Андрей Кивинов

Время Ментов

Куколка

ПРОЛОГ

1976 год

– Мужик, двадцать копеек дай! Выручи. Помираем – трубы горят.

– Не помрете, отцы святые. На вас дрова возить можно.

– Тьфу, е… – Женька проводил туманным взглядом жадного прохожего, облизал сухие губы и повернулся к приятелю. – Ну и видуха у тебя, Серый. Здрасьте, я ваша тетя.

– У тебя не лучше. Советская власть плюс электрификация всей страны. Героически посидели. Редкостный кайф.

– По поводу чего пили-то, помнишь?

– Извини, вспоминать больно. Попозже чуток спроси.

– Все, на хер, последний раз. Иначе не дотянем до коммунизма.

Женька кряхтя опустился на бетонный поребрик тротуара и трясущимися пальцами потер виски. Повод, повод. Слабое утешение сегодняшнему отходу. Хлестали без всякого повода. Появилась деньга, ну и… Ваше здоровье, товарищ.

Он пошарил по карманам заношенного клетчатого пиджака и достал надломленную “Приму” без фильтра. Доломав сигарету, прикурил. Серега уселся рядом.

– Зря бормотуху с водярой мешали.

Женька не ответил. Серый после каждого “штопора” плакался про смешение напитков надеясь, что его поймут и посочувствуют. “Конечно, конечно, старичок, “ершик” – штука такая…”

Глушить начали с утра, дома у Сереги. Он толкнул у магазина том Дюма – хватило на пару пузырей “Молдавского розового”. Потом Женька пошарил по закромам и отыскал на антресолях клад – военные зимние ботинки, вполне пригодные к эксплуатации. Ботинки потянули на две “Пшеничных” и банку рыбного паштета.

Продолжили на природе – в садике средней школы. Школьники на каникулах, садик-райский уголок. Кто-то все ж помешал и в “раю”. Утром Женька заметил опухоль на костяшке указательного пальца.

– Серый, с кем это я?

– Валька с тридцатого дома подкатил. У него сушняк домашний был. В канистре. Ничего штучка.

– И за что я его? – Да он сам, козлина – на рожон полез. Кажется. А может, ты. Да ладно, вы после помирились.

Женька выбросил окурок и лег на газон, примыкающий к тротуару.

– У тебя точно нет? Хоть на пиво? Серый еще раз вывернул карманы. – Голяк, как в гастрономе после ревизии.

– Может, у Вальки есть? Сползай.

– Вальку супруга за волосы вечером из садика уволокла. Пролетаем.

– Сдохнем же, у меня уже пульса нет.

– Блевани, полегчает.

– Нечем. Паштет не залежался. Попробуй еще стрельнуть. Бог не фраер, дадут. Хоть копеек сорок.

Серега поднялся с поребрика и побрел клянчить мелочь. Прохожие, заметив его качающуюся фигуру, отворачивали глаза и ускоряли шаг. Добровольный взнос в фонд спившегося строителя светлого будущего – не самая заманчивая перспектива. Нажрутся как сволочи, а утром клянчат на опохмелку. Будто им насильно водку вливали. Почему таких не свозят на необитаемый остров и не оставляют навечно? Прохода нет от пьяни.

Серега вернулся через десять минут, сжимая в тощей ладони гривенник.

– Копейки до “маленькой” не хватает. Пошли, Зинка нальет.

– Зинку выгнали позавчера. БХСС пиво проверил. Пятьдесят процентов воды. А новую бабу я не знаю.

– Уговорим, пошли. Не человек, что ли? Женька, не вставая с газона, достал из нагрудного кармана маленькое зеркальце с отколотым уголком. Жуть. Лицо опухло, как будто он только что подвергся нападению целого роя пчел. В левом глазу лопнули сосуды, и глаз превратился в вишню.

Женьке было тридцать пять, но выглядел он на полтинник. Врач-сосед сказал, что если он будет продолжать пить такими же темпами, то до сороковника не дотянет. Каждый раз, просыпаясь после возлияния,

Женька обещал себе, что это все, в последний раз, что ни в жись, ни капли. Однако если капля падала в рюмку, Женька забывал все клятвы и летел в пропасть.

Он жил в однокомнатной квартире вместе с матерью-пенсионеркой. Мать давно махнула на Женьку рукой, все слова о “взятии за ум” расшибались о непробиваемую стену. Единственной реакцией на Женькины запои были теперь слезы по ночам. Неделю назад, когда Женька распустил руки и ударил мать, она собрала еще не пропитые сыном вещи и уехала к сестре в деревню. “Чтоб ты сдох, скотина…”

Женькин отец умер еще лет пять назад от цирроза.

– Слышь, пионер, – окликнул Серега проезжавшего велосипедиста, – помоги гегемону, дай копеек десять. Я директора школы знаю. Отличником будешь.

– Брежнев пускай подает, – насмешливо бросил пацан, зная, что еле стоявший на ногах дядька не догонит его “Орленок”.

– Вот сучонок… Жека, айда на скамейку. Я вчера в траву пузырь пустой спрятал. Сдадим. Как раз на пиво. А то светимся тут – меня участковый в ЛТП упечь хочет, ментяра плюшевый. Давай, поднимайся, брат. Что делают, гады, что делают. Споили страну…

Женька спрятал зеркальце, со второго захода поднялся и, не отряхивая с пиджака прилипшие комки земли и траву, двинул следом за приятелем.

Бутылка под скамейкой их не дождалась. Серега, высказав по этому поводу пару широко распространенных фраз, плюхнулся на скамью, глубоко переживая горе.

Женька, как менее эмоциональный и как более нуждающийся в лекарстве пьяница, продвинул Серегину идею несколько дальше:

– Вон помойка. Битком. Пошли пошарим. Есть богатей – не сдают посуду. Зуб даю, найдем. Хоть из-под кефира.

Серега встрепенулся, натурально ожил, отломал от скамейки кусок деревянной рейки и покатил к цели. Женька решил искать стеклотару без помощи орудий труда.

Встав по обе стороны квадратного бачка, приятели занялись спасительным делом. От каждого по способности, каждому по труду. Пр-р-ра-льно.

Огромная горбатая крыса, потревоженная нежданным визитом рабочего класса, выпрыгнула из помойки и умчалась в кусты.

– Тьфу, падаль, – Серега по инерции запустил рейкой вдогонку грызуну, – напугала, зараза.

Пришлось идти за новым оружием труда. Не руками же… “Ах, наши руки, руки трудовые, руками золотыми назовут”.

Женька уже выкинул часть мусора на асфальт, потроша недра помойки. На освободившееся место стал перекладывать отходы с Серегиной половины.

– Погодь, я помогу. – Серега сунул было палку в бачок, но притормозил, заметив, как резко выдернул руки Женька.

– Что?! Опять крыса?

Женька сглотнул и кивнул вниз.

– Кто-то куклу выкинул. Как живая. Серега перегнулся через свой край:

– В чем это она? В кровище, что ли? Женька тряхнул головой. Покрасневший глаз нестерпимо щипало, он слезился, отчего зрение потеряло остроту, и окружающий мир теперь воспринимался через сиреневую дымку. Вдобавок похмельный синдром давил на мозг, переворачивая все с ног на голову. “Пьянству – бой!”

Он протянул руку вниз и дотронулся до “куклы”. Затем поднял пальцы к глазам.

– Ну, ни хера ж себе! Точно кровяга. Свежая. Он вновь посмотрел на находку и вздрогнул.

– Се… Серый… Она… е… она шевелится…

– Ты че, гербанутый? Или допился?

Женька осторожно взял грязный пакет, из которого торчали две “кукольные” ножки, и перевернул его над мусором.

Через секунду похмельный синдром улетучился из башки без всяких лекарств.

Среди картофельных очисток, среди грязного тряпья и консервных банок, подогнув голову к крошечным ножкам, лежал новорожденный младенец. Неумело оторванная пуповина напоминала перерубленную лопатой змею, пушок же на затылке намок от вылитого в помойку скисшего молока, а на спинке явственно проступал след от крысиных зубов.

Женька перевел глаза на Серегу, затем обернулся назад. Рядом со стендом, прославляющим местных ударников коммунистического труда и передовиков производства, наклонившись, как Пизанская башня, стояла телефонная будка без стекол. “Слава народу-победителю!”

Не сказав Сереге ни слова, Женька кинулся к телефону. Ребенок был еще жив.

Глава 1

1995 год, ноябрь

В шесть вечера, согласно расписанию, трехпалубный лайнер “Куин Вйктори”, совершающий круиз по маршруту Неаполь – Хайфа, отбыл из Лимасола, крупнейшего порта Кипра. Несмотря на позднюю осень, температура в этой части света достигала тридцати градусов, что делало притягательным отдых на Средиземноморье для деловой Публики из северных стран, не успевшей оттянуться у себя на родине в летнее время.

Немцы, шведы, англичане, русские, финны столпились возле фальшборта, фотографируя и снимая на камеры перспективу кипрского порта. Завтра в шесть утра судно придет в последнюю точку круиза, в Хайфу, где простоит пару суток, пока пассажиры не насладятся красотами земли обетованной, не поднимутся в Иерусалим и не посетят административную столицу Израиля Тель-Авив.

Круиз был дорогостоящим, оценивался по высшей категории, не каждый состоятельный иностранец мог выкинуть на прогулку по морю указанную в путевке сумму, не говоря уже о русских, чьи затраты на загранпоездки обычно не превышали пятисот баксов, скопленных за год и отданных турфирме со страшным скрипом. Это не касалось, разумеется, “новых , русских” – коммерческой или криминальной публики, позволяющей себе в принципе все, что угодно. О престиже “Королевы Виктории” говорил, к примеру, тот факт, что члены команды, начиная от официанта и кончая капитаном, могли общаться как минимум на трех языках, а программа варьете менялась каждый день, как и белье в каютах.

Когда берег Лимасола исчез за горизонтом, пассажиры расползлись по теплоходу в поисках развлечений, руководствуясь желанием весело потратить два часа, оставшиеся до ужина. Развлечений имелось предостаточно: бассейн, музыкальный салон, казино, россыпь кабачков.

Стюарды в бордовых костюмах и бабочках с окаменевшими улыбками сновали по палубам в поисках щедро оплачиваемых чаевыми услуг. Любая прихоть пассажира выполнялась без промедления и с преданностью в глазах. Все физические нагрузки клиента сводились к извлечению бумажника из кармана или сумочки и протягиванию навстречу подставленной руке купюры или монетки. В ходу было все, кроме денежных знаков стран бывшего социалистического лагеря.

Молодой стюард, смуглолицый араб с маленькими усиками, постучался в каюту первого класса и замер на пороге, держа на согнутой руке поднос с пачкой сигарет и двумя рюмками водки.

Из-за двери не послышалось привычного “е” – ее приоткрыл крепкий парень в таком же, как у стюарда, бордовом пиджаке, сунул в карман арабу свернутую купюру, взял поднос и хлопнул дверью.

Араб в недоумении вытащил деньги, горестно вздохнул, видя, что их хватает только на оплату водки и сигарет, и в надежде, что сейчас несправедливость будет исправлена и он получит за труды, остался переминаться на пороге, покашливая и кряхтя. Дверь действительно тут же открылась.

– Чего тебе? – по-русски спросил забравший поднос парень.

Стюард улыбнулся, обнажив ряд белоснежных зубов:

– Сорри…

Русский ухмыльнулся, запустил руку в пиджак и достал еще одну купюру.

– Держи, халдей. И пошел на хер отсюда. Халдей хоть и не был полиглотом, но некоторые русские слова уже понимал. Услышанное выражение относилось к светскому языку и означало “просьбу не беспокоить”. Он слегка поклонился и пружинисто направился к трапу на верхнюю палубу, на ходу рассматривая деньги. Через секунду он выругался и, скомкав десятитысячную российскую бумажку, выкинул ее за борт.

Довольный своей шуткой пассажир повернул защелку двери и, пройдя через просторную каюту, уселся в кресле у иллюминатора. Помимо него в каюте присутствовали еще двое.

Старшему было около сорока пяти, легкая футболка обтягивала немного располневшее тело. Шорты и тапочки дополняли чисто туристский гардероб. Он развалился во втором кресле, сложив руки на вздутом брюшке и покручивая большими пальцами.

Второй был помладше, лет на десять, и одет более респектабельно – светлая рубашка и бежевые брюки. Тонкая цепочка блестела на загорелой массивной шее. Комплекцией же он мало отличался от спутнику жировые складки указывали на малоподвижный образ жизни и пренебрежение советами борцов за долголетие.

Мужчина в футболке был хозяином каюты, любой зашедший мог определить это без особого труда. Он распечатал пачку принесенных стюардом сигарет, бросил красненький ободок в пепельницу и прикурил. Затем обернулся к парню в пиджаке.

– Вадик, сходи искупайся или в казино отдохни. Парень кивнул и, не говоря ни слова, вышел из каюты. Человек с цепочкой пододвинул свое кресло к столику:

– Скажи ты своему попугаю, чтоб снял этот идиотский бордовый пиджак. Его путают с обслугой. Зачем ты его вообще взял с собой? Меня тошнит от его тупых шуточек и пьяных выкидонов. Неужели нельзя хоть здесь обойтись без охраны? Расходы только.

– Без охраны сейчас нигде нельзя обойтись, а спокойствие стоит денег. Ну а Вадик… Пускай мир посмотрит, поклонится Гробу Господню. Быкам тоже полезно иногда… – Вчера я чуть рожу ему не набил. Надрался и певичку из варьете завалил прямо в зале. Офонарел. Это ж не питерские кабаки с блядьми. Ты б урезонил его. Мудила, раз на пароходе работы нет, можно борзеть. Пусть вон книжки читает, может, поумнеет. – Боюсь, Вадик не умеет читать. Да ладно, черт с ним. Скажу. Ты дозвонился? Спикера застал?

– Да. Есть новости. Спикер подсуетился

– Так. – Старший пригубил водку.

– Он узнал, где Шериф хранит это. Вчера узнал.

– Ну и чем это оказалось?

– Обычная видеокассета. С надписью “Ну, погоди!”.

– “Ну, погоди”? Это что, стеб? Хотя Шериф любит дешевые фокусы. Пацан. Ему б с балаганом на улицах выступать, в самый раз. Что на кассете?

– Спикер не стал говорить по телефону, не сумасшедший. Сказал, что информация там действительно крайне опасная.

– Вот как? – Секундная тень пробежала по лицу старшего. Он допил водку. – Пей, Сережа. Второй тоже опрокинул рюмку и закурил.

– И где эта кассета? Ты спросил?

– У Шерифа дома. В ряду обычных кассет. Он обожает старые фильмы, у него небольшая коллекция. Самое надежное место. Детские мультфильмы вряд ли кто смотреть будет.

– Вот она, Сережа, благодарность. Из какого дерьма я его вытащил, а он…

– Я сразу предупреждал, Шура, что у Шерифа клинит, говорят, у него клинило еще до посадки. Нефиг было это мурло подтягивать. Все бы тебе подешевле. Вот и суетись теперь.

– А, брось переживать из-за какой-то кассеты. Шериф не тот клоп, что укусит. Соплей перешибу. Подстраховался, значит… Кино насмотрелся. Как Спикер узнал про кассету?

– Без понятия. Не интересовался. Догадываюсь примерно. Сама ведь кассета ничего не стоит. Стоит информация на ней. Если с Шерифом что-нибудь случится, она ведь так и останется стоять на полке. Стало быть, кто-то должен быть посвящен в ее секрет. Один-два человека. Ну а что знают двое… Спикер – мужик с башкой, без задницы в масло влезет.

– Мне важно, чтоб с кассеты не сняли копию и чтоб никто, кроме меня, тебя и Спикера, про нее не прочухал. Не знаю, что там Шериф на нее записал, но в таких вариантах утечка информации совершенно ни к чему. Тем более сейчас. Да и потом. От журналистов прохода нет. Каждый шаг пасут. Почему их никто не может поставить на место? Правителей ставим, а какие-то писаки продолжают разоряться! На серьезный разговор приходится ехать в этих шортах среди мудил иностранцев, самому изображая мудилу. Когда год назад кто-то заснял мою встречу с французами, газеты не успокаивались неделю. Надо же, Александр Зелинский встречается с “правыми” на своей даче! Тут явно коричневые оттенки! Бляди газетные. Попробуй ответь, что это была чисто коммерческая “стрелка”. Шагу не ступи, еб их…

Зелинский вдавил окурок в полированную спинку кровати, хотя рядом стояла пустая пепельница.

– Представляю, что начнется, когда я сяду в депутатское кресло. Они за мной в сортир будут бегать.

– Вопрос с депутатством решен?

– Давным-давно. – У Зелинского явно испортилось настроение. – Поэтому чем быстрее уладим вопрос с Шерифом и его дурацкой кассетой, тем лучше.

– Я завтра же позвоню Спикеру, предупрежу, чтоб не трепал, хотя, наверно, он и сам допетрит. А с Шерифом ума не приложу, что делать. В натуре, утомил, бычара. Мало того что из запоев не вылазит, так еще и на иглу сел. Баб таскает без разбору, прямо с улицы, до “гоп-стопов” опустился, баклан, без ума, совсем на нулях. Не сегодня-завтра влетит в ментуру и начнет языком махать… Натурально.

Зелинский резко прервал это речеизлияние:

– Передай Спикеру, пускай принимает меры. Он поймет. И по-тихому. Чтоб органы не шибко нос совали. Лучше авария, либо пьяная драка.

– Хорошо. Но кассету придется брать ему лично. Стало быть, и…

– Я оплачу неудобства, пусть не дрейфит. Еще по стошечке?

– Позже, Шура. Скоро варьете, там и дернем.

– Как хочешь.

Зелинский откинулся на кресле, вытянул ноги и закатил глаза. Крайне неприятно отвлекаться на такие вот проблемы. Будто других мало. В пафосе гид произнес старую греческую мудрость: “Если загниет одна виноградина, загниет и вся гроздь, загниет гроздь – загниет лоза. Чтоб не загнила, надо сорвать гнилую ягоду”.

Да, сорвать. Тогда соберешь урожай и наполнишь бочки вином.

Шериф, конечно, сука. Хотя и профессионал, хотя и недорогой. Еще одна старая мудрость – ничто не стоит так дорого, как дешевизна… Задумал, паскудник, потягаться. Шестерка сраная… Вот уж воистину ищи врага в собственном доме. Ничего, голубочек, отлетался.

Зелинский не рисовался, говоря о решенном вопросе с депутатством. При этом он не собирался выкрикивать на митингах бестолковые рекламные лозунги, кормить толпу бесплатным борщом и уж тем более выходить на улицу с толпой полоумных старушек, размахивающих красными тряпками и поющих “Варшавянку”.

Вопросы власти во все времена решались абсолютно одинаково. Через деньги. Это придумано не Зелинским, это диалектический материализм, открытый вовсе не теоретиками научного коммунизма, а много раньше. Деньги откроют двери в любой кабинет. Бывают исключения, но они редки и поэтому подтверждают правило. На то и исключения. А в основе… Можно до хрипоты и рвоты звать в поход за собой, обещая земной рай, но в конечном итоге остаться в рваных носках с горсткой сочувствующих голодранцев, а можно, не говоря ни слова, расчистить завалы и обеспечить спокойный путь наверх.

Правда, иногда следует и покричать. Немного. Ради приличия. Для фона. И не важно что. Главное – не стесняться в выражениях, не признавать догм и авторитетов, обещать много, быстро и дешево. Впрочем, лозунги и речи сочиняют люди, которым тоже платят. Больше заплатишь – талантливее речь.

Зелинский не страдал философскими отклонениями, он давно вывел формулу своего “диалектического материализма”. Сила дает деньги, деньги дают власть, власть дает деньги и силу. Эта нехитрая формула верна на любом уровне, в любой стране, в любом обществе. В лагерной глуши, где он провел одиннадцать лет, и в высших эшелонах, куда скоро попадет. Все остальное – пустые слова и утопия.

Эту же формулу призвана была подтвердить предстоящая встреча, на которую он ехал под видом беззаботного туриста. Такой малоскоростной путь был выбран не случайно. Полностью исключалась возможность какой-либо официальной или неофициальной слежки. Под официальной подразумевались все те же представители средств массовой информации и органов, а под неофициальной… Ну, мало ли… Поиметь “бяку” на конкурента накануне выборов весьма неплохо. Будет с чем пойти на дебаты.

В Тель-Авиве его ждал один из лидеров так называемого движения “За дело!”, чьи именитые представители занимали ряд ведущих хозяйственных и иных постов в нынешней администрации. Движение состояло в резкой конфронтации с партией диабетических реформ, в которую входил Зелинский. Ни о каких открытых встречах и переговорах между лидерами не могло быть и речи. В прямом эфире они от души обливали друг друга грязью, что, впрочем, не помешало наладить негласные контакты и взаимовыгодное сотрудничество.

Вопрос, который предстояло решить за шесть часов в одной из гостиниц израильской столицы, был достаточно серьезен, поэтому были предприняты все возможные меры, чтобы обеспечить полную конфиденциальность. Это входило в условия, выдвигаемые одной из сторон, которые вторая сторона могла принять – или не принять. Что-то типа популярной у бандитов “стрелки”.

Зелинский вез требование, а вернее, просьбу оказать ряду фирм услуги в получении лицензий на операции с сырьем – нефтью, металлами, лесом, – взамен обещая “задельщикам” пополнить закрома их движения самым надежным источником энергии – бабками. Чтоб двигалось лучше.

Расчет был верен. Перед выборами любая партия нуждается в дополнительных средствах, это во-первых, а во-вторых, партийная казна – штука весьма аморфная. На что идут взносы, пожертвования и вливания, одному Богу известно, а Бог, к счастью, с трибун не выступает, в органы не стучит и уголовных дел о растрате и присвоении не возбуждает. Деньги же обладают тем прекрасным свойством, что их никогда не бывает много, и более мелодично они звенят в личном кармане, а не в общественном.

Небольшое облегчение кошелька партии диабетических реформ в случае удачи на переговорах в Тель-Авиве гарантировало ей резкое увеличение доходов в ближайшие полгода, то есть примерно к началу президентской гонки. Гарантировало потому, что та же нефть – это не спекуляция турецким ширпотребом или тайваньской техникой.

Это не надо объяснять никому. Это ясно даже быку Вадику, хватающему сейчас девок за ляжки в музыкальном салоне. Сергею непонятно, зачем Зелинский взял этого бордового олуха. Никто не хочет просчитывать шаги. Страха нет. Забыли. Про мозги вспоминают, когда часть их вылетает вместе с порцией картечи… А у Зелинского страх есть, потому-то он и выжил в чехарде бандитско-финансовых будней. Поэтому-то он и не везет сейчас с собой навороченных секьюрити, дружащих не только с телом, но и с головой. А у Вадика в голове одни бабы да выпивка, и совать свой переломанный нос во все дыры он не будет. И если спросят, как там Зелинский отдыхал, так и ответит: “В кайф!” А безопасность? Так это не питерские подворотни. Хватит одного Вадика. Тут народец человеколюбивый.

Зелинский поднялся с кресла и включил небольшой кондиционер. Морской воздух устремился в каюту, выгоняя табачный дым.

В дверь жалобно стукнулись. Сергей, взглянув на Зелинского и получив одобрительный кивок, отозвался:

– Ее.

В каюту заглянула личность мужского пола, опирающаяся на костыль, облаченная в дырявый свитер и грязные холщовые брюки с бахромой. Вытянув вперед тощую страусиную шею, личность крутанула зрачками, удовлетворенно крякнула и, выворачивая вперед пятку правой ноги, шагнула через порог. Услужливо поклонившись и кося глазом на зажатую в руке мятую бумажку, “мужской пол”, запинаясь, прошуршал:

– Экскьюз ми, джентельмен, зэт яй аск ю. Ай уэнт ту Израэл фор оперэйшн, бат олл май докьюментс энд мани фэлл ту зе си. Ай хэв севен чилдрен, энд олл оф зем а элоун. Хелп ми, плиз, ин эври хард каренси. (Извините, господа, что обращаюсь к вам. Я ехал в Израиль на операцию, но обронил в море документы и деньги. У меня семь дети, и все сироты. Помогите, пожалуйста, в любой конвертируемой валюте (искаж.англ.).

Личность вывернула пятку в более естественное положение и протянула к присутствующим руку, поочередно метая взгляд то на Сергея, то на Зелинского.

– Сережа, что ему надо? Кто это? – Александр Михайлович обалдело сдвинул складки на лбу.

– А – Сергей равнодушно махнул рукой, – молдаване. Сезонные нищие. На заработках. Денег просит.

Услышав знакомую речь, гость окончательно выровнял пятку и опустил руку.

– Костыль смажь – скрипит. – Сергей указал несостоявшемуся пациенту хирурга на дверь. – Сейчас полетишь за борт искать документы. На костыле до Хайфы поплывешь. Хоть бы текст выучил, инвалид. Державу позоришь.

Инвалид сморщился, матюгнулся и исчез, переложив на ходу костыль в другую руку. Через секунду в двери соседней каюты, где путешествовали консервативные англичане, раздался тот же жалобный стук.

– Кто их сюда пустил? – искренне удивился Александр Михайлович. – Ни черта себе, пятизвездочный круиз – и такая публика.

– Ой, да подумаешь. Отмаксали капитану и ползают по каютам. А иностранцы как дети – на эти костыли и дырки легко клюют, отсыплют денег да еще слезу пустят. Блаженные…

Сергей поднялся со стула.

– Я загляну к себе. Встретимся на варьете. Я займу столик у сцены.

Сергей вышел. Зелинский выглянул в иллюминатор. Бесконечность и спокойствие, под которыми прячется небывалая мощь, и в любую минуту она, потревоженная необъяснимым явлением, может смести все преграды на своем пути – закрутит и подбросит, разобьет и проглотит. Превратит в песок. Если потревожишь. А пока – спокойствие и бесконечность.

Зелинский мог по несколько часов не отрываясь смотреть на море. Своеобразный отдых для души, полная отрешенность, гипноз. Но в настоящую минуту ему никак не удавалось расслабиться.

Мысль о кассете Шерифа раздражала и выводила из равновесия. Как капелька соленой воды на сверкающей поверхности иллюминатора, мешающая обзору перспективы. Вместо того чтобы спокойно настроиться на завтрашний день, приходится отвлекаться на пустые переживания. Пустые? Поганец Шериф… Придушил бы…

И хотя Зелинский пытался успокоить себя, полагаясь на хитрого Спикера, беспокойство не проходило. В их мире можно полагаться только на себя. Здесь действует одно правило: в трудную минуту никогда не поворачивайся к другу спиной, иначе получишь от друга между лопаток по рукоять… Плюс случайности и проколы, от которых никто не застрахован.

А впрочем, к черту! Шериф не тот субъект, на которого стоит тратить нервы. Были передряги и посерьезнее. Просто у Александра Михайловича чуть-чуть испортилось настроение. Без причин. Поднимем.

Зелинский взял со столика пачку сигарет, ключи и вышел из каюты, сильно хлопнув дверью.

Капелька на стекле иллюминатора тонкой ниточкой-слезой поползла вниз…

Глава 2

Обувная коробка, приспособленная под домашнюю аптечку, была завалена нужными и ненужными лекарствами, поэтому быстро отыскать требуемую упаковку долго не удавалось. Женька еще раз переложила скляночки и пакетики с места на место.

– Там, в черной баночке, без надписи. С красной крышкой.

– Все, нашла. Ты лежи, я сейчас. Женька вернулась к кровати, положив на тумбочку клочок ваты.

– Вот ублюдки…

– Женя, кто такие ублюдки? – подняла кудрявую головку маленькая девочка, сидевшая прямо на полу.

– Никто. Не мешай, видишь, мама заболела.

– Мама заболела, – шепотом повторила девочка валявшейся рядом кукле и погрозила пальчиком.

Женька намотала на спичку вату, обмакнула в йод и аккуратно стала прикладывать к глубоким ссадинам на лице подруги.

– Потерпи, потерпи. Рожать небось было больнее. Боюсь, тут само не срастется. Надо зашивать. Давай вызову “скорую”.

– Срастется. Стяни посильнее и пластырем залепи. Попробуй.

– Все равно к врачу надо. Лицо ведь, не задница. Давай позвоню, Олюнь.

Ольга чуть заметно покачала головой.

– После. На мне как на кошке. Заживет. Женька отрезала пластырь и наложила его на рану.

– Чем это они, Оль?

– Ножом.

– Скоты. Разорвала бы. Тебе очень больно?

– По животу били, идиоты. Вот тут, слева, не про ходит.

Ольга подняла голову и сделала несколько глотков.

– Я не знаю, что делать, Жека. Этот урод не успокоится. Теперь он еще и адрес знает. Не везет нам, подружка.

– Он что, прийти может?

– Он придет. Через неделю. И убьет, если я не верну деньги.

– Он пугает, Оль. Ничего не сделает. Ольга чуть заметно покачала головой:

– Убьет, подружка. И меня и Катьку. Легко. По последнему слову Женя поняла, что Ольга действительно ожидает самого страшного.

– Может, переждем где?

– Где? Не смеши. Куда я такая денусь? Да и как ни бегай, все равно достанет.

– Сколько надо денег?

– ~ Тонну баксов. Мол, счетчик натикал. Не повезло.

Женя вздохнула.

– ~ Зря ты, Оль, с этим делом связалась…

– Только не учи жить, – зло вполголоса ответила Ольга. – На что мне Катьку кормить? Как ты, за двести тонн в ларьке сидеть? Спасибо. На жрачку и то не заработаешь.

Женька, промолчав, положила ладонь на лоб подруги.

– Ты не волнуйся, Олюнь. С деньгами придумаем что-нибудь. Я займу на работе.

– Ага, держи кармашек… Сейчас каждый за себя. Ольга повернула голову и посмотрела на дочь. Девочка ворковала что-то себе под нос, изображая доктора, лечащего куклу. Дети играют во взрослых, дети хотят быть взрослыми. Зачем?

– Подними ее с пола. Сквозняк. Женька взяла Катю под мышку и перенесла на диван. – Здесь играй.

– Куколка, я хочу на полу.

– Не называй меня Куколкой.

– А мама зовет.

– Маме можно, она взрослая. Женька вновь подсела к Ольге.

– Где ты на него нарвалась?

– Случайно, в центре. Говорю ж, не повезло. И узнал ведь, гадина. Я его уже забыла, а он вспомнил. Странно. Обычно не вспоминают. А этот… Прямо с улицы затащил в своего “кабана”( “Кабан” – “Мерседес” (сленг)) . Там еще двое. Тоже черные. Рожи – мама, не горюй. Отвезли в тихое местечко. Я думала, все, прощай, подружка, дождалась. Они вот покуражились, потом пропустили по разу. Суки черные. Вакиль, этот, которого я в гостинице опустила, паспорт нашел с пропиской. Поэтому и не замочили меня там же, на пустыре. Сказали неделя мне сроку, деньги не верну – отдам квартиру. Если сбегу, меня и дочку разорвут. А для памяти вот – ножом по щекам. Паспорт себе оставили.

Ольга снова беззвучно заплакала. Женя взяла стакан и пошла на кухню за водой. Почему она не отговорила Ольгу идти тогда “на работу”? “Работой” Ольга называла свой промысел. Хотя попробуй угадай, где найдешь, где потеряешь. Поэтому и не отговорила. Да и не послушалась бы Ольга. Ее голос в их паре был последним. И возраст, и характер, и положение. Ольга имеет хоть эту маленькую однокомнатную конуру. А Женя? Ничего. Кроме липовой прописки в рабочей общаге. Да и то только в паспорте. А по существу – пшик и свежий воздух. И пожалуйста, доигрались. Что там за крутизна? Что у этих черных на уме? Попугали, трахнули и выкинули? По телику говорят, что квартиру можно продать за двадцать минут. Даже если ничего не схвачено. Придут, отвезут, заставят расписаться и будь здоров. А то и без росписи. И никто не вступится. И никому не пожалуешься. А попробуешь пожаловаться – пропадешь без вести. Да, влипли…

Чайник был пуст, Женька набрала воды и включила плиту. Затем достала из стола пачку “Эл-Эм” и прикурила.

В восемьдесят втором их первый раз повели в зоопарк. И купили каждой мороженое в вафельном стаканчике. Они были похожи на других детей, тех, что пришли с родителями. Это мороженое, эти посыпанные песочком дорожки, воздушные шарики и цветастые “раскидайки” на резинках. Толпы прохожих. Детское сознание запоминает либо очень хорошее, либо очень плохое. Среднее пропадает, а это остается. Иногда на всю жизнь.

Женька помнила тот день, как вчерашний. Она чувствовала на языке холод пломбира и сладость вафельного стаканчика, слышала его приятный хруст. Она видела Лидию Михайловну, совсем еще молодую. В зеленом драповом пальто и вязаной шапочке. С засохшим листиком в руке. Женьке было очень хорошо. Может, так хорошо, как никогда не было после.

Ольга была в старшей группе. Им тоже купили мороженое, а самым послушным – “раскидайчики”. Они, задрав носы, подбрасывали их и отбивали ладошками. Женька очень завидовала им и никак не могла понять, почему Лидия Михайловна не купит ей такой же волшебный шарик на резинке. Ведь она самая послушная в группе.

Возле клеток с обезьянами они с Олей стояли вместе. Оля кидала в клетку кусочки пломбира и не разговаривала с Женькой. Старшие не должны болтать с малышней. Старшие должны болтать только со своими.

Подошедший пацан больно толкнул Женьку в бок: “Подвинься, малявка приютская”. Пацан был упитан и хорошо одет. И в руках он держал не простой пломбир, а шоколадный да еще с орешками.

Женька не заплакала, хотя ей очень хотелось. Они никогда не плакали, когда их дразнили или обижали. Они давали сдачи. Этот пацан испортил ее день. Ее счастливый день.

Женька ударила пацана по щеке. Пацан ойкнул и выронил мороженое на песок, а потом, сорвав с Женькиной головы шапку, вцепился ей в короткие волосы. “Ты, дура детдомовская! Ты, ты…”

Договорить он не успел. Старшая Олька, сбив с его головы пеструю кепку, запустила пальцы в кудрявую шевелюру и рванула в сторону. Пацан отпустил Женьку, завизжал и замахал руками. Прибежали родители, прибежала Лидия Михайловна…

Вечером Женька с Олькой, несмотря на разный возраст, стояли в одном углу и шепотом болтали. А потом целую неделю им не давали конфет после ужина…

Сигарета обожгла пальцы, и Женька выкинула окурок в форточку.

Олька никогда никого не боялась. Она могла вцепиться в волосы любому, даже очень сильному. И она всегда поступала по-своему. Год назад она предложила попробовать “работу”. Женька испугалась и отказалась. Тогда Ольга пошла одна, велев Женьке сидеть с Катькой.

Вернулась под утро. Принесла пару золотых колец, плейер, несколько кассет и немного денег. Плейер и кольца Женька продала с рук. Они не распределяли роли. Женька чувствовала себя обязанной Ольге и без лишних слов взяла эту часть работы на себя. А когда устроилась в ларек, проблема сбыта отпала совсем.

Ольга “работала” только по мере необходимости, если прижимало с деньгами. Очень прижимало. Двухсот тысяч, да и то нерегулярных, тех что приносила Женька, действительно не хватало даже на жрачку. Того черного в гостинице Ольга, опустила, когда у Катьки приключился сумасшедший приступ астмы. Нужны были деньги на уколы. Вернее, на лекарства. Ольга пошла на “работу”.

Вышло удачно. Взяла пятьсот баксов. Женьке даже ничего не пришлось продавать. Они жили на эти деньги полгода. И вот оно. Нарвалась. Бедная Олька. Чайник закипел. Женька заварила чай, налила в стакан и отнесла в комнату. Ольга не плакала. Просто лежала, как мраморная статуя. Слезы оставили мутные следы на щеках. Иногда она вздрагивала и дотрагивалась руками до живота.

Женька поставила стакан на тумбочку и снова Села на кровать. Ольга была красива. Даже сейчас с этими ужасными окровавленными шрамами. Густые черные волосы, связанные обычно в пучок, рассыпались дождем по подушке. Женька тайно мечтала о таких волосах. Сама она всю жизнь носила короткую, мальчишескую прическу, длинные волосы не шли ей. Хотя у женщины должны быть только длинные волосы. Это ведь закон природы. Женька тоже была красива. Стройная фигура, светлые волосы и голубые глаза делали ее привлекательной – мало какой мужчина не заглядывался на нее. Она чувствовала это, когда ловила взгляды прохожих, пассажиров в метро и трамваях, слышала пошлые остроты молодых бездельников. Ее нынешний шеф даже не смотрел в анкету и не спрашивал паспорт, когда знакомая привела ее устраивать в ларек. “Такой красивый девочка, конечно, конечно…”

Красивый, красивый, а платит – как украл…

Ольга открыла глаза.

– Надо достать денег, . Я боюсь за Катьку. Попробуй.

Женька наклонилась к лицу подруги.

– Ты хочешь, чтобы я… Чтобы я пошла на “работу”? Как ты?

– У тебя получится. Ума большого не надо. Ты красивая, любой клюнет, подружка. Они убьют Катьку, . Попробуй, Куколка. Катька на диване замахала ручками:

– Куколка. Маме можно, и мне можно.

Шрам на щеке Ольги разошелся, потекла кровь. Ольга не обращала внимания:

– Можешь надеть мое платье. Хотя нет, лучше не надо… Надень свое, черное. Ты в нем прямо супермодель. Ампулы спрячь в воротник, как я. Никогда не врубаются. Подрежь чуть подкладку и спрячь.

– А ты как?

– Одна отлежусь. Мне уже лучше. Иди сегодня. Штука баксов – это много. Недели может не хватить. Шмотки не бери, лучше деньги.

Ольга снова закрыла глаза. Женька не вставала с дивана. Она не знала, что ответить. Толкать вещички в ларьке – одно, другое – идти на “работу” самой. Одной. И в первый раз. Страшно. Вон что с Ольгой сотворили. А если она, Женька, попадется?

И никого за спиной. Ни единого человечка. Не считая Ольги и Катьки…

Ольга сильно закашлялась.

– Иди, …

"Страшно… Очень страшно. Ампулы, платье… Я не умею, я не хочу…”

– Ты слышишь, Женька? Иди, иди… Женька взглянула на черное окно, на играющую Катьку, горестно вздохнула и подошла к встроенному в стену шкафу.

Женька поднялась из метро в центре, возле Гостинки. Вынырнув из толпы, она очутилась на углу Садовой и Невского. Ноябрь в этом году простужено плевался снегом, слякотью и холодным ветром – Женька постоянно мерзла в своем ларьке. Сейчас она была в черном Ольгином полушубке, единственной ценности из их совместного гардероба.

Вечерний Невский переливался каскадами неона и витринами элитных магазинов. Женька осмотрелась и пошла в сторону Адмиралтейства. Ольга, с ее слов, снимала мужиков только в тачках. В дорогих тачках. Сидеть в кабаках и изображать несчастное одиночество накладно и убого. Один раз она посидела в “Кабриолете”, после чего отказалась от подобных мероприятий. Еле унесла ноги, когда подклеивший ее пьяный командированный полез с бутылкой наперевес к быкам за соседним столиком. Командированного увезли на “скорой”. Больше никаких кабаков. Люди солидные и денежные колесят в тачках. Их тяжелее заарканить, но зато улов…

Еще в метро Женька пересчитала деньги. Полсотни. Хватит на две поездки. А потом все, первый блин комом. Поэтому не надо спешить. Ольге в этом плане полегче, маленький, но все ж опыт. С одного взгляда может определить, чего стоит клиент и надо ли садиться в его машину. Конечно, и у нее случались холостые заезды, но все равно по сравнению с Женькой она ас.

Возле “Европейской” постоянно пробки, машины делают разворот на Невском. И к тому же здесь много иномарок. Женька, выбрав момент, когда у светофора замерла бордовая “вольво”, вскинула руку.

Машина, подмигнув подфарником, прокатилась метров девять и замерла в ожидании.

Женька дернула ручку и заглянула в салон.

За рулем сидел породистый мужик лет сорока.

– Куда?

– На Гражданку.

Мужик кивнул. Женька села. Всю дорогу молчали. Женька не знала, о чем говорить, а если честно, боялась начинать. Мужики должны приставать первыми. По своей природной сути. За женщин говорят внешность и шарм. Получается, одного шарма не хватает. А может, мужик этот не ее полета. У него, может, таких куколок – как гирлянд на Невском. У каждого перекрестка.

Вместо мужика с Женькой разговаривало радио. Веселый ди-джей выполнял плаксивые и тупые заявки. “У моего Пупсика день рождения, поставьте Для него “Агату Кристи”, песню “Давай вечером Умрем весело…”

Через тридцать минут, освободив кошелек от двадцати тонн, Женька вышла в северо-восточной части города. Ура, приехали. Прокатились. Еще пара таких экскурсий, и коммунизм у нас в кармане. Перевыполнение плана по валу. Как их Ольга арканит?

Женька заскользила по разбитой непогодой улице в направлении метро. Но сегодня станция оказалась закрытой. Ах да, плавун. Вот черт, еще и домой не вернуться.

Электронные часы над входом вывели две двойки. Люди, скопившись у обочины, ловили попутки.

Назад в центр Женька доехала за червонец на старенькой “копейке”. Поторчав на углу Литейного и Невского, она обреченно зашагала к подземке. Нет, эта работа не для нее. Хоть Ольга и говорит, что тут ничего такого, что все мужики – безголовые тельцы, преследующие при общении с бабой одну-единственную цель, – пока ее слова практического подтверждения не находили.

Мороз впивался в щеки, и Женька ускорила шаг. Невский еще не опустел, но праздно гуляющей публики почти не наблюдалось. Выпавшие из забегаловки поддатенькие парочки ловили машины или ползли к метро. Продавцы выставляли из закрывающихся магазинов последних покупателей, запоздавшие прохожие желали в теплые постели.

Женька не обернулась на двойной сигнал машины. Мало ли кого вызывают? После третьего гудка она все же посмотрела назад. В паре метров от нее вдоль обочины полз “кабан” черного цвета. Рядом с Женькой никого не было. На всякий случай она ткнула пальцем в грудь: “Меня?”

Пассажирская дверь открылась.

– Садись, подкину.

"Телевизионная служба безопасности предупреждает – не садитесь в чужие машины, можно пасть…”

– У меня нет денег.

– Разберемся.

Этот мужик тоже был породист, как и тот. Только вместо строгой деловитости первого здесь бросалась в глаза широта не знавшей ни в чем отказа натуры. Разгуляево.

После морозного воздуха запах перегара резко ударил в нос. В салоне было жарко, как в сауне, герметичный кузов не позволял вездесущему холоду пробраться внутрь.

Радио не вещало. Водитель выжал газ, “кабан”, крутанув колесами, выкатил на центр проспекта.

– Куда едем? – Парень скосил глаза на Женьку.

– Домой. :

– К маме?

– К маме.

– А чего кислая? Тоска, что ль?

– Да нет, нормально.

– Кислая, кислая… У меня вот тоже тоска. Раз – тоска, два – тоска, посредине гвоздик. Все осточертело, веришь?

Женька кивнула.

Машина прошла на красный. Мерзнущий гаишник даже не пошевельнулся.

– Ссыт , – прокомментировал парень и провел ладонью по шершавому “ежику” на голове. Затем выдохнул на Женьку аромат коктейля “Даблминт и джусиф-рут со спиртом”.

– Звать как?

– Женей.

– А я вот Витька-Витек. Ты расслабься, я не самоубийца, катаюсь хорошо. Нравится тачка?

– Ничего.

– Ничего… Смотри сейчас.

Парень выжал педаль газа. Машину бросило вперед. Редкие вечерние машины как будто замерли на правой полосе. Женька вжалась в кресло. Зря она села к этому сумасшедшему.

– Не боись, если что, сдохнем на месте.

– Успокойтесь, я верю, что машина хорошая. Витька сбросил газ.

– Может, вмазать хочешь? Да расслабься ты, не обижу. Давай вмажем, а? Женька робко кивнула.

– Не понял, будешь, нет?

Женька вдруг осознала, что ради этого момента она и колесит по городу, тратя деньги, а когда “клиент” сам собой нарисовался, явно растерялась. Поэтому она еще раз утвердительно кивнула, но уже с большим оттенком уверенности:

– Да буду, буду. Только где? Здесь, прямо в тачке?

– Какой базар! Где скажешь, там и вмажем. Хоть в приемной мэра. Чего взять?

– Все равно. Лучше водки. У меня аллергия от остального.

– Базара ноль. А ты ничего. Не боишься одна-то по ночам?

– Ну, еще не ночь…

Парень, перебив ее, начал рассказывать пошлые старые анекдоты и сам же над ними ржать. Женька тоже смеялась, хотя слышала эти шутки еще в детдоме. Она уже поняла, что этот Витек из той части населения, которая может позволить себе все, что угодно, и вследствие этого не терпит каких-либо возражений. Сказал “смешно” – смейся, сказал “пить” – пей, сказал “в койку” – ложись. Без базара.

У одинокого ларька он притормозил:

– Погоди, сейчас возьмем…

Дверь осталась незапертой. Качающийся из стороны в сторону Витька, перешагнув сугроб у обочины, добрел до торговой точки. Молодой продавец в очках приоткрыл стеклянное окошечко, ожидая заказ.

– Дай чего-нибудь, – грубо потребовал Витька, – чтоб не сдохнуть. “Черная смерть” не подвальная? И на зуб. Во – конфеты. И фисташки.

Продавец снял с витрины “Вишню в шоколаде”, пакетик с орехами, извлек из коробки бутылку водки и поставил перед собой в ожидании денег.

– Давай сюда, четырехглазый, чего вылупился.

– Пятьдесят пять тысяч с вас.

Женька через открытую дверь слышала разговор – До ларька было метров пять. Она сама часто попадала в ситуации, когда подвыпивший покупатель начинал борзеть и забирал с прилавка товар, не заплатив. Охраны не имелось, хозяин – жмот, поэтому ущерб возмещался из Женькиного тощего кошелька. Как недостача. Поди докажи, что козел покупатель не заплатил.

Витька прогремел на монгольско-русском языке несколько фраз. С выражением. Затем уже чисто русским ударом локтя разбил витрину, оттолкнул продавца и забрал свои “покупки”. Продавец жалобно заверещал:

– Чего ты, в натуре, крутой, да?

– В натуре у лягушки член зеленый. – Зажав под мышкой конфеты и держа в руке, как гранату, “Черную смерть”, Витька вернулся к машине.

"Кабан” рванул с места. Витька, будто ничего не случилось, опять принялся за “бородатые” анекдоты. Уловив Женькин испуг, он нагло стукнул ей по колену:

– Расслабься, подруга, скоро будем.

Через десять минут “мерседес” причалил к огромному точечному дому, уходящему своими этажами в черное небо.

– Прибыли, вылазь.

Женька толкнула тяжелую дверь и вышла из машины. Хозяин пиликнул “сигналкой”. На восьмом этаже, повозившись с замком, Витька открыл металлическую дверь одной из квартир и махнул головой.

– Заходь. Вот ведь, бля, замок. Как я на стакане, так открываться не хочет. Чувствует, что ли, блин?

Хозяин с порога ринулся в туалет, указав Женьке вход в комнату. Женька сняла полушубок и прошла внутрь.

Было время, когда квартира несла на себе печать мастерства хорошего дизайнера. Даже цвет мебели соответствовал колеру дорогих обоев. Но сейчас, ввиду обычного бардака-беспорядка, все утратило первоначальный лоск. Под ногами захрустели, защелкали скорлупки от фисташек, в изобилии разбросанные по давно не метенному ковру. При малейшем движении воздуха с тяжелых портьер взлетала и щекотала ноздри пыль. Надеемся, крысок нет? Нет, нет, это пустые бутылочки. Облик жилища вполне соответствовал облику хозяина. Каков поп… Зачем подметать коврик? Купим новый. Пыль на мебели? Сменим мебель, фиг ли…

Женька опустилась в такое же пыльное кресло. Впрочем, Бог с ними, с пылью и скорлупками. Мы сюда не с этим, в смысле не с уборкой заглянули. Убрать, конечно, можем, если что. Заодно.

В соседней комнатке, должно быть, спальня. Спаленка. Значит, все, что нажито непосильным трудом, присутствует здесь, в бардаке. Женька пробежала взглядом по мебельной стенке, заметила двухкассетник, кубик-телевизор, видик, рядок кассет. Остальные более-менее ценные вещи стенка скрывала за многочисленными дверцами. И наверняка скрывала деньги. Ребятки, разъезжающие на “кабанах”, всегда имеют скромные сбережения “на черный день”. Главное – их найти.

Хозяин объявился на пороге, оценил Женькину внешность довольным похрюкиванием и исчез на кухне.

Женька потрогала воротник платья. Две ампулы с клофелином, вставленные в небольшие прорези на подкладке, несли боевое дежурство. Достаточно надавить на кончик воротника, и они выпадут в подставленную ладошку. Фокус должен проделываться непринужденно, незаметно и, главное, быстро. Это непросто, Ольга специально тренировалась, упражняя пальцы.

Интересно, кто этот Витька? К коммерции явно не склонен – интеллект так и прет, “блин” через слово.

Для быка слишком хорошо упакован: “мере”, отдельная хата, хотя повадки явно бычьи. Ларечника опустил на пузырь и конфеты, словно сигарету выкурил. Так, между прочим. Бабок наверняка во всех карманах понапихано, а все равно быкует.

Витька вернулся в комнату уже без своего длинного черного пальто, скинул такой же черный просторный пиджак, поставил на столик водку, конфеты, две хрустальные рюмочки, бросил фисташки. Затем опустился в кресло, расстегнул пуговичку-цепочку на рубашке и блаженно вытянул ноги, благоухающие ароматом промокших туфель. Он был крепко сложен, это чувствовалось и без приталенной, подчеркивающей достоинства фигуры фирменной рубахи.

– Давай за знакомство.

Витька свернул пробку и наполнил рюмки. Затем быстро, не чокаясь, опрокинул свою в рот, с хрустом откинув голову.

– Дерьмо полное. Неохота возвращаться, а то я б ему устроил, говнюку. Вот ведь…

Легкая трель не дала развить мысль о недоброкачественном товаре водочных королей.

Протянув руку к брошенному на диван пиджаку и по ходу щелкнув орешек, Витька извлек из внутреннего кармана телефонную трубку.

– Да. Спикер? Слышно херово, базарь громче. Чего в шесть не зарулил?.. Ладно, херня там все, не бери в башку, плюнь. Подгребешь? Давай позже, через часок. Я тут занят сейчас. Да не пой ты, я говорю, перебазарим после. Там чисто сработано, без промашки, можешь отдыхать спокойно… Короче, через часок подгребай, занят я…

Витька нажал отбой и поставил трубку перед собой на столик.

– Везде достанут. Надоели все, веришь? Женька кивнула на трубку.

– Это радио, да?

– Ага.

– И можно позвонить куда угодно?

– Можно. Япония, мать их. Сотовая связь. Радио-няня.

Женька вдруг вспомнила про Ольгу. Как она там? А Катька? Может, все-таки нужен врач?

– Я позвоню? Маме…

– Звони, – хорошо поставленным жестом руки Витька дал разрешение. – Верхнюю слева кнопочку надави, потом номер.

Кнопочки давились с приятным щелканьем. Пик-пик-пик…

Уходя от Ольги, она перенесла аппарат на тумбочку, Ольга могла не вставая снять трубку.

– Алло, Олюнь? Как ты?

– Ничего. Ты откуда?

~ Так, от знакомого. Постараюсь пораньше. Катька спит?

– Да. Ты у мужика?

– Да.

~ Есть что-нибудь?

~ Не знаю. Ладно, пока, я скоро буду.

Женька отключила связь.

~ Мама?

– Нет, сестра. Мать уже спит. Витька вновь наполнил свою рюмку.

– Ты чего не пьешь? Просила ведь. Для кого я водку покупал?

Женьке не хотелось глотать эту горькую отраву. Что такое ларечная водка, даже в очень презентабельной бутылке, она прекрасно знала по собственному торговому опыту. Каждое утро она получала от хозяина пачку акцизных марок и старательно наклеивала их на горлышки бутылок. Некоторые пробки были до того халтурно закреплены, что акцизная марка служила обычным средством предохранения от протечки.

Женька взяла рюмку и пригубила. Горечь обожгла язык. Она надкусила конфетку.

– Нет, подруга, так не пьют. Ты чего сюда приехала, телик смотреть? Давай-ка до дна.

Женька зажмурилась, опрокинула рюмку, помахала ладонью перед ртом и проглотила конфетку целиком.

– Во, нормалек, блин.

Витек заметно одурел. К прежнему багажу добавился груз “Черной смерти”. Его маленькие узкие глазки сильно покраснели, а мясистый нос приобрел оттенок малинового ликера. Еще пара рюмок, и ручки потянутся к ножкам. Витькины ручки – к Женькиньш ножкам. И вправду, он же не телик притащил ее смотреть.

– Пей! – скомандовал он, сунув в рот сигарету. Запах туфель смешался с запахом пота и сигаретного дыма. Женька брезгливо поморщилась. Зазвонили настенные часы. Одиннадцать. Кто-то приедет через сорок минут. Какой-то Спикер. Тогда облом. А Витек? Он ведь тоже должен уложиться в сорок минут. И клофелин не сразу валит с ног – тоже надо времечко. Черт!

Он окончательно слетел. Но цель видит четко, снайпер.

– Ты че, че не пьешь, дура?! Давай живо, бляха… Он едва попал в рюмку струёй “Черной смерти”, сделав лужу на столике.

– Я не могу так. Воды нет запить? Или лимонада?

– Там, в холодильнике. Ладно, сиди… Я сам.

Пошатываясь, джентльмен исчез за стеклянной дверью, но, судя по звукам, оказался не на кухне, а снова в туалете. Прямо туалетный утенок. “Уничтожает микробов даже за ободком унитаза”. Реклама – двигатель торговли.

Женька быстро вытащила ампулу. Другой возможности не будет. Сжав маленький баллончик, она выда-вила прозрачную жидкость в рюмку и добавила водки. Услышав шаги, бросила пустую тару под диван.

Витек забыл, что ходил за лимонадом. Увидев наполненную рюмку, он еще раз запрокинул голову и рухнул уже не в кресло, а на диван.

– Иди с-сюда.

– Зачем? – прикидываясь дурочкой, спросила Женька.

Витек рванул рубашку, пуговицы отлетели, как искорки бенгальского огня.

– Иди, говорю… Поцелумся-ся-ся. Разок-другой. Он стянул рубашку через голову. Шею украшала тяжелая золотая цепь, а грудь – живописная наколка и несколько рубцов-шрамов.

– Я… я не хочу…

– Че? Ты че, дура, лепишь? Тебе че, любви захотелось? Целочка, что ли? Щас сделаем. Иди сюда, бля…

Жилистая рука схватила Женьку за плечо и потащила на диван.

– Отстань, ну пожалуйста… Мне домой пора.

– Не звезди, подруга. Нехера по ночам шляться.

– Ну, подожди, подожди, я сама… Хватка ослабла.

– Ну, давай, шкурка, – рухнув прямо на ковер, промычал Витек.

Женька дотянулась до замочка молнии и несколько раз дернула вниз.

– Ну че?

– Погоди, молния заедает…

– Какая еще, на хер, молния?! Правой рукой он схватил Женьку за шею, а левой рванул воротник. Платье треснуло по шву.

– Вот так.

Прыщавый щетинистый подбородок мелькнул перед Женькиными глазами, тупая тяжесть придавила ее к дивану, животный хрип человеко-быка заглушил все остальные звуки, тошнотворный запах перегара ударил в лицо.

– Ну пожалуйста, ну не надо…

Бык зарычал.

Женька начала задыхаться. Она уже не думала о деньгах – даже об Ольге забыла. Господи, зачем она села в эту тачку? Он же псих, он просто задушит ее.

Рука, отпустив горло, нырнула под платье. Любое Женькино противодействие усиливало натиск огромной массы. Женька попробовала упереться в расписную грудь, но резкий удар ладони тут же обжег щеку.

– Тихо, шкурка, удавлю.

Женька попыталась закричать, но из горла вылетел жалкий писк.

"Если вас насилуют, расслабьтесь и получите удовольствие”.

…Сволочь, гадина вонючая… Женька вывернула голову. Серебряный скелет в шляпе на черной этикетке с довольной ухмылкой взирал на происходящее. Ну что, девочка, доигралась в куколки? “Давай вечером умрем весело…”

Левой рукой она дотянулась до бутылки, схватив ее за горлышко. “Водка изготовлена по старинному русскому рецепту в подвале № 5 из отборного технического спирта и невской воды”. Удар получился безжизненно слабым – бутылка даже не разбилась. Женька сжала зубы, ожидая ответного припадка ярости “возлюбленного”… Все…

Бритая голова не поднималась с ее груди, руки, терзавшие ее тело, соскользнули на диван, жесткая туша быка превратилась в студень. Лишь прерывистый, булькающий храп нарушал неожиданно повисшую в комнате тишину.

Женька отпустила бутылку, выбралась из-под туши и рухнула в кресло. Витька лежал уткнувшись в диван подбородком. Спокойной ночи, малыш. Утром с мамой в садик. Не проспи.

До полуночи осталось десять минут. Женька вскочила с кресла, поправила разорванное платье и метнулась в прихожую. К черту! Хорошенькое приключение, унести бы ножки… Нет! Что, все напрасно?

Резаное Ольгино лицо неожиданно мелькнуло перед Женькой, спящая на своей кроватке Катька… Деньги! С этого бычка не убудет, еще набомбит.

Она вернулась в комнату, бегло огляделась. Из брошенного пиджака выудила толстый бумажник. Пальцы не слушались. Быстрее, быстрее, сейчас к этому уроду придут.

В “лопатнике” было баксов пятьсот и немного русскими. Наличность переместилась в шубку. Маловато будет. Через секунду к деньгам присоединилась цепь с крестом, снятая с шеи храпящего тела. Тянет баксов на двести, если, конечно, не левый самопал. Черт, еще что? Посуда, картинки, шмотки? Дешево и опасно. Наверняка есть золото, но пока найдешь…

Видак. Фирма. Это еще баксов двести, если не больше.

В прихожей валялась спортивная сумка. Есть тара! Отсоединив шнуры, Женька опустила видик в сумку. Осталось немного свободного места. Кассеты! Как раз.

Заполнив сумку до отказа, Женька застегнула молнию, в прихожей влезла в сапоги и кинулась к двери. Все! Теперь отваливать. Вряд ли кто ее увидит, дом спит.

Дверь не захлопывалась. Женька не стала искать ключи. Ничего страшного, свежий воздух не повредит пьяному организму хозяина. Дольше будет спать мужичок.

Табличка призывала изучить правила пользования лифтом. Надпись синим маркером вопила об оказании срочной половой помощи какому-то Вадику…

Глаза в глаза. Какой жуткий взгляд. Женька даже не успела рассмотреть всего остального. Мужик поменялся с ней местами и немного подождал, прежде чем нажать кнопку. Женька не оборачивалась. Когда она переступила порог подъезда, лифт захлопнул двери и пополз вверх.

Переводя дух, Женька прислонилась к стене и, глотнув порцию освежающего холодного воздуха, быстро пошла к сверкающему неоновыми фонарями проспекту.

Глава 3

Первое. Это была Ким Бэссинджер. Второе. Она была мокрой. Может, от дождя, может, от слез. Локоны слипшихся волос падали на обнаженные плечи, чуть приоткрытый чувственный рот дразнил кукольной улыбкой. Облегающее платье, тоже, разумеется, мокрое до прозрачности, дразнило еще сильнее. Ох, Ким стояла на пороге, протягивая руки.

– Здравствуй, Костик…

– Здравствуй, Ким.

– Я хочу тебя, Костик…

– Спасибо, Ким.

Она оказалась прозрачной, как и платье. Но мягкой и теплой.

– Сейчас, Ким, сейчас… Не на пороге же. У нас Диван есть, пойдем.

– Нет, нет, неси меня на руках. – Да, конечно. Лег-ко!

Он подхватил ее невесомое тело и понес, прижимая к груди.

– А почему ты мокрая? Сейчас же холодно.

– Поливочная машина, там во дворе…

– А, пустяки, высохнет.

– Конечно, пустяки, милый. Давай же, давай скорее. Я хочу тебя. Финиш, как хочу.

– Погоди, может, о кино поговорим, о жизни…

– К черту кино, к черту жизнь… Он начал осыпать поцелуями ее лоб, глаза, губы, шею, потом переполз ниже.

– А, а… Боже, я сейчас умру, Костик… Мокрое платье никак не снималось, прилипло, словно фантик к влажной ириске.

– Ну кто ж так шьет, руки бы обломал.

– Карден, Костик.

– Оно и чувствуется. А, плевать. Ким запрокинула голову и закатила в изнеможении глаза. Костик начал целовать платье.

– Милый, а-а-а…

…Пронзительный, сумасшедший звонок рубанул по перепонкам.

– Черт, мать их. Белкина, наверное, принесло, и чего ему не спится? Погоди, я сейчас.

…Он стоял в центре кабинета и лихорадочно крутил головой. Что это, а? Скомканное ватное одеяло валялось перед диваном, рядом с ботинками. Одинокий фонарь за зарешеченным стеклом разряжал темноту жидким светом. Ким на диване не было. Ушла.

– Ну, Вовчик, сейчас я тебе. За все легавым отомщу. Ишь как звонит.

Стоп! У нас же нет дверного звонка. Костик окончательно проснулся.

До телефона было метра три. Костик не стал влезать в ботинки и допрыгал до стола в носках.

– Да, алло!

– Казанцев? Дежурный Королев. Подъем. Хватит с Ким Бэссинджер шалить, у нас труп криминальный. Я к тебе машину охраны направил, они тебя подкинут в адрес.

– А назад?

– Моя задача доставить тебя на место происшествия, а назад – твои проблемы. И чего это ты назад собрался? Там надолго.

– Ну, вдруг чего перепутали…

– Ага, рубанули от уха до уха, вместе с позвоночником. Так что вряд ли перепутали. Группу уже заказали. Действуйте.

Костик положил трубку, нажал кнопочку настольной лампы и повернул часы к свету. Без десяти шесть. Ну, какой идиот в такую рань обнаруживает трупы, тем более криминальные? Лунатики хреновы.

Бедная Ким. Как она хотела! А он как! Попадалово. Интересно, как Королев про нее просек? Впрочем, он дежурный, должен знать все. Профи.

Старший оперуполномоченный отделения по раскрытию убийств Константин Сергеевич Казанцев по прозвищу “Казанова” тяжело вздохнул, на цыпочках пропрыгал обратно к дивану, поднял одеяло и обулся. Потом извлек из стола дежурную папку и пистолет.

На улице заскрипели тормоза “Жигулей”, и двойной гудок дал понять, что транспорт подан.

– Сейчас, сейчас, – пробубнил Костик самому себе, – не убежит.

Через минуту он трясся в тесном салоне, слушая шум рации и болтовню сержантов.

Перед двадцатиэтажным точечным домом урчал застуженным движком “УАЗик” местного отдела. Казанова выгрузился, и “Жигули” тут же умчались по сработавшей где-то тревоге.

Водитель “УАЗика” кемарил, сидя за рулем. Костик открыл салон:

– Здоров, Иваныч. Все дрыхнешь? Гляди, “пушку” уведут.

Водитель вздрогнул и проснулся:

– А, Костя, тоже выдернули?

– Да куда ж без меня? Квартира какая?

– Две восьмерки.

– Кто из наших там?

– Музыкант и Степанов. Участковый.

– Лады, дрыхни дальше.

Костик определил этаж и зашел в дом, автоматически вспоминая, что убийства в многонаселенных домах “удобны” и “неудобны” одновременно. Вроде больше возможных свидетелей, но с. другой стороны, обходить столько квартир малоприятное удовольствие.

Серега Викулов, опер местного отдела по кличке “Музыкант”, сидел перед восемьдесят восьмой квартирой на корточках и смолил сигарету. Вход перекрывала ярко-желтая широкая лента, прилепленная к косякам.

– Здоров, Музыкант. Чтой-то за сопля желтая?

– Здоров, Казанова. Эксперты подарили. Чтоб до их прибытия никто не лазал. А то пройдетесь, как стадо слонов, потом никаких следов не найти.

Костик достал сигареты.

– Ты чего, дежуришь, что ли?

– Ага, – кивнул Музыкант.

– Ну что там? Точно мокруха-то?

– Вроде как. На суицид не тянет. Хозяин – некий Медведев Виктор Михайлович тридцати пяти лет, здесь и прописанный. Лежит на диване с разрезанной глоткой. Кровищи, сам понимаешь, хоть залейся. Все перевернуто. Похоже, налет.

– Кто такой?

– Пока не знаю. Я там по шкафам не рылся. Так, глянул обстановку и на выход.

– А данные откуда?

– Участковый в своем талмуде откопал.

– Кто обнаружил?

– Сосед из той квартиры. В пять утра. Ключ в дверях заметил. Снаружи. Решил побеспокоиться. Ну и увидел.

– Неужто он такой беспокойный? – недоверчиво переспросил Казанова, давно усвоивший, что в первую очередь проверять на причастность надо именно тех, кто “случайно” обнаруживает трупы.

Однако из скважины действительно торчал ключ.

– Не похоже, что врет. Он всегда в это время на работу уходит. А замок и в самом деле суровый. Если не знать секрета, ключ не вытащишь.

– Где сосед сейчас?

– Дома, где ж?

– Ничего не слышал?

– Абсолютно. Ни возни, ни шума. Терпила-то здоровый.(Терпила – потерпевший (мил., сленг).)

– Я гляну. Аккуратно.

– Чего там смотреть? Еще насмотришься. Группа вот-вот приедет.

– Королев отзвониться просил.

– Я отзвонился, объяснил.

– Ладно, тогда подождем. По соседям стремно в это время ползать. По себе знаю.

Костик сел прямо на пол, подложив папочку. На этаж спустился участковый.

– Чердак закрыт, подвал тоже.

– Ты рассчитывал, что убийца на чердаке залег?

– Нет, конечно. Просто тут чердак хороший, раньше бомжи жили, так что я на всякий случай.

– Брось, покури.

Участковый присоединился к операм.

– Лишь бы поменьше начальства набежало. Замучают советами, – посетовал Костик. – Сегодня от руководства Овечкин дежурит, головастый малый.

– Кто такой? Чего-то не помню.

– Да он недавно. Бывший учитель физкультуры. Блатник. Получил полкана и сразу в командиры. Про ментуру только в книжках читал. Слава Богу, хоть не в розыск пристроился, нам только такого чуда не хватало. На отпечатках пальцев помешан. Лишь бы нашли. Наверное, думает, что мы по отпечаткам жуликов ловим. Начальник…

– Слышь, Казанова, как у тебя-то дела? Слухи всякие ползают.

– В смысле?

– Ну, со стрельбой…

– А, да порядок. Повезло немного. Мудака этого, ну, потерпевшего моего, за квартирный разбой посадили. Очень вовремя.

Летом Казанова разогнал стаю пьяных оболтусов, ранив из табельного оружия самого активного. Иные меры воздействия не оказали, и стрелял Казанова уже не ради охраны общественного порядка, а спасая собственную жизнь. И естественно, стрельба была признана не правомерной, у Костика отобрали “ствол” и возбудили в отношении него уголовное дельце. Из органов, правда, не увольняли, решив дождаться окончания следствия. Оправдания опера, а также показания девчонки-свидетельницы в расчет почти не принимались, и Костик заметно приуныл, готовясь к самому худшему.

Когда карающий меч правосудия вот-вот готов был опуститься, потерпевший, уже оправившийся от ранения, вместе с приятелем посетил чужую квартирку и под угрозой пистолета забрал кое-какое имущество, что в уголовном кодексе определяется как разбой. Будучи взятым через пару дней, он поднял шумиху, что озлобленные на него опера, решив отомстить за своего приятеля, сфабриковали дело и что он – жертва козней органов.

Идея успеха не имела, хлопчик был не того полета, а из-за каждой бритой шелупони устраивать очередной скандал никто не хочет. После этого дело в отношении Казановы было со скрипом, но прекращено. Он искренне перекрестился и зарекся применять табельное оружие не то что на поражение, но и для предупреждения. Пальнешь вверх, а преступника отправят на сантранспорте, и никто не поверит, что пуля, набрав максимальную высоту, упала прямо ему на макушку. Тьфу-тьфу…

Прибыли эксперты. Техник, разложив на полу специальные лесенки-мостки, обеспечил остальным передвижение по квартире. Заходить все равно не стали, дав возможность поколдовать на месте происшествия специалистам.

Музыкант безобразно зевнул.

– Мишку Смородина знаешь, опера нашего?

– Конечно, – кивнул Казанова.

– Тебя оставили, а его того. Место теперь ищет.

– Ну? За что?

– Шеф предложил. По-хорошему. Мишка слишком усугублять стал. И ладно б по-тихому пил, так нет – как вмажет, начинает права качать. А кому нравится? Шеф ему втык – фиг ли, мол, опять нажрался, ты офицер или где? Ну, выпей ты, как все нормальные люди, грамм пятьсот и работай спокойно, но нажираться-то фиг ли? Мишка сразу в амбицию – ксиву на стол, “пушку”, материалы под эту марку в корзину. В общем, сволочи все, только и норовят Мишку побольнее уколоть.

Вот и вчера снова. Часика в четыре на грудь пузырек принял, а шеф его в коридоре засек. Иди-ка сюда, голубок. И опять по мозгам – завязывай, Михаил, по-хорошему, толковый ты опер, но пить-то зачем по-лошадиному? Михаил опять театр устроил – ксиву бросил, “пушку”. Все, кричит, достали. Только и умеете, что придираться к невинному, абсолютно трезвому сотруднику. Все, амба! Пойду повешусь! Шеф тоже вскочил. Да Бога ради, вон в сортире труба очень удобная, иди вешайся, нового опера найдем. Непьющего. Мишка хлопнул дверью и скрылся. Через часок шеф остыл, дежурного вызвал – найди Смородина и верни ему ксиву.

Тот пошел искать. Возвращается вскорости – нигде нет, Иван Сергеевич. У шефа участковый сидел. “Кого ищете?” – спрашивает. “Да Смородина”. – “Я его возле сортира минут сорок назад видел”.

Шеф как на пружине подскочил и бегом к сортиру. Дерг ручку – закрыто. Постучал – тишина. Все, досоветовался. Давай валидол глотать. Мужики подбежали. “Что такое, Сергеич?” – “Да похоже, Смородин повесился. Грозился. Ломайте двери, может, еще откачаем”.

Мужики плечами налегли, защелку свернули. Глядь – Мишка со спущенными штанами спокойно сидит на толчке и наглым образом дрыхнет. Присел, бедолага, облегчиться, ну и уснул. После этого, сам понимаешь, Сергеич хоть и мягкий мужик, но из себя вышел. Не повезло Михе.

~ Бывает, – усмехнулся Казанова. – Мы вчера тоже со своими посидели малость. Ножки обмывали.

– Ну? Кто ж папой-то стал? Петрович, что ли? Или Паша?

– Да никто не стал. Граждане ноги отрезанные в помойке нашли. Вот так, по колено. Обидно. Хоть бы РУКИ или башку. А теперь как опознавать?

– Ну, может, еще найдется остальное.

– Не думаю. Ножки несвежие, дня три минимум, Мы все помойки в округе обшарили, ничего больше не нашли, мусор уже вывозился. И по телику ведь не покажешь. “Взгляните, не узнаете ли часом ножки?” Во, доблестная экспертная служба закончила разведку. Чем порадуете, следопыты?

Молодой эксперт с опухшими, красными от внеурочной побудки глазами извлек мятую пачку “Родопи”.

– Из корыстных, похоже. Можете глянуть, руками только не лапайте. На столике две рюмки, пузырь “Черной смерти” на полу. Разлитый. Наверняка убийца хорошо знал жертву, пили вместе. Потом выбрал момент и ножиком по горлышку – вжик. Сильный удар – башка на куске кожи висит. Обычно черные так режут. Словно барана.

– Ну и почему из корыстных?

– Кое-чего явно не хватает. Видика нет, пульт на столике валяется – “Сонька”. Шнуры торчат. Шкаф настежь, ящики мебельные вывернуты, бардак одним словом. Мужик явно судимый – вся грудь в зоновских наколках.

– Он что, голый?

– По пояс.

– Интересно. Вроде не май месяц.

Казанцев по мосткам проник к месту событий. Обычная картина. К сожалению. Вернее, к ужасу. Обычная сцена из спектакля под названием “Мрак”. Круче любого боевика. Американцы пыжатся, выделываются в своем Голливуде. А у нас через пару часов приедет “Криминальная хроника”, заснимет и выдаст в эфир к вечернему чаю. Вперемежку с “Хэд энд шоулдерс” или “Нутеллой”, которой наслаждаются исключительно вместе. Смотрите, пожалуйста, приятного аппетита. Нравится? То-то.

Мужика завалили часов шесть назад: Костя без всяких градусников научился определять примерную давность смерти. Зияющая рана почернела от запекшейся крови. Он отвел глаза и осмотрел комнату.

Музыкант, увы, не ошибся, на суицид не тянуло. Но и налет не мог являться окончательной версией. Видик забран, если он, конечно, был, а остальное? Двухкассетник нехило тянет, телик, картинки, пальтишко. Кожа в шкафу. Может, бабки увели или рыжье? Ладно, чего гадать? Терпила-то явно не гегемон, судя по обстановке, наколкам и личику. Типичный бычара. “Славно жили они и умирали достойно”. И скатертью дорога.

Пик-пик-пик… Казанова повернул голову. Будильник отметил седьмой час суток. Рядом с будильником трубка-телефон. Дань облику. Большие боссы, крутые, как хвосты поросячьи. “Мама, жарь котлеты, я выезжаю”. Через пару дней распечатка всех звонков ляжет на стол с указанием времени и абонента. Крайне неудобное для некоторых обстоятельство. Телефон не роскошь, а средство связи. Правильно, ребята.

На площадке послышался топот прибывших в театр зрителей. Организаторы и вдохновители. Либо пресса. На пирожок с .“клубничкой”.

Костя еще раз осмотрел комнату, сделал “бай-бай” Хозяину и пошел к выходу.

На площадке Музыкант уже рапортовал прибывшему Овечкину о найденных отпечатках. Овечкин внимательно слушал и удовлетворенно кивал.

– А что сказал аналогопатаном?

Вероятно, шеф имел в виду патологоанатома, а точнее судмедэксперта, который, к слову сказать, еще не приезжал. Но Серега был опытным сотрудником.

– Он сказал, что потерпевший убит.

– Понятно, понятно. – Овечкин постучал носком темно-зеленого неуставного ботинка по бетонному полу, поправил фуражку. – Очень хорошо, работайте дальше, я в отдел.

Когда он скрылся в лифте, Серега взглянул на Казанцева и отрешенно выдохнул:

– Как меня перхоть замучила…

Женька включила свет в прихожей. Тихонько, чтобы не разбудить Катьку и Ольгу, прошла на кухню, поставила сумку на стол, затем вернулась и сняла полушубок.

Домой она добралась на частнике. Глуповатый водитель старенького “Москвича” без перерыва тараторил всякую ерунду и вместо короткого пути дал кругаля, заработав лишнюю пятерку.

Женьке было все равно, она хотела сейчас лишь одного – добраться до дома, упасть на диван, согреться и уснуть. Она ужасно продрогла, ловя машину. Господи, еще ведь Ольга. Как там она?

В комнате никого не было. Женька поняла это не сразу, сначала отметив отсутствие привычного Катькиного сопения. Включив ночник, она увидела пустую кроватку и Ольгину тахту. На стульчике с лекарствами лежал листик из детского альбома.

"Куколка, я в Петровской больнице, стало плохо, вызвала “скорую”. Катька у тети Шуры, забери”.

Тетя Шура жила за стенкой. Она была одинокой женщиной лет пятидесяти и работала на местной почте. Ольга частенько оставляла Катьку у нее. Тетя Шура никогда не возражала – своих детей у нее не было, поэтому она с удовольствием нянчилась с Катькой.

Женька положила записку на стул и включила большой свет. Неужели с Ольгой что-то серьезное? Не надо было слушать ее, а сразу вызывать “скорую”. Где эта Петровская больница, как туда позвонить? Женьке уже не хотелось спать. Катька? Да, надо забрать Катьку.

Она вышла на площадку и позвонила в дверь соседки.

– Это я, тетя Шура.

– А, Женечка.

– Что с Ольгой, теть Шур? Меня не было, а тут такое.

– Не знаю, Женечка, мне ничего не сказали. Ее быстро забрали. На носилках несли. Врач мне Катюшу оставил, а толком ничего не объяснил. А я-то со сна и спросить не успела, что да как.

– Когда ее увезли? ~ Да с час где-то.

~ Катька спит? Я забрать хотела. ~ Пускай у меня переночует. Зачем будить? Утром заберешь. Господи, ты-то что бледная такая? ~ – Так, устала.

– Погоди, а разве тебе завтра не на работу? Женька вдруг вспомнила, что действительно, в девять утра ей надо быть в ларьке.

– Ой…

– Ничего, я посижу с Катюшей, у меня выходной завтра.

– Спасибо, теть Шур, а потом я Катю с собой в ларек возьму.

– Что с Оленькой-то?

– На улице избили. Пацаны какие-то. Я зайду утром, вещи Катькины занесу и денег оставлю. Спокойной ночи, теть Шур.

Женька вернулась в квартиру, устало села на диван и замерла, глядя в одну точку.

Глава 4

"В связи с проведением месячника “За чистоту русского языка” употребление выражений-паразитов “Не знаю”, “Не помню”, “Забыл”, “Мамой клянусь”, “Вам бы только дело списать” наказывается административным арестом сроком до пятнадцати суток”.

Месячник длился как минимум с лета, судя по выцветшей бумаге и желто-грязным потекам воды, размывшим некоторые буквы. Откупорив с помощью подоконника бутылку пива. Казанцев плюхнулся на диван, бросил на стол горсть фисташек и присосался к горлышку.

– Фу, сейчас, мужики,

– Давай, давай.

Выпив, Костик поставил бутылку на подлокотник, придерживая ее рукой. Чиркнул зажигалкой.

– В общем, обломали мне такой сон. Вот на этом диване я драл мокрую Ким Бэссинджер.

– Почему мокрую?

– Не помню. Что-то там говорила…

– Черт с ней, по покойнику-то что?

– А чего? Нормальный покойник.

– Глухой?

– Очередной братишка.

– Точно?

– На шестисотом катается, судимый пару раз, ну и видок…

Костик допил бутылку и перешел к фисташкам. Сидящий за своим столом старший убойного отделения Игорь Петрович Таничев поторопил:

– Давай по порядку, не томи.

Третий опер – Вовчик Белкин – поддакнул:

– Действительно, Казанова, не тяни резину. Казанцев метнул бутылку в корзину и согласно кивнул:

– Короче, так. Терпила – некий Медведев Виктор Михайлович, прописан один в двухкомнатной хате, не женат, рекламный агент какого-то ТОО “Прилив”. Имеет на иждивении, как я уже говорил, шестисотый “мере”, оформленный на свое имя. Тачка стоит перед подъездом, хотя обычно он паркует ее на ближайшей стоянке. Очень любит фисташки, кругом скорлупки и пакеты. Во, мы с Музыкантом прихватили по упаковочке. Чего добру пропадать-то? Мужик с первого этажа лепит, что вчера, гуляя около одиннадцати со своей псиной, видел, как терпила заходил в подъезд с девицей лет двадцати. Был на кривой кочерге (На кривой кочерге – сильно пьян (сленг)).

– Точно он заходил?

– Точно. Как-то раз спаниель этого свидетеля облаял Медведева, за что последний съездил ему по роже.

– Спаниелю?

– Тебе, е… Терпила лежит в большой комнате с перерезанной глоткой. На столе пара рюмок, конфеты, на полу бутылка водки. Свидетель, кстати, видел в руках Медведева “Черную смерть”. Сейчас она валяется на полу. Все, естественно, изъяли. Пальчиков – море. Еще один очень интересный моментик. Под диваном, на полу, пустая ампула из-под клофелина. Свеженькая. И явно не хватает кое-каких вещичек – видика, кассет. Плюс нарушение обстановки. Шкафы, как душа, нараспашку. Бумажник пустой на диване.

– Да, – усмехнулся Вовчик, – девчонки пошли на редкость кровожадные. Ну, взяла б вещички да отвалила по-тихому. Мужик бы все равно ничего не вспомнил. Клофелин классно отшибает память. Но резать глотку? Охереть! Гляди, Казанова, это прежде всего тебе надо учесть.

– Это почему же?

– Мы с Петровичем баб с улицы не таскаем.

– Ой-ой-ой. Не переживай, мне не перережут. Так, что там еще? Ага, время смерти около полуночи. То есть все получается довольно связно. Медведев в одиннадцать привозит мамзель, а в полночь кончается как таковой. И вправду шустрая девочка.

– Из связей, родственников этого Медведева кого-нибудь установили?

– Я не метеор. Вот, держите. – Костик кинул на стол пухлую ворсетку из черной кожи, вытащив ее из своей дежурной папки. – Поройтесь, там телефонов куча. “Черный ящик” прямо. Я переписал номер его телефонной трубки, через главк пробьем, с кем он трепался.

– Свидетели еще есть?

– Может, и есть, но пока не найдены. Дом же здоровый. Мы только по первому этажу пошарили. Теперь ваша очередь. Позвоните, кстати, в РУОП, обрадуйте. Виктора Михайловича там наверняка знают. Хотя сегодняшняя заморочка чисто наш профиль. Тут заранее не готовились и на бандитские разборки это не похоже. Девки этой работа. Сильная бабенка, так рубануть…

– Нож нашли?

– Нет, не было ножа. Кухонные есть, но они как лежали в столе, так и лежат. Еще вопросы будут? Если нет, я отваливаю. Хочу провести остаток дня в безделье и праздности.

– Вали. И в последний раз предупреждаю – будешь варить сосиски в самоваре, ты покойник. А я врубиться все не могу – не чай, а сплошная отрыжка.

– Пускай Гончар плитку вернет. И собственно, чем ты недоволен? Чай наваристый, как борщ. Добавляй сметану и лопай.

Таничев вылез из-за стола.

– Володь, сгоняем на место. Сами посмотрим для ясности, с соседями потолкуем. Мокруха, конечно, раскрываемая, судя по обстоятельствам. Не заказная. Но девочку еще установить надо.

– И расколоть, – напомнил Казанова.

– Сначала выловить. Улик тут хватит, расколем. Обидно, если она совсем левая. Тогда зависнуть может. Самые поганые варианты – все ясно, а зависает.

Белкин раскрыл блокнот Медведева:

– Петрович, сгоняй один. Я блокнотиком займусь. Это важнее. Что я, мертвых рекламных агентов не видел? Да у меня и людишки, кстати, вызваны. Вот-вот будут.

– Хорошо, оставайся. В РУОП позвони. Таничев оделся и вместе с уже одетым Казанцевым вышел на улицу.

Машины все прибывали и прибывали. Некоторые в сопровождении милицейского транспорта. Это, конечно, не было вызвано соображениями безопасности. Это было вызвано соображениями дешевой рекламы. Одно дело – когда тебя сопровождают быки или частные охранники, другое – когда менты. Менты, может, и уступают в боевой подготовке профессионалам охранных фирм, но они власть. А когда власть у тебя на службе, это приятно и греет душу.

Синие милицейские “Жигули” были единственным представителем отечественного автомобилестроения на сегодняшнем параде. Милиционеры не прятали стеснительно лицо, как раньше, когда охранная халтура только появилась, – теперь они работали официально, по договору. Стесняться надо тем, кто по два – по три месяца не платит грошовую зарплату.

"Форды” и “мерседесы”, “вольво” и “тойоты”, сворачивая с шоссе, узким ручейком текли к большой, заранее расчищенной от снега площадке и постепенно заполняли ее своими лакированно-никелированными телами. Площадки оказалось мало, часть машин выстроилась вдоль обочины.

Работники кладбища привыкли к подобным похоронным процессиям, бандитские войны без перерыва поставляли им клиентуру, так что умереть с голоду кладбищенские не боялись. Тем более, кладбище было доступно не каждому покойнику. Сюда попадали только почетные граждане. В полированных, инкрустированных дубовых гробах с окошечками, дверцами и позолоченными ручками.

Вторая парковочная площадка предназначалась для машин посетителей, она была также очищена, только габаритами значительно уступала основной. Сегодня она тоже оказалась заполненной до отказа. Выходной день.

Процедура еще не началась. Транспорт с покойным и процессия прибыли немного раньше запланированного времени, могила оказалась еще неготовой, и сейчас землекопы вдохновенно махали лопатами, выбирая из ямы промерзшую землю.

Водители не глушили двигатели, а прибывшие проводить в последний путь Виктора Михайловича Медведева не покидали теплых салонов, предпочитая их Уют свистящему ноябрьскому ветру. Впрочем, печальный повод сегодняшнего действа не мешал громкому гоготу, время от времени вырывавшемуся из глоток особо “сочувствующих”, а во многих тачках басили мощные акустические системы, выдавая попсу коммерческих станций.

В припаркованном у металлического поребрика темно-зеленом “БМВ” анекдотов не травили и музыку не слушали.

Сидящий на переднем сиденье Александр Михайлович Зелинский наблюдал за прибывающими на похороны машинами и, казалось, абсолютно не слышал разговора еще двух пассажиров машины. Разговор между тем протекал далеко не мирно и больше походил на склоку старых соседей, нежели на общение объединенных общим горем друзей.

– Да что за базар. Спикер? Не мечи икру. Прокололся, так и скажи. Что ты на других-то перекладываешь? Я-то тут при чем?

– Сережа, не надо наезжать. Я все, что мог, сделал, даже больше. Это ты меня торопишь вечно – быстрей, быстрей…

– Так, с каждого по сотне баксов штрафа за употребление жаргонных выражений, – на секунду зацепив взглядом спорящих, процедил Зелинский. – С тебя, Сережа, за “базар”, а со Спикера за “наезжать”. Отвыкать надо. Скоро у нас будут интервью брать. Мы должны быть культурными людьми, в натуре. Попрошу деньги.

– Да, Александр Михайлович, извините. Конечно. Сидящий за рулем Сергей распахнул “лопатник” и положил на “торпеду” сотенную. Спикер тоже достал деньги.

– Передайте, пожалуйста.

Расставшись с сотней, Сергей снова обернулся назад.

– Тогда поясни, как получилось? Где кассета, уважаемый?

– Ну, клянусь, не брал! Что я, не понимаю? Зачем мне это надо, Сережа?! Вы сами виноваты, что с Шерифом связались. В конце концов, если б я и захотел вам дерьма подложить, так про кассету и не заикался бы. Так нет, рассказал. А теперь еще и крайний. Спасибо, Сережа.

– Не тарахти.

Зелинский постучал по “торпеде”.

– Извини, Шура, вырвалось, больше не буду. Так вот. Спикер, про кассету мы бы все равно узнали. Так что Штирлица из себя не строй. А твоя история с девицей тянет на второсортный “дюдик”, но никак не на серьезный базар. Белые нитки так и прут. Какая, однако, интересная барышня – взяла именно то, что нужно. Как знала.

Зелинский опять постучал по “торпеде”.

– За “базар”.

Сергей мрачно достал бумажник. Штрафная наличность увеличилась.

~ Во, из-за тебя приходится. Откуда ты вообще про девицу узнал? Может, не было никакой девицы?

– Да ты чего, Серега? Там свидетель же, и в газетах было. Шериф таскал блядей прямо с улицы. В начале Двенадцатого он был дома, я звонил ему. Наверняка с бабой резвился, кривой, естественно. “Стрелу” на двенадцать забил, ему бы как раз хватило “палку” кинуть.

Зелинский щелкнул пальцами:

– За “стрелу” и за “палку”. Спикер недовольно полез за пазуху.

– Передайте, пожалуйста. Вот. Я же был днем у Шерифа. Кассета стояла на месте. Шериф не мог ничего заподозрить.

– Что ж ты сразу ее не взял?

– Шутишь? Шериф, если трезвый и не под дозой, голыми руками придавить может. Другое дело, когда нарыт. Я так и прикидывал – вечерком он налижется, я его и навещу.

– Доприкидывался.

– Перезвонил, как условились, в полночь подкатил. Позвонил – не открывает. Дверь толкнул – открыто. Шериф на диване храпит. В стельку. Все как по заказу. Такая удача редко выпадает, ну, я и… Как в Боснии когда-то. Одна голова хорошо, а ни одной – лучше. Чтоб на черных подумали. Потом к полке. Что за оборотка? Нет кассеты! Не, не только этой, а еще штук пяти. И видика нет. Я-по шкафам, может, куда Шериф переложил. Нету! Я в кровище весь заляпался, пока искал.

– Наследил небось как черт.

– Я профи, Сережа. С замком только промашка вышла, дурацкая система, ключ не вытащить. Ботинки уже в Неве, а перчатки – в камине, не волнуйся.

– Это тебе волноваться надо. Баба эта мифическая далеко, а ты вот рядом. С тебя и спрос.

– Почему мифическая? Я ведь ее, кажется, сам видел. Молодая зассыха, лет восемнадцать. В лифте пересеклись. У Шерифа, между прочим, ампулку нашли из-под клофелина. Вот прошмандовка, найду – секель вырву.

– Да уж, постарайся. И побыстрее ментов. Ты хоть на секунду представляешь, что произойдет, если эта кассета где-нибудь всплывет? Ты сам-то видел ее? Смотрел?

– Нет, Шериф на словах рассказывал.

– Может, блефовал?

– Вряд ли.

Молчавший Зелинский, чуть повернув голову, спросил:

– Кто занимается Шерифом?

– Убойщики. Из райотдела.

– У нас есть кто-нибудь на подкормке из этого района?

– Найдем, – заверил Спикер. – Сейчас это не проблема. Каждого второго прикупить можно. На госбюджете мало кто вытягивает.

– Заряди, пусть подсуетятся. На оплату не скупись. Баба должна быть у нас раньше, чем у ментов. Даже если…

– Что?

– Даже если она и не брала этой кассеты.

– Да вы что, серьезно, что ли? На меня грузите? Да на фига мне…

Зелинский резко обернулся:

~ Послушай, сявка! Если ты решил со мной потягаться, то предупреждаю сразу – я, в отличие от тебя, за базар отвечаю, и если что, как ты, не лопухнусь. Вышибу из твоего кочна кочерыжку в один миг! Ты меня знаешь. А поэтому, сявка, суетись, как вошь под ногтем, если хочешь дальше прыгать. И не приведи Боже в обманку со мной играться.

Зелинский сгреб лежавшую на “торпеде” валюту и бросил Спикеру на колени.

– Извините, господа, это мой штраф. Он снова стал рассматривать приехавших, как будто ничего не случилось.

– Спикер, узнай, как там с похоронами. Пора проводить в последний путь нашего скоропостижно скончавшегося товарища. Горе-то какое. Бедняга Джек так любил фисташки.

Спикер, уже спрятавший деньги, вылез из “БМВ” и, сунув руки в карманы длинного пальто, покатил на кладбище.

– Шура, видишь те “Жигули”? – Сергей указал на запасную площадку.

– Ну?

– Это РУОП. Они снимают на видеокамеру похороны. Я их тачку еще когда Боцмана хоронили срисовал.

– Плевать, пускай снимают… Смотри-ка, никогда бы не подумал, что Шериф такой авторитетный парниша. Даже Старик приехал, вон его “вольво”.

– Вовсе нет, Шура. Многие про Шерифа и слыхом не слыхивали. Это так, дань семейным традициям. Символизм, понятия…

– Интересно… Да ладно, меня сейчас больше Спикер волнует, а не эти нежности бычьи.

– Кстати, Шура, все время забываю спросить, почему он Спикер? В смысле клички?

– Да ничего особенного. Он постоянно с пикой ходит. Потому и Спикер.

– У него и сейчас “перо”?

– Да, кажется, в галстуке. Стилет. Спикер вообще задумчивый малый. У себя в сортире установил акустическую систему – как на парашу садится, Бах играть начинает.

– Серьезно, что ли?

– Серьезно. Акустика “Боуз”, самая дорогая. Ему под Баха опорожняться вдохновенней.

– Идиот.

– Да это так, чудачества. Мужик-то он с головой.

– Тогда странно, что он прокололся.

– Это верно. У умных людей таких странных проколов не бывает. Крутит он что-то. Я кожей чувствую. Понаблюдай его. А сейчас посмотри-ка туда. Вон, левее, тот джип. Где-то я видел этого малого. О, вспомнил, это ж мент!

– Не волнуйся, Шура, это свой мент. Тоже на похороны приехал.

– Он что, сдурел? На джипе, в цепях весь. Внагляк! А РУОП?

– Ерунда, он и на “стрелки” ездит, и на “разводы”. Бывает, и на сходняк. Фирмы свои держит. В общем-то он даже не скрывает. Начальство его в курсе, да и РУОП наверняка.

– И что? Не выгоняют?

– А кто работать-то будет? Он хоть и наш, но зато шушеру сажает регулярно, иногда братва помоет, сдает ему мелочевку уличную. Показатели лепит, зачем же его выгонять? А в РУОПе таких тоже полно.

– Он не из того района?

– Нет, к сожалению. Да ничего, этого добра хватает, Спикер найдет. Как тебе Питер после Средиземного моря? Я вчера целый час в горячей ванне отлеживался. Прямо с порога.

Зелинский не ответил. Он снова повернулся и стал хмуро рассматривать ворота кладбища, когда-то, вероятно, охранявшие вход в санаторий или пионерский лагерь. По верху, выполненное металлической вязью, шло напутствие: “Приятного отдыха”. Чуть ниже имелась более актуальная и, главное, более коммерческая, соответствующая духу времени надпись: “Мы разместим вашу рекламу”. Ах да, элитное кладбище…

Идиоты.

– Жень, из-под шампанского возьмешь?

– Давай.

– А вот эту?

– Нет, можешь выкинуть.

– Точно? Может, на площади сдать?

– Такие нигде не берут.

Парень сунул руку в холщовую сумку и вытащил пару зеленых, с остатками фольги на горлышке бутылок.

– Держи.

Женька поставила посуду в ячейки ящика и расплатилась с парнем. Тот пересчитал деньги, шевеля толстыми губами, и спрятал их в кармане грязной болониевой куртки.

Ему было лет двадцать. Кличка “Опарыш” вполне соответствовала его внешнему и внутреннему облику.

Одутловатое от пьянства лицо, изрытое язвочками экземы, вечно засаленные волосы, аромат перегара, смешанный с вонью подвальных испарений, постоянно текущие слюни и сопли. Червяк, в чистом виде. Отсутствие каких-либо желаний, кроме трех – выпить, пожрать и справить нужду. Больше Опарыша ничего не интересовало.

Женькина сменщица рассказывала как-то, что Опарыш живет в этом районе года четыре. Интернат, обеспечив жизненное существование Опарыша до совершеннолетия, закрыл за ним двери, оставив его в городских джунглях один на один с окружающим миром. Опарыш дуэль проиграл. Где-то у него имелся отчим, наверняка забывший о существовании пасынка. Предоставленной интернатом возможностью идти учиться в путягу Опарыш не заинтересовался ввиду природной лености, лишив себя таким образом общажной прописки.

К двадцати годам он превратился в полностью деградировавшую личность и не умел в жизни ничего, кроме как собирать бутылки, таскать по мелочи с лотков зазевавшихся продавцов и рыться в мусорных бачках в поисках объедков. Иногда он “поднимался” до поездок на овощную базу, где набирал полные сумки второсортных фруктов. Этим Деликатесным гнильем он мог питаться целую неделю, снабжая свой растущий организм витаминами.

Жил Опарыш в подвале стоящего рядом с Женькиным ларьком многоэтажного дома, по соседству с ДРУГИМ бомжом по кличке “Робинзон”.

Робинзон слыл более авторитетным нищим. И вовсе не потому, что прозябал в подвале уже второй десяток, потеряв жилплощадь и прописку. Первые лет пять он держался довольно стойко – подзарабатывал разгрузкой вагонов, переборкой овощей, сбором грибов. Следил за чистотой в подвале, обустроив его под малогабаритную квартиру, перетащил туда диван, пару стульев, тумбочку, повесил зеркало, радиоприемник, замок на решетчатую дверь.

Однако отсутствие жизненных перспектив начало сказываться. Робинзон запил, перестал следить за собой, а единственным видом трудового заработка остался мелкий ремонт в квартирах одиноких пенсионерок за тарелку супа или стаканчик водяры.

Люди, имеющие в жизни одинаковые идеалы, довольно легко сходятся, поэтому случайное знакомство Робинзона с Опарышем сразу переросло в совместное существование.

Наблюдая из своего ларька за этой подвальной парочкой, Женька ловила себя на мысли, что ведь у нее с Опарышем условия на старте были равными. А говорят – каждому свое. Глупости. Условия могут быть одинаковыми, люди – нет. Что выбрал, то и получил, а условия здесь ни при чем. Так, для отговорки.

Женька закрыла фанерное окошечко, заметив, как Опарыш свернул к площади, намереваясь все-таки спихнуть импортную бутылку из-под ликера. Ее ларек стоял несколько особняком, на пустыре между двумя многоэтажными домами. Товар расходился хорошо – многие не хотели тащиться к площади, а предпочитали идти выскочив налегке из дома, затариться поблизости. Особенно хорошо разлеталось спиртное.

Однако с другой стороны, сидеть одной в неохраняемом ларьке, стоящем на отшибе, было страшновато. Женькину предшественницу ограбили, играючи сломав фанерную дверь, и, как девушка ни кричала, никто к ларьку не подошел. Хозяин уволил продавщицу, заменил дверь, поставил еще одну защелку и на этом закончил. По вечерам Женька опасливо следила за подходившими к ларьку субъектами, каждый раз прикидывая, что будет делать, если сейчас начнут ломать дверь.

Видик Женька продала довольно легко. За пару сотен баксов, гораздо дешевле настоящей стоимости – свою роль сыграло отсутствие пульта и техпаспорта. Каждое утро в ларек заходил спекуль Борька, молодой мужик, и интересовался невостребованными закладами. Местные пропойцы тащили из домов всякую утварь, в том числе довольно дорогую, и оставляли под залог, выклянчивая у продавца бутылку горькой, частенько после этого так и не выкупая свое добро.

В основном тащили часы, фотоаппараты, обручальные кольца, реже аппаратуру, документы. Один раз какой-то мужик оставил в залог паспорт собственной жены и вазу с гравировкой “Паше и Лене в день свадьбы”. Ни того, ни другого Паша так и не выкупил. На такие случаи рядом крутился Борька. Он оценивал вещи, разумеется, всегда дешевле, отстегивал продавцам наличкой и исчезал до следующего утра.

Никаких отрицательных последствий этот бизнес за собой не нес. Если за оставленным барахлом в течение трех дней никто не приходил, то не приходи и после. Видеомагнитофон в качестве залога несколько удивил Борьку, но Женька отовралась, сказав, что мужик взял пол-ящика шампанского.

Кассеты Женька не отдала, опасаясь лишних вопросов и ненужных подозрений. Она просто поставила их на витрину, повесив ценник. Одну уже купили, на ней был записан какой-то боевик этого года. Другие не шли. Бородатые “Ну, погоди!”, “Веселые ребята” и гайдаевские комедии спросом не пользовались. Впрочем, Женька не сильно переживала, это ведь мелочевка. Цепочка перекочевала к Борьке за триста тысяч.

Ольге сделали операцию. Она лежала в реанимационном отделении Петровской больницы, и Женьку к ней, естественно, не пустили. Завтра у Женьки выходной, и она попробует прорваться туда или хотя бы поговорить с врачом. Сегодня Катьку пришлось оставить одну – из ларя забрали обогреватель, экономя на электричестве, и Катька могла простудиться. Женька решила два раза в день потихоньку закрывать ларек и бегать домой.

Как быть с черными, избившими Ольгу, она не знала. Продажа Борьке кое-какой их общей бижутерии и новых летних туфель, так ни разу и не надетых, принесла копейки, сменщица денег не одолжила, сославшись на предстоящую свадьбу, а торговаться с южными друзьями дело глупое и пустое. Поэтому, как это ни пугало, придется рискнуть еще раз. Не хватало баксов ста, Женька ругала себя, что сбежала из квартиры, не обыскав ее как следует. Наверняка было что взять. А теперь нужен второй заход бомбардировщика. Это придется проделать завтра вечером. Иначе не успеть.

– Девушка, “Распутин” настоящий? Мигает? Женька вздрогнула. Покупатель постукивал пальцем по фанерке.

– Мигает.

– Тогда парочку. И шоколадку. Вон ту. Убрав деньги в кассу, Женька положила замерзшие пальцы на металлический абажур настольной лампы – единственный источник тепла в продуваемом холодным ветром ларьке.

Глава 5

Костик сладко потянулся.

– Ну, мужики, сейчас расскажу, отвалитесь! До чего, оказывается, дошло – бабы сами ко мне приходят. Не иначе флюиды. Стоит только подумать и захотеть. Сижу вчера дома один, скучаю. Мать в ночную на вахте. По телику туфта полная – сплошная политика. В общем, скучно. Давай блокнотик листать, кого бы в гости пригласить. Вдруг звоночек – дзынь-дзынь. Кого там еще в восемь вечера принесло? В глазок глядь – отпад! Две бабенки молодые. Я, конечно, открыл. С удовольствием. Стоят Чесотки лет по двадцать. У одной ноги от зубов, вторая пострашнее, но тоже ничего, пухленькая.

"Вам кого, девоньки?” – спрашиваю. “Здравствуйте” – говорят, – мы свидетели”. Я-то сразу не въехал. По какому делу свидетели-то?” – спрашиваю. Они в глаза мне так жалостно глядят: “Мы свидетели Еговы какого-то”. Я опять не врубился: “Чего-то не помню такой мокрухи”.

А они мне – бах: “Вы в Бога верите? Давайте поговорим о смысле вашей жизни”. Я, как вам известно, в Бога, естественно, верю, хоть иногда и грешу. “Конечно, девочки, давайте, давайте поговорим. А чего на пороге? Пойдемте на кухню, там удобнее”.

Они прошли, сели так скромно, журнальчики на стол положили пестрые, давай пальчиками в них тыкать, про смысл жизни объяснять. Я, конечно, послушал для приличия, покивал, тоже иногда на суд свидетелем вызывают. Потом спрашиваю: “Может, выпьем, девчата? Оно помогает в смысле разобраться. У меня как раз водчонка в заначке имеется на внеплановые мероприятия”.

Они мнутся: “Не можем, не можем, грех”. – “Да бросьте, – говорю, – все нормально. Не стесняйтесь. Устали небось по хатам-то шататься, людей вербовать. Я вон тоже работаю известным врачом-психотерапевтом, за день так набегаюсь, только бы до кровати доползти. А так хочется расслабиться, о душе подумать, о вечном. Давайте вмажем, девчата. Потом и картинки ваши поглядим”.

Они чего-то там про конец света стали плести. Все, мол, скоро на Страшном Суде будем.

"Ну, – отвечаю, – скоро – не скоро, а сегодня точно не будем”.

И бегом в комнату. Притащил пузырек “Столичной”, магнитофончик, “Эйс оф Бэйз” завел, колбаски из холодильника достал, селедочки. По первой категории обслуга.

"И как нас, девчонки, звать?” – спрашиваю. “Я сестра Анна, а это сестра Ольга”. – “Отлично, сестренки, – говорю. – Все мы братья и сестры через это дело. Давайте за знакомство”.

Вмазали по соточке. Сестрички порозовели, повеселели. А то больно смурные сидели со своим концом света. Селедочкой замаксали, журнальчики в сторонку отодвинули, я сигаретки и огонек предложил, угощайтесь.

Парочку анекдотиков посвежее траванул, а тут и второй тост подоспел. За братство. Дернули. Музычку погромче, песенку про любовь. Потанцуем? Потанцуем. На кухне тесновато. Сестренки, а ну, бегом в комнату! Камон, беби! Сейчас устроим шоу. У меня еще винцо есть домашнее. Ягода малина. Хотим? Хоти-и-им! Понеслось.

Третий тост был, кажется, за любовь. А может, за веру. Да не суть. За Страшный Суд точно не пили. Я рок-н-ролльчик запустил, сестрички волосы распустили, пуговки порасстегивали, давай “Шизгара” наяривать. Я тоже жару поддаю.

"Бросьте вы со своим концом света! – кричу. -Живите, радуйтесь, пейте, любите! А то ходите, как КУКЛЫ заводные, по парадным, тоску зеленую наводите. Сами-то верите в журнальчики свои?”

Короче, полный оттяг. Хорошо, что у меня две комнаты и спокойные соседи. Привыкли. Часов до пяти Поились. Сестрички и про своего Егову забыли, и про конец света. Потом часика три поспали, я их разбудил. Извините, сестрички, мне пора к пациентам. А Анечка и говорит: “Спасибо, Джордж, вы прямо нас к жизни вернули. У нас там еще девчонки есть, которым секта рамсы запутала. (Запутать рамсы – вскружить голову (блат.)) Может, придете к нам на собрание?” – “Конечно, Анечка, приду. Могу и не один. у меня друзья – психотерапевты, лечат по высшей категории”.

Так что. Гончар, готовься. Послезавтра чешем на собрание свидетелей. Мне одному уже тяжело. Старею.

Паша Гончаров, собрат Казановы по оружию и по вере, ехидно хмыкнул:

– Костер на том свете тебе обеспечен, Джордж. Самый жаркий. Совсем рехнулся. Люди думают о душе, а ты их к чему призываешь? Когда там собрание-то?

– Послезавтра. Где бы денег стрельнуть до получки? А то по нулям.

– Казанова, кончай балаболить, – перебил сидящий напротив Таничев. – Ты ночь прогулял, а сегодня в кладовке полдня дрыхнуть будешь.

– Спокуха! Я, когда вдохновленный, могу неделями пахать, аки пчела. Паш, что раскрывать сегодня будем? Давай раскроем что-нибудь. Всесоюзного масштаба! Слабо?

– Ты вон с бытовухами разберись, пчела, – кивнул Таничев на стопку оперативно-поисковых дел.

– Это не убежит.

– Тогда Медведева раскрывай. Масштаб не всесоюзный, но и не бытовой. Золотая середина.

– Кстати, где Вовчик? Он с блокнотом медведевским что-нибудь наковырял?

– Должен скоро быть, поехал в главк за распечаткой “Мотороллы” и в РУОП. Там действительно есть кое-что на Медведева. Впрочем, этого следовало ожидать. Знаешь, что эксперты в его тачке нашли?

– Скорлупки от фисташек?

– Не только. В тайнике револьверчик с боевыми.

– Ну, это святое дело. Мог бы и не упоминать.

– А в передней панели миниатюрная видеокамера с дистанционным управлением была встроена. Случайно заметили. Под обычную кнопку замаскирована.

– Ну и что? Лет пять назад это, может, меня и удивило бы, а сейчас… Туфта. Лучше б эксперты нашли чье-нибудь чистосердечное признание или хотя бы паспорт убийцы. Я бы им по два пузыря на брата выкатил.

Отряхиваясь от снега, в кабинете появился Белкин.

– Ну, погодка! Когда нас отсюда переселят? Холод собачий.

Убойный отдел районного управления внутренних дел по-прежнему тусовался в одной из комнат медицинского вытрезвителя, имевшей отдельный вход с улицы. Обещанное переселение в отвоеванный у местной администрации полуразрушенный домик затягивалось на неопределенный срок ввиду отсутствия средств на финансирование проекта. К тому же у домика не было крыши, а без крыши гибнет любое начинание, даже очень благородное.

Белкин повесил куртку на вбитый в стену гвоздь. Такими же гвоздями к стене был прибит старинный холст с распятием размерами полметра на метр. Холст изъяли у одного убийцы. Задержанный утверждал, что Щедевр найден им случайно на улице. Следователь направил картину в убойный отдел для установки ее принадлежности. Те, не долго думая, пришпилили антиквариат гвоздями к стенке и использовали его при расколе дешевой публики, заставляя клясться на распятии. Многие клялись, но все равно через некоторое время говорили правду.

– Итак? Белкин бросил папку на стол.

– Распечатка готова, все переговоры за десять последних дней. Что до Медведева – достойный член общества. Судим за изнасилование малолетки, получил червончик. Погремуха – “Шериф”. На зоне каким-то образом приподнялся, несмотря на гнилость статьи. На момент внезапной кончины входил в крупнейшую заневскую преступную группировку.

Среди связей целая куча бандитов, ворья и коммерсантов, в том числе некий Александр Зелинский, кандидат в нижнюю палату от партии диабетических реформ. Зелинский, по слухам, является фактическим лидером заневцев, хотя сам никогда никуда не влезает, а только дает команды, да и то не напрямую. Если помните, заневские особенно развернулись за последние два года. Опять-таки по слухам, ряд крупных ликвидации приписывают заневским. Тот же Зелинский примерно пару лет назад выплыл и на политическом горизонте. Хождение во власть без поддержки или без средств – вещь почти безнадежная.

Но это все так, для фона. Сам Шериф по жизни контуженный, все по барабану. Беспредельщик. Конкретики, впрочем, как всегда, ноль. Слухи, слухи…

– В РУОПе не любят разбрасываться информацией.

– Возможно. Или просто не знают.

– Хреново, – ухмыльнулся Петрович. – Вариант с бабенкой, может, и так, для обставы. Тоже для фона. Мол, ищите неизвестную дамочку. Зачем бабе его резать? Взяла б вещички и отвалила. К попу не ходи, обстава. Сейчас мода на такие чудеса. То с балкона упал, то лишился ботинок вместе с жизнью в подъезде, то подавился котлетой по-киевски. И все почему-то общественным и материальным положением не обиженные.

– Тогда, пожалуй, я все-таки займусь бытовухами. Там хоть примерная цель видна, – убавил боевого настроя Казанова. – А тут? Даже если сейчас зайдет какой-нибудь свидетель Еговый и доложит – так и так, Шерифа прирезал такой-то сякой-то за то-то, за то-то. Ну и что? Думаете, дойдет до суда? Ха-ха. У нас по половине глухих дел такого плана есть полный расклад – от “а” до “я”. И что? Сидят? Это мы сидим. В дерьме.

– Константин, я тебя не узнаю. Тут как карта ляжет. Помнишь вариант по казино? Тоже бригадира завалили. И ничего, до суда, верно, не дошло, но и Дело глухарем не зависло. Превышение необходимой самообороны. Может, и здесь получится?

– Ну, ну, при желании я любую мокруху превраЩУ в необходимую самооборону. Когда вы мне осточертеете, пойду в адвокаты деньгу зашибать. За год миллиардером стану. А тут до получки не дотянуть никак. И потом, по казино на Чебурашку железный крюк был, если помнишь. Чебурашка расклад и дал. А так бы до сих пор раскрывали да бумаги строчили. Белкин развернул распечатку.

– Такие мокрухи только так и раскрываются. На дедукции уедешь максимум до первой главковской проверки. Тебе, Казанова, и флаг в руки. Ищи крючок… Ну ладно, это все сотрясение пыли, посмотрим, что у нас здесь.

Казанцев с Гончаровым вылезли из своих гнезд и присоединились к Белкину.

– Во, очень замечательно. Шериф отошел у нас где-то около полуночи. В двадцать три пятнадцать ему звонили с автомата. Продолжительность базара – тридцать три секунды. А в двадцать три восемнадцать он сам кому-то позвонил. Сорок секунд. Есть номерок. Так, до этого последний звонок был аж в двадцать ноль восемь. Может, он сказал по телефону, кто у него в гостях? “Привет, старик, мы тут с Карлсоном плюшками балуемся…” Задача ясна?

– Петрович, тебя Белкин подсиживает. Скажи ему, пусть заканчивает. Не глупей его все-таки.

Спикер свернул с Лиговки, проехал метров пятьдесят по Невскому и припарковался напротив магазина сувениров, заглушив двигатель. До назначенной встречи оставалось минут пять, он достал сигарету, нажал на кнопку прикуривателя и сквозь полукруглые разводы грязных “дворников” на стекле принялся разглядывать толпу, пытаясь заметить своего будущего собеседника.

Это была уже пятая точка за сегодняшний день, Спикер порядком замотался. С утра на ногах. Здесь на Невском он все же надеялся поймать удачу за хвостик. Шерифа видели в тот день на Невском. Как раз у площади.

На незримой карте города, не напечатанной ни в одной типографиии и не утвержденной в высших кабинетах (а может, и утвержденной?!), такой же незримой рукой были очерчены границы владений, разбросаны точки тусовочных заведений, места сбора “ночных бабочек”, минетчиц, сбытчиков наркоты, оружия и прочий криминально-топографический флер. Спикер довольно прилично владел этой топографией – с рождения в Питере.

Сегодня он начал от дома Шерифа, постепенно приближаясь к центру. Конечно, не просто раскатывая от одного пункта к другому. Знание топографии без знания людей ничего не дает. Другое дело, когда знаком с бандитским телефоном. “Кто держит блядей у Балтийской? Монгол? “Стрелку” забьешь? Есть базар. С меня кабак”. И так далее. Только человек с необитаемого острова, попав в крупный город, решит, что наши домушники и проститутки, налетчики и кидалы – нечто хаотическое и неуправляемое. Нет, бывают, конечно, овцы, выбивающиеся из колхозного стада, за всеми ведь не углядишь, но они редкость. Большинство в колхозе.

Лично себя Спикер не относил к братве, мало того, презирал многие бандитские повадки. Но с бандитами либо блатными довольно плотно контактировал ввиду своего положения. Точнее, профес сии. Как контактировал и с ментами, с чиновниками, с предпринимателями.

Здесь, возле метро, тусовались девчата-минетчицы, по совместительству грабители и кидали. Клиент, решивший получить удовольствие в ближайшем парадном за тридцатник или полтинник, рисковал выползти из парадняка на четырех костях, лишившись наличности, часов, золотишка или верхней одежды. Некоторые не выползали вовсе, оставаясь на холодных ступеньках с проломленными черепами.

Девчата, конечно, не сами учиняли подобные зло действа. Все ж дамы! Они провожали клиента до заранее обусловленного местечка, где их поджидал какой-нибудь паренек с кастетом или ножичком в руке. Грабили, разумеется, не всех, иногда отрабатывали “честно”, чтобы не отпугивать клиентуру.

За девчатами присматривал старший брат – заботливый и добрый мужичок с пятью ходками на зону по кличке “Хомяк”. Каждый день он собирал с сестренок плату за место и подоходный налог. Часть денег шла собственно братве, курирующей участок, часть на подкормку “голубей” – постовых и транспортных ментов, чтобы те не слишком усердно разгоняли девчат, а часть Хомяк скромно оставлял себе.

Заметив машину Спикера, Хомяк постучал в боковое стек-то. Спикер открыл двери и кивком предложил сесть. Хомяк бросил окурок и залез в салон.

– Ты от Васечки? Спикер кивнул.

– Что за беда?

– Твоя баба опустила хорошего человека. Надо бы разобраться. – Спикер умышленно опустил слово “кажется” для придания беседе конкретного направления.

– Кто?

– Они что, представляются? Я видел человека с ней, могу узнать. Маленькая, белобрысая. Хомяк пару раз кивнул.

– Есть такая. Баунти. Притащить?

– Пошли, покажешь всех. Чтоб наверняка. Баунти оказалась невысокой пухлой бабенкой лет двадцати пяти с прыщавым, припухшим от водки лицом и нерасчесанными бледно-желтыми космами. Спикер поморщился – и кто только зарится на этих каракатиц?

Остальные крошки формами и манерами мало чем отличались от Баунти. Шоколадки… Вряд ли Шериф стал бы снимать здесь подругу. Даже если сам был совсем на рогах.

– Ну, она? – Хомяк повернул голову. – Нет, не похожа. Ваши снотворным балуются? – Не слышал. Вряд ли. Зачем? Могу спросить, конечно, на всякий случай.

– Спроси. Это все твои?

– Нет Принцессы. Но она недели две уже как в больничке кайфует. Ребра обломал клиент.

– А эта? – Спикер кивнул в сторону девочки лет Десяти – двенадцати.

– Наша. Гайка.

– Что, тоже берет?

– Скоро как год здесь.

Спикер зло сплюнул и вернулся к машине. Дерьмо это, а не розыск. Времени в обрез, а искать по приметам бабу в Питере – все равно что рублевую монету в Черном море. И самое-то поганое – Зелинскому хер что докажешь. Подавай кассету, хоть укакайся. И Сережа прилип как полип, только и мелькает перед носом, вроде как случайно. Тоже мне – инспектор Морс.

Спикер завел двигатель и двинулся в сторону Адмиралтейства. Хватит гонять впустую по городу, высунув язык. Пусть гоняют те, кому положено.

Он, конечно, сомневался, что менты найдут бабу, но такая возможность не исключалась: переполненные зоны – очень неплохая реклама органам, поэтому руку надо держать на пульсе. Тем более, есть через кого. Если баба попадет в ментовку. Спикер будет знать об этом через час. Путь к удаче вымощен не камнями, он вымощен деньгами.

Удача приходит к щедрому.

Женька отложила вторую попытку еще на один день. Допоздна засиделась у Ольги, перед этим ожидая целых пять часов возможности попасть в реанимационную палату. Ольга лежала, как забинтованная мумия, бледная и очень высохшая. Женька даже не сразу узнала подругу. Ольга почти не разговаривала, лишь изредка едва заметно кивала.

Женька вернулась из больницы совершенно разбитая, забрала у тети Шуры Катьку, договорилась на завтрашний вечер и никуда не пошла.

Утром она зашила разорванное платье, отвезла Ольге халат и кое-какие продукты, погуляла с Катькой и стала собираться. Придется идти. Брать будет только деньги. Кассеты так и не купили, она спрятала их под прилавок, чтобы снова выставить в свою смену.

Женька отвела Катьку к соседке, вернулась в квартиру, влезла в платье, включила электрическую расческу для завивки и разложила на столе перед зеркалом их общую с Ольгой косметику. Стрелки часов приближались к шести, минут через двадцать надо быть в форме. Женька поднесла вишневую помаду к губам.

Звонок в дверь прервал макияж. Женька взглянула на диван. Катька забыла свою куклу, будут слезы.

На пороге стояли двое молодых людей. Женька, испугавшись, попыталась хлопнуть дверью, но предусмотрительно подставленная нога одного из визитеров сыграла роль стопора.

– И мы еще боремся за звание дома высокой культуры быта! Мадам, вы мне полноги смяли.

Сказавший подмигнул Женьке и снова распахнул двери.

– Вам кого?

– Да, вероятно, вас. Что, погулять собрались? Может, мы не вовремя? Нет, мы вовремя. Как всегда. Милиция, мадам, милиция. Да не бойся ты, пропусти-ка.

Казанова махнул удостоверением и напрямую двинулся в комнату.

– Одна? Одна.

Женька, явно растерявшись, еле слышно выдавила:

– А в чем дело?

– Да надо бы… – скомкал второй, тоже проходя в комнату.

Казанцев уже осматривал местность, скользя взглядом по интерьеру. На россыпи косметики он тормознулся:

– Та-а-ак, Вовчик, ты посмотри, это мы удачно зашли.

Он взял со стола несколько ампул клофелина и покатал их на ладони.

– Это что такое, девонька, а? Лореаль, Париж?

– От головы, – шепотом пояснила Женька, абсолютно не зная, как себя вести. Кажется, она влипла. Но как ее нашли? Может, черные, что избили Ольгу, стуканули в ментовку? А может… Может, это из-за того быка? Нет, нет, она нигде не могла проколоться. Если только спекуль Борька…

– Это точно. От головы, – хихикнул Казанова, скосив глаза на Вовчика. – Ты бы одевалась, пока мы тут посмотрим. Поищи, кстати, документы. Подружка еще в больнице?

– Да, – автоматически кивнула Женька. Казанова занялся прямыми профессиональными обязанностями – обыском комнаты, выражаясь грамотнее, осмотром. Когда обыск без санкции – это осмотр. Белкин, увидев ампулы, тут же отправился за понятыми. Вернулся через минуту, таща на поводу алкоголика из первой на площадке квартиры и его только начинающую спиваться дочь.

Женька облегченно вздохнула. Не хватало только, чтобы тетя Шура узнала. Боже мой, а Катька? А Ольга? Откуда эти узнали, что она в больнице?

Женьку окатило горячей волной. Казанцева ничем не окатило. Сейчас он пребывал в куда более приятном состоянии. Что-то типа легкого балдежа от неожиданного подарка судьбы. Судьба иногда дарит такие подарки. Когда не ожидаешь ничего, кроме обиды за напрасно пролитый пот, и вдруг – хлоп: “Товарищ, это не вы обронили два миллиона? Я так и подумал. Ходите, ищете. Держите. Не за что”. И настроение сразу – прыг! Легко! Спасибо, судьба.

После вчерашней разведки Костик не предвидел такого удачного оборота. Накануне они с Вовчиком были здесь, прошлись по соседям, поворковали, навели справочки. Почтальонша Александра Михайловна оказалась разговорчивой и многознающей гражданкой.

– Живут втроем, хозяйка в больнице, кто-то избил, при мне забрали, конечно, помню время. Девочки хорошие, Оленька сидит с дочкой, а Женечка торгует в ларьке, где ларек, сказать не могу, извините, не знаю. Дочка сейчас у меня, спит. Никаких компаний, никаких гулянок, очень милые девочки, Женечка здесь не прописана, просто близкие подруги, в одном детдоме РОСЛИ. А что случилось-то, собственно?

– Да как всегда, ничего. Кажется, в Америке нашелся дальний родственник одной из подружек. Хотят завещать дом и участок в Синявино. Подружкам пока не говорите, пожалуйста, вдруг мы ошиблись, а они напрасно обрадуются. Мы не любим напрасно Радовать людей. Только по делу.

Сегодня попытались подобраться с обратной стороны. Через Шерифа. Неспроста же он звонил ночью двум подружкам из детдома. Мог, правда, по пьяни номером ошибиться, не ту кнопочку надавить. Тогда пролет, тогда гуляйте, мальчики. Примерно с таким настроением сегодня и поехали, потому что ни в каких записных, ни в каких деловых бумагах, нигде не мелькали Оленька и Женечка из установленной квартирки

А тут – ба! Прямо на столе – лекарство от голо вы. Открытым текстом! А мы башку надрывали – кому это Шериф звонил? Хо-хо-хо. Если в квартире было двое, звонить мог любой. Все ясно? Ко-неч-но!

– Девушка, не стойте, пожалуйста, памятником жертве политических абортов. Вас что, судорогой свело? Я ж попросил документы поискать.

Женечка очнулась, подошла к трюмо и достала свой паспорт.

Казанова продолжил осмотр. Очень трудно искать, не зная, что именно ищешь. Ни видика, ни кассет при беглом осмотре не обнаружилось. Полным же списком пропавшего из квартиры бедняги Шерифа имущества убойный отдел не располагал. Ничего, главное – теперь есть у кого спросить.

Белкин набросал типовые фразы на мятый, вырванный из детской тетрадки с рисунками листок, дал расписаться соседям и упаковал ампулы в спичечный коробок.

В квартиру зашел еще один человек.

– Мужики, давайте быстрее, предупреждал ведь, чтоб недолго. Футбол же сегодня. Через пять минут я отваливаю, а вы как хотите. У меня рабочий день нормированный, а мне еще тачку ставить. На трамвае назад поедете.

– Сейчас, не глуши движок, – бросил Казанцев.

Молодой парень вышел из квартиры.

– Вот ведь, – недовольно усмехнулся Костик, – каждый извозчик думает, что он фельдмаршал. Меньше месяца баранку крутит, а гонора как у министра.

Последние полмесяца опера ездили на машине одного из замов РУВД. Зам догуливал отпуск, а чтоб колеса не простаивали, машину с водителем передали в убойный отдел. Водителя убойщики знали плохо, в РУВД он работал недавно, каким-то образом сразу попав на блатную должность, а не за баранку отделенческого “УАЗика”, с которого обычно стартует молодежь.

Слава, так звали водителя, постоянно ворчал и жаловался на лимит бензина, потому что убойщики, в отличие от зама, эксплуатировали машину почти беспрерывно. Надо отдать должное, машину Слава водил неплохо, лихо обходил пробки и знал город не хуже профессионального таксиста. К тому же он никогда не отказывался помочь в каверзных ситуациях, как некоторые водители-милиционеры, отвечающие только за руль и педали.

Слава был весьма находчивым малым, остроумным и смекалистым. В перспективе думал сменить сиденье машины на стул оперативного работника. Обычно он не ныл про нормированный рабочий день, но сегодня – футбол. Дело такое. Белкин тоже все уши прожужжал.

