Оксана Обухова

Невеста по найму

1 отрывок

Полученные задания и взятые обязательства Евдокия Землероева привыкла исполнять с запасом – на пять с приличным плюсом. Подобное свойство Дуси умная подруга Линка Синицына обзывала синдромом отличницы. Иногда плюсовой запас выходил Землероевой боком и даже задницей, но кармана в общем-то не тяготил: «Лучшее враг хорошего» – идеология для осторожных, считала Евдокия.

Как оказалось, подобные настроения не касались случаев загорания в солярии. С солярием перфекционистка Землероева перестаралась примерно плюса на три. Как только услышала от знатно загорелого Николая Васильевича осторожный намек: «По сути дела, Дуська, мы как бы из Эмиратов только что приехали…», так и побежала перебарщивать. С усердием. Поскольку отставного шпиона (?) Шаповалова Николая Васильевича нынешняя сыщица уважала безгранично, его намеки принимала к действию со всем старанием и юношеским пылом.

В результате чего подпаленная на горизонтальном лежаке солярия голая задница пылала уже совсем не фигурально, а горестно фактически – Дуся ерзала по автомобильному сиденью, колкая шерстяная обивка переднего кресла «Нивы» покусывалась даже через шорты.

Шевелиться было больно, иногда Землероева тихонькой ойкала. Деликатный шпион-пенсионер пропускал эти охи мимо ушей, хотя еще час назад, встречая Дусю с чемоданом у подъезда, Васильевич лицо таки не сохранил: как увидел малиново-свекольные ланиты потенциальной невесты так, попросту сказать, и обмер. Вышедшая из подъезда Евдокия напоминала освежеванного поросенка. Капельку абсурда в картину добавляли злостно розовый цвет чемодана на колесиках и фантастические фиолетовые бантики на босоножках-шпильках. (Хотя тут надо коротко обмолвиться: в отличие от ланит, бантики и чемодан выступали по делу.)

Ума не замазывать ланиты тональным кремом Дусе, хорошо, хватило. Управляя «Нивой», Николай Васильевич порой негромко вздыхал и крякал, но прочих гласных комментарием не делал.

Евдокия на уважаемого дяденьку шпиона даже косых взглядов не бросала. Трагически переживала, что тот корил за себя за опрометчиво сделанное предложение.

Спасая положение, снимая неловкое молчание, Николай Васильевич изничтожил тишину вопросом:

– Пробежимся по именам и датам, Евдокия?

– Угу, – кивнула сыщица. Помедлила секунду и продолжила: – Наша свадьба, Николай Васильевич, назначена на одиннадцатое октября…

– Ошибка, – перебил пенсионер. – Не Николай Васильевич, Дусенция, а Коля.

– Пардон, любимый, – хмыкнул дивный поросенок Дуся Землероева.

…В детективное агентство «Сфинкс» Шаповалов приехал вчера вечером. Приехал по звонку, и потому сыщицкий начальник Паршин и его единственная подчиненная Дуся – ждали. Паршин с деловитой сосредоточенностью, как вероятного клиента, Евдокия со смущенным нетерпением: нынешним июнем шпион-пенсионер и молодая сыщица любезностями обменялись: Евдокия уберегла от смерти дорогих для Шаповалова людей, Васильевич в долгу не остался – спас Дусю от жуткой гибели в огне. И кто из них в той ситуации проявил больше героизма, не ответил бы даже многоопытный отставной капитан полиции Олег Паршин. Евдокия производила реверансы в сторону Васильевича, Шаповалов, не кривя душой, считал спасительницей Евдокию.

Короче, оба были молодцы и бравые ребята. Землероева пошла бы за Васильевича и в огонь и в воду.

– У меня друга четыре дня назад убили, – едва присев на стул, без экивоков приступил вчера к беседе Николай Васильевич. – Я был на отдыхе, как только получил известие, тут же вылетел в Москву. Поменять билеты сразу же не получилось, так что на похороны я опоздал, но завтра выезжаю в Н-ск.

Евдокия быстренько представила карту России, мысленно нашла на ней довольно крупный областной центр на юго-востоке отчизны.

– Чем мы можем вам помочь? – серьезно проговорил Олег.

– Да тут, знаете ли, какое дело… – чуть смутился Николай Васильевич. – Мне помощь, собственно, не нужна, мне требуется фактор дестабилизации…

Олег и Дуся одномоментно подняли вверх брови.

Кто есть таков Николай Васильевич Шаповалов, сыщики доподлинно не знали. В начале знакомства Евдокия его в лоб спросила: «Вы, дядя, кто? Бывший нелегал на пенсии, военспец или просто – диверсант из ГРУ?» Васильевич тогда отшутился, опытно затуманил девичью головку, ответ оставил за резвым девичьим воображением. (А места для воображения хватало, поскольку Евдокия видела Васильевича в деле.)

И в том, что любая помощь матерому разведчику – без пользы, Олег и Евдокия совсем не сомневались. Вопрос стоял в обратном: в чем заключался интерес заслуженного господина к двум обыкновенным столичным сыщикам?

…Васильевич повествовал. Паршин все больше хмурился. Евдокия ерзала от нетерпения. У Паршина хватало опыта понять, что дело заворачивается круче некуда. Молоденькая подчиненная тихонько била копытом и покусывала удила: готовить рапорты о проказах жен ревнивых толстосумов – занятие малопочтенное, расследовать убийство – мечта любой девицы-сыщицы, воспитанной на детективах Агаты Кристи, Жапризо и славной тетеньки Марининой.

– С Ильей Муромцевым мы знакомы лет сорок. Он был моим наставником, я ему по гроб жизни… – Васильевич вздохнул. Продолжил: – Илья позвонил мне за день до гибели. Узнал, что я за границей, разговор свернул: мол, приедешь домой, поболтаем задешево. Задешево – не получилось.

Илью Владимировича Муромцева, коего вполне оправданно и давным-давно прозвали Ильей Муромцем, убили выстрелом в висок из его собственного наградного пистолета в собственном же доме. Преступник попытался придать убийству видимость суицида, но недостало опыта, да и медэксперт не лаптем щи хлебал. Большего по сути дела Николай Васильевич пока не мог сказать: «Приеду на место, разберусь детально», – пообещал, и сыщики ему поверили.

Рассказывая о происшествии, Шаповалов достал из портфеля несколько обыкновенных школьных тетрадок в девяносто восемь листов, положил их на письменный стол Паршина и объяснил:

– Эти тетради мне сегодня передала наша общая с Ильей знакомая – Марина Сомова. Сам Илья передал ей свои дневники за две недели до гибели.

– Зачем? – резонно спросил Олег.

– Вот то-то и оно, – медленно, задумчиво кивнул Николай Васильевич. – За две недели до смерти Илья пришел к Марине и попросил ее спрятать тетради у нее в доме, так как часть дневников у него украли. Причем выкрали не все, а лишь последние, написанные за шесть лет. Марине практически через день пришлось срочно выезжать в Москву – сестра у нее тут в больницу угодила, но на похороны Ильи она приезжала и, уезжая обратно в столицу, дневники захватила с собой. Вчера вернулась, сегодня встретилась со мной и передала тетрадки мне. Сказала: «Ты лучше разберешься, что с этим делать».

– Вы их проглядывали? – хмуро уточнил Олег.

– Пока лишь по диагонали, – подтвердил гость сыщиков. – Обычные дневники человека на пенсии. Никаких секретных данных они не содержат, в тетрадях скорее размышления о жизни, какие-то наблюдения… Так сказать, разговор с бумагой по душам.

Шаповалов огорченно помассировал затылок, собрал на круглом лбу с залысинами тугие поперечные морщины…

– У вашей подруги есть какие-то соображения по этому поводу, Николай Васильевич? – подтолкнул задумавшегося визитера Паршин.

– Марина – бывший следователь по особо важным делам, – сообщил Васильевич, – так что соображения у нее, естественно, есть. На похоронах она встречалась с коллегами, разговаривала с близкими Ильи… Тут мне, наверное, надо сказать, что Муромец ушел на пенсию с должности начальника областного ФСБ и окружение у него – соответствующее. Так что дело на особом контроле находится. Но разговоры, ребята, – Шаповалов глубоко вздохнул, – ходят нехорошие. Следствие рассматривает версии связанные с профессиональной деятельностью Ильи, но… все негласно сходятся на мнении – убийство совершил человек из ближнего круга. Вероятно даже – родственник.

– Ого, – негромко присвистнул Паршин. – И отчего же?

– А других вариантов попросту нет. Вместе с Ильей погибла и его собака – овчарка Буран. Пес был отлично выдрессирован и ни за что не подпустил бы вплотную к хозяину вооруженного человека. Илью и Бурана обнаружили во флигеле, где Муромец оборудовал кабинет. Выстрел был произведен с минимального расстояния, убийца даже попытался придать происшествию видимость суицида. Но по раневому каналу и отсутствию порохового ожога на виске медэксперт сразу же установил неловкую реконструкцию. В Бурана выстрелили уже позже, это удалось определить по капелькам человеческой крови, попавшей на лапы и шерсть собаки.

Опытный оперативник Паршин мгновенно представил картину места преступления и задал рабочий вопрос:

– Флигель расположен в отдалении от основного дома? Как получилось, что двойной выстрел не привлек внимания?

Николай Васильевич признал вопрос существенным и дополнил рассказ пояснением:

– Неподалеку от поселка, за леском, находится полигон спортинг-клуба. Если ветер бывает попутным, то звуки выстрелов слышны. В поселке к ним давно привыкли, не обращают внимания.

– Что такое «полигон спортинг-клуба»? – быстренько воткнула вопрос Евдокия.

– Это, Дуся, место, где по летящим тарелочкам стреляют, – прокручивая в голове какие-то мысли, пробормотал Олег и пристально, многозначительно поглядел на визитера: – Родственниками Муромцева там занимаются, Николай Васильевич?

Шаповалов опечаленно покачал головой:

– А с родственниками, братцы, такое дело. У Муромца два сына. Максим дослужился до должности начальника городского Управления внутренних дел. Евгений руководит таможней. Династия. Все сыны на государевой службе и при больших чинах. Снимать следы пороховых газов с рук начальника УВД и его родни… сами понимаете, никто не стал.

– Нормально, – отклоняясь на спинку офисного кресла, протянул Олег. – И как же в такой семье…

Вопросительно построенную фразу Паршин недоговорил. Исподлобья поглядел на гостя, губами и бровями красноречиво поиграл.

– Да я вот и сам думаю – как это? – согласился Николай Васильевич. – Максима и Женьку я с детства знаю. Хорошие ребята. Правильные. У Женьки из-за этого даже ряд проблем на службе возникал – неудобный он таможенный начальник. Как Верещагин в «Белом солнце пустыни» мзду не берет, за державу обижается. Но подвинуть сына Ильи Муромца не получалось, династия своих в обиду не дает. – (При этих словах Олег понятливо склонил голову. Дуся изобразила понимание момента, придав глазам глубокомысленный прищур.) – В последнее время, правда, умные головы придумали, как Женю с дороги убрать. Предложили Евгению Ильичу баллотироваться на пост мэра. Но тот пока паузу держит – думает.

– Как у вас там все лихо закручивается-то, – покосившись на ерзающую Евдокию, негромко произнес Олег. – Сплошь начальники и мэры…

– А эти сыновья женаты? – вступила в разговор Землероева.

– Да. Оба. И дети уже взрослые.

– И… как эти жены-дети? Они все тоже при чинах?

Николай Васильевич в нескольких предложениях обрисовал семейное положение Максима и Евгения. Жена полковника УВД – адвокатесса Алла. Причем не рядовая, одна из лучших в городе, до перехода на другую сторону закона много лет работала в прокуратуре. Таможенник Евгений женат вторым браком на очаровательной безработной барышне Терезе.

Относительно внуков Муромца Васильевич почти не распространялся. На момент убийства деда в городе был только старший сын Максима и Аллы – Илья-младший. Он так же продолжил династию, пойдя служить в полицию, сейчас работает «на земле» в чине старшего лейтенанта. Прочие внуки в то время были на отдыхе: старшеклассник Сержа в лагере, двоюродные сестры-студентки Ирина и Милена вместе выезжали на Кипр.

По существу же дела Васильевич сказал вот что. Его приятельница Сомова провела в родном городе чуть меньше суток, но, поскольку на должности следователей по особо важным делам не назначают бестолковых теток, узнала многое. Пообщалась с коллегами, расследующими убийство бывшего начальника областного ФСБ, и донесла до Шаповалова собственное мнение: пропажа дневников и убийство, вероятнее всего, звенья одной цепи. И действовал тут – близкий. Николай Васильевич вспомнил, как складывался его последний телефонный разговор с Ильей Владимировичем и согласился с версией подруги.

– Илюша был поразительно тактичным человеком, – мрачно рассказывал гость сыщиков. – Он не любил никому доставлять лишнего беспокойства. Как только узнал, что я с дамой за границей загораю, сразу же начал прощаться: «Приедешь, поговорим предметно и задешево». Я попытался его остановить, стал спрашивать, что случилось: «Дома или по работе что-то старое проклюнулось?». По голосу почувствовал – Муромец не просто так звонит! Илья ответил странно. Расстроено. Дословно – так: «Да вот, Мухобой, знаешь ли… тут и семейное, и по делу. Все как-то вместе клеится. Крысу я, Коля, на груди пригрел». – Произнеся эту фразу покойного наставника и друга, Николай Васильевич раздосадовано треснул ладонью о стол: – А я еще недоумок пошутил тогда: «На груди, Муромец, не крысу, а змею пригревают»!

Евдокия быстро встала, налила для уважаемого гостя стакан воды, предложила выпить, успокоиться.

– Спасибо, – мрачно поблагодарил Николай Васильевич и пристально поглядел на молоденькую сыщицу. – Перехожу к сути. К просьбе. Евдокия ты не могла бы стать моей невестой и поехать в Н-ск?

Из полуоткрытого рта Паршина свесилась неприкуренная сигарета, прилипшая к нижней губе. Глаза «невесты» превратились в две бестолковые зеленоватые пуговицы, в ответ на предложение Евдокия изобрела неимоверно дурацкий вопрос:

– Николай Васильевич… вас что, Инесса Сигизмундовна бросила?!

2 отрывок

– Типун тебе на язык. Инесса в Эмиратах еще неделю загорать будет. Я один домой вернулся.

– А я… как бы…

– Вот именно что «как бы», – не дожидаясь, пока Дуся мысль оформит, серьезно кивнул отставной шпион. – Я уже вам говорил, что мне нужен факт дестабилизации. Муромцевы, братцы, очень серьезно ко мне относятся. И если Илья был прав, и крыса окопалась в его доме, то человек этот может стать нешуточным противником. Мне нужно как-то расшатать, поколебать его прежнюю уверенность в умственных способностях Коли Мухобоя.

– В смысле? – слегка обиделась Евдокия. Намек, что она в качестве невесты – признак старческого слабоумия жениха Мухобоя, оплеуха та еще!

– Ну вот представь, – не слишком отвлекаясь на девичьи рефлексии, продолжил бывший диверсант (или военспец, или нелегал, или кто-то там еще заслуженный). – Примерно три недели назад я сообщил Илье, что собираюсь жениться. Пригласил на свадьбу, отправил приглашение. Но о невесте ничего не говорил, сказал только, что ее Инессой зовут, а в остальном – сюрприз и тайна.

– Но так я же вам во вну… – Евдокия сбилась на полуслове.

– Именно, – кивнул гость. – Ты годишься мне во внучки. И лучшего доказательства, что я как следует тронулся, придумать невозможно. А если ты, Дуся, еще и правильно ситуацию обыграешь, то и тебя всерьез не примут. При тебе, Дуся, смогут говорить более свободно. Мне глаза и уши там нужны, понимаешь?

– Навряд ли это выгорит, – вставил Паршин. – Убийца – человек настороженный и не станет откровенничать ни перед глупенькой невестушкой, ни перед умненькой девочкой.

– А мне откровенностей и не потребуется, – жестко произнес диверсант. – Дусе нужно только болтать обо всем подряд и сообщать мне, кто и о чем ее спрашивал. По вопросам я смогу вычислить заинтересованность людей к определенным темам. А уж темы, господа, поверьте, я изобрету в достатке, наживок накидаю всюду. От тебя, Евдокия, потребуется немногое – запоминать и слушать. Я один за всеми не поспею, мне надежный человек рядом нужен.

Паршин хмыкнул: в епархии Николая Васильевича подготовленных специалистов по убалтыванию и подслушиванию хоть пруд пруди! А он пришел за девочкой с бухгалтерским дипломом, случайно залетевшей в сыщицы.

Совершеннейшая хрень. Пусть даже эта девочка себя куда как браво проявила. Как ни крути, ни поворачивай, Васильевич просит Евдокию отправиться «дестабилизирующим фактором» в семью, сплошь состоящую из профессионалов сыска.

– Николай Васильевич, – нахмурился Паршин, – вы хорошо подумали?

– Три дня как думаю, – оповестил шпион на пенсии. – Свой дом Илья «бабьим царством» называет. Дуся мне там крайне полезна будет.

– Где-то мы это уже слышали… – пробормотал Олег. Дуся, кивком подтвердила, что у нее похожее дежавю возникло.

Настоящая невеста Николая Васильевича – Инесса Сигизмундовна – была тещей криминального авторитета Саши Миронова. Двух месяцев не прошло – Саша сидел в том же гостевом кресле, что и Николай Васильевич, и говорил примерно то же самое. Дом – бабье царство, вотчина тональных кремов и шелковых чулок, да подросший на его сединах детский сад. Что с этими детьми и бабами делать, уголовник Саша знать не знал, так что подайте ему срочно Дусю! (Которая и перед Мироном ранее умудрилась славно выступить и зарекомендоваться.)

Повторение пройденного уловил и Николай Васильевич. Приподнял левый уголок рта, грустно усмехнулся:

– Ничего похожего с июньскими событиями не произойдет, Евдокия. Обещаю. Ты поедешь в Н-ск не сыщицей, а девочкой-погремушкой в розовых бантах.

– Кто девочку обидит, да? – глухо произнес нынешний начальник Дуси, владелец «Сфинкса» Паршин.

– Олег, Евдокия только гнездышко слегка разворошит, полным идиотом меня выставит, день-два и может отчаливать, – выдержав направленный, тяжелый взгляд капитана, сказал Васильевич.

– Ага! – пискнула «погремушка» Землероева. – А если не успею «поболтать, послушать»?!

Мужчины перевели глаза на воодушевленную будущим заданием сыщицу, рвущуюся в бой за дорогого друга и спасителя. Немного помолчали. Подумали. Рассудочный Дусин начальник поискал в голове аргументы, способные оставить Евдокию в столице под бдительным начальственным крылом. Васильевич, напротив, казалось, уже примерял на голову Землероевой идиотски пышный бант. (Шаповалов в Дусю верил – девочка не промах; в себе не сомневался – он молодую сыщицу убережет.)

Евдокия же тем временем суматошно составляла план мероприятий на оставшийся огрызок дня, вспоминала, что из собственного гардероба подойдет для роли бестолковой курицы в бантах? «У соседки Зойки есть потрясный чемодан… Попрошу, даст на прокат. Синицына недавно из Турции вернулась, убийственную шляпу привезла… Кое-что в пайетках и стразиках придется докупать…» Сочиняя на ходу новый (ослепительный) облик, Дуся не забыла и о главном:

– Николай Васильевич, в дневниках Ильи Владимировича может быть что-то полезное для меня? Вы дадите мне их почитать?

– Дам, – подумав, согласился Шаповалов. – В тетрадках есть кое-какие размышления о близких, так что – не лишено.

– Спасибо. Я ходила на курсы быстрого чтения, надеюсь управиться за ночь.

Паршин смотрел, как ретиво, не посоветовавшись с начальством, его подчиненная взялась за дело. Вздохнул и обратился к гостю:

– Николай Васильевич, позвольте мне кое-что сказать… Вы понимаете, что Евдокия засобиралась на «расследование» в дом, где на ходу подметки рвут? На любой прокол мгновенно и профессионально реагируют?

– Понимаю, – серьезно согласился Шаповалов.

– И как, вы думаете, профессионалы отреагируют, если Дуся пару раз, на чистом автомате и в запарке, не отзовется на имя Инессы? – Николай Васильевич сразу не ответил, и Олег продолжил: – Неужели вы не понимаете, что отсутствие сексуального притяжения между «женихом» и «невестой» не останется незамеченным? Вы ж не можете всерьез надеяться, что Дуська сумеет изобразить к вам пылкую любовь? Я бы, например, мгновенно фальшь почувствовал и…

– Я понял, – перебил Олега гость. – Отвечу по пунктам. Имя Дуся имеет достаточно синонимов – «душенька», «душечка», «милая», «красавица». Никто не удивиться, что старый влюбленный дуралей так называет свою девочку. Я так же могу сказать Муромцевым, будто мою невесту назвали в честь какой-то родственницы, что детка не выносит своего имени и с пеленок привыкла отзываться на «Дусю-Душечку»… А в остальном… В остальном, Олег, чем большим остолопом я буду выглядеть, тем лучше. Мне совершенно наплевать, что подумают родственники Муромца о том, что молодую девочку совсем ко мне не тянет, а я на ней рехнулся. Понимаешь? Мне выгодно, Олег, если они так подумают, я на это и рассчитываю.

– А если Дуся будет каждый раз запинаться, обращаясь к вам на ты? – не уступая, набычился Паршин.

– У нас будет почти десять часов в дороге, чтобы обкатать это обращения. Но если я почувствую, что Евдокия не справляется, оставлю все как есть – старорежимно, по отчеству, на вы.

– Запутаетесь.

– Я?

– Дусенция налажает, – вздохнул Олег. (На возмущенно вякнувшую Землероеву даже глазом не повел.)

– И пусть, – пожал плечами дедушка-диверсант. – Чем больше непоняток, тем лучше. Если противник не понимает, что происходит, то отвлекается на несущественность, а это и есть – дестабилизация обстановки.

* * *

Ухоженная «Нива» Николая Васильевича пересекала длиннющий широченный мост, очнувшийся от полудремы «деструктивный фактор» Дуся Землероева во все глаза глядела на разворачивающуюся панораму речного порта с пакгаузами, рельсовыми нитками, поворотливыми кранами и мельтешащими муравейными людьми.

– Епархия Евгения Ильича? – спросила, позевывая и прищуриваясь на громадные сухогрузы у причалов.

– Угу, – кивнул Васильевич. – По большому счету, здесь, Дуська, первый порт, куда заходят корабли класса «река-море», так что работы у Женьки хватает. Высокое белое здание видишь? Таможня – там.

…Река осталась позади, Дуся расслабленно сползла вниз по сиденью, попробовала пристроить на окне ноющую голову.

– Устала? – заботливо спросил «жених».

– Немного, – призналась Евдокия.

Ввиду возникшего цейтнота десять дорожных часов Васильевич употребил на уточнение-заучивание множества нюансов. Решал вопросы: где они с «невестой» познакомились, когда и при каких обстоятельствах, как зовут «тестя», «тещу» и любимых тетушек, какой ВУЗ заканчивала «суженая», как прозвище ее любимого кота, что Дуся ест, что пьет, в чем спит… Храпит или сопит тихонько? Боится сквозняков или жары? Умеет ли готовить…

Короче, Евдокия язык стесала, рассказывая о себе. Шаповала попросил ее болтать обо всем подряд, плыть по волне. Иногда задавал наводящие либо уточняющие вопросы, по ему только ведомым причинам порой просил конкретики в самых незначительных местах повествования. Помимо прочего Николай Васильевич предложил Евдокии выбрать из прошлого подходящий случай реального знакомства с молодым человеком, мысленно подставить на место юноши «жениха» Шаповалова и отталкиваться от этого.

– Враки, Дуся, надо привлекать по минимуму. Не то запутаешься. Ты мне рассказываешь, я запоминаю, и можешь быть уверена – не ошибусь.

Евдокия поведала Васильевичу потрясающую историю краткого курортного романа. Пролонгировала его под конкретный случай и попыталась проэкзаменовать внимательного слушателя. «Жених» произвел рассказ практически дословно, – припомнил и погоду, и цвет платья, и ободранную пальму под балконом. Евдокия поняла, что каждое ее слово удобно разместилось в организованной шпионской голове, и легонько устыдилась: «Кого я проверяю?! Васильевич, поди, каждый придорожный столб «сфотографировал», царапины на нем запомнил!»

…Машина миновала город по объездной автостраде и повернула на отлично асфальтированную дорогу к бывшим обкомовским дачам, где располагалось домовладение отставного руководителя областного ФСБ Ильи Владимировича Муромцева. Дорогу окружал ухоженный сосновый бор, где даже свежевыкрашенные урны встречались местами.

Евдокия зябко, нервно повела плечами:

– Красиво тут… Сосны, вид на реку… Местная Рублевка, да?

– Пожалуй, – кивнул Николай Васильевич и, съехав на обочину, остановил машину. Выключил двигатель и, положа правую руку на спинку кресла, повернулся к Евдокии всем корпусом. – Ты как?

Дуся облизала губы, сглотнула и пискляво наврала:

– В порядке.

– Вижу, в каком ты порядке, – буркнул отставной шпион.

Наверное, в каких-то специальных подготовительных центрах девушек шпионок учат составлять невозмутимые мины из идущих вразброд, подрагивающих губ и щек, из ерзающих бровей и пылающих ушей. Наверное, эти девушки умеют не сверкать очами, как испуганные кошки из кустов. Умеют подавлять тремор пальцев. Правильно модулировать голос, а не пищать, словно придавленные мышата.

Но Дусю этому не обучали, Землероева пять лет училась дебет с кредитом сводить. И посему сейчас одновременно напоминала и несчастную кошку, и пугливого мыша: сама себя поймала и закрутила в нервный узел.

– Коньячку налить? – спросил Дусю памятливый «нареченный» Николай Васильевич.

В дороге, плавая по вольным просторам памяти, Евдокия рассказала «жениху», как любила в детстве представляться перед родственниками. Как вставала на табурет перед накрытым для родственников столом и запоем декламировала о Снегурочке и елочке, сером волке и трусливом зайке сереньком. Как позже впечатляла маму поэмами из школьного курса и выслушивала похвалы от лучшей подруги Синицыной. (Мама и Синицына находили Дусю чрезвычайно талантливой особой.) И если б не одна проблема – пресловутый страх толпы и сцены, – на том же сошлись бы и экзаменаторы из театрального института.

Но – не сложилось. Дома Дуся могла вообразить себя хоть Джульеттой, хоть Ромео в шляпе, попадая в класс или на шумный детский утренник – столбенела. Мямлила. Потными пальчиками подол мусолила. Талант так и остался б втуне, не пойди Евдокия Землероева в сыщицы, не выпей однажды коньячку «на деле».

Глоток коньяка сотворил с непьющей Дусей форменный переворот! Куда-то делись стеснительность и зажатость, куда-то запропал испуг показаться глупой и неуместной. Приняв на грудь грамм тридцать, Евдокия выступила на все сто пятьдесят и даже подралась!

О чем и рассказала памятливому «жениху».

Николай Васильевич, пробормотав «в Греции все есть», достал из бардачка плоскую фляжку. Открутил от нее вместительную крышечку, набулькал туда с горкой:

– Выпей, Дусенька. Оформись. И туфельки свои на каблучках надень.

Дуся выпила, зажмурилась. Некоторое время прислушивалась к ощущениям – на пустой желудок забирало быстро. И в результате, томно поведя очами, проворковала:

– Николай Васильевич, а если я тебя «папочкой» называть буду, это как – не перебор?

Васильевич пригляделся к пьяненькой помощнице, понял, что Евдокия подбирает правильную ноту для начала выступления, кивнул:

– Уви, мон шер. Называй как хочешь. Хоть «папулей», хоть «драгоценным козликом»…

Минут через десять гламурная композиция из подвыпившей Дуси, бантов и каблуков произвела фурор. Верная себе отличница Землероева выступала на пять с плюсом.

Николай Васильевич привез Евдокию в гости к воспитанным людям. На лицах Максима Ильича и его младшего таможенного брата, вышедших встречать Шаповалова к воротам, не дрогнул ни единый мускул, когда из «Нивы» выбралась неимоверная девица с блестящей киской на майчонке. Евдокия тряхнула головой – в ушах подпрыгнули сережки в виде крошечных котят, и церемонно пискнула:

– Инесса.

И протянула мужикам наманикюренную лапку.

Лапку ей пожали вяленько, по очереди. Мускулы и тут не дрогнули, но глаза сверкали все же пораженно. Общее впечатление от Дуси в кошечках и бантах чуть позже выразила дочь Евгения Ильича – Милена. По правде сказать, и это мнение Евдокия считала по артикуляции губ воспитанной девушки. Милена стояла вдалеке, на дорожке, ведущей к двухэтажному каменному дому, слегка покачивая головой и округляя синие глаза, девчонка четко прошевелила пухлыми губами: «Оф-ф-фигеть!..»

Евдокия мысленно с ней согласилась и посчитала парад принятым. Оглянулась к «Ниве», где два Ильича сердечно тискали в объятиях друга покойного отца, и капризно прогнусавила:

– Ну, папочка… А чемодан?

Николай Васильевич молодцеватым рывком выдрал из багажника огромное розовое чудовище на колесиках. Младший Ильич перехватил багаж у дяденьки-пенсионера и, старательно не глядя на застывшую в эксклюзивной московской позе Землероеву, поволок чудовище к апартаментам.

Дуся убила комара на голой коленке, одернула короткую, почти прозрачную цветастую юбку и зацокала каблуками по плиточной дорожке. Из умных книжек и небольшого, но славного сыщицкого опыта Евдокия знала: первое впечатление – неубиваемо, незабываемо. Его не вытравить ни оговорками, ни ляпами, Дуся выверенно и целенаправленно создавала реноме реально чокнутой девицы с комплексом Электры в полный рост. В чемодане хранились два комплекта одежды достойных похоронных расцветок, но ради первого убийственного впечатления «невеста» разоделась в разноцветные шелка и банты.

Евгений Ильич дотащил поклажу до комнаты на втором этаже, внес чемодан в просторную светлую спальню и, поглядев на мрачного Васильевича, произнес:

– Располагайся, дядя Мухобой. Мы ждем внизу. Помянем папу.

Николай Васильевич закрыл за Евгением дверь, прошелся по комнате до огромного квадратного окна… И замер. Надолго.

Евдокия смотрела в спину задумавшегося Шаповалова. Переминалась с ноги на ногу и не знала, как себя вести. Она здесь представлялась и работала, а для Васильевича здесь каждая сосна, любовно высаженный кустик, ступеньки на крыльце – воспоминания о друге.

На той скамейке, что видно из окна, они сидели. По этим дорожкам они гуляли. Выпивали на веранде. Шашлычки зажаривали на мангале. Траву под соснами косили…

Тоска лежала на понурых плечах ветерана. У Евдокии сердце защемило.

– Николай Васильевич… – тихонько позвала сыщица. – Мне чемодан разбирать, переодеваться?

– Сбиваешься, Дусенция, – неожиданно и хрипло отозвался Шаповалов. – Я папочка, а не Николай Васильевич.

– Простите… Прости.

– Вот это правильно, – сказал Васильевич и развернулся. Лицо матерого разведчика отражало такую мрачную решимость, что Дуся мысленно пожелала убийце его друга сдаться добровольно и обязательно властям. Евдокия уже знала, что у чужого жениха рука не дрогнет, нажимая на спусковой курок, теперь была уверена, что этот дяденька способен разорвать врага и голыми руками.

Лицо Шаповалова напугало Евдокию, и он это понял. Улыбнулся вымученно, потер подбородок пятерней.

– Как думаешь, мон шер, мне побриться?

– И так нормально. Не на празднике.

Евдокия старательно обходилась без обращения. (Коньячные пары помаленьку выходили.) Пугливо поглядывала на двуспальную кровать.

– Не переживай, приставать не буду, – нашел в себе силы для шутки понятливый шпион. – Но спать придется вместе, Дуська. Мы как-никак жених с невестой и люди современные. – Дуся молча кивнула, потянулась к застежке чемодана. – Ты тут давай переодевайся, сполоснись с дороги, а я вниз пойду. Пока девчонки стол накрывают, потолкую с ребятами. Есть о чем.

Николай Васильевич двинулся к двери, Евдокия остановила его на пороге смущенным вопросом:

– Васильевич, а почему тебя здесь дядей Мухобоем величают?

Шаповалов задумчиво поджал губы, подумав, предложил:

– У меня будет повод на спортинг-полигон зайти. Возьму тебя с собой, там покажу, как получают такие прозвища.

* * *

После душа Евдокия причесывалась у окна, дающего обзор практически на весь немаленький участок. Смотрела на крышу крохотного флигеля, почти скрытого за порослью елочек. Поглядывала на второй, недавно выстроенный дом, где по рассказам Шаповалова обосновался младший сын Муромцева с семьей. Прикидывала, можно ли незаметно пройти от ворот до флигеля, не попадая под обзор окон первого этажа дома Ильи Владимировича и жилища его таможенного сына?

Получалось – можно, но скачками и вприсядку. И это, если не учитывать охранника Бурана. А пес, по мнению Васильевича, чужого близко не подпустил бы!

Загадка.

Участок по периметру окольцевали пышные кусты колючего боярышника, так что через забор здесь не перемахнуть никак. Да и поселок из бывших обкомовских дач отлично охраняется… Проезжая от шлагбаума, Васильевич показал Дусе крышу губернаторского дома.

Головоломка. Не исключено, составленная профессионалом, без надежды на ответ.

К столу, накрываемому на веранде, Евдокия спустилась в черном костюмом с явным намеком на школьную форму (и приснопамятный дуэт «Тату»): юбка в складку до колен, пиджачок с рукавами до локтей, белая блузка-топ воротом чуть-чуть топорщится. В чемодане был и черный галстук, но по причине духоты и подпаленной в солярии кожи Землероева его презрела. Решила – так сойдет, и без того картина маслом вышла: двадцатипятилетняя девица на выданье в нимфетку заигралась.

Выпивающие у перил веранды мужчины окатили вышедшую Евдокию взглядами.

Не задержались. Но и не пофыркали.

Землероева покачалась на носках туфелек-балеток, поерзала спиной по дверному косяку, но бросить «жениху» призывный взгляд – милый, ты меня забыл?! – не решилась, хотя по роли следовало бы. Николай Васильевич явно обсуждал нечто важное, хмурился, губу сосредоточенно покусывал.

В углу веранды, на плетеном кресле с высокой спинкой сидела грузная носатая бабушка с вьющимися волосами цвета соли с перцем. Глубоко посаженные черные глаза неприязненно исследовали новоявленную «погремушку». Сказать по совести, будь Землероева сама собой, она б под этим взглядом и скончалась бы.

Но Дусю защищала роль – пуленепробиваемая глупость. Евдокия сделала вид, будто приняла негодующий взгляд за призыв к общению, прошелестела балетками по доскам пола и изобрела перед креслом с бабушкой нечто напоминающее книксен-реверанс с приподниманием подола и отставленной назад ножкой:

– Добрый вечер. Вы Ираида Генриховна? Меня зовут Инесса, но я с детства терпеть не выношу, когда меня так называют…

Взгляд бабушки из неприязненного превратился в пораженный, поскольку Землероеву несло. Еще по дороге в город Н-ск Евдокия наметила Ираиду Генриховну как основной источник информации и посему втиралась к бабушке в доверие.

По рассказу «жениха» Ираида Генриховна была матерью первой, покойной жены Ильи Владимировича – Елены Тимофеевны. Потеряв супругу, Муромцев не оставил тещу, не оторвал ее от внуков. Ираида Генриховна продолжала жить в доме зятя, даже когда тот повторно женился на Елизавете Викторовне, и, если верить мнению Шаповалова, руководила в доме абсолютно. Ираида обожала зятя, тот в долгу не оставался, хоть иногда подшучивал над властной тещенькой.

И коли уж разговор коснулся Ираиды Генриховны, то стоит сразу же обмолвиться: в компании мужчин, что без усердия потягивали коньячок на ступеньках веранды, стоял и ее младший сын Модест Казимирович, бывший сводным братом покойной Елены. Лет десять назад, когда тещеньку стали подводить ноги, зрение и нервы, Муромец уговорил Модеста переехать в этот дом. Модест поупирался. Но все же переехал. Николай Васильевич ворчливо намекнул «на все готовое». Поскольку подвизался Казимирович на малопитательной скользкой ниве театрального критика. «Когда из драматурга не выходит ничего путного, – сказал Николай Васильевич, – ему одна дорога – в критику. Бомбить талант по всем фронтам».

Чуть позже, поболтав с Миленой, Евдокия догадалась, что относительно «непутной» аттестации Васильевич слегка не прав. Бойкого, язвительного пера неудавшегося драматурга в городе побаивались, то есть принимали критика всерьез. Но в прочем, во всем, что не касалось театра, Модест, избравший амплуа милого светского сплетника, был славной душкой и отличным парнем.

Евдокия пригляделась к критику и поняла, откуда вырастали корни неприязни «суженого». Стопроцентный натурал Васильевич на дух не выносил бисексуалов с шейными платками! И посему, решила Дуся, был предвзят. Когда за столом ее усадили между Васильевичем и Казимировичем, Землероева здорово обрадовалась. Вероятно, так получилось не случайно: Муромцевы посадили рядом с «погремушкой» наиболее устойчивого к дурам родственника. Но все же, все же – Модест был сплетником и умным собеседником.

3 отрывок

Муромцевы вспоминали папу. Евдокия через плечо озиралась на большую фотографию, перевязанную по уголку траурной ленточкой. Перед портретом по русской традиции стояла рюмка водки, нарытая почерствевшим куском черного хлеба. Дуся смотрела на фотографию и удивлялась, до чего Шаповалов-Мухобой похож на своего наставника Илью Муромца. Почти одно лицо! У обоих крупные лобастые головы, четко очерченные губы, твердокаменные подбородки. Умные серьезные глаза. Наверное, эти смотревшие уже только с фотографии глаза умели, как и у Николая Васильевича, быть одновременно добрыми и строгими. Необидно насмешливыми и нешуточно серьезными.

Евдокия успела неплохо узнать доставшегося ей «суженого» и положа руку на сердце уже не знала, кто на чьем фоне проигрывает. Стройная длинноногая девушка выигрышно смотрится рядом с пожившим мужиком слегка за шестьдесят. Или невысокий кряжистый пенсионер с умными лицом в пух и прах разбивает красоту и легковесность молоденькой партнерши?

По тому, как на нее поглядывали Муромцевы, Евдокия догадывалась: счет идет не в пользу молодости. И не исключено, что каждый из родни прикидывал – на что польстилась эта «погремушка»?! Кроме «Нивы» и дома в Подмосковье с Мухобоя и взять-то нечего! Одни шрамы и награды.

На что польстилась? Может быть, не дура?

Благожелательные для гостей сомнения стали слишком часто появляться на лицах людей от всей души любивших и уважавших дядю Мухобоя. Евдокия чрезмерно долго – из понимания момента – держала рот закрытым. Решила поработать, над образом маленько потрудиться.

Прямо напротив Дуси сидела шатенка невероятной красоты. Задумчиво обгладывала лист салата. Землероева состроила ей благовоспитанную чинную мордашку и, округлив глаза, шепнула:

– Тереза. Вы тоже на диете?

Вторая жена второго сына Муромца окатила взглядом визави, только что умявшую три котлеты-гриль и миску оливье, дернула верхней губой и промолчала. Тонкая гибкая шея под дивной головой качнулась, Тереза отвернулась.

– Инесса, дорогая, – раздался над ухом Дуси вкрадчивый, но довольно слышимый голос стойкого на дур Модеста, – день, когда человечество изобретет таблетки от ожирения, станет траурным для нашей Терезочки. Жизнь потеряет смысл.

Дуся уже поняла, что жену таможенника только что отшлепали за негостеприимство и надменность, но реноме огнеупорной идиотки требовалось подтвердить:

– А почему?

Дуся преданно смотрела на заговорившего с ней человека. Из округленных глаз выплескивались искренность и глупость; критик, вытянув губы дудкой, не менее искренне полюбовался эдаким шедевром и произвел:

– Исчезнет необходимость самоутверждаться в тренажерных залах и диетах. – Дуся своевременно и бестолково похлопала ресницами. В глазах Модеста мелькнуло выражение «Боже мой, какая прелесть». – Если нет других талантов, в сфере применения остаются только пот и голод.

Скорее всего, изобретая мудреные фразы, Модест прицельно бил в Терезу. Поскольку Дусе оставалось лишь глубокомысленно морщить лоб и притворяться понимающей. (Если б в тот момент на веранде находилась Синицына, она б захлопала в ладоши! Евдокия и сама уже поверила, что выглядит «невероятно первозданной прелестью».) По гладкому челу Терезы тучка не промелькнула даже намеком. Подарив родственнику долгий, безмятежный взгляд человека, привыкшего спокойно спать, шатенка подцепила вилкой дольку огурца.

«Самоутверждение посредством физической перенагрузки укрепляет не только мышцы, но также дух и волю», – Землероева при случае сама могла насочинять формулировок.

Но какова жена таможенника! Тереза удар держала – обзавидуешься!

* * *

Вдова Ильи Владимировича к столу так и не вышла. Евдокия слышала, как родственники обсуждали самочувствие Елизаветы Викторовны. Бедняжка слишком сильно переживала смерть супруга, уже почти неделю жила на успокоительных пилюлях и уколах.

Поминальный ужин продолжался недолго. Минут через сорок мужчины дружно потянулись на перекур. Женщины начали убирать закуски. На ненастойчивое Дусино предложение оказать им помощь Тереза, Милена и Алла ответили отказом.

Совсем не опечалившись, Евдокия приступила к выполнению намеченных на первый вечер следственных мероприятий. Ловко подкатилась к бабушке, конфузливо ножкой шаркнула:

– Ираида Генриховна, простите за назойливость… Не могли бы вы мне какие-нибудь фотографии показать? Я ничего не знаю о друзьях Коли… Может быть, вы мне… А я…

Лицо мямлящей «Инессы» пылало от загара и выглядело достоверно заалевшим. Ираида Генриховна на мгновение нахмурилась. Пробуравила Землероеву всевидящим взором и неожиданно гаркнула:

– Милена! Принеси из моей комнаты альбомы с фотографиями! – Поглядывая на Дусю уже вполне приязненно, первая теща Ильи Муромца похлопала подагрической ладонью по ближайшему табурету и сочным басом предложила: – Садитесь, милочка, ко мне поближе. Николашиных фотографий у нас, правда, не много, но кое-что я вам покажу. – И пока Дуся чинно усаживалась и расправляла складочки на юбке, усмехнулась: – Хотите посмотреть, каким бравым молодцем ваш Коля был? Я угадала?

Евдокия смущенно опустила глазки к полу. Именно на подобную «догадливость» Ираиды Генриховны Евдокия и рассчитывала для наведения мостов. Пожилые тетушки обожают листать фотоальбомы и делать комментарии. Достаточно дождаться появления подходящего снимка, сердечно ахнуть, сказать «О, боже, какое на вас платье!», и тетя ваша со всеми потрохами. Желательно не забывать нахваливать детей и внуков, с интересом уточнять детали, а в остальном слушать не перебивая.

Рецепт сработал безотказно. Минут через двадцать «погремушка» Дуся уже вовсю хихикала на табурете, Ираида Генриховна все глубже погружалось в прожитые годы и радовалась присутствию в доме свежих любознательных ушей.

* * *

– Давай, Дусенция, докладывай, чего нарыла, – подкладывая под шею подушечку-валик, пробурчал Николай Васильевич.

– Пока у меня только впечатления, – призналась Евдокия, глядя в белый потолок, разрисованный колышущимися тенями, падающими от ночного фонаря. На секунду Дусе показалось, что она лежит в постели со старым верным супругом и привычно обсуждает прошедший день.

Смешно. Дома Евдокия переживала, выбирая для поездки наиболее целомудренную пижаму без кружавчиков и голых плеч. Получилось – зря. Как только Васильевич нацепил на нос очки и поворчал немного относительно буржуйской мягкости матраса, так сразу превратился в добродушного, почти родного дедушку, уступившего внучке кусочек спального места.

– Я большего и не ожидал. Валяй о впечатлениях.

– Начну с Терезы, – сказала Дуся и повернулась к «жениху», пристроив локоть на подушку. – Ее поведение мне кажется странным. Вот послушайте…

– «Послушай», – сразу перебил Васильевич. – Даже наедине, Дусенция, не смей сбиваться!

– Хорошо. Так вот. У меня две бабушки в провинции живут, и я много раз встречалась там с девчонками, учившимися в Москве. Разговоров обычно – два дня не остановишь! Девчонки говорят о магазинах, о концертах, рассказывают, где бывали, кого видели – ахов и охов полным-полно! Меня много расспрашивают. Интересуются, где я живу, какие там кафе поблизости, какие магазины… – Дуся прищурилась на пожилого диверсанта. – Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Угу. С девчонками понятно.

– А вот с Терезой – нет! – Дуся воодушевленно села по-турецки на постели и горячо зашептала: – Ты понимаешь – нет! Она не хочет вспоминать Москву! Я раз пять пыталась подкатить к ней с разговорами о столице – она ответила только на вопрос, где находится общежитие ее института! Я ее…

– У Терезы на момент убийства непробиваемое алиби, – суховато перебил воодушевленную помощницу Шаповалов. – Она тогда в парикмахерской торчала, приехала уже вместе с полицией.

– Это точно? – мгновенно сникла Дуся.

– Абсолютно. Ее Евгений привез, так что они оба вне подозрений.

– А старший сын Муромца? Он здесь был?

– Максим обнаружил тело. Они с Аллой приехали проведать отца, Лиза сказала, что тот работает во флигеле. Алла сразу загорать отправилась, Макс побродил немного по участку, решил к Илье наведаться… Что он увидел во флигеле ты знаешь.

– Время смерти Муромца совпадает с их приездом?

– Да, – глядя в потолок, ответил дядя Мухобой. – В тот день жара за тридцать стояла, но во флигеле довольно прохладно, да и эксперт на убой в этом поселке быстро приехал. Так что установить время смерти не составило труда. Илью убили либо за несколько минут до приезда Макса и Аллы, либо сразу после их прибытия. Вопрос в минутах.

Евдокия наморщила лоб и ум. Представить начальника городского УВД стреляющим в висок отца – картина запредельная! Алла… тоже как-то слабо монтируется со стволом в руке… Ухоженная обаятельная брюнетка лет сорока пяти, успешная адвокатесса, мать двоих детей… Что может такую женщину заставить свекра застрелить?!

– Мы, Дуся, отвлеклись, – заставил Землероеву очнуться голос «жениха». – Какие впечатления у тебя от Модеста?

– Модест? – переспросила Дуся. – Нормальный дядька. Странноватый, но нормальный. Пижон. Я у него часы заметила из последней коллекции Картье…

– Уверена, что не подделка? – чуть оживился Шаповалов. – Даже стальной хронометр на кожаном ремешке тысяч семьдесят с гаком стоит.

