Ирина Градова

Убийство на экзамене

* * *

Они бежали со всех сторон, крича страшными голосами. Лучше бы оказаться за пару километров от этого места, но было уже поздно. Меня боднули головой в живот, затем я получила ощутимый удар локтем под дых. Попытка стряхнуть с себя наплывших агрессоров оказалась тщетной. Заслонившись тяжелой сумкой, я собралась и энергично двинулась вперед, при этом нанесла удар локтем по чьей-то голове. Мое плечо отпустили, взамен с размаху наступили на ногу, но я рванулась посильнее. Затрещала какая-то ткань. Кто-то из агрессоров не удержался и упал. Раздался отборный мат. Растолкав беснующихся учеников, я наконец-то дошла до учительской.

– …Но я не промах! – раздался голос новенькой учительницы начальных классов, которая пришла в нашу школу всего месяц назад. Звали ее Марина Павловна. Она была миниатюрная, как зарплата, отчего со спины ее часто путали с ученицами.

– Что же вы сделали? – заинтересованно спросили остальные присутствующие.

– Я вцепилась в какого-то ребенка, поэтому меня не выкинули! – гордо закончила она, воинственно взмахнув тонкими руками.

– Это вы хорошо сообразили, – похвалила ее бывшая завуч.

– А меня не выкинут – я толстая! – обрадовалась вторая бывшая завуч. – Марина Павловна, вы худенькая, вам надо поправиться, тогда вас не сбросят. Купите пирожков ради собственной безопасности.

– Что случилось? – спросила я. Разговор про пирожки и безопасность был совершенно непонятным.

– Меня чуть не выкинули с лестницы, – заявила Марина Павловна, закутываясь плотнее в невероятно цветастую шаль. – Правда, он потом уже у директора сказал, что принял меня за ученицу начальных классов, потому и пытался выбросить.

– Зачем?

– Потому что думал, что я ученица. Опять не понимаешь? Так, рассказываю с самого начала. Это все было очень неожиданно. Иду я вниз по лестнице, чувствую, в меня чьи-то руки вцепились, и пытаются вышвырнуть с лестницы. Но я не промах! Сама вцепилась в какого-то ребенка, нас двоих он уже не выкинул!

– Кто?

– Какой-то старшеклассник. Может, знаешь, высокий такой, бородатый, с пропитой рожей тридцатилетнего мужика.

– Знаю. Он из девятого «Б». Единственный алкаш в своем классе.

– Оно и видно.

– Остальные наркоманы…

– Я его потащила к директору, – продолжила Марина Павловна.

– И что ему будет?

– Ничего, наверное. Он же вреда мне не причинил, состава преступления нет, значит, уже к вечеру обо всем забудет. А я буду ждать новых покушений.

– Быстро же вы адаптировались. И как увлекательно вы рассказываете о попытках убийства, – одобрила ее химичка.

– Да, у нас надо быть всегда готовыми к стычкам, – обреченно пробормотала учительница истории Дарья Геннадьевна.

– Не ходите по школе в одиночку, – посоветовала химичка.

– После такого стресса вам надо отдохнуть, – сказала я. – Сходите на вольные хлеба.

Вольными хлебами у нас называлось бесплатное нелегальное кормление учителей в столовой. Главным фактором была конспирация. Нужно было есть максимально быстро и максимально незаметно, желательно, в подсобке кухонного персонала или под столом. Чтобы директор не увидел.

– Хорошая мысль. Но сегодня директор злой, так что вряд ли поесть удастся.

Конечно, мы могли покупать обеды за деньги, но даром было экстремальнее и вкуснее. Кстати об экстриме:

– Скажите, куда можно положить этот мяч? – спросила я, доставая из сумки полусдутый волейбольный мяч, которым девятый класс играл на уроке.

– Засунь в дырку совятника, – посоветовала химичка, приглаживая свои густые черные волосы.

Скворечники валялись у нас в учительской с начала моей работы. Один из птичьих домиков назывался совятником и имел размеры собачьей будки. Я попыталась просунуть мячик в отверстие, но не преуспела.

– Положи вон на ту перевернутую парту, – сказала Марина Павловна. – Все равно его сопрут.

Это правда. Из учительской воровали все. Даже один ботинок физички, стопку тетрадей учительницы русского и шарфик Дарьи Геннадьевны.

Шли последние дни учебного года, ученики напоследок особо энергично изводили учителей, последние терпели, стиснув зубы, и мечтали о каникулах. Некоторые сознательные дети пытались исправить оценки. С этой целью меня позвал в коридор нервный мальчик из седьмого класса.

– Лидия Викторовна!

– Владимировна! Сколько можно?!

– Я сделал задание! – радостно вскрикнул он и с размаху ткнул мне в лицо помятым листком. Я рефлекторно отшатнулась.

– Не надо тыкать мне листом в глаз.

– Я не в глаз тыкал, а в нос.

Предполагается, что это должно меня задобрить.

У меня из головы не уходили мысли о каске или бронежилете. Потому что у нас не общеобразовательное учреждение, а школа диверсантов. Мы, учителя, не прикладываем усилий для образования с террористическим уклоном, оно само как-то получается. Чего только со мной не случалось за недолгое время работы! Строго говоря, не только со мной, но и с другими учителями, особенно молодыми. К мелкому хамству мы давно привыкли, к угрозам тоже, а вот к попыткам столкнуть с лестницы – еще не успели. Скорее всего, это приходит с опытом.

Как будто учебного года было недостаточно, нас вдобавок направили на экзамены. На них тоже постоянно что-то случается. Видимо, нас решили добить, чтобы повсеместно обновить педагогический состав. Неправда, кстати, что волнуются только сдающие – организаторы на ЕГЭ тоже нервничают. Иногда мне кажется, что проще будет сдать самим экзамен, чем провести его. На ЕГЭ церемониал такой, что после него выучить весь этикет королевских дворов – дело плевое.

Обязанности учителей, как полицейские, так и курьерские, на экзамене чрезвычайно разноплановы. Часть учителей берет на себя полицейские функции, обыскивая сдающих с металлоискателями у входа. Затем выпускников разбирает по кабинетам самая страдающая часть педагогов – те, кто попал организатором в аудитории. В коридорах сидит третья часть учителей, чья задача – провожать сдающих в туалет и бегать по этажам с поручениями.

Меня зачислили во все списки идущих на экзамены. Во все пять. Больше никто из коллектива не пользовался такой популярностью. Я даже прониклась ощущением своей незаменимости – без такого ценного кадра ни один экзамен не обходится! Но затем, вспомнив, что многочасовые посиделки не оплачиваются, я поняла, что используют меня, как козла отпущения. То есть, буду работать долго, принудительно, зато бесплатно. Мечта, а не работник.

Экзаменационные козлы отпущения скопились в кабинете истории, куда втекал ручеек молока из коридора, и ждали нашу главную, которая должна была проинструктировать нас по поводу проведения экзамена. Бывшая завуч, женщина строгая и солидная, в специальном блокноте для педсоветов рисовала рыбок, особое внимание уделяя жабрам. Поскольку педсоветы и просто совещания проводились у нас почти каждую неделю, чтобы директору было не так одиноко, блокнот подходил к концу. Предыдущие его страницы были посвящены небоскребам с очень тщательно прорисованными окошками. Иногда в них даже можно было различить офисных сотрудников в клетчатых рубашечках, сидящих перед жидкокристаллическими мониторами.

– Слушайте, кто-нибудь отличает друг от друга Великанова и Басова из шестого класса? – спросила химичка, закатывая рукава бежевой водолазки.

– Я отличаю. Великанов похож на свинку, а Басов на упыря. У него уши острые, – отозвалась бывшая завуч, отвлекшись от своих шедевров. – Хотя оба они упыри по сути.

– Я вообще не могу справиться с Басовым, потому что он сильнее меня, – пожаловалась учительница с опытом работы длиной в мою жизнь.

– Да уж, не избавишься от таких, – грустно сказала историчка. Ее вид аристократки позапрошлого века и меланхоличный тон удивительно гармонировали друг с другом.

– Их никакой мышьяк не возьмет, – посетовала химичка со знанием дела.

– Оксид ртути пробовали?

– Жалко добро переводить.

– Усыпите хулиганов! – решительно посоветовала Марина Павловна.

– Представляете, мать Ларионова опять беременна! Лично видела! – поделилась новостью физкультурница.

– Боже мой, еще одного из их семейки учить…

– Да у нее такое пузо, что и двойня может быть!

– Я ей лично аборт сделаю голыми руками! Без наркоза!

– Меня с собой возьмите, я ее подержу, – предложила свои услуги Марина Павловна, очень добрый и отзывчивый человек. В жизни ей совершенно не повезло, потому что ей приходилось учить одного из представителей семейства Ларионовых. Если у меня заваляется орден, отдам ей. Она заслужила хотя бы за то, что учит этого ребенка.

– А я опять раскидала человек восемь, – похвасталась пожилая физкультурница.

– Когда и где? – заинтересовалась я.

– Из учительской выходила, а там у дверей толпа как всегда, интернет ловят. Я дверь открыла, они и разлетелись. Обычно летят четыре-пять, а сегодня целый табун свалился.

– Так им и надо. Раз детей нельзя руками трогать, то про трогание через дверь никто ничего не говорил, – одобрила я.

– Всем хулиганам устроить темную! – продолжила бушевать Марина Павловна.

– Нельзя трогать, говоришь? Помнишь, я две недели назад дралась с Усовой? Натрогалась на целый судебный процесс.

Такое не забыть. Усова, отпетая ученица восьмого класса, всем потом хвасталась, что дралась с самой физручкой, скромно умалчивая, кто победил.

Тот факт, что учеников нельзя трогать руками, в последнее время обрел особую актуальность. В учителях видят педофилов. Клятвенно заверяю всех подряд, что это не так. Никаких чувств, кроме «боже, опять они!» дети у нас не вызывают. Будучи учителем в обычной школе, я прекрасно понимаю мировую финансовую элиту и даже ей сочувствую. Ее обвиняют в создании заговоров, интригах, кознях, человеческих жертвоприношениях и многом другом. Примерно тот же список обвинений, только немного расширенный и дополненный, обрушивается на голову учителей.

– Давайте проведем совещание поскорее. Сидим и слушаем, – раздался голос нашей похудевшей ответственной за экзамен Людмилы Ивановны, вконец измученной десятками меняющихся постановлений обезумевшего министерства. Но начать мы не успели. Заглянул усатый заведующий столовой:

– Извините, а в пятницу надо кормить учеников или пусть говеют?

– В пятницу что у нас? Генеральная уборка и классный час. Пусть говеют, – сказала Людмила Ивановна.

– Кстати, скажите, а организаторам на экзамене можно есть? – спросила химичка.

– Нет.

– Тогда я не пойду, – буркнула физкультурница.

– Если окажетесь в коридоре, то можете поесть, но втихаря и немного, – снизошла Людмила Ивановна.

– Под столом или в туалете, – дополнила Марина Павловна.

– Внутривенно через капельницу, – тихо вякнула я.

Людмила Ивановна осталась верна теме совещания, не купилась на обсуждение продуктов и возможности поесть, поэтому начала пространно рассказывать об экзамене.

– …В случае, если сдающего вы застали за использованием шпаргалок, вы обязаны сообщить об этому главному организатору и составить протокол о досрочном завершении экзамена. Если ученик завершает экзамен по причине плохого самочувствия досрочно, вы также заполняете протокол по утвержденной форме. При подаче апелляции также составляется протокол.

– Где достать формы этих протоколов? – уточнила историчка, заматываясь плотнее в свою любимую красную шаль.

– Все документы и бланки будут предоставлены в пункте проведения экзамена.

Главная вещала о всевозможных правилах поведения на экзаменах, голос ее расплывался, в моих глазах сгущалась муть, и я потихоньку засыпала. Суть совещания сводилась к тому, что на любой случай процедура ЕГЭ предусматривает составление протокола. Теперь нам перечисляли все эти случаи. Я продолжила упражнения в зевании. Не от безответственности, а от усталости. Неловко признаться, но мне тяжело орать шесть часов подряд на постоянно сменяющихся детей. Возможно, я вообще профнепригодна из-за этого.

Из коридора раздался жуткий вопль.

– Что это? – встрепенулась я. Мой стаж работы здесь был около трех месяцев, поэтому я еще не ко всем странностям привыкла.

– Это Влад поставил Косте подножку, и он впечатался носом в пол, – пояснила сидя на месте Марина Павловна. – Будет много крови.

Через полминуты раздался еще один вопль, от которого по спине пробежало стадо мурашек.

– А это что?

– Пострадавший хочет мстить, – припечатала она.

…Экзамен начинался ровно в десять утра, но прийти нужно за полтора часа до него, чтобы пройти инструктаж и подготовить аудитории. Следуя инструкции, я приехала в совершенно постороннюю школу под номером пять, где мы должны были сидеть с учителями из школы номер двадцать два. А мы – пришельцы из восьмой. Сдающие ученики – из школ номер тридцать один, сорок четыре, одиннадцать и двадцать три. В общем, полный интернационал.

Здание школы номер пять было составным: старой части исполнилось полтора столетия, а новую отстроили всего лет сорок назад. В этой школе я была уже на двух экзаменах, и оба раза главная организатор сажала меня в гордом одиночестве в коридор возле штаба, где на расстоянии метра от двух аудиторий располагались туалеты. Поэтому я тихонько изнывала от скуки, сидя фактически «у параши». Унизительно, но социальный статус педагога отображает.

Штаб располагался на третьем этаже нового здания. Под него отдали два кабинета информатики. В одном заседала сама комиссия, в другом перед экзаменом сидели учителя и оставляли вещи там же. Этот штаб впоследствии запирался и опечатывался.

Половина мест была уже занята. Я приткнулась рядом с подругой и по совместительству коллегой, тоже ведущей английский. Звали ее Еленой Самариной. Мы были совсем непохожи: я невысокая с темными волосами и острым носом, а она посолиднее, повыше, посветлее, а волосы собраны в хвост. Учились мы в свое время в одной группе и попали на одну работу. Сдружились мы на почве того, что у нас было сходное увлечение: криминалистика. Если я всегда мечтала быть врачом и знала о болезнях и ядах все, что надо знать непрофессионалу, то Ленка специализировалась на тонкостях логического характера. В этот месяц мы синхронно увлеклись историей известного отравителя Грэхема Янга и заодно погрузились в мир токсикологии. По задумчивой физиономии подруги я поняла, что размышляет она, скорее всего, о токсическом действии ароматических углеводородов. Мысли о фосфороорганических ядах обычно характеризуются более нахмуренными бровями. Я отвлекла ее своим вопросом:

– Принесла?

– Конечно. Свежий, изготовлен месяц назад. Вот бутылка, – она протянула мне бутылку кваса, которую я просила купить, потому что в тот раз обе бутылки для нас покупала я.

Историчка Дарья Геннадьевна сидела напротив нас, кутаясь в красную шаль. Сегодня у нее был особенно аристократичный вид: темные волосы собраны в высокий пучок на макушке, темные глаза живо изучают мир, накрашенные губы складываются в неизменно вежливую улыбку. В свои примерно сорок лет она выглядела моложе и одновременно с этим строже, чем большинство людей ее возраста. Я всегда задумывалась, из какого века вышла она со своими манерами и внешним видом. Вероятнее всего, она по духу принадлежала к позапрошлому столетию.

– Лидия Владимировна, держите бэйджик, – окликнула меня учительница химии.

– Спасибо.

– А мой где? – бдительно уточнила Ленка.

– Не нахожу что-то… – пробормотала на редкость причесанная химичка, роясь в пакете. – Ладно, держи этот. Сойдет.

Мы в удивлении воззрились на бэйджик, который носить должен был, судя по надписи, наш учитель труда Иван Андреевич.

– Остальные не подходят, – извиняющимся тоном сообщила химичка.

– Как это? Их же там много, хоть один должен быть женский.

– Сегодня сдают математику, а тут вдобавок бэйджики физиков и математиков. Не хочешь быть Иваном Андреевичем, будь Леонидом Павловичем.

– Он участвует сегодня в экзамене, – возразила Ленка. – Вот и он.

Леонид Павлович был очень крепким мужчиной лет тридцати и вел в школе музыку. Раньше он служил в десанте, впоследствии гастролировал с каким-то оркестром, но, женившись, решил вести более оседлый образ жизни, и стал работать у нас. Лучше бы в горячую точку попал, честное слово.

– Хорошо, буду лысым трудовиком, – пробурчала Ленка, прикрепляя бэйджик.

– Все равно эти надписи никто не читает, – сказала я в утешение.

– Господи, хоть бы стать портье, – пробормотала она так тихо, что Бог вряд ли ее услышал.

– Портье – это же привратник в гостиницах?

– А здесь коридорный. Ну, привратник у туалета. Притуалетник.

Творческое переосмысление имен и занятий учителей добавило еще больше абсурда в экзамен. Но окончательно подвести нас к грани с бредом должна была распорядительница.

Главный организатор была человеком полноватым и при этом очень подвижным. Она ворвалась в штаб с кипой бумаг в руках. От большой скорости ее очки в толстой оправе чуть не свалились, и она поправила их тычком в переносицу. Чтобы разложить бумаги на столе, ей пришлось подвинуть картонную коробку с надписью «Электронная почта».

– Всем доброе утро. Зачитываю список тех, кто попадает в аудитории. Кого назову первым из пары, тот ответственный организатор.

Как по мне, это самое страшное. Надеюсь, не попаду в их число, потому что из меня получится абсолютно безответственный ответственный организатор, который сам толком не знает, как именно нужно проводить экзамен.

С каждой новой фамилией из перечня становилось все больше мрачных лиц. Мы с Ленкой называли этот список расстрельным и очень боялись в него попасть. Даже более опытные коллеги придерживались подобной позиции, предпочитая бегать по коридорам, чем неподвижно сидеть в аудитории под видеокамерами.

– Кто не попал в список, тот сидит в коридорах.

Толпа возликовала.

– Давайте я распределю, кто где будет, чтоб потом не мешались у министра под ногами.

– А он приедет?

– Даже со свитой.

– Может, их нужно отвлекать от чего-нибудь? – спросила незнакомая учительница в очках с золотистой оправой.

– У нас уже есть свой Отвлекающий, – туманно пояснила организатор. – Итак, возле штаба в коридоре будет сидеть…вы, пожалуйста. Занимайте место. Будете стражем штаба, – с довольной улыбкой она указала на меня. Я вышла и села на лавочку. Ленку распределили в коридор в старом здании. Она тоже вышла и села рядом, в ожидании, пока закончится инструктаж. До нас долетала почти вся речь организатора.

– …Вы можете подойти к ученику только в трех случаях: если он хочет выйти, если есть вопрос по оформлению или если ему плохо. Больше вы к ним не подходите и с ними не разговариваете по своей инициативе. И тем более руками не трогаете, как и другими частями тела.

– Смотреть-то можно? – угрюмо уточнил кто-то из расстрельного списка. – Или придерутся к звуку хлопающих ресниц?

– Смотреть вы как раз обязаны. Но дышать и моргать – через раз. Далее…в туалет выпускать только по одному. Очередей возле туалетов не должно быть. Одного выпустили, другой ждет в кабинете. В самих туалетах, несмотря на количество кабинок, может быть только один сдающий.

– Как это осуществить? Они же бегают, будто их понос прохватил.

– Коридорные должны следить за количеством выходящих и регулировать его по мере необходимости… Далее… Металлоискателями проводить, начиная с головы. Не с шеи, не с плеч, а с головы. Чтоб мозги им просканировать. А то были случаи, когда сдающие прятали телефоны в пышных прическах. Ясно?…

– Во что превратили экзамен, а? – шепотом спросила Ленка. – Концлагерь какой-то. Полосатой формы не хватает.

– Не спеши. Исходя из постановления министерства, сдающие должны прийти почему-то в парадной форме. А из каких цветов она состоит? Правильно: черный и белый. Вспоминаем цвет формы заключенных. Черные и белые полоски. Черный и белый цвета, то есть. Так что атмосфера будет немного соблюдена. Учти, что половина наверняка от волнения не завтракала и придет голодной и нервной. Тоже отсылка к концлагерю.

– В следующий раз приду с плеткой и в фуражке для полноты картины, – зловеще прошептала подруга.

Организаторы тем временем вышли из аудитории и побрели по своим кабинетам. Их нумерация загадочным образом менялась каждый раз. Распорядительница – а звали ее Ирина Владимировна – закрыла дверь на ключ и опечатала ее хлипкой бумажкой.

– Ой, забыла список! – она шарахнула себя ладонью по лбу, открыла дверь, заскочила внутрь, забрала листочки и закрыла дверь. Бумажка с печатью приклеилась обратно, будто кабинет не открывали. Мы с Ленкой переглянулись.

– Чего вдвоем сидите? В этом коридоре должна остаться только…эээ…Лидия, – сказала организатор, приглядевшись к моему бэйджику. Ленка со вздохом ушла.

С этого момента начинается час, который не учитывается в экзамене. До начала всей процедуры можно уже рехнуться со скуки. Дело осложняется тем, что нельзя ничего делать. Даже читать. Недавно кто-то из коридорных в другой школе читал книгу, и история эта облетела все учебные заведения и их начальство. Министр увидел коридорную за этим занятием. Диалог произошел примерно такой:

– Что вы делаете?

– Книгу читаю.

– Почему?

– Чтобы не уснуть со скуки, – совершенно искренне ответила она.

Выяснилось, что это запрещено. Как и остальные занятия. Можно было только смотреть в пространство. Разговоры не поощрялись, разве что шепотом или жестами. Чем не карцер? Поэтому оставалось только зарастать паутиной. В результате за проведенное здесь время я знала даже, сколько крапинок на каждой плиточке на потолке. И опытным путем узнала, сколько раз можно моргнуть за одну секунду.

Я приступила к вынужденной медитации. В коридоре все оставалось как было: пятно от разбитого яйца на стене с кусочками присохшей скорлупы, надписи на стенах и изрезанный линолеум. Минут через десять мне надоело сверлить взглядом пространство, и я приняла весьма причудливую позу, чтобы не уснуть.

Из штаба вышла Ирина Владимировна и окинула меня удивленным взглядом поверх очков:

– Сядь нормально, сейчас министр придет.

Принять нормальную позу ради какого-то постороннего человека? Не много ли ему чести? А если ему захочется, чтобы я на руках стояла – тоже исполнить?

Подводить организатора мне не хотелось, поэтому пришлось повиноваться.

На моем этаже было две аудитории. Закрепленные за ними люди тихо сидели и звуков не производили.

Химичка в платье с узором «в червячок» заглянула и пригласила всех на обыск. По одному организатору от аудитории отправились вниз, а за ними увязалась и я.

Мы спустились на первый этаж. Там я сделала несколько наблюдений. Во-первых, никогда не видела столько собранных в одном месте матерящихся людей. Во-вторых, многие «незаметно» совали за пояс длинные свитки шпаргалок. В-третьих, по коридору плыл концентрированный запах кофе, будто где-то рядом рассыпали целую пачку. Выяснилось, что несколько пришедших напивались кофе из термосов, которые затем оставляли в комнате, где их вещи сторожили сопровождающие. Еще несколько выпускников запихивали в рот какие-то таблетки, видимо, нечто вроде допинга. В какой-то мере это логично: ведь кровь на анализ тут не берут и гастроскопию не проводят. Сам обыск оказался процедурой достаточно будничной, но его масштабность впечатляла.

Неподалеку встал субъект, от которого ощутимо несло алкоголем. Принял для храбрости?

– Его можно допустить до экзамена? – шепотом спросила я у Ирины Владимировны. Она принюхалась.

– Про запахи ничего не сказано. Вонючие выпускники тоже могут сдавать экзамен. Если он не вырубится в аудитории, то камера не покажет ничего подозрительного.

Экзаменуемые сбились в кучки возле организаторов с соответствующими табличками. Теперь предстояло расфасовать их в аудитории согласно спискам. Я поднялась первой, потому что пора было вступать в дело и строить из себя регулировщика дорожного движения.

– Двенадцатая аудитория – прямо. Тринадцатая – левее. Двенадцатая – прямо, тринадцатая – левее…

Перед экзаменами они настолько волнуются, что путают цифры и норовят прийти туда, где их совсем не ждут.

Их рассадили по строго определенным местам согласно списку. Экзамен начался после прочтения инструкции и заполнения бланков.

В этот раз процедура проходила намного интереснее, чем раньше. Уже через десять минут Ирина Владимировна привела в штаб плачущего высокого парня и заставила писать объяснительную на имя министра. Выяснилось, что у парня прямо перед камерами просыпались шпаргалки, и теперь ему придется сдавать экзамен через год.

Спустя еще десять минут организаторы из штаба засуетились пуще прежнего: дело дошло до вызова «Скорой» девице, которая изображала приступ вегето-сосудистой дистонии. Я лично ее не видела, опиралась только на слухи, которые мне изложила пожилая учительница начальных классов Галина Михайловна:

– Она не бледнее нас с тобой, пульс вроде в норме, не знаю, чего она так придуривается. У нее никаких симптомов нет, но требует вызвать «Скорую». Уже едут.

Врачи оказались жалостливыми, потому что забрали девицу явно из сочувствия. Ее примеру последовали еще несколько человек, которым уже не стали вызывать помощь из опасения, что «Скорая» обидится и больше не будет сюда ездить.

Меня отправили отнести в шестую аудиторию какие-то бумаги, и я шла, не подозревая, что местами экзамен проходит намного интереснее, чем возле штаба. Идя по лестнице, я услышала странную фразу кого-то из коридорных:

– Расширь ему дырку…да-да, теперь я засуну поглубже…

Не колеблясь, я свернула на этаж – судя по обрывкам разговора, тут происходит нечто из ряда вон выходящее и жуткое, значит, нужно хотя бы посмотреть. В идеале, конечно, поучаствовать. В коридоре я наткнулась на страдальца, вокруг которого суетились двое притуалетников, подсовывая ему салфетки, чтобы вытирать льющуюся из носа кровь. Хоть я и мечтала стать врачом, но от такого количества крови даже мне стало не по себе. Парень может и в обморок хлопнуться при такой кровопотере.

– Засунь ему этот кусок поглубже, – распорядилась Марина Павловна, подсовывая учительнице рисования большой фрагмент бумажной салфетки.

– Может, лучше вы? – робко спросила наша художница. Марина Павловна махнула рукой, забрала клочок салфетки и перешла к решительным действиям.

– Голову подними, ага, вот так, не дергайся, – тут она вцепилась ему в волосы, не давая пошевелиться, и принялась яростно запихивать бумагу в его ноздрю. Как бы это не кончилось судебным процессом о причинении вреда здоровью…

Из шестой аудитории меня послали еще с каким-то поручением в коридор, где сидела Ленка. Подруга встретила меня укоризненно, а сидевшая с ней историчка вообще с ужасом.

– Куда ты вляпалась?!

Я взглянула на натоптанное красное пятно под ногами и обернулась. Тут я увидела дорожку кровавых следов, все еще тянущихся за мной.

– В лужу крови влезла. Все в норме.

– Где ты ее нашла? – продолжила докапываться Ленка. Историчка тем временем нервно захихикала. Она боялась вида крови, это я запомнила еще с тех пор, когда ее затрясло при виде девятиклассника, проткнувшего себе руку насквозь пластиковой линейкой.

– В старом здании, – пояснила я. И рассказала о настоящем больном.

– Страшно подумать, что дальше случится, – посетовала историчка. – «Скорая», симулянты, шпаргалки, лужи крови… Не хватает апелляции.

Из аудитории выглянула организатор в очках с золотистой оправой и попросила передать Ирине Владимировне, что один из выпускников хочет написать претензию по содержанию задания. Пришлось выполнять и это поручение.

Едва я вернулась на законное место, как снизу раздался шумок, возвещающий о приходе комиссии (хоть какое-то развлечение, бесплатно посмотрю на умных людей). Этот шум ни с каким не спутать. Он очень внезапный, как цунами, и заканчивается в один момент. Объяснить все звуковые характеристики сложно, но его ни с чем не спутать.

Если идет министр, то надо сделать по возможности вменяемое лицо. Я попыталась сделать умную физиономию, но, судя по ощущениям, меня лишь перекосило. Тем временем из штаба в очередной раз выбежала женщина из Управления образования и поскакала куда-то вниз с громким цоканьем. На мою физиономию она даже внимания не обратила, благодаря чему избежала инсульта. Возможно, она и была тем самым Отвлекающим для комиссии, иначе зачем ей бежать в ее сторону на такой скорости. Нормальные люди стараются держаться от начальства подальше.

Шум снизу стих и сменился благоговейной паралитичной тишиной. Я задумалась, как должен выглядеть министр – так получилось, что никогда его не видела и плохо представляла, как его зовут. Поэтому я совершенно искренне ждала его визита на мой этаж.

Обещанное развлечение не пришло. Вместо этого ко мне заглянула наша историчка из старого здания. Красная шаль на ее плечах смотрелась невероятно неуместно с учетом того, что в здании было душно.

– Слушай, а ты не согласишься со мной поменяться? – спросила она. – Мне там сквозит и спину продувает. Как бы опять поясница не заболела.

– Всегда пожалуйста. Ирина Владимировна в курсе?

– Да. Все законно, – улыбнулась она, – спасибо.

Пришлось повторить путь в старое здание. Бутылку кваса я прихватила с собой.

– О, ты вовремя. Тут начинают эпидемию поноса, – уведомила меня Ленка.

– Министр был?

– Ходил повсюду. Я даже сдержалась, не хамила ему и не спросила, почему у нас такая низкая зарплата. Его отвлекали от очередей в туалет.

– Кто и как?

– Цокотящая мадам на каблуках и в пиджаке. Ну, которая из управления.

– И как она его отвлекала? А свита что делала?

– Там вся свита – одна тетка. Вон та в синюшном платье трупненькой расцветочки, – силуэт ее мелькнул в конце коридора. – А рядом с ней ходит общественный наблюдатель, но ее что-то не особо видно. Цокотящая мадам показала министру все стенды об истории вычислительных машин, рассказала всю историю школы, насильно показала красоту кованых перил, но он заметил очередь.

– И что сказал?

– На месте – ничего. Сопел только. Скажет он все потом. На высшем уровне.

– Раз так, то нас это не коснется. Мы на самом дне общества.

– У нас мальчик! – раздался громкий шепот из аудитории.

– Сюда его, – это значило, что мужской туалет свободен. Очень скоро из него раздались слова, произносимые свистящим шепотом. Ленка вытаращила глаза и гневно вскинула руки. Возмутиться со звуковыми эффектами она не успела.

– Не дергай ты его. Может, не нужна ему математика. Пусть звонит и болтает, – примирительно прошептала я.

– А если кто-то другой услышит кроме нас?

– Пока никто не услышал… Пусть болтает.

– Как он пронес телефон? Куда его спрятал? – задумалась Ленка. Я не была уверена, что хочу знать, как ученик принес аппарат. Я бы приклеила его к ноге под длинной юбкой или брюками, возможно, засунула бы в великоватый ботинок. Главное, на мой взгляд, это разместить телефон максимально низко. Все равно нижнюю часть ног металлоискателем не проверяют. Никому из обыскивающих не хочется приседать в душное утро по восемьдесят раз подряд, да еще и с металлоискателем в руке.

– Мальчик, – сообщили из кабинета напротив.

– Занято уже.

– У нас девочка, – высунулась черноволосая организатор из кабинета в конце коридора. Я помахала руками, показывая, что можно ее выпустить. Ленка жестами указывала, кто в какую дверь туалета должен идти.

– Тебе не кажется, что это все походит на роддом? – спросила я Ленку. – «У нас мальчик», «у нас девочка», ну чисто роды.

За регулировкой движения выпускников мы слегка потеряли счет времени. Мы даже не подозревали, что их беготня сыграет свою роль в скорой криминальной истории.

– Я чувствую себя какой-то Королевой Унитазов, – пробормотала Ленка на очередном выходящем, – в голове одни туалеты и кто там сидит. Даже когда я отравилась той ветчиной, то столько о туалетах не думала…

– Да, последние полкило колбасы были явно лишние, – сказала я, припомнив, что после тех безалкогольных посиделок в честь Дня Учителя тоже ощущала себя нехорошо.

– Когда они закончат бегать? Они, что, дружно отравились? Некоторые третий раз идут.

– Беготня активизируется через час после начала, а за час до конца почти сходит на нет, – наставительно сказала я, как более опытный сиделец на экзаменах.

– Сколько сейчас времени?

– У меня нет часов. Вывернись и посмотри в кабинетах.

Ленка сунула голову в ближайший кабинет и вынырнула оттуда, едва не потеряв равновесие.

– Еще почти два часа сидеть. Мы тут теряем столько времени, что могли бы выучить все диалекты китайского.

– Давай лучше поиграем в города на французском? Хотя бы на сорок минут нас должно хватить.

– Отлично. Morvan, – сделала она первый ход.

– Nice.

Из ближайшей аудитории высунулась организатор в красивых очках с золотой оправой и выразительно показала глазами, что ей нужен дополнительный бланк ответов. Вскоре шквал глазных просьб посыпался отовсюду. Туалетные экспедиции прекратились. Взамен активизировались походы к медсестре за таблетками от головной боли (неужели все вчера для храбрости выпили и перебрали?). Вот уж странно: ни на одном экзамене такого сборища больных я не встречала. Но делать нечего, и мы честно конвоировали сдающих в медпункт. Почему-то они очень радовались, едва завидев медсестру. Хороший специалист, раз пациентам становится легче уже при виде ее.

Ленка вытащила из-под лестницы свою сумку, которую спрятала перед приходом министра, и достала из нее квас. Моя бутылка уже давно стояла под столом.

– Выпьем? – спросила Ленка.

– Конечно.

Мы чокнулись бутылками. Все-таки скорое окончание экзамена вселяло оптимизм.

– Лида, сходи в штаб, – попросила подкравшаяся сбоку учительница технологии. – Возьми еще дополнительных бланков для первого этажа.

Я спрятала бутылку под лавку и опять начала крестный путь в штаб. На моем родном этаже беготня в туалеты еще длилась, а портье, судя по очень усталому виду, уже пересчитала все крапинки на потолке. Но аристократичности в ней не убавилось. Прямая осанка, взгляд свысока. Кринолина не хватает.

За сдвинутыми партами в штабе сидели Ирина Владимировна и Цокотящая особа, к которым присоединилась высокая женщина с распущенными светлыми волосами. Насколько я помнила, она была общественным наблюдателем. Она сидела, расстегнув синий пиджак с короткими рукавами, и энергично протирала руки влажной салфеткой. Все трое имели взволнованный вид. Я изложила просьбу, мне вручили кучу бланков и дали две конфеты.

– Где раздобыла еду? – спросила Ленка, когда я вернулась.

– В штабе.

– Ограбила? – прищурилась коллега.

– Нет, сами вручили конфетки. Будем считать, что сегодня мы работали за еду.

– Я же говорила, что здесь концлагерь. На чем мы остановились? Saint-Chamond, кажется.

– Draguignan…

Города Франции закончились через пятнадцать минут, а деревень мы не знали. Поэтому игра закончилась упоминанием Шербура. Мы снова заскучали. Я вспомнила, что хотела узнать, как выглядит министр. Этот невинный вопрос вызвал целую отповедь. Суть ее сводилась к тому, что министру не надо имени, потому что высокая должность загораживает личность человека. Кроме того, все солидные чины на вид одинаковые: серьезные неотличимые друг от друга морды, свисающее пузо, дорогие костюмы, тяжеловесная бессмысленная речь. Это если вкратце и культурно.

Экзамен близился к завершению, точное время оставалось неизвестным, и мы болтались в нем, как мухи в сиропе, шепотом обсуждая знаменитого британского отравителя. Сошлись на том, что в наше время использовать сурьму или мышьяк должно быть крайне опрометчиво. Вот кадмий – это вещь перспективная, особенно его оксид…

– Лида, отнеси в штаб вот эту бумажку, – попросили бывшие завучи со входа. – Мы хотим потихоньку смыться, потому что все равно некого больше обыскивать. Если что – мы где-то здесь были, и вы нас видели.

– Конечно, прикроем, и бумагу вашу отнесем.

Мы распрощались. Ленка пожевала губами:

– Я была в этой школе еще в десятом классе на олимпиаде. До штаба можно дойти и другой дорогой, не такой длинной.

– Что ж ты раньше молчала!

– Только сейчас вспомнила, – покаялась она, – если пойти вверх по этой лестнице, там будет переход в новое здание. Выйдешь аккурат возле штаба, из той двери в конце коридора.

– Попробую, – мне хотелось получше осмотреть старый корпус, во многих местах сохранивший свою первоначальную красоту, и я пошла к лестнице, не ожидая ничего необычного.

А зря! Я обнаружила крайне неприятный сюрприз, едва подойдя к лестнице: на ее верху лежал мужчина. Поскольку смотреть против света было неудобно, я бегом поднялась, чтобы понять, что с ним случилось. Но, похоже, случилось в первую очередь с нами, потому что на ЕГЭ еще не было такого, чтобы коридорные нашли мертвого министра!

– Сюда! Быстро! – сдавленным шепотом потребовала я, сбежав на несколько ступенек вниз. Ленка, зная, что паниковать на ровном месте я не буду, подбежала ко мне и с удивлением воззрилась на тело.

– Живой? – вскинулась Ленка. Я пощупала его запястье – он не просто умер, но еще и окоченевать начал!

– Нет. И лежит здесь давно.

– Тебя вообще нельзя одну никуда отпускать. То в лужу крови вляпаешься, то мертвого министра найдешь. И это еще не конец дня! – возмутилась Ленка, но тут же стихла, осознав, что именно произошло.

– Если он умер сам, это еще полбеды. Если его убили, то подозревать придется триста человек. А его наверняка убили, вон какой цвет лица…

Мы были чрезвычайно озадачены. В голове мелькали беспорядочные мысли о тюрьме, сокрытии трупа, многочасовых допросах, пытках и залах суда. Зачем я только согласилась сюда перейти! Впрочем, тогда бы Ленка страдала в одиночестве…

– Что делать? – выдавила я.

– Свалить проблему на начальство, – пробормотала она. – Бежим в штаб! По нормальной дороге! Нет, я одна пойду. А ты стой здесь и карауль труп, – добавила она и рванула в сторону перехода в другой корпус.

«Карауль труп», надо же такое сказать! Можно подумать, он полежит и уйдет. Я послушно осталась рядом с министром (теперь я стала Притрупником при высоком чине, какой быстрый карьерный рост) и на всякий случай пощупала его снова. Совсем ледяной. В такую жару самое то. Почему же у него такое розовое лицо? Не всякий живой может похвастаться таким цветом.

Значит ли это, что он подвергся действию какого-то яда? Я присмотрелась повнимательнее. Версия естественной смерти таяла на глазах. Во-первых, министру было примерно сорок пять лет, он был высоким и хорошо сложенным, здоровым на вид, поэтому внезапная смерть не вызывала доверия. Во-вторых, умер он очень быстро, раз никто ничего не знал об этом. Скорее всего, виноват был токсин.

Какие яды обладают таким действием? Тяжелые металлы и ароматические углеводороды отпали в четвертьфинале, потому что провоцируют долгую смерть, а в случае применения упомянутых углеводородов от покойника должен исходить характерный запах. Прижигающие яды типа щелочей и кислот также не выдержали испытания.

Я принюхалась. Единственное, что я ощущала, это странноватый дух едкой свежести, напоминающий мятные конфеты или жвачки в огромной концентрации. Может, за министром недоглядела его синяя тетка, он сожрал две пачки мятных конфет разом и умер от этого? С дурака станется. Или его так настырно угощали в штабе…

Какая только глупость в голову не придет! Нечего сказать, экзамен, на нем положено тормозить и нести чушь.

Единственные яды, которые обладают свойством окрашивать покойника в розовый – это группа всевозможных цианидов и синильная кислота, их непосредственный газообразный родственник. Возможно, его отравили синильной кислотой? Событие маловероятное. Равно как и смерть министра на экзамене в коридорчике. Никакого запаха миндаля я не ощущала, как ни принюхивалась, а вот запах мятных конфет был. Возможно, это и есть признак отравления цианидами? Вдруг я просто плохо или неправильно его ощущаю? Не все люди способны его вообще чувствовать, судя по учебнику токсикологии.

Но кто и как его прикончил? Почему именно здесь? Почему он один здесь болтался без сопровождающих? Слонялся, как потерявшийся турист? Где в этот момент был Отвлекающий? Почему министр лежит в странной позе, приподняв одну руку?

– По коридору до конца, – раздался тихий нервный голос Ленки. Затем – топот людей из штаба. За ними почему-то семенила общественный наблюдатель, которая впоследствии осмотрела покойника не хуже заправского врача. А пока я встала над телом, будто пойманный с поличным преступник. Бумажки от умотавших пораньше отчаянно мешались в потных руках.

Как и ожидалось, тело осмотрели все подряд. Затем уставились на меня, как будто я была музейным экспонатом. Еще немного, и со мной стали бы фотографироваться.

– Что делать будем? – спросила раздосадованная Ирина Владимировна, уперев руки в бока. – Помер – это я вижу. Черт бы его побрал. Но что с экзаменом? Если вызвать все службы сейчас, они нам сорвут всю процедуру проведения. А какие бумажки надо оформлять, когда экзамен завершается досрочно и массово, я не знаю. Не было таких инструкций. И случаев таких не было! Черт побери, сплошные проблемы с этим экзаменом!

Она была не напугана, а рассержена. Странная реакция. Впрочем, когда ученик недавно пытался выбить мне глаз, я тоже продемонстрировала неуместные реакции. Хихикала, размахивала руками и вообще паясничала, рассказывая об этом завучу. Да что там я с невыбитым глазом, но Ирина Владимировна производила впечатление человека здравомыслящего и поэтому обыкновенного. А обычные люди пугаются, завидев мертвеца. А если это труп высокопоставленного человека, да еще и на твоей территории, то можно с полным правом запаниковать.

Цокотящая мадам, однако, оставалась собранной и сдержанной. Потому что не ей оформлять эти сотни бумажек.

– Когда закончится экзамен?

– В лучшем случае через полтора часа, – ответила Ирина Владимировна, взглянув на наручные часы, – но наверняка все употеют в кабинетах и сдадут работы раньше.

– У меня есть мысль, – авторитетным тоном начала Цокотящая. Все посмотрели на нее, как на обладателя целой мысли. – По этой лестнице никому бы в голову не пришло ходить, – тут она неодобрительно покосилась на нас, – поэтому мы должны сделать вид, что тело не нашли до самого конца экзамена.

Ленке, как приверженцу всех юридических формальностей, стало не по себе. Мне тоже не улыбалась перспектива стать заговорщиком, но в противном случае экзамен мог сорваться. А это значило проведение процедуры заново. Следовательно, нужно извещать московских начальников о случившемся, переносить процедуру, потому что в оцепленных корпусах экзамены не проводятся, кроме того, остается открытым вопрос для нашего министерства, что делать с теми, кто написал работу – засчитывать или нет… С этой точки зрения вполне можно было понять состояние Ирины Владимировны, которой на редкость не повезло. Возможно, она жалела, что трупом стал министр, а не она сама. С моей же точки зрения был еще один аргумент в пользу задержки расследования. Министр убит с вероятностью почти сто процентов. Его нахождение на нашем участке явно не в нашу пользу. Если мы сделаем усилие и поймем, кто его убил, то сможем отбелить свою репутацию в глазах следствия.

– Тогда нам нужно сговориться, какие давать показания, – тихо сказала я.

– Эй, девчонки, куда вы исчезли? – раздался снизу голос учительницы технологии. – Тут люди хотят в туалет.

– Лена, иди конвоируй. Мы обо всем договоримся, – сказала я. Ленка кинула на нас недобрый взгляд и быстро ушла.