– Так, сеньора, слышали? Быстренько на выход. Если есть туалетное мыло, возьмите.

– Зачем?

– Потому что будем бить, будешь плакать, тушь потечет, придется мыть личико. А у нас только хозяйственное, двухпроцентное. Шутка. Мы никого не бьем, Ва-а-аще.

Казанцев жалел, что не произвел осмотр более тщательно, но успокаивал себя тем, что завтра вернется сюда с постановлением на обыск и заглянет в каждый уголок. Некоторые граждане имеют привычку хоронить похищенное в самых экзотических местах типа банок с маринованными огурцами, не говоря уже об унитазах и цветочных горшках.

Женька обулась, накинула пальто и вышла на площадку. Сосед-пьяница с дочкой, ехидно переглянувшись, исчезли в своей конуре. Завтра весь двор будет знать о приходе милиции.

– Двери-то закрой, – напомнил Казанцев. Женька отрешенно толкнула дверь, захлопнув ее на автоматическую “собачку”.

Глава 6

– “Добрый вечер, добрый вечер, наши прекрасные, очаровательные слушатели. Вновь с вами радио “Попкорн”, ведущий Илья Тамбовский и программа по заявкам “Малява-блюз”. Сегодня чудесный, удивительный день, в который непременно сбудутся все ваши пожелания.

Итак, первое письмо. “Здравствуй, дорогой Илья и твоя замечательная программа. Меня зовут Катя. Передай, пожалуйста, моему другу Артему, находящемуся сейчас в 305 камере “Крестов”, что Макс изменил показания на первоначальные и теперь Артем смело может от всего отпираться. Адвокат сказал, что через месяц, Темочка, ты будешь на воле. Также, Илья, передай Артему привет, скажи, что я жду его и люблю, и поставь для него песню Розенбаума “Глухари”. С уважением, Катя С.”.

Ну что ж, вот такое трогательное письмо, надеюсь, Артем сейчас слушает нас, и я с удовольствием ставлю для него Александра Розенбаума…”

– Вот за это я и люблю это радио. – Музыкант закинул ногу на ногу. – Надо адрес студии запомнить. Когда меня посадят, а меня обязательно когда-нибудь посадят, я воспользуюсь этим “Попкорном”. “Малява-блюз”…

Серега поднялся с дивана и убавил громкость приемника.

– Так вот, Паша, я чего зарулил-то. Мы сегодня со своими мужиками соседям подсобили. Мокрушку подняли. С вас, кстати, тоже пузырь.

– А мы-то тут при чем? – Гончаров поставил на стол чашку с дымящимся кофе и чиркнул зажигалкой.

– Вам бы сто третью забабахали. По без вести пропавшему мужичку. Стопроцентный глухарек. А так радуйтесь.

– Как получилось?

– Умора. Такие артисты – сплошное кино. У меня в ЗАГСе девчонка знакомая сидит, склеил ее как-то в троллейбусе. Звонит она мне пару дней назад: “Сереженька, приходи скорее, очень тут непонятная ситуация”. Я мигом собрался, прилетел: “Что такое, ласточка?” – “Понимаешь, сейчас заведующая привела ко мне пару, сказала, чтобы вне очереди на послезавтра я их оформила. В общем-то обычное дело, ничего особенного. Я стала в журнал их записывать. Невесте сороковник, вся из себя такая, в брюликах и в золоте. Жених помоложе, двадцать пять, с виду лопушок, весь жеманный, будто педик. Я паспорта попросила. Смотрю жениховую прописку и ничего не понимаю – адрес моего соседа Лехи-алкаша. И фамилия его, и все остальное. А фотка в паспорте не его! А этого “голубого”. Я виду не подала, запись сделала, паспорта вернула. А вечером Лехе позвонила. Тишина. До ночи звонила. Никого. И утром опять – нет Лехи. Он один в трехкомнатной квартире прописан. Что делать-то, Сереженька? Нечисто тут”. Я ей отвечаю: “Все нормально, солнышко. Пускай свадьбу гуляют. А мы подойдем, поздравим”.

Сегодня я своих ребят взял и в ЗАГС. Договорился с органистом вместо него Мендельсона сбацать. Зря, что ль, в консерватории учился? Ребята входы-выходы перекрыли. В одиннадцать молодожены пожаловали. Это надо видеть, Паш. Словами не передать. Невеста – толстуха крашеная в фате, жених – чудик потный в зеленом пиджаке. Гости – сплошные спортсмены в униформе “Адидас” и “Рибок”. Папашка невесты – сухарь, перстнями исколотый. Все на тачках. Цветы, шампанское, шарики воздушные. Ангелочки, одним словом.

Я по клавишам вдарил. Тетенька в парчовом платье заныла: “Сегодня рождается еще одна российская семья, является ли ваше решение добровольным, распишитесь, теперь уважаемые свидетели, молодые, объявляю вас мужем и женой, поздравьте друг друга, для вас открывается новая страница жизни, теперь вы пойдете бок о бок, деля радость и беду, даря счастье не только себе, но, и своим будущим детям…”

Я Мендельсона наяриваю, глаза к потолку закатил, как в экстазе. Все ж люди счастье нашли. А потом – “Мурку на органе. Тетенька стушевалась: “В чем дело?” А я ей: “Сделай паузу, скушай “Твикс”!” А молодых от лица государства поздравит уголовный розыск. Руки вверх, молодые!” И автомат из вазы напольной.

Что тут началось! “Адидасы” – к дверям, невеста – в крик, жених – в обморок. Да не тут-то было. Наши быстренько порядок навели, разложили всех по коврам, по стенкам расставили, “ласты” завернули. Пару “стволов” изъяли. Свидетелей – в понятые. Молодых “браслетами” одарили, вместо обручальных колец. Умора. Жених стонет: “Я ничего не знаю, меня попросили, я ничего не знаю”. Невеста слюной брызжет, глаза норовит поцарапать, фату потеряла.

Когда на улицу выводить стали да в автобус сажать, весь народ обалдел. Хороша свадьбы, у всех гостей руки за головами.

За час всю картину прояснили. Неделю назад Леху-алкаша вывезли из хаты в соседний район, придушили удавкой, а труп спрятали в подвале. Потом вклеили в его паспорт фотку этого педика и в ЗАГС отправились. Если б мы не вмешались, еще через недельку-другую невеста оказалась бы прописанной в квартире мужа, а еще через пару дней притащилась бы в ментовку с заявлением о потерявшемся супруге. Очень простая схема. Невеста – веселая тетка, две ходки за мошенничество. Пара гостей в розыске. Обломали мы ребяткам вечеринку. Самый стрем, что ресторан даже снят был – “свадьбу” гулять. Жалко, столько продуктов в помойку. Водку мы, конечно, конфисковали, чтобы не пропала.

Час назад я соседям позвонил. Труп Лехин уже нашли. Первая брачная ночь молодых пройдет в изоляторе временного содержания. Жаль, что лежать они будут в разных камерах и без простыней. Круто, да?

– Ничего, – улыбнулся Паша, допивая кофе.

– Ваши-то где?

– В адрес поехали, куда убиенный Медведев звонил.

– Что-нибудь наковыряли?

– Ага. Козявку из носа. Тут наковыряешь. Я сегодня в этот “Прилив” мотался, где Шериф рекламным агентом подъедался.

– Шериф?

– Это Медведева погоняло. Приезжаю, директор – толстячок-оптовичок, трясется весь, как боров перед бойней. “Да, да, Витенька работал, хороший мальчик, бегал по городу – рекламу развозил”. Я на весь его офис заржал. “Да ты, уважаемый, сам у него бегал. Как хорек по клетке – из угла в угол!” Он опять ныть: “Что вы, что вы, ничего подобного”. А ты говоришь “наковыряли”. Из этой публики каждое слово дубиной выбивать надо.

– А что за контора?

– А-а. – Паша метнул окурок в угол, но в урну не попал. – Обычная посредническая шарага. Торговля жратвой. Есть пара мелких магазинов, склад где-то на Гороховой. Шериф, должно быть, “крыша”. Тебе-то, в принципе, какое дело? Это наша головная боль.

– Все ж моя земля. Вдруг что тоже проскочит. Разговор прервал влетевший Казанова. Пританцовывая и потирая руки, он брякнулся за свой стол.

– Привет, Серега, – кивнул он Музыканту.

– Ты чего такой улыбчивый? Хозяин “Чаппи” угостил?

– Мужики, нам прет. В масть. Погодите-ка. Костик закончил накручивать диск телефона.

– Алло, прокуратурка? Семеныч? Что-то я тебя не признал. Значит, переживу. Медведев у тебя в производстве? Есть халтура. Хапнули бабу. Похоже, ту самую. Клофелинчик изъяли. Да, да, протоколом выемки. Вещичек пока не нашли, но еще не время. Поищем получше. Ты как насчет задержания по “соточке” (122 статья УПК – задержание на трое суток). Мне чтоб перспективу знать… 0'кей. От твоего имени? Вопрос улажен, бывай.

Казанова положил трубку.

– Прокуратурка дает добро. За дело, господа. Семеныч сам не подъедет, футбол сегодня, но разрешил выписать бумажки от своего имени. Чем мы и воспользуемся.

Костик махнул рукой в окно. Белкин вывел Женьку из машины и указал на дверь вытрезвителя.

Музыкант поднялся с дивана.

– Черт, остаться бы с вами, девку поколоть, да дежурю сегодня, пора в отдел. Паша, перезвони, если колонете. Если не колонете, тоже перезвони. Интересно, бляха.

Белкин ввел в кабинет Женьку.

– Мы с Тамарой ходим парой, крокодилы мы с Тамарой. Садитесь, мадам. А это наши чудо-опера. Когда им врут, начинают чудачить. Имей в виду.

Женька села на стул, бегло окинув взглядом комнату.

– Ладно, пока, – попрощался Музыкант со всеми присутствующими.

– Серега, ты к метро? – Белкин тоже помнил о трансляции сегодняшнего матча и, как фанатичный футболист, не мог пропустить игру.

– Да.

– Пойдем вместе. Мужики, если что – я дома. После футбола можете звонить.

Паша передвинул стул поближе к Женьке, Казанова сел верхом на свой стол.

– Ну-с, мы немного успокоились, собрались с мыслями и можем смело отдаться в руки закона. Готовы отдаться?

Женька не отвечала, глядя на квадратики линоле-умного пола.

Паша дотянулся до брошенного Казанцевым паспорта.

– Евгения Евгеньевна. Женечка. Любовь – мука, но без нее скука. Правда? Константин Сергеевич, какое-то у нас одностороннее общение. Насколько я помню, мужчина любит глазами, а женщина – ушами…

– Ничего страшного, Паша. Женечка не знает, с чего начать. Но мы, как всегда, рядом, на то и поставлены. Мадам, очнитесь наконец. Медведева знаем? Виктора Михайловича, бандита по профессии?

Женька отрицательно покачала головой, хотя давно догадалась, о ком идет речь.

– А я ведь, Паша, так и думал. Что ж… Паша вопросительно взглянул на коллегу. Он давно изучил повадки Казанцева и методику его допросов лиц противоположного пола.

Обычно Костя налетал на жертву коршуном, вкладывая в психологический удар весь свой матерный запас. И при этом частенько поминал строчки Высоцкого: “Я женщин не бил до семнадцати лет, в семнадцать ударил впервые…” Затем, не давая опомниться, радовал парой-тройкой доказанных фактов, иногда сопровождая их легкими подзатыльниками. Этого, как правило, хватало. Дамочки плыли. Если не плыли, беседа принимала затяжной характер. Вцепившись клещом, Казанцев выворачивал дамочку наизнанку, как перчатку, и рано или поздно допрашиваемая сдавалась.

Сейчас он почему-то игнорировал свой знаменитый психологический удар. Костик и сам не мог понять, в чем дело. Может, его сдерживала явная беззащитность задержанной, может, то, что она не борзела, как это делают другие. А может, его останавливал ее вид, никак не вяжущийся с тяжестью содеянного там, на квартире Шерифа. Непонятно. Какое-то глубинное чувство подсказывало не прибегать в данную секунду к шоковой терапии.

– Хорошо. Я напомню. Точечный дом, “Черная смерть”, клофелин. Видик, кассеты. Пальчики на рюмках. Зайка моя, тебя может скушать волк. Так ты знакома с Медведевым?

Женька сглотнула и, не узнавая собственный голос, прошептала:

– Да… Вернее, я не знала его. Тогда познакомилась. Случайно.

– Возможно, возможно. Дальше. Женька поняла, что вилять хвостом бесполезно. Раз её так быстро вычислили, значит, знают и все остальное.

– Скажите, а если все вернуть? Может, я уговорю его… забрать заявление. Я постараюсь все вернуть. Казанова хмыкнул:

– Давай так. Ты нам сейчас все рассказываешь, а после прикинем. Вместе. Я вижу, ты девчонка неглупая, соображаешь правильно.

Костик всегда делал подобный комплимент в момент, предшествующий раскаянию. Маленький толчок дружеской рукой. Ап!

Женька зажала ладони коленями:

– Сейчас… Нужны были деньги, очень нужны, понимаете? Шла по Невскому, часов в десять вечера. Тут этот, Витька, кажется. На “мерее” черном. То-се, могу подкинуть. Кривой был. Предложил выпить. Я согласилась. В ларьке взял водки… Приехали к нему, выпили, посидели. Он полез, я не хотела. Потом он уснул…

Женька оттягивала самый неудобный момент. Казанцев покачал головой:

– Тю-тю-тю. Сам уснул? Устал, что ли?

– Ну, в общем, я водку разбавила…

– Естественно. Дальше.

– Дальше… Мне нужны были деньги.

– Мадам, не повторяйтесь. К тому же мне тоже почему-то всегда нужны деньги. И Паше. Все ясно? Что взяла?

– Видик, кассет штук пять.

– ?!

– Деньги. Баксов пятьсот и немного русских. Цепочку еще. Честно, больше ничего не брала. Пожалуйста, дайте мне поговорить с ним. Я все верну!

– Где вещи?

Женька потерла лоб. Жар.

– Видик я продала. Борьке. Он скупает вещички по ларькам. Там, в нашем районе. А кассеты в ларьке. Деньги дома.

– Ну и как же ты собираешься возвращать? Видика-то нет.

– Деньгами попробую. – Женька хваталась за любую соломинку.

Казанова с Пашей пересеклись взглядами.

– Да, но есть еще одна заминка. Кому ты собираешься возвращать деньги?

– Как кому? Этому… Витьке.

– Знаешь, Евгения Евгеньевна, кажется, я рано обозвал тебя правильной. Обещала правду, ничего, кроме правды…

Женька посмотрела на Казанцева:

– Подождите, но я все сказала. Я ничего больше не взяла. Вы мне не верите? Почему?

– Потому что за углом помидоры продают! Почему… Мы и не говорим, что ты взяла еще что-то. Может, и не брала. Но глотку-то на фига резать? Или без головы ему больше идет?

– К-какую глотку?

Костик кинул на стол фотографию.

– Вот эту! От уха до уха. Красота! Легким движением руки брюки превращаются в элегантные шорты! Ах, еб, извините, маленькая техническая негладка… И похоронили Шерифа у синей реки на высоком холме. Плывут пароходы – привет Шерифу! Летят самолеты – привет Шерифу! А пройдут пионеры – только нагадят.

Женька взяла фото, как оголенный электрический провод, находящийся под напряжением. Глянец играл искорками-отражениями кабинетной лампы, и она не сразу рассмотрела фотку… Да, это его комната. Картинка на стене, диван… Боже мой! Что это за пятна? А он сам?..

– Ну как? Ты в детстве кошек не потрошила? Еще не догадалась, где находишься? Со знакомством – это отделение по раскрытию убийств. И только убийств.

– Это… Это не я… Он спал… Я взяла вещи… Это потом.

– Как раз тогда. К несчастью. Время смерти – полночь. Как в страшных книжках. Так что, девочка, похождения твои прервались. Лет на десять – пятнадцать. Все. Единственное, чем я могу тебе помочь, – это предложить лист бумаги. Будем считать, что ты пришла сама. Добровольно. Пару годиков глядишь и скинут. Верно, Паша?

Молчавший до сих пор Гончаров добавил:

– Можем дать еще одну бесплатную идею. Мужичок этот говном порядочным был, поэтому, в принципе, мы тебе руку должны пожать, но лучше идею подкинем. Он напился, полез, ты испугалась, нечаянно схватила ножик, ну и…

– Я не убивала его. Он уснул… Это кто-то…

– О-о-о! У моей сестренки серьезная проблема – прыщи. Так рожу мыть надо… Хорошо, значит, с тобой кто-то был. Стоял за дверью и ждал. А чтоб Витенька не бросился искать правду, проснувшись солнечным утром, устроил “вжик” по горлу. Как мысль? Мне нравится.

Женька задрожала. Жар сменился ознобом. Что случилось? Почему такая полоса? Сначала Ольга, теперь она. А что дальше?

Она зажмурила что есть силы глаза, надеясь открыть их в Ольгиной теплой комнате, услышать тиканье будильника и смешное сопенье Катьки. Нет, она не спит.

Фотография выпала из рук и, спланировав, исчезла под столом.

– Мадам, не спать. Еще не время. В камере выспишься.

В настоящую секунду Паша с Костиком искренне верили в свою правоту. Они нормальные люди, они живут не в книжно-киношном фантастическом мире. Расскажи сейчас десяти случайным прохожим обстоятельства смерти Шерифа, и вся десятка дружно завопит: “Ребята, душите ее, душите! Убила мужика за сраный видик, а теперь юлит хвостом!”

Паше вспомнилось одно летнее убийство. Два обморозка познакомились на дискотеке с девушкой-студенткой, напросились в гости. Предков дома не было – на даче отдыхали. Хата не то чтоб крутизна, так, средней руки, но для этих – предел. Смотри-ка, “Фунай” и телик цветной. Ишь ты! Будем брать. Взяли. Попытались задушить девчонку – не получилось, отбивалась сильно. Тогда они опустили ей на голову отцовскую гирю. Озноб. Обоим едва стукнуло по восемнадцать. Как и этой. Тинейджеры-пейджеры…

Паша резко поднялся со стула:

– Что тебе еще не ясно, дура? Ты до пятнахи допрыгаешь! Сто два, пункт “а”. Прыг, ласточка, прыг! “Радио Балтика”, русский канал! Чем ты его?

– Ничем – Женька открыла глаза. Папиросная дымка висела в комнате. – Ничем. Это не я.

– Значит, это был гражданин Дракула, душегуб и кровопивец! Улучил-таки моментик. Дождался, когда Женечка усыпит Витькину бдительность. Семейный подряд… Последний раз предупреждаю, кончай блудить! Разозлимся!

Женька вдруг подняла покрасневшие глаза на Казанцева. Костик, несмотря на то что сейчас все его мысли были об убийстве, все же отметил, что девчонка весьма красива и соблазнительна. “А что? Я что, не мужик? Я прежде всего мужик! Я живу не только по законам права, но и по законам природы!”

– Вы знаете… Только выслушайте. Ему, ну, этому Витьке, кто-то позвонил. Часов в одиннадцать. И сказал, что через час приедет. Я поэтому и боялась… Ну, что он не уснет…

– Правильно! И ускорила процесс, – сказал Паша, давая понять, что он не верит.

Женька, не обратив внимания на реплику, продолжала, объясняя не столько присутствующим, сколько себе:

– Как же он его назвал? Такое интересное прозвище… Как у члена правительства… Министр? Нет, нет, сейчас. Стикер? Нет, Спикер! Точно, точно. Спикер! Правда! Поверьте мне! Витька ждал его…

– Все, ша! – Костя переместился со стола на стул. – Паша, вон “браслеты”. Хотя и жаль. Веди девчушку в изолятор, я сейчас нарисую протокол, поднесу. Мне надоело. Врубаем форсаж. На всю катушку.

Кольцо наручников щелкнуло на запястье правой пуки Куколки. Второе – на запястье Гончарова. Это тоже был чисто психологический трюк. Никуда бы Женька не делась. Но видишь, девочка, нянчиться с тобой никто не собирается.

– Будет базар? Нормальный базар?!

Женька вытерла слезу закованной в наручники рукой.

– Я не убивала… Правда. Костик кивнул Паше.

– Пошли.

До изолятора временного содержания было минут пять хода – миновать пару дворов и пройтись по переулку. Убойщики считали, что хоть в этом отношении им повезло. Задержанных можно водить пешком, не используя дефицитный транспорт, – изолятор располагался в одном здании с дежурной частью, имея отдельный вход сбоку.

Костик достал бланк протокола задержания и стал заполнять его от имени следователя прокуратуры. Он не хотел сегодня затевать долгий “раскол”, через полчаса его ждала у себя дома проходящая по другому делу симпатичная свидетельница. Ее тоже надо успеть допросить, пока она одна, без мужа. А эта симпатяжка никуда не денется. Стены камеры и запах параши действуют порой лучше любых аргументов. Пусть оттянется здесь. А завтра приведем ее и продолжим. Не торопясь, не метясь, все раскладывая по полочкам. Поплывет. Это перспективный вариант.

Изобразив закорючку, отдаленно напоминающую подпись Семеныча, Казанцев бросил бумаги в папку, закрыл металлическую дверь и помчался догонять Пашу.

Спикер подкатил к тротуару, притормозил и протянул руку, подняв кнопочку правой двери. Мельком взглянул на часы. Половина десятого. Он не терпел опозданий. Однако ждать ему не пришлось. Севший в машину человек не опоздал.

– Баба у них.

– Точно?

– Точно. По этому делу. По Шерифу.

– Как выглядит?

– Маленькая, блондинистая. Лет восемнадцать. Стрижка короткая.

– Да, похожа. Как они на нее вышли?

– Через телефон. Она прокололась, позвонила от Шерифа по его “Моторолле” домой. Дальше дело техники.

Спикер недовольно цокнул языком. Как он сам не дотумкал проверить звонки? Обидно.

– Где она сейчас?

– В изоляторе. Часов в восемь отвели. Я проследил.

– Ее можно оттуда достать? Сегодня?

– Нереально.

– А если за бабки?

– Все равно. Охране, что ли, давать? Выпустить может только тот, кто ее запустил. Изолятор – это же маленькие “Кресты”. Районного масштаба.

Спикер мрачно смотрел на идущую по улице пьяную компанию. Молодые соски, перебравшие шампанского в соседнем кабаке, висли на таких же сопливых кавалерах, дружно и беззаботно матерились, не платя при этом никаких штрафов. Снять бы с кавалеров. А девок пропустить по разу для ума. Мажоры херовы.

Мимо дребезжа проехал старенький “Москвич”. Откуда-то сзади резанули сирены патрульных машин. Два “форда”, играя красно-синими стробоскопами на крышах, промчались следом и метров через сто красиво поджали “Москвича” к тротуару. Водитель и пассажир мгновенно оказались на улице, демонстрируя стражам порядка поднятые вверх пустые руки. Стражи в касках и жилетках, выскочив из “фордов”, не доверяли искренности чувств задержанных, а поэтому быстро поставили их в полураковую стойку и принялись производить шмон. Достаточно аккуратно и вежливо.

– Что-то они сегодня культурные. Даже дубинками не работают. Обалдеть. – Спикер прищурил глаз.

– Репетируют.

– Чего?

– Министр завтра приезжает. Хочет посмотреть показательное задержание угонщиков. Они сейчас тренируются, пока тачек на улице мало. Чтобы не сшибить никого ненароком.

Владельцы “Москвича” уже весело переговаривались с группой захвата, потом все расселись по машинам и, развернувшись, двинулись назад, на исходную позицию.

– Сейчас снова погонят. В РУВД сегодня пьяницы наждачкой все ручки и перила надраивали. До блеска. Вместо штрафа. Чудеса на виражах.

– Ничего. Когда мы придем к власти, обойдемся без всех этих декораций. Тебя сделаем начальником рувд. Или главка. Хочешь быть начальником главка?

– Спасибо.

– Что она говорит? – Спикер жестко вернулся к больной теме.

– Ну, извини, сквозь стены я не слышу.

– Ладно. Куда они ее потом денут? На Лебедева в женскую?

– Не знаю. Либо туда, либо на подписку, либо на свободу. Если ничего не докажут. Но здесь скорее всего первое.

– Черт!

Спикер должен достать ее. И достать быстро. Пока она не развязала язык. Если уже не развязала, сучка. В крайнем случае придется… Хороший свидетель – дохлый свидетель. Но где?

– Она все время будет в изоляторе? С ней там беседуют?

– Не обязательно. Убойщики обычно к себе, в вытрезвитель водят. Тут, рядом, минут пять хода. В изоляторе один кабинет, всегда очередь, время чуть ли не по минутам расписано.

– Они разве не на машине возят?

– А зачем? “Браслетами” прикуют и через двор.

– Сколько человек?

– Двое. Иначе в изоляторе не отдадут. Инструкция.

– С “пушками”?

– Да. Тоже инструкция.

– Даже если баба?

– А какая разница? Бабу “браслетами”, может, не будут цеплять. Бабы не бегают.

Спикер завел двигатель и крутанул руль.

– Где двор?

– А что ты хочешь?

– Договориться, когда поведут. Может, дадут перебазарить с бабой. Баксов по пятьсот на рыло хватит?

Где двор?

– Сейчас налево и до упора. Там арка. Через минуту Спикер затормозил.

– Эта?

– Да, вон тропинка. Наискосок.

– Во сколько ее поведут?

– Откуда мне знать? С утра, наверное. Но не раньше одиннадцати. Пока сходки-разводки…

– Понял. Где тебя выкинуть?

– Возле метро. Дальше пешком дойду.

Машина развернулась на пустынной осенней улице и, шурша шипованной резиной, рванула к проспекту.

В начале второго Спикер был дома. По пути застрял на железнодорожном переезде. Из машины звонить не стал – хотя никто не прослушает, но… Один прокол уже сделан, береженого Бог бережет.

Бросив на диван длинный плащ. Спикер не разуваясь подошел к квартирному телефону, оставляя на пестром ковре грязно-мокрые следы.

По памяти набрал номер.

– Витек? Не спишь? Чего-чего? Какая первая любовь? Ах, сериал. Так он же часов в девять идет. Ты его На видик записываешь? Свихнулся совсем. Ладно, завтра обещали хороший клев, съездим порыбачим. Здесь, в городе. Знаю местечко, готовь удочки. Нет, нет, лучше спиннинг. И оденься потеплее. Эпидемия. Встречаемся в девять на Черных камнях. Бывай, братишка.

Спикер нажал на рычаг и перезвонил по другому номеру, пригласив еще одного “рыбака” побросать “спиннинг”. Затем отрешенно откинулся на диване, стащив с ног тяжелые ботинки. Протянул руку к изящной тумбочке, достал маленькую бутылку “Реми Мартина”. Отхлебнул. Благородный коньяк понес тепло в душу и тело.

Спикер никогда не уставал, мог обходиться без сна и жратвы по двое суток. Но сейчас сдох. Нервные перегрузки выматывают намного сильнее физических. Срочно Баха. Сейчас Бах, завтра ба-бах. Стоп, никаких Бахов. Не время.

Он тряхнул головой, поднялся и вернулся в прихожую. Там легко сдвинул массивный шкаф и протянул руку к небольшому прямоугольному люку в полу.

Тайник был вмонтирован очень умело. Человек, не знающий секрета, ничего не увидит, кроме елочки паркета. Через секунду Спикер держал небольшой черный “дипломат”.

Он прошел на кухню, задернул шторы, включил бра, открыл чемоданчик. На отделанный мрамором кухонный стол легла пахнущая смазкой миниатюрно-изящная “беретта”. Сделано в Италии. Спикер извлек магазин, снял затвор, достал ветошь. Даже Италия не гарантирует от осечек.

Год назад Спикер имел удовольствие убедиться в этом, едва выйдя живым из уличной перестрелки. Хорошо, Витек прикрыл очередью из безотказного отечественного “Калашникова”. Все эти импортные малышки требуют чуть ли не парникового режима и безоговорочной стерильности. А завтра важна безотказность. Как, впрочем, и всегда.

Спикер посмотрел на свет лампочки сквозь стол. Главное – быстрота и внезапность. Менты – фраера пока достанут свои плевалки, можно уронить целый взвод. Легко. Лучше, конечно, обойтись – министр не переживет такого подарка. Да вряд ли обойдешься – рисковать нельзя. Это не лотерея. Лотерея придумывается, чтобы в нее проигрывали а не наоборот. Да, собственно, делов-то… Полковников кладут будто кирпичи, а двух сраных оперов… Потрубят недельку в трубы да забудут. Сейчас война. Сейчас стреляют. А с девочкой поговорим. После.

…Иоганн. Симфония для органа номер два. Намбер ту.

…Ключ. “Браслеты” сами не откроются. Возить в машине покойника – плохая примета. Чехлы запачкаются. “Ох уж эти мальчишки, вечно влезут в грязь. И тогда я попробовала “Тайд”. Вася был неотразим. Вся наша семья им гордится…”

…Какой финал! Какая мощь! Это не “Серые зрачки” и не “Косточек стакан”, это не халява за шальные бабки. Это натуральное. Сделано на века… Иоганн…

…Вот так. От плеча. Ровненько, без дрожи. Без идиотского захвата рукоятки двумя лапами. Ствол – продолжение руки. Это не кривлянье перед объективом кинокамеры. Это профессиональный, рабочий подход. Это практика. Будни.

…Все. Теперь в душ. Потом небольшой этюд для скрипки. На ночь. И спать. Восстановление. Сил…

…Спикер не страдал бессонницей.

Глава 7

Вино оказалось вовсе не таким вкусным, как обещала Зинка. Если это вообще было вино, а не слитые из разных бутылок остатки. Женька задержала жидкость во рту, раздумывая, то ли выплюнуть, то ли проглотить. Но увидев внимательные взгляды, поняла, что придется глотать. Иначе не поймут. Иначе ты – соплявка, а не крутая подруга.

– Ну как? Ничего штучка?

– Ага, – выдохнула Женька, – класс! Зинка взяла с теплой трубы окурок сигареты. Прикурила, фартово пустив струю дыма к потолку.

– Сырая, блин. Чума, когда бабки вернешь? Я самая богатая, да? Ва-а-аще…

Лежавший на сваленной в углу куче тряпья парень вяло зевнул:

– Нету.

– Достал, блин. Видали, тетки? Месяц бабки жмет. Даже на курево нет. Я Максу скажу. Зинка села на перевернутое ведро.

– Падайте, тетки. Как вам?

– Нормально, – скромно ответила Ольга.

– Тут кайф. Скоро мужики подвалят. Маг притащат. В кайф мужики. Не Чума. Не жмоты. Еще будете? Мужики принесут с собой, не стесняйтесь.

Ольга села на теплую влажную трубу, идущую вдоль стены на полуметровой высоте.

– После, Зин.

Женька тоже покачала головой. Кислятина противно отдавала в нос.

– Что, Куколка? Слабо еще?

Женька промолчала, переглянувшись с Ольгой. Лежавший Чума мрачно ухмыльнулся. Он был дохлый и заросший. Зинка предупредила, что Чума не фартовый парень, а так, говно. Нюхач. Можно не дрейфить.

Зинка наполнила бумажный стаканчик темно-красной жижей и осушила в три глотка. Зевнула. Круто, тетки? То-то. Завидуйте.

Женька тоже села. Почему-то закружилась голова. Грязная лампочка, торчащая прямо из стены, запрыгала в глазах, оставляя в полумраке короткие световые полосы.

Здесь было вовсе не так фартово и здорово, как рассказывала Зинка. Как расписывала, закуривая в туалете на перемене очередной хабарик.

Вместо “клевой хаты” – наполовину затопленный водой, вонючий подвал с песчаным полом, расписанный черепами, костями, жуткими рожами и непонятными названиями. Захламленный мусором, запчастями от машин, пустыми тюбиками “Момента”, битыми бутылками и ржавыми водопроводными вентилями.

Вместо “прикольной компании” – какой-то слизняк на куче тряпок.

Ольга, кажется, тоже думала об этом. Зинка уговорила Ольгу, Ольга уговорила Женьку. Зинка считалась ^мой крутой теткой в приюте. Штук десять побегов, несколько приводов в милицию. Рассказы о похождениях, о крутых тусовках и знакомстве с нормальными пацанами значительно поднимали Зинкин авторитет в глазах сверстников.

Зинке едва стукнуло тринадцать, но она спокойно могла прожить в городе не одну неделю без помощи старших. А ничто так не притягивает, как желание быть взрослыми и крутыми. К Зинке тянулись многие девчонки, в том числе и Ольга. Тянулись искренне, искренне хотели походить на нее, искренне завидовали и внимали ее рассказам с куда большим вниманием, чем проповедям зануд воспитателей. Конечно, Зинка была не единственной “трудной”, но среди “трудных” она была лидером, оставив позади даже пацанов.

"Аида, тетки. Там житуха, там свобода! Что, приссали? Боитесь, без компота оставят? Ну и дохните тут, раз боитесь”.

Вот, пришли. Что, это и есть обещанная свобода?

Женька увидела перед носом бумажный стаканчик.

– Давай, не дрейфь. Второй легче пойдет. Угощаю, пока добрая. Пей, говорю.

– Ей хватит. – Ольга взяла из Зинкиных рук вино и быстро осушила стакан. – Все, мы пошли.

– Чего вы, тетки? Дуры, что ли? Куколка, ты что, назад в инкубатор хочешь? Ва-а-аще… Женька неопределенно пожала плечами.

– Ловите кайф, пока предлагают.

Наверху послышался лязг металлической решетки, шарканье ног, шум голосов. В подвал спустились трое парней лет по пятнадцать.

– Ба, какие козы! Привет, девахи. Клюква, твои тетки? – Длинный пацан в черной, явно великоватой ему куртке узнал Зинку.

– Мои, мои. Это Софи Лорен, а это Куколка. Классные тетки!

– Ну-ка, Чума, в угол. – Старший поддал лежащему и упал на тряпки.

Чума пополз в указанном направлении.

– Как курточка, Клюква?

– Ничего. Великовата только.

– Мелочи. Дядька толстый попался. Зато щедрый. Парень вытащил из кармана пачку денег, часы, связку ключей.

– Сечешь? Можно и хату навестить.

Остальные парни притащили из предбанника, где хранились старые веники, пару мусорных бачков и, перевернув, уселись, достав по папиросе.

– Клюква, будешь? В долг. Отдашь натурой. Зинка взяла протянутую папиросу. Запахло свежескошенным сеном. Ароматный дым анаши стал вытеснять запах сырости и плесени.

– Чего, девахи, дернете? По разку?

– Пусть допьют сперва. Куколка, чего ты как лебедь умирающий? – Зинка плеснула остатки бормотухи в стаканчик. – Давай за начало нормальной жизни! Веселись!

Женька взяла стакан. А что, неужели она слабее Зинки? Ни фига. Она сейчас покажет. Она тоже может.

Вино уже не показалось таким противным. Оно было всего лишь безвкусным. Как приютская манная каша.

– Во дает! Чувствуется школа. Из твоего инкубатора, Клюква?

– Ага.

– А почему Куколка?

– Ее в помойке нашли, сначала с куклой перепутали. Так бы загнулась.

Длинный в куртке удивленно вскинул брови:

– Чего, правда?

Женька кивнула. Лампочка уже не оставляла световых разводов. Она рассыпалась в глазах сотнями маленьких огоньков.

Вино постепенно действовало на слабый, болезненный организм, который сегодня в первый раз познакомился со спиртным. В одиннадцать лет стакан крепкого вина – что в сороковник ящик водки. Если не хуже.

Парни блаженно смолили папиросы, глотая и выдыхая тяжелый дым. Клюква села рядом с длинным.

– Максик, скажи Чуме, чтоб бабки вернул. Месяц уже жмет.

Длинный, не оборачиваясь, процедил:

– Слышь, Чума? У тебя “Момент” память отшибает? Гляди, я яйца быстро отобью. Ты чего второй день не вылазишь?

– Болею.

Чума поплотнее завернулся в грязный ватник.

Женька села на корточки. Лампочка уже летала по кругу. Стало нестерпимо душно, будто невидимые руки сдавили горло. Женька пару раз сплюнула. Потом качнулась и упала на бок…

…Как странно. Ты никогда не была маленькой, ты не помнишь себя маленькой. Когда ты началась? Началась?.. Смешное слово. Как можно начаться?

…Ты маленькая принцесса из волшебной страны. Ты счастливая, самая счастливая принцесса. Каждый день к тебе приходят любимые друзья, они целуют тебя, дарят красивые игрушки: чудесных кукол с большими глазами, плюшевых слоников и мишек. Ты никого не боишься, ты летаешь по огромному дворцовому залу на большой доброй птице, слушаешь прекрасную музыку и весело смеешься…

…Олюнь, ты слышишь меня? Почему ты такая напуганная? Ты тоже будешь принцессой. Я заберу тебя в свой дворец. Где ты, Олюня? Куда ты исчезаешь? Погоди, я с тобой, не оставляй меня, здесь очень холодно, пожалуйста, Олюнь…

…Искорки. Тени. Голоса. Визг. Почему-то голая Зинка. Плачущая Ольга. Взрослые. Почему взрослые? Очень холодный пол. Полет. На чьих-то руках. К светлому окну. Свет все ближе и ближе, он очень яркий, он очень теплый. Да, я лечу к свету, лечу. Скорее…

Женька прилегла на деревянные полати. Ужасно сквозило, но въевшийся в стены запах пота, табака и прелости не хотел уходить из холодной камеры.

Женька застегнула пуговицы и спрятала руки на груди. В предбаннике ей предложили выложить все из карманов, затем веселый сержант пробежал пальцами по ее бедрам, сунулся под мышки и, убедившись, что потаенного имущества там не имеется, указал на галочку в протоколе личного обыска. После у Женьки отобрали тоненький поясок от платья и отвели в номер. То есть в камеру хранения.

В номере имелась еще пара нар, но комната пустовала. Женщины в изоляторе редкость, а сажать вместе с мужиками запрещено. Хотя мужикам было явно тесно на своей территории. Женька успела заметить мимоходом переполненную мужскую камеру.

– Командир, пусти девчонку к нам на часок, а то заскучает!

Как Казанцев был уверен, что Женька причастна к убийству Шерифа, так Женька была уверена, что дверь камеры за ее спиной закрылась надолго. Она очень крепко завязла в трясине.

Первые полчаса она, словно статуя, сидела на нарах, замерев в ступоре, вызванном настолько резким поворотом событий. Потом стала прислушиваться к голосам за стенами и всматриваться в обстановку. Собственно, обстановка-то… Как тот подвал, куда она по детской глупости попала в одиннадцать лет и после которого неделю лежала под капельницей в токсикологическом отделении больницы, едва не отправившись в вечный полет.

Спать не хотелось. Мысли путались в голове, давили тяжестью непоправимой беды, обжигали картинками тюремной жизни, ожидающей ее впереди. Женька никогда не плакала. Все слезы остались в детстве.

Она закрыла глаза, но тщетно… Сон не шел. Как там Ольга? А Катька? А тетя Шура? А как теперь она сама? Ведь она не убивала этого Витьку. Почему ей не верят?

А ты бы поверила?

Голоса стихли. Одинокие шаги сержанта гулко отдавались в коридоре изолятора. “А он все ходит и ходит, будто “дюрасел” в очко засунул”. Сколько она здесь пробудет?

– Командир, ну, будь человеком, выведи в сортир! Лязг замков, шаги, бормотание.

– Последний раз! Что тебя по ночам прихватывает?

– Простыл, командир. В натуре.

Женька повернулась к стене. Камера была последней в коридоре, поэтому самой холодной. Там, за стенкой, ноябрьская ночь.

Очень холодно. От жизни.

Поворот ключа в массивном камерном замке. Шаги за спиной, полоска упавшего на стену света. Женька обернулась.

– Не спишь? Я вот тоже скучаю. Молодой парень, обыскивавший ее в предбаннике, сел на край нар.

– Егорыч дрыхнет, как хомяк в норе. Может, развлечемся, а?

От сержанта несло водкой, салом и чесноком.

– Ты чего, замерзла? Хочешь, согрею? Универсальные глаголы – “развлечься” и “согреть”. Развлечься? Ну, давай в “города” поиграем, если скучно. Массовик-затейник выискался.

– Чего ты как неродная? Или с ментами западло? Или вмазать хочешь? Ты только скажи – сделаю. Для такой крали водка найдется. И “Спикере” на зуб. “Полон орехов – съел и порядок”. Ну что, будешь?

– Буду, – безразлично прошептала Женька.

– Я сейчас. Не дрейфь. Я в обиду не дам. При чем здесь обида, Женька не поняла. Это так, Для словоблудия, наверное. Она поняла другое. Вернее, увидела. На широком милицейском ремне сержанта висела связка здоровых ключей-отмычек…

И услышала. Егорыч спит, как хомяк. А одному скучно.

Женька тихонько поднялась и выглянула в оставленную незапертой дверь. Пустой коридор освещали две тусклые лампочки. И еще одна в глубине, над выходом на улицу. Двойная дверь. Окошечко. Интересно, есть ли кто снаружи?

Послышались шаги. Женька вернулась на нары. Сержант держал в руках полупустую бутылку “Асланова” и шоколадку.

– Меня Олегом зовут. Давай, садись. Или ты лежа будешь?

Олег поставил на край два бумажных стаканчика. Ключи клацнули на поясе.

– Не дрейфь, никто не придет. Сегодня от руководства нормальный дядька дежурит. Ему все до фонаря.

Женька опустила ноги на пол. Олег наполнил стаканы почти до краев.

– Мне много.

– Я ж тебя не заставляю сразу. Времени – вагон.

– Я очень пить хочу… Пожалуйста, воды.

– Вот ведь… Хорошо, сейчас. – Сержант недовольно направился в предбанник.

Пальцы не слушались. Как тогда, на хате у Витьки. Тогда от жары, сейчас от холода. Быстрей, быстрей, Господи…

Воротник изгибался в непослушных пальцах. Скользкая ампула никак не попадала в прорезь – будто ожив, дразнилась и пряталась.

Олег возвращался. Шаги совсем близко… Ну! Ну, по-жа-луй-ста!

Все! Мгновение – и раствор в стакане. Пустая ампула падает в щель между досками полатей.

Ольга все-таки умница! Никто никогда не будет проверять воротничок женского платья. Доказано!

– Когда на улице холод и дождь, англичане пьют теплую водку “Асланов”. – Олег поставил еще один стакан.

Женька отхлебнула воды. И вправду в горле все пересохло.

Сержант заглотил водку и отломил “Сникерс”.

– Давай, давай, залпом – хоп! Хорошая водяра, фирма.

Насчет фирмы Женька сомневалась. Наши подвальные кудесники слепят такую фирму, что, как ни проверяй, где ни покупай, а имеешь шанс получить больничный. Или свидетельство о смерти.

Она выпила полстакана, взяла “Сникерс”.

– Тебя, что ль, правда за убийство?

– Я не убивала.

– Даешь… Брось ты, мне без разницы. Хоть за организацию массовых беспорядков и изнасилование. А не убивала, так что ж? Здесь никто не убивал, не грабил, не воровал… Тут сплошные ангелы небесные. Захочешь – признаешься после. Главное – момент не прозевай. Глядишь, зачтется на суде. Судьи тоже люди. Любят, когда подсудимые слезу пускают. Ну че? Развлечемся? Когда на улице холод и ветер, англичане не только пьют теплую водку, но и…

– Уничтожают микробов даже под ободком унитаза – закончила Женька не менее уникальной рекламной цитатой. – Не снимая при этом обувь “Монарх”.

Сержант выпил еще полстакана и прямо в пахнущих гуталином “монархах” завалился на нары. “Ощутите запах французского салона у себя в камере!”

Олег взял Женьку за плечо.

– Может, поработаешь? Кто работает, тот ест. И пьет.

Вероятно, здесь, в изоляторе, он представлялся себе бесспорным авторитетом. По крайней мере, вывод в туалет полностью зависел от него. Что тоже немаловажно. Есть такая профессия – водить людей в сортир. Не хочешь жить в сырости – будь послушным. Послушной. В каком направлении ей следует работать, Женька поняла без дополнительных пояснений. А ну-ка, девушка!

Она поднялась, сняла пальто и положила его рядом с сержантом на нары. Тяжело извергнув чесночный выхлоп, тот принялся расстегивать ремень.

– Тихо, солдатик, тихо. – Женькины кошачьи пальцы защекотали коротко стриженный затылок. – Я все устрою по высшему классу. Люблю крутых мужиков. Ты крутой, верно?..

– Кр-р-той…

– Ты не волнуйся. А вот туда лезть не надо. ) время. Я сама. Са-ма-а-а…

Женька шептала в ухо всякие глупости, глади-Олега по шее, опуская руки все ниже.

– Тихо, солдатик, ты хороший мальчик, ты послушный мальчик, мама покупает тебе “Китикэт”, в нем столько витаминов, белков, углеводов. Каждое утро ты съедаешь по миске и просишь добавки, верно?

– Хр-р-р…

– И тогда мама угощает тебя “Диролом”, регулируя твой кислотно-щелочной баланс и оберегая зубки от кариеса. Ох уж этот нам кариес! Любой ветеринар скажет, какая он бяка. А еще мама целует тебя в попку, видит, что твоя кожа сухая. Сухая кожа – счастливый малыш. И тебе хорошо, тебе очень хорошо, как сейчас…

– Хр…

Последний звук был ответом на бесплатную рекламу “памперсов”. Женька осторожно убрала руку с головы храпящего Олега.

– А вот храпеть вовсе не надо. Егорыч проснется и заругает. А потом съест наш “Сникерс”.

Сержант повернулся на бок и действительно перестал храпеть. Женька аккуратно сняла связку ключей и выудила из кармана торчащий бумажник. Никакого воровства. Берем свое. То, что осталось в сейфе вместе с ключами от квартиры, заколкой и пояском от платья.

В бумажнике оказалось не то чтобы очень. Две мятые пятитысячные и несколько замусоленных сотен. “Лопатник” вернулся на место. Мелькнула мысль забрать пистолет, но что с ним делать?

Женька влезла обратно в пальто, сняла свои сапожки и, зажав их под мышкой, тихонько вышла из камеры.

– Гуд-бай, Олежек. Не давай перхоти ни малейшего шанса.

Сначала обернулась. В предбаннике никого не било. Егорыч держал пост в комнате отдыха. Где наверняка есть матрас и подушка.

Первая дверь открылась легко. Будучи оборудованной откидной щеколдой, она не имела замка. Со второй возникли проблемы. Замок один – ключей с десяток. Терпение и труд все отопрут.

Фу, сделан первый оборот, второй. Все. Какая она скрипучая. Тихо, родненькая. По-жа-луй-ста…

Бдительной охраны снаружи не наблюдалось. За углом – вход в РУВД.

"Внимание, всем постам. Ввести план “Перехват”, приметы угнанной машины, государственный номер…”

Рация сухо трещала, нарушая ночную тишину. Понятно. Туда нельзя – там “перехватчик”. Может перехватить. Сзади колючие кусты. Газон. За газоном решетчатый забор и проспект. Туда.

Женька обулась. Мокрые колготки противно обожгли ступни. Забор и кусты – не преграда. Это баловство. Теперь бежать. Очень быстро. Куда?!

– Что же делать, Олюнь? Ну, придумай. Ты же такая умница, Олюнь.

Они стояли ночью в холле Петровской больницы и шептались. Ольга шла на поправку и уже самостоятельно передвигалась. Через пару недель обещали выписать. Ну, не то чтобы: “Раньше двух недель вы нас не покинете! Мы отвечаем за вас!” Нет. Хотите – идите. Лечитесь сами.

Но пока Ольга действительно нуждалась в квалифицированном уходе и присмотре врача.

– И ключи у них, представляешь, Олюнь? А твои в квартире. Олечка, что же делать?

Сержантских пятерок хватило как раз, чтобы добраться до Петровской больницы. “Ночной тариф, гололед. Меньше четвертного не заряжают”. Ага, на твоем ведре только четвертной и заряжать. Тоже мне, автогигант. Всю дорогу путал рычаг переключения передач с Женькиной коленкой. Господи, что за публика, где ж тут клофелина напастись?

Хоть в больнице повезло. На вахте кемарила бабуля, уже знавшая Женьку в лицо. “По-жа-луй-ста…”

– Тебе надо отсидеться где-нибудь. С месяц хотя бы. Там что-нибудь придумаем. Тете Шуре я позвоню, Катька побудет у нее. Сама не ходи, могут ждать. Деньги… У меня есть немного. Здесь, с собой. Тысяч двадцать.

– А жить где? Не в подвале же, как Опарыш?

– Погоди, помнишь Нинку Скворцову? Ну, нашу бывшую? Я виделась с ней случайно в городе. Поболтали, телефонами обменялись. Нинка замуж выскочила. За мужика навороченного. Сказала – будут проблемы, звони. У мужика ее дача где-то в Комарове. Даже с телефоном городским. Они летом там живут, а зимой – в Питере. Я позвоню, попробую договориться. Там, в сумочке, в блокноте, телефон. А ты мне завтра сюда перезвони, на вахту. Часа в два. Я буду сидеть рядом, договорюсь с сестрой. Выкарабкаемся, Куколка.

– Почему все так, Олечка?

– Не ной. Пойдем, я возьму деньги. Боже, послезавтра Катьке на процедуры. Тетя Шура не знает ничего.

– Я попробую отвести. Заодно Катьку успокою Слушай, ей же белье надо, теплые вещи. Я ж думала что заберу ее вечером. Ключи-то…

– Придумаю, что-нибудь. Все, иди, Куколка. Сейчас тебя хватятся, примчатся сюда. Завтра перезвони. Да, погоди.

Ольга сходила в палату и принесла два червонца и шерстяные носки.

– На, надень. Не хватало, чтобы еще ты слегла.

– Спасибо, Олюнь. Пока.

– Пока.

Женька поцеловала подругу и медленно пошла к выходу из больницы.

В ужасно холодный и пустой город. Ну, здравствуй, девочка. Ждем-с.

Глава 8

Музыкант кряхтя собрал последние силы и еще раз выжал свою самодельную штангу, после чего с грохотом уронил ее на линолеумный пол кабинета. Затем ногой катнул снаряд в угол и на минуту замер, давая отдых повисшим плетьми рукам. Перекачиваться нельзя – теряется скорость движений, но и форму поддерживать надо. На ОМОН надейся, но и сам не плошай. Силу уважают.

Он подошел к вешалке, достал бумажник, открыл и, оценив содержимое, иронично скривил губы. “Здравствуй, Сереженька. Что, денежек, захотелось? Извини…”

А денежек бы сейчас в самую пору. Бывшая супружница затеяла раздел имущества. В судебном порядке. Когда ее адвокат выложил весь список желаемого барахла, Серега схватился за голову. В список попал даже его табельный “ствол”. Мол, узнали – на “черном” рынке “ПМ” тянет на тысячу баксов, и это без патронов, поэтому пятьсот – будьте любезны.

Серега принялся звонить экс-супруге:

– Людмила, совесть поимей! Ты ж меня без куска хлеба оставляешь! С чем на бандитов пойду? С иском твоим фиговым?

И конечно, жилплощадь. Чужую комнату оттяпать – святое. Совместное хозяйство вели? Вели. Так в чем дело?

На прошлой неделе позвонил приятель – есть отличный вариант. Две однокомнатные на двухкомнатную. Отдельные. И платить совсем-то… Попробуй, найди такую цену. Ну что, согласен? Согласен, да вот…

Серега вздохнул. На жратву хватило б. Жалованье платят крайне неаккуратно, да и жалованье это… Без халтуры не протянешь. В его отделе почти все халтурили. А куда деваться? Классные опера по ночам караулили бандитско-барыжные офисы, а днем втихаря отсыпались на стульях, запершись по кабинетам и Доложив начальству, что уехали на встречу с агентурой.

Музыкант не халтурил, брезгуя этим занятием как таковым. “Днем я их с дубиной и “пушкой” гоняю, а ночью с поклоном прихожу? Западло…”

– Ну и живи, как дятел. Стучись о березу, пока башку не разобьешь. Идея? Какая сейчас, в жопу, идея? Идея осталась в фильмах про Шарапова. (Что можно купить на сто рублей в коммерческом ресторане?) Да нынче нет идеи. Вся вышла. Вылетела. Нынче есть триумфальное шествие капитализма по советской власти. А поэтому будет интерес (на сто рублей в коммерческом ресторане тебя угостят ласковым словом) – будет идея. А за так? Себе оставьте.

Да, но… Эх, и с премиями завал. “Какие премии? Ваш отдел давно разгонять пора, не то что премии выписывать. Вот поднимете раскрываемость, будут премии. А что касается оперуполномоченного Викулова, так у него “строгачок” висит, биографию подмазывает. Ему тем более про премии и не вспоминать лучше”.

Хм, “строгачок”. Было б за что. Нашли крайнего. Эксперт-дурик напутал, а Викулов крайний. Викулов, между прочим, для дела старался. Договорился с телевидением одного бандюка показать, чтобы граждане отреагировали и застучали, где тот прячется. Вряд ли кто б застучал без финансовой поддержки, но другого выхода на тот момент все равно не было. А так шанс, хоть и небольшой. Серега негативчик эксперту отнес – отпечатай, мол, “десять на пятнадцать”, а вечерком клерк придет с Ти-Ви, ему фотку отдай.

Нет проблем. Может, проблемы и были, зато мозгов точно не было. Надо помнить, где какой негативчик лежит. Или записывать. Потому что многие негативчики приносят. Начальник, к примеру, принес. С празднования Дня милиции. Где он в сауне с местной администрацией гуляет. Рюмочка в руке, цепочка на шее, искорки в глазах. Отпечатать! Есть!

Отпечатали. В тот же вечер шеф имел удовольствие видеть себя по центральному каналу. В цепочке и простынке… И с соответствующим комментарием. “За совершение ряда тяжких преступлений, организацию преступной группировки разыскивается… Приметы… Все, кто знает о местонахождении, убедительная просьба… Конфиденциальность гарантируется…”

Немая сцена. Начальник смотрел телевизор в кабинете – вместе с товарищами из главка, приехавшими с дружеской ревизией. Ревизия, даже будучи в легкой степени опьянения, лицо на экране опознать смогла. Эксперта уволили. Викулова наградили “строгачом”. Серега спрятал бумажник и сел за рабочее место, прикидывая, где бы стрельнуть недостающую для размена квартиры сумму. Прикидывалось не очень.

Музыкант повернул к себе брошенный кем-то листок. “Форма написания ежедневного плана сотрудника уголовного розыска”. Ах да, утром шеф разносил. Сказал, чтобы ознакомились и со следующей недели начинали писать. “Где быть”, “кому позвонить”, “что выполнить”. Отчет. Резолюция руководства о результатах. “Если не сделано, то почему”. Приказ министра. В армии пишут, теперь и вы пишите.

Неделю назад всех оперов собрали в РУВД и ознакомили с нововведением. После ознакомления в актовом зале повисла вакуумная тишина, нарушенная через пару секунд репликой из двух слов, произнесенной без должного и положенного в таких ЗДучаях пафоса. На литературный язык ту фразу Можно вольно перевести как “Совсем сошли с ума”. Критика принадлежала Музыканту, за что он тут же был выдворен с рабочего совещания под восхищенные взгляды оставшихся в зале. “Как меня перхоть замучила…”

В дверь постучались. Викулов дежурил сегодня по отделу, принимая заявителей.

– Открыто.

Два человека стояли на пороге, испытывая некоторое стеснение.

– Простите, вы Викулов?

– Он самый.

– Нас дежурный послал.

Серега кивнул. Дежурка любит посылать.

– Садитесь, слушаю. Обидели? Визитеры сели на указанные стулья.

– В общем-то да…

Старшему было лет сорок. Одышка указывала на малоподвижный образ жизни и страсть к никотину, а зеленая шляпа в сочетании с белым плащом – на провинциальность. Его спутник выглядел моложе и был одет элегантнее. Серегин наметанный глаз мгновенно отнес обоих к разряду публики, обыгранной возле метро в “наперстки” или “три карты”.

– Мы не местные, – заговорил тем временем старший. – Из Приблудска, это юг России. Вот документы, пожалуйста.

Два паспорта легли на стол. Музыкант чирканул данные в блокнот и обратился к старшему:

– Так, Юрий Михайлович, готов выслушать. Давайте.

– Понимаете, молодой человек, наш рассказ вас, возможно, удивит и вызовет недоверие, но он правдив от “а” до “я”. К сожалению, мы сейчас в таком положении, когда что-либо недоговаривать и скрывать не имеет никакого смысла. Музыкант кивнул.

– Я работаю на Приблудском мясокомбинате. Главным бухгалтером. Михаил Иванович, – заявитель указал на молодого человека, – тоже бухгалтер. Только на областном комбинате. В Приблудске два комбината – городской и областной.

Юрий Михайлович сопровождал повествование обильными вздохами.

– Примерно три месяца назад, конкретно третьего сентября, к Виктору Борисовичу Купцову, нашему директору, обратился с довольно выгодным предложением один человек, который представился военным – он действительно был в майорской форме. Виктор Борисович вызвал меня поприсутствовать при встрече. Фамилия военного самая обычная – Смирнов. Этот Смирнов предложил закупить у нас большую партию мясных консервов – якобы он уполномочен Министерством обороны искать производителей различной мясной продукции и заниматься закупками.

Я немного удивился подобным полномочиям и попросил предъявить документы, подтверждающие данный факт. Смирнов объяснил, что при нем документов нет, они находятся в Санкт-Петербурге, к сожалению, он опаздывал на самолет и забыл их в офисе. Но в любой момент он может получить их по факсу. У нас, разумеется, есть факс, и мы назвали Смирнову номер.

– Какой у военного может быть офис? В казарме, что ли?

– Мы тоже удивились. Но он пояснил, что ими официально зарегистрирована гражданская фирма для бухгалтерской и налоговой отчетности. Тут действительно есть кое-какие преимущества. Фирма называется “Рикошет”. Смирнов назвал хорошую цену и быстрые сроки оплаты. Вкратце условия таковы – мы доставляем на собственном транспорте консервы в Санкт-Петербург, сгружаем на склад, и в течение пяти дней фирма “Рикошет” осуществляет оплату. То есть переводит деньги на наш расчетный счет.

Музыкант сощурил глаз:

– Я слышал, что обычно сначала дают аванс. Или, как ее, предоплату.

– Я сейчас постараюсь объяснить. Все верно. Предоплата – вещь непременная. Но я прошу вас дослушать.

– Хорошо, продолжайте.

– На тот период времени комбинат, к сожалению, находился на грани остановки. Это было вызвано рядом причин, в основном чисто экономических. Мы не могли реализовать большую часть продукции по нормальным ценам, а отдавать за бесценок, как вы понимаете, великого смысла нет. Отсюда и другие проблемы – задержка зарплаты, долги… В общем, дела обстояли далеко не блестяще. И поэтому появление Смирнова было просто подарком судьбы.

Мы дали ему номер факса и на другой день получили из Санкт-Петербурга то самое поручительство. Оно у меня с собой, вот. “Министерство обороны в лице майора Смирнова С.П. уполномочивает фирму “Рикошет” осуществлять закупки продуктов питания для нужд частей российской армии, ведущей боевые действия на территории Чечни. Генерал-полковник Суворов”.

– Редкостная лажа, – прокомментировал Музыкант.

Главбух пожал плечами:

– И тем не менее. Купцов дал команду заключать договор. Что и было сделано. Также по факсу.

Юрий Михайлович достал из “дипломата” второй документ.

– Это наш экземпляр. По форме здесь все правильно. Реквизиты фирмы “Рикошет”, подписи директора и главбуха, юридический адрес. Печати, я думаю, подлинные. И то, что договор отправлен по факсу, также устраивало нас. Факс ведь всегда можно просчитать. К тому же, созвонившись с областниками, мы узнали, что они тоже заключили подобный договор с фирмой “Рикошет”.

В середине сентября фуры с консервами отправились в Санкт-Петербург. С нашего комбината и с областного.

По прибытии в Питер товар был выгружен на складе, арендуемом фирмой “Рикошет”. Оплата горюче-смазочных материалов, согласно договору, также производилась по безналу. Весь товар переправили в три ходки.

– Понятно. – Музыкант в очередной раз ухмыльнулся. – Дальше можете не продолжать. Никаких денег на счета ваших комбинатов не поступило.

– Мы отправили несколько факсов в “Рикошет”. Затем попытались связаться непосредственно со складом и Министерством обороны. Наконец приехали сюда сами. Сейчас в городе, кроме нас, находятся замы директоров и кое-кто из администрации. Для начала навестили офис “Рикошета”, но увы, указанного в договоре адреса в Санкт-Петербурге не существует. Приехав на склад, обнаружили закрытый подвал жилого дома. Поговорив с жильцами, выяснили, что действительно некоторое время назад подвал использовался как складские помещения, но после поступления в райадминистрацию, мэрию и прессу большого количества жалоб от проживающих в доме склад был ликвидирован. Вот примерно и вся история. Комбинаты находятся в крайне тяжелом положении, и мы очень рассчитываем на вашу помощь.

– Вы забыли главное, – сморщил нос Музыкант. – На сколько вас кинули?

Теперь вздохнули оба бухгалтера. Дуэтом.

– Сумма ущерба свыше десяти миллиардов…

– Тьфу, ерунда какая. Просто мелочевка. В нормальном кабаке и то не посидеть.

– Я предупреждал, что наш рассказ вызовет у вас ряд сомнений, но я уверяю, что все это правда.

– Да не сомневаюсь я ни в чем. По сравнению с создателями денежных пирамид и акций-облигаций ваш “Рикошет” просто невинный шалун. Нормальное кидалово. Ударим “Сникерсом” по кариесу. И ваша точка зрения мне где-то понятна. Денежки не личные, зачем лишний раз что-то там перепроверять. У вас в Приблудске таких плакатиков не выпускают? – Викулов указал на плакат “Как не стать жертвой преступления”. – Наверняка не выпускают. А зря. Смотрите, что тут написано.

Вот: “Постоянно имейте при себе свисток и пару сменной спортивной обуви без каблуков. Спасаться в такой обуви в случае нападения на вас насильника будет гораздо удобнее”. О, извините, не туда глянул, хотя тоже классная рекомендация.

Ага, нашел. “Не стесняйтесь проверять документы у малознакомых деловых партнеров. Это оградит вас от мошенников”. Во, как раз по теме! Вы что, такие стеснительные? Но сомнения вызывает у меня не ваша стеснительность и не ловкость этих ребят из “Рикошета”. Сомнение вызывает одна трогательная деталь. Махинация проходит без сучка без задоринки. Никаких преград! Этак завтра любой нарядится в военную или ментовскую форму и пойдет сшибать яблочки ценой в десять миллиардов! Здрасьте, я майор Фикусов, хочу купить ваши пылесосы! Да пожалуйста! И вы знаете лучше меня, почему все прошло как по маслу. И вы вовсе не такие лохи. Комбинация всегда удается, если в ней заинтересованы обе стороны.

– Молодой человек, мы пришли к вам за помощью, а не за разъяснением собственных ошибок. Мы их и так уяснили и вполне согласны, что оплошали. Но уверяем – никто из администрации не был в сговоре с этим “Рикошетом”. Можете принимать наши слова на веру, можете не принимать – воля ваша, но в настоящую секунду мы отвечаем за них.

– Ладно, по большому счету мне все равно. – Музыкант решил не спорить об очевидных вещах. – Вопрос другого плана – почему вы пришли именно сюда? В Питере восемьдесят с лишним отделов милиции. И к тому же логичнее было обратиться в ОБЭП.

– Мы заявили в ОБЭП, но там объяснили, что здесь налицо мошенничество, а такими делами занимается уголовный розыск. А почему сюда? Беспросветная улица, девять – ваша территория?

– Наша.

– Там как раз и находился тот самый склад. Музыкант вспомнил. Это была его земля. Действительно, в подвале одно время имелись складские помещения. Он знал и хозяина подвала, разок выезжал туда на кражу куртки из его кабинета.

– Хорошо. Теперь определимся, что вас устраивает больше. Возврат денег или наказание этих красноармейцев. Имеется в виду законное наказание, конечно. В рамках УК.

– Ну, желательно и то и другое.

– Я почему сразу уточняю. Если через неделю они будут сидеть здесь, готовые вернуть вашу тушенку при условии их освобождения, вы не измените свои показания? К сожалению, сейчас это повсеместное явление, поэтому давайте сразу решать. Ну?

Визитеры переглянулись. Юрий Михайлович, выдержав мучительную паузу, взял ответственность на себя.

– Конечно… В таком случае лучше бы товаром. Что толку от их зоновских заработков?

– Правильно, – поддержал Музыкант. – Толку – ноль. Сколько вы собираетесь находиться в Питере?

– Две недели. Если надо, задержимся еще.

– Сделаем так. Вы оставляете все бумаги и свои координаты. Заявление пока писать не будем – нет смысла, вам ведь нужен товар. Если за две недели я ничего не выясню – напишете. Вот мой телефон. На всякий случай.

Музыкант сунулся в стол, но чистых листочков не оказалось. Не беда. Кусочек оторванных от стены обоев заменил визитку. Нищета.

Серега не только сразу видел перспективу тех или иных заявлений, но и не забывал о проценте раскрываемости. Лишнего глухаря забивать абсолютно ни к чему, да и писаниной заниматься не хотелось.

Он протянул номер телефона, записанный на обоях, и спрятал в стол папку с документами.

– Мы остановились в “Неве”. Вот телефон номера. И еще, молодой человек… Мы очень на вас рассчитываем. Любая хорошо выполненная работа должна хорошо оплачиваться. Это закон жанра, если можно так выразиться.

Музыкант не бросился на шею к Юрию Михайловичу с радостным, счастливым криком, поскольку весьма скептически относился к подобным обещаниям – человек щедр, когда тонет. Он перевернул страничку своего блокнота и щелкнул ручкой.

– Теперь как можно подробнее. Приметы Смирнова, различные детали, тонкости. Понимаете меня?

– Конечно.

Через полчаса товарищи из Приблудска покинули кабинет, еще раз напомнив про будущую безграничную благодарность в пределах разумного.

Серега минут пять полистал факсы-договоры и кинул их обратно в стол. Эта тушенка нужна им, как беременность – проститутке. Они наверняка свое уже получили. Ишь, молодцы, увидели бумажку с гербовой печатью и словом “Чечня” и прямо в транс впали. Ну как же! Не будут же люди наживаться на святом! Для Российской Армии ничего не жалко…

Хотя лохов, конечно, хватает. Такие дурни попадаются… Мораль – не верь ушам своим.

Музыкант достал полученную утром телефонограмму из больницы. “Доставлен гр. Неприторонный Алексей Харитонович, частный охранник. Во время прогулки по стройке упала на голову малярная люлька. Диагноз – перелом пальца. Состояние удовлетворительное”.

Викулов улыбнулся. Люлька-то цела? Не верь глазам своим…

Звонок из дежурки оповестил о новой трагедии:

– Серега, быстренько на заявочку. Только что позвонили в двадцать пятый ясли-сад и сообщили, что он заминирован. Надо обеспечить эвакуацию. Саперы уже выехали.

– Кто позвонил-то?

– Детский голос, лет пяти. Не выговаривает “р” и “з”.

Серега положил трубку. Не верь мозгам своим…

– Чего, чего? Ты не знаешь, где она? – Гончаров вытянул шею. – Прелесть-то какая! А кто к тебе вчерашней ночью приходил? Святой Афиноген? Или дежурная страдает галлюцинациями? Ты чего, подруга? Очнись!

Ольга отвернулась в сторону выхода из отделения. Они сидели в коридоре на потертом диване и своим странным поведением наверняка привлекали внимание всех больных и посетителей. Хорош кавалер – вместо того чтоб обнимать и целовать милую, готов наброситься на нее и растерзать. Гончаров и вправду понемногу выходил из себя, наткнувшись на невероятное упорство девицы. Тоже мне Жанна Д'Арк сопливая.

– Да, она была у меня, – ответила Ольга, понимая, что скрывать очевидные вещи не имеет смысла. – Но где она, я понятия не имею. Мы не настолько близкие подруги.

– И зачем же она заявилась сюда в три ночи? О самочувствии справиться?

– Она приехала занять денег.

– Ночью? Не дождавшись первого трамвая и не найдя более удобного кредитора?

– Она сказала, что надо срочно вернуть какой-то долг. До утра.

– И конечно, ничего не рассказывала. Ни про милицию, ни про убийство?

– Какое убийство?

– Понятно. Знаешь что, девочка? В самодеятельность тебя не запишут. Фальшивишь очень. Крайне жалею, что не могу увезти тебя с собой. Ну да ладно поправляйся. Здоровье тебе еще понадобится. И тебе, и твоей подружке. В лагере хилые не выживают. И еще учти – никуда вы с ней не денетесь. Рано или поздно выловим. Только тогда и разговор другой будет. Без слабины. И без фальши. Ясно? Последний раз спрашиваю – где она?!

– Не знаю.

– Тогда надеюсь, ты скоро поправишься. Благодаря мне и детскому панадолу.

Паша поднялся с дивана. На секунду замешкался.

– О дочке подумай. С собой, на зону, ее не возьмешь.

Ольга вздрогнула.

– При чем здесь дочка?

– Детям нужны родители. С кем она, кстати?

– Какое ваше дело?

– Слушай, – Гончаров немного растерялся, – не подумай, что я тебя прикупить хочу подешевле… Может, навестить ее? Поверь, я искренне… Она ведь болеет.

– У вас своих дел нет?

– Да не понтуй ты… Есть у меня дела, есть. Ольга подняла глаза. Гончаров без прежней злобы смотрел на нее.

– Она у соседки, – тихо произнесла она. – Если можете, принесите какие-нибудь теплые вещи. Вы говорили, что ключи от квартиры у вас. Вещи в шкафу.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Не надо. Я скоро вернусь. Подождите… Еще. Скажите, Куколка действительно может сесть?

– Куколка? ;

– Ну, Женька…

– Запросто. Это тоже не понты. Так что думай.

Паша, хлопая по карманам в поисках номерка направился к выходу. Ольга плакала.

Музыкант дернул за ручку. Примерзшие льдинки покатились к ногам.

– Мамаша, склад давно на замке?

– С месяц, наверное. И слава Богу, что прикрыли. Устроили тут помойку и приют крысиный.

– Это вы зря. Без складов нынче никуда.

– В исполкоме свои ящики не хранят, а в жилом доме – нате.

Серега поднялся по ступенькам на тротуар, достал свою записную книжку.

– Погоди, мамаша. Я из милиции. На, держи мандат. Позвонить можно? Вы ж из этого дома?

Женщина вернула Викулову удостоверение и кивнула:

– Пойдемте.

В квартире старушка указала на телефон. Серега кивком поблагодарил. Набрал номер.

– Алло, Виктора Ивановича можно?

Женский голос низких тонов настороженно спросил:

– А кто его спрашивает?

– А из милиции. Викулов моя фамилия. Виктор Иванович полгода назад обращался ко мне по ПОВОДУ кражи куртки. Он, наверное, рассказывал?

– Ах да, да. Что вы хотели?

– Как что? С ним поговорить!

– Это невозможно. Виктор Иванович убит месяц назад.

Телефонная трубка чуть не выскользнула у Музыканта из ладони.

– Как убит?

– Его ограбили в подъезде. Ударили по голове сзади. Вывернули карманы, а самого столкнули в подвал И забрали-то всего – часы да бумажник…

– Глухарь?

– Не поняла.

– Убийц нашли?

– Нет, не нашли.

– А вы кто ему будете?

– Жена.

– Я отвлеку вас ненадолго. Вы не спешите?

– Я давно никуда не спешу.

Музыкант немного помолчал, прикидывая тактику телефонного допроса.

– Вы были в курсе дел супруга?

– Частично.

– Он не опасался покушений? Если более конкретно, покушений в связи со своим складским бизнесом?

– Нет. Витя же закрыл предприятие. Оно было абсолютно нерентабельно, фактически не работало. Да и жильцы жалобами замучили.

– Он не упоминал про консервы из Приблудска? Большая партия.

– Нет, таких подробностей я не знаю. Серега жестом уговорил хозяйку не прогонять его из квартиры еще пару минут.

– А фирма “Рикошет” – про такую не слышали?

– Да, знакомая фирма. Они арендовали у Вити склад. Целый месяц. Мы с Витей на Канары ездили, потом к его родителям во Псков. Бархатный сезон.

– То есть он оставил склад в ведении этого “Рикошета”? Отдав и ключи и документацию?

– Конечно. Он не в первый раз таким образом доверял склад. Это удобно, Витя не несет ответственности за товар.

– Понятненько. Он работал один? Без компаньонов?

– Фактически всем руководил Витя. Были, конечно, грузчики, охрана, уборщица.

– А бухгалтер там, секретарь?..

– Нет, нет, Витя справлялся сам. Поэтому достаточно легко и отказался от предприятия.

– Вы видели кого-нибудь из “Рикошета”? Или, может, знаете?

– Откуда? Я на складе-то раза два была всего. Простите, вы что-нибудь выяснили по поводу его гибели? Ваши вопросы имеют отношение к его смерти?

– Если мне не изменяет память, то про убийство я узнал две минуты назад от вас. Выяснить что-либо за это время физически невозможно. Но если я выясню, то позвоню. Извините за беспокойство, до свидания.

Музыкант положил трубку и повернулся к хозяйке.

– Мать, я с районным начальством беседовал. Склад у вас снова открывают. Чеченцы. Радуйтесь.

На улице Серега в задумчивости остановился возле подвальной двери бывшего предприятия Виктора Ивановича. Обернувшись на шаги, увидел идущего к студенческой общаге негра.

– Эй, земляк, закурить не будет?

Негр остановился и угостил Серегу “Беломором”.

Викулов затянулся и, поправив “петушок”, зашагал по направлению к отделу.

Телефон, с которого отправлялись факсы в Приблудск, был установлен в помещении склада на Беспросветной улице.

– Этот пункт, Сережа, мне решительно не нравится. – Александр Зелинский жирной чертой маркера обвел параграф в тексте. – Надо заменить.

– Да нормальный пункт, Шура! Ты учти, это всего лишь программа. Вовсе не обязательно ее после выполнять. А борьба с преступностью очень сейчас актуальна. Без этого в политику шагу не ступишь.

– Я не спорю, я говорю насчет этого пункта. Пусть другой придумают. За что им только бабки платят? Дипломами и грамотами обвешались, а сочинять не могут. Надо ж: “Повысить сотрудникам милиции денежное содержание”. А братва что скажет?

– Умная братва поймет.

– А обморозки? Зачем мне лишняя головная боль? Вот этот пункт ничего – “Улучшить условия содержания заключенных в следственных изоляторах, довести их до уровня мировых стандартов”. Отлично! Тоже ведь борьба с преступностью, но все по понятиям. Зачем милиции деньги? Потом взятки брать перестанет… Четвертая позиция тоже не в масть. “Улучшить материально-техническую базу органов внутренних дел”. К черту! Перебьются. А то завтра на “мерсы” сядут. Чем они тогда от нормальных людей отличаться будут, сам подумай. Так, а это что за статья?

– Здесь говорится, что тебя преследуют и травят мафия и власти.

– Очень преследуют?

– Только шорох стоит, едва дышишь.

– Тогда пойдет. Так, а эта?

– О свободном ношении огнестрельного оружия. Тоже в рамках борьбы с преступностью. На улицах беспредел, народ должен самообороняться.

– Мудро. Законный “ствол” в кармане никогда не помешает. Погоди, а название? Почему такое название у материала?

– Да что ты придираешься, Шура? Шикарное название. “Дружной семьей к всеобщему братству!” Глубинный философский смысл. Звучит благородно, но расплывчато.

– Больше всего на свете, Сережа, я не люблю, когда глубинной философией прикрывают очевидную тупость. Семья, братство… Если завтра все пойдут в братву, кто вкалывать-то будет?

– Вкалывать найдется кому, а слово “братство” Здесь несет совсем другой смысл.

– Ты, Сережа, не рассчитывай на умных людей. Большинство истолкует это название именно как призыв бросать работу и идти в бандиты.

– Да у нас любой призыв сразу истолковывают к “бросай работу”! – Все равно. Никакой философии мне здесь не надо. Тем более каких-то двусмысленных понятий. Замените название статьи.

– Шура, уже поздно. Сегодня газета идет в набор. Зелинский опустил позолоченную оправу на нос и глянул на Сережу поверх линз.

– Друг мой, что значит “поздно”? Когда тебе привозят валютную блядь, за которую ты отстегнул сотню баксов, а она тебе вдруг заявляет, что сегодня, милый, поздно, давай как-нибудь потом, как ты реагируешь? Ты требуешь немедленного удовольствия, потому что выложил деньги из своего кошелька. Поэтому давай не будем спорить об очевидном. Я – заплатил. Этим сказано все. Замени.

– Хорошо, я постараюсь…

Зелинский снял очки, бросил на макет завтрашней рекламно-избирательной газеты маркер и крутанулся в кресле.

– И фотографий побольше. Что-нибудь послезливей. С детишками там, с ветеранами. Кандидат гладит жену, кандидат гладит кошку, кандидат делится с нищим последним рублем…

– Ты ж не женат.

– Ой, ради Бога…

– Хорошо. – Сережа сделал пометку в блокноте. Зелинский поднялся с кресла, сделал несколько вращательных движений головой – профилактика остеохондроза – и, пройдясь по мягкому офисному паласу, замер у окна.

Нева бушевала, яростно вырываясь из гранитных берегов. Последняя отчаянная попытка перед длительным зимним заточением, последний шанс остаться свободной и непокоренной. Изначально проигранный бой. И тем не менее…

Под окном промчалась машина, исполнив клаксоном ламбаду. Александр Михайлович очнулся и повернулся к Сергею.

– Что у нас с Похмелецким комбинатом? Ты говорил, какие-то проблемы?

– Нет, нет, все улажено. Бензин прибудет вовремя.

– Кстати, вот что. Желательно ограничить круг дилеров комбината. Похмелецк – золотая жила.

– Я тоже размышлял об этом. Месяца через три у нас будет контрольный пакет акций. Вернее, у наших людей. Соответственно, вопросы сбыта будем регулировать мы.

– Хотелось бы пораньше.

– Я понимаю, Шура. Но к сожалению, мы не одни видим в Похмелецке нефтяную жилу.

– Разумеется. Но… Все достается победителю. А победы без боя не бывает. Ты уже просчитывал возможные варианты?

– Конечно.

– Ну и?..

– Силовой момент не исключен. Зелинский вновь стал рассматривать осенний пейзаж.

Естественно, силовой момент не исключен. Где сейчас можно обойтись без силового момента? Нигде нельзя.

Шериф очень не вовремя ушел со сцены, но… Загниет ягода – погибнет лоза, а на месте сорванной ягоды вырастет новая. Маленькая жертва фигуры, прополка грядок…

– Сережа, что слышно от Спикера?

– Спикер явно крутит. Такие милые повороты сюжета – мечта беллетриста.

– Что такое?

– Менты взяли бабу. С его слов. Сунули в изолятор, а она в первую же ночь оттуда сдернула. Удрать из изолятора все равно что удрать из “Крестов”. Поэтому я и сомневаюсь в искренности Спикера. Скорее всего, он просто проворонил бабу, либо…

– Либо?

– Нашел ее и поговорил.

– Это ж элементарно проверить, Сережа. Побег из изолятора совсем не рядовой случай.

– Согласен. Я займусь.

– Что Спикер собирается предпринять в связи с этим?

– Данные бабы у него есть, адрес, кое-какие связи. Будет искать через них. Главное, теперь имеется простор для деятельности.

– Я уже говорил, что терпеть не могу дураков, которые выдают себя за умных, а ты помнишь, чего еще я больше всего не люблю?

– Конечно. Ты не любишь, когда твои партнеры крутят делишки у тебя за спиной.

– Пользуясь при этом моей дружбой. До сих пор я ни разу не промахнулся – и это потому, что все время оглядывался через плечо и вовремя замечал подвох. И избавлялся от “добрых” друзей.

– Ты думаешь, стоит избавиться от Спикера?

– Нет, нет… Пусть будет. Хотя бы для прояснения этой истории с бабой и кассетой. Просто контролируй ситуацию, не бросай на самотек.

– Хорошо.

Зелинский вернулся за рабочий стол. Сергей захлопнул блокнот.

– Шура, я откланиваюсь. Бригада бьется за почетное звание – коммунистической. Пора к станку.

– Да, ступай.

Сняв с вешалки плащ, Сергей направился к двери.

– Сережа, еще один вопрос… Зелинский опять смотрел поверх очков.

– Я слышал, что ты собираешься прикупить недвижимость в Испании и на Мальте. И даже открыть за бугром несколько фирм. Ты получил наследство, Сережа?

Сергей на мгновение смутился, потом изумленно пожал плечами.

– Недвижимость, фирмы? Шура, это полная чепуха. Ты ж знаешь, у нас сейчас каждая копейка на счету. На личные я могу, конечно, прикупить домик где-нибудь в Каталонии, но мне это абсолютно не надо. А брать из общака?..

– Недокладывать в казну, Сережа, это все равно что брать из казны. Понимаешь?

– Я когда-нибудь был уличен в крысятничестве? Зелинский не ответил, склонившись над бумагами. – Ступай, – спустя некоторое время буркнул он. – и помни про то, чего я не терплю больше всего на свете…

Сергей хлопнул дверью.

Александр Михайлович запрокинул голову назад закрыл глаза.

Отправляясь в плавание, глупый капитан в первую очередь выбирает судно. Самое быстрое, самое надежное, самое легкое. А когда, разбитое ураганом, оно начинает путь ко дну, глупый капитан понимает свою ошибку. Он забыл выбрать команду. Он просто купил команду. Купил людей, которым нельзя верить, которые бросили его, потому что их всего лишь купили. И глупый капитан остается один на один с беспощадной стихией. Без веры – никуда.

Зелинскому очень не хотелось в это верить, но постепенно он приходил к мысли, что оказался тем самым глупым капитаном. Что просчитался в главном. Не выбрал людей, а всего лишь купил их. Как инструмент.

Веры нет. Никому.

Тень смущения, мелькнувшая налицо Сергея, лишь еще раз подтверждала ошибку Зелинского. К сожалению…

Глава 9

Стук в дверь.

Музыкант очнулся от легкой полудремы, убрал ноги со стола и крикнул:

– Заходите.

На лице вошедшего мужчины легко читались признаки ранней стадии алкоголизма – это когда внутренняя сущность еще протестует, а попавший в зависимость организм вовсю клянчит новой дозы. И как бы молодой человек ни пытался обмануть окружающих приличной, еще не вышедшей из моды одеждой, лицо подло выдавало его основной инстинкт.

– Здравствуйте, я Каланчевский Игорь. Вы мне звонили.

– Все верно, прошу. – Музыкант кивнул на стул и сдул грязь, оставленную на столе “ленвестовской” обувью.

– Я пока так и не знаю причины вызова, – извиняющимся тоном начал Каланчевский.

– Не переживайте. Вас ни в чем не обвиняют. Это первое. Второе – я вызвал вас для разговора, который не должен покинуть этих стен. Разумеется, все неофициально. Впрочем, я не исключаю, что вам нечего скрывать и мы побеседуем дружески и откровенно. Я по телефону упомянул фирму “Рикошет”, если помните.

– Да, конечно. До недавнего времени я действительно владел этой фирмой. А если не секрет, кто дал вам мой телефон?

– Не секрет. Наш компьютер. В информационном центре имеются юридические адреса всех городских фирм, а также домашние адреса их владельцев. В Питере несколько “Рикошетов”, но в нашем районе всего один – ваш.

– Уже не мой.

– Давайте начнем сначала, Игорь Дмитриевич. С момента появления на свет вашего “Рикошета”.

– Хорошо. Шесть лет назад я закончил институт, далее трубил в НИИ, откуда еще три года спустя был Успешно сокращен. Решил попробовать силы в бизнесе. По профилю полученного диплома. Я радиоинженер. Сначала перебивался перепродажей еще дефицитных в то время деталей, затем, когда дефицит в этой области исчерпался, занялся программным обеспечением – оптовые закупки дискет, картриджей, лазерных дисков. Встав на ноги, зарегистрировал фирму, расширил перечень продукции, нанял небольшой штат.

– И что же помешало достойной деятельности?

– Много факторов. Конкуренция, насыщение рынка, налоги, рэкет… Отсутствие чутья, может быть. Очень жалею, что не получил экономического образования.

Каланчевский скромно опустил главный фактор – этиловый спирт в различных видах.

– И что стало с фирмой?

– Я продал ее по объявлению в газете, – простодушно ответил экс-бизнесмен.

– И как выглядела эта продажа? Фирма же не телевизор, с рук не продашь.

– Почему? Все примерно так и выглядело. С рук на руки. Я дал объявление, через неделю мне позвонили, встретились, поторговались, ударили по рукам.

– За сколько продали?

– За пятьсот баксов.

– И что отдали взамен?

– Штамп, устав и пару канцелярских книг. У меня больше ничего и не было.

– Замечательно. Надо же, действительно элементарно, как “Собачий вальс”. Ну и самый главный вопрос, из-за которого я вас вытащил. Кому мы продали “рикошет” за пятьсот баксов?

– А откуда ж я знаю? Мне по большому счету до фонаря, что там у покупателя в паспорте. Главное – деньги не фальшивые.

Серега понял, что поспешил с выводом о первостепенном влиянии спиртного на течение жизни собеседника.

– Погодите-ка, вы продали фирму первому встречному, не заботясь о том, что завтра этот встречный воспользуется вашими печатями-уставами и вас же выставит крайним? Бред полный!

– Я сказал, что не спрашивал паспорта. Но на упомянутый вами случай я подстраховался. Мы составили акт приема-передачи. Один экземпляр забрал себе покупатель, второй остался у меня. Конечно, я не идиот – продавать фирму без какой-либо бумажки. А так – пожалуйста.

– И где ваша бумаженция?

– Пожалуйста. Я предвидел примерную причину вызова и захватил. Вот.

Каланчевский протянул сложенный вчетверо листок.

Викулов забрал бумагу.

– А почему мокрая? – Извините, слякоть. – У вас что, карманов нет? Собеседник виновато стушевался. – Понимаете ли… Я не хочу вас обидеть, но… У меня карманы зашиты.

Музыкант потер авторучкой висок. – Нет, нет… Дело в том… В общем, я слышал, что в милиции провокации устраивают. Наркотики могут в карманы подсунуть или патроны. Вот я на всякий случай и… В газетах пишут. От греха подальше.

Серега хихикнул.

– Да вы бы в таком случае лучше голым пришли Это вернее. Тогда бы точно никуда не засунули. А так… У вас и ботинки, и носки, и шарфик. Но если честно, я ничего подкидывать не планировал, я вас за неповиновение собирался…

– А-а-а?

Опер вернулся к документу, предъявленному предусмотрительным Каланчевским, и прочитал:

"Акт. Составлен настоящий в том, что г-н Каланчевский И.Д. передает г-ну Леонову С.П. в полное владение фирму “Рикошет”, зарегистрированную там-то сям-то, расчетный счет такой-то. Подписи. Каланчевский – слева, Леонов – справа. Дата. Точка”.

– Что, и это все?

– Вполне достаточно. Случись что, все вопросы к этому Леонову.

– Да, но где его найти?

– Откуда я знаю?

– Так может, он и не Леонов?

– Какая разница?

– А почему передал, а не продал?

– Налоги.

Серега недовольно хмыкнул. Затем достал из стола папочку с документами приблудских мясозаготовителей. Сравнил подписи. Леоновской не было.

– Слышь, Каланчевский, а ты меня в блуду, часом, не вводишь? Стремный ты бизнесмен… – Музыкант, не спрашивая разрешения, перешел на "ты”.

– А зачем мне вас в блуду вводить? Я за собой криминала не знаю.

– И Леонова не знаешь?

– Не знаю. Первый и последний раз видел.

– Где вы встречались?

– Пересеклись у метро. Он на тачке был. “Мерс”, кажется, черный. За рулем водила сидел, здоровый такой хлопец. А Леонов этот сзади. Я подсел, на “дипломате” акты нарисовал, деньги пересчитал, имущество отдал, и разбежались. Я – в метро, они – на проспект.

– Они обращались друг к другу по именам?

– Водитель вообще ни слова не сказал. А этот, кажется, Сергеем представился. Или Стасом. Я не запомнил.

– Номер тачки, конечно, не записал…

– Естественно. Зачем?

– Ну, хоть в лицо-то их узнаешь? Не совсем память-то пропил?

– Я не пью, – гордо огрызнулся Каланчевский. – Узнаю.

– Особые приметы были? Шрамы там, наколки?

– У Леонова ничего такого. Перстень на пальце, чёрного камня. У водителя какая-то наколка была, но я не разглядел.

– Молодые мужики?

– Леонову лет тридцать пять, второй – помладше.

Музыкант еще раз взглянул на акт. Подпись Леонова была размашистой, хорошо поставленной, выводившая ее рука не дрожала и не фальшивила. Видно, что человек начертил свой персональный автограф. Только подпись эта чуть-чуть не совпадала с фамилией, поскольку начиналась с буквы “Б”.

– Значит, ничего? Никаких разговоров, никаких имен? Даже сделку не обмыли?

– Послушайте, ваши не относящиеся к делу намеки на мое пьянство… Как все произошло, я уже объяснил. Никаких разговоров я не вел. Водила все время молчал и лузгал фисташки, а Леонов рассматривал мои книги! Все! Что вы от меня хотите?

…Бывают моменты, когда ни в коем случае нельзя опоздать. Поэтому, ложась в кроватку, заводи будильничек. Чтобы не проспать. Понял, Сережа? Понял?

– Момент, Игорь Дмитриевич.

Фотография еще живого, улыбающегося Шерифа на фоне лазурного побережья Средиземного моря упала на стол, как козырная карта на зеленое сукно.

– Этот был?!

Каланчевский развернул карту. И мог уже не отвечать. Музыкант мрачно улыбнулся, затем вытащил альбом-гармошку, прихваченную на память из квартиры Шерифа.

– А ну-ка, взгляни сюда. Может, и второй найдется?

Ответ поступил через две секунды.

– Да вот же, конечно, вот он! В обнимку стоят. И тачка эта! Точно! – Без балды?

– Зуб даю!

Серега второй раз улыбнулся, но теперь не мрачно, а кровожадно. И обратно перешел на “вы”.

– А вы везучий человек, Каланчевский.

– Почему вы так решили?

– Потому что еще живы…

Казанцев пришпилил над рабочим столом тетрадный листок с написанным фломастером текстом:

"Сниматель психологических стрессов. В случае внезапного приступа ярости – скомкать и выбросить в ведро”.

Гончаров поднял правую бровь, прочитал текст и назидательно отметил:

– Нет такого слова “сниматель”.

– А почему тогда баб снимают?

– Это особенности родной речи. Сленг.

– И у меня сленг.

– У тебя не сленг, а отсутствие начального образования. Сниматель.

– А ты – глушитель.

Разобравшись с проблемой, коллеги закончили интеллектуальную разминку.

– Белкин, – повернулся Казанова вправо, решив потягаться интеллектом с Вовчиком, – я тут прочитал, что Жорж Сименон устраивал такой аттракцион – садился в витрину и печатал на машинке очередной детектив, который тут же шел в набор. Работа вживую, без фонограммы. Греб за это нехилые франки. Предлагаю в нашем универмаге устроить аттракцион под названием “Белкин, раскалывающий преступника и тут же отправляющий его в “Кресты””. Представляешь, как выгодно? Во-первых, наконец-то заработаем на ремонт, во-вторых сами приподнимемся, в-третьих, не надо таскаться по судам – куча свидетелей, что никто преступника не прессовал, в-четвертых…

– В-четвертых, ты заткнешься сегодня хоть на минуту, сниматель?

– Не дождешься. А в витрине ты бы классно смотрелся, Вовчик. А если еще и за рекламу брать будешь – совсем отпад. “Владимир Белкин – вторая молодость ваших ног!”

– Гончар, выключи его. Не могу больше. Возьми лучше швабру, Константин Сергеевич. Твоя очередь убирать.

Казанова повернулся влево:

– Гончар, мы куда сегодня с тобой собирались? В какой адрес?

– Я вообще-то один собирался.

– А я помогу! Святая заповедь полицейского – идя на дело, прикрой зад. Так и быть, на сегодня стану твоим прикрывателем.

– Спасибо, Константин Сергеевич. Но помни – за зад отвечаешь головой.

– На чем едем?

– У нас есть выбор?

– Метро, трамвай, троллейбус, машина, Белкин.

– Гончар, уведи его!

– Все, Вовчик, исчезаем. Прокатимся к соседке этой Куколки.

– Ты что, еще не ездил?

– Звонил. Целый день никто трубку не снимает. Наверное, телефон барахлит. Сейчас многим пенсионерам вырубают за неуплату. А может, работает еще. Но к восьми должна всяко вернуться. Девчонка трехлетняя не будет же дома одна сидеть. Черт, вещички не забыть бы занести.

Сразу после таинственного исчезновения задержанной по подозрению в убийстве Шерифа девочки опера вспомнили важнейшее правило сыщика – куй железо, пока горячо, – и бросились за пока еще не утраченными уликами.

При повторном обыске квартиры нашлась валюта, при посещении ларька – три видеокассеты. Борька-спекуль, слегка позапиравшись, подтвердил факт покупки у Куколки видика и цепочки. Факт подтвердил, но вещички не вернул. “Ну, в натуре продал, мужики! Лоханулся! Я наивный, меня обмануть легко!”

Тогда же, во время обыска, Гончаров звонил в Дверь соседки, но напрасно – со слов пьяницы, вновь приглашенного в понятые, тетя Шура минут за десять до этого выскочила из подъезда с авоськой в руках. Время поджимало, ждать возвращения не стали, решив навестить попозже и вдумчиво побеседовать. С упором на гражданский долг. Большинство преступников, не только убийц, задерживается именно таким образом. Путем соответствующей обработки любимых родственников и друзей. С помощью грандиозных операций “Розыск” или “Гастролер” ловят обычно тех, кто не прячется. Поэтому у нас своя операция, “Семафор”.

Через час, проследовав уже знакомым маршрутом, Гончаров и Казанцев с остервенением давили на кнопку дверного звонка тети Шуры, надеясь, что последняя либо медленно передвигается, либо раздумывает – открывать или нет.

– Может, уехала?

– Чего ради? С трехлетним, да к тому же чужим ребенком?

– Сгоняй, посмотри на окна. Если свет горит, дверь вынесем, чтоб не борзела. Пожилая женщина, а туда же… Ладно б бандиткой была.

Гончаров сбежал вниз по ступенькам. Костик прислонился к стене, достал сигарету, взглянул на дверь. “Не открывайте двери незнакомым! Преступники могут представиться кем угодно – милиционерами, врачами, журналистами, крестьянами. Будьте бдительны!”

Народ, наслушавшись, активно бдит. А милицейская практика требует работы со свидетелем. Свидетель там, за дверьми. Не верит, что он свидетель. Бдит. Часто при этом посылает. И попробуй достань. “Не вызывали! Присылайте повестку!” – “Да нам бы срочно, товарищ. Ну, хоть через цепочку. Мы вас обходом охватить должны…” – “Зато я никому ничего не должен!” Ну и пошел ты… Вернулся Паша:

– Темно. Дверь можно не ломать.

– И что теперь? Я ж говорил – позвони предварительно. Целый час угрохали.

– Завтра еще раз в больницу слетаю. Может, действительно куда съехали?

– Правильно, а на сегодня хватит. О, кстати, – Казанова взглянул на календарик в часах, – чуть не забыл. Я ж приглашен. К этим, свидетелям фиговым. Компанию составишь?

– На собрание?

– Домой! К сестре Анне. Вот такая сестра!

– Она одна?

– Вторую вызвонит! Помчались? Казанова потушил о стену окурок и, не дожидаясь Пашиного ответа, ринулся вниз.

Ольга положила трубку на рычаг. Боже, почему никто не отвечает? Хоть самой езжай. Катьке надо принимать таблетки. В последний раз еле успели снять приступ…

Тетя Шура, конечно, знает. Ольга ей все подробно объяснила, но вдруг денег не смогла достать или что напутала. Почему же никто не берет трубку? Катька-то всегда дома. В такую погоду полчаса погулять максимум, а потом – в тепло. Ну, что еще за беда?

Молоденькая отделенческая сестра, очевидно, почувствовала тревогу:

– Что-нибудь случилось?

Ольга кивнула:

– Дочь оставила у соседки. Со вчерашнего утра никто трубку не берет.

– Уехали, значит. Не волнуйся. У меня муженек, дьявол, никогда не предупреждает. Я куда только не звоню, все нервы вымотаю, а он через два дня с наглой рожей заваливает – здрасьте, это я. Вернулся.

Ольга поднялась и, шаркая тапочками, вернулась в палату. Соседки не было – на процедурах. Ольга достала из сумочки сигарету, закурила. В голову лезли самые поганые мысли.

Может, Катьке стало плохо и ее увезли в больницу, а тетя Шура сидит с ней? Но она дала бы знать. Не смогла?.. Возможно. Через час, если не объявятся, позвоню Женьке, пускай съездит домой.

Стоп! Может, телефон отключили менты, а сами сидят и ждут? Что же делать-то? Я же никогда не выйду из этой больницы, я просто свихнусь!

Дверь скрипнула, Ольга резко обернулась.

Молодой человек в длинном черном пальто с букетиком из трех гвоздик в руках улыбнулся и слегка поклонился.

– Вы к Ирине? – Ольга кивнула на кровать соседки. – Она на процедурах.

– Отнюдь, отнюдь. Я исключительно к тебе. Цветочки вот принес. Куда воткнуть? Смотри, какие красивые. Сказка!

– Простите, я вас не помню.

– Это не имеет принципиального значения. Давай не будем обращать внимания на этикет. Вам разве не приятно и не удивительно получить цветы от незнакомого мужчины? Необъяснимая женская логика. Все время ждете чудес, а когда чудеса начинаются – рубите с плеча: “Простите, я вас не помню”.

Мужчина воткнул гвоздики в соседский пакет с кефиром.

– О! Очень живенько.

– Я не понимаю, кто вы такой.

– А хотите, я угадаю, о чем ты сейчас думаешь?

Ставлю сто к одному.

Он сел на кровать и закинул ногу на ногу. Ольга не знала, как себя вести. Что от нее надо этому пижону в черном? Кто он вообще такой? Мент? Или, может, Женька прислала, а он решил повыделываться?

– Ты, моя хорошая, думаешь о своей маленькой-маленькой доченьке. – Голос парня был вызывающе слащав и противен.

Ольгой овладело нехорошее предчувствие.

– О, я, кажется, угадал. Спешу, спешу успокоить. Доченька в полном порядке. Вот, просила передать.

Парень извлек из кармана пальто розовую Катькину ленту.

Ольга замерла.

– Где Катя? Кто ты такой? Где тетя Шура?

– Ой, ой, как много интересных вопросов. Мне сразу-то и не сообразить. Тетя Шура? Это такая старая каракатица из квартиры за стенкой? Понятия не имею, где твоя тетя Шура. Возможно, она приболела, может быть, очень серьезно. Лишилась речи и памяти. Это случается, когда слишком активно участвуешь в политической борьбе. Минуточку, минуточку, не надо так хмуриться, швы разойдутся.

– Слушай…

– Сидеть! – Парень неожиданно поднялся и резко толкнул Ольгу на кровать. Потом схватил ее за волосы и что было силы оттянул назад. Ольга вскрикнула от боли.

– Тихо, шкурка рваная. Не верещи и слушай, – шептал парень Ольге в самое ухо. – Кто я такой, тебя волновать не должно. Скажу одно – я человек серьезный и воздух порожняком не гоняю. Меня интересует только один вопрос – где твоя долбаная подруга?

– К-какая подруга? – тоже шепотом, морщась от боли, выжала из себя Ольга.

Парень еще сильнее потянул за волосы.

– Ты что, шкурка, не поняла? Подруга, с которой ты в одной хате клопов кормишь.

– Я не… не знаю, где она…

– А я это предвидел. Так вот, запоминай, мордашка. Завтра, в шесть вечера, мы будем ждать ее в Пассаже. Есть такой маркет на Невском, бабские товары. Если не дождемся, то в семь ты получишь большой пальчик своей соплявки. Да, да, Катеньки. А мы будем продолжать ждать. Еще день. Опять не придет, извини – дочку не увидишь. Ты поняла, шкурка, поняла?

Ольга закатила глаза.

– И еще. Будете дергаться, звать ментов, пеняйте на себя. Там все замазано. Все. Тебя не удивило, как мы быстро нашли тебя и твою доченьку? То-то. Сунетесь – узнаем сразу.

– Зачем, зачем вам Женька?

– Не твое сраное дело.

Парень отпустил волосы и грубо оттолкнул Ольгину голову.

– В общем, поправляйся, лечи здоровье. Адью. Цветочки свежие, простоят долго.

– Отдай Катьку, сука. – Ольга потеряла контроль над собой, ею овладел полуживотный инстинкт волчицы, у которой отняли волчонка.

– Получишь, когда мы увидим твою подружку. В шесть у цветочного отдела. Бай-бай.

Парень аккуратно прикрыл двери, улыбнувшись проходящей медсестре.

– Гадина. – Ольга вытянула руки и кинулась к двери. Но ноги стали словно ватные – она упала на колени, уронила голову на больничную койку и зарыдала.

Спикер вышел из больницы, миновал пару кварталов и нырнул в машину.

– Как беседа?

– В лучшем виде, Сережа, в лучшем виде. Хотя, скажу честно, я не любитель таких методов. Я люблю красоту, изящество, а это, увы, мужицкое ремесло. С дамами так обращаться нельзя. Они любят ласку. Как собаки.

Ехать было от силы час, но дорога превратилась в бесконечность. На каждой остановке электрички Женька выглядывала из дверей, как бы торопя машиниста. Ну, почему стоим, ну, побыстрее… По-жа-луй-ста.

Звонок телефона выдернул Женьку из промерзшего дачного дома. Ольгин голос Женька узнала не сразу, настолько он изменился. Потом она долго не могла понять, что произошло. Катька, тетя Шура? При чем здесь они? Что с тобой, Олюнь? Конечно, Олюнь, сейчас, сейчас…

Поддатый парень начал приставать в тамбуре. Женька огрызнулась и перешла в вагон.

Семь долгих перегонов метро. Хорошо, что больница рядом со станцией, не надо штурмовать низко-брюхие “Икарусы”.

– Поздно, девушка, поздно. Прием посетителей закончен. Только завтра. – Чрезмерное рвение дежурной сестры пугало дубовой непробиваемостью. Здесь, мол, моя власть. Есть такая профессия…

– Да что у вас, тюрьма?

Женька прямо в пальто побежала по больничному коридору к знакомой палате, распахнула дверь.

– Олюнь, Олюнь, что случилось, родная? Через минуту они сидели в сумрачном холле. Ольга выглядела ужасно. Где твоя красота, Олюнь?

– Женечка, Боже мой, Женечка… Куда ты еще вляпалась? Что им надо от тебя? Зачем они взяли Катю?

– Кто, кто? Успокойся, Олюнь, не надо так. Объясни спокойно.

– Сегодня днем. Пришел. Такой весь… – Ольге не хватало воздуха и слов. – Сказал, что у него Катюша, вот ленточка ее. Я звоню тете Шуре второй день, никто трубку не снимает, хотела тебя попросить съездить, проверить, а тут он заявился.

– Так что, что он хочет от нас? Это не от черных?

– Откуда я знаю, Женечка? Он про тебя спрашивал. Черные бы на меня накатили. Наверное, это от того, которого ты тогда…

– Не может быть, Олюнь. Они же не знают про тебя, про Катьку, про тетю Шуру…

– Знают, раз пришли. Погоди. Ольга вдруг замерла, лишь ее черные огромные глаза выражали безмерную ярость.

– Этот! Этот, сука, что ко мне из ментуры приходил, про тебя вынюхивал! Я еще подумала, зачем он про Катюху выспрашивает. Проведать, мол, хочет, гандон. Я, дура, сказала, еще вещи просила отнести. Вот ведь… И сегодняшний урод предупредил – сунешься в ментуру, удавим. Все схвачено там у них… Так что одни мы с тобой, Куколка. Как раньше, так и сейчас. Катенька, Катенька моя…

Ольга вновь зарыдала, кусая зубами рукав халата.

– Ничего, Олюнь, ничего, ну, что ты совсем. Успокойся, Олюнь.

Ольга вытащила из кармашка платок.

– Он хочет, чтобы завтра, в шесть, ты пришла в Пассаж и стояла рядом с цветочным отделом. Это где-то у выхода. Тогда они отдадут Катюшу.

– Может, это менты? Чтобы меня поймать?

– Не знаю. Сейчас все возможно. Одни козлы крУГОМ.

С минуту обе молчали. Ольга прекрасно понимала, чем может закончиться для Женьки встреча в Пассаже и не решалась требовать от подруги пойти туда. Могла только просить.

Женька тоже заплакала. Впервые за много лет. Никому они не нужны. Приютские отходы.

– Ты не бойся, Олюнь. Я найду и приведу Катюшу. Я вернусь, Олюнь, завтра вернусь. А сегодня домой съезжу, узнаю, что с тетей Шурой. Ты ничего не бойся, Олюнь.

– Женечка…

Они еще немного помолчали. Женька поднялась с дивана.

– Я поехала, Олюнь. Я позвоню сюда сегодня, ты иди, ложись.

– Возьми завтра ингалятор для Катюши. Или купи новый.

– Да, Олюнь, конечно.

В небольшом больничном сквере Женька опустилась на заснеженную скамейку. Из приемного покоя она позвонила тете Шуре – уговорила дежурного врача. Тишина. Ужасные бездушные гудки. Вместо смешного Катькиного “Ле, это кто?”. Женька закрыла глаза.

…Сверкание пьянящих огней, бешеный ритм техно. Эйфория, безумие. Остряк диск-жокей, свой, в доску свой мужик. Ребята, такие веселые, такие красивые. Оленька с завязанным пучком волос на голове и с челкой-решеточкой. Класс! Сладостный Крис де Бург, плавное кружение, зеркальный снег, шепот на ушко, полудетские остроты…

Он был старше и строже. В белой рубашке с короткими рукавами, черной ниточкой-галстуком. Мужественная небритость, челка а-ля Делон. Клевый мальчик. Ольга прижалась к нему, щекоча пальчиками затылок. “Ай лав ю, ай лав ю”. Крис уступил место Мадонне. “Ай лав ю…”

Он угощал их шампанским, невинными шутками и шоколадом, он гладил Ольгу по руке и легко дул в ее личико, отчего она жмурилась и улыбалась.

Вновь кружение, огни, снег, грохот ударных.

– Куколка, ты танцуй, веселись. Дискотека до утра.

– Куда ты, Олюнь?

– Куколка…

…Ночной плач Катьки. Господи, что с ней? Она не дышит! Женька, звони, звони скорее. Господи, Катенька! Посиневшее личико, судорожно вздымающийся животик, стеклянные глаза. Катенька, Катенька…

Звуки сирены, синие маячки. Дискотека. Укол в вену, капельница. Ваша девочка очень больна. Астма. Может остаться на всю жизнь. Принимайте меры, мамаша. Катенька…

– Девушка, вам плохо?

Женька вздрогнула. Мужчина в круглой кепке, с большим черным портфелем остановился рядом со скамейкой.

Женька покачала головой. Мужчина пошел к чугунным воротам ограды.

Пассаж, цветочный отдел, шесть часов. Кто будет ждать ее? И как ее узнают? Не с плакатиком же подойдут. И не с цветами. А куда они вернут Катьку? И КТО они?

Страшно. Где мальчик с челкой и галстуком, где благородный герой-защитник? Где большая волшебная птица, которая унесет их в прекрасный замок? Никого. И ничего.

Идти? Одной? Очень страшно. Когда одна. “Не ходи к нему на “стрелку”, не ходи – у него гранитный камушек в груди…” В ментуру сунешься, девчонку не получишь… Все схвачено, все куплено.

Одной?..

А если все же… сунуться? Тоже страшно. Десять лет. Они ведь ловят меня. И они куплены. Все куплены. Все? Катькин плач. “Куколка, Куколка…”

Женька медленно вернулась назад, в приемный покой. Она не знала, кто будет ждать ее завтра в Пассаже, не знала, зачем ее будут ждать, но спасительный инстинкт, не раз выручавший ее, безошибочно подсказывал, что, если она пойдет одна, Ольга никогда не увидит Катьку.

Женька дернула тяжелую дверь.

– Простите, пожалуйста, можно, я еще раз позвоню.

– Послушайте, девушка, это вам что, телефонная станция? Вон будка на проспекте, туда идите.

– Там трубки нет. Мне очень надо. По-жа-луй-ста. Я быстро.

– Вы что, плачете?

– Нет, это снег.

– Хорошо, только быстро.

Женька помнила телефон. Он был написан на стеклянной будке дежурного РУВД. Ярко-красной краской. Очень легкая комбинация цифр. Специально, чтобы запоминался. Код АТС и “02-02”.

– Дежурный Королев.

– Скажите, как позвонить Казанцеву?

– Эх, девушка, девушка… Неужели этот террорист не оставил своего телефона?

– Нет.

– Хорошо, пишите. – Дежурный почему-то хихикнул. Женька запомнила номер и быстро воспроизвела его на телефонном диске.

– Алло, можно Казанцева?

– Да это же он и есть!

– Здравствуйте, это Женя. Помните? Я хочу к вам подъехать… Сейчас.

Глава 10

– Хотите, я напишу, что убила этого Витьку? Только помогите найти Катьку. Я никуда больше не убегу. Правда. И все напишу. Помогите.

– Слушай, между нами, как ты ухитрилась удрать из изолятора?

– Охранник приставать начал, выпить предложил. Я ему в стакан капнула. Клофелина.

– Молодец. Он в рапорте написал, что ты шпилькой открыла замок камеры, связала его и напарника, отняла ключи и удрала. Их так и нашли связанными. Ну, хитрецы, лишь бы обставиться. Им, кстати, начальство поверило.

Казакова поднялся, выключил большой свет, создав интим.

Он сегодня дежурил. Когда раздался звонок, Костик смотрел видик, наслаждаясь очередным мордобоем. Настроение было поганым, он полаялся сегодня со своей последней подружкой, поругался с Белкиным из-за какого-то старого дела и, главное, не смог пригласить на дежурство какую-нибудь даму сердца У одной дела, у другой муж, третья ушла на концерт “Браво”. Какое “Браво”? Он сам “Браво”.

И тут такой подарок! Набегалась, девочка? Правильно. Раньше сядешь – раньше выйдешь.

– Подумай как следует. Не торопись. Кому ты понадобилась?

– Ума не приложу. Кроме вас, я никому не нужна.

– Не скажи. Дело в том, что тот убитый не был рекламным агентом, как указано в его визитке. Он, помимо рекламы, баловал разной дрянью. И довольно успешно баловал. Разумеется, в команде таких же “озорников”. Которые, может, и не слишком любили Витеньку, но найти его убийцу жаждут. Чтобы наказать. Такой вариант не исключен, если убийство не связано с их внутренними делами.

– Да, но как они узнали про меня, про Ольгу, про Катю? Только здесь было все известно.

– Это ты так думаешь.

Костя давно привык к утечке информации – обыденный и вполне реальный случай. Однако он все же рассчитывал, что девочка прокололась где-то еще. Тем более, из своих мало кто знал расклад. Убойщики, следователь прокуратуры… Музыкант. Да, в тот день он был здесь. Еще хотел остаться поколоть. Но Серега “б мог слить информацию. Он по природе свой. Нет, это не наши…

– Чай будешь? Не дрейфь, разберемся.

Женька кивнула. Она еще не согрелась. Казанова воткнул кипятильник в сеть.

– Подружка твоя, значит, знала, где ты?

– Не ругайте ее, пожалуйста. Она хотела помочь мне.

– Вот, сколько ни объясняй, что врать не стоит, все равно врут. Чего теперь ругаться? Поздно жевать “Орбит”, когда челюсть в стакане.

– Ольга хорошая.

– Она твоя родственница?

– Нет. В детдоме вместе росли. У меня никого нет, кроме нее.

– А у нее?

– Тоже никого. Только дочка. Ее мать в роддоме оставила.

– А квартиру она как получила? Значит, кто-то есть?

– Нет никого. Это спонсоры. Раньше детдом знаете какой кормушкой был! Первая заведующая себе домину в Репине отгрохала – закачаешься. Учета ведь никакого. Гуманитарная помощь, денежные переводы, продукты. Получают на сто человек, а кормят пятьдесят. Еще бы не нажиться. Потом ее прихватили, она уволилась. Новая детдом приватизировала, сделала частным. Великий почин. Спонсоры тут же нашлись. Нам-то хуже не стало. Частный – так частный, лишь бы жилось нормально. Спонсоры даже несколько квартир подарили. Вот Ольге, как одной из лучших учениц. Я после детдома к ней перебралась.

– А дочка? У нее есть муж?

Женька отрицательно покачала головой. – По глупости залетела. Месяц встречались, потом он пропал. Ольга не стала оставлять Катьку в роддоме.

– Тебя тоже оставили?

– Нет…

Костик насыпал заварку в металлический чайник достал бутерброды.

– Ну и чего вам не хватало? Клофелинить-то зачем? Неужели нормального занятия не найти? Женька промолчала.

– Ладно, воспитание не мой удел. Бери бутерброд.

– Спасибо.

Стекла кабинета дрожали от проезжающих машин, Трещала троллейбусная печка, грозя коротким замыканием.

– Я так понимаю, что идти тебе сегодня некуда, – жуя бутерброд, подметил Казанова. Женька не ответила.

– Останешься здесь. Оно и удобнее и надежнее, А то снова куда-нибудь потеряешься. Женька оглянулась за спину.

– Ляжешь на диване, я пойду в кладовку. А утречком прикинем, как быть.

Он стряхнул крошки со стекла, посмотрел на список телефонов убойных отделений города.

– Так, сейчас. – Костик стал накручивать диск. – Адресок-то проверим на всякий случай. Но смотри если мужики дверь вынесут, а там все в порядке, чинить сами будете.

– Хорошо.

– Алло, алло! Здоров, братан. Коллеги беспокоят. Тоже из убойного. Казанцев. Есть халтура по вашей земле, не поможете? Адресок надо проверить. Старичок, я понимаю, что тачки нет. Тормозить никого не надо. Есть сомнение, что там не все в порядке. Человечек стуканул, что труп в адресе. Человечек баламут, конечно, но ты б проверил на всякий случай. Черт его знает. Сделаешь? Лады. Пиши адрес. Можете вынести дверь, если что – все стрелки на меня.

Продиктовав адрес. Казанцев положил трубку и допил оставшийся чай.

– Сейчас сгоняют, проверят. У нас западло в таких просьбах отказывать. Они перезвонят сюда.

– Боже мой, труп…

– Да это я так, для убедительности. Ты близко-то не принимай. Ничего с вашей тетей Шурой не случится.

Опер вылез из-за стола, сходил в кладовку, принес замусоленную подушку и одеяло.

– Давай, ложись, а то замученная ты какая-то. Женька все равно не смогла бы заснуть. Тяжелые мысли напрочь прогнали сон. Она посмотрела на диван.

Костик трактовал этот взгляд по-своему:

– Да не бойся ты. Никто тебя не тронет. Что я,

Бык какой? К телефону не подходи. У нас в кладовке параллельный. Все, спокойной ночи, беби.

Он нажал на выключатель настольной лампы и вышел из кабинета.

– Почему они забили “стрелку” в Пассаже? – Петрович скомкал гильзу папиросы. – Столько народа… Рассчитывают, что она не пойдет в ментуру. А если пойдет? Они ж понимают, что в таком месте засаду устроить – проще некуда. А если девчонка вдруг визг поднимет?

– В любом случае до шести мы должны быть там и прикрывать ее. Сейчас десять. Нас четверо. Музыкант со своими подтянется. Итого девять человек, Маловато.

– Я позвоню, пришлют постовых и участковых по гражданке. Володя, сгоняй в Пассаж, прикинь там на месте, где встать можно. Поговори со службой безопасности, предупреди, что, возможно, устроим шум.

Казанова вернулся из кладовой, стукнул кулаком о ладонь:

– Черт, она никакая до сих пор. Как пьяная. Боюсь, зашкалит у нее в самый неподходящий момент.

– Да, серьезные ребятишки. Бабку завалили, девчонку забрали. Чего ради?

– Что местные по этой тете Шуре думают делать?

– Сразу возбуждать дело не стали. Будут ждать вскрытия. Чисто внешне там черепно-мозговая. Тупым предметом. В общем-то они не очень обрадовались. Глухарек. Ну, если только мы сегодня никого не зацепим.

– Да, хорошо б зацепить. Хоть одного. Все вытрясем.

– Так, а что с этой Куколкой делать? – В разговор вступил Гончаров. – Она вроде как подозреваемая, да и из изолятора сдернула.

– Сначала девчонку вытащим. Это важнее. А там видно будет. Сгоняй лучше в дежурку, возьми рации. Все, что есть. И аккумуляторы свежие.

Казанова вытащил из стола плечевую кобуру.

– Петрович, девка божится, что, кроме истории с Шерифом, у нее никаких заморочек не было. Серьезных заморочек. Получается, сегодня ее будут ждать его ребятки? Но, кроме нас, никто не знал, что девка при делах. Откуда водичка протекает? Паш, ты по пьяни никому ничего не ляпнул?

– Ага, корреспонденту из газеты. И по телику выступил.

– Я к тому, что если водичка протекает, то сегодня они будут в курсах. Опять стрелять придется.

Казанцев покрутил кобуру и швырнул ее назад в стол.

– “Ствол” я, конечно, захвачу. Но палить не буду, предупреждаю сразу. Хватит, настрелялся.

– Ты все запомнила? Как только подойдут, переложи пакет в другую руку. Самое главное – никуда не уходи из зала и тем более не садись с ними в машину. Гоняться по городу на наших “ведрах” опасно Для окружающей среды. Да и все равно не догоним. Головой по сторонам не крути, стой спокойно. Если будут тащить силой, кричи. Так, сейчас без четверти. Пора. Спустись в переход, будто приехала на метро. Все нормально. Ступай.

Женька вышла из машины. Скорей бы все это закончилось.

Пассаж, превращенный в настоящий западный супермаркет, заманивал публику своими стильными витринами, гарантирующими отличный товар и низкие цены. Цены, может, и не были низкими, но удачное расположение универмага автоматически давало преимущество перед другими магазинами. Толпы горожан ныряли в его высокие двери – в большинстве своем не ради покупок, а просто чтобы погулять под стеклянным сводом, поглазеть на недоступное нашим производителям качество, в конце концов, погреться или съесть пончик в одном из уютных буфетиков.

В это время суток наблюдался максимальный наплыв посетителей, хотя “час пик” уже подходил к концу. Торговый муравейник. Хаотическое движение людей-молекул. Гомон, шум, треск, ругань, смех, анекдоты, мат. Вопросы-ответы.

– Молодой человек, это какого размера колготки?

– Минуточку. “Двоечка”.

– А какие вы мне посоветуете? Эти или эти?

– На ножку можно взглянуть? О! Блеск! Берите любые. А лучше никакие не берите, вам идет без.

– Вы странный продавец.

Костик убрал колготки под прилавок и обернулся к сидящей на табуретке продавщице.

– Боюсь, я вам немного товарооборот понижу. Но она б меня еще про бюстгальтер спросила.

Молоденькая продавщица улыбнулась. Отдел женского белья был самым близким к месту назначенной встречи, не считая цветочного, конечно. В цветочном торговали Паша с Вовчиком, нарядившись в фирменные куртки и нацепив идиотские кепочки. Казанова выбрал женский отдел, как более близкий сердцу. Остальные рассредоточились по залам как обычные покупатели. Три человека перекрывали центральный выход.

Костик заметил Женьку, взглянул на часы. Десять минут до встречи. Они торчали здесь уже больше часа, бездарно торгуя цветами и колготками, заодно производя визуальную разведку. Разведка оказалась делом пустым – распознать в такой толпе человека, зашедшего с “умыслом”, мог только старик Мюллер.

– Скажите, это натуральный шелк?

– Конечно! А цветочки ручной вышивки. Работа китайских мастериц. Три китайки под окном пряли поздно вечерком…

– Заверните.

Лениво проплыл местный охранник в униформе, без меры пестрящей всевозможными лейблами, блестящими, как сопли на заборе.

Почему, почему они забили “стрелу” здесь?

Костик увидел Музыканта. Серега мерил джинсовую куртку. Кончай, кончай. Время.

Женька остановилась рядом с колонной, как и было условленно. Круговой обзор.

Без пяти.

Очень много людей…

Охранник метнулся по направлению к служебной Двери, на ходу прижимая рацию к уху. Еще двое спускались по лестнице со второго этажа. Костик проводил их взглядом. Случайность? Перекур? Кофе со Кивками?

Белкин неумело заворачивал цветы. Паша хихикал с девочкой.

Спокойно, все спокойно.

Еще двое. Вместе с администратором. Комсомольское собрание? В рабочее время? Так, местные менты тоже засуетились.

Без трех.

Глухой стук по микрофону.

– Раз, раз, раз… Уважаемые покупатели, убедительная просьба немедленно покинуть универмаг. Соблюдайте спокойствие. Повторяю. Универмаг закрывается по техническим причинам. Запасной выход в торце центрального зала. Соблюдайте спокойствие и не допускайте паники.

– Паники, паники… – двукратным повтором отозвалось эхо.

Паники? Лет десять назад на подобное объявление никто бы не обратил внимания. Ну, трубу прорвало, ну, ОБХСС нагрянул. Лет десять назад панику вызвала бы информация, что в 5-й секции продают туалетную бумагу. А нынче? Какие такие технические причины? И если причины, то почему без паники?

Публика притормозила, с легким недоумением озираясь по сторонам. Пауза. Ерунда, померещилось. Гуляем дальше.

– Повторяем. Убедительная просьба немедленно покинуть универмаг…

Так, это уже заявка на победу. В самый разгар финального матча дунуть в свисток! Что там, “башню” у судьи заклинило? Мужик, “на мыло” захотел? В чем дело-то?

Как в застойные годы, так и в демократическое время публика всегда делилась на две большие категории – сообразительные и чрезвычайно сообразительные. Тут уж ничего не поделаешь. Закон эволюции.

Торговые залы Пассажа в настоящую секунду наполняли все те же категории. И реагировали на объяву-просьбу по-разному, каждая – по-своему.

Без паники? Ясно! Как скажете. Мы сообразительные, могли бы и не повторять. А ну, с дороги!

Сообразительные без паники ломанулись на. выход.

– Очумел?! Куда прешь?!

– Полегче, полегче…

– Оглохла, старая? Корму-то разверни!

– Нахал!

Возник водоворот. Из входяще-выходящих. Вернее, из выбегающе-входящих. Узкий предбанник Пассажа на такие водовороты не рассчитан. Недоделки архитектора. Халтура.

Секьюрити несколько запоздало и неумело стала перекрывать вход в супермаркет, создавая дополнительные помехи.

– Дорогу! Дорогу! Освободите проход. Универмаг закрывается! Я тебе что, мужик, сказал?! Куда лезешь, по-русски не понимаешь, е!..

– Экскьюз ми.

Народ с Невского, будто опилки к магниту, потянУЛСЯ к Пассажу.

– Что там? Что?

– Скажите, что я заняла за вами…

Несколько охранников из зала побежали на подмогу – обеспечивать свободу выхода. Оставшиеся принялись подгонять покупателей.

– Господа, господа! Пожалуйста, не задерживайтесь. Все вон. Дама с тележкой, проснись. На выход! На выход!

С верхних этажей в центральный зал лавинообразно пополз народ. Народ, не привыкший к закрытию по техническим причинам. Это у них, у загнивших, сказано: “вон” значит “вон”. А у нас – почему это вон? Хотим ответа.

Казанова выскочил из-за прилавка и добрался до ближайшего охранника.

– Что за беда, старичок? Тот узнал опера:

– Позвонили по “02”. Представились чеченами. Пообещали в восемнадцать десять рвануть три кэгэ тротила. Через семь минут. Бомба находится в урне, стоящей под первой от входа лестницей. При попытке обезвредить будет взорвана по радио. Аллах акбар.

– Если б хотели взорвать, не предупреждали бы.

– Там действительно коробка.

– Может, с кирпичами.

– Нет, проверяли. Тротил. Если рванет, Пассаж превратится в мираж. Так что пора смазывать лыжи.