– Не буду врать, что я большой эксперт в таких вещах, но как ты думаешь, Николай Васильевич, проходит рабочее время девушек-сыщиц?.. Мы, Николай Васильевич, «приделываем ноги» за богатыми женами. День-деньской мотаемся за ними по магазинам и салонам. Я там таких лекций о новинках понаслушалась – преподавать уже могу! Помню один день, когда часы четыре таскалась из бутика в бутик за одной теткой, часики для ее любовника выбира…

– Достаточно, – перебил Васильевич. – Про часы я Казимировича спрошу.

– Так он и сказал! – разошедшись, фыркнула Землероева. – Если это подделка, никакой пижон в жизни не сознается! Запутаемся только, откуда деньги взялись.

– Согласен. О часах спрошу Терезу или Ираиду.

– А кстати, на что живет наш франт?

– Франт живет нормально, Дуська. Модест сдает две квартиры в центре города – одну свою и матушкину, вторую, трехкомнатную ему бабушка по отцовской линии в наследство оставила. И хоть цены здесь не московские, на жизнь хватает. – И не преминул воткнуть: – Тут же он на всем готовом проживает.

– Не нравится тебе критик, папочка? – усмехнулась Евдокия.

– А он мне не девка, чтоб нравиться. Давай по делу, дочка.

– А по делу как бы все, – развела руками Землероева. – Из подозреваемых, находившихся здесь на момент убийства, у нас только Ираида осталась. Но у нее, Николай Васильевич, такая подагра – все пальцы скрючены, еле-еле фотоальбомы перелистывала! Не то что на курок нажать и попасть, она указательный палец под спусковой крючок не просунет.

– Не просунет, – согласился дядя Мухобой. – Но алиби твоему Модесту – даст. На момент убийства Муромца Модест и Ираида были вместе в этом доме.

– Это почему же Модест-то – мой? – опешила Евдокия.

– Да видел. Видел, как ты с ним шушукалась.

– Так я ж по делу! Казимирович идейный сплетник. Я у него всю подноготную Муромцевых за пятнадцать минут вызнала!

– А почему не доложила? – нахмурился руководитель следственной бригады.

– Так вас же мои впечатления интересуют, а не какого-то там бонвивана, – вредно воткнула Дуся. – Я о своих кровных впечатлениях и докладывала.

– Что конкретно рассказал Модест?

– Макс недоволен тем, что Алла взялась защищать какого-то отмороженного головореза, – детально приступила Дуся. – Головореза полгода выслеживали, Алла к чему-то прикопалась, Максим боится, что совсем отмажет.

– Весомо, – пробурчал Васильевич. – Поспрошаю Макса. Что еще?

– Тереза ревнует мужа к новой сотруднице. По словам родственника-критика, просто бесится! Но вот что странно… – Дуся закусила губу. – В разговоре о Терезе я сказала Казимировичу, будто мне почудилось: Тереза недовольна тем, что ее мужу предложили поддержку на предстоящих мэрских выборах… Ты, Николай Васильевич, не заметил, как жена странно реагирует на разговоры о карьерном продвижении супруга?

«Жених» нахмурился, пристально, долго поглядел на Евдокию…

– А знаешь… – произнес, – если бы ты мне сейчас об этом не сказала, я бы как-то и не вспомнил. Голова другим занята. Так что спасибо, Дуся. Я сейчас припоминаю разговор за столом. Тереза и вправду как-то странно оборвала разговор о вероятном мэрстве Женьки.

– Вот. А я о чем. Тереза странная.

– Но у нее есть алиби. Мы, Дуська, сюда убийство Муромца приехали расследовать, а не копаться в Женькиной карьере. Оставим эту тему за скобками, я на досуге поразмышляю, с Евгением поговорю, может быть, здесь все выеденного яйца не стоит. Тереза просто ревнует и вредничает. Что по этому поводу Модест насплетничал?

– А ничего, – улыбнулась Евдокия. – Его эта тема не волнует. Я спросила: «Что с Терезой, почему она такая заледеневшая?» Модест сразу съехал на новенькую таможенницу, сказал, что у той кривые икры и плоская задница, так что Тереза зря беснуется. В секретаршах мэра этой девушке не быть.

– Модест тебя саму о чем-то спрашивал?

– Коне-е-ечно, дарлинг, спросил, как называются мои духи!

Ухмыляясь с легким ядом, Евдокия думала о том, что, вероятно, не зря сюда приехала. Представить, как Васильевич с Казимировичем сплетничает, – совершенно невозможно! А Дуся – запросто. Модест и его матушка ценнейшие источники информации. (Паршин подчиненной завсегда по этому поводу комплименты отвешивал, раскручивать на разговоры кумушек и бабушек – за просмотром фотографий или просто на скамейке перед домом – лучше Евдокии вряд ли кто-то может!) Пока Землероева гордилась, шпион Васильевич сосредоточенно разглядывая потолок.

– Николай Васильевич, – обратилась к нему Дуся, – мы как, партнеры?

– Ну, – невнимательно буркнул Шаповалов.

– Я имею право спросить, какие у тебя мысли появились?

– Ну.

– Тогда колись. Какие есть идеи?

– Идей, Дуська, нет, – не отвлекая глаз от потолка, сказал «жених». – Была одна, но вот выгорит ли… Я напустил туману. Сказал, что Илья мне звонил за день до смерти…

Говоря, что «напустил туману», Николай Васильевич поскромничал. На перекуре он заявил мужчинам, будто в разговоре по телефону Муромец ему кое-какие кончики оставил и старый друг отсюда не уедет, пока не вычислит гаденыша, убившего его наставника.

– И что? – испуганно спросила Дуся.

– А то. И Макс и Женька согласились оказать мне максимальное содействие. Сказали – живи здесь, дядя Мухобой, хоть год, хоть два, но убийцу нам сыщи.

– Николай Васильевич… – Голос Евдокии слегка дрожал, она прекрасно понимала, в чем состоит идея отставного диверсанта. – А ты не боишься вызывать огонь на себя? Твоего Муромца уж больно ловко устранили…

– Завтра отправлю тебя в Москву на поезде.

– Да не об этом я! – простонала Евдокия. – Я же в Москве с ума сойду – кто тебе тут спину прикрывает?! Здесь, Васильевич, вдвоем работать надо!

– Согласен. Посидишь на даче еще пару деньков. Думаю, кто-то попробует через тебя пробить вопрос – узнать, что я тебе сказал о разговоре с Муромцем. Как только интерес проявится, Дусенция, твоя работа здесь закончится.

– А до той поры и переживать не о чем, – чувствуя, как чуть подрагивает сердце, превратившееся в заячий хвост, браво высказалась Евдокия. – Так мы – партнеры? Я могу еще спросить?.. В день, когда пропали дневники Ильи Владимировича, Максим и Алла тоже в гости заезжали?

– В правильном направлении шагаешь, подруга, – усмехнулся старый разведчик. – Но огорчу. Когда исчезли дневники Ильи, Макса и Аллы вообще в городе не было. Они в Крым ездили, на отдых. Модеста, кстати, тоже не было. Он уезжал в столицу на прогон какого-то нового спектакля, Марина Сомова ему посылку для сестры передавала, так что его алиби – вернейшее.

– То есть… версия о том, что пропажа дневников и убийство – звенья одного порядка, разрушена?

Николай Васильевич, внезапно помрачнев, отрицательно покачал головой:

– Все крепко сходится на датах, Евдокия. У Ильи пропали дневники за шесть последних лет. Сегодня Максим мне сообщил, что за несколько дней до пропажи дневников отец пришел к нему на работу и попросил дать ему дело шестилетней давности. Тогда, Дуся, нашего общего с Муромцем друга убили – Сережу Коромыслова. Убийство не раскрыли, по основной версии Серега случайно наткнулся на вора, проникшего в его квартиру, тот его и зарезал сдуру. А Серега, Дуся, был не простым пенсионером. Когда-то он отдел по борьбе с бандитизмом возглавлял. Потом его по выслуге на пенсию выпихнули, а позже и РУБОП расформировали, Сережа в результате запил по-черному… Мы его лечить пытались… Бесполезно. Он на нас даже обиделся, перестал встречаться. Но за несколько дней до гибели пришел к Муромцу в гости, с бутылкой. Они посидели, поговорили, потом поругались… В общем, – вздохнул Николай Васильевич, – куражился Серега. Съехал здорово, почти деградировал. – Николай Васильевич расстроился, вспоминая друга Коромыслова. Опять вздохнул. – Я тебе это, Дуся, не зря рассказываю – мотай на ус. Если где-то фамилия Коромыслова проскочит или кто-то о старых друзьях выспрашивать начнет – запоминай, но реагирую правильно. Ты, мон ами, знать ничего не знаешь о моих делах. Понятно?

– Ага, – кивнула Дуся. – Слушаю, запоминаю, я – девочка в бантах и кисках.

– Завтра можешь спать подольше. За ворота – ни ногой. Я к Сережиному дому съезжу, разыщу одного ферта, соседа, с которым Серега в последние годы выпивал. Потолкую малость, узнаю, о чем Серега перед смертью говорил. Потом к Максиму, полистаю дело… Шесть лет назад мы с Муромцевым в ту историю вгрызались, воров шерстили, а дело, как поворачивается, может быть в другом. Дело может быть к Илье Муромцу повернуто.

Николай Васильевич дотянулся до ночника, выключил свет и, пожелав приятных снов, повернулся на бок, спиной к «невесте» в целомудренной пижамке.

«Невеста» сразу не уснула, поворочавшись немного, выбросила в темноту вопрос:

– Васильевич, а ты знаешь, что шесть лет назад еще одно событие произошло? Евгений и Тереза поженились.

– Ага. А перед этим замочили первую его жену, – едко и сонно пробурчал шпион. – Спи, Дуся. Когда Евгений встретил Терезу, он уже полгода как развелся. Татьяна к новому мужу в Грецию умотала и детей оставила. Роман Терезы с Женькой – прозрачней хрусталя.

«А жаль, – подумала любительница детективов в романтическо-убойном стиле. – Тереза – дура противная. Нос дерет, как будто олимпийскую медаль по аэробике выиграла… Тоже мне… спортсменка в стрингах…»

* * *

Но все же, отдать должное, выглядела та спортсменка офигенно. Только что проснувшаяся Дуся стояла у окна спальни, позевывая, смотрела сверху, как жена таможенника окачивает водой из шланга плиточный пятачок у мангала. На Терезе были обычные чуть мятые шорты, бейсболка и шлепанцы. Загорающие плечи не перечеркивали бретельки лифа от купальника. Точеная фигурка, неторопливые, плавные движения – немудрено, что барышней увлекся возрастной мужик в чинах.

Мирная картинка работающей женщины заставила Евдокию немного устыдиться вчерашних мыслей. «Чего я завелась? Тереза вела себя куда честнее прочих родственников, четко дала понять, что ей противна бестолковая девица, окрутившая пенсионера. Заморозила общение, а я и разобиделась, что меня под стол, как табурет, задвинули, на улыбки не отреагировали…»

Могло быть так?

Да запросто. Но Евдокия вспомнила надменный презрительный взгляд Терезы и решила, что первое впечатление от жены таможенника все же было правильным. Хорошее воспитание еще никто не отменял, грубить гостям – не принято.

Дуся быстренько умылась, надела немыслимо короткий цветастый сарафан и поскакала на кухню, разыскивать чашечку кофе и какой-нибудь рогалик.

На кухне было пусто, но из окна, выходящего на противоположную от мангала сторону, Евдокия увидела Модеста, принимавшего в теньке на шезлонге воздушные, но не солнечные ванны. На столике рядом с критиком Землероева разглядела пепельницу и большой кофейник. Прихватила с кухни чистую чашку и отправилась туда.

– Доброе утро, Модест Казимирович, – культурно поздоровалась Дуся. И показав оттопыренным от чашечки мизинчиком на второй шезлонг, спросила с гламурной бархатной гнусавостью: – Позволите составить вам компанию?

Критик выглядел импозантно даже в трусах. Шелковистых полосатых шортиках. На пузе критика лежал бамбуковый веер, расписанный кусачими драконами, голову прикрывала задорная панамка с эмблемой дома Сен-Лоран, в руке дымилась коричневая сигаретка.

– Сделайте одолжение, – изобразив, что собирается привстать, разулыбался Казимирович. Приподнял на секунду солнцезащитные очки в золоченой оправе: – Доброе утро, драгоценная Инесса Сигизмундовна.

Дуры вроде нынешней «Инессы Сигизмундовны» легчайшую издевку расслышать не имеют права, эпитет «драгоценная» обязан сойти за чистую монету. Евдокия улыбнулась шире некуда, продемонстрировала пустую кофейную чашечку и тут же получила порцию отличного напитка.

– Как хорошо, – вытягиваясь на прохладной ткани шезлонга, чистосердечно высказалась Евдокия. – Прям – красота. Ни московской духоты, ни пыли… Сижу как в Сочи.

Критик хмыкнул. И заглотил наживку. Дуся предлагала поболтать о своем житье-бытье, намеренно выводила разговор на личные темы. На обоюдную откровенность выводила и рассчитывала.

– Николай Васильевич сказал, что вы москвичка, Инесса? Живете в центре?

Судя по вопросу, Модеста (да и прочих родственников) занимал вопрос – у девушки есть столичная прописка, она не лимита, так что ж ей от дяди Мухобоя-то потребовалось?! Неужто вправду втюрилась в пенсионера?!

А опытный (шпион-нелегал?) Николай Васильевич советовал помощнице поменьше врать. «Если уж свезло родиться в Белокаменной, то нечего и бедную овечку без прописки изображать. Собьешься, Дуся, запутаешься, а московский говор в провинции и так в раз просекают. Коренного москвича там за версту видать».

Дуся резво и правдиво пробежалась по анкетным данным, начиная с песочницы в детском саду. Закончила хвастливым упоминанием высшего экономического образования, заметила, как на лице Модеста появилось выражение «бывает, встречаются и не такие дуры с университетскими дипломами». И посчитала экзамен удовлетворительным. Скромная оценка была поставлена исключительно потому, что откровенность не вызвала ответного жеста. Модест весело посасывал сигаретку и кофеек и никаких вопросов гостье не задавал.

– Модест Казимирович…

– Инесса, к чему между своими отчества? – игриво оборвал критик. – Модест. Мо-дест.

– Тогда я – Дуся, – ответно отыграла Евдокия. – Меня назвали в честь противной бабки, я ее терпеть не могу, так что…

– Договорились, Дуся. Ты хотела меня о чем-то спросить?

Игра в одни ворота. Но на чужом поле, как известно, подчиняются правилам принимающей стороны.

4 отрывок

Тут очень кстати из-за угла дома показалась Тереза со шлангом, Евдокия повернулась боком к критику и, загадочно округлив глаза, прошелестела:

– Папочка мне сказал, что у Евгения была другая жена, но роман Терезы и Евгения – чище горного хрусталя. Они встретились и полюбили друг друга уже после развода Евгения Ильича…

Слушая Дусин лепет, Казимирович приподнял на лоб очки и поглядел на Евдокию с многозначительным упреком:

– Вам сколько лет, Дуся?

– Двадцать пять.

– И вы еще верите в сказки? – хмыкнул критик.

Вечером – с огромным удовольствием и гордостью! – Землероева доложила «жениху», что чутье ее не подвело. На белоснежном реноме второй жены Евгения таки сидело черное пятно! Скорее таинственное, чем гадкое, но все-таки – имело место быть.

Семь лет назад, вернувшись после окончания института в родной город, Тереза вместе с компанией бывших студенток сняла у Казимировича трехкомнатную квартиру усопшей бабушки. А еще неопытный в вопросах сдачи жилья Казимирович попросил Евгения «пробить» для него потенциальных жиличек. Милиционер Максим Ильич на тот момент, как назло, уехал отдыхать, обратиться больше было не к кому.

Евгений просьбу выполнил. И отчего-то поехал вместе с Модестом вручать Терезе и компании ключи от нанятой квартиры. Модесту тогда сразу показалось, что Женечка запал на одну из квартиранток. Как увидел фотографию красивой девушки в паспорте, так и помчался «помогать».

– И получается, Николай Васильевич, – довольно улыбаясь, говорила Дуся, – тут ты не прав. Никакого «горного хрусталя» в помине не было! Евгений и Тереза познакомились за полгода до его развода с Татьяной.

– И что? Казимирович тебе сказал, что между Терезой и Женькой сразу же роман вспыхнул?

– Нет, не сказал. Модест богемный сплетник, а не враль, развлекающийся поливанием помоями. Я говорю лишь о том, что существует – ложь. Вранье. Тереза могла как-то повлиять на развод Евгения с первой женой? Могла. А еще меня интересует, почему вдруг девушка, вернувшись из столицы, не стала жить с мамой и папой, а удрала от них на съемную квартиру? Модест сказал, у Терезы приличная семья. К тому же – небогатая. Мама по инвалидности на пенсии сидит, отец работает, еле-еле концы с концами сводят. Точнее, сводили. Но вот скажи, почему вчерашняя студентка стала деньги на свободное жилье транжирить, а не маме лекарства покупать, а?

– Злая ты…

– Я справедливая!

Дуся не стала добавлять, что после рассказа Казимировича у нее сложилось мнение: либо Тереза эгоистка каких поискать, либо такая сволочная дрянь, что мама с папой ее сами выставили за порог!

– Евдокия, – внимательно глядя на Землероеву, произнес Васильевич, – Тереза холодна с тобой. Ты – предубеждена.

Дуся фыркнула. Разобиделась. И пошла в кусты секретно звонить Паршину, так как считала, что чутье ее не подводит. Никогда не подводило! А старенький шпион в ее словах увидел только ревность одной прелестной барышни к другой. Соперничество разглядел! На стервозность Дусе намекнул.

Обидно прям-таки до слез.

– Олег, привет, ты где, ты занят? – скорострельно выпалила Евдокия в телефон, стоя за кустом сирени.

– Привет. Работаю.

– У меня есть для тебя поручение. Важное. Надо съездить в один институт, узнать о девушке Терезе по фамилии Фланель.

– Как-как?!

– Я сама уписалась. Наверное, у Терезы какие-то иноземные предки были. Так что найти информацию о бывшей студентке с выдающейся фамилией будет просто. Пожалуйста, Олег, это очень важно, съезди прямо завтра утром.

– Да я как бы… занят.

– Оле-е-ег, – провыла Евдокия, разобиженная отповедью «жениха», – прошу тебя!!.. Ты съездишь?!

– Да.

Дуся сообщила начальнику координаты института и общежития, звонко чмокнула телефонную трубку и попрощалась с другом, весьма довольная собой.

Но это было вечером, а пока она лишь слушала Модеста да на ус наматывала. Вопросики подбрасывала:

– Дети Евгения ладят с мачехой?

– Дети, которых бросают матери, поладят с любой женщиной, которая их один раз по голове погладит, – вздохнул Модест. – Милена умница, Сережа… Сережа в том возрасте, когда присутствие рядом прелестной женщины бывает волнительно.

– И? – Дуся подняла брови.

– Никаких «и», моя дорогая, – строго произнес Модест. – Тереза легко поступила в технический ВУЗ на бюджетную основу, без всякого блата. У нее голова отличного математика и хладнокровия на троих. Тереза при желании умеет замораживать мужской интерес движением одной брови.

«Какие реверансы! – поглядывая на чернобровую Снежную Королеву в сланцах и шортах, подумала сыщица. – Сплошной респект без недостатков. С чего бы вдруг? Что за ночь изменилось? Вчера Модест ее покусывал… Сегодня кратко констатирует? Играет в справедливость и острые углы заглаживает?»

– Дуся, Николай Васильевич всерьез настроен поймать убийцу Ильи?

Вопрос Модеста прозвучал внезапно, без малейшего повода на переход. Евдокия тут же напряглась, попыталась расслышать тревожный звон бубенчиков интуиции, мол, вот оно – прорвалось! Появился долгожданный интерес!

Но интуиция молчала словно проклятая. Вопрос Модеста отдавал естественным беспокойством, и не более того.

А паузу для размышления сыщица держала слишком долго. И посему родственник, устойчивый на дур, уточнил вопрос:

– Это только настроение или убежденность и есть какие-то реальные шансы? Тяжело жить в доме, где произошло убийство. Еще неделю назад мы все считали, что находимся в полной безопасности. Поселок охраняют…

Дуся собрала на глупенькой мордашке участливую мину и доверительно склонила голову:

– Перед тем как мы в Эмираты улетели, у маминой соседки по даче кот пропал. Они его всей улицей искали. А Коленька пушистика за час нашел. На помойке в соседнем кооперативе. Думаю, – Евдокия горделиво выпрямилась и ноги протянула, – и здесь не подкачает.

Если б на планете учинили всемирный «Оскар» за нетронутую интеллектом глупость, «Инесса Сигизмундовна» могла б претендовать на первую премию и бриллиантовую диадему.

А это еще Дуся пребывала в абсолютной трезвости!

Способностям, кажется, уже не требовался спиртовой допинг. Окрыленная талантливым выступлением, Землероева попросила еще одну чашечку кофе. Модест, – за версту заметишь! – мысленно посочувствовал дорогому Мухобою, но кофе поделился.

Через полчаса назойливая гостья уже терзала Снежную Королеву – просила дать ей шланг, немного пошалить-побрызгать на задремавшего под непроницаемыми очками критика. От приставаний мачеху спасла вышедшая из дому Милена. Девушка предложила Евдокии спуститься к реке, искупаться, Землероева, помня наставления шпиона «За ворота – ни ногой!», наврала про застуженный (при купании в Эмиратах-то!) мочевой пузырь и, заговаривая Милене зубы, ловко подвела ее к флигелю.

– Дедушку здесь убили? – делая глаза испуганными, спросила Евдокия.

– Здесь, – покусывая травяной стебелек, кивнула девушка.

– Жуть какая, – поежилась Дуся. – Дверь, смотрю, опечатана…

– Ну.

– А дедушка здесь жил и спал?

Милена смерила «Инессу» взглядом, вздохнула и помотала головой:

– Нет. Только работал. Он вообще этот флигель в шутку называл «собачьей будкой». Здесь жил Буран.

– Собака? В целом доме?! – задрала вверх брови сыщица. Личина полновесной идиотки давала Дусе преимущество – позволяла задавать одноименные вопросы.

– Буран признавал только одного хозяина – дедушку Илью. Бабушка Ираида просила его запирать собаку, если он уезжал из дому.

– Буран мог броситься?! Покусать?!

– Ну что ты… Буран был мирным парнем. Но если дедушки не было дома, а к нам соседи заходили, обратно он их не выпускал. – Милена слабо усмехнулась: – Ложился перед воротами и рычал на каждого, кто к ним приближался.

– И никто с ним справиться не мог?!

– Тереза могла. Буран ее любил.

Евдокия быстренько собрала информацию в кучку. Неизвестно, знал ли дядя Мухобой о том, что дневники Муромца, при его отсутствии в доме, всегда находились под охраной выдрессированного пса? Знал ли Николай Васильевич, что с овчаркой жена таможенного сына подружилась, а прочие Бурана побаивались?

Милена давала ценные сведения.

– Слушай, а Тереза могла даже в «будку» заходить?! Не боялась?!

– А что ей там без дедушки делать? – простодушно пожала плечами девушка.

Действительно. Что?

Только воровать тетрадки. Когда свекра дома нет.

Дуся потеребила пальцем мочку, изобразила на лице недоумение:

– А кто же пса выгуливал и кормил, когда дедушка уезжал?

– Папа. Утром и вечером. Бабушка и дядя Модест собаку боялись. Когда дедушка два раза в больницу ложился, Бураном папа занимался.

Евдокия поднялась на невысокое крылечко флигеля, прислонила к оконному стеклу сложенные лодочкой ладони и поглядела внутрь, на единственную комнату избушки.

Кабинет Ильи Владимировича хорошо освещал дневной свет, падающий из трех широких окон. Евдокия разглядела массивный письменный стол с компьютером, несколько книжных шкафов и потертый кожаный топчан с прямой жесткой спинкой. В ногах дивана лежал квадратный тюфячок Бурана. Стояла миска-поилка. Лежал облысевший теннисный мячик со следами зубов. На полу, справа от письменного стола, сыщица увидела размазанные кровяные пятна. Судя по штрихам-полоскам, кровь размазали собачьи лапы. Буран попытался броситься на убийцу своего хозяина, но не успел – остановила пуля.

«Н-да, – пытаясь представить, что же здесь произошло, подумала Евдокия, – устраивать здесь видимость суицида – глупость несусветная. Верный пес убийце всю картину поломал, когда пробежался лапами по пятнам крови…»

Но кто же вообще смог подойти к хозяину обученной собаки?! Илья Владимирович не школьный учитель, он человек бывалый! А судя по звонку старинному приятелю, давно подозревал, что в доме не все гладко. Он даже дневники перестал хранить в кабинете.

Загадка. Как матерый фээсбешник позволил подойти на минимальное расстояние вооруженному человеку? Справа от стола и развернуться-то негде. Убийца должен был подойти вплотную.

Евдокия оторвала ладони от стекла, распрямилась. Марина Сомова права. Илью Владимировича мог убить только свой. Свой. Человек из ближайшего, тесного круга.

Из-за леса доносились глухие шлепки выстрелов, Дуся пристроила на лицо выражение пугливой глупости и повернулась к Милене:

– Кошмар какой. У вас тут целый день стрельба стоит?

– Да нет, – усмехнулась девушка. – Только когда ветер от полигона дует. А так тихо в основном.

– А вы на этот полигон ходите? Тоже там по тарелочкам стреляете?

Во взгляде Милены что-то изменилось, и Дуся запереживала – слишком в лоб ведет расспросы! Но внучка Ильи Муромца, выдержав короткую пазу, все-таки ответила:

– Вся наша семья члены спортинг клуба.

– И даже Ираида Генриховна?!

Милена рассмеялась:

– Нет, что ты. Бабушка и по комару газеткой промахнется! А вот Тереза как-то женские соревнования выиграла. Причем – у Аллы. – Милена тоскливо обернулась на виднеющуюся за соснами реку, перевела взгляд обратно на надоедливую любопытную гостью. – Так ты купаться не пойдешь? Скоро уже обедать…

«Простуженная» в Эмиратах Евдокия вынужденно отказалась. Отправилась к выделенным апартаментам, суммировать нарытую за утро информацию. Отсеивать перла от плевел.

Вечером был шашлык. Каждый раз, когда к Муромцевым наезжал друг Шаповалов, Илья Владимирович традиционно готовил это блюдо. Вчера мангал не разжигали, причина для застолья была печальной. Но на следующий день решили не отступать от обычая.

Пока Евгений и Максим колдовали над угольями, Евдокия уволокла «жениха» в сторонку, где они и разругались из-за Дусиной «предубежденности» к Терезе. Евдокия нешуточно распереживалась, что на том их партнерство и закончится. Весь оставшийся вечер была паинькой. Вела себя как велено: к сыновьям Муромца не приближалась, держалась в стороне от двух профессионалов. Болтала только с дамами и критиком.

Послушание было оценено. Размолвка позабыта. Поздним вечером, сидя по-турецки на общей кровати, Дуся скромненько мяукнула:

– Могу спросить?

– Валяй, – разрешил Шаповалов.

– Какие результаты? Удалось разыскать приятеля Сергея Коромыслова?

– Не удалось. Его убили.

Краткий ответ произвел на Евдокию впечатление разрыва шумовой гранаты.

– Как?! – потянувшись вперед всем телом, прошептала Дуся. – И его?!.. Когда?!

– Через полгода после убийства Сережи.

– А вы с ним раньше, когда убийство друга расследовали, говорили?!

– Да. – Николай Васильевич отвечал глухо, как будто заставляя себя продолжать разговор. Евдокия боялась, что так оно и будет! Дуся слабый собеседник для матерого разведчика. Но Николай Васильевич почему-то продолжал: – Мы не могли подозревать Замятина в убийстве Сережи, в тот день он был на работе. А прочих сведений Замятин не давал. Пару раз поговорили – отпустили.

– Почему?!

– А потому, что Сергея убили при попытке ограбления квартиры. В последние годы у него там проходной двор был!

– С ума сойти, – пробормотала Дуся. – А Максим ничего не знал, о том, что друга Коромыслова убили?

– Нет.

– Но почему?! Убийство произошло практически подряд за смертью Коромыслова!

Взгляд Шаповалова потяжелел. Дуся даже пожалела, что вообще спросила. Вопрос был слишком очевиден, так зачем специально на больное место надавливать?

– Завтра я возьму твой паспорт и куплю тебе билет на поезд, – негромко, но твердо произнес Васильевич. – Отвезти тебя на машине я не могу, поедешь на поезде.

– Поеду? – опешив, переспросила Евдокия. – Почему?

– Слишком много «почему», Дуся. Ты уезжаешь, и точка. Здесь становится опасно. Сегодня, когда я пытался разыскать жену Замятина, за мной следили.

– О боже, – простонала Евдокия. – Ты уверен?!

– В таких вещах не ошибаюсь.

Дуся рухнула головой на подушки, вытянулась, уставившись в потолок.

– Николай Васильевич. Мы здесь только сутки. Ничего существенного не нарыли. Кому мы на хвост наступили?!.. Точнее, ты. – «Жених» молчал, и Евдокия, повернувшись к нему боком, произнесла: – Может быть, дело в этой жене Замятина? Ты ее нашел или только пытался?

– На следующий день после похорон мужа Роза исчезла. Соседи рассказывают, что три дня сидела дома, никуда не выходила, если только с толпой провожатых, потом исчезла.

– Может, ее тоже убили?!

– Нет. Племянница Розу на поезд посадила, но куда тетка уехала девушка не знает.

– А если ее через паспортный стол пробить? Ты уже Максима об этом попросил?

Николай Васильевич не отвечал. На Дусю давила гнетущая тишина, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, Евдокия прошептала:

– Ты ему не доверяешь?

– Я никому уже не доверяю, – вздохнул Васильевич.

– А к коллегам Муромца в ФСБ не пробовал обратиться? Сам же рассказывал, убийство бывшего шефа там на особом контроле находится.

– Глава областного управления в отпуске, но завтра я встречаюсь с его заместителем. После этого еду на вокзал, покупаю тебе билет на вечерний проходящий до Москвы. Проснешься, позвони Паршину, пусть послезавтра утром встретит тебя на перроне.

Ответ, но, главное, тон Шаповалова показали Дусе, что разговор окончен. Вероятно, всеми вышесказанными пугающими новостями Васильевич и делился лишь потому, что давал понять помощнице – здесь действительно становится опасно. Жена убитого Замятина это сразу просекла, раз свалила из города и следов не оставила.

Евдокия лежала на кровати, вытянувшись в струнку. Глядела вверх перед собой.

– Васильевич, ты знаешь, что кроме сыновей и Терезы к Бурану никто не мог во флигель войти?

– Знаю. А еще я узнал, откуда у Модеста дорогие часы. Ему их нежный друг из Москвы при расставании подарил. Они оба – больные на голову хронометрами. Модест часики уже два года носит практически не снимая, как память о потере, хотя и других хронометров – навалом, и все сплошь – презенты от дружка. Спи, Евдокия. Твоя работа здесь закончена, прости, если обидел отставкой.

– Да иди ты к черту, папочка.

* * *

С унылой Евдокией распрощались без сожаления. Довольная отъездом «погремушки» Тереза даже бутербродов ей в дорогу нарезала. Впервые вышедшая из своей комнаты бледная Елизавета Викторовна сказала, что не сможет быть на их свадьбе, и попросила:

– Берегите Колю, Инесса. Таких, как он, один на миллион. Илюшу вот я не сберегла…

Из глаз вдовы вновь побежали слезы, Шаповалов быстренько подхватил «невестушку» под локоток и повел ее к «Ниве».

Дуся от машины обернулась: Милена, обнимая Елизавету Викторовну за плечи, уводила ее в дом.

И без того скомканное прощание закончилось совсем печально. Евдокия чувствовала себя дезертиром. Но решения здесь принимала не она.

– Я тебе билет в СВ купил, – пристегивая ремень безопасности, сказал Васильевич. – Возьми из бардачка, билет в паспорт заложен.

Горькая пилюля в сладкой оболочке. Дуся сурово насупилась, положила в сумочку билет и паспорт, сумочку демонстративно забросила через плечо на заднее сиденье.

– Не вставай в позу, Дуська, – с показной веселостью проговорил «жених». – У меня для тебя поручение будет. В Москве встретишься с Мариной Сомовой, я пришлю на факс «Сфинкса» кое-какие документы, вы их с Паршиным к Марине отнесете. Работа вам найдется.

Пилюля становилась все более затейливой. Дабы избавить рот от елейной приторности, Евдокия поинтересовалась:

– Как прошла встреча с заместителем из ФСБ?

– А никак, – с непонятной лихостью ответил Шаповалов. – Сначала час в приемной мариновали, потом сухо намекнули – не лезь, дядя, не в свое дело.

– Да ну?

– Да вот, – в тон поддакнул Николай Васильевич. – Может, этому чинуше ботинки жали, может, похмельем мучался… В общем, зря сходил. Потому и отправляю тебя к Марине Сомовой, у нее здесь все схвачено. А я никто, я – ком с горы.

«Нива» резво уминала шинами отличную асфальтовую тропку до губернаторской резиденции. Петляла по густому сосняку. Вывернув из-за слепого поворота, Шаповалов резко надавил на тормоз!

Дорогу перегораживали столкнувшиеся лайбы: «газель» поцеловала «Ладу» в бампер. Происшествие кошмарным не выглядело. Существенно пострадали только фары, да переднее стекло жигуля осыпалось осколками внутрь салона.

Ужасало другое. Возле столкнувшихся машин затевалось нешуточное людское побоище: два мужика таскали друг друга за грудки, третий доставал из багажника «Лады» бейсбольную биту. О покореженный нос «газели» задом упиралась женщина, державшая на руках укутанного в пеленку младенца. В месте, где пеленка приникала к голове ребенка, расплылось огромное кровавое пятно. Женщина смотрела на мужчин и кричала. К мужику, что, судя по расположению, был водителем грузовичка, подбегал верзила с битой.

Женщина увидела вывернувшую из-за поворота «Ниву» и заголосила:

– Помогите!! Они сейчас моего мужа убьют!!!

Кошмар. В истерике она не видела, как промокает от крови пеленка на голове ее малыша. Волновалась о муже.

– Запрись! – вырывая из гнезда запор ремня безопасности, заорал Дусе Шаповалов. – Не выходи из машины!

Васильевич выпрыгнул из «Нивы» и понесся к драчунам.

Евдокия, суматошно разбираясь с плохо знакомым устройством отечественной машины, запуталась, не туда нажала и вместо того, чтоб зафиксировать двери, опустила стекло.

Высунула из окна голову, собираясь спросить Васильевича: «А куда здесь жать, чтобы закрылось?!» Но Шаповала уже подбежал к орущим драчунам.

Женщина только тут заметила, что ее ребенок ранен, принялась копошиться в пеленке…

Николай Васильевич врезался между дерущимися, как вепрь между грызущихся собак! Мужики разлетелись, но тут же ринулись на повторное сближение…

Мать раненного малыша извлекла из-под пеленки окровавленную руку, выбросила ее вперед…

Рука сжимала газовый баллончик. Струя из носика нацелилась на лицо Шаповалова.

Вероятно, Николай Васильевич ждал чего-то подобного. В последний момент он успел убрать голову от струи газа, согнуться…

Ошалевшая от скорости развития событий Евдокия повернулась назад – за мгновение до того, как отставной шпион подбежал к дерущимся, ей послышался за спиной порыкивание автомобильного движка…

И точно! В зад «Нивы» упирался кузов ЗИЛа. Дверцы грузовика уже начали приоткрываться.

Николай Васильевич и Дуся попали в отлично расставленную западню.

5 отрывок

Решение бежать Евдокия приняла за долю секунды до того, как из ЗИЛа выпрыгнули два амбала. Рванув ручку дверцы, Дуся пихнула ее коленом и выкатилась на обочину. Краем левого глаза засекла, что происходит у столкнувшихся машин: на Николая Васильевича навалились всем скопом, противная баба пыталась просунуть руку в гущу мужских тел и побрызгать на Васильевича газом. Краем правого глаза лежащая на обочине Дуся заметила появившиеся на асфальте ноги в огромных кроссовках. Чуть выше над коленями болталась рука с зажатым пистолетом.

Больше Евдокия не раздумывала. Если ее сейчас возьмут в заложники, Васильевич сам руки вверх поднимет!

Дуся кубарем скатилась в придорожную канаву. Туда же, впрочем, и кроссовки спрыгнули.

Над Евдокией нависла небритая оскаленная рожа. Рожа была страшная, фиксатая. Пах – беззащитен.

Выгнувшись дугой, Евдокия врезала носком балетки в промежность неприятеля. От всей души вложилась! Так чтоб наверняка, за себя и за того парня.

Верзила хрюкнул, скорчился и молча рухнул.

Тут стоит коротко заметить, что шофер грузовика перестарался – слишком уж подпер хвост «Нивы», и посему, прежде чем добраться до канавы с Дусей, ему пришлось огибать машину вдоль бортов. Из-за кузова он не увидел, какая беда приключилась с его пассажиром, поспел к разбору и удивленно выматерился: в канаве почему-то валяется приятель и постанывает, в кустах мелькает зад улепетывающей жертвы.

Бегать Землероева любила. Много лет, в любую погоду Дуся надевала спортивный костюм и нарезала круги по близлежащему, незагазованному скверу. Однажды эта привычка спасла ее от тюрьмы. Сейчас спасала, кажется, от смерти.

Землероева бежала по красивейшему сосновому бору. Ноги удерживали приличную спринтерскую скорость. Размеренное дыхание опытной бегуньи позволяло слышать, что творится за спиной.

За спиной творилось жуткое. О сосновые стволы бились, рассыпались и множились звуки погони. Доносились хриплые выкрики надорванных мужских глоток: «Я вижу эту суку!!! Вон, вон она!! Направо забирает!! Берем ее в клещи!!»

Мужчины зря кричали. Крик сбивает дыхание, суматоха отнимает силы. Крик показывает жертве направление погони.

Землероева летела словно птица, вырвавшаяся из силков. Выделывала шальные зигзаги, проверяла силу крыльев. Уходила. Молила Небеса, чтобы среди загонщиков не нашлось мужчины со здоровой печенью и чистыми легкими.

Курильщиков и выпивох всепогодная бегунья замотает.

Лишь бы не стреляли в спину!

Представив нацеленные в спину пистолеты, Евдокия запаниковала, заметалась между сосен, сбилась с темпа!

Нельзя. Заполошное дыхание препятствует грамотной вентиляции легких, организм не получает кислорода – очень скоро возникнет разбалансировка, начнется потеря ориентации.

Отметая панику, Дуся сосредоточилась на ритме. Вдох – раз, два, три – выдох!.. Вдох – раз, два, три, – выдох!..

Давно известно, что любое привычное занятие успешно подавляет панику. Как только Евдокия вошла в привычный ритм, представила, будто совершает вечернюю пробежку в родимом сквере, достаточное поступление кислорода прочистило голову от жутких мыслей. Дуся перестала воображать на собственной спине нарисованный круг мишени. Сосредоточилась на беге.

Вдох – раз, два, три, – выдох. Раз, два, три – вдох. Раз, два, три – выдох…

Выстрел! Пуля смачно врезалась в ближайший от Дуси сосновый ствол.

– Не стрелять!!

– Я по ногам!!! Она уходит!!

Евдокия перепрыгнула канаву, резко метнулась влево, к поросли пожухлого папоротника.

Преследователь переживал не зря. По левую руку от беглянки начинались густые заросли кустов орешника.

Чуть затуманенный страхом рассудок умудрился подсказать Евдокии, что колыхание веток укажет ее путь. Дуся на секунду спряталась на толстым, почерневшим от старости стволом березы и, опустившись на карачки, скрываемая перепутанными ветками, метнулась обратно! Обратно к небольшой канавке, как будто нарочно отделяющей сосновый бор от зарослей орешника.

На попе съехала вниз, забилась под вывернутые корни рухнувшего дерева…

Вовремя! В нескольких метрах от нее через канаву перелетели ноги в знакомых кроссовках. Понеслись к кустам.

Придерживаясь рухнувшегося ствола, Дуся выбралась на гладкий мох сосняка, стремительно встала и вжалась спиной в дерево.

За канавой шуршали кусты и папоротник, враги были так близко, что Дуся слышала натужное, сиплое дыхание двух мужиков. Если бы хоть один из них оказался охотником или просто толковым парнем, след, где Евдокия сделала петлю, они б нашли довольно быстро – сползая в ров, Дуся заметно обрушила его земляную кромку.

Но повезло. Мужики увлеченно исследовали папоротник.

Евдокия стремительно перешагнула за другую сосну. Замерла. Прислушалась. Увидела, что неподалеку начинается длинная полоска густого можжевельника, опустилась на карачки и, обдирая в кровь колени, поползла туда.

Рано или поздно мужики заметят обрушенный край канавы, поймут, что беглянка зашла им в спину.

Но Дуся уходила не обратным курсом, а направо. Пробралась вдоль можжевеловой поросли до редких тщедушных березок, встала во весь рост и побежала снова! Неслась как перепуганный кролик от волков, как шустрый стриж от пары ястребов, как мелкая рыбешка от садка-ловушки!

Начинающиеся сумерки размывали, растушевывали лес, очень скоро Евдокия поняла, что даже ее яркая цветастая юбка и белая спина стали невидимыми для погони. Но, так же понимая, что очень скоро в лесу будет совсем темно, бегунья максимально использовала светлое время для создания дистанции.

Как только окончательно стемнеет, бежать станет невозможно. Наткнуться на корягу, упасть и сломать шею или голову разбить – не лучший способ избавления.

Дуся бежала по серому, призрачному лесу, небо затягивали облака, ночь грозила стать безлунной.

…Пенек Землероева практически нашарила. Ногой. Уже минут десять она уговаривала себя остановиться, но все казалось – мало, мало она оторвалась! Сколько времени продолжалась погоня, как далеко позади остались преследователи, Дуся ответить не могла. За каждым кустом ей мерещились злобные оскаленные рожи, малейший звук заставлял подпрыгивать, пролетевшая над головой ночная птица чуть не прикончила: Евдокии показалось – сердце и желудок вывалились наружу!

Последние десять минут Евдокия шагала уже выставляя вперед растопыренные пальцы, ощупывала воздух впереди себя. Носком балетки наткнулась на пенек – едва не рухнула.

Остановилась. Села. Сгорбилась, свесив руки до земли, и замерла.

Отупевшая от шока голова звенела первозданной пустотой. Мысли в черепушке не рождались.

Дуся уткнулась носом в колени и всхлипнула.

Она одна. В ночном лесу. С ободранными коленками, поцарапанными в целом конечностями, потная и грязная. Пальцы вывалились из разорванных балеток еще километра полтора назад.

Кошмар. Фильм ужасов, показанный после полуночи.

Пить хочется – до смерти!

Дуся подняла вверх голову. Лес накрывала черная беззвездная крышка.

Вероятно, если бы Евдокия смогла б хоть слабо представить в какой стороне света находится, она тут же пошла бы обратно к Муромцевым. Она была готова душу заложить за стакан воды! За дом, за близость к людям, за сочувствие!

Но она не понимала, где находится. Выезжая из поселка, Дуся любовалась закатной полосой над речкой. То есть двигаться обратно к Муромцевым нужно на юго-восток. Если бы на небе было солнце, Евдокия быстренько б сориентировалась и пошлепала к шлагбауму поселка. Снесла бы его напрочь потоком слез, ударилась в ворота Ильи Муромца и, дожидаясь пока за ней приедет Паршин, сидела бы в гостиной, не выпуская подагрическую руку безопасной Ираиды Генриховны! С Олегом Дусе ничего не страшно. Он бы приехал, защитил, увез…

Увез? А как же Николай Васильевич? Евдокия утерла слезы тыльной стороной ладони. Пошмыгала носом. И попыталась изгнать из головы пораженческие мысли.

«На нас напали по дороге из поселка Муромцевых. Нас – ждали. Подготовились на славу. Меня пытались взять в заложники. Стреляли по ногам.

И мне сейчас туда вернуться?! Вернуться в дом, откуда, не исключено, прошел предупреждающий звонок «Готовьте засаду, они выехали»?!»

Ну нет!

Евдокия встала. Решительно одернула юбку.

И села обратно.

До рассвета еще несколько часов, их все равно девать некуда – есть фора для раздумий.

Во-первых, что в анамнезе?

Она – живая. Без пули в ноге или ягодице, так что можно считать – целая (ободранные ладони и колени здесь не в счет). В счет идут отсутствие денег и мобильной связи.

Дуся нащупала на пальце золотой перстенек, провела ладонью по груди – с шеи продолжал свисать золотой медальончик на цепочке. В ушах болтались серебряные позолоченные киски, за которые, к слову сказать, сыщица немало отвалила в магазинчике эксклюзивной бижутерии.

Это радует. Этим можно расплатиться хоть с таксистом, хоть с жадным обладателем мобильника за один единственный звонок до Паршина. Но как найти таксиста-обладателя в одном лице?

Рассвет подскажет. Как только горизонт окрасится полоской света, можно будет прикинуть направление и выдвигаться к трассе. Там можно проголосовать, мобильник попросить, а при везении продать цепочку или перстенек.

Нет, не продать. Отдать в залог. Цепочку подарила мама на окончание института, перстенек – презент от Паршина за отличную работу. Колечко от любимого мужчины Дуся считала талисманом. Эти украшения не просто цацки – память. Придется запоминать автомобильный номер шофера, согласившегося дать денег под залог.

Наметив план мероприятий, Евдокия чуточку воодушевилась – положение уже не выглядело кошмарным и безвыходным. Если по пути к дороге еще и ручеек или родничок встретится – вообще отлично! «Напьюсь, умоюсь…»

А что дальше?

А дальше надо выручать Васильевича. Его не убили сразу же, хотя – могли. Та же баба могла достать из «окровавленного» свертка не баллончик с газом, а наган. То есть нападавшим был нужен не мертвый, а живой Васильевич. Заложник гадам требовался.

И это точно! Поскольку и Дусе стреляли по ногам, а не лупили со всей дури в спину. А значит, есть надежда: Николай Васильевич пока живой. Шпион на пенсии зачем-то нужен похитителям, таких заложников не убивают сразу.

Евдокия отогнала от уха комара. Вообще-то в это время года комаров уже не много, но на Дусю – набралось, кровососы слетелись со всего леса. Вовсю кружились и звенели. А кустика, от которого можно ветку отломить, Евдокия видеть не могла.

– Хороша ж я завтра буду, – вслух буркнула беглянка. Удачливой беглянке предстояло решить, к кому обраться за помощью. К Муромцевым или сразу топать в ФСБ? Николай Васильевич вроде бы их кадр, вот пусть и выручают бывшего коллегу.

Слова Шаповалова о том, что его плохо принял заместитель, совсем не волновали Дусю. Сыщица вполне могла представить, как повернулось дело. Пришел к начальнику какой-то дядя из Москвы. Сказал – готов вам оказать содействие, помочь в розыске убийцы бывшего главы…

А кто такой? Чего надоедает, пальцы гнет?..

Умников развелось – своих некуда девать! Отфутболили Васильевича, это и понятно. Никто не любит, когда чужие под ногами путаются, с советами лезут. С пенсионера что возьмешь? Он налажает – и в кусты, а ты потом погонами ответишь.

