Комбат Найтов

Родитель «дубль два». роман

© Комбат Найтов, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Я направлялся к новому месту службы, так сказать, «дембельский аккорд». Борт сел на дозаправку, ночь, притихшие терминалы нового аэропорта Адлер. Жутко дорогой кофе возле выходов № 4–5 на посадку. Затем проход к развозке, посадка и семьдесят секунд полета. Не свезло. Подъемная сила появляется только на скорости, она и умение летчика держат самолет в воздухе.

Впрочем, мне не привыкать, хотел стать летчиком, учился в ДОСААФ, подлётывал с отцом и с его подчиненными, но зимой, учась в десятом классе, на Чегете во время спуска упал не совсем удачно. И когда казалось, что все кончится хорошо, на пути падения оказалось дерево. Черепно-мозговая травма, с огромным шрамом под бровями, и суровый приговор медиков: «Вы годны в истребительную авиацию, но через пять лет мы вас спишем». Отец предлагал пойти в Сызрань, на вертолеты, дескать, и блат там имеется, начальником училища служит его бывший курсант. Перегрузки на вертолетах небольшие, летать будешь долго. Но я закочевряжился и выбрал ВВМУПП, второй факультет, крылатые ракеты. По молодости лет я думал, что буду не только стрелять, но и делать их, в смысле конструировать. При поступлении выяснилось, что это – детские мечты. Масса комаров в «Сивой кобыле» (лагерь училища находился на форту «Серая Лошадь»). Сам форт практически отсутствует, только бетонные стены дальномерного поста управления стрельбой да остатки орудийных двориков. В лесу металлические полубочки для проживания курсантов, несколько домиков для командного состава и обслуживающего персонала лагеря. Наряды на камбуз, караул, строевые занятия и курс молодого бойца, крепко приправленный комарами. Четвертый курс, плавательская практика в Видяево, на «раскладухе», умудрился сдать на самоуправление боевым постом и на несение ходовой вахты, получил вызов в «семерку», в 122-й экипаж. Был горд и доволен собой, так как ходили упорные слухи, что весь курс будет направлен в БРАВ и на полигоны. Своего будущего командира, капраза Ивана Александровича Семенова, вспоминал просто с восхищением.

Выпуск! Две маленькие звездочки на погонах, кортик – и большой скандал с супружницей: «Ты едешь в эту дыру, а я остаюсь в Питере!» Чем заканчивается подобное сосуществование, я с курсантских времен знал, на личном опыте. Была подружка, проживавшая недалеко от Финбана, с которой несколько месяцев поддерживались более чем плотные взаимоотношения, до тех пор, пока не выяснилось, что у нее есть муж, закончивший первый факультет три года назад, и который служит в Гремихе. В общем, до штаба 7-й дивизии через месяц я добрался холостым, но обремененным алиментами. В штабе пробыл всего сорок минут и выехал обратно в Мурманск, где вначале угодил на «губу» в Североморске, за нарушение формы одежды, а затем смог выехать по месту службы: «моя» лодка встала на ремонт и переоборудование на «Звездочке», в городе Северодвинск.

Командир не терял времени и учился в Ленинграде в Академии имени Гречко. Вместо него – капраз Дурышев, который на мои допуски даже и не посмотрел, определил меня «на берег», гонять матросиков от казармы до пирсов, и на лодку я попадал только на «экскурсию», когда что-нибудь происходило и требовалось доставить очередного, перебравшего, «годка» до местной гауптвахты. Лодку перевооружали на «Базальты», более дальнобойную модификацию стандартных П-6 или П-35 (комплекс для надводников). Собственно, этот комплекс превращал сами лодки и их экипажи в смертников: точка пуска находилась в радиусе действия авиации авианосной группы противника, а приходилось всплывать для пуска. Залповая стрельба была возможна только с восьмисекундной задержкой между ракетами, иначе маршевый двигатель не запускался из-за пороховых газов предыдущей ракеты. Это было оружие надводных кораблей, но за неимением гербовой имеют кухарку.

Даже в училище обучение было поставлено несколько лучше. Плюс все носились с идеей получить звание «Лучший экипаж», поэтому на «учебу» был забит флотский болт, меня полтора года «вносили в режим», до этого я даже просматривать «спецлитературу» не мог. В общем, пока на берегу не столкнулся с комдивом, носившим очень известную фамилию – Калашников, вся служба проходила между матросской столовой и казармой.

В тот день я, как обычно, стоял помощником дежурного по части в/ч 81275, дежурный съел что-то не то, в общем, отсутствовал, пришлось докладываться «высокому начальству». Владимир Сергеевич лично давал разрешение Семенову принять у меня зачеты в том памятном дальнем походе, поэтому задал вопрос: как служится? На что я и вывалил все, что накопилось. В том числе, что до сих пор не имею доступа к вооружению, которым предстоит пользоваться. В общем, испортил идиллическую картину, созданную командиром лодки в глазах начальства. Результат не заставил себя долго ждать: допуск мне открыли, но перевели в в/ч 81275-а, во второй экипаж. Стало понятно, что дальнейшая служба на этом «корыте» практически закончена.

К этому времени я уже вполне освоился в Северодвинске и задействовал связи, наработанные в ресторане «Двина». В результате официально перевелся в Ненёксу. Там испытывался «Гранит», ракета, предназначенная специально для КрПЛ, ее «уменьшенный вариант» «Оникс» и «суперракета» «Метеорит-М». Где, собственно, и прошла моя служба от командира группы до замначальника полигона по научной части. Последнее назначение тоже было связано с полигоном и испытаниями. Предстояло выполнить целую серию подводных пусков новых ракет «Калибр» по реальным целям на берегу и, в случае чего, по нескольким авианосным группам в Средиземном, Красном морях и в акватории Персидского залива. Что касается «применения», то я настрелялся всеми принятыми и непринятыми на вооружение ракетами по самое «не хочу» и вполне серьезно собирался в отставку, в маленький домик на берегу Чудского озера, но не судьба.

Упали мы в море, «канадку» я успел снять и засунуть ее в ящик над головой, сидел в мундире капитана 1-го ранга, стареньком, «второго срока». Времена, когда каждый курсант мог пошить себе мундир и «фирменную мицу», давно канули в Лету. Нас переодели в «иудушкина», а на голову нахлобучили нечто непотребное, под кодовым названием «пидорки с “курицей”». Этого же «цыпленка-табака» прилепили на плечо. Комплект такой лежал в чемодане, я его иногда надеваю, когда начальство неразумное приезжает, а так хожу в форме «старого образца». Так как седой, как лунь, то никто на эти причуды внимания не обращает, тем более в Архаре или Северодвинске, а дома, в Ненёксе, я в основном в спецовке хожу, пардон, ходил.

Так на чем я остановился? А, на море! Не все оказалось так однозначно, к Нептуну я не попал, никого из знакомых не встретил, даже тех, кто сидел на соседних креслах. Мундир и даже нижнее белье кто-то упер. «Уже же наши души, голенькие, стояли меж алкоголиков и утренних крестьян…». Стою, как на медкомиссии, на всякий случай прикрывая непотребство руками. Никого не вижу, синеватый свет исходит прямо от стен, но иногда кто-то пихается, задевая в проходе. Скорость «приема» здесь высокая, шагать не нужно. Судя по всему, дефицит душ здесь высокий.

Сменился цвет, появилась расплывчатая фигура. Перед ней что-то вроде монитора, но видно не резко, я даже глаза протер, может, поэтому расплывается. Ни одного вопроса. Свет сменился на полную темноту, длилось это довольно долго, я даже подумал, что это – всё. Вдруг через неплотно закрытые глаза вижу окно с неплотно задернутыми тяжелыми занавесками. И утренний свет, пробивающийся через них. И дребезжание трамвая. Мне захотелось встать и подойти к окну. Но тело даже не дернулось. Наоборот, взяло и отвернулось от окошка, да еще и накрыло голову одеялом. Глупейшее положение!

Похоже, меня «подкинули» куда-то и к кому-то. Пытаюсь определиться, провести что-то вроде определения топологии сети. Это не ад и не рай, никаких гурий, ангелов, богов. Ничего не видно. Где-то стучит сердце, чувствуется ровный пульс. Громко тикают часы, терпеть не могу этот звук. Иногда за окном слышен трамвай. А сейчас кто-то метет улицу. Послышалось: «Доброе утро, Пал Иваныч!» «Доброе утро, Клавдия Михайловна». По-русски! Тоже хорошо, но где же я? Звонок! Металлический, противный. Тело начало еще больше заворачивать голову в одеяло, затем пошевелилось и выключило неприятный звук. Какой-то гад включил радио, и женский голос сказал: «Петя, вставай!» Ни мыслей «хозяина», ни его тела я не ощущаю. Просто «присутствую». Больше похоже на ад, но прикольно, как сейчас модно говорить. Скрипнула дверь, чьи-то шаги и звук отбрасываемых штор. «Хозяин» приоткрыл глаза и хрипловатым голосом сказал: «Я уже проснулся!» – «Так, мы уходим! Завтракай, и не опаздывай. У тебя математика сегодня!» – «Я помню!» – «Готов?» – «Всегда готов». Я, наконец, увидел женщину, которая это говорила. Лицо почему-то знакомое, но вспомнить ее я не могу. Красивая фигура, форменное платье белого цвета с золотистыми надраенными пуговицами с якорями: четыре пуговицы вниз, плюс две на карманах на груди. На левом рукаве одинокий шеврон клювиком вниз. Широкий кожаный ремень с массивной бляхой со звездой и якорем. На боку портупея и кобура, из которой торчала рукоять «нагана». Белокурые волосы уложены в тугой комок сзади. Где-то я эту женщину видел, но вспомнить: где, я не мог. «Хозяин» сел в кровати, увернулся от поцелуя, его потрепали по голове, он потянулся и встал. Подошел к окну. Этот пейзаж я ни с чем не перепутаю: за окном текла Нева, слева – мост лейтенанта Шмидта, прямо перед окном Адмиралтейские верфи. Справа виднеется стоящий у причала на достройке довольно большой кораблик с башнеподобной мачтой. Я такой никогда не видел. Похож на «Киров», но у того дальномерный пост стоял на четырех опорах. Скорее всего, это – «Максим Горький». Черт, сороковой год? Охренеть! Стоп! В сороковом он уже флаг поднял и был сдан флоту. А этот – достраивается. Может быть, не «Горький»? Или не сороковой год. Ничего не понимаю! Вот угораздило!

«Хозяин» вышел в коридор, в комнате – две двери, сходил в туалет, с кем-то поздоровался, вернулся в свою комнату и приступил делать зарядку. После этого я увидел его лицо в ванной: узкий нос, очень темные волосы, на мать, если эта женщина – его мать, совершенно не похож. А вот прищур глаз – ну очень знакомый! Возникло такое же впечатление, что я его видел, но узнать не могу. Ему лет шестнадцать, щупленький, невысокий, с густой черной шевелюрой. Он нацепил какие-то брюки, больше похожие на шаровары, из-за застежек внизу, рубашку, вытащил из стола командирскую сумку и вышел в соседнюю комнату. Она много больше той, в которой он только что находился. Там стояло три кровати, но две из них были детскими. И тут меня как пыльным мешком по голове стукнуло: над большой кроватью на ковре висела шашка с орденом Красного Знамени и «маузер» в деревянной кобуре с золотой нашлепкой. Это оружие я знаю с детства, еще бы номера посмотреть. Это оружие моего деда Василия. Я его никогда не видел. Не сохранилось к году моего рождения ни одной фотографии. Все, что было в этих комнатах, кроме этих двух предметов, сгорело во время блокады. После войны шашку «разоружили», поставили вместо клинка кусок обычного железа, а у «маузера» не стало бойка и появилось два отверстия, в одно из которых вкрутили болт, который мешал затвору подать патрон в патронник и закрыться. Это уже при Хрущеве. Так это – бабушка? А это – мой отец? Что за шутки? Для чего? Чтобы я осознал свою вину перед ними? Или для того, чтобы я лучше узнал их?

Петр, с чайником в руках, пошел на кухню. Квартира – коммунальная. В ней четыре или шесть комнат, одна кухня, туалет и ванная. Три керосинки, ведро с водой стоит рядом с ними. Противопожарная безопасность, наверно? Три коробка спичек и пустая банка из-под консервов для сгоревших спичек. Центрального отопления нет, в маленькой комнате есть дверца для печи-голландки, с помощью которой обе комнаты отапливаются. Так что Петя в осенне-зимний период истопником подрабатывает. Дату я уже увидел: 20 июня 1938 года, понедельник. Об этом, ленинградском, периоде жизни отца и бабушки я мало чего знаю. Помню, что она работала в училище имени Фрунзе, преподавателем, а отец здесь закончил десять классов, не поступил в военное училище, в какое – он не говорил, и записался добровольцем в РККА. Да, еще тетя Нина родилась здесь, но в каком году – я не помню. В общем, помалкивали они оба об этом периоде почему-то. Ладно, разберемся, может быть, для этого меня сюда и отправили? Завтрак состоял из яичницы, двух бутербродов и стакана чая с одной ложкой сахара. Сколько помню отца, он меньше трех-четырех ложек на стакан никогда не клал.

О-па! Талоны! Он аккуратно вырезал несколько штук, достал из шкафа кошелек, вынул оттуда несколько бумажек и сунул в карман. Из другого достал горсть мелочи и пересчитал. Что-то положил туда, где лежали бумажки, а остальное сунул в кармашек для резинки на командирской сумке. Посмотрел на часы и, быстро нацепив тряпочные туфли, выскочил на лестницу. Ключи от комнат и квартиры положил в сумку. Оттуда вытащил складной нож и сунул его в карман. Сумку через плечо и зашагал по набережной в сторону моста. Через квартал свернул на 10-ю линию и оказался у дверей школы. Довольно большая толпа, 60–80 человек, старшеклассников стояла перед дверьми и воротами во внутренний двор школы. Все что-то читали и зубрили, а этот стервец даже в сумку не залез. Впрочем, через пару минут он из нее вытащил мятую пачку «Севера», прикурил у кого-то и разболтался о каких-то пустяках с парой таких-же обалдуев, как и сам. Сейчас завалит экзамен! Тут я вспоминаю, что один раз у него прорывалось, что математику он одолел уже в 42-м, когда ему пригрозили, что из училища авиационного отчислят. За месяц выучил и сдал на «отлично». Тут меня зло разобрало, что не могу повлиять на ситуацию, и я стал придумывать, как до него достучаться. Он пару раз коснулся затылка, сказал, что проснулся среди ночи от резкого щелчка в этом месте, так и побаливает почему-то. Затем они затушили папироски, потому что открылись двери, и стали запускать вовнутрь. Там рассадили всех по одному через парту. Перед этим ребята получали листок с билетом, которые были разложены на столе преподавателя. Петр вытащил билет № 13, весь сморщился, сел за парту, сумка осталась у дверей класса. На парте было два простых карандаша, ручка и чернильница. Взял листок черновика, карандаш и затих. Я посмотрел на билет, а что там решать?! И я начал мысленно проговаривать решение, не как ему, а как себе. Доказали теорему Паскаля, построив линию NMP. Решили задачу и доказали теорему синусов. И через десять минут Петя поднял руку.

– Чего тебе? Что-нибудь забыл? В туалет не выпущу, – спросил учитель.

– Да нет, я готов, Александр Иванович.

– Куда готов?

– Отвечать.

Преподаватель подошел к парте и проверил содержимое самой парты, там ничего не было.

– Рубашку задери!

– Да не списывал я.

– Ну, прошу!

– Билет номер тринадцать, первый вопрос: теорема Паскаля. Если в окружность вписан произвольный шестиугольник, то точки пересечения противоположных сторон находятся на одной прямой…

Память у него была «лошадиная», сколько его помню, просто приехал он в Питер поздно, а там, где жил до этого, учителя как такового не было, и большую часть времени школа не работала. Шла война, героические пограничники и части ОГПУ гоняли басмачей, в школе преподавали на таджикском, киргизском и узбекском. Русские школы были только в городах, что-то успевала дать мать, в перерывах между постоянными командировками. В дневнике стояли отличные оценки, а когда приехали в Ленинград, тут и выяснилась глубина этих пробелов. Предлагали закончить обучение и идти в фабзауч. Но по гуманитарным предметам были сплошные пятерки, поэтому скрепя сердце ставили «три».

– Так, интересно! А что ж ты мне письменный-то завалил? Ну-ка, садись обратно. Держи! Решай, Петя, решай.

Угу, упростить выражение? Так, поехали! Сюда, сюда, меняем знаки, сокращаем, получаем. Готово!

Задача… Это – «Х», это – формула, вот это – в скобки, вычитаем, делим, ответ. Система уравнений… выражаем одну переменную через другую, подставляем, одно решение, подставляем, второе решение, ответ. Едем дальше, тригонометрическое уравнение: превращаем единицу в сумму квадратов обратных функций, сокращаем квадрат косинуса, выносим синус на скобки, получаем sin x · (sin x – cos x) = 0. Отсюда: x_1 = π ± 180, x_2 = π/4 ± 180.

– Готово, Александр Иванович.

– Марь Федоровна! Вы это видели?

– Видела, я всегда говорила, что Петруша – поразительный мальчик, сообразительный, но – ленивый, и пока его петух в темечко не клюнет, так и не пошевелится. Пусть перепишет начисто, и не карандашом, а ручкой. Медаль мы ему дать не сможем, у него тройка за прошлый год, а в аттестат пойдет пятерка. Садись, Петенька, пиши.

Тот тяжело вздохнул и своим бисерным почерком быстро переписал с черновика второй вариант годового и выпускного экзамена по письменной математике. Через пятнадцать минут оказался на 10-й линии перед школой. Завтра выпускной, а сейчас он свободен, как птица. Его мысли я читать еще не научился, а вот передавать свои уже могу.

– Петр! Сдал? – спросила его девушка в красивом белом фартуке, подошедшая сзади.

– Сдал, и переписал письменный.

– Как переписал?

– Ну, помнишь, Саня-Ваня говорил про тринадцатый билет на консультации. Вот он мне и достался.

– Ну и?..

– «Пять». Он еще шесть дополнительных вопросов задал, и я на все ответил, сам не знаю как, но ни разу не ошибся. Тогда он дал мне второй вариант контрольной, я же первый писал, ну и… как обычно. А здесь все четыре примера за пять минут решил. Мариша была ассистентом и все видела, сказала, чтобы переписал начисто, и тогда в аттестате будут одни пятерки. Ну, чо, как обещала: рекомендация с тебя!

– Ну ты же с пересдачей сдал на «пять».

– Но сдал ведь, уговор дороже денег, и в протоколе это записано. Так что завтра отдашь мне рекомендацию, в райком сам сбегаю.

– От тебя не возьмут, вместе пойдем.

– Вместе, значит, вместе, Кать. За тобой зайти? Во сколько?

– Нет, из школы пойдем, после выдачи аттестатов. Пока будут родителей поздравлять, успеем туда и обратно.

– А вдруг никого не будет? Всё бюро разойдется по школам, ищи их. Давай сегодня?

Комсорг наморщила лобик и нехотя согласилась. Через полчаса она появилась снова из дверей школы, возле входа которой уже было гораздо больше людей, выходили счастливчики, сдавшие устную математику, но Петр, несмотря на то что не успевал пересказывать вновь и вновь приключившуюся с ним историю, все-таки посматривал на дверь.

– Эй, вы куда? – раздалось несколько голосов.

– Я сейчас вернусь, мы в райком РКСМ. Я обещала, если сдаст без троек.

Пять кварталов по тенистому Большому, правда молчком, с Катей он почти не разговаривал, и вообще, было заметно, что они не дружили.

– Петя, а ты так и не сказал, в какое училище хочешь пойти.

– В самое далекое, чтобы отчима не видеть. Маму, правда, жалко.

– А что так?

– Злой он, и жадный. В общем, у мамы, меня и Верки одна бухгалтерия, а у них другая. Если я уеду, то Верке больше будет доставаться.

– А мне казалось…

– Да ты ж его никогда не видела.

– Как не видела, видела, они по выходным на набережной гуляют втроем.

– А нас – пятеро. Поняла?

– Теперь поняла.

– Может быть, если я уеду, Веруська с Нинкой вообще-то не разлей вода, то Верке легче будет. Она еще маленькая…

В здании райкома Петр немного потерялся, потому что Катя бегала туда-сюда, кого-то разыскивая. Наконец, появилась, уже без школьного фартука.

– Так, Ночных, сказали, чтобы ты сам подошел в тринадцатый кабинет. А я пойду, держи свою бумагу. До завтра.

В тринадцатом кабинете сидел молодой бровастый капитан с эмблемами кавалериста. Петр, вся жизнь которого в основном прошла на пограничных заставах, четко отрапортовал о прибытии.

– Садитесь, товарищ Ночных, вот вам анкета, заполняйте. – Сам он продолжал заниматься другими документами, куда-то уходил и приходил, а Петр на небольшом столике заполнял свою анкету, пропуск в другой мир. Пришлось немного помочь, тем, что знал, и что не захотел писать этот очень самостоятельный человечек. В том урезанном виде его анкета просто не пройдет.

– Готово?

– Готово, товарищ капитан!

– Так! Ух ты, из дворян! – довольно улыбаясь, проговорил капитан, как будто бы врага народа поймал.

– Из дворян, товарищ капитан, и папа, и мама, но вы читайте дальше, отец – с 1913 года в партии. Еще до войны, до той войны. Георгиевский кавалер, кавалер ордена Красного Знамени, и награжден золотым революционным оружием. Вручал лично товарищ Сталин. Оружие у меня дома висит. Могу показать подпись товарища Сталина на этом документе. Мать вместе с ним воевала, была начальником штаба, а я в тачанке родился в шестой армии РККА. Командовал ею бывший генерал-майор Генерального штаба Самойло. Отец с ним всю Империалистическую прошел и всю Гражданскую. Он мой «крестный», и не потому, что меня крестили, а потому, что он предложил меня Петром назвать. Это – который Перекоп брал в двадцатом.

– Почему мать ушла из НКВД?

– Потому что ее непосредственным начальником был назначен человек, лично ответственный за смерть моего отца.

– Фамилия!

– Кого?

– Того человека.

– Капитан госбезопасности Соколов.

– А вы когда в Туркестан приехали?

– В двадцать третьем. Уехали в тридцать шестом.

– Почему?

– Мать замуж вышла, а Ночных перевели в Ленинград.

– А фамилию почему сменил?

– Ночных настоял, мать его поддержала, я не хотел. Но мать очень просила, это еще там было. Голодали мы, брат мой, младший, умер в Оше, от голода. Мать хотела оттуда уехать.

– Так Мадамин-бека при вас?..

– Да, отец руководил этой операцией, а мама была его начштаба.

– Я подпишу тебе направление. Вспомнил я эту фамилию. Хвалили его очень. И жену его тоже хвалили. Лично не знал, но их всегда в пример ставили. Так, давай смотреть: здесь мест нет, команда набрана. Стоп! Сбил ты меня! Медкомиссия?

– Есть. Прыжки с парашютом – есть, и год и три месяца в аэроклубе, летная книжка есть. Самостоятельно не выпускался.

– Тогда всё, смотрим дальше. Нет, нет, тоже все забито, что ж ты так поздно?! Угу, есть, но в дополнительном наборе, одно место. Учти, можешь просто скататься, если всех, кто по списку, возьмут. Зато у теплого моря побудешь. Деньги-то есть?

– Ну, скопил немножко.

– Ты их там не транжирь, туда-то ты доедешь в команде, а обратно платить за всё придется.

– Да у меня билет в один конец, товарищ капитан. Если что – там останусь, хвосты самолетам заносить.

– Ну, гляди! Мать пожалей, ты ей здесь нужен будешь. Держи повестку, время там указано. Давай!

Петр буквально вылетел из тринадцатого кабинета! Выскочил из райкома и побежал домой. Тут вмешался я:

– Куда бежим? Там никого нет, так что радоваться некому. Надо идти в школу.

Тут я впервые разобрал его мысли: «Блин, дурь какая! На фига мне в школу? Чё за ерунда, я ж ее закончил!

– Нужна лаборатория, надо сделать платинит. Давай-давай! Шевели ножками, сумку забыл!

– Ой, блин! Папина сумка!

И Петр прибавил ходу, почти бежал по Большому проспекту по левой стороне, по самому пеклу. Свернул на Десятую, пробежал мимо штаба базы, ЛенВМБ. Слезно молил Дарью Степановну, что забыл сумку в двадцать первом кабинете. Сумка оказалась на месте, и после этого я направил его в химическую лабораторию. Там сидел лаборант Лева, который готовился к экзамену в Техноложке.

– Лева! У тебя никель есть? – спросил я его через Петра.

– Ну и чё? Есть.

– Мне нужно пятьдесят или сто граммов.

– Столько не дам. А у тебя папиросы есть?

– Есть, но столько – не дам.

– Жмот. Три папиросы, и по рукам!

– Идет! – Поменялись.

– Теперь на третий этаж, в физику, – дал я ценное указание Петру. Тот почесал затылок, но пошел наверх.

Лаборантка Настя сидела в лаборатории и скучала: Виктор Николаевич ушел к Марьяше, директору, и уже почти час оттуда не возвращался. А Насте наскучило сидеть взаперти в узком и длинном кабинете лаборатории. За окном сверкало лето, столь редкое в наших широтах, по набережной бродили курсанты «Фрунзэ́», завидные женихи, у которых закончились занятия. Настя сегодня надела новое платье, купленное позавчера по талонам на галантерею, и мечтала познакомиться с очередной жертвой, а не ждать танцев в училище. Ее мысли нарушил несносный Ночных:

– Анастасия, а где Виктор Николаевич?

– У Марьяши, обещал вернуться.

– Индукционку починили?

– Ну и что? Опять хочешь сжечь?

– Да нет, ты же помнишь, что Татьяна просыпала флюс, вот она и бахнула. Мы тут с Николаичем хотели новый сплав сделать. Я компоненты принес.

– Ты ври, да не завирайся! Мне об этом – ничего не известно. Вот журнал, здесь никакого 10 «Б» нету. – Настя показала высунутый язык Петру. Тот порылся в своей сумке и вытащил из нее записку, где рукой Яхонтова, школьного физика, было написано: предоставить оборудование.

– Ты мне ее уже показывал, и не один раз.

– Так опыт продолжается!

– Жди Виктора Николаевича, или сходи за ним.

Пришлось идти вниз и заглядывать к Марьяше. Перед этим Петр на листке написал: Платинит: Ni-C-Fe сплав 33,3:33,3:33,3.

Виктор Николаевич вышел из кабинета директора:

– Что хотел, Петя?

– Виктор Николаевич, я тут никель добыл, чтобы сделать новый сплав для ножек радиоламп. Смотрите!

– Так, Петя! Никель расплавить просто так не удастся, он окислится.

– Под флюсом, в качестве флюса – стекло.

– Годится! Затем добавляешь железо, и только после этого – уголь. Древесный не сыпь, лучше добавлять графит. Постой, а зачем?

– Лампу хочу сделать, пентод.

– Петя! Чуть нагреешь, и она расколется, требуется платина или молибден.

– Вот и посмотрим! – парировал я, через Петра, возражения учителя физики.

– Ладно, скажи Насте, что я разрешил.

– Она не верит.

– Отнеси ей записку и скажи, что я ее отпускаю. Без меня не уходи, нам еще долго, заполняем аттестаты зрелости.

Вернувшись и показав Насте новую записку, Петр надел фартук, снял с полки тигель, взвесил и высыпал в него никель в форме капелек, полученный у Левы. Покопался в мусоре, выбирая битые радиолампы и пробирки из «химического» стекла. В ступе превратил осколки в мелкий порошок и покрыл им металл в тигле. Включил электропечь и надел шапку с очками. Я напомнил ему, что температуру плавления надо посмотреть. Найдя никель и присвистнув, что требуется аж 1600 градусов, Петр выставил указанное число на лимбе немецкой индукционной печки. Потом занялся взвешиванием мелких двадцатимиллиметровых гвоздей. Отвесил он и пятьдесят граммов графита.

– Он же выгорать будет в присутствии кислорода, готовить надо в три-четыре раза больше, и смотреть по объему сплава, а не по количеству высыпанного графита.

В качестве заготовок шли выдернутые из круглых батареек аноды, с которых Петр удалял медные колпачки и еще раз протирал от следов электролита. Раздался квакающий звук печи, которая достигла заданной температуры. Гвоздики переместились в сплав без особых проблем, а графита ушло почти 200 граммов, прежде чем объем сплава достиг заданного объема. Вакуумная печь подошла бы больше, но ее не было. Несмотря на обилие всяческого инструментария – это всего-навсего школьная лаборатория. Дальше процессом управлял только я: разделил сплав на три части, отлив три удлиненных брусочка красноватого металла. На имевшемся вальковом прессе прокатал 0,5 мм проволочины. Натянув девять проволочин между двумя направляющими с десятью проточками, с помощью газовой горелки посадил двухмиллиметровые основания для будущих ламп. Петр перекусил аккуратно кончики, привел в порядок стол, за которым работал, и спустился к кабинету директора. Еще раз постучался, передал Виктору Николаевичу ключ от лаборатории, один из изготовленных образцов и лист бумаги, на котором были изображены пентод 6П14П и лучевой тетрод 6П45С. Изображение было в масштабе 3:1, поэтому никакого удивления у преподавателя не вызвало. Более того, Петр отвлекал его от работы, поэтому, сунув все в карман, Виктор Иванович протянул Петру руку и быстро с ним распрощался.

Здесь требуется отметить одно обстоятельство, непонятное для проживающих в XXI веке: радиодело и радиолюбительство в те годы было общенародным увлечением, как сейчас гаджеты и переписка в соцсетях. Гибель дирижабля «Италия» и счастливое спасение части его экипажа принесло мировую известность радиолюбителю из деревни Вознесенье-Вохма в Северо-Двинской губернии Николаю Шмидту. С 1925 года в СССР выпускается научно-популярный журнал: «Радио всем», в котором давались схемы, описывались принципы работы радиопередатчиков и радиоприемников, способы производства кустарных радиоламп. Все это можно сравнить, в качестве прямой аналогии, с процессом создания NIX-подобных операционных систем, где код открыт, и любой может его совершенствовать, в расчете на самородков-самоучек, которые найдут способ произвести дешевые и качественные радиолампы, методы и способы снизить шум, и, в конце концов, просто подготовить большое количество радистов и радиоспециалистов для РККА. Необходимые для работы элементы конструкции извлекались из сгоревших ламп, приобретались в магазинах «Сделай сам», заказывались по почте из Москвы и Ленинграда. Все это носило массовый характер, и я видел у отца на столе в его маленькой комнате эти журналы, самодельный приемник, несколько блоков будущего передатчика и отдельно лежащую в ящике стола лампу СО-242, на основе которой теоретически можно было собрать выходной каскад маломощного передатчика. На выходе из школы посмотрел на часы: 14:36. Мимо проходил трамвай № 6, чуть пробежав, Петр зацепился рукой за ручку и запрыгнул на заднюю площадку. Трамвай был забит, что сильно его обрадовало: есть возможность проехать «зайцем». Кондуктор только кричала: передавайте деньги за проезд, но самостоятельно передвигаться по переполненному вагону отказывалась. Сразу за мостом Свободы Петр соскочил с трамвая на повороте на Боткинскую, навстречу шел трамвай № 20, который он пропустил, а затем запрыгнул на заднюю площадку. Трамвай неторопливо постукивал колесами на стыках и был «наполовину пуст», поэтому избежать приобретения билета не удалось. Пришлось показывать ученический билет и платить 20 копеек на следующей остановке. Я ему уже успел «сообщить» цель нашей поездки. Так как «решение» принималось именно «им», то возражений не последовало. Его маленькая хитрость: прикинуться зубрящим математику прилежным учеником, не проскочила, кондуктор был строг и суров, с деньгами пришлось расстаться.

Наконец рощицы несколько отступили, появилась солидная стена из красного кирпича, с навешенной сверху проволокой, что-то вроде тюрьмы. На одном из зданий красовалась надпись: А. Ж. Айвазъ СвҌтлана 1913. Петр вышел на остановке напротив проходной. Вошел туда и спросил:

– А где у вас заводской техникум? Я сегодня сдал последний экзамен, хотел узнать, как туда поступить.

– Выйдешь, направо вдоль стены, там увидишь. Сначала будет лаборатория, а за ней – техникум. Там спрашивай. Давай-давай отсюда. Не мешай.

Пройдя до лаборатории, прочел вывеску: Отраслевая лаборатория электровакуумных приборов. Я несколько раз подумал: «Мне сюда сначала, потом в техникум». Петр тщательно вытер ноги о коврик и отворил дверь. Опять охрана.

– Что хотел, парень?

– Мне бы с товарищем Авдеевым поговорить, я сплав сделал для ножек, новый.

– Нет у нас никакого Авдеева. Ой, стой, Вальку, что ли, ищешь?

– Да, – тихо произнес Петр, упорно думая о том, кто такой Валька Авдеев и почему он поперся в такую даль непонятно зачем.

– Я зараз позвоню, он в последнее время реже стал бывать, а ты там у проходной постой, через пятнадцать минут гудок будет, я передам ему, что ты его ждешь.

Петр вышел, выбил папиросу из пачки и закурил, мысленно недоумевая: зачем все это? Пришлось думать на эту же тему и успокаивать разволновавшегося «клиента». Одной папироской не обошлось. Во рту уже было кисло от курева. Подошел круглолицый молодой парень, на вид – инженер, в костюме-тройке и в шляпе.

– Вы меня ждете, что ли?

– Товарищ Авдеев?

– Да, мастер Авдеев.

– Вот. – Петр протянул молодому человеку плашку с впаянными проводами. Порылся в кармане, достал оттуда моток проволоки и оставшиеся слитки. Один из слитков сунул в карман, затем залез в сумку и вытащил нарисованные схемы пальчиковых и стерженьковых ламп. – Это формула сплава, лучше всего делать в вакуумной печи, так как в индукционной много графита сгорает, наружную часть лудить или серебрить. Я пошел.

– Ты куда?!

– Домой. Есть хочется. – И он побежал к подходящему трамваю. Быстро сунув все в карман, за ним побежал и Авдеев. На следующей остановке в трамвай завалит толпа работяг, а так можно успеть даже сесть.

– Давай сюда, садись.

– Сгонят, молодой, скажут, постоишь.

– Садись-садись. Так ты предлагаешь делать такие цоколи? А держаться как при тряске будут?

– Пружинку сверху одевать.

– Понятно! Нагревать пробовал? Сопротивление замерял?

– Иначе бы не приехал в такую даль, да сразу после экзамена, я десятый класс закончил. Все проверено, коэффициенты расширения одинаковые.

– Ты даешь! Ты понимаешь, что это значит?

– Конечно, но я сегодня получил повестку и уезжаю в летное училище, поэтому и приехал.

– Зовут-то тебя как?

– Петром.

Подошедший кондуктор получил от мастера Авдеева деньги на два билета. Мастер – это тебе не ученик школы! Работяги даже не понукали «молодого» уступить место, так как видели, что мастер с пацаном обсуждают чертеж каких-то ламп. Ехали тут те люди, которые эти лампы делают.

– Здесь? Слюда, в ней отверстия, на катоде, он – прямого накала, наносится напыление карбонатов стронция, бария и кальция. В момент откачки катод должен быть нагрет, тогда пойдет разложение карбонатов на окислы этих металлов и углекислоту, которая удалится в процессе откачки. То же самое можно делать и с косвенными катодами.

– Делал?

– Нет, конечно, у меня нет для этого таких условий. Это – теория. Мне выходить. До свидания, Валентин.

– Ты фамилию свою не сказал!

– Есть причина, я ее скоро сменю.

Он протиснулся между работягами и соскочил с подножки. Валентин выбрал «неудачное» сиденье, с которого было не видно, куда делся пацан. А Петр уже трясся в «шестерке», которая везла его домой. В битком набитом трамвае можно было не беспокоиться с оплатой за проезд. Ему было немного жаль двадцати копеек, которые он потратил на бесцельную поездку. Сам он еще не осознавал, что он сделал.

С матерью пересеклись на улице. Вначале ему выговорили за то, что не появился дома до того, как она пришла с работы, и ей пришлось самой забирать двух девочек из разных мест, но узнав, что у него не будет троек в аттестате, мать сменила гнев на милость и сказала, что пойдет на завтрашний «выпускной». До этого она отказывалась. Поев дома, Петр отпросился «погулять», чтобы не встречаться с отчимом. Мать неохотно отпустила его, и до самого вечера я его тоже не тревожил, пусть отдохнет. Петр ушел на соседнюю улицу, там во дворе между 17-й и 18-й линиями во дворе была организована волейбольная площадка. Играли на вылет, весело, шумно и с полной отдачей. Их «команда» держалась на площадке дольше всех. Было очевидно, что в таком составе они выступают не первый раз. После игры выяснилось: зачем Петр в кармане ножик таскает. Район оказался не слишком спокойным: «спортсмены» пошли на набережную помыться и там «успели» подраться со шпаной, которая попыталась что-то украсть из одежды, пока ребята мылись. Драться Петр не умел, придется учить.

В свою комнату он прошел через коридор, на цыпочках, в соседней комнате все уже спали. На столике стоял стакан молока, прикрытый толстым куском хлеба. Петр поужинал, достал тестер из правой тумбочки и проверил сопротивление оставшегося у него образца. Удовлетворенно хмыкнул, разделся и быстро уснул, предварительно закрыв плотной шторой окно. Завтра – самый длинный день в году, и за окном – белая ночь. Я же в отдыхе не нуждался и, пока никто не мешал, прикидывал: что и как, и почему. Петру не шестнадцать, а восемнадцать лет, он родился 1 мая 1920 года. Школу заканчивал с перерывами, поэтому. Повестку, а про нее он никому еще не сказал, я видел. Сбор завтра в 15.00 у райвоенкомата. В какое училище его отправляют – неизвестно, написан только номер воинской части. Военкомат – в квартале от дома, насколько я помню.

Звонок прозвучал, практически один в один повторилась вчерашняя картина, за единственным исключением: я увидел двух дочерей бабушки – черноволосую Веру и совсем маленькую беленькую Нину. Последней чуть больше года.

– Отведешь Веру, я зайду на работу и оттуда в школу. Завтракай и не ссорься с Иваном.

– Он еще здесь?

– Бреется. Мы пошли.

Петр заканчивал завтрак, когда в комнате появился невысокий полный лысоватый мужчина в сапогах, белых галифе и в майке. От него просто несло одеколоном. На шее – махровое полотенце.

– Доброе утро.

– Доброе, доброе… Говорят, что вчера две пятерки получил и исправил аттестат?

– Исправил.

– На работу когда устроишься?

– Я сегодня уезжаю.

– Куда?

– В училище. – Петр вынул из кармана рубашки предписание и протянул отчиму.

Тот хмыкнул, прочитав, и вернул бумагу пасынку.

– По моим стопам решил пойти? Гляди! Я там учился, не позорь! Ну, проводить не смогу, у меня вылет в 11.30. – Мужчина подошел к кровати, на которой лежал белый морской китель с нашивками майора авиации, но с красными пробелами и красной звездой с золотистой отделкой, с двумя орденами Красной Звезды: одним советским, а вторым – Бухарской Народной Республики. Так как звезда на рукавах красная, получается, что он – батальонный комиссар. Блин, так все запутано! Бабушка об этом человеке ничего не рассказывала практически. Отец тети Нины вывез их из Средней Азии, погиб в 39-м во время войны с Финляндией. Все, что знаю. Батальонный комиссар вытащил пухлый бумажник, достал оттуда три черных купюры, потом одну сунул обратно и протянул их пасынку.

– Да не надо, я сам.

– Сам-сам, конечно. Слышал, и не раз. Дают – бери! Пригодятся. Давай, а то Верка к завтраку опоздает. На бомбера иди, не дури.

– Спасибо, Иван Савелич.

– Ладно тебе, бывай!

Детский сад находился на соседней улице в здании бывшего монастыря. Сейчас этого дома нет, там только пустырь и забор остался после войны. Петр передал Веру нянечке, несколько раз поцеловал ее на прощанье, но ребенок ничего не понял, вырвался и убежал завтракать.

– Ты чего это, сердешный?

– Уезжаю, теть Маш. Когда с сестренкой увидимся – не знаю.

– И куда?

– Служить, по месту службы.

– Так призыв-то кончился?

– Я – добровольцем.

– Тогда ладно, счастливо!

– До свидания!

После «выпускного», на котором выдали каждому аттестат, характеристику и пожелали успехов, Петр сказал матери о том, что уезжает, и попытался передать ей двадцать червонцев, полученных от отчима.

– Во сколько? – спросила Евгения Владимировна.

Петр ответил и сказал, что у военкомата. Бабушка посмотрела на золотые часики на руке.

– Мне пора, через десять минут – пара. Подойду пораньше, помогу собраться. – Она протянула сыну руку, повернулась и пошла, смахнув что-то с лица с обеих сторон.

Петр дошел до Фонтанки, дважды повисев на трамваях, не входя в салон. Заверил летную книжку в клубе, получил еще одну характеристику и успел вернуться домой до 14 часов. Вытащил из шкафа армейский вещмешок и небольшой «дежурный чемоданчик». Туда в первую очередь уложил паяльник, припои, канифоль и жидкий флюс. Тщательно упаковал главное сокровище: выходную лампу. Сложил готовые блоки, имеющиеся радиодетали. Мало ли для чего понадобятся? Да и «валюта» это. Любую эту деталь с руками оторвут такие же радиолюбители. Почему он и считал, что деньги у него есть. С верхней полки он достал «копилку». Туда уже два года он складывал все, что ухитрялся заработать на каникулах и на стадионе, играя в волейбол на деньги. Количество денег там он знал точно: 624 рубля ассигнациями, 27 рублей старыми серебряными рублями и полтинниками. За каждый рубль сейчас можно было получить четыре, а если повезет, то шесть рублей бумажками. Плюс двести, которые дал отчим. Больше, чем месячная зарплата квалифицированного рабочего. Если только на еду, то два-три месяца можно прожить. Все журналы было не забрать, чемодана на это не хватит, вытащил те, которые считал наиболее важными: пять штук. В этот момент появилась мать, погладила его по голове и принялась укладывать сменное белье в вещмешок. Собрались быстро, бабушка, то есть мать, попыталась сунуть ему еще 150 рублей пятичервонцами, но он отвел ее руку:

– Себе или Веруське что-нибудь купишь.

– Талонов нет, все ушло на Ниночку.

– Есть, я копил, чтобы тебе подарок купить, вот, держи, здесь на тысячу рублей. С «тройками» меня бы не взяли в училище, так я хотел в армию записаться, чтобы на шее не сидеть, вот и накопил тысячу и талоны.

– Спасибо, сынок. Присядем, на дорожку…

В 14.55 – перекличка, в 15.00 раздалось: «Смирно! Равнение на… средину!» Военная служба началась. Затем пешком до Московского вокзала, через полгорода по проезжей части Невского проспекта. Мать все это время шла по тротуарам за колонной. На перроне еще несколько раз обняла его, перецеловала, расплакалась и долго махала рукой вслед уходящему поезду.

Весь вагон был занят «командой». Старшим был старший лейтенант, с ним два сержанта, курсантов второго курса. Они были самыми занозистыми и самыми большими вралями. Основу команды составляли детишки 16–17 лет, которые, как и Петр, только сегодня оторвались от мамок. И несколько более старших ребят, полностью закончивших аэроклубы, которые ехали на «сокращенку». Поезд обычный, пассажирский, больше тормозящий и стоящий, чем движущийся. Трое суток добирались до Ростова, оттуда на грузовичках их привезли в маленький городишко Ейск. И прямо с колес на медкомиссию. Семь человек отсеялось, поэтому с зачислением никаких вопросов не возникло. Тут у «сокращенки» выявился «недобор». Желающим предлагалось сдать аэродинамику, в пределах курса аэроклуба, матчасть У-2 и М-11, выполнить четыре провозных полета и выпуститься самостоятельно. Я, который помнил о злополучном приказе Тимошенко, убедил Петра, что он способен сдать эти мелочи и сможет на год раньше закончить училище. Тем более что два дня на подготовку теоретической части давали. Инструктора просмотрели его летную книжку, характеристики, оценки в аэроклубе, и он перешел жить в другую палатку. Тут еще одна закавыка выяснилась: с утра прошел строевой смотр, и из восемнадцати кандидатов на три места осталось тринадцать. Два дня, которые давали на подготовку, прошли в строевых занятиях, стрельбах из винтовки и револьвера, а на СамПО давали три часа после обеда и неограниченное время после ужина, но с присутствием на вечерней поверке, и обязательным отбоем. Благо, что я сам в отдыхе не нуждался, лишь бы у Петра были открыты глаза. Аэродинамику и управление самолетом «мы» сдали. Матчасть – тоже, а вот остальное от меня мало зависело. Сам я сто лет не летал, да еще и не научился управлять телом Петра. Так, работал его «внутренним голосом». Но Петя справился, первый вылет прошел почти без ошибок, но выровнялся высоковато и малость «скозлил». Второй и третий вылет – все четко и без ошибок, а вот четвертый… Самолет столкнулся с чайкой, которая разбила козырек второй кабины, осколки ранили инструктора, в общем садился Петр совершенно самостоятельно. Закончил «коробочку» и сел, подрулил к СКП и заглушил движок. Вылез из кабины и стал помогать инструктору. Затем долго отвечал на вопросы, что и где случилось. Чуть было не запаниковал, когда отвечал на дурацкие вопросы, но я его сумел успокоить. Вечером на построении объявили, что курсант Ночных переходит в четвертую эскадрилью. Первым из трех кандидатов. Претендентов оставалось девять человек. За ним пришел старшина «четвертой». Скрупулезно пересмотрел и пересчитал полученное снабжение. Сделал целый ряд замечаний и потребовал завтра часть экипировки на складе заменить. Грозился выбросить к чертовой бабушке Петин чемодан с радиодеталями, но за полчаса до вечерней поверки Петр уже находился в расположении. Еще одна напасть! Макар Шершнев, грозный старшина, обратил внимание на почерк нового курсанта. И прозвучал приговор:

– Писарчуком будешь. И вот тебе первое задание: таблички к койкам. Пошли! Вот стол, вот ключи от канцелярии, тушь, рейсфедеры, ручки. На построения не опаздывать! Приступайте, курсант.

Почему приговор? Да потому, что эту работу приходилось выполнять за счет отдыха и самоподготовки. Это сейчас работу писаря может выполнить любой. Стоит набрать текст на компьютере, выделить его и выбрать подходящий шрифт, его размер и дать команду «Print». А тогда это делалось пальчиками, ручкой и теми самыми «рейсфедерами», чертежными инструментами. А следом за старшиной подтягивались штурман эскадрильи, политрук, командир и большая часть инструкторов. Плакаты, схемы маневрирования, поднятие карт, маршруты полетов. А подъем в четыре, и на полеты, вместо послеобеденного отдыха – пишешь или рисуешь, и на полеты, все на СамПО, а ты – в канцелярию. Но стоит отметить, что поощряют писаря эскадрильи чаще других.

Все лето осваивали самолеты И-5 и И-15бис, сдавали зачеты по ним, на «полетах», пишу в кавычках, так как на обоих крыльях не было перкаля, учились удерживать направление при взлетах. Особенно сложно было это сделать на И-5, он был очень неустойчив и все время норовил скапотировать. Первые потери четвертая эскадрилья понесла на нем.

Эскадрильей командовал майор Александр Харитонович Андреев, но не долго, он начал принимать должность начальника училища уже в конце июля, так как предыдущего начальника училища полковника Ивана Кукина отзывали в Москву и направляли на Северный флот. В сентябре вместо Андреева командиром нашей эскадрильи был назначен капитан Феоктистов. Петр учился в пятом звене старшего лейтенанта Ивана Сташко. Всего в училище было десять учебных эскадрилий, из них четыре истребительных, одна – разведывательная (или спасательная, там на летающих лодках летали), две эскадрильи «плохой погоды», переучки – в них учились только командиры из ВВС РККФ. Остальные эскадрильи были бомбардировочными, штурманскими и одна выпускала летчиков-наблюдателей. В одном наборе было тысяча человек, примерно.

Первый вылет на истребителе Петр выполнил на УТИ-1, двухместном биплане, созданном из истребителя И-5. Корпус у него был хлипкий, весь дрожал во время полета, и требовалось точно удерживать его при пробеге, и заходить четко против ветра, ориентируясь по «колдуну». А в жаркую погоду в Ейске ветер неустойчив по направлению и крутится, как уж на сковородке. Иван Сташко был опытным летчиком, еще во время пробежек ввел собственную систему «управления»: он колотил то одной, то другой рукой по фюзеляжу, и каждый удар нес свою «информацию». За это пятое звено называли «барабанщиками». В сентябре, когда утвердили нового начальника училища в должности, в нашей эскадрилье появилось шесть новых самолетов: УТИ-4, и лучших курсантов перевели учиться на них. Они отличались от остальных машин тем, что были монопланами. А так – тот же двигатель, что и у И-15бис, М-25В. Но машина имела убирающееся шасси, в отличие от «биса». Петр на эти машины сначала не попал, так как только перешел на ДИТ, учебно-тренировочный истребитель, базой для которого служил И-15бис. Но тут выяснилось, что за спиной у инструктора в УТИ-4 стоит радиостанция и СПУ (самолетное переговорное устройство). Радиостанция – хрен с ней, все равно связываться не с кем, а вот СПУ давало возможность инструкторам тут же обругать курсанта и направить его на путь истинный, не прибегая к ударам по корпусу самолета и переговорной трубе со свистком. Шершнев сразу же вспомнил о том, что в чемодане курсанта Ночных видел блоки передатчика, о чем и сообщил даже не Феоктистову, а самому Андрееву.

Звонок в канцелярию эскадрильи:

– Четвертая эскадрилья, канцелярия, курсант Ночных!

– Петя, загляни-ка ко мне, подполковник Андреев.

– Есть!

Странный звонок, и голос какой-то заинтересованный. Командир ждать не любил, поэтому Петру пришлось бежать до штаба, и за пятьдесят метров до него переходить на шаг, чтобы успокоить дыхание. Вошел, доложился.

– Тут такое дело, Ночных, мне доложили, что ты в радио сечешь. Так?

– Было такое, товарищ подполковник, занимался.

– Так вот, приказ о радиофикации всей истребительной авиации издан, а специалист по этому вопросу у нас только один на все училище, и у него времени на обслуживание еще шести машин нет. И он говорит, что данных устройств не знает, так как там какие-то другие усилители стоят. А инструктора желают, чтоб у них связь с курсантами была.

– А где посмотреть документацию на это устройство?

– О, сразу чувствуется специалист, пойдем!

Они прошли в техотдел, его освободили от занятий и вручили увесистую папку со схемами, описаниями, паспортами и инструкциями по эксплуатации. Симплексное переговорное устройство, собранное почему-то на лампах аж с 24-вольтовым питанием, соответственно, с никакой живучестью и офигенными шумами. Все то же самое можно было сделать на шестивольтовой сети. Якобы, чтобы снизить вес изделия и использовать тот же умформер, что и радиостанция. В общем, мы с Петей почесали репку, ну и выдали на-гора свое резюме: работать будет шумно и бестолково, гореть лампы будут со страшной силой, каждые 100–200 часов их придется менять. Вот схема, практически один в один по параметрам, и она будет работать много дольше. Взята из «Радио всем», номер такой-то. По ленинградским ценам это обойдется в 800–900 рублей. А эта хламидомонада стоит, как крыло самолета, и, кроме шума в наушниках, инструкторы ничего не услышат. А когда у тебя в полете в ухо начнут свистеть и выть, то хоть с парашютом выбрасывайся.

В тот же день вместе с Андреевым, главным инженером Савушкиным и Феоктистовым осмотрели переговорное устройство, включили его, настроили. Настройка изрядно сложна и требует двух человек или существенного удлинителя, но все равно по кабинам напрыгаешься будь здоров. После окончания «войсковых испытаний», послушав вой в наушниках, начальник училища задал вопрос:

– Петя, а долго делать ту схему, которую ты показывал.

– Саму по себе? Полдня где-то, но я не знаю, что есть на рынке и в магазинах Ейска. Я еще в городе ни разу не был. Но можно заказать это в Ленинграде, через «Сделай сам».

– Пал Фомич, чувствуешь, какой это подарок судьбы для тебя? Октябрьский и Остряков что на совещании говорили: шире развернуть почин изобретательства и задействовать скрытые резервы. Фонды, насколько я помню, выделены. Действуй. Петя, вот тебе бланки увольнительных, с моей подписью, свяжись со старшим техником Уткиным, из восьмой, он у нас заведует радиоотделом у бомберов, и вместе с ним выясните, что, где и как. Берешь на себя этот почин, а мы поддержим. Правильно я говорю, товарищ Савушкин?

Тому ничего не оставалось сделать, как согласиться с мнением начальства. Ближе к вечеру посыльный из штаба принес приказ о переводе Петра в новое звено на И-16. Надо отметить, что в эскадрилье все рвались перейти на «ишака», учиться на старье никто не хотел, особенно это касалось И-5, коварство и непредсказуемость которого стоили жизни многим курсантам. Но этот самолет еще находился на вооружении ВВС флотов. Более того, эта машина в качестве ночного легкого бомбардировщика принимала участие в обороне Крыма в 1941 году. Четвертая эскадрилья полностью перешла на И-16 в начале 1939 года. Пока ни одной «боевой» машины в училище не было, только УТИ-4 в мизерном количестве.

Утром, после завтрака, зачетов и «полетов», вновь пришлось отрабатывать пробежки по земле, теперь на УТИ-4, в 10 часов Петр нашел старшего техника-лейтенанта Уткина и впервые за три месяца покинул военный городок. В первую очередь зашли на рынок в самом городке, нашли парня, который приторговывал радиодеталями, в основном к бытовым приемникам. Он порекомендовал идти на Центральный рынок, найти там Ивана Грача, тот – радиолюбитель, и держит мастерскую по ремонту техники на рынке. Купили и вымыли виноград на рынке и двинулись по Карла Либкнехта в сторону Центрального рынка. Ейск – одноэтажный городок, утопающий в садах и палисадниках. Улица и тротуары выложены известняком, чем-то вроде пудожского камня. Большая часть улиц просто грунтовые. Многочисленные битюги тянут зерно с полей в порт на элеватор. Над каждым развевается какой-нибудь плакат. Грохочут телеги довольно громко, бибикают немногочисленные ЗиСы и ГАЗы. Тоже с зерном и другим сельскохозяйственным товаром. Идти – километра три, через полчаса они нашли мастерскую и познакомились с Ваней Грачовым, парнем лет тридцати, который в армии стал радистом, а на гражданке открыл мастерскую и зарабатывает неплохие деньги на ремонтах радиотехники, усилителей, патефонов и проигрывателей. Через него выяснили конъюнктуру и цены, которые оказались немного выше ленинградских, из-за пересылки. В «Сделай сам» – шаром покати, Ваня оттуда все выгреб, конкуренции он не допустит. Но заказной отдел работает. В нем рекомендовали обратиться в порт и сделать заявку там. А еще дешевле получится через… моряков. В общем, нам рекомендовали обратиться в «военно-морское авиационное училище летчиков имени Сталина», то есть к самим себе. Ценная рекомендация! Дело было в том, что Петр был одет в армейскую полевую форму, а Уткин был в комбинезоне, так что за военморов их не приняли. Взяли бланки заказов, на всякий случай, и пошли в порт на радиостанцию. Там «добыли» все, что необходимо, Уткин выписал требование, которым его снабдил главный инженер. Выкупались на Меляках, было жарко, и пошли в училище. После обеда, вместо сна, Петр пришел со своим чемоданчиком в мастерскую Уткина, и они собрали схему еще до вечерних полетов. Капитан Кузнецов, новый инструктор Петра, разрешил ставить новое оборудование только после полетов, чтобы не срывать занятия. После полетов одну из машин перетащили в ангар, Петр аккуратно отсоединил усилитель СПУ-2 от умформера РМ-1, открутил четыре болта, вытащил старый и вставил новый блок. Затем распаял фильтры на питающей подводке РМ-1 и на выходе генератора с заземлением на корпус умформера, так как это стало положено делать в 1942 году. Входные и выходные дроссели одели в оплетку и тоже заземлили, создав экран. Уткин недоверчиво косился на действия Петра, но после того, как усилитель запустили, вначале на аккумуляторе, а потом и на генераторе главного двигателя, и сравнили шум-сигнал-помехи на двух разных самолетах, Уткин вытянул вверх оба больших пальца и расплылся в улыбке.

– Моща!!! – покрутив ручку полевого телефона, назвал позывной начальника училища.

– Сделали, тащ полковник, работает, и чистенько-чистенько!

Утром, за десять минут до начала полетов, к самолету подошли Андреев и Савушкин. Андреев показал Петру рукой, чтобы лез в первую кабину, сам забрался во вторую.

– К запуску! – приказал начальник училища.

Петр вытащил «молитву», положил ее на колени, надел шлемофон, соединил его с папой-мамой, набросил поясной ремень, защелкнул замок и приступил к подготовке машины к запуску, дошел до пункта: «проверить связь по СПУ», нажал на кнопку:

– Тащ полковник, как слышите, прием?

– Отлично слышу. Никакого шума.

– Связь полудуплексная, если сами себя не слышите, то нажмите другую кнопку на РУДе, и можете говорить, мне вас будет слышно, даже, если я в этот момент выжал кнопку на ручке управления. Сам усилитель дуплексный, двухканальный. Можно переделать кнопки, и тогда вообще мешать друг другу не сможем.

– Отлично, запускай, проверим под генератором.

– От винта! Запускай!

У этих машин, учебных, ни стартера, ни пускового воздуха не было. Механик прикрепил к винту тягу от пусковой машины, и когда двигатель провернулся, крикнул: «Контакт». Петр включил зажигание и прокричал: «Есть контакт». Движок плюнулся сизым дымом, запустился, и Петя перевел его на работу на малом газу.

– Тащ полковник, как слышите, прием?

– Пять баллов, никакого треска нет, как на других. Убирай колодки.

Петя от неожиданности аж рожицу скривил и язык показал, ему еще предстояло неделю бегать по аэродрому без взлета. Но рукой подал команду: «Убрать колодки». И кончиком ноги придавил тормоза на педалях. Справа и слева показались механики, держащие в руках тросики колодок. Обороты, нога, истребитель выкатился с бетона ангара и затрясся на траве аэродрома.

– Давай вправо на старт.

Чуть прибавив оборотов, Петр резво побежал в дальний конец аэродрома, вывешивая голову то вправо, то влево, чтобы видеть то, что находится впереди машины. Капот закрывал большую часть горизонта. Городок надвигался на машину, Петр сбросил газ, придавил левый тормоз и дал туда ногу, выровнял, прижал оба тормоза. На СКП взлетел клетчатый флаг, обороты, полный газ.

– Взлетай!

– Поехали! – «Ишачок» стремительно разгонялся. Толчки слились, нос пошел вниз, 170, отрыв. И правой рукой Петр начал крутить довольно тугую ручку, предварительно отключив замки шасси. Тридцать один оборот, шасси убрано, горят зеленые огоньки.