Костя обернулся. Лестница находилась менее чем в десяти шагах от него. Несколько человек остановились на ней, решая, куда, в конце концов, им идти.

Но уже через секунду бешеный напор толпы начал сметать все на своем пути, закручивая в водоворот все больше и больше людей-молекул. В толпу просочилась водичка. Одно короткое слово. Бомба! В метро рвут, в автобусах рвут, а сегодня до торговли добрались, идиоты!

"Работали мы как-то с Максом “гоп-стопом”. Глотнул я “Абсолюта” и рванул тачку. А Макс взял и заминировал круте-е-ейший автобус. Я снова выпил и взорвал настоящий поезд, прикинь! А Макс вообще решил, что ему все позволено. Впрочем, зла на него за это я не держу”.

Единственное, что теперь могли делать охранники и прибывшие районные менты, – это разгонять толпу зевак с проспекта, обеспечивая более-менее свободный выход. При этом средства уже не выбирались. Применялось все подряд, кроме пулеметов.

Паника! “Броненосец “Потемкин" – !.

Костя кинул взгляд на цветочный отдел. Он давно уже все понял. Мудила охранник грубо толкнул стоявшую Женьку.

– Замерзла, что ли? На выход!

Белкин с Гончаровым перепрыгнули через прилавок и, стараясь не упускать Женьку из вида, тоже двинули к дверям.

Костя вернулся к отделу женского белья, вытащил из-под прилавка свою куртку. Продавщицы уже не было – жизнь дороже колготок.

Музыкант хлопнул Казанову по спине и кивнул:

– Давай за ней, быстро!

Хорошо бы быстро. Тут сейчас хуже, чем на пересадочных станциях метро в час пик. Тут власть толпы. Перебор!

Серега начал бешено вгрызаться в народ, работая корпусом-тараном. “Вы слышите меня, бандер-логи?”

– Сволочь, что ж ты творишь? Детей хоть пропусти, паразит. Совесть-то достань из кармана!

Водоворот вихрем закрутил Женьку, засосав в эпицентр, и через несколько секунд прижал ее к косяку одной из дверей, ведущих в предбанник.

– Что ж ты уперлась, дура! Живей, живей! В кашу ведь превратимся!

Внизу, в предбаннике, и без взрыва стала завариваться каша. Давка – вечная спутница культмассовых мероприятий.

Детские крики, вопли старух, безудержный мат… Через мгновение затрещат кости. В дверях застряла тележка. Быстрее, мать твою, быстрее!

Женька с огромным усилием повернула голову. Краешком глаза заметила Гончарова, барахтающегося в толпе, как утопающий в морской стихии. И больше ни одного знакомого лица.

Она уперлась в косяк, пытаясь удержаться перед дверьми хоть на секунду, дождаться кого-нибудь из прикрывающих ее ментов.

Пустое дело. Чья-то сильная рука дернула за плечо и ввернула в дверной проем. – Не суетись, красотка. У Женьки все оборвалось. Гады! Гады! Она ткнулась в турецкую кожу как минимум пятьдесят шестого размера. Фигура, облеченная в эту кожу словно ледокол, проламывала торосы людей. И не менее мощный буксир толкал Женьку вперед. “Женское счастье – был бы милый рядом…”

Ей оставалось только кричать. Но кричали все, и на ее слабый визг никто даже не обернулся.

Администрация весьма вовремя врубила рекламный блок:

– “И как хорошо, что именно сейчас появился “Сникерс” больше прежнего на десять процентов. Это еще больше орехов, еще больше шоколада, еще больше карамели…”

"Еще больше говна!” – зло добавил про себя Музыкант, беспорядочно работая руками и корпусом. Он уже увидел парней, зажавших Женьку в тиски, до них было не так уж далеко – метров пять. Всего ничего – в нормальной обстановке. А сейчас надо прорубить эти пять метров, как туннель в скале. Руками.

Серега не слышал криков и ругани, не видел своих окровавленных кулаков, разбивающих чьи-то носы, не чувствовал боли от ответных ударов. Он прорубал туннель, ни на мгновение не упуская из виду цель.

"Я вас достану, паскуды! Достану!”

Паша с Вовчиком безнадежно отстали. Казанова что-то кричал за спиной.

Еще пара секунд! Последний рывок. До дверей четыре шага. Ему – четыре. Им – один. Да сопротивляйся ты, сопротивляйся, дура! Мне надо полсекунды! Всего!

Он поймал ее взгляд.

Ужас вперемешку со слезами.

"Я сейчас, сейчас! Не дрейфь!”

Два шага до выхода. Они уже там, на Невском. Черт-т-т! Быстрее. У-у-у!

Детский крик. Где-то внизу, под ногами. Девчонка, блин! На полу.

– Аня, Аня! Подождите, умоляю! Аня-а-а! Кровь. Кукольная масса. Игрушка! Тряпичная большая игрушка. Рычание толпы вместо ответа.

Музыкант рубанул локтем. Резко, назад. Хруст зубов. Прикушенный язык. Вскинутые вверх руки.

– Ты что творишь, падла?!!

– Аня-а-а! Умоляю!.!!

Викуловская куртка треснула по шву. В Турции таких нагрузок не предусмотрели.

Еще один удар. Притормози-ка! Знака не видишь? Осторожно, дети!

"Ну что ж ты так, давай поднимайся! Бегом, бегом. Потеряешься”.

Девчонка не шевелилась. Музыкант захрипел и, нагнувшись, выдернул из-под ног маленького человечка. Подняв девочку до уровня груди, плечом выбил пробку из двух застрявших в дверях толстяков и наконец оказался на Невском.

Мать тут же забрала дочь и, держа на руках, побежала к дверям соседнего магазина.

Викулов совсем обезумел. Любой подошедший к нему с вопросом имел реальный шанс заработать по роже.

Он потерял ее! Он не видел ее! С-с-суки! Две секунды – слишком большая фора. А где мужики? Где остальные?

– Серега?! Где баба? – Опер из его отдела прорвался к Викулову.

– В манде! Вы сами-то где были? Сказали ж, вход перекрывать!

– Серый, да какое тут…

Пассаж выплюнул Казанову.

– Костя, давай к Садовой! Бабу увели! Казанцев, перепрыгнув через леер-цепочку, чуть не угодил под “КамАЗ”.

– Идиот, глаза разуй!

Все! Лохи! Трижды лохи!

Сзади гудел “Икарус”. Костя замер в центре Садовой, перекрывая движение. Все! Сотни тачек, и уже темно! Попробуй угадай! Тут тебе не Валдис Пельш!

Костя убрался с проезжей части. Устало сел на гранитные перила подземного перехода.

Пожинайте плоды дешевого подхода, товарищ Казанцев. Непродуманные оперативно-массовые мероприятия имеют обыкновение с большим успехом проваливаться. На слепую удачу ставят только игроки в лото. А вы что хотели? Покривляться за прилавком, хапнуть, как в прежние времена, на “стрелке”, выколотить дубиной все, что надо, и На доклад бежать?! Вот это уж вряд ли. Вы в догоняющих! И с о-о-очень большим отставанием. Догоняйте.

Появился Музыкант с оторванным рукавом куртки. Присел рядом с Казановой, достал сигареты.

– Слушай, Казакова, тебе не надоело выглядеть дураком? Мне, если честно, во где уже! Сплошная перхоть.

Костя тоже закурил. Откуда-то проявились Белкин с Гончаровым.

– Что, мусора, обкакались?

– Похоже. И подтереться нечем. Делать-то что будем? Ждать, когда она кого-нибудь из них клофелином угостит? Только вряд ли ее украли, чтобы пригласить в ресторан.

Зачем-то приехали пожарные машины. Несколько милицейских “фордов” и “Жигулей”, вращая мигалками и противно завывая, выстроились вдоль тротуара. Замелькали папахи и лампасы, объективы видеокамер, пластиковые щиты, каски, сапоги, камуфляж, автоматы.

– Спорю на что угодно, что никакого взрыва не будет. – Белкин взглянул на свою “Ракету”.

– Можешь не спорить. Время вышло. Бутафория. Они не сумасшедшие.

Последние покупатели освобождали Пассаж, пробегали пространство, ограниченное щитами, и растворялись в толпе.

– Лучше бы рвануло, – зло, вполголоса высказался Паша. – Не так обидно бы было. Вовчик, ты чего такой бледный?

– Холодно.

– Ладно, мужички. – Музыкант щелкнул окурком. – Проиграли – надо платить.

– Знать бы чем и кому.

– Есть у меня небольшая заначка. Без заначки сейчас никуда. Погнали, хватит курить.

На противоположном углу скопилась группа протестующих.

– Вот, глядите, глядите! Де-мо-кра-тия! Докатились, в центре города-героя процветает терроризм! Прислушайтесь, прислушайтесь к нашим голосам и отдайте свои за наше движение. Мы выведем вас из тупика!!!

– Да расстреливать всех надо, и сразу порядок будет!

– Присоединяйтесь, присоединяйтесь!!! Твой сегодняшний голос – это завтрашнее процветание России! Ура!!!

Глава 11

– Приехали, мужички. – Музыкант опустил стекло отделенческих “Жигулей”. – Вон окошко светится. Это как раз его. Пять комнат занимает, буржуй. Впору раскулачивать. У него дома пара ротвейлеров, говорят, злые на характер. И возможно, кот-убийца.

– Кто говорит?

– Соседи, кто ж еще?

– Ты уже навестил?

– Все по науке. Вашу работу, между прочим, выполняю. Этот мужичок – связь Шерифа. – Так это мы знаем. Он был у нас.

– И что рассказал?

– Жалко Шерифушку, всю ночь плакал, все платочки замочил. Какого парня грохнули! Вах-вах!

– И все?

– Подтвердил, что тот любил фисташки.

– Хорошо хоть так. Не борзел?

– Да не сказал бы. Ты понимаешь, Серега, не борзел, потому что мы без пристрастия спрашивали. Был грех, сознаюсь. У нас ведь немножко другая версия на тот момент выплывала. С девочкой. Поэтому мы так, формальности ради. Не знаете ли, что пропало, не собирался ли кого пригласить?

– Тачки его нет на месте.

– Он ее у дома бросает?

– Когда как. Бывает, на стоянке, бывает, здесь. Ну что, пошли? Выдернем птенца из гнездышка?

– С собаками что делать?

– У тебя “ствола” нет? Натравит – вам разбираться.

– С ротвейлерами? Их гранатой не положишь. У нас в отделе как-то пытались из “Макарова” такую псину хлопнуть. Взбесилась. Всю обойму очередью жахнули, а ему, паразиту, хоть бы хны! Брызжет кровью, летает по двору, как шарик проткнутый, и на людей прыгает. Хорошо, под “УАЗ” залетел, да и то не сразу сдох – живучие, твари. Человеку мелкашки хватает…

– Ша! Вот он. Как по заказу! К ужину катит. Так и быть, останемся на некоторый срок друзьям живой природы. Вперед, юннаты!

Сергей не заметил милицейской машины: было уже достаточно темно. К тому же он торопился, поэтому, нацепив противоугонный костыль на руль, сняв панель с автомагнитолы, выскочил из “вольво”, продублировал костыль электронной блокировкой и быстро зашагал к подъезду.

– Ба, Сергей Витальевич! Вот ведь удача! А мы к вам собрались.

– Не понял, какие-то проблемы? – Руки покинули карманы. Сергей узнал одного из ментов.

Музыкант работал резко. Как всегда. А сегодня – особенно! Разорванный рукав – кровная обида. Жены нет – кто пришьет-то?

Сергей рухнул в снег. Не сработали даже борцовские навыки, потому что не ожидал. “Ну, козлы, беспредельщики! Что ж творят?! Я что, сопротивлялся? Черт, охрану зря отпустил. Ладно, еще прощения попросят”.

Металл больно врезался в запястья.

– Охерели? В чем дело-то? Самые крутые? Слышь, ты, рвань, отпусти руку. Да ничего у меня нет. Мудила, это телефон, а не “пушка”.

Викулов пропустил “рвань” и “мудилу” мимо ушей – к оскорблениям он привык, как к сигаретам, хотя и не получал от них такого удовольствия. Но и не тратил энергию на сатисфакцию – ни к чему. Есть у нас способы и поцивильнее.

– Шагай к машине! Дома кто?

– Жена, дочь.

– Обманешь – ответишь.

– Отвечу, отвечу. И вы ответите.

Паша с Белкиным взяли задержанного под белы Рученьки и поволокли к машине. Казанова вполголоса упрекнул Музыканта:

– Серый, ты перегнул. Это ж помощник кандидата в депутаты. Завтра все газеты вой поднимут.

– А что, для помощников есть отдельный закон? Закон один для всех. Ты глянь – “будку” раскормил как ротвейлер. Тоже мне босс партийный.

– Это их тактика – чем шире рожа, тем теснее ряды.

– Я тут встретил одного. Лет пять назад с притонов не вылазил да через день мужиков грабил. Потом сел на пару лет. И вдруг на тебе – помощник депутата. С ксивой, с мандатом. Не хочешь ли, Викулов, проголосовать за нашу партию? Ага, проголосую, если доживешь.

– Зря бузишь. История повторяется. В тридцатом такие хлопцы бомбили дома немецких бюргеров, а в тридцать девятом становились министрами. И не шибко-то стеснялись.

– Так, кто на метро поедет? – обернулся Викулов к операм. – Все в тачку не влезем. Можно, конечно, Сергея Витальевича в багажник запихать, но там у нас вещички с обыска до сих пор лежат. Как бы не спер что-нибудь.

– Ладно, я поеду, – сказал Казанова. – Только меня дождитесь.

– Ты быстрее доедешь. Полгорода перерыто. Чего они все копают? Саперы…

Викулов погрузился на переднее сиденье и обернулся к Сергею:

– Просьба в дороге не шуметь и вопросов не задавать. Все по прибытии. А то больше не увидишь своих ротвейлеров.

– Каких ротвейлеров?

– У тебя ведь ротвейлеры дома?

– У меня болонка и коккер-спаниель.

– Коккер?

– Коккер. Что вам от меня надо?

– А ты что, еще не понял? В лес отвезем да к березе привяжем. И душить, душить, душить… Из чисто политических соображений. На тебя заказ поступил.

В кабинете Музыкант освободил узника от оков.

– Я могу позвонить? – Сергей потер затекшие кисти.

– Кому же?

– Адвокату. Или хотя бы жене.

– Обязательно. И тому и другой. Через двадцать минут я поставлю перед тобой аппарат. Вызовешь всю коллегию и всех своих жен. А сейчас держи. – Музыкант положил перед Сергеем ручку и чистый лист бумаги. – Можешь написать на меня жалобу за некачественное задержание. Ты же, кажется, недоволен? Моя фамилия Викулов. Звать Сергей Николаевич. Старший оперуполномоченный этого отдела милиции. Давай, тезка, время дорого. У тебя есть пять минут.

Сидящие в разных углах кабинета убойщики удивленно переглянулись. У Музыканта, вероятно, температура – какая, в задницу, жалоба?

Сергей взял ручку.

– На чье имя писать?

– Районного прокурора. Форма произвольная. Валяй.

Викулов скрестил руки на груди и сел на подоконник.

Задержанный склонился над листом и заскрипел ручкой. Твердо и уверенно – сейчас я вам покажу!

Минуты через три кляуза вышла в свет. Сергеи передвинул исписанный лист на центр стола.

– Прошу.

– Отлично! – Музыкант взял жалобу и зачитал вслух. – Так, сегодня я, такой-сякой, при возвращении домой с работы подвергся разбойному нападению со стороны группы неизвестных, представившихся работниками милиции. Тыры-пыры, повалили на землю, зверски избили ногами, причинив физический, моральный и материальный ущерб на сумму… Ого! Тыры-пыры, без соответствующих объяснений, в наручниках… Боже мой, страх-то какой. Подвергся словесному издевательству в особо циничной форме, угрозам быть повешенным на березе в лесу. Требую привлечь к уголовной ответственности Викулова и иже с ним и наказать по всей строгости закона. Число, подпись. Я правильно изложил?

– Да.

– Готовьтесь, мужики. Поедем хором в “Кресты”. Слышали, что Сергей Витальевич пишет? Избили, угрожали… В общем, плохо наше дело. Ну да ладно, годы быстро ползут, оглянуться не успеем, как выйдем. А сейчас потолкуем, Сергей Витальевич, о другом. Пока нас не посадили.

Музыкант бросил жалобу обратно на стол.

Несколько дней назад из одной квартиры была похищена трехлетняя девочка. Женщина, сидевшая с ней, убита. Ей проломили череп. Ты, случайно, не знаешь, кто это сделал и где сейчас та девочка? А?

– Чего? Какая девочка? Какой череп? Вы знаете, кто я такой? Вы завтра же вылетите из органов.

– Да слышали, слышали, кто ты такой. Экономический советник бандита Зелинского, одного из лидеров партии диабетических реформ, ползущего к власти, как червяк к луже. Дальше-то что? Я тебя не спрашиваю, кто ты такой, я тебя про девочку спрашиваю.

– Послушайте…

– Сидеть! Пока дубину не взял. Не знаешь ничего, значит… Ладненько.

Музыкант вздохнул и оглядел свой маленький кабинет.

– Нет, Сергей Витальевич, думаю, что знаешь. Как и то, кто резанул Шерифа. Нет, нет, конечно не ты… Ты в этом не спец. Ты спец по коммерции. Торгаш. И поэтому я предлагаю чисто торговую сделку. Я покупаю у тебя информацию о девчонке. Я выкупаю у тебя девчонку!

– Что за дурь?!

– Дурь у тебя в штанах! Слушай внимательно, тезка. Я выкупаю у тебя девочку за десять миллиардов рублей, а рубль сегодня равен, тьфу ты… Рассчитаться могу прямо сейчас, здесь. Как предложение?

Сергей посмотрел на порванную викуловскую куртку и ехидно усмехнулся.

Белкин и Казанова тоже почему-то посмотрели на куртку. Десять миллиардов? У Музыканта точно температура. Еще три часа назад он стрелял на сигареты.

Викулов встал с подоконника:

– Ты думаешь, у меня нет таких денег? Пусть тебя это не смущает, они есть. Мне сейчас важно принципиальное согласие, тезка. Ведь все на свете продается и покупается! Жизнь, власть, совесть, душа. Подумай, тезка, десять миллиардов – неплохой куш за какую-то девчонку. Или, может, ты хочешь больше? Назови цену, поторгуемся. Сколько сейчас стоит жизнь?

– Я не собираюсь с вами торговаться. Вы обещали дать мне телефон.

– Конечно. Чуть погодя, после торгов. Похоже, я назвал маленькую сумму. Сергея Валентиновича этой мелочью не удивишь. Поэтому я добавлю к этим деньгам стоимость нескольких лет свободы. Как, тезка? Ты никогда не был в прекрасном городе Приблудске?

Сергей вздрогнул.

Музыкант располагающе улыбнулся:

– Что, тезка? Понравился городок?

– Я не понимаю… – Голос Сергея утратил прежнюю уверенность.

– Да брось ты, конечно не понимаешь. Из тебя никудышный экономист. И чего тебя Зелинский пригрел?

– Мужики, – Музыкант обратился к присутствующим операм, – вы, наверное, не в курсе. Тут одна смешная история приключилась. Некая малоизвестная фирма “Рикошет” закупила в городе Приблудске мясных консервов для нужд родной Российской Армии на сумму аж десять миллиардов рубликов.

Приехал туда к ним какой-то майор Смирнов, красавец офицер, посетил пару заводов, помахал липовым генеральским поручительством и предложил прикупить по случаю мясца – для питания частей, базирующихся в Чечне. Вполне, вполне достоверно, армия должна быть сытой. Тяп-ляп, договоры по факсу, без предварительной оплаты. По рукам? По рукам! Консервы едут в Питер, сгружаются на складе, никакие деньги, разумеется, в Приблудск не переводятся.

Спустя некоторое время консервы со склада испаряются, а директор погибает в подъезде при попытке ограбления. Чисто случайного ограбления. Конечно, конечно, читали, знаем. У нас сейчас грабят днем и ночью, успевай только на трупы выезжать.

Но что же фирма “Рикошет”? Где ж она, родимая? А-у-у! “Майор Смирно-о-ов!” – “Так точно, ваш скобродие! Вызывали?” – “Вызывали. Откуда взялся “Рикошет”?” – “Докладываю! “Рикошет” куплен за пятьсот баксов у гражданина Каланчевского, о чем составлен документ! Акт! Разрешите идти?” – “Не разрешаю. Кто подписался в акте?” – “Виноват, ваш скобродие, не могу знать, ваш скобродие, запамятовал!” – “Как не можете? Чья вот это подпись?” – “Ах, эта? Это подпись господина Бермудина Сергея Витальевича, экономического советника их высокоскобродия генерала Зелинского”.

А это чья подпись? – Музыкант хлопнул ладонью по свеженаписанной жалобе. – Надо ж, тоже Бермудина. Что этот Бермудин, центр Вселенной? Бермудин там, Бермудин тут! Что потух, тезка?

Сергей нервно щелкал замочком наручных часов. Почувствовав легкое раздражение где-то в районе виска, потер пальцем. Черт! Капелька пота упала на брюки.

– Жарко, тезка? Скинь пальтишко.

Так проколоться! Все предусмотреть и оставить подпись в какой-то левой бумажке! Проколоться? Нет, нет. У этих твердолобых мусоров не хватит мозгов так глубоко залезть. Если даже они вышли на Каланчевского, то ни шиша от него не узнали бы. Каланчевский понятия не имел, кто у него покупает фирму. Стало быть… Застучали, суки. Свои. Или…

Шерифовская кассета. Комбинация могла быть записана на ней. Фу, жарища, как в парилке. Неужели они зацепили кассету? Нет, нет, не может быть… Если только им не подсказали… То-то Спикер заварил непонятную кашу. Однако надо взять себя в руки. Можно еще побороться. Пасовать перед этими лохами?

– Ну и что? Что вы мне подписи суете? Да, это моя подпись. Я и не отрицаю. Я действительно в свое время купил этот “Рикошет” по объявлению в газете. Но примерно через неделю у меня из машины украли печать. Я оставил машину незапертой буквально на пару минут – остановился купить сигарет у ларька, ну и… Тот, кто украл, мог воспользоваться печатью.

– Я разве говорил, что кто-то воспользовался печатью “Рикошета”? Ха-ха, тезка, ты не прав.

– Я просто догадался – договор ведь должен быть с печатью.

– Молодчинка. Как правильно догадался. Может, ты заодно догадался, куда подевались консервы? Ну-ка, попробуй с трех раз! Угадай мелодию.

– Я понятия не имею, о чем идет речь. Какой-то Приблудск, консервы. У меня, в конце концов, намечалась важная встреча, а вы мне ее сорвали. Как я буду объясняться перед человеком?

– Гопака станцуешь. И не играй желваками, рожу перекосит. Не помнишь, значит? А чем у нас покойный Шериф занимался? Рекламный агент фирмы “Прилив” – в таком звании он, кажется, пребывал. Мальчонка на побегушках на шестисотом “мерее” рекламные листочки развозил. Так за что ж его по горлышку?

Музыкант во все горло расхохотался. От этого неожиданного проявления чувств Сергей вздрогнул во второй раз.

Смех резко оборвался, и голос опера неожиданно приобрел иные тона:

– Где девочка, ублюдок?! Можешь подавиться этими миллиардами. Черт с тобой, я не поеду в “Прилив” и не стану переворачивать бухгалтерию и склады. Не буду закладывать тебя приблудским ментам и потерпевшим мясникам, хотя мне и обещана хорошая Деньга в случае твоего задержания. Даю слово! Слово мента! Где девочка?!!

Сергей прикусил язык. В прямом смысле. Хотел облизать губы… Спикер! Ну, гандон рваный… Все-таки продал кому-то информацию, раз она просочилась даже сюда.

Впрочем, Сергея это ничуть не удивило. Устранить Зелинского мечтали многие. Желательно чужими руками. Законным манером. Но даже не это сейчас занимало Сергея. История с Приблудском может дойти до Александра Михайловича. А Сергей прокрутил махинацию по-тихому. Без уведомления патрона. Конечно, Шура оттяпал бы как минимум половину, прикрываясь фанерными лозунгами о партийном общаке и духовном братстве. Ссориться же сейчас с Зелинским совсем ни к чему. Во-первых,

Он на подъеме, а во-вторых, кто знает, какая блажь взбредет ему в головушку, узнай он про Приблудск. Да и мотать срок из-за собственной ошибки как-то не тянет.

– А ну, не спать! – прервал размышления Сергея бас Музыканта. – Быстрее, быстрее! Если с девчонкой что-нибудь сделают, я всю вашу компанию раскручу на полную катушку! Или в самом деле в лесок вывезу. Когда начинают играть не по правилам, я тоже имею обыкновение забывать об уголовном процессе. И тоже начинаю игру без правил!

– Ладно…

Сергей решил рисковать. Девчонка, в принципе, уже и не нужна, а весь риск теперь сводится к вшивости этого мента. К надежности обещания не копаться дальше в приблудской истории.

– Ладно, я скажу, где девочка. Если вы гарантируете…

– Гарантирую! Сказал же – слово мента!

– Квартира в Дачном. Я знаю телефон.

– Так, понял! Кто в адресе?

– Не знаю.

Сергей действительно не знал, кто конкретно сейчас на квартире. Возможно, Спикер, возможно, его сумасшедшие воробышки.

– Зачем забрали бабу и девчонку?

– Надо было поговорить… Девчонка как приманка.

– И о чем же намечался базар?

Сергей сжал кулаки, чтобы никто не заметил его дрожащих пальцев. Кажется, он слишком глубоко заглотил крючок. Не соскочить. Сказал “а”…

– Я жду, тезка.

– Не знаю точно. Баба кого-то опустила. Хотят разобраться.

– Не кого-то, а Шерифа. Хватит прятаться за туман. Отвечай внятно и четко. Как можно меньше слов “не знаю”, “кажется”. Самый главный вопрос. Кто их забрал?

– Спикер. Это кличка, я фамилию не помню.

– Что, на хер, за Спикер?

– Приятель Шерифа. Квартира в Дачном – его. У него несколько хат. На разные случаи. – Он думает, что баба убила Шерифа?

– Да. Хочет отомстить. – Сергей все-таки умолчал про кассету.

– Гляди ты, мститель народный. Партизан. Чтобы отомстить, не надо устраивать весь этот спектакль с чеченскими террористами. Сунул “пику” в толпе и бай-бай. Так почему ты решил, что именно Спикер затеял месть? С чего это вдруг?

– Он сам говорил. Мол, пока за братана не отомщу, спать спокойно не смогу.

– Он что, контуженный по жизни?

– Есть немного. Афган, Босния…

– А сейчас новое увлечение, поприбыльнее. Организованный бандит. Сергей промолчал.

– Хорошие у тебя связи, помощник кандидата. Небось с преступностью бороться обещаете? Народ-то как, верит? Ну что, адвокату звонить будем? Помни только, когда говорят факты – адвокаты молчат.

Музыкант ухмыльнулся и порвал жалобу.

– Так и быть, тезка. Ты сегодня у нас не был и ничего не рассказывал. Три последних вопроса. Факультативно. Кто-нибудь из приблудских мясников замешан в афере? Я имею в виду, из руководства.

Сергей чуть заметно кивнул:

– А вы-то как думаете?

– Купцов?

Сергей вздрогнул в очередной раз, не ответив.

– Классно! Комбинат на ладан дышит, – улыбнулся Музыкант, – а мы ручки греем. Мутная вода, мутные людишки… Так, теперь второе. Кто убил директора склада на Беспросветной?

– Шериф…

– Я так и думал. И последнее. Откуда Спикер узнал про бабу? Про ее адрес, про подружкину дочку? Кроме нас, никто не мог раздобыть эти данные.

– Кто-то из ваших подсказал…

Опера подозрительно перекинулись взглядами.

– Кто?!

– Не знаю. Честно не знаю. Об этом Спикер трепать не будет. Зачем же своих людей светить?

– Ну, хоть примерно. Ты не скромничай, ты только по одному положению своему должен знать.

– Примерно? Примерно скажу, что Спикер встречался с человеком в тот вечер, когда вы сдернули девицу и сразу узнал, что она в изоляторе. На другой день хотел отбить.

– Что значит “отбить”?

– По пути из изолятора до вытрезвителя. Паша закашлялся.

– “Ах, окаянный, чуть не сбил”, – сказала старушка “КамАЗу”, громыхая костями по асфальту. Хорошенькие дела. Если б девица не удрала, нас бы сейчас отливали в бронзе. Или в гипсе. Какая там, к черту, месть! Им нужна баба.

Белкин обратился к Викулову:

– Серега, тезку отвези-ка в дежурку. Надо б нам тет-а-тет…

– Секундочку. Телефончик, Сергей Витальевич, в Дачном. Сам останешься у нас. Посидишь в камере, развеешься. Пока мы за девчонкой прокатимся. И учти, если о чем-то ты умолчал, наша сделка немедленно расторгается, и я с чистой совестью сдаю тебя приблудским промышленникам. С потрохами. И чтобы без обид потом. Ну что, тезка, по рукам? Есть что добавить?

Сергей, не поднимая на стоящего Музыканта глаз, еле слышно выдавил:

– Нет.

– Тогда за мной. В камере не агитируй, морду набьют. На вот лучше, почитай. – Опер протянул брошюру “Твоя первая судимость. Советы новичку”. – Пригодится. Купил вчера на лотке. Как знал.

Хлопнула залатанная кусками картона кабинетная дверь.

– Ну, господа гусары? – Белкин вопросительно поднял бровь. – Кто ж из нас стукачок?

– Чур, не я. – Казанцев зачем-то показал ладони, вероятно демонстрируя чистоту рук. – Я бы бабу из изолятора и повел. Вы-то, лентяи, задницу не оторвете от стула лишний раз.

– Может, кто ляпнул лишнего. Ну-ка, вспоминаем.

– А зачем? – теперь ладони показал Гончаров. – Я если о работе кому и заливаю, то, во-первых, рассказываю только о давно прошедших делах, а во-вторых, все искажаю. Как в сводках. Чтобы героически выглядеть. А о текущих событиях… Разве что на сходках у начальника или на заслушивании дел в прокуратуре или в главке.

– Прокуратура? В тот вечер я звонил Семенычу, договаривался по поводу “сотки”.

– Семеныч? Брось ты, он нормальный мужик.

– Все мы нормальные, пока водку за одним столом жрем да кричим о беспощадной борьбе с преступностью.

– Ладно, – решил закончить служебную проверку Вовчик. – Каждому овощу свой срок. Нефиг пока гадать. Сейчас что делать будем? Женька уже часа три как У них.

– Кстати, помните, она упоминала, что где-то в начале двенадцатого Спикер звонил Шерифу и собирали приехать. Если б он приехал, то первым бы обнаружил труп. И как любимый друг поднял бы тревогу. Однако не поднял. Так что версия с местью немножко надумана.

Вернулся Викулов.

– Ну что, убойщики? Поработаем? У вас тачка есть?

– Я предупредил Славку, чтоб не вздумал свалить. Сейчас позвоню в гараж, пусть подъезжает. – Казанцев протянул руку к телефону.

– Так, наших пятеро и вас трое. Справимся. А Петрович-то где?

– С гриппом свалился. На последней мокрухе просквозило, пока осмотр делали.

– Я сам с соплями третий день. Советник, кстати, капитально припух. В камере назвал условный сигнал. Два длинных и короткий звонок. Иначе дверь не откроют. Одного звать Валерой. Вот телефон. Пробиваем и по тачкам. Окропим снежок красненьким…

Глава 12

Казанова протяжно зевнул. Сон на столе прошедшей ночью был чистой условностью. Костя просто лежал, закрыв глаза, периодически переворачиваясь и кряхтя от неудобства “постели”. Принц без горошины.

– Попадалово. Сейчас бабу отобьем и спать. Иначе превращусь в зомби.

– Спать… Это не попадалово. Я вот футбол пропускаю. Такую игру! – Белкин досадливо хлопнул ладонью по колену.

– В обозрении голы посмотришь.

– Это не то. Все равно что отрывки из спектакля. Тебе не понять. Славка, ты вроде тоже болельщик, подтверди. Никакого кайфа. А так – берешь пивко падаешь на диван…

Водитель кивнул.

– Помнишь ту игру, ну, когда бабу хапнули? Что Хаджи творил! Просто волшебник! Рвал оборону по всем швам! И пенальти честно заработал, да судья, видать, купленный, не дал ни фига. А Баджио! Только косичка мелькала! А штрафной как положил – будто на тренировке. Второй гол, помнишь, Славка?

– Да, красавец.

– Нашим на чемпионате Европы круглая баранка светит. А ты говоришь, обозрение… Ты когда с бабами резвишься, не к одним же голам все сводишь – один-ноль, два-ноль…

– Бывает и ничья. А бывает и ноль-один. Как повезет.

– Костик, а чем ты голы забиваешь? – засмеялся Гончаров.

– Твоей башкой.

– Мне тут человечек сказал, что на последнем бандитском сходняке обсуждались два вопроса – кто станет новым мэром и какое место займут наши да чемпионате Европы. Так что насчет баранки не торопись. Братва в обиду не даст, либо всех купит, либо застращает. Свистнут у того же Баджио сынка-дочку, так он в свои ворота красавцев будет лепить, а то и вообще на чемпионат не приедет.

– Так, тихо. Вон Музыкант со своими. Славка, давай с торца тормози. Оставайся в тачке, смотри за подъездом. Какой там этаж?

– Третий.

– Из окна не рискнут прыгать. Господи, помоги нам открыть дверь.

Команда собралась под козырьком темного подъезда. Единственная не свинченная еще лампочка мерцала на последнем этаже.

– Это даже к лучшему. В глазок не разберут, – одобрил Музыкант. – Витька, с телефончиком поколдуй.

Опер щелкнул фонариком, открыл щитовую и вырвал провода.

– Готово.

– Так, пошли. Ногами потише топаем, не на плацу. Два длинных, один короткий.

Музыкант осветил дверь. Дерево и картон. Если что, вылетит с двух ударов.

Белкин встал слева. Узкая площадка “хрущевки” не позволяла произвести массированное вторжение. Только гуськом. Викулов выключил фонарик. Два длинных, короткий. Скрип паркета. Возня у замка. Голос

– Кто?

– Валер, у вас с телефоном что-то. Не дозвониться. Срочное дело, открой.

Белкин поморщился. Музыкант переигрывает. А здесь не театр.

– Витек, ты, что ль?

– Ну а кто же?

В прихожей света не было. То ли лампочка сгорела, то ли не включили. На фоне черного проема застыла маленькая красная точка. Огонек сигареты.

Викулову, однако, этого оказалось вполне достаточно. Отмерив на глаз пару сантиметров вверх и произнеся: “В жизни всегда есть место подвигу”, – он изящно щелкнул кулаком в запеленгованную точку, демонстрируя боевое искусство бить морду. Бум! – А-а-а! Что за на… Бум! Больше не бум.

Вторым встречающим оказался толстокожий боец, облаченный в синие трусы а-ля “50 лет советскому футболу” и вооруженный пивной банкой. Он возник из боковой комнаты, но тут же улетел назад. “Бум” сделал Белкин – Вовчик не зря играл в нападении. Сейчас он немного нарушил правила. Опасная игра. Штрафной удар.

Последний не сопротивлялся. Увидев столько “бумов”, сразу рухнул на пол и прикрыл голову руками. – Где девчонка?! Быстро! Удавлю, пидор!

Музыкант приподнял лежащего за волосы. Тот, морщась от боли, указал на дверь в последнюю комнату.

Женька лежала на грязной тахте лицом вниз. Рядом сидела маленькая девочка и гладила ее по спине. При появлении Белкина она прижала голову к спине лежащей и закрыла глаза руками.

– Куколка, Куколка, они опять пришли. Опять будут тебя раздевать и бить. Дядя, не надо, пожалуйста. Куколке очень плохо.

Вовчик заскрипел зубами. На свисающей с тахты Женькиной руке чернели три точки – ожоги от сигарет.

Женька не двигалась. Он нагнулся над ее лицом.

– Извини, старушка. Лоханулись немного. Больше не будем.

Затем бросился назад:

– Убью, суки!

– Остынь, Вовчик! Только отписываться зря. Мы им после прессинг устроим. В “Крестах” или на зоне. Подруга жива?

Гончаров дотронулся до Женьки.

– Нормально. Эй, как ты?

Он перевернул ее на спину. Женька застонала и закрыла лицо руками. На тахте осталось пятно – совсем еще свежая кровь.

– Да, здорово тебя. Мужики, полотенце принесите мокрое. Не дрейфь, заживет. Ну, а ты у нас кто? Катерина? Кто ж тебя сюда привел?

– Мы с тетей Шурой сидели. Дядька в дверь позвонил, тетю Шуру стукнул, а меня забрал. А сегодня Куколка пришла. А они стали ее бить. А Куколка плакала.

Женька села, взяла полотенце, стала вытирать кровь с лица.

– Вы этого урода поймали?

– Которого?

– Спикера.

– Не знаю, сейчас уточним. Вовчик, уточни-ка. Белкин ушел в большую комнату, где на диване сидели задержанные.

– Эй, толстомясый, ты не Спикер? А вы? Тоже мне парламентская республика. Ты где такой трусняк оторвал, чемпион? Ну что, кто Спикер-то?

– Его здесь нет. – Женька наконец смогла встать и подойти к двери. – Сволочи…

– Так, мужички, – Музыкант щелкнул пальцем, – чтоб нам тридцать седьмой год не устраивать, быстренько поясняем товарищам, кто такой Спикер и где его искать. Толстяк, ты первый.

– Я не знаю. Серьезно. Меня вон Валерка сдернул, баб покараулить. А Спикер час назад уехал. Я вообще его первый раз видел.

– Что скажет Валерик?

Валерик был в откровенном подпитии.

– Пошел ты в сраку! Да, сейчас! Во тебе, а не Спикер. Ха-ха, песок ты обоссанный!

– Как плохо все-таки наш народ думает о милиции, – тяжело вздохнул Серега.

– Да никуда они не денутся. Одевайтесь, пингвины. Мужики, комнаты осмотрите пока.

Сделали, Вовчик. На кухне пакет с “соломой”. Тянет на кило и пять лет. Сейчас оформим. Эй, наркоманы, пакет чей?

Валерик опять забуянил:

– Ага! Задница вспотеет! Сами принесли, а теперь дело шьете? Знаем, плавали. А за то, что ты мне нос сломал, сядешь, бля буду, сядешь. Завтра же в прокуратуру пойду, а сегодня в “травму” за справкой.

Казанцев вернулся в комнату, где держали Женьку и Катю.

– Как ты?

– Ничего. Этот псих крикливый… Козел.

– Что они от тебя хотели?

– Куколка, Куколка, мне больно, Куколка. Как тогда, дома, помнишь? Меня в больницу увозили… Ку…

Девочка упала на пол. Живот ходил вверх-вниз, лицо посинело, широко открытый рот хватал воздух.

– Боже мой, Катька! – Женька бросила полотенце и переложила девочку на тахту. – Катька! Ей же не давали лекарств. У нее астма, скорее, скорее “скорую”!

– Понял. Тьфу, телефон вырубили! Гончар, давай к соседям. Что-нибудь пострашнее придумай, быстрее приедут.

– Куда уж страшнее, последний раз еле откачали, а сейчас даже ингалятора нет. Смотрите, смотрите! Она почти не дышит! Катька, Катька! Ты что, Ка-тенька?!

– Может, уснула?

– Она еще два часа назад жаловалась, я думала пройдет. Эти еще накурили тут. Катенька, погоди Катенька…

– Окно открыть? – Костя мог предложить только этот рецепт.

– А-а!!! Она не дышит! Ка-а-а-тька!!! Женька принялась трясти обмякшее тело девочки. Все замерли в полной растерянности. Медицинские познания ментов сводились в основном к умению успокаивать буйных больных методом резиновой палки или веревки. Ну, в крайнем случае, могли наложить жгут для остановки кровотечения. Остальному не учили.

– Ка-а-а-тька!!!

– У нее бронхи не пропускают воздух. Она задыхается.

Все повернулись на голос. Последний из задержанных, тот, что сдался без боя, смотрел через приоткрытую дверь на девочку.

– Ты откуда знаешь? – удивился Музыкант.

– С четвертого курса первого меда ушел.

– В бандиты?!

– А жить как?! Сам до сих пор удивляюсь.

– Что делать с девчонкой? Она уже не дышит.

– Надо легкие продувать. До “скорой” не дотянет.

– Умеешь? Давай!!! Продувай! Зуб даю, три года скостят. Сам на суд пойду! Или вообще отмажем!

– Руки отстегните. Быстрее.

Ключик, как назло, проворачивался вхолостую. “Браслеты” были старые, изношенные, а новых не давали – дефицит.

– Ладно, я так…

Парень склонился над Катькой, разжал девочке рот.

– Смотрите, чтобы грудь поднималась. Будет подниматься живот, скажите.

Затем он прильнул к губам ребенка и начал с силой вгонять в легкие воздух.

Женька плакала.

– Катенька, ну, дыши, дыши! По-жа-луй-ста… Экс-врач перевел дыхание.

– Как грудь?

– Пока никак.

– Ч-черт!

Он удвоил усилия.

– Давай, Гиппократ, давай… Даже Валерик прекратил свое “бакланство” и обалдело смотрел на происходящее.

– Есть! Есть! Грудь движется!

Зашедший через пять мину врач “скорой” никогда раньше не видел, да и вряд ли увидит более странную картину.

В грязной маленькой комнате, в окружении вооруженных людей, облаченных в бронежилеты, человек в наручниках довольно профессионально делал искусственное дыхание маленькой девочке.

Катька жила.

Когда девочку уносили, врач спросил у Женьки:

– Мамаша, вы едете? И что у вас с лицом?

– Да, да, еду. Конечно… Подождите.

– Мамаша не едет, – поправил Белкин.

– Пустите, пустите! Я поеду с вами.

– Успокойся! Хочешь снова куда-нибудь вляпаться?! Нет уж, с Катькой порядок, будем звонить в больницу каждые полчаса, если захочешь.

– Вы долго будете спорить?

– Езжайте, езжайте, – махнул рукой Вовчик. ~ Мамаша остается.

В отдел, куда вернулись через час, один из местных оперов притащил настоящий арбуз. Большой, с ярко-зеленой коркой, сочный.

– Черный один подарил. Я ему справку сделал, что паспорт свистнули. Где в декабре в Питере можно достать арбуз?

Они сидели в кабинете отделенческого зама, выдвинув к центру стол, ели арбуз, пили водку и беспрерывно рассказывали друг другу какие-то небылицы из собственной жизни, искренне, во все горло, смеялись и прикалывались сами над собой. Женька многого не понимала из их милицейских шуточек, никак не могла взять в толк, над чем они так заразительно гогочут и по какому поводу они устроили эти посиделки, да еще оставив ее с собой. Но неожиданно она поймала себя на том, что впервые за последний месяц искренне смеется.

Зелинский ужасно не любил деловых разговоров у себя дома. Здесь был его маленький мир, в котором он мог скрыться на несколько часов, оставив за толстыми двойными дверьми суету, нервотрепки и переживания. Иногда он отключал и телефон,

Пресекая попытки нарушения вечернего покоя. Перед боем необходимы отдых и расслабление. Он давно заметил, что, если вечером хоть на пару часов полностью не отключиться, следующий день принесет лишь неудачи и промахи.

Но вылезать сейчас, на ночь глядя, из удобного спортивного костюма, вызывать охрану, машину, прогонять сидящую в кресле напротив длинноногую телочку… Ладно, поговорю здесь. Можно, конечно, перенести разговор на завтра, но тогда придется всю ночь гадать, что такое там стряслось. Неподдельное волнение Спикера наводило на самые тревожные мысли. Спикер обычно спокоен.

Зелинский дал добро на визит. Девочка пока посмотрит видик. Видик… Тьфу!

Спустя пятнадцать минут Спикер позвонил в дверь условным сигналом. Зелинский впустил его, кивнул на кухню.

– Выпьешь?

– Да, немного.

Зелинский плеснул в широкий фужер коллекционного коньяку, затем налил себе.

– Ну?

– Кассета в ментовке. Мы захватили бабу, перебазарили. Ее работа. Шериф склеил ее на Невском, притащил домой, она, сучка, склофелинила его. Взяла цепочку, видак, штук пять кассет, бабки. Сдала через ларек кое-что. Кассету не успела, оставила в Дарьке. Я – пулей туда. Тряхнул продавщицу. Шиздец! Менты забрали несколько дней назад. Обыск делали. Баба сейчас у меня в Дачном. Что делать, Михалыч?

Зелинский поставил фужер.

– Ты сильно возбужден. Не суетись. Сколько кассета лежит в ментовской?

– С неделю где-то.

– И до сих пор никаких неприятностей у меня не возникло. Думаю, даже уверен, что они не смотрели кассету. Это ж не порнуха, не боевик – “Ну, погоди!”. Так и будет валяться в каком-нибудь кабинете. Ты не спрашивал бабу впрямую про кассету?

– Нет, я оптом. Где, мол, вещички? Да если б и спросил, ничего страшного. Баба у нас, мужики с ней сейчас. Она меня засветила в тот вечер в лифте, так что отпускать я ее не собираюсь. Абсолютно лишний свидетель.

– Хорошо. Только без лишних декораций. Ты любишь никому не нужные инсценировки.

– Я просто привык работать профессионально.

– Оно и видно…

– Баба пропадет без вести. Она детдомовка, родичей нет, никто не заявит.

– А затем займись кассетой. Пока какой-нибудь мудила не впал в детство и не решил вспомнить мультипликацию застойных лет. У тебя ведь есть подходы в том районе – выудить кассету из стола не велика проблема. Бабок не жалей. Самая дорогая вещь на свете – нервы. Это и все, о чем ты хотел поставить меня в известность?

– Да.

Спикер умышленно посвятил Зелинского в свои планы относительно бабы. Его согласие теперь можно воспринимать как приказ.

– Стоило меня отвлекать. Ладно, все равно приехал. Как решился вопрос с Тюленем? Сегодня был суд, я не успел узнать.

– Да в общем-то нормально. Заменили арест на подписку. Тюлень тут же под лед нырнул. Правда, небольшой конфуз получился.

– Что такое?

– Ты понимаешь, просто так судья отпустить не может, надо какую-нибудь серьезную причину – болезнь там, голодных детей. Голодных детей у Тюленя нет, решили, пусть болеет. Справочку раздобыли, диагноз… эндометриоз. Одним словом, нуждается в постоянном уходе и постельном режиме. Все нормально, судья удовлетворился, выпустил.

– Ну, в чем же конфуз?

– Эндометриоз – болезнь, вызывающая женское бесплодие. Тюлень, бедняга, родить не сможет.

– К-хм. – Зелинский поперхнулся второй порцией коньяку.

– Но вроде пронесло, никто не въехал. Мужики врачу завтра объяснят насчет таких шуточек.

– А ты займись кассетой. Все, отваливай, я хочу спать. С десяти буду в офисе. После трех – на встрече с избирателями. Опять придется кривляться перед микрофоном. Вечером – прямой эфир. Если что, звони на пейджер, на трубку не надо. Ступай.

Глава 13

Белкин перевез Женьку в убойный отдел и отпустил Славу. Несколько раз звонили в больницу. Кате лучше. Женька перезвонила Ольге, уговорила сестру позвать ее к трубке. Соврала подруге, что Катька с ней, сейчас спит, все в порядке.

Женьке очень хотелось домой, в их маленькую квартирку. Запереться, включить телевизор, посмотреть какую-нибудь муру, забыть весь этот кошмар. – Останешься у нас. Тем более, не привыкать. Вовчику спать не хотелось, кроме того, он сегодня дежурил. Остальные разлетелись – на часах первый час ночи. Задержанные в Дачном Валерик и “футболист” теперь караулили друг друга в камере отдела. Третьего, врача, Музыкант, как и обещал, выпустил, предварительно вытащив из него максимум информации и наставив на путь истинный:

"Смотри, Гиппократ, если лишнего ляпнешь… Похищение человека поимеешь с ходу”. – “Что вы, я все понимаю. Сегодня же свалю на дачу и носа оттуда не высуну”.

Сергея Витальевича Бермудина тоже выпустили Белкин не слышал, о чем говорил с ним Викулов и на какой ноте они расстались. Здесь право Музыканта. В том, что Женька сейчас сидела перед Вовчиком живой, заслуга прежде всего Сереги. Вне всяких сомнений. Сегодня дирижировал он. Убойщики были только на подхвате. – Ну что, устала? Женька закрыла глаза.

– Ладно, не долго осталось. Что там, в Пассаже случилось?

– Меня вытолкали… Я не хотела, упиралась. На выходе ударили в живот, чтоб не кричала, руку вывернули. Быстро все – глазом не успела моргнуть.

– Сколько их было?

– В универмаге двое. Не те, что вы поймали. Здоровые такие. Сунули в тачку и на газ. В тачке этот Спикер сидел. Рожа – как у гориллы в зоопарке. Я его тогда в лифте видела, ну, когда… Зачем, спрашивает, ментов привела? Я давай отпираться: никого не приводила, одна пришла, как велено. Отдайте Катьку. Он не отвечает. Приехали в этот клоповник, там троица уже ждет. Те, из универмага, отвалили.

– Никто не называл этого Спикера по имени?

– Нет, я и кличку-то его случайно услышала. Первый раз от Медведева, когда он по телефону с ним о встрече договаривался, второй – сегодня. В машине один назвал. Спикер в ответ пальцем у виска покрутил.

– Да, скрытный малый. Продолжай. – В квартире Катька была. Крик подняла, когда меня увидела. Меня Спикер в другую комнату увел, Давай расспрашивать, как у Медведева оказалась. Я Рассказала – что скрывать-то? Я уже тогда поняла, зачем ему понадобилась. Я ж свидетель. Так и так, Говорю, на Невском познакомились, он меня приглашал. Дома выпили, он уснул. Я взяла кое-что. Видик, деньги, кассеты, золото. Спикер про вещи давай выпытывать, куда, мол, дела? Зачем, думаю, какая теперь разница? Ответила, что видик Борьке толкнула, кассеты в ларьке. Пару купили, три еще лежат говорит – кассеты меня не интересуют, мне цепочка нужна. Память о друге. Тоже, отвечаю, Борьке загнала. Он у нас все время в ларьке вещички скупает.

Спикер спрашивает – где ларек? Я объяснила. Вот и все. Шляпу надел и уехал. А эти… Ублюдки отмороженные…

– Врач тоже?

– Нет, он не бил, ржал просто. Женька поправила бинт на обожженной сигаретами руке.

– Я об одном только думала – лишь бы Катьку в живых оставили. Себя-то уже похоронила. Кто ж меня оттуда живой бы выпустил?

– Это верно. Такой свидетель – сплошная головная боль. Странно. Он сказал, что цепочка – память об убитом друге. Выходит, Спикер его не убивал?

Женька испуганно заморгала.

– Я тоже.

– Да я не о том. Там мужик работал. С одного удара. Но ты тоже хороша, сунулась.

– У нас с Ольгой выхода не было…

– Ой, только не лепи. Выхода не было – не воруй, и будет выход. Знаешь, во сколько обошлось твое освобождение? Хоть примерно? Во вполне конкретную сумму – в десять миллиардов государственных рублей. Которые теперь останутся в карманах не очень симпатичных ребят. Так что в следующий раз соображай, прежде чем в криминал вписываться будешь.

– Десять миллиардов? – Женька горько усмехнулась. – Это очень много. Знаете, сколько на самом деле стоит моя жизнь? Тоже конкретная цифра, даже не сумма – цифра. Меньше некуда – копейку я стою. Всего-навсего. Ее не хватало одному парню на опохмелку. Он полез в помойку бутылки искать, а нашел меня.

Женька произнесла этот монолог без всяких эмоций, будто рассказала о походе в парикмахерскую.

Вовчик взглянул на Женьку и тихо спросил:

– Ты жалеешь об этом?

– Разве можно об этом жалеть? Иногда мне было очень плохо. В детдоме так и дразнили – помойкой. Только Ольга не дразнила. А так – даже некоторые воспитатели, между собой.

– Не обращай внимания. Меня как только в детстве не обзывали. – Разговор изменил русло. – За маленький рост. Ничего, пережил. Хотя, конечно, обидно было, до слез. Я что, виноват? А потом жизнь все по местам расставила. Те, кто обзывал, спились да на зонах сдохли…

Я в ментуру знаешь как попал? Ну, в смысле работы. Через камеру. В семнадцать влетел по глупости. Что-то отмечали с пацанами, на танцульки пошли в ДК. То-се, заводка, махаловка. Обычное, в общем, дело. Разберись потом, кто прав, кто не прав. У кого-то нож был в кармане – двоих на “СКОРОЙ” увезли. Не умерли, конечно, но статья серьезная. Кого сажать? Для начала всех, в том числе и меня. Дрался? Дрался. Милости просим.

Трое суток в изоляторе дрожал. Не слушай тех, кто говорит “не страшно”. Страшно. Все, думаю, догулялся… Повезло, что менты того, с ножиком, колонули. А мне только мозги прочистили. Осенью в армию забрали, во внутренние войска попал. Считай, та же ментура. Потом – на пост. Потом – в розыск…

А представляешь, к нам недавно приказ пришел – в ментуру ниже ста семидесяти не брать. То есть меня бы сейчас не взяли. Я в кадрах спрашиваю, а с чего это вдруг? Мне отвечают – новый министр с трибуны сказал, что пора чистить собственные ряды. В органах не должно быть продажных и низких людей. Ну а кто-то, не в меру угодливый, понял это буквально. Провели операцию “Чистые руки” и издали приказ о низком росте. К примеру, мы с тобой – низкие люди, потому что ниже планки. Женька улыбнулась. Обычно немногословный Вовчик не умолкал:

– У нас вообще с буквальным восприятием туго. Случай один был в отделе. Пришел курсант из школы милиции на практику, азы оперативной работы уяснять. В это время вневедомственная охрана задерживает на попытке квартирной кражи мужичка. Сигнализация сработала. Да тот грамотным оказался – шесть раз судимый, – “фомку” скинул, руки в брюки и зубы шифером: знать ничего не знаю, зашел в подъезд по нужде, а тут милиция. Его опера в кабинет взяли, давай за жизнь для начала толковать – кто ты, что ты. Курсант тут же сидит, вникает.

Мужичок, однако, не ловится – крученый. Вдруг новая заявка – разбой квартирный. Все туда сорвались, а курсанту и говорят: “Ну ты давай, не робей, поколи его немного, а мы вернемся и продолжим”. Через час возвращаются, мужичок голый по пояс сидит на стуле, руки скованы за спиной, а курсант записывает его объяснение, по ходу что-то уточняя. Опера почитали – Матерь Божья! Расклад на семнадцать квартирных краж! Вот это парень!

И тут один из наших замечает, что на фоне голубых татуировок мужичка появились какие-то подозрительные красные точки. “Это что, экзема?” А квартирник не отвечает, только на курсанта кивает. Курсант заметил и спокойно так говорит: “Так вы ж сами велели его поколоть…” И демонстрирует шило, которым опера дела протыкают, когда шьют. Мужичок, между прочим, от своих показаний даже на суде не отказался. Русский язык богат и могуч.

Женька еще раз улыбнулась:

– Извини, я очень устала.

– Ложись. – Вовчик достал спальные принадлежности, в очередной раз вспоминая, что давно пора раздобыть второй диван.

Ночью Женька вздрогнула от прикосновения и проснулась. Она вырубилась сразу, как только Белкин выключил свет. Как будто в глубокую кому провалилась.

– Не бойся, это я. Слушай, ты телефон своей сменщицы в ларьке не знаешь? Телефон или адрес? Мне тут одна мыслишка в голову пришла.

Женька протерла глаза, медленно приходя в себя.

– Ленкин? Да, у нее телефон есть. Я помню.

– Отлично, давай. Женька продиктовала.

– Она же спит сейчас.

– Да ты что? Кто ж в полчетвертого ночи спит? Только мы с тобой. Остальные любовью занимаются.

Белкин вернулся в кладовку. Черт возьми, как плохо быть джентльменом.

Спикер на предельной скорости гнал машину по ночному городу, плюнув на ночные патрули и правила дорожного движения. Что за фортели? Куда эти уроды подевались? Приказал же ждать. Тьфу, час от часу…

Валерика дома не было. Спикера мать не пустила, но в квартиру он рванулся так, по инерции. На условный звонок открыл бы Валерик. Значит, точно нет. Куда они могли подеваться? Идиоты.

Машина перепрыгнула через трамвайные рельсы, тяжело ухнув широкими колесами, и въехала на брусчатку. Не снижая скорости, Спикер влетел на мост.

Терапевт жил на Васильевском. Может, к нему перебрались? Спикер, не став звонить, рванул от Валерика к Терапевту.

Тот оказался дома.

– Вы что, мудаки? – с порога наехал он на подчиненного. – Где баба, где Винт с Мясом?

Коммуналка спала честно заработанным сном, и на звонок никто не вышел. Терапевт открыл дверь, услышав условный сигнал. На появление Спикера он явно не рассчитывал и сильно занервничал.

– Спикер, я тут ни при чем… В натуре, е… Они позвонились сигналом, Винт открыл.

– Кто позвонился, мудила?

– Менты.

– Какие еще менты? Этот адрес знают раз, два – и привет. Сами небось перебрали да вляпались. Так?

– Да чего ты?

– Где мужики?

– Там, в ментовке.

– А ты почему дома? Терапевт задрожал:

– Я, я… Отпустили.

– За что же?

– Поверишь, нет? Девчонка… малой плохо стало, у нее астма, я откачать помог. За это и отпустили.

– Ты что, Терапевт? Ты полечи кого другого. – Спикер заводился все больше и больше.

– Да правда, не наезжай ты!

– Ты, говнюк, что в ментовке рассказал?

– Я ж не дурак. Знать ничего не знаю, вон, кореш позвонил, назвал адрес, пригласил в гости. Я пришел, а тут – менты. Я ведь действительно про бабу не знал. Мясо высвистнул, есть, мол, работенка. А менты, когда влетели, сразу про бабу спросили. Явно кто-то стуканул. А я больше ничего не рассказывал, клянусь!

– И отпустили? Ах ты, щенок!

Спикер уже не контролировал себя. Пусть даже Терапевт сказал правду, это Спикера не остановило бы. У каждого есть свой предел прочности. Одно, второе, третье… И лопнула струнка. Истерика. Беспредел.

Тонкое лезвие отразило свет коммунальной со-роковатки и рассекло воздух, задев по пути горло бывшего студента. Артериальная кровь брызнула фонтаном, тело рухнуло на составленную рядком обувь.

– Тьфу! – Спикер плюнул на упавшего и, отряхивая забрызганный кровью рукав, ломанулся вниз.

В машине он быстро успокоился. Последнее время он замечал за собой подобные припадки необузданной ярости. Замечал! Ни фига ж себе! Еще пара таких “заметок” – и “вышка” обеспечена. Впрочем, если собрать все его грешки… Но Терапевт совсем уж перегнул. Девку откачал – и отпустили… Какие благородные!

Быстрая перемена настроения свойственна импульсивным людям. Спикер мгновенно закипал, но так же быстро остывал. Он не торопясь вывел машину из узкого двора, глянул на окна Терапевта. Свет не зажигался. В Багдаде все спокойно.

Отъехав с полкилометра, он притормозил по требованию двух гаишников. Гаишники были на “форде”, могли устроить гонку. Опустил стекло, не выходя из тачки.

– Какие проблемы, мужики?

– Документы? Куда едем?

Спикер постоянно удивлялся подобному вопросу. Какое их дело, куда он едет? Что, Питер – закрытая зона?

– Да чувака одного хлопнул, вот ноги уношу. – Он протянул техпаспорт с вложенной полусотенной “непроверяйкой”.

– Откройте багажник.

– Пожалуйста.

Спикер уже полностью успокоился. Город сотрясают милицейские рейды, на носу выборы, поэтому ничего запрещенного он не возил. Жаль, просто так подарил полсотни. Правил-то вроде не нарушал.

Гаишник осветил фонариком багажник, зачем-то пощупал запаску и хлопнул крышкой.

– Всего доброго.

Спикер открыл техпаспорт. Надо ж! Купюра лежала на месте. Наверное, гаишник не рассмотрел. Очки купи, лейтенант!

По пути домой ему не давала покоя одна-единственная мысль. Кто вломил? Терапевт действительно не мог – он не знал расклада, работал втемную. Винт или Мясо? Чего ради? Основной принцип разведки – каждый должен знать только то, что должен знать. Не больше, от и до. Тот, кто вломил, знал весь расклад. Тоже от и до. Ну наконец-то, догадался, молодец.

Расклад знают трое. Он, Зелинский и этот живопыра Сережа. Три минус два будет один. Опаньки! Зелинский не знал условного звонка. А Сереженька знал! Знал, паскуда! Возле Пассажа при нем разговор был. Два длинных, один короткий. Ах ты… И телефончик я оставил на всякий случай.

Какого члена он повсюду свой жирный хобот сует? Теперь понятно. Перед Зелинским лебезит, как проститутка, а сам… Местечко занять хочет. Ладно, займешь ты у меня местечко. Метр на три.

Стоп, стоп, стоп! А чего гадать? Сверкать дедукцией перед самим собой. Очень глупо. Пускай Шерлок Холмс сверкает. А мы позвоним и спросим. Просто и надежно. Второй принцип разведки. Тем более, все равно звонить. Черт, надо где-то еще достать похожую кассету на замену. Кассету!!!

Б-б-блин!

Спикер дал по тормозам. Если этот мудак слил информацию ментам, то они уже в курсе про кассету. Значит, поздно?! С-с-сволочь!

Пар опять начал давить на поршень. Спикер закипал.

"Спокойно, спокойно. Сережа не дурак. На кассете, возможно, убойный компромат прежде всего на него самого. Но он сдает адрес с бабой! Мой адрес! Зачем?”

Спикер окончательно запутался.

"Ладно, через двадцать минут я буду все знать. А уж потом…”

Он включил скорость и помчался к дому.

– На халяву и уксус сладкий. – Казанцев отхлебнул черного кофе без сахара. Кофе был Гончарова, сахар давно кончился. – Ты глянь чего пишут. “На обсуждение поступил законопроект “О государственном регулировании сделок с недвижимостью”, предусматривающий реализацию договоров без участия продавца”. Блеск! Вы понимаете, господа, что это значит? Если сейчас без вести пропавших числится только по Питеру около полутора тысяч лиц, продавших жилье, то после принятия этого закона – а его примут, сто к одному примут – пропадет без вести полгорода. Может быть, даже мы с вами!

Придешь так вечерком с работы, и вдруг – хоп! Квартирка уже не твоя. В ней дядя толстожопый сидит и твой же телик смотрит. С пропиской в паспортине.

И никакая телевизионная служба безопасности не спасет, хоть каждый день в эфир о “потеряшках” квартирных кричать будет. Плевать кое-кому на эфир. Был эфир, стал кефир. Я уже не знаю, что надо показать по “ящику”, чтобы удивить нашего гегемона. Ну, если только президент снимет штаны прямо на трибуне. Да и то пожуют, помусолят в перекур и забудут. Раз снял, значит, так и надо. Пусть дальше снимает. Загадочная русская душа – барыня, конечно, сволочь, но собачку мы утопим.

– Казанова, ты не прав. Наши законодатели действуют в полном соответствии со Святым Писанием. Что там сказано? Врежут по одной щеке, подставь другую. Убил одного, пусть валит еще троих!

– А как же “не убий”, “не укради”?

– Элементарно. Противоречие. А противоречие можно трактовать в любую сторону. Вон, наш закон из одних противоречий сшит. И сшит так вполне сознательно. И не меняется поэтому!

– Получается, если я намотаю на винт заразу от какой-нибудь шалавы, то, вместо того чтобы дать ей по морде, должен пригласить ее снова да еще сказать, чтоб подружек приводила? Так, что ли?

– Ты не перегибай. Не путай закон с проституцией. И потом, ты не по верхам бей, а в корень зри. К примеру, христианско-демократическая партия Италии почти целиком создана на деньги мафии. Поэтому законы в парламенте проталкивает только те, что мафии выгодны. Деньги делают деньги. А Каттани или кто другой хоть укакается, а ничего не изменит. Как, впрочем, и наш суперсыщик Владимир Белкин.

– Заткнитесь, пожалуйста, – не вытерпел Вов-чик, – юристы-сексуалисты. Костя свернул газету:

– А чего ты выступаешь? И чего домой не идешь? Время – второй час. Или активист?

– А кто за вас, дармоедов, вкалывать будет? Ты бы лучше Спикера пробивал, чем статейки бестолковые читать.

– Я политпросвещаюсь! По приказу положено, наряду со спортивной подготовкой и написанием планов.

– Про себя тогда просвещайся.

– Чего ты сегодня злой, как кот-убийца? А девку зачем отпустил?

– Что, здесь ее держать, в кладовке? Сказал, чтоб дома сидела, никуда не высовывалась. Ключи отдал Да, кстати, Семеныч звонил, просил вещички изъятые ему переслать.

Белкин снял трубку.

– Гараж? Славка, ты? Белкин. Подгреби на полчасика, надо вещички кое-какие в прокуратуру закинуть. Да, прямо сейчас.

Гончаров, прочитав на вставленном в машинку листе текст, гоготнул:

– Ну, Казанцев, ты дал! “В связи с расследованием уголовного дела прошу предоставить список всех полных сотрудниц АО “Гостиный двор””. Это тебе для чего, а? На толстушек потянуло? Одобряю. Ты бы хоть параметры указал примерные. Рост, вес, объем…

– Каких толстушек? Чего ты там лепишь? Костик вылез из-за стола, прочитал запрос, слегка сконфузился.

– Фу, мать вашу! Надо “полный список сотрудниц”…

Белкин извлек из сейфа кассеты, ампулы с клофелином, деньги, акт изъятия.

– Вот, мужички. Я Славку дожидаться не буду, чего-то хреновато мне, отлежусь. Передадите. Пусть только с Семеныча расписку возьмет. Да, еще видак в кладовке, по мокрухе на Бегемотной. Тоже пусть захватит. Семеныч просил.

Вовчик закашлялся.

– Да ты простыл просто. Дуй домой. Больняк возьми, отлежись. Останемся мы с Казановой сиротами казанскими…

– Пока. Я выйду завтра.

Белкин надел куртку и исчез за дверью.

– Странный он какой-то сегодня. – Паша перевел взгляд на Казанцева.

– Мы скоро все такими странными станем. В этой помойке. Крысы и те от холода подохли. Костик подошел к белкинскому столу.

– Так, “Бриллиантовая рука”, “Ну, погоди!”, “Кавказская пленница”… Шериф страдал летаргией.

– Ностальгией, – поправил Паша.

– Ей самой.

Казанова оставил в покое кассеты, зарядил в машинку новый лист и принялся перепечатывать запрос о “полных” дамах “Гостиного двора”.

Мощный охранник услужливо открыл переднюю дверцу. Зелинский, придерживая пальто, упал на сиденье. За рулем сидел Сергей, а не штатный водитель кандидата.

– Как дебаты, Шура?

Зелинский достал платок, вытер лоб.

– Не прет с утра. Забыл в офисе текст выступления, а до эфира три минуты. Пришлось так… Вроде проглотили. Я одними лозунгами этих интеллигентов-демократов замордовал. Горло, правда, заболело. Покричал.

– Может, панадольчику?

– Сам жри. Поехали на базу, коньяку съездим. Надежнее.

Щетки запорхали по стеклу. Слякоть.

– Ничего, эти пидоры еще задницу мне лизать будут, голодранцы. Сидит один такой. Сосал-демократ в штопаных носках, потом за три метра несет. Коренной питерец, интеллигент в третьем колене, обещаю процветание и полный достаток! Какой, блин, достаток? Да у тебя на обратный жетон в метро не хватит, политик. В своем КБ обещай! Сережа, где ты на Западе видел хоть одного конгрессмена в штопаных носках или в полинявшем от стирок пиджаке? А заливает красиво, бабки рыдают у телика. Дон Диего! И ведь проскочит! Вместе с носками! Ему самое место мороженым у метро торговать, а не в парламенте клубни греть.

– Все хотят жить хорошо, Шура. А что он говорить должен? Товарищи избиратели, голосуйте за меня, потому что мне очень нужна квартира, хорошая зарплата, пенсия и неприкосновенность? Это. все равно что нищий ходил бы по вагонам и плакался: “Товарищи, помогите, кто чем может. Я вчера водки пережрал, и у меня очень сильно болит голова, а в кармане сто тысяч одной бумажкой – менять не хочется. Подайте на опохмелку, дай вам Бог здоровья, спасибо…”

– И коммуняки туда же! Знают, куда бить. Ах, как раньше жилось хорошо, прямо рай земной! Колбаса по два двадцать! Всю политику сводят к сплошной колбасе да к дружбе народов. Ничего, время рассудит.

Зелинский окинул взглядом окрестности.

– Здесь перекопано, езжай по набережной. Спикер не объявлялся? Сергей скривил рот:

– Пропал, голубок. Я думаю, Шура, ты был прав. Кажется, он вел двойную игру.

– Ты считаешь, что вся эта история с девицей лажа?

– Нет, она вполне вероятна. Дело в другом. Кассета в ментуре. Уже в ментуре. Но где гарантия, что перед этим она не побывала у Спикера?

– Какой смысл ему отдавать ее туда?

– Я давно понял сущность Спикера. Он работает там, где больше платят. Только так. Другие критерии его не интересуют. И вдобавок, он профессионал.

– Ты хочешь сказать, что у ментов больше денег. чем у меня?!

– Нет, нет. Он работает не на ментов. Менты в настоящий момент интересуют его как отмазка. Я уверен, что информацию с кассеты он давно перепродал, а уж после она оказалась в милиции. И теперь, если она где-то проявится. Спикер разведет ручками и мило улыбнется. “Извините, Александр Михайлович, но это, наверное, менты. А я сделал все, что мог…”

– И кому же он ее перепродал?

– А то на нашу нефть мало претендентов! Владе:

– с таким компроматом гораздо лучше, чем просто ликвидировать соперника. Я имею в виду физически ликвидацию. При наличии кассеты нами можно жонглировать как угодно.

– У тебя есть доказательства, что он уже продал ее?

– Ничего конкретного. Да и какие здесь мог быть доказательства? Я ж говорю, Спикер – профи. Но все эти странные совпадения… Ты уже в курс что менты взяли вчера вечером троих и бабу квартире в Дачном?

– Как?!

– Вот так! Тоже интересное совпадение. Про а рее никто не знал.

– Но баба ж свидетельница! Вчера он лично мне сказал, что надо ее… Ну, ты понял. – Она что, видела, как Спикер резал глотку Шерифу? Она видела его в лифте. И все! Никакая, Шура, она не свидетельница. Зато теперь она запросто может рассказать, что ее украли для того, чтобы узнать, где кассета! А менты не совсем уж безголовые, захотят посмотреть. Про самого Спикера там ничего нет, он ничем не рискует.

– Та-а-ак, – протянул Зелинский. – Вот он, значит, зачем ко мне вчера примчался. “Что делать, патрон, что делать?” Ты прав, Сережа. Спикер, кажется, отбился от рук. Еще один хитрец. Ничего, я побеседую с ним о моральных принципах.

– Он осторожный, нос все время по ветру. Как волк загнанный.

– Волк живет столько, сколько позволит ему охотник.

Сергей едва заметно улыбнулся. Он потихоньку добивался своего. Настраивал Зелинского против этого психопата Спикера. А уж Зелинский не будет лишний раз топать ногами. Сказано – сделано. Кто плутует с кассетой? Спикер! Кто сдал бабу? Сережа? Не-е-ет. Спикер! Прав тот, кто первый! Отмываться труднее, чем пачкать. Пусть попробует отмыться. Если успеет. Не дадим.

Глава 14

– Вы уверены, что больше ничего нельзя предпринять? Помилуйте! Ведь столько продукции! Где-то она должна всплыть.

– Вы намекаете на качество своего товара?

– Очень остроумно. Так бы искали, как острили.

– К сожалению, время упущено, – до смешного серьезным тоном ответил Музыкант. – По меркам Питера товара не так уж и много. А на уровне региона и совсем глупости.

– Какие глупости?! Десять миллиардов!

– Послушайте, неужели, рассчитывая на вашу благодарность, я не предпринял бы всех возможных мер? Даже самых крайних мер? Предпринял! Но, увы… В следующий раз будете более разборчивыми в выборе партнеров по бизнесу.

Бухгалтер полез за пазуху.

– Куда мы можем обратиться за более квалифицированной помощью? Кажется, мы сделали большую ошибку, придя к вам, в обычный отдел.

Викулов сощурил глаза:

– Ну, почему ж ошибку? Вполне осознанный шаг. Опер – дурачок, глубоко копать не будет, у него других проблем по горло. Да и что умеют опера с земли? Жрать водку да брать взятки. Верно?

Приблудский бухгалтер метнул осторожный взгляд на Музыканта:

– Слушайте, вы эти намеки оставьте, пожалуйста, при себе. Да, мы допустили ошибку, о чем очень сожалеем. Но это не дает вам право поливать нас грязью. Куда мы можем заявить дополнительно?

Музыканту надоело.

– Куда хотите. Начиная с РУВД и заканчивая Интерполом. Адрес РУВД дать могу, местонахождение штаб-квартиры Интерпола не знаю. Идите, идите. Будем надеяться, что в РУВД или главке водку пьют меньше и непременно откопают ваше мясо.

Викулов продиктовал адрес.

– Можете на меня пожаловаться. Все равно выговорешник не снят, так что не обеднею.

– Вы просто не хотите нормально работать.

– Да, наверное. Собеседник поднялся:

– До свидания.

– Гуд-бай. Передавайте привет своему директору. Лично от меня…

Бухгалтер еще раз бросил настороженный взгляд на улыбающегося Музыканта и, не ответив, вышел.

Спустя две недели главковская проверка, приехавшая по жалобе мясников, справедливо укажет Викулову на недостатки и упущения при рассмотрении заявлений граждан. А когда выяснится, что опер вдобавок не пишет ежедневных планов, подрывая усилия руководства в деле борьбы с преступностью, наградит Серегу очередным “строгачом”. На что последнему будет ровным счетом наплевать.

За тонированным стеклом мелькнули огни пограничного пункта ГАИ. Дальше начинался пригород. Спикер, не снижая скорости, промчался по левому Ряду, обгоняя тормозящие машины. Перебьетесь, Чистки. Что, вдогонку кинетесь? Вряд ли.

Он глянул в зеркало. Никакой погони. Гололед. Зажатый двумя быками Сергей с угасающей надеждой проводил взглядом пикет. Ну, что ж вы? Он же нарушает. Почему не гонитесь? Ах да, на ваших “Жигулях” только и гонять за “мерсом”. “Нам не нужна сильная милиция”. Чьи слова? Черт, мои слова… Не пей из колодца – плюнуть пригодится. Куда меня везет этот псих?! Какая моча ударила ему в башку? А я-то, так лохануться! Аккумулятор пожалел. Вышел. Идиот! Ничего бы с этим аккумулятором не случилось, а на соседей плевать. Подумаешь сигнализация сработала в тачке. Пережили б. Ну, не поспали бы одну ночку. Эх, пустые отговорки… Кабы знать.

Бермудин попробовал пошевелить рукой. И тут же замер, почувствовав резкую боль в боку.

– Сидеть!

Ну, попал под раздачу! Этим головорезам не очень-то прикажешь. И тем более не попросишь.

Спикер не обернулся на голос, продолжая следить за трассой. Сзади сидели люди, его люди. Кроме, конечно, этого навозного жука Сережи. Этим людям можно было не платить – они сдохнут за Спикера, ничего не требуя. Дважды Витек вытягивал Спикера с того света, но Спикер всегда платил. Он знал цену преданности. Эти люди были людьми его крови, его масти. Если они прикрывали его спину, он не оборачивался. Как не оборачивались они, когда Спикер был сзади. “Не предай!”

Зелинский нанял его. За большие деньги. И давно. Когда не было ни Сережи, ни Шерифа, не было богатых офисов, нефтяных концернов и политических амбиций. Был один Зелинский, никому не известный Зелинский, отмотавший десяток лет в зоне за экономические просчеты. Он позвал Спикера и предложил дружбу. Вернее… Купил дружбу, заплатив символический аванс в одну копейку.

Спикер принял эту дружбу, он почувствовал в Зелинском затаившуюся мощь и предугадал его будущие победы. Он остался с Зелинским.

Он не ошибся. Он оберегал Зелинского. Никакая личная разведка, которой он отдал лучшие годы своей молодой жизни, не могла сравниться с фокусами, творимыми им на службе у Александра Михайловича. Александр Михайлович платил честно, Спикер работал честно. Зелинский мог не оборачиваться назад. Поэтому так легко шел вперед. Сколько тайных ходов “добрых” друзей и “честных” партнёров было просчитано Спикером, сколько остановлено рук, заносивших нож, сколько раскрыто капканов, сколько сук получили свое. Он мог бы украсить собой любую разведывательную службу. Спикеру не нужна дешевая популярность. Для дела он будет и “фантиком” и “клоуном”. Дурачком побегушках. Не то что этот дутый упырь Бермудин, фамильярно называющий Зелинского Шурой только потому, что удачно провернул пару афер и умеет сводить дебет с кредитом. Экономический помощник. “Не предай!”

Спикер не предаст. Столько возможностей было, сколько раз он мог предать! Спикер – авторитет по Духу. Он авторитет прежде всего для самого себя. Предавший своих мент, упавший несколько часов назад к его ногам, не вызывал у Спикера никаких чувств, кроме тошнотворного отвращения. И кассета была всего лишь формальным поводом. Предать можно того, кому ничем не обязан. Можно подставить, можно кинуть, можно ударить ножом.

Спикер служил Зелинскому, и Спикер не предавал Зелинского. Мент служил ментам, но предал ментов. Надо уметь быть авторитетом по духу. Как мало осталось тех, кто честен по духу. Все продаются и продают.

Сережа продался. Вернее, предал. И вовсе не сейчас, выдав ментам адрес…

Спикер свернул на грунтовку. Промчался черной кометой по заснеженной полосе. Сосны-мачты качали верхушками и рвали ползущие низко над землей снеговые тучи. Ветер свистел так, что даже в герметичном салоне “мерседеса” чувствовалась его злость.

Сергея везли в одном спортивном костюме и домашних тапочках, однако ему не было холодно. Наоборот. Капельки пота с висков намочили весь воротник.

Свернув на обочину, Спикер заглушил мотор. Вышел из машины, огляделся. Кивнул Витьку.

Воротничок Бермудина мгновенно покрылся белой корочкой.

– Послушай, ты, псих… Мы же одна команда! Что ты задумал?! Ты думаешь, Шура ничего не узнает? Ты решил меня замочить, да? Ха-ха-ха! Да через год вы окажетесь на бирже труда. Или на панели в метро. Вы умеете только командовать быками да из автоматов палить. Что, не так? Вы сильны, пока я с вами.

– Ты не с нами, Сережа. Я бы мог тебе кое-что напомнить. Например, твою комбинацию с нефтью в Заречье. Помнишь, два года назад? Ты ведь провернул ее на общие деньги, а куш положил в свой карман. Про твои фирмы и счета в банках… На это закрывали глаза. В конце концов, это только бизнес. Каждый делает то, что умеет. Но ты начал строить совсем не экономические планы. Не пора ли занять место этого глупого и пустого Шуры? Ну? Чьи слова?

Сергей затрясся, но вовсе не от холода. Он вспомнил эти слова. Он ляпнул их абсолютно левой девице, так, больше для бахвальства, по пьянке. Трезвым он бы никогда не упомянул имя будущего депутата. Но как Спикер узнал?..

– Это пьяный базар. Спикер, ты чего?

– Что у пьяного на языке, Сережа… Сегодня базар, завтра дело. А кто сдал ментам мою квартирку? Ты совсем потерял голову, Сережа. Зная, что в ментуре тоже есть терпеливые люди. Может, ты успел рассказать и про Шерифа?

Сергей зарычал.

Спикер кивнул напарникам.

– Отпускайте, пусть побесится. А незаменимых, Сережа, нет. Думаешь, ты первый у Зелинского? Или Шериф был первым? Или зарвавшиеся быки? Нет, Сережа. Такого добра сейчас хватает в любом дворе. Так что извини, благодарим за службу.

– Погоди, погоди… Только не прикидывайся бессребреником. Ты же не с Марса прилетел. – Сергей выставил руки перед собой, заметив приближение Спикера. – Сколько тебе надо? Сколько?! У меня есть бабки! Хватит твоим правнукам! Опомнись, говнюк, опомнись!!!

Видя бесполезность слов, Сергей бросился вперед – неумело, безрассудно, охваченный животным желанием спастись, рыча, как затравленный медведь. Но бывший разведчик Закавказского военного округа относился к таким выпадам с показательным хладнокровием.

– Не покупай. Не продаюсь…

Нож, нацеленный умелой рукой, начертил в воздухе кривой крест и тут же снова исчез в складках черного пальто.

Сергей по инерции схватился за горло, пережимая разрубленную артерию, и грохнулся на снег.

– Согласись, Сережа, что в любом деле есть свои тонкости.

Витек открыл багажник, достал канистру с бензином.

Спикер отвернулся и пошел в сторону пригородной трассы. У каждого своя философия, своя дорога. Стремясь к рассвету, да не увидь закат.

– Это Ольга? – Белкин взял фотографию с полочки.

– Да, три года назад. Правда, она красивая?

– Ничего.

Вовчик сел на диван.

– Ты-то что делать собираешься?

– В каком смысле?

– Да в самом житейском. Завтра какой-нибудь красавчик приглянется Ольге, ну и… Ты здесь, как я понимаю, на птичьих правах.

– Ольга никогда не прогонит меня.

– Все хорошо до поры до времени. Это ее квартира.

Женька накинула платок. Сквозь оконные щели просачивались струйки морозного воздуха, в комнате было холодно.

– У меня нет никаких планов. Как-нибудь проживу… Проживем.

– Да не обижайся ты. Всеобщее братство обещано только в раю да при коммунизме. А у нас частная собственность. Черные не достают?

– Не было пока.

– Если объявятся, позвони. Подскочим – объясним что к чему. Ольга в больнице?

– Да, только в детской, у Катьки. Врачи сказали, что Катьке климат надо менять. Здесь никогда не вылечится.

– Ты это… Чем помочь надо, вдруг… Звони.

– Хорошо, спасибо.

Вовчик положил фотографию, пару раз кашлянул в кулак. Женька внимательно следила за ним, ожидая новых вопросов официального лица.

Во, черт! Как не хватает казанцевской легкости при общении с женщинами. Двадцать седьмой, а сижу, словно пионер на отрядной викторине. Вопрос – ответ. Здрасьте – до свидания.

Вовчик упорно твердил про себя, что приехал сюда исключительно в служебных целях – уточнить, предупредить… Рассказывайте это начальству, Владимир Викторович… Самого себя не проведешь. Ты приехал, чтобы увидеть эту девочку, сидящую сейчас напротив тебя. Только за этим. Ты думаешь о ней последние две недели, забыв даже про футбол. Флюиды… Тьфу, детский сад. Очнись, ты мент, ты… А что, мент не человек?

Вовчик поднялся с дивана. Вопросы закончились, а анекдотов он никогда не запоминал.

– Вот еще… История, к сожалению, продолжается, Спикер бегает. Не хочу тебя пугать, но все ж будь поосторожнее.

– Мне опять прятаться?

– Нет, можешь жить дома. Просто, если заметишь что-нибудь, ну, ходить кто за тобой будет или звонки непонятные начнутся, сразу дай знать. Мне или любому из наших. Телефон помнишь?

– Да.

– Ну, ладно… – Вовчик вздохнул и шагнул в прихожую.

Женька тоже поднялась.

– Скорей бы Ольга приехала. Так страшно одной.

– Не бойся.

Вовчик начал шарить по стенке в поисках выключателя.

– Сейчас. – Женька протянула руку. В воздухе их пальцы встретились. Вовчик несильно сжал холодную Женькину ладошку и, не выпуская ее, полушепотом спросил:

– Как ты?

Вопрос мог относиться к чему угодно, но Женька поняла по интонации Вовчика, что официальная часть закончилась.

Не пытаясь освободить пальцы, она, также шепотом, ответила:

– Нормально.

– Пока.

– До свидания.

На ночной улице Вовчик приложил к горящему лбу горсть снега. Флюиды… Какие там флюиды! Еще бы мгновение, и он прижал бы к себе эту маленькую девочку с забинтованными руками, чтобы никогда больше не отпускать от себя.

Зелинский нагнулся к глазку, взвел курок газового “бульдога”. Но тут же поставил оружие на предохранитель и повернул ключ.

– Проходи в комнату.

Спикер топнул сапогами, сбив остатки снега. Зелинский бросил револьвер в изящное бюро над камином.

– Мне только что звонила жена Сергея. Два часа назад он вышел из дома на сработавшую сигнализацию и назад не вернулся. Ты должен принять меры, Андрей. Его надо найти. Если потребуют выкуп, соглашайся на любую сумму. Его могли похитить из-за выкупа. Побазарь с блатными, выйди на авторитетов. Намекни, что готовы отмаксать.

– Хорошо, – спокойно ответил Спикер, прику-Ривая от позолоченной настольной зажигалки. -

Только если его сняли из-за бабок, выйдут на нас сами.

– Не люблю неопределенность. Опасаюсь, что это удар прежде всего по мне.

– Вряд ли, Александр Михалыч. Я держу руку на пульсе, можете быть спокойны.

– За всем не уследишь.

– Я стараюсь.

– Не сомневаюсь, Андрей. Но дело в том, что ряд моих проектов просто рухнет без Сергея. Он держит в руках очень важные нити. И многие знают об этом.

– Вы сами виноваты. Слишком полагались на него.

– Он вполне устраивает меня. Кроме того, он зависит от нас. У меня нет оснований ему не доверять. Зелинский задернул небольшую щель между тяжелыми оконными портьерами, затем, сунув руки в широкие карманы парчового халата, начал выхаживать по ковру.

– Ты из дома?

Спикер покачал головой. Зелинский вышел на него через пейджер, потребовав срочного свидания.

– Нет, катался в тачке. Любовался ночным Эрмитажем.

– Собственно, вызвал я тебя из-за исчезновения Сергея. Езжай сейчас к нему домой, поговори с женой. Потом она вызовет милицию.

– Думаете, они будут шевелиться?

– Заплатим – будут.

Спикер не торопился подниматься с кресла. Наоборот, он расстегнул пальто и вытянул ноги.

Зелинский замер в центре просторной комнаты.

– Ты чего-то не понял, Андрей? Время дорого.

– Конечно. Дорого… Это вы попросили его присматривать за мной?

Зелинский нахмурился и присел в кресло напротив.

– Зачем, Александр Михайлович? Вы сомневаетесь в моей честности?

– К чему этот разговор, Андрей? Сейчас надо действовать, а не затевать пустые речи. Мне телевидения хватает. Я тебе абсолютно доверяю, и ты это прекрасно знаешь. Сергей мог проявить совершенно ненужную инициативу. Если честно, он недолюбливает тебя. Но в настоящее время он мне нужен. Пожалуйста, позабудь про антипатии и займись его поисками.

Спикер снял перчатки.

– Вы хорошо помните условия нашего сотрудничества, Александр Михайлович? Когда я нанимался к вам? Вы получаете максимально возможную деловую и физическую безопасность, я получаю деньги. Не так ли?

– Послушай, Андрей…

– Разговор давно назрел, и он необходим, – перебил Зелинского Спикер. – Об этом уговоре знаем мы одни. Для всех остальных я “темная лошадка”. Так, пристебай у большого босса. Сбегай-достань-принеси. И вторым условием было полное доверие с вашей Стороны и полная свобода действий с моей. В рамках разумного, конечно. При этом я вовсе не обязан вчитываться перед вами. Вы в безопасности – это главное. Скажите, Александр Михайлович, у вас были претензии к моей работе?

– Нет, Андрей. Ты просто находка для меня. Но в чем проблемы? Тебе нужны деньги?

– Нет, вы платите честно.

– Тогда я не пойму, что тебя не устраивает.

– Я не буду искать Сергея.

– Почему?!

– Вы забыли, я обеспечиваю вашу безопасность теми способами, которые считаю нужными. Я гарантирую вашу безопасность.

Зелинский не смог выдержать взгляда бывшего разведчика и отвел глаза. Едва ощутимый холодок пробежал сверху вниз по спине. Как легкий укол током.

– Да, конечно. Я не сомневаюсь.

– И вот еще одно подтверждение. – Спикер сунул руку за пазуху, выдернул из кармана кассету и бросил ее на столик. – Она самая. Я запомнил упаковку.

– Упаковку? Ты не смотрел содержимое?

– Хотел. Просто не успел – дела были. Я получил кассету не так давно.

Зелинский протянул руку, взял кассету, повертел ее, неопределенно хмыкнул.

– Ты действительно мастер. Твой человек не проболтается? Хотя, в принципе, не беда, если и проболтается. Кассета у меня.

– Не проболтается. Человека ограбили в парке. Кажется, он при этом умер. Что творится, что творится… По улице не пройти.

– Напрасно. В этом не было необходимости.

– К счастью, здесь последнее слово за мной. При слове “счастье” еще один электрический разряд щелкнул Александра Михайловича.

– Хорошо, но Сергей?

– Я не буду его искать. – Холодная твердость Спикера говорила о бесперспективности каких-либо споров. – Можете сразу звонить в ментовскую. Думаю, они найдут его быстрее.

– Ты уверен?

– Я же сказал, что работаю честно. Вы напрасно поручили Бермудину пасти меня.

– Я ничего не…

– Бросьте, Александр Михайлович. Вы не волнуйтесь, я нисколько не сержусь. На вашем месте я бы тоже поручил. Слепо доверять нельзя.

– Ты знаешь, где Сергей?

Спикер махнул зажатыми в руке перчатками:

– Понятия не имею. Звоните, звоните в милицию.

– Послушай, Андрей! Перестань строить из себя Джеймса Бонда! Самодеятельность хороша на сцене дома культуры. А в нашем театре режиссер – я. Главный и единственный.

– Кто спорит, Александр Михайлович? Я могу Уйти в другой театр. Хотите? Пожалуйста! Я и завел этот разговор с одной целью – выяснить отношения. Решайте, Александр Михайлович. Я без работы не останусь.

~ Нет, нет, погоди, – заметно смягчил тон Зелинский. – Ты меня вполне устраиваешь. Просто некоторые моменты все же необходимо оговаривать со мной.

Он взял кассету со стола, повертел ее, затем сунул в карман халата.

– Наша дружба остается в силе. Несомненно. Зелинский достал из бара уже знакомую Спикеру бутылку коллекционного коньяка, два фужера.

– Давай по стопочке. Меня немного знобит. Идиот прораб, щели в окнах в палец толщиной.

Спикер кивнул. Ему действительно необходимо снять нагрузку. Фужеры музыкально соприкоснулись.

– За дружбу, Андрей. Коньяк приятно обжег небо.

– Ты выглядишь устало.

– Спасибо за комплимент, Александр Михайлович. Под лежачий камень “Амаретто” не течет. Я работаю.

– Отдохни. Слетай в Рим или в Ниццу. Развейся.

– Не сезон.

– Отдохни, отдохни… Еще выпьешь?

– Выпью.

Второй фужер Спикер опрокинул не чокаясь. Затем поднялся с кресла.

– Я хочу спать. И правда устал что-то.

– Конечно, конечно, Андрей. – Зелинский заботливо махнул рукой в сторону двери. – Езжай, отдохни. Да, извини, главное-то…

Он открыл бюро, повернул ключик встроенного сейфа.

– Держи, это за кассету. Благодарю. Спикер спрятал две туго перевязанные пачки, слегка кивнув Зелинскому.

– До свидания, Александр Михайлович.

– До встречи, Андрюша. Завтра в полдень позвони, пожалуйста, в офис. Надо решить один вопрос.

– Хорошо.

Зелинский запер за Спикером дверь, затем вернулся в комнату. Плеснул себе коньяку. Подойдя к окну, чуть раздвинул тяжелые портьеры.

Спикер вышел из дома. Привратник в пятнистой форме засуетился возле ворот, морщась от зимнего ветра. Машина, моргнув габаритами, выкатила на шоссе и мгновенно растворилась в темноте.

Зелинский допил коньяк, взял рюмку, из которой пил Спикер, и бросил ее в камин.

Спасибо за службу, Андрюша. Извини, но ты переступил черту. Без разрешения присвоил себе право казнить или миловать. Этак ты завтра решишь, что для моей безопасности надо убрать меня самого. Ну конечно, чего распыляться? Самое безопасное место – деревянный тулуп на глубине два метра. Я решил, Александр Михайлович, что вам он как раз.

Нет, Андрюша, ты хоть и грамотный, хоть и умелый, но всего лишь слуга, которого наняли… Да, не в меру усердный слуга. Головушку клинит на поворотах. Так нельзя. Такое усердие слишком бросается в глаза. Отдохни, Андрюша, отдохни.

Жалко Сергея. Ладно б месяца через два. Пока новый человек вникнет…

Зелинский взглянул на каминные часы, хлопнул по карману халата и, сгорая от любопытства, покинУЛ комнату, перейдя в рабочий кабинет. Там он включил “двойку”, вставил в щель кассету и нажал на “пуск”.

Глава 15

Гончаров прервал цепочку собственного бесконечного мата, разбавив его нейтральным “блин”.

– Ты не быкуй! – Вовчик так и не понял, что стряслось. – Давай без блинов. Паша чуть сбавил.

– Полный беспредел, Вовчик! Полный! Ментов валят. Никого не боятся, пидоры.

– Не верещи, прошу же. Кого убили, объясни нормально.

– Славку, водилу нашего!

– Когда?!

– Дежурный в час ночи позвонил. Граждане нашли в парке. Ну, не в самом парке, а там, где пустырь с канавой. Туда, наверное, тащили, а потом бросили. Два ножевых! В сердце оба. Сзади! Ну, суки бешеные!

– “Гоп-стоп”?

– Похоже. Карманы вывернуты. Бабок нет, ксивы. Хорошо, наш, сразу опознали.

– Чего его в парк понесло?

– Откуда теперь узнаешь? С женой связались, должен был прямо из гаража домой идти. Ну, мог, конечно, куда-нибудь завернуть. Приятель у него недалеко от парка живет.

– Связывались?

– Пусто. Не приходил.

Белкин, не снимая куртки, сел на диван. Дежуривший ночью Паша все не мог успокоиться:

– В своем районе, мента! Найдем, разорвем на куски. Должны найти! Там в парке постоянно мужичков пьяных опускают. Пару недель погуляем – хапнем уродов.

– У меня времени нет гулять, – глядя в пол, заявил Белкин.

– Да ты чего? За своего!

– Вот и гуляй… – ответил Вовчик почти шепотом и вдруг совсем не к месту спросил:

– Ты знаешь, где играет Баджио? А Хаджи? Баджио – в “Милане”, Хаджи – в “Барсе”.

– Ну и что? – вытаращился на коллегу Паша.

– В тот вечер, когда мы взяли Женьку, было два матча. Но ни “Милан”, ни “Барселона” тогда не играли. Никаких штрафных Баджио не пробивал, и никто Хаджи не сбивал. Зато в тот же вечер Спикер встречался с кем-то из наших и узнал почти все, что надо! Если честно, я грешил на Семеныча и на Музыканта. Совсем не к месту он тогда зарулил. А про Славку как-то и забыл. Потом уже дотумкал, когда Женьку в Пассаже прозевали. Ну, все как по заказу! Но Семеныч про Пассаж не знал, а Серега девчонку вытащил. Я и про футбол базар затеял так, на всякий случай. Футбол – не главное. Только помалкивай, Гончар.

Паша ошарашенно уточнил:

– Это, это ты его?

– Вот еще, руки о дерьмо марать… Я просто закинул удочку, нацепив червячка. Особо ни на что не рассчитывая. И на тебе, клюнуло!

– Какая удочка? Кто клюнул?

– Это не столь важно. Я тебе потом все расскажу. На случай, если я вдруг тоже где-нибудь найдусь ограбленным, чтоб ни Казанова, ни Петрович, чтоб никто… Очень прошу.

Появился опоздавший Казанова:

– Здоров, Паш! А где Белкин, маленький, воробей, и нахальный, как обезьяна?

– Ослеп, что ли?

– О, извини, извини, не приметил. А чего это вы суровые, как парторги на собрании? Стряслось что?

– Славку ночью убили. Зарезали в парке. Грабеж похоже.

– Ну?! Вот это дела!

Казанцев затянул арию про беспредел вторым голосом.

Белкин набрал номер:

– Семеныч! Здоров. Тебе Славка вещички вчера привез? Ага, глянь, какие там кассеты. Так, так. “Ну погоди!” есть? Есть? Хорошо, понял. Я сегодня заскочу.

Паша и Костик не обратили никакого внимания на этот звонок, продолжая полоскать беспредел.

Белкин перешел в кладовку, протянул руку к полке и из разного хлама, изъятого у всяких душегубов достал видеокассету. Прочитав надпись на торце, он положил кассету во внутренний карман куртки и вернулся в общий кабинет.

Казанцев бросил на стол фото. – Вот ваш Спикер. Красавчик, а? Так и хочется назвать его именем какую-нибудь улицу. Посмертно

– Откуда взял?

– Из фотоаппарата. Эксперт изъял “мыльницу” у Шерифа, проявил, пленочку напечатал. Это они в баньке с “мартышками” парятся. Вот Шериф, вот Спикер.

– Может, это не Спикер.

– Он самый. Он и в больницу к Ольге приходил, и с Женькой балаболил. Есть и примерный адресок. Шериф в день смерти звонил ему. Я установил квартирку, сгонял, показал соседям фотку. Признали. Жалуются. Любит громкую музыку, мешает законному отдыху, на замечания не реагирует. Живет один. Хата трехкомнатная, дверь металлическая. В адресе не прописан. Короче, есть возможность отличиться. Я говорил с Семенычем, он обещал закрыть его за похищение Катьки, так что действовать можно не шибко стесняясь.

– Может, ОМОН взять? – предложил вышедший с больничного Петрович. – У них сейчас снаряды специальные есть. На двери вешают и дырку прожигают в любой броне. Коммулятивные.

– Ага, Музыкант как-то заказал. Дырку-то прожгли, а в соседней квартире стена рухнула. Обойдемся без ОМОНа. О-о-о! Глянь, Зинка вылезла. Иди сюда, Зин-Зин-Зин…

В углу, рядом с мусорной корзиной, копошилась длиннохвостая крыса, совершенно не пугаясь людей и дневного света.

– Совсем ручная стала. – Казанцев бросил в угол кусочек вареной колбасы. Крыса, вцепившись в подарок, исчезла под полом.

– Ты зачем эту гадость прикормил? Я по ночам вскакиваю. – Гончаров покрутил пальцем у виска.

– Да нормальная крыска, я ее скоро совсем приручу, посажу в банку и будем девок колоть. Все расскажут. Зинка, фас!

– Я ее пристрелю в следующий раз, пусть только морду высунет, зараза подвальная!

– Да ты просто бык!

– Она – покойник! Запомни! Вовчик улыбнулся.

– Угомонитесь, юннаты. Поехали лучше Спикера привезем.

– И все кончится?

– Не кончится. Петрович снял трубку.

– Я выдерну все ж пару ребят из роты. Время сейчас лихое, того и гляди поймаешь пулю организмом. Ты бы лучше у Семеныча постановление на обыск попросил. Чтобы дверь ломать по закону.

– Поедем, заскочим по пути. Хоть на весь подъезд выпишет. Он в этом плане беспроблемный дядька.

К Спикеру приехали через полтора часа. Бронированная дверь внушала уважение своей неприступностью. Казанова по привычке, прежде чем давить на кнопку и орать: “Милиция!”, приложил ухо к замочной скважине.

– Тс-с. Дома.. Свет горит, и музон играет. Что-то классическое. Бах Моцартович Вагнер.

– Вагнера в прошлом году посадили за убийство жены.

– Мудила, это не тот Вагнер. Вагнер – любимый композитор Адольфа-фюрера.

– Так Фюрера вроде тоже посадили? Казанцев хмыкнул и нажал на звонок. Все заняли боевую позицию. Патроны заскочили в патронники, наручники раскрыли круглые пасти.

– Не открывает, гадина. Игнорирует. Костик повторил звонок, затем саданул рукояткой по металлу.

– Слышь, мужик, убавь музон, я с ночной, спать мешаешь!

Оркестр продолжал давить по Вагнеру, не убавляя громкости.

– Так, ладно. Вовчик, давай инструмент. Сейчас устроим ему Баха.

Белкин открыл спортивную сумку, извлек тяжелый масляный домкрат. Домкрат изъяли давным-давно у воров, специализирующихся на проломах потолков, дверей и полов, и оставили для использования в тех же целях.

– Помоги. Не шарик ведь воздушный. К домкрату прилагалась титановая труба большого диаметра. Домкрат оказывался бесполезным, если напротив двери не было упора в виде стены. Здесь упор был, вход в квартиру располагался очень удачно. Казанцев отметил эту тонкость, поэтому предусмотрительно захватил с собой инструмент.

– Так, так, повыше чуть, напротив замка. Дверь-то хорошая, а косяки дерьмо. Выдавим.

Воровской инвентарь занял исходную позицию, повиснув мостиком от дверей до стены.

259

– Давай, качай! Потихоньку, потихоньку, черт, стенку бы не проломать.

Гончаров заработал рычагом. Поршень медленно пополз вперед.

– Додумаются же, – усмехнулся Петрович. – У нас в отделе как-то группу квартирную задержали. Так они вместо фомки живую бабу использовали. Вернее, ее задницу. Тетка – виртуоз. Подойдет к двери, дрыгнет попкой, дверь так и уходит внутрь. Тридцать процентов за это имела. Прямо золотая задница.

Пока Петрович предавался воспоминаниям, Паша потел, качая рычаг.

Стена задрожала. Дверь не двигалась.

– Во черт! Давай, Паша. Сейчас дом рухнет. Стена оказалась прочнее, и дом не рухнул. Перекошенный ригель треснул и выскочил из запорной планки, домкрат упал вниз, чуть не придавив ноги взломщикам. Вагнер-Бах вырвался из плена квартирных стен.

Костик, осторожно сунув голову в образовавшуюся щель, заботливым голосом изрек:

– Товарищ, у вас дверь не заперта. Сквозняк. Смотрите, чтоб не обокрали.

Слов благодарности в ответ не прозвучало. Выстрелов, слава Богу, тоже. Казанова дернул головой, и ротные, держа пальцы на спусковых крючках, плечом к плечу отправились ловить Спикера.

Беднягу застали в туалете, сориентировавшись на источник музыки. Он был мертв как минимум сутки. Стоял на коленях перед финским унитазом, склонив голову на стульчак. Черная рвотная каша указывала на жуткие предсмертные муки покойного.

Паша, срочно закуривая, трезво оценил ситуацию:

– Больной скончался апоплексическим ударом. Перепил, бедняга. Суррогат. Вовчик покачал головой.

– Сам себе режиссер. Политическое самоубийство. При отягчающих обстоятельствах.

Приехавший врач предположил острую сердечную недостаточность, вызванную, вероятно, алкогольным отравлением. То же самое подтвердило вскрытие, произведенное пару дней спустя в морге. И хотя никаких следов пьянства в квартире не наблюдалось, диагноз был встречен благосклонно. Медицина – штука точная. Сказано – сердце, значит, сердце. То есть отсутствие события преступления, то есть – нет преступления. А раз нет – не надо раскрывать. А дураки, пытающиеся доказать обратное, в милиции долго не задерживались. Да и Спикер в общем-то не голубок. Давно пора.

Зелинский понимал толк в химии и психологии. Потому что в школе учился на одни пятерки.

Неделю спустя Александр Михайлович наблюдал самого себя на экране широкоформатного “Филипса-Мачлайна” в информационной программе Центрального телевидения. Депутат Государственного собрания от партии диабетических реформ Зелинский вдохновенно спорил о необходимости запрещения абортов для увеличения поголовья народонаселения.

Александр Михайлович удовлетворенно похрюкивал перед экраном, рассматривая свою вполне презентабельную политическую личность, дымил сигаретой и тихонько радовался жизни.

А чего бы и не порадоваться? Он теперь власть. Он теперь сила. Первая, вторая, третья? Это не важно. Сила. Процесс пошел. Так, когда там у нас президентские выборы? А почему бы, собственно, и нет? Симсим, откройся! Пора поднимать народ с коленей. Чего он там никак подняться не может? Перепил?

Замена Сереже Бермудину нашлась быстро. Товарищ посолидней. Целый экономический доцент, международного класса. Второго Спикера ищем. Найдем много их, способных и нищих. Один уже есть на примете. Полковник в отставке. Нет, нет. Полковника не возьму. Во-первых, слишком приметный, во-вторых, слишком умный. Слуга не должен быть умнее хозяина. Конец цитаты.

С кассетой – напрасное беспокойство. Впрочем, этого и следовало ожидать. У Шерифа мозгов не хватило б что-то там записать. Александр Михайлович с удовольствием посмотрел все серии советского супер-мультика, но ни в одной никакого компромата на себя не обнаружил.

Дурачок Шериф, решил попугать. Теперь на небе ангелов пугает…

Однако пора приниматься за дело. Телевизор моргнул кинескопом, пульт лег рядом с пепельницей. Вперед! Поднимать народ с коленей. Э-эй, наро-о-д! А ну, с коленей! Понял, да?!

– Паш, хохму слышал? В области оперов заставляют заниматься строевой подготовкой. Точнее, всех заставляют. В том числе и оперов. Каждый день по два часа в форме топчут плац.

– Скоро и мы будем.

– Где форму-то возьмем? На нас четверых дай Бог один комплект наскрести. Н-да, когда наконец у нас каждый займется своим делом? Ну, хочешь командный голос демонстрировать, так и ступай в родную Краснознаменную, а не лезь туда, где дырка блатная есть. Этак завтра Мариинкой или Академией художеств будет заправлять бывший артиллерист с генеральскими погонами. Представляю. Все танцоры будут по сцене ходить только строем, а художники рисовать одни парады. Смешно? Смешно. А у нас нормально. Чисти сапоги, Паша. Носочек перед зеркальцем потяни. Слабовато у тебя со строевой.

Опера соскочили со ступенек эскалатора, оказавшись в светлой стекляшке станции метро.

– Нам туда. – Белкин выбрал один из выходов. – До встречи еще полчаса, успеем по кофе дернуть. Заодно я тебя и просвещу. Пойду один, ты так, со стороны посматривай.

– Да уж, просвети. Хотя, на мой взгляд, ты в шпионов играешь.

– Каждый должен заниматься своим делом. Либо маршировать, либо не маршировать.

Они пересекли небольшую площадь, усеянную ларьками, и зашли в неприметное кафе.

– Значит, такие дела, Паша… – Вовчик отхлебнул кофе. – Может, водки?

– А то! Девушка, водка есть? По стопочке, ага? Белкин похлопал по карману.

– Засуну вечно кошель… Да, так вот, наш покойный дружок Спикер, если ты помнишь, гонялся вовсе не за Женькой как таковой. Месть, память о друге… Все это фигня. Женька, опустив Шерифа, прихватила из квартиры одну вещицу. Кассету “Ну, погоди!”.

– Я помню.

– Да. Вот тогда все и началось. Угрохали бы нас за милую душу, если б Женька из камеры не сдернула. А ты говоришь – шпионы. Славка тут же ножом получил, едва кассету передал бандитам. Правда, не ту кассету. Пришлось мне выложить двадцать тонн из собственного кармана, чтобы купить точно такую же. В смысле, с мультиком.

Кассета сейчас со мной. Та самая кассета. Классный материальчик. Помнишь видеокамеру в тачке Шерифа? Кое-что с нее переписано, кое-что с других мест. Сейчас…

Вовчик отпил водки, словно дорогого коньяка, смакуя каждую каплю.

– Упыря Зелинского по телику видел? Депутат херов. Партия диабетических реформ. Так вот, в свое время он сколотил небольшую бригаду, устроив ее по полувоенному принципу. С годами бригада выросла в довольно мощную группировку. Разумеется, бандитского толка.

– Да, слухи ходили.

– Вот именно. Все на уровне слухов. Ни РУОП, ни Комитет ничего толком про нее не знают. Бандюги левые тоже. Так, слыхали что-то. А группировочка-то – не шпана бритая. Чувствуется рука создателя. Ребятки с размахом. Слышал, чем эти партийные “диабетики” хвастают? Наша партия – самая богатая, прям сплошные Рокфеллеры. Помалкивают только, откуда денежки в их кассе. Что, членские взносы и пожертвования сочувствующих? Учет и контроль? Ага, верим…

Белкин выглянул в окно, затем продолжил:

– Нефть, лес, банки. Никаких разборок из-за ларьков да бананов. Каждый на своем месте. Правая рука Зелинского – Бермудин, спец по экономическим вопросам. Есть, конечно, и бригада бойцов. Тоже солидные граждане. Бригада разведки. Спикер, кстати, старший. Военный бывший.

– А Шериф?

– Хе-хе… Тоже бригадир. Устранитель проблем. Ликвидатор. Там на кассете небольшая прелюдия, он сам себя на камеру записал. Вроде интервью. Я тебе его вкратце пересказал. А вот дальше… Некоторые заказы он получал прямо от Зелинского. В своей тачке. Зелинский, вероятно, не шибко боялся Шерифа. Прежний штатный киллер умер от стандартной сердечной недостаточности. Эта же участь ждала Шерифа. Поэтому наш герой подстраховался кассетой.

После каждого заказа записаны отрывки криминальной хроники. С телевизора. Как раз те самые заказухи… Веселенький материал. Ликвидации не Только по Питеру. Москва, Екатеринбург, Кавказ. Только у Зелинского тупик – так Шериф из этого тупика выводит.

На кассете – шесть мокрух. Грамотно щелкал. Никаких ожиданий в подъездах, никакой стрельбы по машинам. Винтовочка, оптика. Шериф летел, к примеру, в Москву, а винтовочку на тачке в тайничке везли. Он ни разу не промазал, нигде не светанулся. Гонорары – ого-го. Вот такой бэд бой.

Вовчик допил водку.

– Теперь въезжаешь, зачем в шпионов играть надо? Спикер от сердца умер, Бермудин без вести пропал… Следующий кто? И сколько?

– Да, может, поругались…

– Может. Но лучше исходить из известных фактов.

– И что ты собираешься делать с кассетой?

– Лучше всего выкинуть ее в Неву и забыть, как дурной сон.

– На фига! Такие дела поднять можно!

– Пока у нас маршируют и пишут планы, я ничего поднимать не собираюсь. Жить, знаешь ли, хочется. Казанова правильно сказал – наш удел бытовухи да козлиные разборки. Не больше. Для Зелинского рылом не вышли. Все равно соскочит, а мы очутимся либо в могиле, либо в тюрьме, либо в дерьме.

Белкин замолчал, покручивая за ножку рюмку Потом опять встрепенулся.

– Но если ты так хочешь, Паша, то, ради Бога, держи кассету и крути Зелинского. Гончаров не ответил.

– То-то и оно. Но кассету я выкидывать не буду. Можно было б подсунуть журналистам, только для Зелинского это теперь не аргумент. Он все сведет к провокациям, интригам врагов да к зажиму демократии. Отмахнется не глядя.

– Мать твою, кто приходит к власти?! Что у нас за страна? Все кричат – конец войне, а третий год воюют. Бей преступников, а в президиуме воры в законе.

– Ой, Паша, ну что ты как маленький… Страна, у нас не страна, а сплошной “Малява-блюз”.

Слыхал пулю? Летом наши законники опять собираются подкинуть прав человеку. Ознакомление обвиняемого с делом будет входить в срок следствия, представляешь? Не успел ознакомиться – свободен! Хоть одного убил, хоть десяток! По херу! Гуляй! Потяни время, поиграй в больного или дурака и гуляй! По закону!..

А ты говоришь компромат. Ага, встать, суд идет. Бежит! Прибежал. Пар-р-родия.

Паша поднял глаза на Белкина:

– Да ну, что ж у наших, совсем зашкалило? Это ерунда. Бредятина.

– Увидишь еще… Давай лучше повторим по стопочке. Девочка, плиз, битте. Риплэй…

Я, Паш, в другие ручки кассету собираюсь отдать. В очумелые. Одним из клиентов Шерифа был Володя Монгол. Его хлопнули прямо через окошко офиса. Монгол – влиятельный мужик. В законе. Его Ребятки очень сильно обижаются. А дурень Зелинский прямым текстом… Все остальное я с кассеты стер.

Белкин опрокинул вторую рюмку, бросил в рот Пластик “Орбита”.

– Короче, прикрывай, Гончар. О, вон они, любимцы публики. Тачку белую видишь? Приехали. Сиди наблюдай. Они не знают, что я мент. Как бы не увезли к черту, братаны херовы…

– Погоди, Володь… Это ведь не правосудие. Они же ничем от Зелинского не отличаются. Такие же бандюги. Какой смысл? Еще один виток? Опять кровь? Нам же завтра их ловить придется.

Белкин пригнулся к Паше и загадочно прошептал:

– А чтоб знали…

– Катя, ну-ка, сюда! Я тебе что сказала? Только посмей уйти. И не кричи, простудишься. Ольга взяла дочку за руку.

– Володя, может, поближе вещи перенесем?

– Не надо, поезд полчаса стоит. Успеем погрузиться.

– Жень, забыла Катьке лимонада купить. Схожу.

– Мы сходим. – Белкин взял Женьку за руку. – Катюх, тебе какого лимонада?

– Зеленого.

– 0'кей, старушка.

…За пять минут до отправления поезда они вышли из вагона. Женька была без куртки. В свитере и джинсах. Вовчик расстегнулся, прижав ее к себе.

– Простудишься.

Они мешали пассажирам, застыв на перроне.

– Ты не волнуйся, Володь… Как только Ольга обживется, я вернусь, а приедем, я позвоню.

– Честно? – улыбнулся Белкин.

– Ну что ты…

– Товарищи, целоваться на морозе вредно. В городе эпидемия. Вовчик еще сильнее прижал Женьку к груди.

– Ты тоже звони. По-жа-луй-ста.

– Конечно. Может, даже первый к вам вырвусь. У меня в марте отпуск.

– Да, я знаю.

Вагон зашипел, подгоняя народ.

– Провожающие, попрошу на выход. Отправляемся. – Парень-проводник скрылся в вагоне. Вовчик никак не хотел отпускать ее руку.

– Пора, Володь…

Белкин еще раз обнял Женьку, прошептав ей на ухо три бесхитростных слова:

– Куколка, милая моя…

ЭПИЛОГ

Костик плюхнулся на стул и протянул симпатичному врачу пару бумажек.

– Пожалуйста, это кровь, это моча.

– Жалобы есть?☻

– Отродясь не было.

Ежегодная процедура медицинского осмотра давно превратилась в чистую формальность, необходимую для получения отпускного удостоверения.

Женщина рассмотрела бумажку и удивленно взглянула на Казанцева:

– Молодой человек!

– Да? – Казанова игриво улыбнулся.

– Да вы же… Вы же беременны!

– Че… Че-го?!! Беременен? Доктор, я ж мужик!

– Шестой месяц, молодой человек. Как минимум. Где это вы умудрились?

– А-а-а-а-а!..

Он больно ударился об пол. Зинка, сидевшая возле его ботинок, на всякий случай уползла в угол.

***

…Телефон разрывался противным треском.

Костя поднялся, доковылял до стола, где валялась брошюра “Эротические сны – на заказ”.

– Джордж? Дежурный Королев. У нас трупики криминальные на Балдийской. Какую-то шишку расстреляли. Прямо в тачке, вместе с охраной. Вроде депутат. Поэтому быстренько делай аборт и на выезд. Машину послал.

– Поздно, Григорич, шестой ведь месяц…

– Ну, тогда рожай!!!

В трубке запикали гудки.

– Зин-Зин-Зин, иди сюда… Вот ведь, блин, дочитался.

Костик вернулся к дивану, поднял с пола одеяло и нехотя начал влезать в свои тесные джинсы.

Сделано из отходов

ГЛАВА 1

Щелк!

«Бычок» – хабарик, запущенный в полет хорошо поставленным движением указательного пальца, произвел посадку в мокрой траве и плаксиво зашипел.

– А помнишь Аньку из параллельного? Она сейчас в Штатах. За папика богатого выскочила. Жалко. Клевая бабец. Я ее как-то вечерком во дворике прижал к стеночке. Торч!

– А я Светку типа люблю.

– Типа?

– Ну, как бы.

– Рыжову?

– Ага. Тоже торч.

– А она?

– Не. Дразнится только.

Второй «бычок» приземлился рядом с первым.

– Да ну?! Как не любит?! Ты нормально просил-то?

– Я ее в мороженицу приглашал.

– И что?

– Не пошла.

– Во, морковка! Давай я с ней побазарю. Чего выкобенивается? Шоугерл рыночная.

Затащу во дворик и объясню – либо с Дыней в мороженицу идешь, либо морду ножиком накрашу. Не пойму я баб. Чего им надо.

– На фиг мне Светка с порезанной рожей? Она некрасивая будет по жизни.

– Торчу я с тебя, Дыня. Ты и рыбку хочешь съесть и бутылки сдать.

– Какие бутылки?

– Из-под «фанты», блин.

Дыня заторможенно уставился на приятеля, по обыкновению «уронив» нижнюю челюсть и пытаясь выстроить логическую цепочку «Светка-„фанта"“.

За эту особенность вытягивать личико в критические для мозга мгновения Дыня и получил свое забавное прозвище. Впрочем, он никогда не обижался на эту, в общем-то, позорную кличку – по той причине, что ничего позорного в ней не находил. Ну, Дыня… Не Урюк ведь. Не Помидор какой…

Недавно он переступил двадцатилетний рубеж, по коему поводу нажрался до крайности вместе с сидящим рядом пареньком. Банкет устроили в парадном старинного особняка, на широком подоконнике украшенного витражом окна с видом на Неву. Для придания торжеству надлежащего уровня Дыня приволок из подвала жившего там бомжа и, повесив ему на шею бабочку из бумаги, заставил прислуживать на банкете. «Чо, мы не люди, в натуре?»

Через час юбиляра, гостей и прислугу прибрал к рукам местный участковый, вызванный бездушными жильцами особняка. Дыня расстроился и пригрозил спалить особняк вместе с «фискальными крысами», но угрозу свою не выполнил по причине отсутствия денег на бензин. Деньги были больной темой в его взаимоотношениях с обществом. Общество денег не давало, а жить хорошо хотелось. Само собой, вину за эту боль Дыня возлагал на общество и на нем же отыгрывался.

В положительной части его двадцатилетнего баланса находилась пятерка по начальной военной подготовке (бег в противогазе), полученная в восьмом классе, а в отрицательной – все остальное. В восемнадцать лет юноша получил приглашение из военкомата, которое сложил «голубем» и запустил с балкона. Больше по данному вопросу отличника начальной военной подготовки никто не доставал, а сам отличник при слове «армия» ронял челюсть, произнося любимое: «Чево-о-о?»

– А мне знаешь кто нравится?

– Ну?

– Алисия Сильверстоун.

– Кто?!

– Алисия Сильверстоун. Я бы ее хоть вот здесь, прямо на траве. И так, и так, и даже вот так.

Собеседник показал приблизительную позу, в которой мечтал соблазнить американскую актрису.

– Клевая коза. Каждую ночь снится, бестия.

– Мне Светка тоже снится, – поддержал тему Дыня. – И все время голая.

– Ладно, кончай о блядях. Сколько натикало?

Дыня извлек из ватника круглый, громко тикающий будильник и поднес циферблат к близоруким глазам.

– Без десяти.

– Все, пора.

Любитель Алисии Сильверстоун поднялся с насыпи и направился к кустам, тянувшимся вдоль железнодорожного полотна. По другую сторону кустов начинался крутой овраг, поросший иван-чаем и усеянный белыми камнями.

Никого, кроме вышеупомянутой парочки, на линии горизонта не наблюдалось. Как и требовалось в настоящую минуту. То, что лишние глаза нынче неуместны, понимали даже непробиваемые мозги Дыни. Он тоже поднялся с насыпи и вслед за приятелем пошел к кустам.

Приятель имел более благородную кликуху – «Боб», происходящую непосредственно от имени Борис. В паре «Дыня-Боб» он нес почетную миссию лидера. Хотя бы потому, что знал, кто такая Алисия Сильверстоун.

Сегодняшняя затея также принадлежала Бобу. Дыня в силу субъективных причин был просто-напросто не способен рожать гениальные идеи. Зато он всегда соглашался и без вопросов выполнял порученную миссию, благо распечатал девяностый килограмм чистого веса. Мозгов Боба, которые, впрочем, тоже нельзя было отнести к высшему сорту, вполне хватало на двоих. Таким образом, союз силы и ума делал парочку весьма боеспособной и устойчивой к социальным кризисам.

Однако даже Боб, которого постигла муза, не сразу решился изложить Дыне свою идею, а начал заход издалека, прощупывая почву в голове компаньона.

– А что, Дыня, денег-то нет?

– Нет.

– А почему их нет?

– Не знаю.

– Так я тебе скажу. Потому что сволочи из Кремля по полгода не платят старухам пенсии!

Дыня хлопал глазами и молча кивал, соглашаясь с Бобом.

– Нынче всем трудно, – продолжал Боб. – Кризис в стране. Произошло сращивание политических кругов с криминальными.

От таких слов в голове Дыни закрутились необратимые процессы, могущие привести к трагедии, поэтому Боб вовремя тормознул.

С пенсиями Дыня сообразил без подсказок. Они с Бобом напрямую зависели от своевременности их выплат. В нужные дни подгребали к сберкассе, брали на заметку какую-нибудь счастливую бабулю, провожали до дому и, скромно потупясь, отбирали в подъезде кошелек с деньгами.

Риск этого незатейливого промысла сводился к нулю, бабули даже не верещали, успокоенные до смерти одним внешним видом молодого Дыни. Верещали они уже потом, придя в себя, но потом не считается: не пойман – не Дыня. Тьфу-тьфу, с ментурой по поводу этих маленьких шалостей проблем пока не возникало. Хотя и Дыня, и Боб еще с двенадцати лет состояли на учете в местном отделении, на предмет старушек власть им претензий не предъявляла. Может, старушки и не ходили в ментовскую, а может, им не хватало памяти для воспроизведения в протоколах внешности героев. Какая, в принципе, разница?

Но вскорости в двери постучался правительственный кризис, приведший к дефициту пенсионного фонда, поэтому парочке пришлось срочно компенсировать свои материальные потери новым видом предпринимательской деятельности.

– А что делать? – оправдывался перед общественностью Боб. – Не идти же на улицу с плакатами протеста? Кто во всем виноват? Мы? Виноваты те, кто разворовал Россию. Почему сидящий в кожаном кресле чиновник может грабить, а Боб с Дыней не могут? Чем Боб с Дыней хуже? Боб с Дыней лучше! У них банковских счетов нет, они по прожиточному минимуму берут.

Общественность молча соглашалась. Насчет Дыниной реакции на его новый проект Боб опасался абсолютно напрасно. Выслушав компаньона, Дыня поднял большой палец и промычал:

– Кла-а-а-с-с!

В связи с простотой исполнения операция отнимала минимум материальных средств, зато сулила мгновенное обогащение. Дыня мечтал купить «порше», чтобы покорить сердце хохотушки Рыжовой, а Боб вообще ни о чем не мечтал. Никогда. Не любил.

– Хватайся.

Дыня взялся за свободный конец рельса, и приятели потащили железяку к насыпи.

– Как ложить-то?

– Прямо так и положим.

– Поперек?

– Да какая в зад разница?! Через минуту рельса упала на железнодорожные шпалы.

– Погоди, еще пять минут. Как бы не засекли…

– Кто тебя тут засекет, Дыня? На пять кэ-мэ, кроме тощих кроликов, ни одной живой души.

Дыня потер натруженное плечо. Насчет пяти кэ-мэ это точно. Вся физическая сторона проекта легла на Дынину широкую спину. Тащить по полям эту железку… У Боба, видишь ли, какой-то енурез, тяжести нельзя поднимать.

Боб опустился на колени и приложил ухо к холодной земле.

– Едет… Тьфу, сука, перепачкался, вонять буду.

Боб плюнул на рукав джинсовки и попытался отскоблить мазутное пятно. Потом вновь ухватился за принесенный ими рельс.

– Давай… Да не так, урод!

– Чего ты обзываешься?

– Поправь, поправь. Все, отваливаем. Рельс лег поперек железнодорожного пути.

