Джейн Робинс

Белые тела

Jane Robins

White Bodies

© Jane Robins, 2017

© Пахомова В. перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Кэрол

Осень 2017

Улики говорили: в то утро Феликс принимал душ. Больше о его кончине мне ничего не известно. Всё имеющееся у меня – странные обрывки информации и разрозненные показания случайных свидетелей. Я словно в театре: смотрю на сцену и вижу только массовку, декорации, игру света. Все значимые элементы отсутствуют. Нет ни главных героев, ни сценических ремарок, ни самого сценария.

Администратор рассказала, что утро, ставшее для Феликса последним, было свежим и холодным, на лужайке перед отелем осел иней, а на лес неподалеку опустился туман. Она видела, как Феликс вышел из отеля на пробежку, спустился по тропинке с гравием и за воротами повернул налево. «Я как раз тогда приехала на смену и пожелала ему доброго утра, – сказала девушка. – Он не ответил, а просто побежал дальше».

Через сорок минут Феликс вернулся в поту, тяжело дыша и опустив голову, чтобы восстановить дыхание. Заметив девушку-администратора, он выпрямился и сказал ей, что пробежался до поля для гольфа, обогнул его по периметру, а потом вернулся к отелю длинной дорогой, через лес. Он подумал, что солнце, проглядывавшее через крону деревьев, смотрелось волшебно, и жизнь, казалось, только начинается – вот странно, надо же было ему произнести подобную фразу. Затем мужчина поднялся в номер, перепрыгивая через две ступеньки.

Феликс не спустился к завтраку, не заказал ничего в номер – даже легкий европейский завтрак, включенный в стоимость. Его коллега, Хулио, удивился, что Феликс не пришел на первую секцию конференции. Во время перерыва в утренней части Хулио подошел к его комнате с чашкой кофе и печеньем, но обнаружил на двери табличку «Не беспокоить». Мужчина предположил – Феликс нехорошо себя чувствует, возможно, даже спит, поэтому выпил кофе и съел печенье сам. «Мы не дождались его к обеду, – сказал Хулио, – и на дневной секции его тоже не было. К трем часам я несколько раз набирал номер Феликса, но звонки переходили на голосовую почту». Хулио стало не по себе. Феликс был всегда настолько надежен, что обеспокоенный мужчина снова подошел к комнате, постучал в дверь, а потом позвал менеджера отеля, который пришел уже с ключом.

Неестественная тишина в помещении и воздух, пропитанный чем-то потусторонним, поразили вошедших; Хулио говорил, что все казалось продуманным заранее и выглядело как живая картина: Феликс – центральный объект – лежал на кровати в странной, «балетной» позе: на спине, правая рука откинута на одеяло, левая нога согнута, халат распахнут, серые глаза устремлены в потолок. Левая рука свисала с края кровати, и пальцы зависли над полом. Менеджеру, получившему степень по истории искусств, это напомнило прерафаэлитов, в частности, картину «Смерть Чаттертона». Только, в отличие от картины, на самоубийство это не походило: ни бутылочек из-под лекарств, ни бритв – ничего подобного не было.

Приехала доктор Патель. Администратор стояла у порога, пока она проводила осмотр. По ее заключению, после утренней пробежки Феликс перенес сердечный приступ или нечто схожее. Доктор ушла, а администратор сфотографировала тело и комнату: прикроватный столик, девственно чистую ванную, распахнутую дверь в душ, вид из окна и, наконец, нетронутый поднос с чаем и кофе. «Это странно, я знаю, – сказала она, – но мне показалось, будет правильно как-нибудь это задокументировать». Наверное, женщина думала, ее фотографии могут пригодиться позже и на них можно будет заметить какие-нибудь странные детали. Однако, кроме администратора, никто об этом не подумал. Стали известны результаты вскрытия, и они совпали с заключением Патель – смерть Феликса была связана с сердечным заболеванием.

Вот так всё просто, он потерял сознание – и вот мужчины не стало. Некоторое время казалось, он просто исчез. Мир захлестнул Феликса, как прилив.

Потом были похороны. В тот день я уехала из Лондона в милую деревню в Беркшире, где церковь в нормандском стиле стояла в окружении надгробий и медных листьев, летящих по ветру. Когда увидела их, то подумала, что Феликс, рожденный и воспитанный в Америке, отправляется в последний путь очень по-английски, пусть даже люди, прибывавшие на похороны небольшими мрачными группами, происходили из самых разных уголков нашей планеты. Солидные мужчины в костюмах по фигуре, хрупкие элегантные женщины на каблуках. Я наблюдала за ними на расстоянии – со сломанной скамейки напротив кладбища, где пыталась успокоиться. Наконец, я проскользнула в церковь и встала сзади, у выхода.

Моя сестра, Тильда, была героиней дня. Она медленно шла к алтарю – печальная невеста. Я изо всех сил пыталась понять ее мысли в тот момент и вызвала у себя великое множество разных эмоций, от глубокого горя и чувства утраты до пьянящей свободы и облегчения. Всё было не то. Тильда, как всегда, оставалась для меня загадкой, и я опустилась до того, что просто рассматривала ее дорогую одежду. Черное шелковое платье, строгий жакет ценой в тысячу фунтов, а то и больше – в этом нет сомнения. Я смотрела, как она занимает место на передней пустой скамье. Справа, перед самым алтарем, стоял гроб, где лежал Феликс, утопающий в белых лилиях, а слева, на деревянной подставке – огромное фото с его улыбающимся лицом. Через несколько минут мать и отец Феликса сели рядом с Тильдой, потом к ним присоединился его брат, Лукас. Он едва заметно кивнул моей сестре, которая сидела без малейшего движения, уставившись в пол.

Первый псалом – «Господь – пастырь мой» в довольно слабом исполнении, но я не могла петь. Вместо этого я припала к стене, чувствуя слабость и тошноту, так как происходящее потрясло меня. Не то чтобы я горевала по Феликсу, хотя мне грустно видеть членов его семьи такими подавленными и скорбящими. Главная причина состояла в том, что я слишком много знала. Я думала, полиция придет ко мне домой или в книжный магазин в тот день, когда он умер. Или наутро после вскрытия. Теперь же, на похоронах, я была совершенно уверена – полицейские ждут меня снаружи, переступая с ноги на ногу, чтобы согреться, курят, хотя им и не положено. Стоит мне выйти из сумрака под лучи осеннего солнца, как я услышу свое имя: «Калли Фэрроу? У вас будет минутка?»

1

Весна 2017

Ветки за моим окном тонкие и длинные, голые. Тильда стоит на другом конце комнаты, чем-то напоминая беспризорницу, и говорит:

– Как ты это терпишь? Словно сломанные пальцы стучат по стеклу. – Она открывает дверь и переступает порог. – В общем, я хочу, чтобы ты пришла сегодня вечером на Керзон-стрит. Будут тайская еда и фильм. «Незнакомцы в поезде». Хичкок.

– Я знаю.

– Приходи к восьми. И еще кое-что. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Приглашение кажется безобидным, но это не так. Начнем с того, что Тильда всегда приезжает в мою квартиру, когда мы собираемся посмотреть кино. Кроме того, знакомить меня со своими друзьями – на нее это не похоже. Она вообще редко о них говорит. Я могу вспомнить только двух, и это ее подружки детства. Пейдж Муни и Кимберли Дуайер. Я сильно удивлюсь, если она видится с ними чаще раза в год, поэтому мне становится любопытно, и я собираюсь спросить: «С кем?», но Тильда уже спускается вниз по лестнице.

* * *

Я на Керзон-стрит, сжимаю в руках бутылку сидра, прекрасно зная, что сестра его пить не будет. Еще я принесла пирожные брауни.

Она ждет на втором этаже, у входа в квартиру. Затем приветствует меня с нехарактерным для нее энтузиазмом, целует в обе щеки с радостным возгласом: «Калли!» За ней на кухне стоит высокий светловолосый мужчина, рукава его рубашки закатаны, он занят, возится с посудой в кухонных шкафчиках. Подходит поздороваться, протягивает тонкую руку, и по тому, как он стоит, насколько уверенно чувствует себя в этом пространстве, я понимаю – он бывает здесь часто. Тильда смотрит на мужчину как собственница, внимательно изучая его волосы, плечи, оголенные до локтя руки.

– Калли, знакомься, это Феликс. Феликс Норберг.

– Я открываю белое вино, – говорит он. – Будешь?

– Нет, мне вполне хватит сидра. – Я приподнимаю бутылку «Стронгбоу» для наглядности и отношу ее на кухонный стол, думая, что, похоже, здесь всем заведует Феликс. Кухня, вино. Затем он начинает задавать мне вежливые вопросы тем мягким тоном состоятельного человека, который рождает в голове ассоциации с крутыми яхтами и личными островами. Где я живу? Нравится ли мне моя работа в книжном магазине? Я тоже спрашиваю его о работе – Феликс работает в Мэйферском хэдж-фонде.

– Я даже не знаю толком, что это такое. Разве что это нечто вроде игры на бирже. Спекуляции.

Он смеется.

– Ты права, Калли. Наши клиенты предпочитают называть это инвестициями, так что мы часто над ними подшучиваем.

Чувствую, он и надо мной подшучивает. Смотрю, как аккуратно Феликс разливает напитки, рассматривая этикетку французского «Шабли», выверяя, чтобы вино в бокале достигло некоего идеального уровня. Он аккуратен и с моим сидром, как если бы это был благословенный нектар, а не просто пластиковая бутылка с огромной красной этикеткой, на которой значится: «3,30 фунта». Мужчина передает Тильде ее бокал, их руки соприкасаются, и сестра дарит ему легкую улыбку. Феликс возвращается к кухонным шкафчикам, вытаскивает тарелки и миски, протирает полотенцем, расставляет и параллельно рассказывает мне о том, как устроена торговля ценными бумагами.

– Вот представь, я продам тебе эту тарелку сейчас за десять долларов с условием, что доставлю ее в течение трех месяцев. Затем, перед самым концом срока, я приобрету эту тарелку за девять долларов. Понимаешь? Я рассчитываю, что цены на рынке посуды снизятся и я получу прибыль в один доллар.

– Дорогая, однако, тарелка.

– Феликс любит дорогие вещи, – отзывается Тильда с дальнего конца дивана. Она живописно устроилась: поджав ноги под себя, одной рукой обнимает вельветовую подушку, другой – держит бокал. Наблюдает за нами, ей интересно, находим ли мы общий язык.

Я смотрю на Феликса, ожидая, что он скажет: «Вот поэтому я люблю твою сестру», но этого не происходит. Он просто усмехается, как бы говоря: «Ты меня подловила», открывает ящик для столовых приборов, вытаскивает ножи и вилки и протирает их. Я никак это не комментирую. Спрашиваю Феликса, откуда он родом и как давно в Лондоне. Его семья из Швеции, но вырос он в Бостоне, в США, и считает себя гражданином мира. Я хихикаю над этим выражением, и Феликс рассказывает, что хочет взяться за Англию и Лондон всерьез.

– Хочешь стоять в очередях, никогда «не забывать о задоре» между вагоном метро и платформой и постоянно за все извиняться, ты про это?

– Да, а еще ваше умение посмеяться над собой и любую ситуацию свести в шутку. И про то, как вам тяжело принимать комплименты… Знала ли ты, Калли, что твои темные глаза кажутся такими загадочными, проникновенными?

Напустив на себя серьезный вид, он смотрит мне прямо в лицо, и я чувствую смущение – Феликс очень привлекательный и находится близко от меня, но я понимаю, что он шутит вместе со мной, а не надо мной.

– Подумаешь.

Залившись румянцем, я отодвигаюсь и наливаю себе еще сидра, думая о том, что Феликс умный и веселый, и мне он нравится.

Тильда зовет нас смотреть фильм. Я беру бокал и иду к противоположному от нее краю дивана, надеясь воссоздать те вечера кино, которые мы устраивали у меня в квартире, когда сидели, расположившись так же, как сейчас, каждый в своем уголке, передавали друг другу брауни с комментариями вроде «Киану Ривз здесь грустный» или «смотри, а дождь-то на улице идет под углом». Подобное не тянет на полноценную беседу, но этого вполне достаточно для ощущения духа единства, как если бы мы снова вернулись в детство. Я слишком медлительна. Феликс уже занял место рядом с Тильдой до того, как я успела куда-нибудь примоститься, – очевидно, меня изгоняют на старое кресло. Падаю в него, кладу ноги на кофейный столик, а Тильда тем временем нажимает кнопку на пульте.

Ни я, ни Феликс еще не смотрели «Незнакомцев в поезде», но нам обоим нравится фильм. Леденящее кровь воздействие черно-белой картинки, четкого произношения пятидесятых и обычаев людей тех лет. Всем нам есть что сказать по мере развития сюжета. Тильда как актриса, а также, в некотором роде, специалист по Хичкоку, комментирует чаще. Она рассказывает, что Хичкок помещает отрицательных персонажей с левой стороны экрана, а положительных – справа. Я смеюсь.

– Выходит, я плохой персонаж, раз сижу здесь, а вы хорошие.

– Вот только на экране все будет в обратную сторону, глупышка. Плохая я, а ты – хорошая.

– Со мной интереснее всего, – говорит Феликс. – Я посередине, поэтому могу перейти на любую сторону. Кто знает, как я поступлю?

– О, посмотрите на Рут Роман! – Тильда неожиданно отвлеклась. – На то, как ее губы чуть приоткрыты. Выглядит соблазнительно.

– Хм-м, – выдыхаю я с сомнением, а Феликс приподнимает бровь, но Тильда не обращает на нас внимания.

– Роберт Уокер прекрасен в роли психопата. Он так интересно вращает глазами – взгляд такой расчетливый. Вы знали, что практически сразу после этого фильма он умер, потому что был пьян, а доктор вколол ему барбитураты?

– Вот этот много двигает кистями рук, – предполагаю я. – Вся его актерская игра выполняется запястьями. – Тильда смеется.

– Мне нравится сюжет, – говорю я.

– Патриция Хайсмит… Она написала роман, на основе которого сняли этот фильм.

Суть фильма: два незнакомца в поезде совершили перекрестное убийство. Психопат с расчетливым взглядом предлагает парню-с-запястьями сделку – он готов убить его нелюбимую жену, если тот, в свою очередь, убьет отца психопата, которого тот ненавидит. Полиции никогда не разгадать это убийство, ведь ни один из убийц не будет иметь связи со своей жертвой. Не будет очевидного мотива.

– Отличная идея для фильма, – говорю я, – но она не сработает в жизни. Я имею в виду, если бы кто-то планировал убийство и хотел совершить его именно таким способом.

– Что ты имеешь в виду? – Тильда уютно устроилась в объятиях Феликса.

– Придется постоянно ездить на поездах, рассчитывая когда-нибудь разговориться с человеком, который тоже хочет чьей-то смерти. Не очень-то вероятно.

– Ой, нет такого человека, который не желал бы чьей-то смерти, – говорит сестра.

Феликс пересаживает Тильду так, что ее ноги лежат теперь у него на коленях, а его ладони покоятся на ее острых коленках, и я замечаю – они оба очень красивы, эти их тонкие кости, белая кожа, светлые волосы. Кажется, близнецы они, а не мы с Тильдой. Они ставят фильм на паузу, чтобы открыть еще того же французского вина, и Феликс говорит:

– Конечно же, ты права, Калли, насчет плана убийства, но в наши дни вовсе не обязательно искать другого убийцу по поездам, для этого есть интернет, форумы, всякие чаты.

– Буду иметь в виду.

– Думаю, правда, – говорит Тильда. – Именно в интернете всякие сумасшедшие находят друг друга.

* * *

Мы досматриваем последние сцены, после чего я говорю, что мне пора домой, но сначала я зайду в ванную. Это только предлог, так как на самом деле мне туда не нужно. Напротив, стоит закрыть дверь, как я начинаю исследовать территорию и нахожу две зубные щетки в пластиковом стаканчике и электробритву в шкафчике над раковиной. Корзина для мусора наполнена отходами: пустые бутылочки от шампуня, старые обмылки, комки ваты, использованные лезвия, полупустые флаконы из-под лосьона. Похоже, Феликс наводит порядок в ванной Тильды точно так же, как он расставлял все на кухне, и я рада, что кто-то за ней присматривает, помогает девушке налаживать быт. Продолжаю рыться в мусорной корзине и достаю из нее пакет, в который завернуто что-то твердое. Сидя на унитазе, я разворачиваю пакет, ожидая чего-нибудь обыденного, вроде старого лака для ногтей или, быть может, помады. Однако внутри оказывается маленький использованный шприц с тонкой иглой. Я в таком шоке и замешательстве, что встаю и иду прямо в гостиную, размахивая им и вопрошая: «А это, черт возьми, что такое?»

Тильда и Феликс переглядываются, на их лицах легкое смущение, как будто речь идет об их общей шутке, и Тильда говорит:

– Ты раскрыла наш секрет. Мы принимаем витамин B_12. Он помогает нам быть в тонусе. Высокий темп жизни, всё такое.

– Что? Бред! Вам должно быть стыдно! – Я не могу поверить в происходящее и так и стою, воинственно подняв шприц кверху.

– Добро пожаловать в мир больших финансов, – говорит Феликс.

– Правда! – Тильда смеется, глядя на мое озадаченное лицо. – Серьезно… В этом нет ничего такого. Многие успешные люди так поступают. Актеры… Банкиры… Загугли, если не веришь мне.

Затем она добавляет:

– Погоди-ка… Какого хрена ты рылась в моей мусорке?

Я не знаю, что ответить, поэтому беспомощно пожимаю плечами и говорю, что мне пора домой. Тильда корчит кислую мину, означающую «ты невыносима», и отдает мою куртку.

Феликс надеется, что скоро мы снова встретимся, и слегка меня обнимает, дружелюбно, как игроки регби, крупные ребята, обнимают племянников и племянниц.

* * *

Дома я открываю ноутбук и отправляю в Google запрос «инъекции витаминов». Получается, Тильда права, и мне остается только удивляться, к каким странным способам прибегают успешные люди ради «достижения жизненных целей». Я решаю не думать об этом и просто смириться – Тильда и Феликс живут в совсем ином мире. Потом я начинаю писать заметки про них в файле, который я называю «Досье». Эта привычка у меня с детства – я слежу за жизнью Тильды, наблюдаю за ней, проверяю, всё ли с ней в порядке. Вот что я пишу:

Феликс кажется необычным человеком. Он ведет себя так, что ты как будто становишься его сообщником в насмешке над всем остальным миром. Меня поразила и сама встреча, и тот факт, что она позволила мне с ним встретиться. Рада, что Тильда нашла кого-то себе под стать и что он так здорово присматривает за ней.

2

В среду сестра звонит мне и зовет на ужин. Я удивлена, потому что думала, что она будет злиться на меня из-за той сцены с мусоркой в ванной, но она молчит на этот счет, и когда я вновь прихожу на Керзон-стрит, оказывается, что Феликс сделал рагу из оленины с ягодами можжевельника и красным вином, а еще лимонный тарт.

– Ты гений! – восклицаю я, и он награждает меня сексуальной улыбкой «да, я такой».

– Феликс делал тесто сам, – говорит Тильда. – У него пальцы идеального пекаря, длинные и холодные.

Он показывает нам свои пальцы, а мы заверяем его, что никогда не пробовали заниматься выпечкой – всегда покупаем готовое. Замечаю, что Феликс ловко успевает наводить чистоту, пока готовит, и когда я собралась помочь прибраться после еды, мне даже не находится дела. Поверхности столов чище и ярче, чем когда-либо, все горшки и сковородки разобраны и спрятаны в шкафчики.

– Как тебе это удается? – спрашиваю я. – Это просто магия.

– Да как-то само… А теперь, Калли, забудь об уборке и убеди Тильду, что лодочная прогулка по Темзе в воскресенье – это очень романтично. К озерам Виндзор и Брей, там, где водятся лебеди.

– А что за лодка?

– Какая-нибудь простая, деревянная. Что-нибудь в английском стиле.

– Хорошо, – говорит Тильда. – Я согласна.

Она смотрит на него сквозь копну своих волос мягким влажным взглядом, и я чувствую болезненный укол, понимая, что она окончательно влюбилась в него. Сестра замечает, что я смотрю на нее, и говорит:

– Калли, давай с нами. Это будет просто прелестно, не так ли? – Такая сентиментальность ей совершенно не свойственна, и я не могу отреагировать без смешка.

– О да, прелестно… Пр-р-рэлэстно.

* * *

Феликс арендует красный спорткар Пежо, и в воскресенье мы берем с собой еды, чтобы устроить пикник в Беркшире. Это недалеко, всего час езды, а приезжаем мы как будто в другой мир: река такая широкая и неторопливая, лес, где ветки плотно переплетаются друг с другом, оживлен жужжанием насекомых и первыми весенними листочками. Лодка именно такая, какую хотел Феликс – маленькая деревянная, с облупившейся красной краской снаружи, открытая, с мотором в задней части.

– Идеально, – говорю я, наслаждаясь тем, как она качается на волнах, привязанная веревкой, замечая три перекладины внутри, запасные весла. Мы забираемся в лодку и отталкиваемся от берега, поворачивая лица к солнцу. Невероятно приятно чувствовать его едва заметное тепло. Минута солнечной ласки, и луч снова пропадает. Я перегибаюсь через край лодки, опуская пальцы в черную воду, поежившись: «Боже, какая холодная!»

Мы проплываем мимо полей и замка Виндзор, мимо чистеньких загородных домов с лужайками, спускающимися к кромке воды, и я замечаю на дальнем берегу цаплю.

Феликс управляет лодкой, сидя позади нас. Он предлагает: «Давайте поплаваем».

Мы на широкой части реки, на одном берегу густой лес, на другом – большое пустое поле. Я оглядываюсь вокруг в поисках людей, но здесь никого нет.

– Слишком холодно! – протестую я. – И опасно. Были же случаи, что в Темзе кто-то тонул, правда?

Но Феликс и Тильда меня не слушают. Феликс привязывает лодку к ветке, протянувшейся над водой, и эти двое стягивают с себя одежду, спешно, как будто соревнуются. Потом они выпрямляются, полностью раздетые, и лодка бешено раскачивается, пока они готовятся к прыжку. Два тонких белых тела. Тильда схватила Феликса за руку и визжит:

– Я уже умираю от холода! Я не смогу.

– О нет, ты сможешь!

Быстрым движением он хватает мою сестру, прижимает ее к своей груди, я замечаю, что руки у него сильные, с развитой мускулатурой. Она кричит: «Нет, нет!» – и молотит ногами, как ножницами, Феликс кидает ее в воду, затем прыгает туда сам. На миг у меня замирает сердце – они исчезают под черной гладью; и вот снова на поверхности, плавают, плещутся. Тильда кричит, но я не могу понять, восторг это или злость. Тут она зовет меня:

– Давай к нам, Калли! Это потрясающе.

– Ты же и сама знаешь, что хочешь! – Феликс подплывает, дергает лодку так, что ее борт оказывается под водой, как будто он монстр, готовый утащить меня на дно морское, схватив за лодыжку.

– Я не хочу!

Мысли в голове мечутся, я пытаюсь понять, что мне делать. Я не хочу раздеваться перед ними – мне неловко за мое тело, округлое, с розовой кожей, и я боюсь, что они будут смеяться надо мной. В то же время я представляю, как здорово будет опуститься на дно реки, позволив ледяной воде поглотить себя. Меня опьяняет и приятное ощущение того, что меня приняли в компанию, а еще я почему-то хочу произвести впечатление на Феликса. Поэтому, сидя на одной из перекладин, я снимаю парку, свитер, джинсы и носки. Затем прыгаю в воду, оставив на себе футболку и нижнее белье, и тону, прямо как и хотела. Оглушенная, обездвиженная и замороженная – я не могу думать, в голове стучит. Ноги касаются дна, вязкой слизи с острыми краями камней, выпирающими наружу. Меня передергивает, и я всплываю наверх, где оказываюсь рядом с Феликсом, вода ему по грудь. Он наклоняется ко мне, хватая меня за талию.

– Теперь ты в моей власти, – говорит он, поднимая меня из воды, а я притворно сопротивляюсь, упираясь руками в его плечи. Потом он бросает меня обратно, а вернее, под воду, прямо на дно. Когда я всплываю, то обнаруживаю, что верещу и смеюсь, прямо как Тильда. Хочется попросить, как дети: «Еще раз! Еще!»

Но Феликс повернулся к Тильде, и я вижу, что ее худенькое тело он может поднять гораздо выше, чем мое, и бросить ее в воду куда сильнее. Когда ее голова появляется над водой, ему достаточно слегка подтолкнуть ее одной рукой, чтобы вернуть обратно, так аккуратно, что она не может сопротивляться, и ее не видно: ни рук, вздымающихся над водой, ни волн. Я начинаю беспокоиться, что он держит Тильду под водой слишком долго, заставляя окунаться в страшную грязь.

– Прекрати! Это уже слишком, – кричу я.

Он ослабляет хватку, и сестра поднимается наверх, слабая и задыхающаяся, ее плечи трясутся. Теперь он нежно берет ее на руки и плывет обратно к лодке.

– Не стоило так делать… – говорит она, каждое слово выходит с кашлем и так тихо, что я почти не слышу, ее голова лежит у него на груди, а рука безжизненно повисла.

Феликс перекидывает ее через борт, внутрь лодки.

– Ты в порядке. А теперь давайте одеваться и есть.

Я подплываю к лодке и приподнимаюсь, чтобы заглянуть, проверить, что с сестрой. Ее глаза ищут мои, она моргает медленно, кажется напуганной и опустошенной. В том, как она скукожилась в углу, есть что-то от насекомого, ощущение надломленности. Я уже готова начать волноваться, но она меняет выражение лица стремительно, как по мановению волшебной палочки, смеется и говорит нам, чтобы мы скорее залезали в лодку, пока не совсем окоченели.

Скатерть для пикника мы по очереди используем в качестве полотенца, и, пока Тильда вытирается, я замечаю, что она все еще дрожит, хотя, может, мне кажется.

Вскоре, укутавшись в сухую одежду, мы едим сэндвичи, пьем черный кофе из фляжки, передавая друг другу. Тильда, улыбаясь, говорит мне:

– С Феликсом всегда так – удивительно! Я очень рада, что ты к нам присоединилась.

Феликс говорит, он тоже рад, что я пришла. Он наклоняется в лодке, чтобы коснуться моей оголенной коленки, всего на секунду. В этот момент все ощущается острее, глубже, ярче, чем раньше. Небо, деревья, вода – даже ветчина в сэндвиче.

Позже, уже дома, я открываю «Досье» и пишу:

Тильда влюблена в Феликса, и, возможно, я тоже. То есть, разумеется, я имею в виду, что мне он нравится в качестве ее парня. Он такой привлекательный, умный, романтичный. У меня участился пульс, когда он снял всю свою одежду и я увидела его белое мускулистое тело, и потом, когда он прыгал в воду. Я не ожидала, что он совершит что-нибудь подобное при мне. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь у меня был такой увлекательный день. Единственное, было бы лучше, если бы он не держал Тильду под водой так долго.

3

1997

Самый жаркий и светлый день, какой я только могу вспомнить, и мы мчимся вниз по крутой горке где-то в Кенте. Под ногами пучки травы и бугры, поэтому я стараюсь держать равновесие, в то же время поглядывая вниз, на подножье холма, где стоят взрослые. Они разлеглись на одеялах, передают друг другу бутылку. Мама стоит отдельно от всех, пьет вино, курит, поправляет длинное желтое платье, которое она сшила вчера.

Она смотрит наверх, на наше соревнование, прикрывая глаза рукой, в которой держит сигарету, и мы бежим еще стремительнее, слетая с синего неба на поле. Мои ноги движутся так быстро, что я их уже не контролирую, они несут меня со скоростью миллион километров в час, заставляя то и дело подскакивать, мимо людей, пришедших на пикник, чьи голоса теперь обрушиваются на меня. Мама кричит: «Давай, Тильда!» – потому что моя сестра борется за первое место с девочкой, которую зовут Прешес, они идут нос к носу, уже почти у финишной черты. Светлые волосы Тильды развеваются, ее локти рассекают воздух, пока она не оказывается немного впереди, и тогда пронзительно кричит: «Я выиграла! Выиграла!» На миг я чувствую себя несчастной, но потом мама подбадривает и меня: «Молодец, Калли!» – и я снова довольна, хотя слышу в ее голосе нотку сочувствия – я буду последней. Внизу холма остальные дети падают друг на друга, а я, спотыкаясь, пролетаю мимо них, ускоряясь, вместо того чтобы остановиться, и, наконец, падаю головой вперед в черный колючий куст, который отделяет поле для пикника от другого, где ходят коровы.

Солнечный день погас, я стою на коленях посреди куста, руками упершись в землю, пытаюсь встать, но не могу, потому что запуталась в ветках, они впиваются мне в спину. Прикидываю, что можно съежиться и проползти обратно, переставляю руки, чтобы найти более устойчивое положение, и моя правая рука наталкивается на что-то твердое и бугристое в земле. Я хватаю это и слышу, как кто-то смеется, говорит: «Смотрите на Калли!» – и все прибегают к кусту. Мне становится любопытно, что это за предмет в моей руке, и я аккуратно держу его, продолжая медленно выползать на свет, пока не оказываюсь на траве. То, что держу в руке, белеет из-под слоя темных комков земли, которые я бережно счищаю, проходясь пальцами по всем трещинам и выступам. В моей руке покоится череп небольшого животного. У меня защипало в глазах.

Прешес подает голос: «Какая гадость. Что это?» – и все подходят поближе, чтобы посмотреть. Тильда предполагает, что это может быть череп теленка, потому что на соседнем поле гуляют коровы, а Прешес замечает, что я плачу. «Это потому, что ты последняя», – говорит она. Я вытираю слезы, но не совсем понимаю, почему они появились. Возможно, я расстроена, что прибежала последней, возможно – завидую победительнице-сестре, а быть может, думаю о погибшем животном. Забыла уточнить: это я вспоминаю наш день рождения, Тильды и мой. Нам тогда исполнилось семь.

Тильда говорит: «Не переживай из-за этого, пойдем на пикник, поедим торт». Я беру ее за руку, но в другой руке у меня остается череп, который я прижимаю к груди. Мама осматривает его и заворачивает в бумажную салфетку, говоря, что он, возможно, принадлежал ягненку и что это замечательная находка, она его когда-нибудь нарисует, но сперва его нужно как следует помыть, и я смогу отнести его в школу, чтобы поставить на стенд по природоведению, если захочу. Я вытягиваю руки, а мама льет на них сверху воду из пластиковой бутылки, а потом вытирает юбкой. Остальные дети стоят вокруг, смотрят, потом все поют «С днем рождения тебя». Я лежу на спине, моя голова у мамы на коленях, смотрю на Тильду, которая стоит, широко расставив ноги и подняв лицо к небу. Она тоже поет, хотя это и ее день рождения, а солнце светит сквозь ее волосы, из-за чего они сияют, как нимб. Тильда плюхается на колени, я привстаю, и мы сидим рядом, задувая свечи.

Следующий день – это понедельник, а значит – школа. Я приношу череп, завернутый в пакет, мы рисуем то, как мы провели выходные, и мисс Парфитт, наша классная руководительница, заглядывает мне через плечо и говорит: «Любопытно, Калли, выразительно!» Я объясняю, что вся эта мазня – это куст и скелет. Потом она рассматривает рисунок Тильды, где изображены торт ко дню рождения и желтый паук на небе, который обозначает солнце, и рассеянно комментирует: «Как мило». Мой рисунок темный, как мои волосы, а рисунок Тильды золотой – как ее.

Мисс Парфитт – моя любимая учительница. Она кладет череп в центр стенда по природоведению, как будто это самый ценный экспонат. Он таким и является, уж получше старого потрескавшегося птичьего гнезда и охапок высохших листьев и совершенно точно лучше яичных скорлупок с волосами, сделанными из салата, и нарисованными лицами. Я горда собой.

Но две недели спустя череп исчезает со стенда, и я рыдаю в классе, а мисс Парфитт стоит, скрестив руки, и строго говорит: «Тот, кто взял овечий череп, должен положить его обратно, тогда ему за это ничего не будет». Шли дни, но ничего не менялось.

Я могу думать только об этом. Мама и Тильда знают, насколько я расстроена, я ведь присматривала за черепом в память о погибшем ягненке и его матери. Чтобы приободрить меня, однажды после работы мама рисует череп, и мне приходится притворяться, что картина мне нравится, но цвета слишком яркие, картине не хватает мягкости. А ночью, когда мы с Тильдой лежим в кроватях, я говорю ей, что главный подозреваемый – это Прешес, потому что ей не нравится череп и ей не нравлюсь я. Тильда отвечает, что с удовольствием врежет по зубам этой зарвавшейся девчонке, которая просто хочет привлечь внимание, и что ей пора преподать урок.

– А еще таким образом ты заступишься за меня, – добавляю я.

– И это тоже. Я же твой ангел-хранитель.

Не могу понять по ее лицу: она действительно имеет это в виду, или ей просто нравится думать о себе как о ком-то особенном.

Несколько дней мы преследуем Прешес на игровой площадке, распевая: «Мы знаем, мы знаем, что ты сделала», – и я добавляю про себя: «А еще у тебя пальцы в бородавках, и пахнешь ты печеньем». Наконец, Прешес наносит ответный удар: «Не думай, что твоей ненормальной сестре все сойдет с рук, Тильда Фэрроу». Тогда Тильда действительно ударяет ее в лицо, и я плачу от переполняющих меня любви и благодарности, в то время как Прешес бежит жаловаться к мисс Парфитт. (Много лет спустя Тильда даже говорит: «Помнишь, как мы ужасно поступили с Прешес Макпис? Я искала ее на Фейсбуке, но ее там нет».)

Ночью, оставшись одна в нашей спальне, я достаю розовый «Дневник для принцесс», который получила на день рождения, и пишу на первой странице: «Мое досье». Я узнала это слово от мамы, она ведет досье на любимых художников, делая заметки об их приемах и стиле, стараясь понять и (как она говорит) «впитать всю их суть», чтобы улучшить собственную технику. Начинаю писать о Тильде, отмечая все, что она сделала сегодня, как она выглядела и что говорила. Все до мелочей. То, как она смеялась, когда ударила Прешес, как осмотрелась вокруг, чтобы проверить, есть ли вокруг зрители. Жалость в ее глазах, когда она посмотрела на меня, на свою плаксивую сестру-близняшку. «Она смелее меня, – пишу я. – И сильнее меня». Затем вычеркиваю эту строчку, понимая, что, хотя идеализирую сестру, по-настоящему я ее совсем не знаю. Если я хочу «впитать всю ее суть», то нужно писать гораздо больше.

Закончив работу над «Досье», я просматриваю страницы и чувствую глубокое удовлетворение, как будто благодаря этим записям превосходство Тильды надо мной немного уменьшилось.

4

Тильда постоянно втягивает меня в свои отношения с Феликсом: пойдем с нами туда, пойдем сюда, пойдем в боулинг, пойдем в театр. Это очень странно, потому что обычно я виделась с сестрой раз в три-четыре недели, и то только за просмотром фильмов. Последний шаг – приглашение встретиться вместе на «Боро-маркете», чтобы мы вместе поискали французский сыр под названием «Канкуайот», который нужно подавать с шампанским и грецкими орехами, и никак иначе. Кроме того, она хочет купить латвийский ржаной хлеб и карамель с морской солью, а также миниатюрную теплицу, которую ставят на подоконник, чтобы выращивать рукколу и мангольд. Тильда описывает этот набор изысканных продуктов так, как будто они являются чем-то жизненно необходимым, но я делаю вывод, что настоящая причина в том, чтобы я могла провести больше времени с Феликсом. Соглашаюсь без раздумий.

Предвкушение встречи снова вызывает во мне то ощущение прикосновения к более совершенному миру. Я иду к рынку, пробираясь по улочкам Лондона, и все мне кажется таким удивительно ярким – магнолии, красные автобусы, люди, выгуливающие своих лабрадудлей[1] (эти собаки уже повсюду!). Когда я добираюсь до рынка, я все еще пребываю в приподнятом настроении, у меня мурашки по коже от свежего воздуха. Долго ждать не приходится, Тильда и Феликс уже идут по тротуару ко мне навстречу.

Как обычно, в глазах Феликса улыбка, он крепко стискивает меня в объятьях, после чего мы направляемся в гущу толпы, пробиваясь к прилавкам, чтобы посмотреть на товар, а не на чужие головы.

Тильда и Феликс идут, приобняв друг друга за талию, они словно попугаи-неразлучники, и через час или около того я обнаруживаю, что постоянно иду позади, изо всех сил стараясь поучаствовать в беседе, и со мной что-то происходит – вопреки моим ожиданиям, воодушевление спадает, и я начинаю чувствовать скованность и уныние, они наполняют меня. Я, как тупая овца, молча следую за ними от прилавка к прилавку, пока они пробуют маленькие кусочки чоризо, салями или хлеб, пропитанный редкими оливковыми маслами. Феликс задает вопросы о технологии производства и вкусе, его голос кажется таким далеким, и впервые я замечаю, что его привычка говорить мягко вынуждает людей наклоняться, чтобы услышать его.

В какой-то момент он старается ради меня, говорит: «Попробуй вот это, Калли, очень интересные оттенки вкуса, не так ли, одновременно соленое и кислое?» И опускает кусочек козьего сыра в мой рот, который я послушно открываю. Рука Тильды расслабленно лежит в его согнутой руке, она смотрит на меня, ждет реакции. «Горький, – говорю я, – совсем не как чеддер». Затем мы идем к прилавку со свежевыжатым яблочным соком, бритоголовый парень разливает его в крохотные бумажные стаканчики.

– Привет, красавица, – говорит он Тильде, – попробуй.

И затем добавляет неизбежное:

– Кажется, я тебя знаю?

Куда бы Тильда ни пошла, ее узнают по роли в фильме «Ребекка». Даже когда она в больших солнечных очках. Она пробует напиток, но ничего не говорит, просто возвращает стаканчик обратно. Феликс уводит ее. Бритоголовый наклоняется ко мне и спрашивает:

– Кто это? Ее телохранитель?

Мы берем такси до Керзон-стрит, и Тильда с Феликсом идут на кухню делать обед из того, что они купили на рынке, я же сажусь на диван и перелистываю «Вог», лежавший на кофейном столике, пробую тестер аромата из журнала, растирая его по запястьям и шее. Поднимаю взгляд и замечаю, что Феликс с нежностью смотрит на Тильду, пока та раскладывает еду по тарелкам. Он провожает ее взглядом, когда она уходит в спальню. Потом сестра возвращается, он говорит: «Рубашка отлично смотрится». Она надела свободную рубашку лососевого цвета, почти прозрачную, и я уверена, что это подарок Феликса. Она выглядит дорогой, даже на мой взгляд, хотя я не разбираюсь.

– Мило, – добавляю я.

Она проплывает по комнате, как Кара Делевинь[2] по подиуму:

– «Живанши»!

– Тебе видней.

Она обхватывает Феликса руками и в качестве благодарности очень изящно целует его, после чего становится рядом с ним так близко, что их руки продолжают касаться друг друга, пока они разбираются с едой.

Я уставилась в «Вог», но не читаю. Напротив, я слушаю, о чем они говорят, хотя в основном Тильда задает Феликсу вопросы: «Что там насчет Хулио?», «Как много ты пробежал сегодня?», «Как тебе мой маникюр?», «А туфли тебе нравятся?». Очевидно, что интерес к его мнению обо всех бытовых вещах показывает, как сильна их связь друг с другом, атмосфера на кухне интимная, особенная. И вдруг, как гром посреди ясного неба, Феликс восклицает: «О, черт! Я не купил минеральной воды…»

Он говорит это с такой ненавистью и раздражением на лице, что в комнате как будто резко похолодало, как если бы в душе вода вдруг переключилась с горячей на холодную. И это совершенно несоразмерно проблеме. «Мне подойдет и из-под крана», – говорю я, Тильда отзывается: «Мне тоже». Но он уже на полпути к входной двери, которая с грохотом захлопывается за ним, и мы слышим, как он матерится, спускаясь по лестнице.

– Что это с ним? – Поднимаюсь с дивана и прихожу к ней на кухню, где она стоит, прислонившись спиной к холодильнику, как будто пригвожденная его словами.

– Да бог его знает… Феликс, похоже, сильно нервничает, когда дело касается газированной воды.

Я вижу, что Тильда старается не заплакать, похоже, внутри у нее настоящая буря эмоций.

– Ну что ты, скажи мне… Это ведь не из-за воды, верно?

Она машет головой и теребит рукава, натягивая их на запястья.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы он мне понравился, – говорю, аккуратно касаясь ее руки, от чего сестра вздрагивает. – И он мне нравится. Я думаю, он замечательный… Но вот сейчас было что-то странное. Я к тому, ну, это же просто вода, а он так сорвался ни с того ни с сего.

– Ему сейчас тяжело приходится на работе, иногда он становится таким из-за этого. Огрызается.

– И все-таки это было стремно.

Тильда качает головой, подразумевая, что я не должна осуждать его, и говорит с легкой дрожью в голосе:

– Ты увидишь, он станет прежним, когда вернется.

Действуя по наитию, я наклоняюсь к ней и задираю рукав ее шелковой рубашки до локтя, обнажая белую кожу, покрытую желтыми и синими синяками, похожими на смазанные пятна туши.

Хватаю ее за руку, чтобы рассмотреть поближе.

– Прекрати! – говорит она. – Ради бога!

– Тильда! Что происходит? Расскажи мне, пожалуйста.

Она отталкивает меня, сильно, так, что я врезаюсь в угол, и одергивает рукав обратно. Убегает в спальню, а затем в смежную с ней ванную комнату, захлопнув дверь и повернув замок.

Я в шоке от того, что только что случилось. Почему я это сделала? Как почувствовала, что у нее повреждены руки? Это просто необъяснимо. Тогда, на Темзе, у нее не было никаких синяков. Ее тело было молочно-белым, без каких-либо пятен, кроме родинки на левом плече.

Сажусь на ее кровать, уставившись на закрытую дверь ванной, и думаю, что сказать: мы совсем близко, но я безнадежна, постоянно отталкиваю ее от себя своей тупостью и прямолинейностью. Осторожно подаю голос: «Ты там в порядке?» Но она не отвечает. Я ложусь, зарываясь лицом в подушку, вдыхаю ее запах и жду. Периодически раздаются какие-то звуки: шум текущей воды, шаги туда-сюда, и через некоторое время она подает голос: «Да ничего, Калли, со мной все хорошо». Она выходит из ванной, посвежевшая и радостная, но немного не в себе, глаза все еще красные. Я готова еще раз сказать ей, что она может на меня положиться, но мне это не удается из-за звука в соседней комнате. Это возвращается Феликс (у него отдельный ключ!). Мы вместе выходим из ванной и видим, что он совершенно переменился – широко улыбается, в руке у него большая бутылка минеральной воды, и он опускает ее на кухонный столик с глухим ударом вместе с ключами от автомобиля, на которых висит брелок «Порш». Тильда реагирует на это, как восторженная идиотка, подпрыгивая на месте и размахивая волосами, и бросает на меня взгляд, проверяя, смотрю ли я.

– Ты не забыл!

– Как видишь.

Он перебрасывает ключи Тильде, и они уходят, его рука лежит на ее плечах, а я следую за ними, создавая контраст с их светлыми волосами, худыми бедрами и до невозможности современной красотой.

– Так ты забыл воду нарочно? Ну хитрец! – говорит Тильда с любовью.

Пройдя несколько улиц, мы можем насладиться видом новой машины Феликса, серебристым спортивным «Поршем». Он открывает дверь, садится на водительское сиденье, нажимает кнопку, крыша отъезжает назад. «Джеймс Бонд», – говорю я, стараясь показать, что я под большим впечатлением, но сама до сих пор думаю о руках Тильды. Забираюсь на заднее сиденье, а Тильда садится вперед, достает белый конверт, на нем острым и узким почерком написано ее имя. Она открывает его и читает то, что написано на открытке внутри.

– Боже! Это превосходно! – Она начинает целовать Феликса с таким энтузиазмом, что мне приходится отвернуться.

– Ну же, – говорю я. – Объясните и мне.

– Смотри, Калли. – Тильда с сияющим лицом поворачивается ко мне, передает открытку.

Читаю: «Дорогая Т, поехали со мной во Францию».

На обратной стороне изображена белая вилла на склоне, с бирюзовым бассейном, расположенным на идеальном расстоянии от веранды, увитой виноградными лозами.

– Вот прямо в этот дом?

– Да, в этот дом. – Феликс управляет автомобилем одной рукой, другая рука касается волос Тильды, пальцы гладят ее шею.

– Мы поедем в Прованс на автомобиле, – говорит он с гордостью. – А пока нас не будет, я найму строителей, чтобы они кое-что подремонтировали в твоей квартире.

– Что именно?

– Это сюрприз.

– Ничего радикального?

– Нет, я бы сказал, просто доработать кое-что… Тебе понравится. Это будет мой тебе подарок.

– Как же мне повезло!

Я бы на это так не отреагировала, меня удивляет, что Тильда соглашается с планами Феликса. Поменять что-то в чужом доме, даже не посоветовавшись, кажется мне чем-то выходящим за рамки.

– Да он тебя покорил, – говорю я.

– Так и есть. – Она не обращает внимания на мой недовольный тон, как будто и не было того всплеска эмоций в ванной, как будто на ее руках нет синяков, и смеется, когда Феликс нажимает на педаль газа. Мы проезжаем три сотни ярдов по Риджент-стрит и попадаем в пробку.

В «Досье» я пишу:

Я была поражена, когда увидела синяки на руках Тильды. Это сделал Феликс? Я не знаю. Не могу понять, то ли он по-настоящему удивительный человек – планирует отдых в качестве сюрприза и делает ремонт в ее квартире, – то ли в тихом омуте черти водятся. Так или иначе, Тильда по уши влюблена, а я страдаю. Я даже не уверена, осталось ли что-то от того душевного подъема, который я испытывала, восхищаясь им, или же теперь я в полном ужасе от того, что меня коварно обманывают.

Захожу в интернет, начинаю гуглить. Нахожу описания того, какие опасные вещи могут происходить в страстных романах, что происходит с психологической точки зрения, когда в отношениях постепенно появляется насилие. Вскоре я натыкаюсь на сайт под названием controllingmen.com[3] и часами читаю бесконечные сообщения на форуме: «первые признаки», «любовь как способ контролировать» и – самое интересное – «что вы можете сделать, чтобы помочь человеку, который попал под влияние партнера». На самом деле меня это так увлекает, что я решаю зарегистрироваться на сайте, придумываю себе ник и открываю темы, доступные только для зарегистрированных пользователей. Это затягивает, и всю ночь я провожу, читая, читая и читая.

5

Следующим вечером я иду на Керзон-стрит, не предупредив заранее о своем визите. Моя голова забита информацией с controllingmen.com, и я хочу увидеть, как Феликс ведет себя с Тильдой, когда это не запланированное событие, потому что теперь я думаю, что все наши встречи – вечер с кино, прогулка по реке, поездка на спорткаре – все было рассчитано, это были сюжеты, где Феликс мог сыграть роль заботливого и романтичного героя. В моей голове тревожным колокольчиком звенит комментарий с сайта: «На людях мой муж ведет себя как Прекрасный принц, весь такой любящий и заботливый. Когда мы наедине, он холоден, бьет меня, но никогда – по лицу. Только так, чтобы синяки были незаметны».

Сейчас я взяла на себя роль следователя и, возможно, спасателя, поэтому я нервничаю, когда стою на тротуаре перед дверью и нажимаю на кнопку звонка. Двадцать секунд тишины – и я разворачиваюсь, чтобы идти домой, если честно, чувствуя облегчение, что мне не придется проходить через это. Я могу пойти домой и поужинать кисло-сладкой курочкой. Но через трещание домофона я слышу сильно искаженный голос Тильды, недружелюбное «кто там?».

– Это я. Калли… Могу я войти?

– Что? Что ты здесь делаешь?..

Я собираюсь выдумать какую-нибудь отговорку, но она говорит:

– О, ладно…

И впускает меня внутрь.

Когда я поворачиваю за угол, поднимаясь по лестнице к квартире, то вижу Феликса в проеме входной двери, он одет в повседневную одежду: серая футболка и темные джинсы, но и это почему-то выглядит элегантно и хорошо сочетается – напоминает опрятных американцев, которые выступают на TED talks[4]. Он встречает меня безупречной белоснежной улыбкой и быстрым объятием, которое в обычное время я охарактеризовала бы как теплое и дружелюбное.

– Заходи… Что случилось, Калли? Такой неожиданный сюрприз.

– О, я принесла Тильде книгу. – Я копаюсь в сумке в поисках книги, которую взяла для прикрытия. – «Американский психопат», – говорю я.

Он буквально взрывается от смеха. Вот правда.

– Безумный выбор! – говорит он добродушно, пока я оцениваю его поведение. Я бы сказала, что он на удивление расслаблен, – думала, он среагирует на это с хотя бы небольшим подозрением или неодобрением.

– Да я шучу… Вот что у меня. – Смеюсь вместе с ним и показываю ему книгу, это скандинавский триллер, который я сейчас читаю, – «Художник».

– Где Тильда? – Я внезапно отмечаю, что это странно: она ответила на домофон, но не встречает меня.

– Принимает душ, – говорит Феликс, глядя на закрытую дверь. – Она ненадолго, я уверен… Хочешь чего-нибудь? Бокал вина? Я присоединюсь.

– Хорошо.

Смотрю, как он открывает кухонный шкаф, обнаружив, что вместо мешанины не сочетающихся между собой разношерстных стаканов там стоит ряд из четырех бокалов на тонкой ножке, изящных, точно маленькие балерины, застывшие в па. Но не аккуратность настораживает меня, а то, что их всего лишь четыре. Очевидно, что Феликс не планирует собирать большие компании в этой квартире.

Мы садимся рядом. Он занимает довольно много пространства, его большая ступня лежит на колене, рука легла вдоль спинки дивана, а я приняла строгий вид, сижу с прямой спиной в углу, бокал с вином слегка дрожит в руке. Тишина, повисшая на мгновение, намекает, что единственный вариант, который у меня есть до тех пор, пока не придет Тильда, – это светская беседа ни о чем. Я не хочу бросать ему вызов, пока ее нет.

– Много дел на работе? – спрашиваю.

– Просто ужас… – Он отвечает так, как будто его это скорее забавляет, чем напрягает. – А у тебя?

– Знаешь… В книжном магазине никогда не бывает такой уж суеты. На прошлой неделе моя начальница пролила кофе на клиента. Это самое ужасное, что в принципе может случиться.

Из спальни доносятся какие-то звуки, а быть может, это из ванной, смежной с ней, и я оборачиваюсь, ожидая, что в комнату войдет Тильда. Но она не приходит.

– Что строители собираются сделать с квартирой? – Мой голос звучит несколько неестественно, слишком напряженно, и я понимаю, что изменила тон разговора.

– Думаю, они сделают ее чуть более современной. Подберут более удачное цветовое сочетание, немного новой мебели. Здесь неплохо, высокие потолки, хорошие пропорции.

Я никогда не задумывалась о пропорциях, и так об этом и говорю. Затем Тильда появляется на пороге ванной, но не идет к нам. Она одета в один лишь белый халат до колен, мокрые волосы, босые ноги. Под глазами у нее влажные темные разводы, видимо, от туши, но выглядит это как черные слезы грусти и печали.

– Ты зачем пришла? – говорит она мне дрожащим голосом. – Ты же никогда так не делаешь.

Феликс поднимается, уставившись на нее. Я смотрю на сестру, повернувшись на диване. Она слаба, кажется, вот-вот упадет в обморок. Привалилась к косяку двери, словно он один дает ей опору. Лицо такое безжизненное, как будто у нее нет сил, чтобы отобразить какую-то эмоцию, и в голову мне приходит одно слово – «надломленная». Гнев огненным комком подступает к горлу, бессонная ночь и девять часов неотрывного чтения об отравляющем действии насилия в отношениях соединяются в моей голове в волну ярости.

– Посмотри на нее! Это все твоих рук дело… Ты уничтожишь ее!

Он ничего не говорит, он потрясен, а Тильда заставляет себя приподняться, жизнь возвращается в ее тело, она кричит на меня:

– Поверить не могу, блин! Что с тобой не так, Калли? Какого черта ты несешь? Отстань от Феликса и выметайся, прямо сейчас!

Она подходит ко мне, берет за локоть и выводит наружу, закрывая за мной дверь. Спускаясь по ступенькам, ругаю себя за такое идиотическое поведение, виню во всем недостаток сна, думая теперь, что она, может, просто переутомлена, как это бывает со всеми людьми время от времени.

Еду домой на автобусе, набирая номер Тильды пять или шесть раз по пути, пишу ей сообщения, что мне очень жаль. Но она не отвечает.

* * *

Неделю спустя Тильда наконец отвечает на мой звонок и принимает извинения. Но говорит она коротко и по делу, без тени сочувствия, и после того, как она вешает трубку, я чувствую себя даже хуже.

Между мной, Феликсом и Тильдой все переменилось. Это происходит не одним махом, но постепенно. Феликс перестает быть таким уж энергичным. Или, вернее, он исключает меня из зоны своего влияния, фокусируясь на Тильде. Я понимаю это, когда меня больше не приглашают на Керзон-стрит, как и не зовут пойти куда-то вместе. Телефонные разговоры между нами тоже претерпевают изменения. Раньше мы болтали с Тильдой по телефону довольно часто, в конце беседы она обычно говорила: «Феликс хочет поболтать с тобой» – и он спрашивал, как у меня прошла неделя, или узнавал мое мнение по тому или иному вопросу, который они обсуждали, например, что лучше, маслины или оливки, смешной тот или иной телевизионный юморист или скорее раздражает. По мелочи. Но теперь Феликс не просит меня к телефону, и Тильда, похоже, только рада, что мы не общаемся неделями.

Порой, когда она все-таки берет трубку, все, о чем она говорит, – это Феликс. Как он водил ее на закрытый показ в художественную галерею, или в новый ресторан, или в оперу (никогда не слышала, чтобы она раньше ходила в оперу). В мае она проводит несколько недель в его квартире в Кларкенуэлле, чтобы рабочие могли начать ремонт на Керзон-стрит. Потом, в июне, они вдвоем едут в Прованс на каникулы, и Тильда совершенно пропадает – не прислала даже открытки, не отвечает на мои сообщения. Когда они возвращаются, я звоню ей и предлагаю провести вечер за фильмом, но она находит отговорки, обещает «как-нибудь, в ближайшее время», говорит, что сейчас занята, потому что Феликс переезжает к ней и они «приводят вещи в порядок». Чувствую себя, как будто она исключила меня из своего мира, и меня это пугает. На сайте controllingmen.com предупреждали, как хищники могут изолировать своих жертв от друзей и родственников, обрубив общение с ними.

В конце июня мы с Тильдой видимся мельком в кафе на Риджентс-парк, и становится совершенно понятно – что-то идет не так. Моя сестра всегда выглядела ухоженной, но сейчас она кажется истощенной и нервной. Стоило нам сесть, как я опрокинула кружку с горячим шоколадом, и пенящаяся жидкость поползла по столику к ее телефону. Это было нечаянно, всего лишь небольшая неприятность, но она выставляет все так, будто это была последняя капля, и, сказав: «Я больше не могу это терпеть», – уходит из кафе, оставляя меня вытирать за собой, ползая на четвереньках. Молоденькая официантка прибегает с бумажными салфетками.

– Вот, держите, – говорит она. – Это была Тильда Фэрроу?.. Актриса?

Через несколько минут Тильда возвращается и просит прощения.

– Извини, я такая раздражительная в последнее время. – Она падает обратно на стул, поникшая и вялая. Мне хочется сказать ей: «Что с тобой не так? Ты выглядишь больной». Но я не могу, потому что боюсь, что тогда она снова пулей вылетит отсюда. Поэтому мы обсуждаем что-то нейтральное, о том, как проходили последние выходы в свет с Феликсом, как прекрасен был домик в Провансе. Вода в бассейне, рассказывает она, была идеальной температуры, а повар готовил невероятные французские блюда. Не слишком много сливок и масла, но фрукты и овощи с местного рынка в его блюдах были просто великолепны. Французская стручковая фасоль не идет ни в какое сравнение с той, которая продается в супермаркетах «Сайнсбери». И сравнивать нельзя – у этой настоящий аромат фасоли. Она рассказывает, как будто зачитывает туристический путеводитель, а в ее голосе слышна едва заметная дрожь.

Я решаю пойти на риск.

– Дом и еда были прекрасны, а что насчет компании?

– Ты о Феликсе? Он был не менее прекрасен. Все спланировал, наши прогулки, еду, все.

– Тебе понравилось? Не похоже на тебя, как-то мало свободы.

– Было замечательно, Калли. – Снова эта легкая дрожь в голосе, блеск в глазах, и я делаю паузу перед тем, как снова заговорить, потому что знаю, что сейчас вступлю на опасную территорию, – но я должна это сделать.

– Тебе стоит посмотреть один сайт, – говорю я. – Он называется controllingmen.com, там описано, на какие опасные знаки стоит обратить внимание, когда речь идет о мужчинах вроде Феликса. Чтобы быть предупрежденной… И в безопасности.

Вожусь с телефоном, ищу сайт, а она пьет свой кофе и рассеянно озирается вокруг, как будто ей не хочется быть здесь. Она хочет быть дома, с Феликсом. Я нахожу сайт и показываю ей.

– Я тебя умоляю… – Она прокручивает экран вниз, слишком быстро, явно не читая. – Да это же туфта для психов, ты теряешь связь с реальностью, Калли! – Затем она вдруг смягчает тон, это меня удивляет. – Я понимаю, ты думаешь, что помогаешь таким образом… Доедай свой морковный пирог, мне пора домой.

Но я еще не готова уходить и спрашиваю:

– Как вы познакомились?

– Боже, ты даже на этот счет имеешь подозрения! Поверить не могу… Нас познакомил Джейкоб Тинн, парень, который играл Макса в «Ребекке»… Не было ничего необычного… Просто вечер в Граучо.

Однако ее интонация противоречит тому, что она говорит, – голос у нее слабый и нервный, и я предпринимаю последнюю попытку.

– Пожалуйста, Тильда, позволь мне помочь… Я хочу помочь. Серьезно, посмотри этот сайт!

– Это просто смешно, Калли, – говорит она. – Прекращай вести себя так! – Она встает, бросает на меня холодный взгляд, а потом спешно покидает кафе.

Достаю ноутбук из сумки и печатаю:

Тильда кажется испуганной, неуверенной, нервной. Я рассказала ей про сайт, но она не слушает меня. Когда я говорю с ней, то делаю только хуже.

Толкаю ее все ближе к НЕМУ.

6

2000

Единственное время, когда я чувствую, что мы с сестрой похожи внутренне, – это когда мы идем плавать, чаще всего это происходит по утрам в субботу. Мама сидит на краю бассейна, ногами болтает в воде, читает книжку и время от времени проверяет, не утонули ли мы, пока я и Тильда ныряем друг другу под ноги, делаем «поплавок», достаем монетки со дна. То, как мы переплетаемся, плавая вместе, ощущается как нечто гармоничное, сказочное, несмотря на крики и плеск воды вокруг, и это такое откровение – чувствовать себя спокойно и уверенно. Обычно сестра меня затмевает, и я как будто становлюсь меньше под напором ее невероятной энергии. Но как пловец я могу с ней посоревноваться – хотя во всех остальных видах спорта я бездарна: подозреваю, у меня отличный объем легких. Под водой я могу находиться больше минуты и побеждаю Тильду, когда мы делаем стойку на голове. Кроме того, наши волосы затянуты в одинаковые белые шапочки для плавания, так что в кои-то веки не видно ее золотых волос. Я жду утро субботы так сильно, что часто начинаю думать об этом еще со среды.

Школа – это другое. Там я пытаюсь быть невидимой, что полностью противоположно поведению Тильды, которая ставит своей целью быть замеченной. Когда выбирают актеров на роль в школьной пьесе-мюзикле «Питер Пэн и Венди», она пробивается к началу очереди и играет от всего сердца, как будто она Мэри-Кейт Олсен на пробах в фильм «Двое: я и моя тень». По актерским навыкам она не лучше всех в классе, не говоря уж о школе, но она самая настойчивая, у нее самый звучный голос, в нем есть дерзость, которая даже пугает. Когда ей удается заполучить роль Питера Пэна, она хвастается тем, что ей удалось превзойти безнадежных мальчиков, и репетирует свои строки на игровой площадке во весь голос. «Мой кинжал! Горе тебе, Крюк!» Я недоумеваю. Как она может вести себя так, когда совершенно очевидно, что все ей завидуют? Казалось бы, хвастовство должно оттолкнуть окружающих, но этого не происходит. Друзья предлагают свою помощь в репетициях и фехтовании пластиковыми линейками.

Я обычно смотрю на это со стороны, сидя на каменной стене, рядом с живой изгородью из бирючины. Но через некоторое время я решаю придумать себе новое занятие и начинаю обходить площадку по периметру маленькими шажками, наблюдая за другими детьми и останавливая взгляд на том, что заслуживает внимания, а это, например, тайный тоннель, который выкопали третьеклашки, или зоопарк для насекомых. У меня появляется привычный, выверенный до минуты маршрут, который ведет меня в яблоневый сад, вокруг лужайки с подстриженной травой, всякими штуками, на которые можно залезать, и тоннелем вдоль железной изгороди, дороги и школьных ворот.

На последнем этапе моего маршрута я иду в запретную зону, зазор между гофрированным железом, относящимся к кухне, и стеной школы, пробираясь по скомканным пакетикам из-под чипсов и осколкам стекла. Здесь холодно и сыро, пахнет канализацией, и я привыкла, что там всегда либо кто-то прячется, либо девчонки укрепляют свою дружбу, сплетничая о других девчонках. Поэтому меня не удивляет, что однажды, когда я захожу туда, в конце коридора кто-то есть. Сперва я их не вижу, потому что слишком резко перешла из света в темноту, но слышу сдавленное тихое хихиканье и голос Тильды: «Не останавливайтесь, это всего лишь Калли». Я ковыляю вперед и понимаю, что она зажата в узком пространстве с Венди Дарлинг и Капитаном Крюком. Лицо Венди прижато к лицу Крюка, а Тильда обнимает обоих, глядя на них сбоку. Крюк поворачивается к Тильде, и они обнимаются и агрессивно целуются, так что Тильда оказывается прижатой спиной к стене, а ногой упирается в противоположную стену. Она отводит голову и переводит взгляд на меня, а я останавливаюсь, уставившись на них.

– Что вы делаете? – Мои слова звучат как обвинение, хотя я этого не хотела.

Сестра открывает рот и высовывает язык, на нем лежит клубничная змейка, которую можно купить в любом ларьке.

– Передаем змейку, – говорит она аккуратно, чтобы змея не упала, опуская рукава и одергивая юбку. – Хочешь с нами?

Широко открываю рот, и Тильда наваливается на меня, пока мы передаем змейку изо рта в рот с помощью языка. Отодвигаюсь, ошарашенная тем, что мне позволили принять участие.

Затем мы слышим визгливое: «Уйдите оттуда! Уходите сейчас же!» В конце коридора стоит не мисс Парфитт, а страшная миссис Драммонд. «Вы же знаете, что сюда ходить нельзя», – говорит она, пока мы, поникшие, выходим по одному, а затем добавляет: «Вы меня удивляете, Калли Фэрроу». Я стою, сжав губы, а потом убегаю, но не в класс, а в туалет, и остаюсь там, рассматривая в выцветшем стекле пот, выступивший на лице. Хочу растянуть удовольствие от змейки. Стараюсь даже не рассасывать.

Вот откуда у меня появилась привычка тянуть в рот вещи, которые принадлежали Тильде. Вечером мы, как обычно, стоим рядом в пижамах и чистим зубы перед сном. Но теперь я делаю это очень медленно, жду, пока Тильда уйдет из ванной, а после этого, когда я точно уверена, что она ушла, я беру ее зубную щетку из стаканчика и использую вместо своей, облизываю и обсасываю ее, как леденец на палочке, чтобы ее слюна точно попала в рот. Или другой случай: мама стрижет ей волосы, а я подбираю прядь золотых волос и уношу с собой в ванную. Волосы тяжело есть, потому что их не прожуешь, они комом встают в горле, когда пытаешься их проглотить. Поэтому я режу их маникюрными ножницами на мелкие кусочки, наливаю себе внизу стакан молока и, глядя в зеркало в ванной, выпиваю волосы, плавающие в стакане вместе с молоком.