Думая так, Евдокия убеждала себя в правильности направления: как только рассветет, она идет к дороге, а дальше в ФСБ. Ничего страшного, если потом придется как-то выворачиваться, объясняя Муромцевым, почему она не к ним, а в Контору направилась. Недоверием обидела. Тут главное – спасти Васильевича из рук каких-то уголовников. «Жених» сказал, что никому уже не доверяет, а звоночек об их выезде мог прозвенеть из дома Муромцевых…

Так. Стоп. Откуда в размышлениях возникла фраза «из рук каких-то уголовников»? Почему мысленная фраза прозвучала как уверенность и не выглядит предположением либо оговоркой?!

Евдокия задержала дыхание, затормозила бег мыслей…

Так… Уголовники, руки. Руки, уголовники. Откуда это взялось?! Почему она увидела в похитителях блатных, а не, к примеру, преданную (щедро проплаченную) группу таможенного или полицейского спецназа?! С бабой в чине капитана. Почему люди выступают в четкой связке с верхними конечностями?..

Озарение пришло внезапно. Перед мысленным взором Евдокии ясно предстала картина: из кабины грузовика свешиваются ноги в агромадных кроссовках… потом появляется рука с зажатым пистолетом…

А рука… вся синяя от татуировок! На пальцах тюремные «перстни», на тыльной стороне – рисунок!

Да. Точно. Спецназовец не мог иметь такие «росписи». Татуировки кривоватые, блатные. От них за версту тюрьмой несет, а не тату-салоном!

Евдокия подрыгала ногами, отгоняя комаров, и вслух сказала лесу:

– И что это нам дает? Что мы узнали?

Васильевич зря подозревает хороших парней Максима и Евгения? Евдокия может брать курс на поселок, сносить шлагбаум и падать на ворота? Ребята Ильи Муромца весь город кверху попой выставят, но дядю Мухобоя сыщут?!

– А фигушки.

О коррумпированности в органах, о крепкой спайке иных начальников с криминалитетом разве что песен с экранов телевизоров не поют. Если представить, что Макс или Евгений имеют «в штате» группу лихих парней (и бабу), то получиться может хуже некуда: Дуся убежала от налетчиков, но утречком сама пришла.

Засада. Лихая группа это вам не привыкший к начальственным окрикам спецназ. Запсиховавший уголовник – человек неподконтрольный и непредсказуемый! Заложника может убрать, как только жаренным запахнет.

– Что делать? – стоя в непроглядной темени, Дуся разговаривала с лесом.

Недавняя решительность ее совсем покинула. Чем больше Евдокия думала, тем больше упиралась носом в стену, тем больше находила тупиков.

ФСБ придется работать с кем-то из полиции. Блатные – их епархия. Но в этом случае не может быть уверенности, что звон не уйдет от подчиненных до начальника. Зазвенеть может до самого верха, до кабинета начальника городского УВД.

Или… комитетчики работают совсем отдельно? Особенно если их предупредить…

Евдокия застонала. Перед сыщицей стояла страшенная дилемма: она здесь пустит гадкий слух, в столицу умотает, а детям Ильи Муромца до самой смерти будут поминать: а помните, как вам не доверяли, как отодвинули, подозревали в связях…

В таких вопросах, словно в поговорках: то ли он украл, то ли у него украли! «Ложки нашлись, а неприятный осадочек остался».

Да какой к черту осадок!!! Мухобоя надо выручать!! Человек жениться собрался, а тут такая срань…

Стоп. Еще раз – стоп. «Такая срань…» Откуда ступор? На ругательство обиделась внутренняя цензура: Дуся никогда не выражалась, даже треснувшись ногой или обжигаясь, «бли-и-ин!» вопила?

Нет. Цензуре на мысленные выверты – наплевать и растереть, поскольку момент для воспитания не тот.

«Васильевич решил жениться…» Дословно – «человек жениться собирался…»

На теще криминального авторитета! Николай Васильевич Шаповалов собирался взять в жены родственницу самого мстительного мужика в Первопрестольной! И злобного к тому же. Авторитетного до кончиков ногтей.

До встречи с Александром Сергеевичем Мироновым молоденькая сыщица полагала, что штампованное выражение «при виде его стыла кровь в жилах» выдумано слабонервными романистами для создания пущего эффекта у впечатлительных читателей. После встречи с полным тезкой светоча российской поэзии это мнение Дуся кардинально изменила. Знакомство с Сашей изменило мир! Мирон умел одним лишь молчаливым присутствием реально замораживать кровь в венах. Он мог смотреть мимо, не говорить, почти не слушать – кровь мерзла и сворачивалась. Еще совсем недавно присутствие Александра Сергеевича нагоняло на Дусю такую жуть, что отнимались ноги и язык!

Но Дусе дважды повезло. Как-то раз случайно она спасла Мирону жизнь (потом страдала – может, зря старалась?), а далее и вовсе отличилась: совершенно не случайно уберегла его семью от мрачной участи, да еще и многомиллионную недвижимость избавила от гибели в огне.

Миронов Дусе задолжал. Сказал: «Звони, если понадоблюсь». Евдокия тогда мысленно через плечо сплюнула и подумала, что обратиться к Саше сможет только в одном случае: если будет стоять с лопатой на краю собственной могилы. Но это – не дай бог!

А вот – пришлось. Пока еще задуматься. Так как Миронов задолжал не только сыщице. Его семью спасал и Николай Васильевич.

Но даже это, если брать по гамбургскому счету, сейчас не главное! Основным тут стало следующее: засобиравшись замуж, его строптивая непримиримая теща Сигизмундовна смягчилась! По словам Сашиной дочери Анечки, как только бабушка заневестилась и полностью погрузилась в роман с соседом Шаповаловым, от папиной задницы так могуче ОТЛЕГЛО, что на Васильевича папа тихо и счастливо молится. Не знает, куда усадить, чего налить, чего такого каменного выстроить в качестве гнезда молодоженов (и мудрой взятки)?.. И что же будет, когда Александр Сергеевич узнает – его надеждам на безоблачное семейное счастье (без бабушки Инессы Сигизмундовны) не суждено свершиться, а? Что станет с Сашей, когда от Евдокии поступит информация: жених пропал, купите бабушке сердечных капель и спрячьте острые предметы?

Да Александр Сергеевич перевернет Москву и Н-ск! Вначале перебудит всю столицу, выискивая связи в Н-ске, потом сюда нагрянет. Не один…

Евдокия даже зажмурилась, представляя разгневанного Александра Сергеевича и его приодетых в черные костюмы облагороженных головорезов, воображая, что Миронов сделает с людьми, покусившимися на избавителя его семьи от властной бабушки!

Ох! Лучше этого не представлять в ночном лесу. Мирон потенциального супруга тещи разыщет даже в преисподней.

Да будет так! Воодушевившись вновь, Евдокия слегка надавила на горло неспетой песне и заставила себя взглянуть на положение критически, без мстительного настроения. Найти подводные камни, вычислить вероятные плюсы и минусы от привлечения к ситуации бывшего(?) криминального авторитета, нынче перешедшего в относительно чистый денежный бизнес.

Итак, приедет Саша. Навезет головорезов. Начнет шерстить малины не вполне законным образом. (Тут, надо сказать, ему и карты в руки.) Но будет ли Александр Сергеевич сотрудничать с Федеральной службой безопасности? С Конторой вроде бы у криминала не большие терки… А к ментам Евдокия его бы и не повела…

А что ответят федералы, если Дуся Сашу им предъявит?! Как грозного и незаконопослушного помощника? Станут ли сотрудничать Контора и рецидивист?! Сумеет ли Саша хоть разочек ножкой шаркнуть и удила не закусывать при каждом неугодном слове? Вспомнит ли, что старается за-ради счастья тещи и себя любимого, что более немаловажно?!

Эх. Кабы знать…

Евдокия пригорюнилась и снова села на пенек, оплела руками зудящие, ободранные ноги. Вот как бы это выдумать… и рыбку съесть и косточкой не подавиться? И федералам сообщить приметы нападавших и Сашу к делу приспособить?..

Минут двадцать Евдокия ломала голову, прикидывая так и эдак. Мозг перегрела до кипения!

Но получалось плохо. Так плохо, что наприкидывавшись, Дуся вспомнила, как у Мирона шерсть вставала на загривке дыбом в присутствии бывшего мента Паршина! Как Паршин скулами играл, разглядывая неправедно разбогатевшего уголовника.

Кошмар. Олег и Александр Сергеевич – несовместимы. Никогда не были и никогда не станут. Как бы ни хотелось Дусе вызвать сюда Паршина, броситься ему на грудь и оросить слезами – прорыдаться! – о милом начальнике ей придется забыть. На повестке дня стоит спасение дорогого друга Шаповалова, и от Мирона здесь пользы будет куда больше. Несоизмеримо больше! Так как Саша выступит на своем поле, на поле криминала. А там, как понимала Дуся, за ним не угонятся даже федералы. С Мироном люди будут разговаривать, с Конторой – НЕТ. И если речь идет не о похищении, где заложника держат живым ради выкупа как доказательство для родственников, то дело обстоит совсем плачевно. Обычно похитителей берут при получении выкупа, но в случае с Васильевичем выкупа – не будет. Похитители даже звонить не станут! Отсчет жизни Шаповалова идет уже не на дни, а на часы с минутами. Как только из Васильевича что-то выжмут, его…

– Боже, спаси и сохрани Николая Васильевича Шаповалова! – негромко взмолилась Евдокия. Вздохнула. Как ни крути, Контора, по большому счету, бесполезна.

В который раз, сосредотачиваясь, вспоминая, Евдокия пыталась представить лица нападавших: мужчин у двух столкнувшихся автомобилей, тетку с «окровавленным ребенком», но получались только смазанные, искаженные безрассудным гневом или истерическим страхом рожи. Бандиты или намеренно их искажали, или само собой так получалось (в роль хорошо вошли). Описать детально Землероева могла лишь одного урода – татуированного бурая в кроссовках. И то: попроси Дусю составить его фоторобот, толку б было мало. Бугай к ней наклонялся, лицевые мышцы уползали вниз, с такого ракурса его хорошо не описать.

Да даже если б описать, если найти его по базе данных УВД – мужик наверняка засвеченный! Людей, задействованных в операции, давным-давно из города убрали. Как только поняли, что одна жертва умудрилась улизнуть, так сразу же и выставили вон из Н-ска. Если вообще не закопали… Или не сожгли вместе с машинами. В наказание за провал.

Дуся нервно передернула плечами, прихлопнула очередного комара…

План действий составлен, завершен, подписан. Выбирая между ФСБ и Сашей, Евдокия поставила на криминального авторитета. «Мирон приедет, я с ним потолкую, если не будет против сотрудничества с Конторой, пойду туда. Оповещать Муромцевых о похищении дяди Мухобоя уже ни к чему. Поди, и так все на ушах – Васильевич не приехал ночевать, не отзывается по телефону. А если к тому же пропаду и я… На поезд не сяду, что легко проверить…»

Если вместе с Мухобоем пропадет и «погремушка», заказчик похищения с ума сойдет от непоняток! Куда девалась Дуся? Что она запомнила, что делает, зачем скрывается? Она – опасна?!

Беглянку надо разыскать. Рассредоточить силы. Проявиться! Заложника пока в живых оставить.

Васильевич привез Евдокию в Н-ск как фактор дестабилизации. Но вряд ли мог предусмотреть, насколько Дуся дестабилизирует мозг противника, нагадит тому в мысленную атмосферу.

Соединив множество факторов, Евдокия решительно постановила: вызываю Сашу, скрываюсь, веду партизанско-диверсионный образ жизни. Поскольку только так можно сломать игру врага. Заставить его нервничать и не трогать заложника.

Евдокия шлепнула по щеке, машинально поглядела на ладонь и, только разглядев на ней кровавый росчерк, подумала – светает. Поглядела на небо…

Нет, пока только из-за облаков вышел полукруг луны. Но можно встать с пенька и выдвигаться.

* * *

Дружелюбный при свете солнца бор пугал неясными тенями. Окутанные мраком, словно обрубленные поверху темнотой сосны стояли густой толпой молчаливых, недвижимых призраков. Едва трусливая беглянка проходила дальше, казалось, устремлялись следом и заставляли озираться.

Лесом еще полностью владела темнота. Но ночные птицы уже не летали, дневные еще крепко спали, тишина была такая, что собственное дыхание казалось Дусе оглушительным. Землероевой казалось, будто она сопит и пыхтит на весь лес. Скоро медведь проснется! Волки пустятся вдогонку! Бандиты и прочие насильники послетаются почище комаров!

Когда неподалеку вредно скрипнула сосна, Дуся подумала, что заработала микроинфаркт.

Дойти б живой до телефона и нитроглицерина, дождаться Сашу и быть при этом в относительном психическом порядке.

Заплетающиеся от усталости и страха ноги ступили на тропинку. Евдокия никогда не отличалась экзальтированностью, но в тот момент поймала себя на мысли, что вполне готова опуститься на колени и поцеловать утоптанную землю.

Утоптанная тропка – это люди. Люди – это телефоны. Телефоны – это помощь. И вода, вода, вода!!!

Бормоча примерно так, Землероева пустилась вскачь.

В чистом поле, освещенная луной, дремала большая деревня. Дуся вышла на опушку, поглядела на село и чуть не разрыдалась – дошла! Живая! С целыми ногами! Впереди спасение, милые российские сельчане, вода в колодцах, телефоны, помощь! Дуся побежала к деревне так, будто и не было многочасового блуждания в потемках по пересеченной местности. Будто из разодранных балеток не вываливались пальцы, а поцарапанные колени не реагируют на каждое сгибание. Дуся мчалась вперед, утоптанная автомобильными шинами дорога удобно ложилась под ноги, как по заказу шла под уклон – Евдокия усмотрела в этом добрый знак. Ворвалась на околицу долгожданной гостьей! Закрутилась между глухими заборами…

Деревня стояла словно вымершая. В темных окнах не светились приветливые огоньки, по стеклам не блуждали блики от телевизионных экранов, но как только Евдокия подошла к неприступным воротам первого к околице дома, на ворота с противоположной стороны бросился злющий цепной кобель! Высунул оскаленную пасть из-под дощатой калитки, зарычал, забесновался.

Дуся отскочила, попробовала с псом договориться:

– Ты что, ты что, хороший… Где твои хозяева?

Хозяева спали. И вряд ли собирались реагировать на лай верного стража. Стоя посреди широкой улицы, Евдокия озиралась, постанывала – неужели в селе нет ни одного бессонного пенсионера?! Неужели нигде не сидят шушукающиеся парочки?!

Который же сейчас час?! Два, три ночи?

Взгляд Евдокии упал на крышку игрушечного домика – колодец! На обочине улицы стоял колодец с захлопнутой поверху крышкой.

– Только бы там было ведро! – вслух простонала Евдокия и понеслась к воде. Пить хотелось так, что мутился разум и дрожали руки.

Дуся распахнула крышку, убедилась, что ведро есть и оно надежно примотано к влажной цепи. Сбросила общественную емкость в глубокий бетонный желоб.

…Пила жадно. Старалась не обливаться, но дрожащие руки плохо слушались, губы всасывали воду и проталкивали ее в гортань болезненными крупными глотками. Остановилась, прекратила пить только тогда, когда колодезная водица забулькала уже в районе гланд.

Лепота-а-а… На тело Дуси навалилась сладкая истома сытости и счастья.

Евдокия вернула ведро колодцу. Огляделась по сторонам и снова побежала вдоль по улице, прислушиваясь, не раздастся ли откуда-то звук работающего телевизора, не дрогнет ли занавеска? Бежала, вглядывалась в темные окна за ухоженными палисадниками. Почти на всех калитках и воротах висели предупреждающие значки с оскаленными песьими мордами.

Наконец в одном окне появился голубоватый отсвет! Телевизор работал не в комнате, выходящей зарешеченными окнами на улицу, а где-то в глубине дома, но главное – хозяева не спали!

Дуся подбежала к палисаднику, тоскливо поглядела на пышные заросли крапивы и каких-то кустиков – пока к окну пробираешься, все ноги обожжешь! – но тут заметила, что кривовато висевшая дощатая калитка не заперта.

«Только бы там не было собаки!» – мысленно взмолилась сыщица и осторожно толкнула дверцу.

Собаки во дворе не было. Уложенная потрескавшимися плитками тропинка шла вдоль дома к зарешеченному окну с небольшим вырезом кошачьего лаза понизу. Дуся проскочила по дорожке и забарабанила в окно:

– Помогите, помогите! Мне нужна помощь! Я заблудилась!

В полутемной комнате заколыхалась какая-то светлая громадная туша, Евдокия обрадовано замолкла…

Окно распахнулось, за решеткой показалось неимоверно толстое лицо пожилой селянки. Распухшая шея женщины и глаза навыкате выдавали больную щитовидку. Грудь чудовищных размеров обтягивала сероватая испятнанная ночнушка.

– Я тебе сказала, что без денег не дам! – заколыхались за окном четыре жирных подбородка. – Пошла вон отсюда, стакана в долг не получишь!..

Женщина продолжала говорить, уже понимая, что ошиблась, в потемках приняла незнакомую девушку за местную пьянчужку.

– Да мне не стакан, мне телефон нужен, – залепетала Дуся. Евдокия быстро догадалась, кто не спит в ночном селе – в окне стояла самогонщица, торговка разведенным пойлом.

Услышав про телефон, тетка опешила:

– Это я тебе телефон дам?.. Не ты? – Судя по тексту, обычно случалось наоборот: вороватые деревенские алконавты сносили толстухе тиснутые у доверчивых граждан мобильники.

– Да, да! Я заплачу!

– Пятьсот рублей, – мгновенно отреагировала самогонщица. Неизвестно, сколько выторговывали у нее за телефоны пьянчужки, вряд ли больше двух бутылок фальсификата или самогона, но, судя по показательно безапелляционному тону, тетка и сама немного сомневалась – не много ли спросила? А главное – не мало ли?!

Глаза толстухи жадно исследовали Дусину грудь, где болтался на золотой цепочке миниатюрный медальончик.

Землероева накрыла кулон левой ладонью, спрятала за спину правую руку, где суматошно перевернула камнем внутрь посверкивающий перстенек.

– Я заблудилась… у меня денег с собой нет… но я вам дам сережки! Они дорогие, правда, правда! Мне только один звоночек сделать!

Выбегая к спасительной деревеньке, Евдокия и представить не могла, что окажется в подобной ситуации. Она не стала снимать ценности и прятать их в бюстгальтер, она была уверена, что встретит в людях сочувствие и понимание, ее напоят, обогреют, позволят позвонить и вызвать помощь!

6 отрывок

Но Дусе «повезло» наткнуться на отвратительную старуху. Которая раздумчиво морщила отвратительное жирное лицо, шевелила влажными обвисшими губами и прикидывала, что можно выжать из несчастной девушки.

– Давай. – Тетка протянула толстую ладонь в прорезь, предусмотренную отнюдь не для милых кисок, а для передачи из рук в руки бутылей и денег. Болтающиеся в ушках Дуси очаровательные позолоченные котята с глазками-кристаллами все же произвели на нее впечатление.

Пальцы Евдокии тряслись. Не слушались. К пережитым волнениям добавилось мерзопакостное, тошнотворно гадливое впечатление. Из открытого окна тянуло запахом прокисшего белья и немытого тела. Дуся кое-как сняла с ушей сережки, вложила их в протянутую руку…

Тетка, прищурившись, смотрела на котят, взвешивала их в ладони…

– Пойдет, – пробормотала и, скрывшись на секунду из виду, достала откуда-то снизу архаичный обшарпанный мобильник. – На.

Дуся получила липковатый резиновый прямоугольник, нажала на кнопочку и убедилась, что некий лопоухий гражданин не заблокировала сим-карту.

– Как называется ваша деревня? – спросила самогонщицу, не собиравшуюся исчезать в окне. Тетка явно вознамерилась подслушивать, либо надеялась выжать из гостьи что-то еще – по максимуму, за глоток воды, краюшку хлеба.

Узнав название села, Евдокия отошла к кустам в глубине двора и быстро набрала на телефоне простую комбинацию номера Мирона. Когда-то, сообщая Дусе этот легкий для запоминания «блатной» номер, Сергеевич предупредил: «По этому телефону, Евдокия, я отвечу днем и ночью. Его номер знают только близкие».

– Только б он не спал, только бы ответил! – тихонько бормотала Дуся, перебирая пальцем по кнопочкам.

Но Александр Сергеевич Миронов жил в городе, который никогда не спит.

– Слушаю, – довольно быстро, буквально через два гудка, отозвался криминальный воротила.

– Александр Сергеевич, дорогой! – заговорила Дуся, внезапно почувствовав, как засвербело в горле, и в голосе возникли слезливые, истерические нотки. – Это Евдокия! Землероева! Мы с Николаем Васильевичем вместе в Н-ск выехали…

– Да, да, Дуся, знаю, слушаю тебя, – перебил объяснения авторитет.

– Александр Сергеевич, Николая Васильевича похитили! На нас напали, мы в засаду… Я чудом удрала! Стою в деревне…

Всхлипывая и причитая, Дуся слезно лепетала в трубку, рассказывая о беде. Знакомый голос, близость помощи совсем ее расклеили, еще недавно отрезвевшая голова напившейся девушки кружилась от усталости.

– Я понял тебя, Евдокия, – в результате произнес Миронов. – Выезжаю. Жди меня в деревне, я найду ее по GPS.

С Дусиных плеч как будто стотонная гора свалилась. Попрощавшись с потенциальным тестем диверсанта, девушка какое-то время тупо смотрела в темноту. В кружащейся уже от облегчения голове мелькали обрывочные мысли: «Надо Паршину звонить… он меня завтра с поезда… а я здесь… Пусть дома сидит…»

Евдокия подняла отяжелевшую руку к глазам, сосредоточилась…

И мгновенно поняла, что категорически не может вспомнить номер Паршина!

Невероятно. Евдокия была уверена, что номер дорогого командира она способна набрать в темноте, со связанными за спиной руками – на ощупь, носом! Разбуди посреди ночи, отбарабанит каждую цифру!

Но память странная подруга. Кульбиты преподносит – закачаешься. Мобильный номер Саши Дуся воспроизвела, словно считала его из записной книжки, телефон любимого мужчины затерялся в голове, как на замусоренном чердаке.

Черт, черт! Дуся покусывала губы, притопывала ножкой, обзывала себя всячески! Номер выветрился из памяти и не собирался появляться вновь.

«А домашний номер Паршина я помню?!» – спросила себя Землероева.

Слава богу, вспомнила. Этот телефон и еще номер офиса детективного агентства. Если командир спит и не ответит, а после забудет прослушать домашний автоответчик, то, не встретив Дусю с поезда, Олег поедет в офис. Так что стоит продублировать предупредительный звонок туда.

Оставаясь в кустиках, Евдокия набрала номер московской квартиры, быстро проговорила сообщение для автоответчика, собралась повторить его для собрата в офисе… Дворовая калитка деревенской самогонщицы внезапно распахнулась и с грохотом ударилась ручкой о забор. Во двор заходила подвыпившая расхристанная компания молодых парней. Четыре парня шли за выпивкой.

Застывшую на фоне кустов Евдокию освещала полная луна. Молодчики пошагали к зарешеченному оконцу, Дуся попятилась в густую поросль…

– Оба-на! – приметив сыщицу, обрадовано произнес идущий впереди, вертлявый парень в майке и трениках. – А вот и девочки! Не ждали, не гадали… Мальвина, что за краля?!

Толстуха, оказавшаяся Мальвиной, убрала от греха подальше любопытное лицо и фыркнула из комнаты:

– А я откуда знаю?! Заблудилась, говорит…

Евдокия судорожно вытянулась, к ней приближалась самая опасная в мире компания – стая подвыпившего, голодного до девочек молодняка. Идущий впереди молодчик осклабился, расставил руки и, покручивая задом, довольно бросил приятелям:

– А вот и касса, братаны.

Сзади Дусю подпирали кусты и ветхий забор соседнего участка, напротив рассредоточилась группа отмороженного молодняка. Никаких сомнений у Евдокии не было – парни нацелилась ее ограбить: заводила в майке протягивал руку к свисающей с ее шеи золотой цепочке. Дуся машинально прикрыла медальон рукой, попятилась…

– Куда? – гнусно ухмыляясь, произнес предводитель стаи. – Бог велел делиться, детка.

Вцепившись крепкой пятерней в цепочку, отморозок рванул ее к себе. По коже на Дусиной шее как будто раскаленной спицей провели! Цепочка, оцарапав шею, повисла в кулаке грабителя.

– Митяй, – глухо проговорил стоящий рядом с главарем парень в накинутом на плечи пиджаке, – у нее еще кольцо.

– И мобила, – вякнул третий отморозок.

Дусе казалось, что это происходит не с ней. Она попала в жуткий фильм с трагическим исходом. Или все это ей только снится. На Евдокию надвигалась хмельная четверка деревенских беспредельщиков. Парни смотрели на нее уже не только с жадностью, в них просыпалась похоть. Жестокая, безжалостная, неуклонная.

– Я буду кричать, – осипшим от страха голосом, предупредила Евдокия и совсем уперлась задом в густые кусты.

– Ой, – ёрнически просюсюкал третий отморозок. – Пацаны, мне страшно!

– Будешь орать, сука, – негромко, с угрозой произнес парень в пиджаке, – пойдешь с нами уже с выбитыми зубами, б… Снимай кольцо. Не то сами, сука, вместе с пальцем снимем.

У Евдокии подкосились ноги.

– Тихон, – весело проговорил заводила в майке, – вы тут занимайтесь, я к Мальвине. – Повернувшись к Дусе и друганам спиной, Митяй завопил: – Ей, тетка, открывай лабаз! Покупатели пришли!

Минуту назад Евдокия думала, что вчера пережила если не главный, то один из самых кошмарных дней в ее жизни. Нападение, погоня, блуждание по лесу, призраки волков с медведями за каждой елкой…

В сравнении с началом нынешнего дня пережитое уже показалось мультиком про Белоснежку. Где бедную принцессу приветили вовсе не уродливые, улыбчивые гномы.

Но Евдокию окружали настоящие уроды. Стиснули со всех сторон, Дуся пыталась стащить с распухшего пальца заупрямившийся перстенек; за ворот, под блестящую кокетливую киску, поблескивающую на маечке, поползла шершавая рука.

– Знаю, знаю, где девочки самое сладкое прячут… – почти воткнувшись в Дусино ухо, забормотали, заплевались гадкие губы отморозка-ёрника.

– Там ничего нет! – отпихнулась Дуся и тут же получила удар под дых от Тихона:

– Не дергайся, сучка! Где деньги прячешь?!

– Да нет у нее денег! – раздался от окна громкий голос самогонщицы Мальвины. – Цацками расплачивалась. – И уже потише, для стоящего под окном Митяя, тетка добавила: – Вы б поосторожнее, ребята. Девка мутная, уже…

Вероятно, гнусная старуха собиралась предупредить, что Евдокия уже кому-то позвонила, сообщила, где находится, но ее перебил нетерпеливый покупатель:

– Захлопнись. Не твоя печаль, гони водяру. И не ту, что всем сливаешь, а магазинную, которую сама лакаешь! Мы сегодня в фарте, Манька, при бабосах!

– Три бутылки, – мгновенно отвлеклась старуха.

– Чего-о-о-о?! За золотую висюльку на золотом шнурке?!!

– Четыре и закуска. Огурцы и банка тушенки.

– Да ты свои огурцы можешь в жопу запихнуть! Гони пол-ящика и…

Евдокия почти не слышала, как у дома продолжался торг. После удара в диафрагму она скорчилась, попыталась присесть на корточки – закрыть живот и лицо от новых ударов.

Тихон схватил сыщицу за волосы и, больно дернув, запрокинул ее голову вверх:

– Где деньги, сука?!

В запрокинутое лицо Евдокии таращились чумовые жуткие глаза.

– Нет… правда, нет…

– Снимай кольцо! – Тихон замахнулся второй рукой.

Из выгнутого горла Евдокии вырвались рыдания:

– Отпустите, я сама сниму!

– Трусы снять не забудь, – воткнулся между присевшей девушкой и наклонившимся уродом урод, считавший себя главным хохмачом.

Евдокия совсем сползла на землю, распласталась, надеясь, что насиловать прямо здесь, под окнами старухи-свидетельницы, ее не будут. Тихон выпустил из пальцев девичьи волосы. Дуся, поджимая ноги к животу, скорчившись, как эмбрион, начала снимать с пальца мамин подарок, молилась, чтоб он поскорее снялся! В голове мелькали страшные предположения: эти недопившие скоты в самом деле могут отрубить ей палец.

Как только кольцо снялось и Дуся протянула его вверх Тихону, подошел Митяй с бутылками в каждой руке, бутылочные горлышки торчали и из всех карманов.

– Порядок, братаны. Эту биксу с собой берем?

– Вначале поправимся, – буркнул молчавший доселе четвертый парень. И протянул к Митяю руку. – Давай. Глотнем по маленькой.

Главарь не жадничал. Вручил по бутылке каждому приятелю. Уроды тут же загуляли!

Снизу вверх, лежа на земле под ногами отморозков, Евдокия смотрела, как жадно присосались парни к горлышкам. Молила Небеса направить их на скользкую дорогу, уговорить напиться до чертей! До самого беспамятства, до отключки, чтоб рухнули подкошенными, загнившими столбами!

Не повезло. Основной «шутник» уже завелся на «дамский вальс». Глотнул маленько, утер губы замызганной ладонью. Наклонившись к Евдокии, приказал:

– Рот открой.

– Зачем? – вжав голову в плечи, спросила Дуся.

– Пока только для водки! А потом еще для чего-нибудь откроешь! Обещаю! – заржал урод и посмотрел на друганов, ожидая смеха или одобрительной реакции.

Митяй оторвал горлышко от губ и одобрительно кивнул:

– Правильно. Бери ее с собой, Сашок.

Тихон снова запрокинул голову Евдокии, Сашок протиснул сквозь Дусины зубы горлышко бутылки. Большей частью водка полилась на землю, обливая шею и грудь, стекая на живот под майку.

– Харе бухло на биксу тратить! – разошелся молчальник. – И так сойдет!

Когда Дусю, держа под локти, провели под раздаточным окном толстухи, баба упряталась в темноте жилища. Евдокия отправила ей сумасшедший затравленный взгляд: пожалуйста, помогите! Позвоните в полицию!!

Белое расплывшееся лицо самогонщицы, страдающей базедовой болезнью, совершенно заслонилось темнотой. Сбытчица спиртового палева не позвонит в полицию. Не расскажет, что сегодня ночью к ней пришла заблудившаяся девушка. Не отдаст полиции котят со сверкающими глазками. Не станет воевать со стаей беспредельщиков односельчан.

Молодняк сможет позабавиться с девчонкой и даже закапать ее в лесу. Никто не придет ей на выручку.

И это Дуся понимала совершенно трезво. Проходя мимо приличного новехонького забора, где потявкивала собачонка, Евдокия закричала:

– Помогите!!!

И тут же получила очередной удар в живот.

Дальше ее уже практически тащили волоком.

* * *

Евдокию протиснули за калитку во дворик, окруженный невысоким забором из штакетника. Замешкались маленько.

– Ну чё? В сарай ее или в комнату? – спросил Митяя Тихон и напомнил: – В сарайке лампочка перегорела.

Озабоченный ёрник Сашок на секунду перестал лапать жертву, висевшую на грубых мужских лапах безвольной тряпочкой, и отреагировал очередной скабрезностью:

– Ничё, Тихон, ты мне свечку подержишь!

– Это ты мне подержишь! – злобно буркнул предводитель стаи и приказал: – Тащите в сарай. Ушастый, на кухне макароны остались, перемешай их с тушенкой. Жрать охота.

Парень, названный Ушастым пошел к крыльцу, остальные, волоча поскуливающую Дусю ногами по земле, потащили ее к крепкому сараю на окраине огорода, где, судя по всему, располагалась штаб-квартира деревенских отморозков.

– Пожалуйста… пожалуйста… не надо… – безустанно и слезно умоляла Евдокия.

Но ее не слушали, не слышали. Матерясь и отпуская шуточки, парни упорно тащили девушку к раскрытой двери жилого сарая. У разверстого, как темная пасть, дверного проема Дуся попыталась брыкаться, тут же получила несколько увесистых затрещин по лицу и телу, влетела в темноту вперед спиной и рухнула на какую-то лежанку у стены. Забилась в угол.

– Ну чё? Похаваем сначала? – задумчиво предложил наименее озабоченный сексом, нацеленный на водку Тихон.

«Неужели будет передышка?!» – Затравленно поводя глазами, Евдокия скорчилась на засаленном продавленном диване, подобрала под себя ноги.

Если бы насильников было хотя бы двое! Дуся стала бы сопротивляться, вспомнила приемы дворовой рукопашной схватки, которым обучил ее заботливый начальник Паршин. С двумя пьянющими парнями, бог даст, она бы справилась. Ей ведь не драться надо, а удрать!

Но негодяев было четверо. И хотя один из них пока отсутствовал, роли это практически не играло – чуть освещенный луной дверной проход перегораживала крепкая фигура Тихона. Тут нет сомнений: начнешь сопротивляться, изобьют до полусмерти, но свое получат.

И что будет Дусе толку, если утром в это поселение нагрянет Александр Миронов? Если он перевернет деревню и разыщет изуродованную полумертвую Дусю в сарайке с упившимися отморозками?..

Ей это будет уже без разницы. В лучшем случае она жива останется. В худшем… В худшем случае ни Александр Сергеевич, ни мама с папой не увидят Дусю никогда. Проснувшаяся деревня и не вспомнит приблудившуюся девушку. Самогонщица парней не сдаст. Отморозки набалуются и прикопают мертвую незнакомку на опушке леса.

Может быть, когда-нибудь в полицейских сводках всплывет информация о позолоченных котятах, медальоне и колечке, обнаруженных у скупщиков краденного… Но Дусе это уже не поможет. От нее даже могилки не останется.

Понимая, как жестоко влипла, Евдокия судорожно всхлипнула. Помолилась Богу.

Митяй тем временем шарил по столу и бурчал:

– Ни хрена не видно! Спички не могу найти. Братаны, у кого зажигалка?!

– Ща, – отозвался Тихон. – Принесу из дома.

Судя по тому, как резво он метнулся к дому, побежал Тихон вовсе не за спичками. Помчался к сковородке с макаронами. Спешил похватать со сковородки закуси, пожрать по-быстрому.

Едва спинища Тихона скрылась на улице, Евдокия постаралась сбросить полуобморочное оцепенение. Второго случая может не представиться! Как только сволочи эти притащат закусь и засядут всей компанией в сарае, о побеге и думать нечего!

Дуся быстро, но осторожно поменяла положение тела… Свесила ноги с дивана.

Митяй шарил по замусоренному объедками столу, стоял спиной к сыщице. Сашок, получивший намек от главаря – «право первой ночи» принадлежит ему! – держался от соблазнительной жертвы поодаль.

– О, б…! – вскрикнул ёрник внезапно. – У меня ж зажигалка есть!

Сашок опустил руку в нагрудный карман расстегнутой на анемичном голом торсе рубашки. В тот же момент Дусины ноги врезались в копчик главаря!

Стоявший к Евдокии полубоком Сашок это движение увидел – на Дусю падал из окна лунный свет – но ничего поделать не успел. Его рука уже сжала в кармане зажигалку и застряла! Совсем как у мартышки, которую ловили при помощи орешка, засунутого в пустотелую тыкву. Напившийся водяры недоносок забыл разжать кулак, не смог его извлечь из узкого кармана, запутался в собственной рубашке и потерял на возню долю секунды.

Митяй рухнул на Сашка всем телом! Оба отморозка улетели в угол, со стола попадала посуда – в сарае раздался гром небесный!

Дуся вылетела из распахнутой двери, как торпеда. Дорога была открыта! Тихон еще только-только в дом вошел, вероятно, к кухне подходил.

Но Евдокия рисковать не стала. На грохот улетевшей вместе с отморозками посуды вполне могли выйти из дома оба урода. Дуся повернулась к крыльцу спиной и через картофельные грядки понеслась к невысокому штакетнику, отгораживавшему огород от скошенного колхозного поля.

Звуки погони раздались, когда Землероева уже карабкалась через ограду. Нежная ткань юбки зацепилась за торчащий обломок деревяшки, не обращая внимания на треск трущейся материи, Евдокия рухнула в крапиву. Вскочила! Понеслась вперед, через поле к темной полосе опушки! Сквозь ажурное плетение разодранных балеток в ступни впивалась колкая стерня. Ноги подворачивались на камнях и колдобинах, в спину били матерные выкрики.

Два мерзких вурдалака – Сашок и Митяй – мчались следом, общая догнать и руки-ноги вырвать!

Почему два подвыпивших ушлёпка остановились посредине поля, Дуся узнала довольно скоро. Добежав до леса, она юркнула за первую же сосну, оглянулась.

Митяй и Сашок, размахивая руками, словно ветряные мельницы, горячо и громко ругались. Спорили: сексуально озабоченный хохмач требовал догнать и наказать борзую суку за драчливость! Митяй предпочитал вернуться к макаронам, пока Тихон всю сковородку водкой не запил. Разыскивать в ночном лесу борзую девку – занятие надсадное. А водка стынет.

В результате матерных дебатов победа осталась за главарем. Повернувшись спиной к лесу, потирая правой рукой отбитый Дусей копчик, Митяй потопал к огороду. Сашок какое-то время постоял под лунным светом. Сплюнул через зубы в сторону леса и зашагал тем же курсом.

Евдокия смотрела им вслед до тех пор, пока не убедилась, что оба стервеца переползли через огород; прижалась спиной к шершавой сосне и съехала по стволу до земли. Заплакала. Тихонько, жалобно, вспоминая маму, папу, дорогого Паршина, любимую Синицыну, наверняка спокойно дрыхнувшую в чистой постельке…

Выплакавшись, заставила себя подняться. Уйти от места, где вбежала в лес. Кто знает, может быть, приняв на грудь, уроды вновь раздухарятся и отправятся искать сбежавшую девчонку?..

Шатаясь и почти падая, Евдокия брела по лесу вдоль опушки. Описывала полукруг по радиусу деревни, прикидывала, как быстро и на какой дороге покажется здесь кавалькада из автомобилей Миронова. (В том, что Саша приедет не один, Землероева почти не сомневалась.) По разумению, Дуся выдвигалась к различимой в предрассветном свете бетонке, что втекала в деревню со стороны, противоположной околице, откуда сыщица вошла в село примерно час назад. С той стороны дорога была грунтовая, с противоположной шла бетонная, значит, она и ведет к трассе, по которой едет помощь. Евдокия собиралась залечь под каким-нибудь кустом на обочине бетонки, выбежать навстречу первой же машине представительского класса…

Когда Дуся вышла к небольшой полянке с бревнами-сиденьями вокруг проплешины кострища, в лесу уже совсем рассвело. Евдокия заметила на краю поляны некое подобие шалашика, составленного из фанеры и ошметков шифера. Побрела туда. К убежищу.

В шалашике лежал прожженный в нескольких местах до земли матрас. Валялась дивно измочаленная диванная подушка – шалаш служил деревенской молодежи сексодромом (или дневным штабом для детворы, играющей в войнушку). В изголовье матраса разместился свернутый рулоном драный ватник. Дуся встала на карачки, заползла в шалашик и, улегшись на сырой матрас между прогоревших дыр, натянула на поджатые ноги телогрейку. Задрожала. Оплела колени руками. Приказала себе не разводить лишней сырости слезами.

Немного согрелась, немного сама себе пожаловалась на злосчастную судьбу… Представила, что могло бы быть, если б ей попались хоть чуточку более трезвые уроды, и прекратила проклинать свой жребий.

Она жива. Она нетронута. (Затрещины не в счет.) Скоро за ней приедет Александр Сергеевич…

Незаметно Евдокия погрузилась в сон.

Проснулась от укуса муравья.

Очумело подскочила! Треснулась головой об обломок шифера! Не поняла, где находится.

Матерь Божья, проспала!!!

Суматошно выкатившись из шалашика, Евдокия вскочила на ноги, заозиралась! Куда, куда идти?! Спросонья не поймешь!!

Заметив просвет между сосен, Дуся поскакала к опушке.

Пока скакала, сон совсем прошел. Горе-сыщица выбежала на опушку, увидела белеющую под солнцем бетонную дорогу и, придерживаясь леса, понеслась туда, не забывая поглядывать на деревню – не покажется ли между домов приличная машина Миронова?! Если он приехал, прошелся по деревне и Дусю не нашел… уехал или нет?!!

Евдокия не могла понять, сколько времени она продрыхла? Который сейчас час? Как быстро к Н-ску домчался Саша, если она и Николай Васильевич тряслись на «Ниве» часов десять?!

«Саша сможет долететь сюда за шесть часов! – поглядывая на солнце, бывшее почти в зените, подсчитывала Дуся. – Он с ГИБДД не церемонится, особенно когда спешит».

К сожалению, пропустив рассвет, Евдокия совсем запуталась и не могла понять, в какую сторону от зенита склонилось солнце – подбирается к полудню или уже миновало полдень?!

Ужа-а-ас!!!!

Когда Дуся выбежала на бетонку, от правой балетки отвалилась подошва. Землероева зачем-то метнулась обратно к коряге, за которую тапочек зацепился и оставил там подошву, но вовремя опомнилась и не стала ее поднимать. Обувь отслужила свое. И практически спасла. Если бы «невеста-погремушка» продолжила выпендриваться и на вокзал отправилась на каблуках, история с самого начала получила бы иное, плачевное развитие. От засады на дороге в босоножках на высоченных каблуках либо босиком Дуся ни за что бы не ушла!

Задумавшись о прихотях фортуны, сыщица печально разглядывала босую исцарапанную ногу, прикидывала, как долго изнеженные городские пятки выдержат засыпанную колкими камушками бетонку…

Из-за далекого поворота дороги на всех парах выскочил огромный черный джип!

Истерзанные нервы Евдокии едва не приказали ей упасть в канаву и накрыться придорожным лопухом. Но мозг уже суммировал увиденное: по заштатной бетонной дороге мчался пятьсот семидесятый «лексус» с тонированными круче положенного стеклами. А что могло понадобиться навороченному дорогущему автомобилю в затрапезной деревеньке, где каменных домов – раз-два и обчелся, а?

Пожалуй, ничего. Только Дуся Землероева.

Евдокия храбро вышла на середину дороги и выставила вверх расставленные руки. На бампере приблизившегося джипа Дуся разглядела номера московского региона, за ветровым стеклом удивленно вытягивалось лицо драгоценного авторитета Александра Сергеевича.

Евдокия понимала, как ужасно выглядит. Миронов понимал, что девушке ДОСТАЛОСЬ, но удержать на лице невозмутимое выражение получилось не сразу. Лицо Александра Сергеевича сделалось непробиваемо сердечным, лишь когда он выпрыгнул на землю из машины.

Если бы кто-то менее полусуток назад сказал Дусе, что вид страшенного Мирона ей покажется лучшим в мире сном, Землероева повертела б пальцем у виска. Мирон – кошмар, считала Дуся. Кровососущий зверь и живоглот.

Но в тот момент Землероева висела на шее кровососущего живоглота и ножками болтала в воздухе:

– Александр Сергеевич, Александр Сергеевич….

Зверь нежно гладил Дусю по спине и ждал, пока она наплачется и вымолвит что-то кроме его имени. По обеим сторонам от скульптурной композиции «Враги становятся друзьями» застыло скульптурно неподвижное оформление из парней в черных пиджаках, под мышкой одного угадывалась непустая кобура. Дуся парней знала: один был шофером Анатолием, второй – охранник Дима. (Не так давно охранник, представившийся как Димон пытался всерьез за Землероевой ухаживать.)

Дуся нащупала ногами землю, отцепилась от шеи Александра Сергеевича и, шмыгнув носом, провела под ним ребром невероятно грязной ладошки. Если взять по гамбургскому счету, качественно Евдокия не расплакалась – разнюнилась немного, слезками слегка побрызгала. Хотя, прямо скажем, собиралась разрыдаться до истерики, упасть на землю и немножечко побиться в корчах. Еще недавно так представлялась Дусе встреча со спасителем.

Но сдюжила. Внимательно нахмуренные мужики не лучшая компания для слез и падания на землю, и Александр Сергеевич – отнюдь не девичья не жилетка. Евдокия прерывисто вздохнула, нервно передернула плечами…

– Пойдем, – сказал Сергеевич и повел сыщицу к джипу.

Помог усесться на заднее сиденье и сел рядом. Невозмутимое, ко всему привыкшее окружение заняло передние места.

Джип плавно развернулся и тронулся вперед.

– Почему ты не отвечала на мои звонки? – хмуро, чуть недовольно глядя в ветровое стекло, поинтересовался Мирон. – Я тебе раз двадцать звонил. Уже начал переживать, что зря сорвался.

Дуся опустила голову. Только сейчас, каждой клеточкой тела, каждой порой и тончайшим, вздыбленным от омерзения волоском, Евдокия поняла, почему жертвы изнасилований так редко обращаются в полицию.

Рассказывать – это все равно что заново, как наяву, переживать кошмар. Вспоминать – все равно что вновь почувствовать грубые, безжалостные руки на беззащитном теле.

Это невозможно. Мерзко! Отвратительно! Бесчеловечно! Рассказывать мужчинам – постовым, полицейским, следователям, родному папе, без разницы кому! – о том, как с тобой поступили, противно сакральному женскому естеству!

– У меня мобильник отобрали, – с усилием вякнула Евдокия.

– Кто? – слегка напрягся Саша.

– Да так… перепившие деревенские идиоты.

Миронов с подозрением покосился на Землероеву:

– Ты с ними пила?

– С чего это вдруг?!

– От тебя за версту водкой несет.

Вот именно подобных обвинений жертвы изнасилований и боятся!

Дуся не пила, ее обливали. Она не загуляла с деревенской молодежью, позволив всяческие вольности, практически напросившись на наезд! Она реально пострадала ни за что!

И только это. Только этот, чуть-чуть, слегка презрительный взгляд п р а в и л ь н о г о уголовника заставил Евдокию приступить к рассказу. Хоть ей и было до тошноты противно, так как казалось, что она оправдывается.

…Заканчивая повесть, Дуся совсем опустила голову. Теребила грязными пальчиками изорванный подол.

– Останови машину, – глухо произнес авторитет. И, когда водитель начал притормаживать, приказал: – Разворачивай обратно!

Судя по тому, как на щеках водителя Толяна загуляли желваки, кое-что из рассказа Евдокии он услышал. Димон тоже боялся повернуться и встретиться глазами с униженной девчонкой. Сидел, окостенев плечами, смотрел перед собой. И только уши мужика пылали, как возмущенные коммунистические стяги на революционных баррикадах, выдавая настроение.