– Если что – вы пошли после экзамена относить дополнительные бланки в штаб и нашли труп, – произнесла Цокотуха.

– Почему они пошли именно здесь, а не по человеческой дороге? – уточнила пунцовая Ирина Владимировна. Красное лицо и белый пиджак по цветовой гамме напоминали флаг Польши.

– Потому что здесь когда-то была Лена и знает, что здесь есть короткий переход к штабу.

– Так-то оно так, но он опечатан. Как и все прочие двери, не имеющие отношения к экзамену, – покачала головой Цокотящая и сгорбилась сильнее, чем когда-либо. Еще несколько проблем – и она замкнется в колесо. Я с трудом отвлеклась от созерцания ее спины, обтянутой пиджаком.

– Но мы об этом не подумали и пошли через верх, потому что хотели попутно осмотреть старое здание, – поддакнула я.

– Вот-вот. Шли, значит, уперлись в тело. Побежали сообщить в штаб, ну, дальше мы говорим, что не знаем, где бродил министр, сам тихонько помер, а мы думали, что ушел из школы.

– Кстати, где его синюшная тетка? – встрепенулась я.

– Пошла минут пятнадцать назад в министерство. Ей еще отчет об инспекции готовить, как она сказала, – вспомнила Цокотящая.

– Сейчас нам надо сидеть, как будто ничего не произошло? – спросила я.

– Если сможете. Девчонки, не подведите, пожалуйста, – попросила Ирина Владимировна.

– Не волнуйтесь. Все будет в лучшем виде, – я не добавила, что за конфеты всегда рада стараться.

– Спасибо. Мы тоже пойдем притворяться. Да, и старайтесь никого не пускать сюда, – добавила Ирина Владимировна.

– Разумеется.

Мы дружно спустились в коридор, раскрашенные во все оттенки бледности. У Цокотухи, похоже, тряслись руки, потому что коробки с металлоискателями погромыхивали и позвякивали. Я рассказала Ленке о договоренности, попутно провожая участников в туалет. Если поднять голову, стоя возле туалета, то можно увидеть труп на лестнице. Это придавало происходящему определенное напряжение. Ленка всеми силами отвлекала внимание идущих на себя, тем самым поддерживая нашу аферу. Оказывается, идея самопального расследования ей тоже пришла в голову, поэтому она не стала противиться заговору.

– Ты осмотрела его? – спросила она.

– Обижаешь.

– Каковы итоги?

– Думаю, что отравлен.

– Чем?

– Только не считай меня идиотом…

– Не буду. Даже смеяться не буду.

– Все так сначала говорят… Похоже на цианиды или синильную кислоту, что по сути одно и то же. Больше ничто не дает такой розовый окрас кожи. Здоровый покойник не выглядит таким цветным. И умер, судя по всему, быстро и без спецэффектов типа тошноты и поноса.

– Придумаешь тоже, здоровый покойник… – напряженно усмехнулась Ленка. – Если он траванулся цианидом, то должен быть запах миндаля.

– Я не чувствую. Только что-то типа освежающих конфеток. Но учебник пишет, что не все ощущают миндальный запах. Сама понюхай.

Ленка сорвалась с места и побежала нюхать высокопоставленный труп.

– От него припахивает чем-то, что может сойти за горечь, но на миндаль не похоже. Запах не совсем типичный, но ведь и учебник говорит, что пахнуть должно горьким миндалем, а не обычным.

– Значит, я права, и его убили. И повесить могут на нас, потому что мы – самые удобные козлы отпущения.

– Сколько до конца экзамена?

Заглядывание в кабинет показало, что у нас есть час пятнадцать до конца процедуры и официального нахождения тела. И это в лучшем случае, так как большинство сдает работы досрочно.

– Чтобы установить, кто это сделал, нужно сформулировать критерии поиска подозреваемых, – заявила Ленка категоричным тоном. Способность говорить внушительно делает ее более качественным педагогом, чем я. К сожалению, малолетние пакостники учатся лишь в том случае, если побаиваются кого-то. Я их ничем не могу испугать. Нет, я могу, конечно, сделать хлопушку из подручных средств и даже напалм, если постараться, но администрация этого не оценит.

– Пока я вижу один критерий: человек мог ходить по пункту проведения экзамена свободно, не привлекая ничьего внимания. Мог достать яд так, чтобы это было незаметно…

– Мальчика возьмете?

– Давайте. Так вот, – продолжила я, когда парнишка скрылся в туалете, – министр должен был доверять убийце. Если яд был в пище, то он принял угощение этого человека. Если вдохнул синильную кислоту, это значит, что он остался с убийцей наедине.

– И здесь мы получаем первый вывод! – подпрыгнула Ленка. – Минус все сдающие. Минус сто восемьдесят человек или около того!

– Почему?

– Вспомни инструкцию для организаторов. Сдающий не может перемещаться по пункту проведения экзамена без сопровождения. Только под конвоем. Если бы это был сдающий, то при нем обязан быть коридорный. Тогда на месте преступления находилось бы трое. Один – жертва, второй – убийца, третий – свидетель. Понимаешь? Невозможно.

– Ага…

– Девочка к медсестре, – высунулась организатор в золотых очках.

– Давайте отведу, – покорно согласилась я. Ленка осталась в коридоре на посту Королевы Унитазов.

Вот так мы потеряли примерно пять минут. Стоя в ожидании выдачи выпускницы из медпункта, я вычислила еще кое-что интересное: как легко было вывести из нашего предыдущего диалога, на месте убийства было всего двое – убийца и жертва. И преступник относится к числу тех, кто может свободно ходить по пункту в одиночку. Из этого следует, что его общество вполне достаточно для министра. Чиновников обычно сопровождает много народу, но в этом случае их с убийцей оставили наедине. Что это значит? Приближенность к министру. Он не стал бы гулять по пустым коридорам с кем-то из простых привратников вроде меня. Значит, тот, чье общество достойно высокопоставленного человека, воспользовался его доверием.

Приведя сдающую обратно в кабинет, я шепотом рассказала Ленке свою цепочку мыслей. Мы даже обрадовались: вот как резко сузили круг подозреваемых!

– Давай составим список тех, кто достаточно высокопоставленный для общества министра, – предложила Ленка.

– На экзамене записи делать нельзя.

– Министр уже умер, а начальство на нашей стороне, значит, все можно.

Ленка выудила ручку и скомканный чек из сумки. Поскольку поток бегунов в туалет фактически закончился, мы смело приступили к списку. Дело осложнялось тем, что мы не знали имен многих подозреваемых. Поэтому список выглядел следующим образом:

1. Цокотящая, она же возможная Отвлекающая.

2. Директор этой школы.

3. Общественный наблюдатель.

4. Женщина из свиты в синем платье.

5. Ирина Владимировна.

6. Медсестра.

7. Коридорные из нашей школы

8. Коридорные из другой школы.

Последние четыре пункта мы добавили скрепя сердце и сами в них не верили. С учетом коридорных, могущих перемещаться без особого контроля, список разрастался до неуточненных масштабов, так как точное число портье оставалось тайной лично для нас. Толпа и все тут. Медсестра в этот раз пользовалась бешеной популярностью, хоть по билетам в медпункт пускай, и вероятность того, что убийца – она, виделась мне призрачной, потому что ей пришлось бы покинуть пост, а это заметили бы в очереди. Ленка полагала иначе: если она связана с медициной, то ей должно быть проще изготовить яд. Я возражала, что логичнее было бы готовить яды, будучи фармацевтом, но переубедить ее не удалось. Во избежание потерь времени я согласилась со включением медсестры в число подозреваемых.

– И как мы их проверим на причастность? – спросила я. Ленка призадумалась.

– Нужно восстановить перемещения министра и всех остальных. Но прежде всего, где он сам бродил. Возможно, удастся отбросить кого-то.

– Мне кажется первостепенной задачей установить личность Отвлекающего. Если такой человек был – а он не мог не существовать – то он должен неотлучно находиться при министре, – сказала я.

– Тут и думать нечего. Это Цокотуха. Больше некому. Именно она показывала ему кованые перила и водила по этажам. Плюс к этому вспомни, что сказала Ирина Владимировна еще на инструктаже: «У нас уже есть Отвлекающий». То есть заранее заготовленный человек. А кто здесь был до нас? Только Цокотящая и директор. Но он почти не появлялся и с министром не ходил. Поэтому с вероятностью выше девяноста процентов это Цокотуха.

– Значит, нужно установить, где она была?

– Верно.

– Она постоянно бегает где-то. Пока я сидела у штаба, она раза четыре проскакала мимо. Установить перемещения будет сложно. Возможно, она сама не помнит, где была в каждый поход.

– Нас интересуют только ее перемещения с министром, – отрезала Ленка.

– В любом случае, если она Отвлекающая, то с нее же главный спрос, в случае чего. Маловероятно, чтобы это сделала она.

– А что она теряет формально? Ничего. Она здесь главная, Ирина Владимировна ей подчиняется по обязанности. Должность Отвлекающего не существует в природе. Думаешь, Ирина с нее будет отчет требовать?

– И правда…

– К тебе министр не заходил? – строго спросила Ленка.

– Нет. До такой глуши он не дошел.

– В новом корпусе он вообще был?

– Был. Я слышала шум снизу, – вспомнила я, – на шум как раз поскакала Цокотуха.

– Значит, на первом и втором этаже нового корпуса он был еще живой. Потому что к нам он пришел уже с Цокотухой, ходил, где только мог. Все осмотрел. Как в музее.

– Потом куда он ушел? – настала моя очередь задавать вопросы. Ленка нахмурилась и сжала виски, будто выдавливала воспоминания из черепа.

– Мальчик на выход, – раздался шепот из аудитории. Я кивнула. Задерживать идущего нет смысла. Можно вернуться к печальным раздумьям.

– Они ушли в сторону нормального выхода, – выдала Ленка, – и с ними тетка в синем платье. Вроде как неподходящая для убийства ситуация.

– Могли разделиться позже, и кто-то из них его кокнул.

Из аудиторий все быстрее выходили закончившие экзамен ученики. Нам постоянно шипели изо всех дверей, что их нужно выпустить, и это порядком отвлекало. К счастью, никому в голову не пришло пойти в сторону лестницы с трупом.

– Я кое-что придумала, – встрепенулась Ленка, до того глядевшая в список. Вид у нее сразу стал осмысленным и почти что одухотворенным, – нам нужно узнать, что надумали в штабе и базироваться на их результатах.

– Спереть их результаты расследования? Думаешь, они там заняты именно следствием? Им же столько бумаг оформлять, что не до убийств будет. У них сотня протоколов на все случаи пакостей.

– Не могут же они никак не обсуждать случившееся.

– Что именно ты предлагаешь?

– Подслушать, – категорично заявила Ленка.

– Тихо стоя у штаба, на глазах нашей портье? Там же коридор полностью просматривается.

Ленка перестала выдвигать странные идеи, зато перешла к логическим конструкциям.

– Я думаю, что Ирина Владимировна не убивала министра. У нее и так забот много. Тем более, она не стала бы с ним шататься по зданию именно потому, что недостаточно возвышена.

– Ее невысочество, – усмехнулась я.

– Я к тому, что она простой завуч, которого поставили быть здесь главной после Цокотухи. Мелковата персона для министра. Не того полета птица. Поэтому я бы вычеркнула ее.

– Медсестру тогда уж тоже. Станет он с ней гулять по романтичным холодным коридорам старой школы? Тем более, у нее сегодня полный аншлаг.

Список сократился.

Из аудиторий раздавался размеренный бубнеж организаторов на камеру:

– Сданные материалы: бланки ответов номер один – тринадцать штук, бланки ответов номер два – тринадцать штук, дополнительные бланки…

Это значило лишь то, что большинство сдающих закончили экзамен, и некоторые аудитории опустеют уже через пару минут. Мы прошли по этажу, заглядывая во все двери. В одном кабинете последний ученик досрочно сдавал работу, во всех остальных учителя уже заклеивали конверты со сданными материалами.

И тут я сообразила, что понятия не имею, в какой форме объявить об «обнаружении» трупа. Во всеуслышание, разыгрывая потрясение, или тихо, не привлекая внимания? Опять же, нужно дождаться, пока Ирина Владимировна оформит все сопроводительные бумаги, иначе суматоха и приезд полиции не позволят завершить бумажную волокиту, без которой экзамен не признают состоявшимся. Но проблема разрешилась неожиданно просто. С верха лестницы раздалась мелодия. Мертвому министру кто-то позвонил. Учитывая то, что мобильники в пункте проведения экзамена находятся под запретом, а также то, что звук услышат все, кто находится на этаже, а также он будет записан камерами, ситуация требовала безотлагательного решения. Нужна абсолютно правдоподобная симуляция обнаружения тела. Я бросилась к лестнице, с громким топотом подбежала к мертвецу, опять пощупала его, спустилась на пару ступенек и крикнула:

– Сюда иди! – вопль был рассчитан на то, что камеры зафиксируют точное время обнаружения (а записывают они малейшие шорохи). Ленка затопала ко мне и тоже издала какой-то крик, явно ради камеры.

Тем временем из аудиторий вышли взволнованные организаторы.

– Что происходит на лестнице? – спросила черноволосая.

– Телефон звенит, а кто-то орет, – невозмутимо пояснила та, что в красивых очках. У нее определенно был талант описывать происходящее кратко и по делу.

– Здесь мертвый министр, – крикнула Ленка, спустившись на пару ступенек, чтобы видеть повылезших аудиторных.

– Надо позвать Ирину Владимировну, – заявила черноволосая. – Ой, это что же случилось?!

Теперь аудиторные впали в шок. Почти как мы час назад.

– А как тогда она примет все наши документы? Их же надо принять, запаковать в единый доставочный пакет, попутно написать кучу протоколов и сопроводительных бланков, – встряла та, что в красивых очках. – Давайте отнесем ей все, подождем, пока заполнит бланки, и потом скажем. Или девчонки могут сказать, – кивок в нашу сторону, – а мы уже уйти успеем.

– Никуда вы не уйдете, – тут Ленка уперла рука в бока. Законник в ней поднял голову и полез наружу.

– А что с нашего присутствия? – уточнила черноволосая.

– Вас все равно вызовут для дачи показаний.

– Каких еще показаний? Мы с детьми сидели. Под камерами. На этого хмыря даже не смотрели, – продолжила черноволосая.

– Лучше спросить Ирину Владимировну, как быть. Она все же ваш завуч, – тут уж я выступила миротворцем.

Когда нет своей позиции, приходится мирить тех, у кого она есть. С одной стороны, аудиторные учителя не могли убить министра, будучи все время под камерами, с другой – полиция наверняка захочет в этом убедиться. Я не знала, на чем остановиться. Верный способ – свалить все проблемы на начальство, должно же оно оправдывать свое существование.

– Все службы, которые будут вызваны, приедут очень быстро, – продолжила я. – Чем важнее пострадавшая персона, тем быстрее едет «Скорая». Вы даже уйти не успеете.

Вроде убедила. Было решено сдать бумаги и попутно известить командование штаба о произошедшем.

– Спасибо за помощь, – шепнула Ленка.

Мы остались в коридоре, бестолково ломая головы над дальнейшими версиями произошедшего. Нервозная атмосфера привела к тому, что мы взвинченно забегали по коридору, обмениваясь клочками бредовых идей, но ни к чему не пришли.

Экстренные службы приехали с огромной скоростью, особенно усердствовала «Скорая», пришедшая к финишу первой, вперед полиции, висевшей у нее на хвосте. Не исключено, что они соревновались на улицах города, повизгивая сиренами и нервно подмигивая лампочками. Если бы здесь умер губернатор, экстренные службы телепортировались бы сюда. Вот в чем плюс карьерного роста, так это в том, что тебе всегда обеспечена медпомощь.

– Вон туда проходите, на лестницу, – раздался голос Цокотящей, ведущей за собой бригаду врачей. Судя по лицам, они были очень горды тем, что им выпало приехать на этот вызов. Как мало надо людям для счастья, всего лишь труп местной знаменитости.

Мы с Ленкой указали врачам, где именно лежало тело. Врачи взбодрились и приступили к осмотру. Я не стала делиться с ними своими выводами, а прислушалась к их замечаниям. Сводились они к тому, что такой странный цвет тела может наступить только от отравления. А одно замечание меня насторожило: они сказали, что умер он явно не в этой позе, потому что его оконечелая рука застыла в воздухе. Если бы он умер именно здесь и в этой позе, то рука бы упала, а не торчала так, будто он собрался отвечать урок.

Следовательно, положение его тела менялось после смерти. Поскольку покойники сами не шевелятся, это означало, что его кто-то трогал. Возможно, переносил с места на место. Отсюда проистекает еще одно заключение: перетащить тело весом за семьдесят килограммов и неудобной формы в одиночку невозможно. Если человек не профессиональный штангист, то с этой задачей он не справится. Значит, тело переносили, и причастны как минимум двое.

Мы изо всех прислушивались к разговорам врачей, но ничего определенного они больше не сказали. Отметили странный запах, еще более уверенно предположили отравление, исключили возможность падения с верхнего пролета, но больше никаких выводов не сделали.

Полиция появилась также под предводительством Цокотящей. Неужели начальству все равно, кого вести за собой, лишь бы только вести?

– Это они нашли тело, – сказала она и дернула в нашу сторону головой. Полиция в лице двух строгих мужчин средней упитанности с нами поздоровалась, велела подождать возле подоконника, после чего пошла к телу.

– Есть версия, – сказала я Ленке на английском, чтобы нас никто не понял. В чем выгода владения иностранным языком, так это в возможности обсуждать свои коварные планы у всех на виду и при этом остаться непонятыми. Я изложила свою теорию о переноске тела.

– Но тогда это заговор, – откликнулась Ленка на французском, потому что не знала слова «заговор» на английском, – хотя в этом что-то есть. Тсс…

Полиция выслушала толковый рапорт врачей о предположительном отравлении министра. Пока что все совпадало с нашими выводами. Представители власти решили обязательно задействовать судебно-медицинскую экспертизу, после чего один из полицейских спустился к нам. Мы были основными источниками информации.

– Здравствуйте.

– Добрый день. Меня зовут Эдуард Валерьевич Забродин, я – майор полиции. Есть несколько вопросов по поводу смерти министра образования. Скажите, откуда здесь кровавые следы?

– Это не связано с министром. Лида ходила куда-то и вляпалась в лужу крови. Ее вообще никуда нельзя отпускать одну – то вляпается в лужу крови, то труп министра найдет, – высказалась Ленка, с завистью глядя на погоны майора. Он вытащил из портфеля бланки протоколов и сел за парту. Я подтащила еще два стула из района шестой аудитории, предварительно взяв их из подсохших кровавых пятен, и мы тоже сели.

– Как так получилось, что у вас лужа крови в здании? – нахмурился полицейский. Настороженный вид придавал ему солидности, впрочем, он и так выглядел внушительно: высокий рост, крепкое сложение, крупные черты лица.

Я объяснила ситуацию как могла. Но кровавые следы в сочетании с убийством министра явно смущали майора. Он с трудом заставил себя переключиться.

– Итак, давайте начнем с делом нашего покойника, – и начать он вознамерился с Ленки. Она не возражала. Лицо майора несколько побагровело, когда он вчитался в бэйджик подруги. Некоторое время ушло на то, что он попеременно переводил взгляд с ее лица на бэйджик и обратно. Пару раз скосил глаза на грудь и талию, после чего не выдержал.

– Как вас зовут? – наконец спросил он.

– Елена Владимировна Самарина.

– А почему написано «Иван Андреевич»?

– Потому что осталось только это имя из допустимых до экзамена.

Похоже, сложности для майора начались одновременно с допросом.

– Почему оно осталось одним допустимым? Что такое «допустимые имена»?

– Потому что остальные имена и бэйджики соответственно принадлежат математикам и физикам, а сдавали сегодня как раз математику. А мой бэйджик просто забыли сделать.

– Ну, хорошо. А вы кто?

– Лидия Владимировна Комарова. Имя настоящее. Паспорт есть, но сумка с ним в штабе.

– В каком еще штабе?!

– Там заседает руководство экзаменом. На третьем этаже нового здания, если что.

– Ничего, до всех доберемся, – многозначительно пригрозил майор. – Итак, когда вы обнаружили тело?

– Недавно. Когда экзамен закончился, – сказала Ленка. – Точное время не скажу, у нас нет часов. Но мы покричали…от испуга. Камеры в кабинетах должны были зафиксировать.

– Зачем вы пошли по этой лестнице?

Растолковали ему общепринятую версию, что я пошла относить бланки в штаб по этой лестнице, потому что хотела осмотреть старое здание попутно. Врать было страшно и противно, у меня в горле пересохло, и я глотнула кваса. Почему-то именно это удивило майора.

– Что вы пьете? Пахнет алкоголем. Вы распивали здесь спиртосодержащие напитки?!

– Да тут и сдающие были пьяные… – буркнула Ленка. – Вас еще что-то удивляет?

– Это квас, – для убедительности я помахала бутылкой. Майор нахмурился. Дальнейший диалог вела Ленка, как человек, по определению производящий впечатление лучше, чем я. Мне осталось виновато мять в руках полупустую бутылку, отчего она похрустывала.

– То есть в пункте проведения экзамена вы распиваете квас?

– Не водку же! Если вас совсем шокирует квас, то как вы отнесетесь к тому, что мы еще и конфеты ели? Тоже не стоило? А что еще делать? Так мы хоть не свихнемся со скуки.

– Почему вы должны свихнуться со скуки?

– Так нельзя же ничего делать! Вообще! Целых пять часов!

– Читать даже нельзя?

– Запрещено под страхом смертной казни. Нужно просто сидеть и смотреть перед собой. Иногда по сторонам. Как в карцере. Нам в коридоре хоть можно пошептаться, а в аудиториях и того нельзя.

– Речь идет не про аудитории, а про коридорных. Пить, значит, можно?

– В инструкции не сказано, что нельзя. В любом случае, чертово начальство не имеет права морить нас голодом и жаждой, поэтому мы тут пьем квас. А в штабе вообще конфеты едят, – вот так в двух словах Ленка безжалостно заложила всю верхушку.

– Почему вы пьете именно квас?

– А вы что предлагаете? Тосол? – рассердилась Ленка. Вместо того чтобы делом заниматься, майор выяснял, что мы пили. Возможно, он подозревал, что мы употребили что-то более крепкое, а это сразу сбавляло доверие к нашим показаниям.

– Квас пахнет почти что алкоголем. Очень смущает.

– Министр, похоже, досмущался, – ухмыльнулась я.

– Можно пить минералку или сок.

– И питаться подножным кормом. Ну да, на нашу зарплату только так и выживать.

– Речь не о вашей зарплате, а о министре.

– Много ему внимания. Нам столько не оказывали никогда, хотя наша работа не в пример опаснее. Он вообще контактировал с детьми когда-нибудь? Или просто сидит в кабинете? Я тоже могу сидеть в тепле и в бумажках копаться. А у нас вообще учителей выбрасывают с лестниц, – когда Ленка сердится, на каждую фразу она отвечает подобными репликами. Произносятся они сварливым голосом. Что поделать, ей не нравятся никакие начальники, особенно после истории на третьем курсе, когда ее принципиально не брали ни на одну подработку. Высокопоставленные граждане разных уровней дружно воротили нос от тогда еще доброй Ленки. Это она запомнила на всю жизнь и на такой же срок невзлюбила всех власть имущих. Наверняка мертвый министр приподнял ей настроение.

– Кого выбрасывают?! С каких лестниц?!

– Не берите в голову, это профессиональный риск, – отмахнулась Ленка. – Министр ни при чем.

– Нет уж, поясните!

– У нас в школе бородатый девятиклассник-алкоголик пытался выбросить учителя с лестницы, – неохотно сказала я.

– Зачем?

– Потому что думал, что это ученица начальных классов.

– Что за учителя такие? У нее диплом хоть есть или это какой-то вундеркинд?

– На нашу зарплату не поешь особо, вот и путают учителей с перваками! Есть у нее диплом, не волнуйтесь.

– Хорошо, мы эти вопросы разобрали… – майор начал немного приходить в себя. – Кто последним видел министра живым?

Я его вообще не видела живым. А вот к Ленке он заходил. В этом она созналась честно и быстро.

– Ну, шатался он тут в начале еще с какими-то прихвостнями. Во сколько точно – не помню. Потому что через полтора часа прокисания время уже не определяется самостоятельно.

– Я пришла сразу после начала всеобщего поноса, – припомнила я, – а наш покойник был тут раньше. Значит, здесь он бродил в самом начале эпидемии, а к ее началу уже ушел. Через час после начала экзамена, получается.

Майор с удивлением выслушал мои слова насчет больных и не стал заносить их в протокол. Я бы тоже не стала такое записывать.

– В новом здании он тоже был, – добавила я, – сначала там лазил, затем пошел в старое здание, то есть, сюда. Все в пределах от получаса после начала экзамена до часа. Инспекция длилась не менее тридцати минут.

Майор записал это, благоразумно утаив примечания про эпидемию поноса по расписанию.

– А на месте обнаружения трупа вы не наблюдали ничего необычного? Никаких шумов, стуков, криков?

– Полнейшая тишина, – сказала я. И это была чистая правда.

– Странно, – покачал головой майор.

– При любом падении должен получиться шум, – согласилась я, – но он мог наслоиться на момент, когда никого из нас рядом не было. Нас постоянно просят куда-то сбегать. Допустим, одна повела кого-то к медсестре, вторая понесла дополнительный бланк в дальний кабинет. Так можно и не услышать падения.

Я сама даже поверила в это. Вполне правдоподобная версия, возможно, даже правильная. Как полезно бывает излагать мысли вслух, особенно если рядом есть умные люди. Заодно становятся понятно, почему на моих уроках дети умом не блещут. Рядом нет никого умного.

– Ну, хорошо. Подпишите «с моих слов записано верно» и росчерк поставьте. Спасибо.

– Мы свободны?

– Мы объявим, когда все будут свободны. Пока что побудьте здесь, – попросил полицейский. – Чуть позже у вас возьмут отпечатки пальцев.

– Давай думать дальше, – предложила я, как только он скрылся из виду, – больше делать нечего.

– Ага. Когда одолевает безделье надо начинать думать, потому что при других условиях вы этим не займетесь, – буркнула Ленка, все еще злая от сложившейся ситуации.

– Если его перенесли двое, то это уже сужает круг поиска.

– По какому критерию?

– Во-первых, носильщики должны быть сильными.

– Как ты узнаешь, кто сколько выжимает из присутствующих в школе? Их вообще могло быть трое, раз уж мы рассматриваем версию сговора. Трое, четверо, и все при этом слабенькие.

– Возьмем другой критерий. Откуда могли отлучиться разом три человека, чтобы их отсутствие не вызвало подозрений?

– Собрать по одному коридорному из разных мест и перенести тело. Пяти минут хватит с верхом.

– Коридорные здесь из разных школ.

– Это такое препятствие для совместной переноски трупа министра? Они же труп начальника таскали, а не Вавилонскую башню строили. По такому случаю могли бы найти общий язык, – возразила Ленка.

– Это к тому, что не всем можно доверять. Ирина Владимировна может доверять только своим, например, потому что лично с ними знакома и лично их инструктировала. Потому они и сидят в аудиториях. А с ними трое случайно попавших наших, причем не в роли ответственных организаторов, остальные наши в коридорах.

– Причем тут Ирина Владимировна?

– Наверняка причастна к переноске, – заявила я.

– Главному организатору есть, чем заняться, кроме переноса тел.

– Именно! Ей невыгодно срывать экзамен! – зашептала я на весь коридор. – Сегодня и так произошло все, что только могло! Апелляция, рассыпанные шпаргалки и куча симулянтов. Ей только массового досрочного завершения не хватало!

– И она находит где-то тело министра – отдельный вопрос, где именно, – набирает доверенных людей и тащит его сюда на лестницу, надеясь, что его никто не найдет, – оживилась Ленка, – но меня смущает, что его синюшная тетка и наша Цокотящая, она же Отвлекающая, никак не проявили себя. Синяя тетка должна его сопровождать постоянно – у начальников, как у инвалидов-колясочников, так заведено, что в одиночку они не перемещаются. А Отвлекающий на то и Отвлекающий, чтобы постоянно отираться рядом с нужным человеком и переключать его внимание. Но у нас ни одна, ни вторая себя не показали рядом с министром.

– Вот это и странно. Даже если исключить криминальную составляющую, то остальные детали кажутся плохо подогнанными.

– Может, полиция выяснит все и без нас? – без особой уверенности предположила Ленка.

Мы не стали изнывать от неизвестности и пошли в район штаба, где собралось большинство невезучих учителей. В коридоре творилось сущее светопреставление. Шум, духота, и посреди этого сборища голодных уставших людей крутились уже четверо полицейских. Стоял страшный галдеж, еще хуже, чем на педсовете. На всеобщем фоне выделялась подозрительно задумчивая Марина Павловна, привалившаяся к стенке, и смотрящая на всех так, будто хотела что-то вспомнить. На колене ее джинсов виднелась кровь. Неплохо мы приняли экзамен: по итогам как минимум два человека перемазаны кровью, а один умер.

Мы решили послушать, кто о чем говорит, для чего разделились и встали по разные стороны толпы. Услышали мы много интересного. Выяснились новые подробности взаимодействия медсестры и общественного наблюдателя. Конечно, я знала, что ЕГЭ без махинаций разного уровня – все равно что кабинет стоматолога без бормашины – но подоплека некоторых событий удивила даже меня. Пусть ученики ходят, обмотанные под одеждой шпаргалками, как поясами шахидов, пусть у них в организме на литр крови приходится пол-литра кофе, пусть среди выпускников есть нетрезвые, но ведь прочий персонал на ЕГЭ не должен участвовать ни в чем подобном!

Оказалось, тупых учеников нужно спасать любой ценой. Не из жалости, конечно же, а из-за того, что провальные итоги экзамена скажутся в первую очередь на учителе и его школе. Как бы ни старались учителя, их подопечные сопротивлялись всякому образованию, и материал не усваивали. Что делать в таком случае, когда все перепробовано, а ума ни у кого не прибавилось? Пойти путем шпионских игр! Переодевание и присвоение чужой личности – верх карьеры и самоотверженности учителя, готовность на все ради успеха учеников!

В роли медсестры выступала учительница математики из сорок четвертой школы. Именно к ней ходили ее ученики и бурно радовались, едва завидев ее. Но настоящая медсестра все-таки обязана присутствовать на экзамене, и ее замаскировали под общественного наблюдателя, который не пришел опять же по договоренности с прочими участниками сговора. Ирина Владимировна энергично открещивалась от причастности к этим махинациям, обвиняя во всем самодеятельность сорок четвертой школы, которая имеет репутацию еще хуже нашей, а задействованные в переодеваниях лица переглядывались у стенки в полной растерянности.

Суеты добавляли поиски еще нескольких учителей, тех, которые сидели у входа и сбежали еще до окончания экзамена. Из-за этого они показались полиции довольно подозрительными. Мои кровавые отпечатки босоножек на полу уже примелькались и никого не настораживали.

Долго морить духотой и голодом и без того уставших людей полиция не решилась. Нас распустили по домам, грозно пообещав наведаться еще.

* * *

– Мне показалось, что мы не самые подозреваемые из подозреваемых, – заявила Ленка, когда мы устроились на лавочке в скверике. Яркое солнце, какое светит только в дни подготовки к экзаменам, было таким теплым и жизнерадостным, что мы решили продолжить обсуждение актуального преступления на свежем воздухе. Заодно я купила булочку с корицей в киоске, а Ленка ограничилась сухариками-зуболомами.

– С учетом махинаций медсестры и математички это все похоже на какую-то черную комедию. И еще неизвестно, что откроется впереди, – начала я.

– Возвращаясь к идее с переносом тела, признаю, что она неплоха. Тогда у нас действуют следующие участники: Убийца – одна штука, – а также Переносчики в неограниченном количестве. Один убил, остальные узнали о трупе, заволновались и унесли его. Причем Убийца мог быть как в числе Переносчиков, так и действовать отдельно, без согласования с ними. Неизвестно, знают ли Переносчики настоящего убийцу.

– А если знают, то не выдадут. У них уже была такая возможность, и они смолчали.

– В таком шуме их бы все равно не услышали, – ухмыльнулась Ленка.

– Я даже не представляю, с чего начинать.

– Мотив мы не установим, потому что точно выявить, как к министру относились все те, кто был в школе, не сумеем. Особенно это касается тех, кто в штабе. Мы даже их имен не знаем. А раз проверка мотива отпадает, то будем искать тех, у кого была возможность. Тех, кто мог его убить, и тех, кто мог переносить его. Правда, эти две категории могли действовать несогласованно, как мы уже поняли.

– Может, это кто-то из учеников захотел сорвать экзамен, чтобы пересдать его? Обычные симулянты с этой целью сегодня уже поразвлекались, одну забрали врачи, и она имеет право на пересдачу. Остальные решили не отставать и сорвать экзамен всем.

– Ученики ходят по пункту проведения экзамена только в сопровождении надзир… тьфу ты, организаторов, – напомнила Ленка, – тем более, где ты видела таких запасливых учеников, чтобы они имели при себе синильную кислоту? У них мозгов обычно нет, не то что сложных ядов.

Версия отпала, к моему великому сожалению. Мы вернулись к «джентльменскому» набору версий: либо убийство произошло по служебным мотивам, либо по личным. Вызнать причины личного характера, по которым убили провинциального министра, было практически невозможно с нашего дна общественной иерархии. Служебные мотивы оставались тайной все по той же причине. Поэтому, если мы не можем найти глубинных истоков преступления, нужно искать возможность его совершения.

– Предлагаешь провести следственные эксперименты? – спросила Ленка, скривившись от особо твердого зуболома.

– Что-то вроде того, – согласилась я, – для начала нужно восстановить картину преступления. Где, каким образом, почему так, а не иначе, и только после этого можно сделать выводы по каким-то параметрам убийцы.

– Как ты официально заговорила, не иначе, как заразилась от начальства, – съязвила Ленка.

– Сама попробуй что толковое предложить.

– Зуболомы, разве что, – усмехнулась она.

– Нет, спасибо, я предпочитаю умные мысли, а не сухарики.

– Сухарики хотя бы существуют, а умных мыслей у нас обычно нет.

В ходе последующего обсуждения мы попытались восстановить перемещения министра, но выяснилось, что ничего о них не знаем. Затем мы постарались представить способ убийства, и здесь нас ждало подобие успеха.

Чтобы отравить человека синильной кислотой, нужно заставить его вдохнуть пары этой самой кислоты. Это вещество очень летучее и оказывает токсическое действие уже в незначительных количествах. Использование газообразных ядов, с точки зрения отравителя, намного удобнее: при отравлении через прием внутрь, жертва может ощутить подозрительный привкус и больше есть не станет, либо ее спасет тошнота, и яд выведется из организма, не успев усвоиться. Яд, попавший через легкие, вывести намного сложнее, чем попавший через желудок. Вероятнее всего, министра отравили синильной кислотой, которая окутывает жертву своими парами. Из этой теории мы исходили, когда начали расследование на лавочке.

– Если его отравили именно синилкой, то должен был быть сосуд, в котором ее принесли, – сказала я, – кислоту должны были либо выплеснуть на него – а следов не останется, потому что она крайне летучая, – либо подсунуть ему под нос, чтобы он вдохнул. При достаточной концентрации хватит одного-двух вдохов, то есть дело шло быстро.

– Так и было, – неожиданно категорично заявила Ленка. – Убийце хотелось перестраховаться, потому что дело это слишком рисковое. Только подумай, что случилось бы, если бы министр не отравился до конца. Его бы спасли, он бы вспомнил, кто пытался его убить. Все, полный крах, тюрьма и прочие неприятности для преступника, и никакой возможности оправдаться. Если у него хватило мозгов добыть синилку, он должен был додуматься до перестраховки.

– Так-так… Выпустил он пары синилки, дождался смерти за пять-семь минут, включая агонию и остановку сердца, а затем что сделал?

– Выбросил сосуд из-под кислоты, – со знанием дела сказала подруга. – О, это не наши ученики у фонтана орут?

– Вид у них довольно пакостный, значит, наши, – признала я, вглядевшись в пеструю нетрезвую компанию. – Возвращаемся к делу. Убийце нужно было как-то спрятать сосуд и впоследствии избавиться от него. А как иначе? Ходить с банкой по всей школе вообще не вариант. Значит, нужно искать подходящие емкости на территории пункта проведения.

– Что нам даст знание емкости? – уточнила Ленка. Ее стремление к упорядочиванию сведений оказалось кстати.

– Прошу заметить, что по пункту проведения экзамена люди ходят без сумок. Емкость должна быть такой, чтобы легко спрятать ее в руке или в одежде. А если мы вспомним, кто во что был одет, то сможем более четко определить круг подозреваемых!

– Вспомнить одежду будет сложно, потому что всех и каждого мы не назовем. Но то, что банку могли оставить на пункте, надо проверить обязательно!

Мы торжествующе переглянулись, выбросили упаковки от булок и сухарей в урну и пошли к школе. Полицейских машин уже не было видно, и мы опрометчиво захотели войти в здание. Но двери были заперты, и легальных путей проникновения мы не нашли.

Мы разочарованно слонялись возле корпуса, перебирая варианты самопального обыска, пока Ленке не пришло в голову, что полиция наверняка сама все обыскала, и емкость должна быть найдена. Тот факт, что мы до этого не додумались раньше, я списала на палящее предэкзаменационное солнце, сильно мешающее разумной деятельности.

– Давай думать иначе. Кто-то же должен был остаться, в роли понятого при обыске? Ты помнишь, кто точно ушел, а кого оставили? – спросила я.

– Шутишь? Там человек сорок незнакомых училок, я их еще запоминать должна! Все узнаем из сплетен, как обычно.

На том и порешили. Мы разошлись по домам, с тем, чтобы поломать головы над случившимся.

* * *

Утром следующего дня все пришли в школу пораньше с целью обменяться сплетнями. Даже Леонид Павлович, хронически не высыпающийся из-за недавнего рождения первенца, не устоял и приехал чуть свет. Стихийный педсовет образовался в учительской, которая стала напоминать переполненный автобус.

Оказалось, что дополнительным поводом к возмущению стала пропажа электрического чайника. Кто-то из двоечников, оставленных на лето, стащил чайник, при этом оставил на месте его нагревающую подставку, из чего делался вывод, что кража была именно актом злобы и мести. На месте чайника теперь красовался расписанный под хохлому электрический самовар литров на пять.

– Зуб даю, это Гаврилов своровал чайник, – заявила химичка. – Я ему два поставила, вот он и мстит.

– Опять этот Гаврилов, – мрачно пробурчала историчка, – кому он еще не отомстил?

– Мне, – встряла я.

– Держись, – посоветовали все разом.

– А что слышно про министра? – спросила Ленка.

– Его убили каким-то газообразным веществом. Понюхал и умер на месте, – поделилась новостью бывшая завуч.

– Что за вещество? – уточнила Ленка.

– Кстати, хороший вопрос. Я бы поставила на синильную кислоту, но это вариант для киношников. Точно знают, что это был газообразный яд, – ответила химичка, – но ничего не известно о том, как пронесли яд. Может, вообще в баллон закачали, а может, как-нибудь вылили на него, и яд испарился.

– Получается, убийца вынес банку, – заключила Ленка, когда мы ушли в кабинет, который обычно делим с еще двумя учителями, но последние были в отпуске.

– Затея с поиском банки крайне ненадежна, лучше подумать в сторону выявления Переносчиков тела. Может, убийца вообще выбросил в окно эту банку, да так, что вовек не найдешь.

Ленка мрачно взглянула на меня, сообразив, что теперь у нас появилось целое поле для обыска. В самом буквальном смысле. К школе прилегал обширный участок, на любом месте которого могла оказаться искомая банка.

– Тогда нужно искать ее, пока там не было уборки, – предложила она.

– Едем?

Мы доехали до нужной школы очень быстро. Не знаю, каким невезением придется расплачиваться впоследствии за то, что автобус ехал без проблем и не попал в пробки. На остановке мы выскочили и резво направились в сторону школы.

– Помедленнее, – взмолилась я, не поспевая за более высокой подругой. Та чуть сбавила шаг.

– А если мы не найдем банку на пришкольной территории? – спросила Ленка.

– Тогда возвращаемся к безнадежному стилю мышления.

Доступ на территорию школы оказался простейшим: нужно просто войти в ворота. Вот только за ними начинался Апокалипсис в миниатюре: дети на площадке. Везде бегающие, все видящие, всех сбивающие с ног, они казались серьезной помехой на пути к истине.

– Главное – держать уверенную физиономию, – шепотом посоветовала Ленка. Мы завернули за угол, чтобы начать с более незаметных участков, а там, глядишь, дети и на обед уйдут.

Если использовать географические термины, то описать пришкольную территорию можно следующим образом: равнина, покрытая травой. Изредка попадаются произрастающие широколиственные деревья. На ровной, как стол, поверхности, никакого мусора не было. Несколько раз попались веточки, сорванные ветром с деревьев, и на этом находки закончились.

– Какие чистюли, – с отвращением пробормотала я. Мне всегда было жаль тратить время на уборку. В таких случаях мне видится картина, когда я в старости медленно умираю и перебираю в памяти события жизни, среди которых особое место отведено уборке. Поэтому мне искренне жаль людей, которые тратят драгоценное время на раскладывание вещей. Разумеется, неприязнь моя относится только к сортировке вещей и их укладыванию, а никак не к дезинфекционным мероприятиям. Правда, я понятия не имею, к какой категории отнести вытирание пыли.

Зловредные дети на обед не уходили, продолжая играть под присмотром уставших учителей.

– Я сейчас их насильно накормлю, – пробормотала Ленка.

– Хватит угрожать. Пошли в открытую, а выкрутиться всегда успеем, учителя мы или кто?

Мы двинулись по спортивной площадке, внимательно глядя под ноги. Если здесь и была банка, то ее наверняка выбросили, чтобы не путалась под ногами.

– Что вы ищете? – бдительно спросила полная учительница, похожая на катающегося строгого колобка.

– Э…мы тут вчера сидели на ЕГЭ, я паспорт потеряла. Возможно, где-то здесь, – вдохновенно соврала Ленка. – Вы не находили?

– Нет. Но если найдем – сообщим. Вы только номер телефона оставьте, – попросила бдительная.

– Спасибо, мы пока что еще посмотрим, если не найдем, то обязательно оставлю номер.

Нас оставили в относительном покое. Мы осмотрели всю пришкольную территорию без намеков на успех.

– Либо емкость вынесли, либо ее спрятали где-то в школе, – заключила Ленка.

– Если вынесли, то кто? Уходили досрочно только наши со входа. И синяя тетка.

– Она и вынесла.

– Она хоть и начальница из министерства, но не такая тупая.

– Странный вывод, – заметила Ленка. – Мы еще внутри не искали.

– Там полиция искала, между прочим, и ничего не нашла.

– Все-таки банка должна быть где-то здесь. Я это точно чую.

– Ты еще скажи, что дети учителей уважают. Такая же фантастика, как наш успех в этом обыске, – сказала я. Поверить в некое мифическое чутье подруги при таких обстоятельствах – вещь безнадежная.

В самом здании не было охраны, и мы беспрепятственно прошли на второй этаж. Коридоры встретили нас гулким эхо наших шагов. Осматривать было почти нечего: на полу ничего не было, под батареями и на подоконниках тоже. Следующие коридоры также были пусты.

– Я же говорила, что здесь все было перерыто, – с мрачноватым удовлетворением сказала я. В кои-то веки моя точка зрения оказалась верной, уникальное событие. – А кабинеты, не задействованные в экзамене напрямую, были заперты.

– Не задействованные напрямую! – резко повернулась ко мне Ленка. Глаза ее горели так, что хоть экзорциста вызывай. – Все было заперто, кроме туалетов и медпункта. Туда могли принести банку.