Тильда ведет дневник. Однажды я замечаю его на нашем туалетном столике, рядом с коллекцией животных из стекла, отрываю кусочек от страницы, покрытой ее угловатым неразборчивым почерком, и съедаю его. Бумагу есть легко, ее можно размочить во рту, но Тильда закатывает дикую истерику, обвиняя меня в том, что я читала ее дневник и порвала его. «Я прочитала всего одну страницу, но это было так скучно, что я бросила», – говорю ей я. После этого она прячет дневник, но я знаю, где он, – она засунула его в наволочку подушки.

А вот еще один случай: я иду в кладовку, потому что знаю, что, встав на стул, я смогу дотянуться до полки, где хранится красная жестяная банка. Мама хранит там наши молочные зубы, те, что мы прятали под подушку для зубной феи. Встаю на стул, вытягиваюсь наверх, дотрагиваюсь до банки кончиками пальцев, тяну ее на себя и только тогда замечаю, что мама наблюдает за мной.

– Что ты делаешь, Калли?

– Да просто хотела посмотреть на наши зубы.

– Как мило, – говорит мама, оставляя меня наедине с коробкой, так что я беру из нее три зуба, бегу наверх в спальню и прячу их в ящик с нижним бельем. Я решаю, что должна съесть их прямо при Тильде, но так, чтобы она не поняла, решив, что, если я осилю все три, вероятность того, что хотя бы один из них будет принадлежать ей, будет больше. Такая возможность появляется у меня через неделю или около того, когда мы приходим домой из школы: уже вечереет, в доме пахнет выпечкой. Мама сделала шоколадный торт «Захер», и когда мы приходим на кухню, она объявляет, что продала картину. В нашем доме это всегда повод для большого праздника. Мы понимаем, что для мамы работа учителем рисования – это источник стабильного заработка, то, что позволяет оплачивать счета, но ее картины – это совсем другое дело. Я сломя голову бегу в спальню за зубами, затем присоединяюсь к Тильде и маме, чтобы отведать торта с апельсиновым соком. Пока они поглощены разговором об абрикосовом джеме, я кладу зуб вместе с куском торта в рот и с усилием глотаю.

Однако зуб не проскальзывает вниз вместе с тортом, а остается у меня во рту. Я пробую снова, запивая соком, но на этот раз я поперхнулась, разбрызгав сок, и зуб выскакивает изо рта на стол. Я спешно накрываю его рукой. Тильда и мама не увидели. Они пропустили момент истины и продолжают разговор, так что я хватаю зуб и выбегаю из комнаты, откашливаясь, мама кричит мне вслед: «Ты в порядке? Пошло не в то горло?»

После такого я решаю не глотать зубы при людях. Я делаю это в ванной, закрыв дверь на замок. Первый из трех проходит внутрь с огромным глотком воды, но в тот же момент я замечаю, что Тильда не смыла воду в унитазе и ее бледная зеленовато-желтая моча все еще там, похожая на яблочный сок.

Зачерпываю стаканом немного жидкости и выпиваю ее так быстро, что не успеваю почувствовать ее вкус – возможно, это было что-то кислое, вроде лимона. Тут же ощущаю прилив удовольствия и воодушевления, но потом пугаюсь. Что, если я отравлюсь? Ночью во сне я вижу себя на больничной койке, меня обследуют мужчины в белых халатах, спрашивая: «Как эти микробы попали в тебя, девочка? Что ты делала?» И пока я отмалчиваюсь, скованная ужасной тайной, Тильда подходит ко мне, слезы застилают ее глаза: «Пожалуйста, Калли, просто скажи им. Это спасет твою жизнь». Но я знаю, что буду молчать до самой своей смерти. Утром я просыпаюсь разбитой и принимаю решение больше так не делать.

7

После той катастрофической встречи на Риджентс-парк я звоню Тильде, чтобы проверить, в порядке ли она, но на протяжении долгих недель каждый раз срабатывает автоответчик, и я начинаю увязать в этой затянувшейся тишине, постоянно беспокоясь за эмоциональное состояние сестры. Пожалуй, это какая-то навязчивая идея, потому что, когда я просыпаюсь по утрам, именно это приходит мне в голову первым. Теперь я уверена, что Феликс причиняет Тильде боль, как физически, так и морально, и по дороге на работу я продумываю, как можно было бы отдалить ее от него, а после работы регулярно захожу на controllingmen.com, чтобы обсудить эмоциональное насилие. Мне даже снятся сны о том, как я спасаю Тильду. Матери, бывает, видят сны о том, как они вытаскивают своих детей из полыхающего пламени или буйных волн, так и я регулярно вижу себя под водой, хватающей ее за волосы одной рукой и загребающей воду другой, пытаясь бороться с потоком безжалостной реальности. Это изматывает.

Порой я сажусь на автобус и провожу время в кафе «Коперник» на Керзон-стрит, напротив ее дома. Нельзя сказать, что я шпионю, скорее, мне приятно находиться к ней чуть ближе. Представляя, что сестре может понадобиться моя помощь, если случится что-то более серьезное, чем пара синяков, я сижу за своим любимым столиком у окна, откуда прекрасно видно дверь в ее дом и окна гостиной на втором этаже. Нет, ничего, в общем-то, не происходит. Новые жалюзи опущены, и невозможно даже предположить, что происходит за ними, так что я остаюсь наедине со своими мыслями, которые быстро превращаются в тревожные. Ловлю себя на том, что постоянно разрабатываю безумные планы, как можно выбраться из квартиры – выпрыгнуть из окна спальни на задний двор, например, там хотя бы стеклянная крыша смягчит удар, в отличие от бетона под окнами гостиной.

Я уже давно не видела Тильду и надеюсь, наступит тот день, когда она доверится мне и позволит помочь. Тем временем я концентрируюсь на записи своих наблюдений. Надо признать, «Досье» сильно изменилось. Раньше оно было просто тетрадью, куда я записывала что-то о Тильде время от времени, я прибегала к нему, только когда меня поражали какие-то ее поступки или если она говорила что-то, что меня огорчало. Но теперь я делаю записи почти каждый день, и в «Досье» больше информации о Феликсе, чем о ней. Мне показалось, что будет полезно сделать список всех его странных и зловещих поступков, я подробно описываю то, как он наводил порядок во всех ее шкафах, когда я впервые с ним встретилась, пишу об инъекциях витаминов – тогда пришлось принять этот факт, но теперь мне кажется, что это совершенно ненормально, – о том, как он спланировал отдых без ее ведома, о рабочих, которые делали в ее квартире черт знает что. И, самое плохое – признаки насильственного поведения: то, как он держал ее под водой на Темзе, синяки на ее руках и то, как она выглядит сейчас. Какая-то побитая и изможденная. Вот этим я занимаюсь сегодня – переработкой имеющейся информации, – а также добавляю свои размышления о том, что он изолирует Тильду, отстраняет от меня.

Я единственный посетитель в кафе, поэтому меня ничего не отвлекает и я спокойно занимаюсь записями полчаса или около того, растягивая горячий шоколад и откусывая по кусочку банан, который я взяла с собой из дома. Затем закрываю ноутбук и берусь за книгу, тот скандинавский криминальный роман «Художник», который я брала с собой к Тильде. Это история о серийном убийце, который вырезает подсказки на телах своих жертв ножом для бумаги. Я погружаюсь в него, но меня как будто отвлек какой-то звук или движение, я поднимаю взгляд и вижу, что входная дверь на противоположной стороне улицы открывается. Замираю, точно под гипнозом, ведь на протяжении всех часов, проведенных в «Копернике», дверь была наглухо закрыта, как непроницаемый барьер, удерживающий Тильду внутри, а меня снаружи.

Мне повезло: на тротуаре стоит моя сестра, некоторое время ее не видно за проезжающими машинами. Жду, гадая, выйдет ли Феликс вслед за ней. Но его не видно. Только она одна, озирающаяся по сторонам, в какой-то момент даже кажется, что она смотрит в окно кафе прямо на меня. Тогда я вижу, какие впалые у нее щеки, она даже худее, чем тогда, когда мы виделись на Ридженс-парк, выражение лица у нее хмурое. Но я не успеваю сделать какие-либо выводы, потому что она уже уходит прочь.

Кладу на стол монету в три фунта, убираю ноутбук и книгу в пакет вместе с недоеденным бананом и несусь к выходу, больно ударившись бедром о край стола. Останавливаюсь на выходе, не отрывая глаз от Тильды, она же идет по тротуару, а затем поворачивает к площади Шеперд-маркет. Теперь мне приходится почти бежать, следуя за ней по узкой дороге к мощенному булыжником заднему двору, залитому вечерним солнцем, где возле пабов пьют и курят сотрудники местных офисов. Тильда метрах в десяти от меня, пробирается через толпу с опущенной головой, чтобы ее никто не узнал, я почти догоняю ее, но она ныряет в газетный киоск. Я жду снаружи, за дверью, так что она не видит меня, а когда выходит оттуда, дотрагиваюсь до ее плеча. Она подскакивает, как будто ее ужалила оса.

– Господи боже, Калли, какого хрена ты здесь?

Меня не расстраивает ее реакция. Учитывая обстоятельства, ее можно понять.

– Просто увидела тебя. Я была на Керзон-стрит и увидела, как ты выходишь из дома… Ты в порядке? У тебя взволнованный вид… Может, зайдем в паб и поговорим нормально?

– Нет, не могу. То есть я спешу – вышла за сигаретами, но нужно возвращаться.

Я осматриваю ее лицо и тело в поисках каких-либо следов. Она в кофте с длинными рукавами, поэтому рук не видно, а вокруг шеи обмотан тонкий серый шарф из хлопка, все закрыто, однако я вижу выпирающие костяшки пальцев и обкусанные ногти. Волосы немытые, растрепаны больше обычного. Я так беспокоюсь за нее, что слова застают меня врасплох:

– Слушай, а давай увидимся с тобой завтра во время обеда? Приду к тебе в книжный к часу, а потом пойдем в паб, про который ты рассказывала, там, у вас, за углом…

– Правда? Ты сможешь?

– Конечно, смогу.

– Проводить тебя обратно?

Звучит как невинное предложение, но на самом деле это тест, и Тильда говорит:

– Нет. Не надо.

Она наклоняется, касается моей щеки губами, сухими и обветренными. Мне это совсем не нравится, я отмечаю про себя, что нужно будет проверить, не могут ли быть обветренные губы признаком стресса.

– Да все нормально, – настаиваю я. – Мне не сложно тебя проводить.

– Не утруждайся, – говорит она с нажимом. – Поговорим завтра. У меня много новостей.

Она выделяет голосом слово «много», и я задумываюсь, не собирается ли она поговорить о Феликсе начистоту.

– Ладно. Тогда я пошла. – Целую ее в ответ и скрываюсь в толпе, сворачиваю на улицу Уайт-хорс к Пикадилли, прижимая к груди пакет.

8

Я рада вернуться домой. После безумной суеты центра Лондона, от которой голова идет кругом, моя квартира кажется такой нормальной. Она расположена на первом этаже, в ней есть маленькая спальня, окна выходят на задний двор, к заброшенному садику, которым мне не позволяют пользоваться. Мне все равно. Я могу открыть окно, впустить внутрь свежий воздух; мне нравится шум поездов, которые проносятся за деревьями. За этот выход на улицу я люблю спальню больше всего, здесь хорошо думается.

Другая часть квартиры – совмещенная с кухней гостиная, здесь всегда мрачно из-за стен бутылочно-зеленого цвета, которые я почему-то никак не перекрашу, хотя давно собираюсь. Здесь есть столик для завтрака, диван на два места, телевизор с DVD-проигрывателем и маленькое окошко с видом на кирпичную стену соседнего здания. Здесь я готовлю, смотрю повторы серий «Мисс Марпл» и «Пуаро» и скандинавские криминальные драмы. Но большую часть времени я провожу в спальне, сидя за небольшим столиком, который я нашла на помойке и поставила к окну. Здесь я ем, сижу за ноутбуком. Именно его я и включаю первым делом, вернувшись домой после встречи с Тильдой, потому что хочу скорее зайти в интернет. Я завела друзей на том сайте, о котором рассказывала Тильде, на controllingmen.com. Их зовут Скарлет и Белль, и обе они сталкивались с насильственными отношениями. Скарлет зарегистрировалась только неделю назад или около того, но она явно разбирается в этом вопросе. Белль здесь уже очень давно.

Я доедаю половину банана, он теперь совсем размяк, и захожу, замечая, что Белль онлайн, а Скарлет – нет. Белль тут же пишет мне.

– Прив, Калли. Рада тебя снова видеть.

– Привет, Белль. День сегодня интересный. Хочу поговорить.

– Я тожже!!!

Понимаю, что нужно будет выслушать ее новости перед тем, как я смогу поговорить о Тильде, и, естественно, она тут же рассказывает мне, как сегодня утром встретилась в «Старбаксе» со своей подругой Лавандой. Они заказали себе по капучино и граноле, но стоило им только опустить поднос на стол – не успели даже сесть, – как объявился муж Лаванды, чтобы «посмотреть, о чем они будут разговаривать», так что Лаванда не смогла упомянуть ни о чем личном.

– Типичный образец контролирующего поведения, – пишет Белль.

– Определенно.

Белль работает медсестрой в больнице для престарелых в Йорке, а Лаванда – ее подруга еще со школы. Белль поделилась ужасными деталями замужней жизни Лаванды. Муж заставил ее бросить работу, потому что переживал, что она может встретить там кого-то, а теперь он звонит домой по пять раз на дню, чтобы «просто сказать привет», и обвиняет ее в том, что она любит детей, а его – нет. Белль считает, что их отношения дошли до критической точки.

Лаванда даж сказать ниче не могла. Но я точно знаю, теперь она ГОТОВА бросить его!

Она очень воодушевлена – считает, что Лаванда сделает перерыв в отношениях и уедет с детьми к маме.

По понятным причинам мы ведем все беседы анонимно. Так что Лаванда – это выдуманное имя, и Белль тоже. Точно так же, как и я, Белль – Друг, ее задача – помогать подруге, поддерживать ее настолько, насколько это возможно. А Лаванда, так же, как и Тильда, – Жертва, женщина, находящаяся в отношениях с опасным, контролирующим ее мужчиной. Жертв здесь называют по цветам, так что я даю Тильде имя Пинк, потому что мне кажется, что розовый – это оптимистичный цвет. А мужчин, Хищников, по здешней терминологии мы называем «Х», Икс. Так что мужа Лаванды здесь, в сети, мы называем Икс, и Феликса я тоже всегда упоминаю под именем Икс. Скарлет болтает с нами на равных, как будто она тоже Друг, но на самом деле она – Жертва, застряла в отношениях с контролирующим ее психом (хотя там все сложно – ей нравятся их жуткие секс-игры). Сначала система кажется странной, но к ней быстро привыкаешь. А я Калли, потому что регистрировалась, не зная, что нужно скрывать свое имя, но я не говорила Скарлет и Белль, что Калли – мое настоящее имя.

Я засыпала их различными вопросами о Феликсе, рассказывая о том, как он встал между мной и Тильдой, о руках, покрытых синяками, о том, как он держал ее под водой в Темзе, так невозмутимо, как будто это что-то нормальное. Иногда, мне кажется, что я становлюсь жертвой жутких сцен, которые сама себе придумала, но Скарлет, прямая и рассудительная, говорит, что признаки очевидны – Феликс является угрозой для Тильды. Белль тоже не сомневается в этом.

В конце концов она спрашивает:

– А у тебя что такое?

– Видела сегодня Пинк и поговорила с ней.

– ???!?!?!?! Она в порядке?

– Не очень. Жутко худая. Дикие глаза, потрескавшиеся губы. Боюсь, Икс ее морит голодом.

– Ооооочень может быть. Это так просто. Просто оставь человека дома без еды. Без денег. Типичная тактика Хищника!

– Она вышла за сигаретами.

– У Жертвы часто смещаются приоритеты. Мб у Пинк было немного мелочи, и она жаждет некотина больше, чем еды!!!

– Она придет завтра ко мне на работу, и мы пообедаем вместе.

– !!! Без Икса???

– Да. Во всяком случае, она не упоминала о нем. Надеюсь, мы сможем нормально поговорить о том, в какой она опасности. О плане побега. И о том, чем я могу помочь.

Довольно быстро вспоминаю, почему предпочитаю переписываться со Скарлет. Меня отвлекают ошибки Белль и то, как странно она ставит знаки препинания, не могу перестать удивляться, как же она при этом работает в больнице, со старыми людьми. «Хэй, чувак!!! Время ставить свечи???!!!» или «НИЗАЧТО не позволю, чтобы мистеру Рамбелоу было бо-бо». Впрочем, Белль добрая, она все время присматривает за Лавандой, хочет ее защитить, а еще рассказывает нам истории с работы, например: «Я спела для мадам Пракаш все песни из ее любимых “Звуков музыки”, а она взяла да умерла!!!»

Скарлет – ее полная противоположность, всегда серьезная, всегда что-то недоговаривает, так что я не думаю, что хорошо ее знаю. Стоило мне вспомнить об этом, как ее имя высветилось на экране.

– Привет, Белль. Привет, Калли. Я ненадолго, скоро придет Икс, и ему нужно внимание особого рода, но сможем ли мы списаться в Зоне завтра в 7:30?

– КАНЕЧН!!!

– Да, мне нормально. Я завтра увижусь с Пинк, как раз напишу вам.

– Хорошо. Посмотрите сегодняшние новости. Там будет важная информация. С.

Этот командный тон – так похоже на Скарлет, она все время говорит нам, что делать. И, как я заметила, в последнее время часто зовет нас в Зону. Это отдельный чат для нас троих, когда мы не хотим, чтобы посторонние встревали в наши разговоры на форуме. Мы используем его, когда нужно поделиться чем-то личным, вроде веселых историй с работы Белль или интимной жизни Скарлет. Я понимаю ее позицию, потому что часто бывает, что парень приходит на сайт и начинает рассуждать, что женщины тоже бывают жестокими, или материт нас, или ведет себя агрессивно, хотя модератор исправно удаляет самое неприятное. Но нам действительно следует сохранять бдительность, потому что Хищник с легкостью может проникнуть на сайт в качестве шпиона. Поэтому мы дотошно опрашиваем новых людей, оцениваем их. Однажды некто по имени Дестини показался нам нормальным и несколько недель участвовал в наших обсуждениях, но потом стал вдруг говорить, что, мол, если бы Жертвы были более «женственными» и «благодарными», то их «недовольство» Хищниками исчезло бы. Довольно топорно. И когда его стали проверять, он начал ругать нас последними словами.

Темы бывают своеобразные: например, советы Жертвам и Друзьям о том, как вести себя в беде, закономерно повторяющиеся истории о Хищниках, подозревающих своих жен или девушек в измене, недостатке уважения или в том, что те собираются их бросить. Что удивляет, так это изобретательность Хищников в наказаниях. Вайолет должна предоставлять «отчеты о тратах», когда покупает что-то из еды домой, так что она не выкидывает чеки даже от пакета помидоров или коробки яиц. А Сиена рассказывает о том, как копила деньги на платье из желтого шелка. Когда она надела его и покружилась перед своим Иксом, он заявил, что она волк в овечьей шкуре, раздел ее и искромсал платье, порезал на тряпки. И мы все очень переживаем за Сирень, потому что ее не пускают в мансарду, где идет ремонт. Икс повесил на дверь кодовый замок и проводит там почти все вечера, занимаясь каким-то таинственным хобби, которое включает в себя стучание молотком и перетаскивание мебели с места на место. Количество восклицательных знаков в сообщениях Белль зашкаливает, когда она представляет, чем именно он может там заниматься.

Также мы обсуждаем новости, актуальные для форума, и их невероятно много, даже если брать только последние несколько месяцев. Например, новость про Стива Чейза из Суиндона, таксиста с «обворожительной улыбкой». Его жена Шери сказала, что хочет развода, – и он зарубил ее топором, затем убил детей, четырехлетнюю Лорен и двухлетнего Бредли, и повесился в гараже. Омерзительно, но такое случается повсеместно, так часто, что убийства Чейза даже не попадают на первые полосы газет, а на сайте «Би-Би-Си Ньюс» эта новость только на седьмом месте. Мы видели, что все признаки были налицо. Сестра Шери рассказала прессе, что Стив поначалу был очень романтичным, задаривал Шери подарками, возил в Амстердам, неожиданно приходил к ней на работу с букетом белых роз. После свадьбы он занял позицию главного в семье, сам покупал для Шери одежду, указывал, когда она может видеться с друзьями, а когда нет, запрещал ей водить машину.

А потом еще был тот случай с похищением в Топике. На фотографиях Уэз Тремейн выглядит жутко, с растрепанными волосами и огромным пивным пузом, но так выглядели и все его дружки, обычные парни, взгляд которых становился пустым и растерянным, когда они разговаривали с репортерами. Уэза пару раз вызывали в полицию по делу избиения его жены, Джанин, которая сбежала от него в 2004 году, после того, как он выбил ей пару зубов и сломал шесть ребер, и все знали, что в нем есть темная сторона. Но никто даже не подозревал, что он держал двух подростков закованными в клетке. У Лианы и Джоель не было возможности ни сказать что-то в свою защиту, ни тайно сделать рентген после того, как он показал им, кто в доме хозяин; они не могли отказать, когда он хотел секса. Уэз все-таки попал на первую страницу новостей по всему миру, потому что спустя три года в аду Лиана и Джоель смогли спастись, а кто же откажется услышать новость о девушках, восставших из мертвых.

Скарлет, Белль и остальные на форуме мне очень помогают, дают советы насчет Феликса, анализируют его действия, чтобы понять, насколько он вписывается в образ типичного Хищника по стремлению контролировать и осуждать. Я не удивлена, что большинство соглашаются с моим мнением, что Феликс старается изолировать Тильду и захватить всю ее жизнь. Кажется, он постоянно следит за тем, что она делает. Кроме того, подозрительно, что Тильда уже давно не бралась за работу. До встречи с Феликсом она всегда рассказывала о новых ролях, насчет которых раздумывает, но после – ни разу.

Конечно, большое облегчение, что Феликс не уговорил Тильду выйти за него замуж и не зачал ей ребенка. Но когда я делюсь со Скарлет своей надеждой на то, что Тильда найдет способ с ним расстаться, она отмечает – ему всегда будет легко отыскать ее снова, потому что она известна. Кто-нибудь непременно запостит что-нибудь в инстаграм, увидев ее в кафе или на пляже. Скарлет права, и иногда я провожу за столом полночи, раздумывая над способами решения проблемы. Я думаю, готова ли Тильда бросить карьеру актрисы и превратиться в другого человека – коротко постричься, покраситься в черный и уехать со мной в Мексику или Австралию. Или же взять себе французское имя и переехать в большой город, вроде Марселя или Бордо. Тогда я захожу в интернет, чтобы узнать находятся ли документы о смене имени в открытом доступе, размышляя, сможет ли Феликс выследить ее.

Я полностью поглощена подобными вопросами, когда вспоминаю, что Скарлет сказала нам с Белль посмотреть новости. Захожу на сайт «Би-Би-Си» и узнаю, что сегодня утром, когда девушка по имени Хлоя Персиваль находилась на своем рабочем месте в парфюмерном отделе универмага «Дебенхэмс» в Йорке, парень в толстовке напал на нее, плеснул в лицо кислотой и ударил ножом в живот.

Сандра и Тревор Эббот, немолодая пара, были в магазине и сделали все возможное, чтобы оттащить и задержать его, но он вырвался и выбежал на оживленную улицу. Теперь полиция ищет подозреваемого по имени Трэвис Скотт, а Хлоя находится в реанимации Йоркской больницы.

Понятно, почему Скарлет хотела предупредить нас. Ее парень одержим идеей о том, что кто-нибудь уведет ее, потому что она очень симпатичная (она сказала это так, как будто этот факт не нуждается в подтверждении, но на самом деле я ни разу не видела ее фотографий). Она говорит, что могла бы быть актрисой или моделью, но Икс не разрешил и убедил ее оставить попытки. Как и Хлоя Персиваль, Скарлет работает в месте, где много людей, она занимается загаром, восковой эпиляцией и маникюром в Манчестере. Икс часто появляется у нее на работе без предупреждения, и Белль находит остроумным спросить:

А Икс когда-нибудь врывался, когда ты делала кому-либо эпеляцию зоны бикини???

Но это все совершенно не смешно, подозреваю, что Скарлет напугана историей с Хлоей Персиваль и боится, что станет следующей.

9

2000

По мере приближения премьеры «Питера Пэна» все в школе оживает. Почти все переменки Тильда проводит с Крюком, которого на самом деле зовут Лиам Брукс. Они сидят на каменистой земле с краю игровой площадки, обнимая свои колени, и проходятся по репликам в сценарии. Когда я подхожу ближе, то слышу, как Тильда декламирует: «Первое впечатление всегда самое важное», – и строчку, которую она просто обожает и постоянно повторяет: «Что ж, умереть – это ведь тоже большое и интересное приключение».[5] Затем она замечает меня и говорит: «Уходи, Калли» – так что я продолжаю свой маршрут по углам площадки.

Лиам постоянно возникает в беседах, которые мы ведем дома. Сперва это происходит в связи с «Питером Пэном», который становится главным интересом Тильды, позволяя ей говорить голосом Питера с постоянно повышающимися интонациями, так что кажется, она всегда взывает к своей команде: «Еще разок, друзья!». Мы слушаем бесконечные рассказы о сценах с участием Крюка, о том, как сложно сражаться на мечах, об ужасающих прыжках со скалы на корабль и обратно, которые нужно совершать в процессе. Затем Лиам начинает появляться и во всех остальных разговорах, так что я теперь не решаюсь и слова молвить, опасаясь, что это спровоцирует ее на новые истории: если я скажу, что люблю горошек, нас будет ждать долгий рассказ о том, как обожает его Лиам. Однажды мы просто едим тосты с фасолью, а Тильда ни с того ни с сего объявляет нам, что Лиам может проплыть двадцать пять метров под водой, и я демонстративно роняю голову на стол, отказываясь подниматься.

Мама игнорирует мой протест и подхватывает тему. Небрежно, как будто эта идея только что пришла ей на ум, она говорит: «Ну, Лиам может пойти с нами на плавание в субботу, если захочет». Тильда практически подрывается с места: «Можно позвонить ему сейчас и спросить?»

Я встаю из-за стола и топаю по лестнице наверх, достаю дневник Тильды из наволочки, обнаруживаю там маленькие буковки «Л», обрамленные сердечками и поцелуйчиками, и ее попытки придумать свою будущую подпись. Не могу ничего с собой поделать: отрываю уголок страницы и съедаю его.

В субботу раздается звонок в дверь, я бегу открывать и вижу Лиама на пороге с полосатым полотенцем, зажатым в смуглой руке, и серьезным выражением, как у бойскаута перед проверкой. Неожиданно для себя я испытываю к нему теплые чувства, потому что на его лице неприкрытое ожидание оценки, он волнуется, понравится ли он, будут ли задавать ему вопросы или дразнить. Замечаю, что темные волосы на его коже встали дыбом. Он просто топчется на пороге и смотрит на меня, а я замечаю, что полотенце у него выцветшее, грубое и обтрепалось по краям, а красные плавки торчат из-под штанов, как варенье торчит из рулета.

– Ты заходи, – говорю я.

В автобусе Тильда садится с Лиамом, а мы с мамой сзади, со всеми сумками. Кладу голову маме на плечо, и она обнимает меня одной рукой, говоря «чип-чип», потому что знает, что это заставит меня улыбнуться. Мы сидим тихо, стараясь подслушать. Но говорят они только о «Питере Пэне», любая другая тема требовала бы больших усилий. А в бассейне все разговоры посвящены исключительно плаванию.

Оказывается, Лиам плавает лучше нас обеих, он сильнее и быстрее, и – не зря нам его хвалили – очень надолго задерживает дыхание (а ведь это был мой конек!). «Смотрите!» – кричит он, затем зажимает нос, опускается на дно и садится там по-турецки. Мы начинаем считать: один, два, три. На тридцати наверх поднимаются пузырьки, и вот уже семьдесят два, а мы все еще продолжаем счет. Затем он всплывает с громким всплеском, ощущение, что он вот-вот взорвется. А после он проплывает бассейн в ширину, разворачивается и только на середине пути выныривает. По дороге домой Лиам спрашивает Тильду, умеет ли она кататься на роликах, она отвечает, что нет, но хотела бы научиться, так что, думаю, приглашение покататься не за горами. Когда он уходит, мама говорит: «У этого мальчика умный взгляд».

Время идет, а он так и не позвал ее покататься на роликах, и из-за этого Тильда становится колкой, когда речь заходит о Лиаме, она больше не хочет, чтобы каждый наш разговор за столом был посвящен ему. Настойчивость в ее стиле, так что она могла попросить его напрямую, но то ли он откладывает, то ли она не стала просить. Гуляя по игровой площадке, я замечаю, что они все так же собираются, чтобы готовиться к «Питеру Пэну», но между ними теперь ощущается неловкость, какой не было прежде. А дома Тильда становится с нами раздражительной и капризной, и теперь она много часов проводит, закрывшись в спальне. Однажды она зовет меня наверх помочь ей репетировать, и когда я прихожу, то обнаруживаю ее свернувшейся клубочком в постели, у нее покраснели глаза, течет из носа, одеяло натянуто по самую шею.

– Выглядишь ужасно, – говорю я. – Что случилось?

Она кладет палец в рот и кусает его так сильно, что я ожидаю увидеть на нем кровь после такого. Потом она садится на кровати и начинает биться головой о стену.

– Прекрати! – Оттягиваю ее от стены, думая, что она сошла с ума, и мы обе падаем на кровать, нас переполняют эмоции. Я глажу сестру по волосам, стараюсь приободрить ее.

– Ну чего ты, все будет хорошо. Помни, я всегда присмотрю за тобой… Помни, что мы – самые любимые.

Она слегка улыбается, заливаясь слезами. «Самые любимые» – так нас называет мама, с самого нашего детства.

– А что насчет Питера Пэна? – говорю я. – Подумай о пятнице, о том, какой классной ты будешь…

– Я знаю. – В ее голосе слышно отчаяние. – Я должна быть классной в пятницу… Должна…

* * *

Я присматриваю за ней в школе в пятницу, переживая, что она пребывает в панике. Когда я спрашиваю, не боится ли она, она просто бросает небрежное: «О, нет, все нормально» – как будто нет никакого повода для волнения, но я продолжаю беспокоиться до пяти вечера, пока не приезжают зрители. К половине шестого актовый зал набит народом, все шумят и суетятся, но болтовня стремительно затихает, когда включают музыку и занавески расходятся в стороны, открывая зрителям спальню детей семьи Дарлинг. А когда, несколько минут спустя, на сцене появляется Тильда, мне становится нехорошо.

Она идет к центру сцены шатаясь, лицо ее совсем побелело, глаза остекленели от ужаса, а меня точно приковало к стене, едва могу дышать. Но сестра собирает всю свою храбрость и говорит голосом Питера Пэна, громко и чисто. Вскоре она становится главной на сцене, прыгает так, как будто пол охвачен огнем, размахивает мечом. И становится очевидно – ситуация доводит до дрожи вовсе не Тильду, а Лиама. На репетициях он был подвижным сорвиголовой, а теперь как будто весь сжался под светом прожекторов. В каждой сцене актерская игра Тильды затмевает его. Иногда она остроумно обращается к публике, так что все смеются, и ее действия вызывают спонтанные аплодисменты. В конце, когда все родители хлопают и свистят, она выходит на поклон, вся сияя, а Лиам смотрит на нее одновременно и восхищенно, и будто бы недоуменно. После спектакля миссис Брукс подходит к маме, удивляюсь, увидев ее: это одна из тех тучных темнокожих женщин из района Нельсона Манделы, а в одном ее ухе ряд толстых металлических колец.

– Ваша Тильда – настоящая актриса, – говорит она, улыбаясь широко и открыто, прямо как Лиам. – Могу представить ее в этой профессии.

Она поворачивается ко мне.

– А ты? Ты не хотела играть в пьесе?

Пожимаю плечами. Лиам присоединяется к нам, и мама говорит, что ему удалось показать добрую сторону капитана Крюка, предлагая непременно зайти как-нибудь к нам в гости. В это время подходит Тильда, и мы направляемся к машине.

– До понедельника, – говорит Лиам. Тильда отвечает ему лучезарной улыбкой, как будто между ними все наладилось.

Позже, когда мы возвращаемся домой, я иду в спальню и роюсь в ящике, доверху забитом моими кофтами и футболками. Где-то в глубине я надежно спрятала старый красный свитер из шерсти. Сейчас он мне слишком мал. Я достаю свое «Досье», завернутое в этот свитер. Это уже не тот «Дневник для принцесс», какой был у меня в семь лет, а аккуратная тетрадь, которую я купила на свои карманные деньги в книжном магазине «У. Х. Смит». Открываю и обнаруживаю, что не писала ничего целых шесть месяцев. Но теперь я берусь за ручку, и слова приходят в голову с бешеной скоростью, на меня обрушивается целый водопад из слов. Я расписываю, как она влюбилась в Лиама, как окончательно зациклилась на нем. Затем пишу о том, как она упала духом, когда решила, что больше ему не нравится, рыдая по ночам до потери сил, била себя, доходя до сумасшествия. Однако все стало лучше, когда она начинала играть. Тильда блестяще сыграла Питера Пэна, зрители ее просто обожали; мне даже кажется, что Лиам снова хочет с ней дружить только благодаря этому.

10

Просыпаюсь с ощущением тошноты, вспоминая, что сегодня Тильда придет ко мне на обед. Я боюсь все испортить и отпугнуть ее. А еще я страдаю из-за Дафны, которая сидит у входа в магазин, наблюдая за всем. У моей начальницы есть привычка раздражать людей своим любопытством и привычкой лезть не в свои дела, поэтому, пока я принимаю душ, отметаю мысли о работе, вместо этого концентрируясь на том, какие вопросы я задам Тильде. «Не провоцируй конфликт, – говорю я себе. – Будь деликатна».

Книжный магазин находится в пяти минутах ходьбы от моего дома, на Уолм-лэйн, сразу возле благотворительного магазина «Самаритянин». Детище Дафны, как она сама его называет, имеет вывеску «Саскачеванские книги», что выглядит довольно странно для района Уиллесден-грин, это место хоть и можно назвать интернациональным, но это скорее из-за халяльного мяса. Этому есть достойная причина – Дафна родилась в Саскачеване, и она считает название подходящим – магазин такой же просторный и пустой. Нет, книг-то тут полно, но не посетителей. Мне все равно. Я люблю, когда тихо. У меня три рабочих дня в неделю: вторник, среда и четверг.

Говорю Дафне, что сегодня пообедаю в кафе, а не как обычно – бутербродами с сыром в подсобке.

– Обед в кафе, дорогая? Здорово. Какой-то особый повод?.. Но не день рождения же, нет?

Скажу правду и покончу с этим:

– Нет, я встречаюсь с сестрой.

– Тильда? Придет сюда? – Ее тон резко сменился с мягкого на настороженный.

Она встает, неловко ходит по залу, вытирая полки и наводя порядок на стойке с беллетристикой.

– Что с твоей сестрой? У нее был такой успех, сначала по телевизору, потом с «Ребеккой», но она уже целую вечность не снималась нигде, верно? Год или около того?

В магазине повисает тишина. Наконец, я отвечаю:

– С ней все хорошо.

– Это совершенно правильно, что ты осторожна в высказываниях. Но я думаю, что ее автобиография могла бы неплохо продаваться. А еще думаю, что эту идею кто-нибудь вот-вот подхватит. Это бы могло вернуть ее лицо на первые полосы.

Она продолжает прибираться, а потом садится за свой стол у окна, выравнивает фиолетовую тетрадь от «Молескин», кружку для кофе с Вирджинией Вульф и открывает ноутбук. Она похожа на жирафа, такая высокая и худая, вытянула ноги вперед, так что они торчат из-под стола. Всегда одно и то же: она затягивается электронной сигаретой с тихим звуком, похожим на фырканье, а затем начинает стучать по клавиатуре, работая над романом под названием «Дама, знающая толк в преступлениях», сиквел к предыдущим частям: «Убийства на Примроуз-хилл» и «Смерть перед завтраком». Она называет свои книги «уютными историями про убийства», и у них предостаточно фанатов, что позволяет ей держать магазинчик. Дафна говорит, многие заводят бизнес, чтобы поддерживать свое тщеславие, издавая книги, но она пишет книги, чтобы поддерживать бизнес. Я бы сказала, что половину своего времени она тратит на книги, а вторую – на заведомо обреченный на провал квест по поиску возлюбленного через сайты знакомств.

Моя работа заключается в том, чтобы помогать покупателям, таким как мистер Ахмед, который раз в месяц покупает по одной книге Вудхауза в твердой обложке для своей коллекции, чтобы оставить в наследство своему сыну. Или Уилф, который работает в агентстве недвижимости «Уиллесден Эстейтс» через дорогу и любит триллеры, особенно Харлана Кобена. Уилф в магазине кажется инородным элементом: крупный, рыжий, шагает широко и как-то неряшливо, у него всегда такой вид, как будто он хочет сделать важное заявление, но еще не решил о чем. Дафна называет его «мешком картошки» или «увальнем», но я точно знаю, она относится к нему хорошо. Всегда замечает, если его не было несколько дней подряд.

Когда в магазине никого нет, я занимаюсь заказами и возвратами и приношу Дафне кофе, она любит крепкий и черный, без сахара. Иногда она встает и ходит туда-сюда, раздумывая, что бы ей написать дальше, и мне нравится слушать стук ее каблуков по деревянному полу. Потом она вдруг останавливается, восклицая что-нибудь вроде: «Проклятье! Понятия не имею, как это сделать. Хочешь булочку с помадкой?» – и я иду в булочную. Сегодня, впрочем, она продолжает сидеть, вытянув ноги и уставившись в экран, как будто надеясь, что роман напишет себя сам. Дафне около пятидесяти, она носит мини-юбки и байкерские кожаные куртки, так что она точно волк в овечьей шкуре. Но, надо сказать, ей это все к лицу.

Время идет очень медленно, возможно, это потому, что я знаю – сюда придет Тильда. Покупателей сегодня человек пять от силы, и трое из них ничего не приобретают, так что технически они даже не покупатели, а один из них берет открытку «Удачи на новой работе» со стойки рядом с кассой. Клиенты проходят мимо Дафны, как будто ее там и нет. Учитывая рост и очевидный факт ее присутствия, это наводит на мысль, что они прошли бы мимо, даже если бы там сидела обезьяна. Впрочем, Дафна довольна, что ее не прерывают. Ей нравится сочетание активной деятельности и анонимности, возникает ощущение, что она купила собственную кофейню. Уютнее, чем «Старбакс», благодаря книгам и без всяких там крошек на полу.

Около часа дня заходит Уилф, рассказывает, что закончил читать «Не говори никому», и спрашивает, могу ли я что-нибудь еще ему посоветовать. Дафна бросает: «Снова вы», – на что он просто пожал плечами и ответил, что быстро читает. Затем он говорит, что хотел бы начать что-то новое, и спрашивает, читала ли я Джона Гришэма. Он смотрит на меня почти пристально, разглядывая волосы, а потом печально переводя взгляд вдаль. Чувствую, что отвожу взгляд и смотрю куда-то на уровень его груди, а не на лицо, – меня охватывает дикое смущение. Но я стараюсь вести себя как обычно и советую ему почитать кого-нибудь из скандинавских авторов. Когда я рассказываю о «Художнике», звенит колокольчик на двери и входит Тильда в длинном твидовом пальто, которое кажется мужским, потому что велико ей в плечах, и в мужской же фетровой шляпе. Она бы смотрелась в этом нелепо в любое время, но в такую жару она выглядит просто как умалишенная. Поскольку я занята разговором с Уилфом, она разглядывает книги, берет что-то с полки в отделе самообслуживания, хотя я не думаю, что она из тех людей, которые читают «Ешь, молись, люби». Как я и боялась, Дафна пялится на нее, не сводя глаз, как собака, увидевшая кролика, а затем встает и говорит:

– Привет, я Дафна, хозяйка этого магазина.

Тильда не улыбается, но вежливо протягивает руку и говорит: «Здравствуйте». Дафна начинает щебетать что-то высоким голосом, рассказывая, какая я замечательная работница, что всегда прихожу вовремя, активно интересуюсь книжным делом, добавляя: «Я очень привязана к Калли и всерьез забочусь о ней». Ненавижу то, как присутствие Тильды воздействует на людей: они так унижаются, чтобы впечатлить ее или показаться приятными, даже Дафна, которая вроде бы вполне уверенный в себе человек. Это типичная история – говорить обо мне покровительственным тоном и считать Тильду старшей. Но мы двойняшки. И, ох, если бы они знали, что на самом деле это я за ней присматриваю.

– Ладно, – говорю я. – Пойдем.

Я понимаю, что оставила Уилфа без конкретной рекомендации, поэтому, пробормотав извинение, забираю сумку и замечаю его несчастный вид. Он как неряшливый пес, которому сказали, что с ним не пойдут гулять. «Дафна может помочь», – говорю ему я, думая о том, что Дафна заведет разговор о Тильде, стоит нам только уйти: о том, как она была великолепна в некоторых телесериалах и как странно выглядит сейчас. И о том, что она уже давно нигде не снималась. Я просто знаю, что это будет так.

Я беру Тильду за руку и быстро веду ее к «Олбани». Это местечко всего в паре минут отсюда, в нем нет ничего особенного: обычный деревянный пол, ветхие столики, которые будут шататься, пока не подложишь подставку для пивной кружки под одну из ножек. Мы выбираем пустой стол в углу.

– Я угощаю. Что будешь?

Она окидывает взглядом бар.

– Боже, я не знаю. – Ее голос кажется утомленным, словно ни паб, ни еда в нем не отвечают ее высоким стандартам. – Ну, пусть будет какой-нибудь черничный маффин и бокал белого вина.

Странный выбор для обеда, но я не подвергаю его сомнению, а себе заказываю сэндвич с сыром и мармайтом[6] и кока-колу, затем иду обратно к столику, аккуратно удерживая все на подносе, в то время как Тильда сидит, опираясь на локоть, и настороженно озирается по сторонам. Она положила шляпу на свободный стул, но до сих пор не сняла пальто и вздрагивает от холода, взбивая прическу и зарываясь в волосы руками, и я замечаю, насколько тонкие у нее запястья, насколько бледная и потускневшая кожа. Я хочу задрать ей рукава, чтобы проверить, нет ли отметин на руках. Но не делаю этого, мне очевидно, что даже при таком худом лице и потрескавшихся губах она все еще выглядит как звезда, несмотря ни на что. У нее широко посаженные голубые глаза, которые люди находят красивыми, высокие скулы. Если не знать ее так же хорошо, как знаю я, можно подумать, что бледность придает ей особый шик или романтичность.

– Ну, Калли, как все?

– Уже два месяца прошло.

– Знаю. Я что-то совсем залегла на дно. Читаю всякие дурные сценарии. Ты даже не представляешь, сколько дерьма мне присылают, приходится бороться с ним практически безоружной. Это изматывает.

Я смотрю на нее с недоверием.

– Как там Феликс?

Она уставилась на маффин, а затем отвечает мне отрывисто, как будто это не разговор, а эсэмэска.

– Хорошо. Он получил какую-то нереальную премию на работе, и мы думали поехать куда-нибудь отпраздновать. Я умираю без солнца. Может быть, на Мартинику… Где никто меня не узнает.

Я даже не знаю, где находится эта Мартиника, и отмечаю про себя, что в Лондоне сейчас самый пик жары. Но не желая, чтобы разговор ушел в другую сторону, говорю:

– А почему ты больше не зовешь меня к себе? Это из-за Феликса? Ему не нравится, что мы видимся? – Ну очень «деликатно».

Сейчас она смотрит на меня и говорит почти умоляющим тоном:

– Ты знаешь… Ничего личного. Феликс простил ту твою дикую выходку, но он считает, что это вредит нашим отношениям. Правда, он ведь сейчас работает как проклятый, у него не остается сил на общение. Мы вообще никуда не выходим – ни вечеринок, ни концертов, ничего такого. По правде говоря, мы стали очень скучными. Работа, сон, работа, сон, ничего больше.

За исключением того, что она-то не работает.

– А он знает о нашей встрече сегодня?

Теперь она разламывает маффин на мелкие кусочки, а потом перемещает их по тарелке кончиком пальца.

– Нет, я не говорила ему… Да и, честно говоря, разве я должна?.. Не смотри на меня так, Калли, я просто не люблю все усложнять.

Ее телефон лежит на столе, и в этот самый момент – как по заказу – раздается звонок. Она сбрасывает, но я знаю, кто это. Проверяет. Я хочу уже перейти к делу, но нервничаю, беспокоясь, что и так зашла уже слишком далеко, прощупывая почву на тему Феликса. Если я не буду осторожна, то следующая наша встреча снова будет месяца через два… И все же не могу себя остановить.

– Я переживаю… Ты так отдалилась. И почему ты не работаешь? Тебе ведь предлагали какую-то роль в сериале «Моя кузина Рэйчел» от «Би-Би-Си», разве не так?

Она смеется.

– Да, Рэйчел. Главную роль. Но там ни до чего не договорились. Я просто трачу время на чтение сценариев, не соглашаясь на то, что мне не подходит. И несмотря на все предложения, часто все больше одни разговоры, «о, ты бы так здорово смотрелась тут или там», которые ни к чему не приводят. И да, Феликс помогает мне со сценариями, он замечательный…

– О да, с ним-то ни один сценарий никогда не будет достаточно хорош.

– Калли! Вот почему так тяжело с тобой видеться… Ты должна принять Феликса, он часть моей жизни и ею останется. Надолго. Понимаешь?

Вот теперь, несмотря на жару, я чувствую тот же озноб, который, кажется, был у Тильды. Это «надолго» наполняет меня ужасом. Некоторое время я жую свой подогретый сэндвич, думая, что мне сказать в поддержку, а главное, как сделать, чтобы это звучало обоснованно.

– Я ведь понимаю, ты мне не все рассказываешь, – начинаю я, стараясь говорить спокойно и ровно, – и просто хочу, чтобы ты знала: я разбираюсь в людях вроде Феликса и знаю, что они могут быть опасны. Поэтому, если я тебе понадоблюсь, я всегда к твоим услугам. Я позабочусь о тебе…

– Ох, я больше не могу! Феликс – прекрасный человек. Очень милый и совсем не опасный. И мне не нужна твоя забота, я не хочу такой заботы. Когда ты уже это поймешь своими птичьими мозгами? Если тебе это так трудно понять, я не буду больше встречаться с тобой. Эти отношения слишком меня выматывают… – Она допивает остатки вина, берет шляпу, и я впадаю в панику.

– Пожалуйста, пожалуйста, Тильда. Посмотри правде в глаза. Феликс настроил тебя против меня. И он склонен к насилию. Ты должна уйти от него!

Сестра смотрит мне прямо в глаза, и на секунду мне кажется, что она вот-вот заплачет, а потом, слегка покачав головой, она проверяет время на телефоне и говорит, что не хочет кофе и ей пора домой. Мы берем сумки и уходим. Тильда, как я заметила, оставила маффин в виде ровного слоя крошек, размазанного по всей тарелке. Пока она идет к выходу, я хватаю щепоть крошек и кладу в карман.

В метро она надевает шляпу и большие солнечные очки, и к моменту, когда приходит время расставаться, она становится спокойнее и говорит:

– Пожалуйста, не увлекайся этими фантазиями. Это все только в твоей голове, понимаешь?

Возвращаюсь в книжный, и Дафна говорит:

– А ты быстро. Как прошел обед?

Дальше день проходит как обычно, разве что мне не по себе На душе кошки скребут, я в ужасе от того, что эта ссора вернула напряженность в наши отношения и все стало только хуже. В одно из мгновений тишины я съедаю крошки от маффина.

* * *

Вернувшись домой, я разогреваю в микроволновке ризотто с беконом быстрого приготовления и описываю в «Досье» встречу с Тильдой, изливая всю свою тревогу и безысходность. Я не готова обсуждать это со Скарлет и Белль, но с нетерпением жду новостей от них. Чтобы подготовиться, я проверяю новости о Хлое Персиваль, но информации нет. Она все еще в реанимации, Трэвиса Скотта еще ищут. Полиция предупреждает, чтобы люди не приближались к нему, и сообщает, что у него есть особая примета – татуировка. На картинке видно, что его шею как будто оплетает колючая проволока. Новая информация совершенно предсказуема: подтвердилось, что Трэвис Скотт был бывшим парнем Хлои, что она бросила его, когда он слишком часто стал «вести себя как собственник». У Трэвиса никогда не было такой красивой девушки, как Хлоя, его страница на «Фейсбуке» переполнена их совместными фотографиями: вот они вместе едят чипсы, вот стоят по пояс в морских волнах у побережья Англии, вот с криком катаются на американских горках «Немезис Инферно». Другая новость состоит в том, что мать Трэвиса, которая не видела его уже два года, «слезно умоляла» его сдаться полиции.

Я захожу в Зону и обнаруживаю там сообщение от Скарлет. В нем написано только: «Пройди по ссылке». Там пост, написанный Трэвисом Скоттом на сайте RevengeBuddies[7] за месяц до того, как он напал на Хлою. На этом сайте участники форума придумывают планы мести всевозможного характера, по большей части это что-то примитивное – оставить мешки с собачьим дерьмом на дороге, надеть наушники, звук из которых слышен всем окружающим, или приклеить знак «Дети в машине» на чужой автомобиль, но одна из тем посвящена угрозам, направленным против сообщений феминисток в «Твиттере». Текст, написанный Трэвисом, – в разделе «Отношения».

Пишет он еще хуже, чем Белль, но проблема даже не в этом. Что поражает в этом сообщении, так это сила той боли, которую он испытывал, его отчаяние. Он мог думать только о Хлое.

Моя Хлоя симпотичнее любой модели. Ее кросота идет изнутри она ИДЕАЛЬНА и наша любовь идеальна и без нее я не хочу жизнь но я знаю что иногда она думает о другом и я знаю кто он. Его звут Кэмерон и он типа был мне друг но я это так не оставлю уж знайте она совершает ошибку.

Он бесконечно повторяет одно и то же, на следующий день, когда Хлоя отвергает его, пишет еще.

Поверьте я бы никогда не сделал ей ничего плохого Хлоя хорошая но любовь это больше чем чуства одного человека и ранит глубако как нож и сильнее тебя и ты просто должен сделать что должен. Однажды она почуствует мою боль, тогда то она поймет.

Вот ведь блевотина, – пишет Скарлет. – Он так угрожающе пишет. Мой мне такое же говорит – что не хочет жить, если меня не будет рядом с ним, что я единственная, кого он всегда будет любить. Он думает, что я хочу уйти от него. Он прав, я хочу, действительно, но сами знаете, почему не могу. Если не взять дело под контроль, если не сделать что-нибудь, то прольется кровь.

Я такого не ожидала. Обычно это как раз Скарлет успокаивает нас, призывая не нагонять панику. А еще я не могу понять, что она имеет в виду, ведь вся фишка в том, что она – Жертва, и у нее нет рычагов влияния, жертвы обычно находятся в безвыходной ситуации. Поэтому я пишу в «Досье», что Скарлет пребывает в безысходности, особенно учитывая, что она даже употребила такое неприятное слово – «блевотина».

11

Уилф приходит в магазин, сжимая в руках книгу Ю Несбё, но не говорит ни о ней, ни о том, что хотел бы почитать что-то еще. Просто останавливается у кассы, разглядывает полку надо мной, где стоят зарезервированные книги. Смотрю на его руки. Рукава рубашки закатаны, на белой коже видны темно-красные волоски, пальцы квадратной формы, грязь под ногтями. Я уже почти произношу свое обычное «чем вам помочь?», понимая, что это уж слишком формально – в конце концов, это же просто Уилф, – но он опережает меня, спрашивая:

– Я вот думал, Калли, не захочешь ли ты со мной пообедать? В «Олбани»?

Я не уверена, что расслышала верно, поэтому бормочу себе под нос что-то вроде: «Что? Ты сказал, пообедать?» Но я все услышала правильно, и мы договариваемся на час.

Бросаю взгляд на Дафну, которая следит за нами со своего обзорного пункта у входной двери, отклонившись на стуле, чтобы было лучше видно. Я бы не удивилась, если бы она при этом подмигнула или подняла вверх большой палец, а когда Уилф уходит, она спрашивает:

– Любовь-морковь?

– Конечно же нет.

Я не представляю абсолютно никакого интереса для кого-то вроде Уилфа. Начать хотя бы с того, что я одеваюсь весьма посредственно, не ношу макияж.

– Ну не надо вот этого «конечно же нет», – говорит Дафна. – Вы прекрасно друг другу подходите. Вы оба застенчивые и медлительные как улитки, ему просто лучше удается скрывать это. И посмотри на себя! Все эти изгибы, роскошные волосы – немудрено, что парнишка регулярно захаживает… Не верю, что он читает так уж много, как об этом говорит.

– Он не парнишка.

Мы возвращаемся к работе. Мне неловко из-за ее намека на то, что соблазнительные округлости моей (слишком большой) груди и задницы должны притягивать местных мужчин, как кусок сочного бекона. Пока она пожевывает свою электронную сигарету, залипая в экран, я решаю рассортировать канцелярию.

* * *

В час дня в пабе так много людей и так шумно, как будто обед – это отличный повод устроить вечеринку. Мы с Уилфом медленно пробираемся сквозь толпу и забираемся на высокие деревянные стулья на самом краю барной стойки, рядом с компанией крикливых девушек, которая встречает каждую новую подружку с диким гвалтом. С другой стороны от нас сидит мужчина постарше, он так увлечен игрой на телефоне, что даже не пьет заказанное пиво. Рабочий, полагаю, потому что он весь в пыли.

– Я буду «Завтрак пахаря»[8], – говорит Уилф без всяких церемоний. – А ты что хочешь? – Беру такой же сэндвич с сыром и мармайтом, какой брала раньше, но на этот раз еще и сидр. Он взял себе пинту светлого пива, глотнул его и вытер рот тыльной стороной ладони, а ест он, жадно откусывая большие куски. Я смотрю на него, не зная, что сделать или сказать, стараясь понять, что происходит, и не понимая, свидание это или все же нет. Я уже почти год не ходила на свидания и так нервничаю, что не могу есть. Впрочем, сэндвич пока слишком горячий.

Уилфу приходится почти кричать, чтобы было слышно:

– Дафна, кажется, неплохая. Как начальница.

– Да, она хорошая, – кричу я в ответ.

– А что она делает целый день, все пишет что-то?..

– Она писатель.

– А, вот как… Я не знал. А что она пишет?

– Криминальные романы.

– М-м, здорово.

Ненадолго мы остаемся в неожиданно возникшей посреди общего шума тишине.

– Просто стараюсь поддержать беседу, Калли.

Я ничего не говорю, только отпиваю понемногу от сидра, страдая от своего неумения общаться с людьми, не отталкивая их. Уилф пробует снова:

– Было бы здорово узнать о тебе побольше…

– Да зачем… Я совершенно обычная. – «Господи, вот опять я так делаю!»

Он кажется почти разозленным, чувствую, сейчас он оставит попытки заговорить со мной. Не могу винить его за это, мне даже хочется объяснить: «Это не специально, я очень стараюсь», – но вот он снова начинает говорить.

– Просто расскажи что-нибудь про свою жизнь. Как тебе живется с известной сестрой?

– О, только не это! – Мой возглас перекрывает гвалт вокруг.

Он опускает кружку с пивом, опирается головой на руку, словно говоря «черт возьми».

«Эта попытка пообщаться все больше приближается к провалу», – думаю я и хочу сказать что-то, чтобы исправить ситуацию, но не могу придумать, что именно, поэтому пялюсь в пустой стакан, пока Уилф изучает разноцветные бутылки на полках, где стоят виски, бренди, водка. Затем он поворачивается ко мне, и я замечаю, что у него темно-синие глаза с зелеными прожилками.

– Черт. Я не хотел лезть не в свое дело. Наверное, все постоянно спрашивают про нее…

– Да… И это начинает надоедать. Она ведь не просто сестра. Мы близняшки, мы тесно общаемся. Присматриваем друг за другом.

– Хорошо. Давай сменим тему…

Но я решаю произвести над собой нечеловеческое усилие навстречу его попыткам разбить лед между нами:

– Да ничего. Проблема в том, что люди всегда хотят узнать о ее работе, о том, с кем она встречается и какая она, но для меня Тильда – сестра, и то, «какая она», – это личное. Я не хочу рассказывать об этом всем встречным и поперечным. Честно говоря, она нередко кажется надменной и эгоистичной, но это не так. Она помогает мне оплачивать съемную квартиру, а когда я устраивалась работать в «Саскачеванские книги», готовила меня к собеседованию, так что она делает много хороших вещей. Раньше она приходила ко мне, купив по дороге брауни, и мы смотрели старые фильмы… «Почтальон всегда звонит дважды», «Роковое влечение», «Молчание ягнят». Нам нравилась классика.

– Говоришь, как будто вы больше так не делаете.

– Да… Теперь все изменилось. У нее появился богатый бойфренд, который встал между нами. Я ему не доверяю. У него тяга к излишнему контролю, ему не нравится, когда мы с Тильдой видимся, не нравится, когда она работает. Вообще мне кажется, что он склонен к насилию…

– Черт подери, звучит нехорошо.

– Да, вот правда же? Иногда мне кажется, что так она никогда не вернется к работе. Иногда я думаю, что…

Одна из крикливых девиц наклоняется ко мне и просит передать меню. Неожиданное вмешательство отвлекает меня и наводит на мысль, что из тихони я превратилась в болтушку, и это неосторожно с моей стороны. К счастью, Уилф меняет тему разговора, и мы начинаем обсуждать книги. Я рассказываю ему про своих любимых скандинавских писателей-криминалистов, таких как Хеннинг Манкель и Камилла Лэкберг, а он говорит про Ю Несбё. Также я узнаю, что он живет в районе Кенсал Грин, снимает квартиру с двумя парнями по имени Джош и Фрэнк и что он не собирается работать агентом по недвижимости всю жизнь. Он хочет открыть свой бизнес по проектированию садов. Я едва не подавилась сидром.

– Садов? Если тебе это так интересно, почему ты не работаешь в центре садоводства, например?

– Как минимум потому, что оплата там – ни о чем. А еще потому, что поблизости нет центров садоводства. Ну, работа агентом по недвижимости мне сейчас вполне подходит: я получаю проценты с продаж и коплю деньги.

– А не скучаешь без садоводства?

– О, у меня сейчас пара проектов в работе. Я занимаюсь ими во время отгулов и в выходные. Я в общем-то хорошо разбираюсь в этом деле. Изучал ландшафтный дизайн в колледже. А ты?

– О, я не училась в колледже. Не потянула по оценкам, поэтому сперва работала в супермаркете год или чуть больше, а потом устроилась в книжный магазин, пытаясь понять, что делать дальше. Пересдавать экзамены или нет. Однако я работаю на Дафну вот уже шесть лет. Шесть лет! Даже не знаю, как так вышло.

После таких усилий я отступаю, угодив прямиком в пучину стыда за себя, за свою неприметную жизнь. Ни один из моих парней не продержался больше нескольких недель. Думаю, всем им я казалась слишком странной. Уверена, что от меня так и разит неопытностью, и для Уилфа это очевидно.

– У тебя есть мечта? – спрашивает он. – Что-то, чем ты втайне мечтаешь заниматься профессионально?

– Нет.

Я смотрю куда-то в сторону, на строителя, на шумных девушек, и бормочу:

– Ну, то есть иногда мне кажется, что у меня лучше получается наблюдать, чем делать. Я люблю смотреть… Тебе повезло. У тебя есть то, что для тебя действительно важно.

– Вот это мне нравится в тебе, – говорит он. – Ты умеешь замечать мелочи, которые незаметны другим.

– Думаю, мне было бы полезно замечать поменьше, а делать побольше…

– У тебя куча времени. Многие люди просто делают что-то и совсем не задумываются над этим. Ты другая. Если же ты соберешься что-то сделать, это будет нечто особенное.

Мы оба улыбаемся и допиваем напитки, совершенно смущенные, но, пожалуй, обретшие чуть большую уверенность, чем раньше.

* * *

Мы выходим из паба, и я иду рядом с Уилфом, указывая на деревья и растения.

– Что это?

– Платан кленолистный.

– А это что?

– Буковая изгородь.

– А это?

– Сама догадайся.

– Трава.

Он слегка подталкивает меня и улыбается. Перед тем как разойтись, мы целуем друг друга в щеку.

Дафна спрашивает:

– Как прошло свидание? – И я говорю ей, что предпочла бы, чтобы она выбрала иную формулировку. Но внутри себя я чувствую удивление. Представляю Уилфа шагающим по саду в резиновых сапогах, с закатанными рукавами и грязью под ногтями. Мне не хочется, чтобы Дафна продолжала говорить о нем. Надеюсь, он позовет меня на обед снова, но я чувствую, что запуталась. На обеде было здорово, но боюсь, что когда он вернется на работу, ему вспомнятся только убогость моих социальных навыков, неуклюжесть в речи и то, какая скучная у меня жизнь.

* * *

Вечером, уже дома, я вижу пропущенный звонок от Тильды. С той ужасной встречи в «Олбани» она ни разу не звонила и не отвечала на звонки. Ощутив неожиданный прилив воодушевления, разрешаю себе вообразить, что она хочет наладить отношения и, возможно, предложит устроить сестринские посиделки, вроде тех, что я описала Уилфу, и придет в мою квартиру посмотреть фильм, как это было раньше. Слушаю ее сообщение, оно короткое и ни о чем мне не говорит. «Это Тильда. Не перезванивай, я сама тебе позвоню».

Ее голос, а именно этот суровый тон, полностью меняет мое настроение, заставляя волноваться, что я поступила глупо, разговаривая с Уилфом во время ланча. Тильда всегда просила меня не сплетничать, потому что тогда информация о ее личной жизни так или иначе оказывается в интернете, только со множеством искажений и преувеличений. Пару раз так и происходило, со слухами о том, что она анорексичка или встречается с каким-то известным актером. Надеюсь, я не сказала ничего лишнего. Мне нужно отвлечься, поэтому я разогреваю ужин в микроволновке, это куриное корма с рисом[9], сажусь за стол есть, смотрю в окно на цветы вьюнка в разросшемся саду (тут не помешала бы помощь Уилфа Бейкера) и думаю о том, чтобы зайти на controllingmen.com. Однако в этот момент звонит телефон, это Тильда. Она говорит почти шепотом, как будто не хочет, чтобы ее услышал Феликс.

– Я подумала, что надо сказать тебе, что мы с Феликсом уезжаем, хотела проверить, все ли с тобой в порядке. У тебя была такая жуткая паранойя, когда мы встречались. Ты ведешь себя нервно и агрессивно, это меня беспокоит.

– Со мной все в порядке. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Куда вы едете?

– Мартиника. Помнишь, я рассказывала? Там просто божественно: бирюзовое море, белоснежные пляжи.

«Ага, а также акулы, змеи и насекомые», – думаю я. Но я не озвучиваю этого, а напротив, вдруг воодушевляюсь и говорю ей, что в доме, где я живу, проблемы с водоснабжением. Пока сантехники работают, воды не будет, и было бы здорово, если бы я могла помыться на Керзон-стрит, пока Тильды нет дома.

Она быстро реагирует, грубо отвечая:

– Нет, Калли, это даже не обсуждается… Там везде бумаги Феликса, они конфиденциальны. Это невозможно…

– Мне некуда больше пойти… Я в отчаянии.

Появляется пауза, и я чувствую себя отвратительно из-за лжи. Если Тильда задумается об этом, то поймет, что мне гораздо проще найти ведро воды, чем приезжать на Керзон-стрит. Мои доводы настолько неубедительны, что я замолчала, ожидая, что она назовет меня идиоткой. Но, к моему удивлению, она говорит, что раз я в отчаянии и мне так это необходимо, то я могу взять ключ у уборщицы, Евы, и диктует мне ее номер.

– Я делаю это вопреки здравому смыслу, Калли. Обещай, что ты не будешь ничего вынюхивать насчет нас с Феликсом. Я тебя знаю… Учитывая то, какая чиканутая ты в последнее время. И чтобы там и намека на тебя не осталось. Ни единой вещи! Никаких забытых лифчиков или трусов. Ни волосинки. Ясно?