По единственной длинной улице деревни медленно полз «лексус». Ребятня сбегалась поглазеть на навороченный автомобиль. Заинтересованные взрослые выглядывали из ворот и окон. Машина проезжала по селу уже второй раз: перепуганная нескрываемой злостью Миронова, Евдокия никак не могла «вспомнить» дом, куда ее привела четверка отморозков. Девушка медлила, надеялась дождаться, пока у Саши хоть чуть-чуть спадет температура гнева, надеялась спустить ситуацию на тормозах. Мирон приехал в Н-ск по делу – спасать дорогого для Дуси человека. Если сейчас он круто выступит в деревне… Какие могут быть последствия? Чем закончится разборка?

Вызовом полиции? Облавой на разошедшихся чужаков?

Сыщица уже корила себя за болтливость. Им надо ехать выручать Васильевича, а брутальный дяденька-рецидивист решил некисло поиграть в благородного заступника!

– Не помню я… – смущенно вякала Землероева, – темно было. Может, ну их? Поехали отсюда…

– Толян, – коротко и выразительно приказал авторитет.

Шофер остановил машину, из открытого автомобильного окна пальцем подманил подростка:

– Ей, парень. Где у вас тут самогонщица Мальвина или Манька живет?

Парнишка молча выставил руку на покосившуюся калитку. Евдокия испуганно заерзала:

– Александр Сергеевич! Только не надо никого калечить! Пожалуйста!

Миронов повернулся к Дусе всем корпусом, тягуче и серьезно посмотрел в ее глаза и произнес:

– Как скажешь.

7 отрывок

Запертая изнутри на железную задвижку обшарпанная дверь слетела с петель от мощного пинка ногой. Мирон ворвался в хату самогонщицы, как рассвирепевший буйвол во главе свирепого стада. Пролетел вонючие замусоренные сени, влетел в большую квадратную комнату.

Евдокия послушно и испуганно семенила в хвосте мстителей.

На узкой кровати с продавленным до пола матрасом, под серой простыней колыхалась и ворочалась слоновья туша. Выкаченные заспанные глаза Мальвины ошалело таращились на входящих в комнату мужиков. Евдокию за спиной Миронова самогонщица еще не видела, натягивала засаленную простынь на безразмерную грудь.

– Вы чё, касатики… вы кто…

Мирон встал в центре комнаты. Набычил голову. Его глаз Евдокия видеть не могла, но, судя по тому, как посинели жирные губы бабы, догадалась, что взгляд авторитета не обещал хозяйке легкой смерти.

– Ты кто такой-то?! – сипло выдавила толстуха. – Чего надо?!

С мерзкой бабой Мирон заговорил с натугой, через силу:

– Это ты, урна привокзальная, вчера мою сестренку обобрала?

– Я? А? Что? Какую сестренку?!

– Да ту, что вчера к тебе за помощью пришла!!!

Толстуха подобралась, присела и талантливо изобразила изумление:

– Какую сестренку? Ничего не видела, спала всю ночь…

И тут из-за спины Мирона, подталкиваемая шофером Толей, вышла Евдокия. Челюсть Мальвины утянула вниз четыре подбородка.

Вероятно, баба думала, что никогда уже не встретит заблудившуюся девушку. Не исключено, самогонщица забыла о девчонке через секунду после того, как за парнями захлопнулась ее калитка.

Появлении живой и невредимой Евдокии вызвало у тетки шок. Секунд тридцать самогонщица очумело хлопала глазищами, потом наморщила лоб, зашевелила мокрыми губами и сочинила вопль:

– Радость-то какая! Нашла своих, моя хорошая! Я ж тебе телефон дала, помню, помню!

На свешенных вдоль тела Сашиных руках до посинения костяшек сжались кулаки. Почему он не ударил мерзкую бабу, как сдержался, Евдокия не поняла, хоть видела, как у авторитета руки зачесались.

Миронова опередил Димон. Проскочил мимо шефа и врезал тетке мощную пощечину!

Голова Мальвины отлетела до стены, ударилась…

– Не надо! – закричала Дуся.

Мальвина, поскуливая, колыхалась на кровати.

– Сережки где? – протягивая к бабе раскрытую ладонь, с опасным хуже бешенства безразличием спросил Миронов.

– А здесь. А счас, – забормотала самогонщица, – припрятала тут понадежней…

Тетка рухнула с кровати и, задирая толстый зад, поползла под продавленный матрас к тайнику. Миронов сплюнул и отвернулся от неприглядного зрелища. Как только получил позолоченных котят и кулончик на цепочке, наклонился над оставшейся на полу Мальвиной и прохрипел:

– Где эти пидоры гнойные?

– Что? – перепугано пискнула старуха. – Кто?

– Кто мою сестру обидел?! Говори! Запалю, с-с-сука!

По пыльной деревенской улице на подламывающихся ногах семенила баба в расхристанном фланелевом халате. Под халатом и ночной рубашкой болтались раздутые арбузные груди, тетка то и дело теряла грязнущие шлепанцы, пыталась на ходу оправдываться:

– А я что… что я могла-то?! Митяй меня б со свету сжил!.. С ним тут никто не связывается!

За теткой размашисто шагали три мрачных мужика в костюмах. Судя по прикиду, Мирон сорвался к Дусе из какого-то ночного клуба или ресторана, отличные выходные штиблеты Александра Сергеевича покрывались мелкой пылью. Почти от каждого дома на процессию таращились сельчане, но на выручку Мальвине никто не дернулся. И слова не сказал в защиту.

Толстуха подвела «гостей» к невысокому голубому штакетнику, ткнула пальцем на вполне приличный крепкий дом:

– Тут. Тут они живут, касатики. С бабкой Агриппиной. Вот она, глядите.

На завалинке, прислонившись спиной к прогретой солнцем стене, сидела маленькая бабушка в белом платочке. Тихо и потерянно смотрела перед собой. На шум с улицы и головы не повернула.

Димон распахнул перед шефом калитку.

– Так я пошла? – деловито поинтересовалась у спины Миронова Мальвина. «Гость» не ответил, и тетка, все ускоряя шаг, понеслась обратно. К дому, где на полу осталась раскрытая шкатулка-тайничок.

Авторитет шагнул во двор. Остановился напротив бабушки в платочке. И заскрипел зубами, засопел рассерженно – на сморщенной скуле старушки красовался багровый вспухший синячище.

– Внук – где? – четко спросил Миронов бабушку.

Агриппина слепо поглядела на мужика в шикарном костюме. Поморгала растерянно… На натруженном сжатом кулачке, что лежал на коленях бабушки, медленно отогнулся большой палец и указал на крыльцо. Внук-отморозок, избивающий собственную бабушку, отсыпался в доме.

Миронов повернул лицо к шоферу и охраннику. Парни молча и понятливо кинули, сняли пиджаки и аккуратно повесили их на плетень. На боку Димона топорщилась наплечная кобура с пистолетом.

Первым в дом вошел Димон. Дальше – маленько сопротивляющаяся Дуся и Миронов. Анатолий бдительно и плотно прикрыл за всеми толстую дверь.

Бабушка Агриппина содержала дом в порядке: мерзкий внук валялся на постели, застеленной стареньким, но чистым бельем. Тут же, в просторной горнице, храпели и остальные братаны.

На звук шагов Митяй приоткрыл левый глаз. Увидел, как комната заполняется суровыми мужиками в приличных шмотках, – совсем проснулся. Сонно, хрипло вякнул:

– Вы кто, а? – Присаживаясь на постели, просипел: – Вы кто такие?

– Смерть твоя, – отчитался за всех Димон, в два шага подскочил к кровати и врезал Митяю по скуле.

– Э-э-э!!! – заорал ушибленный отморозок. – Вы чё, мужики?! Чё за беспредел творите?!?!

Димон сгреб на груди Митяя бретельки майки, тряхнул как следует и выволок того из кровати на пол, бросил под ноги Мирону.

– Ты чё, барбос?! – ошалело глядя на «гостей», заверещал Митяй. Попытался встать на ноги, но Сергеевич сбил его на пол пинком ноги в живот.

Дима медленно достал пистолет из кобуры. Направил его на ушлёпка. Поводил из стороны в сторону, угрожая и остальным проснувшимся уродам, вовсе не спешившим вступать в крутую разборку.

Митяй понял, что люди к нему нагрянули серьезные, попытки встать оставил. Щеря зубы, снизу вверх смотрел на грозных визитеров, заметил скромно стоящую у двери девушку… Узнал. И гнусно ухмыльнулся. Бравировал, гаденыш!

Миронов присел перед поверженным придурком на корточки, поглядел тому в глаза и спросил негромко:

– Это ты, парашник гнойный, хотел вчера мою сестренку изнасиловать, да?.. Это ты, колхозник отмороженный, на мою сестренку хвост задрал? Ты ручонками блудил?..

Миронов говорил спокойно. Только разгулявшиеся желваки на скулах да алые пятна на щеках выдавали напряжение момента.

Верхняя губа Митяя задралась, Евдокии показалось – беспредельщик собирался плюнуть!..

Не успел. Сергеевич совершил краткий, точечный замах и врезал по мерзко задранной губе. Митяй откатился к кровати и замер там, утирая окровавленный рот тыльной стороной ладони.

– Заканчивайте здесь, ребята, – распрямляясь, произнес Миронов, – я руки пачкать не хочу. Пойдем, Евдокия, на улицу, здесь смердит парашей.

Уже стоя на крыльце, сыщица услышала, как в доме завизжал сексуально озабоченный хохмач:

– Да не было ничего, мужики!!! Не было нич…

Вопль затих на полуслове.

Миронов с показательной привередливостью отряхивал брюки на коленях. Любовался стрелками на них же. Евдокия старалась не прислушиваться к звукам, доносящимся из дома. Застывшая бабушка Агриппина безучастно смотрела перед собой.

В калитку просочилась крошечная бабушка в панамке и белых носочках. Покосилась на безразличную соседку, бочком, бочком, подобралась к Миронову.

– С Митяем разобраться приехали, да? – спросила незнакомца чистым звонким голоском, как старого знакомца. И тут же похвалила: – Давно пора. Всю деревню, ироды, мордуют. Совсем житься не стало…

Александр Сергеевич спокойно поглядел на бойкую старушку. Старушка, заприметив в госте внимание, продолжила, пожалуй, неожиданно:

– Вы б их совсем прибили, а, родименькие! Они ж тут безобразничают, ироды, днем и ночью! Девчонок портят, мальчишек обижают… Агриппину вон совсем скоро в гроб вгонят, черти! Никакой управы на них нет! – разошлась старушка. – Участковый приедет. Поглядит. Да умоется. Они ему грозились дом поджечь…

Слушая разговорчивую бойкую сельчанку, Миронов достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, извлек оттуда визитку и протянул ее старушке:

– Вот, возьмите. Тут мой телефон. Если черти снова безобразничать начнут – приедем, разберемся.

– Ой, – моментально прослезилась бабушка, разглядывая картонную карточку. – Правда, что ль, приедешь?!

Миронов усмехнулся. Из дома, вращая окровавленными отбитыми кулаками, выходили Анатолий и Димон.

Радостная бабушка в панамке отвела заступников деревни к рукомойнику за домом Агриппины. Всю дорогу жаловалась, как плохо им живется при таких вот сволочах и трусливом участковом. Пиджаки пыталась придержать, пока бойцы одевались.

* * *

Когда «лексус» выехал с бетонки к автотрассе, Евдокия увидела на обочине две черные машины – джип и седан. Возле автомобилей прогуливались и покуривали широкоплечие амбалы, заметив «лексус», просигналивший им фарами, мужики попрыгали в машины и поехали вслед за вседорожником шефа. И только тогда Евдокия вспомнила, что ожидала увидеть у деревни кавалькаду из нескольких автомобилей: прибыли-с их светлость Александр Сергеевич в достойном оформлении!

Но Миронов поступил иначе. Отправляясь к Евдокии, он и вправду торопился словно на пожар. Один поехал, сразу же, не дожидаясь подкрепления, которое выезжало следом, созванное телефонными звонками. И Дуся это оценила. Всю дорогу от деревни, минут пятнадцать, она молча смотрела в ветровое стекло; впереди сидели разгоряченные разборками мужики, Евдокия чувствовала себя не в своей тарелке. Но итоговое выступление Миронова: подаренная бабушке визитка, обещание помощи – чистейшей воды робингудство, проще говоря! – не могло не произвести впечатления.

Дуся покосилась на задумчивого Сергеевича… Может быть, его жена пани Зося и была права, влюбившись в своего мужчину?.. Может быть, их лав стори куда сложнее, чем тривиальный роман приличной барышни и хулигана, концертирующей пианистки и вора?

Как знать, как знать… Евдокия знала Сашу Мирона только с самой черной, страшной стороны.

Дуся косилась на сидящего рядом мужчину и пыталась угадать, о чем тот думает. Кому-то Александр Сергеевич Миронов мог показаться красивым: на поджарых мужиков с хищно выгнутыми ноздрями любительниц хватает. Евдокия же считала облик Саши типичной внешностью опаснейшего психопата, когда у Мирона от гнева белели ноздри, Дусе хотелось умереть тут же – тихонько, быстро, максимально безболезненно.

Но это было раньше. Сегодня человек, ославленный по всей Москве как один из наиболее рисковых и зловещих авторитетов (по достоверным сведениям бывшего полицейского капитана Олега Паршина), показал себя заступником всех сирых и убогих. Дуси, например. Вернул «сестренке» колечко и кулончик, обидчикам накостылял.

Как знать, как знать… Навряд ли Саша изменился, став добропорядочным гражданином, но если глубоко копну-у-уть… В любом найдется благородство.

Постановив на этом, Евдокия чуть расслабилась, оправила изорванную юбчонку на коленях.

– Мы немного сбились с сути, Дуся, – прозвучал задумчивый голос Александра Сергеевича. – Ты успокоилась? Можешь рассказать во всех подробностях, что с тобой и Васильевичем произошло?

– Могу, – послушно кивнула сыщица.

Рассказ о происшествии много времени не занял. Удивительно, но Дуся даже не всплакнула, вспоминая жуткую пробежку по лесу и выстрел по ногам.

…«Лексус» уже ехал по центральному проспекту Н-ска, Евдокия повернула голову назад и, заметив, что куда-то испарились машины сопровождения, спросила:

– А где ребята?

– Они в мотеле остановятся. На выезде.

– А мы куда?

– А мы Евдокия едем в местный аналог «Шератона».

– В таком виде?!

Миронов повернулся к Дусе, усмехнулся, произнес:

– Именно в таком. Вот как ты думаешь: один солидный человек звонит второму солидному человеку и предупреждает, что в его город едет третий солидный человек. И где же должен поселиться этот третий уважаемый гражданин?.. А? Как думаешь?

Землероева сумрачно кивнула. Вопрос риторический: третий солидный человек обязан поселиться в самой солидной гостинице города. Иначе – уважухи не получится.

Вопрос для Дуси заключался в следующем:

– Я думаю, – мрачно буркнула сыщица, уставив взгляд на грязные колени, – что меня в представительный отел фейсконтроль дальше парковки не пропустит.

– А это не твоя забота, сестренка, – хмыкнул Саша. – Димон, мы с Дусей в отель пройдем, ты в магазин метнешься. Мухой. Мне могут позвонить в любую минуту и назначить встречу. Купишь мне все, кроме костюма и галстука. С рубашкой только не промахнись, как в прошлый раз… Дусь, у тебя какой размер ноги?

– Тридцать седьмой, – все так же хмуро буркнула девчонка. Представить, какими взглядами ее покроют в «Шератоне» (или как там у них лучшая гостиница прозывается?!), невозможно в принципе. Фантазии не хватит.

Из «лексуса», остановившегося у нагламуренного подъезда, Землероева не вышла, а как бы вытекла, стыдливо приседая и натягивая изумительно драную юбчонку на поцарапанные коленки. Застенчиво пряча босую ножку за второй изодранный тапочек. Пиджак Александра Сергеевича, накинутый на плечи сыщицы, положения вовсе не спасал: по взгляду важного швейцара Евдокия догадалась, о чем тот размышляет. Привратник принял Александра Сергеевича за дикого извращенца, специализирующего на съеме с трассы наиболее отстойных проституток.

Досада и позор. Джулией Робертс в роли красотки тут даже не попахивало! Вовсю воняло «плечевой» работницей дешевого скорострельного секса.

Пожалев Евдокию, к стойке регистрации Миронов ее не повел. Позволил постоять за могучей колонной, пока беседовал с администратором и получал ключи. Дуся тем временем думала, что ее даже в лифт не пропустят. Собралась идти пешком на шестой этаж, но была вовремя поймана шофером Анатолием у лестницы и препровождена к кабинке под конвоем.

Стыдобища!

Махровый банный халат был изумительно мягок и душист. И если б не зудели потревоженные мылом царапины, Дуся посчитала бы, будто находится в раю. Упряталась бы обратно в пенную ванну и не вылезала оттуда до вечера. Отмывала и лелеяла коленки, тридцать три раза прополаскивала волосы, которые, казалось, провоняли горелым матрасом, потом, пылью – гнусью!

Но Миронов намекнул, что следует поторопиться. Евдокия быстро поскреблась кружевной мочалочкой и вышла в свет вполне дееспособной и ожившей. Обед на две персоны Александр Сергеевич заказал в номер «сестренки», пока та отмывалась, уже успел налить себе коньяку.

– Ты будешь? – спросил Миронов вышедшую из ванной девушку.

– Нет. Только поем.

– Наваливайся, – радушно предложил авторитет и показал на сервированный столик.

Дуся не потребовала себя упрашивать. Уже из ванной она почуяла умопомрачительные съестные запахи и чуть в голодный обморок не рухнула!

– Вам уже звонили? – уплетая за обе щеки антрекот, не забыла сыщица о деле.

– Жду, – хмуро отчитался Саша. – Прямого контакта с этим городом у меня нет, но приятель обещал помочь. Свести с нужными людьми. – Мотнув подбородком в сторону, Миронов указал сыщице на ворох картонных пакетов, лежащих в кресле у входной двери. – Поешь и примерь. Если не подойдет, Димон метнется, принесет другой размер. В коричневом пакете и какая-то косметика лежит.

Из лифтовой кабинки Дуся вышла поступью царицы Савской. Сама она в жизни не купила бы обильно шифоновый брючный костюм. (Тут прямо скажем, что не догадалась бы!) Но Дима поступил как нужно, как приказано, как принято в среде солидных граждан: разыскал неподалеку от отеля магазин с наиболее грандиозной вывеской и, вероятнее всего, прикид там выбирал по ценникам – коль дорого, то, значит, и сердито. Главное, чтоб складок было побольше, чтоб ткань вплотную не соприкасалась с поцарапанным отбитым телом девушки и закрывала его по максимуму.

Туфли и почти пустая сумочка – в одной цветовой гамме, от отличного дизайнера – добавляли в новый Дусин облик солидности и шика. Благодаря косметике по выбору Димона Землероева выглядела лет на десять старше и чуть-чуть умнее.

Надутый важный швейцар ее, кажется, не узнал. Евдокию это слегка расстроило.

– Александр Сергеевич, – усевшись на заднее сиденье вместе с Мироновым, Дуся приступила к деловому опросу, – вы не могли бы мне сказать к кому мы едем и зачем? С Николаем Васильевичем мы работали вместе, я могу быть вам полезной полезной.

Авторитет подумал несколько секунд и выразил согласие к сотрудничеству, повернувшись к Евдокии корпусом и пристраивая руку поверх спинки сиденья за ее плечами:

– Расклад сил в этом городе такой…

Повествование московский воротила построил мастерски: смачно, выразительно и без лишнего словоблудия. Минут через десять в голове Евдокии выстроилась вполне доходчивая для молоденькой сыщицы картина.

Если не учитывать товарищей из госструктур, то сферу городского влияния равно поделили две криминальные группировки: воры и авторитеты нового поколения, перешедшие в бизнес. Гопниками командовал смотрящий Воропаев Иван Иванович по прозвищу Воропай. Криминалитетом, примкнувшим к относительно чистому промыслу, руководили два товарища – Константин Павлович Митрохин (Семинарист) и Василий Никитич Загребин (Конник). Воропай присматривал за доходами от подпольных казино, ночных бабочек, наркоты и прочей дряни. Семинарист и Конник держали порт.

И если с первым господином выходило все понятно и типично, со вторыми получалось куда интереснее. В девяностые Константин Павлович и Василий Никитич входили в костяк мощной группировки, специализирующейся на рэкете и крышивании. Начало группировка брала из Пролетарского района города, помимо Конника и Семинариста ее возглавляли еще шесть их дворовых приятелей. К середине нулевых из восьми друзей в живых остались только двое – Митрохин и Загребин.

Казалось бы, и здесь все развивалось по законам времени: братков тогда взрывали и отстреливали пачками, выживал лишь тот, кто по тюрьмам отсиделся либо самым хитрым был. Евдокию заинтересовал другой момент. Как только прозвучало прогоняло Семинарист, она остановила рассказ и попросила Миронова немного осветить загадочное для бывшего бандита прозвище.

– Мне сказали, что у Кости дядя попом был, – осветил Сергеевич. – Всамделишным. И окружении соответствующее. Костя мамин-папин сын, в пальцы не сморкается – даже по малолетке не чалился. Так что от портовых с ворами Конник контачит, Семинарист, как ни крути – не наш. Но – в теме. Лет двадцать кассу «пролетарских» держит; когда Конник на шконке парился, в общаг отстегивал солидно, по понятиям.

«Занятный, видимо, типаж, – решила Землероева. – Умудрился удержаться во главе криминальной группировки и зоны не понюхав, сдюжил, даже когда авторитетный друг Конник там отсиживался и не мог прикрыть. Наверное, ума палата».

Именно на Семинариста и вывел некий московский приятель Александра Сергеевича. «Лексус» столичного авторитета ехал к офису «портовиков».

* * *

– Ты здесь маленько покантуйся, – негромко попросил Миронов Дусю, когда охрана завела их в шикарный предбанник директорского кабинета во вполне достойном офисном здании. – Я пока один все перетру.

Мирон зашел в обширный кабинет Семинариста, дверь плотно не прикрыл, Евдокия, не обращая внимания на сурово нахмурившуюся прилизанную секретаршу и двух горилл-охранников, безмятежно подглядывала за встречей двух мужчин. Мужчины пожимали руки, перебрасывались фразами, Мирон передавал приветы от столичных братанов…

В общем, ничего особенно занятного. Если б Евдокия не знала, что приехала в гости к бывшему рэкетиру и нынешнему главарю банды подпольных портовых махинаторов, то ни за что не заподозрила бы в приличном дяде теневого воротилу. По впечатлению, у Константина Павловича на лбу прописан иноземный колледж (которого нет и в помине), взгляд отдает образованием, дипломом с отличием от прославленного университета. Лощеный стройный господин наверняка пользовался оглушительным успехом у местных барышень из лучших городских семей: речь, манеры, шмотки – все на высшем уровне.

Не менее облагороженный Миронов нашел в Семинаристе достойную компанию. Мгновенно и легко закантачил с держателем «портовой» кассы. Едва закончил с представлением верительных грамот, вспомнил и о Дусе:

– Константин Павлович, я к тебе не один. Девушка со мной.

– Девушка? – Брови Семинариста уползли вверх под блестящую коричневую челку. Брать на деловые встречи «девушек» не принято в любой среде. В лучшем случае красотки создают мужчинам фон и молча дожидаются в предбанниках, листая глянцевые журналы.

– Евдокия, – громко произнес Миронов. – Заходи.

Дуся чинно семенить не стала. Переживая, что и впрямь могут принять за девушку определенного занятия, решительно протопала от двери до директорского стола. Пока размашисто отмеряла дистанцию, внимательное, чуть насмешливое лицо Семинариста дважды поменяло выражение – с насмешливого стало чрезвычайно пристальным, потом слегка растерянным…

– Чудны дела твои, Господи, – потрясенно глядя на Евдокию, с непонятным для гостей восторгом пробормотал Семинарист. Слепо, не отрывая глаз от Дуси, нашарил на столе тощую папочку, раскрыл ее, вынул оттуда небольшую фотокарточку: прищурился на снимок, потом опять на Дусю посмотрел…

Понимая, что происходит нечто странное, гости молча глядели на хозяина кабинета. А хозяин все сравнивал и сравнивал Дусю с извлеченной из папки фотографией, и, наконец, опомнившись, спросил Миронова:

– Евдокия? Ты сказал – Евдокия?.. А почему не Инесса?

Мирон и сыщица переглянулись. Семинарист довольно фыркнул:

– Ну надо же… Весь город с самого ранья на ушах стоит. – Павлович предъявил визитерам фотографию: – Девушку с этой фотки менты и наши разыскивают, а она сама ко мне пришла! Или… или ты все-таки Евдокия, а не Инесса? – В голосе Семинариста послышалось ожидание, с внушительной долей тревоги по поводу того, что произошел-таки оптический обман.

– Инесса, – вздохнула Дуся. – Но по-настоящему – Евдокия.

– Так, так, так, – заинтересованно глядя на гостью, практически забыв о важном Саше, Константин Павлович сел в крутящееся кресло и приготовился слушать.

Дуся склонилась над столом, пригляделась к фотографии. На снимке была не только она: Евдокия в кисках и бантах стояла рядом с Шаповаловым на фоне дома Муромцевых. День назад «жениха» с «невестой» сфотографировала Милена. Распространить эту фотографию могли только по приказу начальника городского УВД.

– Ищут только меня или и Николая Васильевича тоже? – обнадежено поинтересовалась сыщица. Если ищут только девушку-беглянку, дорогой шпион ушел от похитителей!

– Обоих, – моментально проинформировал Митрохин. – Но тебя – больше. Рассказывай, как докатилась-то до такой веселой жизни.

– Да как-то так, – расстроено буркнула Землероева и обратилась к потенциальному шпионскому зятю: – Александр Сергеевич, расскажите лучше вы.

Миронов сел на стул через стол от директора, знаком предложил приземляться и сыщице, повел рассказ с главного:

– У меня в твоем городе, Константин Павлович, тесть пропал.

– Давай без отчеств, – предложил Митрохин.

– Давай, – кивнул столичный гость.

Того, что тесть и сыщица приехали в Н-ск расследовать убийство бывшего начальника областного ФСБ, Миронов коснулся вскользь, лишь как причины приезда Шаповалова и Дуси в Н-ск. Но не преминул остановиться на сыщицких заслугах Евдокии. Создавая ей реноме, предупредил, что к девушке, сфотографированной в бантиках и котятах, стоит относиться всерьез: она мадмуазель заслуженная, огнем и пулями проверенная, Мирону дважды жизнь и состояние спасала.

Семинарист проникся статусом барышни. На замотанную в шифон Землероеву стал поглядывать без мужской игривости, с нужной, деловой заинтересованностью.

…Миронов говорил не слишком долго. Упирал на факты и не увлекался домыслами. По мере продвижения рассказа лицо Константина Павловича становилось все более и более задумчивым. Хмурым и сосредоточенным.

В итоге стало потрясенным. Семинарист удивленно и задумчиво вытянул вперед нижнюю губу, задрал под челку брови и спросил московскую сыщицу:

– Евдокия, Николай Васильевич говорил что-нибудь о человеке по прозвищу Доброжелатель?

– Нет. А кто это – Доброжелатель?

Константин Павлович не ответил. Получив от Дуси отрицательный ответ, он скривил лицо и поглядел на столичных визитеров глазами человека, открывшего празднично упакованную новогоднюю коробочку и обнаружившего в ней драгоценный перстень, воткнутый в какашку. Становилось ясно, что Митрохин знать не знал, как отнестись к подарку – разозлиться и спустить в унитаз или помыть как следует и к делу приспособить?

– Костя, не тяни резину, – прервал затягивающееся молчание Миронов. – Кто такой Доброжелатель? Он имеет отношение к похищению моего тестя?

Говоря о Васильевиче, Мирон намеренно убрал приставку «будущий». Спрашивал о женихе бабушки Инессы как о состоявшемся члене семьи, упирал на родство с пропавшим человеком. Давал понять, что кровно заинтересован в его розыске.

Митрохин был неглупым человеком, все понял правильно. Но тем не менее так тягуче и пристально прищурился на гостя, что Евдокия испугалась: Семинарист откажет в помощи! Не станет вмешиваться в непонятные разборки, уйдет от темы и притворится тугодумом.

– Костя, у нас какие-то проблемы? – продолжил Миронов.

Семинарист снова не ответил. Нажал на кнопочку селектора и приказал секретарше обеспечить кофе и коньяк. (Евдокии показалось, будто Митрохин намеренно держал длиннющую паузу, размышляя, что стоит, а чего нельзя рассказывать москвичам об энских делах.) Как только девушка-блондинка накрыла небольшой низенький столик, стоявший между диванной тройкой, хозяин предложил гостям переместится из стульев в кресла. Сам сел напротив, закурил…

– Какие-то проблемы, Костя? – грамотно истолковав затягивающееся молчание, повторил Миронов.

– Да вроде того, – сознался портовик. – Меня попросили оказать тебе содействие, крепко попросили…

– Константин Павлович, если ты переживаешь, что твои слова уйдут дальше наших ушей…

Миронов не закончил фразу, Семинарист, уловив в подтексте возникающую обиду, все же сознался:

– Переживаю, Александр Сергеевич.

– Человек, который тебе сегодня звонил, сказал, что ты можешь мне доверять так же, как и ему?

– Ты еще скажи, что я ему задолжал, а долг платежом красен, – чуть разозлено и расстроено фыркнул Семинарист.

Мирон пожал плечами:

– А чего об этом толковать? Мы все кругом своим друзьям обязаны, долги по кругу ходят и через друзей нам возвращаются.

– Я понял.

От недавней веселости Семинариста не осталось и следа. Пристально глядя на Евдокию портовый воротила медлил, крутил в пальцах дымящуюся сигарету и, кажется: намекал взглядом, что девушка здесь лишняя – мешает разговору.

– Костя, Евдокия мне как сестра, – негромко произнес Миронов. – Я отвечаю – все что ты нам скажешь, не выйдет дальше этого кабинета. – Митрохин продолжал молчать, и приезжий слегка повысил голос: – Не тяни вола, Семинарист! Ты не хочешь или не можешь нам помочь?!

– «Все мне позволено, но не все полезно», – обратился за помощью к чужой мудрости Митрохин, и стало ясно, откуда берут начало корни его прозвища – произрастают прямиком из Нового Завета. – Саша, то что я типа должен вам сказать, в моей команде знают только два человека – я и Вася Конник. И в городе, я уверен, знают еще не больше двух. Так что если протечет…

– Костя, – авторитетно насупился Сергеевич, – Я ОТВЕЧАЮ. За себя и за сестру. Ты знаешь, что произошло с моим родственником?

– Знаю.

– Ну так чего волынку тянешь? Без разговора – не получится.

Семинарист помедлил еще секунду и, наконец, решился:

– Без разговора не получится. Но давай, Саша, договоримся на берегу: я рассказываю – ты не задаешь вопросов.

– Согласен, – кивнул Миронов.

– Короче, так. Дело прошлое, того человечка на таможне уже нет, говорю, как было. Слушайте, мозгуйте, может, и вправду что-то у нас срастется и проклюнется. – Константин Павлович глубоко затянулся, стряхнул в пепельницу длинный столбик пепла. – Лет шесть назад в нашем городе объявился один хрен. Обозвал себя Доброжелателем.

В тот год на телефон Митрохина пришло СМС-сообщение с занятным текстом, где Семинариста предупреждали, будто его человеком на таможне заинтересовалась служба внутренней безопасности и назавтра уже намечена решительная силовая операция.

Не шибко доверяя обезличенным посланиям, человечка Палыч все-таки предупредил. Тот метнулся на работу, прибрал все лишнее. Подтер. Когда на следующий день к нему в кабинет явился некий тип с кейсом, полным меченых купюр, – послал по матушке, вышел в коридор и – оба-на! – там уже маски-шоу во всей красе наготове стоят. Штурмовать готовятся, как только тип помеченные бабки сольет и из кабинета выйдет.

В то утро чинуша отделался микроинфарктом, но остался на свободе. А на следующий день Семинаристу вновь пришло сообщение. Человек, назвавшийся Доброжелателем, прислал номер банковского счета, куда следует перевести деньги в награду за спасенного продажного таможенника.

– Отправил? – коротко спросил Сергеевич.

– А ты бы не отправил? – хмыкнул Палыч. – Заслал, конечно. Добро надо помнить. «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся».

После славного спасения чинуши-взяточника (который, кстати, выйдя из больницы, быстренько уволился по состоянию здоровья и от греха подальше) Доброжелатель зачастил с отправлением электронных посланий. Сообщал о прохождении особо ценных грузов, об облавах и засадах на дрогах. Предупреждал о прочих кознях правоохранительных служб.

– Я ему пару раз даже премиальные начислял поверх обычного тарифа, – покручивая головой, говорил Семинарист. – Информацию человек гнал – закачаешься! Такое ощущение было: сидит человек на самом верху в Белом доме – так у нас таможенный офис прозывают, – за ниточки дергает и каждую сторожевую собаку в лицо знает!

– Было? – перебивая, уцепился за слово Миронов. – Почему ощущение только – было? Сейчас разве не так?

Семинарист скривил в ухмылке красивое лицо и покачал головой:

– Пока все в масть. По делам проколов нет. Раз прислал сообщение, что груз идет или омоновцы засуетились, значит, так и будет. Дело вот в чем, Саша, – с нами все понятно. Мы по порту работаем, наш интерес в растоможке, грузоперевозках, ну и… кое в чем еще, что с портом связано. Вопрос в другом. – Митрохин сделал паузу и многозначительно произнес: – Недавно у меня появилась информация, что Доброжелатель и Воропаю постукивает. Понимаешь? Раньше я думал, что ферт, который мне «телеги» шлет, – из Белого дома… Причем с самого верха, не последний человек в структуре… А таможня, Саша, – это наша территория, интересов Воропая в порту нет. Догоняешь, о чем я?

– Да. – Два опытных криминальных авторитета поиграли красноречивыми взглядами, обменялись неслышимыми мнениями, и Мирон кивнул. – Догоняю. Раньше ты думал, что Доброжелатель крупный чин из порта. Сейчас… – Саша запнулся. – А ты уверен, что Доброжелатель в контакте с Воропаем и ему тоже что-то сливает?

– Мы договаривались, Саша, – ты не задаешь вопросов.

– Понял. Я, Костя, о другом спрошу. Не понимаю в чем проблема: Доброжелатель тебе в масть тележит…

– Он начал на два фронта работать, – не дожидаясь окончания вопроса, перебил Семинарист. – Пару месяцев назад наши и воропаевские пацаны чуть не перестрелялись. Мы одну тему разрабатывали, вложились не по-детски. А в итоге оказалось, что там уже воропаевские параллельно работают. Наши пацаны нос к носу на темной улице столкнулись. Сечешь, какай жесткач мог образоваться? Мы еле-еле разрулили.

– Секу, – кивнул Миронов. – Но это, Костя, уже не жесткач, а полный беспредел. Человек с понятиями такого фуфла не загонит, чтоб серьезных людей между собою ссорить.

– Вот-вот. Я уже пару месяцев мечтаю эту суку прижучить жестко! Доброжелатель, Саша, вольно начал себя чувствовать, решил, что может нас с ворами поссорить, типа умный очень – разделяй и властвуй.

– Не по чину пасть разинул, – глубокомысленно согласился столичный гость. – Ты его разыскать пытался?

– А то, – уныло произнес портовый деятель. – Два месяца тружусь.

– Через мобилу пробовал пробить?

Семинарист покрутил головой.

– Не вышло ни хрена. Он, знаешь, какую хитрую систему связи настроил?.. На мой личный телефон только первые две эсэмэски пришли: первая с предупреждением о шмоне, вторая сообщала, где лежит новый телефон для связи. Номер банковского счета я уже оттуда считывал, и мы эти телефоны, Саша, раз в полгода меняем… Свой я включаю каждое утро, почту проверяю. Он свой активирует только на пару секунд, чтоб набранное сообщение отправить. Связь работает односторонне – Доброжелатель знает мой номер телефона, его номер не определяется.

– Толково, – похвалил хитрющего жука Мирон. – Но при чем здесь мой Васильевич, Костя?

– Вопрос, – хмыкнул Семинарист. – Вопрос, Саша, в том, что после приезда в город твоего тестя, тут странный карамболь затеялся… Доброжелатель, Александр Сергеич, впервые за шесть лет нос из норы высунул. Настойчиво попросил Воропая убрать пришлого московского мужика, который везде нос сует.

– В натуре?! – Мирон подался вперед: – Доброжелатель заказал вашему смотрящему похитить Васильевича?!

– Не похитить, Саша. Доброжелатель заказал убрать твоего тестя наглухо и обязательно так, чтоб на несчастный случай похоже было.

8 отрывок

После Воропай уже сам заказ переиграл и решил москвича умыкнуть. Потолковать маленько, вызнать, где твой Васильевич тележнику на хвост наступил и где конкретно этот хвост располагается.

Миронов приложил к лицу ладони, собрал их лодочкой над носом и покрутил головой. Не глядя на Семинариста и разглядывая угол, глухо поинтересовался:

– А ты не ошибаешься, Костя?

– Мы договаривались: я рассказываю, значит – знаю. Ты не задаешь вопросов.

Гость долго, не отрывая ладоней от лица, исподлобья глядел на хозяина кабинета.

Евдокия снова и умело притворялась «погремушкой» и делала вид, будто не понимает, почему мужчины молча взглядами играют. Ноготок с облупленным лаком покусывала.

Сыщица догадывалась: только что на ее глазах Семинарист уплатил сторицей некий старый долг. Не надо обладать большим умом, чтобы понять: поведанная выше информация звучала крайне неоднозначно. В среде портовиков о существовании Доброжелателя знают только двое – Семинарист и Конник. И городской смотрящий Воропаев навряд ли большой болтливостью прославился. А посему Евдокия сделала смелый до жути вывод: портовый деятель Митрохин либо имеет стукача в особо доверенном окружении смотрящего, либо прослушивает его телефонные разговоры и прочитывает сообщения.

Палыч, конечно, может позже отбрехаться: мол, земля слухами полнится. О том, что пришлого мужика умыкнули по приказу смотрящего, сорока на хвосте принесла… Но зачем тогда предупреждать, что о Доброжелателе знают только несколько человек в городе?!

Мысленно перекрестившись: «Упаси нас, Господи, от подобных знаний! Надеюсь, что ошиблась. Меньше знаешь – лучше спишь и дольше живешь!» – Дуся сделала глаза абсолютно пуговичными и оловянными, решительно поменяла взрывоопасно секретную тему:

– Константин Павлович, а как вы с начальником таможни Евгением Ильичем уживаетесь?

– Молебны заказываю за Женино здравие! – Митрохин облегченно и радостно перевел взгляд с задумчивого московского авторитета на поцарапанную «погремушку».

– Вы шутите? – совершенно натурально опешила та.

– Отнюдь, уважаемая Дуся, отнюдь, – потеплевшим голосом произнес портовый деятель. – На полном серьезе молюсь за здравие начальника таможни Евгения Ильича.

– Объясни, – попросил Миронов, ловко переставленный «сестренкой» на другие рельсы.

– Извольте, – с легким ерничеством поклонился криминальный гражданин, взращенный в питательной среде воцерковленного семейства. – Вот как ты думаешь, Евдокия, есть ли разница в том, сколько засылать начальнику таможни или кому-то чином поменьше?

– Есть, – послушно отвечая, согласилась Дуся. – Меньший чин и скушает поменьше.

– Вот. – Значительно задирая вверх указательный палец, Митрохин обвел взглядом гостей. – При законопослушном начальнике и подчиненные борзеть не будут. Берут – по маленькой, на «ягуарах» не катаются, бабам «бентли» не заказывают. Я за Евгения Ильича денно и нощно Богу молюсь!

Семинарист умело перекрестился, Дуся ему сразу же поверила, но все-таки сказала:

– Константин Павлович, я видела, что у Евгения Ильича, его неработающей жены и старшей дочери машины все-таки приличные, – и воткнула намеком в стиле хозяина кабинета: – «С трудов праведных не построишь палат каменных», а они у Евгения Ильича тоже имеются. В целых три этажа.

– Ну, – фыркнул Семинарист. – Тут все в порядке. У Жени бизнес, можно сказать, легальный. Он мзду не берет, ведет себя по понятиям, но кормиться чем-то надо? Младший Муромец держит фирму грузоперевозок. Работают там конечно же два его приятеля. Но все знают, что бизнес принадлежит младшему Муромцу.

– Но это как бы… не вполне… – Выразительно покрутив пальцами в воздухе, Евдокия фразу не закончила.

– Законно, хочешь сказать? – кивнул Митрохин и усмехнулся: – А кому какое дело до Жениного бизнеса, раз он навел порядок в грузоперевозках и лишнего не жадничает? Муромец мог бы под себя и железнодорожные отправления подмять, и речные, но он только фурами занимается, да и то – другим жить дает. К нам тут недавно москвичи нагрянули, попробовали «железку» отжать, так Женя их так шуганул… при помощи старшего Муромца, что к нам больше никто не суется.

– А если Евгения Ильича выберут городским главой? – напомнила Евдокия. – Вас это сильно расстроит?

– Я от этого, уважаемая Евдокия, огорчусь до невозможности.

– И супруга Евгения Ильича тоже сильно огорчается, – негромко вымолвила Дуся. – Вы, кстати, не знаете почему?

– Нет, – четко ответил хозяин кабинета.

– А что-нибудь про Терезу Фланель вы раньше слышали?

– Вроде бы… нет. Говорят, в Москве училась, я ее видел – шикарная бабенка. Но ведет себя тихо. Не то что первая Женина жена, та пыталась в дела влезать, да старый Муромец, по слухам, ей хвост накрутил. Он тогда еще в силе был.

– А вы не знаете, кто мог убить Илью Владимировича? Какие-нибудь разговоры ходят?

– Понятия не имею, – удивленно пожал плечами Семинарист. – Кому он нужен-то – пенсионер. Пока твой тесть, Александр Сергеич, в городе не объявился, все в полной непонятке были.

– Хочешь сказать, – задумался Миронов, – до его приезда вы не спихивали на Доброжелателя убийство Муромца?

– Да нет, конечно! Воропай, я думаю, скумекал, когда от Доброжелателя заказ пришел. Я уже позже хвост к носу приложил. Так что при известных условиях, Александр Сергеич, мы можем быть друг другу полезны. Мне эту суку разыскать крайне надобно! Человек большой информацией обладает. Пока дел не наворотил, надо к ногтю поставить. Если твой тесть, Саша, имеет выход на Доброжелателя – я с вами.

– Спасибо, Костя. Как думаешь, Васильевич еще жив, раз воропаевские его только для вопросов взяли?

Семинарист пожал плечами:

– Прости, Саша, но тут я не в теме. Знаю только, что была засада на дроге, что девчонке удалось уйти и ее ищут… Менты и тестя твоего разыскивают…

– А воропаевские? Воропаевские его не ищут, значит, знают, где он? Ты знаешь?

Портовик скривил губы и не ответил ни да ни нет.

– Костя, кажется, недавно ты сказал «от просящего не отвращайся»? – негромко произнес Миронов.

– «От хотящего занять» будет точнее, – задумчиво поправил Семинарист.

– Можешь считать, что я тебе должен, Костян, – серьезно произнес столичный гость. – Я приехал сюда по своим бедам, до ваших терок мне дела нет. Ты мне помогаешь, я тебе тоже когда-нибудь пригожусь.

Митрохин подумал над предложением и расстроено хмыкнул:

– У нас тут, Саша, многие думают, что в порту всем верховодит Вася Конник, а я так – штаны в кабинете протираю да бумажки подписываю.

– Так думают дураки, – покачал головой Миронов. – Серьезные люди, Костя, меня к тебе направили.

Митрохин принял аккуратный комплимент и все еще слегка расстроено мотнул коричневой челкой:

– Если по чесноку, Саша, то я сам до сих пор удивляюсь, почему Доброжелатель мне, а не Коннику тележит.

– Ты сам сказал – он хитрожопый хер, – своеобразно добавил реверансов Александр Сергеевич.

– Или реально – знает больше, чем положено, – задумчиво глядя мимо гостей, проговорил культурный махинатор. – И найти его надо – кровь из носа. Найти, пока он не только нас с ворами не столкнул, но и смотрящего с московскими не рассорил… Ты, Саша, Воропаю будешь предъявлять?

– Если он моего тестя грохнет? – вопросом на вопрос ответил Сергеевич.

– Ну он же по незнанию…

– А мне какая на хрен разница?

Семинарист совсем расстроился – ни одному теневому воротиле не нужна войнушка в городе. Подумал еще немного и кивнул:

– Короче, так. Как только в городе кипишь поднялся и на блатных легавые наехали, я сразу же позвонил Воропаю. Хотел спросить, чё, мол, творится? Иваныч не ответил. Мне не ответил и Коннику не отзвонился.

– Почему?

– А смотрящий у нас мужик толковый, Саша. Если менты серьезный наезд повели, то очень скоро вычислят, кто гостя Муромцев умыкнул. Город, Саша, у нас маленький. Воропай на дно залег.

– А Иваныч знал, на кого попер? Знал, что Васильевич гость начальника местной уголовки?

– Зачем спрашиваешь? Твой тесть с фазенды Муромцев ехал.

Миронов недоуменно покрутил головой:

– Занятно… ты сказал – смотрящий у вас умный…

– А я и сейчас не отказываюсь, Иванович – ума палата.

– Тогда…

– А вот тогда, если говорить по чесноку, и появляется вопрос, – перебил гостя портовик, – на кой болт Иванович вписался, да? Ради денег? Нет. Лажа. Такой замес никаких денег не стоит – бизнес больше пострадает, сегодня вечером во всех казино одни ищейки будут банковать. Я, Саша, в натуре, голову сломал – зачем Воропай на этот блудняк подписался?! На кой хрен ему лишний кипишь в городе, а? Что скажешь?

Миронов подумал несколько секунд и хмуро кивнул:

– У тележника на смотрящего что-то есть.

– Вот! – Константин Павлович удовлетворенно поглядел на гостя. – Ты только расклад прослушал, а уже понял – тележник взял Иваныча за жабры! И держит крепко, раз Воропай не несчастный случай подстроил, а решился гостя Муромцевых умыкнуть. Вероятно, понадеялся, что все прокатит без шума и пыли – на дороге ребятишки подотрут, следов не оставят… А Муромцы пусть голову ломают, куда их дядя задевался? Да вот не прокатило – девочка сбежала. И Воропай на дно залег.

Разговор мельком коснулся героического поведения Землероевой, мужики окинули покусанную комарами, героически помалкивающую Дусю. Миронов произнес:

– Костя, надо через кого-то из воропаевскихо на Ивановича выходить, договариваться, чтоб деда отпустил. Я в долгу не останусь.

Митрохин длительно и опечаленно поглядел на московского гостя, вздохнул:

– Саша, мы с тобой оба центровые. Мы оба знаем, как это бывает…

Константин не закончил многозначительную фразу. У Евдокии от данной красочности сердце помертвело.

– Они его не отпустят в любом случае? – хрипловато произнесла девушка. – Да? Ваш смотрящий Васильевича не отпустит?! – Повторный вопрос Дуся почти выкрикнула.

