарт. – Я знал, господин Геральт, что надобно вас предостеречь.

– Насчет их? – Геральт вытер клинок, указал на неподвижные тела.

– Не только.

Ведьмак вошел в комнатку, на которую указывал волкулак. И непроизвольно отпрянул.

Каменный пол был черен от загустевшей крови. Посредине зияла темная, обложенная камнем дыра. Рядом громоздилась пирамида из трупов. Нагих и искалеченных, порезанных, четвертованных, иной раз с ободранной кожей. Непросто было определить, сколько их.

Из дыры, из глубины – слышалось это отчетливо – доносились отзвуки хруста, треска раздавливаемых костей.

– Раньше я не мог этого почувствовать, – пробормотал Дуссарт голосом, полным отвращения. – Только как вы ту дверь-то отворили, там, внизу, я вынюхал… Бежим отсюдова, господин Геральт. Подальше от этой трупницы.

– Мне тут дело нужно завершить. Но ты – ступай. Спасибо тебе большое, что пришел на помощь.

– Не благодарите. Долг у меня к вам. Я рад, что смог его уплатить.

* * *

Вверх вела витая лестница, закручиваясь в выбитой в скале цилиндрической шахте. Непросто было определить наверняка, но Геральт прикидывал, что будь она лестницей обычной башни, он поднялся бы на первый, может, на второй этаж. Насчитал шестьдесят две ступени, когда его остановила дверь.

Как и у тех, внизу, у этой тоже имелся выпиленный ход для кота. Замковая, как и те, внизу, эта, однако, не была магической, легко уступила нажиму на ручку.

Комната, в которую он вошел, была без окон и освещалась слабо. Под потолком висели несколько магических шаров, но активен оказался лишь один. Воняло ужасно: химией и всевозможной мерзостью. С первого же взгляда стало ясно, что именно здесь расположено. Банки, бутылки и флаконы на полках, реторты, стеклянные сосуды и трубки, стальные инструменты и оборудование, словом, лаборатория, вне всяких сомнений.

На полке у самого входа рядами стояли большие банки. В ближайшей было полно человеческих глаз, плававших в желтом растворе, словно мирабели в компоте. В другой банке находился гомункулус – крохотный, не больше двух кулаков. В третьей…

В третьей банке плавала человеческая голова. Черт он, может, и не различил бы – искаженных ранами, опухлостями и обесцвечиванием, слабо различимых сквозь мутноватый раствор и толстое стекло. Но голова была совершенно лысой. Только один чародей брил голову налысо.

Харлан Тзара, оказывается, не добрался до Повисса.

В дальних банках тоже нечто плавало, разнообразные синие и бледные гадости. Но голов больше не было.

Центр помещения занимал стол. Стальной стол с дренажным стоком.

На столе лежал нагой труп. Трупик. Останки ребенка. Светловолосой девочки.

Останки были взрезаны в форме литеры «Y». Внутренние органы, вынутые, были разложены по обеим сторонам тела: ровно, умело и в строгом порядке. Выглядело это совершенно как гравюра в анатомическом атласе. Не хватало лишь пометок: рис. 1, рис. 2 и так далее.

Краем глаза он приметил движение. Большой черный кот пробежал под стеной, глянул на него, зашипел, выскочил в приоткрытую дверь. Геральт направился следом.

– Господин…

Он остановился. И обернулся.

В углу стояла клетка – низкая, напоминавшая куриную. Он увидел тонкие пальчики, стиснутые на железных прутьях. А потом глаза.

– Господин… Спасите…

Мальчик, самое большее годков десяти. Скорчившийся и плачущий.

– Спасите…

– Тихо. Тебе уже ничего не угрожает, но потерпи немного. Я за тобой вернусь.

– Господин! Не уходите!

– Тихо, я сказал.

Сперва была библиотека, щекотавшая нос пылью. Потом – словно бы салон. А потом спальня. Большое ложе с черным балдахином на краснодеревных столбиках.

Он услыхал шелест. Обернулся.

В дверях стоял Сорель Дегерлунд. Завитой, в епанче, вышитой золотыми звездами. Рядом с Дегерлундом стояло нечто не слишком высокое, совершенно серое и вооруженное зерриканской саблей.

– У меня есть приготовленная банка с формалином, – сказал чародей. – Для твоей головы, выродок. Убей его, Бета!

Дегерлунд еще заканчивал предложение, упиваясь звуками собственного голоса, когда серое создание атаковало – неистово быстрый серый призрак, ловкая и бесшумная серая крыса, в свисте и блеске сабли. Геральт уклонился от двух ударов, нанесенных классически, крест-накрест. В первый раз почувствовал подле уха движение воздуха под клинком, во второй – легкое прикосновение к рукаву. Третий удар он парировал мечом, на миг они сцепились. Увидел он лицо серой твари, большие желтые глаза с вертикальным зрачком, узкие щели на месте носа, острые уши. Рта у создания не было совсем.

Они расцепились. Тварь ловко вывернулась, моментально атаковала, легким, танцующим шагом, снова крест-накрест. Опять же предсказуемо. Была нечеловечески подвижна, невероятно быстра, адски гибка. Но – глупа.

Понятия не имела, насколько стремителен ведьмак после выпитых эликсиров.

Геральт позволил твари лишь один удар, из-под которого он ушел. Потом атаковал сам. Движением выученным и стократно отработанным. Обошел серую тварь быстрым полуоборотом, исполнил обманный финт и рубанул в ключицу. Кровь еще не успела брызнуть, когда он провернул меч и ударил создание под мышку. И отскочил, готовый продолжать. Но продолжать не пришлось.

У твари, как оказалось, имелся рот. Раззявился он на сером лице, словно лопнувшая рана, широко, от уха до уха, но не больше, чем на полпальца. Ни голоса, ни звука тварь не издала. Упала на колени, а потом на бок. Миг-другой подергивалась еще, двигала ногами и руками, словно пес, которому что-то снится. Потом умерла. В тишине.

Дегерлунд совершил ошибку. Вместо того чтобы убегать, он поднял обе ладони и принялся скандировать заклинание тявкающим, преисполненным злости и ненависти голосом. Вокруг его рук заклубился пламень, формируя огненный шар. Выглядело это отчасти как создание сахарной ваты. Даже засмердело похоже.

Дегерлунд не успел сформировать шар до конца. Понятия не имел, насколько стремителен ведьмак после употребления эликсиров.

Геральт подскочил, рубанул по шару и рукам чародея. Пыхнуло, словно разгоралась печь, посыпались искры. Дегерлунд, визжа, выпустил пылавшую сферу из брызнувших кровью рук. Шар погас, наполнив помещение ароматом жженой карамели.

Геральт отбросил меч. Ударил Дегерлунда в лицо, с широкого замаха, раскрытой ладонью. Чародей вскрикнул, сжался, повернулся спиной. Ведьмак вздернул его, взял за ворот, обхватил шею предплечьями. Дегерлунд заверещал, начал брыкаться.

– Не можешь! – завыл. – Не можешь меня убить! Тебе нельзя… Я… Я человек!

Геральт сдавил его шею предплечьями. Сперва не слишком сильно.

– Это не я! – выл чародей. – Это Ортолан! Ортолан мне приказал! Заставил меня! А Бирута Икарти обо всем знала! Она! Бирута! Это была ее идея, тот медальон! Это она приказала мне его сделать!

Ведьмак усилил хватку.

– Спасииите! Люууудиии! Спасииитеее!

Геральт усилил хватку.

– Люд… На по… Нееееет…

Дегерлунд хрипел, изо рта его обильно текла слюна. Геральт отвернулся. Усилил хватку.

Дегерлунд потерял сознание, обвис. Сильнее. Хрупнула подъязычная кость. Сильнее. Сломалась гортань. Сильнее. Еще сильнее.

Треснули и сместились шейные позвонки.

Геральт удерживал Дегерлунда еще с минуту. Потом сильно рванул его голову вбок, для абсолютной уверенности. Потом отпустил. Чародей сполз на пол, мягко, словно шелковая ткань.

Ведьмак вытер обслюнявленный рукав о портьеру.

Большой черный кот появился из ниоткуда. Потерся о тело Дегерлунда. Лизнул неподвижную руку. Замяукал, заплакал жалобно. Лег рядом с трупом, вжался в его бок. Посмотрел на ведьмака широко раскрытыми золотыми глазищами.

– Мне пришлось, – сказал ведьмак. – Так было нужно. Уж кто-кто, а ты должен понять.

Кот прикрыл глаза. В знак того, что понимает.

Усядемся и грустные сказанья

Припомним мы о смерти королей.

Одни из них низвергнуты с престола,

Другие же погибли на войне,

Преследуемы призраками были

Монархов, что низвергнули они,

Иль женами отравлены своими,

Иль, спящие, убиты… Сколько их

Умерщвлено!

У. Шекспир

Ричард II [66]

Глава восемнадцатая

В день королевской свадьбы прекрасная погода радовала с самого рассвета, голубизну над Кераком не пятнало ни единое облачко. Уже с утра сделалось чрезвычайно тепло, но жару утихомиривал веющий с моря бриз.

На заре в Верхнем городе царило оживление. Улицы и скверы тщательно заметали, фронтоны домов украшали лентами и гирляндами, на флагштоках поднимали флаги. По дороге, что вела к королевскому дворцу, с утра вилась цепочка носильщиков, груженые возы и повозки проезжали мимо пустых, возвращавшихся; спешили под гору лотошники, ремесленники, торговцы, гонцы и посланники. Чуть позже дорогу запрудили паланкины, на которых поднимались во дворец приглашенные на свадьбу гости. «Мои торжества – это вам не хрен собачий, – словно бы объявлял король Белогун. – Мои торжества должны остаться в памяти людской, и слава о них должна разойтись по всему белому свету». Оттого по приказу короля празднествам следовало начаться утром и продолжаться до поздней ночи. Все это время гостей ожидали совершенно невероятные представления.

Керак был королевством крохотным и, по сути, не слишком-то важным, поэтому Геральт сомневался, что мир и вправду заинтересуется свадьбой Белогуна, пусть бы тот решил чудить целую неделю напролет, бог весть какие представления изобретая: к людям из земель, что лежали миль за сто и больше, о случившемся и весточки бы не дошло. Но для Белогуна, как было хорошо известно, центр мира находился в Кераке, а самим миром являлись окрестные земли.

Ведьмак с Лютиком приоделись так элегантно, как только сумели и смогли, Геральт для этого случая приобрел даже новенькую куртку из телячьей кожи, изрядно, кажется, переплатив. Что до Лютика, тот сперва объявил, что на королевский пир он забьет и участия в нем не примет. Все потому, что в списке гостей он значился как родственник королевского инстигатора, а не как поэт и бард с мировым именем. И ему не предложили выступить. Лютик расценил это как афронт и обиделся. Но, как обычно случалось с ним, обида не продлилась долго – всего-то половину дня.

Вдоль всей дороги, что вилась по склону горы, установили флагштоки, на них, лениво развеваемые бризом, висели желтые флаги с гербом Керака, голубым дельфином nageant, с красными плавниками и хвостом.

У входа на территорию дворца их ожидал родственник Лютика, Ферран де Леттенхоф, сопровождаемый парой королевских гвардейцев в цветах геральдического дельфина, сиречь в багрянце и синеве. Инстигатор поприветствовал Лютика и подозвал пажа, который должен был ассистировать поэту и провести его на место представления.

– Вы же, милсдарь Геральт, ступайте за мной.

Они прошли боковой парковой аллейкой, миновав, как видно, хозяйственную часть, поскольку с той стороны доносились бряканье горшков и кухонного инструментария, а также отвратительная божба, каковой шеф-повара сочно обкладывали поварят. Вдобавок оттуда славно и вкусно пахло. Геральт знал меню, известно ему было, чем станут потчевать свадебных гостей во время праздника. Пару дней назад вместе с Лютиком он наведался в австерию «Natura Rerum». Феб Равенга, не скрывая гордости, похвалялся, что совместно с несколькими прочими рестораторами он организует пир и составляет список блюд, над созданием которых станет трудиться элита местных шеф-поваров. На завтрак, говорил он, поданы будут устрицы, морские ежи, креветки и крабовое соте. На второй завтрак – мясное желе и разнообразные паштеты, вяленые и маринованные лососи, утки в студне, овечьи и козьи сыры. На обед будет ad libitum[67] мясной или рыбный бульон, к нему мясные либо рыбные палочки, потроха с тефтелями из печени, морской черт на решетке, поджаренный с медом, а также морские окуни с шафраном и гвоздикою.

Потом, разливался Равенга, модулируя дыхание, словно обученный оратор, поданы будут блюда из мяса в белом соусе с каперсами, яйцами и горчицей, лебяжьи бедра с медом, каплуны, обложенные салом, куропатки с конфитюром из айвы, запеченные голуби да пирог из бараньих потрохов и ячменной каши. Разнообразнейшие салаты и овощи. Еще карамельки, нуга, пирожные с начинкой, жареные каштаны, всяческие конфитюры да мармелады. Вина из Туссента, полагаю, подаваться станут непрерывно и постоянно.

Равенга описывал будущий пир так красочно, что аж слюнки текли. Геральт, однако, сомневался, что удастся ему попробовать хоть что-нибудь из упомянутого обширного меню. Ведь на этом пиру он не гость. Он, ведьмак, здесь в худшем положении, чем сбивавшиеся с ног пажи, которым всегда удается выхватить что-то из носимых тарелок или хотя бы сунуть палец в крем, соус либо паштет.

Главным местом торжеств был дворцовый парк, некогда храмовый сад, королями Керака перестроенный и расстроенный – главным образом колоннадами, беседками и газебо. Нынче среди дерев и строений дополнительно понарасставили многочисленные цветные павильоны, прибежище же от палящего солнца обеспечивали натянутые на жердях полотнища. Тут уже собралась толпа гостей. Предполагалось, однако, что их окажется не так много: всего каких-то пара сотен. Список, ходили слухи, составлял сам король, приглашение должны были получить исключительно люди, входившие в круг избранных, элита. К элите, как оказалось, Белогун главным образом причислял родичей и свойственников. Кроме них, приглашенными оказались местная верхушка и сливки общества, ключевые чиновники администрации, богатейшие местные и заграничные деловые люди и дипломаты, то есть изображавшие торговых атташе шпионы соседних стран. Список дополняло изрядное число нахлебников, подхалимов и передовиков по влезанью в королевский зад без мыла.

Перед одним из боковых входов во дворец ожидал князь Эгмунд, одетый в черный кафтан с богатой серебристо-желтой вышивкой. Сопровождало его несколько молодых мужчин. У всех были длинные завитые волосы, все носили подбитые ватой дублеты – по последнему писку моды – и обтягивающие штаны с тщательно набитыми гульфиками. Геральту они не понравились. Не только из-за иронических взглядов, которыми смерили его одежду. Слишком уж напоминали ему Сореля Дегерлунда.

При виде инстигатора и ведьмака князь тотчас отправил свиту прочь. Остался лишь один человек. У этого волосы были короткими, а штаны нормальными.

И все же Геральту он тоже не пришелся по нраву. Были у него странные глаза. И проглядывало в них нечто дурное.

Геральт поклонился князю. Князь, понятное дело, в ответ не кланялся.

– Отдай мне меч, – сказал он Геральту сразу же после приветствия. – Ты не можешь расхаживать здесь с оружием. Не беспокойся, хотя и не будешь видеть меч, он постоянно будет у тебя под рукой. Я отдал соответствующие распоряжения. Если вдруг что начнется, меч тебе сразу же подадут. Позаботится об этом присутствующий здесь капитан Ропп.

– А какова вероятность, что нечто начнется?

– Будь она малой или отсутствуй вовсе, морочил бы я тебе голову? Ого! – Эгмунд присмотрелся к клинку и ножнам. – Меч из Вироледы! Не меч, а произведение искусства. Знаю, поскольку некогда был такой и у меня. Украл его мой единокровный брат, Вираксас. Когда отец изгнал его, перед отъездом он присвоил множество чужих вещей. На память, полагаю.

Ферран де Леттенхоф прокашлялся. Геральт вспомнил слова Лютика. Имя изгнанного первородного сына при дворе произносить было запрещено. Но Эгмунд, похоже, запретами пренебрегал.

– Произведение искусства, – повторил князь, продолжая осматривать меч. – Не любопытствуя, как ты его получил, поздравляю с приобретением. Поскольку не хочу верить, что те, украденные, были лучше этого.

– Вопрос вкуса, склонностей и преференций. Я бы предпочел получить те, украденные. Князь и господин инстигатор ручались, что найдут виновника. Было это, позволю себе напомнить, условием, согласно которому я принял задание охранять короля. Условие, очевидным образом, не было исполнено.

– Очевидным образом, не было, – холодно признал Эгмунд, отдавая меч капитану Роппу, человеку с неприятным взглядом. – А потому я испытываю необходимость тебе это компенсировать. Вместо трехсот крон, которыми я намеревался оплатить твои услуги, получишь пятьсот. Добавлю также, что следствие по делу твоих мечей до сих пор не закрыто и ты еще можешь их получить. Кажется, у Феррана есть подозреваемый. Верно, Ферран?

– Следствие, – сухо ответствовал Ферран де Леттенхоф, – однозначно указало на Никефора Мууса, магистратского и судового урядника. Он сбежал, но поимка его – лишь вопрос времени.

– Недолгого, как я полагаю, – фыркнул князь. – Невеликое сие дело, поймать измазанного чернилами писарчука. Который наверняка ведь нажил за столом геморрой, а сие усложняет бегство, в равной степени пешее и конное. Как ему вообще удалось скрыться?

– Мы имеем дело, – прокашлялся инстигатор, – с человеком слабо предсказуемым. И пожалуй, сумасшедшим. Прежде чем исчез, он встрял в некий отвратительный скандал в заведении Равенги: дело там касалось, простите, человеческих отходов… Заведение пришлось на какое-то время закрыть, потому как… Я опущу неаппетитные подробности. Во время произведенного в жилище Мууса обыска украденные вещи не найдены, зато найдено… Простите… Кожаный ранец, до краев наполненный…

– Ладно-ладно, я догадываюсь, чем именно, – скривился Эгмунд. – Да, это и вправду многое говорит о психическом состоянии упомянутой личности. Твои мечи, ведьмак, учитывая обстоятельства, похоже, пропали. Даже если Ферран его поймает, от безумца он ничего не узнает. Таких даже на пытку не стоит посылать, под пытками они лишь несут полную ересь да ерунду. А теперь – простите, долг зовет.

Ферран де Леттенхоф проводил Геральта к главному входу во дворец. Там они оказались на вымощенном каменными плитами дворе, где сенешали приветствовали прибывавших гостей, а гвардейцы и пажи сопровождали их дальше, в глубину парка.

– Чего мне следует ожидать?

– Прошу прощения?

– Чего мне здесь нынче следует ожидать? Какое из этих слов не было понятным?

– Князь Ксандер, – понизил голос инстигатор, – хвастался при свидетелях, что завтра уже будет королем. Но говорил это не впервые и – как всегда – будучи нетрезвым.

– Он способен совершить покушение?

– Не думаю. Но у него – камарилья, доносчики и фавориты. Эти – способней.

– Сколько правды в том, что Белогун уже сегодня назовет наследником сына, зачатого с новой супругой?

– Много.

– А теряющий шансы на трон Эгмунд – глядите и удивляйтесь – нанимает ведьмака, чтобы тот охранял и оберегал отца. Сыновья любовь, достойная удивления.

– Не отклоняйся от темы. Ты взялся за работу. Выполни ее.

– Взялся и выполню. Хотя многого не понимаю. Не знаю, кто в случае чего встанет против меня. И стоило бы, думаю, мне знать, кто в случае чего меня поддержит.

– Если возникнет необходимость, меч, как и обещал князь, тебе отдаст капитан Ропп. Он же тебя и поддержит. Помогу и я, в меру сил. Потому что хорошо к тебе отношусь.

– С каких пор?

– Прошу прощения?

– Никогда ранее не разговаривали мы с глазу на глаз. Всегда был с нами Лютик, а при нем я не хотел поднимать эту тему. Детальная письменная информация о моих якобы мошенничествах. Откуда она у Эгмунда? Кто ее состряпал? Ведь не сам же он. Это ты их состряпал, Ферран.

– Я не имею с той бумагой ничего общего. Уверяю…

– Плохой из тебя лжец, как для защитника закона. Даже не представляю, каким чудом ты добрался до эдакого-то положения.

Ферран де Леттенхоф сжал губы.

– Мне пришлось, – сказал. – Я исполнял приказы.

Ведьмак долго смотрел на него.

– Ты не поверишь, – сказал ему наконец, – сколько раз мне приходилось слышать нечто подобное. Радовало только, что чаще всего – из уст людей, которых как раз приказывали вешать.

* * *

Литта Нейд была среди гостей. Он заметил ее без труда. Поскольку – притягивала взор.

Сильно декольтированное платье из сочно-зеленого крепдешина украшала спереди вышивка в форме стилизованной бабочки, искрившейся от крохотных цехинов. Внизу у платья были оборки. К оборкам на платьях женщин старше десяти лет ведьмак относился обычно иронически-снисходительно, однако у Литты они гармонировали с остальным, к тому же – более чем очаровательно.

Шею чародейки обнимало колье из шлифованных изумрудов. Причем размером не меньше, чем с миндаль. Один – значительно крупнее миндаля.

Ее рыжие волосы были словно лесной пожар.

Подле Литты стояла Мозаика. В черном и ошеломляюще смелом платье из шелка и шифона, на рукавах и по плечам совершенно прозрачном. Шею и декольте девушки скрывало нечто вроде умело задрапированного жабо, что в сочетании с длинными черными перчатками добавляло ее образу экстравагантности и таинственности.

Обе носили сапожки с каблуком на четыре пальца. У Литты – из кожи игуаны, у Мозаики – черные лакированные.

Геральт пару мгновений колебался, стоит ли подходить. Но только пару мгновений.

– Приветствую, – невозмутимо поздоровалась она с ним. – Что за встреча, рада тебя видеть. Мозаика, ты выиграла, белые туфельки твои.

– Пари, – догадался он. – Что было предметом?

– Ты. Я полагала, будто больше тебя не увижу, заключила пари, что ты не появишься в городе. Мозаика пари приняла, потому как полагала иначе.

Она одарила его глубоким жадеитовым взглядом, явно ожидая комментария. Слова. Чего угодно. Геральт молчал.

– Приветствую, прекрасные дамы! – Лютик вырос, словно из-под земли, истинным deus ex machina. – Низко кланяюсь, пред красотой преклоняюсь. Госпожа Нейд, сударыня Мозаика. Простите, что без цветов.

– Прощаем. Что там нового в искусстве?

– Как обычно: все и ничего. – Лютик снял с подноса у проходившего мимо пажа бокалы с вином, вручил дамам. – Праздник слегка пресный, не находите? Но вино хорошее. Эст-эст, сорок за пинту. Красное тоже недурственное, я пробовал. Только гипокрас не пейте, не умеют они его приправлять. А гости продолжают сходиться, вы заметили? Как обычно в высших сферах, это такие гонки навыворот, бег a rebours[68], выигрывает и собирает лавры тот, кто явится последним. И кто войдет красиво. Полагаю, мы как раз наблюдаем за финалом. Финишную черту пересекает владелец сети лесопилок с супругой, тем самым проигрывая идущему вслед за ним распорядителю порта с супругой. Тот же, в свою очередь, проигрывает неизвестному мне франту…

– Это шеф ковирского торгового представительства, – пояснила Коралл. – С супругой. Интересно, с чьей.

– К передовому отряду, поглядите-ка, присоединяется Пираль Пратт, старый бандюк. С симпатичной партнершей… Проклятие!

– Что случилось?

– Эта женщина рядом с Праттом… – задохнулся Лютик. – Это… Это Этна Асидер… Вдова, которая продала мне меч…

– Она так тебе представилась? – фыркнула Литта. – Этна Асидер? Банальная анаграмма. Эта дама – Антея Деррис. Старшая дочка Пратта. Никакая она не вдова, поскольку никогда не выходила замуж. Ходят слухи, что не любит мужчин.

– Дочка Пратта? Невозможно! Я у него бывал…

– И не встречал ее там, – не дала ему закончить чародейка. – Ничего странного. Антея не в лучших отношениях с семьей, даже фамилию не использует, предпочитает псевдоним, составленный из двух имен. С отцом она общается только по делам, которые, впрочем, они ведут чрезвычайно оживленно. Однако я и сама удивляюсь, увидав их тут вместе.

– Наверняка у них здесь дело, – быстро заметил ведьмак.

– Страшно подумать, какое. Антея официально занимается торговым посредничеством, но ее излюбленный вид спорта – это мошенничество, обман и хитрованство. Поэт, у меня к тебе просьба. Ты человек бывалый, а Мозаика – нет. Проведи ее к гостям, представь тем, кого стоит знать. Укажи на тех, с кем знаться не стоит.

Заверив, что пожелание Коралл для него – закон, Лютик подставил Мозаике локоть. Ведьмак и чародейка остались сами.

– Пойдем. – Литта прервала затянувшееся молчание. – Прогуляемся. Туда, на холм.

С холма, от газебо, с высоты, открывался вид на город, на Пальмиру, на порт и море. Литта приставила ладонь ко лбу.

– Что это там входит на рейд? И бросает якорь? Трехмачтовый фрегат интересной конструкции. Под черными парусами, ха, довольно необычно…

– Оставим фрегаты. Лютик и Мозаика отосланы, мы теперь одни и в отдалении.

– А ты, – повернулась она, – раздумываешь, для чего. Ждешь, что же такого я тебе скажу. Ждешь вопроса, который тебе задам. А может, я просто хочу передать тебе последние сплетни? Из среды чародеев? Ах, нет, не бойся, они не касаются Йеннефер. Они касаются Риссберга, места тебе по некоторым причинам небезызвестного. Там в последнее время произошли серьезные перемены… Как-то не замечаю в твоем взгляде проблеска интереса. Мне продолжать?

– Прошу.

– Все началось со смертью Ортолана.

– Ортолан мертв?

– Умер почти неделю назад. Согласно официальной версии, насмерть отравился навозом, над которым работал. Но поговаривают, что это была апоплексия, вызванная известием о внезапной смерти одного из его любимчиков, который погиб в результате какого-то неудачного и весьма подозрительного эксперимента. Речь идет о некоем Дегерлунде. Вспоминаешь его? Вы встречались, когда ты гостил в замке?

– Не исключаю. Я многих там встречал. Не всех стоило запоминать.

– Ортолан якобы обвинил в смерти любимчика все правление Риссберга, разъярился – и хватил его удар. Он и вправду был стареньким, многие годы страдал от повышенного артериального давления, не была тайной и его тяга к фисштеху, а фисштех с повышенным давлением – смесь взрывоопасная. Но что-то там и вправду должно было случиться, поскольку в Риссберге произошли серьезные персональные передвижки. Еще до смерти Ортолана там дошло до конфликтов, уйти принудили, кроме прочего, Альджернона Джианкампо, более известного как Пинетти. Его ты помнишь наверняка. Поскольку если там и стоило кого-то помнить, так наверняка – его.

– Точно.

– Смерть Ортолана, – Коралл смерила его внимательным взглядом, – вызвала быструю реакцию Капитула, до слуха которого уже добрались некие беспокоящие известия о выходках покойника и его любимчика. Что интересно, а в наши времена вдобавок еще и знаменательно, лавину вызвал маленький камешек. Ничего не значащий человек из простонародья, некий чересчур ревностный шериф или констебль. Оный заставил действовать своего начальника, бейлифа из Горс Велена. Бейлиф передал обвинение выше, и так, ступень за ступенью, дело дошло до королевского совета, а оттуда – до Капитула. Чтобы не продолжать: отыскали тех, кто был виновен в недосмотре. Из правления пришлось уйти Бируте Икарти, она вернулась в университет, в Аретузу. Ушли Аксель Рябой и Сандовал. Удержался Зангенис, был отмечен милостью Капитула, донеся на тех троих и свалив на них всю вину. И как тебе это? Может, хочешь что-то сказать?

– А что бы я мог сказать? Это ваши дела. И ваши скандалы.

– Скандалы, начавшиеся в Риссберге вскоре после твоего визита туда.

– Ты переоцениваешь меня, Коралл. И мое влияние на те или иные события.

– Я никогда ничего не переоцениваю. И редко – недооцениваю.

– Мозаика и Лютик скоро вернутся, – он взглянул ей в глаза в упор. – А ты ведь не без причины велела им отойти. Скажи, наконец, в чем дело.

Она выдержала взгляд.

– Ты прекрасно знаешь, в чем дело, – ответила. – Поэтому не оскорбляй мой интеллект тем, что демонстративно принижаешь свой. Ты не был у меня больше месяца. Нет, не думай, что я жажду тошнотворного мелодраматизма или патетически-сентиментальных жестов. От связи, которая завершилась, я не жду ничего, кроме приятных воспоминаний.

– Кажется, ты использовала слово «связь»? Меня всегда удивляла емкость его смыслового наполнения.

– Ничего, кроме приятных воспоминаний, – пропустила она шпильку мимо ушей, но взгляд не отвела. – Не знаю, как в твоем случае, но если речь обо мне, что ж, буду искренней, не все тут так уж хорошо. Стоило бы, полагаю, приложить немного усилий в этом отношении. Надеюсь, что – не слишком много. Так, что-нибудь малое, но милое, милый финальный аккорд, нечто, что оставит приятное послевкусие. Хватит тебя на нечто подобное? Захочешь навестить меня?

Он не успел ответить. Начал оглушительно бить колокол на кампаниле, ударил десять раз. Потом проревели трубы: громкими, медными и несколько какофоничными фанфарами. Толпу гостей разделили, создав коридор, сине-красные гвардейцы. Под аркой входа во дворец появился гофмейстер, с золотой цепью на шее и большим, как дубина, жезлом в руках. За гофмейстером ступали герольды, за герольдами – сенешали. За сенешалями же, в соболином колпаке на голове и со скипетром в руке, шествовал собственной костистой и жилистой персоной Белогун, король Керака. Рядом с ним шагала щуплая блондиночка в вуали, очевидно – королевская избранница и в ближайшем обозримом будущем – супруга и королева. Блондиночка была одета в снежно-белое платье и обвешана бриллиантами – пожалуй, чрезмерно, пожалуй, по-нуворишески и, пожалуй, безвкусно. Подобно королю, облачилась она в горностаевую накидку, придерживаемую сзади пажами.

За королевской парой – однако на красноречивом отдалении в десяток шагов от придерживавших горностаи пажей – ступала королевская родня. Был там, понятное дело, Эгмунд, а рядом с ним – кто-то светлый, словно альбинос, и это мог быть только его брат Ксандер. За братьями шли остальные родственники, несколько мужчин, несколько женщин, да еще пара-другая подростков и недорослей, как видно, потомство легальное и внебрачное.

Мимо кланявшихся гостей и глубоко приседавших дам королевская свита добралась до цели, которой было слегка напоминавшее эшафот возвышение. На возвышении, сверху накрытом балдахином, с боков украшенном гобеленами, стояли два трона. На оных и уселись король и невеста. Остальной родне пришлось стоять.

Трубы во второй раз поразили уши медным ревом. Гофмейстер, взмахивая ладонями, словно дирижер перед оркестром, побуждал гостей к крикам, приветствиям и здравицам. Со всех сторон послушно раздались и посыпались пожелания непрестанного здоровья, счастья, благополучия, всего наилучшего, долгие лета, лета до́льшие, самые долгие и еще длиннее; гости и дворня выкрикивали наперебой. Король Белогун же не изменил высокомерного и напыщенного выражения лица, а удовольствие от пожеланий, комплиментов и пеанов в честь свою и своей избранницы демонстрировал лишь легким покачиванием скипетра.

Гофмейстер утихомирил гостей и заговорил: говорил долго, плавно переходя от напыщенности к высокопарности и назад. Геральт все внимание посвятил разглядыванию толпы, потому оное выступление до него дошло с пятого на десятое. Король Белогун, оглашал всем и всякому гофмейстер, искренне рад прибытию столь изрядного числа высоких гостей, он рад всех приветствовать, и в день столь торжественный желает он гостям того же, что и они ему, церемония брачная произойдет пополуденной порою, а до того времени пусть гости едят, пьют и развлекаются на многочисленных, для этих обстоятельств запланированных, представленьях.

Рык труб провозгласил конец официальной части. Королевская свита покидала сады. Среди гостей Геральт уже успел отметить несколько довольно подозрительно ведущих себя группок. Особенно не нравилась ему одна, поскольку кланялась она кортежу не столь глубоко, как остальные, и пыталась протиснуться ко вратам дворца. Он потихоньку сдвигался в сторону сине-красной шеренги солдат. Литта шагала рядом.

Белогун ступал, глядя прямо перед собой. Невеста осматривалась, порой кивала приветствующим ее гостям. Дыхание ветра приподняло на момент ее вуаль. Геральт увидел большие голубые глаза. Увидел, как глаза эти находят внезапно средь толпы Литту Нейд. И как в этих глазах разгорается ненависть. Чистая, явная, почти дистиллированная ненависть.

Длилось сие секунду, потом взревели трубы, свита прошла, гвардейцы промаршировали. Подозрительно ведшая себя группка, как оказалось, целью своей имела всего лишь стол с вином и закусками, который она окружила и принялась опустошать раньше остальных. На устроенных тут и там сценах начались выступления – заиграли капеллы гуслей, лир, дудок и свирелей, запели хоры. Жонглеров сменяли фокусники, силачи уступали место акробатам, канатоходцев сменяли полуобнаженные танцорки с тамбуринами. Делалось все веселее. Щеки девиц начинали алеть, лбы мужчин – поблескивать от пота, речь тех и других становилась все громче. И – слегка сбивчивой.

Литта оттащила его за павильон. Вспугнули они парочку, которая скрывалась там с целями однозначно сексуальными. Чародейка почти не обратила на это внимания.

– Не знаю, что здесь готовится, – сказала. – Не знаю, хотя и догадываюсь, для чего и зачем ты здесь. Но я держусь начеку, и все, что ты намереваешься делать, рассудительно. Королевская невеста – это не кто иная, как Ильдико Брекль.

– Не спрашиваю, знаешь ли ты ее. Я видел тот взгляд.

– Ильдико Брекль, – повторила Коралл. – Так она зовется. Выгнали ее из Аретузы на третьем году обучения. За мелкие кражи. Как вижу, она сумела устроиться. Чародейкой не стала, но через несколько часов сделается королевой. Вишенка в крему, твою мать! Семнадцать лет? Старый дурак. Ильдико добрых двадцать пять.

– И похоже, она тебя не любит.

– Со взаимностью. Это заядлая интриганка, от нее всегда проблемы. Но это не конец. Тот фрегат, который вошел в порт под черными парусами. Я уже знаю, что это за корабль, слышала о нем. «Ахеронтия». У нее отвратительная слава. Там, где она появляется, всегда что-то да случается.

– Например?

– Это команда наемников, которых якобы можно нанять на любой случай. А для чего, как полагаешь, нанимают наемников? Для строительных работ?

– Мне нужно идти. Прости, Коралл.

– Что бы ни планировалось, – произнесла она медленно, глядя ему в глаза. – Что бы ни произошло, я не могу в это вмешиваться.

– Не бойся. Я не собираюсь звать тебя на помощь.

– Ты плохо меня понял.

– Наверняка. Прости, Коралл.

* * *

Сразу за поросшей плющом колоннадой он столкнулся с возвращавшейся Мозаикой. Удивительно спокойной и холодной посреди жары, гомона и бардака.

– Где Лютик? Он оставил тебя?

– Оставил, – вздохнула она. – Но чрезвычайно извинялся – и просил передать извинения тебе. Его попросили о приватном выступлении. В дворцовых комнатах, для королевы и ее фрауциммер[69]. Не смог отказать.

– Кто попросил?

– Мужчина, выглядевший как солдат. Со странным выражением глаз.

– Мне нужно идти. Прошу прощения, Мозаика.

За увитым разноцветными лентами павильоном собралась толпа, был сервирован стол: паштеты, лососи и утки в студне. Геральт прокладывал себе дорогу, высматривая капитана Роппа или Феррана де Леттенхофа. Вместо этого он столкнулся прямо с Фебом Равенгой.

Ресторатор выглядел как аристократ. Облачен был в парчовый дублет, на голове красовалась шляпа, украшенная пучком пышных страусовых перьев. Сопровождала его дочка Пираля Пратта, одетая в элегантную мужскую одежду.

– О, Геральт! – обрадовался Равенга. – Позволь, Антея, представлю тебе: Геральт из Ривии, славный ведьмак. Геральт, это сударыня Антея Деррис, концессионерка. Выпей с нами вина…

– Простите, – извинился он, – но я спешу. А с госпожой Антеей я уже познакомился, хоть и не лично. На твоем месте, Феб, я бы ничего у нее не покупал.

Арку над входом во дворец некий ученый лингвист украсил девизом: CRESCITE ET MULTIPLICAMINI[70].

Остановили Геральта скрещенные алебарды.

– Вход запрещен.

– Я должен срочно увидеться с королевским инстигатором.

– Вход запрещен, – из-за алебардщиков выступил командир караула. В левой руке он сжимал спонтон[71]. Грязный палец правой уткнул прямо в нос Геральту. – Запрещен, понимаете, милсдарь?

– Если не уберешь палец от моего лица, сломаю его в нескольких местах. Ну вот, так намного лучше. А теперь веди к инстигатору!

– И всякий раз, как сталкиваешься со стражей, – тут же скандал, – отозвался из-за спины ведьмака Ферран де Леттенхоф, шедший, должно быть, следом. – Это серьезный недостаток характера. Способен повлечь за собой досадные последствия.

– Не люблю, когда кто-то запрещает мне входить.

– Как раз для того все эти стражи и посты. Не пришлось бы их расставлять, если б вход был для всех свободен. Пропустите его.

– У нас приказ самого короля, – нахмурился командир стражи. – Никого не впускать без проверки!

– Ну так проверьте его.

Проверка была тщательной, стражники не ленились, обыскали старательно, не ограничились простым ощупыванием. Ничего не нашли, кинжал, обычно спрятанный за голенищем, Геральт на пир не взял.

– Довольны? – инстигатор взглянул на командира сверху вниз. – Тогда отойдите и пропустите нас.

– Вы, ваша милость, уж извините нас, – процедил командир. – Но приказ короля был четким. Касался всех.

– Что-что? Не забывайся, хам! Знаешь, перед кем стоишь?

– Никого без проверки, – командир кивнул стражникам. – Приказ был четким. Пусть ваша милость не напрашивается на проблемы. Для нас и… для себя.

– Что тут вообще происходит?

– Уж прошу насчет этого прощения. Мне приказали проверять.

Инстигатор вполголоса выругался и позволил обыскать себя. Не было при нем даже перочинного ножика.

– Хотел бы я знать, что все это должно значить, – сказал, когда они с Геральтом наконец-то зашагали по коридору. – Я серьезно обеспокоен. Серьезно обеспокоен, ведьмак.

– Ты видел Лютика? Якобы его вызвали во дворец для певческого выступления.

– Мне об этом ничего не известно.

– А известно, что в порт вошла «Ахеронтия»? Тебе говорит о чем-то это название?

– И о многом. А беспокойство мое только растет. Ежеминутно. Поспешим!

В вестибюле – некогда храмовом виридариуме – крутились вооруженные протазанами гвардейцы, сине-красная униформа мелькала на галереях. Стук сапог и громкие голоса доносились также из коридоров.

– Эй! – инстигатор махнул проходившему мимо солдату. – Сержант! Что тут происходит?

– Простите, ваша милость… Спешу по приказу…

– Стоять, я сказал! Что тут происходит? Требую объяснений! Что-то случилось? Где князь Эгмунд?

– Господин Ферран де Леттенхоф.

В дверях, под знаменами с голубым дельфином, в сопровождении четверых верзил в кожаных кабатах, стоял король Белогун собственной персоной. Он избавился от королевских атрибутов, а потому на короля похож не был. А был похож на селянина, у которого вот только что отелилась корова. Произведя на белый свет славненького теленка.

– Господин Ферран де Леттенхоф, – в голосе короля звучала радость от внезапно случившегося приплода. – Королевский инстигатор. Значит, мой инстигатор. А может – не мой? Может, сына моего? Появляешься, хоть я тебя не призывал. Пусть, думал я, Ферран развлечется, пусть поест, попьет вволю, приглядит себе кого да и трахнет в беседке. Я Феррана звать не стану, не хочу, чтоб он был здесь. А знаешь ли, почему не хочу? Потому что не уверен я, кому именно ты служишь. Кому служишь, Ферран?

– Служу, – инстигатор глубоко поклонился, – вашей королевской милости. И я абсолютно вашей милости верен.

– Все слышали? – король театрально огляделся. – Ферран мне предан! Хорошо, Ферран, хорошо. Именно такого ответа я и ожидал от королевского инстигатора. Можешь остаться, ты пригодишься. Сейчас я возложу на тебя задания, что придутся в самый раз для инстигатора… О! А этот? Кто это здесь? Погоди-погоди! Не тот ли ведьмак, который занимался мошенничеством? На которого указала нам чародейка?

– Выяснилось, что он невиновен, чародейку обманули. Донесли на него…

– На невиновных не доносят.

– Было решение суда. Дело закрыли из-за недостатка улик.

– Но дело было, а значит, был и запашок. Решения судов и приговоры произрастают из фантазий и фанаберий судейских урядников, а запашок исходит из самой сути дела. Но хватит о том, не стану тратить время на лекции по юриспруденции. В день собственной женитьбы проявлю милосердие, не отдам приказа взять его под стражу, однако ж пусть этот ведьмак тотчас сгинет с глаз моих долой. И никогда больше на глаза мне не попадается!

– Ваше королевское величество… Я обеспокоен… В порт, говорят, вошла «Ахеронтия». В этой ситуации соображения безопасности требуют обеспечить охрану… Ведьмак мог бы…

– Что – «мог бы»? Заслонить меня собственной грудью? Поразить самозванцев ведьмачьими чарами? Именно такое задание и возложил на него Эгмунд, мой любящий сын? Охранять отца и обеспечивать ему безопасность? Ступай-ка за мной, Ферран. Ха, да к дьяволу, ступай и ты, ведьмак. Кое-что покажу вам. Увидите, как я беспокоюсь о собственной безопасности и как обеспечиваю себе охрану. Поглядите. И послушаете. Может, научитесь кой-чему. И кое-что узнаете. О себе. Вперед, за мной!

Они зашагали, подгоняемые королем и окруженные верзилами в кожаных кабатах. Вошли в большой зал: здесь, под расписанным морскими волнами и чудовищами плафоном, стоял на возвышении трон, на коем Белогун и уселся. Напротив, под фреской, представлявшей стилизованную карту мира, на лавке, под охраной таких же верзил, сидели королевские сыновья. Князья Керака. Черный, словно ворон, Эгмунд и светлый, словно альбинос, Ксандер.

Белогун устроился на троне. Глядел на сыновей сверху вниз, взглядом триумфатора, пред которым коленопреклоненно молят о пощаде и милости разгромленные в битве враги. Однако на известных Геральту картинах на лицах у триумфаторов заметны были достоинство, честь, благородство и уважение к побежденным. На лице Белогуна всего этого было не сыскать. Проступала на нем исключительно едкая насмешка.

– Мой придворный шут, – проговорил король, – вчера расхворался. Понос у него. Думал я – не повезло, не будет шуток, не будет потех, не будет смеху. Я ошибался. Вон же как смешно. Того и гляди, скоро треснешь со смеху. Потому что это вы, вы оба, сыны мои, смешны. Достойны жалости, но смешны. Годами, гарантирую я вам, в постели с моей супружницей, после шуточек да любовных скачек, когда б ни вспомнили мы о вас и об этом дне, всегда будем смеяться. Потому как нет ничего смешнее глупца.

Ксандер, как нетрудно было заметить, боялся. Бегал глазами по залу и интенсивно потел. Эгмунд – напротив, не выказывал страха. Смотрел прямо в глаза отцу и отвечал иронией на иронию.

– Народная мудрость гласит: надейся на лучшее, готовься к худшему. А что может быть хуже, чем предательство родных сынов? Среди наиболее доверенных ваших споборников я разместил своих агентов. Ваши соучастники предали вас тотчас же, едва только их прижали. Ваши фактотумы и фавориты как раз бегут из города.

– Да, сыны мои. Думали вы, будто я слепой и глухой? Будто старый я, дряхлый и бестолковый? Думали, будто не вижу, что оба вы жаждете трона и короны? Что жаждете их, словно свинья – трюфелей? Свинья, как унюхает трюфеля, дуреет. От страсти, от жажды, от возбуждения и дикого аппетита. Свинья безумствует, визжит, роет, ничего окрест не замечает – только бы до трюфелей добраться. Чтобы ее отогнать, приходится лупить палкой. И вы, сыны мои, именно свиньями и оказались. Унюхали гриб, ошалели от жадности и аппетита. Но хрен вы получите, а не трюфель! А вот палки непременно отведаете. Выступили вы против меня, сыны, восстали на мои власть и персону. Здоровые же люди, что против меня выступают, обычно резко умаляются в здоровье. Это факт, подтвержденный медицинскими науками.

– В порту бросил якорь фрегат «Ахеронтия». Приплыл он сюда по моему приказу, это я нанял капитана. Суд соберется к утру, приговор огласят до полудня. А в полдень оба вы окажетесь на корабле. Его вам позволят оставить, лишь когда фрегат пройдет морской маяк в Пейкс де Мар. Что на самом деле означает: вашим новым местом обитания станет Назаир. Эббинг. Мехт. Или Нильфгаард. Или же самый предел мира и преддверье ада, если в воле вашей будет туда отправиться. Поскольку сюда, в эти края, вы не вернетесь никогда. Никогда. Если дорожите головами на своих плечах.

– Ты хочешь нас изгнать? – завыл Ксандер. – Так же, как изгнал Вираксаса? Наши имена тоже запретишь произносить при дворе?

– Вираксаса изгнал я во гневе и без приговора. Что не означает, будто не прикажу его казнить, если осмелится вернуться. Вас же двоих к изгнанию приговорит трибунал. Законно и правомочно.

– Ты так в этом уверен? А вот увидим! Увидим, что на такое бесправие скажет суд!

– Суд знает, какого приговора я жду – и ровно такой вынесет. Единомысленно и единогласно.

– Как же, единогласно! В этой стране суды независимы!

– Суды – да. А судьи – нет. Глуп ты, Ксандер. Мать твоя была дурища, глупее сапога, а ты в нее пошел. Даже это покушение наверняка не сам подстроил, все спланировал кто-то из твоих фаворитов. Но в целом-то я счастлив, что ты влез в заговор, с радостью от тебя избавлюсь. Другое дело Эгмунд, да, Эгмунд у нас ловкач. Ведьмак, нанятый для охраны отца заботливым сыном, ах, как же ловко скрывал ты это в тайне – чтобы все узнали. А потом – контактный яд. Хитрая штуковина оный яд, еду и напитки для меня пробуют, но кто бы подумал о рукояти кочерги для камина в королевской спальне? Кочерги, которой пользуюсь только я – и никому прикасаться к ней не позволяю? Умно, умно, сын. Только вот отравитель твой тебя предал, так уж оно повелось, предатели предают предателей. Отчего молчишь, Эгмунд? Нечего сказать?

Глаза Эгмунда оставались холодны, все еще не было в них ни тени страха. Совершенно не пугает его перспектива банниции, понял Геральт, не думает он об изгнании и о жизни на чужбине, не думает об «Ахеронтии», не думает о Пейкс де Мар. О чем же он думает?

– Нечего, – повторил король, – сказать тебе, сын?

– Только одно, – процедил Эгмунд. – Одну из народных мудростей, которые ты так любишь. Нет дурня большего, чем дурень старый. Припомни мои слова, отец. Когда наступит подходящее время.

– Увести их, запереть и стеречь, – приказал Белогун. – Это твое задание, Ферран, это – роль инстигатора. А теперь позвать сюда портного, гофмейстера и нотариуса, все другие – прочь! А ты, ведьмак… Научился нынче кой-чему, верно? Узнал кое-что о себе? Как минимум то, что ты – наивный фраер? Если ты это понял, будет хоть какая-то польза от твоего визита сюда. Каковой визит как раз завершен. Эй, там, двоих ко мне! Проводить ведьмака до ворот и вышвырнуть прочь. Да следите, чтобы не стянул чего из столового серебра!

* * *

В коридоре за вестибюлем дорогу им заступил капитан Ропп. В сопровождении двух персон с одинаковыми глазами, движениями и осанкой. Геральт готов был поспорить, что все трое некогда служили в одном отряде. И внезапно понял: знает, что случится и как пойдут дела. Поэтому не удивился, когда Ропп заявил, что принимает на себя охрану эскортированного, и приказал гвардейцам уйти прочь. Геральт знал: капитан велит ему идти следом. И ждал того, что двое остальных пойдут позади, у него за спиной.

Он догадывался, кого увидит в комнате, в которую они вошли.

Лютик был бледен как покойник и явственно напуган. Но похоже, оставался цел и невредим. Сидел на стуле с высокой спинкой. За стулом стоял худой тип с зачесанными и перехваченными сзади волосами. Тип держал в руке мизерикорд с длинным, тонким, четырехгранным клинком. Клинок был направлен прямо в шею поэта, под челюсть, снизу вверх.

– Только без глупостей, – предупредил Ропп. – Без глупостей, ведьмак. Одно необдуманное движение, только дернись, и господин Самса заколет музыкантишку, словно свинью. Не задумываясь.

Геральт знал, что господин Самса именно так и поступит. Потому как глаза у господина Самсы были еще паскудней, чем у Роппа. Были это глаза с особенным выражением. Людей с подобным взглядом порой можно повстречать в моргах и прозекториях. И трудятся они там вовсе не для того, чтобы заработать на хлеб, но чтобы реализовывать свои тайные склонности.

Геральт понимал также, отчего князь Эгмунд был спокоен. Отчего без страха глядел в будущее.

И в глаза отца.

– Нам нужно, чтобы ты оставался послушным, – сказал Ропп. – Будешь послушным – оба уцелеете.

– Сделаешь, что прикажем, – врал дальше капитан, – и тогда отпустим тебя с виршеплетом. Будешь упираться – убьем обоих.

– Ты совершаешь ошибку, Ропп.

– Господин Самса, – Ропп не обратил внимания на предупреждение, – останется здесь с музыкантишкой. Мы же – то есть я и ты – отправимся в королевские комнаты. Там будет стража. У меня, как видишь, есть твой меч. Я отдам тебе его, а ты займешься стражей. И подмогой, которую стража, возможно, успеет вызвать, прежде чем ты всех перебьешь. Заслышав бой, слуги выведут короля секретным проходом, а там его уже будут поджидать Рихтер и Твердорук. Которые слегка изменят тутошний порядок престолонаследования и историю тутошней монархии.

– Ты совершаешь ошибку, Ропп.

– Теперь, – сказал капитан, подходя вплотную. – Теперь ты подтвердишь, что уразумел задание и что выполнишь его. Если ты этого не сделаешь, прежде чем я досчитаю до трех, господин Самса проткнет музыкантишке барабанную перепонку в левом ухе, а я стану считать дальше. Не будет ожидаемого эффекта – и господин Самса ткнет во второе ухо. А потом выколет поэту глаз. И так далее, до тех пор, пока не придет черед воткнуть клинок в мозг. Я начинаю считать, ведьмак.

– Не слушай его, Геральт! – Лютик каким-то чудом сумел подать голос из стиснутой глотки. – Они не отважатся ко мне прикоснуться! Я знаменит!

– Он, – холодно прикинул Ропп, – похоже, не воспринимает нас всерьез. Господин Самса, правое ухо.

– Стой! Нет!

– Так-то лучше, – кивнул Ропп. – Так-то лучше, ведьмак. Подтверди, что ты понял задание. И что выполнишь его.

– Сперва стилет – подальше от уха поэта.

– Ха, – фыркнул господин Самса, вскидывая мизерикорд высоко над головою. – Так хорошо?

– Так хорошо.

Геральт левой рукой схватился за запястье Роппа, а правой – за рукоять своего меча. Притянул капитана сильным рывком и изо всех сил боднул лбом в лицо. Хрупнуло. Прежде чем Ропп упал, ведьмак единым плавным движением выхватил меч из ножен и с короткого разворота отрубил Самсе поднятую руку с мизерикордом. Самса вскрикнул, упал на колени. Рихтер и Твердорук прыгнули на ведьмака с выхваченными кинжалами, он ворвался меж ними полувольтом. В прыжке рассек шею Рихтеру, кровь брызнула аж на свисавшую с потолка люстру. Твердорук атаковал, закручивая ножевые финты, но споткнулся о лежавшего Роппа, на миг утратил равновесие. Геральт не дал Твердоруку его восстановить. В быстром выпаде секанул снизу в подмышку и второй раз, сверху, в сонную артерию. Твердорук упал, свернулся в клубок.

Господин Самса его удивил. Хоть без правой руки, хоть брызгал кровью из обрубка, левой он отыскал на полу мизерикорд. И замахнулся им на Лютика. Поэт крикнул, но выказал быстроту реакции. Упал со стула и отгородился им от нападавшего. А большего Геральт господину Самсе и не позволил. Кровь снова брызнула на потолок, люстру и торчавшие в ней огарки свечей.

Лютик поднялся на колени, уперся лбом в стену, после чего обильно, фонтаном, сблевал.

В комнату ворвался Ферран де Леттенхоф, с ним несколько гвардейцев.

– Что происходит? Что тут случилось? Юлиан! Ты в порядке? Юлиан!

Лютик поднял руку в знак того, что ответит через миг-другой, поскольку сейчас занят. После чего сблевал снова.

Инстигатор велел гвардейцам выйти, закрыл за ними двери. Присмотрелся к трупам, осторожно, чтобы не вступить в растекшуюся кровь, и следя, чтобы кровь, капающая с люстры, не запятнала его дублета.

– Самса, Твердорук, Рихтер, – опознал. – И господин капитан Ропп. Доверенные князя Эгмунда.

– Они выполняли приказ, – пожал плечами ведьмак, глядя на меч. – Точно так же, как ты, подчинялись приказам. А ты об этом ничего не знал. Верно, Ферран?

– Я ничего об этом не знал, – быстро заверил инстигатор и отступил, опершись спиной о стену. – Клянусь! Ты ведь не подозреваешь… Не думаешь…

– Если бы думал – ты бы уже был мертв. Я тебе верю. Ты бы не рисковал жизнью Лютика.

– Нужно сообщить об этом королю. Я опасаюсь, что для князя Эгмунда это может означать исправления и дополнения к обвинительному акту. Ропп жив, мне кажется. Он сознается…

– Сомневаюсь, чтоб он сумел.

Инстигатор присмотрелся к капитану, который лежал, скорчившись, в луже мочи, обильно истекал слюной и непрестанно трясся.

– Что с ним?

– Обломки носовой кости в мозгу. И полагаю, несколько – в глазных яблоках.

– Ты ударил слишком сильно.

– Ровно так, как хотел. – Геральт отер клинок меча стянутой со стола скатеркой. – Лютик, ты там как? В порядке? Можешь встать?

– В порядке, в порядке, – пробормотал Лютик. – Мне уже полегчало. Сильно полегчало…

– Не выглядишь ты как тот, кому полегчало.

– Да к дьяволу, я ж едва-едва смерти избежал! – поэт встал, придерживаясь за комод. – Проклятие, я в жизни никогда так не боялся… Казалось, что мне донце из задницы вышибет. И все из меня снизу вылетит – включая зубы. Но когда я тебя увидал, понял, что ты меня спасешь. То есть не понял, но всерьез на это рассчитывал… Вот ведь, сколько здесь крови… Как тут смердит! Сейчас опять сблюю…

– Идем к королю, – произнес Ферран де Леттенхоф. – Дай мне твой меч, ведьмак… И почисти его немного. Ты, Юлиан, останься…

– Да куда уж! Я даже на миг здесь не останусь. Предпочитаю держаться рядом с Геральтом.

* * *

Вход в королевскую прихожую стерегли гвардейцы, однако они узнали и пропустили инстигатора. С входом же в собственно комнаты оказалось не так просто. Непроходимым барьером стали герольд, два сенешаля и их ассистенты – четверо верзил.

– Король, – заявил герольд, – примеряет свадебный наряд. Велел ему не мешать.

– У нас важное и не терпящее отлагательств дело!

– Король категорически приказал, чтобы не мешали. А господину ведьмаку, как мне сдается, вообще велели покинуть дворец. Что же ты здесь делаешь?

– Я объясню это королю. Прошу нас пропустить!

Ферран оттолкнул герольда, отодвинул сенешаля.

Геральт двинулся следом. Но они все равно сумели добраться лишь до порога комнаты, за спины нескольким столпившимся здесь дворянам. Дальнейшее продвижение сделали невозможным крепыши в кожаных кабатах, по приказу герольда припершие ведьмака с инстигатором к стене. При этом отнюдь не церемонились, однако Геральт взял пример с Леттенхофа и не сопротивлялся.

Король стоял на низком табурете. Портной со шпильками во рту поправлял ему шаравоны. Рядом стояли гофмейстер и некто в черном, по всей видимости нотариус.

– Сразу после свадебной церемонии, – говорил Белогун, – я оглашу, что наследником престола сделается сын, которого родит мне моя молодая жена. Шаг сей должен обеспечить мне ее благосклонность и чувственность, хе-хе. Даст это мне также немного времени и спокойствия. Пройдет лет двадцать, прежде чем засранец достигнет возраста, в котором начинают плести интриги.

– Однако, – король скривился и подмигнул гофмейстеру, – ежели я пожелаю, то все отзову и назначу наследником кого-нибудь совсем другого. Как бы там ни было, этот брак – морганатический, дети от таких связей титулов не наследуют, верно? И кто же способен предвидеть, сколько я с нею выдержу? Или других девок на свете нет, покрасивше и помоложе? Поэтому надобно будет должным образом составить документы, какой-нито брачный контракт или что-то в этом роде. Надейся на лучшее, готовься к худшему, хе-хе-хе.

Прислужник подал королю поднос, на котором громоздились драгоценности.

– Прочь, – скривился Белогун. – Не стану обвешиваться побрякушками, словно какой франт или нувориш. Только это вот и надену. Дар моей избранницы. Маленькое, но со вкусом. Медальон с гербом моей страны, подобает мне такой носить. Это ее слова: герб страны на шее, благо страны в сердце.

Геральт, прижатый к стене, сообразил не сразу.

Кот, ударяющий лапкой в медальон. Золотой медальон на цепочке. Голубая эмаль, дельфин. D’or, dauphin nageant d’azur, lorré, peautré, oreille, barbé et crété de gueules[72].

Было слишком поздно, чтобы он мог отреагировать. Не успел даже крикнуть, предостеречь. Увидел, как золотая цепочка внезапно сжимается, передавливает шею короля, будто гаррота. Белогун покраснел, раззявил рот, не сумел ни вдохнуть, ни крикнуть. Обеими руками ухватился за горло, пытаясь сорвать медальон или хотя бы втиснуть под цепочку пальцы. Не удалось, звенья глубоко врезались в плоть. Король грохнулся с табурета, закружил, сбив портного. Портной пошатнулся, закашлялся, может, даже проглотил свои шпильки. Столкнулся с нотариусом, оба упали. Белогун тем временем посинел, вытаращил глаза, рухнул на пол, несколько раз дернул ногами, напрягся. И сделался недвижим.

– Спасите! Король без сознания!

– Медика! – закричал гофмейстер. – Вызвать медика!

– Боги! Что случилось? Что с королем?

– Медика! Живо!

Ферран де Леттенхоф приложил пальцы к вискам. Было у него странное выражение лица. Выражение лица человека, до которого начинает доходить…

Короля положили на кушетку. Вызванный медик долго его осматривал. Геральта близко не подпустили, не позволили взглянуть. И все же он знал, что цепочка успела разжаться еще до того, как консилиар прибежал.

– Апоплексия, – объявил, выпрямляясь, медик. – Причиненная духотою. Дурные воздушные испарения вошли в тело и отравили гуморы. Виновны непрестанные грозы, усиливающие жар крови. Наука бессильна, я не могу ничего поделать. Наш добрый и милостивый король мертв. Покинул сей мир.

Гофмейстер вскрикнул, закрыл лицо ладонями. Герольд обеими руками ухватился за берет. Кто-то из дворян всхлипнул. Некоторые пали на колени.

В коридоре и вестибюле внезапно раздались тяжелые шаги. В дверях появился великан, мужичина ростом футов в семь, не меньше. В мундире гвардейца, но со знаками более высокого звания. Великана сопровождали люди в платках на головах и с серьгами в ушах.

– Господа, – проговорил в установившейся тишине великан, – прошу вас пройти в тронный зал. Немедленно.

– В какой еще тронный зал? – вскинулся гофмейстер. – И зачем бы? Вы отдаете себе отчет, господин де Сантис, что тут произошло? Какое несчастье случилось? Вы не понимаете…

– В тронный зал. Это приказ короля.

– Король мертв!

– Да здравствует король. В тронный зал, прошу. Все. Немедленно.

В тронном зале, под морским плафоном с тритонами, сиренами и гиппокампами, собралось с дюжину мужчин. У одних на головах были разноцветные платки, у других – моряцкие шляпы с лентами. Все собравшиеся были загорелыми, все носили в ушах серьги.

Наемники. Нетрудно было догадаться. Команда фрегата «Ахеронтия».

На троне, на возвышении, сидел темноволосый и темноглазый мужчина с крупным носом. Тоже загорелый. Но серьги в ухе не носил.

Рядом, на приставленном стуле, сидела Ильдико Брекль, все еще в снежно-белом платье и по-прежнему обвешанная бриллиантами. Недавняя королевская невеста и избранница не сводила с темноволосого мужчины полного обожания взгляда. Геральт, который уже какое-то время догадывался как о ходе событий, так и о причинах, сопоставил факты и сумел сложить два и два. Сейчас, однако, даже некто с разумом куда более ограниченным должен был видеть и понимать, что Ильдико Брекль и темноволосый мужчина знакомы – и очень близко. И похоже, давно.

– Принц Вираксас, князь Керака, еще недавно наследник престола и короны, – огласил гудящим баритоном гигант, де Сантис. – В настоящее время – король Керака, законный властитель страны.

Первым склонился, а потом встал на одно колено гофмейстер. За ним – герольд. Далее – сенешали, низко склоняя головы. Последним, кто поклонился, был Ферран де Леттенхоф.

– Ваше королевское величество.

– Пока что довольно будет и «вашей милости», – поправил Вираксас. – Полным титулом я стану пользоваться после коронации. С которой, впрочем, мы не станем медлить. Чем быстрее, тем лучше. Верно, господин гофмейстер?

Стало очень тихо. Слышно было, как у кого-то из дворян урчит в животе.

– Мой отец, земля ему пухом, мертв, – проговорил Вираксас. – Ушел к своим славным предкам. Оба моих младших брата, что меня не удивляет, обвинены в измене. Процесс над ними состоится согласно воле мертвого короля, оба брата окажутся виноватыми и по приговору суда покинут Керак навсегда. На борту фрегата «Ахеронтия», нанятого мной… и моими владетельными друзьями и защитниками. Умерший король, насколько я знаю, не оставил никакого завещания или официальных распоряжений относительно наследования. Найдись такие распоряжения, я бы выполнил волю короля. Но их нет. Так что по праву наследования корона принадлежит мне. Есть ли среди присутствующих кто-то, кто хотел бы на это возразить?

Такового среди присутствующих не нашлось. Все присутствующие были в достаточной степени одарены разумом и инстинктом самосохранения.

– Тогда прошу начать приготовления к коронации, пусть вопросом займутся те, в чьей компетенции это находится. Коронация состоится одновременно со свадьбой. Ибо я решил воскресить древний обычай королей Керака, закон, установленный столетия тому назад. Гласящий, что если жених умер до свадьбы, невесту должен взять в жены ближайший неженатый родственник.

Ильдико Брекль – и это читалось по ее сияющему лицу – древнему обычаю готова была следовать хоть сей же миг. Остальные собравшиеся молчали, пытаясь, несомненно, упомнить, кто, когда и по какой причине такой обычай установил. И каким образом оный обычай мог быть установлен столетия назад, если королевство Керак не просуществовало и ста лет. Сморщенные мыслительным усилием лбы дворян, однако, быстро разгладились. Поскольку каждый пришел к соответствующему выводу. Что пусть пока не было коронации и пусть Вираксас всего лишь «ваша милость», но он уже практически король, а король всегда прав.

– Исчезни отсюда, ведьмак, – шепнул Ферран де Леттенхоф, всовывая Геральту в руки его меч. – Забери отсюда Юлиана. Исчезните оба. Вы ничего не видели, ничего не слышали. Чтоб никто вас со всем этим не связал.

– Понимаю, – Вираксас смерил взглядом придворных, – и могу уразуметь, что для некоторых из присутствующих здесь ситуация неожиданна. Что для некоторых изменения произошли слишком внезапно и резко, а события развиваются слишком быстро. Также не могу я исключить, что для некоторых из здесь присутствующих дело идет не так, как они предполагали, и что состояние дел им не по нраву. Полковник де Сантис сразу выбрал должную сторону и принес мне присягу. Ожидаю я того же и ото всех прочих.

– Начнем же мы, – кивнул он, – с верного слуги моего светлой памяти отца. А также – исполнителя приказов моего брата, который на жизнь отца посягал. Начнем с королевского инстигатора, господина Феррана де Леттенхофа.

Инстигатор поклонился.

– Следствие тебя не минует, – пообещал Вираксас, – и выяснит, какую роль сыграл ты в заговоре принцев. Заговор завершился фиаско, что характеризует заговорщиков как неудачников. Ошибку я мог бы простить, неудачу – нет. Не инстигатору, хранителю закона. Но об этом позже, начнем же с вещей фундаментальных. Подойди, Ферран. Желаем мы, чтобы ты показал и доказал, кому служишь. Желаем, чтобы принес ты нам надлежащую клятву. И поцеловал нашу королевскую руку.

Инстигатор послушно двинулся к возвышению.

– Исчезни отсюда, – успел прошептать. – Исчезни как можно быстрее, ведьмак.

* * *

Развлечения в садах продолжались.

Литта Нейд сразу же заметила кровь на манжетах рубахи Геральта. Мозаика заметила тоже и – в отличие от Литты – побледнела.

Лютик подхватил с подноса проходившего пажа два бокала, выпил залпом, один за другим. Подхватил еще два, предложил дамам. Те отказались. Лютик выпил один, а второй, поколебавшись, вручил Геральту. Коралл, прищурившись, всматривалась в ведьмака, явно готовая действовать.

– Что случилось?

– Сейчас узнаешь.

Колокол на кампаниле начал бить. Бил он так зловеще, так замогильно и так тоскливо, что пирующие гости примолкли.

На схожий с эшафотом помост поднялись гофмейстер и герольд.

– Преисполненный жалостью и страданием, – проговорил в тишине гофмейстер, – я должен сообщить почтенной публике печальное известие. Король Белогун, наш любимый, добрый и милостивый владыка, пораженный безжалостной рукою судьбы, умер внезапно, покинул сей мир. Но короли Керака не умирают! Король умер – да здравствует король! Да здравствует его королевское величество король Вираксас! Первородный сын почившего короля, истинный наследник трона и короны! Король Вираксас Первый! Троекратно «да здравствует»! Да здравствует! Да здравствует!

Хор нахлебников, подхалимов и жоповлазов подхватил призыв. Гофмейстер утихомирил их жестом.

– Король Вираксас погружен в траур, как и весь двор. Пир нынче прекращен, гостей просят покинуть территорию дворца. Король вскоре планирует собственную свадьбу, тогда и повторится пир. Чтобы еда не пропала, король приказал вынести ее в город и выставить на рынке. Едой одарен будет и народ Пальмиры. Для Керака настает время счастья и процветания!

– Что ж, – произнесла Коралл, поправив волосы. – Много правды в словах о том, что смерть жениха может изрядно подпортить свадьбу. Белогун был не без изъянов, но не был он и наихудшим, пусть почиет он в покое, и пусть земля станет ему пухом. Пойдем отсюда. Все равно здесь становилось скучно. А день хороший, так что прогуляемся-ка по террасам, поглядим на море. Поэт, будь любезен и подай руку моей ученице. Я пойду с Геральтом. Потому как, насколько понимаю, у него есть что мне рассказать.

Едва миновал полдень. Не хотелось верить, что столько всего случилось за столь короткое время.

Воин не умирает легко. Смерть, чтобы им овладеть, должна сойтись с ним в бою. А воин так просто смерти не уступит.

Карлос Кастанеда

Колесо времени

Глава девятнадцатая

– Эй! Глядите! – закричал внезапно Лютик. – Крыса!

Геральт не обратил внимания. Знал поэта, знал и то, что тот привык пугаться невесть чего, восхищаться чем попало и искать сенсаций там, где ими даже не пахло.

– Крыса! – не унимался Лютик. – О, вторая! Третья! Четвертая! Проклятие! Геральт, взгляни!

Он вздохнул и повернулся.

Земля под обрывом с террасой потемнела от крыс. Пространство между Пальмирой и холмом жило, двигалось, волновалось и попискивало. Сотни, а возможно и тысячи грызунов бежали со стороны порта и устья реки, спешили вверх, вдоль частокола, на холм, в леса. Другие прохожие тоже заметили это, отовсюду раздавались возгласы удивления и страха.

– Крысы бегут из Пальмиры и порта, – объявил Лютик, – потому что напуганы! Я знаю, что случилось! Наверняка к берегу пристал корабль крысоловов!

Никому не хотелось комментировать. Геральт смахнул пот с век, жара стояла ужасная, от горячего воздуха перехватывало дыхание. Он взглянул на небо, прозрачное, без единого облачка.

– Идет шторм. – Литта произнесла вслух то, что пришло ему в голову. – Сильный шторм. Крысы его чувствуют. И я – тоже. Чувствую это в воздухе.

И я, подумал ведьмак.

– Гроза, – повторила Коралл. – Гроза придет с моря.

– Откуда опять гроза? – Лютик обмахнулся шляпой. – С чего бы? Погода как на картинке, небо чистое, ни ветерка. А жаль, на такой-то жаре ветерок пригодился бы. Морской бриз…

Прежде чем он закончил – повеяло. Легкий бриз нес запах моря, давал приятное облегчение, освежал. И быстро набирал силу. Флажки на мачтах, недавно свисавшие вяло и печально, развернулись, захлопали.

Небо на горизонте потемнело. Ветер усилился. Легкое дыхание превратилось в шум, шум перешел в свист.

Флажки на мачтах затрепетали и отрывисто забились, хлопая тканью. Заскрипели флюгера на крышах и башнях, заскрежетали и застучали жестяные накладки на трубах. Заклацали ставни. Поднялись тучи пыли.

Лютик двумя руками ухватился за шляпу, едва успел, иначе та улетела бы прочь.

Мозаика схватилась за платье, внезапный порыв высоко, почти до бедер, задрал шифон. Прежде чем она совладала с развеваемой тканью, Геральт с удовольствием полюбовался ее ногами. Она заметила этот взгляд. Не отвела своего.

– Гроза… – Коралл, чтобы говорить, пришлось отвернуться, ветер дул уже такой, что уносил слова. – Гроза! Идет шторм!

– Боги! – крикнул Лютик, не веривший ни в каких богов. – Боги! Что происходит? Это конец света?

Небо быстро темнело. А горизонт внезапно сделался чёрен.

Ветер усиливался, высвистывая безумную мелодию.

На рейде за мысом море подергивалось барашками, волны били в волнолом, разбрызгивая белую пену. Шум моря нарастал. Сделалось темно, словно ночью.

Среди стоявших на рейде кораблей наметилось оживление. Несколько из них, в том числе – почтовый клипер «Эхо» и новиградский шкунер «Пандора Парви», поспешно ставили паруса, готовясь убегать в открытое море. Остальные корабли спускали паруса, оставаясь на якоре. Геральт помнил некоторые из них, видел их с террасы виллы Коралл. «Алькэ», когг из Цидариса. «Фуксия», не помнил откуда. И галеоны: «Гордость Цинтры» под флагом с голубым крестом. Трехмачтовый «Вертиго» из Лан Эксетера. Имеющий сто двадцать футов между штевнями реданский «Альбатрос». Несколько других. В том числе и фрегат «Ахеронтия» под черными парусами.

Ветер уже не свистел. Выл. Геральт увидал, как из Пальмиры взлетает в небо первая крыша, как распадается в воздухе. Не пришлось долго ждать второй. Третьей. И четвертой. А ветер все усиливался. Лопотание флажков превратилось в непрестанный шум, бились ставни, градом сыпались черепица и водостоки, падали трубы, хлопались о мостовую цветочные горшки. Движимый ветром, начал звонить колокол кампанилы: обрывистым, испуганным, зловещим звоном.

А ветер все усиливался. И гнал к берегу все бо́льшие волны. Шум моря нарастал, делался все сильнее. Вскоре он превратился в монолитный и глухой гул, словно гудение некоей дьявольской машины. Волны росли; увенчанные белой пеной, валы рушились на берег. Земля под ногами дрожала. Ветер выл.

«Эхо» и «Пандора» не сумели сбежать. Вернулись на рейд, бросили якоря.

Крики собравшихся на террасах людей звучали все громче, полные удивления и испуга. Вытянутые руки указывали на море.

Морем шла большая волна. Колоссальная стена воды. Возносившаяся, как казалось, на высоту галеоновых мачт.

Коралл схватила ведьмака за плечо. Что-то говорила, а вернее, пыталась говорить, вихрь затыкал ей рот.

– …бегать! Геральт! Нужно отсюда убегать!

