Пусть простить меня невозможно

(Пусть меня осудят. Книга 3)

Ульяна Соболева

От автора

Меня многие просили вставить бонус с 2 книги в эту часть, так как купили книгу без бонуса или покупали на другом ресурсе. Я услышала вас и добавила бонус в начало книги в виде писем Руслана. Те, кто читал бонус, могут листать до первой главы.

Все песни, добавленные в книгу важны лично для меня. Каждая глава была написана под эту музыку и эти слова, и я хотела поделиться своим вдохновением с вами. Может кто-то захочет читать эти главы под эту музыку.

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПИСЬМА ИЗДАЛЕКА

Да, я не писал ей письма. Я их говорил про себя. Говорил с ней каждый день и каждую ночь. Вокруг грязь, дно, болото, а я о ней думаю и жить хочется дальше, только потому что она есть.

Не открывал её письма. Ни одного. Боялся сорвусь. А я решение принял. Самое верное и самое неэгоистичное за всю свою жизнь. С мясом отодрал и не хотел резать на живую незатянувшиеся шрамы. Взаперти много переосмысливаешь. Время думать есть. Слишком много времени. И у меня как посттравматический синдром: перед глазами дети на складе, взгляд Оксаны там, возле трупа Нади, и слова её, чтоб лучше умер и не возвращался к ним никогда. У меня эти кадры на перемотке. Только три и в одном и том же порядке. С осознанием, насколько она права, и пониманием, что мог их всех потерять.

Анализировал детали, и становилось ясно, что нам всем просто повезло. Один шанс на миллион. Все должно было кончиться катастрофически. Не знаю, кто там на небе или в дьявольской бездне решил иначе, но мы выжили. Возможно, для того, чтобы я понял, насколько они все дороги мне и на что я готов ради них. Что местоимение «Я» теперь на самом последнем месте, как ему и положено по алфавиту. Да и что значу я в сравнении с ними? Не позволю больше так. Никогда.

И яростно отсылал письмо обратно. Мысленно умолял больше не писать. На колени становился. Не пиши мне, родная, отпусти меня. Себя отпусти. Что ж ты рвешь меня письмами этими? Что ж ты меня надеждой проклятой не отпускаешь? Живи дальше, черт тебя раздери, живи, а мне дай сгнить здесь. Я ж ради вас… Не себе. Не мешай.

Иногда я её ненавидел. За вот эти регулярные пытки белыми конвертами, за то, что ломает, прогибает, не дает очерстветь, смириться. Держит так крепко, что я эти крючья чувствую до костей.

Да, я их вдыхал. Подносил к лицу и дышал ими и ненавидел. Дышал ее письмами. Глаза закрою, а там каждая картинка одна невыносимей другой, и выть хочется, порвать на клочки, до мелких обрывков, и тоже не могу.

Это как ей снова больно сделать. Ударить. Я предостаточно ее бил в последнее время. Я калечил нас обоих с маниакальной тщательностью. Отшвыривал ее от себя и рычал от боли из-за расстояния, знал, как ей больно. Чувствовал. Но так надо. Я обязан. Должен. Иначе потеряю. По-настоящему. Необратимо. Лучше потерять так, чем похоронить. Лучше знать, что она счастлива, жива, дышит, улыбается. Пусть не со мной. Да, пусть я сдохну сам от ревности, но она должна жить. И дети наши. Не прятаться всю жизнь, а именно жить. Ее бывший муж был бы им неплохим отцом. Бл***дь. Представлял, как Руся другого называет папой, и скрежетал зубами, руки в кулаки до хруста и головой о стены биться хочется. Детей ревнуешь, как и любимую женщину, с той же дикой болью и отчаянием от того, что обязан принять их новый выбор. Смотреть издалека, знать, что растут где-то, любят другого мужчину, раскрывают объятия, называют отцом.

Чувство собственничества равносильно помешательству. Словно душу свою подарил какому-то ублюдку, отдал в руки самое дорогое. Добровольно. Я придумывал их сам. Других мужиков. Самых разных. От водителя такси, до крутого мачо. Представлял, как Оксана улыбается кому-то, поправляя волосы за ухо. Как в кафе идет с ним (эфемерным без лица и возраста). Как домой приводит и манит взглядом. Теперь я точно знал, от чего люди сходят с ума. Никаких детских травм, никакого психологического надлома. Достаточно просто отдать свою женщину, развалить семью, чувствовать себя виноватым в том, что сделал их несчастными.

Отсылал письма обратно, скрипя зубами и придумывая их содержание по ночам, зажимая заточку в пальцах, готовый в любой момент к подлянке. Меня могли достать, где угодно, даже здесь. Несмотря на «крышу» от Ворона и уважение сокамерников. Смотрел в темноту под храп соседей по камере и придумывал её письма. Какими они могли быть. Что она пишет мне о себе? Может, ненавидит и проклинает. А, может, нашла другого или вернулась к мужу. Вот почему читать боялся. Думал пройдет пару месяцев — устанет писать. А она — регулярно, иногда несколько подряд. И я начал их ждать. Отсчитывать ими каждый день. От письма до письма. Иногда в руках каждую ночь держу, а потом обратно отправляю через месяц. Кто-то назовет это силой воли, а я называл трусостью.

— Кого ты там динамишь, Бешеный. Течет баба по тебе, а ты игноришь? Или гонять лысого больше прет, чем телку трахать?

Сокамерник скалится, кивая на письмо, а мне кажется, он эти буквы на конверте одним взглядом испачкать может, и уже хочется глаза выдрать, чтоб не марал.

— На хрен пошел, Дрын! Не суй нос, куда не просят — ноздри порву! Не нарывайся!

И заточку сильнее сжимаю, примеряя куда всадить так, чтоб больнее и мучительней сдох, а у него глаза бегать начинают. Знает, что способен. Да, и он не лох какой-то, но цеплять не хочет.

— Да, ладно. Не заводись. Мы тут, блядь, о бабах мечтаем с шалавами знакомимся, лишь бы сунуть хоть в кого, а ты динамишь свою постоянную. Или с блядями больше нравится?

Не нравилось больше. Трахать не хотел никого. Пахан иногда подгонял своим за особые заслуги. Типа, родственница, жена, невеста. Притом одна на пару зэков. Менты глаза закрывают. Им по хрен, они свое получают за это. И мне подгоняли. О здоровье заботились. Я и так дерганый, мне спускать надо, а то на хрен замочу кого-то и засяду пожизненно. Мне все равно было. Что там на воле? Оксана чужая? Могилы родителей? Бизнес похеренный? Та же тюрьма, но без решетки. Да и натрахался я с кем попало на лет сто вперед. Бывало, иногда о Ней вспоминал или приснится голая на постели, с ногами в стороны раскинутыми, блестящая от возбуждения, и яйца от боли сводит. Её хочу. Или на хрен никого.

Яростно рукой двигал, удерживая образ, вспоминал запах плоти, вкус, стоны и крики, какая горячая изнутри, как стоит на коленях, растрепанная, с моим членом во рту. Представлял, и сам пальцами член сжимал, стиснув челюсти, пока вялый оргазм слегка не облегчит горечь от осознания, что все уже. Её только вот так. В воспоминаниях.

По детям скучал, хоть волком вой. Жутко скучал. Снились они мне. Часто. Первые полгода ни разу, а потом почти каждый день. И она снилась. Только никогда приблизиться не мог. Бежал за ней, видел, почти руками дотягивался, а пальцы сожму — и просыпаюсь. Она сквозь них прошла и дети. Смотрят, а ко мне не идут. Как чужой я для них.

«Ты нас бросил». И просыпался с этими словами в мозгах.

Потом Граф приехал. Долго беседовали. Передачу привез. Лично. Про Оксану я не спрашивал. Только о делах, о том, что там, по другую сторону, творится. О Вороне спросил, а тот поморщился тогда, как будто нерв зубной ему задел без наркоза. И я его понимал больше, чем кто-либо другой. Только жаль мне было, что кто-то ошибки мои повторяет. Ворон — мужик железный, но не плохой и сыновей любит. Но в каждой семье свои скелеты в шкафу, а у Ворона там, пожалуй, целое кладбище.

— Я бы многое отдал, чтоб со своим вот так. Да, даже чтоб скандалить и по морде огрести. Иногда говорю с ним вслух и слышу, как психует в ответ, как орет… а я улыбаюсь. А потом понимаю, что теперь только так в мыслях и буду слышать. Нет его больше. Время не на то тратилось. Сказать многое не успел. Простить не успел. Теперь могу только с его образом говорить.

— Ну, мой живой и на тот свет не собирается, — Андрей отошел к зарешеченному окну, а я смотрел, как тот руки за спиной сжал. Точно, как Ворон. Даже стоит так же — спина прямая, подбородок вздернул, и глаза чуть прищурил. Эмоции на привязи держит. Ни одну на волю не выпустит. Такой же железный.

— Мой тоже был живой. Живее не придумаешь. А потом бац и нету. И все. И уже хоть жалей, хоть не жалей. Бесполезно.

— Закроем тему. Не хочу об этом. Думаем вытащить тебя, Бешеный.

Я пальцами сильнее сжал край стола.

— Вытащить?

— Вытащить.

Потом слегка кивнул на потолок, и я понял, что особо он ничего сказать не может. Я должен между строк читать. Придумали они что-то. Не просто так Граф лично приехал.

— Ну а что невиновному срок отматывать? — подмигнул — Ищем лазейки, ищем виноватого. Точнее, нашли уже. Теперь адвокаты работают, обвинение. Так что скоро восстановим справедливость, и виновный сядет, а ты выйдешь.

Да, я его понял. Отлично понял. Они нашли козла отпущения, который согласился отмотать за меня срок либо за долги, либо за деньги. Иначе я б не вышел отсюда.

Такое практикуется. Находится нужный человек, готовый сесть, а его семью кормят, оберегают. Либо накосячил и, чтоб выжить, садится. Лучше так, чем червей кормить.

— Так что ты тут держись, Бешеный. Недолго уже осталось. Если что нужно, скажешь — для тебя все достанут.

Я кивнул, все еще продолжая держаться за край стола. В свободу пока особо верить не хотелось. Боялся сильно. Если не прокатит, то надежда-сука потом задавит меня петлей разочарования.

— Ну, давай. Пошел я.

Обнял, хлопнул по спине. А я удержал за плечо. Спросить хочу и не могу. Он сам понял. Наверное, взгляд у меня был, как у бродячей собаки, которая сама ушла из дома и теперь растерянно скулила в клетке питомника. Злая и дикая, ощетинившаяся, голодная с мечтой вернуться домой…только цепь на ней железная, и не знает, примут ли ее обратно когда-нибудь, даже если сорвется с цепи этой и домой прибежит.

— Ждет она тебя. Каждый день ждет. Давай, возвращайся — у тебя сын родился, Руслан. Тяжело ей троих одной. Мы помогаем, конечно, но им всем отец нужен. Сильная она у тебя…верная.

Я судорожно сглотнул и сильнее пальцами его плечо сдавил.

— Сын?

— Да — Сын. Глупостей за это время не наделай. Сиди, как в карантине, и не дергайся. Скоро гость здесь появится. В руках себя держи.

Он ушел, а я еще долго смотрел в пустоту. Что-то внутри перевернулось, глаза закрыл, хмурясь, стискивая челюсти. И я сломался. Вот в этот самый момент. Не могу больше! Да, я слабак! Я просто тряпка, но я уже без нее загибаюсь. Голос слышать хочу, письма пожирать, вернуться к ней. Любить хочу. Смеяться. Человеком хочу быть. Плохо мне, бл**ь. Так плохо, что самому стыдно признаться.

Смысл снова появился. Через какие-то секунды заорал, и в камеру ворвалась охрана, а я ору и улыбаюсь, как идиот. Меня заткнуть пытаются, а мне по фиг. Меня прет от счастья. В итоге в карцер затолкали, а я и там улыбался, как псих невменяемый. И нежность щемила. До боли, до полной потери контроля.

«Ждет она тебя».

Можно сказать «любит», «скучает», «тоскует», но все это ничто в сравнении с «ждет». В этом слове намного больше. Оно настолько глубокое, емкое, что и добавить нечего. И я сам начал ждать. Надежда появилась. Слабая и хрупкая. Невесомая и прозрачная. Надежда, что все может быть хорошо у нас.

Меня ненависть отпустила, злость ушла.

А потом Лешаков появился. Гость тот самый. Есть в жизни справедливость. Суку к нам перевели. Вот и свиделись. Обрюзгший, зашуганный и жалкий. Меня увидел чуть штаны со страху не испачкал. И не зря — приговор у меня в глазах прочел.

Мне не пришлось его… Он сам. Вены порезал заточкой. И суток не пробыл здесь. Страх оказался страшнее смерти. Или совесть замучила, а, может, сломался окончательно. Таких, как он, падение крошит на осколки. Слишком много власти, а потом слишком низко пал. Из князей в самую грязь, когда каждая шестерка харкнет в тебя или пнет носком сапога. Когда парашу чистить заставляют и в ногах у простых мужиков ползать. И ломают. Каждый день беспрерывно ломают. Из человека в животное. Оно ведь внутри живет. У каждого разное. У кого-то хищник благородный, а в ком-то шакал трусливый. Только в Лешакове насекомое спряталось, мерзкое, отвратительное, которое и раздавить противно. От хруста стошнить может. Но я бы суку давил. Я бы его душил и рвал зубами. Только не дали мне. Может, оно и правильно. Не вышел бы я тогда оттуда. Сел бы за паскуду еще на пятнадцать.

Его труп вынесли с камеры под улюлюканье зэков, а я жалел, что не сам его.

А потом понял, что его за меня. Заказ с воли пришел — убрать. От кого? Никто и не знал. А если знали, то молчали. Да, я и сам мог догадаться.

Ее письмо получил через месяц и впервые открыл. Руки дрожали, как у наркомана, и ломало зверски. Первое слово увидел и глаза закрыл. Больно читать.

Я его затер до дыр. Затрепал. Перечитывал и перечитывал. Как ненормальный.

На ладошки обведенные смотрел, свою руку прикладывал. Сравнивал. Прятал его под матрац и снова доставал. Она писала так, будто не прошло почти два года. Будто я на каждое письмо отвечал. Будто только вчера расстались. Ни одного упрека. В каждой строчке любовь. Абсолютная. Как непреложная истина.

Простила или нет, не знаю. Прощение — это нечто очень неуловимое. Иногда легко сказать «я прощаю», да проще и не бывает. А вот простить на самом деле невероятно трудно. Осадок внутри остается. Вязкий, тягучий. Или как пятно после химического вещества. Смоешь, а оно все равно там. Потому что въелось. Даже если сверху закрасить — со временем проявится. Вот какое оно, прощение. И я хотел знать, сколько пятен оставил у нее в душе. Смоются ли они когда-нибудь окончательно или будут отравлять ее вечно, даже если примет обратно? Только в письме этого не видно. В глаза смотреть надо. Там все прячется: и боль, и прощение, и приятие. Там и есть окончательный приговор. Не уйду я теперь. Пусть сама прогоняет.

И я ей ответил. Написал

«Если все еще ждешь… жди, пожалуйста. Я скоро. Сил нет — домой хочу. К тебе, Оксана. Ты только жди».

* * *

Спустя пару месяцев я таки освободился. Кто вместо меня сел, не знаю. Потом сказали — должник Ворона. Деньги семье очень нужны были. Решил себя продать ради родных. Что ж, всякое бывает. Не скажу, чтоб угрызения совести мучали. Каждый знает себе цену. Я же хотел на свободу. Домой хотел. К Оксане. Так сильно хотел, что мне было плевать, кто и как за меня теперь отматывать срок будет.

На улицу вышел, сжимая пакет с барахлом, и мне страшно стало. Говорят, когда человек долго сидит за решеткой, он боится свободы, не знает, что с ней теперь делать. Только ложь все это. Не нужно долго сидеть для того, чтобы воля ворвалась в легкие и мешала дышать, сбивала все мысли. Достаточно, чтоб тебя заперли даже на сутки, и уже потом мир иным кажется. Я вышел отсюда другим человеком. Только сейчас это понял. Смотрел на прохожих, на небо, на проезжающие машины и понимал, что другой я. Ценности в жизни поменялись, приоритеты сдвинулись, смысл изменился. Я стою у дороги и понимаю, что счастья хочу. Жить хочу. Терять больше нельзя. Никого.

Ей звонить боялся. Увидеть хотел сначала. В те самые глаза посмотреть и понять, есть ли оно это счастье, и только тогда наконец-то сделать первый вздох свободы. У каждого она своя. У кого-то в одиночестве, а у кого-то в чьих-то глазах. И я, как идиот, просто пришел к ее дому и ждал, когда выйдет. Увидел и чуть с ума не сошел. И страх опять появился. Да, у меня, у взрослого мужика, который и сам убивал и смерть видел, появился страх подойти к ней. Имею ли право? Кто я для них сейчас? Может быть, писать это одно, а вот так воочию принять… После всего, что натворил.

Тенью шел следом. Жадно пожирая взглядом и фигуру, и походку, отмечая, что не изменилась. Нет у этой женщины возраста. Она всегда особенная: то утонченно изысканная, то смешная и растрепанная, словно девчонка. Смотрю, как волосы развеваются на ветру, как поправляет их за уши, перекидывает сумочку через плечо, а меня уносит. Закричать. Позвать по имени и не могу. Так и шел чуть поодаль. А в метро потерял из вида и запаниковал. Бросился следом. Дежа вю. Один в один. Как когда-то при первой встрече. В вагон заскочил и когда понял, что заметила — замер. Пленкой назад все отмоталось. Так же в метро, и она свежая, пахнущая яблоком, с пластырем в руках. Приклеила меня к себе намертво.

В глаза ее смотрю, а сердце где-то вне тела орет и с ума сходит. Вокруг люди исчезли. Нет никого. Тихо стало. Ни одного звука. Пустой вагон. Только я и она. У меня тот самый шрам болит, незатянувшийся, а внутри ощущение, что сейчас пришивать себя к ней иголкой, ржавой и мокрой. Без наркоза. На живую. Больно будет обоим…но она этого хочет. В глазах расширенных вижу, что хочет. Плачет. Без слез. Только взгляд затуманенный.

Не помню, что я ей говорил. Что-то настолько глупое, идиотское, совершенно пустое. У взглядов совсем иной диалог. Свой собственный. Только когда обнял, застонал вслух и к себе так сильно прижал, что хруст ее костей услышал, и только сейчас понял, насколько она хрупкая, худенькая. Раньше ее больше было. Лицо мое гладит. Как безумная. И взгляд ее потерял. В себя смотрит и трогает, трогает меня. В каком-то исступлении, а я ту самую боль чувствую, как прирастаю к ней заново.

Кружится все вокруг, вертится. Когда первый раз поцеловал, думал разорвет всего на хрен. Я не помню, куда мы пошли. Ходили по городу. Не разговаривали. Просто вместе, куда глаза глядят. Пальцы с ее пальцами сплел и жду. Сам не знаю чего. Наверное, когда прорвет плотину. Когда она скажет все, что там наболело внутри. Надо нам это. Чтоб прорвало и порвало обоих на куски. Чтоб заново возродиться.

Только молчит она, и я молчу. В кафе молчим, на улице молчим. Смотрим иногда в глаза и опять идем куда-то.

Под вечер домой привела. Не просился, не торопил. Два года — это не пару дней. За два года люди меняются, жизнь меняется. Это я все это время жил ею, затормозив в нашем прошлом, а она вперед шла. Уже без меня. Ей принять надо или не принять. Если бы прогнала, я бы понял. Ушел. Пришел бы еще и еще. Завтра, послезавтра. Не торопил бы её. Но она сама домой позвала. Точнее такси вызвала и адрес назвала. Руку мою так и не выпустила.

Потом я понял, почему так долго гуляли, чтоб дети спали уже. Чтоб мать меня пока не видела, чтоб вопросов избежать лишних. Ненужных нам сейчас.

Оксана меня в спальню к детям проводила, а сама ушла к себе. Оставила меня с ними. Как в воду кинула со связанными руками. Плыви теперь, как хочешь. Разгребай все дерьмо, что наворотил.

Я тогда думал, что голос потерял. Смотрел на них, и в горле драло, как после долгого крика. К каждой кровати подошел. Трогал волосы. К запаху принюхивался и глаза закрывал. Выросли, изменились. Взрослые такие. Словно меня не два года не было, а жизнь целую. Да и в возрасте таком каждый день — целая жизнь. Пару дней пропустил, а ребенок другим становится. Руся на себя не похожа, оставил почти младенцем, а сейчас уже принцесса взрослая. Локон ее на палец наматываю, а самому реветь, как бабе, хочется. Нет не стыдно. Реветь не стыдно. Стыдно, что отказался. Стыдно, что мысль допустил жить без них. А сейчас только разбудить боюсь. Я сам еще не готов к этому.

К малышу подошел. Долго смотрел. Знакомился. Внутри черте что творилось. Разрывалось там все. На части. На ошметки. Прижать к себе хочется и разбудить нельзя, и страшно мне, что проснутся и шарахнутся, как от чужого. Не примут обратно. Это мы, взрослые, через себя переступить можем, а дети слишком честные, чтобы играть те эмоции, которых нет. Они многое не прощают и никогда этого не скрывают. Я ладошку сына погладил, а он мой палец сжал крепко и не отпускает.

Шорох позади раздался, и я резко обернулся. Ваню увидел. Он смотрит глазами огромными. Я палец к губам приложил. А он стоит и просто смотрит. И нет в его глазах злости или обиды. Радость там безумная. Настоящая.

Обнял его, по волосам потрепал, а он цепляется судорожно и тоже молчит.

Счастье, оно, оказывается, молчаливое, тихое. Это горе кричит и рыдает, а счастье оно тишину любит. Чем меньше слов, тем оно полнее, объемнее. За руку взял, в его комнату увел. Казалось вечность целая прошла с того момента, как последний раз видел. Там, на проклятом складе. Сейчас сердце щемило от того, что все позади, все забыто. Только у меня скачок временной из того ужаса вот в эту комнату, а для них время прошло, затянулось.

Я перед Ваней на корточки присел в глаза ему смотрю и понимаю, что нет здесь пятен никаких. Не было никогда. Меня ждали. Все они. И он ждал. Глаза блестят, хоть и сонные. Смотрит и улыбается.

— Большой какой стал. Чего не спишь?

— Мама знала, что ты приедешь. Она нам это всегда говорила. — шепчет очень тихо, серьезно.

Я сам не знал, а она знала. И я верил ему. Знала, конечно. Чувствовала. Она меня больше меня самого чувствует. И словам моим не верила и молчанию. Просто не отпустила. И держать для этого не обязательно. Не отпускать можно на том уровне, который неосязаем.

— В кровать иди. Утром поговорим. Давай. Поздно уже очень.

— А ты тут с нами останешься?

— Останусь. Я теперь от вас никуда.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Он еще какое-то время смотрел на меня, а потом все же нырнул под одеяло, а я снова во вторую детскую вернулся. Не знаю, сколько там стоял. Разглядывал их. Ни о чем не думал. Просто смотрел. Наслаждался. Впитывал в себя. С утра будет сложнее. С утра говорить придется. И казалось мне, что с дочерью сложнее будет, чем с Ваней. Тот уже многое понимает, а она у меня эмоциональная. Вся в меня…. А, может, не подпустит к себе. Ничего. Мы справимся. Вся жизнь теперь впереди.

* * *

К Оксане зашел и дверь тихонько закрыл. Она у окна стоит, спиной ко мне. Напряженная. Натянутая, как струна. Вот и настал тот момент, когда все взорвется. Я это взрыв уже кожей ощущал. И после него либо земля выжженная и пеплом посыпанная, либо новая вселенная. Я сейчас был готов новую вселенную выстроить даже на пепле. Отступать не собирался. Доотступался уже.

Подошел сзади, руки на плечи ей положил, повела ими, сбрасывая, а я сильнее сжал. Вырвалась, обернулась ко мне и разрыдалась. Я в объятия ловлю, а она отбивается, бьет по груди, мечется, хрипло всхлипывает. Я целую насильно, а она то обнимает, то толкает снова. Сильно толкает, и в глазах одна боль. Пока не сломал, прижимая к себе, жадно целуя, срываясь уже в другую бездну голода дикого. За волосы к себе тяну, и она мои рвет, царапает кожу, не целует, а кусает за губы. Исступленно, яростно.

— Где ты был? Где?

И оба знаем где…Но ведь она не то имеет ввиду.

— С тобой. Здесь.

Мысленно и каждую секунду.

— Врешь! Ненавижу! Не было тебя! Ненавижу! Ненавижу тебя!

— Знаю. Ненавидишь!

А сам одежду с нее сдираю, как сумасшедший. Рву с треском. И даже не секса хочу. Ее хочу. Всю. Кожа к коже. Под кожу. Выбить вот это отчаяние, истерику, панику, злость. Все это чтоб потерялось в хаосе голода. Рвать на части физически, чтоб внутри не так больно было, чтоб извивалась подо мной и плакала от наслаждения, а не потому что невыносимо видеть меня, не потому что так истосковалась, что это больше похоже на ненависть, чем на любовь.