Митрохин и Миронов не отвечали оба. Мрачно переглядывались, смотрели на девушку, сделавшую все, что было в силах для спасения друга, и молчали. Ответ был очевиден: если у Доброжелателя есть что-то на смотрящего, а единственная ниточка к нему – шпион на пенсии, Воропай не отдаст заложника ни за что на свете. Ему жизненно важна информация о человеке, взявшем его за горло, заставившего опытного старого вора плясать под свою дудку.

– Но надо же что-то делать!!!

– Я уже пообещал вписаться, я попробую, – без особенной уверенности в голосе, произнес Семинарист.

– Конника подключи, – напомнил Миронов.

Митрохин хмыкнул. Помотал наклоненной вниз головой:

– Весь город знает – если Воропая «примут», следующим смотрящим станет Конник. У них, как бы это… напряженный момент присутствует… Когда два месяца назад пацаны чуть за стволы не схватились, между Воропаем и Конником кошка пробежала. Разрулили, конечно, но… лучше нам без Васи обойтись.

В тот момент Евдокия подумала, что Митрохин сделает все – костьми ляжет! – но не привлечет к поискам Васильевича Васю Конника! Семинарист слишком много сказал гостям. Его друг может не одобрить разговорчивость, так как задолжал какому-то москвичу Константин Павлович, а вовсе не Загребин.

На письменном столе Митрохина запиликал скрипочками мобильный телефон, Константин Павлович быстро встал, прошел до стола и, взяв телефон и прослушав голосовое сообщение, чуть-чуть нахмурился. Повернулся к гостям и, усмехаясь, выговорил:

– Только помяни… Конник приехал. Сюда идет.

Проигранная мизансцена и недавний разговор подсказали Дусе многое. Смесь выражений, промелькнувших на лице Семинариста, намекала, что не все так гладко в среде портовых работяг: Митрохин явно недоволен тем, что к беседе с московским авторитетом присоединится его старый друг, которому он, судя по всему, о приезде Миронова не сообщил, еще даже не зная, о каких секретах речь пойдет. Предупреждающий звонок показывал, что окружению Семинариста об этом известно: шефу сразу же стукнули, что к ним поднимается Загребин.

Но кто-то, вероятно, стукнул и Коннику: к Семинаристу важный столичный гость пожаловал.

«Интересно, как Павлович выкручиваться будет? – подумала сыщица. – Или… я ошиблась? Накрутила на пустом месте, а Конник просто на работу с инспекцией нагрянул?»

Александр Сергеевич, судя по вопросу, подумал примерно о том же:

– Ты ему не говорил, что я приеду?

– Нет, – хмуро покрутил головой Семинарист. – У Василия сейчас и так дел невпроворот. У Воропая внебрачный сын в СИЗО загремел, так один из кентов Конника его там чуть не порезал да сам в больничку загремел. Вася пытается пробить тему в СИЗО: не пытается ли кто его совсем с Воропаем рассорить? Антоху – сына Иваныча, кстати, Алка Муромцева защищать взялась. Она у нас тут самый крутой адвокат в городе.

«Опаньки! – пропел звоночек в голове у Дуси. – Неужели сын смотрящего и есть тот самый отморозок, которого взялась «отмазать» жена Максима Ильича и из-за которого они поругались?!» И в самом деле – чудны дела твои, Господи.

В широко раскрывшуюся дверь неторопливо проходил высокий сгорбленный мужик чахоточного вида в затрапезном, чуть мятом костюме мышиного цвета. Пиджак на Василии Никитиче болтался как на вешалке. Если когда-то Семинарист и Конник гоняли одних голубей в одном дворе, то сейчас ровесниками никак не выглядели. Ввалившиеся щеки Василия Никитича прорезали глубокие складки, под жидкими пегими волосами поблескивала испарина – Конник тяжело опирался на трость, которую тросточкой можно назвать лишь при большой натяжке: Конник опирался на обычную аптечную клюку цвета детской неожиданности. И выглядел немым (а не исключено – намеренным) укором лощеному моложавому приятелю.

Миронов встал. Сделал два шага вперед.

Евдокии сразу показалось, будто в комнате обнюхиваются два матерых пса. Приглядываются, примеряются, пытаются произвести взаимную оценку. Если бы Мирон и Конник начали ходить кругами и показывать зубы, Дуся шибко бы не удивилась. Но обнюхивание долго не продлилось.

– Ты Мирон? – прищуриваясь на гостя, спросил Василий Никитич.

– Мирон, – кивнул московский гость. – Тебе, Конник, привет от…

Верительные грамоты пошли по второму кругу. Только выглядело представление иначе, чем совсем недавно Дуся подглядела в дверную щелку: Конник держался степенно, без улыбок, руку пожал не в начале знакомства, а после перечисления имен знакомых москвичей и вопросов об их житье-бытье.

На Землероеву авторитетный портовик не обратил внимания. Пожалуй, специально держался чуть ли не спиной к непонятной, разодетой в шифон девице.

– Вась, посмотри сюда, – через несколько минут сказал Митрохин и по столу, надавливая на фотографию пальцем, передвинул к приятелю снимок «жениха с невестой».

Неловко двигая скрюченными, синими от татуировок пальцами, Загребин достал из нагрудного кармана простецкие очки, нацепил их на нос и, вскользь взглянув на фотографию, произнес:

– Видел уже. Моня утром приносил.

Константин Павлович долго и многозначительно поглядел на друга, переместил взгляд за его спину на Евдокию…

Конник оглянулся. И хотя узнать Дусю, принаряженную и накрашенную стараниями охранника Димона, было сложновато, опознал искомую персону моментально. Согнал на лоб дюжину морщин, кивнул удовлетворенно.

– Ты сыскал?

– Сама пришла. С Сашей.

– Да ну.

– Чтоб мне подохнуть.

Короткий выразительный диалог закончился незначительным «обнюхиванием» уже Евдокии Землероевой. И прямо скажет, если бы на шее Дуси не красовалась багровая полоса от сорванной цепочки, не показывались несколько синяков от жадных мужских пальцев на заголившемся запястье, взгляда Конник на персоне и вовсе не задерживал бы. Разглядев через очки все повреждения на сыщице, Загребин их снял, вернул в карман и сел четко посередине офисного дивана.

Свободными остались только два кресла напротив Никитича (навряд ли Миронов позволит Дусе сесть, а сам примостится на краешке подлокотника, а важный Павлович потащит в угол офисное кресло на колесиках). Конник сел, явно демонстрируя недовольство тем, что Семинарист секреты разводил.

Но, впрочем, Евдокия и не собиралась здесь рассиживаться и выслушивать второй раз к ряду разговор о собственных приключениях.

– Позвольте мне вас ненадолго оставить, господа, – церемонно выговорила Дуся и, не дожидаясь одобрения Мирона, выскользнула вон из кабинета.

Проскочила предбанник, в котором уже стало тесно от сопровождения Конника и охранников Семинариста, пробежала вниз по лестницы и, появившись на крыльце, начала искать глазами джип Мирона.

«Лексус» загорал на небольшой парковке за углом. Анатолий, свесив ноги через раскрытую дверцу, перекуривал. Димон болтал с каким-то долговязым парнем в сетчатой тенниске и потертых джинсах.

– Дима! – привлекла внимание мироновского охранника Евдокия и стала бегом спускаться с высокого крыльца.

Охранник оборвал разговор с высоченным аборигеном и резво потрусил навстречу сыщице.

– Дим, – негромко и быстро заговорила девушка, – надо срочно ехать в отель и найти на помойке пакет с моей старой одеждой. Срочно! Пока за ним мусоровоз не приехал.

– Пакет? – удивленно переспросил Дмитрий.

– Да, да! Срочно!

– А Мирон…

– А Сергеевичу ты пока не нужен. Мухой, Дима, мухой! Мне старая одежда позарез необходима!

– А…

– Дима! Мусор могут вывезти на свалку! – Раскрасневшееся, возбужденное лицо сыщицы и умоляющие глаза говорили лучше всяких слов.

Димон кивнул:

– Не боись, сестренка, найду твой пакет у черта в заднице! – и, повернувшись к Евдокии спиной, побежал к «лексусу», делая знак водителю заканчивать перекур. На ходу попрощался с долговязым парнем, пожал тому протянутую пятерню.

Евдокия стояла на крыльце и смотрела вслед лихо удаляющему джипу. Молила Небеса задержать вывоз мусорных контейнеров отеля. Возвращаться в кабинет, где посередине дивана засел жутковатый туберкулезный дяденька, она не торопилась. Пусть мужики потолкуют без нежных девичьих ушей.

Потом подумала, что может пропустить какую-нибудь важную ремарку, и отправилась обратно. Хотя до судорог диафрагмы хотелось постоять под свежим ветерком, полюбоваться видом сквера, идущего вдоль набережной!

Вероятно, Миронов успел славно отрекомендовать сыщицу уже и дяденьке рецидивисту: когда Землероева вошла в кабинет, Конник оглядел ее как будто заново. Да и сидели мужики уже иначе: Василий Никитич подвинулся ближе к пепельнице и уступил кусок дивана хозяину кабинета, Мирон сидел в кресле, второе дожидалось Дусю.

– Василь Никитич, я могу рассказать Евдокии все, что ты мне сказал? – спросил местного авторитета Саша.

Загребин пожал плечами, потянувшись к пепельнице, затушил в ней окурок беломорины и встал:

– Мне тут отъехать надо, потолковать с людьми. Вы без меня базарьте.

Пока за Никитичем не закрылась дверь, Миронов разговора не начал. Дусе показалось, что после ухода Конника все едва заметно, но с облегчением выдохнули. Расслабились. Семинарист дополнил свой и Сашин бокал солидной порцией коньяка.

– Короче так, сестренка, – приступил Миронов. – Конник сказал, что потянет за нас мазу…

Землероева уже достаточно пообтесалась в криминальной и милицейской среде, чтобы мысленно отредактировать Сашино выражение как: «Василий Никитич пообещал нам помощь и заступничество».

– Сейчас Воропая не достать, крепко заховался. Конник к нему на объездных пойдет, к вечеру обещал отзвониться.

С мольбой во взгляде Дуся повернулась к хозяину-портовику:

– А вы, вы Константин Павлович, предпримете какие-нибудь шаги?!

Евдокия помнила, что между Воропаевым и Загребиным бегают кошки, а между Семинаристом и смотрящим – свободное денежное пространство. И принимала во внимание недавнюю аттестацию Никитича – «смотрящий – голова, ума палата». То есть если он реально умный, то запрячется с таким старанием, что никакое ФСБ, Интерпол и славное братство уркаганов не разыщут. Воропай близко к себе никого не подпустит!

Митрохин с многопудовой выразительностью поглядел на Дусю и скорчил невеселую мину подневольного, подвластного обычаям человека. Евдокия поняла: он связан! Связан словами старшего товарища, уже пообещавшего уладить дело. Ввязаться в ту же историю – не по понятиям, поскольку – недоверием обидишь.

Евдокия плюхнулась в кресло, крепко сжала между коленей внезапно озябшие ладони. Опустила голову и закусила нижнюю губу – боясь расплакаться.

– Константин Павлович, вы всегда говорили о Доброжелателе – «он». Вы уверены, что ваш тележник мужчина? – Дуся подняла вверх голову и с прищуром поглядела на портовика.

Митрохин растерялся на мгновение. Вопрос от Дуси прозвучал неожиданно и трезво. Мужики, кажется, решили, что девочка сейчас разрыдается, начнет сопли на кулак мотать. А девочка – вона как. Глядит пронзительно и ждет ответа.

– Я, типа, как бы об этом не думал, – сознался Семинарист. – Я на сто один процент уверен, что наш тележник – мент…

– Почему? – перебила Евдокия.

– Много с этими гражданами общался, – хмыкнул портовик. – На своей шкуре их манеру изучил, так что отвечаю – наш тележник мент. Причем высокопоставленный.

– Но он не обязательно мужчина? – выжидательно нахмурилась сыщица. – Подумайте, пожалуйста, Константин Павлович, откуда у вас взялось такое ощущение? Это очень важно!

Митрохин перевел взгляд на Сергеевича. Создавалось впечатление, будто авторитетные мужчины, только что потолковав наедине, как бы несколько списали со счетов хрупкую, встревоженную участью друга девушку. Мирон, поймав взгляд портовика, кивком головы попросил того выполнить просьбу сыщицы: подумать крепко, со старанием.

– Если это баба, – начал медленно разгоняться Семинарист, – то баба эта мент не ниже подполковника… Или таможенница в крупном ранге…

– Или она живет с ментом, – быстренько подкинула предположение собеседница.

– Тогда она живет с обоими! – весело хмыкнул Палыч. – И с таможенником и с ментом!

Евдокия удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Она услышала все, что хотела.

– А почему ты спрашиваешь? Ты что-то…

Договорить Семинаристу не позволил сигнал офисного селектора. Митрохин быстро подошел к столу, нажал на клавишу прибора:

– Да, Нина.

– Константин Павлович. К вам из администрации. Ольга Викторовна и Валентин Олегович, – четко доложила секретарша.

– Минуточку, – попросил Семинарист и чуть смущенно поглядел на столичных визитеров. – Черт, совсем забыл. У меня встреча с людьми назначена. Саш, может, позже перетрем? Власти предержащие ждать не любят…

– Не грузись, Костян, забились.

– Вечером жду вас в ресторане.

– Договорились, – вставая и одергивая пиджак, сказал Миронов. – Я на тебя надеюсь, Костя.

– Часиков в семь, позвони мне, Саша, скажи, куда за вами машину прислать…

Полная самых мрачных дум, обдуваемая свежим ветерком, Землероева стояла на крыльце и хмурила брови. Александр Сергеевич башкой крутил.

– Где Толя и Димон? – пробурчал Мирон, не находя на стоянке родимого «Лексуса».

– На помойке, – невнимательно отчиталась Евдокия.

– Где?!

– Шмотки мои разыскивают.

– Какие шмотки?

– Грязные. Я, Александр Сергеевич, буду к Муромцевым возвращаться. В ресторан сегодня вы один пойдете.

– Ты чё, Дусь? – выходя перед Евдокией, пристально глядя ей в лицо, проговорил опешивший авторитет. – В своем уме?!

– В своем, – хмуро подтвердила Евдокия. – Начинать надо из дома Муромцевых. В смысле, снова начинать.

Медленно подбирая слова, с максимальной убедительностью, Евдокия поведала Миронову, зачем засобиралась возвращаться в дом, откуда вероятно поступил звонок, предупредивший похитителей. Настойчиво стояла на своем: все ниточки стягиваются к семейству Муромцевых и убийству Ильи Владимировича. Николай Васильевич начал собственное расследование, в результате которого забеспокоился Доброжелатель. Если верить Шаповалову, его друг Муромец был шибко умным мужиком и оба сына могли приезжать к нему советоваться по служебным вопросам. То есть разговоры в том доме велись серьезные, касающиеся одновременно таможни и ситуации в ГУВД.

– Отсюда, Александр Сергеевич, вывод: Доброжелатель имеет непосредственное отношение к семье Муромцева. И нам в его доме нужен свой человек. Чтоб, так сказать, держать руку на пульсе событий.

– А ты не боишься, что тебя саму там пульса лишат?

– Боюсь. Но ходить с вами по ресторанам, когда Николай Васильевич неизвестно где… – Дуся нервно передернула плечами. – Мне надо туда вернуться, Александр Сергеевич. Надо собственными глазами увидеть, что там творится, о чем Муромцевы толкуют, кто как себя ведет… Это будет нам полезно, все сведения по розыскным мероприятиям Николая Васильевича будут стягиваться – туда. Пропал их гость и друг.

– Пожалуй, – внимательно выслушав Дусю, перестал упираться авторитет. – Самая горячая информация будет поступать туда сразу же… Но идея, сестренка, рисковая, одну я тебя туда не отпущу, поедем вместе.

Евдокия пораженно уставилась на Сашу. Влиятельный рецидивист засобирался в семейство извечных врагов любого криминала?!

Нормальный ход…

Да он и с Паршиным-то двух слов связать не мог! Вечно цапались, как волкодав с волчарой!

Отважное и, пожалуй, вынужденно-вымученное решение, Евдокия сразу же отвергла:

– Это в качестве кого же вы, Александр Сергеевич, в тот дом поедете? Я там как-никак невеста.

– Как твой старший брат, моя драгоценная, – хмуро высказался Миронов.

– Ага. Хорошо придумал, братец, – ернически закивала Дуся. – Да от вас, Александр Сергеевич, уж простите, за версту вашей сущностью несет! Вы и меня, и себя подставите. Муромцевы вмиг поймут, кто вы такой, пробьют по свои базам и – что? Вы думаете, они не выяснят, что у москвича Саши Мирона нет никакой сестры, зато его пожилая теща замуж собралась?.. А я кто тогда такая, а? Хитрая девица с лихим и темным прошлых, да?!

Миронов мрачно покривился. Его жертвенность, кажется, оборачивалась глупостью.

– Нет, Александр Сергеевич, увольте. Я сейчас надену свое грязное тряпье и поеду плакаться: я бедная овечка, всю ночь плутала по лесу, пугалась каждого куста, еле-еле обратную дорогу нашла. Я дура набитая, меня убогую и обидеть-то – что против Бога согрешить.

– Ты дура набитая, если не поняла, что сейчас в кабинете Семинариста произошло.

– А что там произошло? – притворно изумилась Дуся.

Мирон нахмурился: Евдокия переигрывала, притворяясь тугоухой безделушкой.

– Не зли меня, сестренка. Я за тебя вписался.

– Александр Сергеевич, пожалуйста, не надо меня обижать. Вы дали слово, что я не вынесу из кабинета Константина Павловича ни единого слова, я понимаю всю серьезность положения.

– Не понимаешь. О некоторых вещах не знает даже Вася Конник.

– О господи, – вздохнула Евдокия. – Вы имеете в виду, что Василий Никитич не знает, что его сотоварищ Константин Павлович прослушивает телефонные разговоры господина Воропаева и крепко за ним приглядывает через какого-то доносчика?

Ошалев от откровенности тугоухой овечки, Миронов оглянулся на недалекую дверь офиса портовиков и прошипел:

– Ты что? С ума сошла?! О некоторых вещах нельзя вслух говорить!

– Ну да. Конечно. Василь Никитич прикидывается разбойником с понятиями и делает вид, будто не понимает, откуда Семинарист ему жареную информацию в клюве приносит. Иначе не бывать благородному разбойнику новым смотрящим. Так, что ли?

– Ты меня, на хрен, в гроб вгонишь, Землероева!

– Ну что вы, Александр Сергеевич, мне такая честь без надобности.

– А если парни твое тряпье не привезут? – неожиданно хмыкнул Миронов.

– Поедем и разыщем огородное пугало! – заведено воскликнула Евдокия, измотанная нервотрепкой дальше некуда. – Скажу – в болото забралась и вымокла, переоделась в то, что под руку подвернулось, пугало раздела!

– Подготовилась, значит? Все, я вижу, продумала?

– С Муромцевыми, Александр Сергеевич, на шармачка не прокатит. Муромцы – семья серьезная.

– А если Доброжелатель среди них? Если он тебя раскусит?

– А если раскусит, то пусть ломает голову – зачем я вернулась? Почему брожу вокруг да около?

– Прирежет.

– Обломается, – сквозь зубы выдавила Дуся.

Миронов тягуче, исподлобья, поглядел на Евдокию. Вспомнил все, что прежде выпадало на ее долю, и спорить перестал. Молоденькая сыщица не только проверенная молчунья, но и опытный боец, огнем и пулями испытана, бестолково рисковать не станет – знает, куда лезет и что делает. Паршин говорил про Дусю: осторожная, как сто чертей!

Да и разве остановишь?..

– Придумаешь, куда телефон упрятать?

– А то, – ухмыльнулась Евдокия. – Только купить его сначала нужно. Желательно помельче и полегче.

К офисному крыльцу на лихом развороте подрулили пятьсот семидесятый «лексус». С пассажирского кресла, разве что не на ходу, выпрыгнул Димон:

– Во! – заорал, предъявляя на обозрение дивно грязные и невесомые Дусины тряпочки. – Нашел!!

– Ты чё орешь, чудило? – негромко процедил Миронов.

– Дак это, – подбегая к шефу и сыщице, обрадовано заговорил охранник: – Мы все бачки обшарили – нет как нет!.. А их не вывозили, полнехоньки стоят. Потом… глядим – бомжара ползет. Мы к нему…

– Короче!

Охранник виновато поглядел на шефа и закончил повествование кратко:

– Отняли у бомжихи.

– Боже, – простонала Землероева. – Я надеюсь – вы это с нее не сняли?!

После ванны и душистых полотенец переодеваться в грязную пропотевшую одежду и так мука мученическая! А уж если ту одежку еще и бомжиха успела примерить…

– Не-е-е, – задумчиво (и не слишком уверенно) протянул Димон. – Она в них тоже… как бы…

– Побрезговала одеваться, – закончила Землероева.

– Ага. – И пожаловался: – Дикая зараза, непуганая еще. – На ребре Димоновой ладони красовались неровные отметины неполных бомжеских зубов.

– Прижги, – спускаясь по крыльцу, невнимательно посоветовал заботливый шеф. – И укол от столбняка сделай.

9 отрывок

«Лексус» ехал по дороге к губернаторскому поселку. Все ездоки молчали. Шофер и охранник молчали, так как разговаривать приказа не было. Миронов не мешал Евдокии настраиваться. Операция по обратному внедрению в дом, полный всяческих профессионалов, – мероприятие не детское.

– Здесь останови, – негромко попросила Дуся примерно за километр от шлагбаума поселка, – дальше дорога ровная, ни одной канавы на обочине нет.

Вопрос относительно того, зачем сыщице понадобилась канава, Миронов задал мимически, высоко поднимая брови.

– Я чистая, отмытая, – не отвлекаясь от настроя, равномерным усталым голосом вымолвила Дуся и открыла дверцу. – Изваляться надо. Качественно. Чтоб никаких сомнений не было – всю ночь плутала, извозилась. Толь, бутылка с водой есть? Косметику с лица надо смыть. Точнее, размазать.

Евдокия спустилась с подножки на землю, придерживаясь о ручку, сказала Миронову:

– Вы здесь подождите. Я переоденусь и одежду вам отдам.

Валяться в канаве при мужчинах зрителях Евдокия не стала. Переоделась в кустиках, положила снятый костюм на сиденье рядом с Мироном, туфли на полу пристроила, потом взяла предложенную шофером бутылку минералки и попросила:

– Уезжайте. Дальше я пешком, босой ногой по грязи.

– Удачи, – пристально глядя на усталую – без всякого наигрыша! – девушку, сказал авторитет. – Помни наш разговор. И…ни пуха, ни пера, сестренка.

Евдокия трижды сплюнула через плечо и поползла по откосу, валяться в пыльной засохшей канаве.

Джип уехал до того, как девушка легла на землю.

* * *

К шлагбауму губернаторского поселка Дуся подбиралась, так сказать, огородами. И на то была существенная причина. К КПП вела прямая полукилометровая нитка шоссе, в будке у охранников наверняка лежала фотография пропавшей девушки, гостьи этого поселка. Что сделают секьюрити, когда на дороге покажется чумазая искомая персона – понятно каждому. Мужики тут же схватятся за телефоны и известят весь свет (и в первую очередь фазенду Муромцевых), что девица нашлась.

А Евдокии этого не нужно. Землероева топала к фазенде в надежде лично уловить на лицах домочадцев Ильи Владимировича неподготовленные выражения. Если Доброжелатель там, он может не справиться с секундной оторопью, на его (или ее) лице может промелькнуть растерянность. Или злость. Или задумчивость. Но никак не радость.

Он (или она), конечно, голову сломал – куда невеста подевалась?! Но вряд ли тут же засияет, увидев поцарапанную Дусю. Вначале хоть на секунду, но опешит. И эту оторопь Евдокия собиралась уловить, так как, по большому счету, за тем и шла: приглядываться и ловить.

…Землероева кралась к шлагбауму вдоль длинного высокого забора, огородившего поселок. К ограде вплотную подступали сосны, Дуся шагала от ствола к стволу, на дорогу выпрыгнула чертом из коробки!

– Дяденьки, – громко заскулила двум мужикам, лениво перекуривавшим у шлагбаума. – Дошла наконец-то!.. Нашла вас!!.. Я в гости приезжала, помните?!

Из разинутого рта одного из дяденек едва не вывалилась сигарета. Мужики глядели на чумазое явление и мысленно сравнивали его с полученной утром фотографией приличной горожанки в кисках.

Но опознали. И засуетились. Один метнулся в крошечный офис, бормоча: «Счас, счас я позвоню!»…

Евдокия заорала:

– Не надо! Не надо никому звонить!

Мужик остановился уже в дверном проеме, недоуменно и чуть подозрительно поглядел на Землероеву.

– Это почему еще? Вас с самого утра разыскивают…

– Я не хочу такой показываться, я грязная! – плаксиво забубнила Дуся. – Отвезите меня до ворот на этой машине, – Евдокия ткнула черным пальчиком в чистенький «фордик» у забора, – и позвоните у ворот по домофону. Пусть меня такой увидит только один человек!

Мужики с сомнением переглянулись. Но с места не двинулись.

– Пожа-а-а-ауйста, – провыла сыщица. – Не поднимайте переполох, дайте мне себя в порядок привести…

Личико Дуси, на совесть вымазанное в придорожной пыли, исполосовали засохшие подтеки воды, вполне сходящие за слезы. И если брать отметины за факт, то слезы эти поливали щеки обильно, долго, истово. Девчонка выглядела измученной приблудной кошкой, охранники тут же сжалились, вздохнули: у этих баб вечно одна красота на уме…

– Отвези ты ее, а? – со смущенным сомнением глядя на коллегу, предложил охранник, так и не прошедший до телефона в сторожке. – Чего ей в таком виде здесь ходить.

На благородство нормальных русских мужиков Евдокия и рассчитывала. На благородство и уверенность, что им понятны женщины.

Прежде чем усесться в «форд», Землероева попросила застелить газеткой переднее сиденье.

Охранник остановил машину у ворот. Вышел. Дуся «замешкалась», потеряв разношенный балеток под сиденьем.

Мужик снова подумал, что ему все понятно в женщинах, нажал на кнопочку домофона и единолично застыл под объективом камеры, передающей, что творится перед домом.

В динамике прозвучало хрипловатое, искаженное «да». Сикьюрити, приодетый в форменную одежду с логотипом ЧОПа, позвал:

– Выйдете, пожалуйста, тут к вам пришли.

Едва с обратной стороны ворот заскрежетал засов, Евдокия выпрыгнула из машины, приготовилась упасть на грудь какого-то Муромца и разрыдаться…

В воротах стоял высокий незнакомый парень.

У Дуси на мгновение застряли в горле истерические всхлипы. Симпатичный блондин недоуменно и нахмуренно разглядывал чумазую девицу в одной туфле.

– Вы… это… Сережа, да? Сын Евгения и брат Милены,– определилась Землероева, вспомнив фотографии из альбомов Ираиды Генриховны. И представилась: – А я – Инесса.

– Инесса, значит, – с непонятной интонацией буркнул парень и посторонился, пропуская пропыленную персону на территорию. – Спасибо, – сказал Сергей секьюрити, приложившему два пальца под козырек бейсболки, и захлопнул дверь.

Евдокия ожидала совсем не такого приема. Ей представлялись охи, ахи. Горячо расставленные руки и предложенные для рыданий жилетки. Мыть личико Землероева не собиралась долго, хотела посидеть перед Муромцевыми как есть – в грязи, пыли, подтеках «слез».

Но сын таможенника Евгения Ильича вел себя чрезвычайно странно. Грудь для рыданий не подставил, шибко обрадованным не выглядел, протокольным жестом предложил «Инессе» следовать впереди себя и повел ее к дому бабушки. (От Муромцевых Евдокия знала, что на следующий день после похорон деда, Сергей уехал на соревнования, к которым готовился в летнем спортивном лагере, и парня ждали только к девятинам.)

Дуся неторопливо шаркала балеткой по плиткам дорожки и суматошно прикидывала, что могло произойти такого, что ее так приняли?! Почему сын таможенника диковато и странно отреагировал на ее появление в поселке? Почему не расспрашивает, что с ней случилось, а молча дышит в спину? Что здесь произошло-то в самом деле?!

На крыльцо дома вышла вдова Муромца Елизавета Викторовна.

И Дуся таки получила ожидаемую реакцию! Вдова прищурилась на парочку из Дуси и Сережи, не поверив глазам, немного растерялась… И наконец-то хоть кто-то всплеснул руками!

– Боже мой, Дусенька, нашлась, моя хорошая!!

Землероева радостно вскочила на крыльцо, обрушилась на долгожданную приветливую грудь и разрыдалась с таким непритворным облегчением, что удивилась сама себе – какой талантище пропадает в туне! По Дусе МХАТ тоскует всем составом.

– Пойдем, пойдем, моя бедняжка, – поглаживая Евдокию по содрогающейся спине, Елизавета Викторовна повела «бедняжку» в дом. – Не плачь, все позади.

Дуся и вдова в обнимку прошли до гостиной. Евдокия приготовилась сочинять и лепетать…

Но замерла на полуслове.

В центре комнаты стоял ее московский шеф Паршин собственной персоной.

Муромцевы, кроме Ираиды Генриховны, тоже встали, услышав из прихожей оглушительные всхлипы. Дуся, собиравшаяся считывать по лицам – кто здесь ей рад, а кто в задумчивости пребывает, повисла на вдове шокированной полуобморочной макарониной.

И висела бы так довольно долго, пока в себя приходила от неожиданности. Но Паршин сделал несколько шагов вперед, перехватил с рук Елизаветы Викторовны безвольную лапшичку и так стиснул в объятиях, что выдавил весь воздух из девичьих легких!

– Ты здесь откуда? – тихо и придушено просипела Дуся в командирское ухо.

Недавний артистический настрой схлынул, как его и не было. Евдокия судорожно размышляла: «А что ей теперь делать-то?!» Начальник тискал ее в объятиях, довольно внятно приговаривал: «Дуська, Дусенька, нашлась, живая!..». То ест врать, что она заблудившаяся невеста Шаповалова, бесполезно в принципе. Все уже в курсе, какая из Дуси Землероевой Инесса Сигизмундовна.

Сыщица висела на крепких командирских руках, в груди ее невольно разрасталась злость – нештатное появление командира все планы поломало! И что ей теперь, спрашивается, Муромцевым втирать?!

Довольно громко Евдокия зашипела в паршинское ухо:

– Ты что не…

Рот Евдокия успела захлопнуть до того, как прокололась! Она собиралась спросить Олега: «Ты что, не прочел мое сообщение на автоответчике?», но вовремя поняла: говорить при Муромцевых о том, что у нее был телефон, но она почему-то не позвонила по нему в милицию, все равно что проиграть не только первое сражение, но и войну с Доброжелателем!

Роль «потеряшки» надо довести до логического завершения. Дуся отстранилась от Олега, заглянула тому в глаза и сочинила на ходу вопрос:

– Ты что, не встречал меня сегодня на вокзале? Да? – Паршин кивнул. – А почему?

Продолжая преданно глядеть на командира, Евдокия успевала боковым зрением захватывать и нескольких хозяев. Теперь, правда, ее интересовала не только их реакция на появление «невесты» в доме, Землероева пыталась вычислить: известно ли им о ее сыщицком промысле? И как тут вообще себя вести?! Ломать комедию или уже выступать не девочкой-«погремушкой», а хитроумным профессионалом сыска?!

Ну и облом! Мозги сломаешь, пока хоть что-нибудь изобретешь.

По сути дела, проще было бы продемонстрировать грязные подол и руки, ускользнуть с Паршиным до ванной комнаты, а там уж пошушукаться.

Но как тут ускользнешь?! Младший таможенный Ильич и адвокатесса Алла попадают под обзор, но смотрят так, что фиг поймешь. Ираида Генриховна восседает в кресле прямо за спиной Олега, на лице первой тещи убиенного Муромца перемешались заинтересованное удивление и чуточка восторга.

«Знают! – поняла по восторженной теще Евдокия. – Знают, что я сыщица, а не «погремушка»!» Ломать комедию и держать паузу, дожидаясь пока взволнованный Паршин назовет ее то ли «сестрой», то ли непонятно кем еще, она не стала. Дуся обвела общество твердым взглядом и распрямила плечи.

Заметив в гостье перемену, тертая адвокатесса Алла чуть насмешливо дернула уголком губ.

Паршин отвечал на поставленное «почему?», хотя по ситуации первой на расспросы следовало бы отвечать бывшей шаповаловской «невесте».

– Я еще вечером из Москвы уехал, Дуся. Мне Николай Васильевич позвонил и сообщил, что ты не приедешь…

– Николай Васильевич тебе звонил?! – отпрыгнув от командира, воскликнула Евдокия. – А где он?! – Дуся обвела глазами комнату.

– Никто не знает, – печально покрутил головой Олег. – Мы…

– А что он тебе сказал?! – не слушая начальника, опять перебивала сыщица. – Он сказал, где его держат?!

– Нет. Не сказал.

– А телефон?! Откуда у него телефон?! Разве похитители…

– Евдокия! – прикрикнул Паршин. – Помолчи немного! Дай договорить.

Шаповалов позвонил Олегу вечером, в начале одиннадцатого. И если следовать расписанию событий, произошло это примерно через полтора часа после похищения. По просьбе подруги Паршин повторил их диалог не только дословно, но и интонационно воспроизводя каждую паузу. Николай Васильевич сказал: «Олег, Евдокия завтра не приедет. Я не могу долго разговаривать, но ты должен ехать в Н-ск. Записывай адрес и телефон моих друзей, они тебе уже все расскажут в подробностях. – Пауза, во время которой Паршин разыскивал бумагу и авторучку. Олег нервничал, просил рассказать, что произошло с подругой. Николай Васильевич не ответил. Только выкрикнул в конце: – Олег, найди Евдокию! Обязательно найди!»

Паршин помчался в Н-ск. Приехал к Муромцевым, где все уже стояли на ушах, поскольку машину их гостя нашли брошенной на обочине засыпанной битым стеклом дороги, а сам он на звонки не отвечал. Общими усилиями картина сложилась в обоснованных предположениях: Николая Васильевича похитили. И если он смог связаться лишь с московским сыщиком, то, вероятнее всего, Шаповалов уломал злодеев только на один звонок. И этот звонок отставной военспец сделал не своим обеспокоенным друзьям. Он волновался за девушку, попавшую в передрягу по его вине, и поговорил с ее приятелем.

– Я думаю, – в итоге общего рассказа, мрачно высказался таможенный начальник, – он не знал, удалось ли тебе, Евдокия, сбежать, и хотел по реакции похитителей угадать – спаслась ты или нет.

Дуся ниже плеч повесила сумрачную голову. Васильевич использовал единственный звонок для того, чтобы Паршин приехал ей на выручку! Дорогой шпион ничего не знал о Доброжелателе, он лишь почуял, уловил его наличие и тут же направил командира к Дусе. Евдокия осталась без денег, документов и телефона. Она могла вернуться в дом Муромцевых, где ей угрожала опасность. Могла пойти в полицию, что в принципе равнозначно. Васильевич отправил к ней Паршина на подмогу и защиту. Как будто не доверял ее находчивости, как будто не знал, в каких баталиях та побывала, не верил, что девчонка выкрутится. Так получается?

Нет! Если б Шаповалов не верил в Дусю, он бы не взял ее с собой в разведку. Тут дело обстоит обыкновенно и понятно: настоящий мужик и друг беспокоился о напарнице.

Евдокия всхлипнула. Ломать комедию не нужно, сердце сыщицы разрывалось от тревоги и признательности к дорогому диверсанту!

Пока «невеста» всхлипывала, Евгений Ильич звонил старшему брату на работу, где тот руководил поисковыми мероприятиями, докладывал:

– Евдокия Землероева нашлась, Максим… Ах, тебе уже позвонили с КПП? Ну тогда приезжай. Сам с ней поговоришь. Не везти же девушку в управление, она по лесу чуть ли не сутки плутала… – Не закончив разговор с начальником ГУВД, таможенный начальник протянул трубку Евдокии: – Поговори с Максимом, Дуся. Скажи коротко, как выглядели нападавшие, что ты вообще запомнила, заметила.

Дуся взяла трубку, закусив губу, помедлила под удивленным взглядом младшего Ильича…

Еще только собираясь к Муромцевым, Евдокия решила, что не будет описывать верзилу с «синими» руками и наводить полицию на воров, тем самым смывая в канализацию усилия Васи Конника. Если по наводке Дуси Муромцы всерьез возьмутся за воропаевских, Александр Сергеевич может сразу же, несолоно хлебавши, возвращаться в столицу, укладывать Сигизмундовну в психушку, а пани Зосю в клинику с уклоном в щадящую психиатрию. Поскольку нет сомнений: Воропай волчара тертый, битый, пуганый. Если поднимется серьезный кипиш, на связь ни с кем не выйдет. Если только через пару месяцев. А за это время, по незнанию и нервам, почти наверняка убьет заложника.

Надо выждать время! Дать козырным людям свои игрища продолжить!

…Евдокия неживым пальцами донесла телефон до уха и помертвело выговорила:

– Алло. Максим Ильич? Я ничего не помню. Точнее, помню. Но… было далеко и страшно. Я как бы только марки машин запомнила…

Паршин задумчиво глядел на подругу и слушал, как обычно востроглазая и смышленая сыщица прикидывается странной помесью заполошной курицы и тупой козы.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – Паршин смотрел, как Евдокия, сидя перед туалетным столиком, сушит феном наскоро вымытые волосы.

Милена выделила Евдокии спортивный костюм и комплект чистого белья (шаповаловскую «Ниву» вместе с розовым соседским чемоданом увезли криминалисты, пытаясь что-то выжать из авто). Как только Дуся быстренько ополоснулась, Олег поднялся на второй этаж в комнату «нареченных» и теперь подпирал косяк закрытой двери. Скрестив руки на груди, глядел на подозрительно засбоившую подчиненную.

– Я вызвала Мирона, – негромко проговорила Евдокия и пышно взбила волосы на макушке. Сыщица готовилась к разносу и ожидала, что матерый полицейский волкодав (в отставке) тут же примется рычать: «Зачем ты снова с ним связалась?!»

Но Паршин неожиданно кивнул:

– Я сам об этом подумал, когда узнал о похищении Васильевича. Результаты какие-нибудь есть? Или… – Паршин хмыкнул, – ты реально в том тряпье весь день шарахалась?

– Не. Не шарахалась. Его только недавно у бомжихи отобрали.

О том, что и как с ней произошло после похищения «жениха» Евдокия (исключая деревенские приключения) уже рассказывала обществу в гостиной Муромцевых. С Олегом что-то исключать сложнее, ему Дуся рассказала уже гораздо больше (о гадких отморозках все же не смогла упомнить). Но и до правды не решилась добраться.

Паршин посочувствовал сообразительной беглянке взглядом, наклонил голову в бок и задумчиво выговорил:

– Землероева, я тебя насквозь вижу. С тобой год за сто идет, так что мы знакомы лет двести. Колись – чего замутила?

Евдокия опустила голову, нашла на костюме крошечный катышек и затеребила его пальцами.

– Дусь, харе темнить, – не давая надежды, что отстанет, настойчиво долбил начальник. – У нас что – типа недоверие возникло?.. Давай колись, чего вы там с Мироном замутили?

– Олег… – замямлила напарница, – я обещала. Если что-то выплывет наружу, пострадает один хороший человек. Он обещал нам помочь найти Васильевича. Если я начну болтать направо и налево, этому человеку, Олежка, голову отрежут. Реально. Про отрежут – не фигура речи, здесь все всерьез. Миронов за меня слово дал. – Дуся подняла печальные глаза на командира. – Как я могу их обоих подвести, а?

– А кто тебя просит кого-то подводить?

– Ты.

Паршин задумчиво оглядел подругу, вытянул дудкой губы.

– Была б ты мужиком… получила б за такие слова по харе.

– Прости, Олег. Я когда к Муромцевым ехала, такой зарок себе дала, так молчать приказывала, что уже не понимаю, о чем говорю. Прости. Я расскажу – не все! – и ты меня ни о чем не спрашивай – откуда, кто сказал… Я рассказала, ты забыл. Договорились?

Паршин пожал плечами и Евдокия повела рассказ в стиле «одному человеку стало известно».

Начальник слушал молча, вопросов, как просили, не вставлял. По мере продвижения повествования, волевое командирское лицо начинало приобретать малиновый оттенок; отлично изучившая патрона Дуся готовилась к разносу. Любое руководство просьб помалкивать – на нюх не переносит!

Евдокия скоренько закончила рассказ и снизу вверх поглядела на Олега.

– Значит воры нарисовались, – без вопросительной интонации буркнул Паршин. – Только этого нам не хватало… – Приготовившаяся к разносу Землероева преданно взирала на патрона и отмечала, что малиновый оттенок щек последнего и не думает менять накала. – О том, на кой хрен ты сюда вернулась, я потолкую с тобой чуть позже, – медленно набирал разгонную скорость бывший полицейский. Разделяя каждое слово, Паршин впечатал в напарницу вопрос, составленный в форме утверждения: – Почему ты. Имея телефон. Позвонила Мирону. А мне только один раз. И то – на автоответчик. – Дуся пристыженно моргнула, Паршин продолжал бомбить ее по всем фронтам: – Ты что тут мне про хороших людей втираешь, а?! – расшипелся шеф, нависая над струхнувшей напарницей. – Почему ты мне не звонила?! Почему гуляла с Сашей по Н-ску, а мне – ни гугу?! Что происходит, Землероева, кого ты дуришь?!

Евдокия мысленно закатила глаза: господи, с кем она задумала тягаться?! С бывшим полицейским из убойного отдела, разматывающим отпетых мокрушников, как леденцы на палочках? С сынами Ильи Муромца, способными влет поймать на слове и заставить тебя признаться, как у классика, «во всем, в чем был и не был виноват»?

Да начальник Н-ского ГУВД и его братишка заставят Дусю согласиться с тем, что это она из микроавтобуса в Япончика стреляла!

Уф! Кошмар и самодеятельность. Но радовало здесь одно: разговаривая с Муромцами, Дуся успела прикусить язык и не сказать о том, что ненадолго раздобыла телефон.

Паршину пришлось сказать. Иначе откуда б в Н-ске Саша с бойцами объявился? На конференцию приехал или случайно приблудился?

Повествовать о том, как глупо нарвалась на деревенских отморозков Дусе жутко не хотелось. Но под гневное шипение начальника, Евдокия прикинула плюсы и минусы признательных показаний и решила: ежели Олег узнает, как лихо расправился Александр Сергеевич с ее обидчиками, то, может быть, отойдет быстрее? И к Саше будет относиться чуть сердечнее, что благотворно скажется на деле?..

– Олег, замолкни, – негромко попросила Евдокия раскочегарившегося шефа.

Шеф подавился упрекающим тезисом. Уставился на Землероеву, как солдат на прыткую блоху.

– Телефон я поменяла на сережки в одной деревне. Потом его у меня отобрали и чуть не изнасиловали.

Через пару минут Землероева и Паршин сидели на краешке постели, когда-то предназначенной для жениха с невестой. Паршин нежно гладил Дусю по плечу и чувствовал себя неловко, как и любой нормальный мужик в подобной ситуации.

Молчал, короче. И вздыхал.

– Как, говоришь, деревня называется? – выслушав рассказ, как будто между прочим, спросил унылую напарницу.

– Даже не думай туда соваться! – мгновенно отстранилась Дуся и строго посмотрела на начальника. – Мирон и его парни там уже достаточно навешали!

– Как скажешь, – точь-в-точь напоминая бывшего врага, серьезно произнес Олег. И Евдокия в который раз подумала: менты и урки ходят по одним дорогам и шибкой разницей не отличаются. – У меня, кстати, тоже новости есть, – уходя от невеселых мыслей, проговорил Олег. – Я выполнил твою просьбу.

Дуся моментально втянула слезинки, выбитые рассказом и сочувствием обожаемого шефа, и, сев на кровати полубоком, заинтересованно приготовилась слушать. Вчерашним днем, созваниваясь с Паршиным, Евдокия узнала, что тот ходил в институт, где училась девушка Фланель. Там сыщика порадовали категорическими и единодушными отзывами: мадмуазель Тереза превосходная студентка, краса и гордость курса – не замечена, не привлекалась, не ославилась.

Но Дуся уже закусила удила.

– Олег, проверь еще, – настойчиво сказала шефу. – Ты мою интуицию знаешь – где-то возле института зарыта крупная собака!

Паршин маленько поупирался. Потом вспомнил, что в отделении полиции, на чьей земле стоит университет, служит его старинный кореш, и отправился туда.

Нарыл. Добыл. Принес. На замечательную иностранную фамилию красы и гордости однокашник Паршина отреагировал с изумительной стремительностью: «Фланель, говоришь? Тереза Фланель? Как же, как же, помню, помню, – хмыкнул кореш. – У нас потом парни неделю ржали: мануфактурную красотку задержали, отрез фланели на «контроле» прикупили… Созвучно, правда? Тереза – отрез… У ее родителей хорошее чувство юмора».

Паршин принес Евдокии крупную добычу. Рассказывал о студенческих проказах таможенной жены и ждал от Землероевой воодушевленных восклицаний.

Дуся же сидела необычайно понурая и мрачная. Покусывала нижнюю губу и морщилась.

– Ну? – в итоге поинтересовался Паршин. – И? Где радость, где вопли «а что я говорила?!»?

– Тоскливо-то как, Олег, – неожиданно вздохнула Дуся. – Тоскливо и паршиво.

– Дак она больше не попадалась, – пожал плечами Олег. – Один раз взяли при «контрольной закупке» в сауне, больше не засвечивалась.

– Да я не о том! – воскликнула Дуся. – Я поступила гадко! Гадко, низко, заштампованно, понимаешь!

– Нет.

– Ох, – вымолвила Землероева и встала, прошлась перед сидевшим на кровати шефом. – А вот Васильевич сразу понял. И мне сказал: «Злая ты, Евдокия». Злая. И он был прав. Тысячу раз прав!

– Да в чем он прав-то?! – Слегка обиженный реакцией Евдокии на отлично выполненное поручение, Паршин удивленно глядел на девушку.

– Я пошла по штампам, – раздосадовано каялась напарница и бродила по комнате, огорченно потирая руки. – Я заштампованная столичная штучка, понимаешь? Пошла по шаблону – раз девушка из провинции, из небогатой семьи, красотка, то значит, – известное дело! – эскортом промышляла! По саунам ходила! – Дуся расстроено присела на табуреточку, сгорбилась. – Стерва я столичная, Олежка. Гадюка.

– Что?!

– Что слышал – стерва и гадюка. Розыскная собака с трафаретными мозгами!

– Так ты хорошая собака, – попробовал Паршин склонить в шутливый тон, поскольку знал, чем у Евдокии самобичевание кончается: исконно русскими вопросами и тоской. – Ты, Дуська…

– Я пальцем в небо целилась, Олег! – перебила Евдокия. – Я отыграться захотела! Найти комок грязнущего белья! Нашла, – сыщица печально усмехнулась, – почти профессионально. Я злая заштампованная стерва, Олежка. Все знают – только гадкий человек вечно думает о людях гадости. А Николай Васильевич… он – мудрый, добрый…

– Ну-у-у, пошло-поехало… Пепла голову посыпать – принести?