– Хорошо! – послышалось в наушниках. – Направление взлета удержал. Пошли вверх!

Петр чуть прибрал газ, самолетик начал набирать высоту. Но вел машину Петя не ровно, а заваливая ее вправо-влево и осматриваясь каждые сорок секунд.

– Что головой крутишь?

– Осматриваюсь, в воздухе три машины: на два, на пять и на десять часов.

– Ты смотри! Молоток, не забываешь, что летишь на истребителе.

– Ну, какой это истребитель! Ни одного пулемета.

– Ты вместо них сидишь. Место? Вопрос!

– Три сорок до поворота, высота 2200.

– Принято!

Через минуту Петр доложил, что набрал заданную и перевел машину в горизонт, еще убрал обороты по экономического. Обошли идущий ниже И-5 второй эскадрильи. Крайний поворот на коробочке, и Андреев скомандовал снижаться. Обороты на самый малый, опустился нос, посвистывает ветер, перекрывая шум мотора. Петр не волновался, продолжал оглядываться, чуть заваливая самолет, чаще начал заглядывать под капот. Посадочного щитка на этих машинах не было, вернее, он был намертво зафиксирован, им не пользовались. Снизившись на высоту 500 метров, Петр открыл замки шасси и начал выпускать его. Щелкнули основные замки, красные лампы потухли и зажглись зеленые. Дурацкое техническое решение, сколько из-за этого машин было перепорчено! Уж лучше бы они моргали при выпуске-уборке, но… Впрочем, он сообщил свое мнение инструктору.

– Не отвлекайся. Потом поговорим.

Скорость уже посадочная, Петр чуть прибавил обороты и продолжал снижаться, все чаще и чаще выглядывая из-под козырька слева. Земля все ближе и ближе, видимая скорость начала расти, ручка аккуратно взята на себя, РУД от себя, выравнивание, ручка чуть вправо, нога чуть влево, и на себя. Трым, тра-та-та-та-та-та, застучали колеса по траве. Аэродром большой, надобности сразу использовать тормоз никакой нет. «Ишачок» пробежал около двухсот метров, и Петр свернул к ангарам. Пропустил помеху справа, стронулся и развернулся у ангара.

– Не выключай, – послышалось в наушниках. Сзади звякнул замок привязной системы. Подполковник стоял в кабине и делал какие-то знаки кому-то. Перенес ногу через борт и спустился на землю. Два техника бросили назад и пристегнули два мешка с песком. Справа появился Андреев, поднял Петру «ухо» шлемофона.

– То же самое, самостоятельно, эшелон – 2. Следи за сигналами. Давай! – он соскочил с крыла.

Петр чуть пробежал и тормознул у рулежки, дождался отмашки стартовика и занял дорожку. Вырулил на старт, получил добро с СКП и выполнил свой первый самостоятельный полет, хотя по программе до него было еще два месяца. Перед обедом на построении начальник училища объявил, что курсант Ночных первым в новом наборе выполнил самостоятельный вылет на новом истребителе. Кроме того, существенно усовершенствовал одну из важнейших систем управления этим самолетом, поэтому ему присвоено звание сержант и он переведен на должность помощника командира эскадрильи по освоению радиофицированной техники.

Три треугольника немного подравняли его с остальными ребятами, учился он на ускоренном выпуске, где большинство ребят были готовыми летчиками, даже инструкторами из ОСОАВИАХИМа. У некоторых было больше трехсот часов налета. Поэтому конкурировать с ним не приходилось, скорее прислушиваться к их советам и учиться летать, как они. Особенно когда перешли к технике пилотирования и наработке автоматизма навыков управления машиной. Инструктора в этом случае выезжали на полигон, в «зону», и там наблюдали за исполнением фигур. А связи – не было! Максимум инструктор мог выложить оценку «+» или «–». Поэтому через две недели Петр поднял вопрос о радиофикации как СКП, так и площадок наблюдения в «зоне». До этого, даже на радиофицированных машинах, сами радиостанции не включались вообще. Петр, по молодости лет, хотел решить этот вопрос чисто устно и с Уткиным, но я внес коррекцию в его мысли, и в результате родилось письмо начальнику училища, которое Петр передал в штаб и дождался вызова начальником училища. Андрееву показали схему организации такого управления аэродромом, воздушным пространством и полигонами. Три РСБ-36 с аварийных бомбардировщиков СБ и ТБ-1 у Уткина были захомячены. Петр об этом знал, но не проговорился, дабы не ссориться со старшим. Это – его епархия, ему обеспечивать работу оборудования требуется. Ну, слетали мы в Бельбек на УТИ-4 и на СБ, у которых вслед за нами появилась «правильная установка» умформеров. Показали свою работу флотским связистам. Нас похвалили, но дальше дело с места не стронулось. Андреев вызвал инженера, который и выдал с головой, что есть у «хомяка» про запас на складе.

– Отлично, Пал Фомич. Вот смотри, что наша молодежь предлагает. Взгляни на схему.

– Ну, на СКП не проблема поставить выпрямитель и запитать умформер РСБ. А полигонную я прям не знаю, как запитать. Динамо-машина нужна.

– Что скажешь, сержант? – переадресовал этот вопрос начальник училища.

– Ну, наверняка найдется списанный автомобиль. Снять с него двигатель, радиатор и бензобак и присоединить к нему генератор с регулятором от СБ на 24 вольта. Все имущество, вместе с радиостанцией, поместить в кузов ГАЗ-ААА, с телескопической десятиметровой антенной, плюс пару аккумуляторов с СБ в качестве аварийного питания. Машина сможет перемещаться на полигон и возвращать станцию на базу, когда полетов нет. Да, а если все это закрыть, например, фанерой, так такая станция сможет работать и на ходу машины.

– А что? Определенного смысла это не лишено. Вот что, Пал Фомич, оформляй это как рационализаторское предложение, выделяй людей, и начнем делать, и закажи еще РСБ, чтобы «хомяк» не удавился. Всё, товарищи! Работаем.

Тут по ходу «тела» выяснилось, для чего нагородили такого бреда с СПУ. Оказалось, что его питание совместили с питанием передатчика РСИ-3. Он выполнен трехкаскадным на шести лампах ОС-242 и одной ГУ-4. Четырнадцать кило весом. Плюс восьмикаскадный приемник, фактически аналогичный УС-1. В результате вместе с умформером набегало тридцать шесть килограммов, половина веса человека. Я такой схемы никогда не видел, помню, что РСИ-3М1 с умформером весила восемь кило. Передатчик был двухкаскадным, всего на двух лампах 6Л6, лучевых тетродах, кстати, именно эту лампу, ее чертеж, я и передал на «Светлану». Ну, а когда Петя вскрыл и приемник, и передатчик, я понял, что эта конструкция никогда работать не будет. Увы! И все из-за конструкции переменного конденсатора. Какой-то «очень умный товарищ», дабы сэкономить дефицитный алюминий, воткнул между металлическими пластинами картонные, пропитанные парафином. Умный мальчик! Мы с Петром переполошились, сунулись в гражданские приемники 6Н-1, а там стояли точно такие же. Кондер оказался цельнотянутым, серийным. Вот только в отличие от военных самолетов, приемники 6Н-1 под дождем и снегом не стоят, а эксплуатируются в идеальных комнатных условиях. Пришлось вручную городить переменник с воздушным диэлектриком, делая из двух конденсаторов один. Для шести штук радиостанций это не так и много. Ваня Грач был очень доволен, когда мы у него выгребли весь его залежалый товар. Кстати, и в УС-1 была та же проблема, но там температура побольше, так что конденсатор быстрее подсыхал.

Провозились с этим целый месяц, затем из Ленинграда пришел ответ на наше письмо, направленное в адрес дирекции завода. Письмо оформляли от имени начальника училища, но ответ получили сразу в два адреса. Один официальный, от директора завода, а второй от Валентина Авдеева. А через неделю Пете пришла посылка с лампами, у которых были оксидные катоды. И мы сделали РСИ-3М. Без единички, так как изготовить РМ-45у, в котором вместо меди используется алюминий, а в качестве магнитов – редкоземельный неодим, мы не могли. Но в двенадцать килограммов полетного веса мы уложились. Заявки на все оформлены. Мокрая туманная осень показала, что приемопередатчик РСИ-3М прекрасно держит настройки, связь устойчивая, и может быть рекомендован к массовому производству.

Петр третий месяц летает на УТИ-4 и на единственном в училище И-16 семнадцатой серии, с двумя пушками ШВАК и двумя пулеметами. Учится стрелять по воздушной цели и штурмовать наземные, а на УТИ все полеты на пилотаж и взаимодействие в бою. Но на боевом истребителе нет радиостанции. И не установить, так как люк для нее – отсутствует.

В ноябре, сразу после праздников, поступили «ишаки», пришел в порт и разгрузился пароход, который не смог доставить их в Испанию. Ни на одном из них не было ни одной радиостанции. Все были одного типа «шесть», с двумя крыльевыми ШКАСами и с толстыми колесами 750×150, с устаревшим мотором М25А, который держал мощность только до трех тысяч метров. На шести из двадцати были установлены радиоприемники УС-1, но со смещенным диапазоном. Видимо, в Испании другие частоты в стандарте. Остальные машины даже люков между седьмым и восьмым шпангоутом не имели. Плюс в упаковочных ящиках двух машин были обнаружены двенадцать странных приспособлений. А документация, как на грех, на испанском. Ну, я-то эти штучки видел на фотографиях, это были 93-литровые сбрасываемые подвесные баки. В заднем отсеке этих двух машин стояли АФА-И. Это были несерийные машины-разведчики. В общем, Петя авторитетно заявил про подвесные баки, затем открыли люки, и там обнаружили и РСИ-3, и АФА-И. Несмотря на то что решение по РСИ-3М явно отложилось где-то в Москве в долгий ящик, мы, не мудрствуя лукаво, переделали еще две радиостанции в этот вариант.

Переписка с Валентином не прекращалась, и мы имели возможность заказывать все прямо на «Светлане». Валентин и описал ситуацию, что не успела РСИ-3М попасть в план на будущий год. Их выпуск не запланирован, будут производиться только РСИ-3. Дело было в том, что у семи нянек дитя без глазу. Еще недавно «Светлана» и все заводы, выпускавшие радиотехнику, входили в Наркомат тяжелой промышленности, который создал Орджоникидзе. Но в 1936-м наркомат разделили. Часть предприятий бывшего «Главэспрома» осталась в Тяжмаше, и на следующий год еще раз была разделена между ним и Наркоматом машиностроения, часть перешла в Наркомат оборонной промышленности. Много заводов прибрал к рукам всесильный Наркомат связи (если ознакомиться со списком его наркомов, то волосы дыбом встанут: 17 января 1932 – 26 сентября 1936 – Алексей Иванович Рыков; 26 сентября 1936 – 3 апреля 1937 – Генрих Григорьевич Ягода; 5 апреля 1937 – 16 августа 1937 – Иннокентий Андреевич Халепский; 16 августа 1937 – 24 декабря 1938 – Матвей Давыдович Берман. Кстати, все они расстреляны, как враги народа, некоторые так вместе с братьями, женами и т. п.) «Светлана» за это время трижды сменила главк. А выпускать продукцию требовали все, но согласовывать всё тоже требовали все. Вот, обнаружилось, что присланные в Москву образцы РСИ-3м имеют диапазон, смещенный в сторону бо́льших частот, из-за переделки переменного конденсатора. Они же на коленке делались! Вместо того, чтобы исправить сам конденсатор, затеяли регистрацию данных частот в НКС. И всё встало! Без этой бумажки – ты – букашка! Дело стоит, а неработающие Радиостанции Истребительные № 3, выпускаемые на заводах, принадлежащих НКВД (в тюрьмах и колониях), продолжают выпускаться, зэков ведь кормить нужно. А новенькие лампы «Светланы», аналогов которым в мире нет, идут на склад. Я даже подумал, что зря Валя все это в письме пишет, расстрелять могут, не посмотрят, что мастер и изобретатель. Оказалось, что схватка между пятым управлением НКОП и остальными участниками проекта уже вышла за пределы наркоматов, на уровень Политбюро. Выпуск новых истребительных радиостанций поддерживают НИИ ВВС, ГУ ГВФ «Аэрофлот», которому требуются радиостанции на многочисленные малые самолеты типа Р-5, командование ВВС армии и флота. Авиапром, в лице наркома Кагановича и начальника 5-го управления, заняли выжидательную позицию, так как НКОП вновь собираются делить, и неизвестно, куда попадет 5-е управление: в новый наркомат авиапрома или в наркомат вооружений. В общем, схватка наверху идет не на жизнь, а на смерть, и пока неизвестно, кто победит. Поэтому Петя подбросил новую идею Андрееву: сделать скоростные разведчики из двух «испанцев» и продемонстрировать их возможности на ближайших зимних учениях Черноморского флота.

Андреев, которому внедрение автомобильных станций принесло благодарность наркомфлота и заметное ускорение обучаемости при выполнении пилотажа курсантами, тормозить эти предложения не стал. Вырвавшись вперед в деле радиофикации обучения личного состава, он прекрасно понимал, что этим все не ограничится, начнет влиять на тактику действий истребительной авиа-ции. Из тех же источников произвели закупку комплектующих, часть из которых уже была на балансе четвертой эскадрильи, сделали новые комплекты РСИ-3м, и образовали новое звено в четвертой эскадрилье, куда из шестой разведывательной перевели двух спецов по АФАрам.

Петю повысили до должности старшего летчика, сделав его ведущим этого неполного звена. Пригодилось мое умение работать с иностранной литературой. Мы с ним сумели косо-криво, с помощью русско-испанского разговорника, перевести испанские инструкции по эксплуатации подвесных баков. Оказалось, что это не разработка ОКБ Поликарпова, а сами испанцы заказали его на основе подвесного бака к своему верхнеплану Е-30. А КБ только готовит свои предложения по этому поводу. 186 литров хватало на час полета дополнительно. Присутствовал механизм сброса баков в воздухе, но так как они были уникальны, то приказом запретили это делать. Только в исключительных случаях, вроде отказа двигателя и при посадке на живот. Тьфу-тьфу-тьфу! А тут как раз «штурманская подготовка» подоспела, что резко повысило авторитет Петра в эскадрилье. В отличие от многих, практически всех, он с математикой теперь дружил, имел аккуратный красивый почерк и помогал остальным готовиться и сдавать это нелегкое дело. Дело было в том, что большинство курсантов закончили всего семь классов, а не десять, как Петр. Девиация, определения, СКО, истинный курс, магнитный, гироскопический, склонение, линии положения, и самое страшное: сферическая тригонометрия. Петр не забыл и любимую радиотехнику: дополнительно подготовил небольшой курс по радионавигации. Я-то в этом деле собаку съел!

Так как самолетов было только два, то совершенно естественно образовалась новая тактическая единица: пара. Зимой обе машины прошли модернизацию, им заменили часть нижних листов центроплана, на которых была сделана выколотка для лыж, а после выработки ресурса М-25А их заменили на новые М-63 с винтом регулируемого шага. Успели облетать машины и приняли участие в учениях под Одессой. Установка более мощного и тяжелого двигателя значительно улучшила балансировку разведчиков. Прежде установленный АФА-И менял центровку на заднюю, и в основном машина летала без них. На самих учениях Петр летал ведомым у капитана Кузнецова, своего комэска. А в обычных условиях в основном выполнял роль ведущего этой пары, тем более что радиопеленгатор стоял только на его машине, закрепленным на кокпите. Чтобы определить пеленг, приходилось разворачивать всю машину, но места для чего-то большего в тесной кабине «ишачка» просто не было. Тем не менее при полете в море его наличие, хотя бы на одной машине, было решающим в отсутствии видимости берегов. В общем, мы продолжали понемногу влиять на ситуацию в училище и, наверное, в авиации ВМФ, то есть РККФ. Некоторые признаки этого прослеживались, но топтание на месте нашей промышленности постепенно сводило на нет наши усилия.

На учениях мы играли за «обороняющуюся» Одессу. Нашей задачей было обнаружить основную эскадру противника и навести на нее самолеты округа. Пришлось перед вылетом посидеть в радиорубке у связистов, поймать передачу «Парижанки», настроить пеленгатор на эту частоту, и мы взлетели. Зима, плотный слой облаков на высоте между двумя и четырьмя километрами. А у Петра всего несколько часов полетов в облаках, карась еще, в СМУ (сложные метеоусловия) он только случайно попадал несколько раз. Но скидок на это никто не дает. Да и капитан Кузнецов выбрал щадящий режим полета. Через сорок минут Петр связался с ним:

– Четвертый, я – Тринадцатый. Есть пеленг на цель: курсовой 62, левого.

– Ворочаем!

– Идем тем же курсом шесть минут. Будем иметь место ордера и дистанцию.

– Понял.

Через три минуты самолет Петра рыскнул влево, взяв еще один пеленг, отвернул вправо и пристроился к ведущему вновь. И еще через три минуты повторил этот же маневр.

– Четвертый, есть точка, прошу добро передать на КП.

– Давай! Курс?

– Сто по магнитному.

– За мной! И передавай.

Петр запросил КП и сообщил координаты квадрата, где находился флагман флота. Теперь предстояло пройти над ордером и сфотографировать его.

Наглые действия разведчиков возмутили Октябрьского, и радиостанция линкора заработала еще, вызывая авиаподдержку. Ему-то сыпались все распоряжения «обороняющихся». Где-то там под Одессой начали взлетать бомбардировщики, и план учений приходилось менять на ходу.

– Справа четыре часа, тройка, «ишаки».

– В облака, и на них. Осилишь?

– Есть вправо, исполняю.

Обе машины на вираже ушли в облако. Через четыре минуты командир приказал:

– Переворот, атакуем!

– Принял.

Аккуратно перевернув машину, Петр взял ручку на себя. Одновременно сбросил обороты и уменьшил шаг до минимума. Они выскочили из облака в полукилометре от противника сзади.

– Атака! – прокричал комэск.

– Принял, снизу. Пятерки. – Бой приходилось вести мне, азарт у Пети просто зашкаливал, какая тут тактика!

– Снизу, атакуем, молодец.

Ведущий чуть увеличил угол пикирования, а Петя прибавил шаг. За счет аккуратного переворота и сброса оборотов он был метрах в двухстах пятидесяти от ведущего. Пошел вверх за хвостом Кузнецова, я его еще заставил сбросить обороты. Настигали мы тройку слишком быстро, они шли экономическим. Назад никто из них не оглядывался: машины шли ровно. Загрохотали пулеметы медленными «холостыми» очередями, заработал кинофотопулемет. Пара «разведчиков» взмыла над тройкой неудачников, уходя на боевой разворот. Их заметили уже после атаки, звено распалось, один из ведомых свалился вниз, чтобы не столкнуться с ведущим.

– Атака! – закричал Кузнецов, хоть и находился в перевернутом положении, выполняя иммельман.

Самолет Петра весьма неохотно перевернулся, намекая как бы, что пора и в штопор. Шаг на полную, обороты. Машина пошла за двигателем. Динамика у нового «ишака» была замечательной, это Петя зевнул, требовалось чуть раньше сделать эти эволюции. Кузнецов нацелился на ведущего, повторяя атаку. Левый ведомый был обстрелян Петром во время прошлого захода. Он дернулся атаковать правого, но я следил за тем, что он делает!

– Стоп! Куда я пошел! Хвост!

«Ишак» совершил совершенно невероятный маневр и остался позади самолета Кузнецова, еще одна атака основной пары, и обратная косая петля, с выходом на потерявшего высоту правого ведомого. Огонь они открыли одновременно. После этого Кузнецов вытащил флажки и передал ведущему условный сигнал: «Вы сбиты, следуйте домой». Ведущий показал кулак, но развернулся в сторону Крыма. А мы через двенадцать минут прошли их курсом над эскадрой, показав белые полосы под крыльями. Чистая победа!

Эскадра, правда, якобы отразила первый налет бомбардировщиков, но теперь над ней висела вся авиация Одесского военного округа, и положение у атакующих было «не очень». В итоге признали все-таки, что «одесситы» выиграли.

Нас с Петром круто допрашивали: каким образом обнаружили ордер. Пришлось сознаться, что почерк начальника службы «Р» линкора Пете известен, и каким бы кодом он ни пользовался, его слитные «С» и окончания абзаца в виде «семерки» – это характерный признак. Именно: почерк выдающегося радиста. Плюс – скорость передачи. Не в войнушку ведь играем: учения! Так что по трем пеленгам и двум линиям положения определили счислимо-обсервованную точку и навели бомберов. И бой с прикрытием выиграли. А иметь на борту командную радиостанцию, чтобы иметь представление: чем занято воздушное прикрытие – тоже требуется. Наш пролет над ордером моряки просто зевнули.

Короче. После возвращения «домой» решилась дальнейшая судьба Петра. Кузнецов, которому еще в воздухе присвоили майора, по прилету домой, после всех разборок сказал подполковнику Андрееву:

– Я по поводу Пети, Христофорыч. Такая корова нужна самому. Черкани-ка у себя, что служить ему в четвертой эскадрилье, командиром первого звена. Я с таким ведомым в разведку пойду.

– Да я в курсе, не волнуйся! В первое, говоришь?

– Да, Алиханов не тянет, пусть в войсках потренируется. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Насчет Алиханова – согласен. Ну, а Петра из училища упускать не стоит. Серьезный парень, Миша. Имею такое же мнение.

Оставшиеся два месяца и десять дней до выпуска пролетели, как один день. Если не считать вынужденной посадки в плавни на том самом пушечном И-16 семнадцатой серии, самом новом, самым высотным, самым-самым-самым, который так и летал без радио. Над морем, на высоте 9 000 метров, вначале застучал и сдох нагнетатель, через некоторое время что-то пыхнуло под капотом и встал движок. Огонь сбить удалось, перекрыв подачу топлива, он чуть подстих, Петр открыл створки на полную, затем прикрыл их, и гореть вроде как перестало. Лишь временами из-под капота вырывался какой-то липкий пар. А до ближайшего берега – 46 километров, Ахтарский или Широкий полуостров. Он подобрал оптимальный угол, довернул под ветер. А крылышки у «ишачка» хоть и широкие, но короткие. Альтиметр откручивает метры до поверхности, а горизонт как прилип к далекому далеко. Море только-только начало освобождаться ото льда, навигации еще нет, лед весь покрыт разводьями и лужами. Первую неделю как тепло, март месяц. Купаться – интереса никакого. Даже если выпрыгнуть, то все равно – смерть, только от холода и воды. После того, как высота упала до трех, стало понятно, что дотянуть до берега не удастся. Петр вытянул декомпрессор и начал раскручивать винт.

Контакт! Отпущен трос декомпрессора. Двигун схватил. Но из девяти цилиндров работают от силы пять или шесть, но скорость возросла до двухсот двадцати. Высоту машина набрать не могла, но пролетела еще 27–30 километров. Затем пришлось отключать движок, потому что появился дым. Так, дымя и раскачиваясь из стороны в сторону, с бессильно повисшим винтом, дотянули до зарослей камыша, прорубили в них дорожку, скользя по льду. Двигатель опять загорелся, пришлось выскакивать из машины со снежным огнетушителем в руках и через открытые жалюзи брызгать под капот углекислоту. А потом пехом, по сплошной воде, в унтах шлепать часа три до рыбколхоза в Садках, в Приморско-Ахтарском заливе.

По возвращению «домой» ему еще и выговорили, что ориентироваться на земле не умеет. Оказывается, в четырех километрах от места падения есть наблюдательный пункт погранвойск НКВД, обозначенный на картах маленькой пирамидкой. В три раза ближе, чем колхоз. Но вышку и навигационный знак они обозначили, а строения не показали. Этот значок на карте он видел, но есть ли там люди, он не знал. Впрочем, к этой аварийной посадке все отнеслись безразлично. Выкрутился? Не погиб? А наказывать не за что, все под богом ходим. Аварий в авиации было с избытком, ругали только за «со смертельным исходом», когда ругать было уже некого. Никаких «черных ящиков» с самописцами и МАКа (межгосударственного авиационного комитета) еще не было. Расследование аварий частенько поручалось их виновникам. Авиации было всего три десятка лет, советской авиации – еще меньше.

В середине мая состоялся выпуск. Петр сменил, наконец, сухопутную фуражку на морскую (такой вот нонсенс: курсанты второго курса носили командирскую форму ВВС с курсантскими петлицами и командирскую фуражку ВВС, а в штатную форму авиации РККФ переодевались только после выпуска. Полевая форма была тоже «зеленая». Особым шиком считалась устаревшая синяя шевиотовая гимнастерка и такие же галифе). На выпускной вечер каким-то образом пробралась «рыбачка Соня», имевшая виды на лейтенанта авиации, с которой он познакомился в рыбколхозе во время вынужденной посадки. Пару раз они встречались на воскресных танцах в клубе училища. Но дальше обнимашек дело пока не продвинулось. Жила она у черта на рогах, в 70 километрах по прямой, но чтобы попасть в Ейск, ей требовалось преодолеть пятьдесят километров морем и пятьдесят на попутках или автобусом. Или чисто автобусом 250 километров через станицы Переяславская, Каневская, Ново- и Староминские или Ясенскую. Не наездишься. Своего жилья у курсанта не было, так что все увольнения только до отбоя. В 00.00 должен быть на проходной и сдать увольнительную. В общем, на личную жизнь времени не было. После танцев провожал до «автовокзала» – низенькой глинобитной хаты, в которой местное начальство расположило кассы и поставило несколько стульев для ожидающих. В воскресенье, по многочисленным просьбам «любительниц танцев», двери в зал ожидания на ночь не закрывали. Но только в теплое время года.

Рыбы на Азовском море было много, стоила она – копейки. Рыбаки больших денег не получали. Был у них кое-какой приварок от икры и балыков из осетра и белуги, которых возили сдавать в Ростов и Краснодар в коопторг, но это ж сезонно. Тая пыталась продавать рыбу и на рынке в Ейске, чтобы оправдать поездки. Но это не поднимало ее в глазах местных обитателей, будущих летчиков. Нет, торговать на рынке не было позорно или запретно. Просто товар пахучий, а соль и запах рыбы накрепко въедается в кожу и одежду. Сами курсанты предпочитали либо невест из родных мест, либо «городских», с образованием не ниже техникума или училища. Курсантских свадеб в училище практически не было, изредка у двухгодичников, и то «по залету».

Форма была получена еще две недели назад, отдана портному, который ее подогнал по фигуре, аккуратно пристеганы все положенные нашивки и эмблемы. Возня с этими атрибутами занимала все свободное время. Три раза обменивал кобуру для пистолета, хотелось иметь новейшую, со шлевками под шомпол и с более удобным кармашком для запасного магазина. И с латунью на пряжках, чтобы блестела. В мечтах он уже был на Балтфлоте и перебирал места, где ему хотелось бы служить. Склонялся к Кронштадту, на Шепелевском аэродроме. Но на последнем построении, когда вручали документы и предписания, с горечью услышал, что назначен командиром первого учебного звена четвертой учебной эскадрильи родного училища. Восторженный шепоток, пробежавший по строю, сослуживцы получали должность на две ступени ниже, не смог исправить ему настроение. Ейск все-таки дыра-дырой, по сравнению с Ленинградом. Он же собственноручно вписал в предварительное распределение Балтфлот, 13-й ИАП. Нравилось ему число 13, он был тринадцатым по списку, из тринадцати претендентов попал на «сокращенку», его позывной был «тринадцать», и смерти он избежал в той самой аварии 13 марта. Стал считать, что ему везет с этим номером. После того как строй распустили, чуть ли не бегом подбежал к командиру эскадрильи:

– Тащ майор! Разрешите обратиться?

– Ну, валяй, – ответил Михаил Григорьевич, который до самого конца хранил «военную и государственную тайну» о том, что лейтенант Ночных должен приобрести самую дорогую и быструю губозакатывающую машинку и принять командование над еще двумя инструкторами, старше и опытнее себя, и девятью курсантами, не считая технического состава и младших авиационных специалистов.

– Я по поводу предписания, товарищ майор. Я ж не потяну, это ж какая ответственность, а я только училище закончил и по сокращенке.

– Ты это, Петя, Петр Васильевич, на плачься. Тянул и будешь тянуть этот воз, помогая мне и курсантам быстрее встать на крыло. Заслуги твои оценили, но спрашивать с тебя будем вдвойне, потому как молодой, и без всяких скидок. Думаешь, я не хочу по Невскому фланировать в такой форме, чтобы все бабы в округе на шею вешались? Еще как хочу. Отпуск получил? Езжай в свой Питер, пофорси, а к началу занятий как штык в эскадрилье. Дел будет – во! – и майор провел ребром ладони себе по горлу.

– Есть! Разрешите идти?

– Свободен! К Христофорычу можешь не соваться. Мы вместе это решили, – обрезал он последнюю надежду.

Я сам в эти Петины заморочки не вмешивался, чем бы дите ни тешилось… Но он серьезно расстроился, и только в Ленинграде я понял истинную причину это стремления попасть в Ленинград. И вовсе не из-за матери или сестры. Мелькало несколько раз женское имя, но я не знал о ней ничего, поэтому значения этому не придавал. По гарнизону с первого мая объявлена форма одежды № «рас», вырядившись во все белое, бывшие курсанты отбывали в свой первый «командирский» отпуск. В основном это были 18–20-летние пацаны, которые бреются еще через день-два или не бреются совсем. Четвертая эскадрилья, а там народ был постарше, вся расположилась в одном вагоне с сидячими местами. Большинство из них уже успело посетить забегаловки и распивочные. Впервые за год их за это наказать нарядами вне очереди не могли. С рынка притащили прошлогоднее вино, как только тронулись, оно пошло по кругу. Первая пересадка в Ростове, который славился своей вокзальной комендатурой, поэтому пришлось урезонивать желающих продлить удовольствие тем, что на вокзале будут патрули. На всякий случай мы, с еще четырьмя лейтенантами, вышли в Батайске и там пересели на ленинградский скорый поезд «Минеральные Воды – Ленинград». На Балтфлот из «ленинградцев» попал только один – Дмитриев. В этом году оттуда заявка на истребителей была совсем маленькая. Там требовались летнабы, разведчики и бомберы. Шестеро этих счастливчиков ехали еще в двух вагонах. Так как поезд проходной, то места достались в разных купе. Впрочем, никто об этом не жалел. В вагоне было полно молоденьких женщин, возвращающихся из отпуска на строительство Верхнесвирской ГЭС. Шумно и весело добрались до Ленинграда, перед которым обменялись адресами со случайными попутчицами.

В Ленинграде – холодно, форма одежды – «три», пощеголять в белом мундире не удалось. Уговоры, что, мы из Ейска, не помогли. Прямо на вокзале в комендатуре заставили переодеться в форму «три» и сказали, что если еще раз увидят в одежде не по форме, то отдыхать мы будем до самого окончания отпуска.

– Видали мы на… «чей флот»! – Мощное предупреждение! «Балтосы» нормального языка не понимают, приборзели!

Фиг с ним, переоделись в темно-синее. Так и вправду теплее. Петр «отменил» какой-то визит и поехал на трамвае на Ваську. Ключ не подошел к входной двери, и пришлось отправиться во «Фрунзе», к матери на работу. Дежурный по училищу подтвердил, что мать на парах. Не на пара́х, а на па́рах. Пара закончится через десять минут, и ее вызовут, лейтенант. А в чем дело?

– Ну, тащ капитан-лейтенант, я только что выпустился в Ейске. Час назад приехал на Московский. Это – моя мать.

– Посыльный! Бегом в триста двадцатую, сообщи Евгении Владимировне, что ее сын приехал! Шустро, шевели ножками, курсант! Зовут как, лейтенант?

– Петром.

– Я три года назад училище закончил. Она у нас русский и специальность преподавала. Ну, в общем, дисциплину по специальности. Вот такой препод! За ключом – просто «бог». Это – твоя мама?

– Да.

– Везет! Пройди в дежурку. Чаю хочешь?

– Ну, только если за компанию.

– Сивков! Чаю! – изобразил адмирала дежурный по училищу.

Мать вошла на проходную с обратной стороны минут через десять. Обняла, расцеловала и передала новые ключи от входа.

– Петенька, у меня еще две пары, сходи домой, поешь, я скоро. Вырос-то как!

Вообще-то он ни сантиметра не прибавил за это время. Смущенно улыбнулся, взял ключи и пошел в соседний, через один, дом на набережной. Поднялся на третий этаж, потом отвечал на вопросы соседей, его напоили чаем, накормили. Всем было интересно, где учился Петр и чего достиг. Затем появилась мать, они пересели за стол в большой комнате. Там исчез свадебный портрет Ивана и матери.

– Он больше здесь не живет. Мы развелись более полугода назад. Живем втроем: я, Вера и Нина. Ждали тебя. Ты – навсегда?

– Нет.

– Надолго?

– Имел пятьдесят шесть дней отпуска, осталось пятьдесят пять.

– Поняла. Есть хочешь?

– Нет! Соседи накормили. Хотелось бы сходить в школу, но вместе с тобой и сестрами. А что с Иваном не поделили?

– Да стоит ли рассказывать? Не живет он здесь больше. Тебе не сообщала, чтобы не волновался. Даже легче стало, так что не бери в голову. Проехали.

На следующий день, забрав из садика и яслей двух сестричек, семейство прошло на 10-ю линию и заглянуло в 27-ю школу имени Бунина. Там ничегошеньки не изменилось практически, только вместо Анны Михайловны, секретаря, сидит бывший комсорг школы Катя. На ней уже нет накрахмаленного белого фартука, она постриглась и успела забеременеть. В общем, времени не теряет, дорабатывает до декрета. Настойчиво отводит разговор о муже в сторону, дескать, он у нее весь из себя секретный. Скорее всего, какой-нибудь «секретарь», и вовсе даже не муж. Но это ее проблемы. Виктор Николаевич на месте, он показывает Петру журнал «Радио всем», в котором он опубликовал статью о платините. Статья неплохо написана, указывается, что создал сплав Петр, а описал его ВикНик, исходя из имеющегося образца.

– Да, не предупредил я вас, что этого не надо делать.

– Почему? Это было необходимо, чтобы зафиксировать твое авторство.

– Виктор Николаевич, журнал этот читаем не только мы с вами, но и люди из немецкого и японского посольств. Впрочем, ладно, проехали, хотя нам на политзанятиях читают, что война неизбежна, и это будет война моторов.

– Ну, это же не мотор… – немного смущенно заметил «физик».

– А связь – это один из элементов боя, – вступилась за сына мать, преподававшая в училище не столько русский язык для первокурсников, сколько криптографию и шифровальное дело второму и четвертому курсам. – Будь у моего мужа с собой рация, мы бы успели направить к Ак-Ташу маневренную группу. Но связи не было, и он погиб.

Затем двое суток за окном лил дождь. Петр даже начал жалеть, что не поехал в Ялту, хотя и там еще купаться холодно. Наконец, утреннее солнце разбудило его, и в распахнутое окно пахнуло летом. Убедившись, что термометр перевалил за 25, к двум часам он начал чистить белые ботинки, отглаживать белые брюки и китель, который он носил с белым шарфом из парашютного шелка под стойкой. Орденов и медалей не было, обошлись значками ГТО и «Ворошиловский стрелок». Еще в Ейске он провернул одно дельце, и в его командирскую книжку был вписан номер пистолета отца и заверен печатью воинской части № 13820. Поэтому Петр расстегнул тренчики от кобуры с полученным ТТ и подвесил на них старинный добротный «комиссарский» маузер с личной подписью «И. Ст.». Он добавлял «солидности» вчерашнему курсанту и школьнику.

Такие тщательные сборы, естественно, привлекли мое внимание, но я не вмешивался, тем более что старый пистолет был вытащен из кобуры, разобран, вычищен и смазан. Из трамваев он выбрал «пятерку», которая свернула на мост лейтенанта Шмидта и через некоторое время остановилась возле Мариинского театра. Лейтенант направил свои стопы в сторону, которой я никак не ожидал: он подошел к консерватории. Не замечал у него любви к музыке. По дороге был приобретен какой-то веник. Он явно кого-то ждал. Дело чуть не испортил комендантский патруль, но обошлось только проверкой документов, хотя капитан-лейтенант несколько раз неодобрительно посматривал на «маузер», но, обнаружив соответствующую запись в командирской книжке, отдал честь и пожелал успехов.

Тут из дверей консерватории вышла девушка в легком платьице, носочках и светлых туфельках на небольшом каблучке. Она едва протиснулась в дверь, так как у нее в руках был футляр со здоровенной скрипкой, виолончелью. Этого нам только и не хватало для полноты ощущений. У девушки явно прослеживаются польские или белорусские гены: светловолосая, нос с легкой горбинкой, даже не голубые, а ярко-синие глаза, сухие тонкие губы. Петр оторвался от памятника и направился к ней. Они, оказывается, знакомы! Подарив веник, Петр ухватился за рукоятку футляра. Вообще-то, на ремне за спиной ее тащить проще. Называл он ее Летта.

Она приняла легкомысленное предложение Петра прогуляться пешком, так как давно не виделись. Они вышли по Майорова на Мойку и пошли по нечетной стороне в сторону Невского. Здесь «недалеко», это примерно пара километров. Пару раз Петр находил предлог, чтобы остановиться и поставить чертову виолончель на камень набережной. Они прошли ЛЭИС и остановились у подъезда, украшенного четырьмя сидящими медными львами. Напротив находился парк, скрывавший кузницу жен командного состава ВМФ – педагогический институт имени Герцена. Неловкая заминка, девушка перестала рассказывать о ричекарах Доменико Габриелли и о составе нового камерного оркестра, перехватила инструмент в свои руки, чуточку помялась и предложила испить чаю. Вот только папа болеет, поэтому возможны казусы.

– Он у меня профессор, и не любит военных, хотя и сам был когда-то военным.

Они поднялись на третий этаж, с инструментом в лифт они не влезали. Девушка покрутила звоночек, и дверь открыла дородная женщина в фартуке.

– Мариша, это мой друг Петр, сделайте нам чаю. Петр, вот тапочки, проходите в столовую, я сейчас.

В столовой вся мебель была белой и очень массивной. Еще до появления Летты туда вошла Мариша, которая вкатила небольшой столик на колесиках и поставила на стол большой и маленький круглые фарфоровые чайники, сахарницу, варенницу, расставила чашки из китайского фарфора, масленку, разложила столовые приборы из старинного серебра. Все делалось быстро и молча. Никаких изучающих взглядов. Ей – лет шестьдесят, плюс-минус. Движения отточенные, профессиональные. Даже чашки не звякали. Вошел курчавый, весь седой, короткостриженый мужчина в китайском, украшенном драконами, шелковом халате. У него был немного смешной нос, уточкой, и «борцовские», низко посаженные уши. Неприятное выражение создавали близко и глубоко посаженные глаза. Лицо было болезненным и злобным. На вид ему было больше пятидесяти, стариком он не был. Петр встал и представился:

– Лейтенант Ночных, Петр.

– Михаил Александрович. Здравствуйте, лейтенант.

– Папочка! Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, Летта, немного получше.

– Давайте пить чай.

Отец Летты сел на стул, не придвигая его к столу, на самый кончик, положил обе руки на стол, но не на локти, а чуть ниже, раскрыл масленку и начал намазывать тонким слоем сливочное масло. Наколол двузубой вилкой пару ломтиков твердого сыра и положил это на бутерброд. Отхлебнув чая и тщательно прожевав откушенный кусок бутерброда, неожиданно спросил у дочери:

– А с каких пор ты стала интересоваться военными?

– Мы познакомились до того, как Петр стал летчиком.

– Вот и дай ему от ворот поворот. В авиаторы идут какие-то примитивные люди, амебы. Их интересуют только три вещи: ручка, случка и получка. При этом вечно просят: дайте нам то, се, пятое, десятое.

– Амебы размножаются делением, товарищ профессор. Их случка интересовать не может. Позвольте спросить: что ж вы такое преподаете, что у вас авиаторы что-то просят?

– Радиотехнику.

– А! Действительно просим, а нам присылают РСИ-3, вместо РСИ-3М, хотя это изобретение авиаторов, а не радиотехников. Я, пожалуй, пойду, засиделся.

– Постой-постой, Ночных, говоришь? Это тот, который 3М сделал, оксидный катод и лучевой тетрод? Так это ты этот гадюшник расшевелил! Ну-ка, ну-ка, прошу, чай мы потом попьем, Летта. Нам с товарищем поговорить надо.

Фамилия у Михаила Александровича была Бонч-Бруевич. Его имя позже носил ЛЭИС, институт связи. Для тех, кто абсолютно не в теме, сообщаю, что этот человек изобрел триггер, на основе которого работает вся вычислительная техника. Именно это устройство позволяет выполнить сложение в сумматоре, из которых состоит в основном процессор, которым вы пользуетесь, что в телефоне, что в смартфоне, что в компьютере.

Когда мы закончили говорить, Виолетты дома не оказалось, она фыркнула и ушла на какой-то концерт. Ее магнетроны, волноводы, резонаторы и стоячие волны совсем не интересовали. На следующий день она вышла из консерватории не одна, а с каким-то молодым человеком, которому она демонстративно сунула в руки свою виолончель, а букетиком Петра, который он попытался ей подарить, очень точно попала в урну. Сиди, лейтенант, на скамеечке и размножайся делением, амеба!

Петр вначале воспринял это как личное поражение, даже хотел напиться по этому поводу, но я контролировал ситуацию, употребления спиртных напитков я не допустил, напомнил ему, что его пригласили в лабораторию, и мы поехали на Крестовский остров, где располагался так называемый НИИ-9. Достав из нагрудного кармана записку Михаила Александровича, Петр попросил разрешения позвонить по внутреннему телефону начальнику лаборатории Дмитрию Малярову. Тот радостным голосом сообщил, что пропуск на Петра заказан, ждут. Бюро пропусков оформило бумажку, и охрана рассказала: как найти «русистов». Если бы не их объяснения, в жизни бы не нашел. Небольшой домик под могучими липами и дубами, а справа на полянке весьма странное сооружение, в котором я не мог ничего опознать. Судя по всему, это и есть антенна. Ну и нагорожено! Петя постучался в дверь, которая оказалась запертой, оттуда выглянула голова, на петлицах у которой было четыре кубаря и скрещенные молнии. Дверь открылась шире, капитан протягивал руку и проговорил:

– Николай Алексеев, можно просто Коля.

– Петя, Петр Ночных.

– Проходите, приятно познакомится.

Несмотря на болезнь, здесь же находился Михаил Александрович. За решетчатыми дверцами таинственно горели катоды, временами щелкали какие-то реле. Шелестели бумагой самописцы.

– Вот, Петр Васильевич, это и есть будущий артиллерийский локатор, о котором я вам вчера говорил. Мы тут без вас начали обсуждение, на основе тех записок, которые я вчера сделал.

И мы подключились к разговору. Всех смущал вращающийся узел волновода, о котором вчера мы не успели переговорить.

Пока ехал на Крестовский, я успел создать у Петра картинку РЛС и отдельных ее частей, поэтому для Петра-художника не составило никакого труда изобразить в разрезе переход от прямоугольной к круглой форме волновода и обратно, показав штыри, с помощью которых волна Н10 сохранит поляризацию и без искажений будет передана на излучатель в подвижной части антенны. Отлично были изображены регулируемые поршни, позволяющие настроить этот узел, роликовые или шарикоподшипники, уплотнения и раструбы.

– Тут Петр Васильевич говорит, что плотность магнитного поля можно значительно повысить в магнетроне, если применить вместо феррита смесь неодим-железо-бор или неодим-иттрий-кобальт.

– Да, первый можно использовать просто как смесь тонко помолотых ингредиентов, которые можно скрепить какой-нибудь смолой, а второй это сплав, его можно катать и собирать как ферритовые пластины.

И никто из присутствующих не задавался вопросом: откуда Петр это все знает, он был «величина» в этом узком мирке создателей сложных электронных приборов. Человек, который перевернул мир вакуума. С этими ребятами удалось договориться, что их исследования пойдут по закрытой тематике. Вполне удовлетворившись прошедшими консультациями и оставив кучу качественных рисунков и эскизов будущим разработчикам, они с Михаилом Александровичем удалились на извозчике, который «принадлежал» ЛЭИСу, в котором Бонч-Бруевич был проректором по науке. От приглашения зайти и попить чайку Петр вежливо отказался.

– Что, не смогли помириться с Леттой? Не обращайте внимания, она и меня к моей работе ревнует. Мы, мужчины, должны быть выше этого. Ладно, не смею задерживать.

У Дворцового моста кучер придержал лошадь, Петр спрыгнул с дрожек и пошел в сторону дома, время от времени приветствуя встречных командиров.

В течение отпуска окончательно решился вопрос с девушкой, они так и не помирились, хотя напоследок все-таки сходили несколько раз в театры. Там Петр понял, что он никогда не сможет увлечься ни классической, ни популярной музыкой, это время он использовал для того, чтобы выполнить наброски карандашом в полутемном зале или для расчетов расстояния между электродами в кварцевых стабилизаторах частоты. Дело было в том, что, в очередной раз встретившись с Маляровым и Алексеевым, теперь в присутствии Авдеева, с помощью которого хотели уменьшить объем и вес аппаратуры, сам собой возник разговор о нестабильности задающих генераторов и противодействии противника, который может забить канал связи помехами. И РСИ-3, и более новая РСИ-3М настраивались на земле. В воздухе у летчика не было возможности перенастроить станцию, она стояла за бронеспинкой, и ее настройки были физически зафиксированы с помощью фиксаторов. Петр предложил использовать многоканальную систему, которая так же настраивалась на земле, но пульт управления, в виде кнопок с фиксированными каналами, выводился в кабину. В присутствии помех в этом случае появлялась возможность переключиться на дублирующие каналы. Такое же устройство, но более мощное, предлагалось и для РЛС. Для этого требовался кварцевый стабилизатор частоты на основе обратного пьезоэффекта. Кварцы выпускал широко известный в узких кругах завод «Аккорд» на Апрашке, а вот резонансом в кристалле кварца еще никто в СССР не занимался. Вот и пришлось остатки отпуска потратить на то, чтобы дома и в лаборатории «Светланы» собрать и обработать данные по этому явлению, в зависимости от физических размеров кристалла и расстояния между клеммами. Работы выполняло человек пятнадцать, круглосуточно, на пяти установках. Их обобщили и опубликовались в журнале ФИАН, публикацию в котором «пробил» член-корр Бонч-Бруевич.

Но, как и все хорошее, отпуск рано или поздно заканчивается. Вновь скорый поезд до Батайска, а там «кукушка» до Ейска. Ему «выделили» квартиру, комнату в городе в поднаём, который оплачивала КЭЧ училища. Хозяйка – Мария Ивановна, сразу предупредила: никаких баб и пьянок, что не так, сразу сообщу комиссару училища, с которым лучше было не связываться. Три шкуры сдерет.

А работы навалилось столько и еще полстолько, что и вздохнуть поначалу было некогда. И все больше бумажная. Заполни то, заполни это, выпиши, подпиши, ознакомься, отчитайся. «А что у вас в звене с партийно-комсомольской работой?», «Где план политзанятий с четырьмя разными группами военнослужащих?» и тому подобное. Петр уставал так, что частенько домой и не ходил. Зашел как-то, так Мария Ивановна пристала: с кем это он ночами охальничает, и чего это он ее со своей избранницей не знакомит? Мне очень захотелось ответить за Петра, но мы оба сдержались.

Привезенных стабилизаторов хватило только на две машины. Но и на них пока ставить их не было надобности. Подобные приспособления требовалось установить и на СКП. Но для этого кварцы должны иметь стандарт и прописанные частоты. А с этим, естественно, возник бюрократический «затык». Никаких известий о том, что что-либо происходит. Тем более на фоне грозных событий, происходящих на западе и востоке. Похоже, немцы хотят «коридор» прорубить, Данцигский. А в Монголии уже полгода идут непрекращающиеся провокации самураев. Еще в отпуске газеты написали, что нашим летчикам удалось захватить господство в воздухе. Дополнительно перебрасываются войска и техника. В июле стало известно, что командующий авиацией РККА находится под Халхин-Голом. Предстоят упорные боя с японской авиацией. 23 июля японцы перешли в наступление, а воздухе шла рубка между нашими и японцами. По статьям в газетах нашим удалось удержать инициативу и остановить врага через два дня. С 21 по 26 июля японская сторона потеряла 67 самолётов, советская только двадцать.

В звене было девять курсантов до августа, 2 августа прошел дополнительный набор, и их стало восемнадцать. Сократили программу для «сокращенки», хотя ребят прислали очень опытных, с большим налетом на У-2, но это же не «ишак»! У него свои и очень грозные «особенности». Инструкторам работы, само собой, прибавилось. Стало, вежливо говоря, не до технического творчества. С утра полеты, потом теоретические занятия с вновь прибывшими по устройству И-16 и УТИ-4, и по трем двигателям, стоящим на вооружении звена. Обед, пока курсанты спят, проверка готовности машин к вечерним полетам, затем практические занятия с вооружением и по тактике. Вновь полеты, ужин и затем, во время самоподготовки, опять проверка готовности машин. После каждой проверки писанина и подготовка к следующим занятиям по теории. А это – запись всего занятия, с расчасовкой, и подпись командира эскадрильи в конце конспекта каждого занятия. Инструкторы как взбеленились, строчат рапорты с просьбой отпустить их воевать. А большинство из них старше Петра по званию и дольше служат в училище. Просто так из кабинета не выставишь, да и кабинетом этот закуток было не назвать. Пришлось повесить над столом объяву, чуть пониже портрета наркомфлота: «Заниматься вопросами формирования ударного кулака в Монголии не уполномочен. Обращайтесь выше». Надо отметить: помогло. Отстали.

Все это происходило потому, что попал с корабля на бал. Конспекты инструктора пишут, как только ими становятся, начиная с минимальной должности, и хранят их как зеницу ока. Дома у нас вся нижняя полка в большой комнате, где книги стояли, была уставлена черными, прошитыми, 96-страничными тетрадями в коленкоровом переплете. В них были ответы на все вопросы, которые могли возникнуть у курсанта или рядового летчика, для всех моделей самолетов, начиная с Р-63, на котором стал старшим летчиком, заканчивая Су-27. Вечером, придя с полетов, отец выкладывал из командирской сумки или планшета те, которые становились больше не нужны, и клал туда другие. Когда переучивался сам на новую машину, то писал новые. Штампик «ДСП» (для служебного пользования) на каждой, и в них история боевого применения данного типа машин.

15 сентября начались переговоры с японцами, 16-го было подписано мирное соглашение и планам «Япония до Байкала» уже было не суждено сбыться. 17-го начался освободительный поход в Западные Белоруссию и Украину. За десять дней вернули себе потерянные в Гражданскую войну территории и вышли на «линию Керзона», международно признанную западную границу бывшей Российской империи. Но этим все не закончилось. В «Красной Звезде» регулярно появляются сообщения о провокациях на северо-западе СССР. Предыстория конфликта находится аж в 1816 году. У победителя Наполеона зачесалась правая пятка, и он подписал автономию Финляндского княжества, якобы в приступе благодарности маршалу Франции Бергнандоту, новому шведскому королю, за то, что тот сохранил нейтральный статус Швеции во времена русско-французской войны. Если помните, то этот самый «победитель» «Москву, спаленную пожаром», французам сдал. Принял присягу у генерала Мороза и вошел в Париж. Во время нашей революции в Чухле высадились немцы, две дивизии, и они подавили отряды Красной гвардии на территории Финляндии. Затем моча ударила финнам в голову, и родилась идея, что весь русский Север – это Финляндия. Тогда как «Финский удел» – это территория Аландов плюс западная часть современной Финляндии примерно до Порккала-Удд. И на север финны особо не рвались, там жили лапландцы, а это совсем другой народ. Но у народа никто не спрашивал, заправляли там со времен Новгородского вече шведы. Они захватили эти территории, и с ними шла длительная и кровавая война. Шведы начали проигрывать только Петру, который провел первую индустриализацию России. Он вернул Водьскую пятину, новгородские земли, в состав России, а заодно и Финский удел к рукам прибрал. После Петра много что происходило, но побережье Финского залива с того времени принадлежало нам. Северную столицу требовалось защищать, и ее оборона начиналась у Моозунда и Гангута. Но, повторяю, русский кавалергард, швед по национальности, Маннергейм и группа генералов, примыкающих к нему, довольно удачно оттяпали у РСФСР приличные куски, как на востоке, в Карелии, так и на севере, выйдя на норвежскую границу, хотя Финляндия никогда выхода в Баренцево море не имела, и граница там установлена в незапамятные времена по договору с… Данией, которая потеряла норгов, проиграв их шведам. Гром орудий под Полтавой восстановил русско-датскую границу, которую стали считать русско-шведской. Пограничные каменные знаки там стоят везде. И никакая «Финляндия» там не числится. Но во временной оккупации эта территория находилась.

Переговоры ничего не дали, и дело медленно, день за днем, двигалось к войне.

Как я уже писал, в училище было две эскадрильи с «переучкой», там обучались командиры ВВС РККФ на новые самолеты. В данном случае с И-5 на И-16 тип 18, с двигателем М-62, мощностью 860 лошадиных сил. В пятой эскадрилье находился личный состав 5-го ИАП Балтфлота. 1 ноября 1939 года в эту эскадрилью перебросили все УТИ-4 с таким двигателем, за три дня выпустили всех самостоятельно, несмотря на праздники, они летали. Петр провел с ними занятия по разведывательным полетам и «прокатал» личный состав их первой эскадрильи, обучая летчиков полетам с подвесными баками и фотоаппаратурой. 10 ноября «балтийцы» убыли на север, а нам пришло письмо, что НИИ-9 завершил испытания нового локатора и приступает к его войсковым испытаниям. В письме находился список комиссии, в которой числился он. Подписано наркомом обороны СССР маршалом Ворошиловым. Дескать, «Утверждаю».

Остановить Петра было невозможно, он тут же ломанулся к Андрееву. Так как инструкторы 5-й эскадрильи «освободились, и уже существовал приказ о передаче туда части переменного состава, то все это безобразие обрело вполне законные и, даже можно сказать, учебные формы. Официально 1-е звено 4-й эскадрильи направлялось для обеспечения войсковых испытаний нового локатора. Три самолета-разведчика и тоже самолет-разведчик самого Петра. Две пары. Воевать ни Петя, ни комэск Михаил Григорьевич не умеют, да и учиться этому не рвутся. Пока шли от штаба до расположения, я успел немного причесать мысли Петра, но до Кузнецова мне же не достучаться. Они всерьез собираются заказывать перелет в Кронштадт, вместо того, чтобы перемещать туда все звено, машину с радиостанцией, техников и запасные части. Стучусь своими мыслями в тупую восторженную башку Пети: «Ну прилетим? А машины кто будет готовить? Где возьмем запчасти к М-63, если там базируется 13-й авиаполк на М-25В и М-62?» Достучался! Петр взял Кузнецова за рукав и произнес:

– А вообще-то, мы летим на войну, Михал Григорич. И без техников мы там никому не нужны будем. Запчасти потребуются, в том числе к радиостанциям. И командная РСБ. Торопливость нужна при ловле блох. Нас же никто не подгоняет, и готовиться надо серьезно.

– А если без нас закончится?

– Испытания без нас не закончатся, я же в комиссии.

– Я не об испытаниях, а о войне.

– А я и о войне, и об испытаниях. Если связи не будет, то мы там на фиг не нужны.

– Ну, в этом ты прав. Ладно, придержим коней. Собираем эскадрилью.

Отдав распоряжение дежурному, Кузнецов ушел в свой кабинет, а Петр повесил на доску карту Финского залива, то есть приступил к подготовке к постановке боевого приказа. Так-то лучше. Смотрю, он так внутренне сосредоточился, как обычно ведет себя перед ответственным вылетом. Вошли сначала техники, расселись по табуреткам, они еще не знают причины внеочередного совещания, поэтому разговоры идут о текущих делах, очередной поломке шасси курсантом. Затем вошли пятнадцать из двадцати пяти летчиков и командиров эскадрильи. Следом за ними появился Кузнецов. Карта была прикрыта занавесочкой.

– Товарищи командиры! – подал команду начальник штаба майор Онуфриев.

– Вольно, садитесь, товарищи. Получен приказ: обеспечить испытания нового прибора, обнаружителя самолетов. Командование приняло решение направить для этого наши самолеты-разведчики в количестве четырех машин, три из которых будут непосредственно выполнять задачи испытаний, а четвертый – играть роль «противника». Требуется два добровольца, имеющих налет на модернизированных «испанцах» с подвесными баками. А также техники и вооруженцы на четыре машины. Ну, и все «фотографы», на них принцип добровольности не распространяется.

Про место испытаний он ничего не сказал, и правильно сделал.

– Вопрос имеется: как долго будем вне дома?

– От работы зависит, и не нашего оборудования, от двух до четырех месяцев.

– Кто старший группы?

– Я, моим заместителем назначен, на время моего отсутствия, майор Феоктистов.

Четверо желающих летчиков, три техника. Петр кивнул «своему» Петровичу, старшему технику звена, но тот отрицательно помотал головой. Не может или не хочет, значит, есть причины. В итоге, вместо него, поедет Волошин, техник с УТИ-4 первого звена. Вооруженцев целых восемь человек желающих, так что было из кого выбрать. Техники в училище служат в основном местные, кубанские. Личности прижимистые и себе на уме. У всех семьи, дети. Ехать согласились самые молодые. Уже потом, когда в эскадрилье стало известно, куда предстоит ехать, Иван Петрович подошел к Петру и сказал, что передумал, и едет с машиной. Так оно лучше, Волошин с «63-м» знаком хуже.

Кузнецов отпустил командиров, которые не приняли никакого решения, но оставил «лишних», чтобы дать всем еще возможность подумать.

– Давай, Петр, ставь задачу.

– Место базирования: Балтийский флот, предположительно Кронштадт или окрестности. Установка может быть установлена на любом из фортов северной стороны. Прибор будет испытываться в условиях взаимодействия с ПВО флота и города Ленинграда. Вероятно, что испытания будут проходить и значительно севернее. Наша задача: обеспечить воздушную обстановку в районе испытаний, прикрыть с воздуха место их проведения, без привлечения сил и средств ВВС Балтфлота, которые будут выполнять другие задачи. Действовать предстоит как самостоятельному подразделению, учтите при подборе техники. Никто нянчиться с нами там не будет. Запасные части получать с учетом возможных боевых повреждений и плановых профилактик. И оружие, оружие не забудьте. Не на прогулку едем. Старшим техником звена назначается старший техник-лейтенант Алешин. К 16.00 подготовьте докладную со списком привлекаемой автотехники и ЗиПа. Старшина Томилин!

– Я.

– На вас обеспечение вооружением и питанием младшего комсостава и специалистов МАС.

– Есть.

– Техсостав свободен.

Осталось шесть человек, включая Федотова, политрука эскадрильи. Тот с ходу наехал на Кузнецова, почему его в состав группы не включили.

– Ипполит, а с эскадрильи никто задачи по выпуску курсантов не снимал. Плюс, нет у тебя налета на «испанцах», и далеко в море ты никогда не летал. Так что, извини, твоя кандидатура даже не рассматривалась.