– Может, привязать? – предложил Дыня.

– Если только к твоему концу, – ответил Боб на ходу, сбегая по насыпи к кустам.

Дыня тупо посмотрел на рельс и скатился следом.

Добежав до кустов, парочка свернула влево и понеслась со всех ног подальше от оставленного на путях рельса. Пробежав метров двести, Боб остановился, перевел дух и поднес палец к губам.

– Тихо… Во, слышишь? Ползет. Оба приятеля спрыгнули в заранее облюбованную ложбинку и залегли в траву.

Со стороны Москвы приближался пассажирский скоростной экспресс.

«Твердой поступью на площадь выходит колонна участковых инспекторов. Вот они – гроза тунеядцев и пьяниц, мелких хулиганов и нарушителей санитарии! В строю как молодежь, так и ветераны. В первом ряду, с переходящим вымпелом в руках, марширует заслуженный участковый России, майор милиции Безбород ный Иван Тимофеевич. Более двадцати лет он с гордостью носит милицейский китель. В этом году им составлен миллионный протокол на нарушителей порядка. С юбилеем вас, уважаемый Иван Тимофеевич! А рядом с ним совсем молодой участковый инспектор, только что закончивший с отличием школу милиции. Он еще не успел понюхать аромат чердаков и подвалов, его еще не обзывали „легавой сукой“, но у него все впереди.

Вот так, плечом к плечу, и стар и млад, идут на смертельную борьбу с преступностью наши доблестные участковые. Ура-а-а!..»

– Потише, Саша, потише.

– Что потише? Телик? Тогда не охай так.

– Нет, ты потише… Вот так, вот так, ах… «А следом за колонной участковых ровными шеренгами выходят на парад кинологи. Рядом с ними их верные четвероногие друзья, бескорыстные и преданные. Где человек бессилен, там поможет собака. Посадить бандита не посадит, но хоть покусает. Сколько их, достойных продолжателей дела легендарного Мухтара? И не сосчитаешь…»

– Ах, Саша, ах, еще, еще!.. Господи, как хорошо…

– Больше ничего интересного не вспомнила? О-о-о…

– Сейчас, сейчас… Я Витьку Гнутого вчера на дому подстригала. Он «стрелку» по телефону забивал. Послезавтра возле стадиона. Какой-то магазин не поделили. А-а-а…

– Понял. Больше ничего?

– Не-е-е…

– У-у-у… На-та-ха…

«На площади появляются машины эксперт-но-криминалистической службы. Тяжелая, так сказать, артиллерия. Каждая машина оснащена по последнему слову техники. Внутри, склонившись над микроскопами, выявляют следы преступлений зоркие дактилоскописты, рядом с ними проявляют пленки фотографы. И можно с уверенностью сказать, как бы ни заметал следы нарушитель закона, а все не заметет. И что он не заметет, будет найдено, закреплено и положено в фундамент обвинения нашими экспертами…»

– Еще, еще!..

Трещит телефон.

Саша дотягивается до трубки.

– Алло-о-о. Ну?

– Шурик, это Рома. Ты не очень занят?

– Относительно.

– Слушай, у меня беда. Ствол не могу найти. Посмотри, может, в столе оставил.

– Хорошо, посмотрю. Все?

– Погоди, Шура. Если в столе не будет, загляни в сортир.

– Ну ты дал!!!

– Случайно вышло. Автоматически. Я когда приземляюсь на толчок, ствол с ремня снимаю, чтобы не мешал. А назад, наверное, сунуть забыл. У меня был тяжелый день.

– Ладно, гляну.

– Я перезвоню минут через десять, хорошо? «Парад подходит к своему апогею, колонны замерли перед трибуной, сейчас слово возьмет министр. В бессильной злобе смотрит преступный мир на происходящее…»

– Все-е-е… Ух.

– Что-то случилось, Саша?

– Все нормально, детка. Отдыхай. Я сейчас подойду.

Оперуполномоченный уголовного розыска Александр Сергеевич Стрельцов, на ходу застегивая ремень, вышел в коридор, достал из кармана складной ножик, сунул лезвие в щель между соседней дверью и косяком и, секунды две повозившись, открыл замок. Он не мешкая подошел к столу, выдвинул поочередно ящики и, мрачно ухмыльнувшись, прошептал:

– Долболоб.

Пришлось идти в туалет. Версия коллеги блестяще подтвердилась. Табельный пистолет всем известной системы лежал слева от унитаза, на канализационной трубе, слившись с ней, как хамелеон – с окружающей средой. Что и спасло раздолбая Рому от служебного расследования, увольнения из органов, а возможно, и от уголовной ответственности. Оружие с полным боекомплектом находилось в отхожем месте как минимум час, но осталось незамеченным ни начальством, ни личным составом, ни задержанными по разным поводам дураками.

Стрельцов поднял пистолет, протер его от влаги куском валявшейся рядом газеты и сунул за ремень. Наберут детский сад в милицию… С Романа Борисыча без вопросов пузырь «Наполеона».

Вернувшись в кабинет, Стрельцов, помимо Наташи, застал там уважаемого начальника отдела Листопада Германа Андреевича, служившего аж в звании подполковника.

– Ну-ка, выдь сюда, голубок, – Листопад указал на дверь.

В коридоре шеф, гневно сжав кулаки, зашептал Стрельцову в лицо:

– Сколько можно с бабами, а? Как ни зайду, сидят – ногами сверкают. Ты не о бабах должен думать, товарищ инспектор, а о повышении раскрываемости преступлений. Охренел совсем, да? Меры не знаешь? Гляди, ковбой, доскачешься.

– Да я… Рабочий день…

– Превратил отдел в публичную библиотеку, тьфу, мать твою, в цветник. А почему дела на полу валяются? У тебя сейфа нет?

– Случайно, – пожал плечами Шура. – Со стола уронились.

– Вышибу, понял?

– Как не понять?

Листопад повернулся и взял курс на дежурную часть.

«Дела, дела, – обиженно подумал Шурик. – „Кукушки“ нет, даже тахты нет. Где с людьми работать? А на столе, конечно, неудобно, соковат».

«Мы передавали запись парада Главного управления внутренних дел на Дворцовой площади, посвященного…»

Шурик убрал звук. Надобность в шумовом прикрытии отпала.

– Слыхала, Натаха, что Глистопад сказал?

– Нет.

– Раскрываемость повышать надо, – Стрельцов достал из стола бутылку пива и отхлебнул из горлышка. – А я превратил отдел в цветник. Усекаешь мысль?

– Не совсем.

– Информация нужна. Убойной силы.

– Мне домой пора, давай завтра.

– Тьфу… Ну что у тебя за мысли пошлые? Я с тобой исключительно из соображений любви. А информация – это так, для поддержания разговора.

– Странно. Есть информация – есть любовь, нет информации…

– Прекрати, – Шурик недовольно поднялся со своего места и спрятал Ромкин пистолет в сейф. – Выпить не хочешь? У меня калина на маньяке есть, вернее малина на коньяке.

– Нет, спасибо.

– У твоего-то когда суд?

– Через две недели.

– Передачки носишь?

– Да пошел он… Как морду бить, так мужик, я крутой, а как вляпался – сопли до колена, Натка, Натка, помоги, плохо кормят. У меня лишних «бабок» нет, перетопчется.

Наташка взяла со стола сигареты и прикурила.

– И что ты с ним нянькалась два года? Нас странными считаете, а сами? Красивая баба, все при тебе. На тебя любой мужик западет. А этот? Конь обдолбанный, без ширева через неделю копыта отстегнет.

– Не знаю, – Наташка печально посмотрела в окно. – Жалко.

Шурик пожал плечами, допил пиво и спрятал бутылку за сейф.

Телевизор беззвучно зазывал в волшебный мир прокладок, зубной пасты и колготок. Аппарат был, разумеется, ворованный и до суда, как того требует закон, хранился в органах внутренних дел в качестве вещественного доказательства. Доказательство носило красивое имя «Филлипс» и ежедневно меняло жизнь к лучшему.

Наташка, не желая возвращаться к неприятной теме, взяла пульт и прибавила громкость.

« – Привет, Серж. Я гляжу, на тебе новый прикид?

– Да, я получил за него полгода условно.

– Надо же, я за такой же отмотал пятерик от звонка до звонка. Повезло тебе, Серж.

– Ага.

Повезло Сержу, повезет и вам! Новый уголовный кодекс России!»

«У вас проблемы с головой? Она стала слаба и безжизненна? Вам поможет…»

– Да выключи ты, тошнит. Наташка нажала красную кнопку. Проблемы с головой исчезли.

– Короче, дело к ночи, разбегаемся.

– Ты меня проводишь?

Шурик строго, по-товарищески посмотрел на Наталью.

– С ума сошла, да? Тебе тоже нужны проблемы с головой? У нас трупов и без твоего хватает.

Наташка встала.

«А может, еще разок? – подумал Шурик. – Хороша, чертовски хороша. Но нет…»

– Ну, не сердись, Натали, я пошутил. Все равно, лучше не светиться вместе. Меня полрайона знает.

Шурик погладил Наташку по каштановым волосам, провел пальцем по щеке. (А с информацией ты в сотню раз краше. Даже без косметики.) Наташка глубоко вздохнула.

– Пока, киска. – Шурик чмокнул Наташку в мягкую щечку и открыл дверь. – Найди что-нибудь. Поинтереснее.

– Постараюсь.

Шпильки застучали по коридору. Стрельцов, ты сволочь. Нельзя же так демонстративно. Согласен. Целиком согласен. Использование женской слабости в серьезном деле бесчеловечно. Но. Никакое это не использование. Есть такое слово. Актуальное и бесспорно прогрессивное. Бизнес. Деловой подход. За все надо платить. У вас, девочка, есть информация, нет любви, у нас положение сходное прямо до наоборот – нет информации, зато любви сколько хотите. Будем любить-сотрудничать?

Будем! Стрельцов не сволочь, он терапевт женской души. Он на личном богатом-пребогатом опыте знает, что надо женщине. Что надо той, что этой. Кому ласковое слово, кому – Париж.

Без обид? Без обид.

«Согласно статистике на одного жителя Санкт-Петербурга приходится 0,04 проститутки. Разве можно закрывать на это глаза? Это страшно. Засилие порнографии на наших экранах, полное отсутствие идейного начала, слепое копирование Запада…»

Гришка открыл глаза. Не отрывая головы от подушки, перевел взгляд на стену, где висел рваный динамик, пугающий статистикой.

«Да, это страшно, – Гришка потянулся и зевнул. – 0,04 проститутки на человека. Просто не представить. И главное, какие 0,04? Ладно, если по теме».

Загудел и затрясся, как непотухший вулкан, дореволюционный холодильник «Морозко». Кушать подано.

Гришка влез в тапочки, дошлепал до агрегата, дернул ручку. И чего трясется впустую? Только электричество жрет. К двум светло-коричневым яйцам и половинке свежего огурца не добавилось ничего. Гришка достал яйца, переложил их на стол.

«В Петербурге одиннадцать утра. В эфире выпуск новостей…»

Гришка натянул джинсы, вышел в коридор, толкнул двери ванной комнаты.

– Занято, сейчас.

Он опустился на соседскую тумбочку, еще раз зевнул.

– Доброе утро, Гриша, – Наташа вышла из ванной, освобождая доступ к воде.

– Привет, – кивнул Гришка и поменялся с ней местами.

Пустил воду, газовая колонка пыхнула синим пламенем, старые трубы запели сопрано. Зубной пасты, как и заведено в нормальных коммуналках, под зеркалом не было. Бесплатная паста только в телевизоре. Тройная защита всей квартиры.

После Наташки в ванной остался запах цветочного дезодоранта. «Своя комната есть, – подумал Гришка. – Там и воняй. Вдруг у меня аллергия?»

Аллергией Гришка не страдал, и с Наташкой он, в принципе, никогда не цапался. Просто возвращение из беззаботного мира сновидений в душную атмосферу реальности последнее время протекало остро и требовало эмоциональной разрядки хотя бы в виде ворчания.

Гришка подождал, пока вода прогреется, и сунул голову под струю. Выпрямился и уставился в зеркало, пытаясь выявить изменения в благородной внешности, происшедшие за ночь. Увы, кроме свежего прыща на носу и жидкой щетины на подбородке, ничего принципиально нового в облике молодого человека не появи-лось. Капли воды сверкали на короткой, «под бандита» стрижке (Наташкина работа), серьга в ухе чуть позеленела (позарился на дешевизну ну и получил медяшку вместо позолоты), а синяк под глазом хоть и медленно, но исчезал.

Гришке шел двадцать второй год, и биография его мало чем отличалась от биографий молодого поколения, выбирающего «пепси». До пятнадцати лет он охватывался всеобщим средним образованием, вытягивая из педагогов снисхождение в виде твердых троек, и «слонял слонов» по двору, самоутверждаясь в жизни путем курения, мордобоя и мелкого хулиганства.

Расставшись со школой, учился искусству сварщика второго разряда в профессионально-техническом лицее, затем честно тянул службу во внутренних войсках, охраняя эшелоны с трудовыми резервами, а вернувшись на место прописки, принялся искать смысл жизни, что оказалось делом весьма хлопотным и, главное, неблагодарным. Правильный смысл подразумевал «сразу и много», а получалось «долго и мало».

Искусство сварщика второго разряда, даже в случае его удачного применения, вынуждало отказаться от всех мирских наслаждений, как-то иномарок, казино, ресторанов и средиземноморских круизов. А как обойтись без круизов честолюбивому аристократу? И как, наконец, избавиться от этой чертовой яичницы по утрам и прочей консервированной капусты? В общем, сваркой черепаховый суп не сваришь.

Родительский кошелек богатым наследством, позволяющим сразу найти смысл жизни, тоже, увы, не радовал. Мать погибла, когда Гришке было десять лет, погибла до обидного нелепо. Ее нашли в подъезде их дома лежащей на ступенях. С ножевыми ранениями. Ее успели привезти в больницу, она успела сказать врачу, что какой-то пьяный дурак с ножом хотел отнять у нее сумку. Она не отдала, и тогда дурак ударил ее. В сумке лежал батон за двадцать две копейки и кошелек с червонцем.

Отец в больницу не успел. Мать умерла от потери крови – нужной группы для переливания не оказалось. Мать была хорошей женщиной, на кладбище приехал почти весь их дом. Гришка в силу возраста еще не осознавал, что такое смерть, считая, что мама, отец, люди вокруг будут всегда, всегда будут учителя, школа, облака и деревья. К гробу его не пустили, и мать он мертвой так и не увидел.

Отец сильно изменился, как внешне, так и внутренне, с матерью он жил по любви, новой женщины в дом не привел, что, конечно, сказалось и на нем, и на Гришке. Может, у отца и были женщины на стороне, но Гришка про это ничего не знал.

Работая водителем-дальнобойщиком, отец неделями не бывал дома, и воспитанием сына в основном занимались соседи, двор и школа. Что и привело к соответствующему итогу – в тринадцать лет Гришка попался на краже шапки из школьного гардероба. Отец, узнав про это, жестоко выдрал Гришку, потом бросил ремень на пол, заперся на кухне и вышел оттуда только через час сильно пьяный. Но на сына больше не кричал, сел на диван и тихо сказал:

«Никогда больше так не делай, Гриша. Тот, кто убил нашу маму, тоже начинал с шапок». Урок запомнился, и Гриша действительно завязал.

Та гардеробная кража была последним проявлением криминала в его жизни. Семейное фото с трехлетним Гришкой на коленях родителей, отретушированное заботливым мастером художественной съемки, чуть поврежденное временем и солнечным светом, по-прежнему висело на стене. Были еще дедушки-бабушки, но жили они далеко, мать с отцом еще в молодости приехали в Питер из глубинки искать счастья.

Гриша с отцом жили в многосемейной коммуналке, занимая двадцатиметровую комнату, перегороженную шкафом. Каких-либо попыток обзавестись отдельным жильем отец не предпринимал, хотя, наверное, и не мог ничего реально предпринять – его заработка хватало только на продукты, квартплату и одежду.

Помимо них в коммуналке размещались еще две семьи. Наташка с предками имели две смежные комнаты, а в последней по коридору комнатушке обитал тощий алкоголик Семыкин по прозвищу «Обезжиренный» со своим семейством – такой же пьяницей-женой и уже начинающей «газ-квас» пятнадцатилетней дочкой Аленой.

Наташкины родители когда-то работали инженерами в крупной научной организации, но отечественная наука постепенно вытеснялась импортным шоколадом, соответственно, вытеснялись и кадры. В результате отец Наташки сейчас охранял по ночам чужие автомашины на стоянке, а мать стояла на бирже. Сама Наташка закончила курсы парикмахеров, но работы не имела, иногда обслуживая постоянных клиентов на дому. По мере отрастания волос у последних. Гришку она подстригала бесплатно в силу дружеского расположения и общего коридора.

Наташка была старше Григория на четыре года, с рождения оба жили под одной крышей, и отношения между ними нельзя было назвать просто соседскими. Но в более чем дружеские они все же не переросли, опять-таки по причине разницы возраста. Пару лет Натали бегала за каким-то вечно обдолбанным наркоманом, пока того не посадили за кражу. Непонятно, чем этот любитель забить «косяк» опутал Наташкино сердце, но других мужиков у нее не было.

Гришка вытер волосы и лицо, прополоскал рот, расправился с прыщом и вернулся в комнату. Врубил развалившийся магнитофон, воткнув кассету с «Алисой». Отдернул штору и выглянул в окно. Погода, как и настроение, – полное говно. Из арки их «колодца» выплыли два местных обморозка – Дыня и Боб. Дыня, как обычно, ковырялся в носу указательным пальцем, Боб что-то доказывал ему ручной азбукой. Иначе Дыня ничего не поймет. Пройдя двор, парочка скрылась в подъезде.

Однако где денег-то найти? Ну, или заработать на худой конец? Во, блин, проблема! На курево не хватает.

Дернулся глаз, напоминая о бланше и непогашенных долгах. В ближайшем будущем обещана реанимационная палата. Не хочется? Понимаем. А занимал зачем? У наших мускулистых ребят с этим строго.

Последний Гришкин источник доходов – заправку «тачек» на бензоколонке – перекрыли еще месяц назад. Пьяный водила в поисках повода для скандала заявил, что Гришка поцарапал полированное крыло его нулевого «ниссана». Гришка развел руками, пытаясь доказать свою непричастность, но тут же получил в челюсть и уже с асфальта не поднимался. Старший по колонке во избежание разборок с «деловым человеком» отмаксал сотенную в «зеленых» (еще колонку сожжет, придурок), а Гришке указал на дверь. «Да не царапал я! Я в суд подам! За челюсть и моральный ущерб!»

Гришке постоянно не везло с честными источниками. Прямо напасть. За год он сменил шесть мест службы, и отовсюду его несправедливо просили.

В мебельном магазине, где он таскал-грузил гарнитуры, лопнула труба, затопило склад, а крайним выставили Гришку, мол, поздно поднял тревогу. Ни фига ж себе! Гришка что, специалист по поднятию тревоги? Ему что, за это дополнительные центы платят?

Из гаражного кооператива, куда он пристроился после магазина, дернули «тачку», и опять Григория вызвали на ковер. «Колись, заморыш, с кем в доле? Не могла машина через шлагбаум перепрыгнуть, это тебе не кузнечик!»

В общем, непруха. Везде и в частности. Что касается нечестных источников дохода, то черту Гришка не переступал. Хотя соблазнов было как надписей на стенах в их подъезде. Как-то к Гришке зарулил сам начальник отдела кадров местной братской команды по кличке Выпрямитель и поинтересовался, не желает ли молодой человек на добровольных началах вступить в общество любителей «мерседесов» и заняться наконец мужской работой. Гарантировался бесплатный проезд в такси, бесплатная путевка на Канары (раз в год), хорошо оплачиваемые больничный и адвокат. Плюс табельное оружие, а через два года службы – личный сотовый телефон. Ну, мальчиш, пойдешь к нам, в буржуинство?

Гриша зачем-то потрогал серьгу в ухе и вежливо отказался. Обещать мы все горазды, а как до понятий – повезет, если бегаешь быстро.

Выпрямитель мило улыбнулся, извинился за беспокойство и позвонил в соседнюю дверь, оставив на всякий случай визитку с номером трубки.

Таким образом проблема сколачивания состояния являлась для Григория Александровича основной среди прочих. И разрешение ее ложилось всецело на его собственные юношеские плечи. Гришка вытер задержавшуюся в ухе капельку утреннего душа и, успокаивая себя тем, что проблемы есть у всех и не он один такой, двинул на кухню жарить яичницу.

В конце концов, не будь у человечества проблем, оно давным-давно вымерло бы, а если б и выжило, то до сих пор стирало бы белье в проруби и понятия не имело про стиральную машину «Индезит».

Сращивание преступного элемента с властными структурами района происходило в бывшей пирожковой «Колобок», где ныне размещались лечебная сауна, небольшой конференц-бар, несколько номеров люкс и, конечно, бильярд.

Со стороны преступного мира на сращивании присутствовал авторитет районного значения, упитанный и лысоватый мордоворот под псевдонимом Брандспойт, в миру – Виктор Павлович Угрюмов, коммерческий директор фирмы, названия которой не знал никто, в том числе и сам Виктор Павлович.

Со стороны властей прибыл скоррумпированный начальник территориального отдела милиции, подполковник Листопад Герман Андреевич.

Протокол встречи вел кадровик Выпрямитель, записывая разговоры на магнитофон в кладовой.

От прессы не присутствовал никто, событие было рядовым.

Хозяину заведения предварительно велели убраться, внеся плату за аренду сауны вперед.

В текущую секунду сращивание переместилось из сауны в конференц-бар, за круглый мраморный столик, накрытый искусным кулинаром-самоучкой из числа братвы. Пар клубами поднимался над раскрасневшимися телесами, пузырьки играли в специальных пивных кружках, молодые массажистки в люкс-кабинках поправляли макияж, ожидая своего часа.

Вопросы на повестке дня стояли довольно традиционные, но с ними покончили еще в сауне, а сейчас занимались проблемами из пункта «Разное».

Брандспойт отпил пивка и смахнул с губ пену.

– Вот еще, чуть не забыл, Герман Андреевич. Мне бы ребят твоих пяток, не больше. Девочек поохранять. Ну, чтобы в форме, с оружием. А то полиция нравов последнее время немного душит, а дурни-охранники сразу пасуют. Оплату гарантируем, ребят не обидим.

– Вопросов никаких. На всякий случай пришли письмо на мое имя. Так и так, для охраны мероприятия прошу выделить сотрудников в количестве пяти штук. У нас сейчас борьба с коррупцией, только свист стоит от слетающих фуражек.

– Конечно. Завтра же направлю. А деньги? Переводить на счет?

– Грешно смеяться над язвами общества, Виктор Павлович.

– Хорошее пиво, – пропустив замечание мимо ушей, вновь приложился к кружке Угрюмов. – Угощайся, Герман Андреевич.

Листопад отведал холодного напитка.

– Нас квартирные кражи замучили. По пять в день. Раскрываемость ни к черту. Не твои беспредельничают?

– Что ты, Герман Андреевич. Этот бизнес нерентабелен. Гопота или урки бомбят. Пьянь засиженная, не могут нормальным делом заняться, вот и издеваются над налогоплательщиками. Я скажу своим пацанам, они быстро разыщут, и безобразия прекратятся.

– Только Бога ради, не на нашей территории. А еще лучше явочки с повинной с них поиметь да в отдел привезти.

– Ну ладно, – добродушно согласился Брандспойт. – Нам без разницы. Но тогда и ты своих уйми. Что там у тебя за опер такой – Стрельцов? Пацаны жалуются – прохода нет. Натуральный обморозок с «ксивой», можно сказать. Про все «стрелки» знает, на задержаниях сразу в морду лупит. Ну, скажи «руки вверх», пацаны на рожон не полезут, но в морду-то зачем? А на днях что учинил, слышал? Мои орлы в кабаке немного перебрали, погорячились. Мужику табло расквасили да «лопатник» забрали. Ну и попались – мозгов-то… Мы с мужиком поговорили, объяснили все по жизни, чтобы не вздумал опознать. Так этот ваш беспредельщик знаешь что придумал? Он на опознании двух негров посадил и пацана нашего! Тут даже слепой опознает. И в «Кресты» пацана за сраный «лопатник»! Угомони, прошу. Под операцию «Чистые руки» подведи или просто уволь.

– Попробуем. Стрельцов, если честно, мне пока нужен. Он хоть и обмороженный, а все «мокрухи» на территории поднял. Но угомонить угомоню, постараюсь.

– И стукачков его среди наших хорошо бы заприметить. Чтобы лишнего чего не пронюхал.

– С этим сложнее. В информационный центр он гонит сплошную липу, а стукачков своих нигде не светит. По слухам, он на связи держит только баб. А твои бараны при бабах трепятся без стеснения.

Брандспойт бросил в рот пару хрустящих чипсов, разжевал и запил пивом.

– Шары погоняем?

– Опять на щелбаны?

– Так на деньги только пацаны бестолковые играют.

Кий ударил по шару.

– Плохо разбил, Герман Андреевич, не обессудь. Оп-ля!

Шар затрепыхал в лузе.

– Тут ваш ОБЭП накрыл пару наших точек по сбыту левых кукол «Барби». Товар расходился весьма неплохо. Читал, наверное, в газетах. «Барби-алкоголичка», «Барби-на-игле», «Беременная Барби». Нельзя узнать, что там в перспективе? Может, спустят на тормозах? Оп-ля!

Два – ноль.

– Сделаю.

– А как насчет операций? Ничего не предвидится? Оп-ля! Три – ноль.

– С первого на три дня объявлен «Гастролер», а с пятого – «Допинг».

– Понятно. Кстати! Водочку вы третьего дня с производства сняли, а цех опечатали. Нельзя ли все же пустить в реализацию продукт? Эх… Промазал. Прошу.

Ноль – три.

– Увы, Виктор Палыч, слишком поздно. Он уже реализован. Оп-ля! Вынимайте. Один – три.

– Тяжелый шар, но попробую… Как думаешь, Виктор Палыч, проскочит от борта?

– Попробуй.

– К слову сказать… Пришла директива произвести ремонт отдела под евростандарт. Могу телеграмму принести, если не веришь. Слово офицера! А за чей счет, почему-то не сказано. Не сделаешь ремонт – выгонят к чертям на пенсию. Обидно. Я прикинул на глазок, в лимончиков тридцать-сорок уложимся. Ну-ка… Оп-ля!

Два – три.

– Думаю, проблемы нет. Завтра же подберем спонсоров.

– Ну и прекрасно. А то не хотелось бы на пенсию.

– Да кому ж охота?

– Ох, какой шарик! Картинка!

– А может, прервемся на время? А то войдешь в азарт. Бильярд спешки не терпит. У нас остался всего час, тут строгий график, в двадцать два приедут коммерсанты. Париться. А мы еще с массажем не закончили. У меня последнее время поясница побаливает. У тебя не шалит?

– Шалит.

Герман Андреевич воткнул кий в подставочку и вернулся к столу. Взял запечатанную бутылку аперитива, два хрустальных фужера и, поправив простынь на том месте, где когда-то была талия, пошлепал босыми ногами в номер люкс.

– Кто ж это тебе, Гришенька, такой чудесный фонарик нарисовал? Крутой Уокер?

Ленка наклонила кудрявую головку и прищурила глазки.

– Это макияж. Конкурс визажистов. – Гришка явно смутился, застигнутый Ленкой врасплох.

– Надо же. А я думала, ты вступился за даму сердца и спас ее из лап бандитов.

Ленка накрутила на пальчик вьющийся локон. Гришка достал из нагрудного кармана куртки сигарету.

– А тебе идет, Гришенька. Ты сразу такой мужественный стал. Жалко, нет смокинга и бабочки.

– Завтра же куплю.

– Купи, купи, зайчик. А что мы такие хмурые? Не надо расстраиваться, Гришенька. Кстати, как насчет Парижа этим летом? Мы не передумали? Кто-то обещал покататься со мной на роликовых коньках по Елисейским полям. Ха-ха-ха. Можно надеяться? Или мы способны только трепаться и зарабатывать синячки в подворотнях?

– Можно.

– Ну, тогда я надеюсь, Гришенька. Пока.

Ленка помахала ручкой и пошла к стоящей на проспекте родительской машине.

Гришка сел на поребрик, глубоко затянулся. Закон бутерброда в очередной раз напомнил о своем существовании. Так оно всегда и случается: хочешь предстать во всей красе – черта с два, а с глазом подбитым – всегда пожалуйста, «Привет, Гришенька». Да еще прыщ на носу. Тьфу!

Гришка потушил окурок носком ботинка. Да, ничего не поделать, есть такое слово «любовь». Когда башка слетает напрочь и поступки легко могут привести в лечебное заведение с решетками на окнах. Или еще куда подальше. И никакого ведь лекарства против такой болячки не найдешь. Ни в одной аптеке. Неужели не придумать? Чтобы съел пилюлю и разлюбил.

На Ленку он запал еще в первом классе. Она жила в их дворе с родителями и старшим братом. Детская влюбленность Гришки никак себя не проявляла, до определенного возраста свои чувства следует хранить в глубочайшем секрете, иначе не избежать насмешек сверстников. Тем более нельзя унижаться до таскания чужих портфелей в школу и обратно. Что ты, носильщик? Но если честно, таскал бы по восемь раз на дню.

Кандидатов на Ленкино сердце и портфель в школе имелось полным-полно – и из старших классов, и из младших. Кукла Барби на фоне Ленки – Квазимодо в юбке. Ленка, конечно, это понимала и самым коварным образом использовала усиленное мужское внимание в личных интересах. При этом никому не отдавая предпочтения. Перетопчетесь пока, мальчики.

Ничем особенным Гришка заинтересовать Ленку не мог. Он для нее просто фамилия-имя. Внешность? Лучше не вспоминать. Социальный статус? Ой, Гришенька, ты с восьмого класса в одной куртке. Добрая душа? Так мы ж, Гриша, не в кино. Любишь? Меня многие любят. Я себе цену знаю.

Уходя в армию, Гришка пригласил Ленку. Она пришла, хотя он и не рассчитывал. Следующие два года он только и вспоминал тот вечер. Выпив водки и осмелев, он коварно заманил Ленку на кухню и раскрыл душу. По радио крутили подходящую вещицу «Никто лучше меня не сделает это», и объяснение выглядело весьма романтично. Такие слова Ленка наверняка слышала не в первый раз, поэтому не отвергла Гришкины чувства, но пожала плечами и снисходительно улыбнулась. Это прибавило Гришке уверенности, и он впился в ее губы, как вампир. Затем шепотом принялся умолять дождаться его возвращения. Ленка ничего не ответила, освободилась от Гришкиных объятий и вернулась в комнату.

Два года она снилась несчастному воину-конвоиру, два года воин рисовал в голове самые мрачные картины. Ленка, выходящая из свадебного магазина в белоснежной фате; Ленка, целующаяся за свадебным столом под крики «горько»; Ленка… Ы-ы-ы!

Странно, но Ленка замуж не выскочила. Не потому, что очень ждала Гришеньку. Гришенька же, вернувшись, нанес робкий, как бы случайный визит, рассказал пару историй из жизни конвойных войск и влюбился окончательно, бесповоротно, потому что Ленка за время его отсутствия расцвела, как розочка на клумбе.

Дама сердца отнеслась к возвращению героя не то чтобы прохладно, но довольно спокойно. Рассказала, что поступила в университет на факультет журналистики и все свободное время посвящает занятиям. Гришка намек понял и быстро смотался, дабы не мозолить глаза своей дембельской макушкой.

С того момента его личная жизнь превратилась в сплошную абракадабру. Взрослеть и мужать он не торопился, выколол себе на плече бычий череп с рогами, а в ухо вставил серьгу, считая, что таким образом завоюет авторитет и Ленкино расположение. Но серьги таскало полдвора, а наколку не было видно. Ленка же вдобавок подтрунивала над ним, чем довела беднягу до состояния невроза.

Пару месяцев назад Гришка не выдержал, подкараулил Ленку в подъезде и вторично намекнул, что жить без нее не может и готов ради Ленки на что угодно. К примеру, если она скажет свозить ее в Париж, он разобьется в лепешку, но свозит. Гришка потом долго соображал, зачем он ляпнул про Париж и вообще при чем здесь Париж. Есть такое слово «свихнулся».

Ленка захихикала, положила ладошку на Гришкину грудь и ласково произнесла: «Вот и отлично, Гришенька. Я тебя за язычок не тянула. Я с детства мечтаю прокатиться на роликовых коньках по Елисейским полям».

И, еще раз обнажив свои зубки в умопомрачительной улыбке, она оставила Гришку тосковать в темноте подъезда.

Конечно, Гришка понимал, что Леночка – не его полета птица. Его уровень – Светка Рыжова, торгующая на рынке мужским трикотажем, а ловить в сачок Ленку

– все равно что ловить Сандру Баллок из кино «Скорость». Но. Понимать-то можно что угодно.

Ну, хватит, однако. Хватит поднимать пыльные слои времени, вспоминая детство? Думайте, Гришенька, как на Париж заработать и на все остальное. «Чтоб любить эти ноги, нужен белый „кадиллак“…»

Гришка поднялся с поребрика и взглянул на часы. Лучший друг задерживался. Он без этого не может. Впрочем, вон он, ненаглядный.

– Ну, здравствуй уже.

– Ну, здравствуй. По пиву?

– Ставишь?

– Легко. Чего чахлый?

– «Бабки» нужны.

– Брось. Деньги портят натуру. Лучшего друга звали Вовой, но он предпочитал имя «Спейс», что означало «Космос». Несмотря на столь величественный псевдоним, лучший друг не дотягивал до ста шестидесяти, чего, однако, абсолютно не стеснялся, а поэтому дорогу к счастью пробивал луженой глоткой, упрямой и неглупой башкой и разбитыми до синевы кулаками. И встреться он на узенькой тропинке с Майклом Джорданом, неизвестно, кто кому уступил бы дорожку. Спейс таскал неизменную клепаную черную куртень, казаки-скороходы и турецкий «Вранглер» с миллионом заплат.

Пиво оказалось старым и теплым, скамейка – мокрой, а чипсы – пресными. По поводу чего Спейс прочитал монолог в лучших традициях народного эпоса. Гришка, оторвавшись от горлышка, неожиданно спросил:

– Ты не слыхал, сколько в Париж ломануться стоит?

– А сколько у тебя с утра на градуснике было?

– Не, без балды. Навскидку, примерно?

– Значит, объясняю популярно, хотя и удивлен. Безо всяких скидок, в зависимости от количества звездочек отеля, от места в самолете от трансфера, от питания и количества дней путевка в Париж тянет от четырехсот до тысячи баксов. Плюс дополнительные расходы на загранпаспорт, на увеселительные мероприятия, стриптиз, экскурсии и непредвиденные обстоятельства. Итого самая минимальная сумма, которая должна лежать в кошельке или на пластиковой карточке для поездки на неделю в столицу Франции, составляет шестьсот долларов. Удовлетворены?

Гришка громко икнул.

– Откуда знаешь?

Спейс вытянул ноги, поставил между ними бутылку в весьма вульгарной позиции и скромно заявил:

– Я все знаю. Какого черта ты спрашиваешь, если думаешь, что я не знаю? Еще вопросы будут?

– Где взять денег?

– Вопрос некорректен. Назовите сумму.

– Для начала тысячи две.

– Понятно. Нынешний уголовный кодекс предлагает примерно сотню возможных вариантов. Выбираете любой наиболее подходящий по моральным соображениям.

– – Желательно не…

– Так, храбрость ковбоев «Хаггис» известна всем. Хорошо, есть еще два пути. Взять в долг или заработать. Вы что предпочитаете, м'сье?

– Я и так должен. – Гришка потер синяк.

– Все с вами ясно. Брать приятно, отдавать не очень. Знакомая до икоты ситуация. Тогда вынужден вас огорчить. Вам придется их заработать, но поскольку вы ничего, кроме как охранять особо опасных рецидивистов, не умеете, то забудьте про две тысячи, как про бабушкин сундук. Вам не заработать их никогда!

– А сам-то ты чего умеешь? Только языком молоть, – зло огрызнулся Гришка.

– Мои запросы поскромнее, в Париж я не собираюсь, а умею я самое главное, что стоит уметь, – соображать. У меня в башке вмонтирован микрочип последней модели. Так что без пива и сигарет я не останусь.

Гришка покрутил в руках пустую бутылку и швырнул ее на газон.

– Напрасно. Выкинул триста рублей наличкой.

– Фак ю, – ответил Гришка единственным иностранным выражением, оставшимся в голове после школы.

Вовка-Спейс не обиделся и тоже выкинул бутылку.

– Так и быть, бр-р-ратан, дам на прокат свой микрочип. Итак, мы умеем охранять. Это нынче весьма популярно. Остается найти объект охраны. Для этого подбираешь выкинутые только что бутылки, сдаешь их, получаешь шестьсот рублей и идешь в редакцию рекламной газеты «От сердца к сердцу». Там платишь те самые шестьсот рублей и даешь объявление типа «Квалифицированный специалист предоставляет услуги по охране» или «Ищу работу с риском». Во, второе даже вернее. Извини, но видуха твоя доверия не вызывает, тебя самого охранять надо. А вот работа с риском – это то, что надо. Обтекаемо и интригующе.

Работа с риском бывает разной. К примеру, богатый дуралей желает знать, с кем трахается его любящая супруга, и нанимает тебя, чтобы навести справки. Или не менее богатому психу кругом мерещатся бандиты, и он просит посидеть темной ночкой в его прихожей с помповым ружьем в руках. В общем, всякие бывают шизофреники. А поэтому не теряй времени, беги в редакцию, оставляй телефон и жди звонка. К сожалению, ничего другого мой чип в данной ситуации выдумать не может.

– Это несерьезно.

– Несерьезно влезать в петлю и опасаться упасть с табурета. Все остальное серьезно. Действуйте, м-м-м'сье. И да поможет вам Господь.

Вовик поднялся со скамейки и изобразил реверанс.

– Знаешь, как снимают рекламу кошачей жрачки? Не кормят пару недель хвостатого, а потом суют какой-нибудь «Кискас». Он тебе не только «Кискас» схавает до последней крошки, а собственное засохшее дерьмо проглотит и тарелку вылижет. Так вот я как врач-ветеринар искренне тебе советую – не жди, когда тебя дерьмом накормят. Собственным. Адью. Ровно в два у меня сделка с совестью.

Перепрыгнув через скамейку, Спейс зашагал прямо по газону в сторону рынка. Квинтэссенцию дружбы Вовик понял давным-давно, еще пять минут, и у него начнут стрелять деньги в долг. Что нежелательно.

Употреблять собственное дерьмо Гришке не хотелось, но еще немного, и придется.

О, дама без собачки. Идет, колготками дразнит. Все при нас. Золотишко-брюлики в ушках, на шейке и пальчиках, ридикюль крокодиловый, беспечность в походке. Проводить бы до темной арочки да… И делов-то. Пять минут риска, зато шампанское в постель. Храбрость ковбоев «Хаггис» известна всем.

Гришка проводил чугунным взглядом будущую жертву какого-нибудь Робин Гуда из подворотни, вздохнул, поднялся со скамейки и пошел на газон за опрометчиво выброшенной стеклотарой.

– Запомни, Рома, старик Холмс был двести раз прав – женскую логику понять невозможно, что бы кто ни говорил. Но в этом и заключается вся прелесть наших с ними взаимоотношений. Не верь мужикам, которые кричат, что знают бабью психологию и могут просчитать ее на десять ходов вперед. Видел я таких психологов. Прижмут, оближут, завалят в койку и считают, что все, они знатоки женской души. Нет, друг мой, женскую душу не разложит по формулам ни один психолог. Но я вот что скажу – женщин надо любить. Они этого заслуживают.

Закончив столь изысканный для милицейских стен монолог, Шурик Стрельцов по привычке взгромоздил ноги на стол и сложил руки на животе.

– Почему же? – возразил его молодой коллега. – Я тут чисто по психологии одну красавицу колонул. Прямо по Фрейду.

– Да ну?

– Да-а. Эта белокурая Жазиль подпоила случайного мужичка и утащила его вещички из квартирки. Но мужичок пару дней спустя ее на улице зацепил, и в полицию. А я дежурил как раз. Пригласил даму в кабинет объясниться. Она же, подлая, доброго моего к ней расположения не оценила – ногу на ногу, сигаретку в челюсть и давай ресницами хлопать: «Знать ничего не знаю, какие-такие вещи, мужик сам все пропил, а на меня поклеп обидный возводит».

И стоит на своем, как Жанна д'Арк перед инквизицией. Хоть испанский сапожок примеряй. Тогда я очень тонко, можно сказать, изящно спрашиваю: «А что, Леля, вещички сами уйти не могли, у них ведь ножек-то нет?» Она соглашается – конечно, не могли. А я еще тоньше: «Но получается, что есть у вещей ножки, верно? Убежали вещички-то. Вот кепочку мою видишь на столе? Есть у нее ножки?»

Леля сигаретку притушила и на вопрос отвечает: «Странное вы что-то говорите, товарищ командир. Нет у вашей кепки никаких ножек». – «А ты внимательно, внимательно приглядись, нагнись пониже, может, и увидишь». Она нагибается, и тут я ей по шее, по шее, по шее!!! И потом ногами, ногами!.. Моментально все вспомнила. Так что женскую психологию можно понять. Еще как.

– Фу-у… Любопытная интертрепация, немножко даже неожиданная. Откуда-то сбоку.

– Сам ведь говорил, что нестандартный подход – ключ к раскрытию любой тайны. Затрещала местная связь.

– Стрельцов, к начальнику! Шурик убрал ноги со стола:

– Глистопад вызывает. Обзываться будет, противный. Не люблю.

Начальник в новой, с иголочки форме, сшитой в ателье по случаю досрочных звездочек на погонах, смотрелся эффектно и внушительно. Одну из стен широкого кабинета украшал российский флаг, символ патриотизма и любви к Родине, вторую – актуальная цитата: «Наша цель – доверие людей».

– Присаживайся, – шеф кивнул на ряд стульев, стоящих вдоль стены.

Раскрыл ярко-красную именную папку, достал мятый листок и принялся декламировать вслух:

– «Начальнику Главного управления внутренних дел. Заявление. Уважаемый товарищ генерал. Вынуждена вторично обратиться к вам со своей болью.

Месяц назад я была у вас на приеме по поводу старинного дивана. В двух словах напомню. Я одинокая женщина, владею по наследству старинным антикварным диваном ручной работы конца прошлого века. В силу объективных причин (время, древесные насекомые и прочее) диван стал требовать немедленной реставрации.

Я обращалась в специализированные организации, но везде за работу хотели очень большие деньги, которых у меня нет и быть не может в связи с тяжелыми жизненными обстоятельствами: одной ногой я стою на бирже, другой за чертой бедности. Отчаявшись, я записалась к вам на прием и изложила свою проблему. Вы обещали помочь.

20 июля этого года я вымылась в ванной и прилегла на диван остыть и просохнуть, но вдруг с ужасом почувствовала, что ко мне в дверь бешено стучится мужской голос. Я выскочила без тапок, заколотая одной булавкой на голое тело, и открыла замок. В квартиру, пугая меня ехидной улыбкой, зашел человек в гражданском, который представился оперуполномоченным Стрельцовым и заявил, что он по поводу дивана.

Я, сославшись на ваше обещание, предложила ему починить диван, а заодно поправить карниз. Однако Стрельцов не только не выполнил мою законную просьбу, а наоборот, повел себя позорящим милицию образом. Диван он обозвал (дословно) приютом для бездомных клопов, меня – инвалидом умственного труда, а моего кота – терминатором и пригрозил в случае повторного заявления отправить меня на какую-то пряжку .

Я была потрясена услышанным. Случай исключительный, из семидесяти квартир в моем доме только у меня нет металлической двери, мужа, любовника, денег и хамства. Я окаменела от такой катастрофы. После этого о каком доверии к милиции может идти речь? К кому нам, простым людям, еще обращаться? К Саддаму Хуссейну? Разве с таким отношением к делу мы покончим с преступностью? Сколько мы будем выслушивать от сухих и бездушных Стрельцовых отговорки: «Мне больше делать не хрен» (дословно).

Поэтому я требую незамедлительно вернуться к рассмотрению моего вопроса о починке дивана, а Стрельцова – наказать, как недостойного носить форму и пистолет. С уважением. Битумная Варвара Алексеевна».

Герман Андреевич снял очки, положил листок на офисный стол из карельской березы и коротко спросил:

– Ну?

– Что ну? – так же коротко переспросил Шурик.

– Ты что, свихнулся? Ты что творишь? Благодари Бога, что бумажка этой сумасшедшей попала ко мне, а не в Главк. Спасибо скажи мужикам из оргинспекторского, которые ее штамповать не стали, а сюда спустили накоротке.

– Кого штамповать не стали?

– Покривляйся, покривляйся, орелик. Сейчас бы бегал с обходным листом. А о других ты подумал? Вляпаешься один, а по шарам получат все. Так я спрашиваю – что было бы, если бы бумажка наверх попала?

– Да ничего. Предложили бы обеспечить Битумную железной дверью, мужем, любовником, деньгами и хамством.

– Хватит, Стрельцов, угомонись, пока я тебя не угомонил.

– А чего хватит-то? Ни фига ж себе! Я диванно-ремонтных школ не кончал. Карниз, так и быть, прибил на место, а клоповники чинить, не жалея крови, а то и самой жизни, присягу не давал. Этой полоумной и шурупы поменяй, и обивку, и стенки отполируй.

– Я все понимаю. Но, наверное, можно было разобраться без повторных заяв? Зачем диван приютом обозвал? А кот-терминатор при чем здесь?

– Диван – приют и есть, не дай Бог на такой девчонку пригласить, так на нем и останешься с переломанными ногами, а кот, блин, мне новые ботинки расцарапал. Что мне теперь – молоком его поить за это? Значит, психопатка эта опять жалобу накатала? Я ей позвоню сегодня, головушку полечу.

– Позвонишь, позвонишь. И вежливо попросишь прощения. Вежливо, Стрельцов, понял? А потом сходишь и починишь диван.

– А прокладки ей не поменять? – вскочил Шурик. – Может, еще песенку спеть на ночь? Я запросто. Сбацаю под Вову Преснякова. «А за окном бушует месяц май!»

– Ну-ка, сядь на место! Что хочешь, то и делай! Только чтобы жалоб от Битумной больше не было. И учти следующее. Последнее время мне твое отношение к гражданам очень не нравится. Слишком много нареканий. Расслабился, милый. Думаешь, раз много раскрываешь, то все позволено? Так вот запомни, еще одна жалоба – вылетишь к чертовой матери. Заявление Битумной останется у меня, в случае чего я лично ему ход дам. А теперь принеси-ка свои материалы, посмотрим, как ты раскрываешь.

– Я не раскрываю, я диваны чиню. Шурик обиженно повернулся к двери.

– Будешь и диваны чинить, и преступления раскрывать. Уважение людей надо завоевывать не словами, а делом. И кстати, вот еще что, замечу, что с бандитами заигрываешь – пеняй на себя.

Шурик не ответил, звонко щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

«А за окном бушует месяц май…»

Ох, мама…

ГЛАВА 2

Дыня положил лопату и взялся за тяжелый лом. Пару раз ударил в намеченное место и, наконец, с третьей попытки добился желаемого – лом пробил землю и вошел под рельс.

– Шпалу надо подложить, – кивнул Боб. – Так не свернешь.

– Сверне-е-е-м…

Дыня рванул лом вверх и в сторону, крепежные винты затрещали, рельс сдвинулся на несколько сантиметров. Повторив прием, труженик переместил рельс еще примерно на четверть метра.

– Хватит?

– Вполне, – Боб удовлетворенно кивнул. – Сматываемся.

Компаньоны подхватили орудия производства и через кусты побежали к уже знакомой ложбинке.

– Сколько?

Будильник, вынутый из кармана, пустил в небо солнечный зайчик.

– Десять минут еще.

– Покурить успеем. Боб лег на траву.

– Хорошо как. Тишина, природа. Муравьи бегают. Лежать бы не вставать.

– Да-а-а, конкретно…

– Кто тебе рожу-то расцарапал?

– Рыжова, психичка. Я ей говорю, давай, блин, дружить, а она – у тебя интеллект маленький, прикинь! У меня маленький интеллект! Когда, говорит, покажешь интеллект, тогда и приходи дружить. Я ее в подъезде подкараулил и показал… Во, а она – ногтями в рожу. Да как завизжит, будто в первый раз увидела.

– Да, Дынь. Это она зря. Твоим интеллектом коня убить можно, у кого еще такой найдешь?

– Ага.

Боб взглянул в сторону железной дороги.

– Я вот думаю, получится или нет?

– А куда ему деваться? По воздуху летать не умеет…

– Прошлый раз тоже некуда было, а вон что вышло.

– Потому что рельс надо было привязать.

– Заметить могли.

– Кто? Двести кэ-мэ в час, прикинь?

– Ладно, заткнись. Время. Не высовывайся ты! Куда пялишься?

Боб отшвырнул окурок и вжался в землю, закрыв голову руками. Дыня последовал его примеру. Послышался шум приближающегося экспресса. Поезд шел на предельной, вибрация от колес ощущалась даже здесь, в ложбине. Красиво идет.

Боб сжал зубы. Еще двадцать секунд, и ка-а-а-к…

Тс-с-с-с… Ожидаемого грохота не последовало. Вместо него воздух прорезали резкое шипение, скрип и лязг вагонной сцепки. Боб осторожно раздвинул кусты и взглянул на железнодорожное полотно. Поезд замер в десятке метров от рассроченного рельса.

– Заметили, бляди, – пролепетал Боб. – Говорил же, заметят! В следующий раз гранатой рванем на ходу. Хватит херней маяться.

– Как заметили-то? – сунув палец в нос, удивился Дыня.

– Не знаю.

Боб по-партизански перекатился к краю ложбины, чтобы поближе посмотреть на место несостоявшегося крушения. Два машиниста разглядывали поврежденный участок полотна и крутили пальцами у виска.

– Это они тебе, Дыня. Черти лупоглазые. На самом деле зоркость машинистов была здесь ни при чем. Сработала аварийная сигнализация, о которой компаньоны не имели ни малейшего представления. Боб перекатился обратно.

– Отваливаем, а то еще изобьют, уроды. Достанем гранату, вот тогда…

– Где достанем?

– У Кикиморы. Или у землекопов. Боб зашвырнул лом и лопату в кусты, и приятели, ежесекундно оглядываясь, устремились в сторону леса.

Лидер организованной преступной группировки Виктор Павлович Угрюмов, он же Брандспойт, заперся в своем бандитском логове и сосредоточенно думал, выкуривая один «косяк» за другим. Для музыкального фона, позволяющего сосредоточиться и трезво поразмыслить, он сегодня выбрал группу «Нэнси». Было восемь утра, обычно в это время авторитет спал, путешествуя с автоматом в руках по чудесному миру сновидений.

Проблема, поднявшая Виктора Павловича в столь неурочный час, была для него несколько необычной, и разрешение ее представляло определенные сложности. Проблема заключалась в его собственной жене, отношения с которой можно было определить одним словом «достала». Есть такое слово. А если посмотреть правде в глаза, то заявить можно прямо, без жеманства – Виктор Павлович бесплатно поимел приложение к плешивому затылку в виде пантокриновых развесистых украшений. Иначе говоря, обзавелся рожками. Думая о «верной» супруге, лидер преступного сообщества подсознательно вспоминал фильм из далекого детства «Золотые рога» и представлял себя оленем, бегущим в свою страну оленью.

В принципе проблемы данного плана беспокоят не только лидеров мафии, но и все мировое сообщество в целом. Каждый любящий супруг может открывать лавку по продаже пантокрина и не бояться быть разоренным. Верность до гробовой доски предусмотрена только в Святом писании да в сказках Шарля Перро. А жизнь, как известно, дается только раз, и прожить ее надо так, чтобы потом не было мучительно больно…

До определенного момента Брандспойт искренне надеялся, что его данная оказия не касается и не коснется. В конце концов, он не просто Виктор Павлович Угрюмов, как набор хромосом, костей и органов, он – Брандспойт, человек, при случайном упоминании которого у многих приключается инфаркт миокарда или понос. Не говоря уже о том, что кто-то может без последствий заглядываться на его законную половину.

Половина, к слову сказать, по своим параметрам (90-60-90) вполне подходила под статус жены авторитета, и только у слепого при ее появлении в обществе не текли слюни. Она была на пятнадцать лет младше Виктора Павловича и находилась в полном расцвете духовных сил.

Будущий супруг приобрел ее на региональном конкурсе красоты, который сам же и организовал, чтобы отмыть средства, полученные им в результате контрабанды левого самопального кокаина. Брандспойт ухитрился спихнуть в Швецию центнер сахарной пудры, смешанной с крахмалом. Шведы, выявив обманку, приговорили Брандспойта к смертной казни заочно и ждали удобного момента для мести.

Заметив среди конкурсанток длинноногую блондинку и оценив ее интеллект в ходе словесной дуэли с ведущим, Виктор Павлович решил, что лучшего варианта ему не найти, и, присудив красотке первое место, увез ее праздновать победу в ресторан. Там же после интимного танца он объяснился ей в понятиях и подарил избраннице алмазную диадему. Избранница, ослепленная любовью, тут же согласилась подписать брачный контракт. Что и было сделано неделю спустя. Сразу после свадьбы молодые отправились в Австралию, чтобы поохотиться на кенгуру и занесенных в Красную книгу сумчатых медведей.

Разобравшись с проблемой домашнего очага, Угрюмов с удвоенной энергией приступил к завоеванию новых криминально-промышленных рубежей.

Но не тут-то было. Буквально через месяц молодой ощутил в своем семейном гнездышке запашок чужих носков и дыма сигарет с ментолом. В чем дело, любовь моя?! Водопроводчик? Джакузи сломалась? Надо же. Бедная супруга даже не подозревала, что Брандспойт умеет распознавать не только запах денег. Посмотрим, что там за водопроводчик.

Посмотрели. Под личиной водопроводчика скрывался среднего пошиба торговец барахлом и бананами, катающийся на «опеле» восьмидесятого года выпуска. Какова крутизна, а?

Спустя еще неделю бедолага выплыл из реки Невы в районе Васильевского острова с поврежденным жизненно важным органом и с привязанной на грудь авоськой с кирпичом.

«Опель» нашли сгоревшим от короткого замыкания проводки.

Виктор Павлович не мог объяснить мальчишкам, устроившим эти фокусы, истинную причину неприязни к объекту. Товарищ нарушил правила дорожного движения, не заметил помехи слева и не выдержал дистанцию. Чуть не врезался. Надо возместить моральный ущерб. 0'кей, босс.

Потом босс навестил королеву своего сердца, которая плескалась в уже упомянутой джакузи, напомнил о моральном кодексе и милой истории, приключившейся с девчонкой по имени Дездемона. Для убедительности он бросил в мыльную пену фотографию с осмотра места происшествия и копию постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, вынесенного соответствующими органами по факту несчастного случая с неизвестным (утонул сам, находясь в нетрезвом виде). Королева сказала:

«Ax!», – что на первый раз было воспринято как раскаяние.

А зря! Через месяц произошел второй несчастный случай. На сей раз не повезло рок-музыканту, решившему почему-то, что если он пару раз потряс на телеэкране немытыми патлами, то может клеить кого угодно. Несостоявшуюся звезду нашли в собственной квартире с улыбкой на сведенном судорогой лице и чрезмерной дозой эфедрина в крови. Все они, Джимми Хендриксы, такие, только дай волю…

Повторное объяснение ошибок любящей половине началось с легкого удушающего захвата шеи и закончилось переводом тела в партер.

Устное сопровождение действия обращало внимание на недопустимость впредь предаваться греховной похоти со всякими неприспособленными для этих целей субъектами. Не столько из соображений уязвленного самолюбия законного мужа, сколько по причине подрыва авторитета в глазах окружающей среды. Какой же это авторитет, если позволяет женушке кувыркаться с кем ни попадя? Рогатенький ты наш.

Но не тут-то. Отхаркавшись, отдышавшись и выйдя из партера, миссис Угрюмова расцарапала острыми коготками щеки и волосатую грудь милого и заявила, что семейная жизнь семейной, а личная – личной. И если милый начнет путать эти понятия, она вынуждена будет рассказать властям кое-какие интимные подробности его деловой жизни, которые стали известны ей чисто случайно, в силу замужнего положения…

Рука Брандспойта, занесенная для пощечины, замерла в воздухе. Подобной наглости Виктор Павлович ну никак не ожидал. Супруга же, поправляя испорченную модельную прическу, продолжала огорчать мистера Угрюмова своим поведением. К примеру, если еще раз мистер Угрюмов поднимет на нее руку-ногу, она растрезвонит на весь мир о наличии у нее одной бумажки, которую она, верная супруга, нашла чисто случайно, прогуливаясь по их особняку в поисках развлечений. Мало того, не дай Боже, мистер Угрюмов затеет развод или перестанет спонсировать ее маленький ридикюль, его ждет и первое, и второе сразу. Коктейль в одном бокале.

Любимая жена прикурила длинную сигарету в антиникотиновом мундштуке и распахнула пошире тяжелые портьеры. «Ах, как у нас душно. Пупсик чем-то напуган?»

Пупсик не то чтобы испугался, но сильно расстроился из-за подобного поворота событий. Бояться ему не полагалось по статусу, но расстраиваться он имел право, как всякий нормальный гражданин.

Упомянутой бумажкой являлась медицинская справка, заверенная светилами отечественной психиатрии и гласящая, что гр-н Угрю-мов Виктор Павлович страдает рядом специфических заболеваний, отчета в своих действиях не отдает и нуждается в постоянном наблюдении и уходе. Справка была абсолютно подлинной по форме, но совершенно неверной по сути. Крыша у авторитета еще не поехала, и соображал он получше врачей, поставивших свои автографы на документе.

Документ сей был изготовлен лет пять назад, на всякий роковой случай. В то время мистер Брандспойт находился в следственном изоляторе «Кресты» по обвинению в вымогательстве, сопряженном с насилием и угрозой для жизни. Дабы подстраховаться на случай обвинительного приговора, адвокат предложил «закосить» с последующим получением соответствующей справочки. «Косить» Виктор Павлович не стал, справочку друзья сделали ему и так. Но она не пригодилась. Дело развалилось на стадии предварительного расследования по причине странного поведения потерпевшего. Потерпевший просто-напросто впал в депрессию. Кроме того, авторитетная экспертиза не признала холодным оружием тот обрез, которым подозреваемый угрожал жизни и здоровью человека.

Документ о состоянии здоровья Угрюмов выкидывать не стал, вдруг потерпевший выйдет из депрессии. Он бросил бумажку в сейф и вскорости про нее забыл. И надо ж, спустя пять лет она таким неожиданным образом обнаружилась. Да и черт бы с ней, в братве – люди, они поймут, но у Виктора Павловича открывались виды на политику, где такая болячка грозила перейти в гнойный нарыв. Ежу было понятно, что дражайшая миссис Угрюмова перепрятала компромат в более надежное место, чем сейф, и только одна знала, что ее муж

– буйный шизофреник. Пока одна…

Последующая жизнь четы стала напоминать телеэфир. Как не включишь – сплошные критические дни. А вонь чужих носков не могли устранить даже самые ароматные освежители воздуха. Она заползала во все щели, навязчиво лезла в ноздри и преследовала везде, даже за порогом супружеского гнезда.

За спиной Виктора Павловича начали раздаваться первые, но очень обидные смешки. Хорош пахан, не может собственную жену унять.

Все чаще и чаще Виктор Павлович при виде любимой бросал случайные взгляды на помповое ружье, висевшее на ковре. Не пора ль тебе, девица, не пора ль тебе, красная?.. Потому что девица перестала видеть поле.

Еще семь несчастных случаев, один несчастнее другого, произошли в течение месяца. Штатные пенальтисты-киллеры потихоньку роптали, им, конечно, все равно, кого убирать, но фантазия при таких темпах роста производительности труда волей-неволей иссякает. Да и с оплатой задержки. Дефицит бюджета-общака и, как следствие, недовольство. Чего доброго, забастуют.

Короче, нарыв созрел. Пора тебе, девица, пора. Давай-ка закругляться. «Это был короткий роман…»

Но…

Вся беда в том, что поручить организацию несчастного случая своим специалистам Виктор Павлович не мог. Личность его жены была достаточно известна, а специалисты не слепые, увидят кого «инсценируют». Что тут же приведет к ненужным разговорам. Со стороны Виктора Павловича это в чистейшем виде злоупотребление служебным положением в личных целях. Одно дело – по общественной нужде чудаков валить, другое – в семейные дела соваться. Тут просьба братву не впутывать, братва должна знать, за что рискует.

Да и смешно, право… Не может угомонить жену, на место поставить, чтоб стояла. Не авторитетно, одним словом. Так что сами, господин председатель, сами. Покажите класс.

Сам. Что ж я, пацан? Было время, да, был пацаном. Воевал. Стрелял. Попадал. Но это ж когда было? Давно. А теперь ружье на ковре висит-пылится как сувенир, как память о юности. И пусть дальше, с Богом, висит.

Сам… Можно, конечно. Вывезти в лесок за ландышами, придушить, закопать да заявить, что пропала любовь без вести. Пусть ищут…

Нет, нет, глупости. Станут таскать мам-пап, друзей-подруг, узнают, что ссорились супруги по разным пустякам, начнут нос совать, куда не следует, рыться в носках и трусах. Не хочется. Да и женщина – не кошка же. «Я в женщин не стреляю».

В общем, задача ясна. Срочно найти человека, который организует трагедию. Человека левого, можно даже случайного. Найти лично, самому. Найти осторожно, чтобы ни братва, ни всякие посторонние журналисты ничего не проведали. А уж когда человечек отработает как надо, своих пенальтистов свистнуть, чтобы последний несчастный случай устроили. Дорого, конечно, но на что не пойдешь ради любви.

Виктор Павлович глотнул остывшего кофе и вернулся к тяжелым думам.

Найти человека… И чтобы никто не прознал… Задача. Сходить на биржу и поинтересоваться – не хочет ли кто поучаствовать? Или по соседнему дому пробежаться? Или по вагону в метро? «Помогите, граждане, кто чем может». Дать объявление?

А вот это…

Вспомнился репортаж, недавно показанный в «Информ-ТВ». Какой-то папик нашел киллера для своей мамочки по газетному объявлению. Какая ж газета? Ах да, от «Сердца к сердцу». Купил газету, прочитал объявление, позвонил, встретился, заплатил аванс… Да, да, очень простое решение. Странное, однако, нынче времечко. Сплошные клубы по интересам. Но как их повязали? В репортаже не сообщили.

Жаль. Дурак учится на своих ошибках. Ничего, нас не повяжут, не лохи.

Виктор Павлович не привык мусолить и пережевывать удачные идеи по несколько суток и даже часов. Он не корова на зеленом лугу. Решил – сделал.

Сняв трубку телефона, соединявшего кабинет с комнатой привратника, Брандспойт приказал сходить к киоску и купить свежий номер газеты «От сердца к сердцу».

Буквально через шесть минут привратник, молодой парень, находившийся в федеральном розыске за организацию финансовых пирамид, стоял на пороге и держал поднос с названной газетой. Виктор Павлович удовлетворенно кивнул, бросил на поднос чаевые и забрал газету.

Так, объявления. Ищу работу. Раздел «По специальности» здесь можно не искать, до такой наглости дело вряд ли дошло. Раздел «На дому». Здесь также не стоит останавливаться. Ага, вот. «Разное». Мать твою! Глаза разбегаются. Сколько ж их здесь? Мальчики-одуванчики. Скрытые резервы прогресса. «Всегда готов», «Вы платите – я делаю», «Вы не можете сделать это. Я могу. Тел.», «Решаю проблемы. Тел.».

Плохо, конечно, что такой богатый выбор. Попробуй попади в яблочко. Одуванчики хреновы. Нет, в таких вопросах полагаться на интуицию чрезвычайно опрометчиво. На нее вообще опрометчиво полагаться. Интуиция – удел дилетантов-бездельников. Поэтому разведочку-то провести поручим. По всем правилам стратегии. Подберем кандидатуру.

Виктор Павлович по второму кругу пробежал колонку объявлений и решил, недолго думая, откликнуться на первое, вполне подходящее по содержанию. «Срочно ищу работу с риском. Григорий. Тел.».

«Я не волшебник, я только учусь, но деньги помогают нам…»

С Парижем возникали определенные затруднения. Как и со всем остальным. Стыдно, Григорий, стыдно. Здоровый лоб, молодой, сильный. С неба ничего не упадет. Да идите вы подальше, сам знаю.

Затея с газетой – выброшенные шесть сотен. За три дня ни одного звонка. Желающих быстро и с риском подработать – как мух в деревенском туалете. Все хотят. Срочно. Много. Сразу.

Начался дождь. Со стороны Невы выплывала черная грозовая туча, похожая на опухоль. Идти домой не хочется, но придется. Храбрость ковбоев «Хаггис» здесь неуместна, сыро сверху, а не снизу.

Гришка поднялся со скамейки, торопливо перебежал проспект, шагнул в родимую арку.

– О, Гринька-братан. Тормозни-ка, базар есть.

Пьяный Дыня почесал толстой пятерней свой прыщавый подбородок и вопросительно кивнул.

– Сколько там? На твоих песочных?

– Восемь, – коротко бросил Гришка, решив не задерживаться в арке. От общения с Дыней могло стошнить.

– Восемь чего?

– Дня.

– А чего ты, Гринь, грубишь-то? Ну-ка стой.

Гришка остановился. Дыню он не боялся, его во дворе вообще никто серьезно не воспринимал.

– Ну?

Дыня был насколько глуп, настолько же и трусоват, хотя и имел комплекцию борова. Поэтому, увидев Гришкину невозмутимость, чуть сбавил обороты.

– Ты в армии служил?

– Служил.

– А гранаты у тебя случайно не осталось? Лишней?

Гришка сочувственно кивнул.

– О-о-о… Как же. Полрюкзака. Дома под диваном. Тебе какой марки?

– Не, Гринь, в натуре, есть граната?

– Нету. Их бин кавалерист. Зачем тебе, Дыня, граната? Корюшку в Неве глушить?

– Ты тока, братан, никому. Боб придумал, как на «бобы"* подняться конкретно. Типа раз и все. Но граната нужна по жизни. Поезд рвануть. Прикинь! „Аврору“. Там одни богатей катаются. Поезд рванем на ходу, пока суматоха, „бобов“ и насшибаем. А все на чеченцев спишут. Терроризьм.

– А-а. – Гришка решил, что Дыня дурак не конченый и чувством юмора, пускай немного своеобразным, все же обладает. – Так зачем * «Бобы» (блат.) – деньги.

Обязательно граната, Дынь? Можно рельс сковырнуть.

– Пробовали, не получается, – простодушно ответил толстячок. – Первый раз кусок рельса подложили, второй – сковырнули. Не вышло ни фига. Замечают. А вот гранатой бы в самый раз. Верняк. Так есть у тебя граната? Можем купить в долг. После вернем.

– Не, Дынь, вчера последнюю продал, извини. А вот вертолет остался, на крыше стоит.

– А где взять, знаешь?

– В музее революции. Пятый зал, вторая витрина слева.

– А серьезно типа?

– Он шутит, – раздался за Гришкиной спиной голос Боба. – Иди, Гриш, домой, не слушай урода.

– Чего ты обзываешься?!

Боб, не реагируя на вопрос, взял приятеля под руку и потащил к выходу из арки, что-то прошептав ему на ухо и покрутив пальцем у виска.

Гришка немного постоял в арке, глядя вслед удаляющейся странной парочке. Потом, тоже покрутив пальцем у виска, он двинулся к своему подъезду. «Вагончик тронется, перрон останется…»

Холодильник встретил хозяина радостным треском. Хозяин погладил четвероногого друга по дверце и выдернул вилку из розетки.

Наташка жарила на кухне картошку. Алкоголик Обезжиренный курил в туалете. Жизнь продолжалась.

Гришка, ведомый жаждой общения и ароматом картошки, переместился на кухню.

– Сейчас Дыню встретил. – Он сел на табурет напротив Наташки. – Знаешь, чего затеял? Хочет пустить под откос поезд «Аврору», а после обобрать мертвых. Гранату ищет.

Наташка убавила огонь на плите и накрыла сковороду крышкой.

– Неплохая идея. Без комплексов. А зачем граната? Проще рельс сковырнуть.

– Говорит, пытались. Пару раз. Машинист, мол, замечает, тормозит.

Наташка села на второй табурет и уже без иронии спросила:

– Правда, что ли? Гришка пожал плечами.

– Сама ж Дыню знаешь. Чудак. Может, и правда. А может, врет. Скорее всего врет. Упади я, как он, в пять лет с березы, тоже самолеты да поезда минировал бы.

– Да, возможно. Ты-то никуда не пристроился?

– Нет пока.

– Не надоело?

– Надоело.

Он уставился в окно. Начался дождь. Наташка заметила на Гришкином лбу свежую ссадину.

– Опять избили?

– Это… нет. Прикладом. На джипе покатался.

– Каким еще прикладом, Гриш?

– Автоматным.

– Куда ты снова влетел? Рассказывай. Погоди-ка. Надо перекисью. Иначе заразу занесешь.

Наташка открыла стенной ящик с утварью, достала коробку-аптечку, нашла пузырек с перекисью водорода и обработала ссадину.

– Само бы зажило… – Гришка недовольно поморщился от прикосновения к ране.

– Ну, как тебя угораздило?

– Случайно. Был сегодня на рынке, приятеля одного искал, должок стрясти. Приятеля не нашел, выхожу с рынка и с Мишкой Фирсовым сталкиваюсь, помнишь его?

– Конечно. Из третьего дома.

– Он пару лет назад квартиру на Долгом купил, там сейчас живет. Бизнес крутит. Ларьки, жрачка. Джипом обзавелся, не новым, но смотрится ничего, ништяк. «Опель-франтера». Мишка тоже на рынок заходил, предложил на «тачке» подкинуть, в нашу сторону рулил. Я, конечно, не отказался, заодно решил насчет работенки удочку зашвырнуть. Вдруг перепадет чего.

Катим на «франтере», базарим, а Мишка на джипе товар перевозит. Сегодня пивко баночное вез, ящичков двадцать на заднем сиденье да в багажнике. Ну, короче, катим и катим, правил не нарушаем. Вдруг сирена сзади, менты на хвосте повисли, ОМОН вроде, в масках. Мишка прижался сразу, остановился, из «тачки» вышел, как просили. Меня за шкирятник, руки – на капот. Обшмонали. Я так из разговора понял, что где-то джип похожий дернули. Ну, Мишка документы показал, накладные всякие, придраться не к чему.

Ребята расстроились, говорят ему: «Братан, мы за тобой километра три гонимся, резину стираем казенную, бензин жжем, нервы тратим. Почему сразу-то не остановился, а? Не по закону это. Милицию не уважаешь, да?»

Мишка руками разводит: «Да что вы, мужики, натурально? Я сразу тормознул, как велели». – «Спорить будем, да?» – «Нет, нет. Я виноват». – «Еще бы, поэтому, братан, давай по понятиям. Коробочек пять отгрузи за моральный и материальный убыток».

Не поспоришь, когда вокруг кодла с автоматами да дубинками в придачу. «Берите, ребята. На здоровье».

Пять не пять, а перегрузили все десять. Мишка вздохнул, и дальше покатили. Через пять минут опять сирена. Достали, блин! «"Опель-франтера», немедленно остановитесь!» Глянули назад, уже другие гонятся. Миха психанул, сколько ж можно?! Ни одной коробки до ларька не довезет! Хрен вам, мусора, а не пиво. Как газанет! Куда там ихнему корыту до немецкого ведра.

Километров сто двадцать Миха зарядил. По рельсам, по ямам. К взлету готов! Я молитву читаю, глаза вылупил со страху. Черт с ним, с этим пивом. А Миха в баранку вцепился и на газ, и на газ…

Глядь в зеркало – не отстают, сволочи, не отстают! Орут в свой матюгальник: «Прижаться, будем стрелять!» Миха магнитофон врубил на полную катушку, мол, не слышим ничего, и опять на педаль. Сто пятьдесят, со свистом! Абзац! Кино! Слалом-гигант! «Тачки» гудят, прохожие орут, а мы не слышим, у нас в «опеле» Лена Зосимова. «Подружки мои, не ревнуйте…»

Я поворачиваюсь – етит твою мать, подружки не отстают. А говорят, у нас машины плохие. «Опель» уже трещать начинает, а УАЗу хоть бы что, даже на обгон заходит. «Франтера», «франтера»… Ульяновский завод – вот это фирма. Хорошо, Лена быстро отпелась, паузу взяла. А за окошком – хлоп, хлоп! А по асфальту искорки – прыг, прыг! Да это ж по нам! На поражение. Предупредительные. Лена заглушила, прослушали. «Тормози, Миха, тормози, у них пули – дуры, к тому же казенные, последнее, что ли, пиво?»

Миха согласился, перекрестился и газ сбросил. Стопарнул. Ребята сердитые попались, мне с ходу прикладом в лоб, Михе – дубиной в живот. Обоих раком поставили, ругаются грязно. Двое в джип. Я голову поднимаю, а они с заднего сиденья автомат достают, бережно так, как ребеночка новорожденного, и в свой транспорт переносят. Во, думаю, дела! Неужели Миха оружие в джипе возит? А Миха плачет: «Не бейте, ребята, не специально…» Вот такие, На-тах, чудеса.

– Так он правда автомат перевозил?

– Да ты что, Натаха, не врубилась? Это те, когда пиво перегружали, забыли впопыхах. Халява, память отшибла. Потом, видно, по рации передали своим. В общем, если у меня вдруг появятся деньги, я знаю, какую машину покупать…

– Вас отпустили?

– Ну, раз я дома. Ни слова, между прочим, не сказали. Автоматик забрали, сели и укатили. Я, правда, тоже в джип не вернулся, ну его. На трамвайчике доехал, медленно, но спокойно.

Наташа усмехнулась, помешала картошку и выключила газ.

– Отец когда приезжает?

– Завтра должен.

– Картошку будешь?

– Давай.

Неожиданно Наташка опустилась на табурет, прижала руку к груди, вздрогнула.

– – Ты чего, Натах?

– Нормально все. Сейчас пройдет. Даже без включенной лампочки было видно, как побледнело лицо соседки.

– Опять сердце?

– Пройдет…

Наташка часто и тяжело задышала, согнулась в поясе.

Гришка соскочил с табурета, подхватил ее под руки.

– Теть Ира! Теть Ира! Наташе плохо! Из комнаты прибежала Наташкина мать.

– Наточка… Боже мой, Гриша, давай ее в комнату, осторожно. Доченька, потерпи.

Они помогли Наташе дойти до комнаты, положили на тахту. Тетя Ира выбежала в коридор, бросилась к телефону. Гришка осторожно вынул из Наташкиной руки вилку.

– Натах, ты чего, правда-то? Очень больно, да?

Наташка покачала головой.

– Отпустило.

Гришка знал, что у Наташки нелады со здоровьем. Не знал только, до какой степени. Сама она никогда на эту тему не распространялась, это никому ведь не интересно. Если бы не частые вызовы «Скорой помощи» да периодические обследования в больницах, Гришка и не догадался бы, что Наташка больна.

Тетя Ира вернулась и захлопотала возле дочери. Гришка положил вилку на стол и пошел к себе. Телефонный звонок заставил его задержаться в прихожей. Гришка снял трубку.

– Григория можно услышать? Это по объявлению…

Кикимора открыл створки шкафа, извлек коробку из-под телевизора и стал осторожно выкладывать содержимое на пол. Дыня протянул руку к женской сумочке.

– Не лапай! – резко предупредил Кикимора, доставая из коробки толстую книгу. – Вот, могу предложить на выбор. Есть штучки попроще, есть понавороченнее. Цены тоже разные. Вам что надо? Мгновенного действия, с дистанционным управлением, с часами?

Боб присел на корточки и ткнул пальцем в книгу:

– Это что?

– «Кровавая слизнь». Самая хитовая вещь сегодня. Видал рекламу в метро?

– Я не про то. Работает как?

– На открытие. Мощность не велика, но оторвать башку хватит. Грамм сто тротила. Можно послать кому-нибудь в подарок, оставить перед дверью, положить в автомобиль. Лишь бы открыли.

– Не пойдет. Давай дальше.

Кикимора аккуратно убрал книгу обратно в коробку.

– Вот эта штучка с пейджером, – пиротехник показал на видеокассету. – Предназначена для поражения живой силы и техники противника на дальнем расстоянии. Сто грамм пластита. Кассета прячется в любом месте или крепится под днищем автомобиля магнитом. В нужное время надо позвонить по определенному номеру пейджера и сказать «Желаю скорейшего возвращения на родную землю» или «Изменим жизнь к лучшему». Замыкается контакт, срабатывает взрыватель, ну и…

– Здорово, – потер руки довольный Дыня.

– Не совсем, – покачал головой Кикимора. – У игрушки есть существенный недостаток. Если кто-то случайно ошибется номером или девочка из пейджинговой сети нажмет не на ту кнопочку, то игрушка сработает в абсолютно ненужный момент. Увы, такое уже случалось. Что, согласитесь, неприятно. Прежде всего для меня. Подрывается марка и престиж фирмы. Я стараюсь отвечать за свой товар и даю гарантийный талон.

– Сколько? – спросил Боб.

– Триста. В основном из-за пейджера. Через полмесяца, возможно, станет подешевле, в «Неда-пейджинг» обещали скидки.

– Нам некогда ждать. Что еще есть?

– Вот неплохая вещица. – Кикимора взял в руки коробку из-под стирального порошка. – Мощная и надежная. Отстирывает без предварительного замачивания, ха-ха. Триста грамм пластита хватит, чтобы разрушить Казанский собор. Дистанционное управление от автомобильного брелка. Нажал, и порядок. Никакого риска.Кикимора вытащил из коробки брелок, выдвинул антеннку и нажал на кнопочку.

Дыня рухнул на пол. Боб просто зажмурился.

– Не стоит, господа. Я отсоединил контакты во избежание случайных нажатий. Чтобы привести агрегат в рабочее состояние, надо соединить провода по определенной схеме. Схема довольно проста, с ней разберется и первоклассник.

– Ты так не шути, – вытер вспотевший лоб Боб. – Сколько тянет?

– Недорого, это, в принципе, уже вчерашний день во взрывотехнике. Двести баксов с пластитом, сто – с тротилом. Заметьте, что у меня гораздо дешевле, чем в других местах. Если найдете дешевле, продам дешевле. Может, еще что интересует?

– Хватит. Давай с тротилом. За сотню.

– Гарантия – два месяца. Лучше использовать до указанного на коробке времени. Иначе тротил отсыреет. Оплата наличными.

Кикимора достал из нагрудного кармана калькулятор, посчитал и назвал сумму в рублях.

– В долг не продашь, Кикимора?

– Увы, в кредит, к сожалению, продать не могу. И второе обязательное условие – если попадетесь при установке или после, источник происхождения товара не называть. Я гарантирую качество, вы обеспечиваете плохую память..

– Не ссы, Кикимора. Могила.

– Ну и хорошо. С вас…

Договорить пиротехник не успел. Согласно заранее продуманному коварному плану, Дыня резким ударом вмял уродливый нос Кикиморы, поврежденный еще в детстве в ходе опытов с порохом, а Боб подставил ножку. Кикимора рухнул на пол, и Дыня опустил на его голову извлеченную из-за пазухи бутылку с песком. Остался ли жив после такого подарка упавший, никого из присутствующих по большому счету не волновало. Боб поднял с пола коробку «Ариэля» и положил ее в полиэтиленовый пакет.

– Слышь, Боб, он же не назвал схему.

– Сами разберемся. Жалко, он не выписал гарантийный талон. Некачественный сервис – потеря доверия.

Кикимора тихо застонал.

– Он, наверное, обиделся, а, Дынь?

– Не без того.

– Он ведь нам доверял, верно?

– Ага.

– А мы… Не стыдно, Дыня?

– Очень.

– И мне. Вот, Дыня. Пусть теперь кто скажет, что мы обмороженные. У нас тоже сердце есть.

– Как бы.

– Что «как бы»?

– Ну, типа.

– Ну да.

Шурик Стрельцов приоткрыл дверь палаты, убедился, что посторонних нет, и зашел внутрь.

– Привет, Натка.

– Здравствуй, Саша. Наташа села на кровати.

– Да лежала бы…

– Надоело. Спасибо, что пришел.

– Брось ты. Вот тут тебе всякое… – Шурик поставил на тумбочку пакет с продуктами. – Что стряслось-то? Мотор опять?

– Как обычно. – Наташа кисло улыбнулась.

– Что говорят-то? Люди в белых халатах. Серьезно или глупости?

– Они ничего никогда не говорят.

– Ну, ты не кисни, Натах. Нормально все. Ол'райт.

– Наверное. Что новенького?

– Да, в общем, ничего. Маршируем помаленьку, к строевому смотру готовимся. Песню вот надо подобрать. Я предложил «Мальчик хочет в Тамбов», отказались, ритм не тот. Диван дуре одной чиню по вечерам.

– Зачем?

– Жалобу на меня накатала.

– Ты умеешь чинить диваны?

– Теперь умею. Там и не сложно вовсе оказалось.

В палату заглянула медсестра, убедилась, что все в порядке, и исчезла.

– Саш… Я очень устала от неопределенности. Я ведь все понимаю…

Шурик пересел на кровать и обнял Наташу.

– Перестань. У нас крутая медицина, вон Ельцину починили мотор, теперь с коррупцией борется, как миленький. И тебе починят.

– Я не Ельцин.

– Глупости. Ты будешь помирать, а все будут охать и ходить вокруг.

– У меня клиенты на этой неделе. Жалко.

– Давай адреса, я подстригу. У меня, правда, всего одна модель. Чтобы вшей не было. Наташка улыбнулась:

– Саш, ты добрый? Шурик пожал плечами:

– Не знаю. Вообще-то я обычный.

Еще минут десять они поболтали ни о чем.

– Ты извини, Нат, я с работы свалил, Глистопад и так каждый шаг пасет.

– Конечно, Саш. Спасибо тебе.

– Я еще приеду. Сколько ты пролежишь?

– С неделю точно.

– Ну, не скучай. – Шурик чмокнул Наташу в щеку.

– Подожди, Саш. Вспомнила случайно. Ты Дыню знаешь с нашего двора? Чудик такой толстый;

– Да как не знать?

– Может, лажа полная, но на всякий случай. Он на днях спрашивал, где гранату найти.

– У тебя спрашивал?

– Нет, у Гришки, у соседа моего. Хочет якобы «Аврору», поезд скоростной, рвануть.

– Ни фига ж себе. Террорист, что ли?

– Нет. Чтобы трупы обобрать. Пару раз пытался рельс сковырнуть, но что-то там не вышло. Теперь гранатой хочет. Он вообще-то придурок, любит насочинять.

– Я проверю, но, по-моему, ты права, это фигня полная. Когда он об этом рассказывал?

– Позавчера.

– Ладно, посмотрим. Спасибо. Да, если что подвезти надо, ты звони

– У меня все есть, Саша.

– Ну, пока.

– Пока.

Шурик вышел из палаты, пересек коридор и заглянул в помещение ординаторской. Врач сидел на диване, читал газету.

– Здравствуйте, я по поводу девушки из второй палаты. Скворцовой. Что там с ней?

– А кто вы?

– Знакомый. Учились вместе. Ну там любовь-морковь…

– Вообще-то, молодой человек…

– Да ладно, я ей не скажу. Мне бы знать, насколько серьезно.

Врач бросил на диван газету, взял со стола карточку.

– К сожалению, очень серьезно. У нее врожденное заболевание…

– Если можно, без терминов. Я все равно ничего не пойму.

– Нужна срочная операция, еще пара приступов и…

– Так сделайте.

– В нашей больнице нет таких специалистов, это могут сделать только в специализированной кардиологической клинике, да и то…

– Что?

– Такая операция очень дорого стоит.

– Сколько?

– Тысячи две минимум.

– Черт! Но почему? Молодая ж девчонка. Неужели врачи не люди?

– При чем здесь врачи? Они, кстати, тоже есть хотят, но дело не в них. Препараты, лекарства, оборудование…

– Понятно. А может, само заживет?

– Ох, молодой человек, само только в библейских историях заживает.

– Тоже верно. Спасибо, до свиданья. Шурик вернулся в коридор, грустно посмотрел на дверь палаты с номером «2».

«Да, Натаха, не прет тебе откровенно…»

«Памятник выполнен скульптором Фальконе при участии фирмы „Самсунг"“.

Гришка прочитал табличку перед «Медным всадником», почесал бритый затылок и взглянул на часы. Пора бы. Из каких соображений Гришка выбрал для встречи именно это место, он не знал и сам. Первое, что взбрело в голову.

К «Медному» подъехал свадебный эскорт. Толпа гостей сбилась в кучу и стала позировать фотографу. Женишок, напялив маску патриотизма, возложил цветочки, вернулся в лимузин, и свадьба покатила в кабак обмывать событие.

Гришка сел на металлическое ограждение. Вспомнил Ленку. Хорошо бы с ней так же. А все смотрели бы, завидовали… Кайф. А после в Париж, в свадебное путешествие. Эти вон, судя по «тачкам» и манерам, точно поедут. Помечтайте, юноша, помечтайте, глядишь, полегчает.

«Интересно, что там мне за халтуру предложат? Надеюсь, позавчерашний звонок – не розыгрыш. Мужик сказал, что работка с риском, разовая, но оплата щедрая. Хорошо бы. Сделал, получил, гуляй. Все остальное – не телефонный разговор. Верно. Я не против».

Гришка хотел было еще раз взглянуть на часы но в этот момент рядом с ним на ограду опустился лысоватый толстячок и тихо спросил:

– Григорий ты?

– Я.

– Ну, пойдем потолкуем. Не стоит на солнце отсвечивать, головку напечет. Вон, садик…

***

Шурик намочил полотенце и протянул Роме, лежащему на трех составленных в ряд стульев.

– Вот, старина. Я предупреждал, что Фрейд до добра не доведет.

Рома застонал и прижал полотенце ко лбу.

– Сволочи, кто ж так работает? Мясники обдолбанные. Сначала надо документы спрашивать, а уж после… Мамочки, больно-то как.

– А ты что хотел? Резкое задержание называется.

– Мудозвонством это называется. Шурик усмехнулся, снял трубку и набрал номер.

– Здорово, брат Егоров. Узнал? Как поживает транспортный цех? Не маршируете? Напрасно. Рекомендую. Удивительно освежает. Слушай, братуха, прокинь-ка по вашим сводкам на всякий случай. Не было ли за последний месяц на трассе Москва – Питер каких-либо поломок пути? Какого-нибудь неестественного происхождения. У вас же это фиксируется?

Здесь, в области. На той трассе, где «Аврора» ползает. Да так, пока ничего конкретного… Но вдруг. Сейчас же террористы балуют, есть кое-какая информашка. Посмотри, будь другом. Перезвони сюда, о'кей? Телефон помнишь? Ну, давай, действуй.

Стрельцов повесил трубку и сочувственно покачал головой:

– Да, Рома, невезучий ты у нас какой-то. То ствол у очка забудешь, то лоб разобьешь.

– И не говори, Шур.

Беда приключилась с Ромой во время боевого дежурства. Граждане с поличным задержали квартирного ворюгу. Приволокли в отдел. Рома, работая по методу Фрейда, то есть используя психологический момент «кепка с ножками», дознался, что малый промышляет квартирками уже прилично. Живет в подвале, куда и таскает награбленное добро, как-то: телевизоры, микроволновки и прочие «Филипсы». Что-то, разумеется, сбывает, но кое-что складируется временно в подвале. Сам подвал закрыт на висячий замок, который отпирается любым гвоздем. Тут же задержанный изобразил схему местонахождения подвала и назвал адрес.

Со слов квартирника, там должны находиться два видеомагнитофона, музыкальный центр, компьютер и всякие аксессуары. Одержимый чувством справедливости Рома, не мешкая, выехал по указанному адресу с благородной целью изъять похищенное и вернуть его рыдающим потерпевшим, пока это похищенное не вернул кто-нибудь другой. Но тут-то Рому и подстерегла беда.

Дом, где находился нужный подвал, располагался на территории совершенно другого отдела. А накануне вечером заботливый дворник отвечающий за чистоту и санитарию, посетил свой участок с целью потравки крыс. Спустился и обнаружил склад импортной техники. И нет чтобы по-тихому воспользоваться счастливой находкой… Тоже ведомый чувством справедливости, он примчался в ближайший отдел милиции и настучал.

У местных ментов, в свою очередь, также обострилось и без того обостренное упомянутое чувство, и решили они устроить в подвале засаду с целью захвата злодея при попытке вынести ворованное. То, что это ворованное, и крысе понятно – компьютер смотрится в подвале как перископ – на бомбардировщике.

В засаду выбрали двух громил постовых, замаскированных под бомжей. Снабдили строгими инструкциями-полномочиями – «в виду опасности банды живым в плен никого не брать…»

В результате очнулся Рома в замкнутом пространстве, образованном четырьмя влажными, угнетающими своей мрачностью стенами, давящим на психику потолком и очень прохладным каменным полом. Проблески сознания возвращали беднягу к тому моменту, когда, одержимый радостным возбуждением, он спускался в подвал, шарил по стенам лучом фонарика, замечал цель и мягкой поступью рыси шел прямо к ней…

Дальнейшее вспомнить не удавалось, оно терялось где-то в самых дальних лабиринтах мозга.

Но, в принципе, было не больно. «Чик» – и темно. Казаки сработали на совесть. Больно было после, на выходе из лабиринта.

Вдобавок ко всему Рома оставил в куртке удостоверение, а поэтому, будучи вытащенным из камеры и усаженным на стул с привинченными к полу ножками, подвергся унизительному допросу по Фрейду. Спасла опять-таки психология. Рома раскололся сразу и не испытывал судьбу затертыми фразами типа «Погодите, мужики, давайте разберемся». Сначала признался, а потом постепенно, постепенно…

Местные очень огорчились.

Шурик склонился над листочком, разучивая текст строевой песни:

«Что-то дома мне не сидится, Что-то сохну я от тоски, А надо влюбиться, мальчишки, влюбиться, Пока на дворе золотые деньки…»

Минут через пять заучивание прервал телефонный звонок.

– Да? А, брат Егоров. Ну что? Погоди, пишу. Так, ага, это все? Даже дело возбуждено? «Глухарек»? Здоровски. Можно сказать, миленько. Ладно, старикан, я еще позвоню.

Шурик положил трубку и, сунув изгрызенную авторучку в рот, тихонько пропел:

– Что-то сохну я от тоски…

***

«Тихо, тихо, тихо. Не спешить. Главное, не спешить. Время дадено. Подумать. Думай, Гри-ха, думай. Закурить? Сейчас, сейчас. Так. Взвесим плюсы и минусы. Почему я? Ну да, объявление, сам давал. Хотел, правда, другого. Так, пропускаем, это уже несущественно.

Что требуется? Требуется замочить бабу. Всего-то навсего. Отоварить в подъезде трубой, вывернуть карманы и отвалить. Сложно? В принципе, нет. Одноразовая работа с риском. Риск сведут до минимума. Назовут время и место. Обещан аванс в случае согласия и хорошая оплата в случае исполнения. Три тысячи зеленых. Это большие деньги. Хватит и на Париж, и на роликовые коньки. Если не поймают».

Да, вот оно, звериное лицо капитализма. Все продается, и все покупается. Это я пошутил. Хватит, теперь серьезно. Мочить, если честно, не хочется. Даже не потому, что можно вляпаться. Не хочется. Ну его, к бесу. А что за баба? Не мое дело. Понятно. Мое дело – труба, которой по голове. Даже если очень не хочется. Если очень не хочется, но приходится, то можно.

Ум за разум. То, что ты идиот, Гришенька, это очевидно. Дал объявление, послушал психопата Вову. Влип. Конкретно.

И нет чтобы сразу когти рвать после таких соблазнительных предложений (шел бы ты, Дядя, в даль светлую со своими трубами-трупами). Начал выкобениваться, пустой башкой кивать – мол, подумать надо. Думать-то все равно не чем.

А дядя, чувствуется, не просто дядя. Хоть и наряжен в пенсионера без пенсии. Убедительный. Умеет убеждать. Шуточки-прибауточки, улыбочки-ухмылочки, но глазками в Кремлевской стене дыру прожечь может. Знающий дядечка. Даже про Париж и роликовые коньки в курсе.

«В Париж с Леночкой хочешь? А у папы зарплата маленькая, верно? А случись что с папой в пути? Сейчас всякое с водителями случается. Дорога длинная, груз дорогой. Пропадают без вести водители. Разве папа не рассказывал? Конечно, рассказывал. Так вот, спрашивается, что делать будем, если папа потеряется? На какие доллары в Париж поедем, а?»

Бэ. Ну что, Григорий, мысль понятна? Как не понять. Ох, дядечка…

«Ну, то, что разговор у нас сугубо интимный-конфиденциальный, надеюсь, не надо напоминать? И если вдруг где-то что-то…»

Не надо напоминать, не деревянный.

«Ну и прекрасно. На том и расстанемся. На недельку. Через недельку встречаемся на том же месте в тот же час. Ставим окончательный диагноз. Смотри-ка, сколько здесь голубей! Не забудь взять хлебушек. Покормим пташек. До встречи, мой юный друг. Надеюсь, ты придешь ОБЯЗАТЕЛЬНО».

Памятник выполнен скульптором Фальконе при участии фирмы «Самсунг»…

Что это означает, Гриша? Что сейчас возможно все. Что ты переживаешь по всяким пустячкам? Песенку модную слышал? «Боже, какой пустяк сделать хоть раз что-нибудь не так…» Сделай. Сейчас все делают. Не жуй сопли в раздумьях, а делай.

Интересно, Спейс отказался бы? Или вон, пижончик в плаще? О нет, такой однозначно подпишется. Один ты, Гриша, недоделанный. Разуй глаза пошире. Включи телевизор. Не хочется не хочется… В Париж хочется, Ленку хочется счастья хочется, а ЭТОГО не хочется. Пять минут риска… И главное, Гришенька. Не можешь ты уже отказаться. Объяснили ведь. По-человечески. Так что иди на свалку металлолома и ищи трубу потяжелее, подлиннее. Измени жизнь к лучшему…

Дыня в наличии отсутствовал. Что вполне резонно, погоды дивные стоят. Шурик с досадой захлопнул тяжелую дверь и взглянул на часы. Поздновато.

Он планировал нагрянуть сюда часиков в семь-восемь утра, вытащить Дыню прямо из постели и, не дав принять душ и выпить кофе, проводить до отдела, где как следует прочистить мозги. Чтобы не лезли туда всякие незатейливые мысли.

Но в шесть утра самого Шурика вытащил из постели звонок дежурного по поводу сыгранной то ли учебной, то ли боевой тревоги. Надлежало срочно прибыть к месту службы, иметь при себе трехдневный запас провизии, смену белья, компас, карту Ленобласти и какой-то курвиметр. «Чего-чего?» – «Курвиметр». – «А чтой-то?» – «Да Бог его…»

К отделу Стрельцов прибыл, как и велели, в течение часа. С банкой сгущенки в одном кармане и парой штопаных носков в другом. На пороге стоял Герман Андреевич с хронометром и проверяющий в камуфляжной военной форме с полковничьими погонами. Получив справедливый нагоняй за отсутствие необходимого снаряжения, Шурик отправился в кабинет до особого распоряжения. Тревога оказалась учебной, но народ продержали в боевой готовности до одиннадцати часов. Рома вместо курвиметра притащил спиртометр, видно, не расслышал по телефону…

Нанеся еще один контрольный удар ногой в дверь Дыни, Стрельцов окончательно убедился, что с визитом опоздал и операцию по оздоровлению Дыниных мозгов придется перенести на завтра. Во дворе он заметил пьяницу Обезжиренного.

Обезжиренный шлепал к своему подъезду, громыхая по асфальту лыжными ботинками.

– Семыкин! Иди сюда.

– Здравствуйте, товарищ Стрельцов. Вы все в трудах, в заботах?

– А ты все на лыжах катаешься? Лето ведь, Семыкин. Дыню не видел?

– Сигареткой не угостите?

– На.

– Не, не видел. А что случилось?

– Слушай, Семыкин, ты зачем третьего дня в универсаме прямо в холодильник отлил? А?

– Я?!!

– Нет, я! Что, не донести было до улицы? В глаза, в глаза смотрим! Вот так. Это статья, Семыкин. Бакланка. В одни ворота.

– Меня подставили, товарищ Стрельцов.

Тамбовцы.

– Да? Какие негодяи. Правильно мы им войну объявили. А ты сам часом не тамбовец? Короче, Семыкин, пошли в отдел, там разберемся, кто кого подставил. Ты в универсаме на пару миллионов товара испортил. Кто возмещать будет, лыжник?

– Участковый уже допрашивал меня по этому поводу.

– Тяжело в лечении – легко в гробу. Пошли, пошли, Семыкин. Участковый – это участковый, а я-то – за справедливость.

– Ой, вспомнил! Дыню ищете? Так он час назад вместе с Бобом на остановку пошел. С рюкзаком и лопатой. Я спросил, никак клад копать идете? А Боб ответил: «Нет, дядь Юр, картошку». Какая ж нынче картошка? Она в августе созреет. Помню, когда я в деревне жил…

Шурик не стал слушать воспоминания из жизни Обезжиренного. Матюгаясь на весь двор, распугивая голубей и старушек, он помчался в направлении любимого отдела.

В дверях Стрельцов столкнулся с Листопадом.

– Окурки из пепельницы выбросил?

– Уборщица есть.

– В кабинете запрещено курить!

– Герман Андреевич, какое курево, я второй год на игле!

– Уволю!

– Увольняйте!

Рома штудировал Фрейда. Шурик влетел в кабинет, схватил трубку, второй рукой принялся лихорадочно листать старенький телефонный блокнот.

– Егоров, братан! Стрельцов. Потом поздороваемся. Когда «Аврора» из Москвы приползает? Так, так! Ну, черт, твоя мама – не женщина! Слушай быстрее. Надо тормознуть паровоз! Помнишь те рельсы ломаные? Да, да! Мои обморозки сегодня поехали! Рванут гранатой пути и обчистят трупы! Да, шучу! Хазанов прямо! Короче, поезд тормози! Как хочешь, братан! Откуда я знаю, точно или нет?! А если точно?! Сколько там народу?! Ты чего, братан, быкуешь в натуре? Какой убыток? Ох, бля… Давай телефон!

Рома оторвался от Фрейда. Шурик чирканул на календаре номер, нажал на рычаг, сунул в рот сигарету.

– За чей, видишь ли, счет убыток? За мой, блин! У меня дедушка в Америке, оплатит, если что, старикан. Так, Ромик, бросай свою психологию, все равно без пользы, возьми адрес Дыни, садись возле дверей и жди, пока кто-нибудь не придет. Либо он, либо мамаша его.

– И сколько ждать?

– Хоть до утра. Я сяду у его приятеля. Всех в отдел и в камеру.

– Нашел мальчика на мусорных бачках сидеть. У меня…

– Будешь сидеть, салабон дешевый! – рявкнул Стрельцов так, что задрожали стекла в кабинете. – Ты зачем сюда приперся, молокосос, жопу протирать?!! Щегол! Быстро в адрес!

– Не ори, не командир!!! Нормально говорить научись, псих!

Палец Стрельцова нечаянно соскочил с диска, Шурик саданул по рычагу, матюгнулся и повторно набрал номер.

Начальник линейного транспортного отдела в тему въехал быстро, пообещал сделать все, что возможно, хотя останавливать на неопределенное время экспресс без видимых причин очень и очень чревато. Мало того, материальный убыток, так еще и пассажиры хай поднимут. Ладно, если что, спишем на звонок неизвестного. «Устроишь звонок?» Хоть двадцать!

Также транспортный шеф пообещал быстренько направить людишек на место двух первых происшествий. Бог любит троицу, глядишь попадутся.

Шурик немного успокоился, положил трубку и наконец чиркнул зажигалкой.

– Чего надулся, Роман Сергеевич? Это тебе не Фрейд! Так и быть, сидеть на мусорном бачке не обязательно, это я так, вспылил. Постовых поставим, им все равно, где службу тянуть. Я договорюсь с Глистопадом. Он, правда, блин, уволить грозился. А не хотелось бы, на самом-то деле…

***

– Осторожней. Прямо под рельс давай. Во. Как тут и была. Да погодите вы, ваше преосвященство, землей-то сыпать. Надо проводочки соединить сперва.

– Ты знаешь как?

– Не дурнее Кикиморы. Разберемся. Красный, синий, черный, желтый. Красный, наверное, надо с синим.

– Почему?

– У нас в ванной – красная ручка и синяя. Горячая вода и холодная.

– А черный и желтый – это такси!

– Верно! Кикимора – лох!

– Давай соединяй. Аккуратнее, не перепутай.

– Не писай в колошу, Дыня, не перепу… «По заказу двух друзей из Санкт-Петербурга наша радиостанция передает „Реквием“ Моцарта…»

Гришка шмыгнул в подъезд, осмотрелся. В отличие от их дома, здесь имелось люминесцентное освещение, и зрение напрягать не пришлось. Да, клевый подъезд. Код на дверях, дополнительный замок. Стены сияют белизной, будто постираны «Тайдом», и не используются под автографы всякими оболтусами. Свежевымытый пол. Даже ручки на дверях особенные, под старину. Хорошо живут буржуи. Так, хватит, не музей. Куда бы встать?

Прошмыгнув просторный холл, мимо двух раздвижных дверей лифтов, и открыв стеклянную дверь, Гришка очутился в небольшом коридоре, где вдоль стен висели почтовые ящики. В конце коридора стояла пара квадратных колонн, за которыми чернели небольшие ниши. Дворники хранили там кое-какой инвентарь – метлы, совки, тряпки. Гришка втиснулся в свободную нишу.

Отлично, в самую пору. Он расстегнул куртку, вынул из-за пояса трубу, обмотанную с одного конца изолентой. Пару раз стукнул по ладони. Тяжелая игрушка, «башню» размочалит с одного удара.

Взглянул на часы. Осталось пять минут. Работать придется на слух, баба за почтой не пойдет, а самому отсвечивать перед лифтом опасно – срисуют, запомнят. Да, кстати…

Гришка вынул из уха серьгу и положил в нагрудный карман. Затем достал заранее купонную в ларьке кепочку и напялил на голову, максимально опустив козырек.

Главный залог успеха – быстрота. Услышать, как откроется дверь, выскочить из засады, глянуть сквозь стекло и…

Тьфу, а если это не она? Или кто-нибудь ее сопровождает? Тогда… Придется отложить. Да нет, успокойся, в это время парами не ходят, поздно уже. Так, повторим приметы – двадцать пять, черные волосы до плеч, голубые глаза, красное платье. Глаза рассматривать будет некогда, но что платье красное – это хорошо.

Гришка почувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубу, и быстро вытер руку о джинсы.

Трубу он нашел в соседнем дворе, где возле глухой кирпичной стены народ организовал свалку металлолома. Чтобы у другого народа не возникало претензий, на стене вывели яркую надпись «Место для отходов», вроде как узаконив грязное дело. «Место для отходов»… Во, Григорий, уловил аллегорию? Ты, по большему счету, тоже отходы.

Неужели не доходит, что тебя используют, подобрав на свалке, как не нужное никому барахло, как вторсырье. Сделан ты, Григорий, из отходов.

Тихо. Хватит мусолить, пошли вы все… Не маленький. Это просто нервы. Лишь бы лифт стоял где-нибудь наверху. Хотя бы на втором этаже. Секунд пятнадцать будет в запасе. Что это стучит? Бляха, зубы! А рожа мокрая, как из-под душа. Ищу работу с риском. Нашел. Он сжал зубы, смахнул пот с ресниц, напряг слух. Тихо, кажется, идет.

Стук каблучков по ступенькам, щелканье кнопочек кодового замка. Скрип петель.

Она! Никакой другой быть не может!

Гриша на цыпочках покинул нишу, допрыгал до дверей и… Выглянул в холл.

Она! Высокая какая. Черные волосы, красное платье… Серпантин лампочек над входом в лифт. Пятый, четвертый…

Гришка покрепче сжал трубу, толкнул ногой дверь. Баба даже не успела обернуться.

Шмяк!!!

Удар пришелся в левый висок, белоснежная стена мгновенно расцвела кровавым конфетти. Сумочка вылетела из рук и упала у дверей. Надо же, как много крови, я не думал, что будет столько крови…

Баба рухнула, как городки, скошенные тяжелой битой, захрипела, забилась в судороге. Лицом вниз. Гришка зажмурился и нанес второй, еще более сильный удар, прямо в затылок.

«Бум-м-м-м!!!» – пропела труба на низких нотах.

Гришка взглянул на свои ноги. Тьфу, бля, вляпался.

Будто проезжавший грузовик окатил Гришку фонтаном брызг из лужи. Баба затихла.

Он сунул окровавленную трубу за пояс, нагнулся к сумочке. Замочек скользил в потных пальцах и не хотел открываться. Фу, наконец. Женские причиндалы летят на пол, бря-кают и рассыпаются. Кошелек Гришка кидает в куртку-Щелк, щелк, щелк.

Дьявол, дождался! Хана! Кого-то принесло.

Он судорожно обернулся назад к стеклянной двери. Убежать, затихариться, переждать? Нет, не получится. Отпечатки окровавленных кроссовок выдадут с потрохами. Остаемся.

Гришка, словно меч из ножен, вытащил из-за пояса трубу, подскочил к двери и занял боевую стойку. Убивать не обязательно. Достаточно оглушить и валить к чертовой матери, лишь бы зашедший не увидел его лицо. На секунду он обернулся назад. Лужа вокруг головы убитой им бабы приобрела очертания огромной алой кляксы.

Дверь открылась. Гришка замахнулся трубой. Ах, черт… В подъезд зашла молодая, высокая дама с черными волосами и в красном платье. В огромных голубых глазах застыло удивление.

– Я, я… Я тут… Гришка выронил трубу.

– Что с вами, молодой человек? У вас очень бледное лицо.

Его ударило электрическим разрядом, руки затряслись в бешеной лихорадке, липкий пот противно увлажнил каждую частицу тела, к горлу подкатило удушье вперемешку с тошнотой.

Гришка медленно, через силу обернулся на лежавший у лифта труп.

Баба сидела на полу и смотрела ему прямо в глаза. Баба?

Это была Наташка. Она придерживала ладонью половинку своего треснувшего черепа и без всякой злобы, но с легкой укоризной говорила: «Гриша, ты знаешь, в чем секрет моей красоты? Главное, правильный уход за кожей. Мыло „Глюке“, содержащее провитамин „Б 5“…»

Гришка задрожал еще сильнее, попятился назад и во всю глотку, дико заорал…

Крика не было. Гришка открыл глаза, уставился в темный потолок.

От кошмара остались холодный пот и мерзкая дрожь. Гришка сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, сел на кушетку. Третью ночь подряд ему снится этот идиотизм. Мыло «Глюке»!

На кухне горел свет, тянуло сигаретным дымом.Обезжиренный, наверное, бессонницей мается. Гришка влез в шлепанцы, натянул футболку и взял со стола последнюю сигарету, оставленную на утро. К черту, надо немного успокоиться, отдышаться.

Ответ мужику-заказчику предстояло дать завтра вечером. Там же, у «Медного». Положительный ответ.

На кухне курил не Обезжиренный. Это была Наташка. Гришка вздрогнул, увидев ее, сделал шаг назад, в коридор, но, вспомнив, что он все же проснулся, облегченно выдохнул и переступил порог кухни.

– Чего не спишь, Гриш?

Гришка, не стесняясь своих полосатых семейных трусов, подошел к плите, взял из баночки спички, прикурил.

– Так, не спится. Жарко, комары… Воды испить бы. А ты?

– Потише говори, хорошо? Не хочу, чтобы мать увидела. – Наташка кивнула на сигарету.

Ее выписали вчера, хотя Гришка думал, что в больнице она проторчит как минимум месяц. Он затянулся и, сделав паузу, выдохнул дым в потолок.

– Как здоровье-то?

– Нормально. Ты вот сам какой бледный. Кошмар приснился?

Гришка молча кивнул головой.

– Проблемы? – Наташка взяла табурет и подсела к Гришке. – Или от безответной любви сохнешь?

– Сохну.

– Бывает. На кого ж ты так запал, сердечный?

«Может, рассказать все? Не про Ленку, конечно. Про работенку с риском. Нет, нет, на фиг. Сам разберусь как-нибудь. Наташка наверняка крик поднимет. Мне ж не ларек ограбить предложили. На фиг, на фиг».

– Ну, расскажи, а, Гриш?

***

– Я рад, что ты принял правильное решение. – Брандспойт жизнеутверждающе улыбнулся. – Давай теперь обговорим детали.

Гришка, не отрывая взгляда от земли, согласно кивнул.

– Простите, господа, – раздался посторонний голос за спиной, – не купите ли вы у меня вот это?

Гражданин неопрятной внешности держал в руках штангенциркуль и пару ножовочных полотен.

– Я отдам гораздо дешевле, чем в магазине.

Это очень нужные в хозяйстве вещи. Можно мерить и пилить.

– Себе померяй и отпили, – посоветовал Брандспойт. – Даю пять секунд на исчезновение.

Неопрятный гражданин сунул инструмент в холщовую сумку и побрел искать новых покупателей.

– Везде найдут, – недовольно сказал авторитет. – Что он, под скамейкой сидел?

Место для второй встречи было выбрано им более правильно – где гарантии, что юноша все же не сбегал в фискальные органы или сгоряча не растрепал о предложении авторитета? И хотя подробный письменный отчет, предоставленный службой разведки, всю неделю «пасшей» юношу, а также стенограмма прослушанных телефонных переговоров не вызывали особых опасений, но… Бог, как известно, бережет береженого.

«Добра», «счастья» и «удачи» желают Брандспойту многие. Их гораздо больше, нежели тех, кому положено желать авторитету того же самого, только по долгу службы.

Поэтому, отпустив на Невском охрану, лидер организованной преступности, облаченный в форму тунеядца, состоящего на бирже труда, не спеша прогулялся до «Медного всадника», подсел к Гришке, уже ждавшему его на ограждении, и в двух словах «перебил стрелку».

Через полчаса они встретились уже здесь, на набережной Екатерингофки, в месте почти диком и вполне подходящем для конфиденциальной беседы. Брандспойт сунул Гришке полтинник, велел поймать «тачку» и ехать к Батуевскому мосту, возле которого отпустить водилу и ждать. Сам он тоже поймал машину, покружил по городу, обрубая возможные хвосты, и наконец назвал водителю конечный маршрут.

Местечко, как уже упоминалось, было идеальным для ведения деловых переговоров. Скамейку сюда притащили любители отдохнуть на природе «под огурчик». Взору открывалась чудная речка Екатерингофка, несшая мутные воды неизвестно куда; на другом берегу высились мрачные корпуса фабрики по производству костной муки, наполнявшей всю округу ароматным незабываемым зловонием. За спинами сидевших росли жидкие кусты, спрятаться в которых мог только крутой Уокер – техасский рейнджер, да и то если б зарылся в землю и снял шляпу.

За кустами, метрах в ста, пылилась грунтовая дорога, по которой давным-давно никто не ездил.

Таким образом, заинтересованные лица могли наблюдать встречу разве что с вертолета или спутника-шпиона.

– Так, теперь слушай и развивай память. На память не жалуешься?

– Нет, хотя до сих пор путаю числитель со знаменателем и «право» с «лево». Поэтому, ее если можно, «верх-низ» и «там-тут».

– Это не понадобится. Вот фото. Это она, – Брандспойт протянул Гришке кодаковскую фотографию.

– Ничего. Просто великолепна.

– На самом деле стерва. Запоминай рожу. Здесь она крашенная «Веллой», сейчас у нее чисто черные волосы, вот такой длины, – авторитет стукнул пальцем по своему плечу. – Сказать, в чем будет, не могу, шмотки каждый день меняет. Возможно, в бордовом костюме – пиджак и юбка. Ноги от ушей, не засмотрись.

Запомнил? Давай сюда.

Виктор Павлович забрал у Гришки фотографию и спрятал ее в карман.

– Теперь адрес. Это обычный жилой дом. Послезавтра в десять вечера она приедет туда. Одна. Возможно, на такси, но она никогда не просит провожать ее до квартиры. Имей в виду, у нее есть газовый «ствол», Она таскает его в сумочке, поэтому не мешкай. И не паникуй там. Спокойно, глубокий вдох и… Как два пальца об асфальт. Сейчас объясню, где можно спрятаться, но завтра съезди туда и посмотри все сам. Зайдешь в подъезд, там есть дверь в коридор, где висят почтовые ящики. В конце коридора две…

– Колонны?

Брандспойт настороженно притормозил.

– Ты откуда знаешь?

– Типовые дома.

– Ах да, – успокоился авторитет. – Спрячься и жди. Потом…

– Ладно, разберусь, не фантик, эка невидаль, бабу трубой оприходовать. Не президента же. Деньги когда будут?

– Деньги будут, когда я смогу убедиться, что работа выполнена в полном объеме.

– А аванс? У меня дом сгорел, жить негде.

– У тебя работа сдельная. Сделаешь – получишь.

– Ну, хоть на обратную дорогу и непредвиденные расходы.

– Хорошо, держи.

Виктор Павлович извлек из кармана сотенную и передал Гришке. Затем назвал адрес и телефон, дважды потребовал повторить.

– Как сделаешь работу, позвонишь из автомата и скажешь два слова: «Панночка по-мэрла».

– Какая баночка?

– Не баночка, а панночка. Двоечник. Это из классики. «Вий» Гоголя. На следующий день встречаемся здесь же, в шесть вечера. Я привезу деньги. Вопросы?

– Если меня поймают, что я должен говорить?

– Лучше всего не попадаться, а если попадешься, не говори ничего. Ты имеешь права не давать против себя никаких показаний. Конституция. Молчи, как дворник Герасим.

– Какой дворник?

– «Муму». Тургенев.

– А если бить будут?

– Терпи. До смерти не забьют, а синяки заживут. Но лучше все же не попадайся.

– Постараюсь.

– Постарайся. Я привык платить щедро, если работу делают на совесть. Увезешь в Париж не только Ленку, но и всех своих чувих. Ну что все запомнил?

Гришка еще раз кивнул.

– Тогда до встречи, юноша. И не забудь, что те, кто пытались меня обмануть, чрезвычайно об этом пожалели. Очень плохо, что ты не видел, как больно им было.

Виктор Павлович поднялся со скамейки и бодро зашагал по грязному берегу в сторону моста.

Гришка посидел немного, затем стянул кроссовки, снял носки, закатал джинсы до колен и зашел в реку.

Вода была прохладной.

***

– Всех нас, несомненно, волнует проблема убийств, количество которых увеличилось за последнее время почти в десять раз. С чем, Александр, вы связываете это?

– Лично мне связывать некогда, я их раскрываю. Но прокурор города на последнем совещании обвинил во всем Голливуд. И он прав. Что у нас на экранах? Сплошная кровавая мясорубка, ужасы и секс. Это, можно сказать, идеологическая диверсия. Человек, насмотревшись подобной заразы, волей-неволей превращается в маньяка и тянется к топору или ножу.

– В ваших словах есть доля истины.

– Да какая уж там доля?! А книги, а пресса? За что ни возьмись, вляпаешься либо в кровь, либо в дерьмо, либо в… Ну, в эту самую.

– Да, да, я понял. Хорошо, Александр. Мы все представляем себе классическое западное убийство. Наркобизнес, наследство, раздел сфер влияния… Профессиональные убийцы-киллеры снайперский выстрел. Все это есть сейчас и у нас, не удивишь, так сказать. И тем не менее имеется ли какая-нибудь особенность нашего, отечественного убийства? Что такое, на ваш взгляд, «чисто русское убийство»?

– Ну, это элементарно. Значит, для начала грамм по пятьсот в лоб.

– Пятьсот грамм чего? Тротила?

– Нет. Жидкости. Без закуси. Затем пивка литра так два-три. Сверху. И снова грамм пятьсот. Гамбургер такой получается. «Сникерсом» зажевать, если имеется. А не имеется, так и ладно. Потом интеллигентный диспут по поводу политики, медицины или искусства. Искусство Сальвадор Дали или не искусство? Лебедь прав или Ельцин?

Диспут переходит в постукивание кулаками по столу, по корпусу или по лбу. У кого-то размер кулаков оказывается большим, и тогда тот, у кого они маленькие, вынужден хвататься за все, что подвернется под руку. Подворачиваются, как правило, кухонные ножи, реже – вилки, иногда – ножка от табуретки или рояля. В моей практике был случай, когда подвернулась разделочная доска. Короче, колюще-режуще-рубящее имущество.

Далее следует роковой удар в незащищенную точку, и один из спорящих спорить прекращает. Оставшийся или оставшиеся в живых реагируют на эту неприятность продолжением банкета.

Кто-то бежит в ларек и приносит еще грамм пятьсот-восемьсот. Пару суток спустя, когда кончается все, что можно обменять на «огненную воду», начинает решаться одна маленькая проблема – куда девать труп. Не в хате же оставлять, он ведь начинает, пардон, портиться и загрязнять окружающий мир. Однако решение быстро находится. Есть подвалы, чердаки, мусорные бачки. Особо небрезгливые личности предпочитают расчленять тело в ванной и развозить на тележке по близлежащим помойкам. Вот, пожалуй, и все. Никакой наркомафии, борьбы за наследство…

– Неужели?

– Ага.

– И какова же доля описанных вами убийств в общем их числе?

– Процентов семьдесят, зуб даю.

– Но какой выход из сложившейся ситуации вы предлагаете?

– Ларьки закрыть.

– Стоп, стоп, стоп. Шура, блин, у нас же не юмористическая программа. Договаривались же, побольше умных мыслей – плохое законодательство, кризис, тяжелое социально-экономическое положение, падение нравов. Может, тебе шпаргалку написать?

Бывший одноклассник Стрельцова, ныне бороздящий волны телеэфира в роли корреспондента, достал авторучку.

– Да не надо, запомню. Социально…

– Экономическое. Молодец. И побольше, побольше антуража. Куда мы катимся, полный беспредел, цинизм и разгул. Давай, ты ж умеешь. Ну что, готов?

– Готов.

– Камера!

– И какой выход из сложившейся ситуации… Когда с интервью было покончено и персонал принялся паковать телеинвентарь, одноклассник достал сигарету, угостил Стрельцова и вполголоса по-свойски попросил:

– Слышь, братан, в натуре. У меня через недельку эфир горит и с материалом напряг. Если чего будет кровавое, ну, вдруг повезет, позвони, а? Вот визитка. Любой труп подойдет, даже бытовуха. Сделаешь, братан?

– Повезет – сделаю.

– Спасибо. Да, еще, тебе сеточку на лицо делать?

Шурик посмотрелся в висящее на стене зеркало.

– Зачем? Да, не красавец, но не пилюли же от запоров рекламирую…

– «Мальчик хочет в Париж, а чи-ки-чи-ки-чи-ки…»

Въедливый мотивчик модного шлягера засел в башке намертво и как всегда вовремя. Хочешь, мальчик, в Париж?

Хлопок двери за спиной, серые ступени перед глазами. Серый асфальт, серый вечер. Тем-по, темпо… Арка, поворот… Трубу-то выкини, идиотина, смешно ты с трубой выглядишь, неестественно.

Труба улетает на газон. Перчатки. Да, да, никаких улик. Очень кстати мусорный бачок. Отходы.

В арке отдохнем, успокоимся, осмотримся, оправимся. Что-то барабанит. Ух ты, мотор… Тихо, тихо, нормалек, все прошло… Как и рассчитано. Сделано с умом.

Гришка взглянул на куртку, потом опустил глаза на джинсы и кроссовки. Вроде не заля-пался, хотя здесь темновато, не видно.

Из арки Гришка вышел уже не спеша, на ходу закуривая. Все в порядке у меня, граждане, все в порядке. Как у техасского пейджера. Иду-курю. Впрочем, никаких граждан. Дома граждане. Спят.

Пошарил по карманам, вытащил заранее приготовленный жетон, поискал глазами будку.

А пальчики-то дрожат у техасского пейджера, ой как дрожат. Номер удалось набрать с третьей попытки. Странный номер, не городской. Наверное, трубка. Двойной гудок. Да, трубка.

– Алло.

– Баночка помэрла.

Пи-пи-пи-пи…

«Мальчик хочет в Париж, а чи-ки-чи-ки-чиКи…»

Виктор Павлович захлопнул крышечку трубки, улыбнулся и вновь поднес к глазам бинокль. Помэрла, панночка, помэрла. Забавное нынче времечко. Забойное, ударное… Прощай, любимая.

Мало того, что этот придурок перепутал пароль, так еще и выкинул трубу прямо на газон.

Будем надеяться, он был в перчатках. Хотя сейчас снимают следы перчаток. Придется подчистить. Молодежь безголовая, сплошная суета.

Машина Брандспойта, старенький «Запорожец» – «мыльница», приютилась в ряду припаркованного вдоль соседней улицы транспорта и в глаза не бросалась. Из бинокля подъезд супруги просматривался великолепно, и авторитет с нетерпением ожидал продолжения мизансцены. Эту квартиру он подарил любимой год назад на день рождения, но она подарок не оценила, таская сюда всяких похотливых козлов.

Все прошло по намеченному сценарию, без сбоев и осечек. Она зашла, через пятнадцать секунд он вышел. Выбежал. Позвонил. «Панночка помэрла».

Вот трубу зря выкинул, погорячился.

Так, когда там ее обнаружат? Десять минут уже, как… Ага, вот собачник тащится со спаниелем вислоухим. Точно, сюда. Ну…

Все, сейчас закрутится действие… Телефон спасения 911.

«Скорая» появилась минут через пятнадцать. Как раз вовремя. Молодцы санитары, тише едешь – меньше работы. Ну, каков диагноз? Будет жить? Торопиться не надо.

Так, носилочки. Это не есть гуд. Чьерт по-бьери, да еще головой вперед. Капельница, красное платье…

Во, милиция родная прибыла. Похоже, участковый. Сейчас побежит названивать руководству. Нет, смотри-ка, не бежит. С докторишкой прет.

«Скорая» включает мигалку, докторишка залезает к больной. Уезжают. Участковый заходит в подъезд. Водитель уазика движок не глушит. Значит, долго задерживаться не собираются.

Это не есть гуд. Будет, значит, жить. Ну, киллер хренов, поговорим завтра по душам. «Не помэрла панночка».

Виктор Павлович положил бинокль в пакет, выбрался из «супертачки» и пошел в сторону арки, возле которой Гришка скинул трубу.

Было еще светло, несмотря на поздний час. Труба блестела в темной траве. Брандспойт поднял ее, поднес к глазам. Кровь.

Он вытер трубу о траву и спрятал под куртку. Поеду мимо Невы, выкину.

«Мальчик хочет в Париж, а чи-ки-чи-ки-чи-ки…» Устрою я ему Париж.

Вышел участковый, держа в руках сумочку, сел в машину.

Что, и все?!

Уазик уехал.

Виктор Павлович вернулся в «Запорожец», запустил двигатель. Минут через сорок, когда он подъезжал к своему загородному дому, запиликала трубка.

– Слушаю.

– Виктор Павлович, Листопад беспокоит. Извини за поздний звонок.

– Ничего, Герман Андреевич. Что случилось?

– Не знаю, как и сказать-то… Похоже, с твоей супругой случилось несчастье. Не волнуйся только, возможно, все еще обойдется.

– Что с ней?!

– Ты бы не мог подъехать?

– Что с ней?!

– Вероятно, она оступилась в подъезде. На шпильке. Шпилька на туфле сломана. Ударилась головой об пол. Сейчас она в Петровской больнице. Телефонограмма к нам пришла. Раньше твоя супруга никогда не падала?

– Что с ней?! – в третий раз переспросил Брандспойт.

– Открытая черепно-мозговая травма, состояние крайне тяжелое, находится в коме, опрашивать нельзя. Помещена в реанимацию.

– Кисонька, – жалобно простонал Виктор Павлович. – Малышка моя… Я поеду прямо в больницу.

– Я тоже буду там. Очень сочувствую.

– Хорошо, спасибо.

Брандспойт отключил связь, доехал до дома, переоделся в костюм, пересел на «вольво», поставил на крышу синий маячок и на бешеной скорости полетел в больницу, волнуясь и переживая.