– Обойдусь, – грубовато, все еще переживая о том, что подумал о ней хороший мудрый диверсант, буркнула Землероева.

Олег расстроено смотрел на девушку. Он думал, что период самобичевания у сыщицы уже прошел, на памяти Олега Дуся взбрыкивала пару раз и последний кризис произошел примерно год назад. Тогда Землероева всерьез подумывала завязывать с сомнительным ремеслом, заводила с шефом душеспасительные разговоры: «Олег, а ты не думаешь, что мы занимаемся гадким делом, а? Следим, подслушиваем, подглядываем, не хило на чужой беде зарабатываем?..»

Паршин тогда уже знал, что у Землероевой существует чисто русская привычка – ковыряться пальцем в душах и придаваться сомнениям. Повел себя терпеливо:

– Залезь-ка ты, Дуська, в Интернет и набери в поисковике «мутизм», – предложил Олег. – А пока не набрала, кратко информирую. Мутизм, Дуська, – это временная утрата дара речи. Она возникает у человека при обиде, сильном шоке, других психологических встрясках. Человек, подверженный мутизму, не может говорить с обидчиком или собеседником, просто поднявшим на него голос. Он замыкается и молчит, как проклятый. Даже если очень хочет поговорить о том, что его волнует, – замыкается и в лучшем случае мычит и мямлит. И как ты думаешь, Дусенция, что должен делать человек, не умеющий грамотно построить разговор? Он знать не знает о своем расстройстве, он приступает к разговору, а дальше – ни тпру ни ну. Бестолочь одна.

– Не понимаю, при чем здесь наш промысел.

– А притом, что человек, не способный к разговору, может окончательно сбрендить и натворить дел. Он замкнется, черт-те чего накрутит… А дальше что? Мордобой? Суицид? Развод при самом слабом случае или убийство, если вовсе перемкнуло? – Паршин тогда выдержал длительную паузу, внимательно поглядел на Дусю и кивнул: – Наименьшим злом будет визит в нашу контору. И причем хочу заметить: ты не задумываешься о том, почему клиенты конкретно к нам косяком идут?

– Мы не химичим, не подставляем…

– Не шантажируем, – вместо Евдокии подвел черту начальник. – Мы, Дуська, делаем доброе дело – выручаем людей. Помогаем им избавиться от подозрений или убедиться, что рядом с ними находится подлый индивид, двурушник. И если ты сейчас нос презрительно наморщишь и поднимешь лапки, то эти бедолаги пойдут к… к Диме Пучкову, например. А слышала, чем недавно закончилось одно расследование Пучка?

– Его какая-то тетка чуть не пристрелила.

– Вот. – Паршин значительно задрал вверх палец. – Пучок тетку и ее любовника жестко на бабки выставил, а когда они платить перестали, всю дезу слил их половинам.

В итоге после всего сказанного Паршиным Дуся малость возгордилась. И перестала постоянно морщить нос при запахах чужого исподнего.

Как оказалось нынче, на чужую гнусность Евдокия перестала реагировать, но перестроилась на собственные рельсы. «Без комплексов, видать, не может», – расстроился Олег.

– Что будем делать? – спросил бывший полицейский унылую напарницу. – Информация ведь – в масть. Терезу надо разматывать.

Евдокия грустно хмыкнула:

– Разматывать отрез фланели. Ты, Олег, нарочно меня дразнишь?

– Да нет. Говорю так, как привык. Удивляюсь только, куда у тебя весь пыл пропал. Обычно несешься, что тот паровоз – на всех парах, не остановишь. – Паршин присмотрелся к Евдокии, пыла так и не увидел, проговорил: – Понимаю. Вспомнила о Васильевиче. Распереживалась, что тот плохо о тебе подумал, и решила, будто он прав на сто процентов, а оправдаться здесь же и сейчас невозможно… Но хватит, Дуся, нюни разводить. Пора работать.

Евдокия подняла на шефа удивленные глаза: какой, однако, прозорливец! Все увидал, все разглядел, вывод сделал правильный, тон верный подобрал – дал слабенькую оплеуху и мозги поправил.

– Нам надо решить, как использовать полученную информацию, – деловито продолжал Олег. – Придержать ее и приглядеться? Или надавить и размотать? Ты, Евдокия, здесь больше в теме, так что предлагай.

Евдокия встала с табуреточки, прошла до окна и заговорила, глядя на готовящийся к ночи сад.

– Когда я собиралась ехать сюда, то не сказала Миронову всей правды, Олег. Саша не тот человек, с которым хочется и нужно делиться ощущениями. Тебе скажу. – Дуся повернулась к Паршину. – Во время разговора с тем самым хорошим человеком, как только я узнала о Доброжелателе, у меня вдруг мелькнула мысль: «Обаньки! Так я же знаю кто он!» Я толком не успела эту мысль оформить, она промелькнула, а человек продолжал рассказывать интересные вещи, и я отвлеклась… – Дуся расстроенно поглядела на командира. – Олег, я отвлеклась! И мысль ушла.

– А ты уверена, что она вообще была? – с прищуром произнес начальник, отметив, что напарницу оставила зеленая тоска.

– Уверена. Когда я была здесь с Васильевичем, то не знала о существовании Доброжелателя. Мы, Паршин, убийцу практически наощупь искали. Но как только хороший человек добавил в портрет убийцы конкретики, у меня чисто рефлекторно сложился некий образ. Но я, Олежка, его потеряла. Отвлеклась и потеряла. Позже попыталась восстановить логическую и ассоциативную цепочку – не получилось. Решила: вот приеду в этот дом, обстановка подтолкнет воображение и память… Но пока – бесполезняк. Воображение молчит, интуиция безмолвствует, туман, туман…

Паршин, всегда любивший, когда Землероева начинала культурно выражаться, незаметно хмыкнул: Дуська в полной норме, раз пошла выписывать виньетки-кандибоберы.

– Хочешь, я Терезу размотаю? – предложил начальник. – У тебя там вроде не сложилось

– Еще чего! Фланель – моя. Женщина, попавшаяся на «горячем», с мужиком откровенничать не станет!

– Ой ли, Дуся? – усмехнулся повидавший виды сыщик.

– Замяли, – отметая продолжение, произнесла подчиненная. – К Терезе я пойду.

– Когда?

– А как только увижу, что она одна, так и подойду. У нас, Олег, на реверансы с веерами времени не осталось.

– Думаешь, Тереза и есть Доброжелатель?

– Практически исключено. Переживаю об обратном и потому потороплюсь.

Сосредоточенно о чем-то думая, Дуся вплотную подошла к закрытой двери, постояла перед ней, напряженно готовя взгляд и мысль. Нажала на дверную ручку.

Когда девушка вышла в небольшой коридорчик второго этажа, Паршин едва удержался, чтобы не перекрестить прямую как струна беззащитно тонкокостную спину.

Но передумал, следом поспешил.

10 отрывок

Отмытую второй раз за день Евдокию дожидалось общество. Пока Дуся приводила себя в порядок, к родне успел примчаться шеф городской полиции. По просьбе и впрямь измученной гостьи следователя Максим Ильич не захватил, договорился, что ее показания запротоколируют завтра.

На вошедшую в гостиную Дусю и маячившего за ее спиной Паршина настороженно смотрели восемь человек: сыновья и невестки Ильи Муромца, Милена и Сергей, Ираида Генриховна с сыном Казимировичем. Все ждали и надеялись, что пришедшая в себя беглянка вспомнит и скажет нечто новое, опомнится от пережитого и даст хоть какую-то ниточку к похитителям их друга!

Евдокия чувствовала себя паршивей некуда. Она могла сказать, кто и почему похитил дорогого для всех Васильевича. Но не имела права.

…Во время разговора с Максимом Ильичем сыщице казалось, будто она бродит по кругам ада. Спускается все ниже, к жару. Зубовный скрежет собственного сердца звучал в ней оформлением пылающей преисподней. Евдокия едва умудрялась бороться с желанием удрать и спрятаться от пытливых взглядов, от своего вранья, от людей, с ума сходящих от тревоги за друга!

– Мне постоянно казалось, что за мной кто-то идет, – пряча глаза, рассказывала Евдокия. – Я до рассвета просидела в каком-то овраге… потом пошла, как оказалось, в противоположную от поселка сторону… Денег нет, голосовать на дорогах боялась…

Все эти повторные бредни вполне сошли б для «погремушки» Инессы Сигизмундовны. Но Дуся уже знала, что совсем недавно в этой же гостиной звучали слова Паршина. Олег, успокаивая взволнованных людей, говорил, что Евдокия поразительно боеспособная и стойкая девица. Она выживала и не в таких передрягах.

Но Дуся продолжала вести роль. Солировала для одного единственного человека: плела тенета для ушей Доброжелателя. Наматывала странности, тайком ловила взгляды и переглядки, пыталась угадать: кто из Муромцев замутил опасную интригу? Кто смог войти в доверие к портовикам и уркам, кто так нажал на смотрящего, что тот похитил друга главного полицейского Н-ска?!

Старшая невестка Алла?

Она, как стало ясно, на короткой ноге с Иваном Воропаевым. Как адвокат по уголовным делам и бывший прокурорский деятель имеет крепкие связи по обеим сторонам закона.

Максим, Евгении?

Они завязаны на криминальных разборках и портовых делах. Знают обо всем, что происходит в городе. Имеют рычаги.

Евдокии приходилось начинать как будто заново. По дороге в Н-ск Николай Васильевич просил ее не приближаться к профессионалам, не лезть в их разговоры и не пытаться умничать. «Твоя задача – женщины и дети, – предупреждал Шаповалов. – На своем поле я справлюсь без тебя, ты Дуся, – фактор дестабилизации, глаза и уши».

А оказалось, что язык и мозги! Евдокия уже понимала, что украсть дневники и убить Илью Муромца не мог один и тот же человек (если только это не Ираида Генриховна, бывшая в каждый из тех дней дома, но рассматривать чуть ли не девяностолетнюю бабушку с артритными пальцами как реальную убийцу – смешно до невозможности!). Наблюдая за тем, как переглядывались Муромцы, Евдокия пыталась вычислить – а не задействован ли здесь тандем? А не работает ли Доброжелатель с кем-то в паре?

Максим и Алла… Муж и жена. Они приехали в поселок практически в момент убийства Ильи Владимировича…

Нет. Не выходит. Когда пропали дневники, обоих не было в России.

Пару из Евгения и Терезы также можно исключить – дневники они могли стащить, но в день убийства пропадали в городе.

Тереза и Алла? Два брата объединились против отца? Деверь и невестка снюхались?!

Ох! Голову сломаешь!

Привирать и одновременно думать о делах было невероятно сложно. Но упустить момент, когда все Муромцевы собраны перед ее глазами в одном месте, значит струсить, еще и в драку не ввязавшись! Если в аду есть тонкий лед, то Евдокия на него ступила.

Причем выступала фигуристка Землероева не вполне успешно. Максим Ильич все больше хмурился, и Дуся подозревала, что не будь она его гостьей, не привези ее сюда друг Муромцевых, не взявший бы в разведку непроверенного человека, Ильич уже давно прицепился б к нестыковкам, нажал на сыщицу и расколол от головы до попы!

Но удержался. Пожалел. Поверил выбору военспеца, который не позвал бы на подмогу девицу с душком, сиречь с душонкой темной и изнаночной.

– Спасибо, Евдокия, – сказал Максим Ильич и встал с дивана, нашаривая в нагрудном кармане рубашки пачку сигарет. – Пойдем-ка, Женька, перекурим, потолкуем.

Два брата вышли. Вслед за ними потянулась и Алла. Евдокия сделала Паршину круглые глаза и мельком, но выразительно переметнула взгляд на Терезу: пора работать, шеф, момент удачный. Сергей как раз позвал Милену прогуляться по поселку до друзей. Евдокии показалось, что девушка с удовольствием поболтала б с гостьей, оказавшей крутой московской сыщицей, но Землероева устало прикрыла веки, и дочь таможенника потрусила вслед за братом на прогулку. Не стала приставать с расспросами к изнуренной гостье.

Как только брат и сестра вышли, Землероева «очнулась»:

– Тереза, простите, пожалуйста, не могли бы вы мне дать, гм, кое-что из женских штучек. Максим Ильич забыл прихватить мой чемодан.

Молодая женщина, только что собравшаяся вынести в кухню поднос с чайными чашками и коньячными бокалами, кивнула:

– Пойдем. Только посуду в машинку поставлю. Или… тебе срочно?

– Очень!

С посудой тут же вызвался разобраться любезный театральный критик.

Евдокия и Тереза прошли мимо перекуривавших на крыльце мужчин, Дуся направила на Паршина осторожный взгляд, просивший придержать Евгения как можно дольше. И поспешила за Терезой, грациозно скользившей по дорожке к семейному гнезду. По пути настраивалась быть жестокой.

Тереза провела гостью в многофункциональную ванную комнату, распахнула шкафчик, заполненный дамскими принадлежностями, проговорила:

– Выбирай.

Евдокия плотно закрыла за собой дверь, нажала на нее спиной и, мрачно глядя на повернувшуюся к ней женщину, сказала:

– Ну что, поговорим?

Красивое лицо жены таможенника вытянулось. В глазах мелькнул вопрос: «Что ты имеешь в виду, о чем нам разговаривать?!» – но быстро испарился.

У каждого в жизни случаются моменты понимания. Евдокия еще только говорила: «Поговорим о том как было весело париться в «Эдеме»?» – а Тереза уже сломлено искала, на что сесть.

Присела на захлопнутую крышку унитаза, сгорбилась и спрятала лицо в ладонях.

– Я знала… – донеслось до Дуси. – Знала, что когда-нибудь так и будет… что кто-нибудь придет и спросит… Я только один раз. Один раз сходила с девчонками на вызов! У меня мама заболела, денег нет, а сапоги прохудились…

Тереза рассказывала, как тяжело ей приходилось в институте, как она постоянно выкручивалась, добывая деньги – работая ночами, она не высыпалась, экзамены заваливала, потом пересдавала…

Четко глядя в макушку уничтожаемой женщины, не ведясь на жалость, Евдокия выбросила вопрос:

– Это ты украла дневники Ильи Владимировича?

Быть доброй – просто. Но при жизненно важных операциях, бывает, необходимо стать бездушной.

Тереза подняла к Евдокии лицо, по которому катились слезы. Дуся удержала взгляд безжалостным.

– Вы не понимаете… ты не понимаешь…

– Это ты украла дневники?! – с напором почти выкрикнула сыщица.

– Да. Я. – Тереза выпрямилась и стала походить на человека, решившего медленно, камень за камнем, снимать булыжники с души. – Мне приказали.

– Кто?

– Не знаю. Честное слово, не знаю! Мне пришло СМС на телефон…

Дуся перебила нерешительно мямлившую женщину:

– Что конкретно было там написано?

– Что конкретно… – Тереза собрала на лбу морщины, закусила уголок губы. – Там было так: «Свекор знает о твоем прошлом. Если хочешь сохранить все в тайне, забери последний из написанных дневников из его сейфа и положи в мусорный ящик у скамейки напротив чугунной бабы. Сообщение сотри. На выполнение – два дня». Кажется, так…

Сыщица попросила уточнить:

– Что за баба такая?

– А, – махнула ладонью Тереза. – Скульптура одна на берегу, тут поблизости. Мы все ее чугунной бабой зовем.

– Только вы? Или весь поселок?

– Весь поселок, – растерянно подтвердила женщина. – Да там вообще полгорода гуляет. По выходным, а в будни – пустота.

– Ты сказала, что тебе приказали украсть только один дневник. Так?

– Да.

– Но ты стащила тетрадки за шесть лет.

– Так я же шесть лет назад с Евгением встретилась! – Тереза прижала ладони к груди. – Я не доверяла анонимному сообщению, хотела проверить, знает ли Илья Владимирович о моем прошлом и…

– Понятно, – перебила Дуся. Времени на лишние объяснения не было. В любой момент в дом мог вернуться муж проказницы Фланель. – Ты подсмотрела, кто пришел за дневниками?

Тереза вжала голову в плечи.

– Ты что? Зачем же дергать Бога за усы.

«Разумно, но недальновидно», – подумала сыщица. Уж она бы трусить не стала, а пошла ва-банк! Человек, заказывающий пакость, и сам не безгрешен. Так что тут возможен разворот для торга.

Но это, как понимала Евдокия, выглядит просто лишь со стороны. Женщина, измученная многолетним страхом, проклинающая день, когда любимому мужу предложили баллотироваться в мэры, не способна на решительный поступок: нервы чересчур подточены, перегорят от малейшего перенапряжения. Тереза с ума сходила, когда представляла, как ушлые журналюги докопаются до ее единственного(?) похода в сауну. Выборы главы крупного портового города – мероприятие серьезное, подкапываться и искать компромат начнут со всех сторон.

И уж если госпожа таможенница не нашла в себе силы признаться в краже дневников даже после убийства свекра, то дело и вовсе швах. Петлей вовсю попахивает или горстью снотворных таблеток.

– В СМС стояла какая-нибудь подпись?

– Нет.

Плохой признак, насупилась Землероева, глядя на измученную женщину.

– Тереза, вспомни очень тщательно. На день, когда произошло убийство Ильи Владимировича, у тебя был загодя составлен план?

– Да. Я собиралась делать стрижку…

– Произошли какие-нибудь изменения? – не дожидаясь полного ответа, нетерпеливо бомбила сыщица.

– Ну… да. Я записалась на пятнадцать тридцать, приехала к стилисту, а в салоне электричество отключилось. Пришлось дожидаться полтора часа, пока электрик…

«Совсем паршиво», – слушая Терезу, загрустила сыщица. Мадам из тех женщин, что не делают секретов из похода к (наверняка) самому лучшему парикмахеру города. Младшие супруги Муромцевы на момент убийства Владимировича были обязаны присутствовать на территории домовладения. Но мадам не могла вернуться с неостриженной головой. Ее машина, как знала Дуся, в тот день в сервисе блаженствовала, и мужу пришлось дожидаться, пока супруга оболванится…

– Что мне делать, Евдокия?!

Выход был один.

– Тереза, тебе придется срочно лечь в больницу. У тебя есть знакомый врач?

– Да, да, – судорожно закивала бывшая Фланель. – А зачем мне ложиться в больницу?

– Чтобы исчезнуть из этого дома и быть под охраной, – не стала подбирать выражений и юлить Землероева. – Уехать нужно уже сегодня ночью. Желательно – сейчас. Вот только что сказать Евгению?..

– Ну, это пустяки, – испытывая видимое облегчение, отмахнулась Тереза. – Моя школьная подруга работает в частной клинике. Пару раз у меня случались почечные колики, так Женя даже «скорую помощь» не вызывает, сам меня туда везет.

– Это хорошо, – задумчиво и не совсем в тему пробормотала Евдокия. – Давай-ка я сейчас выйду из дома, скажу твоему мужу, что у тебя живот прихватило…

– Бок, а не живот, – поправила Тереза.

– Не важно. Важно здесь другое, подруга. В больнице ты не должна есть ничего, что принесут из дома. Уяснила? – Евдокия наклонилась над сидящей на крышке унитаза собеседницей, с максимальной строгость посмотрела той в глаза, и повторила: – Ничего, Тереза, понимаешь? Нельзя съесть даже яблоко, которое из дома принесут. И постарайся меньше выходить из палаты. За территорию больницы – вообще ни ногой.

– Господи, – поежилась жена таможенника. – Ты думаешь, все так серьезно?!

– Про убийство свекра напомнить?

– Нет.

– Об остальном поговорим потом. А сейчас в темпе собирай манатки.

Через пятнадцать минут после того, как Евдокия вышла из дома младших Муромцевых, таможенник погнал машину до больницы.

* * *

– Это ты Терезу выставила?

Паршин сидел в небольшом угловом креслице жениховских апартаментов и наблюдал, как Евдокия разбирается с привезенным из города по приказу старшего Муромца чемоданом, собирается развешивать на плечики одежду.

– Я, – коротко подтвердила Землероева и, закусив губу, прикинула – стоит ли доставать из багажа и перемещать в шкаф яркие тряпочки «невесты безделушки»? – Пожалуй, уже нет, – сказала сама себе и ответила Олегу: – Терезе здесь становится опасно, Паршин. В день, когда произошло убийство Ильи Владимировича, ее случайно не было дома и она случайно не попала в подозреваемые. – Дуся задержала на весу кофточку, пристально поглядела на начальника и произнесла: – Я думаю, Олег, тебе не надо объяснять, какой тут финт мог затеваться.

– Ну-у-у… – Паршин получил информацию и задумчиво прокручивал ее в мозгах. – Предполагаешь, что из Терезы готовили козла отпущений?

– Практически уверена. И даже скажу больше. Я почти не сомневаюсь в том, что после убийства свекра Терезу через пару дней нашли бы мертвой. А в ее вещах обнаружились бы пропавшие дневники Ильи Владимировича, сплошь испятнанные ее отпечатками пальцев. Человек, в присутствии многих свидетелей застреливший опытного «конторщика» и сторожевую собаку, способен на многое, Олежка.

– Согласен. То есть… из подозреваемых ты нашу Фланель уже выключила?

– Сохранила, как вариант.

– Тогда… – Паршин раздумчиво надул щеки, – в подозреваемых у нас остаются только три человека: Максим, Алла и Модест.

– Четыре, – поправила Евдокия, расставляя на полочке косметику. – Еще есть первая теща Ильи Владимировича.

– Смеешься? Ей девяносто лет! У нее пальцы под спусковой крючок не пролезут!

Евдокия отошла от чемодана, села на уголок кровати и серьезно поглядела на начальника.

– Три дня назад, когда я фотографии с Генриховной рассматривала, обратила внимание на то, что она везде сидит чуть ли не в обнимку с первой женой Евгения – Татьяной. Они, Олежка, раньше жили в одном доме, Евгений новый выстроил лишь после женитьбе на Терезе: вторая жена не ужилась с первой свекровью-бабушкой. Показывая мне фотки, Генриховна раза три повторила: «А это наша Танечка». А вот на Терезу она до сих пор порыкивает и это бросается в глаза, Олег.

– И что? Татьяна живет за границей с новым мужем.

– А ты проверь. Проверь, где бывшая супруга обретается, через свои связи в московском ОВИРе.

– Евдокия. Татьяны не было в поселке в тот день.

– Олег. А я тут к шлагбауму огородами пробиралась, – в тон воткнула Землероева, – так хочу сказать: со стороны дороги и леса поселок защищен, а от реки проникнуть – можно. Отсекая подозреваемых со стороны, Марина Сомова, как бывший следователь упирала на момент: во флигеле рядом с хозяином находился выдрессированный пес, которого застрелили уже после убийства Муромца. Буран чужого на территорию в жизни не допустил бы! Но что, если Татьяна приехала поговорить с бывшим свекром…

– Подожди, – перебил Паршин. – Ты хочешь сказать, что Татьяна секретно пробралась в поселок уже с намерением убить Владимировича?!

– Да нет же, Олег! Выслушай меня! В тот день Казимирович выезжал в город, он мог провезти Татьяну на территорию в такси – жильцов не проверяют! А уже после, после того как ей пришлось убить бывшего свекра, она вышла отсюда через пляж. Там можно выбраться.

– Но откуда она пистолет Муромца-то взяла?!

– А все оттуда же. Она пришла поговорить. Муромец во флигеле работал, сейф стоял раскрытым…

– А Буран! – со стоном перебил Олег. – Дуська, ты бредишь!

– Брежу, – согласилась Землероева. – Но тем не менее вполне могу представить картину: Татьяна приезжает поговорить со свекром, видит пистолет в раскрытом сейфе и, когда разговор не складывается, решается на убийство. Собаку в тот момент отвлекали либо Казимирович, либо его маменька. Каждый из них Бурана боялся, так почему бы, по приходе в кабинет Муромца кому-то из них не попросить хозяина сказать собаке: «Фу, свои! Сидеть». Пес бросился на убийцу уже позже, когда выстрел прозвучал.

Паршин тягуче глядел на Землероеву. Кривил губы и недоуменно головой качал.

– Представить не могу, Дусенция, что ты такая бестолочь… Татьяна не может быть Доброжелателем! Она за границей живет!

– Где она живет, мы, Паршин, позже поговорим. А сейчас я тебе вот что скажу – Танечка крутила романы на право и налево, – жестко выговорила Евдокия. – Женька любил ее до жути, но когда ему глаза раскрыли, конечно же развелся. Женщина, сама работавшая на таможне и заводившая романы с половиной городских ментов и таможенников, может иметь источники информации. Женщина, пытавшаяся влезать в серьезные дела, может затаить злобу на свекра, заставившего ее отказаться от амбиций. Ираида Генриховна, души не чаявшая в первой невестке, могла дать ей алиби и сынка подговорить.

– Все сказала?

– Нет. Я понимаю, Паршин, что мои предположения выглядят горячечным бредом, но не хочу упускать ни малейшей…

– Евдокия! – снова перебил Олег. – Татьяна могла приказать Терезе украсть дневники лишь в одном случае – если она загодя готовила убийство свекра и Терезу как подозреваемую! Нам легче попросту выдвинуть в фигуранты Казимировича!

– Согласна. Но Казимирович, Олег, – не мент. Он бонвиван и театральный критик. А хороший человек уверен, что Доброжелатель полицейский или таможенник в чинах.

– Ты ненормальная, – простонал начальник.

– Нет, Олежка, я ищу потерянную мысль. Устраиваю гипервентиляцию мозгов.

Отставной полицейский махнул рукой на девочку, устраивавшую сквозняк в извилинах, встал с кресла и, подойдя к внушительной тумбочке, принялся подтаскивать ее к двери.

– Ты чё делаешь-то, Паршин? – опешила подруга.

– У тебя, Дусенция, от усталости ум за разум заходит, пора спать укладываться, – подволакивая тумбу и пыхтя, сказал начальник.

– Ты собираешься со мной улечься?!

– А ты думала, я тебя одну здесь оставлю? – поворачиваясь к Евдокии, проворчал Олег. – Даже не мечтай. – Евдокия ошарашенно смотрела на начальника, начальник задумчиво вытянул губы и поглядел на толстый шерстяной ковер под ногами. – Могу, конечно, как верный пес, на коврик у двери лечь…

– Да ты можешь ложиться где угодно! Что Муромцевы скажут?

– А я уже им намекнул, что у нас, Дусенция, производственный роман, – хмыкнул Паршин, сел на кровать и начал стягивать носки.

«Верный пес» захрапел едва донес голову до подушки.

Приодетая в целомудренную пижаму Землероева усмехнулась: «Хорош, охранничек…» Вытянулась в струнку параллельно шефу, прислушалась к ощущениям: как-никак сбылась мечта идиотки – она в одной постели с любимым мужчиной!

Но ощущения не появлялись. Их вдрызг прибило сном.

* * *

Утром, едва проснувшись, Евдокия поглядела на дисплей мобильника, купленного ей Мироновым. От Сергеевича в половине второго ночи поступило сообщение: «Срочно позвони».

Дуся осторожно вышла в гостевую ванную (Паршин, проведший прошлую ночь в дороге, даже ухом не повел). Забилась в уголок и вызвала единственного абонента, внесенного в память телефона:

– Алло, Александр Сергеевич, доброе утро, – зашептала сыщица, – это Евдокия. У нас что-то случилось?

– По ходу – да, – голос авторитета звучал совсем не заспанно и весьма, весьма расстроено. – Мне воропаевские стрелку забили.

– Какую ст… – начала Евдокия, тут же опомнилась и повернула вопрос иначе: – Зачем они вас вызывают?

– Они нас с тобой, Дуся, вызывают, – мрачно поправил Миронов. – Ты должна приехать вместе со мной – обязательно. – Последнее слово авторитет выговорил с нажимом.

Дуся почувствовала, как диафрагма подняла желудок до горла. Придушила в голосе испуг.

– Когда? И где? – спросила деловито.

– Ровно в половине одиннадцатого. Офис Семинариста. Машину за тобой прислать?

– Да. Я подойду к выезду из поселка через двадцать минут.

Евдокия выбралась из крошечной ванной комнаты. Паршин лежал навзничь и смотрел на девушку пытливо.

– Доброе утро, Дуся. Чего так рано встала? Почему лицо такое озабоченное?

– Прыщ на носу вскочил, – не моргнув соврала Землероева. – Доброе утро, Олег. Уже совсем не рано, десятый час.

Брать на воровскую стрелку мента – уму непостижимо. Если Паршин узнает, куда и с кем Евдокия едет, не отпустит ни за что.

«Придется врать и дальше», – решила Дуся. Сочинила на бледном личике индифферентное выражение и пустилась во все тяжкие:

– Тебе кофе сделать? – спросила заботливо, доставая из шкафа одежду, соответствующую обстоятельствам посиделок с местным криминалитетом.

– Угу.

На то, что Дуся сняла с вешалки городской костюм, Олег не обратил внимания. (Мужчина – что с него возьмешь.)

– Тогда я сейчас умоюсь, а ты пока тумбу от двери отодвинь…

Евдокия быстренько умылась и стремительно подкрасилась, мазнув по губам помадой. Паршин дожидался своей очереди – зубы чистить.

Дуся вышла из ванной комнаты. И чувствуя себя мелкой интриганкой, предательницей, короче говоря – иудой, проворковала:

– Жди здесь. Я кофе сделаю, попьем вдвоем и поболтаем.

Ангельски послушный шеф кивнул и улыбнулся.

«Убьет, – сбегая по ступенькам лестницы на первый этаж, подумала Землероева, прижимая к груди сумочку, которую стянула с тумбы, когда доверчивый начальник отправился утренний марафет наводить. – Но вначале уволит». Евдокия представила, как Паршин минут двадцать будет дожидаться кофе, маленько сам вскипит – куда Дусенция запропастилась?! Вдруг прихлопнули девчушку, пока он на втором этаже бестолково куковал!..

Картина напрягающая, но выбора у Дуси не было. Не оставь она начальство куковать, с Паршина станется – запрыгнет в автомобиль, что дожидается его у ворот, и догонит Евдокию у шлагбаума.

Дуся выбежала на крыльцо. В теньке веранды на шезлонгах сидели мать и сын – Ираида с Казимировичем.

– Доброе утро, – воспитанно поздоровалась Землероева и, как только услышала ответное приветствие, выпалила: – Мне надо уехать. Срочно! Олег еще спит. Проснется, скажите, что у меня дела в городе.

– А-а-а… – разинул рот критик.

– Мне некогда! Потом поговорим! – на бегу выкрикнула сыщица и припустила к воротам.

* * *

Когда на дороге к КПП поселка показался один из автомобилей, на которых мироновские бойцы в Н-ск нагрянули, Евдокия набрала на своем вернувшемся к ней с чемоданом мобильнике номер Паршина.

– Олег, прости, я уезжаю. Мирону стрелку забили. Мне необходимо там присутствовать.

В трубке успел раздаться гневный вопль, прежде чем покаявшаяся сыщица нажала на отбой.

От Александра Сергеевича едва ощутимо тянуло перегаром: наводя мосты с портовиками, Миронов вечером немного оттянулся, но выглядел достойно и почти свежо. Хотя и хмуро.

Дусе не понравилось, как напряжены шеи сидящих впереди Димона и водителя Толяна; лишь только пересев в салон мироновского «лексуса», девушка ощутила тревожные флюиды, распространяемые мужиками.

– Александр Сергеевич, у нас что-то не в порядке? – негромко спросила Дуся, повернувшись к Саше полубоком. Миронов поморщился, потеребил пальцами выбритый подбородок. – Александр Сергеевич, когда вы не отвечаете, вы меня пугаете.

– Семинаристу удалось перенести стрелку на свою территорию. Если воропаевские согласились встретиться у пролетарских, значит, не все так уж плохо, – тяжеловесно произнес авторитет.

– А в чем вообще дело-то?! О Николае Васильевиче что-нибудь известно?!

– Дусь, ты всегда такая нетерпеливая, а? У нас не принято болтать по телефонам – приедем, там и узнаем!

Миронов позволял себе покрикивать, а значит – нервничал.

Диафрагма Дуси вновь затеяла игру с желудком, по позвоночнику заскользили ледяные пальцы страха. Евдокия мысленно подготавливалась к жуткой новости: воропаевские грохнули Васильевича. Сначала пытали, а потом убили.

Девушка оглянулась: за «лексусом» патрона ехали автомобили сопровождения. Повернулась прямо: Дмитрий машинально поправлял подмышкой кобуру.

«Эх, надо было с Паршиным проститься по-человечески! И маме позвонить «с курорта»…»

Помимо Митрохина и Конника в кабинете Семинариста находился новый персонаж. Низкорослый, почти квадратный накачанный мужик лет сорока, со зверским взглядом. Когда ему представили вошедших, он, сидя в кресле, дернул подбородком и, наклоняя голову, отвернулся, тиская между колен кулачищи с расплющенными, фиолетовыми костяшками.

Дусе его взгляд показался абсолютно людоедским. Встречая прежде подобных колоритных персонажей, Евдокия быстро переходила на другую сторону улицы. Нынче сподобилась быть ему представленной.

– Это Моня, – отрекомендовал качка-людоеда Семинарист. – Правая рука Иваныча.

Мирон и Моня взаимно прищурились, попялились, как два боксера перед схваткой. Руки друг другу не предложили. Все сели.

Помолчали.

Занимая вынужденную паузу, Евдокия исподволь поглядывала на Митрохина и пыталась угадать: вчера Семинарист на славу погулял с Мироном и оттого сегодня бледный? Или ситуация сложилась и для него покойницкая?

– Семён? – выжидательно посмотрев на Моню, произнес Загребин-Конник. – Может быть, начнешь?

Воропаевский заместитель еще пару раз стиснул пудовые кулачищи и приступил…

В офис Семинариста Евдокия приехала, без всяких натяжек, перепуганная до смерти. Готовилась к кошмару. Хотела попросить Толяна остановиться у магазина, носовых платков купить. Сразу две дюжины.

Слушая Семена-Моню едва удерживалась, чтоб не пуститься в пляс: Семен повествовал о замечательных вещах! Как песнь слагал во славу советских войск специального назначения!

Если верить словам Семена-Мони (а не верить им нет смысла) и немного окультурить текст, то получилось так.

После того как Евдокия удрала от дороги, где им подготовили засаду, Васильевич засаду ОБЕЗВРЕДИЛ. Скрутил трех мужиков и одну драчливую тетку. Погрузил их в «газель» и отвез в тихое местечко, где, не вынимая из «газели», допросил с пристрастием.

Мужики, как на подбор, оказались бесстрашными и устойчивыми к боли. Тогда Васильевич предложил тетке нос отрезать, тетенька подумала, подумала: как ей дальше жить без носа? Дед решительный попался, откромсает ноздри и не хрюкнет, – и сдала Воропая со всеми потрохами. Сообщила, где их с украденным товарищем шпионом ждет гражданин смотрящий.

Шаповалов на грузовичке, полном горе-похитителей, отправился туда.

Известную «газель» спокойно пропустили в ворота некоего домовладения. Там Васильевич преспокойно уговорил лечь отдохнуть еще парочку неповоротливых горилл. Прошел непосредственно в покои.

Что произошло в покоях – неизвестно. Но из дома Николай Васильевич вышел уже в сопровождении Иван Иваныча. Иванович немногословно, но выразительно «пожурил» охранников и под угрозой пистолета уселся за руль собственного автомобиля. Понукаемый тем же пистолетом, уехал-с в неизвестном направлении.

Ур-р-ра!!!

Слушая людоедского качка, Евдокия едва удерживала ноги от чечетки, ее переполняла радость, гордость, ликующие крики – знай наших! – рвались из горла. Но полноценно ликовать мешала мысль: «Какая же я дура, бестолочь, тетеря косорукая!!» Если б в нужный момент Евдокия нажала на нужную кнопочку и заблокировала дверцы «Нивы», как приказывал Васильевич, то сейчас сидела бы не в обществе авторитетных урок, а находилась рядом с другом Шаповаловым! (Ну и смотрящим Воропаевым, конечно.) Она бы не ломала голову, не съезжала с разума от тревоги, не возвращалась к Муромцам… Сашу бы не вызывала и втык от Паршина не получала!

Кошмар. Минут через пять Землероевой уже казалось, что во всем виновата лишь она одна.

Но тут разговор коснулся ее героического выступления.

Два мужика, что отправились за сыщицей в погоню, на дорогу возвратились к шапочному разбору: «газель», шпион, братва и одна тетка – исчезли в непонятном направлении. Мужики маленько почесали в репах, сели на водительские места «жигулей» и ЗИЛа, подпиравшего хвост «Нивы», и уехали с места событий.

Так на обочине дороги, засыпанной битым стеклом, и оказалась одинокая машина с московскими номерами и розовым чемоданом в багажнике. Эту машину позже нашли. И подняли весь город на уши.

Прослушав полную реконструкцию дорожных событий, Дуся тут же прекратила каяться. Вспомнила. Только у одного из нападавших был пистолет в руках, и этот самый нападавший, вместо того чтоб взять Васильевича на мушку – или, не дай бог, выстрелить! – пустился в погоню за девочкой в котятах! Оставил братанов при газовом баллончике, бейсбольной бите и одной боеспособной тетке.

Умора.

Эти же самые мужики, кстати, и к домовладению, откуда Шаповалов умыкнул смотрящего, опоздали минут на двадцать. Так что, получалось, драпала по лесу Евдокия не впустую. Она Васильевичу шибко помогла, когда часть нападавших увела за собой! Причем с запасом расстояния, надолго.

И вот уже почти двое суток от Воропая и его похитителя ни слуха ни духа. Братство уркаганов находится в сильнейшем беспокойстве. (Тут надо коротко заметить, что беспокойство Моня выразил так неаккуратно, что у Дуси уши трубочкой свернулись.) И если пришлый столичный авторитет в темпе не отловит своего ушлого родственничка, то отвечать придется уже им обоим.

После слов угрозы в кабинете ненадолго воцарилось молчание. Радовалась Евдокия рано. Мирон сидел – мрачнее тучи.

– Та-а-ак, – наконец многозначительно протянул Сергеевич. – Как понимаю, ты мне предъявляешь, Моня?

11 отрывок

Моня не менее многозначительно набычился. И Александр Сергеевич приступил к детализации возникшего недоразумения, сиречь – к разборкам:

– Иваныч знал, чьего гостя по его приказу умыкнуть собрались? Знал, что Васильевич не простой мужик, не лох педальный?

– Он фраер! – злобно прошипел Моня. – Фраер стрёмный! Тебе объяснить, что бывает с фраером, задравшим хвост на законника! Его… – подручный Воропая грязно выругался.

– Ты с кем бакланишь, Моня! – взвился Миронов. – Фильтруй базар!

– А чё мне его с тобой фильтровать?! – не остался в долгу воропаевец. – Ты свой авторитет, Мирон, просрал, когда его на бабки променял!!!

Затевалась нешуточная свара. Евдокия не слишком разбиралась в нюансах воровского мира, воропаевец с Мироном говорили как два инопланетянина, но суть от Дуси не укрылась: умыкнув смотрящего в его же машине, Николай Васильевич совершил немыслимую дерзость! Он, типа, на святое покусился, и ждет его за это, мягко выражаясь, смерть скорая и лютая.

Может быть, конечно, Семен слегка преувеличил. Кромсать на козырьки и стельки мироновского тестя все же не решатся. Но рисковать не стоит.

Что ж делать-то, а?!

Евдокия заполошно перекидывала взгляд по разгоряченным лицам сцепившихся в словесной баталии спорщиков. Глазами умоляла Конника вмешаться, а не посасывать в задумчивости беломорину. Семинарист сидел как восковой мертвец и только капли пота скапливались на висках… До Евдокии наконец дошло, что ситуёвина сложилась – хуже некуда.

Семинарист не может рта раскрыть, поскольку много лишнего вчера сказал. Вор в законе Вася Конник стоит на позициях воровского братства и пока не может решить, кого поддерживать. И Евдокия понимала, если Конник все-таки решится, то поддержит он не московского гостя, а местную братву.

Сыщица до боли закусила щеку изнутри… Богатое воображение уже подсунуло картинку: Мирон и Моня подрались, их пацаны схватились за оружие… На парковке перед офисом, в предбаннике стрельба и поножовщина… А у Димы мама старенькая, у водителя Толяна маленький сынишка и жена на сносях…

Что же делать-то?! Надо же чего-то делать!!!!

И говорить нельзя. Семинарист сгорит со всеми потрохами. А Дуся и Миронов ему слово дали…

Отсчет начала вселенского побоища шел уже не на минуты – на секунды. Миронов и Моня уже вставили!

– Прекратите!!! – выскакивая на центр просторной комнаты, завопила Евдокия. – Прекратите немедленно!! Я знаю, что случилось с вашим Воропаевым!!!

Мирон и людоед, тяжело дыша, остановились в метре друг от друга. Семинарист, кажется, помечтал тихонечко зарезаться собственной рукой… Конник, не выпуская из зубов папиросу, задумчиво, с прищуром, глядел на отважную до глупости девчонку. Но крики стихли.

Пока Семинарист с дуру не пустился каяться, Евдокия быстро приступила к делу. Обратилась к людоеду:

– Семен, я знаю, что произошло с вашим смотрящим. Его авторитету и жизни ничего не угрожает.

Качок недоуменно поглядел на Конника: мол, а не много детка на себя берет, в мужские терки реплики вставляет? Василий Никитич наклонил голову набок и невозмутимо пожал плечом.

– Семен, послушайте меня, пожалуйста! – взмолилась Дуся. – Пожалуйста! Чего вам стоит?!

Моня засопел, наклоняя голову и выставляя вперед шишковатый лоб…

– Вы знаете, чьей гостьей я была в этом городе, – вцепилась в паузу Землероева. – Знаете, что я приехала сюда вместе с Николаем Васильевичем. Выслушайте меня, пожалуйста! У меня есть информация!

Моня шумно выдохнул. Одернул черную сатиновую рубашку с короткими рукавами.

И сел – нет, плюхнулся обратно в кресло.

Уф! Только бы Семинарист справился с нервами и не влезал! Поверил, что Евдокия не собирается его закладывать, лишь бы друга выручить!

Но он мужчина умный. Кажется. Если выдержит, не вмешается и не подпортит, Евдокия такого наплетет-насочиняет… Сама себе поверит!

– Семен, – внушительно и значимо заговорила Землероева, – вы уже знаете, что я сыщица из Москвы.

– Ищейка, – презрительно бросил Моня.

– Но не легавая, – парировала Дуся. – Так что выслушать меня не западло. Я приехала сюда вместе в Николаем Васильевичем расследовать убийство бывшего начальника местного ФСБ. И у нас есть сведения, что в убийстве замешан некий человек, называющий себя Доброжелателем. К сожалению, эти сведения не подтверждены, но мы имеем повод думать, что этот самый Доброжелатель существенно вмешивается в городские дела.

Землероева плела и заплетала. Говорила убедительно и морок наводила. Семинарист, на которого никто не обращал внимания, незаметно перекрестил пузо вялыми пальцами. Поверил: Евдокия свалит получение сведений на людей, в чьем доме гостила.

– Семен, – стоя напротив Мони на прямых, не гнущихся от внутреннего перенапряжения ногах, говорила Евдокия, – у вас в последнее время не появлялось ощущение, что Иван Иванович получает откуда-то наиценнейшую информацию? Вспомните, пожалуйста, не бывало ли так, что Воропаев непонятно откуда получает предупреждения о готовящихся обысках, облавах?..

Качок наморщил лоб. Подумав, кивнул.

– Эту информацию ему сообщал Доброжелатель, – твердо произнесла Землероева.

Моня перевел взгляд на Василия Никитича, Конник мотнул подбородком.

– Она правду, Сема, говорит. Есть такой жучила в городе. Нам он тоже тележит. Гнус – приличный, кипиш на железке – его работа.

– А почему я об ничего не знаю? – нахмурился качок.

– А это ты у Иваныча спроси, – резонно предложил Загребин. – Но девочка правильно базлает – есть такая гнида в городе. Я бы сам мечтал его найти. Потолковать.

Воропаевский подручный выслушал Никитича. Перестал напрягать спину и шею, сел и откинулся назад на спинку кресла. Взгляд Мони сделался сосредоточенным и отрешенным. Семен прокручивал в мозгах полученные сведения, припоминал странную информированность смотрящего, если применить вчерашние слова Семинариста: прикладывал хвост к носу.

И кажется, срасталось.

Семен отбросил задумчивость, снизу вверх поглядел на возвышавшуюся Дусю.

– Позволите продолжить? – сипло поинтересовалась та. Она подобралась к самому тонкому месту переплетений из лапши и правды! – Скажите, пожалуйста, Семен, вместе с Иваном Ивановичем пропали его мобильные телефоны?

– Да.

Осанна! Моня не отреагировал на слова Евдокии о том, что у Воропаева были как минимум два мобильника! А это значит: Евдокия исследуя наощупь небо, угодила пальцем в суть проблемы.

– Но Иван Иванович не отвечает на звонки? Его телефоны вообще – отключены?

– Угу. Позавчера прошел один звонок в Москву, мы пытаемся разыскать одного человечка…

– Не надо никого искать, – перебила Евдокия. – Это Николай Васильевич звонил моему коллеге, сообщал, что здесь складывается тяжелая ситуация, он попросил Паршина немедленно выехать. Вы ведь ищете Олега Паршина? Так? – Семен кивнул. – А ваш смотрящий, Семен… не знаю вашего отчества, ищет вместе с моим другом Доброжелателя. Иван Иванович, Семен, добровольно уехал с Николаем Васильевичем. Мой друг никого не похищал. Иван Иванович и Николай Васильевич вместе ищут человека, подстраивающего подлости в вашем городе.

Культурная речь Евдокии Землероевой ненадолго запутала Семена-Моню. Когда же суть распуталась и осветилась, на лицо воропаевца, немного неожиданно для Дуси, вернулось недоверчивое выражение. Семен прищурился на девушку и процедил:

– Ты чё, реально в теме? Или тут нам втираешь? Отмазать фраера пытаешься.

Невероятно труся, Евдокия изыскала храбрости и горделиво выпрямилась на подгибающихся ножках.

– Я хорошо знаю своего друга Шаповалова. И могу предугадать его реакции.

Тут надо сказать, что в этом месте Землероева врала невероятно!

Более загадочного человека и большего темнилу, чем Шаповалов, Дуся в жизни не встречала! И вряд ли когда встретит подобного мастера напускать тумана. С первой встречи, с первой минуты Николай Васильевич так мастерски запудрил Дусе мозги, что та до сих пор понять не может, кто он такой. Шпион-нелегал на пенсии? Заслуженный военспец? Матерый диверсант?

Она одно могла сказать – Васильевич уж точно не кабинетный деятель разведки. Недавняя разборка с похитителями это мнение лишь подтвердила – до пенсии «жених» работал на активном фронте.

И если учитывать, что главный специалист по напусканию тумана и Дусю в этот город привез как деструктирующую дымовую шашку, то вполне можно предположить: Васильевич и дальше будет действовать в такой манере.

– Мой друг, Семен, отличный специалист и очень умный человек. И как мне кажется… как я уже слышала, Иван Иванович ему не уступает в хитрых заготовках. Так?