Вошел в нее рывком, опрокинув поперек кровати навзничь, и взвыли оба, задыхаясь. Поняла по взгляду моему, что обезумел, трясет всего от напряжения, точка невозврата пройдена от одного толчка в ее тело, и уже гладит по волосам, целует лихорадочно, шепчет хрипло.

— Давай… я потом…позже.

Догадалась, что голодный. Не с курорта к ней приехал.

И да. Она потом. Сейчас физически не смог. Слишком долго ничего не было. Больной этим расставанием, дикий от страха, что потерял и не простит, не примет обратно, не захочет.

Содрогаюсь кончая, кусая ее шею, сжимая судорожно за бедра, слышу, как плачет и ненавижу себя самого за то, что смог отпустить. Точнее не смог, а попытался.

Да, она потом…да, так что исцарапала, взмокли оба. Сам не знаю где брал. Везде, кажется. На полу, в ванной, на кровати, на подоконнике. Насытиться не мог. Трясло всего. Без нежности и ласки. Вдирался в нее и хрипел под ее слезы. Рот ладонью накрывал, чтоб дом не перебудила и осатанело трахал, любил, имел, ласкал и снова трахал. За все эти долбаные два года. Чтоб знала, как хочу её, как скучал по ней, по нам, как с ума сходил.

Уснули только под утро. Она на мне. Вот так правильно. Вот как и должно быть. Дышит все еще тяжело, волосы влажные, и я мокрый. Сил нет ни в душ, никуда.

Нас не трогали. Казалось, весь дом притих. Даже не знаю, когда детей развезли в школу и садик. Первым проснулся и теперь мог спокойно смотреть на нее. Именно спокойно. Не так, как вчера и ночью — словно чокнутый псих. Не изменилась совсем. Только похудела. Волосы ее все так же яблочным шампунем пахнут, и кожа на ощупь бархатная.

— Ксана моя… — тихо, беззвучно, а у нее в ответ ресницы дрогнули.

— Твоя, — так же тихо и сильнее прижалась щекой к груди.

С детьми все намного тяжелее оказалось. Руся за мать пряталась, а малыш заплакал у меня на руках. Оксана потом успокаивала, что им время надо. Я и сам понимал, что все не так просто дается. За самые, казалось бы, банальные вещи, всегда нужно бороться. И я боролся, как умел. За первую улыбку дочери, за ее доверие, за то, чтоб папой назвала и на руки пошла, за то чтоб не смотрела, как на чужого, а щеки гладила и говорила, какой я колючий. Как раньше. Никита привык намного быстрее. Уже улыбался мне беззубым ртом. Радовался, когда видел.

— Она меня боится?

После очередной истерики дочери и взгляда, как у загнанного зверька.

— Нет. Она просто еще не привыкла, Руслан. Не переживай. Может, по утрам будешь ее в садик возить? Пообщаетесь по дороге.

И каждое утро одно и тоже. Оксана, закусив губу, наблюдает за нами, а я улыбаюсь ей, пытаясь завязать Русе хвост. В очередной ****цатый раз. Она не вмешивается, не помогает, а я матерюсь про себя и пальцы в тонких волосиках путаются. Дочь вырывается и к матери бежит, а меня от отчаяния раздирает на части.

Потом перестал думать об этом. Пусть не папа, пусть Руслан. Лишь бы не пугалась и не жалась к матери, когда руки к ней протягиваю. У нас время есть. Много времени. Мы никуда не торопимся.

Все чего так сильно желаешь, случается неожиданно. И совсем не так, как ждешь или хочешь. Я с ней времени старался больше проводить. В парк возил, гулял. А она даже за руку не возьмет, демонстративно в карманы прячет.

— Она отвыкла немного, — успокаивала Оксана, пока я смотрел, как дочь на карусели катается и матери рукой машет. — дай ей время. Руся — не самый общительный ребенок. Сложная она.

Да, у нее после того случая часто приступы паники бывали и кошмары по ночам мучили. Она кричит там, а я уши руками зажимаю и ненавижу себя лютой ненавистью. Оксана успокаивает, убаюкивает. Я голоса их слышу, а сам курю в форточку и чувствую себя последним дерьмом.

— Я знаю. Она особенная у нас.

Оксана целует меня в висок. Тоже переживает и меня, видимо, жалеет.

— Вся в тебя. Ты мороженого купи нам, а я тут постою, Никиту покачаю, ему спать уже пора. Она любит пломбир в шоколаде с орехами.

Да, нужно время. Не все так легко. Правда, полгода прошло, как я вернулся и каждый день почти с ней, а ничего не меняется. Не подпускает к себе. И я уже не знаю, как и когда все изменится. По ночам у ее кровати стою. Вспоминаю. Как выносил со склада и понимаю, что сам виноват. Не заслужил я папой называться.

Обратно с мороженым иду и вдруг слышу, как плачет, навзрыд. Я мороженое уронил и к ним. Оксана ее по голове гладит, что-то говорит тихо, а она меня увидела, вырвалась и несется навстречу, рыдает и кричит:

— Папа!

На корточки присел, к себе рывком прижал. Глажу ее, и в горле дерет. А она повторяет и повторяет это слово, а меня трясет, как в лихорадке.

— Я думала, ты ушел. Я так испугалась.

Глажу ее по щекам, вытирая слезы, и все еще трясет. Хочется, чтоб повторила. Сказала еще раз. А она взгляд на мои руки опустила, а потом снова в глаза посмотрела.

— Я мороженное твое уронил.

— Ты не уйдешь больше? — и рывком за шею обняла.

— Не уйду.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— Тогда пошли вместе мороженое покупать. Я не люблю пломбир в шоколаде. Я крем-брюле люблю.

* * *

И да, мы с Оксаной поженились. Тихо расписались. Без гостей и свидетелей. Она особо не хотела, а я решил, что не дело ей фамилию бывшего мужа носить и глаза мне ею мозолить. Царева она. Самая настоящая. Моя женщина. И пусть об этом стоит штамп в паспорте. Люблю метить, то, что принадлежит мне. Мог бы и ее б штампами пометил, а так метил поцелуями, укусами и синяками, чтоб каждое утро помнила, чья. Не заглядывая в паспорт.

ГЛАВА 1

Кто поверит, я и сам не верю —

Толь на счастье, то ли на беду,

У меня семь пятниц на неделе

И тринадцать месяцев в году.

Моё небо — синее, в алмазах.

Что-то мне по-жизни принесет.

Я крещен, а может быт помазан,

В общем, я — счастливый, вот и все!

Я — счастливый, как никто! Я счастливый лет уж 100.

Я — счастливый! Я — не вру! Так счастливым и уйду!

Я — счастливый, как никто! Я счастливый лет на 100.

Я — счастливый! Я — не лгу! Так счастливым и уйду!

Кто-то знает, я и сам не знаю,

Где финал тот, где та полоса.

За которой лишь ворота Рая,

А за ними просто Небеса.

А пока все небо только в звездах.

Не во сне причем, а на яву.

Что скажу за жизнь свою я просто —

Я счастливый тем, что я живу.

Я — счастливый, как никто! Я счастливый лет уж 100.

Я — счастливый! Я — не вру! Так счастливым и уйду!

Я — счастливый, как никто! Я счастливый лет на 100.

Я — счастливый! Я — не лгу! Так счастливым и уйду!

Григорий Лепс.

— Почему такая конспирация, Граф?

Остановился возле столика напротив Андрея Воронова. Я б его не узнал, если бы не назначенная через посредника встреча в дешевом кафе и произнесенный пароль, обговоренный в свое время еще с покойным Вороновым старшим. После нашей последней встречи прошло немало времени, и я думал, что этот пароль произнесен не будет никогда. Моя поездка в Болгарию подходила к концу, и я вот-вот должен был вернуться к Оксане. Предвкушал это возвращение и поглядывал на часы, пока мне не позвонили с закрытого номера на отечественную симку и не назвали три слова, которыми обменивались в свое время наши с Вороновым отцы. Адрес для встречи я получил в смс и понимал, что, если Граф прилетел ко мне в Болгарию, значит это что-то срочное и важное.

Без привычного элегантного костюма, в футболке, темных очках и бейсболке, Воронов, скорее, походил на обычного рабочего, если бы не часы «Ролекс», дорогие кожаные туфли и очки от известного бренда. Если учитывать, до каких высот он поднялся, то этой встречей можно было бы гордиться. Но для меня он был сыном друга моего отца и человеком, который в своё время помог спасти моих детей. Я был ему должен. Если бы не это обстоятельство, то предпочел бы не встречаться… Я обещал Оксане держаться от всего этого подальше. И держался.

— Здаров, Бешеный! — сжал мне руку, приобнял, хлопнув по спине. — А ты все в том же амплуа, я смотрю, — усмехнулся, осматривая мой прикид. Я снял «косуху», повесил на спинку плетеного стула, уселся и положил на столик пачку сигарет, сунул одну себе в рот, вторую протянул Графу. Тот не отказался. Мы прикурили от моей зажигалки.

— Дело одно есть к тебе. И надо, чтоб о деле этом никто не пронюхал. Поэтому конспирация.

— Твои часики стоят, как десять таких заведений вместе взятых. Конспирация так себе. И шкафы твои выглядывают из-за каждого угла. Вот-вот выпадут.

Я бросил взгляд на парня на заправке, смотрящего в нашу сторону, попивающего кока-колу, и на сидящего за соседним столом лысого типа с газеткой в руках.

— Если б меня пасли, то была б другая. А так для вида. Пока.

— Ясно. Так в чем проблема, Граф? Чем могу, так сказать?

— Ничего особенного. Долю свою хочу тебе подарить.

Я вздернул одну бровь и затянулся сигаретой, ожидая продолжения. Граф особой благотворительностью не славился.

— Ты у своей сестры Дарины теперь работаешь? Или соскучился?

Андрей усмехнулся, чуть приопустил очки.

— По нам соскучились одни нехорошие дяди, и мне надо, чтоб моя доля не принадлежала мне какое-то время, а принадлежала кому-то, кому я доверяю, кого фактически не существует, и кто заинтересован, чтоб фирма не ушла к плохим дядям.

— Это я понял. Думаешь, кто-то может слить фирму?

— Не исключено, что может. На нее всегда велась охота. Кто-то усиленно скупает акции через подставные лица. Это вполне может быть просто мелкая игра, а может быть крупная, начатая издалека.

— Неймется тварям?

— Неймется. А ты, я смотрю, окончательно не при делах?

— У меня теперь все дела законные.

Ответил я, и мы оба усмехнулись. Я уверен, что Воронов прекрасно знал обо мне все. Даже как называется марка, выпускающая туалетную бумагу у меня дома, не то, что дела, которыми я занимаюсь.

— Молодец. Сдержал слово. Уважаю. И как оно — честным трудом деньги заколачивать?

— Нормально оно, Андрей. Дергаться перестаешь от каждого шороха, за женщину свою трястись и за детей.

— Понимаю. Если бы я мог на хер имя сменить и свалить, я бы так и сделал, — и вдруг склонился ко мне, — не скучаешь по адреналинчику? Нет этого ощущения, что жизнь где-то за окном пробегает?

— Бывает. Потом на детей смотрю и понимаю, что жизнь совсем не за окном, а в моих руках, и они уже не по локоть в крови.

— Думаешь, отмылись? — то ли с сарказмом, то ли серьезно. И по хрен. Мне, бл*дь плевать — кто и что думает про мои руки. Но марать их заново я не собирался.

— Думаю, что пятна стало не видно невооруженным взглядом, и пока что этого достаточно. Документы с собой привез?

Андрей положил передо мной рюкзак, достал из него пластиковую папку.

— Вот все бумаги в оригинале и в копиях. Здесь так же фиктивный договор о купле-продаже. Там только подпись твою поставить надо и имя вставить. Спрячь так, чтоб сам найти не мог. Сам понимаешь… Если я маякну — подпишешь и проставишь.

Я понимал и чувствовал, как покалывает затылок от ощущения, что он многого не договаривает. Что на самом деле все не так просто, как говорит Воронов, и дело дрянь, если он приехал сюда и отдает мне фактически сердце фирмы, за которую погибли десятки людей.

— За ними могут прийти, да, Граф?

— Могут. И ты можешь отказаться — я пойму. У тебя семья, дети. Но если что — они не должны получить мою долю.

Кто-то дышит Графу в затылок и дышит основательно, если тот тревожится. Не боится, нет. Слово «страх» это не про эту больную семейку психов. За это я их и уважал. Мы с ними были одной крови, и я ее запах чуял на ментальном уровне. Волки из одной стаи всегда узнают друг друга издалека.

— Не получат. Не для того отец жизнью своей за нее заплатил, — сказал я, зажимая сигарету зубами, забирая папку, сунул ее в рюкзак и подвинул его к себе. Андрей удовлетворенно кивнул и откинулся с облегчением на спинку кресла. Значит, все серьезно, и я действительно единственный, кому он мог передать эти бумаги. Граф переживал, что я могу отказаться. И я бы отказался… если бы это дело не было так важно для моего отца. А Оксане не обязательно об этом знать. Хранить у себя папку не значит снова лезть в это дерьмо. Хрен вам! Значит! И я это прекрасно осознавал. Но адреналин уже заиграл в крови. Азарт. Ощущение глотка воздуха.

— А что брат твой — Макс?

— У нас не самые лучшие времена в отношениях.

— Бывает.

— Как Оксана и мелкие?

— Прекрасно. Большие уже. Время быстро летит.

Я посмотрел на часы и снова на Графа.

— Быстро, да. Торопишься? Самолет через… — он глянул на экран смартфона, — два часа и тридцать три минуты.

— Верно.

— Давай. Не держу. Я выйду на связь, когда все позади будет.

— Или когда не будет, — усмехнулся я и пожал протянутую мне руку.

— Или когда не будет.

* * *

Рюкзак взял с собой в салон самолета. Откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза и подрагивая от нетерпения. Скоро увижу Оксану. Неделя. Гребаная неделя, а кажется год прошел. Вспомнил о папке, и появилось липкое ощущение, что я сделал что-то не то. Что надо было отказать. Как ожидание какой-то беды. На доли секунды возникло в голове и исчезло. Привкусом осело на языке, и мне надо было срочно окунуть этот зудящий язык в ее рот. Голодный, как черт. Аж трясет всего.

Вышел за багажом, невыносимо хотелось закурить. Обернулся на вращающиеся чемоданы, поправил рюкзак на плече и замер… Увидел ноги. Длинные, затянутые в черные чулки, обутые в высокие сапоги. Скользнул вверх наглым взглядом, ощущая похотливую дрожь. Она наклонилась, поправить ремешок на голенище сапога, и я увидел краешек ажурной резинки. В паху прострелило разрядом самой грязной похоти. Красивая, вызывающая дрянь. Знает, какое впечатление производит на мужиков. Красное пальто затянуто широким ремнем, на голове прозрачный шифоновый шарф, обернут вокруг шеи, на руках перчатки. Элегантность и вызывающий эротизм. Утонченный соблазн. И я ощутил, как яйца ломит от наполненности. Как у меня встает, когда я смотрю на ее рот, накрашенные темно-вишневой помадой губы. Облизнула их кончиком языка, вызвав щекотание возле уздечки, словно этот язычок пробежался по моему члену. Смотрит на табло через темные очки в широкой оправе. Не обращает на меня внимание. Потом разворачивается на каблуках и идет в сторону коридора — я за ней, как на манок, как кобель, учуявший запах течной самки. Аэропорт практически пустой. Но если бы в нем были сотни тысяч людей, я бы видел только ее. Только это красное пальто. Выстукивает каблуками, чуть виляя бедрами. Иду за ней. Неумолимо, тяжелой поступью. В висках зашумело, когда представил, как сейчас зажму ее кабинке и грязно оттрахаю. Дверь слегка качнулась, в воздухе остался тонкий шлейф духов. Вошел следом в туалет. Стоит у раковины, опираясь руками в перчатках на мрамор. Чуть наклонилась вперед, и теперь я отчетливо вижу эту проклятую кружевную резинку. Развернул к себе, схватил за шею, потянул к кабинке. Не сопротивляется, а меня разрывает от возбуждения. Придавил к стене кабинки, распахнул пальто и глухо застонал, увидев черный лифчик, контрастирующий со сливочной кожей, едва прикрывающий темные большие ореолы сосков, опустил взгляд на стройные бедра, обтянутые кружевными трусиками, через которые просвечивает голый лобок. Полная грудь бурно вздымается, соски натянули ткань, манят вгрызться в них, ощутить на вкус, какие тугие стали для меня, и я с рычанием подхватываю женщину под колени, вжимая в перегородку, впиваясь голодным ртом в ложбинку между грудями, раздирая шелк, отодвигая полоску трусов в сторону, дрожащей рукой расстегивая ширинку, чтоб, обхватив член у головки, яростно вонзиться в ее тело и дернуться от сумасшедшего кайфа.

Услышал тихий стон и заткнул вишневый рот диким, бешеным поцелуем. Она отвечала мне столь же яростно, столь же дико, впиваясь ногтями мне в затылок и выгибаясь навстречу. Бл***дь, меня сейчас взорвет от возбуждения, раздробит мое напряженное тело и пульсирующий член, который сжимают тиски ее лона, сдавливают как перчатка, срывая весь контроль.

Вошёл первым яростным толчком до упора, по самые яйца. Она вскрикнула и подняла навстречу бёдра, зажимая меня коленями. Озверел, содрал с ее головы шарф, закрывая им алый рот, затягивая концы за ее затылком, долбясь в нее сильно, быстро, жестко на запределе, так, чтоб билась о перегородку, так, чтоб волосы рассыпались по плечам, и меня обволокло сумасшедшим запахом яблока, от которого член задергался в предоргазменной агонии. Как дикое голодное животное врезаюсь в нее, всматриваясь в раскрасневшееся лицо, запрокинутое вверх, упиваясь этим болезненным выражением, приоткрытым красным ртом, в котором зажат ее чертов шарфик. И черта с два меня хватит надолго. Я горю живьем от желания кончить немедленно. По ее телу проходят судороги удовольствия, и я рычу, пряча лицо у нее на шее, засасывая губами нежную кожу, вдыхая запах, содрогаясь от напряжения. Откинула голову назад, зеленые глаза закатились, я ощутил первый сильный спазм, сдавивший мне член, и разорвался одновременно с ней, сжимая ее мягкие волосы, вдалбливаясь последними толчками под треск едва выдерживающей наш натиск перегородки и под ее сдавленные стоны. Все еще вздрагивая после бешеного оргазма, приподнял тяжёлую голову, ощущая, как гладит мои волосы, перебирает дрожащими пальцами. Ослабил захват шарфика, опуская его вниз, лизнул нижнюю губу, потом верхнюю. Посмотрел в пьяные зеленые глаза, все еще находясь в ней и удерживая за бедра.

— Здравствуй, любимый, — прошептала очень тихо и нежно поцеловала в губы.

— В таком виде, — шепчу ей прямо в размазанный рот, — среди полного зала мужиков. Как посмела?

— Ревнивец. Я соскучилась…

— С ума меня свела. Мммм…. мое все, — поцеловал уже сильнее, вдыхая всей грудью пьянящий аромат волос, обнимая, вжимая в себя крепко, до хруста.

— Твое.

— Теперь можно спокойно ехать домой. Я перекусил.

— Сумасшедший, — Оксана засмеялась, и я ощутил снова этот прилив счастья, захлестывающий с головой, но всегда оставляющий осадок страха потерять.

— А теперь дома можно помедленней. — опустил ее на пол и подхватил, когда пошатнулась. — Я тоже соскучился ужасно. Я был обязан тебя трахнуть прямо сейчас.

Наклонилась ко мне и, игриво царапая пальчиками мой подбородок, прошептала:

— Если на женщине лифчик и трусики одинакового цвета, то вы точно не тот, кто первый решил, что этим вечером у вас будет секс.

— Особенно если на ней пальто и под ним только лифчик и трусики?

Мы оба засмеялись, и я опять набросился на ее рот, сжирая остатки вишневой помады и чувствуя, как кружится голова от счастья.

ГЛАВА 2

Она! Скинет пальто,

Выпьет вина, чтобы согреться!

Она! Просто никто!

Но отчего, так бьется сердце?

Душа моя на замки закрыта,

От всех людей и на миллионы дней!

Душа моя к небесам пришита!

Ну, что я нашел в ней?

Она умеет делать мне любовь!

Может выпить без остатка мне всю кровь!

Может быть со мной холодной, как зима!

И опять сведет, сведет меня с ума!

Она! Знает мужчин

Я это все чувствую кожей!

Мы с ней, один на один

И отступать уже невозможно!

Душа моя на замки закрыта,

От всех людей и на миллионы дней!

Душа моя к небесам пришита!

Ну, что я нашел в ней?

Она умеет делать мне любовь!

Может выпить без остатка мне всю кровь!

Может быть со мной холодной, как зима!

И опять сведет, сведет меня с ума!

Григорий Лепс

Каждый его отъезд был для меня маленькой смертью. И чем больше времени мы проводили вместе, тем сложнее было каждый раз отпускать. Как будто отрывать с мясом. Сразу становилось пусто в доме, какая-то глухая тишина, и старые страхи лезут наружу с новой силой. Хотя я и обещала себе не вспоминать и не думать ни о чем, не возвращаться в прошлое. Но когда счастье настолько ослепительно, очень страшно терять. И каждый день расставания заставляет сомнения выползать наружу и нервировать.

Ничего не проходит бесследно. Да, мы прощаем, забываем, говорим себе, что все начато с чистого листа, но стоит ситуации быть хоть немного похожей на ту… из прошлого, как все сомнения возрождаются с новой силой и сводят с ума.

— Мам, а папа скоро приедет? — Руся залезла ко мне на колени и принялась трогать пальчиками нарезанную капусту.

— Скоро. Он ведь сказал тебе, что еще пару дней, и он уже будет дома.

Следом за Русей притопал Никита, дернул меня за юбку и протянул руки, чтоб взяла его. Хитрый маленький Бармалей всегда придумывал, как привлечь к себе внимание и отобрать его у старших. Поцеловала мягкую ароматную макушку и усадила на другое колено, отодвигая нож подальше.

Бросила взгляд на часы — скоро Ваня со школы приедет. Через пару дней, когда вернется Руслан, старший сын отправится в гости к своему отцу. На каникулах я отправляла его к Сергею. Таков был уговор. По крайней мере это устраивало нас всех, и ссоры с бывшим мужем уже давно прекратились. У нас получилось остаться друзьями… если это можно так назвать.

Входная дверь приоткрылась, и я поняла, что пришел Гриня, помощник Руслана. Привез продукты. Гриню я особо не любила. Он объявился в нашем доме где-то год назад. Мой муж привез его раненого к нам, я обрабатывала плечо после извлечения пули и искренне надеялась, что этот тип покинет наш дом, едва выздоровеет, но этого не произошло.

— Зачем он здесь? Ты говорил, что дороги назад нет? Тогда почему этот человек нашел тебя, и ты не выставил его за дверь?

— Гриня — мой старый друг. Нас многое связывает. И я несколько раз обязан ему жизнью.

— Такой же друг, как твой Серый? Откуда он этот Гриня, Руслан?

— Не важно, — посмотрел на меня колючим взглядом, тут же воздвигая между нами барьеры, останавливая меня, чтоб я не лезла дальше.

— Вы сидели вместе, да? Я видела татуировку!

— Оксана…, родная, — обнял, привлек к себе, — пойми, от прошлого трудно убежать, трудно навсегда вычеркнуть из своей жизни людей, которые тебе помогали. Да и нельзя. Долги надо возвращать. Я Гриню знаю давно, и да, так случилось, что мы вместе мотали срок. Я ему обязан. Он два раза принял вместо меня нож.

Я тихо охнула, чувствуя, как немеют от ужаса пальцы.

— Это страшное прошлое, Руслан. Разве для этого мы сменили документы, фамилии?

— Гриня останется здесь. Ему некуда идти, и он будет помогать мне во всех делах, а также отвечать за вашу безопасность, пока меня нет. Он лучший из всех, кого можно было взять на эту должность, поверь.

— Зэк в нашем доме?

Пальцы, нежно поглаживающие мои плечи, разжались, и брови мужа сошлись на переносице:

— Я тоже зэк, Оксана, никогда не забывай об этом!

— Прости, я не то хотела сказать… мне страшно. Я боюсь, что все повторится… пойми!

Взгляд смягчился, и Руслан привлек меня к себе.

— Не повторится… Давай больше не будем говорить об этом. Просто прими моего друга и все.

Я приняла, но он все равно мне не нравился. Мне казалось, он не воспринимает меня всерьез, этот худощавый тип с хитрыми узкими глазами, никогда не улыбающийся, с оспинами на щеках. Он относился ко мне вежливо и предупредительно, но я была уверена, что это лишь потому, что Рус для него авторитет. Если бы не мой муж, никакого уважения я бы к себе не дождалась. Даже больше, если я впаду в немилость, то этот хитрый шакал раздерет меня на части.