Листопада он, естественно, опередил. В реанимации его попыталась остановить медсестра, тряся перед лицом грязными бахилами.

Брандспойт грубо оттолкнул ее и прошел, громыхая каблуками, в ординаторскую. Там сидел уставший бородатый врач и пил кофе.

– Я Угрюмов. Моя жена у вас. Что с ней?!

– Добрый вечер. Угрюмова?: Минуточку. Она на операции.

Виктор Павлович достал бумажник и бросил на стол несколько сотенных купюр зеленого цвета.

– Сделайте все возможное.

Врач скосил глаз на стол, поставил чашку с кофе и, сказав: «Подождите», исчез из ординаторской.

Пока он «делал все возможное», появился Листопад. Сегодня он был без формы, вероятно, происшествие застало его в домашней обстановке.

– Здравствуй, Виктор Павлович. Ну как?

Как дела?

– Не знаю пока. Операция. Рассказывай.

– Нам позвонили из «Скорой». Мужчина возвращался с прогулки с собакой, зашел в подъезд, увидел лежащую в крови женщину, вызвал «Скорую». Участковый нашел сумочку с документами. Вот, собственно, и все. Наверное, она оступилась. Не знаешь, она выпивала сегодня?

– Не знаю, – мрачно ответил авторитет. – Она планировала заехать на эту квартиру полить цветы…

– Она на шпильки не жаловалась?

– Да какие, на хер, шпильки? – не выдержал Виктор Павлович, которому версия с нападением была по большому счету на руку. – Открытая черепно-мозговая травма! Это ж как упасть надо?!

– Ну, у нас всякие случаи были… Люди падали с высоты собственного роста и…

– Прекрати! Где ее сумочка?

– Я не заезжал в отдел, я прямо из дома. Наверное, в дежурной части.

– Рыбка моя, девочка… Вы должны найти того, кто это сделал. Понятно? Я тоже попытаюсь. Ты понимаешь, в чей огород этот камень? Суки, козлы долбаные!

– Ты отпускал ее без охраны?

– Никогда. Я сам удивлен, почему она зашла в подъезд одна. Но я узнаю это.

Вернулся бородатый врач. Следом зашел второй, со спущенной на шею марлевой повязкой. Лица оптимизма не выражали.

– Что? – резко бросил Брандспойт.

– Извините. Мы сделали все, что могли. Она скончалась.

Виктор Павлович выдержал полагающуюся в таких случаях трагическую паузу, опустился на диван, закрыл лицо ладонями и, прошептав театральное «Не верю», громко, надрывно зарыдал. Врачи опустили головы, Герман Андреевич пожал плечами, не зная, что сказать в данной ситуации.

– А-а-а!!! – Брандспойт катался по дивану и рвал волосы. – Девочка, девочка моя, малышка, зайка, блин… Убью, убью собак! Кто ж тебя, ласточка?! У-у-у…

Потом он поднял заплаканное лицо и повернулся к врачам.

– Я могу ее увидеть?

– Можете, конечно, – ответил бородач. – Но… после трепанации черепа… Сами понимаете, без грима. Дождитесь завтра, когда ее приведут в порядок.

– Крепись, Виктор Палыч, – поддержал авторитета скоррумпированный Листопад.

– Ты найдешь их, понял?! Хоть из-под земли достань!

– Сделаю все, что могу.

– А вещи? Я могу забрать ее вещи?

– Конечно. Сейчас я распоряжусь. Они в приемном покое.

Врач принялся накручивать диск телефона. Брандспойт достал носовой платочек, протер глаза и, низко склонив голову, вышел из ординаторской. Прощай, любимая. Мне будет тебя очень не хватать. Да вообще, жить, блин, не смогу.

Сегодня погода испортилась. Дело шло к грозе. Ветер поднимал волны на мрачной Екатерингофке, пригибал траву к земле, поднимал пыль на дороге. Над заводом по производству костной муки повисла огромная черная туча, рассыпающая молнии. Минут через пятнадцать она переползет реку и обрушится бурным потоком на другой берег.

Гришка взглянул на часы. Еще две минуты, Он посмотрел в сторону моста. Никого. Черт, неужели этот папик его кинет? А запросто! Возьмет и не принесет «бабок». Что, искать побежишь? Это вряд ли.

Брандспойт, однако, появился вовремя и не со стороны моста. Словно из-под скамейки вылез.

– Ждешь уже?

– Ой, здравствуйте. Я просто думал, что вы с моста подойдете.

– Тебе незачем думать. Не наследил?

– А чего там следить? Бум, и все. Денежки гоните. Как условились.

Виктор Павлович было огляделся, сунул пуку за пазуху, извлек полиэтиленовый пакет, перетянутый резинкой, и протянул Гришке.

– Ровно три тонны. Можешь не пересчитывать.

– Извините, но меня недавно в ларьке кинули – сказали, средство от прыщей, а оказалось от поноса. Так что…

– Хорошо, только побыстрее.

Гришка распечатал упаковку и стал пересчитывать купюры. Пару раз сбивался, вызывая ругань у Виктора Павловича.

Упали первые капли.

– Ладно, верно. – Гришка сунул пачку в куртку. – В общем, если надо еще кого по балде съездить – не стесняйтесь, телефончик знаете. Всегда помогу.

– Ты поменьше язычком махай, а то отвалится.

Брандспойт поднялся со скамейки и мельком посмотрел в сторону моста. Там, спрятавшись у ведущей наверх тропинки, сидели его люди. С соответствующей экипировкой. Веревка, кирпичи, мешочек. Под мостом глубоко, лежи на здоровье, корми корюшку. Этих людей не интересует, с кем тут авторитет трендит. Они сделают дело и тихо уйдут, склонив головы и пересчитывая деньги.

Гришка поднял голову к небу.

– Жалко, промокну, наверное, насквозь.

– Зонтик надо брать, – почему-то улыбался Угрюмов. – Желаю удачи.

Виктор Павлович поднял воротник и зашагал в противоположную от моста сторону.

Где-то возле завода завыла собака.

«Правительство суверенной республики Харакирии объявило о моратории на проведение ядерных испытаний на своей территории. Любому, нарушившему решение властей, теперь грозит штраф до пятисот американских долларов. Кроме того, за организацию и ведение агрессивной войны на территории Харакирии предусмотрено…»

Шурик Стрельцов нажал кнопочку на пульте, экран моргнул, картинка сменилась. Строго убранный актовый зал, сверкающая лаком трибуна, большие и маленькие звезды на погонах, словно огрызки ночного неба… Стреляющие вспышки фото, частокол микрофонов.

«За истекший период мы заметно продвинулись в деле укрепления правопорядка в городе, снизили уличную преступность, нанесли мощный удар тамбовской преступной группировке. Продолжается борьба с коррупцией на всех уровнях, в том числе и в собственном доме. Народ стал больше доверять человеку в форме…»

– О, – Шурик еще раз нажал кнопочку. – Опять тусовка штабная. Раскрыли бы лучше чего. Во, это то, что надо! Класс!

«Мальчик хочет в Тамбов, а чи-ки-чи-ки-чи-ки…»

Стрельцов бросил на стол «лентяйку», плюхнулся на диван, обнял Наташку.

– Хочешь в Тамбов, Натах? Чего ты такая хмурая? А ну, улыбнись! Во!

– Гришки третий день дома нет. Отец приехал, волнуется.

– Ну, это напрасно. Вернется Гришка скоро. Погуляет и вернется.

– Может, отцу написать заявление? Шурик чмокнул Наташку в щеку и прошептал на ушко:

– Я поищу его. Найдется. Как моторчик? Не болит больше?

– Тьфу-тьфу пока.

– За это надо дернуть. Красненького. Рекомендовано международной ассоциацией стоматологов.

Шурик протянул руку к сейфу, извлек из его глубин початую «Хванчкару».

Дернуть не дали.

– Стрельцов, к начальнику!

– Сейчас будут склонять к перемене мест. Или предложат починить кому-нибудь холодильник. Нравится мне это дело. С детства чиню.

– Я пойду, Саш. Так что, отцу Гришкиному приходить?

Шурик подмигнул девушке и улыбнулся.

– Мальчик хочет в Тамбов. Пока, Натах. Спустя полчаса Наташа вернулась домой. Лифт давно стоял на ремонте, никто на самом деле его не ремонтировал. Она не спеша поднялась на свой этаж, физические нагрузки рекомендовано ограничить. Все равно закололо.

Открыв дверь, она в коридоре столкнулась с Гришкиным отцом. Он сидел на табурете и курил. При появлении Наташи он вздрогнул, поднял на нее красные от бессонницы глаза.

– А… Ты, Наташ.

– Не звонил Гриша? Отец покачал головой.

– Вы не переживайте, дядь Миш. Погуляет – придет. Он часто дома не ночевал, когда вас не было.

– Ну, стервец, хоть бы позвонил. Вернется – убью. Да, погоди-ка… Тут к тебе парень какой-то приходил. С полчаса назад. Письмо принес.

– Какое письмо? – удивилась Наташа.

– Не знаю, вон, на телефоне.

Наташа увидела конверт, прошла в свою комнату, оторвала корешок.

На пол высыпались стодолларовые купюры. Наташа не сразу поняла, что это за бумажки. Она сунула пальцы в конверт и извлекла сложенный пополам тетрадный листок. Развернула. Три слова.

«Починим моторчик, да?»

Ленка лучезарно улыбнулась. Ветер взъерошил ее светлые волосы, приподнял платье, обнажив на секунду стройные, сумасшедшие ножки. Она сняла солнечные очки, поправила челку.

Гришка поймал ее в объектив, поднес палец к кнопочке.

– Эйфелева башня поместилась, Гришенька?

– Ага. Замри. Щелк!

Гришка очнулся. Щелкнул замок; Хватит мечтать. :

Тяжелая дверь заскрипела, в камеру вошел Стрельцов. Гришка сел на нарах.

– Мечтаем?

– С чего вы решили?

– По роже видно.

– Нет, просто надоело тут торчать.

– Потерпите, старина. Здесь, конечно, жарковато, жестковато и пахнет неприятно, но все же лучше, чем в мешке на дне речки. Согласен?

– Просто рай.

– Ну и отлично. Там батя волнуется, куда ты пропал. Вчера заяву оставил.

– А нельзя ему намекнуть?

– Я упокоил, как мог. Напрямую пока не говорил. Да чего там – три дня осталось. Так, я что пришел. Ты готов морально? Или подготовить?

– К чему?

– Как к чему? Договаривались же. Сейчас тебя допросит следователь прокуратуры, потом он проведет очную ставку между тобой и папой Угрюмовым. Все помнишь? Будем повторять?

– Помню. Как было, так и расскажу.

– Правильно, я тоже всегда стою за правду. Оно и вернее. Так, гонорар наш я Наташке уже передал, пусть мотор лечит. Без обид, надеюсь? Если по совести

– это ее «бабки», да и нужнее они ей сейчас. А то совсем закисла. Ну ладно, жди. Я сейчас еще с экспертом договорюсь, вас на видеокамеру запишут для верности. В принципе, если все нормально проскочит, сегодня же домой отправишься. Погода на улице мировая. И главное, не позволяй блохам себя кусать.

Стрельцов вышел из камеры. Гришка зевнул и посмотрел на маленькое зарешеченное окошко. Хорошо бы сегодня выскочить, задолбало тут париться.

По обоюдной договоренности со Стрельцовым он уже седьмой день торчал в изоляторе для административно арестованных. Якобы для безопасности и чтобы всегда был под рукой. Стрельцов договорился с судьей, тот осудил Гришку на пятнадцать суток за мелкое хулиганство, спрятав парнишку от рук мафии. Ну и в воспитательных целях заодно. Чтобы мысли всякие соблазнительные молодую головушку не тревожили впредь. Посидите, посмотрите, как тут мило и романтично.

О чем рассказывать-то? А о чем молчать? Ладно, сами спросят.

Он быстренько заново прокрутил хронику минувших дней. Стрельцов велел не путаться, не сбиваться, давать показания уверенно и твердо. «Ты, Григорий, железный свидетель».

…Он стоял в подъезде. Она зашла. Как и договорились, легла на пол. Гришка разлил свиную кровь из бутылки, которую сунул ему в карман Стрельцов. Испачкал трубу. Выбежал из подъезда, выкинул трубу на газон, на видное место. Чтобы нашли те, кто будет следить.

Звонок по телефону. Встреча на другой день у реки. Диктофон в кармане, размусоливание денег. «Тихо, идет съемка». Дорога к мосту. Выскочившие из кустов «быки» – «носороги» с ножами в лапах. Крик. Его крик. План – планом, а жить-то хочется, как каждому из нас.

Команда: «Руки в гору, „перья“ на пол!» Гроза. Ливень. Люди в камуфляже. Стрельцов, матерящийся без меры на всех подряд. Наручники на запястьях «носорогов». Лежащий мордой в траву Угрюмов. Какой-то протокол изъятия денег и диктофона. Написанный под мостом, чтобы дождик не промочил. Понятые. Поездка в милицейской машине в отдел. Хриплые вопли Угрюмова, угрожавшего скорым концом света с лишением гениталий…

Интересно, как Стрельцов все узнал? Он ведь все знал, когда пришел к Гришке. Наташка? Да, наверное, она, больше некому. Впрочем, может, и правильно, что заложила. Здесь, в камере, при всех неудобствах, действительно лучше, чем на дне Екатерингофки. И баба жива осталась. Не меня, так кого-нибудь еще муженек подписал бы. А Стрельцов-ухарь ухитрился с нее две тонны снять за спасение персоны. Эх, как раз на Париж. Для нее-то это мелочовка… Надо было три просить, не обеднела бы…

В коридоре изолятора послышался топот. Гришка по привычке нагнулся, чтобы завязать шнурки. Но шнурки отобрали.

Правда, обещали вернуть.

ЭПИЛОГ

Виктору Павловичу – Брандспойту, видному общественному деятелю и прекрасному (согласно характеристике) семьянину, предъявили обвинение в организации покушения на убийство милой сердцу жены. Жена к предъявленному обвинению добавила еще пяток-другой сильно компрометирующих и ужасно гадких историй, поэтому арестованный по совету адвоката был вынужден обратиться к испытанному средству – закосить под жизнерадостного дебила. Справочка с диагнозом оказалась весьма кстати.

Сейчас больной проходил стационарную судебно-психиатрическую экспертизу в соответствующем учреждении. Уголовный процесс обещал быть долгим и затяжным. Больной сделал ряд заявлений для прессы о провокации, особо бдительные малообеспеченные правозащитники попытались развить идею, пару раз выходили с плакатами на Дворцовую площадь, но их быстро разгоняли городовые, чтобы не мешали иностранцам любоваться Зимним дворцом.

Герман Андреевич Листопад в спешном порядке вышел на пенсию, благо выслуга позволяла сделать это безболезненно. Перед выходом, как и Виктор Павлович, он прошел медицинскую комиссию, но, в отличие от последнего, закосил под дебила, страдающего депрессией. Закосил удачно, комиссия признала его инвалидом второй группы, и Листопад, согласно приказу, получил двадцать дополнительных окладов. Сейчас Герман Андреевич подъедался в охранной фирме в должности консультанта, а по выходным квасил.

Шурик Стрельцов научился ремонтировать холодильники и клеить обои. Заработал выго-ворешник за то, что проспал очередную учебную тревогу, а в тревожном чемоданчике, вместо курвиметра и компаса, комиссия обнаружила пару презервативов и губную помаду. Наташе сделали операцию. Удачно. Маленькая сказка с хорошим концом. Кино.

– Привет, мальчики. Привет, Гришенька. Ты меня еще любишь? А с Парижем не передумал?

– Думаю.

– Ну, думай, думай. Я, кстати, послезавтра туда улетаю. Хочешь, маечку привезу? Ха-ха-ха. Пока, Гришенька. Между прочим, мальчики, вы удачно смотритесь на этом фоне.

Леночка приторно хихикнула и, закинув на плечо сумочку, грациозно пошла к сверкающей бесшумной «ауди», за рулем которой сидел лысоватый, но наверняка добрый и щедрый человек.

Вовчик-Спейс повернул голову, чтобы рассмотреть фон. Куча мусора, кирпичная стена, пояснительная надпись «Место для отходов».

Спейс хмыкнул и сплюнул сквозь сжатые зубы.

– А сама-то ты на каком фоне, овца напудренная? Саманта Фоке надувная. Половину женщин всего мира объединяет один секрет – они все дуры. И не только во время менструации.

Гришка грустно улыбнулся. Кто даму кормит, тот ее и танцует. Так, наверное, оно и есть. Все остальное – сказки про Золушку и принцев.

– Слышь, Грих, я вчера двух таких теток зацепил – просто атомная война. Ты ж мой вкус знаешь. И главное, без понтов девахи. Вечерком познакомлю. Короче, я за тобой зарулю часиков в восемь. Ты там – чего-как, будь готов.

Спейс встал с деревянного ящика и скрылся в арке.

Из открытого окна первого этажа доносился все тот же суперхит:

«Мальчик хочет в Тамбов, а чи-ки-чи-ки-чи-ки…»

Гришка еще раз улыбнулся, поднялся с ящика, обернулся и, приложив ладонь ко лбу, щурясь под случайным солнечным лучиком, прочитал надпись на стене.

После по привычке он потрогал свою медную серьгу в ухе, поддал ногой ящик и, продолжая улыбаться, будто только что нашел миллион, тоже направился в арку.

Умирать подано

Автор категорически гарантирует, что при написании романа не пострадало ни одно животное и все изложенное – вымысел.

80-летию уголовного розыска посвящается.

ПРОЛОГ

Лето в Новоблудске выдалось позднее. Снег сошел только в мае, потом почти месяц поливали дожди, превращая разбитые за зиму городские магистрали в грязную кашу. Река Блуда, разделяющая город на две половины, пару раз выходила из берегов и затапливала первые этажи расположенных слишком близко домов. Наводнения были в Новоблудске делом обычным, как в Венеции, жители домов-неудачников с радостными прибаутками эвакуировались заранее.

Своей славной историей город уходил в конец прошлого века, когда царский геолог Степан Блудов по пьяни побился об заклад с графом Стропилиным, что найдет здесь нефть. При этом попросил профинансировать экспедицию, отдав в залог фамильное поместье под Санкт-Петербургом. Стропилин пари принял и дал денег, благо ничего не терял. Блудов снарядил команду и через три месяца привез Стропилину бутылку отличной, чистейшей нефти. Привез нелегально, а на ушко графу доложил, что месторождение, им открытое, – глубины невиданной и в Европе, по всем признакам, самое богатое. А нефть-то через лет пяток весьма ходовым товарчиком будет. И не хочет ли их сиятельство вложить имеющиеся у него свободные средства в наивыгоднейшее предприятие? Процентов пятьсот годовых ему как с куста обеспечено.

Граф был не лох, решил все увидеть собственными глазами. Прихватив для контроля знакомого ученого немца, вместе с Блудовым отправился к только что открытому месторождению. Прибыв в российскую глухомань, он увидел пару построенных на берегу реки времянок и буровую вышку, приводимую в движение тощей кобылой.

Ученый немец, осмотрев местность, сделав пробы и замеры, подтвердил их сиятельству, что в недрах есть нефть. «Натюрлих, майн фройнд, натюрлих». Довольный граф вернулся в столицу, тут же оформил покупку земельного участка с источником и перевел на счет компании «Блудов без сыновей» приличную сумму для развития нефтяного бизнеса. Бизнес пошел в гору. Навестив через месяц месторождение, его сиятельство обнаружил уже целый поселок, несколько буровых вышек и счастливого Блудова, сидящего верхом на пегой лошадке и следящего за разработкой родных недр. В честь первооткрывателя поселок окрестили Новоблудском. В его же честь речку нарекли Блудой.

Отобедав с геологом, граф вернулся в Санкт-Петербург, радуясь, что ассигнации вложены не напрасно и через годик-другой можно будет прикупить дворец где-нибудь на Невском.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Очутившись однажды волей случая в тех краях, Стропилин решил завернуть к Блудову и поинтересоваться, когда следует ожидать первых дивидендов. Но – о ужас! – кроме кобылы, блуждающей между застывшими буровыми вышками и пощипывающей травку, в Новоблудске не оказалось ни единой живой души. Спрашивать у кобылы, куда подевались Блудов и народ, было бесполезно, кобыла – животное глупое. Хоть и с больной головой, граф в срочном порядке вернулся домой, чтобы найти геолога и выяснить, почему не ведутся работы. Однако найти Степана не получилось – Блудов исчез вместе с компанией, а деньги со счета были переведены в какой-то прусский банк. Поместье же, оставленное Блудовым в залог, представляло собой развалившуюся избу, огороженную плетеной изгородью.

Стропилин пригласил из университета знакомого профессора геологии и срочно попросил его сгонять в Новоблудск, оплатив все транспортные расходы и суточные. Профессор охотно выполнил просьбу графа, через месяц вернулся и доложил, что никакой нефти в Новоблудске и окрестностях не было и быть не может, зато есть весьма приличный коксующийся уголек, и ежели их сиятельство желает… Их сиятельство не желал. Граф решил забить стрелку немцу, но, как оказалось, тот отбыл на родину примерно в то же время, когда в Пруссию отбыли капиталовложения.

Обломившись с процентами, граф ударился в меланхолию и неделю пьянствовал, но вскорости забыл про беду и зажил себе в своем старом дворце. В конце концов, ассигнации он позаимствовал из царской казны, а с царем граф всегда договорится, царь ведь не бандит какой из сибирских лесов.

Блудова, конечно, объявили в розыск с санкцией на арест, но словить так и не смогли. Следы Степана теряются в сумерках истории, и что с ним произошло, ученые с уверенностью сказать не могут. По некоторым непроверенным данным, после революции по приглашению новых властей Блудов вернулся в Россию как стойкий борец с царизмом, но был расстрелян в застенках ВЧК, добровольно рассказав перед этим, где находятся экспроприированные им у Стропилина денежки. Денежек-то с учетом их удачного размещения за «бугром» скопилось прилично.

Что касается поселка, то он не погиб. В брошенных домах обосновались беглые каторжники, скрывающиеся от охранки революционеры, бродячий люд, занимавшийся на дорогах всякими шалостями, и прочая милая публика. При Советской власти сюда добавились недобитые враги народа и контрреволюционеры всех мастей. Поселок расширился, перекинулся на другую сторону реки, и к нему проложили железную дорогу. Репрессированная интеллигенция обнаружила здесь залежи медного купороса, готового к употреблению, и Новоблудск вскорости приобрел стратегическое значение. Угля, кстати, интеллигенция не нашла. За последующие несколько лет население города выросло почти в десять раз, в тридцатые годы он был переименован в Красноблудск, но после перестройки ему вернули историческое название.

Промышленным гигантом Новоблудск так и не стал, единственным представителем тяжелой индустрии был секретный завод по переработке медного купороса в ракетное топливо, да и тот к расцвету перестройки надежно встал. Тем не менее в трудную годину город не вымер и не опустел, потому что жители его очень быстро сориентировались в обстановке и вовремя поменяли призыв «Коммунисты – вперед!» на лозунг «Деньги вперед!». С деньгами в Новоблудске был некоторый дефицит, зато у всех имелись «бабки», а как известно, деньги и «бабки» – не одно и то же. Поэтому никто не митинговал, не бубнил и не требовал выплаты долгов. Хотя по большому счету в этом город мало чем отличался от десятков других «сити», разбросанных по необъятным просторам Родины.

В центре города, на привокзальной площади, возвышалась фигура вождя угнетенных масс. Вождь, отведя правую ногу назад, левой рукой указывал в сторону ближайшего гастронома. За эту позу новоблудцы окрестили памятник «футболистом». «Футболист» служил единственной скульптурной достопримечательностью города, поэтому в период расцвета демократии его не снесли по чисто эстетическим соображениям.

С приходом капитализма к архитектурному облику Новоблудска добавились ларьки, рекламные плакаты и тумбы, шопы и супермаркеты, но, к сожалению, не убавилось грязи, луж и рытвин на дорогах – позорного наследия социализма.

Когда человек, первый раз приехавший в Новоблудск, ступал ногой на привокзальную площадь, его тут же окружала вниманием бесхозная детвора, прося подать на хлебушек и «Орбит» от кислоты. Если человек от неожиданности терялся либо слишком долго искал «на хлебушек», к нему подваливала детвора постарше и побольше, иногда небритая. Приветствуя гостя дружеским похлопыванием по плечам, небритые мальчики спрашивали: «Тебе что, падла, детям на хлебушек жалко? У нас в городе все лучшее – детям».

Накормив голодных детей, человек делал второй шаг и попадал в Новоблудский Диснейленд – тусовку лохотронщиков, шулеров, крутильщиков и гадальщиков. Ознакомившись с аттракционами, гражданин изрядно терял в весе и третий шаг делал практически налегке. Теперь ему открывался комплекс сервисных услуг – такси до центра со скидкой, комната в центре с суперскидкой, девочка-люкс просто даром. От столь выгодных предложений перехватывало дыхание, клиент быстро соглашался и в итоге оставался с этой самой скидкой, на которую можно было купить разве что обратный билет с рук – как потом выяснялось, фальшивый.

Гость, прибывший в город на персональном транспорте, перед самой табличкой «Новоблудск» нарывался на полосатый шлагбаум и суровых мужичков в камуфляже и красных железнодорожных фуражках. Случайный прохожий мог стать свидетелем любопытного диалога:

– Стоять. Вы как к нам ехали? Через Украину? [1]

– Да.

– Тогда сорок долларов за транзит.

– А если не через Украину?

– Тогда не надо.

– Значит, я ехал не через Украину.

– Тогда проезжай.

Заповеди «Лохов бояться – в долг не брать» и «Лоха кинуть не грешно» бережно передавались из поколения в поколение и неукоснительно соблюдались в быту.

Новоблудск подарил Родине трех воров в законе, двух маньяков, одного депутата Государственной думы, рок-группу «Мочить» и автора бестселлера «Кровь из носа» Альберта Рыхлого.

Управлял городом избранный народом мэр, использовавший для своей предвыборной кампании, как поговаривали недобрые языки, вы-

Пучку от благотворительных лотерей и добровольные пожертвования коммерческих структур в фонд «Новоблудские сироты», проще «общак». Впрочем, возможно, эти слухи в бессильной злобе распускала проигравшая сторона, а мэр служил Новоблудску на идейных началах, верой и правдой. Срок его идейного правления истекал в июле, что грозило городу политическим шоу с привлечением всех видов художественной самодеятельности. Воля народа находилась в опытных руках.

К началу описываемых событий все радиостанции обещали затяжные дожди и грозы, однако с утра на всей территории Новоблудска палило солнце…

ГЛАВА 1

– Теперь самое главное… – Шеф снял очки, бросил их на пачку свежих сводок и обвел присутствующих в кабинете обжигающим, взрывоопасным взглядом.

Те, кто хорошо знал привычки начальника райотдела, догадались, что сейчас Виталий Андреевич Вдовин действительно выложит самое главное и, вероятно, не самое приятное, хотя после разгона, устроенного им за последние часы, мало кто мог предположить, какие претензии он припас на посошок.

Начальники отделов, служб, заместители и заместители заместителей, капитаны, майоры и подполковники, уткнувшиеся в свои рабочие блокноты, подняли глаза и напряженно замерли в ожидании последнего слова.

Встрепенулся даже руководитель милицейского автохозяйства, приглашенный сегодня на утреннее совещание и нечаянно уснувший, пригревшись у батареи. Казалось, «все главное» было уже сказано. Хреновые результаты проведенного накануне рейда, обвальный рост детской преступности, нерациональное планирование рабочего времени, бардак в сводках и прочие не менее важные проступки. Подчиненные неубедительно оправдывались, пытались перевести стрелки на других. Более опытные не переводили и не оправдывались – молча соглашались, разводили руками и украдкой поглядывали на огромные настенные часы.

– Так вот, – Виталий Андреевич немножко замешкался, кашлянул в кулак, как бы собираясь с мыслями, и наконец громовым голосом выдал:

– В конце концов, черт возьми, сколько можно напоминать, что в сортире после себя надо спускать?! Неужели трудно дернуть ручку?! По коридору не пройти – не райуправление, а конюшня! Сами же нюхаем! Мне что, выговорешниками вас учить?! Все, свободны, давайте по рабочим местам!

По перепаду в голосе шефа все поняли, что посошок идет от сердца и в силу этого заключительная часть выступления действительно главная. Рейды рейдами, планы планами, а по коридору каждый день ходим. Пару раз пройдешь, и детская преступность тебя больше не заботит.

– Юрий Сергеевич, задержитесь, – Вдовин кивнул на стул начальнику отдела уголовного розыска Громову.

Громов, мужик сорока с небольшим лет, с темными кругами под глазами, оставшимися после суточного дежурства, но с чисто выбритым подбородком, вернулся и присел на указанное место.

Он молотил в районе давно, лет пятнадцать, занимая руководящие должности, но не являясь при этом карьеристом, как можно было бы подумать, заглянув в его личное дело. Юрий Сергеевич относился к той категории сотрудников, в которых способности к управленческой деятельности заложены самой природой, и кресло свое занимал по призванию, а не благодаря карьере. Многие его коллеги, не один год пропахав в качестве рабочих пчел и потом получив портфель, быстро слетали, не удержавшись в кресле. Что и понятно, здесь было недостаточно одного знания азов – ценились прежде всего способности политика, стратега, психолога. А к тому же Громов был просто порядочным мужиком, смотревшим на вещи с позиций здравого смысла, которого в системе Министерства внутренних дел становилось все меньше и меньше, а значит, фигура начальника уголовного розыска становилась все более и более неудобной. Нервотрепки делали свое созидательное дело, за последний год Громова дважды прямо из кабинета увозила «скорая», но до пенсионного возраста оставался целый год, и приходилось терпеть, зарабатывая гарантированный кусок хлеба к старости.

Вдовин расстегнул китель, подошел к аквариуму с единственной выжившей рыбкой, достал корм, бросил щепотку на поверхность воды. Рыбка лениво подплыла к угощению, но тут же, передумав завтракать, скрылась в траве.

– Ну и пошла ты… – Виталий Андреевич бросил коробочку и вернулся за стол. – Жить захочешь, сожрешь.

– Мяса надо, – подсказал Громов.

– Нет мяса… Так, Сергеевич, за вчера что-нибудь появилось?

Громов пожал плечами:

– Да откуда? С крыши, что ли, упадет? Дай Бог, обход закончим целиком да свидетелей найдем. Сейчас на объем вся работа. История скандальная, докладывать и оправдываться будем часто и долго, так хоть не с пустыми руками на ковер выйдем.

– Можешь не объяснять. Персоны VIР, будь они… Вот, почитай, – Виталий Андреевич извлек из стола свежий номер газеты и протянул Громову, – началось уже. Резонанс, версии. Все, мать их, на политику переведут. Бабку в подъезде прибьют из-за пенсии, так никакого резонанса, никаких газет, а здесь устроили фейерверк… А иная бабка в сотню раз больше уважения заслуживает, чем этот… Журналисты независимые, паппарацци херовы. Вся их независимость до первого расстройства желудка.

Продолжая ворчать, Вдовин вновь поднялся и направился к голодной рыбке. Юрий Сергеевич развернул газету и прочел указанную заметку под броским заголовком «Уходя, гасите всех».

Статья была посвящена совершенному три дня назад убийству господина Салтыкова, крупного чиновника из окружения мэра. Леопольд Степанович, так звали погибшего, хотя и не имел официальной приставки «вице», но несомненно играл несколько ведущих партий в оркестре исполнительной власти. Само по себе убийство чиновника такого ранга способно наделать много шума, а если добавить к этому ряд событий, произошедших накануне, то станет очевидным, почему к расследованию дела проявлялось столь пристальное внимание.

Предстоящие в недалеком будущем выборы вовлекали в гонку все новых лиц, любое маломальское событие могло трактоваться в выгодном тем или иным кругам свете и, конечно, использоваться в собственных интересах. Что, впрочем, характерно для любой политической интриги в любом цивилизованном обществе. Но поскольку российское общество до конца цивилизованным назвать все-таки стремно, то и методы политических разборок были в большинстве своем стремные. Из чужих кроватей и саун, ресторанов и ночных клубов выползал компроматик, до нужного времени прятавшийся под замком; обретали смелость независимые журналисты; возбуждались показательные уголовные дела; денежными таранами пробивались двери кабинетов, а контрольными выстрелами – черепа. Короче, создавалась нормальная рабочая обстановка.

Именно в такой обстановке на территории райотдела, возглавляемого полковником милиции Вдовиным, и случилась неприятность с Леопольдом Степановичем Салтыковым. Последний третьего дня был найден в собственной квартире с пулевым ранением головы и, соответственно, со всеми признаками кончины. Нашла покойного жена, вернувшаяся из двухнедельного тура по Европе и крайне недовольная тем обстоятельством, что ее не встретили на вокзале, как было условлено. Горя желанием устроить скандал с, как минимум, битьем посуды, она поймала такси, примчалась домой, открыла дверь ключом и с горечью поняла, что скандал сорвался. Леопольд Степанович без посторонней одежды – в смысле совсем без одежды – лежал на супружеском ложе, обнимая подушку, через которую и был произведен выстрел.

Супруга, поголосив для приличия, обратилась в государственные учреждения, набрав на телефоне «ОЗ» и «02».»03» развело руками и удалилось. «02» осталось с полным набором соответствующих мероприятий. Квартиру в порядке живой очереди навестили человек пятьдесят, каждый смог насладиться чудесной обстановкой четы Салтыковых, а кое-кто даже вынес пару вещиц на память. Супруга, возможно, пожалела, что обратилась в компетентные органы, ибо органы, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, были все-таки компетентными, а первая версия при раскрытии любого преступления гласит: «Кто преступление обнаружил, тот его и совершил». Жена тут же отправилась на трое суток в изолятор временного содержания, где существенно расширила кругозор, сравнивая местный комфорт с комфортом европейского отеля. Пока она занималась этим, сыщики проверяли, действительно ли она прибыла из Европы, действительно ли добралась на такси и действительно ли скорбит об утрате. Все подтвердилось, кроме последнего. Вдова по Леопольду Степановичу не убивалась.

Медик установил, что смерть наступила в результате пулевого ранения головы из настоящего пистолета пару дней назад. Криминалисты отыскали на итальянской мебели отпечатки женских пальчиков, а жена перед отправкой на нары успела обнаружить пропажу кое-каких вещичек, в том числе подаренного ей ко дню рождения фарфорового сервиза «Рафаэль». Мгновенно закрутилась машина розыска по горячим следам, в районные подразделения полетели ориентировки, был создан штаб, поселившийся в ленинской комнате местного отдела милиции, прибыли приданные силы, внесшие еще больше сумятицы. «Силы», чтобы не крутились под ногами, тут же отправили на обход жилмассива ловить свидетелей. Дальше все пошло по трафарету – планы, отчеты, сводки, короче, бумага.

Версию ограбления средства массовой информации мгновенно отвергли. Чиновник такого ранга не мог быть ограблен, выражаясь модным языком, «по определению». Он мог быть только убит по заказу с дальнейшей инсценировкой налета. В милицейских же кругах гипотеза с ограблением, наоборот, выдвигалась на первое место, что вызывало бурю негодования в прессе: «Сейчас найдут козла отпущения и прикроют дельце!»

Так или иначе, но ни козлом, ни настоящим убийцей даже не пахло. Пахло, как заметил Вдовин, только из милицейского сортира в конце коридора.

Однако кое-какую характеристику на Леопольда Степановича за истекшие трое суток получить все же удалось. Пока основанную по большей части на слухах и сплетнях, в протоколах допросов не фиксируемых, ибо, как и в большинстве аналогичных убийств, источники информации отнюдь не спешат занять очередь в следственные кабинеты для правдивого рассказа. А если что и расскажут, то по большому секрету, с глазу на глаз, без записей. Вся же надводная часть чистосердечно заносится на бумагу, подписывается и подшивается в уголовное дело, прочтя которое, можно сделать вывод, что какие-то подонки отправили на тот свет второго Христа, любимца народа или, на худой конец, борца за счастье негров.

До прихода во власть Леопольд Степанович боролся за всеобщее счастье в кресле директора крупного предприятия, занимавшегося строительством «пирамид» из добровольных взносов физических и юридических лиц. Когда «пирамиды» достигли критической высоты и стали видны из кабинетов налоговой полиции, Салтыков с тяжелой ношей на душе и в кармане покинул кресло директора, сменив его на чиновничье – более недосягаемое для полицейских и публики, так и не дождавшейся обещанного счастья.

Перемещению помогли верившие в Салтыкова товарищи из мэрии, не без участия и поддержки которых он в свое время начал благородное пирамидное движение.

Спустя неделю после торжественного въезда в новый кабинет главного бухгалтера оставленного предприятия нашли застреленным в подъезде. На что Леопольд Степанович горестно заметил: «Вот и занимайся бизнесом после этого».

Через год в городе сменилась власть, но борец за счастье остался на своем боевом посту. По каким причинам, сказать было сложно – либо имел покровителей в Москве, либо успел доказать свою преданность новой администрации.

Кресло чиновника в мэрии открывало новые горизонты для старых замыслов. Прежде всего благодаря появившимся связям. Обладая широкой, где надо, натурой, экс-предприниматель оброс нужными связями быстро и умело. Приставка «экс» сильно расстраивала Леопольда Степановича, поэтому он факультативно, исключительно из соображений ностальгии, владел десятком-другим фирм у нас и не у нас. Разумеется, без записи в трудовой книжке – чиновникам, к несчастью, не рекомендуется совмещать службу народу с ностальгией подобного рода. Фирмы преуспевали – держась за руль власти и обладая доступом к новоблудскому бюджету, Салтыков успешно обходил рифы и мели. Процветание вполне могло не нравиться конкурентам, не имевшим поддержки сверху, вследствие чего Салтыкова и устранили. Тем более что сферы коммерческой деятельности чиновника были весьма аппетитны для криминальных ртов. Бензин, водка, строительство…

Статья перешла на другую полосу, Громов перевернул страницу.

«За что ж и кто убил чиновника из мэрии? Ответит ли следствие на эти вопросы? Вряд ли. Как показали предыдущие годы, ни одно убийство подобного рода раскрыто не было, потому что никому не надо поднимать ил со дна и мутить воду. Мы провели собственное журналистское расследование, и вот что удалось установить.

Две недели назад в город прибыла следственная бригада Генеральной прокуратуры для проверки ряда сигналов, поступивших в центр, о фактах коррупции в администрации Новоблудска. Сигналы касались в том числе и покойного, чья истинная роль в правительстве города теперь может так и остаться загадкой. По данным, полученным из определенных кругов, Леопольд Степанович Салтыков играл роль «серого кардинала» Его величества. И при бывшем величестве, и при настоящем. Серые кардиналы нужны любому правителю, даже сказочный Карабас-Барабас не мог обойтись без услуг некоего Дуремара, подрабатывающего помимо ловли пиявок стукачеством и выведыванием всякого рода тайн про ключики, дверцы и клады. За что получал дополнительную корочку хлеба.

Но вот вопрос – не имел ли случайно господин Салтыков белой папочки с голубой тесемочкой, в которой хранил секреты самого хозяина-короля? Ведь нынешний король когда-то служил в свите предыдущего монарха. И стал бы кардинал молчать, попав в сети прокурорской бригады? И не хотела ли прокуратура найти у него именно эту папочку? Увы, ныне это весьма затруднительно. Бригада опоздала ровно на сутки – Леопольда Степановича «чисто случайно» застрелили именно накануне назначенного у него обыска. Не подтверждает ли разгром в квартире, что убийца искал ту самую папочку, вовсе не интересуясь личным имуществом чиновника?

Я думаю, будет очень трудно получить ответы на все эти вопросы. Убийство Салтыкова – прямое следствие агонии нынешней администрации, стремящейся во что бы то ни стало удержаться у власти, не брезгующей при этом самыми грязными средствами. А если удержаться не получится, то никаких материалов для последующих разоблачений остаться не должно. Уходя, гасите всех!»

Финал статьи был обильно удобрен зычными терминами «коррупция», «беспредел», «мафия» и «бандитизм».

«Еще раз мы можем убедиться, что решающим аргументом в нашем обществе является пистолетный выстрел или удар ножом из-за угла. Власть, порождая преступный беспредел, сама этот беспредел и использует… Можно ли поймать собственную тень? Будут ли найдены настоящие убийцы? Мы ждем…

Артем Карасев».

– Ну и что? – Громов свернул газету и положил ее на стол. – Обычная заказная статейка. «По данным, полученным из определенных кругов…» Херня это все на масле «Рама».

– Но генпрокуратура действительно работает в городе, и более того, работает с установкой – накопать на мэра. Вероятно, в Москве его фигура нравится далеко не всем.

– Да нам-то какая разница, по большому счету? Раскрывать мокруху все равно придется. Фактов о том, что Салтыков действительно располагал «компрой» на главного, этот Карасев не привел, так, игра слов. Кардинал, папочки всякие… Газетчиков понять можно – кость бросят и ждут реакции. Завтра напишут, что Леопольд трахнул Клаву Шифер, так что ж нам теперь, фокусника Копперфильда колоть?

Рыбка в аквариуме легла на грунт и замерла, словно уснув. Вдовин постучал пальцем по стеклу.

– Тот, кто заказал статью, имел вполне конкретную цель – придать делу чисто политический окрас, – чуть помолчав, сказал он. – Теперь от нас потребуют копать и в этом направлении. Копать и, соответственно, отчитываться. А всякие Артемы Карасевы будут стоять рядом, чтобы тут же доводить до публики результаты. Судя по тому, что он знал про обыск, информаторы у него хорошие.

– По-моему, вы все усложняете, Виталий Андреевич, будем рыть в тех направлениях, которые выберем сами, а газетчики что хотят, то пускай и пишут.

– От прессы нынче отмахнуться тяжело. Поверь, найти убийцу после этой публикации будет гораздо сложнее. У него теперь есть очень неплохая версия… Идиотское положение – если папочка действительно была и убийство произошло из-за нее, нам будут мешать одни, если же все это бредни, поднимут лай другие. Мне это напоминает скандал в коммуналке – две семьи не могут поделить унитаз, но виновата во всем милиция… По обходу нашли что-нибудь?

– Пусто. Два квартала прочесали, не до конца, конечно, многих дома нет. Никто не видел, чтобы из подъезда Салтыкова выносили вещи. Вещичек, кстати, много пропало, в том числе и крупногабаритных – телик, музыкальный центр… Видимо, ночью работали.

– Он всегда голый спал?

– Со слов жены, по-всякому. Вообще мужик не дурак был кобельнуться. Падок на бабенок. Это его третья жена. Да, чуть не забыл, от нас еще трех оперов в группу эту требуют. Ну где мы народ возьмем? И так всю землю оголили, заявки принимать некому, а грабежи сыплются один за другим. Позвоните, что ли, в Главк – нет у нас людей.

– Людей нигде нет. Отправим участковых.

– Участковых тоже нет.

– Ладно, разберемся… Что Главк еще наметил? Кроме как людей требовать?

– Как всегда. Задания агентуре, проверка судимых, отработка сигналов…

– Я по существу спрашиваю.

– По существу ответить не могу, план не писал. Наша задача – обход.

– Хорошо, иди отдыхай… Если по Салтыкову что появится, сразу доложи… Вот черт, что такое?'

Вдовин взял маленький сачок и помешал воду в аквариуме.

Рыбка медленно перевернулась и всплыла на поверхность кверху брюхом.

– Последняя сдохла! Ты посмотри, за неделю шестая. Кормлю ведь, ладно б забывал! Кислорода, может, не хватает или света?

Громов подошел к аквариуму, сочувственно взглянул на только что преставившуюся гуппи.

В аквариумах он разбирался гораздо хуже, чем в оперативно-розыскной деятельности, зато последняя научила его «зрить в корень», безошибочно находя причину тех или иных явлений. С рыбки взгляд переместился на столик, где лежал пакетик с кормом.

– Вы их этим угощаете? – Юрий Сергеевич с удивлением взял пакетик в руки.

– Ну да! Верку попросил сухого корма купить. А что, плохой корм? – Виталий Андреевич взял со своего стола очки.

– Ну как сказать… «Сухой суп „Новоблудский аромат“. Для приготовления высыпать содержимое в кипящую воду и помешивая варить в течение 15 минут. Соль и перец добавить по вкусу». Виталий Андреевич, вы кипятильник в аквариум забыли сунуть. И поперчить.

– Какой аромат? Вера! – Вдовин выхватил у Громова мятый пакетик и поднес к глазам.

В кабинет заглянула взволнованная секретарша, жизнерадостная толстушка средних лет.

– Слушаю, Виталий Андреевич?

– Ты что рыбам купила? – шеф потряс пакетиком.

– Рыбам? Я думала, это вам. Вы ж сухого корма попросили. Я и решила, что вам суп в пакетиках нужен. Купила самый лучший, его даже по ящику рекламируют во время сериалов.

– Лучший?!

– Да, наш комбинат производит.

– А почему иероглифы на обороте?

– Может, на экспорт в Китай идет. Вам не понравился? Хорошо, я куплю другой.

– Возьмешь этот «аромат», сваришь и съешь в обед. Я проверю! Перед тем как есть, вызовешь реанимационную бригаду. – Вдовин протянул секретарше пакетик.

Когда Вера покинула кабинет, шеф раздраженно пробубнил:

– Аромат новоблудский… Мать етицкая. Все самому приходится делать. Где у нас зоомагазин?

– Если честно, не знаю. Если бы там кража была, тогда знал бы. В справочнике «Весь Новоблудск» посмотрите.

– Ладно, ступай. Насчет людей я позвоню. Юрий Сергеевич взял со стола свою рабочую папку и скрылся за дверью.

***

– Мочи, мочи его!

– Черт, патроны кончились! Прикрой меня! Вон он, вон, справа!

– Вижу, не дергайся, сейчас сделаем! Оба!

– Молоток, попал! Осторожней, под лестницей еще один. Стреляй, стреляй же!

– Погоди, дай прицелиться получше. Куда он, красавец, денется?

– На крыше третий! Он из «калаша», похоже, поливает. Бля, зацепил меня!

– Ложись! За бочку падай!

– Да будешь ты стрелять, в конце концов?! Взял «пушку», так стреляй!

– У меня тоже патронов в обрез! Чего орешь-то?

– А фигли? Промазал, блин! Не умеешь стрелять, не стреляй! Все, я убит!

– Я тоже. «GAME OVER».

– На войне как на войне, – оперуполномоченный криминальной милиции Коля Гришин положил световой пистолет от изъятой у наркоманов игровой приставки «Денди» и записал в блокнот количество набранных очков. – Обидно, Макс, почти до конца уровня дошли.

– Если бы ты не промазал, наверняка дошли бы.

Колин сосед по кабинету, само собой, тоже оперуполномоченный той же криминальной милиции Максим Кравченко, нажал кнопку сброса, выключил питание и плюхнулся на диван.

– Может, еще разок?

– Надоело. У меня через пять минут люди будут. Блин, ответ же в управу не отослан. По этому Салтыкову. Давай-ка набросай быстренько.

– Сегодня твоя очередь.

– У меня люди вызваны, говорю! В следующий раз я за тебя отстреляюсь.

Коля порылся в бумагах, разбросанных по столу, нашел мятый лист и, разгладив, положил его справа от себя. На листе была изображена форма ежедневного отчета о работе по раскрытию убийства гражданина Салтыкова.

– Так, проверено на причастность… Скольких мы проверили?

– Ты ж записывал.

– Ну да, – Гришин заглянул в блокнотик, куда за несколько минут до этого внес результат стрельбы по компьютерным ковбоям. – Двадцать два очка, тьфу, человека.

– Пиши.

– Двадцать два. Отлично. Дальше. Раскрыто Других преступлений… Сколько раскрыли?

– – Парочку где-то. Совсем зарываться не будем.

– Записал. Дальше…

Успешно используя данные игровой приставки «Денди» и собственную оперативную сметку, молодые детективы быстро отчитались за трудодень.

Внеся красивым почерком цифры в предусмотрительно отксерокопированный бланк, Николай отправился в пешеходную прогулку до дежурной части, заслать факсом в управление свежерожденный отчет.

Гришин с Кравченко были ровесниками, обоим натикало по двадцать одному – пик житейского опыта, рассудительности и половой зрелости. За спинами обоих остались десять классов школы и три года средней Новоблудской академии милиции. В Новоблудске имелась только средняя академия милиции, просто академия не полагалась по статусу. За пару месяцев, что выпускники отработали на земле в отделе, они сумели доказать, что их жизненный опыт находится на вполне достаточном уровне, а знаний, полученных в академии, вполне хватит для обеспечения нужных Родине показателей. Были, конечно, и досадные срывы, но кто ж из нас не ошибался?

Коля, например, когда в отделе кадров его попросили сфотографироваться на «ксиву» – удостоверение, на следующий день притащил полароидный снимок, на котором был запечатлен сидящим в кресле с белой болонкой на руках. Над головушкой младшего лейтенанта милиции висел плакат «Мумий Тролля», а сам главный персонаж снимка был облачен в черный пиджак на голое тело. Хорошо хоть без погон.

В отделе кадров к выпускнику отнеслись с пониманием, осторожно объяснили, что звания «младший Мумий Тролль милиции», к несчастью, не существует, и предложили сняться по новой, согласно нормативу. Увидев норматив, Коля расстроился, но фотографироваться пришлось: красные корочки позволяли бесплатно кататься в автобусе и ходить на ночную дискотеку в дом культуры.

После этого кличка «Мумий Тролль» намертво прицепилась к Гришину.

Кравченко тоже получил достойное прозвище – Безумный Макс. Не потому, что походил на крутого Мела Гибсона из одноименного фильма, а потому, что действительно был без ума. Как и напарник, он успел проявить себя на ниве детективной службы. Справедливости ради надо отметить, что действовал он от чистого сердца, горя желанием самоутвердиться и заслужить авторитет. Для начала Кравченко решил поймать какого-нибудь сексуального маньяка. Фильм «Молчание ягнят» был его любимым, и он постоянно цитировал реплики главных героев. И вот как-то вечером, возвращаясь с ужина в отдел, маньяколов заприметил в кустах подозрительную личность мужского пола. Личность, с опаской озираясь по сторонам, застегивала ширинку, что и позволило Максу правильно сориентироваться и усмотреть в личности сексуала. Мысль, что товарищу приспичило отлить, не смогла найти места в охваченном азартом мозгу оперуполномоченного.

По-ковбойски выхватив из поясной кобуры пистолет и широко раздвинув ноги, Макс прицелился в голову «маньяка» и сурово выдал:

– Руки в гору, работает НУР, ты есть арестованный!

«Маньяк», может, и не понял, кто такой «НУР» я где он работает, но руки на всякий случай поднял. Держа задержанного на мушке, Кравченко довел его до крыльца отдела. На крыльце до мужика наконец доперло, что его привели в ментуру, – испугавшись штрафных санкций, он решил смыться к чертовой матери. Спрыгнув с крыльца, мужик резко рванул к кустам шиповника, окружающим отдел. Макс лязгнул затвором «Макарова» и метнулся следом.

– Врешь, не уйдешь!

«Но, видно, не судьба была пули мне отведывать…» Прямо за кустами маленькая старушка выгуливала большого ротвейлера. На «маньяка» ротвейлер среагировать не успел, зато успел среагировать на сотрудника НУРа. Ей, собаке, по большому счету плевать, кого кусать – что маньяка, что мента, – она, гадина, в «ксиву» не смотрит, она, сволочь, на бегущую задницу реагирует

Через секунду Максимовы брюки затрещачи и месте приложения собачьих челюстей. Кравченко, услышав треск, развернулся, пнул ротвейлера и пальнул «на ошупь». Темнота не дала возможности сделать прицельный выстрел, пуля ударилась об асфальт, отрикошетила и умчалась в сторону родного отдела. Грохот выстрела напугал животное, и оно, помахивая коротким хвостом, убежало доложить хозяйке о происшествии.

Но происшествие на этом, к сожалению, не закончилось. Та самая умчавшаяся пуля угодила в ногу дежурного, вышедшего на крыльцо покурить. Успев проорать: «Шухер! Наших бьют! Чечены в городе!», дежурный рухнул. На злополучное крыльцо выскочил помощник с автоматом у бедра и, заметив направление указательного пальца раненого товарища, открыл ураганный огонь по кустам.

От геройской смерти Макса спасло дерево, росшее за кустами. Старушка умчалась после первых звуков канонады, «маньяк» вообще не понял, что происходит, а влюбленные, слава Богу, в кустах не целовались. Короче, обошлось без жертв, если не считать выбитые автоматной очередью стекла в находившемся рядом с отделом коммерческом магазине. Однако от коммерсантов никаких жалоб не поступило, менты являлись их «крышей», а жаловаться на «крышу» самой «крыше» совершенно абсурдно и не правильно.

Стрельбу списали на убежавшего «маньяка», у Макса временно отобрали пистолет, а дежурному выписали премию на лечение ноги. К сожалению, раскрыть какое-нибудь преступление молодому пополнению пока не удалось, но ребята не унывали – будет и на нашей улице маньяк…

Коля Мумий Тролль отправил факс и вернулся в кабинет.

– Да, хорошо бы этого Салтыкова раскрыть, прикинь? Нас бы сразу в Управу перевели, а то надоело в мелочевке ковыряться да отчитываться с утра до вечера.

– Ага, там не тут. Все, пора до дому, люди ко мне не пришли, завтра снова вызову.

– Что за люди-то?

– Хрен его знает. Позвонил опер с соседнего отдела, сказал, что два другана каких-то хотят у нас на земле «хату» антиквара одного выставить. Вот я их и вызвал, чтобы мозги прочистить. Не самому ж за ними бегать, согласись. За сто баксов в месяц пускай министр бегает. За эти «бабки» я только на работу приходить должен. Ну что, готов?

– «Браслеты» берем?

– Конечно. Не на трамвае же ехать. Молодые нуровцы освоили довольно удобный способ избегать поездок на общественном транспорте, и никто теперь не мог заявить, что у них отсутствует оперативная смекалка. Сцепившись наручниками, друзья выходили на дорогу и голосовали. Когда рядом тормозил частник, один предъявлял «ксиву» и говорил примерно следующее: «Мужик, я из милиции, бандюгана поймал, помоги до отдела доставить, тут рядом, километров двадцать».

Мало кто отказывал, мент ведь мог запомнить номер и слить в ГАИ, чего не хотелось. Поэтому подвозили. Добравшись до места, коллеги выходили, расстегивались и разбегались по домам, благо жили неподалеку друг от друга. Бандита обычно играл Мумий Тролль, имевший характерную для этой прослойки населения внешность. Но после небольшого промаха решили меняться ролями.

Месяц назад рядом с ними остановился джип, из которого выглянул бритый детина. Макс по привычке светанул «ксивой», кивнул на «арестованного» и попросил подкинуть. Детина ухмыльнулся, вывалился из джипа и вдруг резким справа заехал Максимке в челюсть. Максу хватило.

Детина же расплылся в улыбке и похлопал Колю по плечу: «Давай, братан, ищи у него ключи и вали к черту, мусорок полчаса точно пролежит».

Пролежал мусорок значительно больше. Полчаса в тот день и неделю после на больничном со сломанной челюстью. Зато появился опыт – теперь, прежде чем представляться, мусорки оценивали машину и водителя.

В коридоре их догнал дежурный.

– Хлопцы, с теткой потолкуйте. Велик у сынка ейного дернули. Возле магазина.

– Не фиг оставлять без присмотра. В вечер Плахов, а мы отработали.

– Да пропал где-то Плахов, выручайте, мужики.

– Степаныч, ну что ты такой волнительный? Велик уже уехал, догонять поздно. Пускай тетка сидит и ждет, раз прошляпила.

На улице, перед тем как достать наручники, Коля проворчал:

– Затрахала мелочевка. В Управу надо скорее, в Управу…

ГЛАВА 2

– Сегодня мне стукнуло сорок, – старший оперуполномоченный Игорь Плахов, почесав под мышкой, повернулся к водителю «уазика». – А вчера – всего тридцать пять человек. Прогресс. Серега, сейчас направо, территорию не знаешь ни фига.

– Я на рынок заверну, колодочки посмотрю. Здесь дешевле. Марамои, запчастей не дают, на свои приходится покупать. Завтра техосмотр, а тормоза ни в жопу.

– Ты гляди, у нас заявочка висит.

– Ходите пешком, если умные такие. Завтра вообще без колес останетесь.

Машина свернула с основной трассы в «рукав» и притормозила возле деревянного забора, ограждающего автомобильный рынок Новоблудска.

– Мужики, минут десять, не больше… – Водитель выскочил из машины и направился к центральному входу.

– Хорошо.

Рынок располагался на территории бывшего стадиона. Стадион стал бывшим после того, как Футбольный клуб второй лиги, новоблудское «Динамо», уличили в проведении договорного матча и дисквалифицировали на три года. Администрация, дабы стадион не пустовал, разрешила организовать здесь автомобильный рынок. На одной половине поляны торговали собственно автомобилями, в основном подержанными, на второй – запчастями, в основном ворованными.

– Давай курнем.

Плахов вышел из машины, предлагая сделать то же самое сидящему сзади молодому участковому Димке Телегину.

Тот последовал примеру, достал пачку болгарского «Опала».

– Слышал, Димыч, что на рынке-то делается? – Игорь затянулся и кивнул на забор.

– Не… Обвешивают, что ль?

– Отстреливают. Мужичков убивают. Уже третий случай по городу. Мне вчера с Управы звонили, спрашивали, не знаю ли кого на рынке.

– Каких мужичков?

– Посредников. Приходит кто-нибудь на рынок «тачку» сдать, а сам стоять не может, дела там, к примеру, еще что. Но тут пацаны на сей случай имеются. Они при машине остаются заместо продавцов. Как только «тачку» толкнут, хозяину звонят, приезжай, мол, за деньгами. А так как ребята знают в торговле толк, с каждой «тачки» навар имеют – баксов по двести-триста. Наличкой, разумеется. Но за последний месяц троих таких продавцов в подъездах завалили. Они как раз свой навар получили, а их как раз поджидали – хлоп из «пушки» в башку, деньги цап и ноги. Просекаешь? Кто-то с рынка, похоже. Или сам стреляет, или наколочку дает.

– Да иди ты… Из-за двухсот баксов человека хлопать?

– – А может, как в анекдоте? «Ты зачем, гад, старушку замочил?» – «Чтоб деньги забрать». – «Так у нее всего рубль был!» – «Ну и что? Одна старушка – рубль, две старушки. – два…» Так и здесь. А мочат потому, что боятся – вдруг продавец узнает. Стало быть, с рынка человечек, местный.

– Может, и так. – Телегин взглянул на часы. – По нашей жизни и двести баксов для кого-то богатство.

– Во-во. У меня стукачок есть на рынке, попробую закинуть удочку. У нас на земле пока тьфу-тьфу, жмуриков с рынка не находили, слава Богу, но где три трупа, там и четыре, и пять. Серия. Ребятам уже терять нечего, не завяжут.

Вернулся водитель, держа в руках завернутые в полиэтилен колодки.

– Во, сервис. Ворованные, но как на Западе-в упаковочках.

– Взял бы да изъял. Зачем «бабки» платить, тем более из своего кармана? – пожал плечами Телегин, выбрасывая окурок и садясь в «уазик».

– А я, по-твоему, платил? Еще не хватало. У них ни сертификатов, ни чеков. Они мне с радостью в глазах колодки отдали, сказали спасибо за покупку и еще в пакетик завернули. Ну что, катим?

– Катим, катим. Граждане заждались.

– Что за заявочка-то? – Водитель срезал угол, проехав прямо по газону.

– Грабеж какой-то.

– Тогда с музыкой едем, – водитель врубил сирену.

Через десять минут Телегин с Плаховым поднимались по лестнице жилого дома. Еще через пять спускались обратно. Милицию вызвала гражданочка, час назад купившая по очень дешевой цене на базаре индийского чайку высшего сорта производства Новоблудской чайной фабрики № 1. Придя домой, решила чаек заварить. Но чаек не заварился – вместо него заварились опилки. Возмущенная беспределом хозяйка не нашла ничего умнее, как вызвать милицию. «Грабеж в особо циничной форме!»

Плахов покрутил пачку с опилками в руках и выбросил ее в ведро: «Чего шум поднимаете, гражданочка? Не нравится чай, пейте кофе. А еще раз вызовете из-за такой ерунды, заставим пить что заварилось. Можете жаловаться».

Еще из подъезда Плахов и Телегин услышали гневную брань водителя.

– Что, Серега, стряслось? Кто обидел?

– Сучьи коты! Вы гляньте, какие мне колодки сунули! А я думаю, зачем они, бляди, в пакетик их завернули! – Водитель швырнул на землю пару металлических болванок, больше напоминающих баночки из-под «Пепси», нежели колодки. – Сейчас заскочим туда на обратном пути, я им покажу, как лоха из меня делать.

– Из тебя, Серега, лоха не делали, ты лох и есть. Даром только триппер раздают. Поехали в отдел. Серега махнул рукой и завел двигатель.

– Трых-пых-шмых-брых, как понял? – выдал прикрепленный к «торпеде» рваный динамик рации.

Серега достал из-под сиденья микрофон и ответил:

– Понял. Левобережная, 20, скандал. Заедем. Мужики, заглянем, это по пути, чтобы потом с базы не возвращаться?

– Не люблю скандалов, – вздохнул Телегин. – Нажрутся и бьют друг другу рожи. А зарежут кого, не дай Бог, с меня же и спросят, где, мол, профилактика. Я что, у дверей караулить должен, чтобы они не дрались?

– Ладно скандалы, – перебил Игорь, – нам предложено заняться профилактикой заказных убийств. Провести анализ – на каких улицах и когда чаще всего убивают по заказам. Затем на этих улицах выявить коммерческие структуры, посетить и предупредить о возможном убийстве ихних боссов. Прикинь, Серега? Приду это я к директору компании и влуплю: «А вы не боитесь, товарищ, что вас могут устранить? Имейте в виду, что сейчас много заказных убийств». Я думаю, что после такой профилактики товарища как минимум на носилках унесут. Вон двадцатый дом, давай во двор, посмотрим, что там за скандал. Квартира какая?

– Сам же слышал, что только дом дали.

– По твоему «Пионеру» разве что услышишь… Место происшествия заметили сразу, едва въехали во двор. У последнего подъезда собрались человек десять, которые, завидев милицейскую машину, приветственно замахали руками.

– Во, а говорят, что милиция в нашем городе не нужна. Раз вызывают, значит, нужна. – Телегин любил пошвыряться штампованными фразами.

– Спасибо, что подвез бесплатно, – добавил Плахов.

Серега, который в силу профессии выезжал на каждую заявку и считал себя мастером «кухонных разборок», извлек из-под сиденья дубинку и первым ринулся в бой.

Игорь, в чьи функциональные обязанности не Ходило участие в подобных конфликтах, тем не менее тоже вышел из машины. Он предпочитал участвовать во всех конфликтах, даже чисто бытовых – любая бытовуха могла преподнести весьма неожиданный сюрприз. Информация сама не приходит, ее надо искать.

– Сержант Парамонов, – представился Серега и сощурил глаз, выбирая, по кому из граждан нанести первый прицельный удар. – Что случилось!

– Там парень в подъезде лежит, – ответил круглолицый усатый мужик. – В крови весь! Мертвый, похоже. Мы «скорую» вызвали.

Плахов, уловив фразу «мертвый, похоже», опередил Серегу, шагнувшего к подъезду.

– Никого не пускай. Димыч, поговори с народом. И будь проще, народ это любит.

Человек лежал на ступеньках лицом вверх, и Игорь без особого труда определил, что слово «похоже» отпадает. Жмуриков за пять лет службы в ментуре Плахов насмотрелся вволю.

На вид покойнику было лет двадцать. Открытые стеклянные глаза, залитые кровью, сжатые судорогой пальцы. Игорь наклонился пониже, осветил лицо фонариком. Кровь не давала сразу определить причину смерти, понятно было одно – вряд ли парень упал сам.

Плахов направил луч на ступени. В свете фонарика блеснула валяющаяся у стены гильза.

– Тьфу, бля…

Где-то на втором этаже хлопнула дверь, сверху сбежал отрок с фиолетовыми волосами и кучей сережек в ушах.

– Тормозни, – Плахов поднялся с корточек. – Милиция. Близко не подходи, глянь, откуда, кто такой, может, знаешь?

– Ух ты! – фиолетовый ошалело выпучил глаза. – Чего, ему плохо?

– Нет, уже никак. Ну что?

– Блин, это Витька Краснов с третьего этажа, в нашей школе учился.

– С кем живет?

– С мамашей.

– Не бандит случайно?

– Кто? Витек? Не, какой он бандит, он на рынке автомобильном крутится, «тачки» помогает толкать.

Плахов снова опустился на корточки, достал сигареты.

– Накаркал, урод. Четвертый…

– Кто четвертый?

– Это я так… Иди на улицу, не отсвечивай. В подъезд заглянул Телегин.

– Ну что, Игорюха?

– Какой остряк нас на скандал вызвал? Скажи Сереге, пусть свяжется по своему «Пионеру» с дежуркой, закажет группу. Мокруха тут. И не пускай никого.

Сделав глубокую затяжку, Игорь еще раз посмотрел в глаза убитого парня и, обойдя труп, поднялся на третий этаж.

ГЛАВА 3

Штаб предвыборной кампании кандидата в мэры Аркадия Викторовича Боголепова сосредоточился в левом крыле Дворца культуры и техники имени героев-новоблудцев. Каких именно героев и что такого геройского они совершили, не знал никто, однако никто и не сомневался в их существовании: общество без героев что стена без обоев. Над крышей развевался на ветру трехцветный российский стяг, только повешенный вверх ногам – красное сверху, белое снизу.

В правом крыле ранее размещался кинотеатр, ныне превращенный в вещевой рынок, центр досуга молодежи и театральную студию. Аркадий Викторович выбрал Дворец в качестве штаба из стратегических соображений. Здание находилось в центре города, барахолка привлекала электорат из рабочих слоев населения, центр досуга всегда был полон молодежи, а студия собирала по вечерам интеллигенцию и богему. Таким образом, реклама обеспечивалась как бы сама собой, без вложения дополнительных средств, за счет близости к народу.

Народ мог запросто прибыть на прием к кандидату, выпить с ним чайку, угоститься дармовым бутербродом и поплакаться на трудности сволочной жизни.

При каждом удобном случае маэстро подчеркивал свою исключительную близость к электорату. Приемная, где он утешал простых новоблудцев, напоминала комнату спившегося гегемона. Дощатый скрипучий пол с постеленным на него узким вытоптанным половиком-дорожкой, грязно-желтые дешевые обои, бурые разводы на потолке, лампочка Ильича вместо люстры, печка-буржуйка с выведенной в форточку трубой, поленница дров (вероятно, кандидат работал холодными ночами) и прочая утварь мещанского быта. Аромат забившегося сортира. Особенно умилял круглый стол со стоящими на нем мятым самоваром и початой бутылкой водки. Смотри, народ, никаких евростандартных офисов, никакого шуршания «черных» денег. Весь я тут, прост как правда. Заходи, народ, мы с тобой одной масти.

Правда, на всякий случай в дверце приемной Боголепова был установлен скрытый рентгеновский металлоискатель. Народ, конечно, стоит приближать к телу, но с подстраховкой, народ ведь разный бывает, в душу каждому не заглянешь, так хоть под одежду.

Портрет-плакат кандидата размерами два на три занимал нишу для афиш, и посторонний человек мог решить, что в ДК выступает постоянный гастролер разговорного жанра. Портрет изображал Аркадия Викторовича стоящим перед замершим в ожидании чуда электоратом на фоне очертаний мертвых труб медно-купоросного завода. Глаза Боголепова были наполнены трагизмом и неподдельной болью.

Под портретом всегда сидел попрошайка-нищий, которому кандидат, выходя из штаба, каждый раз подавал на хлеб. Чуть левее дежурил охранник, следящий, чтобы конкуренты или просто хулиганствующие молодчики не испохабили образ защитника народа. В биографическо-рекламной справке, висящей под портретом, утверждалось, что коренной новоблудец Аркадий Викторович Боголепов, родившись в 1951 году в семье простого сталевара и не менее простой сельской учительницы, прошел тяжелый трудовой путь от мелкого работника общепита до президента крупнейшей компании, причем на этом пути Аркадий Викторович неизменно подвергался репрессиям и травле за свою непримиримую позицию.

Далее следовало описание душевных и деловых качеств маэстро Боголепова. После прочтения этой характеристики у человека мог возникнуть лишь один вопрос – почему у Аркадия Викторовича до сих пор нет нимба над головой?

И тем не менее человек внимательный сразу понимал, что биографа явно кинули с гонораром, ибо как мог тот же сталевар сожительствовать с сельской учительницей? Ну если только сталепрокатный цех находился на свиноферме, тем более что стали в Новоблудске отродясь не катали.

Тот же внимательный человек мог задать глупый вопрос, а где, собственно, Боголепов проходил путь от и до. Но никто таких вопросов не задавал, увлекаясь текстом ниже.

И уж никто никогда не догадался бы заглянуть в милицейский информационный центр и подать запрос о судимостях кандидата. Нет, человека с таким набором положительных черт просто невозможно отождествить с понятием «уголовный кодекс». Впрочем, если бы кто и закинул удочку, то ничего не вытащил бы – не потому, что маэстро совсем не грешил, просто файлы, пачкающие имидж Боголепова, были старательно уничтожены имиджмейкерами с помощью заинтересованных милицейских кругов.

Сам Аркадий Викторович не считал себя грешником. Какой же это грех – торговать ресторанной колбасой? Не было тогда у народа колбасы, а Аркадий Викторович ее народу давал. Ну, в смысле продавал. И всегда, между прочим, народ говорил ему «спасибо». А долбаное государство вместо «спасибо» вкатало пятерик, да еще с конфискацией.

Второй раз государство обидело маэстро спустя десять лет, уличив его в хищении вверенного имущества в особо крупных размерах. Убедить судей в том, что средства, отпущенные бюджетом на строительство детского садика, ушли именно туда, а вовсе не на загородный домик подсудимого, к сожалению, не удалось, и Аркадий Викторович загремел еще на восемь долгих лет.

Выйдя на волю в девяносто четвертом, Боголепов с горечью отметил, что злой рок поменял плюсы на минусы – брала печаль за незаслуженно потраченные годы. Хотя те же годы подарили горемыке такой богатый опыт, который он вряд ли бы получил, проживая на свободе в своем загородном домике. Именно благодаря опыту коренной новоблудец выбился в президенты крупнейшей компании и теперь готовился стать отцом, ну, в смысле мэром. Компания, кстати, процветала, несмотря на то что товарного производства в Новоблудске почти не было. Перед началом предвыборной гонки фирма из незвучного «Пасьянса» была переименована в патриотический «Родимый край». Когда Аркадия Викторовича спрашивали, а чем занимается «Родимый край», тот пускался в долгие путаные объяснения, несколько похожие на те, что он давал на последнем суде. Если до собеседника не доходило, ответ упрощался: «Чего ты хочешь, падла?»

Какие политические силы стояли за спиной маэстро Боголепова, электорат, разумеется, не знал, сам же кандидат при каждом удобном случае подмечал, что является независимым и действует исключительно по собственной воле, в отличие от всяких продажных марионеток. Как коренной новоблудец Аркадий Викторович имел врожденные способности к убеждению.

В настоящую секунду он обнимал за плечи старушенцию, пришедшую на прием.

– Ты чувствуешь, мать, радость? Ты, простая русская женщина, и я, простой русский мужик, слившись в одно, сами решаем судьбу городе Чувствуешь, мать, радость?

– У нас газ месяц назад отключили, сынок. Плохо без газа-то. На лектричестве дорого, чайку лишний раз не попить.

– Знаю, мать, знаю, что без газа плохо. Будет газ! Зуб даю, то есть обещаю – будет! Иди и передай всем – как только Боголепов станет па… то есть мэром, будет газ. И все будет! Кстати, о чае… Сергей Иванович!

В апартаменты тут же заглянул облаченный в косоворотку и кирзачи верзила.

– Напоите женщину чаем, – отдал команду кандидат. – Ступай, мать, подумай, за кого тебе отдать голос. И бутерброды, Сергей Иванович, бутерброды.

Верзила мрачно кивнул и открыл дверь перед бабулей.

– Достала, проститутка старая, со своим газом, – проворчал Боголепов, вытирая об грязную портьеру руки. – Небось «капусты» полные чулки натрахала.

Он подошел к столу, нажал кнопочку селекторной связи.

– Зина, там есть еще кто на прием?

– Да, шесть человек.

– Объяви, что на сегодня все. Пускай Сергей Иванович напоит всех чаем и проводит.

– Хорошо. Тут Руслан Григорьевич подошел, спрашивает, можно ли к вам?

– Да, пригласи.

Через секунду в кабинете появился помощник кандидата Руслан Григорьевич Мухаев по кличке Муха, тридцатилетний прохиндей, начинавший политическую карьеру в поездах дальнего следования, где обыгрывал денежных пассажиров в карты.

Щелкнув замочками, он открыл «дипломат» и выложил на стол несколько ксерокопий каких-то документов.

– Я нашел кое-что весьма полезное. Взгляните. Аркадий Викторович надел тяжелые очки и прочитал заголовок.

– Обалдел, что ли?! «Закон о погребении»… На хера нам это надо?!

– Не торопитесь, патрон. Очень полезный документик. Оказывается, по этому закону граждане имеют право на бесплатные похороны.

– Ну и что?

– Где вы у нас видели бесплатные похороны? О существовании этого закона просто-напросто никто не подозревает. Я специально посетил кладбищенскую контору под видом покой… тьфу, убитого горем родственника, где мне выкатили какой-то сумасшедший прейскурант да еще пожаловались, что им плохо живется, не на что лопаты и рукавицы покупать, зимой негде чайку попить, а на кладбище приходится на личных джипах приезжать. Когда же я заикнулся о законе, в кабинет вошли два милых малых с лопатами на плечах, и я сразу понял, что задавать такие вопросы в данном заведении неэтично. Вы теперь догадываетесь, о чем речь?

– Не совсем.

– Вот экономический расчет, – Мухаев протянул Боголепову еще один лист. – Обоснование, так сказать. Тот кандидат, кто пообещает горожанам бесплатные похороны, автоматически выиграет выборы!

– Да ну?! – у Аркадия Викторовича перехватило дыхание.

– Конечно! Я все подсчитал! У нас в городе Две третьих населения – пенсионеры, недостатка покойников не наблюдается. И все они волей-неволей задумываются о грядущем, потихоньку собирают на могилку, зная, что это удовольствие стоит приличных денег. Мы же, вернее вы, озвучиваете тезис о бесплатном захоронении, ссылаясь на этот закон! Вы обещаете, что, как только станете мэром, твердой рукой наведете порядок в кладбищенском бизнесе, разгоните кровопийц, наживающихся на человеческом горе, гарантируете бесплатное погребение, и поверьте – две трети голосов ваши!

Боголепов принялся возбужденно протаптывать дырку в половике.

– Ты уверен, что такой закон существует?

– Вне всякого сомнения, я все проверил, прежде чем идти к вам. Завтра же мы вобьем в предвыборную программу пункт: «Каждому новоблудцу – бесплатную могилу!»

На пару секунд оба замерли и уставились друг на друга.

– Звучит как-то… – первым прервал паузу Боголепов. – Чепуха полная – «каждому по могиле». Толпа решит, что мы начнем массовый отстрел.

– Хорошо, тогда по-другому: «Каждому новоблудцу – бесплатный комплекс ритуальных услуг».

– Не все знают, что такое ритуальные услуги, да и длинно слишком.

– Ладно, в конце концов, есть литературный редактор, он придумает, чтобы было и понятно, и убедительно.

– Хорошо, объясни ему все. Если надо, подключим прессу. Карасев возьмет у меня еще одно интервью для «Вечернего Новоблудска». Как дела с артистами?

– Майкл Джексон отказался.

– Кто такой?

– Так, америкашка один, по-кошачьи петь умеет. Его в народе любят.

– Что, денег мало заслали?

– Гастроли у него какие-то. Ну да черт с ним. Договорились с группой «Мочить» на пару концертов в вашу поддержку. Они популярны в столице, да и у нас тинэйджеры тащатся. Говорят, конкуренты от компартии подписали Мадонну. Представляете, капиталистическая поп-звезда будет агитировать за светлое будущее.

– Вряд ли, у коммунистов нет «капусты».

– Если, Аркадий Викторович, вы считаете, что они проводят кампанию на одни членские взносы, то вы ошибаетесь. Все у них есть.

– Ладно, «Мочить» так «Мочить». Руслан Григорьевич снова сунулся в «дипломат» и вытащил очередную папку.

– Вот, мы подготовили две экономические платформы, точнее два комплекта предвыборных тезисов. Ознакомьтесь и решите, какой отдать в печать.

– К черту экономику, – махнул рукой Боголепов. – Народ все равно ни хрена в ней не смыслит, нечего ему цифрами башку забивать. Наш народ любит не мозгами, а сердцем. Душой открытой. Я лучше с народом водки выпью или песню ему спою, народ за мной и пойдет. А проценты да расчеты заумные сердцем не понять, они только путаницу вносят. Будем проще – вот мухи, вот котлеты! С этим все. Как дела по Салтыкову?

– Ген прокуратура изъяла все бумаги по его фирмам, со дня на день появятся результаты. Боголепов взглянул на календарь.

– Будь предельно внимателен. Главное, не упустить момент. Информация должна появиться в прессе мгновенно. Леопольд – наш главный козырь. Как раз для народа. Для сердца.

– Я помню, – Мухаев преданно посмотрел в глаза кандидата. – Если мы не обыграем, то обыграют нас.

– Что, кстати, с убийством? Раскрывается?

– Не очень. Версия о причастности нынешнего папы-мэра основная, папа же не любит, когда копаются в его белье и белье его папиков. Менты побьются в двери лбами, расшибутся, угомонятся и будут дальше водку жрать. Ваша фамилия в деле пока не мелькает.

– Что значит «пока»? Я должен быть в полной уверенности, что она вообще там не будет мелькать. И вообще, какое отношение я имею к этому Салтыкову?

– Да никакого, конечно, это я по запарке. Но если вдруг обнаружится, что отношение есть, мне сразу просигналят, поверьте.

– Никогда не говори мне «поверьте». Меня это оскорбляет.

Аркадий Викторович вернулся за стол.

– Что-то у меня голова разболелась, мигрень. Будешь выходить, скажи Зине, чтобы принесла «Упсы».

– Выпейте лучше водки, Аркадий Викторович. Удивительно оживляет. От нашей «Упсы», говорят, волосы выпадают.

– А от нашей водки может отпасть кое-что другое. Делай что ведено. И отпусти водителя, я поеду домой с народом, на автобусе.

– Хорошо. – Мухаев кивнул и вышел в приемную.

ГЛАВА 4

– Своя девчонка ближе к телу, – Плахов приставил горлышко пивной бутылки к металлической ограде и стукнул по пробке ладонью.

– Фигня, Игорюх, женщины – не та проблема, на которую стоит тратить наши драгоценные нервные клетки. Не получилось с этой, получится с другой. Вон их сколько ходит, красавиц. Если из-за каждой убиваться, в тридцатник ляжешь в яму. Во, смотри, смотри, какая краля покатила. Эй, девушка, вы на самокате умеете кататься? Могу научить.

Игорь оторвался от горлышка:

– Семь лет все-таки… Это не в киношку сбегать. Правда, все к этому и шло, но я пытался… Все для нее. А! До сих пор очухаться не могу.

– Значит, не любила! Кто любит, тот терпит. И общагу, и тараканов, и зарплату. Тебе ж не пятнадцать лет. Тридцатник скоро, должен в людях разбираться, тем более в женщинах. Видишь такое дело – ставь вопрос ребром, а не бегай за ней с соплями по колено. Чо те надо? Что ты хошь? И все!

– Да ладно, Ильюх, у меня не тот случай.

– Хочешь единственно верный дружеский совет? Не прыгай перед бабами козликом! Все они по своей сути лживы в большей или меньшей степени. Потерял одну – найдешь другую. Идешь сегодня в ночник, снимаешь деваху, тащишь на «хату» и, как говорится, получаешь полное моральное удовлетворение. А там, глядишь, зародится новое светлое высокое чувство. Главное, подарок не подцепи. Безопасный секс – это так же естественно, как чистить зубы. Завтра же позабудешь про все свои совершенно напрасные переживания, проснувшись утром бодрым, жизнерадостным чуваком, со всех сторон полезным мировому сообществу. Поверь, проверено не единожды. Хочешь – проснемся вместе. У меня по графику секретная засада. С «хатой» только напряг. Жена вчера от предков вернулась, у меня нельзя. Ну что, ищем светлое чувство?

– Пиво разбавлено, – поморщившись, ответил Игорь.

– При чем здесь пиво, старина? Ты сегодня какой-то несобранный.

Старший оперуполномоченный управления уголовного розыска Илья Виригин, или просто Ильюха, взял у Игоря бутылку и сделал глоток.

– Пиво как пиво. Теплое немного. Он вернул бутылку приятелю и достал сигареты. Виригин был маленьким крепышом с чересчур выпирающим животом и стрижкой «завтра на фронт». Если у Плахова ремень на брюках присутствовал по причине слишком стройной фигуры, то у Виригина причины присутствия ремня были полностью противоположными. Короче, ни тот, ни другой не тянули на сформированный киноиндустрией образ суперполицейского, да даже просто полицейского. К тому же ни тот, ни другой не обладали черными, зелеными или, на худой конец, красными поясами всяких там единоборств, а стреляли из рук вон плохо – на последних стрельбах Плахов ни разу не попал в мишень, потому что стрелял в чужую. В которую, впрочем, тоже не попал.

Виригин, не имея красного пояса, имел красный нос, но шибко по этому поводу не убивался. Вообще он был толстокожим и непробиваемым, никогда на людях не показывал своих чувств и, в отличие от Плахова, близко к сердцу всякую чепуху не принимал. Выслушав в свой адрес какие-либо непотребные замечания, он доверительно улыбался и мягко отвечал: «Успокойтесь, товарищ, все там будем. Кого принесут, кого приведут, кого прилетут».

Пять лет назад Плахов познакомился с Виригиным в территориальном отделе, когда только пришел на службу. Виригин к тому времени уже отмолотил трояк на земле и считался аксакалом, дедушкой. Но в ментуре, не то что в краснознаменной, дедовщина не прижилась, и Илья на первых порах совершенно искренне наставлял Плахова на путь истинный, в самом хорошем смысле этого слова. Игорь, естественно, не стал слепо копировать методы Ильи, стараясь найти свой стиль работы, что вполне нормально для человека творческого, а работа опера – это прежде всего творчество.

Виригин же к четвертому году службы от творчества несколько отошел, все чаще используя принцип «мозговой атаки», как он это называл. Атака производилась не в отношении своего мозга и не в переносном смысле. «Ну если человек настолько тупой, что по-другому ему совершенно ничего не объяснить?! У меня интеллект не резиновый, на каждого дурака не хватит».

Справедливости ради стоит отметить, что в отличие от некоторых коллег Илья дубиной без разбора не махал и беспредел не устраивал, тонко чувствуя черту, за которую нельзя переступать, зная, что «необходимо», а что «достаточно». И расходиться с человеком старался мирно, без обид. Подумаешь, подрались, теперь зато водку пьем. Обиды, конечно, все равно были, Илью таскали в прокуратуру, на суды в оргинспекторский отдел, однако никаких крупных неприятностей у него не было. Все всё прекрасно понимали, тем более что жалобщики в результате оказывались за решеткой, а победителей, как известно, не судят.

«Запомни, Игорюха, кого не таскают, тот ни фига и не раскроет, акромя убийства мухи на столе, да и то если муха выживет и даст показания…»

На «мозговую атаку» глаза закрывали еще и потому, что Виригин считался ментом идейным, пришедшим раскрывать преступления, а не «ставить крыши», «сажать на заказ» либо «стричь бабки».

Три года друзья просидели в одном кабинете, глотая общий сигаретный дым, а потом Илье предложили место в управлении, куда он и перешел, посчитав, что на земле засиделся – «королевство у нас маловато, разгуляться негде».

В последнее свое дежурство, хохмы ради, он сделал из своей одежды чучело, набив ее газетами, и повесил на люстру спиной к дверям. Все, в общем-то, прошло нормально, не считая, что первой утром в кабинет вошла уборщица Зинка, которую потом успешно увезли на «скорой». Плахова же вид висящего на люстре коллеги не смутил, он без всяких эмоций снял чучело, разделал, газеты выкинул, а одежду аккуратно сложил на столе.

В управе Виригина посадили на линию убийств. Именно ему досталось убийство Салтыкова, как он от него ни отбрыкивался. С Игорем Илья виделся почти каждый день, штаб по раскрытию базировался в актовом зале их родного отдела.

Двадцать минут назад, столкнувшись в коридоре, опера решили пропустить по пивку – долгожданное солнце превращало кабинеты в сауны, и организмы требовали влаги.

Илья извлек из кармана пиджака свою бутылку, обручальным кольцом сковырнул пробку и сделал пару долгих глотков.

– Чегой-то утомился я, Игорюха, с этим Салтыковым. Каждое утро в управу на доклад летаю. «Что за сутки наработано, что собираетесь предпринять?..» От планов и цифр скоро наступит полное и необратимое половое бессилие. Проку от них, как от бюста Дзержинского в нашем сортире.

– Хоть что-то реально выплывает?

– Откуда там реальному взяться? Куда ни сунешься, сразу по рукам бьют. Связи же у Леопольда сам знаешь какие. Могу записную книжку дать полистать. Попробуй, бля, вызови кого… Сразу звонок сверху – а зачем это вы господина Писькина вызываете? Больше не вызывайте, он себя ни в чем виноватым не считает, поэтому от винта. А первого, кого следовало бы поколоть, – так это нашего папу-мэра. Но разве ж дадут? И при этом каждый день долбят – когда раскроете, когда раскроете? Сами бы и раскрывали.

– Ладно тебе страдать. Обход-то доделали?

– Растягиваю удовольствие. Людей нагнали со всего города, надо ж чем-то озадачивать. Когда выйду на пенсию, напишу бестселлер «Как раскрывалось убийство Салтыкова». Стану миллионером. Большего бардака я не видел.

– Классики говорили – если есть бардак, значит, он кому-то нужен.

– Соглашусь. Глянь, какая пошла. Эх… Виригин допил пиво и поставил бутылку на асфальт.

– Версий по Салтыкову, конечно, до задницы, не знаешь, за какую уцепиться. Чего ради к нему прокуратура нагрянула, причем генеральная? Когда последний раз в наше захолустье наведывались столь высокие гости?

– В газетах писали, что ищут компромат на Мэра.

– Фигня. Салтыков знал, что приезжает команда из Москвы, и никакой папочки у него никто бы не нашел. Мэру совершенно не выгодна смерть своего чиновника. Леопольд был ключевой фигурой по финансированию его избирательной кампании. Разумеется, по теневому финансированию.

– Откуда информация?

– Городок у нас маленький. Так вот, в приехавшую бригаду входила не только прокуратуре. но еще ОБЭП и налоговая. И приехали они с очень точной наколкой в кармане. Не бросились проверять все подряд, а нагрянули в конкретные коммерческие структуры, так или иначе связанные с Салтыковым. К примеру, в самое крупное городское агентство недвижимости, фактическим хозяином которого был Леопольд, на пищевой комбинат, организовавший в прошлом году массированную продажу акций народу. Моя бестолковая супруга купила парочку, за что неделю замаливала грехи на кухне. И знаешь, что ребята выкопали? Огромную финансовую дыру. Граждане, сдавшие деньги в агентство на покупку квартир, остались без денег. Счета банка, где хранились их вклады, оказались пустыми. То же самое произошло и с акциями.

– И каковы же размеры финансовой дыры?

– Проверка пока еще копает, но уже на сегодняшний день порядка ста «лимонов» нарыли…

– Лихо. – Плахов улыбнулся и поставил свою бутылку рядом с виригинской.

– Причем в те конторы, где все более-менее благополучно, ребята даже не совались. А отсюда вывод: они заранее имели установку, которую и воплощали в жизнь.

– И куда же уплыли денежки?

– Кабы знать… Хотя с учетом политической ситуевины предположить можно. Все средства клиентов тут же пускались в оборот, а дивиденды шли на предвыборную кампанию. Прокручивал «бабки», вероятно, сам Салтыков, который обладал непосредственным доступом к деньгам, то есть держал в своих цепких ручках все финансовые нити. Нет Салтыкова – машина выходит из строя.

– Он что, один знал, где деньги?

– Второй – это тот, кто дал наколку. Вот этого второго я и пытаюсь вычислить. И искать его надо в окружении самых реальных претендентов на кресло мэра. Пока я не могу понять, зачем надо было натравливать органы – не проще ли хлопнуть Салтыкова и воспользоваться деньгами? Реальных кандидатов двое – барыга Боголепов, неизвестно откуда выплывший, и коммунист П6-тухлов. Как я погляжу, на агитацию народа Боголепов денег не жалеет. С его же подачи в прессу попала идея с компроматом. Этот журналюга Карасев уже, в общем-то, и не скрывает, на чьей стороне работает. Вероятно, жирный кусочек ему заслали.

– Наметки есть на человечка?

– Искать его можно либо через прокурорскую бригаду, хотя, скорее всего, они втемную получили команду, либо копаться в связях претендентов. Что тоже весьма сложно, человек не дурак засвечиваться.

– Способ стремный какой-то. Я имею в виду способ убийства. Не проще ли по старой доброй привычке снайпера где-нибудь посадить или бомбу заложить под «тачку»?

– Да как сказать? Снайпер, даже очень квалифицированный, не дает стопроцентной гарантии, всякое бывает – заметить могут, шнурок у объекта развяжется. Бомба тоже штука ненадежная – сколько примеров, когда клиент жив оставался. А тут нужен стопроцентный успех. Салтыков последние полгода с ОМОНом ползал, они даже дежурили по ночам под его окнами. Но в тот вечер часиков в шесть вечера он ребят отпустил – чуть ли не в приказном порядке. Чего ради? На следующий день у Леопольда прилетала жена, то есть последняя свободная ночь…

– Кобельнуть решил?

– Вполне может быть. А девочку под него поставили центровую и без твоих вот комплексов. Довела мужичка до оргазма и мозговую атаку провела. Грабеж – это так, для отмазки. Но начальство который день спрашивает, сколько судимых за грабежи проверено на причастность. Все мои расклады им до одного места, главное – объем работ показать.

Илья проводил взглядом еще одну длинноногую подружку.

– На Востоке мудрые люди запрещают своим бабам ногами светить. В этом что-то есть. У тебя на рынке, слышал, чудак какой-то завелся. Валит людей ни за член собачий.

– Да, четвертая мокруха.

– Ну, жди пятой. Совсем, что ль, глухо?

– Пока да. Завтра встречусь на рынке с человечком своим. Там этих продавцов-посредников штук двадцать. За последние двенадцать дней продано девять «тачек». Результат – четыре трупа. Кое-кто все-таки донес денежки до дома. Освободившиеся вакансии были тут же заняты новыми людьми.

– И не боятся ведь…

– Я толковал с продавцами. А что им делать? Хоть какой-то кусок хлеба. Конечно, бомбит кто-то из своих, четко знающий, что продавец заработал.

– Место блатное?

– Не сказал бы. Но чужаков на рынок стараются не пускать.

– Так, может, обиженный появился?

– Может. Гадать не буду, договорюсь с человеком, тот просигналит, когда «тачка» уйдет. Работать, правда, не с кем. Молодые какие-то ненадежные, по-моему, они еще не поняли, куда работать пришли. Опять вчера отличились. Зацепили возле вокзала черного, притащили в отдел и давай колоть на теракт в Буденновске. А черный и не черным вовсе оказался, а дипломатом, арабским, как потом выяснилось. Безумный Макс ему пальцы под гирю сует – говори, обезьяна, где Шамиль Басаев прячется. А араб по-русски еле-еле, в штаны наложил с перепугу. Надо ж, попал в «рашн полис». Пришлось сына пустыни до утра водкой отпаивать, несмотря на ихний сухой закон, чтобы конфликта международного избежать. В общем, то еще у нас пополнение. Серега Фролов в вашей бригаде, а Петька в отпуске.

– Да какой базар? Скажешь – подмогнем.

– Лады, попробую зарядить человека. Илья взглянул на часы:

– Ну чо, в ночное-то идем? Если мне память не отшибает, у тебя вчера произошла личная драма.

– Блин, только отвлекся, так ты опять.

– Сердечные раны надо выжигать каленым железом. Значит так, «хату» я найду, на бутылку водки тоже, встречаемся в девять возле «Отвертки». Баб там немерено, и все хотят. Вопрос будем решать конкретно – либо-либо, аморе-аморе.

Илья, плюнув на работу, направился к автобусной остановке. Плахов постоял немного, бездумно рассматривая рекламный щит водки «Блудофф», затем, очнувшись и вздохнув, двинул через парк к дому.

«Здравствуйте, меня зовут Сергей, мне тридцать два года. Это моя жена и мои дочки. Правда, они хорошие? Не так давно я занялся бизнесом. Красивая жизнь, красивые города, красивые женщины. Когда я вернулся домой, то узнал, что меня ищет братва. Полгода я скрывался. Потом меня убили. Очень жаль.

Фонд защиты молодых бизнесменов от организованной преступности».

Артем еще раз пробежал глазами текст, раздраженно скомкал лист и выбросил в ведро. «He то, где-то это уже было. Хуже нет работать на заказ. Я что, сочинитель рекламы?!»

Артем вылез из-за стола, выключил компьютер. Несмотря на наличие техники, некоторые наброски журналист предпочитал делать на бумаге.

Он пошел на кухню поставить кофе, решив сделать вынужденный перерыв в творчестве. Творчество без вдохновения все равно что кошелек без денег. А вдохновение пропало час назад. когда позвонили из редакции и заявили, что гонораров сегодня не будет и завтра, возможно. тоже. В банке какие-то проблемы. Интересное дело. Статья вышла неделю назад, народ покупал, читал, получал удовольствие, а в банке до сих пор проблемы. Но Артем Карасев здесь при чем? Гению журналистики теперь приходится сочинять всякую рекламную ахинею, чтобы не протянуть ноги.

Гению шел двадцать третий, жил он в однокомнатной квартире скончавшейся недавно бабушки и второй год подавал надежды в «Вечернем Новоблудске». В журналистику он пришел по зову сердца, решив стать трибуном униженных и оскорбленных, а конкретнее – освещать криминальные события в родном городе.

Мастерство давалось нелегко. После первого же освещения убийства какого-то авторитета Артему подсветили глаз. Чтобы лучше видел проблему. Начинающий журналист, прочитав сводку происшествий, где сообщалось об упомянутом убийстве, мгновенно построил собственную версию, которую и изложил в свежем выпуске газеты. Версия больно затронула определенные круги, и круги, в свою очередь, больно затронули автора.

Автор не сдался, однако собственных версий больше не строил, предпочитая выяснять их в соответствующих органах. Но благодаря нападению о журналисте заговорили, он попал в струю и был зачислен в штат «Вечернего Новоблудска», в криминальный отдел. Особенно удавались Артему статьи о сексуальных маньяках и убийствах на религиозно-фанатической почве, когда можно было порадовать читателя сценами кровавого насилия над беззащитной жертвой. С каждой публикацией Артем шлифовал перо, его статьи «Кровавая кукуруза», «Маньяк ползет по следу», «Беспредел на кухне» и другие нашли отклик в сердцах простых и очень простых новоблудцев и принесли автору служенные авторитет и уважение.

Когда не хватало фактуры, репортер не унывал. Интервью с киллером, потрясшее читателей пугающей откровенностью, он забацал сидя перед зеркалом. Вопрос – ответ…

Задержки с гонорарами вызывали у Артема искреннее удивление и досаду. Не юнец же, но мастер.

Мечтой молодого дарования по-прежнему оставалась информация, способная встряхнуть не только маленький Новоблудск, но и всю Россию, ведь, как известно, кто владеет информацией, тот владеет миром. А удивлять народ статьями о маньяках и грабителях становилось все труднее и труднее. Кровь и сперма приедались, и публика уже вяло реагировала на броские заголовки статей. Хотелось серьезной работы.

Шанс повысить свой рейтинг появился с началом предвыборной кампании, когда сенсации начали сами всплывать на поверхность, надо было лишь схватить их первому. У Артема же была масса возможностей. Его имя по-прежнему было на слуху, а массмедиа в предвыборной скачке – сила номер раз.

Поэтому Карасев, в общем-то, не удивился, когда пару недель назад в редакцию позвонил вежливый господин и бархатным голосом попросил к трубке Артема Вениаминовича. Господин представился Русланом Григорьевичем Мухаевым, помощником кандидата в мэры Боголепова, и предложил забить стрелку в испанском ресторане «Амиго» для сугубо конфиденциальной беседы. Артем охотно отреагировал.

Ресторан ему понравился. Руслан Григорьевич – тоже. В ходе уточнения устрицами господин Мухаев сообщил Артему, что у него имеется кое-какая информация о коррупции в нынешней администрации, и предложил поделиться с журналистом данными сведениями для последующего озвучивания в прессе. Эта информация, со слов помощника, имела такой же взрывной характер, как видеокассета о банно-прачечных похождениях одного бывшего министра.

– Что, тоже баня? – уточнил заинтересовавшийся Артем.

– Гораздо, гораздо интереснее, – интриговал Руслан Григорьевич, подкладывая гостю спаржу. – Вы прославитесь на всю Россию, а то и дальше.

– Почему вы обратились именно ко мне?

– Вы талантливы и правдивы.

– Да. это так. Можно еще устриц? Дальше беседа перешла в детовое русло, Руслан Григорьевич пояснил, что информация должна поступить со дня на день, имеется чисто техническая неполадка, но материал обязательно будет передан Артему Вениаминовичу. А пока она ожидается, не может ли Артем Вениаминович за отдельное вознаграждение продать, ой, виноват, предать огласке кое-какие фактики Артем гордо ответил, что он независимый журналист и втемную работать не желает. Такие убеждения

Руслан Григорьевич понял и назвал сумму отдельного вознаграждения. Через две микросекунды Карасев, хорошенько все обдумав, твердо ответил-

– Да.

Когда принципиальная договоренность была достигнута, собеседники испили кофе, выкурили по стомиллиметровой сигарете и, сказав друг другу «Грасиас», расстались.

Для начала Артем взял у кандидата интервью, затем написал о нем глубокую аналитическую статью с элементами драмы.

Затем последовал ряд публикаций, так или иначе направленных на укрепление позиций кандидата. Артем, получая полное творческое удовлетворение, не забывал и об обещанной ему информации. «Да, да, извините, дорогой Артем, – уверял Мухаев, – еще немного, и вы получите материалы. Не сомневайтесь в твердости наших слов».

Артем включил газ, поставил воду, бросил взгляд на штабель грязной посуды в раковине и забитое мусором ведро в углу. Вот она, суровая жизнь репортера, может из человека свинью сделать…

Он подошел к раковине, повернул кран, но приступить к помывке не успел – помешал звонок телефона.

– Артем Вениаминович, здравствуйте, это Руслан Григорьевич. Мы не могли бы сегодня встретиться? Я подготовил вам лекарства, можно приступать к лечению.

– К какому, черт возьми, лечению? – уронил челюсть журналист.

– Но мы же договаривались, Артем Вениаминович.

– А-а-а, – Карасев вспомнил, что Мухаев просил соблюдать конфиденциальность. – Да, я готов.

– Тогда в девять подходите к «Амиго», там вас будет ждать аптекарь в черном костюме. Он вам все объяснит. Постарайтесь, чтобы послезавтра лекарство попало к больному.

– Это невозможно. Я должен все изучить, литературно обработать, отдать редактору, в смысле главврачу, на проверку. В каждой избушке свои погремушки.

– Хорошо, но максимум, что у вас есть, это еще один день, потом лекарство может потерять лечебные свойства. Дорога пилюля к поносу.

– Фу… В девять подъеду. До встречи. Артем положил трубку и вернулся на кухню. Вода в турке закипела, он убавил огонь и засыпал кофе. Опять посмотрел на раковину. Ну не судьба. Делают, делают из человека свинью.

ГЛАВА 5

– Подождите, подождите, где еще вы найдете такую «тачку» за такую сумму? Вы проверьте, проверьте. Крылышки новенькие, стоечки… Подвесочка – конфетка.

– Начинка у вашей конфетки подпорчена.

– Зря, вот это вы зря. Пятьдесят тысяч на счетчике, движок в Германии собран, а у них говна не делают.

– Что, движок не родной?

– Почему не родной? Просто собран в Германии. Берите, берите машину. Завтра ее уже не будет, впрочем, я могу для вас придержать, если решите подумать. Четыре тонны за такую красавицу – это просто даром. Да-ром.

Покупатель покачал головой, уперся в капот, несколько раз качнул машину и, ничего не ответив, отправился дальше.

– Не лох, – кивнув на него, сказал Витька Плахову.

– Может, «бабок» просто нет.

– Не было бы «бабок», суетился бы, меньжевался. Прикидывал бы, где взять. А тут сразу отвалил. Просек, что дерьмовая «тачка».

– Почему?

– Видите, она в тени стоит, а не на солнце. После аварии. И чтобы не менять стоечки, их пластилином обмазали да закрасили из баллончика. Полчаса на солнце, и потечет крыша. Ха-ха… Тут еще и не такие фокусы мастрячат.

– И что, покупают?

– ~ А то. Не будь лохов, не было б и кидал. Плахов еще раз посмотрел на публику автомобильного рынка. Никакого принципиально-г0 отличия от того же продуктового базара.

Предложения, торги, споры, деньги, суета. Карманники, лохотронщики… В автомобильном ряду девять машин, с виду довольно пристойных. Две иномарки, остальные – наши. Плакатики на лобовых стеклах. Пробег, год выпуска, цена. На травке, в тени воздвигнутого навеса, человек десять продавцов. Как только в глазах посетителя промелькивает хоть искорка интереса, и стайки выскакивает человек и очень располагающим голосом предлагает помощь. Человечку не надо выполнять социалистические обязательства, делать план и соблюдать КЗСЛ. Он работает на себя. Рынок. Надо – спляшет голым на крыше «Жигулей».

Чуть подальше от входа протянулись лавки с запчастями. Наверное, здесь можно купить все, более или менее имеющее отношение к транспорту. Отдельно – автомобильная радиоаппаратура. Постоянный музыкальный фон.

Рынок начинает работу рано, первые продавцы появляются в шесть утра, хотя официальное открытие – в девять.

Игорь, сев на ящик, прислонился к стене. Ночное удалось на славу, поэтому сейчас башка трещала как после трепанации и слипались глаза.

Незатейливый рецепт Виригина от сердечной боли был хорош для таких же незатейливых ситуаций. Плахов же мучился-маялся серьезно. Ночные похождения эту боль притупили, сделав ее из острой ноющей.

Красоток подцепили быстро и без хлопот, благодаря умельцу Виригину. Плахов молчал и изображал грустного героя. «Хата» оказалась притонистого вида, да еще однокомнатной, но все неудобства устранило приворотное зелье. Виригин читал какие-то жлобские стихи, девчонки смеялись. Игорь рассказывал страшилки. Ментами не представлялись. Плахов работал железным дорожником, Илья – фальшивым монетчиком.

После – традиционные танцы, традиционные поцелуи-обнимашки, традиционный… В общем, «либе-либе». Сейшн. На душе не просветлело. Правда, и совесть не мучила, когда утром Игорь пытался вспомнить, как зовут партнершу. Спросил шепотом у Ильи, но тот только загоготал ответ: «Ах, столько, столько сердец разбилось, ах, столько, и сколько их будет, сколько – она не знает сама…»

Перед тем как появиться в отделе, Плахов завернул к своей общаге, принял душ. дернул сто грамм из дежурной бутылки и более-менее пришел в себя.

В отделе нарвался на начальника райуправления Вдовина, заехавшего по каким-то делам.

– Помятый ты какой-то, Плахов.

– Никак нет, товарищ полковник! Ништяк-с.

Ильюха на службе не появился. Игорь для конспирации спросил у сидящих в «красном уголке» оперов из его бригады, где их старший. «Встреча с „барабаном“ у него, после обеда будет».

Отсидев сходку, Игорь собрался с силами, напился воды и пошел на авторынок поболтать с Витькой, знакомым торгашом. Загулы – вещь нужная, даже необходимая, но мокруху раскрывать надо. Не потому, что начальство рано или поздно спросит, а просто потому что надо.

Витька уже ждал на рынке, накануне Плахов по телефону договорился с ним о встрече. Фамилия у Витьки была Монахов, соответственно и кликуха подобралась сама собой: Монах. Витька торговал на рынке мелкой автомобильной чепухой – лейблами для «иномарок», брелоками, игрушками, свечами зажигания. Лоток он ставил не в дальних рядах, а рядом с автомобилями. Человек, только что купивший машину, как правило, сразу становится щедрее и тратит деньги на всякую ерунду типа талисманов на зеркало заднего вида.

Пару лет назад Витька активно практиковал мелкие кражи. С брошенных во дворах «тачек» он снимал эмблемы, дворники, скручивал антенны, которые впоследствии толкал на рынке, но однажды был пойман хозяином «опеля», бит и доставлен в участок.

Плахов, разбиравшийся с материалом, понимал, что за подобные кражонки Монахову не дадут даже условно, но мозги парню прочистил. А после сдал Витьку стоявшей за дверью и плакавшей матери.

Семья Монаховых была вполне достойной: отец – кандидат наук, мать – заслуженный педагог. Родители очень переживали случившееся, искренне удивлялись, не желая верить, что их сын, которому ни в чем никогда не отказывали, мог заняться подобными проделками. Мать после этого несколько раз по собственной инициативе приходила к Игорю, докладывая, что сын взялся за ум и ничего подобного впредь не совершит.

Плахов, твердо помнивший оперский принцип, который гласил, что получать информацию надо отовсюду и использовать для этого следует любую возможность, Витьку в покое не оставил и иногда дергал для «консультаций».

Витька тоже пользовался знакомством, так, по мелочам – повесточку выписать на работу любимой девушке, чтобы не уволили, совет юридический получить бесплатно.

Как обычно и бывает в подобных случаях, «консультации» плавно перешли в стукачество, правда в стукачество не явное, а, если можно так сказать, пассивное. Монахов сам никогда не прибегал к Игорю и не сдавал всех налево и направо удовольствия или выгоды ради. Когда у Плахова возникал информационный голод на автомобильную тему, он дергал Витьку и тонко, уклончиво намекал: «У нас, Витенька, вчера „шестерочку“ голубую увели, не знаешь ли ты случайно, кто?» Иногда Витенька случайно знал. Иногда нет. Все знать не может никто.

Сам Монах после влета не приворовывал, пристроился на рынок, а товар ему поставляли малолетки. Та же лейбла для «иномарки» уходила за пятьдесят рэ, торговля приносила определенный доход, и весь риск теперь сводился к умению быстро свернуть столик при появлении на рынке налоговой полиции или ОМОНа. Впрочем, о предстоящих рейдах на рынке знали как минимум за два дня.

Витьке шел двадцать третий, армию благодаря родительским связям он профилонил.

– На прожиточный минимум хватает? – Плахов кивнул на столик с товаром.

– Мало, конечно, а где сейчас другое найдешь?

– Сколько в месяц выходит?

– Когда как, но баксов двести делаю.

– Как и я, даже больше… Ну ладно, я чего от тебя хотел. Ты человек, знающий рынок, может, подбросишь идейку. Слыхал про трюки в парадняках?

– Еще бы. Мужики каждый день про это трендят. Кто-то свой фигачит.

К столику подошел молодой парень, покрутил брелок, спросил цену. Двадцать.

Игорь подождал, пока покупатель рассчитается с Монаховым, затем поднялся с ящика.

– Давай-ка отойдем. Минут на пятнадцать. Неудобно тут, суета. Попроси мужиков барахло покараулить. Ларек за выходом знаешь? Я там жду.

Витька сменил табличку с угрожающей надписью «В долг и милостыню не даю!» на более мирную «Ушел на базу» и направился следом за Плаховым, озираясь по сторонам, словно опытный шпион.

– Ну и о чем еще мужички трендят? – продолжил тему Игорь в уединенной, секретной обстановке.

– А чего? – Витька сунул в рот сигарету, прикурил. – Все грамотно. «Бабки» на кармане, встреть в подъезде да отбери. Продавцов вон сколько, на кого думать?

– На последнего. На того, кто останется.

– Ну, можно и так, – усмехнулся Монахов.

– Ждать долго, а у меня пенсия скоро. Поэтому соображай, чего я от тебя хочу. С мужичками вашими я, как ты, наверное, знаешь, встречался, не со всеми, конечно. Пытался, как мог, серьезность ситуации объяснить. Еще буду встречаться и еще буду объяснять. Но мужики на откровенность мою плевали и никаких подозрений не имели.

– Понятно, не на того ментовку наведешь, потом вместо машин инвалидные коляски рекламировать будешь.

– Правильно соображаешь. Может, действительно никого не подозревают, но вряд ли. Подозревают и подозрениями делятся. Тьфу, блин, башку ломит.

– Отдыхали, Игорь Романович? Плахов прислонился к ларьку.

– Нет, рейдовали. Ты понял, к чему я?

– Рейдовать вредно. Были, конечно, базары. Есть наметочки, только, Игорь Романович…

– Я тебя умоляю.

– Нас вместе видели. Надо было где-нибудь в другом месте стрелку забить.

– Не дрейфь. Я каждый день тут отсвечиваю и постоянно с кем-то беседую. Не подставлю я тебя, не переживай. Хоть раз подставил когда? Ты от меня ничего плохого не видел. Так что толкуй, какие мыслишки у народа?

Витька наморщил лоб, не решаясь начать.

– Раз заикнулся, выкладывай. Я ж теперь не слезу. Тут мокрухи, а посему подход жесткий. Захочу – завтра ни тебя, ни твоих пацанов-уродов на рынке не будет. А если придется, весь рынок к чертям собачьим разгоним.

– Вообще-то есть мыслишка… Вы будочку слева от входа видели? Там «тачки» оформляют. Ну, куплю-продажу. Там же покупатель хозяину «бабки» передает, а посредник свою долю получает.

Витька прервался, раздумывая, не слишком ли он смел в своих предположениях.

– Дальше, дальше, комрад.

– Чувак-то, который справки-счета выписывает, он же все видит. Хозяева «тачек» одни никогда не приходят за «бабками», только с сопровождением, их не очень-то опустишь, а посредника – запросто. Мужики, короче, на этого оформителя грешат. Либо сам, либо сливает кому.

– Что за злодей?

– Прелов, Димой, кажется, звать. Но все его так – Прелый да Прелый.

– Ну и почему на него мужички думают?

– Во все дни, когда стреляли, он работал. И вообще, не любит его народ.

– Ты прям как на выборах. Народ не любит… За что не любит-то?

– Он год назад на рынке появился, сначала тоже посредником работал, потом борзеть начал, клиентов переманивать, цены сбивать, а тут это не принято, не по правилам. Мужички ему раз объяснили, другой. Он их послал. Это тоже не по правилам – посылать. Ну и получил промеж рогов за борзоту. На время исчез с рынка, а потом в конторке появился. По слухам, Матвеев-Пионер, авторитет, который рынок держит, сам туда его пристроил. Смотрящим. А Прелый – говно по натуре, злопамятный. Он еще тогда мужикам грозился.

– Судимый, не знаешь?

– Не спрашивал. Наколки вроде есть.

– С Прелым понятно, проверим. А еще?

– Я больше не знаю ничего, честно. Вам лучше с Мотылем перетолковать. Длинный такой, в белой футболке. Он вроде бригадира, профсоюзного босса, все непонятки решает.

– Он и Пионеру отстегивает?

– Наверное.

– А кто твой налоговый инспектор?

– Вам-то не все ли равно?

– Было б все равно, не спрашивал бы. Мне хотя бы так, факультативно. Кто владеет информацией, тот владеет рынком.

Витька кисло усмехнулся:

– Вашим же и плачу.

– Каким нашим?

– Ментам. На рынке которые.

– Постовым, что ль?

– Видимо. Сержантам. Плахов зевнул.

– Этим можно. Пайковые срезали, санитарно-курортные убрали, кроме почетных грамот, никакого материального интереса. А жрать надо. Да семьи кормить. Согласись, не грамоты ведь женам таскать? А так они мужики хорошие. Ты плати аккуратно, не уклоняйся.

– Уклонишься тут.

– Значит, больше ничего не знаешь… Плохо, Виктор, моя на твою надейся, а твоя мою больно огорчать.

– Я ж говорю, у продавцов своя тусовка.

– Как часто «тачки» уходят?

– Ну, это угадать невозможно. Иногда за неделю ни одной, а бывает, в день по три.

– Ты понял, к чему я это спросил?

– Примерно. Просигналить?

– Именно. По возможности сразу, как только засечешь, кто взял «бабки». Телефон видишь? Из него и просигналишь.

– Тот телефон только жетоны жрет, специально для этого и поставили.

– В общем, найдешь, откуда брякнуть. Поможешь – озолочу. Постовым, по крайней мере, платить не будешь. Да, и по возможности обойдись без рекламы. Молодых людей, жующих «Риглиз», можно встретить где угодно. Лады?

– Мне только рекламы не хватало. И так полрынка косилось, как я за вами уходил.

– Лучше идти за мной, чем со мной. Так и передай, если спрашивать будут. Все, ступай к народу, поход на базу закончен. Жду звонка. Очень жду.

Казино «Голден Бокс», что в переводе с иноземного означает «Золотой коробок», неделю назад радушно распахнуло свои скрипучие двери новоблудскому гегемону. От многочисленных заведений подобного рода, имевшихся почти на всех центральных улицах города и ориентированных на денежных клиентов, «Голден Бокс» отличался тем, что был рассчитан на публику категории «Б», то есть униженных и оскорбленных. Вместо пришедших с Дикого Запада бильярда, рулетки и покера здесь культивировались родные развлечения – «коробок», «колпачки» и «очко». Никаких жетонов не было в помине, на кон ставились живые «бабки» либо вещи. Если у посетителя лишних «бабок» или вещей вдруг не оказывалось, он не чувствовал себя обделенным – ему предлагалось сыграть на щелбаны, которые пробивал специально натренированный «щелкунчик», тихо сидящий в дальнем углу рядом о носилками. При входе в казино гегемона встречала служба безопасности в ватниках, перепоясанных солдатскими ремнями, – пара конопатых рыжих амбалов с не обезображенными интеллектом добродушными мордами. Обстановка радовала глаз нарочитым отсутствием роскоши. Изрезанные ножами игровые столы, закопченный низкий потолок, крашеные стены с ржавыми разводами от тянущихся вдоль них труб. Крупье – не слащавые мальчики с бабочками, а разухабистые небритые мужики в потертых пиджаках на голое волосатое тело, сжимающие зубами потухший «Беломорканал» и могущие при случае без лишних церемоний закатать в рожу.

Вместо бара со всякими там виски-мартини – буфетная стойка с греющим душу простоо человека репертуаром: самопальная водяра с мухами, разбавленное пиво, крепленая бормотуха. На закусь – селедочка, соленые огурчики и столовские котлетки. Обязательная ностальгическая табличка: «Помоги, товарищ, нам – убери посуду сам». На эстраде изводил душу баянист, наигрывая шлягеры типа «Степь да степь кругом».

За входом – строгая надпись: «Казино „Голден Бокс“ является частным заведением, и администрация вправе не пускать посетителя без объяснения причин. Посещение казино в галстуке не рекомендуется». Рядом с табличкой красовался портрет основателя и содержателя притона-казино – Аркадия Викторовича Боголепова.

Несмотря на злобные выпады скептиков, «Голден Бокс» за первую неделю существования побил все рекорды посещаемости, что и понятно: кто не любит приобщиться к цивилизации? И кому не хочется, находясь в приятной компании гегемонов, небрежно бросить: «Вчера в казино банк сорвал, чисто-конкретно, шикуем, братишки!» Братишки шиковали, поднимая стакан за здоровье нормального мужика Аркаши Боголепова.

Нормальный мужик Боголепов завернул сегодня утром в свое заведение, находясь в скверном настроении. Для начала в автобусе, куда кандидат втиснулся для сближения с народцем, ему резанули карман и увели трубку-телефон. Там же, в автобусе, он увидел передовицу свежего «Новоблудского вестника», являющегося рупором нынешней администрации. Заголовок до крайности взволновал Аркадия Викторовича – забыв про уведенную трубку, он выскочил из общественного транспорта, пересел в ползущий следом джип и велел гнать к «Золотому коробку».

Купив на лотке газету, он зашел в казино, но был остановлен не признавшими хозяина мудаками-охранниками, которые предложили ему снять «селедку», то есть галстук. Рассвирепев, кандидат Растолкал дуболомов и поднялся в свой кабинет на втором этаже. Прочитав передовицу, он сунул было руку за пазуху, но, вспомнив, что трубка подарена народу, грязно выругался и принялся давить кнопки стоящего на рабочем столе телефона.

– Муха-бляха! Ты видел? Ты, говорю, сегодняшний «Вестник» видел? Херово, что не видел! Тебе, козлу, кто информацию по бесплатным похоронам слил? А ничего! Слушай вот. «Оценив ситуацию и проведя ряд экономических расчетов, я пришел к выводу, что, начиная со следующего месяца, могу гарантировать малоимущим горожанам, а также пенсионерам похороны за счет городского бюджета. Выбирайте – гарантированные ритуальные услуги или кладбищенский беспредел! Мэр города Новоблудска». Я тебя спрашиваю, кто тебе подсунул идею с похоронами и за сколько? Так… Так… За сколько?!! Слушай теперь сюда. Эти вот деньги, которые ты просрал, вернешь в десятикратном размере. За моральный ущерб. Потому что если помощник лох, то и хозяина считают лохом! Мне мои деньги достаются потом и кровью. Какая разница, чьей кровью, я тебе повыдрючиваюсь! Карасев принес статью? Как нет? Он охренел? Чего резину тянет за яйца? Найди его и напряги. Выборы через две недели! Даю тебе час и жду в штабе.

Боголепов швырнул трубку и мрачно уставился на афишу «Золотого коробка». «Народное казино! Работает круглосуточно. В программе любимые народные игры, стриптиз, дискотека, выступления звезд эстрады. Для женщин вход бесплатный, для остальных – тоже».

Аркадий Викторович, вспомнив что-то, резко вскочил со стула и вышел в зал. Заметив директора заведения, кивком подозвал его к себе.

– Когда стриптиз будет?!

Директор виновато показал на двух мужиков, ползающих по сцене.

– Сцена не готова, Аркадии Викторович. Покрытие плохое, скользкое. Вот как ребята сделают…

– Мне плевать на ребят, понятно? Народу нужен стриптиз! У тебя что, «бабок» нет? Найди нормальных рабочих, а не этих забулдыг. Они уже неделю ковыряются. Чтоб сегодня вечером был стриптиз. Девок нашел?

– Нашел. Первоклассные танцовщицы, работали в лучших стриптиз-барах Европы…

– Стоп! Никакой Европы. Не надо нам слепого копирования заграницы. У нас должен быть свой, русский, народный стриптиз, а не гнущиеся на палках тощие размалеванные обезьяны. Под хрен знает какую музыку! Подбери нормальных, дородных баб, и пускай раздеваются под «Мурку» или «Коробейников».

– Хорошо, попробуем.

– Я вечером заеду, проверю. Не будет стриптиза – заставлю самого раздеваться и «Барыню» плясать.

Окинув придирчивым взглядом свое детище, Боголепов буркнул что-то нечленораздельное и вышел вон.

ГЛАВА 6

Внеплановое совещание оперативного состава района, назначенное на двенадцать, породило среди сотрудников массу разных тревожных слухов, особенно в связи с приездом самого начальника управления внутренних дел Новоблудска и главы районной администрации. Ни тот, ни другой пока не прибыли, и собравшиеся в актовом зале опера в течение пятнадцати минут делились соображениями, сплетнями, травили анекдоты и безвозмездно обменивались оперативной информацией. На трибуне уже заняли свои места районный милицейский шеф Виталий Андреевич Вдовин, начальник розыска Юрий Сергеевич Громов и другие официальные лица – в основном представители различных контрольно-организующе-направляющих служб. Мест на трибуне всем не хватило, ибо численность начальства раза в два превышала численность оперсостава, поэтому руководители разместились на принесенных из кабинета стульях.

Структура внутренних органов Новоблудска была построена по схеме, типичной для большинства городов земли русской, но имела при этом и индивидуальные особенности. Река Блуда, делящая город на два района, делила и милицию на два больших райуправления – Северное и Южное. В каждом райуправлении имелось по несколько территориальных отделов.

Координировал работу Главк, размещающийся рядом с вокзалом на тихой тенистой улочке. Ударной силой Главка являлся штаб, где трудилось порядка трехсот опытных офицеров милиции, умеющих в совершенстве пользоваться калькуляторами, а то и компьютерами, на которых подсчитывались основные милицейские показатели.

Помимо штаба, в управе размещались организационно-аналитический, контрольно-ревизионный, воспитательно-методический и другие не менее важные отделы, где несли вахту еще около пятисот опытных офицеров милиции.

Управление уголовного розыска, к коему относился и Илья Виригин, занимало пять кабинетов на последнем этаже и имело в штате целых пятнадцать человек, включая начальство.

Руководство Главка вполне резонно полагало, что благодаря созданной мощной штабной, контролирующей и направляющей поддержке город должен занимать лидирующее положение в России по части борьбы с преступностью. Но увы. Новоблудск по всем показателям находился на предпоследнем месте, опережая только Чечню. У милицейских начальников это вызывало вполне объяснимый гнев и претензии к подчиненным. «Мы для вас все условия создаем, а вы подводите. Нехорошо это, не по-товарищески и не по совести. Будем всех иметь»

Северным райотделом руководил Вдовин, а Южным – временно никто. Прежний начальник южан плохо кончил и сейчас находился в бегах. Влетел он не по традиционной коррупции, а по весьма редкой статье нового кодекса – из-за хакерства. Дело в том, что основным показателем милицейской работы на протяжении последних пятидесяти лет является раскрываемость преступлений. Вся информация из отделов стекалась в городской информационный центр в виде статистических карточек. Там карточки обрабатывались, сведения заносились в компьютер, который и выдавал соответствующий процент раскрываемости. В зависимости от этого процента раздавались звания, премии, медали и ордена.

Шеф южан пару лет назад, видя, что дела в его райуправлении совсем ни к черту, покумекал и нашел самый простой выход из создавшегося неблагополучного положения. Договорился с хакером-студентом и стал платить ему из денег на оперативные расходы, а тот, проникая в систему информационного центра, забивал туда нужные цифры.

Через пару месяцев раскрываемость преступлений в Южном райуправлении подскочила с сорока процентов до девяноста, что поначалу не вызвало удивления – шеф для конспирации уволил ряд заместителей, провел несколько показательных рейдов в выходные дни и устроил проверку в отделах.

Еще через месяц на погоны подполковника упала очередная звездочка, его уже не поднимали на совещаниях для вздрючки, и вообще все было прекрасно.

Вдовин, командующий северянами и находившийся ввиду успехов южан в постоянной опале, рвал и метал. Что за чертовщина – он три шкуры спускает с подчиненных, но выше полтинника раскрываемость в его районе не повышается, а у южных третий год под девяносто! Что, по ту сторону Блуды менты другие или жулики бестолковые все время попадаются?!

Погорел товарищ полковник по-глупому. Хакер-студент потребовал прибавки к жалованью, а оперативные расходы министерство сократило. Платить из своих шеф не собирался, а потому развел перед юношей руками. Юноша тоже развел руками и слил историю в соответствующие инстанции. Но позиции южан в соответствующих инстанциях были сильны, полковника в последнюю минуту предупредили, и он благополучно избег задержания, убыв через черный ход и прихватив казенный позолоченный чернильный набор и чайник «Мулинекс». До настоящего времени шеф так и не вернулся. Сдавать ментов ментам – последнее дело, и хакера арестовали. Чтоб другим неповадно было.

Вдовин вышел из опалы, получил долгожданного полковника и подумывал о продолжении карьеры. Сегодня он, как и все, с некоторой тревогой ждал приезда высоких гостей, гадая, какого черта они решили навестить район.

Гости тем временем запаздывали. Наконец появился глава администрации, а еще минуту спустя и сам папа со свитой. Стульев не хватило, и заместитель по тылу ринулся из залы в поисках мебели.

Когда все расселись, шеф взял слово. Безумный Макс и Мумий Тролль, сидевшие в последнем ряду, поставили тетрисы на паузу.