– Из туалетов наверняка выбросили мусор, – предположила я. – Вчера уборщиц не было по случаю экзамена, и мусорки наверняка обыскали, а сегодня уборщицы пришли и повыкидывали, что накопилось.

– Мне вспомнилось, как наша физкультурница рассказывала про ведро шпаргалок, – улыбнулась Ленка.

– Когда и зачем? И что это? Метафора какая-то?

– Настоящее полное ведро шпаргалок, прикрытое грязной тряпкой! Когда девятый класс пару лет назад сдавал экзамены, физручка переоделась уборщицей по просьбе детей и их учителей, положила в ведро скачанные из Интернета решенные варианты заданий и раздавала их в туалетах. Говорит, нигде больше она не видела столько благодарных лиц.

– Удивительно, какие таланты пробуждаются к жизни экзаменами. Так что ты говорила про незадействованные аудитории? – уточнила я.

– Туалеты наверняка обысканы, но был еще медпункт, в который валили десятки людей. Банку могли подбросить туда.

– Как это было проделано? Там все время сидела медсестра, она же математичка. Не выходила оттуда. Кто и как мог подкинуть ей непонятную банку?

– Пойдем и узнаем, – предложила Ленка.

Мне оставалось только согласиться. С точки зрения психологии, математичка и медсестра должны чувствовать себя сейчас крайне неуютно и виновато, а опыт подсказывает, что у снедаемых чувством вины людей сильнее развито желание помочь. Тем самым человек подсознательно считает, что искупает вину. Сознательно или не очень, он демонстрирует лояльность. Поскольку ситуация в данный момент была серьезнее некуда, можно было рассчитывать на добровольное сотрудничество медсестры и искреннее желание помочь.

На наше счастье медпункт был открыт. Настоящая медсестра – вчерашний общественный наблюдатель – раскладывала карточки по отделам шкафчика. В кабинете остро пахло лекарствами и в особенности медицинским спиртом. Будем надеяться, она его не пила от огорчения, что афера не удалась.

– Добрый день, – произнесла Ленка внушительным тоном. Пожалуй, переговоры у нее получаются лучше, чем у меня.

– Здравствуйте, – осторожно откликнулась медсестра, откинув длинные светлые волосы с вытянутого лица. Видимо, она припомнила нас. На ее лице отразилось смятение. Ее это не украсило. Без выражения страха она была красивой.

– Мы пришли по поводу одного момента во вчерашнем экзамене. Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

– Марина Игоревна.

– Рады знакомству. Меня зовут Елена, ее – Лидия.

Я вежливо кивнула, ощущая желание сделать реверанс. Меня еще никогда так официально никому не представляли. Обычно все ограничиваются фразой «А это Лидка».

– Мы бы хотели задать вам пару вопросов.

– Да-да, – бессильно пробормотала медсестра и села на стул, указав нам на кушетку для обследования. Мы примостились на прохладной клеенке. Глазам открылся вид снизу вверх на стол, заваленный бумагами.

– Собственно, это даже не вопрос, а просьба. Вы бы не могли осмотреть кабинет на предмет каких-то новых емкостей? Просмотрите, есть ли где-то здесь необычные банки, ампулы, чашки или что-то в этом роде, – вкрадчиво сказала Ленка. Она выбрала совершенно верный способ общения с человеком, попавшим в сложную ситуацию. Холодную вежливость можно толковать по-разному, и в этом ее сила.

– Да, конечно, – устало ответила она и тяжело поднялась со стула. Осмотр она начала со шкафчика в глубине кабинета, затем переместилась к другим местам хранения оборудования. Мы молча наблюдали за ней. Она замерла у шкафчика возле входной двери. Пристально вгляделась в его верхний край, затем отступила на пару шагов и посмотрела на его верх еще более пристально.

– Кажется, здесь плошка вроде чашки Петри, – удивленно сказала она и потянулась к ней.

– Не трогайте! – синхронно гаркнули мы с Ленкой. Медсестра испуганно отдернула руку.

– У вас вообще есть чашки Петри среди оборудования? – спросила я, догадываясь, какой будет ответ.

– Нет. Чашки Петри нужны для посевов культур, а я этим не занимаюсь. Обычно они бывают в лабораториях. Но здесь и не совсем чашка Петри. Просто похожая плошка.

– Выходит, посторонний предмет здесь всего один, и он именно на верху шкафа? – уточнила я. Ленка благоразумно помалкивала, видя, что теперь в дело может войти более близкий к медицине человек. – Посмотрите, пожалуйста, сверху на нее еще разок, как самая высокая из нас.

Медсестра, заинтригованная нашими поисками, взгромоздилась на стул и рассмотрела подозрительную чашку.

– Не совсем чашка Петри. Сама чашка похожа, но крышка необычная. И вообще я не вижу никаких следов веществ.

– Их и не будет. Синильная кислота выветривается очень быстро, – сказала я, припомнив сведения из учебника по токсикологии.

– То есть его убили синильной кислотой? И кислоту несли в этой чашке? – испуганно спросила медсестра. – Это же орудие убийства!

– А крышка какая? Герметичная? – спросила я, потому что без герметичной крышки синильную кислоту носить невозможно, она вмиг улетучится.

– Нет, с дырочкой, – доложила Марина Игоревна. Очень странный выбор крышки. Странно, что душегуб сам не надышался испарениями кислоты.

– Вот и нашли орудие убийства, – удовлетворенно заявила Ленка.

– Дайте взглянуть, – попросилась я и сменила медсестру на стуле. Емкость, широкая и плоская, действительно стояла на самом верху шкафа, а рядом лежала крышка как будто от другой лабораторной посуды. Я сфотографировала их в разных ракурсах на телефон, затем все то же самое проделала Ленка. Медсестра тем временем стояла с предельно мрачным видом.

– Что теперь делать? Меня и так обвиняют в использовании чужих документов, теперь еще и орудие убийства валяется в моем кабинете… – лицо ее выражало полное непонимание и дисгармонию.

– Никому не говорите об этой банке, – неожиданно заявила Ленка, спускаясь со стула. – Вы и без того в плохом положении, на вас повесят убийство нашего министра просто, чтобы долго не думать.

– Почему это? – спросила я.

– Потому что как еще расценить сообщение об орудии преступления на следующий день после обыска? Почему оно валяется в непотребном месте, тем более, его подбросили туда во время отсутствия ответственного лица, вас, то есть, в момент, когда вы пользовались чужими документами. Даже не думайте возражать. В министерстве и полиции всем плевать, что вы это делали ради всеобщего блага. И если вы сообщите об орудии убийства, к вам появятся дополнительные вопросы. Например, с чего вы вообще полезли смотреть верх шкафов. Наше участие хорошей роли не сыграет, потому что министра нашли в нашем коридоре. Решат, что мы все в сговоре.

– А если не сообщить, то эту чертову чашку могут найти при повторном обыске. Пока что о ней знают четверо: мы втроем и убийца, – сказала я, – и убийца может прийти за ней.

– Зачем? – напряглась медсестра. – Стереть отпечатки пальцев?

– Думаю, он их и так стер. Просто для пущего спокойствия может ее забрать, – сказала Ленка, – но теперь он будет очень осторожен. Отпечатков, кстати, не видно.

– Кто их смотрит невооруженным глазом? Попробуй наклеить скотч на чашку.

Кристально чистый содранный с посудины скотч показал полное отсутствие отпечатков.

– Странная история получается. Кто-то, имеющий возможность ходить по коридорам и заглядывать в медпункт, убил министра и подкинул чашку сюда. И без отпечатков обошелся. Но никто не ходил в перчатках, – сказала я.

– И этот кто-то достаточно высок, чтобы положить чашку сюда, – сообразила медсестра. – Ну-ка, я попробую дотянуться с пола…

При росте в метр восемьдесят она это сделала легко, как и Ленка с ростом метр семьдесят два. Мне с ростом на десять сантиметров ниже подруги это уже не удалось. От метра шестидесяти двух мы и начали строить коллективную концепцию. Мне под ноги попеременно подкладывались разные предметы, в основном, книги, и медсестра замеряла получившийся рост с помощью передвижного ростомера. Выходило, что минимальный рост убийцы около метра шестидесяти семи. Как раз рост большинства участников экзамена. К ним же можно отнести тех, кто носит каблуки. Тогда круг подозреваемых расплывается еще сильнее. Совсем неутешительно.

– Я вот что думаю, – начала Ленка, глядя на мои попытки дотянуться до верха шкафа, – у тебя это выглядит так, будто ты делаешь над собой усилие. А это очень привлекает внимание. Преступник должен был поставить чашку так, чтобы не вызвать подозрений сидевших тут людей. Это должно было выглядеть естественно, а не как растяжка в балете. Из нас троих это получается самым легким образом только у Марины Игоревны.

– А кто из участников был такой же высокий? Разве что Леонид Павлович. Но он сидел в аудитории безвылазно.

– Или чашку подбросили в момент, когда Марина Игоревна и подставная медсестра ушли провожать симулянтку к врачам из «Скорой», – пробормотала Ленка.

– Точно, точно! Мы вместе ходили провожать, – вскинулась медсестра. – В этом кабинете было пусто.

– А перед приездом «Скорой» много народу суетилось. И поносные, и коридорные, и начальство, – продолжила воспоминания Ленка, – кто угодно мог сунуться и допрыгнуть до верха шкафа. Даже такие, как ты, – и она кивнула в мою сторону.

– Извините, а кто такие «поносные»? Коридорных-то я понимаю, а тут…

Я объяснила теорию о походах в туалет через час после начала экзамена. Кажется, это немного развеселило медсестру.

– Значит, убийца проник в кабинет и поставил чашку в тот момент, когда мы водили симулянтку к приехавшим врачам, – задумчиво произнесла медсестра. – А вдруг симулянтка в сговоре с убийцей? Просто она изображала слабость и вегето-сосудистую дистонию, возможно, по договоренности.

– Точно изображала? – уточнила я, потому что до сих пор не слышала внятного мнения о природе плохого самочувствия той девчонки, которую называли симулянткой.

– У вас бывала когда-нибудь слабость? – вопросом ответила медсестра. – Человек при ней бледнеет, покрывается холодным липким потом, у него падает давление, бывает тошнота, его иногда трясет, он может упасть в обморок. Так вот, ничего из перечисленного у девицы не было, но она усердно изображала слабость. Руки у нее теплые, пульс ровный. Разве что лицо бледное, но у меня, например, тоже. Я бы не исключала возможности ее договора с кем-то заинтересованным.

С учетом того, что в деле уже был сговор, потому что тело переносили коллективно, новые участники выглядели не так абсурдно.

Неожиданно Ленка схватилась за голову:

– Девицу забирали врачи еще до того, как пришел министр. Он был еще жив на тот момент. Очередная версия насмарку.

– А вы расследуете это дело? – спросила медсестра. Уж можно было догадаться, раз мы ищем орудие убийства.

– Да. Потому что министра нашли в нашем коридоре, и нам вряд ли поверят, что мы не слышали и не видели момента его смерти, поэтому из нас получатся неплохие козлы отпущения, – ответила я. – А вы давно тут притворяетесь наблюдателем?

– С первого экзамена. Мы договорились с учителем по ее инициативе. Тут всего было три экзамена по ее специальности.

– Как она на вас вышла?

– Очень просто. Ей стукнула в голову мысль о переодеваниях, она прикинула, за кого может выдать себя, и меня разыскала женщина, которая взялась это осуществить. Мне показалось интересной эта задумка, тем более, что во время экзаменов я обычно сижу без дела.

– Зачем вы выдавали себя за общественного наблюдателя? Какая выгода в этом лично вам? – спросила Ленка. – Это же незаконно. Использование чужих документов и так далее. И зачем оставались во время экзамена здесь?

– Не могла же я пустить все на самотек. Кому-то могло стать действительно плохо, поэтому я могла понадобиться.

– Но как вы договорились с общественным наблюдателем?

– Это взяла на себя Дарья Романовна. Та самая учительница математики, которая изображала меня. Она подключила к делу каких-то знакомых из верхов. От меня требовалось только мое согласие на подмену.

– Своей заменой вы фактически помогли выпускникам сдать экзамен. Сплошная добродетель, – хмыкнула я. Медсестра виновато улыбнулась, видимо, больше не чувствуя в нас врагов.

– Тут будет следующий экзамен, – заявила Ленка, – какие планы на него? Опять переодевания? Или что-то новенькое?

– Не напоминайте. Постараюсь соблюсти все, что только можно, – тоном искренне раскаивающегося произнесла она.

На этой печальной ноте мы распрощались с медсестрой, заверив друг друга во взаимном расположении и готовности помочь.

Мы поехали в школу, чтобы написать годовой отчет для завуча. Отчет заключается в указании, сколько учеников какие оценки получило. Сплошное вранье, потому что большую часть троек можно смело считать двойками. Этот отчет – дело довольно короткое, но в этот период отчеты пишут все учителя до единого, поэтому за журналами приходится бегать по всему зданию. Мы не очень торопились, решив дождаться освобождения большинства журналов. Ленка села у окна ПАЗика, явно разрабатывая некий инновационный взгляд на преступление. Ее раздумья вылились в продолжение теории заговора медсестры и математички.

– Помнишь, как вчера выявили подмену личностей? Ирина Владимировна сказала, что ничего об этом не знала. А остальные смолчали, наверняка будучи в курсе подмены.

– Кто еще мог знать об этом?

– Начальство, например. Цокотящей сам бог велел знать всех.

– Почему?

– Потому что математичка из сорок четвертой школы с ней вместе училась, – припечатала подруга. – Вчера вечером я поискала информацию о них в Интернете. На сайте Управления образования указана биография Цокотящей и годы ее учебы. На сайте сорок четвертой школы указаны годы учебы математички. Они учились на одном факультете и в одно и то же время. А это означает, что они пересекались постоянно. Заочного отделения в то время не было. Поэтому Цокотящая не могла не узнать математичку. Она ее хотя бы не выдала. Просто смолчала, понимая, что никак не облегчит ей положение. Цокотуха не выдала, что знала о ее участии в предыдущих экзаменах.

– А что здесь сдавали еще по ее профилю?

– Досрочный ЕГЭ, математику базового уровня несколько дней назад и профильного вчера. Цокотуха определенно тоже участвовала в сговоре.

– По дружбе?

– Вполне возможно. А также по тем соображениям, что при провале экзаменов нагорит всем, и Управлению в частности. Так вот: она могла заходить в медпункт.

– Зачем?

– Да хотя бы поздороваться. Разговаривать просто так ей было некогда, хотя и этот вариант отбросить нельзя. Могла зайти уточнить, насколько полезна эта афера и стоит ли внедрить ее повсеместно. В конце концов, у нее могла заболеть голова, почему нет? Вариантов масса.

– К чему ты ведешь?

– К тому, что она могла легче других проникнуть в медкабинет и подложить туда орудие убийства.

– Значит, она убийца?

– Не факт. Если она была одним из Переносчиков, то могла припрятать и орудие. Убийца мог не знать об их операции.

– Мы вновь возвращаемся к необходимости понять, кто мог переносить тело, – заключила я, – но без экспериментов не обойтись.

Выбравшись из автобуса с приветливо открытыми форточками, мы оказались стоящими на расплавленном от жары асфальте. До школы предстояло идти метров двести.

– Как жаль, что у нас нет метро, – посетовала Ленка, с трудом переставляя ноги. Буйная растительность в виде кустов по бокам тротуара тени почти не давала. Дорога к месту работы оказалась сущим крестным ходом. Как, впрочем, и обычно.

Уже во дворе было ясно, что происходит наша фирменная чертовщина. По территории слонялись дети с первого по четвертый класс, так называемые «лагерники», все присыпанные чем-то белым. Между детьми металась всклокоченная Марина Павловна. Прекрасный образец того, что для запугивания окружающих необязательно обладать комплекцией тяжеловеса.

– Чем вы все засыпали? – спросила Ленка. Марина Павловна возмущенно фыркнула и попыталась сбросить с себя налипшие кусочки белого раскрошенного пенопласта, но они электризовались со страшной силой и мертвой хваткой держались за ее футболку.

– Это манна небесная, – зло заявила собеседница.

– С неба упала, что ли? – уточнила я.

– С шестого этажа стройки на площадку, где эти гуляли, упала манна небесная в виде куска пенопласта. Его тут же раскрошили, и эти шарики разносит ветром по всей территории школы. Все налипает на одежде, – пояснила разгневанная Марина Павловна. – Меня руками не трогать, а то все на вас останется.

– Зачем вы вообще тут бегаете?

– Я же в лагере. Надзираю за мелкими. Сейчас время игр на свежем воздухе, в данном случае, все играют с пенопластом. Чертова стройка. Больше не буду им обеды продавать.

– Чего не будете больше? – с огромным удивлением спросила Ленка.

– Торгую вольными хлебами. То, что остается в столовой, мы с сотрудниками продаем на стройку.

– Столовским дельцам сам бог велел воровать, но вы-то здесь причем? – на этот раз насторожилась я.

– Потому что я росла в той стране, откуда приехали эти рабочие. Я выступаю переводчиком и беру за это процент. Они же не разговаривают по-русски, – пояснила Марина Павловна. Мы с Ленкой замолкли, переваривая новость.

– Да, круто мы ошиблись в выборе профильного языка, – пробормотала подруга.

* * *

Добравшись до прохладного кабинета, мы написали свои отчеты очень быстро и почти полностью. Осталось указать данные всего по двум классам, а их журналы были у завуча на проверке. Именно на эти классы приходилось больше всего троек, потому что дети катастрофически не тянули программу, а по муниципальной квоте на двоечников мы и так преодолели все мыслимые пороги. Поэтому приходилось врать по просьбе начальства самому же начальству, чтобы создать картину благополучного учебного заведения. Из-за запрета на двойки у нас в распоряжении остались всего три оценки, и все три были положительными. Единицу традиционно не ставили, двойки запретили. Осталось три балла, которые не отражают реального положения дел. Вранье вообще пронизывало систему школьного образования. Если дети не могут освоить программу, то это автоматически ставится в вину учителю. Ему советуют почитать книги по детской психологии, найти индивидуальный подход к каждому ученику и вообще работать лучше. Но как можно найти подход к мальчику из шестого класса, ползающему на уроках в проходах между стульями и на которого я чуть было не наступила? Или к его соседу по парте, который даже по-русски читает по слогам и не помнит таблицу умножения? А как быть с девочкой, которая из принципа не носит учебник и тетрадь и у которой в седьмом классе уже два аборта за плечами? Как поступить с уже известной Усовой, дерущейся с учителями? Что делать, если ученики девятого класса приходят в кабинет, и от них разит алкоголем так, что ко мне потом подозрительно принюхиваются коллеги? Как быть с мальчиком, который из-за нарушений внимания не может даже дослушать задание до конца? А с девицей седьмого класса, которая путает треугольник и квадрат? При условии, что трогать детей и пытаться у них что-то отобрать нельзя, как поступить, когда учителю нагло светят в глаза лазерной указкой? И вообще, чему можно научить детей в промежутках между воплями ради поддержания дисциплины? Поэтому мы вынуждены рисовать оценки, и дети это понимают. От этого они наглеют еще сильнее и перестают учиться вообще. Тогда нам приходится рисовать еще больше оценок. И они наглеют вновь…

Раз уж меня сносит в рассуждения об образовании, то скажу, что результат учебы зависит исключительно от желания ученика. Да, сейчас положено вести уроки, чуть ли не с бубном танцуя вокруг детей. Да, при их должной мотивации это даст плоды, и с этим не надо спорить. Но если они инстинктивно отвергают любые попытки их научить, то вождение хороводов вокруг них не даст ничего. Учитель должен заинтересовать детей? Это верно. Но сначала нужно перекричать их, чтобы заинтересовать. Если провести аналогию со стоматологией, то врач не сможет работать, если пациент не открывает рот. Разумеется, вопросов к врачу не возникнет. Ну не открывает рот этот пациент, не силой ведь разжимать челюсти! Захочет лечиться – сам рот разинет. Зато в образовании ученик делает то же самое, отгораживаясь от знаний, а виноват учитель. Стоматолог не разжимает пациенту челюсти насильно, если он сам не хочет лечиться. А учителя вынуждены заниматься именно этим.

Постоянное вранье в образовании способствует росту преступности, что и было продемонстрировано гибелью министра. Которую сейчас вновь обдумывала Ленка с блестящими глазами. Обычно такой вид у нее бывает, когда она вспоминает токсические свойства метгемоглобинобразующих ядов.

– Я уже поняла, что без экспериментов нам не обойтись. Твоя мысль была верной, – заявила она с подозрительной улыбкой. – А сейчас я поняла, что именно нам нужно проверить. Первое: сколько было Переносчиков. Так мы установим количество заговорщиков, а с учетом того, что мы по физическим габаритам тоже среднестатистические, эксперимент даст хотя бы количество участников.

– Как мы проверим число Переносчиков?

– Министр был совершенно обыкновенной комплекции. Около семидесяти-восьмидесяти килограммов. Нужно проверить, сколько человек могут поднять подобный вес.

– Кто должен участвовать? И что такое весом под восемьдесят кило мы найдем и поднимем? – спросила я. – Мне не хочется думать, что придется носить штангу.

– Мы и будем участвовать. Мы вполне среднестатистические. А вот с объектом переноски дело будет сложнее. Пока что мне в голову приходит одна ерунда…

– Это обязательно должен быть человек? Нельзя ли взять станок в мастерской у трудовика?

– Я как раз об этом. Можно поднять какой-нибудь станок. Еще нужно будет надеть каблуки, – добавила Ленка, – и наденешь ты, потому что нам надо уравнять рост.

– Где я достану туфли на каблуках?

Несмотря на невысокий рост, я никогда не надевала этой изуверской обуви. Ходящие на цыпочках люди не кажутся мне красивыми и солидными, хотя общество уверено в обратном. Тем более в условиях нашей школы, где есть риск быть сбитой с ног и вытолкнутой с лестницы, нужно твердо держаться на земле и желательно всеми конечностями одновременно. Дресс-код у нас обусловлен требованиями безопасности. Я бы дополнила его резиновой дубинкой для учителей…

– Туфли есть в шкафу. Вика ушла в отпуск и оставила сменку. У вас с ней должен быть похожий размер.

– Я не привыкла носить каблуки, поэтому опыт будет неубедительный. Я свалюсь на первом же метре, – попыталась возразить я, – и вообще, по такому случаю Цокотуха могла снять туфли, чтобы не навернуться с непривычки.

Ленка помрачнела, а я воспряла духом.

– Ладно…это мы учтем. Но вычислить количество переносчиков мы можем и без туфель! – заключила подруга. – Идем позориться!

Мы отправились в мрачные мастерские, располагающиеся в отдельной пристройке к первому этажу.

– Говорить с ним будешь ты, – предупредила я. Подруга не отреагировала.

Иван Андреевич нашелся за столом учителя, который был плохо виден из-за станков. Трудовик заполнял отчет, низко склонившись над ним. Опять где-то забыл футляр с очками.

– Здравствуйте, – начала Ленка как обычно. – У нас к вам небольшая просьба.

Трудовик, очень отзывчивый человек, еще не подозревал, чего мы потребуем.

– Скажите, сколько весит вон тот станок, – попросила Ленка.

– Килограммов семьдесят, – прикинул он. – А что?

– А он прикручен к полу?

– Нет. У нас же не совсем психбольница, – недоуменно ответил Иван Андреевич.

– У нас есть просьба, как я уже сказала. Можно нам поднять этот станок?

Я пожалела, что не прихватила с собой нашатырь. Он бы пригодился для побледневшего трудовика.

– Зачем это? – робко спросил он.

– Помните, мы нашли на ЕГЭ труп министра? Мы хотим понять, как его могли перенести.

– Куда перенести?

– Дело в том, что он умер не там, где его нашли, – конфиденциальным тоном сообщила Ленка, многозначительно шевеля бровями, – его перенесли. И теперь мы хотим узнать, сколько человек нужно для перетаскивания тела весом под семьдесят килограммов.

Трудовик ошарашено молчал. С такой медленной реакцией непонятно, как он работает учителем, переваривая шоковые новости по тридцать секунд. Профессиональный стандарт реакции на шок и чрезвычайные происшествия не должен превышать двух секунд для учителя высшей категории и четырех для молодых специалистов.

– Не, вы станок не поднимете. Его от пола не оторвать. Вон видите, никакого зазора для пальцев. Ищите другие методы.

– А если другой станок попробовать? Вон тот, в дальнем углу, например? – продолжала наседать Ленка. – Он-то сколько весит?

– Сорок-пятьдесят.

– Маловато.

– Можно одолжить гирю в спортзале, – предложила я. – Закрепить ее на станке и поднять. Тем более, здесь есть, за что ухватиться.

Иван Андреевич попытался нас разубедить и обойтись просто гирями, но мы были непреклонны. Ведь для эксперимента нужен большой объект, который в одиночку не поднять.

– Ладно, ладно, сдаюсь. Но если что случится со станком, отвечать будете вы. Договорились?

– Конечно. Тем более, что ничего не случится, – заявила Ленка. – А теперь мы пойдем за гирями.

Несчастный Иван Андреевич тоже принял участие в экспедиции. Видимо, хотел посмотреть на лицо физкультурницы, у которой две субтильные девицы хотят одолжить гири. Аттракцион действительно получился забавным, хоть зрителей созывай. Мы с трудовиком выступали массовкой, синхронно скрестив руки на животе, а Ленка вела переговоры по гирям. Физкультурница внимательно выслушала нас, затем провела в каморку, где были сосредоточены спортивные снаряды. Вероятность того, что их украдут, была минимальна, но на кладовке висели аж два амбарных замка.

– Вот мои богатства, – довольным тоном заявила физкультурница, распахнула дверь и включила лампочку под потолком. В каморке были огромные залежи гирь, гантелей и блинов для штанги. На большинстве снарядов виднелась пыль. Оно и понятно: снаряды в компьютерных играх сейчас куда популярнее спортивных, по крайней мере, среди учеников.

Мы выбрали недостающие тридцать кило, взяв четыре гантели по пять килограммов и одну гирю весом в десять. Ее взял Иван Андреевич, видимо, пожалев двух хрупких на вид девиц, а мы потащили по гантельке в каждой руке.

Несмотря на каждодневные занятия йогой, я ощущала, что гантели с каждым шагом все больше увеличиваются в весе. Нужно будет добавить упражнения на развитие силы, а не только на гибкость. Вдобавок на шее противным грузом висели скакалки. Они скользили по голой шее, и ощущались, как свисающая гроздь змей.

На наше несчастье, нам встретилась завуч Ольга Владиславовна. Она работала здесь недолго и была преисполнена оптимизмом, что из наших учеников можно сделать что-то путное. Она считала, что не все ученики должны сесть в тюрьму на пожизненное, нет, ни в коем случае! Она искренне верила, что они достойны всего пяти-восьми лет заключения в колонии общего режима. Особым свойством нашего завуча была осведомленность, и иногда она приобретала оттенок мистики. Она знала все, даже не выходя из кабинета администрации. Впечатление от ее сверхъестественных талантов смазывалось тем, что некоторые вещи ее шокировали, например, бегающие по коридорам тараканы. Но в общем и целом она хотела превратить наше гнездо разгильдяйства в приличную школу. Намерение безусловно похвальное, но бесплодное. Обо мне у нее было очень своеобразное впечатление, исправить которое я не могла. То я приводила ей особо буйного ученика, скрутив ему руки, то она приходила, когда я гневно отчитывала целый класс за то, что они открутили парту от пола, то несчастная завуч чуть не упала с перепугу в корзину для мусора, когда я ворвалась к ней с изъятой метровой линейкой. Тогда девятый класс своровал в кабинете математики эту самую линейку, притащил на мой урок и тыкал ею в потолок, целясь в ртутные лампы. В тот день дети были особо бешеные, поэтому линейку я отобрала с трудом. Класс не унимался – «ученики» орали, топали ногами и всячески сопротивлялись учебному процессу. В таких случаях положено ходить к администрации, чтобы кто-то из завучей успокоил самых буйных. Я побоялась оставить линейку в классе и пошла к завучу фактически вооруженная. Попутно из соседнего с администрацией кабинета учительница физики спросила, не видела ли я медсестру. Мой ответ здесь не так важен, куда важнее то, что после моего появления дисциплина у нее стала идеальной. Дети спросили: «А эта тетя с палкой пришла нас убивать? Вы специально ее позвали?». А когда я вошла в кабинет администрации, завуч нервно дернулась, увидев меня с линейкой и едва не свалилась в корзину для бумаг. В другой раз я жаловалась ей на то, что мне чуть не выбили глаз, прицельно бросая упругий мячик. В общем, пересекались мы с ней в исключительно нелепых обстоятельствах. Теперь же, увидев процессию со спортивным инвентарем, завуч удивленно сдвинулась с нашего пути.

– Добрый день, – поздоровались мы.

– Что это вы делаете? – с подозрением спросила она. Я бы тоже удивилась, попадись мне такая вереница груженых людей.

– Опыты ставим, – кратко и мрачно бросила Ленка. Ответ был вполне исчерпывающим, то есть, можно исчерпать все умственные способности, силясь отгадать, какие именно опыты имелись в виду. Но завуч решила, что сейчас самое время сообщить о надвигающейся инвентаризации.

– Девчонки, у меня к вам просьба. Нужно составить паспорт кабинета – образец можно взять у завхоза. Скоро инвентаризация, будут проверять наличие предметов по описи.

– А если чего-то не хватит? – уточнила Ленка, мудро прикидывая плохой вариант развития событий.

– Тогда будут проблемы, – кратко ответила завуч. – Не буду вас задерживать.

Мы отправились к мастерским, а завуч проводила нас таким взглядом, что мне чуть не прожгло рубашку.

Едва войдя в мастерскую, Иван Андреевич с видимым облегчением грохнул об пол надоевшую гирю. Мы поступили также. Я наконец-то избавилась от скакалок. Мы втроем принялись навешивать грузы на станок и приматывать их скакалками. Особые затруднения вызвала гиря, из-за которой получился серьезный перекос конструкции, поэтому пришлось перевязывать утяжелители повторно.

– Ничего не обрушится? – с сомнением уточнил Иван Андреевич, поглаживая вспотевшую лысину.

– Если быстро все сделаем, то не успеет, – предположила я. Эта фраза и послужила сигналом к действию.

Мы с Ленкой хотели попробовать поднять станок лишь совместными усилиями – мало ли, вдруг получится. На деле же мы не смогли оторвать его от пола даже на сантиметр.

– Иван Андреевич… – взмолились мы. Он присоединился к нам и встал во главе. Таким образом, я оказалась посередине. Хотелось бы верить, что центр тяжести станка будет не на мне.

– Начали! – скомандовала Ленка.

Работу грузчиков должны оплачивать щедро. Это я поняла сразу, только не смогла сформулировать из-за придавившей тяжести. Позже я подсчитала, что при весе груза под семьдесят килограммов, на каждого из нас приходилось больше двадцати килограммов. Плечо, на которое опустился груз, неимоверно болело, острые металлические детали грозили сломать кость.

– Вперед, – раздался придушенный голос подруги. Мы двинулись, пошатываясь, пока одна из гантелей не отвязалась и не грохнулась. Нести стало немного легче, и мы вновь пошли, возможно, несогласованно, потому что процессия трепыхалась как-то не одновременно.

Описав круг ада по мастерской, мы столкнулись с новой проблемой: как поставить станок на место? Про его законное место мы уже не думали: хотелось просто поставить его куда-нибудь.

– Опускаем осторожно, – раздался голос Ивана Андреевича, хоть и уставший, но не придушенный.

Командовать легко. Потому-то многие рвутся в командиры и начальники. На мой взгляд, власть нужно сделать непрестижной. Чтобы она заведомо несла в себе неприятности. Тогда бы в нее не рвались. Властителями были бы только люди, искренне желающие добра миру и его обитателям, готовые за это даже пострадать.

А еще я заметила, что чем меньше власть, тем сильнее человек ею упивается. Даже если он руководит группой нелегальных наемных сотрудников, начальник приходит в полный восторг от самого себя и от того, что у него в подчинении есть хоть кто-то. Мне довелось поработать оператором на телефоне в одной фирме, оказавшейся мошеннической. Наша начальница, всего на пару лет старше меня, получала удовольствие от своей командирской роли, покрикивала на группку отчаявшихся людей, которым нужна была работа, и демонстрировала признаки восхищения собой в клинической стадии. Неправ будет тот, кто решит, что она была единичной в этом роде. Мой опыт работы утверждает, что нет людей несноснее мелких начальников.

Подобную роль взял на себя Иван Андреевич, когда велел опускать станок, ничего не сказав, о том, как это сделать. Руки ныли, плечо, видимо, разрослось и ощущалось огромным и насквозь больным, брюшной пресс тоже подустал. Пришлось медленно присесть и деликатно сгрузить станок на пол.

Ленка осталась сидеть на полу, а я сумела встать, но ноги согнуть не смогла бы. Иван Андреевич остался единственным более-менее бодрым человеком, но и то запыхался. Лысина покрылась мелкими капельками пота, а лицо покраснело.

– Ну как? Довольны? – спросил он.

– Трудное это дело, трупы таскать, – ответила я, чувствуя мерзкую дрожь в коленях. – Переносчики должны были вымотаться. Не знаю, как они дотянули до конца экзамена. Я уже хочу вырубиться.

– Может, мертвые люди имеют более удобную форму, чем станки, да и вообще помягче будут? – вяло предположила Ленка. Какие-то жалкие двадцать килограммов металла выдавили из нее жизненные силы.

– Хочешь попробовать таскать людей? – уточнила я.

– Уже нет. Не сегодня, – устало пробормотала коллега.

– Если опыт окончен, то надо отнести инвентарь обратно в зал, – напомнил трудовик, скрестив руки на груди. Деликатный намек, что пора бы и честь знать.

После того, как мы вернули снаряды, Ленка наотрез отказалась идти в кабинет и куда-либо вообще, потому что ноги у нее плохо гнулись. Мы сели на лавочке на первом этаже недалеко от кабинета директора. От последнего я по привычке скрывалась где попало, так как отсутствие медицинской книжки в первые дни работы нервировало его, а он своими напоминаниями нервировал меня. Поэтому соседство с высоким начальством меня все еще напрягало.

– Итак, по итогам эксперимента мы делаем вывод: Переносчиков должно быть как минимум трое, – заключила я. – Вдвоем мы бы не протащили станок, значит, Переносчики тоже не преуспели бы в своем деле. Тем более что им нужно было действовать быстро.

– Твоя правда. Три человека, способные быстро перемещаться и достаточно сильные, чтобы впоследствии ничем не выдать ни своей усталости, ни своего психического состояния, – сообразила Ленка. – А главное, они доверяли друг другу. Значит, были знакомы раньше, а в данном случае преследовали общую цель. Крайне маловероятно, чтобы в числе Переносчиков оказались люди из разных школ. Представь: приходит к тебе незнакомая тетка, вытаскивает из аудитории и трагичным шепотом просит помочь отнести труп куда подальше. Другое дело, если она хоть немного тебе знакома.

– Теперь нужно выяснить, могли ли это сделать наши, – предложила я. – Вдруг наши имеют друзей в других школах?

– Хочешь сказать, проверить возможность, – особое ударение Ленка сделала на последнем слове. – Какое же тяжелое дело, эта переноска трупов… И какие должны быть надежные друзья, чтобы трупы с ними таскать.

Она вытянула ноги и бессильно свесила руки.

– Наши в основном сидели в коридоре, а вот люди из другой школы всей толпой торчали в аудиториях, – продолжила она. – Черт побери, это мне совсем не нравится!

Тон ее не вязался с видом жертвы катастрофы, сидящей на обочине в ожидании помощи.

– Из аудитории просто так не выйти. Нужно заменить выходящего кем-то из коридорных, – лихорадочно бубнила она. – Аудиторные не могли сами наткнуться на труп и тем более сговориться его переносить. У них не было свободы передвижения. Минута-две на отсутствие, не более того. Организоваться самостоятельно они бы не успели. Значит, если задействованы люди из другой школы, их должен был кто-то собрать. Тот, кто может ходить по аудиториям, не вызывая подозрений.

– Начальство…

– Оно самое, – скривилась подруга. – Если я когда-нибудь захочу написать диссертацию по негативно окрашенным словам, слово «начальство» будет первым примером.

– Не отвлекайся.

– А ты не одергивай меня, как распоследнего ученика. Значит, начальству нужно было собрать исключительно проверенных людей. И кого-то поставить на их место ради камер, пока они носят покойника. Задача сложная. Долгое отсутствие аудиторного вызовет подозрения на записях камер, а их будут просматривать внимательно и с секундомером в руках.

– Долгое одновременное отсутствие нескольких аудиторных вызовет огромные подозрения, – развила мысль я. Еще вопрос, в каком виде они вернулись бы в кабинеты. Потные, нервные, напуганные. У нас, например, налицо полное физическое истощение.

– Значит, аудиторные в полном составе отпадают, – заключила Ленка.

– Остаются наши коридорные и начальство.

Мы переглянулись. Не хватало еще начать подозревать коллег. Разумеется, подозревать начальство было бы проще, логичнее и приятнее. Ведь всегда нужно искать, кому выгодно преступление. А в данном случае выгоду имело начальство, которое хотело избежать массового досрочного завершения. Но и коридорные в тех же целях, боясь идти на повторный экзамен (еще пять часов мучений), также могли принять меры и перенести тело. Впрочем, боязнь повторного экзамена – это еще мелочи. По сравнению с годами заключения за убийство, тем более, несправедливого, перенос тела был очень даже логичным. Допустим, нашли тело, испугались, что станут подозревать их самих, и унесли куда подальше, к тем, кого не знают лично. Так угрызения совести сводятся к минимуму.

– Ну, часть людей мы очистили от подозрений, – не очень уверенно произнесла Ленка. – А насчет наших я бы действительно задумалась.

Склонность нашего коллектива критично воспринимать работу мы заметили давно. Да даже мы с Ленкой и двумя другими англичанами проворачивали аферы такого типа, что проводили фактически два урока, а платили нам как за пять. Про более опытных коллег я вообще молчу. Попадание на повторный экзамен не обрадовало бы никого. Перетаскивание тела могло оказаться подходящим вариантом. Если вспомнить историю с ведром шпаргалок и с отбиванием влетевшего в окно камня, то следует признать нестандартность мышления наших соратников, привыкших решать множество безумных проблем. Если чужая душа – потемки, то что говорить об оригинальной душе? Черная дыра, а не какие-то жалкие потемки. Неизвестно, что могло прийти в голову нашим коллегам. Совсем непонятно, во что могла вылиться та или иная идея при исполнении. Задумывать можно много, а реализация бывает разной.

Директор, как всегда в костюме и с галстуком, вышел из кабинета, окинул нас взглядом, поздоровался и направился на второй этаж. Ему было лет пятьдесят, но выглядел он моложе. В свое время он занимал видную должность в нашем провинциальном вузе, но потом пошел на явное понижение и стал директором нашей отборной школы для антиэлиты. Причины понижения, ясное дело, не раскрывались простым смертным, но поговаривали, что у него имелся конфликт с ректором. По правде говоря, та еще шайка этот ректор и его команда… Цепочка ассоциаций привела к новой догадке.

– А что, если его прикончил тот, у кого с ним был заведомый конфликт уже давно? Ведь мы не знаем, что происходит в кулуарах министерства и связанных с ним учреждений, – сказала я. Ленка оживилась.

– Ты хочешь сказать, что нужно поискать в числе тех, у кого с ним были конфликты на высоком уровне?

– Да. Возможно, кто-то с ним пересекался раньше.

– И так проникся неприязнью, что убил, – язвительно закончила Ленка.

– Его синяя тетка могла иметь зуб на него. Цокотящая тоже. Да мало ли кто! Кто-то посторонний мог прийти, не будучи зачисленным в список организаторов и прочих.

– Как этот конфликтующий мог пробраться на пункт проведения экзамена?

– Если двери опечатаны, то это ни о чем не говорит, – ответила я. – Запасные выходы тоже были опечатаны, но, как стало ясно, эти бумажки ни на чем не держатся. Вспомни, как Ирина Владимировна открывала дверь штаба, когда забыла там свои документы. Возможно, кто-то смог пробраться с улицы, убить министра и уйти незамеченным.

Ленка внимательно на меня смотрела. Либо думала, куда подевался мой мозг, либо желала понять, где я прячу гениальность. Похоже, первый вариант победил, потому что она сказала:

– Быть не могло.

– Почему?

– Потому что он занес банку в медпункт. Стал бы он шататься по всей школе ради этого? А вламываться в медпункт, будучи посторонним? Проще было бы вынести ее с собой. Поэтому вариант с «гостем» отпадает.

– Тогда ищем конфликты с теми, кто присутствовал на экзамене.

– Будем проверять биографии?

– Придется.

Мы потащились вверх по лестнице весьма причудливой походкой. Возможно, завтра мы вообще не сможем ходить, поэтому сегодняшний день нужно использовать с максимальной отдачей. В кабинете у нас был компьютер с Интернетом. Самое то для чтения биографий и сплетен. Усевшись за компьютер и поставив ноги на перевернутые ведра, чтобы удобнее было, мы для начала пристально изучили биографии Ирины Владимировны и Цокотящей. Никаких официальных контактов с министерством у первой, зато несколько лет работы там у второй. После некоторого напряжения умственных способностей удалось найти биографию женщины в синем платье. Работала она помощником министра, и никаких дополнительных сведений о ней не было.

– Так не пойдет, – заявила Ленка. – Слухи в сети не публикуются.

– Стал бы кто-то такое публиковать. И вообще – судя по обычным постановлениям министерства, у них происходит сплошная чертовщина. Указы издаются после коллективных пьянок.

– Они живут как будто в последний день – творят не пойми что, – вновь завелась Ленка.

– Вернемся лучше к физической возможности орудовать на месте преступления, – предложила я. Ленка слегка сдулась.

– Я бы предложила один способ. Завтра в той же школе сдают биологию. Комиссия та же. Ирина Владимировна и компания. Осмотрим здание, заодно поймем, какими путями переносили тело, – сказала она. – Но это будет завтра.

* * *

Нам, уставшим после следственного эксперимента, устроили очередной допрос. Забродин позвонил Ленке (видимо, слать повестку было долго) и вызвал нас обеих в отделение. Я хоть увидела его кабинет. Вкратце: санитарные службы обычно не любят такие помещения.

Никаких новых вопросов майор не задал, только гонял по старым. Но это выяснилось уже потом, когда мы встретились в коридоре. У меня снова взяли отпечатки пальцев, после чего с милой улыбочкой объявили, что предлагают нам подписку о невыезде.

– Зачем? – мне действительно хотелось знать, в силу чего стала такой подозрительной.

– Взятие подписки еще не говорит о предъявлении обвинения, – поспешил откреститься Забродин.

– Тогда в чем ее смысл?

– Вы можете еще пригодиться следствию, – уклончиво пояснил он.

– Лично я уже рассказала все, что могла.

– Тогда как вы объясните тот факт, что на телефоне министра был неотвеченный звонок?

– Он же умер. И никак не мог ответить, – с легким удивлением пояснила я.

– Нет-нет, – ехидно улыбнулся майор. – Был еще один звонок. За полтора часа до того, как вы его нашли. И он на него не ответил. Экспертиза при этом показывает, что в это время он был мертв.

– Мы ничего не слышали.

– Отвечайте только за себя, пожалуйста, – холодно попросил он.

– Я ничего не слышала.

– Какие соображения у вас могут быть по поводу этого звонка? Представьте: министр лежит мертвый, раздается звонок, он не отвечает, телефон все звонит и звонит…

– В таком случае камеры должны были зафиксировать звук. Разве нет?

Забродин подался вперед и облокотился на захламленный стол.