Гриня внес пакеты на кухню и поставил на стол.

— Здесь все, что вы написали по списку. Если что-то пропустил, поеду еще раз.

— Гринькаааа, — Руся слезла с моих колен и бросилась к шакалу, а меня передернуло. Мне не нравилось, что дети с ним тесно общаются. Я даже не знаю, за что он сидел. Нет, ну понятно, что точно не за преступление против детей… но все же.

Пришла смска от Руслана.

«Жди меня, даже не смей без меня что-то делать, поняла?»

Щеки вспыхнули. Я знала, что он имеет в виду. Вроде ничего такого не написал, а мне стало жарко. Как же хотелось после тяжелого дня зайти в душ, смыть с себя день без него и, закрыв глаза, под шум воды представлять, что он рядом.

Я ничего не стеснялась, Руслан меня совершенно изменил. Теперь вспоминая себя несколько лент назад, казалось, что это была совсем другая женщина. Я перестала ощущать свой возраст и нашу разницу, я казалась себе моложе и даже глупее. Как будто года ударялись о безбашенность и страстность моего мужа и растворялись в нем, как в ядовитой кислоте. А ведь я так боялась, что с каждым годом эта разница станет очевидней.

Свои сорок я отмечать не захотела, но Руслан сам устроил праздник. Для нас двоих. Мы вылетели на самолете на остров и провели целую неделю вдвоем, и это был самый лучший подарок из всех, что можно было себе представить.

Но я не забывала, что время диктует свои правила, мне хотелось быть для него красивой, молодой, стройной. Не выглядеть старше него… Хотя последние годы я даже не задумывалась об этом. Моя чувственность достигла невероятного пика, я дико скучала по нему, дико желала его всего. Как будто выпить жадными глотками. Томилась от разлук по работе, они раздражали и сводили с ума.

И представляла себе возле него женщин. Молодых, стройных, свободных. Они были и есть всегда — эти жаждущие оторвать кусок для себя. Выдрать из чужого счастья. Самоутвердиться за чужой счет.

А Руслан — такой мужчина, при взгляде на которого у женщины начинают дрожать колени. И я всегда боялась… всегда думала о том, как долго он еще будет моим, как долго будет неистово желать меня и любить.

Сегодня он возвращается домой, и меня трясет от ожидания встречи, от предвкушения. Детям я не сказала об этом, иногда Руслан менял дату возвращения, и они очень сильно расстраивались. А так приезжал сюрпризом.

Но сюрприз ему хотела устроить именно я. Долго готовилась к встрече. Вначале отмокая в ванной с ароматными маслами, натирая тело кремом с яблочным запахом. Его любимым. Думала том, как отреагирует, увидев меня в зале ожидания, обрадуется ли как всегда?

Да, любовь не на все сто процентов соткана из уверенности, в ней должно быть сомнение, здоровая конкуренция, желание покорять и нравиться.

Долго думала, что надеть, пока не решила, что ничего не надену. Только его любимое черное белье и пальто. Провокация и вызов. Представила его гнев, что так нагло оделась, и блеск желания в глазах. Волосы собрала в пучок и спрятала под шарфик. Шумно выдохнула, когда представила, как он распустит их, как зароется в мои локоны жадными пальцами и вдохнет их запах.

У меня невероятно чувствительна кожа головы, и прикосновения к волосам меня заводят, и он знает об этом, впивается в них и тянет на себя, когда бешено двигается во мне, придавив всем телом. Как же сильно я соскучилась. Все мысли только о нем. Даже на работе. К нам недавно пришел новый менеджер по пиару, он же настраивал нашу внутреннюю программу, с которой мы работаем. Я весь день провела за тем, что показывала, как и что должно работать у каждого дизайнера, и права доступа.

Довольно талантливый молодой человек и знающий, я пересмотрела резюме десятков претендентов, но никто из них на практике не мог настроить нашу программу после того, как упали все серверы. А наш прошлый работник попал в аварию и теперь лежал в больнице в тяжелом состоянии. Но здесь мне просто повезло. Программа испортилась как раз во время нашего интервью, и оказалось, что помимо талантов в пиаре, Игорь еще и настройщик СРМ и много чего еще, в чем я не разбираюсь. Пока настраивали, я постоянно поглядывала на часы.

— Торопитесь домой? — спросил Игорь и открыл какую-то синюю табличку у меня на компьютере.

— Да. Тороплюсь. Надеюсь, мы закончим все это побыстрее.

— Уверен, что такую красивую женщину ждут.

— Ждут. Трое детей, и муж сегодня возвращается из командировки.

— Я бы никогда не уехал в командировку от такой женщины.

Резко обернулась и посмотрела на парня.

— Давайте решим все здесь и сейчас. Я — ваша начальница, и мне совершенно не интересны комплименты, подхалимаж и жополизство. Поэтому вы делаете свою работу и оттачиваете свое обаяние и остроумие на всех нуждающихся в этом женщинах компании.

Улыбка пропала с его смазливого лица, и он быстро кивнул.

— Да, конечно. Я просто…

— Не надо ничего просто. Проще простого — это молчать, поверьте. Молчать и выполнять свою работу.

Программу он настроил прекрасно и даже к вечеру положил новую программу по пиару компании.

— Ксюш, а этот новенький глаз с тебя не сводит. — Танька, мой помощник и секретарь, подмигнула мне и откусила шоколадную конфету. — Как у тебя получается молодых мужиков арканить, ума не приложу.

— Что за чушь! Никого я не арканю. Перестань говорить ерунду.

— Та ладно, я ж шучу. Руслан, когда возвращается?

— Должен сегодня прилететь.

— Встречать поедешь?

— О даааа, — откинулась на спинку стула и мечтательно закрыла глаза, — поеду. Я ужасно соскучилась.

Как же все же я счастлива. Все эти годы, дни, часы, минуты и секунды. Пусть даже все это разбавлено частыми поездками Руслана, яркими и страстными встречами они восполнялись с лихвой. Я наслаждалась каждой секундой и благодарила судьбу, что не отняла у нас этой радости любить друг друга.

Он возвращается на целый месяц. Больше не должно быть поездок. Все четыре недели со мной и с детьми. Лишь бы только ничего не случилось, не приехали новые поставки сырья, и он опять не уехал куда-то. А еще страшнее было, когда звонил его сотовый. Отчего-то казалось, что позвонит кто-то из прошлого, и наше, такое хрупкое счастье, разлетится на осколки.

Но иногда я все же скучала по родному городу, по улицам и домам, по запаху. Хотелось уехать из чужого места, вернуться, вернуть свое имя и жить не оглядываясь, но это было невозможно.

Вышла из душа и, пока вытирала волосы, посмотрела на экран телевизора. Мама, как всегда по привычке, его не выключила пока готовила ужин. Я приоткрыла дверцу холодильника и достала лимонад, налила в стакан и хотела уже пройти к себе, но остановилась, увидев знакомое лицо… Там показывали братьев Вороновых. Точнее, похороны Андрея Воронова. Я медленно села на стул и поставила стакан на стол. Шла какая-то передача с документальными кадрами с похорон.

Камера выхватила выстроившиеся в ряд автомобили под стеной проливного дождя. Все с цветами, в черной одежде. Ни одного журналиста. Кроме того, кто все это снимал, разумеется. Толпой вокруг закрытого гроба выстроились люди. Ярким пятном выделяется девушка с белыми волосами в черном траурном платье. В первых рядах — подонок Ахмед, о котором говорил Руслан, говорил, что он был замешан в похищении наших детей. С ним рядом его брат. Они на гроб смотрят, а я на девушку, мне кажется, она очень странно выглядит. Очень бледная и словно больная. Голос за кадром говорит о том, что покушение на Воронова, скорее всего, организовал Нармузинов и при этом цинично пришел на похороны.

Девушку шатает из стороны в сторону, она смотрит, как медленно берут гроб на плечи мужчины и несут вглубь кладбища, вся процессия двигается куда-то вперед по мокрому асфальту, следом батюшка идет, молитву читает. И она идет следом за ними, как будто пьяная, как будто никого и ничего перед собой не видит. Я вдруг вспомнила, как не смогла пойти на похороны Руслана.

Все остановились возле вырытой могилы, и Ахмед громко спросил:

— Почему гроб закрыт? — вопрос прозвучал цинично и пошло, учитывая комментарии за кадром.

— Так ему всю голову разворотило. Мозги и осколки черепа асфальт забрызгали и стеклянные двери.

Девушка схватилась за голову и громко закричала:

— Заткнитесь! Не говорите о нем так! Все заткнитесь!

Камера выхватила в ее вытянутых руках пистолет. Она направила его на Ахмеда. Голос за кадром сказал, что Нармузинов — ее отец.

— А ты?! Что ты здесь делаешь? Убийца! Ну давай, скажи всем, что это ты его убил!

Глаза чечена расширились, а люди шарахнулись в стороны.

— Пришел отпраздновать? Да? Повеселиться и сплясать на его костях?

Голос брата Ахмеда донесся откуда-то со стороны сквозь шум. Он говорит по-чеченски. Ахмед молчит, он расширенными глазами смотрит на оружие в дрожащей мокрой руке дочери, а потом на ее лицо.

Я вижу, как кривится его рот от полученного удара. Он явно этого не ожидал.

— Свадьба, говоришь? На хрен свадьбу твою! Никакой свадьбы не будет.

Швырнула кольцо в грязь.

— Ты что делаешь, идиотка?! Пистолет убери, пока не поздно!

— Сначала пристрелю тебя. Ты даже не представляешь, КАК я тебя ненавижу, как о смерти твоей мечтаю. За то, что маму убил, жизнь мою разрушил. Будь ты проклят!

— Закрой рот, Лекса! — шипит, а она в него целится и вся дрожит.

— Хватит мне рот закрывать! Что такое? Они все услышат? Услышат, какая ты мразь? Так они и так знают, все эти лицемеры, кому ботинки лижут. Думаешь, они не проклинают тебя? Зря! Все эти твари ненавидят тебя и ждут твоей смерти, и знаешь, они правы. Я тоже жду твоей смерти.

— Молчи, дрянь!

— Не буду молчать! Ненавижу тебя! Это ты его убил! Ты! Ты убил его! Знаешь, перед тем, как я пристрелю тебя, ты должен узнать — не выйду за Исхана. Я от Андрея ребенка жду, ясно? И никто его у меня не отберет. Никто, даже ты!

— Ах ты ж сука-а-а-а.

Нармузинов метнулся к ней, а она на спусковой крючок нажала, и Ахмед странно дернулся, упал сразу же на колени. Взгляд на свою грудь перевел и на пистолет в руках девушки.

Люди закричали, а Лекса оружие на них направила, словно обезумевшая, дрожащая, как в лихорадке, а потом швырнула пистолет и побежала.

Голос за кадром сообщил:

— Раненого Ахмеда Нармузинова в тяжелом состоянии увезли в частную клинику, а его дочь так и не нашли. Похороны Андрея Воронова превратились в фарс. Интереснее всего, что на них не присутствовал его родной брат Максим Воронов и его жена Дарина. Говорят, братья перед покушением сильно повздорили из-за…

Я выключила телевизор и медленно выдохнула.

Внутри появилось какое-то неприятное ощущение приближающейся катастрофы. Как будто это не там что-то страшное происходит, а уже здесь у меня. Потом посмотрела на часы и постаралась сбросить тяжесть. Через несколько часов Руслан будет здесь. Он меня успокоит.

А когда увидела его в аэропорту, забыла обо всем. Ожидание и тоска обострили все мои чувства. Увидев его, ощутила, как сердце выскакивает из груди. Я даже слышала его биение. Он смотрел на меня своими карими глазами, почерневшими от страсти. И этот взгляд сжирает меня всю с головы до пят. Наглый, тяжелый… Вспомнила, как впервые ощутила этот взгляд на себе, как всю окатило кипятком… никто и никогда не смотрел на меня так, как он.

От дикого возбуждения и голода он казался мне сейчас ужасно злым. Развернулась на каблуках и пошла в сторону женского туалета. Знала, что пойдет следом.

— Здравствуй, любимый, — прошептала очень тихо и нежно поцеловала в губы, чувствуя, что все мои страхи, все сомнения тотчас испарились. И осталась только одна эйфория от встречи.

— В таком виде, — шепчет мне яростно, — среди полного зала мужиков. Как посмела?

— Ревнивец. Я соскучилась…

— С ума меня свела. Мммм….мое все, — поцеловал уже сильнее, вдыхая всей грудью запах моих волос, обнимая, вжимая в себя крепко, до хруста.

— Твое.

— Теперь можно спокойно ехать домой. Я перекусил.

— Сумасшедший.

Снова поцеловала его в губы и ощутила прилив дикой энергии. С ним уже ничего не страшно.

— А теперь дома можно помедленней. — опустил меня на пол и подхватил, когда я пошатнулась. — Я тоже соскучился ужасно. Я был обязан тебя трахнуть прямо сейчас.

Как же бросает в жар от его слов, от этой неприкрытой наглой похоти. Наклонилась к нему и, игриво царапая пальчиками его подбородок, прошептала:

— Если на женщине лифчик и трусики одинакового цвета, то вы точно не тот, кто первый решил, что этим вечером у вас будет секс.

— Особенно, если на ней пальто и под ним только лифчик и трусики?

* * *

Уже утром, вынырнув из горячей постели, где он любил меня еще несколько часов подряд, я вышла в сад с чашкой кофе, ощущая сладостную истому во всем теле, и увидела, как Гриня отдает указания каким-то людям. Они что-то устанавливают на ограде.

— Что здесь происходит?

— Руслан попросил установить дополнительные камеры и датчики.

— Зачем?

— В соседнем доме было ограбление, а вы часто остаетесь одна. — натянуто улыбнулся. — Так сказал ваш муж.

— Странно, я ничего не слышала об ограблении.

Стало прохладно, и я обняла себя за плечи, отпила кофе и снова посмотрела на ограду. Дополнительные камеры. Никогда раньше Руслан не пытался усилить охрану дома.

Развернулась и пошла в дом… Вспомнилась та передача про смерть Андрея.

Сделала кофе, сэндвич и понесла на подносе в спальню.

Из-за двери послышался голос Руслана.

— Я понял. Странно, что твой брат не посчитал нужным поставить тебя в известность, а ты все же в курсе. Я понял. Вы уж там как-то между собой определитесь, Зверь. Мне не до ваших разборок. Сам с Андреем на эту тему говори. Все, давай. На связи.

Я слегка тряхнула головой и внесла поднос в спальню, Руслан стоял у окна и курил в форточку. При виде меня улыбнулся и поманил меня к себе.

— Завтрак и любимую женщину в постель… мммм… я мечтал об этом всю проклятую неделю.

Поставила поднос на подоконник и обняла его за голый торс, наслаждаясь прикосновением к гладкой горячей коже и мышцам под ней, напрягающимся от моих прикосновений. Поцеловал меня в кончик носа.

— Черт, как же ты сладко пахнешь с утра.

— Чем? — потерлась носом о его нос.

— Не знаю. Чем-то ужасно родным.

Развернул к себе:

— Соскучился во сне. Знаешь?

— Знаю.

Поцеловал в губы.

— О чем думаешь?

— Сегодня в новостях показывали похороны Андрея Воронова… А ты говорил сейчас с его братом так…так, как будто он жив. Это так надо? Я чего-то не знаю?

Прищурился, глядя мне в глаза и поглаживая мою скулу большим пальцем.

— У меня нет от тебя секретов, Оксана. Но я очень тебя прошу, давай не искать проблем там, где их нет, хорошо? Это их разборки. Нас они не касаются.

ГЛАВА 3

Пробуждая ночь, улетают прочь

Капли с крыш

Грустью веет сон, жду тебя я в нем

Где ты спишь…

Кто укутал тебя? Кто целовал?

Кто дыхание твое жадно вдыхал?

Вырываясь от боли, безжалостно гибну

Вновь от страсти

Я хочу, чтоб ты знал —

Все отдам за тебя

Ради счастья…

Отдам, отдам, за тебя все!

Отдам, отдам

Отдам, отдам, за тебя все!

Отдам, отдам

Я к тебе прильну, я с ума сойду, счастья нет

Не это я — губ твоих коснусь

Напоследок, пусть, только знай

Никто не любил так, как я

Кто укутал тебя? Кто целовал?

Кто дыхание твое жадно вдыхал?

Вырываясь от боли, безжалостно гибну

от страсти

Я хочу, чтоб ты знал —

Все отдам за тебя

Мое счастье…

Отдам, отдам, за тебя все!

Отдам, отдам

Светлана Лобода

— Почему здесь завал с папками? Аля? Кажется, я вчера просила вас занести их мне в кабинет!

— Да-да, конечно!

Моя секретарша схватила папки, но я отобрала их у нее.

— Давайте вначале вы принесете мне кофе, а это я сама унесу. Вчера надо было все сложить, а не сейчас с утра в мыле бегать!

Я подняла всю стопку, придерживая ее подбородком, и понесла к своему кабинету, сумочка сползла с плеча и норовила свалиться мне в ноги. Через пару шагов именно так и произошло, я споткнулась, и все папки рассыпались, едва я толкнула дверь ногой.

Этот новенький выскочил как черт из табакерки, рухнул на колени папки собирать, все листы складывать.

— Доброе утро, Оксана Владимировна, а я как раз к вам шел новую программу установить. Вчера всю ночь работал над ней.

Он подавал мне бумаги с чертежами, а я складывала их по папкам.

— А что со старой не так?

— Она тормозит, с этим плагином будет намного лучше.

— Ну вам виднее, я для этого вас и наняла.

Он поднял все папки и отнес мне на стол. Водрузил на столешницу и расплылся в улыбке.

— Можно я займусь вашим ноутом?

— Да, конечно.

Отошла к окну и набрала Ваню.

— Малыш, привет. Как там Руся и Ник?

— Нормуль. Играются кубиками.

— У Руси температуры нет? Потрогай лобик?

— Бабушка уже двести раз трогала. Все хорошо, мам.

— Вы покушали?

— Нееее, нам Руслан пиццу заказал.

— Ясно. Передай Руслану, что я его за это прибью.

— Я все слышу, ты на громкой связи!

Усмехнулась и выглянула в окно. Как же пахнет весной, и в воздухе витает запах счастья, любви и… желания жить. Дышать полной грудью. Несколько лет назад мне казалось, что жить дальше по-прежнему уже не получится… Без него. Когда думала, что его застрелили.

— Колу им не давай — это гадость.

— Мама, мы уже пьем вторую бутылку гадости, — расхохоталась Руся, и что-то на своем языке лепетал Никита.

— Царев! Это что за нарушения режима?

— Один раз можно. Я по ним соскучился. И по тебе… Ты когда приедешь? Я уже не могу… я не нажрался тобой.

Обернулась на новенького и прижала трубку к уху.

— Постараюсь быстрее.

— Оксана Владимировна, подойдите посмотреть… тут код…

— Кто там с тобой? — голос Руслана утратил игривые нотки. — Ты не одна?

— Это парень, айтишник. Он занимается программой на моем компьютере.

— Скажи ему, если будет пялиться на тебя, я вырву ему глаза.

— Руслан!

— Я не шучу!

Я знала, что не шутит. Сумасшедший ревнивец.

— Я знаю. Наберу тебя в перерыв, хорошо?

— Хорошо. Про глаза не забудь.

Усмехнулась и выключила звонок, и тут же вздрогнула — айтишник стоял позади меня с чашкой кофе.

— Вам принесли, пока вы говорили.

Забрала чашку и посмотрела на парня. Красивый, очень молодой. Наглый, борзый. Но что-то в нем мне все же не нравилось. Как будто не так что-то. Хотя я изучила его резюме, сама видела рекомендации.

— Игорь, давайте договоримся, если мне понадобится секретарша, я позову Алю. А вы займитесь вашей непосредственной работой.

— Конечно… я просто хотел…

— Вы должны хотеть только одного — делать свою работу как надо. Идите. Я потом посмотрю ваш плагин. Сейчас мне нужно сделать несколько глотков.

Я хотела поставить чашку на стол, но меня толкнули, и кофе разлилось мне на руку. Кипяток. Игорь тут же схватил меня за локоть.

— Простите, я случайно. Дайте посмотрю. Вы обожглись.

Схватил за руку и поднес к своему лицу. Я тут же выдернула ее.

— Игорь, идите к себе. Я справлюсь. Давайте. Займитесь работой.

Он вышел, а я принялась вытирать пятно от кофе с рукава мокрыми салфетками, подняла голову и увидела, как Аля и Софья Андреевна смотрят на меня, едва я подняла голову, они тут же разбрелись по своим местам.

Тряхнула головой и посмотрела на сотовый. Пришла смска от Руси с какими-то смайликами. Отправила ей в ответ рожицу и села за стол. Как же не хотелось работать. Хотелось к ним. Домой. Смотреть, как ОН ест свой завтрак, как пьет кофе, как выходит с детьми на улицу. Я тоже им не нажралась, как он сказал. Так грубо и так правильно.

* * *

Я уже собиралась домой, взяла сумочку, несколько эскизов на листах ватмана, но, когда спустилась на второй этаж, вспомнила, что забыла на столе права. Поднялась быстро по лестнице, чтобы не ждать лифт, и замерла, услышав женские голоса. Один — Али, а второй — Софьи Андреевны.

— Видели, как она с новеньким бумажки собирала?

— Видела и что? У нее папок гора целая была.

Голос Софьи Андреевны звучал тише, чем голос Али.

— Ага. Ей мужа, который в сыновья годится, мало, решила внучка себе заграбастать. Коленками перед ним сверкала. Что они в ней находят?

— Глупости, Аля! У Оксаны Владимировны прекрасные отношения с мужем.

— Ну да, ну да. Одного не пойму, как у них стоит на таких вот старух. Вы видели ее муженька. Лет на десять младше… красавец. Я перед ним и так, и так. Даже туалет случайно перепутала, колготки в мужском поправляла, чтоб он увидел и… ну там бы прям и отдалась… а он на старушку свою смотрит. Может, она привораживает их? Что они в ней находят? И новенький этот. Красавчик. Я ему свой номер телефона дала, а он ей кофе в кабинет таскает.

— Тебе Игорь понравился? Что за ревности?

— Понравишься тут. У меня столько денег нет, чтоб к себе под юбку его заманить.

Я резко открыла стеклянную дверь, и моя секретарша тут же смертельно побледнела.

— Принеси мне мои права со стола.

Аля тут же быстро закивала и побежала ко мне в кабинет. Когда она их принесла и протянула мне, я спрятала права, поблагодарила ее и тихо добавила:

— Ты уволена.

— Оксана… Владимировна…

— Пошла отсюда! Вон!

Развернулась на каблуках, медленно выдыхая, и пошла к лифту, нажала на кнопку вызова.

— Вы уже домой? — стоит рядом, переминается с ноги на ногу с зонтиком в руках. — Там дождь, а вы без зонта.

Он меня раздражал. Нет ничего отвратительней чьей-то назойливости. Особенно мужской, особенно, когда мужчина совершенно не нравится, особенно, когда любишь до дрожи другого и мечтаешь быстрее оказаться под ним, чтобы орать его имя и царапать ему спину.

— Вы задержались.

— Да, так получилось, работал над проектом.

Улыбается и зонтик свой в руках вертит. Вышли из лифта, прошли через холл и едва оказались на улице, он открыл зонт у меня над головой.

— Я проведу вас к машине.

— У нее личное такси…

Вздрогнула и резко обернулась. Сердце зашлось от радости, от удивления, и дух захватило от адской смеси возбуждения и восхищения.

Он сидел на моте. Все еще такой же молодой, в кожаной куртке с зубочисткой в зубах с влажными волосами. Низ живота тут же скрутило требовательным и жестоким спазмом похоти. Голой, грязной. Я представила, как отдаюсь ему прямо на этом мотоцикле, и стало нечем дышать. И взгляд исподлобья злой, бешеный. С возрастом стал страшнее, как у волка матерого.

— Иди, мальчик, домой и зонтик свой прихвати, чтоб я не засунул его тебе в задницу.

С мота не встал, просто смотрит на Игоря так, что тот тут же словно меньше ростом стал, словно стушевался весь. Зонтик прикрыл и, ничего не ответив, засеменил к остановке. Мой бешеный мальчишка. Ревнивый, сумасшедший, дикий.

Руслан, осмотрев меня с ног до головы, скомандовал.

— Садись.

— Там моя машина…

— Я сказал, садись!

Влезла на мотоцикл и с наслаждением обхватила его торс руками, чувствуя, как замирает сердце и бешено бьется в висках.

Остановился на крутом повороте, где тропинка уходит в лесопосадку, свернул с нее и остановился между густо посаженными деревьями, слез с мота и меня сдернул, к себе развернул за плечи, сдавил их цепкими пальцами.

— Кто это, мать его? Что за смертник?

— Тшшш. Ты чего? Мальчик. Айтишник.

— Лезет к тебе?