Для начала генерал напомнил личному составу, какой он раздолбай. В смысле состав, а не генерал. Что таких дармоедов и бездельников еще не видел свет, что в соседнем районе дела гораздо лучше и поэтому надо принимать строгие меры. В районе буйным цветом цветет коррупция, имеют место факты пьянства и утраты удостоверений, от граждан поступают жалобы на отсутствие культуры у сотрудников, в то время как в городе проводится операция «Культурному Новоблудску – культурную милицию». И тому подобные безобразия.

– Игорюх, – шепнул сидящий рядом с Плаховым Виригин, – у меня, кажется, проблемы. По утрам мучительно больно, ну, когда по малому… понимаешь?

– Иди ты! – побледнел Плахов.

– А у тебя как?

– Да хрен его знает, пока вроде нормально. Обычно ведь дня три.

– У меня раньше. Погуляли, блин. А если б я жену… Ну полная засада!

– На фоне общего падения морального духа сотрудников растет пьянство, разврат, грубость, хамство. Сотни граждан, приходя в милицию, покидают ее неудовлетворенными…

– У меня знахарь есть в поликлинике, ничего мужик, – шептал Илья, – но берет много. Стоху.

– Баксов?

– Нет, гульденов. А у меня ни одной заначки. Последнюю с тобой и прогудели. Все из-за тебя – драма, драма… Как чувствовал, что паленые бабы, других надо было снимать. Поймаю, блин, ух…

– А я здесь при чем? Сам кричал – любовь нельзя купить за деньги, но можно купить ее имитацию. Допокупались. Я, может, тоже того… Завтра утречком обрадуюсь.

– Вопиющие факты разгильдяйства, нерадивости, безответственности сплошь и ????? ????? ?????? ? ?????????????. ??? ????????? ???????? ????????????(tm) по всем видам преступлений, разгул уличной мафии и наркобизнеса. За что государство должно платить нам зарплату? И я полностью разделяю позицию центра. Не за что!

– Чего делать-то, Игорюх? «Бабки» нужны. Одолжишь?

– Стоху могу. Рублями.

– Что мне стоха? Мало. «Если бы знать, где мне деньги искать…»

– Еще у кого-нибудь займи.

– Время дорого. Запустишь, потом вообще хана…

– Триппер излечим на любой стадии, даже если ноги отсыхать будут. Не переживай, вон у мужиков перехвати до получки. С получки отдашь. Что, не люди?

– Они сами в долгах по уши. Бля, может, продаться кому? Здоровье дороже совести. А вдруг там еще что-нибудь намоталось? Вроде СПИДа? Все тогда…

– Безопасный секс, безопасный секс – резину небось в ларьке брал? Это ж «секонд-хэнд».

– Может, материалку подпишут? В связи с тяжелым семейным положением?

– У нас материалку подписывают только на свадьбу либо на похороны.

– Ну хоть подыхай!..

– С учетом сказанного, руководство приняло решение сократить денежное содержание оперативного состава за счет пайковых средств, выделяемых из бюджета, а также временно не предоставлять материальной помощи.

– Чего-чего? – Илья посмотрел на трибуну. – Это сколько ж я теперь получать буду? Стоху баксов в месяц? Лихо, как раз триппак вылечить.

– Зато теперь можешь не подыхать. Объявив о финансовом сюрпризе, шеф со свитой быстро удалился с совещания. Глава администрации сообщил, что в местном бюджете денег нет, и тоже отбыл Через пять минут в зале остались только опера и Громов

– Красиво развели, – горько усмехнулся он, – вчера у южан кричали, что по сравнению с нами они в говне. Сказали бы прямо: шахтеры бастуют, надо дыры латать, так оно хоть честно. А тут мы же еще и виноваты.

– Сергеевич, как жить-то? Может, на заявки не ездить?

– Не знаю, мужики. Одно могу сказать – держитесь.

– Сколько ж можно? Вон клерков как собак нерезаных, их бы и сокращали.

– Мы опера, мужики…

Не проронив больше ни слова, Громов, опустив голову, будто боясь смотреть в глаза подчиненных, покинул зал.

Игорь вернулся в отдел в начале третьего. Полчаса опера еще сидели в актовом зале, обсуждая новость. Пришли к логическому заключению: себя не прокормишь – государство не прокормит. Насколько искренними были призывы воспользоваться формой и должностью для личных нужд, сказать было нельзя. Для большинства сидящих эти призывы являлись сиюминутной реакцией, выбросом негативных эмоций, на самом же деле это большинство имело внутреннее табу, порог, через который никогда не переступило бы. Насколько ослабло это табу после сегодняшнего события, покажет только время. Если захочет.

Безумный Макс с Мумий Троллем не сильно переживали по поводу урезанных пайков, они находились под родительской опекой, и вряд ли предки дадут им пропасть.

Игорь раскрыл блокнотик, нашел нужного человека, набрал номер. Человек на том конце к телефону не подходил.

Месяц назад человек, некогда проходивший по одному делу в качестве потерпевшего, предложил Игорю дополнительный приработок – охранять по ночам небольшой магазин. Вневедомственная охрана просила слишком много, частные структуры – тоже, а человек хотел сэкономить. Тогда Игорь отказался, но сегодня решил вернуться к разговору, жрать-то, в конце концов, надо, на призывах «держаться» не выедешь. Да и не воровство это, по большому счету…

Едва Плахов повесил трубку, телефон нанес ответный звонок.

– Слушаю.

– Здравствуйте, а Игоря можно услышать? Молодой, довольно приятный женский голосок показался Плахову знакомым.

– Это буквально он и есть.

– Игорь, привет, это я, Настя. Помнишь?

– Помню, – воспитанно ответил Плахов, хотя на самом деле пока ничего не вспоминалось.

– Мы не могли бы с тобой сегодня увидеться? Обалденно надо.

«Какая-такая Настя? – лихорадочно вспоминал Плахов. – Пора принимать „Тонакан“«.

– Могли бы. Подходи, я до семи на месте.

– Я не хотела бы у тебя, объясню после…

– Злые силы идут по следу?

– Вроде того. Игорь, пожалуйста, мне очень надо тебя увидеть.

– Ладно, увидишь. Даже бесплатно, вход для дам свободный. Где, когда и как?

– Давай в восемь там же… «Настя, Настя… Ну полный провал… Где „там же“?»

– Не, там же не хочу. Далековато. На вокзал подходи и жди возле памятника вождю. Ты во что одета будешь?

– Ну, я еще не знаю, в джинсы, наверное, и в кофту. Какая разница?

– Это я так, профессиональная привычка.

– Ты что, забыл меня?

– Да как можно тебя забыть?! У меня профессиональная память. Как у Йогана Вайса.

– Ладно, Йоган, тогда до вечера. У памятника так у памятника, если сотня метров для тебя далековато. Пока.

Игорь положил трубку. «Может, номером девочка ошиблась? Сотня метров от памятника?»

Игорь глянул на карту Новоблудска, украшающую кабинетную стену.

«На старом месте? Дом престарелых, что ли? Настя, Настя…»

Плахов представил памятник, напрягая мозги вспоминая окружающую обстановку в радиусе сотни метров. Гастроном от слова «гастрит», аптека с «Тонаканом», «Отвертка» с «венерами».. «Отвертка». Ночной клуб. Настя! Это же… Наконец-то! Один диван на четверых. Безопасный секс. Кое-кто уже осознал, кое-кто пока нет. Пока. Может, и встреча поэтому? «Знаешь, Игорек, а у меня СПИД». А-а-а-а!!!

«Анонимная проверка на венерические заболевания. Конфиденциальность гарантируется, выздоровление – нет. Плата по таксе. Тел…»

Нет, нет. Что она, дебилка полная? Наградить мента ценным подарком и об этом же ему сообщать? Очень неразумно.

Тьфу-гьфу-тьфу…

«Кстати, блин, а откуда она узнала, что я мент. Мы же железные дорожники и фальшивые монетчики! Хотя… Водка „Блудофф“, правду не скроешь. Пьяно-пьяно».

Игорь немного успокоился, взял с полки любимую книгу – «Полный каталог казней и пыток». Книга была издана местным издательством, красочно, с иллюстрациями и схемами, даже с фотографиями. Яркое, ненавязчивое описание средневековых и современных чудачеств никогда не приедалось, и книгу можно было читать сколь угодно долго, всегда открывая для себя что-то новое. Из нее оперуполномоченный Плахов наконец-то узнал, как выглядит «испанский сапожок» и что такое «колесовать».

Книга была полезна и в других отношениях. Иногда она нечаянно забывалась на столе, и подозреваемый, которому дали время на «подумать», мог ознакомиться с каталогом. Если подозреваемый не умел читать, что по нынешним временам вполне нормально, выручали картинки и схемы, например, по вырыванию ногтей и прокалыванию десен. О фотографиях нечего и говорить. Они производили на смотрящего столь сильное впечатление, что взаимопонимание с оперуполномоченным достигалось на удивление легко.

Если же клиент по уровню развития успешно соревновался с шимпанзе и не понимал, что это за штука перед ним лежит, можно было просто-напросто врезать каталогом ему по башке, благо штука весила килограмма три. Некоторые клиенты только это и понимали. Знания вбивались в голову населения книгами. «Любите книгу – источник знаний», «Лучший подарок – книга», «Не лает, не кусает, а в дом…» Нет, это не оттуда.

Каталог подарил Игорю знакомый издатель, специализирующийся на выпуске научно-популярной литературы. В минуты тяжелой депрессии или сильного душевного волнения книга оказывалась незаменимым средством для поднятия настроения. «Тебе сейчас плохо, а каково ребяткам на картинках? То-то. Тебе уже хорошо».

Боль отпускала без всякой «Упсы».

Еще один подарок от того же издателя стоял рядом с каталогом и нес не менее значительную эмоциональную нагрузку. «Подготовка диверсанта. Советы профессионала». Что нам советовал профессионал? Например, в отделе «Психологическая подготовка» рекомендовалось поймать кролика, саперной лопаткой отрубить ушастую голову, сделать глубокий вдох, выпить кровь, сделать глубокий выдох. Милая такая, добрая психологическая подготовка. Кролика ведь поймать надо! Ты побегай по лесу с лопаткой саперной за кроликом. Вот в чем смысл! Когда надоест носиться по кустам, ты этой лопаткой половину взвода укокошить сможешь. Вместе с профессионалом, который такое посоветовал.

Игорь попытался проделать фокус «вдох-выдох» с бутылкой водки, но не получилось.

В разделе «Физическая подготовка» предлагались такие душевные рецепты, по сравнению с которыми «пытки и казни» выглядели игрой ребенка в песочнице.

Книги, со слов издателя, уходили «влет», и сейчас готовился третий сборник народной и популярной серии – «Советы начинающему патологоанатому». С картинками. И с эпиграфом из золотого шлягера: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой…»

В восемь Плахов прибыл к памятнику, сел на гранитный приступок, прямо под кепкой вождя, которую тот сжимал в руке. Скульптор, вероятно, обладал плохо развитым чувством панорамы. Если смотреть на памятник со стороны гастронома, создавалось совершенно четкое впечатление, что вождь справляет нужду. Из кепки.

Когда власти коммунистического Красноблудска заметили ошибку ваятеля, последнего тут же отправили в ГУЛАГ, а к гастроному приставили милиционера, чтобы отгонял зевак от «критической точки». В народе эту точку окрестили «постом номер один». Милиционеры стояли вплоть до перестройки. Когда же пост утратил актуальность, скульптора посмертно реабилитировали, на что последнему было уже абсолютно начхать.

На противоположной стороне, с тыла вождя, пристроился другой вождь – чудак, нарядившийся индейцем, бьющий в там-там и призывающий приезжих заглянуть в ресторан национальной кухни «Вигвам Оцеолы», где можно угоститься почти настоящим мясом бизона.

Настя не опоздала, и Плахов понял, что не ошибся. Именно с этой дамой они имитировали любовь пару дней назад.

– Привет, ты не на «тачке»?

– – Я на роликовых коньках. Нам специальные выдали, на происшествия гонять. Желтые такие, с черной полосой и мигалкой.

– Пойдем тогда во двор. Вон в ту арку.

– А нас там маньяк не ждет?

– Не ждет.

Игорь поднялся с гранита, отряхнул брюки.

– Слушай, Настюх, ты откуда узнала, что я мент? Мы с Ильюхой вроде не рапортовались.

– Случайно. У тебя удостоверение из брюк выпало, когда ты их на стул вешал. Я посмотрела и назад положила.

– Спасибо, однако, – Плахов в душе перекрестился.

– А что, Илья тоже?.. Ну, мент?

– Он теперь не просто мент, он теперь сердитый больной мент. Догадываешься, почему? И между прочим, очень хотел бы встретиться с твоей подружкой.

Они пропустили грузовик, перешли дорогу и зашли в арку.

– С Тамарой? Она мне вообще-то не подруга. Так, в «Отвертке» познакомились недели две назад. Илью наградила? Я не знала, что она того.

– А ты-то не того? Я-то могу чувствовать себя спокойно? Или так, относительно?

– Можешь.

Игорь второй раз перекрестился в душе.

Они заметили скамейку-качели и приземлились на нее.

«А девочка совсем ничего, – отметил Плахов, – реснички подведет, так и совсем королева. „Мисс Новоблудск“. Как же я тогда не разглядел…»

Насте было где-то двадцать три, может, больше. Внешность не отличалась приторностью журнальных красавиц, но что-то притягательное в ней, несомненно, имелось. Хотя красоту каждый понимает по-своему. Есть, правда, общий секрет, делающий неотразимой практически любую женщину: масло «Рама» – на волосы, и никакой перхоти в критические дни.

Настя достала сигарету.

– Я, Игорь, посоветоваться хотела…

– Понимаю, дала в долг, а теперь не возвращают? В смысле денег.

Все обращения в милицию за советами сводились в основном к одной и той же долговой теме в разных вариациях.

– Нет, что ты. У меня в милиции знакомых, кроме тебя, нет, и обратиться больше не к кому. Хорошо вот тебя встретила. Ты ведь в уголовке?

– В «ксиве» написано именно это.

– И еще, Игорь, я тебе сейчас попробую все объяснить, ты только не считай меня идиоткой, ладно?

Плахов пожал плечами.

– Ну, если тебя не преследует маньяк, КГБ. ассирийская мафия и прочие страшилки… Ты давай рассказывай о проблеме, потом вместе решим, идиотка ты или нет.

– А ты никому?..

– О Господи…

Настя затянулась, стряхнула пепел.

– У меня есть родная сестра. Вероника, помнишь, я рассказывала?

Игорь не помнил, но кивнул.

– Помню, редкое имя.

– Мама любила поэтические имена – Анастасия, Вероника.

– Любила?

– Да, она умерла. Давно.

– А батя?

– Батя – бухарик конченый. Жалко его, конечно, отец все-таки. Инженером когда-то был хорошим.

– С ним живешь? – По оперской привычке Игорь на ходу задавал уточняющие вопросы.

– Да, у нас квартира в Кирпичиках. «Кирпичиками» назывался относительно новый район города, где первые дома строились из красного кирпича.

– Вероника постарше меня, ей сейчас двадцать пять. Очень красивая девчонка. Она раньше медсестрой работала в городской больнице, потом ушла… Сам понимаешь, за двести тонн туберкулезникам утки разносить – удовольствие ниже среднего. Потом как-то все не устроиться было, с мужиком своим она разошлась, он шизик какой-то, короче…

– Вляпалась?

– Пока нет, но все к тому идет. Она на иглу залезла, понимаешь? Я уже просто не знаю, что делать. Ей постоянно «бабки» нужны, а я ведь тоже не могу ее на шею сажать, мне, в конце концов, свою жизнь надо устраивать.

– По «Отверткам»?

– Ты, между прочим, там тоже был.

Игорь промолчал. Верно ведь…

– А я деньги не печатаю, на рынке кручусь, собачий корм да кетчуп продаю.

Настя докурила сигарету, сделала паузу, собираясь с мыслями.

– Давно она на игле? – спросил Плахов.

– Точно не знаю. Я месяца два назад случай» ее хлам нашла – шприцы, склянки, жгут. Раньше тоже видела ее дурной, под дозой, но Верка лишь отмахивалась – не бойся, мол, баловста это, захочу – завяжу. Ну и скатилась, как шарик под горку.

– Слушай, Настя, картинка знакома и банальна, поэтому ты от солнышка глазки-то не прячь. Если хочешь, чтобы я помог. С наркотой твоя сестричка связалась еще в больнице, верно?

– Кажется.

– Не кажется, а так оно и было. Согласен на туберкулезниках не проживешь. Лекарств толкала?

– Да.

– На чем и погорела, но связи остались. Приютили, не дали пропасть, в ямку упасть. Друзья познаются в еде. Так?

– Верно, в общем… – как бы стесняясь, оветила Настя.

– Ты не меньжуйся, дело житейское, можно сказать, привычное. На чем она? Сидит на чем?

– Я не знаю. Приносит откуда-то дрянь да колется в ванной.

– Ты именно из-за этого меня дернула?

– Нет, Игорь, не только… Я Верку все равно очень люблю, все-таки единственный родной человек. Батя не в счет, он про нас забыл бы давным-давно, если бы не жили вместе. Верка-то если честно, не постоянно у меня деньги брала, только когда совсем ломало, а так где-то сама подрабатывала. Позавчера рассказала где…

– Старушек в подъездах мочила?

– Игорь, я не знаю, что делать, понимаешь Я ей не сказала, что к тебе пошла. Мне кажется ты не такой, как все менты, не такой, как друг твой. Я поэтому и хочу тебе все рассказать. Ведь само собой ничего не рассосется.

– Само собой – нет, – подтвердил Плахов, которому слегка польстило, что он «не такой», хотя он и не мог понять, в чем именно. – Ну и где Вероника трудилась? Не бойся, хватать и сажать в камеру не буду.

Настя взяла новую сигарету.

– Много куришь. Прервись.

– Да, хорошо. – Настя сунула сигарету назад, в мятую пачку. – Ей наркотики козел один достает, некий Сережа. Он раньше в «Отвертке» вышибалой работал, а сейчас в казино трудится, в «Коробке золотом», знаешь, народное, для гопоты.

– Слышал.

– Он там охраной командует. Верка сказала, что они давно знакомы, она вроде даже любила его. Он ее на иголку и посадил, сука. Верка тоже дура. Красивая, знаешь, какая! Охренеть просто, даже сейчас. Могла запросто нормального найти, любой бы прицепился. Так нет ведь… Связалась с тараканом.

– Это бывает. Любовь – вещь непредсказуемая, как правительство, и даже опасная.

– Ну не пятнадцать же лет бабе! В общем, этот обломок кораблекрушения из нее куклу ручную сделал, в собачку дрессированную превратил. Поди туда, трахнись с тем, получишь конфетку. Ходила, трахалась. А сам знаешь, бабу просто так ни под кого не подкладывают.

– Причины есть всякие, понимаю. Взяточка натурой нужному человечку. А у сестры твоей выхода нет – лучше в постельку с клиентом, чем в койку с капельницей. Тем более что ломка в нашей системе здравоохранения не очень-то проходит. Но что все-таки случилось?

– Да, Игорь, сейчас… Где-то неделю назад она мне все рассказала. Ее как-то ломало по-жуткому, она опять к вышибале этому потащилась или он ее вызвонил, я не помню. Тот пакетиком помахал, и вперед, девочка, к станку. Слушай и запоминай. Подкатись в девять к «Отвертке» и встань у пальмы. Пальму видел в кадке? Вот у нее. Подойдет такой лысоватый мужичок, поедешь с ним Отработаешь по полной программе и еще кое-что сделаешь. Сыпанешь, что дам ему в кофеек, а когда уснет; уйдешь до дому до хаты Верка поначалу испугалась. Сережа ее за волосы потаскал но потом вроде успокоился, объяснил что ничего опасного для здоровья в порошке нет, просто мужик поспит пару часиков, и все. Он мол в одно место приехать собирается, где его совсем не ждут Так пусть лучше поспит Beрка, дуреха, и поверила. Может конечно, говорит что не знала … Она совсем завралась. В общем поехала к «Отвертке», там мужик ее подцепил посадил в крутое авто привез на «хату». Часа два она у него была. Порошок в кофе бухнула, мужик отпал. Верка оделась и отвалила. Двери только прикрыла, замок не защелкнула. Сережа попросил.

– В таком случае твоя сестра либо действительно полная дурочка, либо кривляется. Хотя признать человека дураком может только суд.

– Мне кажется, ей уже все равно было. За дозу сделала бы все, что ни попросили. Вот она и сразу к Сереже помчалась за ширевом своим поганым. Сережи в «Отвертке» не было, Beрка потопталась, потопталась и отвалила, решила до утра потерпеть. Утром позвонила ему, и он сказал, чтобы Верка вечером за дозой приехала. К болоту. Знаешь, где Блуда мелеет? Там сейчас стройка идет. Прибудет человек и дозу передаст, а Верка чтоб языком не трепала, не дай Бог проболтается, у кого была вчера, ей башку, как лампочку, выкрутят. Я в тот день на рынке торговала, а Верка дома одна сидела, вернее лежала, ломало ее. У нас радио в комнате висит, постоянно включено. По нему как раз новости передавали. И про убийство «шишки» из мэрии сказали.

– Убийство Салтыкова?! – Игорь напрягся как пружина, стараясь усидеть на месте и не заскакать козлом вокруг скамейки.

– Его.

– Она у Салтыкова и была?

– Верка сначала не поняла, даже внимания не обратила. Но потом услышала, где случилось убийство. Телик врубила, а тут фотку показывают и некролог читают. Он, короче, Салтыков этот. На болото не поехала, испугалась. Я в тот день получку принесла, немного, рублей триста, Верка всю ее у меня и выцыганила. Пообещала вернуть. Ни фига мне тогда про Салтыкова не сказала. Сползала куда-то к вокзалу, купила дозу. На другой день собрала вещички кое-какие и свалила.

– Куда?

– Не знаю. Просто ушла. Меня дома не было, а батя не спрашивал. Неделю не появлялась и не звонила. Я испсиховалась, в ментовку заявлять хотела, в морг звонила да в больницы. Сережа раза три приезжал – где Верка, где Верка? В Караганде! Затащил девчонку в блудняк, баран стриженый…

Настя выпустила пар посредством легкого мата эротического характера.

– Вот, а позавчера объявилась. Позвонила часов в восемь вечера, здрасьте, я ваша Вера… Где ты, милая? По телефону она ничего объяснять не стала, попросила приехать к ней. Куда еще, спрашиваю? Оказалось, она в общаге у одноклассницы своей зависла. У Ленки Гореловой. Я ей конечно, ответила, послала к черту с ее заморочками, но Верка разнылась – прости да прости, приезжай да приезжай. Плюнула, поехала. Общаги заводские на левом берегу знаешь?

Плахов кивнул.

– Нашла кое-как Ленкин барак крысиный захожу в комнату, красавица моя тоскует в одиночестве, как всегда обдолбанная – принцесса на иголочке. Ну, рассказывай… Рассказала. Про Сережу, да про мужика, заморочку вот эту свою. И еще кое-что. Она, когда с вокзала с дозой возвращалась, в подъезде на мужика нарвалась она его в «Коробке» видела, тоже из охраны бoeц. На верхней площадке отсвечивал. Верка не одна в подъезд зашла, с соседом, и в окно сразу вы глянула. Охранник по лестнице сбежал, вдоль дома прошмыгнул и за угол. Ее, получается, встречал, вышибала хренов. До Верки наконец доходить стало, что по большому вляпалась, могли и чек на гробик со скидкой выписать. Вот тогда и свалила. Неделю гасилась у Ленки, а когда «бабки» потребовались, мне брякнула. Ну что Игорь, мне с ней делать, а? Сколько можно? Па чему она такая непутевая?

– Все не могут быть путевыми. – Плахову не хотелось разводить философский кисель на тем морального падения и разгула наркомафии в молодежной среде. – Давай-ка уточним кое-что. Она только тебе про Салтыкова рассказывала?

– Да. Ленка ничего не знает.

– Ты сама-то ничего интересного в окружающей обстановке не наблюдала после ее ухода дома? Ну, мальчишки странные в подъезде, непонятные звонки по телефону?

– Звонил только Сережа, а на мальчиков я просто не обращала внимания. Может, кто и стоял, но мне до лампочки было.

– Кстати о Сереже. Верка еще что-нибудь болтала о нем?

Настя пожала плечами:

– Почти ничего. А, погоди. Вентилятор у него кличка.

– Как?!

– Вентилятор Он нажрался как-то в кабаке; содрал со стены вентилятор и давай по залу носиться: «Приготовиться к прыжку, мы над объектом…»

– Что, парашютист?

– Диверсант бывший вроде. Прибабахнутый.

– С вертолета, наверное, свалился, – усмехнулся Игорь. – Без парашюта.

– Наверное.

– Да, еще момент. Верка из «хаты» мужика этого ничего попутно не прихватила? «Хата» у дядечки неслабая. Статуи, картинки, сервиз «Рафаэль», даже фонтан, говорят, из «Мартини».

– Не знаю, Верка ничего не говорила. Прихватить, конечно, могла, но она ведь у меня потом денег просила.

– Так, может быть, все же… Не только порошочек в кофеечек?

– Что ж я, дура, тогда к тебе идти? Да и рассказала бы Верка.

– Хорошо бы мне с ней поговорить. Тет-а-тет.

– Она ничего не скажет, можешь даже не пытаться. Она после этого и мне ничего не скажет.

– Ну и дура, в таком случае. Так ей и передай. Лучше сказать мне, чем потом Господу Богу или ангелам жаловаться. Она-то что собирается делать? Так и будет носиться по общагам и подвалам? Долго не побегаешь. Уедет в другой город – все равно найдут. Это не милиция, без вести пропавших граждан находят на раз, после чего их уже никто не находит. А вернется домой – пускай тут же отпевание заказывает. Телефон церкви дать?

– Все равно она не будет с тобой разговаривать.

– Это смотря как объяснить. Охрану мы ей не дадим, не положена у нас такая роскошь важным свидетелям, но что-нибудь придумать можно.

– Игорь, помоги, пожалуйста, ты такой… хороший.

Слово «хороший» Настя произнесла почти шепотом.

Плахов улыбнулся.

– От того, что я хороший, твоей сестре легче не станет. Хороших много, Насть. Да и потом не такой уж я и хороший. Ты меня всего второй раз в жизни видишь.

Он поднялся с качелей.

– Давай сделаем так. Сопли тут не фиг по щекам размазывать, оно без толку. Поговори еще раз с Веркой, попробуй убедить ее встретиться со мной. Никаких бумаг, никаких протоколов. Магнитофонов в карманах тоже не будет. Она там же, в общаге будет жить?

– Пока да. Хотя Ленка уже намекает.

– Я сейчас ничего советовать не буду, мне самому надо информацию переварить. Но по сторонам все же поглядывай, сестрица твоя теперь в положении, и ты автоматом тоже.

– Ты уходишь?

– Да, у меня кое-какие делишки. Я завтра в три тебе позвоню, будь дома.

– Постараюсь.

– Пока.

Записав телефон Насти, Игорь направился не в арку, через которую они зашли во двор, а в противоположную сторону, к подворотне, ведущей на соседнюю улицу.

«Мило, мило… Особенно история с „ксивой“, выпавшей из брюк».

На пьянки Игорь удостоверение никогда не брал, не взял его и в последний раз. Но девчонку эту под него никто не подкладывал, это очевидно. Девочек они с Ильюхой сами выбирали, история с сестрой легко проверяется, на квартире у Салтыкова на бокалах остались кое-какие пальчики…

«Ты хороший…» Это невозможно сыграть, как ни тренируйся. «Ты не такой, как все…» Влюбилась, что ль? Зачем тогда про «ксиву» врать? Сплошные дебри.

Ничего, прорвемся.

Игорь не считал себя сыщиком экстракласса, тем более что таких все равно не существует. Но те чувства, которые он испытывал сейчас, можно было сравнить с чувствами художника, сумевшего завершить считавшийся изначально невыполнимым труд. Что это – закономерность, везение, Удача, – в принципе не столь важно. Как говорит Илья, Бог не фраер, левому не подмажет. То, что Плахов услышал несколько минут назад, вполне законно могло встать в один ряд с творением Пикассо. Если смотреть на розыск как на живопись. Просто повезло? Ну, пускай так. Главное – результат, а этот результат есть у Плахова. И ни у кого другого.

Игорь вышел со двора. Возле арки гаишник тормошил нарушившего что-то водителя.

– Почему превышаем-то?

– Да машина понесла, командир.

– Она что, лошадь? А ну-ка дыхните.

– И тебе приятно будет, да?

– Потерплю. А ногу зачем в окно высунул?!

– Так коробка – автомат. Одной ноги достаточно.

Плахов перешел улицу на красный свет, он очень торопился.

ГЛАВА 7

Рашид, маленький татарин двадцати пяти дет, еще раз пересчитал деньги и сунул в нагрудный карман джинсовки.

– Тяжелая «тачка», хозяин. Очень тяжелая. До рассвета вряд ли доживет.

– За тяжелую и плачу хорошо, – резко ответил продавец машины, явно не желавший еще раз доставать бумажник.

– Оно наверное…

Рашид в принципе остался доволен заработком и намекал на дополнительное вознаграждение скорее по привычке, рассчитывая на щедрость прежнего владельца машины. «Тачка» действительно была тяжелой – гнилая «четверка» с изношенным «до костей» движком. Прогоревший глушок залепили фольгой, чтобы не ревел, а сверху закрасили «серебрянкой». Ржавые крылья и пороги замазали черной мастикой. Колдовать пришлось долго. Рашид приложил все свое умение, охмуряя покупателя, но хозяину это не объяснить. Правда, уговор хозяин, в общем-то, не нарушил. Заплатил три сотенных, как и обещал.

Мужик буркнул что-то себе под нос и направился в сторону будки, где его ждала процедура оформления купли-продажи авто. Авто официально оценили в сто баксов, все остальное, как принято в нормальном обществе, пошло мимо кассы.

Рашид считался на рынке большим специалистом по продажам, хотя раньше к торговле не имел никакого отношения. На его относительно небольшом боевом счету было штук двадцать проданных «тачек», в том числе и «мерседес» 1939-го года выпуска. Купившему «мерседес» нагрузили, что именно на этой штучке раскатывал по Берлину Юстас-Штирлиц, и даже предъявили сертификат, заверенный в контрразведке.

Знай про способности Рашида какая-нибудь крупная фирма, его давно бы пригласили возглавить отдел маркетинга. Но Рашид своих замечательных способностей не афишировал, мало того, после каждой удачной сделки какое-то время на рынок носа не казал. Купивший «тачку» доверчивый гражданин, обнаружив через пару дней, что его приобретение способно ездить исключительно на буксире, начинал искать справедливости и возвращался на рынок в поисках жулика-продавца. Именно продавец мог получить первый удар в глаз – хозяин редко сам толкал свое железо. Однако продавца на рынке не обнаруживалось, адреса, согласно общепринятым правилам, никто не знал, и покупатель, пару дней полетав по рынку, в конце концов плевал и шел искать буксир. Были и более настойчивые лохи, но сколько бы они ни ждали, обидчик не показывался – тому предупреждающе «семафорили».

Рашид спрятал калькулятор, достал блокнотик и записал в него несколько цифр. Все идет очень удачно. Еще пара сделок, и ему хватит на приличную «восьмерку». Семь вечера. Надо сваливать пока Прелый занят с оформлением. Козел cpaный, снимает долю, налоговый инспектор долбаный. Менты снимают, Прелый снимает… Почему Рашид должен отстегивать свои кровные?

Пару раз Рашиду удавалось улизнуть от дани – он сваливал с рынка сразу, как только получал деньги, а потом, появившись, заявлял, что ему заплатили гораздо меньше. Проверить слова Рашида было можно, но Прелый этим не занимался.

Рашид обошел левую трибуну, где находился главный выход с рынка-стадиона, забрался по скамейкам к мачте электронного табло, перелез через заграждение и скользнул по железной трубе на землю, словно Тарзан по лиане.

Поймав частника, он доехал до дома, расплатился и направился к своему подъезду. Дома, по его расчетам, никого не было, родители еще не вернулись с работы, он мог достать из тайника свои накопления и в спокойной обстановке пересчитать их. Рашид любил считать деньги. Он разглаживал купюры, раскладывал из них пасьянсы, а иногда, в приливе нежности, даже целовал.

Квартира находилась на последнем этаже дома, лифт не предусматривался, но Рашид, с детства живший здесь, давно привык к этому неудобству. Неспешно покуривая сигарету, он принялся подниматься по лестнице.

На его площадке какой-то урод выкрутил лампочку. Над квартирой находился технический этаж, на который вел еще один лестничный пролет. Рашид порылся в кармане, достал зажигалку и ключи. Кое-какой свет проникал сквозь лестничное окно, но его было недостаточно. С третьей попытки зажигалка сработала, и Рашид поднес ее к двери, освещая замочную скважину.

Быстрые шаги, спускающиеся с техэтажа, заставили его повернуться. Он поднял огонек в руке и вгляделся в темноту.

– Ты?! Здорово!

Рашид отпустил кнопку, зажигалка погасла.

– Угадал. Я.

– Ко мне, что ль?

– Ага, к тебе. Не хочешь, значит, делиться?

– А ты-то тут?..

Договорить Рашид не смог. Он вообще не сообразил, что произошло в следующую секунду, просто не успел сообразить. В его голову уперлось донышко пластиковой бутылки из-под «Пепси», раздался хлопок, будто лопнул воздушный шарик, и удар страшной силы отбросил татарина к стенке.

Ловкие пальцы пробежались по карманам его куртки и извлекли заработанные днем деньги. На площадку, разумеется, никто не вышел, лопнувший шарик – не повод для паники.

Переложив деньги себе в карман, человек бросил пистолет в пакет и скрылся на техническом этаже.

На следующий день популярная газета «Вечерний Новоблудск» поместила на первой полосе большую публикацию о первых раскопках и находках прокурорской бригады, присланной в город разбираться с коррупцией. Публикация преподносилась как журналистское расследование, хотя человек проницательный сразу понял бы, что автор просто озвучил слитую кем-то негласную информацию. Ведь никаких официальных заявлений от органов для прессы не делал. Статья отличалась хорошим литературным cтилем и вследствие этого несла дополнительную ударную силу. Она принадлежала перу молодого таланта Артема Карасева, вполне заслуженно взлетевшего на вершину журналистского Олимпа Новоблудска.

Проверка ряда фирм, так или иначе имевших отношение к убитому в недалеком прошлом господину Леопольду Салтыкову, открыла взору народа безрадостную картину. Особенно грустно дела обстояли в конторах, оперирующих финансами населения. Например, строительная корпорация «Интершифоньер», возводившая новые дома за счет долевого участия вкладчиков, кроме бетонного забора вокруг офиса, ничего не возвела. Сделанные народом добровольные взносы в дело улучшения жилищного строительства как-то растворились и на момент проверки отсутствовали, а имущества, окруженного офисным забором, хватило бы только на постройку сортира в блочном доме.

Такое же положение наблюдалось в компаниях, торгующих недвижимостью. Клиентские деньги, которые по всем правилам должны были храниться в банковских сейфах, хранились неизвестно где и у кого. Финансовая яма, то есть долг населению, составляла вполне аппетитную сумму в несколько миллионов пресловутых долларов США.

Все грехи, как заведено в подобного рода случаях, валились на козла отпущения – бедного мистера Салтыкова, – ибо валить на мертвого удобно со всех точек зрения. Это нужно не мертвым, это нужно живым. Прокурорские разоблачения больно били прежде всего по администрации. Вставал резонный вопрос – кто допустил и кто будет покрывать народные убытки? Назревал шумный скандал, грозящий массовым выходом на панель доверчивой части населения, – только этого не хватало накануне выборов.

Одним словом, удар по престижу мэра и его команды был нанесен весьма точно и выверенно, а главное – от него было трудно отмахнуться. Одно дело – вас обвинят в секретной связи с секретаршей, израильской разведкой либо федеральной службой безопасности, здесь нет пострадавших, кроме, может, слабоумных моралистов, и совсем другое – если вы виновны в воровстве вполне реальных денег, принадлежащих вполне реальным субъектам.

От показанной по телевизору порнографической сцены в баньке всегда можно отмазаться, был бы язык подвешен как надо, а с товарищем, стучащим в двери и требующим свои кровные, честно заработанные у станка пятьдесят тысяч баксов, не особенно поспоришь. И кто ж после этого понесет отдавать свои голоса жулику и проходимцу? Понесут отдавать как бы честным, незамазанным.

От последствий такого удара вряд ли получится скрыться за вертлявыми спинами приглашенных звезд отечественной эстрады и призывами «Не дадим задушить демократию!». Потому что Демократия может сама тебя задушить. Мозолистой рукой одураченного гегемона.

Первые последствия поднятой Карасевым волны стали сказываться уже через пару часов. Бетонный забор «Интершифоньера» плотным кольцом окружила группа любителей наличных денег, . Грозя массовой голодухой и актами самосожжения. Составлялись списки будущих жертв и тексты ультиматумов. В агентство недвижимости «Новоблудские крыши» ворвалась группа и быстро разобрала движимое имущество – компьютеры, люстры, картины, офисную мебель, при этом размазав по стенам ни в чем не повинный персонал.

Мэр позвонил милицейскому шефу и потребовал выделить силы для защиты общественного порядка и спокойствия. Шеф ответил: «Йес» и дал команду ОМОНу. ОМОН также ответил: «Йес», отправился в дежурную часть получать слезоточивый газ и тяжелые бронежилеты.

Обстановка накалялась с каждой минутой словно забытая на плите сковородка. Для крупного города подобное разоблачение, может, осталось бы незамеченным, но, к несчастью, Новоблудск не являлся таковым, и любая новость достигала ушей электората очень быстро. Местное телевизионное вещание влачило жалкое существование, имея всего пару часов в сетке, по этому пресса оставалась главным животворящим источником новостей и скандалов.

Артем Карасев, открывший народу глаза на проделки, что творились под крылом правящих кругов, был вполне доволен и где-то даже счастлив – не каждому журналисту удается бросить вызов сильным мира сего, вызов, способный опрокинуть королевский трон. Да, он, Артем, действительно талантлив, и по меньшей мере велик. Пусть теперь редактор какой-нибудь вшивой газетенки только попробует позвонить ему и предложить опубликоваться на общих основаниях или сочинить рекламу. На общих основаниях пускай публикуется Вася Пупкин, а он – Артем Карасев. Гений, звезда, божество…

В шестнадцать часов «Запорожец» Аркадия Викторовича Боголепова припарковался возле здания Новоблудского телецентра. Как всегда, скромный в быту кандидат предпочел любимую народом машину. Через пятнадцать минут у Боголепова начинался прямой эфир, бесплатно предоставленный телевидением для предвыборной речи. Боголепов выглядел спокойным и уверенным в себе, приветливо раздавал рукопожатия персоналу телецентра. Речь была заучена еще накануне и несколько раз отрепетирована перед зеркалом. Впрочем, даже если какой-нибудь оборот и выскочит из головы по причине слабеющей памяти – это не беда, за телекамерой стоит монитор с бегущей строкой. Главное, за спиной – правда.

Напудрив в гримерной лоб и нос, посвежевший кандидат занял место в студии, после рекламы «Блендамеда» и команды «Начали!» поздоровался со зрителями, пожелал им здоровья-счастья и перешел к обозначению основных моментов своей предвыборной программы под общим заголовком «Кто мешает нам жить и как с ними бороться».

Жить народу Новоблудска мешали все кому не лень, народу грозило вымирание и истребление, если, конечно, срочно не принять экстренных мер по наведению должного порядка.

Роль спасителя народа Боголепов предлагал возложить на него как на единственного честного и ничем не запятнавшего себя политика.

Поскольку примерно тo же самое предлагали и все остальные кандидаты, Аркадий Викторович быстро переключился на более конкретную проблему.

– Все мы сегодня в очередной раз смогли Убедиться в полной неспособности действующей власти осуществлять контроль за идущими в городе процессами. Сотни людей, простых, честных, милых, в одночасье лишились своим денег по вине насквозь коррумпированной администрации. Спрут коррупции и преступности протянул свои липкие щупальца до самых дальних окраин города. Что ответит сегодня мэр на совершенно справедливые требования горожан вернуть их деньги? Он ничего не сможет ответить, ибо самого себя невозможно посадить за решетку. Обидно, ей-богу, блин, обидно, когда видишь плачущих людей, часами стоящих в пикетах. Обидно еще и потому, что знаешь – ни фига, вернее, ничего они не получат, сколько бы ни стояли. Деньги их в загородных виллах, в шикарных лимузинах, в пятизвездочных западных отелях, на банковских счетах тех, кому они вчера отдали свои голоса.

Как человек, глубоко оскорбленный подобным положением дел, видящий неспособность и нежелание нынешних властей помочь пострадавшим людям, я беру на себя эту трудную, но благородную миссию. Я вынужден взять ее на себя. Поверьте, я не альтруист и не сумасшедший, но видеть слезы в глазах голодных детей невыносимо. На сегодняшнем заседании правления недавно созданного нами фонда «Родимый край», паханом, э-э-э, председателем которого я являюсь, решено протянуть руку помощи пострадавшим от действий жуликов горожанам. Да, это решение далось нам нелегко, но сострадание, порядочность, вера в добро перевесили чашу весов. Прямо с завтрашнего дня фонд начинает выплату денег лохам, в смысле обманутым. Конечно, мы сразу не сможем удовлетворить всех, поэтому будем подходить к каждому индивидуально, учитывая его социальное положение. Запишите контактный телефон, по которому можно связаться с фондом и получить разъяснения о порядке выплат. Наши двери будут открыты круглосуточно, и все желающие будут приняты…

В заключительной части своего предвыборного обращения Аркадий Викторович отметил, что v него с народом много общих интересов – наркомафия, отмывание грязных денег, международная проституция и другие, – бросил пару соплевыжимательных фраз и, еще раз пожелав электорату здоровья, попрощался со зрителями.

Эфир закончился в семнадцать ноль-ноль. В семнадцать ноль одну в офисе фонда «Родимый край» раздались первые звонки.

***

Данные, полученные из информационного центра, не несли в себе ничего заслуживающего внимания. Впрочем, Плахов ни на что и не рассчитывал.

Господин Анохин Сергей Олегович, он же Вентилятор, имел незапятнанную судом биографию, и все его криминальное прошлое заключалось в управлении автомобилем в нетрезвом состоянии, за что он пару раз задерживался ново-блудской госавтоинспекцией. А в остальном, прекрасная маркиза, все вери гуд. Хотя, даже если в справке оказалось бы с десяток-другой судимостей, это ничего не изменило бы. Славное прошлое, оно хоть и славное, но прошлое.

Утром Плахов навел оперативные справки у коллег, проведя ускоренный социологический опрос на тему «Вентилятор как продукт распада общества» – говоря проще, что это за мудозвон и откуда он нарисовался. Нарисовался Анохин достаточно традиционно. Обладая навыками диверсанта-любителя, полученными на службе царю и отечеству, лет шесть назад он занял место в боевых шеренгах братвы, ударным трудом и аморальным поведением добился присвоения высокого звания «Бандит международного класса».

Удачное стечение обстоятельств, а может, наличие сильных покровителей и боевого опыта помогло Вентилятору не загреметь на лесосеку и не пасть от пули братьев по оружию. С годами крепли профессиональное мастерство, авторитет и организаторские способности. Вентилятор слыл в своих кругах образованным бандитом, он сумел прочитать книгу «Кровь из носа», знал столицу Уругвая и численность населения Аддис-Абебы, чем неоднократно поражал неотесанную молодежь на стрелках и терках, внося в ее ряды панику.

Сколоченное на ларьковых «крышах» состояние требовало отмывания и включения в легальный оборот, поэтому Сергей Олегович и учредил охранную контору, подтянул бывших ментов и недобитых при великом криминальном переделе «быков», нарядил их в пятнистые шаровары, вручил дубинки, табельные стволы и отправил ограждать физических-юридических лиц от преступного беспредела.

Вентилятор был первым в Новоблудске, кому разрешили использовать огнестрельное оружие, что говорило о наличии хороших связей во властных структурах. Сам Анохин постоянно болтался со стволом и во время напряженных диспутов то и дело небрежно откидывал полу пиджака, давая возможность собеседнику разглядеть темно-коричневые щечки своего главного аргумента.

Фирма Вентилятора зацвела, в течение года наплодив филиалов в виде служб безопасности различных заведений – банков, ночных клубов, ресторанов и казино. Последний филиал возник в «Золотом коробке», систему безопасности которого разрабатывал лично Сергей Олегович.

Однажды, после случая вооруженного нападения неизвестных на постового милиционера, Вентилятор даже обратился к руководству управления внутренних дел с предложением об охране сотрудников, но получил грубый отказ. «Напрасно, – подумал Анохин, – тот же опер работал бы гораздо продуктивнее, чувствуя за своей спиной надежную защиту».

По словам источников, любимым увлечением Сергея Олеговича была выпивка, но таким увлечением страдала добрая треть города. Однако, как ни странно, это хобби никак не сказывалось на коммерческом успехе Анохина.

Все остальные сведения о народном защитнике представляли собой литературно не обработанные слухи, марающие облик честного бизнесмена.

Плахов скомкал полученную справку, выкинул в ведро и принялся поглощать пирожок, купленный по пути на службу. Процесс пищеварения прервал звонок.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– С трудом.

– Врешь. Помнишь, Плахов, сколько тебе осталось? Четыре года, три месяца, девять дней и шесть часов. Жди, Плахов…

Пи-пи-пи…

Игорь улыбнулся И положил трубку. Он, конечно, узнал звонившего – молодой дегенерат, да три назад задушивший свою мамашку из-за квартирного вопроса. Жениться решил, а женщина с мамашкой жить не хотела. Задушил, завернул труп в простыню, вынес ночью в ближайший лесок, забросал землей, после чего со слезами на глазах, заламывая руки, притащился в милицию. «Мама пропала. Ушла на болота. Не вернулась».

Плахов, сидевший на заявлениях, как-то недобро отнесся к словам юноши. Без должного сострадания. Слишком наигранно паренек пускал слюни. Задав пару аккуратных вопросов, Игорь убедился, что перед ним злостный обманщик, и через час непринужденной беседы сорвал со злодея маску. Злодей покаялся и показал, где схоронил родительницу. Поехали, откопали. Потом возник адвокат, напевший убивцу, что, не найди органы тело, сидел бы сейчас юноша в квартире с молодой женой и смотрел передачу «С добрым утром, страна».

Юноша внял совету и пошел в отказ, заявив, что это не мамочкин труп, мол, органы, дабы повесить на невинного дело, подсунули в яму совершенно постороннего покойника. И поди проверь! Ведь зубы – единственное, что у нее осталось своего. Науськиваемый адвокатом, юнец продолжал разливаться соловьем – мол, его жутко избили и заставили при понятых показать нужное место в лесу. Эту провокацию устроил оперуполномоченный Плахов в сговоре с прокуратурой. Свободу Юрию Деточкину!!!

Судья в ходе процесса утвердительно кивал головой, слушая пламенную речь подсудимого, но восьмерик любящему сыну все равно впаял, отправив паренька в колонию усиленного режима. Милиция, она, конечно, может дельце сварганить, но до подбрасывания трупов еще не докатилась. Труп ведь не наркота, бесхозных трупов даже в милиции нет.

Юноша затаил лютую злобу на Плахова и теперь по праздникам, а то и по будням названивал из колонии, отсчитывая оставшееся Плахову время существования. Игорь уже смирился и ждал скорого конца.

Насте Плахов позвонил с утра, а не в три часа, как обещал. Еще раз попросил устроить свидание с сестрой. «Посули ей хоть тройную дозу, но стрелку забей». Только с помощью Вероники появлялся шанс раскрутить убийство Салтыкова. Веронику ищут. Ищут не для того, чтобы цветочки подарить за блестяще выполненный половой акт с последующим убаюкиванием клиента. Ищут, чтобы следом за клиентом отправить. И как только найдут – тут же будут отправлять. Что оперуполномоченному Плахову, по большому счету, и надо. Прыгнет он в нужный момент с потолка, скомандует: «Хенде хох!», и поймает обормотов с поличным. Возможно даже, при удачном стечении обстоятельств и «пушка» у обормотов окажется, с которой на Салтыкова ходили.

А приди сейчас Плахов в офис к господину Вентилятору, воскипи там праведным гневом и скажи, глядя в бельма преступные, удивленные: «Чего ж ты, сволочь охранная, творишь?!», то и услышит в ответ: «Какого рожна приперся?! Врач-психиатр принимает в соседнем доме».

И будет Анохин две тысячи раз прав, ибо слова какой-то обдолбанной Верки по своей достоверности приравниваются к рекламе пилюль от облысения.

Следить же за Вентилятором, телефончики его слушать, своих людей в доверие втирать хочется, но не можется. Так называемых оперативных расходов, выдаваемых по большому блату, хватит лишь на бак бензина в казенных «Жигулях». А за бак бензина при всем уважении и любви к органам никто не станет втираться в доверие к Вентилятору. «Нам это надо как коту презерватив. Идите-ка вы, органы, и втирайтесь сами».

Настя пока не отзванивалась. Зато навестил Виригин со своим маленьким другом на букву «Т». Несмотря на курс интенсивной терапии, друг упорно не хотел расставаться с организмом старшего опера Главка. Скорее всего, лозунги Ильи о бесплатных медицинских услугах сотрудникам милиции не взволновали венеролога, и тот мог вгонять в задницу опера вообще все что угодно, вплоть до воды из-под крана. Курс лечения должен оплачиваться по курсу валюты. Однако болезнь не выбила Виригина из строя, и выглядел он достаточно бодрым и уравновешенным. А то, что слово «педерасты» было самым благозвучным в его приветственном выступлении, так это ж издержки профессии – с кем поведешься…

– Ты почитай эту мутоту! – Илья размахивал «Вечерним Новоблудском». – Мы работаем по мокрухе и ни черта не знаем, а какой-то сраный Карасев все, видишь ли, знает! Обидно, бля, обидно! Когда я в биографии Салтыкова ковыряться стал, когда дружков-чиновников попытался вызвать, так мне тут же – по рукам, по рукам! Чтоб не совался куда не след! Сам шеф пригласил меня на чаек и популярно объяснил, куда стоит лезть, а куда – нет. Я помчался в бригаду прокурорскую из Москвы – здрасьте, давайте вместе работать, одно, мол, дело делаем, а мне и там – до свиданья. Идите, проверяйте подучетников, у нас другая задача! У них, Игорюха, другая выходит задача. Я-то по наивности думал, что одна и та же – мокруху раскрывать. А какой-то Карасев, хрен баламутный, все знает! И версии строит, хоть в консультанты приглашай!

– Это говорит о вашей слабой профессиональной пригодности, товарищ Виригин, – спокойно ответил Игорь. – То, что журналист знает больше официальных лиц.

– Я вот с этим журналистом встречусь, посмотрим, чья пригодность пригоднее и чье лицо официальное. Спрошу, кто это ему про Салтыкова наплел. А не скажет, поедет на пятнадцать суток, будет брать интервью у мелких хулиганов. Сразу поймет, где свобода слова, а где свобода тела. Кстати, слышал, еще одного рыночного уложили? Татарчонка. Так же, в подъезде. Какой это уже эпизод? Шестой?

– Пятый. Называется, лошадь взяла галоп, полет нормальный.

– Не верю я, что это из-за денег. Ну не бывает такого! Пара сотен баксов – труп. Мне кажется, посредников с рынка вытесняют. Либо чтобы их место занять, либо вообще к черту.

– Не те «бабки», не те интересы, – покачал головой Плахов. – Нормальные бандюги такую мелочевку контролировать не будут, они на водке да на бензине миллионы имеют, на фига им эти посредники сдались?

– А ненормальные? Придет такой питекантроп на рынок, поводит хоботом, срисует и накатит. Мелочь не мелочь, а штуку баксов в месяц будьте любезны отдать на благоустройство Рынка. Для непонятливых повторяю – штуку в месяц. Вопросы есть? Есть. Можно не отдавать? Сегодня узнаешь. А народ не то чтобы непонятливый, он очень даже понятливый, просто каждый считает, что именно его не убьют. По принципу: самолеты падают, но что же теперь – не летать?

Плахов спорить не стал – толку-то? Виригин еще немного помахал газетой, уточнил, нет ли до получки, и удалился в «красный уголок» руководить и направлять. Игорь пока не рассказывал Илье о встрече с Настей, сначала надо поговорить с Вероникой. Да и по другой, причине – на корабле возникнет паника, как уже не единожды бывало. Шлюпки на воду, и давай веслами махать – кто куда!

Раскрытие такого убийства – это минимум президентская медаль на китель и пара месячных окладов в кошель. Но главное – престиж. Авторитет. «Я вам не лопушок-шестерка, я Салтыкова поднял!»

Немного погодя поделиться все равно придется, в одиночку много не наподнимаешь, вариант «Крутой Плахов, правосудие по-новоблудски» не прокатит. Брать в подмогу Макса с Колькой тоже несерьезно, ребята слишком суетливы – сначала стреляют, потом спрашивают фамилию.

Становилось душно. Игорь полностью открыл окно, но от этого стало еще хуже – кабинет располагался на солнечной стороне. Два пацаненка лет шести играли прямо под окном с большой красивой куклой. Дорогая игрушка, умеющая плакать, смеяться, даже говорить примитивные фразы на английском. Как живая.

Надо же, пацаны в куклы играют… Плахов задержался у окна, наблюдая за мальчишками. Те бережно укладывали куклу на сделанную из веточек кроватку, заботливо укрывали носовыми платками.

Все, Балби, спокойной ночи. Селега, поджигай.

«Селега» щелкнул зажигалкой, пацаны сорвались с места, отбежали метров на десять и замерли.

Через секунду прохожие вздрогнули от громкого хлопка. Барби подпрыгнула метров на пять вверх, разлетелась в воздухе на множество ошметков и приземлилась на задымленный газон.

– Клево!!! Клево!!! Селега, я тащусь, в натуле клуто!

Мальчишки радостно попрыгали и, смеясь, умчались в сторону парка. Игорь перегнулся через подоконник и глянул вниз. В траве лежала кудрявая кукольная голова. Лицом вверх. Барби смотрела на Плахова стеклянными глазами и по-прежнему улыбалась…

Как живая.

ГЛАВА 8

Часа в три позвонил Монахов. Увлекшись салтыковским вариантом, Игорь как-то позабыл о своем уговоре с Витькой и не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Сегодня «тачка» уходит. «Девяточка» вишневая, почти нулевая. Посредник тонну получает.

– Сегодня и получит?

– Конечно. Клиенту уже позвонили, скоро, наверное, «бабки» привезут.

– Понял. Кто посредник?

– Пилюлькин, ну, это кликуха, он раньше санитаром в морге работал, а сейчас на рынке халтурит.

– Фамилию не знаешь?

– Баранов, кажется, Генка. Он на Болоте живет в новом доме. И еще, Игорь Романович, сегодня опять Прелый в будке сидит. И когда Рашида убили, он тоже сидел. Понимаете? А тут целая штука баксов. Зуб даю, пойдут.

– Как Пилюлькин этот выглядит?

– Он рыжий такой, тощий и длинный, как стропило. В белой футболке.

– Возраст?

– Как мне где-то.

– А баксы когда подвезут?

– Да в любой момент, говорю ж, хозяину уже позвонили. Но час Пилюля здесь еще проторчит, это точно.

– Ладно, Витек, спасибо за труды, я сейчас прикину тут.

– Только, Игорь Романович, как и договаривались, я вам не звонил.

– Хорошо.

Плахов положил трубку, отхлебнул из стояще на столике бутылки «Пепси». Да, напряг. Одно круче другого. И как всегда, вовремя. Там Настя, тут какой-то Пилюлькин.

Игорь глянул на часы. Пять вечера. До Болота минут пятнадцать езды на машине, минут сорок на автобусе. С машиной вряд ли получится, на заявах. Ладно, доберемся. Цейтнот, цейтнот. Может, просто сгонять на рынок и самому доставить этого Пилюлькина домой? Объяснить все… Так он и сам знает, что ихнего брата отстреливают. И что потом? Так всех и развозить по домам?

Может, вообще не ехать сегодня? Не всех же подряд стреляют? Хотя и тонна баксов, и Прелый… А ежели застрелят, что тот же Монахов скажет? «Ну вы, Игорь Романович, дали! Я ж предупредил…» Значит, придется съездить. Может, повезет, прихватим. Да и на душе как-то спокойней будет. Ситуация «знал, но не среагировал» гораздо хуже ситуации «среагировал, а зря».

Плахов выполз из кабинета. Была пятница, короткий рабочий день, большинство сослуживцев под благовидными предлогами отлучились до понедельника, лишь из кабинета дознавателя доносился одинокий стук машинки. Но дознавателя на задержание не пригласишь, у него свой бизнес. Участковые тоже вряд ли – принимают граждан.

Можно пойти к шефу, объяснить ситуацию. Он найдет людей – но когда? Пока народ соберется, пока ему растолкуешь… А у нас цейтнот.

Игорь заглянул к младшим. Как ни странно, и Безумный Макс, и Мумий Тролль находились на рабочих местах, внимательно изучали свежий номер эротического журнала «Плейблудск».

– Собирайтесь, орлы. Пушки к бою. Надо потрудиться.

– Будем брать?! – оживился Макс.

– Будем. Через десять минут на выходе. Остальное объясню по дороге.

В дежурке обнаружился не успевший слинять участковый Телегин.

– Куда еще ехать, Игорь? У меня шесть человек вызвано. Давай в понедельник съездим.

– Про вызванных людей расскажешь жене и шефу. Товарищ дежурный, выдайте участковому табельное оружие, мы идем на войну.

Машина, как Плахов и предполагал, каталась по заявкам, просить дежурного одолжить личную смысла не имело. Придется ловить частника и нахальным образом его кидать.

Что и было проделано. Группа захвата и бы строго развертывания захватила «шестерку» и, развернув ее в противоположную сторону, попросила подбросить до Болота.

– Двадцатник.

– А больше можно? У нас сегодня аванс. Гуляем.

– Едем.

Игорь хорошо знал район Болота – дом, где жил Пилюлькин, стоял немного в стороне от основных кварталов новостроек. Рядом, почти вплотную возводился второй, из окон которого можно будет спокойно понаблюдать за местностью.

Всю дорогу Плахов молчал, покусывая спичку. Когда прибыли, сунул водиле фальшивы полтинник и, кивнув остальным на недостроенный дом, коротко бросил:

– Туда.

Когда поднялись на второй этаж, Игорь в нескольких словах обрисовал задачу. В конце добавил:

– Значит так, господа. Информация непроверенная, недозрелая, может, напрасно я вас побеспокоил, но не расслабляться. Бойцам терять не чего, пять душ за ними есть, живыми вряд ли сдадутся. Если, конечно, придут. Теперь делимся мальчики – налево, девочки – направо. Я попробую на крыше залечь, ты, Димыч, и ты, Макс гребите вон к тем кирпичам – место шикарное Пилюлькина не пропустите. Колян, оставайся здесь.

– Он в какой подъезд-то пойдет?

– В крайний. Точнее сказать не могу, не успел узнать.

В доме было всего два подъезда, что несколько облегчало задачу. Два – не десять.

– Заходите сразу за Пилюлькиным. Ты, Колян, сечешь за подъездами, начнутся заморочки – перекрываешь дверь.

– Стрелять можно?

– Сам решай. Но лучше не надо. Это не «Денди». Вы, мужики, на кирпичах не отсвечивайте, возьмите хоть по пиву для формы. Я сейчас по лестницам пробегусь, гляну, все ли спокойно. А то вдруг уже сидит воробей на жердочке и караулит червячка. Запомнили, как Пилюлькин выглядит? Длинный, худой, рыжий, в белой футболке. Ну что, ни пуха?

Плахов сбежал вниз, пересек двор и зашел в первый подъезд. После душной улицы здесь было вполне комфортно. Парадная еще не успела пропитаться ароматом продуктовых отходов и кошачьих фекалий, но стену уже украшала фраза, выполненная баллончиком-распылителем: «Обстоятельства переменчивы, принципы – никогда! О. Бальзак».

«Фу, как грубо, – подумал Игорь, – могли бы поаккуратнее написать, по линеечке».

Он бросил взгляд на подвальную дверь-решетку, проверил замок. Заперто. Вряд ли убивец имеет ключ. Он, как и Плахов, узнал про Пилюлькина только сегодня. Если вообще узнал.

Игорь вызвал лифт, поднялся на последний, десятый этаж. Проникнув на чердак, вылез на крышу, подошел к краю, осторожно посмотрел вниз. Прыгнуть бы! Да полетать!

Ввиду отсутствия нормальных путей к самому дому машины не подъезжали. Пилюлькина можно будет засечь метров за сто от парадняка. Подойти он может только со стороны дороги.

Игорь поднял глаза и окинул взглядом родимую сторонку. К горлу подступила песня и чуть не задушила. А не устроить ли здесь смотр площадку «Новоблудская панорама»? Можно будет деньги с туристов брать, особенно с иностранных. Не Париж, но все-таки…

Выход на крышу со стороны второго подъезда тоже был открыт для посетителей. Игорь толкнул дверь, нырнул на чердак, подобрал кусок проволоки и сцепил дверную ручку с металлическим косяком. На замок не потянет, но дверь блокируется. Размотать можно, однако потребуется время.

Сбежав по лестнице на первый этаж и осмотрев все площадки, Игорь снова перешел в первый подъезд и уже пешком проделал путь на крышу. Тишина. Никаких воробышков в ожидании доктора Пилюлькина на жердочках не сидело.

Вдоль края крыши тянулся невысокий кирпичный парапет. Игорь подобрал кусок доски и, усевшись на него по-турецки, стал наблюдать за двором. Телегин с Колькой тусовались на кирпичах, Макс маячил в окне строящегося дома. Маловато народу. Еще неизвестно, сколько этих. Вряд ли одиночка трудится. Кому-то надо выслеживать, кому-то на шухере стоять.

По крыше гулял ветерок, немного разгоняя духоту, принося запахи мазута и вяленой рыбы. В паре километров от дома, на берегу Блуды, дымил коптильней рыбоперерабатывающий заводик. В Блуде водились уклейки и королевские ерши.

«Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду, нагонял беду. Видно, не судьба, видно, не судьба…»

Игорь вытащил пистолет, глянул в ствол, нахмурился. В стволе можно было картошку сажать иди выращивать шампиньоны. Плахов извлек магазин, снял затвор, достал платочек… В башке закрутился рекламный ролик: «Нынче хороших стволов уж не делают. Я всегда сама пистолеты мастерю, в подвале, как меня мать учила. А как отстреливаться начну, сразу пацаны на звук бегут. Так мне и говорят, лучше твоих стволов, бабушка, ничего не видывали. Конечно, что с душой к людям сделано – всегда хорошо…»

Игорь разложил на парапете запчасти, подобрал гвоздик и, обмотав его платком, принялся шлифовать ствол, периодически поглядывая сквозь него на солнышко.

Человек, похожий на Пилюлькина, возник на горизонте без десяти восемь, когда солнце начало клониться к закату. В течение последнего часа в подъезд зашли три женщины, двое детей и пять мужиков. Выходящих Плахов не считал. Приметы заходивших Игорь чиркал в блокнот – на всякий случай.

Да, это, похоже, человек с валютой. Пилюлькин двигался прямо к подъезду, над которым затаился оперуполномоченный. Двигался максимально быстро, почти бежал, сжимая под мышкой сумку-»визитку». И подъезда он достигнет всяко быстрее, чем оперуполномоченный проверит положение дел на этажах. Последний товарищ зашел в дом минут пять назад, возможно, именно он и встречал сейчас свою очередную жертву.

По крайней мере, на хвосте у Пилюлькина никто не висел.

Игорь передернул затвор, махнул рукой Телегину и, стараясь не греметь ботинками и всяким металлическим хламом, хранящимся в карманах, осторожно спустился на чердак.

Из-под ног сиганула потревоженная бездомная кошка, затаилась в темном углу, пялясь сверкающими глазами. Плахов вздрогнул, погрозил хвостатой пистолетом. Скрипучую дверь на площадку он предусмотрительно оставил открытой.

Оказавшись на десятом этаже, на несколько мгновений замер, прислушиваясь. Первое, что различил, – уханье собственного сердца, будто после километрового кросса. «Тихо, тихо… Я самый спокойный и хладнокровный. Я Стивен Сигал, мне все по хрену…» Тренинг не удавался сердце по-прежнему ухало.

Сложность заключалась еще и в том, что Плахов не знал, на каком этаже живет Баранов-Пилюлькин. Придется очень тихо спускаться вниз и хватать всех, кто окажется в подъезде. Ну, в смысле не всех, а одного. Хватать резко и, возможно, с расслабляюще-упреждающим ударом «йоко-гере». В случае ошибки потом придется выкатить бутылку за причиненные неудобства. Да и вообще, какой полицейский боевик без сцен насилия и жестокости? Боевик без мордобоя – деньги на ветер. Носа четыре, как минимум, сломать придется.

Шарахнула входная дверь, но лифт остался на месте. Баранов, вероятно, двинулся наверх пешком, стало быть, живет не выше третьего. Вряд ли Пилюлькин тренирует выносливость, прыгая вверх-вниз по ступенькам.

Игорь скатился на восьмой этаж, опять замер, прислушиваясь. Мельком глянул на улицу через лестничное окно, заметил Телегина и Кольку, бегущих к подъезду.

ХЛОП-П-П!.. Если выстрел сделан по-настоящему грамотно, то это звучит именно так… ХЛОП-П-П

Ветер с моря дул! Видно, не судьба… Следующим звуком был болезненно-испуганный вопль:

– А-а-а!!!

Еще через мгновение – бумс! Умирать подано! Плахов летел вниз, перепрыгивая через пять ступенек, рискуя заработать вывих или перелом шеи, отчасти специально создавая неимоверный грохот и аварийную ситуацию, отвлекая убийцу, не оставляя времени на повторный выстрел. Четвертый, третий… Быстрее!!! Пистолет зацепился за металлические перила, выскользнул из руки, отлетел к стене. Тьфу, е… Проиграно две секунды. Полное фиаско для спринтера. Второй…

Пилюлькин стоял на карачках, упершись лбом в бетонный пол. «Не вели казнить, надежа-царь!» Запах пороха, кровь. Умирать подано! Плахов не тормозил. Время! Он не считал себя трусом, он постоянно внушал себе, что в любой, самой смертельно-дерьмовой переделке не потеряет голову, сохранит хладнокровие и выдержку, подобно непрошибаемым ребятам Голливуда. Переделки случались и раньше, Игорь, по крайней мере, старался ничем не выдать свое волнение, гоня страх. Но переделки переделкам рознь, а абсолютных героев нет.

Там, этажом ниже, козел, только что стрелявший в человека и до этого уложивший пятерых. Козел, готовый стрелять без промедления, видя в этом единственную возможность спасти свою козлиную шкуру. И он будет стрелять! Снизу и сверху – суки-менты! А жизнь прекрасна, и жить хочется. Всем. И ему, и Плахову. И Телегину, и салаге Кольке. И мычащему, истекающему кровью Баранову-Пилюлькину.

Липкий, противный страх, вызванный естественным и самым основным инстинктом – жить, – с одной стороны, безумный азарт и ненависть – с другой.

Плахов прыгнул на площадку между этажми. На фоне почтовых ящиков мелькнул черный силуэт. Игорь не стал разглядывать лица, при всем желании не смог бы разглядеть – темно. Стреляй!!!

Ба-бах!!! Пистолет прыгнул вверх, один из ящиков вздрогнул и покосился. Игорь вновь нацелил ствол на силуэт.

– Ох…ел?!! Поляны не сечешь?!!

Это был крик Телегина. Участковый сделал пару пьяных шагов вперед, попав в луч, падающий из окна. Выражение «нет лица» не скажет ничего. «Нет лица» в кубе чуть-чуть сказать может.

Игорь опустил оружие, так же «в кубе» уставился на Телегина. Снизу, из-за перил, показалась голова Кольки.

– Вы чо?

Телегин, выходя из шока, подскочил к совершенно очумевшему оперу и заехал ему кулаком в грудь.

– Ты чего, бля?! Куда палишь-то?! Мудила грешный!

Игорь прислонился к стене, удерживая равновесие.

– А где он? Я думал, это он!

– Глаз нету, что ли?

Плахов оттолкнул пышущего жаром Телегина, рванул вниз. К ненависти добавилась обида.

Подвал был по-прежнему закрыт. За несколько секунд открыть и снова закрыть навесной замок невозможно. Да и незачем. Игорь, не обращая внимания на матюги Телегина, снова выскочил на площадку, взглянул на окно. Заперто! Чертовщина!

Колька Мумий Тролль наклонился к стонущему Баранову и что-то попытался спросить. Кажется, фамилию. На площадке четыре двери. Первая – заперта! Вторая – заперта! Третья. Ключ! Из замочной скважины торчал ключ.

Плахов толкнул дверь и замер на пороге. Хватит, настрелялся. Как хорошо, что он всего лишь раз навещал тир и не пристрелял как следует свою пушку. На месте почтового ящика могла оказаться голова участкового инспектора Телегина. А ящику, в принципе, все до ящика.

Шикарный, весь в арках коридор, отремонтированный по последнему слову моды, вел в дальнюю комнату – мимо прохода на кухню и еще одной двери – Планировка была типовой, Игорь регулярно посещал такие «хаты», прибывая по заявкам о кражах. Дверь в дальнюю комнату открыта. Игорь задержал дыхание, будто перед прыжком в воду, и рванул по коридору.

Буме! Трах! Опять двойка…

Левым плечом супермент зацепил прислоненную к блестящим обоям грязную стремянку. Стремянка загремела, больно ударив Плахова по пятке. Тьфу!

Несмотря на откровенную засветку, перед самым порогом он резко присел и снизу заглянул в комнату.

Интерьер, хоть и был довольно богат, позволял Убедиться, что в настоящую секунду комната не обитаема, а открытое нараспашку окно объясняло, почему она не обитаема. Игорь выпрямился, пересек комнату и глянул вниз. На распаханной под клумбу земле четко отпечатались глубокие следы. На мраморном подоконнике – свежая грязь. И все. «Видно, не судьба, видно, нет любви, видно, надо мной поглумился ты!» Шлягер для лохов. Типа Плахова.

Игорь вернулся на площадку, по пути поставив стремянку на место. Колька как наименее эмоционально перегруженный догадался вызвать «скорую» – накручивал диск телефона. Телегин курил, приникнув к сигарете, как аквалангист к шлангу. «Кислородная палочка» мгновенно сгорела, и участковый тут же прикурил новую.

– Так получилось, можете жаловаться, – чуть слышно оправдался Игорь.

Телегин, не отвечая, махнул рукой. Баранов уже вышел из болевого шока, сидел, прислонившись к стене и зажимая рукой кровоточащую рану на левом плече.

– Дырка одна? Пилюлькин кивнул,

– Ну-ка, покажи… Не бойся, не умрешь. Так, нормально…

Плахов вытащил из брюк ремень, наложил раненому жгут.

У дверей квартиры валялась пробитая пластиковая бутылка-глушитель. Тут же пистолетная гильза.

– Колюнь, найди в «хате» коробки какие-нибудь или тряпки, закрой это хозяйство, чтобы не хватали все подряд. И вызови местных. Только по телефону лишнего не лепи, а то полгорода сбежится. – Дав указания младшему, Игорь кивнул Телегину. – Ну как, Димыч? Отлегло? С меня кабак, без базара.

– Знаешь что?..

– Кончай ныть, – оборвал участкового Плахов – Сказал же, что лоханулся, каюсь. Жив? Жив. Проблема закрыта. Хочешь вломить? Вламывай. За себя отвечу. Не в первый раз.

– Фиг ли стрелял-то?

– Ящик мне почтовый не понравился; понял? Не люблю черный цвет. Сказал же, с меня кабак за накладку.

– Хороша накладка. Парой сантиметров ниже…

– Одна милая блондиночка из кино про мушкетеров сказала: «Если бы я стреляла в вас, мы бы тут не разговаривали. Я стреляла в лошадь». Все понял? Я стрелял в ящик.

Телегин плюнул и замолк.

– Давай лучше жертву в «хату» перетащим. Комрад, разговаривать можешь?

– Могу, – прошептал Пилюлькин.

– Вставай, ты не в ногу раненный. Плахов с Телегиным подхватили жертву под мышки, перенесли в комнату и уложили на диван.

– Давай, пока «скорой» нету и ментов, рассказывай, что случилось.

– А вы-то кто?

– Полиция Лос-Анджелеса. Сержант Кольт. Гуляли тут по подъезду. Давай, давай, время – мани. Как самочувствие-то? Гуд?

– Больно. Я ни хера не понял, блин. В парадияк захожу, поднимаюсь. Ключ достал, в замок только вставил, тут шаги сверху, я обернулся, хрен какой-то как с потолка упал. Стволом с бутылкой мне в рожу целит. Я раньше боксом занимался, реакция ничего, успел «башню» убрать. Тут хлопок, боль в плече. У-у-у…

Пилюлькин сделал вынужденный перерыв.

– Меня к стенке швырнуло, чувак сумку из рук рванул и пушку в лобешник мне. Я орать – не орется. Зажмурился, хана, решил. Он – щелк, щелк… Короче, осечка у него вышла. Я глаза открыл, а его уже нет…

– Рожу запомнил? Или, может, узнал?

– Да я и разглядеть-то не успел. Пара секунд… Он на фоне окна был. Силуэт один.

– Но пушку разглядел?

– Еще бы не разглядеть.

– Ну хоть что-то запомнил? Рост, сложение…

– Ростом с вас, наверное, сложение… Не знаю. Он, кажется, в костюме спортивном был. Темного цвета. Больше ничего не запомнил. Быстро все…

– В сумке что было?

– Да ничего такого, в общем. «Бабок» штук пятьдесят, очки темные, права, расческа.

– Пятьдесят штук?! Всего? Точно ли?!

– Мать дала утром.

– А сам-то чем подъедаешься?

Пилюлькин опять замычал.

– Ничего у тебя обстановочка, – Игорь обвел рукой с шиком отделанную комнату. – Тоже на мамины деньги? Хотя не люблю задавать глупые вопросы раненым гражданам, в которых стреляют из-за полтинника. Они всегда найдут, что ответить. Так кто ж тебя? И почему?

– Не знаю, может, перепутали с кем-то? – Баранов пожал плечами.

На пороге послышались голоса, заглянул Myмий Тролль.

– Там «скорая» приехала. Плахов поднялся с кресла.

– Мы еще побеседуем. Пообстоятельнее. Лечись, комрад.

Потом подошел к окну, снова глянул вниз, на следы, и прикусил губу.

Обидно, однако…

GAME OVER.

ГЛАВА 9

Субботний эфир новоблудского канала ти-ви, как обычно, начался с выпуска городских новостей. В паузах между рекламными блоками зритель мог узнать о вчерашних событиях на политических фронтах. На фронтах намечались перемены.

– Давайте спросим у простых горожан, что они думают об инициативе Аркадия Боголепова, предложившего добровольно помочь пострадавшим от неблаговидных действий лже-бизнесменов. Вот, кажется, идет простой горожанин. Простите, можно вас на секундочку? Спасибо. Представьтесь, пожалуйста.

– Непроторенный Игнат Людвигович.

– Скажите, Игнат Людвигович, что лично вы думаете?

– В прошлом году я хотел купить сыну однокомнатную квартиру. Мы с женой копили деньги со дня нашей свадьбы – я простой сборщик посуды, зарабатываю немного, в аккурат. Собрав за двадцать лет нужную сумму, мы снесли ее в агентство «Новоблудские крыши», где и сдали. Полгода нам подбирали вариант, но так и не подобрали, а потом и вовсе закрылись вместе с деньгами. Жена после этого слегла в больницу с острой недостаточностью, а сын по-прежнему вынужден спать в ванной. Я потерял всякую надежду, потому что вчера в «Вечерке» прочитал о «Новоблудских крышах». И только благодаря таким людям, как Аркадий Боголепов, я сегодня могу вздохнуть спокойно – мой сын больше не будет спать в ванной.

– Вам возместили убытки?

– – Да! Сейчас я иду прямо из фонда «Родимый край», где мне выдали первую половину ущерба, а вторую обещали выдать через месяц. Я верю этим людям, они вернули мне надежду на справедливость, я безмерно благодарен им и горжусь, что живу с ними в одном городе.

– Игнат Людвигович, кому вы отдадите свой голос на предстоящих выборах мэра?

– Я выбираю «Тайд», извините, Аркадия Боголепова.

– Спасибо, удачи вам и счастья. До свиданья.

Как видите, реакция простых людей проста – они за справедливость. Они сделали свой выбор. А вы?

– И мы сделали. – Аркадий Викторович выключил телевизор и повернулся к Мухаеву. – Руслан, мне сказали, что в «Ведомостях» какой-то обормот извратил мои чистые намерения?

– Да, я уже позвонил Вентилятору, он побеседует с товарищем возле подъезда и попросит дать опровержение. Вчера мы отправили письма благодарных горожан во все городские газеты и на радио.

– Какие еще письма?

– Я ж говорю, благодарных обманутых горожан. Профессор лингвистики два дня строчил за пару сотен. Молоток, здорово получилось. Что ни письмо, то драма.

Аркадий Викторович подошел к огромному зеркалу и завязал на шее скромный зеленый галстук турецкого пошива, тоже показывавший близость Боголепова к народу.

– Может быть, снять пиджак, а, Руслан? Как говорят в народе, по одежке встречают…

– Пожалуй. Народ боится человека в пиджаке.

– Правильно.

Кандидат скинул пиджак, взял со стола аптекарские весы и вернулся к зеркалу. Согнув руку в локте, он занял позу богини правосудия.

– Глаза завязать?

– Мне нечего скрывать от народа. Когда будет фотограф?

– Да должен уже быть.

– Сходи узнай, может, заблудился.

Мухаев кивнул и вышел.

Аркадий Викторович осторожно поправил уложенные парикмахером волосы, сдул пудру и перхоть с сорочки и в течение минуты менял выражение лица, словно актер – маску. Выбрав нужный «фейс», он удовлетворенно улыбнулся, положил весы и крикнул в сторону дверей:

– Ну, где этот блядский фотограф?! Все шло как нельзя лучше.

***

Выходные по обыкновению были отменены. Плахов торчал в кабинете и сочинял рапорт на списание отстреленного патрона. Крупных разборок накануне не произошло, впрочем, Игорь их и не боялся. Подумаешь, пальнул. Никого ж не уложил. Право имел? Имел. Телегин – молоток, не застучал.

Чтобы не подставлять Монахова, начальству вкрутили типовую байку о проверке бандитского притона. «Шли адрес проверять, а тут стрельба. Вмешались, как того требовал долг». – «Благодарим за службу!»

Рапорт писался в трех экземплярах – в прокуратуру, руководству и службе материального обеспечения, выдававшей боеприпасы. «Ксерокса» не было, Игорь по третьему кругу описывал вчерашние похождения. «Тревожным хмурым вечером, патрулируя территорию городских окраин…»

Обида за прокол не проходила. Ладно, этот шизофреник сбежал-, а ведь действительно, парой сантиметров ниже… Сейчас бы сочинял рапорт в следственном изоляторе.

Вчера, когда чуть успокоились, выяснили ситуацию. Как только Баранов подошел к двери подъезда, Телегин с Колькой сорвались с кирпичей. Хвоста за торгашом не было. Сразу соваться не стали, решили поработать на слух. Хлопок услышали, но на рожон не полезли – думали хапнуть стрелка на выходе. Удобнее, чем в парадняке. Стрелок, однако, не объявился, и Телегин, поняв, что ждать не фиг, поднялся на первую площадку к ящикам, где чуть и не получил от коллеги сувенир на вечную память.

В тот же вечер обошли все квартиры подъезда. Плахов заглядывал в блокнотик, сравнивая приметы, разыскивая входивших. На пятом этаже жил мужик, зашедший последним, перед Барановым. «К себе поднялся пешком, лифт не хотел ждать. Я все время пешком хожу – полезно. Нет, на этажах никого не было. Я бы запомнил, я все запоминаю – полезно».

Полный туман. Стрелок-невидимка. Инвизибл мен. Только этого не хватало. Где-то он ведь должен был ждать, не на потолке же. В лифте? Как он тогда Пилюлькина увидел? Теоретически можно предположить, что именно в этом подъезде жили какой-нибудь приятель или приятельница стрелка, у которых и прятался этот придурок. Предположить можно, но только очень теоретически. За час договориться… «Я тут у тебя хлопца одного попасу, о'кей?» Каким бы приятель ни был, при таком предложении призадумаешься.

Но, черт побери, ведь когда-то он зашел в подъезд и где-то ведь сидел?!

Минут за сорок до стрельбы Плахов срисовал парня в спортивном костюме, добросовестно записав приметы в блокнот. Во время обхода парня не нашли, лица Игорь не разглядел, а синие костюмы были в каждой второй квартире. Прямо не дом, а спортивное общество «Динамо».

Одно радовало – хоть на время стрелок угомонится. Он уверен, что его запомнили, и с рынка резко исчезнет. А то и из города. Ведь, может, его не просто запомнили, а узнали! Что, Пилюлькин молчать будет, если узнал? Такие шалости не прощаются.

Пилюлькин, которого сейчас на всякий случай охраняли омоновцы, не только не узнал, но и, чучело, ничего не запомнил. С ним обязательно надо будет поболтать, уточнить, где и кому он баксы засветил. Сегодня же надо будет к нему съездить. Или завтра.

Игорь закончил рапортовать, сложил бумаги и потащился к заместителю отдела по личному составу, несшему сегодня вахту от руководства.

Тот прочитал рапорт, удовлетворенно кивнул и до окончания проверки предложил сдать в дежурку оружие.

– Это еще зачем?

– Ты кем работаешь, голубок? Капитаном? А я подполковником. Будь любезен не обсуждать приказы.

Зам пришел в ментуру из новоблудской мотострелковой дивизии и, вероятно, считал, что «капитан» – это профессия. А уставные отношения чтил, как мусульманин – Коран.

– Не, я не понял, а как без ствола-то? – не унимался Плахов.

– В таком случае расскажи мне упражнение номер три. И основные характеристики пистолеты Макарова.

Плахов когда-то учил основные характеристики, но впоследствии забыл за ненадобностью. Был бы ствол под мышкой, а сколько он весит пускай знатоки из «Что, где, когда?» учат. Что полкило, что полтора. Он, в конце концов, не золотой. Братва вон палит без всяких зачетов,

– Не помню я, какая разница?

– Вот выучишь, сдашь экзамен, тогда и получишь оружие. В понедельник, кстати, зайдет в канцелярию, распишешься за своего подростка.

– К-какого еще подростка?!

В принципе Плахов давно уже перестал удивляться всякого рода заскокам верховного начальства, но некоторые идеи до сих пор заставляли в изумлении раскрывать рот.

– Надо внимательно слушать на штабных совещаниях. В связи с ростом подростковой преступности и беспризорщины к каждому офицеру милиции прикрепляется трудный подросток.

– Чем прикрепляется? Клеем?

– Приказом! Ясно? В канцелярии возьмете данные и распишешься в получении.

– И фиг ли с ним делать?

– Воспитывать и направлять. В конце каждого месяца отчет о мероприятиях. Если, не дай Бог, сядет или еще какой номер отколет, пеняй на себя.

– О-о-о…

Игорь вышел от зама. Это достойно. На заявах некому сидеть, а теперь еще и обормота какого-то куда-то направлять. Горшок за ним выносить не надо?

– Игорь, – окликнул Плахова дежурный, – заявочка есть.

– Что такое?

– На берегу Блуды отдыхающие нашли скелет ноги. Боятся купаться. Сгоняй, убери.

– Не поеду, у меня пушку отобрали, пускай зам убирает.

– Это не входит в его обязанности.

– А в мои не входит воспитателем работать.

– Я доложу.

– Докладывай.

Пистолет Плахов сдавать не стал, расписываться в получении подростка – тоже. Не знаю ничего, не слыхал…

Зайдя в кабинет, набрал номер.

– Алло! Настя?! Привет, Плахов это, ну что? Говорила с Веркой? Так, ага, отличненько. Давай адрес общаги, я к пяти подъеду. И ты подъезжай. Да не бойся ты, нет у тебя в телефоне никаких «жучков». Хотя погоди секунду, лучше я за тобой заскочу и вместе поедем. Хорошо? Ну, до встречи.

Игорь бережно опустил трубку. Что-то непонятное происходит. Настя стала единственным светлым лучиком в сплошном мраке последних событий его жизни. Пока она ему просто нравилась, тот визит в «Отвертку» оказался судьбоносным. Он, конечно, ничего про нее не знал, мог бы навести справки, Новоблудск – город небольшой. Но не хотел. Не хотел ломать романтическую ауру, без которой, по его глубокому убеждению, не могут складываться отношения между мужчиной и женщиной. В любом возрасте у человека остается право совершать глупости – ради благосклонного или признательного взгляда.

Не так давно Плахов выезжал на суицид, по-простому, на самоубийство. Один новоблудский бизнес-авторитет, он же бывший предводитель братского дворянства, имевший довольно жесткий характер, вполне трезвый рассудок и не страдавший сентиментальностью, пустил себе пулю в сердце из-за того, что полгода назад в автокатастрофе разбилась его жена. На столе в комнате авторитет оставил груду золота и три записки – матери с просьбой простить, братве с указаниями неотданных долгов и ментам с заявлением, что виновных искать не нужно, а пистолет купил на рынке у неизвестного. Как потом показало вскрытие, стрелялся авторитет абсолютно трезвым. Игорь в очередной раз убедился, что «пятый элемент», сколько бы его ни пытались рассматривать с позиции логики, никогда не будет подвластен законам этой самой логики.

Правда, сам Плахов стреляться не собирался и другим не советовал. Глупость тоже должна иметь предел.

Его, конечно, беспокоила та мысль, что в первую же ночь знакомства Настя с легкостью прыгнула к нему в койку. Стало быть, и раньше прыгала, и дальше прыгать будет. Но какое-то чувство подсказывало Игорю, что для нее, как и для него, та ночь была своего рода отдушиной, через которую они выбросили из себя мешавший им душевный хлам. Ведь Настя предпочла Плахова, хотя Виригин сначала пытался заклеить именно ее.

Так или иначе, Игорь очень хотел увидеть Настю и остаться с ней по возможности дольше. Для чего и переиграл место встречи. Хотя он постоянно утверждал, что совмещать личные и служебные интересы ни в коем случае нельзя, от этого жди только неприятностей, сейчас он не понимал, что его волнует больше – раскрытие неподъемного «глухаря» или возможность увидеть Настю.

Сегодня утром он погладил свою лучшую рубашку и достал из кладовой парадные ботинки хотя последнее время совершенно не обращал внимания на свою внешность – сочетание «пиджак-кроссовки» стало привычным. Почему-то он был уверен, что наряжается не напрасно и обязательно встретится с Настей. Детский сад, в общем.

Перед работой заскочил в салон и, отдав последние полсотни, сделал модельную стрижку. Класс, заодно и башку вымыл. В сейфе лежали оперативные деньги, которых хватит на пару дней. «С получки верну казне…»

До встречи оставалось три часа. Плахов решил посвятить их бумажной волоките. Все что-то пишут, все чего-то хотят.

«Заявление. Требую привлечь к уголовной ответственности неизвестное лицо африканской национальности, не оплатившее услугу в гостинице „Голубая Блуда“ в размере 200 (двухсот) долларов (баксов). С уважением, гр. Косая, бюро интимных услуг».

Требуется – привлечем. Заявление исчезает в мусорной корзине.

Звонок. Плахов? Плахов. Узнаешь? С трудом.

Врешь. Помнишь, Плахов, сколько тебе осталось? Четыре года, три месяца, шесть дней и восемь часов. Жди, Плахов.

Пи-пи-пи…

Секс по телефону. «Шел бы лучше гробы колотить или лес валить. Кто этого мстителя к трубке-то пускает?»

С оставшимися заявами Игорь разобрался так же аккуратно и быстро. Вытащил из сейфа не сданный в дежурку ствол, глянул на свой помолодевший облик в висевшее на стене автомобильное зеркало и помчался совмещать служебную деятельность с личной.

Тем вечером домой, в общежитие, Плахов не вернулся. Забыл дорогу. Боевик требует не только крови, но и красивых постельных сцен. Постельная сцена происходила на «хате», любезно предоставленной коллегой и другом Ильей Ви-ригиным, отправившим свое семейство на лето в деревню. Сам же коллега и друг на текущую ночь переместился в плаховскую общагу, ибо отлично понимал, что в жилище приятеля никакой красивой постельной сцены не получится. Свою двухкомнатку Виригин тоже не считал дворцом, но по крайней мере там не было усатых насекомых и имелся душ.

Описание постельной сцены, несмотря на кон жанра, опускается, но можно отметить, мебель и люстра не пострадали и соседи в стену не барабанили, протестуя против шума.

Однако до этого безобразия Плахов, как и было оговорено, пообщался с Вероникой. Она действительно оказалась весьма миловидной особой – даже после насыщения организма огромным количеством всякой дури черты ее лица остались утонченными и привлекательными. Леопольд Салтыков, слывший невероятным бабником, вполне мог клюнуть на такую приманку, забыв о всякой осторожности.

Вероника повторила историю о своем последнем приключении. Плахов, попросивший Настю оставить их наедине, убедил Веру не ретушировать неудобные моменты, а говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Неудобных моментов оказалось не так уж и много. Пара свистнутых колготок. «Сама не знаю, почему взяла». Вентилятор? Парень, конечно, со странностями, но деньги зарабатывать умеет, то есть совсем не дурак. Имеет определенный вес среди братвы, но на авторитета не тянет. Во-первых, не судим, во-вторых, как поговаривают, без понятий. Сегодня одно скажет, завтра – другое. Языком шелестит без тормозов. Убить? «Да кто его знает? Сам, может, и не убьет, но нанять – запросто».

– Салтыков не тот пряник, тут только самому надо, – прокомментировал Плахов. – Значит, слушай, Вероника, и смотри. Любимый твой, Вентилятор то бишь, ищет тебя очень настойчиво, сама знаешь зачем. Не дурочка, кино смотришь. И если на месте не упразднит, то дозу подсунет лошадиную, пол-Новоблудска свалить можно. А стало быть, придется тебе все время прятаться, как устрице в ракушке, но долго не напрячешься – город у нас огромный, на одной окраине чихнешь, на другой «чтоб ты сдох» скажут. Уедешь – все равно достанут, потому что Вентилятор хочет и дальше спокойно зарабатывать свои охранные деньги. И памятник для тебя он хоть у самого Зураба Церетели закажет, лишь бы лежала ты в кургане над Блудой-рекой, а не стояла в суде в качестве живого свидетеля.

Ферштейн? Уловила, к чему склоняю? Кто-то должен уйти. Либо ты, либо Вентилятор. Если мы не вмешаемся, процентов этак сто, что уйдешь именно ты. Хотя, Вероника, как решишь. Сможешь сама выкрутиться – пожалуйста. Покровителя найдешь – ради Бога! Ищи. Только у тебя сейчас денег на стакан семечек не наберется, а тебе ведь еще «лечиться» надо. Выйдешь за «лекарством», тут тебя и подлечат.

Гарантии? Извини, я не фирменный магазин. Но сделаю все, что смогу. Потому как меня не только твоя судьба волнует, но и судьба твоей сестры. Причем последнее даже, наверное, сильнее. Вот такая гарантия.

Ничего особливо сложного делать тебе не придется. Сегодня у нас суббота. В понедельник, часов в десять, позвонишь из автомата (деньги на жетон есть?) своему милому Пропеллеру-Вентилятору, поплачешь, расскажешь, что тебе очень плохо, больно, просто подыхаешь (да ты и так подыхаешь). После чего предложишь встретиться. Место встречи, которое, как известно, изменить нельзя, назначишь сама. Не согласится, тогда встречайся, где он скажет. Завод железобетонных изделий имени Клары Цеткин знаешь? «Бетонку», короче? Он уже два года как отбетонился, сейчас не фунциклирует и бетон народу не выдает. Знаешь? Хорошо. Одной стороной завод выходит на Блуду – там, где раньше причал был. Вот на причале стрелку и забей. Часика на три. Если Вентилятор спросит, почему именно там, скажи, что тебе так удобнее. Скорее всего, он возражать не будет, предложение твое примет с радостью. Все. Дальше перезваниваешь мне и докладываешь о результатах переговоров. Если все складывается, до двух сидишь в общежитии и в два часа стартуешь на встречу. Автобус «двойка». Минут сорок езды. Как видишь, ничего сложного. Потом? Потом наши проблемы.

Разговор постепенно перешел на общечеловеческие темы, на погоду, анекдоты про новых русских и обсуждение последнего голливудского блокбастера «Гигантик», который никто из присутствующих не смотрел, но насчет которого единодушно согласились, что он хорош как средство от насморка. Настя, разумеется, уже была приглашена в комнату.

Настя не скрывала своих чувств к Плахову, постоянно подмечая его героизм, благородство и ум. Плахов комплименты не опровергал, прикидывая, где срочно найти «хату», чтобы продолжить укреплять чувства.

Часов в шесть они оставили Веронику и пошли болтаться по городу. Из развлечений Игорь мог предложить только «Золотой коробок», потому что вход туда был бесплатным, но не стал этого делать по эстетическим соображениям. В восемь опер дозвонился до Виригина, уточнил состояние здоровья коллеги, объяснил серьезность положения и попросил пересечься для обмена ключами. Здоровье у Ильи было по-прежнему подорвано, он глушил боль водкой, но для друга ничего не пожалел. Обмен состоялся, и в десять вечера Плахов и Настя слились в угаре на виригинском диване.

Когда первые кошмарные страсти немного улеглись и сознание вернулось из любовного полета на твердую почву, Настя вновь заговорила о Веронике.

– Игорек, скажи мне, с ней все будет в порядке?

– Конечно.

– Ты мне обещаешь?

Разумеется, в такую минуту Плахов мог ответить только одно. Смешно было бы сказать: «Нет. Видишь ли, ее все равно грохнут, а труп утопят в Блуде».

– – Обещаю.

Настя еще теснее прижалась к Игорю, запустив пальцы в его модельную стрижку.

Утром в воскресенье детектив Плахов проводил Анастасию, приехал в общежитие, разбудил вдрабадан пьяного Виригина, отдал ключи и сказал: «Сенкью». Илья промычал: «Ол'райт» – и вернулся в туман цвета темного пива. Игорь откушал кофейного напитка с окаменевшим пряником и свалил в отдел, оставив друга в покое, ведь завтра друг должен находиться в отличной боевой и физической форме.

Из отдела Плахов отправился в городскую больницу навестить раненого торговца Пилюлькина. Несмотря на почти бессонную ночь, Плахов чувствовал себя превосходно. Любовь действительно окрыляет, хочется творить прекрасное, а в применении к оперской работе – сажать, сажать и сажать.

Пилюлькин лежал со скорбным выражением лица в палате общего режима, и появление Плахова радости в его глаза не добавило. Детектив похлопал потерпевшего по раненому плечу, посоветовал мужаться и предложил выйти в коридор.

– Итак, милый мой Баранов, – начал он, когда просьба была выполнена, – я трачу свой единственный выходной на твою подстреленную персону, поэтому в целях экономии времени попрошу очевидные факты не искажать и глупости всякие не выдумывать. Йес? Йес. Было у тебя сумочке не полтинник наших, а как минимум полтонны ихних, может, больше. Получил ты их за продажу вишневой девятки. Криминала тут, общем, никакого нет, окромя нарушения правил валютных операций, но это фуфло. Так?

– Так.

– Ты у нас шестой по счету. В курсе?

– Слышал что-то.

– Ничего ж себе «что-то». Весь рынок ломает головы, а ты «что-то» слышал. И что именно?

– Из-за «бабок» стреляют.

– Или из-за места?

– Может. Но на меня никто не накатывал.

– Пятницу, надеюсь, не забыл? Тогда расскажи все поподробнее. Начиная с того момента, как продавец передал тебе денежки и ты почувствовал себя счастливым. Проверка на искренность. Сколько передал?

– Тонну.

– Правильно. Черный нал? Бардак! Пилюлькин порылся в карманах полосатой больничной пижамы, выудил пачку «Кэмела» и прикурил. Пока он собирался с мыслями, Игорь успел изучить плакат «У нас не курят» и стенд «Советы чумолога», посвященный профилактике чумы. Чума, как выяснилось, половым путем не передавалась, и этот факт чрезмерно обрадовал опера.

– У них не курят, – кивнул Игорь на табличку.

Пилюлькин не отреагировал, продолжая собираться с мыслями.

«Чего ж ты, милый, из санитаров-то ушел? Там местечко поденежнее, хотя и не очень приятное. Но все дело в волшебных пузырьках, то есть в привычке». Месяца три назад в морге убили санитара и изуродовали пару трупов. Даже на том свете гражданам не уйти от криминальных разборок. Рай вовсе не гарантирует райскую жизнь. Подумал, наверное, Пилюлькин и решил: «Ну его к бесу! На евростандарт скопить успел – и ладно, на тачку скоплю на рынке». И ушел из морга, пока не вынесли. В березовом ящике цвета красного дерева.

– Ну что, обкурился? Тогда слушаю. Баранов бросил окурок за скамейку и, деловито прокашлявшись, заныл:

– Ну чо? Мужик подкатил, «бабки» отмаксал, и все.

– Не все. Во сколько подкатил, при ком отмаксал? Я ж предупредил – подробненько.

– Часа в три приехал, как и договаривались. Я ему утром позвонил – так и так, «тачку» берут. За восемь тонн. Он ставил за семь, то есть тонна моя. «Бабки» у покупателя с собой, сегодня и рассчитаться можно. Он часа в три на рынок и подкатил, с командой своей. Они в будке рассчитались да бумаги оформили.

– Как сделку оформляли, не в курсе?

– Без понятия, мне это до фонаря.

– Ну, кто в будке обычно сидит?

– От рынка кто-нибудь и нотариус. Во второй комнате кассир – девка молодая, ничего, кстати.

– Она тоже в курсе ваших наваров?

– Не знаю, – облизнул губы Пилюлькин. – Вообще-то она вертится возле «тачек», курит, с мужиками болтает. В будке-то скучно целый день сидеть.

– Прелый в пятницу работал?

– Да, – как-то боязливо ответил бывший санитар.

– Хорошо. Где тебе продавец «бабки» передал?

– Отошли в сторонку, да передал. Никого рядом не было. А про то, что я штуку срубил многие знали. Этого ж не скроешь, все виду.

– Ладно, а потом что? Сколько ты на рынке с деньгами слонялся?

– Часа два где-то.

– Чего сразу не свалил?

– А что дома сидеть? Пока с мужиками потрепался, пока дернули по сотенке.

– Где дернули и с кем?

– Прямо на рынке, на трибунах. Коньяк тут же брали, в бочке.

– В какой еще бочке? Конину что, как квас разливать стали?

– Да, что-то типа того. Какая разница – бочка, бутылка? И там, и там самопал. А из бочки дешевле. Торгаши и прикинули – зачем в бутылки разливать, марки клепать, все равно никто не поверит. Вот из бочки и продают. Бочка одна, а краников несколько. Хочешь – «Арарат», хочешь – «Наполеон». Ноу проблеме. Цены, конечно, разные.

– Ага… Ну, шут с ним, с коньяком, едем дальше. С кем бухал?

– Да нас человек пять было. Мы специально не договаривались. Кто-то предложил, ну и пошли.

– Все посредники?

– Нет, Витек еще был, крыльями торгует. Иногда к нам подваливает.

– – Фамилию не знаешь?

– – Без понятия. Блондинчатый такой, лет двадцать пять. У него лоток третий от входа.

– Он мог знать про твои деньги?

– В приципе мог. Я ведь проставлялся… Ясно, что не просто так.

– И часто он к вам подключается?

– Врать не буду, со мной в первый раз. Да Витек и адреса моего не знает.

– А кто знает?

Пилюлькин закатил глаза:

– Никто вроде. Я трепался, конечно, что «хату» купил на Болоте, в новом доме. А вот телефон Прелый знает. Он всех телефоны знает ну, у кого есть, или адреса.

– Зачем?

– Так полагается. Если вдруг претензии какие у клиентов возникнут либо непонятки всякие. Чтобы продавца быстро найти.

– Сколько ты отстегивал Прелому? Баранов загрустил.

– Ну… Если… Вот…

– Сколько?

– Пятую часть полагается.

– То есть двести баксов с тонны. Заплатил?

– Ну, понимаете… Мне «бабки» позарез были нужны, за ремонт в выходные расплатиться, а то там проценты закапают. Я хотел с Прелым побазарить, чтобы со следующей «тачки» все вернуть. Я и мужикам объяснил, когда пили.

– Побазарил? С Прелым?

– Я заходил пару раз в будку, его на месте не было. Решил в понедельник все растолковать.

– А он сам не может тебе счетчик включить

– Может, конечно. Кто ж любит, когда в долг берут? А не отдал вовремя – все равно что в долг ВЗЯЛ.

Плахов скрестил руки на груди и вытянул ноги, принимая образ «своего парня».

– Кстати, Ген, имей в виду, что разговор У нас сугубо личный, можно сказать, интимный, никаких протоколов я тебе не подсовываю. Понимаешь, о чем речь?

Баранов утвердительно кивнул.

– Так что не дрейфь, чума половым путем не распространяется. Откуда Прелый на рынке образовался? И вообще, как он по жизни?

– А че как?.. Козел.

– Меткая характеристика. У нас все делятся на две категории – козлы и не-козлы. В чем же козлиность господина Прелого?

– Он сначала тоже посредником был. Мало того что взялся неизвестно откуда, так еще и правила свои устанавливать стал, цены сбивать. Ну, «пиплы» ему объяснили, что это нехорошо.

– Больно объяснили?

– Пару ребер, думаю, сковырнули, ну и носяру…

– А он?

– Пропал куда-то, отлеживался, наверное. Летом вдруг раз – и в конторке объявился, смотрящим. Якобы его туда сам Матвеев поставил.

Саша Матвеев по кличке «Пионер» слыл самым крупным преступным авторитетом города – тоже, кстати, собирался баллотироваться в мэры, но в последний момент отказался, потому что уголовное дело, возбужденное в отношении него по обвинению в бандитизме, было наконец-то прекращено. Матвеева признали бизнесменом – разумеется, честным. Следователь, прекративший дело, сразу после этого уволился и сейчас мирно окучивал грядки на только что купленном участке с трехэтажным Домиком.

– Короче, – продолжал Пилюлькин, – он, когда объявился снова, ставочку сразу поднял. Мы раньше пятнадцать процентов максали.

– А предыдущий смотрящий куда делся?

– Да хрен его… Говорят, без вести пропал, вместе с «тачкой».

Историю с Прелым Игорь уже слышал от Монахова, но лишние детали никогда не помешают. Витька, к примеру, не говорил про поднятие ставки и пропажу прежнего смотрящего.

– Среди убитых были мужики, которые и били Прелого?

– Были… Гусь и Славка Рыбин. Славка – нормальный дядька, он тогда «пиплов» и сгоношил с Прелым разобраться.

Плахов сделал пометку в блокнотике.

– Двигаем дальше. Долю ты, значит, утаил и поехал до дому. На чем добирался?

– Частника поймал. Так, левый мужик. За двадцатник довез. Ну и все, вышел из «тачки» и прямо к парадняку.

– Точно не было никого в подъезде?

– Что ж я, слепой? Поднимаюсь, открываю дверь, ну и…

– Да, это уже слышали. Так откуда он все же появился?

– По-моему, с верхней площадки. Не с потолка же.

В течение следующего получаса Плахов выжимал из бедолаги приметы стрелка, но ничего нового не выжал.

– Последняя просьба. Вот тебе лист, – Игорь открыл папку, – перепиши всех из вашей тусовочки. Кого знаешь, конечно. Пиши, пиши. Я всех запомню, а сам документ съем. В общем, мне нужны фамилии, имена, кликухи, все что знаешь.

– Да я не очень…

Плахов сунул в пальцы Пилюлькину авторучку, еще раз похлопал его по больному плечу и вернулся к стенду с чумой. Чума приближалась к городу в виде очагов сусликов и бомжей.

ГЛАВА 10

Дорога огибала дом правительства – милый особнячок, построенный в сталинскую эпоху для нужд НКВД. Энкавэдешников подвинули на привокзальную площадь – в здание, где сейчас размещался ночной клуб «Отвертка». Особнячок занял обком партии. Обкомовцы, в отличие от чекистов, оказались людьми незакаленными, постоянно зябли и велели во дворе особнячка построить кочегарку с трубой.

Когда в великое перестроечное время партию отлучили от народа, обкомовцы временно оставили свой штаб, чтобы чуть погодя вернуться в других костюмах. Кочегарку сносить не стали, пристроив к ней небольшую баньку с бассейном. Мэр любил побаловаться парком и свежим можжевеловым веничком. Труба кочегарки несколько портила внешний вид особнячка, она просматривалась отовсюду, издалека, за что и получила в народе ласковое имя «член правительства». В праздничные дни трубу обвязывали трехцветным полотнищем и украшали электрическими гирляндами – чтобы отпраздновавший гегемон мог ориентироваться по ней в темное время суток.

Машина подпрыгнула на ямке, Плахов злобно поморщился, прикусив язык.

– Починили дорожку, макаронники…

Игорь не случайно помянул макаронников. В прошлом году центральную магистраль города подписались ремонтировать итальянские строители, приглашенные городским руководством. Сумма, выделенная из местного бюджета на это мероприятие, служила надежной гарантией, что Новоблудск в будущем получит как минимум Елисейские поля. Итальянцы на полгода перегородили проспект, где и ковырялись, по не начались дожди, а с приходом осени свалили на свою солнечную родину. Новое дорожное покрытие продержалось неделю, а затем дало трещины, просело и развалилось на мелкие кусочки. Начальник дорожного хозяйства дал приказ и за одну ночь магистраль очистили от обломков, придав ей первоначальный вид.

Новенькая «иномарка», пару раз проехав с ветерком из одного конца города в другой, превращалась в старенькую, поэтому заботливая госавтоинспекция повесила знак ограничения скорости до 20 километров в час, хотя никто и так не рискнул бы превысить скорость – даже если бы катался на танке.

Мэр, выступив по местному телевидению, во всех бедах обвинил комаров, которые в неимоверных количествах летели с Блуды и мешали труду итальянских рабочих, вследствие чего последние вынужденно допускали брак, а один итальянец даже умер от укусов. В заключение речи мэр предложил выделить дополнительные средства на борьбу с комарами-убийцами.

Денег в казне не оказалось, но их тут же изыскала налоговая полиция, проведя пару добросовестных рейдов на центральном рынке города. Все встало на свои места, и в ближайшие месяцы планировалось вновь выписать итальянских рабочих, а с комарами покончить раз и навсегда. Начальник дорожного хозяйства к свежепостроенному родовому замку с башенками планировал, добавить поле для гольфа, а это оказалось достаточно дорогим удовольствием…

– Чего ты раньше тему не слил? – Виригин, развалившись на переднем сиденье, повернулся к Плахову.

– А зачем волну гнать? Я и сейчас-то ни в чем не уверен. Сам же знаешь, папики аврал бы включили.

Илья нажал на прикуриватель.

– Я пока папикам ничего не докладывал, но если дельце выгорит, доложить придется. У меня уже всякая фантазия иссякла, как ни утро – один и тот же вопрос: что наработано, что наработано? Не командир, а попугай какой-то. Я уж и так и сяк, и по третьему кругу одно и то же докладываю. Скоро списки судимых кончатся, кого проверять?

Проверка судимых на причастность к убийству Салтыкова проводилась достаточно серьезно и досконально. Судимый вызывался по телефону либо притаскивался постовыми из пивняка в «красный уголок» отдела милиции, где ему задавались вопросы согласно специально составленному вопроснику.

«Знакомы ли вы с Салтыковым?»

«Нет, не знаком».

«Каков был характер вашего общения?»

«Да какой, к бесу, характер, если я с ним не знаком?»

«Испытывали ли вы к потерпевшему неприязненные отношения?»

«Нет, не испытывал, мне ваш Салтыков до одного места!»

«Где вы находились в ночь с такого-то на такое-то?»

«Да черт его знает, не помню, наверное, спал».

«Есть ли у вас огнестрельное оружие?»

«…?»

«Хорошо, вы свободны. Следующий. Знакомы вы с Салтыковым?..»

За день на причастность отрабатывалось до десятка судимых всех мастей и рангов, о чем утром рапортовалось в письменном виде наверх. Работа отличалась творческим подходом – рано или поздно птичка попадет в умело расставленные сети. Просто нужно время.

– Старик, я тебя не виню, – Виригин приставил прикуриватель к сигарете, пыхнул дымом в приоткрытое окно, – просто надо было сразу сказать мне. Я бы хоть какие-нибудь мероприятия по этому Вентилятору провернул. Попасли бы его, установочку сделали бы.

– А чего его пасти? – возразил Игорь. – Корова, что ли? Он в офисе сидит, а вечером по бабам шастает.

– Все равно. Может, с кем-нибудь из великих людей и засветился бы. Да и сегодня получше подготовились бы. А то опять с бухты-барах-ты. Даже на место предварительно не сгоняли. Какого ляда ты причал выбрал? Где мы там засядем? В воде, как караси? С соломинками в зубах?

– Какие в Блуде караси? – покосился на Виригина водитель, заядлый рыбак. – Последний раз двух тощих ротанов за целый день вытащил. В глаза коту стыдно смотреть.

– Да при чем здесь караси? Это я так, для метафоры.

– Хорошая штука? Никогда не пил.

– Какая штука?

– Ну вот ты сказал… «Метакса», что ли?

– Сиди и рули, умник. Так чего ты старый причал-то выбрал?

– Отстань, а? – махнул рукой Плахов. – Выбрал и выбрал. Публики бестолковой поменьше, место укромное. Вентилятор там уже наверняка побывал, и есть шанс, что на стрелу он приедет лично. Да ты не паникуй раньше времени, у нас еще два часа. Успеем расположиться и даже рыбку половим. Есть у меня на этот счет одна идейка…

– – Баба где нас ждать будет?

– Нигде. Подъедет к трем прямо на причал. Береженого Бог бережет. Не фиг лишний раз вместе отсвечивать.

Вероника позвонила Плахову в одиннадцать, как они и договаривались. Перед этим в десять разговаривала с Вентилятором «Больно мне, больно, не стерпеть эту злую боль…» Вентилятора звонок заметно взбодрил, судя по отсутствию матерных оборотов в репликах. «Где ж ты плаваешь, рыбка моя блудливая? Понимаю, понимаю… Конечно, подъеду куда скажешь, родная. Я ж по тебе все слезы выплакал в подушку. Куда? Какой причал? Ну ладно, давай причалим. В три жду. Как я по тебе скучал, милая Вероника…»

«Милая Вероника» было сказано с плохо скрываемым скрипом зубов и где-то даже на грани нервного срыва.

Плахов, выслушав Веронику, велел ждать его в общаге и никуда больше не высовываться, думать о чем-нибудь хорошем и добром. Затем порылся в столе и отыскал самопальный микрофон-передатчик, изготовленный в кружке «Самоделкин» двенадцатилетним радиолюбителем. Радиус действия устройства ограничивался десятью метрами, но ничего другого на вооружении у милиции не было, а если и было, то получить подобную аппаратуру возможности не представлялось.

Приемник был размерами с записную книжку, то есть достаточно компактным, хотя дизайн его подкачал. Торчащие проводки, изолента… Микрофон помещался в пачку сигарет, что для Джеймса Бонда, наверное, великовато, но для милиции вполне пригодно. В общем, грех жаловаться – по сравнению с так называемыми хим-ловушками передатчик был чудом шпионской техники.

К слову, химловушка представляла собой коробочку для ювелирных изделий, внутри которой вместо изделия на резиночке висела пробка из-под уксуса, в которую насыпался красящий порошок. Злодей открывал коробочку в надежде поживиться золотишком, резиночка раскручивалась, и порошочек рассыпался, пачкая руки и одежду несмываемой дрянью. Так что, если залезший ночью в продуктовый ларек гад был облачен в «Карден» или «Хуго Босс», считай, настроение ему Министерство внутренних дел испортило напрочь. Именно для этих целей и расставлялись в ларьках вышеописанные устройства, а вовсе не для поимки ворюги, потому что ходить по улицам в перепачканной красной краской одежде, привлекая всеобщее внимание, может только законченный кретин либо наркот, которому уже все до фени. Пробочка, резиночка – двадцать первый век…

Плахов вставил в микрофон свежекупленную батарейку и помчался к Веронике. Встретившись, передал «жучка», замаскированного под пачку болгарских «Родопи», пояснив, что игрушку желательно держать на свежем воздухе как можно ближе ко рту говорящего. «Устройство повышенной чувствительности, понимаешь?» Затем объяснил, как себя вести. Приехать ровно к трем, потребовать расплаты на месте, ни в коем случае не поддаваться на уговоры отъехать в укромное местечко, не садиться в машину, и вообще с причала ни ногой. В крайнем случае вопить, что насилуют. «Вопросы есть? Тогда сверим часы. Часов нет? Ладно, держи мои. Не потеряй, это „Тиссот“ новоблудской часовой фабрики. Подарок за освобождение заложников от министра. Нет, заложников министр не брал, он часы дарил».

Вернувшись в отдел, Игорь нашел в «красном уголке» успевшего покраснеть от алкоголя Виригина и обрисовал ситуацию. Илья, как и следовало ожидать, поначалу обиделся – «тоже мне друг, я от начальства отбиваюсь как могу, из задницы лезу, а он такую информацию жмет!» Уняв дрожь в руках, Виригин побежал договариваться с командирами насчет «тачки» – не на УАЗе же канареечном ехать на секретное задержание.

В час дня, вооружившись пистолетами «Макарка», слезоточивым газком «Черемуха», электрошокерами «Щелкунчик», наручниками «Нежность», дубинками «Аргумент-1» и «Аргумент-2», шинопрокалывателями «Диана» и захватив пару орлов из приданных сил, выехали на дело.

– Да, вот еще, чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу Илья. – Мне в отпуск с той недели, надо профосмотр проходить, анализы сдавать, а я как-то побаиваюсь, хрен его знает, что у меня там в моче плавает. Я еще не совсем курс лечения закончил, с башлями тяжело. Не дай Бог какую-нибудь спирохету найдут – вой поднимут, в кадры стуканут, до супруги слушок дойдет. Мне это крайне неинтересно. Да колоть начнут – с кем, когда… Ты б, старый, не мог за меня в баночку пописать, а? Там, в поликлинике, «ксиву» не спрашивают. Завтра сделаешь, а? И кровь заодно сдашь. А я потом за тебя пойду. Не надо? Ну, как хочешь…

К заводу железобетонных изделий имени Клары Цеткин прибыли в тринадцать двадцать. Тошнотворное влияние Запада больно сказалось на бывшем промышленном гиганте. Производство оказалось задушенным мощной рукой конкуренции, ведь с пятидесятого года, то есть с момента постройки, техническое состояние завода не менялось, а деньги, выделенные на реконструкцию Министерством тяжелой промышленности, шли на более срочные нужды – например, на улучшение жилищных условий руководства и загранкомандировки по обмену опытом В результате новоблудский бетон стал неконкурентоспособен, торговая марка «Клара Цеткин» исчезла с рынка, сбыт прекратился, зарплата заморозилась, а работяги, помитинговав, разбрелись кто куда.

Машину припарковали прямо в цеху, проехав через главные ворота, охраняемые бдительные вахтером, непонятно что тут делающим. Но, судя по освобожденному от оборудования цеху, сиди батя совсем не напрасно. «Хочешь станок на дачу забрать? Плати! А как ты думаешь, кому? Угадай с трех раз».

До ближайших жилых строений было версты две, но автобус сюда ходил исправно, что вселяло надежду на возрождение гиганта.

Приказав братьям по оружию ждать в машине, Виригин с Плаховым обогнули цех, кое-как перелезли через кирпичный забор и вышли к главной водной артерии любимого города. Берега артерии окаймлял дохлый кустарник, наиболее болотистых местах шумел камыш. Деревьев, которые должны были гнуться, не произрастало по причине загубленной тяжелой промышленностью экологии. В целом главная артерия представляла собой унылое зрелище, способное вогнать в тоску и испортить настроение любому ступившему на ее заповедные берега.

Причал – нелепая железобетонная конструкция, одним концом сброшенная в воду, – белел метрах в ста от точки приземления оперов. Выбрать место для засады было совсем не просто, каждый метр окружающей среды отлично просматривался с дороги. Просматривался и простреливался. Правда, и враг просматривался и простреливался.

Игра «на живца» – вещь эффективная, но крайне рискованная. Любой промах, и живца сожрут. Доказывай потом, что «мы тут случайно оказались, рыбку рыбачили». Риска быть не должно. Риск в этом случае, не благородное, а бестолковое дело. Погода к засаде тоже не располагала, но на погоду и вовсе глупо жаловаться.

– Ну что? – Виригин приложил руку ко лбу, щурясь от бьющих в глаза солнечных лучей. – Как говорил старик Сусанин, мы слишком далеко зашли. Слушаю предложения, коллега. Лично я в воду не полезу.

Плахов поднялся к забору, с высоты рассматривая причал. Пара по пояс голых рыбачков, расставив дюжину удочек, сидела спиной к операм на деревянных ящиках.

Игорь вернулся к Виригину.

– Какой сейчас может быть клев?

– Это ты к чему?

– Там рыбаки тусуются. В два-то дня? На жаре? Витька говорит, что в Блуде даже ротаны передохли. Может, сходить, глянуть, что они гам наловили? И обшмонать заодно?

– Не мешало бы, – согласился Илья. – Нам такие соседи без надобности. Пошли.

– Я один сгоняю. Ты со стороны погляди вдруг еще кто объявится. Мир не без добрых козлов.

Плахов поправил кобуру, спрятанную под рубашку, и, перепрыгивая через разбросанные в изобилии отходы бетонного производства, двинулся к причалу. Илья переместился к забору, наблюдая за приятелем. Выбравшись на причал, Игорь подошел к рыбачкам. Илья не мог разглядеть их лиц, но, судя по комплекции, им было в районе двадцатника. Плахов минут пять поговорил с ними, заглянул в ведро, прогулялся по причалу. Новых действующих лиц на сцене не появилось, по крайней мере Виригин никого не заметил. Игорь пару раз плюнул в воду, полюбовался окрестностями, кивнул пацанам и вернулся на берег. Через пять минут он стоял рядом с Виригиным, отряхивая брюки от репейника.

– Ну что?

– И правда ловят. Полведра вот таких, – Плахов стукнул ребром ладони по запястью.

– Кого таких-то?

– Пираний… Откуда я знаю? Они сами не знают. Рыба и рыба, хоть и с ушами. Пацаны говорят, что каждый день здесь торчат. В пять уходят. Прямо на рынок. По полтахе имеют.

– Иди ты! Это ж больше, чем мы! Какого ляда, спрашивается, нам тратить свои… Тьфу, слов нет. Сиди на солнышке, любуйся природой, дергай удочки!

– Скучно, – коротко ответил Плахов. – Через неделю взвоем.

– Здесь тоже вот-вот взвоем. Полиция Лос-Анджелеса. Триппер вылечить не на что… Пошли за мужиками. Время скоро.

Автобус зашипел, скрипнул дверями…

– Конечная, – объявил пенсионер-кондуктор. – Поедете назад, платите еще раз.

Вероника вышла. Она оказалась единственной пассажиркой, доехавшей до кольца. Автобус развернулся и умчался в сторону города, оставляя за собой шлейф поднятой пыли. Согласно «Тиссоту» было без пяти три.

Несмотря на жару, ее ужасно знобило. Перед уходом она выгребла подружкину аптечку и уничтожила весь запас аспирина. Ничего другого не оказалось. Аспирин не снял мышечную боль, от него лишь начал ныть живот. Чуть не забыв оставленный Плаховым микрофон, она потащилась на встречу.

Сейчас Вероника находилась в полуобморочном состоянии, и ей было абсолютно безразлично, что случится через пять минут. Вернее, нет, не безразлично. Она очень хотела, чтобы приехал Сережа, дал ей дозу, денег, отвез домой… Ей снова будет хорошо и спокойно. Правда, в это не очень верилось, но этого очень хотелось. А менты? А Настя? Ментам Вероника не верила. У этого Плахова пиджак минимум пятилетней давности, он перед Сережей просто никто, шкет дворовый. Так он и хочет помочь Веронике, ага. Услышал про Салтыкова и заходил ходуном. Еще бы, за поимку убийц Салтыкова банкиры пятьдесят тысяч сулят. Будь на месте Салтыкова пьянь-рвань, даже не рыпнулся бы. А Сережа умный, он столицу Уругвая знает.

«Настя… Она от этого Плахова оторваться не может, прилипла как пиявка, но… Вроде как сестра. Сережа. Сереженька. Может, зря я переживаю? Ведь его голос сегодня… Он так искренне волновался. Так невозможно притворяться, я просто сумасшедшая, сама себе внушила какие-то дурацкие подозрения. Может, нормально все? Мало ли кто убил этого Салтыкова? Там дверь осталась открытой… А Сереженька, он такой добрый, говорил, что сам зависит от каких-то людей, он ведь не заставлял, а только просил помочь ему. Даже когда посылал в чужую койку. Он знает, что сейчас мне ужасно плохо, просто вешалка, и обязательно привезет лекарство. Он добрый, милый…»

Вероника разглядела причал, тропинку, ведущую к нему вдоль заводского забора. На заборе сидела пара ворон и дивно пела. «Менты, наверное. Замаскировались», – усмехнулась Вероника, потому что ни одной живой души вокруг не разглядела. Сережиной машины на остановке не было, значит, он опаздывает, у него дела. Конечно, у него дела…

Она добрела до конца забора, на секунду остановилась, выбирая наиболее удобный спуск к причалу. На причале рыбачили пацаны. Этюд маслом «Мальчики, ловящие рыбу в Блуде».

Очередная волна озноба окатила ее. К ознобу физическому добавился озноб душевный. Как ни уговаривала себя Вероника, что все хорошо, что все в порядке и бояться нечего, но чем меньше времени оставалось до встречи, тем сильнее ее трясло. Плахов предупредил, чтоб с причала ни ногой… Глупости. Сережа ничего ей не сделает. Он ее любит… Она поедет с ним.

Вероника ступила на полусгнивший деревянный настил, покрывающий бетонную основу, прошла метра три, остановилась и прислонилась к ржавым железным перилам, тянущимся вдоль причала. Уже три. Она достала купленную перед тем, как сесть в автобус, сигарету, добыла из зажигалки огонек, затянулась, пытаясь унять дрожь.

– Бросай курить, вставай на лыжи! Ты плохо выглядишь, милая моя.

Вероника резко обернулась на голос. Сережа стоял внизу, под ней, на берегу. Он был одет в неброский спортивный костюм и кроссовки. Так сразу и не узнаешь… Оттолкнувшись, он высоко подпрыгнул, уцепился за леер и через секунду оказался рядом с Вероникой. Краем глаза покосился на рыбачков.

– Ты бы еще в Магадане стрелку забила. И вообще, что за прятки, голубушка? Сказано же было, отзвониться без всякой фуфлы…

– Прости, Сережа, мне было очень плохо. Прости. Мне и сейчас плохо.

Вентилятор сунул руки в карманы куртки, усмехнулся.

– Когда плохо тебе, постарайся, чтобы из-за этого не было плохо другим.

– Прости, пожалуйста, Сереженька, – Вероника сцепила пальцы, – я больше не буду, правда. Ты привез, да?

– Я что, больной, с собой возить? Утирай сопли, поехали к человеку, я куплю.

– Ты на машине?

– Нет, на вертолете. Ми-8, мать твою.

– Я просто не видела…

– И слава Богу, пошли.

Вентилятор, пребывающий, похоже, в скверном настроении, схватил Веронику за локоть и потащил к берегу.

– Ой, мне больно!

– Пошли, говорю, быстрее! Сама ныла, что плохо.

«С причала ни ногой, если жить хочешь. Поняла?»

– Погоди…

Вероника никак не могла сделать выбор между страхом и болью. Она посмотрела в сторону берега – ни Плахова, ни группы поддержки. Наверное, он все-таки не приехал. Скорее всего просто не поверил ей. Какой Салтыков? Девке ширево надо, чтобы ноги не протянуть, вот и сочиняет истории…

– Ну, в чем дело еще? – Вентилятор сильнее сжал локоть Вероники.