– А почему Ночных едет, он самый молодой и неопытный.

– А он отдельно от нас. У него свои задачи, помимо командования звеном. В некотором смысле слова, благодаря ему появилась возможность принять участие в испытаниях. Он – член приемной комиссии со стороны разработчиков устройства. Все понял? Сядь и успокойся. От подготовки группы я тебя не отстраняю. Это наша общая задача. Ну, что, ребята, с каждым из вас я готов лететь к черту на рога, но один лишний. Как будем решать? Самоотводы есть?

Все трое отрицательно помотали головой.

– Тогда жребий, но спички тянуть не будем. У кого мелочь есть?

– У меня! – подал голос Петр и протянул три серебряных полтинника.

– Два – один, все по-честному. Раз, два, три.

– А, всегда так! Не везет! – в сердцах сказал капитан Хабаров, поднял «свой» полтинник и передал его Петру.

Состав группы определился: майор Кузнецов, капитан Ухов, старший лейтенант Бердымухамедов и лейтенант Ночных. Через три дня они вышли из поезда Кисловодск – Ленинград. До войны оставалось всего четыре дня, но, кроме меня, об этом никто не знал. Их встречал батальонный комиссар Ткачев из штаба ЛенВМБ, управление ПВО базы.

– Здравствуйте, товарищи командиры! К сожалению, у нас в штабе о месте и времени проведения испытаний никаких данных нет. Сейчас несколько не до того. По плану местом размещения вашего звена определен аэродром «Бычье поле», но там пока не готова полоса, и мест нет, там сидит пока одна эскадрилья, и та не летает, полоса размокла. Поэтому временно поселим вас в Низино, туда же направим технику и ваших людей. Соответствующее распоряжение в пятый полк направлено. Да вы их всех знаете, наверное, они все только что от вас вернулись. Так, лейтенант Ночных – это вы?

– Да, товарищ комиссар.

– Вот ваше предписание, вам следует прибыть в НИИ-9. Знаете, где это?

– Да, знаю.

– Приказано обеспечить вас транспортом, но машин у нас немного, поэтому, как доберетесь, так отправляйте водителя в штаб. Понадобится – вызывайте по телефону вот по этим позывным. И, товарищи, сегодня ночью финны обстреляли наши позиции у поселка Майнило, несколько часов назад. Думаю, что это война. Так что, не взыщите за такой прием. Прошу к машинам.

Сам батальонный комиссар сел в машину с Петром, они завезли его на Васильевский, на 10-ю линию, там комиссар вышел, а водитель отвез Петра на Крестовский и уехал. Быстрее бы технари приезжали, чтобы ни от кого не зависеть. Не тут-то было! Ни Малярова, ни Алексеева в НИИ не было, они – в Кронштадте на форте «Комсомольском», или, по-старому, «Риф».

Больше часа Петр прождал машину под противным снегом с дождем. Так и не заехав домой, оказался в бетонном подземелье «Александровской» батареи. Там, на шестом равелине, самом восточном, на выстроенной башенке установили новый артиллерийский локатор «Риф». Вообще-то, он – корабельный, но впервые встал на береговой батарее. Испытывать будут не один, а целых четыре локатора: малогабаритный авиационный «Гнейс» (тоже на земле, для него не оказалось самолета), автомобильный 1,5-метровый «РУС» (собран по «старой схеме» с коаксиальным кабелем вместо волновода), 10 и 3,2 см «РИФ», и 3,2 см «Наяда» в автомобильном варианте, это значительно уменьшенный «РИФ», с единой антенной для измерения как пеленга на цель, так и высоты цели.

Я несколько охренел, услышав, что для самолетной РЛС не нашли носитель. Хотел было вспомнить Пе-2 и его прародителя ВИ-100, но вовремя прикусил себе язык: Петляков в тюрьме, машина еще не летает, и его имя широкой общественности, включая Петра, еще не известно. Есть самолет Таирова, но там огромная пушечная батарея и крайне малая скорость у земли. А действительно, ставить этот рояль некуда! Ночной истребительной авиации в СССР нет. А бомбардировщикам он не нужен. По земле он работает весьма условно. Комиссия, несмотря на то что стоит подпись наркома, еще не собралась, и когда прибудет – неизвестно. Все четыре установки собрались здесь, на узенькой песчаной косе, уходящей к маяку, носящему имя первого защитника Кронштадта. За оставшиеся до начала войны три дня приняли развернутую станцию «РУС», прибыли наши самолеты и техники, собирают машины. В небе над Ленинградом практически не появляются самолеты, нам вылет 29-го тоже запретили. Курим бамбук. Основные действия авиации будут происходить на другом фланге, у Таллина. Там находится и штаб ВВС флота, и большинство его кораблей. Кронштадт стоит опустевшим. Несколько старых «корыт» трутся бортами о причалы, да мотаются туда-сюда паровые паромы. На Бычьем поле – вялые никчемные работы: десяток краснофлотцев с лопатами, да ЧТЗ с катком и бульдозером. Все ждут снега, чтобы прикатать его и поставить самолеты на лыжи. А его нет.

Ночью с 29 на 30 ноября раздался звонок в домике в Низино, где спали летчики звена. Вахтенный снял трубку и затем разбудил командира эскадрильи. С форта «Риф» звонил Петр, что над Ленинградом появились устойчивые отметки на локаторе, что это означает – операторы не были в курсе. Звонки в штаб ПВО базы ничего не дали, там отвечают, чтобы не совали свой нос куда не следует. Кузнецов почесал лоб, заметил, что, скорее всего, это аэростаты заграждения, и, если их подняли, значит, получен приказ. Пятый полк продолжал мирно спать. Подъем сыграли 07.00, строго по расписанию. Завтрак, в 08.00 построение, на котором зачитали приказ об объявлении войны Финляндии. Прикомандированных попросили не беспокоиться и не мешаться под ногами.

А Петя попал, как кур в ощип. У них на форту боевую тревогу объявили раньше, сразу после завтрака, батареи форта начали подготовку к боевым стрельбам. 13-й артдивизион имел четыре 10-дюймовых орудия Бринка и восемь 6-дюймовых орудий Канэ. Они стояли во двориках, теоретически могли разворачиваться на 360 градусов, но рядом с каждым высился противоснарядный бруствер, так как форт находился в зоне обстрела другого форта, Ино, которым «владела» Финляндия. Максимальный угол возвышения этих орудий составлял всего 20 градусов. Механизацией дворики не страдали. Орудия прикрывал бронированный навес, никаких откатников и накатников не было. После выстрела орудие поднималось по наклонной дорожке, а потом накатывалось обратно, с шумом ударяя по резиновой шайбе-амортизатору. Немного попрыгав взад-вперед, орудие успокаивалось. Комендор открывал поршневой затвор, четверо дюжих подносчиков на специальных носилках несли 254 мм снаряд, который ставили на специальный желоб, выбивали фиксаторы, и вместе с комендорами, вшестером, досылателем, толстенной палкой с набалдашником из войлока, запихивали снаряд в горизонтально стоящее орудие. Да еще с такой скоростью, чтобы снаряд врезался толстыми медными поводками в нарезы. Затем забрасывались и досылались полузаряды в картонных картузах. Следом за досылом закрывался затвор и проворачивался на 90 или 45 градусов, в зависимости от года выпуска орудия. Из затвора выдвигался массивный вольфрамовый запал. Орудие поднималось и наводилось на ориентир позади позиции. Выверялся ствол по целику и по трубке (углу наклона). Командир расчета поднимал красный флажок вверх и ждал команды, широко раскрыв рот, чтобы барабанные перепонки не повредило от выстрела. Увидев сигнал или услышав слово «Залп», опускал руку и жал ногой на педаль магнето, ток которого поджигал порох и убирал запал из картуза обратно в затвор. Следовал выстрел, один каждые шесть минут, до 1924 года. С прокладкой дополнительных рельсовых путей, скорострельность повысилась до одного выстрела в три минуты на орудие.

За 30 минут артподготовки, начавшейся в 08.30 по московскому времени 30 ноября, форт выпустил 38 снарядов главного калибра и 240 снарядов из казематных пушек Канэ. В ответ форт Ино попал по форту тремя снарядами 12”, но подавить полностью огонь форта «Риф» не смог. 28 раненых и шестеро убитых было итогом этой дуэли. Снаряды главного калибра вполне нормально отслеживались РЛС «РИФ», и имелась возможность корректировать огонь каждого из четырех орудий. Шестидюймовые снаряды пушек Канэ из-за большой скорострельности отслеживать было затруднительно. Поэтому в середине артподготовки главный калибр перешел с залповой на индивидуальную стрельбу. По всей видимости, Ино получил значительные повреждения и прекратил контрбатарейную стрельбу. Семнадцатый стрелковый корпус, наступавший в направлении финского форта, при поддержке артиллерией двух дивизионов крепости быстро продвигался вперед, успешно форсировав приграничную реку Сестра. Семидесятой стрелковой дивизией взяты Терриоки, Райвола. Есть и потери. Иногда дурацкие. Выслали корректировщик к Ино, без прикрытия. Мало того что в декабре светает в половину десятого и внизу ничего не видно, так еще и сопровождения не дали. Сбили его финны, и тут же в Лондоне появились фотографии обломков и трупов летчиков. Ну, понятно, кто дирижировал этой войной.

В 10.30 самолет Кузнецова плюхнулся в лужу сразу за знаком «Т», выложенном на Бычьем поле, следом сели два его ведомых, по одному. Сразу после этого Петр выехал в порт и на пароме добрался в Рамбов. Оттуда его довезли до Низино, и он тоже перелетел под Кронштадт. Целый день строили две землянки для техников и занимались обваловкой стоянок, и от воды, и от бомбежек и штурмовок. Летный состав разместили в доме «капитана порта» у причалов с южной стороны косы. Телефонисты провели связь как на аэродром, так и в помещения для отдыха комсостава. Работы закончили довольно поздно ночью. Но поспать не удалось. РЛС зафиксировала подход неизвестных машин со стороны Финляндии, следовавших в сторону Лебяжьего, где стояли бомбардировщики и торпедоносцы Балтфлота. Две пары оторвались от земли, и их попытались навести на нарушителей спокойствия. АФАры остались на земле, по два пулемета и две пушки стояли на каждой из машин. Операторы выдают команды наведения на цель, набрана необходимая высота, пары идут в разорванном строе. Шесть малоскоростных целей, скорее всего, бомбардировщики из Выборга. Еще пятнадцать минут, и наш курс пересечется с ними.

– Они отворачивают, уходят вниз с набором скорости! Курс перехвата 310, дистанция двадцать шесть.

– Понял, принял, доворачиваю, – ответил Петр и подогнал отметку курса к указанной цифре.

Через некоторое время оператор передал, что они потеряли противника. Покрутившись в районе Сортавалы, это старое название Зеленой Рощи, ушли домой не солоно хлебавши. На стороне Финляндии воюет РОВС, Российский ОбщеВоинский Союз, поэтому их служба перехвата мгновенно переводит команды по командным станциям наведения, а мы утром много разговаривали на этом канале, пока занимались перебазированием, а канал связи не сменили, и служба перехвата принимает контрмеры. Налет мы сорвали, но сами остались с носом.

– Так, Тагир, берешь наставление по обмену и переводишь это дело на туркменский, только рядом пишешь, как это будет звучать по-русски.

– Послушай, Петя, это будет очень сложно.

– А ты сокращай, никто не мешает, придумывай новые слова, главное, чтобы слово совсем не напоминало русское. Даже если на твоем родном туркменском это – ругательство. Не страшно, это – код. Алга!

Тагир хитро прищурился, долго ржал над своим переводом. Мы потом с ним его «художественно» обработали. Почти неделю летали на перехват впустую, попутно уча «туркменский» всем звеном, затем вышли на перехват и сбили три «Бленхейма» и один «Харт». Больше финны за всю войну попыток прорваться к Ленинграду, Кронштадту и Лебяжьему ни днем, ни ночью не предпринимали. Свои потери они сочли неприемлемыми. Самолетов у них было мало, и они их берегли. Но активно пользовались тем обстоятельством, что командование ВВС армий пренебрегало сопровождением многочисленных бомбардировщиков. Служба перехвата, как я уже писал, у них была поставлена на «пять», и стоило нашим горе-командующим направить в их зону бомберы без прикрытия, как рядом с ними оказывались финские истребители «фоккер» или «гладиатор» или чуть позже «брюстер» или «фиат». Флотская авиация потеряла в этих боях 18 машин. Из них двенадцать в воздушных боях (в основном бомбардировщики и разведчики) и пять от зенитного огня. Большего финнам добиться не удалось.

10 декабря форт «Риф», наконец, посетило несколько членов комиссии во главе с наркомфлота Кузнецовым и адмиралом Трибуцем. К тому времени форт Ино был уже захвачен и противник оттеснен от побережья. Артиллерийские батареи фортов простаивали, занимаясь только противодесантной обороной. «РИФ» похвалили, обещали принять на вооружение и установить на всех кораблях, начиная с «лидера». На РУС посмотрели недоуменными глазами, поморщились и перешли к «Гнейсу».

– И на хрена он нужен?

– Для ночных и всепогодных истребителей ПВО.

Петру показали на его «ишак» и спросили: куда он его тут поставит? Ответить было нечего. «Гнейс» родился преждевременно, его достоинства не оценили. А нашу гордость, «Наяду», приказали переделать на мильную шкалу дальности. В имеющемся виде принимать ее на вооружение отказались. Им пофиг, что высота измеряется в метрах, а не в кабельтовых. И вообще, они такое не заказывали. Ищите заказчика, а если переделаете, то возьмем для малых кораблей, как в качестве локатора ПВО, так и как навигационный.

Это был практически приговор, на нашем лучшем произведении поставили большой жирный крест, поэтому, когда в газетах появились статьи об успехах финской, точнее, шведской авиации на севере, несмотря на жестокие морозы, звено и испытатели техники во главе с Бонч-Бруевичем переместились в Кемь.

Прибыли мы туда 13 декабря. Погода стоит ясная, полярная ночь, четыре часа более-менее светлого времени. Аэродром называется Подужемье. Это полоса 9-й армии комкора Духанова. Он пребывает в радостном настроении: его 163-я дивизия ударами с двух сторон взяла поселок Суомуссалми, не сам поселок, а то, что от него оставили финны группенфюрера СС Сииласвуо. Он приказал поселок сжечь, а через шесть дней перерезал Раатскую дорогу. С дорогами в этой стороне не шибко, как и с населенными пунктами на советской территории. Две рокадные проселочные дороги соединяют между собой небольшой поселок лесозаготовителей Ухта и Оленино. Остальное население – это конные наряды пограничников НКВД между редкими погранзаставами. С той стороны границы дорог малость побольше и хорошо развит водный транспорт, есть сеть посадочных площадок и довольно неплохой и укрепленный аэродром Кайанине, рядом с пунктом базирования 9-й дивизии финской армии, которой и командовал Сииласвуо. На стороне СССР один аэродром, расположенный в 253 километрах от Суомуссалми. С учетом радиуса действия «ишаков», они могли появляться в том районе на пару минут и начинать отход по топливу, иначе не долетят. «Чайки» могли находиться в воздухе дольше на 15–25 минут, но были уязвимы для имеющихся на вооружении финнов истребителей. К тому же «чайки» не имели радиосвязи, и работать разведчиками у них не получалось.

Девятая армия была свеженькой, ее управление было сформировано летом 1939 года, планировалось, что она будет состоять из двух стрелковых корпусов. На всех сайтах, посвященных «великому поражению крававаго режыма», упоминается, что она имела в своем составе пять дивизий. Но во всей литературе упоминается только один номер: 47-й стрелковый корпус. Там же написаны взаимоисключающие вещи: «До войны корпус, дислоцировавшийся в Бобруйске, был почти полностью укомплектован личным составом и материальной частью. Недостаточно, всего лишь на 40–50 %, был укомплектован имуществом связи и автотранспортом отдельный батальон связи, а 47-я корпусная авиационная эскадрилья лишь на 47 %». Но в Бобруйске в 1939 году стоял 5-й стрелковый корпус, который в полном составе вошел в 10-ю армию генерала Захаркина и ушел из Бобруйска на Белостокский выступ. То есть никакого 47-го стрелкового в Белорусском округе не было. Первое упоминание о таком корпусе относится к концу августа 1939 года, его командиром стал Иван Федорович Дашичев, в Ленинградском военном округе. Чисто мое мнение: сформировать корпус за три месяца – невозможно. «Второй» корпус вышеупомянутой «армии» числится как «особый», поэтому найти что-то не представляется возможным. Была такая 54-я стрелковая дивизия, во главе с ее командиром Ильей Паниным, получившая орден Ленина на знамя в 1940 году за действия во время Финской войны. Точно известно, что действовала она без одного полка, 162-го, на основе которого была сформирована 104-я горнострелковая дивизия. Скорее всего, эта вторая дивизия и находилась в составе «особого стрелкового корпуса». Получается, что 9-я армия была двухдивизионного состава. Об авиации армии упоминается один раз, и только в том ключе, что она не была укомплектована. Делаем выводы: на участке от Медвежьегорска до Кандалакши, шириной более 480 километров по трем дорогам маршевыми колоннами на территорию Финляндии доблестный маршал Ворошилов направил две свежесформированные дивизии, одна из которых только что прибыла на этот участок фронта из Литвы. При этом выясняется, что одну из дивизий в этот момент передавали из 8-й армии командарма 2-го ранга Штерна в 9-ю армию. Всего в двух дивизиях было шесть стрелковых полков и один разведывательный. В каждой дивизии существовал бронебатальон на легких танках БТ-7. Семьдесят километров фронта на полк в наступлении.

В этот критический для командования момент к ним прибывает четверка самолетов-разведчиков, но имеющая при себе приказ наркома обороны на проведение каких-то испытаний. А тут, как назло, комбриг Зеленцов «паниковать» вздумал! Докладывает, что попал в окружение, и требует разрешения оставить Суомуссалми и пробиваться по северной дороге обратно к границе СССР. За невыполнение задачи командарма по головке не погладят, а прищемят мужское достоинство в пеньке.

Аэродром до войны был «почтовым», не военным. СКП практически отсутствует, связи нет. Есть армейская 5-АК, в телеграфе, безголосая. В домике на восточном краю аэродрома смотрим местную карту, а даже глазами зацепиться не за что, сопка на сопке сидит и озером погоняет. Здесь не «Наяда» нужна, а П-20 минимум, надо выбираться ближе к границе, иначе от нас никакого толку не будет. Тут дверь распахивается, и на пороге гости: сам командарм, собственной персоной.

Майор Кузнецов доложился, что, дескать, так и так, обеспечиваем климатические и тактические испытания новой станции обнаружения. С нами член-корреспондент Академии Наук СССР Михаил Бонч-Бруевич. Фамилия у Михаила Александровича громкая, а командарм на слух не различает, что отчества не совпадают, и превращается в саму любезность. Ну, а подписанная самим Ворошиловым бумажка делает его самым лучшим другом экспедиции. Нас троих: Бонч-Бруевича, Кузнецова и Петра, сажают в машину и везут на ужин в штаб, в Кемь. Кормят, поят и показывают карту, где подробно указаны силы и средства могучей 9-й армии РККА. Мы тыкаем пальцем в пересечение рокадной и фронтальной дороги на Раате.

– Здесь что?

– Погранзастава и там же базируется наш разведывательный батальон на БА-10.

– Там цистерны для бензина есть?

– Гм-мм, затрудняюсь ответить, а в чем дело?

– Озеро видите?

– Конечно.

– Оно послужит аэродромом, а вот эта сопка – местом расположения устройства. Если действовать из Подужемья, то противник всегда будет успевать отбомбиться и уйти, ему лететь 78 километров, а нам 280. Там мы организуем аэродром подскока и попытаемся заблокировать работу вражеской авиации. Но установку требуется охранять, она – важнейший государственный секрет.

Командарм тряхнул аэродромную команду и роту аэродромного обеспечения. Мы продолжили отмечать прибытие на фронт, но с утра вылетели к озеру Гуоссат, на Гусинскую заставу. Снег не прикатывали еще, но это не сильно и требуется, все машины на лыжах. Красноармейцы жгут костры и пытаются создать три дополнительных землянки. Приехавшие техники установили над ними две большие палатки, дело пошло чуть быстрее. Для станции выбрали два места, одно у поворота рокадной дороги, второе – чуть в стороне от фронтальной, на вершинах двух, почти одинаковых по высоте, сопок. Людей здесь хватает, да и «командарм приказал». Машины дозаправили, и мы взлетели на облет района. Идем четверкой, Петр – ведомый второй пары. Под крыльями восемь РС-82 и пара подвесных баков. Нарезаем расходящиеся круги, по команде командира, без рации, покачиванием крыльев, заносим отличительные ориентиры на карту. Вдруг слышим в наушниках:

– Сизим гермет, гюрлюк сексен бас бас жюз. Сиксин ан мак?

Нам-то понятно: вас обнаружили, частота 85500, а вот каково противнику от такого сообщения?

Петр взглянул на картонку, сдросселировал движок, пропустив несколько оборотов и подав дымный сигнал, переключился на другой канал и выжал кнопку пеленгатора, пытаясь засечь работу радиостанции противника. Звено перестраивалось за ним, теперь он будет ведущим. Поймал голосовую связь на шведском, довернул, через пару минут коротко спикировал и расстрелял автомашину, с которой работали финны. Все пошли в набор, противник оказался совсем рядом, хотя эта территория на картах считается «занятой». Отсюда до Гусинской всего восемь километров. Из любой пушчонки могут накрыть. Пришлось шифровать и отправлять в штаб армии РДО, о том, что обнаружен и обстрелян радиофицированный автомобиль противника в квадрате В12. Пока Петр стучал на ключе, Тагир пристроился к нему сзади и прикрывал.

– Тагир, сес бермек[1].

И старший лейтенант Бердымухамедов сообщил на базу о случившемся. Там тоже должны знать, что противник рядом. Израсходовав половину топлива, кругами добрались до Суомуссалми. Там – вялая перестрелка через озеро, однако красноармейцы обрадовались появлению краснозвездных машин, машут руками. На улице у рынка несколько солдат вытянули вдоль дороги брезентовую стрелу и крест: просят сесть, чтобы передать сообщение. Кузнецов пошел на посадку в заливе Сиикалахти, Ухов его прикрывает до посадки, а мы с Тагиром кружим наверху. Замечаем артбатарею, которая готовится открыть огонь по садящемуся самолету. Пошли вниз эрэсы, обстреляли ее из пулеметов и пушек. Кузнецов уже сел, к нему несется машина, и он взлетает. Топливо – на исходе, уходим домой, спокойно садимся. В котле весьма скверно с продовольствием. Комдив Зеленцов просит организовать воздушный мост и штурмовку опорных пунктов противника на дорогах, или дать приказ на отход. Отправили сообщение в штаб армии. Но строительство землянок идет медленно, заранее их никто не готовил, все думали, что будет легкая прогулка.

Третий вылет сделать не успеваем, наступает ночь. Но РЛС уже развернута, вокруг позиции создается опорный пункт, причем я сгонял туда Петра и лично проверил, чтобы противодиверсионная оборона была создана, не шлагбаумом легким перегородили подъезд к машине с РЛС, а перекрыли все противотанковыми ежами, мешками с грунтом из строящихся землянок и другими «усовершенствованиями». Петр после обеда нарисовал план-схему ОПа и подписал ее у Бонч-Бруевича. Дескать, наука требует жертв. Как позже выяснилось: не зря старались, очень пригодилось. Разведчики по нашим данным ушли к озеру Вииангинярви.

Около полуночи пришло сообщение, что разведка попала в засаду и требует поддержки. Майор Кузнецов и капитан Ухов взлетели, но чем они могут помочь, если с разведкой связи нет. Вторая пара сидит в машинах с прогретыми двигателями. Вдруг – зеленая ракета из связной машины. Запуск, загораются костры вдалеке, пошли в набор. «Наяда» обнаружила цели, но не смогла связаться с комэском, не отвечает. Идем на перехват противника. Цель воздушная, групповая. Скорость – чуть больше двухсот км/час. Держат курс на Гуоссат. Кстати, это не гусь, а член, по-саамски, из-за формы озера так назвали. Слева по курсу видны какие-то всполохи, трассы, там идет бой. Прорезался Кузнецов, просит курсовой и привод. Жив, все в порядке, но они пустые, штурмовали какую-то колонну. А мы набрали высоту и спешим навстречу противнику. Оператор дал новый курс, с доворотом влево. Затем вправо и новый эшелон. Дает пеленг и дистанцию от нас до цели.

Есть! Петр заметил выхлоп справа, на два часа, чуть выше. Прибавил и вышел вперед. Затем Тагир щелчком подтвердил, что цель видит, а Петр уже в вираже и выпускает закрылок, уравниваясь по скорости с «Хаукер Харт». Щелчок подсветки на прицел, кольцо которого загорелось слабым зеленоватым светом. Огонь! «Харт» сбрасывает бомбы, переворачивается и переворотом уходит вниз, впереди еще один, а сзади проносятся трассы: открыл огонь Тагир. Щиток подобран, обороты, облегчен винт, две машины сближаются, на хвосте у бомбардировщика пляшет огонь, но он идет в сторону машины Тагира, маленькая заминка у стрелка, видимо заметил наш самолет, дистанция еще велика, но стрелок открыл огонь. Петр маневрирует ногами и руками, меняя угол атаки. Пилот «Харта» сбросил бомбы и пытается с переворотом уйти вниз, но верткий «ишак» крутнулся быстрее и открыл огонь. Пулемет замолчал, летчик стал резко бросать «Харт» из стороны в сторону. Заговорили пушки «ишачка» практически в упор. И резкий рывок наверх, уворачиваясь от оторвавшегося верхнего крыла биплана. Оператор передал, что видит только две отметки целей. Первую машину обнаружили на льду озера. Они сели и немного отбежали от нее. Петр отстрелялся по стоящей машине, и она загорелась. Тагир зажег навигационные, ждет подхода Петра. Они меняют канал, чтобы сбить противника с толку. В наушниках раздается: «Урха УРРРР» – это кричит довольный Тагир и раскачивает машину, у которой горят навигационные огни. Петр пристраивается сзади. Они на обратном, вокруг никого. Почему-то ни один не воспользовался ракетами. Через пятнадцать минут Петр сел и выпустил в небо две короткие очереди. Тагир уже выключил двигатель, носовые в этом случае не стреляют.

На «земле» – проблемы! Заканчиваются «посадочные ракеты», пиротехнические патроны для посадочных фар, Кузнецов и Ухов их сожгли все за один вылет, на складах в «армии» их нет. Тут вообще ничего нет. Пришлось отправлять в командировку одного их техников, ибо на двух машинах их осталось по 12 штук, на два вылета, а у двух других: по 18 на машину. После вылета все собрались в «кают-компании», в новой землянке, точнее в прикопанном домике-срубе. Все из-за почвы, на глубине чуть больше полуметра «строители» уткнулись в скальное основание, вот и собрали то, что получилось, благо что на заставе бревна были. «Обслуживающего персонала» нет, вместо такового задействованы «скучающие фотографы», которые не слишком довольны переменой сферы деятельности. Кузнецов им пообещал урегулировать проблему, как только появится место для расселения авиаэскадрильи 47-го корпуса. Даже ночью был слышен шум работ аэродромной роты: в двух палатках продолжали разогревать почву и углублять землянки. Перелет эскадрильи намечался на конец недели.

– Их на завтрак все равно подменить придется, надо произвести аэрофотосъемку обоих дорог в Суомуссалми. В конце концов, мы – разведчики, а не ночные перехватчики.

– А сколько машин пойдет? – спросил сержант Стариков, командир фотографов.

– Все четыре готовьте.

– Что задумал, Петя? – обратился к нему с вопросом Леша Ухов, передав Петру раскрытую пачку твердого печенья и банку с мандариновым джемом. Петр добавил заварки, сахару и кипяток в эмалированную кружку.

– Начальник заставы сказал, что всех гражданских финны отселили, еще до начала войны.

– Ну и?..

– А жрать после вылета все равно хочется! – Петр показал рукой на потрескивающую печку. – Пролет звена вдоль дороги подозрения не вызовет, они ж не в курсе, что мы – разведчики. С виду: мы – истребители. А снимать будем по очереди. Сначала обработаем две эти дороги, потом займемся дорогами на Кайанине. Надо найти белофиннов, и воевать станет чуть полегче.

– Откуда ты у нас такой умный! – капитан потрепал Петра за макушку. – Отлично придумано! Ну, что, перебираемся спать?

Спали они пока в палатке с круглосуточно горящей печкой, не раздеваясь, в кожаных штанах и куртках, и даже шлемофоны не снимали. На улице около 23 градусов мороза, антициклон еще не пришел. Их было мало, всего 24 человека, имевших 8 пушек, 8 пулеметов и 32 пусковые установки для эРэС, не считая личного оружия. Они не могли изменить ход войны, но каждый из них старался приблизить день победы.

Испытатели жили отдельно, у них два утепленных грузовика с печками и две автомашины с оборудованием, в которых тоже стояли «буржуйки». Круглосуточно работали операторы наведения, а во второй машине находилась ремонтная мастерская и диагностическая аппаратура для проверки блоков и электронных ламп. Полевой телефон и небольшая радиостанция связывали их с радистами РСБ, которые тоже несли круглосуточную вахту втроем: два радиста и начальник радиостанции. Утро началось с обстрела погранзаставы с сопредельной территории. Но артналет был коротким и не слишком прицельным. В той стороне находилась рота разведки на бронеавтомобилях с 45-мм пушками, которая бросилась в атаку и захватила два старых русских 76-мм орудия. С командованием бронебатальона наладили взаимодействие и каналы связи. До рассвета занимались этим. Затем взлет, и от бывшей границы начали работать. Несмотря на «приглашение сесть», на этот раз в Суомуссалми не садились. Связь у них есть, их сообщение передали, Кузнецов сбросил вымпел, в котором было сообщение, о том, что пакет доставлен, и «бегунок» к нему. Противника в воздухе не было. При нашем появлении финны на другом берегу озера притихли, но их позиции мы тоже сняли. АФА-И довольно капризен, и требуется четко выдерживать высоту 2300 метров, тогда сигналы готовности совпадают с их истинными значениями, и снимки можно склеивать без разрывов и наложений. А «высота» зависит от фактической высоты места над уровнем моря и атмосферного давления. Высчитывают ее те самые «фотографы» и говорят, какой цифры требуется держаться. Закончили работу, вернулись в Суомуссалми и еще раз обработали позиции артиллерийской батареи противника за озером. Какая-никакая помощь обороняющимся. Штурмовики из «ишаков» те еще!

Наши находятся в северной части городка, озеро Нисканселка разделяет поселок на две части. Тот поселок еще не сожжен, и финские солдаты имеют возможность отогреться. Там есть железная дорога и довольно большой склад леса. Кузнецов сбрасывает командованию 163-й дивизии данные визуальной разведки. Мы видели, что небольшие отряды противника по двум проселкам выдвигаются к мостам у Рухтинансалми, чтобы окончательно перерезать путь, по которому дивизия прошла сюда. Видели, что в заливе Хуухтихиета Зеленцов расчистил посадочную полосу и установил «колдуна», готовится принимать самолеты. Но «голосовой» связи с ним нет. Уходим перезаряжаться, затем, сняв АФАры, сопровождаем четыре ПС-84, которые сели у Зеленцова. Миша и Леша уходили на перехват пары «фоккеров», которые пытались перехватить транспортники. Петя с Тагиром пасли «ПээСки», затем звено собралось и проштурмовало колонну у Кианнаниеми. Точно уничтожили «Эрликон». И Кузнецов сбил «фоккера», второй от них ушел, прижавшись к земле. В общем, поработали весь светлый день, садились уже затемно, и бегом в кают-компанию. Но там света оказалось маловато, пришлось с пачкой аэрофотоснимков идти в гости к погранцам. Кижеватов, старлей, был не один, у него в гостях какой-то майор в серой шинели, в буденовке. Весь из себя такой строевой, подтянутый.

– Майор Василевский, командир 25-го полка. Вы не могли бы подождать, мы еще не закончили!

– Майор Кузнецов, командир четвертой авиаэскадрильи, подождать мы не можем, нам свет нужен. Вася, стол освободи, пожалуйста, нам разложиться требуется.

Миша – он пробивной, и его на понт не взять. Данные разведки сейчас более важны, чем все остальное. Мы решительно перебрасываем все, что мешает, на стулья и табуретки и начинаем раскладывать все по номерам и соединять снимки скрепками. Петя достал из планшетки увеличительное стекло, красный, синий и простой карандаш и просматривает аэрофотоснимки. Василевский поинтересовался: что это такое?

– Данные воздушной разведки вокруг Суомуссалми. Там окружена 163-я стрелковая дивизия.

– Нам приказано деблокировать ее.

– Одним полком? – с усмешкой подал голос Петр, который уже начал черкать по снимкам красным и синим карандашами.

– Как вы разговариваете со старшим?

Несмотря на отсутствие знаков различия на зимнем летном обмундировании летчика ВВС РККФ, Петя – совсем мальчишка, который толком еще не бреется. Он оторвался от карты, забросил «папу» шлемофона за плечо и представился:

– Лейтенант Ночных, командир разведывательного звена четвертой эскадрильи ВМУЛ имени Сталина. Зам начальника специальной экспедиции государственных испытаний. Это – моя работа, а вы мне мешаете. И вообще, эти данные – секретны.

– Петя, не буянь, уймись. Лейтенант дело говорит, одним полком эту пробочку не вынуть.

– Идем всей дивизией, позавчера выгрузились на станции Кочком. Мы из Житомира. Закончили освобождать Западную Украину, и теперь нас сюда перебросили. Сорок четвертую Краснознаменную дивизию имени Щорса. Знаете, как нас там встречали? Цветами!

– А здесь пулями встретят, смотрите, как «басмачи» подготовились! – Петр ткнул в обведенные красным дымы в лесах южнее Раатской дороги.

– Тут же ничего нет?!

– Вы знаете, как басмачей в Ошской области искали?

– Басмачей бил, но не в Оше, в Гурьеве. Как там их обнаруживали – не знаю.

– Ждали, когда вечером ветер задует из ущелья, и нюхали воздух. Если пловом пахнет, то там басмачи. А какое дерево больше всего они любили с собой таскать?

– Саксаул, конечно, он дыма не дает.

– А в этой местности саксаула нет, и я обвел дымы в лесу, где печки топят, и от авиации скрываются. Вон, спросите у Кижеватого, он говорил, что финны всех гражданских перед началом войны принудительно выселили. Наши войска вот, и тоже – дымят, холодно! А их войска здесь, дали войти, и перерезали дорогу. Кто так действовал? Басмачи, партизаны. Дивизию заблокировали, а у нее продовольствия с собой было – кот наплакал. Много голодный навоюет? Сегодня мы провели четыре самолетика в Суомуссалми, но на такую ораву этого продовольствия хватит ненадолго. Вот финны и ждут, когда желудки и мороз заставят наших сдаться.

– Красная Армия не сдается!

– А если подумать, и не лозунгами? Все, мешаете, товарищ майор, эти данные в штабе армии нужны. Иначе сунетесь и, как кур в ощип, попадетесь. Все перышки повыдергают, финны – народ суровый.

– Пораженческие разговоры ведете, лейтенант.

– У меня три сбитых и куча автотехники и орудий на земле, товарищ майор, так что поражаю, ох как поражаю. Жаль, день здесь длится всего три часа сорок пять минут, а будет еще короче. Ваши бойцы драться ночью умеют?

– Как три часа?

– А вы что, внимания не обратили? Летом тут светло круглые сутки, а зимой темень, – сказал Кижеватов. – Все верно он говорит, вы вот вдвоем приехали, верхом. Вам крупно повезло. Границы как таковой не стало, так за последние три недели у нас сто шесть боестолкновений с шюцкоровцами. Диверсионных групп в округе – не пересчитать. Вон воронки от обстрелов, утром били.

Не отрываясь от карты, Петр спросил у Кижеватого:

– Вась, откуда столько войск? Смотри, сколько их тут!

– Вот отсюда, из Каяани, там девятая дивизия была расквартирована, командир – полковник Сииласвуо. Фашист, в Германии учился, там в СС вступил. Глупо все так организовано. Подогнали за два дня до войны две колонны, без разведки сунулись, без потерь и боев дошли до Суомуссалми, и… вляпались. Южнее еще одну дивизию так же прихватили, по отряду информация прошла. Местность здесь для техники труднодоступная, сплошную линию обороны не создать. А ходить пешком и на лыжах никто не любит. Ехать удобнее. Вот и приехали.

Василевский больше не пытался умничать и поднимать дух с помощью лозунгов. Смотрел на карту.

– Старший лейтенант, майор, что предлагаете?

– Сейчас, Петя закончит – будем думать. Без его данных это все выдумки.

Все стояли над душой, пока Петр лежал пузом на столе и внимательно по квадратам рассматривал карту.

– Ну, приговор: вот длинное озеро: Парсамонселка, по нему и на двух фронтальных дорогах видны отчетливые следы переброски личного состава и техники, как к мосту Алавуоки, так и в леса на северном побережье озера. Дымы вытянуты от границы в сторону Суомуссалми до озера Куивасярви. На фронтальной дороге три опорных пункта противника. Вот, вот и вот. Расстояние от границы до Куивасярви – 24 километра 750 метров. Они начнут атаки с восточной стороны дивизионной колонны. Скорее всего, как таковой атаки не будет. Думаю, что применят управляемые заряды. Шоссе, сто процентов, минировано. Времени для этого у них было достаточно. Разорвут колонну на части и начнут ночные атаки и минометные обстрелы. В остальных местах войск много меньше. Похоже, что мы сорвали им сегодня минирование мостов в Рухтинансалми, но время у них есть, а связи с батальоном Егорцева у нас нет. Предлагаю вызвать сюда или комкора Духанова, или их самолет для доставки аэрофотоснимков, или самим лететь в Подужемье.

– А почему не передать по телефону? – задал вопрос Василевский.

– В отличие от нас, противник вовсю использует разведку, и никакой уверенности, что он еще не подключился к линиям связи погранотряда, у меня нет.

– Стопроцентной гарантии дать не могу. Противник в курсе, где проходят линии связи. Периодически его «лежки» вдоль кабеля обнаруживаем. Заглубляли кабель, но тут во многих местах просто камень, скала. Там он идет по поверхности.

Василевский снял шинель, орденов у него не оказалось, в отличие от майора Кузнецова. Остальные, глядя на него, тоже сняли куртки и полушубок. Василий приказал принести чаю. Пока ждали чай, Кижеватов перенес на карту расположение войск противника. Звякнул в разведбат, и в комнате появился еще один майор, Кодинцев.

– Да, вчера мои туда попытались сунуться, еле ноги унесли, спасибо летунам, позволили оторваться от противника. Насчет Духанова – это вы зря придумали, он в такую даль не поедет, не по чину. Летчиков-ночников у него нет.

– Это точно, нам завтра приказано сопроводить борта из Суомуссалми в Подужемье, если за ночь их не сожгут, – поддакнул Кузнецов. – Самим лететь бессмысленно, мы никто и звать нас никак, в девятую армию не входим. Петя, свяжись с Бонч-Бруевичем, пусть свяжется с Духановым, ему он точно не откажет.

Петр вышел и, придерживая болтающийся «маузер», пошел наверх к локатору по снежной дороге. Неожиданно даже для меня он вдруг выдернул пистолет из кобуры и прыгнул с дороги в кювет, вытянув руку в сторону, и дважды выстелил из пистолета в какое-то появившееся бело-серое пятно. Раздался выстрел у караульной будки, взвыла сирена и зажглись прожектора на вершинах деревьев и на крыше казармы. Еще два выстрела из «маузера», в ответ – автоматная очередь, и громкая строчка ручного пулемета с наблюдательной вышки. Забили пулеметы из дотов на сопке, два каких-то взрыва, сухие выстрелы винтовок, несколько очередей из автомата. В общем, Духанов приехал сам, чуть позже, для того, чтобы лично разобраться, кто прошляпил нападение на высокую комиссию? Кто виноват в том, что дело государственной важности и жизнь члена-корреспондента Академии Наук СССР оказалась в опасности?

Петя разжился трофеями и вытащил из унта три осколка наступательной гранаты. Шестеро пограничников погибли: вырезали секрет и обстреляли выбегавших по команде в ружье из казармы. Диверсионная группа почти вся была уничтожена, трое пленных. Стреляет Петр отлично, а вот у меня, старого, мозгов и боевого опыта не хватило, я продолжал думать о том, что обсуждали в комнате, а молодой пацан смог определить засаду на дороге. Ну, все-таки всю молодость он провел на погранзаставах. Медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды, то, что мог дать сразу командующий армией, украсили его грудь. Это за три сбитых, а за сведения о противнике вся группа представлена к «Знамени». Направили представление командующему фронтом Ворошилову. Переброшены еще люди, счетверенные зенитные установки ЗПУ-4 (счетверенные «максимы»), и даже две ТКБ-149. Привезли цистерну под топливо. Увеличили охрану аэродрома. Доставили сборно-щитовые домики для комсостава и сборную столовую вместе с обслуживающим персоналом. Бонч-Бруевич пожаловался, что трое суток питался только консервами с сухарями.

На следующий день после налета на аэродром приземлилось три звена И-153 и четыре У-2. Прибыли артиллерийский и гаубичный полки 44-й дивизии, которые приступили к окапыванию и оборудованию позиций. Сама дивизия стоит пока в Ухте лагерем, техника в колоннах на советской территории. Увеличились, наконец, перевозки продовольствия и боеприпасов в 163-ю дивизию. Девятка «чаек» ракетами и бомбами работает по южной части Суомуссалми. Зеленцова заставили атаковать южный поселок. Лед озера покрылся занесенными снегом бугорками тел. Бессмысленная атака, сплошная показуха! Девятую дивизию финнов мы не трогали, но ежедневно проводили аэрофотосъемку их позиций. Высчитали мы места закладки фугасов. Наконец сосредоточение 44-й дивизии закончено, она развернулась в боевой порядок, артиллерийские полки и батареи были развернуты в девяти километрах от границы.

Утром 20 декабря 25-й стрелковый полк занял Раатте, тихо ликвидировав опорный пункт противника в 1580 метрах от границы. Ему обрезали связь, атаку провели во время смены гарнизонов дзотов. В самом Раатте был короткий бой на западной окраине села. Пехота продолжала наступление фронтом порядка километра, с целью захвата заградительных опорных пунктов, шесть из которых были вскрыты воздушной разведкой. Наша служба перехвата зафиксировала активизацию работы трех радиостанций, и в этот момент была проведена первая, двадцатиминутная, артподготовка по вскрытым позициям мест сосредоточения финнов: Котаниеми, Ала-Вуокки, Керала, Киисехто, Сангинахо, Хонкаярви и шести лагерям в лесах, названий у которых не было.

Наше звено было поднято в воздух, мы обнаруживали огни автомобилей, которые штурмовали сами или наводили на них артиллерию. С рассветом «чайки» провели штурмовку участков дороги, которые были выявлены как места закладки фугасов. В трех местах фугасы сдетонировали, «чайки» вернулись на базу, переснарядились и повторили налет по остальным предполагаемым местам закладок. Еще два минных поля сработало, а бронеразведывательные батальоны перебрасывали по дороге пехоту, которая разворачивалась и оборудовала опорные пункты для обороны шоссе. «Чайки» выискивали и штурмовали все, что движется, в лесу слева от дороги. В 11.00 44-й конный разведывательный эскадрон двинулся по дороге в сопровождении семи танков Т-26 в сторону Суомуссалми. Вышли на шоссе еще два полка: 131-й и 132-й, артиллерия приготовилась нанести еще один удар. Мы отвели эскадрилью «чаек», и они спешно готовились к вылету. Наше звено было готово взлететь и находилось в машинах. Над дорогой кружил корректировщик У-2, который и обнаружил на объездной дороге в районе торфяных болот колонну вражеских автомобилей в количестве 80 штук. Им требовалось преодолеть семь километров, чтобы перерезать дорогу в самой узкой части: у мостика через ручей между озерами Коккоярви и Тееринен. Но бункер на мысу уже уничтожен авиабомбой, к мосту выдвигаются с двух сторон танки и пехота, на подходе кавалерия. И звено И-16 сорвалось со льда озера и несется под самыми облаками к месту событий. Мы поймали колонну до того, как они успели выехать на дорогу к мосту. Кузнецов ударил ракетами и отвалил в сторону.

– Зацепили! – сказал он чуть позже сдавленным голосом.

Ухов разрядился практически в то же место, приказал бить по хвосту и ушел за Мишей. Мы выполнить атаку не успели и предпочли отвернуть, так как на дороге возникло громадное число разрывов артиллерийских снарядов. Два артполка накрывало дорогу частыми залпами, поэтому мы ушли в сторону и кружились там. Заполыхал склад леса в Суомуссалми. Эсэсовец понял, что южный поселок ему не удержать, и приказал сжечь его. Тут Петр подлетел к появившейся эскадрилье «чаек», помахал флажками, сбросил ход и повел эскадрилью в сторону. В этом полете он был ведущим, и Тагир пристроился за ним. Через 18 минут он ракетами обозначил цель: военную базу Холикангас, место квартирования 9-й дивизии, ее штаб и место проживания семей военнослужащих – офицеров и унтеров. Эскадрилья более получаса била по всему, что было внизу. А два «ишачка» выпустили 16 ракет и кружились над «чайками» в ожидании взлета противника с соседнего аэродрома. Но оттуда никто не взлетел. Последний заход, и домой. И только теперь сзади появился противник. Одиночный «Буффало Брюстер» догонял израсходовавших топливо и патроны «чаек». Серьезный и очень крепкий «товарищ». Имеет мощность двигателя на двести сил больше, четыре пулемета 50-го калибра, почти на сотню больше скорость, чем «ишачок». И на сто пятьдесят больше, чем «чайки». Сходили за хлебушком! Помощь оказать некому: командир ранен, Леша на аэродроме.

– Нас преследуют, одиночный истребитель, – сообщил Петр на базу по-туркменски.

– Наблюдаем, имеет скорость выше, чем ваша группа. Высылаем подкрепление.

До дома – 20 минут лёта на скорости «чаек». Петр и Тагир перешли на новый канал, чтобы успеть переговорить до начала боя.

– Это «Бревстер», про них говорили, что шведы их передали финнам. Движок на 200–300 лошадей мощнее, чем у нас, слаб на горизонте, плюс – нас двое и полный боезапас.

– Зря ракеты выпустили, – заметил Тагир.

– Можем что-нибудь изменить?

– Да нет уже.

– На месте не стой, выполняй змейку, отсекай от «чаек».

– Понял, давай назад, Петя, удачи!

Они вернулись на свой канал, где их уже вызывал Алексей.

– Идем парой, 12, – сказал он по-туркменски.

Перешли на двенадцатый канал, передали информацию.

– Блин, какого черта туда полезли? Ну, держитесь, на подходе. Назад!

Петр выполняет змейку, «чайки» идут как привязанные к друг другу. «Бревстер», их тогда все так называли, читая «брюстер» по-немецки, лезет на высоту, за счет этого чуть снизил скорость. Будет клевать сверху. Оставалось 50 километров, когда он свалился на крыло и начал пикировать. Пара пошла на разворот в разные стороны с набором высоты, вывешивая врагу морковку: либо правого, либо левого. Пустые дополнительные баки пошли вниз до начала маневра. «Бревстер» пикировал на Петра, но тот успел развернуться на него, поймать его в прицел и дать короткую из пушек. А сбоку к F2 уже пристраивался Тагир, который открыл отсекающий огонь из ШКАСов. Тут до «брюстера» дошло, что пара слетанна и опасна, его нос пошел вниз, подныривая под очереди, решил заняться «чайками». Связи у них нет, а вдруг? «Чайки» плотным строем пошли на иммельман, мгновенно развернулись и ощерились очередями. «Брюстер» решил уйти вверх, так как вниз у него уже не было высоты, от него полетели куски сорванной обшивки, «чайки» попали. Во время переворота пилот краем глаза заметил открывшую огонь пару «ишаков», ожидавших его в верхней точке маневра. Еще попадания, и он решил выйти из боя. Одиннадцать против одного – многовато. Ушел в пике, прижался к земле. За ним никто не пошел: фиг догонишь, да и горючки осталось последние литры. Алексей подлетел через три с половиной минуты и занял строй выше и сзади. Первая пара села с ходу, эскадрилья вытянулась колбасой, Алексей с ведомым прикрывали. Вдруг оператор прокричал:

– Цель по пеленгу 230, дистанция три километра, высота сто.

«Брюстер» решил посчитаться за пробоины. Два «ишачка» немедленно пошли в атаку. Но «брюстер» встал на вираж, дыманул двигателем и направился восвояси. Внезапная атака не удалась, ввязываться в бой рядом с аэродромом, на котором неизвестно сколько самолетов и зениток, было совершенно не с руки. Все летчики в один голос говорили, что у самолета были видны «короны» под «свастикой». Вместо раненого Кузнецова летал «начальник ВВС армии» подполковник Свириденко, у которого был допуск на тип 20, со всеми двигателями. Ранение легкое, пробита мякоть правой руки на плече снизу. Зря не взяли с собой Хабарова. Впрочем, Кузнецов уже отправил РДО и просит направить сюда дополнительно летчиков, техников и целый список специалистов и запасных частей. Воевать так воевать.

– Какого черта полезли так глубоко к белофиннам? – первое, что спросил Кузнецов, придерживая подвешенную на косынке руку.

– Финны начали жечь южный поселок, а командуют ими оттуда, Васек говорил и показывал.

– Ну, тогда ладно, это правильно, и что боезапас оставили – тоже хорошо. Откуда он взялся на нашу голову? Почему раньше не видели?

– Черт его знает, тепло сегодня, у него движок на морозе плохо запускается, я слышал. Вот и вылетел. Воюет грамотно, стервец, свое преимущество разыгрывает, как мизер без прикупа.

– Да ничего, пока он один – это не страшно, а вот «чайкам» надо держать ухо востро и действовать строго строями. Блин! Ладно, пошли обедать, стемнело, так что наше время кончилось, наверное.

Пожрать не дали! Не успели доесть первое, как прозвучала тревога. Бегом к машинам, все запрыгнули в них.

– Цель, групповая, пеленг 160, скорость 300, дистанция 100, высота 2500, курсом на нас.

– Там же наши?

– Я по отметкам опознать этого не могу. – Оператором сидел Володя Иванов, он – гражданский, и за словом в карман не лез. – О полете никто ничего не знает. К запуску! Мне не хочется, чтобы нас бомбили.

– Вторая пара – к запуску! Петр – ведущий. Первая пара – отбой. – Это майор Кузнецов. У Свириденко допуска к ночным нет. Леша, поругиваясь, выпрыгнул из машины, к которой техники начали пристраивать маслогрейку. Сдвинул шлемофон на затылок и пошел к столовой, заканчивать обед. Пересеклись со Свириденко:

– Лександр Иваныч, надо бы бумажку-то оформить, так и будем на земле сидеть!

– А что звеном-то не пошли?

– Ночью тройкой много не налетаешь, чуть зевнул, и похороны. Мы давно на четверки и пары перешли, когда курсантов не учим. Там все по закону, чтоб ему ни дна, ни покрышки. Пара действует свободно, как один самолет, а тройка – то один ведомый мешает, то другой. Если не возражаете, то перед рассветом попробуем. А вечером – посадку отработаем.

– Давайте попробуем, – согласился Свириденко.

Пара шла на перехват, прошли под целью и с набором высоты вышли в хвост чуть справа и выше. Петр нажал на запуск посадочной ракеты. Вспыхнула мощная фара, которая осветила цель. ПС-84 с красной звездой на хвосте. А охранение их зевнуло, они впереди, и только отреагировали на вспышку сзади. Но пара зажгла навигационные огни, отвалила от цели и выпустила зеленую ракету, сигнал: «Я – свой!» на сегодня.

– Крамбол, я – тринадцать. Свои, пс-84, 26-й борт, ВВС РККА. И звено сопровождения, их пока не вижу. Выясняй, какой у них канал?

– Должен быть второй или шестнадцатый.

– Иду на второй. Борт двадцать шесть тринадцатому.

– На приеме, тринадцать, в чем дело? Это вы хулиганите?

– У меня приказ: перехватить, опознать, если финн, то уничтожить. В Кеми о вас данных нет.

– Петрозаводск, следуем UHTR.

– Мы оттуда, до встречи.

Они погасили огни и ушли вниз еще до того, как тройка сопровождения разобралась, как развернуться и атаковать их. Прибавили и сели раньше штабного самолета. Большое начальство летит, если даже в ночи охраняют. Надо успеть доесть обед.

Насчет «большого начальства» как в воду глядел. Прибыл командующий 8-й армией командарм 2-го ранга Штерн. Ворошиловские усики, ордена Ленина, Золотая Звезда и Красные Знамена в один ряд. Руки в карманах мехового пальто из очень дорогой и красивой кожи. В фуражке, несмотря на усилившийся к вечеру мороз. У него те же проблемы, что были здесь: в мешке сидит 54-я дивизия, и 168-я имеет все шансы повторить этот печальный опыт. У командарма приказ деблокировать 54-ю, прилетел на месте разобраться, как выкрутиться из сложившегося положения. Умный мужик, не в штаб прилетел, а на место событий.

Петр с Тагиром вышли из столовой, а перед ней стоят трое летчиков навытяжку, а этот тип их раз… разносит до основания, что от такого прикрытия одни занозы, и толку ноль, только топливо жгут. Ну, на флоте бабочек не ловят, правильно разносит, но очень жестко. Прошли в курилку, она – закрытая, из-за обстрелов это место прикопали и тремя накатами перекрыли. Чуть погодя, эти трое рас… разгильдяев входят туда, руки дрожат, видать попугал их командарм крепко, один из них высказался, что морду бы набил тому, кто их чуть под трибунал не отправил, но понятно, что не Штерна он имел в виду.

– А ты попробуй!

Ну и понеслось. Это раньше Петя драться не умел, так я ему целый комплекс упражнений продумал для утренней «гимнастики». Он у меня и боевое самбо одолел, и удары теперь поставленные, и, главное, нет у него «спортивного комплекса»: главное не навредить противнику. Приемы проводит жестко, без опаски и оглядки на закон о превышении необходимой обороны. В общем, перехватил он руку, провел болевой в стойке, и маузер к голове задиры приставил. Их ведущий тут же:

– Ребятушки, успокойтесь, без стрельбы, он – погорячился, товарищи морячки.

Куртки у нас сильно иного кроя, этим морские летчики сильно отличаются от сухопутных. И кобуры висят по-другому, в стесненных условиях так носить удобнее, но при ходьбе мешают. Но мы ж много не ходим. Оставили сухопутчиков в курилке, пусть нервишки подлечат. А позже встретились снова, в кают-компании. Там и выяснилось, что летают ребята без раций, поснимали РСИ-3, ибо кроме шума – никакого толку, вот нас и зевнули.

– Кого привезли на нашу голову.

– Штерна, командарма нашего. Еще и дома получим по самое не балуйся. Блин, что такое не везет, и как с ним бороться, – сплюнул ведущий в сторону.

– На палубу не плюют, – заметил Ухов.

– Ну, так, вас-то вон набрали, как на подбор, орденоносцев, а у меня в эскадрилье все сразу после выпуска, кроме командиров звеньев. Только за ручку научили держаться.

– Так вас наши молодые и перехватывали, мы на такое дело не ходим, не по чину, – схохмил Ухов, переглянувшись со Свириденко. Им летать вместе, вот и на земле стараются рядом побыть, чтобы понимать друг друга с полуслова.

Штерн в это время находился на КП 44-й дивизии и разбирал операцию с двумя комдивами: комбригами Зеленцовым и Виноградовым. Зеленцов два часа назад прибыл сюда для согласования дальнейших действий. Виноградов напирал на выучку своей краснознаменной дивизии, дескать, продуманно и могучим ударом. А Зеленцов помалкивал, так как информацию он получал от Кузнецова, и о первоначальных планах Виноградова знал. Поэтому и молчал.

– Темните вы что-то, товарищи комбриги, недоговариваете. Откуда у вас данные о противнике, да еще и довольно подробные?

– Разведка моя сработала, – ответил Виноградов.

– Что ты мне врешь? Вон твоя разведка, в Тикше баб мнет, еще с восемнадцатого числа. Я своих армейских разведчиков с собой из Приморского края привез, восемь групп послали только они, не считая дивизионных, никто не вернулся.

– Ну, так, воздушная разведка сработала!

– Какая-такая воздушная? Что ж они: между елок летают? Начштаба! Откуда сведения?

– Доставил командир 25-го стрелкового полка майор Василевский, получил их здесь, на Гусинской заставе, 15 декабря. Он же приносил обновления каждый день до начала наступления. От первоначальных планов пришлось отказаться, так как данные говорили о том, что дивизия будет атакована на марше. Кто разрабатывал эти планы, мне не известно. На первом была подпись командарма: «Утверждаю».

– Он здесь был?

– Да, шестнадцатого числа, сразу после нападения финнов на заставу.

– Где застава?

– Это назад надо вернуться, там, где аэродром.

– Василевский далеко?

– Далеко, связь есть.

– Давайте.

Через несколько минут Штерн спросил у Василевского, которому сказали, с кем он разговаривать будет:

– Вы передавали бумагу в штаб, подписанную «Орлом», как она у вас оказалась.

– Ну, это не по телефону, тащ «Куприн», у Крамбола спросите, они подписывали. Крамбол! Ночных.

– Спасибо! – командарм передал трубку начштаба. – Крамбола дайте.

– Одну минуту. – Его соединили, там дали еще один позывной, переключили на Кузнецова. Он спросонья долго искал в справочнике, кто такой «Куприн» и «Накат».

– Да, Накат, понял, слушаю Куприна.

– Я про бумагу, которую подписал «Орел» 16 декабря. Кто ее готовил? Вы?

– Мы.

– Где вы?

– Там, откуда вы приехали.

– Понял, подготовьте оригиналы. Сейчас будем.

– Есть.

Кузнецов повесил трубку, левой рукой никак не мог защелкнуть ее крепление, сунул ее вахтенному, подошел к койке, где спал Петр, толкнул его.

– Вставай, Петя, едут, по нашу душу. Пошли в штаб.

Ждать пришлось довольно долго, хотя штаб 44-й всего в шести километрах от заставы. Подъехала колонна из одной легковушки ГАЗ-61, двух танков БТ и Т-26, одного БА-10 и грузовика с бойцами комендантского взвода. Легковушку пропустили на заставу, остальные остались за проволочным ограждением. Машина проехала вначале к зданию заставы, но там ей показали направление на штаб эскадрильи.

– Подполковник Свириденко, начальник ВВС армии.

– Вы «Крамбол»?

– Нет, товарищ командарм, мой позывной «Валет». К «Крамболу» относятся вот эти люди.

– Майор Кузнецов, командир четвертой эскадрильи ВМАУЛ имени Сталина, Ейск.