А у самого глаза зло сверкают, и желваки на скулах играют. Какой же он красивый, когда такой ревнивый и бешеный. Сразу чувствуешь себя безумно привлекательной, роковой красоткой, от которой мужчины с ума сходят… да и плевать на множественное число. Мой сходит с ума, и это сводит с ума меня саму.

— Нет. Не лезет. Просто помог.

Глажу его колючие скулы, но он тряхнул меня и отстранился.

— Смотрел на тебя, как будто сожрать готов… давно помогает?

— Руслан…

— Давно?

Дышит тяжело и смотрит то мне в глаза, то в вырез блузки.

— Он новенький… — и меня заводит этот взгляд, возбуждает до сумасшествия.

— Хочешь, чтоб он тебя трахнул?

И вдруг резко привлек к себе и набросился на мой рот быстро, лихорадочно расстегивая пуговицы блузки, задирая юбку, сдергивая трусики и вбивая в меня сразу несколько пальцев, заставляет взвыть и, запрокинув голову, закусить губу.

— Неееет…с ума сошел…нееет…не он…ты…

Схватить за волосы и, притянув к себе, посмотреть в сумасшедшие глаза.

— Что я, а? — и толчками сильными быстрыми пальцы вбивает, заставляя впиваться в его плечи, извиваться на них… так глубокооо… аж костяшки чувствую всей промежностью.

— Ты… трахниии. ТЫ, РУСЛАН!

Попятился назад и меня за собой потянул пальцами изнутри, насаженную на них, заставляя вскрикнуть и потянуться следом.

— Как тебя трахнуть?

Не двигает пальцами, только клитор поглаживает большим вкруговую, слегка надавливая, а у меня ноги подкашиваются, и кажется я сейчас умру, если он не продолжит. Сильнее, быстрее так, чтоб искры из глаз посыпались. Не так медленно…

— Говори, как тебя трахнуть… как сучку? Отодрать тебя, чтоб выла? Говори!

Сел на мот и наклонил к себе. Делает толчок и останавливается, вцепившись в мой взгляд своим бешеным, проталкивая глубже сразу три пальца, раздвигая их так, чтоб до боли, чтоб почувствовала себя растянутой.

— Да… трахнуть, — всхлипнула и сама сдавила его запястье, потираясь о ладонь мокрой плотью, — как сучку. — провела языком по пересохшим губам и добавила, — пожалуйста.

— Бл*****дь, Оксанааа.

Перекинул ногу через сидение и прохрипел мне в рот, дергая на себя:

— Достань его и садись сверху. Сама. Трахать буду.

Пальцы начали судорожно теребить его ремень, змейку, и он второй рукой помогает, а другой не отпускает, так и держит насаженную, мокрую, дрожащую, как на крючке. Высвободила член и содрогнулась всем телом от предвкушения, сжала рукой, сходя с ума от толщины, от мощи, от вздувшихся вен, которые почувствую изнутри, когда будет таранить мое тело.

— Твою ж… Садись. Быстрее… Оксана!

Приподнял за талию, заставив перекинуть ногу и оседлать его, и резко насадил сверху, до упора так сильно, что оба закричали, впившись руками друг в друга. Секунда перед началом безумия, и сорвались оба. С животными стонами, кусая друг друга за губы, впиваясь в волосы. Руслан сдавливает мои бедра и обрушивает на себя сверху, хватая голодными губами мою грудь, впиваясь в соски. Зажал мои волосы сзади, потянул, заставляя изогнуться назад, опираясь на руки, приподнимая ягодицы, так, чтоб он мог также приподнявшись толкаться быстрее, сильнее, вдираться в меня на бешеной скорости так, чтоб грудь по сумасшедшему прыгала и волосы падали на глаза, забивались в рот вместе с его пальцами до самого горла.

— Орать обеща. ла…ори…Оксана…Ори, так, чтоб я слышал.

И от голоса этого хриплого, слов диких, пошлых выгнулась дугой, закусив его пальцы, замычала, взвыла, содрогаясь в оргазме, сжимая мышцами лона его член с такой силой, что сладкая судорожная боль волнами низ живота сдавливает. Руслан приподнял меня и еще яростней насадил на себя, жестко, рвано сильными шлепками, пока не закричал сам, зарываясь лицом между моих грудей, сжимая мою спину под лопатками, вместе с волосами, наполняя собой. Так и застыли оба, впившись друг в друга, пытаясь отдышаться. У меня во рту прядь моих волос, глаза затуманены, саднит там внизу, и плоть судорожно отголосками сокращается вокруг его члена пока еще такого же твердого. Ослабил хватку и короткими поцелуями поднялся по груди вверх к шее.

— С каждым разом все сильнее хочу тебя… мляяя, это дикость какая-то… от ревности кажется разорвет. Оксана.

Заставил в глаза себе посмотреть.

— Любишь меня еще?

Глупый мой мальчик, не просто люблю…

— Жить не могу без тебя, Руслан…

В ответ прижался губами к моим губам и снова за волосы назад оттянул.

— Найдешь другого, жизни не дам.

— Сумасшедший. Зачем мне другой?

— Не знаю… не прощу. Я не твой бывший муж. Унюхаю измену…

— Хватит, — сама губы его нашла, закрывая рот, сплетая язык с его языком, — хватит, пожалуйста. Ты мне не доверяешь?

— Доверяю… Оксана. Доверяю. Кому еще доверять… если не тебе.

* * *

Домой ехали молча, я, прижимаясь к его спине, с закрытыми глазами, разомлевшая и счастливая. Боже, он спрашивает — люблю ли я его, а мне каждый день страшно, что разлюбил, что другую встретит, что перестану нравиться, возбуждать и каждый раз с ним, как последний… А он о мужчинах. Я не вижу никого. Все слились в серую массу, да и кто может с ним сравниться. Я таких никогда не встречала. Все проигрывают. Он только говорить начинает, и уже кожа мурашками покрывается и сердце глухо о ребра колотится. И не только у меня. Женщины на него всегда, открыв рот, смотрят. Магнетизм у него животный, яркий, доминирующий. Любую подчинит и на колени поставит. Скрытая опасность в нем есть, и это ощущается на подсознательном уровне. Заводит, соблазняет, совращает.

А он ревнует, глупый. И к кому? К Игорю этому. Ни рыба ни мясо. Смазливый, да, но на этом и все.

Ничего, завтра корпоратив по случаю дня рождения компании, найдет там себе кого-то этот Игорь. Девки из трусов повыпрыгивают, лишь бы его затащить в постель. Только о нем весь офис и шепчется. Кандидаток куча. Как только Руслану об этой вечеринке сказать? Ему это явно не понравится, особенно с ревностью этой. Давно такого не было. Последний раз так с ума сходил, когда Сергей ко мне приезжал несколько лет назад.

Когда домой вернулись, я в душ пошла, а на Руслана тут же дети набросились, Никита на руки залез, а Руся повисла на ноге, как на дереве.

— Папа приехал. Папочкаааа. — завизжала дочь

— Папапапапа, — вторит ей малыш.

— Кто был плохим? Кто не слушался? Выыыыы? Я вас сейчас…

Раздался смех, верезжание, и я выдохнула, счастливо улыбаясь. Как же хорошо, когда он дома. Сразу счастье накатывает, ослепляет, кажется, весь мир окрашивается иными красками, и хочется вдыхать его полной грудью.

Открутила воду и вздрогнула, когда прохладные капли упали на разгоряченную кожу со следами от его поцелуев, намылилась вся, стала под воду и услышала, как приоткрылась дверь, щелкнул замок и через несколько секунд меня обхватили горящие мужские руки.

— Скажи, что я тебе надоел.

— Не скажу…

И, млея от удовольствия, запрокинула голову, облокачиваясь на грудь Руслана.

— Мне уехать срочно надо. Ненадолго. Послезавтра днем буду.

— Куда? — прикрыв глаза и пачкая мылом его сильные руки, обхватившие меня за плечи.

— Насчет поставки нового товара.

— Руслан, у меня завтра…

Развернул к себе и закрыл рот поцелуем.

— Мне надо нажраться тобой на сутки вперед. Дети рисуют… полчаса у нас есть.

— Ненасытный.

— Ужасный озабот… даааа. Иди ко мне.

ГЛАВА 4

Черно-белые дома серых улиц, все, что сказано вчера зачеркнули.

Небо залито дождем — но неважно, так плывет по жизни мой корабль бумажный.

Черно-белая зима, не своди меня с ума.

Черно-белая зима словно серая стена.

Черно-белая зима снова между нами.

Время лечит, но тобой я болею, ночь рисует на снегу наши тени.

Пусть небесный дождь сожжет мои плечи, пусть с собою унесет былое в вечность.

Черно-белая зима, не своди меня с ума.

Черно-белая зима словно серая стена.

Черно-белая зима снова между нами.

Светлана Лобода

Просыпалась я очень болезненно. Мне казалось, что моя голова — это огромный камень. Тяжёлый, неподъемный. Настоящая глыба. А в ней происходит вулканическое извержение, и меня скручивает от тупой и ноющей боли. Последний раз я такое испытывала в глубокой юности, когда выпила очень много лишнего. С тех пор старалась не перебирать с алкоголем. Тошнота накатывала волнами, сжимая спазмами желудок.

Понимание, где я и что происходит, пока не пришло. Я с трудом разлепила опухшие и невыносимо тяжелые веки. Несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, почему он зеленого цвета, а не белого, как у нас дома.

Я голая, а значит, должна спать в своей постели. Где Руслан? Приподняла голову, моргая и щурясь, морщась от боли в висках.

— Аспиринчика, кошечка? — приторно сладкий голос послышался сбоку, и я от ужаса дернулась с такой силой, что застонала от адской пульсации в висках. Передо мной стоял Игорь в одном полотенце и протягивал мне стакан с шипучей жидкостью. Это была секунда ступора, а потом я, наверное, закричала. Выбила из его руки стакан. Стянула с постели покрывало, бросилась, спотыкаясь об раскиданную по полу одежду, и принялась стучать в дверь кулаками.

— Успокойтесь, Оксана Владимировна. Последнее, чего бы вы хотели, так это то, чтобы вас узнали в этом отеле.

— Отеле? — заорала я, тяжело дыша, буквально задыхаясь от паники. А Игорь потянулся и прошелся к окну. Приоткрыл шторы, всматриваясь в рассвет. Потом повернулся ко мне и закурил.

— А чего вы удивляетесь? Мы с вами ближе к полуночи приехали в этот отель, поднялись в номер и… я вас там-парам-парам-парам сладенько оттрахал.

Он сделал соответствующие движения бедрами и руками, вызывая во мне дрожь паники и жуткого отвращения.

— Заткнись! Ты лжешь! — я бросилась на него с кулаками, но подонок оттолкнул меня от себя с такой силой, что я упала на пол и проехалась на спине в сторону кровати.

— Не ори и не дергайся. Иначе сюда прибежит прислуга, и уже сегодня вечером твой муж размажет твои мозги по асфальту. Или когда он там возвращается из поездки?

Боже! Что происходит? Почему я здесь? Почему этот ублюдок в одном полотенце, и я совершенно голая? Я не могла с ним… Не моглаааааа… я сейчас сойду с ума. Лихорадочно пытаясь вспомнить, но разламывающаяся от боли голова не дает даже думать. От бессилия и ужаса хочется рыдать, и от страха я вся трясусь, как в лихорадке.

— Ты мне что-то подсыпал, тварь! Я это докажу, и от тебя не останется мокрого места. Ты понимаешь, что он сделает с тобой?

— В твоей крови уже ничего нет кроме алкоголя. А пьяная баба своей п***е не хозяйка. Твой мачо знает это лучше, чем ты. Я в этом уверен. А если я ему покажу кое-что… Возьми телефон.

Я смотрела на подонка с мокрыми прилизанными волосами, с чашкой дымящегося кофе в руках и не верила, что это на самом деле происходит со мной. Последнее, что я помнила — это корпоративная вечеринка в небольшом итальянском ресторанчике, который после десяти вечера превращался в ночной клуб. Я даже алкоголь не пила.

— Телефон возьми, я сказал.

Швырнул мне сумочку, и она больно ударила меня в грудь. Сотовый выпал на пол и проехался ко мне под колено. Десятки пропущенных от мамы и от Вани. Письма на мейле. Одно от этой мрази, стоящей передо мной и довольно улыбающейся своим смазливым мерзостным ртом. Похож на гиену, готовую к трапезе.

— Мейл открой. Не стесняйся.

Тяжело дыша, открыла и застонала вслух, как раненое животное. На первом же снимке мы с ублюдком сидим в обнимку, он лезет мне под юбку, а мое лицо спрятано у него на шее и моя рука на его ширинке.

— Эээто постановка!.. Это подделка! Ничего этого не было! Я была почти мертвой, иначе я бы не позволила тебе даже дышать рядом со мной! — я буквально рыдала, не сразу получалось что-то сказать, и собственный голос звучал глухо и надорвано.

— Это прекрасная постановка. Талантливая и профессиональная. Тебе прислали всего лишь парочку фото. А у меня целые галереи. Вся история наших отношений.

— Каких отношений? Ты что несешь, сволочь? Я тебя…я тебя убью. Я тебя…

— Ничего ты не сделаешь. Дернешься — вся эта история ляжет на стол к твоему мужу. К Бешеному, да? Как думаешь, он поверит, что это постановка? У меня столько свидетелей нашей связи… даже он случайно увидел, как я тебя провожаю. Ревнивый, как мавр… как думаешь, он тебя задушит или закопает живьём?

И перед моими глазами пронеслись картинки, где проклятый ублюдок подает мне бумаги, и это видят женщины из офиса, как он приносит мне кофе, как нарочно провожает так, что Руслан нас увидел и приревновал. Каждый шаг был просчитан заранее.

Сердце заболело с такой силой, что я охнула и схватилась за грудь посередине.

— Представила, да? Что он с тобой сделает? Правильно — он тебя убьет. Думаю, с особой жестокостью.

Давясь слезами и пытаясь сделать хотя бы глоток воздуха, я смотрела на мразь и не понимала, как такое может происходить со мной и сейчас… Сейчас, когда я так счастлива.

— Ты…ты меня…

Заржал, явно наслаждаясь своим превосходством, упиваясь моим унижением и ужасом.

— Нет. Я был не прочь, но ты валялась, как бревно, а у меня на таких не стоит. Но можем попробовать сейчас еще раз.

— Не подходи — я тебе глаза вырву, — прохрипела, поднимаясь с пола и зажимая покрывало одной рукой, — глотку перегрызу. Клянусь.

— Та на хер ты мне нужна, калоша старая. Уймись.

— Что тебе надо? Тебе ведь зачем-то все это понадобилось. Весь этот проклятый спектакль. Вряд ли это был пранк.

Не стесняясь меня, ублюдок снял полотенце, натянул трусы и джинсы.

— Пока что ничего. Если понадобится, с тобой свяжутся.

— Что?

— Свяжутся с тобой, я говорю. Мне пока никаких распоряжений не давали.

— Кто не давал? — спросила я дрожащим голосом.

— Кто надо. Или ты думаешь, мне было интересно играть в эти игры? Я бы тебя натянул пару раз — это да, а весь этот геморрой со съемками и постановками слишком напряжно. Но мне заплатили… кто? Понятия не имею. Кому-то это понадобилось.

Натянул футболку и пошел к двери, потом обернулся.

— Выйдешь по пожарной лестнице через черный ход. Такси вызови. Адрес на визитке. Да, и мне велели тебе передать, если раньше времени что-то кому-то ляпнешь, следующие порно съемки будут с твоим сыном и дочерью.

— Твааааарь! — я рванула к нему, но он вышел из номера и хлопнул дверью.

Я не знаю, сколько времени прошло, я сидела на полу и смотрела в одну точку. Сжимая в руках свой сотовый. В чудовищном коллаже резали глаза фотографии, где я и Игорь лежали на постели. Он раздевал меня, лежал на мне, подо мной, целовал. Все снято под таким углом, что кажется я не просто не сплю, а принимаю живое участие в процессе. Мое сердце то останавливалось, то снова билось, как ненормальное. Меня подставили. Настолько профессионально, настолько жутко, что от одной мысли о том, что Руслан все это увидит, меня не просто кидало в дрожь, а я обливалась холодным потом. Не поверит… я знала, что не поверит.

Почти не дыша, я вспоминала, в какой момент все вышло из-под контроля, но помнила лишь тост за фирму и в моем бокале виноградный сок. Ко мне подошла Алина. Я позволила ей присутствовать на корпоративе. Помню, как она стояла рядом, и в этот момент подошел Игорь. Он что-то мне говорил, а я поднесла бокал к губам и все… Я больше ничего не помню.

Зазвонил мой сотовый, на дисплее высветилось «мамочка». Я ответила на звонок и услышала ее крик в трубку:

— Оксана! Где ты?! Я с ума чуть не сошла!

— Все хорошо, мам. Мы отмечали, и я потеряла сотовый.

— Ты знаешь, что уже шесть утра?

— Знаю, мам. Прости. Мне стало нехорошо от вина.

— Ты бы хоть позвонила.

— Не могла. Потеряла сотовый. Искали всем коллективом. Оказалось, в такси забыла.

— Ты же на машине поехала.

Черт! Ложь! Какая же она мерзкая и липкая, вонючая, когда лжешь родным людям.

— Я знала, что выпью, и взяла такси. Машина осталась у офиса.

— А. Ну правильно, да.

— Мам…, — голос дрогнул, — ты Руслану звонила?

— Нет, — и тут же отлегло, сердце чуть замедлило адскую скачку, — зачем его нервировать. Но решила, если сейчас не дозвонюсь, уже и его набрать.

— Я скоро буду, мам. Через час точно.

— У тебя вся хорошо? Твой голос… ты плакала?

— Нет, мам. Мне просто нехорошо от вина. Надо было брать белое.

— Наверное, давление поднялось. Приезжай, я измеряю.

Мамочка моя доверчивая, такая добрая, такая заботливая… Я и тебе рассказать не могу. Боюсь, что разнервничаешься…

— Хорошо, мамуль. Скоро буду.

Выключила сотовый и тихо заскулила, кусая губы. Вот оно и начало апокалипсиса… где-то вдалеке слышен рокот надвигающегося урагана. Кому-то все это было очень нужно… и не Игорю… его наняли. А значит, скоро о себе даст знать заказчик. И от одной мысли об этом у меня скручивало в узел все внутренности.

ГЛАВА 5

В багровых тонах расцвела паранойя.

В соседней Вселенной случилась война.

Магнитное поле неравного боя

Смертельной волной приближается к нам.

Если взорвётся чёрное солнце,

Все в этой жизни перевернётся.

Привычный мир никогда не вернётся,

Он не вернётся.

В колокол бьёт, объявляя тревоги,

Печальный призрак нашей свободы.

Но не услышат и не помогут

Мёртвые Боги.

В бескрайней ночи источники света.

Мерцание звёзд — огоньки сигарет.

Последний парад начинают планеты,

И каждый получит счастливый билет.

Если взорвётся чёрное солнце,

Все в этой жизни перевернётся.

Привычный мир никогда не вернётся,

Он не вернётся.

В колокол бьёт, объявляя тревоги,

Печальный призрак нашей свободы.

Но не услышат и не помогут

Мёртвые Боги.

БИ2

Я подозревал, что все это будет иметь последствия, но не думал, что на меня выйдут настолько быстро. Ведь нужно было для начала вычислить и сложить дважды-два. Но кто-то очень хорошо пас Воронов и дышал им в затылок. И я ощущал себя гребанным пророком, потому что ждал этого подсознательно. Не может все быть настолько гладко… На фирму отца охотились с тех пор, как он ее создал и стал монополистом.

Поднялся с дивана и, зажимая сигарету зубами, вышел на балкон. Я все еще не мог поверить, что Зарецкий звонил мне лично. Более того, он знал кто я… то есть наша с Оксаной легенда была бессмысленной, и те, кто хотели, могли нас найти в любое время. Наивно было предполагать, что прошлое нас отпустит. Но моя девочка верила, а я предпочитал занимать выжидательную позицию. Мне нравилось видеть ее счастливой, и я боялся, да, боялся когда-нибудь увидеть в ее глазах сожаление и разочарование. Увидеть, что больше не любит меня.

— Мои источники сообщили мне, что у вас есть то, что нужно мне. Назовите вашу цену.

С места в карьер. Без предисловий и раскачек. Поздоровался и перешел к делу.

— А что именно вам нужно? Могу выслать любую программу сотрудничества. Вас интересуют поставки пластика или французских гобеленов?

— Я думал, что сын самого Царя достаточно умен, чтобы понимать — кто и зачем к нему обратился.

— Увы, где мне тягаться с Царем? Я — Бешеный. Чувак без крыши, принципов и сознательности. Так вам что именно нужно? А то я занятой человек.

И буквально услыхал, как на том конце провода восседающий на троне чиновник заскрежетал зубами.

— Несколько дней назад с вами встретились и передали вам нечто, имеющее для меня высокую ценность. Я готов купить это нечто за любую цену. Назовите ее, и все.

— Это вы про бельгийское нижнее белье? Я заказывал его для жены как раз на днях. Готов уступить… тем более столь важный человек. Но не уверен, что вам подойдет размер. У нее медиум, а у вас три икса эль.

— Сопляк! Прекращай паясничать! Ты прекрасно знаешь, что мне нужно! И я по-хорошему прошу продать. Не вынуждай отнимать так, чтоб ты пожалел о том, что родился.

— А ты попробуй отними!

И отключил звонок. Сукин сын. Как он вообще узнал обо мне? Как вычислил? И вместе с тем зарождающийся страх и злость. Неужели Граф не понимал, что все настолько серьезно? Позвонил своему человеку, тесно связанному с Воронами, чтобы тот объяснил мне по ситуации на сегодняшний день, что происходит вокруг семейства психов и какого хрена ими заинтересовался Зарецкий лично? Почему я уже сейчас имею дело с этим хитрожопым слизняком?! Что там происходит на самом деле? Ахмед не смог тягаться и подключил влиятельного подонка?

Неужели Воронов проиграл выборы, как говорилось в СМИ? И лишился поддержки правительства? И мы снова вернулись к поставкам, которые не дают покоя преступным группировкам годами. У Графа есть козыри, и я в этом более чем уверен. Один из них — это фальсификация с личной смертью. И Зарецкий, мразь, снова вернулся в свое кресло… И судя по всему еще более окрепший и обросший бицепсами. Я думал, после Ахмеда уже ничто и никто не может угрожать этому пернатому семейству маньяков. Иногда казалось, что они все забыли… Но это обманчивое впечатление. Такое забыть невозможно. Здесь не только война… здесь страшные потери… В их последнюю встречу я видел в глубине его глаз. Видел затаившуюся там боль и тоску. И мне она была знакома.

Мы оба успешно прятали свои страдания и тоску по отцам за лицемерными улыбками и желанием жить дальше, как будто ничего не случилось. Граф изменился. Он и не был плюшевым зайцем, но сейчас стал более жестоким, циничным и опасным. И если когда-то раздумывал, в отличие от своего брата, и ценил человеческую жизнь, то сейчас я видел, что он готов идти сам по головам. И я бы не хотел перейти ему дорогу…

Только я не ожидал, что Воронов меня подставит в полном смысле этого слова. Я был уверен, что о дарственной никто не знает. Поэтому согласился. Иначе не стал бы ему помогать. Мне есть, что терять, вашу мать!

Стоял с прикрытыми веками и лихорадочно думал… Мне надо либо избавиться от бумаг, либо стоять до последнего и быть готовым к последствиям. Или…или есть еще один вариант. Обезопасить себя и свою семью. Заставить Зарецкого оставить их в покое. И последний вариант… он казался мне более чем реальным. Но… этот вариант мог разрушить мой брак.

Затушил сигарету и направился в спальню. К черту все мысли… нырнуть в тёплую постель и ощутить аромат своей жены. Обо всем остальном подумаю завтра. Распахнул дверь и неслышно прошел вглубь спальни. Воздух наполнен ее запахом, ароматом ее тела и волос. С наслаждением вдохнул его полной грудью. Посмотрел на силуэт под одеялом, на выглядывающее шелковое плечико и разметавшиеся по подушке волосы. Наклонился и впился в плечо зубами, заставляя ее открыть глаза. Взмах ресниц, и у меня уже болезненно тесно в штанах. Эта женщина сведет меня с ума.

— Посмела уснуть без меня?

— Устала, — улыбнулась и поцеловала меня в нос. И взгляд какой-то странный. Словно не ожидала. Словно я ее раздражаю.

— Мммм… я могу сделать тебе массаж, — и развернул ее к себе. Навис сверху, всматриваясь в лицо, которое не казалось мне сонным, скорее, каким-то отстранённым.

Ожидаемой радости или веселья в зеленых глазах не увидел. Но еще не придал этому значения, провел костяшками пальцев по ее плечу, убирая волосы, лаская ключицу, опускаясь к груди, сдавливая пятернями и приподнимая вверх, наслаждаясь тем, как наполнили мои руки и уткнулись сосками в ладони. Обвел большим пальцем ее губы, наклонился и повторил движение пальца языком. Увлекся, посасывая нижнюю губу, стягивая лямку ночнушки с плеча и высвобождая грудь. Приоткрыл глаза и встретился с ней взглядом. Не сразу смог понять, что не так, еще несколько минут сжимал ее груди, ласкал соски пальцами, пощипывал их. Пока не понял, что она не отвечает.