– Мне ж плохо, я не могу быстро…

– Могу, не могу… – Сергей раздраженно дернул Веронику за руку, резко присел и взвалил ее на плечи – такси подано.

Затем спортивной походкой двинулся к забору. Вероятно, он поставил машину с другой стороны завода…

Перед глазами замелькали трава, песок, камни. Вероника хотела закричать, но не смогла. Вцепилась в спортивную куртку Вентилятора. Трава исчезла, остался один песок.

– Ахтунг! Милиция! Мордой в забор! Картинка мгновенно перевернулась, мелькнул кусок голубого неба, резануло солнце по глазам. Болезненный удар о землю. Вероника упала неудачно, боком на острый камень, лицом в жесткий песок.

Сверху, над головой, послышалось хрипло рычание, за которым последовали звуки возни.

– Ты че, не понял, яйцеголовый? В поликлинику сдам на опыты, у-у-у, блин!..

Вероника протерла глаза. Прямо перед ней согнулся в поясе маленький мужичок, скривившись от боли и сжимая руками свое мужицкое хозяйство. У забора на земле кувыркались Вентилятор и Плахов, дубася друг друга как-то вовсе не по-киношному, скорее по-мальчишески, по-детски, будто шалопаи, не поделившие яблоко. К дерущимся бежали еще двое, у одного из которых Вероника различила автомат.

Коренастый кое-как выпрямился, сунул руку под джинсовую куртку и вытащил красный баллончик.

– На, козел! Нюхай!

Струя газа с шипением вырвалась на свободу.

– А-а-е!!! Ослеп, что ли?!!

Плахов отпустил Вентилятора, зажав глаза руками, и Сергей мгновенно вскочил на ноги, коротким, хлестким ударом еще раз приложил несчастные гениталии Виригина и, заметив двух приближающихся людей, бросился прочь, к причалу.

Виригин грузно свалился на песок и уже даже не пытался вопить, издавал лишь какой-то жуткий гортанный хрип. Яичница-глазунья.

– Мужики, у него под курткой пушка! – Плахов на слух уловил появление подмоги. – Скинуть не дайте!

Щелкнул затвор автомата.

– Стоять, урод! Стрелять буду!

Вентилятор мгновенно сориентировался. За причалом кусты, по ним не побегаешь, кто знает, вдруг менты и правда стрелять начнут. К остановке не побежишь, там наверняка тоже ждут. «Тачка» на той стороне Блуды, где ментов точно нет. Эти же, за спиной, в воду вряд ли полезут. Он как чувствовал, как чувствовал, что нарвется на засаду. Хорошо хоть подстраховался – оставил свой джип на том берегу, а Блуду перешел вброд. Ну Верка, крыса… Снюхалась с мусорами. Ничего, увидимся еще. В интимной обстановочке.

Вентилятор выскочил на причал, помчался к противоположному краю. Здесь Блуда была глубокой, но со спокойным течением, и он перемахнет ее под водой минуты за три. Главное, чтобы сейчас с пушкой на кармане не взяли, а по поводу беготни отовраться легко будет, любой адвокат вытянет. «Кстати, пушку в реке и скину, хотя жалко, совсем новая, один раз только стрелял».

Сергей поравнялся с пацанами, до кромки причала осталось метра четыре…

– А-а-а-а! – вырвался из глотки дикий вопль. Стоп, машина. Полный назад! Айсберг! Вентилятору показалось, что к голени правой ноги приложились раскаленной железкой. Раненой птицей он спикировал вниз, едва успев подставить руки, но все равно пропахав носом настил. Скривился от нестерпимой боли, схватившись за «копыто». Подуть на синячок не получилось.

Один из рыбачков бросил на причал короткий ломик-тормоз, прыгнул на ушибленного Вентилятора и прижал коленом его шею к доскам, а второй схватил руки и начал зачем-то выкручивать пальцы. Через пять секунд подбежавшие опера защелкнули на руках вконец отупевшего Анохина «Нежность».

– Спасибо, пацаны. Выручили. Прямо спецы. Как клев-то? Много вытащили?

– Хера в ступе, – рыбачок, так ловко обращающийся с ломиком, поддал ногой ведро, из которого выплеснулась грязная вода.

– А чего ж вы тут ловите-то?

Вот его и ловим, – второй ткнул пальцем продолжающего стонать Вентилятора. – Макс, я, кажется, ему ногу сломал.

– У него вторая есть, – резонно ответил Макс. Появился проморгавшийся Плахов с покрасневшим, как помидор, «таблом», направо-налево отплевывающийся и сморкающийся. Виригин, судя по воплям, доносившимся с берега, временно выбыл из строя.

– Попал Ильюха… Ему вместе с шарами зрение отшибло. Ну как вы? Пушку не скинул? Макс, обшмонай-ка этого спринтера.

Безумный Макс расстегнул спортивную куртку Вентилятора, ощупал торс, выудил небольшой револьвер, положил на причал и продолжил проверку карманов.

– Сунь взад, – приказал Плахов. – Сейчас с понятыми изымем, чтоб не вонял потом.

– Ад-во-ка-та, – выдавил чуть опомнившийся от боли Анохин. – Суки позорные…

– Сука – не наука! Можешь жаловаться. А адвокат вон на берегу по тебе плачет в позе краба. У него и так проблемы со здоровьем кое-каких органов, а теперь просто «SOS». Он тебе и права, и обязанности разъяснит. Колюнь, сгоняй-ка на завод, там сторож скучает, пусть понятым поработает, ну и еще кого пошукай.

Мумий Тролль натянул футболку и умчался на завод, воодушевленный удачей. Наконец-то они отличились! Опер Главка не справился, а они сделали! Надо было этому десантнику и вторую рогу сломать, чтобы не прыгал больше.

Плахов вернулся к раненому другу. Виригин сидел на песке, прислонившись спиной к забору и как-то отрешенно-тупо глядел в небо. И что-то бормотал. Судя по тому, что из позы краба он вышел и перестал пугать ворон своим богатырским ревом, ему стало лучше. Игорь опустился рядом, вытащил из виригинской куртки пачку сигарет, зажигалку и прикурил. Вероника сидела на траве и размазывала сопли по лицу.

– Скажи, Илья, ты знаешь, что такое бациллус пестис?

– Не-е-е…

– Это микроб, вызывающий острое инфекционное заболевание под названием «чума». У человека, заболевшего чумой, начинается лихорадка, его знобит, появляются опухоли в паху. На коже выступают пятна темного цвета. Часто чуму называли бубонной.

– Да?

– Да. Греческое слово «бубон» означает «пах». В семнадцатом веке от рук чумы погибла половина населения французского города Лион.

– Откуда знаешь?

– Это должен знать каждый. К тому же в детстве я болел чумкой.

– Ты это вообще к чему?

– Просто так.

– А-а-а.

Виригин пошевелил нижними конечностями, но тут же скорчился, как от взятой в рот незрелой рябины. Расстегнул рубаху, прижал ладошку к волосатой груди.

– Если б ты знал, старина, как мне плохо.

– «Брук Бонд»! Он вернет тебя к жизни, поднимет настроение, научит кататься на коньках.

– Так просто? Даже обидно. Ну чо, поймали смотрю, кузнечика Сережу? Пускай жужжит-молится диверсант. А это что за пацаны?

– Не узнал? Безумный Макс да Колька Мумий Тролль, опера наши.

– А что они тут делали?

– Я отправил. Они тут с одиннадцати парятся.

– Зачем?

– Рыбу, блин, ловят. Наверное, тебе не только низ, но и верх отшибло. Как зачем? Во-первых, местность наблюдали, во-вторых, Вентилятор вряд ли стал бы при свидетелях Верку мочить. А как бы мы ее иначе прикрыли? Этот хрен, похоже, здесь и собирался ее грохнуть, один приехал, без братвы. Макс его еще в двенадцать засек, когда он по берегу ползал.

– Ну, грохнул бы… Было бы за что арестовать, – вялым голосом цинично подметил Виригин.

Вероника не слышала последней фразы, иначе могла бы плохо подумать о старшем оперуполномоченном уголовного розыска.

– А мне чего не сказал, конспиратор таили? – продолжал страдать от физической и душевной боли старший оперуполномоченный.

– Не успел. – Плахову не хотелось затевать долгие споры о вреде стукачества и безоговорочном доверии в ментовском братстве.

– Теперь твои пацаны на весь город разметут, кого задержали. Через час все газеты отстучат, что есть подозреваемый по Салтыкову. А еще через час подозреваемый махнет нам ручкой и скажет: «Бай-бай». Таких Вентиляторов надо по-тихому брать, по-тихому приземлять, а уж потом на доклад топать и перед фактом ставить. Тогда еще есть какой-то шанс, труднее обратный ход дать. Нам ведь начальство что велело? Велело судимых на причастность проверять по предложенной схеме. Вот и проверяйте.

– Ни Макс, ни Колька не знают, кого задержали. Я ж не дурнее некоторых. А им только дай кому-нибудь ноги переломать. Им это счастье…

Плахов пустил пару дымовых колечек.

– О чем они там базарили-то, на причале? Илья по-прежнему разговаривал, глядя на небо боясь не то что голову повернуть, но и глаз скосить – каждое движение отдавалось резкой болью в поврежденном месте.

– Да хрен его знает. У меня проводок приемнике отпаялся по дороге. Сейчас у Верки спросим.

Со стороны завода показался Колюня, ведя на буксире сторожа и какого-то ханыжного вида мужичка.

– О, Мумий Тролль понятых откопал, пойду актик составлю. У козла ствол на кармане. Плахов поднялся, отряхивая брюки.

– Боевой?

– Семен Семеныч…

– Ага, стало быть, есть у нас методы против Кости Сапрыкина. – Илья оторвал руку от груди и, опираясь на стенку, занял вертикальное положение. – Давай оформляй изъятие за незаконную игру на бильярде, а я с ним в отделе ох как поговорю…

ГЛАВА 11

Независимый репортер Артем Карасев готовил покушение. На самого себя. Покушение кукольное, не взаправдашнее, жить пока хотелось, и жить достойно. Планируемая акция могла бы здорово повысить уровень народной любви К несгибаемому трибуну. Мафия мстит за нанесенный по ее гнилому организму смелый удар! Мафия не хочет новых ударов. Заткнуть рот, запугать, затравить, загасить – это единственный способ действий озверевших беспределыциков-бандитов…

Маленький, простой, скромный журналист Артем Карасев храбро встал на пути беззастенчивого криминала, раскрыл народу глаза и в итоге пал жертвой кровавого насилия. «Мы с тобой, Артем! – скандируют сотни новоблудцев. – Спасибо, Артем! Ты наш народный герой, ты проливаешь за нас свою кровь!»

Так, стоп, желательно обойтись без крови. С другой стороны, без крови неубедительно и могут не поверить. Значит, кровь пролить придется. Но немного. Хотя бы просто обозначить. Как бы пролить.

Плачущие девушки, стоящие в очереди у дверей палаты, апельсины в пакетах, цветы, письма… Да, без крови нехорошо.

Но, блин, больно ведь! Тихо, тихо, надо не суетясь все обдумать, все рассчитать, разложить по полочкам.

Артем приготовил чистый лист. Достал подборку материалов о громких покушениях и нападениях на журналистов, медицинскую энциклопедию и справочник стрелкового оружия.

Взрыв отпадает сразу. Хотя было бы красиво. Журналист получает посылку от неизвестного, но адская машинка не срабатывает по причине технической неувязки. При вскрытии присутствуют посторонние, могущие впоследствии подтвердить факт покушения. Красиво, но нет крови. Чтобы была кровь, нужен взрыв, а взрыв штука такая – чуть не рассчитаешь с зарядом, и мозги прилипнут к редакционным стенам. Все, отбой, забыли. Не надо нам такой дешевой популярности.

А вот… Журналист избит неизвестными в подъезде собственного дома. Пиная героя по лицу, неизвестные кричат: «Получай, борец с мафией, за свои смелые выступления! Больше ты не будешь писать про то, как у нас воруют». Неизвестные кричат, случайные свидетели слышат. Потом рассказывают, что преступники глумились над беззащитной жертвой исключительно по идейным мотивам, а не по каким-то там пьяно-бытовым.

Все, в общем, прекрасно, но жаль лицо. Ведь пинают-то обычно по морде. Можно, конечно, воспользоваться услугами гримера, но где гарантия, что гример не проболтается? Да и отсвечивать на газетных фото и телеэкране с заплывшими фарами или опухшим носярой как-то не эстетично. Тоже нам герой, не смог лицо отстоять. Герой с бланшем вызывает не уважение, а брезгливость. Настучали по «репе» – сиди и не вякай. Лечись лекарствами.

Артем посмотрелся в зеркало и критически покачал головой. Представил, как на улице каждый встречный будет тыкать в него пальцем и шептать – во, это тот самый писака, которому выписали… Нет, для него, человека тонкой душевной организации, такой вариант неприемлем. Имидж должен иметь чистое, красивое лицо. Как, к примеру, у мальчиков из группы «Нас-нас».

Однако хватит сочинять велосипед. К черту свежее решение. Старое не значит плохое.

…Простреленный навылет пулей заказного киллера, журналист упал на холодный асфальт, прижимая к сердцу последний номер «Вечернего Новоблудска» со своей разоблачающей мафию статьей. Благодаря мужеству и профессионализму врачей жизнь репортера вне опасности… Милиция ищет убийцу, возбуждено уголовное дело… Очередной акт насилия по отношению к работникам средств массовой информации. Доколе? Мы спрашиваем – доколе?..

Перед покушением звонки редактору: «Если ваш писака не бросит писать, то мы его самого спишем. Пальцы поотрубаем. На руках и ногах. Пусть рассказывает, как в полях колосится золотая рожь. Еще одна не правильная статейка, и его следующий репортаж будет посвящен мемориальному кладбищу. Мы правду не любим и другим не дадим. Точка. Мафия».

Но Артем лишь небрежно улыбнется: «Я провожу одно частное расследование, угрозы неизбежны, но я не боюсь, это они пусть боятся меня».

Звонки продолжаются с неделю, и к ним привыкают, как к предвыборным речам. Артем едет на тайную встречу с осведомителем-агентом, но не доезжает. Во дворе среди бела дня в него стреляют. Пуля попадает в мягкие ткани, не задевая жизненно важных органов. Повезло. Судьба.

Фото раненого журналиста на больничной койке. Интервью для центральных газет, для первых каналов телевидения. Комментарий мэра города, обещания начальника милиции найти изуверов-убийц. Мужественный журналист не сломлен, он продолжит борьбу. За ним правда-матка.

От удовольствия Артем почесал перхотистую голову. Профессионалами не рождаются, ими умирают.

Он скинул рубашку и придирчиво осмотрел тощий, вспотевший от напряжения торс. Черт, маловато мягких тканей. Куда стрелять-то? Надо бы пивка с месяцок попить, говорят, способствует жирообразованию. Завтра же начну. Какой части вашего тела не помешает дополнительный объем?

Репортер оттянул кожу на груди. В принципе можно сюда, но докторишки заподозрят неладное, а никаких сомнений быть не должно. На карту поставлена честь.

Артем перелистал подшивки. Да, стреляют в нашего брата, стреляют. Что делать, на всех не угодишь.

Насчет стрелка надо, кстати, подумать, и о месте покушения тоже. Чтобы стрелялось стрелку спокойно, как в тире. Точно и аккуратно, а то промажет еще чего доброго, киллер хренов.

Журналист отрыл в кипе бумаг, сваленных на столе, взлохмаченный блокнот и принялся искать телефон одного старинного приятеля по школьной скамье, которому можно было поручить такое ответственное дело, как стрельба по стоящему кабану. В школе приятель не выползал из тира, любил это дело и, вполне возможно, пронес любовь через всю жизнь. Сейчас он, кажется, сидел без работы и искал применение своим невостребованным талантам. За пару сотен согласится. А может, даже за одну…

Мысли прервал звонок телефона.

– Алло.

– Слышь ты, козел, ты когда, журналистская морда, «бабки» вернешь? Надоело, знаешь, братан, ждать. Короче, пугало, если через неделю «бабок» не будет, вместо клюва вставим авторучку. Понял?

Артему стало грустно и противно. Услышав гудки, он положил трубку и взял сигарету.

«Вот! А говорят, журналистам не угрожают. Еще как угрожают. Покруче, чем банкирам. „Бабки“, „бабки“… Ну подумаешь, занял. Верну же. Два года ждали, могут еще подождать. Приспичило им. Нет у меня сейчас „бабок“, нет».

Артем тяжело вздохнул и пошел в ларек за пивом.

***

– Ну?!

– Во!

– Иди ты?!

– Ну!

Диалог означал следующее – Виригин расколол Вентилятора. Илья ворвался в плаховский кабинет, с ходу приложился к пивной бутылке и, захлебываясь пеной, пробулькал:

– Наш он, старик, наш!

Игорь от радости хлопнул ладонью по столу. В цвет, бляха, в цвет!

Когда Анохина привезли в отдел, Виригин решил использовать метод «момента истины»: «Дайте мне его, дайте! Сейчас он узнает, что такое закон гор! Только сделайте телевизор погромче! Ошибки надо не исправлять! Их надо смывать! Кровью!»

И остались они наедине… На часок.

– Рассказывай! – Плахов был возбужден не меньше Ильи.

– Я расколол его, Игорюха! Ты сечешь, старый?! Рас-ко-лол!

По довольной физиономии Виригина можно было сказать, что сейчас он самый счастливый человек на свете, страдания на берегу Блуды казались далекими и призрачными.

Илья опустошил бутылку, вытер губы рукавом.

– Короче, ccыклo он по жизни. Сперва-то начал гундосить – адвоката, адвоката… Имею право молчать, по херу веники, я диверсант… Ну, я шторки задернул, лампочку включил: «Будет „тебе сейчас и адвокат, и „скорая помощь“. Мы с тобой для начала про мою душевную травму побазарим. Ловко ты копытами машешь, не иначе учился. Только по шарам-то лупить запрещено. Международной конвенцией. Даже в боях без правил запрещено. Это тебе не бильярд. Так что готовься, Пропеллер, к физическому воздействию на половые органы. Либо говори, почему этот шоколад называется „Альпен гольд“, вернее, кто Салтыкова зафигачил?! И имей в виду, что пушка твоя по науке изъята, Верка тебя по самые бакенбарды загрузила, и имеем мы на тебя очень серьезные виды, вплоть до высшей меры. Но это после, а сейчас… Священная инквизиция“.

Тут-то он закурить и попросил. А когда курить просят, считай, победа. Покурил он, пожался и блеять начал. Я, если честно, сам не ожидал такой удачи.

– Бывает. – Плахов не раз сталкивался с тем, что крутые и понтовые молодцы «плыли» при первых намеках на уголовное преследование. – Я так думаю, что пушка та самая.

– Точно! Из нее Салтыкова и валил! У нас теперь полное финансовое обеспечение проекта!

– Ты давай колись, потом на батуте попрыгаем.

– В общем, это он Верку подписал. Она Леопольда обработала и с «хаты» свалила, не соврала, не знала она ни черта. А партию в пэйнтбол уже заканчивал Вентилятор.

– Ну ясен перец, что он! А его самого кто на Салтыкова науськал?

Поставленный вопрос Виригина несколько смутил:

– Вот тут музыкальная пауза. Лепит, что когда-то Салтыков совратил его женщину и, совратив, бросил. Женщина не вынесла позора и прыгнула с моста в Блуду. За эту обиду Вентилятор и приговорил Салтыкова. То есть, как это на юридической фене, имел к потерпевшему личные неприязненные отношения. А так как от прилюдной дуэли в чистом поле Леопольд уклонился, то и пришлось…

– Не самая удачная версия, – перебил Игорь. – Лучше бы так. В юности Салтыков страдал педофилией и однажды, поймав маленького Вентилятора, поглумился над ним изрядно. Вентилятор обратился к органам правосудия, но педофил Салтыков был оправдан за недостатком улик. И тогда жертва сам решил наказать извращенца. Как ты говоришь, по закону гор. А то женская честь…

– Да все понятно, старина. Но нам сейчас на мотивы его плевать! Важно, что он вообще балаболить начал. Пусть будет баба, пусть бабушка, пусть хоть любимая канарейка – начхать. Главное, от мокрухи он не отказывается. Мы сейчас быстренько закрепляемся – экспертизку по стволу, очную ставочку с Веркой, уличную… Прокуратура его хлопает в казенный дом, а там уж он нам все доложит. Кто науськал и зачем. В нашей тюрьме с этим строго. «Песчаный карьер?» – «Я!!!» – «Стройка?» – «Я!!!» – «Мясокомбинат?» – «Я!!!» Го-го-го…

– Вы мясник, Виригин, но я с вами согласен.

– Еще бы, сыскная работа – это тебе не марку шампуня по пене определять и не сорт табака по пеплу. Давай так, созванивайся с прокурорским следаком, объясняй ситуацию. Только сразу предупреди, чтобы не верещал, как птица-говорун, а по-тихому все делал. Сегодня очную ставочку пускай проводит и Вентилятора на протокол допрашивает. А я сейчас с этим мстителем) еще часок покалякаю, морально подготовлю к мягкой посадке. И сегодня же на трое суток его и приземлим. За три дня экспертизу по стволу проведем, а потом… Эх! Он нам ой как много всяких историй расскажет. Про ужасы нашего городка. Ферштейн?

– Я-я, герр майор!

– Выполняйте.

– Как самочувствие, герр майор? Осмелюсь напомнить, вам был нанесен запрещенный удар.

– Попрошу без ехидства! На моем месте должен был быть ты.

– Напьюсь – буду!

– Да, вот еще, у него на том берегу «тачка» осталась. Целый джип. А нам ездить не на чем. Сгоноши ребят, пусть перегонят. Заодно обыщут, может, к пистолету какой довесок найдут. Только потолковей пацанов отправь, чтобы себе в карманы по рассеянности ничего не положили.

– Где ж их взять, толковых?

Виригин вернулся в «красный уголок» к Анохину, изрыгающему свои чистосердечные мысли на бумаге. Удрать он не мог – Илья ограничил свободу перемещений писателя посредством наручников «Нежность», сцепленных на ногах. Ускакать, конечно, можно, но недалеко, максимум до дежурной части, потом странность в походке заметят.

Плахов, оставшись один, сразу позвонил Насте и успокоил. Сейчас в ее зеленых глазах он выглядел героем, что, без сомнения, замечательно. Кино без драмы, что хлеб без «Рамы».

– Все в порядке, милая. Ну я ж обещал… у нас по-другому и не бывает… Не за что. До вечера, целую.

Нет, как все-таки удачно! Ради такой вот удачи, ради этого наслаждения, ради того, чтобы доказать всему свету, что как бы там они ни выкаблучивались, а ты их все равно сделаешь, переиграешь, победишь – ради этого и хочется оставаться в ментовской шкуре!

Сейчас бы супчику, да с потрошками! Оле-оле-оле-оле…

Супчику и в самом деле не помешало бы… Жрать хочется вне зависимости от процента раскрываемости. Черт, еще ведь за общагу не заплатил, комендант зудит как комар… А до получки… Ладно, выкручусь, не в первый раз, в конце концов.

Игорь позвонил следователю прокуратуры, молодому парнишке, сидящему на деле Салтыкова, и, ничего не объясняя, попросил срочно приехать в отдел. Тот пообещал быть через час. Плахова это вполне устраивало, тем временем он настроит Веронику на очную ставку, чтобы не передумала подруга в самый неподходящий момент, чтобы не тряслась, а грузила любимого, как и было обещано последнему, по самые бакенбарды.

Телефонный звонок задержал Игоря на пороге кабинета.

– Да, слушаю.

– Здравствуйте, с вами говорят из отдела криминальной хроники детской газеты «Будильник». У нас есть информация, что вами задержан подозреваемый в убийстве Леопольда Салтыкова.

Вы не могли, бы прокомментировать это событие?

– Что сделать?

– Ну, прокомментировать. Вы действительно задержали убийцу? И что он говорит?

– Кто?

– Как кто? Убийца, конечно же.

– К сожалению, ничего. Он оказался глухонемым.

– Мы можем сообщить об этом в завтрашнем номере?

– Можете.

– И каковы мотивы?

– Секундочку, сейчас попробую изобразить. Примерно такие – оле-оле-оле-оле…

– Не понимаю.

– Это ваши проблемы, до свиданья. Плахов нажал на рычаг, продолжая держать трубку возле уха. «Оле-оле-оле-оле». Как все-таки это здорово – свобода слова! У человека есть право на получение «утки». Главное – ее поймать. И, судя по всему, ловят ее классно. М-да… Самая секретная информация – это та, которая никому не нужна, либо которую знают все. В следующий раз, когда, блин, соберусь кого-нибудь задерживать, сообщу об этом в газету. Заранее. Самый надежный способ избежать утечки.

В общем-то, Игорь не расстроился – не сегодня завтра все и так стало бы достоянием гласности. Просто теперь придется наращивать темп гнать на пределе, что совсем не здорово. В спешке порой забываются всякие формальные мелочи, которые потом играют роль айсберга, выплывающего из тумана в самый неподходящий момент. «Мать их за ногу, я ведь сегодня еще и дежурю! Не дай Бог, заявка приключится…»

Поразмышлять на безрадостные темы не дал очередной звонок.

– Да, – Игорь убрал палец с рычага.

– Кто?!

– Я.

– Кто «я»?! – голос отдавал командирскими нотками.

Плахов мгновенно, как обычно в таких случаях, «включил дурку».

– Кто вы, не знаю, а кто нужен?

– А куда я попал?

– А куда вы звоните?

– Я вот тебе сейчас побыкую… Это Вдовин. Где там Плахов?

Начальник райотдела никогда не звонил операм напрямую, как правило, связывался через дежурного.

– Это он буквально и есть, Виталий Андреевич.

– До меня тут слухи дошли, что вы Салтыкова поднимаете?

– Мы вообще-то его третий месяц поднимаем, чуть не надорвались.

– Ты не кривляйся. Кого вы там взяли? Почему не доложили?

– Да зачем вас, Виталий Андреевич, всякими глупостями беспокоить? Ваш рабочий день и так по секундам расписан, мы тут сами разберемся…

– Я тебе дам, сами… К вечеру привезешь подробную справку. Кто задержан, как, почему… Безо всякой самодеятельности чтобы, ясно? Салтыков – это тебе не колесо из багажника.

– Да, с колесом его не спутаешь, у колеса ни головы нет, ни ног…

– Я слышал, ты «крышуешь», а, Плахов?

– Что делаю?

– «Крышу» фирмачам ставишь. Смотри, мил человек, как бы не проштрафиться. Попадешься – не взыщи.

– Я не виноват, Виталий Андреевич, они сами приходят. Стоят у дверей и канючат: «Возьми нас под „крышу“, Плахов». Жалко людей, приходится брать. Как им без «крыши»? А что касается справки, то все вопросы к товарищу Виригину, я лично убийством Салтыкова не занимаюсь, мне колес из багажников хватает.

Плахов умышленно перевел стрелки на Илью, тот Вдовину не подчинялся и мог послать его подальше без всяких последствий.

Вдовин, секунды две посопев в трубку, неожиданно сменил тон:

– Да ладно, Игорь, действительно, можно и без писанины обойтись. Ты мне так, по-товарищески, по-ментовски расскажи, что у вас наработано. Ты в мое положение тоже войди, вдруг вы там напортачите, а я даже не в курсе? Как вас потом вытаскивать?

– Спасибо, конечно, Виталий Андреевич, заботу, только, насколько я знаю, Виригин с утра подучетный элемент проверяет. Четыре проверки, сейчас с пятым занимается. Кино такое есть «Пятый элемент». Может, расколол, может, нет Так что вытаскивать нас ниоткуда не надо, а материальную помощь я б у вас попросил по случаю. Тысяч двадцать хотя бы. Из общаги выгонят, если за жилье не заплачу.

– Хорошо, хорошо, подъезжай, подпишу! Но насчет «крыш» я тебе серьезно говорю, не балуй…

Вдовин дал отбой.

«Да уж, не до смеха, – подумал Плахов, столько „крыш“, что скоро негде жить будет».

Так, кто следующий позвонит? Министр или президент? «Ну будь другом, Плахов, скажи нам по-товарищески…»

Звонку Вдовина Игорь не удивился. Он давно уже понял, что шансов заслужить славу больше не у того, кто раскроет, а у того, кто первым доложит. А в случае облома – наоборот, по фуражке получит непосредственный исполнитель. Реально-конкретно, битьем по бюджету. Начальство тоже может получить, но так, формально-опосредованно. Как говорится, у победы много родителей, а поражение – сирота.

За Салтыкова же медалька на китель или подарок ценный очень и очень светит. Да и авторитет подскочит среди фирмачей, любовниц и бандюганов. Среди ментов-то вряд ли, менты и так видят, кто есть кто. Но разве не хочется перед бабенкой какой в ресторанчике за рюмкой коньяку небрежно бросить: «Медаль? Да пустяки, за убийство Салтыкова… Было дело, раскрывал». Еще как хочется. После этого бабенка растает и будет домогаться крутого парня прямо на столике, только успевай рюмки отодвигать… Да и фирмач призадумается: «Посмотри ты, какая у нас крутая „крыша“, какие убийства раскручивает. Нас бы заодно не раскрутила… Надо бы срочно оклад повысить и премиальные выдать».

Все знают, сначала человек работает на имя, а потом имя – на человека. Вдовину перед пенсией ой как авторитет поднять хочется, он ведь в шефы какой-нибудь «безопасности» метит, с окладом согласно нажитым заслугам. Да и перед ментовским начальством не помешает приподняться – район хоть и в дерьме, а такое убийство раскрыли. Молодцом! Надо бы с ними помягче, пощирше…

Насчет очередного звонка Плахов не ошибся.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– Нет.

– Врешь, Плахов, узнаешь. Помнишь, сколько тебе осталось?

– А, это ты, календарь говорящий. Помню помню. Четыре года, три месяца, два дня.

– И семь часов. Жди, Плахов.

Пи-пи-пи…

Как быстро бежит время. Особенно когда ни черта не успеваешь. Еще Прелый со своим рыночными проделками… Прелого надо «сливать» в соседний район, одному все равно не потянуть, в конце концов, из пяти убийств только четвертое – на родной земле, так почему один Плахов должен суетиться? Дурнее других, что ли?

Телефон снова затрещал, но Игорь не стал снимать трубку – задолбали. Закрыл кабинет, заглянул в паспортный стол, где на скамеечке сидела, а вернее, уже лежала Вероника. «О-о-о, кажется, с нами хворь приключилась, как бы не пришлось отменять спектакль».

– Э-э-эй, – Плахов дотронулся до плеча девушки, – скажите, здесь собираются молодые люди, чтобы весело провести время? И все они нюхают кокаин. Давайте спросим, почему?

Вероника тихо застонала, еще плотнее прижав колени к груди. Судя по мокрому лицу, она не спала, ее лихорадило, хотя в паспортном столе было прохладно.

«Только бы не чума… – почему-то подумал Плахов. – Да, с такими свидетелями работать и работать. Нечего девку мучить…»

Он зашел в дежурку, вызвал «скорую», а после навестил «красный уголок» и кивком попросил Илью выйти.

Виригин гордо, по-павлиньи расхаживал по паркету и читал вслух признание Вентилятора. Последний, приложив к раненой ноге намоченный платок, тихо страдал.

– Ага. – Илья деловито спрятал в папку мелко исписанный лист и вышел в коридор. – Ну что, следак будет?

– Будет. Минут через сорок. Прикинь, мне уже журналюги названивают да начальство напрягает – дайте информацию по Салтыкову, знаем, что человека тормознули… Быстро ребята пронюхали. Главное – откуда? Я ни сном ни духом. Может, ты кому ляпнул?

– Да нет вроде… Я и не общался еще ни с кем. О, погоди-ка, – лицо Ильи внезапно просветлело, – твои ж бойцы молодые в дежурке хорохорились. Они, наверное, и растрепали. Ты их предупредил?

– Нет, а зачем? Они ничего не знали.

– Как не знали, если на обратном пути в машине ты сам только и делал, что Салтыкова поминал.

– Что, действительно?

– Нет, приблизительно… Ну блин, сейчас налетят голуби. Может, свалить куда вместе с Вентилятором и следаком, а? Не дадут ведь организаторы спокойно дело доделать. Ты тоже хорош – языком не махай, языком не махай, а сам?

– Да я как-то… – Игорь развел руками. «Оле-оле-оле-оле». Допелся. Будет тебе теперь и супчик, и потрошки. Сколько лет в ментуре, а дурь так и не выветрилась. Сколько раз обжигался… Нет, это, наверное, неизлечимо.

– Я пока никому ничего не говорил, – пытался оправдаться опер. – Имей в виду, тебе Вдовин звонить будет.

– Это хоть десять раз. Как позвонит, так и трубку положит. Заказчик бы не пронюхал, вот чего боюсь. Если уже не пронюхал.

– А Вентилятор что? По-прежнему погибшая любовь?

– Разумеется, – Виригин хлопнул кулаком по ладони. – Выдумал байку и вцепился в нее, как клещ. Еще бы, не дурак, понимает, что доказухи хватает – и ствол, и Верка, не отвертишься. Но заказчика хрен сдает, жить все ж хочется. А так – получит по суду восьмерик, братва на зоне подкормит, под какую-нибудь амнистию поможет попасть. Если же сдаст – считай, в расход.

– Кстати, о Верке. Она уже никакая, я «скорую» вызвал. Из нее сегодня свидетель, как из меня – водитель высокой культуры вождения. Пусть лучше подлечат, а то загнется неровен час, вообще с одним стволом останемся.

– Ладно, в случае чего в изоляторе очную ставку проведем. Давай дожидайся следака, объясняй ему все, пои, корми, хоть бабу подкладывай, но чтоб Вентилятора на трое суток закрыл. Я чуть погодя тоже ему нагружу, что есть команда всех подозрительных в тюрьму и надолго. Пусть не дрейфит, прикроем.

Предложение поить, кормить и бабу подкладывать не являлось пустой болтовней. Следователи попадались разные, порой упрямые и капризные. Особенно осторожно рекомендовалось обращаться с незнакомыми, новичками. Работали, конечно, и нормальные следаки, те, что «за совесть», но таких оставалось все меньше и меньше, наверное, в силу тех же причин, по которым все меньше и меньше оставалось порядочных людей во всей системе. И в милиции, и в прокуратуре, и в судах.

Следователь, являясь независимым процессуальным лицом, вообще находится на особом положении. Опер, каким бы гением ни был, избрать меру пресечения для подозреваемого не может, это входит в компетенцию следователя. Захочет следак – арестует, захочет – на подписку отпустит, захочет – вообще скажет, что улик мало, гуляй, друг. Он же независим. По закону. А что вне закона, так это никого не волнует. Что хотите, то и думайте. «Вы считаете, что я „на лапу“ взял, а я считаю, что человек может находиться на подписке, а не в тюрьме. Я ему верю! Он хороший! Пусть идет с Богом. Сейчас мое ПРАВО! Законное».

…Законное не законное, а брали не только деньгами. Мясом, коньяком, а один – даже йогуртами.

Да ладно б только взятки. Плахов знавал следователя, который решал судьбу подозреваемого, исходя из собственного настроения. Если у следака было прекрасное, бодрое настроение, он злоумышленника жалел и отпускал, если, наоборот, скверное, последнему ничего хорошего не светило. Настроение же служителю закона повышала обычная чашка кофе – стоило ему отпить бодрящего напитка, как у добряка появлялось желание прощать всех налево-направо без Разбора.

Плахов знал эту черту характера и, когда следователя вызывали в отдел, прятал все, что хоть Приблизительно напоминало кофе. Тот, походив, Постреляв по кабинетам кофейку и ничего не получив, становился мрачным, как грозовая туча. сверкал глазами и отправлял попавшегося гражданина на нары, что и было нужно Плахову. В случае же, когда опер считал, что человека не стоит арестовывать и ломать ему жизнь, в кабинете следователя ждала дымящаяся чашка, сахарок и булочка.

Да, если б публика хоть примерно знала, на каких тонких ниточках порой висят человеческие судьбы!.. Хорошо, что не знает.

Станция скорой помоши находилась в сотне метров от отдела милиции, поэтому машина по вызову Плахова примчалась довольно быстро;

Минут через двадцать. Врач, осмотрев Веронику, коротко скомандовал санитарам: «Носилки!» Плахов, услышав это приказание через приоткрытую дверь паспортного стола, попытался вмешаться:

– Э, секундочку… Какие носилки, она нам здесь нужна. Может, укольчик какой?.. Таблеточку?

– Бога ради, молодой человек. Пускай остается. Только будьте любезны расписку мне, что вы отвечаете за ее жизнь – У нее острый аппендицит при полном истощении организма на фоне наркотической абстиненции.

– Аппендицит? Только этого не хватало. И когда она оклемается?

– Недели через две после операции, как минимум. Это в лучшем случае.

– Куда ее?

– В первую городскую.

Появились санитары, переложили Веронику со скамейки на носилки.

Плахов вышел в коридор и немного постоял, глядя вслед процессии. «Было два-ноль, теперь два-один, но пока еще в нашу».

ГЛАВА 12

Рейтинг кандидата в градоначальники Аркадия Викторовича Боголепова заметно вырос благодаря успешно проведенной беспрецедентной акции с возмещением убытков обманутому народу. «Живые» деньги – самый могучий козырь в любой игре. Если перед ослом поставить ведро с бумагой и ведро с травой, то его раздумья нельзя будет назвать выбором, ибо результат очевиден и известен заранее. При этом осла не будут посещать мысли – откуда в ведре травка, где ее накосили и кто. Он схавает и попросит еще. Повернет свою серую морду к тому, кто угостил его.

Аркадий Викторович, будучи прекрасным знатоком человеческой натуры, позаботился о том, чтобы электорат, получив назад отобранные при нынешнем правительстве сбережения, не запил на радостях и в нужный срок пришел к урнам. Боголепов возвращал народонаселению половину, а то и треть суммы, обещая выплатить остальное после победы на выборах. Хочешь получить остаток – голосуй. Или не получишь. И ни один благодарный избиратель, со слезами радости на глазах пересчитывающий сладко шуршащие купюры, не откажет себе в удовольствии явиться за второй партией травки. И к урне прибежит, и весь двор за собой приведет. Психология – наука побеждать.

Кстати, во второй раз класть в ведерко травку вовсе не обязательно. Извините, кончилась травка. Колорадский жучок съел. Радуйтесь, что хоть половину получили, при старом конюхе и этого бы не увидели, как и собственных ослиных ушей. А будете возмущаться – отключим газ! Это теперь в нашей власти.

Боголепов не собирался останавливаться на достигнутом, ведь у соперников тоже есть головы, разбирающиеся в психологии, и неизвестно, какой трюк выкинут конкуренты. Тщательно изучив нюансы предыдущей предвыборной кампании, проанализировав все ходы и ошибки участников гонки, он весьма уверенно вел свой корабль к финишу, ловко обходя подводные камни и встречные течения.

Боголепов пробежал глазами передовицу свежего номера «Вечернего Новоблудска», остановился на хит-марафоне, составленном Артемом Карасевым по материалам независимого социального опроса, умиротворенно хрюкнул и сложил газету. На финишную прямую вышли два парусника. Полторы недели и…

Он должен оправдать «високое довэрие». Оказанное ему «високими» людьми, которых он уговорил сделать нужную ставку. Люди вложили в него деньги, люди ждут от него победы и мудрых, справедливых решений после. Они очень обидятся, если Аркадий Викторович займет хоть и почетное, но второе место. Он, правда, ничего и не гарантировал, есть, в конце концов, форс-мажорные обстоятельства и объективные причины. Другое дело, если он останется за чертой исключительно из-за собственной ошибки, собственного недомыслия или просчета. Люди в этом случае потребуют как минимум возвращения кредитов. А кредитов-то, положа руку на сердце, уже, в общем-то, и нет. Не в смысле что нет совсем. Они есть и вполне прекрасно чувствуют себя на счетах одной альпийской страны. Просто Аркадий Викторович посчитал лишним использовать их в предвыборной кампании, решив, что выиграет ее и так. К тому же у него был еще один источник финансирования, вполне гарантирующий победу…

Победу. Полторы недели. Пока никаких сбоев, полет нормальный, так держать.

Он встал из-за рабочего стола, откинул с окна пеструю деревенскую занавеску, выглянул во двор. Народ активно прибывал. Биомасса, из которой умный человек вылепит что угодно. Сегодня в актовом зале выступал народный целитель, профессор каких-то оккультных наук Даниил Стар, приглашенный Боголеповым для бесплатных сеансов. Целитель снимал с народа порчу, к заговаривал хвори, защищал от зомбирования, заряжал воду, а заодно изгонял дьявола. Народ шел активно, целитель был раскрученным и популярным. Аркадий Викторович оценил его талант еще на зоне, где тот мотал срок под псевдонимом Федя Сыроежкин за кражу зимнего пальто из магазина. В лагерной самодеятельности будущий чародей исполнял роль Офелии, а Боголепов – Гамлета.

Бабульки, осторожно неся в руках баночки с драгоценной заряженной водицей, уходили от Дворца культуры, с благодарностью оглядываясь на окна актового зала.

Аркадий Викторович прослезился. Стук в дверь оторвал его от созерцания лубочной картинки, кандидат задернул занавес и вернулся к столу.

– Да.

Охранник неуклюже доложил, что прибыл «ну, этот, блин, как его, в натуре… Руслан, во!».

– Просите.

Мухаев был неподдельно взволнован, и Боголепов решил не терять времени на церемонию приветствия.

– Плохие новости, Руслан? Помощник бросил свой саквояж на дореволюционную оттоманку, закурил.

– Вентилятора хапнули.

– Кто? За что? Когда? – Аркадий Викторевич выпалил три вопроса за десятую долю секунды.

– По Салтыкову хапнули.

– Уверен? Может, все же на чем другом?

Кандидат с хрустом сжал пальцы.

– Не на чем его больше хапать, да и информация железная. Он сейчас в северном изоляторе.

– Рассказывай!

– Утром, часиков в десять, я заезжал в «Коробок», он там был, выглядел совершенно спокойно, как всегда. По кофейку с ним дернули, о бабах потрепались. Анекдотики… В пять вечера мне звонок на «мобилу» от хорошего человека. Так и так, Сережу торпедировали с пушкой на кармане. Бригада по раскрытию убийства Салтыкова. Ни где, ни почему, человек не знает, но к вечеру обещал все выяснить. Я-в «Коробок», с пацанами покалякал. Где-то в полдень Сережа нарядился в спортивный костюм, сказал, что будет через три часа, и свалил на джипе.

– Уже вечер. Человек не звонил?

– Пока нет.

– Ладно, подождем. Все еще не так печально. В конце концов, он когда-то близко знал Леопольда, его могли просто вызвать для дачи показаний.

– Для дачи показаний людей вызывали каждый день, но ни разу не было объявлено, что убийство раскрыто, вернее, есть подозреваемый…

Неприкуренная сигарета выпала из распахнутого боголеповского рта.

– Как? Как раскрыто? Ты чего лепишь?

– За что купил, за то и продаю.

Возникла пауза, вызванная мучительным осмыслением случившегося. Боясь резкого перепада децибелл, а может, еще чего, Руслан перешел на шепот:

– Я пока даже предположить не могу, на чем его хлопнули. Сережа успокоил меня на сто процентов. Баба, которая была у Леопольда, на другой день утопилась в Блуде, нигде, абсолютно нигде Вентилятор не светанулся, пушка скинута…

– Пальцы? – тоже шепотом уточнил Боголепов.

– Я вас умоляю.

– Ты уверен насчет ствола? А насчет бабы?

– Я то же самое спрашивал у Вентилятора. Несколько раз. Сережа сказал, что, если я спросу еще раз, он заедет мне в грызло. Он, мол, профи и следов не оставляет. Я больше не спрашивал.

– Профи вонючий… Ни один настоящий профи так никогда не скажет, потому что нельзя быть вверенным до конца, оставил ты следы или нет. Петух он расфуфыренный, а не профи. Чувствую, ствол тот не скинут, да и баба не утонула… Ты сам труп видел?

– Мне больше делать не хрен, как на трупы глядеть. В газетах читал. Как раз пару дней спустя утопленницу под мостом нашли. Вентилятор зуб дал, что она и есть. А поди проверь… Ее, кроме него, никто не видел.

– Вот ведь…

Боголепов, будучи не в состоянии сидеть на месте, принялся шаркать ботинками по скрипучим половицам. Ну надо же так! Он только что рассуждал о всяких ошибках, просчетах, только расслабился – и на тебе! Получи сюрприз, откуда не ждали. И если что, здесь его, Боголепова, личная вина. Ссылки на какого-то дурня Вентилятора не прокатят, скажут – надо было найти другого, умного.

Так любовно, так мастерски воплощенная Комбинация может рухнуть из-за какой бестол-ковщины, нелепицы. Нет, нет, надо уметь искать лазейку из самого беспросветного тупика. Обратного хода нет. Так что хватит показывать свое волнение фраерам-подчиненным, надо взять себя в руки и спокойно продолжать дело.

– Вентилятор нигде не замазан как наш человек?

– Кроме «Коробка», нигде. Но он охраняет не только «Коробок», другие заведения тоже…

– А с тобой? Ты ж сам трепал, как торчал у него в офисе да водку с ним жрал в кабаках.

– Ну и что? Все это можно объяснить деловыми переговорами. У нас же не Нью-Йорк и не Москва, я с половиной города знаком. И не так много хороших охранных контор. Вот и общались.

– Это все замечательно, милый друг, но только в одном случае – если наш профи Вентилятор будет молчать, как рыба об лед. А ну заговорит? Или уже заговорил? Мент нынче без совести пошел, за ноги подвесить, что высморкаться. Это раньше манерничали. Ты знаешь, почему его повязали? Вот тогда сразу вспомнятся и офисы, и кабаки, и анекдоты о бабах… А там и на меня глаз косить станут. Убийство мне не пришьют, я. собственно, Леопольда не мочил, но тень упадет Мне такая реклама в самую жопу, особенно нынче. Кандидат путается с криминалом, ай-ай-ай… Газетчики в один момент раструбят, только волю дай. Значит так, у себя дома все как следует проверь. Еще раз, не торопясь. Чтобы никаких документов, касающихся наших отношений с Вентилятором. Кроме деловых.

– Да их и не было, – возразил Мухаев.

– А я говорю, посмотри! Не было, не было, а потом в какой-нибудь сортирной газетке народ видит фотку, где вы с Вентилятором сношаете шлюху в сауне. В два смычка! Дальше. Во что бы то ни стало свяжись со своим человеком, сегодня же. Засылай любые «бабки», но к утру мы должны знать, о чем Вентилятор лопочет. Само собой, пусть сделает все возможное, чтобы этого дурня вытащить. С его должностью это по силам… Найди Карасева, пускай будет готов написать статью о кознях органов. Пока все. И главное, держи меня в курсе. Что у нас завтра по плану?

– Встреча с избирателями в городском музее. Вот, кстати, цитаты по искусству. – Мухаев достал из «дипломата» несколько отпечатанных листов.

– К черту цитаты, обойдусь, на это народ не купишь, слишком умных боятся. Вызови машину, сегодня я не хочу таскаться по автобусам.

Руслан Григорьевич подхватил «дипломат» и, едва заметно кивнув, направился к двери.

– Да, вот еще… – окликнул помощника Боголепов. – Я ужасно не люблю непопулярных мер, но… Ты понимаешь… Кстати, как сыграли немцы с хорватами?

– Проиграли. Ноль-три.

– Расслабились старички, зазнались…

– Это все, Аркадий Викторович?

– Да, иди.

– Я позвоню вам.

В актовом зале завыли. Чародей Стар-Сыроежкин приступил к групповому изгнанию дьявола.

Витька Монахов замшевой тряпочкой аккуратно протер серебристую зигзагообразную эмблемку «опеля», поймал глазом блик и протянул ее покупателю.

– Вчера завезли. Прямо с Германии. Потому и стошечка. Фирма.

Пузатый бородач покрутил лейблу в толстых пальцах, зачем-то посмотрел сквозь нее на солнце.

– Сертификат есть? Я не лох, не кинешь. Левак небось?

– Говорю ж, фирма. – Витька нагнулся за столик, порылся в старом, тощем «дипломате»:

– Пожалуйста, сертификат.

Бородач развернул вчетверо сложенный замусоленный листок, придирчиво ознакомился с содержанием.

– А почему вот тут краски нет? – ткнул он в эмблему,

– Это технологический брак. Можно скинуть пятерочку.

– То-то. – Мужик вернул сертификат, достал пухлый лопатник, отслюнявил девяносто пять карбованцев. – Дураков-то нет.

– Давайте я в пакетик упакую, – услужливо предложил Витька. – Бесплатно.

Мужик покрутил приобретение, мотнул бородой и убрал лейблу в карман.

– Так донесу.

– Спасибо за покупку.

Гордый собой бородач неспешно направился к выходу с рынка.

***

«Конечно, дураков нет», – согласился мысленно Витька, пересчитывая деньги. Он тоже без сертификата не дурак торговать. Приходится за червонец покупать у Кольки Профессора. Профессор на своем компьютере за пять минут любой сертификат сбацает, хоть на космическую станцию «Союз», хоть на картину Римского-Корсакова «Грачи прилетели». С печатями, подписями и водяными знаками. Еще червонец – на саму эмблему. Пацанам больше и не надо, на косячок хватит. Они за ночь этих эмблемок с полмешка насшибают. Эту лейблу от «опеля» Витька уже по пятому кругу толкает.

Так что для умного человека не жалко и пятерочку скинуть. А иногда и десяточку. Для очень умного.

Монахов довольно усмехнулся, спрятал чистый доход в поясную сумочку и, воодушевленный успехом, принялся зазывать публику:

– Значки, значки. Автомобильные эмблемы любых марок. Гарантия качества, дешевые цены, поставка прямо с заводов-производителей, без посредников. «Форд», «опель», «мерседес», «тойота» и все что захотите! Возможны… – Сворачивай свой секс-шоп… Двухметровая тень тяжело опустилась на столик с товаром. Тембр голоса, кроме мордобития, никаких дивидендов не предвещал.

Витька запнулся на слове «скидки» и опасливо: покосился назад, в душе рассчитывая, что сворачивать шоп предложено соседу. Не угадал. Пара манерных тяжеловесов лучезарно смотрела на Монахова, небрежно разминая хрустящие пальцы, словно боксеры, ждущие сигнала гонга. Сразу захотелось упасть и сдаться. Вы мне, господа?

– Ага. Тебе. Пойдем-ка, парубок.

Конечно, можно было отказаться, сославшись на неотложные дела, больную бабушку, повестку в военкомат и тому подобное. Можно было просто свалить, прыгнув через стол, но тогда прощай, рынок. Можно было попонтоваться, понты дороже пистолета. Можно было. Но не нужно. Очень хотелось жить. Раскатают по рингу и ухо откусят. Витька узнал господ. Преловские холуи. Чук и Гек. Говорят, почки опускают с двух касаний.

– Мужики, какие проблемы? Может, здесь разберемся? У меня товар.

– Щас в жопу тебе твой товар засунем, петух. Витька загрустил и дрожащими пальцами принялся укладывать сертифицированный товар в спортивную сумку.

– Ты чо, дурик? – похлопал его по спине Чук. – Может, еще пописать сходишь? Или сигаретку скуришь? Никто твое фуфло не тронет. Эй, мужик, покарауль.

Стоящий рядом торговец, уловив обращение, дипломатично кивнул во избежание недоразумений.

Преловские бойцы, подхватив Монахова под руки, ловко выудили его из-за стола и, плавно покачиваясь, повели к светлому будущему.

Витька, конечно, догадывался, чем вызван визит молодых людей – гайдаровцев. Он задолжал Прелому за место. Ну, не то чтобы задолжал, просто не успел отдать. Собирался, собирался, но все как-то руки не доходили, а ноги не доносили. Месяца два, возможно, три. Когда должен, время летит ужасно быстро.

Витьку провели мимо лотков с товарами для видеопиратства – коробочками для фильмов, лазерными лицензионными наклейками-голограммами, чистыми кассетами. Своего видео-рынка в Новоблудске не имелось, но охватывать массы культурой необходимо, поэтому пираты арендовали кусок земли на стадионе. Тут же, в будке, производилась лицензионная продукция и раскидывалась по лоткам. Настоящие, «правильные» кассеты на рынок не допускались, а привозившим их умникам прокалывали колеса на машинах.

Монахов лихорадочно выдумывал причину своей забывчивости, но ограничение свободы передвижения препятствовало и свободе мысли. В башку, кроме волшебного «учил, но забыл», ничего не залетало. Теплилась надежда, что Пре-| лому понадобилась эмблемка на «мерсачок».

Чук и Гек обогнули конторку шефа и втолкнули Витьку в неприметную дверь с обратной стороны заведения. Прелый сидел в небольшой, уютной комнатке без окон, превращенной усилиями дизайнеров и ремонтников в довольно симпатичный офис. Ласково жужжал кондишен, ограждая хозяина от летнего зноя, рыбки в аквариуме снимали напряжение, а сладкая музыка из тюнера настраивала на лучшее.

Сам хозяин трудился за рабочим столом, щелкая пальцами по клавиатуре компьютера и делая пометки в журнале. Увидев вошедших, он положил «паркер» на стол и сложил руки на груди.

– Ага, господа, спасибо. Так, Виктор, секундочку…

Он отыскал нужный файл, щелкнул «мышью». Заурчал принтер, выводя в свет распечатку.

– Пожалуйста, ознакомьтесь, – Прелый извлек лист бумаги и протянул Витьке. – Вы задолжали казне шестьсот двадцать три рубля восемнадцать копеек – с учетом пени, набежавшего за два месяца. Это безобразие, господин Монахов.

Витька осторожно взглянул на ровные, аккуратные строчки необычного документа. Все точно. Сумма налога, время последней выплаты, проценты… Фамилия, имя, отчество. Домашний адрес. Безупречная штабная культура.

– Ведь вас же, Виктор, предупреждали, что надо быть аккуратным. Предупреждали?

– Я хотел отдать… Заходил как-то, тебя не было.

Чук приблизился к Витьке сзади и нанес короткий расслабляющий удар локтем в область поясницы. Монахов вскрикнул и рухнул на колени. Чук, не останавливаясь на достигнутом, легким движением руки опрокинул беднягу на ковер.

– Будьте любезны, Виктор, обращаться ко мне на «вы». Это во-первых. Во-вторых, если бы вы хотели, то непременно нашли бы меня, я бываю здесь почти ежедневно. Значит, не хотели. И я расцениваю это как попытку обмана. А нет ничего хуже, чем чувствовать себя дурачком. Надо очень четко различать, Виктор, кого можно динамить, а кого – нельзя. Господа, взыщите с Виктора долг.

Чук приподнял лежащего в трансе Монахова, а Гек перерезал кухонным ножом ремень поясной сумки. Кухонный нож не являлся холодные оружием, и Гек смело таскал его в кармане для самообороны от хулиганов. Распотрошив сумку, он высыпал бумажные деньги и мелочь перед Прелым. Тот отсчитал нужную сумму, спрятал ее в сейф, а остаток протянул Геку.

– Верните, пожалуйста, Виктору. Нам лишнего не надо. И выбейте чек. Мы, в отличие от некоторых, доходы не скрываем.

Гек швырнул сдачу уже приходящему в себя Витьке.

– Прекрасно. Имейте в виду, Виктор, что в случае аналогичного конфликта вас ждут более радикальные меры. Мы очень надеемся на обоюдовыгодное и, главное, честное партнерство. Вы согласны?

– Чо?.. – Монахов размазал рукавом кровь, текущую из рассеченной об пол губы.

– О, как здесь все запущено… Короче, падла сраная, еще раз «бабки» зажмешь, пидором сделаю и урою на хер! Понял, в натуре?!

– Да, – по возможности быстро отозвался торговец.

– То-то. Все, вали отсюда. Да, стой-ка. Ты, говорят, с ментами шушукаешься? О чем, не расскажешь, а?

Чук отпустил Витьку. Тот кое-как встал с пола, выпрямился.

– С какими ментами? С рыночными? Так с ними все шушукаются, – попытался оправдаться Витька.

Хрымс! Чук повторил трюк с локтем, и Монахов вновь оказался на ковре.

– Все, хватит. Еще пришибешь киндера. Уберите его отсюда. Так, Витьку вычеркиваем, – Прелый вернулся к клавиатуре. – Осталось шесть человек. Злостных неплательщиков. Уклонение от уплаты налогов преследуется по закону. Заплата и спи спокойно. До свиданья, Виктор.

«Быки» подхватили расслабившегося Монахо-а под мышки, протащили до дверей и придали скорение смачным пинком тяжелого ботинка фирмы «Поллини». Витька приземлился метра через три, упершись разбитым носом в щедро нагуталиненные кирзачи.

– О, товарищ старшина, це хто?

– Это мелкий нарушитель общественного порядка, к тому же пьяный. Вызывай буксир. Зашипела рация.

– «Невод», «Невод», я «Рыба», я «Рыба», как слышишь? Мелкий пьяный на рынке, как понял, прием.

Витька почувствовал, что поясная сумочка, зажатая в руке, вдруг вырвалась и взлетела вверх, оцарапав пальцы металлической застежкой.

– Шо, товарищ старшина, пусто?

– Да, потерял все где-то. Или вытащили. Пьяного обобрать ума не надо.

Сумочка заботливо вернулась в Витькину руку. Настроение у Монахова испортилось окончательно. «Козлы», – подумал он.

ГЛАВА 13

Следователю районной прокуратуры Паше Орешкину, служившему на вверенном посту четвертый месяц после окончания Новоблудского вагоностроительного колледжа, шел двадцать третий год.

Получив диплом, Паша вдруг понял, что строительство вагонов в родном городе – не самая доходная стезя, их, собственно, даже негде строить. Он недельку пострадал и в конце концов отправился на биржу труда, обещавшую молодому специалисту гарантированный кусок счастья. Среди предложенных занятий оказались вакантными следующие – воспитатель частных детей, медбрат и охранник в психушке. Но, увы, все они требовали соответствующих навыков и документа, подтверждающего наличие последних, поэтому Паша впал в отчаяние, осознав, что три предыдущих года совершенно напрасно выяснял, где в вагоне тамбур, а где сортир. Народу его исключительные познания совершенно не требовались.

Самое обидное, что диплом не избавлял его владельца от чувства голода. Кушать хотелось постоянно, растущий организм настойчиво требовал калорий, грозя забастовкой.

Проблема решилась почти случайно – тоскуя как-то в пивной, Орешкин встретил одноклассника, который проболтался, что в районной прокуратуре есть вакансия следователя. Товарищ, занимавший ранее эту должность, устроил распродажу вверенных ему вещдоков по бросовым ценам, после чего исчез в неизвестном направлении. Паша заинтересовался, он в душе считал себя специалистом по юриспруденции, недаром по пятницам смотрел детективный сериал «Коломбо».

Попытка – не пытка. Захватив свои вагоностроительные корочки, он отправился в управление кадров, где заявил о себе и своем желании пребывать в первых рядах борцов с мафией. Одноклассник Пашу не обманул, вакансия была, Даже не одна, публика с юридическими дипломами предпочитала адвокатскую практику, что больно сказывалось на кадровой политике в прокуратуре.

Пашу приняли по-доброму, с душой, правда, поинтересовались, был ли в техникуме курс Основ Государства и права и какова оценка кандидата. Оценка оказалась удовлетворительной, и Пашу зачислили в штат следователей. Костяк этого штата составляли два человека – Иван Федорович Изюмов, опытный, но в силу этого спившийся следователь, начинавший службу еще при Иосифе Виссарионовиче, и Анечка, студентка-практикантка юридического колледжа, находящаяся на шестом месяце беременности и планировавшая после окончания практики свалить в декрет. Поэтому явление Орешкина пришлось как нельзя кстати. На первых порах Пашу прикрепили к Ивану Федоровичу – для порядка и самосовершенствования.

В общем-то, Паша Орешкин был неплохим юношей, но в силу небогатого житейского опыта пока плохо различал оттенки тех или иных людских поступков, видя лишь черное или белое. Но, как говорится, наивность – не порок, она вылечивается с каждым новым синяком и выговорешником.

Паше положили оклад в полторы сотни американских денег, посулили квартальную премию и попросили работать честно, взяток не брать, следственных секретов не выдавать, предупредив о страшных последствиях. Паша пообещал быть честным и бдительным, хотя и так не помышлял о перечисленных проступках,

***

Попав под чуткое руководство Ивана Федоровича и выслушивая его удивительные воспоминания о старых добрых временах, Орешкин быстро освоил азы следственной практики. «Эх, – смахивая слезу с морщинистой щеки, качал головой Федорович, – где они, золотые годы? Что за менты пошли, что за прокуроры? С бандитами на „вы“; Адвоката, телефонные звоночки, передачки… Тьфу! Еще б они кололись. А у нас все кололись! Не было случая, чтоб не кололись! Адвоката?! Пальцы в дверь – херак, и весь тебе адвокат! Ну, твое здоровье…»

Федорович, несмотря на почтенный возраст, находился в здравом рассудке, твердой памяти и бурлил энергией.

К окончанию третьего месяца службы Паша научился заполнять бланки протоколов, и начальство посчитало возможным поручить ему расследование убийства Леопольда Салтыкова. Орешкин не возражал, тем более что дело было «глухим» и вся нагрузка по поимке убийц ложилась на оперативников во главе с Виригиным. Пару раз наведывался надзирающий прокурор, знакомился с делом, вращал зрачками, стучал по столу и бульварно обзывал Орешкина, грозя уволить к чертовой матери. Но не увольнял. Уволить легко, найти проблема…

Десять минут назад униженный и оскорбленный Паша вышел из кабинета районного прокурора и поплелся в свой кабинет, где его ждал Виригин. Федорович сидел за соседним столом, изучая заключение экспертизы о наличии у потерпевшей по изнасилованию следов жиро-потовыделений насильника.

– Ну? – Илья поднялся со стула.

– Как в танке, – Орешкин бросил дело на стол и достал сигарету. – Зажигалка есть?

– На, – Виригин дал прикурить. – Что значит «как в танке»?

– Никакого ареста. Максимум подписка о невыезде. За ношение пушки. А убийство, извините…

– Чего-чего? – не понял Илья.

– Я ни при чем, – Орешкин упредил бранную полемику, – я все объяснил. Как сумел. Но прокурор тоже объяснил. Какое убийство? Вентилятор пошел в отказ, заявил, что пистолет ему подсунули при задержании, а в убийстве сознался под влиянием психофизического воздействия Виригина.

– Какого воздействия?

– Психофизического.

– И когда он в отказ пошел? Вчера ж сидел ровно и не тявкал.

– С адвокатом пообщался. После и пошел. Верка в больнице, на протокол не допрошена, стало быть, пока не свидетель. Экспертиза, что из этого ствола Салтыкова пришили, еще не готова. Что предъявлять-то? Хочешь, иди к прокурору сам, пообщайся…

Виригин грустно переглянулся с Федоровичем. Тот усмехнулся и вернулся к пото-жировым выделениям. Все всё понимали без сурдоперевода. Чисто-конкретно. В очередной раз сработал жизненно важный принцип «А оно мне надо?» Надо прокурору брать на себя риск и подписывать санкцию на арест по такому скандальном делу? «Нет уж, господа, я до пенсии хочу спокойно досидеть. Вот соберете железные улики, тогда и приходите за санкцией. Дам».

А может, здесь замешан и другой принцип… Тонкий намек сверху или сбоку. Этого – отпустить. Очень просим. За ценой не постоим. А в случае отказа имейте в виду, что жизнь дается один раз. То-то дело оставили в районной прокуратуре… С районным прокурором гораздо легче общаться, нежели с городским.

Вот и уплыли улики… И Орешкину так спокойней, потому он перед прокурором и не рвал рубаху на груди. Тихо зашел, тихо доложил, тихо согласился и тихо вышел.

Возникла пауза, каждый думал о диалектике.

– Жалко, – тонко подметил Орешкин.

– Жалко у пчелки, пчелка на елке… Виригин лихорадочно соображал, что предпринять. Завтра в три у Вентилятора истекает трехдневный срок. Сейчас шесть вечера. Звонить начальству и жаловаться на прокурора глупо, прокурор независим и может послать подальше даже министра внутренних дел. А если дана установка «на свободу с чистой совестью», то и подавно пустое дело. В системе можно рассчитывать только на свои силы, если они, конечно, остались.

…Так, Верку сегодня же допросим, хоть под наркозом, хоть под эфиром, а протокол пускай подписывает. Это Плахов сделает. Вентилятор… С ним еще потолковать, узнать, кто это на него психофизическое давление оказал. Прокурор… Здесь сложнее. Если есть команда-просьба, то даже десять протоколов и чистосердечных признаний не помогут. Тьфу, может, лучше пойти водку квасить? Оно успокаивает.

– Сам-то что думаешь делать? – Илья посмотрел на Орешкина.

– Надо девку допросить, потом экспертизу дождаться…

– А потом Вентилятора вызвать по телефону из дома или из «Коробка». Он с такой радостью прибежит, аж вспотеет от усердия.

– Не, а что я-то могу? Я ж предлагаю, иди к прокурору, общайся!

– Я пойду, – неожиданно вызвался Федорович, бросив в стол заключение экспертов. – Давай дело. Есть у меня что ему сказать. Мне, бляха, за державу обидно… Я у этих говнюков никогда задницу не лизал и не собираюсь.

Чью задницу имел в виду Федорович, Виригин уточнять не стал.

– Давай, Федорович, попробуй, мы помолимся за тебя. Если что – бутылка как с куста.

Старый следователь вылез из-за стола, подошел к шкафу, открыл рассохшиеся створки, извлек «малек», закупоренный свернутой бумажкой, стакан, засохшую луковицу.

– Обойдусь… Адвокаты, они, конечно, ушлые, особливо если за деньги. Будьте здоровы.

Хлопнув одним махом стаканчик, Федорович закусил луковкой, убрал инвентарь в шкаф, после чего сунулся в сейф и достал тонкую папочку. Присоединив ее к делу, громко икнул, сунул в карман полинявшего пиджака пачку папирос и вышел из кабинета.

Виригин в предвкушении праздника потер руки, он почему-то не сомневался, что Федорович доведет дело до ума. Сняв трубку телефона, он стал звонить Плахову. Ни фига! За так бить по шарам старшего оперуполномоченного еще никому не позволялось!

***

– Можно, Анатолий Львович?

– Да, Иван Федорович, пожалуйста. Что по изнасилованию?

– Нормально все. Сама дала.

– Ну и славно. Это сразу чувствовалось. Сучка не захочет… Прекращайте дело.

– Да это со слов подозреваемого сама дала. А по жизни-то не сама. Стремно в подвале самой давать да со связанными руками. Мазохистка, что ли?

– Вот как? Хм… Оставьте-ка мне дело, я повнимательнее изучу.

Районный прокурор достал из висящего на спинке стула пиджака носовой платок и вытер вспотевший лоб.

– Жарковато сегодня. К дождю.

Аркадий Львович занимал свое кресло с полгода, после смещения предыдущего прокурора, который пошел на повышение. До этого Аркадий Львович, как водится, был замом, а еще раньше – следователем. Он увлекался поэзией и любил подекламировать позднего Шарля Бодлера.

– Я, Толь, вот что заглянул, – размеренно начал Иван Федорович, перекатывая между пальцами папиросу. – Ты чего санкцию на этого мокрушника не даешь?

– На которого? – удивленно-непонимающе спросил прокурор.

– Да на этого, – Федорович положил на стол дело. – Там ведь нормалек полный. Мало ли что он в отказ пошел? Первый раз, что ли? Его на одном стволе упаковать можно, без всякого риска. Не вменит суд мокруху, за ствол все равно сядет. Чего ты выкобениваешься? Заслали, может?

– Вы что себе позволяете? – нервно вспыхнул Анатолий Львович. – Если вы заслуженный работник, это еще не дает вам право делать всякие грязные намеки… Я не собираюсь перед вами отчитываться о своих решениях. Санкцию не дал и давать не намерен. Там все шито белыми нитками. Я знаю этого Виригина, он не только ствол способен подсунуть, но и целую бронетанковую дивизию. А как чистосердечные признания получаются, не мне вам объяснять. Я закон не нарушаю и другим не дам. Идите к себе и работайте.

– Да я, конечно, пойду, – стоптанным ботинком Иван Федорович пристукнул торчащую паркетину. – Но обидно получается. Толь. Ты про белые нитки Орешкину талдычь, а я-то все как сквозь стекло вижу. Либо дрейфишь, либо заслали. Ты не сердись, Толь, напрасно. Я что вижу, то и говорю, у меня выслуга давным-давно имеется, хоть завтра уволюсь. Да и годы позволяют. Не надо, Толь, людей за скотину-то держать.

– Я подозреваю, Иван Федорович, что вы приняли. Немедленно идите домой и ложитесь спать, иначе я напишу служебную записку в городскую прокуратуру.

– Ой, испугался… Ну принял грамм пятьдесят, так оно стимулирует. Трезво-нормость жизни. Закон, значит, блюдешь? Может, все же подпишешь санкцию, раз по закону?..

– Вас кто, Виригин послал? Так вот учтите и передайте, что я у него на поводу не пойду, как бы ему этого ни хотелось.

– Меня еще никто никуда не посылал. Нет, посылали, конечно, но я не шел. Потому-то и могу теперь говорить что угодно кому угодно. А то служебная записка… Хе-хе. На меня в свое время агентурные сообщения строчили. С кем спал, с кем пил, у кого брал. За одну такую бумажку четвертак давали. Да только мне до задницы было, потому что не брал. И сажал супостатов по делу…

– Послушайте… И не дымите здесь своим ужасным «Беломором», потом неделю не проветрить, – Анатолий Львович брезгливо помахал рукой, разгоняя едкий дым.

– Прости, разволновался, – Иван Федорович крючковатыми, сухими пальцами вмял окурок в пепельницу. – Я тут одну историю вспомнил. Чисто между делом. Очень такая смешная история. Я тебе ее расскажу, а потом действительно спать пойду, а еще лучше – на пенсию. Сколько можно? Пора на рыбалочку, поудить да внучат уму поучить, а то растут оболтусами, сплошные танцульки на уме. Все, все, не отвлекаюсь… Году эдак в позапрошлом, когда мы с тобой. Толя, в одном кабинете следачили, жил в Новоблудске паренек один. Да ты ж должен его помнить! Тезка мой, Ваня Сарафанов. Он же как раз по твоему делу и проходил. Да и в школе вы вроде вместе учились! Шебутной такой малый, вспомнил?

– Ну… – Анатолий Львович вновь полез за платком. – Обычное изнасилование. С отягчающими. И чего?

– Да ты мне тут про закон толковал, а в том деле с доказательствами-то похуже было, чем сейчас по Вентилятору. Ну, бляха, кликуха… Вентилятор.

– Нормально там было все. Его кровь нашли у бабы на платье, она ему морду расцарапала. А то, что он пьяный в говно был, дела не меняет. Водку меньше жрать надо.

– Ай, молоц-ц-ца! Действительно, полный ажур! И баба, Катька, кажись, Ваньку опознала, и кровь совпала, и рожа расцарапана. Воистину, сгубила водка человека. Он ведь, бедняга, даже до суда не дотянул, повесился в камере от обиды. Первый раз попасть в «хату», да с такой неавторитетной статьей… У парня ни одного ребра целого. Тут в петлю не то что полезешь – запрыгнешь. Ты вот, я гляжу, хорошо это дело запомнил.

– Я все свои дела хорошо помню, – торопливо ответил прокурор, давая понять, что ему надоели бредни выжившего из ума, да к тому же пьяного следователя. – И всякие истории мне слушать некогда.

– Да погодите вы, ваше преосвященство. Ты ведь, Толик, тогда, как Орешкин сейчас, к прокурору с делом ходил, санкцию просил.

– Ходил, потому что были основания. И получил, между прочим.

– Между чем? Хе-хе. Еще бы не получить, экспертиза – штука точная, не обманешь. Верно?

С этими словами Иван Федорович раскрыл принесенную им папочку и вытащил пару листов, сцепленных скрепочкой.

– Мой сын, не дай постели датских королей служить кровосмешенью и распутству… Вот она, родимая. Настоящая. С подписью, со штемпелем. Давай-ка почитаем, поинтересуемся.

Иван Федорович нацепил очки.

– Так, цифры пропускаем, в пролетарскую суть вникаем… Ага, вот. Выводы. «Направленные на исследование следы бурой жидкости, изъятые с платья гражданки Райман Е.М., являются кровью второй группы, резус положительный. Кровь, принадлежащая гр. Сарафанову И. В., относится к первой группе…» Тыры-пыры, тыры-пыры… Во как! Это, стало быть вовсе и не сарафановская кровь на Катьке-то была? А Ивана-то арестовали! Значит, то ли прокурор слепой, то ли я идиот. Как думаешь, Толик? Я идиот?

Анатолий Львович обильно увлажнился потом, еще раз промокнул лоб и выжал платок. Щеки порозовели, – видно, общение с коллегой вызывало раздражение кожи.

– Может, магнитные бури тогда налетели, или затмение луны приключилось, раз прокурор группы крови перепутал? Ан нет! Не было тогда ни бурь, ни затмений. Это хитрожопый следователь Толя затмение устроил, сунул в дело совершенно другое заключение. Где и группы совпадали, и резусы. Тип-топ. Ай, молоц-ц-ца! Глупо волноваться из-за каких-то там пятен. Будут пятна какие надо. А как следователь эксперта сумел уговорить, без разницы. Главное, что поехал Ваня Сарафанов в тюрьму. Выпить, конечно, Ваня любил, особенно на халявку. Как уж его к этой Катьке занесло? Чего он там у нее пил и сколько? Не известно. Проснулся, в итоге, с ширинкой расстегнутой да рожей расцарапанной. Катька сопли утирает горючие, а в дверь участковый стучит-барабанит. «Что, Катюша, случилось?» – «Да как же, Иванушка? Ведь домогался ты до меня грязно, а потом и вовсе надругался над девичьей честью. Трахнул, короче. Неужто не помнишь?» А Иванушка до того уставший был, что действительно не помнил. Участковый Ваню – в кандалы и в участок. Следом Катенька с заявлением. А потом и следователь Толя подключился, дельце возбудил. Такая, блин, вечная молодость.

Анатолии Львович больно переваривал услышанное – капельки пота, будто сережки, повисли даже на мочках прокурорских ушей. Его, как истинного любителя поэзии, не могло не огорчить услышанное. Особенно тот факт, что первое, настоящее заключение эксперта сейчас вдруг оказалось у этого старого козла.

А старый козел Иван Федорович не унимался:

– И чего это следователь Толя такое рвение проявил? Он все дела по изнасилованиям еще на начальной стадии разваливал – «сама дала!». А тут… Какого, спрашивается, члена? Как раз дело в нем, в члене. Ведь кроме того, что Толя с Ваней в одной школе учились, так еще и за одной и той же дивчиной бегали. А дивчина гарна взяла да и Ваню выбрала, не понимая, что страдает Толя и мучается душою. И ни на какие Толины уговоры не поддавалась, и слушать-то ничего не желала. Обидно стало Толе, что его, крупного следственного работника с отдельной квартирой, променяли на какое-то быдло из общежития. Не по-взрослому это, не по-серьезному. И стоит, наверное, раскрыть невесте глаза, кто есть на самом деле ее будущий супруг-избранник. Какой он маньяк-насильник. На первых встречных женщин кидается, просто Чикатило. Сексу – бой! Спасибо, Толя, спасибо, родной. Раскрыл ты мне очи мои затуманенные А Толя от радости, что так судьба повернулась, потерял голову свою находчивую да вот эту бумажку на столе и бросил без хоза. Нельзя такие бумажки без хоза бросать. Их глотать надо или, на худой конец, сжигать в пепельнице, а пепел в форточку выдувать, как Штирлиц делал.

– Это ты, значит, у меня по столу шакалил? – прошипел задетый за живое прокурор.

– Я не шакалил, а присматривал, как наставник. Нельзя в системе без призора да присмотра. И если б паренька в тюряге не задавили, эта бумажка бы еще тогда нашлась. Но… Преставился раб Божий Иван, царство ему небесное. Бумажка-то уже вроде как бесполезна для него, выкинуть ее да забыть. Но в нашем деле любая бумажка дороже свободно конвертируемых рублей. Я и приберег ее до лучших времен, как знал, что пригодится… Вот я и хочу сейчас вернуть ее тебе. Дорог шампунь к перхоти…

– Можешь свою сраку ею подтереть.

– Это ты, Толик, сгоряча, от досады, – все так же спокойно и размеренно продолжал Иван Федорович. – Можно, конечно, и подтереться, да испачкаться боюсь… Дело-то в архиве лежит, поднять не долго. И рассмотреть повнимательнее, что в нем за экспертизка. Да почитать, что там Катенька говорила. Кстати, а не с ней ли я третьего дня тебя в кабаке на площади приметил? Рыженькая такая, в белой юбчонке? И кабак ничего, из дорогих. ан вы, оказывается, в сотоварищах ходите? Дружба, никак?

– Хм… Ладно, давай по-деловому. Сколько хочешь?

– Чего? Денег, что ли?

– Что ли.

– Ты, наверное, Толик, главного не осознал. Не деньги мне, старому человеку, нужны. А раскаяние твое, глубокое осознание случившегося. Чтоб порадовался я за душу спасенную.

– Ты прямо апостол.

– Много повидал, Толик, да всякого. Как, к примеру, в Питере блокадном всю бригаду поваров к стенке поставили, потому что булочки к завтраку в Смольном недостаточно теплыми оказались. Я тогда совсем молоденьким был, несмышленым… Сам всяческих глупостей натворил. И теперь вот искупить хочу, чтобы перед Господом не с одними грехами предстать. Ты, когда до моих годков доживешь, поймешь. А в тридцать лет, конечно, только Христос не грешил. Так его за это и на крест.

Федорович еще раз громко икнул и открыл на нужной странице уголовное дело.

– Давай-ка, Толя, арестовывай Анохина, нечего ему на воле блудить. Не ошибешься. А улики – вещь наживная. Будет желание, будут улики.

Следователь развернул дело и положил его перед прокурором.

– Не морщи мозг, Толик, подписывай санкцию. Вон там, в верхнем углу.

Толика обуревали тяжкие думы. Подписывать санкцию было не ведено – не ведено жестко и решительно. Старшими товарищами по службе. Смотрящими и надзирающими. От настроения которых находилась в прямой зависимости карьера молодого прокурора. Ни карьеру себе, ни настроение им портить не хотелось.

Анатолий Львович, конечно, не знал всей подоплеки, но прекрасно понимал, что за Вентилятором стоят строгие дяди, которые совершенно не заинтересованы в раскрытии их маленьких секретов. Угораздило ж этих чудо-оперов Анохина тормознуть, да еще со стволом на кармане… Писали б лучше свои справки.

…И самое досадное, что уже пообещал. Сделать все возможное.

Федорович, наверное, догадался о терзаниях Анатолия Львовича.

– Ты, Толь, не шибко переживай, ежели кому пообещал. Тебя ж ведь завтра самого, чуть что, мордой в эту бумажку сунут. Почему, спросят, не подписал? Почему преступника не арестовал по всей строгости закона? Нехорошо. Напрасно. Стук прямо в темя – и нету Кука. Одни люди уходят, другие приходят, а что сделано, то сделано. Потом захочется исправить, ан поздно…

Анатолий Львович расстраивался все сильнее и сильнее – Федорович, несмотря на то что был пьяным, рассуждал трезво. И как оно может получиться? Старик совсем плох. Возьмет маразматик да и сунет эту чертову экспертизу какому-нибудь поборнику справедливости. А поборников, их хлебом не корми, дай только ближнего в асфальт закатать. Объясняй потом на нарах, что вовремя бумажку не порвал и ею враги воспользовались.

Из двух зол…

Матюгнувшись в душе и от души, Анатолий 1ьвович взял со стола ручку и вывел в углу постановления на арест свой автограф. Правда не размашисто, как обычно, а стеснительно мелко.

– Ай, молоц-ц-ца! – похвалил прокурора Иван Федорович. – Чувствую раскаяние и авторитетность поступков. Приятно, когда в человеке видно не прокурора, но человека.

Он поднялся, захлопнул дело.

– Экспертизу! – напомнил бдительный Анатолий Львович.

– Ах да, пожалуйста. Больше не бросай, чай не фантик от жвачки…

Вернувшись к себе, Федорович первым делом ринулся к шкафу и принял за победу.

– Порядок, Федорович? – нетерпеливо спросил Виригин.

– Юноши, у вас таблеток от голода нет? Закусить бы. – Федорович порылся» в шкафу, но, видно, запасы закуски иссякли. – Эх, молодежь… Конечно, порядок! Не было б порядка, я бы не вернулся. Что ж ты, Паша, нормально не объяснил Анатолию Львовичу всю ситуацию?

– Да объяснил я…

– Как же объяснил, когда он ни про ствол, ни про Верку ничего не слышал. А как услышал, аж ручку у меня из рук выхватил, пальцы от радости ходуном ходили. Ой, он от счастья колотуху забыл поставить, а я-то, старый дурень, не напомнил. Сходи еще разок, потревожь малость. А заартачится вдруг, напомни про дело братьев Токаревых – от моего имени, конечно. Он тебе весь лист печатями разукрасит.

ГЛАВА 14

– Лет двести назад в Италии жил один художник. Жак Линне, кажется. Он был очень похож на одного разбойника, которого ловила полиция. Очень сильно похож. Кое-кто донес, его и арестовали. Посадили в тюрьму. Он клялся, что никого не грабил и не убивал, но никто не верил, и его ждала виселица. Тогда в ночь передо казнью он попросил у охранника угля и нарисовал на стене портрет Мадонны – такой великолепный, что охрана, пришедшая утром за Жаком, застыла от восхищения. Линне поверили и отпустили на свободу, судьи посчитали, что человек, рисующий такие картины, не способен совершить преступление.

– Да? – Плахов скептически посмотрел на Настю. – А вдруг он все же того, грабил? А жить захочешь, не то что Мадонну нарисуешь, самого Майкла Джексона изобразишь.

– При чем здесь Майкл Джексон?

– Мадонну-то нарисовал.

– Да ну тебя… Никого он не убивал, а то, что сделал, – настоящее чудо.

– Тоже мне чудо, – рассмеялся Игорь. – Вот у нас как-то такой чудило попался. Двоих замочил. Так никаких картин этот урод не рисовал.

Заслал следователю через адвоката десять тонн и спокойно вышел на подписку о невыезде без всякого угля. Вышел и не вернулся. До сих пор где-то ходит. Так и твой Линне, наверное. А картинка на стене – так, предлог, для блезиру…

– Ты законченный циник, – обиделась Настя.

– Можно поспорить, – возразил Плахов, – но не хочу. Был бы я циником, плыла бы сейчас твоя сестрица где-нибудь в низовьях Блуды, а Вентилятор вместо камеры сидел бы в кабаке и жрал судака в тесте, вместо макарон с тараканами.

Настя помолчала немного, допила вино, а потом серьезно спросила:

– Ты уверен, что все в порядке? С Вентилятором? Того-то за десять тысяч отпустили…

– Не терзайся, Анастасия, прорвемся. – Игорь разлил остатки вина по фужерам и убрал бутылку со стола. – Скотланд-Ярд всегда стоял на защите семьи Баскервилей. Никуда наш дружок не денется. Будь он трижды Пикассо и четырежды Лючано Паваротти. За любовь!

Вино, купленное в ларьке, слегка отдавало марганцовкой, несмотря на многочисленные нашлепки, голограммы и печати на бутылке.

– «Шанель номер пять». С элементами жидкости для снятия лака. Закусывай, – Плахов кивнул на тарелку с нарезанными огурцами.

– По-моему, нормальное вино.

– Вскрытие покажет. Ты чего какая-то утомленная? Да не переживай, говорю. Верку охраняют, я договорился с шефом – даже если художник через адвоката весточку корешам залет, чтобы те сестру твою обработали, не беда. Их самих так обработают, в соседней палате лягут.

– Игорь, а ты бьешь людей? Ну, я имею в виду, на работе?

– Опца-дрица… – Плахов удивленно посмотрел на Настю. – Это мы к чему?

– Сама не знаю. Не представляю тебя…

– В роли инквизитора, – закончил Игорь.

– В общем, да.

– И напрасно! Допрос без пытки, что игла без нитки.

– Да я серьезно спрашиваю…

– Бить или не бить, вот в чем вопрос. Я серьезно и отвечаю. У меня даже книга в кабинете есть – каталог пыток и казней. С картинками. Я строго по ней работаю, а ты что хотела? Чтобы я личным обаянием бандюг раскалывал? Так обаяния моего минут на десять хватает, потом лезет гнилая сущность.

– Меня только не бей, если попадусь.

– Тебя – не буду! Мне с тобой еще жить. К слову, был у нас опер один, Ленька Косорот. Такой же, как я, отмороженный, даже еще покруче. Любил он дубиной где надо и где не надо помахать. Прозвище у него было Великий Немой. Жутким косноязычием страдал, двух предложений связать не мог. Поэтому говорил он мало, предпочитал, когда люди сами рассказывали, а еще лучше – писали. Одну фразу, правда, он постоянно бубнил: «Что нужно сделать, когда не помогает паяльник? Нужно взять еще один паяльник». Ногти, конечно, не вырывал и зубы напильником не стачивал, но допрашивал с пристрастием регулярно. На чем и спалился.

Припечатал как-то гражданина к стене, а стена хлипкая оказалась, давно на ремонт напрашивалась, не выдержала… Прямо контур в ней и остался. Гражданин потом с претензиями в контрольные органы помчался, Леньку быстренько на гражданку списали, а отпечаток закрыли сейфом. Кстати, ту стену до сих пор так и не починили. Но не суть.

Остался Косорот без средств на жизнь, запил с горя. Ничего, кроме дубинки, в руках отродясь не держал. Только хотел пропадать, но повезло, встретил приятеля-журналиста. Тот услышал про беду и говорит: «Давай к нам, в газету. В отдел криминальной хроники. Как раз сейчас вакансия есть. Ты и тему хорошо знаешь, и связи в ментовке остались. Получать будешь не меньше – это по крайней мере». А Ленька и отвечает: «Я бы с радостью, но ведь не то что писать, я и говорить нормально не умею, какой из меня журналист?» – «Да ерунда, это не главное. Никто сразу профессионалом не становится. А работа наша с твоей прежней схожая. И там, и там один результат – статья».

Подумал, подумал Ленька и согласился. Журналист его редактору отрекомендовал как надо, мол, давно человек пишет, но пока нигде не публиковался. Зачислили Косорота в штат, редактор ему первое задание дает: «Поезжай к одному крупному товарищу и возьми у него интервью на тему криминала в нефтяной сфере. Это сейчас очень актуально. Товарищ много должен знать, он сам, по имеющейся у нас информации, в криминале по уши. А после статейку напиши. Желательно к понедельнику». – «Ладно, – отвечает Ленька, – напишу».

В тот же день позвонил этому нефтянику, а тот – «у меня времени нет на всякие глупые интервью, я, мол, не эстрадная звезда, а крупный предприниматель». Ленька выслушал спокойно, Посочувствовал, попрощался, а потом повесточку выписал: «Прошу явиться тогда-то, туда-то, иметь при себе паспорт. В случае неявки будете доставлены приводом». Удивительно, но мужик пришел – наверное, узнать решил, с каких это пор в редакцию газет по повесткам вызывают, да возмутиться справедливо.

Не знаю уж, как он возмущался, но когда редактор решил заглянуть в кабинет, посмотреть как новый журналист работает над статьей, то увидел весьма душевную сцену. Рядом с подоконником, одной рукой пристегнутый к батарее, сидел какой-то позеленевший дядька и свободной рукой писал что-то на листе бумаги. Ленька же расхаживал по кабинету гоголем, покручивая в руках ментовскую резиновую дубинку – оставил себе на память о службе в органах.

Редактор не понял сначала, что такое творится, задал вопрос на отвлеченную тему: «Когда, Леонид Семенович, статья готова будет?» Леонид Семенович к пристегнутому подошел, через плечо заглянул и отвечает: «Минут через пятнадцать-двадцать. Да тут и не на одну статью хватит, ту целый букет! Товарищ коммерсант пишет слабовато, зато фактура классная!»

Конечно, после этого Леньку из газеты турнули, он сейчас магазин элитного женского белья охраняет. Но статью напечатали. Про нефтяной бизнес. Почти один в один, с незначительной редакторской правкой. Не знаю, имела ли статья читательский успех, но прокуратуре она понравилась. Автора арестовали, возбудив уголовное дело. Статья называлась: «Явка с повинной, или Король бензоколонки». Ну что, я тебя не утомил. А то если заскучала, давай еще «Шанеля-муската» возьмем.

– Нет, не хочу…

Плахов поднялся и задернул занавеску. По коридору общаги с визгом промчался табун – соседские дети играли в «мафию».

Игорь взял чайник.

– Посиди, я сейчас.

На кухне к нему подошел Вадик из седьмой комнаты, шестилетний пацан.

– Дядя Игорь, а Сережа когда вернется?

– Не знаю, Вадик, – растерянно ответил Плахов. – К школе. Наверное.

– У меня его «Киндер». Вот, – Вадик протянул маленький автомобиль из «Киндер-сюрприза». – Просто у меня такой уже есть. Передайте Сереже.

– Да, Вадик, хорошо.

Игорь с минуту постоял у плиты, глядя в пустоту, затем очнулся, положил игрушку в карман рубашки, выключил газ и вернулся в комнату.

***

Паша Орешкин бегло осмотрел стол, проверяя, не забыл ли чего, захлопнул «дипломат» и крикнул матери, возившейся на кухне:

– Ма, я поехал. Будут звонить – я целый день в конторе.

Паша жил с родителями, на свою жилую площадь перспектив пока не было. Жениться не хотелось, дурное дело – не хитрое, гулять-плясать – это пожалуйста, но под венец – Боже упаси. Все его приятели, разменявшие свободу на мнимое счастье, теперь при каждой встрече плакались, вспоминая беззаботное холостяцкое Бремя. Не слушались, а теперь ползают с колясками по двору да охают.

Сегодня Паша встал пораньше, еще раз прочитал текст обвинения, которое собирался предъявить Вентилятору. Это был Пашин дебют, первый арест, и облажаться не хотелось. Тем более что адвокат у Анохина – юрист с двадцатилетним стажем, значит, будет цепляться за любую не правильно поставленную запятую. Поэтому весь вчерашний вечер Паша потратил на муки творчества, используя краткие указания Федоровича, справочную литературу и орфографический словарь. Естественно, что обвинение Орешкин предъявлял только по факту незаконно носимого ствола – убийство Леопольда Салтыкова ничем, кроме признания, пока не подтверждалось, да к тому же Анохин от него отказался.

Часть материалов дела Паша взял домой сейчас положил в «дипломат». Постановление на арест тоже было здесь. Виригин вчера снял с постановления ксерокопию, чтобы обрадовать Вентилятора и, воспользовавшись «хорошим» настроением заключенного, попробовать раскрутить его на заказчика.

Федорович тоже обещал приехать на службу пораньше, чтобы прочитать Пашино творение, выявить недочеты и ошибки. Затем предстояло отпечатать шедевр на машинке – пожалуй, наиболее сложная часть работы. Печатал Паша пока медленно, одним пальцем, а уложиться надо было к трем часам, после чего следовало бежать в изолятор и совершать таинство обряда. Вечером еще к зубному, не забыть бы номерок…

Паша бросил в «дипломат» приготовленные матерью бутерброды, щелкнул замочками и с Богом отвалил.

Погода по-прежнему радовала невыносимой жарой, даже утром на улице было душно. На пляж бы, да с девчонками… А тут потей в кабинете, парь мозги. И чего его понесло в прокуратуру? Во всем Коломбо виноват. Как там все красиво, никакой писанины, никаких санкций. Ходит себе мужичок, улыбается, с полуоборота всех раскалывает.

Паша пересек тенистый двор, направляясь к арке, ведущей на проспект. У помойки урчала старенькая «пятерка» с мятым крылом. Мужик в очках ковырялся в моторе, ворча и страдальчески морща лоб. Заметив Орешкина, он выпрямился и окликнул следователя:

– Парень, будь другом, давани газок. Карбюратор ни в жопу, никак не отрегулировать.

– Вообще-то я спешу… – на ходу ответил Паша. – Извини, батя.

– Да секундное дело, – настаивал водитель. – Я тебя подброшу. Куда тебе?

– На Гагарина.

– Почти по пути, я на аллею Партизан, выручи.

Паша прикинул, что ему действительно по пути, притормозил, поставил «дипломат» на землю и сел за руль.

– Давай потихоньку. – Мужик склонился над капотом, ковыряясь в карбюраторе. – Еще, еще… Стоп. Порядок. Сейчас поедем, спасибо.

Паша пересел на пассажирское сиденье, а водитель вытер руки об ветошь и закрыл капот.

– Фу, ну ведро. Черт дернул «копейку» продать… Каждый раз такая задница!

Пару раз газанув, мужик посмотрел на приборы, матюкнулся и дал задний ход. Включил приемник.

– Для слушателей «Кислотной волны» передаем прогноз погоды. Сегодня в Новоблудске ожидается повышение температуры до 35 градусов. За последние сто лет это рекордная отметка. Что было раньше, сказать не можем, не засекали…

«Ого, – подумал Паша, – спарюсь в кабинете…».

Ничего другого он подумать не успел. Изображение перед глазами вздрогнуло, рассыпалось на миллион искрящихся осколков, звук пропал, сменившись сверлящим гулом. Секунду-другую жуткая боль разрывала голову, но после все пропало, и Паша почувствовал себя значительно лучше. В том смысле, что вообще перестал чувствовать что-либо.

***

« – Первый раз я столкнулся с органами пять лет назад. Тот день помню как сейчас. Прогуливаясь по набережной Блуды, я обдумывал строфу, ведь в ту пору увлекался поэзией, писал стихи, даже публиковался. Вдруг ко мне подлетели люди в масках, сбили с ног, порвали вечерний розовый костюм и заковали в наручники. Ничего не объясняя, отвезли в Северный райотдел внутренних дел, где в присутствии подготовленных заранее понятых изъяли из моего кармана пистолет кустарного производства. От возмущения я не сумел сказать ни слова, но мне, собственно, и не позволили говорить, затолкав в камеру. Вероятно, пистолет подсунули мне в машине. Находясь в шоке, я не давал себе отчета в своих действиях, подписывая все подряд. Хотя папа всегда наставлял меня ничего не подписывать.

– В связи с чем вам могли подложить оружие?

– Я подозреваю, что своими стихами мог за тронуть весьма влиятельных лиц, которые и дали органам команду взять меня. Ведь ничем другим кроме поэзии, я тогда не занимался. Кстати, по еле задержания мне не вернули две золотых цепи, «мобилу» и лопатник с деньгами, где-то тонны три там было, американскими…

– И чем же закончилась для вас эта провокация?

– Увы, она не закончилась, а только началась. Мне дали два года лишения свободы. Общий режим, зона… И обиднее всего то, что пострадал я за правду. Освободившись, я вернулся в родной город, но моя вера в людей не ослабла, и я еще надеялся на торжество справедливости. На зоне я много писал, составил целый сборник. сонетов, посвященных родному краю, и намеревался издать его. Друзья встретили меня конкретно, подарили джип «чероки». Но не прошло и двух дней, как я опять оказался за решеткой.

– Что случилось на сей раз?

– Я купил торт, цветы, сел в подаренный джип и поехал навестить любимую женщину, которая ждала моего возвращения, верила и любила. Но мне не суждено было увидеть ее и обнять. Вновь люди в масках, наручники, камера… Опять Северный райотдел.

– Что вам подложили и почему?

– На этот раз в джипе обнаружили два автомата Калашникова и несколько гранат, а в моем пиджаке оказался пакетик кокаина. Причины? Они очевидны. Человека, хоть раз попавшего в поле зрения нашей милиции, не оставят в покое до конца дней. Слишком многим не дает покоя то обстоятельство, что судимый – и вдруг на свободе. А то, что я кого-то там убил, – чистый оговор и фабрикация. Возможно, кто-то боялся публикации моего сборника, страшился разоблачений, а поэтому вновь дал команду.

~ Вы, как я вижу, даже в неволе продолжаете работать.

– Да, бумага, ручка постоянно со мной. Я не теряю присутствия духа, по-прежнему верю в справедливость и продолжаю писать стихи.

– Вы не могли бы что-нибудь прочесть нашим читателям? Из последнего…

– С удовольствием. Вот, пожалуй, это… Лирика.

Над Блудой-рекою закат настает,

Идет на работу, конкретно, народ.

Машет дубинкою мент на посту,

Еду на стрелку я по мосту.

Пасутся стада, блин, на том берегу,

Вернусь ли, в натуре, сказать не могу.

Кружится над миром опять воронье,

И целится киллер, блин, в сердце мое…

– Прекрасно, Александр. Желаю вам от всей души справедливого, мудрого судейского решения, новых творческих успехов и веры в добро.

– Спасибо.

…Евтушенко как-то сказал, что поэт в России – больше чем поэт. Еще раз убеждаюсь в справедливости этих слов. Наверное, кто-то из вас содрогнется, прочтя трагическую исповедь Александра, кто-то сожмет от боли кулаки. Да, с какой беспечностью мы разбрасываемся нашим культурным достоянием, с какой легкостью кованым милицейским сапогом втаптываем в грязь собственную национальную гордость. Доколе? Пишите, пишите нам, что вы думаете по этому поводу. Нельзя оставаться в стороне, ведь завтра любой из нас может оказаться на месте Александра. Спецкор Артем Карасев».

Плахов дочитал газету, сунул ее в папку и выглянул в окно автобуса. Стихи запали в душу, особенно строчка про мента на посту. Ведь он не просто стоял, как столб, он махал дубинкой. Это не могло не волновать. А киллер? Трагедия.

Автобус медленно переполз через тот самый мост, по которому ехал на стрелку лирический герой, и затормозил на остановке. Игорь возвращался из больницы. Тоже в лирическом настроении. Допросить Веронику так и не удалось, похоже, что вместо аппендикса ей удалили часть мозга, отвечающего за память. Впрочем, врач успокоил, заверив, что через недельку с памятью будет полный аншлаг. Восстановится. А сейчас конечно… Удивительно, что она имя свое помнит.

«Лучше бы она вспомнила, как Леопольду отраву в кофе сыпала, а имя, если что, новое придумаем. Не принцесса, в конце концов…» – думал Плахов, глядя на плывущие за окном дома.

Игорь поднялся, протиснулся к дверям, мельком взглянул на хронометр. Полчетвертого. Орешкин, наверное, уже в изоляторе, арестовывает Анохина. Ильюха вчера вечером ходил к Вентилятору, но чем закончился разговор, Плахов не знал. С утра Игорь мотался по заявкам, в два отправился в больницу к Веронике. Настя утром осталась в общаге, чтобы провести генеральную уборку жилища отшельника.

В дежурке Плахова кивком поманил зам по личному составу. Когда опер подошел, зам ткнул в верхнюю пуговицу плаховской рубахи и приказал:

– Расстегни.

– Это еще зачем?

– Ну расстегни, расстегни, говорю. Игорь на всякий случай огляделся по сторонам, ожидая подвоха, но, не заметив ничего подозрительного, расстегнул пуговку. Зам, слегка наклонившись, заглянул за ворот, рассмотрел грудь опера, выпрямился и сделал пометку в блокноте.

– Все, застегивай.

– Чего это он? – вполголоса спросил Игорь у дежурного, когда зам ушел к себе.

– Телеграмма из управы пришла – составить списки всех сотрудников, имеющих цепочки.

– Иди ты!

– На, смотри, – дежурный протянул оперу листок. – Реальная фенька.

Игорь пробежал феньку глазами, бросил на стол.

– Так тут про другие цепочки сказано. Те, что «ксиву» к порткам крепят. Вон же: «В связи с участившимися случаями утраты служебных удостоверений прошу предоставить списки сотрудников, имеющих цепочки».

Дежурный развел руками:

– Мне по фиг. Хоть про цепочки от унитаза. Я телеграмму передал, а дальше начальство само пускай разбирается.

– Виригина с управы не видел?

– Бегал с полчаса назад, потом вроде на улицу вышел.

– Подождем. – Плахов взял свежие материа лы и отправился к себе.

Мумий Тролль и Безумный Макс гонялись компьютерных машинах, оттачивая водительское мастерство. Лидировал Макс.

Виригин объявился в начале пятого, влетев в плаховский кабинет огнедышащим змеем, круша все, что попадется под руку, изрыгая пламенные струи ядреного мата. Наконец он сложил крылья, приземлился на стул и коротко выразился по существу дела:

– Все, проорали!

– Чего?

– Не чего, а кого! Вентилятора! Я этого змееныша Орешкина удавлю вот этими чистыми, непорочными руками! Пидор гнойный, салобон дешевый…

– Ты не рычи. Что стряслось?

– Я с Орешкиным вчера все обговорил, все разжевал и растолковал. В два он должен был в изолятор причесать, к козлу этому. С обвинением по стволу. Федоровича еще попросил подстраховать. Я с утреца в Главк, к себе поехал, с бумагами разбираться да рапортину на отпуск подписать. То-се, с мужиками потрепался, закусить сходили в «Погребок», а в начале четвертого решил в изолятор брякнуть, узнать, как у Орешкина дела. А мне этот урюк дежурный лепит: «Орешкин до трех не объявился и не позвонил, а стало быть, в соответствии с законодательством я гражданина Анохина выпустил на свободу».

Я не въехал сначала, шутит, думал. «По какому закону? Что ты гонишь? На него санкция есть». А этот непрошибаемый: «Ничего не знаю, хоть десять санкций. Семьдесят два часа прошло – счастливого пути. Я в тюрьму сесть не хочу из-за вашего раздолбайства. Твой Орешкин мог бы позвонить и предупредить, что задерживается. Я б часок-другой подержал, рискнул, Да и то…»

Короче, плюнул я, «тачку» у руководства взял и пулей в изолятор, на месте ситуацию выяснять, да толку-то… Перелаялся с этими мудаками. Уперлись, как бараны, – инструкция, инструкция, проверка приедет, кому отвечать? Я их спрашиваю – да хоть раз в жизни приезжала? Не приезжала, а сегодня возьмет и приедет. Тоже мне, поборники законности, ссут кипятком из-за любого пустяка. Ты раньше слышал, чтобы кого-то без следователя отпускали? Да никогда такого не было! И сутки, и двое передерживали, никаких проблем!

Игорь не знал, что ответить. Тупо глядя на Виригина, он наконец буркнул:

– А может, пошутили?

Ничего другого в голову просто не приходило.

– Хороши шутки на третьи сутки. Бля, на крайняк позвонили бы, цирики пархатые, предупредили бы, что выпускают. Мы бы Вентилятора хоть встретили да в нашу камеру посадили, пока Орешкин не объявится. Так нет же – по-тихому, по-тихому. Лети, Карлсон, к себе на крышу.

– Ты Орешкину звонил?

– Еще как! Федорович сказал, что с утра юноша не объявлялся. И дома нет, мамаша говорит, на работу ушел.

– Что делать будем?

– Да хрен его?.. Так обосраться перед отпуском! Теперь и не погуляешь!

Виригин в отчаянии поддал ногой упавшую со стола пачку сигарет.

– Как последних лохов обули! Просто по-детски! И кто обул?! Свои же!

– Ты думаешь, в изолятор команду дали?

– Да не думаю! Уверен. Никакой цирик не возьмет на себя ответственность выпустить убийцу. А теперь, черти, все на инструкцию и закон валят! Что за страна, мать их всех задери! Ты-то бабу допросил? Верку?

– Бесполезняк. В экстазе Верка, поет одну и ту же песню – я ворона, я ворона…

– Чего?

– Ворона. Как ее допросишь?

Затрещал телефон. Плахов схватил трубку.

– Да. Да, здесь. Так… Где?! Ну шиздец!.. Хорошо, хорошо, все поняли. Давай, мы на месте.

– Что еще там? – спросил Илья.

– Засаду в Марьиной роще перебили. В области нашли Орешкина. На берегу Блуды. С черепно-мозговой, в отключке. Без документов, без денег. Сейчас в больнице под капельницей. Случайно опознал больной какой-то. Федорович звонил, он подъедет скоро. Прокурор в больницу рванул.

– Жить будет?

– Не спросил. Раз сразу копыта не откинул, выживет. Федорович сказал, что дело по Вентилятору с Орешкиным было. Правда, кое-какие материалы остались…

– Ну, пошла плясать губерния! Это ж все, что нажито незаконным трудом… Лихо ребята шуруют, только успевай в «скорую» звонить.

– Знать бы, какие ребята… Виригин ядовито улыбнулся.

– Они сейчас первым делом Вентилятора загасить должны, а с их-то ловкостью… Так что зря он с кичи слез. Сидел бы на нарах, стихи писал.

– Ты тоже статью читал? Карасевскую?

– Я не читаю, не умею, знаешь же. Они все пишут. Мне вчера Вентилятор наколочку в камере дал на ребят.

– Он же в отказе…

– Это для Паши Орешкина он в отказе. А у меня не очень-то поотказываешься. Сначала я ему, конечно, постановления партии бац на стол. Пляши – письмо! Видел бы ты, что у него с Рожей стало. Волосы – карандашами, ручонки затряслись, глазик задергался. А я усугубляю: «Не валяй дурака, Америка! Твоим корешам ты наименее интересен, особенно если „бабки“ за Салтыкова получить не успел. Не успел ведь?» Точно. Чувствую, что не успел. «А если ты и знаешь что лишнее, так в камере тебя задавить гораздо удобнее и приятнее, нежели на воле. Упадешь ночью с нар и квакнешь от сердечной недостаточности. Никакой подгузник не поможет. Одно счастье – от СПИДа не умрешь. Доходит наконец до твоих плесневелых мозгов, почему прокурор санкцию подписал? Думаешь, на идейных началах? А „мерсак“ его видал? Наверное, на идейных началах купил. А он взял и подписал! Ну, дошло наконец?!»

И легонько ладошкой по затылку его – стук. Чтобы из застоя вышел да соображал.

«Давай, – говорю, – без протокола, выкладывай, что знаешь, не так обидно будет. Хотя… Чего мне тебя уговаривать да убеждать? Ты мне, в общем-то, тоже неинтересен. Чистосердечное твое – в деле, пушка вот-вот с экспертизы придет, Верка допрошена с подробностями, санкция подписана, так что отдыхай, Вентилятор, крути пропеллеры, все равно не улетишь. Глумился я над тобой, значит?.. Так я над всеми глумлюсь, уж второй десяток. И, как видишь, успешно. А ты пока разминай, тренируй поясничку. Поставят тебя завтра в „хате“ в позу оленя, пьющего из ручья, и пройдутся по очереди. Весь вечер на арене ручной Вентилятор со своей задницей!»

Тут парнишка стал совсем плох, я даже испугался, не переусугубил ли? Но нет, поскрипел он зубами, поплевался, ну и выдал тайну золотого ключика.

Виригин подвинул стул поближе к Плахову.

– Ты только пока никому… Как оно теперь все обернется? Следаков внаглую стали мочить, ребята бескрышные. Вентилятор, конечно, тоже всего не знает, ну, если не врет. Его на мокруху какой-то Руслан Мухаев подписал. Не слыхал про такого?

– Нет. Бандюган?

– Помощник Боголепова, кандидата в мэры. Который «бабки» народу раздает да в автобусе ездит. «Коробок» он еще открыл.

– Да, знаю, на каждом столбе портреты висят. Клоун в косоворотке.

– Клоун не клоун, а народ за него прет, даже соседка моя, бабка старая, раньше за коммунистов была, а сейчас за этого. Говорит – наш он, наш, чаем поит, за душу с каждым беседует, не то что нынешние. Много ли народу надо? Так что шансов-то у этого клоуна побольше. Кто, интересно, за ним стоит и за веревочки дергает? Не сам же он вылез? Денежки нужны на представление цирковое…

– Не отвлекайся. Они там все хороши.

– Ну да… Вентилятор Руслана этого давно знает. Они когда-то то ли боксом вместе занимались, то ли борьбой, не суть. А Вентилятор к Салтыкову вхож был, девок ему подгонял, тот любил это мероприятие. В его-то чиновничьей шкуре шибко не поблядуешь, личность публичная, на виду. А хочется. Каждый мужик имеет право налево. Я сам такой же. Имел за это Вентилятор по сотенке с телки. Мелочь для него, но зато с большим человеком на «ты». Человек и с лицензией на охранные фирмы помог, и мандат на ношение табельного оружия обеспечил. Какого еще лешего Вентилятор так резко в гору пошел? Полгорода его цирики охраняют, да в парикмахерских и банях дежурят.

– Где они сошлись-то? Анохин с Салтыковым?

– Случайно якобы. Лет семь назад. Выручил Сережа Леопольда, тот к нему и привязался.

– Как выручил?

– «Тачку» у Салтыкова дернули, а Вентилятор вернул. «Порш», дорогая игрушка. Особенно по тем временам. Ну и сдружились. Потом – девицы, может, еще что, это не столь важно. А месяца полтора назад Руслан подъехал – не выручишь ли? Много Леопольд на себя брать стал, зарывается. Сережа и взялся – мол, действительно Леопольд оборзел в последнее время, не помогает ни хрена по хозяйству.

– За так? Взялся?

– Говорит, что за так. Вполне возможно. Руслан наверняка мог нагрузить, что после победы Боголепова Вентилятор станет в новоблудском бизнесе персоной номер один, а победит нынешний папа, так и будет Сережа бани да шопы охранять. Какая-то условная, символическая сумма могла иметь место, но небольшая, Анохин от безденежья не страдает и забастовок по поводу зарплаты не устраивает. В общем, ударили по рукам. Салтыков, как ты знаешь, все время с охраной ползал, в подъезде стрелять несподручно. Со снайпером связываться тоже не резон – лишний рот, да и промазать может. Вот Вентилятор и решил Верку использовать. Как приманку. Самый надежный способ. Позвонил Леопольду, предложил девочку вкусную. У того жена в отпуске, момент удобный. Серега для пущей надежности намекнул, что девочка может за так отработать, то есть бесплатно. Леопольд и забыл, что бесплатный секс бывает только после свадьбы. Сто баксов пустячок, а приятно. Дальше все как Верка рассказала.

Плахов скептически покачал головой.

– Маловато будет. Вентилятор должен был знать, зачем убивает Салтыкова. Он не дурачок покупаться на одни обещания – в отличие от народных масс. Должны быть железные гарантии.

– Я то же самое ему сказал. Долго Сережа капризничал, но все ж поделился. Уговорил я его: «Чего тебе теперь-то тень на плетень наводить, ты и так по почти полной программе мне отрапортовался, давай уж, милый, до конца».

Никаких гарантий Руслан Сереже не давал, их и быть не может. Расписку, что ли, писать? Но финансовое обоснование нарисовал. Леопольд, если ты помнишь, строил пирамиды. Рекламировал формулу нового экономического чуда. Я сам чуть сдуру не вляпался. Приятель школьный как-то позвонил – так и так, заработать хочешь? Тогда подгребай, научу. Встретились, привел меня в крутое заведение, все клерки с бабочками, как халдеи в кабаках. Крендель выполз навстречу в золотых очках и смокинге:

«Здравствуйте, господа. Наша компания открыла секретную формулу коммерческого успеха, и мы непременно объясним ее вам, но немного погодя. А для начала сделайте небольшой вступительный взнос – пятьсот бакинских. Как только вы приведете к нам еще трех членов, вы получаете полторы тысячи, если еще трех – шесть тысяч и так далее… Когда вы заработаете определенный авторитет, мы откроем вам нашу формулу, и вы станете миллионерами». Я послушал и спрашиваю: «Слышь, фраер, а может, тебя на пятнадцать суток ухайдакать? Ты мне и так, бесплатно, все откроешь».

Короче, отвалил я, а приятель остался. Встретил я его недавно. Стоял, митинговал у мэрии, требовал деньги вернуть…

Ну, я опять отвлекся. Таких компаний было несколько. Ни налоговая их не трогала, ни менты. Потому как стоял за их тылами господин Салтыков и ограждал от неприятностей. В общем-то, он сам их и организовал. Я, честно говоря, был уверен, что времена «МММ» давно кончились, да, видно, ошибался. Такая же история и с конторами по мнимонедвижи мости и псевдостроительству. Представляешь, какие «бабки»?! А народ все жалуется, что зарплату не дают. После убийства Леопольда это дерьмо всплыло, и тут вдруг Боголепов объявился. Сеятель хренов, деньги он обманутому народу раздавать принялся. Так вот, Вентилятор думает, что это те самые салтыковские денежки и есть. Руслан, когда они договаривались, намекнул, что есть у них информация по местонахождению этих «бабок». Слил один порядочный человек. Понял теперь комбинацию?

– Ты думаешь, этих денег хватит на избирательную кампанию?

– И еще на следующую останется. А добавь к ним сумму, выделенную на выборы легально. Плюс деньги людишек, заинтересованных в победе Боголепова. Ого-го!

– Да, сурово. Один урод деньги у господ изымает, второй его разоблачает и все благородно возвращает. Правда, приходится первого урода убить, пока он с деньгами не смылся.

– Во-во. Через неделю выборы. Боголепов сейчас за счет этой комбинации с таким отрывом впереди, что другие отдыхают. Многие сразу свои кандидатуры сняли, чтобы головы не морочить. И нынешний наш папа сейчас мозги ломает – как так? Вот тебе и клоун. Когда на кону власть, о правилах игры можно забыть. Не только какому-то Орешкину черепушку снесут, а и всей городской прокуратуре, если что.

Виригин на секунду замер, затем поднял с пола пачку сигарет.

– Слушай, Игорюха… Все это хорошо, но… Вентилятор-то соскочил. Стало быть, наш вчерашний разговор без протокола… Ну, ты понимаешь?.. Я им теперь ой как неудобен…

– Не гоношись. Самое разумное – договориться с тобой. Не мочить же? Ты мог уже сотне человек все рассказать, отрапортоваться и доложиться. Им бы до выборов без шухера дотянуть, а там моя твоя не понимай. Вентилятор сейчас отлежится в берлоге либо свалит куда-нибудь в Европейское сообщество с глаз долой. Надо Федоровича попросить, чтобы розыск официальный объявил. Ему, наверное, дело передадут. Руслану Сережа вряд ли про свою откровенность в камере скажет. Иначе тут же пулю в лоб получит за недержание мочи в экстремальных условиях. В общем, один у Вентилятора выход – валить к чертовой матери. И вряд ли в ближайшей перспективе мы его отловим.

– Пожалуй, – немного спокойнее согласился Илья. – Не, ты пойми, я не за свою бесценную персону переживаю. Эти ж политики хуже триппера, хрен его знает, когда икнется.

Плахов вдруг вскочил со стула.

– Верка! Вот где икнется! Вентилятор не свалит из города, пока не разберется с ней!

– Ее охраняют?

– На всех не напасешься! Никто ее не охраняет. Сняли пост. Приказом свыше. Народу нет.

– Так фиг ли мы базар-то разводим?! – Илья подскочил к окну, выглянул во двор. – «Тачка» на месте. Рвем в больничку. Не опередили бы нас политики.

В дверях столкнулись с Федоровичем. Старик тяжело дышал, капельки пота на висках говорили о жестких физических перегрузках. Следователь достал мятый платок и жестом попросил оперов задержаться.

– Федорович, пожар. Через час вернемся, обсудим.

– Поосторожнее, сынки. Пашка, похоже, уже не оклемается. Чудо, если очухается. Илья с Игорем переглянулись.

– Ладно, Федорович, побережемся. Умирать подано!

ГЛАВА 15

«Таким образом, появившиеся в некоторых средствах массовой информации сообщения о раскрытии убийства Леопольда Салтыкова и задержании преступника не более чем очередная „утка“. Мы не раз сталкивались с тем, что представители органов внутренних дел кормят нас обещаниями раскрыть то или иное громкое преступление, но ничего подобного не происходит. А страсти вокруг убийства чиновника тем временем накаляются.

Вчера было совершено нападение на следователя прокуратуры Павла Орешкина, ведущего дело Салтыкова. Пока не известно, связано ли нападение с профессиональной деятельностью следователя. Сейчас он в тяжелом состоянии находится в городской больнице».

Независимый репортер Артем Карасев поставил дату и послал документ на распечатку. Принтер заурчал, выдавая свежерожденную заметку для вечернего номера.

На экране купленного недавно «Панасоника» страдала поп-дива, норовя проглотить микрофон. Камера так удачно залезла диве в рот, что Артем разглядел в нижнем ряду гнилой зуб. «Все мы смертны», – подумал непонятно к чему репортер. Дива спела и уступила место новому рекламному боевику про убийство микробов «Коме-том» с хлоринолом.

Артем выключил компьютер, допил остывший кофе, бросил текст в «дипломат», после чего с антресолей осторожно достал тряпичный сверток. Это был купленный на черном новоблудском рынке мелкокалиберный пистолет итальянского производства. Пистолет Артем приобрел для воплощения в жизнь плана покушения. Мелкокалиберное оружие лучше вписывалось в общую стратегию – оно было дешевле и обладало гораздо меньшей убойной силой, нежели нормальное. То есть не причиняло серьезных повреждений при попадании пули в жизненно важные органы. План таковое попадание не предусматривал, но пуля, как известно, без мозгов.

Положив сверток поверх текста, Артем захлопнул «дипломат» и покинул свое уютное жилище, отправившись на стрелку с киллером. Киллер, тот самый одноклассник, имевший склонность к начальной военной подготовке, Лешка Шкрабов, ждал Артема в условленном месте, исключающем возможность слежки. Предварительная договоренность о покушении была достигнута, сегодня предстояло передать оружие. Шкрабов, правда, сначала удивился, потом испугался и попытался уклониться, но сотня долларов аванса заставила его одуматься и согласиться. Вторая сотня ждала его после осуществления затеянного.

Самопокушение Артем готовил тщательно, гораздо серьезнее, чем готовил бы покушение на кого другого. От исхода зависела биография и сольная карьера. А то и сама честь. Не дай Бог, за задницу возьмут, не отпишешься.

В поисках подходящего места он изъездил полгорода. Наконец выбрал тихую улочку с парой. жилых домов и романтичным сквериком. За сквериком тянулся кирпичный забор, вероятно, покинутое секретное производство – на карте города этого объекта не имелось. Между забором и домом оставался проход метра два шириной, выходящий на соседнюю улицу – достаточно многолюдную, чтобы затеряться в толпе после отстрела. Именно по ней должен был отходить киллер Шкрабов. Артем начертил в масштабе, с указанием севера и юга, план места происшествия. Пришлось пару раз наведаться в скверик поздно ночью и с помощью рулетки замерить необходимые для чертежа расстояния. Шкрабов будет сидеть в сквере, за большим кустом шиповника. Артем в урочный час подойдет к клумбе, тогда Шкрабов выскочит из шиповника и пальнет в жертву под углом семьдесят градусов по отношению к лицевой части корпуса. Пуля при таком градусе не должна нанести проникающее ранение – лишь слегка коснувшись кожи, она умчится дальше. Но это будет второй выстрел. Первый, пристрелочный, Лешка сделает в воздух для привлечения внимания публики. Окна обоих домов выходили в сквер, и свидетели, видевшие, как стреляли в журналиста, найдутся. Да и в самом скверике иногда гуляют мамаши с колясками, тоже подтвердят.

Далее Шкрабов сбрасывает пушку и отбывает восвояси через проход между домом и забором. Вооружившись секундомером, Артем несколько раз замерил время отхода и вывел среднее арифметическое. Не привлекая внимания окружающих, пару дней подежурил в кустах, наблюдал за милицейскими постами. Постов не наблюдалось, что было хорошим знаком.

Покушение планировалось на послезавтра, сегодня же Артем передаст киллеру пистолет и коробочку с патронами для пристрелки.

Оставалось раздобыть пару кубиков новокаина, чтобы заморозить место ранения. На всякий случай, если не получится с заморозкой, запастись «солпадеином», чтобы сразу нанести боли ответный удар. Зачем терпеть-то напрасно?

Артем посмотрелся в зеркало, висящее на стене, поправил мужественную челку, спадавшую на лоб, нацепил черные очки и помчался на стрелку со Шкрабовым.

Главврачу психиатрической больницы №2 г. Новоблудска

Тов. Страцилло А. А. от сторожа-вахтера Касаткина Н. И.

Сообщаю, что во время моего дежурства по смене на посту номер два (закрытая проходная на Бесстыжевском переулке) я несколько раз замечал в кустах одного и того же подозрительного человека. Человек сидел в вечернее время, наблюдал за окнами и больницей. Также он производил замеры местности и бегал с секундомером в руках. Подозреваю, что он готовит побег заключенного из тюремной части больницы. Прошу выделить деньги в сумме двух тысяч рублей на покупку сторожевой собаки породы овчарка и трех тысяч рублей на мясо в связи с тяжелым материальным положением семьи.

Сторож-вахтер Касаткин Н. И.

Резолюция: «Бухгалтерия. Пр. оплатить. Страцилло». Подпись.

Начальнику Северного райуправления внутренних дел

Тов. Вдовину В. А. от главврача психиатрической больницы № 2 Страцилло А. А.

В связи с имеющейся у нас информацией о подготовке побега заключенного из тюремного отделения больницы прошу усилить патрулирование района Бесстыжевского переулка и улицы Кастро.

С уважением, Страцилло А. А

Резолюция: «Тов. Семиструйко Б. П., пр. обеспечить. Вдовин». Подпись.

Вентилятор продрал глаза, не вставая дотянулся до стакана с теплой водкой и осушил его одним глотком. Башка требовала притока свежей крови, и оставленные предусмотрительно сто грамм оказались весьма кстати. Закуска пропадала на столе, но добраться до него было. пока тяжеловато, и господин Анохин решил потерпеть до полного восстановления сил. Он откинулся на подушку и, рассматривая идеально побеленный потолок, предался воспоминаниям. Воспоминания перенесли его в камеру районного изолятора временного содержания. Анохин еще раз услышал лязг поворачиваемого ключа и гнусавый бас цирика: «Выходи».

«В тюрьму, – подумал в ту секунду Вентилятор. – Эх, какого парня сажают». Но в дежурной части начались непонятки. Ему выдали изъятое имущество, сунули авторучку, попросили расписаться.

– Свободен, – прочитав подписанную Вентилятором бумагу, сказал дежурный.

– Совсем? – от неожиданности ляпнул президент охранной фирмы.

– Нет, завтра можешь вернуться. Если захочешь.

– То есть меня что, отпускают?

– Да.

– А почему?

– Бланки постановлений на арест закончились.

«Так может, ксерануть?» – чуть не брякнул не на шутку удивленный Вентилятор, но вовремя спохватился. Сказали на выход, значит, шагай, пока не передумали.

На улице дважды посигналили, и он, обернувшись, увидел «бомбу» – черный «мерсак» представительского класса с тонированными стеклами. Других освобожденных узников за спиной не было. Сергей твердым шагом двинулся к приоткрытой двери. Хотя папа всегда предупреждал его не садиться в незнакомые машины.

– С выходом, – растянул рот в улыбке паренек, сидящий на переднем сиденье. Лицом он походил на мясорубку. – Вещи все вернули?

– Даже шнурки.

Машина рванула, точно вписавшись в узкий выезд с милицейского двора. Вентилятор узнал встретившего его человека – пару раз виделся с ним в компании Руслана.

– Тебе отлежаться надо. Пару дней. Вентилятор послушно кивнул, он до сих пор плохо соображал и все никак не мог поверить в случившееся.

Через полчаса они пересекли границу города и, преодолев километров пятьдесят, въехали в курортно-заповедную зону. Еще через полчаса Вентилятор вышел из машины и в сопровождении человека-мясорубки поднялся по ступеням трехэтажного особнячка с башенками по углам. Его проводили в комнату, указали на кресло.

– Здесь вас не найдут. Руслан Григорьевич будет завтра утром. Он велел подождать.

– Слышь, мужик, пожрать бы да дернуть… Там не харчи, а блевотина вареная.

– Конечно. Все в холодильнике. Мясорубка удалилась, хлопнув дверью. Сергеи не стал приставать с расспросами, за время поездки спутник не проронил ни слова, вероятно, товарища наделили исключительно полномочиями прислуги.

Вентилятор встал с кресла, сделал круг вдоль стен. Окна оказались зарешеченными, что нисколько не насторожило – особнячки желательно оберегать от набегов малоимущей части мафии. Насторожила закрытая снаружи на ключ дверь. Сергей подергал ручку, врезал пару раз по филенке.