Волна обрушилась на порт. Люди кричали. Под напором массы воды в ошметки и щепки разбился мол, взлетали балки и доски. Завалился док, сломались и пали «журавли» и пилоны подъемников. Стоявшие у побережья лодки и баркасы кувыркались, словно детские игрушки, словно кораблики из коры, пускаемые уличными мальчишками по канавам. Стоявшие ближе к побережью халупы и сараи попросту смыло, не осталось от них и следа. Волна ворвалась в устье реки, мигом превратив ее в адскую купель. Из заливаемой Пальмиры сбегали толпы людей, большинство – к Верхнему городу, к стражницкой. Эти спаслись. Некоторые для бегства выбрали берег реки. Геральт видел, как поглощает их вода.

– Вторая волна! – кричал Лютик. – Вторая волна!

Точно, была вторая. А потом третья. Четвертая. Пятая. И шестая. Стены воды неслись на рейд и порт.

Волны с силой ударили в заякоренные корабли, те дико заплясали на цепях, Геральт видел, как с бортов сыплются люди.

Развернутые носами по ветру, корабли сопротивлялись стойко. Какое-то время. Теряли мачты, одну за другой. Потом волны пошли поверху. Корабли скрывались в пене и выныривали, скрывались и выныривали.

Первым перестал выныривать почтовый клипер «Эхо». Он просто исчез. Через миг та же судьба постигла «Фуксию», галера распалась на куски. Натянутая якорная цепь разорвала корпус «Алькэ», когг мгновенно исчез в бездне. Нос и форштевень «Альбатроса» оторвались под напором, разбитый корабль камнем пошел на дно. Якорь «Вертиго» сорвался, галеон заплясал на гребне волны, перевернулся и разбился о волнолом.

«Ахеронтия», «Гордость Цинтры», «Пандора Парви» и два неизвестных Геральту галеона сбросили якоря, волны понесли их к берегу. Действо это лишь на первый взгляд было отчаянно самоубийственным. У капитанов был выбор – или верная гибель в бурных водах, или рискованный маневр, чтобы войти в устье реки.

Неизвестным галеонам не повезло. Ни один даже не сумел толком сманеврировать. Оба разбились о пирс.

«Гордость Цинтры» и «Ахеронтия» тоже не удержали курс. Столкнулись, сцепились, волны бросили их на берег и разнесли в щепки. Остатки унесло водой.

«Пандора Парви» прыгала и танцевала на волнах, словно дельфин. Но держала курс, увлекаемая прямиком в кипящее, подобно котлу, устье Адалатте. Геральт слышал крики людей, поддерживавших капитана.

Коралл крикнула, указывая.

Шла седьмая волна.

Те, прежние, если прикидывать по мачтам кораблей, Геральт оценивал в каких-то пять-шесть саженей, в тридцать-сорок футов. Та, что шла с моря, закрывая собой небо, была вдвое выше.

Убегавшие из Пальмиры люди, собравшиеся подле караульни, принялись кричать. Вихрь валил их, бросал на землю, прижимал к частоколу.

Волна ударила в Пальмиру. И попросту стерла ее, смыла с лица земли. Вода в мгновение ока достигла ограды, поглощая сбившихся там людей. Увлекаемые волной, древесные обломки ударили в частокол, выламывая бревна. Завалилась и поплыла караульня.

Неудержимый водный таран грянул в склон обрыва. Холм сотрясся так, что Лютик и Мозаика упали, а Геральт с немалым трудом удержал равновесие.

– Нужно убегать! – крикнула Коралл, вцепившись в балюстраду. – Геральт! Прочь отсюда! Идут следующие волны!

Волна обрушилась на них, захлестнула. Люди на террасе – те, что не разбежались раньше, – кинулись наутек. Мчались с криками, выше, как можно выше, на вершину, в сторону королевского дворца. Очень немногие остались. Геральт узнал среди них Равенгу и Антею Деррис.

Люди вопили, указывали руками. Волны подмыли обрыв справа от них, под кварталом вилл. Первая из вилл сложилась, будто карточный домик, и соскользнула по склону, прямо в кипень. За первой пошли вторая, третья и четвертая.

– Город распадается! – завыл Лютик. – Разлетается!

Литта Нейд вскинула руки. Проскандировала заклинание. И исчезла. Мозаика вцепилась в плечо Геральта. Лютик вскрикнул.

Вода была уже под ними, под террасой. А в воде были люди. Сверху им протягивали жерди, багры, кидали веревки, вытаскивали наверх. Недалеко от них крепко сложенный мужчина прыгнул в водовороты, вплавь бросился на помощь тонущей женщине.

Мозаика крикнула.

Ведьмак увидел танцующий на волнах кусок крыши. И вцепившихся в крышу детей. Троих детей. Он сдернул меч из-за спины.

– Держи, Лютик!

Сбросил куртку. И прыгнул в воду.

Это не было обычное плаванье, и от привычных навыков здесь было мало толку. Волны швыряли его вверх, вниз и в стороны, его били крутившиеся в кипени балки, доски и куски мебели, напиравшие доски и бревна грозили раздавить его всмятку. Когда наконец он доплыл и ухватился за крышу, был уже порядком побит. Крыша подпрыгивала и вертелась на волнах, словно волчок. Ребятишки вопили на все голоса.

Трое, подумалось ему. Я никак не сумею поднять всех троих.

Почувствовал плечо у своего плеча.

– Двоих! – Антея Деррис выплюнула воду, схватила одного из детей. – Бери двоих!

Это было непросто. Мальчишку он стянул, зажал подмышкой. Паникующая девочка вцепилась в кровлю так крепко, что он долго не мог разжать ее хватку. Ему помогла волна, накрыв их и заливая. Притопленная девочка отпустила кровлю, Геральт сунул ее под вторую подмышку. А потом все трое начали тонуть. Детишки булькали и дергались. Геральт едва справлялся.

Сам не понимал как, но сумел вынырнуть. Волна ударила его о стену террасы, вышибая дыхание. Он не выпустил детей. Люди наверху кричали, пытались помочь, подавая что-то, за что они могли бы ухватиться. Не сумели. Водоворот подхватил, поволок. Ведьмак столкнулся с кем-то – это была Антея Деррис с девочкой в руках. Она сражалась, но он видел, что женщина на пределе сил. С трудом удерживала над водой голову ребенка – и свою.

Рядом раздался плеск, прерывистое дыхание. Мозаика. Вырвала у него одного ребенка, поплыла. Он видел, как в нее ударила увлекаемая волной балка. Мозаика крикнула, но ребенка не выпустила.

Волна снова швырнула его на стену террасы. Теперь люди наверху были готовы, принесли даже лестницы, свисали с них с протянутыми руками. Приняли у них детей. Он видел, как Лютик хватает и вытягивает на террасу Мозаику.

Антея Деррис взглянула на него. Оказалось, у нее красивые глаза. Улыбнулась ему.

Волна ударила в них досками и бревнами. Огромными столпами, вырванными из частокола.

Одна свая попала в Антею Деррис и прибила ее к террасе. Антея выплюнула кровь. Много крови. Потом свесила голову на грудь и исчезла под водой.

Геральта ударила пара бревен, одно в плечи, второе в бедро. Удары парализовали, он моментально и полностью одеревенел. Захлебнулся и пошел ко дну.

Кто-то схватил его: железной, болезненной хваткой, вздернул вверх, к свету, на поверхность. Он потянулся, нащупал большой, твердый, словно камень, бицепс. Силач работал ногами, вспарывал воду, словно тритон, свободной рукой отталкивая плававшую вокруг древесину и крутившихся на волнах утопленников. Сверху крики – радостные. Протянутые руки.

Через миг он уже лежал в луже воды, кашляя, отплевываясь и рыгая на каменные плиты террасы. Рядом стоял на коленях Лютик, бледный, словно бумага. С другой стороны – Мозаика.

Тоже без румянца, с трясущимися руками. Геральт с трудом сел.

– Антея?

Лютик покачал головой, отвернулся. Мозаика уткнулась лицом в колени. Он видел, как девушка содрогается от рыданий.

Рядом сидел его спаситель. Силач. Вернее, силачка. Неопрятная щетина на остриженной под ноль голове. Живот, словно перетянутый рулет. Спина как у борца. Икры как у дискобола.

– Я обязан тебе жизнью.

– Да ладно… – комендантка кордегардии небрежно отмахнулась. – Не о чем говорить. А так-то вообще ты засранец, и у нас к тебе счет, у меня и девок, за ту драку. Поэтому лучше на глаза нам не попадайся, не то прибьем. Ясно?

– Ясно.

– Но надобно признать, – комендантка сплюнула в сердцах, вытряхнула воду из уха, – что ты отважный засранец. Отважный ты засранец, Геральт из Ривии.

– А ты? Как тебя зовут?

– Виолетта, – сказала комендантка, внезапно мрачнея. – А она? Та…

– Антея Деррис.

– Антея Деррис, – повторила она, кривясь. – Жаль.

– Жаль.

На террасе людей стало больше, сделалось тесно. Не было уже страшно, посветлело, ветер утих, флажки обвисли. Волны слабели, вода отступала. Оставляя поле боя и руины. И трупы, по которым уже ползали крабы.

Геральт с усилием поднялся. Каждое движение и каждый глубокий вдох отзывались в боку тупой болью.

Дичайше болело колено. Оба рукава рубахи были оборваны, он не мог вспомнить, когда именно их потерял. Кожа на левом локте, правом плече и, кажется, на лопатке, была содрана до живого мяса. Из многочисленных царапин сочилась кровь. Но, если подытожить – ничего серьезного, ничего, о чем стоило бы переживать.

Солнце пробилось сквозь тучи, на спокойном море заиграли отблески. Сверкнула крыша морского маяка на конце мола, фонаря из белого и красного кирпича, реликта эльфийских времен. Реликта, который выдержал уже немало подобных бурь. И казалось, что не одну еще выдержит.

Преодолев уже спокойное, хотя и забитое плавающим мусором устье реки, на рейд выходил шкунер «Пандора Парви», под полными парусами, словно на параде. Толпа ликовала.

Геральт помог подняться Мозаике. На девушке тоже осталось не слишком много одежды. Лютик подал ей плащ – укрыться. И прокашлялся со значением.

Перед ними предстала Литта Нейд. С врачебной сумкой на плече.

– Я вернулась, – сказала, глядя на ведьмака.

– Нет, – покачал он головой. – Ты ушла.

Она посмотрела на него. Холодными, чужими глазами. И сразу сконцентрировала взгляд на чем-то чрезвычайно далеком, расположенном за правым плечом ведьмака.

– Значит, вот как ты хочешь это разыграть, – произнесла холодно. – Вот какие воспоминания по себе оставить. Что ж, твоя воля, твой выбор. Хотя стиль мог бы выбрать и чуть менее патетический. Ну, откланиваюсь. Иду помочь раненым и нуждающимся. А ты, похоже, в моей помощи не нуждаешься. Как и во мне самой. Мозаика!

Мозаика покачала головой. Взяла Геральта под руку. Коралл фыркнула.

– Значит, так? Так желаешь? Таким вот образом? Что ж, твоя воля. Твой выбор. Прощай.

Повернулась и ушла.

* * *

В толпе, которая начала собираться на террасе, появился Феб Равенга. Должно быть, принимал участие в спасательных работах, поскольку мокрая одежда свисала с него клочьями. Какой-то услужливый фактотум подошел и подал ему шляпу. Вернее, то, что от нее осталось.

– Что теперь? – спросил кто-то из толпы. – Что теперь, господин советник?

– Что теперь? Что делать?

Равенга глянул на них. Смотрел долго. Потом выпрямился, отжал шляпу и надел ее на голову.

– Похоронить мертвых, – сказал. – Позаботиться о живых. И начинать отстраиваться.

* * *

Ударил колокол на кампаниле. Словно желал подать знак, что – уцелел. Что, хотя многое изменилось, однако некоторые вещи остались неизменными.

– Пойдем отсюда. – Геральт вынул из-за воротника мокрые водоросли. – Лютик? Где мой меч?

Лютик задохнулся, указывая на пустое место под стеной.

– Да только что… Только что здесь был! Твой меч и твоя куртка! Украли! Сучье племя! Украли! Эй, люди! Тут был меч! Отдайте, прошу! Люди! Ах вы, сукин-сыны! Чтоб вас разорвало!

Ведьмак внезапно покачнулся, почувствовав дурноту. Мозаика его поддержала. Худо мне, подумалось ему. Худо мне, если удерживать меня приходится девушке.

– Хватит с меня этого города, – сказал он. – Хватит всего, чем этот город является. И что он собой представляет. Пойдемте отсюда. Побыстрее. И подальше.

Интерлюдия

Двенадцатью днями позже

Фонтан тихонько журчал, облицовка пахла мокрым камнем. Пахли цветы, пах плющ, взбиравшийся по стенам патио. Пахли яблоки на блюде на мраморной столешнице. Два бокала потели от охлажденного вина.

У столика сидели две женщины. Две чародейки. Окажись случайно рядом некто с артистическим вкусом, преисполненный художественного воображения и склонный к лирическим аллегориям, у него не было бы проблем с описанием обеих. Пламенно-рыжая Литта Нейд в киноварно-зеленом платье была словно закат солнца в сентябре. Йеннефер из Венгерберга, черноволосая, одетая в черное и белое, вызывала мысли о декабрьском утре.

– Большинство соседних вилл, – прервала молчание Йеннефер, – лежит в обломках под обрывом. А твоя – нетронута. Ни одна черепица не упала. Счастливица ты, Коралл. Подумай, советую, не испытать ли судьбу в лотерее.

– Священники, – улыбнулась Литта Нейд, – не назвали бы это счастьем, упомянув о защите богов и небесных сил. Божества защищают справедливых и оберегают добродетельных. Награждают почтительность и праведность.

– Конечно. Награждают. Если захотят и если случайно окажутся поблизости. Твое здоровье, подруга.

– Твое здоровье, подруга. Мозаика! Налей госпоже Йеннефер. Ее бокал уже пуст.

– Что касается виллы, – Литта отправила Мозаику прочь – взглядом, – то ее можно купить. Продаю, поскольку… Поскольку должна я отсюда выехать. Аура Керака перестала мне служить.

Йеннефер приподняла брови. Литта не заставила себя ждать.

– Король Вираксас, – сказала с едва заметным сарказмом, – начал свое правление с воистину королевских эдиктов. Primo, день его коронации станет в Кераке государственным праздником и днем, свободным от работы. Secundo, оглашается амнистия… для уголовников, политические же преступники продолжают сидеть – причем без права свидания и переписки. Tertio, возрастают на сто процентов пошлины и портовые сборы. Quarto, в двухнедельный срок Керак должны покинуть все нелюди и полукровки, мешающие экономике страны и лишающие работы людей чистой крови. Quinto, в Кераке запрещается применение любой магии без согласия короля, и магам не позволено обладать землей либо недвижимостью. Обитающие в Кераке чародеи должны лишиться недвижимости и получить лицензию. Или покинуть королевство.

– Чудесное доказательство благодарности, – фыркнула Йеннефер. – А ведь поговаривают, что чародеи-то и вознесли Вираксаса на престол. Что организовали и профинансировали его переворот. И что помогли прийти к власти.

– И верно поговаривают. Вираксас обильно заплатит за это Капитулу – для того-то он повышает пошлины и рассчитывает на конфискации имений нелюдей. А эдикт касается меня лично, ни у кого больше из чародеев в Кераке дома нет. Это месть Ильдико Брекль. А также реванш за оказываемую мною здешним дамам медицинскую помощь, каковую советники Вираксаса полагают аморальной. Капитул мог бы оказать давление, чтобы поддержать меня, но делать этого не станет. Капитулу мало полученных от Вираксаса торговых привилегий, доли в верфи и морском промысле. Он продолжает вести переговоры и не желает ослаблять своих позиций. И потому мне, признанной persona non grata, придется эмигрировать в поисках новых пажитей.

– Что, как полагаю, сделаешь ты безо всякого сожаления. С нынешними правителями Керак, думаю, вряд ли выиграет в конкурсе на самое теплое место под солнцем. Эту виллу продашь, купишь новую. Хотя бы и в Лирии, в горах. Нынче лирийские горы в моде. Много чародеев перебралось туда, поскольку там и красиво, и налоги умеренные.

– Не люблю я гор. Предпочитаю море. Переживать не о чем, без труда найду какую-нибудь пристань – при моей-то специализации. Женщины есть всюду, и всем я необходима. Пей, Йеннефер. Твое здоровье.

– Приглашаешь выпить, а сама едва губы смачиваешь. Быть может, ты нездорова? Выглядишь не слишком хорошо.

Литта театрально вздохнула.

– Последние дни были тяжелыми. Дворцовый переворот, эта ужасная буря, ах… К тому же утренняя тошнота… Знаю, она пройдет после первого триместра. Но до того – еще целых два месяца…

В тишине, которая воцарилась, можно было услышать жужжанье осы, кружившей над яблоком.

– Ха-ха, – прервала молчание Коралл. – Я пошутила. Жаль, что ты не видишь своего лица. Позволила себя обмануть! Ха-ха.

Йеннефер глянула вверх, на поросшую плющом стену. И смотрела на нее долго.

– Позволила себя обмануть, – продолжила Литта. – И я готова поспорить, что у тебя сразу заработало воображение. Тотчас же, признайся, ты соотнесла мое благословенное состояние с… Не надо такого лица, не надо. Сплетня до тебя должна была дойти, слухи ведь разбежались, словно круги по воде. Но не переживай, в сплетнях нет и слова правды. К тому же на беременность шансов у меня не больше, чем у тебя, здесь все по-прежнему. А с твоим ведьмаком меня связывают исключительно дела. Профессиональные. Ничего больше.

– Ах.

– Народ такой народ, обожает сплетничать. Увидят женщину с мужчиной – и мигом превращают это в любовное приключение. Ведьмак, признаюсь, бывал у меня частенько. И конечно, видывали нас вместе в городе. Но наши отношения, повторюсь, были исключительно деловыми.

Йеннефер отставила бокал, уперла локти в стол, соединила кончики пальцев, складывая ладони в домик. И взглянула рыжеволосой чародейке в глаза.

– Primo, – Литта легонько закашлялась, но взгляд не опустила, – я бы никогда не сделала чего-то подобного подруге. Secundo, твой ведьмак вовсе мною не интересовался.

– Вовсе? – Йеннефер приподняла бровь. – Правда? И чем же это объяснить?

– Может, – Коралл слегка улыбнулась, – перестали его интересовать женщины зрелые? Независимо от их нынешней внешности? Может, предпочитает он по-настоящему молодых? Мозаика! Подойди-ка к нам. Ты только погляди, Йеннефер. Цветущая юность. И – до недавнего времени – невинность.

– Она? – возмутилась Йеннефер. – Он – с ней? С твоей ученицей?

– Ну, Мозаика. Просим. Расскажи нам о твоем любовном приключении. Нам интересно послушать. Мы любим романы. Рассказы о несчастливой любви. И чем более несчастливой – тем лучше.

– Госпожа Литта… – девушка, вместо того чтобы покраснеть, побледнела, словно покойница. – Прошу вас… Вы ведь уже меня за это наказали… Сколько раз можно наказывать за одну и ту же вину? Не приказывайте мне…

– Рассказывай!

– Тише, Коралл, – отмахнулась Йеннефер. – Не обижай ее. Не так уж это интересно.

– Вот в это я как раз не поверю, – зло усмехнулась Литта Нейд. – Но хорошо, девушку я прощаю, я ей действительно уже назначила наказание, извинения приняла и позволила продолжить обучение. Да и перестали меня радовать ее бубнеж и признания. Если коротко: она втюрилась в ведьмака и сбежала с ним. А он, когда наскучила, бросил Мозаику. Однажды утром она пробудилась в одиночестве. От любовника и постель остыла, и след пропал. Ушел, поскольку был должен. Развеялся, словно дым. Умчался с ветром.

Белокожая девушка, хотя и казалось это невозможным, побледнела еще сильнее. Руки ее тряслись.

– Оставил цветы, – тихо сказала Йеннефер. – Букетик цветов. Правда?

Мозаика подняла голову. Но ничего не ответила.

– Цветы и письмо, – повторила Йеннефер.

Мозаика молчала. Но румянец медленно возвращался на ее лицо.

– Письмо, – сказала Литта Нейд, глядя на девушку с интересом. – О письме она мне не говорила. Не вспоминала о нем.

Мозаика сжала губы.

– Значит, поэтому, – закончила с притворным спокойствием Литта. – Поэтому ты вернулась, хотя понимала, что наказание будет суровым, куда суровей того, что ты понесла на самом деле. Это он велел тебе вернуться. Если бы не он – ты бы не возвратилась.

Мозаика не ответила. Йеннефер тоже молчала, накручивая на палец черный локон. Внезапно подняла голову, взглянула в глаза девушке. И улыбнулась.

– Он приказал тебе ко мне вернуться, – сказала Литта Нейд. – Приказал вернуться, хотя представлял, что тебе может грозить. Этого я от него, признаюсь, не ожидала.

Фонтан журчал, пахло мокрым камнем. Пахли цветы, пах плющ.

– Этим он меня застал врасплох, – повторила Литта. – Этого я от него не ожидала.

– Потому что ты его не знаешь, Коралл, – спокойно ответила Йеннефер. – Совершенно не знаешь.

What you are I cannot say;

Only this I know full wel —

When I touched your face today

rifts of blossom flushed and fell.

Siegfied Sassoon[73]

Глава двадцатая

Мальчишка с конюшни получил полкроны еще вчера, лошади ждали, оседланные. Лютик зевал, почесывая в затылке.

– Боги, Геральт… Нам и вправду нужно выбираться в такую рань? Ведь еще темно…

– Уже не темно. В самый раз. Солнце встанет самое большее через час.

– Только через час. – Лютик взгромоздился в седло мерина. – Я бы этот час лучше поспал…

Геральт взлетел в седло, подумав, бросил конюшонку еще полкроны.

– Нынче август, – сказал. – От восхода до заката каких-то четырнадцать часов. Я бы хотел за это время уехать как можно дальше.

Лютик зевнул. И словно только сейчас увидал расседланную кобылку в яблоках, стоявшую в стойле. Кобылка махнула головой, словно желала о себе напомнить.

– Погоди, – задумался поэт. – А она? Мозаика?

– Она с нами дальше не едет. Мы расстаемся.

– Как так? Я не понимаю… Будь добр, поясни, пожалуйста…

– Не буду добр. Не сейчас. По дороге, Лютик.

– Ты точно знаешь, что делаешь? Осознаешь в полной мере?

– Нет. Совершенно не осознаю. И ни слова больше, я не желаю об этом нынче говорить. Едем.

Лютик вздохнул. Тронул мерина. Оглянулся и вздохнул снова. Был поэтом, потому имел право вздыхать сколько пожелает.

Трактир «Тайна и шепот» весьма недурно смотрелся на фоне зари, в туманном свете раннего утра. На ум приходил тонущий в мальвах, окруженный вьюнком и плющом двор феи, лесной храм тайной любви. Поэт задумался.

Вздохнул, зевнул, откашлялся, сплюнул, завернулся в плащ, тронул шпорами коня. Из-за этих нескольких мгновений задумчивости он поотстал. Геральт был едва виден в тумане.

Ведьмак ехал быстро. И не оглядывался.

* * *

– Пожалуйста, вот вино, – корчмарь поставил на стол фаянсовый кувшин. – Яблочное из Ривии, как вы и хотели. А жена просила узнать, как господа находят свининку.

– Находим ее в каше, – ответил Лютик. – Время от времени. Не так часто, как нам хотелось бы.

Корчма, к которой они под конец дня добрались, именовалась, как извещала цветистая вывеска, «Под вепрем и оленем». Но обещания подобной дичи так и оставались обещаниями, в меню ее было не сыскать. Местным фирменным блюдом оставалась каша с кусками жирной свинины и густой луковой подливкой. Лютик, похоже из принципа, покрутил чуток носом на слишком плебейскую, на его взгляд, пищу. Геральт не жаловался. Свининка была вполне себе, подлива оказалась сносной, а каша – дошедшей: и вот это последнее удавалось далеко не каждой кухарке из придорожных корчем. Все могло быть куда хуже, особенно учитывая, что выбор-то – ограничен. Геральт настаивал, что они должны преодолеть за день как можно большую дистанцию, и на постоялых дворах, мимо которых проезжали раньше, останавливаться не хотел.

Как оказалось, не только для них «Под вепрем и оленем» стала концом дневного этапа пути. Лавку под стеной занимали проезжие купцы. Купцы современные, в отличие от традиционных, не пренебрегающие слугами и не полагающие уроном для чести сидеть вместе с ними за вечерей. Современность и толерантность, понятное дело, имели определенные границы – купцы занимали один конец стола, слуги другой, а демаркационная линия была хорошо заметна. В блюдах – тоже. Слуги ели свинину в каше, изюминку местной кухни, запивая все дешевым пивом. А вот господа купцы получили по цыпленку и несколько кувшинов вина.

За столом противоположным, под головой вепря, ужинала пара: светловолосая девушка и мужчина в летах. Девушка одета была богато, но неброско и вовсе не по-девичьи. Мужчина выглядел урядником, да при том не из значительных. Пара ужинала совместно, разговор вела весьма оживленный, но казалось это знакомство недавним и, скорее, случайным, что ясно было по поведению урядника, который напирал на девушку в явственной надежде на нечто большее – девушка же принимала сие с вежливой, но хорошо заметной ироничной осторожностью.

Одну из лавок покороче занимали четыре жрицы. Странствующие целительницы, о чем свидетельствовали их серые одежды и закрывавшие волосы облегающие капоры. Еда, которую они вкушали, была, как заметил Геральт, более чем скромна: кажется, ячневая каша без приправы. Жрицы никогда не просили за исцеление плату, лечили всех и задаром, обычай же требовал предоставлять им за это, когда возникала необходимость, – гостеприимство и ночлег. Корчмарь из «Вепря и оленя» обычай знал, но, похоже, намеревался соблюсти его с наименьшими затратами.

На лавке соседней, под оленьими рогами, обустроились трое местных, занятых бутылкой пшеничной, и похоже, не первой. Утолив уже более-менее ежевечернюю жажду, они осматривались в поисках развлечения. Нашли его, понятное дело, скоренько. Не повезло жрицам. Хотя, наверное, к подобным обстоятельствам они привыкли.

Стол в углу занимал еще один гость. Подобно самому столу, скрытый в тени. Гость, как приметил Геральт, не ел и не пил. Сидел неподвижно, опершись спиной о стену.

Трое местных развлекались, их шутовские выпады в адрес жриц становились все вульгарнее и неприличнее. Жрицы сохраняли стоическое спокойствие, совершенно не обращая на них внимания. Местных, похоже, это начинало раздражать, причем сообразно с убыванием пшеничной в бутылке. Геральт стал быстрее работать ложкой. Решил набить пьянчугам морды, но не хотел, чтобы из-за этого у него остыла каша.

– Ведьмак Геральт из Ривии.

В углу, в тени, внезапно вспыхнул огонек.

Сидевший за столом одинокий мужчина поднял руку над досками. Из пальцев его выстрелили дрожащие язычки пламени. Мужчина приблизил руку к стоявшему на столе подсвечнику, по очереди зажег все три его свечи. Позволил, чтобы те хорошенько его осветили.

Волосы его были серые, будто пепел, пронизанные на висках снежно-белыми нитями. Трупно-бледное лицо. Крючковатый нос. И светло-желтые глаза с вертикальным зрачком.

На шее его, вытащенный из-под рубахи, поблескивал в свечных огоньках медальон.

Голова щерящего зубы кота.

– Ведьмак Геральт из Ривии, – повторил мужчина в тишине, установившейся в зале. – По дороге в Вызиму, как полагаю? За наградой, обещанной королем Фольтестом? За двумя тысячами оренов? Я верно догадался?

Геральт не ответил. Не шевельнулся даже.

– Я не спрашиваю, знаешь ли ты, кто я такой. Наверняка знаешь.

– Немного вас осталось, – спокойно ответил Геральт. – А потому и догадаться несложно. Ты – Бреген. Также именуемый Котом из Иелло.

– Ты гляди-ка, – фыркнул мужчина с медальоном кота. – Прославленный Белый Волк знает мое имя. Воистину честь для меня. А то, что ты собираешься украсть мою награду, мне тоже считать своего рода честью? Мне стоит уступить первенство, раскланяться и попросить прощения? Как в волчьей стае: отойти от добычи и ждать, поджав хвост, пока вожак насытится? Пока милостиво соизволит оставить объедки?

Геральт молчал.

– Я не уступлю тебе первенства, – продолжил Бреген, называемый Котом из Иелло. – И не стану делиться. Ты не отправишься в Вызиму, Белый Волк. Не украдешь у меня награду. Поговаривают, будто Весемир вынес мне приговор. Так у тебя есть оказия его исполнить. Выходи из корчмы. На площадь.

– Я не стану с тобой сражаться.

Мужчина с медальоном кота вылетел из-за стола в рывке столь стремительном, что взгляд не успел за ним уследить. Сверкнул подхваченный со стола меч. Мужчина дернул одну из жриц за капюшон, стянул ее с лавки, бросил на колени и приставил клинок к шее.

– Ты станешь со мной сражаться, – холодно произнес он, глядя на Геральта. – Выйдешь на площадь, прежде чем я досчитаю до трех. В противном случае кровь жрицы забрызгает стены, потолок и мебель. А потом я стану резать остальных. По очереди. Никому не двигаться! Даже не шевелиться!

На корчму опустилась тишина: глухая и абсолютная. Все замерли. И таращились с раззявленными ртами.

– Я не буду с тобой сражаться, – спокойно повторил Геральт. – Но если ты обидишь эту женщину – умрешь.

– Один из нас умрет, это точно. Там, на площади. Но, пожалуй, не я. Ходят слухи, что твои славные мечи украдены. А о новых, как я вижу, ты не успел побеспокоиться. Полагаю, нужно иметь немалую гордыню, чтобы отправляться красть у кого-то награду, предварительно не вооружившись. А может, прославленный Белый Волк настолько хорош, что и сталь ему уже не нужна?

Скрипнул отодвигаемый стул. Светловолосая девушка встала. Вытащила из-под стола продолговатый сверток. Положила его перед Геральтом и отступила назад, садясь подле урядника.

Он знал, что это такое. Еще до того, как развязал ремень и развернул войлок.

Меч из стали сидеритовой, полной длины в сорок с половиной дюймов, клинок – длиной в двадцать семь с четвертью. Вес тридцать и семь унций. Рукоять и эфес простые, но элегантные.

Второй меч, сходной длины и веса, серебряный. Частично, конечно; чистое серебро слишком мягкое, чтобы хорошо его наточить. На клинке – магические глифы, по всей длине вытравлены рунические знаки.

Эксперты Пираля Пратта не сумели их прочесть, тем самым вызывая сомнение в своих знаниях. Древние руны складывались в надпись: Dubhenn haern am glandeal, morch am fhean aiesin. «Сверканье мое разорвет тьму, свет мой – мрак разгонит».

Геральт поднялся. Вынул стальной меч из ножен. Неторопливым и слитным движением. Не смотрел на Брегена. Смотрел на клинок.

– Отпусти женщину, – сказал спокойно. – Сейчас же. В противном случае – умрешь.

Рука Брегена дрогнула, по шее жрицы потекла струйка крови. Жрица даже не охнула.

– Я в нужде, – зашипел Кот из Иелло. – Эта награда должна быть моей!

– Отпусти женщину, я сказал. Иначе я убью тебя. Не на площади, а здесь, на месте.

Бреген сгорбился. Дышал тяжело. Глаза его зловеще блестели, губы мерзко кривились. Белели косточки стиснутых на рукояти пальцев. Внезапно он отпустил жрицу, оттолкнул ее. Люди в корчме вздрогнули, будто пробудившись от кошмарного сна. Раздались громкие вздохи.

– Придет зима, – с усилием проговорил Бреген. – А мне, в отличие от некоторых, негде зимовать. Уютный и теплый Каэр Морхен – не для меня!

– Нет, – ответил Геральт. – Не для тебя. И ты хорошо знаешь, какова причина.

– Каэр Морхен – только для вас, добрых, честных и справедливых, верно? Лицемеры засранные. Вы такие же убийцы, как и мы, ничем от нас не отличаетесь!

– Уходи, – сказал Геральт. – Покинь это место и отправляйся своей дорогой.

Бреген спрятал меч. Выпрямился. Когда шагал через комнату, глаза его изменились. Зрачки заполняли всю радужку.

– Это ложь, – проговорил Геральт, когда Бреген его миновал, – будто Весемир к чему-то там приговорил тебя. Ведьмаки не сражаются с ведьмаками, не скрещивают с ними мечи. Но если когда-либо повторится то, что случилось в Иелло, если дойдет до меня слух о чем-то подобном… Тогда я сделаю исключение. Отыщу и убью. Отнесись к этому предупреждению всерьез.

Глухая тишина царила в зале корчмы еще несколько минут после того, как за Брегеном затворилась дверь. Полный облегчения вздох Лютика показался в этой тишине подобным грому. И сразу после началось движение. Местные выпивохи потихоньку смылись, даже не допив водку. Купцы остались, хотя притихли и побледнели, однако же приказали выйти из-за стола челяди, как видно повелев тщательно охранять возы и коней, при такой-то сомнительной компании поблизости. Жрицы осмотрели рану на шее своей подруги, поблагодарили Геральта молчаливыми поклонами и удалились на отдых, должно быть в сенник, поскольку вряд ли корчмарь предоставил им постели в спальной комнате.

Геральт поклоном и жестом пригласил к столу светловолосую деву, благодаря которой получил назад свои мечи. Она воспользовалась приглашением с явственной охотой, совершенно без сожаления оставив своего прежнего товарища, урядника, который сидел теперь с надутым видом.

– Я – Тициана Фреви, – представилась она, подавая Геральту ладонь и по-мужски ее пожимая. – Рада познакомиться.

– С полной взаимностью с моей стороны.

– Слегка поволновалась кровь, да? Вечера в придорожных корчмах бывают скучными, нынешний же оказался интересным. В какой-то момент я даже испугалась. Но полагаю, это были своеобразные мужские состязания? Тестостероновый поединок? Мерились причиндалами – у кого длиннее? Реальной угрозы ведь не было?

– Не было, – соврал он. – Главным образом из-за мечей, которые получил благодаря тебе. Спасибо за них. Но не могу не задаться вопросом: каким образом они к тебе попали.

– Это должно было остаться секретом, – пояснила она легко. – Мне поручили подбросить тебе мечи тихонько и скрытно, после чего – исчезнуть. Но внезапные обстоятельства вынудили скорректировать условия. Мне пришлось, поскольку так сложилась ситуация, отдать тебе оружие явно, с открытым, так скажем, забралом. Не объясниться теперь было бы невежливо. Поэтому от объяснений я отказываться не стану, принимая ответственность за раскрытие тайны. Мечи я получила от Йеннефер из Венгерберга. Произошло это в Новиграде, две недели назад. Я – двимвеандра. Встретила Йеннефер случайно, у госпожи наставницы, у которой я как раз завершала практику. Когда она узнала, что я отправляюсь на юг, и когда моя наставница поручилась за меня, госпожа Йеннефер попросила меня об этой миссии. И дала мне рекомендательное письмо к знакомой магичке из Марибора, у которой я намеревалась практиковать.

– Как… – Геральт сглотнул. – Как она себя чувствует? Йеннефер? У нее все в порядке?

– Полагаю, все прекрасно. – Тициана Фреви взглянула на него из-под ресниц. – Чувствует она себя чудесно, выглядит на зависть всем. Я, например, завидую, если говорить откровенно.

Геральт встал. Подошел к корчмарю, который едва не свалился в обморок от страха.

– Не нужно было… – скромно сказала Тициана, когда через минутку корчмарь поставил перед ними графин эст-эста, самого дорогого белого вина из Туссента. И несколько дополнительных свечей, воткнутых в горлышки старых бутылок.

– Лишние хлопоты, право же, – добавила она, когда через миг-другой на столе появились и миски: одна с ломтями сырой, подсушенной ветчины, вторая – с копченой форелью, третья – с ассортиментом сыров. – Слишком уж ты тратишься, ведьмак.

– Есть повод. И прекрасное общество.

Она поблагодарила кивком. И улыбкой.

Красивой улыбкой.

Каждая заканчивающая школу магии чародейка оказывалась перед выбором. Могла остаться в университете как ассистентка наставниц-прецепторов. Могла обратиться с просьбой к одной из независимых наставниц, чтобы та приютила ее у себя как постоянную практикантку. Либо могла избрать дорогу двимвеандры. Система эта была заимствована у цехов. Во многих из них готовящийся стать подмастерьем ученик должен был предпринять путешествие, во время которого брался за случайную работу в разных мастерских, то тут, то там, и лишь через несколько лет возвращался, чтобы пройти экзамен и принять чин мастера. Однако имелись некоторые отличия. Принуждаемый к путешествию и не находящий работы подмастерье слишком часто голодал, а странствия нередко превращались в тяжкие скитания. Двимвеандрой же становились по собственной воле и желанию, а Капитул чародеев создал для странствующих магичек специальный стипендиальный фонд, и, как Геральт слышал, довольно значительный.

– Тот пугающий тип, – включился в беседу поэт, – носил медальон, похожий на твой. Это был один из Котов, верно?

– Верно. Я не хочу об этом говорить, Лютик.

– Ославленные Коты, – обратился поэт к чародейке. – Ведьмаки, но неудачные. Бракованные мутации. Безумцы, психопаты и садисты. Котами прозвали себя сами, поскольку и вправду подобны котам: агрессивные, жестокие, непредугадываемые и непредсказуемые. А Геральт, как обычно, преуменьшает, чтобы нас успокоить. Потому как угроза была – и серьезная. Чудо, что обошлось без резни, крови и трупов. Могла начаться бойня, как в Иелло четыре года назад. В любой момент я ожидал…

– Геральт попросил об этом не говорить, – отрезала Тициана Фреви, вежливо, но твердо. – Давай это уважать.

Ведьмак взглянул на нее с одобрением. Девушка показалась ему милой. И симпатичной. Даже весьма симпатичной.

Чародейкам, как он знал, красоту наводили, престиж профессии требовал, чтобы магички вызывали восхищение. Но улучшение никогда не доходило до полного совершенства, всегда что-то да оставалось. Тициана Фреви исключением не была. Ну лбу у нее, сразу у линии волос, виднелись несколько едва заметных отметин от оспы, пережитой наверняка в детстве, когда не было у нее еще иммунитета. Линию красивого рта слегка портил крохотный кривой шрам над верхней губой. Геральт – уж не помнил в который раз – почувствовал злость, злость на свое зрение, на глаза, заставлявшие отмечать столь мало значимые подробности, детальки, которые были ничем по сравнению с тем фактом, что Тициана сидела с ним за одним столом, пила эст-эст, ела вяленую форель и улыбалась ему. Ведьмак знал и был знаком воистину с небольшим числом женщин, красоту которых можно было счесть безукоризненной, а шанс, что хоть кто-то из них ему улыбнется, он имел основания полагать равным нулю.

– Он говорил о какой-то награде… – Лютика, коль он оседлывал какую тему, непросто было принудить к отступлению. – Кто-нибудь знает, в чем там дело? Геральт?

– Понятия не имею.

– А я – имею, – похвастала Тициана Фреви. – И удивляюсь, что вы не слышали – это ведь было громкое дело. Фольтест, король Темерии, назначил награду. За снятие проклятия с дочки зачарованной. Укололась веретеном и заснула, бедняжка, как говорят, сном вечным, лежит во гробе в церкви, поросшей боярышником. Другой слух гласит, что гроб – стеклянный и размещен на вершине стеклянной горы. Еще один – что принцессу превратили в лебедя. Иной – в ужасное чудовище, в стрыгу. Из-за проклятия, поскольку принцесса – плод кровосмешения. Сплетни эти вроде бы придумывает и распространяет Визимир, король Редании, у которого с Фольтестом споры о территории, крепко он с ним рассорился и вон из кожи лезет, чтобы ему досадить.

– Это и вправду кажется вымыслом, – подытожил Геральт. – Опирающимся на сказку или легенду. Проклятая и преображенная принцесса, заклятие как кара за кровосмешение, награда за расколдовывание. Классика и банальности. Тот, кто это выдумал, не слишком-то напрягался.

– Дело, – проговорила двимвеандра, – имеет явный политический подтекст, поэтому Капитул запретил чародеям в него вмешиваться.

– Сказка или нет, – но тот Кот в нее верил, – проговорил Лютик. – Явно спешил он в Вызиму, к зачарованной принцессе, чтобы снять проклятие и присвоить обещанную королем Фольтестом награду. Поверил, что Геральт тоже туда направляется и хочет его обмануть.

– Он ошибался, – сухо проговорил Геральт. – Я не направляюсь в Вызиму. Впредь не собираюсь лезть в политику. Это работа в самый раз для кого-то такого, как Бреген, пребывающего, как он сам говорил, в нужде. Я – не в нужде. Мечи я отыскал, тратиться на новые не придется. Средства у меня есть. Спасибо чародеям из Риссберга…

– Ведьмак Геральт из Ривии?

– Так и есть. – Геральт смерил взглядом урядника, что стоял рядом с хмурым лицом. – А кто спрашивает?

– Это не важно, – урядник вскинул голову и напыжился, пытаясь казаться значимым. – Важен судебный иск. Каковой я вам и вручаю. При свидетелях. Согласно закону.

Урядник отдал ведьмаку свиток бумаги. После чего вышел, не преминув одарить Тициану Фреви взглядом, полным презрения.

Геральт сорвал печать, развернул свиток.

– Datum ex Castello Rissberg, die 20 mens. Jul. anno 1245 post Resurrectionem, – прочел. – В Городской суд в Горс Велене. Истец: Комплекс Риссберг, дело гражданское. Ответчик: Геральт из Ривии, ведьмак. Иск о: возвращение платы в тысячу (прописью: тысячу) новиградских крон. Требуем мы, primo: приказать ответчику Геральту из Ривии вернуть взнос в тысячу новиградских крон купно с надлежащими процентами. Secundo: присудить ответчику оплатить средства процесса согласно предписанным нормам. Tertio: придать приговору режим безотлагательного исполнения. Обоснование: истец получил от сообщества «Комплекс Риссберг» гражданскую квоту в тысячу новиградских крон. Доказательства: копии банковских переводов. Квота являлась платой авансом за услуги, которые истец никогда не предоставлял и, по злому умыслу, предоставлять не намеревается… Свидетели: Бирута Анна Маркветта Икарти, Аксель Мигуэль Эспара, Иго Тарвикс Сандовал… Сукины дети.

– Я вернула тебе мечи, – опустила взгляд Тициана. – И одновременно повесила тебе на шею новую проблему. Этот судейский меня обманул. Нынче утром подслушал, как я расспрашивала о тебе на паромной пристани. И сразу после вцепился, словно репей в собачий хвост. Теперь я понимаю зачем. Этот иск – моя вина.

– Тебе понадобится адвокат, – хмуро произнес Лютик. – Но я бы не рассчитывал на госпожу юристку из Керака. Толк от нее если и есть какой – то уж не в судебном зале.

– Адвоката мне нанимать нет смысла. Вы обратили внимание на дату иска? Готов поспорить, что уже все рассмотрено и приговор вынесен – заочно. И что они уже арестовали мой счет.

– Я прошу прощения, – произнесла Тициана. – Это моя вина. Прости.

– Нечего извиняться, ты ни в чем не виновата. А они пусть подавятся, Риссберг вместе с судами. Хозяин! Графин эст-эста будь-ка любезен!

* * *

Вскоре они оказались единственными гостями в зале, и корчмарь демонстративными зевками дал им понять, что пора заканчивать. Первой отправилась к себе Тициана, вскоре вслед за ней сдался и Лютик.

Геральт не пошел в комнатку, которую делил с поэтом. Вместо этого негромко постучал к Тициане Фреви. Та открыла мгновенно.

– Я ждала, – пробормотала, втягивая его внутрь. – Знала, что ты придешь. А если бы не пришел, я отправилась бы тебя искать.

* * *

Должно быть, усыпила его с помощью чар, иначе бы он наверняка проснулся, когда уходила. А уйти должна была до рассвета, еще в темноте. Остался от нее лишь аромат. Слабый запах ириса и бергамота. И чего-то еще. Розы?

На столике, на его мечах, лежал цветок. Роза. Одна из белых роз, что стояли в вазонах перед корчмой.

* * *

Никто не помнил – чем было это место, кто его построил и чему оно служило. За корчмой, в котловине, остались руины древнего строения, некогда большого и наверняка богатого комплекса. От зданий почти ничего не уцелело: остовы фундаментов, заваленные сором ямы, то тут, то там – каменные блоки. Остальное разобрано и разграблено. Строительный материал был в цене, ничто не должно пропасть зря.

Они ступили под остатки разрушенной арки, некогда – внушительной, а нынче выглядевшей словно виселица; унылое впечатление усиливал плющ, свисавший, будто обрезанная веревка. Шли они аллейкой, ведущей меж деревьями. Деревья усохшие, искалеченные и уродливые, словно придавленные грузом тяготевшего над этим местом проклятия. Аллейка вела к саду. Вернее, к тому, что когда-то было садом. Клумбы барбарисов, дрока и роз, некогда умело подстриженные, нынче были диким и бессмысленным переплетеньем веток, колючих лиан и сухих стеблей. Из переплетенья выглядывали обломки скульптур и памятников: некогда, кажется, полноростовых. Обломки же были столь ничтожны, что невозможно было и приблизительно определить, кого – или что – памятники эти изображали. Впрочем, это и не имело большого значения. Статуи были прошлым. Не уцелели, а поэтому в расчет нынче не шли. Остались руины, и они-то, казалось, сохранятся надолго, руины – вечны.

Руины. Памятники разрушенного мира.

– Лютик?

– Да?

– В последнее время все, что могло пойти плохо – пошло плохо. И кажется мне, что именно я все испортил. В последнее время к чему бы я ни прикоснулся, все порчу.

– Тебе так кажется?

– Мне так кажется.

– Ну, тогда наверняка так и есть. Комментариев не жди. Мне надоело комментировать. А теперь попричитай над собой в тишине, если могу я о том просить. Я как раз творю, и твои нюни меня отвлекают.

Лютик уселся на поваленной колонне, сдвинул шляпу на затылок, положил ногу на ногу, подкрутил колки лютни.

Очаг погас,

свеча – и та

под ветром зыбким стынет, меркнет.

И вправду дохнул ветер, внезапно и резко. А Лютик перестал играть. И громко вздохнул.

Ведьмак развернулся.

Она стояла у входа в аллею, между треснувшим постаментом неузнанного памятника и спутанными ветками сухого кизила. Высокая, в облегающем платье. С головой сероватой масти, свойственной более корсакам, нежели чернобуркам. С острыми ушами и продолговатой мордой.

Геральт не двинулся с места.

– Я обещала, что приду, – в лисьей пасти блеснули ряды зубов. – Однажды. Нынче – тот самый день.

Геральт не двинулся с места. На спине чувствовал знакомую тяжесть двух мечей, тяжесть, которой ему не хватало вот уже месяц. Ту тяжесть, что обычно даровала спокойствие и уверенность. Но сейчас, в этот миг, тяжесть была лишь тяжестью.

– Я пришла… – агуара блеснула клыками. – Сама не знаю, зачем я пришла. Чтобы попрощаться, возможно. Может, чтобы позволить попрощаться с тобой ей.

Из-за лисицы выступила худенькая девочка в облегающем платье. Ее бледное и неестественно неподвижное лицо все еще было наполовину человеческим. Но, пожалуй, уже более лисьим, чем человеческим. Изменения шли быстро.

Ведьмак покачал головой.

– Ты вылечила… Оживила ее? Нет, это невозможно. Значит, она была живой там, на корабле. Живой. Притворялась мертвой.

Агуара громко тявкнула. Геральту понадобилась секунда, чтобы понять: это смех. Лисица смеялась.

– Некогда мы могли многое! Наводить иллюзии волшебных островов, показывать пляшущих в небе драконов, создавать видимость огромного войска, приближающегося к стенам города… Некогда, раньше. Теперь мир изменился, наши возможности уменьшились… а разум умалился. Больше в нас от лис, чем от агуар. Но до сих пор даже самая малая из нас, самая молодая лиса сумеет обмануть иллюзией ваши примитивные человеческие разумы.

– Впервые в жизни, – сказал Геральт миг спустя, – я рад, что меня обманули.

– Неправда, что ты все сделал плохо. И в награду ты можешь прикоснуться к моему лицу.

Он кашлянул, глядя на острые зубы.

– Хм-м…

– Иллюзия – это то, о чем ты думаешь. Чего боишься. И о чем мечтаешь…

– Прошу прощения?

Лисица тихо залаяла. И превратилась.

Темные, фиалковые глаза, горящие на бледном, треугольном лице. Вороново-черные, будто буря, локоны каскадом спадали на плечи, сияли, отражали свет, словно павлиньи перья, развиваясь и волнуясь при каждом движении. Губы, изумительно узкие и бледные под помадой. На шее – черная бархотка, а на бархотке обсидиановая звезда, искрящаяся и отбрасывающая тысячи отражений…

Йеннефер улыбнулась. А ведьмак прикоснулся к ее щеке.

И тогда сухой дрок зацвел.

А потом подул ветер, шевельнул куст. Мир исчез в вихре кружащих белых лепестков.

– Иллюзия, – услышал он голос агуары. – Всё – лишь иллюзия.

* * *

Лютик закончил петь. Но не откладывал лютню. Сидел на обломке поваленной колонны. Смотрел в небо.

Геральт сидел рядом. Думал о том о сем. Всевозможные вещи раскладывал по полочкам внутри себя. Вернее, пытался разложить. Строил планы. В большинстве своем – совершенно нереальные. Обещал себе то да се. Сильно сомневаясь, сумеет ли он сдержать хотя бы одно обещание.

– А ведь вот же, – сказал внезапно Лютик, – никогда ты не поблагодаришь меня за баллады. Столько я их рядом с тобой сложил и пропел. А ты ни разу не сказал: «Славно получилось. Хотел бы я, чтоб ты снова это сыграл». Никогда ты мне такого не говорил.

– Верно. Не говорил, что хотел бы. Желаешь знать почему?

– Почему?

– Потому что не хотел.

– Это настолько не произносимо? – не сдавался бард. – Так тяжело? Сказать: «Сыграй еще раз, Лютик. Сыграй „Как проходит время“».

– Сыграй еще раз, Лютик. Сыграй «Как проходит время».

– Сказал ты это совершенно неубедительно.

– И что с того? Ты ведь и так сыграешь.

– Даже и не сомневайся!

Очаг погас,

свеча – и та

под зыбким ветром стынет, меркнет.

Проходят дни,

идут года

безмолвно, тихо, незаметно.

Нам нелегко, но этот дар —

быть вместе – так же неизменен.

Ведь дни идут,

бегут года

безмолвно, тихо, незаметно.

Дороги наши – навсегда

в воспоминаньях, неотменны.

Но дни идут,

бегут года

безмолвно, тихо, незаметно.

Ну что же, милая, – итак,

с триумфом, вопреки зиме мы

споем: «Идут,

бегут года

безмолвно, тихо, незаметно…»[74]

Геральт поднялся.

– Пора в путь, Лютик.

– Да? И куда же?

– А не все ли равно?

– В общем-то, верно. Едем.

Эпилог

На холме белели остатки строений, превратившихся в руины настолько давно, что успели полностью зарасти. Плющ увил стены, молодые деревца пробились сквозь рассевшиеся полы. Был здесь – но Нимуэ знать этого не могла – храм, вотчина жрецов некоего позабытого бога. Для Нимуэ это были лишь руины. Куча камней. И указатель. Знак того, что она идет верной дорогой.

Поскольку сразу за холмом и руинами гостинец раздваивался. Один путь вел на запад, через вересковые пустоши. Второй, тянувшийся на север, исчезал в густом и темном лесу. Нырял в темную чащобу, тонул в мрачной темноте, исчезал среди деревьев.

И это была ее дорога. На север. Через печально знаменитый Сойкин лес.

Россказням, которыми ее пытались пугать в Ивало, Нимуэ не слишком-то верила, во время путешествия она неоднократно сталкивалась с подобным, в каждой округе бытовал свой жуткий фольклор, местные страсти да ужасы, чтоб нагонять страх на приезжих. Нимуэ уже пугали русалками в озерах, берегинями в речках, умертвиями на перепутьях и упырями на кладбищах. Каждый второй мост оказывался логовом троллей, что ни группка кривых верб – то засада стрыги. Нимуэ в конце концов привыкла, повседневные страхи перестали пугать. Но недостает сил, чтобы совладать со странным беспокойством, охватывающим тебя, когда входишь в темный лес, ступаешь на тропу меж курганами в тумане или бредешь средь затянутых испарениями болот.

Теперь, перед темной стеной леса, она тоже ощущала это беспокойство, скользившее мурашками по затылку и иссушавшее рот.

Дорога наезжена, повторяла она мысленно, вся в колеях от повозок, истоптана копытами коней и волов. Что с того, что лес выглядит страшно, это вовсе не какая-нибудь глушь, а торный путь к Дориану, ведущий сквозь остатки пущи, которая уцелела от топоров и пил. Многие здесь ездят, многие здесь ходят. Я тоже пройду. Я не боюсь.

Я – Нимуэ вэрх Вледир ап Гвин.

Ямина, Гвадо, Сибелл, Бругге, Кастерфурт, Мортара, Ивало, Дориан, Анхор, Горс Велен.

Она огляделась, не приближается ли кто. Было бы, подумала, веселей в компании. Но гостинцем этим, как назло, особенно здесь, особенно теперь, угощаться никто не хотел. Был он почти вымершим.

Ну что ж. Нимуэ откашлялась, поправила узелок на плече, крепко сжала посох. И вошла в лес.

В чащобе преобладали дубы, вязы и старые, сросшиеся друг с другом грабы, попадались также сосны и ели. Внизу царствовал густой подлесок, переплетенья боярышника, орешника, черемухи и жимолости. В таком подлеске обычно кишмя кишели лесные птахи, но в этом лесу царила зловещая тишина. Нимуэ шагала, устремив взгляд в землю. Она вздохнула с облегчением, когда в глубине леса внезапно застучал дятел. Кто-то здесь, однако, живет, подумала она, я тут не одна-одинешенька.

Она остановилась и резко повернулась. Не заметила ничего и никого, но миг назад была уверена, что кто-то идет за ней. Чувствовала, что за ней наблюдают. Наблюдают скрытно. Страх перехватил горло, дрожью скользнул по спине.

Она пошла быстрее. Лес, как ей казалось, стал редеть, сделалось светлее и зеленее, поскольку в чаще начала преобладать береза. Еще поворот, еще пару, подумалось ей лихорадочно, еще чуть-чуть – и лес закончится. Я оставлю его позади вместе с тем, что за мной крадется. И отправлюсь дальше.

Ямина, Гвадо, Сибелл, Бругге…

Она даже не услышала шелеста, а движение уловила краем глаза. Из густого папоротника выстрелил серый, плоский, многолапый и невероятно быстрый абрис. Нимуэ завопила при виде щелкающих клешней, огромных, словно косы. Щетинящихся шипами лап. Многочисленных глаз, окружавших башку, подобно короне.

Она почувствовала сильный рывок – ее сдернуло с места и резко отшвырнуло в сторону. Она повалилась спиной на спружинившие заросли орешника, вцепилась в них, готовая вскочить и бежать. Замерла, глядя на развернувшуюся на дороге дикую пляску.

Многоногое создание прыгало и крутилось, крутилось неимоверно быстро, размахивая лапами и щелкая ужасными жвалами. А вокруг него, еще быстрее, так быстро, что движения смазывались, танцевал человек. Вооруженный двумя мечами.

На глазах у окаменевшей со страха Нимуэ в воздух взлетела сперва одна, потом вторая, потом третья отрубленная лапа. Удары меча обрушивались на плоский корпус, из которого брызгали потоки зеленой жидкости. Тварь дергалась, кидаясь из стороны в сторону, наконец диким прыжком метнулась к лесу, спасаясь бегством. Далеко не сбежала. Человек с мечами догнал ее, наступив, с размаху пригвоздил к земле остриями обоих клинков. Тварь долго молотила по земле лапами и наконец замерла.

Нимуэ прижала руки к груди, пытаясь хотя бы так успокоить колотившееся сердце. Видела, как ее спаситель приседает над убитой тварью, как ножом отковыривает нечто с ее панциря. Как вытирает клинки мечей и вкладывает их в ножны за спиной.

– В порядке?

Нимуэ не сразу сообразила, что вопрос обращен к ней. Но и так не смогла бы ни отозваться, ни подняться с орешника. Избавитель не спешил вытягивать ее из кустов, поэтому пришлось выползать самой. Ноги тряслись так, что с трудом могла стоять. Сухость во рту не проходила.

– Дурная идея – такое вот одинокое путешествие через лес, – сказал избавитель, подходя ближе.

Снял капюшон, снежно-белые волосы едва ли не светились в лесном полумраке. Нимуэ чуть не вскрикнула, непроизвольным жестом прижала руки ко рту. Немыслимо, подумала она. Абсолютно невозможно. Это мне, должно быть, снится.

– Но отныне… – продолжил беловолосый, разглядывая лежавшую на ладони черную с прозеленью, медную табличку. – Отныне тут можно ходить без опаски. Потому как – что тут у нас? IDR UL Ex IX 0008 BETA. Ха! Не хватало мне тебя для общего счета, восьмерочка. Но теперь счет закрыт. Как ты, девушка? Ах, прости. Пересохло во рту, да? Язык как мочало? Знаю такое состояние, знаю. Вот, глотни.

Она приняла флягу дрожащей рукой.

– И куда мы путешествуем?

– До Д… До До…

– До?

– До… Дориана. Что это было? Это… там?

– Шедевр. Чудесное творение номер восемь. Не важно, впрочем, что это было. Важно – что быть перестало. А ты кто? Куда направляешься?

Она кивнула, сглотнула. И решилась. Сама удивилась своей отваге.

– Я… Я – Нимуэ вэрх Вледир ап Гвин. Из Дориана пойду в Анхор, оттуда – в Горс Велен. В Аретузу, школу чародеек на острове Танедд.

– Ого. А откуда путь держишь?

– Из села Ямина. Через Гвадо, Сибелл, Бругге, Кастерфурт…

– Знакомый путь, – прервал он ее. – Воистину ты прошла половину мира, Нимуэ, дочь Вледира. В Аретузе должны добавить тебе за это баллы на вступительном экзамене. Но, полагаю, не добавят. Амбициозную ты поставила перед собой цель, девушка из села Ямина. Чересчур амбициозную. Идем со мной.

– Добрый… – Нимуэ все еще не держали ноги. – Добрый господин…

– Да?

– Благодарю за спасение.

– Благодарить надлежит мне – тебя. Я уже несколько дней высматриваю кого-нибудь вроде тебя. Если кто сюда и направлялся, то шли обычно большими группами, шумно и оружно, на таких наш шедевр номер восемь не решался нападать, из укрытия и носа не казал. А ты его оттуда выманила. Даже с большого расстояния он способен различить легкую добычу. Кого-то, кто странствует в одиночестве. И кто невелик. Без обид.

Край леса, как оказалось, был совсем рядом. Дальше, подле группки деревьев, ждала лошадь беловолосого. Гнедая кобыла.

– До Дориана, – сказал беловолосый, – отсюда каких-то сорок миль. Для тебя – три дня дороги. Три с половиной, если считать остаток сегодняшнего. Ты это понимаешь?

Нимуэ почувствовала внезапную эйфорию, перечеркнувшую отупение и прочие результаты испуга. Это сон, подумала. Мне это снится. Это не может быть наяву.

– Что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

Нимуэ собрала всю свою отвагу.

– Эта кобыла… – от возбуждения она едва могла говорить внятно. – Эта кобыла зовется Плотвой. Потому что каждая твоя лошадь так зовется. Потому что ты – Геральт из Ривии. Ведьмак Геральт из Ривии.

Он смотрел на нее долго. Молчал. Нимуэ тоже безмолвствовала, глядя в землю.

– Какой нынче год?

– Тысяча триста… – она подняла удивленно глаза. – Тысяча триста семьдесят третий после Возрождения.

– Тогда, – беловолосый отер лицо рукой в перчатке, – Геральт из Ривии давно уже мертв. Умер он сто пять лет тому назад. Но я думаю, что его бы порадовало, что и спустя сто пять лет люди его помнят. Помнят, кем он был. Ха, помнят даже, как зовут его лошадь! Да, полагаю, он был бы рад… Если бы мог об этом знать. Пойдем. Я тебя проведу.

Они долго шагали в молчании. Нимуэ кусала губы. Устыдившись, решила больше ничего не говорить.

– Перед нами, – прервал напряженную тишину беловолосый, – распутье и тракт. Дорога к Дориану. Доберешься в безопасности…

– Ведьмак Геральт не умер! – выпалила Нимуэ. – Он просто ушел, ушел в Страну Яблонь. Но он вернется… Вернется, потому что так гласит легенда.

– Легенды. Байки. Сказки. Россказни и поболтушки. Я мог бы догадаться, Нимуэ из села Ямина, идущая в школу чародеек на острове Танедд. Ты не отважилась бы на столь опасное путешествие, когда б не сказки и легенды, на которых ты выросла. Но это лишь сказки, Нимуэ. Только сказки. Ты уже слишком далеко ушла от дома, чтобы не понимать этого.

– Ведьмак вернется из иных миров! – не сдавалась она. – Вернется, чтобы защищать людей, когда Зло вновь поднимет голову. До тех пор, пока будет существовать тьма, будут нужны и ведьмаки. А ведь тьма все еще существует!

Он долго молчал, глядя в сторону. Наконец повернулся к ней. И улыбнулся.

– Тьма все еще существует, – согласился. – Несмотря на поступь прогресса, который, как следует нам верить, призван разогнать тьму, уничтожить угрозы и отогнать страхи. До сих пор прогресс изрядных успехов на этом поприще не достиг. До сих пор прогресс только уверяет нас, будто тьма – всего лишь застящее взор суеверие, что бояться нечего. Но это ложь. Бояться есть чего. Потому что всегда, всегда будет существовать тьма. И всегда будет таящееся в темноте Зло, всегда будут во тьме клыки и когти, убийство и кровь. И всегда будут нужны ведьмаки. И крайне необходимо, чтобы всегда они появлялись там, где в них нужда. Там, откуда доносятся крики о помощи. Там, откуда их зовут слабые. Чтобы они появились, призванные, с мечом в руке. С мечом, сверканье которого разобьет тьму, свет которого – разгонит мрак. Красивая сказка, верно? И заканчивается хорошо, как всякой сказке и надлежит.

– Но… – заикнулась она. – Но ведь сто лет… Как это возможно, чтобы… Как это возможно?

– Такие вопросы, – прервал он ее, все еще с улыбкой, – нельзя задавать будущей адептке Аретузы. Школы, в которой учат, что нет вещей невозможных. Потому что все, что нынче кажется невозможным, завтра станет будничной явью. Такой девиз должен висеть над входом в университет, который вскоре станет твоим университетом. Счастливой дороги, Нимуэ. Бывай. Тут мы расстаемся.

– Но… – она почувствовала внезапное облегчение, а слова полились рекой. – Но я хотела бы знать… Знать больше! О Йеннефер. О Цири. О том, как на самом деле закончилась та история. Я читала… Я знаю легенду. Знаю все. О ведьмаках. О Каэр Морхене. Знаю даже названия всех ведьмачьих знаков! Прошу, расскажи мне…

– Тут мы расстанемся, – прервал он ее ласково. – Перед тобой лежит дорога к твоему предназначению. Передо мной же – совершенно иной путь. Сказание продолжается, история никогда не завершается. Что же до знаков… Есть такой, какого ты еще не знаешь. Носит он название Сомн. Взгляни на мою ладонь.

Она взглянула.

– Иллюзия, – услыхала еще откуда-то, из далекого далека. – Все – иллюзия.

– Эй, девушка! Не спи, а то ограбят тебя!

Она вскинула голову. Протерла глаза. И вскочила с земли.

– Я заснула? Спала?

– Еще бы! – засмеялась с козел правившая повозкой толстая тетка. – Будто камень! Как убитая! Я дважды тебя окликала, а ты – ничего. Уж я хотела с повозки слазить… Ты одна? Что ты так осматриваешься? Выглядываешь кого?

– Человека… беловолосого… Был здесь… А может… Я и сама уже не знаю…

– Никого ты здесь не видела, – ответила женщина. Из-за ее спины, из-за занавесей, выглядывали мордашки двоих детей.

– Вижу, ты странствуешь, – женщина глазами указала на узелок и посох Нимуэ. – Я еду в Дориан. Хочешь – подвезу. Если и тебе в ту сторону.

– Спасибо. – Нимуэ вскарабкалась на козлы. – Стократное спасибо.

– Но-о! – женщина ударила вожжами. – Тогда – поехали! Удобней ведь ехать, чем пешкодралом, а? Ох, должно быть, подустала, если тебя сон такой сморил, что у самой-то дороги и закемарила. Спала, скажу тебе…

– Как камень, – вздохнула Нимуэ. – Знаю. Устала я и уснула. А до того было у меня…

– Ну? Что было?

Она оглянулась. Позади вставал черный лес. Впереди же лежала дорога средь ряда верб. Дорога к предназначению.

Сказание продолжается, подумала она. История никогда не заканчивается.

– Был у меня чудесный сон…

Пара слов от переводчика и редактора

Этого романа долго ждали: о его выходе было известно еще за пару лет до премьеры, но подробностей ни автор, ни его издатели не раскрывали. Ясно было только одно: это не прямое продолжение «Владычицы Озера» и не приквел, посвященный «юным годам ведьмака». На польском роман вышел 6 ноября 2013 года – и мгновенно стал бестселлером. Читатели восторгались, возмущались, спорили до хрипоты…

А мы – что ж, сперва эту книгу каждый из нас прочел просто так, для себя, – и оба посмеивались, дескать, вот уж кто-то намучается, переводя… А потом вышло как у одного из любимых поэтов Сапковского: «Мне сказали в нашем спортотделе: „Ну, говорят, прекрасно, ты и защитишь“».

В русском переводе мы позволили себе некоторую вольность. Анджей Сапковский – человек эрудированный, тексты его насыщены фразами из латинского, английского, французского. Мы решили следовать традиции, заданной покойным Евгением Вайсбротом, и в примечаниях давали переводы всех этих фраз (порой – ключевых для понимания происходящего в книге). Также мы в некоторых случаях дали комментарии к тем или иным историческим и культурным реалиям, к которым отсылает Сапковский.

С другой стороны, посоветовавшись с автором, мы восстановили историческую справедливость. Дело в том, что имя возлюбленной Геральта на польском пишется как «Yennefer» – и, по словам Сапковского, должно переводиться как «Йеннефер» и никак иначе.

В заключение хотим поблагодарить Анджея Сапковского за подробные консультации и подчеркнуть: все ошибки, если таковые все же вкрались в перевод, – исключительно на совести переводчика и редактора.

Дорога без возврата

[75]

ДОРОГА БЕЗ ВОЗВРАТА

1

Сидевшая на плече у Висенны птица что-то проскрипела, взмахнула пестрыми крылышками и, шумно взлетев, порхнула в заросли. Висенна придержала коня, прислушалась, потом осторожно двинулась вдоль лесной дорожки.

Мужчина сидел, привалившись спиной к столбу, вкопанному на развилке, и, казалось, спал. Однако, подъехав ближе, Висенна увидела, что глаза у него открыты. К тому же он был ранен. Сделанная наспех повязка на левом плече и предплечье пропиталась еще не успевшей почернеть кровью.

– Привет, парень, – проговорил раненый, выплевывая длинный стебелек. – Далеко ли путь держишь, позволь спросить?

Висенне не понравилось, что ее назвали «парнем», и она, откинув с головы капюшон, ответила:

– Спросить-то можно, да откуда вдруг такое любопытство?

– Простите, госпожа, – прищурился мужчина. – На вас мужская одежда. А что до любопытства, так оно оттуда, что развилок-то это не простой. Случилось тут со мной… любопытное приключение…

– Вижу, – прервала Висенна, глядя на полускрытое папоротниками, неестественно скрючившееся тело шагах в десяти от столба.

Мужчина проследил за ее взглядом. Потом их глаза встретились. Висенна, как бы откидывая волосы со лба, коснулась диадемы, прикрытой перевязкой из змеиной шкурки.

– Угу, – спокойно сказал раненый. – Покойник. Острые у вас глаза. Небось считаете меня разбойником, верно?

– Неверно, – сказала Висенна, не отнимая руки от диадемы.

– А… – вздохнул мужчина. – Ну да… Но…

– Твоя рана кровоточит.

– У большинства ран такое странное свойство – кровоточить, – усмехнулся раненый. У него были красивые зубы.

– Если перебинтовать одной рукой, кровоточить будет долго.

– Неужто хотите облагодетельствовать меня своей помощью?

Висенна спрыгнула с коня, прочертив каблуком мягкую землю.

– Меня зовут Висенна, – сказала он. – Я не привыкла благодетельствовать. Кроме того, не терплю, когда ко мне обращаются во множественном числе. Встать можешь?

– Могу. А надо?

– Нет.

– Висенна, – сказал мужчина, слегка приподнявшись, чтобы позволить ей развернуть повязку. – Красивое имя. Тебе кто-нибудь уже говорил, Висенна, что у тебя прекрасные волосы? Такой цвет называется медным, верно?

– Нет. Рыжим.

– Ага. Когда закончишь, подарю букет люпинов, вон тех, что растут во рву. А пока перевязываешь, расскажу, чтобы убить время, что со мной приключилось. Я, видишь ли, пришел той же дорогой, что и ты. Гляжу – на развилке столб. Вот этот самый. На столбе доска. Эй, больно.

– У большинства ран такое странное свойство – болеть. – Висенна оторвала последний слой полотна, даже не стараясь делать это мягко.

– Верно, забыл. О чем это я… Ах да. Подхожу, смотрю – на доске надпись. Каракули какие-то. Я когда-то знавал лучника, который ухитрялся, прости, написать на снегу буковки покрасивше. Читаю… А это что такое, мазель? Что за камушек? А, черт побери… Такого мне видеть не доводилось.

Висенна медленно провела вдоль раны гематитом. Кровотечение тут же прекратилось. Прикрыв глаза, она схватила плечо мужчины обеими руками, крепко прижала края раны. Отняла руки – ткань срослась, осталось утолщение и пурпурная полоска.

Мужчина молчал, внимательно глядя на нее. Потом осторожно помассировал плечо, потер шрам, покрутил головой. Натянул окровавленный кусок рубашки и куртку, встал, поднял с земли меч на поясе, скрепленном застежкой в виде драконьей головы, кошель и фляжку.

– Да, повезло, что называется, – сказал он, не сводя с Висенны глаз. – Целительница в самой гуще леса, на слиянии Ины и Яруги, где скорее встретишь вурдалака или, что того хуже, пьяного в дымину лесоруба. Как насчет платы за лечение? У меня, понимаешь, временные трудности с наличными. Букета из люпинов хватит?

Висенна пропустила замечание мимо ушей. Подошла ближе к столбу, подняла голову – доска была прибита на высоте глаз мужчины.

– «Ты, который пришел с запада, – прочла она громко. – Налево пойдешь – вернешься. Направо пойдешь – вернешься. Прямо пойдешь – не вернешься». Глупости какие-то.

– То же самое подумал и я, – согласился мужчина, отряхивая с колен хвою. – Я знаю эти места. Прямо, то есть на восток, – дорога к перевалу Кламат, на купеческий тракт. И почему бы оттуда нельзя вернуться? Такие, что ль, шикарные девочки, только и ждущие, чтобы мужа заарканить? Или самогон дешевый? А может, освободилось место ипата?

– Отклоняешься от темы, Корин.

Мужчина раскрыл рот:

– Откуда ты знаешь, что меня зовут Корин?

– Сам только что сказал. Продолжай.

– Да? – Мужчина подозрительно глянул на нее. – Серьезно? Ну, возможно… Так на чем я остановился? Ага. Читаю, стало быть, и удивляюсь, какой баран придумал такую надпись. Вдруг слышу, кто-то бормочет и ворчит у меня за спиной. Оглядываюсь – бабулька, седенькая, горбатенькая. Ясное дело – с клюкой, а как же. Я ее этак вежливенько спрашиваю, что, мол, с ней? Она бормочет: «Отошшала я, лыцарь благородный, с зари росинки маковой на зубок не брала». Проверяю, и верно, у бабки только один зубок остался. Растрогался я жуть как, ну, вынимаю из кошеля хлеба краюшку, половинку вяленого леща, которого получил у рыбаков на Яруге, и даю, значит, старушенции. Она садится, мусолит рыбку, покряхтывает, косточки выплевывает. А я продолжаю рассматривать этот чудной дорожный указатель. Вдруг бабка и говорит: «Добрый ты, лыцареныш, пособил мне, награда тебя не минует». Хотел я ей сказать, куда она может засунуть свою награду, а бабка снова: «Подойди, сынок, я тебе кой-чего на ушко шепну, важную тайну открою, как многих добрых людей от несчастья упасти, славы добиться и богатство обресть».