– Лейтенант Ночных, командир первого звена четвертой эскадрильи, Ейск.

– А вы что здесь потеряли? Впрочем, не важно! Так откуда у вас появилась эта бумажка, майор?

– Да вот, он писал, его звено – разведывательное. Все машины имеют камеру АФА-И. И, начиная с 15 декабря, мы вели аэрофотосъемку этой местности. Вот сами фотопленки, а это оригиналы фотографий, выполненных звеном на этом участке фронта.

– Понятно, понятно, понятно. Майор, а не хотите ли проделать ту же работу на другом участке, тут не далеко. Вы же, насколько я понимаю, к девятой армии не имеете никакого отношения. В справочнике вы находитесь в самом конце: иные воинские части, расположенные в полосе наступления.

– Вообще-то мы находимся здесь на климатических и тактических испытаниях нового обнаружителя самолетов. Испытания государственные и секретные.

– Вот как, и кто ими распоряжается?

– Здесь есть инженеры-испытатели, во главе с товарищем Бонч-Бруевичем, а авиационной частью и тактикой применения командует лейтенант Ночных. Он командир звена и член Государственной комиссии.

– Большой человек! Так что, лейтенант, у вас надо спрашивать о желании поработать на другом участке?

– А где это? Радиус у нас небольшой.

– Как небольшой, вы ж разведчики?

– Мы – скоростные разведчики, самолеты у нас И-16, с дополнительными топливными баками и местом для установки фотоаппарата. А задача: обеспечить воздушную обстановку для проведения испытаний, обнаружить и зафиксировать пределы точности обнаружения целей и вероятные мертвые зоны действия антенн обнаружителя. Заодно разработать и описать тактику применения авиации в условиях использования радиолокаторов данных моделей. Одна модель испытания закончила, эта продолжает испытания, но они перенесены с моря на сушу. Еще одна модель пока не имеет носителя, не может быть полноценно испытана.

– Та-ак! – протянул командарм. – То есть вы не против, но требуется как-то увязать это дело с испытаниями. Я правильно понял?

– Да, я не могу просто так остановить их и подвергать опасности разработчиков этих систем вооружения.

– Тактически, чем отличаются ваши действия от действия обычной воздушной разведки?

– Мы идем звеном, четыре самолета, каждый из которых снабжен фотоаппаратом с автоматической протяжкой пленки. Снимает одна машина, затем, по очереди, остальные. У нас – новейшие, сделанные у нас в училище…

– Сделанные им, тащ командарм, радиостанции, благодаря которым мы имеем шестнадцать каналов связи и можем переключаться на них в воздухе, что позволяет скрывать наши действия от радиоперехвата. Плюс, он с Тагиром код придумал, который финны пока разгадать не могут, – заулыбался Кузнецов.

– Это хорошо, когда руководство понимает, каким ценным подчиненным оно командует. Но, лейтенант, вы так и не дали окончательный ответ. Почему?

– Да противник тут у нас нехороший объявился. А вся авиация девятой армии здесь собрана: девять «чаек», летчики которых не имеют допуска к ночным полетам.

– Как это? Армия без авиации? – удивился командарм. – Вот же начальник ВВС стоит.

– Армия только формируется, на сегодняшний день у меня в подчинении эскадрилья 47-го корпуса, двенадцать машин, шесть ПС-84 и четыре самолета У-2. ПээСы и три «чайки» стоят в Кеми, а остальные здесь. Если ребята улетят, то финны выбьют эскадрилью за несколько дней. Она без прикрытия останется.

– Хорошо, мы можем переместить сюда хоть полк на И-16. Не проблема, но пойми, подполковник, они должны нам помочь, как помогли вам. Я специально прилетел, сразу как узнал, что удалось разблокировать 163-ю. Сейчас в ваш адрес направляется свежая дивизия, которая сменит ее, а ее командира я заберу, толково действовал в окружении, а мне командование 54-й сменить требуется. За одного битого двух не битых дают. Этот вопрос уже оговорили.

– А как же локатор? Как без него?

– Александр Иванович, локатор вашей армии нужен, как собаке пятая нога. У вас радиостанций нет. И, судя по всему, полк, который прибудет, будет тоже без них, – сказал Петр.

– Так это вы моих летунов сегодня чуть до инфаркта и трибунала не довели? Кто «тринадцатый»?

– Это мой позывной, – скромно потупил взгляд Петр.

– Он же несчастье приносит?

– Так не мне же, противнику!

– А когда успел, молодой вроде? – спросил Штерн, показав на орден и медаль Петра.

– Здесь и успел, и под Ленинградом. Разрешите позвонить, товарищ командарм, начальнику экспедиции.

Михаил Александрович громко кашлял в трубку, сказал, что не возражает против переноса места испытаний, но просит отправить его в Ленинград, условия оказались для него слишком суровы.

Штерн предложил забрать больного с собой, сразу сел в самолет и вылетел в Петрозаводск. Местом базирования назначено село Реболы.

Это чуть южнее, там довольно широкая низина, холмов почти нет, но болот и озер – с избытком. Все покрыто смешанным лесом. Дорог, понятное дело, тут практически нет. Есть старая Александровская железная дорога, которая некогда шла из Петербурга в Петрозаводск через Приозерск и Суоярви (Шуйский погост). Этот тракт проложили давно из-за железной руды, которая поставлялась на два чугунолитейных завода в Петрозаводске. После революции и двух войн между Финляндией и молодой Советской республикой, от РСФСР откусили два куска территории. Одну на Севере, где была оккупирована древняя Печенга и у Финляндии появился выход в Баренцево море, а второй здесь, в Прионежской Пятине, во вторую финско-советскую войну финнов остановили под самым Петрозаводском. Затем немного отбросили от города и заключили Тартуский договор. Корелов или карелов финны объявили разделенным финским народом, а Великая Финляндия должна была простираться от Белого до Балтийского моря, с выходом к Ледовитому океану. Вот так отблагодарили «бедные чухонцы» людей, которые создали им государство. «Не делай добра, не получишь дерьма!» – гласит старая русская пословица. Но кто ж к народной мудрости будет прислушиваться. Пришлось Советской власти проводить дополнительные изыскания и соединять Петрозаводск еще одной железнодорожной веткой в первую пятилетку и Беломоро-Балтийский канал строить. В условиях надвигающейся новой войны дорога из Ленинграда в Мурманск через Приозерск стала жизненной необходимостью. Вот вдоль нее и надо было наступать. Но командующий 8-й армией комдив Хабаров, согласно кивнув первому маршалу Ворошилову, разработал и начал осуществлять грандиозную операцию по освобождению Прионежской тайги именно поперек течения всех местных речек, за исключением Шуи. Процесс «освобождения» пошел немного не по тому сценарию, который нарисовали в штабах. На сопредельной стороне действовал полковник Паасонен и его 4-й разведывательный батальон шюцкора. Короче, с 54-й дивизией приключилась та же коллизия, что и со 163-й дивизией. Уже 7 декабря сняли командующего 8-й армией, вместо него назначили и.о. командарма Курдюмова, который решил отделаться от проблемы бюрократическим маневром: события происходили на стыке двух армий, восьмой и девятой, он издал приказ, которым 54-я дивизия передавалась девятой армии. С глаз долой, из сердца вон. В результате прокомандовал всего несколько дней, и его заменил Штерн, который 13 декабря прибыл, а 14-го вступил в командование армией, имея приказ Ворошилова либо деблокировать, либо отвести злополучную дивизию на исходные. До войны 8-я армия относилась к другому округу, Архангельскому, штаб базировался в Петрозаводске. Основные склады находились в Лодейном Поле. Там же базировалась авиация, большей частью. Еще имелась авиация на штатных аэродромах в Архангельской области. Армия росла как на дрожжах, но развертывалась на основе кадрированных полков, получая вооружение и технику со складов, арсеналов и парковых дивизионов армейских корпусов. То есть с консервации. И нуждающуюся в профилактике и обновлении. К моменту приема командования армией Штерн имел приказ с разрешением отвода дивизии, которая не принадлежала его армии, и не менее категорический приказ деблокировать ее. Снабжение дивизии как со стороны 8-й, так и со стороны 9-й армий не осуществлялось: у одной не было авиации, а у другой она числилась в соседней армии, была снята со снабжения. Более чем прикольная ситуация. А тут еще и погода постаралась: этот район считается самым снежным в Европе. Глубина снежного покрова доходит ежегодно до двух метров. Низкая облачность и густой снег блокировали все поставки, как продовольствия, так и боеприпасов. Горная цепь, практически незаметная сверху, не давала Сибирскому антициклону пройти на юг. На стыке двух климатических фронтов роились облака и валил густой снег.

Отъезд Бонч-Бруевича в Питер, вызванный простудой и обострением неизвестной болезни, которую позже назовут «лучевой», вызвал изменение положения Петра в экспедиции. Зам – это ЗАМ, а И.О. – это совсем другое дело! Ё-ма-ё! В прямое подчинение перешло 24 человека, обслуживающего персонала станции, большинство из которых составляли инженеры НИИ-9, механики бензомоторных генераторов, инженеры-измерители и инженеры КиПа. Народ гражданский большей частью, высокооплачиваемый и капризный. Село Реболы – довольно большое, расположено на западном берегу озера. В течение бурной истории ХХ века успело побывать в составе Российской империи, княжества Финляндского, добровольно присоединиться к РСФСР и к независимой Финляндии. Было обменяно Тартуским договором, вместе с округой, на какие-то территории на северо-западе Николаев-на-Мурмане волости РСФСР. Кто там считал и подписывал? В общем, территория СССР. В селе базируется целый погранотряд: 73-й. Кстати, ему «принадлежала» застава в Гусинском, и еще пара сотен километров северо-западной границы СССР до самой параллели Кандалакши. Экспедицию поселили в казармах погранотряда, но по дороге провезя мимо здоровенных воронок. Все члены экспедиции внимание на них обратили. Оказалось, что село обстреливается с противоположной стороны. Финны разоружили несколько фортов в Свеаборге, старой русской крепости вокруг Гельсингфорса, немцы предоставили лафеты от крупнокалиберных орудий, и финны взгромоздили девятидюймовые крепостные орудия Свеаборга на эти «железяки». Ведут спорадический обстрел всего и вся в зоне поражения этих пушек-гаубиц. Иногда достается и Реболам. Три-четыре обстрела в неделю. От одного до трех снарядов в залпе. Приятное соседство! На все сто!

Новоиспеченный начальник экспедиции пришел в расположение оной и застал «стихийный митинг», посвященный этому событию. Не назначению нового начальства, а воронкам вокруг Ребол. Дескать, линять надо отсюда, пока не накрыли. В Гусинском было страшно, но там погранцы все блокировали, и армейцы старались, а тут… Что мы можем предпринять? Домой надо, навоевались!

В ходе «дискуссии» главный идеолог «пораженцев» Володя Иванов бросил фразу: «Кабы у нас две станции было…», Петр тут же показал на него пальцем:

– Владимир Иванович, а вот теперь я слышу дело! Видать, не мне одному это в голову пришло! Сколько станций для ГОСов сделано?

– Четыре, одна – макетная, стационарная, там много чего наворотили, но тяжеленная, почти с пол «РИФа». И три автомобильных. Наша, три автомобиля, вторая – такая же, и третья, на пяти машинах со станцией помех и контрольно-измерительной аппаратурой.

– То есть, Владимир Иванович, мы мыслим в одном направлении. Мне лично кажется, что мы нашли заказчика на наши изделия!

– Это кого еще? – мрачно прореагировал инженер Иванов.

– ГАУ, главное артиллерийское управление. И оно нас в темечко до крови расцелует, если мы укажем координаты батарей, обстреливающих Реболы.

Длительное молчание, шелест листочков, один вопрос:

– Я правильно помню: девять дюймов?

– Правильно!

– А премия будет?

– Ленинскую обещать не могу, ее вроде как отменили… – ответил Петр. – Но если мы это сделаем…

Все поняли, что дело пахнет керосином и БОЛЬШИМИ деньгами. Петр побежал на радиостанцию. Ему вслед кричали:

– Хронометры не забудьте заказать!

Облет района выявил еще одну новую напасть: высокую плотность зенитного огня в некоторых районах, опять-таки на заметку артиллеристам, но облачность прижимала машины к земле, и провести аэрофотосъемку района пока не удавалось. Несмотря на наличие на этом участке фронта довольно большого количества нашей авиации, активность финской была довольно высокой. Здесь, чуть южнее, действовал финский регулярный истребительный полк LeR 1, а бомбардировочная ночная авиаэскадрилья действовала с аэродрома Йоэнсуу. Но и облет района полностью завершить не удалось, облачность начала «садиться», пошел сильный снег, добирались обратно практически по верхушкам деревьев. Синоптики дают прогноз, что непогода продлится от четырех до семи дней. Ночью из Гусинского прибыл капитан Хабаров. Привез письма из Ейска и Ленинграда для всех. Приехал не один, а с «подменным фондом»: с еще одним незнакомым летчиком-политруком, шестью техниками и мотористами, и еще четыре человека сопровождают какой-то груз на железной дороге. Теперь возвращать их из Кеми придется и перехватывать в Кочкоме. «Груз» оказался полевой типографией, ведь обещал начПО училища не забыть про отправленное на войну звено!

Транспортных сложностей здесь выше крыши! По территории Карелии проходит две железнодорожные ветки. Есть Октябрьская железная дорога и «Орловская». Соединялись они через Суоярви до революции. В первые же дни боев поселок был взят, и, по идее, должны были активизироваться перевозки по северному участку второй дороги, но этого не произошло. Самостоятельных железнодорожных войск у армии не было, они входили в состав НКВД и НКПС. Там ремонт поврежденных в боях путей почему-то не был запланирован. Место, куда мы перелетели, больших запасов топлива не имело. Рядом находилась 5-я эскадрилья 49-го истребительного полка, которая занималась… снабжением окруженных войск. Они быстро высасывали то, что успевали привезти бензовозы по заснеженной дороге, перевозя по два мешка ПДММ-100 за вылет. Несмотря на весь идиотизм приказа, парни 49-го полка мужественно вылетали практически в любую погоду. Но дни были слишком коротки. То есть вопрос о нормальном функционировании звена просто не стоял. Там, на Севере, мы находились в гораздо лучших условиях. Этот самка собаки Штерн нас обманул. Разговор об этом состоялся на второй день после перелета между Петром, Кузнецовым и прибывшим Хабаровым. Хабаров предупредил всех, что политрук стучит куда-то наверх, и в училище от него просто избавились. Нашли место, куда сплавить!

– Так, Петя, ты у нас на язык самый неуправляемый, поэтому держись подальше от звена, тем более что ты самый младший по званию, хоть и считаешься «большим начальством». Иначе греха не оберемся. Саня, ты будешь ведущим у Веденеева, но обоих к вылетам допущу только тогда, когда код выучите и зачет Тагиру сдадите. Времени особо нет, два дня даю на зачет. Зря ты его приволок, но деваться некуда.

Петру, которому такое приказание было явно против шерсти, все сказанное не понравилось, и он «полез в бутылку»:

– Михал Григорич, не дело говоришь, ой не дело. Не так надо вопрос ставить: бензина – нет, ракет – нет, подсветку так и не привезли, и где Матюшин – никто не знает. Там же, на железной дороге, болтается наш народ, которому неизвестно, где мы и что. Вот и надо отправить этого Веденеева решить вопрос со снабжением и обеспечением испытаний, а не подстраиваться под него. Отправим его к Штерну, пусть выбивает обещанное. Заодно пусть протолкнет сюда колонну машин из НИИ-9. А несданный зачет – это веская причина.

– Вот, говнюк, неймется тебе. Ладно, отправим его для связи в штаб армии. Если стучит, то ему самое место быть поближе к начальству.

Так и договорились, на полном серьезе рассказали Николаю Веденееву об имеющихся проблемах, о том, что туркменским он не владеет, и о том, что говорил Наполеон про снабжение. Выписали командировочное удостоверение, посадили на машину, идущую из Реболов в Петрозаводск. Кузнецов грозно махал ему вслед пальцем: умри, а снабжение должно быть. Он там пригрелся при штабе армии, прижился, позванивал и пытался получить отчет о наших действиях, чтобы передать это в газеты и командующему. Но топливо, продовольствие и боеприпасы пошли, и пачками листовки. На четвертый день пришли машины из Питера, одну из которых втащили на высоту 290,0, гору Мягловаара. Вторую – за Емельяновкой на высоту 253,2. Треугольник получился не очень, но Нижние Тулевары находились под огнем противника, и там располагать станцию было слишком опасно.

Двадцать шестого снег прекратился, облачность поднялась, и синоптики дали 2500, как ее нижнюю границу. Звено вылетело на облет района Кухмо. И тут выяснилось, что карты, предоставленные штабом армии, не имеют ничего общего с имеющейся конфигурацией дорог у противника. 54-я наступала по самому настоящему болоту. Дорога, которая по картам еще царского Генштаба, была, в настоящее время отсутствует. Разветвленная сеть проселочных дорог находится юго-западнее места начала наступления и занята противником. Очень много «вороньих гнезд» на деревьях. Это – воздушные и артиллерийские наблюдатели. Чтобы выполнить полный облет этой сети дорог, требуется три-четыре вылета. Основная сплошная линия обороны проходит по западному берегу реки Хуккайоки, примерно в пяти километрах от линии границы, использует все удобные для обороны места и перекрывает все лесные дороги. Глубина обороны на большинстве участков более тридцати километров.

Сам командующий не прилетел, приказал доставить все ему в Петрозаводск. Пришлось Кузнецову с раненой рукой лететь в Пески на У-2, пассажиром. Остальным предстояло совершить еще три вылета, чтобы завершить рекогносцировку. Но погода нас не баловала, вновь пошел снег и облачность опустилась. Противник активности не проявлял, его истребители работали исключительно по неохраняемым бомбардировщикам и связным самолетам. Те самые «вороньи гнезда» заменяли ему локатор. Там сидели добровольцы-наблюдатели, которые определяли марку самолета и передавали это в штаб ВВС/ПВО округи. Вступать в бои с истребителями полку LeR1 во избежание потерь воспрещалось. И тут наши локаторы засекли финскую батарею. Базы в тридцать километров хватило, чтобы высчитать ее координаты. Самим нам ответить с земли было нечем, пришлось взлетать парой, и отстреляться ракетами с малой высоты. Смогли повредить тягач и грузовик с расчетом. Еще до вылета сообщили в штаб армии о том, что засекли и вылетаем.

В этот раз Штерн прилетел лично, тем более что орудие смогли захватить и подорвать пограничники Ребольского отряда, ведь экспедиция жила у них, и их тоже беспокоили эти обстрелы. Эвакуировать орудие оказалось невозможно. Тогда и удалось задать вопрос командующему об орудиях корпусной или армейской артиллерии и о возможности вести контрбатарейную игру. Только перемещаться надо к Лендерам, там сосредоточена артиллерия противника. Там находится узел ПВО и какой-то штаб (8-й дивизии финнов, как позже выяснилось). Выяснилось, даже дивизионные артиллерийские полки участия в наступлении не принимали. Передовым полкам, кроме 76-мм «полковух» и противотанковых «сорокапяток», бороться даже с деревоземляными огневыми точками просто нечем. А основной артиллерии Красной Армии только дали команду подтягиваться к передовой. Вторая проблема: полное отсутствие бронированных бульдозеров. 54-я дивизия не окружена, она засыпана снегом, и противник не дает возможности почистить путь, по которому она прошла. Одиночные снайперы выбивают механиков-водителей и совершают обстрел групп прикрытия, рассеивая их. Требуется возводить опорные пункты и вешать на танки скреперы, как это сделали по нашему рецепту в 44-й дивизии. Определили основной наблюдательный пункт противника на горе Риковара. Еще один, поменьше, находится на вершине горы Хоманвара. Четырехугольник дорог в четырех километрах от границы – ключ к узлу обороны. Так как по дороге и окрестным лесам вообще никто не ходит, но видны свежие воронки, то участок минирован, а подрывается зверье. Многие хутора вообще стоят не занятые никем, видимо, местных жителей финны отселили и круто им не доверяют: они и русскоязычные, и православные. Церквушек с православным крестом сохранилось довольно много.

Командарм долго шевелил своими усиками, прежде чем слово молвить.

– Меня интересует треугольник Вяртсиля – Сортавала – Колатсельга. Отсюда достанете?

– Если с посадкой в Петрозаводске, то да, достанем, но наши локаторы туда не достают.

– А они там очень нужны?

– Соседи говорят, что активность авиации финнов там высокая.

– Есть такое. Ну, что ж, вот, высота 242,0, Лиозотур. Там находится ЗНП армии. Подъехать можно через Поросозеро, проводят. Третью станцию – установить в Кинелахти, там горушка прямо в поселке, доминирующая над местностью. Сами же жаловались, что база маловата. Такой треугольник устроит?

– Великоват, точность уменьшится, возможно, придется еще станции ставить.

– Ставьте. Вот, знакомьтесь, комкор Воронов, начальник артиллерии РККА. Николай Николаевич, вы познакомились с установкой? Что скажете?

– Моя фамилия, оказывается, фигурирует в составе их комиссии, вот только я об этом узнал всего день назад. Метод расчета баллистических кривых мне не совсем понятен.

– Это метод интерполяции, для уменьшения среднеквадратической ошибки. Имеет свои недостатки, но позволяет создать электромеханические вычислители, значительно ускоряющие работу. Оптимальное расстояние между станциями данной мощности – пятьдесят километров, товарищ комкор. – поздоровавшись и пожав протянутую руку, сказал Петр.

– Это мне уже говорили и показали опытный прибор-синхронизатор измерений. Для двух и более станций. – «Видать, Владимир Иванович расстарался, на “Ленинку” работает», – подумал я, но вмешиваться в диалог не стал, Петр сам твердо усвоил достоинства и недостатки прибора, который было необходимо синхронизировать во что бы то ни стало. Внимание со стороны начарта РККА вполне шло в русле задуманного.

– Ну, меня последнее время просто задергали всякими комиссиями и рассмотрением изобретений, которые чаще всего оборачивались фикцией, поэтому я дал команду адъютанту этими запросами меня не беспокоить. Хотелось бы ознакомиться с результатами тактического взаимодействия довольно дорогостоящей техники с войсками.

– Николай Николаевич, мы на войне, а не на рынке. Результат есть: артиллерия 9-й армии разгромила 9-ю дивизию финнов и разблокировала 163-ю дивизию, в результате действий одного звена самолетов-разведчиков и одного прибора. Так что прибор уже окупился, – за всех ответил Штерн и продолжил: – А у меня артиллерия отстала, благодаря предвоенным планам, и действовать пришлось опять этому же звену и погранотряду. Одним орудием крупного калибра у финнов стало меньше, плюс теперь я могу на направлении Кумхо задействовать более грузоподъемную авиацию, так как начал контролировать воздушное пространство в этом районе, и имеющихся истребителей должно хватить. Я ведь попытался снабжать 54-ю дивизию с помощью транспортников и Р-5, так их сбивать финны начали, пришлось истребители задействовать, а это просто смешно. Но после сброса груза они превращались в грозную технику, и потерь стало много меньше. Что скажете?

– Разрешите, товарищ командующий? – вновь подал голос неугомонный Петр, того и глядишь настроит против себя Воронова.

– Говорите.

– Сорок девятый полк не имеет связных радиостанций, судя по пятой эскадрилье.

– Николай Николаевич, а где Найденов?

– Да здесь он, вместе со мной прилетел, ушел на радиостанцию и до сих пор не вернулся.

Тут Петя всех «приколол»: достал из нагрудного кармана плоскую станцию и вызвал начальника радиостанции. После тех событий на Гусинской заставе они четыре таких «ходилки-говорилки» сделали и все машины первой группы испытателей были снабжены этими устройствами. Одна из них находилась в кунге РСБ, у начальника радиостанции. Дальность у них была махонькой, а батарею приходилось отдельно носить в другом кармане, но работала.

– Второй – первому.

– На приеме.

– Там у вас должен быть товарищ посторонний, его просят пройти в штаб.

– Он слышал, сказал, что идет.

Воронов протянул руку к станции.

– Это что? Где сделана?

– Это чтобы удобнее было настраивать аппаратуру и бегать не приходилось понапрасну между машинами установки. В Гусинской финны постреливали и диверсии пытались устроить, вот мы и сделали для себя.

– Да вас расстрелять, лейтенант, мало, за утаивание такого изобретения!

– Я ничего ни от кого не скрываю, товарищ комкор. Проект ламп для нее я передал на завод «Светлана» больше года назад. Лампы изготовлены на опытном производстве в отраслевой лаборатории. А остальное от меня никак не зависит. Радиостанцию РСИ-3М мы сделали тоже больше года назад, но кроме самолетов этого звена, они нигде не используются, хотя мы их уже усовершенствовали, и теперь они шестнадцатиканальными стали, с кварцевыми стабилизаторами частоты. Но серийно не выпускаются. Так кого расстреливать? Меня, за то, что станции совершенствую? Или кого-то другого? – Он всегда отличался абсолютно непроходимой прямолинейностью и умением прямо в глаза сказать, в том числе большому начальству, все, что он думает. Опасное для карьеры занятие!

Однако Воронов не был настроен ссориться, вернулся к решению треугольников, разобрался, что зафиксировать снаряд одной станцией обзора получается случайно, поэтому приходится приводить, интерполировать решение, как по времени, так и по скорости прохождения сигнала. Сравнил те же расчеты, полученные с помощью звукоуловителей, отметив, что скорость реализации вычислений заметно возросла, а СКО значительно ниже, чем у пеленгаторов, работающих со звуком.

– Сами понимаете, товарищ комкор, без связи между станциями и электронной синхронизации измерений не обойтись, и требуется связь с батареями, настроенными на контрбатарейную борьбу. В этом случае эффект будет значительным. Чуть меньше месяца назад мы сдали флоту станцию «РИФ», она побольше, но имеет вычислители в своем составе. Одна из установок, только что пришедшая на испытания, состоит из пяти машин и имеет более мощный передатчик и вычислитель в своем составе, поэтому удалось точно зафиксировать скрытую позицию одиночного орудия, и со второго ее выстрела получить место для нанесения удара. Приемник там позволяет корректировать огонь с использованием фугасных снарядов.

– А бетонобойных?

– Фиксируется разрыв или всплеск, пробитие не зафиксировать, но приблизительное место падения можно высчитать по баллистической кривой. Особенно эффективно работает по медленно летящим снарядам гаубиц и минометов.

В это время в комнату штаба вошел человек в одежде кубанского казака, взял веник, стоящий у входа, вышел и вернулся с обметенными от снега онучами. Снял башлык, папаху, полушубок и, растирая руки, лицо и уши, подошел к столику у стены, где стоял чайник, стаканы в подстаканниках и другие принадлежности для чаепития. Прикоснулся к чайнику, проверяя температуру, налил заварку, добавил кипяток и положил несколько кусков сахара.

– Примораживает, однако! – заметил он, подошел к столу с картами и обменялся рукопожатием с Григорием Штерном.

Тот спросил:

– Водку будешь, комдив? А каково моим в поле сейчас приходится?

– Я на военном совете буду голосовать за ваше предложение ввести водку в рацион на фронте, Григорий Михайлович.

– Я не об этом, – отмахнулся командарм, – почему задержался? Что-то не так?

– Да нет. Удивили меня местные радисты. Можно сказать, натыкали носом в то, что связью обеспечить войска на марше не можем, а у них все это есть. Локатор на ходу работает, большая радиостанция и куча маленьких с ретрансляцией через большую. Дуплексные, многоканальные радиостанции на всех машинах, переключение частот одним пальцем, миниатюрные антенны и приемопередатчики в кармане. Одно плохо: все с опытного производства и самоделки. Но могу сказать: у них связь есть, и по сравнению с ними штаб любой армии таких возможностей не имеет. А все «висит». Целый год висит, промышленность даже не пошевелилась. Где этот Ночных? Никак его поймать не могу. Был – здесь – ушел, уже часа три.

– Вон он.

Петру пришлось вставать и представляться.

– Сразу вопрос: учился в Ейске? Какой факультет?

– Истребительный, ускоренный курс.

– А криптографию откуда знаешь?

– Мать ее преподает во Фрунзэ.

– Что такое «Фрунзэ»?

– Высшее военно-морское училище имени Фрунзе.

– Силен, бродяга! Николай Николаевич, они случайно или специально прихватили это орудие?

– Целенаправленно, Ваня, и с помощью новейшей аппаратуры, которая в войсках нужна, как воздух.

– Что скажешь, лейтенант? Почему не принимают твои произведения в серию? На испытания подавал? – продолжил допрос начсвязь.

– Заявку подавали, до государственных дошли только три РЛС, одну из которых испытать не можем, для нее во всем ВВС нет самолета.

– Что-нибудь огромное?

– Да нет, двадцать четыре килограмма полетного веса. Из-за винтов требуется двухмоторная машина, без турельной установки в носу, размером примерно с тяжелый истребитель Таубина или Bf110, немецкий.

– То есть он небольшой?

– Да маленький совсем.

– А для чего?

– Ночной и всепогодный истребитель-перехватчик, для нужд ПВО и флота.

– Так почему промышленность не берет? Твое мнение?

– Из-за Фрязино. Деньги потратили, завод с задержками и огрехами построили, а требуется признаться, что технология устарела, и все придется переделывать, а там – поточная линия.

Начальник связи РККА опустил голову, он понял, что его голова будет следующей, седьмой, в длинной череде расстрелов очередных «врагов народа» на этой должности. Все в комнате притихли, потому что вылетела изо рта Петра новость не самая приятная для ушей командования. Речь шла о миллионах фунтов стерлингов, потраченных на пустой проект, за них кого хочешь могут объявить врагом народа.

– Вы как хотите, а я по коньячку вдарю. Майор! Посуда есть? И распорядись, чтобы закуски соорудили, – сказал самый старший по званию из присутствующих Штерн.

Майор Кузнецов вышел из штаба в столовую. Штерн порылся в своем портфеле, достал оттуда коньяк, сгонял Петра к столикам за стаканами, разлил на четверых, быстро и уверенно.

– Будем поднимать вопрос, товарищи начальники. Связь, действительно, ни к черту не годится. А он проблему решил.

– Там еще одна закавыка, товарищ командарм, Пятое управление, слаботочку, вывели из состава Наркомата вооружений и авиапрома. Они теперь гражданские, и пока их никуда не определили. Девять месяцев бродят неприкаянными. На заводах заканчиваются деньги, они на самообеспечении, вот-вот встанут, – сказал Петр.

Командарм хмыкнул и провозгласил тост:

– За удачу!

Петр вообще-то не пил практически, начальство хватануло коньяк как водку, до дна, Петр тянул-тянул с глотком, но под насмешливые взгляды «офигенного начальства» решительно выдохнул и проглотил проклятый коньяк. Присутствующие заулыбались.

– Пацан совсем, пить не умеет, баб, наверное, тоже не тискал. Ниче, парень, кои твои годы!

У каждого из начальников нашлись «фронтовые», но, плотно поужинав, все разъехались по делам. Петя дошел до домика, где жил, и рухнул, поругивая козлов, которые его напоили. Он не знал, как им было страшно вылетать из Реболы в Москву на срочное совещание военного совета РККА. Наступление по всем направлениям, кроме двух северных, было остановлено у основных линий обороны противника. За 27 дней преодолено только предполье. Предвоенные планы рухнули, как карточный домик. И кто-то за это должен ответить.

Проснулся Петр от ощущения, что в кровати он не один. Так и было. Его состоянием воспользовалась хозяйка дома, тридцатипятилетняя учительница местной школы. Они с коллегой отмечали окончание второй четверти, коллега ей подмигнула, они пошептались, соучастница помогла раздеть Петра и, с хитрым выражением лица и притворной стыдливостью, удалилась. У меня устойчивость к спиртному побольше, чем у Петра, поэтому все слышал и иногда видел. Девушка еще молодая, чуть располневшая, но тут большинство такие. Я организовать отпор не мог, телом Петра я владел довольно относительно, и только когда он находился в нормальном состоянии. Зарядку мы всегда вместе делали. Но каково было Петру проснуться со «старухой» вдвое старше себя, от которой несло перегаром. Я перевел его мысли с легкой паники на стремительный отход, он оделся и ушел, не разбудив провокаторшу и ее соседку-сообщницу. Вымылся в расположении погранзаставы, перебросился несколькими словами с дежурным по отряду, позавтракал, отдал распоряжения остальным сниматься и менять места дислокации, и через четыре часа они вылетели парой в Кудама-Губу. Его вещи из квартиры забрал посланный краснофлотец. Провокация «Женись, насильник» – провалилась. По словам дежурного, это не первая попытка девушки кого-то на себе женить и законно уехать из этих мест.

Пока перемещались локаторщики, вводили Саню Хабарова в строй, он давно не снимал и с новой модификацией радиостанции знаком только понаслышке. Ему, Саше, больше понравилось летать с Петром, поэтому пошел к нему ведомым, ибо больше свободы было, чем под началом у Алексея. Вот на этом их финны и поймали. Целью наступления на этом участке был город Лиекса. Маршрут наступления проходил мимо громадного зарастающего озера Коитере, весь северный берег которого был сплошным клюквенным болотом. Но на болоте деревья не растут. Летом – это топь гиблая, а вот морозной зимой это место превращается в отличный аэродром подскока. Вокруг этого озера-болота проходит шоссе, съемками которого они и занимались. 29 декабря мотор у Александра начал подчихивать еще в начале работы над шоссе. Петр приказал разворачиваться на обратный курс, в этот момент обнаружил визуально, что уже снял фотоаппарат Сани: большое скопление людей и техники в лесу у Кививаара. Мотор у Александра пропускал и подчихивал огромными сполохами пламени вначале из двух, а потом из четырех цилиндров, и еле тянул. Леша и Тагир уже взлетели, но им предстояло пролететь 48 километров, а Толик Вахромеев, оператор, зафиксировал появление трех пар противника, взлетевших как раз с этого болота. Из Гимол поднялась эскадрилья 49-го полка, но им лететь еще дальше. Дистанция между парой Петра и противником всего 18–20 километров. А Саша должен долететь, у него важные сведения: нашли расположение 8-й дивизии финнов. До этого были вскрыто расположение 14-й дивизии, которая в основном и была задействована против нашей 54-й. Они действовали севернее. Предстояло продержаться порядка трех-четырех минут, и подоспеют свои, и не дать сбить Хабарова.

Петр действовал быстро, но аккуратно: у «фиатов» скорость много меньше, чем у И-16, но от двух до четырех крупнокалиберных пулеметов, и в лоб лучше не лезть. Вертикальными маневрами сорвал последовательные атаки трех пар, на выходе из крайней атаки сам получил повреждения, перестал действовать правый руль глубины, упала маневренность по вертикали, пришлось уйти в горизонталь. Обстрелял еще раз ведущего первой пары, на развороте чуть не столкнулся с «фиатом», но сорвал их атаку на беззащитный «ишак» Александра, правым переворотом уклонился от атаки третьей пары, в этот момент появилось пламя на крыле. Подтекал бензин из основного бака, и выхлопные газы подожгли его. Бак был протектированным, но от пуль винтовочного калибра. Пламя сорвать удалось. Подошла пара Ухов – Бердымухамедов, Сашка был цел, хоть и терял высоту, но тянул, тем более что линию фронта они пересекли. Получив «добро» от Ухова, пошел вперед, но вновь вспыхнуло крыло, крутился, вращался, пытаясь сбить пламя: центроплан у «ишака» деревянный, а консоль – перкалевая, дойдет до нее, только успевай выпрыгнуть, а высоту Петр упустил. Я вспомнил, как отец рассказывал о такой ситуации на «Яке», тогда он выполнил прыжок с пятидесяти метров, методом срыва. Я успел подумать о левой боковине и о том, что парашют надо выставить за борт и бить по кольцу. Петр открыл боковину, попытался набрать высоту, но пламя перекинулось на перкаль.

– Всё! Пора!

Воздух ударил его изо всех сил, но парашют вывалился за пределы кабины. Он ударил по кольцу, его ударило о козырек кабины ногами, дернуло куполом так, что все кости затрещали, и боком протянуло по «мягкому пушистом снегу», который содрал очки и до крови расцарапал лицо. А вот встать Петр не смог. Самолет упал примерно в полутора километрах от места приземления. Лыж нет, местность – замерзшее болото, покрытое толстым слоем снега. Нога – как будто по ней футбольный нападающий ударил с маха, но перелома нет. Впрочем, идти бесполезно. По такому снегу далеко не уйдешь. Быстро стемнело и его не нашли. Над упавшим самолетом покружился У-2, не садился, так как быстро темнело, и ушел на восток. Он пополз к месту падения. Встать не было ни малейшей возможности. Все силы ушли на это бесконечное плавание в рыхлом снегу, затем выбрался на хрупкий наст, и дело пошло быстрее. Парашют он собрал, за его утерю в то время грозили трибуналом, да и палатку из него можно сделать. Неподалеку от места падения нашел левую консоль крыла и превратил ее в лыжу. С помощью которой перебирался через рыхлые участки. Самолет сгорел полностью, вместе с ракетницей. Вокруг голое болото, с парой сосенок невдалеке, туда и направился. Долго пилил стропорезом первые ветки, затем соорудил палатку, разложил костерок и забылся коротким сном. Проснулся от голода и холода. Аварийный паек, большой, сгорел в кабине, на парашюте в кармашке пара плиток шоколада и пеммикана. Перекусил и продолжил заготовку дров. Наконец, дерево упало, и удалось разжечь костер. По нему его и нашел конный разъезд частей охраны тыла. С дороги, проходившей чуть в стороне, они обнаружили дымок, заинтересовались и смогли пробиться к нему. А у Петра уже начался жар, простудился он за эти двое суток крепко.

Новый 1940 год он не отмечал, беспамятствовал в медсанчасти 96-го саперного батальона в Лахколампи, откуда его первого января вывезли в Лодейное Поле, а оттуда в Ленинград в 1-й ВМГ. Записали его по фамилии, выбитой на наградной табличке «маузера». Этот «маузер», как талисман, берег его из-за подписи вождя на оружии.

В 73-м погранотряде попытку «дамочки» поднять скандал и потребовать наказать «насильника», есть свидетели, замяли.

– Не давай летчикам, они по нитке ходят. Звонил я в Кудама-губу. 29-го он не вернулся из боевого вылета. Так что дело возбудить не могу, в связи со смертью подозреваемого, – сказал комиссар отряда и выпроводил девушку из кабинета.

Петра подвело то обстоятельство, что он только что вышел из тяжелого маневренного боя и был мокрым от пота. Да и «плавание в снегу» бесследно не проходит. В результате двухстороннее крупозное воспаление легких, в условиях полного отсутствия антибиотиков. В общем, выкарабкивался он из болячек полтора месяца. За это время его документы успели отправить в архив РККФ и внесли записи об этом во все данные. Мать получила похоронку, как на пропавшего без вести. Похорон не было, войска двинулись вперед, война закончилась 25 января 1940 года подписанием нового мирного договора с Финляндией. Условия Финляндия получила гораздо более жесткие, чем я знаю по другой истории. Вся Лапландия объявлена территорией СССР. Финнов заставили демонтировать оборонительные линии на тех участках границы, которые у нее сохранились. Две новые военно-морские базы в Ханко и Порккала-Удд. Полная демилитаризация Аландских островов, с которых вывезли 12″ орудия на Порккала-Удд. Матери в училище он смог позвонить в день окончания войны. Раньше он не вставал и не ходил. Вновь занялся сменой фамилии, в прошлый раз ему отказали, а в этот раз препятствовать не стали. Он до возвращения в Ейск так и не узнал, что на него приходил отзыв в Москву в Управление связи РККА, которое вернули обратно, в связи…

Летную комиссию прошел здесь же, в Ленинграде, в том же госпитале. Отпуск по ранению ему не предоставляли, ран не было, так, ради собственного удовольствия в снегу выкупался. Поэтому, сразу после получения штампа «Годен к летной работе без ограничений», выехал в Ейск. Где поставил на уши все училище. Его ж уже вычеркнули из списков. Подполковник Кузнецов получил полк на Балтике, Тагир – эскадрилью на Тихом океане, Ухов стал замкомандира полка в Евпатории. Четвертой эскадрильей теперь командует майор Саня Хабаров, который и разрулил всю ситуацию. Плюс Андреев, уже генерал-майор авиации, его тоже вниманием не обошли из-за этой командировки, очень обрадовался. Распорядился поднять архивы и вернуть отосланный назад в Москву орден. И написал представление на присвоение очередного звания старший лейтенант. По выслуге Петр уже подходил под очередное. Направили его в 6-ю эскадрилью, где он принял звено из трех сохранившихся самолетов-разведчиков. В марте неожиданно получил письмо от Летты, дочери Михаила Александровича, которая не знала о том, что он «погиб». В нем она сообщала о смерти своего отца и приглашала в отпуске посетить ее в Ленинграде. Только после этого Петр начал связываться с НИИ-9 и узнавать, как и что творится с этими разработками. Из госпиталя не выпускали, а времени после выписки не дали, выписав воинское требование на тот же день. За этим жестко следили, и врачи не отошли от инструкций ни на шаг.

Во всем, что произошло, Петр винил только самого себя, не справился он в поединке с шестью противниками, а требуется летать так, чтобы это были семечки для настоящего истребителя. Основательно взялся за стрельбы и технику пилотирования, так же жестко требуя этого и от своих курсантов. За что и получил от них кличку «Жареный», из-за ожога на щеке, с которого снег содрал кожу. Новая кожа почти не загорала и резко выделялась на лице своим бело-розовым цветом. Летом он в Ленинград не поехал, предложили путевку в санаторий ВВС в Гаграх, там его и провел.

В начале сентября получила продолжение история с «изнасилованием». Из тех же Гагр возвращался Кузнецов, который с женой и ребенком заехал в Ейск. Они здесь служили семь лет, поэтому проехать мимо не могли. Петр с ним практически столкнулся нос к носу, выходя из ангара шестой. Тот шел именно к нему, поэтому облапил его, приподнял и сказал:

– Живой, чертяка, живой!

У Петра исподволь гуляла нехорошая мысля, что его звено бросило умирать в том болоте. Поэтому он ответил:

– А что мне будет?

– Так ведь я послал «утенка» сразу по маршруту, они вернулись, сказали, что нашли, самолет полностью сгорел, труп в кабине, доставать не стали. Потому что обгорел сильно.

– Не садились они, Григорич. Я их видел, но я выбросился за полтора километра от места падения машины. Просигналить было нечем, ракетница оставалась в машине.

– У тебя топлива было, как грязи, вот я и поверил, что все взорвалось, а на утро – наступление началось, слетать лично не мог, рука, как помнишь. Пошли, все мои друзья собираются, тебе с ними служить.

После ресторана вышли на пляж, расставив на нем стулья, пили кубанское вино, ели шашлыки, которые заказывали в том же ресторане. Под самый вечер подполковник оглядел всех и сказал:

– Здесь все свои собрались, мне скрывать нечего: виноват я перед Петрухой, до самого гроба, что поверил двум ублюдкам, которые сесть побоялись возле него и окрестности не осмотрели. Через меня Петька пострадал. Но есть еще, как говорится, нюанс: пятого января, когда фронт прорвали, вызвал меня в Петрозаводск Штерн. Он представление написал на трех человек к званиям Героев. На тебя, Петр, на Саньку и на меня. Зачитали, тут комиссар армии Дубров или Дуброва помахал пальчиком, и на трибуну выскочил, как ты думаешь кто, Петя? Тот ублюдок, которого ты с фронта в штаб армии отправил, Колька Веденеев. И говорит, что политотдел армии имеет сведения, что незадолго до этого лейтенант Ночных совершил воинское преступление: изнасиловал гражданку Осипову или Осипенко, не помню. Под угрозой «маузера» овладел ею и через день пропал без вести, видимо, перешел на сторону противника. А твой же «маузер» у меня в столе лежал. Ты им молотил по стулу, Штерн приказал его отстегнуть и положить в стол, чтобы не шумел. Я тебя на твою квартиру сам доставил, без оружия. И ты был, вежливо говоря, нетранспортабелен. Какое к черту изнасилование? Штерн тоже помнил, что оружия ты не имел, сказал об этом, но Дубров заявил, что имеются показания свидетелей. Штерн ответил, что о мертвых либо хорошо, либо никак. Они сраму не имут. Если политотдел возражает, значит, ходатайство никуда не пойдет. Хотя армия наступает по разведданным, которые предоставил этот человек. Политотдел имел возражения, и Штерн при мне порвал одно из ходатайств, затем второе, Санькино, он всего два вылета совершил. Посмотрел на меня, я ответил честно, что я занимался тылом и обеспечением полетов, тактикой и техникой занимался ты. Что мне чужого не надо, если тебя не награждают, значит, и мне эта награда не нужна. Запомните эту фамилию: Николай Веденеев, он так в политотделе восьмой и служит. А ты, Петя, зла на меня не держи. Если хочешь, сегодня можем решить вопрос о твоем переводе в мой полк комэском, а там через год-полгода замом по боевой станешь. Считаю, что ты это место горбом заработал на той войне, а мы – маху дали, поверили двум мудакам. Это ничего, я их найду! Гадом буду, если им это не припомню.

– Петьку мы из училища не отпустим, – сказал командир «шестой» Шестопал, наш новый комэск. – Пусть людей готовит, он это крепко делает. Лучшее звено. Ну, а всем нам наука: доверять – доверяй, но проверять – проверяй. За тебя, Пётр, и за то, чтоб дружба наша выдержала все испытания.

С того дня кончились у Петра выходные: то на блинчики позовут, то на смотрины, более старшие летчики – сплошь женатики, у них свои заботы: подрастающее поколение. Стал Петр для всех своим, родным в полку, без которого и праздник – не праздник. Одна большая семья. До этого к нему присматривались: человек новый, а тут еще недавно были «чистки», и нашлась гнильца, которая стоящих людей под трибуналы подвела ради карьеры. Вот и его выскочкой и «себе на уме» держали. И соблюдали дистанцию, так как многим он был непонятен своими радиотехническими заскоками.

В общем, служба продолжалась, начали поступать слегка модифицированные РСИ-3М, которые приходилось чуть подлечивать от «паразиток». Была немного усовершенствована схема, чтобы не писать авторство, образовались паразитные связи в приемнике, «фонить» стал больше. Написал об этом на завод, проставив в скобках свою старую фамилию, на что ему ответили, что этим они компенсируют разность частот в серийных стабилизаторах частоты, чуть расширяя канал.

«Из-за этого начинает плавать частота, и именно об этом я и пишу», – ответил в очередном письме Петр, но от этого ничего не изменилось. Лишние конденсаторы приходилось выпаивать и дополнительно подбирать, ставшие массовой продукцией, «столбики» кварцев. Из Ленинграда в адрес училища пришла новенькая «Наяда», которые поступали в войска, расположенные в основном в Закавказском военном округе. И вообще, в газетах постоянно говорится об угрозе с Востока.

После относительно плотных боев над островом, после оккупации Европы, на западном фронте наступила вновь странная тишина. Англичане заговорили о том, что СССР кого-то аннексировал без их разрешения, намекая на фашиков Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы. Вот только они уже начали сдавать свои территории Гитлеру, и образовался Мемельский плацдарм. Я Петра этими вопросами не напрягал, что мы могли, мы сделали, система оказалась сильнее, сопротивлялась очень активно, пытаясь подвести страну к поражению. Мы это проходили в течение многих лет с 1986 по конец декабря 2017 года. Интересно, как они там? Опять выражают обеспокоенность растущей американской агрессией, пардон, «активностью партнеров»? Здесь все предельно ясно: две крупнейшие страны континента готовятся к решающей схватке. Против нас создается «Единая Европа», только вместо Меркель сидит Гитлер, который не забывает и открыто говорит о том, что его интересы находятся на Востоке, что ему нужны рабы, черноземы и пространства, чтобы расселить расплодившихся немцев. Приходите, земли у нас много, каждому выделим, по два куба.

В феврале поступило пять новых машин: Лагг-3 с Горьковского завода № 21. Они имели дальность, без подвесных баков, в полтора раза больше, чем наши «ишаки». И по комплектации полностью повторяли наши разведывательные «ишачки»: у всех сзади был люк, где стоял слегка модифицированный АФА-И, теперь под номером один. Чуть быстрее протягивалась пленка, из-за изменения скорости на 150 километров в час. В соседнем отсеке стояла РСИ-3М, тоже модернизированная, без кварцев еще. К ней приделали блок настройки и поместили его в кабине на приборную панель, как будто у летчика есть время настраивать станцию левой рукой. Там, по уму, обе руки надо задействовать, потому что фиксаторы стоят, которые выжимать требуется, чтобы покрутить диск и конденсатор настройки. Плюс от вибрации, частенько отдавались винты, которые крепят лимб с цифрами к оси переменного конденсатора. Настройка «уходила», а лимб оставался на месте. Еще из уникальных прибамбасов новой машины выделялся присос взлетно-посадочных щитков на взлете. Щиток был «правильный», гидравлический, быстро выдвигался и быстро убирался. Но масло туда лили частенько просто так, а то и с мусором, без фильтра. Давление высокое. Эта же система выпускала шасси и изменяла шаг винта, и масло было не совсем масло, а гидравлическая жидкость – знаменитый «ликер-шасси» на этиловом спирту. Соринки собирались не где-нибудь, а именно под клапанами. Идешь на взлет, по скорости должен уже оторваться, а самолет бежит, как бежал, потому что давление в этой части магистрали упало, и щиток поджало набегающим потоком от винта. В документах у всех машин не стояла отметка, что государственные испытания пройдены. В общем, прислали серийные, но опытные образцы. Выпускать на них курсантов само собой запретили. В сопровождающем письме писалось, что машина разработана для развития «метода Ночных» в области авиаразведки. Рекомендуется передать самолеты в руки летчиков, знакомых с этим опытом. Ну, их и передали в шестое звено Петру в шестую эскадрилью. По численности эта эскадрилья имела самое большое число самолетов, причем совершенно разномастных: от летающих лодок «Авро» и катапультных КОР-1, конструкции Бериева, до поликарповских Р-5, яковлевских Р-12 и Р-22, разведывательные модификации его ББ-22 или Як-4, и Су-2р. Все, что не летало – сбрасывали сюда. Аврушек, КОРов и РыПок это не касается, они летали, но низехонько, как крокодилы, и в качестве разведчиков были нужны, как корове седло. Но стояли на вооружении флота, и училище готовило на них будущих летчиков. Многие из них, летчиков, впоследствии себя очень неплохо проявили.

Пришлось принимать недоделанные самолеты, учить их и себя летать, крутить хвоста механикам, которые не рвались обслуживать М-105П и пять точек вооружения. Штатных механиков на них не выделили, свои обслуживали И-16 и многочисленные УТИ-4, мотористов пришлось шакалить во втором звене, где были ББ-22. В общем, это был «груз и ноша», предназначенная неизвестно для чего. Использовали их редко, разве что приняли участие в воздушном параде в Ростове на Первое мая. Но штатные летчики звена их освоили, и если будет приказ, то были готовы перейти на них. Косяки со станциями и приемниками убрали, переместили наверх весовой балансир вертикального руля, после того, как Петр чуть не угробился на нем из-за захваченной на взлете плохо прокошенной травы. На «Роскомбайне» добыли немецкие уплотнители на гидравлику, перекрасили две из пяти машин, они были высотными и имели ТК-2 за двигателем, высотный нагнетатель, изменили направляющую неразрывной ленты пушки ТП-6. Эти два истребителя имели оборудование для слепых полетов: неплохой авиагоризонт, подсветку всех приборов и радиополукомпас. Три других машины почему-то этих приборов не имели, и полеты в облаках для них были недоступны. Даже «пионера» не было. Для разведки они не слишком годились. Выписать штатные не удалось, пришлось перетягивать приборы с «ишаков», благо что ЗиПа для них было достаточно. Но все говорили, что промышленность сняла с производства И-16, и скоро возникнет дефицит всего и вся.

А училище на другой тип самолетов так и не переходило. Продолжало выпускать курсантов во все большем объеме, последний выпуск уже и одевать стало не во что. Так и разъехались в мае 1941 года по частям в полевой форме ВВС. Отпуска отменили, сделали новый набор. В январе командующим ПВО страны стал Штерн, который в мае приехал инспектировать южные округа. Из-за угрозы войны с Англией сюда в первую очередь пошли РЛС и большая часть ЛаГГов, более ста пятидесяти штук прислали. Но освоенными были только пять машин в Ейском училище. Шестого июня 164-й ИАП в Моздоке провалил проверку, не смогли обнаружить и перехватить посланные на Грозный бомбардировщики. Самолеты оказались не подготовлены к ночным полетам. Так как тревога была объявлена по всему округу, то на отходе их перехватила пятерка ЛаГГов Петра, а затем туда же подтянулись еще и И-16 Ейского училища. «Отстрелявшись» по пятой машине и израсходовав полностью холостые патроны в БС и ШКАСах, Петр передал в эфир:

– Я – Тринадцатый, работу закончил, шестое, сбор, домой.

Машины собрались на помаргивающий свет навигационных огней ведущего и начали снижение. ДБ-3Ф, изображавшие цели, шли на 9 тысячах, спускаться пришлось долго. А на земле надрывались телефоны, по поводу: кто, чем и как?

В Ейске Штерн появился на следующий день.

Училище было построено по ранжиру: отдельно те, кто принимал участие в «отражении налета», отдельно учебные эскадрильи с курсантами. Шестая эскадрилья стояла седьмой, первым стояло «управление», а шестое звено на самом шкентеле, на левом фланге, последним подразделением. После построения и поздравления объявили прохождение, все протопали мимо трибуны, на которой стоял дважды Герой и генерал армии. Так отметили его успехи в Финской войне. Рядом с ним стояли генерал-инспектор ВВС СССР генерал-лейтенант Смушкевич, тоже дважды Герой, начальник Главного управления ВВС Красной Армии генерал-майор Жигарев, генерал-лейтенант Жаворонков, командующий авиацией РККФ и командующий авиацией ЧФ генерал-майор авиации Василий Русаков. В общем, вся верхушка нашего авиационного командования. Под трибуной, в качества мальчика для битья присутствовал майор Акуленко, командир 164-го полка, провалившего учения. Скорее всего, он мысленно считал минуты до расстрела. В апреле сняли командующего ВВС, вместо него пока никого не назначили. После прохождения собрали всех участников в клубе на разбор полетов.

Провал был мощнейший, так как ВВС округа готовилось отражать противника с другой стороны, днем и в хорошую погоду. Погода была хорошей, сменили направление, в свете новых осложнений с Германией, и заменили день на ночь. А в учебных планах практически начисто отсутствуют ночные полеты. Их как-то отменили, временно, и забыли включить снова. Количество летных происшествий пошло вниз, и всех это устроило. Особенно немцев. Они точно знали, что ночной истребительной авиации у нас нет. Петра вызвали сразу после выступления начальника штаба полковника Иванова. Он руководил полетами по тревоге, хотя шестое звено ушло в воздух до того, как он появился на СКП. Дежурил там командир «четвертой» Саня Хабаров, он и дал отмашку на взлет. Поэтому Петр рассказывал, как есть, а не причесанную версию для начальства.

– Готовность номер два была объявлена в 23.30 в субботу шестого июня. По этой команде была включена штатная РЛС «Наяда», и ее операторы были переведены на круглосуточный режим. Личный состав звена оставался в комнатах отдыха, готовым к вылету. Технический состав подготавливал технику к вероятному вылету. Так как тревога была учебной, то заменяли штатные боеприпасы на холостые. Воздушное пространство было чистым, в зону нашей ответственности никто не входил до 03.11 седьмого июня 1941-го. Самолеты появились на высоте девяти-десяти километров, на запросы не отвечали. Я объявил боевую тревогу и, согласовав с дежурным на СКП майором Хабаровым вылет, произвел взлет имеющимися пятью ночными истребителями ЛаГГ-3. При подходе к цели были обнаружены 27 самолетов ДБ-3ф, которые шли с потушенными АНО и не отвечали на запросы. Классифицировали их как учебную цель, произвели пять заходов. Атаки проводились из мертвых зон бомбардировщиков до полного израсходования имеющихся огневых средств. Стрелки бомбардировщиков вели ответный огонь холостыми выстрелами.

– Почему учебные цели не были обнаружены при пролете к Грозному? – задал вопрос Штерн.

– Этого я не знаю, еще раз повторяю, РЛС работала на максимальной дальности, периодически просматривая ближний сектор. В нашу зону никто не входил в радиусе 250 километров.

– Все правильно, товарищ Штерн. О наличии у училища этой станции нам было известно, курс был проложен так, чтобы не быть обнаруженными. На отходе специально изменили маршрут, чтобы проверить готовность войск и в районе Ростова. К сожалению, готовым оказалось только Ейское училище. Остальные никак не отреагировали на пролет большой группы самолетов, – сказал Смушкевич. – У всех одна отговорка: по шумам определили, что самолеты наши. А то, что группа скрывается и не несет огней, никого не насторожило. У меня вопрос к товарищу старшему лейтенанту? Вы сказали, что использовали самолеты ЛаГГ, а нам товарищ Акуленко доказывает, что самолет ЛаГГ для ночных полетов не приспособлен.

– Совершенно верно. В основной «первой» серии у него отсутствует соответствующее навигационное оборудование. У нас две машины нулевой серии с нагнетателями ТН-2. Так как эскадрилья и звено разведывательные, то без этих приборов не обойтись, мы в облаках и ночью летаем часто, то три машины были дополнительно оборудованы приборами с И-16р. Но у них нет нагнетателей, и они имеют значительно меньшую высотность. Непосредственно серийный И-16 зачастую тоже не имеет этих приборов, поэтому в отражении ночного налета приняли участие не все имеющиеся самолеты.

Его «пытали» достаточно долго, ведь работало именно его звено, остальные подтягивались к бою поодиночке, без строя, и атаковали один, а не пять раз. Но они практически не летали на перехват с помощью оператора РЛС. Само училище локатор не использовало, им «владело» только разведывательное звено. Чтобы прогнать всех, не хватало времени, топлива и соответствующего учебного плана. В самом конце совещания его поманил пальцем Штерн:

– Вы мне очень напоминаете одного человека, который, к сожалению, погиб в Карелии, но у него была другая фамилия.

– Да, у меня была другая фамилия. Эта – фамилия моего отца, та была фамилией отчима.

– Живой?

– Да, чуть не замерз, чуть не умер, но чуть-чуть – не считается, товарищ генерал армии.

– Я тебя заберу к себе.

– Не пойду, у вас нет авиации.

– Будет. Готовься!

Но 26 июня его, Смушкевича и многих других среди командующих не стало. Вызов от него пришел 24-го, но мы к этому времени поменяли командование: вместо флота стали относиться к учебным заведениям ВВС РККА, командовать нами стал генерал-майор Иванов, бывший начальник Качи, который за день до этого издал приказ, запрещающий перевод инструкторов авиашкол в действующую армию без его личного на то разрешения. Андреев Петра не отпустил, даже разбираться не стал, потому, что у него высилась гора рапортов о переводе, вызовов от старых знакомых и тому подобное. Отправили в Москву отказ с его основанием, рекомендовали обратиться к Иванову.