– Скажу по секрету: камеры записывают только те звуки, которые есть в кабинете. На большее их не хватает. На них не было слышно звонка, после которого вы нашли тело. Мы знаем, что звонок был, все проверено, но камеры его не услышали. Точно также было и с первым звонком.

Я попыталась перейти в наступление.

– Что из этого следует?

– То, что обнаружение тела было скрыто, – уверенно сказал Забродин.

– Зачем?

– Возможно, для уничтожения каких-то улик, – пожал он широкими плечами. – Следствие установит. Пока что мы возьмем с вас подписку…

Ленка прошла все та же самые процедуры, сопровождаемые теми же самыми словами. Уже при выходе из отделения мы сообразили, что майор проболтался и неизвестно, понимал ли он это сам. Первый по хронологии пропущенный звонок ясно показывал, что труп со своим телефоном находился не у нас на лестнице. Как только он зазвонил, его обнаружили и перенесли к нам.

– Почему Переносчики не выключили телефон? – спросила я.

– Наверняка не знали, как его разблокировать. Поэтому переноска была реально выходом. На лестнице он может обзвониться, все равно камеры не зафиксируют. В нашем коридоре вон какой простор был.

* * *

Я еще никогда не ожидала экзаменов с таким нетерпением. Более того, я их вообще никогда не ожидала. Еще во время учебы в институте я никогда не рвалась отвечать первой, тогда как многие одногруппники приезжали за пару часов до начала процедуры, нагнетая в коридоре истерию и нервозность. В результате они заходили в кабинет издерганные и с кашей в голове. Зато я появлялась к середине экзамена, выспавшаяся, сытая и успевшая более-менее спокойно повторить материал.

Но сегодня утром мне невероятно хотелось попасть в пункт проведения экзамена одной из первых, и я приехала одновременно с Ириной Владимировной. Ей по инструкции полагалось явиться за два часа до начала процедуры. Несмотря на боль во всем теле, я нашла в себе силы подняться рано и приехать ни свет ни заря.

– Здравствуйте! – крикнула я, увидев, что она запирает черный двудверный автомобиль, удачно припаркованный в тени.

– И тебе не болеть! Чего так рано явилась?

Правда встала комом в горле. Очень похоже на некоторые заболевания щитовидной железы вроде тиреоидита. Значит ли это, что он развивается у любителей врать?

Чем оправдать свой ранний приход? Стоит ли доверять Ирине Владимировне? Впечатление добродушного простого человека всегда может оказаться обманчивым. Я, невысокая, вертлявая и безобидная, не сойду за человека, на досуге с упоением читающего о ядах и маньяках. Если никуда не тороплюсь, то рассматривая за завтраком фотографии пораженных гангреной конечностей, а за ужином читаю о работе торакальных хирургов и смотрю фотографии с операций на сердце.

Я решилась сказать хотя бы часть правды Ирине Владимировне. Даже если она замешана в убийстве министра, интересно будет увидеть ее реакцию на мое сообщение. Итак…

– Хочу посмотреть на здание подольше и в спокойной обстановке. Особенно с учетом последних событий, это дело полезное.

Ирина Владимировна поправила очки и пропустила меня в воротах.

– И что ты хочешь увидеть?

Я не произвожу серьезного впечатления, и ко мне все обращаются на «ты». Несерьезному человеку обычно выбалтывают много. Например, в общественном транспорте я наслушалась биографий на всю оставшуюся жизнь.

– Когда в тот раз приехали врачи, они сказали, что умер он не на том месте, где его нашли, – начала я, внимательно глядя на полноватое лицо Ирины Владимировны, расчерченное толстой оправой очков. Интересно, как она среагирует на блеф?

– Вот как? – нарочито вежливо спросила она. Лицо ее не выразило ровным счетом ничего. Врете вы, что не знали о переноске тела, уважаемая распорядительница. Такое сообщение, затрагивающее и эмоционально, и по содержанию, просто обязано вызвать реакцию, будь оно для вас новостью.

– Да, его перенесли уже мертвого. Мне интересно, где он умер и какими путями его перенесли.

– Зачем тебе это? – голос собеседницы плохо скрывал ее настороженность.

– Хочу знать в целях собственной безопасности, – теперь я пропустила ее в дверях. – Ведь его нашли в моем коридоре. И нашла я, персонально. Для полиции хватит, чтобы устроить мне неприятности. Я уже не понравилась майору.

– Да, достаточная аргументация. До тебя директор не докапывался из-за этой истории? Мне нагорело за труп на моем экзамене, попросили впредь не допускать таких ситуаций.

– Вот ради недопущения и стоит разобраться во всем самостоятельно. Заодно начальство не будет ругаться за новый труп.

– Может, еще убийцу найдешь и лично скрутишь? – с иронией спросила она. Насмешка – естественный способ скрыть волнение и придать интонации совсем другое значение.

– Возможно, – тем же тоном ответила я.

– Отбираешь хлеб у полиции? Мне кажется, она быстрее разберется в деле.

– Непохоже. Полицейские, как люди пришлые, ситуацию изнутри не знают. Мне намного легче узнать что-то, потому что я часть того, что здесь происходило. А здесь творилось какое-то непотребство, начавшееся с переодеваний и закончившееся смертью.

– Скажешь тоже, непотребство… Люди просто хотели помочь напуганным детишкам. Так ты взялась за расследование? – нарочито беспечно спросила она.

Я сообразила, что мы идем в сторону штаба, но противиться не стала.

– Считайте, что взялась.

Открыв штаб, Ирина Владимировна жестом пригласила войти. На столах громоздились кипы заготовленных черновиков с печатью школы.

– И можно узнать твои наработки?

– А у вас есть свои? Вы же не могли не думать о случившемся хотя бы в силу того, что были здесь. Например, в нашей школе на следующий день было много сплетен и пересудов про этот экзамен.

Она протянула мне пару конфет, таких же, как в тот раз. Какая-то мысль появилась и тут же исчезла. Наша беседа продолжилась.

– Труп должны были переносить несколько человек. Необязательно, что среди них был убийца. Для простоты я назову их Переносчиками. Их должно быть минимум трое.

Ирина Владимировна перебирала кучу бумаг, чтобы просто занять руки. Смотрела она при этом на меня. Должна признать, такого интереса я не вызывала с того момента, когда пришла на урок с конъюктивитом. Весь класс тогда зачарованно рассматривал мой ярко-красный опухший глаз, даже забыв, что надо нарушать дисциплину.

– Цель переноски?

– Избежать досрочного завершения экзамена, – не задумываясь, ответила я. – Это не могли быть учителя из вашей школы, так как они все сидели в аудиториях.

– Кто тогда остается?

– Коридорные и вы с этой…сотрудницей Управления. Которая на каблуках.

– Какой предмет ты ведешь в школе?

– Английский.

– Я думала, что-то из точных наук. Логично рассуждаешь. В чью сторону склоняешься? Кто мог быть Переносчиком?

– Пока не знаю. Тот, кто имел возможность организовать еще несколько проверенных людей для помощи. А вы как думаете?

Ирина Владимировна улыбнулась и вытащила руки из кучи бумаг. Подошла ко мне и вновь поправила очки.

– А если ты выявишь Переносчиков, то что дальше? Допрос? Пытки? Чем тебе поможет их выявление?

– Вы за них так переживаете, что я окончательно стала склоняться в вашу сторону. Ведь вы были главным заинтересованным лицом, чтобы мы молчали о найденном трупе.

– В твоей мысли есть ошибка. Он должен был погибнуть в безлюдном месте, ведь так? Никто не станет убивать его при скоплении народа, а в коридорах шатались толпы идущих в туалет. Значит, его перенесли из одного безлюдного места в другое.

Это действительно меняет дело. Я ощутила, как брови бесконтрольно ползут вверх.

– Я тоже много думала над этим, – продолжила организатор. – Зачем нужно переносить из одного пустого места в другое? Пока что я вижу одно решение. А ты?

Мы стояли нос к носу в пустом кабинете, залитом ярким солнцем. Во рту было сладко от съеденных конфет. В голове начиналась сущая сумятица. Ответ появился после серьезного умственного усилия.

– Чтобы подставить тех, кому выгодно, чтобы тело не обнаруживали? – выдавила я.

– В точку!

Отблеск очков заставил меня поморщиться.

– Теперь-то понятно, что лично я здесь ни при чем?

– Вполне.

– И теперь-то ты видишь, что меня хотели подставить. В какой-то мере получилось, потому что я клюнула на это и пошла на участие в сговоре с вами. Я заинтересована в расследовании не меньше тебя.

– Не составите компанию в исследовании безлюдных мест этого здания?

– Одной страшно? – усмехнулась Ирина Владимировна, глядя на меня поверх очков.

– Нет. Но вдвоем сподручнее.

– Выкручиваешься.

– Почти как вы.

– Полезное умение, учись дальше.

– Мы только начинаем сотрудничество. Еще успею научиться.

Мы отправились в утреннюю экскурсию по зданию школы. Восстановить точный маршрут министра мы бы не смогли при всем желании, поэтому сосредоточились на поиске укромных мест. Таковых оказалось на удивление мало. Одно в новом здании и одно в старом.

Штаб располагался в конце самого верхнего коридора нового здания, и возле него находилось ответвление коридора, ведущее к опечатанному запасному выходу. Я была удивлена, осознав, что раньше не имела понятия об этом кусочке территории, настолько незаметно он располагался. Разумеется, никто в тупике просто так ходить не будет. Министра должны были заманить туда и убить.

Второе укромное место располагалось в старом корпусе, и находилось на четвертом этаже. Там тоже было ответвление коридора, и также заканчивалось тупиком. Аппендикс, да и только. Прикончить министра могли там, после чего спустили тело на два этажа. Чтобы бросить подозрение на главных организаторов экзамена. Как ни крути, именно верхушке иерархии выгоднее всего было скрыть труп, что они и показали, вступив в сговор с нами. Возможность и мотив имеются, чего же еще надо?

– Школа не располагает укромными местами. Оно и понятно: иначе криминала не оберешься, – пробормотала Ирина Владимировна.

– Вообще-то должно быть хоть одно тихое место для влюбленных парочек, – заметила я.

– По опыту говоришь?

– По опыту работы.

– Ну что, ты нашла, что хотела? Два подходящих места для темных делишек, равно как и для влюбленных парочек, это именно то, чего тебе не хватало?

– Да-да. Я довольна. Подумать только, какие причудливые могут быть желания. И какие события нам подкидывает обыденность.

– И это еще не последний экзамен…

– Не надо угроз и пророчеств, – взмолилась я.

– Пророчества бесполезны. В плохое верить не хочется, а в хорошее не получается, – заметила собеседница. – А теперь мне пора вернуться к своим обязанностям.

Она ушла в штаб, оставив за собой последнее слово. Хорошо, пусть самоутвердится таким образом, если хочет.

До начала инструктажа оставалось еще много времени, и я продолжила блуждания по школе. Если министра убили в новом здании, возле штаба, его могло обнаружить начальство. Испугались близости высокопоставленного покойника и вынесли его по запасному выходу. Если его нашли посторонние, что сомнительно, то организовать бригаду Переносчиков было бы сложнее. И тот, кто обнаружил, наверняка сообщил бы начальству. В любом случае, сбор Переносчиков возле штаба не мог пройти незамеченным. Сидящая на моем месте историчка должна была заподозрить неладное, видя неожиданное стечение народа. Или ее отправили с поручением, и она ничего не видела.

Если же его прикончили в старом здании, то нести до лестницы должны были совсем недолго. Найти его в тупичке мог скорее тот, кто заблудился. Но тогда неясен смысл переноски. Можно было бы оставить, как лежал.

Пройдем по старому зданию. Вот тупичок на четвертом этаже, вот стулья и стол для коридорных, а вот и аудитории… Стоп! Здесь нет другого пути, кроме как в поле зрения коридорных четвертого этажа. А они не могут не заметить процесс переноски! Они же не слепые, как бы банально и глупо это ни звучало. Нет другого выхода, кроме как по лестнице. Поскольку корпус старый, то планировка в нем своеобразная: лестница всего одна (зато с красивыми коваными перилами). Значит, тело должны были нести с четвертого этажа мимо резко ослепших коридорных на лестницу с третьего на второй этаж. Третий этаж в тот день пустовал, так как на нем располагались маленькие аудитории для английского языка, непригодные для экзамена. Плюс к этому на нем же были два административных помещения. Все вместе взятое привело к тому, что сдающие были распределены по второму и четвертому этажу. Значит, остается единственное место, где он мог быть убит. Тот самый участок коридора около штаба. Там, где опечатанная дверь. А это перечеркивает все оправдания Ирины Владимировны. Начальство было в курсе всего происходящего. Не могло не быть.

Я остановилась на лестнице. Почти там же, где был найден труп. Конечно, версию придется проверить при участии Ленки – свежий взгляд не помешает – но это уже для очистки совести. Самое важное сделано: определены границы возможностей убийцы и Переносчиков.

Десять минут до инструктажа. Внизу слышался шум голосов – учителя не могут молчать и, будучи в количестве более одного человека, устраивают спонтанный педсовет.

Выждав несколько минут, я пришла в штаб, делая вид, что явилась только что. Химичка выдала нам с Ленкой бэйджики, на этот раз с женскими именами, и мы уселись на прежние места. Вокруг стоял галдеж, посвященный тому, как не хочется здесь сидеть, и вообще, не много ли от нас хотят, и мы могли спокойно поговорить. Из осторожности я перешла на французский и рассказала события этого утра. Ленка слушала внимательно и обещала тоже пройтись по зданию.

Ирина Владимировна вошла как всегда стремительно и традиционно поправила очки в толстой оправе. Уже привычно зачитала расстрельный список, толпа коридорных также привычно возликовала.

– Давайте-ка я вас распределю, чтобы не было потом проблем… У штаба в коридоре – эээ…пожалуйста, Лидия. Занимай место.

Я села на лавочку в коридоре. Вскоре ко мне на пять минут присоединилась Ленка, которую поставили в этот раз на четвертый этаж старого здания.

– Я попробую пройтись по тому ходу, который ведет в старое здание, – прошептала она и незамедлительно свернула в пространство за штабом. Мне же пришлось остаться на привычном месте. Похоже, меня решили держать рядом со штабом, чтобы больше никуда не лезла. По крайней мере, Ирина Владимировна хочет держать меня под присмотром. Возможно, она боится расследования? Но мне показалось, что она в нем заинтересована не меньше нас, ибо причина для переноса тела была у нее самой веской среди прочих участников экзамена. Поэтому держать меня под рукой может оказаться полезным на случай… На какой случай? Нового убийства?

До начала экзамена оставался час. Есть время задать пару вопросов нашей историчке, сидевшей в тот раз в этом районе вместо меня, есть время зайти к медсестре и попросить ее последить за так называемой чашкой Петри. Мне казалось, что судьба этой емкости еще не решена.

Первым делом я разыскала историчку, которая на этот раз сидела невдалеке от медкабинета, кутаясь в нечто, что я посчитала скатертью при взгляде издалека, но это была ее любимая шаль.

– Слушайте, у меня к вам вопрос, – начала я. Искусство вкрадчивых переговоров мне не дается, это факт… – Помните, в предыдущий раз вы были в коридоре возле штаба? Вы не заметили ничего необычного?

– Меня об этом уже спрашивала полиция. Ничего. Мне вообще некогда было по сторонам смотреть, потому что меня загоняли с поручениями, причем как специально подбирали самые дальние пункты назначения. Я туда шла, как в экспедицию.

– Не помните, сколько раз вас посылали? И примерно во сколько?

– Поручений было штук восемь. Сроду столько не бегала, – пожаловалась учительница. – Время я тебе не скажу, не засекала.

– Все равно спасибо.

– Ты что-то задумала? – с интересом уточнила она.

– Уже додумываю.

Медсестра – на этот раз настоящая – была на месте. Завидев меня, она вздрогнула, но нашла силы улыбнуться.

– Как поживает наше орудие? – спросила я.

– Стоит на месте.

– Можно взглянуть?

– Конечно, – Марина Игоревна услужливо подвинула мне стул. Плошка, для удобства называемая чашкой Петри, стояла на шкафчике, как и прежде.

– Думаешь, ее украдут? – спросила медсестра, откидывая волосы за плечи. Как только человек перестает нервничать, то обращается ко мне на «ты». Просто рок какой-то.

Приходится возлагать надежды на уважительное обращение на старость. Или же накопить побольше денег и завещать их тому, кто будет обращаться ко мне на «вы».

– Все может быть. Хоть на ней нет отпечатков, само наличие орудия убийства должно нервировать преступника, не находите?

– Я должна сидеть и ждать, когда чашку стащат?

– Вас могут попытаться отвлечь. Как бы то ни было, за ней нужно следить.

– Ну да, ну да, – неохотно согласилась Марина Игоревна.

Мы распрощались, и я ушла на свой пост, предварительно навестив Ленку. Вообще-то коридорному не положено ходить просто так, но экзамен еще не начался. Кроме того, вряд ли Ирина Владимировна станет придираться ко мне. Хоть наша с ней беседа и была колкой, но она была прежде всего личной. А после таких разговоров любые знакомства выходят на более доверительный уровень.

– Где ты ошивалась? Я думала, догадаешься прийти пораньше! – зашептала Ленка на французском. Не дожидаясь оправданий, она продолжила:

– Через ход от штаба можно выйти совсем рядом с той лестницей. Дверь тоже опечатана, но бумажка держится на честном слове.

– Значит, Переносчики обнаружили тело за штабом, испугались и перетащили, – наконец-то мой вывод подтвердился.

– И это не могли быть коридорные, потому что за штабом никто не ходит просто так. Незачем.

Именно, что незачем. Сидя возле штаба первые два раза, я понятия не имела, что там есть запасной выход. С учетом прочих обстоятельств, Переносчиками могли быть только начальники. Выходит, Ирина Владимировна скрывала правду и принимала участие в переноске тела? Но кто бы сознался на ее месте?

Мимо нас с табличками в руках прошли аудиторные. Значит, скоро придут сдающие, и нам нужно занять предписанное место. Я вернулась в коридор, ставший с недавних пор почти родным. Крапинки на навесном потолке были подсчитаны уже давно, и я с чистой совестью вернулась к обдумыванию преступления. Разумно, что тело министра решено было скрыть, логично, что Ирина Владимировна врет – хотя сговора с нами уже достаточно для серьезных претензий в полиции. Но что, если она знает еще что-то? Как вывести ее на чистую воду?

Сдающие прошли мимо как стадо зебр, черный и белый цвета мельтешили перед глазами. Аудиторные рассадили всех согласно списку, предварительно тщательно проверив документы (а если кто не очень похож на фотографию в паспорте?), и в скором времени начался обычный тихий хаос.

Мимо сновали организаторы, а мне не было дела до их перемещений. Как выяснилось впоследствии, нельзя быть такой невнимательной, но осознала я это много позже. Пока что я была сравнительно беспечна.

На моем этаже была всего одна аудитория. Массовый понос пройдет сравнительно спокойно.

В очередной раз мимо прошла Ирина Владимировна, косо на меня посматривая. Я помалкивала. Но решилась задать тот самый вопрос, когда она шла обратно в штаб. Мне пришлось долго собираться с духом и замирать всякий раз при звуке шагов с нижнего этажа. Достаточно поволновавшись, я решилась и обратилась к ней, не давая себе времени на раздумья.

– Зачем вы врали?

– В чем? – ненатурально удивилась она.

– Вы были Переносчиком. Больше некому.

– Извини, я тороплюсь в штаб.

– Я пройдусь с вами, – заявила я.

Надо же так обнаглеть. Мы зашагали в конец коридора.

– Вы можете не признавать этого, но правда известна. Тело нашли в закутке за штабом и перенесли по опечатанному ходу на ту самую лестницу. Коридорную отсюда вы отправили куда-то под благовидным предлогом, а сами занялись переноской. Вскоре после этого вы втроем сидели и ели, потому что после физической работы всегда хочется есть. А также, чувствуя свою вину по всем фронтам, угостили меня конфетками. Подсознательная попытка извиниться, возможно, неважно перед кем.

– Зачем мне твои домыслы? – зло спросила она.

Мы стояли около двери, снова лицом к лицу, на этот раз в состоянии почти что войны. Ирина Владимировна строила из себя бормашину, сверля меня глазами, а я с тем же успехом изображала умного и проницательного человека. Жаль только, что внушительного голоса у меня не было. И физиономия подкачала.

– Вы лучше меня знаете, как все происходило.

Как мне не хватало наглого вида, так свойственного ученикам!

– Мы с тобой уже пришли к выводу, что тело переносили из одного безлюдного места в другое. Мне это было невыгодно. Если бы труп остался в своем месте, том, где его настигла смерть, его бы не нашли раньше, чем нужно.

– Вы помните, как я его нашла во второй раз? У него зазвонил телефон.

– К чему ты клонишь?

Для нее сейчас самый момент упереть руки в боки, что она и сделала. Этого требует психология и житейский опыт. На фразе «к чему ты клонишь?» человек стремится казаться более значительным, выражая это на уровне тела, то есть упирая руки в бока. Психологическое объяснение этому простое: человек стремится показаться больше, сильнее и увереннее, чем он есть на самом деле. По тем же соображениям павлины расправляют эффектный хвост.

– Телефоны в пункте приема экзамена запрещены. Разумеется, гулять по закоулкам вы не собирались, но когда зазвонил телефон министра из коридора, вы заволновались. Таким образом он и был найден по-настоящему.

– Мне действительно надо идти, – нервно сказала она и прошла в штаб, едва не подвинув меня руками. Пусть поразмыслит над сказанным. Если до этого дошла я, то дойдет и полиция. А это невыгодно никому из нас. Тем более, что терять ей нечего: один сговор на экзамене уже был. Еще одно признание не испортит ситуацию. Я вернулась за стол. До конца экзамена оставалось около полутора часов, но в реальности наверняка меньше.

Цокотуха и Ирина Владимировна ушли из штаба в очередной раз, вполголоса обсуждая апелляцию, которую хотел подать некто из старого здания, считая, что задание составлено некорректно.

Ирина Владимировна вернулась одна и подошла ко мне.

– Приходи к половине четвертого к фонтану в центре.

Неожиданно. Я кивнула, и она ушла в штаб. Десять минут спустя, в целях борьбы с одолевающей скукой, я принялась крутить предусмотрительно взятую с собой ручку от старой кофеварки. Хоть какое-то занятие.

Экзамен не мог завершиться без происшествий. Давно известно, что неприятности ходят парами, и это учитывают многие люди, например, врачи на «Скорой помощи». Если поступил вызов к человеку с инфарктом, значит, кардиологическая бригада сегодня будет колесить по всему городу. Подобным образом дела обстоят дела с аппендицитом. Иногда в больницах скапливаются целые палаты свеженьких пациентов, которых не успевают оперировать и оставляют дозревать, пока занята операционная. Проблемы действительно не встречаются поодиночке. Если в тот раз у нас убили министра, то в этот была отравлена медсестра. И обнаружила ее снова я.

Разумеется, мне хотелось узнать о судьбе склянки на шкафу в медпункте, поэтому по окончании экзамена я зашла в медицинский кабинет. И едва не заорала от испуга: Марина Игоревна лежала на полу возле кушетки в позе поломанной куклы. Крови не было, но обольщаться не следовало. Министр тоже по виду был целый.

Я проверила пульс – он бился прерывисто и как бы нехотя. Никакого запаха горького миндаля, да и вообще посторонних запахов не было, но это можно списать на своеобразие ароматов медпункта, которые сами по себе перекрывают любые запахи.

Из шеи пострадавшей торчали четыре тонкие иголки, воткнувшиеся довольно глубоко, кроме одной, которая проткнула лишь кожу. Возможно, яд был на них.

Нужно ли их вытаскивать? Дело в том, что иглы могли перебить кровеносные сосуды, и их вытаскивание спровоцировало бы кровотечение. Если повреждена яремная вена, то своими действиями я могу попросту добить раненую. Если же повреждена сонная артерия, что маловероятно, но все же возможно, к игле вообще не стоит прикасаться. Я выглянула в пустой коридор: наша историчка уже ушла. Ленка находится непонятно где, а на включение телефона понадобится время. Решено: я включаю телефон и максимально быстро вызываю врачей, невзирая на возможное присутствие убийцы рядом. А еще нужно проверить, стоит ли склянка на месте.

Пока телефон включался, я заглянула на верхнюю поверхность шкафа: разумеется, орудия первого убийства не было на месте. Мотив преступления предельно прост. Хоть какая-то определенность в происходящем.

Вызвав врачей, я выглянула в коридор: двое наших учителей шли к выходу, оживленно беседуя о второгодниках, которые теперь под запретом.

– Стойте! Тут человек умирает.

– Ты опять труп нашла? Вечно ты где-то бродишь, находишь черт знает что. Угомонись уже, – скривилась химичка.

– Еще не труп, но может им стать. Подойдите и посмотрите.

Видимо, моя физиономия приобрела предынсультный вид, поэтому они мне поверили.

– Смотри-ка, и правда ранена! – воскликнула химичка. Дарья Геннадьевна резко ослабела, привалилась ко мне и больно схватила за плечо.

– Я вызвала врачей, обещали подъехать. Вы бы не могли их встретить и проводить?

– Да. Ирина Владимировна в курсе?

– Еще нет.

– Я сбегаю к ней, а ты, Даш, иди встречай «Скорую», – распорядилась химичка.

Пятнадцать лет работы в интернате для трудных подростков сделали ее человеком, невыбиваемым из колеи. Поэтому сейчас она чувствовала себя совершенно нормально: подумаешь, раненый без сознания! Она и не такое видала! Дарья Геннадьевна ушла быстро и молча, а я осталась в кабинете. Пользуясь моментом, сфотографировала иголки и вдобавок засняла их на видео. Просто для дальнейшего расследования.

Вместо Ирины Владимировны заявилась Цокотуха с истерично блестящими глазами.

– А где Ирина Вл…

– Бумаги заполняет, пока суматоха не началась. Да она уже привыкла, – нервно усмехнулась Цокотуха и прищелкнула каблуками. Ее пристальный взгляд на раненую мне не понравился. Либо я его не поняла, как необходимо, либо в нем светился интерес вплоть до азарта. Странная реакция на случившееся. Впрочем, я тоже патологически радуюсь, когда у меня в силу каких-либо происшествий оказывается пациент, которого можно полечить, не считаясь с его мнением.

– Пойду проконтролирую, как она там заполняет бумаги, – пробормотала Цокотящая вполголоса и стремительно покинула кабинет, в дверях столкнувшись нос к носу с медиками. Фельдшер сразу признал в раненой медсестре свою давнишнюю одногруппницу. Врач, седой мужчина кавказской внешности, сразу спросил, пыталась ли я доставать иголки, торчащие из шеи. Отрицательный ответ его удовлетворил. Решено было немедленно везти раненую в больницу, и сразу встал вопрос о переносе бессознательного тела. Полотнище для переноски притащил фельдшер, а вот погрузка тела оказалась задачей сложной. Главной проблемой было не потревожить шею.

Медсестра весила явно меньше министра, но поднять ее втроем было все равно задачей нелегкой. Безвольно обвисающие конечности добавляли проблем. Поэтому я на личном опыте повторно убедилась, как сложно носить бессознательные тела. Моя роль заключалась в придерживании головы и шеи. Наконец, раненую понесли в санитарную машину, спустили по лестнице при помощи Леонида Павловича и вездесущей химички, а я все еще ответственно придерживала шею и голову. Красно-белый автомобиль умчался, завывая сиреной, а мы привычно остались ждать полицию.

– Почему-то уже второй экзамен так заканчивается, надоело уже, – меланхолично сообщила оказавшаяся рядом Ленка. – Маньяк, что ли, орудует?

– Убийца стащил склянку, – сообщила я на французском, – а медсестру он обстрелял иголками.

– Сфотографировала?

– Обижаешь.

Сидя в коридоре первого этажа, напротив раздевалок, мы отсмотрели сделанные мной фотографии. Ленка удрученно качала головой.

– Либо это конченый псих, которому плевать на разоблачения, либо это массовый заговор. Якобы никто ничего не видел. Нет мыслей, во сколько ее обстреляли? Почему ты вообще думаешь, что в нее их не воткнули, а именно обстреливали?

– Начнем с того, что она же не труп! Никаких следов разложения, поэтому я не знаю, во сколько это случилось. Да, было бы легче, если бы она начала разлагаться! Не перебивай! А к историчке я уже подходила. Она опять пробегала половину времени с поручениями. Но говорит, что не видела, чтобы кто-то вообще приходил в медпункт. Отвечаю на второй вопрос: если бы в нашу медсестру просто так втыкали иглы, она бы защищалась, возможно, подняла бы шум. Картина преступления была бы иная. Защитные раны, возможно, травмы, полученные нападавшим. Никто посторонний не ранен, не выглядит взволнованным. Кстати говоря, здесь и психология играет роль. Причинение вреда в близком контакте нервирует куда сильнее, чем те же действия, но издалека. Меньше нервов. Сравни свои чувства: если метнуть нож в кого-то или воткнуть его, стоя рядом и ощущая все движения. Дистанционные способы нанесения ущерба не вредят совести нападающего. Поэтому он остался спокоен, плюс к этому никто ничего не видел и не знал.

– Обычная история, – подвела итог Ленка. – Эти экзамены – просто раздолье для убийц.

– Во время экзаменов лично мне всегда хотелось устроить что-то кровавое, – хмыкнула я.

– Поэтому тебе и ставили всегда пятерки. Все было написано на физиономии, – дополнила Ленка. – Приехали!

Тот же майор, что допрашивал нас после убийства министра, приехал и в этот раз. Поздоровался со всеми, как со старыми знакомыми, и приступил к новому допросу. Ему отвели одну из аудиторий, где закончился экзамен, а уставшие организаторы расселись в коридоре.

Мы были в начале очереди, и чем сильнее близился допрос, тем сильнее я нервничала. Ладно, в тот раз кто-то должен был найти труп, и эта роль выпала мне, но разыскать еще одно тело, пусть пока живое, это полный нонсенс. Если так пойдет и дальше, то я смогу заменить поисковую собаку и выезжать на места катастроф.

– Зачем ты пошла к медсестре? – шепотом спросила меня Ленка.

– А то ты не в курсе.

– Как ты объяснишь свой визит майору?

Уместный вопрос. Я задумалась, вернее, сделала вид, потому что в голове крутились обрывки мыслей и не складывались в толковое объяснение.

– Скажешь, что хотела взять таблетку от головной боли, – посоветовала Ленка. – Ведь может же у тебя болеть голова?

– Спасибо. Так и скажу.

Вплоть до захода в кабинет я мысленно повторяла причину своего прихода к медсестре. Головная боль, конечно же, что может быть естественнее. И опровергнуть мою версию невозможно, ведь наличие головной боли нельзя проверить объективно. И вообще, науке известны даже случаи суицида из-за головной боли.

Я заходила на допрос с тем же ощущением, как клаустрофоб идет в лифт. Майор предсказуемо узнал меня. Допрос начался.

– Во сколько вы обнаружили тело?

– Через пару минут после окончания экзамена.

Вычтя несколько минут от времени вызова «Скорой», я указала время. Майор не поленился заглянуть в журнал исходящих вызовов телефона.

– Хорошо, а зачем вы вообще пошли в медпункт?

А вот и момент истины, точнее, момент вранья. Мне придется осмотрительно говорить, не сболтнув лишнего.

– Голова сильно болела. Справа в затылке. Это к ветру, кстати. Вот. Я хотела взять таблетку, зашла, а она вся в иголках…

Голос дрогнул, и я замолкла. Майор наверняка списал это на нервозность, но причиной тому было наглое вранье, столь неприятное, что организм испытывал трудности с речью. Полицейский особо отметил, что я профессионально нахожу раненых и мертвых, посмеялся над этим, задал еще несколько вопросов, на которые я честно ответила (ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю), и на этом допрос был окончен. Я выползла в коридор, как клаустрофоб из неисправного лифта. С колотящимся сердцем, красным лицом и выдохшаяся.

– Все нормально? – успела спросить Ленка, перед тем как пойти следующей. Я ей кивнула, и она захлопнула за собой дверь.

Ирина Владимировна пронеслась мимо с пакетами экзаменационных материалов, которые вручила приехавшему специальному представителю Управления образования. Под бдительным присмотром еще одного полицейского она передала пакеты и присоединилась к общей очереди. Я подошла к ней.

– Ваше предложение о встрече у фонтана в силе?

– Да. Ты должна быть одна.

– Моя подруга тоже интересуется этим делом.

– Ты еще всю свою школу собери, – ехидно произнесла главная организатор. – Сплавь куда-нибудь свою подругу и приходи одна.

– Вы хотите что-то рассказать без лишних ушей?

– Именно. А сейчас отойди, чтобы не привлекать лишние глаза.

Я сказала Ленке, что сильно устала и пойду домой. Вранье становилось привычным, я приобретала опыт, и замысел удался. Покружив по городу, в назначенное время я пришла к фонтану. Яркое солнце делало невозможным взгляд на сверкающие струи воды, и я отвернулась к дороге. Как раз вовремя: черный двудверный автомобиль припарковался у тротуара. За рулем сидела полная женщина в светлом пиджаке и очках.

– Снова здравствуйте.

– Садись.

– Как видите, я одна.

– Достань телефон и выключи. Комментарии можешь оставить при себе. Вот так. Телефон можно положить вот тут. Наш утренний разговор показал, что твои соображения очень логичны, поэтому я тебя и позвала. Надеюсь, мы решим один вопрос к нашей взаимной выгоде.

– Предлагаете сотрудничество?

– Да.

– Почему?

– Во-первых, меня хотят отстранить от работы, зная о махинациях с переодеваниями и с учетом криминальной обстановки на моих экзаменах. Во-вторых: раз уж ты проводишь расследование, выгодное нам обеим, так почему бы мне не помочь тебе в этом.

– Что из этого следует?

– Я даю тебе информацию о первом убийстве, оказываю тебе помощь при необходимости, а ты развиваешь дальше свое расследование и держишь меня в курсе.

Вообще-то расследовать мы начали, чтобы избавиться от подозрений в свой адрес. Свои причины для продолжения следствия у нас есть, особенно теперь, когда стало ясно, что убийца жесток и настойчив. Сюда добавляются причины Ирины Владимировны. Помощь и информация, которые согласуются с нашими целями. На первый взгляд заманчиво.

– Вы сказали, что вас отстраняют от работы. Поясните, пожалуйста.

– Я под подозрением. Полиция приходит к тем же выводам, что и ты, мне уже намекал на это майор. Он меня допрашивал уже четыре раза. Формально они сто раз правы. Главный организатор – главный козел отпущения. Под арест пока не посадили, но случиться это может. На это мне также намекал майор. Следующий экзамен провожу уже не я. Меня могут даже в пункт проведения не пустить. Им предсказуемо не понравилось, что у меня постоянно происходит криминал. Наш директор взбесится, как черт…

– А я должна очистить вас от подозрений?

– Да. С учетом моей информации и моей помощи.

Если информация ценная, расследование может резко продвинуться вперед. Это серьезный аргумент. Но приобретенная в последнее время настороженность заставила одуматься: что, если это некий хитрый ход? Почему Ирина Владимировна согласна разговаривать только со мной?

– Почему вы разговариваете только со мной и не хотите, чтобы об этом знала моя подруга?

– Информацией можешь делиться с ней. А тебя я пригласила исключительно из-за экономии времени, потому что наш утренний разговор проходил только между нами. Мне показалось, что мы с тобой хорошо ладим, – последняя фраза прозвучала немного ехидно. Но следующие слова Ирина Владимировна произнесла довольно грустно:

– Я боюсь потерять работу. Мне скоро стукнет пятьдесят три, куда меня возьмут в предпенсионном возрасте? Разве что уборщицей, да и то по блату. Поэтому у меня в этом деле есть немалый личный интерес. Уж если ты докопалась до правды, значит, полиция может сделать то же самое. Я боюсь, что на меня повесят обвинения, поэтому кровно заинтересована в установлении правды.

Колебалась я во многом для вида, решение было принято уже давно. Даже если это некий обманный ход, полученная информация (даже если она неверна) на что-нибудь да натолкнет нас с Ленкой. Факт сообщения правды или лжи покажет, на чьей стороне Ирина Владимировна и чего она добивается.

– Выкладывайте свою информацию. Считайте, что мы договорились.

Собеседница улыбнулась.

– Переносчиками были три человека: настоящая медсестра, я и Оксана.

– Кто это?

– Оксанка? Она из Управления образования. Ну, которая на каблуках и в пиджаке. Мы нашли тело за штабом именно из-за его звонящего телефона, понятное дело, испугались, не знали, что делать в случае массового досрочного завершения. Посовещались минутку, я отправила коридорную отнести куда-то дополнительные бланки ответов, она ушла, а мы потащили труп по запасному выходу.

– Зачем понадобилось оставлять его на лестнице? Оставили бы в переходе, никто бы не нашел.

– Возник бы вопрос, что он забыл в переходе. Выглядело бы так: министр вскрыл опечатанную дверь, пошел в другой корпус и по пути скончался. Очень странно, не находишь?

– Да уж…

Следовало признать, что Переносчики выбрали оптимальный вариант действий. В логичности им не откажешь.

– Конечно, мы сразу не задумались, что он был убит, такое никому не пришло бы в голову. Я могу сказать точно: я не была причастна ни к его смерти, ни к тому, что случилось с медсестрой.

– И это все, что вы можете сказать?

– По этому вопросу – да.

Подавив приступ агрессии, я постаралась подумать спокойно. Мои выводы о составе группы Переносчиков подтвердились. И это пока что вся польза от договора с главным организатором!

– Скажите, почему вас не отстранили на время проведения сегодняшнего экзамена? – по мере сил вежливо спросила я.

– Потому что формально не за что. Про аферу с переодеванием я по официальной версии не знала. Но ранение медсестры усугубило ситуацию. Об отстранении на время следующего экзамена мне сказали уже после сегодняшнего. Сразу после упаковки доставочных пакетов позвонил Скорняков. Это начальник Управления. Но история с медсестрой испортила все окончательно.

– Кстати о ранении…

– На этот раз я ничего не знала вплоть до конца экзамена. Клянусь! Я даже не совсем поняла, что с ней произошло. Утыкали какими-то иголками?

Рассказывать ей обстоятельства обнаружения или нет? Вроде как мы в одном деле замешаны, и неизвестно, кому может прийтись хуже – обнаружителю трупов или организатору. Я рассказала хронику обнаружения раненой, расцвечивая историю красочными подробностями вроде собственного сердцебиения и мучительных раздумий о повреждении кровеносных сосудов.

– Кстати, тебе не намекали на нехорошие последствия? Майору вряд ли понравился твой талант находить кого раненых и мертвых.

– Нет, он просто посмеялся. Полезно выглядеть шутом.

– Самокритично.

– Правда жизни.

– Вернемся к нашей раненой, – улыбнулась Ирина Владимировна. – Ты говорила, что даже засняла иголки.

Самое пристальное внимание мы уделили просмотру фотографий. При их виде Ирина Владимировна чуть не подпрыгнула:

– Если это то, о чем я думаю, то наш убийца просто талант. Пристегивайся!

Настоящий учитель умеет заставить одной только интонацией, и я повиновалась чисто машинально. Потом, правда, испугалась:

– Куда мы поедем?

– Ко мне домой.

– Что?! Зачем?! Что вы такое думаете про убийцу и как это связано с вашим домом? – забеспокоилась я. Вероятность виновности Ирины Владимировны сразу подскочила, а с учетом того факта, что никто понятия не имеет, где я нахожусь, волнение усилилось. Я попыталась открыть дверцу, но та была заблокирована. Ирина Владимировна цепко ухватила меня за плечо.

– Угомонись. Мой младший сын любит конструировать непонятно что, и недавно он собрал нечто, стреляющее иголками. Ненароком чуть не застрелил кота. Если моему сыну показать фотографии, то он сумеет сказать, как убийца достиг такого эффекта.

Недоверие легко читалось на моем лице. Собеседница расхохоталась.

– Если ты боишься, то вспомни, что на площади есть много камер видеонаблюдения, которые засекли, как ты садишься в мою машину. Если бы я хотела скрыть свое присутствие, стала бы я назначать встречу в людном месте?

– Какой предмет вы ведете?

– Математику.

– Заметно. Логично мыслите. Тогда сдаюсь, везите, куда хотите.

Перед логикой я всегда преклонялась.

Машина тронулась. Двудверные автомобили мне всегда нравились своим простором в передней части салона. Спереди места хватит для кого угодно. И теперь я этим наслаждалась. Приоткрыла окно и пустила мысли на самотек. Пусть водитель напрягается, перестраивается, сигналит, а дело пассажира нехитрое – не мешать. Мы ехали по направлению к пригороду, дорога была ровной, а солнце светило ненавязчиво и не в глаза. Сплошное удовольствие. Периодически я поглядывала на приборную панель – меня всегда завораживали многочисленные кнопки. Картинки под ними демонстрировали их назначение. Правда, смысл одной из кнопок остался неясным, даже несмотря на картинку: вроде как нажатием можно отключить подушку безопасности у пассажира на переднем сиденье. Но зачем?

– Вот и прибыли, – удовлетворенно заявила Ирина Владимировна, эффектно затормозив возле желтой девятиэтажки, – теперь едем на восьмой этаж.

Лифт был тесным и, мягко говоря, плохо вентилируемым. Ехали мы в молчании, как заговорщики, четко знающие свою задачу и не желающие сбиваться с нее. Свет мигнул раза четыре, что было сигналом к открытию дверей. Так и случилось: глазам предстал коридор восьмого этажа, выкрашенный в нежно-салатный цвет.

– Вот сюда.

Немелодичный звонок за железной дверью, ленивые шаги, затем звук открываемой щеколды. Младший сын собственной персоной: спортивные штаны с лампасами, тапочки на босу ногу и синяя футболка неожиданно приличного вида. Парень с неизвестным именем удивленно взглянул на меня из-под светлых бровей и пригладил короткие светлые волосы. Еще немного, и он выглядел бы альбиносом.

– Добрый день.

Вежливость лишней не бывает. Парень молча окинул меня взглядом с высоты своего роста и уставился на мать.

– Это Лида. Правильно сказала? А это мой младший сын Саша, который нам поможет.

Он был вынужден посторониться. В прихожей горели многочисленные точечные светильники, отчего глаза едва не заслезились. Мы прошли в одну из трех комнат, в ней Саша готовился к сессии, судя по кучам распечаток и учебников. В углу стояли две коробки с металлическими деталями. В одном месте обои были слегка прожженными, примерно на уровне колен.

Ирина Владимировна дернула меня за руку, отчего я плюхнулась на диван. Она объяснила Саше, что именно от него требуется, и он оживился. Режим «Зомби» выключился, и его место занял режим внимательного человека.

– Покажи ему фотографии, – попросила она.

– Хочешь, чтобы я сказал, как ваш убийца сделал аппарат для стрельбы иглами? Пушка Гаусса или духовая трубка. Скорее, пушка, потому что кучность стрельбы высокая… А почему на видео иголка шевелится?

– Понятия не имею, – честно ответила я.

– Она была на нитке? Или же…стоп. Из чего сделан корпус телефона?

– Пластик.

– Тем более странно. Иголка немного шевелится – видите? Она наверняка примагничивается к чему-то. При съемке больше ничего не было в руках?

– Ничего. Сумка вообще в штабе лежала.

Александр рассматривал корпус телефона так, будто держал в руках мину и думал, как ее обезвредить.

– Она не могла примагнититься к гнезду для наушников? Оно как раз недалеко находится. Рядом еще вход для шнура, тоже из металла, – сказала я. Парень кивнул.

– Вполне возможно. Главное – то, что иголка примагничивается. А это значит, что была использована пушка Гаусса.

– Это то, из чего ты стрелял гвоздями два месяца назад?

– Да.

– После этого наш напуганный кот сбежал, – проинформировала меня Ирина Владимировна. – Расскажи про эту свою стрелялку, – попросила она сына.