– Ясно.

– Но, слушай, серьезно, лучше не приезжай. Только если это вопрос жизни и смерти…

Я обещаю ей, ведь думаю, что, возможно, это и есть вопрос жизни и смерти. Мой голос звучит тонко и натянуто, вероятно, потому что я переживаю, что Тильда уедет так далеко, за пределы моего влияния, надо бы узнать, где вообще эта Мартиника. Перед тем как положить трубку, она говорит «чип-чип», точно так же, как это делала мама, и после этого звонка я пытаюсь сконцентрироваться на положительных моментах, вроде великолепной возможности для сбора информации, которая мне только что открылась.

12

В интернете все разговоры о Хлое Персиваль, девушке, на которую напали в Дебенхэмсе. Она все еще в реанимации Йоркской больницы, и большинство людей на форуме controllingmen считают, что она умрет. Некоторые призывают молиться за нее. Белль, как всегда, онлайн и обсуждает новые фотографии Хлои, которые выложили родственники: ее первый день в школе, фото, где она, пухленький подросток в гимнастическом купальнике, держит в руках серебряный кубок. Белль пишет, что Хлоя – невинный ангел. Я говорю, что лучше бы ей не использовать слово «ангел», напоминая, что никто не будет искать недостатки в человеке, оказавшемся в такой ситуации. Затем Белль говорит:

«Пошли в Зону».

У нее серьезные новости. Ее подруга Лаванда собирается уйти от своего мужа, так что разработка плана в самом разгаре, вместе с повышенной секретностью. Белль и Лаванда заняты практическими вопросами: составляют списки вещей – какие надо взять, какие оставить. Также они обсуждают и эмоциональную сторону вопроса, например, как объяснить это детям. Белль говорит, что в назначенный день Лаванда сделает вид, что ведет их в школу, а затем вернется домой, когда Икс уже уйдет на работу. Белль приедет, взяв «Рено-Эспас» напрокат, они погрузят вещи и поедут к матери Лаванды, которая живет километрах в пяти оттуда.

Икс поймет, что случилось, и заявится туда, вероятно, он будет в бешенстве, – пишет Белль. – Тогда Л. вызовет полицию.

Она замолкает ненадолго, затем добавляет:

Кстати о Хлое – ты видела, в Йорке для нее зажгут СВЕЧИ и проведут молебен? Это рядом с моим домом, я, наверное, пойду. Ты как? Мы могли бы встретиться ВЖИВУЮ!

Вдруг, как черт из табакерки, появляется Скарлет:

Нет, встречаться – это плохая идея. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Не делайте этого.

Скарлет все время делает вид, что она наш босс и может указывать, что нам делать, а что нет. От возмущения я отправляю письмо лично Белль.

Давай встретимся. Скарлет не скажем. Не знаю, почему она думает, что мы должны слушаться ее приказов, это начинает действовать на нервы. А еще я хотела бы посмотреть Йорк, и я могу приехать на поезде в пятницу, потому что у меня выходной. Что думаешь?

Несколько секунд спустя она отвечает:

Я думаю, что КОНЕЧНО ЖЕ ДА!! Я тож не работаю в пятницу, могу прям на станции тебя встретить. И! Мы можем продолжать скрывать свою личность, как предлагала Скарлет.

* * *

Я воодушевлена поездкой, но испытываю и волнение. Не могу перестать думать о нашей встрече с Уилфом и о том, как неловко она прошла. Испытывать трудности с социализацией – привычное для меня дело, и я переживаю, что и Белль будет со мной трудно.

В пятницу беспокойство возвращается, во время поездки в Йорк на поезде я то и дело бегаю в туалет, чтобы причесаться или накраситься. Купила в магазине косметики тушь под названием «Феноменальные ресницы» и румяна «Прикосновение чуда», наношу все это добро, а потом начинаю переживать, что все-таки переборщила с румянами, и стираю их. Я постаралась одеться опрятно, на мне чистые джинсы и новая футболка, белая, со смайликом. Я описала ее Белль, чтобы ей проще было узнать меня на станции, а она сказала, что будет в зеленом платье и у нее будет холщовая сумка с изображением пчелки. Ищу ее глазами, пока поезд подъезжает к станции.

Сперва я вижу только толпы туристов, и когда замечаю женщину в зеленом платье, стоящую поодаль, мне приходится смотреть во все глаза, потому что я представляла ее совсем другой. Из-за этих сообщений длиною в жизнь с кучей восклицательных знаков и заглавных букв я представляла ее крупной и вычурной, похожей на большую куклу с круглым лицом в боевой окраске и светлыми кудряшками. На деле же она стройная, у нее темная кожа, волосы темные и гладкие, кажется, она откуда-то с Филиппин или из Индонезии. Настороженно приближаюсь к ней, но тут она замечает меня, приподнимает сумку с пчелой, показывая ее мне, а я указываю на смайлик на футболке. Когда мы оказываемся рядом, становится неловко, потому что мы обе не знаем, как поприветствовать друг друга. Она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, но успевает передумать, и вместо этого мы жмем друг другу руки.

Пока мы идем к выходу со станции, я замечаю, что у Белль есть привычка расчесывать руки, когда она нервничает. Еще у нее тонкий жизнерадостный голос, которым она увлеченно рассказывает о том, что процессия со свечами началась в больнице, а теперь переместилась к небольшому парку рядом с Йоркским собором.

– Мы можем пойти туда чуть позже, – говорит она. – Удачно, что ты приехала, ведь сегодня брат Хлои выступит с речью. Во всяком случае, так говорят. Ты слышала про «Фликс»? Это группа из Йорка, они собираются сыграть там свою новую песню… Ох, так здорово видеть тебя тут! Замечательно.

Она сжимает мою руку, добавляя:

– Ты можешь переночевать в моей квартире. У меня есть свободная спальня, и живу я недалеко. На автобусе можно доехать. Совсем недолго.

Я не тороплюсь соглашаться. Вместо этого я спрашиваю Белль о Лаванде, и вскоре мы начинаем говорить о ней, Хлое Персиваль и Тильде (вернее, о Пинк, я продолжаю называть ее так).

Оказывается, что с Белль не испытываешь никакой неловкости: мы идем по улицам, не переставая болтать. Затем останавливаемся перекусить в «Пицца Экспресс», той, которая находится у реки Аус, и пока мы едим заказанные булочки, она рассказывает о том, что Лаванда изменила свои планы. Лаванда с детьми поедет не в дом ее матери, а в квартиру Белль, в район Дрингхаузес. Белль купила надувные матрасы и постельное белье в Аргосе, подарки для детей – игрушечный автомат для Альфи и набор для изготовления украшений для Саскии. Думаю, не сказать ли ей, что она мыслит стереотипами, а также о том, что она раскрыла настоящие имена детей, но решаю промолчать. Просто киваю, спрашивая, справится ли она с такой толпой у себя дома. Она отвечает:

– Это будет просто превосходно! Столько всего нужно будет сделать – найти Лаванде новый дом, проконсультироваться с юристами, чтобы получить «приказ о недосаждении», чтобы Икс не мог к ним приближаться, и постановление, по которому он должен будет выплачивать алименты.

– А что, если он заявится в твою квартиру?

Она склоняет голову набок, так что прядь длинных волос, заправленная за ухо, вырывается на свободу.

– К счастью, он со мной почти не пересекался и даже не знает мой адрес или номер телефона, вообще ничего. Думаю, он не знает даже моей фамилии. А Лаванда заберет с собой ноутбук и телефон, так что он не сможет выследить нас.

– И все же. Он ведь склонен к насилию.

Она немного наклоняется ко мне, и ее тонкий голос становится на еще один тон выше.

– Я знаю. И его угрозы доходят до того, что он обещает убить Лаванду, схватить ее за горло и орать на нее, пока она не задохнется.

– О боже… Он, должно быть, спятил.

Вскоре приносят пиццу, и Белль начинает энергично нарезать свою «Маргариту». Мне кажется, она обдумывает что-то. Затем она начинает говорить шепотом:

– Если честно, Скарлет обсуждала это со мной в Зоне… Ее мысли о том, как нужно бороться с проблемой, довольно радикальны. Она сейчас продумывает план… Попросила помочь ей, и я в деле. Хочу внести свою лепту.

Неожиданно. Не знала, что Скарлет с Белль что-то задумали без меня. Поднимаю брови, подавая ей знак, что хочу продолжения. Но она идет на попятную.

– О, прости, Калли, я совсем не должна была этого говорить. Скарлет велела мне все держать в тайне.

– Да к черту эту Скарлет! – Белль потрясена. – Извини. Просто Скарлет все время слишком деловая.

– Это потому что она Жертва, она в большей опасности, чем мы. Поэтому, конечно, ее переполняют сильные эмоции.

– Догадываюсь.

Некоторое время мы молчим, едим пиццу, поглядываем в окна. Шесть девочек с волосами, завязанными в хвост, сплавляются вниз по реке, весла врезаются в воду, видимо, они идут на довольно большой скорости, и всего на минуту кажется, что там, по ту сторону стекла, в мире все в полном порядке. Мы продолжаем есть, не в силах придумать ничего, о чем можно было бы поговорить, пока Белль не решает расспросить меня об отдыхе на Мартинике, куда уехала Пинк, и о том, что я могу попасть к ней в квартиру.

Рот набит пиццей, но я все равно отвечаю:

– Не знаю, что я там обнаружу. Но надеюсь, что это как-то поможет найти ключ к разгадке. Поможет прояснить, что происходит.

– Возможно, ты найдешь записки. Муж Лаванды все время оставляет записки с указаниями для нее. Помой то, купи се. Постирай белье.

– Не думаю, что это в стиле Феликса.

– Феликса! Калли, не надо было… – Она неестественно моргает, и чешет левую руку.

– О, черт… Само выскочило.

– Ох, ладно.

После обеда она водит меня по Йорку, мы заходим в пару старинных церквей, а потом по магазинам, остановив свой выбор на «Маркс энд Спенсер», где покупаем еду к пикнику и бутылку Фраскати по акции. Солнце постепенно садится, а мы идем к Йоркскому собору. Там уже собралось много людей, они сидят на траве группами, некоторые из них держат в руках плакаты с фотографией Хлои и словами «Нет мужскому насилию» и «Хватит – значит хватит». Большая часть людей – молодежь, они одеты так, как будто пришли на фестиваль инди-музыки или митинг защитников окружающей среды. Позади нас – тощий мужчина постарше с одноглазой собакой, он сидит на ящике и поет «Hey Jude»[10] под гитару, а светловолосая девушка с дредами, пирсингом и оголенным животом проходит мимо, раздавая кексы. Ветер поднимает с земли ошметки мусора, в основном обертки от еды, и время от времени доносит до нас пряные запахи. Обращаюсь к Белль:

– Они что, думают, это вечеринка?

Она пропускает мои слова мимо ушей и говорит:

– Смотри, вот тут неплохое место.

У Белль в сумке шерстяное покрывало. Мы разворачиваем его, а затем раскладываем то, что взяли для пикника: сэндвичи с креветками, соль, чипсы и яблоки, открываем вино, разливая его по пластиковым стаканчикам, тем временем тот тощий мужик забирается на сцену и пытается заставить всех петь «We Will Overcome»[11]. Но все, кроме девушки с кексами, не слишком-то воодушевлены, поэтому он возвращается к ящику и собаке, которая теперь лает и вырывается, натягивая веревку. Белль взяла с собой журналы, и мы листаем «Грация» и «Космополитан», пока, а это где-то после семи, на сцену не выходит священник со спутанными волосами и микрофоном в руках.

– Друзья! Спасибо, что пришли сюда в этот дивный летний вечер, чтобы выразить вашу поддержку и любовь к Хлое Персиваль и ее семье. Мы помним и молимся за них.

Две молодые женщины перед нами обнимают друг друга.

– Давайте поприветствуем Брэндона, любящего брата, который согласился поделиться воспоминаниями о Хлое.

Шепчу Белль:

– Она же еще не умерла.

Все хлопают в ладоши, и одна женщина подает голос: «Да хранит тебя Господь, Брэндон!». Мы видим худенького подростка в джинсах, кроссовках и худи. У него мертвенно-бледное лицо, такое уставшее, что глаза лишь слегка приоткрыты. Он бормочет в микрофон, читая с листа.

– Мама, папа и я хотим рассказать вам о Хлое. Моя сестра обычная девушка. Она любит шопинг, любит ходить по клубам и покупать косметику. Ее любимая песня – «Ho Hey Song» группы «Lumineers». – Кто-то в толпе выкрикивает «Хо! Хей!». – Ей нравится Тейлор Свифт, и она не признает Джастина Бибера и «One direction». – Мы вежливо смеемся. – Ее любимый фильм – «Девичник в Вегасе», а любимый Джеймс Бонд – Дэниел Крэйг.

Мне хочется прошептать: «Как предсказуемо». Но я молчу, потому что Белль может посчитать это неуважением, хотя на деле это не так.

– Хлоя смелая девушка. Когда Трэвис Скотт угрожал ей, она сказала, что не будет прятаться, как испуганная зверюшка, и продолжила встречаться с друзьями и ходить на работу. Но теперь моя сестра борется со смертью. Мы считаем, что Трэвис не в себе и опасен, поэтому обращаемся к вам с просьбой. Кто-нибудь где-нибудь наверняка знает, где он сейчас. Пожалуйста, сообщите в полицию…

Священник приобнимает Брэндона одной рукой, и служба начинается с того, что помощники раздают свечи, которые мы зажигаем, передавая огонь от свечи к свече. Затем священник с пафосом зачитывает некоторую статистическую информацию, с которой мы с Белль уже знакомы. Каждую неделю в Британии две женщины оказываются убиты своими партнерами, говорит он. В Америке каждый день погибают три женщины и один мужчина.

После него на сцену выбегает группа «The Flicks», и парень с черной подводкой на глазах начинает петь о смерти и ярости, прислоняя губы к микрофону, Белль считает, что это сексуально. А вот мне не нравится их музыка, она слишком громкая, и я думаю, не вернуться ли в Лондон. Но Белль говорит:

– Оставайся у меня, правда. Я купила еды на завтрак: круассанов, клубничного варенья и настоящий кофе.

Она такая милая и добрая, что я соглашаюсь, и мы пробираемся сквозь толпу и садимся на автобус до Дрингхаузес.

Когда мы добираемся до квартиры Белль, она показывает спальню, в которой я смогу переночевать, она предназначена для Лаванды и ее детей. Кровать застелена ярким покрывалом с блестками по краям, на ней лежат пушистые подушки и стопка розовых полотенец, они выглядят новыми. На туалетном столике она полукругом расставила пластиковые бутылочки из магазина «Бутс»: шампунь с ароматом роз, пена для ванны, крем для лица и туалетная вода. Рядом лежат подарки для Альфи и Саскии, завернутые в желтую бумагу и обвязанные лентой. Я говорю Белль, что она замечательная подруга, а потом мы смотрим новости «Би-Би-Си» и узнаем, что вскоре после того, как мы уехали из Йоркского собора, Трэвис Скотт был арестован. По местным новостям показывают отрывок, где люди в полицейском участке собрались небольшой толпой и выкрикивают ругательства. Женщина с ребенком в коляске кричит: «Повесить грязного ублюдка!»

– Им не следовало бы так себя вести, – говорю я. – Это некрасиво.

Белль готовит горячий шоколад. Удивляюсь, что у нее в шкафчике есть даже посыпка, которой она украшает его сверху. Она произносит:

– Я отхожу сейчас ко сну и в руки Бога душу отдаю.

Утром ей нужно на работу к 6:30, несмотря на то, что это суббота, и она приходит в спальню, чтобы попрощаться. Я еще не до конца проснулась, но, перекатившись на кровати, хочу поблагодарить ее за все и вижу ее в чистой и отглаженной форме медсестры. «Ты просто ангел», – говорю я, она тихонько смеется и уходит, оставляя меня досыпать. Позже на обеденном столе я нахожу круассаны и варенье, все разложено по тарелочкам и расположено на белых тканевых салфетках рядом с небольшой вазой с тюльпанами. Съев завтрак, я покидаю квартиру и сажусь на автобус до станции.

13

Размышляю о том, насколько Белль заботится о Лаванде, и это наводит меня на мысль, что я должна быть более активной в отношении Тильды. Поэтому, стоит мне добраться до дома, как я набираю номер уборщицы.

Очевидно, что Ева не ожидала звонка, потому что она то и дело повторяет «А? Что?» раздраженным голосом. Кажется, Тильда забыла сказать ей, что мне может понадобиться лишний ключ, и сперва она даже не верит, что мы сестры, потому что она не знала, что у Тильды есть сестра, и хочет написать ей сообщение, чтобы удостовериться. Я убеждаю ее не делать этого, потому что Тильда не хотела бы, чтобы ее беспокоили, пока она нежится на пляжах Мартиники. Наконец, Ева соглашается встретиться со мной у квартиры, и я говорю, что принесу наше детское фото с Тильдой, чтобы доказать, кто я.

– Не утруждайтесь, – брюзжит она. – Я припоминаю что-то про Колли.

Выходит, все она обо мне знала, но просто упрямилась. Тем не менее, я беру пример с Белль и приезжаю с бутылочкой пены для ванн со ароматом сирени. Ева берет ее и, не сказав даже спасибо, бросает в свою сумку.

– Я не делала уборку сегодня, – говорит она. Затем отдает мне ключ и уходит.

Я не видела квартиру Тильды с тех пор, как тут побывали строители по поручению Феликса. «Ничего существенного», – говорил он. Но здесь все так преобразилось, что трудно узнать в этом помещении прежнюю квартиру, я даже растерялась на какой-то момент, как будто пришла в совсем другое место. До перестройки в большой комнате можно было четко разделить три зоны: кухню, столовую и гостиную, они были разных цветов, временно заставленные разношерстной мебелью, которую она купила до того, как добилась успеха. Было очень хаотично и много чего нагромождено. А осталась одна лишь оболочка в белых и светло-серых оттенках, в стиле минимализм. Почти белоснежный каменный пол вместо покрашенного паркета. Два белых кожаных дивана на месте старого с выпирающими пружинами. Мягкое, удобное кресло исчезло, как и сосновый стол, и кухонные шкафчики – все заменено белой мебелью. Думаю, такую краску, как на стенах, называют «нежным оленьим» или «чистой наготой», или как-нибудь также абстрактно. Самые яркие пятна – это желтоватые жалюзи и орхидея бледно-лимонного цвета.

Я растягиваюсь на одном из диванов, кладу ноги на стеклянный кофейный столик, не переживая, что кроссовки могут быть грязными, и одновременно чувствуя воодушевление от возможности нарушить порядок в этом доме. Было бы неплохо, если бы еще и кровь пошла носом, я как раз в настроении побуянить: в этой безликой и стерильной квартире неправильно абсолютно все. Моя сестра не такая. Она всегда приносила с собой хаос и беспорядок. Стоит только вспомнить нашу детскую спальню, горы ее вещей валялись тут и там на полу, косметика разбросана по столику: тушь, засохшая комками на щеточке – Тильда даже не удосужилась убрать ее обратно во флакончик, использованные салфетки, которые лежат месяцами. Очевидно, что новообретенная чистота, весь этот порядок, идут от Феликса.

Решаю сделать себе чаю и ищу чашку в шкафчиках на кухне. Обнаруживаю, что стоит слегка прикоснуться к ящикам, как они сами открываются и точно так же легко закрываются от небольшого нажатия. Экспериментирую со всеми, заставляя их открываться и закрываться – немая симфония белых гробиков – и вижу, что все идеально упорядочено: все вилки повернуты на бок, смотрят в одну сторону, ложки вложены друг в друга. Посуда – вся новая, фарфор цвета слоновой кости – аккуратно расставлена по местам. Отмечаю, что здесь нереально чисто, но вот что сражает меня окончательно – это просто верх сумасшествия – каждая из тарелок завернута в пленку: если захочешь использовать тарелку или миску, придется ее содрать. Я заглядываю в другие ящики и нахожу пленку повсюду, в нее завернуты чашки, стаканы, кастрюли и сковородки. Не удивительно, что Тильда искала отговорки, когда просила меня не приходить. Она не хотела, чтобы я увидела этот кошмар. Ее жизнь, завернутую в пленку. Пока я завариваю чай, мне приходит в голову, что Феликс, возможно, точно знает, сколько пакетиков в коробке с чаем, и поймет, что я была здесь и взяла один. А потом приходит мысль: ведь это Ева могла сделать себе чашечку чая.

С чашкой в руках я отправляюсь в спальню. Теперь я мысленно отмечаю все изменения. Новые шкафчики, новые жалюзи, новая кровать – поистине королевского размера, с подголовником из замши цвета испорченного мяса. Не особенно задумываясь над тем, что я делаю, начинаю вытаскивать одежду Тильды из ящиков и шкафа, складывая в кучу на кровати, смесь получается странная – футболки из тонкого хлопка, таких же блеклых, будто застиранных цветов, как и все остальное в квартире, джинсы от брендов с немыслимыми названиями: «Paradise in the Park», «Lost and Found», «XXOX». И длинные переливающиеся платья, которые, я полагаю, она надевает на премьеры и церемонии награждения – не то чтобы она на них часто ходила в последнее время. Провожу по ним пальцами, ощущая мягкость и легкость шелка, твердые края крошечных блесток, а затем снимаю футболку и джинсы и надеваю бледно-золотое платье, тонкое, как паутина, с сеткой из узких лент, переплетающихся крестом на спине. Не так-то просто натянуть его на себя, потому что я на два размера больше тощей сестры, и когда я, наконец, располагаю его там, где оно должно быть, нет никаких сомнений, что мне не удастся застегнуть его – оно просто остается открытым сбоку. Я встаю перед зеркалом, нелепая, похожая на куриную ножку, обтянутую мишурой. Более того, я едва дышу. Но продолжаю исследовать следующий шкафчик, в котором лежит одежда Феликса, оставаясь одетой в это платье.

Нагромождения белых коробок с рубашками внутри. Двадцать пять, если быть точной, все пронумерованы: восемь синим цветом, для голубых рубашек, восемь – черным, для белых, и четыре – красным, для рубашек бледно-бледно розового цвета. Оставшиеся пять коробок, с двадцать первой по двадцать пятую (тоже подписаны черным) пусты, предполагаю, что он взял их с собой на Мартинику. Представляю, как он проверяет, все ли коробки стоят идеально ровно, все ли рубашки безупречно отглажены и сложены, и теперь мое желание разворошить тут все становится непреодолимым.

Затем я вижу на подоконнике мертвую муху кверху брюшком, корявые ножки торчат в воздухе. Аккуратно поднимаю ее и кладу к воротнику розовой рубашки. Открываю маленький белый ящик, нахожу там часы и несколько запонок. Беру их в руки, чтобы рассмотреть поближе, оказывается, это все весьма утонченные украшения: серебряная пара в форме морских звезд, комплект золотых запонок в форме четырехлистного клевера. Беру одну из них, с клевером, и переворачиваю ее снова и снова, держа на ладони и размышляя о везунчике Феликсе и его безупречном имуществе. Запихиваю клевер в рот и, выплюнув, кладу обратно в коробку.

Сажусь на кровать, посреди вещей Тильды, и вспоминаю, как раньше ела то, что ей принадлежит, меня охватывает ностальгия по следам ее присутствия в комнате: по волосам в расческе, по бумаге из дневника и еще по тем зубам. Здесь ничего такого нет. Но просто на всякий случай опускаюсь на коленки, проверяя, не воспользовалась ли она старым трюком и не спрятала ли чего-нибудь, прикрепив ко дну кровати. Заползаю под нее, ощущая вокруг много свободного пространства, и в таком положении меня настигает стук во входную дверь, три громких удара.

Поднимаюсь и оглядываю беспорядок: вещи разбросаны по кровати и полу, все шкафы и ящики раскрыты. Пытаюсь прибраться, но времени нет, так что сажусь на кровать, надеясь, что стучавший уйдет. Снова стук, громче и агрессивнее. Пытаюсь притаиться, сидеть тихо, насколько могу, но слышу звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине, и вот дверь открывается и раздаются звуки шагов по каменному полу, кто-то ходит туда-сюда. Бросаюсь к ванной, смежной со спальней, хватаю белое полотенце, оборачивая его вокруг себя, поверх золотого платья, затем бегу к двери спальной, приоткрываю ее чуть-чуть, чтобы можно было выглянуть. Там, уперев руки в боки, стоит Ева.

– Здравствуйте. – Я высовываю голову из проема. – Вы что-то хотели?

Она смотрит на меня с недоверием.

– Что вы делаете?

– Я собиралась принять ванну. А вы?

– Я пришла, чтобы сказать, чтобы вы вернули мне ключ, когда будете уходить.

– Но вам же он не нужен. У вас есть свой. Который вы только что использовали.

– Я несу за него ответственность. Вы должны вернуть его. – Она готова к бою.

– Хорошо. Запишите мне свой адрес и оставьте на столе.

Захлопываю дверь и прислоняюсь к ней на несколько секунд, слушая звуки, которые она издает, шаги. Потом слышу, как она уходит. Выхожу, все так же, с полотенцем, и осматриваю квартиру. Мне нужно увидеть все, что увидела Ева, и я понимаю, что оставила половину ящиков на кухне открытыми, миски и тарелки – лишенными пленки, а грязные кроссовки – на кофейном столике. Беспорядок, но все-таки не сравнить с тем, что я устроила в спальне.

Возвращаюсь в ванную, чтобы убрать полотенце и заглянуть в шкафчик в ванной. Тильда всегда как будто пребывает в некой прострации, поэтому я подозреваю наркотики. Даже думаю про героин и крэк, конечно, не то чтобы я ожидала увидеть их на полке, в аккуратно расставленных и подписанных баночках. Впрочем, нахожу лекарства, которые можно получить только по рецепту – весной их здесь не было – собираю все баночки и пакетики и отношу в гостиную, где оставила свой пакет с записной книжкой и чашку чая. Пишу: «Препараты, которые могли поспособствовать ухудшению состояния Тильды», добавляя в список анафранил, золпидем и лоразепам – поищу информацию о них, когда буду дома.

Краем глаза замечаю, что на телефоне мигает красный огонек, и нажимаю кнопку, чтобы прослушать сообщения. Их всего три. Первое разочаровывает – просто напоминание из химчистки, что заказ готов, и просьба, чтобы Тильда забрала его, когда ей будет удобно. Второе короткое: «Привет, Феликс, это Гай. Позвони мне». Не имею ни малейшего понятия, кто такой Гай. Но третье сообщение уже интереснее, оно от агента Тильды, Фелисити Шор, она умоляет Тильду связаться с ней: «Давай пообедаем или как-то еще встретимся и посмотрим, какие есть варианты». Она кажется обеспокоенной. Добавляю в записную книжку: «Подозревает ли Фелисити Шор, что что-то не так? Есть ли у нее еще какая-то информация?

Допиваю чай и ставлю чашку в раковину. Затем вспоминаю, что раньше Тильда прятала свой дневник в наволочке, и думаю, не покопаться ли в шкафу с постельным бельем в ванной. Там, как и везде, все девственно чистое, наборы белья из хлопка, приятного на ощупь, сложены в идеальные стопки. Вытаскиваю наволочки и прощупываю их по очереди, проверяя, а когда дохожу до низа, то нахожу в одной из них какой-то выпирающий предмет. Залезаю внутрь, и рука натыкается на что-то твердое и гладкое, похожее на небольшой слиток, но легче, чем настоящий металл. Достаю его, и оказывается, что в руке у меня блестящая красная флешка.

Злюсь, потому что не взяла с собой ноутбук, теперь мне хочется скорее выбраться отсюда и попасть домой. Даже в расстегнутом виде платье Тильды – это просто какой-то кошмар, из него очень тяжело выбраться, так плотно оно сидит, и пока я проталкиваю его наверх, мучаясь, стягиваю его через голову, оно рвется по шву. Решаю рискнуть и вешаю его обратно. Скорее всего, она никогда его и не надевает, так что пройдет много времени, прежде чем она заметит. Затем я ухожу, не обращая внимания на хаос, на посуду, вынутую из пленки, на грязные пятна на кофейном столике, на одежду, раскиданную повсюду.

После квартиры Тильды мое жилище кажется беспорядочной смесью всего и вся. Лохматый красный коврик, зеленые стены, миллион неубранных на место вещичек, лежащих на виду: ручки, тетради, футболки, нижнее белье, коробка с мюсли, бутылки с сидром, раковина, полная посуды. Расчистить пространство кажется настолько необходимым действием, что я подбираю с пола спальни с десяток грязных носков, перед тем как засесть за стол у окна и поставить ноутбук загружаться. Проходит целая вечность, перед тем как он оживает, и как только это происходит, я вставляю флешку – только лишь для того, чтобы обнаружить, что доступа к информации нет. Нужен пароль. Я пробую разные слова и сочетания, например, Феликс, Керзон, Калли и Фейт (так зовут нашу мать). Пробую даже ввести «Лиам» и «Лиам Брукс». Но ничего не получается. Раздраженно кричу: «Черт!» – и в голову приходит, что нужно вернуться на Керзон-стрит и перевернуть там все вверх дном. Этой мысли так трудно сопротивляться, она шумная, как птица, бьющаяся о стекло. Кажется, таким образом я смогу выпустить Тильду на свободу.

14

2006

Наша семья переезжает на Харкорт-роуд, улицу без деревьев, где тянутся ряды домов эдвардианской эпохи, ближе к северу они заворачивают к северу. Соглашаемся, что новый дом приятный, у него хорошая энергетика. А еще нам нравится быть поближе к Темзе. В выходные мама часто говорит: «Ну что, пойдем, подышим несвежим воздухом» – и мы гуляем вдоль старого железного пирса. В воспоминаниях возникает сырой, пронизывающий ветер, река, всегда неспокойная и серая, и то, как крепко я прижимала к себе мамину руку, не отпуская, потому что иногда казалось, что ее действительно может сдуть. Думаю, это из-за ее здоровья, у нее тогда нашли рак груди и провели химиотерапию. Она говорит, чтобы мы не волновались, что с ней все будет хорошо, но это не мешало раку висеть дамокловым мечом над нашей жизнью. Практически слышу его голос: «Я предвестник смерти, я почти сама смерть», – и предлагаю ему заткнуться.

Чаще мы гуляем по выходным вдвоем, потому что Тильда занята своими увлечениями, например, стремлением стать певицей. Она собрала девчачью группу с отвратительным названием «The Whisper Sisters»[12], и они репетируют в ее спальне. Переезд на Харкорт-роуд и был связан с нашим желанием иметь отдельные комнаты, такое случается в переходном возрасте, когда девочки хотят выразить свою индивидуальность. Как будто все, что у нас в голове, вдруг вырвалось оттуда и расползлось по стенам и мебели. У Тильды в комнате ужасный беспорядок: горы одежды, косметики, всякая музыкальная ерунда, постеры и модные журналы. Ее нисколько не беспокоят валяющиеся коробки тампакса с вываливающимися оттуда тампонами, расчески, постепенно эволюционирующие в пушистые клубки выпавших волос. Моя комната не так уж опрятна, но кажется достаточно строгой и организованной, с криминальными романами, аккуратно расставленными на деревянной полке, и записными книжками, разложенными на столе. Я бы назвала ее убежищем, в то время как спальня Тильды – эпицентр событий, место, достойное посещения.

Однажды субботним утром я иду туда, чтобы скоротать время до обеда, валяясь на ее незастеленной кровати и читая Агату Кристи. Тильда у туалетного столика, выщипывает брови. Я поднимаю взгляд на нее, и она замечает это в отражении, вздрагивает и говорит:

– Иди сюда, сделаем с тобой что-нибудь.

– В смысле?

Она поднимается и встает в позу участницы конкурса красоты.

– Позволь мне побыть твоим стилистом.

– Не нужен мне никакой стилист.

– Ну чего ты. Садись на мой стул.

Вздыхаю, поскольку считаю все это очень утомительным, и откладываю книгу корешком вверх, чтобы не потерять нужную страницу.

Она встает позади меня, ноги врозь, ступни развернуты, как у танцовщицы, и убирает мои волосы назад. Вообще, у меня длинная челка, поэтому широкий белый лоб, покрытый прыщами, оказывается неприятным сюрпризом. Мои широко посаженные глаза похожи на маленькие угольки, а брови выглядят толстыми и неуправляемыми.

– Эй!.. – Я пытаюсь убрать волосы назад.

– Нет, дай я попробую… Доверься мне.

Сдаюсь, позволяя ей разобраться с моими бровями с помощью пинцета и скрыть пятна от прыщей консилером. Она приподнимает мою голову за подбородок, подходя ко мне то с румянами, то с подводкой, то с щипчиками для завивки ресниц, а затем отходит на шаг назад, чтобы насладиться проделанной работой. Ее движения быстрые и легкие, но в них чувствуется и уверенность. Когда она выбирает определенную помаду из горы других, раскиданных по столу, кажется, что она принимает серьезное решение, как хирург, подбирающий подходящий инструмент. Промокнув губы салфеткой, она добавляет еще один слой и предлагает мне посмотреться в зеркало.

Обычно мне мое лицо не нравится, потому что оно слишком большое и какое-то плоское, круглое, как луна. Но попытка Тильды преобразить меня только ухудшила ситуацию, теперь у меня на лице детская мазня. Черные дуги бровей, черные линии вокруг глаз, пятна персикового цвета на щеках. Начинаю подозревать, что она это нарочно. Смотрю на нее, чтобы найти этому доказательства, и вижу, что она еле сдерживает смех.

– Ну ты стерва!

– Что? Ты стала гораздо симпатичнее. Правда.

И все же меня одолевают сомнения. Она усаживается на стул позади меня, глядит на себя издалека мечтательным взглядом и начинает петь одну из своих песен: «Девочка в зеркале, такая грустная, такая маленькая, она знает, кто убьет ее, она знает их всех…»

Слова – бессмыслица какая-то, но мелодия печальная, и сестра поет ее с тоской, размахивая волосами. Я прерываю ее.

– Как думаешь, ты особенный человек?

Она замолкает, как будто мои слова застали ее врасплох.

– А ты что думаешь?

– Думаю, да.

Я говорю так, потому что действительно верю, что моя сестра не похожа на других. Люди тянутся к ней – она симпатичная и обладает многими талантами, и в том, как быстро она умеет превращаться из мечтательной и эфемерной в серьезную и сосредоточенную, есть особое очарование. Но я понимаю, что она слишком много внимания уделяет тому, чтобы быть особенной, сама идея обычности вызывает у нее отвращение. Хуже того, если она будет думать, что она обычная, то начнет наносить себе раны или попытается совершить суицид. Так, во всяком случае, мне кажется, и я запишу это в «Досье».

После обеда Тильда исчезает, а я выкатываю свой велосипед из гаража и еду к реке с книжкой в рюкзаке. Ради эксперимента оставляю волосы убранными назад и не смываю макияж. Поездка недолгая, около пяти минут. Нахожу скамейку и сажусь. Передо мной бескрайняя река грязно-серого цвета и покачивающаяся на склизкой веревке шлюпка, грязная, пластиковая.

Поднимаю капюшон и начинаю читать Агату Кристи. Некоторое время я полностью поглощена книгой и только краем уха слышу крики и шум со стороны автобусной остановки у пирса. Ветер доносит что-то неразборчивое, произнесенное высоким голосом. «Это бред…», «Что?», «Отвали, говнюк…». Но громкое «Прекрати, Робби, мне больно!» заставляет меня обернуться. Несколько подростков столпились у лавочки на остановке. Я не узнаю парней, но девочки – это Тильда и Пейдж Муни, ее любимая подруга из «The Whisper Sisters», преданная приживалка. Пейдж похожа на Тильду, правда, только если смотреть через увеличительное стекло: те же блеклые черты, те же длинные светлые волосы, только у нее лишний вес – ожирение, как говорит Тильда – и она вызывает сочувствие. Постоянно пытается впечатлить Тильду, которая в свою очередь то закатывает глаза, принимая чужое восхищение, то демонстрирует полное безразличие. Они целуются и обжимаются с парнями, а мне любопытно. Я никогда не видела Тильду действующей так открыто. Затем Пейдж убегает под ручку со своим парнем, прячась за магазинчиком рыбы с картошкой, пока Тильда с парнем ерзают на скамейке. Кручу педали, направляясь туда.

Приблизившись, говорю: «Привет» – и она отцепляется от парня с выражением лица, по которому очевидно, что мне здесь не рады.

Парень смотрит на меня открыто, с любопытством, заинтересованно, и я тут же узнаю Лиама Брукса, хотя не видела его уже лет пять. Его волосы потемнели, теперь они почти черные, но все так же торчат и пушатся, как шерсть. У него продолговатое лицо, и тело тоже изменилось: теперь у него широкие плечи и высокий рост. «Знаком с моей сестрой?» – спрашивает Тильда.

– Привет, Калли, – говорит он.

– Она обычно выглядит не так. Небольшая авария с макияжем перед обедом.

Я с силой бью великом по лавочке. Без лишней драмы, просто чтобы Тильда знала, что я злюсь на нее.

– Ты говорила, что я симпатичная, – остается только прошипеть мне.

– Ты симпатичная, правда. Мне просто не хватило времени, чтобы накрасить тебя идеально.

– Что ты читаешь? – Лиам смотрит на книгу, которая торчит из моего кармана, а потом выжидающе – на меня, похоже, он хочет восстановить отношения.

– Ой, да она все время читает истории про убийства, – огрызается Тильда. – Пока, Калли, мы уходим.

– Куда?

– К Лиаму. Его мамы не будет днем.

Мне хочется воскликнуть: «Что? Видела я вас тут на лавке, лапаете друг друга и целуетесь, и это на людях, до чего тогда дойдет, если оставить вас одних?». Бессмысленный вопрос, я ведь знаю ответ и подавляю желание представить картинку в деталях. Спрашиваю Лиама:

– Ты до сих пор живешь в районе Нельсона Манделы?

Когда он кивает, я приподнимаю выщипанную бровь, глядя на Тильду, потому что она в последнее время то и дело пренебрежительно высказывается об этом районе, но она игнорирует меня, встает, тянет Лиама за руки, поднимая с лавочки, и они уходят. Он обнимает ее одной рукой, а она прижимается к нему плечом, подскакивая на ходу, а подол юбки бьет ее по ногам. Воздух пронзает капли дождя, и я еду обратно на Харткорт-роуд с новостью о том, что Лиам теперь парень Тильды.

Мама разожгла камин в гостиной и сидит рядом в кресле, рисует. Как будто заново замечаю, какая она маленькая и хрупкая, когда утопает в подушках кресла. Химия как будто заставила ее усохнуть, все ее волосы выпали. Теперь они снова отрастают, мягкие локоны орехового цвета, похожие на шерсть пуделя, но сквозь них просматривается контур черепа, и в некоторых местах видны голые пятна размером с монетку в пять пенсов. При виде меня она старается придать лицу радостное выражение и говорит: «Похоже, ты совсем промокла и замерзла, дорогая. Будешь чай с тостом и мармайтом?» – И вот мы уже пьем чай у камина в теплом воздухе с запахом дыма и древесного угля, и я рассказываю ей про Тильду и Лиама. Она спрашивает:

– А разве он не ходит в другую школу?

– Да, в школу святого Кристофера. Я не знаю, как она смогла его найти…

– Я думала, Лиам тебе нравился, разве нет? Когда они репетировали с Тильдой к Питеру Пэну?

Чувствую, как краснею:

– Да нет.

Мне хочется добавить, что он слишком хороший для Тильды. Она чаще предпочитает плохих парней, которые все крушат и никого не слушают. Мама не расспрашивает меня, она достает карты, и полчаса мы играем в игру «джин рамми». Потом я смотрю мой любимый фильм, «Маленькие женщины» с Вайноной Райдер в роли Джо, а мама готовит ужин.

Несколько дней спустя происходит следующее: Тильда возвращается из школы позже обычного, вся промокшая под дождем и раскрасневшаяся. Бросает рюкзак на кухонный стол, отряхивая мокрую куртку, и говорит:

– Пейдж не было в школе. Как думаете, почему?

– Отравилась? – Делаю вид, что мне скучно. Мама помешивает что-то деревянной ложкой, так что по кухне распространяется запах мясной подливки. Она поднимает взгляд:

– Пейдж Муни?

– Да. У нас нет других Пейдж. В общем, она беременна, тринадцать недель!

Тильда смотрит на нас, широко распахнув глаза. Она ожидает, что мы воскликнем «О нет!» или «Вот идиотка» или сочувственное «Бедная Пейдж». Но в комнате повисла неловкая тишина. Мама вытирает руки кухонным полотенцем.

– Как ты об этом узнала?

– Да все об этом говорят… Ее брат рассказал друзьям, и теперь вся школа знает.

Никто не сказал мне, но я не показатель.

– Ей, должно быть, сейчас тяжело, – серьезно произносит мама. – Она твоя подруга, так что поддержи ее и не сплетничай.

– Я бы и не стала. – Тильда хватает пару печенек, наливает стакан молока и уходит наверх. Мама идет следом, велев мне присмотреть за рагу, и я уверена, что она собирается спросить Тильду о Лиаме, убедиться, что та осторожна. Я бы хотела послушать, о чем они будут говорить. Умираю от любопытства – правда ли, что у моей сестры уже есть полноценная интимная жизнь и она в полном разгаре? Я читала статьи в подростковых журналах о том, что секс – это здорово, это про открытие и «исследование ваших тел», но мне очевидно, что это правда только наполовину – ведь есть еще пагубное влияние на эмоции.

Мама возвращается на кухню, ловко перехватывает у меня деревянную ложку, и я спрашиваю ее прямо: был ли у Тильды секс.

– Это ее личное дело, – говорит она с доброй улыбкой, чтобы я не огорчалась. Уставившись на рагу, я размышляю о том, что у мамы с Тильдой теперь есть общий секрет, в который я не посвящена, и я ощущаю, что с этого момента сестра будет отдаляться от меня все больше, как если бы она уходила в плавание на другой конец океана, а я оставалась привязанной к земле.

* * *

На следующий день все члены «The Whisper Sisters», за исключением Пейдж, репетируют в спальне Тильды, и по какой-то причине, а может, чтобы следить за мной, она разрешает мне сесть на полу в уголке и смотреть. Они сидят на кровати втроем и болтают, производя кучу шума, потому что предмет обсуждения серьезный – беременность Пейдж.

– О боже, – говорит Тильда, – ее жизнь будет разрушена, все будут думать, что она безмозглая шалава. Лиам думает, что она это нарочно.

Тильда взбирается на кровать и начинает напевать одну из их песен, пританцовывая и виляя бедрами в разные стороны, так что от ее движений девочки подскакивают на кровати вверх и вниз. Потом она плюхается обратно и доверительным тоном вещает:

– Проблема Пейдж в том, что у нее слишком низкая самооценка. Вы, наверное, заметили. Кажется, беременность помогает ей почувствовать себя важной. Но она не понимает, насколько это все плохо… Просто ищет чужого внимания. Думаю, она, скорее всего, хочет оставить ребенка, словно это сделает ее кем-то. Но она никогда ничего не добьется, не станет известной. Ей даже не стать певицей, что печально, ведь у нее хороший голос.

Она поглощена драматизмом ситуации и собственной ролью лучшей подруги несчастной героини, рисует картину трагической судьбы Пейдж: у нее будет ребенок, и она канет в бездну забвения. А судьба Тильды, на контрасте, должна включать в себя славу, шик, известность, это ее право. Я отмечаю это про себя, чтобы не забыть, когда буду записывать наблюдения.

Наконец, Кимберли и Саша уходят домой. Я возвращаюсь в спальню Тильды. Она лежит на кровати, пишет что-то в телефоне, затем поднимает глаза на меня.

– Не прячься за дверью, заходи. Ты переживаешь о ребенке Пейдж?

– Ну, наверное.

– Не надо. Я ее знаю, она не будет делать аборт. Она хочет быть матерью. Это ее призвание.

– А какое у меня призвание?

– Иди сюда. – Она хлопает по подушке, и вот мы уже лежим рядом на кровати. – Твое призвание быть хорошим человеком, присматривать за другими и защищать их.

Звучит скучно.

– Я бы хотела, чтобы это было чем-то более значительным.

– Нет ничего важнее такого призвания! – Она сердито смотрит на меня. – Ты любишь то, что не нравится другим. Тот день, когда ты нашла овечий череп – об этом. И не волнуйся. Я вижу, что ты будешь счастлива. Будешь мамой. Будешь жить в старом загородном доме в окружении любящей семьи. Там будут камины, собаки и целое море овец, а я буду приезжать к тебе, даже когда стану популярной.

В своих мыслях я начинаю представлять себе этот загородный дом и Лиама Брукса в роли мужа, но Тильда обрывает эту фантазию, спрашивая:

– Знаешь, почему я не вижусь с Лиамом по субботам? Потому что он ходит в библиотеку заниматься. Думаю, из-за того, что у него нет отца, он хочет сам заботиться о своей маме в будущем. Говорит, будет доктором. Представь только! Лиам – и доктор.

– А что насчет твоего призвания? Будешь ли ты женой доктора?

– Хм… Может быть. Могу представить, как Лиам работает во «Врачах без границ». Это французская организация, он без конца рассказывает про нее. Они работают в горячих точках в Африке и других местах. Я поеду с ним и буду писать песни.

– А тебе не будет страшно в горячих точках?

– Я постараюсь сосредоточиться на песнях. И, думаю, призвание поможет прогнать страх.

– Правда?

Затем она начинает рассказывать мне про то, как она снова повстречалась с Лиамом на вечеринке три месяца назад.

– Мы не виделись с начальной школы, – говорит она. – Мы тогда разругались, помнишь?

– Я никогда точно не знала, что случилось между вами. Помню, как у тебя была истерика или что-то вроде того, когда вы репетировали к «Питеру Пэну». И как ты не выходила из комнаты, делала что-то безумное, билась головой о стену. – Я ложусь на бок и смотрю ей в лицо, положив руку ей на живот.

– Я разозлила его, сказав, что рада, что не живу в районе Нельсона Манделы. Потом мы спорили на тему того, что этот район грязный и опасный. Он возненавидел меня – я говорила свысока и судила поверхностно.

– Но вы помирились после этого? После концерта.

– Только лишь ненадолго. То, что я тогда наговорила, причинило слишком много вреда.

Затем она целует меня в макушку и поет песню со словами «я влюблена, я так влюблена в него…»

Не могу поверить, что она виделась с Лиамом все эти три месяца и не говорила мне об этом, и осознаю, что половина ее «репетиций» на самом деле использовалась для свиданий. Снова испытываю давнишнее желание съесть что-то из ее вещей, но пытаюсь подавить его. Вместо этого, когда она уходит в ванную, я поднимаю фиолетовое одеяло, ложусь прямо в ее кровать и зарываюсь лицом в подушку. Вдыхаю ее запах, плотный и пьянящий, и когда приподнимаюсь, то замечаю на подушке длинный светлый волос, но удерживаюсь от того, чтобы съесть его, и уношу в свою комнату, прячу в наволочку. А затем берусь за свои записи.

* * *

В субботу я беру велосипед и еду в библиотеку. Там сажусь рядом с окном, раскладываю книги по столу и начинаю читать, стараясь не обращать внимания на старушку с безумной прической, которая сидит напротив, похрапывая под грудой своих грязных коричневых одежек. От нее доносится отчетливый запах помойки, что объясняет, почему все стулья вокруг пусты. Открываю окно и снова принимаюсь за чтение.

Через полчаса приходит Лиам, но он не замечает меня, проходит прямо мимо моего стола, перекинув куртку через плечо и держа в руках рюкзак, набитый книгами. Шепчет что-то на ухо девушке, которая идет рядом, перекинув пальто через плечо. У нее короткие темные волосы и прямая осанка. Высокая, выше Тильды или меня, так что ее голова на одном уровне с головой Лиама, и их макушки симметрично наклонены друг к другу. На ней короткая клетчатая юбка, черные плотные колготки и черные балетки, и она кажется куда элегантнее Тильды и ее подруг. Но я вижу Лиама и девушку лишь некоторое время, они скрываются за книжным шкафом, садясь за стол вне моего обзора.

Встаю, делая вид, что ищу что-то на книжных полках за этой бомжеватой женщиной, прислушиваясь, стараясь услышать разговор Лиама с той девушкой. Но все, что мне удается услышать – это скрип стульев и звук переворачивающихся страниц и перекладываемых книг. Поэтому я заглядываю за угол стеллажа. Вижу их двоих, сидящих ко мне спиной. Смотрю на них, замечая, что рука девушки украшена татуировкой из хны: цветы с острыми краями вьются от ее среднего пальца вверх по руке, она даже закатала рукава свитера до локтя, чтобы было видно. Ее ногти под цвет хны покрыты темно-красным, почти черным лаком. Она кажется весьма загадочной. Некоторое время я просто наблюдаю, как они читают, отмечая, что они четко ощущают присутствие друг друга, потому что замерли очень неестественно. Затем девушка пишет что-то на клочке бумаги и протягивает Лиаму, он улыбается, пишет что-то в ответ и возвращает бумажку, и она ненадолго кладет голову ему на плечо.

Беру случайную книгу с полки и сажусь с ней на место напротив Лиама. Книга называется «Кухонный шкаф: сделай сам». Глава первая: «Дизайн вашего шкафа». Я еще даже не начала читать, как Лиам говорит громким шепотом:

– Привет, Калли. Что ты тут делаешь? – Я не отвечаю.

– Это моя подруга, Мэри. Мы занимаемся вместе.

– Привет, – она награждает меня непонятным надменным взглядом. Как у верблюда.

– Калли – сестра Тильды.

Мэри кивает, как будто говоря: «Ах, вот как…»

– Ты ходишь в ту же школу, что и Лиам?

– Да, мы в одном классе. – Она говорит это безразлично и пренебрежительно и возвращается к своей «Мадам Бовари», дав понять, что я не представляю для нее интереса. Я захлопываю книгу про кухонные шкафы и поднимаюсь.

– А ты быстро, – говорит Лиам.

– Увидимся.

Дорога домой занимает, кажется, целую вечность. Меня переполняет жгучее волнение от того, что я несу плохие вести, и перехватывает дыхание от понимания, какая срочная у меня задача. Бросаю велосипед перед домом и, заходя внутрь, слышу наверху пение: «Измучена, сокрушена… И в воскресенье с ума сошла». Взлетаю вверх по лестнице и врываюсь в спальню. Девочки (без Пейдж) перестают петь, и я спрашиваю:

– Вы знаете Мэри, знакомую Лиама?

– Мэри Стриклэнд?

– Высокая, короткие темные волосы, говорит медленно, довольно высокомерная?

– Да, это Мэри Стриклэнд, – говорит Саша, глядя на Тильду.

– А что про нее? – говорит Тильда натянуто и проводит рукой по волосам, расправляя их.

– Она в библиотеке с Лиамом, я видела, как они перешептывались и передавали друг другу записки…

– И что? – говорит Саша. – Они друзья, вот и все. Зачем делать из мухи слона, Калли?

– Идите домой! Обе, – Тильда как будто вот-вот упадет в обморок. – Я это серьезно, уходите!.. Мне нужно подумать. И не распускайте сплетен. Правда. Лиам рассказывал мне, что они с Мэри ходят в библиотеку вместе…

Кимберли и Саша уходят прочь, и Тильда садится на кровать, схватившись руками за голову.

– Он правда тебе рассказывал?

Она бросает на меня тяжелый, ледяной взгляд.

– Конечно нет. Расскажи, что видела. До последней детали.

Я рассказываю про то, как их головы склонялись друг к другу, как она оперлась на его плечо, на что Тильда говорит, что Мэри стерва, а Лиам наивный парень.

– А почему ты не пошла с ним в библиотеку?

– Он сказал, что хочет сосредоточиться! Он так старается получить отличные отметки на экзамене, для него это очень важно. Она наверняка увязалась за ним, преследовала его… Ее отец – юрист, судья или что-то вроде того, и она думает, что это делает ее важной персоной. Она такая самонадеянная… Смеет ему навязываться, когда он хочет сосредоточиться!

– Что думаешь делать?

Она натягивает кислую улыбку.

– Пойду к Лиаму сегодня вечером, буду с ним очень милой, он не узнает, что я на самом деле думаю про Мэри Стриклэнд. Никаких жалоб, никаких выяснений отношений… Такая тактика лучше всего.

Соглашаюсь с ней. Я тоже не думаю, что ссора с Лиамом здесь чем-то поможет, и вечером того же дня наблюдаю, как Тильда готовится к свиданию, стирает прежний макияж, чтобы сделать новый, несколько раз меняет одежду, закалывает волосы, наносит духи. Желаю ей удачи, и она отправляется в путь.

15

Уже три часа или даже больше я сижу напротив окна в своей комнате, пробуя различные пароли, чтобы разблокировать флешку, прерываясь на чай или, чтобы размять ноги, прохаживаюсь по гостиной. Я пробую все. Даже «Крюк», «ТильдаиЛиам», «ЛиамиТильда», «WhisperSisters» и еще сотни других вариантов, хотя мне кажется, что я просто хватаюсь за последнюю соломинку, и это глупо, мне просто хочется сдаться и отправиться в чат к Скарлет и Белль. А потом я бездумно ввожу «ТеКогоЛюблю» и чувствую приступ слабости и головокружения, наблюдая за тем, как экран меняет свой неприступный черный цвет на доброжелательный оранжевый. Вспоминаю видео, в которых цветы волшебным образом раскрывают свои лепестки солнцу, и думаю: «Ну конечно!». Конечно, она использует этот пароль, это ведь логично.

Но затем на меня накатывает разочарование, потому что единственный файл на экране – вордовский файл со скучным названием «Заметки по сценарию». Не то, на что я рассчитывала. Но когда я открываю его, то сразу понимаю, что он ни коим образом не связан со сценариями: я вижу письмо, адресованное мне.

Дорогая Калли,

Одному Богу известно, что случилось, если ты читаешь это письмо, потому что здесь, дорогая моя, все мои секреты, и ты узнаешь о них, только если со мной случится что-то чертовски отвратительное. Стоит сказать прямо: ты читаешь это, потому что я мертва, а ты хочешь узнать, наконец, что же случилось между мной и Феликсом.

Перед тем как я увязну в повествовании, есть кое-что, что ты должна знать о Феликсе, читай внимательно.

Я опьянена им.

Он для меня – как наркотическая зависимость.

Я чувствую, что исцеляюсь благодаря ему. Ран внутри становится чуть меньше.

В общем, Калли, он любовь всей моей жизни, поэтому я противилась твоей постоянной слежке и любопытству и не хотела говорить с тобой о нем, несмотря на твои жалостливые вопросы – «Уверена ли ты, что он тебе подходит, Тильда? Позволь мне помочь, Тильда?» Я знала, к чему все это было, это абсолютно очевидно. Ты ревновала меня к Феликсу, хотела разлучить нас, уничтожить наши отношения – ты хотя бы сама это осознаешь?

Но у тебя бы ничего не получилось, потому что я его обожаю. Мне нравится, что у меня не выходит командовать им так, словно я царица Савская. Слишком многие из моих бывших были жалкими, послушными подхалимами. Говорю сидеть, они садятся. Велю принести что-то, они приносят. Но Феликс не был таким с самого начала. Он устанавливал правила, а я им следовала, он сказал мне надеть платье от Оскар де ла Рента, я надела, ему не понравились мои духи – я выбросила их в помойку. Тебе ведь ужасно не нравилось это, правда? Из-за этого ты чувствовала себя бессильной и изолированной. А затем изоляция сделала из тебя параноика и подпитывала твою одержимость сайтом controllingmen, который начал сводить тебя с ума.

Могу представить тебя сейчас. Ты в своей спальне, читаешь это, восклицая: «Но я была права! Тильда, ты мертва!» Да, но все несколько сложнее, чем кажется, ты даже представить себе не можешь насколько. Объяснить сложно, ведь мы с тобой такие разные, но давай я попробую.

Подумай вот о чем. Ты всю жизнь пытаешься понять, где же то место, к которому ты принадлежишь. Ты хочешь уйти корнями в землю, как дерево, искать воду и питательные вещества, то, что тебя поддержит. Я же, наоборот, хочу взлететь, как птица, освободиться, двигаться вперед. Все новое и опасное воодушевляет меня. Я люблю рисковать. Видишь, к чему я клоню. Вот, что дает мне Феликс – постоянный риск. С другими мужчинами я чувствую ограниченность их возможностей, но не с ним. Неизвестно, что скрывается за взглядом его серых глаз. И я ловлю себя на том, что просто смотрю на него, размышляя, погубит он меня или спасет. И в эти минуты я верю, что, скорее всего, спасет. Но на случай, если я ошибаюсь, я решила написать, какой будет моя смерть. Решай сама, что делать с этой информацией.

Я впервые увидела, что он может быть жестоким, через месяц после нашего знакомства. В тот вечер мы были на показе «Ребекки» в небольшом частном кинотеатре в Сохо, и меня в прямом смысле трясло и будоражило от страха, мне было так важно, чтобы ему понравилась моя игра, и я тогда уже знала, что у него чертовски завышенные стандарты. На протяжении всего фильма он крепко держал меня за руку и во время некоторых из сцен говорил, что я великолепная, или сексуальная, или красивая…

Сначала мне было приятно, меня это возбуждало, но через некоторое время я заметила, что все его комплименты касаются моей внешности, а не способностей. Я пыталась копнуть глубже, спрашивая его: «Понравилась ли тебе сцена на пляже?», «Как ты думаешь, удалось ли раскрыть конфликт с Максом в финале? Эмоции выглядели правдоподобно?». Он делал какой-нибудь ласковый жест, поправлял прядь волос у моего лица или притворялся, что кусает мои пальцы, разражаясь всякими банальностями, вроде «Камера любит тебя», «Ты сделала эту сцену». Ничего конкретного о тяжелом актерском ремесле, и я заметила, что говорил он тогда с прохладцей.

Потом зажгли свет, и ко мне подошли какие-то бородатые хипстеры, которые начали говорить, как им понравилась моя игра. Тогда произошло странное, Феликс выглядел так, будто наслаждается ситуацией, он говорил: «Да, она прекрасна… Я так горжусь ей». Но я четко понимала, что под этой маской он скрывает злость. Какое-то напряжение в теле, и то, как он отвечал словно на автопилоте, включив свое безукоризненное обаяние, подсказали мне это.

Когда мы вернулись в квартиру, он был не в духе, отказывался говорить, что не так. Потом вдруг схватил меня, прижал к кровати и трахал меня, ставя в самые неудобные, болезненные позы, сжимая мои руки так сильно, что боль становилась невыносимой. После этого он сразу же заснул, а я лежала в оцепенении, пытаясь понять, что же произошло. Предполагаю, я чувствовала себя униженной, но одновременно по-настоящему живой, я была в полном восторге. И не думай, что это было изнасилование, Калли, потому что это не так. Я не говорила нет. Я не отталкивала его. Было очевидно, что я согласна. Важно, что я чувствовала себя ближе к Феликсу, чем когда-либо, от осознания, что он, как и я, вынужден доходить до крайностей в жизни. После этого я с нежностью смотрела на синяки, которые он оставил, они были как бы символами нашей страсти, знаками почета. Я почувствовала грусть, когда они исчезли спустя пару дней.

Через три недели мы с Феликсом ужинали в ресторане «Caprice», и, оказалось, один из его коллег по работе, Хулио, тоже ужинал там. Он подошел и попросил представить нас друг другу. Мне он сразу понравился. Лицо, покрытое морщинами, жесткие седые волосы. И у него был такой загар, как будто он полжизни провел, сидя на веранде где-нибудь в Барселоне с бокалом хорошего вина. Я смеялась над его шутками. Некоторые из них были о Феликсе, но в очень дружелюбном ключе. Произнося все с этим потрясающим манерным акцентом испанца, он называл рабочее место Феликса «филиалом Баухауза» и говорил, Феликс считает, что «хороший вкус должен быть нравственным императивом». Феликс усмехнулся, я тоже улыбнулась. Когда мы расходились, он хлопнул Хулио по плечу самым что ни на есть дружеским жестом. Но внутри он прямо кипел, и, когда мы вернулись в Кларкенуэлл, он буквально побелел от злости и топал ногами, злясь на шутки Хулио. «Этот хрен просто жалок, он не продержится долго в нашей фирме». Затем он стал нападать на меня. Как я посмела флиртовать с Хулио? Разве я не видела, что выставляю себя дурой? Я возразила: «Я всего лишь была дружелюбной». Сказала, что Феликс просто смешон, и собиралась уйти. Но он схватил стеклянную вазу, тяжелую, фиолетовую такую, и запустил ею в меня. Возможно, он целился мимо, хотел просто напугать. Так или иначе, в меня она не попала и разбилась на миллион мелких осколков о зеркало, которое тоже пошло трещинами.

Дальше он вел себя так, будто бы ничего такого не произошло, велел мне выйти, пока «он приберет весь этот беспорядок». Его голос звучал отчужденно и устало, ему как будто было противно от меня, но, что странно, пока я шла в гостиную, то думала, что это я виновата, что я неправильно вела себя с Хулио, и мне было приятно, что Феликса это так беспокоит. Мне нравилось думать о том, что его чувства ко мне так сильны, что заставляют его терять контроль и разбивать вещи. Урон не так уж велик, зеркало да ваза. Я вернулась в комнату, взяла его за дрожащую руку и повела в кровать. Он хватал мои запястья, оставлял синяки, ударял меня, трахал. Но это не разочаровало меня, Калли, я полюбила его еще больше.

Ну, вот она, правда. Он опасен, но я включаюсь в его игру и поощряю ее. Он никогда не причинял мне боль против моей воли. Причин, по которым он идеален для меня, так много. Он помогает мне просматривать все эти бесконечные сценарии. Большинство ролей так себе, унылые клише: сексуальная судмедэкспертша, объект любви какого-нибудь актера-старикана, который пытается возродить свою увядающую карьеру. Мне хочется кричать, я отчаянно нуждаюсь в чем-то оригинальном. А Феликс помогает мне перетряхивать весь этот мусор. Оставляет гениальные комментарии на полях, которые в основном посвящены одному: «ты способна на большее, Тильда». Он прав. Я должна подождать, пока не появится что-нибудь невероятное или требующее усилий; что-то, на что стоит тратить силы. Я думала сыграть Рэйчел в «Моя кузина Рэйчел», но Феликс считает, что сюжет слишком посредственный.

А еще он щедрый. Все время покупает мне красивую одежду и украшения, предложил оплатить тебе психолога, ты в нем нуждаешься. Мы обсудили твою патологическую подозрительность и одержимость нами, и я сказала, как ты вела себя, когда мы встречались с Лиамом. Как ты сидела на велосипеде перед домом Лиама, когда я была у него, и следила за окном в спальне. Лиам называл тебя «наш маленький сталкер», ты знала? Я тогда отвратительно себя чувствовала из-за того, что ты была несчастна, а я ничем не могла помочь. И вот теперь то же самое. Ты кажешься жалкой, тебе настолько не хватает чего-то в своей жизни, что ты зациклилась на моей. И я хочу помочь тебе, Калли, правда.

16

От ее письма у меня перехватывает дыхание. Прохожу по квартире, слабость в ногах, все вокруг кружится. Иду на кухню в поисках алкоголя, хочу напиться. Я и не представляла, что Тильда настолько меня презирает, не подозревала, что я в ее глазах выгляжу жалким паразитом, зависимым и завороженным ее великолепием. Не думала я и о том, что она считает, со мной что-то не так, и чувствует вину за то, что не может этого исправить, жалеет меня. В глубине кухонного шкафа нахожу бутылку красного вина и трясущимися руками отвинчиваю крышку, наполняю большой стакан и тут же выпиваю до дна. Вот бы она была здесь, рядом со мной, прямо сейчас, чтобы я могла с ней поспорить. Я бы сказала, что она не права, вывернула все шиворот-навыворот. Сказала бы: «Это ведь, наоборот, с тобой что-то не то! Посмотри на себя, тебе так необходимо оставаться в центре внимания, что без всеобщего обожания ты превращаешься в ничто. А то, как ты ведешь себя с Феликсом – это ненормально. Ты больна – вспомни, как было раньше».