Срезали весь учебный план, ввели жесточайшие нормы на горючее, курсантов и инструкторов перевели на новый паек, летный теперь выдавался только в летный день. Со все возрастающим напряжением прислушивались к громкоговорителям с голосом Левитана. По сводкам Совинформбюро все люфтваффе уже пару раз уничтожено, а враг все прет и прет. 27 июля Октябрьскому позвонил сам Сталин и напомнил ему, что за оборону Николаева он несет личную ответственность, что он, Сталин, не видит взаимодействия между флотом и частями Южного фронта Тюленева, которому «передали» из Юго-Западного фронта две армии (всего-то!), 6-ю и 12-ю, находившихся на грани окружения.

Знакомый почерк, скинуть на соседа, пусть разбирается. Принять такую обузу и прикрыть ее авиацией Тюленев не может. В Крыму находятся три бригады авиации, но их никто никуда не перебрасывает, они охраняют флот и Крым, которые для отвода глаз противник бомбит одним штаффелем бомбардировщиков, практически безнаказанно. Для обороны Одессы флот направил группу летчиков в состав 69-го ИАП. Даже не эскадрилью, а группу. Флот несет потери от вражеской авиации, а его никто не прикрывает. Петр не выдерживает и направляется к Андрееву.

– Разрешите, товарищ генерал?

– Если проситься пришел, то не пущу, права не имею. Приказ.

– Александр Харитонович, у меня сложилось впечатление, что на Южном фронте вот-вот грянет катастрофа.

– Ты за этим пришел?

– За этим. Там, похоже, никто разведкой не занимается, ни флотская авиация, ни армейская.

– Угу, умник, и если ты со своим звеном прилетишь, то все пойдет по-другому. Иди вон, – сказал беззлобно так, устало. Ему тоже казалось то же, что и командиру звена, но их задача – выпускать кадры, а не обсуждать, что происходит на фронте.

– У меня хватит топлива, чтобы парой провести высотную разведку в районе Умани. Может быть, хоть чем-то поможем Южному фронту. Иначе драп будет.

– На эти цели топлива в училище нет. Все, что есть, будет пущено только на обучение переменного состава. Понял?

– Понял: сиди и не чирикай.

– Иди, а то накажу.

– Есть!

Через две недели немцы перерезали дорогу Одесса – Николаев. Остатки 9-й армии остались в мешке под Одессой, немцы вышли к Днепру, образовался Каховский плацдарм. Полеты практически прекратились, топлива не выделяли. Средний налет у курсантов – 12 часов. 28 августа Петр, наконец, получил топливо на полную заправку двух ЛаГГов и присадку № 1 для высотных полетов (смесь изооктана и неогексана, 50 на 50). Нашли даже 23-мм снаряды к пушкам, которых «не было на складе» уже два месяца. Из Севастополя прилетел зам начальника ВВС ЧФ Ермаченков. На флоте вспомнили, что в Ейске стоят два «высотника-разведчика». Операцию курирует сам Семен Михайлович Буденный. Задачу ставят так, чтобы сведения любой ценой были доставлены в Ростов. Объяснения, что топлива туда может не хватить, категорически отметаются. «Делай что хош, а матерьялы доставь!»

– У пары пленки не хватит на 380 километров фронта.

– Снимай то, что важно и нужно.

– Важное и нужное они прячут.

Ермаченков вышел из себя и чуть не снял Петра с вылета, потребовав заменить его кем-нибудь посерьезнее. Тем не менее дали команду по машинам, и они взлетели. Ведомым идет старший лейтенант Осадчий. Воевал еще в Испании, но из-за шумного характера наверх не поднялся. Они хорошо слетаны, он – старший летчик в шестом звене. Над морем шли на верхнем пределе без кислорода. Разведчиком-то ЛаГГ сделали, а кислорода столько же, как и на серийной машине. На три бака с топливом, из пяти установленных. В первую очередь забираем бензин из крыльев. После Гуляй Поля пошли в набор, включились в кислород. Внизу отдельные рваные облачка, видимость – миллион на миллион. Вышли к Днепропетровску, который три дня назад был захвачен противником, углубились вдоль дороги на Кривой Рог. Немцам абсолютно пофиг, что их снимают. Их авиация работает внизу, можно было бы работать и с меньших высот, но фокус аппарата настраивается по заданию. Дошли до развилки на Пятихатку, легли на новый курс. Противник подтягивает войска, их много. По дороге на Запорожье – там тоже войска, длиннейшие колонны, на Хортице – артиллерийские батареи обстреливают город. В плотине – большой проран. У Лысогорки немецкие войска кончились. Берег пустой, отдельные машины. Здесь разрыв. У Никополя появились опять войска, густые колонны подтягиваются к городу, снимаем. Над Каховкой плотный артиллерийский зенитный огонь, четверка «мессеров» поднимается к нам, но они ниже и значительно. Не зря Петр занимался покраской этих двух машин. Со смесью, вместо топлива, правда, форсировать машину нельзя, она и так идет на форсаже, но полные обороты дать можно. Поэтому, обменявшись парой фраз на коде, быстро делаем снимки и прибавляем. По высотности мы примерно равны, по скорости если и уступаем, то самую малость. Взлетели они не только что, мы их уже минут пятнадцать наблюдаем. Так что топлива у них еще минут на десять-пятнадцать, а потом все, вниз. В наборе переходим через линию фронта, Днепр. На кренах, все равно оглядываться приходится, Петр сделал несколько снимков интересующей нас местности. Перехватить в лоб нас не успели, пока четверка разворачивалась, а на такой высоте это сделать можно только медленно, мы ушли и вернулись, внаглую, на территорию противника. Через семь минут – конечная точка маршрута. Снова видим новую поднимающуюся четверку. Встали на вираж, махонький, 6 градусов, и медленно повернули к дому. Они гнались за нами 25 минут, почти до Охримовки. Затем отвернули, топлива – только в основном баке. Петр на ключе запрашивает «дом». Есть вероятность, что топлива не хватит. Просит посадку и обеспечить топливом на другом аэродроме. Дали Мелитополь, а он у нас по левому борту уже за траверзом. Петя стучит: «возвращаться на курс не можем зпт противник». Молчание, а минутки тикают, шесть карбюраторов сосут бензин. Скоро море. Самый малый, спускаемся. Дали еще аэродром. Петр пересчитал, по дистанции подходит Мариуполь. По топливу: впритык. Бьет: «принято», выпускает щитки, пошел круто вниз. Тарас за ним. Спускаться приходится оглядываясь, немцы совсем рядом, с дополнительными танками – достанут как пить дать. До линии фронта 270 километров. Заход выполнили с ходу, без коробочки. Обе машины коснулись земли одновременно. Заруливаем и глохнем. Топлива больше нет. Инженер полка божится, что топливо шестой день не завозят. Петр исподлобья на него посмотрел:

– Ты мою фамилию слышал?

– Ну.

– Если через минуту не будет топлива, ты – покойник, – и щелкнул кнопкой кобуры пистолета. – Стоять! Тебе никто не разрешал двигаться. Отсюда командуй.

Привезли две бочки, перелили в баки.

– Спасибо! Извини. Зенитки есть?

– Откуда?

– Валите отсюда, у вас минут двадцать осталось, налет будет. От винта! Фамилия твоя как, инженер?

– Кустов, Михаил.

С двух перегазовок воздух из системы вышел, ушли в набор, через 17 минут под ними Ростов, уйти на Ейск не дали, приказали срочно в Ростов. Заход от Первомайки. С ходу, с малой высоты. Буквально стелились над степью. Она жнивьем поросла, все желтое, год урожайный, вот только убрать не успеют. Враг уже в 300 километрах, и естественных преград практически нет. Сели. Направляют в самый глухой угол, естественно. Топлива до Ейска хватит. Распечатывают отсек камеры, младший сержант-«массовик-затейник» снимает кассеты с пленкой и передает их полковнику.

– Молодцы! Такое задание, в срок и с доставкой, а говорили, не достанете. Дырочки на гимнастерках заготовьте! Тебе «Знамя», ведущий, ну, а тебе минимум «Звезду». Все. По машинам, и домой. Держи!

Молодцеватый и подтянутый полковник из разведывательного отдела направления протянул руку и широко улыбнулся Петру. Петя в ответ расплылся в улыбке, но рука полковника осталась висеть в воздухе. Он опустил глаза, а ему от бедра в лоб смотрел «маузер».

– Кассеты. Аккуратно! Клади, сука. И не дергайся, мозги вышибу. Медленно!

– Да я… – хлесткие выстрелы «маузера» вдоль ушей.

– Клади, сука.

Полковник положил кассеты на столик, ствол «маузера» переместился чуть ниже, но по всему чувствовалось, что дергаться не стоит.

– Тарас, освободи полковника от оружия. Директрису не пересекай. Вот так, спасибо. На колени, руки за голову. Хорошо! Ложись! Сержант. Особиста сюда, быстро!

– Да вона бежит.

– Вы за это ответите! – пробурчал снизу полковник. – Я этого не оставлю!

– Тарас, ствол обнажи. Не в бирюльки же играем.

– Щаз, Василич, – сказал несколько обомлевший Осадчий. Полковник чуть шевельнул челюстью и тут же получил мощнейший удар без замаха ногой по ней. Что-то блестящее выпало изо рта.

– Опустите оружие! – послышалось слева.

– Документы!

– Это наш особист, капитан Свиридов, – сказал младший сержант, растерянно переводя взгляд с одной фигуры на другую.

– Зайди правее и вяжи его!

– Это ж полковник Крутин, из разведывательного. Владимир Владимирович, что случилось?

– Это – немец или немецкий агент. Так ведь, товариштш польковник? Не шевелись! – и вновь прозвучала пара выстрелов, пули воткнулись возле головы лежащего.

– Не понимаю, в чем дело? – переспросил капитан, держа два пистолета на боевом взводе.

– Тарас, шевельнется – бей. Капитан, смотри справа, под ногами у его головы.

Капитан нагнулся и поднял маленькую, блестящую от слюны, витую ампулу с темной жидкостью. Развернулся и со всего маха врезал носком сапога по правой нижней стороне груди лежащего.

– У-у-у, сука! Взять! – Бойцы, до этого державшие на прицеле летчиков, кинулись к согнувшемуся от боли агенту. – Увести! Теперь вопрос к тебе: ты кто?

– Летчик, разведчик из Ейска, выполнял задание Буденного.

– Как расколол?

– Он сам прокололся. Он «легенду» не попросил, а приказал улетать, ордена обещал, сучонок. А без «легенды» это просто два рулона нитроцеллюлозы.

– Поня-ял! Держи пять!

– Где фотолаборатория?

– Да вон, сержант оттуда. Проводи товарищей моряков. Я двух человек оставлю, лейтенант.

– Машину через двадцать минут будет нужно. И кто-то, кто покажет, где штаб направления.

– Сам подвезу и провожу, – он немного отбежал, повернулся и крикнул: – Спасибо! Век не забуду!

Пока пленки проявляют и сушат, они с Тарасом писали о том, что видели по маршруту и указывали порядок выполнения фотоснимков, отмечая в том числе противодействие противника, использованные частоты, переданные РДО и принятые приказания. Упомянули об отсутствии связи на маршруте, кроме как на ключе, и локаторного поля, как со стороны противника, так и с нашей.

Да, несмотря на то что одна из армий фронта принимала участие в Финской войне и пять-шесть дивизий в остальных армиях Южного фронта были вполне обстреляны, сменилось руководство, и опыт был утерян. Не успели его корректно описать и зафиксировать в уставах и наставлениях. Плюс гигантский провал контрразведки, позволившей агенту Абвера влиять на ход и организацию обороны на целом фронте, если не на направлении. Вынесли распечатанные фотографии, уже с номерами и условными значками на углах, синьки полетных карт с пометками. Наиболее важные снимки сразу «поднимаются»: обводятся кружками и овалами цели, указывается положение наших войск, если таковые попадались в объектив.

Все готово практически, теперь нужна машина, которая отвезет их и документы в штаб. Особист бомбардировочного полка, который базировался здесь, не подвел, подъехал сам и выделил водителя на «газик» «разведчика», охранение. Бойцы, которые сопровождали полковника, арестованы до выяснения, и дают показания. Им доверия пока нет. На войне даже невольная работа на другую сторону – серьезное преступление, и только чистосердечное признание может облегчить душу и судьбу преступника. Будем надеяться, что невинные люди не пострадают.

Штаб находился на Октябрьской площади. Здесь уже в курсе событий, по «своим» каналам это происшествие уже передано не только сюда, но и в Москву. Их провели в небольшой кинозал, где меня, наконец, порадовал Петя. Я уж думал, что приключение в Реболах будет продолжать свое отталкивающее действие. Нет! Красота – страшная сила! Девушка, забравшая у него часть документов и помогавшая их раскладывать для начальства, бы не просто красива, но была совершенна. Это никакой формой не скроешь. Жаль, конечно, что служит в таком высоком штабе, и наверняка уже занята, таких мимо себя никто не пропустит. Но меня порадовало, что Петр обратил на нее внимание, несколько растерялся и не знал, как себя вести с ней. Она это заметила и чуть усмехнулась улыбкой Джоконды или Евы. Не то чтобы поощряла его, а так, мимоходом показала, что оценила его реакцию. Судя по всему, она служила в оперативном отделе и много работала с картами, потому как быстро «привязала снимки к местности». Вошла группа генералов во главе с маршалом Буденным. Маршал принял доклад от старшего из присутствующих генерал-лейтенанта. Маршал пожал руки обоим и слегка подтолкнул Петра к столу.

– Давай, сынок, с самого начала: что видел?

То ощущение, что нас послали просто для того, чтобы снять количество вражеских войск и развести руками, дескать: «Не шмогла я, не шмогла!», прошло. Был обстоятельный разговор, каждое фото проецировали на большой экран, старались разобраться с эмблемами на машинах и привязать их к имеющимся данным на противника. Буденный собирался драться, а не разводить руками. С выводом о том, что первым ударит Манштейн, он согласился. И тогда Петр решился напомнить о «Наядах-Б» и «М».

– А ты откуда знаешь? Этот опыт известен не слишком многим, в Москве его разбирали, признали удачным.

– Метод предложил я, и с группой товарищей из НИИ-9 впервые практически его осуществил.

– Там была немного другая ситуация: в воздухе мы превосходили противника, а сейчас уступаем ему. Плюс, говорили, что там был замечательный разведчик воздушный, который применил новый способ аэрофотосъемки, но который там и погиб.

– Да я-то жив. Вот сижу, только я служу в Ейском училище, и в этой войне у меня первый боевой. Локаторы нужны, а их в Баку отправили, Нефтяные Камни защищать от англичан. И автомобильные радиостанции во все полки. С подготовленных позиций «ишак» с «мессером» справляется. Маневренный он и злющий, кусается.

– Не заметно. Бьют их, и запчастей нет, во всех частях двигатели ресурс выработали.

– Так это потому, что их больше жужжать заставляют, барражируя над войсками на малой скорости, и наблюдения за воздухом нет. Немец атакует первым. Внезапно, и уходит, а у нас минус самолет и минус летчик.

– Так, мне говорили, что у тебя какие-то особенные машины, каких ни у кого нет. Сколько их у тебя?

– Высотных две, и три низковысотных, но их можно быстро переделать в очень хороший самолет. Один локатор у меня есть.

– Чем черт не шутит. А вдруг? – сказал маршал и замолчал. – Что требуется, чтобы быстро создать боеспособную разведывательную эскадрилью? Наверняка ж думал об этом?

– Конечно. Двенадцать ЛаГГов, пятибачковых, 21-го завода, с АФАрами, и с хорошей окраской и лакировкой. Шестнадцать двигателей М-82 в мотораме и с капотом от Су-2. Две минимум радиостанции РСБ-А. Пушки ШВАК, 20 мм, на все машины, включая высотные. Кислородная станция, три штурмана-наведения. Два ПС-84, несколько У-2, аэродромная рота, зенитная батарея. Остальное разрешить забрать из училища: летчиков, фотографов, техников, мотористов и вооруженцев. ПАРМ или авиазавод на неделю, чтобы переделки сделать. Или училищный ПАРМ задействовать.

– Вы записали? – спросил маршал у своего адъютанта. Тот подтвердил.

– В приказ по направлению, звание у него – капитан, отдельным приказом. Он по ВМФ проходит. Согласуйте с Октябрьским, – напомнил маршал.

– И с Ивановым, по вузам ВВС, – добавил Петр.

– За неделю ты не управишься, сынок. Десять дней. Через десять дней быть здесь, на Центральном. Ступайте.

– Есть!

Петр получил тумака от Тараса, который обрадованно замолотил в воздухе кулачищами. На фронт рвались очень многие, поэтому с личным составом проблем не будет. Можно будет отобрать самых-самых.

Получили приказы, доехали до аэродрома. Машины полностью заправлены. Правда, пришлось еще пройти через процедуру допроса. Не самое приятное, но необходимое, мероприятие на войне. И вылетели в Ейск. Ермаченков еще присутствовал на аэродроме, дожидался их. Вместо поздравлений устроил разнос за содержание приказа, отзвонился в Ростов и согласовал, что это будет разведывательная эскадрилья Черноморского флота.

Уже вечером приземлились два борта ПС, которые из Харькова привезли двигатели для будущих ЛаГГ-5. Три самолета из Горького прилетели утром. Петр к утру подготовил эскизы будущих машин. Масляный радиатор расположили на месте водяного, оставив систему регулировки воздушным потоком. Наложили стальные листы на район выхлопа. Воткнули по две ШВАК-20, и по два БС. Замом Андреев отдал Сашу Хабарова. Машины облетали, в девять дней уложились, прибыли на Ростов-Центральный полностью экипированными и укомплектованными. Южный фронт Манштейну слегка попортил картину, очень эффективно задействовал контрартподготовку и сорвал наступление на Каховском плацдарме, сбросив его в реку. Смотр Буденный провел. Быстро прошел вдоль выстроенной техники.

– Хлопцы, времени на раскачку нет. К вечеру быть в Нежине. Немцы взяли Чернигов. Под угрозой окружения наша пятая армия. Там действует вторая группа Гудериана. Твои «русалки», капитан, там в Нежине, так что собственную тут пока оставь. Помни, что за «русалок» несешь личную ответственность. Вот пакет, там я все написал. Авиацию там сильно потрепали, вся надежда на вас, хлопцы. Пять дивизий мы туда перебрасываем. Обеспечьте их данными о противнике и прикройте с воздуха. Все, по машинам! Капитан! – маршал сделал какой-то знак рукой, к нему подскочил адъютант, передал ему две коробочки и две красные книжки.

– Держи. Торжественно хотел, не получилось. – Развернулся и пошел к машине.

Петр в первую очередь отменил команду маршала. Это в кавалерии все быстро: ногу в стремя, и марш-марш, вперед. Мы – войска технические, подготовка – прежде всего! Инженера и начштаба под мышки и вперед на связь. Это участок даже не нашего направления: это Брянский фронт Западного направления. Звонок в Брянск, в командование ВВС фронта, и не по телефону, а по БОДО. Там о таком распоряжении знают, передаем заявку на топливо, присадку 1, масло, боеприпасы, продовольствие. Подтверждают наличие. Вопрос по РСБ-А, ответ – отрицательный. Тоже хорошо, хотя бы так, хоть какая-то ясность. Снимаем четырех- и десятиметровые антенны с автомобильной станции, аварийную аккумуляторную батарею, грузим все в ПС.

Первыми вылетели У-2, им туда добираться и добираться. Затем техники сдали машины своим летчикам и вылетели на двух ПС-84, пардон, на Ли-2, им только что сменили название, в направлении Нежина. Через полтора часа эскадрилья вылетела вдогон. А со станции Сельмаш в сторону Аксая тронулся воинский эшелон отдельной морской разведывательной авиаэскадрильи-13 Черноморского флота. Получить просто номер «13» было невозможно, такая эскадрилья существовала на Тихоокеанском флоте и командовал ею Тагир Бердымухамедов. Базировалась в Суходоле.

Семнадцать машин в воздухе, начштаба – тоже летчик, за ним закрепили первый «высотник» под номером «13», тринадцатых машин в эскадрилье две, на обоих летает Петр. Взаимодействовать придется с 28-й, 60-й и, вероятно, с 11-й САД. В каком они состоянии – сказать сложно. В Нежине на утро 9 сентября точно базируется 20-й ОРАЭ. Больше ничего не известно.

Один из Ли-2 включил привод, начштаба настроился на него и вел группу по маршруту. Тут Петр чертыхнулся и полез в карман кителя, вытащил оттуда орденские книжки. Он подумал о том, что надо было вручить Тарасу орден перед строем. Но, рассмотрев надписи, понял, что он ошибался: орден Ленина был прошлогодний, выдан дубликат в связи со сменой фамилии, «За создание новой системы вооружения», а второй – Красного Знамени, «за разведданные, определившие успех Южного фронта». Похоже, Осадчего либо не наградили, либо вручат позже. Хмыкнув, положил книжки обратно. Еще раз подумал о том, как не повезло тогда в декабре 1939-го. За Харьковом догнали транспортников, и начали хороводить вокруг них. Уже у самого Нежина приняли первый бой, второе звено атаковало и сбило «Хеншель-122», шедший без всякого охранения на малой высоте. Посмотрели и на «мессершмитты», которых он вызвал еще до падения. Но пара «мессеров» в бой вступать не стала. Увидев, что самолетов значительно больше, чем ожидалось, и они вовсе не «ратте», а что-то другое, немцы ушли со снижением, подгоняя себя форсажем. Радист Ли-2 поймал их волну, завтра ожидается «большой день». Нам готовят подарки.

Довольно большое и богатое село Перебудово граничит с Куликовским лесом и рощей Круглой. Капониров нет, шесть Пе-2р и один Пе-3 20-й ОРАЭ. Зениток нет, есть РСБ-А, а говорили, что нет, но в старом исполнении. Шипит, свистит, в основном используется для работы на ключе. Но топливо подвезли. Мужики обрадовались и решили, что им такое счастье подвалило, пришлось их огорчить. Из крайнего вылета «пешка» вернулась похожей на решето. Механики корпят над ней. Командует эскадрильей капитан Петросян, худощавый молодой парень с большими кавказскими усами.

– Тут еще какая-то машина приехала, вся брезентом закрытая, но к ней никого не подпускают.

– Понятно, где?

– На опушке у дороги стоят, метров сто пятьдесят отсюда. А что у вас за самолеты?

– Ой, как их назовут – мы не знаем, вообще-то это ЛаГГ, но переделанный. Так, Степаныч! Принимай обстановку, задействуй один из Ли-2 в качестве радиостанции. Пусть десятиметровку разворачивают. Тут в лесу никакой высотки нету? С дорогой к ней?

– Как нету, есть. Есть холм, через него дорога в деревню Диброво проходит. С километр отсюда на восток, – ответил Петросян.

Петр вышел из штабного блиндажа:

– Дементьев!

– Дементьева к командиру!

– Всем составом!

– Всем составом! – как эхом отозвались голоса. Из сумерек появился лейтенант в морском кителе с шестью краснофлотцами.

– За мной!

Пока шли, Петр объяснил лейтенанту, где будет позиция его взвода.

– Все тщательно замаскировать, провести наземную связь и закрыть ее, стационар Р100, и «комарика» держи под рукой. Рота обеспечения прибудет позже, за тобой посты, если здешний экипаж остается, значит – задействуешь и его.

Их остановил окрик: «Стой, кто идет!»

– Командир эскадрильи, в которую вас направили. Вызови старшего, часовой.

Из обшитого сталью зеленого кунга выскочил, оправляя форму, командир установки.

– Старший лейтенант Васьков, командир отдельной установки «Н-м», направлен в распоряжение командира отдельной морской разведэскадрильи, до особых указаний.

Петр предъявил удостоверение и представился.

– А это – лейтенант Дементьев и его боевая группа: операторы наведения и радиоспециалисты.

– А как же мы?

– Будете служить вместе, наша станция идет сюда эшелоном. А вы давно получили эту станцию?

– Полмесяца назад, в Баку. Перед этим заканчивал курсы при академии имени Буденного.

– Ну, а Саша Дементьев на этих станциях вторую войну начал. Так что будет чему поучиться.

– Есть, товарищ командир.

– В полукилометре отсюда идет лесная дорога, от поворота 750 метров, там холм. Установку развернуть, включить на дежурство, окопать и подготовить к круговой обороне. Задача ясна?

– Ясна! Так точно, ясна, – ответили оба командира.

– Удачи, приступайте.

Он вернулся как раз к ужину, который в этот раз готовили повара «двадцатой». Столовая располагалась в большой палатке с поднятыми стенками. Под самым потолком светилось несколько лампочек. Четыре длинных стола по два в ряду, чисто по-армейски. Палатку окружала широкая марля от насекомых, но их было достаточно. Бабочки кружились вокруг ламп и иногда падали вниз, прямо в тарелки. Их называли «доппаек» и «мясо». Отдельно стол сержантов, отдельно среднего и старшего комсостава. Две девушки-летчицы, Саша и Маша, и четверо девушек-сержантов. Для техсостава была отдельная столовая. Все по уставу.

– А ничего, что со стороны видно, что в лесу свет горит?

– Нормально, немцы ночами не летают, только на Москву, а это севернее.

– От Белоруссии отходим, ночью еще ни разу не бомбили.

– А мы тут разговор интересный перехватили, похоже, что завтра нас бомбить собираются. Юра Пехов у них «хеншеля» по дороге завалил, подлетала пара, но не решилась атаковать, ушла. Нас они обозвали «Гроссе Ратте». С незнакомыми машинами предпочли не связываться. Откуда они нас могут достать?

– В Чернигов перебросили только истребители третьей группе первого гешвадера. Группе – это полк, а гешвадер – дивизия, там что-то около эскадрильи, даже меньше, а ударить по нам могут, как из-под Гомеля, там третий полк пикирующих бомбардировщиков базируется, так и вот отсюда, Грибовая Рудня. – Капитан приподнял планшет и ткнул пальцем в карту. – Вот тут они и базируются, вот здесь у леса, и вот тут сразу за деревней. Разведку мы проводили, да что толку. Так никто и не ударил.

– А у тебя ночники-то есть?

– Все с допуском.

– А бомбы? РРАБ-два или три?

– Черт его знает, до войны были, сами их не бросаем, могли «забыть» или «не погрузить». Вооруженца надо спросить. А что ты хочешь, капитан?

– Так у меня тоже все ночники. Доставить несколько приятных минут асам Геринга. Еще бы знать, где они живут!

– В школе, они брезгуют жить в домах, высшая раса. Или казарму строят, они у них быстро собирающиеся. А технари в палатках возле машин.

– Давай после ужина глянем, как и что.

Аэрофотоснимки были, правда, им больше недели, но Петросян говорит, что два дня назад «лапотники» стояли на месте. РРАБов было всего десять штук обоих типов. Оруженцы с явной неохотой начали их собирать. Им подбросили в помощь людей из «тринадцатой».

Летный состав отдыхал, не спали только начальники штабов и оба командира. Рассчитали заход, так, чтобы накрыть обе площадки в одном заходе. Определили ориентиры, убедились, что «Наяда-М» работает. Затем попытались согласовать вылет 20-й с командованием ВВС 13-й армии. Но командующий выехал в войска, начштаба убыл в штаб фронта. Все понятно! Подъем, завтрак и «слушай боевой приказ». По машинам, и в два ночи легли на курс 360. Мимо Чернигова, не проходя над ним. Операторы уточнили место поворота на новый курс, по железной дороге сориентировались. Эскадрилья бомбить с пикирования не умела, поэтому ведущий группу начштаба 13-й Коростылев, опытнейший штурман, сбросил со своего высотника одну за другой две осветительные стокилограммовки, а пятерка «пешек» высыпала десяток РРАБов. Четыре истребителя прошлись из пушек и пулеметов по стоянкам и складам, пока горели ОФАБ, и все пошли обратно. Урон немцам нанесен, теперь требовалось дождаться утра и посчитаться с истребителями. К рассвету у службы перехвата уже были «новости» и время сбора у Городни. Бомбить нас идет другой полк. Ну, пусть идет!

Петр еще до рассвета взлетел на восток, там развернулся и на бреющем ушел к Днепру, обошел Чернигов с запада и через 24 минуты, к моменту старта штаффеля прикрытия, оказался над Черниговским аэродромом с восьмеркой ЛаГГов. «Мы их не ждали, но они уже пришли! А в колоде, как-никак, четыре масти, им достались все тузы и короли!» В этот полет никто не брал бронебойных, только осколочно-фугасные. А сбить двенадцать машин, только отрывающихся от асфальтобетонной полосы, для летчиков-инструкторов, имея две 20-мм пушки и тяжелые пулеметы, это как два пальца об асфальт. Не набирая высоты, все машины ушли на юг, чтобы показать противнику, что все кончилось. Вторая группе первого StG базировалась севернее, под Смоленском. Им сообщили о налете и о том, что их возьмут под сопровождение чуть позже еще восемь «мессершмиттов», которые готовятся к взлету. Пятьдесят четыре «лапотника», на высоте 5000 метров, продолжили свой путь в сторону Нежина. I/JG1 передал им, что аэродром атакован восемью «Große Ratte», которых они обнаружили в своем хвосте на высоте 6–6,5 тысячи, которые маневрировали, готовясь к атаке. Восемь против пятидесяти четырех. Русские «мялись» и не решались на критическую атаку, соблюдая дистанцию в полтора километра. Все внимание стрелков было обращено на них, так как самолетов у русских оставалось мало, и такое количество стволов превратит в щепки все, что войдет в зону поражения. Группе сомкнулась и представляла собой весьма грозную силу. Русские атаковали из нижней полусферы, где пулеметов у «штуки» не было. Снизу поднялась еще одна «восьмерка», два ЛаГГа и шесть «Große Ratte», и использовала весьма странный способ атаки: они били залпом из пушек сразу по всей «девятке» из шестнадцати пушечных стволов, чуть ли не одиночными выстрелами. Под крыльями у «штук» висели многочисленные бомбы, которые начали детонировать в плотном строю машин. Взрывающиеся машины уносили с собой от трех до пяти соседних, как только внимание стрелков переключилось на взрывы и пожары, так оказалось, что летчикам требуется уклоняться от атаки с пикирования.

Строй «лапотников» развалился, а в это время слева от них появилось шесть «ратте» и четыре «яка», которые атаковали оставшиеся машины, пытающихся выйти из строя и уцелеть под этим убийственным огнем. «Большие крысы» отвалили в сторону, собрались и пошли на поднимающуюся «восьмерку» «мессеров». Два против одного. «Мессершмитты», увидев валящиеся на них сверху пары, попытались уйти. Но удалось это только двум или трем самолетам. В Чернигове никто из «мессершмиттов» не сел, ушли на запад.

«Двадцатка» двумя парами разведчиков пошла к Чернигову и сняла то, что просил Буденный. Расшифровка ушла в Ростов, а «тринадцатая» выполнила шесть полетов звеньями, снимая все с высоты 2300. И все в течение одного дня. Работали люди на пределе своих возможностей. Как летчики, так и технари. Вечером того же дня на аэродроме сел одинокий «Як». Ставка приказала нанести удар по выявленному месту скопления противника под Черниговом, следовало согласовать этот удар с командованием Брянского фронта и ВВС 13-й армии. Смеха ради или чтобы понять глубину нашего поражения в пограничных боях: кроме 11-й САД, в составе истребительных полков которой летающих истребителей вчера набралось десять, у ВВС армии был всего один полк ночных бомбардировщиков У-2 и еще один полк скоростных ночных бомбардировщиков Су-2 и две эскадрильи связи. И всё. А требовалось нанести существенный урон 2-й танковой группе Гудериана. Причем времени на это – одни сутки. Потом немцы очухаются и врежут нам от всей души. Сил и средств для этого у них хватает. Шестнадцатью машинами небо не прикрыть.

В кабине «Яка» оказался командир 11-й САД генерал-лейтенант Григорий Кравченко. Бывший инструктор Качи, бывший летчик-испытатель НИИ ВВС, который после войны в Китае быстро за три года вырос из капитанов в генерал-лейтенанты. Участвует уже в четвертой войне с первого же дня. Но визит высокого гостя летчиков эскадрильи не слишком обрадовал. В столовой шло обсуждение статьи в армейской газете «За Родину», где было написано: «Появление группы самолетов во главе с дважды Героем Советского Союза генерал-лейтенантом Кравченко решило исход тяжелого боя. Враг бросился врассыпную, надеясь уйти, но наши бесстрашные герои догнали самолеты противника и уничтожили 12 бомбардировщиков. Надо бить немецких захватчиков так, как это делают наши соколы из дивизии генерала Кравченко». Общий итог боя, естественно, не описан. Никакого упоминания о моряках-черноморцах нет. Мелочь, конечно, но неприятная. Газету привезли в двадцатую эскадрилью, тринадцатая в состав ВВС армии не входила. В общем, когда генерал и капитан Петросян, который его встречал, вошли в палатку столовой, главный заводила эскадрильи капитан Юра Пехов поднялся из-за стола, сделал испуганное лицо, чуть развел руки, изображая крылья, «встал на вираж» и, чуть повиливая задом, подражая знаменитому «Карандашу», выбежал из столовой. Эскадрилья грохнула и подалась почти в полном составе за ним, где временами продолжала взрываться смехом в темноте. Кравченко недовольно посмотрел им вслед и обратил свое внимание на оставшихся сидеть за «главным» столом Петра и начштаба подполковника Дениса Коростылева.

– Чего это они?

– Статью вот эту обсуждают, вот и обратились в бегство. Врассыпную.

– А вы чего не убежали?

– Да мне этот балаган до одного места, а вот действовала ваша группа в воздухе неосмотрительно. Рассыпалась и принялась гоняться за сбросившими бомбы «лаптежниками», упустив момент, когда могла нанести удар по истребителям. Докричаться ни до кого не удалось.

– Да слышал я какого-то Тринадцатого. Он предупредил, что «яки», слева-сзади-ниже «мессеры», дистанция три километра. Откуда он дистанцию знает – непонятно. Потом вообще белиберду какую-то понес. «Рцы, Глаголь, всем Цепочка, Люди, Он». Отвечать не стал, вдруг противник мозги пудрит. Смотрю, все ваши завершили атаки, собрались, довернули влево и пошли куда-то вниз. Противника видно не было, и мы продолжили атаковать «лаптей».

– Ну, видите, даже запомнили. Приказы простые и понятные тем, кто их знает.

Кравченко не ответил, продолжал жевать котлету и картофельное пюре. Петросян делал вид, что это его не интересует. Из-за стола встали девушки-летчицы и попросили разрешения выйти. Кравченко проводил их глазами. За столом осталось только начальство, летчики двадцатой тоже потихоньку слиняли, по одному, понимая, что вполне возможна «гроза».

– Да не стал бы я побираться, но у меня в полках исправных самолетов почти не осталось. Третий состав дивизии пошел стачиваться, и быстро. А вы, свеженькие, откуда-то появились. Откуда, кстати?

– Ейск. – Петр достал из кармана предписание и приказ Буденного, положил его на стол перед генералом.

– Понятно. Мы получили указание Ставки всеми имеющимися силами нанести удар по второй танковой группе. Утром. Ваша эскадрилья в приказе упоминается.

– Мы в курсе, получили его два часа назад, – ответил Коростылев.

– И что? Почему никто из вас не прилетел в штаб ВВС армии? Она наносит удар.

– Мы армии не приданы. У нас задача – координировать усилия ВВС 5-й, 13-й, 26-й, 40-й армий и Пинской флотилии, обеспечивать их точными разведданными. Данные сейчас обрабатываются. Со времени окончания крайнего вылета прошло 75 минут. Четыре связных самолета у нас имеются. Через тридцать-сорок минут документы будут отправлены в Киев, Брянск, Припять и Харьков. В Ростов пойдет свободный борт Ли-2, – еще раз ответил Денис Степанович.

– Другой вопрос, что действия, конечно, согласовать требуется, чтобы не получилось так, как сегодня: каждый сам по себе, – заметил Петр, продолжая ужинать.

– Да не писал я эту статью! Что прицепился, капитан?

– Я не про статью, я про связь.

В этот момент из кармана Петра послышалось: «Первый, первый – Крамболу. В секторе четыре появились две групповые цели, следуют в сторону Певцов». Петр вытащил «комарика».

– Понял, Крамбол. Сейчас буду. Извините, тащ генерал. Разрешите идти?

Кравченко залпом выпил компот, встал и показал рукой на выход. Все командование переместилось в новенькую землянку штаба эскадрильи. Там уже вели цели на планшете.

– Судя по скорости – истребители. Одна группа идет цепочкой, по одному, 12–16 самолетов, вторая звеньями, и отметки побольше. Похоже, что что-то двухмоторное, – отметил штурман наведения Теньков.

– Откуда они идут? – спросил Кравченко.

– Кто его знает? По направлению: Витебск, Орша и Могилев могут быть.

– Зэт-Гэ-26, старые знакомые, «мессера» сто десятые из Болбасова. А первые?

– Минск, Бобруйск.

– Этих я не знаю, кто угодно может быть. Черт, подтягиваются. По вашу душу, товарищи мореманы.

– Марик Акопович, привезли, что заказывали?

– Да, Петр Васильевич, привезли, перед ужином закончили подвешивать.

– Денис Степанович, дежурное звено на вылет, поднять подвахту. Марик Акопович, по машинам, к запуску.

– Тащ генерал, разрешите идти?

– Идите! Четко у вас налажено. Откуда цели-то берете, да еще ночью.

– Локатор у нас, локатор «Наяда».

Кравченко попытался взять в руки микрофон, но Петр отрицательно помахал ему рукой.

– Не надо ничего выдавать в эфир открытым текстом. Рцы, шапка, добро, – перехватив микрофон, сказал команды Петр.

Самолеты дежурного звена и шестерка Пе-2р перевели двигатели на взлетный режим и парами уходили в небо. Операторы приняли их, перенесли их положение на планшет и повели. Штурман пересчитывал взаимное расположение целей и ударной группы.

– Восьмой, покой.

– Тринадцать, покой.

– Ночь, машин мало, не попадут! – покачал головой Кравченко.

– На аэродроме сейчас шумно будет, у немцев только шумопеленгаторы, наши подойдут с той же стороны, что и немцы. Группа большая, сажать будут с каруселью по коробочке. Аэродром они подсветят сами. А у Акопыча и его эскадрильи РРАБ-3 подвешены, по три-четыре штуки на каждом борту. Фейерверк будет что надо!

– Тащ командир, время, – сказал Теньков, и второе звено ушло в небо: прикрыть отход и добить оставшихся. Им до цели десять минут лёта, заодно пошумят с востока, отвлекут немцев от западного направления.

«Пешки» уже довернули и на приглушенных моторах планируют на цель, где принимают самолеты, светят прожектора, расползаются по укрытиям с горящими фарами и огнями машины. Каждый, кто хотя бы раз в жизни видел эту картину ночного аэродрома, прекрасно представляет ту суматоху, которая там сейчас творится. И бомбы пошли. Десять секунд падения, и четыреста взрывов громкой очередью раздаются на летном поле. Горячие осколки рвут металл, пронзают тела захватчиков. Мы же говорили, что землю выделим всем, желающим и нежелающим. А кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет.

Бомбы, еще, еще и еще. Пушки и пулеметы дочищают за основной ударной группой. Возвращается третье звено, второе еще гоняется за тремя оставшимися в воздухе немцами. В эфире сплошной туркменский, затем звену дают сбор, крайняя машина сбрасывает фотаб и снимает общие результаты работы. Все возвращаются, правда механикам до рассвета придется поработать с несколькими машинами. Зенитчики на «эрликонах» пытались организовать сопротивление.

Что касается завтрашнего утра, то среди ночи, около двух часов, и после доклада об успешном налете на Чернигов-Певцы, в помощь ВВС армии выделили дополнительно два полка АДД и полк истребителей. Бомберы уже взлетели, и теперь все срочно переделывают свои планы, подстраиваясь под них, потому, что 13-я армия для налета может выделить только: тринадцать Пе-2 и четыре СБ 16-го БАП, двадцать один Пе-2 – 261-го полка и двадцать четыре штурмовика Ил-2. В качестве прикрытия будут использованы семь самолетов И-16 184-го полка, двадцать один МиГ-3 162-го полка и четыре машины Як-1 управления дивизии. 274-й полк майора Крайнева в составе 64 машин готовится к вылету из Москвы. Приказом Ставки он передан 11-й САД. Он подхватит идущие на Гудериана полки АДД и сядет в Шостке или Нежине. Начиналась первая за всю войну более-менее крупная воздушная операция. Тринадцатая эскадрилья получила задание по расчистке неба.

Кравченко после окончания полетов залез в ЛаГГ с «воздушником», включил лампочку и фонарик и осмотрел кабину.

– ЛаГГ, что ли? А это что? А это? А как?

В общем, по всему чувствовалось, что собирается его «освоить» и вылетать на нем. Снова пришлось идти на некоторое обострение.

– У нас нет лишней машины, товарищ генерал. И не привыкли вы работать по наведению с земли. И сигналов управления не знаете. Есть ЛаГГ с почти штатным двигателем, но с нагнетателем, высотный. Других машин нет. И в группу я вас не возьму.

– Не понял?

– У вас есть своя дивизия, товарищ генерал. А здесь командую я.

– Ну смотри, герой.

– Герой не герой, а мне придется править то, что накосорезили в штабах. Лучше дайте каналы с вашими истребителями.

– Какие такие каналы?

– Частоты, на которых работают ваши истребители, бомбардировщики и штурмовики.

– А черт его знает, не интересовался.

– А здесь – шестнадцать каналов связи, поэтому и говорю, что в группу вас не возьму.

– Умник, у тебя сколько сбитых?

– До вчерашнего дня было три лично, все ночью, и три групповых. Вчерашние еще не считали, но все в групповые пойдут. Кадры фотокинопулеметов еще не просматривали, эти спецы и оборудование еще не приехали. Они поездом добираются. Точно могу сказать про себя, что лично: два «сто девятых» над Певцами, еще один у Новоселовки, стрелял, и успешно, по «лаптям», и еще один «мессер» у Пекуровки, из последней восьмерки.

– Четыре точно плюс «лапти»? За один вылет? Сколько у него снарядов?

– Да по-разному, так получилось, есть ящики по 150, есть по 250 на ствол, и у всех по 500 для пулеметов на ствол. Машины-то не серийные, переделки, двигатели и винты от Су-2. И оригиналы из разных серий.

– Ты хочешь сказать, что они не выпускаются?

– Нет, полевые переделки.

– Черт знает что! Так, ладно, уговорил, где ваши коды, пойду ведомым. С машиной справлюсь, на ЛаГГе и Су-2 летал.

– Тогда сюда. Вот каналы, восемь кнопок. Наверху все нечетные. Восемь набираются каждый своей кнопкой, остальные набираются нажатием двух кнопок: девятый канал первая и вторая, удерживая первую, десятый – вторая, держишь и первая, одиннадцатый канал третья плюс четвертая. Понял?

– Понял!

– Шестнадцать!

– Восемь-держу-семь-отпустил.

– Ну, тогда в штаб. – Петр уже сообразил, что таким образом генерал будет меньше мешать на вылете. Пусть учит сигналы, а самому уже пора идти спать.

Это на земле утро начинается с рассветом, в авиации – за час до вылета и в темпе. Денис Степанович подтвердил, что Кравченко зачет по условным сигналам сдал. На разводе ставим его ведомым к майору Хабарову, ведущему второй восьмерки. Старлей Аврамцев скривил губы, но ответил «есть», он пойдет Петиным ведомым на высотном ЛаГГе, других машин просто нет. Еще перед вылетом забрали у генерала «шпаргалку» – свод сигналов он переписал и пытался на панели закрепить под целлулоидом с каналами.

– Собьют – врагу достанется, – генерал отмахнулся и продолжал готовиться к полету.

Петр услышал сигнал, поднял руку из кабины, запустился и поставил двигатель на прогрев. Оглядел опушку леса, где стояли выкаченные из леса истребили эскадрильи. Все запустили двигатели. Петр прибавил обороты Эм-сто-пятому и покатился на старт. Стартовики уже выставили сигналы уступом вправо, он затормозил после двух поворотов и занял свою позицию.

– Всем, шапка, добро.

– Принял, один-три. Поехали!

Обороты, шаг, отдан тормоз. Ноги привычно парируют возникающие моменты. Гусеница эскадрильи с зажженными АНО уходит на юго-восток и выстраивается для набора высоты в сторону запада. Выше всех идут два ЛаГГа-3, затем первое, еще ниже и правее – второе звено, с уступом влево и еще ниже третье, и в самом низу и впереди – шестерка Хабарова. Идем к Козельцу, чтобы потом довернуть вправо и просмотреть дороги от Киева на Чернигов. Вчера немцев видели на обеих дорогах по обе стороны Десны. Им остается пройти чуть больше ста километров, и они окружат пятую армию и отрежут ее от снабжения. А заодно и те армии, которые обороняют Киев. После поворота на юг от Смоленска они прошли уже 365 километров, пробивая себе дорогу «лаптежниками», танками и артиллерией. Все самолеты заправлены до упора, во все танки: на 1100 километров полета. Девять минут полета и доворот на север. У села Красное наблюдаем интенсивный артобстрел позиций. За ночь противник продвинуться вперед так и не смог, идет артподготовка. Петр на ключе собрался отдавать шифровку об этом. Тут на связь вылезает Кравченко:

– Крамбол – Девятому!

Петр с остервенением выжал кнопку постановки помех, забив шумом канал. Выждал минуту и четко проговорил:

– Девятый, твое дело держаться хвоста ведущего. Одно слово – уйдешь домой. Руку с кнопки убрать! Я – Тринадцать. Ноль-Ноль-Ноль. Конец связи.

Тут же вылез Юра Пехов, без позывных:

– У него не забалуешь!

– Всем, ноль-ноль-ноль.

Прошло всего четыре минуты полета, 240 секунд, когда в наушниках раздался хорошо знакомый нашим летчикам чуть хрипловатый голос Тенькова. В этот раз он говорил по-туркменски:

– Две цели в вашей нижней полусфере, курсовой 165 левого, поднимаются. Высота 500, скорость 480.

Два коротких шумовых сигнала в ответ.

– Саша, кошкёль, есть, твердо.

– Добро, спасибо.

Ни фига не понимающий генерал-лейтенант заложил вслед за ведущим крутой нисходящий вираж и оказался почти на противокурсе. Ведущий куда-то круто пикировал, на фоне зеленых полей генерал различил желтые носы ненавистных «мессеров». Соседняя пара пошла выше, а та, которая была самой левой, подвернула под брюхо и перестроилась для атаки с разворота. «Не дам!» – подумал Кравченко и привычно взял в прицел ведущего. Собственный ведущий краем крыла вошел в прицел. Поняв собственную ошибку, генерал перенацелился на ведомого. Хабаров открыл огонь, чуть позднее нос ЛаГГа генерала отметился выстрелами.

– Ха-ха-ха, фёрт! – раздался голос ведущего.

«Бл… Блин, ржет, что ли? Ух, я им задам! Черт, чертов код, “не трать патроны, отбой, набор”».

– Молодец, два, цепочка!

Ведущий похвалил его и дал команду возвращаться к эскадрилье, которая продолжала свой путь к Чернигову, сбросив скорость. Она отвернула влево, обходя город и ожидая подхода нижнего звена. Прошли над аэродромом, выполняя противозенитный маневр, затем резко развернулись на запад, но этим курсом прошли не очень долго. Третий раз прозвучали слова на непонятном языке, и ответ «тринадцатого». Крутой вираж и отход в восточном направлении. Справа работал 22-й авиаполк на самолетах ДБ-3ф и ТБ-3, сбрасывая тонны бомб на противника. С горизонтали. Не очень точно, но работал. И ему никто не мешал. В этом и заключалась работа эскадрильи. Небо она расчистила.

Затем последовал отворот налево, навстречу большой группе «мессеров». Примерно в два раза больше, чем вся эскадрилья моряков. Их ведущий что-то сказал на их абракадабре своему штурману наведения. Прозвучала команда, запрещавшая горизонтальный вираж. Это генерал-лейтенант понял. Сердце тревожно сжалось, когда он увидел закругленные законцовки крыльев, стремительно накатывающейся в прицел восьмерки «мессов», огонь и резкий уход вверх ведущего. Боевой разворот и вновь вниз.

В разгар боя подошли «миги» 274-го полка, прозвучала команда перейти на новый канал связи, перещелкнув на восьмой, генерал очутился в знакомом до боли пространстве мата, криков, команд. До этого эскадрилья атаковала молча, и единственными голосами были голос ведущего и штурмана наведения. Штурмана он совсем не понимал, а ведущий сыпал командами из того кода, который его заставили изучить. «Мессеры» скисли еще до подхода «мигов»: их ведущий сбит, «большие крысы» превосходят Bf-109F2 на вертикалях, утащить их на горизонталь у немцев не получается. Примерно половина немецких машин пошла на отход с пикированием до земли. За остальными гонялись модернизированные ЛаГГи. Кравченко отстрелял до железки патроны к пушке и бил только пулеметами. Его пару раз дергал ведущий: «Не отвлекайся, конец атаки. Следуй за мной». Наконец, дали сигнал отхода. С удивлением генерал пересчитал оставшиеся в строю машины: 16 штук, как и до начала боя. Один из самолетов поддымливал. Генерал вспомнил, как в конце августа остался без четырех «яков» после боя с шестью «мессерами» этой серии. У самого себя он видел пробоины на крыле, туго ходили педали. Всех с повреждениями сажали первыми. Его девятый номер шел головным в коробочке. Посадку, после поврежденных, осуществляли парами и четверками. Летчики в эскадрилье были экстра-класса. Стало понятно, почему вчера с ним никто разговаривать не стал. Он откинулся в кабине, опустил ключ контакта и перекрыл топливо. Механик открыл фонарь.

– Целы?

– Да-а!

– Замечания?

– Уровень масла дергался.

– За шагом следите, товарищ генерал, слишком облегчали винт, скорее всего. Помочь?

– Сам. Вот это – машина! Пушки под концом не стреляли.

– Сейчас проверим. Вылезайте, пожалуйста, нам надо откатить самолет.

Генерал спрыгнул с крыла, в пяти машинах от него стояла «скорая». Кому-то оказывали помощь. Пошел туда, сняв надоевший шлемофон, все летчики шли к четвертой машине. Возле которой стоял ГАЗ-АА с красным крестом на коробке кузова. Доктор 20-й эскадрильи злобно обернулся:

– Что здесь: цирк? Валите нафиг отсюда! Все живы, никто не помер и не помрет. Сейчас придет в себя, перегрелся человек малость.

Не только перегрелся, но и траванулся: снаряд «мессера» разворотил выхлопной коллектор и переднюю противопожарку кабины, куда начали поступать отработанные газы. Сесть Варламов сел, а потом включил АНО на проблеск и потерял сознание. Остальные машины заправлялись и заряжались. Эскадрилья готовилась ко второму вылету. Мимо горячих самолетов проехала полуторка, откуда помощник начштаба кричал:

– От машин не отходить, взлетный завтрак на месте, готовность номер один.

Но на вылет пошло всего одно звено.

Чуть ранее генерал-лейтенант увидел комэска, который стоял возле поврежденной машины и оценивал время для ее восстановления. Кравченко подошел вплотную и протянул руку:

– Отлично, комэск. Восстановите. Пара часов работы. Насколько я понимаю: свободных машин нет, и я – лишний?

– Где-то так, товарищ генерал.

– Ты знаешь, я от самого Бреста ждал этого вылета. Мы их сделали, желтоносых, с тузом. Ты их сделал, капитан. Держи пять! Моя машина готова?

– Была готова.

– Где она?

Петр пожал плечами и отрицательно помотал головой, он этого не знал.

– Ладно, найду. Мои все на полк пиши, я пятерых завалил, но все равно это – мизер. Мы их сделали! Они бежали, и не по топливу, а потому, что справиться не могли. Удачи! – и он третий раз протянул руку.

После удачного боя всех трясет даже сильнее, чем перед боем. Генерал ли ты, капитан или красноармеец. Адреналин должен выплеснуться. Всего распирает от эмоций. Живой и победил. Может быть – это цена победы. А может быть, это она сама и есть. Забываешь на некоторое время, что совсем недавно нервно ощупывал карманы и убеждался в том, что магазины на месте и снаряжены, что все смазано и работает, что оружие не подведет и ты выйдешь живым из этой мясорубки. Ведь каждый, идущий в бой, надеется выжить, и ощутить вкус победы. Сладко-горький.

«Як» Кравченко оторвался от земли и пошел на восток, а эскадрилья еще двое суток осуществляла очистку неба перед налетами, к которой присоединились, пусть и потрепанные, но боевые полки всех армий на этом участке. 15 сентября наши войска освободили Чернигов. На фронте установилась напряженная тишина. А эскадрилью отозвали в Ростов.

Петр не знал тогда, что в тот же день, на шесть часов позже, в Стаханово, в летном испытательном институте впервые взлетел почти такой же истребитель Гу-82, но он имел уродливо висящий под мотором маслорадиатор, достаточно серьезные переделки фюзеляжа, и, главное, его фотографии и эскизы попали на стол Сталина в тот же день, вместе с письмом Гудкова, но после того, как у Верховного побывал комдив-11 вместе с результатами работы ОРАЭ ЧФ-13, фотографиями этих машин с минимальными переделками серийного планера первой серии. На следующий день в том же кабинете состоялся «воздушный бой» известного генерала с группой конструкторов ЛаГГ, без участия Горбунова, который с легкостью выиграл генерал, еще раз побывавший в Нежине, вместе с фотокорреспондентом «Правды» Сергеем Струнниковым, которого генерал и Петр попросили снять «полезные переделки» на пленку. На стол Верховного лег эскиз «мечты фронтового летчика»: самолет с форсированным двигателем с непосредственным впрыском (со схемой, как это сделать), пониженным гаргротом, с убирающимся «костылем», с каплеобразным фонарем, отклоняемым носком крыла, увеличенным килем с полубалансирным рулем направления, автоответчиком для РЛС, 16-канальной станцией и с предложением скрестить «ежа и ужа»: патрон 14,5×114 со снарядом 23-мм от ТП-6 или ВЯ, а его с синхронным пулеметом Березина, то есть вооруженный тремя пушками БС-23.

Поврежденный самолет в тот же день встал на ремонт на 84-м авиаремонтном заводе в Химках, куда перелетел самостоятельно, где его внимательнейшим образом осмотрел главный конструктор Михаил Гудков. Его машина Гу-82 пока не стреляла: захлебывался пороховыми газами двигатель, имела скорость на 46 километров в час меньше и больший вес. Сильно сказывалось то обстоятельство, что летный состав, имея машину с недостаточной мощностью и тягой, готовил эти машины для боя и для себя, чтобы выжить. Все «лишнее» из машины было выброшено. Особенно это касалось проводки, преобразователей, магистралей. Вес радиостанций доведен до восьми килограммов, включая автоответчик и АРК. Изменена и перенесена антенна, отсутствует умформер, вместо него стоит преобразователь, количество трансформаторов сведено к минимуму. Все изменения в конструкциях преследовали одну цель: снизить вес оборудования, а не сделать «технологичнее» производство самолета. Сухой вес машины был на 150 килограммов меньше, чем у ЛаГГа. Гудков признал, что машина более совершенна, чем Гу, но лобовой обтекатель, кок винта и створки двигателя он поставил со своей машины, благо что запас этого добра у него был. Прекрасно понимая, что это – его шанс выиграть затяжную и тяжелую борьбу с членами бывшего триумвирата, у которых в руках этой машины не было, он закончил ремонт в тот же день и вызвал в ЛИИ Шахурина.

– Я тут выяснил, что командир этого 13-го ОРАП ЧФ (еще 11 сентября Верховный подписал приказ о развертывании на базе ОРАЭ ЧФ-13 отдельного разведывательного полка) – известный конструктор радиооборудования. Помните эту историю с радиостанциями 3М и 3М1, так это его разработка. В этой машине стоят модернизированные приборы, имеющие меньший вес, за счет корпусов и точек крепления. Вместо металлических хомутов крепления жгутов проводов – использованы тонкие шнурки, обувные. В общем, летуны нас носом тыкают в наши недоработки. И машина у них на сто пятьдесят два килограмма легче.

– А силовой набор?

– Нет, они его не трогали, за это можно и в тюрьму залететь.

– Я надеюсь, вы догадались переснять эти наработки?

– Конечно.

– Вот и отправляйте смежникам, пусть мучаются, соответствующие бумаги я подпишу. Что еще?

– Предлагаю обратиться в полк, с тем, чтобы нам передали их разработки по радиоаппаратуре. А мы внедрим это на заводах Авиапрома, так будет быстрее, чем действовать через Пятое управление. Тем более что это оборудование универсально, для всех машин. Только на этом мы выиграем солидную экономию как времени, так и ресурсов. Предлагаю развернуть производство самолетов для этого полка здесь, в Химках. Отработать все тонкости на одном заводе и распространить это на остальные пять.

– Хочешь быть первым?

– А почему нет? Вот, первая заводская переделка. Вот фотография, каким он был, а каким он стал, вы сами видите. Кстати, костыль теперь убирающийся. По эскизу из полка за три часа сделали. Давайте мы его поднимем, замерим скорость и примем окончательное решение.

Шахурин посмотрел на часы, вечером у него еще одна встреча со Сталиным, один из вопросов – вооружение этого ОРАП и пяти полков 11-й дивизии новыми самолетами. Зная, каким весом пользуется у Сталина Кравченко, особенно в свете того, что противник под Черниговом остановлен и отступает, впервые за время войны, не удовлетворить «просьбу» комдива было по-настоящему опасно. Да, первые машины будут хуже, чем переделки ОРАПа. Но они будут! А Гудков дело предлагает, сам рвется на бой со смежниками. Пусть набивает шишки.

Еще один нарком, Устинов, ломал голову над тем: откуда моряки добыли патрон 14,5×114? Переданные гильзы были стреляными, 1938 года выпуска, и имели ряд весьма характерных поперечных царапин, по которым оружейники сразу определили, что стреляли ими из ПТР Рукавишникова. Связались с Научно-исследовательским полигоном стрелкового вооружения ГАУ в Ларцевых Полянах, где продолжал служить инженер Рукавишников. Оказалось, что из-за открытого магазина на испытаниях несколько ружей были отправлены на форт «Риф», где проводили стрельбы в условиях зимы, сильных ветров и снегопадов. Ну и, соответственно, гильзы могли остаться у моряков. Но летчики были с Черноморского флота! Особый отдел наркомата сразу задвигал носом: учуяли добычу и врага. К их величайшему огорчению, выяснилось, что звено летчиков Ейского училища в начале войны с Финляндией было расквартировано на аэродроме Бычье Поле, в землянках которого в качестве светильников флотские особисты обнаружили старые гильзы именно этого калибра. С приклеиванием статуса «врага народа и германского шпиона» вышла промашка.