Висенна вздохнула, присела рядом с раненым. Нравился он ей, высокий, светловолосый, с продолговатым лицом и выдающимся вперед подбородком. Не несло от него, как обычно от мужиков, с которыми она встречалась. Она тут же отогнала назойливую мысль о том, что уж слишком долго мотается в одиночку по лесам да трактам. Мужчина продолжал:

– Ну, думаю, классический случай. Если у бабки нет склероза, а все шарики-бобики на местах, то, может, и будет с того прок для бедного солдатика. Наклоняюсь, подставляю ухо, словно дурак какой. И если б не моя реакция, получил бы прямо в кадык. Я отскочил, кровь бьет из плеча, как из дворцового фонтана, а бабка лезет с ножом, воет, слюной брызжет. Я все еще не соображал, что дело-то серьезное. Пошел на нее вплотную, чтобы лишить преимущества, и тут чую, никакая это не старуха. Груди твердые как кремень…

Корин глянул на Висенну, чтобы проверить, не покраснела ли она. Висенна слушала с выражением вежливой заинтересованности на лице.

– Да… Ну, думаю, повалю ее, нож отниму, да куда там! Она сильная, как рысь. Чую, не удержать мне ее руки с ножом. Что делать? Оттолкнул я ее, хвать меч… она напоролась сама.

Висенна сидела молча, положив руку на лоб, и задумчиво потирала змеиную перевязку.

– Слушай, Висенна! Я говорю как было. Знаю, что женщина, и чую себя неловко, но провалиться мне, если это была нормальная женщина. Как только она упала, тут же изменилась. Помолодела.

– Иллюзия.

– Что-что?

– Ничего. – Висенна встала, подошла к трупу, лежащему в папоротниках.

– Только погляди. – Корин встал рядом. – Баба – что твой статуй в дворцовом фонтане. А была сгорбленная и сморщенная, ровно зад столетней коровы. Чтоб меня…

– Корин, – прервала Висенна. – У тебя нервы крепкие?

– Э? А при чем тут нервы? Ну, вполне, если тебя это интересует. Не жалуюсь.

Висенна сняла перевязку со лба. Драгоценный камень в диадеме полыхнул молочно-белым племенем. Висенна встала над трупом, протянула руку, закрыла глаза, прошептала что-то непонятное. Потом резко крикнула:

– Grealghane!

Папоротники зашевелились. Корин отскочил, выхватил меч и замер в оборонительной позиции. Труп задрожал.

– Grealghane! Говори!

– Аааааааа! – вырвался из папоротников нарастающий хриплый рев.

Труп выгнулся дугой, чуть ли не взлетел, касаясь земли пятками и макушкой. Рев утих, стал прерывистым, перешел в горловое бормотанье, стоны и вопли, постепенно набиравшие силу, но совершенно непонятные. Корин почувствовал, как по спине потекла холодная струйка пота, щекочущая, словно ползущая гусеница. Сжав кулаки, чтобы сдержать дрожь в предплечьях, он всей силой воли боролся с непреодолимым желанием сбежать в глубь леса.

– Огг… ннн… ннгррр… – пробормотал труп, раздирая землю ногтями и пуская кровавые пузыри, лопающиеся на губах. – Нарррр… еееггг…

– Говори!

Из протянутых рук Висенны сочился мутноватый поток света, в котором кружилась и клубилась пыль. Из папоротников взметнулись сухие листики и травинки. Труп захлебнулся, захлюпал и вдруг заговорил, совершенно четко:

– …развилке, в шести верстах от Ключа к югу… Не больше… По… Посылал. Кругу. Парня. Веее… ггг… лел. Велел.

– Кто? – крикнула Висенна. – Кто велел? Говори!

– Пфф… ррр… генал. Все записи, письма, амулеты. Коль… ца…

– Говори!

– …еревале. Костец. Фре… наль. Забрать письма. Перг… гаменты. Он придет с мааааа! Эээээээ! Ннныыыыы!!!

Голос задрожал, бормотание утонуло в диком вое. Корин не выдержал, бросил меч, зажмурился и, зажав уши руками, стоял так, пока не почувствовал прикосновение к плечу. Вздрогнул всем телом.

– Конец, – сказала Висенна, отирая пот со лба. – Я тебя спрашивала, как у тебя с нервами.

– Ну и денек! – с трудом проговорил Корин. Поднял с земли меч, сунул в ножны, стараясь не глядеть на уже неподвижное тело. – Висенна?

– Слушаю.

– Пошли отсюда. Подальше от этого места.

2

Они ехали вдвоем на коне Висенны по просеке, заросшей и изрытой выбоинами и колдобинами. Девушка впереди, в седле, Корин, без седла, сзади, обхватив ее за талию. Висенна уже давно привыкла не смущаясь принимать выпадавшие ей время от времени мелкие радости, даримые судьбой, поэтому с удовольствием упиралась спиной в грудь мужчины. Оба молчали.

– Висенна, – почти через час первым решился Корин.

– Слушаю.

– Ты не только целительница. Ты из Круга?

– Да.

– Судя по тому… представлению – магистр?

– Да.

Корин отпустил ее талию и ухватился за заднюю луку седла. Висенна гневно прищурилась. Конечно, он этого видеть не мог.

– Висенна.

– Слушаю.

– Ты что-нибудь поняла из того, что она… оно… говорило?

– Немного.

Снова помолчали. Пестрокрылая птица, порхающая над ними в кронах, громко застрекотала.

– Висенна?

– Корин, будь любезен…

– А?

– Перестань болтать. Мне надо подумать.

Просека вела прямо вниз, в долину, в русло неглубокого ручья, лениво бегущего среди камней и черных стволов в пронизывающем все запахе мяты и крапивы. Конь скользил по камням, покрытым слоем ила и глины. Корин, чтобы не упасть, снова ухватился за талию Висенны, отгоняя при этом назойливую мысль о том, что слишком уж долго он мотается в одиночку по лесам и трактам.

3

Селение было типичной деревней об одной улице, тянувшейся по склону горы вдоль тракта, – соломенной, деревянной и грязной, присевшей за кривыми заборчиками. Когда они подъехали, собаки подняли лай. Конь Висенны спокойно шел по середине улицы-дороги, не обращая внимания на выходивших из себя дворняг, вытягивающих истекающие пеной морды к его ногам.

Сначала не было видно никого. Потом из-за заборов, с тропинок, ведущих на гумна, появились обитатели – босые и угрюмые, вооруженные вилами, жердями и цепами. Кто-то наклонился, поднял камень.

Висенна придержала коня. Подняла руку – Корин увидел маленький золотой серповидный ножичек.

– Я – целительница, – проговорила девушка четко и звучно, хоть совсем негромко.

Кметы опустили оружие, зашептались, переглянулись. Их становилось все больше. Несколько ближайших стянули шапки.

– Как называется ваше село?

– Ключ, – долетело из толпы после минутной тишины.

– Кто над вами старший?

– Топин, милсдарыня. Вон та хата.

Прежде чем они двинулись, через строй кметов пробилась женщина с грудничком на руке.

– Госпожа… – робко прошептала она, прикасаясь к ноге Висенны. – Дочка… Вся прям-таки пылает…

Висенна соскочила с седла, коснулась головки ребенка, прикрыла глаза.

– Завтра выздоровеет. Не укутывай так тепло.

– Благодарствую, милостивая государыня… Стократ…

Топин, солтыс, был уже на дворе и в этот момент размышлял, что делать с вилами, которые держал наготове. Наконец сбросил ими со ступеней куриный помет.

– Прощения просим, – сказал он, отставляя вилы к стене хаты. – Госпожа и вы, уважаемый. Время такое неверное… Прошу входить. Приглашаю перекусить.

Вошли.

Солтысиха, таская за собой двух вцепившихся в юбку белокурых девчушек, подала яичницу, хлеб, простоквашу и скрылась в другой комнате. Висенна в отличие от Корина ела мало, сидела задумчивая и тихая. Топин вращал глазами, то и дело чесался и не переставая болтал:

– Время, грю, неверное. Неверное, грю. Беда нам, уважаемые. Мы овцов на шерсть разводим, на продажу, сталбыть, шерсть-то, а ныне купцов нету, приходится изводить стада, рунных овцов бьем, чтоб было чего в горшок бросить. Ране-то купцы за ясписом да по камень зеленый ходили в Амелль за перевал, тама, значит, копи лежат. Тама яспис-то добывали. А как шли купцы-то, значить, и шерсть брали, платили, разно добро оставляли. Нету, грю, ноне купцов. Дажить соли нету, что приколем, в три дни съесть надыть, чтоб не попортилося.

– Обходят вас караваны? Почему? – Висенна то и дело задумчиво трогала перевязку на лбу.

– Ага, обходют, – буркнул Топин. – Закрыта дорога на Амелль-то, на перевале уселся проклятущий костец, живой души не пропустит. Ну, дык как же туды купцам-то идтить? На смерть?

Корин замер с ложкой в воздухе.

– Костец? Что за штука – костец?

– А я знаю? Говорят, костец, людоедец. На перевале, грю, вроде бы сидит.

– И не пропускает караваны?

Топин посмотрел на стены.

– Токмо некоторые. Говорят, своих. Своих, мол, пропущает.

Висенна наморщила лоб:

– То есть как – своих?

– Ну, своих, значить, – проворчал Топин и побледнел. – Людишкам из Амелли ишшо хужее, чем нам. Нас-то хоша лес малость кормит. А тамошние на голом камне сидят и токмо то и имеют, что им костецы за яспис продают. По-разбойничьи за каждо добро платить велят, а чего им, из Амелли-то, делать? Яспис жрать не станешь?

– Что за «костецы»? Люди?

– И люди, и враны, и еще ктой-то. Разбойники это, госпожа. Они в Амелль возют то, что у нас забирают. По селам, бывалотко, грабили, девок портили, а кто противится, убивали, разоряли людишек. Разбойники. Одно слово – костецы.

– Сколько их? – спросил Корин.

– Кто считал, милсдарь? Села-то мы охраняем, кучкой держимся. А толку? Ночью налетят, подожгут. Уж лучше дать, чего хочут. Потому как говорят…

Топин побледнел еще больше, задрожал всем телом.

– Что говорят, Топин?

– Говорят, мол, костец, ежели его разозлить, слезет с перевалу-то и пойдет на нас, в долины.

Висенна резко поднялась. Лицо у нее изменилось. Корина проняла дрожь.

– Топин, – сказала чародейка. – Где тут ближайшая кузница? Конь мой подкову на тракте потерял.

– Дале за селом, под лесом. Тамотка и кузня есть, и конюшня.

– Хорошо. А теперь иди поспрашивай, где кто больной или раненый.

– Благодарности вам, добродейка, благодарности.

– Висенна, – проговорил Корин, как только за Топином закрылась дверь. – У твоего коня все подковы в порядке.

Друидка повернулась, молча глянула на него.

– Яспис – это, конечно, яшма, а зеленый камень – жадеит, которым славятся амелльские копи, – продолжил Корин. – Но в Амелль можно попасть только через Камлат, перевал. Дорогой, с которой нет возврата. Что там болтала покойница на развилке? Почему хотела меня укокошить?

Висенна не ответила.

– Молчишь? Не беда. И так все потихонечку проясняется. Бабулечка с развилки ждала кого-то, кто остановится перед дурной надписью, запрещающей дальнейший путь на восток. Это было первое испытание – умеет ли путник читать. Потом бабка еще раз удостоверилась – ну, кто же, как не добрый самаритянин из друидского Круга, поможет в наши времена голодной старушке? Любой другой, даю голову на отсечение, еще и посошок отнимет. Хитрющая бабенция продолжает «проверку», начинает болтать о несчастных людях, нуждающихся в помощи. Путник, вместо того чтобы попотчевать ее пинком и непотребным словом, как сделал бы обычный, серый житель здешних мест, напряженно слушает. Да, думает бабка, это он. Друид, который намерен расправиться с бандой, терроризирующей округу. А поскольку она, несомненно, послана этой самой бандой, то хватается за нож. Ха! Висенна! Ну не умен ли я?

Висенна не ответила. Она стояла, повернув голову к окну. Видела – полупрозрачные пленки из рыбьих пузырей не были для нее помехой – пестрокрылую птицу, сидящую на вишневом кусте.

– Висенна?

– Слушаю, Корин.

– Что такое «костец»?

– Корин, – глянув на него, резко сказала Висенна, – зачем ты лезешь не в свои дела?

– Послушай. – Корин нисколько не обиделся. – Я уже и так влез в твои, как ты говоришь, дела. Так уж получилось, что меня хотели зарезать вместо тебя.

– Случайно.

– Я думал, чародеи верят не в случайности, а только в магическое притяжение, сочетание событий, стечение обстоятельств и всякое такое прочее. Погляди, Висенна, что творится: мы едем на одном коне. Давай, смеха ради, продолжим это. Предлагаю тебе помощь в том деле, о цели которого догадываюсь. Отказ буду считать признаком зазнайства. Мне говорили, что вы, в Круге, сильно недооцениваете простых смертных.

– Вранье.

– Все чудесно складывается. – Корин ухмыльнулся. – Посему не будем терять времени. Едем в кузню.

4

Микула крепче ухватил прут клещами и пошебуршил им в углях.

– Дуй, Чоп! – приказал он.

Подмастерье повис на рычаге мехов. Его пухлая физиономия блестела от пота. Хоть двери и были широко распахнуты, в кузнице стояла невыносимая жара. Микула перенес прут на наковальню, несколькими сильными ударами молота расплющил конец.

Колесник Радим, сидевший на неошкуренном стволе березы, тоже потел. Расстегнул сермягу и вытащил из штанов рубаху.

– Хорошо вам говорить, Микула, – сказал он. – Для вас драка в новость. Каждый знает, что вы не всю жизнь в кузне ковали. Говорят, ране-то лбы плющили, не железо.

– Стало быть, радоваться должны, что у вас такой в селе есть, – бросил кузнец. – Повторяю: не стану я больше им в пояс кланяться. И вкалывать на них. Не пойдете со мной – пойду один, либо с такими, у которых кровь, а не бурда домашняя в жилах течет. В лесу затаимся, станем их по одному брать – кого поймаем? Ну, сколько их там? Тридцать? А может, и того нет. А сел по нашей стороне перевала сколько? Наддай, Чоп!

– Я уж и так наддаю!

– Сильней!

Молот звенел по наковальне, – ритмично, чуть ли не мелодично. Чоп жал на рычаг. Радим высморкался в пальцы, вытер руку о голенище.

– Хорошо вам говорить, – снова начал он. – А из Ключа-то сколько пойдет?

Кузнец опустил молот. Помолчал.

– То-то и оно, – сказал колесник. – Никто не пойдет.

– Ключ – село малое. Вы хотели порасспрашивать в Пороге и Качане.

– Спрашивал. Я ж вам говорил, как там, мол, что нам враны да оборотцы, этих мы на вилы взраз подымем, а ежели костец на нас двинет? В лес бежать? А избы, а имучество? На плечи не подымешь. А супротив костеца – не наша сила. Сами знаете.

– Откуда мне знать? Видал его кто?! – крикнул кузнец. – Может, вовсе и нет никакого костеца? Только страху в задницу хотят вогнать нам, кметам. Видал его кто?

– Не болтай, Микула. – Радим наклонил голову. – Сами знаете, с купцами в охране не слабаки какие ходют, а железом увешанные, те еще резники. А вернулся кто с перевала-то? Ни один! Нет, Микула. Надо ждать, говорю вам. Даст комес из Майены помочь, тогда другое дело.

Микула отложил молот, снова сунул прут в угли. Угрюмо сказал:

– Не придет войско из Майены. Снова они подрались меж собой. Майена с Разваном.

– За что?

– А разве поймешь, чего ради благородные друг другу морды бьют? По-моему, со скуки, дерьмо прелое! – взорвался кузнец. – Вы видали когда комеса? За что мы ему, гадюке, подати платим?

Он вырвал прут из жара, так что аж искры посыпались, крутанул в воздухе. Чоп отскочил. Микула схватил молот, саданул раз, другой, третий.

– Когда комес парня моего прогнал, я его в Круг тамошний послал, помощи просить. К друидам.

– К чародеям? – недоверчиво спросил колесник.

– К ним. Но парень еще не вернулся.

Радим покрутил головой, встал, подтянул штаны.

– Не знаю, Микула, не знаю. Не моего это ума. Но все равно одно на одно выходит. Делать надобно. Как кончите, тут же поеду. Пора мне…

Перед кузницей на дворе заржала лошадь.

Кузнец замер, подняв молот над наковальней. Колесник лязгнул зубами, побледнел. Микула почувствовал, что и у него дрожат руки, невольно вытер их о кожаный фартук. Не помогло. Он сглотнул и двинулся к выходу, в котором четко вырисовывались силуэты конных. Радим и Чоп последовали за ним, совсем рядышком, чуть сзади. Выходя, кузнец прислонил прут к столбу у дверей.

Он видел шестерых, все на конях, в стеганках, усеянных металлическими пластинами, в кольчугах, кожаных шлемах со стальными наносниками, выходящими прямыми линиями металла между огромными рубиновыми глазами, занимающими половину лица. Они сидели на конях неподвижно, как-то небрежно. Микула, перебегая взглядом от одного к другому, видел их оружие – короткие копья с широкими остриями. Мечи со странно выкованными гардами. Бердыши. Зазубренные гизармы.

Напротив входа в кузницу стояли двое. Высокий вран на сивом коне, под зеленой попоной со знаком солнца на шлеме. И второй…

– Мамочки, – шепнул Чоп за спиной у кузнеца и всхлипнул.

Второй конник был человеком в темно-зеленом вранском плаще, но из-под клювообразного шлема на них смотрели бледные, голубые – не красные – глаза. В этих глазах таилось столько беспощадной, холодной жестокости, что Микулу пронял жуткий страх, ледяным холодом проникающий во внутренности, вызывающий тошноту, стекающий по спине к ягодицам. По-прежнему стояла тишина. Кузнец слышал, как звенят мухи, кружащие над навозной кучей за забором.

Человек в шлеме с клювом заговорил первым:

– Кто из вас кузнец?

Вопрос не имел смысла, кожаный фартук и внешность Микулы выдавали его с головой. Кузнец молчал. Уловил глазами короткий жест, который бледноглазый сделал одному из вранов. Вран наклонился в седле и наотмашь махнул гизармой, которую держал посредине древка. Микула сжался, невольно вбирая голову в плечи. Однако удар был предназначен не ему. Оружие угодило Чопу в шею и врезалось укосом, глубоко, рассадив ключицу и позвонки. Паренек рухнул спиной на стену кузницы, наткнулся на столб у двери и свалился на землю у самого порога.

– Я спросил, – напомнил человек в клювообразном шлеме, не спуская с Микулы глаз. Рукой в перчатке он касался топора, висящего при седле. Два врана, стоявшие дальше остальных, высекли огонь, запалили смолистые лучины, начали раздавать их остальным. Спокойно, не спеша, шагом объезжали кузницу, тыкали факелами в соломенную кровлю.

Радим не выдержал. Прикрыл лицо руками, зашелся криком и кинулся вперед, между конями. Когда поравнялся с высоким враном, тот с размаху всадил ему копье в живот. Колесник взвыл, упал, дважды поджал и распрямил ноги. И замер.

– Ну так что, Микула, или как тебя, – сказал белоглазый. – Ты остался один. И зачем тебе было нужно? Людей будоражить, за помощью куда-то посылать? Ты думал, мы не узнаем? Дурень. В деревнях есть и такие, которые доносят, лишь бы понравиться.

Кровля кузнецы трещала, стреляла грязным желтым дымом, наконец вспыхнула, рыкнула пламенем, сыпанула искрами, пахнула мощным дыханием жара.

– Твоего лакея мы взяли, он тут же сказал, куда ты его посылал. Того, что должен вернуться из Майены, мы тоже ждем, – продолжал человек в клювастом шлеме. – Да, Микула. Ты сунул свой паршивый нос куда не следовало. За это у тебя сейчас будут небольшие неприятности. Я думаю, тебя стоило бы насадить на кол. Как считаешь, тут поблизости найдется подходящий колышек? Или нет, еще лучше – мы подвесим тебя за ноги на воротах хлева и сдерем шкуру, как с угря.

– Ладно, довольно болтать, – сказал высокий вран с солнцем на шлеме и бросил факел в раскрытые двери кузницы. – Сейчас сюда сбежится вся деревня. Кончай с ним по-быстрому, забираем лошадей из конюшни и уходим. И откуда только в вас, людях, такая страсть к истязаниям, мучительству? Вдобавок – ненужному? Давай кончай с ним.

Бледноглазый не взглянул на врана. Наклонился в седле, напер конем на кузнеца.

– Влезай. – В его бледных глазах теплилась радость убийцы. – Внутрь. Некогда мне очень-то чикаться с тобой. Так хоть поджарить могу.

Микула отступил на шаг. Чувствовал спиной жар пылающей кузницы, гул падающих потолочных балок. Еще один шаг. Он споткнулся о тело Чопа и о железный прут, который парень свалил, падая.

Прут!

Микула наклонился, мгновенно схватил тяжелую железяку и, не выпрямляясь, снизу, изо всей силы, которую высвободила в нем ненависть, двинул прут прямо в грудь бледноглазому. Расплющенное в виде долота острие пробило кольчугу.

Кузнец не стал ждать, пока человек свалится. Кинулся наискосок через двор. Позади – крик, топот. Он подбежал к дровяному сараю, вцепился пальцами в ручицу, прислоненную к стене, тут же, не глядя, с полуоборота ударил. Удар пришелся по морде сивой лошади в зеленой попоне. Животное поднялось на дыбы, скинуло в пыль врана с солнцем на шлеме. Микула уклонился, короткое копье врезалось в стену сарая, закачалось. Второй вран, выхватывая меч, натянул поводья, чтобы избежать свистящего конца ручицы. Трое следующих наступали, вереща и размахивая оружием. Микула крякнул, закружил тяжелой ручицей мельницу. Опять угодил в коня. Конь заржал и заплясал на задних ногах. Вран не удержался в седле.

Через забор, со стороны леса, вытянувшись в прыжке, перелетел конь, столкнулся с сивым в зеленой попоне. Сивый шарахнулся в сторону, рванул узду, перевернул высокого врана, пытавшегося вскочить на него. Микула, не веря собственным глазам, увидел, что новый ездок раздваивается – на уродца в капюшоне, склонившегося к конской шее, и на сидящего сзади светловолосого мужчину с мечом.

Длинный острый клинок описал два полукруга, две молнии. Двух вранов смело с седел, они рухнули на землю, подняв тучи пыли. Третий, которого загнали к самому сараю, повернулся к странной паре и получил тычок под челюсть, над стальным нагрудником. Острие меча блеснуло, на мгновение выглянув с тыльной стороны шеи. Светловолосый соскользнул с коня и пробежал двор, оттесняя высокого врана от его коня. Вран вытащил меч.

Пятый вран кружил посредине двора, пытаясь сдержать пляшущего коня, косящегося на пылающую кузницу. Подняв бердыш, всадник оглядывался, колебался, наконец рявкнул, ударил коня шпорами и кинулся на уродца, вцепившегося в конскую гриву. Микула увидел, как малыш откидывает капюшон, срывает со лба перевязку, и понял свою ошибку. Девушка тряхнула рыжей гривой и крикнула что-то непонятное, протянув руку в сторону нападающего врана. Из ее пальцев вырвалась тонкая, блестящая как ртуть струйка света. Вран вылетел из седла, перевернулся в воздухе и повалился на песок. Его одежда дымилась. Конь, колотя по земле всеми четырьмя копытами, ржал, тряс головой.

Высокий вран с солнцем на шлеме, сгорбившись, медленно пятился от светловолосого к горящей кузнице, протянув обе руки – в правой меч – вперед.

Светловолосый подскочил, они сошлись раз, другой. Меч врана полетел в сторону, а сам он головой вперед повис на пронзившем его клинке. Светловолосый отступил, дернул, вырвал меч. Вран упал на колени, наклонился, зарылся лицом в землю.

Наездник, выбитый из седла молнией рыжеволосой девушки, поднялся на четвереньки, шаря вокруг в поисках оружия. Микула немного пришел в себя от изумления, сделал два шага, поднял ручицу и опустил ее на шею врага. Хрустнула кость.

– Напрасно, – услышал он рядом.

Девушка в мужской одежде была веснушчата и зеленоглаза. На ее лбу блестело странное украшение.

– Напрасно, – повторила она.

– Госпожа, – заикаясь, выговорил кузнец, держа свою палицу, как гвардеец алебарду. – Кузница… Спалили. Парня убили, зарезали. И Радима. Зарезали, бандиты. Госпожа…

Светловолосый перевернул ногой тело высокого врана, взглянул на него, потом подошел к Микуле, убирая меч.

– Ну, Висенна, – сказал он. – Теперь-то уж я влип не на шутку. Одно только меня беспокоит, тех ли мы порубили, кого надо.

– Ты – кузнец Микула? – спросила Висенна, поднимая голову.

– Я. А вы – из друидского Круга, милостивые государи? Из Майены?

Висенна не ответила. Она глядела на опушку леса, на бегущих к ним людей.

– Это свои, – сказал кузнец. – Из Ключа.

5

– Я уложил троих, – гремел чернобородый командир группы из Порога, потрясая насаженной торчком косой. – Троих, Микула! За девками на поля приперлись, там мы их и… Один едва ушел, коня поймал, сукин сын!

Ополченцы, столпившиеся на поляне в кругу костров, кропящих чернь ночного неба точечками искр, шумели, гудели, размахивали оружием. Микула поднял руку, призывая к тишине, чтобы выслушать очередные сообщения.

– Вчерась к нам прискакали четверо, – сказал старый, худой как жердь солтыс Качана. – За мной. Ктой-то, видать, донес, что я с вами сговорился. Успел я забраться на чердак в овине, лестницу стащил, схватил вилы, идите, кричу, курвины дети, ну, кто первый, кричу. Принялись они овин палить, уж конец бы мне пришел, да людишки не сдержались, пошли на них купой. Те – на коней и в драку. Наших двое полегло, но одного ихнего я с седла смел.

– Он жив? – спросил Микула. – Я посылал к вам, чтобы кого-нибудь живьем взять.

– Э, – махнул рукой тощий. – Не успели. Бабы схватили кипятку, подлетели первыми…

– Я всегда говорил, что в Качане горячие бабы, – буркнул кузнец, скребя затылок. – А того, который доносил?

– Нашел, – кратко ответил тощий, не вдаваясь в подробности.

– Лады. А теперь слушайте, люди. Где они сидят, мы уже знаем. Под горой, в пещерах неподалеку от чабаньих шалашей. Там разбойники засели, и там мы их достанем. Сена, хвороста возьмем на возы, выкурим их как барсуков. Дорогу стволами завалим, не уйдут. Так мы с тем вона рыцарем, коего Корином кличут, обмозговали. Да и мне, сами знаете, драться не впервой. С воеводой Грозимом на вранов хаживал в часе войны, прежде чем в Ключе осесть.

Из толпы снова донеслись воинственные выкрики, но быстро утихли, заглушенные словами, сначала произнесенными тихо, неуверенно. Потом все громче. Наконец опустилась тишина.

Из-за спины Микулы выдвинулась Висенна, встала рядом с кузнецом. Она не доставала ему даже до плеча. Толпа зашумела. Микула снова поднял руки.

– Такой час пришел, – воскликнул он, – незачем дальше в тайне держать, что послал я за подмогой к друидам из Круга, когда комес из Майены отказал нам в помощи. Не в новость мне, что многие из вас криво на это смотрят.

Толпа понемногу утихла, но все еще ворчала, волновалась.

– Это мазель Висенна, – медленно произнес Микула, – из майенского Круга. На помощь к нам поспешила по первому зову. Те, что из Ключа, ее уже знают, она там людей лечила, исцеляла силой своею. Да, парни, госпожа сама-то из себя маленькая, но сила у нее могучая. Не для нашего понятия сила эта, и страшная нам, но ведь на помощь нам послужит!

Висенна не произнесла ни слова, не сделала ни одного жеста в сторону собравшихся, но скрытая мощь этой маленькой веснушчатой чародейки была невероятна. Корин с изумлением почувствовал, что его переполняет удивительный энтузиазм, что страх перед тем неведомым, которое скрывается на перевале, опасение перед неизвестным исчезает, рассеивается, перестает существовать, становится несущественным, и так будет до тех пор, пока блестит светящийся камень на лбу у Висенны.

– Как видите, – продолжал Микула, – и против этого костеца найдется способ. Не одни пойдем, не безоружные. Но для начала нам тех разбойников надобно выбить!

– Микула прав! – крикнул бородач из Порога. – Что нам чары не чары! На перевал, парни! Прикончим костеца!

Толпа рявкнула в один голос, огни костров заиграли пламенем на остриях поднятых кос, пик, секир и вил.

Корин пробился сквозь толпу, отступил к опушке, отыскал котелок, подвешенный над костерком, миску и ложку. Выскреб со дна котелка остатки подгоревшей каши со шкварками. Сел, поставил миску на колени, ел медленно, выплевывая шкурки ячменя. Спустя немного почувствовал рядом чье-то присутствие.

– Садись, Висенна, – сказал он с набитым ртом.

Продолжая есть, глядел на ее профиль, наполовину прикрытый водопадом волос, красных как кровь при свете костра. Висенна молчала, глядя на пламя.

– Эй, Висенна, чего это мы сидим словно две совы? – Корин отставил миску. – Я так не могу, мне сразу становится муторно и холодно. Куда они упрятали свой самогон? Только что тут стоял кувшин, черт его дери. Темно, как в…

Друидка повернулась к нему. Ее глаза светились странным зеленоватым огнем. Корин умолк.

– Да. Точно, – сказал он, немного помолчав, и откашлялся. – Я – бандит. Наемный убийца. Грабитель. Вмешался, потому что люблю драки, мне все едино, с кем драться. Я знаю цену яспису, жадеиту и другим камням, которые еще попадаются в копях Амелли. Хочу их получить. Мне все равно, сколько людей завтра погибнет. Что ты еще хочешь знать? Я сам скажу, незачем пользоваться своей безделушкой, спрячь ее под змеиную шкурку. Я не намерен ничего скрывать. Ты права, я не гожусь ни для тебя, ни для твоей благородной миссии. Это все. Спокойной ночи. Я пошел спать.

Наперекор словам он не встал. Только схватил палку и несколько раз ткнул ею в тлеющие головни.

– Корин, – тихо сказала Висенна.

– Ну?

– Не уходи.

Корин опустил голову. Из березового полена в костре вырвались голубоватые фонтанчики пламени. Он взглянул на нее, но не смог выдержать взгляда необыкновенных блестящих глаз. Снова отвернулся к огню.

– Не требуй от меня слишком многого, – сказала Висенна, закутываясь в плащ. – Так уж получается, что все неестественное пробуждает страх. И отвращение.

– Висенна…

– Не прерывай. Да, Корин, люди нуждаются в нашей помощи, благодарят за нее, иногда вполне искренне, но брезгуют нами, боятся нас, не смотрят нам в глаза, сплевывают через плечо. Более умные – как, например, ты – менее искренни. Ты не исключение, Корин. От многих я уже слышала, они, мол, недостаточно достойны того, чтобы сидеть со мной за одним костром. А случается, что именно нам нужна помощь этих… нормальных. Или их общество.

Корин молчал.

– Я знаю, – продолжала Висенна, – что тебе было бы легче, будь у меня седая борода и нос крючком. Тогда отвращение ко мне не вызывало бы такого кавардака в твоей голове. Да, Корин, отвращение. Безделушка, которую я ношу на лбу, – это халцедон, ему я в немалой степени обязана своими магическими способностями. Ты прав, при помощи халцедона мне удается читать наиболее четкие мысли. Твои – даже чересчур четкие. Не требуй, чтобы мне было по этой причине приятно. Я чародейка, ведьма, но кроме того – женщина. Я пришла сюда потому… потому что хотела тебя.

– Висенна…

– Нет, теперь уже не хочу.

Они сидели молча. Пестрокрылая птица в глубине леса, в темноте, на ветке дерева чувствовала страх. В лесу были совы.

– Что касается отвращения, – наконец проговорил Корин, – тут ты малость перебрала. Однако признаю, ты вызываешь во мне что-то вроде… беспокойства. Нельзя было позволять мне видеть то… на развилке. Тот труп, понимаешь?

– Корин, – спокойно сказала чародейка. – Когда ты у кузни всадил врану меч в горло, меня чуть было не вырвало на гриву коня. Я с трудом удержалась в седле. Но оставим наши способности в покое. Кончим беседу. Она ведет в никуда.

– Кончим, Висенна.

Чародейка плотнее закуталась в плащ. Корин подбросил в костер несколько сучьев.

– Корин?

– Да?

– Хочу, чтобы тебе было не безразлично, сколько людей погибнет завтра. Людей и… тех, других. Я рассчитываю на твою помощь.

– Я помогу.

– Это еще не все. Надо что-то делать с перевалом. Я должна открыть дорогу через Кламат.

Корин указал горящим концом прутика на другие костры и лежащих вокруг них людей, спящих либо тихо переговаривающихся.

– С нашей изумительной армией, – сказал он, – все должно пройти нормально.

– Наша изумительная армия разбежится по домам, как только я перестану отуманивать их чарами, – грустно улыбнулась Висенна. – А я не стану их отуманивать. Не хочу, чтобы кто-нибудь из них погиб в борьбе не за свое дело. А костец – не их дело. Это дело касается исключительно Круга. Я должна пойти на перевал одна.

– Нет. Одна ты не пойдешь, – сказал Корин. – Пойдем вместе. Я, Висенна, с малых лет знал, когда уже пора бежать, а когда еще рановато. Знание это я совершенствовал все годы на практике и поэтому теперь считаюсь бесстрашным. Я не собираюсь подвергать сомнению мнение о себе. Тебе не надо одурманивать меня чарами. Сначала посмотрим, как этот костец выглядит. Кстати, как думаешь, что оно такое, этот костец?

Висенна наклонила голову.

– Боюсь, это смерть.

6

Они не позволили застать себя врасплох в пещерах. Ждали в седлах, неподвижные, напряженные, уставившиеся на выходящих из леса вооруженных кметов. Ветер, развевающий плащи, делал их похожими на изголодавшихся хищных птиц с встопорщенными перьями, страшных, вызывающих одновременно и уважение и страх.

– Восемнадцать, – подсчитал Корин, поднявшись на стременах. – Все на конях. Шесть лошадей запасных. Одна телега. Микула!

Кузнец быстро перестроил свой отряд. Пикинеры и копейщики опустились на колени на опушке, уперев основания древков в землю. Лучники выбрали позиции за деревьями. Остальные отступили в гущу леса.

Один из наездников направился к ним. Подъехал близко, остановил коня, поднял над головой руку, что-то крикнул.

– Подвох, – буркнул Микула, – знаю их, сукиных сынов.

– Посмотрим, – сказал Корин, спрыгивая с седла. – Пошли.

Они медленно подошли к коннику. Вдвоем. Спустя минуту Корин заметил, что Висенна идет следом.

Наездник был оборотцем.

– Буду краток, – крикнул он, не слезая с коня. Его маленькие блестящие глазки посверкивали, наполовину скрытые в шерсти, покрывающей лицо. – Я сейчас командую группой, которую вы там видите. Девять оборотцев, пятеро людей, три врана, один эльф. Остальные погибли. Между нами возникли трения. Наш бывший командир, помыслы которого привели нас сюда, лежит в пещере связанный. Делайте с ним что хотите. Мы уходим.

– И вправду речь была короткой, – фыркнул Микула. – Вы, значит, хотите уйти, а мы хотим выпустить вам кишки. Что скажете?

Оборотец сверкнул острыми зубками, выпрямился в седле на всю высоту своего небольшого тельца.

– Ты думаешь, я предлагаю разойтись мирным путем из-за того, что испугался вас, вашей банды засранцев в соломенных лаптях? Извольте, ежели есть охота, мы проедем по вашим животам. Это наше ремесло, парень. Я знаю, чем мы рискуем. Даже если часть из нас падет, остальные пройдут. Такова жизнь.

– Телега не пройдет, – процедил Корин. – Такова жизнь.

– Это уж ваша забота.

– Что на телеге?

Оборотец сплюнул через правое плечо.

– Двадцатая часть того, что осталось в пещере. И чтобы все было ясно – если прикажете оставить телегу, согласия не дадим. Уж коли выходить из этого цирка без профита, то по крайней мере не без борьбы. Ну как? Если биться, так предпочитаю сейчас, утром, пока солнышко не начнет припекать.

– Смелый ты парень, – сказал Микула.

– В моей родне все такие.

– Отпустим вас, если сложите оружие.

Оборотец снова сплюнул, для разнообразия – через левое плечо.

– Ничего не выйдет, – буркнул он.

– Вон где у тебя болит-то, – засмеялся Корин. – Без оружия вы – мусор.

– А ты что такое без оружия? – спросил карлик спокойно. – Королевич? Я ж вижу, что ты за тип. Думаешь, я слепой?

– Собираетесь завтра вернуться с оружием? – медленно спросил Микула. – Хоть за частью того, что, как ты сказал, осталось в пещере. За еще большим профитом?

– Была такая мыслишка, – ощерился оборотец. – Но после нашей краткой беседы мы решили отказаться.

– И очень правильно сделали, – вдруг сказала Висенна, выходя из-за спины Корина и встав перед конным. – Очень правильно сделали, что отказались, Кехль.

Корину почудилось, что ветер неожиданно усилился, завыл меж камнями и травами, ударил холодом. Висенна продолжала каким-то чужим металлическим голосом:

– Тот из вас, кто захочет вернуться, умрет. Я это вижу и предрекаю. Уходите немедленно. Немедленно. Сейчас же. Тот, кто попробует вернуться, умрет.

Оборотец наклонился, взглянул на чародейку. Он был немолод – шерсть почти пепельная, испещренная седыми прядками.

– Ты? Так я и думал. Я рад, что… Впрочем, не все ли равно. Я сказал, что мы не намерены сюда возвращаться. Мы присоединились к Фрегеналю ради заработка… Это кончилось. Сейчас у нас на шее Круг и целые деревни, а Фрегеналь начал бредить о власти над миром. Хватит с нас и его, и страховидла с перевала.

Он натянул поводья, повернул коня.

– Зачем я это говорю? Мы уходим. Бывайте здоровы.

Никто ему не ответил. Оборотец задержался, глянул на опушку леса, потом посмотрел на неподвижную шеренгу своих конников. Снова наклонился в седле и, заглянув в глаза Висенне, сказал:

– Я был против покушения на тебя. Теперь вижу, что верно поступал. Если скажу, что костец – смерть, ты все равно пойдешь на перевал?

– Верно.

Кехль выпрямился, прикрикнул на коня, помчался к своим. Спустя минуту конники, выстроившись в колонну и окружив телегу, двинулись к дороге. Микула уже был рядом со своими. Что-то говорил, успокаивал бородача из Порога и других жаждущих крови и мести. Корин и Висенна молча наблюдали за проходящим мимо них отрядом. Конники ехали медленно, глядя прямо перед собой, демонстрируя спокойствие и холодное презрение. Лишь Кехль, проезжая, слегка приподнял руку в прощальном жесте, со странной гримасой посмотрев на Висенну. Потом резко пришпорил коня, помчался в голову колонны и скрылся меж деревьев.

7

Первый труп лежал у самого входа в пещеры. Задавленный, втиснутый между мешками с овсом и кучей хвороста. Коридор разветвлялся, сразу за разветвлением лежали еще двое – у одного голова была размозжена ударом палицы либо обуха, второй был покрыт коркой застывшей крови из многочисленных ран. Все трое – люди.

Висенна сняла перевязку со лба. Диадема горела ярче факела, освещая мрачное чрево пещеры. Коридор вел в большую по размерам пещеру. Корин тихонько свистнул сквозь зубы.

У стен стояли сундуки, мешки и бочки, вздымались груды конской упряжи, тюки шерсти, оружие, инструменты. Несколько сундуков были разбиты и пусты. Другие – полны. Проходя, Корин видел матово-зеленые кучки яшмы, темные обломки жадеита, агата. Опалы, хризопразы и другие камни, которых не знал. На каменной почве, кое-где поблескивающей разбросанными точечками золотых, серебряных монет, лежали неряшливо брошенные связки мехов – бобровых, рысьих, лисьих, росомашьих.

Висенна, не задерживаясь ни на минуту, направилась в расположенную дальше пещеру, гораздо меньшую, мрачную. Корин последовал за ней, тоскливо оглядываясь на сундуки.

– Я здесь, – проговорила темная, неясная фигура, лежащая на куче тряпья и шкур, покрывающих землю.

Подошли. Связанный человек был невысок, лыс и толст. Огромный синяк покрывал половину лица.

Висенна тронула диадему, халцедон на мгновение разгорелся ярким светом.

– Это ни к чему, – сказал связанный. – Я тебя знаю. Только имя забыл. Знаю, что у тебя на лбу. Это ни к чему, говорю. Они напали на меня во сне, забрали перстень, уничтожили жезл. Я бессилен.

– А ты изменился, Фрегеналь, – сказала Висенна.

– Вспомнил: Висенна, – буркнул толстяк. – Ну конечно, Висенна. Не ожидал, что они пришлют тебя. Думал, будет мужчина, поэтому послал Маниссу. С мужчиной моя Манисса управилась бы запросто.

– Ан не управилась, – похвалился Корин, оглядываясь. – Хотя надо признать, покойница старалась как могла.

– Жаль.

Висенна осмотрела пещеру, уверенно направилась в угол, носком сапога перевернула камень, из ямки под ним извлекла глиняный горшочек, завязанный промасленной кожей. Разрезала ремешок своим золотым серпиком, вынула сверток пергамента. Фрегеналь злобно глядел на нее.

– Надо же, – сказал он дрожащим от ярости голосом. – Какой талант, поздравляю. Умеем отыскивать спрятанные вещи. Что еще умеем? Ворожить по бараньим кишкам? Лечить вздутие живота у телок?

Висенна просматривала лист за листом, не обращая на него внимания.

– Интересно, – проговорила она немного погодя. – Одиннадцать лет назад, когда тебя изгнали из Круга, пропали страницы из Запретных Книг. Хорошо, что нашлись, к тому же обогащенные комментариями. Ишь ты, решился использовать Двойной Крест Альзура, ну-ну. Не думаю, чтобы ты забыл, как кончил Альзур. Несколько созданных им творений еще вроде бы болтаются по свету, в том числе и последнее, вий, который изуродовал его и разрушил половину Марибора, прежде чем сбежать в зареченский лес.

Она сложила несколько листов вчетверо, спрятала в карман буфастого рукава кафтана и развернула следующие.

– Ага, – наморщила она лоб. – Формула Древокорня, немного измененная. А это Треугольник в Треугольнике, способ вызвать серию мутаций и колоссальный прирост массы тела. А что же послужило исходным существом, Фрегеналь? Что это? Похоже на обычного паурака? Чего-то тут недостает, а, Фрегеналь? Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?

– Рад, что ты заметила, – поморщился волшебник. – Обычный паурак, говоришь? Когда этот обычный паурак сойдет с перевала, мир онемеет от ужаса. На мгновение. А потом захлебнется криком.

– Ладно, ладно. Где недостающие заклинания?

– Нигде. Я не хотел, чтобы они попали не в те руки. Тем более в ваши. Мне известно, что Круг мечтает о власти, которую можно заполучить, зная эти заклинания. Но ничего не выйдет. Вам никогда не удастся создать что-нибудь, хотя бы наполовину столь же ужасное, как мой костец.

– Похоже, тебя били по темечку, Фрегеналь, – сказала Висенна спокойно. – И, видно, поэтому ты все еще не можешь размышлять, как положено. Кто тут говорит о создании? Твое чудовище надо уничтожить. Самым простым способом, перевернув созидающее заклинание, то есть с помощью Эффекта Зеркала. Конечно, созидающее заклинание было настроено на твой жезл, значит, надо будет перенастроить его на мой халцедон.

– Больно уж много всяких «надо будет», – буркнул толстяк. – Придется тебе здесь сидеть до Судного дня, заумная девчонка. Почему ты вдруг решила, что я выдам тебе созидающее заклинание? Смешно! Ты не вытянешь из меня ничего, ни из живого, ни из мертвого. У меня блокада. Не пялься так. Не то твой камушек лоб тебе прожжет. А ну, давай развяжи меня, занемел я весь.

– Хочешь, дам тебе пару пинков? – усмехнулся Корин. – Ускоряет кровообращение. Похоже, ты не понимаешь своего положения, дуб лысый. Сейчас сюда явятся кметы, которым здорово докучала твоя банда. Я слышал, они намерены разорвать тебя на куски четверкой лошадей. Ты когда-нибудь видел, как это делается? Сначала отрываются руки…

Фрегеналь напружинился, вытаращил глаза и попробовал плюнуть Корину на сапог, но из положения, в котором он лежал, сделать это было трудно – он лишь обслюнявил себе бороду.

– Вот, – фыркнул он, – вот как я испугался ваших угроз! Ничего вы мне не сделаете! Что ты себе вообразил, бродяга? Влез в самую гущу дел, которые тебе не под силу! Спроси ее, зачем она сюда явилась? Висенна, объясни ему. Похоже, он принимает тебя за благородную спасительницу угнетенных, борца за благополучие бедняков! А тут все дело в деньгах, кретин! В бо-о-ольших деньгах!

Висенна молчала. Фрегеналь напрягся, скрипнул путами и с трудом повернулся на бок, согнув ноги в коленях.

– Скажешь, не правда, – воскликнул он, – что Круг прислал тебя, чтобы ты прочистила золотую трубу, из которой перестало течь? Ведь Круг черпает доходы с добычи яшмы и жадеита и собирает дань с купцов и караванов взамен охранных амулетов, которые, как оказалось, не действуют на моего костеца!

Висенна молчала. Она не глядела на связанного. Глядела только на Корина.

– Так! – воскликнул чародей. – Ты даже не отрицаешь! Значит, об этом уже известно всем. Раньше знали только старшины, а таких соплячек, как ты, уверяли, будто Круг создан исключительно ради борьбы со Злом. Меня это не удивляет. Мир меняется, люди понемногу начинают понимать, что без волшебства и волшебников обойтись можно. Не успеете оглянуться, как станете безработными, вынужденными жить тем, что наворовали до сих пор. Ничто вас не интересует, только выгода. Потому-то вы немедленно развяжете меня. И не убьете и не осудите на смерть, ибо это потребовало бы от Круга новых расходов. А этого Круг вам не простит, дело ясное.

– Вовсе не ясное, – холодно сказала Висенна, скрестив руки на груди. – Видишь ли, Фрегеналь, такие соплячки, как я, не обращают особого внимания на преходящие блага. Какое мне дело, потеряет Круг или найдет, а то и вовсе перестанет существовать. Я всегда могу выжить хотя бы лечением вздутий у телят либо импотенции у таких грибов, как ты. Но не это важно. Важно то, что жить хочешь ты, Фрегеналь, и именно поэтому мелешь вздор. Жить хочет каждый. Поэтому сейчас, на этом вот месте, ты выдашь мне созидающее заклинание. Потом поможешь найти своего паурачьего костеца и уничтожить его. А если нет… Ну что ж, пойду в лес, подышу свежим воздухом. Потом смогу сказать в Кругу, что не уберегла тебя от разъяренных кметов.

– Ты всегда была циником. – Чародей скрежетнул зубами. – Даже тогда, в Майене. Особенно при контактах с мужчинами. Было тебе четырнадцать лет, а уже кругом говорили о твоих…

– Прекрати, Фрегеналь, – прервала друидка. – Твои речи не производят на меня никакого впечатления. На него тоже. Он мне не любовник. Скажи, что ты согласен. И кончим игру. Ведь ты же отвернулся.

– Конечно, – прошипел он. – Идиотом меня считаешь? Жить хочет каждый.

8

Фрегеналь остановился, тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб.

– Вон за той скалой начинается ущелье. На старых картах его называли Дур-тан-Орит, Мышиный Яр. Это ворота Кламата. Здесь придется оставить лошадей. Верхом к нему незаметно не подойдешь.

– Микула, – сказала Висенна, слезая. – Подождите здесь до вечера, не больше. Если не вернусь, на перевал не ходите ни в коем случае. Возвращайтесь домой. Ты понял, Микула?

Кузнец кивнул. С ним было только четверо деревенских. Самых смелых. Остальная часть группы растаяла по дороге словно майский снег.

– Я понял, милсдарыня, – буркнул кузнец, таращась на Фрегеналя. – И все ж дивно мне, что этому окаянцу вы верите. Мне думается, кметы были правы. Башку ему свернуть надо было. Гляньте только, госпожа, на евонные свинячьи зенки, на евонную предательскую морду.

Висенна не ответила. Прикрыла глаза рукой, глядела на горы, на устье ущелья.

– Веди, Фрегеналь, – скомандовал Корин, затягивая ремень.

Тронулись.

Через полчаса увидели первую телегу. Перевернутую, разбитую. За ней вторую, со сломанным колесом. Конские скелеты. Скелет человека. Второй. Третий. Четвертый. Куча поломанных, раздробленных костей.

– Сукин ты сын, – тихо сказал Корин, глядя на череп, сквозь глазницы которого уже пробилась крапива. – Купцы, говоришь? Не знаю, что меня удерживает…

– Мы договорились… – быстро прервал Фрегеналь. – Договорились. Я сказал все, Висенна. Я вам помогаю. Веду. Мы договорились!

Корин сплюнул. Висенна взглянула на него, бледная, потом повернулась к чародею.

– Договорились. Ты поможешь нам его отыскать и уничтожить, потом иди, куда хочешь. Твоя смерть не вернет к жизни тех, что тут лежат.

– Уничтожить… уничтожить… Висенна, я предупреждал тебя и повторяю еще раз: погрузи его в летаргию, парализуй, ты знаешь заклинания. Но не уничтожай. Ему цены нет. Ты всегда сможешь…

– Перестань, Фрегеналь. Об этом мы уже говорили. Веди.

Пошли дальше, осторожно обходя скелеты.

– Висенна, – немного погодя шепнул Фрегеналь. – Ты понимаешь, что делаешь? Это не шутки. Сама знаешь, с Эффектом Зеркала всякое бывает. Если инверсия не сработает – вам конец. Я видел, на что он способен.

Висенна остановилась.

– Не крути. За кого ты меня принимаешь? Инверсия сработает, если…

– Если ты нас не обманул, – вставил Корин глухим от ярости голосом. – А если обманул… так, говоришь, видел, на что способен твой ублюдок? А знаешь, на что способен я? Я знаю такой удар, после которого остается одно ухо, одна щека и половина челюсти. Пережить это можно, но нельзя потом, например, играть на флейте.

– Висенна, утихомирь своего убийцу, – побледнев, с трудом проговорил Фрегеналь. – Объясни ты ему, что я просто не мог тебя обмануть, ты почувствовала бы…

– Не болтай лишнего, Фрегеналь. Веди.

Дальше снова валялись телеги. И опять скелеты: перемешанные, переплетенные, белеющие в траве ребра, торчащие меж камней берцовые кости, кошмарно ухмыляющиеся черепа. Корин молчал, стискивая рукоять меча вспотевшей рукой.

– Осторожно, – шепнул Фрегеналь. – Мы уже близко. Идите тихо.

– На каком расстоянии он реагирует? Фрегеналь, я тебя спрашиваю.

– Я дам знак.

Они пошли дальше, поглядывая на крутые склоны ущелья, покрытые уродливыми обрубками кустов, изборожденные полосами трещин и осыпей.

– Висенна, ты его уже чувствуешь?

– Я дам знак. Жаль, не могу тебе помочь. Без жезла и перстня я ничего не могу сделать. Я бессилен. Разве что…

– Разве что…

– Вот что!!!

С прыткостью, которой трудно было от него ожидать, толстяк схватил острый обломок, ударил Висенну в затылок. Друидка упала, не издав ни звука, лицом вниз. Корин замахнулся мгновенно выхваченным мечом, но чародей был невероятно ловок. Упал на четвереньки, подкатился Корину под ноги и тем же обломком саданул его по колену. Корин взвыл, упал, боль на мгновение лишила его дыхания, а потом волна тошноты хлынула из внутренностей к горлу. Фрегеналь вскочил, словно кошка, намереваясь ударить снова.

Пестрокрылая птица камнем упала сверху, чиркнув по лицу волшебника. Фрегеналь отскочил, взмахнул руками, упустил свое оружие. Корин, опершись на локоть, махнул мечом, но меч прошел мимо голени толстяка, а тот развернулся и помчался обратно, в сторону Мышьего Яра, вопя и хохоча. Корин пытался встать и догнать его, но боль затянула ему глаза туманом. Он упал, осыпая волшебника градом отвратительных ругательств.

Фрегеналь с безопасного расстояния обернулся и остановился.

– Ты, недоделанная ведьма! – зарычал он. – Ты, рыжая паскуда! Фрегеналя вздумала перехитрить? Милостиво даровать мне жизнь? Думала, я буду спокойно наблюдать, как ты его убиваешь?

Корин, не переставая ругаться, массировал колено, успокаивая пульсирующую боль. Висенна лежала неподвижно.

– Идет! – рявкнул Фрегеналь. – Глядите! Любуйтесь, потому что уже через минуту мой костец выдавит вам глаза из черепов! Он уже идет!

Корин оглянулся. Из-за каменного навала, в каких-нибудь ста шагах от них, выглянули узловатые суставы согнутых паучьих ног. Спустя секунду через кучу камней с грохотом перевалилась по меньшей мере четырехсаженная туша, плоская, как тарелка, землисто-ржавая, шершавая, покрытая игольчатыми выступами. Какая-то смесь паука и рака. Четыре пары ног размеренно переступали, волоча тарелкообразный корпус через щебенку. Пятая, головная пара конечностей, непропорционально длинных, была вооружена мощными рачьими клешнями, покрытыми рядами острых игл и роговых выступов.

«Сон, – пронеслось в голове Корина. – Кошмар! Проснуться! Проснуться! Крикнуть и проснуться. Крикнуть! Крикнуть!»

Забыв о боли в колене, он подскочил к Висенне, дернул. Волосы друидки были залиты кровью, стекающей по шее.

– Висенна… – выдавил он парализованным от страха горлом. – Висенна…

Фрегеналь разразился сумасшедшим хохотом, отразившимся эхом от стен ущелья. Смех заглушил шаги подбежавшего с топором в руке Микулы. Фрегеналь увидел кузнеца, когда было уже слишком поздно. Топор угодил ему в крестец, немного повыше бедер, и вошел по самый обух. Чародей с воплем боли рухнул на землю, пытаясь выбить оружие из рук кузнеца. Голова Фрегеналя покатилась по склону и замерла, уткнувшись лбом в один из черепов, лежавших под колесами разбитой телеги.

Корин хромал, спотыкался о камни, волоча Висенну, обессиленную и обмякшую. Микула подскочил к ним, схватил девушку, легко перекинул через плечо и побежал. Корин, хоть и освободился от груза, не поспевал за кузнецом. Глянул назад, костец двигался за ними, скрипя суставами, вытянутые клещи прочесывали редкую траву, стучали по камням.

– Микула! – отчаянно крикнул Корин.

Кузнец оглянулся, опустил Висенну на землю, подбежал к Корину, поддержал его. Они побежали рядом. Костец ускорил движение, поднимая усыпанные иглами лапы.

– Ничего не выйдет, – сопел Микула, оглядываясь. – Нам не уйти…

Подбежали к Висенне.

– Истечет кровью, – охнул Микула.

И тут Корин вспомнил. Сорвал с пояса Висенны ее кошель, вытряхнул содержимое, не обращая внимания на другие предметы, схватил ржавый, покрытый руническими знаками минерал, развел рыжие, слипшиеся от крови волосы, прижал гематит к ране. Кровь мгновенно остановилась.

– Корин!! – крикнул Микула.

Костец был близко. Расставил лапы, зубастые клещи раскрылись. Микула видел вращающиеся на столбиках глаза чудовища и скрежещущие под ними полусерповидные челюсти. Двигаясь, костец ритмично шипел: тсс, тсс, тсс…

– Корин!

Корин не ответил, что-то шептал, не отрывая гематита от раны. Микула подскочил, схватил его за плечо, оттащил от Висенны, подхватил друидку на руки. Они побежали. Костец, не переставая шипеть, поднял лапы, заскреб по камням хитиновым брюхом и резво пополз за ними следом. Микула понял, что шансов у них нет.

Со стороны Мышьего Яра галопом мчался наездник в кожаной куртке, в шлеме с бармицей из железных колец и поднятым над головой широким мечом. На косматой морде горели маленькие глазки, блестели острые зубы.

С боевым кличем Кехль ринулся на костеца. Однако не успел он напасть на чудовище, как жуткие клешни защелкнулись, схватили коня игольчатыми клещами. Оборотец вылетел из седла, покатился по земле.

Костец без видимого усилия поднял коня клещами и насадил на острый шип, торчащий в передней части туловища. Серповидные челюсти сомкнулись, кровь животного хлынула на камни, из разорванного брюха вывалились на землю исходящие паром внутренности.

Микула подбежал, поднял с земли оборотца, но тот отпихнул его, схватил меч, завопил так, что заглушил предсмертный визг коня, и прыгнул на костеца. С обезьяньей ловкостью проскользнул под костлявым локтем чудовища и рубанул изо всей силы, прямо по сидящему на столбике глазу. Костец зашипел, отпустил коня, раскинул лапы на стороны, захватил Кехля острыми шипами, поднял с земли, откинул в сторону, на щебень. Кехль упал на камни, выпустив меч. Костец проделал полуоборот, протянул клешни и ухватил его. Маленькое тельце повисло в воздухе.

Микула яростно рявкнул, двумя прыжками подлетел к чудовищу, размахнулся и рубанул топором по хитиновому панцирю. Корин, бросив Висенну, не раздумывая, подскочил с другой стороны, меч, который он держал обеими руками, с размаху вонзился в щель между панцирем и лапой. Нажимая грудью на рукоять, Корин воткнул острие по самую корду. Микула ахнул и ударил еще раз, панцирь треснул, вырвалась зеленая вонючая жидкость. Костец зашипел, отпустил оборотца, поднял клещи. Корин уперся ногами в землю, ухватился за рукоять меча. Попытался вытянуть. Не получилось.

– Микула! – крикнул он. – Назад!

Оба кинулись бежать, по-умному, в разные стороны. Костец растерялся, скребанул животом по камню и двинулся прямо на Висенну, которая, свесив голову меж рук, пыталась подняться на четвереньки. Над ней, быстро-быстро работая крылышками, повисла в воздухе пестрокрылая птица и кричала, кричала, кричала…

Костец был близко.

Микула и Корин прыгнули одновременно, преграждая дорогу чудовищу.

– Висенна!

– Госпожа!

Костец, не останавливаясь, растопырил лапищи.

– В сторону! – крикнула Висенна, встав на колени и поднимая руки. – Корин! В сторону!

Оба отскочили, прижались к стене ущелья.

– Henenaa firefdth kerelanth! – страшно крикнула чародейка, выбрасывая руки в сторону костеца. Микула увидел, как что-то неуловимое двигается от нее к чудовищу. Трава стлалась по земле, а мелкие камни раскатывались по сторонам, словно разбрасываемые тяжестью огромного шара, набиравшего скорость. Из руки Висенны вырвалась ослепительно яркая зигзагообразная струя света, ударила в костеца, рассыпалась по панцирю сеткой огненных язычков. Воздух разорвал оглушительный гул. Костец лопнул, извергая фонтан зеленой крови, обломков хитина, ног, внутренностей, все это взлетело на воздух, градом сыпануло вокруг, задуднило о скалы, шелестом прошлось по зарослям. Микула присел, обеими руками заслонив голову.

Было тихо. На том месте, где только что стояло чудовище, чернела и дымила круглая воронка, забрызганная зеленой жидкостью, устланная отвратительными, трудноузнаваемыми мелкими осколками.

Корин, отирая с лица зеленые пятна, помог Висенне подняться с земли. Висенна дрожала.

Микула наклонился над Кехлем. Глаза у оборотца были раскрыты. Толстая куртка из конской кожи превратилась в лохмотья, под которыми проглядывало то, что осталось от руки и плеча. Кузнец хотел что-то сказать, но не смог. Поддерживая Висенну, подошел Корин. Оборотец повернул к ним голову. Корин взглянул на его плечо и с трудом сглотнул слюну.

– Это ты, королевич? – тихо, но спокойно и отчетливо сказал Кехль. – Ты был прав… Без оружия я – мусор. А без руки? Наверно – дерьмо, а?

Спокойствие оборотца поразило Корина больше, чем вид переломанных костей, выпирающих из кошмарных ран. То, что карлик все еще был жив, казалось невероятным.

– Висенна, – шепнул Корин, умоляюще глядя на чародейку.

– Я не смогу, Корин, – ломким голосом сказала Висенна. – Этот организм, это тело… Все законы, которые им управляют, совершенно отличны от человеческих… Микула… Не прикасайся к нему…

– Ты вернулся, – шепнул Микула. – Почему?

– Потому что законы, которые нами управляют, совершенно отличны от человеческих, – сказал Кехль с гордостью в голосе, хоть уже и с явным трудом. Струйка крови вытекла у него изо рта, пачкая пепельный мех. Он отвернулся, взглянул в глаза Висенне. – Ну, рыжая ведьма! Исполняется твое пророчество… Помоги мне!

– Нет! – крикнула Висенна.

– Да, – сказал Кехль. – Так надо. Пора.

– Висенна, – изумленно выдохнул Корин. – Надеюсь, ты не собираешься…

– Отойдите! – крикнула друидка, сдерживая рыдания. – Отойдите оба!

Микула, глядя в сторону, потянул Корина за руку. Корин не сопротивлялся. Он еще увидел, как Висенна опускается перед оборотцем на колени, нежно гладит его по мохнатому лбу, касается висков. По телу Кехля прошла волна судороги, он дернулся и замер.

Висенна плакала.

9

Пестрокрылая птица, сидевшая на плече у Висенны, наклонила плоскую головку, уставилась на чародейку круглым неподвижным глазом. Конь шлепал по выбоистому тракту, небо было кобальтово-синим и чистым.

– Тюююик тююит, – проговорила пестрокрылая птица.

– Возможно, – согласилась Висенна. – Но не в этом дело. Ты меня не поняла. Впрочем, я не в претензии. Обидно, что обо всем я узнала сначала от Фрегеналя, а не от тебя, это верно. Но я ведь знаю тебя не первый день, знаю, что ты не болтлива. Думаю, если б я спросила напрямик, ты бы ответила.

– Трк, тююик?

– Конечно. Уже давно. Но сама знаешь, как у нас: сплошные тайны, все тайное, секретное. Впрочем, дело лишь в размере. Я тоже не отказываюсь принять плату за лечение, если кто-то мне ее сует, а я знаю, что дать он может. Знаю, что за определенные услуги Круг требует высокой платы. И правильно делает. Все дорожает, а жить надо. Не в этом дело.

– Тююииит… – Птица переступила с лапки на лапку. – Коррииин.

– А ты догадлива, – горько усмехнулась Висенна, наклонив голову к птице и позволив ей легко коснуться клювом своей щеки. – Именно это меня и огорчает. Я видела, как он посматривал на меня. Мало того, что она ведьма, вероятно, думал он, так еще и лицемерная комбинаторша, алчная и расчетливая.

– Тювиит трк трк трк тююиит?

Висенна повернула голову.

– Ну, не так-то уж и плохо, – буркнула она, прищуриваясь. – Ты ж понимаешь, я не девочка, мне не так просто вскружить голову. Хотя, честно говоря… Долговато я мотаюсь в одиночку по… Но это уже не твоя забота. Береги свой клюв.

Птица молчала, топорща перышки. Лес был все ближе, виднелась дорога, уходящая в гущу. Под покров крон.

– Слушай, – спустя минуту проговорила Висенна. – Как, по-твоему, все может выглядеть в будущем? Действительно ли возможно, что люди перестанут в нас нуждаться? Ну хотя бы в самом простом, в исцелении. Некоторый прогресс намечается. Возьмем, к примеру, траволечение, но разве можно себе представить, что кто-то справится с крупозным воспалением легких? С послеродовой лихорадкой? Со столбняком?

– Твиик твииит.

– Тоже мне ответ. Теоретически возможно и то, что наш конь через минуту включится в разговор. И скажет что-нибудь умное. А что скажешь о раке? Думаешь, они оправятся и победят рак без магии?

– Тррк!

– Я тоже так думаю.

Они въехали в лес, пахнувший прохладой и влагой. Пересекли неглубокий ручей. Висенна поднялась на холм, потом спустилась вниз в вереск, доходящий до стремян, тут снова отыскала дорогу, песчанистую, заросшую. Она знала ее, ехала по ней всего три дня назад. Только в противоположную сторону.

– Что-то мне кажется, – заговорила она снова, – следовало бы все же кое-что у нас изменить. Костенеем мы, слишком крепко и некритично уцепились за традиции. Как только вернусь…

– Твиит, – прервала пестрокрылая птица.

– Что?

– Твиит.

– Что ты хочешь этим сказать? Почему нет?

– Тррррк.

– Какая надпись? На каком еще столбе?

Птица, взмахнув крылышками, сорвалась с ее плеча, отлетела, скрылась в листве.

На развилке дорог, опершись спиной о столб, сидел Корин и с наглой улыбочкой смотрел на нее. Висенна соскочила с коня, подошла ближе. Она чувствовала, что тоже улыбается, против воли, больше того, она подозревала, что улыбка эта выглядит не очень-то умно.

– Висенна! – воскликнул Корин. – Ну, признайся, ты, случаем, не одурманиваешь меня своими чарами? Понимаешь, я страшно рад нашей встрече, прямо-таки противоестественно рад! Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Не иначе как чары.

– Ты меня ждал.

– Ты чертовски проницательна. Видишь ли, я проснулся ранехонько, гляжу, ты уехала. Как мило с ее стороны, подумал я, что она не стала меня будить ради такой ерунды, как краткое прощание, без которого, естественно, можно запросто обойтись. В конце концов, кто в теперешние времена прощается либо здоровается? Все это не более чем предрассудки и чудачества. Верно ведь? Ну, повернулся я на другой бок и снова уснул. Только после завтрака вспомнил, что мне ведь надо было сказать тебе кое-что важное. Поэтому сел я на отвоеванного коня и поехал напрямую.

– И что же ты намерен был мне сказать? Важное? – спросила Висенна, подходя ближе и задирая голову, чтобы глянуть в голубые глаза, которые прошлой ночью видела во сне.

Корин широко улыбнулся, показав ровные белые зубы.

– Дело деликатного свойства, – сказал он. – Так, в двух словах не изложишь. Потребуются детальные пояснения. Не знаю, успею ли до вечера.

– Ну, хотя бы начни.

– Это-то, собственно, самое сложное. Не знаю как.

– У господина Корина не хватает слов, – все еще улыбаясь, покрутила головой Висенна. – Неслыханное дело! Ну, тогда давай сначала.

– Недурная мысль. – Корин сделал вид, что решил быть серьезным. – Видишь ли, Висенна, прошло уже довольно много времени с тех пор, как я мотаюсь в одиночестве…

– По лесам и дорогам, – докончила чародейка, закидывая ему руки на шею.

Пестрокрылая птица, сидевшая высоко на ветке дерева, раскрыла крылышки, взмахнула ими, подняла головку и сказала:

– Трррк твиит твииит.

Висенна оторвала губы от губ Корина, взглянула на птицу, подмигнула:

– Ты была права. Это действительно дорога, с которой нет возврата. Лети, скажи им…

Она замолчала, потом махнула рукой:

– Впрочем, нет, ничего им не говори…

Эта легенда, автором которой является Андреа Равикс, пылится где-то на полках в библиотеке Нимуэ…

ЧТО-ТО КОНЧАЕТСЯ, ЧТО-ТО НАЧИНАЕТСЯ

Всем молодоженам,

но особенно двум из них.

[76]

I

Солнце протиснуло свои огненные щупальца сквозь щели в ставнях, пронизало комнату косыми, клубящимися от кружащейся пыли лучами, разлило яркие пятна по полу и покрывающим его медвежьим шкурам, слепящими розблесками заиграло на застежках пояса Йеннифэр. Пояс Йеннифэр лежал на высоком башмаке со шнуровкой. Высокий башмак со шнуровкой покоился на белой кофточке с кружевами, а белая кофточка с кружевами лежала на черной юбке. Один черный чулок свисал с поручня кресла, вырезанного в виде головы химеры. Второго чулка и второго башмака – со шнуровкой – нигде не было видно. Геральт вздохнул. Йеннифэр обожала раздеваться быстро и размашисто. Приходила пора привыкать к этому. Другого выхода не было.

Он встал, отворил ставни, выглянул в окно. Гладкую, как зеркальное стекло, поверхность озера затягивал туман, листва прибрежных берез и ольх искрилась росой, далекие луга покрывала низкая, плотная мгла, висящая словно вуаль над самыми верхушками трав.

Йеннифэр пошевелилась под периной, что-то пробормотала. Геральт вздохнул.

– Роскошный день, Йен.

– Э-э-э? Что?

– Роскошный день. Невероятно роскошный день.

Он был удивлен: вместо того чтобы ругнуться и накрыть голову подушкой, чародейка уселась, свесив ноги, прошлась по волосам пятерней и принялась искать на постели ночнушку. Геральт знал, что ночнушка находится за спинкой кровати, там, куда Йеннифэр закинула ее вчера ночью. Но не проронил ни слова. Йеннифэр не терпела подобных замечаний.

Чародейка негромко выругалась, отбросила ногой перину, подняла руку и щелкнула пальцами. Ночнушка выпорхнула из-за спинки, размахивая оборками словно кающийся дух, вплыла прямо в ожидающую ее руку.

Геральт вздохнул.

Йеннифэр встала, подошла к нему, обняла и куснула в плечо.

Геральт вздохнул.

Перечень того, к чему приходилось привыкать, был, казалось, неисчерпаем.

– Ты хотел что-то сказать? – прищурилась чародейка.

– Нет.

– Ну и славно. Знаешь что? День действительно роскошный. Прекрасная работа.

– Работа? То есть?

Прежде чем Йеннифэр успела ответить, они услышали внизу высокий протяжный крик и свист. По берегу озера, расплескивая воду, галопом мчалась Цири на вороной кобыле. Кобыла была чистых кровей и невероятно роскошна. Геральт знал, что когда-то она принадлежала некоему полуэльфу, который составил себе представление о беловолосой ведьмочке исключительно на основании ее внешности и здорово ошибся. Цири назвала отвоеванную кобылу Кэльпи. Так островитяне со Скеллиге именовали грозного и зловредного морского духа, порой принимавшего облик лошади. Имя идеально подходило для кобылы. Не так давно некий хоббит, задумавший было Кэльпи скрасть, убедился в этом весьма болезненно. Хоббита звали Сэнди Фрогмортон, но после того случая к нему прилипла кличка «Кочан цветной капусты», или – короче – просто «Кочерыжка».

– Когда-нибудь она свернет себе шею, – проворчала Йеннифэр, глядя на наклонившуюся и поднявшуюся в стременах Цири, которая во весь опор мчалась в ореоле водяных брызг. – Когда-нибудь эта помешанная, твоя дочурочка, сломает себе шею.

Геральт обернулся и, не говоря ни слова, заглянул прямо в фиолетовые глаза чародейки.

– Ну, хорошо, хорошо, – улыбнулась Йеннифэр, не опуская глаза. – Прости. Наша помешанная дочурочка.

Она снова обняла его, крепко прижалась, снова поцеловала и снова куснула. Геральт коснулся губами ее волос и осторожно спустил ночнушку с плеч чародейки.

А потом они снова оказались в кровати, на раскиданной постели, еще теплой и пахнущей сном. И принялись взаимно искать друг друга и искали долго и очень терпеливо, а уверенность в том, что они, конечно же, найдут наверняка, наполняла их радостью и счастьем, и радость и счастье были во всем, что они делали. И хотя они так сильно отличались, они, как всегда, понимали, что эти отличия связывают намертво так же, как сработанная топором врубка связывает стропила с коньком, затес, который позволяет построить дом. И все было так же, как в первый раз, когда Геральта восхитили ее ошеломляющая нагота и бурное желание, а ее восхитили его деликатность и нежность. И так же, как в первый раз, она хотела ему об этом сказать, но он прервал ее поцелуем и ласками и отнял у ее слов всякий смысл. А позже, когда об этом хотел сказать ей он, у него перехватило дыхание, а потом счастье и блаженство обрушились на них с силой свалившегося с неба камня, и вместо ненужных слов был беззвучный крик, и мир перестал для них существовать, ибо что-то кончилось, и что-то началось, и что-то продолжалось, и была тишина, тишина и покой.

И восторг. Восхищение.

Мир понемногу приходил в себя, и снова была постель, пахнущая сном, и залитая солнцем комната, и день. День…

– Йен?

– М-м-м?

– Когда ты сказала, что день роскошный, то добавила: «Прекрасная работа». Это должно было, что ли, означать…

– Должно было, – подтвердила она, потянулась и ухватилась вытянутыми руками за углы подушки, а ее грудь при этом напряглась так, что это отозвалось в ведьмаке дрожью в нижней части спины. – Видишь ли, Геральт, такую погоду сделали мы. Вчера вечером. Я, Нэннеке, Трисс и Доррегарай. Нельзя же было рисковать, такой день просто обязан был быть роскошным…

Она осеклась, ткнула его коленом в бедро.

– Ведь сегодня же самый важный день в твоей жизни, глупышка.

II

Розрог, замок, возведенный на мысе посреди озера, нуждался в изрядном ремонте как снаружи, так и внутри, причем не со вчерашнего дня. Говоря осторожно, Розрог был развалиной, бесформенным нагромождением камней, густо поросшим плющом, вьюнком и традесканцией. Развалиной, окруженной озерами, болотами и трясинами, кишмя кишевшими лягушками, ужами и черепахами. Он был развалиной уже в то время, когда его подарили королю Хервигу. Замок Розрог и окружающая его местность были чем-то вроде пожизненного приданого, прощального презента Хервигу, двенадцать лет назад отписанного племяннику Бреннаном, с тех пор именовавшимся по сему случаю Бреннаном Добрым.