Я бы напомнила ей про Лиама, про тот день, когда, давным-давно, она пошла в округ Нельсона Манделы, уверенная, что не будет злиться из-за Мэри Стриклэнд. Она вышла из дома в узких розовых джинсах, у нее был такой вид, как будто ей все равно: «Это абсолютно ничего не значит, я уверена… Они просто друзья». Я осталась в ее спальне и, скользнув под фиолетовое одеяло, почувствовала, что становлюсь ближе к ней. Мне было так комфортно, что я заснула, а проснулась уже от звонка и голоса Тильды, хлюпающей носом: «Скажи маме, чтобы она приехала и забрала меня, сейчас же, я не могу идти». В течение тех трех минут, пока мама ехала до дома Лиама, я, предчувствуя беду, пошла вниз и приготовила горячий шоколад.

Когда они вернулись, мама сразу увела ее наверх, приобняв рукой за плечи. Тильда словно не могла выпрямиться. В постели она свернулась комочком, схватившись за живот, а на ее щеках были слезы, черные от туши. Она не могла даже смотреть на горячий шоколад, он так и остыл на столике возле ее кровати.

Это было началом нервного срыва. После того дня мы привыкли слышать резкий мокрый кашель из ванной, когда она намеренно блевала после еды, потом она начала резать руки – короткие неаккуратные порезы мамиными ножами или бритвами в ванной. В школе сестра была в центре внимания, друзья толпились вокруг нее, она показывала им свои раны, а они пытались утешить ее, осуждая коварную стерву Мэри Стриклэнд и недоумка Лиама Брукса, напоминая, какая она сама, Тильда, красивая, как скоро она заведет себе нового парня. Но Тильда оставалась безутешна, ее состояние даже ухудшалось, пока друзья не устали от того, что она так много жалеет себя, и не посмели предположить, что она реагирует уж слишком остро. Мама сказала, что каждый подросток проходит через это, оказывается отвергнут, и нужно просто продолжать жить и делать лучшее из возможного. Она даже вспомнила выражение «есть и другая рыба в океане». Но мне не казалось, что ее чувства чрезмерны. Она любила Лиама и думала, что он будет частью ее жизни всегда.

Со временем она стала неспособна даже на простейшие вещи. Не могла писать красиво, только большими корявыми детскими буквами, ей больше не давалась математика, у нее даже цифры написать нормально не получалось, куда уж там делать вычисления. Мы вместе с мамой и Тильдой исправно посещали специалиста по семейной терапии по имени Гэри Мойс, вечно одетого в вещи из вельвета, он усаживался напротив нас в мягкое кресло, пахнущее сигаретами. Тильда обычно сидела тихо, и если от нее и удавалось что-то услышать, то только яростный шепот: «Ничего хорошего в этом нет, вы меня не вылечите».

А Гэри Мойс отвечал: «Вот что мы называем делением на черное и белое, Тильда. Давай подумаем о положительных моментах. О том, что заставляет нас чувствовать тепло внутри».

«Котята», – предлагала я. Мне он был так же противен, как Тильде. Кажется, только мама реально старалась, рассуждая о магнолиях, расцветающих весной, о том, что интересного ей удается сделать с краской, о каникулах на Майорке, куда мы ездили однажды. Но это разрывало мне сердце: она так старалась сделать Тильде лучше, при том, что у нее самой был рак.

Мы виделись с Гэри раз в две недели, но Тильда упорно не шла на поправку. Она вцепилась в свое горе и отчаяние, ее булимия и склонность к тому, чтобы наносить себе повреждения, стали только ухудшаться. Пока ее школьные друзья сдавали выпускные экзамены, она легла на лечение в клинику Виктории на юге Лондона, в отделение для подростков с зависимостями, и там врачи совсем ее залечили, не давая нам никаких разумных ответов. Велись разговоры о созависимости, о ее склонности к зависимости как таковой, о некотором пограничном расстройстве личности, один врач упоминал и нарциссизм. Казалось, что каждый из них хочет наградить Тильду собственным диагнозом, и я гордилась, что она не хочет с ними взаимодействовать. К шестнадцати годам она побывала в больнице дважды и всем своим видом выражала слабость и неустойчивость. Но ей как-то удалось сохранить былой шарм, умение в один момент становиться прелестной, призрачной, внеземной и возвращаться обратно. Также она перестала быть похожа на скелет, став просто худой.

Ее жизнь начала налаживаться, когда после интенсивного домашнего обучения она смогла сдать экзамены на получение сертификата о среднем образовании и наскребла две пятерки – необходимый минимум, чтобы учиться актерскому мастерству в Королевской школе драмы и ораторского искусства. Она хорошо показала себя на прослушивании, а когда ее взяли, мы отмечали это розовым игристым вином, распивая его в саду в Грэйзвенде. Мы были так счастливы (и никто не вспоминал о том, как посредственно я сдала экзамены годом ранее), все цветы, которые мы сажали вместе с мамой, расцвели: розы, герань, душистый горошек. Мы с Тильдой опьянели и танцевали босиком на выжженной солнцем траве, с цветами душистого горошка в волосах, распевая наиболее удачную из ее композиций «Сошла с ума в воскресенье». В сентябре сестра уехала, таща за собой к поезду огромный красный чемодан. Я сказала маме: «Если ей не понравится общежитие, то она вполне сможет жить в этом чемодане», – и мы помахали ей вслед. Думаю, мы обе нервничали, не станет ли ей хуже, когда она окажется вне нашего влияния, но все получилось наоборот. В Королевской школе она стала прежней, девочкой, великолепно сыгравшей Питера Пэна, умеющей захватить внимание зрителей. Мы слушали истории о ее новых друзьях, о Генри, «звезде этого года», о Лотти, на которую она «запала». Тильда рассказывала, что учителя очень вдохновляют и актерская игра – это ее страсть.

К концу года мы с мамой увидели ее в роли Офелии и поняли, что она повзрослела, ее игра была тонкой и увлекательной. К этому моменту я жила на Уиллисден-грин, а мама переехала в Уэльс, так что наша встреча стала особенным событием, и после выступления Тильда представила нам красавчика Генри, который играл Гамлета, в переполненном баре она указала также и на серьезную девушку с темными косами, приколотыми заколками к голове, Лотти. Она подняла взгляд и помахала нам рукой. Казалось, Тильда нашла друзей и теперь немного успокоилась. Но из-за того периода в подростковом возрасте мы не спешили с выводами, мы всегда следили, нет ли дурных признаков. Как я и говорила, это у нее поврежденная психика, а не у меня.

Не могу поверить, что в письме нет на это и намека, что она пишет так обидно и высокомерно. Перечитываю, надеясь, что что-то упустила, думая, что найду среди слов добрый посыл. Но чувствую себя даже хуже: убитой, жалкой, я не знаю, можно ли доверять собственным глазам. Наливаю еще вина, выпиваю залпом, как воду, и открываю «Досье» на ноутбуке, чтобы записать все свежие переживания. «Тильда пребывает в иллюзиях, – печатаю я. – Она вбила себе в голову глупую и опасную мысль о том, что держит отношения с Феликсом под контролем». Отмечаю, что доверие к нему необоснованно, фиксируя историю с фиолетовой вазой. Что за человек может так поступить? Этот поступок пропитан злостью и ненавистью. А потом намеренно причинить ей боль во время секса, оставить синяки. Чудовищное эмоциональное и физическое насилие. Пишу про то, как он все больше изолирует ее от меня, от мамы, от работы, от актерской игры. Мне хочется сказать ему: «Так нельзя!». Актерская игра – часть ее души, ты не можешь забрать это. Также отмечаю, что письмо Тильды определенно – и намеренно – не закончено. Она не упомянула ничего, что могло бы объяснить ее психическое состояние, почему она такая нервная, дерганая, все время на грани. Возможно, она на грани нового нервного срыва, вызванного Феликсом и используемого им же. Решаю выйти онлайн, чтобы обсудить ситуацию с Белль и Скарлет. На этот раз Скарлет на месте.

– Привет, Калли. Слышала новости о Хлое Персиваль?

– Нет. Что там?

– Ее состояние ухудшилось. Говорят, это критический момент. Каждый день новая смерть: Хлои, возможно, или Пинк, или моя. Я выгораю, я уже устала бояться. И, Калли, мне надоела вся эта возня с конспирацией. С этого момента я буду называть своего парня по имени – во всяком случае с тобой и Белль – так что знакомься, Люк. Я говорила тебе про ролевые игры, которые нравились нам, но они становятся слишком жестокими. В прошлый раз он обернул вокруг моей шеи галстук и завязал его, словно собираясь вздернуть меня. Иногда он запирает меня дома, связанной, зная, что я не смогу добраться до ванной, если мне понадобится. Ему нравится видеть бардак, когда он возвращается домой.

Я не помню, чтобы Скарлет когда-либо говорила столь откровенно, меня это смущает. Я прерываю ее и перевожу тему на Тильду.

Скарлет, мне нужен совет. Есть нечто похожее в твоих отношениях и в отношениях Пинк. Не про ролевые игры, правда. Просто ее ситуация с Феликсом (следую твоему примеру) становится все хуже и опаснее. Я украла флешку из ее квартиры и обнаружила там письмо, адресованное мне, в котором сказано, что я права насчет Феликса. Он отстраняет ее от людей, не дает ей работать и иногда проявляет жестокость. Он кидал вазу, целясь ей в голову, а ее руки – все в синяках. Но она меня не слушает. Тяжело видеть все это и бездействовать.

Я жду, но Скарлет довольно долго печатает. Затем приходит вот это:

Калли, знаешь, я тут размышляю над одним планом, это может помочь мне сбежать от Люка и спасти твою сестру от Феликса. Мы обе в смертельной опасности, и нам нужно действовать, пока не будет слишком поздно. Я уже ввела Белль в курс дела, и она помогает мне. Я думаю, теперь пора и тебе подключиться, но пока не могу раскрыть все детали, я не хочу делать этого онлайн. Думаю, нам нужно будет встретиться. Кст, я знаю, что вы с Белль встречались в Йорке. Она мне сказала.

Так и знала, что Белль не умеет хранить секретов. Пишу:

– Я была рада встретиться с Белль и хотела бы встретиться с тобой тоже. Но когда? Мне нужно приехать в Манчестер.

– Нет, я приеду в Лондон, может быть, в следующем месяце. Пойдем куда-нибудь инкогнито, в парк или Старбакс. Люк вот-вот придет домой, мне нужно бежать…

Я ухожу с сайта и отправляюсь на Керзон-стрит, чтобы вернуть флешку. Хочу украсть ее снова через неделю или две, чтобы проверить, не добавит ли Тильда что-нибудь еще к этому письму. Заодно я убираю за собой, вытираю грязь с кофейного столика, кладу вещи обратно в шкафы и снова оборачиваю все пленкой. Как только мне кажется, что этого достаточно, я ухожу, решив не ехать на автобусе к Еве и не возвращать ключ.

17

Я дома, делаю уборку. Звонит телефон. Это Феликс, говорит он негромко, а это значит, что мне придется выключить радио и напрячь слух.

– Мы вернулись с Мартиники, – говорит он. – Давай встретимся, выпьем чего-нибудь. Шампанского, если ты не против, или сидра. Или, может быть, ужин?

– Ты, я и Тильда?

– Ты и я?

– Зачем?

Тихий смешок.

– Чтобы наладить отношения. Помнишь, как хорошо мы общались раньше? Давай вернем былую атмосферу? Я бы хотел этого, и Тильде будет приятно. Отведу тебя в какое-нибудь особенное место. Как насчет ужина в «Уолсли»?

– Да ты шутишь…

– Отнюдь. Приходи.

Внезапно начинает кружиться голова, меня переполняет страх, а еще – странное оживление. Я чувствую, что ему есть что мне сказать, это не просто внезапное стремление подружиться. Но я не уверена, что у меня получится вести себя перед ним естественно после того, как я прочла письмо Тильды, и я не могу даже представить, что вечер пройдет без накладок, я не потеряю самообладание и не устрою ужасную ссору.

В то же время чем больше информации я смогу вытащить из него, тем легче мне будет защитить Тильду. Выдерживаю бесконечную паузу, а потом соглашаюсь. Отложив телефон, я возвращаюсь обратно к «Досье», чтобы набросать список вопросов, которые хочу ему задать.

* * *

На следующий день я разбираю возвраты в книжном магазине и звоню клиентам, чтобы сказать, что приехали их заказы, но все, о чем я думаю – это Феликс. Обнаруживаю, что я страшно зациклилась на том, что не впишусь в атмосферу «Уолсли». Это явно не то место, где подойдут джинсы и футболка, и я неосознанно обращаюсь за советом.

– Дафна, я иду в «Уолсли», можешь посоветовать, что мне надеть?

Она фыркает так, что мама сочла бы это «неподобающим», и отставляет в сторону чашку с Вирджинией Вульф.

– Вот это новость, дорогая! – восклицает она на весь магазин. – И в честь чего же?

– Меня ведет туда парень моей сестры. Мне он не нравится… Кажется, он хочет умаслить меня.

– Что ж, возьми от этой ситуации все. Не уверена, что вправе раздавать советы по стилю, но, может, я куплю тебе платье? Закрою магазин днем, и мы вместе поедем в центр и подберем что-нибудь.

Так мы и поступаем. Она приводит меня в универмаг Фенник на Бонд-стрит, я примеряю несколько платьев, каждое стоимостью в несколько сотен фунтов, все они подобраны Дафной, чтобы «выжать из твоей фигуры максимум». Она быстро сканирует ряды с одеждой, перебирая вешалки, как бы прохаживаясь по ним пальцами, словно офисный клерк по папкам с документами, со словами: «Нет. Нет. О боже, нет, это отвратительно. Да, возьми это…».

Она провожает меня до примерочной, подглядывая за занавеску и комментируя: «Нет, оно расплющило твой зад», «Слишком висит, тебе нужно что-то более по фигуре». Я сдаюсь под ее разумным напором, замечая, что она выбирает для меня классические варианты, и они смотрятся на мне хорошо, хотя ее собственный стиль – кожаные мини-юбки и ботинки с кубинскими каблуками – совершенно иной.

Мы останавливаем выбор на платье цвета королевский синий. Сперва я не могу даже представить себя в нем на людях, чувствую себя почти голой. Не то чтобы там было особое декольте или слишком короткий низ, но то, как оно обтягивает бедра, ужасно смущает. Когда я начинаю протестовать, Дафна говорит:

– Я не собираюсь принуждать тебя, Калли, но ты действительно выглядишь замечательно. У тебя великолепная фигура… И ты даже не понимаешь этого великолепия, что делает тебя еще более соблазнительной.

Чувствую, как краснею, и отвечаю:

– Хорошо, тогда я буду смелее.

– А теперь время для туфель.

– Нет, это уже лишнее! Ты не должна так тратиться.

– А ты не должна идти в этом платье и в кроссовках.

– Думаю, с кроссовками вышло бы забавно.

– Только не в «Уолсли». Пошли.

Так что она покупает мне и туфли, ботильоны из замши темно-серого цвета на небольшом тонком каблуке.

– Мне они безумно нравятся, – говорю я. – Но я чувствую себя неловко.

– Считай, это твоя летняя премия, награда за то, что ты уговорила мистера Ахмеда купить все книги Вудхауза и продала так много открыток «Скорейшего выздоровления».

Смеюсь, потому что мы обе знаем, что за последние три месяца я продала всего одну такую открытку.

На следующий день я надела замшевые ботильоны с джинсами, и Дафна сказала:

– Очень мило. Можно их по-разному носить.

Приходит Уилф, и я совершаю променад через весь зал до полки, чтобы поставить книгу по кулинарии на место. Он не замечает обуви, но смотрит на меня озадаченно, пытаясь понять, что изменилось.

– Могу я чем-то помочь?

– Думаю, да.

– И чем же?

– Ты свободна на выходных? Подумал, может, захочешь поехать со мной, поработать в саду?

– Что? С тобой?

– Конечно, со мной… У тебя есть резиновые сапоги?

– Да.

Он уходит, а я до ужаса озадачена таким развитием событий, с удивлением принимая тот факт, что Уилф не поставил на мне крест. Я смотрю на Дафну, она смотрит на меня.

– Только не слишком воодушевляйся, – говорю я. А она начинает насвистывать «Love Is In The Air»[13].

– Не знаю я, что ты там насвистываешь.

– А я не знала, что ты любишь садоводство.

* * *

В субботу Уилф приезжает к моей квартире. Машина у него – побитый фольксваген, весь перепачканный землей. Он убирает с пассажирского сиденья старые газеты, бумажные стаканчики из-под кофе, другой мусор, бросая его куда-то назад, к нагромождению из садового инвентаря (лопаты, грабли, совки, мешки с почвенными смесями и гравием), и я сажусь в машину. День жаркий, и я надела старую хлопковую рубашку в синий цветочек и шорты, которые когда-то были ярко-розовыми, но выцвели до поросячьего цвета. На ногах, как и было велено, резиновые сапоги.

– Мне нравится, что в машине пахнет землей, – говорю я с улыбкой, чтобы он не подумал, что это сарказм.

– Я люблю землю, – улыбается он в ответ, бросив взгляд на мои бледные бедра, которые уж слишком сильно обнажаются в положении сидя. Я тоже смотрю на них и не понимаю, как можно считать их соблазнительными, когда они просто большие.

* * *

Мы подъезжаем к белоснежному особняку на Бишопс-авеню, с колоннами и портиком. Уилф набирает код на кованых воротах, и они открываются автоматически.

– Полагаю, внутри все в мраморе и золоте, – говорю я.

– Ты почти права. Мраморные полы.

– Олигарх из России?

– Нет… Дипломат из Средней Азии.

Уилф сказал, что сад пока что на «подготовительном этапе», это значит, что мы должны будем все подрезать, вычистить и вскопать. Это тяжелая работа, и мне нравится необходимость применять физическую силу, я вонзаю лопату глубоко в землю и разгребаю большие куски черной почвы, которую я перетираю между пальцами, выбирая из нее сорняки и кусочки мусора, вспоминаю о том дне, когда давным-давно нашла овечий череп под кустом. Хочу рассказать Уилфу об этом, но не могу найти нужных слов, и все, что мне удается сказать, это: «Здесь, под землей, – целый мир. Сорняки, коренья, улитки, у меня тут просто монстр какой-то попался, не знаю, удастся ли его выкорчевать».

Уилф подходит и подкапывает этот жуткий сорняк со всех сторон, после чего мы вместе тянем его изо всех сил, пока он не начинает шататься.

– Что может быть сексуальней шикарной женщины, которая вся в земле и поту борется с сорняками?

Я улыбаюсь, и он уходит обратно к своему участку, пока я смотрю на малиновку, она присела на ближайшую от меня ветку, а потом стремительно слетела вниз за червяком.

Уилф по большей части не говорит ничего во время работы, просто ходит туда-сюда по саду со связками палок и веток, расчищая уголок, предназначенный для высадки цветов, и вдруг меня ошеломляет то, насколько он похож на того Уилфа, каким я его представляла в мечтах: широкие шаги, закатанные рукава, капли пота на лбу. Во время перерыва мы садимся на низкую каменную изгородь, передавая друг другу термос с чаем; еще он захватил с собой пачку печенья «Хобнобс». Хвалит меня за умение копать и начинает рассказывать о планах на этот сад, показывает набросок дизайна, нарисованный на смятой бумажке, которую он вытащил из заднего кармана шорт цвета хаки. Неожиданно разговор заходит о Тильде.

– Ты все еще беспокоишься за нее?

Я хочу ответить, что нет, но все порчу.

– Ты знаешь, сколько женщин погибает от рук своих партнеров? Две в неделю. Это норма.

– Ты же не думаешь, что Тильду собираются убить?

– Нет… Но…

Он не дает мне развить идею, сказав:

– Держи лопату, и пойдем еще покопаем…

В его мире все хорошо, и я попадаю под влияние его позитивного настроения, работая лопатой с остервенением. Вхожу в ритм, врезаясь в землю, рыхлю ее, гребу, просеиваю, полностью погружаюсь в процесс, наслаждаясь при этом видом малиновки, которая то и дело ищет себе новую жертву. Но через полчаса я выбиваюсь из сил, и Уилф предлагает мне отдохнуть, пока он не закончит.

– Давай переместимся в паб, – говорит он. – В качестве награды.

И мы едем в «Олбани».

На этот раз народу там не так много, и мы сидим рядом на лавке за столиком в углу, два усталых работника, земля повсюду: под ногтями, в волосах, на ногах. Кажется, даже во рту песок.

– Теперь будешь ждать следующих выходных? – спрашиваю я. – Или ты бываешь там по вечерам?

– У меня есть команда. – Он пожимает плечами, как бы говоря: «В этом нет ничего такого». Но я под впечатлением.

– Команда! Так ты нанимаешь людей? Выходит, уже и бизнесмен… – Чувствую, что я словно уменьшаюсь изнутри. Если он такой успешный, что интересного он нашел во мне?

– Ну, это два парня из Румынии, они работают по контракту, – поясняет он. – И я приезжаю туда почти каждый вечер, чтобы проверить, укладываемся ли мы по срокам, и поставить задачи на день. В этой сфере большая конкуренция, слишком много людей, которые делают то же самое, и слишком мало клиентов. Но если ты делаешь работу хорошо, то успех возможен.

– А как ты убеждаешь людей, что они должны нанять именно тебя?

– Словами, в основном… Хотя я не очень-то хорош как администратор, все эти счета, контракты…

Он рассказывает, а я вдруг замечаю, что наши руки слегка соприкасаются из-за закатанных рукавов. Осознание этого заставляет сердце немного сжаться, и руки едва заметно начинают дрожать. Надеюсь, он не заметит, и я говорю, почти на выдохе:

– Я могла бы помочь… Если хочешь. С бумажной работой.

Выражение его лица меняется, как если бы он счел эти слова смешными.

– Что?

– Кто бы мог подумать, что слова «бумажная работа» могут звучать так… Как бы это описать?.. Притягательно.

Он наклоняется, кладет руку мне на затылок и притягивает мое лицо к своему. Все начинается с коротких поцелуев в губы, затем мы втягиваемся в полноценный поцелуй, я вдыхаю его древесный запах, шероховатость губ. Мы отстраняемся друг от друга, и Уилф говорит:

– Ты бы хотела зайти ко мне в гости, посмотреть квартиру?

– О! Нет! Мне нужно домой… – Отталкиваю его, скованная внезапным страхом.

– Ну, хорошо.

Он допивает одним глотком пиво, ставит кружку на стол, как бы поставив точку, и я собираю всю свою отвагу.

– Это не совсем то, что я хотела сказать. Мне будет интересно увидеть твою квартиру. – Пытаюсь улыбнуться, но во рту сухо, улыбка не выходит, как следует.

– Хорошо.

Он уводит меня из «Олбани», и мы идем к отелю «Кенсал Райз», его рука лежит на моей талии, пару раз мы останавливаемся для поцелуя, затем ускоряем шаг, чтобы быстрее попасть в здание.

18

Готовлюсь к ужину в «Уолсли» и задумываюсь – а ведь я внезапно повзрослела. Это платье, ботильоны, вот и парень у меня появился. Делаю макияж в стиле «смоки айз», воспользовавшись рекомендацией Дафны и обучающим видео на YouTube. На губы наношу помаду натурального оттенка, такую кремовую, блестящую, и думаю, что, возможно, я и правда выгляжу сексуально и изысканно. В какой-то момент начинаю расхаживать по комнате, напевая «I Feel Pretty»[14] из «Вестсайдской истории», но резко останавливаюсь, когда на меня накатывает осознание. Вечер наедине с Феликсом. Теперь мне становится плохо. Перед выходом из дома я захожу на controllingmen, чтобы перекинуться парой слов с Белль.

– Я так нервничаю. Разве я смогу говорить с ним как ни в чем не бывало? Первое, что мне захочется сделать – это наорать на него и уйти!!!

– Сконцентрируйся. Важно использовать время с умом, узнать все, что только можно. Будь сильной!

* * *

Сажусь на автобус до «Уолсли» и, хотя я приехала на пять минут раньше, замечаю Феликса у бара – острые плечи, прямая спина, пьет что-то прозрачное, джин, водку или, зная его, минеральную воду. Поднимает взгляд, встает, в его глазах удивление:

– Ты превосходно выглядишь.

Целует меня в щеку и провожает до стола, положив руку мне на спину, из-за чего я невольно начинаю думать о его длинных холодных пальцах. Когда мы садимся, он рассказывает, что уже заказал шампанское, и я не удивляюсь тому, как он просматривает меню, советуя мне, что заказать. Жареный сибас «великолепен», печень ягненка «вполне приемлема».

– Ты любишь устриц? Очень рекомендую.

– Не слишком. Но мне нравится икра белуги. – Я уже видела цену, двести пятьдесят пять фунтов за пятьдесят граммов.

Он смеется:

– Что пожелаешь. Я угощаю.

– Просто проверяю тебя.

Заказываю блюдо из ягненка – его цена кажется наиболее разумной, и начинаю осматривать ресторан, всех этих самодовольных мужчин и богатых женщин, чьи шеи и уши увешаны гроздьями бриллиантов, как виноградом. Спрашиваю:

– Ты часто здесь бываешь? – Стараюсь, чтобы это звучало естественно. В то же время рассматриваю Феликса, его белые запястья и костяшки пальцев, телосложение, глаза. Ищу какие-то ключи к разгадке, но этот внешний лоск, легкую улыбку с идеальными зубами тяжело расколоть.

– О, мы приходим сюда только по особым случаям… Тильде нравится здесь.

– Но почему она не пришла сегодня, почему мы вдвоем?

– Мне хотелось наладить отношения… И получше узнать тебя.

– Зачем? Я совсем обычная. – «Не надо бы мне об этом говорить!»

– Ха! А вот и нет, ты на удивление проницательная… Разумная и смешная. И эти остроумные замечания – ты всегда выбираешь для них удачный момент…

– К чему все эти комплименты, Феликс? – Я слишком сильно нервничаю, чтобы притворяться очарованной, меня даже подташнивает.

Он смахнул со стола невидимые крошки.

– Это не комплименты. Я пытаюсь показать, что ты мне нравишься, Калли. И я хочу убедить тебя – я подходящий человек для Тильды. Я люблю ее, и я ей подхожу… Мне больно видеть, что ты так не считаешь.

Он почти переходит на шепот, произнося это уже одними губами, и я наклоняюсь, не желая упустить ни слова.

– Ты со всеми своими девушками такой?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я о таком пристальном интересе к каждому аспекту ее жизни. Во что она одевается, какие духи предпочитает, с кем видится, как она справляется с работой, как обустраивает квартиру… – Я произношу это ему под стать, мягко и с легким шипением, что невольно вызывает во мне ассоциацию с тем, как предупреждающе шипят лебеди перед атакой.

Он откидывается на спинку стула, вдыхая воздух, как будто он сдерживает зевок, а затем, глядя мне в глаза, приближается и кладет свою руку на мою. Мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не отстраниться.

– Знаешь, ты не права, что меня подозреваешь. Все эти черты, которые тебе во мне не нравятся, они безобидны… Не улыбайся так недоверчиво. Нет ничего предосудительного в стремлении к порядку и организованности… В чистой комнате, где нет ничего лишнего, ты можешь думать, ты можешь быть настоящим собой. Это как с беспокойством и тревогой – заверни их, как в пленку – и ты преуспеешь в том, что для тебя действительно важно, будь то стратегия управления капиталами или что-нибудь творческое, вроде актерской игры.

Он убирает руку, и я чувствую облегчение, в то же время замечаю некоторые изменения в нем. Что-то, что я не могу до конца разобрать.

– Правда? – Прозвучало, как будто я его критикую. – Тебе нравится, что Тильда – актриса?

Шутливым тоном, как будто пытается успокоить собаку, он говорит:

– Да, Калли, нравится. Она очень талантливая актриса, и я ей горжусь. И если в ее доме все будет чуть более ясно и организованно, ей будет легче сконцентрироваться на игре.

– А! Полагаю, ты думаешь, что, если бы мой дом был более организованным и структурированным, я бы не работала в каком-то книжном магазине… Была бы нейрохирургом или верховным судьей или еще кем-нибудь.

– Я имею в виду, что ты могла бы заниматься чем-то более захватывающим, чем работа в книжном магазине, это да, – продолжает он тем же умиротворяющим голосом.

Хочется заявить, что ему меня не провести. В то же время не хочу помешать потоку мысли и делаю ход:

– А Тильда согласна?

– Мы оба знаем, что твоя сестра имеет склонность к хаосу и драме. Можно сказать, что мы противоположности, но при этом дополняем друг друга. Я помогаю ей держать жизнь под контролем, а она не дает мне стать одержимым идеей порядка. Это хорошо и для меня.

Отмечаю, каким мягким тоном он говорит о Тильде, и это меня ошеломляет, он произносит слова с такой искренней любовью и заботой. Я настолько сосредоточилась на мысли об их жестком сексе и его контроле над моей сестрой, что забыла – он, возможно, действительно любит ее.

Опустив локоть на стол, а подпираю голову рукой.

– Хорошо, представим, что я позволю тебе направить меня… Что бы ты посоветовал в качестве первого шага, уволиться из книжного, вероятно?

– Нет, увольнение никогда не бывает первым шагом. Гораздо лучше сесть перед пустым листом бумаги и записать все, что для тебя важно в жизни, а также то, от чего ты можешь легко отказаться. Так у тебя появится понимание, куда ты хочешь идти…

– Например, вперед? – говорю я, и мы смеемся.

Официант наполняет бокалы и спрашивает, все ли нам нравится. Феликс отвечает:

– Все превосходно, спасибо.

Я тоже киваю в знак согласия.

Теперь я говорю почти безмятежно.

– Работать с хорошими людьми – это важно… И чтобы было не слишком напряженно. Я бы не смогла работать на твоем месте, все эти игры с чужими деньгами. Но ты прав насчет книжного, я люблю Дафну, но, думаю, не хочу работать там вечно. Нужно попробовать разобраться, что бы мне хотелось делать дальше.

Вспоминаю о том, как мы работали с Уилфом в саду, как быстро пролетело время за копанием, как мне нравилось быть на открытом воздухе.

– Мне нравится общаться с природой, – смущенно улыбаюсь я.

– Откуда такая склонность?

– О, я не знаю… Феликс, можно спросить тебя кое-что? – Мне нужно вернуться к вопросам, которые я собиралась задать. Не поддаваться его обаянию.

– Конечно…

– У тебя есть семья? В смысле, кажется, что у тебя нет каких-то корней, друзей, бывших любовниц, хоть чего-то. Всегда только ты и Тильда.

– Ты забавная… Конечно же, у меня есть семья, мама, ее зовут Алана, она пишет книги для детей, и папа, Эрик, он читает лекции по экономике в Бостоне. Они вместе до сих пор, так что никаких душещипательных историй о разлуке… Звоню домой примерно раз в неделю, и каждый наш звонок заканчивается словами «Люблю тебя»… Как тебе? Не представляла меня таким, Калли, а? Примерным сыном.

– А что насчет родственников?

– У меня есть брат, Лукас. Не всегда ладим: мы очень разные и часто соревнуемся между собой. Я продаю нечто странное, финансовые схемы, которые нельзя пощупать, а он работает с твердыми материалами: кирпичами и строительным раствором.

Я догадываюсь, что Лукас не агент по недвижимости, как Уилф.

– Лукас – талантливый архитектор… – добавляет он сухо. – Он живет и работает во Франции, рядом с Ниццей, и я устроил Тильде встречу с ним, когда мы были там на отдыхе… У него есть бывшая подружка, которая живет здесь неподалеку, Софи. Лукас – отец ее ребенка, Лили.

– Она не рассказывала… Дядюшка Феликс… Даже представить трудно… А что насчет твоих бывших? Где они, тут или в Америке?

– Я знал, что меня ожидает допрос, – он вытирает губы салфеткой. – И это хорошо. Я понимаю, у тебя есть некоторая навязчивая мысль о том, что за Тильдой нужно присматривать. И я понимаю, что редко говорю о себе. Я закрытый человек. Это ведь подходящее выражение для тех, кому тяжело делиться с другими даже мелочами?

– Я тоже закрытый человек.

– В общем… Да, Калли, у меня есть бывшая, которая важна для меня. Она, как и я, из Америки, но живет здесь и ее зовут Франческа. Мы жили вместе три года и разошлись, потому что она хотела выйти замуж, а я не хотел на ней жениться.

В этот момент я смотрю на его руки. Это происходит по наитию. Я что-то заметила до этого, но только сейчас до меня, наконец, доходит как следует.

– Черт, Феликс! Почему у тебя кольцо на безымянном пальце? У тебя оно всегда было, или что-то изменилось?

– Я все думал, когда ты заметишь. – В его голове чувствуется беспокойство. – Когда мы были на Мартинике, я сделал Тильде предложение, и у нас была маленькая церемония на пляже. Неофициальная. Но и официальная случится… Очень скоро.

На секунду у меня точно отнимается язык.

– О господи… Я знала, что все серьезно, но не настолько… Я не ожидала.

А сказать мне хочется: «Это ужасно».

– Почему Тильда не сказала мне?

Он робко улыбается, радуясь, что получил возможность сообщить эту новость.

– Нам нравилось держать это в секрете. Не выносить на публику. Но я подумал, что раз ты хочешь знать обо мне все, то я должен сообщить тебе. Мне кажется это справедливым при данных обстоятельствах. Ну, выпрямись, отдышись, выпей вина.

Теперь я понимаю, зачем нужен был этот ужин. Тильда сказала Феликсу наладить со мной связь, подружиться, потому что он теперь будет моим зятем. Мне кажется, я сейчас взорвусь, прямо тут, в ресторане, зарыдаю, закричу, устрою сцену. Но я борюсь с этим порывом и делаю то, что Феликс сказал мне: сажусь ровно, расправляю плечи, поднимаю бокал.

– За тебя и Тильду.

– И за тебя, Калли.

Он говорит это так, как будто и правда имеет это в виду.

Допиваю бокал, голова так и плывет от шампанского, и я чувствую, что готова напиться до победного. Феликс тоже пьет много, и похоже, что алкоголь смягчает мою тревогу, а его расслабляет, развязывая язык. Он рассказывает мне про Франческу, которая, оказывается, журналистка и трудоголик, о том, что она критиковала поведение Феликса и не любила его так, как любит Тильда. Я тоже раскрываюсь, рассказывая ему про Уилфа и его амбиции в садоводстве, про то, что он все время приходит в книжный магазин, что Дафна похожа на ястреба, который зорко следит за всем происходящим.

Мы покидаем ресторан после полуночи, Феликс придерживает меня, а потом обнимает, как обычно, сажает в такси, целуя в щеку. Он настаивает на том, чтобы оплатить поездку и отправляет меня. Разваливаюсь на заднем сиденье, пребывая в шоке и недоумении. В «Досье» я отмечаю, что Феликс вписывается в образ типичного агрессивного одиночки. Нет, не такого, который сидит у себя в комнате, обсуждая теории заговора в интернете или исследуя терроризм. Он, скорее, похож на человека, у которого нет настоящих друзей, ценных для него, но который легко очаровывает и играет с людьми. И я задаюсь вопросом: может, я просто-напросто поддалась его умению манипулировать? С другой стороны, я не могу отказаться от мысли о том, что есть небольшой шанс на мою ошибку. Феликс казался таким хорошим сегодня. Искренним. И да, я готова подтвердить: Тильда – королева драмы и всегда ею была. Возможно, она придумала эту жестокую сторону своих отношений с Феликсом, чтобы она подходила к ее собственному пафосному и романтизированному образу себя. «Я люблю опасность. Я люблю риск. Открыть в случае моей смерти». Это более чем вероятно, по правде говоря. Всю жизнь она обожала все преувеличивать.

Пока такси карабкается в гору к Уиллесден-грин, я думаю, что смогу полюбить Феликса снова, и мне даже начинает казаться, что он сможет стать членом нашей семьи и с ним будет интересно и увлекательно.

* * *

Дома я захожу в интернет и пишу Белль:

– Помоги мне! Я, похоже, сошла с ума. Я только что вернулась со встречи с Феликсом, и после этого вечера, мне кажется, я могу ошибаться, возможно, я интерпретировала его поведение совсем неверно.

– Что ты имеешь в виду???

– Он был мил со мной… И проявлял искренний интерес. Возможно, я ошибаюсь, возможно, я ушла от реальности, проведя слишком много времени на controllingmen. Стала параноиком.

– О, Калли… Ни будь наивной. Помни, он хитрый манепулятор. И не забывай про важные пункты: насилие, изолирования.

– Белль, я понимаю, о чем ты говоришь. Но я искренне засомневалась, не делаю ли я из мухи слона. Я некоторое время не буду заходить на сайт, подожду, пока все устаканится. И я не хочу быть частью плана, о котором грезит Скарлет.

– Калли! Не уходи!!! Я буду так скучать по тебе. Хныыыык.

– Я должна, Белль. Мне нужно разобраться во всем.

– Не могу сейчас говорить, потому что тут Лаванда с детьми!!! Они приехали вчера, и я тааак занята. Но, пожалуйста, не уходи. Я тебе напишу, когда будет возможность, ты ДОЛЖНА быть на связи, мы ведь реально друзья теперь.

Отправив смайлики с поцелуйчиками и пожелание удачи, я выхожу с сайта, но принимаю решение действительно сделать перерыв.

На следующее утро я просыпаюсь с головной болью и блуждаю по квартире в поисках парацетамола. А потом делаю чашку какао и звоню Тильде, хочу поругать ее за то, что она не рассказала мне про свадьбу лично, оставив это Феликсу. И еще хочу расспросить ее о свадьбе. Но телефон не отвечает, поэтому я оставляю сообщение и звоню маме в Уэльс, теперь она занимается рисованием с утра до вечера. Думаю, рак, который у нее был когда-то, убедил ее посвятить жизнь исключительно искусству.

– Мам, – говорю я. – Тебе Тильда в последнее время не звонила?

– Уже пару недель не звонила, дорогая, а что?

Я не хочу рассказывать ей о подготовке к свадьбе, потому что Тильда захочет сообщить сама или через Феликса. Поэтому отвечаю:

– О, да ничего. Просто интересно, как тебе Феликс? Между ними, похоже, все очень серьезно.

Долгая пауза, и вот она отвечает:

– Я не уверена. Он немного странный. Они приезжали пару недель назад, Тильда тебе, наверняка, рассказывала. Он постоянно убирал в доме. Помыл пол на кухне. Может, это нормально для американцев?

– Вряд ли. Как думаешь, она счастлива с ним?

– Как знать? Что-то витает в воздухе, я чувствую. Тильда сама на себя не похожа.

– Она влюблена.

– Да, наверное, ты права.

Оставляю эту тему, и мы болтаем о Уэльсе и маминой секции пеших прогулок, об их пьяных посиделках в пабе после долгого похода по заповеднику Брекон Биконс. О том, что у нее будет небольшая выставка в местном арт-центре, о том, что один «четкий парень» в вельветовых штанах бордового цвета, какой-то из местных важных шишек, купил один из ее красно-оранжевых пейзажей в абстрактном стиле за сто пятьдесят фунтов.

– Если честно, мне даже показалось, что он флиртовал со мной!

Затем она рассказывает, что подумывает сделать тату в виде маленького тюльпана у лодыжки – в качестве символа жизни. Отпраздновать, что она уже столько лет живет свободно, без рака.

– А ты не можешь как-то иначе отпраздновать? – спрашиваю я с легким пренебрежением.

После разговора я сажусь за стол у окна и включаю компьютер. Ожидая, пока он загрузится, я бросаю взгляд на телефон и вижу сообщение от Тильды.

Что это за дерьмо на «Мэйл»?! Как ты могла! Я в отчаянии.

Захожу на сайт «Дэйли Мэйл» и читаю первый заголовок на доске позора:

«Тильда Фэрроу влюбилась».

Статья полна дерзких выпадов:

Тильда так влюблена в своего нового парня, состоятельного банкира Феликса Норберга, что забросила актерскую карьеру и полностью посвятила себя отношениям. Феликс славится дотошностью к деталям, планам и стратегиям.

Чувствую слабость, мысли сразу переносятся к Уилфу. Как я могла так глупо вести себя, так беспечно? Или, если посмотреть с другой стороны, как я могла довериться тому, кого я почти не знаю? Я хожу по комнате, переживая, как же мне поступить, а потом снова звоню Тильде. Теперь она берет трубку и сразу отвечает:

– Ты единственный человек, Калли. Единственная, с кого могло начаться это дерьмо. С кем ты вообще разговаривала?

Я не хочу рассказывать ей о Уилфе, поэтому отвечаю:

– Мне так жаль, правда. Я не понимаю, как такое могло случиться. Я упоминала об этом в разговоре с парой человек, с Дафной, возможно, может, еще с кем.

Съеживаюсь, ожидая, что она сейчас сорвется на меня, будет угрожать, но она делает паузу, а потом полностью меняет свое отношение к ситуации, ее голос звучит позитивно и весело.

– Ну да ладно, забей. Хрен с ними, с этими придурками. Что думаешь про мою новость? Разве не великолепно! Кто самая везучая девушка в мире?

Я решаю не противоречить. Чтобы оставить Феликсу возможность посомневаться. Тоном настолько оживленным, насколько это возможно, я говорю:

– Поздравляю! Будущая миссис Норберг… Звучит потрясающе! Могу я быть подружкой невесты?

– Никаких подружек невесты. Чтобы никакой этой ерунды. Скромная, элегантная небольшая свадьба. Я так взволнована!

Мы говорим о свадебных залах, списках гостей и прочих безделицах, пока Феликс не зовет ее «насладиться завтраком с шампанским», и я представляю, как она игриво пересекает комнату, направляясь к кухне, а потом крадется, чтобы неожиданно поцеловать своего красавчика-жениха.

Сажусь обратно за стол, утомленная попыткой выразить поддержку и радость, и вижу на экране телефона, что мне пришло письмо от Скарлет. Открываю ноутбук, читаю его, и мысли о свадьбе Тильды и Феликса, как и мысли о предательстве Уилфа, уходят куда-то далеко. Перечитываю снова, и слова, написанные Скарлет, медленно доходят до меня, вызывая полное опустошение.

19

Белль.

Ее настоящее имя – Беа Сантос. Теперь я это знаю. Ее мать, Патриция, приехала с Филиппин в восьмидесятых, работала медсестрой в Национальной службе здравоохранения Англии, и Белль продолжила семейную традицию. Еще я узнала, что она умела танцевать чечетку и петь, любила исполнять «These Boots Are Made Eor Walking»[15] в специальных лакированных белых ботинках. Оказалось, что Белль отлично шьет, она превосходно справлялась с обметочными швами, прорезями для пуговиц и молниями. Она сама сшила то свое зеленое платье. Остальные известные мне факты весьма случайны: она боялась моли и самоклеящихся этикеток, плохо сдала экзамены, была очень привязана к бульдогу по кличке Эд, который был у нее в детстве. Узнала, что ее коллеги и друзья очень любили милую нервозность, которую я тоже заметила в ней. В ящике в ее спальне было более сотни открыток со словами благодарности и писем от пациентов и их родственников.

И все это я узнаю в мерзкий дождливый июньский день, когда снова еду в Йорк, на этот раз – на ее похороны. Письмо от Скарлет погрузило меня в новый безрадостный мир, в нем была ссылка на новость на сайте «Би-Би-Си». Мужчина ворвался в квартиру в районе Дринхаузес, в Йорке, и пырнул ножом женщину по имени Триша Мейхью, а потом ее подругу, Беа Сантос. В присутствии двух маленьких детей, семилетней девочки и четырехлетнего мальчика. Триша выжила и даже была в состоянии прийти на похороны Белль, она сидела в последних рядах в церкви, лицо ее омертвело от шока, превратилось в маску. По информации газет, ее муж, Джо, находится в полицейском участке.

Служба католическая: латынь, ладан, хор поет незнакомые псалмы. Большую часть времени я смотрю на свои руки, но иногда поднимаю взгляд, вижу гроб и вспоминаю фразу «Я отхожу сейчас ко сну и в руки Бога душу отдаю». Два человека выступают с речью о Белль, один из них – ее начальник, Кевин Аттвуд, а другая – женщина по имени Холли Грейс, прихожанка ее храма, говорит, что знала Беа с самого детства. Знаю, что ее мать сидит на первой скамье, с обеих сторон ее поддерживают двое крупных мужчин. Патриция Сантос миниатюрного телосложения, черные волосы прикрывает темная вуаль, она сидит абсолютно неподвижно и не встает, когда поднимаются остальные, не становится на колени, просто сидит. Как будто она не причастна ко всему этому.

В конце концов, люди перемещаются в соседнее здание, современный зал с ламинатом и кирпичными стенами. Я вызываюсь раздавать сэндвичи и закуски, думая, что так смогу подслушать чужие разговоры и узнать больше о Белль. Перемещаюсь от группы к группе, предлагаю маленькие пирожные невысокому коренастому парню, который находит в себе силы, чтобы грустно улыбнуться. Я спрашиваю его: «Откуда вы знаете Беа?» – и он рассказывает мне, что они были парой в те годы, когда только выпустились из школы святого Ксавьера. Его зовут Чарли, он фельдшер, и кажется, он идеально подходил Белль, потому что в его голосе слышится неподдельная доброта.

Бреду дальше с тарелками и вдруг догадываюсь, что нужно поискать здесь Скарлет. Когда мы обменивались письмами, она несколько раз повторила, что «это все меняет», «это новый этап», и я удивилась, что она не сможет приехать на похороны, учитывая то, как звучали ее слова – как будто что-то неотложное. Подозреваю, что она солгала и сейчас она здесь, но не хочет, чтобы я об этом знала. Поэтому я рассматриваю всех молодых женщин, пытаясь понять, кто они, и в итоге обнаруживаю, что сужу людей по внешности: слишком яркая для Скарлет, слишком неряшливая, слишком много пирсинга или слишком громкий голос. Все мои наблюдения основываются на вымышленном образе, который может и не соответствовать действительности. Беру тарелку сэндвичей с огурцом, сажусь в углу, рядом со столом с закусками. Но не проходит и пяти минут, как подходит Триша и садится рядом.

– Привет. Я Калли.

Она смотрит мне в глаза озадаченно, никак не может понять, откровенная усталость контрастирует с ее строгой одеждой и каштановыми волосами, аккуратно подстриженными под каре. Она отвечает:

– О, да… Помню. Беа рассказывала о тебе… Один из последних наших разговоров. Она была рада, когда ты приехала в Йорк…

Я боюсь, что могу заплакать, и сижу неподвижно, стряхивая крошки от сэндвича, которые упали мне на колени. Собираюсь с духом и спрашиваю Тришу, сколько им с Беа было лет, когда они познакомились.

– Нам было по восемь… Трудно поверить, что ей тридцать четыре, как и мне. В ней было что-то от ребенка, правда? Во внешности, в характере.

– Мне нравилась ее сумка в виде пчелы, – отвечаю я. – Так мило, и это так на нее похоже.

– Это моя вина, что она умерла. – Эти слова звучат плоско, как будто у нее больше не осталось эмоций. – Я не должна была переезжать к ней… Она ведь обсуждала это с тобой, да? План побега?

Это звучит как обвинение.

– Она хотела помочь. – Всего на секунду я опускаю руку на ее плечо. – Секунду.

Залезаю в сумку в поисках ручки и бумажки.

– Вот мой адрес, номер телефона и электронная почта. Если что-то понадобится, я помогу…

Едва ли она воспользуется моей помощью, но я стараюсь быть похожей на Белль, доброй и поддерживающей.

А еще я думаю о том, что Трише предстоит пройти весь ужас суда над Джо без лучшей подруги и ее поддержки. Мне хочется сказать что-нибудь обнадеживающее, но ничего не приходит в голову, и тогда я просто смотрю на нее, замечая, что шелковая рубашка под строгим темно-синим пиджаком застегнута не на те пуговицы. Еще замечаю, что ее руки совершенно голые, нет ни колец, ни браслетов, ни маникюра.

– О, смотрите, – говорит она. И мы обе видим мать Беа, которую сопровождает огромный мужчина, на его лице выступил пот, и одет он в костюм не по размеру.

– Я не говорила с ней.

– Ничего страшного… – Триша изо всех сил старается говорить нормально. – Она не может ни с кем разговаривать или слушать кого-то. Она не принимает случившегося… Единственное, что можно сделать, это отправить ей открытку, написав о чудесных моментах, которые вы пережили вместе с Беа. Вот… – Она берет ручку и записывает адрес миссис Сантос и свою электронную почту. Отдав мне бумажку, она поднимается со стула, берет сумку и уходит, как привидение, зачем-то надевшее офисную одежду.

Я сажусь на поезд до Лондона ранним вечером, к сожалению, вагон забит шумными и пьяными футбольными фанатами. В какой-то момент они начинают петь, и это просто счастье, когда можно, наконец, выйти на Кингс-Кросс. Дома я набираю полную ванну горячей воды в надежде смыть этот отвратительный день. Не могу найти в себе сил, чтобы повесить одежду, она остается валяться на полу в ванной. Меня это не волнует, я уже почти залезла в ванну, как вдруг звонит телефон. Это Уилф.

– Привет, красотка, – говорит он, растягивая слова, на заднем плане гвалт.

– Ты в пабе?

– Ага. Хочешь присоединиться? – Мы не виделись с тех пор, как Белль умерла, он не знает об этом.

– Нет… Долгий день.

– И то верно… Я думал о тебе… Просто решил, что расскажу тебе… Может, встретимся в ближайшее время?

Чувствую усталость. Сейчас не время для того, чтобы ругаться по поводу «Мэйл». Белль умерла, и у меня нет сил. Как и желания.

– Поговорим завтра, когда я отдохну. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Калли. – Его голос звучит ласково и безмятежно.

* * *

Мы не поговорили ни на следующий день, ни через день. Я не отвечаю на звонки и сообщения, все еще не готова обвинить его. Вместо этого я провожу время в книжном магазине, находясь в каком-то оцепенении. Занимаюсь своими обычными обязанностями, но все, как в замедленной съемке. Сказав себе: «Делай по одному делу за раз», – я переставляю книги на полках, освобождаю кассу, оформляю новые заказы… Заходит мистер Ахмед, и я говорю ему настолько отчетливо, насколько только могу:

– Спасибо, следующая часть «Дживз», заказать ее для вас?

– Что такое, Калли? Ты простудилась? – спрашивает он.

Большую часть времени я не думаю о Белль, но я чувствую ее присутствие, тяжкий груз ее смерти, а когда я специально думаю о ней, в голову приходят картинки: вот она машет рукой на станции в Йорке, когда замечает мою футболку со смайликом, или расстилает покрывало на земле, чтобы мы могли начать пикник, а затем аккуратно садится, подогнув под себя миниатюрные ноги, идеально ровно держит спину, копается в сумке, доставая еду и вино. Не могу поверить, что ее больше нет. Когда я захожу на сайт по вечерам, я ожидаю, что найду сообщение от нее, полное энтузиазма относительно нашей миссии.

Но нахожу я множество обсуждений, касающихся Беа Сантос, особенно ее храбрости. Я узнала, что в тот день Джо Мейхью приехал к ее дому, долбил в дверь, орал перед окнами, требуя впустить его. Когда он увидел Тришу, выглядывающую из окна, он пнул дверь и выругался, из-за чего соседи вышли из домов посмотреть, что происходит. Он ничего не добился и тогда отошел к проходу сбоку, где сел рядом с мусорными баками – выжидать. К несчастью, Белль была не дома, во время всей этой суматохи она покупала еду в «Теско». И когда она вернулась и вставила ключ в дверной замок, появился Джо и, прижав нож к ее шее, потребовал, чтобы она впустила его в квартиру. Белль кричала, чтобы кто-нибудь вызвал полицию, когда он заставил ее войти с ним в главную дверь. Он несколько раз пырнул ее ножом, забрал ключи и поднялся наверх. К моменту, когда приехала полиция, которую вызвал предусмотрительный сосед, он только-только открыл дверь. Они прибыли как раз вовремя, чтобы не допустить повторного нападения, но для Белль было уже слишком поздно. Она умерла в машине скорой помощи по дороге к Йоркской больнице.

Хорошо, что я знаю все эти детали. Я должна знать, ради нее. Странно видеть, что люди ведут такие ожесточенные многостраничные дискуссии, но даже не подозревают, что она была пользователем сайта, настоящей подругой Жертвы. Скарлет ничего не пишет об этом, не буду и я. Мы не хотим, чтобы люди имели на нее притязания, использовали бы ее историю, провозгласив мученицей.

Обмен письмами со Скарлет продолжается с перебоями и вызывает беспокойство. Мы противоречим друг другу: Скарлет в ярости, в гневе, жаждет, чтобы Джо горел в аду или, по меньше мере, провел остаток жизни за решеткой. Но я слишком измотана, чтобы думать о нем, печаль полностью поглотила меня. И кажется, что любая злость, потраченная на Джо, умалит добрые мысли, которые я хочу посвятить Белль. Как будто эмоции могут заканчиваться и нужно тщательно выбирать, в какую сторону их направить. И когда Скарлет начинает настаивать на том, чтобы мы встретились, я раз за разом продолжаю игнорировать ее, потому что не могу заставить себя вести беседу. Впрочем, через неделю, когда она снова возвращается к этой теме, я, наконец, иду на контакт.

– Почему ты так спешишь?

– Белль мертва. Разве ты не видишь, как это влияет на нас, на тебя, на Жертву, вроде меня.

– Что там с Люком?

Пожалела, что спросила, почти сразу же, как отправила сообщение. Я интересуюсь не из любопытства, а потому, что мне тяжело проанализировать, похожа ли ситуация Скарлет на хроническую болезнь, на временную нестабильность, или же это и правда постоянно нарастающая опасность, о которой она говорит.

– Я уже писала тебе раньше. Он часто затягивает узел на моей шее, однажды он меня удушит. И он оставляет меня в квартире одну, связанную. А что, если случится что-то непредвиденное? Приступ астмы, например, и я не смогу воспользоваться ингалятором?

Она впервые упоминает об астме.

– А что случится, если ты так ему и скажешь? – пишу я с беспокойством, тревожась, что в ответ получу подробное описание их извращенных игр.

– Все просто, он скажет: «Конечно, детка» – а потом будет вести себя как прежде. Если честно, думаю, дальше будет хуже… У меня на спине ожоги от сигарет.

– Что? Это ужасно!

– Да, это все ужасно. Поэтому нам НАДО встретиться. Я не хочу закончить, как Белль… Я могу приехать в Лондон в понедельник, мы сможем встретиться?

– Возможно… Я напишу.

– Пожалуйста, сообщи КАК МОЖНО РАНЬШЕ. Мне нужно все спланировать. А еще нужно выдумать для Люка легенду, которая объяснит мое отсутствие. Правда, нам просто НЕОБХОДИМО встретиться.

20

Звоню Уилфу, его голос звучит весело, как будто он смеется над хорошей шуткой.

– Привет, Калли. Наконец-то… Уже столько времени прошло с тех пор, как ты так потрясающе копала в саду… И того, что было потом… И вообще. Смогу я уговорить тебя встретиться снова?

На заднем фоне жуткий гвалт.

– Ты слишком много времени проводишь в пабах, – говорю я.

– А это не паб, мы с коллегами пьем за здоровье Эми Фишвик, приходи к нам. – И добавляет более низким голосом: – Правда, приходи. Я бы очень хотел увидеть тебя, а потом, может, мы могли бы сходить пообедать или еще куда… Или просто ко мне.

– Хорошо.

У меня почти нет сил, но, удивляясь самой себе, я наношу макияж: подводка, тушь, помада – и меняю кроссовки на серые замшевые ботильоны. Еще я нервничаю перед встречей с ним из-за всей этой истории с «Мэйл», поэтому выпиваю огромный бокал «Стронгбоу».

Ощущение, что вечеринка в районе Уиллесден уже прошла свой кульминационный момент, выдохлась. Пьяные люди на улицах прислоняются к витринам магазинов, по тротуарам размазано что-то мерзостное. В помещении играет рок, небольшие группы усталых людей все еще здесь. Уилф замечает, как я захожу, и подходит ко мне.

– Так давно не виделись, – говорит он. – Я еще подхожу для поцелуя?

– Возможно. – Подставляю ему щеку, хотя очевидно, что он ожидал поцелуя в губы.

– Заходи. Хочу познакомить тебя со всеми.

– Я хотела повидаться с тобой.

– Ну, вот он я. Но пожалуйста, Калли, я бы хотел, чтобы ты познакомилась с моими коллегами. Я рассказывал о тебе, и они заинтересовались. – Он приобнимает меня за плечи, и я вздрагиваю. Он ведет меня в офис, перехватывая для меня бокал игристого вина, я делаю глоток, чувствуя одиночество и отстраненность – они теперь мои постоянные спутники.

Он ведет меня то туда, то сюда, представляет Брюсу Освальду, тот жмет мне руку липкой рукой, потом Тони Крейгу, начальнику, который наклоняется и бормочет нечленораздельно:

– Ты уж присмотри за этим парнем.

Затем добавляет:

– А это Эми, она увольняется.

– Привет, Эми, которая увольняется.

Я протягиваю ей руку, она берет ее, но от того, какая искра пробегает между ее глазами и глазами Уилфа – они у них одного цвета, голубого – у меня все внутри сжимается, и вопрос, который я задаю, выходит слишком уж прямолинейным.

– Уезжаешь куда-то далеко?

Они с Уилфом разражаются одинаковым смехом.

– О, – говорит она. – Я всегда где-то неподалеку от нашего удивительного Уилфа… Перехожу в офис на Мейда Вейл.

– Удивительный Уилф? – делаю удивленное лицо, глядя на него.

– Ее переманили конкуренты, – говорит Уилф.

– Вот бы и меня кто-нибудь переманил… Крупная книжная фирма.

– Или международная садоводческая? – Он сжимает мою талию, это меня заводит.

Выпиваю еще вина и шепчу:

– Мы можем пойти на улицу?

– Эй, Эми, – говорит он, – еще свидимся… Срочное дело…

Опять эта искра во взгляде:

– Ну, идите.

На улице почему-то стало теплее, Брюс снял рубашку и с голым торсом разглагольствует о политике.

– Уилф подтвердит, правда, Уилф? – Он говорит это крикливо, нарывается на драку.

– Не сейчас, дружище. – Уилф уводит меня оттуда.

– Давай прогуляемся, – говорю я. Но он просто останавливается.

– Что-то не так? Ты меня избегала, а теперь ты какая-то дерганая… Ты меня бросаешь, Калли? – Он нервничает, и на секундочку мне хочется сказать, что все хорошо и я хочу, чтобы он поцеловал меня. Но я одергиваю себя.

– Ты видел ту историю в «Мэйл», про Тильду?

– Да… Все видели. Это подтверждает твои опасения, ты так не думаешь? Оставить карьеру актрисы… Возможно, это связано с излишним контролем Феликса.

– Не так много людей знали об этом. Я знала… И ты… И практически никто больше…

Он вдруг резко повышает голос, из-за алкоголя его речь немного невнятная:

– Господи… Ты же не думаешь, что это я?

– Слышала, за такую историю могут заплатить несколько сотен…

– Черт побери, вот как ты обо мне думаешь? Серьезно? Вот такое у тебя хреновое обо мне мнение?

Швыряет бокал в водосточную канаву, он разбивается на мелкие осколки.

– Зачем ты его разбил? Зачем?! – Чувствую, как слезы наполняют мои глаза, это напомнило мне историю про Феликса и вазу.

Я ухожу, а Уилф кричит мне:

– Не уходи… Вернись, Калли, давай поговорим об этом…

Но я не поворачиваю обратно, только бросаю взгляд, заходя за угол: Уилф возвращается в здание к остаткам компании. Иду все быстрее, почти бегу домой, подальше от него, чтобы скорее оказаться в надежном уединении своей квартиры. Мне лучше быть одной. Это проще, не так больно.

В моей спальне невыносимо жарко и душно. Открываю окно, чтобы впустить воздух внутрь, и включаю ноутбук, чтобы составить письмо для Скарлет.

– Да, – пишу я, – понедельник подойдет. Я не работаю по понедельникам, так что буду свободна весь день. Где мы могли бы встретиться?

Она сразу же отвечает.

– Мы делаем правое дело, поверь мне. Важно, чтобы нас не видели вместе, нам нужно встретиться где-то анонимно, чтобы никто не обратил внимания. Ты знаешь, где находится Кенвуд-хаус на Хампстед-хит? Мы могли бы встретиться снаружи, где лавочки, те, с которых открывается вид на озеро и парк.

Я удивлена тому, как хорошо Скарлет знает Лондон, я думала, она манчестерская с ног до головы.

– Да, я знаю Кенвуд.

– Хорошо. Ты, наверное, подумаешь, что я драматизирую, но я буду скрывать свое лицо, повяжу платок, как у мусульманки. Предлагаю и тебе так сделать.

– Серьезно? Мне кажется, это перебор.

– Ты потом поймешь… Давай где-то в час… Я буду в красном платке и с книгой.

– О’кей. У меня есть оранжевый шарф, я тогда его надену.

Позже, лежа в постели, я думаю о Уилфе, о Белль, и у меня крутит живот от излишка алкоголя. Жарко, тонкий слой пота выступает по всему телу. Дважды я встаю, чтобы попить воды, и поспать нормально мне не удается, а значит, утром я проснусь поздно и буду нервничать, пытаясь не опоздать на работу. В зеркале я вижу, что все лицо покрылось прыщами, а глаза опухли. Умывшись холодной водой, спускаюсь вниз.

Мне пришла маленькая коричневая посылка, адрес написан незнакомым почерком, плавным и воздушным, и до боли строгий белый конверт, подписанный Тильдой. Подавив лишние мысли, я кладу их в сумку и иду на работу, время от времени переходя на бег.

Дафна спрашивает:

– Что случилось? Ты выглядишь, как человек, которому необходим крепкий кофе… Или нет, лучше даже горячий шоколад.

– Я сделаю. – Наверное, я сказала это слишком резко.

– Что-то случилось, верно, дорогая? – Она встает со своего места у двери, идет за мной следом на кухню. – Давай сегодня я сделаю. – Забирает у меня чайник и втыкает его в розетку. – Угадай, что я купила? Печеньки «Джимми Доджерс»! Они должны тебя взбодрить.

Что-то вырывается изнутри меня, я так и выпаливаю:

– Прости, я такая бесполезная в последнее время… Моя подруга умерла…

– О господи… Прости, Калли. – Ее лицо тут же приобретает сочувствующий вид. – Я повешу на двери знак «Закрыто», и ты сможешь сесть и рассказать мне все.

Так и происходит. Я рассказываю ей о Белль, о дне, который я провела вместе с ней в Йорке, о том, как она умерла, защищая Тришу. Плачу, Дафна находит для меня бумажные полотенца в кухонном шкафчике и говорит, что она в шоке и не может поверить, что нечто столь ужасное могло произойти. Затем она заваривает кофе, и я рассказываю ей все, что знаю о жизни Белль, о том, как она заботилась о своих пациентах, как купила подарки для Саскии и Альфи, какой завтрак оставила для меня на кухне, со всеми этими белыми салфетками и тюльпанами в вазе. Я продолжаю говорить, пока не чувствую себя опустошенной, и тогда мы с Дафной отвлекаемся на простую дружескую болтовню. Я рассказываю, что Тильда выходит замуж за Феликса и я в каком-то роде против этого и не хочу с ней это обсуждать. Мне сейчас совсем не до ее платья, плана рассадки гостей или медового месяца. Затем Дафна признается, что была вчера на свидании с очередным мистером «Не Тем» из интернета.

– Когда я предложила расплатиться пополам, он зарылся в счет, начал что-то там высчитывать, как Урия Хип[16]… Малопривлекательно.

– А был ли когда-нибудь мистер «Почти тот»? – Я никогда не задавала таких личных вопросов, но из-за моего горя между нами появилась особая близость.

– Ну, да. – Она смотрит в чашку. – Когда-то давно, он теперь мой издатель, женат на дочери лорда, у нее идеальный вкус, идеальные зубы, идеальные волосы.

– Печаль.

– А как у вас с Уилфом?

Мне не хочется, чтобы мне устраивали допрос, поэтому я не говорю, что мы расстались.

– Не очень-то… Думаю, я ему не доверяю.

– Правда? Меня это удивляет… Я бы назвала его юношей, вполне достойным доверия.

– Эй, ну не «юношей» же! Давай сменим тему.

– А! – говорит Дафна. – Я хотела спросить тебя кое о чем. Меня позвали на литературный фестиваль в Данию. Это решилось буквально в последнюю минуту, кто-то не смог поехать. В общем, это на следующей неделе. Могу я тогда оставить тебя за главную в магазине?

Она немного наклоняется ко мне – пальцы у нее большие, похожи на мужские – заправляет за ухо прядь моих волос, упавшую на лицо.