К переданным макетам снарядов было приложено устройство, с помощью которого моряки развальцевали латунную гильзу до калибра 23 мм и вставили в нее снаряд от штатных пушек ЛаГГа. Пишут, что с таким снарядом отдача будет значительно меньше и под него можно переделать синхронный пулемет Березина. Эскизы для этих переделок со всеми размерами приложены. Березин посмотрел на поделки «очумелых ручек», военно-морских, спросил у наркома про то, выпускаются ли патроны серийно?

– Хуже того, на них есть специальное задание Ставки. Эта линия восстановлена в Ульяновске на заводе № 3. Снаряды к ВЯ – серийные. Это приспособление изготовлено так, что хоть сейчас можно ставить на конвейер и массово собирать унитары. Вот ответ наркома боеприпасов Горемыкина. Товарищ Сталин подчеркнул, что мы обязаны удовлетворить просьбу авиаторов в максимально короткий срок.

– Да пушка ведь еще и стрелять должна. Мало ли что художник нарисовал! Рука чувствуется, хороший набросок.

– Это не набросок, это эскиз. Мне товарищ Сталин сказал, что эти люди за неделю создали пятнадцать самолетов из двух разных. И они летают, и помогли остановить немцев у Чернигова. Дайте им пушки!

– Я понял, товарищ нарком. – А сам про себя подумал: «Вот влип! Задали задачку! И как выкрутиться?» Деваться было некуда, забрал наброски и уехал в Ковров.

В Стаханово новая переделка устойчиво держала скорость 630 километров час на высоте 6000 метров. У земли – 570. Это был самолет, способный уйти от «мессера» на любом эшелоне. Как скоростной разведчик, он мог использоваться днем и ночью, не опасаясь воздушного нападения, не считая атаки сверху, где у «мессершмитта» оставалось преимущество в скорости пикирования. По высотности машина уступала Bf-109F2 не менее трех километров. Нагнетателя у нее не было. Шахурин прямо на месте подписал подготовленный Гудковым проект своего приказа о проведении опытно-конструкторских работ по самолету ЛаГ-5. Вторую буковку «Г» нарком собственноручно вычеркнул. Дескать, не будем отвлекать товарища Горбунова от более важных дел: наращивания производства самолетов. Владимир Петрович в тот момент занимался эвакуацией Таганрогского завода в Тбилиси и переводом туда серийного конструкторского бюро ЛаГГа. Бросая Гудкова под танк, нарком руководствовался мнением Лавочкина, что у сделанной на коленке новой конструкции рано или поздно вылезут «детские болезни», которые ее и погубят. Шахурин лично придерживался того же мнения, что за неделю самолеты не рождаются. Требовалось выиграть время, чтобы Климов смог успеть довести «107-й» двигатель, с которым ЛаГГ и Як превзойдут хваленые «мессершмитты» по всем статьям. А выскочки, типа этого комполка, пусть знают свое место! Их дело – ручку дергать и на гашетку давить, а не поднимать на уши весь наркомат, из-за того, что его самоделки еще не развалились в воздухе. Он последовательно проводил работу, нацеленную на то, чтобы оставить у руля конструкторских работ более дисциплинированного и послушного Лавочкина, который был достаточно удален от процессов производства и занимался именно конструкторской работой. Всегда был под рукой, на рабочем месте, и отвечал на любые вопросы начальства. Использовать более сложные схемы с соавторством было достаточно сложно, ибо приводило это к тому, что рано или поздно возникали вопросы о том, чей вклад в конструкцию больше, и соответственно о доле авторского вознаграждения. На этом многие авторские коллективы разваливались.

Двое суток, пока шла воздушная операция под Черниговом, были сумбурными и сумасшедшими именно из-за повышенного внимания со стороны всех и вся. В первую очередь, естественно, это были немцы. Они не знали нашего радиуса действий и нашей высотности, поэтому начали нас прощупывать с помощью Ю-86р. Но Кравченко, понявший, что над этой местностью расположился зонтик, радиусом 250 километров, свои полки сунул под него, расположив их поблизости, как с целью продолжать операцию против войск Гудериана, так и для того, чтобы прикрыть полки от штурмовых ударов, основного бича немцев. Немцы ошиблись сразу, они вошли в зону действия РЛС на высоте 14 000 метров. Совершенно ясно, кто к нам летит и за каким чертом. Нет чтобы совместить все 333 удовольствия! Мы, само собой, тихо и мирно сидели на аэродроме. Когда он крутнулся – подняли «миги», но РЛС работала – один оборот в шесть минут. Истребители пошли сопровождать штурмовики. Если помните, других машин просто не было. «Илы» по танкам работают через пень-колоду, но вместе с ними в воздух поднялся Петр с ведомым на ЛаГГ-3в. В стороне набрали высоту, когда «юнкерсу» и его экипажу надоело мерзнуть, и он пошел на спуск, его сбили.

Ставка наращивала удары, подтягивая все новые и новые бомбардировочные полки, включая те, которые летали на очень устаревших ТБ-3. Чисто как бомбардировщик он еще вполне тянул. Он не мог драться с истребителями. Сунувшихся было «мессеров» из группы армий «Юг», из третьего гешвадера, пришедших из-под Коростеня, перехватили еще до Днепра. Мы действовали вместе с остатками авиации 5-й, 6-й и 26-й армий. Пройти немцы не смогли, и вообще, посылать в лес желтую технику – вредно для здоровья. Эти истребители, видать, срочно из Африки перебросили, и цветом своего камуфляжа они резко отличались от других.

АДД отбомбилась без проблем. Но у нас были потери. Потому, что подходили «ястребки» других армий тройками да шестерками максимум, без связи и с разных сторон. Эскадрилья еще и была вынуждена на них отвлекаться. Несколько раз мы не успели к шапочному разбору, поэтому в общем бою по суммарному счету выиграли «люфты»: 26 против 32. Особо свирепствовало два звена истребителей, имевших красного фламинго на моторах. Возможно, что цвет был розовый, но от этого не легче. Немцы применили свою обычную тактику: более сорока истребителей пытались разорвать наш строй и разбить нас на пары. Снизу, с востока, с севера и юга подходили разрозненные тройки и шестерки наших истребителей, которые вступали в бой с двумя восьмерками «мессеров». Действовали эти звенья свободно, их прикрывала хренова туча истребителей.

Пока наше звено держалось вместе, мы пытались сорвать атаки и сожгли два из шестнадцати немцев. Но как только звено распадалось, каждому из них мы помочь не могли. Иначе и нас бы сожрали численно превосходящие враги. Мы атаковали их тогда, когда они собрались для отхода, и ни один из них не ушел. Топливо и боеприпасы у нас были, и мы навалились на противников, у которых все это кончилось. Внизу были наши войска, 5-я армия. Немцы разделились, один штаффель пошел на восток, на заклание, но мы атаковали тех, кто пытался уйти на запад, затем вернулись по наведению к тем, кто ушел на восток, и рассчитались с ними за ребят. Нас было мало, в три раза меньше, чем противника, потому выкручивались как могли. Взять их можно было только так: на отходе и без боеприпасов. Выпустить боезапас впустую мы им активно помогали. Ощущение все равно мерзкое. А тут еще «канарейки» приехали.

Попрощавшись с Петром утром, генерал Кравченко сел в свой «Як» и полетел не в Брянск, а в Москву. Он «поймал» Верховного, когда тот выходил из кабинета, получив от ВВС сводку, что удар по Гудериану нанесен. Не думаю, что его интересовали нюансы. Но Кравченко, бывший инспектор истребительной авиации ВВС, принял 11-ю дивизию 22 июня после гибели всего командования этого соединения. Без лишних слов он понял, что от его действий зависит судьба Родины. Сел в самолет и прилетел под Брест. Терял личный состав, полками. Отводил на новые рубежи и дрался, лично принимая участие во всех серьезных боях. На 9–11 сентября укомплектованных полков у него не осталось. Гудериан прорвался, и остановить его было нечем. При возникновении малейшей задержки, тот вызывал Stg3, который пятью штурмовыми группами пробивал любую оборону или оборонительный укрепленный рубеж, переворачивая бомбами все, что находилось внизу. «Где не справляются танки и артиллерия – там справятся “штуки”». И вдруг налаженная и стройная картина, созданная противником, дала сбой. Два полка «штук» прекратили свое существование. Полк истребителей, с усилением, отправился в том же направлении.

Генерал Кравченко попробовал новый истребитель и понял, что на нем можно бить противника, особо не теряя людей. Не надо говорить, что он «жертва режима, его выродок или сатрап, а не демократ». Он – истребитель, и его дело – истреблять. В течение июня, июля и августа, три месяца, истребляли его дивизию, его летчиков. Которых он любил, о которых он заботился. Он понял, что сделать самостоятельно такие самолеты он не сможет, у него нет таких знаний, которые могут позволить за неделю создать новый истребитель. Значит, нужно заставить людей, в этом соображающих и имеющих для этого силы и средства, дать ему такие машины, чтобы остановить врага. И он полетел в Москву, к Сталину. «Иосиф Виссарионович, товарищ Сталин, есть панацея!» Он не совсем понял то, что показал ему Петр. Но уловил, что вместо свалки, ему показали новый тактический способ уничтожения врага. Но во главе угла у него стояли самолеты, а не локатор и его операторы. Это дойдет позже.

Довольно сумбурно и без «реальных доказательств» генерал доложил об успехе, пожаловался, что сил и средств не хватает, и надо делать такие машины, как их сделали в Ейске. Верховный сказал, что успешная операция будет продолжена, а вот доклад Кравченко слишком эмоционален и лишен доказательств.

– Товарищ Кравченко! Покажите, о каком самолете идет речь, какие средства обнаружения задействовались. Я вас жду в 14.00. До свидания!

Генерал пересел в Як-7, во вторую кабину сунул корреспондента и через час был в Нежине. Там пока было тихо, работали самолеты 11-й дивизии, а эскадрилья переснаряжалась после второго вылета. Струнников снял все, что ему показали, съездил на позицию РЛС, ему проявили пленки и распечатали фотографии, которые тут же передали Кравченко, который сразу же улетел в Москву. Но оказалось, что о «разгроме “лапотников”» корреспондент успел поделиться с редакцией, несмотря на то что Кравченко звонил ему на квартиру, он был обязан сообщить о срочном вылете на фронт редактору. Плюс Левитан! Утренняя сводка содержала несколько слов об успехе. Во время пролета «юнкерса» на аэродром шлепнулся Ли-2 с целой толпой «москвичей»: корреспондентов, актеров, певиц и певцов. Мало того, что нас рассекретили, так еще и нос свой суют туда, куда не положено. Денис Степанович ведет бой, ему продохнуть некогда, а в штабную землянку рвутся «канарейки». В общем, Петр не выдержал и послал всю эту толпу в пешее эротическое путешествие. Никаких интервью не будет, это разведывательные подразделения, и делать здесь никому постороннему нечего, собрали манатки и вон отсюда со своими талантами. Вызвал караул, и они загнали «актрисок» в самолет. Что только про себя не наслушался: и чудак на букву «м», и, что на коленях, сука, приползешь, молить будешь, и что готовься на лесоповал, сосунок. Тут зеленая ракета, и пришлось бежать к машине. Без него «скоморохов» пригрел Петросян, они организовали свой концерт для «двадцатки». Марик Акопович был большой любитель похлопать в ладоши. Его эскадрилья принимала участие в налете на Ягодное, на самую «голову» Гудериана. Так что заслужили. Через два часа вернулась «тринадцатая», после тяжелейшего боя. Люди уставшие, злющие, бой-то мы проиграли. Немцы смогли нанести существенный урон и без того ослабленным донельзя ВВС полуокруженных армий. То, что сбили мы – это, конечно, здорово, но если так дело и дальше пойдет, то труба! Людям отдохнуть и прийти в себя требуется, а тут «шуты». Вопросы задают неуместные, с подколками: «А почему капитан майорами да подполковниками командует?» В итоге скандал продолжился, только вместо Петра в нем приняли участие еще семь летчиков. «Хамы! Рабы!» «Творческая интеллигенция» уже самостоятельно села в самолет и улетела. Но немцы затихли, то ли силенки кончились, то ли какую-то пакость готовят. На второй день операции серьезных боев в воздухе уже не было, и наши войска пошли вперед. Дивизии сумели развернуться, «Быстрый Гейц» начал отход.

Вернулся Кравченко на «нашем» самолете, который он попросил перегнать в Москву сутки назад. Ему поставили новый кок и винт, бронестекло на кабину. Петр показал ему расшифровку РДО из Ростова, что нас отсюда снимают, возвращаемся на исходные.

– Плохо! Обнаружитель заберешь?

– А он не наш, он – местный, только я не в курсе: кому он принадлежит. Экипаж у него есть, вместе с моими работали.

– Это здорово, Петь. Что ж ты колючий-то такой, нельзя с этим сучьим племенем так. Главное Политуправление просто завалено жалобами на тебя и твоих орлов, а с ГПУ шутки плохи. Нельзя так. Требовалось приласкать и выпить с ними…

– И пустить их, по их требованию, в штаб эскадрильи, чтобы они раззвонили немцам: почему их бьют. Так, что ли, товарищ генерал?

– Гриша, Григорий я. С точки зрения командира, ты прав. Но плыть против течения трудно. Снесет, как многих снесло. А фотографироваться чего отказался?

– Дело на мне висит, про изнасилование. Оно закрыто в связи с гибелью подозреваемого.

– Что, правда, что ли?

– Да ну на фиг. Напоили меня три больших начальника в декабре тридцать девятого, а хозяйка квартиры, где я квартировал, решила меня на себе женить, ну и залезла ко мне в кровать. А нас утром перевели в другое место, и пошантажировать меня не удалось. Написала заявление, что я ее под угрозой оружия заставил это сделать. А мне еще через день Саньку Хабарова, который у вас ведущим был, пришлось прикрывать, у него двигатель засбоил. Пришлось машину поставить под огонь, чтобы трассу сорвать. Сбить я его не дал, подошли наши, мы из боя вышли, а протектор «ишака» 12.7 не закрывает, топливо подтекало. По дороге домой полыхнуло, сбить пламя не удалось, высота маленькая, пришлось прыгать со срывом. Самолет упал далеко от меня. Сразу не обнаружили, но доложили, что сгорел, а меня через два дня охрана тыла подобрала, я уже никакой был. Дело закрыли на этом основании. О том, что оно было, я узнал осенью сорокового года, когда подполковник Кузнецов из отпуска возвращался. А я свой уже отгулял. Отложил на следующий. А тут война. Вот так вот, Гриш.

– Ситуёвина! Тем более нельзя было так, с этим стадом. Сейчас раскопают!

– Гриша! Обнаружить и запеленговать локатор – как два пальца об асфальт. Никого в землянку не пускай! Ни одного слова о нем. Их выпустили всего несколько штук. Вот орден Ленина, я его заработал за эту «Наяду», а получил через полтора года, перед вылетом сюда. Бывший командующий ПВО под арестом, а пили мы с ним, и он приказал «маузер» с меня снять, и он – основной свидетель по моему делу. РЛС может очень многое, но она не руководит боем. Она только инструмент. Все остальное решает человек, стоящий возле планшета. Он видит обстановку и выносит решение по использованию сил и средств.

– А этих людей ты забираешь, и все теперь предстоит решать самому.

– Здесь остается старший лейтенант Васьков, он все эти дни находился при штабе, закончил курсы при академии Буденного. Вот его береги, прислушивайся к тому, что он говорит. Он пока опытнее тебя в этом отношении.

– За это спасибо! Пойдем ужинать. – Кравченко встал со скамейки в курилке, где они разговаривали. Потянулся, размял плечи, несколько раз взмахнув руками. Хлопнул по плечу Петра. – Пошли, Петруха, не робей, прорвемся. Главное: танки остановили, а остальное – мелочи.

В 04.10 14 сентября 1941 года Петра разбудил начштаба.

– Петр Васильевич, подъем. Все отменяется.

– Что отменяется?

– Вылет в Ростов. Пришло РДО из Фрейзендорфа за подписью наркомфлота Кузнецова: «Первой эскадрилье 13-го ОРАП вылет Ростов-Центральный отменяю тчк Местом дислокации назначен ад Лисий Нос тчк Прибытии доложить не позднее 12.00 14.09.41 тчк Формирование остальных эскадрилий городе Стаханово МО тчк командующий РККФ адм Кузнецов тчк командующий ВВС РККФ гл Жаворонков».

– Крутой вираж! Вспомнили о нас, стоило чуть высунуться. Ну что ж, домой, в Питер! Меняйте требования для наземного состава, запрашивайте Ржев, Калинин, а лучше Борисово для дозаправки. Транспортники сажать тоже там. Им без охранения к городу не прорваться. Черт, не могли вчера дать, ночью бы проскочили. Делайте, что хотите, Денис Степанович, а через час максимум техсостав и операторы должны вылететь.

– Петр Васильевич, они уже в самолетах, я задержал вылет. Надо антенну от РСБ-А открутить и положить в самолет, и радистов догрузить. Разрешите идти, жду вас в штабе.

Обиделся! Надо будет извиниться, что это со сна наговорил. Он – начштаба опытнейший. Ему наши с Петром цэу на фиг не нужны. Быстро одевшись, Петр заскочил в столовую, куда уже подбегал народ на завтрак. Они еще не знают, что направление переменили. Петр выпил бурду, которую здесь кофе с молоком называют, сунул за щеку бутерброд с сыром и украинской колбасой и быстрым шагом пошел в штаб. За это время все четыре Ли-2 (их количество уже увеличили) и четыре У-2 взлетели и исчезли в ночи. На СКП находился и генерал-лейтенант Кравченко, который тряхнул ему руку и продолжал говорить с кем-то по телефону.

– Им дали Борисово, их обещали подхватить и сопроводить по маршруту. Григорий Пантелеевич поднимает шестерку, их наведут. Нам приказано прорываться без промежуточных посадок, – сказал начштаба.

– Они с дуба рухнули? Здесь – ладно, а там 250 километров по тылам противника под самое утро и на последних каплях.

– А ты как хотел? Ты ж – герой, и у тебя чудо-богатыри! И немцев ты одной правой, забыл, что ли? Я дозвонился до Мичугина, он дал команду обеспечить ночную посадку в Васильково, это – станция 246-й километр, под Окуловкой, и быструю заправку. Все, чем могу помочь, – улыбнулся Кравченко.

– Без техников останемся, без операторов и связистов. Ногу в стремя и марш-марш! Ладно, стенать поздно. Спасибо, Григорий Пантелеевич.

– Присели на дорожку. И с богом.

Построение. Поставка задачи, раздача новых карт, и по машинам. Эскадрилья собралась у Борзны и поднялась на шесть тысяч. Там новая машина имеет максимальную скорость. Противник под нами, но не кусается. Еще темно. И здесь он нас сам боится. В эфире тишина. Через час сорок начали снижаться, чтобы найти неизвестный маленький полевой аэродромчик. Впереди зажигается прожектор, мощный, зенитный. Но он не шарит по округе, а светит чисто вертикально. Он – ориентир. За пару километров до него эскадрилья включила АНО, и загорелся второй прожектор. Между ними находится ВПП. Первый прожектор быстро «упал» в направлении второго, который погас. Он освещает полосу, заходить надо через него. Эскадрилья вытягивается колбасой, и Петр первым заходит на посадку. Последним сядет начштаба. Все сели, подъехали заправщики и, по четыре самолета, начали обслуживать. Летчики от машин не отходят, ругаются с маслозаправщиками, которые пытаются МС-20 залить без фильтра, так быстрее, и меньше риска пролить масло на машину.

В ста километрах от нас, южнее, заправляются наши транспортники. Подождали их сорок минут и поднялись к ним. Восемь утра, уже светло. Машины разбились на звенья, сопровождаем самый ценный груз: своих техников. Через Тихвин, Сторожно и Морье идем к Лисьему Носу.

У Сторожно появляется четверка противника. Самолеты незнакомые, какие-то бипланы. Зато на борту знакомые знаки: голубая свастика в белом круге. Финны. Сами атаковать не решились. Петр запретил их атаковать сначала, но когда они попытались «потянуться сзади», их быстро причесало второе звено. На лобовой, не ввязываясь в маневренный бой. У Сухо понизу проскочили «мессера», с прямыми законцовками, старенькие «эмили». Восемь штук. Не ценят нас чухли. Расслабились. Камуфляж у них другой: желтых носов нет, корпуса «шарой» выкрашены, ее Россия в избытке оставила на старой базе линкоров. Желтый цвет только на самом кончике: кок и десяток сантиметров капота. Какие-то черно-белые полосы по верхней части фюзеляжа. Идут ниже наших транспортников на 500–700 метров. Мы молчим, и до этого команды отдавали белым шумом. Финны болтают, только треск стоит. Классифицировали нас неправильно, разрыв между этажами оценили в полтора раза больше. Видят только половину из 17 машин, если не считать транспортников. Считают, что летит большое начальство, и мы их не обнаружили. Впереди пара, сзади – три пары. Наши машины продолжают ходить «ножницами» и «качелями», не перестраиваясь и не реагируя на противника. Первая пара финнов пошла на боевой разворот, стремясь выйти в хвост четверке Ли-2. При перегрузке им сложно следить за остальным в воздухе, а ведущий нашего третьего звена с ведомым перевернулись и пошли на переворот, атакуя пару с 4/1, лобового верхнего левого сектора. Угол атаки примерно 30 градусов по горизонту и около 30 по вертикали. С таких углов обычные летчики не стреляют, цель быстро перемещается, дистанция изменяется стремительно. Это – как стрельба по тарелочке, когда она идет снизу-справа почти на тебя.

Мы с Петром и с Сашей Хабаровым отрабатывали стрельбу с любого ракурса по конусу. В каждом квартале один из них становился лучшим стрелком училища. Саша и своего теперешнего ведомого, старшего лейтенанта Николая Аврамцева, готовил по этой программе, пока было топливо в училище. Изо всех типов оружия. Здесь баллистику спиной чувствовать надо. В этот момент летчик сливается с машиной и, кроме двух точек, его ничего не интересует: положение своей машины и точка прицеливания, обычно это бортовой номер или, как у финнов, неудачно расположенная эмблема собственных ВВС. Трехпатронная очередь из ШВАКов, шесть трасс вырвались из пушек, щелчок выбора и шестипатронная очередь из БС. Саня с ходу пошел наверх, занять свое место в строю, а Николай чуть промедлил, желая убедиться, что трассы чертят нужную кривую, и тоже задрал нос вверх в косой петле. Передний «мессер» получил разрывы в районе фонаря, перевернулся и скользнул в озеро, а второй – точно в эмблему и по хвосту. Клюнул носом и, вращаясь через нос, рухнул. Атаку финны оценили. Так бьют только летчики-снайперы. Вместо иммельмана, проделали маневр «врассыпную», разойдясь веером со снижением. И, прижавшись к самой воде, пошли к Приозерску. До самого Лисьего Носа больше никто не мешал. Петр и начштаба сели на Бычье Поле. Требовалось получить «цэу» и представиться.

Петр передал свои высотные краги подошедшему технику:

– Заправить со смесью один и проверить масло. Боезапас полный.

– Есть. Именно лакированных авиационных гарантированных гробов в этом стаде хлама и не хватало.

– Язык придержи, сержант. Займись обслуживанием. Где начальство?

– Там. Смеси – нет. – Сержант пальцем показал в сторону, противоположную форту «Риф», к городу.

– Найди или не заправляй, это – разведчик, высотник.

– Есть, товарищ летчик. Прилетели, командуют. Где ее искать! – тихонько пробурчал не спавший несколько дней техник.

Петр вынул пачку папирос и протянул ее технарю. Тот взял папироску и вопросительно посмотрел на Петра, прося глазами вторую.

– Бери.

– Спасибо. Найду смесь. Не беспокойтесь.

Подошел Коростылев, которого поставили чуть дальше. Он уже куртку снял, чтобы нашивки были видны, видать, тоже с техниками ругался.

– Блин, бардак у них здесь! Никакого порядка.

– Ничего, привыкнете, товарищ подполковник. Это – шестьдесят первая бригада. Лучшая на Балтфлоте.

Петр куртку тоже снял и перебросил через плечо. Утро было жарким. Завыла сирена. Запыхали дымками двигатели «ишаков», из землянок выскочили летчики. Технари достали из-под крыльев их парашюты. Запуск двигателей осуществляли механики, чтобы сократить время вылета.

– Командир бригады на вылете. Командующий ВВС флота – вон там, за Кронверкским каналом, на Зосимова, в Южной казарме. Идите по Фортовой, не ошибетесь. Канал перейдете, там направо к «Петру Первому». Налет можете пересидеть здесь.

– Машина есть?

– Машины запрещено использовать для перевозки личного состава. Они грузы перевозят. Извините, товарищ подполковник, такой приказ. Вы поголосуйте по дороге, может, кто и подберет.

Загрохотали орудия, дежурный по штабу слегка побледнел, тревожно посматривая на накат блиндажа. Место это было раньше глухое, за окраиной города. Сразу за Фортовой дорогой то место, где заканчивали свой путь жители города со времен Петра, его основателя: кладбище, зажатое с двух сторон артиллерийскими «позициями»: складами со снарядами для кораблей и пушек крепости. В просторном блиндаже штаба, кроме дежурного, практически никого не было, только пара краснофлоток стучала на машинках какие-то бумажки, и лысоватый подполковник за столом что-то писал. Петр подтолкнул начштаба за рукав и показал ему рукой на выход. Картина маслом: плотные «девятки» «юнкерсов», двух типов, и «хейнкелей», под охраной немногочисленных «мессершмиттов» шла со стороны Гатчины над Рамбовом, их атаковали с разных сторон разрозненные пары и одиночные истребители И-16. Форты открыли заградительный огонь. Снаряды достаточно беспорядочно рвались на разных высотах. Их было много, но огонь был неорганизованным. Кто во что-горазд. Пара 88-х горела и отходила от города. «Ишаков» было мало. Боем никто не руководил. Его «исполняли» сами летчики. Били ведущих, уходили от атак «мессершмиттов», но атаковали только бомберов.

Многочисленные разрывы снарядов заставили противника начать маневрировать по направлению, еще несколько самолетов были повреждены, но противник прорвался. Часть самолетов пошла в пике, другие просто освобождали люки по команде ведущего. Столбы воды, взрывы. В трех километрах восточнее и в небе, и на море, и на земле был ад, который проигрывала авиация и ПВО города и флота. Настроение: сесть в самолет и броситься на помощь. Но от двух тяжелых высотных самолетов состав и результат боя не изменится. У штаба тормознула полуторка, два краснофлотца начали быстро выбрасывать из кузова пачки листовок и газет прямо в пыль. Они и вправду никому были не нужны здесь.

– Куда едете?

– Обратно в типографию.

– До штаба авиации добросите?

– Прыгайте в кузов, товарищи командиры, и помогите разгрузиться. Сейчас сюда зайдут.

Как только последние пачки бумаги вылетели за борт, водитель газанул, с визгом повернул на Фортовую, проскочил мост и тормознул. Петр и Денис Степанович выпрыгнули из машины, которая пошла прямо, а они, прижимаясь к домам справа, двинулись вперед. Выйдя из-за деревьев, Петр увидел мачты линкора, артиллерия которого вела зенитный огонь. На фок-мачте он увидел антенну РИФа. Она крутилась, но она была ОДНА!

– Пойдемте быстрее! – поторопил Петр начштаба.

Они прошли через пост, предъявили документы, и Петр побежал по трапам на третий этаж, потом выскочил на крышу. Там били 37-мм орудия и зенитные пулеметы. Но Петра интересовали только корабли. Второй линкор, стоявший на рейде за Морзаводом, антенн РИФа не имел. В доке стоял «Максим Горький» у него был полный комплект антенн, но они не крутились. Немцы отбомбились и уходили, истребители помогали друг другу отделаться от назойливых «мессеров» и спешили на посадку.

– Ты чего, Петр Васильевич?

– У линкора, ближнего, нет вертикальной антенны РЛС.

– Может быть, повреждена, а зачем она?

– Она замеряет высоту цели и подает сигнал об этом в СУАО и на орудия, по нему рассчитывается упреждение и выставляются трубки шрапнелей. Понимаете, ее нет. Она должна стоять справа от горизонтальной и чуть ниже на специальном вымпеле. Вымпел есть, а антенны нет. И в доке стоит «Горький», ведет огонь, но антенны у него не вращаются. Оху… ренеть! – Петр достаточно редко «выражался», для этого его требовалось сильно завести.

– Надо срочно связаться с командующим флотом. Бежим в штаб.

Влетели в кабинет, а там никого, ни души! Все в бомбоубежище, отбоя тревоги еще не было. Телефонный справочник подсказал позывной вице-адмирала Трибуца. Петр представился и попросил связать его срочно с адмиралом.

– Обращайтесь по команде, к командующему авиацией.

– Вопрос к авиации не имеет никакого отношения. Я – один из конструкторов радиолокатора РИФ. Во время отражения налета на Кронштадт ни один из локаторов нормально не работал. У линкора отсутствует вертикальная антенна, а на крейсере РЛС вообще не включена. Немедленно соедините с адмиралом. Или будем разбираться через Москву, через Верховного.

В трубке молчание, в кабинет входит генерал-майор Самохин:

– В чем дело, товарищи? По какому праву… Ба, кого я вижу! Денис Степаныч, сколько лет, сколько зим!

– Тсс, с Трибуцем говорит, выйдем, Миша, вопрос серьезный.

– А чё там, а чё?

– Не про авиацию, флот прокололся, фитиль может прилететь страшный, от Самого.

– Так какими судьбами, Денис Степанович?

– Да вот, прибыли, – и передал документы.

– А я не понял, он – командир? Капитан и командует тобой? Они что там, с дуба рухнули?

– Ну, ты тоже у меня ведомым был в эскадрилье, а теперь генерал.

– Так говорили вам, что на фиг вам это училище упало. Давно бы всей авиацией командовали.

– Кхым. На фронт-то еле отпустили, Петр сказал, что лучше начштаба, чем я – просто не найти. Андреев отпустил. Капитан – отличный мужик и командир. С руками и головой. Полк на формировании, первая эскадрилья села в Лисьем Носу. Пятнадцать модернизированных ЛаГГов и два высотных-разведчика. Переброшены из-под Чернигова, эскадрилья уничтожила более 150 самолетов в воздухе и на земле. А то, что капитан, так ему это звание второго сентября только присвоили. За данные о противнике на Южном фронте. Кузнецов же у вас служит? Он может рассказать тебе, как воевал под командованием Петра в Финскую.

– Не сможет он уже рассказать. Вечная ему память. Погиб на Ханко. Стоп, что-то он рассказывал о каком-то Ночных, изобретателе и прирожденном воздушном разведчике.

– Это он и есть, только фамилию сменил.

– Почему?

– Фамилия отчима, его мать с ним развелась.

– Постой, был такой полковой комиссар Ночных у нас, в восьмой БАБре, у Снеткова комиссаром был. Пропал без вести вместе с экипажем в январе сорокового года. Помню такого. Говорил он, что пасынок в Ейске учится.

Пока генерал и его бывший командир эскадрильи обсуждали Петра, тот выяснил, что вертикальную антенну с линкора «Марат» сняли по личному приказанию адмирала Трибуца во время подготовки к военно-морскому параду в Таллине 7 ноября прошлого года, «дабы видом своим мерзким флот не позорила» и симметрию не нарушала. Он приказал либо поставить их две, симметрично, либо выварить новый вымпел строго по диаметрали. И ему насрать, что теневые сектора возникнут. Второй антенны достать не смогли, и демонтировали имеющуюся. Тем более что возникли заморочки с подключением всех зенитных орудий в единую систему управления огнем, так как это требовало установки репитеров к каждому орудию. До ремонта, который планировался на осень сорок первого, решение отложили. На «Максиме Горьком» не удается запустить локатор, который установили в начале июля 1941 года. Вызывали специалистов из НИИ-9, которые в Таллин не долетели.

– Так вы говорите, что являетесь конструктором данной техники? Вот и разбирайтесь, что и как. Как я уже говорил, ни одной станции «Наяда» в городе нет. Были станции у ПВО на финской границе, но что с ними и где они, я не в курсе. Институт эвакуирован 4 июля в неизвестном направлении.

– Тащ адмирал, на форте «Риф» мы устанавливали локатор, опытный образец, вы его еще осматривали в начале декабря 1939 года. Где он? Вроде договаривались, что это будет постоянное место его базирования и совместно с институтом флот продолжит испытания и разработки.

– Точно-точно, капитан. Был там локатор. Перед самой войной видел, и он был исправен.

– Тогда, с вашего разрешения, я в первую очередь займусь им, и посажу туда своих операторов, потом «Горьким». И прошу вас отдать приказ об установке антенны на «Марате». Настроить станции я помогу.

Трибуц, который отчетливо понял, что такой прокол ему попросту не простят, и костоломы Берии уже ждут его с распростертыми объятьями, был сама любезность. Флот уже потерял кучу кораблей от действий авиации, враг напирал, адмирал лично просил главкома флота прислать отличившийся полк. Но выяснилось, что полк существует лишь на бумаге, и пока прилетело только 17 самолетов, а командир полка сразу доложил, что возможности доставить сюда необходимое ему оборудование у него не было. Станцию отгрузили из Ростова в адрес полка литерным поездом. Машины выгрузят и попытаются доставить их по Ладоге. В общем, все через одно место.

Чуть позже Петр представился Самохину, но их встреча была очень короткой. Прибыла машина с личным адъютантом комфлота, отданная Трибуцем для «ценного специалиста», и Петр укатил на форт. В 10.30 он позвонил уже оттуда и приказал доставить сюда всех локаторщиков, штурманов наведения, антенну и Ли-2, который будет исполнять роль радиостанции полка. Несмотря на то что РСБ-А было флотским изобретением, и весьма полезным, авиация Балтфлота еще не успела озаботиться его изготовлением. Поговорили и благополучно забыли. В 11.17 «Риф» вышел на режим, очертив невидимый круг радиусом 350 километров вокруг Ленинграда. Он гораздо мощнее «Наяды» и более точный. С нового командного пункта Петр поставил задачу Хабарову.

– Саша, РЛС заработала. Сейчас в воздухе никого, только в районе Волхова какие-то самолеты. Карта под рукой?

– Да.

– Значит, взлетаете, на малой высоте уходите в залив. Примерно до Песков, я подскажу. Там влево, на Копорье, с набором высоты. Держите шесть, если облачность позволит. От Копорья к Луге. Внимательно осмотреть аэродромы Торошковичи, южнее Луги, возле Череменецкого озера, второй аэродром может быть у Толмачева. Посмотри там всё. Немцы, истребители, базируются в Красногвардейске и в Сиверской. Держись повыше, чтоб тебя видно было. Они привыкли, что истребители здесь больше часа не летают, и ожидают подхода только с севера, напрямую. А ты их удиви, от души. Сам бы пошел, но есть дела, в ближайшее время буду занят. Действуй.

– Есть, пощекочем гадов.

Четырнадцать машин ушло на маршрут. Подгадали они как раз вовремя: немцы начали взлетать и собираться для набора высоты. Саша снизился и зашел снизу-сзади. Ребята основательно проредили группе, свалив двадцать машин. Когда к ним на расстояние два километра подошли «детишки Траутлофта», они с ними сыграли в кошки-мышки: не давая приблизиться и не отпуская от себя. А те привыкли работать на коротком плече, и даже тот мизер, который у них был в баках по умолчанию, так и его не доливали: И-16 шустрые и разворотливые. Но уйти от противника им скорость не позволяла. Поэтому немцы себя максимально облегчали. Через двадцать минут такой игры они запросили себе поддержку, но неожиданно для них их канал зашипел, захрюкал и оказался забит белым шумом. Перешли на запасной, их у них только два, там – то же самое. Под ними – Ораниенбаумский пятачок, и тут ЛаГГи переходят в атаку. Немцы на вертикаль, а не тут-то было! Догоняют и расстреливают. Чуть покрутились, решили отрываться на пикировании. ЛаГГи не отстают и продолжают стрелять. А внизу солдатики и матросики бегают, так и ждут, когда белый натуральный шелк можно будет пустить на простыни да на портянки. В общем, Саша испортил немцам настроение на все сто, и ни одного немца из JG-54 назад домой не отпустил.

Сам Петр совершил первый вылет над Ленинградом только на следующий день. Все это время он занимался двумя имевшимися локаторами флота. Оказалось, что на обоих кораблях командиры 2-й группы (вертикальщики) ушли в морскую пехоту. На «Горьком» и командир локаторного поста, который был полностью неработоспособен, тоже ушел на фронт. Двоих нашли и вернули на корабли, а третьим стал обнаруженный в городе инженер Владимир Иванов. Какие-то личные дела не позволили ему выехать вместе со всеми, затем его на улице загреб патруль, когда он возвращался из лаборатории на Каменном острове домой. Его объяснения, что, да, институт уехал, но он работает в институте, никого не устроили, его отправили рыть окопы под Лугой, затем он отступал оттуда в Ленинград. Сидит без пайка, денег и работы. И что делать – он не знает.

– Собирайте здесь всё, дочиста. Я пришлю машины, грузитесь, и в Лисий Нос. Будете служить на крейсере «Максим Горький».

– Я же не годен по здоровью.

– Ну, хватило же его выбраться из-под Луги. Да, вот, килька в томатном соусе. Немного галет и шоколад, не ели ведь давно.

– Черт, ножа нет.

– Держите.

Это – локаторщик от бога, человек, который каждый блок станции знает наизусть, без схемы. Плюс, он был разработчиком программы для контрбатарейной борьбы. Три РИФа позволят накрывать любую батарею, как орудиями, так и пикировщиками. И не надо будет больше заниматься этими делами лично. Еще одной головной болью стало полное отсутствие запчастей к двигателям М-82 и к ЛаГГам. Балтийский флот этими моторами и самолетами не пользовался. Отдали заявку, но как и когда ее исполнят – неизвестно.

Немцы имели в этом районе примерно 120 истребителей Bf-109f-2, причем почти половина из них находилась на ремонте или имела предельный износ двигателя. К тому же эти машины были разделены на четыре «группе». Из-за интенсивности налетов, вызванной приходом в Кронштадт 30 августа всех судов и кораблей Балтийского флота, кроме задействованных в районах военно-морских баз Ханко и Порккала-Удд, силы немецким истребителям приходилось распределять на два фронта: в направлении Ленинграда и Кронштадта, и в районе Волхова. Причем на Волхове количество авиации у наших войск было бо́льшим, и воздушные бои там были более напряженными. Тем не менее для «штурма» Кронштадта немцами было выделено 34 истребителя, более половины имеющихся исправных самолетов. Зато бомбардировщиков Геринг и Гитлер для этого действа не пожалели: на город были брошены KG1, KG76, KG77 и подтянулась группе из Риги KGr.806. Кроме того, специально для уничтожения кораблей Балтфлота с Центрального направления на север была временно переведена штурмовая дивизия SG2 на пикирующих бомбардировщиках Ju.87. Именно этим обстоятельством наша первая эскадрилья и обязана своим успехом под Черниговом. Немцам было просто нечем заменить уничтоженные на земле и в воздухе пикировщики. Действия эскадрильи в глубоком тылу у немцев, помимо потерь в пикировщиках и истребителях, вызвали большие потери в «Юнкерсах-88» и у «Хейнкелей-111». Из выделенных 34 машин в налете приняло участие только восемнадцать. Остальные ушли «быстренько разобраться» с неизвестно откуда взявшимися «Ратте» у Луги, и назад не вернулись. Более ста пикировщиков сбросили бомбы под Лугой и вернулись на базы.

Так как Коростылев заранее поднял по тревоге все имеющиеся в наличии силы, как авиации флота, так и армейские машины, то дневной налет на город был отражен на расстоянии в 25 километров от Кронштадта, где авиация противника сбросила бомбы на свои войска. Артиллерия огня по воздушному противнику не открывала, работала по немцам под городом, так как фон Лееб, одновременно с люфтваффе, предпринял попытку штурма Ленинграда. Генерал армии Жуков, который именно в этот день возглавил оборону города, приказал контратаковать противника на всех участках фронта, измотать его и отбросить от города.

Резко возросшее сопротивление наших войск и тяжелые потери в авиации, плюс требование Гитлера немедленно перебросить войска в группу армий «Центр», поколебало решимость фон Лееба одним ударом завершить операцию по захвату города. Вечером 14 сентября штурм города отложили, немецкие войска отошли на исходные, оставив Красное Село и Дудергоф, где понесли серьезные потери, и переходили к обороне. В РСХА о своем решении фон Лееб сообщил, в мотивировке было упомянуто то обстоятельство, что резко изменилась обстановка в воздухе, судя по всему, русские перебросили сюда «большие крысы». По сообщениям пилотов SG-2, сбившие их летчики летели на машинах, которых никто из них никогда не видел.

Коростылев собирал информацию об имеющихся силах и средствах, чтобы наносить ночные удары по аэродромам противника. Петр же озадачил инженера полка майора Сивкова тем, чтобы он погрузил и отправил в Стаханово ящики, которые Петр привез из Кронштадта. В помещении на форте «Риф», там, где стояли передатчик и приемник РЛС, в ящике лежал не принятый Государственной комиссией самолетный локатор. Самостоятельно браться за дело он не стал, решил поручить его главному конструктору завода № 84 в Химках. Там выпускают Пе-3р.

Поздно вечером приехал Иванов, с тремя полными полуторками запасных частей, о нем перезвонили Трибуцу, который издал приказ о зачислении инженера Иванова на действительную воинскую службу с присвоением ему звания старший лейтенант корабельной службы. Его назначили на «Максим Горький», находящийся в ремонте, и нагрузили еще и «Маратом».

Денис Степанович за ужином резюмировал, что внезапно достать немцев не получится. Скорее всего, наблюдательные посты у них выставлены через каждые двадцать километров. Во всяком случае, активность их радиостанций говорит об этом. Работать не с кем.

– В Калище – четыре ДБ-3ф, битые и грабленые, но летают. 57-й полк передал двадцать шесть оставшихся самолетов-бомбардировщиков первому МТАБ, и находится на перевооружении и переучивании в Богодухово. Осваивает Ил-2. Боеспособна одна эскадрилья, машина полностью дневная, нет приборов, позволяющих исполнять слепые полеты. Это – по восьмой БАБр. Четыре дня назад расформировали десятую «смешную», оставшиеся части, не истребительные, вывели из города. Здесь остался один полк: 73-й. Передается восьмой, базируется у ЛесАкадемии. Площадка маленькая, взлетать с полной нагрузкой не могут. Машин практически нет.

– Где они там базируются, там же сплошной лес.

– Там заводской аэродром Опытного завода № 117[2]. После передачи завода в Авиапром в 1939 году его построили, чтобы авиадвигатели вывозить самолетами. Ну и начальству летать. Больше для этого, – улыбнулся начштаба. – Я с ними связался, так как других полков в оперативном подчинении Балтфлота нет. У армии дела на том же уровне, машины они потеряли еще в августе, во время боев за Чудово и Любань. Напрягает то, что это никому не нужно. Подтекст читается, и отчетливо. Никто ни во что не верит. Только что молодежь и среднее звено, а начальство, похоже, для себя уже все решило. Кстати, «юнкерсов» нам не засчитали: нет подтверждения наземных частей. Так что, двадцать два в минусе. Миша уперся, он вообще-то, как бы это помягче сказать, редкостное дерьмо, и летать бросил давно, как только «начальником» стал. Был неплохой истребитель, Качу заканчивал. Но на паркете воевать готов. Ты ему не понравился.

– Что я, девка красная, чтобы нравиться?

– Да ладно, наведем мосты, позже. Но самолетов нам он так и не дал. Приказа для 73-го полка так и нет. У них есть восемь Пе-2, остатки четвертой эскадрильи. Он сказал, что они не боеготовы, а у меня – другие сведения.

– Ну?

– Их приказали держать заправленными, и экипажи находятся в готовности номер два. Всё понял?

– Да что тут не понять?

– Доклад, судя по всему, будет сугубо отрицательный. От нас кровищи ждали, а мы – чижика съели. Требовалось вступить в открытый бой на глазах у всех, вдохновить, обратить в бегство, с обязательными похоронами героически погибших летчиков. Достали меня сегодня, что ты без приказа, ни с кем не согласовав, главное, провел рейд по тылам противника. И бился Санька где-то над лесом, в стороне, можно сказать: бил из-за угла.

– Тащ полковник, вас к телефону.

– Иду!

Момент был прикольный, потому что спрашивали не Петра, Самохин, наверное. Вернулся за стол Денис Степанович, вытирая правый глаз:

– Что случилось?

– Давно так не смеялся! Понимаешь, опозорили мы флот сегодня.

– Что так?

– Сегодня вечером под Старой Руссой летчики 401-го полка вчетвером сбили одного из пары немцев. Так вот этот сбитый оказался немецким бароном: Петером фрейхер фон Малапет-Нойфвиллем. Тоже из 54-й эскадры. А у нас – сущее безобразие, одни австрийцы безродные, и из шестнадцати сбитых – тринадцать трупов.

– А кто звонил?

– Сербин, начПО 61-й. Да, кстати, сказал еще, что они готовят предложение в ГШФ и штаб авиации флота о переводе нас в состав 61-й бригады, чтобы покончить с партизанщиной и вылетами вне плана боевого применения. А это уже серьезно. Через пятнадцать минут – подаю сводку, пойдем, подпишешь, Петр Васильевич.

Они вошли в штаб, Петр подписал бумаги, и собирались уже расходиться, когда дежурный штурман наведения выдал данные о групповой цели на подходах к Раквере.

– Разомнемся? – предложил Петр Денису Степановичу. – Оба ведь весь день бумажками да разговорами занимались.

– А давай! Все равно скоро эта вольница казацкая прекращена будет. По коням! Свистать всех наверх! Поднимайте дежурное, – сказал он штурману.

Их снаряжение висело здесь, в штабе, кожаные меховые брюки и такие же куртки, капковые жилеты, шлемофоны и перчатки. Быстро одевшись, оба выскочили из домика. Сели в высотные ЛаГГи, рядом уже запускало двигатели и прогревало их первое звено: Пехов и Васильев, Звягин с Остряковым.

Зажглись огни на полосе, добро на старт, и машины в воздухе. Нельзя давать противнику возможности расслабиться. Высотные машины взяли потому, что на такой дальности точную высоту цели не определить. Справа – форт Первомайский, подмаргиваем АНО, дабы не долбанули чем сдуру. Затем Обручев, и в набор. Форты утыканы орудиями по самое не балуйся. Еще во времена Финской войны их начали перевооружать на новые «стовосьмидесятки» и «стотридцатки». Там же стояли 85-мм зенитки и 37-мм автоматы. Как выяснилось, за весь день ни флотские, ни авиационные начальники на форте «Риф» не появлялись. Наши локаторщики сидят там абсолютно автономно. Такое впечатление, что это никому не нужно и не интересно. Так, московские гости забавляются, а мы их колпачком прикроем, и будут сидеть под ним, как мухи, пока не подохнут.

Но мы вылетели. Здесь мы пока свободны, и топливо нам передали через Главный штаб флота. Не через ВВС КБФ. Сумеет ли Петр отстоять свое командование полком? Трудно сказать. Пока его вес в штабе флота равен нулю. С ним даже не разговаривают. И ничего переделывать на новый лад не хотят. Но мысли мыслями, а время летит. Пятнадцать минут полета, справа – Лавенсаари, там сидит эскадрилья 61-й бригады. Но высоколетящие цели ее мало интересуют. Кстати, и связи у них нет, только на ключе работают. Обходим Кургальский полуостров, там у немцев прожектора и зенитки, входим в Нарвский залив. Раздается голос Тенькова, который передал на туркменском пеленг на цель, ее высоту и дистанцию.

Цель оказалась выше, чем предполагалось. Девять отметок. Скорость 380 км/час. Тремя доворотами Теньков вывел нас на цель. «Юнкерсы-88». Интересно, куда это они так спешат? Отсюда до наших позиций всего 56 километров. Линия фронта проходит по реке Воронка. Девять минут звено шло за ними, а Петр не давал команды атаковать, потому что курс шел точнехонько на Кронштадт. Машины какие-то пузатые. Противник приготовил какую-то «козу». Как только концевые машины пересекли линию фронта, раздалась команда:

– Рцы, иже.

Плавно прибавив обороты, но так, чтобы пламя не вырывалось из патрубков, пошли на сближение. Здесь умница Теньков дал дистанцию между отметками. Локатор-то артиллерийский.

– Наш! – подал команду Петр, и его ЛаГГ украсился сполохами выстрелов.

Он бил из мертвой зоны, «пузо» перекрывало этот сектор нижнему стрелку. «Юнкерс» накренился на левое крыло, еще одна очередь разворотила двигатель, вырвала элерон, и бомбер закрутился в штопоре. Вторую атаку было построить сложнее, действовать приходилось уже под огнем противника, но группа немцев строй не сомкнула, поэтому Коростылев с Петром атаковали с разных сторон один бомбардировщик. У него появилось пламя, и нижний стрелок прекратил огонь, поднырнув под машину, Петр дал короткую из пушки в район кабины. Его МП-6 выпустила только три снаряда и прекратила огонь. Пулеметы! Вниз, и перезарядка пушки. Мимо пронеслась трасса. Немец падал, горел, но продолжал бить из носового пулемета. Петр дал ногу, резко перевалил машину и дал очередь по попавшей в прицел следующей. Фугасный снаряд взорвался у двигателя, вырвав консоль крыла. Строй противника по курсу кончился, и Петр встал на вираж. Впрочем, увидев со стороны, что шестерка «заканчивает» возиться с последней машиной, понял, что бой окончен. Зажег огни, обошел, на вираже чуть выше, «юнкерс», по которому било четыре пушки. И покачал крыльями, давая сигнал «сбор». Запрос Тенькову.

– Семь отметок, одна резко теряет высоту.

– Место уточни, здесь линия фронта кривая.

– Готово, тринадцать, переносим с планшета на планшет.

«Дома» всех ждал разнос от «начальства». К моменту приземления штаб ломился от обилия звезд и шпал на петлицах и поражал шириной нашивок на рукавах. Не поленились ведь среди ночи притащиться.

То, что у нас «гости», было понятно сразу. Дежурный по аэродрому на СКП говорил сухими уставными фразами, что на него, вообще, не было похоже. Сели, зарулили на стоянки, идем гурьбой в штаб, на ходу обсуждая, что каждый из шести делал и сделал. Делились впечатлениями. У штаба шесть «легковушек». Входим, докладывать не дают, пытаются атаковать в лоб и сбить на взлете.

– Кто разрешил вылет? – задал вопрос Самохин.

– Я, – ответил Петр и собирался продолжить доклад.

– Вам доводили приказ об экономии топлива? Вы что, не понимаете, что город в блокаде, и каждая капля бензина на учете? Люди за него жизни свои кладут. Топливо необходимо, чтобы отбивать налеты авиации противника.

– А чего ж нас тогда вчера дважды посылали впустую барражировать над городом? Четыре летных часа на пятнадцать машин, шестьдесят часов моторесурса и два раза по 620 литров топлива на каждую машину. Это 18 600 литров. Впустую! Ни одного самолета противника.

– Для того, чтобы встретить врага в воздухе!

– Именно для этого у нас стоит локатор. И я, как только прилетел, сразу занялся его запуском и настройкой на работу в целях ПВО.

– Вас не было в момент последнего налета в воздухе.

– Лично меня – нет, но эскадрилья провела два воздушных боя: один у Калище, между Оредежью и Лугой, второй – у Копорья. Эскадрилья сбила двадцать два «лапотника», заставила остальных сбросить бомбы на собственные войска, оттянула на себя шестнадцать истребителей противника и всех их сбила. Тридцать восемь самолетов. И руководил отражением налета на базу флота наш начштаба, подполковник Коростылев. Противник до города не дошел. А утром флот был атакован, и корабли получили повреждения. А я в это время выполнял приказ командующего флота: привести в порядок корабельные радиолокаторы. Запасные части для них доставлены в Кронштадт. Специалист-локаторщик принят на военную службу и направлен по предписанию на «Максим Горький».

– Нет никаких доказательств, что сбито столько самолетов. Подтверждения с земли нет.

– Есть аэрофотоснимки места боя, сделанные майором Хабаровым и его ведомым старшим лейтенантом Аврамцевым. Там костров – полно. Немцы шли в набор, только взлетели. И есть четырнадцать пленок ФКП. Там есть, что посмотреть.

– Почему не реагировали на мой приказ немедленно возвратиться на базу?

– Такого приказа не поступало, товарищ генерал-майор. Здесь все летчики.

– Я лично отдал его в 00.15, через двенадцать минут после вашего самовольного вылета!

Все недоуменно переглядывались. Это реальное неподчинение старшему начальнику, за это он имел право отправить всех под трибунал.

– Извините, товарищ генерал-майор, где вы его отдавали?

– На СКП.

– Так там станция на другом канале работает. Ее используют только для взлета и посадки, чтобы остальным не мешать. В бою связь осуществляется через передатчик, установленный в штабе и на посту РЛС. Вот стоит лейтенант Теньков, мы держали связь с ним.

– Вы, товарищ генерал, прибыли в… – он заглянул в журнал, – в 00.48, группа уже возвращалась, о чем я вам и доложил.

– Почему связь настроена в нарушение существующего «Положения об организации связи авиации КБФ»?

– А мы к КБФ не относимся и действуем на основании «Временного положения о средствах связи Ейского военно-морского авиационного училища летчиков РККФ имени Сталина», под моей редакцией и с корректурой на 25 августа текущего года. Утверждено начальником училища генерал-майором авиации Андреевым. Лейтенант! «Положение» дайте. Вот, пожалуйста. С печатями, отпечатано в типографии училища, с грифом «Совершенно секретно».

Это был удар под дых, так Самохина давненько не «опускали». Да еще и в присутствии начПО, начштаба и, главное, дивизионного комиссара Смирнова, Члена Военного Совета флота.

Но отступать было некуда, столько «политиков» в штабе, значит, решается вопрос о снятии с должности. Отстранить командира полка возможно только, если это дело согласовано и утверждено Военным Советом флота.

Поэтому в бой вступил молодой и курчавый дивизионный комиссар, бывший заместитель командующего по политической части морской обороны Ленинграда и Северного района. Это обстоятельство Петр уже знал, когда был в штабе форта «Риф», там на доске почета он видел фотографию этого человека. Голос у комиссара был довольно высоким, но не раздражающим.

– С какой целью был произведен вылет?

Они вошли в штаб недавно, разговаривать с лейтенантом не стали. Не их уровень. Самохин торчал на СКП, а дежурный плана и маршрута полета никогда не знает. Его дело – коробочка, старт, свободные полосы и места стоянок. Он сказал, что командир и начштаба вылетели с дежурным звеном, больше ему ничего не известно. Кричащее начальство никто не любит, а задающее глупые вопросы – тем более. С такой организацией управления никто из руководства не сталкивался, поэтому Самохин принял окончательное решение «снять к чертовой бабушке сопляка», тем более что Коростылев все знает, все умеет и гораздо более управляем. Он схватил там же на СКП трубку телефона и вызвал остальных, чтобы сразу по прилету «закрыть вопрос».

– Получили сообщение о групповой цели в районе Тапа-Раквере. Предполагали, что ее направили на усиление группировки. Данные фоторазведки говорили о том, что немцы проводят восстановительные работы на аэродроме Котлы. Приняли решение перехватить цель до ее посадки. Мой постоянный ведомый старший лейтенант Осадчий отдыхал, а второй высотный самолет – это самолет начштаба. Я предложил ему «проветриться». Смутило то обстоятельство, что самолеты шли выше пяти тысяч метров, а модернизированные ЛаГГи дежурного звена на высоте имеют проблемы с мощностью. Вышли к Нарвскому заливу и перехватили «девятку» Ю-88А, по номерам и эмблемам, приписанных к 806-му полку морской авиации немцев. Самолеты были странными, у них какой-то «живот» под брюхом, шли на семи тысячах, курсом на Кронштадт. И я принял решение сразу их не атаковать, довести до линии фронта у Калище и валить их там, чтобы посмотреть потом, что они нам приготовили. Девять машин сбито над нашими войсками и упали в районе Коваши – Сюрье.

– Ну-ка, ну-ка! – комиссар покрутил ручку «полевки», назвал позывные, подождал немного.

– Доброй ночи, Василь Егорыч, что скажешь? – И замолчал, кивая головой, лицо разгладилось, улыбнулся. А потом нахмурился, сжал губы. – Понял, сейчас позвоню на Александр. Уже звонили? Правильно, молодцы.

Поднял руку, вытянул палец и сказал:

– Восемь упало там, где сказали. Один перетянул через линию фронта, но тоже упал. Сбросили парашюты, шестая бригада думала: десант, а это мины и торпеды с крыльями. Но все-таки, почему вылетели без разрешения, капитан? Почему игнорируете командование? – и его палец указал на Самохина.

– Да никто его не игнорирует, начальство есть начальство. Было приказано прибыть и доложиться в ГэШаэФ до 12.00 вчера. Несмотря на утреннюю бомбежку, отсутствие транспорта и прочие неудобства, я уж не говорю, что пытались нас сюда засунуть без наземного состава, в 09.45 были у командующего авиацией флота. Но по дороге я обратил внимание на то, что на «Марате» отсутствует вторая антенна РЛС, вертикальная. То есть высота целей не определяется, только направление. Пришлось прямо из кабинета товарища Самохина звонить командующему флотом и объяснять тому, насколько он не прав, пренебрегая таким средством ПВО. Часть разговора шла в его присутствии, потом они, с моим начштаба, вышли, чтобы не мешать. По окончании разговора и представления я сообщил, что имею приказание комфлота срочно заняться локаторами.

– А вы какое отношение к ним имеете?

– Самое прямое, я – один из соавторов трех из этих разработок: РИФа, «Наяды» и «Гнейса». И впервые здесь на Балтфлоте появился именно в качестве члена Госкомиссии по сдаче этих изделий заказчикам. Тот локатор, который сейчас стоит на форте «Риф», устанавливался с моим участием. Первый мой сбитый самолет: бомбардировщик «Бленхейм», был сбит над Финским заливом ночью 5 декабря 1939 года. Вот запись об этом. А это – орден Ленина за эти разработки.

– Теперь становится более понятно, почему вы проявили такое рвение в этом вопросе, – ехидно вставил Самохин.

– Я свое рвение проявил несколько раньше, товарищ генерал-майор, когда организовывал работу отдельного звена у Суомуссалми и эскадрильи под Черниговом. Вас сегодня просили предоставить в наше распоряжение пикирующие бомбардировщики? И где они? А у меня приказ наркомфлота: защитить флот от истребления с воздуха.

– Такой приказ у всех, – злобно заметил командующий авиацией.

– И как этот приказ выполняется, я лично наблюдал с крыши вашего КП. Для того, чтобы защитить флот – требуется не допускать к нему противника, действовать на бо́льших дистанциях и уничтожать его, в первую очередь, на аэродромах. Лучшее ПВО – это наши танки на его аэродромах. С этим у нас пока проблемы, так хотя бы бомбардировщики дайте с ротационными бомбами.

– Не дает немец действовать по-другому, войска прикрыть не можем. Превосходит «мессершмитт» все наши самолеты.