Геральт познакомился с экс-королем через Лютика, поскольку трубадур навещал Розрог частенько, пользуясь тем, что Хервиг был человеком милейшим и привечавшим гостей хозяином. О Хервиге и его, с позволения сказать, «замке» вспомнил именно Лютик, когда все позиции из разработанного ведьмаком перечня Йеннифэр отвергла как неподходящие. О диво, с Розрогом чародейка согласилась немедленно и не крутя при этом носом.

Так и получилось, что свадьба Геральта и Йеннифэр должна была состояться в замке Розрог.

III

Вначале предполагалось, что свадьба будет скромной и неформальной, но со временем стало ясно, что такое по множеству причин невозможно. Тогда потребовался человек с организаторскими талантами. Йеннифэр, естественно, отказалась. Ей, видите ли, не пристало организовывать собственную свадьбу. Геральт и Цири, не говоря уж о Лютике, никакими способностями такого рода не отличались. Поэтому дело доверили Нэннеке, жрице и первосвященнице богини Мелитэле из Элландера. Нэннеке прибыла немедленно, прихватив с собой двух жриц, Иоло и Эурнэйд.

И дело сдвинулось с мертвой точки.

IV

– Нет, Геральт. – Нэннеке надулась и топнула ногой. – Я не беру на себя никакой ответственности ни за церемонию, ни за пиршество. Ваша развалюха, которую какой-то идиот окрестил замком, не годится никуда и ни на что. Кухня разрушена, бальная зала сойдет разве что под конюшню, а часовня… Так это вообще никакая не часовня. Ты можешь мне сказать, какого бога почитает столь любезный твоему сердцу хромоножка Хервиг?

– Насколько мне известно, никакого. Он утверждает, что религия есть мандрагора для народа.

– Так я и знала, – проговорила жрица, не скрывая презрения. – В часовне нет ни одной статуэтки, там вообще нет ничего, если не считать мышиных… какашек. К тому же здесь на сто с гаком стае вокруг ни души. Геральт, почему вы не хотите сыграть свадьбу в Венгерберге, в цивилизованном месте?

– Ты же знаешь, Йеннифэр – квартеронка, а в твоих «цивилизованных местах» на смешанные браки смотрят косо.

– О Великая Мелитэле! Что значит четвертая часть эльфийской крови? Да почти в каждом из нас есть примесь крови Старшего Народа! Идиотский предрассудок и ничего больше!

– Не я его придумал.

V

Список гостей – не очень длинный – нареченные составляли вместе, а приглашением должен был заняться Лютик. Вскоре оказалось, что трубадур список потерял, причем еще до того, как успел прочесть. Устыдившись, он не признался в содеянном и пошел другим путем: пригласил кого только мог. Конечно, Лютик знал Геральта и Йеннифэр достаточно хорошо, чтобы не упустить никого существенного, однако бард не был бы собою, если б не обогатил перечень поразительным количеством гостей совершенно случайных.

Итак, явился старый Весемир из Каэр-Морхена, воспитатель Геральта, на пару с ведьмаком Эскелем, с которым Геральт дружил с малых лет.

Прибыл друид Мышовур в обществе загорелой блондинки по имени Фрея, которая была выше него на голову и моложе лет на сто. Им сопутствовал ярл Крах ан Крайт со Скеллиге в сопровождении сыновей Рагнара и Локи. Когда Рагнар садился на лошадь, его ноги почти касались земли, а Локи напоминал филигранного эльфа. Ничего странного в этом не было: Рагнар и Локи были братьями сводными, сыновьями разных наложниц ярла.

Явился войт Кальдемейн из Блавикена с дочкой Анникой, весьма привлекательной, но чудовищно робкой девицей.

Прибыл краснолюд Ярпен Зигрин, как ни странно, один, без команды бородатых бандитов, которых он именовал «ребята». По дороге к Ярпену присоединился эльф Хиреадан, особа хоть и не очень ясного, но, несомненно, высокого положения среди Старшего Народа, эскортируемый несколькими никому не известными молчаливыми эльфами.

Прибыла также неумолчная орава низушков, из которых Геральт знал только Даинти Бивервельта, фермера из Почечуева Лога, и – понаслышке – его ворчливую супругу Гардению. Был в группе низушков один низушек, который низушком не был, – известный предприниматель и купец Тельико Луннгревинк Леторт из Новиграда, полиморфный допплер, скрывавшийся под внешностью низушка и псевдонимом Дуду.

Явился барон Фрейксенет из Брокилона с женой, красавицей дриадой Браэнн, и пятью дочками: Моренн, Цириллой, Моной, Эитнэ и Нюной. Моренн выглядела лет на пятнадцать, а Нюна на пять. Все огненно-рыжие, хотя у Фрейксенета волосы были черные, а у Браэнн медово-золотые. Браэнн была уже не на первом месяце беременности. Фрейксенет серьезно утверждал, что на сей-то раз, несомненно, будет сын, а ватага его рыжих дриад переглядывалась и хохотала, Браэнн же, чуточку улыбаясь, добавляла, что «сына» будут звать Мелисса.

Прибыл однорукий Ярре, юный жрец и хроникер из Элландера, воспитанник Нэннеке. В принципе Ярре прибыл из-за Цири, которой здорово симпатизировал, если не сказать больше. Цири же, казалось, совершенно не обращала внимания на однорукого калеку и его неуклюжие ухаживания, что повергало в отчаяние Нэннеке, симпатизирующую Ярре.

Перечень неожиданных гостей открывал князь Агловаль из Бремервоорда, прибытие которого граничило с чудом, ибо князь и Геральт искренне не переваривали друг друга. Еще удивительнее было то, что Агловаль явился с супругой, сиреной Ш’ееназ. Ш’ееназ некогда ради князя пожертвовала своим рыбьим хвостом в пользу двух невероятно красивых ног, но известна была в основном тем, что никогда не удалялась от морского побережья, потому что суша вызывала у нее страх.

Мало кто ожидал прибытия других коронованных особ, да никто их и не приглашал. Несмотря на это, монархи прислали поздравительные адреса, подарки, послов – либо все вместе взятое. При этом короли скорее всего сговорились, поскольку послы ехали группой и по дороге успели подружиться. Рыцарь Ив представлял короля Этайна, окружной голова Суливой – короля Вензлава, сир Матольм – короля Сигизмунда, а сир Деверо – королеву Адду, бывшую упыриху.

Поездка, похоже, была веселой, ибо у Ива оказалась рассечена губа, Суливой держал руку на перевязи, Матольм прихрамывал, а Деверо так мучился с похмелья, что едва держался в седле.

Никто не приглашал золотого дракона Виллентретенмерта, ибо никто не знал, во-первых, как его приглашать, и, во-вторых, где искать. К всеобщему удивлению, дракон явился, разумеется, инкогнито, под видом и телом рыцаря Борха и гербом «Три Галки». Там, где находился Лютик, ни о каком инкогнито, само собой, не могло быть и речи, однако мало кто всерьез верил, когда поэт указывал на курчавого рыцаря и утверждал, что это дракон.

Никто также не приглашал и не ожидал колоритной братии, именовавшей себя «друзьями и сподвижниками» Лютика. В основном это были поэты, музыканты и трубадуры, а как приложение к ним – акробат, профессиональный игрок в кости, дрессировщица крокодилов и четыре живописные девочки, из которых три очень смахивали на распутниц, а четвертая, которая на распутницу не смахивала, таковой была несомненно. Группу дополняли два пророка (из них один – лже), один резчик по мрамору, один светловолосый и вечно пьяный медиум женского полу и один рябой гном, утверждавший, что его зовут Шуттенбах.

На магическом корабле-амфибии, напоминавшем помесь лебедя с огромной подушкой, прибыли чародеи. Их было в четыре раза меньше, чем приглашали, и в два раза больше, нежели реально ожидали, поскольку «однополчане» Йеннифэр, как несла молва, не одобряли ее связь с мужчиной «вне клана», к тому же ведьмаком. Часть магиков просто проигнорировала приглашение, часть отговорилась недостатком времени и необходимостью присутствовать на ежегодном всемирном симпозиуме чародеев, так что на борту «Гусака на воздушной подушке», как назвал корабль далекий от лирики Крах ан Крайт, или «Лебедушки», как его же назвал далекий от техники Лютик, прибыли только Доррегарай из Воле и Радклифф из Оксенфурта.

И была Трисс Меригольд с волосами цвета октябрьского каштана.

VI

– Ты пригласил Трисс Меригольд?

– Нет, – покрутил головой ведьмак, весьма довольный тем, что мутация кровеносных сосудов не позволяет ему покраснеть. – Не я. Подозреваю Лютика, хотя все они утверждают, что о свадьбе узнали из магических кристаллов.

– Я не желаю видеть Трисс на моей свадьбе!

– Почему? Это же твоя подруга.

– Не делай из меня идиотки, ведьмак! Все знают, что ты с ней спал.

– Неправда!

Йеннифэр опасно прищурила фиолетовые глаза:

– Правда!

– Неправда!

– Правда!

– Ну хорошо, – отвернулся он, – правда. И что с того?

Чародейка немного помолчала, поигрывая обсидиановой звездой, пришпиленной к черной бархотке на шее…

– Ничего, – сказала она наконец. – Но я хотела, чтобы ты признался. Никогда не пытайся лгать мне, Геральт. Никогда.

VII

От стены шел запах мокрых камней и кислых сорняков, солнце освещало бурую воду защитного рва, проявляло теплую зелень покрывавшей дно тины и яркую желтизну плавающих по поверхности кувшинок.

Замок понемногу оживал. В западном крыле кто-то хлопнул ставней и рассмеялся. Кто-то слабым голосом домогался капустного рассола. Один из гостивших в Розроге коллег Лютика, невидимый, брился, напевая:

Кабы мне бы да женицца,

Вот бы я бы был бы рад!

Я бы, значить, стал бы брицца

Каждый день пять раз подряд!

Скрипнула дверь, во двор вышел Лютик, потягиваясь и разглаживая физиономию.

– Как дела, жених? – проговорил он томным голосом. – Если намерен смыться, то сейчас самое время.

– Ранняя ты пташка, Лютик.

– Я вообще не ложился, – промямлил поэт, присаживаясь рядом с ведьмаком на каменную скамеечку и откидываясь на заросшую традесканцией стену. – О боги, это была тяжкая ночь. Но ничего не поделаешь – не каждый день женятся твои друзья. Надо было как-то это отметить.

– Свадебное пиршество – сегодня, – напомнил Геральт. – Выдержишь?

– Обижаешь, ведьмак!

Солнце грело, птицы верещали в кустах. От озера доносились писки и плески. Моренн, Цирилла, Эитнэ, Мона и Нюна, рыжие дриады, дочери Фрейксенета, купались, как обычно, голышом в обществе Трисс Меригольд и Фреи, подружки Мышовура. Наверху, на полуразрушенных зубцах крепостной стены, вырывали друг у друга из рук подзорную трубу королевские послы: рыцарь Ив, Суливой, Матольм и Деверо.

– Хорошо хоть отмечали-то, Лютик?

– Лучше не спрашивай.

– Скандал?

– И не один.

Первый скандал, поведал поэт, возник на расовой почве. Тельико Луннгревинк Леторт в разгар веселья неожиданно заявил, что ему осточертело, как он выразился, «носить шкуру низушка». Указав пальцем на находившихся в тот момент в зале дриад, эльфов, хоббитов, сирену Ш’ееназ, краснолюдов и гнома, который утверждал, что он Персиваль Шуттенбах, допплер почел за дискриминацию тот факт, что все они могут быть собою, и только он, Тельико, вынужден наряжаться в чужие перья. И тут же принял – на минутку – свой естественный облик. Увидев это, Гардения Бибервельт грохнулась в обморок, князь Агловаль опасно подавился судаком, а с Анникой, дочкой войта Кальдемейна, случилась истерика. Ситуацию спас дракон Виллентретенмерт, который все еще выглядел рыцарем Борхом Три Галки, спокойно пояснивший допплеру, что полиморфизм, то бишь сменноформенность, есть свойство, кое обязывает. Обязывает оно, в частности, принимать формы, которые большая часть общества одобряет и считает обычными, и что все это не что иное, как нормальная вежливость по отношению к хозяевам. Допплер обвинил Виллентретенмерта в расизме, шовинизме и отсутствии элементарных понятий о предмете дискуссии. Задетый за живое Виллентретенмерт на минутку – следуя примеру допплера – принял присущую ему внешность дракона, переломав при этом часть мебели и вызвав всеобщую панику. Когда гости успокоились, разгорелся острый спор, в котором люди и нелюди осыпали друг друга примерами отсутствия терпимости и расовых предубеждений. Достаточно неожиданным моментом в дискуссии оказался голос веснушчатой Мэрле, распутницы, которая на распутницу не походила. Мэрле заявила, что весь этот спор глуп, беспредметен и не имеет отношения к истинным профессионалам, которые знать не желают, что такое предубеждения, и что она лично готова немедленно доказать сказанное за соответствующее вознаграждение, вот хотя бы с драконом Виллентретенмертом в его естественном виде. В наступившей тишине послышался голос медиума женского полу, заявившего, что он может доказать то же самое задаром. Виллентретенмерт быстренько сменил тему, и компания принялась обсуждать более безопасные проблемы, а именно экономику, политику, охоту, рыболовство и азарт.

Остальные скандалы имели скорее дружеский характер. Мышовур, Радклифф и Доррегарай поспорили о том, кто из них силой воли заставит одновременно левитировать больше предметов. Выиграл Доррегарай, удерживавший в воздухе два стула, поднос с фруктами, супницу с супом, глобус, кошку, двух собак и Нюну, младшую дочку Фрейксенета и Браэнн.

Потом Цирилла и Мона, две средние дочери Фрейксенета, подрались, и их пришлось выдворять из зала. Затем сцепились Рагнар и рыцарь Матольм, причем поводом к ссоре оказалась Моренн, старшая дочь Фрейксенета. Занервничавший Фрейксенет велел Браэнн запереть в комнатах всех своих рыжих барышень, а сам присоединился к состязанию под девизом «кто кого перепьет», который организовала Фрея, подружка Мышовура. Вскоре оказалось, что у Фреи невообразимая, граничащая с абсолютной, сопротивляемость алкоголю. Большинство поэтов и бардов, друзей Лютика, вскоре оказались под столом. Фрейксенет, Крах ан Крайт и войт Кальдемейн храбро боролись, но вынуждены были сдаться. Чародей Радклифф твердо держался до того момента, пока не выяснилось, что он шельмовал – у него обнаружили рог единорога. Как только орудие шельмовства отобрали, Радклифф утратил даже минимальные шансы перепить Фрею. Вскоре занятый островитянкой угол стола совершенно опустел – какое-то время с ней еще пил никому не известный бледный мужчина в старомодном камзоле. Спустя несколько минут бледный мужчина встал, покачнулся, отвесил галантный поклон и удалился, пройдя сквозь стену, как сквозь туман. Осмотр украшающих зал древних портретов позволил установить, что бледный мужчина – Виллем по прозвищу Добрый, один из бывших владельцев Розрога, получивший смертельный удар стилетом во время дружеской попойки несколько сотен лет тому назад.

Стародавний замчище скрывал в себе многочисленные тайны и пользовался в прошлом достаточно дурной славой, так что не обошлось без дальнейших событий сверхъестественного характера. Около полуночи в раскрытое окно влетел вампир, но краснолюд Ярпен Зигрин изгнал кровопийцу, дохнув на него смесью водки и чеснока. Все время что-то подвывало, стенало и гремело цепями, но никто не обращал на эти звуки внимания, считая, что это изгаляются Лютик и его немногие еще трезвые соратники. Однако это, по-видимому, были все же духи, ибо на ступенях обнаружилось множество эктоплазмы – некоторые из гостей поскользнулись и набили себе шишки и синяки.

Пределы приличия преступил взъерошенный и огненноокий призрак, ущипнувший из укрытия за ягодицу сирену Ш’ееназ. Скандал удалось замять с трудом, потому что Ш’ееназ думала, что виновником был Лютик. Призрак, воспользовавшись всеобщим замешательством, бегал по залу и щипал кого ни попадя, но Нэннеке углядела его и изгнала при помощи экзорцизмов.

Нескольким гостям явилась Белая Дама, которую, если верить легенде, некогда живьем замуровали в подземельях Розрога. Однако нашлись скептики, утверждавшие, что никакая это не Белая Дама, а медиум женского полу, слонявшийся по галереям в поисках чего-нибудь спиртного.

Потом началось всеобщее исчезновение. Первыми исчезли рыцарь Ив и дрессировщица крокодилов. Затем сгинули Рагнар и Эурнэйд, жрица Мелитэле. Вслед за ними исчезла Гардения Бибервельт, но оказалось, что она просто пошла спать. Неожиданно выяснилось, что недостает однорукого Ярре и Иоли, второй жрицы Мелитэле. Цири, которая утверждала, что Ярре ей совершенно безразличен, проявила некоторую обеспокоенность, но тут было установлено, что Ярре вышел по нужде и свалился в неглубокий ров, где и уснул, а Иолю обнаружили под лестницей с эльфом Хиреаданом.

Замечены были также Трисс Меригольд с ведьмаком Эскелем из Каэр-Морхена, пробиравшиеся в парковую беседку, а под утро кто-то сообщил, что из беседки выходит допплер Тельико. Все терялись в догадках: чью форму принял допплер – Трисс или Эскеля? Кто-то даже рискнул предположить, что в замке могут быть два допплера. Хотели узнать на сей счет мнение дракона Виллентретенмерта как специалиста по полиморфизму, но оказалось, что дракон исчез, а вместе с ним и распутница Мэрле.

Куда-то подевались вторая распутница и один из пророков. Неисчезнувший пророк утверждал, что он – не лже, но доказать сказанного не сумел.

Пропал след также выдающего себя за Шуттенбаха гнома, и его не отыскали до сих пор.

– Жаль, – докончил бард, широко зевая. – Жаль, тебя при этом не было, Геральт. Отмечали, что надо!

– Ага, жаль, – буркнул ведьмак. – Но знаешь… Я не мог, потому что Йеннифэр… Сам понимаешь…

– Конечно, понимаю, – изрек Лютик. – Потому и не женюсь.

VIII

Из замковой кухни доносились звон котлов, веселый смех и песенки. Насытить всю ораву гостей оказалось делом нелегким, так как у короля Хервига никакой прислуги не было. Присутствие чародеев проблемы также не снимало, поскольку в результате консенсуса было решено питаться естественным путем и отказаться от кулинарных волшебств. Все кончилось тем, что Нэннеке загоняла на работу кого только могла. Вначале это было нелегко: те, кого жрица ухватила, в кухонных делах, как она выразилась, «не секли», а те, которые «секли», сбежали. Однако Нэннеке отыскала неожиданную подмогу в лице Гардении Бибервельт и хоббинок из ее свиты. Понятливыми и прекрасными кухарками оказались, о диво, все четыре распутницы из группы Лютика.

Со снабжением хлопот было поменьше, Фрейксенет и князь Агловаль организовали охоту и поставили к столу достаточно много крупной дичи. Браэнн и ее дочки за два часа забили кухню дикой птицей. Даже самая младшая из дриад, Нюна, на удивление ловко управлялась с луком. Король Хервиг, обожавший рыбачество, на заре выплывал на озеро и привозил щук, судаков и огромных окуней. Обычно его сопровождал Локи, младший сын Краха ан Крайта. Локи знал толк в рыбачестве и лодках, а кроме того, бывал достижим на рассвете, поскольку, как и Хервиг, не пил.

Даинти Бибервельт, низушек, и его родственники не без помощи допплера Тельико, занимались украшательством залы и комнат. Подметать и мыть полы загнали обоих пророков, дрессировщицу крокодилов, резчика по мрамору и непросыхающего медиума женского полу.

Присмотр за подвалом и напитками вначале поручили Лютику и его коллегам-поэтам, но это оказалось страшнейшей ошибкой. Поэтому бардов изгнали, а ключи передали Фрее, подружке Мышовура. Лютик и поэты целыми днями просиживали у дверей в подвальчик и пытались всколыхнуть Фрею любовными балладами, к которым, однако, у островитянки оказался столь же устойчивый иммунитет и сопротивляемость, как и к алкоголю.

Геральт, вырванный из дремы звоном копыт по камням двора, поднял голову. Из-за прильнувших к стене кустов появилась блестящая от воды Кэльпи с Цири в седле. На Цири был ее любимый черный костюм, а за спиной – меч, славный гвихир, добытый в пустынных катакомбах Кората.

Несколько секунд ведьмак и девушка молча глядели друг на друга, потом Цири тронула кобылу пяткой, подъехала ближе. Кэльпи наклонила голову, пытаясь дотянуться до ведьмака зубами, но Цири сдержала ее, резко натянув поводья.

– Значит, сегодня, – проговорила ведьмачка, не слезая с лошади. – Сегодня, Геральт.

– Сегодня, – подтвердил он, откинувшись к стене.

– Я рада, – неуверенно сказала она. – Думаю… Нет, уверена, что вы будете счастливы, и рада этому…

– Слезь, Цири. Поговорим.

Девушка покачала головой, отбросила волосы назад, за ухо. На мгновение мелькнул большой, некрасивый шрам на щеке – память о тех страшных днях. Цири отрастила волосы до плеч и зачесывала их так, чтобы скрыть шрам, но порой забывала об этом.

– Уезжаю, Геральт, – сказала она. – Сразу после торжеств.

– Слезь, Цири.

Ведьмачка спрыгнула с седла, присела рядом. Геральт обнял ее. Цири прижалась к его плечу головой.

– Уезжаю.

Он молчал. Слова так и просились на язык, но не было среди тех слов ни одного, которое он мог бы считать подходящим. Нужным. И он молчал.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – медленно сказала Цири. – Ты думаешь, что я убегаю. Ты прав.

Он молчал. Он знал.

– Наконец-то, после стольких лет, вы вместе, Йен и ты… Вы заслужили счастье и покой. Дом. Но меня это пугает. Поэтому я… убегаю.

Он молчал. Он думал о том, сколько раз убегал сам.

– Отправляюсь сразу после торжеств, – повторила Цири. – Хочу снова видеть звезды над большаком, хочу насвистывать среди ночи баллады Лютика и жажду борьбы и пляски с мечом, жажду риска, жажду наслаждения, которое дает победа. И жажду одиночества. Ты меня понимаешь?

– Конечно, понимаю, Цири. Ты – моя дочь, ты – ведьмачка. Ты поступишь так, как должна поступить. Но одно я обязан тебе сказать. Одно. Ты не убежишь, хоть все время будешь убегать.

– Знаю. – Она прижалась крепче. – Я все еще надеюсь, что когда-нибудь… Если я подожду, если наберусь терпения, то и для меня когда-нибудь настанет такой прекрасный день… Такой прекрасный день… Хотя…

– Что, Цири?

– Я никогда не была красивой. А с этим шрамом…

– Цири, – не дал он ей досказать. – Ты самая прекрасная девушка в мире. Конечно, после Йен.

– Ох, Геральт…

– Если не веришь, спроси Лютика.

– Ох, Геральт.

– Куда?..

– На юг, – прервала она, отворачиваясь. – Страна еще дымит там после войны, идет восстановление, люди бьются за выживание. Им необходима защита и охрана. Я пригожусь. И еще есть пустыня Корат… есть еще Нильфгаард. Там у меня свои счеты. Там еще надо кое-что подравнять, гвихиру и мне…

Она замолчала, лицо стало жестким, зеленые глаза сузились, губы искривила злая гримаса. «Помню, – подумал Геральт. – Помню». Да. Это было тогда, на скользких от крови ступенях замка Рыс-Рун, когда они дрались плечом к плечу, он и она. Волк и Кошка, две машины для убийства, нечеловечески быстрые и нечеловечески жестокие, доведенные до крайности, разъяренные, прижатые к стене. Да, тогда нильфгаардцы, смятые ужасом, отступили, преследуемые сверком и свистом их клинков, а они медленно пошли вниз, вниз по ступеням замка Рыс-Рун, скользким от крови. Пошли, поддерживая друг друга, связанные, а перед ними двигалась смерть, смерть, воплотившаяся в два блестящих лезвия мечей. Холодный, спокойный Волк и сумасшедшая Кошка. Просверк мечей, крик, кровь, смерть… Да, это было тогда… Тогда.

Цири снова откинула волосы, и, скрытая раньше пепельными прядями, блеснула серебряной белизной широкая полоска у виска.

Тогда у нее поседели волосы.

– Там у меня свои счеты, – прошипела она. – За Мистле. За мою Мистле. Я отомстила за нее, но одной смерти за Мистле мало…

«Бонарт, – подумал Геральт. – Она убила его, ненавидя. Ох, Цири, Цири. Ты стоишь над пропастью, доченька. За твою Мистле мало и тысячи смертей. Берегись ненависти, Цири, она пожирает как рак».

– Береги себя, – шепнул он.

– Предпочитаю, чтобы береглись другие, – зловеще усмехнулась она. – Это гораздо важнее… По большому счету.

«Я уже никогда не увижу ее, – подумал он. – Если она уедет, я ее уже никогда не увижу».

– Увидишь, – сказала она и улыбнулась, и была это улыбка чародейки, а не ведьмачки. – Увидишь, Геральт.

Она вдруг вскочила, высокая и худощавая, как мальчишка, но ловкая, как танцорка. Одним прыжком влетела в седло.

– Йаааа, Кэльпи!!!

Из-под копыт кобылы брызнули искры, выбитые подковами.

Из-за угла стены высунулся Лютик с перевешенной через плечо лютней и двумя огромными кубками пива в руках.

– Получи и напейся, – сказал он, присаживаясь рядом. – Это поможет.

– Не знаю. Йеннифэр пообещала, что если от меня будет нести…

– Пожуешь петрушки. Пей, подкаблучник.

Долгое время они сидели молча, медленно прихлебывая из кубков. Наконец Лютик вздохнул:

– Цири уезжает, верно?

– Да.

– Я так и знал. Слушай, Геральт…

– Помолчи, Лютик.

– Ну, ну.

Они молчали снова. Из кухни тянуло ароматом жареной дичи, крепко приправленной можжевельником.

– Что-то кончается, – с трудом проговорил Геральт. – Что-то кончается, Лютик.

– Нет, – возразил поэт. – Что-то начинается.

IX

Послеобеденное время прошло под знаком всеобщего плача. Началось с эликсира красоты. Эликсир, а точнее – мазь, именуемая «феенглянцем», а на Старшей Речи – «гламарией», и изготовляемая из мандрагоры, если ею умело пользоваться, удивительно подправляла красоту. По просьбе гостящих в замке дам Трисс Меригольд приготовила достаточное количество гламарии, и дамы приступили к косметическим священнодействиям. Из-за запертых дверей комнат доносились всхлипывания Цириллы, Моны, Эитнэ и Нюни, которым гламарией пользоваться запретили – такой чести удостоилась лишь самая старшая дриада, Моренн. Громче всех ревела Нюна.

Этажом выше всхлипывала Лили, дочка Даинти Бибервельта, так как оказалось, что гламария, как и большинство чар, вообще не действует на хоббиток и низушек. В саду, в кустах терновника, лил горькие слезы медиум женского полу, не знавший, что гламария приводит к мгновенному отрезвлению и сопутствующим оному явлениям, в частности, глубокой меланхолии. В западном крыле замка плакала Анника, дочка войта Кальдемейна, которая, не зная, что гламарию надлежит втирать под глаза, съела свою часть, и у нее открылся понос. Цири получила свою порцию гламарии и натерла ею Кэльпи. Кэльпи залоснилась еще крепче.

Немного поплакали также жрицы Иоля и Эурнэйд, так как Йеннифэр категорически отказалась надевать сшитое ими белое платье. Не помогло вмешательство Нэннеке. Йеннифэр сквернословила, кидалась разными предметами и заклинаниями, повторяя, что в белом она выглядит как затюканная шлюха. Нервничающая Нэннеке тоже принялась кричать, обвиняя чародейку в том, что та-де ведет себя хуже, чем три затюканные шлюхи вместе взятые. В ответ Йеннифэр пустила в дело шаровую молнию и раздолбала крышу на угловой башне, что, впрочем, имело свою хорошую сторону – грохот был столь ужасен, что от неожиданного шока у дочки Кальдемейна прошел понос. К счастью, не начался запор.

Снова видели Трисс Меригольд с ведьмаком Эскелем из Каэр-Морхена, которые, нежно обнявшись, втихаря прошмыгнули в парковую беседку. На сей раз никто не сомневался в том, что это были они сами, поскольку допплер Тельико в это время пил пиво в обществе Лютика, Даинти Бивервельта и дракона Виллентретенмерта.

Несмотря на активные поиски, не удалось отыскать гнома, откликавшегося на имя Шуттенбах.

X

– Йен…

Она выглядела изумительно. Черные, искрящиеся, схваченные золотой диадемкой волосы ниспадали блестящими волнами на плечи и высокий воротничок длинного парчового белого платья с черно-полосатыми буфастыми рукавами, стянутого в талии неимоверным количеством драпировок и лиловых ленточек.

– Цветы, не забудь о цветах, – сказала Трисс Меригольд, вся в глубоко-голубом, вручая невесте букет белых роз. – Ох, Йен, как я рада…

– Трисс, милая, – неожиданно всхлипнула Йеннифэр, и чародейки осторожно обнялись и чмокнули воздух друг у друга около ушей и бриллиантовых сережек.

– Ну, хватит нежностей, – сказала Нэннеке, разглаживая на себе складки снежно-белого одеяния жрицы. – Идем в часовню. Иоля, Эурнэйд, поддержите ей шлейф, иначе она свалится с лестницы.

Йеннифэр подошла к Геральту и рукой в белой перчатке подправила ему воротник черного, обшитого серебряными галунами кафтана. Ведьмак подал ей руку крендельком.

– Геральт, – шепнула она ему рядом с ухом, – я все еще не могу поверить…

– Йен, – ответил он тоже шепотом. – Я люблю тебя.

– Знаю.

XI

– Где, черт побери, Хервиг?

– Понятия не имею, – сказал Лютик, надраивая рукавом застежки модной курточки верескового цвета. – А Цири?

– Не знаю, – поморщилась Йеннифэр и потянула носом. – Ну и воняет же от тебя петрушкой. Слушай, Лютик, ты что, решил стать вегетарианцем?

Гости сходились, понемногу заполняя просторную часовню. Агловаль, весь в церемониально-черном, вел бело-салатную Ш’ееназ, рядом с ними двигалась группа низушек и низушков в коричневом, бежевом и охряном, Ярпен Зигрин и дракон Виллентретенмерт, оба переливающиеся золотом, Фрейксенет и Доррегарай в фиолетовом, королевские послы в геральдических цветах, эльфы и дриады в зеленом и знакомые Лютика кто в чем попало, мерцающем всеми цветами радуги.

– Кто-нибудь видел Локи? – спросил Мышовур.

– Локи? – Эскель подошел, глянул на них из-за фазаньих перьев, украшающих берет. – Локи был с Хервигом на рыбалке. Я видел их в лодке на озере. Цири поехала туда, чтобы сказать, что мы начинаем.

– Давно?

– Давно.

– Чтоб их зараза взяла, сраных рыбарей, – выругался Крах ан Крайт. – Когда у них рыба клюет, они забывают о Божьем свете. Рагнар, сгоняй за ними.

– Погоди, – сказала Браэнн, стряхивая одуванчик с глубокого выреза декольте. – Тут нужен кто-то побыстрее. Мона, Нюна! Roenn’ess aen lacke, va!

– Я же говорила, – фыркнула Нэннеке, – что на Хервига рассчитывать нельзя. Безответственный дурак, как и все атеисты. Кому взбрело в голову именно ему поручить роль церемониймейстера?

– Он король, – неуверенно сказал Геральт, – хоть и бывший, но король…

– Сто лет, сто лет! – неожиданно завел один из пророков, но дрессировщица крокодилов усмирила его шлепком по шее. В группке низушков закипело, кто-то выругался, кто-то отхватил тумака, Гардения Бибервельт взвизгнула, потому что допплер Тельико наступил ей на платье. Медиум женского полу принялся совершенно без причины всхлипывать.

– Еще минута, – прошипела Йеннифэр сквозь мило улыбающиеся губы, сминая букет, – еще минута – и меня хватит кондрашка. Да начинайте же, наконец. И кончайте же, наконец, поскорее.

– Не вертись, Йен, – проворчала Трисс. – Шлейф оторвешь.

– Где гном Шуттенбах? – крикнул кто-то из поэтов.

– Понятия не имеем! – хором ответили четыре распутницы.

– Так поищите же его кто-нибудь, черт побери, – крикнул Лютик. – Он обещал нарвать цветов! И как же теперь? Ни Шуттенбаха, ни цветов! И как мы выглядим, я вас спрашиваю?

У входа в часовню возникло движение, и внутрь вбежали обе высланные к озеру дриады, тонко крича, а следом за ними влетел Локи, весь в воде и тине, с кровоточащей раной на лбу.

– Локи! – крикнул Крах ан Крайт. – Что с тобой?

– Мааамаа! – разревелась Нюна.

– Que’ss aen? – Браэнн подскочила к дочерям, трясясь и от волнения переходя на диалект брокилонских дриад. – Que’ss aen? Que suecc’ss feal, caer me?

– Он перевернул нашу лодку, – выдохнул Локи. – У самого берега. Страшное чудовище! Я ударил его веслом, но он перегрыз! Перегрыз весло!

– Кто? Что?

– Геральт! – крикнула Браэнн. – Геральт, Мона говорит, что это цинерия!

– Жиритва! – рявкнул ведьмак. – Эскель, тащи сюда мой меч!

– Моя палочка! – крикнул Доррегарай. – Радклифф! Где моя волшебная палочка?

– Цири! – закричал Локи, стирая кровь со лба. – Цири с ним бьется, с чудовищем этим!

– Дьявольщина! Цири против жиритвы не устоит! Эскель, лошадь!

– Погодите! – Йеннифэр сорвала диадему с волос и бросила на пол. – Мы телепортируем вас! Так будет скорее! Доррегарай, Трисс, Радклифф! Давайте руки…

Все умолкли, а потом громко закричали. В дверях часовни стоял король Хервиг, мокрый с головы до ног, но целый. Рядом с ним стоял молоденький парнишка в блестящих доспехах странной конструкции и с непокрытой головой. А следом за ним вошла Цири. Вся испачканная грязью, растрепанная, с гвихиром в руке. Поперек ее щеки, от виска до подбородка, шла глубокая, отвратительная рана, сильно кровоточащая сквозь прижатый к лицу оторванный рукав рубашки.

– Цири!!!

– Я убила ее, – невнятно проговорила ведьмачка. – Я разделала ей башку.

Она покачнулась. Геральт, Эскель и Лютик подхватили ее, подняли. Цири не выпустила меч.

– Опять, – простонал поэт. – Опять она получила прямо по мордашке… Что за чертовы неудачи преследуют эту девочку…

Йеннифэр громко застонала, подбежала к Цири, оттолкнула Ярре, который со своей одной рукой только мешался. Не обращая внимания на то, что смешанная с тиной и водой кровь пачкает и портит ей платье, чародейка приложила ведьмачке пальцы к лицу и выкрикнула заклинание. Геральту почудилось, что весь замок задрожал, а солнце на секунду пригасло.

Йеннифэр отняла руку от лица Цири, и часовню заполнил вздох изумления – безобразная рана превратилась в тонюсенькую красную черточку, помеченную несколькими маленькими капельками крови. Цири повисла в держащих ее руках.

– Браво, – проговорил Доррегарай. – Рука мастера.

– Мое восхищение, Йен, – глухо проговорила Трисс, а Нэннеке расплакалась.

Йеннифэр улыбнулась, закатила глаза и потеряла сознание. Геральт успел подхватить ее прежде, чем она опустилась на пол, обмякшая как шелковая ленточка.

XII

– Спокойнее, Геральт, – сказала Нэннеке. – Без нервов. Это сейчас пройдет. Она перетрудилась, вот и все. К тому же эмоции… Она очень любит Цири, ты же знаешь.

– Знаю. – Геральт поднял голову, поглядел на стоящего в дверях комнаты паренька в блестящих доспехах. – Послушай, сынок, возвращайся в часовню. Тут ты не нужен. Кстати, так, между нами, кто ты такой?

– Я… Я Галахад, – прошептал рыцарек. – Могу ли я… Дозволено ли мне спросить, как чувствует себя прекрасная и мужественная девушка?

– Которая? – улыбнулся ведьмак. – Есть две прекрасные, мужественные и женственные девушки. Кстати, одна из них девушка по чистой случайности. Которая тебя интересует?

– Та, что моложе, – сказал юноша, заметно покраснев. – Та, которая не колеблясь кинулась спасать Короля-Рыбака.

– Кого?

– Он имеет в виду Хервига, – вставила Нэннеке. – Жиритва напала на лодку, из которой Хервиг и Локи ловили рыбу. Цири бросилась на жиритву, а этот юноша, который случайно оказался рядом, поспешил ей на помощь.

– Ты помог Цири. – Ведьмак посмотрел на рыцарька внимательней и доброжелательней. – Как, говоришь, тебя зовут? Я запамятовал.

– Галахад. А это – Авалон, замок Короля-Рыбака?

Дверь распахнулась, там стояла Йеннифэр, немного бледноватая, поддерживаемая Трисс Меригольд.

– Йен!

– Мы идем в часовню, – известила тихим голосом чародейка. – Гости заждались.

– Йен… может, отложим?

– Я стану твоей женой, даже если меня черти в ад поволокут! И стану немедленно!

– А Цири?

– Что Цири, – выглянула из-за спины Йеннифэр ведьмачка, втирая гламарию в относительно здоровую щеку. – Все в порядке, Геральт. Ерундовая царапина, я даже не почувствовала.

Галахад, скрипя и позвякивая доспехами, опустился, точнее – повалился на одно колено.

– Прекрасная дама…

Огромные глаза Цири сделались еще огромнее.

– Послушай, Цири, – сказал ведьмак. – Это рыцарь… хм… Галахад. Вы уже знакомы. Он помог тебе, когда ты дралась с жиритвой.

Цири залилась румянцем. Гламария начинала действовать, поэтому румянец был и вправду прекрасен, а шрама почти не было видно.

– Госпожа, – прошептал Галахад, – окажи мне честь. Позволь, о прекрасная, мне у стоп твоих…

– Насколько я знаю жизнь, он желает стать твоим рыцарем, Цири, – сказала Трисс Меригольд.

Ведьмачка заложила руки за спину и изящно сделала реверанс, все еще ничего не говоря.

– Гости ждут, – прервала Йеннифэр. – Галахад, ты, вижу, не только храбрый, но и галантный юноша. Ты дрался плечом к плечу с моей дочерью…

– Йен, – шепнул Геральт.

– С нашей дочерью, – поправилась Йеннифэр, – поэтому подашь ей руку во время церемонии. Цири, бегом переодевайся в платье. Геральт, причешись и заправь рубашку в брюки, она у тебя вылезла. Я хочу всех вас видеть в часовне через десять минут.

XIII

Свадьба прошла роскошно. Дамы и девушки сообща поплакали. Церемонией руководил Хервиг, хоть и бывший, но как-никак король. Весемир из Каэр-Морхена и Нэннеке сыграли роль посаженых родителей, а Трисс Меригольд и ведьмак Эскель – дружек. Галахад вел Цири, а Цири пылала не хуже пиона.

Все те, у кого были мечи, образовали шпалеру, коллеги Лютика бренчали на лютнях и гуслях и распевали песенку, специально сложенную на этот случай, причем исполнять рефрен им помогали рыжие дочери Фрейксенета и сирена Ш’ееназ, широко известная не только шикарными ногами, но и прекрасным голосом.

Лютик произнес речь, пожелал новобрачным счастья, успехов в личной жизни, но прежде всего – удачной первой ночи, за что получил от Йеннифэр пинок по щиколотке…

Потом все устремились в тронную залу и осадили стол. Геральт и Йеннифэр, связанные по рукам шелковым шарфом, уселись на верхнем конце и улыбались оттуда, отвечая на тосты и пожелания.

Гости, в большинстве своем успевшие уже нагуляться и наобщаться прошлой ночью, вели себя сдержанно и благовоспитанно, и в течение поразительно долгого времени никто не надрался. Неожиданным исключением оказался однорукий Ярре, который быстро перебрал и не мог выносить вида Цири, горящей румянцем под умильными взглядами Галахада. Никто не исчезал, если не считать Нюны, которую, однако, вскорости отыскали под столом, спящую на собаке.

Призракам замка Розрог прошедшая ночь тоже, видимо, далась с трудом, потому что они не проявляли признаков жизни. Исключением оказался обвешанный обрывками савана скелет, случайно выглянувший из пола за спинами Агловаля, Фрейксенета и Мышовура. Однако князь, барон и друид были заняты спором о политике и призрака не заметили. Скелет, обойденный вниманием, прошелся вдоль стола и защелкал зубами над самым ухом Трисс Меригольд. Чародейка, нежно прильнувшая к плечу Эскеля из Каэр-Морхена, изящно подняла белу рученьку и щелкнула пальцами. Костями занялись собаки.

– Да сопутствует вам великая Мелитэле, дорогие! – Нэннеке поцеловала Йеннифэр и чокнулась с Геральтом. – Безобразно много времени понадобилось вам на это, но наконец-то вы вместе. Ужасно рада, и, надеюсь, Цири не возьмет с вас примера, а если отыщет себе кого-нибудь подходящего, не станет так долго тянуть.

– Похоже, – Геральт головой указал на Галахада, не отрывавшего глаз от ведьмачки, – она уже кого-то подыскала.

– Ты об этом чудаке? – удивилась Нэннеке. – О нет. Тут ничего не получится. Ты как следует рассмотрел его? Нет? Ну так посмотри, что он вытворяет. Вроде бы миндальничает с Цири, а сам все время ощупывает кубки и фужеры на столе. Согласись, это не совсем нормальное поведение для влюбленного. Меня удивляет девочка, она смотрит на него, как на картинку. Ярре – другое дело. Парень разумный, выдержанный…

– Твой разумный и выдержанный Ярре только что свалился под стол, – холодно прервала Йеннифэр. – И довольно об этом, Нэннеке. Цири идет к нам.

Пепельноволосая ведьмачка села на освобожденное Хервигом место и крепко прижалась к чародейке.

– Я уезжаю, – сказала она тихо.

– Знаю, доченька.

– Галахад… Галахад едет со мной. Не знаю зачем. Но ведь не могу же я ему запретить, правда?

– Правда. Геральт, – чародейка подняла на мужа глаза, горящие теплым фиолетом, – пройдись вдоль стола, поболтай с гостями. Можешь выпить. Один фужер. Небольшой. А мне хотелось бы поговорить с моей… э… нашей дочерью. Как женщина с женщиной.

Ведьмак вздохнул.

За столом становилось все веселей. Компания Лютика распевала песенки, причем такие, что у Анники, дочери войта Кальдемейна, кровь приливала к щекам. Крепко подвыпивший дракон Виллентретенмерт обнимал еще крепче подвыпившего допплера Тельико Луннгревинка Леторта и убеждал его в том, что превращаться в князя Агловаля в целях подмены оного в ложе сирены Ш’ееназ было бы дружеской бестактностью.

Рыжие дочери Фрейксенета из кожи лезли вон, пытаясь понравиться королевским послам, а королевские послы всячески пытались нравиться дриадам, что в итоге приводило к всеобщему хаосу. Ярпен Зигрин, сопя вздернутым носом, вдалбливал Хиреадану, что, будучи ребенком, хотел быть эльфом. Мышовур долдонил, что правительство не удержится, а Агловаль – что совсем даже наоборот. При этом никто не знал, о каком правительстве идет речь. Хервиг повествовал Гардении Бибервельт об огромном карпе, которого вытянул на леску из одного-единственного конского волоса. Низушка сонно кивала головой, время от времени требуя от мужа, чтобы тот перестал хлестать водку.

По галереям бегали пророки и дрессировщица крокодилов, тщетно пытавшиеся отыскать гнома Шуттенбаха. Фрея, которой явно опротивели слабаки мужчины, активно пила с медиумом женского полу, причем обе очень серьезно и с чувством собственного достоинства молчали.

Геральт обходил стол, чокался, подставлял плечи под одобрительные похлопывания и щеки под поздравительные поцелуи. Наконец подошел к тому месту, где к покинутому Цири Галахаду подсел Лютик. Галахад, уставившись на кубок поэта, говорил, а поэт щурился и делал вид, якобы сказанное его чрезвычайно интересует. Геральт остановился за ними.

– Тогда я сел в ту лодку, – говорил Галахад, – и отплыл в туман, хотя, честно говоря, сэр Лютик, сердце замирало у меня от ужаса. И признаюсь вам, я усомнился. И подумал, что вот он пришел, мой конец, сгину как пить дать в этом тумане непроглядном… И тут взошло солнце, вода запылала, как… как золото… И явился град очам моим… Авалон. Ведь это ж Авалон, правда?

– Нет, – возразил Лютик, – неправда. Это Schwemmland, что переводится как «болото, трясина»[77]. Пей, Галахадик.

– А замок? Это же замок Монсальват?

– Ни в коем разе. Это Розрог. Никогда я не слышал, сынок, о замке Монсальват. А уж если я о чем-то не слышал, значит, ничего такого не существует и не существовало. За здоровье молодых, сынок!

– За здоровье, сэр Лютик. Но все-таки этот король… Не Король ли он Рыбак?

– Хервиг? Точно, рыбачить любит. Раньше любил охотиться, но после того, как его охроматили в бою под Ортом, он не может ездить верхом. Только не называй его Королем-Рыбаком, Галахад. Во-первых, это звучит весьма глупо, а во-вторых, он может обидеться.

Галахад долго молчал, вертя пальцами наполовину пустой фужер. Наконец тяжело вздохнул, осмотрелся.

– Вы были правы. Это всего лишь легенда. Сказка. Фантазия. Короче говоря – ложь. Вместо Авалона обычное Болото. И никаких надежд…

– Ну-ну. – Поэт тыркнул его локтем в бок. – Не унывай, сынок. С чего бы вдруг такое уныние в голосе? И ты, и я на свадьбе, веселись, пей, пой. Ты молодой, перед тобой вся жизнь.

– Жизнь, – задумчиво повторил рыцарек. – Как это выходит, сэр Лютик: что-то начинается или что-то кончается, а?

Лютик быстро и внимательно взглянул на него. Потом ответил:

– Не знаю. А уж если я этого не знаю, то не знает никто. Вывод: ничто никогда не кончается и не начинается.

– Не понимаю.

– И не надо.

Галахад снова подумал, наморщив лоб.

– А Грааль? Как с Граалем?

– А что такое Грааль?

– Что-то такое, что все время ищут. – Галахад поднял на поэта мечтательные глаза. – Что-то самое важное. Очень важное. Без чего жизнь теряет смысл. Такое, без чего она неполна, недокончена, несовершенна.

Поэт выпятил губы и глянул на юного рыцаря своим знаменитым взглядом, тем самым, в котором надменность была смешана с веселой доброжелательностью.

– Весь вечер ты сидел рядом с твоим Граалем, парень, – сказал он.

XIV

Около полуночи, когда гостям уже начало вполне хватать своего собственного общества, а Геральт и Йеннифэр, освобожденные от церемониала, могли наконец спокойно взглянуть друг другу в глаза, дверь с грохотом отворилась и в залу ворвался разбойник Виссинг, широко известный под прозвищем Гоп-Стоп. Росту Гоп-Стоп был около семи футов, борода свисала до пояса, а нос формой и цветом не уступал редиске. На одном плече разбойник держал свою прославленную дубинку, на другом – огромный мешок.

Геральт и Йеннифэр знали Гоп-Стопа еще по стародавним временам. Однако ни он, ни она и не думали его приглашать. Это, несомненно, была идея Лютика.

– Привет, Виссинг, – улыбнулась чародейка. – Очень мило с твоей стороны вспомнить о нас. Угощайся.

Разбойник изысканно поклонился, опираясь на Соломку, то бишь Дубинку.

– Многие лета радости и кучу детишек, – громко возвестил он. – Этого желаю вам, дорогие мои! Сто лет в счастье, да что я говорю, двести, двести, курва, лет! Двести! Ах, как же я рад, Геральт и вы, милсдарыня Йеннифэр. Я всегда верил, что вы окрутитесь, хоша вы завсегда цапались и кусались, как, к примеру, псы дворовые. Ах, курва, да что я болтаю-то!

– Привет, привет, Виссинг, – сказал ведьмак, наливая вина в самый большой кубок, какой только оказался поблизости. – Выпей за наше здоровье. Откуда явился? Говорили, ты сидишь в узилище?

– Вышел. – Гоп-Стоп одним духом выпил, глубоко вздохнул. – Вышел под этот, как так его, курва, залог. А это, дорогие, мой подарочек вам. Получайте.

– Что такое? – проворчал Геральт, глядя на огромный мешок, в котором что-то шевелилось.

– По дороге словил, – сказал Гоп-Стоп. – Надыбал это на клумбе, где стоит голая баба, из камня высеченная, ну, та, которую голуби обделали…

– Так в мешке-то что?

– А этакой, как бы сказать, дьявол. Я прихватил его для вас в подарок. У вас тута зверинец есть? Нету? Ну, так и сделайте из эво чучелу и повесьте в прихожей, вот уж будут ваши гости дивиться. Хитрая скотинка, доложу я вам, этот дьявол. Утверждает, что его Шуттенбахом кличут.

МУЗЫКАНТЫ

[78]

Долы

Там, где практически кончался город, за трамвайной петлей, за подземными железнодорожными путями и пестрыми квадратами огородных наделов протянулось холмистое ухабистое поле, замусоренное, изрытое, ощеренное клыками колючей проволоки, заросшее чертополохом, пыреем, полевицей, осотом и одуванчиком.

Полоса ничейной земли, фронтовая зона между каменной стеной новостроек и дальним темно-зеленым лесом, казавшимся синим сквозь дымку смога.

Люди называли это место Долами. Но это было не настоящее название.

Эта окраина всегда была пустынна, даже непоседливые детишки лишь изредка забегали сюда, по примеру родителей предпочитая для игр места, скрытые в безопасных железобетонных каньонах. Только временами, да и то у самого края, устраивались тут пьянчужки, их атавистически тянуло к зелени. Больше на Долы не забредал никто.

Не считая кошек.

Кошек было полно по всей округе, но Долы были их царством, неоспоримым доменом и убежищем. Оседлые псы, регулярно облаивавшие кошек по приказу своих хозяев, останавливались на границе пустыря и тут же удирали, поскуливая и поджимая хвосты. Они покорно принимали жестокие побои за трусость – Долы были для них страшнее боли.

Людям тоже на Долах было как-то не по себе. Днем. Ибо ночью на Долы не забредал никто.

Не считая кошек.

Таящиеся и осторожные днем, ночью кошки кружили по Долам мягким крадущимся шагом, совершали необходимую коррекцию численности местных крыс и мышей, будили жителей приграничных домов пронзительным мявом, возвещавшим любовь или кровавую драку. Ночью кошки чувствовали себя на Долах безопасно. Днем – нет.

Местные жители не любили кошек. Учитывая, что тех созданий, которых они любили и которых держали в своих каменных гнездах, у них было в обычае время от времени зверски истязать, определение «не любили» в отношении кошек обретало соответствующее мрачное звучание. Случалось, кошки размышляли, в чем кроется причина этого состояния. Взгляды разнились – большинство кошек полагало, что виной всему те мелкие, на первый взгляд незначительные мелочи, те, что медленно, но верно приканчивали людей и вели их к помешательству – острые смертоносные иголки асбеста – их люди носили в своих легких, – убийственная радиация, исходящая от бетонных стен их, губительный кислый воздух, неизменно висящий над городом. Что ж удивительного, говорили кошки, если кто-то, балансирующий на краю гибели, отравленный, разъедаемый ядами и болезнями, ненавидит витальность, ловкость и силу? Если кто-то, издерганный, не знающий покоя, яростью и бешенством реагирует на теплый, пушистый, мурлычущий покой других? Нет, не было в этом ничего, чему следовало удивляться.

Следовало держаться настороже, убегать со всех ног, во всю прыть, едва завидев двуногий силуэт – большой или маленький. Следовало остерегаться пинка, палки, камня, собачьих клыков, автомобильных колес. Следовало вовремя распознать жестокость, скрытую за цедимым сквозь сжатые зубы «кис-кис». И только.

Были, однако, среди кошек и такие, кто полагал, что причина ненависти – в чем-то другом. Что лежит она в Давних Временах.

Давние Времена. Кошки знали о Давних Временах. Образы Давних Времен являлись на Долы ночами.

Ибо Долы не были обычным местом. Ясными лунными ночами кошкам виделись образы, доступные только их кошачьему зрению. Туманные, мерцающие образы. Хороводы длинноволосых девушек вкруг странных сооружений из камня, безумные завывания и подскоки близ изувеченных тел, свисающих с деревянных опор, ряды людей в капюшонах с факелами в руках, пылающие дома с башнями, увенчанными крестами, и такие же кресты, только перевернутые, воткнутые в черную, пульсирующую землю. Костры, колья и виселицы. И черный человек, выкрикивающий слова. Слова, которые были – кошки знали – истинным именем места, называемого Долами.

Locus terribilis.

В такие ночи кошкам бывало страшно. Кошки чувствовали, как дрожит Завеса. Тогда они припадали к земле, впивались в нее когтями, открывали безгласно усатые пасти. Ждали.

И тогда раздавалась музыка. Музыка, заглушающая непокой, утишающая страх, несущая блаженство, возвещающая безопасность.

Ибо, кроме кошек, на Долах жили Музыканты.

Вееал

День начался как и все другие дни – холодный рассвет разогрелся и разленился теплым осенним предполуднем, озарился в зените сполохами бабьего лета, разъяснился, потускнел и начал умирать.

Это случилось совсем неожиданно, внезапно, без предупреждения. Вееал разодрал воздух, вихрем пронесся по сорной траве, умножился эхом, отразившимся от каменных стен многоквартирных домов. Ужас вздыбил полосатую и пеструю шерсть, прижал уши, оскалил клыки.

Вееал!

Мучение и смерть!

Убийство!

Вееал!

Завеса! Завеса лопнула!

Музыка.

Успокоение.

Сирены машин нахлынули на огороды только потом. Только потом появились обезумевшие, снующие люди в белых и голубых одеждах. Кошки смотрели из укрытия, спокойные, равнодушные. Это уже их не касалось.

Люди бегали, кричали, ругались. Люди уносили изуродованные тела убитых, и сквозь белые простыни сочилась кровь. Люди в голубых одеждах отталкивали от проволочного ограждения других, тех, что подбегали со стороны жилого квартала. Кошки смотрели.

Один из людей в голубых одеждах выскочил на открытое пространство. Его вырвало. Кто-то закричал, закричал страшно. Яростно захлопали дверцы машин, потом снова взвыли сирены.

Кошки тихо мурлыкали. Кошки слушали музыку. Все это их уже не касалось.

Бородавчатый

Захваченный в сети тонов, соединяющих и склеивающих разорванную Завесу тончайшей пряжей музыки, Бородавчатый отступал, разбрызгивая вокруг себя капельки крови, стекающей с когтей и клыков. Отступал, исчезал, пойманный клейким вяжущим веществом; в последний раз, уже из-за Завесы, дохнул он на Музыкантов ненавистью, злобой и угрозой.

Завеса срослась, затянулся последний след разрыва.

Музыканты

Музыканты сидели у покореженной, черной от копоти печки, врытой в землю.

– Удалось, – сказал Керстен. – На этот раз удалось.

– Да, – подтвердил Итка. – Но в следующий раз… Не знаю.

– Будет следующий раз, – прошептал Пасибурдук, – Итка? Будет следующий раз?

– Вне всяких сомнений, – проговорил Итка. – Ты их не знаешь? Не догадываешься, о чем они сейчас думают?

– Нет, – сказал Пасибурдук. – Не догадываюсь.

– А я догадываюсь, – проворчал Керстен. – Еще как догадываюсь, потому что знаю их. Они думают о мщении. Поэтому мы должны ее отыскать.

– Должны, – сказал Итка. – Должны ее наконец отыскать. Только она может их удержать. У нее есть с ними контакт. А когда она уже будет с нами, мы отсюда уйдем. В Бремен. К другим. Так, как велит Закон. Мы должны идти в Бремен.

Голубая комната

Голубая комната жила собственной жизнью. Дышала запахом озона и разогретого пластика, металла, эфира. Пульсировала кровью электричества, жужжащего в изолированных проводах, в маслянисто лоснящихся выключателях, клавишах и штепселях. Мигала стеклянным мерцанием экранов, множеством злых, красных детекторных глазков. Похвалялась величием хрома и никеля, важностью черного, достоинством белого. Жила.

Покоряла. Господствовала.

Деббе шевельнулась в путах ремней, распластавших ее на покрытом простыней и клеенкой столе. Ей не было больно – иглы, вбитые в череп, и зубастые бляшки, пристегнутые к ушам, уже не причиняли боли, только давил плетеный венец проводов – все это уродовало, позорно стесняло, но уже не причиняло страданий. Тусклым, остановившимся взором Деббе смотрела на герань, стоящую на подоконнике. Герань была в этой комнате единственной вещью, живущей собственной, независимой жизнью.

Не считая Изы.

Иза, склонившаяся над столом, писала быстро, мелким бисерным почерком покрывая страницы тетради, время от времени постукивая пальцами по клавиатуре компьютера. Деббе вслушивалась в биение Комнаты.

– Ну, маленькая, – сказала Иза, поворачиваясь. – Начинаем. Спокойно.

Щелкнул выключатель, загудели моторы, завибрировали огромные катушки, стрельнули глазами кроваво-красные огоньки. Через круглые, в клеточку, окна экранов побежали вприпрыжку светящиеся мыши. Самописцы задрожали, раскачиваясь, как тонкие паучьи лапки, и поползли по бумажным лентам зубчатые линии.

Деббе

Иза грызла ручку, всматриваясь в ряды цифр, пугающе ровно выскакивающих на экране монитора, в графики, в прямоугольные диаграммы. Бормотала себе под нос, долго писала в тетради. Курила. Просматривала распечатки. Наконец щелкнул выключатель.

видела герань. Ощущала сухость в носу, холодящий жар, спускающийся от лба к глазам. Онемение, онемение во всем теле.

Иза просматривала распечатки. Некоторые комкала и швыряла в переполненную корзину, другие, помеченные быстрым росчерком, подкалывала и складывала в ровную стопку.

Комната жила.

– Еще раз, – сказала Иза. – Еще раз, маленькая.

Деббе

Голубой экран выколдовывал прямые и ломаные линии, аккуратными слоями громоздил колонки циферек. Самописец, плавно и спокойно колыхаясь, чертил на бумажной ленте фантастический горизонт.

Это мы. Ты должна

она удивилась, услышав этот голос. Никогда прежде она не слышала этого голоса, голоса громче, чем голос Комнаты, громче, чем пекущий жар, булькающий в ее мозгу. Иглы, которыми щетинилась ее голова, завибрировали.

Музыка! Музыка! Музыка!

Красная линия на экране подскочила вверх, самописец дернулся и нарисовал в прерванной линии три или четыре мощных зазубрины.

должна с нами в Бремен.

– Что такое, холера, – прошептала Иза, вперясь в экран. Забыв о тлеющей в пепельнице сигарете, закурила другую. Она втыкала выключатели один за другим, пытаясь совладать с обезумевшими экранами.

– Ничего не понимаю. Что происходит, маленькая?

Наконец она сделала то, что следовало. Выключила ток.

– Нееет, – протяжно сказала Деббе. – Не хочу, светловолосая. Не хочууууу!

Иза встала, погладила ее по голове и по хребту. Все линии на экране поползли вверх, а самописец дико заметался. Иза этого не видела.

– Бедная киска, – сказала она, гладя шелковистую шерстку Деббе. – Бедная киска. Если б ты только знала, как мне тебя жалко. Но ты послужишь науке, кисонька. Послужишь познанию.

За плечами Изы курсор компьютера засеменил вправо, выписав ровными маленькими угловатыми буковками «Incorrect state-ment», и погас. Совсем.

Самописец остановился на бумажной ленте. Светящаяся мышка на круглом, в клеточку, экране пискнула последний раз и замерла.

Иза, ощутив внезапную слабость, от которой потемнело в глазах, тяжело опустилась на белый трехногий столик.

Музыка, подумала она, откуда эта…

Деббе мурлыкала проникновенно, свободно и легко, плавно и естественно подлаживаясь к гармонии набегающих отовсюду тонов. Она открывала в них себя, свое место, свое предназначение. Она чувствовала, что без нее эта музыка – неполная, увечная. Голоса, сопровождавшие аккорды, подтверждали это. Это ты, говорили они, это ты. Поверь в себя. Это именно ты. Поверь.

Деббе верила.

Мы, говорили голоса, это ты. Слушай нас. Слушай нашу музыку. Твою музыку. Слышишь?

Деббе слышала.

Мы ждем тебя, говорили голоса. Мы покажем тебе путь к нам. А когда ты уже будешь с нами, мы отправимся все вместе в Бремен. К другим Музыкантам. Но сначала ты должна дать им шанс. Только ты можешь это сделать. Можешь дать им шанс. Послушай. Мы расскажем тебе, что сделать, чтобы их удержать. Слушай.

Деббе слушала.

Ты сделаешь это?

Да, сказала Деббе. Сделаю.

Музыка ответила каскадом звуков.

Иза безжизненным взглядом смотрела на герань.

Смотри на меня, светловолосая, сказала Деббе. Черная буква «М» на челе кошки, знак избранницы, метка Паука-преследователя, засияла и засверкала металлическим павлиньим блеском.

Смотри мне в глаза.

Нейман

– Двое, – сказала санитарка. – Их двое. Сидят в ординаторской. Рецка сварила им кофе. Но они сказали, что им срочно.

– Что могло понадобиться от меня милиции? – Иза затушила недокуренную сигарету в жестяной шаткой тарелке коридорной пепельницы. – Они не говорили?

– Ничего не говорили. – Санитарка наморщила пухлое личико. – Вы же знаете, пани доктор. Они никогда ничего не говорят.

– Откуда мне знать?

– Идите, пани. Они говорят, что им срочно.

– Иду.

Их действительно было двое. Интересный блондин, косая сажень в плечах, в фирмовой куртке, и брюнетик в темном свитере.

При виде входящей Изы оба встали. Она удивилась – жест был не повседневный даже для обычных мужчин и уж совсем неправдоподобный для милиционеров. Полицейских, мысленно поправила она себя и тут же устыдилась – устыдилась стереотипа, которому неосознанно поддалась.

– Пани доктор Пшеменцка, – констатировал блондин.

– Да.

– Изабелла Пшеменцка?

– Да. Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.

– А не, – усмехнулся блондин. – Это я слушаю.

– Я не совсем понимаю вас, пан…

– Комиссар. Это эквивалент прежнего поручика.

– Я имела в виду фамилию, не чин.

– Нейман. Анджей Нейман. А это – стажер Здыб. Прошу прощения, пани доктор. Я считал представление излишним, поскольку вы ведь со мной знакомы. Вы звонили мне по телефону. Называли мою фамилию. И чин, как вы остроумно выразились.

– Я? – еще больше удивилась Иза. – Я звонила вам по телефону? Прошу прощения, я с самого начала предполагала, что это какая-то ошибка. А теперь я уверена, что так и есть. Я никогда не звонила в милицию. Никогда. Вы меня с кем-то перепутали.

– Пани Иза, – внушительно сказал Нейман. – Очень прошу вас не усложнять мне задачу. Я занимаюсь делом об убийстве, совершенном на огородных участках имени Розы Люксембург, ныне – генерала Андерса. Вы, вероятно, слышали: трое несовершеннолетних, зарезанных при помощи серпа, косы, багра или же подобного орудия. Вы слышали? Это недалеко отсюда, в предместье.

– Слышала. Но какое это имеет отношение ко мне?

– Вы не знаете? Вы занимаетесь одной из жертв этого происшествия. Косвенной жертвой, так мы это называем. Эльжбета Грубер, девяти лет. Эта девочка, которая видела весь ход происшествия, весь процесс преступления. Она лежит в этой больнице. Я слышал, что вы ею занимаетесь.

– А, та девочка в коме… Нет, панове, это не моя пациентка. Доктор Абрамик…

– Доктор Абрамик, с которым я уже беседовал, утверждает, что вы очень интересуетесь этим случаем. Эта Грубер – она ваша родственница?

– Еще раз повторяю… Никакая она мне не родственница, я не знаю ее. Не знала даже ее фамилии…

– Пани Иза. Хватит. Толек, позволь.

Брюнетик потянулся к дипломату и вытащил маленький плоский магнитофон «Нэшнл панасоник».

– У нас, – сказал Нейман, – записываются разговоры. Ваш разговор со мной оказался записан. К сожалению, не с начала…

Против воли комиссар покраснел. Начало разговора не записалось по самым прозаическим причинам – в магнитофоне в тот момент стояла кассета с «But Seriously» Фила Колинза, переписанная с компакт-диска. Брюнетик нажал на клавишу.

– …перебивай, Нейман, – проговорил голос Изы. – Какое тебе дело до того, кто говорит? Важнее, что говорит. А говорит вот что: нельзя тебе делать то, что задумал. Понимаешь? Нельзя. Чего ты хочешь добиться? Хочешь узнать, кто убил мальчишек на огородных участках? Могу тебе сказать, если хочешь.

– Да, – сказал голос комиссара. – Хочу. Прошу вас сказать мне, кто это сделал.

– Это сделал тот, кто прошел сквозь Завесу. Когда пронесся Вееал, Завеса лопнула, и он прошел. Когда Завеса лопается, те, что находятся поблизости, гибнут.

– Не понимаю.

– И не должен, – резко сказал голос Изы. – Вовсе и не должен понимать. Тебе следует просто принять к сведению, что я знаю, что ты намерен учинить. И еще я знаю, что этого делать нельзя. И просто делюсь с тобой этим знанием. Если ты меня не послушаешь, последствия будут ужасными.

– Минуточку, – отозвался голос Неймана. – Вы собирались мне сказать, кто…

– Уже сказала, – перебил голос Изы.

– Повторите, пожалуйста.

– А зачем тебе это? Думаешь, ты можешь что-то сделать тому, из-за Завесы? Глубоко заблуждаешься. Он вне твоей досягаемости. Но ты… Ты – в его досягаемости. Берегись.

– Вы мне угрожаете. – Это было утверждение, не вопрос.

– Да, – сказал бесстрастный голос Изы. – Угрожаю. Но это не я тебе угрожаю. Не я. Я не сумею объяснить тебе многих вещей, многих фактов, не смогу найти правильные слова. Но одно я могу… могу тебя остеречь. Не слишком ли много было уже жертв? Эти мальчишки, Эльжбета Грубер. Не делай того, что планируешь, Нейман. Не делай.

– Послушайте, пожалуйста…

– Довольно. Запомни. Нельзя тебе.

Хлопнула трубка.

– Вы мне, возможно, не поверите… – начала Иза.

– Разве мы уже не на ты? – перебил Нейман. – Жаль. Это было мило и непосредственно. Чему не поверю? Что это были не вы? Действительно, трудно было бы поверить. А теперь, пожалуйста, я слушаю. Что я планирую? Почему мне нельзя это делать?

– Не знаю. Это не я… Это был не мой голос.

– Кем вам приходится маленькая Грубер?

– Не знаю… Никем… Я…

– Кто убил детишек на огородах? – Нейман говорил тихо, не повышая голоса, но желваки на его скулах подергивались выразительно и ритмично. – Кто это был? Почему он вне моей досягаемости? Потому что он ненормальный, правда? Если я его схвачу, он отправится не в каталажку, а в больницу, такую, как эта? А может, как раз в эту? А может, он уже тут был? Что? Пани доктор?

– Не знаю! – Иза вскинула руки в невольном жесте. – Не знаю, говорю вам! Это не я звонила! Не я!

Нейман и стажер Здыб молчали.

– Я знаю, о чем вы думаете, – спокойно сказала Иза.

– Сомневаюсь.

– Вы думаете… Что, как в том анекдоте… что мы тем отличаемся от пациентов, что уходим на ночь домой…

– Браво, – сказал Нейман без улыбки. – А теперь я слушаю.

– Я… ничего не знаю. Я не звонила…

– Пани доктор, – проговорил Нейман спокойно и ласково, словно обращаясь к ребенку. – Я знаю, что магнитофонная запись – слабое доказательство. Что вы можете все отрицать. Вы можете, как это сейчас принято, обвинить нас даже в манипуляции и фабрикации доказательств, в чем вам угодно. Но если вы и правда уходите на ночь домой заслуженно, а не только благодаря чьей-то ошибке в диагнозе, то вы представляете, какие будут последствия, когда дело раскроется. А дело раскроется прекрасно. Должно раскрыться, потому что так сложилось, что у убитых мальчишек высокопоставленные родители, и никакая сила не остановит следствие, только наоборот. Вы знаете, что тогда случится.

– Не понимаю, о чем вы.

– Это я вам расскажу. Вы думаете, что если маньяк с огородов приходится вам родственником или кем-то близким, то вы не будете нести уголовную ответственность за его сокрытие. Возможно. Но, кроме уголовной ответственности, есть еще другая ответственность. Если окажется, что вы прикрывали маньяка-убийцу, то ни в этой больнице, ни в какой другой больнице этого направления во всем мире вам уже не работать. Спасти вас может только здравый смысл. Жду, когда пани его проявит.

– Пан… Повторяю, что я не знаю, в чем тут дело, – опустила голову Иза. – Это был не мой голос, слышите? Похожий, но не мой. Это был не мой стиль речи. Я так не говорю. Можете спросить, кого вам угодно.

– Спрашивал, – сказал Нейман. – Множество людей вас узнали. Кроме того, я знаю, с какого аппарата звонили. Подумайте серьезно, пани Иза. Пожалуйста, перестаньте руководствоваться эмоциями. Мы имеем дело с убийством, со зверским убийством, убийством людей. Людей, понимаете? Вы понимаете, что этого нельзя оправдать ничем, и уж тем более заботой о благе животных. Это преступление – типичное проявление реакции параноика, маньяка. Отомстил за кота, убил детишек, которые его мучили. А завтра он прикончит кого-нибудь, кто бьет собаку. Послезавтра порешит вас, когда вы раздавите жужелицу на тротуаре.

– О чем вы говорите?

– Я утверждаю, что вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Потому что вам известно, кто это сделал и почему он это сделал. Потому что вы его лечили или же будете лечить и знаете, в чем состоит, я извиняюсь, задвиг вашего пациента. Это кто-то, прошу прощения, задвинутый на пункте хорошего отношения к животным.

– Пан Нейман, – сказала Иза, ее трясло, она уже не могла справиться с дрожью в руках и тяжестью в груди. – Сами вы задвинутый. Прошу прощения. Арестуйте меня. Или оставьте меня в покое.

Нейман встал. Стажер Здыб встал тоже.

– Жаль, – сказал комиссар. – Жаль, пани Иза. Если вы все же решитесь, прошу мне позвонить.

– Не на что мне решаться, – сказала Иза. – И я не знаю вашего номера.

– Ах так. – Нейман покачал головой, глядя ей в глаза. – Понял. Жаль. До свидания, пани Иза.

Хенцлевский

– Пан Хенцлевский, – сказал комиссар полиции Нейман. – Мне казалось, что я имею дело с серьезным человеком…

– Эй! – Адвокат предупреждающе вскинул руки. – Не забывайтесь. Мы не в комиссариате. Что вы имеете в виду, чума вас забери?

– Видите ли, – сказал стажер Здыб, не скрывая злости. – Столько было анекдотов о милиционерах и так мало об адвокатах. А выходит, что зря.

– Еще слово, и я выставлю вас обоих за дверь, – спокойно сказал Хенцлевский. – Это что за разговорчики? Что вы себе позволяете, господа милицейские?

– Полицейские, будьте добры.

– Горе-полицейские. Убийца моего сына ходит себе на свободе, а вы тут приходите молоть всякий вздор. Ну, короче, ближе к телу. Мое время – деньги, господа.

– Слишком много вы говорите, – сказал Нейман. – Как заведетесь, так остановиться не можете. С нами говорите, а что еще печальнее – и с другими. И из-за этого рыпнулось все дело, господин адвокат.

– Что рыпнулось? Яснее, пожалуйста.

– Фамилия Пшеменцка вам что-нибудь говорит? Доктор Пшеменцка, из психушки.

– Нет у меня знакомых психов. Это кто такая?

– А та самая, кто знает обо всем, что мы запланировали. Не от нас. Выходит, что знает она об этом от вас. А если это так, значит, не она одна.

– Вздор, bullshit, – выпрямился Хенцлевский. – О плане знаю только я и вы двое. Я не говорил об этом никому. Это вы все ныли и охали, что не можете ничего сделать без ведома начальства. И, стало быть, вы поставили в известность начальство, а начальство скорее всего поставило в известность полгорода, в том числе и доктора Пшесменцку, или как ее там. Quod erat demonstrandum, или что и требовалось доказать. Увы, господа. И вы ошиблись, пан Здыб. В анекдотах о милиции – довольно много правды.

– Не говорили мы никому ни о чем, – покраснел стажер. – Никому, слышите? Ни жене, ни начальству. Никому.

– Ладно, ладно. Чудес не бывает. Разве что… Эта врачиха из психушки, как вы говорите, могла вас просто подловить. Блефовать. Что она вам говорила? Когда? При каких обстоятельствах?

– Послушайте сами. Дай магнитофон, Анджей.