— В чем дело? — тихо спросил, нависая над ней с голым членом, готовый войти в любую секунду.

— Я устала, любимый… правда. Очень устала.

— А тебе и не надо ничего делать.

Прошептал и наклонился к манящему острому соску, лизнул его, втянул в рот ощущая, как накрывает адским возбуждением, как и всегда с ней. И забывая обо всем. Уверенный, что защищу и ее, и семью любой ценой. Чего бы мне это не стоило. Надо будет — пойду по головам. Потянул вверх ее ночнушку, проводя ладонью по ноге, задирая вверх материю.

— Просто расслабься, просто дай мне тебя затрахать языком. Весь день мечтал вылизать тебя.

Раздвинул ей ноги и накрыл промежность ладонью, хотел скользнуть внутрь пальцем, но там оказалось сухо, и Оксана судорожно сжала колени.

Мгновенно отрезвел и вскинул голову.

— Что случилось? М? Посмотри на меня, — схватил ее за лицо, поворачивая к себе. — Что такое? Я чего-то не знаю?

В зрачках промелькнул страх, или мне показалось?

— Я устала. Понимаешь? Я просто устала! — отстранилась и вскочила с постели, села на краю, поправляя ночнушку. — Я целый день с детьми, сама дома, а ты катаешься то по работе, то….

— Только по работе. Что с тобой? Что случилось?

— Ничего.

Встала с постели.

— Я просто устала. Я человек, а не дырка. Ты вернулся, и единственное, что ты сделал, залез мне под юбку.

— А что я должен был сделать? Спросить, какой сериал ты вчера смотрела?

— Хотя бы.

Вышла в ванну и щелкнула там задвижкой. Я ощутил, как спадает эрекция, и сел на кровати, застегивая ширинку. Встал и пошел за ней следом. Повернул ручку, но дверь оказалась запертой изнутри. Я поднял руку постучать и услышал сдавленные рыдания. Опустил руку.

Хотел что-то спросить, но не стал. Когда-то отец говорил, что иногда женщины не знают сами, чего хотят, и по этому поводу плачут. Постоял под дверью и ощутил прилив ярости. Ударил кулаком по стене.

— Устала — отдыхай, Оксана!

Вышел из спальни и отправился спать в кабинет. Впервые за все время нашей совместной жизни.

ГЛАВА 6

То хочу, то не хочу

Кажется, что это игрой

Ты преднамеренно сводишь с ума

Но в тебе паника чувств

Тянут на грех, минус и плюс

Не понимая, что хочешь сама

Ты настоящая женщина

Больше добавить мне нечего

Нежная, глупая, грешная

И с ангельским лицом

Ты настоящая женщина

И от судьбы обеспеченной

Рвёшься и рвёшься доверчиво

В сказку с плохим концом

Что в тебе дразнит меня

То, что в любви, как и в войне

Ты отдаёшься до самого дна

Но тебя надо бы знать

Ты разобьёшь много сердец

И вот тогда наступает конец

Ты настоящая женщина

Больше добавить мне нечего

Нежная, глупая, грешная

И с ангельским лицом

Ты настоящая женщина

И от судьбы обеспеченной

Рвёшься и рвёшься доверчиво

В сказку с плохим концом

Григорий Лепс

Я был зол, как три тысячи чертей, как говорил мой отец. Шваркнул дверью кабинета и свалился на диван, прикрывая лицо сложенными вместе руками. Как назло, бл*дь! Рвется, где тонко. Ублюдок этот звонил, и с Оксаной какая-то херня непонятная.

Да уж, Андрей подложил мне свинью. И звонить ему сейчас совсем не вариант. За нами наверняка следят люди этого скота. Взлетел высоко, мать его, особо не подберешься. Грязная и хитрая мразь. Отец еще давно говорил держаться от него подальше. И меня рвет на куски от ощущения злости и ощущения, что в грязь мне придется влезть самому. Я искал иные пути, искал лазейки и понимал, что их не найти. Их попросту нет, а я растерял все свои связи, и поднимать их совсем не вариант. Не для того я увез свою семью в другой город, сменил все документы и биографию нам всем, чтобы сейчас возвращаться назад.

Но с Андреем поговорить надо и предупредить его о происках Зарецкого… Хотя он мог и сам об этом прекрасно знать. Но тогда почему не предупредил меня?

Черт! И с Оксаной что-то творится. Это переломный период в браке? Или реально устала? Меня, и правда, нет дома. И ей могло надоесть. Бл*дь, но я же не могу разорваться! Она хотела, чтоб я ушел от прошлого и зарабатывал на жизнь честным путем, так сказать — я это и делаю. Делаю прекрасно настолько, что она ни в чем не нуждается и ее фирма так, хобби. Она вполне могла бы и не работать. Или она хочет, чтоб я у нее под юбкой сидел круглосуточно? Бред! Впервые от нее такие дикие претензии. Быт, мать его! Я только расслабился, только решил насладиться нашим счастьем.

И даже этого не получилось… особенно перед тем, что я задумал. Но и иных нет. Я должен подобраться к Зарецкому настолько близко, чтоб тот перестал представлять опасность для моей семьи.

Я бы мог, конечно, встретиться с самим Зарецким, но это ничего не даст, да и козырей у меня нет. Знал бы, где упаду, соломки б постелил.

Вышел на балкон и набрал номер, который для меня достали определенные люди. Не хотелось… но пришлось. Сунуться к дьяволу в самую пасть. Говорят, иногда это работает.

— Снежана Альбертовна… Мы с вами не знакомы, но я осмелился достать ваш личный номер.

— Наглееец. Ох, наглец. Не знакомы, говоришь? Царские замашки и царская обходительность. Руслан Царев?

— Он самый. Польщен, что меня узнали по голосу.

— У меня прекрасная память на лица и голоса. Особенно, если они принадлежат таким обаятельным и молодым наглецам. Чем обязана сыну самого Царя? Кстати, нарциссы были прекрасны.

— Хотел бы встретиться, и кое-что обсудить по бизнесу.

— Даже так? Не думала, что наш бизнес имеет хоть что-то общее. Или я ошибаюсь?

— Бизнес может и нет…

Усмехнулась, и я словно наяву увидел ее розово-перламутровые губы. Настолько накачанные, что казалось их разорвет.

— Хорошо. Я освобожусь через час и буду находиться в районе Охотничьего двора. Знаешь, где это?

— Знаю.

— Через час там. Я пью белое полусухое.

— И любите нарциссы.

— Даже если взял инфу с интернета — приятно.

Снежана… Родная сестра Зарецкого. Успешная бизнесвумен. Отношения с братом весьма сложные, но и имеет на него влияние. Ей около пятидесяти, но современная пластическая хирургия творит чудеса. И я не дал бы ей больше тридцати пяти. Свои модные бутики, косметические салоны, линия духов и огромная корпорация, которая приносит доход и Зарецкому. Но взрослая девочка не так проста… есть и другой бизнес, которым они с братцем занимаются. Я подстроил нашу встречу на выставке в Вене. Именно туда я летал на несколько дней. Мне надо было пробить почву… клюнет ли Снежана на меня или нет. Есть ли смысл идти на контакт. Если она всецело на стороне братца, то смысла идти с ней на сближение нет. Она мое предложение не примет.

Я провел свое расследование и вспомнил все рассказы отца об этой женщине и ее отношениях с братом. Оказывается, я был довольно внимательным слушателем и не упустил из вида, что тот обожает сестру, и в то же время та имеет на него влияние, а так же постоянно соперничает в бизнесе. И у меня было для нее весьма интересное предложение. Андрею придется мне подыграть и принять в этом фарсе участие. Зарецкого надо закрутить в паутину. Немного подрубить ноги этому пауку. И Снежана должна мне в этом помочь… особенно после того, как я ей покажу нечто весьма интересное…

Перед тем как уйти из дома, я подошел к спальне и дернул ручку — закрыто изнутри. Ударил по ней кулаком так, что дрогнули стены, и быстро спустился по лестнице. К Охотничьему двору поехал сам. Надеюсь, и ее не будут пасти папарацци. Сейчас огласка ни к чему.

Припарковал машину у ресторана. Ко мне тут же выскочил администратор, провел за вип столик. Я заказал белое вино и тирамису. Увидел в соцсети фото, где она поглощает этот десерт и восхищается вкусом французского шоколада.

Снежана появилась минут на десять с опозданием. Издалека ей можно было дать не больше двадцати. Жгучая брюнетка. Сочная, стройная, с королевской походкой от бедра, с изящной сумочкой в руках. В костюме от известного кутюрье. Дорогая самка. Породистая, грудастая, жопастая, деньгастая и озабоченная, как на последнем издыхании. Меняет любовников, как перчатки, и один моложе другого. Да, домашнее задание я сделал.

Ее плотоядный взгляд я читал даже издалека. Юбка при каждом шаге распахивалась и обнажала стройную ногу. Снежана села за столик, и ее полный рот растянулся в соблазнительной улыбке, приспустила угол очков и пробежалась по губам кончиком языка, осмотрев меня с ног до головы.

Ооо. Да, дамочка уже похоже в своих мыслях во всю мне отсасывает, стоя на своих острых коленках. Красивая, мастерски вылепленная сучка. Похожа на одну из известных поп-див.

— Руслан… последний раз, когда мы разговаривали, тебе было восемнадцать.

— С тех пор вы совершенно не изменились. Я бы сказал, остались такой же аппетитной.

Опустил взгляд к ее декольте и приподнял бровь.

— Нааааглый.

— Да что вы. Всего лишь никогда не лгу.

— Лжешь даже сейчас. Но мне нравится.

Конечно, нравится. Ты уже представила, как я тебя трахаю. А мне надо играть то, что я задумал, и трахать в мои планы не входило. А вот чтоб ты потекла — да.

— Так чем я на самом деле обязана?

— Не люблю тянуть время.

Она достала тонкую сигарету, и я поднес к ней зажигалку и закурил сам.

— Ознакомьтесь. Вам будет интересно. Мне пришлось попотеть, чтоб это для вас достать.

Протянул ей документы и откинулся на спинку кресла. Пришла смс от Оксаны. Украдкой глянул на сотовый.

«Я должна уехать по работе. Буду вечером. Прости. Я не хотела».

Сухо. Коротко. Так, словно одолжение сделала. Не ответил. Сунул сотовый в карман.

— Сукин, гребаный, траханный сын!

Кажется, Снежана дошла до самого интересного. Я молчал, набравшись терпения.

— Самоуверенный подонок был уверен, что я не узнаю, — потрясла бумагами, — а я ему таки доверилась. Хотя Дебора говорила мне, чтоб я и не думала положиться на мерзавца.

Дебора — это ее лесбиянка секретарша. Она изо всех сил охраняла свою начальницу и смотрела на мужиков, как несчастный и голодный цербер. Думаю, иногда и ей перепадало сочного тельца Снежаны.

— Где ты это взял и зачем?

— Там, где взял, уже нет.

Улыбнулся и подался вперед.

— Зачем? Я помогу вам, а вы мне.

Снежана провела снова языком по блестящим губам.

— Поможешь мне в чем? Разобраться с моим братцем?

— А в чем бы вы хотели, чтоб я вам помог?

Я перевел взгляд на ее длинные ноги, на вырез жакета и снова посмотрел ей в темные глаза болотного цвета, обрамленные густыми длинными ресницами.

— Оооо, я подумаю на этот счет.

Опустил снова взгляд на ее грудь — под материей явно выступили соски. Возбудилась. Течная самка.

— И хватит говорить со мной на вы… это напрягает. Разве так сложно сказать мне «ты».

— Снежана Альбертовна, вам звонят.

Ее секретарша, похожая на мужика, без груди совершенно, в брючном стильном костюме подала ей сотовый.

— Да. Ооо, да ты легок на помине, — когда она произносила «ооо», ее рот округлялся в виде дырки в заднице, и от мысли, что она б не прочь мне дать, меня передернуло. Трахать ее я пока что не собирался. Но судя по всему она будет настаивать. — Братец, ты даже не представляешь, что я только что узнала. И… я собираюсь надрать твою задницу так, что мало тебе не покажется.

Швырнула сотовый своей секретарше-американке, и та поймала его на лету.

— Не давай мне сотовый, когда звонит этот предатель.

— Вам пора на встречу с румынами.

— Скажи, что я переношу ее на завтра.

Дебора с ненавистью посмотрела на меня.

— Но…

— Я как-то непонятно выражаюсь? Иди. И не мешай мне.

Слыхал, она любит тройнички со своей секретаршей. Представил эту доску голой, и член скукожился еще больше.

— Так на чем мы остановились…

— На том, что ты чрезвычайно благодарна мне за информацию и хочешь отблагодарить.

— Хммм… а я думала на том, чего ты хочешь за эту информацию?

— Мне нужен компромат… что-то, что поможет взять твоего братца за яйца.

Ее лицо тут же стало серьезным, и улыбка пропала.

— И ты решил, что я помогу тебе в этом?

— Да, я так решил.

— Хм… какой самоуверенный малыш.

Наклонилась ко мне, и я почувствовал опиумоподобный аромат ее духов. Удушливый, как и она сама.

— Ты подержишь его за яйца, а я тебя. Мечтаю об этом с нашей первой встречи.

Бл*дь! Началось! А ведь я надеялся, что пронесет. Но ради спокойствия своей семьи я готов вые**ть даже самого черта во все отверстия. Включая эту спрутиху.

— Или хочешь, чтоб наши отношения оставались сугубо деловыми?

В глазах появился сухой блеск, и они потемнели. Ты даже не представляешь, чего я хочу, и тебе бы это не понравилось.

— А у нас уже есть отношения?

— А мальчику надо время?

Протянула руку и схватила меня за член.

— Еще не встал… а уже не вмещается в руку.

Восхищенно, поглаживая и взвешивая на ладони через штаны. Хищно оскалилась.

— Когда встретимся? Я хочу почувствовать в себе то, о чем шепталась вся столица, когда тебе стукнуло двадцать.

Ну вот и настал п****ц. Черт!

— Сначала найди мне компромат, королева.

— А мне нравится. Королевааа. Когда вгонишь его в меня, назовешь именно так.

Я сбросил ее руку, но она схватила меня за рукав.

— Ты мне нравишься. Я хочу тебя. А я привыкла получать все, что хочу. Будет тебе компромат. Только заслужи его сначала.

Сука! Так бы и свернул ей голову. Так, чтоб щелкнуло в позвонках. Нашла себе мальчика по вызову. Придется трахать эту тварь. Нет. К черту. Обойдусь без ее компроматов. Попробую сам разобраться или поискать. Падаль должен был где-то наследить.

— Я напишу, когда и где. Иди приласкай свою жену. Я слышала, она у тебя очень милая. Любишь девочек постарше… Дебора… иди сюда.

Секретарша появилась спустя секунду. Словно стояла за вип кабинкой. Снежана потянула ее к себе и закинула ногу на стол, дернула американку за волосы, наклоняя к своей промежности и продолжая смотреть мне в глаза.

Вышел из ресторана и сел в машину… вот и нарвался на самый худший из всех предполагаемых сценариев. Все же надеялся, что эта сучка сейчас имеет трахаря. Но ошибся.

Посмотрел на мобильный — Оксана больше не писала. Вдавил педаль газа и погнал на всей скорости к ней.

Выбью дурь из ее головы. Вытрахаю к дьяволу. Пусть скажет, что происходит.

Ее не оказалось в офисе, не оказалось ее и дома. Сотовый отключен. Наверное, это были два или три часа ада, пока я ее нашел. На нашем месте, на мосту. Стоит у перекладины, и ветер развивает русые волосы. Мне кажется, что запах яблока доносится на расстоянии. И во всей ее фигуре какая-то сжатость, какая-то деревянность.

Подошел сзади и обнял за плечи, но она повела своими и отстранилась от меня. Ощутил первый прилив злости, но попытался его обуздать.

— Я искал тебя несколько часов.

— Иногда я ищу тебя намного дольше.

Обернулась и сжала руки в кулаки. Взъерошенная, какая-то отдаленная, чужая, с лихорадочно блестящими глазами. Захотелось послать все к дьяволу и отыметь ее прямо здесь.

— Когда ты меня искала?

— Сегодня. Сегодня, пока ты встречался с какой-то девкой и… и провел с ней несколько часов.

Я усмехнулся, а потом даже расхохотался.

— Ты следила за мной? Это сцена ревности? Почему ты уехала и не сказала мне куда? Сейчас не самые лучшие времена кататься где попало.

— А когда настанут те самые лучшие времена? Когда я смогу кататься, где захочу, жить свободно, не бояться за себя и детей? Ты обещал мне эту спокойную жизнь!

Вырвала у меня руку и отшатнулась назад, увеличивая между нами расстояние.

— Оксана, в свое время ты свой выбор сделала и прекрасно понимала, что выходишь замуж не за клерка и даже не за полицейского.

Подался вперед и впился глазами в ее глаза.

— Ты пообещал, что все изменится… что уже все изменилось, и солгал мне! А я всего лишь ушла сама к мосту. Что там мои грехи в сравнении с твоими.

Потом подняла ко мне лицо.

— Что это за женщина, Руслан? Тебя видели с ней! Тебя засняли с ней и выложили во все соцсети!

Кто выложил? Какого хера? Какая тварь нас вела? Или… бл***дь. Снежана, тварь, сама это сделала. Чтобы схватить меня на крючок. Хитрая сука!

Я взялся за перила, отстраняя Оксану, отрезая ей все пути к отступлению.

— Это все бизнес. Мои дела. А заснять можно что угодно. У меня есть секретари-женщины, есть ассистенты, работницы. Мне перестать с ними общаться, чтоб ты не истерила?

— Я не истерю. Просто… я увидела тебя с ней и… Черт! Я не буду срезать острые углы. Не буду в очередной раз. Не хочу искать тебе оправдание.

Она не была на себя похожа, как будто подменили. Не моя Оксана, а трясущаяся, испуганная женщина. И мне захотелось послать все на хрен и просто ее обнять, притянуть к себе и забыть обо всем.

— Иди ко мне, — потянул ее в свои объятия, но она уперлась руками мне в грудь.

— Нет! Нет, Руслан. Просто ответь на мой вопрос — кто она? Почему ты был с ней… почему был с ней в выходной, когда обещал находиться дома. Почему я постоянно одна? Почему?

Я начинал злиться из-за ее упрямства, злиться, ощущать свою вину, ощущать растущую между нами пропасть.

— Эта женщина — моя работа. Мои поставки парфюма и косметики для центра. Мы обсуждали поставки, мы обсуждали оплату. Мало ли кто мог это снять, с целью рассорить, с целью во так вот вмешиваться в наш брак.

— Ты больно сжимаешь мою руку.

Разжал пальцы и отпустил ее локоть.

— А так? Что это за истерика? Что с тобой происходит?

— А с тобой?

Ее зеленые глаза впились в мои и, казалось, удерживали меня тисками.

— Со мной?

Я резко привлек ее к себе и вжал ее тело в свое, мгновенно ощутив эрекцию.

— Ничего страшного… у меня на тебя стоит, и я хочу тебя!

— Нет! — не сказала, а выкрикнула, и я оторопел. Она выдернула свою руку из моей руки. — Ту девку трахай, с которой мило любезничал в тот момент, когда я не знала, где искать тебя.

— Я тебя хочу трахать, — и снова привлек насильно к себе.

— Трахай своих этих… по работе!

Развернулась, чтобы уйти, но я схватил ее за локоть и повернул к себе.

— Я у тебя забыл спросить, кого мне трахать. Пока ты моя жена, я возьму то, на что имею все права.

Это была наша первая серьезная ссора, спустя очень много лет. С момента похищения детей.

— Ну так бери… я потерплю!

Отпустил ее руку так, что она отшатнулась и чуть не упала.

— Потерпишь? С каких пор секс со мной стал обязаловкой в тягость?

— С тех пор, как ты перестал быть похожим на себя. С тех пор, как тебя нет по ночам дома.

Наш разговор заходил в тупик, и я все же взял ее за руки, волоком потащил к машине.

— Вот и разберемся сегодня, кто кого хочет. Пусть твоя мама с малыми посидит, а мы съездим пообщаемся наедине.

— Я никуда не поеду! Ясно?! И с тобой в машину не сяду!

А потом вдруг разрыдалась. Вот так неожиданно, уткнулась лбом мне в грудь.

— Я устала… безумно, адски устала.

Прижал ее к себе и провел рукой по волосам.

— Прости, что не сказал, куда еду… Между мной и этой женщиной ничего нет…

— Правда?

— Да. Ничего нет.

— Это ты меня прости, — прижалась ко мне всем телом и сама нашла мои губы, — прости. Я так люблю тебя, что ревность сводит меня с ума. И мне кажется, ты становишься мне чужим.

— Глупости. Я никогда не стану чужим, пока ты сама меня не прогонишь.

Прижал ее к себе, и в этот момент запищал мой сотовый. Украдкой бросил взгляд на экран…. Зарецкий тварь! Что ж ему нужно от меня?

ГЛАВА 7

Снегом замело, снегом замело,

Белой простыней упало.

Замерзает кровь, мы свою любовь

Не удержали, что с нею стало!

Под снегом навсегда все наши слова —

Те, что друг другу не сказали.

Не придёт весна, не для нас она,

Ведь мы любовь так глупо потеряли.

Припев: Под снегом, что падает, ты знаешь сам —

Под снегом, [покровом | под кровом] белым быть и нам.

Под снегом оставили свою любовь.

Под снегом, средь белых улиц и домов.

Что нужно мне теперь, что же мне теперь? —

Ждать весны, а может лета.

Открываю дверь — нет тебя за ней.

Что же это? — нет ответа.

Снегом замело все наши пути.

Обними, хоть на прощание.

Замерзаю я, замерзаем мы.

Любить и помнить — обещай мне!

Светлана Лобода

— Ответь, — приподняла голову, но он нажал на «отбой» и спрятал сотовый в карман, закрывая от меня имя звонившего пальцами нарочно. А я лихорадочно цеплялась за его куртку, прижималась к нему всем телом. Надышаться, надурманиться им, налюбить его, как в последний раз. Я с ума сходила от ощущения, что вот — вот все рухнет. Вот-вот я его потеряю. Ведь я на крючке, и это вопрос времени, когда я рухну в пропасть. Точнее, этого времени у меня ничтожно мало. Я вот-вот должна поднести огонь к фитилю и сжечь себя заживо. Ради всех нас.

Мне угрожали семьей, угрожали всем самым дорогим, что у меня есть… и я думала о выходе из этого кошмара и видела лишь один. Самый жуткий и губительный для меня. Вряд ли я смогу жить дальше. Только существовать… только выживать. Но как же это невыносимо трудно — отталкивать его, рыть между нами могилу, чтобы столкнуть туда нашу любовь и закопать ее живьем. Больно вдруг понять, что я больше не защищена, я вне своих стен, я одна, голая снаружи под снегом и дождем, и мне нельзя идти обратно в дом… мне надо бежать из него и все разрушить собственными руками.

Но можно мне хотя бы немножко… чуть-чуть насладиться моим любимым мальчиком перед тем, как… И я уже на самой грани, у самой бездны. Как же это жестоко осознавать, что у нас ничего не выйдет, и я не смогу быть с ним до самого конца… не смогу любить его вечно, как мечтала. И злилась. Я безумно на него злилась. Он виноват… его вина, его проклятые криминальные игры, в которые он снова влез за моей спиной и скрывает от меня.

А потом эти фото с ней… не одно и не два. И я смотрю на них расширенными от неверия глазами, видя, как в полумраке ресторана он сидит с красивой женщиной брюнеткой. Жгучая, страстная, яркая… не младше меня, но гораздо шикарнее и… богаче естественно. Руслан обнимает ее за талию, и проклятые папарацци выловили самые пикантные кадры. Подносит зажигалку, и она держит его за руку, смотрят друг на друга, и нога женщины касается щиколотки Руслана, и я даже представила себе, как она поднимется вверх… И на последней фото он усмехается своей умопомрачительной улыбочкой юного и всегда готового к совокуплению жеребца. И я прекрасно знаю эту проклятую улыбку, чтобы не ощутить жгучую боль в груди и сухость во рту.

Отшвырнула сотовый и закрыла лицо руками…. Не знаю, зачем зашла в соцсети, зачем открыла эту ленту новостей. Никогда ведь не захожу, а сейчас словно само провидение толкало меня к одному единственному решению…

А он в это время, когда меня раздирает на части, флиртует с какой-то женщиной, сказав мне, что у него важные дела. Впервые за эти годы я опять увидела его с другой, и оказалось, что мне не просто больно, а дико больно. К этому никогда не привыкнуть, и недоверие… оно, как хроническая болезнь, затаилось внутри и готово вылезти наружу при малейшем подозрении. Вылезти и захлестнуть черной волной адской ревности. И кажется, что предательство — оно повсюду… оно вспыхивает вокруг нас обоих. Оно сжирает пальцы наших ног и скоро поползет вверх, чтобы нас уничтожить. Но я бы все же пыталась верить… я бы гнала эту черную тоску, я бы ее сжигала своей любовью огненной… Но разве это не повод. Тот самый нужный мне повод рыть могилу глубже и усерднее.