– Нормалёк! А нас какие самолеты атаковали у Луги? «Ньюпоры», что ли? – не выдержал Коростылев. – Миша, ты говори, да не заговаривайся. И не сраная пара или четверка, а четыре звена. Все сбиты.

– Ну, повезло один раз. У нас утром не вернулось пятеро из тринадцати. Днем еще трое. С такими потерями от 61-й скоро ничего не останется.

– А у нас потерь нет.

– Говорят: у вас самолеты новые.

– Самолеты у нас ЛаГГ-3, только самодельные. Вон, Петр их за неделю сделал в Ейске, с Сивковым, инженером нашим.

– Не понял! – сказал Самохин.

– И я тоже, – удивился начПО Кузнецов, тоже член Военного Совета, заместитель Смирнова по авиации.

– У нас три машины – заводские, два высотных перехватчика, у них М-105ТК-2 стоят и пушки 23-мм, и один, собранный на заводе № 84, недавно, во время его ремонта в Москве. Остальные – самоделки.

Начальство всей толпой двинулось в импровизированный ангар, который был сооружен для производства ночных работ по обслуживанию машин в целях маскировки из обычного капонира.

– Смотрю, обживаетесь! А материалы где достали?

– Соседи поделились: катерники и Курортстрой.

– Смотрите, с этим делом строго. Оформляйте заявки, наладьте работу службы снабжения.

– У нас еще ничего нет и никого. Приказ о формировании полка получен двое суток назад.

– Понятно, ладно.

Вошли в ангар, там стоял раскапоченный ЛаГГ с движком M-82. Со снятыми пушками и пулеметами, только что вернувшийся из боя.

– Чья машина? – спросил Самохин.

– Моя, капитан Звягин, старший летчик первого звена, – представился один из пилотов.

– А почему все разобрано? – задал вопрос Смирнов. – Повреждения получили?

– Нет, послеполетное обслуживание, пушки чистят, проверяют двигатель, обычная процедура. Если есть повреждения, то их устраняют, – недоуменно ответил Николай.

– А вроде как все заводское. Что не так-то? – продолжил задавать вопросы ЧВС.

Самохин слегка усмехнулся, дескать, с кем имеем дело, но ответил без усмешки:

– Да нет, машина совершенно новая, впервые вижу. А мощность какая?

– 1420–1580 сил, их две модификации, одинаковых достать не смогли.

– А скорость?

– Конкретно у этой машины не замеряли, больше 600 километров в час. В ЛИИ намерили 630 на высоте 6000 метров. А у земли – 570, гораздо больше, чем у «фридриха». Но с высотой – падает, нагнетатель у нее отсутствует. Двигатель – от легкого бомбардировщика-штурмовика Сухого.

– М-да… Такие бы машины, да перед войной, – вздохнул Самохин. – И что говорят промышленники? Их выпускать будут? И когда?

– Есть постановление ГКО об их выпуске на 84-м заводе. Правда, мы его еще не видели, но полк будет укомплектован этими машинами. Одну, как я говорил, уже прислали. Захаров далеко стоит?

– Да, в том конце аэродрома.

– Идти туда смысла нет, да и ночь на дворе. Так, товарищи летчики, все свободны. К вам вопросов никаких нет. Всех со сбитыми поздравляю. Так их и бейте. Ну, а с вами, товарищи, мы продолжим.

– Может быть, за столом, товарищ комиссар. Мы, вообще-то, после вылета, – обнаглел Петр.

– От чая мы бы не отказались, – сказал Смирнов.

И, вместо штаба, все повернули к столовой. Но, кроме чая, оба комиссара от всего остального отнекались, глядя на них, то же самое сделали и остальные. А Петр и Денис Степанович съели свой стартовый завтрак: яичницу из двух яиц, бутерброды с джемом и выпили какао с молоком. Бросили в рот обязательные желтые драже витаминные[3]. Первое звено попрощалось с начальством и вышло.

– Пройдемте все-таки, в штаб, к телефонам, я себя без них как без рук чувствую, да и руководству надо сообщить о том, что разобрались с ситуацией, – сказал Смирнов.

Не знаю, что подумал Петр, но у меня ехидная мысль проскочила: Трибуц таким образом пытался отделаться от важного свидетеля своего прокола. А что, локаторщика ему Петя нашел, теперь самое время его «врагом народа» объявить и в расход пустить. И никто об этом никогда и ничего не узнает. Смирнов соединился именно с Трибуцем, выдав его с головой:

– Владимир Филиппович, я еще в тринадцатом полку, разобрались с самовольным вылетом на задание… Нет, никакого нарушения дисциплины не было. У них организовано круглосуточное дежурство по боевому расписанию, в случае обнаружения противника на одиночный самолет высылается пара самолетов, на групповую цель – звено или звено с усилением. В случае массового появления противника – все самолеты. Приказ оформлен, подписан вышестоящим руководством и закреплен действующим положением командования Черноморским флотом… Да, отличается… Видите ли, Владимир Филиппович, командир полка и начальник штаба вылетели на задание потому, что имеют машины с повышенной высотностью. То есть действовали в соответствии с обстановкой. Вы получали доклад из шестой бригады морской пехоты?.. Комиссар бригады устно по телефону сообщил мне, что над их участком фронта был ночной бой между немецкими бомбардировщиками и нашими истребителями. Сбито девять вражеских самолетов, часть из которых сбросила на парашютах свой груз. Для ликвидации вероятного десанта был поднят третий батальон. Парашюты были обнаружены и вызван Александров, флагмин. Немцы шли торпедировать наши корабли и минировать Морской канал. Мины донные, командир 3-го батальона капитан-лейтенант Макарычев сам минер, сказал, что мины – новейшие. А торпеды снабжены крыльями. Так что награждать надо всех участников вылета. И по поводу дневного налета. Имеются доказательства, что первая эскадрилья 13-го полка сорвала налет пикирующих бомбардировщиков на Кронштадт, в котором принимало участие около 120 пикировщиков. Внезапная атака эскадрильи вынудила немцев сбросить бомбы и уходить, так как в тот момент они не были прикрыты истребителями. Наши летчики сбили двадцать два самолета Ю-87, а затем еще и шестнадцать истребителей. Причем они увели их от Кронштадта к Калище, чем облегчили отражение налета на город. Полк особенный, в эскадрилье собраны лучшие летчики-инструкторы училища имени Сталина. У них новейшие самолеты, которые превосходят немецкие, и новая отработанная тактика ведения боя. Поэтому товарищ Самохин не понял действий этого полка и его командования. Полк сейчас находится в стадии формирования, поэтому предлагаю наших «безлошадных» опытных летчиков направить в Стаханово, с тем, чтобы ускорить появление данных машин у нас… Соответственно, Владимир Филиппович… Несомненно… В завтрашнем номере, и в Москву отправим… Само собой… Организуем, привлечём… Ну, а куда денутся, поделятся, конечно… Так и сделаю, от вашего имени.

ЧВС положил трубку, покопался в портфеле, подозвал своего помощника или адъютанта, показал ему на машинку в штабе, и тот с большой скоростью застучал на ней, заполняя красно-белый лист бланка. Второй полковой комиссар подозвал Коростылева, получил от него требующиеся бумаги, достал кучу бланков временных удостоверений и начал в них писать. Стоявший у стены дивизионный юрист, который молчал всю дорогу, обратился к дивизионному комиссару:

– Николай Константинович, похоже, что мы здесь больше не нужны?

– Да-да, можете уезжать.

Тот подошел к Коростылеву и Петру, козырнул и подал руку.

– До свидания, товарищи командиры. Еще увидимся.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – съёрничал Петр, сплевывая через левое плечо.

Дивюрист не обиделся, хлопнул пацана по плечу.

– Служба у нас такая. Председатель трибунала флота Нестеров. Рад знакомству и тому, что услышал. Успехов.

Самохин немного походил по штабу, подозвал Коростылева, и тот объяснил назначение штурманских приборов в центре управления полетами, должности каждого из присутствующих там. Покивал головой, затем взялся за трубку телефона, запросил какую-то «гвоздику», затем рявкнул на кого-то:

– Что ты мямлишь? Кто тебя на связь поставил, если доложиться не можешь? Где Крохалев? Быстро на связь! Распустились в тылу, понимаешь… Я, я. И тебе не хворать… Понял, понял. Ага… Отменяю. Добро! У тебя РРАБы есть?.. Ну, тут требуются. Вот что, освобождай машины… Да, все, ситуация изменилась. Ты последний приказ комфронта слышал? Что там сказано? Атаковать днем и ночью, изматывать. Так что готовь РРАБы на полную нагрузку. Сам сюда, я в Лисьем Носу. Кондаурова захвати с собой. И быстро. Давай.

Пальцем сделал знак Петру, чтобы подошел.

– Пикировщиков я тебе дам, все, что остались. Беречь как зеницу ока. Им тут другое приказание было дано, так я его отменил. Сейчас подъедут командир 73-го, Герой Союза полковник Крохалев, и его начштаба. Ну, и распланируете работу. План – мне на стол на утверждение. Базируются они вот здесь, скорректируйте карту, полосу закончили удлинять три дня назад. Груз там тяжелый и секретный. Но аэродромы – важнее, это ты заруби у себя на носу. Но помни, что это задание на них висит, и проводи все так, чтобы машины были целы. Государственной важности вопрос.

Самохин уже понял, что прямой как палка Петр режет правду-матку прямо в глаза, и тем опасен. Лучше ему потакать, быстрее сам голову сломает, потому что противник его и его людей будет караулить, так как опасны они и сами лезут к теще на блины, туда, куда Макар телят не гонял. Они, немцы, и не таких обламывали. А если все пойдет хорошо, то действиями этих людей руководил он, поддерживал их начинания, и это буксиром выведет его на более высокую ступень в сложной иерархии флота.

Было уже половина третьего, когда в штабе появились «пикировщики». В кавычках, потому сразу заявили, что делать это даже днем они не умеют. Машин у них двенадцать осталось. Из них два Пе-2р, которые в бомболюках имели стационарный АФА, и для бомбежки не годились. Итого – десять, РРАБов всего шесть, для остальных нет 2,5-килограммовок. Будут использованы сотки в мотогондолах и 25-килограммовки в люках и пакетах под крыльями. Маршрут проложили аж через Ополье, чтобы сбить противника с толку. После атаки отход на восток, потом через Колпино домой.

Так как разработка маршрута прошла без Крохалева и Кондаурова, и уже на плане стояла подпись Самохина, тем ничего не оставалось делать, как надиктовать координаты поворотов в свой штаб и дать команду на вылет. Сопровождать отправили Сашу Хабарова в составе третьего звена. Какой-то урон аэродрому был нанесен. Бомбили курсом 90 просеку в лесу, которой до войны не было. Я-то знал конфигурацию этого аэродрома, который два года был для нас домом родным. И где немцы прятались от бомбежек и выставляли нелетающие самолеты, мне было хорошо известно. С детства! На фотографиях отмечались пожары и взрывы. Там же в лесу был склад боепитания и ГСМ. Хабаров удачно провел штурмовку прожекторов ПВО и фактически сорвал постановку заградительного огня. Эскадрилья «пешек» шла на большой высоте, бомбила с горизонтали и шумела здорово. Сопровождающее звено, наоборот, шло на малой и впереди бомбардировщиков, и заходили они со стороны Выры, правее и под углом к линии просеки. Немецкие батареи стояли до и после будущей улицы Куприянова. После атаки истребителей у немцев осталось только два прожектора на станции за железной дорогой. Пара немцев после атаки взлететь не смогла, ее тоже обстреляли, но поджечь не смогли. В тот же день оберст-лейтенант Траутлофт отправил в Берлин шифровку, что настоятельно требует прислать новейшие Fw-190, с ночными прицелами, так как «Große Ratte», действительно, появились в ночном небе Петербурга и проявляют активность.

Еще в пять утра стало понятно, что немцы не отказались от своих планов: стереть Балтфлот бомбами. Активизировалась работа радиостанций в Острове, Пскове, Тиле. Там базировались «большие» немцы. Петр позвонил Самохину, но за него ответил адъютант:

– Командующий отдыхает, разрешил вам действовать по обстановке.

Двенадцать самолетов взяли курс на Тарту. Погода, вежливо говоря, была не очень, низкие облака, правда, невысокой плотности с вытянутыми разрывами. Запасной целью были те же самые Торошковичи. Лишь на подходе к Гдову, когда прошли Сланцы, оператор обнаружил цели: над Чудским озером поднималась немецкая «свинья»: в растянутом строю находилось около 50–60 «юнкерсов-88».

Тяжелогруженные машины подходили к восточному берегу озера, когда их выставили на фон посветлевшего востока и взяли в прицелы двадцати четырех пушек и такого же количества пулеметов. Атака с 3/2 снизу. У этих машин это ахиллесова пята. Нижняя огневая точка сдвинута вправо и кабина стрелка тесная, с небольшим ходом пулемета. Работали в основном из пушек, на обратном возможен бой с истребителями. Весь экипаж у «юнкерса» находится в небольшой кабине с довольно высоким фонарем. Шесть замыкающих машин II/KG1 одновременно были атакованы из темноты. Строй не сомкнут, скорость в наборе маленькая, а облачность узкая и рваная. Канал связи забит помехами, и тут же последовала атака головных машин. Опять одновременно, но на этот раз вторая шестерка ушла вверх с переворотом, стремясь выйти из-под возможного обстрела на косой петле. Нервы и отсутствие команды ведущего, который получил снаряды по кабине слева, а штурвал у машины один, и его бомбардир нажал на сброс боезапаса, вызвали массовое сбрасывание бомб у остальных машин. Задача выполнена! Пусть летят куда хотят. Петр подал команду сбор и развернулся на обратный. Возвращение домой могло быть сложным.

До шести восемнадцати еще дважды атаковали группы бомбардировщиков, в последней группе были Ju-87, с большими тонными бомбами под фюзеляжем. У этих немного задержались, они наиболее опасны для кораблей. Затем отрывались от восьми истребителей, почти стелясь над лесом. Они отстали и потеряли эскадрилью, но Петр развернулся и атаковал их сзади снизу. Сбили четырех замыкающих и повернули на Кронштадт. Через полчаса выйдет солнце. Собраться для нанесения удара по флоту эскадрилья не дала. Это – главное, но счет – явно в нашу пользу, и будет учтен командованием, как нашим, так и немецким. Треугольник Лисий Нос – Тарту – Луга мы освоили. Пастись там никому не удастся. Жаль, силенок маловато, и те раздергивать на несколько целей приходится. Денис Степанович уже поднял остатки двух полков 61-й на «чайках», «ишаках» и «мигах» встречать остатки «армады» и подчищать небо от них. Хабарова он придержал, как резерв, до пополнения остальными запасов топлива и боекомплекта. Но немцы отвернули. Лишь несколько бомбардировщиков на малой высоте попытались прорваться, но не к Кронштадту, а к Пушкину. 71-й ИАП отлично по ним сработал, и без потерь.

Следующий вылет организовали уже на прикрытие действий 71-го и 73-го полков. «Чайки», «илы» и «пешки» работали по позициям немцев между Красногвардейском и Дудергофскими высотами, и на подходах к Пушкину. Целями для БШУ были артиллерийские батареи 105-мм, пытающиеся выбить наши войска из Тайцев, кирпичного завода Свердлова и высоты 94 у деревни Новой. Немцы здесь пытались задержаться на плацдармах на левом берегу Ижоры, для будущего штурма города. Это была «вотчина» Траутлофта, который уже поселился со своим штабом в царском дворце. Из Сивориц до Вайи и Вайялово всего 16 километров. Это – требование комфронта. Ведь налеты на Кронштадт помимо давления на флот, действовали, в первую очередь, на красноармейцев, морских пехотинцев и бойцов народного ополчения. Когда в воздухе черно от немецких самолетов, то руки начинают дрожать, прицелы сбиваются, и в сердца забивается страх, а в голове пульсирует одна мысль: «Всё, сходил за хлебушком».

Узнав, что у флота есть еще порох в пороховницах, генерал армии приказал все имеющиеся силы бросить на самое угрожающее направление. Приказы посыпались один за другим, часто взаимоисключающие. Какое-никакое взаимодействие с Левашовым, Бычьим Полем и ЛесАкадемией было установлено. Мы, втроем, Петр и Степаныч, проработали чисто тактику, ведь остатки флотских машин бросали прямо в пасть «пятьдесят четвертой». А у нас только 16 летчиков, Степаныч на боевом посту и на вылет не пойдет. Его дело – дирижировать этим оркестром. Первыми пошли «чайки» 71-го полка, их подхватят у выхода из-за дамб Морканала «ишачки» непосредственного прикрытия. Выше пойдут «пешки», с задачей быть над целями через пять минут после «чаек», их прикроют три МиГа и два наших ЛаГГа. Все машины – высотные, и вниз не пойдут. А между ними в серединке будут работать семь пар «свободных охотников» на ЛаГГ-3м.

Петр обменялся с Захаровым машинами, решил опробовать «заводчанина», куда перенесли станцию постановки помех с его ЛаГГа. Там, где у стандартного самолета стоял неудобный блок настройки «Океана», Петр на своей машине воткнул генератор белого шума, подстроенный по выявленным немецким частотам. Мощность, конечно, мизерная, но шум противный, и слышали его только немцы. Долго выдержать такое в наушниках никто не мог, слушатели вставали и уходили с концерта, чего, собственно, и добивался «маэстро». Наличие переменного контура позволяло настроиться на ходу, зафиксировать несколько каналов, короче, влиять на условия связи в месте боя. Такая же, но с автоматической перенастройкой, кнопка могла быть использована и на своих каналах, как дуплексной, так и симплексной связи, чтобы прервать болтуна или забить передачу ненужных сведений. Различие было в том, что для своих стояла нефиксированная нормально разомкнутая кнопка, а на немецких – тумблер. По уму, такие приборы надо ставить на все машины командиров звеньев минимум, но началась война, и канал получения электронных ламп иссяк. Задумка, как это сделать, была, но существовала одна «маленькая проблема» – режим перемещения по городу. В городе – осадное положение, множество патрулей, комендантский час и прочие удовольствия. Из-за этого не удается посетить мать и сестричек. Постоянный ночной пропуск у него еще отсутствовал. Маме отправил письмо и телеграмму с почты поселка. Но ответа еще не получил. Я знал, что бабушка пошла добровольцем, заряжающим орудия в батарею на Стрелке. Но Петр этого не знает. Всё, взлет!

На этот раз заправлено только три из пяти баков, на большей части машин сняты камеры, высоту не набираем, идем на максимале у самой земли. Задача – войти в соприкосновение с противником в момент выхода из атаки наших «чаек». Строй эскадрильи – разорванный, с визуальным контактом только с двумя парами, между которыми 500 метров. У Красного Села нас Степаныч чуть придержал, торопимся, немцы еще даже не взлетели. Конечно, атака самих Сивориц была бы предпочтительней, но там немцы столько зениток наставили, что всеми имеющимися силами это сделать затруднительно. Еще много зениток было у Гатчинского дворца. Для взятия Красногвардейска 18-я армия использовала силы трех армейских корпусов, два из которых были моторизованными: 41-й и 56-й. Правее действовала 16-я армия генерала Буша, 28-й армейский корпус. Это ее 39-й мотокорпус замкнул кольцо вокруг города. Сам по себе наш удар – комариный укус, но его требуется использовать для нанесения невосполнимых потерь основному противнику: 54-й истребительной эскадре. И Петр сменил тактику, до этого он оттягивал противника от бомбардировщиков, подставлял хвост. Сейчас предстояла атака с хода.

– Буки! Глаголь! Есть! – И переход на туркменский, для каждой из семи пар даются свои цели.

Немцы уже маневрируют и пытаются атаковать на выходе из атаки тройки «чаек», подставляя хвосты под удар снизу. Щелчок тумблером последует только после того, как враг нас заметит. Огонь! Четыре трассы рвут «мессер» ведущего, капитан Антохин решетит ведомого. «Чайки» ушли на вираж, атака на них сорвана, они разворачиваются для удара по земле. Шесть пар охотников удачно сработали, одна из пар немцев виртуозно увернулась от атаки, маневром у самой земли. «Мессер» легче ЛаГГа, этот маневр у него получается лучше. Но ее уже берут в клещи Хабаров и Пехов, позволяя Звягину спокойно набрать высоту. Степаныч дает новые цели, часть немцев пытается забраться выше к подходящим «пешкам», на них устремились «миги» верхнего прикрытия, еще одна пара чуть в стороне набирает высоту. У немцев сменился голос диспетчера, в этот момент Петр щелкнул тумблером и перекрыл передачу данных от наземника к звену «мессершмиттов». Он находился между ними и Сиворицами. Это было важно, так как сверху на немцев пикировали «миги», а снизу подходила пара Звягина. Выше пяти тысяч «МиГ» вообще-то превосходит «фридриха», даже по огневой мощи: три БС и два ШКАСа. Их еще не ободрали. «Пешки» отбомбились, точнее, сбросили бомбы с пологого пикирования, и пошли назад.

Немцы больше машины не поднимают. Две пары крутятся возле Сивориц. Пара охотников пытается завязать бой с Захаровым на высоте, три пары ведут бой с четверкой Хабарова и тройкой «мигов». Петр собирает шестерку и набирает высоту, чтобы помочь Хабарову. Но после того, как вспыхнул еще один «мессер», оставшаяся пара и ведомый второй свалились в пике, попытались уйти за счет этого. Три пары Петра на встречных курсах их обстреляли, еще двух повредили, но разворачиваться было бессмысленно. Немцы уходили. А Захаров продолжал «хороводить» с немцами на высоте, выписывая белые круги инверсии, иногда украшая их трассами. К сожалению, с тремя баками по дальности мы были примерно равны с «мессерами», совсем ненамного превосходя их по этому параметру. К тому же наверх подходили «миги», поэтому бой наверху закончился ничьей. Немцы из его вышли, Захаров преследовать их не стал. Опять отказала пушка у обоих ЛаГГов, а двумя пулеметами много не навоюешь.

Линдеманн немедленно вызвал к себе Траутлофта, оба жили в одном дворце, но оберст-лейтенанта пришлось ожидать, он, видите ли, в воздухе. Прибыл в шлемофоне и комбинезоне, от него несло порохом и бензином. Не мог переодеться?!

– В чем дело, оберст? До каких пор мне терпеть удары русской авиации, которая, по вашим же словам, давно уничтожена и вы действуете свободно? – генерал обострял, он знал исход вчерашних налетов, и что под Петербург прибыли «Große Ratte». Но требовалось отводить не успевшие окопаться войска с плацдармов, на которые русские обрушили огонь тяжелых корабельных орудий с позиций у Дудергофа, перемалывая там все, что только можно. Требовался «козел отпущения», и Линдеманн выбрал такового.

– Господин генерал, дело не только и не столько в «больших крысах», у русских явно сменился командующий авиацией. И он знает, что исправных машин у меня совсем чуть-чуть, коммуникации растянуты до предела, мы вынуждены были снять последний шварм с Волховского направления, так как ночным ударом у меня выведены из строя полностью или значительно повреждены двенадцать самолетов в Сиверской.

– Вы не укрыли самолеты? Для меня это новость.

– Самолеты были рассредоточены в лесу, мы согнали пленных, захваченных 16-й армией, и за два дня оборудовали площадку, которую накрыли маскировочными сетями. Но русские ударили бомбами именно по ней. Служба безопасности выяснила, что перед этим ночью несколько человек из пленных предприняли попытку побега, трем из них это удалось. По всей видимости, они сумели каким-то образом передать эту информацию русскому командованию. Мы предприняли меры по предотвращению новых таких попыток, каждый пятый военнопленный был расстрелян, но я не могу отказаться от использования пленных для скорейшего оборудования всех аэродромов гешвадера.

– Сколько у вас исправных самолетов?

– После сегодняшнего боя их осталось девять. Есть еще четыре, но они находятся под Сольцами, обеспечивают оборону и сопровождение правого фланга группы армий. Там такого не наблюдается, потери есть, но они незначительны. Я направил в адрес рейхсмаршала радиограмму о срочном направлении сюда для борьбы с «крысами» новых наших «кошек». Ответ получен, через два дня перегонщики доставят новые машины.

– Два дня, оберст, не более! Через два дня пробить эту чертову оборону у Дудергофа. Я вынужден отвести войска с плацдармов на левом берегу Ижоры, и вина за это целиком лежит на люфтваффе. Я доложу об этом фельдмаршалу, а он – выше. Подумайте об этом! Дворцы Петербурга уже видны в бинокль, но сделать фото напротив них вам может и не удастся. Я наблюдал за сегодняшним боем с наблюдательного пункта в левой башне дворца. Ваши люди были просто беспомощны.

– Русские сменили тактику, раньше «гроссе ратте» открыто в бой не вступали, уходили за счет большей скорости и били тогда, когда у нас начинался отход, то есть не было топлива, боеприпасов и времени с ними связываться. Большой маневренности они не показывали. Сегодня выяснилось, что и по вертикальному и по горизонтальному маневру они имеют значительное превосходство, не говоря уже о мощности огня. Организованный ранее радиоперехват, с помощью офицеров бывшей царской армии в качестве переводчиков, по совету летчиков Финляндии, мало чего дает. Они используют код для переговоров, в отличие от нас и остальных русских. Их действия скрытны и непредсказуемы. Я сегодня дрался с парой русских ЛаГГов на высоте десять – одиннадцать километров. По используемому каналу связи – эти машины принадлежат этой группе русских. Я решил сбить их, чтобы попытаться захватить летчика оттуда и осмотреть оборудование этих самолетов. Но мне этого не удалось. Прекрасно слетанная пара, в кабинах которых сидят настоящие асы. ЛаГГ – очень крепкая машина, сбить ее трудно, но этим двум даже зайти в хвост не удалось. Правда, у нас отказала связь. Они же действовали слаженно и агрессивно. Но у них отказали пушки. Сначала у ведущего, он всего три выстрела из нее сделал, а возможности ее перезарядить мы ему не давали, а потом и у ведомого. По нам они попадали, и у меня, и у Хольтце есть пробоины. Хольтце привез дыру на хвосте от их пушки. Если остальные пилоты их группы такие же асы, то проблем у нас будет с ними много. Надеюсь, что новые машины дадут нам возможность рассчитаться за камерадов.

– Речь не мальчика, но мужа, полковник. Признавать опасность и достоинства врага, но стремиться к бою с ним, это тевтонский дух. Ваших объяснений достаточно. Я смягчу формулировки. Но срока я не изменю. Фельдмаршал требует ключи от города, мои войска стоят у его стен ближе всех.

Во время второго и третьего нашего налета на позиции 18-й армии противодействия со стороны немецких истребителей не было. Они притихли и ожидали пополнения. В середине дня начался отвод их войск с плацдармов. Наши войска занимали утерянные было позиции на Ижорском рубеже, вновь зарываясь в землю, убирая мины-ловушки, поправляя блиндажи и дзоты. Артиллерия «Авроры» перенесла огонь, выселяя непрошеных жильцов из музея.

В 16.00 из Стаханово прилетела вторая эскадрилья полка во главе с новым батальонным комиссаром Алтуфьевым. К сожалению, большая часть летчиков – сержанты выпуска сорокового – сорок первого годов, в основном – двухгодичники. Их еще учить и учить требуется. Доложились начальству, Смирнов, Кузнецов и, главное, Самохин, приказали отправить всех, не имеющих боевого опыта, во 2-й и в 3-й ЗАПы флота, в Паголду под Тихвином и в Богодухово. Вместо них из Кронштадта и Левашова перевели безлошадных летчиков.

Нам же требовались срочно блоки переключения каналов связи для этих машин и кварцы. С этим вопросом Петр обратился к Кузнецову, так как в отличие от остальных, он имел высшее образование. В результате в полк передали из города автомашину М-1, с водителем, который привез пропуск, с комплектом каких-то хитро зашифрованных отметок, которые открывали доступ на различные объекты, в том числе склады ВМФ и оборонные заводы. Уже после решения этого вопроса стало известно, что Гудков на большинстве машин поставил РСИ-3м1 и РСИ-3м2, а к остальным прислал недостающие комплектующие. Но Петр поездку не отменил, и сразу после прихода машины выехал на Лесную сторону, к заводу «Светлана». Завод встретил его запустением, но он охранялся, его цеха использовались как продовольственный склад. Начальник караула внимательно прочел удостоверение.

– А сюда зачем?

– Здесь кто-нибудь из руководства завода остался? И где его найти?

– Один цех работает, есть люди в техникуме и в Отраслевой лаборатории. Остальное все – склады различные.

– Замечательно. В лабораторию разрешите пройти через территорию?

– Нет, там закрыто и опечатано. Обходить придется, в цех пойдете?

– Да, конечно.

– Вас сопроводят.

Женщина в синем ватнике, с неизменным наганом и с карабином провела его закоулками до цеха. Основной его продукцией были именно мощные радиолампы. Там он представился двумя фамилиями и показал орденские книжки с исправлениями. Официальный характер разговора мгновенно ушел в сторону оксидных катодов, новых методов нанесения и прожига, в прочие конструкторские дебри.

– Такой вопрос: здесь на «Светлане» выпускались магнетроны для РЛС «Наяда»: МИ-202д.

– Делали такие, здесь и делали.

– Так, отлично, а что из этого списка можете сделать здесь.

– Вот эти пятнадцать позиций, остальное – это «маломощки», третий цех. Его оборудование не вывозили, он к взрыву подготовлен.

– Макар Иванович, а люди, заводчане еще есть?

– Ну, как не быть? Увозили только тех, кто хотел, и тех, без кого не сделать ничего, а так вокруг стариков полно, с руками и головой, а рабочий паек много больше иждивенческого. У меня очередь стоит из тех, кто хотел бы поработать. Но пока заказов нет. Будут – народ найдем. Голодно, товарищ Ночных.

– Спасибо, Макар Иванович, увидимся.

– Как там немец? Жмет? Что-то второй день нет бомбежек.

– Бомбежки мы сорвали. Теперь хотим локаторы делать. «Наяду-Б» и «Наяду-М».

– Ну, по части сборки – это не ко мне. Это на Лесном и на Ваське. Я позвоню им, поговорю. У них тоже ремонтируют радиостанции поврежденные, и тоже заказов мало.

Вохровка, как только вышли, сразу поинтересовалась:

– А правда, что бомбить больше не будут?

– Постараемся, правда постараемся.

– Господи, страх-то какой был. Лишь бы не бомбили!

Политотдел флота базировался не в Кронштадте, а в городе на Исаакиевской площади, в здании бывшего германского консульства в Ленинграде. Большую часть здания занимал госпиталь, а Политотдел ютился, без всякого смеха, в двух комнатах отдельного домика во дворе, предназначенного для охраны. Перед войной их перевели в Таллин, который стал главной базой флота. Старое здание нашло новых хозяев, готовят им «хоромы» в Адмиралтействе, но туда они переедут много позже. Кажется, в сорок третьем. Там Петр нашел Смирнова и рассказал ситуацию.

– И зачем? Я понимаю, что вы специалист в этом вопросе, но какую пользу это может принести городу и флоту?

– Три станции могут надежно запеленговать место, откуда бьет вражеская батарея. И корректировать огонь по ней. Нас тут трижды гоняли бомбить батареи у Красногвардейска, бомберы отчитываются: снайперским ударом разнесли в щепки. И ведь не врут. По бревнышкам раскатывают ложные позиции, а батареи как били, так и бьют. И еще, «Риф», «Залп», «Заря», «Редан» – отличные станции, но они корабельные, а «Наяда» – три и пять машин в разной комплектации. Она мобильна. Может быть использована как в авиации, так и в артиллерии. Она нужна, как хлеб. А город мы удержим, а это – рабочие места. Люди есть хотят. Мне на заводе так мастер и сказал: дайте заказы, людей мы найдем сами, без всякого отдела кадров. Рабочие говорят, товарищ дивизионный комиссар.

Смирнов оперся на стол локтями, молчал и о чем-то думал, потирая большим пальцем правой руки левую.

– Закурить есть?

Петр достал пачку «Беломора».

– Вот что, заседание по этому поводу будет на днях. Я сообщу Щербакову и Кузнецову о ваших предложениях. Почему Кузнецову – потом узнаете, забирают его от нас. Жаль, но, конечно, масштаб для него мелковат. Есть такое. Если ответ будет положительным, то оборонпром обкома с вами свяжется. Вы на машине? Захватите с собой для полка, там подарки летчикам-орденоносцам. Именные. О действиях 13-го ОРАП ВМФ в двадцать один час Совинформбюро будет говорить. Готовится приказ Ставки о вашем переименовании. Но это пока секрет.

– Попросите номер не трогать, пожалуйста. Он нам удачу приносит.

Смирнов ухмыльнулся, ничего не ответил, что-то пометил карандашом у себя в бумажках.

Отсюда до дома – рукой подать, но главная дверь в квартиру заколочена крест-накрест. Спустился вниз, на одной из дверей увидел листочек «уполномоченный домкома». Им оказалась пожилая пенсионерка.

– Ночных? Девочки выехали в Пермь вместе с детсадом, 3 сентября, обе. Вот запись. А мать твоя в ополчении. Заходила один раз, когда девочек отправляли. Зенитчица она. Придет – что передать?

– Запишите мою полевую почту. Я здесь, на севере, напротив Кронштадта.

– Телеграмму приносили. Она на почте. Грохочет, когда ж это все кончится? Закурить есть?

Передав женщине несколько папирос, Петр повернулся и вышел к машине. Его путь лежал через Стрелку, поэтому я перед ней подал ему мысль постоять у парапета, там, где их всей семьей снял на второй день после приезда в Ленинград батальонный комиссар Ночных. Тоска, что не успел и, может быть, никогда больше не увидит родных, глодала Петра, он вытер глаз и попросил водителя остановиться у Стрелки. Магический пропуск на часового подействовал, он козырнул и разрешил пройти на батарею. Стрелку не узнать! Вся в брустверах, землянках, две когда-то песчаные дорожки покрыты дерном. Шесть орудий в орудийных двориках, наблюдательные посты на самих колоннах. Аккуратные штабели больших ящиков. Молоденький лейтенант обратился:

– Товарищ капитан, разрешите узнать цель вашего прибытия на батарею?

– Вон там постоять. Вот, видишь? Это – я. А это мама и две сестры. Тридцать шестой год. Вернулся, дверь заколочена, и никого.

Лейтенант щелкнул фонарем, быстро посмотрел на фото. Чему-то улыбнулся.

– Пожалуйста, проходите, товарищ капитан. Уважительная причина. Разрешите идти?

– Да, конечно. Вас это не касается, хочу немного постоять один. – Петр прошел к парапету, где-то внизу плескалась вода.

Вдруг чьи-то руки его обняли.

– Петенька, живой!

Он обнял бабушку, приподнял ее. Потом поставил на место.

– Ты здесь? Каким образом? Ты же майор госбезопасности.

– Нет, я – красноармеец, заряжающий вот этого орудия. На батарее не знают, что я – майор запаса. Не говори им. Отсюда я не уйду. С этого места орудие может жечь танки, откуда бы они ни подошли. Ты-то как здесь?

– Мышление у тебя так и осталось штабное, уже и директрисы прикинула, и возможность накрытия. Ты же можешь большее?

– Я им не верю, Ворошилову и компании, только пыль в глаза умеют пускать, поэтому буду исполнять свой долг здесь. Потом поговорим на эту тему. Ты не ответил.

– Я здесь вместе с моим полком. Перелетели двое суток назад. Четверо суток, как мою эскадрилью начали переформировывать в полк. Базируемся в Лисьем Носу. Может быть, перейдешь к нам? Я поговорю, вряд ли мне откажут.

– Ты под Лугой был? Не был. А я была. Этих нелюдей, которые женщин и детей гусеницами давили, жечь надо. Я останусь здесь, на батарее. Ой, шашку отцовскую забери, он всегда хотел, чтобы она тебе перешла от него.

Он пошел вначале за ней, но потом остановился и закурил. Опять этот лейтенант, просит закурить.

– У вас замечательная мама. Планирую ее командиром расчета поставить, я – командир взвода, это – два моих орудия. Это еще до меня было, видите, парапет посечен. Это стокилограммовка с «юнкерса», расчет почти полностью погиб, остался в живых только горизонтальный наводчик, она подбежала к орудию и встала на место заряжающего и вертикала. С того дня она у нас и служит. Мы ее бережём.

Петр зло махнул головой. Мать не переубедить, она упряма, и принятых решений не отменяет. Она передала шашку.

– И думать не смей меня с батареи забирать. Я здесь нужнее, да и тебе такой обоз совсем не нужен.

– А девочки? У тебя двое дочерей, каково им в детдоме.

– Не трави душу, без тебя слез хватает.

– Ну, вот что, спорим, что через месяц ты сама запросишься отсюда. Я не дам стрелять вашей батарее. Иди и слушай радио про мой полк, в двадцать один передадут. – Он распахнул шинель и показал полную грудь орденов: Ленина, два Знамени, две «КЗ» и медаль «За отвагу.

Развернулся и пошел к машине.

– Петя, Петенька! – Он обернулся. Мать так и стояла на том же месте. – Береги себя, если что – девчонок найди.

«Вот упрямица! Не бабское это дело: воевать! Впрочем, она на войне провела большую часть своей жизни», – эта мысль буквально пульсировала у него. Он осознавал, что мать имеет на это право. Это ее революция, ее страна, и она знает свой долг перед ней. Надо найти Веру и Нину. Больше всего она нужна им. Он уже вырос, и в ее опеке и поддержке больше не нуждается.

Три остановки по пути для проверки документов, затем раздача подарков. Черт, забыл передать матери свой пакет, пайки-то в армии гораздо меньше, чем в ВВС. Полк уже выслушал Левитана. Эскадрильи он предложил переформировать, с целью ускорения ввода в строй новых людей. Четвертое звено ночью сопровождало двух разведчиков к Тилю, это под Тарту. Остальные отдыхали. Завтра с утра вывозные полеты для вновь прибывших летчиков, сдача ими зачетов по связи и сигналам. Большинство из них так и уснули с конспектами на лице. Полк жил обычной фронтовой жизнью в период небольшого затишья на фронте. А командир озадачил комиссара небольшой просьбой: организовать поиск своих сестер. На официальные запросы отвечают быстрее и подробнее.

17 сентября с утра Петр занимался полетами и занятиями по тактике с вновь прибывшими. Особенно тяжело проходили именно занятия: люди имели свой, проверенный в боях на других машинах, опыт. Большинство из 61-й бригады прошли две войны, как и Петр, имели сбитых, но «управлению в бою» не поддавались. Не привыкли к такому и мало обращали внимания на приборы. Да еще если команду передают не по-русски. Пришлось ссылаться на первый опыт перехвата с наведением, о том, как тихоходные финны свободно уходили от преследования, за счет того, что их радиоразведка слышала переговоры. Показал, что процент «холостых» вылетов в первой эскадрилье очень мал, и что он подрос только на Ленинградском фронте. Говорили и об опасности строя «клин» в построении звена, о дистанциях в бою. Разбирали типичные ошибки в построении маневров. В общем, закладывали основы слетанности. Уже к обеду каждый из «новеньких» попробовал себя в воздухе с наведением на цель «туркменским способом». Там другой порядок начала маневра, и есть необходимость запоминать и «приводить к норду» положение видимых ориентиров. То есть чувствовать свой курс и положение в пространстве. Из новичков в первую эскадрилью пошли только те люди, которые хорошо владели слепым полетом и умели маневрировать ночью. Таких нашлось только шесть человек, остальные допуск к ночным имели, но строем ночью не летали. Как стемнело, приступили и к этим упражнениям.

Но жизнь внесла свои коррективы в процесс обучения уже в 04.24 на следующую ночь. Обнаружили три крупные цели, выслали звено. Цели подошли ближе, оказалось, что за собой они ведут цепочки мелких целей, еще несколько более быстрых описывали круги над ними. Сыграли боевую тревогу, Петр назвал фамилии семнадцати человек, идущих с ним к цели, но остальные просто сказали, что:

– Мешать не будем. Взлетаем все, командир.

– Радиомолчание, даже на взлете, наведение раздельное, строго по очереди, друг другу не мешать.

Пошли не напрямую, обогнули Кронштадт, над заливом набрали высоту, и на приглушенных, под прикрытием ночного обстрела позиций немцев в районе Копорья пересекли линию фронта на высоте восемь километров. Работали на тринадцатом канале, который еще ни разу здесь не использовали. В районе южнее Нарвы визуально обнаружили три цели с зажженными АНО. Звено капитана Пехова под ними, готово к атаке. Петр передал ему:

– Один, цепь, наш. Сумма.

Звено разделилось и атаковало Ju-90, которые, естественно, вырубили огни. Каждое звено переключилось на свой канал, и четыре оператора наводили по одному самолеты из разных звеньев на цели, еще двое выводили их из атаки и возвращали в строй. У немцев наведения не было. Пехов самостоятельно добил уцелевший транспортник, затем вернулся в строй. Последовательные атаки позволили основательно проредить «фоккеров», часть из которых еще и не погасило кормовой.

Траутлофт сам себя перехитрил: желая уложиться в срок, послал своих людей в учебный полк дивизии в Пярну, отобрать там самых лучших. Не желая рисковать, послушался совета из Берлина использовать для перегона летчиков-перегонщиков из Бремена и Рехлина, которым и понадобились «лидеры», чтобы не заплутать ночью над незнакомой местностью. В результате лишился большой части пилотов, принимавших участие в Восточной кампании с самого начала. Поспешишь – людей насмешишь. В результате в Красногвардейске и Сиверской приземлились только Bf-109E из Эрггруппе, на которых начинали кампанию, правда, с восстановленными и новыми двигателями. Они самостоятельно вышли из боя, потому, что русских было много, атаковали с разных сторон, и очень слаженно. «Как будто кошки, которые в ночи видят», и девять из тридцати шести, высланных Герингом, Fw-190А первой серии, еще без пушек, с пулеметами MG-36A.

Общую красивую картину испортили действия трех летчиков, только что переведенных из 61-й: один, после атаки и промаха, самостоятельно пошел на разворот, чтобы добить, второй раз промахнулся и помешал другому сбить противника. Чуть не столкнулись. Двое бросились в атаку на горящий транспортник, и получили от его стрелка пробоины, сунувшись к незнакомой машине. На первый раз все было предельно строго: их, сразу после вылета, от полетов отстранили и отослали в ЗАП. Вместо них прислали новых. Немцы заявили целых шесть сбитых «Гроссе Ратте», видимо, чтобы поднять дух у своих.

До рассвета три звена сопроводили три «девятки» ДБ-3ф к Сиворицам, которая продолжала светить прожектором, пытаясь собрать уцелевших. В 12 часов прослушали решение Ставки ВГК и приказ наркома обороны Союза ССР от 18 сентября 1941 года № 308, четырём стрелковым дивизиям Союза ССР – 100-й, 127-й, 153-й и 161-й – «за боевые подвиги, за организованность, дисциплину и примерный порядок» были присвоены почётные звания «гвардейские» и новые войсковые номера, и они были переименованы и преобразованы в 1-ю, 2-ю, 3-ю и 4-ю гвардейские соответственно. Кроме упомянутых дивизий, этого почётного звания удостоен 13-й отдельный разведывательный авиаполк Черноморского флота, который переименован в 13-й гвардейский отдельный разведывательный авиаполк Военно-морского флота СССР.

Этим приказом полк стал «центрального подчинения». «Прихватизировать» Балтфлоту нас не удалось. Правда, исчез источник опытных кадров. Больше полк ни одного человека не получил, хорошо, что успели обменять «хулиганов».

В тот же день Петра и Дениса Степановича вызвали в разведотдел фронта. Он находился на Интернациональной площади, теперешней Московской, в здании Ленсовета, часть которого была еще не достроена, до войны здесь шли отделочные работы. В таком неотделанном помещении и находился этот отдел. Установили систему связи, были упомянуты финские и немецкие самолеты, базирующиеся в Каукколо и Саккола на западном берегу озера, и в Олонце, Салми и других местах на южном. Две эскадрильи 54-й эскадры и финский полк LeR1 препятствуют перевозкам по Ладоге и проведению воздушной разведки в том районе. Авиация трех сухопутных армий понесла тяжелые потери, а штабу фронта требуются данные по этому участку. Пока стоит бабье лето – надо успеть.

– Все хорошо, товарищ комбриг, но вот есть проблема: из-за высот на Карельском перешейке, низковысотные цели над Ладогой мы не видим, ни на 10-, ни на 3,2-сантиметровом диапазоне. По нашим сведениям, в частях ПВО, до войны расквартированных на полуострове, были РЛС «Наяда». Это такие автомашины с мачтой, на которой установлено что-то вроде уплощенной бочки или тазика, еще одна машина, с радиоантенной, и передвижная электростанция. Есть вариант, когда вместо бочки стоит такая бабочка довольно больших размеров, которая вращается довольно быстро или совершает такие вот такие движения, – ход антенны Петр показал рукой.

– Видел, на учениях перед войной. Сколько нужно?

– Две минимум, и разных.

– Карпов! – позвал он кого-то. Подошедшему майору он передал листок, на котором начертил название РЛС и их состав.

– Разослать циркуляром по всем разведуправлениям армий и дивизий, на обоих участках фронта. Упомянуть, что машин в комплекте три или пять, все закрытые, с аппаратурой внутри.

– Добавьте, пожалуйста, что в любом состоянии, кроме абсолютно разбитых. Да, груз, направленный в адрес 13-го ОРАП, в/ч 13821, руками не трогать, идет в наш адрес из Ростова. Впрочем, если найдут, пусть протолкнут на погрузку на суда и предупредят, чтобы мы прикрыли этот пароходик.

– Есть! – козырнул майор, но достаточно слышно пробурчал: «Свое – так прикроют, а до остального у них нет ни самолетов, ни бензина!»

– Карпов!

– Я!

– Язычок свой укороти, разведчик! – резко сказал комбриг.

– Есть, но пайка от этого не прибавится, товарищ генерал. На фронт отпустите!

– Выполняйте приказание.

– Так вы генерал или комбриг? – переспросил его Петр.

– Да генерал, генерал. Старая гимнастерка, я прямо с передовой, так что стирается она. Вымазал меня фриц, зараза. Ладно, смотри сюда, капитан. Это – северный участок фронта. Во Мге и в Шлиссельбурге – немцы. Железная дорога перерезана в шести местах. Немцы продвинулись только вдоль дорог, пробились танками. Но вводят сюда егерей из пятой горнострелковой. Вот здесь, в Выставе, есть площадка для истребителей. В Волхове мы их остановили. Под Шлиссельбургом пока тоже держимся, но натиск усиливается. Нужно облетать здесь всё, и снять на пленку: как и что. Справитесь? Противодействие противника я тебе гарантирую. И зениток там, как грязи. Сведения нужны еще три недели назад, когда удар на Отрадное и Волхов пропустили. Вот телефон, командуй.

Но никто к телефону не кинулся. На карте появился аккуратный «серпик» с координатами точек поворота, расстояниями и тому подобное. Утвердили. После этого – звонок.

– Майора Хабарова, срочно.

– Слушаю.

– Пиши.

Ему передали пятнадцать точек, предупредили о Выставе и о том, что с северо-запада имеем мертвую зону по малой высоте.

– Записал? Это все в приказ, проверить камеры, для работы звена более чем достаточно. Обеспечить плотное прикрытие. Предупредить, что зениток много. Там два моторизованных корпуса. И у финнов самолеты с большим запасом топлива, отрываться ходом. Как понял?

– Понял, разрешите выполнять? – ответил Хабаров и повесил трубку. Не любил он задания, в разработке которых лично участия не принимал.

– Передайте, что пленки можно не проявлять, сразу в штаб фронта.

– У нас не Пе-2. Съемки будут низковысотные, с 2,3 километра. И их соединять и согласовывать надо.

– Ну, тогда мы к вам приедем.

– Добро пожаловать. Разрешите идти?

– Да, до встречи.

Машины возвратились, но без двух самолетов. Они сели в Выставе, оба повреждены, Васильев ранен. Саша Хабаров забрал рулоны с пленками, в Выстав вылетели механики и замена Васильеву, чтобы перегнать самолеты обратно. Пришлось и этих сопровождать, потому что обещанное «противодействие» было, и было сильным. Немцы готовят что-то у Ладоги, но нашего появления там они не ожидали.

Воздушный бой прошел без потерь с нашей стороны, а вот от зениток уберечь мы не можем, тут – как повезет. Новинка немецкая! Звено сверху, а пара, ротте, снизу пытается прорваться к разведчикам. Звено бросается наутек, дескать, ой боюсь, боюсь, боюсь! А нижние пытаются остаться незамеченными и атаковать из нижней полусферы. «Фоккеров» нет, только «фридрихи». Без локатора – полная тоска! Привыкли!

Пленки еще сохли, когда появился Евстигнеев в компании с несколькими младшими и старшими командирами. Таких мы еще не видели! Их в кино не показывают, в газетах не публикуют. Молчаливые, тихие, в камуфлированных костюмах. Антабки у оружия обмотаны, ни стука, ни звука. Глаза внимательные и лиц не запомнить. Волкодавы от разведки, псы войны. Это не Панин в роли Мамочкина. Они вошли, говорил только Евстигнеев, узнав, что есть время, тихонько сели на стулья и на пол, где кто стоял, и через минуту уже спали. Когда фотографы закончили раскладку, генерал тронул одного из них за плечо, причем мне показалось, что он и прикоснуться не успел, последовало короткое движение локтем, и все уже на ногах, в руках немецкие складные цейсовские линзы, неизвестно откуда появившиеся карандаши. Через несколько минут тишины и звуков шуршания грифеля о фотобумагу, оторвались от фотографий. Один из них подал генералу список, который он составил по знакам, которые молча показывали разведчики.

– Спасибо, летуны. Удобная штука, – тихо произнес один из них, а остальные кивнули.

Генерал оторвался от бумаги, переданной разведкой, поправил прическу, обтер губы и произнес:

– Да-да, спасибо. Через сутки – повторим и сравним. До встречи, капитан. Да, сегодня из Кобоны выйдет ваш груз. Прикрытие не потребуется. Его прикроют бронекатера. Нашли шесть машин, насколько я понимаю, разукомплектованных малость, и две целые, но нет электростанции. Завтра будут в городе. Взял это на себя. До встречи.

– До свидания, товарищ генерал.

Из его слов осталось непонятным: какой груз проследует из Кобоны и какие машины нашли? Но задавать вопросы Петр и остальные присутствующие в штабе не стали. Слишком озабоченным выглядел генерал. Видимо, ребята сняли что-то ценное. Васильев – в санчасти полка, делают операцию, три осколка от «эрликона» принял, но машину посадил. Обе машины получили повреждения маслорадиатора и маслосистемы, и требуется думать, как это прикрыть. И вообще, разведкой, видимо, придется заниматься часто, требуется что-то придумать, чтобы защищаться от «эрликонов». Но путного в голову ничего не лезло, сказывался постоянный недосып и большое количество вылетов за последние дни. Петр об этом сказал прямо в штабе, попросил всех подумать, что можно сделать, и пошел отдыхать в соседнюю комнату. «При пожаре выносить вместе с одеялом!» Но ночь прошла спокойно.

Утром позвонил Евстигнеев, зовут его Петр Петрович, и приказал повторить вылет. В этот раз Петр пошел на сопровождение, чтобы лично посмотреть условия, в которых придется работать полку.

Немцы, взяв Любань и упершись в оборону на реке Тосна, пошли в обход, на север, мимо Пельгоры и торфоразработок, на Шапки, в обход узла обороны. Взяли Мгу, Павлово-на-Неве, двинулись вверх по Неве, к ее истоку, и захватили Шлиссельбург. Этот район обеспечивал всю энергетику гигантского города. Здесь добывали торф для электростанций и многочисленных котельных города.

Киношные «буржуйки» блокадного Ленинграда в старом городе немного смешат: переход на водяное отопление еще только начался. Во всех домах, кроме новостроек, существовали печи. Более того, они сохранились и сейчас. Центрального отопления не было, имелось «централизованное», когда в каждом квартале оборудовалась котельная, которая использовала торф, добытый в районе Шапок, Малуксы, Назии, Керести, которым и отапливались дома города. Этот же торф использовали и электростанции города. Но стояло жаркое лето 41-го года, и никто не ожидал, что 8 сентября все районы торфоразработок окажутся у противника. Топлива в городе практически не было. Массово хранить его было негде, город обеспечивался «с колес». Для этого вокруг него были построены в конце XIX – начале ХХ века многочисленные железные дороги и склады. И все это оказалось за пределами «кольца». В руках защитников города оставался только «поселок № 2» и «поселок № 13», которые под непрерывными налетами ФИНСКОЙ авиации (это специально для любителей Маннергейма и переписывателей истории) и обеспечивали, как могли, оборону города. Там же был расположен аэродром Борисова Грива, место совместного базирования армейской и флотской авиации, обеспечивавшей функционирование этих торфоразработок и «Дороги жизни» все 900 дней блокады. Торф в городе был по карточкам. Им отапливались и землянки защитников Ленинграда. О хлебе пишут много, но когда холодно, то всегда есть хочется гораздо сильнее, и согреться. Начиналась битва за хлеб и топливо, в ходе которой погибнет огромное количество солдат и офицеров РККА и РККФ, чтобы спасти жителей. И в этой битве никто не будет спрашивать о том, почему не вернулся из боевого вылета самолет. Нет данных? Высылайте еще разведчиков.

Так вот, пока Петр «мирно спал», те самые «волкодавы» форсировали Неву напротив Невской Дубровки, вырезали береговое охранение 20-й моторизированной дивизии и обеспечили переправу на плацдарм 1-го батальона 576-го стрелкового полка 115-й стрелковой дивизии, который в ночном бою продвинулся вперед на полтора километра и на километр в обе стороны. Что позволило начать переброску на плацдарм, несмотря на немецкий огонь из здания 8-й ГРЭС. Но сосредоточить огонь на переправляющихся войсках немцы не могли. Вместе с пехотинцами действовали и моряки 4-й бригады морской пехоты, высадившиеся севернее, на северной окраине 1-го Городка (современного Кировска), почти у самой ГРЭС-8. Их действия позволили пехотинцам перебросить еще 800 человек и четыре 76-мм орудия. Поэтому Евстигнеев, помимо разведки, требовал помочь десантам. Петр оставил два звена второй эскадрильи в Лисьем Носу, а остальным составом вылетели на разведку и штурмовку, срочно подвесив на машины РО, РОФС-132 и бомбы.

До этого немцы не слишком интересовались укреплением обороны на этом участке, считая эти позиции надежно захваченными, и занимались обстрелом Дубровки и штурмом Ульяновки, в общем, штурмом города, а не ликвидацией остатков частей 64-й армии, полуокруженных на южном побережье Ладоги. Сказалось то обстоятельство, что каждый командир многочисленных дивизий немцев хотел войти в историю, что именно его полк, дивизия, корпус или армия первыми вошли в «северную столицу России».

Хорошо было и другое: истребители из Ейска все до этого летали на И-15 и И-153, лобастых и неохотно набиравших скорость на пикировании. Они умели бомбить с пикирования, что и продемонстрировали на здании 8-й ГРЭС, поразив его двумя стокилограммовыми бомбами, каждый из шестнадцати. Стены этого сооружения выдерживали попадания тяжелых снарядов, а крыша имела две железобетонные балки, поддерживаемые колоннами изнутри, по которым ездил кран. Остальная часть нормально пробивалась фугасными бомбами. Огонь из здания стих, опорный узел прекратил свое существование, и моряки четвертой бригады сумели перебросить подкрепление десанту.

Наиболее плотный огонь по разведчикам открыли в «новом» месте: южнее Рабочего поселка № 6, из Келколово, Мги и Михайловского, о чем Петр немедленно шифром передал в разведуправление. Там, где зенитки, там и танки. Под атакой будет еще не занятый противником Рабочий поселок № 6.

Сейчас, после остановки штурма, противник «озаботился тылами». Генерал-полковник Буш приказал «взять господствующие над местностью Синявинские высоты» и готовил атаку на них. Ленфронт, пользуясь господством в воздухе истребителей, еще до обеда направил тяжелые железнодорожные артиллерийские батареи на кольцевую дорогу у Поселка № 3 (современное Щеглово). 180-мм, 306- и 356-мм орудия быстро выбили скопление техники 20-й МД. Тем более что к этому моменту заработала та самая станция «Наяда-М», которую нашел и переправил в Борисову Гриву начальник разведывательного управления фронтом.

В самом конце первого вылета пришлось «скрестить шпаги» с новыми Fw-190. Общее мнение летчиков полка было: «Утюг-утюгом, ни огня, ни маневренности. “Мессер” более динамичен и более опасен». Высотных боев не было, и свои возможности немцам показать было негде. И четырех пушек на этой серии не было.

Вторую эскадрилью, а затем и прибывшую третью командование перебросило в Борисову Гриву, фактически на постоянной основе. Туда убыл Саша Хабаров, к тому времени занимавший должность заместителя командира полка. 1 октября Ленинградский фронт выполнил приказ Сталина: во что бы то ни стало деблокировать Ленинград. Но над городом нависла новая угроза: генерал-полковник Буш, несмотря ни на что, форсировал Волхов и двинулся на Тихвин, так как 54-я армия оказалась втянута в бои в районе Синявино, а у 52-й, довольно потрепанной в боях, не хватило сил, чтобы предотвратить переправу и продвижение немцев в сторону Тихвина. Буш рисковал, но честно пытался выполнить приказ фюрера и замкнуть кольцо блокады, соединившись с финскими войсками на Свири.

За все эти дни Петр сумел выполнить только пять или шесть вылетов. Основным его занятием стало построение «бермудского треугольника» для немецких войск на востоке-юго-востоке от Ленинграда. Найденные и восстановленные станции: одна «Наяда-Б» и две «Наяды-М» встали в Борисовой Гриве, у Пулковской обсерватории и на высоте 56, между деревнями Пельчала и Горка, в нескольких километрах от станции Войбокало. Причем для станции у Войбокало поставлена РЛС, питание для которой вырабатывал новый мотор-генератор, собранный не на автомашине, а на трофейном прицепе. Сама РЛС тоже сменила ГАЗ-ААА на «Татру-81». 24 сентября система заработала, что в конечном итоге предрешило победу в этой операции. Но в ночь на 29 сентября в Москву отозвали Жукова, исполняющим обязанности стал Федюнинский, командующий 42-й армией и замкомандующего фронтом. Его армия 9 сентября не выдержала удара под Красногвардейском и начала отход от него. К 14 сентября, когда наметился перелом в битве, армия находилась уже за Красным Селом, сдерживая расходящиеся удары 41-го моторизованного и 50-го пехотного корпусов на Урицк, Стрельну и Пушкин, подпустив гитлеровцев ближе всех к Ленинграду. Вот только ругать его не стоит! В его армии было всего три дивизии, две из которых гвардейские дивизии народного ополчения. Героические, но необученные и неукомплектованные. Причем 2-я ДНО удерживала Красногвардейский укрепрайон еще 13 сентября. То есть своих позиций не оставила. И которые немедленно перешли в контрнаступление, как только представилась возможность, и вновь заняли свои позиции на начало немецкого наступления 9 сентября.