Пушка Гаусса, говоря простым языком, способна выпускать небольшие снаряды типа игл или гвоздей совершенно бесшумно, а изготовить ее может любой человек, мало- мальски разбирающийся в физике. Принцип действия основан на использовании электромагнитов. Из-за них вылетевший снаряд может примагничиваться к посторонним предметам. Что и получилось с моим телефоном. Плохо воткнувшаяся игла притягивалась к немногочисленным металлическим деталям. Нам был продемонстрирован выстрел из пушки Гаусса в картонку. Бесшумно, эффектно и эффективно.

Получив информацию к размышлению, я собралась уходить. Ирина Владимировна всунула мне еще несколько конфет, явно желая засахарить или законсервировать меня, и вызвалась подвезти, но я отказалась. Ходьба очень способствует мыслительной деятельности. Вдобавок новоявленная сообщница выдала мне целый лист с информацией о тех, кто теоретически имел возможность расправиться с министром и с медсестрой. Уже дома, читая список и потягивая черный чай, я выяснила множество интересных моментов: Цокотуха и Дарья Романовна имели специальность математиков-физиков, как и Ирина Владимировна, сопровождавшая министра женщина в синем платье была кандидатом наук, а диссертация ее была посвящена химическим соединениям. Дальше шли описания, кто о чем знал: об афере с переодеванием знали Ирина Владимировна, медсестра и Цокотуха, но не знал директор школы, учитель физики по специальности. Переносчиками были, как уже выяснилось, трое: настоящая медсестра, Цокотуха и Ирина Владимировна. Директор о происходящем знал, поскольку шел впереди Переносчиков, высматривал, не видит ли их кто. Отдельный раздел был посвящен известным сплетням и догадкам об отношениях министра с его окружением. Насколько я знаю, чтобы собрать подобную информацию, нужно постараться, так как министерские дрязги не проникают в школы. Значит, Ирина Владимировна имеет доступ к этим сведениям. Степень влиятельности человека зависит от его осведомленности в сплетнях. Следовательно, Ирина Владимировна – влиятельная особа.

Следующим утром мы с Ленкой отнесли завучу годовые отчеты, отбились от настырного предложения взять классное руководство, после чего вспомнили про паспорт кабинета. Вот так вот бытовые проблемы теснят расследование. Для составления этой бумаги нужно было записать номера всех вещей в классе, которые были в выданном списке и дать наименования этим вещам.

– Пиши: тумба деревянная, одна штука, – начала диктовку Ленка. Я послушно печатала, поставив перевернутое ведро под ноги для удобства, – номера нет.

– Как нет? Завхоз сказала, номера должны быть везде.

Ленка отодвинула тумбочку и осмотрела ее со всех сторон. Заглянула внутрь – тоже без толку.

– Не будет, значит, номера. Далее: проектор, одна штука.

– Он же не работает.

– Но он есть. Не пропал, в отличие от двенадцати швейных машинок.

– Каких машинок? У нас пропали? – встрепенулась я.

– Объясняю: в кабинете технологии исчезли двенадцать швейных машинок. В перечне имущества они есть, а больше нигде не существуют. Их не могут найти уже два года, училка в панике, остальные ржут, что у нее подпольный швейный цех. Поэтому радуйся, что у нас все на месте.

Дальнейший перечень был скучным ровно до того момента, когда мы дошли до магнитофона. Его нигде не было. Мы обыскали весь кабинет, заглянули во все шкафы и тумбы, попутно нашли забытые кем-то лыжные ботинки, но кассетного магнитофона 1996 года выпуска не нашли.

– Теперь понятно, чем так воняло зимой, – меланхолично сказала Ленка, брезгливо держа пакет с ботинками. – Отнесу его в раздевалку. Пусть теперь там клопы вымрут.

Я для очистки совести еще раз посмотрела во всех закутках – магнитофона не было. Видимо, подпольному швейному цеху захотелось музыки, и кассетный проигрыватель пропал вместе с машинками.

– Что будем записывать? Отсутствие или потерю имущества? – спросила я Ленку, когда она вернулась.

– Надо как-то выкрутиться. У тебя дома есть магнитофон?

– Потерялся при переезде вместе с коробкой тарелок. Тогда еще кастрюлька пропала. Метр на метр. До сих пор не имею понятия, что с ней случилось.

– Ее, наверно, неудобно мыть. Возможно, то, что она потерялась, как раз к лучшему.

– Тогда вообще много вещей пропало… – приуныла я, вспомнив, что так и не нашла в новой квартире свой любимый домашний свитер, но, возможно, он просто расползся на ниточки от старости. – А у тебя есть магнитофон?

– У меня тоже нет, – печально вздохнула Ленка.

– Может, получится одолжить его где-то? – предположила я. – Помнится, в кабинете Марины Павловны был такой, как требуется в списке.

– А если ей самой надо?

Мы переглянулись и направились в 15 кабинет, где всегда можно было найти Марину Павловну. Уже на пороге нашим глазам предстала картина, достойная кисти всех подряд сюрреалистов: на парте стоял стул, на нем на одной ноге стояла Марина Павловна, второй ногой она стояла на верхней полке в книжном шкафу, в руках держала нечто длинное вроде плинтуса и орудовала этим чем-то, пытаясь расковырять навесной потолок. Стул поддерживался сложной конструкцией из других стульев и одной дощечки непонятного происхождения. Другая учительница, Галина Михайловна, стояла рядом на полу и орудовала похожей деревяшкой также возле потолка, приговаривая: «Марина, ты только не упади! Ты только не упади!». Двое детей Марины Павловны, у которых я вела английский в пятом и седьмом классах, спросили меня, явно с гордостью за родительницу:

– А вы так умеете, как наша мама?

– Не пробовала.

Мой престиж в их глазах обвалился подобно курсу акций.

– Может, и получится, если попробовать, – я попыталась неуклюже оправдаться, но на меня так скептически посмотрели, что пришлось замолкнуть.

– Вы чего-то хотели? – спросила нас Марина Павловна, опасно повернув голову в нашу сторону. Я настолько засмотрелась на эту эквилибристику, что даже не сразу ответила.

– Да, но мы можем зайти позже.

– А что вам надо?

– Хотели спросить, сильно ли вам нужен магнитофон, – промямлила я.

– Один на полу, ловите! – рявкнула Галина Михайловна. Дети сорвались с места и побежали к учителям.

– Вон он бежит! Правее!

Дети что-то затоптали.

– Что тут вообще происходит? – спросила Ленка, растерявшись от происходящего.

– Оторвался плинтус в недоступном углу, мы его подклеиваем, потому что иначе из-за него сыплются тараканы, – исчерпывающе ответили учителя.

– А мы топчем тех, которые падают! Нас мама специально привела! – радостно ответили мои ученики.

– Мы тут явно лишние, – сказала я.

– Вовсе нет, чем больше народу, тем интереснее. Можете тоже половить тараканов, если хотите, – милостиво разрешила Марина Павловна.

– Я предпочитаю клопов, – усмехнулась Ленка.

– А я – мышей.

– Мыши у нас только в двадцать втором. Сходите, половите, стресс снимете, – ответила Галина Михайловна.

– Чего вы там хотели?… Ах да, магнитофон нам нужен перед инвентаризацией, он за нами числится, – сказала Марина Павловна, – но если вам тоже надо, то у меня есть мысль…

Идея нам понравилась, несмотря на все ее странности. Возможно, нестандартность процедуры приклеивания плинтуса отбрасывала все мыслительные барьеры, но в получившейся задумке было рациональное зерно. Маленькое, хлипкое и местами подгнившее, но оно все же было.

Вернувшись в кабинет, мы доделали паспорт и с чистой совестью вернулись к расследованию, углубившись в рассуждения. Возможно, с виду мы производили впечатление умных людей, поглощенных высокоинтеллектуальной беседой, и никто не подозревал правду. Это придавало разговору ощущение принадлежности к секретному обществу. Очень приятное чувство, надо сказать.

– Этот директор пункта приема вообще темная лошадка, – посетовала Ленка. – Я его видела только мельком. И никакой информации о его отношениях с министром нам не дано.

– Если они не были лично знакомы, то писать было не о чем, – возразила я.

– И вообще, не нравится мне эта внезапная помощь со стороны Ирины Владимировны. Кстати, как ее фамилия? Жаль, я тоже не знаю. Выглядит все так, будто она планомерно подталкивает нас к каким-то выводам.

– Но расследование выгодно и ей. Ее уже отстраняют от работы.

– С ее слов.

Нечем крыть. Все сотрудничество строилось на том, что я должна ей поверить. Я боялась сболтнуть ей лишнего, но упустила из виду, что не нужно и верить лишнему. Теперь перед нами вновь маячила полная неопределенность. Единственным положительным аспектом было то, что мы вспомнили о директоре пункта постоянных преступлений. Он настолько незаметно держался, что я не была уверена, допрашивали его или нет.

Не зная, что думать об Ирине Владимировне, мы переключились на вчерашнее происшествие. То, что убийца хотел забрать склянку, естественно. Но использование столь странного оружия – это уже загадка.

– Проведем следственный эксперимент, – провозгласила Ленка и взяла бутылку для полива цветов для пущей схожести с прототипом. – Допустим, я убийца. Начнем с первого преступления. Каков порядок действий при убийстве министра?

– Сунуть склянку под нос жертве. Дождаться смерти. Затем нужно избавиться от емкости. Я бы разбила в туалете и смыла осколки.

– Почему убийца так не сделал? Не смог? Поленился? – изменившимся голосом спросила Ленка. Явно что-то сообразила, но еще не осознала, – если это была небьющаяся банка, то ее нужно быть спрятать от посторонних!

– Зачем он взял такую, которую нельзя разбить?

– Вспомни, это же лабораторная емкость. Наверняка в стекло что-то добавляют, чтобы они не разбивались. Он мог не знать этого или просто не учесть.

– Лабораторная емкость! – воскликнула я (если честно, то рявкнула на весь этаж). – Он собирал туда кислоту при получении. Значит, емкость могла как-то вывести на его след, и от нее было необходимо избавиться окончательно. Разбить или выбросить не получилось, и он ее спрятал в медкабинете.

– Хорошо, так прошел экзамен с убийством министра. Дальше что? – потребовала Ленка продолжения истории, стоя с бутылкой наперевес.

– Поставь бутылку на место.

– Мне с ней думается лучше.

Перед таким аргументом я спасовала и перешла ко второму экзамену и второму преступлению.

– Он понимал, что склянка может вывести на него, поэтому должен был убрать ее любой ценой. Подготовился на случай сопротивления, знал, что должен действовать быстро, чисто и бесшумно. Выбор оружия идеален, – вдохновенно вещала я, чувствуя себя оракулом.

– Стоп. Даже пускание игл в человека не гарантирует потери сознания, – сообразила Ленка и прижала бутылку к груди. Выглядеть она стала сущим алкоголиком.

– Получается, иглы были отравлены?

Ничего другого не оставалось. Какой универсальный у нас убийца – просто спецназовец. С какими же трудными детьми надо работать, чтобы приобрести такие навыки ведения войны! Уж не наши ли это учителя подсуетились?

Ленка тем временем поставила бутылку на парту и взгромоздилась рядом с ней, свесив ноги. Я по привычке развалилась за учительским столом.

– Подведем итоги: искомый субъект является достаточно высокопоставленным обществом, чтобы им не брезговал высокий начальник; разбирается в химии и физике, достаточно жесток, чтобы расправиться с невольным свидетелем.

– Кстати, медсестра еще не пришла в себя? – спохватилась я.

– Я звонила в больницу. Посещать нельзя, о состоянии не сообщают. Вроде как охрану выставили возле палаты, но это мне сказали довольно расплывчато. Я толком ничего не выяснила.

– Если знать, каким ядом были смазаны иглы, это могло бы помочь.

– Кто у нас специалист по медицине?

Я самодовольно ухмыльнулась. Уголок рта уполз, второй остался на месте. От такого выражения лица человека нервного хватит припадок.

– Судя по тому, что она лежала в неестественной позе, она моментально потеряла сознание. Яд действует через кровь. Сильнодействующее вещество, раз хватило четырех укольчиков тонкими иглами.

– Нейротоксин?

– Скорее всего, – подтвердила я. – Возможно курареподобное действие.

На этом обмен мыслями закончился. Информации для каких-либо выводов все еще не хватало, и мы вынужденно бездействовали. Прогоним еще раз то, что имеем по материальной базе преступника: синильная кислота, нейротоксин (сложные для приготовления вещества), склянка небьющаяся, пушка Гаусса и куча иголок от стандартных шприцов. Чтобы приготовить синильную кислоту и нейротоксин самостоятельно, нужны реактивы, которые просто так не достать. Если нейротоксичное вещество еще можно как-то купить, что нельзя сбрасывать со счетов, то синильную кислоту можно только сделать самому. Ее даже купить негде.

– Мы должны узнать, из чего можно приготовить цианиды самостоятельно, – выдала я.

– Только давай не будем спрашивать об этом учителя химии.

– У нас есть компьютер с интернетом. Лучше там узнаем, а не у химички, а то на нас и так косились, когда мы играли в «Угадай токсин».

Ленка захохотала. Тот случай, когда мы ненароком обнародовали свое увлечение, касался нашей игры, из названия которой следует, что нужно угадать яд по описанию симптомов. Например: «При остром парентеральном отравлении наступает слюнотечение, тошнота, рвота, возможно шоковое состояние, нефропатия. При хроническом отравлении поражаются главным образом почки. Ингаляционное отравление считается более опасным, при нем возникает химический пневмонит». Второй участник игры может задать уточняющие вопросы, такие, как: «Какой период полувыведения этого вещества из организма?». Первый отвечает: «От десяти до тридцати лет». Уже на этом этапе можно догадаться, что речь идет про кадмий и его соединения. Если добавить, что запаха это вещество не имеет и что образуется при термической обработке исходного металла, то грех не додуматься, что это оксид кадмия, опаснейшее соединение.

Один тур этой игры как-то раз невзначай подслушали коллегии, после чего изумленно спросил, о чем мы вообще беседуем. Мы отшутились ценой огромных усилий и больше прилюдно так не развлекались. Изредка, когда было совсем невтерпеж, мы играли в эту игру на французском или английском.

Способы получения синильной кислоты оказались малочисленными, а кустарным условиям соответствовал и вовсе один. Второй требовал использования платины в роли катализатора, то есть ускорителя, и требовалось это для получения кислоты в промышленных объемах, а нам что-то подсказывало, что для разового получения малой дозы яда такое оборудование не нужно. Но главное заключалось в том, что мы узнали, из каких веществ производится эта кислота в домашних условиях. Один из ингредиентов точно не найти в свободном доступе. Но его можно заказать в интернет-магазине. Или взять в кабинете химии…

– Возможно, склянку он тоже брал в этом магазине, равно как и прочее оборудование, – сказала Ленка.

– Как минимум, еще была нужна газоотводная трубка, – добавила я, – а ее просто так не раздобыть.

Теперь понятно, почему он так стремился избавиться от емкости. Если она могла вывести на производителя или поставщика, убийца подписал бы этим свой приговор. Мы еще раз пересмотрели фотографии и рассмотрели кое-как видное клеймо на стенке орудия убийства.

– Почему мы его не заметили раньше? – сердито пробормотала Ленка.

– Потому что его выводили. Вон, рядом много потертостей. Наверное, скребли наждаком.

– Что там за буквы?

Через несколько минут старательной порчи зрения, мы разобрали, что именно там было написано. Проверили маркировку по всемирной паутине и поняли, что это не стекло вообще. Это была пластиковая емкость. Поэтому-то убийца и не мог ее разбить даже при всем желании.

– Но зачем ее вообще уносить или разбивать, если маркировка ни на кого не выведет? – задумалась Ленка. – Мог бы бросить в школе, про нее не вспомнили бы до самой инвентаризации.

У любого поступка есть причина, пусть и неочевидная. Возможно, убийца просто нервничал, возможно, в склянке были еще какие-то признаки, могущие вывести на него. Но какие? Тип пластика? Сам по себе он ни о чем не скажет. Изделие совершенно типовое. Отпечатки? Их не было. Содержимое? Синильная кислота испаряется очень быстро, особенно в такую жару, какая была в день убийства министра.

– Девчонки, вы идете на совещание? – спросила заглянувшая к нам историчка.

– Какое совещание? – хором удивились мы.

– По ЕГЭ. В этот раз главным организатором будет наша Людмила Ивановна, а мы с вами можем попасть в аудитории. Она хочет, чтобы все было в лучшем виде и собирает еще одно совещание.

– Во сколько?

– Да уже начинается. В девятом кабинете.

– Идем, идем. Спасибо за информацию.

– Боже, опять этот праздник занудства… – простонала Ленка.

Закрыв страницу с методами получения цианидов, мы ушли на собрание. Наша ответственная за экзамены Людмила Ивановна была в резерве, на случай, если Ирина Владимировна не сможет принять участие в этом балагане, и вот теперь случай представился. И теперь наша завуч в очередной раз рассказывала о правилах поведения:

– Ходить между рядами запрещено, находиться в конце класса тоже. В связи с последними происшествиями коридорным глаз не спускать с выходящих. Тем, кто попадает в аудитории, максимально точно фиксировать время выхода. Кстати, с предыдущих разов ведомости входа и выхода учеников тщательно сопоставляют с записями камер.

– В аудиториях стоят часы со стрелками. Фиксировать точно вряд ли получится, – заметила математичка.

– Если у кого есть электронные часы, наденьте. Вообще, именно в этот раз за нами будут следить особо пристально. Проверять будут буквально все.

– Мы вляпались в проверку, как в кучу, – буркнула химичка.

– Лучше бы раньше все проверяли, – дополнил Леонид Павлович, – теперь там уже все пропитано преступлениями, ничем не исправишь.

Пропитано? Самое подходящее слово во всех своих значениях. Конечно же, склянка была пропитана парами синильной кислоты, а она имеет свойство задерживаться во многих материалах. И если пластик имел такой состав, который позволял кислоте остаться на нем хоть в мизерных количествах, это должно было напугать убийцу.

Но даже если она осталась в гипотетических порах, то что из этого следует? Только то, что наш преступник боится того, что пары кислоты выведут на его след. Мысль походила на бред.

А если предположить, что он хотел затянуть следствие, а нахождение банки облегчало установление яда? Тогда понятно, что ее надо было спрятать любой ценой.

Совещание и ценные указания отчаянно мешали раздумывать. Я записала несколько опорных слов, чтобы впоследствии не потерять линию мысли и сосредоточилась на том, что нам объясняли. Как складывать бланки ответов, как подсчитывать, куда вписывать какой код… До экзамена еще трое суток, к тому моменту министерство традиционно пришлет какие-нибудь изменения в процедуру, которые отменит за час до экзамена.

По правде говоря, я сомневалась, что в этот раз произойдет какой-то криминал: министр уже умер, свидетель при смерти, улики уничтожены, чего еще надо преступнику? По логике, он должен затаиться и больше ничего не предпринимать.

Только мы понадеялись, что занудство на сегодня окончено, как поднялась вторая завуч, Ольга Владиславовна, та самая, которая застает меня в самые неподходящие моменты, и попросила всех задержаться. У нас все равно предполагался педсовет по новым технологиям в обучении, так почему бы не провести его сейчас, когда все в сборе? Ей хотелось рассказать о такой педагогической технологии, как создание ситуации успеха на уроке. Якобы в таком случае ученик поверит в свои силы, станет более оптимистичным и уверенным в себе, что поможет ему в жизни. Звучит очень хорошо и даже вселяет надежду. Но ситуация успеха – вещь абсолютно нежизненная и с реальностью не связанная. У меня таких ситуаций было всего две за двадцать три года, к неудачам я отношусь совершенно спокойно, поскольку ничего кроме них не знаю. Это даже хорошо: они меня не выбивают из колеи. А тут предлагается устраивать ситуации успеха на каждом уроке. Допустим, затея удастся, хоть это и фантастика, но все же допустим. А стоит ученику потом в жизни наткнуться на ситуацию неуспеха, которые бывают на каждом шагу, его будет ждать большое разочарование.

Насаждаемая точка зрения шла вразрез с жизнью. То же самое ощущение возникло у меня на первой в жизни педпрактике, когда выяснилось, что все лекции по педагогике и методике можно смело выбросить. Они не готовили к реальности.

– Стоит ученику проникнуться ощущением, что он может многое, как его успеваемость и мотивированность возрастет! – вдохновенно вещала завуч. Еще немного – и она возденет руки к небу. – Что для этого нужно? Дать ему возможность проявить себя!

– Пока что они очень успешно хамят и матерятся, – сказал кто-то с задних парт.

– Еще нападают, – подсказала Марина Павловна. Верно подмечено. Но дети не учитывают одного: у учителей настолько истрепаны нервы, что никакое хамство их уже не задевает. Поэтому детям нужно искать другие способы сжить нас со свету.

– Чтобы достичь успеха в чем-то, нужно прилагать усилия, – заявила химичка. – А у нас нет таких детей, которые готовы хоть как-то стараться.

– Если они хотя бы раз достигнут положительного результата, они будут стараться, чтобы достичь этого снова, – возразила завуч.

– Они и одного раза не достигнут. Если я хочу, чтобы они решили задачу, используя таблицу умножения, а они ее не знают вообще, потому что не учили, чего они добьются? – спросила Марина Павловна.

– Значит, вам нужно сделать так, чтобы им было интересно учить эту самую таблицу.

– У них не хватает объема памяти. Восемь человек в классе из двадцати шести имеют справку о замедленном психическом развитии.

– Тренируйте им память.

– А когда программу проходить?

– Найдите способ делать все это одновременно.

Зная классы, в которых вела Марина Павловна, я удивлялась тому, как она вообще научила их поведению, свойственному людям. По сути, она была не учителем, а дрессировщиком, потому что существа в ее классах вряд ли были людьми. Один пример: когда надо было вести их в столовую, где кормили супом, она поначалу за голову хваталась. Все потому, что некоторые ученики ели суп руками, утверждая, что дома поступают также. Неожиданно культурным поведением в этом плане отличался мальчик, который весь первый класс проходил в подгузниках. Он умел пользоваться ложкой по назначению, а не выковыривать ею глаза соседям по столу, как это делали остальные.

Марина Павловна была единственным человеком, который усваивал то, что я объясняла в этих сборищах детей. Сидя сзади и проверяя бесконечные тетради, она уже выучила много английских слов и грамматического материала, иногда даже пыталась отвечать на уроке. Что интересно, отвечала она правильно, а дети были уверены, что мы с ней в сговоре, чтобы пристыдить их. Эта версия в корне ошибочна: Марина Павловна в школе и университете учила немецкий, а теперь попутно осваивала и второй язык.

А теперь ей предлагалось обучить этих недоживотных так, чтобы они были на что-то способны и добивались успеха. Даже не знаю, удастся ли это с ее вторым классом, который на перемене играл в игру «Пробей ладонь карандашом насквозь». Неужели Ольга Владиславовна всерьез полагает, что этот сброд может чего-то добиться? Дырки в ладони не в счет.

Мне не хотелось спорить с завучем, но остальные учителя твердо вознамерились выяснить истину подобно судьям. Ленка забыла о расследовании и углубилась в крестики-нолики сама с собой. Я практиковалась в шевелении бровями. Сидящие сзади двое бывших завучей предпочли податься в парикмахеры и с моего разрешения плели мне косички в четыре руки. Если бы еще спинку почесали, им бы не было цены. Надо будет намекнуть в следующий раз. В скором времени Ленка проиграла дважды самой себе и решила поспорить с завучем, чтоб не скучно было:

– Скажите, как в наших условиях ученики могут достичь этой самой ситуации успеха? – спросила она. – У меня есть классы, которые вообще не делают домашнее задание. Если у них нет базы знаний, они ничего не сделают, даже если захотят. О каком успехе может идти речь? Или те учащиеся, которые не могут вообще ни на чем сосредоточиться из-за проблем с концентрацией внимания? Я уже не говорю о тех, кто имеет справку о психических проблемах.

– Инклюзивное образование предназначено именно для того, чтобы дать шанс всем… – начала завуч.

– Инклюзивное образование – это значит «все включено». Психи, олигофрены, начинающие маньяки, хлынувшие к нам из расформированного интерната для трудных. И как с ними быть, если они делают ошибки в собственном имени?

Завуч осталась непоколебимой, как истинный фанатик реформы образования.

– Значит, найти то, в чем они сильны. И продолжить искать общий язык с теми, кто со справкой.

– Есть ученики в восьмом классе, которые пишут слово «cat» с ошибкой, а то и с двумя, – веско продолжила подруга, – на слух они понимают только «Goodbye». Письменно и того не знают. Мне с ними программу дальше гнать или сначала научить их словам из третьего класса?

– Если понадобится, то предельно упростить изучаемый материал. Создание ситуации успеха – один из главенствующих аспектов проводимой реформы образования…

У меня возникло ощущение, будто я стою возле мечети, с которой призывают верующих молиться. Звучит красивая мелодичная речь, только лично мне непонятная.

– Чтобы вести уроки по новым стандартам, необходимо следовать замыслу их авторов.

– Извините, конечно, но эти авторы рассчитывали свои проекты явно не на наших детей, – вклинилась строгая бывшая завуч. – В нашей школе никто не делает никаких домашних заданий…

– Даже во втором классе, – со знанием дела подсказала Марина Павловна.

– Вот! В школу детей пригоняют родители, если трезвые, конечно, чтобы дети в банды не сбивались и ничего не разгромили. Мы работаем для того, чтобы удержать их в рамках юридически приемлемого поведения, я даже не говорю о приличиях… – продолжила бывшая завуч.

Помимо всего прочего, вскоре выяснилось, что в министерстве решили ослабить бумажную нагрузку на учителей, поэтому часть отчетности теперь переводили в электронный вид. Это вам не бумажки заполнять, а переход к информатизации образования. На деле, правда, получалась массовая кретинизация.

Понятно, что на совещании только часть людей была занята спорами. Остальные вытворяли что попало: пожилая учительница физкультуры ела какие-то таблетки из сумки, после чего неожиданно начала делать селфи; бывшая завуч рисовала медвежат гризли, а сидевшая передо мной физичка высчитывала время, необходимое для автомобильной поездки из Белграда в Подгорицу через Сараево, да еще и с учетом ограничения скорости в 70 км/ч. Все развлекались по мере сил.

Мы вернулись в кабинет через полтора часа бесплодных препирательств о нескончаемой реформе образования, которая в разные годы может дергаться в противоположных направлениях (как только ее не укачивает), а потом, когда министерство наиграется, оно придумывает что-нибудь еще позаковыристее. Это все очень печально. Поэтому лучше будет вернуться к трупу министра, он не настолько безнадежен, как каша в мозгах управленцев. Ленка шепотом поделилась идеей: нужно самим получить синильную кислоту, чтобы сопоставить запах, исходивший от мертвого министра, и настоящей кислоты. Кроме того, получение кислоты позволит понять, возможно ли было синтезировать ее прямо в пункте проведения экзамена. Один ингредиент можно было купить в автомагазине, второй – попробовать взять у химички, разумеется, имея приличное оправдание. Ленка отправилась в кабинет химии и каким-то образом уговорила учителя дать несколько граммов нужного вещества. Что она ей наплела, как оправдала эту необходимость, какое насилие применила – мне неведомо. Возможно, шантажировала тем фактом, что в лаборантской стояли четыре огромные неучтенные банки с серной кислотой, которые могут очень не понравиться комиссии при инвентаризации. Я тем временем сходила в магазин автозапчастей и принесла второй ингредиент в непрозрачном пакете.

– Ну, начнем, – оптимистично объявила Ленка.

– Прямо в кабинете?

– А где еще? В статье пишут, что процесс идет очень быстро. Достаточно только смешать оба вещества. Только нужна емкость не из железа.

В роли пробирки выступила пустая банка из-под витаминов, которая валялась в шкафу еще со времени работы предыдущего учителя, на чье место я пришла. Ленка насыпала одно вещество, затем долила второе. Смесь зашипела и посинела. Мы инстинктивно отскочили подальше и задержали дыхание, боясь пойти по стопам министра. А вдруг по кабинету уже витает смертельная доза синильной кислоты? Если мы не возобновим дыхание в нормальном режиме, то умрем от нехватки воздуха. Я решительно выдохнула и тут же растеряла всю смелость. Ленка смотрела на меня, вытаращив глаза и меняя цвет лица от гипоксии. Я чуть вдохнула – никаких запахов не ощутила. Вдох-выдох. Живу пока что. Еще раз вдох-выдох, поглубже. Теперь поближе к банке. Еще ближе. Ленка тоже выдохнула и мелкими шажками двинулась к источнику кислоты. Наверно, со стороны мы странно выглядели, но оценить это смогла только Дарья Геннадьевна, пришедшая с инструктажем от завхоза, который надо было срочно подписать. Как только дверь открылась, мы синхронно встали рядом, чтобы банку не было видно.

– Девчонки…а что это вы так стоите?

– Ничего.

– Совсем ничего, – подтвердила я.

– Э- э- э…я принесла лист, где надо расписаться, что вы прошли инструктаж по технике безопасности.

Пришлось отойти от парты. Ленка прихватила банку и держала ее за спиной. По кабинету поплыл запах, который лучше всего назвать едким и горьким. Историчка принюхалась и нахмурилась.

– Чем это пахнет?

Как поделикатнее сказать, что мы получили смертельно ядовитое вещество, которое развонялось на весь кабинет? «Это синильная кислота, потерпите, скоро выветрится»? Или более грубо: «Вы только глубоко не дышите, а то помрете прямо здесь»? Я струсила и ничего не сказала. Но вроде опасности не было, потому что никому плохо не стало. Те же мысли были у подруги, и она тоже смалодушничала.

– Не знаем, – соврала Ленка. Но я видела, как сжалась ее рука на банке.

– Его отравили синильной кислотой! – громко зашептала подруга, когда за Дарьей Геннадьевной закрылась дверь. – Я точно помню, что на лестнице также пахло! Мы получили тот самый запах!

– С чем и поздравляю. Куда теперь выбросить эту пакость? – спросила я.

– Только не в помойку в здании! Оставленный на лето Славик все еще копается в мусорках и жует оттуда разные вещи, потому что отчим не кормит. Не дай бог сожрет это. Нет, мне не жалко будет Славика, но как оправдываться за труп?

Делать нечего, пришлось идти, прихватив для маскировки кучу старых словарных диктантов. Дожили: прикрываемся макулатурой, чтобы избавиться от сильного яда, полученного из подручных материалов в рабочее время. Ленка сказала, что с нее хватит работы на сегодня и тоже пошла со мной. На полпути нас увидел директор, уточнил, куда мы так целеустремленно направились и вернул в кабинет, грозно призвав не халтурить. У нас язык не повернулся сказать, что мы, как ответственные люди, идем выкидывать страшный яд. За следующие почти два часа мы еще трижды получили кислоту, обнюхали ее со всех сторон и накрепко запомнили запах, перекопали шкаф методической литературы, выбросили два словаря, в которых завелись тараканы, а также вышвырнули полусожженную фигурку оригами, которую подпалил в феврале восьмой класс. На этом мы решили, что работать хватит. Единственная польза из этого времени – это понимание того, что кислоту могли синтезировать практически на месте убийства. И это давало один важный вывод: убийца мог не заморачиваться с газоотводными трубками, а получить сразу большую массу кислоты, которая будет испаряться с широкой поверхности. То есть он мог смешать ингредиенты, сунуть под нос министру, затем выбросить отходы в канализацию и туда же вылить прочие ингредиенты, если они оставались. Затруднения возникли разве что с емкостью, и он решил не рисковать, а оставить ее в медпункте. Это же оправдывает дырку в крышке: струя испарений из-за нее получилась направленной и концентрированной.

Едва выйдя из школы и распрощавшись с подругой, я еще не подозревала, что через несколько минут наше общее дело примет совершенно новый оборот. Более того, мне было невдомек, что на мою роль также выпадет доля испытаний. Все началось с того, что зазвонил мой сотовый.

– Лида, это ты? – спросил меня знакомый голос Ирины Владимировны. На заднем плане раздавались многочисленные голоса. Из-за них продолжение ее речи было невнятным, и я попросила ее повторить.

– Новости, говорю, есть! Ты где сейчас? Лида, слышишь меня? – вновь неразборчивая речь, затем громко и четко: – Полчаса найдется? Хорошо, я приеду.

– Куда именно? Где вас ждать?

– Подходи к тому же фонтану, я приеду через пять минут.

Фонтан находился как раз в нескольких минутах ходьбы. Я зашагала по плавящемуся асфальту в сторону заманчивого места встречи. Уже на подходе к нему до меня долетали отдельные брызги воды. Струи воды сверкали под ярким солнцем. Вездесущие дети фотографировались на бортике. Все подряд ходили с рожками развесного мороженого, продающегося в палатке на боковой аллейке. Сплошное ощущение праздника.

На площади было довольно шумно, но неожиданный удар бампера о бордюр перекрыл все прочие звуки. В предыдущий раз мне не показалось, что Ирина Владимировна любит лихачить, напротив, даже когда она эффектно тормозила перед подъездом, дорога пустовала, риска столкновения не было, но теперь впечатление создалось совсем иное. Мало того, что черный двудверный автомобиль врезался в бордюр, так он еще и пытался въехать на тротуар. Люди на всякий случай отошли подальше от проезжей части, а какой-то гневный гражданин даже заорал на водителя. Машина остановилась. Я приблизилась к ней не без опасения – вдруг там не Ирина Владимировна, а кто-то другой, плохо умеющий водить? – и заглянула в окошко.

Когда в 20-е годы была найдена гробница Тутанхамона, многие археологи и рабочие, участвовавшие в раскопках, скоропостижно скончались. Череда смертей привела к возникновению известной легенды о «проклятии Тутанхамона». Видимо, у нас образовывалось нечто похожее, только с экзаменом. Ирина Владимировна еле дышала, а из ее руки торчала стандартная иголка от шприца, впившаяся в мягкие ткани на несколько сантиметров.

– Я была… – тут она задохнулась и несколько секунд хватала воздух ртом, почти как астматик. При этом лицо ее приобрело мученическое выражение. – Совещание…

– Не надо говорить, я вызову врачей.

– Угу…Управление образования… была на стоянке… больно… – на этом слове хрип стал чуть ли не предсмертным, и я взмолилась, чтобы диспетчер скорее взял трубку. Но дозвониться до «Скорой» пока не получалось. Рассерженные поведением водителя люди все еще злобно посматривали на машину и заодно на меня.

– Я вспомнила…позвонила…

Диспетчер взяла трубку. Я очень сжато описала состояние пострадавшей, особенно подчеркнув дыхательную недостаточность, но мне ответили, что машин нет. Куда же они могли подеваться? Никакой катастрофы у нас в городе не произошло, кроме недавнего ЕГЭ, конечно, значит, машины должны быть в наличии. К счастью, мысль об экзамене выручила:

– А теперь слушайте внимательно. Пострадала дочь губернатора.

– Высылаю бригаду, – бойко ответила диспетчер.

Остается надеяться, что при такой рекламе пациентки ей обеспечен хороший уход.

Надо было спросить, доставать иглу из руки или нет! С одной стороны, рука не шея, столь мощного скопления кровеносных сосудов нет. С другой стороны, есть лучевая артерия, находящаяся в глубине конечности. Яд с иглы наверняка уже весь проник в организм, поэтому вытаскивание иглы ничего не даст. То есть лично я ничем не могу помочь. Ничего, станция «Скорой» располагается через два дома от Управления образования, откуда только что приехала Ирина Владимировна, значит, сюда доберутся за пару минут.

– Когда был экзамен…директор знал…

– О чем? О переодеваниях?

Она кивнула, судорожно и страшно. Особенно жуткое впечатление создавали яркие радостные блики от солнца на ее очках.

– Хорошо, директор знал о переодеваниях, что вы хотите сказать? – торопливо спросила я.

– Он точно знал, кто убийца. Договор… обещание поста. И он помог с… – на одном дыхании сообщила Ирина Владимировна и потеряла сознание ровно в тот момент, когда в сотне метров от нас взвыла сирена «Скорой». Я замахала руками, и водитель меня увидел. Включенные поворотники красно-белой машины были просто даром небесным.

– Она только что потеряла сознание.

– Иголку трогали? – спросила врач, очень быстрая и собранная. Я не запомнила ее внешность, вот как бывает с благодетелями.

– Нет. Она приехала из Управления образования уже задыхаясь и плохо вела машину.

– Надо забирать, – распорядилась врач, проверив реакцию зрачков Ирины Владимировны на свет. Пульс ее не порадовал, прерывистое дыхание и вовсе огорчило. – Поможете?

Вокруг стала собираться толпа, еще недавно злобная, а теперь преисполненная интереса. Медики осторожно погрузили Ирину Владимировну на носилки, после чего я спросила фельдшера, в какую больницу ее повезут. Убийца, оказывается, работал на пополнение больницы скорой медицинской помощи. Все его жертвы складировались именно в ее палатах.

Ирина Владимировна уехала под вой сирены, а я постаралась скрыться с площади, подальше от любопытных глаз. Чем меньше людей вокруг, тем комфортнее. Звонить в полицию я не решалась. Мы обе и без того под подозрением, чего ради нам было встречаться? Так могут подумать полицейские.

А если все же позвонить в полицию? Но что это даст? Толку ноль: пострадавшая без сознания, сказать ничего не может. А если она придет в себя? Тогда она сможет назвать имя убийцы. Последний аргумент перевесил остальные, и я набрала номер полиции. Объяснила ситуацию, сказала, что это все связано с убийством министра (иначе слушать меня не будут), дежурный пообещал выслать людей для осмотра места происшествия.

Пришлось остаться на площади, потихоньку изжариваясь на солнцепеке. Перейти на другую лавочку, стоящую в тени большого тополя, мне было элементарно страшно, и я сидела в самой середине площади. Поменять позу я была согласна только при появлении полиции. Полчаса ушло на осмотр автомобиля, еще минут десять на написание протокола, который я привычным движением подписала. Больше ничего полиция не предприняла – да и что она могла? Разве что молиться за Ирину Владимировну.

Меня отпустили, как выяснилось, напрасно, но первые пять минут свободы были вполне обыкновенными. Я шагала в сторону своего дома и раздумывала, что можно извлечь из сложившейся ситуации. Если Ирина звонила мне из Управления образования, значит, в нее разрядили пушку Гаусса на промежутке в триста метров между Управлением и площадью с фонтаном. Из ее речи можно было понять, что на стоянке она ощутила боль, значит, подстрелили ее именно там. Не могли же ее ранить в едущей машине. Если бы она видела убийцу, то сказала бы мне о нем, разве не так? Но она сказала куда запутаннее: директор знал убийцу. Под директором наверняка подразумевается директор пункта проведения экзамена. Разумеется, он знал убийцу. Просто потому, что в пункте проведения экзамена все друг друга знают, а кто не знает, тот знакомится.

Если директор знал убийцу, то из этого следует вывод, что директор – не убийца, хотя и помог ему в чем-то. Но если он не раскрывает имя преступника, значит, сам в сговоре с ним.

Значит ли это, что его тоже нужно остерегаться? Само собой.

Зайдем с другой стороны: ее подстрелили на стоянке Управления, вероятнее всего, когда она уже села в машину. Это значит, что преступник находился наверняка на том же совещании, что и раненая. И это тот же человек, что участвовал в экзамене. Не директор. Он просто знает его. Следовательно…

Додумать мне элементарно не дали: когда я свернула на небольшую улочку, то в первый момент решила, что у меня головокружение. Возможно, солнечный удар. Только потом мне стало больно. Очень больно. Возможно, одно из ребер было сломано. Другой вопрос, как именно, если я не падала и меня не били. Боль сконцентрировалась в спине, и я дотронулась до болезненного места. Причина проблем ясна: из правого бока ближе к спине торчала большая игла от шприца. Она воткнулась в тело неглубоко, скорее даже царапнула, но тем не менее ощутимо.

Я резко обернулась. Конечно, позади уже никого не было. А игла – была. Я похолодела от ужаса – в такую жару, конечно, хорошо, но такой способ охлаждения часто не применишь. Что, если этот шприц тоже смазан нейротоксином? Я прислушалась к ощущениям. Головокружение понемногу отступало, ясность в голове восстанавливалась, тепло возвращалось в организм.

Я вытащила иглу и даже понюхала ее. Кроме легкого металлического запаха ничего уловить не удалось. На зеленой футболке появилось небольшое кровавое пятнышко, которое запачкало мне руку. Это хорошо, кровь должна смыть яд, если он есть в ране. Кроме того, часть яда должна была остаться в ткани футболки. Наверняка убийца метил в голую руку (шеи не видно из-за волос), но промазал. Главное, чтобы не повторил попытку.

Эта мысль придала мне сил, я сорвалась с места и побежала, куда глаза глядели, лишь бы выбраться к людям. Бег, в свою очередь, придал мне много положительных эмоций, потому что отравленные так не бегают. Единственное, что омрачило триумф, это легкая одышка. Яд все же немного проник в организм. Обычно я бегаю по репетиторствам подобно стайеру-марафонцу и не имею проблем с дыханием.

Выбежав на злосчастную площадь с фонтаном, я осмотрелась: все как всегда. Мороженое, дети, шарики, сверкающие струи воды. Мир жил в обычном режиме. А мне не давала покоя отравленная ранка на боку, которая вдобавок начала чесаться. Я позвонила Ленке и вкратце описала ситуацию. Взгляд упал на припаркованный черный автомобиль с двумя дверцами, и это придало голосу дополнительные интонации страха. Ленка пообещала приехать на такси и прихватить пиджак для меня, чтобы прикрыть кровавое пятно.

Я осталась ждать, сидя на лавочке и портя окружающий мир мрачной рожей.

Ленка явно волновалась сильнее меня. Таксист, судя по энергичной жестикуляции, был удивлен тем, что она выскочила едва ли не на ходу, и теперь наверняка сердито бубнил себе под нос, разворачивая машину.

– Как ты?!

– Пока не померла. Давай пиджак.

– Взяла тот, который неприличный, – пробормотала Ленка, запуская руку в пакет.

– Это какой такой неприличный?! Не помню такого.

– Который скромный до неприличия.

– Ах, этот…

Пиджак оказался мне до середины бедер. Черный цвет придавал совсем уж траурный вид. Можно сразу в гроб ложиться. Какая предусмотрительная подруга, привезла пиджак, подходящий даже на случай смерти.

– Тебе вызвать врача? Симптомы какие-то есть?

– Было головокружение, но быстро прошло. Возможно, от неожиданной боли просто поплохело. Игла воткнулась совсем неглубоко, и я ее достала.

Рассмотрев иголку, Ленка поджала губы, затем обеспокоенно произнесла:

– Пока мы среди людей, мы в безопасности.

– Ага, как же. На экзамене были сотни людей, и это его не остановило. Убийца может подстрелить откуда угодно. Мы же не имеем понятия, насколько далеко стреляет эта штуковина.

И тут до меня дошло, что я повела себя как сущий кретин, вызвонив Ленку на площадь. Убийца может начать охоту и за ней! Возможно, именно этого он и добивался?

– Нам нельзя оставаться здесь, – категорично заявила я. – Он может быть где-то рядом. Даже если он начнет стрелять, то имеет все шансы остаться незамеченным, пушка ведь бесшумная.

– Портативная бесшумная пушка, выслеживание неугодных, изготовление сложных ядов – сколько умственных усилий ради низкой цели… Надо вызвать полицию.

– Куда им ехать? Меня подстрелили в безлюдном месте, возле сгоревшего киоска, камер там нет. Записи происшествия не существует. Преступник уже ушел. Смысл в вызове полиции? Забродин решит, что мы хотим сбросить с себя подозрения.

– Тогда поехали ко мне домой. Сейчас вызову такси. Самочувствие точно нормальное?