– Слушаю? – раздался голос снаружи.

– Отлить бы.

– Экологический унитаз за шторкой в комнате.

Вентилятор постоял еще с минуту возле дверей, гадая, что бы это все значило, потом вернулся в кресло. Значить это могло только одно – он сменил одну камеру на другую. Правда, более комфортабельную – с экологическим унитазом, холодильником, столом, креслом и диваном.

Впрочем, теперь горевать было поздно, лоханулся так лоханулся, поэтому единственно правильное решение – нажраться до усрачки, заглушить тоску и успокоить нервы.

Что и было проделано в следующий час-с хвостиком…

Воспоминания обрывались на попытке попасть вилкой в маринованный грибок. Вентилятор поднес к глазам циферблат «Роллекса». Десять утра. Кровь, устремившаяся по расширенным водкой сосудам к мозгу, возвращала к жизни лучше всякой «Упсы». Голова начала потихоньку соображать и анализировать ситуацию, которую давным-давно следовало взять в свои руки.

В конце концов, Сергей Анохин не суслик в шляпе, на пальцах не разведешь, он личность известная и сам кого хочешь в позу оленя поставит. Мухе еще кряхтеть и кряхтеть до него. Хорошую он себе избенку срубил, порадоваться можно за друга.

Вентилятор оторвался от подушки, поднялся с дивана и воспользовался экологическим унитазом. Спать он завалился прямо в спортивном костюме и кроссовках, поэтому одеваться нужды не было,

Щелкнул замок, в покои проник свежий воздух. Следом появились Руслан Григорьевич Мухаев, бывший спарринг-партнер по ковру, и вчерашняя ходячая мясорубка.

– Фу, какой запах… Он разбудил весь дом. Владлен, включи кондишен.

«Ну и кликуха», – подумал Вентилятор, наблюдая, как верзила жмет кнопочки на пульте управления кондиционером.

– Привет, старина. – Мухаев закрыл за собой двери и сел в кресло. – Хорошо спалось? Я вижу, свеж, как молодая картошка. Ну, paсказывай.

Владлен занял боевую стойку возле дверей.

– Муха-бляха, кончай тут гнилые понты кидать. Чего тебе рассказать? – Вентилятор плюхнулся на диван и закинул ногу на ногу.

Мухаев не отреагировал на похмельный демарш приятеля.

– Как чего? Расскажи, почему ты в изоляторе оказался. За что?

– Какая, в манду, разница?! Ствол мне мусора подсунули, хотели статью припаять. Ты ж знаешь, им покоя не дает, что я в люди вышел. Но обломилось у них…

– То есть тебя выпустили?

– А то не видишь?! Вообще, какого члена меня сюда затащили? У меня там бизнес валится. Кто за простой заплатит?

– Ну, старина, вынужден тебя огорчить. Выпустили тебя, можно сказать, по ошибке, случайно. И сейчас усиленно разыскивают. Санкцию-то на твой арест не отменяли. А случайность, к слову, обошлась мне в десять тысчонок. Это к вопросу о деньгах.

На самом деле свобода Вентилятора стоила Мухаеву вдвое меньше, но почему бы не округлить?

– И ты, вместо того чтобы спасибо сказать, грубишь. Неприглядно, Сережа.

– Все приглядно. «Бабки» я тебе хоть сейчас верну. Тем более что это не «бабки». Может, я чего не понимаю, а? Так ты без дураков объясни.

Вентилятор по-хозяйски подошел к холодильнику и достал банку джин-тоника.

– Хорошо, – Руслан открыл «дипломат». – Давай без дураков. Почитаем. «Чистосердечное признание. Начальнику новоблудской милиции от Анохина Сергея Валерьевича, несудимого…» Похвально, Сергей Валерьевич, ты, стало быть, человек с чистым сердцем, да еще и несудимый. Большая редкость. «Я, такой-сякой, чистосердечно признаюсь, что на почве личных неприязненных отношений застрелил Леопольда Салтыкова из пистолета…»

Вентилятор заметно переменился в лице, будто услышал собственный некролог. Джин-тоник сразу утратил вкус, хотя сушняк по-прежнему терзал с лютой силой. Досаду вызвало не содержание собственного творения, а факт нахождения оного в руках собеседника. Оказаться там оно могло только одним образом. От этого крикливого оперка с разбитыми шарами. Которому позавчера в камере Вентилятор без протокола сдал истинного заказчика, попавшись на стра-шилки-пугалки как последний лошок. Впрочем, это сейчас хорошо рассуждать…

По лицу Анохина поползли красные пятна, пока еще не трупные. Вероятно, от стыда.

– «…Прошу смягчить мою участь, так как столь необдуманный проступок я совершил на почве сильного душевного волнения. Впредь подобного обязуюсь не совершать».

Мухаев отложил чистосердечное признание и поднял глаза на Вентилятора.

– Неужели обязуешься? Кстати, молодец. Написано без ошибок. Правда, забыл указать столицу Уругвая, это ж твой любимый город, но сделаем поправку на волнение и ответственность момента. Ну, что скажешь?

Вентилятор решил не искать оправданий, ибо их не было, а использовать шарнирный принцип «морду – ящиком, пальцы – зонтиком».

– А шел бы ты, Руслан, в Красную Армию замполитом. Даже если я в чем и виноват, то я… не виноват, понял? Ты, бля, скажи спасибо, что я только эту мудню написал, а не полное собрание сочинений про ваши кренделя с маком! Нашел чем стращать.

– До полного собрания сочинений дойдем… Ты пальцы не гни, сломаешь. Так на кой ты вот это начирикал?

– Когда тебе «слоника» сделают, еще не то начирикаешь.

– Какого еще слоника?

– Аттракцион такой в ментовке бесплатный. Покруче «американских горок». Ручки за спину, на репу противогаз, и шланг туда-сюда, туда-сюда. Пережимают, пока шары на стекла не выпрыгнут. Не то что Леопольда на себя возьмешь, но и расстрел царской семьи.

– А семью не ты случайно?

– И президента Кеннеди. И Чернобыль взорвал.

Про «слоника» Вентилятор узнал из каталога казней и пыток, а также из рассказов знающих людей.

– Ну хорошо, но я-то тебе никакого «слоника» не делал, когда про бабу твою спрашивал. И что получил в ответ? Обещание в грызло. Профи ошибок не делают… А ствол? Сэкономить решил? Тоже мне, «Миф-универсал», сохраняет капитал. Да с такими партнерами даже я стану экономным хозяином.

– Да кто ты вообще такой, Руслан?! – продолжал «быковать» Вентилятор, понимая, что ничего другого не остается. – Ты, бля, барыга дешевый, а я тебе не пацан зеленый. За мной девять нераскрытых грабежей и убийств! Я таких, как ты, на мизинцах разводил. Подумаешь, баба! Хоть десять баб! Кончай свое нытье.

Мухаев по-прежнему оставался невозмутимым.

– Я хочу услышать, что еще ты рассказал в милиции. Поэтому сейчас проведем следственный эксперимент. Владлен, у нас противогаз есть?

– Был где-то. Огород опрыскивать.

– Будь добр, принеси. Понимаешь, Сергей, все большие поражения начинаются с маленьких недоделок. Что, согласись, особенно обидно. Там забыл, сям недосмотрел, а в результате – обвал национальной валюты. Мясорубка исчезла за дверью. – Я очень рассчитываю на твою откровенность, мы давно знакомы, и никогда прежде у нас не возникало подобных проблем. У тебя была спокойная ночь, было время подумать…

– Чихать я хотел на твои проблемы. – Вентилятор резво шагнул к двери, намереваясь воспользоваться подходящим моментом. – У меня три сотни рыл на кормушке, только икну, растерзают…

Воспользоваться моментом не удалось. Владлен оказался начеку, встретив убегавшего укоризненным взглядом и ударом чугунного кулака в область солнечного сплетения. Вентилятор не успел среагировать, поперхнулся и, отлетев к дивану, тяжело засопел.

– Пожалуйста, – Владлен протянул сложенный противогаз Мухаеву.

– Спасибо, Владлен. Помоги мне немного, Ты ведь специалист по вопросам недвижимости.

– Да, – симпатяга был исключительно лаконичен.

Он подошел к пытающемуся подняться на ноги Вентилятору, долбанул ему локтем в сонную артерию и, схватив обмякшее тело в охапку, перетащил на стул. Усадив Анохина, специалист по недвижимости достал из кармана моток веревки и довольно ловко, действуя почти автоматически, привязал Вентилятора к стулу. Руки зафиксировал за спиной.

– Пожалуйста.

На всякий случай он остался рядом с жертвой следственного эксперимента. Жертва уже вышла из коматозного состояния и могла ориентироваться в пространстве, хотя и с трудом.

Мухаев, повозившись, натянул тесный противогаз на мокрое от пота лицо Анохина и пару раз даванул на шланг.

– Превосходно. Маловат, правда, не по размеру, но извини, мы не в милиции, какой есть…

Вентилятор пробубнил что-то, надо полагать, непечатное, пару разков дернулся и на время успокоился.

– Вот и прекрасно. Итак, Сергей, я повторяю свой вопрос. Что еще, кроме написанного, мы рассказали большевикам? Ты готов ответить?

– У-у-у…

– Владлен, сними.

– Кого?

– Не кого, а чего. Противогаз.

– Да.

Анохин сплюнул на пол, прокашлялся.

– Ты, пидор сраный, сволочь, гад…

– Будем ждать. Владлен…

Мясорубка легким движением руки вмазал крикуну по животу и вновь превратил Вентилятора в «слоника».

Мухаев пережал шланг.

«Слоник» затрепыхался «бабочкой», рыча «тигром» от возмущения. Стекла противогаза затянуло белым туманом. «Всплываем, командир! Забыли кислород закачать!»

– Смотри, Владлен, в милиции работают далеко не бездарные люди. Новую пытку придумала жизнь…

– Да.

– Будь добр, подержи шланг, мне надо позвонить. Нет, нет, перегни. Вот так.

Вентилятор закивал головой, давая понять, что он созрел для базара и вот-вот откинет кеды.

– Ага, очень хорошая процедура. Дадим еще одну попытку.

Руслан Григорьевич указал Владлену на противогаз.

Анохин, впрочем, замышлял недоброе. Рассказывать он ничего не собирался, понимая, что в этом случае его ждет. Да и кому рассказывать? Засранцу Мухаеву?

Владлен дернул шланг вверх, но противогаз стащить не сумел – Сергей прижал подбородок к груди. Пришлось наклониться и дернуть еще раз, что связанному и требовалось. Он качнулся на стуле и с отчаянием затравленного волка, изо всех оставшихся сил, зарядил лбом в плоский нос Мясорубки. Тот пошатнулся, зажав разбитый шнобель ладонями.

Но, к несчастью, это оказалось единственным, что сумел предпринять затравленный волк. Освободить ноги, как он рассчитывал, не удалось, а бегать на голове умеет только колобок. К тому же стул от удара упал на спинку, и Анохин лишился всяких шансов на благополучный исход. Однако он не сдавался, с бешеным упорством пытаясь освободиться от веревок.

Специалист по недвижимости, чуть подправив нос, изобразил на лице безмерную радость и, не дожидаясь команды, бросился на обидчика.

– Ну, вы тут сами разбирайтесь… – пробормотал Руслан Григорьевич и бесшумно покинул место происшествия, решив не тратить время на пустое.

Вентилятор ничего лишнего в милиции не рассказал – это очевидно. Ну и не расскажет, надеемся…

***

О том, что случилось минутой позже в оставленной Мухаевым комнате, легко догадаться с одного раза. Радовало только то, что хотя бы, в отношении одного горожанина боголеповская команда сдержит предвыборные обещания. Горожанин будет похоронен хотя и без почестей, но бесплатно. Однако вряд ли эта новость здорово обрадовала бы Анохина-Вентилятора.

ГЛАВА 16

– Настя, ну подожди… О, Господи, Боже мой! Ты можешь не кричать? Давай нормально поговорим… – Плахов дернул телефонную трубку, чуть не уронив аппарат со стола. – Не плачь ты!

– Черт меня дернул все тебе рассказать! Зачем я вообще тебя встретила?! Это ведь вы ее убили, вы!

– Да никого мы не убивали! Настя, трубку не вешай, давай встретимся.

– Чтобы и меня кончили, да?! Конечно, кто я такая? Торговка с рынка, взять нечего! Вы твари продажные, вам что человек, что таракан – без разницы! Я видеть тебя не хочу! Ни тебя, ни твоего Виригина. Вы только на словах хорошие! Сколько вам заплатили?

– Настя, послу…

Связь оборвалась. Игорь швырнул трубку на стол.

– Тьфу, бля!..

Настю он понимал. Что ей теперь объяснять? Все равно не поверит. Вентилятора отпустили, Вероника в морге… Стало быть – твари и к тому же продажные. За прошлые годы Игорь подобных речей всласть наслушался, привык и даже перестал обращать внимание. Но сегодня он выслушал эти слова от Насти, от человека, которого меньше всего на свете хотел обидеть, от человека, с которым, как ему казалось, был знаком давным-давно, от единственного человека, близкого ему.

Вероника умерла вчера вечером. Когда Илья с Игорем примчались в больницу, она была еще жива, но побеседовать с ней, тем более допросить ее, по-прежнему не представлялось возможным. Она лежала в палате с какой-то полупарализованной бабкой, и любой посторонний мог свободно посетить ее, поэтому опера решили предотвратить очередной промах и остаться на страже до возвращения к больной сознания. Медсестры, случись что, отстреливаться не будут, а допросить Веронику жизненно необходимо.

В десять вечера Илья заглянул в палату… Врач был удивлен не меньше ментов, ведь дело шло на поправку и особых поводов для беспокойства не было. Дежурная реплика – «вскрытие покажет».

Насте Игорь звонить не стал. Но, наверное лучше бы позвонил…

Плахов зарычал, сжав голову ладонями.

– Ты чо? – в кабинет ввалился мокрый, как невыжатая тряпка, Виригин.

– Да так… – Игорь взял брошенную трубку, положил на аппарат. – С Настюхой объяснялся. Поди докажи теперь. У нее истерика.

– Да, жизнь повернулась тазом, – согласился Виригин, вытирая мокрую голову о занавеску.

– Кто это тебя?

– Да ты в окно выгляни! Прорвало наконец.

Бегом передвигался.

Только сейчас Игорь расслышал монотонный шум за окном, прерываемый раскатами грома.

– Есть во что переодеться? – Виригин стащил носки и принялся их отжимать.

– Пляжные туфли, по краже изъяли. Правда, бабские.

– Фигня, на голубой танец приглашать не буду, давай… Я, старик, в отличие от тебя сегодня не страдал, а делом полезным занимался.

Илья влез в красные женские босоножки на высоченной платформе.

– И как они в таком ходят? Так вот, в больнице с врачом потолковал. Вскрывающим. Процентов на девяносто, по всем признакам, передозировка наркотой. Где-то успела Верка зарядить. Я в палату, к бабке: «Говори, мать, кого тут, в палате, заприметила?» Бабка не до конца парализована, память работает, вспомнила. Где-то за час до нас Верке сестричка укол забабахала. Молодая сестричка, бабка ее раньше не видела. Блондиночка крашеная. Я – в ординаторскую, к врачам. Короче, нет у них никакой блондиночки крашеной, и укол в это время Верке не полагался. Стало быть, не фиг нам больше в СС делать, потому что лохи мы и мудаки! Что я, что ты, извини за прямоту! Особенно я. Потому что на тебя рассчитывал. Поставить пост – самое первое дело. Потом хоть сам ее задуши, но до завершения следственного процесса будь любезен безопасность обеспечить.

– На всех постов не хватит, – огрызнулся Игорь. – Ты ж знаешь, что я самому Вдовину звонил, просил людей. Он обещал.

– А зачем Вдовину-то? Ты б еще в Москву позвонил. Что, в отделе начальников нет?

Плахов не стал заострять внимание. Людей бы все равно не дали, куда бы ни обратился.

– Вспомнил. Он сам позвонил. Тебя разыскивал, а я как раз Верку в больницу сдал. Ну, я заодно людей и попросил. Ничего не объясняя.

– Совсем ничего? – насторожился Виригин.

– Ну так, в общих словах… Надо человека в больнице постеречь пару деньков. Он пообещал дать команду.

– Думаю, он не только команду дал, но и наколочку… Верку ширнули не сразу, а после того, как у Паши дело увели с признанием Вентиляторским. Поняли, что девочка где-то у нас. Кто наколку на больницу мог дать?

– Да кто угодно. Пол-отдела видело, как ее «скорая» забирала.

– Да! – хлопнул в ладоши Виригин. – Только никто в отделе не знал, кто это такая и по какому варианту проходит. Кроме одного Вдовина, которому ты сам про больницу и доложил. А уж дальше просчитать – дело плевое.

– А сам-то ты нигде не брякнул на радостях? Еще тот баламут.

– Я знаю, где можно баламутить, не волнуйся. А с Вдовиным года два назад одна история была, я тогда еще на земле работал. Я б о ней и не вспомнил, кабы Вентилятор Боголепова не упомянул. Гулял один барыга свой день рождения в ресторане. Гостей созвал солидных, тоже барыг в основном. Боголепова пригласил, хотя как раз тогда они какой-то вопрос не могли полюбовно решить. Здание, кажется, не поделили. Аркаша прямо в ресторации подарок преподнес. Презент. Ствол именной с гравировкой: «Васе Пупкину с пожеланиями долгих лет».

– Что, настоящий ствол?

– Ну! Бельгийский, боевой. Восьмимиллиметровый. Погуляли гости, давай разъезжаться. Именинник – последним. С супругой. А на выходе его два оперка из райотдела хлоп под ручки и шмон организовали. Пушечку, как положено, изъяли. А именинник – бухой, бестолковый. От ствола и не отказывался. «Да, мой подарок, друзья подарили. По мишени стрелять». Ну, подарок не подарок, а ношение огнестрельного оружия мы, господин Пупкин, имеем. Потом уже Пупкин опомнился, отпираться стал – не мое; подсунули… Да поздно. И куда отпираться, когда гравировка на долгую память Васе Пупкину?

Заперли Васю в трюм, дельце возбудили, как по закону положено. Закон у нас суров и справедлив. И сидел Вася Пупкин до суда в зарешеченном офисе, где его заодно и окучили. Проблема здания сама собой решилась. На суде Васе, конечно, условно дали, но за полгода, что он не у дел провел, все его хозяйство развалилось, и пошел он по миру. Я эту историю от оперка услышал, который ствол изымал, – попили мы с ним водочки по одному случаю. Так вот он мне по большому пьяному секрету рассказал, что команду встретить именинника получили лично от Вдовина. И тот попросил все сделать аккуратно, без лишней болтовни, чтобы человечка не засветить. Вот теперь и соображай, почему тебе товарищ начальник звонил и интересовался. Я чувствую, Вдовин на хорошем прикорме сидит, он, по сути, и вашим и нашим, за копейку и споем, и спляшем…

Виригина перебил телефонный звонок. Плахов снял трубку.

– Плахов?

– Плахов.

– Узнаешь?

– Да пошел ты, табло лагерное! – Игорь подложил трубку. – Ну, гнида конская!

– Ты про кого?

– Про Вдовина.

– Я думаю, у него до Боголепова еще один интерес. Если Аркаша победит, то считай, Вдовин становится шефом городской милиции. Генеральская звездочка, власть… Он ради этого всю свою тощую задницу порвет. То-то он в управу зачастил. Команду себе вербует.

Не знаю, случайно или нет, но меня сегодня шеф дернул и спросил, почему в отпуск не ухожу, график сбиваю. Да когда это было, чтобы в нашей системе в летний отпуск насильно гнали? Никому, никому, Игорюха, не надо, чтобы мы в дерьме ихнем ковырялись. Наоборот, не раскроем, и слава Богу.

Получается, заинтересованных-то в раскрытии Двое. Ты да я. А какой у нас интерес? Да очень простой, и никому, кроме нас, не понятный.

Работа это наша, которую нормально делать хочется. Их дело – стрелять друг друга, мое – раскрывать. И все! Ни хера мне больше не надо! И ты хоть укакайся от своих амбиций политических, ничего я тебе за это не сделаю, но если ты совершил гадость, будь любезен ответить, а не строй из себя жертву репрессий.

За окном грохнул очередной раскат, прервав монолог Виригина.

– Эх, как прорвало-то. Не затопило бы. Так что ведено мне в отпуск собираться. Укачусь к своим дочкам в деревню, буду рыбку ловить и гори все синим огоньком.

Илья поднялся со стула и сбацал чечетку на платформах. Заглянул дежурный и, никак не отреагировав на увиденное (у оперов чего только не увидишь, раз танцует в бабских туфлях, значит, надо), обратился к Плахову:

– Игорь, Вдовин звонил. К трем часам тебя вызывает.

– Зачем?

– Мое дело передать.

Дежурный скрылся.

– Ну вот и отпели новоблудские соловьи по милым моему сердцу Игорю Плахову и Илье Виригину… Не простыть бы перед деревней. Чай есть?

– Найдем. Игорь достал из стола пачку, кипятильник и стеклянную кружку. Кружка была небьющейся, что как-то раз подвело одного ушлого субъекта. Субъекту светило лет восемь, и он во время допроса у Плахова попросил чайку перед дальней дорогой. Плахов, не разглядев злого умысла, угостил. Субъект же ответил черной неблагодарностью – неожиданно плеснул чаем в лицо опера, чтобы затем разбить кружку, острым осколком-розочкой ткнуть в глаз менту и под шумок свинтить из кабинета. ан незадача. Бум кружкой об угол, а та не бьется. Он – сильнее, опять никак. Что за канитель? Плахов уже глаза протер, а тот все бил и бил, даже про побег забыл, любопытство одолело – как так и почему?

Игорь сходил за водой, воткнул в розетку штепсель.

– В общем, не знаю я, Игорюха, что делать, а посему отчаливаю в деревню. – Виригин скинул неудобные туфли и остался босым. – Но не все так плохо в нашем департаменте. Мокрушников хапнули по авторынку.

– Когда?! – Плахов чуть не смахнул со стола свою небьющуюся кружку.

– Вчера. В управе чуть ли не фуршет по этому поводу. Начальство бегает по коридорам, в ладоши хлопает.

– Кто такие?

– Я подробностей не успел узнать, в больницу спешил. В управе после твоего случая с Пилюлькиным срочно бригаду создали, все дела объединили. Откуда-то информация пошла, что оформитель какой-то при делах.

– Прелый?

– Точно, Прелый.

– А информация откуда?

– Не знаю, говорю ж. Стуканул кто-то или по телефону позвонил. Мужики пошли к Прелому в контору, раком поставили, обшмонали. У него там еще одна конторка есть, с другой стороны вход. В ящике стола пачку патронов надыбали, тэтэшных. Той же серии, что и на убийствах. Один в один.

– И пушку?

– Пушки нет, но расколют – сам скажет, где искать. Блокнотик записной в кармашке был, с адресами и телефонами всех посредников. И главное, с цифрами, кто сколько должен. Представляешь, сука какая – у кого долгов натекало, в расход пускал, чтобы другие вовремя отстегивали. Его в наш изолятор упаковали, мужики ему душу наизнанку вывернут. Сам он вряд ли стрелял, но хлопцы у него знатные – скорее всего, они и мочили. Чук и Гек. Их, правда, не тормознули, сейчас ловят.

– У меня на Прелого тоже информация была, но не разорваться же. Вон материалов по кражам сколько, – Плахов кивнул на стопку бумаг. – Я даже половину прочитать не успел. А сегодня еще и дежурю.

Чай закипел. Игорь бросил в кружку заварку.

– Да, это хорошо, конечно… Я про Прелого.

– Конечно. Папики уже рапорта в Москву строчат на премии и медали. Уважаю.

– Как всегда. А исполнители бегают, их еще отловить надо, тогда как им терять нечего, сейчас набомбят да свалят на юга…

– Возможно.

– Чего от меня Вдовину надо? Первый раз персонально дергает.

– Съезди, послушай. Имей в виду наш разговор, арии-то не пой перед ним. Как освободишься, сразу позвони.

Виригин отхлебнул чая и снова сунул ноги в бабские пляжные туфли.

Этим утром Артем Карасев проснулся без будильника, что было хорошим знаком. Он подметил закономерность – день складывался удачно, если будильник звонил вхолостую. Но и без примет все шло отлично – согласно утвержденному |и скрупулезно проработанному плану, который до минимума сводил всяческий риск.

Всю прошедшую неделю редакцию «Вечернего Новоблудска» сотрясали телефонные звонки неизвестного с затаенной угрозой в голосе. Голос настойчиво просил известного репортера Артема Карасева заткнуться и не писать разоблачительных статей на политические темы. Далее приводилась статистика. О количестве нападений на представителей средств массовой информации. Звонки шли как напрямую к редактору, так и в репортерский отдел. Артем мужественно улыбался: «Если б хотели убить, не угрожали бы».

Вчера удалось напроситься на интервью с самим собой, где он упомянул об угрозах и отношении к ним. «Я не боюсь, потому что пишу правду. А угрозы – это проявление слабости, бессильной злобы. Они не пугают меня, а наоборот, заставляют работать еще активнее, писать еще смелее и ярче…» – «Вы бы побереглись, Артем…»

Киллер Шкрабов загодя, в три часа дня, занял – место в кустах в Бесстыжевском переулке. На случай непредвиденных обстоятельств типа организации в районе покушения велопробега или учений по гражданской обороне. План немного подпортила погода – в грозу публика не очень любит болтаться по улицам и пялиться на разборки со стрельбой, но, с другой стороны, больше свидетелей, сидящих у окон. Жаль, нельзя Дать объявление.

В обед Карасев завернул в редакцию. Сдал свежие материалы и предупредил начальство, что в четыре у него назначена важная встреча – позвонил один человек и предложил эксклюзив на нынешнее правительство города. Эксклюзив якобы убойной силы, о связи мэра с сектой «Аум сенрике».

«С Богом», – сказало руководство. Перед поездкой Артем заскочил в сортир, отлил и вколол себе в левую грудь, под сосок, пару кубиков новокаина. Операция под местным наркозом началась. До покушения оставалось менее получаса.

Шкрабов с пистолетом ждал в кустах и прилежно мок под дождем. Ровно без пятнадцати четыре Артем расплатился с частником и через минуту уже стоял в центре сквера, выкуривая одну сигарету за другой и бросая взгляд на часы через каждые полминуты. Очень кстати прекратился дождь. Артем выбрал место почище, не хотелось сдавать в химчистку дорогой костюм. Хотя все равно придется, кровь ни «Тайдом», ни «тетей Асей» не отстираешь. Он думал одеться в прикид попроще и подешевле, но потом вспомнил, что фото попадут на первые полосы центральных газет и выглядеть надо достойно.

Справа, метрах в десяти, ждал условного сигнала Шкрабов, сжимая в руке тщательно пристрелянный пистолет.

Мимо проползла бабуля с палочкой и авоськой, подозрительно покосилась на журналиста. Зашла в подъезд. «Отлично, – подумал Карасев, украдкой ущипнув себя за грудь для проверки наркоза. – Один свидетель есть. Сейчас прилипнет к окну». Грудь не ощущалась. Артем отшвырнул окурок и бросил контрольный взгляд на часы. Полторы минуты.

Шкрабов должен выскочить, как только жертва покушения поставит «дипломат» на землю. Это условный сигнал. «Дипломат» жертва должна поставить в тот момент, когда в сквере появится более или менее подходящий свидетель, способный в дальнейшем пересказать увиденное и оказать первую помощь истекающему кровью репортеру.

Карасев поправил титановую пластинку, вложенную для страховки в левый нагрудный карман, и, оглянувшись, заметил нужного свидетеля – сутулого пенсионера в темно-синей спецовке с собакой на поводке, идущего от забора прямо в сквер. Медлить было нельзя. Пора. «Героями не рождаются, героями умирают», – сказал самому себе для поддержания духа независимый репортер и решительно поставил «дипломат».

Зашевелились кусты, киллер Шкрабов бесшумной рысью выскочил из засады и со скоростью тридцать километров в час устремился к выпятившей грудь цели.

Первый выстрел, как и условились, был бутафорский, для привлечения внимания общественности. Его Шкрабов произвел блестяще, отправив пулю в окно второго этажа.

Но затем случилось страшное. Пострашнее, чем крушение банка «Император». В действия заговорщиков вмешалось природное явление, связанное с быстрым перемещением воздуха при его сжатии и расширении после электрического разряда, – иначе говоря, гром. Случилось это безобразное явление в ту самую секунду, когда пуля Шкрабова влетела в гости к посторонним людям.

Треснуло конкретно, сердито и, главное, вовремя. Рука киллера Шкрабова дрогнула, палец нажал спусковой крючок раньше времени, когда ствол пистолета еще не занял правильную позицию, а находился на полпути к цели. Цель же в самый последний миг под влиянием основного инстинкта – спасения репутации и целостности персоны – не смогла встретить пулю лицом и автоматически развернулась тылом. Дело не в смелости, дело в рефлексах. Даже зная, что патрон холостой, все равно отвернешься, а уж боевой…

Куда угодила пуля, киллер Шкрабов не видел, потому как, отбросив пистолет в мокрую траву, со всех ног (40 км/ч) мчался к спасительному проходу между домами. За спиной, метрах в трех от него, вдруг раздался подозрительный и весьма неприятный звук. Не в силах сдержать любопытство, Шкрабов обернулся и едва успел закрыть руками правильные черты лица. Иначе бы они превратились в не правильные.

Еще через секунду бедный киллер смог убедиться, что хоть овчарки и не жуют «Орбит» после «Педигри», но зубы имеют отменные. И весят эти милые существа не меньше восьмидесяти кило, иначе почему он так быстро, почти мгновенно оказался на земле?

Шкрабов с детства не любил собак – по причине врожденной боязни, усиленной рекламой средств защиты от нападений бешеных друзей. Поэтому щелкающие перед его благородным профилем слюнявые челюсти парализовали волю к победе и даже сопротивлению. Оставался последний защитный рефлекс – крик, который и был воспроизведен на высоких нотах безо всякой фонограммы.

– Фу, Дружок, сидеть! Фу, тебе говорят!

«Хорош Дружок, чуть не выпустил кишок», – сочинил строфу барахтающийся на асфальте киллер, видя, как сутулый пенсионер пытается угомонить овчарку.

– Это он стрелял, он! Тихо, Дружок. Сидеть, мать твою так!..

«Неужели это Дружку? Про стрельбу? Спятил, мухомор».

Грянул новый раскат грома, и у Шкрабова заложило уши. Он вскочил на ноги и понял, что старик не спятил. И объяснял дедушка про стрельбу не собачке, а двум закамуфлированным постовым милиционерам, зашедшим в проход в поисках приключений.

«Влипли», – мудро рассудил Шкрабов и поднял руки, узрев направленные на него пистолеты.

Когда с помощью виртуозно выполненной подсечки его уложили обратно на асфальт, он сумел поднять голову и посмотреть на бывшего одноклассника, втянувшего его в конфликт с властью. Одноклассник кувыркался по траве, дико вопил и грязно ругался, вцепившись руками в правое полушарие своей задницы.

«Попал», – подумал Шкрабов.

Главврачу психиатрической больницы № 2 г. Новоблудска

Тов. Страцилло А. А. от сторожа-вахтера Касаткина Н. И.

Докладная

Сообщаю, что сегодня в 15.45, находясь на вверенном мне участке (закрытая проходная в Бесстыжевском переулке), заметил подозрительного человека, о котором докладывал ранее. Человек постоянно смотрел на часы и наблюдал за больницей. Для проверки личности мной был вызван наряд милиции особого назначения. В связи с длительной задержкой наряда я решил собственноручно поймать неизвестного, используя сторожевую собаку породы овчарка по кличке «Дружок».

Во время моего приближения к неизвестному из прилегающих кустов выскочил второй неизвестный и открыл по мне прицельный огонь из пистолета. Я вынужден был дать команду «фас»Д Дружку. Неизвестный попытался скрыться, но был задержан Дружком с поличным и передан в» руки подъехавших властей. Первый неизвестный также попытался скрыться, но не сумел по причине тяжелого огнестрельного ранения.

За проявленный героизм и мужество при задержании особо опасного вооруженного преступника прошу наградить меня почетной грамотой и денежной премией в размере одной тысячи рублей, а Дружку выдать 10 кг говяжьей вырезки.

Сторож-вахтер Касаткин Н. И, офицер запаса войск противокосмической обороны.

Резолюция: «Отдел кадров, пр. подготовить! приказ. Страцилло А. А.». Подпись.

ГЛАВА 17

– Разрешите?

– Да, заходи. Садись.

Вдовин нажал кнопку селектора.

– Анатолий Степанович, зайдите ко мне. Плахов опустился на стул, поправил наплечную кобуру. В кабинете появился заместитель по кадрам райуправления Карпенко Анатолий Степанович, по совместительству – отец родной, воспитатель и идейный наставник. Плахов с ним почти не общался, хватало своего, отделенческого. Не задавая никаких вопросов, Карпенко сел напротив Игоря, вполоборота к шефу. Вызвали – объяснят.

Вдовин задумчиво посмотрел на Плахова, чмокнул губами и с чугуном в голосе спросил:

– Я тебя предупреждал, чтоб не крышевал?

– Никак нет! – твердо парировал Плахов. – Не предупреждали!

Вдовин несколько смутился, вероятно, рассчитывал на другой ответ, но быстро взял себя в руки.

– Хватит, шут гороховый, уже дошутковался! Вот, Анатолий Степанович, у нас, можно сказать, ЧП. Да, прикрой, пожалуйста, двери. С сортира несет, как из ямы выгребной. Хоть кол на голове теши, один черт никто за ручки не дергает.

– Я подготовил два приказа о наказании. Поймал с поличным. Будем бить рублем.

Кадровик поплотнее затворил двери в кабинет. Вдовин открыл именную папочку, достал листок-шпаргалку.

– Ну что, Плахов, ты, похоже, отработал. Что ж так дешево продаешься, а?

– Продался бы дороже, не покупают.

– Такие дела, значит, Анатолий Степанович, помнишь, где-то месяц назад у нас некий Раскорякин сбежал из отдела?

– Конечно, мы служебную проверку проводили…

– Плохо проводили. Недобросовестно. «Опять двадцать пять», – подумал Плахов, вспоминая, сколько бумаги перевел на всевозможные рапорта по этой истории. Раскорякин, Четырежды судимый за грабежи малый, попался в пятый раз. Уже на мокрухе. Ткнул по пьяни братишку ножиком, в общем-то обычное дело по нынешним временам. Тут же уснул, рядом с покойным – спокойной ночи, малыши. В отделе заканючил, что убил не он, а третий – бандитского вида гад, которого Раскорякин видел, как водится, впервые и раньше не встречал.

«Четко помню одно – Серегой звали. Или Лехой… А кровь на рубахе – помочь хотел! А мамаша? Так дура она старая, фамилию свою не помнит, какой из нее свидетель?! Извини, командир-начальник, но я чужого на себя ни за какие деньги не возьму, грех это…»

«Ну, не возьмешь за деньги, вручим бесплатно». Вручить не удалось, Раскорякину подфартило. Плахова, который «вручал чужое», срочно вытащил дежурный из-за какой-то ерунды, и Игорь попросил Безумного Макса приглядеть за задержанным. Вернувшись, он застал кабинет пустым. Макс спокойно сидел у себя и колол грецкие орехи. «А Раскорякин где?» – «Так не было его в кабинете. Я думал, ты забрал». Побегали, поискали, но зря.

После Плахов долго и нудно отписывался – как вышло, что задержанный за тяжкое преступление уголовник спокойно ушел от оперуполномоченного, сказав сержанту на воротах, что его отпустили. Отписался Плахов на строгий выговор, взяв вину на себя.

Бегал Раскорякин не так уж и долго – недели две, до первого крупного запоя. Плахов с ним больше не общался, беглеца сразу отвезли в прокуратуру и передали в старые добрые руки Федоровича, который без признаков печали на лице оприходовал Раскорякина в следственный изолятор. В тюрьме Ракорякин отбросил детские иллюзии и, пока не поздно, признался в душегубстве. Выговор Плахову в связи с этим признанием не сняли.

– Позвонили мне вчера из оперчасти тюрьмы, пока так, неофициально, по старой дружбе, – продолжил Вдовин. – Так вот, Раскорякин в камере треплется, что за выход из милиции заплатил Плахову тысячу дойчмарок. Причем уже после побега… Заметь, Анатолий Степанович, говорит он это не на допросе у следователя, а в камере, то есть о попытке оговора Плахова не может быть и речи. Начальник оперчасти спрашивает, давать ли делу официальный ход – письменные показания из Раскорякина они вышибут, в смысле получат хоть завтра. Я, конечно, попросил подождать, нам самим надо разобраться, это ведь пятно на райотделе, позор несмываемый. Теперь каждый прохиндей будет думать, что нуровца купить можно. За дойчмарки.

Нельзя сказать, что слова шефа вызвали у Плахова эпилептический припадок, но бодрящего действия тоже не оказали. Целая тысяча. «Этих денег нам с Лелей надолго хватит. В Кисловодск хотя бы поедем…»

– Я еще тогда почувствовал неладное, – озабоченно потер подбородок кадровик, – но не хватало доказательной базы.

– Теперь хватает. Что скажешь, Плахов?

– Не брал! – бодро оправдался Игорь. – Не был, не был, не был – даже рядом не стоял! Мне хватает оклада и пайковых.

– Это ты на оклад в «Отвертке» гулял? – задал красивый вопрос Анатолий Степанович. – С приятелем своим из управы, с Виригиным, кажется?

– Есть такой, – подтвердил Вдовин. – Из той же серии. Как его в Главке держат, да еще на такие дела сажают? Ему бабские трусы искать в самый раз, и то не доверил бы.

«Ну все, Ильюха, – подумал Плахов, – как только Вдовин сядет за большой стол, можешь заказывать маленький. Для отвальной. В „Отвертке“. Интересно, какая холера нас там срисовала, да еще кадровику донесла? Денег-то потратили по паре червонцев на водяру. А вход бесплатный, по льготному абонементу – в службе безопасности все свои, хотя и в прошлом. Пустили к культуре приобщиться. Наверное, кто-нибудь и цыкнул…»

– Так на какие гулял-то?

– Да в общем-то случайно все вышло. Жарко было. Купили мы с Виригиным по бутылочке «Колы». Знаете, такие, с желтыми пробочками. А на дне пробочек – картинка. Половинка велосипеда, футболки или стодолларовой купюры. Чтобы выиграть, надо найти две бутылки с обеими половинками. Так верите, у меня на пробке левая часть сотни оказалась, а у Виригина – правая! Нам даже продавец сказал – везучие вы мужики, у нас в городе только «левые» выпускаются. Вот мы на радостях сотенку и промотали в «Отвертке». А что, нельзя? Или нам в Дом культуры милиции идти? Так там барахоловка вещевая…

– Угомонись, милый, отшутковался. – Вдовин бросил на стол шпаргалку. – Я тебя колоть не собираюсь. Мне вот этого – за глаза и за уши. Был бы ты мужиком, так хоть шута горохового из себя не строил бы. Да, взял, время такое… По-человечески понять можно.

– Я не понял, вы меня на явку с повинной напрягаете? Да побойтесь Бога, Виталий Андреевич! Я медкомиссию на днях проходил. Сказали, что психически здоров.

– Ну и хорошо. Стало быть, не пропадешь. Анатолий Степанович, готовьте приказ. Единственное, Плахов, что я тебе могу предложить ввиду твоих прошлых заслуг, это уйти по собственному, чтобы биографию не марать. А это, – Вдовин постучал по шпаргалке, – так и быть, оставлю в черном ящике.

– А я считаю, что нельзя спускать такие факты на тормозах, – возразил кадровик, – мы и так доспускались. На дверях отдела кадров надпись повесили: «Вход платный»! Маркелова из ОБЭПа знаете? Вчера торговал арбузами в рабочее время.

Черные подписали. Куда уж дальше? Продаться за арбузы!

Плахов знал Маркелова. У того тяжело болела жена, и он вынужден был подрабатывать на стороне, чтобы покупать лекарства.

– Мы только и говорим – чистые руки, чистые руки. А устроим парочку проверок с соответствующими последствиями, и говорить ничего не надо будет. Все время мы на прошлые заслуги ссылаемся, это что ж получается – один раз отличился, и всю жизнь безобразничай? Ты, Плахов, подростка трудного взял на контроль? Воспитание осуществлял?

– На контроль взял, но воспитывать не буду. А насчет проверки я с вами полностью согласен. Съездим в тюрьму, с Ракорякиным встретимся. Узнаем, откуда у него тонна дойчмарок. Пускай расскажет. А мы проверим. Проверять так проверять, верно? Ишь, орел, он бы мне еще в гульденах давал. Раскорякин и дойчмарка – понятия несовместимые, как «Шанель» и нашатырный спирт. И не собираюсь я ни по собственному, ни по какому.

– Хорошо, – не стал возражать Вдовин. – Анатолий Степанович, проведите по Раскорякину проверку, если подтвердится, а я думаю, подтвердится, направьте материалы в прокуратуру для возбуждения уголовного дела. Приказ на увольнение, тем не менее, готовьте, я подпишу.

– Какие указать основания? – кадровик щелкнул авторучкой.

– Основания? Плахов третьего дня во время дежурства отсутствовал на службе. Три часа. Возьмите рапорта с дежурного и начальника отдела. И к четвергу подготовьте приказ.

– Так за что?

– Как за что? За прогул! Во время дежурства надо находиться на месте и принимать заявителей, а не бегать по бабам или магазинам.

«Ай, молоц-ц-ца, как говорит Федорович», – подумал Плахов, а вслух произнес:

– Напрасно вы так. Я и баб, и шмотки давным-давно через Интернет заказываю. С доставкой в кабинет. Так что нет нужды бегать.

– Замену найдем, – не обращая внимания на плаховский демарш, продолжал Вдовин. – Мне, кстати, звонили сегодня по поводу одного паренька, рекомендовали. Все, Плахов, к чертовой матери!

– Паренька?

– Сегодня же сдашь оружие и материалы.

И на все четыре стороны… Да, Анатолий Степанович, вот еще…

Вдовин вытащил из кителя бумажник, положил на стол червонец.

– Купи пружину на дверь в сортир. Ну не доходит до людей! Как свиньями были, так и остались. В крови за собой дерьмо не спускать.

Киллер Шкрабов постоянно просил воды. Виригину надоело ходить со стаканом по коридору туда-сюда, он нацедил полведра и поставил перед задержанным.

Зашедший случайно в «красный уголок» замполит обратил внимание на бледную физиономию Шкрабова, ведро и засученные по локоть виригинские рукова.

– Тебя били? – по-отечески спросил замполит у киллера.

Шкрабов с надеждой поднял глаза на начальника, но по пути взгляд зацепился за крепкий кулак Виригина.

– Нет, – обреченно выдохнул Лешка.

– А почему? – замполит скрипнул каблуками и скрылся за дверью.

Шкрабов заплакал. Виригин понял, что раскаяние близко и можно погладить юношу по бритому затылку, прочитать лекцию на тему эластичной совести, предложить чайку и даже утереть сопли.

Полтора часа назад, когда Илья заталкивал в шкаф двадцать три тома оперативно-поискового дела по убийству Салтыкова, собираясь отчалить в отпуск, в «красный уголок» ворвался отделенческий дежурный и стеснительно сообщил, что в Бесстыжевском переулке стрельба, стрелок задержан, раненый отправлен в больницу. И не мог бы Виригин поработать с задержанным, потому что Плахов на приеме у начальника, а другие оперативные уполномоченные на местах отсутствуют.

Виригин, как отпетый опер, тут же забыл про отпуск, тем более что стрелок задержан. Затолкав в спешном порядке свои секретные труды в Шкаф, хранивший когда-то полное собрание сочинений вождя, он ринулся за дежурным и уже через минуту общался с привезенным «киллер-сюрпризом», выгнав любопытных. Не фиг тут шоу устраивать. Прокуратура выехала на место происшествия для осмотра, и часа полтора у Ильи было, правда, не чистого времени. Начальство всех мастей будет беспокоить с интервалом в пять минут и требовать обстоятельного доклада, чтобы организовать работу, а посему Илья приступил к дознанию немедленно, без вступительного слова о чистосердечном признании.

Шкрабов же, как человек честный, но в тонкостях уголовного права не разбирающийся, решил, что признание – вещь не принципиальная и даже где-то необязательная. Киллер был прекрасен в своем устном творчестве, словно былинный сказитель. Разве что без гуслей.

Виригин терпеливо выслушал повесть о белом бычке и превратностях его судьбы. Про то, как в скверике гуляющий Шкрабов нечаянно подобрал дьявольскую игрушку, нечаянно передернул затвор и еще более нечаянно нажал на крючок. И нет его вины, что выстрелил пистолет и попала пуля в неизвестного сказителю человека. Не разбирается Шкрабов в пистолетах по причине стойкого пацифизма.

Выслушав, Илья закатал былинщику справа.

Былинщик замкнулся в обиде, но после второй оплеухи разомкнулся и попросил воды.

– А разве можно бить людей? – с тревогой в голосе спросил он, выпив первый стакан.

– Тебя – можно, – коротко ответил Виригин. Шкрабов опять попросил воды и уголовный кодекс.

Выплакавшись, он заявил, что готов к деловому разговору, и уточнил, не будет ли ему послаблений в случае чистосердечной правды. И где там адвокат?

Адвоката ждать долго, а у меня котлеты стынут, – сказал на это Виригин и снял часы.

– Да, да, я все понял.

Опустив историю своей тусклой жизни, Шкрабов в спешном порядке геройски вломил журналиста Карасева вместе с его грандиозным замыслом.

– Скажите, он жив? – по завершении влома спросил стрелок.

– Не знаю, не знаю, но показания дать успел. – Виригин действительно не знал о состоянии Карасева. – Поэтому вот ручка, вот бумага, и быстренько за работу. Все то же самое, только в письменном виде. Скидка срока на десять процентов, как при сезонной распродаже. Вперед. Есть время разбрасывать камни, а есть не разбрасывать.

Оставив киллера наедине с мыслями, Илья переместился в дежурную часть для доклада о предварительных успехах в раскрытии.

– А что «терпила»? Будет жить?

– Конечно, будет. Только стоя. Помощник оторвал голову от газеты.

– Мужики, кончайте ямбом крыть. Что, Шекспиры?

– Молчи, глупец. Илья, меня начальство разрывает, что там?

– Неосторожное обращение с оружием. Один У другого ствол покупал, испытывали, ну и… Этот наш припух и в бега.

– Тьфу, я-то так рассчитывал на заказушку.

– Тебе не все ли равно?

– Да как сказать. Приятно просто. На самом деле дежурному было приятно попасть в приказ. Умелая организация работы, задержание наемного убийцы… Как минимум месячный оклад в виде премии. А за нечаянный выстрел в задницу?.. Накрылась премия в квартал.

– Короче, он там сейчас все напишет, я проверю, и пускай прокуратура с ним кончает. У меня отпуск в «красном уголке» или в деревне? Так как раненый?

– Говорю ж, ничего страшного. Касательное ранение самых мягких тканей. Завтра выпишется. Откуда ствол у него?

– У мальчишки выменял. На два «Плей-блудска».

Виригин вернулся к летописцу Нестору-Шкрабову.

– Скажите, меня расстреляют?

– Нет, – твердо успокоил Илья. – С этого года у нас введен электрический стул. Две тысячи вольт, и никакого крематория. Дай-ка почитаю.

Виригин изъял у творца лист, пробежал глазами.

– Нормально. Только слово «жопа» пишется через «о». Это так, на всякий случай. А в целом – молодец. Так и быть, заменим электрический стул на газовую камеру. Свежее дыхание облегчает понимание. Это я оставляю у себя. Буду перечитывать при плохом настроении. Что писать и объяснять следователю, я сейчас расскажу.

– А вы кто?

– Я тут пол мою.

Через полчаса Виригин определил несчастного киллера в камеру хотя и не газовую, но по степени воздействия не менее сильную, и помчался в больницу к раненому репортеру для претворения в жизнь внезапно возникшего черного плана.

Водитель Серега заботливо окатил из шланга желто-синий бок «уазика», смыл грязь с колес и выключил воду.

– Одно и осталось – внешний вид. Внутренний отсутствует. Все, Игорюха, я на торпеду икону повешу, и вы, пока на заяву едете, сможете грехи замаливать. Тормозов – ноль, резина – как голова у Ленина, а теперь еще и фары не горят.

На жалобы Сереги Плахов давным-давно не обращал внимания, водители обязаны жаловаться на лысую резину или слабые тормоза, как зять – на плохую тещу. Это их водительское профессион-де-фуа. Черта характера.

– А мне теперь, Серега, все равно. Что молись, что не молись. Выгнали меня большевики из колхоза. Пойду в буржуинство, к Плохишам.

– Чего? Рапорт, что ли, написал?

– Ага. Как несоответствующий высокому званию офицера новоблудской милиции. Беру мало. Давай твоих курнем, что ли…

Водитель достал из нагрудного кармана сигареты, угостил Плахова.

– Я тут тоже рапорт писал, – продолжил жалостливую тему Серега. – Подумаешь, диван теще на дачу перевез. И надо ж на начальника автохозяйства было нарваться. У него дача рядом. Устроил разгон. Казенный бензин, казенная резина… Нашему командиру застучал. Сам-то, можно подумать, на личных «Жигулях» бревна для баньки возил. Теща говорит, всю дорогу ментовские грузовики разворотили. Я, между прочим, никуда не докладывал.

– Прав тот, кто первый.

Серега принялся вытирать лобовое стекло.

– Плахов! – из открытого окна отдела высунулась круглая физиономия дежурного. – Где тебя носит? У меня заяв накопилось, как вшей у дворняги. Давай быстро!

– Не дам, – отозвался Игорь и, бросив окурок, медленно направился к дверям. – Мне показали красную карточку. Поля не вижу.

– Какую еще карточку? – не унимался дежурный. – Заявы, говорю, висят. Мне, что ли, по-твоему, ехать?

– Ладно, погоди, сейчас подойду. Игорь не стал сворачивать к дежурке, решил минут пять поторчать в кабинете, успокоиться и перевести дух. Перед кабинетом на лавочке сидела старушка и читала газету. При приближении Плахова она подняла голову, сняла очки и приветливо улыбнулась:

– Ой, Игорек… А я к тебе.

«Вот только тебя. Марь Санна, сейчас и не хватало», – подумал Плахов.

Старушка жила на его участке. Год назад нее свистнули старинный самовар, залезли через открытое окно первого этажа. Больше брать было просто нечего. Плахов оформлял заявку. Самовар так и не нашелся, возможно, его просто выкинули – ввиду неисправности и ветхого состояния.

Плахов списал материал в архив по малозначительности. Марь Санна несколько раз заходила в отдел спроведаться, а потом стала появляться просто так, поболтать. Она блюла активную жизненную позицию, разбиралась в тонкостях политических интриг, следила за прессой и была ужасно говорливой для своих семидесяти двух лет. Накопленный багаж информации она регулярно, пару раз в месяц, выплескивала на Плахова, который по неосторожности как-то позволил ей задержаться на лишние полчаса. Конечно, во второй раз можно было рявкнуть построже и указать на дверь, но Плахов не стал этого делать.

Никакая газета и никакой телевизор не заменят человеческого общения, а одиноким людям, особенно в старости, оно необходимо, как лекарства. Про Марь Санну вскоре уже весь отдел знал, и, когда опера не было на месте, она дожидалась его возле дверей.

Помимо пересказа газетных историй, она любила пожаловаться на бытовые проблемы. Которых у нее, как у любого человека, имелось в изобилии. Бабуля еще не выжила из ума и могла весьма стремно пройтись по «новым русским» либо по рекламе товаров народного потребления.

В общем-то никаких проблем от общения с Марь Санной у Плахова не возникало, если не считать, что порой появлялась она весьма не вовремя, как, к примеру, сегодня.

– Марь Санна, вы, как всегда, очаровательны, но я сейчас убегаю.

– Я подожду, Игорек. Во сколько ты вернешься?

– Да уже все. Наверное, не вернусь.

– А завтра?

– И завтра не вернусь. Совсем не вернусь. Уволили меня. За прогул.

Бабуля поправила свою модельную стрижку I и обидчиво спросила:

– А куда ж я теперь ходить буду?

– В ночной клуб, Марь Санна, сходи, в паб или в казино.

– Была я в казино на той неделе, скучно. Что за удовольствие фишки переставлять? В пэйнт-больчик бы…

Плахов открыл дверь, прошел в кабинет. Марь Санна остановилась на пороге.

– Ты правда уходишь, Игорек?

– Правда. Заявки висят. Пять минут передохну только.

– А мне и хватит, – обрадовалась старушка и, перешагнув через порог, уселась на стул.

Плахов пожал плечами.

– Что, Марь Санна, все не можешь понять, бил Клинтон Монику или не бил? Так вроде раскололся. Бил.

– Ой, – махнула рукой Марь Санна, – я б этой Левинской, лахудре крашеной, сказала бы при встрече. Сгоношила мужика, а потом еще безо всякого стыда слюни по экрану размазывает.

– Правильно. Все женщины такие.

– Пес-то с ней. Я по старому делу. Самовар мой нашелся.

– Да ну?

– Я сама сначала не поверила, когда мне соседка рассказала. Пошла специально, посмотрела. И точно! Стоит родимый, он самый!

– И где?

– В приемной у кандидата нашего! У Боголепова! Он из него народ чаем поит! Ты представляешь? Из моего самовара…

– Уже да. Представляю.

– А как мне его назад-то получить? Самовар-то?

Плахов улыбнулся:

– Прийти да забрать.

– Не отдадут же!

– Хорошо, Марь Санна, я буду в тех краях, сам изыму.

Старушка облегченно вздохнула.

– У меня еще одно к тебе дельце, Игорек. Вот слушай. Третьего дня надоело сидеть дома, решила до почты прогуляться, письмо жду от сестры. А у нас недавно ремонт сделали в подъезде. Богатей какой-то две квартиры прикупил и на ремонт подъезда раскошелился, чтобы гостей не стыдно приглашать было. Дом-то у нас хороший, крепкий, а парадная загажена шпаной да забулдыгами. Вот он и постарался, очень пристойно сделал. Потолки побелили, дыры заштукатурили, свет провели. Приятно зайти.

– В туалет.

– И не говори, Игорек! Уже приспособились! Хоть охрану сажай, а как справляли нужду, так и будут. Но я не о том. Вот, значит, выхожу до почты и вижу, что на площадке электрики возятся. Два парня молодых. Я на первом живу, а они между вторым и моим ковыряются. Стремянку расставили и чинят чего-то. Я сначала никакого внимания и не обратила, хотя чего чинить, когда все работало и только ремонт закончился? С почты прихожу – опять стоят. Главное – свет горит, а они ковыряются, даже без перчаток резиновых.

Я спрашиваю: «Что, сынки, электричество сломалось?» Отвечают: «Да, мать» Проводка, мол, гнилая. А проводку у нас, Игорек, меняли всю. Новую поставили. Во всем подъезде. Я в квартиру-то вернулась и в жилконтору мастеру знакомому позвонила – не было ль заявки на электриков, пробей-ка.

– Ну, Марь Санна, тебе у Мюллера работать. В момент Штирлица колонула бы на явку с повинной.

– Да ты дальше слушай. Отзвонился мне мастер через час. Не было никаких заявок в нашем Доме. «Может, конечно, из „Новоблудскэнерго“ ребята, но они б у нас отметились». Я опять за Дверь. Эти все чинят. Ушли только часов в восемь вечера. Я – к щитку. А там никаких следов ремонта – все как было, так и осталось.

Утром на другой день пошла в ларек за булкой. Опять стоят! Я уж не стала вида показывать. С ларька вернулась, и к окну. От меня все видно – кто приходит, кто уходит. Минут через двадцать Андрюшка с четвертого этажа вышел, а следом, минуты не прошло, эти электрики. Стремянку на плечо и со двора вон. Вот такие дела, Игорек.

Плахов улыбнулся. Страсти шпионские. Миссия невыполнима, агент ноль-ноль-семь-с-половиной выходит на тропу любви. Склонности к шпиономании у определенной части населения ярко выражены и переходят в панику.

– Ну и что, Марь Санна? У меня в общаге водопроводчики каждый день что-то чинят, а горячей воды как не было, так и нет. Сказать спасибо должна, что люди без света вас не оставляют.

Бабуля растерянно захлопала накладными ресницами.

– Так ладно б делали они что-нибудь, а то ведь просто стоят. Высматривают. У нас народ богатый в подъезде. Тот же Андрюшка.

– Что за Андрюшка-то?

– Да с рождения в доме живет. Чекулаев. Хулиганистый был мальчишка, стекло мне в малолетстве разбил на кухне. Озорной. Сейчас в лицее учится. Родителей хорошо знаю. Отец раньше начальником на комбинате работал, а нынче – коммерсант. Машина у них богатая. Не их ли квартиру ограбить решили? Андрюшка . сейчас один живет, родители в Германию, что ли, на все лето укатили, бизнес крутить. Квартира без присмотра постоянно. Соседа-то по площадке вряд ли станут грабить, пьянь зловредная, только тараканов плодит, а Чекулаевых-то запросто.

Фамилия показалась Плахову знакомой. По крайней мере, где-то он ее точно слышал. Редкая фамилия. Хотя за шесть лет работы на земле в башке полный винегрет из фамилий. Вполне возможно, старший Чекулаев обращался в милицию по поводу кражи из машины. Да, кажется, так оно и было.

– Марь Санна, они вас ограбитв хотят. У Чекулаевых наверняка сигнализация.

– У меня после самовара брать нечего. Когда изымешь, приглашу на чай.

– Хорошо. Марь Санна, пора мне. Дежурный кличет, – Плахов поднялся со стула.

Старушка взяла свою плетеную сумочку-авоську, спрятала туда газету, поднялась.

– Хорошо, хорошо, ухожу. Но за чекулаевской квартирой присмотри. Не к добру это.

– Присмотрю.

Плахов не стал объяснять, что стоять возле квартиры все равно не сможет, да и вообще… Нет его здесь больше.

Проводив старушку, он зашел в дежурку. Работать, если честно, не хотелвсь. Совсем ничего не хотелось.

ГЛАВА 18

История с покушением на известного криминального репортера Артема Карасева подняла настоящий смерч гнева в новоблудских массмедиа. Прогрессивная журналистика вновь заговорила о нашествии темных сил на свободу слова, о восстановлении железного занавеса, а самые прогрессивные потребовали у власти бесплатного разрешения на ношение огнестрельного оружия. Многие публикации впрямую связывали случившееся с предстоящими через три дня выборами. Репортер смог добыть серьезную информацию на одного из кандидатов, но за это получил пулю. Версия оказалась вкусной, ее подхватили и раздули. Мнение самого раненого репортера ни одна газета и ни одна телепередача не приводила, ссылаясь на отказ Карасева заострять внимание на его персоне. К тому же он оставил за собой право изложить свою точку зрения в ближайшем выпуске «Вечернего Новоблудска».

О личности киллера пресса сообщала крайне мало, публикуя в основном интервью со сторожем психиатрической больницы, сумевшим задержать гада почти на месте преступления. Органы правопорядка никаких заявлений не делали и от комментариев отказывались. Тайна следствия. У органов свои секреты. Это позволило самым смелым коллегам Карасева сделать вывод – либо к покушению причастны сами органы, либо Шкрабов оказался случайным прохожим, на которого теперь повесят всех собак, ибо настоящего преступника правоохранительная система найти, как всегда, не в состоянии.

У дверей палаты Артема дежурил наряд ОМОНа, у окон – наряд поклонниц, в основном из числа старшеклассниц средней школы, расположенной неподалеку. Лозунги типа «Артем, мы лав ю», «Артем форева» украсили приемный покой и – чисто по ошибке – вход в морг. В больничном сквере группа тинейджеров гнусавила под расстроенные гитары песни Цоя.

Сам виновник суматохи попросил омоновцев никого к нему не пускать, заявив, что будет работать. Действительно, всю субботу Артем провел с авторучкой в руках, а в воскресенье вызвал главного редактора и передал готовый материал.

Статья под риторическим заголовком «Кто заказал песню?» вышла в понедельник вечером и заняла всю первую полосу номера. В центре публикации стояла фотография лежащего на больничной койке мученика-автора, чуть ниже – небольшой снимок места происшествия. С цветами на асфальте.

Содержание оказалось весьма любопытным, скорее от Артема ожидали пафосных слюней, как это случается в аналогичных ситуациях. Еще в самом начале статьи автор предупредил, что несет полную ответственность за публикуемые материалы и готов отстаивать свою точку зрения где угодно, так как располагает всеми необходимыми документами.

И совсем уж никто не мог предположить, что речь в статье пойдет вовсе не о покушении на автора, а об убийстве господина Леопольда Салтыкова. Мастерство слога и, главное, вполне правдоподобная фактура не оставляли сомнений в подлинности тех или иных утверждений. Карасев резал правду-матку с плеча, не пряча героев под инициалами с точкой.

«Кто такой Салтыков? Господин, одурачивший полгорода с молчаливого благословения нынешних властей. Господин, чрезмерно любивший женщин одноразового употребления. Господин, чье прошлое скрыто синим туманом, а Дорога к власти отмечена цепью загадочных трагедий…

Но хватит! О покойных – только хорошее. Чтобы не встречались. Давайте лучше о живых. Господин Салтыков был застрелен неким Сергеем Анохиным по кличке «Вентилятор», возглавляющим несколько охранных структур и находящимся нынче в розыске, а может, даже и на том свете. Зная страсть Леопольда к женщинам, Анохин использовал в качестве инструмента некую наркоманку по имени Вероника, подложив ее в койку к ничего не подозревающему чиновнику. Салтыков находился в добрых отношениях с Вентилятором, их знакомство уходило корнями в начало девяностых. Вероника, ныне тоже покойная, усыпляет бдительность клиента посредством сонных капель, а Анохин беспрепятственно доводит дело до конца, инсценируя впоследствии ограбление.

Кто же, кто заказал песню «Дорога в облака» для Леопольда Салтыкова? А давайте подумаем вместе. Салтыков держал в руках все ключи от банковских сейфов, где хранились и приумножались похищенные им средства. Все рассуждения что он был «серым кардиналом», оказались беспочвенными. Возможно, он и располагал компроматом на мэра, но не в большем объеме, чем другие чиновники. Салтыков был обычным ворюгой, и не стоит придавать ему облик святоши. Единственный вопрос, который пока остается открытым, – куда должны были пойти украденные миллионы? На избирательную кампанию, на счастливую старость? Можно точно сказать, что не на защиту негров от СПИДа и не на постройку храма Пуки-вуки в Центральной Африке…»

Затем с неподдельным гневом Артем направил свое острое перо в сторону главного конкурента мэра – Аркадия Викторовича Боголепова. Ага, попался, народный любимец! Косоворотка и кирзачи – это еще не близость к народу. Что это ты за денежки раздаешь? Не те ли самые денежки? Салтыковские? Те самые, те! На денежках ведь не написано, чьи они. И уж не твой ли помощник Русланчик Мухаев попросил Анохина «помочь» с Салтыковым? Ведь Мухаев с Анохиным – друзья детства и юношества, вместе ковер. борцовский топтали.

И обошлась помощь чисто по себестоимости – пять тысяч долларов. Так сказать, номи-. нально, ведь главная награда ждала Вентилятора после победы Боголепова на выборах – режим наибольшего благоприятствования и послабления на деловом рынке Новоблудска…

«А теперь, уважаемые горожане, делайте выводы. Получите ли вы обещанный остаток украденных у вас кровных? Можно ли доверять власть человеку, идущему к ней по трупам? В больнице умирает молодой следователь прокуратуры Павел Орешкин, расследовавший дело Салтыкова и вышедший на след убийц. Как только я получаю материалы, в меня стреляют. Кровь превращается в „Пепси-колу“, пуля и нож – единственный аргумент обезумевших политиков, зовущих нас в средневековье!..»

Финал журналистского расследования украсили цитаты от классиков и статьи от уголовного кодекса.

Наверное, если бы «Вечерний Новоблудск» за-бабахал подобную статью менее известной личности, чем Артем Карасев, это не вызвало бы особого шума. Мало ли кто хочет в очередной раз утопить в дерьме народного заступника? Но Артем, во-первых, был человеком, которому верили, во-вторых, он никогда не отличался любовью к нынешней администрации, открыто поддерживая оппозицию. Статья к тому же была подана умело, никто не заподозрил автора в том, что он просто переметнулся в противоположный лагерь. И то – дерьмо, и это – дерьмо, но какое сильнее воняет – выбирать вам, дорогие земляки. Выбирайте.

Тираж газеты разошелся за пару часов. Аркадия Викторовича Боголепова публикация Застала по пути на одну из последних предвыборных встреч с избирателями – заключенными следственного изолятора. Кандидат хотел выслушать жалобы на условия содержания, поговорить за жизнь и пообещать в случае прихода к власти поднять уровень тюрьмы до шведских критериев, обеспечив заведение спортзалом, игротекой, большим прогулочным двориком и даже двухместными номерами. Только, братва, голосуй.

В пути ему на трубку позвонил Мухаев и рассказал о Карасеве. Аркадий Викторович остановил машину и приказал охраннику сбегать за газетой. Прочитав статью, скомкал «Вечерний Новоблудск» и велел разворачиваться. Ничего страшного, пара тысяч голосов уркаганов большой роли не сыграют.

Перед штабом его уже ждала съемочная бригада телевидения, несколько журналистов и пара паппарацци. В ответ на просьбу прокомментировать статью Боголепов согнул руку в локте и летящей походкой прорвался сквозь строй прессы в свои предвыборные апартаменты. Жест был зафиксирован, и довольные папарацци умчались проявлять пленки.

Аркадий Викторович обиделся до злобы. Не столько из-за возможных последствий и потерянных голосов, сколько из-за человеческой подлости, коварства и предательства. «Убью», – думал он, пребывая в состоянии аффекта. Мухаев как всегда вежливо поднялся.

– Что это?!! – кандидат рявкнул так, что в актовом зале прекратилось пение. – Откуда этот урод, в жопу раненный, все узнал?! Твоя работа?! Кому продался?!

Мухаев в любой ситуации сохранял хладнокровие.

– Успокойтесь, Аркадий Викторович, держите себя в руках, чтобы потом не валяться в ногах. Это не моя работа. Никаких других аргументов я приводить не собираюсь.

Спокойный голос помощника сбил боевой настрой шефа.

– Я попытаюсь разобраться, – продолжал Мухаев.

– Вырви у этого писаки глотку! Что там еще у него за материалы?! Ты, кстати, сказал, что заплатил за Леопольда червончик. Это как понимать?

– Вы кому доверяете, Аркадий Викторович? Мне или Карасеву?

– Я теперь никому не доверяю.

– Напрасно. Сядьте и успокойтесь. Сейчас подойдет адвокат, я уже вызвал. Составим иск в суд о клевете и оскорблении. Затем сделаете заявление для прессы. Текст уже готовят. Больше никаких комментариев. Карасевым я займусь.

– Сегодня же!

– Не волнуйтесь.

– Я спокоен. Что еще?

– Нужны деньги. У меня есть сведения, что к делу подключилась ФСБ и Генеральная прокуратура.

– Надо экономить, – строго напомнил Боголепов. – На ФСБ дам, прокуратура перетопчется. Против меня нет никаких улик. А про Вентилятора я узнал только сегодня из газеты.

– Еще одна неприятность. Пропал без вести наш курьер с деньгами для… Ну, не важно. Опасаюсь, что его ограбили. Он вез их в коробке из-под торта, могли подумать, что при деньгах.

– Он один вез всю сумму?

– Да. Охранник накануне с яблони упал, сломал .ногу.

– С какой яблони?

– У него во дворе яблоня, он лазает… Я проверил.

Аркадию Викторовичу почему-то захотелось выпить. Водки «Боголеповской», производство которой началось в прошлую пятницу на первой линии Новоблудского молокозавода.

Федорович открыл скрипящую от боли и старости створку шкафа, достал шкалик, остатки луковицы, стакан и чайную кружку. Разделил водку поровну.

Виригин взял кружку.

– Ну давай, за раба Божьего Павла.

Следователь посмотрел на стакан и осушил одним глотком. Закусывать не стал, пододвинул луковку оперу.

– Да я так… – Илья тоже обошелся без закуски.

– «Предварительное следствие считает, что план убийства созрел у обвиняемой в процессе засолки огурцов…» – Федорович прочитал цитату из валяющегося на столе уголовного дела. – Вот, Илья, только на это предварительное следствие и способно. Вместо уголовного процесса – процесс засолки огурцов. Но я тебя понял. Я за Пашку… Эх…

Виригин ждал, пока Федорович изольет чувства.

– Ты говоришь, политика? Милый ты мой Ильюша, у нас сейчас нет и не может быть никакой политики. Если две шайки рвут друг у друга долю, это не политика – это уголовщина! А лозунги и программы – так, для форсу, для пыли. Пока есть что воровать – будут воровать. Пока есть кого кидать – будут кидать… Я – политик. Херитик ты, а не политик! Насшибал дани с ларьков да с барыг, купил костюмчик за десять тонн, сел в лимузин, брякнул по ящику парочку бредовых лозунгов, и на тебе – готовый политик! Ай, молоц-ц-ца! Много ли толпе надо?! Народ как был блаженным, так и остался! Выйди сейчас на площадь и начни деньги собирать на какой-нибудь навоз для омоложения, обещая прибыль и вечную молодость, – побегут, бегом побегут. Последнее с себя снимут и отдадут. А начнешь учить – еще и побьют. С таким народом мы непобедимы, горы свернем.

Ты во мне, Ильюша, не сомневайся, – Следователь поднял слегка мутные глаза. – Ты думаешь, я из ума выжил? Козел старый? Да, козел, да, старый. Но не выжил. Сто двадцать вторую выписать? [2] На самого Боголепова? Да легко? И что значит на самого? Тоже мне, барон прусский! Мы генералов контрразведки штабелями паковали! Только успевай вагоны подавать! А тут какой-то Боголепов! Тьфу, уклейка вяленая!

– Может, и арест сделаешь? – подзадорил Виригин.

– Сделаю! Не потому, что ты меня уськаешь, меня уськать бесполезно, а потому, что – за Пашку!

Федорович саданул жилистым кулаком по уголовному делу.

– Я, может, когда и шел против совести, вынужден был идти, но сейчас душа, Ильюша, горит. Не хочу я с остывшей-то душой к Господу явиться… Не должна душа у человека стынуть, не человек это уже, а холодильник с кишками. Езжай, задерживай супостата. А соточку [3] я выпишу. Основания? Свидетели прямо указывают на лицо! Вот, в газете! Черным по белому! И этого тормози, Мухаева! Его-то точно на абордаж возьмем, пойдет у меня в тюрьму и не пукнет. Прокурор наш нынче всех арестовывает, если попрошу. Кому другому с санкцией откажет, но мне – ни в жизнь. Верит и уважает. Будешь еще?

– Не, Федорович, спасибо. Мы после поплотнее посидим. Я, как ты говоришь, – на абордаж Ты, главное, сам больше ни-ни, я на тебя очень рассчитываю.

– Ильюша, – нагнулся следователь к уху Виригина, – если при задержании с подозреваемыми случится оказия, ну не полная, конечно, оказия, я этого дела даже и не замечу.

– Спасибо, Федорович. Ты прямо мысли мои читаешь. У меня тоже кое-что для тебя есть. Илья полез за пазуху и достал магнитофонную кассету. – Тут Вентилятор записан. Песня «Позову тебя с собой». В изоляторе исполнял, по моей заявке. Тут и про Муху-бляху, и про Боголепова. Конечно, не доказуха, но в случае чего прикроешься…

Илья оставил следователя одного, сбежал со второго этажа здания прокуратуры.

Радостно и гордо на сердце. Потому что правосудие все-таки существует. Правда, не благодаря мудрому закону и совершенному механизму по его соблюдению и обеспечению. А благодаря пьянице-следователю со старческими заскоками, оперу с голой задницей, ни хрена не имеющему, но чего-то хотящему… А с другой стороны, и пускай. Зная механизм, знаешь и его больные места. Знаешь, где надавить, где подмазать, где, наоборот, пружинку сковырнуть. А поди просчитай, что у Федоровича заклинит, поди просчитай, что оперок девчонку соблазнит, а та ему душу откроет… Не просчитать. Вот и делайте выводы, господа, прежде чем в заманчивые приключения пускаться. И не задавайте после глупых вопросов, и не валите все на нелепый случай. В каждом случае, как и в шутке, – только доля случая…

На первом этаже Виригин завернул в место общего пользования. На табуреточке сидела бабуля и читала книжку. «Кровь из носа – II».

– Молодой человек, у нас обслуживание платное, туалет служебный, – посмотрела она придирчиво поверх очков.

– Сколько? – по инерции дернулся Виригин.

– Три рубля.

– Я свой, – Илья показал «ксиву» и обслужился бесплатно.

***

Артем Карасев переживал случившееся тяжело болезненно. Если карьера каким-то образом будет сохранена, то физическая неприкосновенность целиком зависела от омоновцев, кемаривших в креслах у дверей палаты. Рана физическая зажила давным-давно, рана душевная не проходила, именно поэтому репортер не спешил на выписку, каждое утро давясь больничной манкой. Больница хоть как-то гарантировала безопасность, а выпишут – прощай, родной ОМОН. Поэтому сегодня с утра Артема терзали мигрени, вызванные не иначе как огнестрельным ранением.

Лечащий врач после осмотра понимающе покачал головой и продлил срок больничного еще на пару дней.

«Обиделись, наверное, – думал журналист о своих бывших „друзьях“. – Но и меня понять можно. Люди могут лишиться своего кумира. А я нужен людям. Многие отказываются от вечернего чая, чтобы купить газету с моей статьей…»

…Сначала Артем гневно отверг предложение этого крикливого Виригина: «Я не знаю, кто в меня стрелял и почему!. Мне угрожали – весь отдел подтвердить может. Пальцы рубить хотели! Назначили встречу… Почему засохнуть, по чему клоун? Я не эпилептик, я известная личность…»

С «эпилептиком» пришлось смириться, когда в нос уперлось сочинение компаньона Шкрабова с «жопой» через «ё». Но защитная реакции осталась: «Клевета, навет… Он хочет избежать справедливого наказания», – «А как насчет отпечатков на стволе, а?» Пришлось смириться окончательно. Как всякий опытный криминалист, Артем понимал, что против такой улики идти бессмысленно, слово «отпечаток» действовало фатально.

Он попросил апельсинового сока, пил долго и жадно, а потом принялся облегчаться – рассказывать горькую и безжалостную правду. Виригин слушал и сочувственно кивал. Выслушав, похлопал по плечу и по-отечески произнес:

– Я знал, что ты классный мужик, но на будущее учти, это качество не очень-то влияет на начальную скорость полета пули. А теперь выбирай, мой незадачливый друг. С одной стороны – скандал, позор, постыдное бегство и связанные с этим бытовые проблемы, а с другой – героический профиль на первых полосах газет, девочки под окнами и у подъезда, зависть врагов и уважение друзей.

– А еще альтернативы? – деловито уточнил Артем.

– Есть и третий, самый смешной вариант. Сесть в тюрьму.

– Я готов на второй, – быстро выбрал Карасев.

– Я чувствовал это. Но придется чуток потрудиться. На почве криминала, по части которого, как я понимаю, ты большой мастак. Фактура моя, обработка твоя. Срок – сутки. Все равно бездельничаешь. Даю слово боевого командира, что факты подлинные, достоверные и, главное, скандальные. Против журналистской этики тебе идти не придется. Одна мелкая накладочка – кое-что не подтверждено документально, но у нас же не уголовное дело, верно? Пускай господа читатели сами выводы делают. Ну что, членовредитель, по рукам?

– А Шкрабов? – вовремя вспомнил Артем.

– Не бзди. Твой трахнутый жизнью друг больше ничего не скажет. Он будет расстрелян на рассвете у кремлевской стены. Шутка. Его просто задушат в камере. У нас там в тюрьме стенд висит – «Сегодня в прессе [4]». Шкрабовская фотка уже на нем…

Потом Виригин рассказывал про Вентилятора,

Боголепова, Салтыкова и прочих, а Артем делал пометки в блокноте, сжимая зубы от негодования и обиды. После его научили, что говорить по поводу ранения. На всякий случай он записал и это. Всю субботу он трудился над статьей. Под вечер выполз в холл и позвонил редактору. Омоновцы мирно спали. У одного из рук выпал «тетрис». Артем поднял игрушку, выключил и аккуратно положил рядом…

Карасев запрокинул голову и уставился в потолок. Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста. Захотелось зарыться под одеяло и никогда оттуда не высовываться. Глядишь, и не найдут.

Привезли ужин. Рыхлая медсестра с тележкой. Гречневый суп с жареной селедкой. Приятного аппетита. Умирать подано. Артем отказался. Еду могли отравить. По крайней мере, после обеда симптомы были налицо, еле успел до «очка» добежать.

Следом за сестрой в палату просунулось веснушчатое лицо омоновца-»тетриса».

– Слышь, командир, нас снимают, будь здоров.

– Как? Как снимают? – Артем выскочил из-под одеяла, забыв надеть тапочки.

– Выборы на носу. Будем охранять предвыборные урны. Приказ.

Омоновец исчез, несколько секунд Артем слышал гулкий стук кованых сапог по больничному коридору. Потом все стихло.

Карасев заплакал.

ГЛАВА 19

Плахов вывалил на стол из сейфа пачку дел оперучета, приготовил чистый лист, порывшись в столе, нашел авторучку.

Мумий Тролль сидел напротив, готовый принять дела.

– Тащи тряпку из сортира, надо бы протереть. Давно здесь лежат.

Плахов вытянул наугад оперативно-поисковое дело 1928 года, дунул, подняв столб пыли. Дела переходили из поколения в поколение, вернее, они так и лежали в сейфе, а составлялись лишь акты передачи. Этим же сейчас предстояло заняться и Плахову – составить акт. Подобный архив имелся у каждого опера, строгий гриф «секретно» не позволял освободить сейфы от макулатуры.

Игорь открыл корочки. «Дело по аграблению частнова портнова Мефодина, совершеное неисвестным 25 сентября 1928 года в ево квартире 7 на улице Красной комуны». Плахов с удовольствием отметил, что как сейчас, так и тогда опера писали с ошибками. Едва заметная, почти стертая карандашная пометка в левом углу – «Раскрыто. В архив». Вероятно, вследствие рассеянности либо нехватки времени дело в архив так и не списали, а передавали год за годом посредством актов.

Плахов перевернул страничку, улыбнулся. «План перваначальных опиративно-слетственных действий. Абстоятельства дела… Первый пункт – праверка на причасность лиц, склоных к онологичным преступлениям. Срок. Исполнитель – Безручко».

Резолюция сверху: «Тов. Безручко П. Г., план составлен неконкретно, без учета социального происхождения потерпевшего». Подпись.

Дело хранило еще несколько документов, а в самом конце Плахов обнаружил объемную справку проверяющего. Проверяющий был строг и принципиален. «В ходе проверки дела мной установлено, что старший лейтенант Безручко П. Г. ведет аморальный образ жизни, не соответствующий званию комсомольца. Так, с 10 по 13 октября он прогулял работу, находясь дома у проститутки Софьи Алмазовой по кличке „Этажерка“, пьянствовал на ее деньги и заразился триппером. Вследствие этого работа по делу не ведется. Также им выявлено только три человека, занимающихся подпольным кустарным производством и частно-коммерческой деятельностью, вместо десяти по утвержденному руководством плану. Прошу применить к Безручко необходимые меры…»

Вспомнился Ильюха. Преемственность поколений налицо и ниже лица. Интересно, сколько стоило вылечить триппер семьдесят лет назад. А дело-то раскрыто. Нашел этот Безручко П. Г милого, что ограбил портного Мефодина. Может, как раз эта самая Сонька-Этажерка и шепнула между первой и второй…

На внутренней части серой картонной обложки просматривалась выцветшая бледно-голубая чернильная надпись: «Тов. Иванов, в связи с гибелью Безручко П. Г. срочно передайте дело другому оперативнику для списания в архив». Плахов захлопнул корочки, взглянул на кипу, выгруженную на стол.

– Колюня, мне тут, похоже, долго возиться, я когда акт нарисую, тебя позову.

– Лады, я у себя тогда, тоже попишу. Мумий Тролль исчез, и через секунду из в кабинета послышался рев гоночных автомобилей. Коллега резался на «Денди» в «Ралли Париж-Дакар».

Приказ кадровик выдал с опережением графика – во вторник вместо четверга. Утром дежурный передал радостную весть оперу и отобрал пистолет. После передачи дел Плахову вручат обходной лист и поздравительную открытку.

По поводу нового места работы Игорь не шибко переживал. Знакомые из охранных структур давным-давно заманивали сладкими пряниками, поэтому без хлеба не останется. Томило другое. Как-то все одновременно свалилось. Месяц, наверное, такой. Самый жаркий. Семьи лишился, с Настей черт-те что получилось, а теперь еще и с работы попросили… Значит, прогневал ты, Плахов, Боженьку, просто так и кошка не родит, не бывает наказаний без вины.

Самое смешное, что Игорю сейчас ничего не хотелось предпринимать. Он смотрел на происходящее устало и безразлично, сквозь какой-то туман, притупляющий все желания и чувства. Сегодняшнее утро он просидел за столом, тупо смотря в одну точку, а потом очнулся и принялся за сейф. Предстояло не только разгрести дела, висящие на его лицевом счету, но и пересмотреть все документы, даже мелкие бумажки, чтобы когда-нибудь после они не попали в чужие руки и не поломали чью-то героическую жизнь.

Он поставил цифру «один», 1928 год, номер дела, взял следующее. Процедура заняла чуть больше часа. Некоторые особо секретные дела хранились у зама в диване – в сейфе не хватало места. Шеф догуливал отпуск и должен был вернуться с Украины через недельку.

Закончив с актом, Плахов выдвинул верхний ящик стола, подтащил поближе мусорную корзину. Бумаг накопилось много – в основном ненужных. Обрывки телетайпных сводок, листочки с кучей телефонов, изъятые у шпаны и братвы записные книжки, фотки… Колода замусоленных карт, схема «Как проехать по Новоблудску». Плахов просматривал записи, рвал ненужное, бросал в корзину.

«В связи с активизацией чеченских бандформирований прошу проверить находящиеся на обслуживаемой территории общежития согласно плану и адресной программе. Отчет к такому-то…»

Вспомнился Безручко. Им тоже предлагали проверять. Согласно плану. Кажется, лиц, занимающихся коммерцией. Преемственность поколений. Проверять всегда найдется кого. Интересно, как он погиб?

«22.03.98 года в своей квартире №20 дома

№ 8 по ул. С. Буденного заявитель Рыжиков отдал своему знакомому Штусеру Владимиру Богуславовичу, проживающему в Англии, сто восемьдесят тысяч рублей для совместной коммерческой деятельности. Отданные деньги гр. Штусер поменял на 30 тысяч американских долларов и уехал в Англию…»

– Денег обратно не возвращает, вызов не присылает, а шлет Рыжикову одни лишь приветы и открытки на Новый год, – дополнил Плахов телетайпную сводку, скомкал ее и метнул в корзину.

«О, список какой-то… А, Баранов-Пилюлькин в больнице рожал, – вспомнил Игорь. – Посредники. Надо. Витьку Монахова навестить, обрадовать, что не зря милиция доппаек получает. Хотя ему-то какое дело? Как и мне, в общем-то…

А все равно клево, стукнули не стукнули, сидит Прелый и не кукарекает. Надо будет мужикам позвонить, может, колонулся оформитель? Так, из спортивного интереса узнать, где ж этот фантом-стрелок спрятался, когда я чуть Телегина не уложил…»

Плахов автоматически просмотрел список и отправил следом за телетайпом про Штусера… На мгновение замер, будто вспомнил что-то до боли знакомое. Нет, показалось. Надо прерваться, покурить. В гонки с Мумий Троллем погонять. Это все от нервных перегрузок. Игорь задвинул ящик, с полминуты поглазел на свою любимую трещину в стене… Нет, нет, не почудилось, не показалось.

Он быстрым движением пододвинул корзину, нашел только что выброшенный список, разгладил на столе. Все, вспомнил! Третьей сверху корявым почерком Пилюлькина было выведено имя – Чекулаев Андрей…

Игорь выдохнул. Спокойно, все это чепуха… Марь Санна сказала, что он учится в лицее, а летом подрабатывает. Ну и что? Даже если посредником? Очень может быть. Это вовсе не значит, что электрики пасли его.

…Не лезь, Плахов, не лезь никуда! Ты уже влез разок. И ты уже никто, это не твое дело… Угомонись! Электрики… Не было заявок, дом после ремонта… Убийца, хорошо зная место, знал распорядок дня посредников-продавцов. Ну да, это подтвердилось – у Прелого нашли записную… И главное – патроны. Не ломай башку, успокойся. Не более чем совпадение, Новоблудск – город маленький.

Плахов почувствовал, как застучало, забарабанило в висках. Да, нашли у Прелого патроны.

Где нашли и почему? Потому что кто-то позвонил и стукнул. Нашли в рабочем кабинете, в столе. Будет ли держать в столе, почти на виду, такие игрушки человек, за которым шесть трупов? Если только не совсем отмороженный? А Прелый совсем не отмороженный. Отмороженных смотреть за рынком не ставят.

Плахов попытался унять волнение, сунул в рот огрызок карандаша, потом сбегал в дежурку, стрельнул закурить. Затянувшись, взял интеллектуальную паузу, попытался переключиться на что-то другое. Надо бы объясниться с Настей, но она бегает, как маленькая… Ладно, о Насте потом.

…Электрики. Сосредоточился. Может, и раньше перед убийствами в подъездах якобы чинили проводку? Можно было бы спросить у Пилюлькина, не встречал ли случайно? Да кто ж знал?

Плахов вспомнил подъезд, где жил Баранов. «Как, ну как стрелок попал к квартире? Не на потолке же висел, как паук. Да и увидел бы я его. Негде ему было висеть… Лестница, площадка, дверь квартиры, коридор Пилюлькина, комната, европейский стандарт… Стоп, мотай назад… Евростандарт, коридор…»

Наверное, удар по темени веслом оказал бы на Плахова меньшее воздействие. Цепочка маленьких, никак не связанных друг с другом фактиков на какое-то мгновение образовала четкую и ровную линию, но всего лишь на мгновение, тут же распавшись на кусочки. Слишком смелой была картинка, почти нереальной. Словно облако, в очертаниях которого можно случайно заметить Венеру, но секундой позже не заметишь ничего, как ни всматривайся…

Плахов увидел. Не Венеру, конечно, но шедевр не менее впечатляющий. Убийца отталкивался не от момента продажи машины, он сначала выслеживал жертву и ждал, когда та продаст «тачку», чтобы спокойно, не суетясь, встретить ее в подъезде. С Пилюлькиным же вышло наоборот – Монахов позвонил и сказал, что ушла «тачка» и на девяносто девять будет налет. «Они не упустят такого шанса…» Он убеждал меня в этом! Но ведь я сам его попросил! Могло совпасть? Могло. Как и с электриками…

Мотив… Деньги? По двести-триста баксов с трупа? Может, и мотив. Для песенки про зайцев. Не нужны ему деньги. Азарт хищника, адреналин… Ломка без постоянного ощущения опасности. Он уже не может без этого, как наркоман без свежей дозы. Игра на краю пропасти, в кратере действующего вулкана.

Линия восстановилась, теперь Плахов цепко держал ее в голове; не давая ей развалиться. Электрики, патроны у Прелого, раненный в плечо Пилюлькин, евростандарт, стремянка… Он схватил трубку, поискал в блокноте номер. – Марь Санна! Это Плахов Игорь. Я насчет электриков. Не было больше? Понял. Я, главное-то, забыл спросить, как они выглядели? Так. Так… Здорово! Это не вам… Схожу за самоваром, схожу. До свиданья.

Плахов хлопнул в ладоши, выплюнул на пол окурок, зарычал – то ли от счастья, то ли от ярости.

Инстинкт охотника… Никто не понимает состояния человека, готового битых шесть часов стоять с ружьем наперевес в холодном болоте и Хдать утиную стаю. Никто, кроме стоящего рядом такого же человека. Когда забывается озноб, боль в ногах и спине, дальняя дорога, мировые проблемы и бытовые мелочи, когда ты готов застрелить любого, кто помешает тебе, пусть даже нечаянно спугнув добычу…

Никто не поймет охотничьего инстинкта сыщика, кроме другого сыщика… Все уходит в какой-то параллельный мир, остаются прицел, мушка и добыча…

Тот, кто не понимает этого, будет в случае твоего промаха барабанить ногами по полу, раздавать выговоры и увольнять, брызгать слюной, обвиняя в раздолбайстве и непрофессионализме. Кто-то просто покрутит пальцем у виска и скажет: «Да ты дурак, парниша, лечиться надо. Не понимаю я тебя. Чего ради? Какой мотив? Деньги? Так нет их. Престиж, слава? Так хоть разбейся, никто про тебя не вспомнит, наоборот, не дай Бог, не за тем погонишься – растопчут, размажут, заклюют. Чего ради, дурик? Чего ради ты ворочаешь трупы, гниешь в сырых подвалах, ловишь туберкулез в прокуренных камерах, рвешь нервы? Чтобы к сорока пяти, дотянув до пенсии, загнуться от инфаркта или спиться? Успокойся, милый, уймись, пора умнеть. Жизнь – не киношка».

«Да, наверное. Только шли бы вы, ребята, в это, как его, – в „очко“… А то подвернетесь под горячую руку со своими умными речами».

Плахов затоптал окурок, вышел из кабинета, толкнул дверь Мумий Тролля.

– Колька, бросай руль. Прокатиться надо.

– Далеко? – Кравченко умело обошел соперника на экранном повороте.

– Нет. На рынок. Снять кой-кого.

– Я дежурю, нельзя отлучаться, сам знаешь. Случись чего… Вон с Максом сгоняй, все равно ни черта не делает.

– У тебя пушка есть? Дай на всякий случай. Верну скоро.

– А твоя-то где?

– Изъяли за отсутствием разрешения на ношение. Уволили Петруху, Пал Артемыч, кадровик зарезал… Сегодня утром. Давай ствол, короче. Застрелиться хочу.

– Ты только это… – Колька нажал на паузу. – Не вляпайся. Оно тебе, вообще, надо?

– Если что, скажу, взял без разрешения, оглушив хозяина. Не гоношись, не вляпаюсь.

Мумий Тролль вытащил из навороченной импортной кобуры пистолет и передал Плахову.

Безумного Макса на месте не оказалось. Зато в коридоре повстречался участковый Телегин, примерявший перед доской почета новую форменную кепочку.

– Классно смотришься, Димыч. Просто Ди Каприо. Пены только не хватает.

– Какой еще пены?

– Морской. И сосулек на ноздрях. Поехали развеемся. Знаю место, где водяру гонят левую. Качество – круче заводского. Изымем, а то мне проставляться по случаю дембеля надо, ну и ты себе ящик-другой презентуешь.

– Чего, приказ был? Тебе ж до выслуги еще трубить и трубить.

– Я работаю на особых условиях – у меня год за три. Иди к машине, я сейчас. Телегин снял кепочку.

– С тобой как свяжешься, так потом свечку Господу ставь за спасение жизни.

– Я люблю тебя, Дима, и денег на свечку с оперрасходов выделю. Только ты расписку с батюшки возьми, что свечку купил и поставил. А то прогуляешь казенные пеньезы.

В дежурке Плахов застал водителя.

– Серега, до рыночка автомобильного туда и обратно слетаем?

Вмешался дежурный:

– Ты тут не командуй. Во-первых, машиной распоряжаюсь я как дежурный, во-вторых, у тебя приказ был, так что будь любезен на такси или на автобусе. А Сергей едет на скандал. Давай, кстати, поторопись, уже второй раз звонили, вроде как за ножи схватились. Шура!

Из комнаты отдыха вышел резервный милиционер.

– Давай на скандал.

Водитель свернул газету, развел перед Плаховым руками:

– Извини…

Игорь выскочил во двор. Старенькая, изъятая у рокеров «Ява» с нарисованной звериной мордой на бензобаке стояла возле окна дежурного, Плахов открутил крышку бензобака, стукнул по нему ладонью. Бензин есть. Выдернул провода – замкнул контакты. Рокер содержал «тачку» на высшем уровне, аккумулятор работал как часы.

– Садись, – кивнул Плахов Телегину.

– Обалдел? Я ж в форме!

– Водяра уйдет. Туда уже ОПЭП выехал, могут обогнать. На, накинь сверху,

Плахов стащил свою короткую курточку, оставшись в рубахе. Пистолет переложил в карман брюк.

– Ну, подставишь ты меня, фокусник…

– Не ссы, Ди Каприо, не утонем.

Игорь саданул ногой по педали, со второго удара мотор завелся. Пару раз крутанув ручку газа, Плахов вскочил в седло. Телегин перекрестился, плюнул и сел сзади.

– У брательника свадьба скоро. Может, и коньячок накроем! – прокричал он в ухо оперу.

– Накроем, всех накроем. Игорь отпустил сцепление, «Ява» сорвалась с места, перемахнула через газон.

– Куда, урод?! Изъят ведь по протоколу! До-ложу-у-у… – голос дежурного утонул в реве двигателя.

Плахов прибавил скорость, мотоцикл выскочил со двора, обогнул траншею с трубами и полетел по улице.

– Не гони так! Убьемся! Слева, слева смотри! – орал Телегин.

– Полет нормальный, Димыч! – Плахов не обращал внимания на вцепившегося в него участкового, лавируя между неуклюжими машинами. – Зато погуляем как!

Скорость он сбросил только возле рынка-стадиона.

– Сиди здесь, я сейчас, – Плахов заглушил двигатель. – Гляну, чтоб не спугнуть. Там, в шиномонтажке они тусуются…

Миновав ворота, он свернул в сторону автомобильного ряда. «Черт, а как его везти, если что? Не на руле же? Ладно, лишь бы тормознуть, а там разберемся. Еше никаких гарантий, что я попал в „яблочко“. Абсолютно никаких. Все эти теоретические выкладки хороши на лекциях в милицейской академии».

Нужного ему человека на месте не оказалось. Плахов, в общем-то, предполагал это и пожалел, что сразу не поехал к нему домой. Он окрутился минут пять среди торговцев, сбегал к лоткам автозапчастей. Пусто. На обратном лути к выходу навестил будку по оформлению сделок.

Внутри было трое, включая попугая в клетке. На месте арестованного Прелого сидел юноша с косичкой, а за его спиной курила у окошка стройная бухгалтерша. Клиенты отсутствовали, что избавляло Плахова от стояния в очереди, хотя он и так не стоял бы в ней.

– Хозяин, «тачки» сегодня уходили? Хозяин настороженно поднял глаза.

– А собственно?..

– Тебе привет от Прелого. Увидеться не желаем? Могу организовать. Давай телись. Милиция.

Плахов светанул не отданным еще удостоверением. «Косичка» обиженно насупился, но в журнал полез. Бухгалтерша перешла от окошка к своему столу, наверное, чтобы спрятать патроны.

– Девушка, это не вы случайно наколочки на посредников даете?

– Я, – честно призналась бухгалтерша.

– Я это сразу почувствовал. Ну как насчет «тачек» – то, чемпион? Чего ты там роешься, можно подумать, у тебя тут конвейер.

– А можно повежливее? – сделала замечание дама.

– Нельзя. Потому что мешает.

Парень закрыл журнал.

– «Форд-скорпио» сегодня продали, девяносто четвертого года.

– Кто посредник?

– Какой посредник? – уверенно-убежденно удивился «косичка».

– Собирайся, чемпион, – уверенно-убежденно ответил Плахов. – Я тебе сейчас объясню, какой посредник. Между мужиком и бабой во время любви.

– Что вы давите? Я же не могу вам так сразу сказать.

– Понимаю, не одобрят. Ну, будем считать, что я тебя допросил с первой степенью устрашения. Барышня подтвердит.

– Я вам не барышня, – огрызнулась барышня.

– Тогда ваше величество. Ну что, принц?

– «Тачку» Андрюха Чекулай продавал, трехсоточку наварил.

– Давно ушел?

– Откуда мне знать? Я чего, секундомер?

– Минут двадцать назад, – неожиданно подсказала бухгалтерша. – Я у окна стояла, он уходил.

Плахов вытер вспотевший от суматохи лоб и едва слышно прошептал:

– Ну вот я и в «Хопре»…

Через секунду он летел к выходу, расталкивая рыночных, словно вор, утащивший с прилавка ватрушку.

Телегин курил, поглядывая на часы.

– Ну где ты? У нас развод скоро, а я шефа не предупредил.

– Пушка с собой? – Плахов тяжело дышал, соединяя контакты.

– С собой… А зачем там пушка?

– Враги окопались и сменили точку на трассе. В случае задержания начнут уничтожать улики и оказывать вооруженное сопротивление, так что патрон в патронник настоятельно рекомендую заслать.

На ближайшем перекрестке вышла заминка – дорогу перегородила свадебная процессия длинной вереницы украшенных ленточками цветами дорогих лимузинов. Машины ползли медленно, как на похоронах, включив клаксоны.

– Тили-тили-тесто, жених и невеста, – пробормотал нетерпеливо Плахов и, чтобы не терять время, вырулил на тротуар. Не успел добавить газа, как мотоцикл нервно вздрогнул и заглох.

– Да что с тобой, двуногий друг? – Игорь яростно замолотил по рычагу, пытаясь завести мотор. – Карбюратор, что ли, старенький?

С четвертого удара двигатель ожил, но тут же снова заглох.

– Видно, не судьба… Слазь, Димыч, приплыли. Здравствуйте, девушки.

– Чо тако?

– Машина отказывается выполнять свой гражданский долг. Ножками придется.

– Далеко?

– Километра не будет. Минут в семь уложимся. Ты кроссы на зачетах бегал?

– Бегом, что ли, побежим?

– Ага. Иначе останется твой брат без коньяка на свадьбу. Сам видишь, с техникой туго.

Плахов прислонил мотоцикл к дереву, наручниками сцепил спицы с рамой, чтобы не утащили «Яву» как ,есхозно стоящую.

– Может «тачку» поймаем?

– Во-первых, денег нет, во-вторых, добежим быстрее.

– Ладно.

Парочка пустилась в бега: один – сверкая красными лампасами, второй – придерживая в кармане пистолет, чтобы не выпал и не перепугал мирных новоблудцев.

– Теперь сюда слушай, – сбивчиво сказал на бегу Плахов, пока не израсходовались силы. Помнишь подъезд, где я тебя чуть не того?

– Еще б…

– Я там все облазал, но так и не нашел, где этот козел сидел. Сейчас только доперло.

– Так мы снова?..

– Ага. Дубль два.

Участковый зацепился за поребрик, но на ногах устоял.

– Фиг ли с водкой-то накалывать? Мне серьезно нужно достать, и как можно дешевле. Так и знал, что не стоит с тобой связываться.

– Будет тебе, Димыч, и водка, и коньяк, и амаретто с чесноком…

Игорь сделал паузу, говорить становилось тяжело, а до дома Марь Санны еще два квартала.

– Так вот, – выдохнул он, – знаешь, где он сидел?

– Ну?

– В квартире этого раненого.

– У него ключи, что ли, были?

– Были… Фу, бляха-муха, тяжело… Баранов сам ему их отдал.

– Дурак, что ли, Баранов этот?

– Это мы дураки, а они ой какие умные. Погоди секунду, сдох…

Плахов затормозил, грудь тяжело ходила вверх-вниз, бок свело колющей болью.

Полноватый Телегин нуждался в отдыхе еще сильнее, к тому же он был в двойной обертке. Дима вытащил кепочку и вытер ею мокрый лоб.

– Кинули нас по всем правилам кидального искусства. Врубился как? В паре они молотят, понимаешь? Рана у Пилюлькина – тьфу, пустяк. Неужели в упор промахнуться можно? Стреляя в ничего не ожидающего человека? Даже слепой попадет. А тут надо же – промахнулся.

Ну козлы хитрожопые, чего только не выдумают, чтобы задницу прикрыть. И патроны Прелому – сто процентов их ручек дело.

– Какому Прелому?

– Бандюгану, который «тачки» оформлял… Все, бежим.

– Да ты объясни, куда бежим-то?

– Они посредника Чекулаева под видом электриков пасли. Чекулаев сегодня при «бабках». Минут двадцать назад с рынка отвалил. Кранты ему, если не успеем.

Менты вновь включили форсаж.

– Точно они пасли?

– Точно не бывает никогда. Я на «хате» у Баранова стремянку видел у стены. Уф… Старую такую, раздолбанную… А вспомни, какая у него «хата» – евростандарт, ничего лишнего, все на своих местах. И плюс Марь Санна мне стуканула, что один из электриков рыжий. Верной дорогой бежим, товарищ.

За спиной остались оба квартала, дом Чекулаева – во дворе, за поворотом.

– Так, не гони… – Плахов остановился возле угла последнего перед двором дома. – Если они там, то двор секут зорко, ушлые, меня сразу срубят. Парадняк в центре, всяко на глаза попадем. Ты давай этот дом обойди и в правый парадняк скройся. Я – в левый. Наверх поднимайся и на чердак лезь. Там перекрестимся и лестницу проверим. Если хлопцев нет еще – присмотрим, где сесть.

– Опять ждать, что ли? У меня развод. Первый раз вовремя на работу пришел, а опять по дыне получу!

– Да не ной ты! Разведут тебя еще, и неоднократно.

Плахов осторожно выглянул из-за угла и осмотрел пятиэтажку. Силуэтов в окнах центральной лестницы не заметил. Но это ничего не значило – окна отражали дневной свет, как зеркала.

– Все, давай. – Игорь вытащил пистолет, передернул затвор. – Сыграем партейку в пэйнт-бол.

Он подмигнул участковому и устремился обратно – вокруг дома. Телегин побежал в противоположную сторону.

Участковый достиг цели раньше – правая сторона дома находилась ближе. Он остановился на углу чекулаевской пятиэтажки, заметил Игоря, входящего с другой стороны во двор, а затем под окнами первого этажа прошмыгнул в парадную. Подъем по лестнице занял минут пять – Димыч слишком много сил отдал бегу. Вход на крышу был закрыт решетчатой дверью с замком. Телегин толкнул другую дверь – маленькую, обшитую железом, ведущую на чердак. Дверь тяжело пошла вперед, и, согнувшись, участковый перешагнул через порог. Кряхтя, сопя и ругаясь, он пересек низкий чердак.

Трах! Телегин вздрогнул и выпрямился, стукнувшись головой о балку. Звук породила потревоженная кошка, спрыгнув с балки на куски старых водопроводных труб, разбросанных по чердаку.

– Тьфу, дура серая!

Здесь оказалось темнее, зарешеченного окошечка не было, пришлось пробираться на ощупь. Наконец Телегин достиг дверцы следующей лестницы. Потянул за ручку. Словно и не тянул. Дверь то ли намертво забили гвоздями, то ли просто заперли на надежный замок. Делать нечего, придется возвращаться.

Чердак в доме был устроен по-идиотски, делился стенами, как корабль, на отсеки, и в каждой перегородке было по две двери – с левой стороны и с правой.

Плахову эта особенность конструкции не помешала. Все двери на его стороне оказались открытыми. Он гораздо быстрее Телегина преодолел полосу препятствий и уже стоял перед дверцей на заветную лестницу, когда участковый только залезал в последний чердачный проем.

Плахов вытер о брюки взмокшую ладонь и покрепче сжал пистолет. Аккуратно, как можно тише, потянул дверь на себя. Тихо открыть не удалось, дверь заскрипела, как старый диван. Понимая, что шухариться не имеет смысла, он дернул за ручку и выпрыгнул из темноты на светлую лестничную площадку. «Ну вот я и в „Хопре“…»

Внизу, на фоне яркого оконного проема, стояли двое.

ГЛАВА 20

– Я жду вас; друзья, постарайтесь не затягивать процедуру. И посмотрите в тумбочке вдруг чего лежит.

Мухаев толкнул дверь микроавтобуса и засек время. Рабочий день в больнице уже закончился, персонала минимум, да и тот сонный.

Друзья – пара глобусообразных юношей и миловидная дама с крашеными волосами по кличке «Белоснежка» – уверенным шагом направились сторону больницы. Глобус нес складные носилки, Глобус-2 – пакет с халатами.

– Люди в белых халатах у постели склонились моей… – пропел Мухаев и принялся ждать.

Задача у троицы была не самая сложная – притащить этого недоделанного Карасева, чтобы тут доделать. Белоснежка вколет дозу, а санитары доставят груз к цели. Бойцов отряда милиции особого назначения отозвали от больного в приказном порядке – не без причастности Руслана Григорьевича, – поэтому никаких препятствий на пути санитаров не возникнет. Могут, конечно, сидеть родственники и прочий посторонний контингент, но ребята – санитары опытные, найдут, то сказать. «На процедуры! Водные!»

Поскольку опасности не было, Руслан Григорьевич сам решил поучаствовать в операции под кодовым названием «Прыщ». К тому же ему не терпелось лично пообщаться с Карасевым – и как можно скорее. Не дожидаясь, пока журналиста доставят на загородную фазенду. Владлен сидел за рулем микроавтобуса и читал боевик «И снова кровь из носа», украдкой вытирая слезу.

Мухаев отмерил мальчикам десять минут, максимум пятнадцать, у него на сегодня еще был намечен ряд важных мероприятий, и отклонение от графика хотя бы на минуту приравнивалось к преступлению. Впрочем, пятнадцати минут хватит.

Руслан Григорьевич откинул сиденье, вытянул ноги и закрыл глаза. Он никогда не расслаблялся – даже в бытовых обстоятельствах, не говоря Уже о том, когда речь шла о работе. Но сейчас он чувствовал смертельную усталость и решил хоть на пять минут отключиться. Штирлицу хватало двадцати, Мухаеву – пяти. Через тридцать секунд он спал здоровым сном, и ему снилась огромная, покрытая жиром сковорода, которую он никак не мог отодрать с помощью «Фейри», в то время как друзья давным-давно резвились с девками…

Еще через четыре минуты сон был прерван осторожным стуком в стекло микроавтобуса. Сковорода улетела вместе с «Фейри», Руслан Григорьевич вздрогнул и очнулся. Возле дверей стоял невысокого роста крепыш и обезоруживающе улыбался.

Мухаев выпрямился, приоткрыл двери автобуса,

– Тебе чего?

– Простите, что разбудил, но это не по злому умыслу. Вы, если мне память не отшибает, Руслан Григорьевич? Мухаев?

Владлен заложил страницу плетеной закладочкой. Мухаев внимательно оглядел крепыша, но, так и не узнав, переспросил:

– И чего?

– Вы, ради Бога, извините, но я на всякий случай уточнил. – Парень еще более приторно улыбнулся. – Предупредить хотел…

– О чем?

– Как-то даже неловко, простите, если обижу, но… Похищение человека уголовно наказуемо. Кажется, до восьми годков. На мой взгляд, это несправедливо. За какого-то борзописца – такой срок. И жальче всего, что ничего вы уже сделать-то не можете. Право, мне очень грустно… Въезжаете?

Мухаев пока еще не въезжал, возможно, сон про сковороду плавно перетек в легкий кошмар. Владлен вообще ничего не понимал. Он не привык думать без команды.

– Чего ты лепишь? Ты кто такой?

Мухаев сбросил маску интеллигентности, к которой так привык за последнее время и которую даже полюбил.

– Я?! Леплю? Да Господь с вами, Руслан Григорьевич, вон смотрите, парочку с носилками видите? Людей в белом?

На пороге больницы показались Глобусы с носилками в руках. На носилках, заботливо укрытое простыней, лежало тело. Следом, опасливо озираясь, семенила Белоснежка.

– Куда ж они, интересно, направляются? И кто там под простыней лежит? Берусь угадать с одного раза. – Крепыш игриво щелкнул пальцами. – Идут они прямо сюда, а несут тело всемирно известного журналиста, гордость Новоблудска, Артема Карасева. «Спят усатые игрушки…» О, и девочка-припевочка следом. Еще раз попробую угадать – именно она применила свои медицинские познания. Умеет она укольчики колоть. Тогда девочке, сейчас вот мальчику… Да. Придется над ней усидчиво поработать, чтобы поделилась своими секретами мастерства. А ребята-то как улыбаются? Сейчас рожи от счастья треснут. О награде небось мечтают за удачно выполненное боевое задание. Сколько отстегнете-то, Руслан Григорьевич? Советую не скупиться, они ведь тоже хотят в сентябре в Ниццу съездить. К тому же они так много знают. И расскажут, непременно расскажут. Ну что, угадаешь с первого раза, кто я такой? Руки вверх, петух!

Мухаев приблизительно догадывался, что крепыш к фонду защиты гласности не относится.

– Владлен, гони!

Владлен погнать не мог – в открытое окно автобуса вторглась дубинка «Аргумент-2» и, словно кий по шарику, резко и точно щелкнула Владлена в висок. Помощник выронил книгу и положил голову на руль.

– Стойте, идиоты! Назад! – Мухаев, видя тяжелое положение личного телохранителя, решил криком предотвратить трагедию.

Глобусы же восприняли его вопль как приказ поторопиться и прибавили газу.

Руслан Григорьевич понял, что остался единственный выход – рвать когти. Потом, если что, можно будет кричать о провокации. Главное – чтобы сейчас не схватили, с поличным. Эти долбаные санитары действительно все на него свалят…

– Помогите, грабят!!! – прибег он к испытанному средству. – Пусти, сволочь!

Однако максимум, что ему удалось сделать, – это высунуть ногу из автобуса и поставить ее на землю. Крепыш дернул за ручку двери и прищемил конечность.

– Кто тебя грабит, жертва реформ? Виригин только убивает.

– Пусти, сука!!! Больно!

– Да не больнее, чем по яйцам! А вот и носилки. Привет, мужики! Как обошлось?

– Нормально, – ответил Глобус-1, шедший в авангарде. – Даже не хрюкнул.

– Радостно! Зато теперь вы похрюкаете! Двумя секундами позже Глобусы и в самом деле хрюкали, пытаясь оторвать лица от матушки-земли, что было нелегко. Омоновцы нагло пользовались своим численным превосходством и «Аргументами». Нагло и умело.

– Чего еще не разучились делать в России, так это бить морды, – точно подметил Виригин.

Девица-Белоснежка засуетилась, но после грубого приложения физической силы прилипла к автобусу.

– Ну вот, я же вас, Руслан Григорьевич, предупреждал, что нельзя людей похищать, не по-христиански это. Надо было одуматься, принять меры к раскаянию.

Виригин отпустил дверь, Мухаев дернулся вперед, выпрямился, но тут же с надсадным воем согнулся в поясе.

– Я ж говорил, что так больнее. «Упреждающий удар» называется… Ай-ай-ай, какой беспредел. Просто хулиганство, честное слово, понимаешь ли. Можете жаловаться…

Затем Виригин подошел к брошенным в процессе задержания носилкам. Карасев мирно спал, улыбаясь сладкой, младенческой улыбкой.

– Вот кому лучше всех! Не иначе видит во сне, как на суде дает правдивые показания. Вишь, Руслан Григорьевич, как улыбается?! Лишь бы проснулся, свидетель.

Виригин сунул в кобуру так и не пригодившийся пистолет и кивнул омоновцам на лежащего Мухаева:

– Мужики, никогда не доводите человека до такого плачевного состояния. Унесите тело в машину…

***

После темного чердака Плахов секунду-другую адаптировался к свету. Лица людей на фоне окна он разглядел не сразу. Они, впрочем, тоже его не видели – слишком внимательно наблюдали за двором, не рассчитывая на визит сверху.

«Молодых людей, жующих „Риглиз“, можно встретить где угодно. Давайте спросим, почему?»

Плахов старался выглядеть как можно спокойнее, хотя это давалось нелегко. Сердце опять ухало в груди, так что остро чувствовался каждый удар. Руки были словно чужими, ватными – то ли от внеплановой физической нагрузки, то ли от взрывоопасной, на грани фальстарта ситуации.

Молодые люди узнали Игоря, переглянулись, но никак не отреагировали – появление опера оказалось полной неожиданностью.

Оба были наряжены сообразно обстановке – в черные куртки, черные брюки и вязаные шапочки на макушках. Близнецы-братья. Пилюлькина выдавали рыжие кудри, торчавшие из-под шапочки, они выбивали его из общей строгой композиции.

– Не жарко, Витек, в шапочке-то? Можешь снять, а то опрелости начнутся, придется сбрить. Перхоть обратно…

Плахов держал Монахова на прицеле, и тот чувствовал, что дергаться не стоит, опер будет стрелять. Они смотрели друг другу в глаза, словно боксеры перед финальным поединком – не отрываясь, с ненавистью и смертельной обидой.

– Надо было, Витек, Пилюлькину в башку зарядить, оно вернее. Тогда бы вашу чудесную историю на раз схавали. А сейчас я все могу испортить… Так, молодые люди, лучше не дергайтесь.

Внизу хлопнула дверь. Вероятно, Димыч. (Это действительно был он.) Плахов вздрогнул и на мгновение отвлекся. Пилюлькин сорвался и кубарем скатился по лестнице.

– Стоять!

Плахов сделал шаг вперед, но вовремя вспомнил пословицу про двух зайцев. Когда же он вновь поднял глаза на Монахова, то увидел в нескольких метрах от себя черный зрачок пистолета…

Они стояли друг напротив друга и тупо, безостановочно жали на спусковые крючки. С диким отчаянием, не целясь, ничего не соображая, не чувствуя боли от разрывающих их плоть пуль… Пули не могли пробить психологический шит, болевой шок не наступает в момент наивысшего душевного напряжения. Они походили на индусов, истязающих свои тела и не чувствующих боли по причине фанатической веры, – с той лишь разницей, что индусы делают это по доброй воле…

Слова никогда не передадут и сотой доли ощущений, испытываемых стреляющими друг в друга людьми, которые переступили через границы безумия. Какая там меткость, какое спокойствие?! Победить может только полузвериная сила ненависти…

Пальцы давили на курки, глотки орали, кровь заливала площадку… «Спасите наши души!»

«На тебе, сука, на!!! За все, сука, получи! За пацана моего, за Настю, за Верку, за опера Безручко!!! За меня!..»

«Сдохни, ментяра поганый, мне терять нечего, но один туда не пойду! Подыхай, подыхай!!!»

Дуэль напоминала компьютерную игру из серии «убей-их-всех», когда герой не погибает после первого же попадания, а лишь несет урон, но при этом имеет возможность стрелять – пока не закончились патроны или жизнь.

Умирать подано!

Последним выстрелил Плахов, пистолет прыгнул в руке, затвор встал на задержку. Пуля вонзилась точно в грудь Монахова, удар отбросил Витьку к стене.

Монахов выронил свой ТТ и сделал шаг вперед, протягивая руки к горлу врага. Плахову показалось, что Витек не попал в него ни разу, боли так и не было, инстинкт сохранения жизни давным-давно отказал, спрятавшись в тень…

Плахов тоже отбросил пистолет, вернее, тот выпал сам – не хватало сил держать его. Детский кошмарный сон выплыл из небытия – чудовище, страшное и неуязвимое, нападает, ты хочешь его убить, но не можешь, твои удары бьют в пустоту, ты не чувствуешь рук, задыхаешься от нехватки воздуха, хочешь кричать, но голоса нет! Последняя надежда – проснуться.

Чудовище нападало. Плахов бил кулаками, пытался схватить его и придавить, растоптать и размазать по стене… Проснуться было невозможно. Тогда, повинуясь последнему проблеску сознания и разума, он что было сил оттолкнулся от каменного пола и взлетел в высокое небо…

Телегин, держась за разбитый Барановым нос, тяжело дыша, преодолел последний пролет лестницы и застыл, увидев гладиаторскую арену, за стеленную пороховым дымом. Плахов лежал и Монахове, вцепившись окровавленными пальцами в куртку убийцы.

Димыч убрал руку от носа, сделал осторожный шаг. Столько крови он никогда не видел. Оцепенение не давало возможности действовать, он просто таращился на лежащих перед ним людей, не в силах что-либо предпринять.

Взгляд участкового вдруг остановился на маленьком предмете, не вписывающемся в общую картину. Сначала Димыч подумал, что это брелок, выпавший из кармана. Почему-то захотелось посмотреть, что это такое. Он нагнулся – на полу валялся миниатюрный пестрый автомобильчик, такие обычно прячут в «Киндер-сюр-призе»…

В тот же миг Димыч очнулся, выпрямился и бросился к ближайшей квартире вызывать «скорую»…Внизу, на первом этаже, выл и рвался пристегнутый наручниками к батарее Пилюлькин-Баранов…

Через пятнадцать минут к подъезду подошел молодой человек.

– Ого! У нас чего, революция? Толпа жильцов, две машины «скорой», милиция наводили на соответствующие мысли.

– Братва вроде пострелялась, – ответил стоящий рядом парень. – Обычная канитель. «Бабки» не поделили.

– Много полегло?

– Один готов, второй еще трепыхается, увезли на «скорой». Туда им и дорога, «быкам».

– Соглашусь.

– Ты откедова валишь, Андрон?

– С рынка. Дернуть за бога торговли не хочешь? Я сегодня приподнялся чуток, ставлю.

– «Тачку» толкнул?

– Ага. Юбилейную. Вторую. Надо бы табош обмыть, чтобы и дальше улыбалось.

– Я категорически не возражаю. Давай только досмотрим, интересно, блин…

***

В среду народ Новоблудска повалил к урнам. брошенные на охрану порядка дополнительные силы ОМОНа зорко высматривали среди электората потенциальных возмутителей спокойствия и проводили в их отношении профилактические действия. Возникающие там и тут стихийные митинги умело гасились путем разъяснительной работы в массах.

Повод для народного гнева был очевиден – провокация нынешних властей в отношении главного претендента на трон Аркадия Викторовича Боголепова, заступника и благодетеля. Возмущенные горожане с большой охотой давали интервью шныряющим по центральным улицам телекорреспондентам, клеймили позором власть, способную на все, лишь бы остаться на второй срок. Политические обозреватели экали и ыкали, надували щеки, рассуждая о возможных последствиях и истинных причинах случившегося.

Скандал вызвал отголоски в столице, и «Вести» регулярно сообщали о новоблудских событиях. Резко упал курс рубля на Новоблудской бирже, что грозило финансовым кризисом. Правительственные эксперты срочно вылетели в Новоблудск для выяснения ситуации на месте. В крупнейших столичных казино срочно организовали тотализатор на результаты выборов. В некоторых кругах к задержанию Боголепова отнеслись спокойно, всего лишь как к довольно удачному методу ведения политической борьбы, и взяли урок на заметку.

Лишь в одном мнение абсолютно всех совпадало – никакой уголовной подоплеки в «новоблудском деле» нет. Газетные выкрики «Руки прочь!», «Фашизм не пройдет!», «Опять – 37?» и тому подобные заняли первые полосы. Рок-группа «Мочить» забацала благотворительный концерт на ступенях Дворца культуры и техники, а все средства перевела на счет организованного под шумок фонда «Защита демократии от демократии». А может, и не перевела, но обещала. Наиболее отпетые сторонники кандидата на время ушли в подполье, куда жены конспиративно носили им йогурты и куриные окорочка.

Сам Аркадий Викторович вторые сутки парился на нарах изолятора временного содержания. Время от времени он передавал на волю «малявы» с заявлениями для прессы и свежерожденными стихотворениями о родине. Сержант-цирик «малявы» в счет авторитета Боголепова не принимал, а наличных денег у задержанного не было. Приходилось скатывать записочки в шарики и выплевывать через трубочку наружу. Адвокату Аркадий Викторович, будучи человеком опытным, «малявы» не доверял. Через трубочку – надежнее.

Задержали его в самый неподходящий момент – прямо в «Золотом коробке», куда он заехал на первый сеанс народного стриптиза. Когда в зале погас свет и на сцену выпорхнула первая стриптизерша в желтой безрукавке и рукавицах, в спину сидящему за столиком кандидату уперся твердый предмет, и вкрадчивый голос шепнул:

«Хорош блядей смотреть, бельма лопнут, собирай манатки».

Аркадий Викторович дернулся было к охране, но охрана пропала. Когда его уносили из зала, стриптизерша под дружное «Эх, ухнем!» стягивала левый кирзач.

Дальше последовали волна гнева, обещания дойти до министра, всех уволить и посадить. Какой-то морщинистый хрыч, дыша в кандидатское лицо луком и перегаром, заявил, что он следователь прокуратуры, обвинил Аркадия Викторовича в организации убийства и отправил на трое суток.

«Я – Боголепов, я – будущий мэр Новоблудска! – доказывал задержанный. – Вы вообще соображаете, что делаете?! Завтра же народ сломает стены и освободит меня! Какое убийство?! У меня неприкосновенность!»

Народ стены не сломал, а неприкосновенности у бедняги еще не было, он слукавил.

В соседней камере делал подкоп Руслан Григорьевич Мухаев, задержанный тем же следователем по тому же обвинению. Кроме того, ему вменялось похищение человека. И если с первой статьей он еще мог рассчитывать на коммерческий успех, то со второй все было железно. Похищенный репортер Карасев выказал необыкновенную твердость и принципиальность в своих показаниях. Что, в общем-то, характерно для людей, в которых стреляют и которым нечего терять.

Иногда хозяин и помощник перестукивались азбукой Морзе, но выходило плохо.

Таким образом, выборы вроде бы и были, а вроде бы их и не было. На брифинге еще не свергнутый папа города поклялся мамой, что к аресту своего соперника абсолютно не причастен, но на предложение освободить ответил отказом, ловко сославшись на закон.

Следующим утром после подсчета голосов оказалось, что до необходимого минимума не дотянул ни тот, ни другой. Один – в связи с тем, что сел в тюрьму, а другой – в связи с тем, что его туда посадил. Городу грозило отсутствие главы, и вопрос «Кто займет место в „Доме с членом“?» оставался открытым…

Некоего господина Виригина, ни черта не смыслящего в политике, подло сорвавшего выборы и оставившего горожан без власти, гораздо больше радовало собственное возвращение к нормальной половой жизни. Совесть при этом была чиста…

***

– Плахов?

– Нет.

– Врешь, Плахов. Я тебя узнал. Помнишь, сколько тебе осталось?

– Чего? Денег?

– Жить.

– Да уж всяко больше, чем тебе, засранец. Виригин положил трубку и вновь склонился над ящиком стола. Безумный Макс ждал на пороге.

– Нет, не помню, где оставил. Ладно, после отпуска найду. А что делать – если в башке бардак, значит, это кому-то нужно.

– Что потерял-то?

– Конверт с баксами. Шутка. Переписку секретную. По списанию оперрасходов. Фиг ли их вообще секретить? Можно подумать, от этого денег больше станет. Дают сраную сотню, а бумаги писать на целый роман. Да еще секретить. Скажи, Макс, тебе когда братва денег засылает, она с тебя расписку берет?

– Мне не засылают, – надулся Макс.

– Хорошо, извини. Лично с меня еще ни одной бумажки не взяли. Хотя кто его знает, сколько бригадиру для меня из общака выписали? Пять тонн или десять? Вот! Все на самосознании!

– Государство – не банда.

– Точно, Макс! Мы – не бандиты, бандиты – не мы! Ладно, если найдешь где – брось к себе, я после отпуска заберу.

Виригин задвинул ящик стола и вышел из Плаховского кабинета.

На улице он увидел курящую у дверей отдела Настю.

– О, Настюха! Ты чего тут?

– Да случайно… – Настя, вероятно, жалела, что наткнулась на Виригина. – Меня в прокуратуру вызвали. К Изюмову какому-то.

– А… Федорович – мужик хоть и со странностями, но правильный. Так что не бойся.

– Да я и не боюсь, просто думала, что всё уже…

– Всё будет на том свете, Настюх. А нынче – живем. И брось ты эту соску. Как говорил Витя Цой: «Курящая мать никогда не станет отцом».

Виригин подмигнул Насте и побежал на автобусную остановку.

1

Здесь и далее матерные обороты диалогах опускаются, но подразумеваются

2

122-я статья УПК – задержание по подозрению в совершении преступления на трос суток

3

Соточка – та же самая 122-я статья УПК

4

«Пресс», «пресс-хата» (мил.) – наиболее «комфортабельная» камера в тюрьме

Content

Андрей Кивинов
Время Ментов

Куколка

ПРОЛОГ 1976 год

Глава 1 1995 год, ноябрь

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЭПИЛОГ

Сделано из отходов

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ЭПИЛОГ

Умирать подано

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

1