Сообщение на сотовый пришло, когда я была в офисе.

«Ты не забыла, что за тобой должок? Не расслабляйся».

Вздрогнула, вспоминая мелкие буквы в окошке мессенджера. Сукиии. Нееет. Вы не сможете меня заставить. Вам меня не поймать. У вас ничего не выйдет!

— Это…это она? — кивнула на сотовый.

— Кто она, Оксана?

— Та женщина?

И момент очарования испарился. Растворился в раскаленном воздухе. В глазах Руслана вспыхнула злость, а я поняла, что налюбиться уже не выйдет… пошел обратный отсчет, и если не сейчас, то потом будет поздно.

— Она звонит тебе на личный сотовый?

— У тебя паранойя, Оксана!

Отбросил мои руки, отвернулся лицом к бурлящей внизу моста реке.

— Скажи, ты нарочно это устраиваешь? Или это какая-то разновидность мазохизма? Только что обнимала и через секунду та же песня! Тебе не хватает остроты ощущений?

Резко повернулся ко мне, а я сделала шаг назад, чувствуя, как болезненно сжимается сердце от понимания, что он прав. Да, я разрушаю, любимый. Ты все верно чувствуешь.

— Что мне сделать? Послать весь бизнес на хер и заняться только тобой? Черт, меня бесит, что я не могу понять, что происходит с тобой?

Как же мне хотелось схватить его за руки, зарыться лицом в его грудь, сжать шею руками и забыть обо всем, как о страшном сне. Хотелось впиться губами в его поджатые губы, раздвинуть их языком, прильнуть к нему всем телом.

— Со мной? Ничего не происходит. Что происходит с нами… ты только что говорил, что не чужой мне, а прячешь сотовый и не говоришь, кто тебе звонит. Так чужой или нет? Или это двойные стандарты? Я вижу тебя с другой женщиной, когда ты говоришь, что занят бизнесом, а потом тебе звонят, и ты прячешь свой сотовый.

Приблизила свое лицо к его лицу.

— Я не прощу тебе измены, Руслан. В этот раз не прощу. Ты это понимаешь?

Ухмыльнулся и дернул меня к себе.

— Какой измены? Где ты ее увидела? Дорогая, я понимаю, что Анна Каренина — твоя любимая книга, но зачем такой явный плагиат?

Ударил. Больно, под самые ребра, и мне захотелось ударить в ответ. От боли, от ощущения полной безысходности.

— Я бы никогда не бросилась под поезд… я бы нашла другой выход.

— Какой же?

Пошел в наступление. И грянет война.

— Это не имеет значение.

— Отчего же. Мне интересно, бл*дь, какое решение ты бы приняла, а? Просвети меня.

— Вронский был не единственным мужчиной на свете! — прошипела ему в лицо и попыталась выдернуть руку, но он не дал, сдавил мои руки сильнее.

— Да неужели? И что ты этим хочешь сказать? Уже есть кто-то на примете?

— Пока нет.

— Пока?

Выкрутил мои руки назад и впечатал меня в себя.

— Послушай меня внимательно, Оксана. Не знаю, какая ху*ня влезла в твою голову, и что ты себе надумала, но никаких других мужчин не будет, а если будут, то ты пожалеешь о том, что родилась на этот свет.

Впервые я увидела, как его лицо стало сероватого оттенка от злости, как заиграли желваки на скулах.

— А о чем пожалел бы ты, если бы в твоей жизни появилась другая женщина? О чем мне жалеть в таком случае? Ты мне лжешь, ты скрываешь от меня какие-то загадочные дела, звонки… после нашего уговора говорить друг другу правду.

— Есть правда, которая тебе не нужна. И если я о чем-то умалчиваю, то только для того, чтобы уберечь тебя! Сколько лет я рядом? Что я должен делать, чтоб ты доверяла мне? Чтоб ты не искала причины развалить то, что мы так долго строили. Мне дорого все, что у меня есть.

— А мне кажется, что тебе дорого то, что у тебя есть, но почему бы не иметь где-то еще! Хватит кричать на меня и говорить, что я параноик… эта женщина была рядом, и ты пока что не рассказал мне — кто она и зачем вы уединялись… если ты будешь мне лгать, Руслан…

— То, что будет, Оксана?

— Я уйду от тебя.

Я не верила, что сказала это. Не верила, что произнесла это вслух.

— Тебе никто не даст уйти. Стать моей женой — значит быть похороненной со мной в один день под одной плитой, Оксана. Запомни это раз и навсегда.

— А я и не забываю, что ты бандит!

— Бандит… красиво сказала, как в кино. Да, бл*дь, я бандит, зек, а ты жена зека и бандита. Поэтому уйдешь из моей жизни только, если я так решу.

— Да? Я твоя вещь? Ты выбросишь меня, когда сам захочешь?

— Хватит! — тряхнул изо всех сил и развернул лицом к мосту, толкнул к самым перилам. — Все! Мне надоел этот разговор. Забудь о нем! Просто забудь. Хватит. Я люблю тебя. Нет других женщин. Нет лжи. Ничего нет. Чего ты хочешь? Взять отпуск на неделю? На две? На три? Говори!

Прижался к моей шее горячими губами, и я закрыла в изнеможении глаза. Хочу… я хочу, как раньше, я хочу, чтоб мне не угрожали твоей смертью и смертью детей…

— Проси, что хочешь, и забудем об этой херне…. она не про нас, девочка моя.

Обхватил мою грудь ладонями и страстно дышит мне в шею.

— Помнишь, как я тебя… при гостях. Возле перил. Внизу твой муж, люди, мой отец, а я тебя трахаю… помнишь, аааа, помнишь?

Обжигает своим хриплым шепотом, скользит ладонью под юбку. И мне до боли хочется, чтоб все это вернулось, чтоб мне не надо было отдирать его от себя с мясом, не надо было стрелять себе прямо в сердце.

— Не помню, — закатывая глаза, когда его пальцы вошли в меня, — напомни мне….

Счастье продлилось меньше, чем я думала. Боже, как же я хотела, чтоб о нас забыли, чтоб все это прекратилось, чтоб оказалось дурным сном. Но это ожидание, эти внутренние тиканья часов и секундная стрелка в голове, отмеряющая мое время.

Но я выдрала себе глоток счастья, выдрала целую неделю умопомрачительной любви, сумасшествия и полета над скалами, на которые мне суждено упасть и разбиться. Я даже не представляла, насколько это будет больно.

Когда крадучись, как преступница, шла в кабинет, чтобы оставить там то, что убьет нас обоих. Превратит в осколки нашу любовь и… и сделает меня живым трупом. Но у меня нет другого выхода. Нет никаких альтернатив. Эта самая жестокая, самая радикальная… когда нужно спасти весь организм от заражения, отрезают ту часть, с которой все начало гнить… Гнилой частью являюсь я сама. Я должна себя обрубить и… тогда все останутся живы. Не включая свет, вошла в кабинет, наощупь подошла к столу, опираясь на дрожащие руки, смотрела в темноту, чувствуя, как несусь в адскую пропасть на бешеной скорости. Как же я не хочу вот так умирать… для него. Как же я хочу жить…. Но приговор вынесен, и если я не приведу его в исполнение — это сделают другие.

В то утро Руслан встал раньше меня, и я слышала его голос и голоса детей во дворе. Они играли в мяч. Мы планировали пожарить шашлыки и весь день провести за просмотром фильмов. Ванька согласился даже на мои «динозаврские» комедии. Я смотрела, как они бегают во дворе с Русланом, как Руся ловко отбирает мяч у старшего брата и, весело смеясь, убегает с ним к кустарникам роз, Никита перебирает маленькими ножками и пытается бежать за ней, а Руслан смотрит за ними и улыбается. И мне хочется запомнить его таким. Любящим, смеющимся, горящим от счастья, влюбленным в меня. Затишье перед концом света. Я слишком прогневила Бога, чтобы оставаться долго счастливой.

Еще раз посмотрела на своего мужа и ощутила, как вся кровь прилила к щекам. Эти ночи… о что он творил со мной в эти ночи, дни, вечера. Я была вся измята, покрыта следами его неистовства и опустошена до самого донышка… ровно для того, чтобы я начала наполняться снова. Руслан повернулся к окну и помахал мне рукой, подхватывая другой Никиту, и подбросил его в воздухе. Потом прицелился и «выстрелил» в меня Никитой, удерживая его, как автомат. Малыш заливается во всю, вокруг бегает Руся с мячом, а за ней следом Иван. Сумасшедший дом, и я счастлива находиться в центре этого хаоса под названием — жизнь.

Я даже не обратила внимание на смс, протянула руку на автомате, поднесла к глазам и тут же схватилась за подоконник. Захотелось заорать от неожиданности и шока, но я лишь широко открыла рот. Вопль получился беззвучным.

«На твое имя открыта ячейка на вокзале. Возьмешь оттуда документы. К завтрашнему утру они должны быть подписаны Царевым. Как ты это сделаешь, никого не волнует. А не сделаешь, твой муж завтра получит одно из пикантных фото, и это будет лишь начало. Откроешь рот — начнут умирать твои близкие».

Схватившись за горло, смотрю на свой сотовый, замирая и чувствуя, как сильно сжимается сердце.

«Если хотя бы раз пойдешь на поводу у шантажиста, то считай — ты на крючке. И никогда с него не слезешь. Ты будешь напарываться все сильнее и сильнее, до самых печенок, пока тебя не разорвет на хрен».

Это были слова покойного Савелия Воронова. Я как наяву увидела его посеревшее и уже тогда изможденное из-за болезни лицо. И он был прав… понимала, что прав. Если я сделаю то, о чем они просят, они не остановятся… а если расскажу Руслану, то они убьют кого-то из нас. От безысходности и дикого ужаса захотелось заорать. Какое-то время я стояла у окна и пыталась отдышаться.

— Оксана, спускайся к нам! — Руслан махнул мне рукой, и я рассеяно кивнула, открывая окно.

— Мне надо съездить на работу. Я быстро.

— Мы в отпуске! Ты забыла?

— Нет…не забыла, — улыбаясь через силу, — я очень-очень быстро.

— Сегодня последний день.

Я помню…помню. Последний день. Как ужасно все это прозвучало. Как дико и больно.

Я оделась и спустилась вниз к машине, Руслан догнал меня с Никитой на руках. Пока они бежали ко мне, у сыночка забавно подпрыгивал чубчик и двигались щечки. Он радостно подпрыгивал и тянул ко мне ручки.

— Хочешь, я отвезу? На моте будет быстрее.

— Нет. Вы отдыхайте. Я быстро.

— Все хорошо?

— Да. Все замечательно.

Обняла его и жадно поцеловала в губы. В офисе было тихо. Ни души. Я зашла к себе и нашла на своем мейле то письмо с фотографиями, спрятанное в секретную папку. Ввела кодовое слово. Пока скрипел принтер, я смотрела перед собой и до крови кусала свои щеки, так, чтоб во рту был привкус моей крови, так, чтоб эта боль заглушала другую.

Обратно я вернулась спустя час. Потом мы жарили шашлыки, дурачились во дворе, и я запретила себе думать о ночи. Я запретила себе вообще думать. Я жила этим последним днем, я им дышала, я его впитывала в себя… чтобы запомнить навсегда.

Позже, когда дети легли спать, а мы с Русланом смотрели какую-то старую комедию вместе, точнее, он смотрел, а я гладила его руки и понимала, что мое сердце не бьется. Оно замедлило свой ход.

— У тебя такие холодные руки. Пошли в постель? Я тебя согрею.

— Мне хорошо здесь. Просто обними меня крепче.

Сдавил до хруста, и я откинулась спиной ему на грудь, устроенная между его ног как в кресле, на пушистом ковре, чувствуя макушкой его горячее дыхание.

— Когда ты уезжаешь?

— Часов в девять утра. Еще успею с тобой поваляться в постели и даже выпить кофе… на тебе.

Не успеешь… прикрыла глаза и сдавила его запястья, справляясь с накатившей волной панической тоски. В ту ночь мы просто лежали на ковре, нежились, разговаривали, пока Руслан не уснул. Да и не мог он не уснуть, я подсыпала ему снотворное.

Потом еще долго стояла и смотрела на его лицо, на ресницы, на линию носа, подбородка, и сердце сжималось от любви к нему. Зашла к детям. Поправила одеяло у Руси, поцеловала Ваню в висок, едва касаясь губами, перекрестила Никиту. Его обнять не смогла. Если прикоснусь, возьму на руки, он проснется, и я не смогу уйти. Не смогу сделать то, что решила. Потом долго смотрела на спящую маму в проем двери. К ней подойти неслышно не выйдет — она слишком чутко спит. Даже сейчас, словно почувствовала, что я на нее смотрю, и приподнялась на одном локте.

Села в машину и еще раз посмотрела на окна, на ночник в комнате мамы и Никиты, на окна комнаты с камином, где спал Руслан, и повернула ключ в зажигании. Когда они проснутся, все станет иначе… все изменится. Взяла сотовый и набрала номер Игоря.

— Что…что так рано?

— Встретиться надо. Документы передам.

— Сейчас?

— Да. Или ты передумал.

— Где?

— К тебе приеду.

— Аааа, бл*… я не один.

— Ну так останься один. Жди. Скоро буду.

ГЛАВА 8

Сказал на прощание — «нет», глаза прошептали — «может».

Ты загляни в душу себе, пойми…

Что для тебя моя душа и моё сердце для тебя.

Что я живу, я верю, я жду, потому, что люблю.

Слепая тоска несет измученный крик надежды.

Сердце болит, сердце не врет, молчит.

Ведь для тебя моя душа и моё сердце для тебя.

Что я живу, я верю, я жду, потому, что люблю.

Я буду тебя спасать, я буду грустить с тобой.

Дай лишь понять, как удержать тебя, постой…

Ведь для тебя моя душа и моё сердце для тебя.

Что я живу, я верю, я жду, потому, что люблю.

Дай лишь понять, как удержать тебя, постой…

Ведь для тебя моя душа и моё сердце для тебя.

Что я живу, я верю, я жду, потому, что лю…

Моя душа и моё сердце для тебя.

Что я живу, я верю, я жду, потому, что люблю.

Светлана Лобода

У меня не было слез. Только решимость и ощущение, что на это дно я полечу не одна. Прихвачу с собой этого тупого подонка, который решил, что сможет дергать меня, как марионетку, за ниточки, но он не учел одного — я не стану играть. Я выхожу из игры. И сейчас мне пока не болит… потом будет болеть. Потом будет так болеть, что я взвою, перегрызу себе вены зубами и изломаю ногти в мясо. Но не сейчас. Я решилась, и мне не оставили выбора.

Оделась, как на свидание. Причёсанная, накрашенная, с распущенными волосами, в узком платье с глубоким декольте, в туфлях на высоком каблуке. Я приехала к Игорю домой. Маячок в моей машине четко высветит адрес, если меня будут искать. А если и нет, навигатор запомнит куда ездила, а нанятый мною анонимно фотограф запечатлеет все нужные мне кадры.

Игорь жил в новом районе в модном новострое. Квартира на последнем этаже. Можно сказать, пентхаус. Шикарный вход, высокая блестящая лестница, консьерж. Меня впустил сам Игорь. Его голос был бодрым, веселым. Он наверняка ожидает за эти документы хорошую оплату. Я поднялась в зеркальном лифте и подошла к лакированной двери бежевого цвета. Несколько раз нажала на кнопку звонка. Сердце дернулось в каком-то безумном и таком позднем сожалении, в яростном желании сбежать прямо сейчас, вернуться в теплую постель к Руслану, как будто ничего и не было. Спрятать голову в песок, как страус. Дверь приоткрылась, и Игорь выглянул из-за цепочки, окинул меня любопытным взглядом, вздернул одну аккуратную бровь и открыл дверь.

— Ни хрена се! — присвистнул, и когда я прошла мимо него, чуть виляя бедрами, посмотрел мне вслед. — Вот так визит, и вот так видон.

Я поставила сумочку на тумбочку и повернулась к подонку, стоящему передо мной в спортивных штанах, без футболки. Довольно худосочный, без мускулов, с тонкими предплечьями и чуть впалой грудью. Со словом «спорт» мальчик, видимо, незнаком от слова «сафсем». Но все сторицей окупает его ум, харизма и очень смазливое лицо. В офисе в одежде он мне казался крупнее.

— Ты что пришла меня соблазнять?

— А если и так?

Мне нужно потянуть время. Нужно разговорить его, нужно… Судорожно сжала одну руку в кулак. Надо взять себя в руки и завершить начатое. Руслан во многое может не поверить. Особенно после того ужасного случая с Воронами, когда девочку из их клана подставили так, что вся семья от нее чуть не отреклась, а муж окончательно сошел с ума и практически убил несчастную. Мы тогда обсуждали с Русланом… говорили об этом. И он сказал, что, возможно, и сам бы поверил. Что слишком много улик, слишком много совпадений… но теперь любое видео и любые фото можно подделать. Только собственные глаза никогда не лгут и уши. Иногда они могут лгать, любимый… иногда они могут так лгать, что нам с тобой захочется сдохнуть.

— Принесла документы?

— Принесла.

— Так давай сюда.

— Ты торопишься?

Снова осмотрел меня и зацепился взглядом за мои ноги, долго смотрел, внимательно, пока в глазах не появился маслянистый блеск.

— Черт… беру свои слова обратно. У тебя оху*нные ноги, охрененная задница, и, бл*, не поверишь, но у меня встал.

Меня даже слегка затошнило. Захотелось засадить ему носком туфли по «вставшему», но вместо этого я соблазнительно улыбнулась.

— Кофе угостишь? Я к тебе ночью сбежала.

— А что муж…, — приблизился ко мне, — грозный и злой… или как там его — Бешеный. Он спит или уехал?

— Уехал…

— Да? — Игорь подошел вплотную и заглянул в мое декольте, очертил его указательным пальцем.

— А муж не пошел за пивОм ца-ца, а муж за дверью стоял… динозаврская песенка. Моя тетка ее напевала в бигудях*1(разговорное) и засаленном халате на кухне. Мы тогда в коммуналке жили. Жрать ни хера, кроме макарон, а пить только воду или ее самогон.

Продолжает трогать мое декольте пальцами. Лучше б тебя в детстве твоя тетка удавила.

— И здесь…, — сжал мою грудь ладонью, — и здесь тоже все охрененно, понимаю твоего благоверного. Мне б тоже крышу снесло. Иногда бывают такие переспелки уууух!

— Давай вначале кофе? Или ты во всем тороплив и скор?

Улыбка пропала, и у него щеки покраснели. Задело. А возможно, и по больному ударило.

— Кофе так кофе. Просто ты… я из-за тебя кое-кого отправил.

— И правильно сделал. Затем тебе кое-кто, если здесь я.

Бросила взгляд на часы. Действие снотворного будет быстрым. Минут двадцать от силы, потом мой муж проснется от головной боли и увидит, что меня нет. Спустится в кабинет… там на столе отпечатанные на принтере фото. Примерно минут десять, чтобы обнаружить по маячку, где я нахожусь, и еще полчаса на то, чтобы сюда приехать. У меня около сорока минут от момента, как он уснул. И сейчас надо сдерживать сукиного сына, чтоб не набросился на меня. А он может. Вижу по глазам и чувствую по запаху спиртного.

— Может коньячок в кофе?

— Давай. Я не против.

Зашла на небольшую, но ультрамодную кухню, села на овальный стул с выгнутой ножкой. Игорь опять бросил взгляд на мои ноги.

— Не, ну это просто шик — такие ноги в таком возрасте.

Проглотила его сомнительный комплимент молча, только челюсти сильнее сжала. Надеюсь… что тебя сметет взрывной волной и разорвет на куски.

— Тебе черный? Могу латте приготовить, мне одна дамочка подогнала крутую машинку.

О, так ты у нас еще и альфонсик.

— Можно Латте. А шоколад есть?

— Для тебя, что угодно есть.

Игорь суетился и даже нервничал от предвкушения, принес две чашки и не забыл пощупать мою задницу и закатить глаза.

— С этого надо было нам начинать, а не терять время и работать вместе. Без угроз. А ты строптивая!

— Я не хотела признавать, что ты мне понравился.

Снова на часы. Уже скоро… если я знаю своего мужа, то слишком скоро. Нет… я не нервничала. Мне не было страшно. Я мертвела каждую секунду все больше.

Встала со стула и пересела на колени к Игорю.

— Ого…. чеееерт. Ни хрена себе ты… бл***, — придвинул меня к себе, тыкаясь лицом мне в грудь, пробираясь рукой под юбку к резинке чулок. И в этот момент раздался звонок в дверь.

Игорь встрепенулся.

— Что за хрень? Кого принесло?

Твою смерть!

— Не открывай, — голос сорвался, и я потянула его к себе, раздирая на нем рубашку, седлая его, перекинув ногу через бедра. — Не открывай, пусть убираются.

А у самой отнимается все. Ноги, голос, пальцы. Дверь с адским грохотом вылетает. Это было быстро. Я знаю, что быстро. Молниеносно. Но мне показалось, я оборачивалась целую вечность, и мои волосы вспорхнули и улеглись мне на плечи. Я увидела Руслана. Он стоял в проеме двери, со сжатыми кулаками, со взглядом, который заставил меня дернуться всем телом, но я даже не пошевелилась, сжимая в объятиях Игоря и чувствуя, как дикая, нечеловеческая боль Руслана переливается в меня, как она сочится из него кровью и смешивается с моей. А потом эти глаза взрываются адской ненавистью… и я понимаю, что в этой квартире вряд ли все останутся живы….

ГЛАВА 9

Трудно любить сердце, что стало жестоким,

Трудно молчать, если на волю рвется крик.

Реки обид тоже имеют истоки,

Трудно прощать, если огонь еще горит.

Ночь или день все равно…

Свет или тень за миг любви отдам все.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

За час разлук шрамы обид не разгладить,

Лишь сердца стук, болью исписаны листы.

Цепи судьбы не разорвать, не ослабить,

Если во мне есть только жизнь, в которой ты.

Пламя разлуки, как блик

Сердце молчит, но не могу сдержать крик.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

Плачь в песок, уйдет и сердца горечь

И я буду опять буду молить небеса.

Не покидай, милый, боль моя, не растай во мгле,

Не покидай, как же можешь ты очень нужен мне.

Не покидай, не смогу одна, растворись во мне,

Не покидай, без тебя мне нет места на земле.

Светлана Лобода

— Это все…все не так, — завопил истерическим голосом Игорь и получил удар в челюсть, раздался такой хруст, что меня передернуло, и в пожухлую траву посыпались окровавленные зубы. Игорь взвыл и, кашляя и захлебываясь, свалился на бок мешком. Где-то закаркали вороны, взмывая в серое небо. Рассвет только занялся, но солнце осталось где-то в прошлой жизни, и облака светлели неравномерно рваными серыми оттенками. «Будет дождь». Подумалось мне. У меня теперь всегда будет дождь. Я сама себя казнила и зарыла в могилу.

— Заткнись! — просипел Руслан, не проорал, не прорычал, а так, словно потерял голос и уже не может откашляться. Я стояла молча в промокшей блузке рядом с Игорем, тяжело дыша, стараясь не смотреть мужу в лицо, в глаза. Смотреть только перед собой и молчать. Искусать щеки, язык, скрошить зубы, но не произнести ни слова. Все, что хотела, я ему уже написала в записке с теми фотографиями. Мне безумно страшно, что в моем голосе он услышит фальшь и не поверит. Ноги замёрзли и ступни покалывали пожелтевшие сухие листья. Осенью я его полюбила… осенью мы поженились… осенью я для него умерла.

Мой муж вывез нас обоих на своей машине в лесопосадку за городом. Пока ехали, Игорь мычал с заклеенным пластырем ртом и дергал связанными руками, а я смотрела на его босые ноги и думала о том, что у этого подонка холеные пятки. А в ушах звенит осипший голос Руслана:

«Скажи, что это неправда! Прямо сейчас скажи, что это тупая шутка, подделка, розыгрыш, какая-то сраная игра. Скажи, Оксана, бл*дь, я поверю! Давай! Обмани меня! Я хочу, чтоб ты обманула! Мы сделаем вид, что я тебе поверил!

— Не убивай мальчика, Руслан. Он не виноват. Я виновата.

И видеть, как глаза человека становятся по-звериному страшными и наливаются кровью все сильнее. Он мечется, сходит с ума, он больше не знает, кто он и как его зовут. Его рвет на части от боли и от предательства.

— Да. Ты виновата. А он…он сдохнет на твоих глазах. Вставай, падаль! — пнул носком ботинка Игоря под ребра.