– Вполне. Меня же просто царапнуло. Зови быстрее свое такси, я уже изжарилась.

– Ворчишь – значит, все хорошо, – обрадовалась Ленка.

Никогда не думала, что стану персонажем дешевого триллера, да и высокобюджетного тоже, но теперь я сполна ощутила жизнь их героев. Страшно, на боку кровавая корка, в руках несостоявшееся орудие моего же убийства. А я-то напрасно думала, что хуже уроков в нашем 7 классе ничего не бывает. Бывает, и даже не мой же 9 класс, а покушение на жизнь.

Такси приехало буквально через несколько секунд, видимо, было припарковано в паре десятков метров. Мы забрались на заднее сиденье – вдвоем было спокойнее. Водитель с удивлением посмотрел на меня в пиджаке и выключил кондиционер в салоне. Видимо, решил, что я предельно простужена и мерзну даже в пекле. Мы с Ленкой хранили молчание, и поездка получилась мрачной. Будто она сопровождает смертельно больного в моем лице.

Расплатившись с таксистом, мы также молча и встревоженно вошли в подъезд. Ленка жила на четвертом этаже, поэтому подниматься пришлось сравнительно долго. Дома у нее никого не было; мы могли спокойно продолжить мысленное расследование. Она сунула мне в руки стакан горячего кофе, взяла себе такой же, села напротив, и только после этого мы нарушили ставшее привычным молчание.

– Хочешь полсалата? – спросила Ленка.

– Это как? – опешила я.

– У меня есть половина ингредиентов для салата. Полсалата, то есть. Вторую половину надо либо купить, либо смириться, что ее нет.

– Спасибо, я лучше выпью целый кофе.

– Как знаешь. А пока…

– Нужно восстановить картину происшествия, – начала я, как более болтливый человек. – Ирину Владимировну подстрелили на стоянке Управления, и это тот же человек, который действовал на экзамене. О нем знал директор пункта проведения экзамена, но его не выдал, возможно, будучи в сговоре.

– Четко излагаешь, – похвалила Ленка.

– Это от стресса. Так вот: он пытался подстрелить меня, потому что понял, что я расследую. А если следил за мной, то понял, что ты тоже в деле. Совсем неутешительно.

– Составим список тех, кто мог быть и на экзамене, и в Управлении, – предложила Ленка и взяла листок из чьей-то завалявшейся контрольной работы. Учителя всегда обеспечены макулатурой, с этим ничего не поделать.

– Цокотуха, тетка из свиты министра, сама Ирина Владимировна…кто еще? Так дело не пойдет. Мы не знаем даже темы совещания, значит, не знаем, какой круг людей был им охвачен.

– Да уж, проблема… – вздохнула Ленка, откладывая листок. Выглядела она настоящим символом потерянных надежд.

– А Ирина Владимировна без сознания, – продолжила я нагнетать обстановку, – убийца подбирается к нам все ближе…

Ленка отхлебнула кофе и неожиданно внимательно посмотрела на чашку.

– Может, погадать на кофейной гуще?

– Не смешно.

– Все лучше наших гаданий ни на чем.

Мы вновь замолкли, погрузившись в методы выявления участников собраний. Конечно, было бы хорошо иметь своих людей в Управлении, но на мечтах дела не построить.

– По какому поводу вообще собирают эти совещания? – спросила я.

– Когда у начальства случается приступ самозабвенной болтовни, а рядом нет никого, перед кем выступать.

– А серьезно?

– Когда надо объявить что-то определенному кругу людей и дать пояснения на этот счет.

– К какому кругу принадлежит Ирина Владимировна?

– Она завуч. Организатор экзамена. Учитывая время года, собирать могли как по поводу годовой отчетности, так и по поводу экзаменов. Или просто ради занудства.

– Ее же отстранили от ЕГЭ, – напомнила я. – Выходит, собирали всех ради чего-то, не связанного с итоговой аттестацией выпускников?

– Может, болтали по поводу уже прошедших экзаменов? – предположила подруга.

– Если они действительно собирались из-за ЕГЭ, то мы можем узнать, кто там был, у Людмилы Ивановны. Она же человек ответственный, должна вспомнить!

Да, на ответственных всегда все ездят, и это также непоколебимо, как закон всемирного тяготения. Возможно, где-то во Вселенной дела обстоят не так, но на поверхности Земли ответственный и дисциплинированный человек вечно кем- нибудь используется. Людмила Ивановна была именно тем, чьей добротой пользовались все подряд, как в школе, так и за ее пределами. Следовательно, нужно звонить ей и узнавать, кто был на совещании. Ленка без колебаний вызвалась вести переговоры – еще бы не вызваться, когда имеешь к этому талант.

Я потягивала остывающий кофе и внимательно слушала разговор. Совещание проводилось для организаторов и всех прочих, задействованных в ЕГЭ. Присутствовала такая толпа народа, что собирали всех в актовом зале.

– Спроси, был ли там директор нужного нам пункта проведения, – подсказала я, но Ленка широким жестом отмахнулась. На мой взгляд, некультурно перебивать жертв покушения. Пришлось молча допивать кофе.

– А директора школ были? – задала вопрос Ленка. Нет, пожалуй, правильно, что она от меня отмахивалась. Она у нас дипломат, а я простой врач-неуч.

– Были? Интересно, интересно… А никого из министерства там не видели? Никого? Да, я понимаю, что Управление и министерства – разные ведомства… А главные организаторы там были? И Ирина Владимировна? Да, охотно верю, что вид у нее был вымотанный…

Помимо этого выяснилось, что участвовали также представители Управления образования, которое давно уже хочется назвать Управлением погибели образования. Цокотуха, разумеется, тоже пришла на собрание. Все в сборе, хоть открытие съезда подозреваемых объявляй.

Больше ничего полезного узнать не удалось, и Ленка деликатно закончила разговор.

– Никакого сужения круга подозреваемых, – печально заключила она, – и весь кофе высосали… Еще будешь?

– Да, спасибо. После покушения кофе – самое то для восстановления нервов.

– Сейчас сделаю целую кастрюлю.

– Ради этого стоило выжить.

– Еще бы. Если суммировать то, что нам сказала Ирина Владимировна, получается следующее: директор – не убийца, но он его знает и ему помогает. И она поняла это на совещании, вот в чем вся загвоздка. Что такого могли делать эти двое на совещании, из чего она поняла детали заговора?

– Спроси что полегче. Она мне не говорила, откуда взяла этот вывод.

– И вновь мы возвращаемся к следственным экспериментам.

– Опять станок таскать? – с недавних пор слово «эксперимент» стойко ассоциировалось у меня с непосильной физической нагрузкой. – Или что ты имеешь в виду на этот раз?

– Поэтапное моделирование всей ситуации.

Сколько умных слов, и как трудно осуществить эту задумку!

– Что ты предлагаешь?

– Во-первых, опрос тех, кого мы еще не учитывали, во-вторых, четкое представление о действиях убийцы. Переносчиков уже не трогаем.

– А кого мы еще не учли?

– Вспомни, что тебе сказала Ирина Владимировна. Директор знал о переодеваниях. Наверняка не случайно ей захотелось сказать это. И возможно, что в этой фразе кроется разгадка, – пояснила Ленка. – Теряя сознание, она смогла сказать самое главное, пусть и не очень внятно.

– А я-то не придала должного значения фразе о переодеваниях. Думала, это просто какое-то…ну, вводное выражение без особого смысла, – тут я прониклась ощущением собственной глупости. Ленка поставила новые порции кофе.

В любом случае, что-то очень важное завязано на этой афере с переодеваниями. Возможно, даже не все ее участники понимают это нечто. А медпункт той школы – настоящее средоточие зла, потому что на место аферы с подменой людей подбросили орудие убийства, а потом украли его и там же серьезно ранили человека. Туда уже страшно заходить. Когда я допивала кофе, мои бестолковые мысли прервал голос Ленки:

– Мы до сих пор упускали из виду одного участника аферы. Математичку, которая заменяла медсестру. Фактического инициатора подмены.

* * *

Чем серьезнее дело, тем быстрее действует человек. Понимая, что час назад экзаменационно-криминальная история вышла на шкурно опасный уровень, мы удвоили усилия по розыску убийцы. Ситуация ухудшалась отсутствием автотранспорта, поэтому миниатюрная зарплата понесла потери в виде очередного вызова такси. Это расследование влетит нам в копеечку.

Доехав в напряженном молчании до сорок четвертой школы, где работала та самая Дарья Романовна, мы расплатились с таксистом и рванули в здание, подобно двум психованным спринтерам. Выглядели мы так, что могли подтвердить эпитет «психованные»: Ленка всклокоченная, а я в окровавленной футболке и старом лоснящемся пиджачишке поверх нее. От обеих за километр несет крепким кофе, в глазах сплошной невроз. Типичные учителя.

– Скажите, пожалуйста, где находится Дарья Романовна? – строго обратилась Ленка к сонному усатому охраннику в зеленом камуфляже. Внушительный тон дал свои результаты в виде ответа:

– В двенадцатом кабинете. Поверните налево, и он будет за учительской.

– Спасибо.

Мы спортивно зашагали (бегать в школе не надо, а спортивную ходьбу никто не отменял) к нужному кабинету. Ленка, понятное дело, будет вести допрос, а я нужна, чтобы придать происходящему вид более нервный и жизненно важный. Возможно, кровавое пятно на футболке послужит именно этому. Впервые в жизни я должна буду раздеться, чтобы произвести эффект на кого-то. И не фигурой, разумеется, а легким ранением.

– Добрый день. Дарья Романовна, позвольте нам уточнить кое-что у вас, – произнесла Ленка. Разумеется, нас пустили, потому что такому тону не сопротивляются. Ленка села прямо перед математичкой, а я на первую парту другого ряда. Делалось это с учетом психологии. Когда собеседники находятся в разных местах, их нельзя охватить взглядом одним махом, поэтому психологическое равновесие немного нарушается. Неприятная тема разговора, незнакомые нахрапистые девицы, рассевшиеся так, что становится неудобно – все это должно помочь вывести математичку на чистую воду, если она что-то скрывает.

Для начала Ленка сухо и строго объяснила, кто мы и зачем устраиваем допросы. Затем она перешла к вопросам, не спросив на то согласия нашего объекта. Мы подчеркнуто не вели никаких записей и держали руки на виду. Так она легче разговорится.

– Скажите, как давно вы с медсестрой поменялись ролями на ЕГЭ?

– С самого первого экзамена в этом году, – безропотно ответила Дарья Романовна.

– Почему вы придумали эту аферу?

– Потому что у нас крайне неблагополучная школа.

– Неужели хуже нашей? – с сомнением уточнила я. Чувство сопричастности к одному делу и к одной профессии обычно убирает некоторые психологические барьеры. Что поделать, люди любят быть в группе. Чем хуже ситуация, тем сильнее желание примкнуть хоть к кому-нибудь. Тем более, мне была отведена роль «доброго полицейского».

– Вы из восьмой? Конечно, у нас хуже, чем у вас. Половина учеников на учете в полиции, у другой половины родители лишены родительских прав. Многим не до учебы. Но экзамены сдать должны все. Что делать? Если они не сдадут – пойдут претензии ко мне и к школе. Падение рейтинга, уменьшение финансирования, урезание зарплаты. Оно кому-то надо? Кроме того, вот здесь вы меня поймете, если ученики плохо сдают, то нагорит учителю. Я веду обязательный предмет, поэтому получу по шее сильнее прочих. Значит, в моих интересах сделать так, чтобы они не провалились.

Я рассматривала математичку с ощущением подозрительной неправильности истории с подменой. Они с медсестрой были не очень похожи: единственное сходство заключалось в высоком росте. В остальном же они отличались: у математички были не такие длинные волосы, совсем другие глаза и голос. Как можно было решиться на подмену без особого сходства? Надо было быть совсем в отчаянии. Или иметь более веские и непубличные причины, не говоря уже о могущественных покровителях. Но Ленку занимали пока что другие вопросы.

– Как вы вообще придумали это и как договаривались с медсестрой? Как вышли на нее? Расскажите все в подробностях.

– Я уже рассказывала в полиции, ничего хорошего мне теперь не светит. Хорошо, если не потеряю работу. Директор сказал, что надо было лучше учить, а не аферами заниматься. Хотя сам же всю плешь нам проел, что дети должны сдать экзамен любой ценой.

– Потерять работу не означает конец жизни. Во всей истории замешано кое-что посерьезнее. У нас есть свой интерес в этом деле, – произнесла я и встала. – Показать? – Ленка кивнула, и я сняла пиджак. Кровавое пятно на боку было небольшим, но уже капитально засохшим. Дарья Романовна испуганно обвела нас взглядом. Не зря я продемонстрировала свою жертвенную футболку.

– Убийца с ЕГЭ взялся за тех, кто как-то связан с гибелью министра. Уже ранена медсестра – вы об этом знали? А сегодня убийца выследил Ирину Владимировну и не только, – веско сообщила Ленка. – Возможно, вы тоже в его списке. Поэтому мы хотим узнать все об этой истории с переодеваниями, пока не стало поздно.

Имелось в виду «пока вас тоже не прикончили», но корректности у нас хватило, и запугивать не пришлось. Математичка перевела дыхание и начала свой рассказ.

* * *

Когда стало ясно, что ученики не сдадут экзаменов, выход нашелся при просмотре старого неправдоподобного шпионского фильма. Чтобы тебя не заподозрили, нужно делать такие вещи, которые никому в голову не придут. Шпионские игры с переодеваниями – абсолютный киношный и литературный штамп, над которым посмеиваются. Само собой разумеется, что искать что-то подобное в жизни никто не станет. В голову не придет. Именно этим решила воспользоваться Дарья Романовна. Но в одиночку и без посвящения начальства в дело было не обойтись.

Цокотуха, она же Оксана, была давней знакомой Дарьи. С учетом того, что она должна была участвовать в том же экзамене, Дарья обратилась к ней за советом и помощью. Цокотуха, ее давняя почти подруга, человек предельно честный в плане проведения афер и махинаций, проявила неожиданный интерес и пообещала разыскать человека, с которым можно будет поменяться.

Посторонних людей, непричастных к системе образования, на процедуре ЕГЭ предусмотрено всего двое: медработник и общественный наблюдатель. Оксана сразу определила, что сотрудничать придется именно с ними. Именно эти двое обладают максимальной свободой в пункте проведения, не несут ответственности за проведение процедуры и могут находиться практически где угодно.

Дарья Романовна не знала точно, какие аргументы были использованы, чтобы уговорить медсестру и общественного наблюдателя на аферу. Но Цокотуха добилась цели: подмена состоялась. Первый экзамен прошел на «ура», второй также. При этом какие-то подобные махинации, как она упомянула, вроде как начали проводить и другие школы, также стараясь повысить количество сдавших успешно. Афера начала набирать обороты. Дарья Романовна, сама того не желая, запустила цепочку махинаций.

Известные проблемы начались на третьем экзамене. Поначалу все шло привычным образом: ученики гурьбой шли к подставной медсестре, а она оказывала им срочную математическую помощь. Но примерно в середине экзамене зачем-то зашел директор пункта проведения экзамена.

Дойдя до этого момента, Дарья Романовна сильно покраснела и едва не начала заикаться. Страшно подумать, как она была напугана в момент его появления. Ведь он не знал об афере, зато знал, как должна была выглядеть настоящая медсестра.

– И что вы сделали? – настороженно спросила Ленка, подавшись вперед. Я тоже поймала себя на том, что сижу в неустойчивой позе.

– Я постаралась спрятаться, – вымученно призналась математичка. – Всячески отворачивалась, лицо прятала, рукой закрывалась, лезла под стол, якобы поднять ручку.

– А чего хотел директор? – уточнила я.

– Вообще не поняла. Приходил за чепухой, таращился по сторонам и невнятно говорил.

– Поподробнее можете вспомнить? Куда смотрел, что сказал? – спросила Ленка.

– Много тут не сказать. Я тогда очень удивилась, зачем ему понадобилось заходить. Спрашивал, отдала ли я медкарточку какому-то мальчику, который перевелся в другую школу. Причем он как будто не мог точно сформулировать вопрос, ну, может, он всегда так говорит, правда ведь? Я это…пряталась и лицо закрывала. Даже сделала вид, что уронила ручку, потом долго «искала» ее под столом и чуть ли не отвечала оттуда, – она нервно облизнула губы.

Совсем не умеет прятать растерянность.

– Хорошо, вы ответили, что было дальше? – спросила я. Этим вопросом я вывела ее на следующий этап воспоминаний, не таких болезненных, тем самым закрепив имидж более доброго полицейского. Ленка со своей строгостью играла противоположную роль.

– Дальше он пробормотал, что надо серьезно относиться к ведению медицинской документации и ушел.

– Пробормотал? – меня насторожило это слово. В устной речи его почти не встретить. Для его употребления должны быть причины. Дело в том, что обычные люди, не писатели, ограничиваются малым количеством слов, и слово «бормотать» не относится к частым.

– Как это называется…когда человек тихо бубнит себе под нос?

Видимо, бормотание. И бормочут люди, когда не хотят быть услышанными или хотят просто что-то сказать, не ожидая ответа, или как последнее слово. Значит, директор ляпнул банальность и ушел.

– Вы еще что-то вспомните с того экзамена? – спросила Ленка.

– Не думаю.

– А в конце экзамена, когда уже приехала полиция, почему вы не поменялись ролями обратно?

– Потому что лично я не знала про убийство до момента приезда полиции. А они сразу полезли в мой паспорт и паспорт Марины, сразу поняли, что здесь что-то не то и что мы выдаем себя друг за друга. Если бы мы узнали об убийстве на минуту раньше, то успели бы вернуться к своим обычным, так сказать, образам.

– Спасибо за информацию, – сказала Ленка, поднимаясь, – надеюсь, вся эта история скоро кончится и больше никого не затронет.

Хороший способ ненавязчиво припугнуть в надежде, что допрашиваемый расскажет еще что-нибудь. Но он не сработал.

Уже на улице, под жарким солнцем и небом голубизны необыкновенной, мы решили обсудить полученную информацию. Ноги сами понесли нас к людному месту – к площади с фонтаном. На парк невдалеке в случае нападения надежды не было. Парк кишел молодыми родителями с колясками, поэтому в случае покушения они будут первым делом спасать детей и разбегаться. Мало того, что нападавшего не запомнят и не опишут, так и жертву бросить могут в беспомощном состоянии.

– Кажется, я поняла кое-что о роли директора, – начала Ленка, оглядываясь по сторонам с видом истинного параноика. – Ведь он не зря заходил в медпункт. На экзамене есть вопросы поважнее переведенных детей и их справок. Он и был тем, кто прятал орудие убийства.

Я уже упоминала, что преклоняюсь перед логикой. Если бы сейчас место позволило, я бы начала молиться этой самой логике. Ведь если теория верна, это значит, что директор занес склянку в кабинет и поставил ее на шкаф, пользуясь замешательством фальшивой медсестры. По информации Ирины Владимировны, он не знал об афере с переодеваниями. Значит, он рассчитывал найти там настоящую медсестру и положить банку на хранение под благовидным предлогом, но в действительности обнаружил в кабинете какую-то незнакомую тетку, выдающую себя за медсестру, о которой его попросту забыли предупредить. Еще один стресс. План действий поменялся моментально. Пришлось обратиться к истории с переведенным мальчиком. Пока лжемедсестра пряталась и копалась под столом в поисках ручки, директор успел поставить банку на шкаф. Для маскировки пробормотал банальность и ушел. Наверняка даже с чувством выполненного долга.

Но и это не приближало нас к вопросу о личности убийцы. Подумаешь, еще один заговор на экзамене раскрыли, так мы привыкли уже, ничего нового.

Путь до площади мы преодолели на автобусе, предусмотрительно сев в самой задней его части спиной к стене. Рядом с нами, на боковом сиденье пристроилась молодая женщина с сыном примерно четырех лет. Казалось бы, ничего особенного, но она, едва усадив отпрыска, связала шнурками его ботинки между собой. Мы с Ленкой переглянулись. Лично я в жизни такого не наблюдала, и она, видимо, тоже.

– Извините, это, конечно, не наше дело, но зачем вы ему связали ботинки? – спросила Ленка, которой отказало терпение.

– Он вечно куда-то убегает, а так не сможет, – усталым голосом ответила женщина. Похоже, этот вопрос ей задавали не однажды. Мы устыдились своей нескромности и углубились в свои разговоры.

– До экзамена остаются сутки, – напомнила Ленка, – и мне это не нравится.

– Выпускникам, наверно, тоже не нравится. А что, если попробовать прижать директора? – предложила я.

– Без четких доказательств он выкрутится. Более того, будет знать, что мы у него на хвосте, и мы станем подушечками для иголок.

В пиджаке было ужасно жарко, и я закатала рукава. Просто удивительно, как одно- единственное кровавое пятно может шокировать людей, вот и приходится изжариваться, чтобы не пугать случайных прохожих. Кровавое пятно, вот и все неудобства, причиненные мне убийцей. Просто нелепость по сравнению с повреждениями других жертв. И если на игле был токсин, то его большая часть должна была все же попасть в организм. Но что, если на игле не было яда? Если убийца хотел просто припугнуть меня? Каждая следующая жертва – это растущий риск быть пойманным. Поэтому убийца ограничился причинением незначительного вреда здоровью. Что, если убивают двое: тот директор и кто-то еще, кто совершил убийство министра? Допустим, один использует яд, а второй – нет. Это объясняет, почему я все еще жива и даже не нуждаюсь во врачебной помощи. Ленка поправила мои рассуждения:

– Если их двое, то Ядовитый убийца подстрелил Ирину, а тебя, выходит, уже другой, без яда? Думаешь, они вместе ходили по району и выискивали, в кого пострелять отравленными иголками?

– Сторгуемся на одном убийце. Ни тебе, ни мне, – ухмыльнулась я. Факт нахождения в живых действовал на меня чрезвычайно ободряюще и кривоватая улыбка с лица не сходила.

Мы вышли на площади и заняли единственную свободную лавочку. Вокруг ходили люди, и среди них можно было ощущать себя в безопасности. Черный двудверный автомобиль стоял на прежнем месте, но в нем определенно что-то изменилось. Я почти не слушала Ленку, поглощенная изучением внешнего вида машины.

– Что с тобой такое? – забеспокоилась она.

– С ее машиной что-то не то, но не понимаю, что именно.

– Царапины?

– Нет.

– Стекла целые, зеркала на месте. Стеклоочистителей не видно, но так и должно быть при таком солнце, – продолжила Ленка, – бампер тоже на месте. Да не ерзай ты, пошли поближе!

Впечатление неправильности терялось при взгляде сбоку, но нарастало при взгляде в «фас». Что-то не то было в районе лобового стекла. Я прикрыла рукой глаза от солнца, попутно пожалев, что от природной жадности не обзавелась солнечными очками, как до меня дошло: козырек от солнца был опущен! Ирина Владимировна приехала так, что мне было прекрасно видно ее через стекло, и никакого козырька там не было. Когда мы с ней разговаривали, ей было уже не до козырьков, врачам впоследствии тоже. Значит, кто-то уже после ее отбытия в больницу копался в машине и опустил козырек попутно.

Убийца, конечно, больше некому. Машина стояла с выключенной сигнализацией, поскольку это было последнее, о чем думали врачи и я, когда раненую забирали. Кто угодно мог влезть в салон.

– Звоним в полицию?

– Давно пора, – буркнула Ленка.

* * *

Полиция в лице все того же майора и его сподручных нас отругала за сокрытие факта обстрела и ранения меня, как будто я была очень важной персоной. Иголку изъяли, посетовав, что вряд ли найдут на ней яд, велели немедленно ехать в лабораторию и сдать кровь на наличие токсинов, после чего обступили машину и начали работу с ней.

Поскольку быть в двух местах одновременно я не могла, то пришлось оставить Ленку следить за действиями с машиной, а самой ехать по указанному адресу вместе со своей подозрительной кровью. Лаборатория находилась возле промышленного района, причем в стороне от улицы, и мне пришлось поплутать, прежде чем найти ее. Пока найдешь ее, чтобы снять, например, побои, следы избиения уже исчезнут…

– Комарова Лидия? – спросила медсестра неописуемо стандартного вида.

– Да.

– Ой, нам про вас уже сообщили. Вас так долго не было, что я уж испугалась, вдруг вы… – и тут она осеклась.

Испугалась, что я померла где-то по дороге. Хоть кто-то за меня беспокоится. Обычно ко мне ученики обращаются «блин, опять вы». А тут даже культурно со мной разговаривают. Как это трогательно, когда тебя неожиданно считают человеком. Учителям не понять.

Из пальца выжали стопку крови, из вены натянули целую пробирку, отчего в глазах потемнело, затем проверили неврологические реакции, после чего отпустили меня на волю. Выбравшись к дороге, я поймала автобус и приехала обратно на площадь, где меня уже ждала Ленка со слоеными булочками из ближайшего киоска.

– Держи булку – это с ветчиной и сыром – полиция уехала минут двадцать назад. Сказали, что в машине явно копались – бардачок открыт, все раскидано по салону. А сейчас, если ты заметила, машину вывезли на эвакуаторе на какую-то стоянку. С беспорядком, конечно же.

Ирина Владимировна поддерживала в салоне порядок и разбрасывать все сама не стала бы. Учитывая опущенный кем-то посторонним козырек, это дважды очевидно.

– Они говорили, что именно было в машине? – спросила я.

– Промолчали. Но я не видела там ничего необычного. Где тут эта ветчина? Я уже половину сожрала, все без толку… Единственное, что они сказали, это что денег там нет. Возможно, их украли. Телефона тоже нет.

– Непохоже на нашего убийцу. Раньше он был бескорыстным и убивал просто так.

– Наверно, на яд потратился и хочет компенсировать расходы. Наконец-то колбаса началась! – обрадовалась Ленка.

– Сколько с меня за слойки? – спохватилась я.

– Нисколько. Жертвам покушения еда бесплатно.

– Везде бы так.

– После покушений вряд ли всем есть охота. Но ты, наверно, даже вся в крови будешь есть… – предположила Ленка.

– Конечно, после травм надо восстанавливать силы, – ухмыльнулась я. – Что еще ты узнала?

– Ах да, еще они хотят просмотреть записи с камер наблюдения.

– Выходит, они поймают убийцу?! Но быть не может, чтобы он оказался настолько туп, чтобы подставляться под камеры.

– Может, нанял кого? Что он вообще мог искать в машине? – задала хороший вопрос Ленка.

Действительно, что такого могла перевозить Ирина Владимировна, что спровоцировало преступника на попытку убийства в центре города? Потерять пушку Гаусса у нее в машине он не мог – не из чего было бы стрелять. Что, черт возьми, она могла найти, из-за чего спровоцировала его на такие действия?

С другой стороны, сознание того, что преступник попал в поле зрения камер, давало надежду на выяснение всех вопросов. Но и тогда ему могут инкриминировать лишь кражу, оставив убийства без внимания. А это значит, что нужно ждать новых покушений. Готовиться к ним лучше в безопасной обстановке, поэтому мы с Ленкой вновь поймали такси и разъехались по домам: сначала высадили меня, затем ее. Уже из собственных квартир мы созвонились и убедились, что возвращение домой прошло без эксцессов.

Я принялась за испытанный метод мозгового штурма: моделирование. Чтобы выстроить теорию более логично, я засела за блокнот с карандашом в руке и принялась расчерчивать схемы.

Итак, Ирина Владимировна, будучи на совещании, увидела или узнала что-то такое, что позволяет однозначно установить убийцу и то, что директор школы ему помог. Предмет? Обрывок разговора? Если предмет, то связанный с методом убийства. Если обрывок разговора, то на ту же тему. Если предмет, то кто-то кому-то должен был его передавать, а она увидела. Ведь никто не будет демонстрировать возможные улики. Если это был разговор, то очень рискованный все по той же причине. Или все было намного проще, и убийца выронил пушку Гаусса? Но как с этим связан директор пункта проведения экзамена?

Тупик с толстыми стенами. Не пробиться. Тогда зайдем с другой стороны. Раз уж Ирина Владимировна прогневала преступника, то как он понял, что она все о нем знает? Исходя из опыта предыдущих встреч, я не могу назвать ее неумной, поэтому версия шантажа отпадает. Не станет она так рисковать. Поэтому главный вывод: у нее были серьезные доказательства. Кроме того, сидя на совещании, которое теперь касалось ее лишь формально, она могла дойти каким-то путем до истины и записать ее. Убийца увидел это и принял меры незамедлительно. Беспорядок в салоне обусловлен тем, что он искал записи, и, вероятно, нашел. Не забрала же она их с собой в больницу. Еще она могла обнаружить какую-то улику и забрать ее.

Но почему она ничего не сказала мне о записях или находках? Не успела? Или хотела сообщить сами выводы, зная, что записи плохо сделаны (неразборчиво или непонятно, ибо многие люди используют значки, понятные только им). А если она держала бумагу где-то при себе, за пазухой или за поясом и не имела возможности достать записи?

Вариантов могло быть множество, но теория с записями была простой и понятной. Она объясняла все произошедшее с Ириной Владимировной.

Хоть какой-то вывод сделан. Теперь можно и передохнуть. День выдался насыщенным: два покушения, метания по городу, умственная работа, в конце концов! Но настоящего учителя этим не напугать, так, почти что обычный рабочий день, поэтому я лишь немного устала. На часах было почти восемь вечера, и я с чистой совестью решила передохнуть. Папка «Яды» была прочитана уже давно, и мне показалось, что до сей поры я уделяла крайне мало времени физике, в частности, злосчастной пушке Гаусса. Если судить по объяснению Александра, то ее сделать может практически любой человек, понимающий основы физики. Я к таковым не относилась, поэтому решила честно изучить азы этой науки. Вдруг это поможет выйти на след убийцы? Какими навыками он должен обладать, что именно знать, что иметь и так далее.

…Часов в одиннадцать вечера, когда стало темнеть, в голове тоже воцарился непроглядный мрак. Скажем так, стало понятно, почему в Средние века за знание физики могли сжечь на костре. Эта наука доступна далеко не всякому человеческому разуму, мой так вообще отчаянно сопротивлялся ей. Наш убийца просто дьявол, раз умен настолько, что ориентируется в физике. Никаких сведений о личности убийцы мне вынести не удалось, разве что его опыт в практических занятиях – смог же он сделать пушку Гаусса. Впрочем, студент Сашка тоже смог.

Стоп. Возможно ли, что убийца заказал у кого-то пушку Гаусса, купил и использовал для убийства? Судя по тому, что на экзамене присутствовали подозрительные начальники, окончившие физмат, у них могло хватить опыта и навыков для пушки. А потом Ирина Владимировна поняла, что директор – сам физик – как раз изготовил пушку для убийцы. Помог, стало быть. Кое-что встало на места.

* * *

– Вполне вероятно, – одобрила Ленка мои измышления следующим утром, – ничему не противоречит. Так и будем считать, что директор изготовил пушку, Ирина поняла это, зафиксировала каким-то образом, за что и поплатилась.

– Значит, преступника интересовали ее записи.

– А если она увидела что-то и засняла это на телефон?! – встрепенулась Ленка и соскочила с парты, на которой сидела, свесив ноги. – Где ее телефон?!

Хороший вопрос.

– Может, полиция забрала? Или все же преступник?

– Кстати, нужно уточнить насчет записей с камер… Глядишь, и найдется наш убийца.

Ленка тут же позвонила майору, формально ради того, чтобы узнать, нет ли для нас опасности – ведь убийца еще не пойман. Но выяснились неутешительные детали: в машину забирался начинающий наркоман, которому хотелось денег. Он стал свидетелем того, как увозят Ирину Владимировну, затем выждал минут сорок и обыскал салон. Своровал деньги и телефон, последний был изъят у него в целости и сохранности. Никаких бумаг он не забирал.

Неужели все надежды на поимку преступника рухнули? Нам все еще угрожает опасность?

– Спроси про наших раненых, – подсказала я.

– Информацию не разглашаете? Ну да, это как раз понятно. Хорошо, будем соблюдать осторожность.

На этом их беседа закончилась. Ленка выглядела крайне рассерженной. Светлые глаза метали молнии, а изо рта чуть ли не огонь вырывался.

– Соблюдать осторожность, оглядываться по сторонам, ходить по людным улицам. Вот и все, чем он может помочь. Я до сих пор не знаю, стоит ли мне бояться. Если иглы будут без яда, то бояться нечего. Кстати, в твоей крови нашли совсем крохотную дозу токсина. Остальная часть его осталась на игле. Если бы она воткнулась поглубже, была бы ты соседкой Ирины Владимировны по палате. Похоже, он метил тебе в руку, но промазал.

Вот и нашлось объяснение ознобу и краткому головокружению. Слава богу, это от попытки убийства, а не от страха.

– Что он предполагает, что мы теперь будем сидеть и бояться до момента поимки? – сварливо продолжила Ленка. – Сам бы попробовал…

К нам ворвалась завхоз, за которой энергично шла женщина в фиолетовом платье. Обе вошедшие весили под центнер, и шли напролом, как два веселых бодрых танка.

– Инвентаризация! – провозгласили они хором. Мы с Ленкой обреченно переглянулись. Придется осуществлять идею Марины Павловны.

– Где у вас паспорт кабинета? – спросила завхоз. Ленка сунула ей в руки сиреневую папку, по цвету гармонирующую с платьем второй проверяющей.

– А вы уже много кабинетов проверили? – как бы невзначай спросила я.

– Нет еще. Начали со второго этажа, здесь кабинетов больше.

Ленка мне кивнула, и я максимально незаметно ретировалась. В коридоре перешла на бег, сбежала вниз к пятнадцатому кабинету и сунулась туда с таким видом, что по физиономии становилось ясно: инвентаризация наступила. Хорошо еще, что не проверяют содержимое черепов наших учеников: там точно не нашли бы мозгов.

Интересно, что скажут проверяющие про новогодний пулемет в одном из кабинетов? Новогодний пулемет – это никакая не метафора, а настоящий пулемет времен войны, выкопанный на месте сражения. В рамках подготовки к новому году его украсили мишурой. Так он простоял лет пять и оказывал сильное впечатление на тех, кто впервые видел его.

– Замазывай быстрее, – скомандовала Марина Павловна. Я бросилась замазывать штрихом номер магнитофона. Затем написала поверх белого пятна синей ручкой нужный номер, предварительно записанный в телефоне. Теперь оставалось самое сложное: незаметно занести аппарат в наш кабинет.

Как ни странно, помочь в этом должна была худосочная комплекция Марины Павловны. Обладая астеническим сложением, она часто накидывала на плечи шаль, чтобы выглядеть материальной. Шаль эта всегда лежала в ее кабинете. Она была такого невообразимого цвета, что в ней можно было сойти за свою на бразильском карнавале.

– Идем, – приказала Марина Павловна, накидывая ее на плечи. Я подхватила магнитофон и предусмотрительно двинулась за ней. Прятаться за теми, кто заведомо меньше тебя – вот до чего можно дойти в своей изобретательности.

Она вошла в кабинет первой. Я прокралась за ней. Тихим покашливанием я ей указала, что пора бы снять шаль и сделать вид, будто она хочет ее накинуть поудобнее, то есть предварительно расправив ее за плечами. Подняв магнитофон на уровень ее лопаток, я направилась к тумбочке, куда предполагалось его поставить и распахнула дверцу. Все это время Марина Павловна, стоя спиной ко мне, делала вид, будто расправляет шаль. Пока что она стояла, раскинув руки, будто ее распяли на невидимом кресте. А у меня возникла неожиданная проблема: тумбочка изнутри была заставлена чем попало, и ставить магнитофон было некуда.

Марина Павловна от безысходности сделала вид, будто потягивается, одновременно разговаривая с Ленкой о какой-то ерунде. А я лихорадочно и бестолково перебирала варианты, куда поставить этот проклятый аппарат. На тумбочку невозможно – пришедшие уже видели, что на ней ничего не было. В саму тумбочку невозможно, так как некуда. Поэтому я сделала вид, будто вытаскиваю его из тумбочки. Мало ли как там все было спрессовано.

– Я тут еще магнитофон достала, – заявила я. Марина Павловна резким движением запахнула шаль и повернулась ко мне с видом «ну, наконец-то».

– Пойду, наверно, – заявила она и ушла, оборвав разговор на полуслове. Определенно, прикрывать меня перед начальством в буквальном смысле ей не очень-то понравилось. Все равно, спасибо ей огромное. Надо будет в следующем году поставить пять ее дочери.

Проверка прошла благополучно, номер магнитофона совпал с нужным, и комиссия ушла, предварительно похвалив нас за то, что содержим кабинет в порядке. Я быстро засунула в тумбочку выпавшие вещи, подхватила магнитофон и побежала в пятнадцатый кабинет, чтобы вернуть ему свой инвентаризационный номер. Но комиссия меня опередила. Марина Павловна бросила в мою сторону жуткий взгляд, подошла к двери и вновь стала делать вид, будто расправляет шаль. Все бы ничего, но мне нужно пройти в кабинет, чтобы поставить магнитофон куда-то, а не стоять у входа постоянно. Не говоря уже о том, что на магнитофоне надо написать номер.

– Возьмите паспорт кабинета в левом шкафу, – сказала Марина Павловна. Пока проверяющие отвернулись, я на цыпочках проскочила и поставила магнитофон под ее стол. Сама залезла туда же и стянула штрих со столешницы, попутно уронив тетрадь. Замазала написанный ручкой номер и начала писать нужный.

– Так, шкаф с дверцами есть, шкаф книжный со стеклянными дверцами здесь, номера тоже вижу… – бубнила танкообразная тетка в фиолетовом платье, – магнитофон еще указан в перечне…

– Минутку.

Марина Павловна медленно, как больной в раннем постинсультном периоде подошла к столу и нагнулась, как будто ее вдобавок хватил радикулит:

– Дописала? – спросила она одними губами. Я кивнула. Она вытащила магнитофон и поставила на парту.

– Номер что-то не вижу… – пробормотала бдительная проверяющая и подошла поближе, судя по звуку шагов. Я съежилась под партой. Меня могли легко заметить, потому что боковины были узкие, и половина тела прекрасно виднелась. Я захотела притвориться тряпочкой для вытирания пола, что с моей рубашкой было совсем нетрудно.

– Ага, все совпадает. Хорошо кабинет содержите, замечаний нет, – заявила фиолетовая танкетка. Проверяющие угрохотали на каблуках в другие кабинеты. Я с облегчением вылезла из-под стола и отряхнулась.

– Хорошо быть начальником, – задумчиво заявила Марина Павловна. – Ходи, пугай всех, еще и деньги получай за это. Но это аморально.

– Почему?

– Смотри сама: все врут перед приходом начальства. Так? То есть, его приход провоцирует ложь. Врать аморально – так? Соединяем мысли: начальство заставляет всех вести себя аморально, то есть врать. Я уже не говорю про подхалимаж.

– Мне определенно нравится ваш ход мысли. Но я бы сравнила начальство со стоматологами. Они нужны, но их никто не любит, а многие боятся. Вон что на том экзамене творилось – обман на обмане, и все ради визита министра.

– Уверяю тебя, ты еще не про все обманы знаешь, – негромко произнесла Марина Павловна. Она поманила меня в конец класса, видимо, опасаясь быть услышанной еще кем-то в коридоре. Едва я подошла к ней, как она цепко ухватила меня за плечо, придвинулась ко мне очень близко, и мы могли говорить не громче собственного дыхания.

– Конечно, это необязательно вам пригодится в расследовании…

– Откуда вы о нем знаете?

– Ваши разговоры всем слышны. Сопоставить одно с другим могли бы даже мои ученики, – очень тихо сказала она. Перевод: мы так заметно ведем расследование, что даже абсолютные кретины догадаются.

– Если ваша информация не пригодится, то зачем вы рассказываете?

– Я сказала «необязательно пригодится», но не гарантировала этого.

– Как вы осторожно выбираете слова.

– Пришлось научиться после общения с родителями Ларионова. Благодаря им я знаю много законов и как их обходить. Рассказать я хотела вот что: нагрешили там и наши коридорные. Все, кроме вас двоих и нашего музыканта. Ирина Владимировна об этом знала. Поэтому я бы не стала ей так сильно доверять, ведь она явно вам не рассказала про этот заговор, а он может оказаться важным. То, что я хочу рассказать, может оказаться пустышкой, а может резко изменить все. Это нечто замешано на коррупции. На нас выходили ученики из тех школ, которые сдавали в этом пункте проведения экзамена, платили нам деньги, а мы оставляли собственные мобильники в туалетах во время экзаменов. С них можно было звонить куда угодно. Идею ловишь? С вечера все здание обыскивает полиция с собаками, и телефонов не спрятать. А вот утром организаторы спокойно подкладывают их в заранее оговоренные места. Туалеты были напичканы мобильниками учителей, с которых звонили сдающие.

– Как это связано с убийством министра?

– Он заходил в один из туалетов, когда услышал оттуда чью-то болтовню.

– На каком этаже?

– Не знаю. Не на моем, это точно.

– Думаете, этот заговор что-то изменит в деле? – спросила я, пока еще не понимая, с чем его можно связать.

– Повторяю еще раз: министр слышал разговор сдающего по телефону. А он всегда выступал за честную сдачу экзаменов…

Да, это меняет многое. Ему не могло понравиться происходящее, и он наверняка начал высказывать претензии, возможно, хотел выгнать сдающего из пункта проведения. Комиссии наверняка нагорело. Попутно можно было вычислить владельца телефона, которому грозили серьезные проблемы после этого. Ну и всем прочим тоже влетело бы вплоть до потери работы. Чтобы избежать, пользуясь своими умениями, комиссия могла добыть нужные ингредиенты для синильной кислоты в опечатанном кабинете химии и отравить придирчивого министра в самые сжатые сроки. Но это могли сделать и наши коридорные. Та же химичка, например.

Видимо, работа мысли отразилась на моей физиономии, потому что Марина Павловна понимающе улыбнулась.

– Скажите, зачем вы это сейчас рассказали? Вы же тоже участвовали в этом? Какой смысл в вашем признании? – спросила я.

– У меня есть стойкое ощущение, что кто-то из наших причастен к убийству. Я только сформулировать не могу. То ли что-то видела, то ли что-то слышала, но мысль об участии наших возникла сразу после обнаружения тела. Вы с Леной уже по уши в расследовании, насколько я понимаю. Возможно, информация будет вам полезна. И еще: можешь смеяться, считать меня параноиком, но я скажу. Через день после экзамена в подъезде меня пытались сбросить с лестницы.

– Кто?

– Женщина, совершенно точно. Рост средний, телосложение обыкновенное. Я видела только ее силуэт – у нас все время темно в подъезде.

– Думаете, кто-то из наших?

– Разумеется. Ведь комиссия не знает, где я живу. А место моего проживания указано в журналах тех классов, где учатся мои дети. Кто угодно из наших мог подглядеть.

* * *

Мы с Ленкой попытались вернуться к расследованию, но первые десять минут я отходила от пережитого сидения под столом, беспрестанно отряхиваясь. Только после этого, запылив весь кабинет, мы смогли продолжить обсуждение дела. Информация от Марины Павловны заставила пересмотреть многое и усилить опасения за собственную жизнь.

– Пока нас не прикончили, – начала я и договорить не успела. В окно влетела стеклянная бутылка с громко шипящей жидкостью и грохнулась на парту. Резиновая черная пробка вылетела под давлением, и из горлышка вырвалась зеленоватая струя газообразного вещества. Поплыл оглушающий резкий запах.

Годы чтения литературы о ядах и игр в «Угадай токсин» даром не прошли. Ситуация была понятна с момента появления зеленого газа. Мы схватили сумки и выбежали из кабинета, с силой захлопнув дверь. Перевести дыхание получилось только в коридоре, правда, Ленка закашлялась. Естественная реакция для того, кто надышался хлором.