Не поведясь на комплимент, отвешенный смотрящему, Моня выкатил глаза и бешено уставился на Дусю:

– Ты чё хочешь сказать?! Ты хочешь сказать, что наш смотрящий город бросил?! Зашухерился, пока менты берлоги чистят?!

– А иначе Доброжелателя из норы не выкурить! – смело пропищала Землероева и беспомощно поглядела на Конника: – Василь Никитич! Да объясните вы ему, что только так, только уйдя в подполье, Иван Иванович найдет тележника! Тележник – мент! Он должен подумать, что происходит нечто странное, и выйти на связь с Воропаевым!

Совсем как Миронов недавно, Евдокия так же едва не схлестнулась с воропаевцем. Загнанная в угол вопросами, начала орать с испуга. Как храбрый заяц выставила вперед лапы на лису. Точнее, на волчару.

– Да я в натуре не поверю, что Воропай сам зашухерился! – бесновался Моня. – Город кверху жопой выставили, а он какого-то урода ищет…

– Сёма! – неожиданно выкрикнул Конник. И добавил тише: – Харе жилы надувать. Давай спокойно потолкуем.

– Да я! – брызнул слюной качок…

– Харе, я сказал! – прикрикнул Загребин. – Девка пока все в масть базлает. Давай-ка ее дослушаем.

Евдокия благодарно посмотрела на Никитича и продолжила уже как будто для него, не поворачиваясь к темпераментному урке:

– С абсолютной точностью нам стало известно, что Доброжелатель настроил систему односторонней связи. – Держась к Семену спиной, маленько вредничая, Евдокия выражалась с исключительной литературностью. – И если сложить воедино два факта: Николай Васильевич не объявился, а телефоны Ивана Ивановича продолжают безмолствовать, то вывод становится очевидным: два наших пропавших друга ждут, пока Доброжелатель проявит беспокойство и будет вынужден войти в прямой контакт. Только одновременное исчезновение двух весомых персон – гостя семьи Муромцевых и городского смотрящего может заставить Доброжелателя проявиться. Я уверена без всякого сомнения, что Николай Васильевич и Иван Иванович изобрели для Доброжелателя какую-то приманку. Раз они оба до сих пор отсутствуют и тем инициируют полномасштабные волнения в городе.

Дуся обвела взглядом задумчивых мужчин, чуть дольше задержалась на готовом вновь взорваться воропаевце…

– У вас есть какие-то вопросы, Семен?

Возможно, глядя на Землероеву, Моня мысленно считал до десяти, но, скорее всего, раздувал грудь, наполняя ее воздухом, и готовился к какой-то громогласной отповеди.

Качественно выдохнуть ему не дал Василий Никитич.

– Стрёмно как-то, – произнес с сомнением Конник. – Стрёмно. Но чем дьявол не шутит… Может, и вправду, а, Сёма?

Обошлось без воплей, Моня шумно выпустил воздух из легких.

– Если гнида – ментовская, – продолжал Загребин, – то без кипиша не обойтись. Не выманить.

– Вася-а-а, – гнусаво протянул воропаевец, – да ты чё в натуре! Чтобы Иванович позволил городу попасть в бардак, чтобы мы тут стволы из загашников подоставали…

– Да не должно было быть никакого бардака! – вновь влезая в мужские разговоры, заволновалась Евдокия. – Александра Сергеевича я вызвала! Николай Васильевич об этом знать не знал. А то, что вас полиция сейчас шерстит… Так это ради дела! Если не найти Доброжелателя, этот информированный человек так вас всех СОЛЬЁТ, что сегодняшний бардак вам тихим летним вечером покажется! – Дуся плаксиво и молитвенно поглядела на авторитетных мужиков. – Да подумайте вы, ради бога. Ваш Иванович для всех старается.

– Кабы знать, что он старается… – задумчиво пробормотал Никитич.

– А если ты нам сейчас фуфло втираешь, – с грозой продолжил мысль воропаевец, – то с тебя уже трижды спросим.

Дуся мысленно прокляла день и час, когда засобиралась в сыщицы. Вновь вспомнила про маму и начальника, так и не получившего кофе…

– Спрашивать с меня, Моня, будешь, – прозвучал в комнате голос Миронова. – Эта девочка – моя сестра.

– Да и с тебя, Мирон, спросим, – хмыкнув, согласился урка. – Если через сутки… двое Воропай живым, здоровым и веселым не найдется, спросим, Саша.

Сергеевич к угрозе не придрался, проявил терпение. Испытывающе поглядел на Евдокию.

Авторитет и Дуся знали Шаповалова с разных сторон: Мирон как ухажера тещи и соседа, Землероевой свезло вплотную поработать с заслуженным специалистом по туманам. И тут, как говорится, Дусе карты в руки. Пока Миронов все силы интеллекта бросал на поиск слабых мест воровского кодекса и думал, как получше представить ситуацию с похищением городского смотрящего, Евдокия размышляла над иными тонкостями: искала брешь в истории, прикидывала варианты.

И кажется, сумела переквалифицировать инцидент в событие иного рода и порядка.

Было заметно, что Мирон о многом хотел бы спросить «сестренку». В частности, в глазах стоял вопрос: «А ты сама уверена в том, что всем наговорила?» Но озвучивать сомнения Сергеевич не собирался. Паузу держал и думал.

Воропаевский подручный поднялся из кресла. Кряжисто расставив ноги, встал напротив столичного гостя и спросил:

– А за своего тестя, Мирон, ты тоже отвечаешь?

Александр Сергеевич медленно кивнул. Он приехал в этот город на розыски Шаповалова и бросить сейчас будущего тестя на растерзание воропаевцам – это все равно что признаться в слабости, лицо конкретно потерять. Мирону не оставили выбора.

– Ну тады мы сделаем так… – задумчиво оттопыривая нижнюю губу, проговорил Семен. – Твоя девочка, Саша, с нами останется. Чтоб ты своего деда от нас не спрятал, родственный обмен потом произведем.

Миронов взялся руками за подлокотники кресла, пружинисто подогнул колени.

– Моя родня – не хаты, Моня, чтоб родственный обмен устраивать…

– Моня правильно толкует, – раздался в кабинете голос Конника, не позволивший Сергеевичу вскочить. – Если твой тесть, Мирон, большой беды не натворил, если твоя девочка нас не разводит, то ссать тебе нечего.

– Конник, ты типа меня ссыкуном назвал? – картинно оторопел столичный гость.

Судя по тому, как напряглись местные авторитеты и столичный гость, в кабинете снова затевалась смертоносная разборка. Но Конник неожиданно поднял вверх раскрытую ладонь:

– Прости, Саша. Я тебе дело толкую. Если все разрулится, как твоя сестра сказала, бояться ей нечего. Отвечаю. – Василий Никитич мастерски перекинул нелицеприятный термин на девочку, добровольно подставившую шею под топор. На сыщицу, по глупости ввязавшуюся в мужские дела.

Миронов встал, прямо посмотрел на Конника:

– С вами я, Василий, останусь.

– Не-е-е, – практически не скрывая глумления протянул подручный Воропаева. – Ты, Саша, поедешь своего деда разыскивать. И сроку тебе – два дня.

Семен как будто нарочно провоцировал столичного воротилу. Смотрел насмешливо, знал, людоед, что находится на своей территории!

Понимая это, Евдокия быстро сделала шаг вперед, становясь между мужчинами, лицом к земляку:

– Я останусь, Александр Сергеевич! Я верю слову Василия Никитича, ничего худого со мной не случится!

Вставший Конник положил ладонь на плечо девушки, словно ставя на ней тавро собственности.

Как бы ни поступила Евдокия, ее не выпустили бы вместе с «братом». Мирон зря предлагал себя в заложники, местные уже решили за него. Причем задолго до того, как москвичи приехали в офис полуобморочного Семинариста – «просьба» захватить на стрелку Евдокию была высказана еще ночью. Все прочее и остальное – сотрясание воздуха, спуск пара.

– Уезжайте, Александр Сергеевич! – взмолилась Дуся. – Ничего поправить уже нельзя, только хуже сделаете. Езжайте и ищите Николая Васильевича. – Евдокия беспомощно оглянулась на Конника: – Василий Никитич, а можно я другу позвоню? Паршину Олегу. Он будет меня ждать, он сейчас у Муромцевых, зачем вам лишние разборки с полицией?! Они ж меня искать начнут!

Конник кивнул и отступил от Дуси на два шага. Получив молчаливое разрешение, Евдокия достала из сумочки свой мобильник. Трясущиеся пальцы девушки выглядели жалко, но Дуся ничего не могла поделать – ужас вибрировал в каждом ее нерве!

– Олег, Олег, – залепетала она в трубку, едва услышала суровое «алло» разозленного патрона, – со мной все в порядке, но я сегодня не вернусь. А может быть, и завтра не вернусь…

– Мирон с тобой?! – раздался рык.

– Да. Но это не имеет значения. Он ни в чем не виноват, я сама влезла. Олег, не пори горячку! Не говори Муромцам ни о чем! Иначе все испортишь! Пожалуйста!!

Конник вновь положил руку на девичье плечо и сжал на нем пальцы, приказывая закончить разговор. Евдокия отключила связь. Телефон из ее помертвелых пальцев вынул Моня.

Евдокии казалось, что она в бреду или снимается в кино. Артистка погорелого театра Землероева сидела на заднем сиденье джипа с н-скими номерами, с обеих сторон ее стискивали горячие мужские плечи и бедра, на голове – непроницаемый колпак.

Чтоб не сойти с ума от страха, Евдокия считала секунды и повороты. Отмечала, с какой стороны на ее тело падает слабый солнечный свет, проникший сквозь тонированные стекла «ленд-крузера». Пока получалось, что везли ее на северо-восток от города.

Один, два, три… пятьдесят девять – двадцать четыре минуты. Один, два, три… На задворках сознания, не мешая запущенному метроному, плавали отрывочные мысли и видения: Паршин с искаженным от тревоги лицом снует по дому Муромцев, наблюдательные домочадцы звонят братьям в погонах, сообщают, что случилось нечто непредвиденное…

Только б шеф сумел отвертеться от вопросов ушлых Муромцев!

Один, два, три… пятьдесят девять – сорок четыре. Почему Конник отдал заложницу воропаевцам? Как только Миронов ушел из офиса, на сыщицу предъявил права Семен, и пролетарские не пикнули – признали за ним право забрать заложницу с собой, поскольку это их шеф сгинул…

И как произошедшее понять: вор в законе Василий Никитич имеет влияние на всех городских урок или он сдал Дусю, как руки умыл?! Показал, что вмешиваться уже не станет?!

Один, два, три… пятьдесят девять – шестьдесят один. Голова Дуси превратилась в огромный будильник, пару раз ей казалось, что, подпрыгни машина на ухабине чуть выше, мозги взорвутся от боя внутреннего звонка! Будильник тикал, как часовой механизм взрывного устройства самоликвидации. Для детонации достаточно малейшего толчка.

Один, два, три… Начав отсчет секунд, Евдокия уже не могла остановиться. Уже хотела бы, но не смогла. Навязчивое тиканье в мозгах превратилось в манию: тридцать пять, тридцать шесть – поворот налево, – тридцать семь, тридцать восемь… «Я знаю, кто Доброжелатель», – в расслабленном равномерным ритмом мозге мысль проплыла так спокойно и буднично, что Дуся вначале даже не отреагировала – ну поняла и поняла, давно уж знаю…. сорок четыре, сорок пять…

«Что?!» Евдокия сбилась со счета и вцепилась в уплывающую мысль, как утопающий в проплывший мимо скользкий мячик! «Доброжелатель!!»

Да. Чудные выверты фортуны: лишенная друзей и связи девушка решила теорему интриги в самый неподходящий момент. Евдокии даже подумать как следует не дали – «ленд-крузер» совершил плавный поворот, остановился, и с головы сыщицы стянули душный черный колпак.

– Вылезай, приехали.

От яркого света сыщица на пару секунд ослепла, когда прозрела, увидела, что джип стоит посреди неухоженного, заросшего крапивой, лопухами и развесистыми кустами подворья. Прямо перед машиной возвышалась изба-пятистенок в два этажа. В углах двора стояли серые, подгнившие сараи с подпорками у покосившихся стен. «Отель» для заключенной не тянул даже на одну десятую звезды. Видневшийся из-за угла избы сортир грозил улечься на заросшие картофельные грядки.

Кошмар. Достойный антураж для мрачных мыслей. Евдокии почему-то представлялось, что ее «тюрьма» будет обязательно каменной и внушительной. С собаками по периметру и вооруженной до зубов охраной. На самом деле охрану представлял ленивый верзила, который, поковыривая в зубах зубочисткой, стоял на крылечке и глядел на прибывших так сонно, что Евдокии невольно захотелось растянуть рот в нервном зевке.

Дусю за руку стащили с заднего сиденья. Верзила быстро переместил зубочистку из одного уголка губ в противоположный, потом снова рокировка.

– Ни фа се! – сократив вульгаризм «ни фига себе!», довольно громко произнес верзила…

И Дуся тут же его узнала. На крыльце стоял тот самый костистый парень в сетчатой тенниске, что вчера прощался за руку с Димоном у офиса портовиков.

Чудны дела Твои, Господи! В первый момент встреча с ним показалась Евдокии нереальным обстоятельством, пока парень сбегал с крыльца, явилась мысль: ничего странного тут нет. В городе бардак и кипиш, воропаевский парнишка мог приглядывать за офисом пролетарских, смотреть за движением в стане параллельной группировки.

– Стальной, вы чё… – начал интересовать парень, но был прерван.

– Захлопни рот, Нифася, – приказал один из прибывших, широкоплечий красномордый бугай в пропотевшей футболке. – Бери девку. Глаз с нее не спускай. Она здесь погостит.

– Понял, – сглотнув, кивнул Нифася. – Куда ее?

– Пока – в дом. Вместе со всеми. Начнет фордыбачить – спустишь в подвал.

– Угу, – острый выпирающий кадык согласного Нифаси вновь прочертил длинное тощее горло.

Красномордый подтолкнул Евдокию в спину, приказывая подниматься на крыльцо. Верзила посторонился, пропуская сыщицу и Стального в дом…

В просторной квадратной комнате, где к стене прилипала одряхлевшая крутая лестница, ведущая на второй этаж, спиной к окну стояла женщина. В одной руке она держала нож, в другой картофелину. Стальной впихнул безумно трусившую Евдокию на середину горницы.

– Принимайте, – произнес. – Груз – ценный. Берегите.

– Уж я уберегу, – раздался мужской голос. – Так уберегу, что мало не покажется.

Евдокия поглядела на лестницу: по ступеням спускались КРОССОВКИ. И не узнать их было невозможно. Пропыленные черные кроссовки врезались в память Евдокии навсегда. Она бы не смогла достойно описать людей, устроивших им с Шаповаловым засаду, но эти потертые рыночные кроссовки могла припомнить до малейшей трещинки! В комнату спускался тот самый мужик с татуированными пальцами, который едва не пристрелил ее в лесу.

Как только на лестнице показались не только ноги, но и свешивающиеся кисти рук, Дусе стало по-настоящему страшно. Поездка в черном колпаке, отель «одна десятая звезды», все прочие кошмары померкли в сравнении с тем, что обещали сыщице глаза сошедшего вниз мужчины: на долгоносом лице горе-похитителя установилось обещание расплаты. Татуированный мужик грозился отомстить за унижение, полученное от сбежавшей девушки.

Дуся затравленно оглянулась! Выходя из тени от падающего из окна солнечного света, рядом с мужчиной вставала та самая драчливая тетка. Позавчера в ее руках был сверток, где прятался газовый баллончик, сегодня эта женщина держала нож.

Ее лицо показалось Евдокии самым жутким на земле. В эпоху Возрождения женщины-аристократки выбривали брови и волосы надо лбом. Тетке ничего брить не понадобилось бы, ее лоб выпирал вперед крутым упрямым выступом, под безбровыми дугами сузились такие безумно злющие глаза, что Евдокия чуть не попросила Стального спустить ее в подвал сразу же и от греха подальше.

Дуся уже практически собралась рухнуть в обморок, но отвлеклась: из двух межкомнатных дверей выходили остальные дорожные разбойники – еще три мужика с побитыми шпионом мрачными рожами. Евдокия сказала Муромцам правду: она вряд ли смогла бы составить грамотные фотороботы похитителей, но если б довелось их вновь увидеть, то опознала бы мгновенно.

Семен-Моня рассчитал все правильно. Облик нападавших не был тайной для сбежавшей сыщицы. Никто не убережет заложницу лучше, чем разобиженные ею бандюганы. Так что зачем в пустую силы распылять? Когда в городе бардак, каждый воропаевец приставлен к делу.

Дуся оглянулась, ища глазами пятого разбойника. Но не нашла. В дверном проеме стоял ухмыляющийся Нифася и слушал то, что говорил Стальной.

– Меченый, ты меня не понял. Девка – ценный груз. А ценный груз не портят. – Краснолицый уголовник пристально поглядел на татуированного похитителя. Отклика не уловил. Повысил голос: – Ты меня понял?! А?! Девку пальцем не трогать! Головой ответишь!

– Да понял я, понял, – хмуро буркнул Меченый. – Про Воропая что известно?

Стальной скривил лицо. И о смотрящем больше никто не спрашивал. Тишину разрезал чуть подобострастный Дусин голосок:

– А мне куда? – Сыщице до ужаса хотелось побыстрее смыться из комнаты, переполненной злобными людьми! Она взирала на заступника Стального глазами приблудившегося олененка Бэмби.

– Нифася проводи ее в каморку, – приказал потный бугай и обтер тыльной стороной ладони красный лоб. – Если что не так, – выразительно поглядел на парня, – шкуру спущу. Девка – за тобой. Даже на толчке за ней смотри! И не забудь ботинки с нее снять.

12 отрывок

Комнатенка, куда Нифася привел босую заложницу, была странной: мрачная кишка с окошком, почти вплотную упиравшимся в стену сарая. Приглядевшись к щели, Дуся поняла что вряд ли способна там протиснуться. Из щели выбивались и лезли в окно стебли крапивы, какие-то железяки-арматурины, пробраться между стен, вероятно, и вовсе невозможно – застрянешь или ноги переломаешь.

Евдокия села на табурет у окна с видом на сарай, поставила на подоконник локоть и отвернулась от Нифаси, на полном серьезе принявшего рекомендацию начальника – не спускать глаз с пленницы. Землероева понимала, что и спина у нее сейчас выражает крайнюю степень задумчивости: в сумасшедшем темпе, пока не помешали (или не прирезали картофельным ножом), ей предстояло решить серьезную проблему – требовать у Стального связи с Моней или не спешить?!

В том, что она правильно вычислила Доброжелателя, Евдокия была уверена процентов на девяносто. Процент – основополагающий, весомый. Но в десяти процентах вероятности уместилась человеческая жизнь. Доказательств нет, одни догадки и логические выкладки. (Черт побери, разгадка убийства Ильи Владимировича с самого начала легла на ладонь и умоляла присмотреться!) Если Евдокия ошибется, позвонит исполняющему обязанности главного городского урки, то Моня, не беря сомнения в расчет, моментально подвесит подозреваемого на дыбу. Позвонить исполняющему обязанности и настучать на человека – все равно что дать себе право подписывать смертный приговор!

Вот если бы Олегу дозвониться… а еще лучше Миронову…

Но это мечты из разряда нереальных. Уговорить Стального на разговор с Семеном еще возможно, позвонить друзьям краснолицый бугай не позволит ни за что.

Не отворачиваясь от окна, Дуся незаметно скосила глаза на рассевшегося у двери Нифасю. Тот протянул до противоположной стены длинные худые ноги, упираясь спиной в ближнюю стену, раскачивался на грубом поскрипывающем табурете и заинтересованно наблюдал за особо ценной девушкой…

Интересно, а у Нифаси телефон имеется?.. Из карманов узковатых джинсов труба не выпирает. Но мобильный телефон у сторожа быть должен. Попросту обязан. Кровожадным парень не выглядел, Евдокии предстояло верно выбрать манеру поведения: прикинуться испуганной овечкой и давить на жалость, или показать себя влиятельной и трезвой особой, способной что-то предложить?..

С овцой прокатит вряд ли. Овца не убегает от вооруженных пастухов, ее не прячут среди отпетых головорезов, а закрывают на ключ в ближайшем шкафу. На влиятельную особу – маловато лет…

Но ладно, придется редактировать в развитии. Не поворачиваясь к сторожу, Евдокия негромко спросила:

– Ты откуда Диму знаешь, Нифася?

Судя по тому, как быстро ответил мелкий уголовник, без болтовни он тут истосковался:

– На соревнованиях по гребле пересекались. На сборах в Адлере в соседних номерах жили, Димон прикольный чел. Вечно чё-то загонял. А ты правда его сестра?

Вопрос прозвучал неожиданно, Евдокия медленно развернулась и выбрала наиболее интригующий ответ:

– А я, Нифася, для всех мироновских как младшая сестра.

– Да ладно, – недоверчиво прищурился воропаевец, но было заметно, что ответ получит продолжение. – Прям так уж и для всех… Заработала, что ли?! – скабрезно заржал Нифася.

– В бою завоевала, – нахмурилась Евдокия. – Ты должен знать – звание сестры не зарабатывается на спине.

Серьезная отповедь напомнила сторожу, что негоже обижать словами сестер людей. (Как знала Евдокия, урки четко делят общество на фраеров и самих себя, сиречь людей.) Нифася перестал раскачиваться и сел прямо.

– Чё? Реально завоевала?

– Да было дело… – Сыщица туманно повела плечом. Заманивая сторожа в беседу, она не собиралась хвастаться, но так уж получилось.

Нифася наклонился вперед, облизал губы и шепнул:

– А ты Мирона давно знаешь?

– Не слишком.

– Ты и ему типа как сестра?

– С Александром Сергеевичем меня свела его беда. Я частный сыщик, Нифася, ко мне с радостями не приходят.

– Ни фа се. – Повторив любимые словечки, воропаевец снова сел прямо. Поглядел на Дусю уважительно. Вероятно, в тот момент Нифася припомнил сериалы о крутых сыщицах и прочих резвых барышнях и посему спросил: – А ты это… только на Мирона пашешь или и на других тоже вкалываешь?

– Пашут кони, Нифася, я работаю. В основном головой.

Увлекательная беседа, составленная из придирчивых вопросов и интригующих ответов, сплеталась в паутину и припорашивалась пылью доверительности. Нифася уже не замечал, что рот разинут, а глазки выпучены… Евдокия сочиняла басню. Плела балладу, травила байки, старательно потрясала воображение, не привлекая чужих тайн.

Возможно, в сервис отеля «одна десятая звезды» не был включен телевизор. Нифася выглядел истосковавшимся по новостям и киношному мордобою. Достаточно насочиняв, Дуся точечно вернула на лицо охранника недоверчивое выражение.

– Ты мне не веришь? – усмехнулась. – Позвони Димону, он подтвердит. Позвони, позвони.

– А, – машинально отмахнулся увлеченный слушатель. – Отсюда не позвонить.

– Телефоны отобрали? – насмешливо фыркнула Землероева.

– Еще чего! – разобиделся Нифася, наклонился вперед и, оглядываясь на дверь, зашептал: – Тут это… странное местечко, типа связи нет. Кто говорит, что тут низина и вышки не берут, кто говорит, что вояки из части чего-то намудрили, а некоторые… – Нифася округлил глаза, – говорят, что зона здесь какая-то аномальная…

Судя по настрою, Нифася собрался сторицей отплатить сыщице за интереснейший рассказ либо намеревался показать москвичке, что и у них не лыком шиты и всяческих чудес хватает.

Дуся прищурилась: манерой речи и повадками Нифася все более и более отчетливо напоминал предпоследнего бойфренда Синициной – Владика. Патологического вруна и болтуна. Владик точно так же сглатывал, облизывал губы и пучил глаза, намекая на истинную правдивость речи.

– Про зону все понятно, – коротко прослушав об аномальности и пропадающих селянах-грибниках, перебила Евдокия. – А что за часть такая военная?

– Ну-у-у, – загадочно протянул Нифася. – Часть тут секретная. У нас тут вообще – с одной стороны болота, с другой колючка под напряжением и минные поля. Ей богу, минные поля! В прошлом году корову на куски разорвало!

«Владик, – четко подвела черту Землероева. – Если понесло на мины и подорвавшихся коров – точно Владик». Чтобы добыть крупицу истины, текст надо несколько часов через мелкое сито просеивать. Но хвастовство – использовать.

– Страсти-то какие, – передернув плечами и маленько выпучившись, похвалила местность Евдокия. – Москва по сравнению с вами – тихий город ангелов. Ты, кстати, не хотел бы перебраться к нам?

Выбросив как бы случайный, логически увязанный вопрос, сыщица замерла. В том, что Миронов возьмет на работу парня, выручившего «сестренку» в сложной ситуации, Евдокия не сомневалась: она попросил, скажет, что пообещала, Сергеевич пристроит как-нибудь и денежкой поможет.

Но Нифася горделиво выпрямился.

– А чего я забыл в вашей голубятне-то?

Понятно. В провинции тоже имеются штампы. Абориген продолжил выгибать грудь колесом:

– У меня тут семья, пацаны нормальные, работенка непыльная… Батя у нас знаешь какой! Братва за ним как за каменной стеной!

– Батя… это Воропаев? – не скрывая изумления проговорила Евдокия. – Я слышала, его единственный сын сейчас в СИЗО.

– Это Антоха, – подтвердил Нифася. – Я Иваныча батей называю из уважухи. Я с ним на зоне был, Иваныч мне как отец родной! Он…

Евдокия маленько прослушала про славного отца всех местных гопников. Пока слушала – просеивала прежнюю добычу. Но рассказ Нифаси плавно перешел с отца на единственного, хоть и незаконнорожденного сына – с его матерью Воропай жил несколько лет, пока на нары не отправился в четвертый раз.

– Антоха ва-а-аще знаешь какой! От него бабы млеют как заведенные, – завистливо причмокнул даже не приемный сын смотрящего. И вздохнул: – Если не закроют, далеко пойдет. Он тут лаврушников построил…

Куда и как Антон построил выходцев с Кавказа, Евдокии не позволило дослушать появление женщины с высоким лбом. Дверь резко распахнулась во всю ширь, и в комнату-кишку зашла бандитка с миской дымящейся картошки. Мазнула взглядом по разговорившемуся «Владику», поставила тарелку на единственную поверхность узкой комнатушки – на укрытую ветхим ватным одеялом панцирную кровать и замерла. Разглядывая Евдокию долго, пристально и хладнокровно, как малоценный музейный экспонат.

Сыщица, придавленная немигающими ледяными глазами, замерла. Почувствовала, как внутренности склеились в единый вибрирующий комок…

Более жуткой, леденящей бабы Евдокия не встречала! По сути дела, миловидное лицо бандитки дышало спокойствием сытой гадюки. Женщина смотрела на Евдокию, пожалуй, даже равнодушно, но это равнодушие пугало хуже ярости! За ним стояла лютая уверенность: я захочу и съем тебя, а ты не пикнешь. Я тебя СИЛЬНЕЕ.

Змеиные глаза моргнули. Тетка повернулась к сыщице спиной и вышла, так и не проронив ни слова.

– Ух! – Евдокия не заметила, как сорвался с губ вздох облегчения.

– Чё? – хмыкнул сторож. – Проняло? – Сыщица кивнула, и Нифася согласился: – Меня тоже от нее это… мороз по коже продирает. Карим рассказывал, что Машка Зажигалка в четырнадцать свою сеструху за сережки зарезала. Отмороженная курва, ее мужики, как бараны слушаются. – Нифася показал Евдокии на горячую картошку: – Ты хавай, пока не остыло.

– Не хочется, – призналась Евдокия. Спокойно «хавать» после визита жуткой Зажигалки смог бы лишь подобный аспид. – А ты эту Машу давно знаешь?

– Не, – жадновато косясь на разваренные, курящиеся парком картофелины, ответил сторож. – Ее тут вообще никто не знает, Воропай приказал на дело гастролеров взять.

Толково, подумала Евдокия. На захват гостей главного городского полицейского своих брать и засвечивать нельзя, тут лучше гастролеры подойдут. Дело сделали и отбыли, ищи ветра в поле.

– Но где-то ведь эту бригаду раскопали?

– А это Карим. Он с Меченым на вокзале встретился, узнал, что они в бегах и бабки срочно нужны – подписал бродяг. Им, типа, когти из России рвать нужно, на юга пробираются до таджикской границы. Накуролесили в соседней области, нагастролировали, их тамошняя братва теперь разыскивает.

То, как Нифася легко расписывал неприятности бригады чужаков, вначале показалось Дусе странным, но шибко удивиться не позволили следующие слова:

– Я б эту Машку за батю подвесил! Она ведь твоего деда на Ивановича навела, сука!

«Понятно, что подвесил бы, – подумала сыщица. – Но еще не вечер. С Маши еще спросят».

– А почему Меченый и его люди здесь сидят? – продолжая мысль, спросила Евдокия.

– А куда им деваться-то? Засветились, легли на дно и ждут пока кипиш спадет. Бобла-то у них нет, а дороги перекрыты. Их друг Карим сейчас в больничке, его твой дед помял, когда биту отобрал.

– А почему твои не переживают, что гастролеры отсюда слиняют? Почему ты один их стережешь?

– Да куда они с подводной лодки денутся! Тут кругом – сплошь воропаевские места! Деревни проезжала, видела? – забыв о том, что Дуся сюда в ку-клукс-клановском колпаке приехала, спросил Нифася. – Тут чуть ли не в каждом доме батин родственник живет! Лесом хрен уйдешь – не база, так болото. А доберутся до дороги, их менты или соседи повяжут. Так что сидят, ждут, пока Карим из больнички вернется и что-то порешает, они с Меченым вроде бы как давние кореша. Ты картошку будешь?

Неожиданный перескок Нифаси заставил Евдокию удивленно поглядеть на еду, о которой она успела забыть.

– Не буду, Нифася. И тебе не советую.

– Это почему еще?

– Ты помнишь, что у губернаторского поселка произошло? С Маши станется мою картошку не крупной солью, а битым стеклом посыпать.

Нифася встал с табурета, пригляделся к поблескивающим соляным крупинкам и наслюнявленным пальцем вытащил наиболее подозрительную крупку. Попробовал ее и сплюнул:

– Не, соль. – Но картошку есть не стал. Задумчиво поглядел на пленницу. – Я счас попрошу кого-нибудь подменить, сам пожрать сбегаю…

– Не надо подмены, – твердо произнесла Евдокия. Оказаться в обществе одного из неудачливых похитителей ей не светило совершенно! – Обещаю, что сбегать не буду. Да и куда я денусь с подводной лодки?

Нифася резво устремился к двери.

…К вечеру Евдокия так вошла в доверие к словоохотливому «Вадику», что тот уже сбегая на кухню и дважды к туалету, не требовал поклясться заново. Кажется, компания Евдокии привлекала его больше, чем бригада жуткой Маши Зажигалки. Проводя пленницу до покосившихся удобств, Нифася даже загораживал девушку от злобных взглядов чужаков. После обеда принес ей лично изготовленные бутерброды с магазинной колбасой.

– Ничего, не дрейфь, подруга, – ободрял московскую сыщицу местный воришка. – Батя вернется, все пучком будет! Иваныч правильный чел. И про твоего Мирона Димон рассказывал, что тот толковый – разберутся.

Евдокия грустно глядела на разговорчивого сторожа, рассевшегося уже на кровати. Когда от качка пружин в изголовье задрался край одеяла, Дуся увидела, что к железной спинке пристегнуты наручники. А сама кровать прикручена к полу. Комната, напоминающая темную кишку, уже использовалась для хранения заложников. И не исключено, пройдут еще сутки или чуть больше, и Дусю так же пристегнут наручником к кровати. И уберут миролюбивого охранника.

Евдокия так и не смогла прийти к решению: ей оставаться здесь, не создавая для Миронова лишних проблем, или, наоборот, решиться на побег и тем развязать московскому авторитету руки?

Что делать? Моня дал Сергеевичу два дня. Возможно, эти два дня будут для Евдокии безопасными. Так что, если бы не жуткое соседство с Машей Зажигалкой и ее подельниками, Дуся о побеге и не помышляла бы. Пока.

Но приближалась ночь. В комнату, где не было лампочки, заползала кромешная тьма. Евдокия не была Железным Дровосеком с тряпичным сердцем, ее живое сердце сбивалось с ритма от малейшего шороха. Перед мысленным взором то и дело вставали лица: Зажигалка с упрямо и злобно выгнутым лбом, яростный непримиримый Меченый, жадно ждущие ее боли прочие бандиты… Когда воображение подсунуло образ плачущей мамы, Евдокия всхлипнула.

От тихого звука на кровати зашевелился подремывающий сторож. Встал.

– Пойду до ветра, – сообщил заложнице и вышел.

Евдокия подскочила к раскрытому окну, взобралась на подоконник и осторожно свесила ступню на улицу! Пальцы тут же наткнулись на некое подобие огромных грабель, и девушка отдернула ногу – между стенами была проложена какая-то железка с острыми гребнями. Даже если б худенькая сыщица смогла протиснуться между стен, пройти до выхода из щели ей не позволили бы острия. Да и с изрезанными ногами далеко не уйдешь.

Дуся спрыгнула с подоконника, подбежала к двери, дернула за ручку – заперто.

Она попятилась от двери, рухнула на вонючую кровать и зарыдала. Ночные призраки, кошмарные видения добили бы и самую железную девчонку.

* * *

Рыдала Евдокия всласть и долго, пока запропастившийся на ветре уркаган тихонько не скрипнул дверной задвижкой. Нифася, почему-то на цыпочках, дошел до кровати и потряс Евдокию за плечо.

– Эй… – прошептал ей в ухо, – тут такое дело… Нас вроде как мочить собрались.

Евдокия стремительно села. Лица Нифаси девушка не видела, но чувствовала, как дрожат его пальцы, и слышала, как испуганно вибрирует голос. Вопросов сыщица не задавала, Нифася продолжал:

– Я типа из сортира иду… А в клетушке Зажигалка с кем-то разговаривает: «Девку лучше задушить, крови меньше. А парень здоровый, нож подточите…» – Нифася едва слышно прошептал: – Слышишь – шик-шик? Реально, Дуська, перо натачивают!

Евдокия застонала. Господи, о чем думал Моня, когда привез единственного свидетеля похищения к участникам событий! По правде говоря, Евдокия и сама поначалу решила, что это умно: держать всех вместе в укромной деревеньке. Но после разговора с воропаевским парнишкой поняла – Семен допустил фатальную промашку! Он держал гастролеров в узде, пока те думали, будто у каждого постового есть их фоторобот и где-то находится свидетельница, способная их опознать на очной ставке. Без денег да когда братва из соседней области на пятки наступает, гастролеры не рыпнутся – будут сидеть тихохонько и ждать попутного ветра.

Но просчитался. Недодумал. Если Зажигалка и компания уберут единственно свидетеля, на фоторобот им плевать! Машины с отпечатками их пальцев увезены с дороги, иных свидетелей нет. Если убрать и сыщицу, то путь свободен.

Моня должен был понять, что залетная бригада под смертью гуляет! Не соседи, так местные за Воропая им предъявят! У них земля под ногами горит и плавится!

Или… Моня – понимал? О том, что с Евдокией будет все в порядке, слово давал Вася Конник…

Дусе очень хотелось спросить Нифасю, кто будет следующим смотрящим, если Конник… как это у них?.. зачморится, что ли, или… Не важно! Если Конник потеряет лицо перед воровским сообществом, не выполнив обещания, кто претендует на роль нового смотрящего? И насколько чист останется сам Моня, если сестру-заложницу убьют какие-то гастролеры на хате воропаевцев?

Ох, сложен криминальный мир, ох, накрутили урки с условностями и понятиями… А спрашивать нет времени – неподалеку нож точился. Нифася впихивал в руки Евдокии туфли:

– На. Надевай скорее и выбирайся из окна.

– А ты?!! – Судорожно действуя руками, Евдокия спешно обувалась в весьма приличные летние ботиночки, закупленные Димоном.

– Я не пролезу, – мрачно шепнул недавний сторож. – Попробую из соседней комнаты в окно выпрыгнуть. Ты осторожно, под ногами обломок бороны лежит, придерживайся дома – под ним уступ идет. Пролезешь, поворачивай за сарай и жди меня за сортиром. Оттуда через поле до соседней деревни уйдем, здесь одни старухи живут.

– А если покричать?! Вдруг к бабушкам родственники приехали?!

– Прирежут. И нас и бабок с родственниками. Тебе надо из щели протиснуться – застрянешь, Дуська, кердык обоим.

Нифася говорил быстро, прислушивался. Евдокия шагнула из окна, нащупала ногой крошечный выступ.

– Иди, иди, Нифася! – зашептала. – Я проберусь.

Так Евдокия говорила, пока окно не миновала. Едва только она начала протискиваться между стен, то поняла: к выходу на сторону огорода щель значительно сужалась. Чем дальше продвигалась Дуся, тем больше застревала!

Совершив немыслимое в обычных обстоятельствах усилие, сыщица выдралась из западни! И двинулась в противоположную сторону. Под ногами опасно колыхались верткие острия, Евдокия понимала, что если промахнется и не устоит, наточенные железяки могут пропороть ногу, разрезать сухожилия или крупные сосуды, а это – смерть от потери крови! В лучшем случае гангрена и ампутация ноги, поскольку вызывать сюда скорую помощь никто не будет.

Господи, спаси и защити!! Представляя всяческие ужасы, Евдокия вклинивалась между стенами и на все корки костерила хозяев, намудривших со строениями! Маленько радовалась, что за последние несколько дней ей и поесть-то толком не приходилось, отощала Землероева – невероятно.

Это и спасло. Оставив в щели обрывки тонкой летней кофточки, Евдокия вывалилась на улицу практически в одном бюстгальтере. Рухнула в крапиву, скорчилась под лопухами – замерла. В груди бушевали натруженные запредельными усилиями легкие и клокотало сердце, от шума кровотока и бешенного сиплого дыхания сыщица почти оглохла. Лежала на земле и мысленно представляла путь до огорода: сарай стоит вплотную к плетню, к сортиру можно пробраться только через двор мимо крыльца.

Дуся встала на карачки и резвым маршем поползла подальше от щели, в обход двора по крапиве-лопухам к спасительным кустам. Ползла и думала: «Господи, неужели СНОВА?! Неужели это снова ПРОИСХОДИТ СО МНОЙ!!! Опять побег от бандитов через ночной лес, опять меня убивать собираются… Господи, ну чем я провинилась?! Я что, с профессией решительно не угадала?!..»

Поглядывая на освещенные окна пятистенка Евдокия добралась до ворот, по «проезжей части» проскочила, как испуганная кошка, перед автомобилем! Забилась в угол под пышный куст сирени и собралась немного отдышаться.

Дверь дома распахнулась от толчка. На крыльцо, пошатываясь и слепо расставляя руки, вышел Нифася. Постоял секунду и рухнул вниз лицом на ступени. Из спины болтливого воришки торчала ручка огромного ножа.

Нифася не шевелился. Как Евдокия умудрилась не завизжать – совершенно непонятно! Визг рвался из груди истошным бабьим воплем, но Дуся запечатала рот грязными ладонями и, задыхаясь, вытаращив глаза, смотрела, как на крыльцо выходят люди.

– Она где-то здесь, – донесся до Евдокии тихий голос одного из трех мужчин.

– Ищите, – сипло произнесла облокотившаяся на перила Зажигалка. – Далеко уйти она не могла. Только этого сначала до подпола дотащите…

Вопль из Евдокии все же вышел, но тихонько. Когда один из бандитов нагнулся над Нифасей и с громким чмоканием вытащил у того из спины боеспособный подточенный тесак, Дуся заскулила, как крошечная собачонка. От вида окровавленного лезвия и капающей на крыльцо крови, сыщицу едва не вырвало.

Один из бандитов тем временем подхватил Нифасю за ноги и поволок тело в дом, двое других – один с боеспособным тесаком! – отправились искать заложницу. Зажигалка осталась на крыльце, Евдокии показалось, будто бандерша четко смотрит на сиреневый куст, за которым она съежилась. От ужаса Дуся попятилась, а так как сидела на корточках, задом навалилась на штакетину забора… Подгнившая деревяшка то ли разломилась, то ли вышла из земли, и половина попы Дуси Землероевой очутилась на соседнем подворье. Девушка испуганно замерла, посмотрела на налетчицу…

Маша закуривала. Наклоняя голову вниз, чиркала капризной зажигалкой.

Удача! Евдокия суматошно выдрала задницу из щели, перевернулась к образовавшемуся лазу уже обратной стороной… Черт! Узко! Не пролезть! Дуся судорожно растолкала соседние деревяшки – трухлявое дерево поддалось легко, – просочилась на двор нежилого, покосившегося дома: лопухи, крапива и колючки – море разливанное! Работая локтями, словно культиватор, поползла подальше от плетня. Понимала, что ломая стебли, оставляет за собой дорогу шириной со взлетную полосу, но увеличивала расстояние.

– Ищите! – раздался громкий голос Зажигалки. – Она здесь! Без Нифаси не ушла бы!

В сумасшедшем марш-броске на пузе Евдокия преодолела последний отрезок до хлипкой калитки и, не вставая на ноги, выбралась на улицу.

Теперь ее могли спасти не полутьма и скрытность, а только скорость. Дуся вскочила и тут же услышала, как неподалеку завопил бандит, тоже вышедший на улицу.

Вариантов ей не оставляли. Бежать можно было только через всю деревню к лесу.

И Дуся – понеслась. Подстегиваемая криками, подгоняемая ужасом, подхлестываемая мыслью: «Спасти могут только ноги!!! Спасти могут только ноги!!! Пистолета у этих отморозков нет наверняка!!» Дуся неслась через деревню, подставляя спину. Сзади топали ножищи убийц. В затылок било хриплое дыхание.

Когда Землероева почти достигла опушки, под ее колено залетела пущенная меткой рукой деревяшка. Убийцы уже сталкивались с опытной бегуньей, не рассчитывая сыщицу догнать, сбили ее с ног, как кеглю в боулинге!

Но опытный бегун умеет не только бегать, но и падать на ходу. Евдокия сумасшедшим ежом закатилась под кусты опушки, кубарем пролетела еще несколько метров и, сгруппировавшись, откатилась влево. Ушла с прямой! И, бросившись обратно, практически в момент, когда преследователи врезались в кусты орешника, снова оказалась на открытой луговине перед лесом.

Теперь убийц и жертву снова разделяла плотная зеленая полоса. Евдокия встала на ноги и, пригибаясь, заскользила вдоль опушки: пока гастролеры разберутся, что ее нет впереди, необходимо создать дистанцию для возвратного прыжка под прикрытие деревьев.

Отбежав метров на сто, Евдокия осторожно вступила в темный лес. Теперь найти беглянку в темноте возможно лишь с собакой.

Дуся нашла укромную ложбинку, забилась под корягу и, усмиряя дыхание, прислушалась. Погоня рассредоточилась по лесу, преследователи перекрикивались, матерились…

Какой каприз судьбы: когда-то именно умение быстро бегать привело Евдокию на сыщицкую стезю, сейчас сыщица уже не знала – проклинать ей физкультурную подготовку или восхвалять: жизнь умение спасло, но, по большому счету, конкретно впутало в смертельное дерьмо. Поплакать бы, но сил на это жалко, да и дыхание собьется.

* * *

Сказания-страшилки покойного Нифаси существенно давили на воображение. Евдокии казалось, будто она пробирается по узкой контрольной полосе между болотом и минными полями. Луна лупила во всю мощь, тончайшая веточка на земле мерещилась растяжкой для гранаты. Полчаса назад под ногами Евдокии зачавкала вода, догадавшись, что спускается в болото, Дуся стала забирать правее, отгоняя мысль, что может встретиться с погоней. «Бандосы хитрые бродяги, – уговаривала себя Землероева. – Зачем им бестолку по лесу мотаться второй раз к ряду… догнать все равно не догонят, только время потеряют… Поди, уже лыжи навострили и деру дали из воропаевских лесов…»

Но логика враждует с паникой. Когда из-за толщенного ствола наперерез Евдокии шагнула смутная фигура в колышущемся балахоне, Дуся взвизгнула и припустила во всю прыть! Понеслась безумным зайцем сквозь кусты. Только километра через полтора сообразила: Нифася все-таки не врал – мужская фигура в балахоне могла принадлежать караульному военной части. А войсковая часть – это телефоны, кружка горячего чая и организованные соболезнующие мужики, а не нехристи самогонщики.

Но здравая мысль посетила сыщицу невероятно поздно. Разыскивать в ночном лесу военизированный патруль – пустая трата времени. Евдокия потопталась на месте, определила по луне направление и двинулась на юго-запад, к городу, к цивилизации, к дороге. Ломилась сквозь густой подлесок и поминутно с теплотой вспоминала шикарный чистый бор у губернаторской резиденции. Сейчас позавчерашняя пробежка казалась сыщице прогулкой при луне.

…Часа через полтора Евдокия вышла к укатанной машинами колее и, придерживаясь обочины, постоянно озираясь, побрела по ней. Довольно скоро впереди мелькнул огонек, придавший беглянке силы!

Дуся выбежала из леса, немного постояла у кромки скошенного поля, приглядываясь к темным строениям деревни, и, мысленно перекрестившись, с максимальной осторожностью двинулась вперед. Повторно натыкаться на каких-то отморозков не хотелось совершенно. Но миновать село, не попробовав добиться помощи и телефона, – уже не роскошь сумасброда, а паранойя в чистом виде! Не может быть, чтобы в окрестностях Н-ска обитали только негодяи. Хороших людей гораздо больше… но при известном везении, и коли уж дерьмо по второму кругу льется…

К палисаднику дома, где светились два оконца, Землероева буквально подползла. Ввинтилась в узкую калитку палисадника, нашла крохотную щелку в занавесках… Посмотрела внутрь дома.

Черт! Отшатнулась от окна, перевернулась веретеном и, опираясь спиной о стену, сгорбилась на корточках и закусила губу.

«Не может быть, – подумала. – Не может быть! Я проходила мимо секретной военной части, попала под излучение мудреного новейшего прибора – мне шифер сорвало! Галлюцинации начались!»

Дуся помотала головой. Та вроде бы не отвалилась и не зазвенела. Как кошка по забору, цепляясь обломками маникюра за дерево обшивки, Евдокия вновь подобралась к заветной щелке…

Ошибки быть не может. Она не глючит и не бредит: в просторной комнате, над шахматной доской склонились два мужика. Один из них был Шаповалов, второй передвигал ферзя татуированным перстом. Гражданин смотрящий, по всей видимости. Живой и даже не побитый.

Евдокия чуть не разрыдалась. Она тут по лесу шныряет, ломая маникюр и ноги, а они тут, видите ли, чаи под шахматы гоняют, пока ее чуть не зарезали!

Ох. Дуся одернула остатки кофточки. Решительно провела под носом ребром ладони, злонамеренно хлопнула калиткой палисадника…

– Не дергайся, шкура, – раздался над самым ухом Евдокии хриплый мужской голос. Со спины под ребра врезался некий твердый предмет. Дуся шкурой ощутила его опасную дырявую окружность. – Чего ты здесь забыла, чё подглядываешь, а?!