– Конечно, рада помочь.

Время от времени так бывает: Дафна уезжает куда-нибудь, а я остаюсь за главную, провожу ритуал «открытия магазина», открывая все три замка на двери и ощущая дополнительную ответственность, когда заходят посетители. Но потом я вспоминаю – понедельник!

– Когда ты уезжаешь?

– Вторник. Так что тебе надо будет поработать со вторника до пятницы, ничего?

– С удовольствием.

– Ненавижу подобные мероприятия, – говорит она, – но мой издатель, мистер «Почти тот самый» хочет, чтобы я в этом участвовала, ну а Дания мне должна понравиться.

– Скандинавия – эпицентр криминального жанра в мире литературы.

– Конечно. Во всяком случае, я буду среди своих…

За нашими разговорами я совсем забыла про письмо и посылку, которые положила в сумку, и когда Дафна садится обратно за свой стол, я достаю коричневый сверток и, распаковав его, едва не начинаю плакать снова. Это сумка-пчела Белль с запиской от Триши: «Ее мать отдала мне ее вместе с другими вещами. Я подумала, ты захочешь, чтобы она была у тебя».

Белый конверт все еще в сумке, и я осознаю, что избегаю его. Одна мысль о нем вызывает внутри холод. Скрепя сердце я залезаю в сумку, но не успеваю достать его, меня отвлекает Уилф, который заходит в магазин. Он не обращает внимания на Дафну, на книги, даже не пытается притвориться, что хочет что-то купить. Вместо этого он идет к кассе, где стою я. Он кажется потрепанным и изможденным, как будто только что встал с постели. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Три вещи, – говорит он. – Первое – я терпеть не могу всех этих перепадов настроения. Что-то происходит, и ты не говоришь мне прямо. Второе – я зол на тебя. Зол. Потому что ты мне не доверяешь. Третье… Нет, я передумал насчет третьего. Пусть будет два. – Затем он уходит, бросив короткое «Привет, Дафна» перед уходом.

– Да чтоб его, – говорит она. – Тебе бы лучше спросить, что было третье, дорогая. Я умру, если не узнаю.

Но я с ужасом понимаю, что все кончено.

– Не думаю, что узнаю… Наверное, таким образом Уилф хотел сказать, что не придет за следующей книгой Ю Несбё.

– Посмотрим.

Закусываю губу до боли, стараясь сдержать эмоции, и достаю конверт из сумки. Я не хочу открывать его. Где-то в животе появляется мерзкое ощущение тошноты, частично из-за бессонной ночи, частично из-за ссоры с Уилфом, но больше всего – из-за того, что я ожидаю увидеть внутри конверта. «Тильда Фэрроу и Феликс Норберг сочетаются браком 22 июля в церкви Беркшира». Меня приглашают на свадебную церемонию и последующее празднование в загородной гостинице.

21

Стараюсь обмотать шарф вокруг головы, чтобы быть похожей на настоящую мусульманку. Несколько неудачных попыток – и мне это удается, правда, только после обучающего видео на YouTube. Надеваю очки-авиаторы и принимаюсь рассматривать себя со всех сторон. Скарлет просто гений – это работает. Я стала совершенно другим человеком, и меня вдохновляет мысль о том, чтобы играть роль, находясь под прикрытием. Надеваю свободную голубую рубашку и джинсы с кроссовками. Выходя из дома, беру с собой сумку-пчелу.

Чувствую себя неловко, пока жду автобус, хотя никто особенно на меня не смотрит. Еще я переживаю, что Уилф может оказаться поблизости, хотя между районом Уиллесден и этой автобусной остановкой пролегает несколько дорог, да и если я опущу голову, он все равно меня не узнает. Кроме того, я нервничаю, что мусульманки заметят – я самозванка. Возможно, я как-то неправильно повязала шарф или что-то в моей одежде будет противоречить облику настоящей мусульманки. В автобусе женщина в хиджабе садится рядом со мной, и я почти готова к тому, что все раскроется, как только мы посмотрим друг на друга, но ничего не происходит, я сижу не шелохнувшись, читаю книгу, моя рука слегка касается ее.

Последнюю часть пути я иду пешком, дохожу до парка, и дорога ведет меня в лес, земля покрыта пятнами пробивающегося сквозь ветки света, сухими листьями и ветками, хрустящими под ногами. Прохожу мимо людей с собаками, мимо парочек, которые идут, держась за руки, мимо матерей с детьми, как будто я одна из них, безобидный человек на дневной прогулке. Затем я выхожу на открытое пространство, вижу Кенвуд-хаус, белый особняк, раскинувшийся на холме, на восток простирается оранжерея, а на запад – длинный и низкий корпус библиотеки. Я была здесь много раз, приходила посидеть с книжкой, и пока я поднимаюсь на холм по широкой полянке, осматриваю давно знакомые скамейки перед зданием, надеясь приметить красный шарф Скарлет.

Замечаю ее, только когда подхожу совсем близко. На последней скамейке, перед кафе, она низко склонилась над книгой, не пытаясь высматривать меня. Она напряжена, застыла, сосредоточенная на книге, я не вижу ее лица. И все же я нутром чую, что это она, думаю, я бы догадалась, даже если бы она была не в шарфе. Я всегда представляла ее напряженной, словно заряженной электричеством, и такой она сейчас и выглядит. Приближаюсь – и она поднимает взгляд и строго называет меня по имени. Никакой вопросительной интонации, просто констатация факта. В ее голосе нет и намека на то, что наша встреча в некотором роде абсурдна.

– Ты приехала из Манчестера сегодня? – пытаюсь начать нормальный разговор. – Было трудно улизнуть от Люка?

– Да, сегодня утром. Люк думает, что я поехала на обучающие курсы. – Я смотрю на ее руки, она положила их на колени, опустив на книгу. У нее немного обкусаны ногти, кожа грубоватая, неожиданно для работницы салона красоты.

– Так странно наконец встретиться с тобой лично, – говорю я. – Но ты такая же, какой я тебя представляла.

Я ожидала, что мое замечание вызовет какую-то реакцию, возможно, что-то вроде «Правда? Что ты хочешь этим сказать?» или встречный комментарий обо мне, о том, какой она меня представляла. Но она, похоже, совсем не любопытна, смотрит вперед на озеро и парк, на город вдалеке, пока я рассматриваю ее белое лицо в веснушках, пятна на красных губах.

– Я думала, ты не придешь… Ты в последнее время совсем отдалилась.

Она права. Перед смертью Белль я начала сомневаться насчет нашего сайта, а после мне было слишком тяжело, чтобы вообще идти с кем-либо на контакт, я не говорила даже о важных вещах, вроде расставания с Уилфом и свадьбы Тильды.

– Смотри. – Она закатывает рукав и демонстрирует мне три ожога на худеньком предплечье, выпуклые круги неровного красного цвета.

– И еще на спине?

– Верно. Каждую неделю становится все хуже – ожоги, пинки, побои. А сбегу я – что тогда? Буду жить и бояться, что он будет преследовать меня, что сойдет с ума, как Джо Мэйхью. И глупо думать, что полиция сможет защитить меня – не могут они ничего.

– Знаю… Моя сестра выходит замуж за Феликса… – Ожоги Скарлет разбудили мою паранойю.

– Черт.

– Что же нам делать? – Я смотрю на мужчину, который гуляет с маленьким сыном и кидает палочку золотому ретриверу. – Серьезно, Скарлет. Ты говорила о том, чтобы взять ситуацию в свои руки… Но я не понимаю, что ты имеешь в виду. Это кажется невозможным.

Пес подбегает к нашей скамейке, нюхает какие-то крошки у нас под ногами. Я глажу его, но Скарлет вздрагивает и отодвигается, а собака возвращается обратно на лужайку к своим палочкам.

– У меня есть мысль, – говорит она осторожно, как будто еще не решила, рассказывать или нет. – Это тебя шокирует, Калли. Но выслушай меня с холодной головой… Подумай о других вариантах развития событий.

– Расскажи мне…

Она немного наклоняется, и темная прядь волос выпадает из-под шарфа. Сняв солнечные очки, она поворачивается ко мне, и теперь я вижу, что у нее очень яркие голубые глаза. Глубоко посаженные, с темными ресницами.

– Я избавлюсь от Феликса, – говорит она. – Если ты избавишься от Люка. Мы заключим сделку.

– Не понимаю…

– Думаю, ты все понимаешь. Я хочу сказать, что я готова разобраться с Феликсом, чтобы спасти твою сестру, но ты должна сделать то же самое и для меня. Никто не найдет следов, потому что я никак не связана с Феликсом, у меня нет мотива, ничего, и то же самое между тобой и Люком.

Ее голос изменился, он звучит решительно, как будто она не спрашивает меня, а уже приказывает, что делать. И я боюсь услышать ответ на свой вопрос.

– Что ты имеешь в виду, в смысле «разобраться»?

– Я имею в виду убийство, которое предотвратит другое убийство. Убить, чтобы спасти жизнь…

Я отпрянула, мне хочется от нее отвернуться.

– Это сумасшествие. Так бывает в фильмах, но не в жизни.

– Подумай хорошенько… Женщины погибают каждую неделю, потому что ничего не делают, потому что позволяют этим ублюдкам делать то, что им вздумается. Так не должно быть, тем более люди вроде нас с тобой не бессильны. – Она кладет грубую ладонь на мою руку и понижает голос: – Знай, Белль была согласна со мной, смотри, что она сделала для нас.

Она нагнулась, чтобы достать кожаную сумку из-под скамьи, и положила ее себе на колени.

– Вот… – Я заглядываю туда и вижу несколько шприцов и коробочек с чем-то медицинским.

– Я принесла их, чтобы показать, чтобы ты знала, что Белль тоже участвовала в этом. Она украла все это из Йоркской больницы.

– Я не могу поверить… Я не верю, что Белль поступила бы так.

– Тебе придется поверить, эти медикаменты и шприцы – прямое доказательство. Это диаморфин, если ввести его в вену, он убьет человека за несколько минут.

Я чувствую, что вот-вот упаду в обморок от ее слов. Она на пределе, совсем сошла с ума, и, глядя на нее, ссутулившуюся, с ледяным взглядом, я вполне верю, что она говорит серьезно.

– Это еще не все, Калли… Я знаю, кто такой Феликс. Ты оставила достаточно подсказок, и имя у него необычное, а я читаю газеты. – Она кладет книгу в сумку, собираясь уходить, и говорит, что позаботится о Феликсе, а потом найдет способ сообщить мне о Люке, чтобы я смогла выполнить свою часть сделки.

Она поворачивается, чтобы уходить, и я говорю:

– Подожди, давай пойдем вместе…

– Нет. Я сказала все, что хотела, нам больше нельзя разговаривать, не сейчас. Но вот, возьми, присмотри за этим. – Она достает пакет из кожаной сумки, передает его мне, а затем уходит, мимо лавочек и направо, по дороге, которая ведет к стоянке.

Я заглядываю в сумку и вижу, что она дала мне диаморфин и три шприца. Снимаю оранжевый шарф, заталкиваю его в сумку-пчелу и понимаю, что все это время недооценивала Скарлет. Она окончательно свихнулась, и я думаю, не стоит ли пойти в полицию. Как бы мне хотелось, чтобы Белль была со мной и я могла спросить ее совета. Возможно, она посоветовала бы мне расслабиться, сказала бы, что не крала шприцы из Йоркской больницы, что Скарлет фантазерка и самое лучшее – просто перестать с ней контактировать. Иду вниз по холму, через лес, и вдруг чувствую себя такой одинокой: Белль умерла, Скарлет сошла с ума, Уилф больше не со мной, и даже Дафна уезжает в Данию.

Когда я дохожу до автобусной остановки, то выбрасываю пакет с шприцами в мусорку.

22

Звоню Тильде. Отгоняю от себя мысли об иглах, диаморфине и убийствах, игнорирую и истерическое письмо Скарлет (теперь я думаю, что оно именно такое).

Наконец, она отвечает, но как-то рассеянно, как будто слушает меня только вполуха. Искренне, насколько это вообще возможно, спрашиваю ее о приготовлениях к свадьбе, говорю, что жду не дождусь, когда же Феликс станет моим родственником. Спрашиваю, стала ли мама спокойнее на этот счет (она общается с Тильдой холодно и спрашивала, уверена ли она насчет Феликса и женитьбы). Тильда подтверждает это, сообщая, что «мама начинает свыкаться с этим».

– Она примет его, – говорю я. – Я же приняла.

– Погоди минутку.

Судя по глухой тишине, она прикрыла трубку рукой, и когда она возвращается к телефону, голос у нее становится почти дружелюбным.

– Тут у нас Лукас… Брат Феликса. Приехал из Франции. Хочешь прийти к нам на ужин?

– Разумеется! – Меня переполняет облегчение, Тильда как будто решила подыграть мне, моему новому подходу. Жизнь становится похожа на обычную.

Надеваю новые черные джинсы, яблочно-зеленый шелковый топ (ухватила его в модном магазине в Хокстоне) и замшевые ботильоны, снова делаю смоки айз с бледной помадой и выдвигаюсь. На Керзон-стрит дверь открывает Лукас, встречая меня легким рукопожатием и поцелуем в щеку.

– Привет, – говорит он. – Ну, как тебе, становиться частью клана Норбергов?

Он говорит более широко и свободно, чем Феликс – настоящий американский акцент, он не проглатывает «р» в фамилии Норберг – тогда как Феликс больше похож на скандинава, его английский сложно охарактеризовать.

– Ты первый член клана, кого мне довелось встретить, не считая, конечно, Феликса. – Протягиваю ему бутылку «Стронгбоу» (кажется, что он здесь за хозяина), на что он отвечает:

– Смелый выбор. – И наполняет стакан.

Я оценивающе смотрю на него. Волосы светлые, как у Феликса, но гуще и вьются, а глаза того же металлического серого оттенка. В целом он не похож на брата: у него творческий стиль в одежде, нагловатые манеры и коричневая борода, как у хипстера.

Феликс и Тильда не дома, они вышли за вином и возвращаются, когда я говорю Лукасу:

– Значит, ты архитектор и работаешь во Франции?

Феликс целует меня и говорит:

– Ты такая стильная в последнее время. – От этого я чувствую себя особенной, точно так же, как это было в «Уолсли». Тильда делает то же, что и всегда – плюхается на диван и обнимает розовую подушку (одна из немногих вещей, выживших после перестановки, которую устроил Феликс).

– Ну? – говорит она.

– Что «ну»?

Она картинно проводит рукой по воздуху:

– Я о квартире, конечно, что ты думаешь?

Сажусь рядом с ней, она кладет свои босые ноги мне на колени.

– Не знаю… Немного… Как в психбольнице. Или в холодильнике.

– Так и знала! – Она бросает взгляд на Феликса, он же поднимает брови и добродушно улыбается нам.

– Я думаю, это великолепно, – говорит она. – Так шикарно и продуманно. Внимание к деталям – потрясающее.

– Не сомневаюсь… Где же весь твой хлам? Старые шариковые ручки, всякие веревочки, журналы, ненужные провода, вот это все?

Она машет рукой, словно отгоняя муху.

– Нет его больше, Калли… Сгинул.

На долю секунды я ассоциирую себя со всеми этими веревочками и чувствую их боль.

На кухне братья Норберги делают блюдо из кальмаров, которых купили на рынке. Лукас берет нож и раскладывает кальмаров на доске.

– Могу я дать совет? – Феликс говорит, перекладывая и выравнивая кальмаров. – Если ты положишь их вот таким образом, будет легче убрать щупальца.

– Ну, поехали…

– А потом сделай надрез под глазами, вот тут… И вытащи жилу…

– Эй, Феликс… Я знаю, знаю!

Лукас выходит с кухни, садится к нам со словами:

– Я оставлю ему возможность сыграть в шеф-повара. В конце концов, это его кухня. Как ты это терпишь, Тильда?

– О, ну все не так плохо. – Замечаю в ее голосе некоторую неуверенность.

– Правда?

– Ну… К нашей поездке на Мартинику он подготовил презентацию в Power Point и показал ее мне – еще до того, как мы поехали! Там было расписано, что мы будем делать каждый день…

Смеемся, а Феликс пожимает плечами и говорит:

– Пожалуйста, друзья, смейтесь надо мной, если вам так хочется, но путешествие вышло превосходным, не так ли, дорогая?

Она мурлычет в ответ:

– Да, дорогой. И прекрасно спланированным… Мне понравилась твоя презентация.

Меня перекосило от «дорогой» и «дорогого», и я повернулась к Лукасу.

– Расскажи про свою работу. – Тильда просит, чтобы он принес свои эскизы из спальни.

Лукас возвращается с тремя рулонами плотной белой бумаги, которую разворачивает на известняковом полу, по углам положив по книге, а я опускаюсь на колени рядом, в ту же секунду зачарованная уверенными плавными линиями, аккуратной штриховкой, мазками акварели. Это проект дома в холмистой местности, внизу подписано «Прованс».

– Красота. – И я это от всей души.

– Деревянная отделка идеально сочетается с окружающим пространством, – говорит Лукас. – С течением времени она станет серебряно-серой от погоды, кроме того, я подчеркнул взаимодействие внешнего и внутреннего – внутри коридор, словно мост, ведет из двухэтажной кухни к балкону, проходя через гостиную. Стеклянные стены по двум смежным сторонам – на юг и на запад.

– И кто будет жить там? Ты?

– Увы, нет. Я разработал проект для одной пары, они британцы. – Он произносит слово «британцы» с акцентом. – Это будет их второй дом.

– Это другой мир, – говорю я. – Ты видел это, Феликс?

– О да. – Он не поднимает взгляда, и я чувствую, что он хочет посоревноваться – кальмар Феликса против эскизов Лукаса.

– Это мой первый дом. До сих пор я занимался только всякими пристройками и перепланировками, дополнительно подрабатывая учителем… Но он еще не построен. Мы сейчас закладываем фундамент…

– Рисунки прочь, – говорит Феликс, – ужин готов…

Лукас сворачивает бумагу, а Феликс ставит блюдо посреди обеденного стола.

– Кальмар с чили и мятой…

– Выглядит восхитительно… – Тильда ведет себя, как примерная женушка, награждая его взглядом, полным восхищения. Она обходит стол, выравнивая ножи и вилки, расставляя бокалы для вина на нужные места.

– Гляди-ка, ты превращаешься в Феликса, – говорю я, и она отвечает мне угрожающим взглядом.

После ужина Лукас развлекает нас, рассказывая о супругах, которые заказали ему дом.

– Оба корпоративные юристы, денег у них так много, что не знают, куда тратить. Он немногословен, бережет красноречие для зала суда, она одна из тех миниатюрных хрупких женщин, которые играют в теннис перед завтраком…

– Впрочем, у них хороший вкус, – говорю я. – Раз они наняли тебя.

– Да… Это самое главное. Но я переживаю, что этот прекрасный дом будет стоять пустым большую часть времени – они постоянно работают… Это здание придумано, чтобы его использовали, для жизни в нем. И все же я благодарен, с позиции художника я еще никогда не был так вовлечен в работу, не чувствовал такой отдачи…

Феликс сидит неподвижно, уставившись на кальмара, пока Лукас болтает о Франции, об архитектуре и своих стремлениях, и я почти сопереживаю будущему зятю, едва ли он сможет так заливаться соловьем о чудесах хеджирования или о своих планах заработать побольше денег. В какой-то момент он произносит:

– Кто хочет шоколадный мусс? Я приготовил его заранее.

И Тильда отвечает:

– Вкуснятина! – Это наводит меня на мысль, что в последнее время все их разговоры наедине похожи на этот: что-то ребяческое, банальные комментарии насчет еды и готовки, иногда разговоры об отдыхе. И тут мне в голову приходит захватывающая мысль: если я снова украду флешку Тильды, то, быть может, узнаю ее версию этого вечера и реакцию Феликса на добродушное хвастовство собственного брата. И узнаю ее отношение ко мне. Говорю себе: «Да, так я и сделаю, и если этот вечер окажется безобидным, без всяких зловещих деталей, я забуду обо всем, забуду всю эту ерунду с controllingmen и жуткое предложение Скарлет». Как будто проводя научный эксперимент, я спрашиваю:

– Ну, Лукас, а какими вы с Феликсом были в детстве? Ты всегда был более творческим братом?

– Как бы это сказать? Я всегда был, во всех смыслах, более дорогостоящим братом – черчение, рисование, бейсбол, футбол – и в целом шумным. А старший брат в нашей семье был наблюдателем: всегда следил за всем, ни с кем не делился своими мыслями, планировал что-то сам по себе. – Взгляд Лукаса лениво перемещается от Тильды ко мне, мягко приглашая нас подыграть ему, он лишь единожды смотрит на Феликса, но в эту секунду его лицо напрягается, и Феликс аккуратно сдвигает бутылку вина вправо на три сантиметра.

– Калли тоже наблюдательница, – говорит Тильда. – Вы с Феликсом в этом похожи.

– Что? Похожа на Феликса! Ну нет, совсем нет…

– Ну спасибо, – Феликс говорит это сухо и слегка смеясь.

– Нет, я просто хочу сказать, что, хотя мы оба наблюдательны, ты лидер, деятель, добиваешься своего. Я, скорее, следую, как овечка.

– Ты не овечка, – говорит Лукас. – Ты симпатичная темненькая пони…

– А я какое животное? – спрашивает Тильда.

И мы с Лукасом одновременно говорим:

– Белая бабочка…

– Значит, точно так, – добавляю я. – Но что про Феликса. Кто он?

– Змей, – говорит Лукас, демонстрируя голосом, что это шутка. Феликс делает вид, что ему смешно.

Потом мы рассыпаемся в комплиментах шоколадному муссу, и Лукас возвращается к обсуждению их детства. Феликс, как мы узнаем, никогда не имел склонности к архитектуре, но он исключительно способный строитель и возвел дом на дереве в их саду.

– Помнишь? – говорит Лукас. – Как ты все планировал! Думаю, целый год выверял план вплоть до малейшей детали, а потом покупал все нужные материалы и инструменты на скопленные карманные деньги…

– Это я и имела в виду, – говорю я, – что Феликс…

– Тоже неплохой, – произносит Феликс и уходит на кухню, загружает посудомоечную машину, оборачивая чистые тарелки в пленку.

Наблюдаю за этим и думаю: «Это нормально – быть странным, Феликс. Я не буду осуждать тебя сейчас. Во всяком случае, пока не проверю ту флешку».

23

Утро вторника, и я в книжном за главную, пока Дафна занимается раскруткой себя как автора в Копенгагене. Так странно и тихо, когда ее нет, потому что обычно ее присутствие ощущается, даже когда она молчит: истязает клавиатуру, пьет кофе, стучит ногой по половицам. Тишина, непривычная, слегка пугающая, дает мне возможность сделать пару важных дел: я сортирую новые книги, звоню маме, которая уже в курсе последних событий и говорит: «Не уверена насчет этой свадьбы… Мы даже не знаем его как следует…» – но соглашается приехать в Лондон, чтобы прикупить что-то, что можно будет надеть на торжество. Потом я захожу онлайн и, хотя я собиралась избегать controllingmen, все же открываю страницу. Местные обсуждают Джо Мэйхью и Беа Санытос, некоторые люди считают, что он приложит все усилия, чтобы убийство сочли непредумышленном, будет молить о том, чтобы уменьшили меру наказания.

Он скажет, что был в депрессии, что из-за психических отклонений не может отвечать за свои действия, – пишет некто под ником Лимон-и-лайм. – Отправится в больницу, где будут следить, чтобы он не совершил суицид. Этот трус пытается выпутаться».

Я согласна. Хочу, чтобы его судили как следует, за умышленное убийство.

Пролистываю новости, читаю, и тут раздается звон колокольчика, означающий, что пришел покупатель. С удивлением вижу Лукаса. Моя небрежная полуулыбка должна продемонстрировать ему, что я заинтригована: что же может заставить такого изысканного человека добраться аж до Уиллесдена. Я подпираю подбородок тыльной стороной ладони, надеясь, что всей своей позой показываю, что работа здесь – увлекательное хобби, а не нужда в финансах. Возможно, я только зря трачу время. Он говорит:

– Я решил забежать посмотреть, что у вас есть по архитектуре.

– Ты мог бы поехать в центр Лондона. В «Уотерстонз» или «Фойлз», например.

– Но тогда я не смог бы повидаться с тобой. И смотри, что я принес.

У него с собой бумажный пакет с двумя картонными коробочками с салатом и небольшими вилочками из бамбука.

– Горошек и мята с сыром фета, – говорит он. – Тильда сказала, что у тебя будут проблемы с обедом, потому что начальница в отъезде.

– Я взяла с собой сэндвич с сыром и мармайтом, но твой салат выглядит куда привлекательнее.

Приношу для него стул из подсобки, мы садимся и едим, он говорит:

– Что ж, теперь у тебя есть возможность расспросить меня о моем своеобразном брате, вчера на ужине я сразу так и понял – ты умираешь от любопытства: все эти попытки копнуть глубже, вопросы про детство.

Тут я вдруг начинаю нервничать, ощущение, что Тильда и Феликс его нарочно подослали. Но он ест салат с такой, я бы сказала, искренностью и смотрит на меня прямо и безмятежно.

Он, конечно, прав – я отчаянно жажду информации. Всю неделю я переключалась между двумя крайними режимами. Меня то переполняет тревога из-за письма Тильды и подтверждений того, что Феликс действительно опасен. Те синяки, ваза. То я начинаю думать о хорошем Феликсе, странном, но добром, влюбленном Феликсе. И теперь в моем распоряжении есть Лукас. Здравомыслящий и легкий в общении Лукас.

– Я просто хочу знать, что моя сестра в безопасности. – Я решила говорить начистоту. – Какими были его предыдущие отношения? Он рассказывал мне о Франческе, журналистке.

– Почему ты думаешь, что Тильда может быть в опасности? – Теперь он смотрит не на меня, а на еду, перемещая ее вилкой по тарелке, и у меня складывается впечатление, что да, все-таки у них с Тильдой и Феликсом состоялся предметный разговор обо мне. Это они его подослали.

– Я не знаю… У Феликса сильный характер. Все должно быть так, как он хочет.

– Ты права, думаю, он довольно властный. И по этой причине мы часто не ладим. Ты видела, как это было, даже когда речь шла о чем-то вроде кальмара – он просто не дал мне приготовить его, как я хотел, взял все в свои руки.

– И ты позволил ему это сделать…

– Это самый простой способ общаться с моим братом – просто дай ему взять все под контроль.

– Мне нужно спросить кое-что очевидное…

– Что происходит, если идешь ему наперекор?

– Да… Хотя я никогда не видела, чтобы Тильда шла ему наперекор.

Он откладывает коробочку с салатом к кассе, смотрит на меня прямо, как будто говоря: «С едой покончено, теперь поговорим серьезно».

– Ну, он иногда впадает в мрачное состояние духа. Очень много гнева… Где-то в глубине, не на поверхности, даже когда повод незначительный. Когда мы были детьми, это могло быть что угодно: однажды я пошел в домик на дереве без его разрешения и переставил вещи… Он страшно разозлился, на несколько недель. Недель! И искромсал мою футбольную форму ножницами, мою любимую футболку. – Он улыбается, как будто это воспоминание приятное, а не ужасное.

– А что было с Франческой? Как она справлялась с его настроением?

Он морщится.

– Бедная Франческа. Она была так влюблена… Что не удивительно, кстати. Женщины влюбляются в него постоянно. Он всегда был более симпатичным, чем я, какая-то особая харизма, полагаю.

Я в затруднительном положении. Я не могу сказать: «О нет, Лукас, это ты более привлекательный!», – потому что это не так. Да, Лукас более утонченный, улыбчивый, с ним легче найти контакт, но я могу понять, почему женщин больше тянет к Феликсу, с его идеальными чертами лица и таинственным, непостижимым нутром. Уже сам тот факт, что он говорит гораздо меньше Лукаса…

– Феликс немного похож на Макса из «Ребекки», – говорю я. – То есть, он такой же, притягательный…

– Франческа тоже так думала. Она всегда старалась ему угодить, быть такой, какой он хотел ее видеть: идеально одетой, с хорошими манерами, сдержанной. Она была обречена на провал. Становилась неосмотрительной, самоуверенной. И ей не хватало чего-то, что нужно было Феликсу. Это сложно описать, но, я думаю, Феликс хочет, чтобы женщина была произведением искусства, как идеальная картина… И твоя сестра ближе всего к этому. Она невероятно красива. Она как будто… Как Венера…

– Мы с тобой обычные люди. А они из какого-то другого мира… – Я осознаю, что мы говорим о Феликсе, как об интересном персонаже какой-нибудь книги, обсуждаем его поверхностно, не пытаясь исследовать его темную сторону, и хочу спросить: «Но опасен ли он с физической точки зрения? Вредил ли он как-то Франческе? Не является ли это истинной причиной их расставания?». Но Лукас такой добродушный и положительный, что мне тяжело так напрямую спрашивать, не является ли его брат монстром. Я только оставляю зацепку, сказав:

– А если бы Франческа была здесь, что бы она сказала о Феликсе?

– Что он разбил ее сердце… Сделал несчастной, и ей трудно двигаться дальше. – Он берет салат и снова принимается за еду. Я не хочу больше давить на него, так что я выбираю другую реплику.

– Ты с ней видишься?

– Нет, к сожалению. Она впечатляет. Очень образованная. Мне она нравилась.

– Она все еще в Великобритании? Работает тут?

– Думаю, да. Она корреспондент американской газеты в лондонском офисе. Но она часто путешествует. Вела репортажи из Ливии и Сирии…

Я сохраняю эту информацию в голове, думая, что придет время, когда мне понадобится найти Франческу, чтобы выяснить правду.

Лукас вытирает рот тыльной стороной ладони и говорит:

– А теперь ты можешь рассказать мне про Тильду. И, раз уж мы собрались расспрашивать друг друга о родственниках, я могу взять с тебя пример: какими были ее предыдущие отношения?

Он застиг меня врасплох. Я не думала, что у него могут быть сомнения насчет Тильды, и слышать собственные слова, вернувшиеся бумерангом, немного дико – они звучат так враждебно.

– Прости! Это было грубо с моей стороны.

– Не извиняйся. Это вполне справедливо. Хочу сказать, свадьба ведь большое дело. Конечно же, мы хотим знать…

– Ну, у Тильды было много парней, но они приходили и уходили. Я не знала никого из них… Ничего похожего на отношения с Феликсом. Он первый, кого она действительно включила в свою жизнь, и это удивительно – видеть, как она ведет себя с ним, как она входит в роль восхищенной женушки. Я никогда не видела ее такой влюбленной с тех пор, как она втюрилась, будучи подростком, в парня по имени Лиам Брукс… По правде говоря, я знаю, что спустя много лет они все еще продолжают общаться, и я думала, что она вернется к нему. Но теперь она с Феликсом, и я вижу, что он «тот самый». Он ее будущее, а Лиам – прошлое.

Складываю руки перед собой, на прилавок у кассы, роняю голову и закрываю глаза. Меня неожиданно поражает контраст между жестокими признаниями Тильды, записанными на флешку, и тем, как блекло я описала все Лукасу. Глубоко внутри я понимаю, что просто подавляю беспокойные мысли насчет Феликса, пытаясь слепо верить в лучшее.

Лукас дотрагивается до моей руки.

– Эй, что такое?

Я поднимаюсь, распознав жалость в его голосе, понимая – он думает, что я завидую Тильде!

– О, ничего. Как ты и сказал, свадьба – это большое дело.

– Да. И поэтому я должен спросить – у твоей сестры было столько парней – почему же ничего не получалось? Она убегала при первых признаках разлада? Или всегда была влюблена в этого парня, Лиама?

– Я так не думаю, Лукас. Думаю, она, скорее, хотела найти кого-то не похожего на Лиама, но она очень избирательна. Возможно, она всю жизнь ждала Феликса. Ей нужна его сила…

– Что ж. Думаю, мы просто должны позволить Тильде и Феликсу жить так, как они живут, они хорошо подходят друг другу, и я никогда не видел, чтобы Феликс был так привязан к девушке. Он любит ее.

Я думаю: «И все же тебя прислал Феликс, это часть его плана, чтобы перехитрить меня».

Он встает, расправляя грудь.

– А теперь… Покажи мне книги по архитектуре.

Дома я набираю «Франческа, Ливия, Сирия» и выясняю, что ее зовут Франческа Морони. Она пишет о политике в Британии и Европе, иногда делает репортажи о вооруженных столкновениях и войнах. Я думаю о старых добрых временах, когда Тильда рассказывала, что пойдет за Лиамом, когда он вступит в «Врачи без границ». Сейчас я знаю, что ей не хватило бы смелости, у нее нет отваги Франчески Морони.

Перехожу в «Google Картинки» и вижу страницу, полную фотографий молодой женщины с копной темных волнистых волос, которые убраны назад в путаный хвост, когда она находится в зонах конфликтов, или струятся, броско обрамляя лицо – во время церемоний вручения наград. У нее впечатляющая внешность: большие карие глаза, полные губы, телосложение крупное, но на мой взгляд, она красавица. Ничего в ней не выдает «несчастную Франческу» из описания Лукаса. На одной из фотографий какого-то мероприятия она в сияющем вечернем платье красного цвета оживленно беседует с мужчиной, в котором я узнаю министра иностранных дел. На другой, из телевизионного репортажа, она стоит в бронежилете на пыльной и грязной дороге, в руке у нее записная книжка, а сзади – трое сутулых мужчин в капюшонах с оружием в руках. Когда Лукас сказал, что «бедная Франческа» тем не менее впечатляет, я не до конца поняла, что он имел в виду.

Но теперь я вижу, что, как он и предположил, в ней нет сдержанности, и, чтобы сочетаться с представлением Феликса об идеальной женщине, ей нужно было бы полностью переделать себя. Мне странно, что такой сильный человек попытался сделать это. Если такое случилось, то это прямое доказательство влияния Феликса. Не могу с собой ничего поделать, открываю ноутбук и берусь за «Досье», пишу о Франческе Морони. Я бы хотела, чтобы она была тут, чтобы я могла поговорить с ней прямо сейчас, убедиться, что Тильде не навредит свадьба с Феликсом. Если бы я только могла просто пойти на Керзон-стрит и поспорить с Тильдой об этом, но она не даст мне этого сделать. Она будет защищать Феликса, а меня снова исключит из своей жизни. Также я пишу:

Я бы хотела проверить флешку, чтобы узнать, не добавила ли Тильда что-то еще к тому письму. Но я не могу. Она будет в квартире вплоть до свадьбы и заметит, если я заберу ее. Придется подождать, пока они не уедут в свадебное путешествие.

24

В церкви святого Грегори в Беркшире довольно мило. Она построена в нормандском стиле, посреди кладбища со старыми покосившимися надгробиями, имена на которых стерты ветром и частично спрятаны подо мхом. Перед церемонией я прогуливаюсь по кладбищу, пытаясь различить буквы, представляя себе Эмили Джейн Гуд, почившую в тысяча восемьсот тридцатом в возрасте двадцати одного года, или Генри Ватсона, погибшего в тысяча восемьсот девятом где-то вдали от родины в возрасте двадцати девяти. Думаю и о тех, кому удалось дожить до старости, например, об Эрнсте Норвуде Ричардсоне девяноста трех лет от роду, похороненного вместе с десятком потомков: теперь статуя скорбящего ангела будет вечно охранять его покой. Сажусь на ветхую скамейку у стены, понимая, что скучаю по Уилфу. Хочу, чтобы он был здесь сегодня, чтобы не было всей этой истории с «Мэйл». Рядом с ним, таким большим и простым, мне было бы комфортно, а мне нужен комфорт. Я потеряла ориентацию в пространстве, сегодняшнее событие практически отправило меня в нокаут. Не могу понять, рада ли я за сестру, или же она теперь на пути, который ведет ее прямиком к смерти.

Мама держит путь ко мне, идя мимо могил и шатаясь на высоких каблуках, я улыбаюсь ей, чувствуя прилив нежности. Я помогала выбрать шифоновое платье в цветочек с неровным подолом, которое сейчас на ней, и ярко-розовую шляпку. Немного беспокоюсь из-за ее татуировки на лодыжке, но она не так плоха, как я опасалась.

– Ты выглядишь чудесно.

Отмечаю, что ее лицо выглядит свежо и молодо. Когда мама перебирает с алкоголем, оно слишком румяное, но не сегодня.

– Ты тоже, дорогая.

Я одета в то синее платье, которое мне купила Дафна, и в замшевые ботильоны. Не хотелось приобретать ничего нового.

– Старшие Норберги уже приехали, прямиком из Бостона, познакомься с ними. Эрик и Алана. Они, вроде бы, очень милые…

Она берет меня за руку, поднимая со скамьи, и мы присоединяемся к мистеру и миссис Норберг у входа в церковь. Оба легко целуют меня в щеку в качестве приветствия – я ведь буду теперь частью их семьи. Эрик отмечает, что церковь очень красивая, а Алана произносит легким отстраненным тоном, который звучит величественно, как будто она королева Швеции: «Мы так рады за Феликса и Тильду». Она в простом бежевом платье из шелка, без шляпы, а ее супруг выглядит шикарно в темном костюме по фигуре. Они подтянутые и высокие, из-за чего мы со своими округлыми формами и шифоновым платьем выглядим на их фоне безвкусными провинциалками. Появляется Лукас, чтобы проводить всех в церковь, нас отправляют к той части, где сидят родственники невесты, а Норберги устраиваются позади Феликса. Он поворачивается к родителям, рука расслабленно лежит на спинке скамьи, что совсем не передает напряжения во взгляде его серых глаз, который нервно скользит по церкви, проверяя, все ли на месте – стены, крыша, люди.

Свадьба очень маленькая, по десять человек с каждой стороны. Узнаю Пейдж Муни (вот теперь у нее точно ожирение, она одета в нечто из зеленой синтетики со множеством рюш) и Джейкоба Тинна (узнаю его, потому что видела на экране), но больше никого. Гости Феликса все одного племени – финансисты, прилизанные и аккуратные. Я кладу голову маме на плечо, как делала в детстве, и она отзывается:

– Чип-чип.

– С Тильдой все будет хорошо? – спрашиваю я.

– Будем надеяться.

– Мне нравится церковь.

Она простая и старинная, воздух внутри тяжелый, наполненный холодным ароматом дождя и камня.

– Тебя здесь крестили. Моих родителей обвенчали…

– Тильда говорила… Так странно, что я не знала.

Начинает играть свадебный марш, и мы встаем, чтобы посмотреть на невесту, но то, что я вижу, вызывает двойственные чувства. Она, без сомнения, прекрасна в простом атласном платье с длинными рукавами, у нее в волосах маленькие белые цветы, что-то в ее образе напоминает мне «Сон в летнюю ночь». Но сердце пропускает удар при виде этих длинных рукавов, которые закрывают бог знает что. А еще в оцепенение меня вводит мужчина, который стоит рядом с ней, поддерживая под руку, и я поворачиваюсь к маме и спрашиваю:

– Она тебе говорила? – На что мама качает головой.

Лиам Брукс ведет мою сестру под венец, слегка сдерживая улыбку, и им так легко и комфортно вместе, что кажется, они родственники. Он выглядит точно таким же, каким я видела его десять лет назад, честное, слегка вытянутое лицо, расслабленная походка. Он оставляет Тильду напротив Феликса, чтобы те произнесли клятвы, и, скользнув на скамью позади меня, шепчет:

– Привет, Калли.

– Я не знала, что вы с Тильдой до сих пор так тесно общаетесь, – шепчу я в ответ.

Так тихо, что я едва его слышу, он говорит:

– Я всегда был для нее страховочным тросом.

Когда служба начинается, я думаю «Вот он, этот момент». Она произносит ясным и уверенным голосом: «Этим кольцом я скрепляю наш брак». Стараюсь вдохновиться атмосферой дня, несмотря на то, что часть меня напугана и словно пребывает в свободном падении. Я поставлю на первое место желания сестры. Думаю: «Я буду приветлива с Феликсом, дам ему шанс. По крайней мере, до тех пор, пока не украду ту флешку после свадьбы». Тильда и Феликс уедут на Санторини на неделю. Кажется, это какой-то греческий остров.

Священник произносит: «Теперь я объявляю вас мужем и женой». Ну вот и все, пути назад нет, я борюсь с тошнотой и улыбаюсь им, идущим от алтаря к нам. Их глаза сияют, Тильда громко и счастливо смеется, чуть подпрыгивая, а рука Феликса крепко обнимает ее. Все, как на обычной свадьбе. Пока мы не выходим из церкви и не натыкаемся на трех фотографов, слоняющихся поблизости: два неряшливых мужчины средних лет и девушка, которая производит впечатление крутой в своих черных джинсах и футболке. Феликс вздыхает: «Да что ж такое», – и Лукас выходит вперед и говорит, что они могут сделать только пару фотографий, добавляя: «Пожалуйста, уходите, позвольте Феликсу и Тильде насладиться их днем». Никто не ожидает, что они и правда оставят нас в покое, но все-таки они уходят, девушка машет нам на прощанье, перекидывая камеру через плечо и забираясь в старый спортивный автомобиль с открытым верхом.

– Сволочи, – говорит Лукас. – Как они прознали?

– Они всегда знают. – Я думаю про Уилфа.

Празднование проходит неподалеку, в загородном отеле эдвардианской эпохи: это груда из серого камня с окнами в широких нишах и шершавыми стенами, с недавно постриженной травой, которая простирается аж до Темзы. Погода облачная, ветреная, но погожая, и шампанское подают на лужайке. Беру бокал и обнаруживаю себя в небольшой группе, состоящей из мамы, Норбергов-старших и друзей Феликса, двух дорого одетых мужчин. Они говорят не о свадьбе, не о том, как великолепна Тильда, а о международном кризисе и перспективах Европы. Друзья Феликса задают вопросы Эрику, авторитетному экономисту, тогда как Алана вежливо улыбается, улыбка эта выглядит отточенной, она явно доводила ее до идеала многие годы. Эрик держит в руке бокал шампанского и размахивает им. Помогая себе широкими движениями руки, он вещает о падении министерства финансов Греции и евро. Другой рукой он слегка касается спины супруги, только палец иногда чуть дергается. Я задаюсь вопросом: вот она, модель отношений Тильды и Феликса, во всяком случае такая, какой ее видит Феликс? Несмотря на то, что Тильда с недавних пор стала вести себя как образцовая женушка, я не могу представить, чтобы она подчинялась кому-то в течение долгого времени. Это не в ее характере.

Я ускользаю оттуда, но меня настигает Пейдж Муни, огромное лаймовое привидение, балансирующее на серебряных сандалиях на шпильке в пятнадцать сантиметров. Ногти на ее ногах покрашены в зеленый, аккуратно и профессионально, но нанесен этот маникюр на неровные пальцы, изгибающиеся друг к другу под странными углами.

Она награждает меня большим и влажным поцелуем в щеку.

– Калли! Ты так хорошо выглядишь… Так изменилась!

– Пейдж! А ты все такая же, как прежде! – Я не стала добавлять «только еще толще». – Как дети?

И она подробно рассказывает мне про десятилетнего Харрисона, который начал учиться играть на барабанах, про восьмилетнюю Эдди, которая хочет стать актрисой, как тетушка Тильда, и про пятилетнего Франки – ему с трудом дается учеба, но он отлично справляется в новой школе. Она все болтает и болтает без конца, объясняя, что Робби очень расстроился, что не смог приехать на свадьбу из-за того, что его сестре исполняется тридцать лет, и что она, Пейдж, невероятно удивилась, когда Тильда позвала ее к себе на свадьбу, но жалко, что нет подружек невесты, ведь ей так хотелось побыть подружкой невесты, и она огорчена, что редко видится с Тильдой, и очень, очень рада, что та решила наконец свить гнездышко, ведь всегда были сомнения, в ее ли это духе.

– Если ты понимаешь, о чем я…

– Не уверена.

Она начинает говорить восторженно и с придыханием.

– Ну! Я бы не удивилась, если бы она в итоге завела девушку…

Я бросаю на нее тяжелый взгляд и выплевываю, понимая, что вот из-за такого бреда Тильда и перестала с ней общаться:

– С какого хрена ты это решила?

– О, ну не знаю, – она смотрит куда-то наверх, в поисках вдохновения, наверное. – Просто, судя по тому, как она общалась с нами, когда у нас была группа… Она ведь была такая тактильная, любила прикосновения и поцелуи.

– А ничего, что она тогда была влюблена в Лиама…

– Я знаю! И он вел ее сегодня к алтарю. Что ты на это скажешь? Думаю, она никогда его не любила на самом деле, это все было только напоказ, или, может быть, она была влюблена в его образ – врач, герой, все такое.

– Это было на самом деле, Пейдж. Ты ведь сама видела все, когда он ее отверг. У нее был нервный срыв.

– Ох, возможно, я ошибаюсь… Обычно так оно и есть. А может, я не помню ничего, кроме того, что мы тогда ее просто обожали.

Не могу больше выносить ее идиотизм и придумываю отговорку, сказав, что пойду искать Тильду. На деле же я ищу Лиама. Столько всего хочется у него спросить: сбылись ли его мечты? Нравится ли ему быть врачом? Оглядываюсь вокруг, но не вижу его среди гостей. Я хочу, чтобы он сказал мне – с Тильдой все в порядке, она не ошиблась в Феликсе. Лиам, которого я помню, был здравомыслящим человеком с хорошим чутьем. А еще думаю, что Тильда наверняка доверяла Лиаму и была с ним откровенна так, как никогда не бывала со мной.

Замечаю его на террасе, он разговаривает с Тильдой, и меня вновь поражает то, насколько им комфортно друг с другом. Подхожу ближе, и Лиам говорит:

– Боюсь, мне нужно идти, Калли, но было приятно с тобой повидаться. Мне жаль, что я не могу остаться подольше.

– Лиаму нужно на работу.

– Ты работаешь в больнице? Поэтому тебе нужно работать и по субботам?

– Именно так. – Он целует нас обеих на прощанье.

– Боже, Тильда, я не видела его так давно. Он хирург или что-то такое?

– Он психиатр, – широко распахнув глаза, отвечает она, как бы подразумевая: «Как тебе такое!» – Отправляет людей в психиатрические больницы.

– Я бы хотела с ним поговорить.

Весь остаток дня я думаю только об этом, и на ужине, и во время танцев и прощания с женихом и невестой. Я бы хотела поговорить с Лиамом Бруксом.

25

Тильда и Феликс на Санторини, и на этот раз Тильда на связи, присылает мне сообщения, вроде «Блаженство», «Невероятно» или «Ф потащил меня на прогулку к лагуне, мы шли целых четыре мили!» Она даже присылает фото на электронную почту: они с Феликсом сидят на краю бесконечного бассейна бирюзового цвета, болтают ногами в воде, руки Тильды прикрыты желтой шалью, голова покоится на груди Феликса, поза, на мой взгляд, отражает покорность и неестественную для нее безмятежность. У счастливой пары все замечательно: безоблачное небо, лазурь Эгейского моря.

Фотография вроде бы кажется безмятежной, но у меня она вызывает беспокойство. Возможно, это потому, что Скарлет теперь все время забрасывает меня жуткими историями: Суррей Грэйс и Уильям Старлинг найдены мертвыми в своем доме за три миллиона фунтов, полиция ищет тех, кто может быть связан с этим делом. Я смотрю на их свадебные фотографии. Разве можно сказать, что что-то не так? Грэйс смотрит на меня через объектив фотокамеры мягким взглядом, щеки у нее с ямочками, а красавец Уильям глядит на нее нежным и искренним взглядом влюбленного мужчины. Нет и намека на мешанину из боли, обиды и подозрения, которая могла бы привести к убийству. Три дня спустя – и Джордан Фриман присылает своей девятнадцатилетней подружке Келли Уоллис сообщение: «Детка, я люблю тебя и обещаю, что никогда больше не ударю тебя. Ты лучше всех». Но той же ночью он врывается в дом, где живет семья Кэлли, и душит ее отрезком провода. Еще два дня – и Даррен Лотт пишет сообщение двадцатидвухлетней девушке, Саманте Макфадден, рассказывая, что уезжает на выходные в Шотландию. Однако в те выходные он не покидает Ливерпуля. Вместо этого вечером субботы он поджидает у квартиры Саманты, а когда та выходит, торопясь на работу в местном баре, он ударяет ее ножом семнадцать раз, а потом оттаскивает тело в багажник своей машины и уезжает. Это происходит почти каждый день, бесконечные истории о женщинах, убитых мужчинами, которых они хорошо знают.

Я сижу на работе в книжном, читаю все это, когда появляется новость из Йорка о том, что Хлоя Персиваль умерла. Почему-то я думала, что она вытянет и даже станет выступать с речами о домашнем насилии. Но теперь у меня тяжело на душе, я думаю о ее смерти, которая все-таки случилась с такой болезненной неизбежностью, и чувствую себя сломленной этим нескончаемым потоком ненависти, смертью Хлои, смертью Белль. Выключаю ноутбук – я не смогу выдержать всего этого яда и гнева на controllingmen.

В противоположной части магазина сидит Дафна, которая уже вернулась из Дании, она растянулась за своим столом и обращается ко мне через весь пустой зал:

– Ну, вчера я была на свидании со знакомым из интернета, приятный, у него, правда, борода, ему под шестьдесят, разведен. В основном говорил он, как-то слишком активно, но зато увлеченно…

– А чем он занимается, кем работает? – Изо всех сил стараюсь сделать вид, что мне интересно.

– Об этом он и говорил без конца. Работает в отделе маркетинга в фармацевтической кампании.

– При этом борода?..

– Знаю… Но, представь, он прочел две мои книги, чтобы подготовиться к свиданию… И нагуглил кучу информации, узнавал про Саскачеван.

– Осторожно, он, возможно, зациклен на тебе. Такие люди могут быть опасны…

– Калли, не переживай. Не допускай, чтобы смерть подруги сделала из тебя параноика. Люди, в большинстве своем, приличные и хорошие, знаешь… Гнилые яблоки – это скорее исключение, чем правило. Важно доверять людям, иначе ты станешь циничной и несчастной.

– Дафна! Лучше прислушайся ко мне… Я об этом знаю больше, чем ты!

Сказав так, я начинаю рыдать, не могу ничего с этим поделать, тяжелые крупные слезы бегут по щекам, как капли дождя, из носа течет, плечи опускаются, я не могу остановиться. Дафна подбегает ко мне:

– Милая, милая, что это с тобой? Что случилось? Погоди, давай я найду салфеток…

– О боже, – я шмыгаю носом. – Я так беспокоюсь за Тильду, теперь еще и из-за того, что она вышла замуж. Мне только стало чуть получше, а теперь все возвращается… – Это все, что я могу из себя выдавить, задыхаюсь, жадно глотая воздух, слезы начинают высыхать.

– Ну чего же ты… – Дафна обнимает меня, прижимая меня к хилой груди. – Понятно, почему ты такая. Потеря Белль нанесла тебе душевную рану… Тебе тяжело.

В этот момент Уилф проходит мимо магазина. Он идет прямо, не останавливаясь, не заходя, увлеченный беседой с Эми Фишвик, девушкой, которая уволилась из «Уиллесден Эстейтс». Впервые замечаю, что некоторые из ее прядей длинные и светлые, и она невероятно симпатичная. Мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не разрыдаться снова, но я не буду плакать, я же сказала Дафне, что со мной все будет хорошо.

Дома, вечером, меня снова затягивает controllingmen, открыв его, я вижу, что Скарлет прислала мне ссылки на десятки историй о гибели женщин, теперь со всего света: Америка, Австралия, Бразилия, Южная Африка, Италия, Франция… С силой захлопываю ноутбук, наливаю себе большой бокал «Стронгбоу», ложусь на кровать, думая о Тильде и о флешке. Мне нужно проверить ее снова, срочно, до того, как Тильда и Феликс вернутся.

26

И вот я снова на Керзон-стрит, в пустой и вычищенной до блеска квартире, направляюсь прямо к шкафу с постельным бельем, вытаскиваю маленький красный брусок. Прежде чем ознакомиться с его содержанием, я прохожу по квартире: проверяю шкафчик для лекарств, коробки с рубашками Феликса, снова поражаюсь упакованной в пленку посуде. Но ничто не вызывает интереса, кроме горы бумаг на столе. Я удивлена: думала, Феликс никогда не оставляет бумаги лежать вот так, на виду. Просматриваю их и нахожу приглашение на художественную выставку на Довер-стрит, и другое – на коктейльную вечеринку в Пимлико. Также тут есть документы к конференции «Нью-Йорк или Лондон?». Она, по всей видимости, продлится два дня, а проходить будет в Бакингемшире, в отеле «Эшли Хаус» рядом с Марлоу. Обращаю внимание, что Феликс зарегистрировался на нее в качестве участника, и, сама того не осознавая, записываю в «Досье» название отеля и даты конференции. Как я и надеялась, есть новая информация. Тильда дополнила письмо.

Мы вот-вот поженимся, а Феликс изменился. Я чувствую, что страсть постепенно переходит в чистое насилие, и, признаюсь, Калли, меня уже не так возбуждает его поведение, я напугана.

Не знаю, заметила ли ты что-то, когда был ужин с Лукасом, за несколько дней до свадьбы. Феликсу было невыносимо слушать, как Лукас хвастается этим французским домом, который он спроектировал, потому что только одна вещь для Феликса хуже, чем видеть, как Лукас растрачивает жизнь на провальные художественные проекты, и это – видеть, что Лукас преуспевает, утверждаясь как архитектор. А затем он еще стал рисоваться, описывая себя, как какого-то ребенка эпохи Возрождения – такой талантливый во всем, а Феликс при этом – «наблюдатель», молча оценивающий Лукаса, бесконечно следящий за ним. Уверена, Лукас знал о том, как его слова действуют на Феликса, и наслаждался эффектом, я знала это наверняка. Похоже, только ты, Калли, не понимала, что происходит. Когда мы говорили о том, какое животное Феликс, и Лукас сказал, что он змей, и ты так и прыснула со смеху (тебе это очень не к лицу, надо сказать). Конечно же, Феликс вспылил. Когда вы ушли, он начал убирать на (и так чистой) кухне, пребывая в скверном расположении духа и почти не разговаривая со мной. Я хотела помочь, но он прошипел: «Уходи! Я сам все сделаю», – отталкивая меня.

Я собиралась так и сделать, сесть на диван, почитать «Вог», но тут мне в голову пришла отличная мысль – мне захотелось спровоцировать его, чтобы вечер закончился в постели, страстно и неистово, поэтому я сказала: «Лукас потрясающий, такой одаренный. Его эскизы прекрасны». Вернулась на кухню. Феликс, наклонившись, разбирался с посудомоечной машиной, игнорируя меня. Тогда я мягко погладила его по волосам, сказав: «Он унаследовал это от матери? Она ведь самая творческая личность в вашей семье – пишет детские книжки?». Он снова ничего не ответил, и я продолжила: «Ну правда, дорогой… Мне же интересно. Как вы росли вместе? Он всегда так здорово рисовал?»

Он встал, пристально посмотрел на меня, с яростью и болью на лице, и со всей силы ударил меня о стену, одной рукой прижимая мое тело к ней, другой – сжимая мое горло, и начал душить меня. Я совсем не сопротивлялась, адреналин зашкаливал, голова вдруг стала кружиться, я впала в какой-то блаженный транс, ожидая, что он потащит меня в постель. Но он стал шипеть мне на ухо: «Что еще за дебильные игры? Зачем ты это делаешь?» – надавливая на горло все сильнее, это было так крепко и больно, что я не могла даже вздохнуть, хотя грудь то и дело вздымалась в поисках воздуха. Я думала, что умираю, но он остановился, и я шмякнулась на пол, а он вылетел из квартиры. Вернулся домой где-то под утро, в три или четыре часа. Я была в постели, ждала, но он просто забрался под одеяло, повернулся ко мне спиной и заснул.

Та ночь была ужасна, но я уверена, что не буду думать об этом в день свадьбы. Да, Калли, я пойду до конца, потому что люблю Феликса и никогда не перестану восхищаться им. Мне просто нужно быть осторожнее в том, как я подначиваю его, сделать это своеобразным видом искусства. А карьера? (Прямо-таки слышу, как ты вопишь, задавая этот вопрос.) Думаю, нужно будет действовать очень медленно, если я снова хочу играть. Громкая роль сейчас – это недопустимо для Феликса, я знаю. Ну, посмотрим.

По правде говоря, то, что он убьет меня, как и то, что ты скоро прочтешь это письмо, становится все более вероятным. (Как мне лучше поступить? Распечатать его и оставить конверт адвокату «Для Калли, открыть в случае моей смерти»?)

Хочу, чтобы ты знала, маленькая ты наша, что единственное, о чем я буду жалеть, это то, что я оставлю тебя одну. Правда, иногда я думаю, что тебе без меня было бы лучше, я всегда перетягиваю внимание людей и подавляю тебя. Если меня не станет, пожалуйста, не грусти. Помни, я сама выбрала эту дорогу, и уверена, что в глубине души ты всегда знала, какие нежные чувства я испытываю к самой идее смерти, она восхищает меня, часть меня стремится к ней. Подумай о том, как я ранила себя, будучи подростком, о моей булимии. Возможно, поэтому я сыграла Питера Пэна так убедительно: «Что ж, умереть – это ведь тоже большое и интересное приключение!». В последние дни я понимаю это немного иначе, слово «приключение» слишком положительное, слишком веселое. Я вижу смерть, как нечто ужасающее, но при этом и завораживающее, я представляю, какой экстаз приносит это полное, окончательное освобождение.

Нет сомнений, что ты уже проверила мой шкафчик с лекарствами, заметила все эти медикаменты. Ты разобралась, что к чему? Этих таблеток достаточно, чтобы покончить с собой, это важно. Мне неспокойно от того, что у меня нет нужных средств под рукой, нет свободы убить себя. Но я не собираюсь этого делать. Лучше я оставлю это на волю судьбы, или, другими словами, Феликсу, потому что он становится все более жестоким. Он убьет меня. Теперь я в этом уверена.

27

– Он не выглядит мужланом… По крайней мере на первый взгляд.

Дафна рассматривает в журнале «Грация» фотографии Тильды и Феликса во время медового месяца в Греции. На шезлонгах, в купальных костюмах. Заглядываю Дафне через плечо, проверяя руки Тильды. Не вижу никаких следов, но качество фотографии не слишком хорошее. Смотрю также на ее лицо. Невозможно представить, чтобы она обдумывала собственную смерть с таким безмятежным выражением лица. Феликс лежит расслабленно, одну руку закинув за голову, читает какую-то толстую книгу. Как Дафна и сказала, он не похож на мужлана.

– Фотографии ничего не значат.

– Конечно, дорогая. Глупо с моей стороны.

Возвращаюсь к своему месту за кассой и собираюсь отправить Тильде еще одно сообщение, спросить, все ли в порядке. Во время этого отдыха она хотя бы разговаривает со мной, и моя основная цель – сохранять этот канал открытым.

Нажимаю «Отправить», тут раздается звонок колокольчика, и в магазин входит немолодой мужчина. У него непослушная седая борода, мешковатая рубашка в клетку, и, в отличие от большинства посетителей, он не проходит мимо Дафны. Приподняв брови, он с нерешительной улыбкой говорит ей:

– Ничего, если я потревожу тебя во время работы, всего на минуту? – И тут же достает из-за спины букет цветов: розовые розы, космеи и пучок белой гортензии.

– Это из моего сада, – говорит он. Лицо Дафны приобретает до неприличия пунцовый цвет, она встает со своего места, ударившись ногой о стол.

– Дуглас, это так мило! – Принимает цветы. – Я поставлю их в вазу у себя на столе.

Он уходит, радостно махнув рукой:

– Я ненадолго. Просто хотел занести их…

Дафна говорит:

– Видишь, Калли, романтика существует. Иногда жизнь бывает не такой уж сложной.

– «Не такой уж сложной!» Ты уверена? А разве тебя не терзали сомнения о его бороде и вашей совместимости?

Она фыркает:

– Знаешь, хороший секс может поставить все на свои места – сложности исчезают.

– Вы же не могли… Уже?

– Очень даже могли.

– Тебе не понравится, что я скажу… Но что насчет всей этой подготовки, которую он провел перед вашей встречей? Это же практически выслеживание по интернету. Тебя это не беспокоит?

Она подпирает подбородок рукой, смотрит на меня добродушно, с улыбкой. Ласково, покровительственно.

– Вообще-то, нет. В наше время про всех все узнают в интернете, ты же знаешь. Он очень мил. Разведен, трое взрослых детей, дом в Сомерсете… Думаю, я делаю правильный выбор.

– Иногда между чем-то романтичным и губительным лишь тонкая грань.

– Конечно. Но не в этот раз.

Понимаю, что проецирую свои страхи на Дафну, что несправедливо с моей стороны. Спрашиваю:

– Хочешь булочку с кремом?

Она соглашается, и я завариваю нам чай. Когда все почти готово, снова звонит колокольчик. Это Эми Фишвик, девушка, которая нравится Уилфу.

– Привет. Калли, верно? Мы виделись на вечеринке в «Уиллесден Эстейтс»… Я бы хотела купить книгу для Уилфа, можешь что-нибудь посоветовать?

Я осматриваю ее с ног до головы. Броские волнистые светлые пряди уложены стильно, нарочито спутанно (как будто она только с постели?), белая юбка-карандаш, облегающая. Глубокое декольте. Блестящие пурпурные ногти. Каблуки. Смешно бы она смотрелась в саду на Бишоп-авеню, с лопатой и сорняками.

– Ему нравятся психологические триллеры. Истории об убийствах. Он прочел всего Харлана Кобена, начал читать Ю Несбё. – С мрачным выражением лица я достаю книгу под названием «Не было печали» и отдаю ей. – Ему понравится вот эта.

Она смотрит на меня с непониманием, как будто думая, что я хочу ей что-то этим сказать, или что в книге есть подвох.

– Правда, ему должно понравиться.

– Спасибо, Калли, – произносит она приторно, чуть наклонив голову, так обычно говорят с маленькими детьми.

Когда она уходит, Дафна говорит:

– Не верю. Она не в его стиле.

– Откуда нам знать. Я к тому, что мы не так уж хорошо его знаем.

Думаю, что Дафна не права, она ведь не видела тех коротких взглядов, которыми они обменивались, не говоря уже о ее ногах, покрытых искусственным загаром, и призывной улыбке.

Я не хочу думать о ней, поэтому подключаюсь к интернету и захожу на controllingmen. Хочу обсудить письмо Тильды и пишу:

Пинк призналась – она думает, что Икс ее убьет. И она хочет, чтобы он это сделал. Провоцирует его.

Через пару секунд меня забрасывают советами. Говорят, что ситуация «критическая», «очень опасная». Что часто бывает так, что женщины становятся настолько психологически сломленными, что сами способствуют насилию. Лимон-и-лайм снова тут и пишет о феномене «газлайтинга», это когда партнер так хитро обставляет ситуацию, что человек сомневается в своей адекватности.

Социопаты часто действуют именно так.

Феликс неадекватен, возможно, имеет садистские наклонности, но он точно не социопат. Я знаю это, Лимон-и-лайм просто не понимает. Ох, как бы я хотела обсудить это с Белль! Мне так сильно ее не хватает.

Выхожу с форума и листаю «Досье», просматривая записи, которые добавила после разговоров с ней и после встречи в Йорке. В поисках доказательства, что честная и добрая Белль и правда содействовала Скарлет, согласившись на этот безумный план. Я не хочу в это верить, но, перечитывая записи, понимаю, что она постоянно упоминала о том, что Скарлет находится в особом положении, так как она Жертва и «ближе к опасности», чем мы. И когда мы ели пиццу, Белль ведь так и сказала: «Скарлет просила меня помочь, и я помогаю. Хочу внести свою лепту». С большой неохотой я делаю запись:

Я верю, что Белль сделала это, что она украла диаморфин и шприцы из Йоркской больницы.

Я ищу в интернете информацию о диаморфине и узнаю, что это очищенная версия героина, которую дают пациентам, страдающим от нестерпимой боли, но если вколоть в вену слишком много, смерть последует незамедлительно. Именно с его помощью доктор Гарольд Шипман убил более двухсот пациентов. В сумке Скарлет диаморфина было очень много, достаточно, чтобы убить целую деревню.

Возвращаюсь на сайт в поисках Скарлет. Она онлайн, и мы переходим в Зону.

– Я хотела спросить у тебя о содержимом твоей сумки.

– Не надо. Некоторые вещи можно обсуждать только лично.