Итак, на нас совершено покушение, показывающее, что преступник в курсе того, где мы находимся. Он в данный момент за стенами школы. Это значит, что туда нам путь заказан. Нужно оставаться в здании. Но прежде всего – позвонить майору.

– Дай телефон, – потребовала я у кашляющей Ленки, – сообщи завучу о бутылке, а я звоню майору.

Полиция прибыла уже через полторы минуты, но злоумышленника не обнаружила. Наверняка уехал на машине. Впрочем, мог и притвориться случайным прохожим.

Администрация школы в лице завуча и директора была удивлена инцидентом, Людмила Ивановна уверенно заявила, что нужно радоваться, потому что я могу больше не ждать мести Гаврилова. Но весело не было, особенно мне. Ладно, Ленка только начинает путь как жертва покушений, но для меня две попытки убийства за сутки явно много.

Из-под двери кабинета показалось пламя. Полиция испугалась сильнее начальства и вызвала пожарных. Наша новенькая учительница математики Инна Сергеевна, с неработающей рукой после артобстрела на родине, при виде пожара спокойно и деловито принесла огнетушитель, но никто не знал, какой эффект получим от его реакции с хлором, поэтому использовать не стали. Вместо энергичного сопротивления стихии мы позорно сбежали на первый этаж.

Специалисты осмотрели кабинет. Избранный метод убийства был поистине страшным: бутылка с хлором, синтезирующимся прямо в ней по реакции взаимодействия двух веществ, должна была лишить нас возможности дышать и двигаться. Влетевшая следом бутылка с напалмом сожгла примерно четверть кабинета. Линолеум придется менять, равно как и несколько парт.

Я даже не задумалась, почему преступник не поступил проще, бросив только напалм. Ответ прост: нужно было перекрыть доступ в кабинет кому угодно, и тем, кто тушит пожар, и тем, кто пытался бы пробраться к нам на помощь. Ведь никто физически не сможет войти в помещение, заполненное хлором. Задохнется и даже потеряет сознание на пороге.

Сущий дьявол этот наш преступник.

Разумеется, территория перед окном была осмотрена. Мы жались поближе к полиции, когда выходили на улицу. Понимали, что это глупо, потому что именно сейчас нам ничто не угрожало, но страх был сильнее.

Уже на улице выяснился один загадочный момент: поскольку земля была перекопана в рамках подготовки к посадке цветов, по ней невозможно было пройти, не оставив следов. Территория для клумб тянулась от здания до тротуара. Асфальт находился на расстоянии тридцати метров от окна. Выходит, наш убийца силен в прицельном метании чего попало. Полиция была озадачена. Но если они могут размышлять, не особенно ограничиваясь во времени, то мы с Ленкой понимали, что на этот раз нас просто зажали в угол. Тем более что майор заявил о том, что химическая атака не связана с действиями экзаменационного убийцы. Полагаться придется только на собственный интеллект. Как это безнадежно.

– Он знает физику и химию, умеет их применить. Он использовал синильную кислоту, нейротоксин и пушку Гаусса – этого недостаточно, чтобы вы признали его способности по этой части? – максимально вежливо спросила я.

– Дело в том, что район был оцеплен сразу после того, как вы мне позвонили. Один наш сотрудник видел ребенка лет четырнадцати, бегущего от школы. Более того, он его узнал.

– Кто это?!

– Гаврилов. Высокий, худой, волосы светлые… Знаете такого?

– Как не знать, я ему два поставила за четверть.

– Видимо, напрасно, – успокаивающе произнес майор. – К нему сейчас должны приехать инспектор по делам несовершеннолетних и социальный работник.

– Вы и вправду думаете, что это Гаврилов сделал? – с нажимом спросила Ленка. – Да у него ума не хватит сделать смесь для получения хлора и тем более для зажигательной смеси.

– Знаете, в Интернете можно найти много рецептов всякой мерзости, – мягко возразил майор.

– Да он вряд ли умеет читать, – предположила я. По крайней мере, на моих уроках, он не мог похвастаться умением отличать буквы друг от друга.

– Тем не менее, его видели бегущим от вашей школы и даже опознали – ну, скажу честно, у нас его все отделение знает.

– Все равно не убедили, – покачала головой Ленка. – Он не чемпион в метании, чтобы бросить две бутылки с такого расстояния и попасть куда надо.

– На допросе все выяснится. Пока что подпишите протокол, ага, «с моих слов записано верно» и росчерк. Спасибо.

– Можем идти? – уточнила я.

Нас отпустили (напрасно, ведь любому дураку ясно, что опасность не миновала), и мы пришли в полное смятение. Если за нами следит убийца, то, если мы пойдем по домам, он поймет, где мы живем. Если же мы направимся в более людное место, возможно, удастся оттянуть очередное покушение. Выбор места пребывания решился сам собой. Вокруг школы, несмотря на близость центральной площади, были крайне немноголюдные дворы. Мы шли как два параноика, постоянно оглядываясь и меняя скорость ходьбы.

– Как думаешь, что он предпримет? – спросила я шепотом.

– Хочешь, чтобы я предсказала очередную безумную затею? За кого ты меня принимаешь?

Мы сели на лавочку возле фонтана. Никакой тени не предполагалось, солнце палило вовсю. Если убийца нас не прикончит первым, то мы сами умрем от перегрева и от страха. У меня тряслись руки, будто я на пианино играла. Вечно меня колбасит после покушений. Трусиха.

– Так и будем сидеть до вечера? – мрачно уточнила Ленка, стирая со лба огромные капли пота.

– А куда деваться? Идти куда-либо мне страшно.

– Можно пойти вон в ту забегаловку.

Действительно, этот вариант не приходил в мой пропеченный мозг.

Вопросы собственной безопасности мы решали за стаканчиками кофе. К концу второго часа посиделок на нас стали коситься продавщицы, потому что пустые стаканчики, поставленные один в другой, образовали внушительную пирамиду.

– Если Марина Павловна права, то нужно проверить причастность наших. Как – не знаю.

– Все опять упирается в вопрос связи с начальством, – поправила меня Ленка. – Даже если наши и сделали синильную кислоту в пункте проведения, то кто им открыл кабинет химии?

– Могли взломать. Могли украсть ключ с вахты и потом вернуть обратно. Мог подойти чей-то ключ. Необязательно было впутывать руководство. И вообще – наши способны на многое. Предугадать невозможно.

– Тоже вариант, – вздохнула Ленка, – и подозревать некого. Это могли сделать даже аудиторные по просьбе Ирины Владимировны. Позвала человека на минуту, он сделал ей синилку – минуты хватит – и ушел обратно в кабинет.

– Опять начальство замешано… А что думаешь по поводу покушения в подъезде?

– Теряюсь в догадках. Но показательно то, что толкавшая не извинилась. Тетки средних лет редко бывают такими, чтобы сбивать с ног и молча бежать дальше.

На этом мы обе замолкли. Ленка пошла заказывать еще кофе, а я откинулась на спинку пластикового стула и скрестила руки на груди. Ни дать ни взять Наполеон после поражения, который отдает приказ об отступлении. Кстати об отступлениях и поражениях!

– Возможно, стоит уехать из города на пару дней, – предложила я очередную идею, когда Ленка вернулась с пластиковыми стаканчиками, из которых шел пар, как из трубы котельной.

– Куда именно? И подписка о невыезде тебя не смущает?

– За взятку можно не смущаться ничему и никогда. У тебя есть родственники в других местах?

– В Казахстане и Эстонии. Не вариант мне туда катиться. И как я объясню свой визит? Прячусь от убийцы, надеюсь, до вас он не доберется?

– Можно просто снять квартиру за пределами нашего города.

– А если преступника никогда не поймают? Вечно мыкаться по родственникам и друзьям?

Я только мрачно посмотрела на очередной стакан бурды. Похоже, единственным достоинством забегаловки был кондиционер и пирожки с повидлом. Сидевшие невдалеке небритые мужчины со стаканами пива оживленно галдели, отчего на душе становилось только хуже. Куда ни глянь, все живут в свое удовольствие, а мы бегаем от убийцы.

– Я, пожалуй, позвоню майору, – пробормотала Ленка, – интересно, когда он поймет, что бутылки бросал не Гаврилов.

Выяснилось, что наш двоечник с пеной у рта утверждал, что видел только, как некто среднего роста и непонятного пола бежал к автомобилю, а из окна нашего кабинета валил вонючий дым. Конечно же, он испугался и рванул со всех ног куда подальше. Марку машины он назвать не мог, равно как и номер, а цвет и форму запомнил. Если его процитировать (что за ситуация: учителя цитируют отпетого хулигана и двоечника), то это был темно-синий автомобиль с маленькими задними окнами и большим капотом.

– Значит, нужно выяснить, у кого из участников того совещания, в котором участвовала Ирина Владимировна, был такой автомобиль, – решила Ленка.

– Каким образом?

– Надо сходить к Управлению и посмотреть, у кого какие машины припаркованы.

– А если убийца попросил кого-то подвезти, и знание машины ничего нам не даст? Может, взял такси, – сказала я, ставя очередной стакан в пирамиду. Она моментально уподобилась Пизанской башне.

– Подопри, а то рухнут. Или расставь.

Я разделила столбик на два, после чего поставила на них пустое пластиковое блюдце из-под пирожков. Получилась архитектурная конструкция в стиле поделок дошколят.

– Бросай свои инженерные замашки, – ухмыльнулась Ленка.

– Инженерные замашки! Да ты гений!

– Что?! – отшатнулась Ленка вместе с пластиковым стулом. В этом кафе все было из пластика, возможно, еда тоже.

– Наш убийца! Ты думаешь, он просто так сумел закинуть в окно бутылки с такого расстояния? Ни один чемпион такого не сделает, тем более, если у него в руках идет бурная реакция с выделением газообразного хлора!

Мужчины с пивом удивленно посмотрели на нас. Я перешла на французский, из-за чего смотреть стали уже отовсюду.

– Он должен был сделать устройство, чтобы кидать камни, – слова «катапульта» на французском я не знала, поэтому выкручивалась как могла.

– Что нам это даст?

– Это еще один довод в пользу его физико-математических талантов. Заодно мы видим, что он предпочитает физические методы воздействия, потому что кислотой он перестал пользоваться, как и ядами.

– Может, яды кончились… Пошли смотреть за припаркованными машинами, глядишь, и найдем нужную.

Мы вышли на улицу и остро ощутили необходимость портативного кондиционера. Повезло, что ни одна из нас не вышагивала на каблуках: обязательно проткнула бы плавящийся асфальт. До Управления погибели образования мы шли недолго, парковка там была стихийной, и машины были повсюду: на специальном пятачке, на дороге и на заднем дворе. В Управление ездят многие люди, в основном, любящие поскандалить родители. Если рассуждать логично, то заезжать парковаться во дворике им нет смысла – все равно скоро уезжать, а это значит, просить пожилого сторожа открывать ворота, ждать, пока он это сделает, потом все то же самое при выезде, то есть мороки в этом много. Гораздо проще поставить машину где-нибудь рядом.

Поэтому мы почти не обращали внимания на брошенные где попало машины. Тем более, что ничего похожего на синий автомобиль, описанный Гавриловым, не было. Оставалось пробраться на задний дворик через запертые ворота. Для надежности мы обошли всю территорию Управления – других входов, кроме больших железных ворот, не существовало. Номера машины были плохо видны, потому что сами авто стояли довольно далеко и в два ряда. Если первый ряд был еще как-то виден, то второй прижался к стене и можно было рассмотреть только цвет и форму кузова. Мы остановились позади дворика Управления, глядя на парковку через забор.

– Смотри, синяя машина! – шепотом воскликнула Ленка. – Первый ряд, шестая слева.

– Окна великоваты.

– Нормальные.

– Что это за окно, в которое можно целиком пролезть? – возмутилась я.

– Я знаю, что окна твоей мечты – бойницы, но прислушайся к общему мнению. Такие окна для машин явно малы. И все тело в них не пролезет.

– Пролезет.

– Разве что Марина Павловна, и то после диеты, – упорствовала Ленка.

– Думай, как хочешь, – сдалась я.

Мои отношения с окнами были замысловатыми. Еще будучи в институте, я написала сочинение на французском по теме «Идеальный город», изобиловавшее мечтами о домах с узкими окошками, которые находятся на узких темных улочках, сплошь засаженных высокими деревьями. Выслушав текст, преподавательница заявила, что из моего сочинения она четко уяснила, что я не страдаю клаустрофобией и попросила подправить текст, чтобы не эпатировать комиссию на экзамене. Поэтому оценивание размера окон я доверила Ленке, все равно мне это недоступно.

– Во втором ряду еще двое синих, – присмотрелась я, – один подходит. Даже для меня оконца маловаты.

– Да ладно! Надо же, правда… Где второй?

– Левее. Не смотри туда, там тонированный драндулет… Синяя машина ближе к углу. Вот, она! Тоже может подойти.

– Вполне, вполне…

– Как проверим, кто владелец?

– Путем экспериментов, – категорично заявила Ленка, – как же иначе?

* * *

В детстве хулиганят все, и мы не были исключением. Правда, на тот момент мы еще не были знакомы, но теперь выяснили, что наши развлечения никогда не носили криминального характера. Мы обе были послушными детьми, поэтому период хулиганства прошел сравнительно безболезненно. Но теперь в целях спасения самих себя, нам предстояло сделать пакость из числа тех, что очень любят дети.

Мы отправились в магазин за сопутствующими товарами и купили пакет ячневой каши, скотч и обычную газету с кроссвордами. Стоя у кассы, мы переглядывались и едва удерживались от смеха. На вид серьезные люди, учителя, собираются доставить еще более серьезным людям небольшие неприятности (а все ради того, чтобы найти убийцу), для чего покупают кашу и газету. Изначально я настаивала на упрощении всего действия и на покупке лишь газетки и скотча, но Ленка уже имела опыт подобных дел, и она заставила купить пачку каши, хорошо хоть, что самой дешевой.

– Товар по акции желаете? – спросила сонная кассир с прилизанными черными волосиками, которые были не длиннее фаланги пальца.

– Нет, спасибо.

«Да мы сейчас сами акцию устроим».

Мы вернулись на задворки Управления.

– Кто сделает снаряд? – спросила я. Ленка самодовольно ухмыльнулась.

– Газету расстилай, а я уж сделаю.

В два газетных листа высыпалась половина пачки каши, листы были плотно свернуты и перемотаны скотчем. Конечно, можно было сделать просто бумажный шарик и бросить его, но он слишком легкий, поэтому вряд ли долетит до места назначения. Поэтому шарик нужно утяжелить, сделав при этом мягким, чтобы не поцарапать автомобиль.

– Нужны еще снаряды. Машин-то три, – пояснила Ленка, не поднимая головы от скручиваемого снаряда.

– Что ты на меня так смотришь?

– Купи еще каши. А я пока посижу с тем, что получилось, скомкаю поплотнее.

– Можешь написать на снарядах «На Управление».

– Обязательно, – усмехнулась подруга, заворачивая газету потуже. – Купи кашу такую, чтобы пакет не рвался, а то сыпать неудобно. Лучше всего в картонной коробке. И если останется, я ее домой заберу.

Вопрос наличия каши был для Ленки животрепещущим, поскольку ее мама недавно перенесла серьезное заболевание пищеварительного тракта, и врачи приговорили ее к питанию кашками.

Следуя инструкции, я пробила все на той же кассе пачку каши в картонной коробке. Не знаю, в какой форме кашка насыпана в упаковку, возможно, в форме пыли, но она лезла из малейших щелей коробки. Заметила я это только на улице, на полпути к Управлению, пакета с собой не было, и я решила донести коробочку в руках, чтобы не пачкать сумку.

Именно в этот момент погода решила, что с нас хватит штиля, и подул легкий ветерок. В результате я была покрыта кашей от груди до колен; окружающие тоже немного присыпались. Чем быстрее я шла, тем энергичнее сыпалась каша. За мной тянулся целый шлейф этой всепроникающей субстанции. Попытки повернуть коробку так, чтобы из нее не сыпалось, приводили к противоположному эффекту. Родители когда-то рассказывали, что в детстве я частенько закатывала истерики при виде каши. Сейчас, похоже, детство вернулось.

– Ты в песочнице валялась? – с недоумением спросила Ленка, увидев, что мой внешний вид резко изменился за эти пять минут.

– Нет, это твоя каша летит, как прах покойника! – заявила я, вручая Ленке коробку. Ее внешний вид тут же приблизился к моему. – Бери сколько угодно этой каши. Я даже приплачу, чтоб избавиться от нее.

– Половины как не бывало, – констатировала Ленка, заглянув в пачку. – Ты вообще хлопья купила!

– Ты же просила покупать прежде всего в коробке!

– А ты видишь разницу между кашей и хлопьями?

– Съедается это все одинаково быстро, – увильнула я.

– Тут мало того, что насыпаны хлопья, так они все раздавлены и пакет внутри разодран… – констатировала Ленка, заглянув одним глазом в коробку, – тебя вообще никуда отпускать нельзя. То в лужу крови влезешь, то труп найдешь, то весь район засыпаешь кашей.

– Делай уже снаряды, а то все управленцы разъедутся, не обстреляешь потом.

– Слушай, пока вспомнила, у нас дома опять каша кончилась, а маме после операции нельзя поднимать тяжести. Она сама не купит…

Я уже догадывалась, к чему она клонит, но поверить в это было сложно.

– Я тебе дам денег, купи еще пару пачек. И не надо на меня так смотреть, я же твоей бабушке подарила костыли моего дедушки!

Я скрипнула сухой кашей на зубах и ушла обратно в магазин, где моему приходу обрадовались охранник и все та же кассир, которая перестала засыпать на рабочем месте. Мои потребности в каше ее сильно удивили, но комментировать их она не стала. Напоследок даже сказала «приходите еще». Да боже упаси.

Ленка скрутила восемь снарядов. Количество продуктовой пыли, покрывающей ее ноги, возросло. Если у меня была усыпана середина тела, то у нее все скопилось на щиколотках. Это вызвало ее закономерное недовольство.

– Начинаем? – спросила я, чтобы отвлечь ее от ворчания.

– Эх, как давно я не занималась этим… – с явной ностальгией в голосе произнесла подруга.

С этими словами она размахнулась, швырнула кашу, завернутую в газету, прямо в один из синих автомобилей, но промахнулась. Снаряд смачно шлепнулся в пыль. Вторая попытка окончилась тем же, зато следующие были удачнее – Ленка неплохо пристрелялась. Нам удалось задеть самый подозрительный автомобиль с окошками, которые даже мне казались мелкими. Взвыла сигнализация.

И тут мы поняли, что прятаться по сути негде! Напакостили, а скрыться негде. Вот что значит недостаток опыта.

– Прячься за дерево! – скомандовала Ленка. Мы рванули к толстому дубу с раскидистыми ветвями.

– Выходит! Смотри! – прошипела подруга.

Цокотуха в светло-зеленом платье без рукавов, подчеркивающем ее плохую осанку, вышла на ступеньки запасного выхода. Она была всего в тридцати-сорока метрах от нас. Суточная норма адреналина выработалась в моем организме за несколько секунд. Ленка судорожно прижимала к себе сумку с кашей, как будто та защитит ее от гнева возможного убийцы.

Цокотуха подняла с земли наш снаряд и огляделась в поисках хулиганов. Я ощутила, как растет давление в кровеносных сосудах, как усиливается сердцебиение и поняла, что до инсульта осталось немного.

Снаряд полетел в мусорку, а наблюдаемая вернулась обратно в здание. Платье скрадывало ее фигуру спереди, зато обтягивало небольшой горб. Видимо, про нее говорится, ничего, что грудь впалая, зато спина колесом.

– Остальных будем проверять? – спросила я охрипшим голосом.

– Думаю, главное мы выяснили. Она будет самой подозреваемой, раз у нее такой автомобиль. Но и остальных проверить не мешает. Кто знает, что еще вскроется.

На этот раз я стояла за дубом и держала сумку Ленки, а она прицельно обстреливала автомобили. Результат был таков: владельцем еще одного подозрительного автомобиля оказался директор пункта проведения нашего злосчастного экзамена! Хозяином третьей машины оказался некто очень щеголеватого вида, одетый в костюм и галстук, несмотря на жару, возможно, начальник Управления, если судить по напыщенному виду.

Обстреляв машины начальства, мы поняли, что отсюда надо уходить и побыстрее. У нас был еще один пункт программы: нужно было проверить, есть ли машина у Дарьи Романовны, поэтому мы направились к остановке. Если бы мы знали, что убийца уже двигается за нами, мы бы избежали множества проблем! Но мы были нервными, уставшими, изжарившимися и выскребали из самих себя остатки каши, поэтому невнимательность простительна.

Путь на остановку занял не более пяти-семи минут. Поскольку Управление находилось в центре города, время было рабочее, поэтому мы не подозревали, что за нами ведется слежка. Мы были искренне уверены, что подозреваемые еще на работе.

Как можно быть такими наивными, когда мы работаем учителями! Единственное оправдание это то, что мы неопытные учителя.

Мы хотели рассказать майору о проведенном наблюдении, вернее, этого хотела я. Ленка заартачилась, считая, что полиция не примет в расчет добытые с помощью каши сведения и уж тем более не станет привлекать Гаврилова к нелегальному опознанию машины.

– Сама посуди, у них нет оснований подозревать Цокотуху. Даже если у нее синяя машина, то официально из этого ничего не следует.

– Гаврилов может попытаться опознать в Цокотухе того, кто бежал садиться в синюю машину, – предложила я.

– На каком основании полиция заставит ее участвовать в опознании? Даже не думай, официально они мер не примут.

– А неофициально?

– Можно попытаться им сообщить про наши опыты, тогда они будут знать, кого подозревать, если с нами что произойдет. Но я ума не приложу, как объяснить наш метод выяснения личности хозяина машины, – задумалась Ленка.

– Звони и излагай, что есть, пока нас не убили, – посоветовала я. Ленка послушно взялась за телефон, но дозвониться не получилось.

Мы загрузились в автобус и встали под открытым люком. Радио крутило какие-то пыточные песни, от которых хотелось выйти в тот самый люк. К тому моменту, когда мы добрались до сорок четвертой школы, голова трещала от немузыкальных воплей, тряски на ухабах и общей усталости. Тряска совершенно доконала меня: будь я весом больше пятидесяти килограммов, не обратила бы на нее внимания, но в условиях наших дорог люди весом до пятидесяти кило летают по всему салону автобуса.

Возле школы традиционно не было парковки – оно и понятно, у учителей обычно не бывает автомобилей. Мы осмотрели окрестности – никаких подходящих машин не было. Одна синяя, правда, стояла недалеко от школы, но у нее не было двух колес и одного окна.

– Я смотрю, райончик здесь похуже нашего, – заметила Ленка.

– Бывает же такое…

– Откуда здесь вообще берутся дети? Сплошные сараи, народу не видно.

Прилегающая к школе территория и вправду была пустынной и даже заброшенной. Сараи, заброшенная стройка, сгоревший киоск – все это нужно снимать в кино о неблагополучных районах или конце света.

– Уже три часа дня. Может, Дарья Романовна уехала? – спросила Ленка.

– Давай-ка спросим у сторожа.

Но того на месте не оказалось. Мы безнаказанно побродили по зданию школы, не нашли ни единого живого существа (тараканы не в счет), поняли, что делать здесь нечего, и вышли на улицу.

– Как говорили древние римляне, «diem perdidi», – сказала я.

– Мой латинский далек от разговорного, поэтому переведи то, что сейчас сказала, – попросила Ленка.

– День потерян.

– А-а…

Несколько минут мы шли в гробовом молчании, опустив свои бестолковые головы. Затем Ленка вскинула голову:

– Ты помнишь, как в школе теоремы доказывали?

– Помню. С ужасом. Тебе какую именно доказать? – ехидно спросила я. – Зачем тебе это?

– Не паясничай. Помнишь, как там начиналось: «предположим, что…» и так далее. Помнишь? Надо и нам сделать что-то подобное. Предположим, что убийца Цокотуха.

– Конечно, больше почти что некому, – вставила я.

– Не перебивай. Допустим, она убийца. Нужно проверить прежде всего не то, может ли она не быть нашим преступником, а то, почему она не может им быть. На сей момент она наиболее подозрительная. Она могла ходить с министром в одиночку, могла перемещаться по пункту проведения экзамена в одиночку, как и заходить в медкабинет; нам осталось доказать ее возможность участия в покушениях последних двух дней.

– Иными словами, узнать ее алиби? – уточнила я.

– Именно. Едем обратно в Управление!

Из-за этого расследования приходится тратиться на транспорт, так никаких денег не напасешься.

– Как ты будешь узнавать алиби? – шепотом спросила я, когда мы пристроились на сиденьях. – Только не говори, что с помощью экспериментов и каши.

– Можно пользоваться словами, – серьезно ответила Ленка, – и у меня есть план. Мы же в школе записываемся в журнал, когда приходим и уходим?

– Мы врем в этом листе напропалую. А какой-то благодетель из началки записывает всех, кого помнит, вне зависимости от их наличия в школе.

– В любом случае, стоит проверить, как обстоит дело в Управлении.

Я предоставила подруге вести переговоры с уборщицей, в ведении которой находился журнал учета входа и выхода сотрудников. Не знаю, что она ей наплела, но кое-что интересное появилось: сегодня утром Цокотуха отпрашивалась и приехала на работу ближе к часу дня.

– А вчера она никуда не уходила, – заметила я, – как это вяжется с доказательством?

– Если предположить, что именно Цокотуха подстрелила Ирину Владимировну, она могла выйти вместе с ней, либо сразу следом. Ей бы хватило минуты. Тем более, территорию Управления она не покидала, раз ее ранила, когда она только стартовала. Ведь не на ходу же она стреляла по движущейся мишени. А то, что она покушалась на тебя, так это произошло через несколько минут после ранения Ирины. У нее было достаточно времени добраться до центральной площади.

– Выходит, тогда Цокотуха покидала территорию и должна была записаться. Или вышла неизвестным нам путем.

Мы призадумались. Теория, конечно, хороша, но любое знание должно подлежать доказательству. На этот раз идея осенила меня. Когда мы кидались свертками с кашей, Цокотуха к своей машине выходила с черного хода.

– Что из этого? – непонимающе спросила Ленка.

– Она могла уйти через черный ход и пробраться через забор.

– Мы же лазили вокруг всего Управления и не заметили никакой дыры, – усомнилась Ленка.

– Потому что не за этим лазили! В любом заборе есть дырки. Это говорит мой детский опыт.

– Какой опыт? – нахмурилась Ленка.

– В детстве мы с друзьями бегали на территорию огороженного детского сада. Яблоки воровали. И еще много куда ходили таким же путем.

– Идем искать дыру?

Конечно, это было сложно назвать дырой в традиционном понимании. В одном месте из металлического забора был вырезан один прут. Вероятнее всего, уже давно, потому что забор местами проржавел и на местах спилов тоже. Потеря одного прута не была критичной для внешнего вида ограды, но создавала щель, достаточную для человека средней комплекции. Даже без понуканий Ленки я добровольно пролезла на территорию Управления и обратно без затруднений.

– У Цокотухи комплекция похожа на твою. Дело можно считать доказанным, – заключила Ленка.

– А директор пункта проведения экзамена мог выбраться тут?

– Он толстый и не пролезет.

– А как, по-твоему, Цокотуха выследила меня? Она же пешком добиралась до площади.

– Ты же там ошивалась минут пятнадцать. Ей хватило времени не торопясь добраться. Может, она даже посмотрела, как Ирину забирают врачи.

– Логично. Звоним майору?

– Да, давненько мы с ним не говорили, – ухмыльнулась Ленка. Однако абонент вновь был занят.

– Похоже, считает нас параноиками и не хочет брать трубку, – сделала я вывод, – или брезгует.

– Может, это знак свыше, что не надо позориться со своими выкладками о синих машинах и каше, – предположила Ленка.

Тот факт, что мы не дозвонились до майора, оказался почти что роковым. Но это мы поняли позже, когда шли мимо своей школы. Сначала мы вновь зашли в то самое пластиковое кафе и выпили еще по паре стаканов кофе, после чего предполагалось разойтись по домам, но в этот план внесла коррективы историчка. Та самая, которая боится крови и поменялась со мной местами на экзамене, когда убили министра.

Мы проходили мимо входа в школу, когда она вышла. Разумеется, мы с ней поздоровались. Дарья Геннадьевна выглядела немного нервной и всклокоченной. Красная шаль топорщилась на сутулых плечах.

– Девочки, вы мне не поможете?

– Конечно, – отказываться было неудобно.

– Буквально на пять минут я вас задержу, не больше, – скомкано пробормотала она, – мне надо снять коробки с полки, а вдвоем сподручнее будет.

– Не волнуйтесь, сейчас все сделаем.

Мы вошли в пустое здание школы и пошли вслед за Дарьей Геннадьевной. У входа в свой кабинет она посторонилась и пропустила нас. Последнее, что я помню, это то, что Ленка, шедшая впереди, рухнула на пол. А следом за ней я тоже больше не могла похвастаться, что ни разу в жизни не падала в обморок.

* * *

Я очнулась с ощущением невыразимой усталости, хуже, чем после девяти уроков в один день. Вокруг было темно, хотелось пить, во рту стоял кислый вкус, голова кружилась, шевелиться я попробовала и тут же пожалела – конечности почти не ощущались. В общем, это была картина полнейшего нездоровья. Я опять провалилась в беспамятство, успев подумать, что, должно быть, у меня сильно поднялась температура.

Подобные краткие периоды пробуждения учащались, посчитать их я затруднялась, сознание выделывало кульбиты, пропадая и возникая вновь, и я окончательно перестала понимать, что происходит. Головокружение понемногу проходило, но до нормального самочувствия было еще далеко.

В один из моментов возвращения в сознание, мне вспомнилось, что именно предшествовало обмороку. Мы вошли в кабинет исторички, и только потом наступил провал в памяти. Я попыталась сесть, но получилось только наполовину. Конечности плохо ощущались, а в глазах помутилось. Немного передохнув, я смогла опереться спиной на стену. На очень холодную влажноватую стену.

Подвал?! Где я нахожусь?! А где Ленка? Тоже в этой тьме? А если преступник здесь же и ожидает нашего пробуждения? Но если я уже смогла сесть и меня не прикончили, значит, он околачивается где-то в других местах.

– Лен… Лена-а-а…Ты где?

Если бы я не знала, что это мой голос, решила бы, что это голос умирающего. Хриплый, тихий и бессильный. Я поползла вдоль стены на четвереньках, врубилась головой в угол, заново сориентировалась в непроглядном пространстве, и в скором времени наткнулась на Ленку.

Странности с конечностями заключались в том, что шевелить ими легче не становилось. Как были наполовину парализованы, так и остались. Поэтому растормошить Ленку физически я не могла. Пришлось делать это устно.

– Ты где? – пробубнила я, слыша сопение где-то рядом.

– Ммм?… Тут я.

– А я тогда где?

– Рядом, наверное.

– Проснись, – наконец-то я вспомнила, зачем вообще приползла. На этом я выдохлась.

– Где мы? – вяло спросила Ленка.

– Бетонные стены, темно, холодно, пол тоже бетонный.

Оказывается, челюсти тоже плохо работают. Речь получилась невнятной, как после заморозки у стоматолога.

– Подвал? – заплетающимся языком спросила Ленка.

– Похоже, да, – буркнула я все еще невнятно.

– Не дразнись, – прошепелявила подруга, – не время для шуток.

– Сама не шамкай.

– Лучше помоги сесть.

Некоторое время мы сидели в темноте. Помещение казалось герметично закрытым, и ни один лучик света сюда не проникал. Пахло сыростью и плесенью. Определенно, это какой-то подвал. Наверняка еще и запертый. Я поискала телефон (дошло наконец-то!). Лежал он в кармане джинсов, где и обычно. Индикатор сети показывал, что связь отсутствует. Пробный звонок спасателям также не удался. Значит, точно подвал.

– Давай встанем, – предложила Ленка. Она сбрасывала с себя паралитичное наваждение быстрее, чем я. Мы поднимались на ноги долго и мучительно, хватаясь друг за друга и за стены. Стоять на собственных ногах казалось непривычным.

– А вдруг посередине яма? – спросила я, припомнив какую-то страшилку, въевшуюся в подсознание.

– И правда… Давай тогда ползти на четвереньках.

Вполне логично. В конце концов, рухнуть на пол было легче всего. Тем более, что на ногах мы бы не ушли далеко, а ползти было легче – так меньше кружилась голова. Поэтому мы дружно бухнулись на четвереньки. Раздался стук коленей об пол. В скором времени, примерно через пару минут ползания, я наткнулась на нечто пластиковое, имеющее округлую форму. На ощупь это показалось магнитофоном. Вот он где валялся, оказывается!

Никакой ямы не оказалось, зато Ленка наползла на лопату и уронила на себя кучу садового инвентаря. Если это тот подвал, о котором я подумала, то дела плохи. В нашей школе, построенной во времена холодной войны, было бомбоубежище. По прямому назначению его никогда не использовали, предпочитая складывать там инструменты для работы с землей. Вход в бомбоубежище был настолько малозаметным и его настолько редко открывали, что план убийцы стал понятен моментально. Летняя практика закончилась, подвал не откроют до конца августа. Дверь здесь тяжеленная, металлическая, практически сейфовая, значит, сами не откроем. Есть призрачная надежда докричаться до кого-нибудь, но все упирается в вопрос звукопроницаемости все той же двери. Мы на ощупь добрались до крутой бетонной лестницы и полезли наверх. Никогда не чувствовала себя такой ничтожной букашкой, как во время этого подъема! Упершись лбами в холодную металлическую дверь, мы попробовали покричать в замочную скважину, но голоса оставляли желать лучшего.

– Сколько времени? – спросила Ленка.

– Шесть часов пятьдесят две минуты. Уже утро. Мы тут провели четырнадцать часов! – воскликнула я в меру сил.

– Меня же дома ждут… – простонала Ленка. – Надо позвонить.

– Связь не ловит.

Вход в подвал был ниже уровня первого этажа, поэтому даже возле самой двери мы были изолированы от мира. Наш убийца – абсолютный изувер, раз устроил нам такое испытание.

– Ты понимаешь, зачем нас сюда запихнули? – спросила Ленка.

– Прекрасно понимаю. Нас хотят убить, что неясного? Сначала закололи очередными иглами с нейротоксином – от чего еще такие симптомы? – а потом сбросили в холодный подвал и заперли, зная, что откроют его не раньше августа, когда придут дети на практику.

– Почему нас не могли убить сразу, когда мы лежали без сознания?

Я честно задумалась. Будь я убийцей, обязательно постаралась бы выдать дело за несчастный случай. Например, забрели две девицы в подвал, их там заперли, они ломились, ломились, да и умерли от истощения. Но эта версия Ленке не понравилась: нас можно было вывезти за город и утопить, да мало ли что можно предпринять!

– Если убийца – историчка… – начала я, но мысль не развилась. Ленка перебила:

– Она шла сзади нас. А обстреливали иглами уже в самом кабинете.

– И ты не помнишь кто?

– Не видела, кто стрелял. Меня вырубили моментально. Историчка не убийца, но его пособник. Она же заманила нас в школу, значит, действовала по согласованию с убийцей.

– Толку-то с этого знания…

– Может, еще выберемся, – вяло махнула рукой Ленка и чуть не заехала мне по носу, – тут полно инструментов. Может, удастся выломать дверь.

– Стоп. На что рассчитывал убийца, если тут полно инвентаря? Даже если мы не вскроем дверь, то может громыхать лопатами по ней.

– Либо он рассчитывал, что мы умрем уже от нейротоксина, потому и закинул сюда, либо ему что-то настолько помешало нас добить, что пришлось спешно забрасывать в подвал, надеясь, что умрем сами.

– И наличие лопат его не смутило, – дополнила я. Речь была уже более четкой, но говорить было все еще сложнее, чем обычно.

– Либо он не знал, что здесь лежат инструменты! – торжествующе произнесла Ленка. – Тогда это Цокотуха. Потому что наши учителя и та же историчка прекрасно знают, что здесь сущий бардак и можно найти много чего.

– Тогда идем искать.

От перспективы выжить я рванулась к вожделенным лопатам, забыв, что сижу на лестнице, поэтому пересчитала копчиком все ступеньки. Ленка свалилась следом за мной. Вот что значит настоящий друг.

Поиски подходящих инструментов оказались сопряжены с трудностями и неожиданными открытиями. Для начала я опрокинула швейную машинку, а Ленка немного позже натолкнулась на их скопление. У стены стоял, как выяснилось, украденный из учительской чайник. Видимо, в этот подвал складывали все ворованное и временно ненужное. Например, некуда было ставить швейные машинки во время ремонта, их и поместили в подвал, после чего о них забыли. А если какой предмет был украден в целях мести, как, например, электрический чайник, то его во время летней практики, когда подвал был открыт, положили сюда.

Мы взяли по штыковой лопате (совковые показались несерьезными), попутно наступили на грабли по четыре раза каждая, и отправились крушить дверь.

Доля взломщиков нелегка, раз связана с такими испытаниями! Дверь не поддавалась. Мы пытались выломать ее, подсунув лопату в щель, в итоге совместными усилиями сломали черенок лопаты. Я снова слетела с лестницы, и дважды наступила на грабли, когда пошла за новой лопатой. Теперь мы использовали две лопаты как два рычага – и все безрезультатно. Мне стало страшно, обидно и смешно разом.

– Не, такую дверь мы не пробьем и не снимем с петель, – заключила Ленка, тяжело дыша, – на века строили. Радуйся, попала в помещение без окон… Подвал твоей мечты…

Мы уныло отдохнули пару минут. Я ощупывала края двери, пытаясь уяснить, насколько плотно она примыкает к дверной коробке, и осознала, что дверная коробка сделана из дерева. Открытие взбудоражило Ленку, и она принялась долбить лопатой по плотной дверной коробке. Точнее, долбили мы поочередно: слабость еще давала о себе знать. Щепки летели во все стороны; некоторые впивались в кожу. Если выберемся отсюда – первым делом буду искать, где помыться. Мало того, что частицы каши до сих пор ощущаются, так теперь еще я вся утыкана занозами. Теперь я как никогда похожа на дикобраза.

Лопата пробила деревяшку с громким хрустом. В образовавшейся щели показался залитый солнцем коридор. Мы возликовали и продолжили молотить по дверной коробке, в половине случаев попадая мимо. Наконец, когда мы расковыряли почти метр в высоту, Ленка особо мощным ударом вышибла всю дверную коробку вместе с дверью. Конструкция плашмя рухнула на пол. Раздался страшный грохот, но для нас он прозвучал словно музыка небес. Сквозь клубы пыли мы рассмотрели две высоченные мрачные фигуры, одетые во все черное. Хуже оказалось то, что они были вооружены.

* * *

Вызванная уборщицей вневедомственная охрана все-таки положила нас мордой вниз и обыскала. Кто бы мог подумать, что нам добровольно уделят пристальное внимание такие сильные, спортивные мужчины!

Нам стоило немалого труда убедить приехавших, что мы оказались жертвами коварного умысла, о котором нужно немедленно сообщить в полицию. За разборками прошли полтора часа, только после этого охранники уехали. Видимо, история нашего освобождения на пару дней займет их коллег.

Майор выслушал наш рассказ о пережитом, комментарии оставил при себе, и немедленно приехал в школу вместе с экспертами. Нам он вызвал «Скорую», которая забрала нас для обследования в больницу скорой медицинской помощи, где уже лежали двое жертв нашего неуемного душегуба. Носатый врач высокого роста с интересом выслушал нашу историю, видимо, нечасто такое развлечение выпадает. С еще большим любопытством он разглядывал наши прически с завихрениями.

В больнице нас развели по разным врачам, заставили сдать кровь из пальца и вены, а также привели невролога, который оказался молчуном и не сказал ничего определенного. То ли мы были здоровы как коровы, то ли не захотел пугать.

Я хотела навестить Ирину Владимировну, но приставленный к палате полицейский запретил даже думать об этом. Выяснить что-либо о состоянии Марины Игоревны мне также не удалось, и я бесцельно слонялась по снежно-белому коридору, пока Ленка не вышла от невролога.

– Знаешь, что он сказал, почему мы быстро пришли в себя?

– Теперь это называется «быстро»?

– Не придирайся. Помнишь, мы вечером пили кофе в пластиковой забегаловке? Кофеин немного смягчил действие яда, – торжествующе заявила Ленка.

– То есть без него?…

– Вот-вот. Померли бы наверняка.

Невролог не захотел держать нас в больнице, чтобы проследить, не возникнет ли у нас каких-то отдаленных последствий отравления. Возможно, он ждал, чем еще мы отметимся в истории судебной медицины. Как бы то ни было, ситуация нашего изгнания из больницы складывалась совсем не к лучшему – здесь много народу и есть полицейские. Обычно их присутствие действует на преступников как фумигатор на комаров. А так мы вновь останемся один на один с нашим убийцей.

– Кстати, новости от майора, – сообщила мне Ленка, ответив на его звонок на лестнице, – во- первых, нас освобождают от подписки о невыезде, во- вторых, историчка пропала.

* * *

Под окнами больницы играл на аккордеоне уличный музыкант. Это был седой сухощавый старичок, которого почти не было видно из-за музыкального инструмента. Играл он душевно, можно сказать, профессионально, и репертуар мне более-менее нравился. Но ему бы не было цены, сыграй он «Либертанго»… Пока что он играл нечто, напоминающее похоронный марш. Самое не то для больницы. Похоже, он имел четкий план, что нужно для заработка. Из окон начали кричать, чтобы он сыграл что повеселее и даже кидали ему деньги. Явно воспрянув духом, гармонист бодро заиграл «Калинку».

– Интересно, сколько он зарабатывает здесь за день? – задумалась Ленка.

– Насчет денег не знаю, но больные определенно приходят в себя от этих звуков.

– Кстати, это хороший метод заработка для нас. Можем петь дуэтом. Нас деньгами завалят, лишь бы перестали горланить.

– Хорошая задумка. А есть какие-то другие мысли, более насущные?

Разговор вновь вернулся на рельсы расследования. Если пропала учительница истории, пособник убийцы, значит, дело переходит в заключительную стадию. Он убирает сообщников, окончательно завершая начатое. Значит, нам нужно быть настороже еще сильнее, чем раньше. Впрочем, вчера нам это несильно помогло.

Мы сидели в больничном коридоре, гармонист по третьему заходу играл «Калинку», врачи и медсестры суетились. Жизнь текла своим чередом. Ленка громко убивалась по поводу того, что преступник, кретин этакий, недоумок и вообще наглец проклятый, воспользовался вчера ее телефоном и написал сообщение ее маме «не волнуйся, ночевать буду у Лиды».

Значит, позаботился о том, чтобы нас максимально долго не находили. Все было продумано.

Если подруга бесилась из-за несанкционированного использования телефона, то меня подавляло осознание того, что именно историчка сыграла роль предателя. Она всегда была милейшим человеком, вежливая, культурная – и неожиданно все это оказалось ложью.

– Слушай, что ты вообще знаешь о Дарье Геннадьевне? – спросила я Ленку, чем прервала долгие словесные излияния в адрес преступника.

– То же, что и ты. Кандидат наук, отработала в министерстве несколько лет…

– Стоп. Она – кандидат?! Почему она, будучи кандидатом наук, работает в захудалой школе? Почему ушла из министерства?

Мы переглянулись. У нее вполне мог быть конфликт с министром, из-за чего она сменила работу. Тогда становится ясен ее мотив. Больше того, ясно даже то, почему она попросила меня поменяться с ней местами на том экзамене! Сквозило ей в спину, видите ли! На улице жара за тридцать градусов, в школе дышать нечем, а она мерзнет! Она просто искала удобное место для убийства!

– Опять звоним майору? – спросила Ленка. – Думаю, мы ему скоро будем сниться.