Они сидели, куря сигарету за сигаретой. Нейман наблюдал, как в доме напротив лысый тип с помощью нескольких дружков устанавливает на балконе огромную тарелку, с виду – вылитая спутниковая антенна. С соседнего балкона, на котором стояла ярко раскрашенная лошадка на полозьях, переползла к сборщикам пестрая морская свинка. Лысый, не выпуская тарелки, пнул ее ногой. Свинка свалилась с балкона. Нейман не встал посмотреть, что с ней сталось. Это был восьмой этаж.

– Та-ак, – сказал адвокат, прослушав запись до конца. – У нее что, не все дома, у этой врачихи? Знаете этот анекдот…

– Знаем, – сказал стажер Здыб.

– Завеса. Какая завеса? И этот… веал, или как его там… Невнятица какая-то. Эта докторша… Пшесмыцка?

– Пшесменцка.

– Вы ее знаете? Проверяли?

– Проверяли. Молодая, без большой клинической практики, мало контактов с пациентами. Занимается какими-то исследованиями. Чем-то очень сложным, холера, это связано с волнами мозга, нейронами, не помню.

– Безумная пани доктор Франкенштейн, – скривился адвокат. – Знаете что? Я бы все это не брал в голову.

– А я наоборот, – сказал Нейман. – Скажу больше, уже взял. Пан Хенцлевский, у нас еще не все закончилось, чистка продолжается. Кто-то, может, холерно заинтересован меня подсидеть. Слегка подперченная врачиха – такое же орудие провокации, как любое другое, не хуже, не лучше. Я должен это проработать.

– Вы эгоцентрик, пан Анджей, – заметил Хенцлевский. – Ваша персона в этом деле, извините, имеет мало значения.

– Будь оно так, – усмехнулся комиссар, – я бы нисколько не убивался. Но и вы, дорогой пан Хенцлевский, пожалуй, заблуждаетесь. После звонка пани доктора голову даю на отсечение, что вашего сына убил буйнопомешанный. Никакая это была не месть. Не важно, кого и для чего вы защищали во время военного положения и скольким секретарям вставили перо в зад. Вы не Пясецкий. Извините.

– Вывод? – Адвокат слегка покраснел.

– Просто как пареный веник. Если это сумасшедший, то с точки зрения закона он человек больной. Больной, понимаете, пан адвокат?

– Когда я слышу такие вещи, – вспылил Хенцлевский, – то у меня зубы скрежещут! Больной, сукин сын! Он моего Мачека… Больной!

– Я-то вас понимаю. У меня тоже скрежещут. Но нам ничего не удастся сделать, и это однозначно сказала та врачиха. Предположим, что она блефовала, что ничего не знает о нашем плане. Но она могла догадываться, когда меня предостерегала. Она однозначно меня предостерегала.

– Вы отыскали в ее невнятице предостережение? И какое?

– Не притворяйтесь. Она меня предостерегала, чтобы я не пробовал взять этого психа как мороженое мясо. Я могу его арестовать, воспользовавшись нежными уговорами, надеть на него смирительную рубаху и передать специалистам. На лечение.

– Вы перепуганы, пан Анджей, и поэтому все неправильно понимаете. – Адвокат переплел пальцы. – Я тоже слушал эту запись. И в ней имеет кардинальное значение нечто совсем другое. Послушайте меня. Давайте поиграем. Я буду вами, а вы – вашим полковником или там инспектором полиции, как это сейчас называется, если я не ошибаюсь. Докладываю, пан инспектор полиции. Я проанализировал странный разговор с пани доктор Икс. Меня удивило, что она многократно употребляла слова, из которых следовало, что подозреваемый буйный помешанный очень опасен. Это настолько глубоко засело в моем подсознании, что, когда дело дошло до встречи лицом к лицу, у меня нервы сдали. Видя, что он на меня нападает с опасным орудием, я воспользовался служебным оружием, не переходя границ самообороны. Как? Хорошо получилось, пан инспектор? Хорошая интерпретация?

– Засуньте эту интерпретацию себе в задницу, – спокойно проговорил Нейман. – Так, разумеется, сказал бы мне мой инспектор. Господин адвокат, вы хорошо знаете, что означает необходимая самооборона в случае вооруженного полицейского, который к тому же знает, что имеет дело с человеком не вполне вменяемым. Это вам не Америка. Я не намерен идти под суд.

Адвокат задумался и больше минуты молчал.

– Ну ладно, – сказал он наконец. – Возможно, пан Нейман, вы действительно правы. Итак, что будем делать?

– Расторгнем соглашение.

– Ну, тут вы несколько далеко зашли, вам не кажется? Я понимаю, ни стрельба, ни какие-либо другие серьезные действия не входят в сценарий. Но псих может оказать сопротивление. Сбежать. Может споткнуться и здорово расшибиться. Я о таких случаях слышал, наслышался от моих клиентов. A propos[79], знаете ли вы, сколько моих клиентов проживает в Варшаве?

– И что с того?

– А очень много с того. Мое предложение вот какое: соглашение остается в силе. Предлагаю выгодные условия. За предоставление мне возможности личного участия в акции, за удовольствие коснуться рукой и ногой убийцы моего сына я гарантирую вам поддержку очень высокопоставленных лиц на случай дальнейших чисток в полиции, связанных с какими-либо непредвиденными осложнениями в нашем плане. Мои друзья из Варшавы, если понадобится, успокоят и пани Пшеменцку от чокнутых, не бойтесь. Ну а до того, как договорились, будет конкретное финансовое вознаграждение для вас двоих.

– Троих, – сказал стажер Здыб.

– Как это, к дьяволу? – занервничал Хенцлевский. – Троих? Трое – это великое множество людей, имя им легион, блин. Зачем вам третий?

– Для достоверности рапорта. У нас так всегда делается. Бригада каменщиков Идеи, пан адвокат, ваши, техника – наша. Мы в этом разбираемся.

– Он хоть надежный, этот третий?

– На сто процентов, или hundred per cent.

– Тогда пусть будет, – скривился адвокат. – Ну? Пан Нейман, надеюсь, вы удовлетворены?

– Не до конца, – сказал комиссар. – Толек? Тебе не кажется…

– Должно пройти хорошо, – проговорил стажер. – Одно только меня слегка беспокоит. Не слишком ли мы уверены, что это психически больной? Это может быть такой зеленый, гринпис, понимаете? Защитник животных. Увидел, что детишки кота мучают, и ударило его. Я читал о похожем случае, в «Пшекруе», по-моему. Они там ослепили собаку или кошку, уже не помню. Когда я об этом читал, то чувствовал, что в статье этот тип высаживает свое негодование, жалость, жажду мести. А другой мог бы высадиться иначе. Взял бы нож, топор, штакетину и отомстил бы за своего пса.

– Это то же самое выходит, – сказал Хенцлевский. – Кто так реагирует, тот явно тронутый. Quod erat demonstrandum[80].

– Это совсем не то же самое выходит, – подхватил мысль Нейман. – Задвиг на пункте животных может не квалифицироваться у психиатров. С их точки зрения этот тип будет полностью нормален, и его выслушают, когда он расскажет, как именно мы его сцапали и что мы ему тогда сделали.

– Я за свою карьеру повидал многих, кто рассказывал, что с ними происходило в милиции, – сообщил адвокат. – Но не припомню ни одного, кому бы официально поверили. А если даже и расскажет, как именно его схватили, то что? Вы полагаете, что кто-нибудь проникнется судьбой глупой кошки?

– Может, и нет, – сказал Здыб. – А что будет, если эту кошку услышит тот, кто тут вообще ни при чем? И прибежит поглядеть, что происходит?

– Ты шутишь, Толек, – взмахнул руками Нейман. – Того, кто тут ни при чем, это как раз не заинтересует. Кому может быть дело до кошки?

– A propos, о кошке, – сказал Хенцлевский. – Надо какую-нибудь организовать.

– С этим не должно быть хлопот, – заявил Нейман. – Кошек полно. У детей моей соседки, к примеру, есть кот. Должен сгодиться.

Иза

Иза лежала спокойно, словно боялась малейшим движением вспугнуть тот отдаляющийся, неуловимый сигнал обманчивого и лживого неслучившегося оргазма. Прильнувший к ней мужчина дышал ровно, мерно, потихоньку погружаясь в дрему. Гудела сигнализация, далеко и тихо.

– Хеню, – окликнула она.

Мужчина вздрогнул, вырванный из полусна, приблизил лицо к ее обнаженной груди.

– Что, Изуня?

– Что-то со мной неладное, Хеню.

– Опять? – испугался мужчина. – Вот черт, ты должна как-то подрегулировать этот твой цикл, Иза.

– Это другое.

Мужчина выждал с минуту. Иза не продолжала.

– Что еще? – спросил он наконец.

– Хеню… Симптомом чего являются провалы в памяти?

– Почему ты спрашиваешь? С тобой такое случается?

– Последнее время – часто. Достаточно давно. После – галлюцинации. Голоса. Обман чувств.

Мужчина бросил быстрый взгляд на часы.

– Хеню.

– Слышал, – пробормотал он несколько нетерпеливо. – И что? Ты специалист. Какой твой диагноз? Anaemia cerebri[81]? Начальные признаки шизофрении? Поражение лобных долей? Другое какое дерьмо? Иза, каждый психиатр обнаруживает у себя разного рода подобные симптомы, это просто профессиональная болезнь. Должен ли я говорить тебе, как мало мы знаем о мозге, о протекающих в нем процессах? По-моему, ты просто-напросто переработала. Ты не должна проводить столько времени со своими кошками, рядом с этой аппаратурой. Знаешь ведь, насколько все это вредно: высокие частоты, поля, излучение мониторов. Брось ты это все на какое-то время, возьми отпуск. Отдохни.

Иза приподнялась на локте. Мужчина, лежа на спине, ласкал ей грудь заученным автоматическим движением. Она не любила, когда он так делает.

– Хеню.

– А?

– Я бы хотела, чтобы ты меня обследовал. На энцефалографе или с помощью изотопов.

– Можно, почему нет? Только…

– Прошу тебя.

– Ладно.

Они помолчали.

– Хеню.

– Да?

– Эльжбета Грубер. Ты ее лечишь. Что с ней на самом деле?

– Тебя это интересует? Верно, слышал. Довольно странный случай, Иза. Привезли ее в шоке, с типичными признаками кровоизлияния. Почти сразу она впала в состояние комы, и с тех пор нет ни улучшений, ни каких-либо изменений. Мы склоняемся к мнению, что на шок у нее наложился воспалительный процесс.

– Encephalitis lethargica[82]?

– Ага. А почему ты спрашиваешь?

Иза отвернулась. В окно, вместе с очередным отчаянным воем сигнализации, ворвался собачий визг, нарастающий, прерывистый.

– Ноги бы такому пообрывал, – проворчал мужчина, глянув в сторону окна. – Проблемы у него на работе или дома, а высаживается на животном, быдло!

– Вееал разорвал Завесу, – спокойно проговорила Иза.

– Что?

– Вееал. Голос истязуемого зверя. Голос отчаяния, безысходности, страха, боли, превосходящей все.

– Иза?

– Крик, который не есть крик. – Иза заговорила громче: – Вееал. Вееал разорвал Завесу. Так сказала… Эля Грубер. Она это видела.

– Довольно… – простонал мужчина. – Иза! Она не могла… Девочка без сознания! О чем ты говоришь?

– Она говорила со мной. Говорила и велела мне что-то делать.

– Иза, ты действительно должна взять отпуск. – Мужчина посмотрел на нее, вздохнул. – Но прежде зайди ко мне, я тебя обследую. Это все проклятый стресс, паршивая работа, все из-за нее. Нельзя так себя выматывать, Иза.

– Хеню. – Иза села на постели. – Ты что, не понимаешь, о чем я? Эля Грубер говорила со мной. Я ее слышала. Она видела…

– Знаю, что она видела. Это, по всей вероятности, и послужило причиной шока и кровоизлияния. Она была свидетельницей убийства на огородных участках.

– Нет.

– Как – нет?

– Убийство было позже. Убийства она уже не видела. Видела… доску, что лежала на голове кота, закопанного по шею в землю. Ноги, топочущие по той доске. Глаза… Два шарика…

– Господи Иисусе! Иза! Откуда ты это… От кого?

– Мне рас… сказали.

– Кто?

– Музы… канты.

– Кто?

Иза опустила голову на подтянутые к груди колени и затряслась в плаче.

Мужчина молчал. Он думал о том, как беспомощны женщины, как сильно управляют ими их бабские эмоции, мешая работать, мешая наслаждаться жизнью. О том, какое огромное несчастье – эта феминизация целых предприятий, абсолютно неподходящих для женщин. С Изой, думал он, и правда творится неладное. Он беспокоился. С минуту. А через минуту верх взяло более важное беспокойство – что сказать жене, когда он вернется от Изы домой. В этом месяце он израсходовал уже все подходящие объяснения.

Подумал, что непременно должен обследовать Изу, снять энцефалограмму, провести анализы. Он мог бы сделать это уже во вторник, но обещал другу, что во вторник съездит к нему на участок, поможет травить кротов. Вот черт, подумал он, забыл сегодня прихватить из больницы стрихнин.

– Возьми отпуск, Иза, – сказал он.

Голубая комната

– Марылька! – позвала Иза, глядя на пустой, покрытый белой простыней и клеенкой стол, на разбросанные провода, иглы, детекторы, кожаные ремни и прищепки.

– Марылька!

– Я здесь, пани доктор.

– Где моя кошка?

– Кошка? – удивилась лаборантка.

– Кошка, – повторила Иза. – Та полосатая. Та, с которой я последнее время работала. Что с ней случилось?

– Как это? Ведь вы же сами…

– Что я?

– Вы мне велели ее принести… А, тут стоит клетка. Потом вы велели мне принести молока. Я и принесла, вы эту кошку накормили…

– Я?

– Да, пани доктор, вы. А потом вы отворили окно. Не помните? Кошка вскочила на подоконник. Я даже сказала тогда, что она у вас убежит. И кошка убежала. А вы…

– Что я? – Иза слышала музыку. Она потерла ладонью лицо.

– Вы засмеялись…

Я должна, подумала Иза, должна идти к Эле Грубер.

Почему? Зачем?

Я должна идти к Эле Грубер.

Почему?

Эля Грубер зовет меня.

Деббе

Деббе бежала, то быстро-быстро перебирая лапками, то вытягиваясь в плавном прыжке. Она знала, куда бежать. Далекая музыка, отдаленный зов тихой мелодии безошибочно указывали ей путь.

Она добежала до края кустов, за которыми поверхностью отравленной реки блестел асфальт. По нему, грохоча и шипя как дракон, проехал, трясясь, большой неповоротливый автобус.

Я должна с ней проститься, подумала Деббе. Пока не ушла, я должна еще с ней проститься. И остеречь. Последний раз. Интересно, где может быть Бремен?

Она отскочила.

Приближающийся автомобиль ослепил ее фарами. На мгновение она заметила красные толстые губы человека, прибавляющего газу и резко выворачивающего руль. Автомобиль дернулся в ее сторону, она почувствовала, как машину сотрясает бешенством, решимостью, жаждой убийства. Увернулась в последнюю минуту, и ветер пригладил ей шерстку.

Она побежала вдоль живой изгороди, маленькая, полосатая тень.

Locus terribilis[83]

Кошки были повсюду вокруг – неподвижные, с поднятыми головами, смотрели, прислушивались. Поворачивали головы за проходящей Деббе, приветствовали ее мяуканьем, почтительным прищуром глаз. Ни одна не шелохнулась, не подошла. Знак паука-преследователя на челе кошки пылал во мраке ведьмовским светом.

Она чувствовала, что это место – странное, небезопасное. Улавливала подушечками лап пульсацию земли, слышала нереальные шепчущие голоса. Минуту спустя, за завесой сквозь задрожавшую мглу, увидела… огонь и кресты, перевернутые, воткнутые…

Деббе замурлыкала в такт мелодии. Образы исчезли.

Вдалеке заметила что-то черное – остатки печки, врытой в землю, словно обугленный остов танка на поле битвы. Около печки, темные на фоне неба, три небольших силуэта. Подошла ближе.

Черный пес с кривой, согнутой лапой.

Серая крыса с длинной усатой мордочкой.

Маленький рыжеватый хомяк.

Музыканты.

Желтая комната

– …убежал разбойник, что было сил в ногах, – монотонно читала бабушка, – и рассказал атаману. То, что мы жилище свое потеряли, это еще не самое страшное, сказал. В доме сидит страшная ведьма, которая набросилась на меня и расцарапала мне лицо когтями. За дверью затаился человек, вооруженный ножом. Во дворе устроило себе логово черное чудище, оно меня ударило палкой. А на кровле сидел судья и кричал: «Давайте его сюда, мерзавца!»

Мальчик засмеялся серебряным голоском. Венердина, лежавшая на кровати, свернулась в клубок, дернула ухом.

– И что дальше? Читай, бабушка!

– И это конец сказки. Разбойники убежали и никогда больше не возвращались, а пес, кот, осел и петух остались в лесной избушке и жили долго и счастливо.

– И не пошли туда… ну, туда, куда собирались?

– В Бремен? Нет. Видно, нет. Остались в избушке и там себе жили.

– А-а-а… – Мальчик задумался, грызя палец. – Жаль. Ведь они правда должны были туда пойти. Это пес придумал, когда его выгнали, потому что уже старый был. Очень это плохо. Я никогда не позволю выгнать нашу Мурку, хоть бы и будет ужасно старенькая.

Венердина подняла головку и глянула на малыша желтым, загадочным взглядом.

– Спи, Мариуш. Поздно уже.

– Да, – проговорил сонный мальчонка. – Даже когда будет совсем старая. У нас и так нет мышей. А они должны были уйти в этот Бремен. Они все были… Не забирай Мурку, бабушка. Пускай спит со мной.

– Нельзя спать с кошкой…

– А мне хочется.

Эля Грубер

Иза потрясла головой, пробуждаясь, провела рукой по простыне. За окном было темно. Она сидела на кровати, и прикосновение поразило ее чуждостью, грубой однозначной уверенностью, что…

Не должна быть здесь.

– Ты слышишь меня? – сказала девочка, лежащая на кровати.

Иза кивнула, подтверждая то, что было невозможно. Глаза у девочки были пустые, стеклянные, по ее подбородку змейкой стекала сверкающая струйка слюны.

– Слышишь? – повторила девочка, слегка шепелявя, неловко шевеля перекошенными губами, слипшимися от беловатого налета.

– Да, – сказала Иза.

– Это хорошо. Я хотела с тобой попрощаться.

– Да, – прошептала Иза. – Но это ведь…

– Невозможно? Это ты хотела сказать? Не страшно. Не повезло нам, сильно нам не повезло, светловолосая. Я хочу с тобой попрощаться. Может, тебя это удивит, но… полюбила я прикосновение твоей ладони. Выслушай меня внимательно. Если сегодня ночью раздастся вееал, Завеса лопнет. Не знаю, удастся ли нам удержать… тех. Потому ты должна бежать отсюда. Что ты должна сделать? Повтори.

– Не знаю, – простонала Иза.

– Бежать должна! – выкрикнула Эля Грубер, мотая головой по подушке. – Бежать как можно дальше от Завесы! Не старайся ничего понять – верь тому, что видишь! Кажется тебе, что бредишь, что это сон, кошмар, а это будет реальность! Понимаешь?

– Нет… Не понимаю. Я… сошла с ума, да?

Девочка молчала, всматриваясь в потолок маленькими, как булавочные головки, зрачками.

– Да, – сказала она. – Все сошли с ума и уже давно. Еще одно безумие, маленькое зернышко на вершине огромной горы безумий. Этот последний вееал, которого не должно быть. Кто знает, может, это случится сегодня? Ты слушаешь меня?

– Слушаю, – сказала Иза совершенно спокойно. – Но я – психиатр. Я абсолютно точно знаю, что ты не можешь со мной говорить. Ты находишься в больнице, в состоянии комы. Это не ты. Голос, который я слышу, имитирует мой больной мозг. Это галлюцинация.

– Галлюцинация, – повторила девочка, усмехаясь.

Это судорога лицевых мышц, ну конечно, типичная судорога вследствие кровоизлияния, подумала Иза, в этом нет ничего сверхъестественного. Ничего сверхъестественного, подумала она, чувствуя, как щетинятся волосы на затылке.

– Галлюцинация, говоришь, – протянула Эля Грубер. – Или то, чего в действительности не существует. Ложный образ. Так?

– Так.

– Это можно слышать. Это можно видеть. Но этого не существует, так?

– Так.

– Какие же мы с тобой разные, ты и я. Казалось бы, мой мозг развит менее твоего, но я, например, знаю – то, что я вижу и что слышу, есть. Существует. Если бы не существовало, как можно бы это увидеть? А если существует и имеет когти, клыки, жало, то надо от этого убегать, ибо оно может изувечить, сокрушить, расцарапать. Именно поэтому ты должна бежать, светловолосая. Сквозь прорвавшуюся Завесу пройдут галлюцинации. Это хорошее определение для того, что не имеет собственного облика, но взыскует его в мозгу того, кто на это смотрит. Насколько этот мозг выдерживает такое испытание. А мало какой выдерживает. Последний раз говорю: прощай, светловолосая.

Голова Эли Грубер безвольно упала набок, вперив в Изу мертвое стеклянное око.

Кот

– Пора уже. Сейчас, – прошептал Хенцлевский.

Нейман покосился на часы. Было девять двадцать три. Когда он взглянул, последняя цифра заплясала, как скелет в мультфильме, становясь четверкой. По путям, за огородами, в глубоком, поросшем рябиной котловане гремел и гудел поезд.

– Чего мы ждем, холера? – занервничал адвокат.

Нейман вытащил из пластикового мешка толстый тюк, замотанный множеством полотенец и джутовой веревкой. Из свертка высовывался бело-черный кошачий лоб, с другой стороны – хвост и задние лапки.

Нейман извлек из кармана куртки пассатижи, замотанные оранжевой изоляцией.

Дальше, за беседками, Здыб, притаившийся рядом с Вендой, тяжело булькающим заложенным носом, содрогнулся от вопля, который донесся до него со стороны огородов.

– Господи! – высморкнулся Венда. – Как это ему должно быть больно…

Ощеривши белые зубы, прижавши уши, припали к земле кошки на Долах.

Музыканты, все четверо, были готовы.

Здыб

Гул поезда стих, эхом прокатившись еще по бетонным стенам блоков. И тогда чудовищный вопль со стороны огородов повторился, разорвался как граната, взлетел неправдоподобно высоко, нарастающий, рвущийся, страшный.

– Матерь Божия! – вскричал Венда. – Толек! Это не кот!

Здыб дернулся, расстегивая куртку, выхватил пистолет из кобуры. Рык – это был уже рык, не вопль, оборвался, лопнул, вибрируя, как кромсаемая ножницами стальная проволока. Здыб побежал. Перескочил живую изгородь, продрался сквозь кусты крыжовника. В этот момент ночь пропорол второй крик, еще чудовищнее первого, короткий, обрывистый.

– Анджееееей! – проревел стажер.

Рванув через помидорные грядки, он налетел на полную бочку воды, оттолкнулся, как от стенки, споткнулся, упал, вскочил, поскользнулся, снова упал, инстинктивно выставив вперед руку, вдавил дуло P-83 в мокрую землю. Позади себя слышал проклятия Венды, который наткнулся на упругую преграду проволочной сетки.

– Анджееееей!

Снова споткнулся. Разглядел, обо что. И тогда начал кричать.

У Неймана не было головы.

Что-то ударило его в грудь. Здыб, упав на колени, задыхаясь, кричал, кричал до боли, такой же точно крик бился в его ушах. Резко дернувшись, оттолкнул от себя руку в окровавленном поплиновом рукаве, из которого торчала скользкая, гладкая, белая в окружающем мраке кость.

На газоне, на четком фоне редкой гряды подсолнухов, что-то сидело. Что-то, что было огромным. Огромным, как грузовик. Темно-синее небо, подкрасненное далеким неоном, слегка рассветлилось за плечами сидящего на траве великана – словно это огромное нечто прорвалось сквозь небо и ночь, оставив за собой светящийся разрыв.

Очередной поезд, ворвавшийся на железнодорожный переезд, хлестнул заросли сверкающим бичом света. Здыб открыл рот и захрипел.

Сидящее на корточках на газоне горбатое чудовище с огромным, покрытым наростами брюхом, оскалившись, подняло тело Хенцлевского в корявых лапах. Фары поезда взбурлили огороды тысячью движущихся теней. Здыб хрипел.

Чудовище разинуло пасть и с хрустом, одним щелчком отгрызло Хенцлевскому голову, далеко, с размахом, отшвырнуло тело. Здыб услышал, как тело ухнуло о конструкции из гофрированной жести. Моча теплой волной стекала по его бедру. Он уже ничего не видел, но знал, чуял, что чудовище, мерно переставляя короткие лапы с огромными ступнями, идет к нему.

Здыб хрипел. Ему очень хотелось что-нибудь сделать. Хоть что-то.

Но он не мог.

Капли

Музыка, склеивающая Завесу, разрывалась, лопалась, распадалась на эластичные лоскуты. Трещина увеличивалась, с той стороны ползла клубящаяся смрадная мгла, огромные, лохматые тучи, туман, насыщенный тяжестью, как плевок сырости, мешающейся с кислотным городским смогом. На крыши, на асфальт, на оконные стекла, на автомобили падали первые редкие капли.

Падали капли желтые, шипящие при соприкосновении с металлом, протискивающиеся в щели и трещины, где палили изоляцию кабеля и грызли медь проводов.

Падали капли бурые, большие и вязкие, и там, где они падали, блекла трава, листья сворачивались в трубочки, чернели стебли и ветки.

Падали капли чернильно-черные, и там, где они падали, испарялся и плавился бетон, раскалялся кирпич, а штукатурка оплывала по стенам, как слезы.

И падали капли прозрачные, которые вовсе не были каплями.

Рената

У Ренаты Водо была безобидная причуда, чудаковатый обычай – неизменно, укладываясь в постель, она проверяла, опущена ли крышка унитаза и заперта ли дверь в ванную. Унитаз, открытый в таинственный и враждебный лабиринт каналов и труб, был угрозой – он не мог оставаться открытым, не защищенным – ведь «нечто» могло из него выйти и застигнуть спящую Ренату врасплох.

В тот вечер Рената, как обычно, опустила крышку. Проснувшись от беспокойства, обливаясь холодным потом, трепеща в полусне, как рыба на леске, она попыталась вспомнить, закрыла ли дверь. Дверь в ванную.

Закрыла, подумала она, засыпая. Конечно же, закрыла.

Она ошиблась. Впрочем, это не имело никакого значения.

Крышка унитаза медленно поднялась.

Барбара

Барбара Мазанек панически боялась любых насекомых и червяков, но истинный, вызывающий прилив адреналина страх и пробирающее все тело дрожью отвращение пробуждали в ней уховертки – плоско-округлые, юркие, бронзовые страшилища, вооруженные похожими на щипцы клешнями на конце брюшка. Барбара глубоко верила, что эта быстро бегающая, пролезающая в каждую щель гнусность только и ждет случая, чтобы вползти ей в ухо и изнутри выжрать весь мозг. Проводя каникулы в палатке, она каждую ночь старательно засовывала в уши затычки из ваты.

В ту ночь, проснувшись от беспокойства, она невольно прижала левое ухо к подушке, а правое прикрыла плечом.

Это не имело никакого значения.

Сквозь неплотно прикрытые двери балкона грязной маслянистой волной начали просачиваться и растекаться по комнате миллиарды юрких насекомых. Глазки их светились красным, а клешни на кончиках брюшек были остры, как бритвы.

Музыканты

– Конец, – сказал Керстен. Деббе молчала, сидя неподвижно, с широко раскрытыми глазами, легонько подергивая черным кончиком хвоста.

– Конец, – повторил пес. – Итка, мы не можем ничего сделать. Ничего. Слышите? Пасибурдук, перестань, это не имеет смысла.

Хомяк перестал играть, застыл, поднял кверху черные слепые пуговки. Такой уж он и есть, подумал Керстен, не изменишь. Все ему приходится повторять два раза. Что ж, это всего лишь хомяк.

Деббе молчала. Керстен лег, опустил морду на лапы.

– Не удалось, и нечего дальше пытаться, – сказал он. – Завеса лопнула окончательно, и на этот раз нам ее не залатать. Они прошли. Те. Оттуда. Понятно, Завеса вскорости срастется сама, но я не должен вам говорить…

– Не должен. – Итка оскалил зубы. – Не должен, Керстен.

– Кой-какие шансы еще у этого города есть. Пока Бородавчатый не перешел на эту сторону, у города есть еще шансы.

– А другие города? – отозвался неожиданно Пасибурдук.

Керстен не ответил.

– А мы? – спросил крыс. – Остаемся?

– Зачем?

Итка сел, опустив заостренную мордочку.

– Итак… Согласно плану?

– Ты видишь другие решения?

Издалека, со стороны селения, донесся до них звук. Волна звука. Керстен ощетинился, а Пасибурдук съежился в рыжий шарик.

– Ты прав, Керстен, – сказал Итка. – Это конец. Уходим в Бремен. Там ждут другие.

Крыс обратился в сторону Деббе, по-прежнему сидящей недвижимо, как пушистая полосатая статуэтка.

– Деббе… Что с тобой? Не слышишь? Конец!

– Оставь ее, Итка, – заворчал Керстен.

– У тебя такой вид, – шикнул крыс на кошку, – будто тебе их жаль. Что, Деббе? Жаль их?

– Что ты можешь знать, Итка, – мяукнула тихо, неприязненно кошка. – Жаль? Может, и так, жаль мне их. Жаль мне прикосновения их рук. Жаль мне шелеста их дыхания, когда спят. Жаль мне тепла их колен. Жаль мне нашей музыки, которая едва лишь познана, а уже утрачена. Ибо эта музыка никому не нужна, и никогда никого уже мы ею не спасем. Потому что каждую минуту, каждую секунду в тысячах мест этой планеты разносится вееал, и будет он разноситься все чаще. До самого конца. Вас тоже мне жаль. Тебя, Итка, и Керстена, и Пасибурдука. Жаль мне вас, проигравших, вынужденных бежать. И себя тоже мне жаль, ибо ведь все равно пойду я с вами, пойду как одна из вас. Хотя это не имеет никакого смысла.

– Ты ошибаешься, Деббе, – спокойно проговорил Керстен. – Мы не бежим. На этот раз нам не повезло. Но в Бремене… в Бремене ждут другие. С незапамятных времен Музыканты уходят в Бремен. А когда будет нас больше, сильнее будет и наша музыка, и когда-нибудь мы замкнем Завесу окончательно и навсегда, сделаем из нее непроходимую стену. Потому ты и ошибаешься, полагая, что наша музыка не нужна. И что ты ее потеряла. Это неправда. И ты это знаешь.

– Чувства берут в тебе верх над разумом, Деббе, – добавил Итка. – Что с того, что этот город малость обезлюдеет? В конце концов, они этот заслужили. А ты… думаешь о спасении единиц. Отдельных людей, тех, которых любишь? Это нерационально. Думай о биологическом виде. Единицы не имеют значения.

Кошка внезапно встала, потянулась, смерила крыса зеленым злым взглядом, в котором через секунду заиграла и заблестела кровная ненависть биологического вида. Итка даже не дрогнул. Он смотрел, как она отходит в сторону, между чертополохом и балдахинами трав, надменная, гордая и непобедимая. До конца.

– Сентиментальная идиотка, – буркнул он, когда был уверен, что кошка его уже не услышит.

– Оставь ее, – проворчал Керстен. – Ты не можешь ее понять.

– Могу, – оскалил зубы крыс. – Только не хочу. Объяснять почему тоже не хочу. Гораздо важнее, что она с нами. Она хороший Музыкант. Керстен, может, нам лучше наконец тоже пойти?

– Пойти? – усмехнулся пес. – Зачем нам идти, если можем поехать?

Дитер Випфер

Дитер Випфер протер глаза тыльной стороной ладони, силясь унять дрожь, тошноту и головокружение. Вытер вспотевшие руки о штаны, ухватился за руль, тронулся с места, когда загорелся зеленый свет. Он не знал, где он. Совершенно очевидно, это не была дорога на Щвецко, где он должен был находиться.

Улицы были пусты, безлюдны, как в плохом сне. Дитер Випфер прикрыл глаза, крепко зажмурился, снова открыл. Что я тут делаю, думал он, проезжая мимо конечной остановки трамваев, где я? Что я тут делаю? Что со мной происходит, verflüchte Scheisse, ich muss krank sein[84]. Я болен. Чем-то отравился. Надо остановиться. Нельзя мне ехать в таком состоянии. Остановиться. То, что лежало на обочине, это не мог быть труп. Я должен остановиться!

Дитер Випфер не остановился. Он миновал конечную остановку трамваев и огородные наделы, ехал дальше по грунтовой дороге, краем ужасного пустыря, прямо в дикий лунный пейзаж. Ехал, хотя не хотел ехать. Не знал, что с ним происходит. Не мог знать.

Из-за истончившейся, дрожащей завесы Дитер Випфер видел заостренные, стройные башни костела, пылающие озерами огня. Видел деревянные опоры и свисающие с них искалеченные тела.

Das ist unmöglich[85]!

Видел маленького черного человека, размахивающего распятием, кричащего…

Das ist unmöglich! Ich traume[86]!

Locus terribilis!

Огромный грузовик ехал легко, сокрушая колесами шлак, выдавливая в полосах глины зубастые следы протекторов. На голубом боку мощного прицепа виднелась надпись, сделанная большими мертвенно-белыми буквами:

KUHN TEXTILTRANSPORTE GmbH

А пониже было название города:

BREMEN

Желтая комната

Мальчик спал неспокойно, ворочался. Венердина насторожила уши, напрягла слух.

То нечто, что медленно ползло по стене, не имело устойчивой формы – это было черное пятно, сгусток темноты, пульсирующий, раздувающийся, шарящий во мраке длинными щупальцами. Шерсть на загривке Венердины встопорщилась, как щетка.

Чудовище, уже на подоконнике приоткрытого окна, раздулось, начало затвердевать, поднимаясь на кривых конечностях. Ощетинилось колючками, задрало вверх жалящий хвост.

Кошка сменила позу. Потянулась легко, вытянула обе лапки, выставила когти. Всматриваясь в чудовище широко открытыми глазами, прижала уши, оскалила мордочку, обнажая клыки.

Чудовище заколебалось.

Только попробуй, сказала Венердина. Попробуй только. Пришел убивать спящих, попробуй показаться той, что бодрствует. Любишь приносить боль и смерть? Я тоже. Ну, выходи, если осмелишься!

Чудовище не шелохнулось.

Прочь, бросила кошка с презрением.

Затаившийся на подоконнике сгусток мрака, черный как небытие, сжался, схлопнулся. И исчез.

Мальчик застонал во сне, перевернулся на другой бок. Он дышал ровно.

Венердина любила слушать, как он дышит.

Иза

Эля Грубер умерла. Глаза ее были открыты, но Иза была уверена, что она умерла. Она не слишком хорошо знала, что делать. В этот момент отворилась дверь. Вошла санитарка.

– Боюсь, что… – начала Иза и оборвала себя.

Пухлое лицо санитарки, еще не так давно симпатично наивное, изменилось. Теперь это было лицо идиотки, кретински улыбающейся маньячки.

Санитарка, не замечая Изы, подошла к постели Эли Грубер, бессмысленным, автоматическим движением поправила подушку. Со столика, стоящего рядом, взяла стакан. Выглянула в окно, сжала стакан в кулаке. С ладони потекла струйка крови. Санитарка не обратила на это внимания, лицо даже не дрогнуло. Засучив левый рукав, осколком она рассекла себе внутреннюю сторону предплечья, резким, внезапным движением – от локтевого сгиба до самой ладони – раз, потом второй. Кровь брызнула на белый фартук, на глянцевую поверхность столика, на постель, стремительно полилась на линолеум. Санитарка затряслась от сдерживаемого смеха, подняла руку, любуясь пульсирующими волнами хлещущей крови.

– На помоооощь! – вскричала Иза, преодолевая сдавивший ей горло ужас. – Люди! На помощь! Помогите же, кто-нибудь!

– …дииииии! – вторил ей истерический крик из коридора. – Людииииии!

К этому крику присоединились другие – громкие, противоестественные. Иза сообразила, что на них наложился вой сирены кареты «скорой помощи». У санитарки подогнулись ноги, девушка тяжело осела на линолеум, склонила голову, зарыдала.

Иза, пятясь, не в силах отвести взгляда от санитарки, нащупала за плечами дверную ручку, выскочила в коридор.

У батареи, опершись лбом о стену, стоял на коленях молодой врач, ей незнакомый, и рукавом утирал стекающие по лицу слезы. Он поглядел на Изу отсутствующим, испуганным взором.

– Это война, извольте видеть, – пробормотал он. – Это, наверное, бомбы с психотропным газом. Наверное, применение бактериологического оружия. Все посходили с ума… Все… Это война! Надо спуститься в убежище!

Иза в недоумении попятилась. Рядом, из отделения, послышался звон и отголоски драки. Что-то тяжелое бухнуло в закрытые двери.

– Где тут убежище? – закричал врач у батареи. – Я не хочу умирать.

– Милииицияаааа! – выл кто-то этажом выше. – Иисусееее! Спаситеееее!

Двери отворились, опиравшееся на них тело, забрызганное красным, выдвинулось в коридор. Огромный полуголый небритый мужчина, вооруженный железным прутом, медленно, осторожно переступил через труп. Врач у батареи заорал, вжавшись лицом в чугунное рифление. Полуголый зашелся безумным смехом и занес прут.

Иза повернулась и бросилась по коридору, подгоняемая воплями и тупыми отголосками ударов.

Она выскочила из больницы, у самого выхода поскользнулась на жухлых листьях, с трудом удержала равновесие. Перед больницей стояла наготове «скорая», мигавшая правой фарой. Боковые дверцы были открыты, водитель лежал на сиденьях, его рука, фиолетовая в свете мигалки, безвольно свесилась наружу. Из глубины больницы доносился сумасшедший вой, крик, звон разбиваемых окон и стеклянной посуды.

На улице промелькнула машина с разбитым бампером, со сгорбленной, погнутой крышкой капота. Над городом, со стороны огородных наделов, медленно поднималось зарево, облако дыма, поднимались звуки, издали напоминающие жужжание майского жука.

Иза взглянула на небо, которое успело уже обрести цвет пурпура, пронизанного тонкими золотыми нитями. Капли упали ей на лицо. Она отерла капли и побежала.

В доме по правой стороне улицы с грохотом вылетело оконное стекло, а за ним – ребенок. Трижды перевернувшись в полете, он шлепнулся на бетон. Иза бежала. Капли – а может, слезы? – стекали по ее щекам.

Около ее «фиата» лежал мужчина в полосатой пижаме, полуопираясь о стену у ворот. Он тяжело дышал, хрипя при каждом выдохе, и ноздри орошали его кровавыми лопающимися пузырями.

Она не могла найти в сумочке ключи. Дрожащими руками вытрясла на тротуар все, что было внутри. Подняла только ключики и кошелек.

Что-то заскрежетало совсем рядом с ней, и она вздрогнула, выронив ключи. Чугунная крышка канализационного люка подскочила, упала на тротуар, и из канализации с глухим чмоканьем забила ключом кровь, смешанная с нечистотами, широко разливаясь по асфальту, вливаясь ей в туфли омерзительным теплом. Иза вскрикнула, попятилась от автомобиля, споткнулась о тело мужчины в пижаме, лопатками почувствовала стену. В черной лоснящейся бездне канализации что-то зашевелилось, плещась и булькая.

Из-за угла, воя, выбежал человек, за ним – второй, оба в сумасшедшем темпе миновали Изу, побежали дальше. Иза замерла, подняв голову. Ветер, теплый ветер, который задул внезапно, швырнул в нее ужасающим смрадом.

Из-за угла…

Иза знала это ощущение. Помнила его с детства – сон, который снился ей столько раз, что она пробуждалась с криком. Сон, в котором, парализованная, безвольная, она смотрела на двери, запертые изнутри на засов, зная, что еще мгновение – и, несмотря на засов, эти двери все равно отворятся. Отворятся, а за ними окажется что-то, от чего не убежать. Что-то, что не оставляет надежды.

Сама того не сознавая, она закричала тонким, непрерывным, фальцетным визгом истязаемого животного. Внезапно она превратилась в зверька, тут, на этой темной, залитой кровью и дерьмом улице, среди асфальта, бетона, стекла, машин и электричества, среди тысяч творений цивилизации, из которых ни одно не имело в ту секунду ни малейшего значения. Внезапно она стала бобром, удавливаемым упругой проволокой силков, лисой, чью лапу крушат стальные челюсти капкана, котиком, которого добивают драгой по голове, косулей, подстреленной из обреза, катающейся в конвульсиях отравленной крысой. Она была всеми, кого заставляли испытывать страх, и боль, и уверенность, что через миг они станут ничем, ибо ничто – суть холодные, залитые кровью, смрадные останки.

То нечто, что за углом улицы скрежетало и скребло когтями, сопровождая свои шаги тяжким, хриплым дыханием, вышло и уставилось на нее золотисто-красными, горящими огромными глазами.

Крик затих в горле Изы придушенным хрипом. Ее сознание, разум, память и воля взорвались и лопнули, как раздавленная на мостовой электрическая лампочка.

Бородавчатый прошел сквозь разорванную Завесу.

Июльский полдень золотой

Сияет так светло…

Льюис Кэрролл,

«Алиса в Стране Чудес»[87]

ЗОЛОТОЙ ПОЛДЕНЬ

Полдень обещал быть просто изумительным, как и большинство тех прелестных полдней, которые существуют исключительно для того, чтобы проводить их в долгом-предолгом и сладком far niente, пока окончательно не утомишься роскошным ничегонеделанием. Конечно, столь благостного расположения духа и тела невозможно достичь просто так, за здорово живешь, без подготовки и без плана, а запросто развалившись где попало. Нет, дорогие мои. Это требует предварительной активности как интеллектуального, так и физического характера. Безделье, как говорится, надобно заслужить.

Поэтому, чтобы не терять ни одной из скрупулезно подсчитанных минут, из которых, как правило, и складываются эти роскошные часы, я приступил к делу, а именно: отправился в лес и вступил в него, проигнорировав установленную на опушке предостерегающую табличку «ОСТОРОЖНО: БАРМАГЛОТ». Без губительной в таких случаях поспешности я отыскал соответствующее канонам искусства дерево и влез на оное. Затем отобрал подходящую ветвь, руководствуясь при выборе теорией о revolutionibus orbium ccoelestium[88]. Что, чересчур умно? Тогда скажу проще: я выбрал ветвь, на которой в течение всей второй половины дня солнце будет пригревать мне шкурку.

Солнышко пригревало, кора дерева благоухала, пташки и насекомые распевали на разные голоса свои извечные песни. Я улегся на ветке, изящно свесил хвост, положил подбородок на лапы и уже собрался было погрузиться в вышеупомянутую благостную дрему, уже готов был продемонстрировать всему миру свое безбрежное к нему безразличие, как вдруг высоко в небе заметил темную точку.

Точка быстро приближалась. Я приподнял голову. В нормальных условиях я, возможно, и не снизошел бы до того, чтобы обращать внимание на приближающиеся темные точки, поскольку в нормальных условиях такие точки чаще всего оказываются птицами. Но в Стране, в которой я временно пребывал, условия нормальными не были. Летящая по небу темная точка при ближайшем рассмотрении могла оказаться, например, роялем.

Однако статистика уже неведомо в который раз оправдала свой титул царицы наук. Правда, приближающаяся точка не была птицей в классическом этого слова понимании, однако и до рояля ей было далеко. Я вздохнул, поскольку предпочел бы рояль. Рояль, если только он не летит по небу вместе с вращающимся стульчиком и сидящим на нем Моцартом, есть явление преходящее и не раздражающее ушей. Радэцки же – а это был именно Радэцки – умел быть явлением многошумным, утомительным и несносным. Скажу не без ехидства: это в принципе было все, что Радэцки умел.

– А нет ли у котов аппетита на летучих мышей? – проскрипел он, накручивая круги над моей головой и моей веткой. – Так нет ли у котов аппетита на летучих мышей, спрашиваю?

– Выметайся, Радэцки.

– Ах, какой ты вульгарный, Честер, хааа-хааа! Do cats eat bats?[89] Так нет ли у котов аппетита на летучих мышей? И нет ли, случайно, у летучих мышей аппетита на котов?

– Ты явно хочешь мне что-то сказать. Давай выкладывай и удаляйся!

Радэцки уцепился коготками за ветку повыше моей, повис головой вниз и свернул перепончатые крылышки, приняв тем самым более приятную для моих глаз внешность мыши из антиподов.

– А я что-то знаю! – тонко пискнул он.

– Наконец-то! Природа безгранична в милости своей.

– Гость! – запищала мышь, изгибаясь словно акробат. – Гость посетил Страну. Наста-а-ал весё-ё-ёлый дееень! У нас гость, Честер! Настоящий гость!

– Ты видел собственными глазами?

– Нет… – Он смутился, пошевелил огромными ушами и смешно покрутил блестящей пуговкой носа. – Не видел. Но мне об этом сказал Джонни Катерпиллер.

Несколько секунд меня не покидало желание как следует и не выбирая выражений отчитать его за то, что он нарушил мою сиесту, распространяя непроверенные слухи, однако я удержался. Во-первых, у Джонни «Блю» Катерпиллера было множество изъянов, но склонность к безответственному трепу и фантазированию не входила в их число. Во-вторых, хотя гости в Стране и были явлением достаточно редким, как правило, будоражащим, однако же случались весьма регулярно. Вы не поверите, но однажды к нам даже попал инка, вконец одуревший от листьев коки или какой-то другой доколумбовой пакости. Вот с ним была потеха! Он метался по округе, приставал ко всем, что-то излагал на никому не понятном языке, кричал, плевался, брызгал слюной, угрожал всем обсидиановым ножом. Но вскоре отбыл, причем навсегда, как и все. Отбыл эффектно, жестоко и кроваво. Им занялась королева Мэб и ее свита, обожавшая именовать себя Владыками Сердец. Мы называем их просто Червями. Les Coeurs[90].

– Я полетел, – неожиданно известил Радэцки, прервав мои размышления. – Лечу сообщить другим. О госте, стало быть. Ну, привет, Честер.

Я растянулся на ветке, не удостоив его ответом. Он его не заслужил. В конце концов, ведь котом был я, а он всего-навсего мышью, хоть и летучей, тщетно пытающейся выглядеть миниатюрным графом Дракулой.

* * *

Что может быть хуже, чем идиот в лесу?

Тот из вас, который крикнул, мол, ничто, был не прав. Есть кое-что похуже, чем идиот в лесу.

Это кое-что – идиотка в лесу.

Идиотку в лесу – внимание, внимание! – можно узнать по следующим приметам: во-первых, ее слышно на расстоянии полумили, во-вторых, каждые три-четыре шага она неуклюже подпрыгивает, напевает, разговаривает сама с собой, в-третьих, валяющиеся на тропинке шишки пытается пнуть ногой, но не попадает ни по одной.

И наконец, заметив вас, возлежащего на ветке дерева, восклицает «Ох!» и начинает на вас нахально пялиться.

– Ох! – сказала идиотка, задирая голову и нахально пялясь на меня. – Привет, котик!

Я улыбнулся, а идиотка, хоть и без того болезненно бледная, побледнела еще больше и заложила ручки за спину. Чтобы скрыть их дрожь.

– Добрый день, сэр котик, – пробормотала она, после чего сделала книксен. Не скажу, чтобы очень уж грациозно.

– Bonjour, ma fille[91], – ответил я, не переставая улыбаться. Мой французский, как вы догадываетесь, имел целью сбить идиотку с панталыку. Я еще не решил, как с ней поступить, но не мог отказать себе в удовольствии позабавиться. А сконфуженная идиотка – штука весьма забавная.

– Ou est chatte?[92] – неожиданно пропищала идиотка.

Как вы, несомненно, догадались, это не была беседа. Просто первая фраза из учебника французского языка. Тем не менее – реакция любопытная.

Я поудобнее расположился на ветке. Медленно, чтобы не пугать идиотки. Я уже упоминал, что еще не решил, как поступать дальше. Конечно, я не боялся поссориться с Les Coeurs, узурпировавшими исключительное право уничтожать гостей и резко реагировавшими, если кто-то осмеливается лишить их этого права. Я, будучи котом, естественно, чихал на их исключительные права. Я чихал, кстати сказать, вообще на все права. Поэтому у меня уже случались небольшие конфликты с Les Coeurs и их королевой, рыжеволосой Мэб. Я не боялся таких конфликтов. Даже провоцировал их всякий раз, как только у меня было к тому желание. Однако сейчас я как-то особого желания не ощущал. Но свое положение на ветке поправил. В случае чего я предпочитал завершить дело одним прыжком, ибо гоняться за идиоткой по лесу у меня не было ни малейшего желания.

– Я никогда в жизни, – сказала девочка чуть дрожащим голосом, – не видела улыбающегося кота. Такого, как ты.

Я пошевелил ухом, дав ей понять, что ничего нового она мне не сказала.

– У меня есть кошка, – сообщила она. – Мою кошку зовут Дина. А как зовут тебя?

– Ты здесь гость, дорогая девочка. Так что вначале представиться должна ты.

– О, прошу прощения. – Она сделала книксен и опустила глаза. А жаль, поскольку глаза у нее темные и для человека очень красивые. – Действительно, это было невежливо. Первой должна была представиться я. – Меня зовут Алиса. Алиса Лидделл. Я оказалась здесь, потому что вошла в кроличью нору. Вслед за белым кроликом с розовыми глазами. На нем была жилетка. А в жилетном кармашке – часы.

«Инка, – подумал я. – Говорит понятно, не плюется, у нее нет обсидианового ножа. Но все равно – инка».

– Покуривали травку, мисс? – спросил я вежливо. – Глотали барбитуратики? А может, набрались амфитаминчиков? Ma foi[93], рановато же теперь детишки начинают.

– Не поняла ни словечка, – покрутила она головой. – Не поняла ни слова, котик, из того, что ты сказал. Ни словечка. Ни словечечка!

Она говорила странно, а одета была – только теперь я обратил внимание – еще страннее. Расклешенное платьице, фартучек, воротничок с закругленными уголками, короткие рукавчики с оборочками, чулочки… Да, черт побери, чулочки. И туфельки на ремешках. Fin de siecle[94], чтоб мне провалиться. Значит, наркотики и алкоголь скорее всего следовало исключить. Если, конечно, ее наряд не был костюмом. Она не могла попасть в Страну прямо с представления в школьном театре, где играла Маленькую Мисс Мафет[95], сидящую на песке рядом с пауком. Или прямо с вечеринки, которой юная труппа отмечала успех спектакля, горстями поглощая порошок. Именно это, после некоторого раздумья решил я, было наиболее вероятно.

– Тогда что же мы принимали? – спросил я. – Какое вещество позволило нам достичь особого состояния сознания? Какой препарат перенес нас в Страну Чудес? А может, мы просто неумеренно пили теплый gin and tonic?[96]

– Я? – покраснела она. – Я ничего не пила… То есть только один малюсенький глоточек… Ну, может, два… Или три… Но ведь на бутылочке была бумажка с надписью «Выпей меня». Это никак не могло мне повредить.

– Ну, буквально я прямо-таки слышу Дженис Джоплин[97].

– Простите?

– Не важно.

– Ты хотел сказать, как тебя зовут.

– Честер. К твоим услугам.

– Честер находится в графстве Чешир, – гордо сообщила она. – Я недавно учила в школе. Значит, ты Чеширский Кот? А как ты собираешься мне услужить? Сделаешь что-нибудь приятное?

– Просто не сделаю тебе ничего неприятного, – улыбнулся я, показывая зубы и окончательно решив все-таки отправить ее в распоряжение Мэб и Les Coeurs. – Считай это услугой. И не рассчитывай на большее. До свидания.

– Хм-м-м… – замялась она. – Хорошо, сейчас я уйду… Но сначала… Скажи, что ты делаешь на дереве?

– Лежу в графстве Чешир. До свидания.

– Но я… Я не знаю, как отсюда выйти.

– Я просто хочу, чтобы ты удалилась, – пояснил я. – Потому что если ты намерена выйти совсем, то это напрасный труд, Алиса Лидделл. Отсюда выйти невозможно.

– Не поняла?

– Отсюда невозможно выйти, дурашка. Надо было смотреть на обратной стороне бумажки. Той, что была на бутылочке.

– А вот и неправда, – задиристо заявила она. – Я погуляю здесь, а потом вернусь домой. Я должна. Я хожу в школу и не могу пропускать уроки. Кроме того, мама по мне соскучится. И Дина. Дина – моя кошка. Я тебе говорила? До свидания, Чеширский Кот. А не будешь ли ты настолько любезен, чтобы сказать, куда ведет эта тропинка? Куда я попаду, если пойду по ней? Там кто-нибудь живет?

– Там, – указал я легким движением головы, – живет Арчибальд Хейджо, для друзей просто Арчи, он еще больше чокнутый, чем мартовский заяц. Поэтому мы и зовем его Мартовский Заяц. А вон там живет Бертран Рассел Хатта, такой же чокнутый, как любой болванщик. Именно поэтому мы так и говорим: Болванщик. Оба, как ты уже, вероятно, догадалась – не в своем уме.

– Но у меня нет желания встречаться с безумными или сумасшедшими.

– Все мы здесь не в своем уме. Я не в своем уме. Ты не в своем уме.

– Ты говоришь сплошными загадками… – начала она, и глаза у нее вдруг сделались круглыми. – Эй-эй… Что с тобой? Чеширский Кот? Не исчезай! Не исчезай, пожалуйста.

– Дорогое дитя, – мягко сказал я. – Это не я исчезаю, это твой мозг перестает функционировать, теряет способность даже к горячечному бреду. Прекращает работать. Другими словами…

Я не докончил. Как-то не мог решиться докончить, дать ей понять, что она умирает.

– Я снова вижу тебя! – торжествующе воскликнула она. – Ты снова здесь. Не делай так больше. Не исчезай так неожиданно. Это ужасно. От этого кружится голова. До свидания, Чеширский Кот.

– Прощай, Алиса Лидделл.

Забегу вперед. В тот день я уже больше не бездельничал. Выбитый из сна и вырванный из благостной дремы, я не в состоянии был восстановить предыдущий настрой. Что делать, этот мир летит в тартарары. Никакого уважения и никакого почтения уже не проявляют к спящим либо просто отдыхающим котам. Где те времена, когда пророк Магомет, намереваясь встать и отправиться в мечеть и в то же время не желая будить прикорнувшего в рукаве его одеяния кота, отрезал рукав ножом? Никто из вас, ставлю что угодно, не решился бы на столь благородный поступок. Поэтому, полагаю, никому из вас не удастся стать пророком, бегайте вы хоть целый год из Мекки в Медину и обратно. Ну что ж, как Магомет коту, так и кот Магомету.

Раздумывал я не больше чем час. Потом – сам себе удивляюсь – слез с дерева и не очень спеша направился по узкой тропинке в сторону обиталища Арчибальда Хейга, именуемого, как я уже сказал, Мартовским Зайцем. Конечно, я мог, если б хотел, попасть к Зайцу за несколько секунд, но счел это чрезмерной любезностью, которая могла заставить Зайца подумать, будто мне что-то от него нужно. Может, немножко и было нужно, но проявлять это я не собирался.

Красные черепицы домика Зайца вскоре выстроились в охру и желтизну осенней листвы окружающих деревьев. А до моих ушей донеслась музыка. Кто-то – либо что-то – тихонько играл и напевал «Greensleeves»[98]. Мелодию, прекрасно сочетающуюся с временем и местом.

* * *

Во дворике перед домиком стоял накрытый чистой скатертью стол. На столе расположились блюдечки, чашечки, чайник и бутылка виски Chivas Rеgal. За столом сидел хозяин, Мартовский Заяц, и его гости: Болванщик, бывающий здесь почти постоянно, и Пьер Дормаус, бывающий здесь – как и вообще где-нибудь – невероятно редко. Во главе же стола сидела темноглазая Алиса Лидделл, с детской непосредственностью развалившаяся в плетеном ивовом кресле и обеими руками державшая чашку. Казалось, ее совершенно не волновал тот факт, что за five o clock whisky and tea[99] присутствуют заяц с неряшливо торчащими усами, коротышка в идиотском цилиндре, жестком воротничке и бабочке в горошек, а также толстенький суслик, который, впрочем, был вовсе и не суслик, а мышь-соня, дремлющий с головой на столе.

Арчи, Мартовский Заяц, увидел меня первым.

– Гляньте-ка, кто идет, – воскликнул он, а тембр его голоса недвусмысленно указывал на то, что чай в этой компании пила только Алиса. – Кто идет-то? Уж не обманывают ли меня мои глаза? Да ведь это, я процитирую Книгу Притчей Соломоновых, благороднейшее из животных с движениями изумительными и шагами благородными.

– Где-то тайно отворили седьмую печать, – подхватил Болванщик, отхлебнув из фарфоровой чашечки что-то, что явно не было чаем. – Вы только гляньте, вот кот бледный, и ад следует за ним.

– Истинно говорю вам, – заметил я без высокопарности, подходя ближе, – вы прямо-таки кимвалы звенящие.

– Садись, Честер, – сказал Мартовский Заяц. – И налей себе. Как видишь, у нас гость. Гость как раз забавляет нас повествованием о приключениях, кои встретили его с момента прибытия в нашу Страну. Уверен, ты тоже послушаешь охотно. Позволь тебя представить.

– Мы уже знакомы.

– Ну конечно, – сказала Алиса, радужно улыбаясь. – Знакомы. Именно он указал мне дорогу к вашему прелестному домику. Это Чеширский Кот.

– Что ты там наплел ребенку, Честер? – пошевелил усами Арчи. – Снова похвалялся красноречием, дабы доказать свое превосходство над другими существами? А, кот?

– У меня есть кошка, – ни к селу ни к городу сказала Алиса. – Мою кошку зовут Дина.

– Ты уже говорила.

– А этот кот, – Алиса бестактно указала на меня пальцем, – иногда исчезает, к тому же так, что остается только висящая в воздухе улыбка. Бр-р-р, кошмар.

– Ну, не говорил я? – Арчи приподнял голову и поставил торчком уши, украшенные приставшими к ним травинками и колосками пшеницы. – Похвалялся! Как всегда!

– Не судите, – проговорил Пьер Дормаус совершенно трезво, не отрывая головы от скатерти, – дабы судимы не были.

– Замолкни, мышь! – махнул лапой Мартовский Заяц. – Спи и не встревай.

– А ты продолжай, продолжай, дитя мое, – поторопил Болванщик. – Мы с удовольствием послушаем рассказ о твоих приключениях, а время торопит.

– И еще как, – буркнул я, глядя ему в глаза. Арчи пренебрежительно прыснул.

– Сегодня среда, – сказал он. – Мэб и Les Coeurs играют в свой идиотский крокет. Спорю, они еще ничего не знают о нашей гостье.

– Ты недооцениваешь Радэцки.

– Повторяю, у нас есть время. Посему используем его. Такие забавы не каждый день выпадают.

– И что же вы, если можно спросить, находите тут забавного?

– Сейчас увидишь. Ну, дорогая Алиса, рассказывай. Мы обращаемся в слух.

Алиса Лидделл обвела нас любопытным взглядом темных глаз, словно ожидая, что мы и верно во что-нибудь обратимся.

– Так на чем же я остановилась? – задумалась она, не дождавшись метаморфозы. – Ага, вспомнила. На пирожках, тех, на которых была надпись «Съешь меня», очень красиво выложенная коринками на желтом креме. Ах, какие же это были вкусные пирожки! Ну прямо-таки волшебный у них был вкус! И они в самом деле были волшебными. Стоило мне съесть кусочек, и я начала расти. Я, сами понимаете, испугалась… И быстренько откусила от другого пирожка, тоже очень вкусного. И тут же начала уменьшаться. Вот такие это были чары, ха! Я могла становиться то большой, то маленькой, могла съеживаться, могла растягиваться. Как хотела. Понимаете?

– Понимаем, – сказал Болванщик и потер руки. – Ну-с, Арчи, твоя очередь. Мы слушаем.

– Все яснее ясного, – надменно оповестил Мартовский Заяц. – У бреда просматривается явный эротический подтекст. Поедание пирожков есть выражение типично детских оральных грез, базирующихся на пока еще дремлющем сексуализме. Лизать и причмокивать не размышляя – это типичное поведение периода полового созревания, хотя, следует признать, миру известны такие индивидуумы, которые из этого возраста не вышли до самой старости. Что же до вызванного якобы съедением пирожка сокращения и растяжения – то, думаю, я не буду первооткрывателем если напомню миф о Прокрусте и прокрустовом ложе. Речь идет о подсознательном желании приспособиться, принять участие в мистерии инициации и присовокуплению к миру взрослых. Имеется здесь также и сексуальная база. Девочка желает…

– Так вот в чем суть вашей забавы, – не спросил, а отметил я. – В психоанализе, цель которого понять, каким чудом она здесь оказалась. Сложность, однако, состоит в том, что у тебя, Арчи, все зиждется на сексуальности. Впрочем, это типично для зайцев, кроликов, ласок, куниц, нутрий и прочих грызунов, у которых только одно на уме. Однако повторяю свой вопрос: что в этом забавного?

– Как в каждой забаве, – сказал Болванщик, – забавным является забивание скуки.

– А тот факт, что кого-то это не забавляет, ни в коей мере не доказывает, что этот кто-то есть существо высшее, – буркнул Арчи. – Не ухмыляйся, Честер, никого ты здесь не обольстишь своей ухмылкой. Когда ты наконец поймешь, что, умничай ты сколько душе угодно, никто из присутствующих не отдаст тебе божеских почестей. Мы не в Бубастисе[100], а в Стране…

– Стране Волшебства? – вставила Алиса, оглядывая нас.

– Чудес, – поправил Болванщик. – Страна Волшебства – это Faerie. А здесь Wonderland. Страна Чудес.

– Семантика, – пробормотал над скатертью Дормаус. Никто не обратил на него внимания.

– Продолжай, Алиса, – поторопил Болванщик. – Что было дальше, после пирожков?

– Я, – заговорила девочка, поигрывая ручкой чашки, – очень хотела отыскать того белого кролика в жилетке, ну, того, у которого были еще перчатки и часы на цепочке. Я подумала, что если его отыщу, то, может быть, попаду и к той норе, в которую свалилась… И смогу по ней вернуться домой.

Мы молчали. Этот фрагмент не требовал пояснений. Среди нас не было никого, кто не знал бы, что такое и что символизирует черная нора, падение, долгое бесконечное падение. Не было среди нас такого, кто не знал бы, что во всей Стране нет никого, кто хотя бы издалека мог напоминать белого кролика в жилетке, с часами и перчатками.

– Я шла, – тихо продолжала Алиса Лидделл, – по цветущей лужайке и вдруг поскользнулась, потому что лужайка была мокрой от росы и очень скользкой. Я упала. Сама не знаю как, но вдруг шлепнулась в море. Так я думала, потому что вода была соленой. Но это вовсе не было море. Понимаете? Это была огромная лужа слез. Потому что раньше-то я плакала, очень сильно плакала… Так как испугалась и думала, что уже никогда не найду ни того кролика, ни той норы. Все это разъяснила мне одна мышка, которая плавала в той же луже, потому что, как и я, тоже случайно попала в нее. Мы вытащили друг дружку из этой лужи, то есть немножко мышка вытащила меня, а немножко я вытащила мышку. Она, бедненькая, вся была мокрая, и у нее был длинный хвостик…

Алиса замолчала, а Арчи глянул на меня с превосходством.

– Независимо от того, что думают об этом всякие там коты, – проговорил он, выставляя на всеобщее обозрение два желтых зуба, – хвост мыши есть фаллический символ. Этим объясняется, кстати сказать, панический ужас, охватывающий при виде мыши некоторых женщин.

– Нет, вы и впрямь спятили, – убежденно сказала Алиса. Никто не обратил на нее внимания.

– А соленое море, – съехидничал я, – возникшее из девичьих слез, это, разумеется, доводящая до рыданий страсть по пенису? А, Арчи?

– Именно так! Об этом пишут Фрейд и Беттельгейм. В данном случае особенно уместно привести Беттельгейма, поскольку он занимается детской психикой.

– Мы не станем, – поморщился Болванщик, наливая виски в чашки, – приводить сюда Беттельгейма. Да и Фрейд тоже пусть себе requisat in pace[101]. Этой бутылки нам только-только хватит на четверых, comme il faut[102], никто нам тут больше не нужен. Рассказывай, Алиса.

– Позже… – задумалась Алиса Лидделл. – Позже я случайно натолкнулась на лакея. Но когда присмотрелась получше, оказалось, что это не лакей, а большая лягушка, выряженная в лакейскую ливрею.

– Ага! – обрадовался Мартовский Заяц. – Вот и лягушка! Земноводное влажное и склизкое, кое, будучи раздражено, раздувается, растет, увеличивается в размерах! Так чего это символ, как вам кажется? Пениса же! Вот чего!

– Ну конечно, – кивнул я. – А чего же еще-то? У тебя все ассоциируется с пенисом и задницей, Арчи.

– Вы чокнутые, – сказала Алиса. – И вульгарные.

– Конечно, – подтвердил Дормаус, поднимая голову и сонно глядя на нас. – Каждому известно. Ох, а она все еще здесь? За ней еще не пришли?

Болванщик, явно обеспокоенный, оглянулся на лес, из глубин которого долетали какие-то потрескивания и хруст. Я, будучи котом, слышал эти звуки уже давно, еще прежде, чем они приблизились. Это не были Les Coeurs, это была ватага блуждальниц, разыскивающих в траве чего бы поесть.

– Да, да, Арчи. – Я и не думал успокаивать Зайца, который тоже слышал хруст и испуганно наставил уши. – Тебе надобно поспешить с психоанализом, иначе Мэб докончит его за тебя.

– Так, может, ты докончишь? – пошевелил усами Мартовский Заяц. – Ты как существо высшего порядка знаешь назубок механизмы происходящих в психике процессов. Несомненно, знаешь, как получилось, что умирающая дочка декана колледжа Крайст-Черч, вместо того чтобы отойти в мире, не пробуждаясь от тяжкого сна, блуждает по Стране?

– Крайст-Черч? – Я сдержал удивление. – Оксфорд? Который год?

– Тысяча восемьсот шестьдесят второй, – буркнул Арчи. – Ночь с седьмого на восьмое июля. Это важно?

– Не важно. Подытожь свой вывод. Ведь он у тебя уже готов?

– Конечно.

– Сгораю от любопытства.

Болванщик налил. Арчи отхлебнул, еще раз глянул на меня гордо, откашлялся, потер лапы.

– Здесь мы имеем дело, – начал он торжественно и высокомерно, – с типичным казусом конфликта ид, эго и суперэго. Как известно уважаемым коллегам, в человеческой психике ид связан с тем, что опасно, инстинктивно, грозно и непонятно, что увязано с невозможностью сдержать тенденцию к бездумному удовлетворению стремления к приятному. Упомянутое бездумное подчинение инстинктивному данная особа пытается – как мы только что наблюдали – бездумно оправдать воображаемыми инструкциями типа «выпей меня» или «съешь меня», что – разумеется, ложно, – должно бы изображать подчинение ид контролю рационального эго. Эго же данной особы есть привитый ей викторианский принцип реальности, действительности, необходимости подчиняться наказам и запретам. Реальность есть суровое домашнее воспитание, суровая, хоть внешне цветистая реальность «Young Misses Magazine»[103], единственного чтива этого ребенка.

– Неправда! – крикнула Алиса Лидделл. – Я еще читала «Робинзона Крузо». И сэра Вальтера Скотта.

– Назло всем этим, – Заяц не обратил внимание на ее выкрик, – безрезультатно пробует возвыситься неразвитое суперэго вышеназванной и – sit licentia verbo[104] – наличествующей здесь особы. Меж тем суперэго, даже зародышевое, является решающим в вопросе способности к фантазированию. Поэтому-то оно пытается перевести происходящие процессы в картины и образы. Vivera cesse, imaginare necesses est[105], если уважаемые коллеги позволят мне воспользоваться парафразой…

– Уважаемые коллеги, – сказал я, – скорее позволят себе сделать замечание, что вывод, хоть в принципе теоретически правильный, ничего не объясняет, а посему представляет собою классический случай академической болтологии.

– Не обижайся, Арчи, – неожиданно поддержал меня Болванщик. – Но Честер прав. Мы по-прежнему не знаем, каким образом Алиса оказалась здесь.

– Потому как тупые вы оба! – замахал лапами Заяц. – Я же говорю: ее занесла сюда переполненная эротизмом фантазия! Ее страхи! Возбужденные каким-то наркотиком скрытые метания…

Он осекся, уставившись на что-то у меня за спиной. Теперь и я услышал шум перьев. Услышал бы раньше, если б не его болтовня.

На столе, точнехонько между бутылкой с виски и чайником, опустился Эдгар. Эдгар – ворон здешних мест. Эдгар много летает и мало болтает. Поэтому в Стране он всем служит в основном в качестве курьера. На этот раз было так же, Эдгар держал в клюве большой конверт, украшенный разделенными короной инициалами «MR»[106].

– Чертова банда, – шепнул Болванщик. – Чертова банда показушников.

– Это мне? – удивилась Алиса. Эдгар кивнул головой, клювом и конвертом.

Алиса взяла было конверт, но Арчи бесцеремонно вырвал его у нее из рук и сломал печать.

– Ее королевское величество Мэб и т. д. и т. п., – прочитал он, – приглашает тебя принять участие в партии крокета, которая будет иметь место быть…

Он взглянул на нас.

– …сегодня… – Он пошевелил усами. – Итак, они узнали. Чертов нетопырь разболтал, и они узнали.

– Чудесно! – Алиса Лидделл захлопала в ладоши. – Партия в крокет! С королевой! Можно идти? Было бы невежливо опоздать.

Болванщик громко кашлянул. Арчи повертел письмо в лапах. Дормайс захрапел. Эдгар молчал, распушив черные перья.

– Задержите ее здесь, сколько удастся, – неожиданно решил я и встал. – Я скоро вернусь.

– Не дури, Честер, – буркнул Арчи. – Ты ничего не сделаешь, даже если доберешься до места, в чем я весьма сомневаюсь. Мэб о ней знает и не позволит ей уйти. Ты ее не спасешь. Возможности, прямо сказать, нулевые.

– А может, поспорим?

Ветер времени и пространства все еще шумел у меня в ушах и ерошил шерсть, а земля, на которой я стоял, ни за что на свете не желала перестать трястись. Однако равновесие и жестокая реальность быстро и эффективно вытеснили horror vacui[107], сопровождавшую меня несколько последних минут. Тошнота, правда, неохотно, но отступала, глаза понемногу привыкали к Евклидовой геометрии.

Я осмотрелся.

Сад, в который я попал, был истинно английским, то есть заросшим и запущенным сверх всякой возможности. Откуда-то слева отдавало болотцем и то и дело слышалось короткое кряканье, из чего я сделал вывод, что есть здесь и прудик. В глубине сада поблескивал огнями увитый плющом фасад небольшого двухэтажного дома.

В принципе я был уверен в своем, то есть в том, что попал в соответствующее место в соответствующее время. Но предпочитал удостовериться.

– Есть тут кто-нибудь, черт побери? – нетерпеливо спросил я.

Ждать пришлось недолго. Из тьмы возник рыжий в полоску тип. На хозяина сада он не походил, хотя усиленно старался походить. Глупцом он не был. Совершенно явно ему еще в котеночном возрасте привили немного манер и savoi-vivre[108]. Увидев меня, он вежливо поздоровался, присел и охватил лапы хвостом. Да, хотел бы я увидеть кого-либо из вас, людей, так же спокойно реагирующих на появление существа из вашей мифологии. И демонологии.

– С кем имею удовольствие? – спросил я кратко и бесцеремонно.

– Рассет Фиц-Рурк Третий, ваша милость.

– Это, – движением уха я показал, что имею в виду, – разумеется, Англия.

– Разумеется.

– Оксфорд?

– Действительно.

Стало быть, я попал. Утка, которую я слышал, вероятно, плавала не в пруду, а по Темзе либо Червеллу. А башня, которую видел во время посадки, была Carlax Tower[109]. Проблема, однако, в том, что Carlax Tower выглядела точно так же во время моего предыдущего визита в Оксфорд, а было это в 1645 году, незадолго до битвы под Несби[110]. Тогда, помнится, я советовал королю Карлу бросить все к чертовой матери и бежать во Францию.

– Кто в данный момент правит Британией?

– В Англии – Мерлин из Гластонбери. В Шотландии…

– Я не о котах спрашиваю, глупец.

– Простите, ваша милость. Королева Виктория.

Повезло. Хотя, с другой стороны, баба правила шестьдесят четыре года, с 1837-го по 1901-й, так что не исключено было, что я малость перескочил либо недоскочил. Конечно, можно было напрямую спросить рыжика о дате, но это не для меня, сами понимаете. Готов признать, что я не всеведущ. Но престиж, как говорится, über alles[111].

– Кому принадлежит дом?

– Венере Уайтблэк… – начал он, но тут же поправился: – То есть человеческий хозяин дома – декан Генри Джордж Лидделл.

– Дети есть? Я спрашиваю не о Венере Уайтблэк, а о декане Лидделле.

– Три дочери.

– Которую зовут Алиса?

– Среднюю.

Я украдкой перевел дыхание. Рыжик тоже. Он был уверен, что я не расспрашиваю, а экзаменую.

– Весьма обязан, сэр Рассет. Удачной охоты.

– Благодарю, ваша милость.

Он не ответил пожеланием удачной охоты. Знал легенды. Знал, какого рода охоту может означать мое появление в его мире.