– Я переживаю обо всем этом. О тебе, о Пинк, о Феликсе.

– Остановись… Ты должна знать, что насилия становится все больше. Скоро я сообщу тебе необходимую информацию о Люке.

– Уходи оттуда, Скарлет. Спрячься где-нибудь в приюте.

– Это невозможно. Туда так просто не попасть. Нет свободных мест. Мы же обе это знаем. Какие новости о Пинк и Феликсе? (Мы снова играем в шарады, называя ее Пинк).

– Они уехали, на неделю. (Я не хочу снова обсуждать письмо Тильды. Это выматывает).

– Тогда скоро они вернутся? И будут в Лондоне.

– Да, они будут здесь постоянно. Не думаю, что они поедут еще путешествовать, Феликс сейчас усиленно работает. Даже если он отправится в какое-нибудь неплохое место, то по работе.

– М?

– Ну, в октябре он поедет в какой-то шикарный загородный отель на конференцию.

– Где?

– В Беркшире, кажется.

– Как называется отель?

– Я не уверена. «Эшли что-то там», вроде. А что?

– Это может быть важно.

– Мне пора идти, – пишу я. – Я на работе.

В магазин заходят покупатели, и я пробиваю книгу о Наполеоне Бонапарте немолодому мужчине, немного похожему на Дугласа, а также книгу о вязании крючком и осознанности для молодой женщины с двумя детьми в коляске. Затем записываю информацию, которую нашла о диаморфине, и отмечаю, что рассказала Скарлет о поездке Феликса на конференцию.

28

Уже два месяца, как Тильда вернулась из свадебного путешествия, а я с ней еще не виделась. Она звонит, держит меня в курсе, сообщая, как она счастлива и какой замечательный Феликс, но, когда дело доходит до личной встречи, она находит какие-то отговорки, поэтому я не могу удостовериться в правдивости ее сентиментальных восклицаний. Наконец меня приглашают на Керзон-стрит посмотреть кино. Она звонит, когда я дома, в интернете, снова травлюсь controllingmen, а поскольку я начеку и готова замечать минимальные изменения в голосе, искать малейший намек на нестабильность, я его все-таки замечаю! В ее голосе боль, но также и нечто другое, похожее на надежду или оптимизм.

– «Одинокая белая женщина», – говорит она. – Это фильм девяностых о двух молодых женщинах, Хэди и Элли. Хэди помешалась на Элли, безумно завидует ей, фильм такой, приятно зловещий. Тебе понравится.

Крепко, даже слишком крепко прижимаю телефон к уху, прислушиваясь к словам. Полагаю, она сейчас намекает на то, что у меня навязчивая идея. Я собираюсь спорить с ней: «Нет, я не завидую, все не так», но:

– Калли? Ты тут?

– Да… Я приду. Принесу брауни.

– Этот фильм особенный, – говорит она. – Я так рада, что ты его увидишь. Я расскажу тебе почему, когда посмотришь.

– Скажи сейчас.

– Нет! Сперва фильм.

Так что я приезжаю на Керзон-стрит, сжимая в руках сумку с брауни (сама испекла!) и своим извечным «Стронгбоу», что невольно наводит на мысль о том весеннем вечере, когда я впервые встретила Феликса. На этот раз, как и тогда, дверь открывает Тильда, а Феликс на кухне, переставляет что-то в шкафах.

Пытаюсь вести себя как можно более позитивно и радостно приветствую их:

– Добро пожаловать домой, мистер и миссисс Норберг!

Феликс забирает у меня сидр, наливает нам напитки, и я замечаю легкий загар от греческого солнца, идеально подходящий для того, чтобы подчеркнуть острые скулы и прозрачную бледность кожи у глаз. Он передает мне бокал, и когда наши руки соприкасаются, я понимаю, насколько взвинчена. Бормочу: «Прости», – и он вытирает пролившийся сидр. Пытаюсь начать разговор с чего-нибудь, что не вызовет напряжения.

– Дом твоих родителей был таким же? – спрашиваю я. – В смысле, в белых тонах, безупречный?

– Боже, нет, совсем нет. Когда я рос, их дом был весь покрыт шлифованными дубовыми досками, там была темная мебель, ковры цвета портвейна. Восхитительные произведения искусства, керамика и картины. Место, похожее на клуб джентльменов.

– Довольно формальная обстановка.

– Думаю, такой она и была. Она больше подходила для светских приемов, чем для двух маленьких мальчиков, бегающих повсюду и прыгающих по мебели.

Хотя я боюсь Феликса и считаю его ненормальным, ненавидеть его сложно. Возможно, я даже немного сочувствую ему, представляю, что его детство было мрачным, ему приходилось жить в мире, обустроенном Аланой целиком и полностью, чтобы Эрик чувствовал себя важным, главным. Даже думаю, что Эрик – тот человек, которому, наверное, понравилось бы, чтобы дети называли его «сэр», и даже несмотря на их юный возраст, он, должно быть, бесконечно проповедовал о процентных ставках, продуктивной статистике и своем мнении касательно мировой экономики.

Мы перемещаемся на диван, и я хочу спросить Феликса, каково ему быть сыном авторитетного мыслителя. Но Тильда говорит, что я должна посмотреть их фотографии с медового месяца, а потом мы перейдем к фильму. Она открывает ноутбук, и я любуюсь восточными халатами из хлопка кричащих цветов, в которых она праздно разгуливала по вилле. Попадается пара фото в бикини, но на них она стоит боком, игриво поглядывая из-за плеча на камеру. Бесполезно. Ничего не понимаю.

– Тяжело возвращаться в Лондон, – говорит Феликс. – Работа и все такое.

– Тебе удалось немного переключиться, пока вы были там? – Стараюсь говорить нормально, не хочу, чтобы меня выперли из квартиры.

Тильда смеется:

– Конечно же нет. Миллиард звонков по работе, постоянное залипание в интернет.

– Эй! Все было не настолько плохо. Я говорю о том, что тут мне снова придется проводить кучу времени не с тобой, и еще эта проклятая конференция в пятницу.

– Как долго тебя не будет? – спрашивает Тильда.

– Два дня.

– Я буду скучать.

– Я тоже буду скучать, детка.

Это его «детка» заставляет меня подняться с дивана, меня аж тошнит, и я сажусь отдельно. Тильда нажимает кнопку пульта.

Она права. Великолепный фильм, атмосферный. Дженнифер Джейсон Ли в роли Хэди темноволосая, тихая, наблюдательная (как я), а Бриджит Фонда – с более светлыми волосами и успешная (как Тильда). Можно подумать, что это просто совпадение, но мурашки по коже бегут по другой причине – оказывается, у Хэди есть сестра-близнец, которая умерла много лет назад. Поэтому вначале она кажется измученной, ищущей потерянную часть своей души. Фильм становится все мрачнее и мрачнее, такой уж жанр, и к концу я чувствую себя измотанной. Все еще подозреваю, что Тильда делает мне намек.

– Это было восхитительно, – говорю я. – Персонаж Хэди так сильно сыгран, невозможно оторваться.

Тильда и Феликс лежат на диване, она уютно устроилась на его руке. Поднимается, садится прямо, расправляет волосы.

– Ну, попробуй догадаться, Калли? Черт, ты только представь!

– Что?

– Они будут делать новый фильм, с таким же сюжетом, как в «Одинокой белой женщине», в центре сюжета две девушки, одна немного неуравновешенная, все время следит за второй. Одна завистливая, а другая обаятельная и успешная.

Чувствую укол в сердце.

– Похоже на «Ребекку», получается?

– Точно. Рабочее название – «Зависть». Два главных персонажа, Иви и Хелен. И еще – потрясающая новость – похоже, меня возьмут на роль Хелен.

У меня нервно бегают глаза, смотрю на Тильду и Феликса.

– Которая обаятельная?

Она отпивает вина.

– Да, она. Я проходила кастинг за неделю до свадьбы и получила роль!

Феликс сидит, словно в оцепенении. Глаза холодны, тело напряжено. И тут я срываюсь, взвизгнув дрожащим голосом:

– Даже не думай останавливать ее! Я знаю, тебя раздражает ее успех, но если ты сделаешь что-нибудь ей во вред, что угодно, я пойду в полицию!

Феликс встает с дивана и злобно отвечает:

– Это уже слишком. Я ухожу. Нужно купить вина.

– У нас есть вино, – нервно говорит Тильда.

Но он берет ключи и куртку и уходит, хлопнув дверью.

Все изменилось в один миг. Я знаю, что этот внезапный уход приведет в дальнейшем к вспышке ярости, и я уже представляю, как он ее хватает, бьет, душит. Внезапно я представляю ее смерть.

– О боже, – говорит она с дрожью в голосе, с трудом произнося звуки. – Я не рассказывала ему, что ходила на прослушивание… Думала, когда он увидит «Одинокую белую женщину», то поймет, какой это потрясающий фильм, и обрадуется, что я буду участвовать в чем-то подобном. В чем-то, что мне идеально подойдет… – Она принимает позу эмбриона, становится совсем маленькой, а я про себя отмечаю – сейчас она честна со мной. Впервые она винит его, а не меня! Кажется, она беззвучно плачет, лица не видно, и сложно даже поверить, что вечер закончился вот так, так резок переход от напускной оживленности к полному краху.

Я ложусь рядом с ней, кладу голову так, что лицом касаюсь ее макушки. Мягко произношу:

– Он не может с тобой так поступать. Ты всегда можешь уйти от него… – Я почти готова сообщить, что прочла письмо и знаю, что Феликс может убить ее в любой момент. Но она разворачивается, подскакивает и кричит на меня, яростно и пронзительно, с визгом:

– Я не уйду от него! Не уйду! Заткни свой грязный рот!

Спотыкаясь, она идет в ванную, и даже в этот критический момент мое сердце разрывается от ее красоты, хрупкости. Эти худые белые ноги, узкие бедра.

Теперь она заперлась в ванной, и у меня ощущение, что я заново проживаю эпизод, случившийся летом, когда Феликс вылетел из квартиры из-за минеральной воды. Разве что тогда он притворялся, а теперь все реально, даже слишком. Сажусь на корточки перед дверью в ванну и взываю к ней:

– Я буду здесь. Я не оставлю тебя с ним одну…

Затем поднимаюсь, иду в спальню, отчаянно желая съесть что-нибудь из вещей Тильды. Дрожащей рукой я беру красную помаду в золотистом футляре и, откусив кусочек, глотаю. Вижу, что это превратило мои зубы в кошмарное красное месиво.

29

Два часа спустя мы с Тильдой лежим на ее кровати. Она умиротворенно спит, я слушаю ее ровное дыхание, размышляя, как оно может звучать так мирно, если ее жизнь разваливается на части. Она в одном белье, я тоже. Аккуратно отодвигаю одеяло, стараясь рассмотреть ее кожу, хотя под тусклым светом прикроватной лампы почти ничего не видно. Кажется, ее плечи в порядке, на них нет следов, кожа молочно-белая, тонкие изгибы костей, она как будто выточена из мягкого камня. Линии, напоминающие тот череп ягненка, который я нашла много лет назад. Спина тоже чистая, не считая родинки на левом плече. Хочу осмотреть руки и бедра. Но боюсь разбудить ее, поэтому сдвигаю одеяло постепенно. Она не шевелится. Замечаю всего один синяк и, кажется, вижу еще несколько царапин на предплечье, тонком, покрытом веснушками и светлыми волосками. Жаль, я не могу посмотреть на нее с другой стороны, на внутреннюю сторону руки.

Опять накрываю Тильду одеялом, чтобы она не замерзла, глажу золотые волосы, лежащие на подушке, и пытаюсь зарыться в них лицом, не потревожив ее. Вдыхаю ее запах, густой, плотный, вспоминаю детство, то, как я ела ее волосы и зубы. Аккуратно устраиваюсь рядом, чтобы стать для нее как будто защитной оболочкой, повторяющей положение ее спины и ног, и на некоторое время закрываю глаза, позволяя своему дыханию совпасть с ее: вдох-выдох, вдох-выдох. Потом перекатываюсь, отворачиваясь от нее, желая убедиться кое в чем: я чувствую себя спокойнее, когда пальцы скользят по твердому холодному лезвию. Я положила под свою подушку (вернее, подушку Феликса) кухонный нож.

Поднимаю взгляд на часы. Два часа пятнадцать минут. Думаю, Феликс не вернется сегодня. Поворачиваюсь обратно к Тильде, мне спокойно и сонно. В том файле на флешке Тильда писала, что благодаря Феликсу она чувствует себя завершенной, и некая глубокая рана в ее душе как будто затягивается. Точно так же чувствую себя сейчас я. Вернее, я не чувствую себя исцеленной. Скорее, дополненной. Только я и Тильда, вместе. И Феликс где-то далеко, не представляет угрозы.

Плавно погружаюсь в сон, мечтая, чтобы это ощущение длилось вечно. Но неожиданный звук выдергивает меня из этого спокойствия. Дверь в квартиру открывается, Феликс все-таки вернулся, и я моментально поднимаюсь на кровати, опуская руку под подушку. Мое резкое движение разбудило Тильду, а Феликс уже заходит в комнату. Он бледен и помят, придает себе устойчивости, опираясь рукой о стену. Он пил.

– Уходи, Калли.

– Я не уйду.

– Убирайся к черту! Оставь нас с Тильдой наедине!

Он кидается на меня, хватая меня за руку и сдергивая с постели. Нож остается у меня в руке, мазнув Феликса по боку стремительно и легко, как художник, начертивший линию красной ручкой. Увидев кровь, стекающую на рубашку, он сжимает мои руки, задирая их над головой, несколько раз впечатывая меня в стену, так что затылком я резко ударяюсь о раму окна.

– Отпусти нож!

Я не слушаюсь, держу нож еще крепче, но он выдирает его у меня из рук одним четким движением и отбрасывает прямо на пол. Он почти прижимается ко мне головой, смотрит в глаза и шипит:

– Ты сумасшедшая. Какого черта? Выметайся сейчас же.

Тильда смотрит на это, в ее светлых глазах ужас.

– Господи, Калли. Зачем нож? Что ты творишь?

– Я должна защитить тебя. Посмотри на него! Он вне себя от гнева… Это небезопасно для тебя.

Комната наполняется жуткой, болезненной тишиной, все застыли на своих местах и глядят друг на друга, не в силах выразить свою ярость. Феликс тяжело дышит, вздохи громкие, отчаянные, и выдавливает из себя:

– Нам всем нужно успокоиться и поговорить… Только что произошло нечто ужасное и странное, и нам нужно разобраться, что это такое.

– Тильда? – Я хочу услышать ее мнение. Хочу, чтобы она говорила прямо.

– Феликс прав. – Она встает с кровати, заворачивается в шерстяное покрывало и, спотыкаясь, идет по комнате, в состоянии крайне надломленном, как будто ей нужно играть роль Медеи или леди Макбет. Осматривает рану Феликса и, облизав палец, стирает кровавую нить.

– Ты в порядке, слава Богу… Достаточно пластыря. Калли, ты пересекла черту… Нам нужно поговорить, пойдем в другую комнату.

Беру одеяло, оборачиваю вокруг себя, и мы идем к диванам. Феликс садится, резко схватившись руками за голову. Он не может взять свои эмоции под контроль, и я ни в коем случае не оставлю Тильду наедине с ним. Сажусь в углу, обнимаю себя за ноги, пребывая в коконе из одеяла, и размышляю, как объяснить про нож. Тильда смотрит на меня, пораженная моими действиями, и я снова хочу сказать, что читала ее письмо. Но останавливаю себя, потому что, если признаюсь, она с отвращением прогонит меня, не понимая, какими последствиями ей это грозит. Делаю вид, как будто я в замешательстве:

– Я не понимаю, как это получилось… Я не знаю, зачем я это сделала…

– Черт… У тебя был нож! – Ее переполняет недоверие.

– Я знаю… Знаю. Когда Феликс ушел такой разозленный, я взяла нож и положила его под подушку. Просто на всякий случай… На случай, если мне понадобится защитить тебя… Я понимаю, что это звучит безумно. Правда. Я не собиралась использовать его… – Даже для меня самой эти доводы звучат крайне неубедительно.

– Ты неуравновешенная, ты понимаешь это? – Голос Феликса звучит, как будто он сейчас задохнется. – Я думал, мы обсудим все это, но, похоже, это невозможно. Это уже слишком, Калли, слишком дико. Ты должна уйти, я не хочу видеть тебя хотя бы некоторое время. Ты должна оставить нас с Тильдой в покое. Ты же понимаешь, что при таких условиях мы можем запросить приказ о недосаждении. Одному богу известно, что ты могла натворить! Тебе нужна помощь психиатра. Я заплачу, чтобы ты могла вернуться в нормальное состояние. Но, честно, держись от нас подальше и займись собственной жизнью. Давно пора… Я вызову тебе такси…

Смотрю на Тильду в поисках поддержки, но она говорит:

– Феликс прав. Тебе нужно разобраться в себе.

Он начинает ходить туда-сюда, доводя себя до еще большего раздражения. Я вижу страх в глазах Тильды. Но она не готова пойти ему наперекор:

– Такси вызову я, – говорит она и делает это. Меня выставляют посреди ночи, а она остается с ним одна.

30

От Тильды с Феликсом никаких новостей. Ни звонка по поводу психиатра для меня, ни предложения помириться. А жаль, я бы рассказала, что придумала решение нашей проблемы – групповая терапия, возможно, даже под чутким руководством Лиама! В такой безопасной обстановке мы могли бы бережно и плавно устранить гнев и агрессию Феликса и сопричастность Тильды к этому – ее неадекватные, извращенные мечты о смерти. Могли бы разработать план действий для каждого из нас, возможно, попробовать какие-то новые социальные роли. Но время идет, и мои идеи про терапию рассеиваются, а тишина становится зловещей. Мне так страшно за нее, что я просыпаюсь среди ночи в холодном поту. Я не могу даже точно знать, жива ли она, и продолжаю думать о ее словах: «Он убьет меня. Теперь я в этом уверена».

На работе в книжном мне тяжело сосредоточиться, я рассеянна и постоянно захожу на controllingmen, проверяю новости, надеясь увидеть, что Джо Мэйхью осужден за умышленное убийство, а не за причинение смерти по неосторожности. Пару дней назад, когда я почти заснула под конец редкого для меня рабочего дня в пятницу, а Дафна была полностью поглощена своим романом, раздался звонок телефона, и я увидела имя Тильды на экране. Вся на нервах, я взяла трубку, но почти не расслышала ее шепота. Рваным, измученным голосом она говорила:

– Приезжай, Калли. Приезжай сейчас.

– Тильда… Что такое? Что случилось?

– Просто приезжай. Ты нужна мне. – И бросила трубку.

Меня пробрал холодный пот. Выпалив Дафне нечто невразумительное, я схватила сумку-пчелу и, выбегая из магазина на ослабших ногах, повернула налево к стоянке такси.

На Керзон-стрит я не переставая звонила в дверь, пока меня не впустили, затем взбежала наверх по лестнице и, увидев, что дверь в квартиру открыта нараспашку, в ужасе и панике зашла, предчувствуя катастрофу, однако Тильда просто лежала на диване, сонная и слегка истощенная. Середина дня, а она была в тонкой серой ночной рубашке из шелка, волосы растрепанные, немытые. В остальном она нисколько не изменилась с последней встречи. Но когда она начала говорить, стало очевидно, что она напугана.

– О, подойди ко мне… Я не могу встать.

Я опустилась на колени рядом с ней, прижалась щекой к ее щеке.

– Что случилось? Что он сделал с тобой?

– Нет, Калли, сейчас не в этом дело…

Она поднялась, так что наши лица оказались друг напротив друга.

– Боже, я так нервничаю. Я звонила Феликсу все утро, а он не отвечал. Он уехал на какую-то конференцию, я позвонила в отель, а они были такие странные… Сказали: «Мы не вправе давать комментарии относительно мистера Норберга». Я практически кричала на них – если я должна что-то знать, то пусть сообщат прямо сейчас, но они сказали, чтобы я оставалась дома и ждала, мол, «с вами свяжутся позднее». Это ведь отвратительно звучит, правда? Как будто произошло нечто жуткое?

– Да, ничего хорошего… Как давно ты с ними разговаривала?

– Очень давно, часа два назад. Это просто невыносимо, лежать здесь и представлять всякие ужасы.

Я хотела предложить ей чаю, но в ту же секунду прозвенел домофон. Мы переглянулись, одновременно прижали руки к груди, я пошла отвечать.

– Здравствуйте, это Тильда Фэрроу? – Голос женский, слегка хриплый.

– Это ее сестра… Кто это?

– Мисс Фэрроу дома?

– Да… Кто это?

– Это полиция Лондона, можно войти?

Сержант Дона Нокс была сильно простужена, но говорила вопреки боли в горле, а молодой констебль Лайрон Райт стоял позади с видом скованным и обеспокоенным. Сержант Нокс убедилась, что Тильда действительно Тильда, попросила нас обеих сесть, и мы устроились рядом, неподвижные, как две каменные статуи, тогда как она села на белое кожаное кресло, подвинув его к нам поближе и сильно наклонившись, приняв весьма неудобную позу. Я сосредоточилась на ее красном носе и сухой коже у ноздрей.

– Боюсь, у меня плохие новости, – мягко начала она. – Сегодня утром во время пребывания в отеле «Эшли Хаус» ваш муж… Феликс… Пошел на пробежку. Некоторое время спустя он был найден в своем номере… К сожалению, он умер, и похоже, у него был приступ или припадок.

Тильда со злостью прервала ее:

– Нет. Нет. Этого не может быть. У Феликса было исключительное здоровье… Он был в отличной форме. Это ошибка!

– Я вам очень соболезную. – Сержант Нокс положила ладонь на руку Тильды, но та отмахнулась, и констебль Райт сделал шаг к нам, говоря:

– Да, я тоже.

Что-то в его простецком подходе заставило Тильду вскочить и наброситься на него с криками:

– Нет! Нет! Как вы смеете, убирайтесь отсюда!

Она стала бить его кулаками, пытаясь попасть в лицо, так что ему пришлось закрыться руками, чтобы защитить голову. Мы с сержантом Нокс оттащили ее, она упала обратно на диван, обхватив голову руками. Мы не видели ее лица, оно было закрыто волосами. Констеблю Райту было явно не по себе.

– Простите, – сказала я.

– Ничего страшного, – пожал плечами он. – Это нормальная реакция.

Я села рядом с Тильдой, пытаясь уложить случившееся в голове, но у меня не получалось выстроить хоть какие-то связи, представить хоть сколько-нибудь объяснимую цепь событий.

– Что вы имеете в виду под приступом или припадком? Это невозможно. Ему тридцать два, слишком рано для сердечного приступа. Это нелепо.

– Мы не владеем всей информацией, – ответила сержант Нокс. Затем продолжила, с треском откашлявшись:

– Будет проведено вскрытие.

– Да… Будет, – говорит констебль Райт.

Тильда подняла глаза, гнев стал уступать место отчаянию.

– Я не поверю, пока не увижу его.

Затем она упала ко мне на колени, я прижала ее к себе, а сержант Нокс сказала, что родители Феликса будут извещены полицией Америки. Потом она заварила чай для всех.

Как только полицейские уехали, к дому стали прибывать репортеры. Я вышла за хлебом и молоком, а когда вернулась, обнаружила трех потрепанных журналистов, подпирающих стену у входа, и услышала обрывок их разговора.

– Ее карьера, в общем-то, разрушена, да?..

– Начальство заинтересовалось только потому, что сейчас она выглядит отстойно…

– Да… И звезды падают…

Я нажала кнопку звонка, бросив им: «Имейте совесть! Оставьте ее в покое», – что сразу заставило их схватиться за фотоаппараты и начать меня фотографировать. Мне хотелось наорать на них, но Тильда уже открыла дверь, и я улизнула оттуда, не успев все испортить.

Ее не было в гостиной и на кухне, поэтому я зашла в спальню и обнаружила ее лежащей на кровати лицом вниз под целой грудой одежды Феликса, все вперемешку: белые, розовые, голубые рубашки, темные костюмы, кашемировые свитера. Я оставила пакет с едой и забралась к ней под эту кучу, чтобы быть рядом, она повернулась ко мне: кожа пошла красными пятнами, глаза тоже покраснели.

– Пытаюсь почувствовать его запах, но не выходит! Все пахнет долбаным стиральным порошком… Я этого не вынесу.

Я тоже не чувствую запаха Феликса, только ее запах, и когда она перевернулась на другую сторону, я уткнулась лицом ей в спину, мы дышали синхронно. Мне хотелось спать, и я боролась с собой, чтобы не отключиться.

– Ох… Мне так жаль… Так жаль, что все это случилось.

В этот момент я искренне и глубоко сожалею о том, что шпионила за Тильдой, что была таким параноиком насчет Феликса, так увлеклась этим сайтом про насилие. Ощущение, что это я всему виной, что Феликс умер из-за меня.

Но вот Тильда встала с постели, направляясь в ванную, и я увидела свежие синяки на левом плече, скопление желто-фиолетовых пятен, перетекающих друг в друга. Меня резко накрыло воспоминаниями о Феликсе. И несмотря на сочувствие сестре, обезумевшей от горя, я почувствовала и значительное облегчение.

– Калли… Ты поедешь со мной в больницу, чтобы увидеть Феликса?

– Конечно…

Она вышла из ванной и села на край кровати, подняв с нее белую рубашку и прижав к лицу. Затем сняла футболку и надела рубашку Феликса, трясущимися руками сражаясь с пуговицами.

– Я хочу поехать завтра, – сказала она. – Уже позвонила сержанту Нокс, пока тебя не было, она сказала, что ехать нужно в Ридинг. Его тело там, она договорится, чтобы мы смогли попасть туда в одиннадцать.

– Я могу побыть тут сегодня, – предлагаю я, – чтобы тебе не оставаться одной.

Стоя у туалетного столика и глядя на свое отражение, Тильда сказала:

– Это очень мило с твоей стороны. Мне нужно поговорить с журналистами внизу… Я собиралась привести себя в порядок, но не уверена, что справлюсь. Пусть видят, в каком я состоянии. В конце концов, это правда.

Я проводила ее до входной двери. Она открыла дверь, и фотографы моментально отлипли от стены и начали снимать. Тильда стояла молча, а потом сказала:

– Как вы знаете, сегодня умер мой муж, Феликс Норберг. С нашей свадьбы прошло всего несколько недель, и я не уверена, что когда-нибудь смогу оправиться от этой трагедии. Прошу вас уважать мое право на неприкосновенность частной жизни.

Она вернулась в квартиру, закрыла дверь, а сделав это, сползла вниз по стене на деревянный пол и превратилась в комочек чистого горя.

– Позволь мне помочь тебе, – сказала я, внезапно почувствовав себя счастливее, чем когда-либо за прошедшие месяцы. Так здорово быть полезной для сестры, когда она в беде, это так обнадеживает. Я помогла ей подняться по лестнице, почти не обращая внимания на чувство вины.

31

Я думала, что Феликса поместят в охлаждающий ящик, в один из тех шкафов, куда кладут недавно умерших. Но нет. Его привезли на каталке в маленькую белую комнату подвала, накрытым плотной тканью. Полицейская Мелоди Сайкс представилась и спросила Тильду, готова ли она, а затем подняла ткань так, чтобы было видно лицо. Глаза закрыты, нам теперь уже никогда не увидеть их серый цвет или отстраненный взгляд. Сухие губы потемнели, раскрыты, как будто он собирался что-то сказать перед смертью. Эти слова теперь застыли в вечности. Я не почувствовала ничего иного, кроме отвращения, когда посмотрела на него: мерзкая пожелтевшая восковая маска. Тильда практически в истерике. Она прижалась лицом к его груди, гладила по волосам, целовала в лоб, затем повернулась ко мне, уткнулась лицом в мое плечо со словами:

– Я этого не вынесу… Не вынесу.

Позже на стоянке Мелоди Сайкс сообщает нам, что она из полиции Ридинга, пояснив, что дальнейшего расследования, скорее всего, не будет. Проведут вскрытие, а после мы сможем провести похороны. У нее густой, сильный голос, а также акцент, который наводит на мысль, что она родом из мест севернее Ньюкасла. Когда она уехала на своем красном Пежо, я сказала Тильде:

– Если бы она была деревом, то это был бы дуб.

Но Тильда меня не особенно слушает.

– Хочу увидеть то место, где он умер.

Она умылась, привела себя в порядок, и ее слова кажутся разумным решением. Мы вызвали такси и отправились в отель «Эшли Хаус».

В такси я взяла ее за руку. Она сказала:

– Когда люди видят мертвое тело, они часто говорят: «О, это не он», – им очевидно, что душа покинула тело. Но у меня не так. Для меня это был Феликс, такой, каким он теперь стал… Одиноким навечно.

Автомобиль вез нас по дороге, окруженной деревьями, затем повернул на прямую полосу гравия, ведущую к отелю. Она пересекала длинные лужайки, заканчиваясь у белого здания с фасадом в грегорианском стиле. Холл, где находится стойка администратора, просторный, с удобными кожаными креслами с одной стороны и стойкой с другой, а прямо посреди располагалась широкая лестница, ведущая к номерам. «Последние шаги Феликс делал по этой лестнице», – подумала я. За стойкой молодая женщина работала за компьютером. Она подняла взгляд и спросила, может ли чем-то помочь. На ее бейдже стояло имя «Агнес», а акцент напоминал восточноевропейский, возможно польский.

– Меня зовут Калли Фэрроу, а это моя сестра, Тильда. Ее муж останавливался здесь во время конференции «Лондон – Нью-Йорк». И умер здесь же. Вчера.

– О, мне так жаль. Да, это было ужасно. Я была здесь и видела, как он уходил на пробежку. Он выглядел тогда отлично! Я вам так сочувствую.

Тильда отвернулась, как будто ей больно слышать эти слова.

– Мы хотели бы узнать, можно ли нам здесь осмотреться, – сказала я. – Возможно, увидеть комнату, в которой он умер. Это могло бы помочь…

– Конечно. Я позову менеджера.

Менеджер прибыл через минуту, представился именем Отто и рассказал, что он один из тех, кто обнаружил Феликса первым. Тильда сжала мою руку, спрашивая:

– Где именно он был? Он лежал на полу, и никто не знал, что он там, никто не пришел? Я это так представляю.

– О нет… Все было немного иначе. Он лежал на кровати. Это даже выглядело так, как будто ему удобно. Простите меня за такие слова, но я бы сказал, что он выглядел умиротворенно, как будто на картине. Это довольно странная мысль, но я подумал, это вас, возможно, приободрит…

– Да, – ответила Тильда. – В некотором роде.

– Я пришел в комнату, потому что меня позвал мистер Хулио Монтеро, коллега мистера Норберга, как я понимаю.

– Да… Так и есть, – подтвердила она. – Он все еще здесь, в отеле?

– Боюсь, что нет. Но, простите, можем ли мы что-то сделать для вас?

– Я бы хотела увидеть его комнату. Ту, где он умер.

Было решено, что ее покажет Агнес. Она повела нас вверх по лестнице, постоянно оборачиваясь, как будто хотела что-то сказать, но каждый раз меняла свое решение.

Первое впечатление от комнаты: такая светлая и лаконичная, что Феликс, наверное, был счастлив здесь. Мы с Тильдой смотрели на кровать, как будто она могла что-то рассказать нам о последних моментах его жизни, но ее перестелили с безупречной аккуратностью, как будто смерть – это лишь событие второго порядка, ее следы легко стереть, перестелив белье и взбив подушки. Я подошла к окну, чтобы посмотреть на вид, который открывался Феликсу: сад, площадка для гольфа, серебристые леса вдали. В то же время Тильда обходит комнату, скользя пальцами по поверхностям, прикасаясь ко всему, к чему прикасался Феликс.

– Здесь уже ничего нет, – сказала она, – но я чувствую его присутствие. Представляю его в этой комнате, как он занимается рутинными делами, принимает душ, переодевается в спортивную форму.

У нее снова глаза на мокром месте, а Агнес говорит:

– Вчера утром я сделала несколько фотографий. На них он, комната. Просто на всякий случай, вдруг это будет важно… Не знаю, захотите ли вы или его родственники увидеть эти фотографии…

Тильда посмотрела на нее резко, спросив натянутым шепотом:

– Что? Что вы сказали? Вы фотографировали труп? Зачем?

– Я не знаю. Почему-то тогда мне показалось это важным. Я не очень понимаю почему.

Тильда села на кровать, поникла головой, как будто слишком устала думать, но потом взяла себя в руки и сказала:

– Я хочу их увидеть. Подойдите ко мне, покажите их.

Агнес села рядом с Тильдой, я села позади, и она показала нам фотографии: ванная, его бритва, использованное мыло, спальня, нетронутый поднос с едой, вид на площадку для гольфа, и, наконец, сам Феликс, лежащий на спине на кровати, глаза широко раскрыты, безучастный взгляд в потолок, халат разметался, левая рука свисает с края кровати, пальцы зависли над полом.

Тильда уставилась на фотографию, лицо у нее побелело, застыло.

– Я хочу, чтобы вы мне их прислали по электронной почте, а затем удалили. – Она ищет в сумке бумагу и ручку, записывает адрес.

– А где его вещи? Одежда, туалетные принадлежности, обручальное кольцо, часы, запонки? Они должны быть у вас.

– Да, конечно. Мы их упаковали… Вы сможете забрать их, когда будете уезжать.

Когда мы покидаем комнату и спускаемся вниз, то встречаем Отто, он ждет нас у стойки администратора, рука его лежит на черном чемоданчике на колесах.

– Это вещи вашего мужа… Заберите их, пожалуйста, и, если мы еще чем-то можем помочь, не стесняйтесь спрашивать. Я положил в сумку свою визитку.

Мы забрали чемодан, заказали такси до железнодорожной станции, собираясь возвращаться в Лондон. Тильда сказала, что хотела бы остаться одна в квартире, велела мне вернуться на Уиллесден-грин. Я была совершенно разбита, почти без сил, но все равно включила ноутбук, это был бессознательный рефлекс, я не собиралась этого делать. Взглянув на экран, я увидела десятки сообщений от Скарлет.

32

Ее письма были примерно одного содержания. «Я сделала все, о чем мы договаривались. Теперь твоя очередь» или «Калли, ты должна выполнить свою часть сделки. Нам нужно обсудить детали» или «Не игнорируй меня. Ты должна действовать сейчас… Не забывай, Белль хотела этого».

Я «должна» то, я «должна» се. Она еще не предложила ничего, что могло бы указывать на ее или мою вину, но смысл ее слов до того прозрачен, мне было так дурно, что я думала, меня стошнит. Ее требования ужасны, и все же я осознала, что ожидала такого исхода с того самого момента, когда узнала о смерти Феликса, и всю дорогу меня, как болезнь, не покидало отравляющее знание, что Скарлет постарается извлечь выгоду из этой чудовищной трагедии. И вот теперь мне отчаянно хотелось заставить ее молчать, отделить ее от себя, отдалиться.

Черт возьми, – написала я. – Я тебе не верю. Ты больная. Я не хочу больше тебя слушать. Держись от меня подальше.

Она ответила сразу же:

– Смешная ты, Калли. Какие еще тебе нужны доказательства. Кстати, передай мои соболезнования твоей несчастной сестре. Сочувствую ее утрате. В то же время давай надеяться, что теперь ваша жизнь, и ее, и твоя, сможет вернуться в мирное русло.

– Даже не говори о моей сестре! Ты больная стерва!

– Вся страна говорит о ней, нравится тебе это или нет. Ты заходила в интернет? Завтра об этом напишут все газеты.

– Ты, пиявка, сосешь мою кровь в такой тяжелый момент. Я тебе уже сказала, я не верю ни единому твоему слову, так что отвали уже, сгинь.

– Ты там давай не кипятись! Напиши мне свой адрес, нужно прислать тебе кое-что.

– Нет!

Я захлопнула крышку ноутбука, чувствуя отвращение к Скарлет и к себе за то, что вообще с ней связалась. Ощущение, что весь этот ужас случился из-за слабости моего характера, из-за того, что я поддалась, пошла на поводу у такой сильной и властной личности, как Скарлет. Стараясь успокоиться, я пошла на кухню и разогрела себе курицу тикка масала[17], вернулась в спальню и ела, пытаясь вернуться в нормальное состояние. Обычный человек ест обычный ужин. Посмотрела на сад, спутанные заросли сорняков, на железную дорогу вдали, подумала о поездах, которые спешно проезжают мимо моего дома, забитые жителями пригорода, едущими то в свои офисы, залитые искусственным светом, то обратно по домам. Они, эти тысячи странствующих работников, казались такими далекими от меня, и я завидовала им. Как это обычно и случалось, мои мысли плавно перетекли к Уилфу. Как бы мне хотелось рассказать ему все про Белль и Скарлет, про controllingmen и смерть Феликса! Я даже представляю, что он здесь, в моей постели, я могла бы потеряться в нем, забыть и себя, и ужасы своей жизни. Я все думала о нем с теплом и сожалением: и когда доедала курицу, и когда ела банан, и когда сделала то, чего делать не собиралась – снова открыла ноутбук и набрала в поисковике имя Тильды.

На меня тут же обрушился поток информации. Фотографии «несчастной Тильды Фэрроу», скорбящей по американскому банкиру Феликсу Норбергу, который успел побыть ее мужем всего пару недель. На большинстве фотографий Тильда стоит на крыльце на Керзон-стрит в белой рубашке Феликса, волосы закрывают лицо наполовину, положение тела выдает слабость и смотрится по-своему красиво, она похожа на истощенных девушек-моделей. Некоторые сайты отыскали даже фотографию Феликса, он на ней на себя не похож – это портретная съемка в студии, и кажется, что в ней слишком много лоска, улыбка слишком широкая, как будто в рекламе отбеливания зубов. Во всех заметках сказано, что, предположительно, он умер от сердечного приступа, в некоторых уделялось особое внимание тому, что даже молодые спортивные мужчины могут неожиданно умереть от сердечной болезни. Другие отмечали, что Тильда нигде не работала с момента выхода «Ребекки» и что ее утвердили на роль Рэйчел в «Моя кузина Рэйчел». «Мэйл» заявила, что «по словам друзей, Тильда Фэрроу нацелилась на Голливуд». А на сайте «Лист» было сказано, что «никто не удивится, если она покинет Британию и уедет в Штаты, чтобы начать новую жизнь после такой трагедии».

Я кричала прямо в экран: «Оставьте ее в покое! Что, ради всего святого, заставляет вас писать подобную дрянь!»

Затем снова возвращалась мыслями к Скарлет, вспоминая сгорбившуюся фигуру на лавке в Кенвуд-хаус. Если бы я верила в ауру, как мама, то сказала бы, что в этот день у нее была сильная, огненно-красная аура, обозначающая опасность. Я открыла «Досье» и записала:

Скарлет утверждает, что она убила Феликса. Я ей не верю. Думаю, это просто абсурдная ложь. Чтобы убить его, ей нужно было бы попасть в комнату в отеле «Эшли Хаус» и каким-то образом сделать ему инъекцию с помощью шприца, украденного Белль. Это просто невероятно. И все же Скарлет предельно серьезна. Я знаю это. Единственное, на что я могу надеяться – она пытается играть в какие-то хитрые игры, потому что в том, что она не шутит, я уверена. Она не из тех, кто будет шутить. Думаю, она хочет, чтобы болезнь Феликса заставила меня убить Люка. Она просто невменяемая, если думает, что я пойду на такое. С настоящего момента я собираюсь сохранять спокойствие, пока не будут готовы результаты вскрытия.

Чем больше я думала об этом, тем больше мне хотелось получить гарантии. В три часа ночи, когда я еще не спала и была онлайн, несмотря на усталость, я все-таки отправила Скарлет свой адрес. Это способ бросить ей вызов, сказать ей «подтверди свои слова или пропади с глаз моих».

На следующий день на работе я была никакая, почти на грани, постоянно делала все не так. Для начала я опоздала, потом разбила кофейную чашку и огрызнулась на Дафну, хотя она была мила со мной. Я была раздражена: она пыталась сочувствовать и не быть безразличной, но ей совершенно не удавалось скрыть, как она счастлива благодаря Дугласу. Постоянно проверяла телефон – нет ли сообщений от него – и улыбалась сама себе, когда получала их, набирая текст своего романа особенно быстро. Я не могла этого вытерпеть и сказала, что мне нужно пройтись, подышать свежим воздухом.

Когда я вернулась, она поделилась: «Уилф приходил. Вы разминулись».

Это первый раз, когда он заходил, с тех пор, как сказал, что очень зол на меня, и я порадовалась тому, что мы не встретились. Не хотелось, чтобы он увидел меня такой, бессильной и упавшей духом. Я устроилась обратно за кассу, и Дафна спросила: «Ты уверена, что не хочешь поговорить обо всем? Тебе сейчас так нелегко. Тильда в глубоком горе?»

– Без понятия, – ответила я, удивившись себе, я ведь знала, что Тильда в отчаянии.

Я собиралась сменить тему и заварить чаю, когда в магазин снова заглянул Уилф. Он шел такой походкой, как будто ему сейчас предстоит рубить огромный колючий куст.

Собираюсь с духом:

– Понравилась книга, которую Эми купила для тебя? «Не было печали»?

– Я не читал. Это ведь ты выбрала книжку, верно?

– Да. Как она? Эми, я имею в виду?

– У нее все хорошо… Я тебе звоню-звоню, а ты трубку не берешь… Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Слышал про Феликса.

– Да, все довольно отвратительно. Сегодня вскрытие, наверное, его прямо сейчас делают. Это так дико…

Мне хотелось рассказать Уилфу, как я себя чувствую, как мне страшно из-за Скарлет и результатов вскрытия. Но я ничего не сказала. Пробормотала только:

– Вы часто видитесь с Эми? Ты пришел купить ей что-нибудь в подарок?

– Нет, Калли. Я пришел, чтобы повидаться с тобой. Попробуй мне поверить, хорошо? – Затем он развернулся и ушел.

Он уже почти вышел из магазина, когда у меня зазвенел телефон. Тильда, в слезах, с трясущимся голосом. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять – она говорит мне, что вскрытие завершено, и хотя результаты еще не обнародовали, ей позвонила Мелоди Сайкс.

– Они говорят, что причиной смерти была болезнь сердца… Называется она гипертрофическая кардиомиопатия. Это могло убить его в любой момент. Представь, с самого своего рождения он жил, находясь под постоянной угрозой смерти, и даже не знал об этом. Это кошмар. И вот оно выстрелило, внезапно… А то немногое, что они обнаружили… Это все так грустно. Изюм, оставшийся в желудке после завтрака. Значит, этим утром он ел свою любимую булочку с изюмом. И, представь, его легкие были загрязнены из-за курения. Феликс курил! Он никогда об этом не говорил. Всегда так неодобрительно высказывался о курильщиках… Я так многого о нем не знаю, и никогда уже не узнаю.

– Ты хочешь, чтобы я приехала? – Я почувствовала такое облегчение. Это все-таки была болезнь сердца, гипер что-то кардио то-то, и Скарлет может идти к черту.

– Нет. Я справлюсь. Мне нужно заниматься делами. Его родители приедут… И Лукас. Нужно готовиться к похоронам.

– Ты говорила с Эриком и Аланой?

Тильда сделала паузу. Затем, напряженно:

– Вскользь, с Эриком. Алана не хочет брать трубку. Это печально.

– Думаю, ее можно понять.

– Буду на связи.

Из-за этих слов на прощанье я почувствовала себя счастливой и смогла нормально функционировать оставшуюся часть дня, общаясь с посетителями, даже с той женщиной, которая хотела получить деньги обратно, потому что сюжет в ее книге – это «просто порно с легкой примесью криминальной истории». Мне пришлось объяснять ей, что издательское дело так не работает.

– Книги – это всегда некоторый риск, – говорю я. – Но это по-своему захватывает.

На удивление, она прислушалась к моей точке зрения и купила Харлана Кобена по моей рекомендации. Когда она ушла, Дафна сказала мне:

– Юная Калли достигает новых высот.

Ночью, в постели, мои мысли снова вернулись к Уилфу. Он прав, я должна была доверять ему. Мне стоит бороться с паранойей, постоянно возникающей в моем восприятии мира. Возможно, она возникает, потому что я часто бываю одна, одиночество питает паранойю. Завтра, подумала я, нужно сходить в «Уиллесден Эстейтс» и узнать, встречается он с Эми или нет. Если нет, то я подумаю, возможно ли его вернуть.

Утром я была настроена оптимистично. Надела замшевые ботильоны с лучшими серыми джинсами и розовым топом, что здорово смотрелось с моими длинными волосами. Полюбовалась собой в зеркало, спустилась вниз, увидела, что мне что-то пришло по почте: все раскидано по коврику, по большей части – всякая дребедень. Покопавшись в груде листовок, предлагающих индийскую еду на вынос и услуги местных разнорабочих, я нахожу коричневый запечатанный конверт с моим именем. Внутри что-то маленькое и твердое. Я рассматриваю тяжелые черные буквы, которыми записан адрес, эти буквы – я понимаю интуитивно – выведены рукой Скарлет.

33

Золотая запонка в форме четырехлистного клевера. Я узнала ее сразу и положила на ладонь, чувствуя ее вес, гладкую поверхность, как тогда, на Керзон-стрит, когда я рылась в вещах Феликса, нашла запонки и положила мертвую муху за воротник одной из его рубашек. Некоторое время я просто стояла у главной двери нашего жалкого подъезда, переворачивая четырехлистный клевер в руке, рассеянно размышляя о том, что он обозначает, никак не могла прийти в себя, спуститься с небес на землю. Затем я взбежала обратно наверх, в квартиру, по пути отбрасывая сумку-пчелу, забралась в кровать, спряталась под одеялом, не удосужившись даже снять обувь. Положила запонку в рот, перекатывая ее внутри и борясь с соблазном проглотить ее. Выплюнула все-таки, и положила у прикроватного столика. В состоянии полного оцепенения закрыла глаза и провалилась в беспокойный мучительный сон.

В середине дня я проснулась, в голове стучало, на телефоне – два пропущенных от Дафны – без сомнения, она интересуется, где я. Но я не могла ей позвонить в этот момент. Я не выдержу ее успокаивающего тона. Я сделала то, чего мне хотелось меньше всего – заставила себя набрать номер Тильды. Она подняла трубку почти сразу, и я спросила, разбирала ли она сумку, которую ей отдал менеджер отеля «Эшли Хаус».

– Да, сегодня утром. Это было так ужасно, видеть вещи Феликса, его бритву, черт, даже шампунь. Но, по крайней мере, там была рубашка, которую он носил, не постиранная. Если прижать поближе к носу, я, кажется, могу почувствовать его запах.

– А все ли из его вещей на месте?

– А что? Почему ты спрашиваешь?

– О, да так, – вру я. – Хочу сказать, иногда сотрудники отеля бывают нечисты на руку, могут украсть что-то.

– Калли! Сотрудники были так милы с нами… Я бы не ожидала от них подобного. Хотя кое-что и правда пропало. Я уверена, тут какая-то ошибка.

– А что?

– Золотая запонка, одна из того набора, который я ему подарила. Симпатичная, в форме четырехлистного клевера. Выходит, Феликс самый неудачливый человек, которого я когда-либо знала.

– Ох. – Это все, чем я могу ответить.

– Калли?

– Мне пора идти. Я сегодня должна быть на работе.

Звоню Дафне.

– Мне сегодня нездоровится, голова болит, но я скоро приду.

Я решила быть сильной, разобраться в отношениях со Скарлет и узнать, кто она такая на самом деле.

34

Вместо того чтобы уделить внимание посетителям, я пишу письмо на электронную почту.

Я получила четырехлистный клевер и пытаюсь уложить в голове, что он может значить. Я ничего не понимаю. Не могу даже представить, как ты это сделала, Скарлет. Не могу объяснить и того, что произошло позже.

Под фразой «Не могу объяснить и того, что произошло позже» я подразумеваю вскрытие. Если бы я могла спросить напрямую, то сказала бы: «Тут какое-то несоответствие: ты хочешь, чтобы я поверила, что ты убила Феликса, но вскрытие показало, что он умер своей смертью. Как ты это объяснишь?» Но я не могла говорить прямо, мне нужно было следовать ее правилам, чтобы она подумала, что я на ее стороне.

Я запуталась и не понимаю, что думать, – пишу я. – Я впечатлена и благодарна тебе, благодарна за то, что моя сестра в безопасности. В то же время я ошарашена, понимание того, что теперь я должна выполнить свою часть плана, лежит на мне тяжким бременем. Но я готова, Скарлет. Как ты и предлагала, мы должны встретиться и обсудить все. Может быть, для начала пришлешь информацию о Хищнике?

Перечитала письмо несколько раз. Не звучит ли оно слишком неестественно? Не получается ли, что я ее обвиняю? Я представила, что будет, если я попаду под суд за соучастие в убийстве, задумалась, могут ли меня посадить, использовав мои слова как доказательство. Слово «Хищник» внезапно показалось мне спорным, и я поменяла его на «Икс», пользуясь терминологией controllingmen. Если повезет, Скарлет поверит мне и пришлет полное имя Люка. Узнав, кто он, я смогу узнать и про нее.

Я собиралась продолжить писать, но меня прервала Дафна: «Сейчас подходящее время, чтобы обсудить инвентаризацию?». Я не могла ответить ей: «Нет, совершенно не подходящее». Поэтому следующие полчаса мы проводим, составляя план годовой инвентаризации и анализируя продажи, чтобы понять, какие жанры продавались лучше всего, какие – хуже. По правде говоря, я и так знаю, что в бестселлерах у нас криминальные романы. Но Дафна считает, что романтика тоже неплохо идет, и в нашей части Уиллесдена наблюдается стабильный интерес к военной истории. К тому моменту, как мы закончили, наступило время обеда, и вместо того, чтобы вернуться к письму, я придумала отговорку и отправилась в «Уиллесден Эстейтс». Две девушки многозначительно посмотрели на меня со своих рабочих мест, как будто ожидали, что сейчас тут развернется какая-то неловкая сцена. Одна из них встряхнула волосами.

– Уилф на месте? – заикнулась было я, и ровно в этот момент он зашел в помещение из другой комнаты. Мне было неловко, но я спросила, не хочет ли он пойти в «Олбани» на обед.

– Конечно.

Мы шли в тишине, никто из нас не решался взять на себя риск сказать что-нибудь не то.

Поборовшись с суетливой толпой, мы выбрали столик в углу, тот же, за которым мы с Тильдой сидели в начале лета. Я взяла сэндвич с сыром и мармайтом и сидр, а Уилф свой обычный «Завтрак пахаря» и пинту светлого.

Нам принесли заказ, и Уилф стал есть, повернувшись ко мне и сказав с набитым ртом:

– Что случилось, Калли? Почему ты меня избегала? – Он старался, чтобы это прозвучало небрежно, но у него не вышло, что придает мне уверенности для признания.

– Я должна перед тобой извиниться… Я подозревала, что ты продал информацию «Мэйл». Когда мы были тут, в пабе, я призналась, что у Тильды проблемы с Феликсом… А потом, буквально через пару дней, в газетах появилась история, полная отвратительных намеков. Но я осознаю, что была не права, мне очень жаль. Это совпадение показалось мне тогда слишком уж подозрительным. Но я поняла, что я ошибалась, и мне так жаль… Я думала об этом, я ведь была вынуждена говорить достаточно громко тогда, потому что в пабе было много людей, и тот строитель, который сидел рядом – он еще весь был в пыли – он ведь мог услышать наш разговор. Или одна из тех крикливых девиц с другой стороны от нас, она наклонилась поближе, спрашивая меню, но, возможно, она подслушивала…

– Иди ко мне. – Положив руку под мой подбородок, он притягивает меня к себе и целует. – Единственное, что плохо в твоем извинении – это то, что ты говоришь только о том, что нас подслушали в пабе. Не о своем отношении, не о доверии ко мне. Пойми, я не такой человек, я бы никогда так не поступил. Разве ты не видишь?

– Вижу. Прости и за это… И еще кое-что, Уилф. В тот день, когда я помогала тебе в саду на Бишоп-авеню. Я хочу рассказать тебе, насколько чудесным стал тот день для меня. Я все время живу внутри своей головы. Всю жизнь провожу в замкнутом пространстве: в книжном магазине, за чтением криминальных романов, уставившись в экран ноутбука или наблюдая за другими. И быть снаружи, чувствовать холодный ветер, дующий в лицо, копать землю и быть с тобой – это все было замечательно.

– Слушай… Тогда… Мне так нравилось смотреть, с какой нешуточной сосредоточенностью ты боролась с сорняками, пачкала руки землей. И твои ноги, запачканные грязью, конечно… Я до сих пор вспоминаю те розовые шорты.

– И еще кое-что, за что я хочу извиниться… Я подозревала, что между тобой и Эми Фишвик…

– А! Эми Фишвик.

– Да. У меня сложилось впечатление, что между вами что-то есть. И мысли об этом просто сводили меня с ума. Я не знала, что между вами на самом деле… А она пришла, вся такая бодрая и нахальная, купила тебе «Не было печали».

– Ну, ты обрадуешься, узнав, что как бы ни была хороша книга, ею нельзя завоевать мою симпатию. Между Эми и мной было только то, что я починил ее компьютер, а она купила мне книгу. Мы коллеги и неплохо ладим. Вот и все.

– Но она-то, возможно, так не считает?

– Не знаю… – Он улыбается так, что я понимаю – он рад оставить некоторую неопределенность.

Он взял мою руку в свою, не переплетая пальцы, а накрыв своей ладонью мою и крепко сжав ее внутри. Мне хотелось задержаться в этом многообещающем моменте подольше. И так захотелось снова оказаться с ним в постели… Но нужно было рискнуть…

– Уилф, мне нужно рассказать тебе нечто крайне странное…

– Хорошо…

– О Феликсе и о том, как он умер.

– Да?

– Ну, все может быть несколько сложнее, чем предполагает вскрытие… Я заходила в интернете на форум, где обсуждают опасных людей, которые проявляют жестокость к своим партнерам, это группа взаимопомощи. Я читаю этот форум, этот сайт уже несколько месяцев. Называется он controllingmen… Ты слышал о нем?

– Нет… Не слышал. – Голос у него настороженный, но я понимала, что нужно говорить дальше, у меня не было выбора…

– Так вот, я подружилась там с одной девушкой, ее зовут Скарлет. И у меня была еще одна подруга там, ее звали Белль. Белль была убита… Мужчиной, склонным к насилию. Он пырнул ее ножом, теперь его будут судить. В общем, Скарлет постоянно говорит мне, что это она убила Феликса. Что не было никакого заболевания сердца… Ну вот, как я и говорила, это странная история.

– Калли, это звучит, как безумие какое-то. – Он убирает руку и делает глоток пива.

– Я знаю, так оно и звучит… Я увязла в этом сумасшедшем мире. И беспокоюсь из-за Скарлет, я думаю, она действительно опасна…

– Ясно… Но у тебя есть какие-то доказательства?

– Вроде того… У нее есть шприцы, которые Белль украла из больницы… И смертельная доза диаморфина… Она показывала их мне. – Не хочу подвергать его еще большему шоку, поясняя, что часть шприцов она дала мне, надеясь, что я убью Люка, и что я притворилась, будто последую ее плану.

– И почему же ты не пошла в полицию, если это так? – Его голос прозвучал так холодно теперь, он произнес эти слова как-то натянуто. И отодвинулся от меня, так что наши ноги теперь не касались друг друга.

– Я не могу. Это все не слишком реалистично, звучит, как будто я сумасшедшая. Тем более я даже не знаю, кто она на самом деле. Скарлет – выдуманное имя. Мне нужно узнать настоящее – и тогда идти в полицию. Они смогут обыскать ее квартиру, возможно, найдут диаморфин и шприцы… Или какие-то иные доказательства.

Теперь он смотрел на меня в упор, прямо в глаза, казалось, он меня почти боится. Я рассматривала его лицо, любуясь грубоватой красотой, и отчаянно надеялась хоть на какое-то сочувствие.

– Калли, ты права. Это звучит не слишком реалистично. Как будто ты сумасшедшая… Прости, но мне нужно возвращаться в офис.

Затем он грубо отодвинул стол, встал и ушел, буркнув каменным голосом:

– Я позвоню тебе.

Я смотрела, как он пробирается сквозь толпу молодых людей в костюмах и исчезает за дверью.

Я так разочарована. Я-то думала, он примет мою сторону, поддержит меня, пока я буду пытаться раскрыть правду о смерти Феликса и роли Скарлет в этой истории. Но он ушел, а я теперь сама по себе. Иду обратно в «Саскачеванские книги».

Дафна спросила:

– Хорошо прошел обед, голубка моя? Видела вас с Уилфом, идущих в направлении «Олбани».

– Прекрати, Дафна! С меня уже достаточно.

Она помрачнела, вернулась к своему тексту, а я включила ноутбук. Никакого ответа от Скарлет, поэтому я написала ей снова.

– Пришли мне информацию о Люке! Если уж я должна это сделать, то нужно приступать к делу. Не хочу терять время.

Через пять минут мне пришло:

– Я должна быть уверена, что ты в деле.

– Я на сто чертовых процента в деле. Как мне убедить тебя?

– Ладно. Мы встретимся, и я скажу тебе его имя и то, что ты должна будешь сделать. То же место, что и в прошлый раз. Буду там завтра в час дня.

35

Я снова замоталась в тот же оранжевый шарф, потому что этого потребовала Скарлет. По пути до Кенвуда я задавалась вопросом: как это ей так ловко удается раздавать окружающим приказы. Возможно, ее так воспитали, как маленькую принцессу, уверенную, что ее желания должны выполняться в первую очередь. Также меня удивляет, как это она может так просто взять и приехать из Манчестера в Лондон в будний день, когда должна быть на работе. Возможно, она, как и я, тоже работает на полставки.

Я пошла тем же путем, что и в прошлый раз, через лес к вершине холма, потом по лужайке. Как и в прошлый раз, Скарлет уже была на месте, сидела на последней лавочке, закутанная в красный шарф, сумка стояла у ее ног. Та же сумка, в которой тогда были шприцы и медикаменты. Приближаясь к ней, я напомнила себе, что мне нужно узнать о ней все, что только возможно, изучить ее внешность, задать вопросы, с помощью которых можно было бы вытянуть из нее полезную информацию.

Она подняла взгляд. Светло-голубые глаза, темные толстые брови с четкой формой, тонкие губы, длинное худое лицо. Нет, она симпатичная, но все-таки не такая обворожительная красотка, какой пытается показаться. На лице ни намека на улыбку.

– Привет, Калли. Садись сюда.

– Ты приехала из Манчестера сегодня утром? – Я старалась, чтобы мой голос звучал естественно, не выдавал любопытства.

– Да. Мой поезд прибыл в одиннадцать. Проверь, если хочешь.

– О, нет, я не это имела в виду, – соврала я. – Просто задумалась, что тебе пришлось взять отгул на работе.

– Да, пришлось. Но это неважно.

Она смотрела куда-то вперед, на деревья, на озеро у подножия холма, на серый город вдалеке, на мглу, окружающую небоскребы, царапающие верхушками небо. Я смотрела на нее, думая: «Вот, значит, как выглядит убийца? И ведь ничего особенного…»

– Скарлет… Я поражена тем, что ты сделала. Я все пытаюсь разобраться в этом… Как ты убила Феликса? Он что, совсем не сопротивлялся? И как вышло, что никто не заметил?

– Я не могу тебе сказать этого сейчас. Но скажу потом, возможно, после похорон… Важно, чтобы ты выполнила свою часть уговора… Которая касается Люка. Слушай внимательно, я не буду говорить два раза. Его зовут Люк Стоун. Запомнила? Он работает в Манчестере, в фирме, занимающейся телепередачами. Она называется Холлибэнк. Он там занимается исследованиями…

– Ты уверена, что хочешь, чтобы я это сделала? В самом деле уверена?

– Абсолютно. Вспомни Белль и что с ней случилось. Она бы была жива сейчас, если бы кто-то разобрался с Джо Мэйхью до нее, и таких, как она, сотни, сотни! Если я уйду от него, он придет за мной. Ты знаешь это, Калли… У тебя ведь нет сомнений, правда?

– Нет. Я пройду через это, чтобы спасти тебя, в знак памяти о Белль.

– Хорошо. Надеюсь, ты держишь шприцы и диаморфин в надежном месте…

– Да, конечно. – Это чистая правда. Что может быть надежнее мусорки?

– Хорошо. Вот что тебе нужно будет сделать. Ты пойдешь в мою квартиру в Манчестере, от станции до нее пешком всего десять минут. Когда ты придешь, он будет крепко спать. Тебе нужно будет нащупать вену на левой руке, на внутренней стороне локтя будет лучше всего. Уверена, ты часто видела, как это делают, ну и есть видео на ютьюбе. В общем, ты вколешь ему шестьдесят миллиграммов диаморфина, это вдвое больше смертельной дозы. Все запомнила?

– Да, шестьдесят миллиграммов. В левую руку. Нужно будет сделать один укол или больше?

– Возможно, больше… Когда ты будешь это делать, надень тонкие перчатки из латекса, которыми пользуются медики – их можно купить в аптеке. Только купи их в месте, где много людей, например, на Оксфорд-стрит. Так или иначе, когда ты закончишь, убедись, что шприц весь покрыт его отпечатками пальцев и оставь шприц в его правой руке. Поняла?

Я поразилась тому, насколько она безжалостна. Без сомнения, она будет на работе, когда умрет Люк, так что у нее будет алиби, а я тем временем буду уматывать оттуда на поезде. Идеальное воплощение «Незнакомцев в поезде» в реальности.

– Насколько крепко он будет спать? Он не проснется?

– Не волнуйся. Я дам ему кое-что, после чего он точно не проснется.

– Что? Флунитразепам?

– Это уже мое дело. Но доверься мне, он будет в полной отключке…

Затем она велела мне быть наготове и ждать, когда она пришлет мне адрес, точный день и время:

– Я пришлю тебе все по почте. Прочитай, удали письмо, а затем – действуй. – Она дала мне два ключа, один от входной двери в основное здание, второй – от квартиры.

– Я ухожу, Калли. Ты должна быть сосредоточена. И разумеется, не говори об этом никому, ни единой душе.

– Скарлет… Перед тем, как ты уйдешь… Могу ли я узнать твое настоящее имя? Мне бы стало легче, если бы я знала.

– Нет. Конечно же, нет.

Она пошла прочь, и я заметила, что у нее элегантная походка от бедра, как у модели, и хорошая осанка. Возможно, она все-таки не врала об этом. Я села на лавку, пытаясь сообразить, что делать дальше. Воздух наполнился каплями слабого дождя, посетители парка стали раскрывать зонты, натягивать капюшоны, и я тоже завернулась в куртку. Затем я пошла обратно к автобусной остановке, думая о том, что я должна выследить Люка Стоуна. Сейчас это особенно важно.

Вернувшись домой, я разогрела в микроволновке горячий шоколад, игнорируя груду грязных тарелок и кружек в раковине. Затем отправила в поисковик запрос «Люк Стоун Манчестер»: нашелся одиннадцатилетний мальчик, вытащивший собаку из канала и получивший награду за храбрость, и солдат на пенсии, служивший в Афганистане. Очевидно, что это не те Люки. На сайт Холлибэнк я нашла информацию о некоторых сотрудниках из руководства, но ничего о Люке Стоуне. Поиск на «Фейсбуке» тоже завел меня в тупик, все Люки Стоуны там какие-то не такие. Вдруг мне в голову пришло, что Скарлет могла назвать мне фальшивое имя, в конце концов, мой план действий предельно прост: я должна прийти к ней в квартиру и сделать инъекцию спящему человеку. Знать его имя уже не обязательно.

36

Похороны Феликса состоялись холодной октябрьской пятницей, воздух был пронзительным и свежим, несмотря на солнце, которое проливало мягкий свет на церковь святого Грегори, кладбище с кривыми надгробиями и землю, покрытую ковром медных листьев. Я приехала рано и скоротала время, навещая могилы Эмили Джейн Гуд, Генри Ватсона и Эрнеста Норвуда Ричардсона, затем села на сломанную скамью у каменной стены, решив проскользнуть в церковь чуть позже, чтобы никто меня не заметил.