– Если он не раскроет дело, мы будем к нему приходить в виде призраков и стыдить, что не уберег.

Писк в трубке и безукоризненно вежливый голос сообщили, что мобильный оператор больше не даст нам звонить в долг.

– Деньги кончились. Чертовы убийцы, – откомментировала Ленка.

Она опять разворчалась. Удивительно, но на это у нее всегда находятся силы, даже после целой ночи в обмороке, а я пока что ощущала себя не до конца поправившейся.

Мы спустились на первый этаж и, поразмыслив, решили разъехаться по домам. Подозрения у нас вызывали даже самые безобидные вещи, поэтому мы решили ехать не на такси (вдруг таксист тоже заодно с убийцей), а на общественном транспорте. Там народу побольше, спокойнее будет.

Мы вышли на территорию больничного парка, озираясь по сторонам. На нас, в свою очередь, покосились прогуливающиеся тощие больные из гастроэнтерологического отделения. За пределами забора нас ждал мир, полный опасностей. До остановки мы шли, уже привычно меняя скорость передвижения и временами неожиданно останавливались. И только на остановке до Ленки дошла одна из несуразиц дела: почему нас отпускают после нескольких часов, проведенных с отравлением нейротоксином, тогда как Ирина Владимировна лежит в больнице уже несколько дней? Ладно Марина Игоревна, у нее ранение намного серьезнее, но Ирина получила всего одну иглу и даже не сразу потеряла сознание. Может, у нее гиперчувствительность именно к этому яду? Медицинские изыскания занимали нас довольно долго: а что, если у нее из-за отравления обострились какие-то заболевания? А если на нее покушались и в больнице, просто мы об этом не знаем? Или она умерла, а охранник у палаты должен дать иллюзию, что она жива и может дать показания против преступника? В таком случае есть вероятность, что преступник приходил к ней под видом посетителя.

– Надо спросить охранника! – хором воскликнули мы, развернулись перед автобусом и ушли обратно в больницу.

По правде говоря, у меня возникли большие сомнения по поводу сговорчивости полицейского. Кроме того, наверняка он там не один, должен быть хотя бы один сменщик, поэтому он может и не знать о всех приходящих. Переговоры вела Ленка, а я осталась стоять на лестнице.

– Ну как?

– Всех не помнит и не знает, потому что дежурят со сменщиком. Пока что выявила следующее: оба сына являлись аж каждый день. Высокая тетка – лицо неустановленное – тоже пару раз заглядывала. Еще какие-то люди, которых по описанию нельзя установить, совались каждый по разу.

– И все? Придется спрашивать и сменщика…

– Не придется. Сюда приходила историчка! Описание совершенно точное – ну ты понимаешь, ее нельзя не узнать.

– А Цокотуха? А директор?

– Насчет директора неясно, возможно, относится к числу неустановленных лиц. А вот некто, похожий на Цокотуху, был здесь день назад. Очень сутулая женщина лет сорока.

– Отлично!

– Что толку с ее прихода? Пришла к коллеге. Тем более, в свете последних событий, они могли подружиться, как товарищи по несчастью. Вот и оправдание для визита. К ней и младший сын приходил, а он тоже из числа тех, кто владеет пушкой Гаусса. Можем и его подозревать заодно. Ладно уж, поехали по домам.

Но и в этот раз нам не удалось исполнить задуманное. У выхода из больничного парка мне позвонила Ирина Владимировна и попросила встретиться.

* * *

Еще никогда я с таким нетерпением не ждала встречи с кем-либо! Даже перестала позевывать. Ленка, видимо, тоже изводилась в ожидании, потому что прекратила ворчать. Ведь интересно узнать, почему палату Ирины Владимировны до сих пор караулят, а она разъезжает по городу! Мы всматривались в редкий поток машин на дороге, ожидая появления черного двудверного автомобиля.

Наконец, долгожданное средство передвижения затормозило рядом с нами. Я бросилась к дверце и распахнула ее.

– Здравствуйте! – радостно воскликнули мы с Ленкой. Она тоже умудрилась сунуть полтела в салон.

– Девчонки! Кто б знал, как хорошо с вами встретиться! – улыбнулась Ирина Владимировна и поправила очки своим фирменным жестом. На этот раз она была одета в серые брюки и темно-красную футболку, отчего выглядела как спелый помидор.

– Садитесь, только я вам сама сиденье откину.

На заднее сиденье полезла я, как человек меньших размеров и которому проще пробраться куда-либо. Ленка плюхнулась спереди.

– Давайте поедем куда подальше отсюда, – предложила она. – Здание больницы мне изрядно надоело. БСМП пора переименовывать в БДСМ, процедуры там выполняются садистами. А вы пока рассказывайте, как двигается дело.

– Нет уж, сначала вы нам расскажите, почему ваша палата охраняется до сих пор. И вообще – кто в вас стрелял иголками?

Ирина Владимировна усмехнулась.

– В том-то вся проблема и заключается: я не видела, кто именно это сделал. Антон Дмитриевич или Оксана.

– Кто такой этот Антон? – спросила Ленка.

– Директор школы, где проходили наши экзамены. О чем я начала?… Я думаю, что стреляла Оксана, но лично этого не видела. Просто подозреваю.

– Скажите, а на том совещании не было женщины высокого роста, с черными волосами, собранными на макушке примерно так… – Ленка даже на себе показала портрет исторички.

– Была. Сидела прямо рядом со мной, замотанная во что-то красное.

– А кто должен был быть на том совещании? Для кого его собрали?

– Для завучей и директоров.

А историчка вовсе не директор и даже не завуч. Зачем ей там присутствовать? Придать аристократизма всему происходящему? Официально – смысла не было. Но она могла понадобиться Цокотухе как исполнитель убийства Ирины Владимировны.

– Скажите, а что вы такого поняли на том совещании, что хотели рассказать мне? – встряла я.

– Понимаешь, еще до собрания, мне в голову стукнуло кое-что: в какой конкретно момент министра могли убить? Ведь его прикончили возле штаба. Если бы я была там, слышала бы звук падающего тела. А я была в полном неведении до самого обнаружения тела. Значит, меня не было в штабе. Собственно, я моталась по всему зданию, как это заведено на ЕГЭ, но совпадение уж очень подозрительное. И тут есть интересный момент: в штабе постоянно обязан находиться хотя бы один человек. Либо Антон Дмитриевич, либо Оксана. Значит, кто-то из них наверняка это сделал. Или хотя бы видели проходящего к тупику убийцу – ведь дверь штаба всегда открыта, а ходить мимо него бессмысленно. Поэтому я их подозревала с самого начала расследования, но сама себе не верила. Казалось бы, какой у них резон гробить министра, да еще в таких условиях? А на собрании они обнаглели, иначе и не сказать. Куда ты прешь, куда пихаешь меня на встречку?! Так вот, Антон потихоньку передавал Оксане нечто и шептал что-то, указывая глазами на это.

– Что именно? – хором спросили мы.

– Трудно описать. Синяя коробочка, а к ней ручка приделана, как пистолетная.

– Модифицированная пушка Гаусса, – заключила я, – и ее засунули в корпус, чтобы не было ясно, что это такое, а рукоятку приделали для удобства и, соответственно, для меткой стрельбы. Не зря же я в рамках изучения физики посмотрела в сети несколько роликов об изготовлении пушек Гаусса.

– Очень похоже на то. Но самое главное – это то, что я услышала. Речь шла о неких гарантиях для Антона. Что он должен скоро пойти на пост в министерстве. И говорила об этом Оксана.

– А что делала та женщина с черными волосами? – вклинилась я.

– Не знаю, не следила за ней специально. А когда началось совещание, я чертила схему, кто с кем как связан. Эта ваша женщина сидела рядом и таращилась в мои записи. Там, правда, посторонним плохо понятно, что именно записано, но она, похоже, донесла Оксанке с Антоном об увиденном. Потом я позвонила тебе, села в машину, только тронулась с места, как в руку воткнулась игла. Я даже не сразу поняла, что случилось, в голове была мысль только успеть все сообщить. Врач сказал, слой жира помешал яду всосаться сразу, поэтому я не потеряла сознание. А еще игла была с зазубринами. Доставать было сложно.

– А как получилось, что вы катаетесь по городу, а вашу палату в это время охраняют? – спросила Ленка.

– Сбежала. Это была целая комедия. Мой старший сын работает в МЧС, он подогнал по моей просьбе пожарную машину с лестницей. Палата у меня была отдельная, никого я не побеспокоила. Тихонько вылезла в окно в четыре утра. Я там была уже здоровая, только время теряла. А майор не хотел отпускать меня открыто. Про побег он узнал позже, когда я сама ему позвонила.

– Тогда почему палата до сих пор под охраной? – задумалась Ленка.

– Чтобы преступник думал, что жертва в больнице и не трогал ее, – ответила я. Оказалось, верно.

– Про себя я рассказала, а вы как поживаете? Как дело движется? – спросила нас Ирина Владимировна. – Слушайте, что с вас такое сыплется?

– Каша и занозы…

Каким-то чудом Ирина Владимировна никуда не врезалась, слушая нашу историю. Использование каши ее повеселило, в отличие от всего остального. Особенное сострадание вызвал эпизод с подвалом – еще бы, когда я это рассказывала, расцвечивая массой устрашающих подробностей и пугая подлыми граблями, мне самой стало нас жалко.

Теперь мы втроем обладали массой информации по делу. Мы с Ленкой смутно представляли, что с ней делать, пока Ирина Владимировна не внесла предложение:

– Знаете, зачем я сбежала из больницы? Чтобы вывести на чистую воду Оксанку с Антоном. Полиция занимается непонятно чем, прямых улик нет, зато у нас есть масса косвенных.

– Что вы предполагаете делать? – спросила я.

– Следить за Оксанкой.

– Кстати, почему вы нам не рассказали, что на экзамене был еще один сговор?

– Какой именно?

– Когда учителя подкладывали проплаченные телефоны в туалеты. Ведь Отвлекающий нужен был именно для того, чтобы не дать министру услышать, как сдающие звонят репетиторам.

– Все-то вы знаете… – проворчала Ирина Владимировна. – Да, сговор был, и именно такой. Он тоже важен в расследовании?

– Важно то, что одну из участниц, которая что-то видела, пытались столкнуть с лестницы в собственном подъезде, – вклинилась Ленка. – И она уверена, что это кто-то из наших.

– Уверяю вас, все махинации проходили через нас. Что такого могла видеть эта ваша жертва, если покушались в итоге на нее? Логичнее было бы покушаться на нас с Оксанкой. Кстати, мы подъехали к самому Управлению.

– Ее можно и спровоцировать, – задумчиво произнесла Ленка. – Представьте себе, как ее перекосит, когда она увидит всех нас вместе на пороге кабинета.

– Инфаркт хватит как минимум, – хмыкнула Ирина Владимировна.

План разрабатывался в течение примерно получаса. Камнем преткновения стало отсутствие у нас какого-либо оружия самообороны. Учитывая разносторонние таланты преступника, мы решили поступить более-менее неординарно: купить в автомобильном магазине кислотный электролит и держать его наготове. В случае чего, сто граммов серной кислоты в морду поубавят боевой задор нападающего.

В автомагазин мы поехали всем скопом, стараясь держаться вместе; в магазин вошли, построившись «свиньей», тыл прикрывали. Действовали по всем правилам безопасности. Электролит мы разлили в укромном месте по бутылкам из-под минералки, которые нашлись в багажнике машины.

Как и предполагалось, в Управление вошла Ирина Владимировна. Ее задача – начать шантажировать Цокотуху тем, что она видела ее вчерашнюю операцию по выведению нас с Ленкой из строя. Дальше она должна ждать реакции Цокотухи. Для подстраховки в ее кармане лежал включенный в режиме разговора телефон.

Уже через пару минут выяснилось, что Цокотуха не появлялась здесь со вчерашнего дня. И никто не имеет понятия, куда она запропастилась.

– Неужели победу празднует? – шепнула я.

Ирина Владимировна выглядела озадаченной, когда садилась за руль. Конечно, обидно, когда такой план проваливается. Впервые в жизни она пришла к начальству вооруженной, и эти химические богатства не удалось применить.

– Слушайте, может она нас выслеживает? – предположила Ленка. Мы осмотрелись. Ничего подозрительного.

– Раз задумка провалилась, предлагаю поесть, – провозгласила Ирина Владимировна. – После покушений еда кажется особенно вкусной.

– А жизнь – особенно прекрасной, – поддакнула я, как самая опытная жертва.

Мы поехали к Ирине Владимировне домой. Она обещала накормить и дать передохнуть. Из всех вариантов это был, пожалуй, наилучший, потому как позволял никому из нас не оставаться без поддержки и заодно не вывести убийцу на свой адрес. Мало ли, вдруг он каким-то образом следит за нами!

Дома у Ирины Владимировны никого не было: старший сын жил отдельно, а младший ушел за город с друзьями. Мы получили в свое распоряжение набитый всякой всячиной холодильник, накинулись на него подобно саранче, после чего нас слегка разморило. Хозяйка предложила поспать, на что мы согласились. Меня разместили в комнате Александра, а Ленка отрубилась на диване в гостиной.

Около часа дня меня растормошили с тем, чтобы сообщить нечто странное: майор позвонил, чтобы рассказать, что Цокотуха нашлась. Ее нашли на окраине города запертой в собственной машине уже в критическом состоянии. Якобы она надышалась выхлопами с целью суицида. Я моментально проснулась и рывком села, да так, что в глазах потемнело.

– После стольких дел она надумала покончить с собой?! Совесть перегрелась?

– Никакой записки при ней не было, – напомнила Ирина Владимировна.

– Это ни о чем не говорит, – запротестовала я. – Самоубийцы пишут записки максимум в половине случаев.

– Да, Лиде лучше верить. Она у нас спец по медицине и психологии, – пояснила Ленка.

Ирина Владимировна почему-то усмехнулась. Да, я не произвожу впечатления серьезного человека, чем пользуюсь постоянно. Ведь от незаметной серой мышки трудно ждать чего-то. Женщин оценивают в основном по внешности, а когда оценивать практически нечего, то не обращают на них внимания, чем я и пользуюсь. Ведь кому бы пришло в голову, что я втягиваюсь в расследование? Подумаешь, лазит какая-то девица, разговаривает с кем-то, что-то вынюхивает; ну и пусть. У нее ничего не получится, ведь она выглядит не шибко красивой, то есть, абсолютной неудачницей.

– В любом случае, дело еще нельзя считать законченным, потому что в нем участвовал директор пункта проведения экзамена, о котором мы мало знаем, – строго напомнила Ленка.

– Да уж, придется его прижать, – легко согласились мы, как будто это рутинная работа.

– И прояснить вопрос с пропавшей историчкой, – дополнила она.

– Может, сначала чая выпьем? – предложила Ирина Владимировна. – В больнице плохо кормили, можно подумать, жертва покушения не заслуживает питания, я теперь постоянно есть хочу.

Мы согласились. После целой ночи в обмороке и общего отравления нейротоксином организму нужно было восстановить силы. Хозяйка сноровисто приготовила большой чайник, доверху налитый черным крепким чаем и поставила несколько тарелок с печеньем.

– Где будем искать директора? – спросила я.

– На работе. По крайней мере, должен там быть, если он не халтурщик, – отозвалась Ирина Владимировна. – Я тоже должна, кстати, но официально я болею и вообще страдаю, причем так, что ко мне не пускают.

– Значит, поедем к нему на работу? – уточнила я. – Ну да, куда же деваться. Кстати, у вашего сына сохранилась та самая пушка Гаусса? Может, подстраховаться и взять ее?

Идея вызвала всеобщий энтузиазм, и Ирина Владимировна, покопавшись в коробке и побряцав металлическими деталями, вытащила пушку. Но вся лихорадочная активность иссякла, когда мы поняли, что стрелять у нас не получается. Каким-то образом я добилась того, что пушка пальнула одинокой иглой в пол, в паре сантиметров от моей ступни, и больше с этим агрегатом я не связывалась. Иголку вырвали из линолеума и вложили обратно в конструкцию, а ее, в свою очередь, в коробку.

Дальнейшие события развивались схематично и довольно быстро. Мы загрузились в машину, законопослушно пристегнулись и поехали выслеживать Антона Дмитриевича. Добрались быстро. На этом наше везение закончилось. Директора, равно как и его машины, не было. Это мы узнали у охранника на входе, который сильно удивлялся, почему начальник сегодня не приехал на работу. Зато, когда мы вышли, возле входа нас ждал неприятный сюрприз: историчка собственной персоной. С собранными в высокий пучок волосами, страшно невыспавшаяся, с красными глазами, одетая в обтягивающие темные джинсы и сиреневую футболку с рукавами до локтя, держащая в руке пушку Гаусса. Ее накрашенные губы сложились в леденяще вежливую улыбку:

– Я вас ждала.

В этом районе, где много людей, кажется безумием, что нас могут держать на мушке. Но на то и был расчет: здесь шумно, и никто ни на кого внимания не обращает. Бежать бесполезно: пушка стреляет быстро и бесшумно.

– Садитесь в машину. Я сяду спереди, – приказала она типичным учительским тоном. Попробуй не послушайся.

Мы пошли мрачной колонной, а она замыкала шествие. Мне удалось вывернуть голову настолько, что я увидела пушку во всех подробностях. Видимо, именно о ней рассказывала Ирина Владимировна: пластиковая синяя коробка длиной в полторы шариковые ручки и толщиной с обычный школьный пенал, снизу приделана рукоятка, похожая на пистолетную.

Возле машины она отобрала у нас телефоны и свалила их беспорядочной кучей поверх приборной доски. Под внимательным контролем мы с Ленкой пробрались на заднее сиденье, историчка уселась на место спереди. Ситуация хуже некуда: при всем желании мы не сможем выбраться из машины. Сзади дверей нет.

– Ведите себя тихо, как идеальные ученики. В случае неподчинения пострадает водитель, – четко и спокойно произнесла историчка, нацелив пушку на Ирину Владимировну.

– Куда поедем? – спросила та, будто ничего особого не происходило.

– Я покажу дорогу. Сейчас выворачивай в сторону восточного выезда из города.

Мне стало нехорошо при этих словах. В сорока километрах от города именно с восточной стороны находился заброшенный карьер. Ирина Владимировна, похоже, тоже это поняла, поэтому ехала крайне медленно. В основном, тащилась за троллейбусами и пропускала всех подряд. Мы с Ленкой взволнованно переглядывались, ощущая бесполезность разума. Силой мы вопрос не решим – водитель пострадает при малейшем приложении силы к историчке. Если Ирина Владимировна попытается выскочить из машины или врезаться в другой автомобиль, то пушку разрядят в нас. Кошмар со всех сторон.

Может, попытаться поговорить с историчкой? Но что это даст? Повезет еще, если не взбесится.

Ленка принюхалась, а я следом за ней. От Дарьи Геннадьевны несильно пахло алкоголем. Недостаточно, чтобы опьянеть, доза из тех, что называются «для храбрости».

Возможно, спиртное все же затуманит ей рассудок и нам повезет? Обычно спящий голос разума проснулся и заявил, что пьяный выпускник на ЕГЭ вонял алкоголем куда сильнее, чем историчка, но его так и не развезло. Поэтому убийца останется на ногах, да еще и с решимостью, сдобренной вином или коньяком. Ну, хоть раз в жизни увидела подвыпившую «аристократку» с электромагнитной пушкой. Будет что вспомнить перед смертью, то есть через полчаса.

Мы неумолимо приближались к выезду из города. Как назло, никаких пробок, красных сигналов светофора и аварий. Я взмолилась, чтобы сломался автомобиль, но молитвы – вещь бесполезная, и их не услышали. Похоже, небесная канцелярия была занята бюрократией или более неотложными делами, чем спасение трех человек от убийцы. Или молитву поставили в хвост длинной очереди ей подобных.

Оставив надежды на чудесное спасение, я попыталась припомнить обстановку в районе того самого карьера – вдруг удастся сбежать? Помнила я только огромный раскоп, в который легко можно было упасть с его краев, чем регулярно пользовались самоубийцы. Уж не хочет ли историчка обезвредить нас своей пушкой, а потом сбросить с обрыва?

И это навело меня на вопрос: как историчка намерена добираться до города от карьера после массового убийства, если водитель тоже погибнет? Водить она не умеет, о чем знал весь педколлектив. Карьер находится в стороне от трассы, по которой ездят автобусы, поэтому у убийцы есть два варианта: либо она пешком идет несколько километров до трассы и уедет, если ее подберет добрый водитель, либо она убьет нас в районе выезда, не доезжая до карьера, и тогда ей будет легче вернуться. Но если так, то получается, что времени у нас в обрез!

Мимо окошка промелькнул указатель, показывающий, что город закончился. Предстояло проехать еще минут десять мимо растянутого частного сектора, а потом начнутся луга и поля. Никогда бы не подумала, что скорое появление природных красот может вызвать такое нервное напряжение. Его слегка сбивала тряска на ухабах. Если судить по рельефу местности, то мы ехали по лунным кратерам, следовательно, машина была луноходом.

Ленка сидела, поджав губы, и оценивающе разглядывала недавнюю коллегу, будто прикидывая, куда ее лучше всего стукнуть (обычно на меня так глядит седьмой класс). Одна только Ирина Владимировна невозмутимо переключала передачи и крутила баранку. Вот что значит большой опыт работы с детьми: никакой террорист не страшен.

– Куда теперь ехать? – спросила Ирина Владимировна перед развилкой.

– Направо, – скомандовала угонщица.

– А потом куда? – уточнила Ленка.

– Не твое дело. Как и все то, во что вы влезли.

Задавать вопросы разгневанному убийце мне показалось бестактным, Ленка, видимо, пришла к тому же мнению. Следующие несколько километров мы проехали молча. Сердце громыхало в груди так, что заглушало шум мотора.

Неожиданно двигатель заурчал, машину тряхнуло, потом еще и еще раз. Неужели молитвы достигли цели? Ирина Владимировна дернула рычаг переключения скоростей, и машина вновь поехала как надо. Но метров через сто проблемы начались вновь. Мы чуть не застряли в центре перекрестка, и Ирина Владимировна заставила историчку посмотреть, не едет ли кто справа. Сама же, пользуясь моментом, нажала на какую-то кнопку на приборной панели и тут же сделала вид, будто ничего не трогала. Она явно что-то замыслила. Ленка незаметно проверила, насколько прочно пристегнут ее ремень безопасности. Похоже, манипуляции с рычагом переключения передач проводились неспроста: Ирина Владимировна пыталась выяснить, разбирается ли историчка в вождении и возможностях автомобиля. Как выяснилось, она ничего не заподозрила, приняла задержку на перекрестке за случайную и даже выглянула в боковое окошко, чего и добивалась Ирина Владимировна.

Она разогнала машину примерно до восьмидесяти-девяноста километров в час, после чего резко вывернула руль влево, и автомобиль на полной скорости врезался в толстый бетонный столб.

* * *

Эти сутки оказались очень урожайными в плане обмороков: я за всю жизнь столько раз не теряла сознание, как за последние двадцать четыре часа.

Я очнулась от сильной головной боли. Глаза открылись только при помощи рук. К окружающей обстановке пришлось привыкнуть: садящееся солнце просвечивало салон насквозь, рядом лежала Ленка и бессмысленно обводила взглядом передние сиденья. Пустые.

Ирина Владимировна связывала историчку, привалив ее в полубессознательном виде к капоту. В роли веревок использовались вещи самой нападавшей, отчего она выглядела как жертва маньяка. Из-под капота тонкой струйкой вился черный дымок.

– Надо помочь, – пробормотала я, с трудом отстегнула ремень безопасности и полезла к выходу.

– О, ты очнулась, – обрадовалась Ирина Владимировна. – И ты тоже! Кто-нибудь, возьмите пушку.

Ленка вылезла следом за мной и сунула оружие себе в сумку. Сказала, что в моей пушка потеряется. Ирина Владимировна с кривой улыбочкой посмотрела на нас.

– Вы меня, конечно, извините, но что еще оставалось в такой ситуации? Если вас немного помяло, то прошу простить.

– Главное, чтоб ее помяло, – кивнула я на связанную и выплюнула коренной зуб. Историчка вздрогнула, завидев кровь на моих губах.

– А с этой киллершей что делать? – спросила Ленка, вытирая кровь, стекающую в глаз из разбитой брови. – Надо позвонить майору, – спохватилась она.

– Не с чего. Телефоны разбились, – информировала нас Ирина Владимировна, – у этой особы тоже, – она ткнула пальцем в спину убийце.

– Как тогда быть? – опешила я. – Самим ехать в город? Вот на этом?! Да мы взорвемся на полпути.

– За последние полчаса здесь не проехал ни один автомобиль. Откуда знаю, что не проехал? Я сознание не теряла, подушка безопасности выручила. А вот этой нашей мадам я подушку отключила.

Так вот на какую кнопку нажала Ирина Владимировна! Какие предусмотрительные конструкторы у этой машины!

– Девчонки, берите ее за ноги и за руки, я открою багажник, – скомандовала Ирина Владимировна. Мы запихнули брыкающуюся преступницу, утрамбовали подобно багажу в сумке и захлопнули крышку. Наше торжественное возвращение в город обещало быть грандиозным: два израненных пассажира и удравший из больницы водитель, они же – жертвы многочисленных покушений – везут в багажнике разбитой машины связанную убийцу. Машина издает рев, будто набирает высоту. Из-под капота упорно ползет дым, закрывая обзор. Хуже было только ситуация, когда мы с Ленкой год назад шли по центральной улице в разгар двухмесячной засухи под ярко-красным зонтиком, с которого текла вода, а я помахивала раскрытым паспортом подруги. Как мы добились такого сюрреализма? Очень просто: у Ленки в сумке пролилась бутылка воды на паспорт и зонтик, который она забыла выложить после загородной поездки. Поэтому мы просушивали вымокшие вещи, размахивая ими на солнцепеке.

Но эта поездка обещала стать еще интереснее, потому что из багажника доносились сдавленные проклятия в адрес всех подряд. Полуголая обездвиженная убийца верещала, как безумная, угрожая тем, что сейчас развяжется и передушит всех присутствующих. В общем, вела себя почти как наш седьмой класс. Спокойствия это не добавляло, и Ирина Владимировна старалась ехать быстрее.

Мы с Ленкой радостно ерзали на сиденьях, зная, что дело окончено, Ирина Владимировна тоже была настроена не очень серьезно.

Частный сектор начинался через пару сотен метров. Мы въехали в него с уже привычной скоростью взбесившейся черепахи, но при попытке затормозить на повороте столкнулись с трудностью технического характера: тормоза не работали! Ирина Владимировна пыталась привлечь к делу ручной тормоз, но он уже давно работал плохо, поэтому попытка не удалась.

– Мы так и будем ехать, пока не кончится бензин? – спросила Ленка.

– Можем еще куда-нибудь врезаться, тогда остановимся, – неуверенно ответила Ирина Владимировна.

– А если выключить мотор? – спросила я.

– Уже пробовала. Ключ зажигания погнут из-за аварии. Не могу его достать.

Похоже, пришла очередь новых молитв.

Каким-то образом нам удалось разогнаться посильнее, и мы уверенно проехали весь частный сектор. Вырулили на дорогу к центру. Светофор на перекрестке показывал, что законопослушным водителям пора бы остановиться. Ирина Владимировна перестроилась в крайний правый ряд, дымя мотором как паровоз, и находчиво въехала в очередной столб уже второй раз за сегодня. Что ж за день такой: дважды мы врубаемся в столбы, и оба раза это продиктовано жизненной необходимостью. Моя картина мира покосилась.

Поскольку задняя часть машины заманчиво торчала на дороге, в нее тут же врезался мужчина на черной легковушке. От этого удара с носа Ирины Владимировны упали и без того пострадавшие очки, и одна линза выпала на пол. Не уделив этому факту должного внимания, она поправила очки своим фирменным жестом и огляделась.

– Во тряхнет историчку! – с восторгом произнесла Ленка, зажмурив окровавленный глаз.

– Вытри кровь с лица, будешь приличнее выглядеть.

– Сначала собери свои зубы, потом мне указывай, – беззлобно огрызнулась Ленка.

Ирина Владимировна в разбитых очках выскочила из машины и кинулась к месту столкновения с воплем:

– Осторожно, там убийца! Не подходите!

Усатый мужик, подпиравший нас сзади своей машиной, чуть было не сел обратно за руль.

– Женщина, вы что? Какой убийца?

Из багажника раздался истеричный рев.

– Вот видите… Мы ее связали, у нее пушка ядовитая была с собой, и вообще, звоните в полицию, чего вы стоите!

Мужик испугался еще сильнее, когда вылезла я, со струйкой крови на подбородке из-за выбитого зуба, и Ленка с рассеченной бровью.

– У нас телефоны разбились, когда мы первый раз врезались в столб, – спокойно пояснила Ленка. – Звоните в полицию, зовите майора Забродина, он нас знает. Мы учителя, так и скажите, он поймет.

Ирина Владимировна тем временем открыла багажник, проверила, хорошо ли связана историчка, захлопнула багажник и повернулась к мужику. Тот схватился за телефон и все-таки начал исполнять наши требования.

* * *

– Привет, девчонки! – воскликнул высокий носатый врач «Скорой», который приезжал за нами утром, – и вам добрый день, – обратился он к Ирине Владимировне.

Пока он опрашивал нас и проверял неврологические реакции, сотрудники полиции извлекали из багажника Дарью Геннадьевну, которая нещадно ругала их на чем свет стоит. Эвакуатор ждал своей очереди, стоя в сторонке, а его водитель снимал происходящее на камеру телефона, забравшись на платформу. Может, прославимся, если он выложит эту запись в сеть.

Дорогу заполонили специальные службы, некоторые даже мигалку включили. Все вокруг приобрело практически новогодний вид. Журналисты столпились вокруг с таким видом, будто только их и не хватало, щелкали фотоаппаратами, а телевизионщики установили повсюду камеры. Лучше бы помогли грузить машину на эвакуатор, вот честное слово! Всегда удивлялась тому, что по телевизору показывают кадры разбора завалов на месте землетрясений, каждую минуту вытаскивают кого-то полуживого, везут в госпитали, а журналисты тем временем болтают в камеру. На мой взгляд, разбор завалов требует множества рук, и журналисты могли бы помочь спасателям хоть немного. Но, возможно, я неправа, и они действительно оказывают помощь «за кадром», не показывая этого зрителям.

Всю нашу троицу забрали в больницу с подозрением на сотрясение мозга. Мама Ленки, женщина очень энергичная, стройная и с копной кудрявых темных волос, узнала о приключениях дочери из выпуска новостей и тут же примчалась в больницу. Конечно, нам обеим нагорело за сокрытие того, во что впутываемся. Она чуть не настучала дочери по перебинтованной голове. Ленка еще и усугубила гнев родительницы, вытащив из сумки кашу в знак извинения.

– Ты действительно думаешь, что тебе есть оправдание?! Даже за две пачки каши я тебя никогда не прощу!

При этом она забрала обе коробки. Пылеобразная каша полетела во все стороны. Пациенты расчихались. Ирина Владимировна, сидя на кровати возле окна, прятала улыбку и делала вид, что рассматривает пострадавшие очки, превратившиеся в монокль. Я имела настолько виноватый вид, что на меня ругань даже не была нацелена. Мне еще предстояло столкнуться с реакцией моих родителей, которые сейчас были в отъезде.

После ухода Ленкиной мамы палата вздохнула с облегчением, и следующие две минуты жизнь казалось прекрасной, но потом заявились оба сына Ирины Владимировны. Младшего я узнала, а вот старшего она насильно нам представила. Звали его Роман, был он высоким, светловолосым и сероглазым, будто весь выгорел на солнце. Работал он в службе спасения, и это он подгонял пожарную машину для побега матери. Еще один рисковый человек, в общем. Если можно было подумать, что оба парня пришли проведать мать, то это мнение было ошибочным. Пришедшая парочка отчитала по полной программе всю нашу троицу под хихиканье всей палаты. Суть их претензий сводилась к фразе «почему нас с собой не взяли?». Мы заверили их, что в следующий раз привлечем обязательно, после чего постарались скрыться от потока морали.

– Когда же этот день закончится? – жалобно спросила Ленка, когда мы вышли в коридор.

– Утром гармонист наверняка снова будет играть. Тебе точно нужен новый день? Вряд ли нас завтра выпустят отсюда.

Ленка с сомнением пощупала забинтованную голову. Она забавно выглядела с торчащим светлым хохолком на макушке.

– У меня нет никакого другого желания, кроме как выспаться.

Да, в палате это было сделать сложно, как выяснилось ближе к полуночи. Одна посвистывает, вторая храпит так, что взрывается изнутри, третья очень смешно похрюкивает, четвертая выводит чудовищные рулады.

Выписка должна была состояться в полдень. Мы забрали у врача все справки, выяснили, что еще легко отделались, после чего все втроем вышли на улицу.

– Подумать только: сутки назад мы тут стояли и боялись сделать шаг за забор, – сказала я. Ленка спохватилась:

– Интересно, а того директора поймали?

– Звони майору.

– Телефона нет, – напомнила Ирина Владимировна.

– Господи, надо новый покупать… А там все номера были… – Ленка схватилась за голову.

– Хватит волноваться, вон мужик в форме идет, может, наш майор? – уточнила Ирина Владимировна, которая без очков видела только силуэты.

– Добрый день, – поздоровался полицейский. – Выписались? Поздравляю!

Он пришел, чтобы позвать нас на опознание исторички, потому что не был уверен, что мы окажемся дома и найдем повестки в почтовых ящиках. Опознание, по его словам, сущая формальность, но соблюсти ее нужно, потому что дело обещает стать громким. Пользуясь случаем, мы попросили рассказать, какие показания дает Дарья Геннадьевна и пойман ли Антон Дмитриевич. Забродин снял фуражку, пригладил черные волосы, жестом пригласил сесть на ближайшую лавку (тощие гастроэнтерологические больные при этом сорвались с места) и начал рассказ:

– Ваша Дарья Геннадьевна во всем созналась. Долго рыдала в отделении, заламывала руки, потом написала чистосердечное. Она была в очень расстроенных чувствах, – хмыкнул Забродин. – Вкратце: она стала кандидатом наук только ради того, чтобы не работать в школе. Поначалу все было хорошо: она устроилась в министерство и жила припеваючи ровно до той поры, когда пришел этот министр…как его…все время забываю…

– Начальники все одинаковые. Много им чести знать их имена, – убежденно заявила Ленка.

– Пусть будет просто министр, – примирительно добавила я.

– Министр считал, что сотрудники должны быть прежде всего преданы лично ему, поэтому быстро разогнал всю старую гвардию. И наша задержанная потеряла работу. Попала в школу. Случилось то, чего она боялась. Разумеется, она обиделась на министра. Но она была не одна такая: та женщина, которую нашли в машине задохнувшейся, тоже точила на него зуб…

– Она умерла? – взволнованно спросила Ирина Владимировна.

– Откачали. Состояние тяжелое, но не критическое. Так вот, они были давними друзьями еще со времен работы в министерстве, откуда одну выставили просто так, а вторую из-за фигуры.

– Сутулость?

– Да. Кстати, интересный момент: предыдущим министром была женщина, и она держала на работе людей любой внешности. А новый министр ориентировался во многом на внешность работников. Считал, что сотрудник должен быть прежде всего представительным. И уволенные решили отомстить ему, да не просто подстроить мелкую пакость, а вернуться на работу в министерство, попутно убрав с поста самого министра. Решение выбрали самое радикальное: убить его. Связались с той медсестрой, которая сейчас выплачивает кредит как поручитель за собственного брата, сбежавшего куда-то, и она от безденежья согласилась сделать им синильную кислоту. Принесла компоненты, сделала на месте, потом ваша историчка убила министра, предварительно поменявшись с вами местами. Затем в дело неожиданно вступили люди, переносящие тело, – тут он выразительно покосился на Ирину Владимировну, и она опустила взгляд. – Потом труп был найден на лестнице, а дальнейшее вы знаете.

Мне вспомнился диалог с Мариной Павловной по поводу того, что она видела нечто, из-за чего ее пытались даже сбросить с лестницы в очередной раз. Майор обрадовался, услышав мой вопрос:

– Ваша Дарья Геннадьевна созналась, что хотела избавиться от свидетеля – этой Марины Павловны.

– Что такого она узнала, что от нее нужно было избавляться?

– Ничего особого. Они испугались, что она видела, как настоящая медсестра выносила банку с синильной кислотой. На самом деле, она толком ничего не видела. Краем глаза отметила какую-то странность, но они решили перестраховаться.

– Из-за такой ерунды они пытались ее убить?! Из-за подозрения, что она видела?

– Они же боялись, что им обрушат весь план…

– Подождите, а что насчет роли директора? – спросила Ленка, невежливо дернув майора за рукав.

– А его в дело втянули, пообещав пост в министерстве. Собственно, у него тоже был интерес в этом деле: он проворовался, и это стали понимать наверху. Убрав министра и пробравшись к более высокому посту, он мог скрыть свои махинации. Обещание поста его окончательно убедило, что нужно действовать решительнее. Он наверняка понимал, что гарантии продвижения призрачны, но решил рискнуть.

– Он арестован?

– Да. Добровольно сдался, узнав, что историчку нашли. Теперь они закладывают друг друга наперегонки и пишут многотомные чистосердечные признания. Получилась забавная ситуация с подставной медсестрой: она не знала, что он в курсе подмены, поэтому всячески пряталась. А он был в таком стрессовом состоянии, что толком не обратил на это внимания.

– Еще вопрос. Кто подбросил банку из-под кислоты в медпункт? – спросила я.

– Настоящая медсестра. Она туда заходила и совершенно открыто ее поставила, якобы вернула на место, просто подставная медсестра не обратила внимания. А директор там был, чтобы проверить, поставила она банку или нет. Но подставная медсестра своим подозрительным поведением его смутила, и он бормотал какую-то ерунду.

– Хорошо, а кто стрелял в меня возле Управления? – вклинилась Ирина Владимировна.

– Оксана…эээ…

– Мы поняли.

– Она забрала пушку Гаусса у Антона Дмитриевича, потому что он решил немного подправить конструкцию. Когда Оксана стреляла в медсестру, то что-то повредила в аппарате и отдала его директору, потому что делал его именно он. А на совещании он возвращал пушку, вот Ирина Владимировна и заметила. В истории с Управлением так получается: историчка валит все на Оксану, а та пока без сознания и сказать ничего не может. Якобы это ей Оксана указала стрелять и за этим привела на совещание. Но мы думаем, что было иначе: верховодила всем криминалом ваша историчка, но без Оксаны она бы не добилась ничего. Формально именно Оксана была выше нее по рангу и только она смогла бы провести ее в министерство при удачном варианте событий.

– А в меня кто стрелял? – уточнила я.

– Видимо, историчка. Потому что Оксана не покидала территорию Управления, ее сразу после совещания вызвал к себе их директор. Так что алиби есть. Антон Дмитриевич в это время тоже был на территории, потому что звонил сыну оттуда, и звонок мы проверили.

– Постойте, ведь на том совещании была организатор от нашей школы. Как она могла не заметить историчку? – спросила я.

– Почему вы считаете, что не заметила? Они даже поговорили. Дарья Геннадьевна сказала, что ее пригласила туда Оксана, потому что они вместе должны потом куда-то пойти по своим делам. А пока, чтобы было не так скучно, она посидит на совещании.

– А кто кидал бутылки с хлором и напалмом? – спросила Ленка.

– Историчка на пару с Оксаной. Директор им сделал катапульту или что-то вроде этого, сейчас эксперты разбираются в принципе действия. Оксана выступила в роли водителя, а Дарья уже метала бутылки при помощи этого агрегата. Как только прошла ваша инвентаризация, историчка вызвонила Оксану к школе, после этого бросала бутылки с помощью привезенной катапульты, а потом уехала вместе с сообщницей. Немного позже она заманила вас в школу, при этом Оксана взбунтовалась, почему они идут на столько преступлений, если изначально предполагалось одно. Отказывалась участвовать в дальнейших делах, говоря коротко. Слово за слово, и она вообще вышла из-под контроля, возможно, пыталась драться. Дарья ее скрутила и выстрелила очередной иглой, та и потеряла сознание. Поэтому вас она быстренько скинула в подвал, а Оксану она довезла до окраины, где и инсценировала суицид. Кстати, везла не она, а Антон Дмитриевич, которого она специально вызвала. Историчка водить не умеет. Кстати, когда вас нашли в подвале обколотых ядами, мы обыскали помещение. Никаких игл, шприцов, ничего подобного, поэтому с вас тут же сняли подписку о невыезде. Стало окончательно ясно, кого нужно искать.

– Вот что странно: она всегда боялась крови. Но при этом самостоятельно убивала людей. Как это возможно? – спросила я.

– От уколов крови не было.

– Погодите, когда она увидела раненую медсестру, она чуть в обморок не упала, и на меня опиралась. Значит, реально был дискомфорт?

– Был. Из-за того, что она поняла, что медсестра жива. Для нее это был шок.

– А каким образом Дарья Геннадьевна знала, куда и когда мы поедем? – спросила Ленка, – Она же как-то выследила нас…

– Очень просто. Подбросила вам по маячку.

– Когда это она успела?! – возмутились мы. Не очень-то приятно узнавать, что твои перемещения были подконтрольны твоему смертельному врагу.

– Как только она поняла, что вы впутались в расследование. Насколько помню, уже на втором экзамене. Вы, Лидия Владимировна, задавали ей такие вопросы, что ваше участие в расследовании стало очевидным для нее. Она на всякий случай прихватила с собой пару маячков, ну и воспользовалась ими. Ну и ваши опыты в кабинете по синтезу синильной кислоты окончательно убедили ее, что вы для нее опасны. Ваша кислота так пахла, что у нее не осталось сомнений, что с вами надо разобраться как можно быстрее.

– Куда она подбросила маячок?

– Вам в сумку.

Да уж, в моей сумке морские маяки затеряются, не то что шпионские…

– Последний вопрос: зачем Марина Игоревна нам продемонстрировала, где находится склянка из-под кислоты? – спросили мы.

– Психология в чистом виде. Поскольку обнаружение этой склянки могло произойти при обыске людей сразу после убийства министра, ее нужно было спрятать. Убийцы поэтому не торопились ее выкидывать, потому что момент выноса мог быть рискованным. Вернее, они собирались от нее избавиться, и сделали бы это на день позже убийства, но вы им спутали все карты своим приходом. Поэтому медсестра сработала довольно оригинально: она позволила вам ее найти, при этом зарекомендовав себя как друга. А потом, когда наступил следующий экзамен, ее решили убрать, как свидетеля. Ее план втереться к вам в доверие и все вызнать не удался. Точнее, удался бы, если бы ваша коллега не взялась уничтожать свидетелей и всех причастных. Когда ее ранила все та же Дарья Геннадьевна, которая изначально заняла пост рядом с ее кабинетом, она на всякий случай забрала емкость из-под кислоты, якобы, покушение случилось именно из-за нее. Но медсестра осталась жива, хоть и в критическом состоянии. А дальше в дело влезли вы…

– Всюду мы виноваты…

– В данном случае ваше вмешательство было полезно. Еще вопросы есть? Нет? Держите повестки, приходите опознавать.

– Стойте! – воскликнула Ленка. – А почему вообще решили убивать министра на экзамене? Других мест не нашлось?

– Все просто. На экзамене было задействовано почти триста человек. Убийцам легко было потеряться среди множества подозреваемых.

– Все, мы вас отпускаем, – заявила Ленка. Забродин шутливо поклонился и поспешил к выходу.

– Конец истории? – задала риторический вопрос Ленка.

– Скорее, рождение легенды, – улыбнулась Ирина Владимировна. – Кстати, в следующем году я опять буду главным организатором на экзамене.

Content

Ирина Градова
Убийство на экзамене