— Не надоооо! — закричала, как можно громче и закрыла рот обеими руками. Мне удавалось рыдать, удавалось кричать там в квартире, всхлипывать и дрожать… Но вовсе не от страха за жизнь Игоря, а от страха за Руслана. На моих глазах он терял человеческий облик, на моих глазах его кожа становилась пепельного оттенка, а дыхание со свистом вырывалось из легких. И я не могла ничего с этим сделать… Пусть так. Пусть лучше так, чем я предам его и буду подписывать проклятые бумаги, пусть считают, что между мной и моим мужем ничего нет, и что они не смогут меня шантажировать и заставлять висеть у них на крючке… Пусть подбираются к Руслану сами… не через меня и не через детей. Пусть думают, что Игорь спал со мной, и у него ничего не вышло.

Когда Руслан ударил ублюдка еще раз, и тот заплакал, я с трудом сдержала злорадный смешок.

— Вот с этим дерьмом ты… вот с этим…, — кривясь и с трудом сдерживаясь, сипел Руслан удар за ударом, превращая в месиво лицо Игоря. — Что тебя перло? Его рожа? Да?

Я больше не смотрела ни на кого из них. Только перед собой. Пусть у меня будут силы все это выдержать.

— Сюда смотри!

Подлетел ко мне, схватил под руку и швырнул на землю, так, чтоб упала на колени перед Игорем.

— Смотри на него. Смотри, что ты с ним сделала! Смотри!

И я смотрела, уже не сдерживая улыбки, глядя в затекшие и обезумевшие глаза шантажиста, я ему подмигнула, а он замычал, задергался всем телом, взвыл. Да, тварь. Все эти дни я выла и корчилась, как ты сейчас, я страдала, я кусала от боли подушку, я грызла в мясо ногти. И завтра я буду выть, и послезавтра, и через месяц! И ты действительно здесь сдохнешь. Потому что посмел тронуть меня и моих детей. А твой вонючий хозяин поймет, что через меня ему Бешеного не получить. Я умру, а мужа им не сдам, чего бы мне это не стоило.

Ощутила, как пальцы Руслана впились мне в волосы, и крепко зажмурилась.

— Что такое? Что ж ты не попрощаешься со свои еб***м? А? Давай! Скажи ему последнее «люблю». Как ты там написала мне? А? Прости, я люблю другого! Прости, бл*дь! Прости, мать твою! И все? Это все?

Да, любимый, это все… прости за то, что вынуждена причинить тебе такую боль. Прости.

— Давай! Проси, чтоб я его не убивал! Проси, твою мать! Ну же!

Развернул меня к себе, а я упрямо закрыла глаза. Не могу. Не стану смотреть ему в глаза, я не выдержу. Увижу эту боль, и меня разорвет на части… на полпути нельзя останавливаться.

Руслан дернул затвор пистолета и приставил к голове Игоря.

— Проси!

— Зачем? — едва слышно спросила я. — Ты все равно убьешь его!

— А вдруг нет? Давай! Рискни! Убеди меня, что я не должен его убивать!

Игорь отчаянно замычал, видимо, понимая, что убеждать я никого не буду, и его минуты сочтены.

— Любишь его? Давай повтори это прямо сейчас! Скажи, что любишь его!

— Люблю его, — упавшим голосом, выдавливая каждое слово, словно оно тяжелым камнем застревает в горле и не выходит наружу.

— Не верю! Бл*дь! Почему я тебе не верю! Аааа?

Схватил меня под руки и резко поставил на ноги, а я закрыла глаза еще крепче.

— Зря не веришь… люблю его. Давно люблю. Как увидела на работе впервые… так и влюбилась.

— Давно, значит? И что первым заметила, а? Что? Отвечай!

«Он тяжело дышал, словно бежал от кого-то. Наклонился, посмотрел в окно. В это время поезд тронулся. Парень стоял рядом со мной, точнее, напротив. Высокий, даже очень. Моя голова с трудом доставала ему до груди. Я еще не видела его лица, просто смотрела на белую футболку, на замысловатый кулон на тонком шнурке. Он раскачивался прямо у меня перед глазами. Странный кулон, похож на клык зверя. Да, молодежь сейчас умеет удивить. От него приятно пахло. Нет, не просто приятно, а здорово пахло. Я сразу узнала очень дорогой парфюм "Clive Christian". Мы недавно занимались дизайном парфюмерного магазина. Я очень хорошо помню запахи. Этот мне понравился больше всех. Хотела Сережке подарить, но когда узнала цену, у меня потемнело в глазах. Покупать моментально перехотелось. К одеколону примешивался запах сигарет и молодого мужского тела. Опустила глаза чуть ниже. Полы кожаной куртки распахнуты. Видна пряжка ремня. Парень по-прежнему тяжело дышал. Он точно бежал, никаких сомнений. Только те, кто пользуются таким парфюмом и носят дорогие ремни стоимостью с мою зарплату, а также оригинальные джинсы "levis", обычно не гоняются за поездами метро, а разъезжают на спортивных тачках или "мерседесах".

В этот момент на его футболку что-то капнуло. Я смотрела, как перед глазами расползается темно-бордовое пятно. Кровь? Подняла голову и поняла, что парень смотрит на меня. На щеке порез, он вытер кровь ладонью и усмехнулся. Мальчишка. Лет двадцать пять максимум. Взъерошенные волосы, легкая щетина на щеках и взгляд очень наглый, характерный для такой вот безбашенной молодежи. Из пореза снова выступила кровь, а я вспомнила, что у меня в сумочке точно есть лейкопластырь. Полезла за ним, и в этот момент поезд остановился. Меня буквально швырнуло парню на грудь. В ту же секунду я почувствовала сильную руку на своей талии. Удержал. Черт. Неловко-то как. Завалилась на него, как мешок с картошкой. Я чувствовала под пальцами его мускулистое, упругое, очень горячее тело. Смутилась.

— Простите.

Парень усмехнулся, и в его очень живых карих глазах блеснула искорка интереса. Веселая улыбка, зажигательная, мальчишеская. В уголках глаз появились морщинки. Нет, ему даже меньше двадцати пяти. Я протянула парню пластырь. Он взял его из моих рук, и в этот момент нас снова качнуло. В этот раз он уже ловко удержал меня за талию. Только теперь руку не убрал, и я чувствовала, как горячие пальцы жгут тело через плащ. Он подставил щеку.

— Приклейте, я вас подержу.

Забавно, но я все же заклеила ранку лейкопластырем, и, улыбнувшись, сказала:

— До свадьбы заживет.

— До вашей? — спросил парень, смеясь.

— Нет, до вашей. Я уже замужем.

— Вот видите, самых лучших дам уже разобрали».

— Футболку… и глаза его мальчишеские, — а у самой слезы выступили, — от него умопомрачительно пахло и он…он нагло улыбался.

— Сукаааа!

И раздался выстрел, я вся дернулась, кусая губы до крови так, что ощутила ее вкус во рту. Игорь рыдал навзрыд с мычанием, с содроганием всем телом. Мне было видно лишь его ноги и лужицу, растекающуюся по траве.

— Вот это жалкое ничтожество… вот этого… слизняка? Променяла меня на него? Детей? Наше счастье?

— Не было счастья уже давно. С тобой только горе… ложь, одиночество и тоска!

Я била его так больно, как никого и никогда в своей жизни, била наотмашь, била под дых ножом и прокручивала его в самом сердце. Истекая кровью вместе с ним. Руслан застонал, и я ощутила, как дуло пистолета уперлось мне в лоб.

— Что ж ты молчала, а, Оксана? Что ж ты…что ж ты, сука такая, молчала? Что не устраивало? Он моложе? У него член больше? Он ебет дольше и качественнней? Что! Бл*дь! В нем! Такого, чего не было во мне и у нас!.. Или просто новый член, а? Неужели ты…неужели ты бл*дь, Оксана? Неужели рано или поздно все случилось бы именно вот так? Он младше меня… а потом еще младше и еще?

Дает сдачи, и если бы каждое его слово было пулей, если бы оно могло убивать, я бы уже лежала мертвая у его ног.

— Так получилось… сердцу ведь не прикажешь, кого любить и за что. — и говорить стало невозможно больно. Горло охватило огненным обручем и сдавило.

— Я же могу сейчас убить тебя! Давай оправдывайся! Давай, сука, мать твою, Оксана, давай оправдывайся! Аааа! Я хочу верить тебе! Скажи, что это подстава… давай, еще не поздно, скажииии! Скажи, что солгала. Посмотри мне в глаза и скажи это! В глаза мне смотри!

Схватил больно за подбородок и заставил вздернуть лицо. Я задохнулась и зашлась от того, что увидела в его глазах, от этой волны сумасшедшего страдания.

— Это правда… Я люблю его, а не тебя и, если ты нас убьешь, ничего не изменится… Стреляй или отпусти.

Он заорал. Это было больше похоже на рев животного.

— Отпустить? Да? Я похож на лоха, который это сделает? Отпустить тебя…с ним?

Направил пистолет в сторону и, глядя мне в глаза, скривившись так, словно у него разворочено все тело, несколько раз нажал на курок. После первого выстрела Игорь глухо вскрикнул… дальше пули уже врезались в мертвое тело.

«Поджаривайся с треском, ублюдок, да утянут тебя демоны в преисподнюю».

А по щекам потекли слезы. Я боль Руслана в себя впитывала каждой клеткой, каждой порой, я от этой боли едва на ногах держалась. Вытерпеть надо. Выдержать… Было ли мне страшно, что сейчас он выстрелит в меня? Не знаю… я была настолько омертвевшей, что уже ничего не боялась. Только за детей… только за то, что они ни в чем не виноваты, и что я не думала, насколько сорвет тормоза у Руслана.

Держит меня на прицеле, рука дрожит, он весь дергается, и глаза блестят. Он то стискивает зубы, то открывает рот, чтоб схватить жадно воздух.

— Я… я мог бы сказать, что смогу обо всем забыть. Могу…могу понять, что в этом была и моя вина…, наверное, могу. Но… я не смогу с этим жить! Слышишь? Я не смогу с этим жить дальше!

— Никто не сможет. И я не смогу… — и контрольным добавила, — и не хочу. Я не хочу с тобой быть… даже если бы ты меня простил, Руслан.

— Я сейчас тебя убью, Оксана. Ты это понимаешь?

Кивнула и сдавила его запястье с пистолетом, глядя, как и по его щекам катятся слезы.

— Это ничего не изменит, — хрипло ответила ему, — только оставит сиротами твоих детей. Я… я говорила, что уйду от тебя, Руслан. Этот момент настал. Я больше не буду с тобой. Отпусти меня. Отпусти меня и детей… или убей. Только что ты скажешь им?

И посмотрела ему прямо в глаза. Лучше бы я этого не делала. Лучше бы я так и стояла, закрыв свои. Но наши взгляды встретились, и я судорожно всхлипнула, видя перед собой мертвеца. Он поднял руку с пистолетом, и я медленно закрыла веки, когда раздался выстрел.

Ранее…

Я послал ее на хер, чокнутую сучку сестру Зарецкого. Не прямым текстом, но язык чесался. В любом случае ей нравилась эта игра. Есть такие женщины, чем дальше их отшвыриваешь носком сапога, тем усерднее они ползут на коленях обратно, роняя слюни на те самые подошвы, которыми их припечатали к полу. И ей нравилось, что она не может заполучить то, что хочет… Я еще успею с ней разобраться. Пусть исходится слюнями и пишет мне, как сладко мастурбирует в ванной, представляя мой член у себя во рту. Меня не возбуждала ни одна из ее фантазий. У меня была рядом. Живая, самая оху**ная фантазия, воплощенная в жизнь. Любимая женщина.

И мне надо было разобраться с той херней, что происходит у меня дома. Хотя бы недельку на то, чтобы Оксана успокоилась и дала мне возможность расхлебать все то дерьмо, в которое я влез, благодаря семейству Вороновых, чтоб их. И в то же время мне казалось, что этот срок невероятно мал для нас с Оксаной. Я обещал новую жизнь, обещал нас вместе двадцать четыре на семь, а сам… Она ведь права, я не дома. Меня нет. Подожди, любимая. Дай мне все решить, и будет. У нас с тобой столько всего будет, что ты будешь шататься от счастья. Мы ведь только начали. Вся жизнь впереди. И от мысли об этом сладко сосало под ложечкой.

Но все шло не так, я в какой-то момент что-то упустил, где-то наше счастье сломалось, дало трещину и начало обсыпаться зыбучим песком сквозь пальцы. Я хватался за нее, я скручивал вокруг нее колючую проволоку и приматывал ее к себе, исступленно врезался в ее тело, шептал ей о любви, заставлял забыть о всякой ерунде, которая лезла в ее голову. Она нужна мне сейчас рядом. Она мне нужна, чтобы пережить этот отрывок очередной вонючей ямы. Тыл. Мой надежный и непробиваемый. По крайней мере я так думал. Я был в этом уверен.

Пока она рядом, ничего ведь не страшно, да? Апокалипсис может настать, но она меня любит, и хер с ним с апокалипсисом. Но в этой жизни нельзя быть ни в чем уверенным. В этой жизни, мать вашу, на каждом углу может ждать бездна мрака и могила, в которую тебя закопают живьем. А я еще ненавидел себя за ложь, за то, что не могу пока сказать ей правду, но пока она в моих объятиях, я все равно живу, я дышу, я человек.

Пока мы есть друг у друга. А потом этот отрезок чертового дерьма закончится. У меня все под контролем. Каждый шаг и каждая секунда. Я знаю, с чего все начнется и чем закончится. Так мне казалось… Единственное, что я не мог держать в руках — это себя самого рядом с Оксаной. Мне всегда до жути было страшно ее потерять. Наверное, осталось осадком то самое ощущение, когда я понимал, что она не моя и никогда моей не станет. Я знал, что такое делить ее с другим, знал, что такое выцарапать ее с мясом для себя, пойти на все лишь бы моя, лишь бы со мной. Эта женщина может раздавить меня, размазать по стенке, она даже не представляет, насколько я в ее власти и на что готов ради нее и наших детей. С ней рядом стиралось прошлое, я становился другим. Я верил, что у нас может быть обычная жизнь, обычные и самые простые радости. Растворялся в ней, в наших детях. Мои мечты были мелкими, обыденными, скучными — отдых вместе, дурацкие ее фильмы вечером перед телевизором, барбекю на природе, и она… просто она рядом. И я их воплощал. Пусть нечасто. Пусть раз в месяц… Но, бл*дь, если ей надо больше, я дам. Только позже. Не сейчас. И эта тоска, эта боль в ее глазах. Как будто я… как будто я причинял ей страдания, а я понимал, что ни в чем не виноват и это драло душу. Мне хотелось ее трясти и орать ЧЕГО ТЫ ХОЧЕЬ, ТВОЮ МАТЬ?! Я становился бешеным и, если раньше она действовала на меня успокаивающе, то сейчас с каждым днем я будоражился все больше, я буквально ощущаю, как нагнетается между нами, как раскаляется воздух. Бывали мгновения, когда я хотел ее ударить. И не мог. За каждый упрек, за каждый этот взгляд, за каждый раз, когда хлопала перед моим носом дверью. Я не мог понять, какого хера происходит. Почему в ее глазах столько разочарования, боли, отчаяния.

Я брал себя в руки, я сдерживался, старался не сорваться. Как назло Воронов не выходил на связь. Ушел в подполье, а у меня в руках гребаные бумажки, на которые открывается охота. Плюнул, бросил все. Помчался к ней. Неделю держать ее в объятиях. Трахать до исступления, слушать ее крики, вдыхать запах, целовать губы. Слышать от нее, что любит. Выбивать любыми способами эти признания. Уверенность, которую она всегда мне давала. Сейчас я остро в ней нуждался, а Оксана как назло отдаляется все дальше и дальше.

Как будто чувствовала, что я что-то задумал и лгу ей, но ведь она ничего об этом не знала. О бумагах. Я был в этом уверен.

А потом все отошло на второй план. Она со мной. Целыми днями и ночами, и я начал забывать о проблемах. С ней рядом всегда так. Остальное теряет смысл. И шум, крики детей, их смех. И снова мы обычная семья. Счастливые, влюбленные, нам хорошо.

Я успел забыть, что, когда слишком хорошо, дальше будет очень больно. Так больно, что останется только пустить себе пулю в рот. Я открыл глаза и смотрел в потолок, пытаясь понять, как уснул в одежде. Почему в голове все шумит, как после алкоголя, а я ни черта не пил. Минуты на то, чтобы сообразить, резкое движение в сторону, в другую. Я один. Ее нет. Постель застелена. Дом остыл. Холод собачий. Позвал в темноту:

— Оксана!

А внутри уже расползается мерзлота, расползается вонючий, горький туман сомнений. Резко подорвался и уже громко:

— Оксана!

Но ее нет, и у меня отвратительное ощущение — ее нет дома. Вообще нет. Потому что внутри стало пусто и больно. Глупости. Сам себе под нос. Она просто спит у детей или сидит у мамы. Бред какой-то.

Прошел по дому, заглянул к детям и к спящей с Русей теще. Пусто. И мне становится все холоднее. Ощущение, как будто по стенам ползет мерзлота. И я еще сомневаюсь. Все еще брожу по дому, пытаясь найти какие-то объяснения, и даже набираю ее номер в надежде, что он зазвонит где-то дома, но нет. Гудки идут, а звонка нет. Может, на беззвучном? Вернулся в спальню, на каком-то автомате распахнул шкаф и застыл, чувствуя, как кровь застыла и перестала циркулировать. В шкафу нет ее вещей, и все внутренности отравило ядом. Дернулся всем телом, выскочил в кабинет, включил свет и тут же заметил бумаги на столе. Они лежали там, как…как приговор. Как нечто жуткое и смертельно опасное. Мерзостное и грязное. Взгляну и сдохну на месте.

Но нет, ни хренааа. Я не сдох. Я стоял перед столом и раскалывался на куски, покрываясь изнутри нарывами, язвами, коростами, содранными до крови и обнажившими кровоточащие дыры. Что это? Подделка? Фотошоп? Чья-то еб***ая шутка?

Я не смотрю на эти снимки. Я в них не верю. Для меня это подделка. Ее выкрали, наделали всей этой дряни, повторили трюк с Дариной. Ни хера у них не выйдет. Пока сам не увижу… пока сам не дотронусь до смрада измены, не поверю.

Но я уже отравлен, я уже под каменным прессом, и меня шатает от боли, от желчи подозрений, от ощущения, что здесь все не так… здесь гребаная правда. И я ее видел, только отказывался даже допустить такую мысль.

Взял лист бумаги и, прочитав первые две строчки, сдавил сучью бумажку в ладони так, что от боли в суставах потемнело перед глазами.

«Я ушла от тебя, Руслан. Прости, но я люблю другого мужчину. Не ищи меня. Я потом сама свяжусь с тобой насчет детей. Дай мне быть счастливой без тебя».

Взял один из снимков. Это не просто удар — это, бл*дь, смертная казнь с пытками. Только что мне выдрали ногти ржавыми плоскогубцами. Я замерзал. Дикий и невыносимый холод сковывает изнутри. Она только что призналась мне, что предала меня… что изменила мне. Я долбаный. Конченый рогоносец, который в упор не видел очевидного. Глядя на одну из фоток, я уже точно знал, что убью его. Никакого счастья не будет, Оксана. Будет боль. Много боли. И мне, и тебе.

Я металась по квартире, как загнанный в клетку зверь. Нет, меня не заперли, и я не испугалась слов Руслана, но каждый раз, когда подходила к двери в твердой решимости уйти, протягивала руку, чтобы открыть её, и не могла. Сделать тот самый шаг в никуда за порог дома, а на самом деле — за порог наших отношений и нашей любви. Поставить окончательную жирную точку на всем. Когда еще какая-то тоненькая ниточка держит рядом с ним, тонкая и очень хрупкая, и когда понимаешь, что она последнее, что осталось от всего, что держало вас вместе, вдруг становится страшно.

Он вернулся вчера вечером. Руслан просто демонстративно пробыл дома до самого утра. С кем-то разговаривал, потом смотрел телевизор. Я приготовила ужин, но с ним вместе за стол не села.

За весь вечер он сказал мне всего одну фразу, когда зашел ко мне на балкон, пока я курила и пила очередную чашку кофе, глядя на облетающие с деревьев листья.

— Запомни, у меня ничего с ней нет и не было. Это формальность, которую я очень скоро решу. Я даже не живу с ней в одной квартире и не вижу ее месяцами. Просто подумай об этом, Оксана.

Молчание дается труднее всего, особенно когда хочется кричать, говорят, это самое сильное психологическое насилие, а я бы назвала это высшей точкой мазохизма, потому что мне хотелось бить посуду, вопить, выгнать его к чертям, а я молчала. Как все просто. Он все решит, а я должна ждать, когда он это сделает. Мне казалось, если я заговорю — это будет конец, и я скажу необратимые вещи. Видимо, сейчас я еще не была готова их произнести. Я все еще была готова ему поверить. Может, все именно так, как он говорит… Может, все же стоит дать нам шанс и посмотреть, как он поступит.

Весь день я мерила шагами квартиру, пока наконец-то не решила дать ему немного времени. Подождать, что будет дальше. Успокоиться и позволить Руслану доказать мне, что он не лжет. Я вернулась в гостиную и села на диван, закурила, глядя в одну точку. В сумочке завибрировал сотовый, и я автоматически потянулась за ним. На дисплее незнакомый номер — ответила.

— Ксюш?

На мгновение замерла… не веря собственным ушам.

— Это Сергей.

Конечно, я его узнала. Не могла не узнать, ведь как-никак слышала этот голос семнадцать лет подряд каждый день.

— Я узнала. Привет.

— Привет.

Повисла пауза. Мы очень давно не общались, и долгое время он мне и не звонил. Не требовал встреч с Ваней. Я помню, как пыталась дозвониться на его старый номер, но тот оказался отключенным. Потом и у меня самой сменились все номера. Руслан часто менял симки, как и сами аппараты.

— Как ты узнал мой номер, Сергей?

— Хотел узнать и узнал.

Я усмехнулась. Вот уж действительно, когда мой бывший муж чего-то хочет — он этого добьется. Проблемой нашего брака было то, что он уже давно и ничего не хотел, хотела только я, а для совместной жизни это ничтожно мало. Как игра в одни ворота. Как интересно… а ведь я до сих пор его обвиняю. Вот так, с разбегу. Словно тут же при воспоминании о нем ищу себе оправдания и конечно же нахожу.

— Почему вдруг сейчас, а не полгода назад?

— Потому что сейчас я уже намного больше похож на человека, Оксана.

Внутри что-то дернулось, похожее на жалость. Не так-то просто стать равнодушной к тому, о ком заботилась сама столько лет. И я прекрасно поняла, что он имел в виду, чтобы не переспрашивать почему.

— Ваня еще помнит меня?

Медленно выдохнула, и как всегда болезненный момент. Да, Ваня его помнил. Это поначалу мне наивно казалось, что он примет свою новую жизнь, что привыкнет к Руслану и забудет о Сергее. Не то, что я этого хотела, но кто пережил развод, и чей бывший муж не стремится к общению со своим ребенком, а он вел себя именно так, поймут меня. Но для ребенка ничтожно мало просто играть с новым мужчиной мамы в футбол, покупать дорогие игрушки, чтобы он начал считать его отцом.

Ваня все чаще и чаще спрашивал о Сергее, скучал, с какой-то маниакальностью прятал все те вещи, которые подарил ему папа. Он страдал, а я страдала вместе с ним. И прекрасно понимала, что как бы Руслан ни старался, он не заменит Ване отца.

— Конечно, помнит, Серёжа. Помнит, несмотря на то, что ты решил не вспоминать о нем почти год, хотя я не ограничивала тебя в общении, и мы решили, что ты будешь забирать его к себе раз в месяц на неделю. Но ты так ни разу и не позвонил.

Сергей тяжело вздохнул, и я услышала, как он чиркнул зажигалкой. Вдруг так отчётливо увидела его самого с сотовым в руках на балконе, как он слегка прищурился от того, что дым попал в глаза. Раньше я могла отобрать у него сигарету и выкинуть, а потом дразнить, что у него нет силы воли бросить.

Были времена беззаботности… они потом исчезли в пелерине повседневности моей ненависти ко всему, что касалось Сергея. Потом меня раздражало буквально всё.

— Я не хотел, чтобы он видел меня таким, — Сергей выдернул меня из воспоминаний.

— А что изменилось сейчас?

— Многое изменилось. Мы можем встретиться?

— С Ваней? Конечно. Ну, не в ближайшие пару недель, но да. Вы можете встретиться, когда у него начнутся каникулы.

— С тобой, Оксана. Я знаю, что ты приехала.

Нахмурилась, чувствуя, как упускаю что-то важное. Например, то, как он может об этом знать, если я никому не говорила и никому не звонила.

— Откуда ты знаешь?

— Я же говорю — очень многое изменилось. Нам надо поговорить, Оксана, и не по телефону.