Небольшими мрачными группами приезжают иностранцы, коллеги Феликса: женщины в черных пальто и туфлях на каблуках, их тонкие ноги обтянуты чулками, мужчины в темных костюмах. Я заметила Пейдж Муни, на этот раз с Робби под руку, а также Кимберли Дайер, и маму (а она меня не увидела). Но ни Лукаса, ни Аланы, ни Эрика, ни даже Тильды я нигде не видела. Но вот в церковь зашел Лиам, и я понадеялась, что смогу поговорить с ним, когда служба закончится. Я подумала, насколько мне станет спокойнее и легче, если я ему обо всем расскажу, попрошу его совета. Я в таком смятении, а он все-таки психиатр.

Неожиданно для себя я проследовала за ним в церковь, но не пошла к скамьям. Вместо этого я встала сзади, прислонилась к стене, сливаясь с тенью. Гроб уже на месте, перед алтарем, посередине, он украшен огромным количеством белых лилий, которые возвышаются сверху нелепой шапкой. Сбоку на деревянной подставке стоит крупная фотография Феликса, бессмысленная улыбка обращена к пришедшим. Это та же глянцевая фотография, которая появилась в журналах и на сайтах, когда он умер. В растерянности я рассматривала затылки людей и вдруг поняла, что ищу среди них Скарлет. Я допускала мысль, что она не сможет не прийти, что захочет быть как-то связанной со смертью, которую сама и устроила. Но я не нашла ее и, закрыв глаза, искренне молилась о том, чтобы Феликс покоился с миром и его грехи были бы прощены. А когда открыла – увидела, что в церковь заходит Франческа Морони. Слегка пригибаясь, она опустилась на скамью. Она исключительно красива, копна каштановых волос водопадом спускается на плечи, черные глаза устремлены к гробу, и когда она опускается на колени, сложив ладони перед лицом в молитвенном жесте, я мечтаю прочесть ее мысли и чувства. Горюет ли она о своей единственной любви? Или же разлука с Феликсом стала для нее спасением?

Я подумала, не стоит ли переместиться к задней стене, поближе к Франческе. Но я отвлекаюсь, потому что приехала Тильда. Она медленно прошла к алтарю, не узнавая никого, и заняла место впереди, между гробом и фотографией. Она держалась спокойно, с достоинством, и я мучительно пыталась догадаться, что же у нее в голове. По ее виду было непонятно, убита она горем, как в день, когда умер Феликс, или же истинным ее чувством было облегчение: теперь она может оставить эту жуткую игру со смертью, нездоровые заигрывания с ней, когда она провоцировала и искушала Феликса до тех пор, пока тот не срывался. Я смотрела на ее затылок, светлые волосы прикрыты изысканной черной шляпкой – Феликс бы одобрил – но видела только внешнюю оболочку, актрису, исполняющую роль.

Затем приехали Эрик и Алана. Алана крепко держалась за руку Эрика, почти падая на него и шагая неуверенно, шатаясь. Позади них шел Лукас, сдержанный, как стражник, готовый в любой момент поймать Алану, если та начнет падать. Они сели рядом с Тильдой, я все думала, заговорят они с ней или нет. Но этого не происходит, они просто кивнули ей, почти незаметно. Сердце в груди обожгло, как огнем. Моя сестра и ее горе заслуживают понимания, а не безжалостного высокомерия. Впрочем, Лукас повел себя несколько иначе: он протянул ей руку.

Мы спели «Господь – пастырь мой», и все это время я не могла не замечать, как держались Эрик и Алана: они сидели, отвернувшись от Тильды, лицом к своему погибшему сыну. Я подумала, что они винят ее в его смерти. Возможно, они винят и Англию, и хэдж-фонды Мэйфера, всех людей и все места, которые отняли у них Феликса. В какой-то момент Лукас подошел к алтарю, чтобы прочитать отрывок из Библии, и было трудно сдержать слезы, услышав, как дрожит, а потом выравнивается его голос, снова переходя на дрожь через некоторое время. Алана зарылась лицом в плечо Эрика в поисках утешения. Служба была недолгой, и после этого ближайшие родственники отправились в крематорий. Я спросила, хочет ли Тильда, чтобы я тоже пошла, но она отказалась, поэтому я не была свидетелем тех последних моментов, когда Феликс еще не исчез в пламени.

В это время я ехала в одной машине с Пейдж и Робби в комнату в маленьком местном отеле, которую сняли для этого случая. Там были треугольные сэндвичи, едва теплый чай, и мы пытались вести беседу. Пейдж все говорила о том, что Тильде необходима любовь и поддержка друзей, что мы все должны «сплотиться и помочь ей».

Робби соглашался с ней, говорил, что будет хорошо, если Тильда «возьмется за сложные актерские роли. В тяжелые времена всегда хорошо погрузиться в работу, это отвлекает от печальных мыслей». Я была поражена такой самонадеянностью. Что он вообще может знать о том, что будет хорошо для Тильды? Я сказала, что хочу поесть, и ушла от них. Заметила Франческу, она сидела одна за столиком рядом с едой, и я взяла пару сэндвичей с собой.

– Хотите сэндвич? Тут с яйцом, майонезом и ветчиной. Вы ведь Франческа?

Она улыбнулась мне приветливо и грустно:

– Это так.

– Я Калли. Сестра Тильды.

– А!.. Бедная Тильда. Как долго они были женаты?

– Всего несколько недель.

– Это ведь уму непостижимо… Чтобы случилось что-то столь трагичное… – Ее голос спокоен и преисполнен чувства собственного достоинства.

Я отчаянно желала расспросить ее о многом, но все мои вопросы были слишком личными, слишком интимными, чтобы задавать их при всех, поэтому я стояла там, как дурочка, пока, наконец, не ляпнула:

– Мне нравится ваше платье.

А затем, чуть более подобающее:

– Я столько всего хотела бы узнать о Феликсе… О его жизни до того, как он встретил Тильду.

Она не ответила, потому что в тот момент все мы обратили внимание на дверь, поскольку к нам присоединились те, кто был в крематории. Эрик заметил Франческу, и вместе с Аланой подошел к нам, все трое обняли друг друга, Франческа шептала: «Мне так жаль, так жаль». В противоположной стороне комнаты стояла Тильда, смотрела на них, и удивление отражалось на ее лице, но затем она отвернулась и заговорила с Лукасом.

Появилась мама, она шла к нам в черном готическом платье и кардигане, похожем на водопад и совершенно не подходившем к случаю, собираясь принести соболезнования Эрику и Алане. Она наклонилась, чтобы поцеловать Алану, но та отстранилась. Мама пробормотала:

– Феликс был таким замечательным человеком. Я была счастлива, что он был моим зятем.

Но Алана тут же отозвалась голосом настолько тихим, что его едва было слышно:

– Мы, конечно, были бы рады, если бы он никогда не уезжал из Бостона.

Мы с мамой переглянулись, и думаю, как и я, она услышала это как: «Мы, конечно, были бы рады, если бы он никогда не встретился с Тильдой».

– Понимаю вас, – сказала мама. – Все это ужасно. И он ведь почти не бывал с вами в последние месяцы…

Алана прошептала Эрику:

– Уведи меня отсюда.

И Эрик, предпринимая неубедительную попытку сыграть себя прежнего, сказал:

– Прошу нас извинить. Мы очень устали.

Я смотрела на то, как они уходили, и видела, насколько старыми они вдруг стали, осознавая, что Эрик больше не будет вещать о проблемах устройства мира с былой напыщенностью. А еще я поняла, что больше никогда их не увижу.

Вернувшись к столику с сэндвичами – я вдруг почувствовала зверский аппетит – я потянулась за теми, которые были с яйцами и майонезом, и услышала:

– Как ты, Калли?

– Лиам. Хорошо, что ты приехал. Ты виделся с ним только однажды, на свадьбе?

– Да. Я его совсем не знаю, только со слов Тильды…

– А что она рассказывала?

– Ну… Говорила, в основном, о том, как любит его…

У меня сложилось впечатление, что она доверила ему важную тайну, но он не хочет говорить об этом. Во всяком случае здесь, на похоронах.

– Мы можем увидеться позже? – спрашиваю я. – Мне бы хотелось спросить у тебя кое-что, но сейчас и место, и время неподходящие.

– Конечно, давай, я с радостью. – Он залез в карман куртки и достал визитку, написав на обороте свой домашний адрес. Я бережно положила ее в сумку и вдруг заметила, что Лиам пристально смотрит на Тильду и Лукаса. На другой стороне комнаты они сидят рядышком, погруженные в глубокую беседу, и голова Тильды лежит у него на плече.

– Тебе удалось сегодня поговорить с Тильдой?

– Нет… Не получилось. Надо бы сейчас… Мне скоро уходить. – Что-то в его отношении к происходящему натолкнуло меня на мысль, что он как бы взвешивает поведение Тильды, анализирует, насколько хорошо она держит себя в руках, и позже, когда я сидела в поезде, следующем в Лондон, я не могла перестать думать о том, что Лиам скрывает какие-то секреты, что он мог бы пролить свет на то, как Тильда себя чувствует на самом деле после смерти Феликса.

Впрочем, приехав домой, я тут же обо всем забыла, потому что сделала то же, что и всегда: села у окна в спальне, включила ноутбук и обнаружила сообщение от Скарлет. «30 октября, 4 часа» – и только. Я написала ей в ответ:

– Пришли мне свой адрес.

Но она ответила мне так:

– Нет. Пришлю двадцать девятого.

37

Я не собиралась ждать. Напротив, через три дня после похорон я села на поезд до Манчестера, решив отыскать Люка. Это был типичный унылый понедельник, сотрудники офисов, толкаясь, выходили из «Старбакса» домой, толпы людей с пустыми глазами переходили улицы с оживленным движением, а я была среди них, направляясь к телевизионной станции Холлибэнк, надеясь, что у меня родится великолепный план.

Оказалось, что Холлибэнк – это офисное здание из серого камня, рядом со всякими страховыми и юридическими фирмами с солидными названиями вроде «Маккензи и Сингх» или «Тернер и партнеры». Не понимая, что делать дальше, я слонялась возле вращающихся дверей, смотрела, как люди входят и выходят, поправляя капюшон, чтобы не мерзнуть. Времени было почти час, и у меня в запасе была только безумная мысль о том, что Люк пойдет на обед и мне каким-то образом удастся распознать его среди людей. И самое удивительное, что примерно так все в общем-то и получилось: на улицу вышли пятеро молодых людей, они выглядели чуть более модно и небрежно, чем обычные служащие, и я подумала: «Творческие люди!». Следуя за ними, я прошла две улицы и зашла в кафе под названием «Красный лук».

В этом заведении заказывать нужно было у кассы, и девушка обратилась ко всей группе: «Что будешь, Лулу? Санджив?» – а после того, как приняла заказы на латте на миндальном молоке и салаты с киноа, она спросила у худощавого парня с черными волосами и темными кругами под глазами, который в этот момент обсуждал с Лулу завтрашние съемки: «А что тебе, Люк?». Он почесал голову, это выглядело одновременно и нервно, и очаровательно, сказав: «Мне эспрессо и панини с сыром и ветчиной, спасибо». Я обратила внимание на его манчестерский акцент и на то, как двигался его кадык при разговоре.

Группа передвинулась к столикам, заняв один из них, а я заказала себе горячий шоколад и села за соседний. Я не все слышала из того, о чем они говорили, но, кажется, они работают над документальным фильмом об опасных растениях. Люк в какой-то момент заговорил о грибе под названием лепиота, «аматоксин которого разрушает печень человека…» Потом Лулу рассказывала всем о том, как в Италии погибла целая семья, потому что мама сварила суп из бледных поганок, скорее всего по ошибке (хотя это не точно), и все собравшиеся стали обсуждать, смогут ли они распознать ядовитые грибы, если встретят их в лесу или где бы то ни было. Я надеялась, что они перестанут разговаривать о работе и перейдут на обсуждение личных вопросов. Но этого не происходит, они стали говорить о белладонне.

Они ушли из кафе, и я снова проследовала за ними до офиса. Я заметила, что у Люка неуклюжая и неровная походка, он много говорил, слегка сутулясь, потому что был выше остальных. Было невозможно как-то его отвлечь, отделить от спутников, поэтому я просто осталась болтаться снаружи, глядя на то, как он исчезает за дверьми офисного здания. В этот день было холодно, но, по крайней мере, без дождя, и, прислонившись спиной к стеклу соседнего магазина, я принялась нести вахту, выжидая.

Мне повезло. Всего через двадцать минут Люк снова вышел, теперь он был один, и я пошла за ним по улице, пока он не остановился у очереди к банкомату. Я стояла сзади, как будто бы тоже в очереди, а потом дотронулась до его плеча.

– Привет… Люк Стоун, верно?

Он был озадачен.

– Да… Извините, мы знакомы?

– Нет… Но я знаю вашу девушку…

– Шарлотт? Вы знаете Шарлотт?

Я едва не рассмеялась вслух. Скарлет, Шарлотт, ну конечно.

– Да… Я Калли Фэрроу. Мы знаем друг друга уже давным-давно… – Я не могла сообразить, что бы такое придумать. «Мы познакомились в интернете?» Не очень-то хороший вариант. «Знаю ее с тех времен, когда она работала моделью и актрисой?» Слишком неправдоподобно.

– А, понятно…

Я переступала с ноги на ногу, делая вид, что разговаривать на улице слишком холодно:

– Люк, у вас есть минутка на кофе? Есть кое-что, о чем я хотела бы поговорить с вами, насчет Шарлотт…

– Как вы говорили вас зовут? – Он сделал шаг назад, как будто хотел сбежать от меня.

– Калли. Калли Фэрроу…

– Она никогда не упоминала этого имени.

– О. Это неудивительно, мы познакомились через группу анонимных наркоманов. Об этом не принято говорить. – После полного отсутствия каких-либо идей, откуда ни возьмись, появилась эта, и я довольна своей изобретательностью. Теперь его охватит любопытство.

– Вот как… Хорошо, тогда по кофе, ненадолго.

Мы пошли обратно к кафе «Красный лук», и, когда мы зашли, он заговорил:

– Минутку, вы же были здесь раньше? Вы что, меня выслеживали?

– Да. Прошу прощения. Просто с Шарлотт происходит сейчас что-то серьезное, вы, наверное, не знаете… Но я думаю, вам следует знать.

– Вы ведете себя очень странно, Калли. Имейте в виду, я расскажу об этом Шарлотт.

Я не ответила.

Он заказал себе кофе, я – горячий шоколад, и вместе с напитками мы отправились к двум высоким стульям рядом с деревянным прилавком, сели лицом к окну, так, что можно было видеть людей на улице.

– Должна признаться, я знаю некоторые очень интимные вещи о вас с Шарлотт, – начала я, стараясь говорить осторожно и дружелюбно. – Я знаю о насилии в ваших отношениях, о ролевых играх, в которые играете…

– Какого хрена?

– Люк… Я знаю, что это звучит дико странно, но, пожалуйста, выслушай меня. Я хочу, чтобы ты понимал – я знаю секреты Шарлотт… И она думает, что единственный способ выйти из этой ситуации – это избавиться от тебя, отнять твою жизнь… – Я дотронулась до его руки. – Это правда. Она опасна…

Он смотрел на меня, широко распахнув темные глаза, пытаясь обработать информацию.

– Я не могу объяснить это как следует, – продолжила я. – Но один из вас действительно убьет другого… Я вижу это. И лучшее, что можно сделать, это спасаться, и срочно. Пожалуйста, Люк…

Он встает, чуть не опрокинув стул.

– Не знаю уж точно, кто ты такая, но ты явно не в себе. Держись подальше от Шарлотт и от меня. Иначе я обращусь в полицию. Понятно?

Он навис надо мной, агрессивно выплевывая слова прямо мне в ухо. Разговорчивость и обаяние исчезли напрочь, и я впервые заметила, что у него красные глаза с кровяными прожилками, а кожа – мертвенно-бледная. Я попыталась снова заговорить, сказать ему, что он должен серьезно отнестись к моим словам, но он вышел из кафе и прошел мимо окна, не оборачиваясь.

Я осталась на том же месте, допивая горячий шоколад и наблюдая за людьми за окном. Скарлет будет в ярости, в этом нет никакого сомнения, и я более чем уверена, что Люк не последует моему совету. Скорее всего, он пойдет домой, обвинит ее во всех смертных грехах, в том, что она проболталась мне о личном, предала его. Одному богу известно, какими будут последствия.

38

Она окончательно свихнулась, отправила мне тонну сообщений, доходя до истерики в своих гневных тирадах:

Как ты могла! Ты просто подлая стерва. Ты даже себе не представляешь, какую цену мне пришлось заплатить!

Люк, придя домой, обвинил ее в том, что она наболтала лишнего в обществе анонимных наркоманов, что скрывала что-то от него. Как она посмела говорить о личной жизни с почти незнакомыми людьми, вроде меня!

Ты даже представить не можешь, что ты разбудила, – писала она. – Он так завелся от этой своей роли хозяина, карающего рабыню, стал наказывать меня, издеваться, делать мне больно… Если меня найдут повешенной или задушенной, с какой-нибудь тряпкой, обернутой вокруг шеи, это будет не только вина Люка, но и твоя! – Затем она добавила: – Как ты узнала? Для Люка наркотики – больная тема, он раньше был наркоманом.

Конечно же я не знала. Но это было логично. Я подумала о том, как она собиралась убить его инъекцией диаморфина в руку, как будто бы он сам себе его вколол. Но я не хотела со всем этим связываться и написала, что она неправа и мне нужно держаться от нее подальше. Однако Скарлет ответила, что наши жизни теперь неразрывно связаны и мне от нее не избавиться. Сказала, что сейчас критический момент для выполнения моей части сделки, это важнее, чем когда бы то ни было еще.

Мы не заключали никакой сделки! – написала я. – Это все только у тебя в голове!

Она тут же ответила, сказав, что я обманываю себя. Дело сработало: она сделала шаг, и я должна ответить тем же. И та дата, которую она мне прислала, все еще в силе.

– Встретившись с Люком, – написала она, – ты сделала свою миссию еще более срочной. Не теряй самообладания. Почти память Белль.

Я не уверена даже в том, что ты на самом деле сделала то, о чем говоришь, – ответила я, чувствуя одновременно и подкатывающую тошноту, и лживость своих слов.

– Помни о четырехлистном клевере. Где бы еще я могла его достать? Это доказательство.

– Мне нужно больше доказательств.

– Хорошо, я могу рассказать тебе еще кое-что. Я купила для него булочку с изюмом на завтрак. Какое заключение было сделано при вскрытии? Он ведь именно ее ел утром?

У меня закружилась голова. Она сделала именно то, о чем я попросила, предоставила мне еще одно доказательство – все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я могла бы пойти к Мелоди Сайкс и сказать: «Смотрите, что она написала! Откуда она вообще может знать про изюм в его желудке?» Вместе с запонкой это будет почти неопровержимым доказательством. Где-то глубоко внутри я понимала, что не хватает всего лишь маленького кусочка для полной картины, третьего знака, который бы подтвердил, что Скарлет была в отеле «Эшли Хаус» в тот день, и я решила поехать туда, чтобы снова увидеться с Агнес, сотрудницей отеля, которая делала фотографии.

Это было несложно, небольшая поездка на поезде, такси – и вот я снова была в этом модном доме в грегорианском стиле с лужайками, простирающимися до самого леса.

Я попросила позвать Агнес. Молодой человек у стойки администратора сказал, что у нее перерыв.

– Как мне вас ей представить?

– Скажите, что ее ждет Калли Фэрроу, родственница Феликса Норберга.

Несколько минут спустя она пришла, в черной униформе, которая ей была очень к лицу. У нее был идеальный макияж, а волосы завязаны в аккуратный конский хвост.

– Не могли бы вы рассказать мне о том дне, когда умер Феликс? – попросила я. – И могу ли я посмотреть фотографии, которые вы сделали?

– Я переслала их вашей сестре. – Ее голос звучит недоверчиво.

– Не хочу тревожить сестру. Для нее это непростое время. – Так себе объяснение, но я не могу придумать ничего лучше.

– Она велела мне удалить их…

– И вы удалили?

– Если честно, нет. Но это достаточно личное, я никому их не показывала.

Она никак не хотела идти мне навстречу, поэтому я решила поискать подход с другой стороны.

– Возможно, Феликс виделся кое с кем тем утром, и я хочу узнать, нет ли доказательств этому на фотографиях.

– Правда? Я не видела, чтобы кто-то еще заходил в его комнату.

– Но в отеле ведь было довольно много людей? Из-за конференции.

– Это правда. Возможно, кто-то из его коллег заходил.

Это не то, что я имела в виду, но сейчас не время вдаваться в детали, поэтому я слегка улыбнулась Агнес, как бы говоря: «Ну так как?» – и, наконец, она потянулась к сумке, сказав, что нам стоит пройти в холл, где можно будет сесть. Она передала мне телефон, и я пролистала фотографии, снова поражаясь безупречной нетронутости комнаты, везде настолько чисто. Конечно, это нормально для Феликса. И все-таки у меня возникло странное чувство, что его смерть походит на картину из-за того, как изящно он раскинулся на постели, как свисает его рука. Даже то, как лежат складки халата, кажется специально продуманным, и я вспомнила о любви Скарлет к деталям, о том, как тщательно она все планирует. Повторно просмотрела фотографии, надеясь, что это натолкнет меня на какие-то мысли, поможет разобраться, почему я решила, что так важно будет приехать сюда, в отель. Вдруг меня поразила одна деталь: нетронутый поднос с едой. Он ничего не съел, не выпил, ни одна упаковка печенья не вскрыта, кусок фруктового пирога остался лежать, завернутым в целлофан.

– Кто-нибудь отправлял завтрак Феликсу в номер тем утром?

– Нет. Ничего такого. Поэтому мы и подумали, что что-то не так, когда он весь день не покидал номера. Он ничего не ел, ни на завтрак, ни на обед. Ничего.

Я задумалась о булочке с изюмом. Предположительно, Феликс принес ее с собой в отель, но почему? И если он ее ел, почему нигде не видно ни тарелки, ни крошек?

– Спасибо вам, Агнес, – сказала я. – Вы не могли бы переслать мне эти фотографии? Как я уже говорила, я не хочу тревожить Тильду сейчас. Она слишком тяжело это переживает.

– Хорошо… – Ее голос не кажется уверенным, но она все-таки сделала это. Я открыла фотографию нетронутого подноса с едой на своем телефоне и подумала: «Если это убедило меня, то наверняка убедит и Мелоди Сайкс». Но все-таки остается одна деталь, которая беспокоит меня, ее трудно будет объяснить полиции, если уж на то пошло: зачем Феликсу пускать Скарлет в номер? Были ли они знакомы?

– Человек, который мог прийти к Феликсу – девушка примерно моего возраста, – сказала я, – у нее темные волосы, достаточно высокий рост. Ее зовут Шарлотт.

– Не помню, чтобы ко мне подходил кто-нибудь похожий на это описание, а я была единственным администратором, кто работал тем утром. Однако тут было довольно суматошно, возможно, я забыла.

– То есть, может быть такое, что она пришла и спросила номер комнаты, где остановился Феликс.

– Да. Но мы не сообщаем подобную информацию просто так. Мы бы позвонили в номер, договорились бы с гостем. И я бы это запомнила.

– Понятно.

Быть может, Феликс действительно знал Скарлет, или она знала номер его комнаты. На краткий миг догадка промелькнула у меня в голове. Единственное, что объединяло этих двоих – это то, что Феликс легко поддавался гневу и жестокости, был склонен к контролю, а Скарлет любила ролевые игры с агрессивными мужчинами. Но я тут же отмела эту мысль. Несмотря на все его недостатки, я не могу представить, чтобы Феликс изменял Тильде. Особенно учитывая, что женат он был всего несколько недель.

Я вновь поблагодарила Агнес и, покинув отель, вызвала такси до полицейского участка в Ридинге.

39

Секретарша за металлической решеткой лениво листала ленту в телефоне, даже не поднимая на меня взгляда, когда я сказала ей, что хочу переговорить с Мелоди Сайкс. «Это связано со смертью, расследованием которой она занималась». Немного перебор, но я понадеялась, что это хотя бы привлечет ее внимание.

Мелоди пришла через пару минут, держа в руке одноразовый стаканчик с кофе и открывая дверь мощным бедром.

– Заходите, мы пойдем в отдельное помещение. – Ее голос звучит недовольно, как будто я прервала какие-то важные дела, и мне приходится практически бежать за ней, широко шагающей по коридору, раскачивающейся крупным телом из стороны в сторону. Она провела меня в маленькую пустую комнату, какую можно увидеть в сериалах по телевизору, в таких комнатах обычно допрашивают главных подозреваемых; и мы садимся за стол друг напротив друга.

– Так что, мисс Фэрроу, чем мы можем помочь?

– Это насчет Феликса Норберга. Мужчины, который умер в отеле «Эшли Хаус».

– Ох, да. Заболевание сердца, не так ли?

– Поэтому-то я и здесь. Кажется, это было не оно… Я думаю, что возникла ошибка.

– Почему вы так думаете? – Она откинулась назад, скептично приподняв подбородок.

– Я знаю женщину, которая утверждает, что это она его убила. Ее зовут Шарлотт, и я думаю, она была в отеле и вколола ему смертельную дозу диаморфина.

– Хм, хм. Давайте отмотаем немного назад. Кто такая Шарлотт? Откуда она знает мистера Норберга? Зачем ей его убивать? – Она соизволила открыть блокнот и достать из кармана куртки ручку.

– Я не очень хорошо ее знаю… Мы познакомились в интернете, обсуждали мужчин, которые причиняют вред женщинам, напряжение все нарастало, пока она не сказала, что убьет Феликса ради меня, чтобы защитить мою сестру.

– Зачем ей это делать? Это какая-то крайность…

Я замялась, не зная, насколько стоит раскрывать свою причастность к этому делу.

– Она хотела, чтобы я убила ее парня, Люка. У нас должна была быть сделка. Как в фильме «Незнакомцы в поезде».

– О боги! – Она была раздражена и не верила мне. – Это просто что-то с чем-то. И вы думаете, она это серьезно? Люди часто фантазируют на тему убийства, понимаете, и это не преступно, просто такая у людей натура.

– Я знаю… Знаю. Правда. И сначала я тоже не воспринимала ее всерьез… Но теперь мне кажется, что она совсем спятила. Прислала мне подтверждение того, что она действительно была там, в комнате Феликса. Золотая запонка в виде четырехлистного клевера. Я не понимаю, как она могла оказаться у нее, это могло произойти, только если она побывала в его комнате в отеле. И кое-что еще: она сказала, что дала ему булочку с изюмом… И вскрытие показало, что в его желудке был найден изюм.

– А еще оно показало, что он умер от гипертрофической кардиомиопатии…

– Вот этого я и не понимаю. Как такое может быть, что они не обнаружили диаморфин?

– Ну… На самом деле никто не делал токсикологическую экспертизу. В обычных случаях, вроде этого, ее не делают.

– Что? – Я не могла поверить своим ушам. – Какой кошмар! И его уже кремировали.

– Я думаю, что вам, мисс Фэрроу, следует обратить внимание в первую очередь на то, что этот случай обычный – вот почему экспертиза была не нужна.

– Это ведь могло быть совпадением, у него могла быть эта болезнь сама по себе, а смерть могла наступить из-за диаморфина.

Она сложила руки на массивной дородной груди, утомленная и безразличная.

– Что ж, такое могло быть, – сказала она. – Но вряд ли… Кажется, вы слишком глубоко погрузились в общение с этой Шарлотт…

Затем добрым покровительственным тоном она добавила:

– Интернет – обманчивая штука, отношения становятся такими близкими за столь короткое время. Возможно, вы выпустили мысли из-под контроля, позволили им течь, куда им заблагорассудится?

– Я думала об этом. Серьезно думала… Но вы должны поверить, я говорю все это всерьез.

– Ну, что же вы хотите, чтобы я сделала? Если бы в ваших руках была власть? – Спешность с которой она это сказала, заставила эти фразы звучать иначе: «Ну и что вы хотите, чтобы я сделала, маленькая мисс? Если бы вы могли что-то решать, маленькая мисс?»

– Я бы хотела, чтобы вы допросили Шарлотт.

– На основании чего? У вас есть конкретные доказательства этой сделки «Незнакомцев в поезде», которую, как вы говорите, вы заключили?

– Вы можете просмотреть нашу переписку, – сказала я. – По ней все понятно, но там не говорится об этом прямо. Все завуалировано.

Я принесла распечатки важных диалогов и передала ей. Мелоди прочла все, медленно, аккуратно, следя пальцем по тексту, подчеркивая отдельные фразы шариковой ручкой. Глядя на нее, я чувствовала терзания, будто некое насекомое жалит меня прямо в сердце. Да, Скарлет упоминала «нашу сделку» и «опасность, которой подвергается Пинк» и «необходимость действовать», но теперь я поняла, что Мелоди Сайкс этим не убедить. Не помогло и то, что я убрала те места в переписке, где притворялась, что согласна с планом Скарлет, утверждая, что выполню свое задание.

Дочитав до конца, она взглянула на меня с легкой улыбкой и сказала:

– Выглядите усталой, мисс Фэрроу. Думаю, вам нужно хорошо выспаться. Я понимаю, сейчас у вас тяжелые времена, родственник умер так неожиданно… Не думаю, что могу почерпнуть что-то из этого. Кажется, это просто чепуховая болтовня в интернете, простите уж, но других слов не подберу.

К глазам подкатили слезы.

– Но вы можете встретиться с Люком Стоуном… Это парень Шарлотт, он может сообщить вам ее настоящее имя. Она ведь хочет, чтобы я убила его!

– И вы собираетесь это сделать?

– Конечно же нет.

– Ну вот. О чем я и говорю.

Она поднялась, забирая свою чашку кофе, и сказала:

– Думаю, на этом стоит завершить наш разговор. Я запротоколировала его, можете связаться со мной позже, если это будет необходимо.

Я понимала, что это стандартная фраза, которой она обычно заканчивает любые разговоры с посетителями. На самом деле видеть меня она больше не хочет.

* * *

Дома я выпила полбутылки «Стронгбоу», пытаясь придумать, что я могу сделать, чтобы убедить Мелоди, снова и снова приходя к одному и тому же выводу: нужно выяснить, что связывает Скарлет и Феликса. И чем пьянее я становилась, тем больше я была готова набрать номер Франчески Морони, который нашла в интернете, хотя вопросы, которые я хотела бы задать, совершенно неприемлемы, возмутительны. Я не смогу сказать: «А насколько грубым был Феликс в сексе с вами? Не приходила ли вам когда-нибудь мысль о том, что он может вас убить?» Но голова моя уже наполнилась какой-то воздушной оптимистичной беспечностью, поэтому я наливаю себе еще стакан и набираю номер.

Момент определенно был подходящий. Она одна, и ей удобно разговаривать. Я объяснила, что хочу расспросить ее о Феликсе, хочу закрыть эту тему (это выражение заставило меня вздрогнуть, но я продолжила, прерываясь, чтобы отпить сидра, меня подбадривало то, что она сама говорила слегка нечетко).

– Говорите как есть… – сказала она. – Это не оскорбит меня. Правда, я знаю, как это бывает, когда кто-то умирает, а ты хочешь задать все вопросы, которые не могла задать, пока человек был жив. Поверьте мне, я знаю, что это такое…

И вот я спрашиваю об ее отношениях с Феликсом, о том, как они встретились, почему расстались. Она совсем не похожа на «бедную Франческу», какой описывал ее Лукас. Скорее на сильного человека, который смог все бросить, потому что Феликс не был готов идти ей навстречу.

Кажется, мы неплохо поладили, и я рискнула задать более глубокий вопрос:

– Он хотел, чтобы вы бросили свою карьеру?

– Что вы имеете в виду? – Кажется, она напряглась.

– Я хочу знать, пытался ли он вас контролировать? В плохом смысле, доходя до крайности, до причинения вреда.

Повисает пауза, она отпивает свой напиток.

– Так, как он вел себя с Тильдой? К этому вы клоните?

– Да.

– Я не буду отзываться о Феликсе плохо, Калли.

– Пожалуйста, Франческа. Я хочу знать, не бил ли он вас, мне нужно это просто, чтобы успокоиться. Я пытаюсь разобраться. Возможно, это все даже лучше для Тильды, она теперь свободна от него…

– Прекратите… Это неуважительно. Феликс был требовательным, да… Но он никогда не делал мне ничего плохого. Это были не такие отношения. – Теперь она говорила тихо, и я не могла понять, правда ли это, или она просто не хочет отзываться плохо о Феликсе.

– Я переживала, что он встречается с кем-то еще, с женщиной по имени Шарлотт… Для грубого секса.

– Это уже слишком… Это просто нелепо, прекратите обвинять его…

– Да, прошу прощения.

Снова пауза, я думала, что вот, сейчас она попрощается со мной. Но вместо этого я услышала:

– Было кое-что… Но ничего особенного. Однажды я застала его на сайте illicithookups.com[18]. И только. Он никогда не был груб со мной. Никогда.

40

Двадцать девятого октября – за день до того, как я должна была убить Люка Стоуна – поздно вечером, перед тем как лечь спать, я получила сообщение от Скарлет, в нем она указала свой адрес в Манчестере и напомнила мне о «нашей милой беседе тогда, в Кенвуд-хаус». Мне больше нет необходимости обманывать ее, поэтому я ответила:

Это отвратительно, я не пойду на все это.

Через несколько минут она написала:

Ты должна. Это было оговорено. Помни о том, что я сделала для тебя, по твоей просьбе, и отплати тем же. У тебя в общем-то нет права выбирать. Ты уже причастна.

Меня подташнивало от этого, и я не стала отвечать. Но ночь прошла ужасно: я лежала в кровати и не могла заснуть от беспокойства. Думала, может быть, я все-таки должна поехать в Манчестер утром, в квартиру к Скарлет. Если я найду Люка без сознания, то смогу позвонить Мелоди Сайкс, и Люка можно будет привести в себя, а Скарлет обвинят в том, что она дала ему наркотик. Но чем больше я об этом думала, тем больше сомневалась. Мелоди, скорее всего, начнет подозревать меня, учитывая то, что она решила, будто я психически нестабильна. А еще мне нужно было сосредоточиться на том, чтобы доказать, что Скарлет убила Феликса и ее безумные игры с Люком меня не касаются.

Утром я вышла на работу, несмотря на то, что это был понедельник. Думаю, мне просто хотелось побыть с Дафной. Она была в приподнятом настроении, потому что Дуглас обещал свозить ее в Сиену.

– Я просто упомянула, что это одно из моих любимых мест, и он нашел для нас комнату в очаровательной маленькой гостинице. Стол поставят у окна, так что я смогу писать, любуясь на терракотовые крыши и зимнее солнце. А в перерывах мы будем гулять по улицам, исследовать все вокруг, останавливаясь в кафе и барах. Ох, это просто блаженство.

– Читала в журнале, что первый отдых вместе или укрепит, или разрушит ваши отношения, – откликнулась я. Я не хотела, чтобы это звучало пессимистично, но меня раздирает от контраста между тем, как ей повезло, и моей беспокойной жизнью.

– Полагаю, ты права. – Мое острое замечание ее не задело, она уверена в Дугласе. Она вернулась к сотрясанию клавиатуры, поглощенная своей «Дамой, знающей толк в преступлениях».

Я поставила ноутбук у кассы, набрала в адресной строке «illicithookups.com», указала, что ищу мужчину, и тут же их всплывает штук сто. Кто-то вместо своей фотографии прикрепил фото Брэда Питта или Дэвида Бекхэма, кто-то выставляет фото своих волосатых животов, демонстрируя расстегнутые штаны, кто-то фотографирует себя в зеркале в мерзких грязных ванных комнатах, множество мужчин одеты во всевозможные костюмы для ролевых игр: дети, куклы, собаки, палачи – кто во что горазд. Некоторые, их меньшинство, но все равно достаточно, прячут свое настоящее лицо за стандартной стоковой фотографией галантного джентльмена в вечернем костюме с коктейлем в руке. Найти Феликса в этой толпе невозможно, поэтому я решаю притвориться мужчиной в поисках распутной женщины, и тут же попадаю на страницу, полную фотографий женщин в кружевных лифчиках, чулках и шпильках. Большинство фотографий напоминают «Пятьдесят оттенков серого» – мягкие черные наручники, кожаные плетки опускаются на вздымающуюся грудь, откляченные ягодицы или бедра. Что-либо более откровенное, впрочем, демонстрируется только по подписке в сто двадцать фунтов в месяц, которая также открывает доступ к переписке с «девушкой из ваших фантазий», при этом есть возможность встретиться с ней и в жизни.

Я нажала на фотографию худой женщины под ником «Игривая Пандора», эта фотография хотя бы показывала чуть больше, чем одну часть тела: она раскинулась на кровати, на ней почти нет одежды, ребра выпирают, голова откинута назад, обнажая шею, но лица не видно, и я на секунду подумала, что это может быть Скарлет. Но затем я увидела запись на ее странице: «Сочная очаровашка сорока двух лет в поисках опытного бога секса для горячей ночки», – и аж фыркнула от смеха. Дафна демонстративно бросила на меня взгляд. Прочитав дальше, я узнала, что Пандора очень любит «бондаж, садомазохизм, готова рассмотреть любые необычные предложения». Я нажимала на другие фотографии: Секси-секси, Бэтси Бесподобный зад, Мадам Милли (аллитерация здесь была практически обязательным условием). Женщины стояли на четвереньках, задом кверху, делая на камеру похотливо-кокетливое выражение лица, иные же были, наоборот, строгими госпожами, затянутыми в черную кожу или латекс, размахивающими всевозможными пыточными инструментами, так что я даже задалась вопросом, неужели такое можно купить на «Ибэе». Вся реклама, что попадалась мне на глаза, была на одну тему: призыв пуститься в сексуальные похождения, которые включали бы в себя боль и доминирование.

Я открыла «Досье» и выписала все вероятные варианты развития событий. Возможно, Скарлет узнала от меня, что Феликс проявляет агрессию в постели, и тогда стала искать его на этом сайте, который предназначен именно для любителей грубого секса. Это вполне возможно, если она вносила оплату в сто двадцать фунтов. Или все было иначе? Скарлет встретила Феликса на этом сайте давным-давно, а потом стала искать его среди Хищников на controllingmen? Конечно, я быстро сообразила, что такого быть не может, потому что я называла Феликса «Икс», так что его личность не была раскрыта. Я вернулась на сайт illicithoolups, стала просматривать профили, пытаясь найти Скарлет, и отметила несколько, которые могли бы принадлежать ей, но мне не попадалось ничего достаточно убедительного.

* * *

Добравшись домой с работы, я позвонила Уилфу. Это была моя первая попытка восстановить общение с тех пор, как он вышел из «Олбани» во время того нашего обеда, разозленный тем, что я, оказывается, сумасшедшая. Он не ответил, и телефон предложил оставить голосовое сообщение, но я решила ничего не говорить. Уилф перезвонил через пять минут.

– Привет.

– Привет.

– Я прощен?

– За что?

– За то, что ушел тогда… Я все это время хотел тебе позвонить. То, что ты сказала, Калли, просто выбило меня из колеи… Но я хочу знать больше. Ну, я к тому, что, кажется, какие-то недобрые люди из интернета втянули тебя в отвратительную историю, и тебе нужно, чтобы на твоей стороне был друг.

Я не выдержала:

– Именно это и произошло! Я не могу разобраться, что правда, а что нет.

– Станет ли тебе легче, если я приеду, повалю тебя на постель и займусь с тобой любовью?

– Может быть… Попробовать определенно стоит. – Я улыбалась, по-настоящему, искренне улыбалась, впервые за долгое время. – Приезжай, я дома.

* * *

Это действительно помогло. Очень здорово помогло. После стольких месяцев, в течение которых я отчаянно пыталась разобраться хоть в чем-то, получить хоть какой-то контроль над своей жизнью, целиком и полностью отдаться ему было чудесным и радостным освобождением. Быть с ним, губы к губам, кожа к коже.

После я надела его рубашку, наслаждаясь земным, древесным ароматом, думая о несчастной Тильде, кутавшейся в рубашку Феликса после его смерти. Я неспешно побрела в соседнюю комнату, расслабленно пытаясь найти свой телефон. Мы договорились, что тайская кухня (зеленое карри с курицей, рис и пиво) нам подойдут как нельзя лучше, и нужно было сделать заказ. Телефон завалился в щель между подушками, достав его, я плюхнулась на диван, собираясь искать номер ресторана. К сожалению, я не могла не заметить новое письмо от Скарлет. Мне хотелось проигнорировать его, сделать вид, что ее не существует, но притяжение было слишком велико, и вот, против воли, я снова оказываюсь подхвачена этим потоком, и, желая увидеть, насколько она зла, что я не приехала, открываю письмо.

Дорогая Калли,

Очень жаль, что ты не смогла приехать в Манчестер. Это меня огорчило. Но теперь это уже не важно, потому что сегодня случилась ужасная трагедия. Любовь всей моей жизни, Люк Стоун, умер от передозировки наркотиками. Я знала, что он иногда колется, но даже не подозревала, что его жизнь может быть в опасности. Вернувшись домой, я обнаружила, что он мертв. В его память я создала страницу на сайте deardepartedfriends.com[19] Подумала, что тебе нужно знать об этом.

Твоя Скарлет.

Уилф вышел из спальни, раздетый, похожий на медведя, с хитрой улыбкой, которая исчезла, как только он заметил мое выражение лица.

– Посмотри на это.

Он медленно прочел письмо Скарлет. Затем прочел снова.

– Черт. То есть… Черт… Калли, тебе следует идти в полицию.

41

Мы отправились в ту же комнату, что и прежде, в маленькую камеру для допросов, в которой нет ничего, кроме стола и четырех стульев.

– Так что же привело вас сюда снова? – Голос у нее такой, что становится понятно – она устала как собака. Похоже, она спала в той же одежде, которая сейчас на ней: помятый бежевый пиджак и желтая футболка с пятном от кофе. – Я ведь посоветовала сделать перерыв в вашем любительском расследовании? – Она громко зевнула для пущего эффекта.

– Случилось нечто ужасное. Помните, я рассказывала вам про Скарлет, то есть Шарлотт, про то, что она хотела, чтобы я убила ее парня? Так вот, он мертв. Люк Стоун мертв…

Мелоди придвинула стул ближе, наклонилась, зыркнув на меня через весь стол, как бы намекая: «Надеюсь, это не очередной ваш бред, мисс Фэрроу».

– Вам лучше бы объясниться.

– Посмотрите. – Я передала ей распечатанное письмо Скарлет. – Она пишет, ей жаль, что я не смогла приехать в Манчестер – жаль, что я не приехала и не убила Люка. Она дала мне диаморфин и шприцы, чтобы я приехала и сделала ему инъекцию… Но я отказалась, и она сделала это сама. Посмотрите же.

Она прочла, потом еще раз, и ее голос изменился. Она как будто проснулась.

– Я позову коллегу. Думаю, мы оба должны это услышать.

Она ненадолго покинула комнату и вернулась вместе с молодым человеком с растрепанными сальными волосами.

– Это детектив-констебль Рамеш Шарма. Если вы не против, я хочу, чтобы он присутствовал тут и делал заметки. Мы также запишем нашу беседу.

– Я согласна. – Я села ровно, как будто это мой первый рабочий день и я хочу произвести хорошее впечатление.

– Хорошо. Давайте вернемся к началу… Вы говорили, что Шарлотт… Вы не знаете ее фамилии? Ладно. В общем, эта Шарлотт хотела, чтобы вы убили ее парня?

Все настолько запутано. Мне нужно было рассказать и о Феликсе, и я пыталась описать это все настолько хорошо, насколько возможно. В прошлый раз я этого не сделала, но сейчас я показала Мелоди фотографии комнаты Феликса в отеле «Эшли Хаус».

– Видите, как странно? Это все кажется спланированным, так чисто и аккуратно, и видите, он даже не притронулся к подносу с едой, но при этом в его желудке был найден изюм. Это совпадает с тем, что сказала мне Шарлотт. Она явно была там, вы так не думаете? Как она вообще могла войти к нему в комнату с завтраком? Он не заказывал завтрак. И она ведь должна была провести там какое-то время, чтобы сделать ему укол… Разве не очевидно, что Феликс знал ее? Я узнала, что Феликс был пользователем сайта «illicithookups.com», он для любителей садомазохизма. Я знаю, что Шарлотт любит грубый секс. И Феликс тоже. Может ли быть, что она нашла его на этом сайте? Добавила в друзья? Разве это не требует расследования?

Она позволила мне говорить без остановки, и это такая радость и облегчение – передавать мое расследование в руки профессионала. Наконец-то! Если она и спрашивала о чем-то, то чтобы выяснить отдельные факты: как звали сотрудницу отеля, которая сделала фотографии? Есть ли у меня другие переписки с Шарлотт? Могу ли я предоставить им ее адрес?

Спасибо ей, что она не стала расспрашивать меня о том, насколько я сама причастна к этому делу, и когда я подобралась к концу монолога, она сказала:

– Хорошо, Калли. Этого пока хватит. Мы договоримся о том, когда вы сможете сдать шприцы и диаморфин, которые дала вам Шарлотт, в ближайший полицейский участок.

Пока она произносила эти слова, я чувствовала, как будто меня что-то пожирает изнутри, словно мое нутро переполнено паразитами.

– Простите… Я выкинула их в помойку… Это так глупо с моей стороны…

Взгляд, которым обменялись Мелоди и Рамеш, значил многое. Идиотка-свидетельница проворонила улики. Или того хуже, они убедились, что я все-таки лгунья, фантазерка. Мелоди словно сдулась, осела в своей мятой и запятнанной одежде.

– У нас есть ваши контакты, так что можете ждать звонка от меня через пару дней… – Она снова была раздражена и уже не скрывала этого. – А пока прекратите активные действия. У вас буйное воображение, держите его под контролем, и тогда у нас будет больше шансов докопаться до правды.

– Спасибо… Спасибо вам. Вы увидите Шарлотт сегодня? Вызовете ее на допрос?

– Я не могу обсуждать это с вами. Но просто поверьте мне на слово, мы серьезно относимся к вашему заявлению и тщательно проведем расследование. – К ней вернулась усталость.

– Я рада. – И это действительно так. Несмотря на мой идиотизм, мне кажется, что Мелоди Сайкс возьмется за дело. И с меня будет снят тяжелейший груз.

42

Дафна сказала:

– Ты выглядишь лучше, Калли. Ты была такая убитая последнее время, но теперь что-то изменилось…

– Я стараюсь собраться с силами. После смерти Феликса…

– Это правильно. Представляешь, у меня так хорошо идет книга, что я, пожалуй, распечатаю черновик и попрошу тебя прочитать его. Твое мнение ценно для меня…

Мне было приятно слышать это, и утро я провела с большим удовольствием – за чтением ее романа. Мне понравились частные детективы, которых она придумала, Мэйзи Фозергилл и Гермиона Свифт, и коварные закулисные игры в кругу их знакомых. А еще там полно больших загородных домов, паровозов, полуденного чая, и время пролетает незаметно. Я читала, пока прямо перед обедом в магазин не зашла Тильда. Она не предупредила о том, что собирается прийти, и я была удивлена тем, что она выглядит иначе. В ней больше энергии, чем было раньше. Глаза сияют почти неестественным блеском. Одета она получше, не какое-нибудь твидовое пальто или шляпа. Просто модные джинсы (одна из этих фирм со странными названиями: «XXOX» или «Paradise in the Park»?) и строгий пиджак, дорогой на вид. Дафна говорит:

– Ох… Было очень печально услышать о кончине вашего мужа. Мои соболезнования.

Тильда ответила вежливо, но говорила спешно, даже слишком.

– Спасибо. Вы очень добры. Мы были женаты всего пару недель… Я только начинаю осознавать это.

– Понимаю.

– Я хотела узнать, можно ли Калли отлучиться с рабочего места на полчаса или около того…

– Да, да… У нас нет срочных дел, так что все в порядке.

Мы снова пошли в «Олбани», взяли только кофе (для нее) и горячий шоколад (для меня), потому что было одиннадцать, слишком рано для обеда. Я подбадривала себя, собираясь поговорить начистоту и сознаться во всем: рассказать, что украла флешку, прочла ее письмо. Я не знала, насколько далеко стоит заходить, рассказывать ли о Скарлет и о том, что, боюсь, Феликс умер не своей смертью – это как-то чересчур для нее в нынешнем состоянии, горе слишком велико… Я отпила горячего шоколада и собиралась уже начать свою речь, когда Тильда заговорила:

– Калли, в последнее время я пытаюсь принять решение… Мне так плохо, я все плачу и плачу, даже задумываюсь о том, чтобы наглотаться чего-нибудь, убить себя.

Она изо всех сил старалась, чтобы эти слова прозвучали быстро, говорила с придыханием и пустой поспешностью, одновременно рисуя пальцем разные фигуры на столе.

– Мне так сильно его не хватает…

Она вся скрючилась и посмотрела на меня таким тяжелым взглядом.

– И хуже всего становится, когда я дома, на Керзон-стрит. Он сделал это место своим, выбирал ведь все сам: цвета стен, пола, украшения интерьера, кровать, даже посуду и столовые приборы. Я хожу там и вижу его в каждой детали, вижу его готовящим этих дурацких кальмаров на кухне, вижу, как он смотрит кино с нами вместе, лежит на кровати, и почти перестаю дышать. Его призрак словно запечатан в самих стенах этого дома. И меня не утешает его присутствие, как некоторых людей, которые оставляют комнаты почивших родственников нетронутыми, такими же, какими они были при их жизни, делая из них едва ли не святилища. Черт, это невыносимо… Все вокруг говорит мне о том, что он был здесь, напоминает о том, что его больше нет. И никогда не будет.

Она попыталась выпрямиться, но не смогла.

– В общем, Калли. Вот что. Я решила уехать из Англии. Я поеду в Лос-Анджелес, попробую пробиться там, сниматься в фильмах. Уже побеседовала с агентом в Америке, он говорит, у меня хорошие шансы, если судить по сценариям, которые мне присылают после «Ребекки», и роль в «Зависти» тоже должна помочь. Помнишь, я тебе рассказывала. Тот фильм, который напомнил мне «Одинокую белую женщину». А еще этот агент обещал помочь найти хорошее жилье в Лос-Анджелесе!

Она казалась одновременно и опустошенной, и доходящей до маниакального состояния.

– Для меня это лучший способ двигаться вперед… А мне нужно двигаться. Не для того, чтобы забыть его, конечно. Но чтобы почтить его память хорошей работой. По-настоящему почтить. Роли в хороших фильмах, требующие полной отдачи – вот чем бы он мог гордиться.

Я так удивилась, что впала в ступор. Наконец, я смогла выдавить:

– Я не понимаю… Как долго ты собираешься там пробыть?

– О, смотря сколько это займет времени! – Она говорит об этом так, как будто это произойдет в каком-то необозримом будущем.

Мои мысли перетекают к практической стороне вопроса, к препятствиям.

– А разве тебе не нужна будет грин-карта?

– С этим все просто – Феликс ведь американец. А я была его женой. Так или иначе, в сфере кинематографа с этим не возникает проблем, если тебе предложили хорошую роль. Это работа, которая не зависит от страны.

– А что насчет денег?

– Я могу продать квартиру на Керзон-стрит, если нужно. Но ты можешь пожить там некоторое время. Там гораздо лучше, чем у тебя.

– Ты хочешь сказать, ты уезжаешь совсем скоро?

– Да… Я не могу здесь больше находиться… Я тебе уже говорила, быть одной в этой квартире… Это просто разрывает меня изнутри.

– Но это ведь будет выглядеть так некрасиво. Он умирает, ты уезжаешь.

– Черт подери! Мне плевать, как это будет выглядеть. Меня это не волнует. Я разваливаюсь на части и мне нужно спасать себя. – Теперь ее отчаяние стало совершенно очевидным.

И все же я сказала ей:

– Тильда… Пожалуйста, не уезжай! Я буду так скучать по тебе.

Она поднялась, подошла ко мне и обняла меня так душевно и тепло, как никогда раньше. Я ощутила весь масштаб ее решения. Она хотела отрезать себя от всего: от Англии, от Керзон-стрит, от меня. Внутри я кричала: «Этого не может быть!»

– Знаю, ты будешь скучать, маленькая. Но я буду на связи. И буду приезжать иногда… Ну чего ты… Чип-чип.

– Я смогу навещать тебя?

– Может быть… Может быть, сможешь. – Прозвучало это, как «нет». – Я уеду на следующей неделе. Возьму запасной ключ у Евы, и ты сможешь переехать.

Я не сказала ей, что у меня уже есть запасной ключ. Просто сидела в шоке и безмолвии, отчаянно пытаясь все осознать.

43

Тильда уехала в Лос-Анджелес, а я переехала на Керзон-стрит. Не успев даже распаковать чемодан, я направилась к шкафу с бельем, копаясь в нем в поисках своего лекарства. Флешка была на месте – в последней наволочке на самом дне ящика. Я достала ее, вставила в ноутбук и тут же получила вознаграждение за свои старания.

Да, Калли, я знаю, что ты это читаешь. Я знаю, что ты рылась в моих вещах, искала что-то, что можно съесть, пыталась узнать о моей жизни, и ты бы никогда не прошла мимо моего любимого тайника. Ты думаешь, что знаешь меня, что знаешь всю мою подноготную, но я знаю тебя лучше!

Для тебя, сестричка, у меня есть последнее послание, скажу как есть: прекрати свою неустанную слежку. Ты думаешь, что в моей жизни есть какие-то тайны, которые надо раскрыть, но их нет. Я просто женщина, потерявшая мужа, скорбящая вдова. Позволь мне ею быть. Феликс был харизматичным чудаком с пристрастием к излишнему контролю, он трагически умер по нелепой и жестокой случайности, из-за дурацкого сердечного заболевания. Да, он был опасен, да, он манипулировал моими чувствами – теперь, когда его не стало, я это понимаю – и я могла умереть первой. Но теперь все кончено, и мне нужно двигаться вперед.

Постарайся принять мои решения. У меня будет новая жизнь, новые роли, агент в Америке очень вдохновлен тем, какие перспективы ждут меня в Лос-Анджелесе… Я смогу забыться в работе и, возможно, обрету настоящий успех. Это будет большим облегчением после такой травмы, после смерти Феликса. Я надеюсь, что смогу и достаточно побездельничать, праздно шатаясь по вилле, расположенной где-нибудь среди холмов Голливуда, прерываясь на сон, плавание в бассейне, а может, даже попробую освоить медитацию!

Что насчет тебя, Калли, наполни свою жизнь чем-то полезным, подумай о собственных амбициях. И действуй, попробуй воплотить что-то! Ты сможешь! И мое предложение остается в силе: если тебе понадобится психолог, я оплачу, и ты можешь оставаться на Керзон-стрит столько, сколько захочешь, меня не затруднит оплачивать коммунальные счета. Я могу себе это позволить, я унаследовала деньги Феликса. Он умер слишком рано, не успев заработать тех миллионов, о которых мечтал, но там достаточно и для тебя, и для меня.

В общем, пойми, что наша прежняя жизнь закончена и будущее начинается сейчас.

Тильда.

Думая о ее письме, я бродила по квартире в поисках чего-нибудь, что можно было бы съесть. Она права на этот счет. Я поискала в ванной, надеясь, что она что-нибудь оставила, старую зубную щетку или помаду, с которой можно было бы соскрести верхний слой. Но ничего нет. Она вывезла все, кроме некоторой ненужной одежды, здесь больше не было ничего от нее, все Феликс, Феликс, один сплошной Феликс.

Я лежала на кровати, перечитывая письмо и удивляясь тому, как изменился ее тон. Не было больше Тильды, обезумевшей от горя, теперь она зарывалась в глубь себя в поисках оптимизма, представляла светлое будущее, и я должна бы порадоваться за нее. Но я не могу радоваться. Все произошло слишком быстро. Я знала, что на самом деле она сейчас только на первых стадиях горя, а ее настоящие чувства – это водоворот из боли и гнева. Жизнерадостность в последних строчках ее письма можно объяснить исключительно тем, что это все душераздирающая фальшь, и я подумала: если она способна на такие восхитительные и невероятные усилия, чтобы выжить, то и я должна быть сильной. Я не должна сдаваться, останавливаться, какой бы уставшей или павшей духом я себя ни чувствовала, и я снова открыла «Досье», прокручивала его вниз, останавливаясь в случайных местах, и читала то, что писала в начале лета, уделяя особое внимание своим наблюдениям за внешностью Тильды: о ее похудевшем лице, нервном взгляде, неопрятном виде. Затем я попала на заметку, о которой совсем позабыла: «Подозревает ли Фелисити Шор, что что-то не так? Есть ли у нее еще какая-то информация?» – Казалось, это было так давно. Тогда я обыскивала Керзон-стрит на предмет хоть каких-нибудь ключей к разгадке и услышала сообщение на автоответчике, в котором агент Тильды умоляла ее: «Давай пообедаем или как-то еще встретимся и посмотрим, какие у тебя есть варианты». И я решилась: в качестве последнего усилия и ради Тильды – я увижусь с Фелисити Шор.

* * *

Она сказала, что сможет уделить мне пару минут в дневное время. Я дошла пешком до ее офиса в Сохо.

– Здравствуй, Калли. – Она приветливо протянула мне руку, ее пухлая ладонь была слегка влажной. Крупная женщина в одежде большого размера: пурпурный свитер кроя летучая мышь поверх длинной зеленой юбки из джерси. А еще на ней куча украшений: броское серебряное колье со свисающими пластинками, наверное, африканское, толстые серебряные браслеты, гигантские голубые очки.

В ее кабинете беспорядок, везде развешаны фотографии клиентов, глянцевые фотопортреты и фотографии актеров во время работы, на сцене театра или на съемках. Я уселась в предложенное мне мягкое кресло, слегка растерявшись от фотографий и запаха сигарет, и думала о том, как мне объясниться, с чего начать беседу. В голове было совсем пусто, и вот она заговорила:

– Я пыталась связаться с Тильдой, но она не перезванивает. Поэтому, думаю, она избегает прямого контакта со мной. Она отправила тебя в качестве посредника?

– Да, это так, – солгала я. – Вы знаете, что она уехала в Лос-Анджелес?

– Что? Нет, не знаю. Первый раз слышу… – Она опустила кулак на стол, без усилия, но все ее браслеты посыпались вниз, вызывая ассоциацию с игрушкой-пружинкой.

– О! – Мое замешательство было очевидно. – Она уехала только что… Всего пару дней назад.

Она наклонилась вперед, уложив массивный бюст на стол, заваленный вещами.

– Понятно. Ну, она ведь всегда этого хотела, верно? Поработать в Америке? Но она знает, что я об этом думаю: сперва ей нужно укрепить позиции здесь… Ты знаешь, она ведь держалась очень высокомерно во время съемок «Ребекки». Вести себя как суперзвезда, когда ты только начинаешь – не самый разумный шаг. Из-за этого ей трудно искать новые предложения.

– Но у нее же будет роль в «Зависти»?

Фелисити рассмеялась с большой иронией в голосе.

– Да уж, это все, конечно, хорошо, но фильм малобюджетный, а Роберт Гэллоуэй – не слишком опытный режиссер. Такое сочетание не сулит ничего хорошего… Но она теперь никого не слушает… – Даже несмотря на то, что все это время она сидела на месте, ей как будто не хватает дыхания.

– Но она слушала Феликса…

– В каком смысле?

– В смысле, он был строг к ней. Говорил, чтобы она не бралась за второсортные роли…

Браслеты на руках снова пустились в пляс, производя шум. Она поставила локоть на стол и потерла подбородок пальцами.

– Правда? – спросила она. – Мне так не показалось, когда она приходила. Второсортные, как ты их называешь, роли – это единственное, что ей перепадало, да и то нечасто. И, кажется, она только рада была за них взяться.

У меня сложилось впечатление – хотя я была здесь всего пять минут – что она недолюбливает Тильду. А еще она уже выдала мне всю необходимую информацию, и я могу уходить. Деловым тоном я сказала:

– Что ж, спасибо вам, Фелисити. Тильда просила передать, что ее не будет некоторое время, а потом, через восемь недель, она вернется на съемки «Зависти» и тогда свяжется с вами.

Уходя, я окинула взором хаос в комнате: стопки книг на стульях, постеры с актерами неопрятно прикреплены к стенам кнопками или скотчем, плетеное покрывало накинуто на шкафчик. И вот я заметила фотографию, прислоненную к книгам на полке, на ней Тильда и несколько ее друзей-актеров со студенческих времен. Я рассмотрела ее: Тильда обнимает своих лучших друзей из Королевской школы драмы и ораторского искусства, вид у нее расслабленный, радостный. Все трое такие позитивные, молодые люди с горящими глазами, готовые вырваться на свободу и оставить след в этом мире.

Я поспешила на Керзон-стрит и написала в «Досье»:

Тильда утаивала правду о своей карьере. Не все шло гладко, она некрасиво вела себя во время съемок «Ребекки», а единственная роль, которую ей удалось заполучить с тех пор – роль Элен в «Зависти», малобюджетном фильме от неизвестного режиссера. Она поехала в Лос-Анджелес вопреки советам своего агента, Фелисити Шор. Похоже, это шаг, сделанный в отчаянии, и я боюсь, что она впала в депрессию и плавно приближается к нервному срыву.

44

Суббота, десять утра, Керзон-стрит. Я лежала в постели с Уилфом, наши ноги переплетались, и мы оба уставились в потолок. В этот момент я не думала о Тильде, я была в мире, где есть только Уилф, и мне было спокойно и безопасно.

– Я люблю работать в саду, – сказала я. – Думаю, потому, что это дает мне возможность не думать. В книжном магазине я размышляю целый день напролет и, таким образом, дошла до крайней степени одержимости и паранойи… В саду же мой мозг словно замолкает, и это великолепно – я могу наслаждаться простыми ощущениями от всего окружающего, без моих дурацких мыслей, которые лезут отовсюду и все портят. Просто чувствовать. Свежий воздух, мягкую землю, жизнь животных, от червяков до птиц. А еще я заметила, когда начинаешь копать, прилетает малиновка.

– Я рад, что ты поняла это, – сказал Уилф. Он проводит пальцем по контуру моей талии, по животу и костям таза.

– О да. Теперь точно. – Я перевернулась, оказавшись над ним, и он обнимает меня, скользя пальцами по изгибам моих лопаток и спине.

– Знаешь, – продолжила я, – когда я была маленькой (это был мой седьмой день рождения), мы были в окрестностях Кента, я бежала вниз с большого холма и упала прямо в кусты. Застряла там, моя рука погрузилась глубоко в землю, и я нашла череп животного. Мама предположила, что он, наверное, принадлежал ягненку, это меня так тронуло, что я заплакала.

– Это одновременно и рождение, и смерть, и ты чувствовала ответственность за жизнь, которая продлилась так недолго… И за мать, потерявшую дитя.

За эти слова я поцеловала его в щеку, покрытую щетиной, а потом на другом конце комнаты зазвенел телефон. Я завернулась в одеяло и, спотыкаясь, пошла отвечать. Это оказалась Мелоди Сайкс, она работала, несмотря на выходной.

– Калли, надеюсь, вам удобно говорить… Я хотела сообщить вам о нашем расследовании. Мы поговорили с Шарлотт Уотс, с друзьями и родственниками Люка Стоуна и пришли к выводу, что нет смысла продолжать расследование. Вскрытие подтверждает передозировку, и, учитывая его историю с наркотиками, они, скорее всего, были введены им самим.

Я повернулась спиной к стене в поисках опоры.

– Но вы ведь видели нашу переписку с Шарлотт? Как же вы не понимаете, что все это значит?

– Я понимаю, вы считали, что втянуты в какой-то заговор с убийствами, Калли. Но мы обязаны судить по четким доказательствам, а не по фантазиям, будь они ваши или Шарлотт.

Она повесила трубку, и я пересказала ее слова Уилфу, который сел в кровати и издал долгий гортанный вздох.

– Ну, это отличные новости! Что может быть лучше? Теперь ты можешь забыть о чертовой Скарлет, которая тебе уже все мозги запарила, и я смогу заполучить тебя обратно, тебя настоящую.

– Серьезно? Ты правда думаешь, что все позади? – Мои слова прозвучали как сарказм, но потом я тоже вздохнула. Как бы мне хотелось согласиться с ним.

– Теперь я знаю ее настоящее имя, – сказала я. – Шарлотт Уотс.