Я проходил сквозь ограды, сквозь стены, оклеенные кричащими обоями в цветочек, сквозь штукатурку, сквозь мебель. Я проходил сквозь голоса, шепоты, вздохи и стенания. Я прошел через освещенную living room[112], в которой декан и деканша Лидделлы беседовали с худощавым сутуловатым брюнетом с буйной шевелюрой. Я отыскал лестницу, миновал две детские спальни, дышавшие молодым, здоровым сном. А около третьей спальни наткнулся на Стражницу.

– Я пришел с миром, – быстро сказал я, отступая перед предостерегающим шипением, клыками, когтями и яростью. – С миром!

Лежащая на пороге Венера Уайтблэк прижала уши, наградила меня очередной волной ненависти и тут же приняла классическую боевую позу.

– Осторожней, киска!

– Apage![113] – прошипела она, не меняя стойки. – Прочь! Ни один демон не переступит порога, на котором я лежу!

– Даже такой, – нетерпеливо бросил я, – который назовет тебя Диной?

Она вздрогнула.

– Уйди с дороги, – повторил я, – Дина, кошка Алисы Лидделл.

– Ваша милость? – неуверенно взглянула она на меня. – Здесь?

– Я хочу войти. Сдвинься с порога. Нет-нет, не уходи. Войди вместе со мной.

В комнатке, в соответствии с обычаями эпохи, стояло столько мебели, сколько удалось втиснуть. Стены и здесь были оклеены обоями с чудовищным цветочным мотивом. Над комодиком висела не очень удачная графика, изображающая, если верить подписи, некую мистрис Уэст в роли Дездемоны. А на кроватке лежала Алиса Лидделл без сознания, в поту и бледная как призрак. Она бредила так сильно, что в воздухе над ней я чуть ли не видел глазами воображения красные черепицы домика Зайца и слышал «Greensleeves».

– Они катались на лодке по Темзе, она, ее сестры и сэр Чарлз Лютвидж Доджсон. – Венера Уайтблэк упредила мой вопрос. – Алиса упала в воду, озябла, и у нее поднялась температура. Приходил врач, прописал разные лекарства, давали ей и из домашней аптечки. По невнимательности между лекарствами оказалась бутылочка лауданума[114]. И она ее выпила. С тех пор и лежит в таком вот состоянии.

Я задумался.

– А безответственный Чарлз, это тот мужчина с шевелюрой пианиста, что беседует с деканом Лидделлом? Проходя через гостиную, я воспринял излучаемые им мысли. Чувство вины.

– Да, это именно он. Друг дома. Преподаватель математики, но в остальном вполне приличный тип. И я не назвала бы его безответственным. Он не виноват в том, что произошло в лодке. Случай, от которого никто не застрахован.

– Он часто бывает рядом с Алисой?

– Часто. Она его любит. Он ее любит. Когда смотрит на нее, мурлычет. Придумывает и рассказывает малышке всяческие необыкновенные истории. Она это обожает.

– Ага, – пошевелил я ухом. – Необыкновенные истории. Фантазии. И лауданум. Ну, так мы на месте. Теперь понятно, откуда они растут. Впрочем, хватит об этом. Подумаем о девочке. Я желаю, чтобы она выздоровела. Да поскорее.

Кошка прищурила зеленые глаза и ощетинила усы, что у нас, котов, означает безбрежное изумление. Однако она быстро взяла себя в лапы. И смолчала. Она знала, что спрашивать о причинах моего желания было бы крупной бестактностью. Знала также, что я не ответил бы на такой вопрос. Ни один кот не отвечает на такие вопросы. Мы всегда делаем что хотим и не привыкли объясняться.

– Я желаю, – настойчиво повторил я, – чтобы болезнь покинула мисс Алису Лидделл.

Венера присела, поморгала, пошевелила ухом.

– Это ваше право, князь, – мягко сказала она. – Я… я могу только поблагодарить… за честь. Я люблю этого ребенка.

– Это не была честь. Так что не благодари, а берись за работу.

– Я? – Она чуть не подскочила от изумления. – Я должна ее лечить? Но это же обыкновенным кошкам запрещено! Я думала, что ваша милость соблаговолите сами… К тому же я не сумела бы…

– Во-первых, в мире нет обыкновенных кошек. Во-вторых, я могу нарушать любые запреты. Настоящим – нарушаю. Берись за дело.

– Но… – Венера не спускала с меня глаз, в которых вдруг появился испуг. – Но ведь… Если я вымурлыкаю из нее болезнь, тогда я…

– Да, – сказал я пренебрежительно. – Ты умрешь вместо нее.

«Ты, кажется, любишь эту девочку, – подумал я. – Так докажи свою любовь. Может быть, ты считала, что достаточно лежать у нее на коленях, мурлыкать и позволять себя гладить? Укрепляя тем самым всеобщее мнение, что кошки – лживые создания, что они привязываются не к людям, а исключительно к месту?»

Конечно, говорить такие банальности Венере Уайтблэк было ниже моего достоинства. И совершенно излишне. За мной стояло могущество авторитета. Единственного авторитета, который принимает кот. Венера тихо мяукнула, запрыгнула Алисе на грудь, принялась сильно перебирать лапками. Я слышал тихое потрескивание коготков, цепляющихся за дамасковую ткань одеяла. Отыскав нужное место, кошка улеглась и начала громко мурлыкать. Несмотря на явное отсутствие опыта, она делала это идеально. Я прямо-таки чувствовал, как с каждым мурлыком она вытягивает из больной то, что следовало вытянуть.

Разумеется, я ей не мешал. Следил за тем, чтобы не мешал никто другой. Оказалось, правильно делал.

Дверь тихо раскрылась, и в комнату вошел бледный брюнет, Чарлз Лютвидж или Лютвидж Чарлз, я запамятовал. Вошел, опустив голову, полный раскаяния и переполненный жалостью и виной. Тут же увидел лежащую на груди у Алисы Венеру Уайтблэк и сразу же решил, что есть на ком отыграться.

– Эй, ккк… кошка, – заикаясь, начал он. – Брысь! Слезай с кровати ннн… немедленно!

Он сделал два шага, глянул на кресло, на котором лежал я. И увидел меня – а может, не столько меня, сколько мою улыбку, висящую в воздухе. Не знаю, каким чудом, но увидел. И побледнел. Тряхнул головой. Протер глаза. Облизнул губы. А потом протянул ко мне руку.

– А-ну, тронь, – сказал я как можно слаще. – Только тронь меня, грубиян, и всю оставшуюся жизнь ты будешь вытирать нос протезом.

– Кккто ты тааакккой, – заикаясь, начал он. – Кккттто?

– Имя мне – легион, – равнодушно ответил я. – Для друзей я – Бредотиус, princeps potestatis aeris[115]. Я – один из тех, которые кружат, присматриваясь, quaerens quem devored[116]. На ваше счастье, охотимся мы в основном на мышей. Но на твоем месте я б не стал делать из этого поспешных и слишком далеко идущих выводов.

– Это н-н-н. – Он заикнулся, на этот раз так сильно, что у него чуть было глаза не вылезли из орбит. – Это нннеее…

– Возможно, возможно, – заверил я, по-прежнему улыбаясь белозубо и остроклыко. – Стой там, где стоишь, сведи активность до минимума, и я одарю тебя здоровьем. Parole d’honneur[117]. Ты понял, что я сказал, двуногий? Единственное, чем тебе разрешается шевелить, это веки и глазные яблоки. Позволяю также продолжать осторожно вдыхать и выдыхать.

– Нннооо…

– Болтать не позволяю. Замри и молчи, словно от этого зависит твоя жизнь. А она, кстати говоря, зависит.

Он понял. Стоял, потел в тишине, глядел на меня и интенсивно мыслил. Мысли у него были жутко путаные. Не ожидал я таких мыслей у преподавателя математики. В это время Венера Уайтблэк делала свое, а воздух аж вибрировал от магии ее мурлыканья. Алиса пошевелилась, застонала. Кошка успокоила ее, положив легко лапку на лицо. Чарлз Лютвидж Доджсон – я вспомнил, как его зовут, – вздрогнул, увидев это.

– Спокойно, – сказал я сверх ожидания мягко. – Здесь лечат. Это терапия. Наберись терпения.

Он несколько секунд присматривался ко мне.

– Ты ммм… ммоя собственная фантазия, – проворчал он наконец. – Бессмысленно с ттт… тобой разговаривать.

– Ну прямо-таки мои слова.

– Это, – он легким движением руки указал на кровать, – и это… ттт… терапия? Кошачья терапия?

– Угадал.

– «Though this be madness, – проговорил он, о чудо, не заикнувшись, – yet there is method in’t»[118].

– И это тоже прямо-таки мои слова!

Мы ждали. Наконец Венера Уайтблэк перестала мурлыкать, легла на бок, зевнула и несколько раз прошлась по шкурке розовым язычком.

– Пожалуй, конец, – неуверенно проговорила она. – Я вытянула все. Яд, болезнь и жар. Было еще что-то в костном мозге, не знаю что. Но для верности я и это тоже вытянула.

– Браво.

– Ваша милость?

– Слушаю.

– Я все еще жива.

– Не думаешь же ты, – высокомерно улыбнулся я, – что я позволю тебе умереть?

Кошка зажмурилась в немой благодарности. Чарлз Лютвидж Доджсон, уже долгое время беспокойно следивший за нашими действиями, неожиданно громко кашлянул.

– Говори, – благосклонно разрешил я, подняв на него глаза. – Только не заикайся, пожалуйста.

– Не знаю, что за ритуал здесь осуществляется, – начал он тихо, – но есть вещи на земле и небе…

– Переходи к этим вещам.

– Алиса все еще без сознания.

Ха! Он был прав. Походило на то, что операция удалась. Но только лекарям. Medice, cura te ipsum[119], подумал я. Я не торопился говорить, чувствуя на себе вопросительный взгляд кошки и неспокойный взгляд преподавателя математики. Я просчитывал различные возможности. Одной из них была: пожать плечами и удалиться. Но я уже слишком крепко ввязался в эту историю и теперь отступать не мог. Бутылка, на которую я поспорил с Зайцем, конечно, одно дело, но престиж…

Я усиленно размышлял. Мне помешали.

Чарлз Лютвидж вдруг подпрыгнул, а Венера Уайтблэк напружинилась и резко подняла голову. На выкрутасах викторианских обоев заплясала быстрая, юркая тень.

– Хааа-хааа! – запищала тень, кружась вокруг жирандоля. – А нет ли у котов аппетита на летучих мышей?

Венера прижала уши, зашипела, выгнула спину, яростно фыркнула. Радэцки предусмотрительно повис на абажуре.

– Честер! – закричал он с высоты, расправив одно крыло. – Арчи велел передать, чтобы ты поспешил! Дело скверно! Les Coeurs забрали девочку! Поспеши, Честер!

Я выругался очень грубо, но по-египетски, так что никто не понял. Кинул взгляд на Алису. Она дышала спокойно, на ее лице появилось что-то вроде румянца. Но, черт побери, она так и не приходила в себя!

– Она все еще видит сон, – открыл Америку Чарлз Лютвидж Доджсон. – И боюсь, это не ее сон.

– Я тоже боюсь, – глянул я ему в глаза. – Но сейчас не время теоретизировать. Необходимо вырвать ее из горячки прежде, чем дело примет необратимый характер. Радэцки! Где сейчас девочка?

– На лужайке Страны Чудес! – проскрипел Радэцки. – На крокетном поле. С Мэб и Les Coeurs!

– Летим!

– Летите! – Венера Уайтблэк выпустила когти. – А я буду здесь ее сторожить.

– Минутку. – Чарлз Лютвидж потер лоб. – Я не все понимаю… Не знаю, куда и зачем вы собираетесь лететь, но… Пожалуй, без меня вы не обойдетесь… Именно я должен придумать окончание этой истории. А чтобы это сделать… By Jove![120] Я должен пойти с вами.

– Да ты шутишь, – фыркнул я. – Сам не знаешь, что говоришь.

– Знаю! Это моя собственная фантазия.

– Уже нет.

На обратном пути horror vacui был еще паршивее. Потому что я спешил. Бывает, при таких перемещениях спешка оказывается губительной. Небольшая ошибка в расчетах – и ты попадешь во Флоренцию в 1348 году во время эпидемии Черной Смерти. Или в Париж, в ночь с 23 на 24 августа 1572 года[121].

Но мне повезло. Я попал туда, куда следовало.

Болванщик не ошибался и не преувеличивал, назвав всю эту паскудную червоную банду показушниками. Они все делали с эффектом и ради эффекта. Всегда. Так было и на сей раз.

Расположившийся между акациями газон неудачно прикидывался крокетным полем. Эффекта ради на нем установили полукруглые воротца, которые на крокетном жаргоне именовались arches. Les Coeurs в количестве около десяти держали в руках реквизит: молотки, или mallets, а на травке валялось что-то, долженствовавшее изображать шары, но выглядевшее прямо-таки свернувшимися в клубок ежами. Тон в шайке задавала, разумеется, огненноволосая Мэб, выряженная в карминовый атлас и крикливую бижутерию. Повышенным голосом и властными жестами она указывала Les Coeurs места, которые те должны занять. При этом одну руку она держала на плече Алисы Лидделл. Девочка посматривала на королеву и подготовку к игре с живым интересом и пылающими щеками. Совершенно определенно она не понимала, что готовится не игра, а экзекуция. Причем не простая, а показушно-эффектная.

Мое неожиданное появление вызвало – как обычно – легкое замешательство и шумок среди Les Coeurs, которое, однако, Мэб быстро пресекла.

– Сожалею, Честер, – сказала она холодно, сминая унизанными перстнями пальцами оборки на плече Алисы. – Весьма сожалею, но у нас уже полный комплект игроков. Между прочим, именно поэтому тебе и не выслали приглашения.

– Не беда, – зевнул я, демонстрируя резцы, клыки, премоляры и моляры, в общей сложности всю кучу дентина и зубной эмали, – не беда, ваше величество, я в любом случае вынужден был бы отклонить приглашение. Я не охотник до крокета, предпочитаю другие игры и забавы. Что же касается комплекта игроков, то, думаю, есть у вас и запасные?

– А тебе какое дело до того, – прищурилась Мэб, – что у нас есть, а чего нету?

– Я, видите ли, вынужден забрать у вас мисс Лидделл. Надеюсь, тем самым не испорчу вам забавы?

– Ага. – Мэб, слабо имитируя улыбку, ответила мне демонстрацией части набора зубов. – Ага. Понимаю. Но поясни ты мне, почему наши извечные споры касательно гегемонии должны состоять во взаимном изъятии игрушек? Мы что, дети? Разве нельзя, предварительно условившись о времени и месте, решить то, что решить следует? Ты можешь мне это объяснить, Честер?

– Мэб, – ответил я. – Если у тебя возникло желание дискутировать, то назови время и место. Заблаговременно, конечно. Сегодня я не в настроении учинять диспуты. К тому же игроки томятся. Поэтому я забираю мисс Лидделл и исчезаю. Не буду навязываться.

– Какого хрена, – Мэб, когда нервничала, всегда начинала говорить на каком-то чудовищном арго, – и на кой фиг тебе этот ребенок, чертов кот? Почему он тебе так сильно нужен? А может, дело вовсе не в ребенке? А? Ну-ка, ответь мне?

– Во-первых, я не терплю вопроса «почему». А во-вторых, у меня нет желания дискутировать. Это относится также к ответу на твой вопрос. Иди сюда, Алиса.

– И не думай пошевелиться, пигалица. – Мэб стиснула пальцами плечо Алисы, и лицо девочки сморщилось и побледнело от боли. По выражению ее темных глаз я сделал вывод, что она, пожалуй, начала понимать, в какие игры здесь играют.

– Ваше величество, – я осмотрелся и увидел, что Les Coeurs начинают понемногу окружать меня, – соблаговолите снять прелестную ручку с плеча этого ребенка. Незамедлительно. Соизвольте, ваше величество, также проинструктировать своих холуев, чтобы они отошли на предусмотренное протоколом расстояние.

– Серьезно? – Мэб продемонстрировала оставшуюся часть зубного набора. – А ежели не соизволю, то что, можно спросить?

– Спросить можно. Тогда, рыжая шельма, я тоже поведу себя не протокольно. Повыпускаю внутренности у всей вашей… закаканной банды.

На этом и закончился треп. Les Coeurs просто-напросто накинулись на меня, не ожидая, пока прозвучит приказ Мэб, а ее унизанная перстнями рука закончит властный жест. Кинулись на меня все, сколько их было. Кучей.

Но я был к этому готов. Полетели клочья с их украшенных карточными символами курточек. Полетели клочья с них самих. И с меня тоже, но в значительно меньшем количестве. Я перевалился на спину. Это несколько снизило мою маневренность, но зато теперь я мог кроить из них лапшу и задними лапами тоже… Усилия понемногу начали давать результат – несколько Les Coeurs, крепко помеченных моими когтями и клыками, кинулись в постыдное бегство, отмахнувшись от воплей Мэб, которая незатейливыми словами приказывала им, что именно и из какого места им должно у меня вырвать.

– Да кто вообще с вами считается? – неожиданно разоралась Алиса, внося в суматоху совершенно новые нотки. – Вы – колода карт! Всего-то-навсего колода карт!

– Да-а-а??? – взвыла Мэб, бурно тормоша ее. – Да что ты говоришь?!

Один из ее команды, кудрявый паренек со знаком треф на груди, обеими руками ухватил меня за хвост. Терпеть не могу такой фамильярности, поэтому незамедлительно оторвал ему голову. Но другие уже сидели на мне и работали кулаками, каблуками и крокетными молотками, при этом усиленно дыша. Злые они были как хрен с перцем. Но и я тоже был зол. Через минуту вокруг меня стало несколько просторней, и я мог перейти от войны позиционной к маневренной. Травка уже была здорово червонной и чертовски скользкой.

Алиса изо всей силы пнула Мэб в голень. Ее королевское величество изысканно матюгнулась и с размаху ударила девочку по лицу. Та упала, свалившись на одного из Les Coeurs, который в этот момент как раз пытался встать. Прежде чем он скинул с себя Алису, я выцарапал ему один глаз. А у того, который пытался помешать мне, выцарапал два. Двое оставшихся дали дёру, и я смог встать.

– Ну, милая Queen of Hearts?[122] Может быть, достаточно на сегодня? – выговорил я, слизывая кровь с носа и усов. – Может, докончим в другой раз, предварительно условившись о месте и времени?

Мэб наградила меня таким «букетиком», в котором определение «полосатый курвин сын» было самым мягким, хоть и наиболее часто повторявшимся. Она совершенно явно не намерена была откладывать конфликт на другой раз. Несколько Les Coeurs уже остыли от первоначального шока и готовились к новому нападению. А я был очень утомлен, и у меня, вне всяких сомнений, было сломано ребро. Я заслонил собою Алису.

Мэб триумфально взвизгнула. Кусты акаций неожиданно расступились, словно воды Красного моря. И оттуда, распаленный ором и галдежом Les Coeurs, трусцой выбежал Брандашмыг, точнее, солидно подросший экземпляр Брандашмыга. Злопастного Брандашмыга.

– Шляпу прикажу из тебя сшить, Честер, – рявкнула Мэб, указывая Бармаглоту, на кого тому следует кинуться. – Если от тебя останется достаточно меха на шляпу!

Я – кот. У меня девять жизней. Однако не знаю, говорил ли я вам, что восемь я уже использовал?

– Беги, Алиса! – прошипел я. – Беги!

Но Алиса Лидделл даже не пошевелилась, парализованная страхом. Я не очень удивился.

Брандашмыг рванул когтями траву, словно собирался выкопать станцию метрополитена или туннель под Монбланом. Вздыбил черно-рыжую шерсть, из-за чего сделался почти в два раза больше, хотя и без того был достаточно велик. Мускулы у него под шкурой налились и заиграли Девятую симфонию, глазищи загорелись адским пламенем. Пасть он раскрыл так, что я невольно возгордился. И бросился на меня.

Я яростно защищался. Выдал из себя все, что мог. Но он был крупнее и чертовски силен. Прежде чем я наконец сумел скинуть его с себя и отбросить, он крепенько поработал надо мной.

Я едва держался на лапах. Кровь заливала глаза и застывала на боках, а острый конец одного из сломанных ребер усиленно пытался найти что-то в моем правом легком. Алиса кричала так, что в ушах звенело. А Брандашмыг с размаху вытер яйца о траву, пошевелил остатками ушей, глянул на меня из-под разорванных век и поверх кровоточащего носоклюва. Снова раззявил пасть и тут же совершенно неожиданно захлопнул ее. Вместо того чтобы опять кинуться на меня и добить, он словно зачарованный стал вдруг тихим. Не хуже бычьей задницы.

Я инстинктивно обернулся, и, говорю вам, последний раз я видел нечто подобное в «Рождении нации» Гриффита[123]. Из-за деревьев ко мне шла помощь. Но это не была US Cavalery[124] или ку-клукс-клан. А был это мой знакомый, некто Чарлз Лютвидж Доджсон. Выглядел он, поверьте, не хуже святого Георгия на картине Карпаччо, а вооружен был мечом ворпальным, рассыпающим ослепительные мигблистальные зайчики.

Хливые шорьки (пырялись по наве) и хрюкотали зелюки (как мюмзики в мове).

Вы не поверите, но Брандашмыг сбежал первым. Следом за его поджатым хвостом кинулись в бегство те из Les Coeurs, которые еще владели ногами. А последней покинула поле боя королева Мэб, орошая слезами атласное платье. Я же все видел как сквозь наполненный свекольным отваром аквариум. А минутой позже…

Поклянитесь, что не станете смеяться.

Минутой позже я увидел белого кролика с розовыми глазами, глядящего на циферблат часов, которые он вынул из жилетного кармана. А потом я свалился в черную бездонную нору.

Падение длилось долго.

Я – кот. Я всегда падаю на четыре лапы. Даже если этого и не помню.

– Ах, – неожиданно сказал Чарлз Лютвидж Доджсон, опершись локтем об ивовую корзинку с пирожками. – Знакомо ли тебе, Чеширский Кот, роскошное ощущение сонливости, сопутствующее пробуждению в летнее утро, когда воздух наполнен пением птиц, живительный ветерок веет в раскрытое окно, а ты, лежа с полуприкрытыми глазами, видишь, словно все еще во сне, лениво покачивающиеся зеленые веточки, поверхность воды, покрытую золотой рябью? Ах, поверь мне, Котик, это блаженство, граничащее с глубокой тоской, блаженство, наполняющее глаза слезами, словно прекрасная картина или стихотворение.

Вы не поверите. Он не заикнулся ни разу.

Пикник развивался своим чередом. Алиса Лидделл и ее сестры шумно играли на берегу Темзы, поочередно входя на причаленную лодку и поочередно соскакивая с нее. Если при этом одной из них случалось шлепнуться в мелководье у берега, она заразительно пищала и высоко поднимала платьице. Тогда сидящий рядом со мной Чарлз Лютвидж Доджсон слегка оживал и слегка румянился.

– Так долго я любил тебя… – замурлыкал я в усы, приходя к выводу, что в словах Мартовского Зайца было много правды.

– Не понял?

– «Зеленые рукава». Но не будем об этом. Знаешь что, дорогой Чарлз? Опиши-ка все это. Сказка, как видно на прилагаемой иллюстрации, постепенно здорово разрослась и полна весьма курьезных фигур. Самое время это описать. Тем более что начало-то уже положено.

Он молчал. И не отрывал глаз от радостно пищавшей Алисы Лидделл, поднимавшей подол платьица так, что можно было увидеть трусики.

– Полжизни нас разделяют, – вдруг сказал он тихо. – Дитя с безоблачным челом и удивленным взглядом. Пусть изменилось все кругом и мы с тобой не рядом… Тебя я вижу лишь во сне, не слышен смех твой милый, ты выросла и обо мне, наверное, забыла.

– Я б рекомендовал лучше писать прозой, – не выдержал я. – Поэзия плохо идет на рынке.

– Да-да, конечно, – согласился он. – Я думаю, она уже не вспомнит обо мне в годы грядущей юности.

Я взглянул на него и слегка поморщился, а он сказал:

– Ты не мог бы… хм-м-м… побольше материализоваться? Твоя усмешка, висящая в пустоте, нервирует, знаешь ли.

– Сегодня, дорогой Чарлз, я не могу ни в чем тебе отказать. Я слишком многим тебе обязан.

– Не надо об этом, – смущенно сказал он, отводя глаза. – Любой на моем месте… Не мог же я допустить, чтобы ее… и тебя… убила моя собственная фантазия.

– Благодарю, что не допустил. Ну а так, между нами, откуда, о гордость кавалерии и пехоты, ты взял меч суропадный и зайчиков миглотарных?

– Откуда взял… что?

– Пустяки, Чарльз. Мы отклонились от темы.

– Книжка, описывающая все это? – Он снова задумался. – Не знаю. Поверь, не знаю, смогу ли…

– Ты б смог. У твоей фантазии сила, способная ребра крушить.

– Хм-м-м. – Он сделал такое движение, словно собирался меня погладить, но вовремя раздумал. – Хм-м-м, как знать? Может, ей… понравилась бы такая книжка? Кроме того, колледж платит скудно, парочка фунтов на стороне не помешала бы… Конечно, издавать пришлось бы под псевдонимом. Мое положение преподавателя…

– Тебе необходим приличный nom de plume[125], Чарлз, – зевнул я. – И не только из-за колледжских властей. Твоя родовая фамилия не годится на обложку. Она звучит так, словно кто-то, умирающий от пневмоторакса легких, диктует завещание.

– Невероятно. – Он изобразил возмущение. – Может, у тебя есть какое-нибудь предложение? Что-нибудь такое, что звучит лучше?

– Есть. Уильям Блэйк.

– Смеешься.

– Тогда Эмилия Бронте.

На этот раз он умолк и долго не говорил ни слова. Девочки Лидделл отыскали на берегу ракушки беззубок. Радостным восклицаниям не было конца.

– Ты спишь, Чеширский Кот?

– Стараюсь уснуть.

– Ну, спи, спи, ночной тигр. Не стану мешать.

– Я лежу на рукаве твоего сюртука. Что будет, если ты захочешь подняться?

– Отрежу рукав, – улыбнулся он.

Мы долго молчали, глядя на Темзу, на которой плавали утки и чомги.

– Литература… – неожиданно проговорил Чарлз Лютвидж, у которого был такой вид, словно его неожиданно разбудили ранним утром. – Литература – искусство мертвое. Грядет век двадцатый, а он будет веком изображения.

– Ты имеешь в виду забаву, придуманную Луи Жаком Манде Дагером?

– Да, – подтвердил он. – Именно фотографику я имею в виду. Литература – фантазия, а стало быть, ложь. Писатель обманывает читателя, влача его по бездорожьям собственного воображения. Обманывает двусмысленностью и многосмысленностью.

– Фотографика, значит, не двусмысленна? Даже такая, которая изображает двенадцатилетнюю девочку в достаточно двусмысленном, далеко идущем дезабилье? Лежащую на шезлонге в достаточно двусмысленной позе?

Он покраснел.

– Стыдиться нечего, – снова пошевелил я хвостом. – Все мы обожаем прекрасное. Меня тоже, дорогой Чарлз Лютвидж, привлекают юные кошечки. Если б я увлекался фотографикой, как ты, я б тоже не стал искать других моделей. А на правила хорошего тона плюнь!

– Я никогда никому не ппп… показывал этих фотографий. – Он неожиданно опять начал заикаться. – И никогда не ппп… покажу. Хотя следует тебе знать, был такой ммм… момент, когда я возлагал на фотографику определенные надежды… Финансового характера.

Я усмехнулся. Могу поспорить, что он не понял моей улыбки. Не знал, о чем я подумал… Не знал, что я видел, когда летел вниз по черной шахте кроличьей норы. А видел я и знал, в частности, что через сто тридцать лет, в июле 1966 года, четыре его фотографии, изображающие девочек одиннадцати-тринадцати лет в романтичном и возбуждающем воображение викторианском белье и двусмысленных, но эротически убедительных позах, пойдут с молотка в Сотби и будут проданы за сорок восемь тысяч пятьсот фунтов стерлингов. Недурная сумма за четыре клочка обработанной колотипической техникой бумаги.

Но говорить об этом было бессмысленно.

Я услышал шум крыльев. На ближней вербе уселся Эдгар. И призывно закаркал. Напрасно. Я и сам знал, что уже пора.

– Пора кончать пикник, – встал я. – Прощай, Чарлз.

Он не удивился.

– Ты можешь идти? Твои раны…

– Я – кот.

– Совсем было запамятовал. Ты же Чеширский Кот. Когда-нибудь еще встретимся? Как думаешь?

Я не ответил.

– Встретимся когда-нибудь? – повторил он.

– Никогда, – ответил за меня Эдгар.

* * *

Вот в принципе, дорогие мои, и конец. Так что надо закругляться.

Когда я вернулся в Страну, полдень золотился вовсю: ведь время у нас течет несколько по-иному, нежели у вас. Однако к Зайцу и Болванщику я не пошел, чтобы распить вместе выигранную на спор бутылку и похвастаться очередным – после упрямого Шекспира – успехом в направлении судеб мировой литературы. Не пошел и к Мэб, чтобы попробовать уладить конфликт при помощи банальной, но нашпигованной комплиментами беседы. А пошел я в лес, чтобы полежать на ветке, зализать раны и отогреть на солнце шубку.

Табличку с надписью «ОСТОРОЖНО: БАРМАГЛОТ» кто-то сломал и закинул в кусты. Скорее всего сделал это сам Бармаглот, который поступает так довольно часто, ибо обожает застигать посетителей врасплох, а табличка с предостережением сводит на нет эффект неожиданности.

Но ветка была там, где я ее и оставил. Я забрался на нее. Изящно свесил хвост. Улегся, предварительно проверив, не крутится ли где-нибудь поблизости Радэцки.

Пригревало солнышко. В глущобе туктумов весело перепыривались хливкие шорьки, хлокотали пелицапли, мюмзики и зелюки смумело выблучивали что-то на дальней гажайке, но что именно, я не разглядел. Слишком велико было расстояние.

Стоял золотой полдень.

Было прекрусно и чуточку меланхочально. Как всегда у нас.

Впрочем, вы прочитаете об этом сами. В оригинале. Либо в одном из переводов.

Ведь их так много.

Вижу зеркальный туннель, переливчатый, жуткий,

Сквозь подземелие снов моих как бы пробитый,

Где никогда не ступала на гулкие плиты

Чья-то нога… Где ни весен, ни зим… Промежутки.

Вижу зеркальную небыль, исход или – что же? —

Где вместо солнца, как будто дозорные, свечи —

К тайне причастны. Где нету конца, ибо Нечто

Проистекает само из себя, множит множа.

Болеслав Лесьмян

MALADIE

[126]

Бретань, сколько я себя помню, ассоциируется у меня с изморосью и шумом волн, набегающих на рваный каменистый пляж. Цвета той Бретани, которую я помню, – серое и белое. Ну и конечно, аквамарин, а как же иначе-то.

Я плотнее окутался плащом, тронул коня шпорами и послал его к дюнам. Мельчайшие капли – слишком мелкие, чтобы впитываться, – плотно оседали на ткани плаща, на гриве коня, туманным паром убивали блеск металлических частей упряжи и экипировки. Горизонт выплевывал тяжелые серо-белые клубы туч, накатывающих на сушу.

Я поднялся на покрытый пучками жесткой серой травы холм. И тут увидел ее, темную на фоне неба, неподвижную, застывшую статую.

Подъехал ближе. Конь тяжело ступал по песку, затянутому лишь тонкой пленкой влаги, тут же лопавшейся под копытами.

Она сидела на сивой лошади, по-дамски, окутанная темно-серой ниспадающей на спину лошади накидкой. Капюшон был откинут назад, светлые влажные волосы кудрявились, слипшись на лбу. Неподвижная, она глядела на меня спокойными, казалось, задумчивыми глазами. Они источали спокойствие. Ее лошадь тряхнула головой. Звякнула упряжь.

– Бог в помощь, рыцарь, – проговорила всадница, опережая меня. Голос был спокойный, сдержанный.

– И тебе, госпожа.

У нее было милое овальное лицо, красивые полные губы, над правой бровью то ли родимое пятнышко, то ли маленький шрамик в виде опрокинутого полумесяца. Я осмотрелся. Вокруг были только дюны. Никаких признаков сопровождающей ее свиты, слуг или повозки. Она была одна.

Как и я.

Она последовала глазами за моим взглядом, улыбнулась и сказала, как бы подтверждая:

– Я одна. Ждала тебя, рыцарь.

Так. Она ждала меня. Интересно. Я, например, понятия не имел, кто она такая. И не думал застать здесь никого, кто мог бы меня ожидать. Во всяком случае, так мне казалось.

– Ну что ж, – сказала она. Ее лицо дышало покоем и холодом. – Трогаемся, рыцарь. Я – Бранвен из Корнуолла.

Нет, она не из Корнуолла. И – не бретонка.

Есть причины, из-за которых мне порой случается не помнить того, что происходило даже в недалеком прошлом. Бывают у меня черные провалы в памяти. Бывает и наоборот: временами помнится такое, чего – я почти уверен в этом – никогда не было. Странные дела порой творятся с моей головой. Иногда я ошибаюсь. Но ирландский акцент, акцент обитателей Тары и Темаирских гор, я не перепутал бы ни с каким иным. Никогда.

Я мог ей это сказать. Но не сказал.

Я наклонил голову, рукой в перчатке коснулся кольчуги на груди. Представляться не стал. Имел на то право. Перевернутый щит у моего колена был явным знаком того, что я желаю сохранить incognito. Рыцарский обычай уже приобретал характер повсеместно признаваемой нормы. Нельзя сказать, чтобы эти нормы были очень уж разумны, если учесть, что рыцарский обычай становился все более дурашливым и невероятно причудливым.

– Трогаемся, – повторила она, направив лошадь вниз, в седловинку между холмиками дюн с торчащей словно щетина травой. Я последовал за ней, догнал, мы поехали рядом, бок о бок. Иногда я даже немного опережал ее – со стороны могло показаться, что веду именно я. Мне это было без разницы. Направление в принципе было правильным.

Ведь море было позади. За нами.

Мы не разговаривали. Бранвен, которой хотелось, чтобы ее считали корнуоллкой, несколько раз поворачивалась и поглядывала на меня. Казалось, хотела что-то спросить. Но не спрашивала. Я был ей благодарен. Вряд ли я на многое смог бы ответить. Я тоже молчал и размышлял – если так можно назвать процесс тяжкого труда, имеющего целью как-то упорядочить в мозгу картины и факты.

Чувствовал я себя отвратно, по-настоящему отвратно.

Из задумчивости меня вырвал приглушенный вскрик Бранвен и вид зубатого острия перед самой грудью. Я поднял голову. Острие принадлежало рогатине, которую держал дылда в фетровом шутовском колпаке и рваной кольчуге, второй, с паскудной угрюмой мордой, держал лошадь Бранвен за узду у самого мундштука. Третий, стоявший в нескольких шагах позади них, целился в меня из самострела. Будь я, черт побери, Папой Римским, я б под страхом отлучения запретил изготовлять самострелы.

– Спокойно, рыцарь, – сказал самострельщик, целясь прямо мне в грудь. – Я тя не убью. Ежели не придется. Но ежели ты тронешь меч, то придется.

– Нам нужна жратва, теплая одежка и малость грошей, – сообщил угрюмый. – Ваша кровь нам ни к чему.

– Мы не дикари какие, – проговорил мужчина в смешном колпаке. – Мы честные профессиональные разбойники. У нас свои принципы.

– Наверно, отбираете у богатых, отдаете бедным? – спросил я.

Тот, что в смешном колпаке, широко усмехнулся, аж показались десны. У него были черные блестящие волосы и смуглое лицо южанина, заросшее многодневной щетиной.

– Так-то уж далеко наша порядочность не заходит, – сказал он. – Мы отбираем у всех подряд. Но поскольку сами-то мы бедные, то выходит одно на одно. Граф Оргил разогнал дружину, отпустил нас. До часу до времени, пока мы не пристанем к кому другому, жить-то надо. Как считаешь?

– И чего ты ему толкуешь, Бек де Корбен? – встрял угрюмый. – Чего, говорю, толкуешь? Он же насмехается над нами, оскорбить хотит.

– Я выше этого, – заносчиво бросил Бек де Корбен. – Пропускаю помимо ушей. Ну, рыцарь, не трать времени. Отвязывай вьюки и кидай сюды, на дорогу. А рядышком пущай прилягет твой мешочек. И плащ. Заметь, мы не требуем ни коня, ни доспехов. Знаем границу-то.

– К сожалению, – проговорил угрюмый, омерзительно щурясь, – вынуждены одолжить у тебя и дамочку. На некоторое время.

– Ах да, совсем было запамятовал. – Бек де Корбен опять ощерился. – И впрямь нужна нам эта невеста. Сам понимаешь, рыцарь, безлюдье, одиночество… Уж и забыл, как голая баба выглядит.

– А я вот не могу забыть, – сказал самострельщик. – Кажную ночь, как только глаза прикрою, так и вижу.

Вероятно, я, сам того не ведая, улыбнулся, потому что Бек де Корбен резким движением сунул мне рогатину к лицу, а самострельщик быстро поднес оружие к щеке.

– Нет, – вдруг сказала Бранвен. – Нет, не надо.

Я взглянул на нее. Она постепенно бледнела, начиная с подбородка к губам. Но голос был по-прежнему спокойный, холодный, сдержанный.

– Не надо. Не хочу, чтобы ты погиб из-за меня, рыцарь. Да еще мне и синяков наставят, и одежду испоганят. В конце концов, что тут особенного… Не так уж много они и требуют.

Я удивился не больше, чем разбойники. Можно было догадаться раньше. То, что я принимал за холод, сдержанность, непоколебимое спокойствие, было попросту отрешенностью. Мне такое было знакомо.

– Брось им свои тюки, – продолжала Бранвен, еще сильней бледнея. – И поезжай. Пожалуйста. В нескольких стае отсюда, на развилке, стоит крест. Дождешься там. Думаю, долго это не протянется.

– Не кажный день встречаешь таких рассудительных дамочек, – сказал Бек де Корбен, опуская рогатину.

– Не смотри на меня так, – шепнула Бранвен. Несомненно, что-то наверняка было в моем лице, а ведь мне казалось, что я неплохо владею собой.

Я отвел руку назад, прикидываясь, будто развязываю ремень вьюков, незаметно вынул правую ногу из стремени. Хватанул коня шпорой и двинул Бека де Корбена в морду так, что он отлетел назад, балансируя рогатиной, словно плясун на канате. Вытягивая меч, я наклонил голову, и нацеленная в мое горло стрела звякнула по чаше шлема и соскользнула. Я ударил угрюмого сверху хорошим классическим синистром, а прыжок коня позволил легче вырвать клинок из его черепа. Все вовсе не так уж и трудно, если знаешь, как это делается.

Если б Бек де Корбен хотел, он вполне мог удрать в дюны. Но он не хотел. Он думал, что, прежде чем я успею завернуть коня, он сможет всадить мне рогатину в спину. Он ошибался.

Я с размаху хлобыстнул его по рукам, вцепившимся в древко, и еще раз – по животу. Хотел-то я ниже, но не получилось. Идеальных людей не бывает.

Самострельщик тоже оказался не из трусливых: вместо того чтобы убежать, он снова натянул тетиву и попробовал прицелиться. Сдержав коня, я ухватил меч посередине клинка и метнул. Нормально! Он упал, да так удачно, что не пришлось спешиваться, чтобы подобрать оружие.

Бранвен, склонив голову к конской гриве, плакала, давилась слезами. Я не проронил ни слова, не пошевелился. Понятия не имею, что надо делать, когда женщина плачет. Один бард, с которым я познакомился в Динасе, в Гвинедде, утверждал, что в этом случае правильнее всего – тоже расплакаться. Не знаю, то ли он шутил, то ли говорил серьезно.

Я старательно протер клинок. У меня под седлом всегда есть тряпица, чтобы протирать меч в подобных случаях. Пока протираешь клинок, руки успокаиваются.

Бек де Корбен хрипел, стонал и всячески старался умереть. Можно было слезть с коня и добить его, но я чувствовал себя не лучшим образом. Да и ему не очень-то сочувствовал. Жизнь – жестокая штука. Мне, сколько я себя помню, тоже никто не сочувствовал. Во всяком случае, так мне казалось.

Я снял шлем, кольчужный наголовник и шапочку. Совершенно мокрую. Черт побери, я вспотел как мышь в родильной горячке. Чувствовал себя отвратно. Веки словно свинцом налиты, плечи и локти начинали ныть и болезненно неметь. Плач Бранвен доходил до меня как сквозь стену из бревен, щели между которыми плотно прошпаклеваны мхом. В голове билась и звенела тупая, перекатывающаяся боль.

Как я попал на эти дюны? Откуда прибыл и куда направляюсь? Бранвен… Я где-то уже слышал это имя. Но не мог… никак не мог вспомнить где…

Одеревеневшими пальцами я дотронулся до утолщения на голове, до старого шрама, оставшегося после того страшного удара, который рассадил мне череп и вдавил в него прогнувшиеся края разрубленного шлема.

Неудивительно, подумал я, что при такой штуковине на голове я порой ощущаю страшную пустоту в мозгу. Неудивительно, что черный коридор моих снов, где-то далеко оканчивающийся едва уловимым мутноватым светом, ухитряется вести меня и наяву.

Хлюпанье носом и покашливание Бранвен дали мне понять, что все кончилось. В горле першило.

– Едем? – спросил я намеренно сухо и твердо, чтобы прикрыть слабость.

– Да, – ответила она так же сухо. Протерла глаза тыльной стороной ладони. – Рыцарь?

– Слушаю тебя, госпожа.

– Ты презираешь меня, верно?

– Неверно.

Она резко отвернулась, направила лошадь по тропке меж холмов, к скалам. Я последовал за ней. Чувствовал я себя отвратно.

И ощущал запах яблок.

Я не люблю запертых ворот, опущенных решеток, поднятых разводных мостов. Не люблю стоять дурень дурнем перед смердящим рвом. Ненавижу надрывать глотку, отвечая невнятно кричащим из-за частокола и амбразур кнехтам, не понимая, то ли они меня кроют непотребными словами, то ли насмехаются, то ли спрашивают, как зовут.

Я ненавижу сообщать имя, когда мне не хочется его сообщать.

На этот раз все устроилось как нельзя лучше: ворота были открыты, решетка поднята, а опирающиеся на алебарды кнехты не шибко усердны. Еще лучше было то, что человек в бархате, встретивший нас во дворе, поздоровался с Бранвен и удовольствовался несколькими ее словами, меня ни о чем спрашивать не стал. Он галантно подал Бранвен руку и придержал стремя, галантно отвел взгляд, когда, слезая, она показала из-под юбки лодыжку и колено, галантно дал понять, что нам надлежит проследовать за ним.

Замок был ужасающе мрачен и пуст. Словно вымер. Было холодно, а черные, давно погасшие камины делали, казалось, тьму еще мрачнее. Мы ждали, я и Бранвен, в огромной холодной зале, среди косых полос света, падающих сквозь стрельчатые окна. Ждали недолго. Скрипнули низкие двери.

Сейчас, подумал я, а мысль взметнулась под черепом белым холодным пламенем, являя на мгновение длинную, бесконечную глубь черного коридора. Сейчас, подумал я. Сейчас она войдет.

Она вошла.

Изольда.

Меня аж что-то дернуло, когда она вошла, засветилась белизной в мрачном обрамлении двери. Хотите верьте, хотите нет, на первый взгляд ее невозможно было отличить от той, ирландской Изольды, от моей родственницы, от Златокудрой Изольды из Ата-Клиат, дочери Диармуйда Мак Кеарбайлла, короля Тары. Лишь если приглядеться, становилась видна разница – волосы чуточку темнее и не завивающиеся в локоны. Глаза зеленые, не синие, более округлые, без того неповторимого миндалевидного разреза. Другое выражение губ. И руки.

Руки у нее действительно были прекрасны. Думаю, она привыкла к тому, что их белизну сравнивают с алебастром либо слоновой костью, однако у меня белизна и гладкость ее рук ассоциировались с горящими в полумраке, разъяренными до прозрачности свечами в гластонберийском «Стеклянном Храме» Инис Витрин.

Бранвен глубоко присела в реверансе. Я опустился на одно колено, наклонил голову и обеими руками протянул Изольде меч в ножнах. Того требовал обычай: я как бы отдавал меч в ее распоряжение. Что бы это ни означало.

Она ответила легким наклоном головы, подошла, коснулась меча кончиками тонких пальцев. Теперь можно было встать. Церемониал разрешал. Я передал меч мужчине в бархате. Того требовал обычай.

– Приветствую тебя в замке Карэ, – сказала Изольда. – Госпожа…

– Бранвен из Корнуолла. А это мой спутник…

М-да, любопытно, подумал я.

– …рыцарь Моргольт из Ольстера.

О Луг и Лир! Я вспомнил. Бранвен из Тары! Ну конечно! А позже – Бранвен из Тинтагеля. Она. Конечно, она.

Изольда молча смотрела на нас. Наконец, сложив свои прекрасные белые руки, хрустнула пальцами.

– Вы от нее? – тихо спросила она. – Из Корнуолла? Как добрались? Я каждый день высматриваю корабль и знаю, что он еще не прибыл к нашим берегам.

Бранвен молчала. И я, конечно, тоже не знал, что ответить.

– Говорите, – сказала Изольда. – Когда приплывет корабль, которого мы ждем? Кто будет у него на борту? Каким будет цвет паруса, под которым к нам прибудет корабль из Тинтагеля? Белым? Или черным?

Бранвен не отвечала. Изольда Белорукая кивнула в знак того, что понимает.

Я ей позавидовал.

– Тристан из Линессе, мой супруг и господин, – сказала Изольда, – тяжело ранен. Когда он бился с графом Эстультом л’Оргилом и его наемниками, ему лянцей пробили бедро. Рана изнуряет его… и не заживает… Никак…

Голос Изольды надломился, прелестные руки задрожали.

– Много дней Тристана бьет лихорадка. Он часто бредит, теряет сознание, никого не узнает. Поэтому я постоянно нахожусь при нем, ухаживаю, лечу, пытаюсь смягчить его страдания. Однако моя неловкость и неумение вынудили Тристана послать моего брата в Тинтагель. Вероятно, мой супруг считает, что в Корнуолле легче найти хороших лекарей.

Мы молчали. Я и Бранвен.

– Однако от моего брата все еще нет вестей, все еще не видно паруса его корабля, – продолжала Изольда Белорукая. – И вот вдруг, вместо той, которую ждет Тристан, являешься ты, Бранвен. Что привело тебя к нему? Тебя, служанку и наперсницу Златокудрой королевы из Тинтагеля? Может, ты привезла чудодейственный эликсир?

Бранвен побледнела. Я почувствовал неожиданный укол жалости. Потому что по сравнению с Изольдой – стройной, высокой, такой воздушной и преисполненной достоинства, таинственной и невыразимо прекрасной – Бранвен выглядела простой ирландской крестьянкой, круглолицей, грубоватой, крутобедрой, с все еще беспорядочно курчавящимися после дождя льняными волосами. Хотите верьте, хотите нет – мне было ее жаль.

– Однажды Тристан уже принял из твоих рук магический напиток, Бранвен, – продолжала Изольда. – Напиток, который все еще действует и медленно убивает его. Тогда, на корабле, Тристан принял из твоих рук смерть. Так, может, теперь ты прибыла, чтобы дать ему жизнь? Если так – поспеши. Времени осталось мало. Очень мало.

Бранвен не дрогнула. Лицо у нее было неподвижным, словно у восковой куклы. Их глаза – ее и Изольды, – пылающие огнем и силой, встретились, скрестились. Я чувствовал напряжение, потрескивающее как скручиваемый из пеньки канат. Вопреки моим ожиданиям сильнее оказалась Изольда.

– Госпожа Изольда, – Бранвен упала на колени, склонила голову, – ты вправе ненавидеть меня. Но я не прошу твоего прощения, не перед тобой я провинилась. Тебя я прошу только о милости. Я хочу увидеть его, прекрасная Изольда Белорукая. Я хочу увидеть Тристана.

В глазах Изольды светилась печаль. Только печаль. Голос был тихий, мягкий, спокойный.

– Хорошо, – сказала она. – Ты увидишь его, хотя я поклялась не допустить, чтобы его коснулись чужие глаза и руки. Особенно – ее руки. Руки корнуоллки.

– Она может ведь и не приплыть из Тинтагеля, – прошептала Бранвен, так и не поднявшись с колен.

– Встань, пожалуйста. – Изольда Белорукая подняла голову, и в ее глазах сверкнули влажные бриллианты. – Говоришь, может не приплыть? А я… Я бы босиком побежала по снегу, по терниям, по раскаленным угольям, если бы… Если бы он только позвал меня. Но он не зовет, хоть и знает об этом. Он призывает ту, которая может ведь и не приплыть. Наша жизнь, Бранвен, не устает насмехаться над нами!

Бранвен поднялась с колен. Ее глаза – я ясно видел это – тоже наполнились бриллиантами. Эх, женщины…

– Так иди же к нему, милая Бранвен, – с горечью в голосе сказала Изольда. – Иди и принеси ему то, что я вижу в твоих глазах. Но приготовься к самому худшему. Потому что, когда ты опустишься на колени у его ложа, Тристан бросит тебе в лицо имя, которое не будет твоим именем. Он бросит его тебе в лицо как укор, как обвинение. Иди. Слуги укажут тебе дорогу.

Я остался с ней наедине, с Изольдой Белорукой, когда Бранвен вышла вслед за слугой. Наедине, если не считать капеллана с блестящей тонзурой, склонившегося над молитвенной скамеечкой и бормочущего себе под нос латинскую белиберду. Раньше я его не замечал. Да и был ли он тут все это время? А, черт с ним. Он мне не мешал.

Изольда, все еще машинально ломающая свои белые руки, внимательно глядела на меня. Я искал в ее глазах враждебность и ненависть. Ведь она не могла не знать. Когда выходят замуж за ходячую легенду, то узнают эту легенду в самых мельчайших деталях. А меня, черт побери, мелким не назовешь.

Она смотрела на меня, и что-то странное было в ее взгляде. Потом, подобрав почти невесомое платье у узких бедер, она присела на резное кресло, стиснув пальцы белых рук на подлокотниках.

– Сядь рядом, – сказала она. – Моргольт из Ольстера.

Я сел.

О моем поединке с Тристаном из Лионессе кружит множество невероятных, от начала до конца вымышленных историй. В одной меня даже превратили в дракона, которого Тристан победил, формально завоевав тем самым право на Изольду Златокудрую. Хорошо придумано, да? И романтично, и его оправдывает. Действительно, на моем щите был намалеван черный дракон. Наверно, отсюда и пошла выдумка? Потому что ведь любой знает, в действительности драконов в Ирландии нет со времен Кухулина.

Другая байка утверждает, будто бой проходил в Корнуолле, еще до того как Тристан познал Изольду. Это неправда. Выдумка менестрелей. Действительно, король Диармуйд посылал меня к Марку в Тинтагель. Я бывал там не раз и действительно крепко грызся за дань, положенную Диармуйду от корнуоллца хрен его знает по какому поводу. Я политикой не интересовался.

Но в то время ни разу не встречал Тристана.

Не встретил я его и когда он в первый раз побывал в Ирландии. Познакомился с ним лишь при его втором посещении, когда он заявился просить для Корнуолла руки Златокудрой. Марк, сын Мейхриона, кузен Великого Артура, пожелал сделать нашу Изольду владычицей Тинтагеля. Двор Диармуйда, как всегда в таких случаях, разделился на тех, кто поддержал такое породнение, и тех, кто был против. Среди последних был и я. Честно говоря, я понятия не имел, в чем там было дело. Я уже говорил, что у меня не было склонностей ни к политике, ни к интригам. В принципе мне было без разницы, за кого выдадут Изольду. Но я любил и умел драться.

План, насколько я его понимал, был прост, его и интригой-то не назовешь. Требовалось сорвать Марку сватовство, не допустить до породнения с Тинтагелем. Чего проще: укокошить посла, и вся недолга. Я выбрал момент, зацепил и оскорбил Тристана, ну и он меня вызвал. Он меня, понимаете? Не наоборот.

Мы дрались в Дун-Лаогайре, на берегу Залива. Я думал, управлюсь с ним запросто. На первый взгляд я раза в два превышал его весом и по меньшей мере двукратно опытом. Во всяком случае, так мне казалось.

Свою ошибку я понял при первой же стычке, когда наши копья разлетелись в щепки. У меня чуть было крестец не переломился, с такой силой он пригвоздил меня к луке седла, еще малость – и повалил бы вместе с конем. Когда он развернулся и, отказавшись от другого копья, выхватил меч, я обрадовался: копья – такое оружие, что при капельке счастья и хорошем верховом коне ловкий мальчишка может разделать даже умелого рыцаря. Меч – другое дело, меч – оружие справедливое. Во всяком случае, так мне кажется.

Ну, постучали мы малость друг друга по щитам. Он сильный был, ровно бык, сильнее, чем я полагал. Дрался классически – декстер, синистр, верх-низ, раз за разом, очень быстро, и это не позволяло мне использовать преимущества опыта, навязать ему мой, не столь классический стиль. Понемногу он стал меня утомлять, поэтому при первой же оказии я не по-рыцарски рубанул его по бедру, под нижний край щита, украшенного поднявшимся на задние лапы львом Лионессе.

Бились бы мы пешими, он бы на ногах не устоял. Но мы бились верхом. Он даже внимания не обратил, что исходит кровью, словно кабан, поливает красным седло, попону, песок. Люди, которые там были, орали как сумасшедшие. Я был уверен, что кровоток свое возьмет, а поскольку и я был близок к пределу, я налетел на него резко, нетерпеливо и неосторожно, чтобы покончить с боем. И ошибся. Подсознательно я держал щит низко, думая, что он ответит мне таким же самым скверным предательским нижним ударом. И тут что-то полыхнуло у меня в глазах. Что было дальше – не знаю.

Не знаю. Не знаю, что было дальше, подумал я, глядя на белые руки Изольды. Возможно ли такое? Или была только та вспышка, в Дун-Лаогайре, мрачный коридор и сразу после этого серо-белое побережье и замок Карэ?

Возможно ли такое?

И тут же, как готовый ответ, как неопровержимое доказательство, как неоспоримый аргумент, всплыли картины, явились лица, имена, слова, краски и запахи. В них было все, каждый, самый коротенький денек. И зимние дни, краткие, туманно просвечивающие сквозь рыбьи пузыри в окнах, и весенние, теплые, пахнущие дождем и исходящей паром землей. Дни летние, долгие и жаркие, желтые от солнца и подсолнухов. Дни осенние, покрытые многоцветной мозаикой склоны в Эмайн-Маха. И все, что случилось в те дни, – походы, бои, переходы, торжества, женщины, снова битвы, снова пиры и снова женщины. Огни Бельтайна и дымы Самайна. Все. Все, что произошло с того боя в Дун-Лаогайре до этого иссеченного моросящим дождем дня на армориканском побережье.

Все это было. Было. Случилось. Поэтому я никак не мог понять, почему мне только чудилось, будто все это мне лишь казалось…

Не важно.

Несущественно.

Я тяжело вздохнул. Воспоминания утомили меня. Я чувствовал себя почти таким же измотанным, как тогда, во время боя. И как тогда, чувствовал боль в затылке, тяжесть рук. Шрам на голове пульсировал, рвал вызывающей ярость болью.

Изольда Белорукая, уже давно глядевшая в окно на затянутый тучами горизонт, медленно повернулась ко мне.

– Зачем ты прибыл сюда, Моргольт из Ольстера?

Что ответить? Я не хотел, чтобы черный провал в памяти выдал меня. Какой смысл рассказывать о бесконечном мрачном коридоре? Приходилось прибегнуть к рыцарскому обычаю, повсеместно принятому и считавшемуся нормой. Я встал.

– Я здесь в твоем распоряжении, госпожа Изольда, – сказал я, чопорно поклонившись. Такой поклон я подглядел у Кэя в Камелоте, он всегда казался мне элегантным и достойным подражания. – Я прибыл, чтобы выполнять любой твой приказ. Распоряжайся моей жизнью, госпожа Изольда.

– Боюсь, – сказала она тихо, – уже слишком поздно.

Я видел слезу, тоненькую, блестящую струйку, сбегающую от уголка ее глаза, приостанавливающуюся во впадинке у крылышка носа.

Едва уловимо пахло яблоками.

* * *

К ужину Изольда не вышла. Мы, я и Бранвен, ужинали одни, если не считать капеллана с блестящей тонзурой. Впрочем, он нам не мешал. Пробормотав краткую молитву и осенив стол крестом, он занялся поглощением того, что было подано. Я вскоре вообще перестал его замечать. Словно б он был тут постоянно. Всегда.

– Бранвен?

– Да, Моргольт?

– Откуда ты меня знаешь?

– Помню по Ирландии, по двору Диамуйда. Хорошо помню. Вряд ли помнишь меня ты. Не думаю. Тогда ты не обращал на меня внимания, хотя, сегодня я уже могу признаться, я всячески старалась сделать так, чтобы ты меня заметил. Это понятно. Там, где блещет Изольда, других не замечают.

– Нет, Бранвен. Я тебя помню. А сегодня не узнал, потому что…

– Почему?

– Тогда, в Таре… ты всегда улыбалась.

Молчание.

– Бранвен…

– Да, Моргольт?

– Как с Тристаном?

– Скверно. Рана гноится, не хочет заживать. Начинается гангрена. Это страшно.

– А он…

– Пока верит – живет. А он верит.

– Во что?

– В нее.

Молчание.

– Бранвен…

– Да, Моргольт?

– А Изольда Златокудрая… Королева… действительно приплывет сюда из Тинтагеля?

– Не знаю. Но он верит.

Молчание.

– Моргольт…

– Да, Бранвен?

– Я сказала Тристану, что ты здесь. Он хочет тебя увидеть. Завтра.

– Хорошо.

Молчание.

– Моргольт…

– Да, Бранвен?

– Тогда, на дюнах…

– Это ничего не значило.

– Значило. Пожалуйста, постарайся понять. Я не хотела, не могла допустить, чтобы ты погиб. Не могла допустить, чтобы стрела из самострела, дурной кусок деревяшки и железа, перехерил… Я не могла этого допустить. Любой ценой, даже ценой твоего презрения. А там… в дюнах… Цена, которую они требовали, показалась мне не слишком высокой. Видишь ли, Моргольт…

– Бранвен… Пожалуйста, хватит. Достаточно.

– Мне уже доводилось платить собой.

– Бранвен. Ни слова больше. Прошу тебя.

Она коснулась моей руки, и ее прикосновение, хотите верьте, хотите нет, было словно красный шар солнца, восходящего после долгой и холодной ночи, словно аромат яблок, словно напор мчащегося в атаку коня. Она заглянула мне в глаза, и ее взгляд был словно шелест тронутых ветром флажков, словно музыка, словно прикосновение мягкого меха к щекам. Бранвен, хохотушка Бранвен из Тары. Серьезная, спокойная и печальная Бранвен из Корнуолла, со знающими все глазами. А может, в вине, которое мы пили, было что-то такое? Как в том, которое Тристан и Златокудрая выпили на море?

– Бранвен…

– Да?

– Нет, ничего. Просто я хотел услышать звук твоего имени.

Молчание.

Шум моря, монотонный и глухой, в нем шепотки, настойчивые, повторяющиеся, нестерпимо упорные.

Молчание.

* * *

– Моргольт…

– Тристан…

А он изменился. Тогда, в Ата-Клиат, это был мальчишка, веселый паренек с глазами мечтателя, всегда и неизменно с одной и той же милой улыбочкой, вызывавшей у девушек и дам спазмы внизу живота. Всегда эта улыбка, даже когда мы рубились мечами в Дун-Лаогайре. А теперь… Теперь лицо было серое, исхудавшее, сморщенное, изборожденное поблескивающими струйками пота. Запавшие от мучений глаза обведены черным.

И от него несло. Несло болезнью. Смертью. Страхом.

– Ты жив, ирландец?

– Я жив, Тристан.

– Когда тебя уносили с поля, говорили, что ты мертв. У тебя…

– У меня была разрублена голова и мозги наружу, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало естественно и равнодушно.

– Чудеса. Кто-то молился за тебя, Моргольт.

– Скорее всего – нет, – пожал я плечами.

– Предначертания судьбы неисповедимы, – наморщил он лоб. – Ты и Бранвен… Живы оба… А я… В дурной схватке… получил копьем в пах, острие вышло навылет, и древко сломалось. Не иначе, что-то отщепилось от него, поэтому рана так печет. Кара Божья. Кара за все мои прегрешения. За тебя, за Бранвен. А главное… за Изольду…

Он снова поморщился, скривил рот. Я знал, которую Изольду он имел в виду. Мне вдруг сделалось ужасно обидно. В его гримасе было все. Ее глаза, обведенные синими кругами, выламывание пальцев белых рук, горечь в голосе. Как же часто, подумал я, ей приходилось видеть все это. Неожиданный, невольный изгиб губ, когда он говорил: «Изольда» и не мог добавить «Златокудрая». Мне было жаль ее, вышедшую замуж за живую легенду. Зачем она согласилась? Ведь она, дочь Хоэля из Арморики, могла заполучить в мужья любого. Стоило только пожелать. Зачем она согласилась выйти за Тристана? Зачем согласилась служить ему, оставаясь для него лишь именем, пустым звуком? Неужто не слышала ничего о нем и о корнуоллке? А может, ей казалось, что все это пустяки, не имеющие никакого значения? Может, думала, что Тристан ничем не отличается от других парней из дружины Артура, таких, как Гавейн, Гахерис, Ламорак или Бедивер, которые положили начало идиотской моде любить одну, спать с другой, а в жены брать третью, и все было нормально, никто не обижался?

– Моргольт…

– Я здесь, Тристан.

– Я послал Каэрдина в Тинтагель. Корабль…

– Вестей все еще нет.

– Только она… – шепнул он. – Только она может меня спасти. Я – на пределе. Ее глаза, ее руки, один только ее вид и звук ее голоса… Другого спасения для меня уже нет. Поэтому… если она будет на палубе, Каэрдин должен поставить…

– Я знаю.

Он молчал, глядя в потолок и тяжело дыша.

– Моргольт… Она… она придет? Помнит ли?

– Не знаю, Тристан, – сказал я и тут же пожалел о сказанном. Черт побери, что мне мешало горячо и убедительно подтвердить? Неужели и от него я должен скрывать свое неведение?

Тристан отвернулся к стене.

– Я погубил эту любовь, – простонал он. – Уничтожил ее, и за это проклятие пало на наши головы. Из-за этого я умираю и не могу даже умереть, веря, что Изольда примчится на мой призыв. Пусть даже поздно, но приплывет.

– Не надо так, Тристан.

– Надо. Всему виной я сам. А может, моя треклятая судьба? Может, с самого начала я был осужден на это? Я, зачатый в любви и трагедии? Ты знаешь, что Бланшефлёр родила меня в отчаянии, боли у нее начались, когда ей принесли известие о смерти Ривалена. Она не пережила родов. Не знаю, то ли при последнем вздохе она, то ли позже Фойтенант… Кто дал мне имя, имя, которое словно погибель, словно проклятие… Словно приговор. La tristesse[127]. Причина и следствие. La tristesse, обволакивающая меня как туман… такой же туман, какой затянул устье Лифле, когда…

Он замолчал, бессознательно водя руками по укрывающим его мехам.

– Все, все, что я делал, оборачивалось против меня. Поставь себя на мое место, Моргольт. Вообрази, что ты прибываешь в Ирландию, там встречаешь девушку… С первого взгляда, с первой встречи ваших глаз ты чувствуешь, что сердце пытается выломать тебе ребра, а руки дрожат. Всю ночь ты не в состоянии прилечь, бродишь, кипишь от волнения, дрожишь, думаешь только об одном – чтобы назавтра снова увидеть ее. И что? Вместо радости – la tristesse…

Я молчал. Я не понимал, о чем он.

– А потом, – продолжал Тристан, – первый разговор. Первое касание рук, которое сотрясает тебя словно удар копьем на турнире. Первая улыбка, ее улыбка, из-за которой… Ах, Моргольт! Что бы ты сделал, будь ты на моем месте?

Не знаю, что бы я сделал, будь я на его месте. Потому что я никогда не был на его месте. Потому что, клянусь Лугом и Лиром, никогда не испытывал ничего подобного. Никогда.

– Я знаю, чего бы ты не сделал, – сказал Тристан, прикрыв глаза. – Ты не подсунул бы ее Марку, не возбудил бы в нем интерес, болтая о ней без конца в его присутствии. Ты не поплыл бы за нею в Ирландию под чужим именем. Не дал бы погибнуть зародившейся тогда любви. Тогда, еще тогда, не на корабле. Бранвен терзается из-за истории с магическим напитком. Напиток тут совершенно ни при чем. Когда она поднялась на корабль, она уже была моей. Моргольт… Если б не я, а ты взошел с ней на тот корабль, разве поплыл бы ты в Тинтагель? Разве отдал бы Изольду Марку? Наверняка нет. Ты скорее всего убежал бы с ней на край света, в Бретань, Аравию, в Гиперборею, на самый Ultima Thule[128]. Моргольт? Я прав?

– Ты утомлен, Тристан. Тебе необходимо уснуть. Отдохни.

– Стерегите… корабль…

– Хорошо, Тристан. Хорошо. Тебе что-нибудь надо? Прислать… Белорукую?

Он поморщился:

– Нет.

Мы стоим на стене замка. Мы с Бранвен. Моросит, как обычно в Бретани. Ветер усиливается, развевает волосы Бранвен, облепляет платьем ее бедра. Порывы ветра глушат на наших губах слова.

Никаких признаков паруса.

Я смотрю на Бранвен. Клянусь Лугом, как мне радостно смотреть на нее. Я мог бы смотреть на нее бесконечно. И подумать только, что, когда она стояла напротив Изольды, она казалась мне некрасивой. Не иначе как у меня на глазах были бельма.

– Бранвен…

– Слушаю тебя, Моргольт.

– Ты ожидала меня на пляже. Ты знала, что…

– Да.

– Откуда?

– А ты не знаешь?

– Нет. Не знаю… не помню… Бранвен, хватит загадок. Это не для моей головы. Не для моей разбитой головы.

– Легенда не может окончиться без нас. Без нашего участия. Твоего и моего. Не знаю почему, но мы важны, необходимы в этой истории. В истории о большой любви, которая как водоворот затягивает всё и вся. Разве ты не знаешь, Моргольт из Ольстера, об этом, разве не понимаешь, как могущественна сила чувств? Сила, способная изменить порядок вещей? Ты этого не чувствуешь?

– Бранвен… Не понимаю. Здесь, в замке Карэ…

– Что-то случится. Что-то такое, что зависит только от нас. И поэтому мы здесь. Мы обязаны здесь быть независимо от нашей воли. Поэтому я знала, что ты появишься на пляже… Поэтому не могла допустить, чтобы ты погиб в дюнах…

Не знаю, что меня заставило это сделать. Может, ее слова, может, неожиданное воспоминание о глазах Златокудрой. Может, что-то, о чем я забыл, бредя по длинному, бесконечному, темному коридору. Но я сделал это не раздумывая.

Я обнял ее.

Она прильнула ко мне, покорно и охотно, а я подумал, что действительно чувство может быть могучей силой. Но не менее могуче его долгое, мучительное и непреодолимое отсутствие.

Это длилось всего минуту. Во всяком случае, так мне казалось. Бранвен понемногу высвободилась из моих объятий, отвернулась, порыв ветра разметал ее волосы.

– От нас многое зависит, Моргольт. От тебя и от меня. Я боюсь.

– Чего?

– Моря. И ладьи без руля.

– С тобой рядом я, Бранвен.

– Будь со мной рядом, Моргольт.

Сегодня другой вечер. Совершенно другой. Не знаю, где Бранвен. Быть может, вместе с Изольдой бодрствует у ложа Тристана, который опять лежит в беспамятстве и мечется в жару. Мечется и шепчет: «Изольда…» Изольда Белорукая знает, что не ее призывает Тристан, но вздрагивает, услышав свое имя. И ломает пальцы белых рук. Бранвен там, рядом, в ее глазах блестят влажные бриллианты. Бранвен… Как жаль, что… А, дьявольщина!

А я… Я пью с капелланом. Не знаю, откуда тут взялся капеллан. Может, был всегда?

Мы пьем. Пьем быстро. И много. Я знаю – мне это вредно. Я не должен пить. Моей разбитой голове от этого только хуже. Если я перепью, у меня начинаются галлюцинации. Головные боли. Иногда я теряю сознание. К счастью, редко.

Ну что ж. Мы пьем. Мне необходимо, чертовщина какая-то, заглушить в себе беспокойство. Забыть о дрожащих руках. О замке Карэ… О глазах Бранвен, полных ужаса перед неведомым. Я хочу заглушить в себе вой ветра, шум волн, покачивание палубы под ногами. Хочу заглушить в себе то, чего не помню.

И преследующий меня аромат яблок.

Мы пьем, капеллан и я. Между нами дубовый стол, уже крепко заляпанный вином. Между нами не только стол.

– Пей, поп.

– Бог с тобой, сын мой.

– Я тебе не сын.

Как и многие другие, после битвы под Бадоном я ношу на латах крест, но я не поддаюсь мистицизму, как это случилось со многими другими. Свое отношение к религии я бы назвал безразличным. К любым ее проявлениям. Куст, который в Гластонбери якобы посадил Иосиф Аримафейский, для меня ничем не отличается от сотен других кустов, разве только тем, что он кривее да облезлей других. Само аббатство, о котором Артуровы парни говорят с благоговейной серьезностью, во мне особого умиления не вызывает, хоть, признаюсь, оно прекрасно сочетается с лесом, холмами и озером. А то, что там постоянно дубасят по колоколам, помогает найти дорогу в тумане, а туман в аббатстве вечно стоит такой, что…

У римской религии, которая, правду сказать, довольно широко расползлась по миру, у нас, на островах, особых шансов прижиться нет. У нас – в Ирландии, Корнуолле или Уэльсе – то и дело сталкиваешься с вещами и явлениями, существование которых монахи упорно отрицают. Любой дурак видел у нас эльфов, корриганов, лепрехунов, sidhe, ха, даже bean sidhe. Но ангела, насколько мне известно, не видел никто. За исключением Борса из Каниса, которому якобы лично явился сам архангел Гавриил то ли перед каким-то боем, то ли во время боя. Но Борс – болван и враль, кто ему поверит.

Монахи вещают о чудесах, которые как будто бы совершал их Христос. Будем откровенны – по сравнению с тем, на что способны Вивьена Озерная, Моргана-Чародейка либо Моргауза, жена Лота Оркнейского, не говоря уж о Мерлине, Христу похвалиться нечем. Серьезная, профессиональная магия – это нечто! Уверяю вас. Чародей или друид вызывают к себе уважение и почтение. Мерлин, можете мне поверить, никогда не опустился бы до того, чтобы похваляться бессмысленным хождением по воде аки посуху. Если вообще в таком хождении есть хоть кроха правды. Слишком часто я прихватывал монахов на вранье, чтобы верить во все, что они плетут. Может, думаете, я не люблю монахов? Не совсем так. Любовь тут ни при чем. Просто мы друг друга не понимаем. Они говорят «Троицын день», я слышу «Бельтайн». Они говорят «Святая Бригида», я думаю «Бригитт из Киль-Дара». Мы друг друга не понимаем. Не то чтобы я всерьез считал, будто друиды многим лучше монахов. Нет. Но друиды-то наши. И были всегда. А монахи – приблуды. Как вот этот мой попик, мой сегодняшний напарник за столом. Одному черту ведомо, как и откуда его занесло сюда, в Арморику. Городит странные слова, и акцент у него какой-то странный, то ль аквитанский, то ль галльский. А, хрен с ним.

– Пей, поп.

А у нас, в Ирландии, голову дам на отсечение, христианство будет делом временным. Мы, ирландцы, плохо поддаемся их римскому, неуступчивому и яростному, фанатизму, для этого мы слишком трезвы, слишком добродушны. Наш Остров – это форпост Запада, это Последний Берег. За нами уже близко лежат Старые Земли – Хай-Бразиль, Ис, Эмайн-Маха, Майнистр-Тейтреах, Беаг-Аранн. Именно они, как и столетия назад, так и сегодня, владеют умами людей, они, а не крест, не латинская литургия… Впрочем, мы, ирландцы, терпимы. Пусть каждый верит во что хочет. В мире, слышал я, уже начинают поднимать головы разные группы христиан. У нас это невозможно. Все я могу себе представить, но чтобы, к примеру, Ольстер стал ареной религиозных беспорядков… Поверить не могу.

– Пей, поп.

Пей, ибо кто знает, не ждет ли тебя завтра тяжелый день. Может, уже завтра придет тебе срок отрабатывать все, что ты выжрал и выхлебал сегодня. Потому как тот, которому предстоит отойти, должен отойти торжественно, в сиянии и блеске ритуала. Помирать легче, когда рядом кто-то совершает ритуал, все равно, нудит ли Requiem aeternam[129], дымит ли вонючим кадилом, воет или колотит мечом по щиту. Так отходить легче. И какая, черт побери, разница, куда отходишь, в рай ли, в пекло, или в Тир-Нан – Страну Молодости. Всегда отходишь во тьму. Уж мне-то кое-что об этом известно. Отходишь в мрачный, бесконечный коридор.

– Твой господин кончается, поп.

– Сэр Тристан? Я молюсь за него.

– Чуда ждешь?