Когда Землероеву втолкнули в комнату, соперники невозмутимо отвлеклись от шахмат. Николай Васильевич подслеповато прищурился… Развернулся полубоком на стуле и вымолвил:

– Евдокия. Нашла, значит.

Дуся ожидала, что «жених» засуетится, заохает, руками заплещет – ах, Дусенька, ах, девочка, что с тобой приключилась, почему ты вся в грязи, в соплях?!.. Шаповалов поступил нетрадиционно: против всех законов гостеприимства и даже жениховства, протянул татуированному гражданину руку раскрытой ладонью вверх.

Гражданин Воропаев вздохнул. Слазал в задний карман джинсов за пачечкой сложенных купюр и молча отслюнявил шпиону тысячную ассигнацию.

Картина была столь явной, вздох смотрящего столь красноречивым, что Евдокия чуть не взревела: «Вы чё, мужики, одичали тут совсем! Поспорили, чьи людишки вас быстрей найдут?!» И кстати. За все ее труды-тревоги – тыща деревянных?!! Где справедливость, спрашивается?!

Дуся фыркнула и отвернулась. Шаповалов наконец-то встал, подошел и обнял девушку.

Евдокия Землероева умела клевать чинно, как изнеженная канарейка. Умела грызть салатные листы с туманным лицом анорексичной модницы. Сидя в деревенской избе перед двумя сочувствующими мужиками сопела и чавкала пирогами, как оголодавшая приблудная дворняжка, прихлебывала молоко. Одномоментно умудрялась говорить. О главной новости, о том, что, кажется, вычислила Доброжелателя – помалкивала, не решаясь говорить при Воропаеве. А Васильевич на красноречивые намеки Дусиных глаз – мол, выйдем и пошепчемся, не реагировал. Показывал, что говорить придется при хозяине.

О многом два новоявленных союзника уже знали. Шпион и вор не засели в деревеньке глухими пожилыми пнями: новости для Воропаева доносила верная и молчаливая родня, имеющая связи в уголовной среде города.

Но известие о том, что произошло в полузаброшенной деревне неподалеку, впечатление произвело, как будто бомба взорвалась! Воропаев зычно вызвал мужика, что тыкал пистолетом Евдокии в ребра. Приказал срочно снарядить погоню и выругался:

– Ну Сёма, хитрожопый ферт… Ты у меня дождешься. – На столе между Дусей и смотрящим крепко стискивались кулаки последнего. Девушка икнула. Иванович расправил кулаки и хмурые складки на лице: – Рассказывай, девочка. Что было дальше?

– А дальше – всё, – сказала Дуся. – Когда я увидела мертвого Нифасю, то побежала.

Непередаваемая скромность! Евдокия выглядела как беглец из преисподней, но представлялась красной девицей из бани.

– А они за тобой – нет? – прищурился смотрящий.

– Ну-у-у… Побегали маленько. По лесу.

Тут надо сказать, что в момент, когда Евдокия рассказывала, что ее сюда по приказу Мони привезли – аккурат через эту деревеньку, как выяснилось, – авторитетный гражданин повторил жест Шаповалова и получил в протянутую руку сдачу в пятьсот рублей. Поскольку на какое-то время могло показаться: девушка, не упомнившая о матерчатом мешке на голове, могла случайно увидеть, как в окне мелькнул искомый всеми «жених» Васильевич.

После признания Евдокии, что за ней маленько бегали по лесу три головореза, смотрящий крякнул и вернул вторую половину выигрыша. Подумал. И добавил еще тысячу.

Расценочки, однако. На первый взгляд. Но – жест весомый. Труды и акции Евдокии Землероевой подскочили в цене в два раза. А это есть – респект, как говорится.

Через полчаса начали поступать первые известия. Пробухав сапожищами по сеням, в комнату заскочил встрепанный мужик в брезентовой ветровке:

– Нифася жив! Мужики его в больничку повезли, я на ходу спрыгнул – и к вам!

– Живой доедет? – хмуро буркнул Воропаев.

– Можа, и доедет, – не слишком уверенно пробасил пришедший и поглядел на Евдокию: – Спасибо, что сказала, что его в подпол скинули. Мы сразу же туда. Достали, перевязали, можа, и доедет. Выкарабкается бедолага.

– Эти – где, Савелий?

– Ушли, Иванович. Но пешие. Догоним. Кудасов лайку взял. Они ж и одного своего положили – парня с кривым носом.

– Это Меченый, – судорожно вздохнула Евдокия и сжала озябшие ладони между сдвинутыми коленками. – Он кореш вашего Карима. Могу предположить, Меченый был против побега. Или убийств.

Савелий нерешительно мялся у стола, топал сапожищами и, поглядывая на влиятельного родственника, откровенно намекал тому выйти, поговорить без посторонних. Воропаев вопросительно посмотрел на шпиона. Шаповалов медленно смежил веки. Родственники вышли в сени. Суть разыгранной пантомимы стала для сыщицы ясной довольно скоро.

– Николай Васильевич! – налегая грудью на стол, приблизив лицо к собеседнику, зашептала Евдокия. – Я Доброжелателя вычислила! Кажется.

– Кажется или уверена? – прищурился Шаповалов.

– Процентов девяносто сойдет?

– Нет.

Сыщица опешила и вернула зад на стул:

– Как это?.. Я думала…

– Евдокия, я дал Ивану слово чести, что буду играть в открытую. Не буду утаивать информацию и стану делиться размышлениями. Если ты не уверена в том, что собираешься сказать…

Васильевич не закончил предложение. Евдокия во все глаза смотрела на сверхсерьезного друга и понимала, что тот не лукавит. Не собирается играть в игры с собственной совестью.

13 отрывок

– А он-то вам какое-то уркаганское слово дал в ответ? – пораженно разглядывая Шаповалова, поинтересовалась Дуся.

– Я не просил. Я дал слово офицера, этого достаточно. Так что ты либо говори обо всем с нами обоими, либо вообще молчи и действуй автономно. – Заслуженный разведчик сочувственно смотрел на разочарованное личико девушки, подбородок морщил, утягивая вниз уголки губ. – Кстати, ты прости меня, Дуська, если встретил не так. Не надо, чтобы кто-то здесь видел, как ты мне дорога.

Евдокия опустила голову, кивнула:

– Я поняла. Я знаю, что сказать.

Дверь в комнату открылась. Опытный сиделец, не раз верховодивший зонами, моментально почувствовал, что, пока он отсутствовал, что-то изменилось. Евдокия сидела мрачная, как надгробный памятник, и стол разглядывала.

Воропаев прошагал от двери, остановился.

– Иван Иваныч, моя красавица хочет что-то нам сказать, – с удивившей Дусю веселостью, произнес Шаповалов. – Садись, послушаем.

Уставившись в скатерть, сыщица заговорила:

– Я почти уверена, что знаю, кто Доброжелатель. Для того чтобы убедиться полностью мне нужна ваша помощь, Иван Иванович. – Дуся подняла голову и в упор поглядела на смотрящего. – Не спрашивайте меня ни о чем. Пока не буду уверена полностью, человека вам не отдам.

Воропаев сузил глаза. Евдокия взгляд не отвела, держалась твердо.

– Какая помощь тебе нужна? – хрипловато произнес смотрящий.

– Прежде всего телефон. Мне нужно дозвониться до Олега и узнать у него мобильный номер Терезы, так как мой телефон Моня отобрал. – Евдокия перевела взгляд на Шаповалова. – Я хочу, чтобы Тереза сегодня, до прихода врачей на работу, ушла из больницы.

– Зачем? – внимательно прищурился диверсант.

– Все, как и прежде, Николай Васильевич, – дестабилизации обстановки, – маленько соврала Землероева. – Предлагаю устроить для Доброжелателя психическую атаку. Сегодня утром из больницы исчезнет жена Евгения, я вернусь в дом Муромцевых вот в этом виде, – Евдокия двумя пальцами оттянула на груди остатки блузочки. – Нервы у людей не из железа, если как следуем надавим на психику, Доброжелатель может дрогнуть и сбежать.

– Мне отдать приказ людям следить за кем-то? – деловито поинтересовался хитрый Воропаев.

– Спугнете, – усмехнулась Дуся, разумеется просчитав вопрос. – Психическая атака нужна лишь на тот случай, если я ошиблась. Грех не использовать такой момент, – Евдокия вновь дотронулась до кофточки. – Пусть думает, будто его розыски находятся в самой активной фазе. Если мы как следуем Доброжелателя не растревожим, он вам не позвонит, Иван Иванович. А тут – может. Может сорваться, не понимая, что вокруг творится.

– Толково, – поглядев на Шаповалова, одобрил Дусин план смотрящий.

– Опасно, – не согласился Николай Васильевич. – Расскажи Евдокии, что три месяца назад, когда у вас еще все ровно было, у тебя тележник попросил. – Воропаев покривился, словно вспомнив о каком-то досадном происшествии, и Шаповалов продолжил сам: – Доброжелатель, Дуся, у Ивана ствол с глушителем заказал. А морщится Ваня сейчас оттого, что не сумел взять нашего анонима при передаче посылки. Ствол не был использован при убийстве Ильи, предполагаю, подвернулся случай стащить наградной пистолет Муромца и попробовать подстроить суицид, да собака помешала. Так что, Дуська, – диверсант мрачно поглядел на сыщицу, – где-то… а возможно в доме Муромцевых, плавает рабочий ствол с глушителем. Ты все еще хочешь к ним вернуться?

– Со мной будет Паршин, он вооружен. – Прекращая этим ответом возможные прения, Евдокия поглядела на смотрящего. – Иван Иванович, у вас есть хороший медвежатник?

– Да как не быть… Родной человек, можно сказать.

* * *

Охранники на КПП губернаторского поселка предпочитали непыльно заработать и «вкалывали» практически бессменно. Когда из автомобиля, подъехавшего к шлагбауму, вывалилась все та же грязная девица, позевывающие у каптерки охранники были теми самыми, что уже встречали Дусю позавчерашним днем. Диссонанс: на этот раз ободранная Землероева вывалилась из весьма приличного внедорожника – добавил в ситуацию абсурда. Мужики таращились на истерзанную в лоскуты девицу в промокших башмаках и пытались представить, чем та ночами занимается?!

Усталая до смерти Евдокия подошла к мужчинам и буркнула:

– Старшим Муромцевым позвоните.

Позавчера, в приличное дневное время, Евдокия умоляла никому не сообщать о прибытии. Сегодня, явившись еще более грязной и оборванной, просила разбудить приличную семью звонком по домофону. Мужики переглянулись:

– Может, мы снова это… газетку подстелем и отвезем, а?

– Сначала позвоните. Потом газетку стелить будем.

Дуся безразлично оперлась задом о столбик шлагбаума и, отвернувшись, скрестив на груди руки, дожидалась, пока один из очумевших охранников будит жильцов и сообщает, что прибыла-с позавчерашняя пропажа. Чуть позже, подстелив под пропажу бумажку, тот же охранник живенько довез ее до ворот нужного домовладения.

Евдокия уже начинала привыкать к тому, что каждый раз, планируя и мысленно проигрывая встречи, натыкается на какую-то неожиданность. Все шло наперекосяк: в гостиной Муромцевых оказывался Паршин, «жених» не всплескивал руками, а денежку в них получал… На этот раз все получилось по сценарию. Приехавшую Дусю встречали с вытянутыми лицами: Казимирович в атласном халатике поверх пижамы, его маменька в поролоновых бигуди и длинной ситцевой ночнушке, торчавшей из-под пеньюара, и полностью одетый Паршин. Чуть позже прибежал разбуженный родственниками Евгений Ильич в домашних шлепанцах. Не проснулись только дети и Елена Викторовна, которую продолжали держать на транквилизаторах. (Но на присутствие последних Евдокия, впрочем, и не особенно рассчитывала.)

– Ты где была?! – озвучил общий вопрос ненаглядный московский шеф.

Грязная как прах сыщица сурово буркнула:

– Работала. Всем доброе утро. Я спать. Пойдем, Олег, у меня на сон три часа. Дел – завались.

Дуся прошла вдоль строя Муромцев, по пути цапнула Олега за руку…

– Евдокия! – выкрикнул ей в спину таможенник. – Ты ничего не хочешь нам сказать?!

– Рано, – не останавливаясь и не поворачиваясь, ответила девушка. – Пока – рано.

Дуся тяжело поднялась по лестнице, прошла в гостевую спальню и на пороге ванной комнаты бросила патрону:

– Тумбочку к двери придвинь, по дому пистолет с глушителем гуляет.

Закрыться в ванной Евдокия не успела. Паршин ворвался следом и, озверело глядя на напарницу, зашипел:

– Что за спектакль ты тут устроила?! Что происходит, Землероева?!

– Олег. Мне «мяу» сказать трудно. Дай помыться.

Слабо пихаясь в грудь начальника, не поднимая на него глаз, Евдокия выставила шефа из ванной.

Уснула девушка в объятиях Олега. Как только Дуся вышла из душа и легла на кровать, Паршин схватил ее и так стиснул, целуя в макушку, что Евдокии стало стыдно: дура она бессердечная, Олег переживал, извелся, почернел, как эфиоп, от беспокойства… Поднять лицо, поцеловать?

Мечты остались только в мыслях. Поцеловаться не хватило сил.

– В полдень мне надо быть в городе, – пряча глаза от начальника и торопливо глотая самолично сваренный кофе, говорила Землероева. Встречаться взглядом с Олегом, которого она, едва проснувшись, попросила не задавать вопросов, было невыносимо! Паршин укорял осунувшимся лицом. – Тебе не о чем беспокоиться. Меня будут охранять и прикрывать. Хорошо будут, Олежка, на совесть.

– Исчезновение Терезы из больницы опять твоя работа?

Двадцать минут назад, когда московские гости спустились на кухню, им встретилась встревоженная Елена Викторовна.

– Евгений приезжал, – сообщила вдова. – Он ездил навестить Терезу, узнал, что она потихоньку ушла из больницы еще до утреннего обхода. Женя приехал сюда, проверить, не вернулась ли Тереза домой… Модест, – обратилась Елена Викторовна к появившемуся на кухне критику, – ты не знаешь, где Тереза?!

– Я – нет. Но уверен, что наша гостья знает. Так, Евдокия?

Глядя мимо смятенных родственников и чувствуя себя весьма гадостно, Евдокия пожала плечами.

Теперь с тем же вопросом приставал и Паршин.

– Олежка! – довольно громко простонала Евдокия. – Пощади! Я обо всем тебе расскажу, когда вернусь из города!

– Ты едешь встречаться с Мироном?

– Нет, – Евдокия подцепила ногтем большого пальца передний резец, – зуб даю! И без него помощников хватает.

* * *

В огромный двор, окруженный каре из пятиэтажных домов сталинской постройки, медленно въехали два автомобиля: шикарный джип «лендровер» и неприметная «пятерка» сопровождения, остановившаяся чуть поодаль. Евдокия сидела на пассажирском сиденье «ровера». Она, конечно, слышала, что смотрящий обещал шпиону обеспечить сыщице всецелую поддержку и охрану, но не подозревала, что охраны будет так много: «пятерка» под завязку набита мужиками, Дусю с двух сторон стискивали бравые ребята. На переднем сиденье джипа вольно разместился крошечный мужичок в потертой кепочке с вместительным кейсом на коленях.

Как только машины остановились в углу просторного двора, Евдокия, чуть наклонив и повернув голову, поглядела на ближайший дом.

– А сколько примерно стоит наем трехкомнатной квартиры в этом доме? – Ей сразу же и четко ответил водитель. – Так я думала, примерно подсчитала, – задумчиво пробормотала девушка. – Значит… все верно.

Только после этого девушка назвала мужчинам номер нужной квартиры (прежде Евдокия определила только улицу и дом, выведав все это по телефону у Терезы), собралась на выход, но ее остановил мужичонка, которого все называли Копушей:

– Погодь маленько, девочка. Петя, а ну-ка, метнись, понюхай воздух.

Сидящий рядом с Евдокией вертлявый паренек резво высунул из машины мягкие кеды на резиновой подошве и неслышным кошачьим шагом заскользил к подъезду. Открыл универсальным ключом электронный замок и просочился внутрь дома.

Отсутствовал довольно долго. (Или Евдокии показалось, что парень странно запропал.) Дуся вздрогнула, когда шофер, имеющий лучший обзор окон подъезда с водительского места, произнес:

– Вон. Семафорит. Все спокойно.

Дуся вышла из автомобиля. Поеживаясь, дождалась пока к ней присоединятся Копуша и второй из парней, что сидел с ней рядом, вошла в открывшуюся дверь парадной.

– Порядок, – сообщил Петр, – на хате – пусто, работай, дядя.

Дядя Копуша медленно поднялся на третий этаж. Поставил на пол перед нужной дверью чемоданчик, сцепив пальцы, повращал кистями рук…

Копушей дядю зря прозвали. Два дверных замка последовательно защелкали с нереальной скоростью!

Мастер встал с колен, распахнул дверь квартиры и, пропустив вперед себя Петра, жестом предложил Евдокии присоединяться к взломщикам, оставляя на площадке второго паренька. Дуся несмело перешагнула порог чужого жилища – большой, привередливо обставленной квартиры с длинным коридором.

– Сейф, – шепнула девушка. – Я думаю, здесь должен быть сейф.

– Та-а-ак, – с прищуром протянул опытный шнифер. – Петруша – в спальню. Я в гостиную. Там должен быть смежный кабинет, планировочка знакомая…

Петр исчез за поворотом коридора, Евдокия и Копуша прошли в большую квадратную гостиную, обставленную, прямо скажем, с шиком: мягкие кожаные кресла приятной персиковой расцветки, огромный плазменный телевизор, итальянский гарнитур из дерева вишни. Вазоны. Мягкие гардины в широкую полоску.

Евдокия не знала огорчаться или радоваться. Вроде бы она – нашла. Нашла убийцу друга Николая Васильевича, вычислила ту самую пригретую крысу. Но смотреть на вещи человека, которого не ждет пощада… Видеть изящные безделушки, мягкие подушки-думочки, на которые хозяин уже не положит голову… Печально. Жутковато.

Дядя в кепочке планомерно проверял подходящие по размеру шкафчики гарнитура, тихонько напевал мелодию Хабанеры. Дуся соляным столбом застыла посреди комнаты.

– По ходу, в кабинете, – прервав арию Кармен, пробормотал Копуша. К этому мнению, ввиду безрезультатного обыска спальни пришел и Петя, появившийся в гостиной.

Копуша направился к неплотно прикрытой межкомнатной двери…

Дверь распахнулась во всю ширь. На пороге стоял хозяин дома. С пистолетом, чье дуло значительно удлинял черный отросток глушителя.

Два тихих чмокающих звука – Копуша с дыркой во лбу заваливается на пол, позади Дуси, тихо постанывая, опадет на ковер Петруша и тут же замолкает. Евдокия стоит зажмурившись и ждет ужасной боли. Человек, застреливший взвившегося в воздух сторожевого пса, не должен промахнуться!

Но выстрел не звучит.

Евдокия осторожно приоткрыла один глаз…

– Как ты на меня вышла? – Душегуб решил поговорить. – Ну! – прикрикнул на полуобморочную сыщицу. – Как?! Говори!

– Часы… – помертвело выдавила Евдокия. – Часы из последней коллекции Картье не могли быть прощальным подарком два года назад.

– Черт! – ругнулся театральный критик. – Черт! Пять минут! Пяти минут не хватило, чтоб я ушел отсюда! – Модест злобно поглядел на девушку, устроившую ему слишком сильную психическую встряску. (Отличница Землероева, как всегда, перестаралась: психологический прессинг выдавил Доброжелателя из города буквально через несколько часов после исчезновения Терезы из больницы!) – А что тебе здесь понадобилось? Почему сюда пришла?!

– Так это.. – замямлила Евдокия. – Логика привела.

– Какая, к бесу, логика?!?!

– Простая! – подвывая ответила Землероева. – Ты расстался с бойфрендом два года назад! Полгода горевал, потом опомнился. Где тебе с другими парнями встречаться?! Не у маменьки же на глазах! Не в отелях провинциального города, раз просторная квартира есть!

Еще бы Евдокия могла добавить, что, по ее прикидкам, у Доброжелателя должно быть место, где он хранил какие-то дорогие вещицы, которые невозможно приобрести на деньги от сдачи даже трех квартир. Что первый смутный звоночек прозвучал, еще когда она рассматривала фотоальбом Ираиды Генриховны, где сын, больной на голову часами, путешествуя по курортам, менял хронометры как ненормальный, где из одежды на Казимировиче только купальные трусы и дорогущие водонепроницаемые часики! Сегодня Дуся тайком проникла в комнату первой тещи Ильи Муромцева, при помощи ее сильных очков, как через лупу, разглядела каждые часы и поняла: у сына Ираиды не хилая коллекция.

А шмотки? Что не панамка – то бренд. Что не костюм – от лучшего портного.

Такие траты невозможно объяснить сдаваемыми квартирами и житьем на всем готовом! Такие бренды сойдут как дешевые подделки только для простоватой провинции, а Землероева в последние годы по ТАКИМ салонам шлялась, таких комментариев от шаловливых женушек с наморщенными носами наслушалась!.. Как только по дороге на воропаевскую заимку Дуся превратила голову в метроном, почувствовала себя тикающим механизмом, подсознание вытащило из расслабленного мозга логическую цепь: часы, тик-так копеечки, бац! Модест Казимирович. Дальше Дусе потребовалось лишь приставить к носу хвост: просчитать вероятную отдачу от квартир, прикинуть цену одежонки и часов, понять, что это – НЕРЕАЛЬНО! Доброжелатель заигрался в безнаказанность и осторожность потерял.

…Держа пистолет в уверенной руке, Казимирович нагнулся над Копушей, пригляделся к его татуированной кисти и брезгливо буркнул:

– Воры? – распрямившись, посмотрел на Дусю: – Воропай урок направил?

– Да, – Землероева не собиралась притворяться Зоей Космодемьянской.

– Шаповалов жив?

– Да.

– Вот паскуды! Уроды. – Задирая вверх подщипанные брови, Казимирович сделал лицо недоуменным. – Ну как с такими жить, а? Предупреждал ведь, что Коля опасный черт, его так запросто не уработаешь! А они его что, – обратился к сыщице убийца, – пытались нахрапом взять?

– Типа того. – Евдокия удивлялась, куда исчезли благовоспитанные манеры изнеженного театрала-бонвивана? Перед ней стоял опасный напряженный хищник с оскалом загнанного волка.

– Ур-р-роды. Твари безмозглые, – продолжая ругаться, критик подошел к окну и осторожно выглянул на улицу. – Вишневая «Лада» с вами приехала?

– Да. Там бойцы.

Модест Казимирович витиевато выругался.

– А почему ты на задвижку с обратной стороны не заперся?

– А смысл? – не поворачиваясь, разглядывая улицу, спросил критик. – Если заперто изнутри, значит, я – дома. А так… – Модест развернулся к обмирающей Дусе, поглядел на нее, как будто примериваясь, откуда откусить удобнее, – появляются варианты. И фактор неожиданности. – И пробормотал под нос: – Жаль, что «пятерка» с вами. А то б…

Что было бы «а то б…», Дуся поняла мгновенно. С врагами лучше разбираться по одному. Отличный стрелок, набивший руку на полигоне спортинг-клуба, положил бы вначале сыщицу, потом паренька в подъезде, через ветровое стекло пристрелил шофера и был таков.

Модест прошел от окна к креслу, движением руки с зажатым пистолетом позволил сесть и Дусе. На мгновение застыл, разглядывая шелковый ковер ручной работы под ногами.

– Воропаев и Шаповалов – вместе? – не поднимая головы спросил – опять-таки, черт подери! – заложницу.

– Да. – Евдокия сидела на краешке дивана ни жива, ни мертва, боялась скончаться ненасильственно от пошлого инфаркта, позорного для славной сыщицы.

– Ну? – выпрямляясь и откидываясь на спинку, спросил Модест. – И кого мы выберем – ментов или урок? Шаповалова или смотрящего? С ментами не договориться, гопники уложат наповал при первой же возможности… – Задумчиво раздувая щеки, Казимирович вслух перебирал варианты. – У тебя телефоны обоих союзничков имеются?

– У них один телефон на двоих, Модест. – Дуся в нескольких словах поведала о договоре смотрящего и Шаповалова.

Казимирович, прослушав, поднял брови и округлил глаза:

– Что делается, а? Куда катится мир?! Ветеран разведки договорился с рецидивистом…

– Критик подался в убийцы, – в тон воткнула дрожащая Евдокия.

Рука душегуба качнула пистолетом.

– Захлопни ротик, киска, – мрачно предложил переквалифицировавшийся театрал. – Кому звонить будем, чтоб твою пушистую шкурку спасать, а? Шаповалов за тебя и сам приедет… Но воры за это время квартиру приступом возьмут. Или?.. – Казимирович прищурился на Евдокию, продолжая рассуждать вслух. – Будем торговаться с Иван Иванычем?.. Да?.. Но как? Если Шаповалов узнает, о чем торгуемся, Иван его уже не выпустит. Ему легче трупов штабелями наложить, чем авторитет потерять…

Перспектива пополнить гору трупов подстегнула мыслительные процессы сыщицы.

– Я знаю, как незаметно позвонить смотрящему! – выкрикнула Дуся. – Надо обшарить карманы Копуши и Петра, найти телефоны со списком абонентов! Я знакома с людьми, которые находятся рядом с Воропаевым, нужно разговаривать через его приближенных!

– Боже, киска, да у тебя талант! – картинно изумился Модест. – Тебе об этом говорили?

Дуся представила, как примерно то же самое критик говорил молоденьким актрисам, и невразумительно мотнула головой.

– Действуй, дорогуша.

– Что? – Дуся приложила ладони к груди и поглядела на мертвых мужчин. – Я?!

– Нет. Я, блин, пойду в крови пачкаться.

…Обмирая от ужаса, Евдокия обшаривала карманы. Запах крови вызывал рвотные позывы, голова мутилась. Вид душегуба, вольно восседающего в кресле со снабженным глушителем пистолетом, отнюдь не ободрял. К счастью, найти телефон, в котором есть номера кого-то из родственников Воропаева, она рассчитывала у Копуши, получившего пулю в голову, а не в грудь. Но телефон нашелся не сразу, он был положен в один из многочисленных карманов жилетки шнифера.

Дуся вызвала на дисплей последний номер вызова, на который звонили. Высветившееся прозвище ни о чем не говорило. Поработав с телефоном, Евдокия таки выцепила довольно редкое имя «Савелий». Если смотрящий не преувеличил, называя Копушу «родным человеком», то это все что нужно. Дуся протянула трубку Казимировичу…

Пока сыщица минут десять ковырялась в долгой памяти мобильника, лицо Модеста поменяло выражение: теперь перед девушкой восседал грустный человек с чуть насмешливой улыбкой. От телефона критик отказался:

– Я буду говорить только с Воропаевым.

– Но не при мне же?! – воскликнула Дуся, слышавшая о том, что Воропаев лучше трупов наваляет, чем позволит открыться некой тайне. Семинарист-Митрохин не даром говорил, что у Доброжелателя есть на смотрящего такая информация, что тот по струнке ходит!

– При тебе, душа моя, при тебе, – без угрозы, все с той же странной печалью произнес Модест. – Ты мой сюрприз для Воропаева. Мой козырь. – И поднимая левую руку раскрытой ладонью к Дусе, прервал вопрос, начавшийся с воющего «но». – Звони. Требуй Воропая. У нас еще будет время для вопросов. А пока учти: если скажешь хоть одно лишнее слово, я прострелю тебе правый локоть. Для моих целей мне нужны от тебя только голова, язык и ноги. Ты поняла?

Дуся истово кивнула, набрала вызов и трясущимися пальцами поднесла к уху телефон.

– Алло? Савелий? Это Евдокия, сегодня ночью мы встречались… Нет, нет, не спрашивайте, почему я говорю с чужого номера! – Сыщица четко переозвучивала все вопросы для ненормального убийцы. – Передайте телефон Ивану Ивановичу. Если он находится рядом с Николаем Васильевичем, сделайте так, чтобы Иван Иванович мог поговорить со мной без него. – Евдокия выслушала ответ воропаевского родственника и нажала на отбой. – Минут через пять Воропаев мне перезвонит, – сообщила Казимировичу.

– Ну что ж, – глянув на шикарный наручный «ролекс», пробормотал театрал, – как я и предполагал, у нас есть время, Евдокия. Пять обычно превращаются в пятнадцать… Слушай.

Уже через три минуты Евдокии захотелось, закрыв руками уши, кататься по полу и громко выть, чтобы не слышать того, о чем рассказывал Модест. Повествование критик начал плавно, с себя, любимого, в манере «жили-были».

Жил-был молодой мужчина, в юности подавший всем надежды. Когда-то он легко поступил в театральный институт на отделение драматургии. Когда-то он мечтал прославиться, писал, работал, даже ставил…

Чего-то не хватило. Евдокии думалось – таланта, критик упирал на происки завистников, с которыми он позже поквитался острым бойким перышком. В родных пенатах критика хвалили и остерегались, а критик грезил о Первопрестольной, где к его ориентации отнесутся более благожелательно и оценят творческий полет.

– Но кому я нужен там без денег? Здесь я знаменитость и величина, там – ноль, НИКТО, – грустно говорил Модест.

Проклятущий финансовый вопрос и амбиции испортили жизнь. Денно и нощно еще моложавый Казимирович ломал мозги над проблемой. В столице его ждал обожаемый мужчина. Но встречи были редки, они подогревались нетерпением, а от обыденной ежедневности романы спасают только развлечения, очаровательные мелочи в подарок и деньги, деньги, деньги! Заработать их любой ценой, явиться в Белокаменную на коне стало для Модеста идеей фикс. Человек денно и нощно нацеленный на результат, постоянно думающий об одном, как правило, ловит хвост идеи на лету и ставит ее в дело.

Так и случилось шесть лет назад. К старому Муромцу заявился в гости старый друг Сережа Коромыслов, уже изрядно бывший навеселе. Владимирович, по обыкновению, закрылся с другом в кабинете-флигеле. Злющего Бурана тогда еще не было, под широко распахнутым окном, полный неизбывных финансовых горестей, прогуливался Казимирович. От нечего делать записывал на диктофон наметки потенциальной драмы.

– Илюш, ты слышал, что Воропай недавно откинулся и воры его смотрящим здесь поставили? – донесся из окна усмехающийся голос уже вконец напившегося гостя. – Умора, бля. Мне этот Воропай стучал как заведенный, а его – короновали!

– Воропай тебе стучал? – явно удивился бывший фээсбешник.

– Ну. Прикинь? Я эту гниду еще по малолетке взял, он мне всех своих подельников слил… Помнишь дело Креста? Воропай тогда еще совсем зеленым был, на шухере стоял. Когда за жопу взяли, покочевряжился, конечно. Мы с ним немножко поработали да пригрозили в пресхату к черным засунуть. Ну он мигом и вспомнил, на каком свете живет и кто здесь главный! Давай, Илюша, за тех, кто всегда сверху.

– Сереж, а может, уже хватит? Ты сколько дней пьешь?

– Да какая, на хрен, разница! Я этих гнид давил и дальше давить буду!

– Помалкивал бы лучше. Бумажек нет?

– А на хрена мне бумажки? Я этой суке смотрящей все в глаза скажу! Хошь – и твоему Максиму стучать будет, никуда не денется?!

– Уже не будет. Лучше вены вскроет.

– Одним уродом меньше. Давай, Илюха, Марьина помянем.

Модест рассказывал так красочно и театрально, что Евдокия буквально воочию представила, как критик, прижимаясь к стене под окном и держа в руке работающий диктофон, подслушивает. Почти сама ощутила сумасшедшую работу мозга: вот, вот оно – Эльдорадо! Золотое дно, изнанка страшной правды!

Но мозг драматурга способен создавать логически завершенные развязки. Ввязываться в мероприятие по «дойке» гражданина Воропаева – опасно. Нужны союзники. Нужен выход на людей, способных грамотно использовать полученный компромат. Сливать дезу журналистам, по большому счету, наивно. Информацию объявят желтой. Милиции проказы юного Ванюши нужны, лишь пока они огласки не получили. Менты «людей» оповещать как-то не приучены, а «люди» им не верят ни на грош. Каждый второй сиделец пуганый, что его объявят стукачом.

Приданный богеме критик знать не знал, к кому примкнуться, и посему поступил, как он считал, абсолютно гениально! Казимирович наладил прослушку кабинета родственника и начал черпать такими полными горстями… что сам немного обалдел.

А когда пришел в себя, понял: торопиться здесь не стоит. ТАКАЯ информация способна обогатить и без тривиального шантажа. Если не слишком торопиться.

Для начала критик бросил пробный шар: слил пролетарским наработку службы внутренней безопасности таможенного ведомства.

Прокатился шар легко. Капнула тугая денежка… Дальше полилась ручьем.

Наладив связь с портовиками, насобачившись на осторожности, Казимирович бросил симпатичный шарик гражданину Воропаеву. Воропаев шар призрел.

И тогда Модест Казимирович позвонил Ивану Ивановичу и приставил к трубке диктофон. На последующий текст «Что ты хочешь, сука, я тебя зубами загрызу!!!», скромно предложил сотрудничество и информировал смотрящего об операции ОМОНа по зачистке казино. На следующий день денежка пошла уже и от смотрящего, признавшего Доброжелателя серьезным человеком.

Через четыре года, подбив итоги и приплюсовав к ним средства от будущей продажи двух квартир, Модест засобирался отбывать в столицу. Уже почти сидел на чемоданах, когда пришло последнее «прости» от ветреного друга, нашедшего нового и свежего годами обожателя. Казимирович пролетел (со всеми чемоданами), как та фанера над Парижем. Он отказался от услуг риэлторов, уже нашедших покупателей на два жилища, но квартиру, где когда-то жила Тереза, не стал пересдавать…

– Зачем? – простонала Евдокия. – Зачем ты мне все это рассказываешь?!

– Потом поймешь, – мрачно произнес критик. – Я очень надеюсь, что все пройдет мирно и без эксцессов, но… – Казимирович вздохнул. – Не верю я уголовникам. Не верю.

– А почему ты вообще все это не прекратил – денег ведь уже заработал! Зачем столкнул воропаевских и пролетарских лбами?!

– А скучно, – повел плечом убийца. – Пресно. Хотел повеселиться. Нервы вздернуть и поднять ставки.

– Повеселился, вздернул?!

– От души. И если б не Илья, то веселился бы и по сей день. Вот, понимаешь…

Евдокия понимать отказывалась! Модесту Казимировичу стало скучно быть просто информатором. Он править захотел по принципу «разделяй и властвуй»! На огромной сцене родного города неудавшийся драматург решил разыграть трагедию в шекспировском духе с реальными героями. Себя наметил в режиссеры-кукловоды.

14 отрывок

– Если бы Илья не нашел жучок во флигеле, – разочарованно покачивая головой, говорил кровавый сценарист, – я бы сочинил здесь такой очаровательный финал! – Модест огорченно цыкнул зубом. – Но не срослось.

«И не могло срастись! – подумала Землероева. – Сыновья и друзья у Муромцева не лыком шиты!» Модест рассказывал, как примерно через полтора года после появления Доброжелателя Максим и Евгений начали подозревать, что в их ведомствах завелись информированные стукачи. Несколько лет мужики ломали головы, безрезультатно теребили службы внутренней безопасности, с отцом советовались. И в результате Илья Владимирович догадался-таки обыскать свой кабинет. За три недели до гибели нашел жучок и по началу погрешил на посторонних: начал собственное расследование, снарядил следящие устройства за прилегающей к участку территорией…

О том, что действует кто-то из своих, догадался слишком поздно. Модест хитроумно перевел стрелки на Терезу, приказав ей украсть дневники, когда его самого не было в городе. Понимал, что этим лишь немного затянет время, и дневники решил использовать не только для прочтения.

– Если бы ты не убрала Терезу из дома, – брюзгливо разглядывая сыщицу, признавался кукловод, – она бы уже лежала в морге, а специалисты изучали ее предсмертное признание, набранное на компьютере. Дневники свекра с отпечатками пальцев невестки послужили б лучшим доказательством ее виновности.

– А как ты узнал о прошлом Терезы?

– О, это просто, – улыбнулся Казимирович. – Я любил Москву, она ненавидела малейшее упоминание об этом городе. Мне хотелось говорить о столице, о театрах, выставках, Тереза уходила от разговоров, нахмурив гладкое чело. – Свободной от пистолета рукой критик производил изящные жесты, мало монтирующиеся с обстановкой, с лежащими на полу трупами. – Это было странно. Я нанял частного сыщика, тот разработал прошлое Фланель. Было очень смешно, Евдокия, обыгрывать с Терезой эту информацию. Я от души позабавился, наблюдая, как она юлит и ерзает.

– Илья Владимирович до последней минуты не знал, что жучок в его кабинете – твоих рук дело?

– Думаю – догадывался. Я, каюсь, стал неразумен в тратах. Да вот украденные дневники все спутали.

В последний день Илья Владимирович решился обо всем поговорить с семьей. Модест дождался, пока матушка задремлет в кресле, прошел во флигель, попросил усмирить Бурана, сказав, что есть серьезный разговор…

Доброжелатель принес родственнику крошечную коробочку – приемник подслушивающего устройства, что стояло в кабинете Ильи Муромца. Наврал, будто случайно обнаружил его в дупле дерева за забором неподалеку от флигеля. Илья Владимирович заинтересовался, надел очки, склонился над прибором…

Его сейф стоял открытым. Модест не стал использовать пронесенный под ремнем на спине пистолет с глушителем, осторожно стащил наградное оружие… Буран умер через секунду после гибели хозяина.

– Эх, если бы Тереза не запропастилась в парикмахерской, – огорченно подытоживал театрал, – какой бы страстный финал мог получиться! Невестка с темным прошлым убивает свекра, пытается уйти от наказания, но в результате – над бездыханным телом прелестной женщины рыдает безутешный, опозоренный муж…

Расписывая неудавшийся финал трагедии, неудавшийся драматург так воодушевился, что Евдокии стало мерзко:

– Сергей Коромыслов – твоя работа, Казимирович? – перебила сыщица.

– А? – не сразу переориентировался драматург. – Этот пьянчужка, что ли? – И усмехнулся: – С этим вопросом, Евдокия, вам лучше обратится к гражданину Воропаеву. Сережа спился, стал много говорить. Думаю, Иван Иванович подослал к нему каких-то гопников, или даже сам сподобился…

В руке сыщицы завибрировал мобильный телефон Копуши, Евдокия глянула на дисплей: там обозначилось имя «Савелий». Модест качнул пистолетом, приказывая девушке поставить телефон на громкую связь и ответить.

– Алло, – вмиг задрожавшим голосом, сказала Землероева.

– Евдокия, – заговорил Воропаев, – это ты?

– Да.

– Где Копуша?

Зачарованно глядя на длинное дуло, четко переместившееся на ее правый локоть, Евдокия произнесла:

– Его нет. С вами хочет говорить Доброжелатель. Модест Казимирович.

– Пусть говорит.

– Добрый день, Иван Иванович, – усмехаясь, приступил душегуб. – Не буду говорить, что рядом со мной девушка, которую я убью, если не выполнят мои условия. На девушку тебе плевать. Скажу о другом. Если через пять минут перед подъездом не будет стоять пустая машина с ключами зажигания в замке, если со мной что-нибудь случится, известная нам обоим информация уйдет сразу в несколько инстанций. Запись я оставил надежному человеку. Мне нужно что-нибудь добавлять?

– Нет.

– Пять минут, мой друг. Пять минут. Я жду.

Казимирович знаком приказал Евдокии прервать связь. Некоторое время смотрел на девушку. Потом встал и прошел в кабинет. Принес оттуда тяжелый редикюль из мягкой кожи. Поставил его на низенький столик и, подойдя к музыкальному центру, нажал на кнопку воспроизводства.

По комнате полился мягкий голос Козловского: «Вечерний звон…. вечерни-и-и-ий зво-о-он…» Критик сел в кресло, чуть подняв голову, прикрыл глаза, продолжая нацеливать пистолет в живот заложницы…

Убийца не паясничал. Расслабленные лицевые мышцы слегка напрягались, веки трепетали в такт мелодии, Модест – прощался. «Уже не зреть мне светлых дней весны обманчивой моей…»

Голос великого певца пробирал Евдокию до мурашек. Если критик обставлял финал ухода, то делал это гениально: загипнотизированная исполнителем заложница не могла отвести глаз от мужского лица, Евдокия уже не видела пистолета, вовсю смотрела только на едва покачивающуюся голову Модеста, на его бледные обвисшие щеки…

На словах «Лежать и мне в земле сырой» критик неожиданно открыл глаза и поглядел на Евдокию:

– Ты знаешь… мне всегда казалось, что в первом куплете стоит исполнять не «где я любил», а «где я любим, где отчий дом». По моему быть любимым более необходимо. Особенно в отчем доме. – Модест резко встал. Подошел к окну и слегка отдернул занавеску.

«И уж не я, а будет он…» Бац! В оконном стекле возникла крошечная дырочка, Казимирович, ударенный в лоб пулей из снайперской винтовки, начал заваливаться спиной назад. «В раздумье пе-е-ть вечерний звон», – неторопливо выводил Иван Семенович. Модест Казимирович плавно, как в замедленной киносъемке, опускался на пол.

Когда упал, Евдокия закрыла уши руками, свалилась на пол и завизжала!

В машине сопровождения был снайпер. (Иначе откуда бы он взялся?!) После разговора с Воропаевым прошло пять минут, после разговора с Савелием минуло двадцать… Снайпер приехал за Евдокией на вишневой «Ладе». Воропаев не собирался полностью доверяться московской сыщице и сработал на опережение. Возможно, стрелок очутился на чердаке противоположного дома уже в момент, когда Петруша странно долго «нюхал воздух» в подъезде, парнишка сообщил стрелку по телефону номер нужной квартиры и даже «просемафорил» из окна площадки третьего этажа.

– Я покойница, я покойница! – судорожно всхлипывая бормотала Евдокия. Отклонив голову, посмотрела на мирно лежащего критика: – Модест, ЗАЧЕМ?!?!

Модест ей отомстил. Подставил – хуже некуда! Существование «надежного человека» обычный блеф. Смертоносные интриги плетутся в абсолютной тайне, и Воропаев это знает. Последние годы он жил одним желанием: найти и уничтожить человека, нажавшего ему на горло, а дальше – будь что будет! Вскрытые вены или пуля в висок, но плясать под чужую дудку смотрящий больше не собирался. Он приказал убрать Доброжелателя, пока тот говорить не начал на допросах. И теперь… Теперь единственной обладательницей позорной тайны вора в законе стала Евдокия Землероева.

Дуся прекрасно понимала, зачем Модест сделал ее правопреемницей секрета. Лежа на полу, Евдокия смотрела на музыкальный центр, из динамиков которого лилась уже ария Ленского… Хотела встать, достать из центра аудиодиск и уничтожить его, сломав на несколько частей. (Знакомы юзер ей говорил, что на диске можно записывать информацию в несколько слоев, а Модест уж больно красноречиво поглядывал, обсуждая песню!) Но где-то там, на чердаке соседнего дома лежал снайпер. И какой приказ он получил, известно лишь двоим: ему и Воропаеву. Если смотрящий приказал убрать и девушку, с которой Доброжелатель разговаривал в последние минуты жизни…

«Господи!!! – взмолилась Евдокия. – Если жива останусь – рта не раскрою!!»

В дверь осторожно поскреблись. Евдокия перекатилась до выпавшего из рук мобильного телефона и, лежа на полу пластом, набрала на нем повторный вызов:

– Савелий!!! Где Николай Васильевич?!

Трубку моментально передали Шаповалову:

– Я здесь, девочка, я здесь. У дома буду минут через двадцать. Открывай дверь и ничего не бойся.

– Точно?!

– Да. Я обещаю. Все уже знают, что со мною шутки плохи, Дуся.

Евдокия подумала – пролежит ли она на полу среди мертвых тел еще двадцать минут?! Потом встала на карачки и «добежала» до входной двери.

Через пять минут девушка уже бранила себя за трусливость и благодарила Господа за вразумление: прежде чем выпустить Землероеву из жуткой квартиры, обыскали ее чуть ли не гинекологически. Искали любой цифровой источник информации, если бы Евдокия уничтожила аудиодиск, возможно, появился бы вопрос – зачем? И далее уж вытекающие трудности возникли бы. Если заложница, на голубом глазу клянется, что Доброжелатель с ней не разговаривал, а лишь запугивал отчаянно, то почему, откуда и зачем взялись обломки диска? Все в отпечатках ее пальцев.

Короче, выпуталась. И живой. Пока.

О тайне Воропаева сыщица приказала себе забыть на веки вечные. У друга убиенного Сергея Коромыслова была сообразительная жена: понимая, что существуют тайны, способные убить, женщина уехала из города в неизвестном направлении. А Евдокия хотела жить в своей квартире, не вздрагивать от шорохов и не переживать за папу с мамой.

ЭПИЛОГ

Свадьбу Николая Васильевича и Инессы Сигизмундовны праздновали в узком кругу.

Где-то после десятой рюмки слово взял молодожен. Поглядывая на нескольких сослуживцев, толкнул речь, обращаясь, впрочем, к Евдокии. Сказал, что уже не рассчитывал приобрести новых боевых друзей. Но вот свезло, он встретил новую подругу, с которой хоть в разведку, хоть в поход…

Евдокия смущенно пылала щеками. Когда Паршин вышел на перекур, его освободившееся место занял Николай Васильевич. Испытывающе прищуриваясь на Евдокию, произнес:

– Раньше не хотел тебе говорить, Дуся, но тут такое дело… Татьяна, бывшая когда-то Муромцевой, нашлась. Причем, как ты и предсказывала, совсем не за границей. Последние несколько лет первая Женькина жена жила уже в Н-ске. Прежних связей не поддерживала, видите ли, стыдно было, что любовник заграничный бросил, так и не женившись.

– Евгений об этом знал? – не глядя на Шаповалова, упираясь носом в бокал с шампанским негромко поинтересовалась Евдокия.

– Нет. Узнал лишь от меня.

– А мне вы зачем об этом говорите? – Евдокия повернула лицо к бывшему «жениху» и пристально посмотрела тому в глаза.

– Да затем, что спинным мозгом чувствую – история эта не закончена. Ты сама ничего не хочешь мне сказать?

– Нет, – выдержав взгляд Шаповалова, отреклась Землероева.

Николай Васильевич медленно кивнул:

– Правильно, моя девочка. Правильно. Но живи с оглядкой. Поняла?

– Угу, – вновь опуская нос в бокал, кивнула Землероева.

Быть единственной обладательницей смертоносной тайны и не поглядывать периодически через плечо – смеетесь, что ли, Николай Васильевич?!

Content

Оксана Обухова
Невеста по найму

1 отрывок

2 отрывок

3 отрывок

4 отрывок

5 отрывок

6 отрывок

7 отрывок

8 отрывок

9 отрывок

10 отрывок

11 отрывок

12 отрывок

13 отрывок

14 отрывок

ЭПИЛОГ