Уилф выбрался из постели и пошел в ванную бриться. Он стоял перед раковиной, из открытого крана текла вода, а я устроилась позади него, обняв за пояс и подглядывая в зеркало на наше отражение, чтобы увидеть, как мы смотримся вместе, хорошо ли сочетаемся. Кажется, хорошо. Его рыжие волосы растрепаны, глаза красные и слегка запавшие после секса. Я тоже выглядела, как после урагана – спутанные волосы, румянец на щеках, старый халат Тильды небрежно накинут сверху. Я обратила внимание на смесь запахов, коктейль из моего аромата и его, из запахов тел, и почувствовала себя счастливой. Осмотрелась: по ванной были разбросаны использованные полотенца, открытый тюбик пасты, что-то из косметики (тушь, помады), грязная одежда Уилфа на полу. Период минимализма для этой квартиры остался позади.

– Пойдем отсюда, давай выпьем хорошего кофе в «Копернике», – сказал Уилф.

– Хорошо. – Теперь я снова пила кофе.

Мы сели за столик у окна, тот, который я выбрала в начале лета для слежки за Тильдой. (Теперь я могу признаться себе, что это была слежка. И я действительно была «навязчивым шпионом».) Уилф старался, чтобы беседа шла в позитивном ключе.

– Поехали со мной в сад на Бишоп-авеню… Ты увидишь, как все изменилось. Теперь там растения… Камелии, гортензии, фруктовые деревья, а еще в понедельник я получу оплату. Этих денег хватит на покупку нового автомобиля, с моим именем на кузове! Я собираюсь назвать фирму «Сады Уилфа Бейкера», не очень-то оригинально, знаю. Что думаешь?

– Мне нравится. Мне нравится твое имя. – Я подперла голову рукой, глядя на него с грустью, мне хотелось на самом деле быть человеком, которым он видел меня.

– Что такое?

– Я думаю о том, как ты здорово справляешься со всем этим: с садоводством, с бизнесом, со всем – и о том, что я постараюсь поддержать тебя в этом настолько, насколько смогу…

– Но?..

– Уилф, я не могу бросить расследование, касающееся Скарлет и смерти Феликса… Я подобралась совсем близко, я знаю это…

Он покачал головой.

– Я так не думаю, Калли. Я думаю, что ты далека, как никогда… И все-таки, ты ведь так беспокоишься за Тильду, за то, что до нее не добраться, что она одна и в нестабильном психическом состоянии… Представь, что с ней станет, если заявить, что Феликс был убит? На основании весьма сомнительных доказательств. Это ее разрушит…

То, как он говорит, твердо, хотя и не без теплоты в голосе, заставило меня осесть на стуле, как будто меня ударили. Мне приходится подвергать сомнению собственные выводы. Неужели я так самонадеянна, что готова рискнуть и потерять Уилфа? Мы смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, каждый из нас пытался оценить силу убеждений другого, каждый желал устранить пропасть между нами.

– Ладно, – сказала я наконец. – Ничего не могу обещать… Но я постараюсь отступить назад на некоторое время, пока не начну лучше понимать, что происходит.

45

Я стараюсь, я так стараюсь быть хорошей девушкой. Каждый день я прикладываю усилия, чтобы концентрироваться на будущем, на отношениях с Уилфом, а не на навязчивых мыслях о Тильде, Феликсе, Скарлет и Люке. Я даже написала заявление об уходе из «Саскачеванских книг» и собираюсь стать менеджером в «Садах Уилфа Бейкера». Время действовать пришло, так или иначе, и мысль о том, чтобы послужить успеху его фирмы, меня вдохновляет. А еще, с психологической точки зрения, мне будет полезно делать, а не смотреть.

– Не хочу, чтобы это прозвучало, как будто я последовательница какой-нибудь религии «нового века», – сказала я Уилфу, – но мне хочется быть ближе к земле.

Вчера Дафна преподнесла мне прощальный подарок, литографию от иллюстратора Эдварда Ардиззона, на ней люди радостно рассматривают книги в книжном магазине.

– Надеюсь, ты была счастлива здесь, – сказала она.

– Я была невероятно счастлива! Я обожаю книги. И клиентов. И тебя.

Мы обнимаемся долго-долго и до ужаса неловко и обещаем не теряться.

– Я буду заглядывать каждый раз, когда мне понадобится книга, – добавила я.

Она приподняла бровь, намекая, что сейчас сделает важное заявление, а затем совершенно девчачьим тоном прощебетала:

– Я взяла на твое место Дугласа, он как раз выходит на пенсию и увольняется со своей работы в фармацевтической компании.

Я засмеялась.

– Ну вы и сладкая парочка!

– Все будет немного не так, как раньше, это точно. Я планирую, что магазин будет открыт три дня в неделю, а оставшиеся четыре мы будем проводить в его доме в Сомерсете… Я всегда мечтала об этом, о чудесном мужчине с домом в сельской местности. Тут я похожа на Джейн Остин, знаю.

Я так рада за Дафну, что мне даже становится неспокойно. Ее «счастливый конец» (и счастливое начало) с Дугласом настолько идеален, не подкопаешься. Это так непохоже на наши отношения с Уилфом. Как я и говорила ранее, я изо всех сил стараюсь, чтобы у нас все было гармонично, но правда состоит в том, что у меня не всегда получается. Иногда я снова захожу в сеть и продолжаю расследование.

* * *

Мы с Уилфом сидим перед телевизором на Керзон-стрит и ужинаем. Вроде бы смотрим телепередачу «Антиквариат», в которой нужно догадаться, сколько на самом деле стоят всякие безделушки, картины, старая мебель. Но мне нет дела до содержимого чьих-то чердаков, мой разум блуждает совершенно в другом месте, и, готовясь услышать реакцию Уилфа, я говорю:

– Завтра я еду в Манчестер.

– Да?

– Я видела в интернете, что друзья Люка Стоуна собираются встретиться в пабе, помянуть его, выпить за него по бокалу. Туда может прийти любой, кто захочет…

Я откладываю тарелку и кладу голову Уилфу на колени, но он поднимает меня, хватая за плечи своими кривыми пальцами садовника со звуком, похожим на рычание медведя, на которого он и сам похож.

– Ты что? Ты правда хочешь опять разворошить все это? Оставь его, пусть покоится с миром, серьезно…

– Не думаю, что он покоится с миром… Ты же знаешь…

– Но ты же говорила, что бросишь все… Посмотришь на ситуацию со стороны… – Несмотря на гнев в его голосе, я чувствую прилив нежности к этому искреннему тону, к тому, что в нем нет мстительности.

– Я знаю… Знаю. Но Уилф, всего одна поездка? Это может помочь мне закрыть эту тему и все, что с ней связано.

– «Закрыть тему»!

Он забирает грязные тарелки и относит их на кухню, стряхивая объедки в мусорное ведро, а потом становится у раковины и начинает яростно их намывать.

– Поддержи меня… – говорю я. – Пожалуйста.

– Я не могу. Ты знаешь, что я думаю: я считаю, что токсичные люди втянули тебя в темную историю и тебе нужно держаться подальше от всего этого.

– Белль не токсичная… Как раз наоборот. – Сегодня утром я прочла на сайте Би-Би-Си – Джо Мэйхью обвинен в непредумышленном убийстве, что подразумевает меньшую долю ответственности, и приговорен к девятнадцати годам в тюрьме. Рядом с новостью было фото Белль: улыбка одним уголком рта, голова слегка наклонена, такая милая, такая дружелюбная.

– Иди, если тебе так нужно. Я все равно не смогу остановить тебя, – холодно произносит Уилф.

* * *

Поезд на Манчестер приходит с опозданием и весь забит людьми, и, нервничая, я выбегаю со станции, надеясь, что не пропустила мероприятие. В спешке я поворачиваю не туда, блуждаю и трачу впустую еще добрых десять минут. Когда я все-таки нахожу «The Green Man», то ожидаю самого худшего, думаю, что все уже ушли. Но потом я вижу, что в углу у трепещущего огня коллеги Люка, Лулу и Санджив, сидят на небольших табуретах, рядом с ними еще три человека. Они представились: Алистер, Поппи и Джил. Две открытые бутылки вина стоят на столе, рядом – пустые бокалы, подразумевающие, что недавно здесь было много людей, и я задаюсь вопросом, была ли Скарлет среди них.

Я говорю, что увидела объявление в интернете и приехала из Лондона.

– Так мило с твоей стороны… Мы все еще в шоке, – говорит Лулу, оглядывая меня с головы до ног. – Думаю, ты тоже… – Она перебрасывает ногу на ногу, на ней слегка потрепанные, но сексуальные чулки в сеточку, на руке, которой она держит бокал вина, перчатка без пальцев, а ухоженные ногти покрыты черным лаком.

– Я даже не подозревала, что у него зависимость, – говорю я. – А вы? Об этом знали на работе?

– Иногда он выглядел просто кошмарно. Стал слишком худым, кожа казалась совсем серой, глаза очень усталые… Я говорила ему: «Что, опять перебрал?» – а он только смеялся и отвечал: «О, ты же знаешь Шарлотт, всю ночь не давала мне спать…».

– А она приходила сегодня? Я о Шарлотт…

– Нет… – Она говорит это без одобрения. Отпивает большой глоток вина, во взгляде ее глаз, покрытых угольными тенями, чувствуется пренебрежение.

– Жаль, я хотела передать ей свои соболезнования. А кто-нибудь знает, она сейчас у себя?

– Если честно, не думаю, что она даже в Манчестере. Она странно себя ведет. Неадекватная психопатка.

Переглянувшись с Сандживом, Лулу продолжает:

– Мы узнали о смерти Люка от Шарлотт, она приехала в офис, чтобы сообщить нам. Я думала, у нее шок, но она, точно маньячка, описывала все с точностью до минуты: как она обнаружила его лежащим на спине, что рука его свисала с кровати, игла торчала из кожи… Это все было как-то чересчур. Она как будто получала удовольствие от драматизма ситуации.

Выходит, Люк лежал на кровати почти в таком же положении, как Феликс. Отвратительно, но логично.

– А почему ты думаешь, что она не в Манчестере?

Лулу переменила положение и перекинула сверху другую ногу…

– Ну, она не приехала на похороны, а ее квартира снова сдается. Поэтому мы предположили, что она уехала… Вы хорошо знакомы?

– Не слишком.

– Дело в том, Калли, что ее тут не очень-то любят. Мы считаем, что это она плохо повлияла на Люка… До встречи с ней он был в полном порядке.

– А как давно они вместе?

– Три года. За это время он так сильно изменился. Ты, наверное, заметила? Он стал вечно недовольным, депрессивным, каким-то обессилевшим, ему как будто мозги промыли…

Она наклоняется поближе, ее челюсть чуть выдается вперед, она убирает пряди рыжих и не слишком чистых волос от лица, все в ее позе говорит о том, что она только что задалась вопросом, кто я такая.

– А как давно ты знаешь Люка?

– О, не слишком. – Ну это, по крайней мере, правда. И добавляю: – Мы познакомились в группе анонимных наркоманов, – тут же понимая, что совершаю ошибку.

– Ты же вроде бы говорила, что не знала, что у него зависимость? – Теперь и Санджив наклоняется поближе, чтобы услышать мой ответ.

– О, я имела в виду, что не знала, что он снова сидит…

– Эх, когда пытаешься бросить, важно, чтобы вокруг были люди с позитивным настроем. И Шарлотт уж точно не подходила под это описание… – говорит Санджив раздраженно.

– А вы не знаете, она или Люк когда-нибудь упоминали о человеке по имени Феликс?

– Не думаю… А что такое?

– Да, так… Задумалась, знал ли Люк моего друга Феликса.

– Ну, это довольно редкое имя, – говорит Лулу без интереса. – И я соглашусь с Сандживом. Не думаю, что Люк когда-нибудь говорил о нем.

– Иногда мне казалось, что у Шарлотт интрижка с Феликсом, это мне, конечно, не Люк рассказал, но я все равно подозреваю. – Я все продолжаю выдумывать что-то по ходу дела, и мой голос звучит как-то надрывно, тревожно.

– Это вряд ли, – говорит Лулу. – Шарлотт не из таких, совершенно не из таких. – Они с Сандживом снова переглядываются, и я понимаю: она была увлечена одним лишь Люком, на его беду.

– А у вас есть идеи, куда она могла уехать?

– Нет. Она может быть где угодно. Насколько я понимаю, у нее не было друзей. Во всяком случае здесь.

– А что насчет работы? Она ведь работала в салоне красоты, нет?

– Ха-ха! Нет. Иногда она подрабатывала моделью. Так, во всяком случае, говорил Люк. А еще она все пыталась получить какую-нибудь роль… Но, думаю, безуспешно. У нее была парочка ролей в театре, в небольших постановках – и только. Но, постой, этот вечер посвящен не Шарлотт, а Люку все-таки. – Глаза Лулу покраснели.

– Прости, – говорю я. – Я не хотела… Не хотела переводить тему. – Я догадалась, что у Лулу были чувства к Люку. Наклонившись к ней, я прошептала:

– Я не думаю, что Люк убил себя сам.

Она кивает, глядя на меня искоса. Похоже, мои слова ее совсем не удивили. Я как будто только подтвердила ее ощущения.

– Я собираюсь отыскать Шарлотт, – говорю я. И это всерьез. – Я знаю, что она где-то прячется, но я найду ее.

46

Уилф избегает меня, чаще задерживается на работе, потом уходит в паб, а я превращаюсь в себя прежнюю, постоянно зависая в интернете, разрабатывая новые теории в «Досье». Решаю дать сайту illicithookups.com второй шанс. Если уж Франческа с такой серьезностью в голосе сообщила мне про него, то думала, что это важно. Возможно, Феликс не просто так зашел на этот сайт, возможно, он был там постоянным пользователем.

Я пролистываю сотни женских страниц, всех этих Непослушных Никки, Садисток Сэдди, останавливаясь, чтобы получше присмотреться к некой даме, назвавшейся Непостижимой госпожой Ночи. Она стоит на коленях на кровати, ноги расставлены, на ее костлявое тело надето откровенное белье, а черная кожаная маска, напоминающая маску Женщины-Кошки, частично прикрывает лицо. Я рассматриваю ее. Она может оказаться Скарлет, возможно, но не более того. Я плачу сто двадцать фунтов, чтобы получить премиум-доступ и отправляю ей сообщение:

– Нравится твое фото. Но я здесь новенький. Не знаю, как все работает.

– Привет, любовь моя. Все просто. Я здесь, чтобы слушать тебя. Расскажи про свои секреты, фантазии, начнем с этого. Роксанна.

– Я бы предпочел звать тебя Рокси.

– Я тоже. Мне нравятся новички. Как тебя зовут?

– Зови меня Феликс. Ты давно здесь? Со многими встречалась?

– Скажем так, дастаточно давно, чтобы знать, как подарить тебе восхитительное возбуждение. Как удовлетворить твои потаенные желания. Дать тебе то, что ты хочешь.

Это точно не Скарлет, теперь я это вижу. Скарлет все говорит прямо и бескомпромиссно, и она бы уж точно не стала использовать выражение «восхитительное возбуждение» или писать с ошибками, вроде «дастаточно». Я двигаюсь дальше, листаю фотографии других женщин, не находя никого, кто хоть сколько-нибудь похож на нее. Фотографии все не те, большинство женщин слишком старые или слишком пышные. Затем мне в голову приходит идея, и я возвращаюсь к Роксанне.

– У меня есть вопрос. Кто-нибудь просил тебя, чтобы ты вколола ему что-нибудь?

– Здесь возможно все, что угодно. Хахахахаха!!! Все. Если хочешь, я сделаю это.

– Но все-таки просил ли кто-нибудь тебя о таком?

– Да. Бывает. Героин или крэк. Этого ты хочешь, Феликс?

– Возможно.

– Или что-то другое? Некоторые просто любят уколы. Витамины там, хахахаха.

– Кто? Кто любит?

– Ну, клиенты… Мы можем сделать это. Я не возьму дополнительной платы.

– А что еще? Что еще ты делаешь?

– Можем обсудить при встрече. Жду не дождусь, когда увидимся. Расскажи, как ты выглядишь…

Я не отвечаю… Перечитываю нашу короткую переписку, и осознание, что этот сайт мне больше не нужен, поражает меня. После общения с Лулу и Роксанной все становится на свои места. Две короткие беседы навели меня на определенную логическую цепочку. Лулу говорила, что «Шарлотт не из таких», и я теперь понимаю, что она имела в виду, теперь я уверена. А Роксанна и эти инъекции витаминов напомнили мне эпизод в начале весны, когда я залезла в мусорку у Тильды дома, в самом начале всей этой истории, и нашла шприц. Эти откровения направляют мои мысли в иное русло. Туда, к возможности объединить все в одно, наконец-то, все мои поиски, все старания. Как будто бы миллион бессвязных нот вдруг выстроились в ряд и превратились в узнаваемый мотив. Впрочем, я не чувствую облегчения. Напротив, у меня ощущение, что я падаю куда-то во тьму и это никогда не закончится.

Я открываю «Досье», прокручиваю его назад, просматривая все заметки с момента встречи Тильды с Феликсом. Их теперь так много, тысячи, тысячи слов, сотни заголовков на тридцать различных тем, ох, боже мой. Я записывала все до таких мелких деталей, отмечала резкость в письмах Скарлет, важность момента, когда она впервые говорила с Белль и со мной, те хитрые взгляды, которыми обменивались Тильда и Феликс, искренность в голосе Франчески Морони, когда она сказала, что Феликс никогда не был груб с ней, дурацкие комментарии Пейдж Муни об отношениях Тильды с ее группой и, что важнее, о Лиаме. Теперь я знаю, что Лиам – ключ к разгадке.

Проверяю, сколько времени. Десять сорок пять. Мне плевать, что уже поздно, я хватаю куртку, сбегаю вниз по лестнице, прочь из дома, к станции Грин-парк. В руке у меня визитка, которую он мне дал, на ней, в уголке, указан его домашний адрес.

Бегу вниз, преодолевая ступеньки и поток людей, поднимающихся в противоположную сторону. В поезде – толпа пьяных парней, они матерятся и поют оглушительно громко, висят на поручнях. Они жутко бесят, потому что я пытаюсь думать о Лиаме и тех вопросах, которые должна ему задать. Последних вопросах перед поездкой в Лос-Анджелес.

Он отвечает по домофону, голос настороженный.

– Ты в курсе, сколько времени, Калли? Ты не могла бы прийти завтра?

– Пожалуйста, Лиам. Это не займет много времени…

Он пускает меня внутрь, в гостиную, со страдальческим видом и строго говорит:

– Пять минут. Не больше.

Я даже не сажусь. Не садится и он, мы неловко стоим лицом к лицу. Он в старой футболке и спортивных штанах, смотрит себе под ноги, на голые ступни. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня.

– Я должна знать, – говорю я, – о тех временах, когда вы с Тильдой расстались, когда у нее был нервный срыв. Ты психиатр, ты понимаешь, что тогда случилось. Мне нужны детали, Лиам… Это важно.

– Калли, ты и так знаешь все, что я мог бы сказать. И всегда знала, в глубине души. Тильда склонна к нарциссизму… – Он говорит медленно, голосом, тяжелым, как свинец.

У меня на глазах выступают слезы.

– Пожалуйста, Лиам, расскажи мне.

– Все стандартно… У нее такое хрупкое эго, она так повреждена изнутри, что должна верить в свою выдуманную личность. Поэтому она так упорно стремится стать звездой. Ей нужно быть исключительной, иначе она страдает, это ломает ее. Твоя сестра сделает все, что угодно, будет манипулировать кем угодно, лишь бы уберечь собственное представление о себе, избежать боли. И если у нее что-то не получится, то, ну, она предпочтет забвение. Фактически – смерть.

И вот он падает в серое мягкое кресло, я тоже сажусь на диван напротив. Он кажется разбитым, как будто знает, как безнадежна ситуация, которая навсегда изменит саму природу наших с Тильдой взаимоотношений.

– Ты прав, – говорю я. – Я знаю это… И, наверное, всегда знала. Твоя ошибка в том, что ты полюбил настоящую, обычную Тильду, а не девочку с задатками звезды. Она бы никогда этого не потерпела… И вдруг ты оставил ее, выбрав Мэри Стрикленд, которая была настолько нормальной, даже слишком. Теперь я понимаю, как это подкосило Тильду… А ее группа? Что насчет них?

– Ее приживалки… Толпа подхалимок. Постоянно подпитывали ее фантазии и находились под влиянием.

– А я?

– С тобой все непросто, она привязана к тебе, как ни к кому другому. Она хочет, чтобы ты тоже льстила ей, но, когда ты не подчиняешься, что ж, для нее это целая катастрофа. Она не может просто вычеркнуть тебя, как тех, других, кто ее подводит.

– Я всегда подчинялась… – Меня переполняет скорбное, тяжелое чувство.

– Лучше не думай так, Калли. На тебя можно было положиться, ты любила ее. Ты хороший чуткий человек, чувствительный и проницательный. Когда ей больно, ты тоже чувствуешь это и отчаянно стараешься избавить ее от страданий. И эти чудесные качества делают тебя исключительной и чудесной девушкой… Но теперь я пойду спать, – говорит он.

– Ты ведь думаешь, что Тильда опасна, правда, Лиам? Ты любишь ее, как люблю я. Но знаешь правду.

– Тебе пора уходить, Калли. – Он поднимается, как будто у него нет больше сил.

Я так опустошена, плетусь еле-еле к станции под начинающимся дождем, и когда на Сальюсбери-роуд выезжает черное такси, я голосую и забираюсь на заднее сиденье.

– Хорошо провели вечер? – спрашивает водитель.

Выглядываю из окна. Дождь стал сильнее, вода сияет, подсвеченная фонарями, окнами магазинов, фарами. Люди бегут куда-то в поисках укрытия, молодые парни пытаются уберечь девушек от дождя, женщины встают на носочки, чтобы не испортить туфли, и стараются не попасть под брызги от проезжающих мимо машин. Закрываю глаза. Не знаю, как я сегодня смогу заснуть, но уже понимаю, что должна делать наутро.

Уилф ждет меня. Он сделал горячий шоколад, мы пьем его в постели, сидя рядом друг с другом.

– Я все поняла, – говорю я. – Теперь я знаю, что именно сделала Скарлет и почему. Знаю, как она попала к Феликсу в номер, как сделала укол. У меня ушло столько времени на это, я так обессилена этим поиском, так утомлена. Но я не могу оставить это теперь… Нужно довести все до конца.

Он слушает меня, поглаживая по волосам, пока я рассказываю ему о том, что я знаю о Скарлет, а также о Тильде и Феликсе. Затем мы с Уилфом занимаемся любовью, и он говорит мне то «третье», чего не сказал однажды в книжном магазине. Я отвечаю ему тем же, и мы признаемся, как же мы рады, что нашли друг друга. Уже два часа ночи, и перед попыткой отойти ко сну Уилф говорит:

– Я вернусь на Кенсал-райз и буду там, пока все не закончится. Так будет лучше.

Соглашаюсь с ним, говорю, что понимаю его.

Я не сплю. Ни единой минуты. А когда я вытаскиваю себя из постели в семь и одеваюсь, Уилф все так же спит мертвым сном, лежа на спине, рука свисает с края кровати. Не могу спокойно смотреть на эту позу, кладу его руку обратно на кровать, а он сопит и бормочет: «Доброе утро?» – как будто не уверен, где он находится.

Одарив его легким поцелуем в лоб, я говорю, что сейчас я уеду и мы увидимся уже после того, как я со всем разберусь, после поездки в Лос-Анджелес, где я буду искать Тильду. Он хватает меня и тянет обратно на постель, чтобы поцеловать как следует, но не пытается удержать. Он знает, что сейчас я должна уйти, и я зарываюсь лицом ему в грудь, буквально на мгновение, после чего хватаю ноутбук, сумку-пчелу и куртку. У меня впереди утро, полное дел. Нужно снова сходить к агенту Тильды, Фелисити Шор, а потом купить билет на самолет.

Я иду в Сохо пешком. Дождя уже нет, утро ясное, наполненное серебристым светом, отличная погода для решительных шагов и активных действий, поэтому я бодро подхожу к администратору, говоря о том, что хочу видеть Фелисити, вот так, просто, как будто у меня назначена встреча.

– Скажите ей, что это Калли Фэрроу и что завтра я еду в Лос-Анджелес, поэтому срочно хочу ее видеть, поговорить насчет Тильды.

Через пять минут Фелисити ведет меня в свой кабинет. Она снова в одежде с рукавом «летучая мышь» и с кучей украшений-висюлек, волосы уложены в небрежный пучок, вокруг которого повязан шелковый шарф, отчего прическа напоминает тюрбан. Ее стиль, как мне кажется, должен бы отражать творческий подход и дружелюбие, но на ее лице чистой воды раздражение.

– У меня есть только пара минут… – говорит она. – Но я бы хотела, чтобы ты передала сообщение сестре. Скажи ей, чтобы связалась со мной. Она до сих пор не отвечает ни на звонки, ни на почту. Будем честны, Калли, мне практически нечего предложить ей сейчас. Только всякие остатки. Но она должна быть на связи. Это вопрос профессионализма.

– Совершенно согласна, – говорю я, пытаясь придумать хоть какие-то общие темы для светской беседы ни о чем, перед тем как перейду к тому, зачем пришла. – Завтра я еду в Лос-Анджелес, подумала, вы захотите, чтобы я передала ей сообщение от вас, поэтому и зашла…

– Что она говорит про свою работу в Великобритании? С ней вообще сейчас можно связаться?

– Ну, конечно… – импровизирую я. Тильда не отвечает и на мои звонки. – Она непременно вернется на съемки «Зависти»…

– Но мне звонили продюсеры, сказали, что она пропала.

Я никак не показываю удивления.

– О, думаю, она просто еще не приняла окончательного решения.

– Калли, это недопустимо!

– Я скажу ей, – говорю я, поднимаясь с места. – Извините, могу ли я снова взглянуть на эту фотографию… – Я стою, уставившись на нее, сердце так и стучит внутри. – А кто эта девушка рядом с Тильдой?

– Почему ты спрашиваешь? Какое это имеет отношение к нашему разговору?

– Мне нужно знать… Думаю, Тильда снова с ней общается…

– Это Лотти Уотс. Она когда-то была у меня в каталоге… Не знаю, что с ней теперь.

Лотти, Шарлотт, Шарлотт, Лотти. Девушка, на которую «запала» Тильда. Вот и все, что мне нужно было узнать. Ухожу в спешке. Фелисити Шор уже не скрывает, как раздражена моим визитом.

47

Надо было сразу ехать домой и покупать билет на самолет. Но я этого не сделала. Я струсила. Теперь я знала правду и не могла справиться с этим знанием. Я не смогу посмотреть в лицо Скарлет, и встреча с Тильдой меня тоже пугает. Меня переклинило, когда я сидела на сайте Британских авиалиний, глазела на все эти фотографии солнечных пляжей Санта-Моники, на бирюзовую воду бассейнов возле белоснежных отелей. Вся эта красота казалась недопустимой сейчас.

Я застряла в темном зимнем Лондоне. Открыла «Досье», стала записывать все, что казалось нужным. Безжалостная и глубокая проницательность Лиама, подтверждение Фелисити Шор, что Скарлет – это Лотти, подруга Тильды со студенческих времен. Все прояснилось, все свободные концы соединились, точно в фильме «Незнакомцы в поезде». Я целый час потратила на то, чтобы все обдумать и записать, а после переместила «Досье» на флешку и, вспомнив Тильду, спрятала ее в уголок наволочки и положила на самое дно ящика с бельем. Там она и находилась, месяц за месяцем, пока я пыталась избавиться от мыслей о Тильде, Феликсе, Скарлет и Люке. Я разрешала себе вспоминать только про Белль, только от воспоминаний о ней мне становилось легче на душе.

Я отвлеклась, посвятив все внимание новой жизни с Уилфом. Он почувствовал облегчение, узнав, что я решила бездействовать, и снова переехал на Керзон-стрит. Я усердно работала менеджером в «Садах Уилфа Бейкера», оформляла новые заказы, проверяла, чтобы нам вовремя поступала оплата и чтобы наши работники всегда были в нужном месте. Нередко я шла к Уилфу на работу во время обеда, захватив сэндвичи с ветчиной и фляжку крепкого чая, сидела с ним рядом, а он рассказывал о своих идеях: «Луг из многолетних растений, сектора по цветам, идея такая, и еще будут тропинки, усыпанные гравием». Или «Белые розы и кусты малины – цвет чистоты и цвет крови – сотни лет назад католики любили высаживать такую комбинацию». Иногда и я берусь за дело, копаю и сажаю под руководством Уилфа, как на том первом нашем нормальном свидании, и вспоминаю о тех далеких временах, когда мне было семь и я бежала под дивным голубым небом, про тот куст, про землю, где лежал череп.

К Новому году Уилф отрастил длинную рыжую бороду, я стала лучше готовить, мы решили чаще выбираться из Лондона, собрались навестить маму в Уэльсе весной, а потом поехать в Корнуолл, заняться серфингом. А еще мы съехали с Керзон-стрит. Все расходы по квартире оплачивала Тильда, оформив регулярный платеж, и некоторое время мы были благодарны за возможность жить в центре, с шиком, я бы сказала, и практически даром. Но мне всегда было тут менее комфортно, чем Уилфу, я везде видела Феликса: в мебели, подобранной им, в посуде, даже в кранах в ванной. И мои чувства по отношению к Феликсу стали ужасно болезненными. Теперь я знала, что он вовсе не чудовище. Он просто любил порядок во всем, обычный чудак с пристрастием к контролю. Эти мысли тяжело сдерживать, когда я на Керзон-стрит, но мы не могли переехать и в мою квартиру – ее уже сдавали кому-то другому, и я была очень рада, когда мы с Уилфом в январе присмотрели себе односпальную квартиру на первом этаже в районе Уиллесден-грин. Кухня была небольшая, а все пространство спальни было занято кроватью, но в гостиной места было предостаточно, а еще там был балкон и вид на сад. Я вышла на балкон и услышала шум поездов.

Уилф окончательно уволился из «Уиллесден Эстейтс» и теперь может посвящать садам все свое время. Он работает больше, чем раньше, иногда проводит в садах все время с рассвета до наступления темноты, поэтому приезжает домой весь потный, грязный, вымотанный, и даже после душа запах земли не покидает его. В такие дни он падает на диван рядом со мной, и мы сидим с чили и пивом, смотрим всякие шоу, вроде «Я звезда» или «Лучший пекарь Британии», периодически перекидываясь парой слов об участниках или о косом дожде на улице. Это не настоящие беседы, но их достаточно, чтобы чувствовать общность. Я любила эти вечера и видела, что и он тоже.

Как-то раз мы валялись у телевизора, мои ноги лежали поверх его, я посмотрела на него, уловив слегка растерянное выражение на лице. Спросила:

– О чем ты думаешь?

Он улыбнулся и ответил:

– Не спрашивай. О некоторых вещах лучше не говорить вслух.

Совершенно согласная с этим утверждением, я поцеловала его, лишь на секунду вспомнив о «Досье», об этом ужасном каталоге тайн, о Тильде и ее невероятной карьере в Голливуде. «На этом всему конец, – подумала я. – Теперь время для моей жизни».

48

Все меняется из-за тела девушки, плавающего в воде лицом вниз в одном калифорнийском бассейне. Эта картинка и сейчас у меня перед глазами. Я вижу длинные тонкие руки, раскинутые в стороны, пальцы, разбухшую белую кожу, которая приобрела серовато-голубой оттенок. Вижу длинные волосы, обрамляющие голову, как перекошенный нимб, символизируя что-то, что я не могу выразить словами. Что-то ядовитое. Она одета в то полупрозрачное золотое платье с изящными тесемками, которые перекрещиваются на спине. Это то платье, которое я примеряла на Керзон-стрит и так торопилась снять, что разорвала шов. «Интересно, он так и остался разорван?» – размышляю я, думая о том, как платье пристало к ее безжизненному телу и колышется возле худых ног.

Когда умер Феликс, менеджер в отеле сказал, что ему это напомнило картину «Смерть Томаса Чаттертона», а я теперь думаю о другой картине, об Офелии, красивом мертвом теле, окутанном водой, убаюканным мягкостью платья, из-за чего кажется, что она просто мирно спит. Но это – Офелия наоборот, ее опустевшие глаза смотрят на дно бассейна. Я вижу только ее голову, расползшиеся по воде волосы и задаюсь вопросом, о чем она думала в последние мгновения? Она жалела, раскаивалась? Это произошло две недели назад, а я все никак не могу перестать думать об этом, снова и снова прокручиваю эту сцену в голове, пытаясь осмыслить.

И вот я сажусь на заднее сиденье в такси, которое отвезет меня из аэропорта города Лос-Анджелес до виллы Тильды на голливудских холмах, к тому проклятому месту, к тому бассейну. Я первый раз в Америке, но мне трудно сосредоточиться на окружающем. Дорога начинает вилять и подниматься наверх, и я замечаю только туманное небо, странные растения, точно покрытые воском, белоснежные дома по сторонам дороги. Это всего лишь фон для моей мрачной миссии, пусть он и выглядит непривычно.

– Приехали отдохнуть? – спрашивает водитель.

– Нет, совсем нет. – Он меня не слышит, а мой разум в любом случае уже где-то в другом месте: я думаю о «Досье», о той его части, которую я написала после встреч с Лиамом и Фелисити Шор.

Перед тем как уехать из Лондона, я открыла его и еще раз перечитала те последние слова, что писала тогда. Мне хотелось, чтобы ни одна деталь не забылась, когда я приеду в Америку. И конечно, я взяла с собой ноутбук. Он у меня на коленях, в сумке-пчеле, я сжимаю его крепко, цепляясь за свои жуткие слова, за ту отвратительную правду, о которой я написала в письме, но никуда не отправила.

Дорогая Тильда,

Теперь знаю, что ты повстречала ее в студенческие времена, в школе драмы. Я говорю о девушке, на которую ты еще тогда «запала», о той, которая называла себя Скарлет, или Шарлотт, или Лотти Из вас получилась отличная пара: твоя изящная красота, ее темная сила. Я представляю, какими вы были тогда, как сестры, близняшки. Но потом у Шарлотт ничего не вышло ни в модельном бизнесе, ни в кино, тогда как тебе доставались хорошие роли и ты потрясающе сыграла в «Ребекке». У тебя были все возможности для блистательной карьеры, получить которую ты так жаждала, а она застряла в Манчестере с отвратительным садистом Люком, изредка получая роли в мелких театральных постановках. Что ты пообещала ей, Тильда? Жить вместе в Лос-Анджелесе, где она сможет начать все сначала?

Но я забегаю вперед. Хочу вернуться обратно, к началу, к тому вечеру, когда ты позвала меня на Керзон-стрит, где я впервые встретила Феликса. Я помню, как ты заходила ко мне и, остановившись в дверном проеме, говорила: «Как ты это терпишь?» – Я должна была догадаться, что ты на самом деле не о ветках говорила, не о ветках, которые стучали в окна. Тебя мучили болезненные сомнения, они острыми иглами врезались в твой мозг. Но я тогда не обдумывала все так глубоко, как обдумываю сейчас, и радостная, солнечная пришла на Керзон-стрит с бутылкой «Стронгбоу», и обратила внимание, что всем заправляет Феликс: кухней, вином. Но я была не права. Теперь я это вижу. Это ты всем управляла, а не Феликс. Усадила нас смотреть «Незнакомцев в поезде», фильм, ставший вдохновением не только для твоей актерской работы, но также и путеводителем по жизни, которую ты выдумала, дорогой, которая предполагала и мое участие, и Шарлотт, и смерть Феликса.

Ты, должно быть, была так довольна собой, когда лежала на диване, глядя на нас, наивных, принимающих все за чистую монету. Помнишь, мы говорили о том, что Хичкок помещает положительных героев по правую сторону экрана, а отрицательных – по левую? Ты еще пояснила, что по этой логике, выходит, ты отрицательный персонаж, судя по месту, где ты сидела. Мы с Феликсом оценили шутку, но ты ведь просто потешалась над нами, над нашей легковерностью. А когда Феликс сказал, что он «посередине и может выбрать любую из сторон», ты наверняка думала: «Он даже не догадывается. Я уже знаю, на какую сторону его отправлю!» – И с того самого дня этим ты и занималась – старалась выставить его опасным и коварным человеком, угрозой для твоей жизни. Теперь-то я понимаю, что единственный раз, когда я видела, что он делает тебе что-то нехорошее – это тогда, на речке, когда он держал тебя под водой. Как долго ты там пробыла, интересно? Соответствовало ли это твоему состоянию, когда ты вынырнула? Ты задыхалась, едва держалась на ногах, обмякла в его руках, как будто вот-вот потеряешь сознание. Но, Тильда, ты ведь все это сыграла, да? Теперь я думаю, что это так. И должна признать, ты великолепна в этом, настоящий профессионал.

С тех пор были только синяки на руках, эти маленькие чернильные пятна. Но не только они, а еще и то, как ты нагнетала обстановку, убежав в ванную, когда я закатала рукав твоей рубашки, придавала себе странный отстраненный вид, как будто ты переживаешь глубокие страдания и скрываешь это. Мне знакомо это, Тильда, ты всегда была способна на крайние меры, когда у тебя была цель, у твоего пограничного поведения долгая история. Лиам помог мне осознать причину того, что ты наносила себе раны в школе: ты хотела получить восхищение друзей, показать зрителям, как изранена твоя душа. Ты нарцисс и пытаешься прикрыть отвращение к себе пустой и сомнительной показухой: вот какая я особенная, глубже, чем все вы, и эмоционально, и духовно. Ну что ж, дерьмо все это. И ничто иное. Ненужный хлам. Я зла на себя за то, что попалась на эту удочку, вспоминая, как я огрызалась и проявляла агрессию к Феликсу, даже подняла на него нож. Ничего удивительного, что в конце концов он захотел, чтобы я держалась от вас подальше.

Сейчас я вижу, что все, что ты делала, было ложью. Ты постоянно играла. В тот день, когда ты вышла с Керзон-стрит за сигаретами, и я напугала тебя, дотронувшись до твоего плеча. Ты отскочила, как будто тебя ужалила пчела, тут же обернувшись. Ты казалась такой резкой, рассеянной, страдающей, было сложно привлечь твое внимание даже к чему-то обыденному – и я винила Феликса. Всегда его. Я не чувствовала подвоха, ни на минуту. Но почему? Этот вопрос я должна задать себе сама. Частично из-за тебя, это был твой план, выполненный так безупречно, но по большей части я виновата сама. Я поддалась сюжету, придуманному тобой, дала слабину, проявила наивность и искала доказательства, которые подтвердят мои опасения. Я была готова к этому. Мое сердце было открыто. И каждый раз, когда я что-то находила, это меня оправдывало и подталкивало к попыткам спасти тебя. Точно, как ты и хотела, Тильда.

Как же удачно, что у Феликса было обсессивно-компульсивное расстройство, что он сортировал свои рубашки по белым коробкам, расставлял всю посуду с таким перфекционизмом, дотошно оборачивал пленкой. В другом случае я увидела бы это и подумала: «Вот странно!». Даже сочла бы это милым, наверное. Но с твоей помощью своеобразные привычки Феликса стали выглядеть зловещими, ты всегда транслировала один и тот же посыл. «Смотри, какой он ненормальный. Смотри, как он контролирует меня». Ты добавила в эту смесь намек на насилие, и я попалась на крючок.

Я даже думаю, что, когда ты уезжала во Францию, а я попросилась на Керзон-стрит, ты положила флешку в наволочку специально для меня. Ты знала, что я найду ее, вспомнив наши детские игры, потому что и в детстве ты прятала вещи в наволочке. И что же я обнаружила? Отчет о твоих странных психосексуальных отношениях с Феликсом, о том, как ты подчиняешься его контролю, эмоционально и физически. О грубом сексе. Но ничего этого не было, да, Тильда? Ты фантазировала, стараясь для меня. Веселилась. Никаких фиолетовых ваз не проносилось возле твоей головы. Ты все это выдумала, как и разбитое зеркало, как и тысячи осколков. Я поняла это, когда говорила с Франческой Морони, она сказала, что Феликс никогда не был агрессивен, и я поверила ей. Да, дорогая сестрица, ты допустила глупую ошибку. Ты понадеялась, что я буду совать нос не в свое дело, рыться в твоей квартире, найду флешку. Но именно мое любопытство подтолкнуло меня еще на один шаг вперед, на то, чтобы отыскать бывшую Феликса, задать ей неприличные вопросы о том, о чем большинство людей постесняются спросить. Думаю, можно допустить вариант, что он стал агрессивен только после встречи с тобой, но, если задуматься об этом, задуматься как следует, доказательства слишком слабы, не так ли?

Забавно, я докопалась до правды, узнав, что моя одержимость куда сильнее, чем у Феликса. Я ела какие-то из твоих вещей, потому что чувствовала необходимость не просто быть частью тебя, соединиться с тобой, а еще, как это ни парадоксально, бороться с тем, что ты мной управляешь. Тогда это было логично, во всяком случае для меня. То, что я поедала твои волосы и зубы, доказывало, что ты принадлежишь мне точно так же, как я тебе. А теперь я вытеснила эту привычку навязчивой идеей понять тебя. Я никогда этого не достигну в полной мере. Ты сияешь слишком ярко, ослепляя меня, так что я никогда не смогу увидеть, что творится у тебя в голове. Я знаю это, но все равно пробую снова и снова. И, возможно, я зря приехала, возможно, хватит с меня уже загадок, ведь эта история уже раскрыла для меня самый важный факт – ты сущее зло. Я знаю, что ты сделала, Тильда, и знаю, как ты это сделала.

49

Такси заворачивает на крутой и тенистый изгиб дороги и едет вперед, вдоль белой стены, розовой в вечернем солнце. Вижу металлические ворота, кодовый замок, номер дома – 1708. Водитель недружелюбно озвучил стоимость поездки, а когда я заплатила, уехал, даже не попрощавшись, так что я остаюсь стоять одна посреди дороги, куртка перекинута через руку, тяжелая сумка тянет к земле, я беженка из зимней страны, впавшая в замешательство из-за яркого солнца и каких-то незнакомых насекомых, которые издают скрипучие высокие звуки.

На домофон отвечает мужчина со знакомым американским акцентом, как у Феликса, но чуть сильнее и более умиротворяющим тоном.

– Лукас? Что ты тут делаешь?

Он впускает меня, и я тащу свою сумку по узкой дорожке из плитки, над которой нависает густая растительность, частично скрывая от глаз бассейн по левую сторону от меня, голубые отблески ниже уровня дорожки на высоту ступеньки. В конце дорожки Лукас ждет меня у входа в дом, одной рукой опираясь на дверную раму, он кажется до странного беззаботным. На нем розовая льняная рубашка, и на долю секунды мне кажется, что она принадлежала Феликсу, вот только он никогда бы не стал носить ее так: не заправив, намеренно расстегнув пуговицы.

– Хотел сказать: «Привет, сестра», – говорит он. – Но ты ведь теперь мне уже не сестра?

– Ох, даже не знаю. – Мне тоже все равно, я бросаю сумку на пол. – Где она?

– Наверху. Собирается, прихорашивается к премьере фильма. Это сегодня вечером. Просила передать, чтобы ты поднималась, но не сразу, потому что она пока в душе, так что проходи, давай налью тебе что-нибудь попить или типа того. Ты, должно быть, дико устала. Что будешь, Калли? Чай, коктейль с лаймом или бокал вина? У нас только игристое, Тильда любит его.

Отмечаю это «у нас только». «У нас» – это звучит, как будто он живет здесь. И «Тильда любит его» – как будто знает ее предпочтения. Я выбираю игристое вино, чтобы успокоить нервы, и мы садимся рядом на низкий квадратный диван, я оглядываюсь, рассматривая ее новый дом. Тут темнее, чем на Керзон-стрит, темная плитка на полу, деревянные шкафы на кухне, растения и кусты наползают на стеклянные двери во всю стену. Понравилось бы такое Феликсу? Не думаю. Ощущения хаотичности нет, но все-таки линии нечеткие, много подушек, занавески с драпировкой, а на стенах – картины холмов и закатов. Не такие безумные, как у мамы, но тоже не далеко ушли.

– Ты был здесь, когда все случилось? – Пожалуй, можно переходить к делу.

Судя по его позе, он не заметил, что я напряжена. Он думает, мне просто любопытно. – Да, я здесь уже пару недель, у меня работа неподалеку. Еще один дом.

– Поздравляю.

– Так что да, я был тут. Она казалась милой девушкой. Немного эксцентричной и, наверное, капризной, тихой. Но в целом – милой.

Размышляю о том, что «милый» – это слово, которое подходит ей наименьшим образом.

– Так что именно случилось? Я знаю только, что она утонула в бассейне. Тильда написала мне письмо о суматохе в газетах и все такое, но я не знаю ничего конкретного.

– О, ясно. Ну, она объявилась, намереваясь тут жить, и не уверен, что Тильда этого ожидала от нее. Они не так уж хорошо друг друга знали, в конце концов. Учились вместе в школе драмы, как я понял, но это было сто лет назад. Шарлотт, похоже, думала, что у них с Тильдой какая-то особая связь, что Тильда будет счастлива видеть ее у себя в гостях. Тильда не нашла в себе сил выставить ее, и Шарлотт просто стала жить здесь. Она старалась быть полезной, как мне кажется: ходила каждое утро в магазин, покупала еду, готовила. Еще придумывала, какие фильмы мы будем смотреть по вечерам. Она считала, что здесь она сможет стать актрисой, как и тысячи девушек до нее, разумеется; но не осознавала, что они с Тильдой в совершенно разных весовых категориях. В Тильде есть что-то особенное. А в Шарлотт – нет.

Обращаю внимание на различия между Лукасом и Феликсом. Он кладет ноги на кофейный столик, пьет вино слишком уж быстро. А еще что-то в его голосе, когда он говорит о Тильде – некое восхищение, почти священный трепет – наводит меня на мысль, что она и его взяла под контроль, и я сочувствую ему.

– В общем, в ту ночь… – продолжает он. – Шарлотт и Тильда были у бассейна. Шарлотт, помнится, была в одном из платьев Тильды, длинное такое, шелковое, золотого цвета – у него был надорван шов, и Тильда сказала, оно ей больше не понадобится и Шарлотт может оставить его себе. Они пили, Шарлотт приняла кокаин, а потом они плавали. Это ведь смертельное сочетание, известное дело. И они плавали в одежде, это тогда показалось им забавным. Немного сумасшедшим, но в хорошем смысле. Я тоже был в доме, на этот раз ужин готовил я. Так или иначе, Тильда вылезла из бассейна вся мокрая, с ее юбки стекала вода, после нее на плитке оставались мокрые следы. Она пошла наверх, в душ, потом спустилась, удивившись, что Шарлотт не появлялась. Мы вышли на террасу, позвали ее, но она не пришла. Тогда мы, Тильда и я, пошли к бассейну. Там она и была, лежа лицом вниз, черные волосы расплылись по воде, платье запуталось вокруг ног. У меня сразу включился режим чрезвычайной ситуации, я прыгнул в бассейн, и вместе мы вытащили ее…

Мы сидим молча, я кладу ноги на кофейный столик, рядом с ногами Лукаса. Слышу звуки, которые издает моя сестра наверху, хлопок двери, скрип стула, и говорю:

– Ты винишь в этом Тильду?

Он отвечает не сразу.

– Нет, совсем нет. С чего бы?

А потом раздается ее голос, такой легкий, такой посвежевший:

– Калли, иди сюда!

Оставляю Лукаса сидеть на диване и поднимаюсь по лестнице, увидев, что Тильда ждет меня, стоя в проеме двери в спальню, окутанная розоватым светом, льющимся из открытой двери позади нее, двери, ведущей на балкон. Она одета в тонкую белую тунику из хлопка на голое тело, босая. Длинные светлые волосы только что высушены, слегка мерцают на концах, как, бывает, мерцают пылинки, летающие в потоке света. У нее милое выражение лица, такое мягкое удивление.

– Я же говорила тебе, что приезжать необязательно, маленькая. Уж слишком здесь все запуталось, лучше было бы подождать… Все непросто…

Она притягивает меня к себе, целует в щеку, не едва коснувшись, как обычно, а долго, с усилием, как будто соскучилась, и я даже не знаю, как себя чувствовать: обласканной или использованной.

Так или иначе, я не отстраняюсь. От нее пахнет геранью и апельсином, похоже, от геля для душа или шампуня, и я утыкаюсь лицом ей в шею, чтобы лучше почувствовать запах, обнимаю и говорю:

– Я почти не спала… От этого у меня сейчас странное ощущение, как будто ты ненастоящая, как будто этот дом ненастоящий.

– Лос-Анджелес, он такой, на грани с фантазией.

– Я не об этом… Скорее, ты – та версия себя, которую создала здесь, в незнакомой среде обитания. – То, что я раньше никак не могла выразить, стало понятным и настоящим благодаря Лиаму.

Я оглядываю ее спальню из темного дерева, столик с косметикой, неаккуратно разбросанные по нему помады, тушь, тональный крем, на непривычно низкую кровать: покрывало отброшено, белье и подушки мятые; на открытые стеклянные двери и балкон, с видом на одни лишь глубокие заросли растений, будто покрытых воском, и крошечный кусочек бассейна.

– Смешная ты, Калли… – говорит она. – Если ты так устала, почему не пойдешь, не приляжешь? Думаю, я присоединюсь к тебе, у меня как раз есть время перед тем, как приедут визажист и парикмахер, так что я тоже могу отдохнуть.

Она развязывает пояс на тунике, позволяя ей упасть на пол, и я смотрю на ее обнаженное тело, ужасно смущенная, но не могу отвернуться. Кроме того дня, когда мы были на Темзе (да и то, тогда это было мельком), я никогда не видела ее голой, не считая детства, мы до подросткового возраста ходили в ванну вместе по вечерам – и я теряю дар речи, пока она идет по комнате к кровати: я как будто все в ней вижу впервые: маленькие острые бедра, мягкий чашевидный изгиб груди, гладкая кожа между ног. Это больше, чем я могу вынести, но я хочу дотронуться до этой белоснежной кожи, на которой теперь нет никаких маленьких чернильных пятен, только немного веснушек то тут, то там и родинка на плече.

Она забирается в постель, накрывается одеялом, я снимаю ботинки и джинсы и присоединяюсь к ней.

– Можно тебя обнять?

– Конечно.

Она раскрывает объятия, я двигаюсь к ней, положив свою голову ей на плечо, низко, почти на грудь, и пару чудесных мгновений провожу с закрытыми глазами, представляя, какой могла быть жизнь, если бы моя сестра была ни в чем не повинным человеком. Ерзаю, чтобы устроиться поудобнее, одна моя рука у нее под спиной, другая – на животе, наши ноги переплетаются, пока мы не становимся единым бесформенным существом, и Тильда говорит:

– Мы как те дети, которые заблудились в лесу[20].

– Я все знаю. – Я глажу ее по животу, по бедрам.

– Правда? – Опять этот мягкий голос. – Это хорошо. Ты – это я, я – это ты, так что, думаю, ты должна знать.

– Ты не всегда так думала…

– Нет, но тогда я не знала, сработает ли план.

– Тебе повезло.

– Я везучая, Калли.

– Знаешь, что я думаю… – Я провожу ладонью по ее телу, слегка задев грудь, глажу по лицу и волосам. – Эту идею ты взяла из фильма «Незнакомцы в поезде»… Идею двойного убийства. Если кто-то убил бы Феликса для тебя, ты бы убила взамен…

Она мягко смеется, в голосе слышатся легкие искорки.

– Ну зачем же мне такое? Зачем мне смерть Феликса? Ох, мой милый мальчик.

– Ты никогда не любила его. Ты хотела получить его деньги… Твоя карьера пошла вниз – об этом мне сообщила Фелисити Шор – ты вела себя слишком надменно в Лондоне, как примадонна, работы было все меньше, и ты отчаянно желала начать все сначала здесь, в Лос-Анджелесе. Поэтому ты вышла замуж за Феликса, удостоверилась, что его имущество перейдет тебе…

– Знаешь, я горжусь тобой. И всегда гордилась, если честно. Ты видишь то, что не видят другие. Эта твоя восприимчивость… – Она целует меня в макушку и убирает волосы от моего лица почти с грубостью, откидывая их назад.

– Но ты не стесняешься использовать меня, не так ли? – говорю я. – Ты безжалостна, Тильда… Когда я рассказала тебе про controllingmen.com, ты тут же поняла, как втянуть меня в это, велела Шарлотт зарегистрироваться, добавиться ко мне, чтобы все глубже и глубже вводить меня в эту одержимость, в навязчивую идею об опасных мужчинах и несчастных женщинах. Таким образом, я буду молчать о смерти Феликса. И ты еще и думала, что я соглашусь убить Люка для Шарлотт. Ты просто собиралась скинуть свою часть сделки на меня, дурочку.

– О, ты не совсем верно все поняла. – Теперь она говорит это шепотом. – Шарлотт стала совсем психопаткой… Она хотела убивать, ее это захватило… Поэтому я знала, что если на убийство не пойдешь ты, то Люка убьет она, так или иначе. Особенной необходимости в его смерти не было, но она верила, что если мы обе потеряем близких, будем хранить тайну их смерти, то это свяжет нас навеки. И у нас обеих будут блистательные карьеры, общий успех. Этого она хотела. Она была дурой, Калли.

Отодвигаюсь, чтобы иметь возможность посмотреть ей в лицо, и она улыбается мне милейшей из улыбок.

– Шарлотт рассказывала тебе про Белль, про то, что она медсестра, и ты придумала идею с инъекциями.

– Я просто гений, не правда ли?

– Потом ты познакомила Феликса с Шарлотт, сказала, что она врач, будет колоть вам витамины. И что? Она пару раз приезжала на Керзон-стрит, так и представляю ее в белом халате, с волосами, убранными в хвост, с видом истинного профессионала, вкалывающую вам что-то безвредное, что бы это ни было… Ты просто приучала Феликса к тому, что Шарлотт имеет право делать ему инъекции. А когда он сказал, что собирается поехать на конференцию в тот отель, ты ухватилась за этот шанс. Сказала ему, что Шарлотт как раз неподалеку и может подъехать, сделать ему укол, и ему это будет полезно, поможет быть на высоте.

– Ты права. Я даже и фразу именно такую использовала. «Дорогой, ты будешь на высоте».

Кладу голову на подушку, так что мы оказываемся лицом к лицу, так близко, что наши губы почти соприкасаются, мы едва ли не задеваем друг друга ресницами.

– Все прошло так гладко, – говорит она. – Полиция ничего не заподозрила, когда Феликс умер. Эта тупая Мелоди Сайкс вызвала меня, спросила насчет следов от шприца, и я ей так и сказала, что это витамины, мы оба принимали витамины. И – не могу поверить – она на это повелась. А потом оказалось, что у Феликса были какие-то проблемы с сердцем. Сайкс сказала, что при стечении некоторых обстоятельств это может вызвать смерть. Я подумала, что это даже забавно.

Вспоминаю, как она играла скорбящую вдову, вся точно выцвела от душевной боли, едва стояла на ногах, с трудом разговаривала. Помню и какой она была на похоронах, тихая и грустная, снедаемая горем. Нужно отдать Тильде должное – она великолепная актриса.

Мы так близко сейчас, что я даже чувствую ее дыхание на своем лице и осознаю, что этот момент особенный, уникальный, потому что она в кои-то веки не играет, она честна со мной.

– Это такое облегчение, – говорит она, – быть с тобой… Я могу заснуть в твоих руках, мне так хорошо и спокойно.

Но я не дам ей уйти от темы просто так, я спрашиваю:

– Что случилось с Шарлотт? Ты держала ее под водой? Было тяжело?

Она целует мои губы и шепчет:

– Это было просто, так просто, Калли… Она была не в себе, пьяна, под наркотиками, думаю, она хотела, чтобы я это сделала. Глубоко внутри она понимала, что мы не сможем быть вместе, она всегда будет хуже меня… И всегда будет чувствовать горечь, даже предательство. А я не хотела, чтобы она была рядом и напоминала о нашем маленьком грязном секрете.

И все равно я пододвигаюсь ближе к ней, обнимая ее так крепко, что она даже охает, потом отпускаю и переворачиваюсь на спину, уставившись в деревянный потолок, думая, что мне делать.

– А что насчет меня? – Я говорю это, не глядя на нее. – Я не напоминаю тебе о нем? Ты не злишься на меня?

– Нет, маленькая. Конечно же нет. Ты продолжение меня… Ты же знаешь.

– Я думаю, нужно ли идти в полицию. Если я расскажу все Мелоди Сайкс, все детали до единой… Ей придется мне поверить.

– Правда? Ты думаешь? – Она выбралась из постели и пошла к открытой двери. – Смотри, вот это объяснит тебе все, что ты должна знать.

Даже не думая набросить на себя хоть какую-нибудь одежду, она выходит на улицу, на балкон, там уже стемнело, остался только тусклый серебристый свет, неестественный, как будто от фонаря в саду. Я тоже встаю, иду за ней. В углу тонкий шест соединяет край балкона с нависающей крышей. Тильда забирается на стул, хватается за шест и наступает на металлические перила, которые идут по краю балкона. Держась одной рукой, она отклоняется наружу, к темным деревьям и густым зарослям, и неустойчиво балансирует на перилах. Я бессознательно делаю шаг вперед, чтобы посмотреть вниз, и вижу, что падать там высоко, внизу бетон, и ничего не смягчит падения.

– Чем идти в полицию, – говорит она, – ты лучше подтолкни меня. Видишь, я не боюсь, я веселюсь, когда думаю о смерти, я правда люблю заигрывать с ней, как и рассказывала тебе в том письме на флешке. Это было правдой. – Теперь она раскачивается туда-сюда, беззаботно, совершенно не переживая, что она погибнет, если хоть немного оступится.

Я не чувствую тревоги, глядя на ее безумные движения, на то, как раскачивается ее белое тело; напротив, я чувствую спокойствие. Вот эту Тильду я знаю, так глубоко, как знаю ночь, траву или небо: отними у меня это – и я не смогу жить. Вот она, эта импульсивная, сумасшедшая девчонка, которая может заворожить тебя, когда ей будет угодно, которая за секунду может превратиться из эфемерной в колкую, которая верит, что право быть звездой даровано ей свыше.

Она смеется, спускаясь вниз, в безопасность: забирается обратно на стул, затем на пол.

– Ну, хватит уже! Думаю, ты поняла… А теперь уходи, Калли. Скоро придет визажист. Иди поговори с Лукасом.

Она берет свою хлопковую тунику, прикрывается, повторяя:

– Иди же!

И я ухожу. Оставляю ее одну, прихорашиваться, украшать себя, делать из себя человека, которого она так обожает.

50

Я стою на дороге, со всех сторон меня сплющило толпой, пытаюсь вытянуться наверх, чтобы увидеть звезд, идущих по красной ковровой дорожке: они останавливаются для фотографии, залитые светом белых вспышек. Выверенные позы, сияющие глаза, взмах волосами, взгляд искоса, и так раз за разом – парад богинь в тончайших нарядах и немыслимых туфлях. Появляется Тильда, и у нее, как и у остальных, такая же себялюбивая, как я бы ее описала, улыбка, всегда направленная к камерам. Она не замечает столпившихся фанатов, презренных смертных по ту сторону металлического барьера.

– Это Тильда Фэрроу, – говорит тучная женщина рядом со мной, от нее пахнет жевательной резинкой. – Про нее писали в газетах, какая-то девушка погибла в ее доме, а она только что получила крупную роль в новом фильме под названием «Незнакомец».

Тильда не сказала мне, но я не удивлена. Конечно, ее мечта стала явью. Полагаю, это было неизбежно, учитывая ее силу и решительность. Я встаю на цыпочки, чтобы лучше ее видеть, надеясь, что она заметит меня. Но этого не происходит, она занята, дает интервью мужчине в смокинге и с микрофоном. Я ничего не слышу, но могу представить, что она может говорить. «Да, я в восторге от новой роли. Она будет непростой, но мне повезло, я буду работать с удивительными людьми». Все эти обманчивые фразы, общие для этой профессии, будут сказаны с легкостью и самодовольством. Только когда она поворачивается, чтобы войти в здание, я замечаю, что она в том самом золотом платье с лямками, перекрещивающимися на спине. Она вытащила его из бассейна и починила шов.

Разворачиваюсь спиной к этой отвратительной сцене и пробираюсь через толпу. Еду домой, в Англию, к Уилфу и садам, к маме и ее плохим картинам, к Дафне и Уиллесден-грин, даже к Лиаму. Теперь, когда мне удалось найти его, я не потеряю его снова. Буду жить по тому плану, который Тильда мне уготовила столько лет назад, тогда, в Грейвзенде, когда пыталась определить мое «призвание». Однажды я буду в доме с добрым мужчиной – возможно, это будет Уилф – с детьми, собаками, я посвящу себя обычным вещам, проявлению любви в повседневной жизни.

Но я понимаю (как я могу не понимать?), что я хранительница тайны, которая поселила в моем сердце грех, теперь я запятнана навечно. Мне придется жить с этим, потому что предавать сестру я не собираюсь. Это бы убило ее, она бы упала с балкона, отличная сцена для красивой смерти. Я не могу этого позволить. Лучше я буду верить, что она уже совершила все зло, на которое была способна, и теперь двигается вперед. Лукасу она, конечно, даст отставку, он лишь временное решение, а с деньгами Феликса она станет звездой. Она будет жить благодаря моему молчанию, отсутствию нормальной жизни, одолеваемая жаждой всеобщего обожания, которая удерживает ее во тьме.

Благодарности

Хочу поблагодарить моего великолепного издателя, Лизу Мильтон, и потрясающего редактора, Салли Уильямсон, за их точные замечания. Также выпускающего редактора, Джейми Грувза, за его деликатный подход и остроумные комментарии. Как всегда, хочу поблагодарить своего агента, Наташу Фейвезер, за мудрость и умение направить, Люси Кэллауэй – за поддержку и советы, Кэйт Уилкинсон – за многочисленные и очень важные поправки. Благодарю также остальных Уилкинсонов и Молли Робинс, которая за бокалом просекко помогала мне выбрать название, отклоняя следующие варианты: «Поезд на девушке», «Не следовало бы этому случаться», «То, о чем я не знала»; Агнес Магар – за то, что была превосходной помощницей и читательницей; доктора Стюарта Хамильтона – за ценную консультацию по вопросам сердечных болезней и судебно-медицинской экспертизы; Паулу Сазерн и Энди Бэнкса еще раз – за то, что позволили мне писать в их комнате, где вид просто прекрасен. Это мой первый роман, и я не смогла бы перебраться в сферу художественной литературы из документалистики, если бы не грант от Королевского литературного фонда. А дома, где и была написана большая часть этой книги, Том Макмэхон поддерживал меня своей любовью, умом, остроумием и добротой.

Примечания

1

Порода, выведенная путем скрещивания лабрадора-ретривера и пуделя. (Здесь и далее, если не оговорено иначе, прим. ред.)

2

Кара Делевинь (род. в 1992) – британская модель и актриса.

3

Букв. «контролирующие мужчины» (англ.).

4

TED – американский частный некоммерческий фонд, известный своими ежегодными конференциями. Темы лекций на конференциях разнообразны, к участию часто приглашаются известные личности. Каждая лекция на конференции называется «TED talk». Видеозаписи лекций публикуются на сайте организации и доступны бесплатно для просмотра и скачивания.

5

Барри Дж. М. «Питер Пэн», пер. И. Токмаковой.

6

Соленая паста, предназначенная для намазывания на хлеб (прим. пер.).

7

«Друзья по мести» (англ.), прим. пер.

8

Типичное английское блюдо. Бутерброд с сыром, луком, соленьями. (Прим. пер.)

9

Блюдо индийской кухни. (прим. пер.)

10

«Хэй, Джуд», песня группы «Beatles». (прим. пер.)

11

«Все преодолеем», американская песня протеста. (прим. пер.)

12

«Сестрицы-шептуньи». (прим. пер.)

13

«Любовь в воздухе», песня Джона Пола Янга.

14

«Я чувствую себя красивой». «Вестсайдская история» (1961) – американский фильм-мюзикл.

15

«Эти ботинки сделаны, чтобы в них ходить». Сингл американской певицы Нэнси Синатра.

16

Отвратительный и мерзкий герой романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд».

17

Блюдо индийской кухни.

18

«Запретные интрижки». (прим. пер.)

19

«Дорогие друзья, покинувшие нас». (прим. пер.)

20

Отсылка к старинной английской балладе, в которой двух детей оставили в лесу умирать, после чего малиновки укрыли их тела листьями. (прим. пер.).

Content

Джейн Робинс
Белые тела

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Благодарности

Примечания