– Все в руце Божией.

– Нет, не все.

– Богохульствуешь, сын мой.

– Я тебе не сын. Я сын Фланна Кернаха Мак-Катайра, которого датчане зарубили в бою на берегах реки Шаннон. Это, поп, была смерть, достойная мужчины. Фланн, умирая, не стенал: «Изольда, Изольда». Фланн, умирая, рассмеялся и окрестил ярла викингов такими словами, что тот битых три молитвы не мог хайла закрыть от изумления.

– Умирать, сын мой, должно с именем Господним на устах. Кроме того, погибать в бою легче, отмечу, нежели догорать в ложе, терзаемым la maladie[130]. Борьба с la maladie – это борьба в одиночестве. Тяжко в одиночку бороться, еще тяжелее умирать в одиночестве.

– La maladie? Плетешь, поп. Он отделался бы от этой раны так же напеваючи, как от той, которая… Но тогда, в Ирландии, он был полон жизни, надежды, а сейчас надежда вытекла из него вместе с больной, зловонной кровью. Пропади ОНА пропадом! Если б он мог перестать о НЕЙ думать, если б забыл об этой треклятой любви…

– Любовь, сын мой, тоже от Бога.

– Как же! Все только и болтают о любви и дивятся, откуда такая берется. Тристан и Изольда… Сказать тебе, поп, откуда взялась их любовь, или как там это называется? Сказать тебе, что их соединило? Это был я, Моргольт. Прежде чем Тристан раздолбал мне черепушку, я саданул его в бедро и на несколько недель приковал к ложу. А он, едва очухался, затащил в то ложе Златокудрую. Любой здоровый мужик поступил бы так же, случись ему оказия и время. А потом менестрели распевали о «Лесе Моруа» и обнаруженном меж ними обнаженном мече. Ерунда все это. Не верю. Сам видишь, поп, откуда взялась их любовь: не от Бога, а от Моргольта. И потому столько она и стоит, любовь-то. Эта твоя la maladie.

– Кощунствуешь. Говоришь о вещах, коих не понимаешь. Лучше б замолк.

Я не хватанул его меж глаз оловянным кубком, который пытался смять в кулаке. Удивляетесь почему? Так я вам скажу – потому что он был прав. Я действительно не понимал.

Как я мог понимать? Я не был зачат в несчастье, рожденный в трагедии. Фланн и моя мать зачали меня на сене и наверняка получили от этого уйму простой, здоровой радости. Нарекая меня, они не вкладывали в мое имя никакого скрытого значения. Назвали меня так, чтобы было легко кликнуть: «Моргольт, ужинать!», «Моргольт, где ты, сучье семя!», «Принеси воды, Моргольт!». La tristesse? Хрен, а не la tristesse.

Разве при таком имени можно мечтать? Играть на арфе? Посвящать возлюбленной все мысли, все дневные дела, а по ночам бродить по комнате, не в силах уснуть? Ерунда. При таком имени можно хлестать пиво и вино, а потом блевать под стол. Разбивать носы кулаком. Разваливать головы мечом или топором иль самому получать по кумполу. Любовь? Такие, которых зовут Моргольтами, запросто задирают бабе юбку и оттрахивают за милую душу, а потом засыпают или, ежели в них ни с того ни с сего что-то взыграет, говорят: «Фу! Ну, ты девка хоть куда, Мэри О’Коннел, так и сожрал бы всю тебя с превеликим удовольствием, в особливости твои сиськи». Ищите хоть три дня и три ночи, а не отыщете в этом и следа la tristesse. Даже следа. Ну и что с того, что я люблю пялиться на Бранвен? Мало ли на что я люблю пялиться?

– Пей, поп. И наливай, не теряй времени зазря, чего ты там бурчишь?

– Все в руце Божией, sicut in coelo et in terris, amen[131].

– Может, все и in coelo, да наверняка не все in terris.

– Кощунствуешь, сын мой. Cave![132]

– Чем пугаешь-то? Громом с ясного неба?

– Я тебя не пугаю. Я боюсь за тебя. Отвергая Бога, ты отвергаешь надежду. Надежду на то, что не потеряешь того, что обретешь. Надежду выбрать верное, правильное решение, когда придет час выбора. Надежду на то, что не окажешься в тот момент беззащитным.

– Жизнь, поп, с Богом ли, без него ль, с надеждой или без, это дорога без конца и без начала, дорога, которая ведет по скользкому краешку гигантской жестяной воронки. Большинство людей не замечает, что ходит по кругу, бесчисленное множество раз проходя мимо одной и той же точки на скользком, узком краешке. Но есть такие, которым случается оступиться. Упасть. И тогда конец им, они никогда уже не возвернутся на этот краешек, не продолжат своего бесконечного кругового движения. Будут скользить, опускаться вниз до тех пор, пока все не встретятся у выхода из воронки, в самом узком ее месте. Встретятся, но только на мгновение, потому что дальше, под воронкой, их ждет бездна, пучина, пропасть. И этот подмываемый волнами замок на скале как раз такое место и есть. Отверстие воронки. Тебе это понятно, поп?

– Нет. Однако полагаю, что ты и сам-то не понимаешь причину моего непонимания.

– К черту причину, да и следствие, sicut in coelo et in terris. Пей, поп.

Мы пили до поздней ночи. Капеллан перенес обильное возлияние на удивление хорошо. Со мной было хуже. Я упился, говорю вам, жутчайшим образом. Заглушил в себе… все…

Во всяком случае, так мне казалось…

Сегодня море свинцовое. Сегодня море злое. Я чувствую его гнев и уважаю его. Я понимаю Бранвен, понимаю ее страх. Но причин не понимаю. И ее слов тоже.

Сегодня замок пуст и ужасающе тих. Тристана треплет лихоманка. Изольда и Бранвен – у него. Я, Моргольт из Ольстера, стою на стене замка и гляжу на море.

Никаких признаков паруса.

Когда она вошла, я не спал. И не удивился. Все было так, словно я этого ждал. Странная встреча на побережье, поездка через дюны и поля, дурной инцидент с Беком де Корбеном и его дружками, вечер при свечах, тепло ее тела, когда я обнимал ее на стенах замка, а прежде всего аура любви и смерти, заполняющая Карэ, – все это сблизило нас, связало. Я уже начал ловить себя на мысли, что мне трудно будет расстаться…

С Бранвен.

Она не произнесла ни слова. Отстегнула брошь, скрепляющую накидку на плече, опустила на пол тяжелую ткань. Быстро скинула рубашку, прямую, из грубого полотна, такую, какие и по сей день носят ирландские девушки. Повернулась боком, освещенная красноватыми отблесками огня, ползающего по поленьям в камине и следящего за ней пылающими зрачками углей.

Так же молча я подвинулся, уступая ей место рядом. Она медленно легла, отвернула голову. Я накрыл ее мехом. Мы молчали. Оба. Я и Бранвен. Лежали неподвижно и глядели на бегающие по потолку тени.

– Я не могла уснуть, – сказала она. – Море…

– Знаю. Я тоже слышу его.

– Я боюсь, Моргольт.

– Я рядом.

– Будь рядом…

Я обнял ее как только мог ласково, нежно. Она обхватила мне шею руками, прижалась лицом к щеке, обожгла горячим дыханием. Я прикасался к ней осторожно, борясь с ликующим желанием прижать крепче, жаждой грубой, жадной ласки, так, словно касался перьев сокола, ноздрей пугливого коня. Я касался ее волос, шеи, плеч, ее полных, изумительной формы грудей с маленькими сосочками. Касался ее бедер, которые, подумать только, совсем недавно казались мне слишком крутыми, а оказались изумительно округлыми. Касался ее гладких ляжек, ее женственности, места, которое не называют, ибо даже в мыслях я не осмелился бы у нее назвать его так, как привык. Одним из ирландских, валлийских или саксонских слов. Потому что это было бы все равно что Стоунхендж назвать грудой камней. Все равно что Гластонбери-Тор назвать пригорком.

Она дрожала, нетерпеливо поддавалась моим ладоням, управляла ими движениями тела. Она домогалась, требовала немым языком, бурным прерывистым дыханием. Она умоляла меня своей минутной податливостью, мягкой и теплой, чтобы через мгновение напрячься, застыть вибрирующим бриллиантом.

– Люби меня, Моргольт, – шепнула она. – Люби меня.

Она была отважна, ненасытна, нетерпелива. Но, беззащитная и беспомощная в моих руках, вынуждена была подчиниться моей спокойной, осторожной, сдержанной любви. Моей. Такой, какой жаждал я. Такой, какой хотел для нее я. Потому что в той любви, которую пыталась мне навязать она, я ощущал страх, жертвенность и самоотречение, а я не хотел, чтобы она боялась, чтобы жертвовала ради меня чем-либо, чтобы отрекалась от чего бы то ни было. И поставил на своем.

Во всяком случае, так мне казалось.

Я чувствовал, как замок дрожит в медленном ритме бьющихся о скалу волн.

– Бранвен…

Она прижалась ко мне, жаркая, а у ее пота был аромат мокрых перьев.

– Моргольт… Как хорошо…

– Что, Бранвен?

– Как хорошо жить.

Мы долго молчали. А потом я задал вопрос. Тот, который не должен был задавать:

– Бранвен… А она… А Изольда приплывет сюда из Тинтагеля?

– Не знаю.

– Не знаешь? Ты? Ее наперсница? Ты, которая…

Я замолчал.

О Луг и Лир, что же я за кретин, подумал я. Что за идиотский болван…

– Не мучайся, – сказала она. – Спроси меня об этом.

– О чем?

– О первой ночи Изольды и короля Марка.

– Ах, об этом? Представь себе, мне это неинтересно.

– Думаю, ты лжешь.

Я не ответил. Она была права.

– Все было так, как говорят баллады, – сказала она тихо. – Как только погасли свечи, мы ловко поменялись с Изольдой в ложе Марка. Не знаю, было ли это и вправду так уж необходимо. Марк был настолько очарован Златокудрой, что не стал бы ее укорять, узнав, что она уже не… Не настолько он был мелочен. Но случилось так, как случилось. Всему виной мои угрызения совести. За то, что произошло на корабле. Я считала, что во всем виновна я и напиток, который я им подала. Я убедила себя в своей виновности и хотела расплатиться за нее. Только потом стало ясно, что Изольда и Тристан… были вместе еще в Ата-Клиате. Что я ни в чем не была повинна.

– Ну хорошо, Бранвен, хорошо. Детали ни к чему.

– Нет. Выслушай до конца. Выслушай то, о чем баллады молчат. Изольда приказала мне немедленно, как только я докажу ее девственность, выскользнуть из ложа и снова обменяться с нею местами. Может, боялась разоблачения, может, просто не хотела, чтобы я слишком привыкла к королю. Кто знает? Они с Тристаном были в соседнем покое, занятые только собою. Она высвободилась из его объятий и отправилась к корнуоллцу, нагая, даже волос не поправила. А я осталась нагая… с Тристаном. До самого утра. Сама не знаю, как и почему.

Я молчал.

– Это еще не все, – сказала она, повернув голову к огню в камине. – Потом были медовые месяцы, во время которых корнуоллец ни на шаг не отходил от Изольды. Конечно, Тристан не мог приблизиться к ней. А ко мне мог. Не вдаваясь в детали: эти несколько месяцев я любила его. Самозабвенно. Я знаю, ты удивляешься. Да, верно, соединила нас исключительно постель, с помощью которой Тристан – это мне было ясно даже тогда – пытался заглушить в себе любовь к Изольде, ревность к Марку, чувство вины. Я для него была всего лишь инструментом. То, что я об этом знала, мне, поверь, не помогало…

– Бранвен…

– Потерпи. Еще не все. Медовые месяцы миновали. Марк возобновил обычные королевские занятия, а Изольде представилась масса возможностей. Тристан же… Тристан вообще перестал меня замечать. Мало того, начал избегать. А я сходила с ума от любви.

Она замолчала, отыскала мою руку, стиснула ее.

– Я сделала несколько попыток забыть о нем, – сказала она, уставившись в потолок. – В Тинтагеле было полно молодых и простодушных рыцарей. Ничего из этого не получилось. Однажды утром я вышла в лодке на море… И, отплыв достаточно далеко от берега, выпрыгнула.

– Бранвен, – сказал я, обнимая ее так крепко, чтобы объятием подавить сотрясающую ее дрожь. – Это прошлое. Забудь о нем. Ты, как и многие другие, ворвалась в водоворот их любви. Любви, которая сделала несчастными их самих, а для других была просто убийственна. Ведь и я… Я получил по голове, хоть только прикоснулся к их любви, даже не зная о ней. В Дун-Лаогайре Тристан победил меня, хотя я был сильнее и гораздо опытнее. Потому что тогда он бился за Изольду, за свою любовь. Я не знал об этом, получил по голове и, как и ты, обязан жизнью тем, кто был поблизости и счел возможным прийти мне на помощь. Спасти. Вытащить из бездонной пропасти. И нас спасли, тебя и меня. Мы живы, и черт с ним, с остальным.

Она подсунула мне руку под голову, провела ладонью по волосам, коснулась рубца, идущего от темени до уха. Я поморщился. Волосы у меня на шраме растут в удивительных направлениях, и прикосновение порой бывает невыносимо болезненным.

– Водоворот их любви, – шепнула она. – Нас засосал водоворот их любви. Тебя и меня. Но действительно ли нас спасли? А может, мы погружаемся в бездну вместе с ними? Что ждет нас, Моргольт? Море? Ладья без руля?

– Бранвен…

– Люби меня, Моргольт. Море помнит о нас, слышишь? Но пока мы здесь, пока еще не окончилась легенда…

– Бранвен…

– Люби меня, Моргольт.

Я старался быть нежным. Старался быть ласковым. Старался быть одновременно Тристаном, королем Марком и всеми простодушными рыцарями Тинтагеля одновременно. Из клубка желаний, которые были во мне, я оставил только одно – хотел, чтобы она забыла. Забыла обо всем. Старался, чтобы в моих объятиях она помнила только обо мне. Я старался. Хотите верьте, хотите нет.

Впустую.

Во всяком случае, так мне казалось.

Никаких признаков паруса. Море…

У моря цвет глаз Бранвен.

Я мечусь по комнате, словно волк в клетке. Сердце колотится так, будто хочет выломать ребра. Что-то стискивает мне диафрагму и глотку, что-то странное, что сидит во мне. Я в одежде кидаюсь на ложе. К черту! Я зажмуриваюсь и вижу золотые искры. Чувствую аромат яблок. Бранвен. Запах перьев сокола, сидящего у меня на рукавице, когда я возвращаюсь с охоты. Золотые искры. Я вижу ее лицо. Вижу изгиб ее щеки, небольшой, чуть курносый нос. Округлость плеча. Я вижу ее… Я несу ее…

Я несу ее на внутренней поверхности век.

– Моргольт…

– Ты не спишь?

– Нет. Не могу… Море не дает мне уснуть.

– Я рядом, Бранвен.

– Надолго ли? Сколько времени нам осталось?

– Бранвен…

– Завтра… завтра придет корабль из Тинтагеля.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Молчание.

– Моргольт…

– Да, Бранвен?

– Мы связаны. Пригвождены к этому колесу пыток, прикованы цепями, поглощены водоворотом. Завтра здесь, в Карэ, цепь разорвется. Я знала об этом в тот момент, когда встретила тебя на побережье. Когда оказалось, что ты жив. Когда оказалось, что и я живу. Но мы живем не для себя, уже нет, мы – всего лишь крупицы судеб Тристана из Лионессе и Златокудрой Изольды с Зеленого Острова. А здесь, в замке Карэ, мы оказались только для того, чтобы тут же потерять друг друга. Единственное, что нас соединяет, – это легенда о любви. Не наша легенда. Легенда, в которой мы играем непонятные нам самим роли. Которая, возможно, об этих ролях даже не упомянет, а если и упомянет, то исказит их, вложит нам в уста не произнесенные нами слова, припишет не совершенные нами действия. Нас нет, Моргольт, но есть легенда, которая подходит к концу.

– Нет, Бранвен, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, уверенно и решительно. – Нельзя так говорить. Печаль – вот что диктует тебе эти слова. Ибо правда то, что Тристан из Лионессе умирает, и даже если Златокудрая плывет на корабле, идущем из Тинтагеля, боюсь, она может приплыть слишком поздно. И хоть меня тоже гнетет эта мысль, я никогда не соглашусь с тем, что его легенда – единственное, что нас объединяет. Ни за что не соглашусь сейчас, когда лежу рядом с тобой, когда держу тебя в руках. В этот момент для меня нет ни Тристана, ни легенды, ни замка Карэ. Есть только мы. Ты и я.

– И я обнимаю тебя, Моргольт. Во всяком случае, так мне кажется. Но я-то знаю, что нас нет. Есть только легенда. Что с нами будет? Что ждет нас завтра? Какое решение нам придется принимать? Что с нами будет?

– Будет так, как решит судьба. Случай. Вся эта легенда, к которой мы все время так упорно возвращаемся, о которой так упорно говорим, – дело случая. Ряда случайностей. Если б не слепой рок, легенды могло бы и не быть. Тогда, в Дун-Лаогайре, ты только подумай, Бранвен, если б не слепой рок… Ведь тогда он, а не я, мог…

Я осекся, испуганный неожиданной мыслью. Пораженный словом, которое просилось на язык.

– Моргольт, – шепнула Бранвен. – Рок уже сделал с нами все, что мог. Остальное теперь не должно быть делом случая. Мы больше не подчиняемся случаю. То, что кончается, кончится и для нас. Потому что возможно…

– Что, Бранвен?

– Может, тогда, в Дун-Лаогайре…

– Бранвен?!

– Может, твоя рана была смертельна? Может, я… утонула в Море Сабрины?

– Но ведь мы живы, Бранвен!

– Ты уверен? Как мы появились на том побережье, одновременно, ты и я? Ты это помнишь? Тебе не кажется, что нас привела туда ладья без руля? Та самая, которая некогда пригнала Тристана к устью реки Лифле? Возникающая из тумана ладья из Авалона… ладья, пахнущая яблоками? Ладья, на которую нам повелели сесть, потому что легенда не может оборваться без нас, без нашего участия? Потому что именно мы, ты и я, и никто больше, должны закончить эту легенду?! А когда мы ее закончим, то вернемся на берег, там нас будет ожидать ладья без руля, и нам придется сесть в нее и уплыть, раствориться в тумане? А, Моргольт?

– Мы живем, Бранвен.

– Ты уверен?

– Я прикасаюсь к тебе. Ты существуешь. Ты лежишь в моих объятиях. Ты прекрасная, теплая, у тебя гладкая кожа. Ты пахнешь так, как пахнет сокол, сидящий у меня на перчатке, когда я возвращаюсь с охоты, а дождь шумит на листьях берез. Ты существуешь, Бранвен.

– Я прикасаюсь к тебе, Моргольт. Ты здесь. Ты теплый, и так сильно бьется твое сердце. Ты пахнешь солью. Ты существуешь.

– А значит… мы живем, Бранвен. Ты и я.

Она улыбнулась. Я не видел этого. Почувствовал по движению губ, прижавшихся к моему плечу.

Позже, глубокой ночью, лежа неподвижно, с плечом, онемевшим от тяжести ее головы, не желая спугнуть ее тревожного сна, я вслушивался в шум моря. Впервые в жизни этот шум, будто ноющий зуб, беспокоил меня, мешал, не давал уснуть. Я боялся. Я боялся моря. Я, ирландец, выросший на побережье, с колыбели освоившийся с шумом прибоя. Море шумело, а я в шуме его слышал пение затопленного Иса. Слышал приглушенный бой колоколов Лионессе, поглощенного волнами. А позже, уже во сне, видел швыряемую волнами ладью без руля, ладью с высоко задранным носом и мачтой, украшенной гирляндами цветов.

Я чувствовал аромат яблок.

– Милостивая Бранвен… – Молоденький слуга задыхался, с трудом ловил ртом воздух. – Госпожа Изольда призывает тебя в комнату сэра Тристана. Тебя и сэра Моргольта из Ольстера. Поспешите, господа.

– Что случилось? Тристан…

– Нет, господа. Не то. Но…

– Говори, мальчик.

– Корабль из Тинтагеля… Возвращается сэр Каэрдин. Прибыл гонец с полуострова. Уже видно…

– Какого цвета паруса?

– Неизвестно. Корабль слишком далеко. За мысом.

Взошло солнце.

Когда мы вошли, Изольда Белорукая стояла спиной к окну, полураскрытому, освещенному розблесками, играющими в стеклах, забранных в свинцовые рамки. Вся она светилась неестественным, туманным, отраженным светом. Тристан дышал тяжело, отрывисто, неровно. Его лицо блестело от пота. Глаза закрыты.

Изольда взглянула на нас. Лицо у нее сморщилось, его искажали две глубокие морщины, прорытые гримасой по обеим сторонам рта.

– Он едва жив, – сказала она. – Он бредит.

Бранвен указала на окно:

– Корабль…

– Слишком далеко, Бранвен. Он только-только обогнул мыс… Слишком далеко…

Бранвен взглянула на Тристана и вздохнула. Я знал, о чем она подумала.

Нет. Не знал.

Слышал.

Хотите верьте, хотите нет, я слышал их мысли. Мысли Бранвен, беспокойные и полные страха, вспененные словно морская волна в прибрежных скалах. Мысли Изольды, мягкие, дрожащие, рвущиеся и испуганные, как стиснутая в руке птица. Мысли Тристана, беспорядочные, рваные будто клочья тумана.

«Все, – думала Изольда, – все мы с тобой рядом, Тристан… Бранвен из Корнуолла – Владычица Водорослей. Моргольт из Ольстера – Решение. И я, любящая тебя, Тристан, любящая все сильнее с каждой минутой, уходящей минутой, понемногу отбирающей тебя у меня. Отбирающей у меня тебя независимо от цвета парусов корабля, который плывет к берегам Бретани. Тристан…»

«Изольда, – думал Тристан. – Изольда. Почему они не глядят в окно? Почему глядят на меня? Почему не говорят мне, какого цвета парус? Мне так необходимо это знать, ведь мне так необходимо… Сейчас, немедленно, иначе я…»

«Он уснет, – думала Бранвен. – Уснет и уже никогда не проснется. Он уже там, откуда одинаково далеко и от освещенной солнцем поверхности моря, и от зеленых водорослей, покрывающих дно. В том месте, в котором прекращают борьбу. А потом – покой. Только покой».

«Тристан, – думала Изольда, – теперь я знаю, что была с тобой счастлива. Несмотря ни на что. Несмотря на то что ты так редко называл меня по имени. Обычно ты говорил мне: «Госпожа». Ты так старался меня не ранить. Так старался, столько вкладывал в это усилий, что именно этим старанием и этими усилиями ранил меня сильнее всего. И все-таки я была счастлива. Ты дал мне счастье. Ты дал мне золотые искры, сверкающие под веками. Тристан…»

Бранвен смотрела в окно. На корабль, выходящий из-за мыса. «Скорее, – думала Бранвен. – Скорее, Каэрдин. Ближе к ветру. Не важно, под каким парусом, ближе к ветру, Каэрдин. Приди, Каэрдин, приди на помощь. Спаси нас, Каэрдин…»

Но ветер, который трое суток дул, студил и хлестал дождем, утих. Выглянуло солнце.

«Они все здесь, – думал Тристан. – Белорукая Изольда, Бранвен, Моргольт… И теперь я… Изольда, моя Изольда… Какие паруса у корабля… Какого цвета…»

«Мы словно стебли травы, прилипающие к краю плаща, когда идешь по лугу, – думала Изольда. – Все мы – стебли травы на твоем плаще, Тристан. Сейчас ты встряхнешь плащом, и мы освободимся… и нас подхватит ветер. Не заставляй меня смотреть на эти паруса, Тристан, супруг мой. Ну, пожалуйста, не заставляй».

«Жаль, – думал Тристан, – как жаль, что я не познал тебя раньше. Почему тогда судьба закинула меня именно в Ирландию? Ведь от Лионессе к Арморике было ближе… Я мог познать тебя раньше… Как жаль, что я не смог тебя любить… Как жаль… Какие паруса у корабля? Как жаль… Я хотел бы любить тебя, госпожа. Моя добрая Изольда Белорукая… Но я не могу… Не могу…»

Бранвен повернулась лицом к гобелену, рыдания сотрясали ее плечи. Значит, слышала и она.

Я обнял ее. Клянусь всеми тритонами Лира, я проклинал свою медвежью неловкость, свои сучковатые лапы и потрескавшиеся подушечки пальцев, словно рыбацкие крючки цепляющиеся за шелк. Но Бранвен, падая ко мне в руки, заполнила собою все, исправила ошибки, закруглила углы – как волна, которая размывает и оглаживает изрытый копытами песок на пляже. Мы вдруг стали единым целым. Вдруг я понял, что не могу ее потерять. Ни за что. Ни за что…

Поверх ее прижавшейся к моему плечу головы я видел окно. Море. И корабль.

«Ты можешь проявить ко мне любовь, Тристан, – думала Изольда. – Прежде чем я тебя потеряю, прояви ее. Один-единственный раз. Я так хочу этого. Не принуждай меня смотреть на паруса этого корабля. Не проси, чтобы я сказала, какого они цвета. Не заставляй меня сыграть в твоей легенде роль, которую я играть не хочу…»

«Я не могу, – думал Тристан. – Не могу… Изольда Златокудрая… Как мне холодно… Как мне чудовищно холодно… Изольда… Изольда… Моя Изольда…»

«Это не мое имя, – подумала Изольда. – Это не мое имя».

– Это не мое имя! – крикнула она.

Тристан раскрыл глаза, обвел взглядом комнату, поворачивая голову на подушках.

– Госпожа… – прошептал он свистящим шепотом. – Бранвен… Моргольт…

– Мы здесь. Все, – очень тихо сказала Изольда.

«Нет, – подумал Тристан. – Здесь нет Изольды… А значит… все так, словно нет никого».

– Госпожа…

– Не заставляй меня… – шепнула она.

– Госпожа… Прошу… Я прошу…

– Не заставляй меня смотреть на паруса, Тристан. Не принуждай меня сказать тебе…

– Я прошу… – напрягся он. – Прошу…

И тогда он сказал. Иначе. Бранвен вздрогнула в моих объятиях.

– Прошу тебя, Изольда.

Она улыбнулась.

– Я хотела изменить ход легенды, – очень спокойно сказала она. – Что за сумасбродство. Легенду изменить невозможно. Изменить нельзя ничего. Ну, почти ничего…

Она осеклась, взглянула на меня, на Бранвен… Мы все еще обнимали друг друга на фоне вышитой на гобелене яблони Авалона. И улыбнулась. Я знал, что никогда не забуду этой улыбки.

Медленно, очень медленно она подошла к окну, остановилась, развела руки, уперлась ими в стрельчатый проем.

– Изольда, – простонал Тристан. – Какие… Какие…

– Белые, – сказала она. – Белые, Тристан. Белые, как снег. Прощай.

Она повернулась. Не глядя на него, не глядя на нас, на Бранвен и меня. Она вышла из комнаты. В тот момент, когда она выходила, я перестал слышать ее мысли. Слышал только шум моря.

– Белые! – воскликнул Тристан. – Изольда Златокудрая! Наконец-то…

Голос угас у него в горле как задутый огонек каганка. Бранвен крикнула. Я подбежал к ложу. Тристан шевелил губами. Пытался приподняться. Я придержал его, легким нажимом руки заставил опуститься на подушки.

– Изольда, – шепнул он. – Изольда, Изольда…

– Лежи, Тристан. Не вставай.

Он улыбнулся. Клянусь Лугом, я знал, что никогда не смогу забыть этой улыбки.

– Изольда… Я должен увидеть сам…

– Лежи, Тристан…

– …эти пару…

Бранвен, стоявшая у окна, там, где только что стояла Изольда Белорукая, громко всхлипнула.

– Моргольт! Этот корабль…

– Я знаю, – сказал я. – Знаю, Бранвен…

Она повернулась:

– Он умер.

– Что?

– Тристан умер. Только что. Это конец, Бранвен.

Я глянул в окно. Корабль был уже ближе, но все еще слишком далеко.

Слишком далеко, чтобы можно было разглядеть цвет парусов.

Я встретил их в большой зале, той самой, в которой нас встречала Изольда Белорукая. В зале, в которой я отдал ей свой меч, попросив, чтобы она пожелала распоряжаться моей жизнью. Что бы это ни означало.

Я искал Изольду и капеллана, а нашел их.

Их было четверо.

Один валлийский друид по имени Гвирддиддуг, сообразительный старикан, когда-то сказал мне, что намерения человека, пусть даже не знаю как хитро скрываемые, всегда выдают две вещи: глаза и дрожание рук. Я внимательно взглянул в глаза и на руки рыцарей, стоявших в большой зале.

– Я – сэр Мариадок, – сказал самый высокий из них. На тунике у него красовался герб: на перерезанном пополам наискось красно-голубом поле две черные кабаньи головы, изукрашенные серебром. – А эти добрые рыцари – Гвиндолин, Андред и Дегу ап Овейн. Мы прибыли из Корнуолла. У нас поручение к сэру Тристану из Лионессе. Веди нас к нему, сэр рыцарь.

– Вы опоздали, – сказал я.

– Кто ты, господин? – нахмурился Мариадок. – Я тебя не знаю.

В этот момент вошла Бранвен. Лицо Мариадока сморщилось, злоба и ненависть выползли на него, извиваясь словно змеи.

– Мариадок?

– Бранвен!

– Гвиндолин, Андред, Дегу? Вот уж не думала, что еще когда-нибудь вас встречу. Говорили, что Тристан и Горвенал прикончили вас тогда в Лесу Моруа.

Мариадок зловеще усмехнулся:

– Пути судьбы неисповедимы. Я тоже не думал когда-нибудь еще увидеть тебя, Бранвен. Тем более здесь. Ну, ведите нас к Тристану. Наше дело не терпит отлагательства.

– Что за спешка?

– Ведите к Тристану, – гневно повторил Мариадок. – У нас к нему дело. Не к его челядникам и не к сводницам королевы Корнуолла.

– Откуда ты прибыл, Мариадок?

– Из Тинтагеля, как сказал.

– Интересно, – усмехнулась Бранвен. – Корабль-то еще не подошел к берегу. Но он уже близко. Хочешь знать, под каким парусом плывет?

– Не хочу, – спокойно ответил Мариадок.

– Вы опоздали. – Бранвен все еще загораживала собою дверь, опершись о стену. – Тристан из Лионессе мертв. Умер только что.

Выражение глаз Мариадока не изменилось ни на миг. Я понял, что он уже знал. И понял все. Свет, который я видел в конце темного коридора, разгорался все ярче.

– Уходите отсюда, – буркнул он, положив руку на оголовье меча, – покиньте замок. Немедленно.

– Как вы сюда попали? – ухмыльнувшись, спросила Бранвен. – Случайно не приплыли ли в ладье без руля? С черной рваной тряпкой вместо паруса? С волчьей мордой, прибитой к задранному носу ладьи? Зачем вы здесь? Кто вас прислал?

– Уйди с дороги, утопленница. Не препятствуй. Можешь пожалеть.

Лицо у Бранвен было спокойным. Но на этот раз это не было спокойствие отчаяния и бессилия, холод отчаянного, бесчувственного безразличия. На сей раз это был покой непоколебимой железной воли. Нет, я не мог ее потерять. Ни за что.

Ни за что? А легенда?

Я чувствовал аромат яблок.

– Странные у тебя глаза, Мариадок, – неожиданно проговорила Бранвен. – Глаза, не привыкшие к дневному свету.

– Прочь с дороги.

– Нет. Я не уйду. Сначала ответь мне на вопрос. Вопрос, который звучит так: зачем вы здесь?

Мариадок не пошевелился. Он глядел на меня.

– Не будет легенды о великой любви, – сказал он, но я знал, что говорит вовсе не он. – Ненужна и вредна была бы такая легенда. Ненужным безумием был бы склеп из берилла и куст боярышника, выросший из него, чтобы охватить ветвями другой склеп, из халцедона. Мы не желаем, чтобы существовали такие склепы. Мы не желаем, чтобы история Тристана и Изольды проросла в людях, чтобы была образцом и примером, чтобы когда-либо повторилась. Мы не допустим, чтобы где бы то ни было, когда бы то ни было юные люди говорили друг другу: «Мы – как Тристан и Изольда».

Бранвен молчала.

– Мы не допустим, чтобы нечто такое, как любовь этих двух, мутила в будущем умы, которым предначертаны высшие свершения. Чтобы ослабляла руки, задача которых – крушить и убивать. Чтобы смягчала характеры, которые должны держать власть в стальных тисках. А прежде всего, Бранвен, мы не допустим, чтобы то, что связывало Тристана и Изольду, вошло в легенду как торжествующая любовь, преодолевающая преграды, соединяющая любовников даже после их смерти. Поэтому Изольда из Корнуолла должна умереть далеко отсюда, обычной смертью во время родов, выдав на свет очередного потомка короля Марка. Тристан же, если до нашего прибытия не успел по-подлому скрыться, должен упокоиться на дне морском с камнем на шее. Либо сгореть. О да, будет гораздо лучше, если он сгорит. От затонувшего Лионессе на поверхности остались только вершины Силли, а от Тристана не должно остаться ничего. И замок Карэ должен сгореть вместе с ним. Сейчас, немедленно, пока корабль из Тинтагеля еще не выплыл из залива. И так будет. Вместо бериллового склепа – вонючее пепелище. Вместо прелестной легенды – безобразная правда. Правда о самолюбивом ослеплении, о марше по трупам, об истоптанных чувствах других людей, о причиненном им вреде и несправедливости. Что скажешь, Бранвен? Ты намерена встать на пути у нас, бойцов за правое дело? Повторяю – прочь с дороги. Против тебя мы ничего не имеем. Мы не намерены тебя ликвидировать. Да и зачем? Ты свою роль сыграла, не очень достойную роль, можешь идти прочь, возвращайся на побережье. Там тебя ждут. То же касается и тебя, рыцарь… Как тебя зовут?

Я глядел в их глаза и на их руки и думал, что старый Гвирддиддуг не сказал ничего нового. Да, действительно, глаза и руки выдавали их с головой. Потому что в глазах у них была жестокость и решимость, а в руках – мечи. А вот у меня не было меча. Я вручил его Изольде Белорукой. Ну что ж, подумал я, ничего не поделаешь. В конце концов, что тут такого – погибнуть в бою? Впервой мне, что ли?

Я – Моргольт! Тот, кто принимает решение!

– Твое имя? – повторил Мариадок.

– Тристан, – сказал я.

Капеллан появился неведомо откуда, выскочил, словно пак из-под земли. Кряхтя от напряжения, кинул мне через всю залу большой двуручный меч. Мариадок поднял свой для удара, прыгнул ко мне. На мгновение оба меча были наверху – Мариадоков и тот, что летел к моим протянутым рукам. Казалось, я не могу его опередить. Но я смог.

Я ударил его под мышку, изо всей силы, с полуоборота, острие прошло укосом точно по линии, разделяющей цвета на его гербе. Я развернулся в другую сторону, опустил меч, и Мариадок сполз с клинка под ноги другим трем, уже бегущим ко мне. Андред споткнулся о тело, так что я мог бы запросто разрубить ему голову пополам. И разрубил.

Гвиндолин и Дегу кинулись на меня с двух сторон, я скользнул между ними с вытянутым мечом, крутясь словно волчок. Им пришлось отскочить, их клинки были на добрый локоть короче. Присев, я рубанул Гвиндолина в бедро, почувствовал, как острие скрежетнуло по кости и разрубило ее. Дегу замахнулся, напав сбоку, но поскользнулся на крови, упал на одно колено. В его глазах был ужас и мольба, но я не искал в себе жалости. И не нашел. Тычок двуручным мечом, нанесенный с малого расстояния, парировать невозможно. Если отскочить не удается, клинок входит в тело на две трети длины, по две железные зарубки, которые на нем специально делают. И он вошел.

Хотите верьте, хотите нет, ни один из четверых не крикнул. А я… Я не чувствовал в себе ничего. Совершенно ничего.

Я кинул меч на пол.

– Моргольт! – подбежала Бранвен, прижалась ко мне, все еще дрожа от постепенно угасающего возбуждения.

– Все хорошо, девочка. Всему конец, – сказал я, гладя ее по голове, но при этом не сводил глаз с капеллана, опустившегося на колени рядом с умирающим Гвиндолином.

– Благодарю, поп, за меч.

Капеллан поднял голову и глянул мне в глаза. Откуда он взялся? Или был здесь все время? А если был тут все время… то кто он такой? Кто он такой, черт побери?

– Все в руце Божией, – сказал он и снова склонился к Гвиндолину, – et lux perpetua luceat eis.

И все-таки он не убедил меня. Не убедит меня ни первым, ни вторым утверждением. В конце-то концов, я был Моргольтом. А вечный свет? Мне известно, как выглядит такой свет. Я знал это лучше его. Капеллана.

Позже мы отыскали Изольду.

В ванне, прижавшуюся лицом к стене. Педантичная, аккуратная Изольда Белорукая не могла сделать этого где попало. Нет. Только на каменном полу, рядом с канавкой для стока воды. Теперь эта канавка по всей длине поблескивала темным застывшим кармином.

Она перерезала себе вены на обеих руках. Умело, так, что спасти ее было невозможно, даже найди мы ее раньше. Вдоль всего предплечья, по внутренней стороне. И добавила поперек, на сгибах локтей. Крестом.

Руки были еще белее, чем обычно.

И тогда, хотите верьте, хотите нет, я понял, что пахнущая яблоками ладья без руля отходит от берега. Без нас. Без Бранвен из Корнуолла. Без Моргольта из Ольстера. Без нас. Но не пустая.

Прощай, Изольда. Прощай навсегда. В Тир-Нан-Оге ли, или в Авалоне навечно останется белизна твоих рук.

Прощай, Изольда.

Мы покинули Карэ прежде, чем туда явился Каэрдин. Нам не хотелось разговаривать с ним. С ним или с кем-либо еще, кто мог быть на борту корабля, приплывшего из Корнуолла, из Тинтагеля. Для нас легенда уже завершилась. Нас не интересовало, что сделают с нею и из нее менестрели.

Снова похмурнело, моросил мелкий дождик. Нормально. Для Бретани. Нас ждала дорога. Дорога через дюны к каменистому пляжу. Я не хотел думать, что будет дальше. Это не имело значения.

– Я люблю тебя, Моргольт, – сказала Бранвен, не глядя на меня. – Я люблю тебя, хочешь ты того или нет. Хочу я того или нет. Это – как болезнь. Как немощь, которая отбирает у меня возможность свободного выбора, которая затягивает меня в бездну. Я затерялась в тебе, Моргольт, никогда уже не отыщу, не отыщу себя такой, какой была. А если ты ответишь чувством на мое чувство, то затеряешься тоже, пропадешь, погрузишься в пучину и никогда, никогда уже не отыщешь былого Моргольта. Поэтому подумай как следует, прежде чем ответить.

Корабль стоял у каменной набережной. Что-то выгружали. Кто-то кричал и ругался по-валлийски, подгоняя грузчиков. Сворачивали паруса. Паруса…

– Страшная болезнь – любовь, – продолжала Бранвен, тоже разглядывая паруса корабля. – La maladie, как говорят южане, из глубин материка La maladie d’espoir, болезнь надежды. Самолюбивое ослепление, причиняющее вред всем окружающим. Я люблю тебя, Моргольт, в самолюбивом ослеплении. Меня не волнует судьба других, которых я невольно могу впутать в свою любовь, обидеть, растоптать. Разве это не страшно? А если ты ответишь чувством на мое чувство… Подумай как следует, Моргольт, прежде чем ответить.

Паруса…

– Мы как Тристан и Изольда, – сказала Бранвен, и ее голос опасно надломился. – La maladie… Что с нами будет, Моргольт? Что с нами станется? Неужели и нас окончательно и навечно соединит лишь куст боярышника или шиповника, который вырастет из бериллового склепа, чтобы охватить своими побегами другой склеп, тот, что из халцедона? Стоит ли? Моргольт, хорошенько подумай, прежде чем мне ответишь.

Я не намерен был задумываться. Уверен, Бранвен знала об этом. Я видел это в ее глазах, когда она взглянула на меня.

Она знала: мы присланы в Карэ, чтобы спасти легенду. И мы сделали это. Самым верным образом.

Начиная новую.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Бранвен, – сказал я, глядя на паруса. – Ведь я чувствую то же. Это страшная болезнь. Страшная, неизлечимая la maladie. Я знаю, что ты чувствуешь, потому что я тоже заболел, девочка.

Бранвен улыбнулась, а мне показалось, будто солнце прорвалось сквозь низкие тучи. Такой была ее улыбка, хотите верьте, хотите нет.

Я тронул коня шпорами.

– И назло здоровым, Бранвен?

Паруса были грязные.

Во всяком случае, так мне казалось.

КЕНСИНГТОНСКИЙ ПАРК

[133]

Когда ко мне пристают с расспросами об истоках, то есть о так называемом происхождении моего увлечения литературой фэнтези, о том, что подвигло меня самого заняться этим жанром, я обычно не колеблясь называю Толкина. Как правило, после этого на лице вопрошающего отражается недоумение и разочарование – он, конечно же, думал услышать нечто невероятно оригинальное, что-нибудь о мрачной тайне, скелете в шкафу, урагане страстей, глубоких пороках души, скрытых комплексах и сумрачных закутках моего «Я» – словом, обо всем том, что, по мнению читателя, должно скрываться в естестве писателя, то есть о тех чертах и черточках, которые оправдывали бы дерзость, позволившую предложить читателю все то, что бурлит у автора в душе. А по мнению читателя, у автора в душе должны бурлить и петь никак не меньше, чем Третий Браденбургский концерт либо Пендерецкий. А если оказывается, что у автора бурлит и поет исключительно в легких, либо в нижнем отделе кишечника, или же если репертуар мелодий и текстов его души не поднимается выше песенки «Жил да был черный кот за углом», или «Sur le pont d’Avignon», то читатель вправе почувствовать разочарование.

Как так? Толкин? И ничего больше?

Ну, чтобы не разочаровывать вас, я кое-что расскажу.

Иду это я однажды по улице, жара дикая, и решаю забежать в пивной бар хлебнуть холодного пивка. Однако по дороге попадается мне книжный магазин, и я ничтоже сумняшеся выкидываю тридцать пять тысяч злотых. Каприз. Джеймс Мэтью Барри, «Питер Пэн в Кенсингтонском парке», перевод Мачея Сломчиньского, издательства «Ясеньчик». Книжку эту я уже читал. В 1958 году. Было мне тогда десять лет. «Приключения Питера Пэна», обработка (не перевод!) Зофии Рогошувны. Издала «Наша ксегарня». Цена – десять злотых.

И тут я вдруг все вспомнил. Счастливая мысль вознесла меня в воздух выше крон деревьев. Как Питера Пэна.

Иллюстрации Артура Рэкхема. Высокие, почти совсем голые осенние деревья в Кенсингтонском парке, эльфы с глазами как у Бердслея, в воздушных платьицах, мелькают, будто призраки из детского сна среди дрожащих на ветру, еще не успевших облететь листьев, кружатся в танце меж паутинок, одуванчиков и цветов. Очаровательная Майми Мэннеринг в шубке, беседующая с хризантемой, дальше – убегающая вдаль парковая аллея. В глубине светится Роял Альберт Холл…

Магия.

Магия воспоминаний. И озарение – нет, нет, это не был Толкин. Толкин пришел позже. До него, значительно раньше, был Джеймс Мэтью Барри и Артур Рэкхем. Это от них пошли мои приключения – а может, вернее сказать, liaisons dangereux[134], с фэнтези.

Питеру Пэну было всего семь дней, когда он выбрался из дому через не забранное решеткой окно. Он не хотел быть младенцем, из которого когда-нибудь получится брюхатый филистер, страшный petit bourgeois[135], либо, в лучшем случае, старый циник. У Питера не было крыльев, но он полетел, ибо глубоко верил, что летать умеет. Позади он оставил все, улетел из детской комнатки в ночную тьму, в ветер и дождь, чтобы опуститься в Кенсингтонском парке, у Серпентайна, в том месте, где сейчас стоит его памятник. И остался здесь навсегда, свободный и счастливый, в своей собственной Стране Никогда-Никогда.

Джеймс Мэтью Барри подарил всем мечтателям мира Питера Пэна, дал всем Never-Never Land[136], страну, в которой возможно все. Он, вероятно, не предполагал, что обогатит также терминологию психиатрии и психологии. Ведь «комплексом» либо «синдромом Питера Пэна» стали именовать болезненное состояние, проявляющееся в глубоком отвращении к филистерству и мещанству, явной нелюбви к теплым тапочкам, телевизору и тряпкам, отказе участвовать в постоянной, непрекращающейся погоне за деньгами и венчающему весь этот изумительный жизненный опус инфаркту. Тронутый таким синдромом человек говорит всему этому «нет» и улетает в Кенсингтонский парк.

Так вот и вылезло шило из мешка, а комплекс из автора. Да, есть в моей душе изъян, есть скелет на дне благоухающего нафталином шкафа. У меня постыдная болезнь: я страдаю синдромом Питера Пэна. И, как и большинству страдающих, мне с ним легко и приятно.

Выдам вам, дорогие мои, еще один секрет. Как и Питеру, случилось мне усомниться. Однажды захотелось избавиться от этого ужасного недуга, вернуться, словно блудный сын, в лоно здорового общества, отрастить брюшко, завести детей и, кто знает, может быть, даже пойти на избирательный участок и проголосовать. Затосковал я по удовольствию, которое дает «Спортивное обозрение» и «Вечернее кабаре», по очарованию ежедневного nine to five, Monday to Friday, until death do us part[137].

Да, я, как это делал Питер Пэн, отправился к Мэб, Королеве Эльфов, прекрасной, словно Джулия Робертс в фильме Спилберга. Отправился к всемогущей Мэб, той, которая способна исполнить любое желание. Словно Питер Пэн, я вымолил у нее возможность возвратиться в наш милый, добрый Остров Гдетоздесь, в нашу изумительную реальность, над воротами которой выведена надпись «Arbeit macht frei»[138]. И, как Питер Пэн, попробовал вернуться. И с грохотом врезался лбом в холодную решетку, которую за время моего отсутствия кто-то успел вмуровать в окно детской. Меня, как и Питера в аналогичной ситуации, никто не ждал. Возвращение оказалось невозможным. И бесцельным.

И очень хорошо! Потому что, поверьте, друзья, нет ничего лучше Never-Never Land’а! Виват, Страна Мечты! Здесь острова и пиратские корабли, здесь все богатства мира и скрывающиеся в океане чудовища. Правда, Океаны здесь – Круглый Пруд и Серпентайн, но ведь это не имеет значения. Здесь просто мечтают и фантазируют. Здесь обитает Королева Мэб и ее эльфы, сюда приходит прелестная Майми Мэннеринг и Венди, которая не поднимет вас на смех, когда вы дадите ей наперсток, наивно полагая, что это поцелуй. Поэтому идите в прелестный, полный очарования и чудес Кенсингтонский парк. Попасть туда легко. Но если вы этого захотите, не пользуйтесь планами города или путеводителем по Лондону. Вас должна вести картинка голых причудливых деревьев и удивительных цветов, картинка трепещущих на ветру еще не успевших облететь листьев, хризантем и паутинок, падубов и боярышника.

Таких, какими их нарисовал Артур Рэкхем.

ПОСОБИЕ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ АВТОРОВ ФЭНТЕЗИ

1. Nomen est omen[139]

Ручаюсь, что все написанное ниже читать будет уже только немногочисленная группа намеревающихся писать девочек и мальчиков, которые не дали оттолкнуть себя моими заметками относительно жанра и ехидными замечаниями в адрес тех, кто писать пытается. Некоторые наверняка стоически ожидали, справедливо полагая, что я ехидничаю и насмехаюсь только ради того, чтобы еще в зародыше придушить кентавра конкуренции и оторвать головы гидрам соперничества. Ждали, пока неудержимое многословие когда-нибудь да заставит меня наконец выдать секреты, раскрыть тайники.

Так оно и случилось. Терпеливые были правы. Вот первая главка вполне серьезного пособия для начинающих авторов фэнтези.

Начнем с вопросов совершенно технических – с используемых в произведении названий и имен, то есть с фантастической номенклатуры. Автор фэнтези – это тот же Гед Перепелятник из Земноморья в башне старого Курремкармеррука, поскольку он должен в своем произведении дать названия всему, всему дать имена – и хорошо знать, как это делается.

Правило первое: обучиться иностранным языкам. Знание хотя бы основ таковых чрезвычайно полезно при написании фэнтези, ибо оно оберегает от совершения ономастических ляпсусов и комичных промашек, таких, например, как Острова Айленд (Острова Острова); гора Берг (гора Гора); собака Хунд (собака Собака); сестры Систерс (сестры Сестры); город Булонь-сюр-Мерде (Булонь-на-Дерьме); идальго Ихо да Пута (Ихо де Шлюха); граф де Комт (граф де Граф); кавалер де Шевалье (кавалер де Кавалер); барон фон унд цу Катценшайзе ам Зее (барон фон унд цу Кошачье дерьмо на Море); римский центурион Коитус Интеррупс (центурион Прерванное Соитие) или герцогиня Эльвира Олвейс-Памперс Вош энд Гоу.

Не знающие языков должны во весь дух мчаться к более эрудированным и дружески расположенным людям и проконсультироваться у них относительно придуманных имен и названий на предмет их комичности и несуразности. Ибо нельзя исключить, что «родившееся» произведение когда-нибудь да переведут на иностранный язык. И тогда злосчастная ошибка может серьезно подпортить повествование. Англосаксонские писатели, например, которых «славяноподобные» слова и звуки притягивают в номастике словно магнит, явно забывают консультироваться у друзей-славян, в результате чего мировая фэнтези кишмя кишит такими названиями и именами, как Бейморд, Морда, Мордец, Мундак, Мандак, Дурник, Барак, Шуряк-Буряк, Срак, Высряк и даже Хрен Длинномерыч. Эти названия в польском, например, и русском языках однозначно ассоциируются со вполне определенными словами и заставляют читателя хихикать в совершенно неподходящие моменты. Впрочем, уже ставшая классической толкиновская Черная Речь Орков тоже иногда неизбежно ассоциируется с чем-либо. Например, я читаю: «Grishak ashnazg durbatuluk thrakatulyk burzum ishi krimpatulub», а слышу ушами души своей: «Ну, Гришка, жми в магазин, возьми водки, рыбки, огурчиков, конфет и боржоми». И тут же очами души своей вижу орков в островерхих буденовках с красными звездами.

Внимание! Серьезные опасности поджидают в гуще номенклатуры и ономастики авторов так называемой «квазиисторической» фэнтези. Тут уж не до шуток. В канонизированной фэнтези орк имеет право кричать «Thratuluk durbatuluk», а автор может утверждать, что это означает «прикройте двери, а то мухи налетят». Licencia poetica. Однако не так давно я читал рассказ, в котором один из юных корифеев польской – ах, простите – славянской фэнтези живописует хазара или какого-то другого варяга, который говорит «по-славянски»: «хочу мочный холом». Беда в том, что в большинстве славянских языков ближайшим эквивалентом «мочного холома» был бы, мне кажется, «облитый мочой холм», да и то при условии, что хазар шепелявит. Ни с «мощным», в смысле «прочном», ни с «шоломом», в смысле «шлемом», слова эти, то есть мочу и холом, никоим образом ассоциировать невозможно. Автор, у которого в школе по русскому языку была тройка с минусом (по-хазарски выражаясь, был бы он «твердый лоб»), не пожелал проконсультироваться с кем-либо, у кого была существенно пониженная сопротивляемость к усвоению знаний.

Правило второе: если мы желаем поместить действие в нашем собственном Never-Never Land’е, то, конечно же, следует подчеркнуть его необычность необычной же ономастикой. Однако, дорогие мои адепты, необычность состоит не в том, чтобы «ковать» названия столь далеко чуждые и противоречащие мелодике родного языка, сколь только это возможно. В особенности следует избегать имен односложных и тем более таких, которые близки звукам кашля, отрыжки, икоты, рвоты, пускания ветров и другим звукам, повсеместно считающимся недопустимыми в обществе. Однако с прискорбием отмечаю, что имена типа Ур, Ург, Вург, Бург, Гарг, Пург, Сруут, Вырг, Хыырг, Харк, Чхарг, Друмг и Пёрд по загадочным причинам завораживают и притягивают многочисленных авторов фэнтези, ибо, по их мнению, звучат весьма фантастично. Неправда. Они звучат так, словно кто-то кашляет, отрыгает, отхаркивается или, пардон, смачно пускает ветры.

Правило третье: если мы не стали придавать именам необычности, то следует хотя бы избегать тех, которые имманентно звучат глупо. К таким, например, относятся Збирог, Пэрог, Вареник, Пельмень, Меринос, Козизуб, Капец, Хлапут, Збук, Мин, Кумин, Камин и Ксин. Ясное дело, если писать пародию на фэнтези, то надо поступать как раз наоборот. Например, действующий в пародии дядюшка Капец, князь Козизуб или вещий Меринос выполняют свою роль прекрасно, увеселяют жаждущего веселья читателя даже в том случае, если самой фабуле и диалогам недостает ни шутки, ни полета.

Наконец, еще одно слово о старом как мир, опатентованном классиками методе – если откажет воображение, можно обратиться к каким-либо источникам, прихватить оттуда названия и имена, а потом утверждать, будто это было сделано намеренно, да что там, даже постмодернистски, поскольку определяет – пардон – онтологию созданного нами мира. Однако, поступая указанным образом, необходимо остерегаться источников, из которых до нас уже черпали другие, особенно классики. Так, для желающих «тянуть» имена из «Эдды», древнего нордического эпоса, небольшая информация: оттуда уже позаимствованы следующие имена: Гэндальф, Дурин, Торин, Трайн, Трор, Балин, Двалин, Бифур, Бомбур, Фили и Кили. Внимание: Балин и Двалин были позаимствованы дважды. Но не отчаивайтесь, дорогие адепты. Там еще осталось множество имен.

2. Без карты ни на шаг

Прежде чем садиться писать фэнтези, автор обязан сотворить мир. Однако же сотворение мира – дело нелегкое и чертовски трудоемкое. Да и требует немалого времени. Рекорд в этом смысле, составляющий шесть дней, до сих пор не побит, и, мне думается, попытки побить его вряд ли следует считать разумными.

К счастью, вместо мира мы можем просто создать его эквивалент, а именно – карту. И не только можем, а обязаны. В книге фэнтези карта является неотъемлемым элементом, условием sine qua non. Она просто должна быть.

Во-первых, карта необходима читателю, чтобы решить: покупать – не покупать. Карта – это для искушенного читателя фэнтези визитная карточка книги. Обложка отнюдь не может считаться такой визиткой – совсем даже наоборот. Искушенный читатель скользнет разве что по обложке мимолетным взглядом, не желая сразу же отказаться от книги из-за рефлекторной и порой безосновательной идентификации содержания произведения с намалеванным на обложке кошмариком.

Искушенный читатель не глядит и на оборотную сторону книги, поскольку знает, что фразы «Лучшая фэнтези, захватывающий бестселлер» или «Новый Толкин» наличествуют на обороте практически абсолютно всех книг фэнтези и из-за своей распространенности обесценились и окончательно потеряли притягательность. Такие цитаты на так называемой четвертой стороне обложки исполняют всего лишь орнаментальную роль либо являются выражением симпатии издателя. Кроме того, как обложка, так и некоего рода «откровения» создаются людьми, по большей части не имеющими ни малейшего понятия ни об авторе, ни о произведении – художниками, критиками и издателями.

Карта – совсем другое дело. Карту разрабатывает сам автор. Лично. Глядя на карту, читатель получает добросовестную информацию из первых рук.

А поэтому опытный читатель прежде всего смотрит на карту. Своим наметанным глазом он сразу же вылавливает скрытое на Западе Царство Добра и Порядка, после чего профессионально оценивает расстояние, отделяющее эту страну от лежащей на Востоке Империи Зла. Затем подвергает критическому анализу рассеянные между Востоком и Западом ландшафтные и рельефные препятствия, на основе чего незамедлительно получает информацию о сложности трассы, которую достанется преодолевать протагонисту. Сложность трассы и предвосхищаемые преграды на пути читатель молниеносно пересчитывает на увлекательность фабулы, увлекательность фабулы сравнивает с ценой книги… а потом уж покупает книгу либо не покупает.

Другой важной персоной, для которой создаются карты, является критик. Критик книгу фэнтези не читает – да никто от него этого и не ждет. Ограничив сферу рецензирования только прочитанными книгами, критик стал бы проделывать титаническую работу за плевые деньги, а такое можно пожелать лишь дурням да заклятым врагам. Такое рецензирование рассудительный критик предоставляет обожателям фантастики, авторам писем в редакции. Оные обожатели с таким запалом и рвением рецензируют все, что им под руку попадает, что им вообще нет нужды платить.

Однако глаз критика задерживается на карте. Этого, как правило, достаточно, чтобы оценить «сотворенный автором мир». К сожалению, в этом плане я ничего не могу посоветовать молодым адептам, создающим фэнтези. Я не знаю, какова должна быть карта, чтобы рецензия оказалась положительной. Еще до недавних пор во мне теплилось убеждение, что самый что ни на есть лучший эффект дает размещение гор на севере, течение рек на юг и впадение их же в море в виде сильно разветвленной дельты. Однако мое заблуждение развеяла отрицательная рецензия на книгу именно с такой картой, и в то же время появилась рецензия положительная на книгу, приложенная к которой карта вообще не содержала рек! Воистину тайна сия велика есть!

Мнение, будто самые лучшие рецензии инспирируются картами, на которых Шир расположен на севере, а Мордор на юго-востоке, я считаю демагогическим.

Теперь перейдем к практическим занятиям.

Рисовать карту просто. Берем чистый лист бумаги и представляем себе, что перед нами море. Медленно и с достоинством несколько раз повторяем слова Библии: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Бытие, 1, 2). Потом произносим слова «Да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да появится суша» (Бытие, 1, 9) и с помощью карандашика наносим на карту контур континента. Тщательно следим за тем, чтобы не нарисовать квадрат. Речь тут вовсе не о том, что континенты не могут иметь такую форму, а о том, чтобы действовать творчески и новаторски, поскольку каждый второй континент в книжках фэнтези напоминает квадрат.

Не следует отчаиваться, если при первой попытке возникнет нечто, напоминающее пятно на простыне в мальчиковом интернате. Дело, как говорится, житейское. Это позже скорректируется. Однако если пятно упорно остается пятном и никаким манером не желает становиться континентом, тогда поступаем так: вырезаем из бумаги контур Нидерландов, провинции Сычуань либо Земли Франца-Иосифа, а затем разворачиваем листок так, чтобы переориентировать его севером на юг, и изменяем масштаб. Результаты – особенно если добавить малость полуостровов и фиордов – превосходят все ожидания.

Получив континент, надлежит нанести на него горы и реки. Это нетрудно, однако не надо забывать ни на минуту, что реки всегда текут с гор в низины и впадают в моря и никогда – наоборот. Будем также помнить, что текущие реки прорывают долины, создают бассейны и водоразделы, и это следует на карте реалистически показать. Однако я не принуждаю вас подражать пуристам, которые двигаются к сюрреалистическому формированию гидрографии своих Never-Never Land’ов, писая на наваленную в комнате кучу принесенного с улицы песка. Это сильное преувеличение, учитывая, что ни один читатель такого самопожертвования не оценит, а любой критик высмеет.

Когда на континенте уже образуются горы и реки, остальное – косметика. Здесь я не даю никаких рекомендаций, да и зачем – косметика дело сугубо личное, тут уж, как говорится, всякий молодец на свой образец. Или, что еще ближе: каждый по-своему с ума сходит.

Карта, естественно, должна быть описана (не в приведенном несколько ранее смысле!). Это традиция, нарушать кою не следует. Каждое море, каждая река, каждая горная цепь, каждое плоскогорье и каждая пустыня должны получить название. Основной принцип, обязывающий автора при присвоении названий, мы уже обсудили в предыдущей главке «Пособия». Сейчас же займемся исключительно правилами картографической номенклатуры.

Основное – и в принципе единственное – правило таково: никогда не забывать о читателе, ломающем себе голову над жизненно важной проблемой: купить – не купить. Не следует затруднять ему решения, заставляя подозревать, что утомительная дорога от Замка Белых Башен до Черной Цитадели Хаоса пройдет через Смолокурню, Великие Луки, Малые Васюки, Харьков, Петрков, Бердичев и Козью Горку. Дадим анализирующему карту читателю мгновенное вливание адреналина и понюшку кокаина: пусть дорога с Запада на Восток бежит через Вампирьи Поля, Гнилые Болота, Пыльные Равнины, Пущи Звенящих Берцовых Костей, Туманные Распадки Смерти, Горы Слез, Возвышенности Скрежета Зубовного и Ущелья Брюшного Тифа. Пусть читатель знает, что его ждет. И на какие действия он может рассчитывать, путешествуя вместе с протагонистом через Лес Клацающих Челюстей, Пещеры Шелоба (самца), Драконью Пущу, Змейские Яры, Страшные Дыропровалы и – обязательно – сквозь Гай Сладостных, Желанных и Свободных от Предрассудков Нимф.

Думаю, нет нужды добавлять, что на авторе лежит обязанность осуществить анонсированные названиями обещания. Читатель имеет право и привилегию предвосхищать акцию на основании «красноречивых названий» и ужасно не любит, когда его обманывают. «Вампирьи Поля» должны действительно оказаться охотничьим угодьем целых ватаг Жарых Ломоносов, а отнюдь не питомником по разведению бабочек из гусениц-шелкопрядов или территорией, на которой происходят гонки на квадригах. В «Лесу Клацающих Челюстей» во что бы то ни стало должны раздаваться громкие и зловещие клацанья и кто-нибудь обязательно должен быть склацан. «Горы Слез» могли бы, правда, быть районом выращивания лука, но не должны! Читатель такие шуточки не любит. Читатель не любит Zweideutigkeit’а, то бишь двусмысленности!

Поэтому абсолютно – повторяю: абсолютно недопустима какая-либо двусмысленность в отношении Страшных Дыропровалов и Сладостно-желанных Нимф.

ВАРЕНИК, ИЛИ НЕТ ЗОЛОТА В СЕРЫХ ГОРАХ

[140]

Где искать начало литературного жанра – или поджанра, – которым нам предстоит заняться? Мнения специалистов разделились. Одни отсылают к Уолполу, Анне Радклифф и Мэри Шэлли, другие предпочитают лорда Дансени, Меррита и Кларка Эштона Смита. Третьи – а мнения последних разделяет и нижеподписавшийся – ищут истоки Белого Нила в так называемых pulp-magazines – дешевых журнальчиках, публикующих сенсационные рассказы. В одном из таких журналов некто Виндзор Маккей начал примерно в 1905 году публиковать комикс, посвященный приключениям героя, носящего тривиальное имя Немо. Комикс, шедший с еженедельными продолжениями, растянулся на долгое время, а картинки Маккея отличались от других комиксов тем, что – достаточно характерная особенность – истории упомянутого Немо разыгрывались не на Диком Западе, не в вотчине гангстеров Чикаго времен «сухого закона», не в глубинах Черной Африки и не на другой планете. Все происходило в удивительной стране, которую Маккей назвал Сламберлендом, – стране, богатой возвышающимися на скалах замками, обаятельнейшими принцессами, геройскими рыцарями, чародеями и жутчайшими чудовищами.

Сламберленд Маккея стал первым настоящим широко известным Островом Гдетотам – Never-Never Land’ом. Страной Мечты. Комикс Маккея нельзя считать «приключенческим» (adventure), не был он и научной фантастикой, он был фантастикой. По-английски – фэнтези.

Несколько позже, в 1930 году, Роберт Говард, будучи двадцати одного года от роду, придумал для pulp-журнала «Weird Tales»[141] фигуру здоровяка Конана из Киммерии. Первую историйку о Конане Америка увидела в 1932 году, а в 1936 году Говард скончался, покончив жизнь самоубийством и оставив после себя несколько коротеньких рассказов и новеллок, действие которых разворачивалось в немного похожем на нашу Землю, но совершенно фиктивном и фантастическом Never-Never Land’e. Геройский Конан проделывает там то, чего его создатель не сумел. Говард оставил нам лишь одну крупную вещь о Конане, а именно «Век Дракона». Это произведение уже после кончины автора вновь публикуют под названием «Конан-Завоеватель». Говард лежит себе спокойненько в могиле темной, а мирок американских фэнов начинает трясти от очередных «Conan the…», которые стряпают ловкачи, учуявшие бизнес. Ловкачи чуют верно и уже знают: Говард сотворил новый, пользующийся спросом, прекрасно идущий жанр – «меч и магия» (англ. sword and sorcery), который иногда называют также «героическая фэнтези».

Фэнтези – большой взрыв

В 1937 году, вскоре после смерти Говарда, малоизвестный сорокапятилетний мистер Толкин публикует в Англии детскую книжку под названием «Хоббит, или Туда и обратно». Толкиновская концепция Never-Never Land’а, поименованного Средиземьем, родилась в двадцатых годах нашего столетия, но лишь в 1954 году издательство «Allen & Unwin» издает «Властелина Колец». На то, чтобы создать произведение, трилогию, которой предстояло потрясти мир, автору потребовалось двенадцать лет. Его опередил К. С. Льюис со своей «Нарнией», увидевшей свет в 1950 году, однако, несмотря на это, не Льюис, а именно Толкин повергает мир на колени. Однако, поскольку, как известно, нет пророка в своем отечестве, вышеназванное «повержение» по-настоящему осуществилось лишь в 1965–1966 годах, после того как в Штатах эти книги опубликовали в мягкой обложке (так называемое издание paperback)[142].

С фактом такого издания трилогии совпадает переиздание (и перередактирования) всей серии «Конанов», пополненной Л. Спрэг де Кампом.

Заметим – два автора и два произведения. Два произведения столь разных, сколь различны их авторы. Молоденький невротик и зрелый, основательный профессор. Конан из Киммерии и Фродо Бэггинс из Хоббитона. Две такие разные Страны Никогда-Никогда. И общий успех. И созданный жанр. Начавшийся культ и безумие.

Когда начались культ и безумие, тогда оглянулись назад. Конечно, обнаружили «Нарнию» Льюиса и в перечень вписали третье имя. Но обнаружили также и стародавний «Лес за пределами мира» Уильяма Морриса, «Алису в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла, даже «Удивительного мудреца Страны Оз» Фрэнка Баума, написанного в 1900 году. Заметили также «Король былого и грядущего» Т. Х. Уайта из 1958 года. Верно, это тоже была фэнтези, правда, по-английски означавшая не более чем «фантазия». Однако же, как заметили «холодные судьи», эта предтолкиновская «чепуха» не обладала тем, что наличествовало во «Властелине Колец» или «Конане». А кроме того, добавили «холодные судьи», если уж в такой степени подгонять критерии, то где место для «Питера Пэна» и «Винни Пуха»? Ведь это тоже фантазия, фэнтези. Поэтому быстренько сляпали термин – adult fantasy – взрослая фантастика, фантастика для взрослых – не иначе, для того, чтобы перекрыть Винни дорожку в список фантастических бестселлеров.

Фэнтези – расширение

Жанр развивается лавинно, ставит очередные километровые столбы, быстро заполняется портретами авторов Зал Славы. Hall of Fame.

В 1961 году возникают саги «Эльрик» и «Хокмун» («Elric», «Hawkmoon») Майкла Муркока. В 1963 году – первый «Колдовской мир» Андрэ Нортон. Возобновляется в paperback’е «Фафхрд и Серый Мышелов» Фрица Лейбера. Наконец, в 1968 году, с великим гулом – «Волшебник Земноморья» Урсулы Ле Гуин, а одновременно «Последний единорог» Питера С. Бигла – два произведения абсолютно культового характера. Нахлынула волна семидесятых годов – появляются и побивают все рекорды по продаже книги Стивена Кинга. Правда, в них больше хоррора, чем фэнтези, но это практически первый случай, когда писатель из «гетто» вытеснил «майнстримовцев» из всех возможных списков бестселлеров. Вскоре после него появляются «Хроники Томаса Ковенанта, Неверующего» Стивена Р. Дональдсона, «Амбер» Роджера Желязны, «Ксанф» Пирса Энтони, «Дерини» Кэтрин Курц, «Восставшая из пепла» Танит Ли, «Туманы Авалона» Мэрион Зиммер Брэдли, «Белгариад» Дэвида Эддингса. И следующие. Следующие. Следующие. Конъюнктура не ослабевает.

Как уже сказано – безумие, культ, побивающая все рекорды продажа, гигантская популярность и гигантская прибыль. И как всегда – сморщенные носы критиков. Популярно, читабельно, любимо, хорошо продается – а посему… ничего не стоит. Чепуховина. Какая-то там фэнтези! Вдобавок идущая по прямой линии от pulp magazines и «Weird Tales», издаваемого на скверной бумаге примитивного чтива для кретинов. Никто не слушал Толкина, когда старый улыбающийся хоббит спокойно объяснял, что свое «Средиземье» он творил не как убежище для дезертиров из трудолюбивой армии реальной действительности, а совсем наоборот, хотел раскрыть двери узилища, заполненного несчастными смертниками повседневности. «Фантазирование, – говорил старый Дж. Р. Р., – естественная тенденция в психическом развитии человека. Фантазирование не оскорбляет благоразумия и не мешает ему, не затмевает правды и не притупляет стремления к познанию. Совсем наоборот – чем живее и проницательнее ум, тем прекраснее фантазии, которые он в состоянии создавать[143].

Хотелось бы сказать – верно. И – хотелось бы добавить, – наоборот. Потому что когда начался бизнес, творчески фантазировать принялись различные, очень даже различные умы. И таланты. Но об этом позже. Сначала есть смысл взглянуть и подумать, что же такое есть эта знаменитая фэнтези.

Определение в карете из тыквы

Что такое фэнтези, скажет любой правоверный фэн, видит каждый. А родом фэнтези из сказки. Уже Лем писал, скажет любой правоверный фэн, что фэнтези – это сказка, лишенная оптимизма детерминированной судьбы, это повествование, в котором детерминизм судьбы подпорчен стохастикой случайностей.

Хо-хо! Звучит мудро, аж зубы болят, а ведь это еще не конец. Продолжая штудировать классика, мы узнаем, что фэнтези, с одной стороны, принципиально отличается от сказки, ибо фэнтези есть игра с ненулевой суммой, а вот с другой, понимаешь, стороны совершенно от сказки не отличается, ибо она не поддается проверке в плане событийной осуществимости (она «антиверистична»). Зубы болят все невыносимее, но что делать, лемовская «Фантастика и футурология» была рассчитана не на таких, как я, простачков, которым разжуй и положи в рот, да еще и подтверди это тривиальным примером. Скажем, вот так:

Сказка и фэнтези тождественны, ибо непроверяемы. И в сказке, и в фэнтези Золушка, к примеру, едет на бал в тыкве, запряженной мышами, а трудно придумать что-либо более непроверяемое. Детерминизм событий, пресловутый «гомеостат» сказки требует того, чтобы дающий бал принц ощутил при виде Золушки удар, приступ неожиданной любви, граничащий с умопомрачением, а «игра с нулевой суммой» требует, чтобы они поженились и жили долго и счастливо, предварительно покарав злую мачеху и единокровных (по отцу) сестер. В фэнтези же может сработать «стохастика случайностей» – принц, допустим, ловко разыгрывает страсть, выманивает девушку в темную галерею и лишает невинности, а затем приказывает гайдукам выкинуть ее за ворота. Обуреваемая жаждой мести Золушка скрывается в Серых Горах, где золота, как известно, нет. Там организует партизанский отряд, чтобы низложить насильника и лишить его трона. Вскоре благодаря древнему предсказанию становится известно, что именно Золушке-то принадлежат права на корону, а отвратник принц – незаконнорожденный тип и узурпатор, да к тому же еще и марионетка в руках злого чародея. Ясно? Я понятно изложил?

Однако вернемся к той непроверяемости («антиверизму»): характерной черте, либо – если это больше нравится другим, а особенно противникам жанра – стилю фэнтези. И снова обратимся к рассказу о Золушке. Пусть наше повествование начнется, когда все уже чуточку подпорчено стохастикой случайностей – скажем, на балу. Что мы тут имеем? Так. Мы имеем замок и галереи, принца и дворян в атласе и кружевах, лакеев в ливреях и канделябры – все веристично до тошноты. Если дополнительно мы прочитаем фрагмент диалога, в котором гости принца комментируют заседания Константинопольского Собора, то проверяемость будет уже полной. Но тут вдруг появляется волшебница, карета из тыквы и влекущие ее полевые мышки! Ох, скверно! Антиверизм! Непроверяемость! Остается только надеяться, что действие может быть разворачивается на иной планете, на той, где мыши таскают кареты ежедневно. Может, добрая волшебница обернется космонавткой из NASA или переодетым мистером Споком. Или, например, все происходит на Земле после какого-то ужасного катаклизма, отбросившего человечество к феодализму и галереям внутренних двориков, а одновременно обогатившего мир мышами-мутантами, ведь такой поворот событий был бы научным, серьезным и ха-ха! – веристичным! Но магия? Волшебница? Нет. Исключено. Несерьезные глупости. Выкинуть – цитирую Лема – в корзинку.