И. о. командующего фронтом, естественно, знал весь ход оборонительной операции и причину, почему фон Лееб дал приказ на отход. Поэтому, когда 30 сентября Ставка и нарком флота отдали приказ о передислокации 13-го ГвОРАП ВМФ на аэродром Селиверстово, под Калугой, Жуков, назначенный командующим Западного фронта, естественно, позаботился о разведке, тем более что деблокада практически завершена, идет штурм Рабочего поселка № 5 и станции Малукса, Федюнинский, не будь дурак, кинулся к Жданову, тот тут же позвонил в Москву, Сталину. Жуков сказал, что полк ему нужен здесь. К этому времени подполковника Коростылева поставили командиром 61-й бригады, потому что Романенко «гавкнулся» с Самохиным из-за технического состояния «ишаков», которые уже на ладан дышали. А так как дело было вечером, и после «фронтовых», то его сняли и отправили на ТОФ, с понижением.

В результате, никого не спрашивая, с учетом новых штатов, полк разделили надвое: первая и четвертая, еще не прибывшая, эскадрильи остались 13-м ГвОРАПом, а вторая и третья – стали 1-м гвардейским полком КБФ. Крики и ругань по телефону не помогли. Саня Хабаров клялся и божился, что он здесь так же ни при чем, сказал, что отправит РЛС и ее команду, включая тех, кто сидит в Кронштадте, к новому месту службы. Времени совершенно не оставалось, и пришлось вылетать в Калугу ободранными до нитки, с одной эскадрильей, без РЛС и без радиостанций. Как и в прошлые разы, везя в самолете только ее антенну.

Перед вылетом Петр попытался связаться с Жаворонковым, чтобы объяснить всю несуразность положения, но тот инспектировал ЧФ, все решали без него, по указанию Ставки. То есть главный штаб флота свалил всю вину на Жукова и передал, что полк придается командованию Западного фронта. Посадку в Стаханово не дали, приказали не тянуть волынку, а срочно прибыть по назначению. Предупредили, правда, что ближайшая станция от аэродрома: Сляднево, на аэродроме там не садиться, он зарезервирован для двух полков бомбардировщиков. Селиверстово находится за разъездом, справа от железной дороги, в трех километрах на юго-запад от станции. Чтобы сопроводить своих транспортников, пришлось вешать дополнительные баки под крылья. Взлетели, и курсом 90 пошли в сторону Старой Ладоги. Голос диспетчера незнакомый, значит, Саша свое обещание выполняет. Через 140 километров подвернули и пошли на Тихвин. Здесь уже все может быть, хотя «Горка» досюда достает, а идем мы высоко.

Полет прошел относительно спокойно, если не считать того, что потом пришлось снизиться по погоде. Через два часа десять минут пришлось оставить без прикрытия шесть Ли-2, увеличить ход и садиться на последних каплях горючего на обычное поле возле небольшой деревни. Вскоре появились наши самолеты с техниками, но уже на бреющем. Просигналили им ракетой. Они развернулись и сели. Их атаковал одиночный МиГ, после атаки ушедший на запад. Стрелкам пришлось поработать, есть раненые на одном из бортов. Пока ждали транспортников, два сержанта из крайнего пополнения сходили в деревню и выяснили, что никакого БАО здесь нет. Телефона нет, военные появлялись пару-тройку дней назад. На станции есть комендант и телефон. В обмен на «чекушку» они выделили подводу и лошадь. Крестьян явно не устраивает, что на озимое поле сели самолеты. На станции нашлись квартирьеры 34-го и 459-го БАПов, аж из Туркестанского военного округа. Здесь трава скошена, поле укатано и разровнено, но работы велись пару недель тому назад. Перелететь сюда требуется, а топлива – в обрез. Чуть ли не по ведру добавляли из Ли-2 в наиболее пустые машины, и, пока двигатели еще были теплыми, перепрыгнули через лесок и железную дорогу. А там новая проблема, на той площадке – есть, где переночевать. Тут четыре дома и столько же сараев и сеновалов. Честно поделили все жилье на сто сорок человек личного состава. Передали РДО о местном гостеприимстве, и тут же получили задание комфронта на вылет. Составили шифровку для него, дескать, так и так, перелететь – перелетели, аэродрома и БАО нет, ТЗ отсутствуют, топлива и присадки № 3 – нет. Боеприпасов один комплект, баки пусты.

Получаем офигительный ответ: «И на хрена вы сюда прилетели?» Причем хрен был не закуской. После почти получасового перерыва, вместо ответа на вопросы, дали частоту командующего авиацией фронта генерал-майора Мичугина. Отдали еще раз шифровку. Ответ: «В связи с началом наступления немцев выделить БАО для 13-го ГвОРАП возможности не имею. Согласовывайте поставку с ГШФ». У главного штаба флота под рукой ничего и никого не оказалось. Они только отменили вылет четвертой эскадрильи. Все умыли руки! «Забытый полк»! А Совинформбюро передает об оставлении Севска и Дмитриев-Льговского. «Быстрый Гейнц» ударил не по шоссе, а в стороне от него, пробил, как шилом, оборону Брянского фронта в трех местах, и стремительно окружает три наши армии. Дмитриев – это выход на столь любимые немцами шоссе, которое ведет к Туле. А мы «забыты» в ста километрах от нее. Прикол еще в том, что кроме нас и полков на Су-2, присадку 3 никто не потребляет! Двигатель у нас нераспространенный. Топливо есть только у Ли-2. Тут комендант «вспоминает», что вчера немцы бомбили Калугу. Тут же мелькает мысль, и у меня, и у Петра, видимо, потому что Петр сразу спросил:

– Как позвонить в горком партии?

Комендант глянул в талмуд, почесал нос, но прокричал в трубку какие-то позывные.

– Слушаю, Тимарев. – Петр представился. – По какому вопросу?

– Из-за начавшегося наступления немцев на станцию не прибыл батальон обслуживания. Шестнадцать боевых машин стоят без топлива и присадок к нему в двадцати километрах от города. Кто может помочь решить эту проблему.

– С топливом? Никто.

– Ну, а можете все-таки подсказать, к кому обратиться. Мы только что прилетели из Ленинграда. Хотя бы комендант гарнизона или начальник обороны города. В конце концов, с нашим присутствием вас бомбить перестанут.

– Я уточню кое-что и перезвоню вам, капитан.

В общем, глухой номер. Дело осложнялось еще тем обстоятельством, что я знал, где находится штаб Западного фронта. Отсюда всего 47 километров, в Обнинске он занимал уютную усадьбу на берегу Протвы. В пионерском возрасте нас туда на экскурсию водили. Через небольшой мостик находился аэродром, на котором стояли самолеты командующего и несколько связных самолетов. Их прикрывала эскадрилья Як-1. Но это – государственная и военная тайна. Плюс – это перелет в тыл без разрешения. Соответственно: трибунал и расстрел. Надо делать запрос в штаб фронта на перелет за топливом. Я передал эту мысль Петру, но он еще надеялся решить проблему местным порядком, не привлекая для этого фронт.

Километрах в двадцати отсюда началась бомбежка: Ю-87 под прикрытием буквально пары «мессеров» что-то бомбили в районе Калуги, но не сам город. День в самом разгаре.

– Что там?

– Киевское шоссе, – отмахнулся комендант. – Сейчас санитарный будет, готовьте раненых, будем останавливать.

Пока грузили шестерых раненых, в дальнем углу аэродрома показалось четыре машины: одна легковая, два грузовика с красноармейцами и топливозаправщик. Красноармейцы оказались бойцами Калужского истребительного батальона. Они борются с диверсантами и десантами немецкими. Проверка документов. После этого махнули рукой водителю ТЗ. Бензин – чистый Г-70, грозненский. Летать на нем можно, а воевать – нет. Еще раз вышли на связь со штабом фронта, сообщили, что самолеты могут быть заправлены без присадки, имеем борт Ли-2, дайте место, где ее можно получить, именно № 3. Бойцы и комендант гарнизона уехали, а водитель остался и страшно нервничал, боялся опоздать куда-то, чтобы вывезти семью. Штаб дал, наконец, позывные, частоту и разрешение на вылет в Липицы, это под Серпуховым, 85 километров отсюда. Решили не рисковать и вылетели туда все. Там стоял 178-й полк ПВО на ЛаГГах. Его командир, майор Раков, подтвердил, что получил от командующего ПВО Центрального округа указание передать две тонны не нужной ему присадки. Ее используют на ЛаГГах только в смеси с «единичкой» для высотных полетов, а таких машин у него не осталось. Стоит два звена с заклинившими ТК-2. Но разрешить базирование здесь может только Москва. Поэтому сливайтесь-заправляйтесь и ищите себе место. Новый выход на связь, и тут зазвонила «москва», телефон ВЧ, соединяющий полк с управлением ПВО. Взбешенный Жуков на связи.

– Немедленно на взлет! Мне эти данные нужны были еще вчера, поэтому вас и вызвали. Не придет разведчик – пойдешь под суд.

– Куда их доставить? Фотолаборатория у нас не развернута, все лежит в самолетах, а аэродрома базирования так и нет.

– Вот что, даже по телефону не могу сказать, где тебе нужно будет сесть. После выполнения задания выйдешь на связь на ключе, дашь точку, тебе назовут курс. Взлетай, время, капитан!

Еще на постановке задачи и проработке маршрута комэск Пехов высказал сакраментальное:

– Северный пушной зверек! Им что там, в штабах, вместо голов жопы прикрутили? Облачность чуть выше 500 метров, какая съемка с 2300? Район не облетан, РЛС нет, и двое карасей, которые в облаках не летали.

– Они останутся здесь, идут одни «старики». Тащить балласт не собираюсь.

– Какой дурак нас отправил сюда на неподготовленную площадку?

– Конкретно? Генерал-майор Мичугин, который поручил все полковнику Аладинскому. Дескать, БАО попал под бомбежку, вот и не смог прибыть. Если учесть, что места размещения готовят примерно за месяц-полтора до расквартирования, то все это ложь, п… и провокация. Закончили об этом, слушай боевой приказ:

Обследовать район по маршруту деревня Снопоть, Смоленск, Ярцево, деревня Вердено, Андреаполь. Маршрут отхода – Ржев, Малоярославец, Липицы. Дистанция – предельная. Маршрут полностью находится в зоне действия истребителей противника. Вертикальное построение невозможно по погоде. Вероятно, мощное зенитное прикрытие расположения войск противника. В бои не ввязываться, топливо на пределе, подвесные сбрасывать по израсходованию. РО – сняты по моему приказанию. Сторонние цели атаковать запрещаю. Канал связи – 13, запасной 16, первый канал – связь с наземниками, если прорежутся, в чем я сомневаюсь. Комэск Пехов – ведущий первой восьмерки. От атак противника уходить в облака. Топлива на бой нет. Только то, что под крыльями. Обстановка нанесена условно, точных данных о площадках приземления нет. Помните об одиночном МиГе! По коням, и к запуску. Сержанты Мальцев и Горынин. В случае перелета прикроете транспортников. Находиться возле Тринадцатого. Связь там. Напоминаю об одиночном МиГе! В хвост никого не запускать! Сбивать к чертовой бабушке, если сумеете. Разойдись.

Зашипел воздух, провернулся винт, Петр пощелкал станцией и пошел на взлет. Убраны обороты, шестерка пристроилась двумя звеньями справа. Пропустили вперед восьмерку Пехова и пошли к цели. Высота – 800 метров, почти под облаками, временами – слепой полет. За полчаса прошли Калугу, Сухиничи, довернули на Рославль. Это все над железными дорогами, не строго над ними, там стоят которые «сами не летают, но и другим не дают», и есть ли у них в талмудах ЛаГГ с воздушником – неизвестно. Судя по обстрелу у Воймирово, они у них некорректированные, от слова «вопче». Заморгал широкополосник на панели в районе первого канала, маленький «прибамбас», сооруженный нами с Петром, для определения чужих запросов. Петр перещелкнулся на первый, прослушал его. Запрашивают позывные, сдавая противнику наше место. Пришлось отвечать и менять курс.

Впереди – линия фронта и несколько точек примерно на одной высоте с нами. Охотники. Передал остальным, напомнил об осмотре задней нижней. Затем обменялся «любезностями» с парой наглецов, попытавшихся атаковать с ходу. Дюраль обоим придется штопать. Тарас тоже по «своему» попал. Увеличили ход до 550 по прибору. «Мессер» столько не выдает на малой высоте, а у нас – почти экономический. Пехов уже минут пять как снизился и ведет съемку. Петр ведет привязку работы зенитных батарей к местности. Приходится вновь прибавлять, из-за маневров по горизонту упала путевая, а сзади телепаются «мессера».

Подходим к самому опасному месту: отвороту на Ярцево, это почти на 90 градусов вправо, и «мессера» пойдут по диагонали, и могут перехватить. Так и получилось, пришлось паре Звягина боевым разворотом через облака заходить «мессерам» в хвост и шугануть их. Хорошо шуганули! Вывалились из облаков точно у них за хвостом, чуть справа, и помогли их ведущему сориентироваться: где земля, а где небо. К группе не пошли, ушли влево, курсом на север, и пристроились после нашего отворота на Духовщину. Там замыкающий «восьмерку» лейтенант Денисов «пропустил» пару разрывов рядом с машиной, и, дымя, отвалил в сторону, на восток. Маневрировать он не мог, вел съемку. И наша «шестерка» превратилась в звено. Капитан Котов с ведомым пошли прикрыть и забрать пленку. Денисов тянул к Троицкому, где на карте была обозначена площадка. А Котов и Вострушко отбивали атаки «мессеров», кинувшихся на подбитую машину. «Земля» выслала им навстречу какие-то машины, затем проскочило кодом, что пленку сняли, идут на Ржев. Через шестнадцать минут пошли все вправо, маршрут пройден, отбили еще две атаки пошедших на перехват «мессеров», втянуть себя в бой не дали, но запросили посадку во Ржеве. Туда идет пара Котова – Вострушко, плохо, если не догадались с Денисовым поменяться. Но на машине Котова прилетел один Денисов. Причем по дороге ему еще и драться пришлось. Хорошо, что человек он опытный, сбить себя не дал. На машине пара некислых «отметин» от атак и полностью расстрелянный боекомплект. И Котов, и Денисов использовали оружие на всю катушку. Прямо на крыле пишет легенду, что снимал, когда, и про собственные ощущения от увиденного. Без этого снимки будет не привязать к местности, если нет отчетливых ориентиров. Оставили его ремонтировать машину. Три из них как корова языком слизнула, за один вылет.

Взлетели и пошли курсом 145 в сторону Москвы, пересчитывая данный несколько десятков минут назад пеленг на конечную точку полета. Наконец под капотом появился изгиб Протвы и небольшое поле, размером 1200 на 500 метров. Оттуда взлетели ракеты, выложили «Т». Зашли на посадку, их загнали в самый дальний угол. Там отличная дубрава, с небольшими просеками, где и разместили одиннадцать оставшихся после полета машин. Пленки сняли и увезли, но приказали двигаться в сторону небольшого пешеходного мостика, ведущего на другой берег Протвы. Через 400–450 метров от мостика – несколько Г-образных желтых двухэтажных домиков, с покрашенными в зелено-желтый цвет крышами. С воздуха мы их и не заметили. Куча дзотов, охраны. Прошли в самый дальний дом, и всех усадили писать отчет о вылете. Тишина, все условия, только кока-колы и нарзана нет, а так: покрытые белыми скатертями столы с письменными принадлежностями, хорошая белая бумага и громко тикающие старинные часы с боем. Как только закончили, всех перевели в соседний дом, где на большом столе была разложена крупномасштабная карта, к которой начали прикреплять наши снимки. Честно говоря, получилось не очень, не хватало высоты и количества снимков из-за этого. Но все АФАры сработали, до последнего кадра, даже у Денисова. Всех опять вывели в соседний дом, и сказали: «Ожидайте, вас вызовут».

Петр уснул, что сделали и остальные, кроме нескольких человек, которые рассматривали картины и любовались мраморными скульптурами возле курилки. Прошло около получаса, когда Петра разбудили и провели обратно в соседний дом. А там генерал армии Жуков беснуется!

– Ты что привез, капитан? Где сведения? Это же курам на смех? Тут же пяти километров нет по глубине!

– Что заказывали, то и привез. С высоты облачности. Шесть и три десятых километра по ширине – размер каждого снимка.

– Немедленно обратно, и чтобы через час у меня на столе были данные!

– Вот такие? – и Петр бросил на стол серию снимков, сделанных со стандартной высоты. Красивые позитивы верхней кромки густых сплошных облаков.

– Вы приказ слышали? Немедленно повторить вылет.

– Товарищ генерал армии, а снимать на что будем? Полк двенадцать суток работал над южным побережьем Ладоги. Затем какой-то чудак на букву «М» разорвал его пополам и выставил в чистое поле, без бензина, присадок, локатора, людей и транспорта. Без ничего. Смогли, через горком партии, заправить самолеты и зарядить оставшейся пленкой восемь машин, а для обработки такого маршрута, с такой высоты, машин требуется шестьдесят четыре. Пленки нет, и, я уже поинтересовался, ее нет и здесь на площадке. Ни одна заявка полка не выполнена, и мы потеряли три машины. А через два часа будет темно.

– Ты, сосунок, молокосос, назвал меня мудаком? Меня, который фон Лееба под Ленинградом остановил? – будущего маршала Победы было не остановить. Он рвал и метал.

А Петр тихо задал один вопрос:

– Чем?

– Что ты сказал?

– Я поинтересовался: чем вы могли остановить фон Лееба? Тремя потрепанными дивизиями армии Федюнинского? Чудес не бывает, товарищ генерал. Их остановил флот: два линкора, полтора крейсера, четыре лидера и восемнадцать эсминцев, которых вывели в Морканал, практически на прямую наводку, и которые отбросили два корпуса немцев от Петергофа и Стрельны. После того, как мой полк приземлил «люфтов» и обеспечил им плотное прикрытие над каналом, и корректировку, как через РЛС, так и визуально. Еще точнее, первая эскадрилья моего полка. Та самая эскадрилья, которая только что провалила ваше задание. С такой организацией разведки – результат более чем предсказуемый.

В зале появился комендантский взвод, охрана Жукова.

– Арестовать за отказ выполнить приказ комфронта. И этого, корвоенюра, Моисеича, ко мне, быстро!

– Есть!

Один из командиров метнулся обратно, а к Петру подошел подполковник и приказал сдать оружие. Петр расстегнул ремень на комбинезоне, протянул его за кобуру начальнику охраны.

– Увести!

– Руки за спину! Кругом, шагом марш.

Петр развернулся, потом повернул голову и сказал:

– Они начнут утром, генерал, – и шагнул на выход.

Пап, извини, ну, не сдержался! Слишком многое случилось за эти дни. Все, что было сделано, пошло насмарку, хотя снятие блокады в сорок первом дорогого стоит. Интересно, а что со мной будет? Еще куда-нибудь перебросят? Или на этом всё, как не справившегося с заданием? Судя по настроению этого наполеона местного разлива, жить Петру осталось недолго. Петр сказал старшине комендатуры, что документов нет, он с вылета, они остались в Серпухове, открутил пять орденов и снял медаль. Его охлопали по карманам, приказали снять меховые штаны и унты. Он остался босиком, в брюках и тужурке. Прошел по жухлой траве к невзрачному сараю за двумя рядами колючей проволоки, дверь за ним закрылась, он лег на нары, укусил травинку вместо папиросы и закрыл глаза. Ему было все равно, что будет дальше. Этот бой он проиграл.

– Заседание военного трибунала Западного фронта, под председательством корпусного военного юриста Могилевского, в составе комиссара третьего ранга Цанавы и бригадного комиссара Жиленкова, объявляется открытым. Прошу всех сесть. Слушается дело о массовом отказе от выполнения задания командования фронтом командным составом 13-го гвардейского отдельного разведывательного истребительного авиационного полка ВМФ. Подсудимые, прошу встать! Вам понятен смысл предъявленного обвинения? Имеются возражения?

– Имеются.

Неугомонный Петр представился.

– Во-первых, ни о каком массовом отказе и речи быть не может. Никто не отказывался от исполнения задания. Требовалось обеспечить его выполнение. Заявка на необходимое снабжение была выписана и отдана по радиостанции четыре раза: из Ленинграда, дважды с аэродрома Сляднево и еще раз с аэродрома Липицы. Имевшаяся на момент вылета из Ленинграда пленка для фотоаппаратов АФА-И1 была полностью израсходована в первом вылете. Теперь, чтобы скрыть собственное разгильдяйство и срыв исполнения поставленной боевой задачи, на скамье подсудимых оказались командир полка, командир эскадрильи и все командиры звеньев первой эскадрильи. Которые перед этим выполнили задание и доставили в штаб фронта данные о противнике.

– Командование не удовлетворено полученной информацией и требовало совершить повторный вылет, – спокойно парировал комиссар ГБ Цанава.

– Вы уж извините, товарищ комиссар третьего ранга, я по памяти, но цифры точные. Длина маршрута – 365 километров, путевая скорость на маршруте – 550 км/час, время на маршруте 39 минут 49 секунд. Каждая пленка имеет 12 кадров. С высоты 500 метров создается кадр длиной 3,97 и шириной 6,3 километра при минимальном фокусе. Все данные об этом есть в техническом описании камеры АФА-И1. Там же написано, что максимальная техническая скорость съемки – 2 кадра в минуту или 6 минут полета, или работа семи камер в течение всего полета. Предпочтительнее использовать восемь камер, чтобы была возможность наложить изображения концевых кадров друг на друга. То есть имеющегося запаса пленки хватало, чтобы произвести аэрофотосъемку всего маршрута шириной 6,3 километра. Именно поэтому я и принял решение вылетать на разведку и выполнить приказ комфронта, несмотря ни на что остальное. Для съемки полосы шириной 50 километров, как требует сейчас командующий, требовалось выстроить все восемь машин строем фронт, с расстоянием между ними 6 километров. В этом случае эскадрилья смогла бы снять около 48 километров фронта или тринадцать процентов маршрута. То есть для выполнения задания требовалось выполнить восемь полетов, не потеряв при этом ни одной машины, при условии того, что прикрыть восемь машин, находящихся на таком расстоянии друг от друга, шестью оставшимися без пленки самолетами было бы невозможно. Противник обладает на этом участке фронта абсолютным превосходством в воздухе и мощной противовоздушной обороной. Компактное построение в этих условиях – единственное, что помогло выполнить задание, несмотря на повреждение трех машин из четырнадцати. Приказ повторить вылет был технически невыполним по двум причинам: до окончания светлого времени суток оставалось два часа, а пленок для работы камер на площадке приземления не было, наша заявка на них ни командованием авиацией фронта, ни авиацией флота не была выполнена. Разведотдел фронта, как заказчик, не выполнил этих расчетов и не учел погодные условия, в которых пришлось работать эскадрилье. Потеря из-за огневого воздействия трех машин и трех летчиков ослабляла и без того слабое прикрытие группы фотографирования до предела, так как за первые 18 минут полета освобождаются только две машины из трех, так как на головной машине лежит ответственность отбивать лобовые атаки противника, он лидирует группу, и по нему ориентируются остальные летчики. Противник был уже настороже, так как атаки в конце полета значительно возросли, противник понял, что мы не просто так находимся над линией фронта. И последнее: 13-й гвардейский ОРАП специально создавался маршалом Буденным для разведки «способом Ночных», с применением новейших РЛС «Наяда». Наибольших успехов полк добился, именно используя новые способы обнаружения целей и проведения разведки. Но, пользуясь служебным положением, некоторые начальники стали его перебрасывать с места на место, без учета технической составляющей обеспечения его работы. Без техники, без которой эффективная работа полка невозможна. Полным составом самолетов, 64 штуки, за два полета задание командования могло быть выполнено. Но половина полка осталась на Ленинградском фронте, там же находится и вся материальная часть. Полк поставили в условия, когда выполнение любого задания сопряжено с высокой вероятностью его срыва. Намеренно или нет – это решать не мне. Но ВВС флота лишилось мощного и надежного средства ведения войны. Проведенные полком операции сами за себя говорят об этом: враг был остановлен под Черниговом, что дало возможность предотвратить разгром и окружение частей Юго-Западного фронта, предотвращен разгром флота под Ленинградом, полк, во взаимодействии с кораблями Балтфлота, отбросил 18-ю армию немцев от Стрельны и Петергофа и дал возможность 42-й армии вернуться на позиции у реки Ижора, оказал помощь в деблокировании города Ленинграда. Сегодня днем войска Невской группы войск фронта соединились с Волховской. Вызывали к командующему всех по одному, и каждый принимал решение самостоятельно. Так что категорически возражаю против такой формулировки обвинения.

Цанава придержал руку председателя, который хотел заткнуть Петра.

– Пусть говорит, а я пока его цифры проверю, – сказал он с небольшим акцентом и продолжил двигать карандашом по бумаге.

– Почему в полку было так мало пленки?

– Полк выполнял задание комфронта генерала Жукова на южном побережье Ладоги и обеспечивал ПВО и разведку на участке прорыва блокады. Две из трех эскадрилий базировались в Борисовой Гриве, там же находилась большая часть оборудования и личного состава взвода фоторазведки. Самолеты первой эскадрильи базировались на аэродроме Лисий Нос с задачей защиты флота от авиации противника. Генерал Жуков, по прилету в Москву, решил забрать полк себе, но мы армии не подчиняемся, это полк ВМФ. Полк разделили, первую эскадрилью и ее техсостав отправили сюда по приказу Ставки. А две эскадрильи оставили на Ленфронте. Первая эскадрилья на разведку вылетала восемью машинами две недели назад, провела первую разведку участка прорыва. Поэтому на восьми машинах пленки не было совсем. И аппараты были сняты. Здесь нам дали неподготовленный полевой аэродром, обычное озимое поле. БАО и техники на нем не было. Снабжения и питания – тоже. Бензин мы достали через Калужский горком и отработали всю пленку, которая была. Повторить вылет мы не могли. И нас отдали под суд.

– Командующий подчеркнул, что вы его назвали нецензурным словом! – вставил корвоенюрист.

– Цензурным, чудаком назвал, уточнил, что на букву «М», чтоб чужие победы не присваивал.

Дело чуть не испортили остальные участники действа, оказывается, все они оказались на скамье подсудимых, неправильно отвечая на вопрос Жукова: «Кто, по вашему мнению, удержал и деблокировал Ленинград». Все ответили: «Флот и мы».

– Вы тоже так считаете?

– Еще разведка фронта, которая захватила Невский пятачок. А мы – точно отбомбились по главному узлу обороны немцев: 8-й ГРЭС. Кстати, все подсудимые – участники того налета. Они решили участь плацдарма, по просьбе генерала Евстигнеева.

– Почему просьбе?

– Зениток там было как собак нерезаных. Требовалось аккуратно и точно ударить по противнику, который прижал десант огнем. Между немцами и нашими было сто – сто пятьдесят метров. А наших там очень мало оставалось, могли одной бомбой всех положить.

– А почему вы в таком виде? – продолжил допрос обвиняемого Цанава.

– Комендачи раздели, меня ж все равно расстреляют, так летный зимний флотский комбез достанется вот этим, которые трибунал охраняют, а так комендачи носить будут. Или на водку поменяют.

– Мне кажется, что трибуналу требуется перерыв заседания. Вопрос несколько не проработан, нет допросов обвиняемых, чем серьезно нарушено их право на справедливое рассмотрение дела.

– Встать! Трибунал Западного фронта объявляет перерыв заседания.

Всех отвели по камерам. Через полчаса появилась недовольная рожа старшины комендантской роты. Два красноармейца забросили на нары отобранное обмундирование, старшина вернул часы, сказал, что зажигалка у него, но не положено. Еще позже принесли «обедо-ужин-завтрак». Исполняющий роль «разводящего» поставил на нары эмалированную миску с кашей со стаком, жидкий чай и половину армейского пайка хлеба. Воровато обернулся на часового, залез в карман и положил два куска сахара и пару папирос.

– За Ленинград, тащ капитан. Под шконкой посмотрите, – прошептал он, повернулся и вышел.

Сахар был весь в табачной крошке. Под досками Петр нашел две спички и обломок терки от коробка. Судя по всему, это и есть высшая награда Родины за операцию под Ленинградом. Зато от души.

После ужина прикурил солдатскую «Пушку» от расщепленной на четыре части спички. Голова немного закружилась, и проняло даже меня. Крепкий калибр! Сон не шел, ибо прикрутили им расстрельную статью. Было жаль ребят, и Петр обвинял себя в том, что не сдержался и наговорил лишнего Жукову.

В шесть часов загрохотала дверь: «На выход, с вещами». Вернули всё: ордена, деньги, мелочь из карманов, немецкий десантный нож в ножнах, маузер, шелковый шарф и планшет. Расписался в получении.

– Тащ капитан, прошу следовать за мной!

Тот же домик, где писали отчет, снова белые скатерти. Генерал-лейтенант подозвал к карте.

– Тридцать пять минут назад немцы начали артподготовку на всем протяжении нашего фронта. Местом базирования вашего полка будет аэродром «Пещерник». Готовьтесь принимать все четыре эскадрильи. Ваши заявки на снабжение исполнены. Первый вылет произведете отсюда, кассеты с пленками устанавливают наши специалисты. Прошу считать все произошедшее недоразумением. А за языком, капитан, следите.

– Вопрос разрешите?

– Ну, давайте.

– Кто такой Цанава?

– Начальник Особого отдела фронта. Ему и маршалу Буденному не забудьте как-нибудь спасибо сказать. На будущее, все вопросы – мне, а не товарищу Жукову. Он никогда не вникает в проблемы. Отвечайте «есть» и прямым ходом ко мне. Петр Петрович отзывался о вас самым лучшим образом, надеюсь, что и у нас с вами сложатся такие же рабочие отношения. Зовут меня Василий Данилович. Чаще вам придется контактировать с полковником Корнеевым. Вы с ним уже знакомы?

– Нет.

– Я ночью подъехал, за меня Ковальчук оставался.

– А где он, кстати? Я его вчера и сегодня не видел.

– Мне передали, что его с поручением товарищ Жуков отправил в штаб Резервного фронта. Что за поручение – не знаю, но его до сих пор нет. Благодаря этому непроверенная информация о готовности площадки у Селиверстово ушла в главный штаб ВВС, оттуда в штаб флота и в Ленинград. По Селиверстову давали команду «отставить» еще десять дней назад. Там возникли сложности с погрузкой-выгрузкой на правую сторону станции. Данные отправила младший лейтенант Захарова. Уберите вы ее от меня, пусть сидит в комендантской роте, Василий Данилович. Но отметок на документе не было, Ковальчук не отметил в нем отмену места дислокации. Его рукой зачеркнута 38-я ОРАЭ и вписан 13-й ГвОРАП, вычеркнуто Новое Село, вписанное до этого, и указано Селиверстово. И вообще, товарищ начштаба, у меня по штату не хватает девять человек только в управлении отделом, и текучка страшная.

– Всё, Тарас Федотович, надоел. Заведи толкового заместителя, и тогда я прекращу тебя дергать организационными вопросами. А так чуть не потеряли приданный разведполк, на пустом месте, из-за пары идиотов и трех бумажек. Почему под приказом о передислокации не стоит сноска о разведотделе фронта, мне не понятно! Вопрос поднял ты, что в 38-й осталось два самолета, и фронтовой авиаразведки у нас не стало. Тебе решили эту проблему, но составлять так приказы нельзя. Они прилетели и вышли на связь непосредственно с командующим. И огребли, заодно и всем остальным влетело. Все, забирай капитана, и ставь ему задачу, – приказал Соколовский.

«Детский сад» и административное переваливание с одной головы на другую закончилось, и Петр с полковником Корнеевым вышли на свежий воздух. Там в курилке сидело все командование первой эскадрильей.

– Товарищ полковник, для начала. Люди к вылету не готовы, техника – тоже. Им требуется привести себя в порядок, расположиться, дождаться нормального прогноза и после этого начать работать. Камера на гауптвахте и заседание трибунала здоровья не прибавляют.

– Это точно подмечено, сейчас перелетайте на новое место базирования. Это здесь рядом, ваших людей из Липиц уже направили туда.

– Это невозможно, там остались два самолета и два сержанта, которые ночью не летают.

– Да, мне сообщили об этом. Они прилетят с рассветом.

– Что известно о Котове, Вострушко и Денисове?

– Ничего. Перелетите, связывайтесь с командованием авиацией 19-й и 31-й армий, и передавайте им информацию о вашем месте базирования.

– Немцы прорвались?

– Скорее всего, точной информации об этом нет.

– Котов и Вострушко сидят в Троицком, это в непосредственной близости от линии фронта.

– Данных о захвате Троицкого пока нет, – «успокоил» полковник.

– Разрешите идти?

Дурацкий арест лишил нас возможности передать сидящим на вынужденной какую-либо информацию. Вполне вероятно, что эти двое уже в часть не вернутся.

Аэродром назывался «Балабаново», но чаще упоминался его грифованный позывной «Пещерник». На нем базировался полк «дальников», которые по плану должны были вскоре перелетать на восток, если немцы прорвут фронт. Пока под стоянки и вылеты полку отдана самая северо-западная стоянка и вся западная сторона летного поля. Сами «дальники» живут на другой стороне аэродрома в довоенной постройки летном городке, ближе к деревне Пекино. Условия у них там шикарные. Но до войны тут стоял другой полк, который уже был расформирован, а в городке проживали семьи несуществующего больше полка. Военный городок носит название Балабаново-1. Вокруг поселка густой красивый лес. Улицы, как и до войны, метут дворники, функционирует школа. Многие жители служат или работают в БАО.

Шесть наших Ли-2 уже на аэродроме, станция развернута прямо на стоянке. Техники приступили к обслуживанию прилетевших машин. БАОшники лениво пытаются соорудить жилые землянки для личного состава, переругиваясь между собой, что людей полк мог бы разместить и в городке или в соседней деревне Ермолино. Им заглубиться мешают многочисленные корни вековых деревьев. Подъехал автобус, и молоденький лейтенант сообщил, что командира просят подъехать в штаб, для согласования дальнейших совместных действий. На вооружении полка «тяжелых» стоят ТБ-3. Их всего десять штук, у шести из них возятся техники, четыре стоят раскапоченными и основательно подгоревшими. Тут ремонт надолго. Командир 3-го ТБАП, полный, лысоватый, с большим двойным подбородком и брюшком, ни в один наш истребитель конечно бы не поместился. У него медаль: «Двадцать лет РККА», значит, служит очень давно, ведь ее давали за двадцать лет выслуги. То есть тем, кто вступил в армию в 1918 году. Недоверчиво осмотрел молодое лицо вошедшего Петра, который представился первым.

– Майор Осадченко, комполка. Вас на прикрытие, что ли, прислали?

– Нет, у нас другие задачи. А где зенитное прикрытие?

– Ишь чего захотел! Была одна батарея, да ее к станции переставили. Так что, давай-ка, капитан, с моим начштаба подумаем, как нам оставшуюся технику хоть немного сохранить. Вчера разведчик пролетал, добра ждать не приходится.

– Соседи ваши сказали, что ваш полк будет передислоцирован.

– Завтра еще один вылет на Сещу, и после этого перелетаем.

– А что нас тогда в такую даль загнали? БАОшники говорят, что есть свободное жилье, а у меня люди третьи сутки на ногах и без горячей пищи.

– Передали сегодня ночью, что перелетит целый полк полного «старого» состава, вот и решили, что там будет безопаснее. Завтра переберетесь. Мои отдыхают после двух ночных вылетов, да и туман, видишь, ложится. Завтра станешь хозяином и все расставишь, как надо.

– Командир БАО где?

– Через три домика.

– Разрешите идти?

– Идите, что я держу, что ли?

Зачем вызывал и почему такое отношение, осталось непонятным. С командиром БАО договориться удалось сразу, стоянки перенесли к Ермолино. Летчики заняли пустующие казармы младшего командного состава. Командирам эскадрилий и выше достались отличные квартиры, с телефонами, в небольших стандартных коттеджах на четыре двухкомнатные квартиры. Удалось поспать два часа.

Затем туман рассеялся, и началась работа. Первый вылет организовали в район Озерного – Вердено – Духовщины. Пришлось брать с собой в прикрытие и двух сержантов, дабы закрыть вчерашнюю «дыру». На обратном прошли над Троицком. Там на связь вышел Котов. Самолет Денисова восстановить за ночь не удалось, присадки нет, боеприпасов к БС тоже. Передали кодом место базирования, приказ уничтожить радиостанцию и самолет сжечь. Одинокая машина тут же взлетела и пристроилась к группе прикрытия. Петр сманеврировал и рассмотрел, что в одноместном самолете сидело два летчика. Второй сидел на коленях у первого. Как им удалось сесть – загадка! По прилету выяснилось, что верхний сидел без парашюта. Сам парашют положили в отсек с АФАром. Довоенный приказ о них – еще никто не отменял. Хотя бросали ПЛ-1 и ПЛ-2 частенько. Блок переключения, с кварцами, они сняли еще ночью, когда началась артподготовка. Поэтому подожгли машину и сразу взлетели. Пока эскадрилья находилась в воздухе, в Пещернике сел Денисов. Сержанта Горынина послали в Москву за новым самолетом, а Мальцева от полетов отстранили. Он запутался в кодах и перешел на открытый текст. Посадили учить условные сигналы и туркменский.

Генерал Соколовский приказал доставлять кассеты лично, поэтому на второй вылет Петр пойти не смог, на его машине ушел Пехов, а Денисов пересел на машину сержанта. За день эскадрилья выполнила четыре вылета, сбила несколько «мессершмиттов», но такого активного противодействия немцы уже не оказывали. Они работали по земле, а погода позволила 13-му ГвОРАП работать с 2,3 километра. Задание Жукова было выполнено. Оставалось загадкой, зачем оно было нужно, если враг уже впереди, а мы работали по позавчерашним планам.

Еще одной загадкой было почти полное отсутствие нашей авиации над участками прорывов. За все время эскадрилья видела только пять или шесть групп наших истребителей. Основные бои происходили южнее, в районе Орла и Брянска, туда командование перебросило 6-ю Резервную группу. В ВВС Западного фронта входило семь смешанных дивизий, которые были приданы армиям. Распоряжались летчиками командующие этих армий. Генерал Мичугин централизовать действия авиации Западного фронта не рвался, отдав полностью инициативу вниз, а сам занимался тем, что пересылал распоряжения Жигарева по штабам растерзанных и разодранных дивизий, пытающихся разобраться, где свои, а где противник. Жуков, после исполнения его приказа, успокоился. Отдельная эскадрилья его перестала интересовать, а разукомплектованному полку предложить командованию было нечего.

Лишь вечером 2 октября из Стаханово перелетела четвертая эскадрилья и три новых самолета для восполнения потерь и в управление полком. Одна машина была именной, имела много общего с теми набросками, которые передал Гудкову Петр. Было три пушки: одна – 23 мм, БС-23, и две БС-20. Все орудия – опытные образцы. Две из них официально находились на войсковых испытаниях, одна – проходит государственные. На крыльях стояли восемь РО-132 и штатное место для бомбодержателя и подвесных баков. У нее занижен гаргрот, имеет более высокий киль с полубалансирным рулем направления, что позволяло использовать РС по одному. Трехсекционный отклоняемый пневмогидравлический носок крыла, управляемый кнопкой на ручке, рядом с гашеткой. Нормальное положение – прижат. При падении давления прижимается потоком и пружинами перед гидроцилиндрами. Имелось переднее и заднее бронестекло. Главной изюминкой был новый двигатель со взлетной мощностью 1720 сил, с номинальной 1540 и с неограниченным временем использования взлетного режима. Пригнал его сам Гудков. Стоял вопрос о наименовании самолета. Серийные машины официально лишились двух букв: «Л» и «а».

– Петр Васильевич, СКБ ЛаГГ, то есть товарищ Горбунов, активно работало над хвостовой частью машины и внесло серьезные коррекции в конструкцию отклоняемого носка. Теперь выход из строя даже трех гидроцилиндров на крыле позволяет работать системе. Плюс оригинальный предохранитель-синхронизатор, не позволяющий одностороннее отклонение носка. Это – серьезные доработки. Плюс, у них гораздо больше людей, чем у меня, и помогают они охотно и инициативно. Плюс, и это главное, они готовят оснастку для серийных заводов, закладывают основу под крупносерийное производство. В общем, никакого резона отказываться от сотрудничества с Горбуновым у меня нет. Лавочкин сам отказался от этой работы, говорит, что перспективнее установка мотора м-107ПФ на серийный ЛаГГ. Он уже назвал будущую машину Ла-5. Вы свою машину на Государственные испытания не выставляли, оно и понятно, вам было совершенно не до того. Те машины, которые поставлены вашему полку, они прошли под, исправленной мною, заявкой на испытания для Гу-82 – моей первой переделки стандартного ЛаГГ-3. Но в протоколе испытаний на допуск в серию, вот, мною было исправлено название: ГС-82. «У» пришлось убрать, потому, что «Гусь» получался. Если оставить еще и Горбунова, то название станет совершенно неудобоваримым. ГГС, СГГ или ГСГ. Не звучит. Номер «3» нам оставляют. Вечером я должен передать в НИИ ВВС окончательное название машины. Государственные испытания она прошла, вот все экземпляры протокола, их требуется вам подписать, ну и решить вопрос с названием.

– Да поставьте «С» после номера. ГэГэ-3с, вполне нормально.

– Но там обычно модификация пишется. Могут не пропустить.

– Не пропустят – и бог с ним.

– Хорошо, с этим понятно. Есть еще заморочка: пришел приказ на подготовку к эвакуации завода. Времени дают две недели.

– Здесь ничего не могу сказать, приказ есть приказ, но работать вам в другом месте никто не позволит. Это если честно. От завода ничего не останется, он слишком маленький, чтобы кто-нибудь хоть пальцем шевельнул, чтобы его сохранить.

– По разнарядке завод отправляется в Ташкент, а ОКБ-301 в Новосибирск.

– Ну, сами понимаете, вас раздирают так же, как разодрали нас. Если хотите, могу подключить еще и генерала Кравченко, чтобы он убедил руководство, что эвакуация 84-го завода ухудшит ситуацию на фронте. Он что-нибудь из этой продукции получил?

– Две эскадрильи, почему вам четвертую так и задержали.

– Тогда пройдемте на радиостанцию и попытаемся связаться с ним.

Был вечер, и на шифровку генерал откликнулся почти сразу. Затем перезвонил по ВЧ. Петр ВЧ имел, но не имел в ней позывного, мог только отвечать на звонки.

Рассказали о ситуации. Он в Думчино, под Мценском, обеспечивает отвод войск Брянского фронта на вторую линию обороны. У Гудкова ему есть такой же подарок, но лететь под Мценск в одиночку он не решился.

– Я вас понял, дайте три дня, прилечу, и покажем машину «Самому». Петр, чем занят?

– В основном – дурью маюсь. «Коробочка» разорвана на две части, все «игрушки» остались на старом месте базирования.

– Плохо, очень плохо. У меня одна игрушка, и больше получить не могу.

– А у меня нет «барабанов», одни «дудки». Да еще и под колпаком у «кофе».

– Не позавидуешь! Что-нибудь обещают?

– Говорят, что коробку склеят полностью. Дело только за «игрушками». Жду.

– Не будем о грустном, увидимся. Позывной прежний у тебя?

– Да. У общего буква «У» впереди появилась, в радиограмме видели.

– Все, до связи, удачи.

Вышли из штаба, идем по улочке к столовой.

– Петр Васильевич, вы так и не сказали, понравилась машина или нет?

– Чисто ТТД? Конечно. А вот с оружием – перемудрили. Требуется два 23-мм орудия и одну БС-20 х 110. Или три БС-23. Но ящик одной сделать чуть больше, чем остальным, чтобы НИИ ВВС не приставало. Где-то двадцать выстрелов добавить.

– Пушка БС-20 уже прошла госиспытания, а «23» – только на них выставили. Я исходил из этих соображений.

– Это понятно, но этот боеприпас массово не выпускается, поэтому хода пушке не дадут, а 23х115 – использует развальцованную гильзу 14,5х114 и снаряд от серийной пушки. Это проскочит за милую душу. Физически у вас такие пушки есть?

– Имеются.

– Вот и замените все на один калибр, точнее, пришлите, а мы сами установим и проведем войсковые, вы только бумаги оформите, там кучу подписей собрать надо, а нам некогда.

– Ну, есть только одна проблема, как доставить.

– А мы вас подбросим до Стаханово. У нас сегодня все машины затребовали в Ленинград. Машина с вами вылетит раньше остальных, а потом догонит группу. Только распорядитесь, чтобы их подготовили к погрузке. Через Ленинград и доставим.

Михаил Иванович улыбнулся.

– Как у молодых все просто! Раз-два и в дамках.

– О, если бы так! Два дня назад нас тут всех расстрелять хотели. Спасибо добрым людям, что уберегли нас от гнева неправедного.

– А что так?

– Да победу не поделили с одним человеком. После войны расскажу. А по поводу машины? Я не ожидал ее раньше следующего года увидеть. Спасибо.

Борт с ним вылетел в Стаханово после ужина. Остальные транспортники вылетели через два часа. «Малышню» до самого отбоя мучили на тактике и в «радиоклассе», обучая нерадивых азам воздушного боя. С утра запланировали полеты с молодежью, перераспределив их между имеющимися инструкторами. В плановом задании ВВС фронта напротив 13-го полка стоят две буковки «П.Р.»: Переформирование. Резерв. Плановое топливо поступило.

Утром на «Пещерник» плюхнулись вторая и третья эскадрильи, с двенадцатью Ли-2, вывозивших матчасть, личный состав и запасные части с Ленинградского фронта. Одна беда: оставшийся на Балтфлоте Саша Хабаров уже отправил радиолокационный взвод и полковые радиостанции поездом в Селиверстово. Инженер полка поехал на станцию Балабаново предупредить о передислокации полка и сделать запрос на грузы в наш адрес. Поэтому в штаб фронта доложились, как есть, что ожидаем прибытие матчасти, ведем учебные полеты с вновь прибывшим пополнением. Приказов на вылет не последовало. И до 10.30 проводили облеты района и групповое пилотирование теперь для трех эскадрилий. После того, как сел и начал выгрузку последний из бортов, к Петру подошли два лейтенанта и капитан, причем с неавиационными петлицами, связисты. Капитан предъявил предписание, что направлен в в/ч 13821 для ввода в строй новой техники, а лейтенанты – для прохождения службы.

– А что за техника?

– РЛС «Наяда-БЛ», я – начальник испытательного центра завода имени Козицкого капитан Балтонис. У меня два письма, одно лично вам, а второе меня просили зачитать личному составу полка.

– Кто просил?

– Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) товарищ Жданов и заведующий общим отделом обкома партии товарищ Кузнецов. Письмо вам – от него.

Петр открыл письмо и озадаченно почесал затылок. Такой разговор был три недели назад, точнее, двадцать дней назад, когда решался вопрос о производстве РЛС в Ленинграде. Дело в том, что саму РЛС проектировали без него, по его наброскам, но самостоятельно. Тогда было решено с Бонч-Бруевичем, что слишком большое количество новизны в изделии вызовет отторжение у производственников, и проект «зарубят». Речь тогда шла только о том, чтобы пробить тему, найти заказчика, а агрегатно-магистральный метод вводить в конструкцию постепенно. Начавшаяся война отодвинула на задний план эти разработки для Петра, но оказывается, они шли и после смерти профессора. Петра достало то обстоятельство, что возможности доставить на новое место дислокации эту громадину возможно только железнодорожным транспортом, что если бы в Ленинграде на форте не оказалось бы РИФа, то неизвестно, чем бы кончилась эта эпопея. Ему требовался аэромобильный вариант локатора. Наброски, как это сделать, он показал Кузнецову и посетовал, что рановато ушел из жизни Михаил Александрович. Кузнецов поднял на уши всех и вся, нашел эту документацию, готовые и полуфабрикаты блоков. Одна станция была практически полностью готова в НИИ-9. Завод Козицкого, на котором производилась до войны РЛС, возобновил их производство, но уже не как «Наяду», а как «Наяду-Ленинградскую». Она разбиралась и собиралась свободно, помещалась в самолет Ли-2, понятное дело, что без автомобиля. В общем, конструктор «Сделай сам» для самых маленьких дяденек, играющих в войнушку. Первую станцию такого типа было решено подарить нашему полку. Поэтому нас и попросили выслать самолеты в Ленинград.

Нельзя сказать, что РЛС вокруг Москвы совсем отсутствовали. Они были, но на них наложили лапу новые командующие ПВО. Разворачивал зону ПВО Москвы генерал-полковник Николай Воронов, который о локаторах знал, что называется, из первых рук. Сейчас он назначен на свой старый пост начальника артиллерии РККА, а вместо него руководит генерал-майор Михаил Громадин. Ему же подчиняется 6-й истребительный авиакорпус ПВО. Сам округ разбит на сектора, их – четыре:

– Западный. Командир – подполковник П. М. Стефановский (семь иап);

– Северный. Командир – полковник А. И. Митенков (три иап);

– Южный. Командир – полковник К. Н. Трифонов (шесть иап);

– Восточный. Командир – майор М. Н. Якушин (два иап).

Корпус постоянно пополняется, сейчас в составе корпуса насчитывается один бомбардировочный и семнадцать истребительных авиационных полков. К ночным полетам готовы больше сотни человек. Но сектора закрывают только ближние подступы к Москве. Даже в ущерб других фронтов, в район Москвы стягивается истребительная авиация, чтобы не дать возможности немцам нанести существенный урон столице. О фронтовой авиации такой заботы не проявляют, ее откровенно мало.

Балтонис и двое прибывших командиров получили под свое командование красноармейцев и часть специалистов МАС. К сожалению, собственных автомашин еще не было, они добирались сюда эшелоном, поэтому Балтонис показывал процесс сборки с установкой агрегатов станции на фундаментах и на земле. Конструкция предусматривала обсыпку агрегатов землей или установку их в зданиях и укрепленных сооружениях. Сразу после обеда Петра пригласили на пробный пуск «большой» «Наяды». До этого штатной станцией была «Наяда-М». Основное отличие – наличие открытых вращающихся частей. Антенна – одна, но может совершать вращательное движение, и два вида колебательных движений, ведя узкий сектор по горизонтали и по вертикали. Антенна гораздо больше, даже больше, чем у РИФа. Разборная, упаковывается в ящики. В грузовую дверь Ли-2 помещается.

Собирали станцию не абы где, а на холме на берегу Протвы, самом высоком месте рядом с церковью. Там же стоял и наблюдательный пост ВНОС, который жил в этой церкви, какая-никакая, но охрана. Мальчишек собралось вокруг – море. Ключи-отвертки держали, винтики и гаечки подавали. Трудились по полной. Пока станция – это просто подарок ленинградцев, а не матчасть полка. Принимать ее некому. Все локаторщики отсутствуют, а вновь прибывшие не имеют штатной должности. Но пусть тренируются. Петр уже хотел дать команду выключить станцию, когда увидел по пеленгу 250 градусов, на расстоянии 240 километров большое число отметок.

– Коновалов! Цель, групповая, держи секундомер. Онищенко, передай в полк – боевая тревога.

Большая группа самолетов шла из Сещи. Мне показалось, что они идут на нас, но, когда Петр доехал на полуторке до штаба, выяснилось, что самолеты идут курсом 55–57 градусов. По курсу у них станция Бабынино, аэродром в Воротынске и Калуга. А мы же топливо брали под честное слово защитить город. Да и «карасей» надо к фронтовой жизни приучать.

– Начштаба, боевой не записывай, могут неправильно понять. Мы на переформировке. Пиши учебно-боевой на слетанность и действия при атаке плотных строев противника, – сказал Петр и выскочил из штаба.

Короткая постановка задачи, и 66 машин начали прогревать двигатели. Взлет, сбор и в набор. Две четверки пошли низом, остальные начали пробивать облака. Они слоистые, не слишком плотные, но для первого раза для молодых – серьезное испытание. Проинструктировать их проинструктировали, а вот реализация… Могут и дров наломать. Однако обошлось, Звягин, новый зам вместо Саши, подал сигнал, что все вышли из облаков и собрались. Пацанят готовило родное училище, оно пополняло полк, который само и создало. Отбирали лучших, чтобы не позориться перед старыми сослуживцами.

Девять минут полета, под нами Калуга. Впереди и выше – многочисленные точки самолетов противника. Им еще идти минут шесть – восемь. Так что еще и Бабынино прикрыть успеем. У Петра всего второй вылет на этой машине. Она еще не стала родной и донельзя знакомой. Самолет и летчик довольно долго притираются друг к другу. Предыдущий верой и правдой отслужил два месяца и встал на замену двигателя. Как поведет себя этот в бою?

Группа немцев отделилась от основной группы и пошла вниз. Это Bf-110. С ними одна пара «сто девятых». Она выше. А четверка Петра идет над самой землей. Наш локатор ее не видит, впрочем, немцы их тоже пока не заметили. Вторая четверка отвлекла их внимание. Немцы ее видели в три четверти и классифицировали как «Ratte», И-16. Прекратив снижение для атаки станции, немцы соревнуются между собой: кто быстрее собьет «крысу». Атаку со стороны «живота» «сто десятые» не видят. Они ее «слышат» в виде громких взрывов на обшивке. За двигателем на крыле у них еще и маслорадиаторы. Ведущему замыкающей пары хватило одной короткой очереди. Видимо, обрыв тяги элерона, машину закрутило вокруг оси. Петр включил глушение канала и успел отстреляться по ведомому следующей пары. Тут «тихонько» уже не получилось: сдетонировали бомбы на подвеске. Это не увидеть сложно. Тряхнуло здорово. И Петр ушел на косую петлю. «Мессеры» встали на вираж, а Петр разворачивался в противоположную сторону. Пара «немцев» на «сто девятых» попала в клещи звену Плахуты из второй эскадрильи. Немцы после неудачной атаки пошли на вертикаль, но ни скорости, ни мощности не хватило. Бомбардировщики сбросили бомбы и выстроились в оборонительный круг, вытянутый в сторону Сещи.

Повторять атаку Петр не стал, так как бомбардировка станции была сорвана, а в бой вступали основные силы полка. Они вывалились из-за облаков и атаковали «лапотников» и оставшихся «сто десятых». Практически не имевшие истребительного прикрытия Ю-87 начали освобождаться от бомб еще до того, как их атаковали гвардейцы. Внезапное появление численно превосходящей группы стремительно атакующих истребителей на хвосте действует магически. А вот бой «карасята» вести совсем не умеют. После первой атаки, на перестроении, большая часть из них потеряла ведущих и ринулась в самостоятельную атаку. Медленно плывущие по небу довольно крупные самолеты противника представлялись им кучей мишеней, но это было не так, совсем не так. Пришлось отказаться от кода и собирать разбежавшуюся «четвертую» грозными окриками. Но шестеро «азартных Парамош» уже немного захромали, получив от стрелков пробоины. Трех пришлось полностью выводить из боя и сопровождать на посадку в Воротынске их ведущим.

Полк повторил атаку, полностью рассеяв группу бомбардировщиков. Но на этом всё, начали отход. Для первого раза достаточно. Тем более что немцы вызвали подкрепление. Оно пока далеко и набирает высоту. Петр перестроил полк, третья эскадрилья взяла молодежь под крылышко и под ручку, а первая и вторая пошли за облака и навстречу резерву немцев.

Четверка Петра продолжала делать вид, что гоняет поодиночке оставшихся на ходу и на лету немцев. Вызывая у них панические крики. Засада удалась. Земля точно определила дистанцию и направление атаки. Вторая эскадрилья состояла из опытных летчиков-балтийцев: битых, осторожных и осмотрительных. И очень хотевших отомстить немцам за неудачи в былых боях. Они были не менее опасны, чем первая эскадрилья, и уже успели вкусить радость побед в боях у Ладоги. Но там немцев было значительно меньше. Здесь же предстоял бой примерно с равным количеством самолетов противника. Впрочем, после первой же атаки превосходство в численности было уже за 13-м полком, причем кратное, а немцы вылетали из Шаталовки, форсировали движки, чтобы успеть к «большой» драке с «крысами». А это двести километров от места боя. Времени у них оставалось по топливу гораздо меньше, чем у нас.

Атака, мало того, что была неожиданной для немцев, она была еще и необычной. И-16, «крысы», старались использовать свою поворотливость, немедленно уходя на горизонтальный вираж и подставлялись под огонь замыкающей ротте штаффеля. Эти же прошли над строем, повредив или обстреляв все машины, и начинали отрыв с набором высоты, вынуждая идти за ними и форсировать двигатели. Отрывались, переворачивались и атаковали вышедший из атаки штаффель, или что от него осталось. Постоянно владели инициативой, превосходством в высоте и скорости. Каналы связи были забиты непонятными сильными помехами. Боем из немцев никто не руководил, их «земля» хрипела и пищала. Переключение на запасной канал не избавило от проблем со связью. Группе рассыпалась на пары, каждую из которых атаковало не менее звена истребителей русских, а от Воротынска подходило еще три пары. Немцы пошли в отрыв с высоты 2500. Но пикирование заканчивается на земле. Русские не стали гнаться за ними и терять высоту. Они разогнались на горизонтали, и когда высота у немцев «кончилась», Петр подал команду:

– Топливо есть, валить всех.

Истребители с «красной пустельгой» на капоте поняли, что шансов нет, и «красные соколы» начали покидать свои машины, а внизу были тоже русские. Один из выпрыгнувших от злости открыл огонь из пистолета по «злым большим крысам». Сам напросился. Зажигательный снаряд в купол оборвал жизнь нациста. «Большие крысы» вернулись и громко заявили о том, кто в небе хозяин.

Я-то начитался их «википедии», где их последыши после войны нацарапали огромные статьи о том, как эти бравые «красные соколы» сбивали пачками «неумех на фанере», дескать, приходилось постоянно корректировать количество сбитых для получения Железного креста, что шли они сюда с единственной благороднейшей целью: освободить население от сталинской диктатуры. И «пипл хавает»! Правда прорывается между строк: за два первых месяца войны 51-й ягдгешвадер потерял 89 самолетов из 120 имевшихся на вооружении на день начала войны. Или 74,17 % техники, именно в боях с И-16, И-153, «яками» и «мигами» первых серий. Это к вопросу о том, кто сломал хребет люфтваффе.

Сноски

1

Тагир, голосом передай!

2

Для ленинградцев и гостей нашего города: на месте общаг Политеха и станции метро «Площадь Мужества» располагался аэродром, где базировались разведывательные эскадрильи Ленфронта и Балтфлота, основным занятием которых была разведка и уничтожение артбатарей противника, обстреливающих город. Одной стороной он упирался в рощу ЛесАкадемии, второй – в Гражданский проспект. Всю войну его расширяли и удлиняли. А потом закрыли.

3

Пишу об этом специально, потому, что в городе в тот день впервые уменьшили выдачу продуктов всем категориям населения, включая некоторые категории военнослужащих. Летчиков это не касалось. Их нормы оставались довоенными.

Content

Комбат Найтов
Родитель «дубль два». роман

Сноски