Хо-хо, убейте меня, дорогие, но я не вижу большой разницы между непроверяемостью волшебной тыквы и непроверяемостью удаленных галактик, либо Большого Взрыва. А дискуссия о том, что волшебных тыкв не было, нет и не будет, а Большой Взрыв мог некогда иметь место быть либо еще может когда-нибудь случиться – для меня дискуссия бесплодная и смешная, ведущаяся с позиций тех цековских деятелей культуры, которые некогда требовали от Теофиля Очепки, чтобы он перестал малевать гномиков, а начал изображать достижения коммунизма, ибо коммунизм существует, а гномики – нет. И скажем себе раз и навсегда – с точки зрения непроверяемости фэнтези ни лучше, ни хуже, чем так называемая SF. А для того, чтобы наш рассказ о Золушке стал веристичным, ему необходимо в последних абзацах оказаться сном секретарши из проектного бюро в Бельско-Бялой, упившейся вермутом в предновогоднюю ночь.

Между историей и сказкой

Однако вернемся к фэнтези и ее якобы сказочным корням. Факты, увы, говорят о другом. Невероятно мало классических произведений этого жанра эксплуатируют сказочные мотивы, докапываются до символики, постмодернистски интерпретируют посылы произведений, обогащают изложение сказки фоном и занимаются «искривлением» упомянутого детерминизма фактов, пытаются сложить непротиворечивое математическое уравнение из процитированной выше игры с ненулевой суммой.

Ничего подобного нет, а если и есть, то очень мало. Причина проста. В распоряжении создавших этот жанр и доминирующих в нем англосаксов имелся гораздо лучший материал: кельтская мифология. Артуровская легенда, ирландские, бретонские или валлийские предания, «Мабиногион» – все это в сотни раз лучше годится в качестве материала для фэнтези, нежели инфантильная и примитивно сконструированная сказка.

Артуровский миф среди англосаксов вечно жив, крепко врос в культуру своим архетипом. И поэтому архетипом, прообразом ВСЕХ произведений фэнтези является легенда о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола[144].

Кто хочет, пусть прикроет глаза, протянет руку к книжной полке и возьмет с нее наугад вслепую любой роман фэнтези. И пусть проверит. Книга описывает два королевства (страны, империи), одно – Страна Добра, другое наоборот. Есть Добрый Король, лишенный трона и наследства и пытающийся их обрести вновь, чему противодействуют Силы Зла и Хаоса. Доброго Короля поддерживает Добрая Магия и Добрый Чародей, а также сплотившаяся вокруг справедливого владыки Боевая Дружина Удальцов. Однако же для полной победы над Силами Тьмы необходим Волшебный Артефакт, магический предмет невероятной мощи. Предмет этот во власти Добра и Порядка обладает интегрирующими и мирными свойствами, в руках же Зла он – сила деструктивная. Стало быть, Волшебный Артефакт необходимо отыскать и овладеть им прежде, чем он попадет в лапы Извечного Врага…

Откуда это нам известно? От сэра Томаса Мэлори, из «Смерти Артура». Правда, для нас это всего лишь легенда из «не нашего круга культуры», одна из множества легенд, чуждая нам, как сказки эскимосов или предания краснокожих из Союза Шести Племен. В англосаксонской же культуре Артуровский миф сидит крепко и жестко. Он полностью интегрирован в эту культуру. И – это следует признать – не совсем-то сказочен. Он квазиисторичен. В Англии до сих пор всерьез рассуждают о том, находился ли Камелот на месте теперешнего Винчестера? Кажется, даже предпринимаются соответствующие раскопки. До наших дней Тинтагель или Гластонбери остаются местами сходок различных маньяков, постдруидов и психомедиевистов.

Было бы, разумеется, чересчур большим упрощением читать параллельно «Властелина Колец» и «Смерть Артура», было бы упрощением новаторски восклицать, что, мол, Артур это Арагорн, Андрил это Экскалибур, Кольцо – Грааль, Фродо – Галахад, Мерлин – Гэндальф, а Саурон – это комбинация, составленная из Волшебницы Морганы и диких саксов, побежденных у горы Бадон (на Пеленнорских полях). Но нельзя не заметить подобий в глубинном слое этих произведений, пренебречь тем фактом, что весь жанр фэнтези эксплуатирует артуровский миф в одном основополагающем каноне, в лейтмотиве борьбы Сил Добра и Прогресса, представленных Артуром, Мерлином. Экскалибуром и Круглым Столом, с Силами Тьмы и Деструкции, олицетворяемыми Морганой, Мордредом и стоящими за ними силами.

Легенда об Артуре стала не только архетипом, прообразом фэнтези, она была также демонстрационным полем для авторов, которые предпочитали творчески эксплуатировать сам миф, вместо того чтобы возводить на нем как на фундаменте «собственные» замыслы. Прежде всего здесь следует назвать Т. Х. Уайта и его «Король былого и грядущего», знаменитый труд «камелотской» фэнтези. Следующим событием была публикация «Туманов Авалона», прекрасного, отмеченного наградами и премиями, произведения Мэрион Зиммер Брэдли. Из других авторов этого субжанра можно назвать – не столь громогласно, как два предыдущих имени, – Джиллиан Брэдшоу, Питера Ханратти и Стивена Р. Лохеда. В последнее время к ним присоединились Дайана Л. Паксон с интересным, хоть и чудовищно вторичным по сравнению с Туманами Авалона» произведением, названным «Белый Ворон».

Гэндальфа в президенты!

Итак, мы имеем первый «корень», фэнтези – это архетип Артуровской легенды. Но фэнтези – не дерево об этом корне. Она завоевала популярность не только потому, что играла на звучных струнах легенды, переплетенной с культурой. Она получила популярность потому, что была жанром определенного ВРЕМЕНИ.

А точнее – времен. Методом, коим авторы фэнтези отреагировали на времена, в которых им довелось жить. Вспомним – взрыв фэнтези на грани шестидесятых – семидесятых годов, когда эта литература была принята и поднята до уровня символа наравне с битлами, детьми-цветочками, Вудстоком, была реакцией на выстрелы в Далласе и Вьетнаме, на технизацию, отравление окружающей Среды, на расцвет религии welfare state (государства всеобщего благосостояния), введенной в моду филистерской частью общества, на культ ленивого потребительства перед экраном телевизора, с которого струились «Процветание» («Bonanza»), «Династия» либо другие дифирамбы в честь Американского Образа Жизни. Именно в это время рождается иной культ – культ бунта. На стенах станций метро появляются оптимистические надписи: «ФРОДО ЖИВ» и «ГЭНДАЛЬФА В ПРЕЗИДЕНТЫ!». Газетная заметочка о бездумном уничтожении Среды обитания подается под заголовком: «Еще немного Мордора!».

Разумеется, в то же самое время происходит взрыв хищной, бунтарской либо предупреждающей SF, но ей далеко до популярности фэнтези. Ибо читатель начинает чувствовать и понимать тлеющую в нем жажду богатства от отвратной и ужасающей повседневности, от окружающего его бездушия и бесчувственности, от отчужденности. Он хочет убежать от «прогресса», поскольку это ведь вовсе не прогресс, а Дорога в ад. Сойти с этой дороги, хотя б на несколько минут углубиться в чтение, убежать в Страну Никогда-Никогда, чтобы вместе с героями отправиться в Серые Горы, где золота, как известно, нет. Плечом к плечу с верными друзьями сразиться с Силами Тьмы, потому что эти Силы Тьмы, этот Мордор, который на страницах романа угрожает фантастическому миру, символизирует и олицетворяет собою те силы, которые в реальном мире угрожают индивидуальности – и мечтам.

Однако исходящий из таких мечтаний эскапизм – это эскапизм меланхолический. Ведь того, что творится вокруг нас, мечтаниями ни сдержать, ни изменить не удастся. И здесь мы возвращаемся вновь к легенде Круглого Стола. Потому что артуровский архетип живьем переносит в фэнтези особую, поэтическую меланхоличность, свойственную этому жанру. Ведь легенда об Артуре – легенда грустная и меланхолическая, она – как наверняка сказал бы Лем – легенда с «ненулевой суммой». Мы помним: смерть, принесенная Артуру рукой Мордреда, сводит на нет возможность сотворения Царства Добра, Света и Мира. Грааль вместо того, чтобы объединить рыцарей Круглого Стола, распыляет их и приводит к антагонизму, делит на достойных и недостойных прикоснуться к Священной Чаше. А для самого лучшего из них, для Галахада, встреча с Граалем означает прощание с этим миром. Ланселот сходит с ума, Мерлин позволяет Нимуэ одурачить себя и заточить. Нечто кончается, кончается эпоха. Древнему народу Большой и Малой Британии, эльфам и другим расам придется уплыть на Запад, в Авалон либо Тир-Нан-Ог, потому что в нашем мире для них уже места нет.

Что и говорить, не очень-то во всем этом ощущается «гомеостат сказки».

А борьба Добра со Злом? В легенде Зло не побеждает напрямую и очевидным образом – Мордред погибает, фея Моргана проигрывает «сражение». Но смерть Артура должна – мы ведь это знаем – привести к нарушению изумительных планов короля. Отсутствие наследника не может не вызвать хаоса, борьбы за власть, анархии, мрака.

Но в то же время Мерлин вечен и когда-нибудь да вернется – как Гэндальф? А посему – ГЭНДАЛЬФА В ПРЕЗИДЕНТЫ! Вернется из Авалона и Артур, ведь он как-никак The Once and Future King. А вернется он тогда, когда с нашим миром действительно будет плохо, очистит наш мир от остатков Мордора и тогда воцарится мир, согласие и вечное счастье viribus unitas[145] при божеском (чародейском) вспоможествовании.

Призванный – преследуемый

Именно эту-то лирическую меланхолию, печаль по уходящему времени и кончающейся эпохе, сдобренную оптимизмом и надеждой, артистически использовал Толкин во «Властелине Колец». У нижеподписавшегося слезы наворачивались на глаза, когда Серый Корабль забирал Фродо из Серой Гавани, и у него же – нижеподписавшегося – сопли текли, ох текли, когда Сэм Скрамби извещал Рози Коттон, что он только что вернулся. Да, да. Из Серой Гавани. На запад. В Авалон. Да, да. Мэтр Толкин проехался по Артуровскому архетипу, как донской казак по степи, ну что ж – он был Первым и Великим. Тот, кто позже кинулся по тому же самому, архетипному следу, получал ярлык эпигона. Да и как же мог не получать? Ведь архетип-то был тот же самый. И тем же самым остается.

В пользу мэтра Толкина надобно сказать, что он указанный архетип использовал так блестяще, столько сил и труда вложил, дабы превратить архетип в пригодное для усвоения современниками повествование, что… создал собственный архетип, архетип Толкина. Повторим эксперимент, вновь обратимся к книге фэнтези, взятой с нашей полки, посмотрим, о чем она.

Так вот, живет-поживает в более-менее сельской местности герой и чувствует себя недурственно. Вдруг появляется таинственная фигура, обычно – чародей, и чародей этот сообщает протагонисту, что тому должно не откладывая и без проволочки отправиться в великий поход, ибо от него, протагониста, зависят судьбы мира. Потому как Зло собралось напасть на Добро и единственное, что этому Злу можно противопоставить, это Магическое Нечто. Магическое же Нечто укрыто где-то Там, хрен его знает где, скорее всего в Серых Горах, где, как известно, золота нет.

Призванный «герой» делает круглые глаза, поскольку и в самых смелых своих снах не думал, не мечтал, что от него могут зависеть судьбы мира. Он малость сомневается в словах чародея, но тут на него обязательно и неожиданно нападают Черные Посланцы Зла, и ему приходится от них бежать. Бежит он в Хорошее Место, там обретает минуту покоя и там же узнает о Легенде и Предначертании. Что делать, никуда не денешься, выхода нет. Протагонист вынужден совершить Великий Поход – Quest, используя для этого карту, которую автор предусмотрительно поместил в начале книги. Карта кишмя кишит щедро разбросанными Горами, Чащобами, Болотами и Пустынями с Ужасными Названиями. Не беда, что Главная Квартира Врага, к которой надобно пробраться, находится на северном либо восточном обрезе карты. Можно не сомневаться, что герой станет двигаться зигзагом, поскольку должен посетить все Страшные Места. Ходить прямыми дорожками в фэнтези категорически противопоказано и даже запрещено.

Естественно, герой не может путешествовать в одиночку, поэтому ему быстренько подбирают Дружину – коллектив колоритных и богознаменных субъектов. Начинается Quest. Само собой разумеется, все идет зигзагом, а приключения в Страшных Местах, от которых стынет в жилах кровь, перемежаются буколическими передышками в Дружественных Местах. Наконец наступает final show-down[146] в Обители Зла. Тут один из дружинников загибается. Однако победа остается за ними. Зло будет повержено, по крайней мере до того момента, пока автору не взбредет в голову писать продолжение – потому что в этом случае Зло «возродится» и придется начинать da capo al fine[147].

Вышеприведенный, умышленно упрощенный и шутовской glajchschalt[148] имел целью переместить нас к следующей теме – к тому факту, что вся мощная волна посттолкиновской фэнтези – это жанр, открывающий мало нового, штампованный, низкопробный, чепуховый и не стоящий того, чтобы о нем говорить серьезно. Ибо таково мнение критиков, а с чем же еще считаться, как не с мнением критиков. Мнение это, кроме того, что осмеянной вторичности фабул по сравнению с мэтром Толкиным и Артуровским архетипом вообще содержит еще два элемента – болезненную тягу авторов фэнтези к конструированию многотомных саг и… книжные обложки.

Лицом к фанатикам

Начнем с обложек. Обложка книги – ее визитная карточка. Не надо себя обманывать: критики не в состоянии читать все, что публикуется, – и не читают. Чтение не является условием sine qua non[149] писания рецензий. Вполне достаточно взглянуть на обложку. Если на ней, например, мы видим название, намалеванное истекающими кровью буквами, а несколько ниже – щерящуюся морду с вытаращенными глазами, то можно сказать сразу, что это низкопробный splatter-horror, другими словами – excuse my french, – жуткое дерьмо. Если же на обложке присутствует полунагая бабенка в объятиях героя, бицепсы которого блестят от «Oil of Ulay» или какой другой «Jojob’ы» и если у оного героя в руке ятаган, а сверху на все это взирает дракон с внешностью истощавшего аксолотля, значит, мы имеем дело с нищенской фэнтези, pulp’ой и убожеством, и именно так и следует написать рецензию – и попадешь в самое яблочко, да так, что такому попаданию позавидовал бы Кевин Костнер из Шервудского леса. Почему? Потому что не попасть невозможно. Ибо яблочко велико, как Круглый Стол короля Артура, за которым одновременно посиживали сто пятьдесят рыцарей, не считая королевы Гвиневеры и ее фрейлин.

Почему так происходит? Почему, спросят, издатель фэнтези самолично, собственной рукой навешивает на свою продукцию этот ярлычок, наклеивает такую этикетку дешевки? Ответ прост. Издатель целится в так называемого ФАНАТИКА, а так называемый ФАНАТИК желает видеть на обложке картинку Бориса Вальехо, ФАНАТИК желает лицезреть голые ягодицы и груди, которые вот-вот вырвутся из-под бронированных лифчиков. ФАНАТИК не ищет в фэнтези смысла, того самого смысла, который должен во весь голос кричать, что в ажурных доспехах никто в бой не кидается, ибо в таких доспехах невозможно даже продираться сквозь заросли крапивы, густо покрывающей яры и овраги Мрачных Пущ и склоны Серых Гор, где золота, как известно, нет. А с голым – excucer le mot – задом можно делать только одно, то, чего не назовешь ни «heroic», ни «fantasy». В большинстве случаев.

Создается впечатление, будто фэнтези как жанр так сильно испугался критиков, что в своем развитии начал пользоваться своеобразной мимикрией – словно бы отринул все претензии и полностью отказался от борьбы за место на Олимпе, то есть в перечне произведений, номинованных на премии «Хьюго», «Небьюла» или хотя бы «International Fantasy Award». Фэнтези не требует признания – ей достаточно табунов ФАНАТИКОВ, вслепую покупающих все, что появляется на прилавках. У фэнтези есть своя верная и надежная группа потребителей, и она заботится исключительно о вкусах этой группы. Самым лучшим тому примером являются известные циклы, сериалы фэнтези, жутчайшие, громоздкие, неуклюжие «творения» с вызывающим тревогу обилием продолжений.

Рекорд в этом смысле, вероятно, принадлежит некоему Алану Берту Эйкерсу, цикл которого «Скорпион» насчитывает свыше сорока томов. Неплох также старый нудяга Пирс Энтони со своим «Ксанфом» («Xanth») – он накропал ровно тридцать книжек в серии, а попутно шлепнул еще семь штук с продолжениями цикла «Начинающий адепт», четыре «Таро» и массу других книг и циклов. На счету у Джона Нормана, о котором еще речь впереди, что-то около одиннадцати томов цикла «Гор». Скромных авторов, ограничившихся пятью-, четырех– либо и вовсе трехтомными сагами, перечислить не удастся, но имя им – легион. К сожалению.

Могут спросить, почему «к сожалению»? Да потому, что, кроме немногих исключений, все упомянутые выше «длинномерные составы» начинают становиться тяжеленными, повторяющимися и скучными уже во второй, третьей, самое большее – четвертой книге. Мнение это поддерживают даже ФАНАТИКИ, а ведь они оптом закупают тянущиеся словно вонь за народным ополчением саги, потому что зациклились на том, что непременно хотят знать, чем же все это кончится. Критики и члены жюри престижных премий и наград, как сказано выше, пренебрегают этими сагами, так как не в силах за ними уследить. Я сам – а я считаю себя бдительным контролером фантастических новинок – порой отказываюсь от приобретения только что появившегося шестого тома саги, поскольку от моего внимания как-то ускользнули предыдущие пять. Значительно, значительно чаще я отказываюсь покупать том первый, если с обложки на меня скалит зубы предостережение: «Firth Book of the Magic Shit Cycle». Конечно, случается и мне, к тому же нередко, купить «Book Three» и чувствовать себя счастливым хотя бы потому, что не купил предыдущих двух, и твердо знать, что не куплю трех следующих. К сожалению, nobody’s perfect – именно сейчас я жду, с нетерпением перебирая ногами, десятого «Амбера» Желязны, жду, хоть знаю, что разочаруюсь. Все это немного напоминает историю с ладной девицей: опыт учит, что все они одинаковы, и все же человека не удержишь, ох не удержишь.

Жажда денег?

Любопытно, что большинство стряпающих жуткие саги авторов – писатели способные, умелые и интересные. Так почему же хорошие писатели тискают том за томом, растягивая циклы, словно жевательную резинку, вместо того чтобы использовать идеи для написания чего-то совершенно нового, вместо того чтобы работать над чем-то дотоле совершенно неизвестным, оригинальным, прекрасным, над чем-то таким, что утерло бы носы критикам и врагам фэнтези, присяжным пересмешникам и хулителям этого жанра? Кажется, я знаю ответ. Авторы влюбляются в своих героев и трудно с ними расстаются. А поняв, что из протагонистов больше не выжмешь ни капли, они начинают ляпать очередные тома об их детях (Желязны, Пирс Энтони, и, ох, чувствую, не выдержит и Эддингс).

Авторы влюбляются в свои «миры» и карты. Если на такой карте есть Серые Горы, а пяти томов протагонисту оказалось недостаточно, чтобы убедиться, что золота там нет, тогда пишется том шестой. А в следующем, седьмом, появится смежный лист карты, и мы узнаем, что расположено к северу от Серых Гор – а это будет, несомненно, – pardon my french – Плоскогорье Серого Дерьма.

И наконец авторы – лентяи и им просто не хочется думать. Авторы – это ограниченные тупицы, и хоть ты тресни, им никаким кресалом не высечь из себя ничего оригинального, вот они и вынуждены трепать на ветру затасканную схему. Прежде всего, авторы – это расчетливые бестии, и их интересуют только денежки, идущие за каждый том. Пирс Энтони клепает «Ксанф», тягомотину, при чтении от которой от скуки сводит скулы, болит брюшина и разыгрывается геморрой, ибо в счет каждого нового «куска» он берет солидные авансы. Авторы – это наглые бездельники, убежденные, что читатель купит все, что он снабдит более-менее удачным названием.

И все это – обратите внимание! – написал субъект, фабрикующий «Ведьмаков»!

Пока что субъект, фабрикующий «Ведьмаков», вроде бы признает правоту противников фэнтези, которые настаивают – повторяю вслед за Мареком Орамусом – на убожестве жанра. Согласен: жанр этот в своей массе чудовищно истощал. Однако я не могу признать правоту тех, кто утверждает, будто убожество это есть следствие того, что действие помещают в надуманных мирах, а героев вооружают мечами. Я не могу утверждать ничего иного, кроме того, что hard SF, cyberpunk и political fiction не менее убоги – в своей массе. Никто меня не убедит, якобы мир, уничтоженный войной либо катаклизмом, где каждый борется с каждым, а все вместе – с мутантами, лучше Страны Никогда-Никогда, квазифеодального мира, где каждый борется с каждым и все вместе охотятся на гоблинов. Хоть ты тресни, я не вижу, чем полет звездолетом на Тау Кита лучше, выше, достойней экспедиции в Серые Горы, где золота, как известно, нет. Взбунтовавшийся бортовой компьютер фабулярно стоит для меня ничуть не больше, чем предатель-чародей, и никакой лазер-бластер автоматически не становится для меня лучше, выше, достойней меча, алебарды или окованного цепа. А превосходство пилота Пиркса либо Эндера над Конаном, которое я охотно признаю, следует для меня отнюдь не из того, что два первых носят скафандры, а третий набедренную повязку. Что прекрасно видно, если поставить рядом Геда Перепелятника либо Томаса Ковенанта, не носящих набедренных повязок героев фэнтези.

Ле Гуин против Толкина

Однако в современной фэнтези можно заметить определенную тенденцию, желание вырваться из артуровско-толкиновской схемы, жажду как бы контрабандой протащить всеобщие и важные содержания и истины, приодетые в фантастические наряды. Основная просматривающаяся тенденция – чтобы не сказать «мутация» – фэнтези носит любопытный характер: она почти исключительно домена авторов-женщин.

В фэнтези последних лет виден решительный перевес пишущих дам. Помимо несгибаемых авторов «длинномерных» саг, как, например, уже упомянутый Пирс Энтони, и пародистов, таких, как Терри Пратчетт (Teri Pratchett), на поле боя рвется Дэвид Эддингс, выбросивший на книжный рынок последний (?) том цикла «Маллорион» и не менее последнее (?) продолжение «Эллении». Еще борются Тэд Уильямс и Чарльз де Линт. Роджер Желязны в тяжких потугах породил наконец последний (?) «Амбер», а Терри Брукс (Terri Brooks) – новую «Шаннару». Остальные – а имя им легион – женщины.

Революция же началась с Урсулы Ле Гуин, которая во всем своем отнюдь не убогом творчестве совершила только одну классическую фэнтези – зато такую, которая поставила ее на подиум рядом с мэтром Толкином. Речь идет о «Трилогии Земноморья», «Earthsea»[150]. С опасной легкостью миссис Урсула вырвалась из толкиновской колеи и отказалась от артуровского архетипа. В пользу символики и аллегории. Но какой? Взглянем повнимательнее.

Уже сам Архипелаг Земноморья – это глубокая аллегория: разбросанные по морю острова – словно одинокие, обособленные люди. Жители Земноморья изолированны, замкнуты в себе, их состояние именно такое, а не иное, поскольку они утратили Нечто – для полного счастья и психического покоя им недостает потерянной Руны Королей из сломанного кольца Эррет-Акбе.

Одиночество и отчужденность обитателей Земноморья проявляются в факте сокрытия истинных имен – укрывания чувств. Обнаружение чувств, как и раскрытие имен, делает людей безоружными, брошенными на произвол судьбы. Элита Земноморья, чародеи со Скалы, проходят этапы трудного, прямо-таки масонского посвящения, стремясь к совершенству – это, в частности, выражается в том, что совершенный, идеальный чародей может без труда расшифровать истинное, укрытое имя человека либо вещи и тем самым получить власть над ближним, либо материей. Но Зло – принимающее в книге ипостась геббета – без усилий расшифровывает настоящее имя Геда. Так неужто чародеи отдают науке годы только для того, чтобы суметь сравняться со Злом?

В первом томе трилогии перед нами классическая проблема Добра и Зла, есть также экспедиция – quest – героя. Но quest Геда отличается от обычных походов в Серые Горы. Quest Геда – это аллегория, это вечное прощание и расставание, вечное одиночество. Гед борется за достижение совершенства с самим собой и с самим собою ведет последний, решительный бой, бой символический – он побеждает, объединяясь с элементом Зла, тем самым как бы признавая дуализм человеческой натуры. Он добивается совершенства, признавая, однако, тот факт, что абсолютное совершенство недостижимо. Мы даже сомневаемся в уже достигнутом Гедом совершенстве, и правильно делаем. После «Мага Земноморья следуют «Гробницы Атуана».

«Гробницы Атуана» ведут нас еще дальше в закоулки психики, ведут напрямую туда, куда желает завести нас автор. Вот атуанский лабиринт, живьем взятый из архетипа, из критской лаборатории Миноса. Как и у лабиринта с Крита, у лабиринта Атуана есть свой минотавр – но это не чудовище в стиле классической sword and sorcery, которое рычит, брызжет слюной, роет землю и обрывает уши, смеясь при этом зловеще. Нет, миссис Ле Гуин достаточно разумна. Минотавр Атуанского лабиринта – это сконцентрированное зло в чистом виде. Зло, уничтожающее психику неполную, несовершенную, не готовую к таким встречам.

В такой лабиринт браво входит Гед, герой, Тезей. И как Тезей, Гед осужден на свою Ариадну. Его Ариадна – Тенар. Ибо Тенар – это то, чего в герое недостает, без чего он – неполный, беспомощный, запутавшийся в символической паутине коридоров, погибающий от жажды. Гед жаждет аллегорически – ведь речь идет не об Н_2О, а об аниме – женском элементе, без которого психика несовершенна и незавершённа, бессильна против Зла. Гед, великий Dragonlord, могучий маг, неожиданно превращается в напуганного ребенка – в сокровищнице лабиринта, в напоенной дыханием Зла тьме его спасает прикосновение руки Тенар. Гед следует за своей анимой – ибо должен. Потому что он как раз и нашел утраченную руну Эррет-Акбе. Символ. Грааль. Женщину.

И снова работает архетип – как и Тезей, Гед бросает Ариадну. Теперь Тенар вырастает до могучего символа, до очень современной и очень феминистичной аллегории. Аллегории женственности. Охраняемая клаузулой культовая девственность и первый мужчина, который переворачивает упорядоченный мир. Тенар выводит Геда из лабиринта – для себя, абсолютно так же, как Ариадна поступает с Тезеем. А Гед – как и Тезей – не может этого оценить. У Геда нет времени на женщину, ведь вначале он должен достичь The Farthest Shore[151]. Женская анима ему не нужна. Поэтому он отрекается, хоть и любит тешиться мыслью, что кто-то ждет его, думает о нем и тоскует на острове Гонт. Это тешит его. Как же безобразно по-мужски!

После восемнадцатилетнего перерыва миссис Урсула пишет «Техану» – продолжение трилогии, продолжение своей аллегории женственности, на сей раз торжествующей. Миссис Урсула всегда была воинствующей феминисткой. Кто не верит, а таковые имеются, пусть прочитают сборник ее эссе «Язык ночи». Миссис Урсула так и не простила тем издателям, которые в начале ее карьеры требовали, чтобы она подписывалась таинственными «У. К. Ле Гуин». Она никогда не оправдывала Андрэ Нортон и Джулиан Мэй, скрывавшихся под мужскими псевдонимами.

В «Техану», как и следовало ожидать, надломленный и уничтоженный Гед на коленках приползает к своей аниме, а она теперь уже знает, как его удержать, какую роль ему отвести, чтобы стать для него всем, величайшим смыслом и целью жизни, чтобы этот бывший Архимаг и Dragonlord остался с нею до конца дней своих, к тому же повизгивая от упоения словно поросенок. А зазнавшихся чародеев со Скалы ожидает безрадостное будущее – работа в фирме под началом директора-женщины. Охо-хо-хо-хо!

Сыновья амазонок – дочери гигантов

«Техану», как сказано, пришла поздно. За эти восемнадцать лет по полкам книжных магазинов пронеслась лавина феминистической фэнтези. С одной общей всем темой: женщина в мире мужчин. Женщина в мире Конанов, как женщина в мире Фордов, Рокфеллеров и Лекоков. Не хуже них, а, наоборот – лучше. С трудом, в тяжкой борьбе, но лучше. Женщина, героиня Марион Зиммер Брэдли, К. Дж. Черри, Танит Ли, Барбары Хэмбли, Патриции Маккиллип, Джулиан Мэй, Дайаны Паксон, Мерседес Лэки (Lackey), Джейн Йолен, Полы Вольски, Шери Теппер, Дженнифер Робертсон, Сьюзен Декстер, Патриции Кеннели, Фриды Уоррингтон, Джейн Моррис, Маргарет Уэйс, Джудит Тарр и других.

«Дамская» фэнтези – это отражение воинствующего феминизма на переломе шестидесятых – семидесятых годов, борьба женщин за equal rights, которых якобы не хотели дать женщинам мужчины, определяемые в то время как «мужские шовинистические свиньи», сокращенно «MCP» – male shauvinist pigs. Как так? – хором взвизгнули авторши, а вслед за ними и читательница. Как так? Получается, что, кроме ежедневной дискриминации, эти ЭмСиПи еще будут нами помыкать и в Стране Мечты, в Never-Never Land’е? Даже там нет нам от них спасения? Даже там мы не можем от них укрыться?

Да, оказалось, не могут, так как уже раньше в Never-Never Land сбежали «мужские» авторы. Уже пращур Конан неистовствовал в Стране Мечты с мечом и… умолчим, с чем еще. Ибо создатель Конана и его наследники сбежали в мечту… от женщин. Конан с братией были привидевшимися авторам во сне идеалами, олицетворяли их мечту. Они были героями, которых шаловливый Стивен Кинг определил кратко, но так метко, что я вынужден привести цитату в оригинале: «…strongthewed barbarians whose extraordinary prowess at fighting is only excelled by their extraordinary prowess as fucking».

Рассказы о таких героях, продолжает Кинг, находят отклик исключительно у импотентных слабаков, неудачников, вагинофобов, трусов и лопухов, которые обожают отождествлять себя с героями семифутового роста, прорубающими себе дорогу сквозь толпы врагов на алебастровых ступенях разрушенной святыни, поддерживая при этом болтающуюся на свободной руке скупо одетую красотку.

Рекорд в этом деле побивает Джон Норман. Из его цикла «Гор» так и хлещут кошмарные и очевидные комплексы и проблемы, с которыми автору следовало бы как можно скорее мчаться к сексологу, пока они не перешли у него в маниакальную стадию.

Правда, в других повестях и романах фэнтези герои отличаются мужественностью, хотя в основном мужественностью того типа, который вполне соответствует определению, данному Кингом. Свою архетипную мужественность – а вернее, «мужескость» – они, разумеется, проявляют, дубася врагов по головам и без разбора и труда хватая всех женщин, кроме разве что тех, которые успели вскарабкаться на верхушку дерева. Однако у этих героев есть и другие занятия – они спасают от гибели миры и королевства, ищут магические артефакты, убивают драконов. Герои книг Джона Нормана исключительно насилуют. Женщину же у Джона Нормана, прежде чем изнасиловать, обязательно надобно связать, заковать в цепи, отхлестать и заклеймить каленым железом. Клинический случай вагинальной фобии, обогащенный комплексом растяпы, боящегося приблизиться к даме, если у той свободны руки и она может решительно отказаться от любезностей[152].

В повествованиях феминистской фэнтези женщины вырываются из конано-горовской схемы. Они сами могут рубануть нахала мечом либо вдарить заклинанием, а если даже кто-нибудь ее и изнасилует, то горе тому! Не позже чем в пятом томе саги он дорого заплатит за это. Уж тут некоторые авторши явно зашли слишком далеко. Героинь цикла Мерседес Лэки «Клятвы и честь», воительницу Тарму и чародейку Кетри насилуют без конца, часто-густо коллективно, а они отряхаются и мстят. Несколько страниц текста ни о чем и da capo. Еще несколько страниц – и мы видим Тарму и Кетри спокойно посиживающими у костерка и повествующими о прежних изнасилованиях. Банальное описание природы, и перед нами третья, совсем случайная изнасилованная женщина и Тарма и Кетри, мстящие за нее из солидарности. О Господи!

В трилогии «Последний Герольд-Маг» ее же рукотворства в качестве героя выступает некий Ваниель, мужчина. Я купил, мне захотелось узнать, что автор имеет сказать о мужчинах. Оказалось – много. У Ваниеля достаточно нетипичные для мужчины эротические пристрастия, а авторша из кожи лезет вон, чтобы убедить читателя, будто это-то как раз то самое, что тигры обожают превыше всего. От приобретения двух очередных томов я отказался, напуганный перспективой того, что ожидает в них героя. В столь же типичном цикле «Литанда» авторства знаменитой Мэрион Зиммер Брэдли, героиней оказывается волшебница, скрывающаяся под чужой одеждой. Магичка окончила чародейский университетик под личиною липового мужчины. Иначе б она не добилась чести имматрикуляции. Прозрачная аллегория самопожертвования женщины, желающей сделать карьеру в фирме «Rank Xerox». Я видел «Йентл». Предпочитаю «Тутси».

Ну, коли уж зашел разговор о Зиммер Брэдли, то она – вдохновительница известного цикла «Sword and Sorceress», то есть – внимание! – «Мечом и женской магией» (перевод мой, к тому же весьма свободный). Входящие в состав цикла антологии уже дошли до девятого номера, и идут недурно. Это сборники – если говорить о фэнтези – вообще-то единственное хорошее и верное место для удачного старта дебютантов и молодых писателей. А скорее – писательниц, учитывая лейтмотив. Правда, порой туда допускают и авторов – мужчин, но… смотри выше. Они должны склонить голову и согнуть колени, у них должна ослабнуть и опасть… мужская гордость.

Так что будущее жанра я вижу как на ладони.

«Фэнтезийное» неистовство не могло, конечно, обойти стороной Польшу, однако появление фэнтези в нашей стране совпало по времени с определенным переломом в области культуры, выразившимся в полном забвении трудоемкого процесса, коим является чтение, в пользу более легкого по «трудовым затратам» и восприятию «видеосмотрения». Отсюда же – наряду с прекрасным в общем-то «Конаном-варваром» в режиссуре Милиуса и с музыкой Полидуриса – фэнтези добрела до нас, в основном в виде ужасающего видеодерьма, пятого сорта prodotto italano de Cinecitta, либо студии «Cheapo Films» в Санта-Монике, Калифорния. Были у нас и книги, а как же. Был Толкин, изданный где-то еще в шестидесятых годах, был «Чернокнижник с Архипелага». Обращаю внимание на перевод этого названия. Во-первых, незнание канона и номенклатуры фэнтези. «Wizard» нельзя переводить в фэнтези как «чернокнижник», потому что такая разновидность типа, занимающегося магией, о которой повествует Ле Гуин, в фэнтези всегда определяется терминами «чародей» или «волшебник». «Чернокнижник» либо «чаровник» – определения несколько уничтожительные, предполагающие «плохую» магию и переводятся как sorcerer, либо neeromancer. Очень плохих чаровников именуют warlocks.

Во-вторых – «Архипелаг». Переводчик «испужался» Земногорья. Earthsea, не принял Страны Никогда-Никогда. Предпочел определение более – ха-ха – веристическое.

Популяризовали фэнтези также любительские переводы в так называемых «фэнзинах», журнальчиках, которые читают так называемые «фэны», то есть субъекты, объединенные в так называемые – excusez le mot – фэндомии. Однако даже у бывалых, вроде бы разбирающихся в чем-то и фанатичных фэнов знание, касающееся фэнтези, выглядит крайне убого. И неудивительно, поскольку кроме вышеназванных Толкина и Ле Гуин, Лейбера и Уайта, на польский не перевели НИ ОДНОГО достойного произведения этого жанра[153]. Чтобы избежать недоразумений, разъясняю, что речь все время идет о произведениях, которые достойными считаю я.

Тем, кто захочет обвинить меня в субъективизме либо даже невежестве, сообщаю: из составленного «Локусом» перечня 33-х бестселлеров фэнтези всех времен в Польше переведено и издано всего восемь. Из приведенного в книге Дэйвида Прингла «Современная фэнтези» перечня ста наилучших произведений этого жанра, переведены девять, причем четыре из них совпадают с вышеупомянутым списком. Я всякий раз выделяю Толкина и Ле Гуин и опускаю названия, которые в обоих списках оказались явно случайно, ибо относятся к хоррору («Сияние» Кинга); SF («Драконы Перна» Энн Маккефри), либо к детской фантастике («Алиса в Стране Чудес» Л. Кэрролла).

Давайте представим себе per analogiam, что жанр научной фантастики в Польше представлен лишь «Марсианскими хрониками» Рэя Брэдбери и циклом «Перри Родан», а «Дюна» Герберта нам известна исключительно в киноверсии. Для коллекции польский любитель SF еще знает фильм «Чужой» и видел в видеозаписи две или три серии «Star Trek – The Next Generation». И на этом, представим себе, конец – ни читатель, ни критик, ни автор, который хотел бы писать, не знают НИ ОДНОГО другого примера тому, что представляет собой жанр. Повторяю – ни одного. Ну и что? Все всё равно твердят, что влюблены и, зачитываются Перри Роданами и в сотый раз кряду смотрят «Стар Трек». А критики крутят носами и в тысячный раз доказывают, что Брэдбери, оно, конечно, ничего себе, но остальная часть жанра – ерунда. Обхохочешься, правда? А ведь точно такая ситуация сложилась у нас в отношении к фэнтези.

Что собой представляет фэнтези – видит каждый. А поскольку польский рынок проголодался, изголодался, питаясь лишь тем, что получал в фанклубах да в виде скверных ксерокопий, постольку конъюнктуру почувствовали, и сейчас специализирующиеся в этом направлении «мастера» стараются удовлетворить голод, наверстать упущенное, восполнить нам былые потери – при этом заработать. Прилавки завалили книгами с яркими обложками, на которых мы получили свои вожделенные мечи, топоры, мускулистых героев, голых девиц и аксолотлей, изображающих из себя драконов.

Мы также получили на прилавках много новых авторов – точнее говоря – двух. Потому что бесконечно штампуют Говарда с его эпигонами и Андрэ Нортон, короче говоря, топают по тропке, проторенной «Фантастикой». У этого журнала есть все основания требовать от издателей, сих, прости Господи, бизнесменов, финансовой награды за «создание рынка». Читатели же и любители фэнтези имеют все основания «Фантастику» поносить и оплевывать, а могут придумать даже что-нибудь более действенное. Тем временем единственная стоящая позиция, «Амбер» Желязны, затерялась где-то после издания двух первых томов. И камень в воду. Могила. Взамен двинули «Ксанф» Пирса Энтони. Mes felicitationis, хотя и de gustibus non est disputandum[154].

Вареник, или поляк тоже может!

Однако царящее у нас всеобщее незнание канонов жанра не удержало отечественных авторов от попыток написать фэнтези made in Poland. И все было, о диво! – в меру славно до тех пор, покуда мусолили говардовско-толкиновскую схемку, пока у Яцека Пекары империи выбивали друг другу зубы в борьбе за верховенство в Never-Never Land’е, а у Феликса Креса мрачные герои боролись с судьбой и предназначением. Все развивалось более-менее нормально до той поры, пока авторы хотя бы в общих чертах знали, что делают и чего хотят. Заимствуя из музыкальной терминологии – у них были ноты, они располагали кусочками партитуры и крохами слуха, а поскольку сноровки и навыков виртуозности им набраться было негде, они играли moderato cantabile (умеренно напевно), и это даже можно было слушать. Ну что ж, последователям этого оказалось мало. Младшим приснилось, что каждый из них – Паганини. И загрохотала концертная раковина от ужасающих фэнтези alla polacca fortissimo e molto maestro e furioso andante doloroso con variazioni[155].

Ибо кто-то вдруг вспомнил, что мы-де тоже не лыком шиты. Отталкиваясь от верного на первый взгляд положения, что опираться на архетипы – есть ретроградство и вторичность, авторы младшего поколения схватили авторучки – и «процесс пошел»!

Неожиданно в нашей фэнтези стало славянско, пресно и красно, похотливо, кисло и льняно. Свойски. Повеяло фермой, деревушкой об одну улочку и вообще, как говаривают наши друзья-москали: «хорошо в краю родном пахнет сеном и… pardon… говном». Бах-трах! Что это так громыхнуло? Уж не Болек ли[156] вколачивает столбы в Одру? Или, может, Чибор колотит Годона и Зигфрида под Цедыней? А может, комар со священного дуба сверзился?

Да нет! Это ж наша родимая, славянская фэнтези!

Ни с того ни с сего исчезли вампиры, появились вомперы и стрыгаи (sic!), вместо эльфов мы имеем божетят и небожитят, вместо гигантов и троллей – столинов. Вместо чародеев и магов обрели ведунов, волхвов и жрителей[157] вместо жрецов.

И что нам Конан, Гед Перепеляник, что нам Fellowship of the Ring? У нас есть родимые вояки, именуемые, разумеется, столь же по-родному: Вареник, Збигор, Пэрог, Котей, Потей, Заграй, Сыграй, Прибей и Заметай! И двинулись эти Вареники от мызы к мызе, конечно, зигзагами, двинулись через леса, дубравы и велесы, сквозь завалы и перевалы, по рвам и дровам моим див и дев, лишь штаны надев, там, где раки вурдалаки, нивы буйные и степи, поросшие бурьяном и хреном, через святые гаи и ручьи.

Да уж, как по речке, как по гаю Вареник пёр на бугае. Я, дескать, Вареник! Да не русский Пельмень, не немецкий Apfelküchen, не французский pate. Я – наш, отечественный, доморощенный Вареник – будущее и надёжа фэнтези. И еще малость погодить – так вот она народится, новая культовая сага, эпическая фэнтези, большая Варениада. «Слово о том, как сбирается Вещий Вареник отмстить неразумным стрыгаям!» О, Лада, Лада, Купала! Перевернись в гробу, Толкин. Рыдай, Ле Гуин! Грызи губы от бессильной ревности, Эддингс! Дрожи от зависти, Желязны!

Тех, кто не может дождаться Великой Варениады, успокою, вкратце изложив ее. На Серых Холмах, а может, Взгорьях, куда отправился Вареник со своими дурнами, золота нет и, вероятно, никогда не было. Но паршивый стрыгай и поддерживающие его ренегаты, отвратительные взыграи Волец и Столец, погибнут от Вареникова копья, и при этом у храброго Вареника даже велес с головы не упадет. Похищенные Священное Жито и Вещая Сметана будут найдены и возвращены в храм Свантевита, ибо там их место. Конец.

Марек Орамус[158] говорит, что фэнтези – фр-фр! – убога. Убогость произведений этого жанра, которые нам предлагают, ужасна. Дилетантство, тупость и невежество так называемых переводчиков, тяпляпующих переводы, фр-фр, кошмарны. Ну, погоди, Марек, вот появится Вареник и Вареникиада, тогда получишь! Вот тогда-то ты взвоешь, словно стрыгай на луну в полнолуние, замяукаешь, как котолак на жестяной крыше. И тогда со слезами умиления на глазах вспомнишь Андрэ Нортон, Говарда и «Ксанф».

А ведь уже появились многочисленные Вареники, являющиеся производными Конана и классической «sword and sorcery», у нас уже есть что-то вроде переварененного Лавкрафта, уже просматриваются попытки переголоватого посттолкинизма, родились даже Черные Вареники, прикидывающиеся «dark fantasy». Не могло обойтись и без производных «Туманов Авалона», то есть Вареников фантастико-исторических. И вот вместо Артура, Ланселота и Гавейна мы получили Вареников, Кузьмидоров и Свенссонов из Джемсборга. Вместо пиктов и саксов – свиенцев, дунцев и поморцев. Вместо Мерлина и феи Морганы нам предложили волхвов и вышеупомянутых жрителей. Войны и пожары, кили норманнских драккаров скрипят по песку славянских пляжей, столины воют, Джемсборг жмет, берсеркеры скалят зубы, немцы прут на крепость, наш верх, льется кровь. Сварожец[159] сварожит, а антилопа гну – гнусится. Жрители, как и положено жрителям, жрут и наводят соответствующие чары. На всех. Ну и что?

И Вареник, Вареник, Вареник – трижды Вареник.

Постмодернистская промашка

Коснувшись явления, именуемого «Польская фэнтези», я старался не упоминать фамилий, поскольку это могло быть истолковано как беспардонная борьба с конкурентами. Однако – пусть только по обязанности хроникера (в конце концов мы говорили о Толкине и Говарде) – следует заметить, что прародителем польских Вареников в Славянской сметане является молодой и способный автор Рафал А. Земкевич, который для начала потряс читателей комиксом «Волчье заклинание», а затем сотворил «Сокровище столинов», роман-фэнтези. Chapeaux bas, mesdames et messieurs! Voila le Grande Varenik Brillante![160]

Здесь я вынужден с великим грохотом ударить себя по хилой груди. Каюсь, я и сам написал несколько рассказов не совсем реалистического – назовем это так – толка. В рассказах этих, не оглядываясь на священные правила и законы фэнтези, я то и дело совершал – как заметила некая юная критичка из «Феникса» – ляпсусы. Юная критичка, со свойственной ей проницательностью, однозначно разоблачила меня, доказав, что сии ляпсусы чересчур уж часты, а посему-де вряд ли они были случайными. Бью себя в грудь второй раз. Нет. Не были.

Самым кошмарным ляпсусом, который к тому же чутким «исправителям» из «Фантастики» из текста ни выкинуть, ни чем-либо заменить не удалось, оказались батистовые трусики Ренфри из рассказа «Меньшее зло». Так называемая «литературная Среда» закипела и принялась дискутировать. Трусики? В фэнтези?! Чепуха и неуважительное отношение к традициям! Грех и анафема! Толкина он не читал, что ли? Канона фэнтези не знает, или как? Разве Галадриэль носит трусики? Не носит, ибо в те времена трусиков не носили!

Спустя какое-то время «литсреда» маленько охолонула и смирилась, а трусики сочла «оригинальными». Возможно, и другим, а не только Мачею Паровскому[161] из этих трусиков пахнуло постмодернизмом и путешествиями во времени. Лишь один молоденький Вареник отреагировал на Ренфрины трусики гордо, хладно и презрительно, описывая собственную героиню, коя, приступаючи к половому акту, снимает «…набедренную повязку и тряпицу, поддерживающую груди». Однако эффект хладного презрения и знания того, что «в те времена» девицы носили под ночной рубашкой, был подпорчен смешным сверх меры и воображения описанием самого соития.

Другие Вареники глубоко задумались. Так-так, почесали они в голове, Сапковскому, значит, можно ляпсусить, и это – постмодернизм. А ведь «ляпсус» слово чужое, на польский переводится как «промах, промашка, грубая ошибка». Стало быть, опять же подумали Вареники, если и мы начнем ляпать ужасные ошибки, то сойдем за постмодернистов.

И лед тронулся. Некая молоденькая авторша вооружила городских стражников пиками. Коли Ренфри вольно носить трусики, то и пехотинцам можно пики, верно? Однако пики эти потрясли другого юного Перога, возмутили до глубины души. Юный Вареник слывет жутко восприимчивым к таким штукам пуристом. Однако сам он в многочисленных произведениях так увлекся постмодернизмом, что батистовые трусики могут прямо-таки свалиться от смеха. Первый с ходу пример – он нарядил какого-то Вареника, или Варенсона из Бирки – не помню – в кафтан, обшитый чешуей сома-гиганта. Велико сие искусство есть, если учесть, что у сомов вообще чешуи не бывает. Ни у малюсеньких сомиков, ни у гигантских сомищ. Попытка же нашить на кафтан несуществующее нечто требует либо мощной магии, либо сильнейшего постмодернизмища. Если быть честным, я счел бы более оригинальным и убийственно постмодернистским, если бы кафтан упомянутого Варенсона был покрыт серебряными полудолларовками.

Другие Вареники возят заряженные арбалеты во вьюках. Не хватает только приторачивать собственные задницы к седлам. Третьи переплывают широкие и бурные реки на быстренько сплетенных из камыша лодочках. Эх, жаль, не на веночках, которые девушки плетут в ночь на Ивана Купалу, а ведь у них водоизмещение немногим меньше, зато плести не в пример легче!

Рука, нога, мозги на стене!

Однако довольно об этом, revenons a nos moutons[162], вернемся к разговорам о методе, оставив мелкие колкости в стороне. Вывод же таков: в польской фантастике мы имеем «постмодернизм» и Вареников, настоящей фэнтези и у нас нет, если не считать нескольких подтверждающих правило исключений. Нет у нас фэнтези, ибо, во-первых, у нас нет архетипа.

Да, знаю, имеется славянская мифология: разные Сварожцы, Свантевиты и прочие Велесы. Но мифология эта не доходит до нас своим архетипом, и мы не чувствуем ее влияния на сферу мечтаний. Поскольку об этом эффективно позаботились. Славянская мифология тождественна язычеству, а мы, как твердыня христианства, восприняли Домбровку (Домбровка – Добрава – чешская княжна, христианка, жена короля Мешко I, для которого женитьба на ней была поводом для крещения и христианизации государства в 966 году) от чехов и крест от Рима с радостью и удовольствием, и это и есть наш архетип. У нас не было эльфов и Мерлина, до 966 года у нас вообще ничего не было, был хаос, тьма и пустота, мрак, который осветил нам только римский крест. Единственный приходящий на ум архетип – это те зубы, которые Мешко велел выбивать за нарушение поста. Так, впрочем, у нас и осталось до сих пор: терпимость, понимание и милосердие, зиждящиеся на принципе: кто мыслит иначе, пожалуйста, пусть себе мыслит, но зубы ему выбивать надобно обязательно. И вся древнеславянская мифология вылетела из нашей культуры и из наших мечтаний словно зубы, которые мы выплюнули вместе с кровью.

Магия и меч, опирающиеся на польский архетип? Польский архетип волшебника? Магия – это дьявольство, пользоваться чарами невозможно без отречения от Бога и подписания дьявольского цорографа. Не Мерлин, а Твардовский. А разные там велесы, домовики, вомперы, божетята и стрыгаи – все это божества и фигуры хтонического характера, персонификация Лукавого, Сатаны, Люцифера. Наша Страна Никогда-Никогда? Идущие там бои, борьба Добра со Злом, Порядка с Хаосом? Ведь в польской архетипной Стране Мечты не было Добра и Зла, там было исключительно одно Зло, к счастью, Мешко I принял христианство и выбил Злу зубы, и с той поры остались уже только Добро и Порядок и Оплот, и что нам после всего этого дьявол Борута? Святой водой его, сукина сына! Ату его!

Наши легенды, мифы, даже предания и сказки, на которых мы воспитывались, были соответствующим образом кастрированы всяческими катехетами, в большинстве своем, вероятно, светскими, ибо такие, как известно, хуже всего. В связи с этим наши предания до чертиков напоминают жития святых – ангелы, молитвы, крест, четки, добродетель и грех – все окрашено изысканным садизмом. Мораль из наших сказок одна: если не прочесть молитву, то дьявол немедля поднимет нас на вилы и в ад! На вечные муки. А Бог, как гласит известный анекдот, присутствует в польских сказках и преданиях повсюду, за исключением чуланчика Ковальского, да и то лишь потому, что у Ковальского чуланчика нет. Поэтому неудивительно, что единственный архетип, который проглядывает из этих сказок, это архетип церковного притвора (пока что – скажу в скобках). Но не для фэнтези.

Фэнтези – это эскапизм. Это бегство в Страну Мечты. Архетип мы улавливаем также и в том, что знаем, ОТ ЧЕГО бежим. Перемещаясь рядом с Фродо, Арагорном, Гедом, Карраказом или Белгарионом, мы бежим в мир, в котором торжествует Добро, торжествует Дружба, живут Честь и Справедливость, побеждает Любовь. Убегаем в мир, в котором магия, аналог всемогущей, но бездушной техники, не служит, как техника, каждому. Негодяю наравне с праведником. Убегаем в мир, в котором жестокость, нетерпимость, болезненная жажда власти и стремление превратить зеленый Остров Гдетотам в Мордор, в Бесплодную Землю, по которой носятся орды орков, землю, на которой их задерживают, побеждают и карают.

А мы? От чего убегать нам? Не говоря о нестерпимом желании бежать вообще как можно дальше от того, что мы видим вокруг себя? Бездушная технизация еще не коснулась нас так сильно, как американцев. У нас батареи центрального отопления по-прежнему бездушно не греют, поезда бездушно и безобразно опаздывают, из кранов течет холодная и вонючая вода, не сыщешь книжки без типографских опечаток и ошибок, да и «Малюх» (ласковое название микроавтомобиля «польский фиат») не утомит удобствами до такой степени, чтобы мечтать о поездке верхом через лес Броселианд. Соседям из-за межи тоже не чужда эта проблема и ее последствия. Ондржей Нефф, когда его спросили, почему он не создает столь модного сейчас киберпанка, ответил, что не находит в себе стимула пугать соотечественников-чехов жуткими перспективами полной технизации и компьютеризации мира, когда в современной ему Праге, цитирую: «человек не может найти исправной телефонной будки».

Ужели мы ищем в фэнтези бегства в приключение, в quest, в солидарность и дружбу геройской дружины? Привлекают нас благородство и справедливость героев, непобедимые атрибуты, противопоставляемые Злу? Мы хотим верить, что в борьбе за справедливость побеждает не бицепс, не кулак и не хладная сталь, а благородство, терпимость и умение прощать? Разве отношение Фродо к побежденному Саруману умещается в категориях какого-либо польского архетипа? Нет, не умещается. Нам ближе и симпатичнее его сиятельство пан Нововейский и Азия Тугай-беевич. И Павлюк, поджаренный в медном воле[163]. Такова наша фэнтези. Рука, нога, мозги на стене. Меч, вонзенный аж по самую рукоять. Вывалившиеся кишки. Негодяй, осужденный на муки и – цитирую: «хлынула кровь и потек костный мозг». Ах, вкусно! Миленькая картинка из сна. Страна нашей мечты.

Кроме крови и костного мозга, нам еще предлагают другие жидкости, продуцируемые организмом. Мужеско-женские соития описываются – я снова воспользуюсь музыкальной терминологией – fortissimo apassinato, языком и стилем, воистину достойными энтузиастов-гинекологов со склонностями к извращениям. Ну, что ж, nihl novi sub Sole – напоминаю casus Джона Нормана и характеристику Стивена Кинга.

Ребячество

Могут спросить: откуда это берется? Интересующихся отсылаю к «Сумасшедшему с факелом» Яцека Инглота. Ведь нашим фантастам приходится конкурировать с покупной заграничной второсортицей, а посему «больше крови и спермы»! А то, что страдает жанр? А фэнтези? Господи, все равно никто понятия не имеет, что это такое. Никто не читал. Ведь даже такие знатоки, как Колодзейчак и Шрейтер, определяют фэнтези как «развлекательное» чтиво, вероятно, для того, чтобы отличить от SF, которая, надеюсь, в понимании обоих панов развлечением не является, а потому стоит выше. Фэнтези, согласно утверждают оба пана, есть творчество, поклонники которого жаждут несложных, но зато кровавых фабул. Браво! Touche! Обожаю эти прелестные сцены насилия над девушками у Т. Х. Уайта. Влюблен в кровавую и несложную фабулку «Томас Ковенанта» или «Туманов Авалона». У меня уши пылают, когда я читаю натуралистическое описание полового акта в исполнении Эовин и Арагорна. Меня возбуждают сцены пыток у Ле Гуин.

Фэнтези в Польше – домена молодых возрастом и стажем. И это, черт побери, видно. Наша фэнтези – нескоординированные и плохо склеенные картинки, от которых несет страстишками к физическому насилию и сексу, причем страстишки эти понимаются инфантильно и инфантильно описаны. Однако поскольку они нацелены на инфантильного же читателя, постольку огребают аплодисменты и популярность. И автор, и читатель мирно уживаются в этой экологической нише в сытом симбиозе.

Кто не верит, пусть осмотрится. Вот авторы, достижения которых на поле классической – либо неклассической – SF интересны, новаторски и во всех смыслах заслуживают внимания, но которые творят запирающие дух в груди «Вареники», стоит их руке коснуться фэнтези. Симптоматично? Конечно, симптоматично. Ибо инкриминированные авторы знают канон SF, они выросли на нем, увлеклись книгами, докапывались в них посланий и глубочайшего смысла. Они знают SF как ТВОРЧЕСКИЙ МЕТОД. Они знают все оттенки и тонкости жанра, знают, что этот жанр несет в себе чуточку больше, нежели ликующее описание прибывших из глубин космоса Жукоглазых Монстров, жаждущих власти над Землей, нашей крови и наших женщин.

Увы, повторяю, в случае фэнтези отсутствует знание канона. И метода. Нет МЕТОДА. Остался Кирилл[164]. И Вареник.

И поэтому у нас нет фэнтези, способной конкурировать с Толкином, Ле Гуин, Джеком Вэнсом, Патрицией Маккиллип, Дональдсоном или Эддингсом. А есть этакое, скажем себе, splatter-gore-fuck and puke fantasy («кроваво-трахательно-рвотное фэнтезийное бормотание»). Фэнтези для тех, кому достаточно мечтать о возможности долбануть по башке либо почкам, о том, чтобы насадить на штык либо на кол, мечтать о том, чтобы «войти» в избранницу и дрыгаться на ней всем своим естеством долго и самозабвенно, в то время как упомянутая избранница воет и стенает от наслаждения и раздирает ему спину коготками. Фэнтези для тех, которым бегство именно в такие, а не в иные мечты позволяет почувствовать себя лучше.

Ну что ж, каждый имеет такое прибежище, какое заслужил.

Берлин, ноябрь 1992 г.

Примечания

1

Пер. Н. Полилова. – Здесь и далее, кроме отдельно оговоренных случаев, – примеч. пер.

2

В силу самого факта (лат.).

3

«Природа вещей» (лат.); стоит напомнить, что похоже («De Rerum Natura» – «О природе вещей») называлась знаменитая поэма Тита Лукреция Кара.

4

Известна также под названиями «левкрокотта», «корокотта» и т. д. Как сказано у Плиния, «„левкрокота“ – самый быстроногий зверь величиной почти с осла, с оленьим крупом, львиными шеей, хвостом и грудью, с барсучьей головой, раздвоенными копытами, со ртом от уха до уха, а вместо зубов у него сплошная кость – и говорят, что это животное подражает человеческим голосам». (Перевод с лат. И. Ю. Шабага). – Примеч. ред.

5

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

6

От лат. delinquens, «правонарушитель» – человек, нарушающий правовые нормы.

7

Плывущий (фр.); голубой плывущий дельфин – один из типов геральдических фигур. – Примеч. ред.

8

Дословно – «извещение о преступлении» (лат.), то есть – именно что донос. В дальнейшем мы не даем перевод латыни там, где она тут же дублируется на русском (в оригинале – на польском), а также в тех случаях, когда смысл ясен из контекста. – Примеч. ред.

9

Единичное свидетельство – не в счет. Свидетельствует один – никто не свидетельствует (лат.).

10

При сомнении – воздержись (лат.).

11

Пер. Ю. Корнеева.

12

Во обеспечение расходов (лат.).

13

От нидерл. windboom, от winden – «навивать» и boom – «дерево»: выемный рычаг, служащий для поворота кабестана, стоячего ворота для подъема и спуска якоря.

14

То бишь – квинтэссенцией. В данной цитате из древнего трактата Фортегуэрра (а также автор), безусловно, отсылает нас к исходному, алхимическому смыслу латинского выражения «quinta essentia». – Примеч. ред.

15

От гэльск. Samhuinn; то же, что «Самайн» – кельтский праздник окончания уборки урожая; обычно проведение его относят к октябрю-ноябрю.

16

Вареная кожа (фр.).

17

Кличку себе Тонтон взял по названию соответствующего типа гладиаторов – как раз вооружавшихся трезубцем, кинжалом и сетью. Правда, доспехи из бычьей кожи они не носили, как правило, ограничиваясь наручем и наплечником, закрывавшим плечо и левую часть груди. – Примеч. ред.

18

Дикие ночи! Дикие ночи!

Будь мы вдвоем —

Дикие ночи стали бы

Нашим богатством.

(Пер. Д. Даниловой.)

19

Я долг свой исполняю ежедневно:

целую и ласкаю там и тут,

и славлю красоту ее.

И гневно

меня в лицо предателем зовут.

(Пер. В. Аренева.)

20

Ничему не удивляйся (лат.).

21

Шкунер – от нидерл. schoener: архаизированное название типа корабля, более известного нам как «шхуна».

22

С наибольшим почетом (лат.).

23

Название для системы точных наук в средневековой системе образования: арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Вместе с тривиумом (грамматикой, диалектикой и риторикой) как раз и составляли упомянутые семь свободных искусств.

24

Сфера мира подразделяется (лат.).

25

Либо (лат.).

26

Подпорка (лат.).

27

Что и требовалось доказать (лат.).

28

Мы же позволим себе добавить: эхинопсами в нашей реальности называют безобидных малых ежовых тенреков, а также – растения рода мордовник, вряд ли те или другие способны причинить людям ощутимый вред. – Примеч. ред.

29

Мазь Ортолана (лат.).

30

Мятеж (фр.).

31

Без гнева и пристрастия (лат.).

32

Из града Керака, дня 5 июля года 1245 п (осле) С (опряжения Сфер) (лат.).

33

Всего наилучшего (лат.).

34

Тупик (фр.).

35

Прозвище данного чародея отсылает нас, по признанию самого автора, к вполне реальному человеку. Джованни Джузеппе Пинетти (1750–1800) – знаменитый фокусник, чародей и иллюзионист, выступал при многих королевских дворах Европы, в том числе – по свидетельству Адама Мицкевича – в Гродно и Вильнюсе, где о нем осталось много исторических анекдотов. Фокусы и трюки Пинетти были очень необычны и зрелищны, поэтому многие верили в то, что он владеет черной магией и заключил договор с Дьяволом. Адам Мицкевич в двенадцатой книге поэмы «Пан Тадеуш» упоминает о Пинетти:

Тут Генрик Домбровский выразил удивленье

И молвил: «Пан Войский, не китайские ль это тени?

А может, на службу вам бесов своих дал Пинетти?..» – Примеч. ред.

36

Мир (лат.).

37

От фр. verdure – зелень, трава, листва – вид гобеленов, изображавший животных на фоне природы. – Примеч. ред.

38

Шаровая молния (лат.).

39

Золотая стрела (лат.).

40

Ортолан – птица вида Emberiza hortulana, то бишь садовая овсянка.

41

Гамбузия – рыбка семейства пецилиевых, действительно отлично справляется с уничтожением личинок малярийных комаров. – Примеч. ред.

42

К делу (лат.).

43

С присными (лат.).

44

Стае – мера длины, равная 1067 м.

45

Разновидность рабочей куртки, кафтана.

46

Перевод В. Аренева.

47

После Сопряжения (лат.).

48

Басон, по Далю, тесьма, особенно шерстяная, для нашивок на служительскую одежду, для обивки езжалой и сиделой утвари и пр.

49

«Великое противоядствие» (лат.).

50

«О природе чудовищ» (лат.).

51

В три четверти (фр.).

52

«Образ мира» (лат.).

53

Новый мир (лат.).

54

Первые строки одного из сонетов цикла «Amours Diverses». В переводе В. Левика: «Я так спешил к тебе (отчаянье берёт) / А ты и поцелуй едва мне подарила». – Примеч. ред.

55

Глубокоуважаемый и Многоуважаемый / Великий Магистр (лат.).

56

Датировано в Замке Риссберг / дня 15 месяца июля года 1245 после Сопряжения (лат.).

57

Сего года (лат.).

58

Не владеющий рассудком, сиречь… (лат.)

59

Каре не подлежат деяния, что во гневе были совершены (лат.).

60

Временно (лат.).

61

Также (лат.).

62

Не достаточным (лат.).

63

Желаем доброй жизни (лат.).

64

Всегда верна, ваша лучшая подруга (лат.).

65

Собственноручно (лат.).

66

Пер. Л. Михаловского.

67

По желанию (лат.).

68

Наоборот (фр.).

69

Фрауциммер – высокая должность среди служанок дамы высшего света, конфидентка и наперсница.

70

Плодитесь и размножайтесь (лат.).

71

Вид короткой алебарды, обычно его носили офицеры. – Примеч. ред.

72

Перед нами блазон – особый код, которым описывали геральдические изображения на гербах и флагах. Обычно предельно краток (как и любой подобный код), однако в переводе требует более развернутого описания. Итак: «на золотом поле голубой плывущий дельфин с красными плавниками, хвостом, ушными отверстиями, бородой и гривой». – Примеч. ред.

73

Не могу сказать, кто ты,

но одно я точно знаю:

лишь коснусь лица – цветы,

распустившись, отцветают.

Зигфрид Сассун

(Пер. В. Аренева.)

74

Перевел стихотворение В. Аренев.

75

Droga, z której się nie wraca.

© Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

76

Cos SiЈ Konczy, Cos SiЈ Zaczyna.

© Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

77

Лютик, конечно, напутал. Schwemmland (нем.) вовсе не «болото», а «наносная земля, наносный грунт». – Примеч. пер.

78

Muzykanci.

© Перевод с польского Е. А. Барзовой и Г. Г. Мурадян.

79

Кстати (лат.).

80

Что и требовалось доказать (лат.).

81

Анемия головного мозга (лат.).

82

Летаргический энцефалит (лат.),

83

Жуткое место (лат.). Термин классической литературы, антоним к locus amoenus – идеализированное, приятное место, рай.

84

Проклятье, я, должно быть, заболел (нем.).

85

Это невозможно! (нем.)

86

Я сплю! (нем.)

87

Перевод Д. Г. Орловской.

88

«О вращении небесных сфер» (лат.) – название труда Коперника.

89

Едят ли кошки мышек? (англ.)

90

Сердца (фр.), то есть Черви (по форме символов на червонных картах).

91

Здравствуй, девочка (фр.).

92

Где моя кошка? (фр.)

93

Ей-богу! (фр.)

94

Конец столетия (фр.).

95

Маленькая Мисс Мафет. Строчка из популярного детского стишка о девочке Мафет, которая сидела на холмике и ела сыр, а тут пришел паук, уселся рядом и ужасно напугал ее.

96

джин с тоником (англ.).

97

Известная американская певица (1943–1970) стиля «Rhythm and Blues». Умерла, приняв большую дозу наркотиков.

98

«Зеленые рукава», песня, популярная в Средние века.

Увы, любимая моя,/Обижен горько я тобой./Так долго я любил тебя,/Так восхищался я тобой. – Перевод Григория Кружкова.

99

Английский традиционный «чай в пять часов» плюс «виски».

100

Бубастис в Древнем Египте – центр культа богини Бастет, или Баст, – доисторической богини плодородия, изображаемой в виде кошки либо женщины с головой кошки.

101

почиет в мире (англ.).

102

Здесь: вполне достаточно (фр.).

103

«Журнал для девочек» (англ.).

104

да позволено будет сказать (лат.).

105

Жить не обязательно, фантазировать необходимо (лат.).

106

Мэб Королева.

107

жуткая пустота (англ.).

108

благовоспитанности (фр.).

109

Башня Карфакс – башня в Оксфорде на перекрестье четырех крупных дорог.

110

Нэсби – городок, неподалеку от которого в битве 14 июля 1645 г. Кромвель разбил войска роялистов.

111

превыше всего (нем.).

112

гостиная (англ.).

113

Прочь! Вон! Изыди! (греч.)

114

настойка опия.

115

князь Властелин воздуха – определение Сатаны.

116

ищущий, чего бы съесть (лат.).

117

Слово чести (фр.).

118

«Если это и безумство, то по-своему последовательное». Шекспир. Гамлет. Акт II, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

119

Врач, исцелися сам (лат.).

120

Клянусь Юпитером! (лат.)

121

Варфоломеевская ночь.

122

Королева Сердец (англ.).

123

Фильм Дэйва Уорка Гриффита, созданный в 1915 году.

124

Конница США.

125

псевдоним (фр.).

126

Maladie. © Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

127

Грусть, печаль (фр.).

128

1 «Крайняя Фула» – край света (Вергилий, «Георгики») (лат.).

129

Начальные слова католической заупокойной молитвы («Requiem aeternam dona eis, Domine et lux perpetia luceat eis» – «Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им») (лат.).

130

болезнь, недуг; но и – страсть (фр.).

131

все, что в небесах и на земле, аминь (лат.).

132

Берегись (лат.).

133

Kensington Gardens. © Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

134

Опасные связи (фр.).

135

Маленький (мелкий) буржуа (фр.).

136

Остров Гдетотам (англ.).

137

от девяти (утра) до пяти (дня), от понедельника до пятницы и так до самой смерти (англ.).

138

«Труд освобождает» – надпись на воротах Освенцима (нем.).

139

Dla Tych Co Pierwszy Raz. © Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

Имя есть знамение (лат.).

140

Pirog, Czyli Nie Ma Zlota W Gorach Szarych.

© Перевод с польского Е. П. Вайсброта.

141

«Таинственные рассказы».

142

Этот эффектный успех и развившаяся в США толкиномания свершились при сопротивлении автора и его агента, которые не соглашались на популярные карманные издания. Поэтому можно смело утверждать, что расцвет фэнтези осуществился в результате издательского пиратства. Пиратом, кстати сказать, был много сделавший для жанра Дональд А. Воллхейм.

143

Автор просит прощения, но хотя в данном тексте он то и дело кого-нибудь цитирует, он не станет давать никаких отсылок, поскольку все эти «см. там же» и «цит. опус» нагоняют на него смертную тоску.

144

Автор понимает, что такие взгляды прямо-таки напрашиваются на то, чтобы с ними полемизировать. Автор просит прощения и одновременно предупреждает, что ни на какую полемику не пойдет, ибо у него нет времени на глупости.

145

всеобщее благоденствие (лат.).

146

Окончательное раскрытие карт (англ.).

147

С начала до конца (ит.).

148

Ритянутый к господствующей идеологии (нем., искаж.).

149

Букв.: «без чего нет», т. е. вовсе не обязательным (условием) (лат.).

150

Конечно, «Место начала» тоже фэнтези, как и первая новелла в сборнике «Orsinian Tales», – названия не помню.

151

Самый дальний берег (англ.).

152

Автор сознает, что делает Джону Норману дармовую рекламу, как понимает и то, что все прилавки в Польше немедленно расцветут циклом «Гор». Что делать! Signum temporis.

153

Статья была написана в ноябре 1992 года. С тех пор ситуация с фэнтези в Польше, как и в России, сильно изменилась, хотя и не всегда в лучшую сторону.

154

Ну, хорошо, вот перечень, мой личный «Top Tvelwe». После Толкина и Урсулы Ле Гуин идут: Стивен Р. Дональдсон, «Томас Ковенант»; Т. Х. Уайт, «Король былого и грядущего»; Питер Р. Бигл, «Последний единорог»; Роджер Желязны, «Амбер»; Мэрион Зиммер Брэдли, «Туманы Авалона»; Джек Вэнс, «Лионесс»; Танит Ли, «Восставшая из пепла»; Патриция Маккиллип, «Мастер загадок»; и «Забытые звери Эльда»; Дэвид Эддингс, «Белгариад», и Фриц Лейбер, цикл «Мечи…», то есть Фафхрд и Серый Мышелов. Пардон, Т. Х. Уайт был переведен. Недавно. Одна ласточка не делает весны.

155

В характере полонеза, очень громко и очень торжественно и умеренно горячо с болью и вариациями.

156

Имеется в виду Болеслав Храбрый, князь, за несколько недель до смерти возведенный на польский престол.

157

Жрители – по Далю: священники в храмах, приносящие бескровные жертвы. Воистину недостает только выпивок.

158

Польский писатель-фантаст, критик и член редколлегии журнала «Фантастика».

159

Сварожец – верховное божество лютичей.

160

Шляпы долой, мадам, месье! Перед вами великий блистательный Вареник! (фр.)

161

М. Паровский – в то время руководитель отдела польской фантастики, сейчас – гл. редактор журнала «Новая Фантастика».

162

Вернемся к нашим баранам (фр.).

163

Легенда гласит, что Павлюк (руководитель казачьего восстания на Украине в 1637 году) был выдан полякам своими же товарищами и «проклятые ляхи» зажарили его живьем в медном котле, имевшем форму вола (быка). В действительности же он был по решению суда обезглавлен в Варшаве в 1638 году.

164

Здесь автор обыгрывает имена создателей славянской письменности Кирилла и Мефодия. Имя Мефодий латиницей пишется «Metody». Cyryl i Metody.

Content

Анджей Сапковский
Сезон гроз. Дорога без возврата (сборник)

Сезон гроз

Глава первая

Интерлюдия

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Интерлюдия

Интерлюдия

Интерлюдия

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Интерлюдия

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Интерлюдия

Глава пятнадцатая

Интерлюдия

Интерлюдия

Глава шестнадцатая

Интерлюдия

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Интерлюдия

Глава двадцатая

Эпилог

Пара слов от переводчика и редактора

Дорога без возврата

ДОРОГА БЕЗ ВОЗВРАТА

ЧТО-ТО КОНЧАЕТСЯ, ЧТО-ТО НАЧИНАЕТСЯ

МУЗЫКАНТЫ

ЗОЛОТОЙ ПОЛДЕНЬ

MALADIE

КЕНСИНГТОНСКИЙ ПАРК

ПОСОБИЕ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ АВТОРОВ ФЭНТЕЗИ

ВАРЕНИК, ИЛИ НЕТ ЗОЛОТА В СЕРЫХ ГОРАХ

Примечания