Я подумала о том, что пригласить его сюда будет безумной идеей. Значит, можно встретится где-нибудь на нейтральной территории. Я же в конце концов не под арестом.

— Давай встретимся. Скажи где — я приеду.

— Зачем придумывать разные места — давай, на нашем месте. Помнишь его?

Я на секунду отчетливо увидела то самое кафе, где мы с мужем в наши лучшие времена так любили перекусить и просто посидеть вместе. Ностальгия. Даже несмотря на то, что все уже кончено.

— Конечно, помню. Давай там. Во сколько?

— Через час сможешь?

— Да. Смогу.

Я отключила звонок и долго думала, сохранить ли номер в памяти телефона, но так и не сохранила.

Через полчаса я уже сидела в такси и искренне надеялась, что шестерки Руслана не едут за мной по пятам. А в принципе, даже если и едут…Я имею право видеться с отцом моего ребенка. Мне нечего скрывать. Пусть знает об этом. Я с некоторых пор тоже много чего знаю.

За весь этот год я почти не задумывалась о том, что происходит с Сергеем. Я словно кинулась в омут с головой, полностью погруженная в новые чувства, в нового мужчину, которого жаждала всем сердцем. И вдруг сейчас с удивлением поняла, что Сергей мне не безразличен. Вот именно сейчас более трезвым взглядом на все, без сумасшедших эмоций, когда он мешал мне быть с Русланом. Когда являлся серьезным препятствием и раздражителем. Услышала его голос и поняла, что какая-то часть сердца все равно ностальгирует. Что я даже соскучилась по нему и хочу увидеть, что мне не все равно, что с ним, как он живет и как устроился.

И в глубине души даже стало странно, что он уже чужой, что я прожила с человеком семнадцать лет, и вдруг он совершенно больше не связан со мной.

Человек, с которым спала в одной постели, ела вместе на кухне, покупала в наш дом еду. Мы больше не семья, он больше не мой муж. Он мне никто. За эти два года я почти не думала об этом, возможно, потому что не видела и не слышала. Люди не любят чувствовать себя виноватыми. Им это мешает жить, спать, есть. Чувство вины очень тягостное и тяжелое, иногда и вовсе неподъемное. И если раньше я всячески искала себе кучу оправданий, искала в нем кучу всяких изъянов, то сейчас я уже прекрасно понимала, что и сама виновата. Очень сильно виновата перед ним… и все же всегда продолжала себя оправдывать.

Я вышла из такси, оглядываясь по сторонам в поисках бывшего мужа, и когда заметила, не поверила, что это он. Сергей сильно изменился. Словно я вижу кого-то очень сильно похожего, но не его самого. В модном коротком пальто с высоко поднятым воротником, фирменных брюках и туфлях от известного брэнда.

Но больше всего поразил он сам, словно вдруг из того невзрачного, серого человечка, который таскался по выходным на рыбалку в старой куртке и стоптанных кроссовках, а по вечерам ходил по дому в семейных трусах, он превратился в стильного мужчину. И я была рада видеть его именно таким, ведь мое воображение рисовало мне его опустившимся, спивающимся, заросшим и в очередной раз забывшим сходить в парикмахерскую. Где-то в глубине души стало обидно, что когда мы были вместе, таких метаморфоз не происходило. От этого Сергея пахло дорогим парфюмом, и его новая прическа очень ему шла. Я посмотрела ему в глаза и снова почувствовала вот это самое в груди — ёк. Глаза такие родные. В уголках морщинки знакомые, и на лбу шрам еще с юности. Только в нем появилась какая-то холодность, ощутимая почти физически. Наверное, так и должно быть. Мы ведь теперь совершенно чужие, несмотря на общие воспоминания и общего ребенка. Он больше не должен казаться мне близким и понятным.

— Развод тебе к лицу, — улыбнулась я, но Сергей не улыбнулся.

— Тебе тоже, — серьёзно сказал он, — ну что, идем?

Я кивнула и вдруг поймала себя на совершенно идиотской мысли, что чуть не взяла его под руку, как когда-то. Поистине, человек соткан из условных рефлексов и еще долго помнит то, к чему привыкал годами. Оказывается, нам далеко не всегда трудно отказаться от самого человека, нам трудно отказаться и от того мира, который он создает вокруг нас. От вибрации его голоса, от слов, которые он говорит почти каждый день, и мы со временем понимаем, что тоже ими заразились, от наших общих воспоминаний. От того, что мы создавали вместе. Я отказалась и теперь понимала, что в какой-то мере скучаю по всему этому. Наверное, это ненормально, но да, скучаю. Это все равно что приехать в район, в котором жили в детстве, и пройтись по знакомым улицам, даже если уже твердо не намерен там жить… а ведь всегда пульсирует мысль, что именно там было когда-то хорошо или пусть даже и не было, но все равно тянет.

Мы зашли в скромное кафе, и я не сдержала улыбки — как здесь все изменилось и в тоже время осталось прежним, и мы сели за тот же столик, что и много лет назад.

— Мы последний раз были здесь еще до рождения Вани, — тихо сказала я и подумала о том, что потом он больше не находил на это ни времени, ни денег. И вдруг спросила саму себя: «А Руслан находит?». Сейчас, спустя два года все так, как и было вначале? И не захотела себе ответить. Нам не всегда нравятся те ответы, что мы даем про себя на свои же вопросы, а ведь иногда они самые правдивые.

Сергей помог мне снять пальто, повесил на спинку стула и сел напротив. На какие-то минуты повисла пауза, и когда к нам подошел официант, я все еще рассматривала его и не понимала, почему раньше он казался мне таким в доску простым, а теперь почему-то кажется, будто я и не знала его никогда. Или я в совместной жизни привыкла видеть его в целом, не замечать мелочей. Я где-то читала, что, когда мы видим каждый день одну и туже картинку, наш мозг запоминает ее, и в следующий раз он не прикладывает усилий, чтобы рассмотреть — он выдает старую. И так снова и снова. Например, я забыла, что у него очень глубокий взгляд, и что ему всегда шла легкая щетина, забыла, что мне нравилась горбинка на носу и густые волосы, которые он раньше либо очень коротко стриг, либо забывал о парикмахерской совершенно, но ведь были времена, когда мне нравилось в нем все.

— Ну как ты? Где сейчас? — спросила я, обнимая пальцами чашку кофе, согревая руки.

— Устроился в компанию Лешакова Дмитрия Олеговича.

Я резко вскинула голову и встретилась с ним взглядом — ожидает реакции.

— Да, того самого, на чьей дочери женат твой Руслан.

Взгляд Сергея остался непроницаемым, а я почувствовала, как от напряжения вдруг затекла спина. Только суметь скрыть это напряжение от него. Впрочем, он никогда не умел меня чувствовать, вряд ли почувствует и сейчас. Как быстро начал разговор. Отрезвил от воспоминаний и вернул в реальность, где я променяла семью на человека, который два года водил меня за нос. Показывает мне, что знает об этом.

— И как на новом рабочем месте?

Всем своим видом давая понять, что его осведомленность не сбивает меня с толку, и я сама прекрасно обо всем знаю.

— Ты мне лучше скажи — оно стоило того, Оксана? Разбить нашу семью, чтобы даже не построить новую? — откинулся на спинку стула и постучал зажигалкой по столешнице, поворачивая ее в пальцах — обручальное кольцо так и не снял.

— Так, значит, вот о чем мы должны поговорить? Если так, то я не намерена это обсуждать с тобой. Я осведомлена обо всем, что касается Руслана, и как-нибудь сама разберусь в своей личной жизни.

— Ты до сих пор в ней не разобралась, Оксана. А твоя жизнь касается и меня, потому что у нас сын и твой…, - он подыскивал нужное слово намеренно долго, чтобы унизить, а я понимала, что таки да, таки я его не знаю. Не знаю Сергея таким. Он раньше не был способен ударить побольнее.

— Руслан ставит под угрозу не только свою собственную жизнь, но и жизнь нашего сына тоже, а это уже касается и меня.

Я медленно сделала глоток из чашки.

— И что? Если ты думаешь, что сообщил мне какую-то особо секретную информацию — то ты ошибаешься, Сергей. Когда я уезжала в Валенсию, ты дал на это согласие и отпустил со мной Ваню.

— Я думал, ты будешь счастлива! Я думал, Оксана, что ты побудешь там одна и вернешься. И никто тогда не знал, что твой… Что Он жив.

— Теперь довольно поздно думать об этом, ты не находишь? Мы все решим. Все проблемы. И я не хочу обсуждать Руслана с тобой. Я вообще не понимаю, что ты хочешь мне этим сказать.

— Конечно… не хочешь. Ведь так больно разочаровываться в ком-то, кому всецело доверял, а оказалось, что тебе просто долгое время лгали. Я прекрасно тебя понимаю.

Я отвернулась к окну и смотрела, как по лужам моросит мелкий дождь. Ударил снова. Метко. Прав. Заслужила.

— Ты в курсе всех дел Руслана? Знаешь, что вообще происходит?

Я уверенно посмотрела Сергею в глаза:

— Конечно.

— В таком случае ты должна знать, что его компания на грани банкротства, что отец оставил массу долгов после себя, и эти кредиты выбивают из Руслана и скоро начнут требовать иными методами.

— Я думаю, он справится с любой проблемой, — уверенно ответила я, потому что именно в этом действительно не сомневалась.

— Не уверен.

— Зачем ты меня позвал? Рассказать о том, что ты все знаешь? Молодец. Я восхищена твоей осведомленностью. Или затем, чтобы принизить меня? Так это не так просто сделать. Я знаю обо всем, что касается Руслана, и что бы он ни сделал — это на наше с детьми благо.

— Ты сама-то себе веришь? Такая взрослая и такая наивная. Я бы все же несколько раз подумал, прежде чем доверять человеку, который спит с тобой, а на людях появляется с совершенно другой женщиной, а тебя скрывает от всех. Но это твой выбор.

— Например, где появляется? — спросила я и отодвинула от себя чашку.

— Например, на банкете в честь немецких предпринимателей, которые приехали заключить с ним сделку. Ведь он должен быть там со своей парой, но это явно не ты, Оксана! Я так понимаю, что об этом ты не знала.

— Знала, — эхом повторила я, а сердце ухнуло вниз.

— Значит, знала и о том, что если они заключат договор, то им обоим придется уехать на время в Германию?

Я вдруг резко посмотрела на Сергея.

— К чему все это? Унизить Руслана в моих глазах, очернить, посеять сомнения? Зависть и ревность?

— Сомнения? Шутишь? Конечно, никаких сомнений — ты безумно любима женатым мужиком, и ему хватает бабла содержать вас обеих. Считай это чем хочешь, но он воспитывает моего сына как ни крути… а Ваня знает, что у Руслана другая женщина?

Я вскочила со стула и принялась лихорадочно надевать пальто.

— Я больше не намерена говорить об этом.

Но Сергей вдруг схватил меня за руку и сильно сжал.

— Оксана, я не для этого тебя позвал. Это скорее отголоски эмоций. Я просто хочу, чтоб ты знала — Руслан не говорит тебе всей правды, и вам угрожает опасность. Понимаешь? Не только ему, а вам всем!

Можно подумать, я этого не знаю. Знаю. Отлично знаю, и не надо бить меня этим снова и снова.

— Сергей, что ты хочешь от меня услышать?

Он усмехнулся вдруг совсем иначе, с какой-то горечью.

— То, что я хочу услышать, ты мне уже никогда не скажешь. Я просто хочу, чтобы ты очнулась немного от своего помутнения рассудка и поняла, что мир не вертится вокруг твоей страсти, чтобы подумала и о сыне. О дочери своей.

— Бессмысленный разговор, Сергей.

— Вижу, что бессмысленный, Оксана. Просто, когда он обретет для тебя смысл, может быть уже поздно.

— Я позвоню тебе сама, когда буду в Валенсии, и дам тебе поговорить с Ваней. Рада была увидеть тебя снова, Сергей.

Вышла из кафе и направилась к такси, стоящим в ряд вдоль тротуара.

ГЛАВА 10

Я должна была увидеть это своими глазами, увидеть, чтобы принять то самое окончательное решение, после которого уже ничего не станет прежним. Дойти до той точки невозврата, где сама себе смогу сказать — ХВАТИТ. Наигралась в любовь, в криминал, в великую страсть. И дело не в ревности, нет. Она второстепенна. Я бы ревновала его к любой женщине, которая строит ему глазки. Ревность, как и любовь, имеет самые разные оттенки. Этот оттенок грязный, отдающий гнилью, замешанный на лжи, на предательстве, на маскараде и попытках сделать из меня идиотку. Я не маленькая девочка, не взбалмошный подросток с чувством вселенского максимализма. Нет. Я бы на многое могла закрыть глаза в силу возраста и опыта, я бы даже могла простить мелкую интрижку. Как бы это унизительно ни звучало, но с возрастом становишься умнее, терпимее, думаешь не только о собственной гордыне. Есть и иные ценности. И я думала об этом все время. Я копалась в себе. Только понимала, что это не просто интрижка и это даже не измена — это долговременная непрекращающаяся ложь. В глаза. Цинично. Другой мир, другая жизнь, друзья, партнеры. Никто не знает о моем существовании, о том, что у него есть дочь. Я — это какой-то маленький мирок, спрятанный от всех, то ли потому что стыдно, то ли потому что настолько несущественно для самого Царева Руслана. Не престижно, не модно. Лариса Лешакова с внешностью модели, с богатым папой, связями намного выгодней смотрится с молодым бизнесменом, чем тетка под сорок, полностью от него зависящая. Но зачем-то я ведь ему нужна. И он продолжает мне лгать — вот от чего больно. Как смотреть на него теперь? Как верить словам? Если каждое вызывает сомнение. Если хочется проверить, если больше не можешь положиться на человека. Вот, что страшно. Можно простить все… Но как дальше жить с этим? Я не уверена, что смогу. Эта жизнь превратится в ад, в вечное недоверие, проверку телефонных звонков, переписок, подозрения, если задержался на час. Так можно сойти с ума.

Вот чего я не хотела бы себе и нам. И если трезво смотреть со стороны — это и есть конец. Не злость, не обида, не ревность — а потеря доверия.

Я приехала на квартиру и сбросила все вещи возле порога, так и пошла голая в комнату — распахнула шкаф. На последнее свидание обычно надевают все самое красивое, и я выбрала то платье, которое Руслан любил больше всего, которое выбирал для меня в Валенсии, когда мы отмечали наши совместные два года. Темно-бордовое, до колен, с откровенными разрезами по бокам и полностью открытым верхом. Без единого украшения или рисунка прямое и строгое, но оно и само по себе было слишком роскошным, чтобы чем-то его украшать. Распустила волосы, накрасилась и долго смотрела на свое отражение, понимая, что внутри зарождается мерзкий страх разочароваться окончательно, появляется желание спрятаться, укрыться, не знать, и я начинаю себя ненавидеть за него, презирать. Если я способна закрыть глаза сейчас, то потом мне придется их закрывать всегда и на все. Лучше остаться одной, чем ненавидеть и себя, и его.

Решительно взяла сотовый и набрала одного из ребят Руслана, готовая к тому, что, скорее всего, ничего не выйдет и придется искать другие способы узнать, где проходит этот проклятый банкет, но мне повезло. Иногда, когда ты всеми силами хочешь, чтобы хоть что-то тебя остановило, то словно вопреки всему у тебя получается все с первого раза, и тебя несет в самую пропасть без единого препятствия. Мне и адрес назвали, и предложили подвезти, а я даже и не отказалась, мне было наплевать, что скорее всего этот дурачок получит от Руслана по голове, а, возможно, и вовсе не досчитается зубов. Какая мне разница. Я уже не могла свернуть — мне нужно было увидеть. Я была просто обязана решить для себя.

Артём приехал за мной через десять минут, и пока я ждала внизу, а потом и ехала по улицам города, я снова и снова прокручивала в голове слова Сергея и понимала, что всё это время никогда не задумывалась о том, что бросила на алтарь этой любви буквально всё. Свою прошлую жизнь, стабильность, благополучие Вани, карьеру. Неужели напрасно? Неужели меня так виртуозно обманывали и пользовались мною, как вещью, как удобной и всепрощающей идиоткой, готовой закрывать глаза на его отъезды, на ложь, на постоянное отсутствие и наивно верившей, что она единственная.

Артём припарковался у огромного банкетного зала с зеркальными окнами, роскошным центральным входом, возле которого кишели репортеры. Я вышла из автомобиля и, медленно выдохнув, поднялась по лестнице, мысленно надеясь, что у меня не попросят приглашение. Конечно же, напрасно — у каждого из гостей в руках была золотистая именная карточка, и я замялась у резных поручней, беспомощно оглядываясь по сторонам, пока вдруг меня не взяли под руку.

— Я знал, что ты захочешь проверить. Могу провести.

Медленно подняла глаза на Сергея. При полном параде. Снова не похож на себя. Словно вижу его впервые. Только нет больше мыслей о том, что мог и раньше так. Они испарились. Сейчас мне было не до этого — не до оценки того, как выглядит бывший муж. Я думала лишь о том, что через какие-то считанные минуты я буду собирать себя по кусочкам.

— Конечно, знал. Для этого и рассказал. Удивляешь меня — никогда не думала, что ты умеешь продумывать шаги наперед.

— Я и сам не думал. Оказывается, я много чего умею, Оксана. Ну, так как? Идем? Или побоишься? Устроит дома скандал? Теперь он приревнует ко мне?

Бросил мне вызов. Бояться? Нет, мне уже нечего бояться. Кажется, весь страх остался за порогом нашей квартиры, когда я вышла в твердой решимости рвать все с мясом или поверить, и успокоиться, наконец-то. А еще вот это — пусть увидит с Сергеем. Пусть поймет, как это больно знать, что тебя променяли на другого.

— Идём, — он подставил локоть, и я оперлась на него, поднимаясь по ступеням.

Когда вошли в залу, наполненную людьми, я убрала руку и поблагодарила Сергея.

— Когда достаточно убедишься — набери меня, я отвезу тебя домой.

— Я сама доеду, Сережа. Спасибо за беспокойство и спасибо, что провел.

Усмехнулся, пригладил волосы:

— Не стоит благодарности. Я же знал, что ты приедешь.

И ушел в глубь залы, оставив меня одну. Я недолго искала Руслана взглядом — он был слишком заметным среди толпы хозяев вечера. Слишком заметным всегда, притягивающим взгляды, внимание женщин. В элегантном костюме с расстегнутым темно-синим пиджаком и небрежно распахнутым воротом голубой рубашки. С этим беспорядком на голове и слегка поднятыми к локтям рукавами пиджака, так что видны его татуировки, уползающие под манжеты рубашки. Сильные руки, которые завораживают мужественностью. Развязный, наглый, отрицающий все правила и дресс-код любого заведения. Именно живой, по сравнению с другими гостями, закупоренными в чуть ли не смокинги и бабочки. Лариса держала его под руку и о чем-то мило говорила с гостями, а он, чуть нахмурившись, слушал, что ему рассказывает, по-видимому, тесть. Все это время Лариса висела на Русе, как на вешалке. Льнула, что-то шептала на ухо, снимала воображаемые пылинки с пиджака. Их фотографировали, а она позировала, такая счастливая, что мне хотелось подойти и плюнуть ей в лицо. И когда Руслан поцеловал её в губы, я слегка пошатнулась, чувствуя, как пересохло в горле. Я не слышала поздравлений, которые произносили в микрофон, я даже вообще не поняла, в честь чего затеяли этот банкет, просто с каждой секундой осознавала, что точка невозврата все же пройдена. Я в эпицентре этой точки с обратным отсчетом в висках. Пока не выстрелило адреналином прямо в сердце — Сергей не обманул, один из немцев сказал о своем приглашении для супругов в Германию, где он с удовольствием примет их у себя дома, и они вместе перережут красную ленточку в новом филиале концерна. Лариса пищала и хлопала в ладоши, целуя Руслана в щеку, а он прижимал ее к себе и улыбался. Интересно, он рассчитывал отправить меня в Валенсию, а потом из Германии звонить и говорить, что решает свои проблемы и скоро будет дома, пока эта сука делает ему минет в роскошном особняке этого лощенного немца, который лыбится во все свои тридцать шесть?

— Хочешь, познакомлю со всей компанией, а Оксана? Или все же домой? Да так, чтоб никто не заметил?

Не обернулась, сжимая руки в кулаки и продолжая смотреть, как Лариса поправляет лямки серебристого платья и что-то шепчет Руслану на ухо.

— Познакомь, — неожиданно для себя, впиваясь ногтями в ладонь. Пусть познакомит, хочу посмотреть ему в глаза, когда поймет, что я все знаю. Знаю, как водит меня за нос. «Я нигде с ней не бываю. Я месяцами ее не вижу.»

А сам от меня к ней, а от нее ко мне.

— Обязательно, вот перестанешь дрожать от злости, и познакомлю. А пока выпей шампанского и расслабься.

Я повернулась к Сергею в надежде увидеть триумфальную улыбку, но он не улыбался, а внимательно смотрел мне в глаза. И мне стыдно. Нет, не потому что так поступила с ним, а потому что он последний, кто должен был наблюдать все это.

— Наслаждаешься?

— Чем? Тем, как разбиваются твои иллюзии? Нет. Мне это ничего не даст. Сожалею.

— Не смей меня жалеть, — сказала и самой стало противно.

— Мне не тебя жаль. Мне жаль, что ВОТ ЭТО испортило нам жизнь. Обоим.

Протянул мне бокал.

— Жизнь нам испортило не ВОТ ЭТО, а отсутствие той самой жизни в принципе. Сила инерции иссякла, и толкать стало некому: я больше не хотела, а ты вообще покорился силе притяжения дивана и рыболовной сижи. Кстати, как рыбалка? Друзья?

Стиснул челюсти, а я снова посмотрела на Руслана с Ларисой, а перед глазами она в его объятиях, в постели, на столе, на полу извивается под ним, запрокинув голову, и у меня в груди дерет с такой силой, что хочется заорать.

— Ты тоже умеешь больно ударить, Оксана.

— Видишь, иногда все же полезно изучать не телевизор и газету, а свою женщину. Чтоб знать все, на что она способна, — то ли ему сказала, то ли Руслану. Потому что все еще смотрела на них с Ларисой.

— Если бы она не строила из себя ханжу и не симулировала оргазмы, то была бы интереснее телевизора и газеты.

Я усмехнулась и посмотрела ему в лицо. Это упреки? Сейчас? Когда смысл в этом равен нулю?

— Надо было стараться лучше, чтоб не симулировала. Хватит. Это уже давно не имеет никакого значения — ни мои оргазмы, ни твой телевизор, ни твоя рыбалка и друзья. Мне это не интересно больше, Сережа. И изменить ничего нельзя, да и не надо. Так что не маши кулаками вхолостую. А давай, знакомь, раз предложил. Ты ж все это предвидел. Доиграй свою партию до конца.

Меня слегка потряхивало, и я буквально вцепилась в руку Сергея, когда он провел меня к хозяевам банкета. Нас не сразу заметили — Лешаков был увлечен беседой с немцами, а Руслан смотрел в глубь залы, потягивая то ли виски, то ли коньяк. Правда, Лариса сразу отсканировала меня с ног до головы, и я не сомневалась, что она меня узнала, потому что побледнела и сжала челюсти. Значит, все же ей обо мне известно так же, как и мне о ней. Но даже это не утешает, а наоборот, заставляет внутренне сжаться от ярости.

Первым нас заметил тесть Руслана и буквально расплылся в улыбке. Мерзкий тип. Иногда лицемеров видно за версту, особенно по глазам — маска улыбается, а глаза нет, они либо равнодушны, либо полны ненависти.

— Ого, какие гости! Сергей, да ты не один! Я думал, не придёшь. Ты ж сказал: дела, работа.

— Ну, какие дела, когда само начальство зовет на банкет. Грех отказываться. Да и женщина согласилась со мной пойти, а в приглашении имелась такая опция, Дмитрий Олегович.

— И я рад, что она имелась. Познакомь нас со спутницей. Что за необычайно красивую незнакомку ты привел с собой сегодня? А говорил, что затворник, и это не по твоей части… Кто же она, таинственная женщина Сергея Новикова?

— Это моя… моя жена — Оксана.

Я замерла и словно полетела в пропасть от неожиданности. Сергей это сделал либо намеренно, либо по привычке, но я действительно не ожидала, что он так скажет. Знаю, что Руслан обернулся резко, но мне показалось, это было настолько медленно, что каждая доля секунды выбивала из меня дыхание.

Когда его взгляд остановился на мне, в его руке треснул бокал. Тут же подлетел официант, закудахтала Лариса, а он оттолкнул официанта с салфеткой и сбросил руку Ларисы, продолжая сверлить меня взглядом, и я видела, как его глаза наливаются кровью. Слегка склонила голову и улыбнулась, чуть прищурившись.

Не нравится? А мне по фиг, что тебе не нравится. Мне тоже много чего не нравилось. И я больше не собираюсь считаться с тобой, как и ты со мной! И какая-то часть меня понимала, что все же не стоило этого делать… Та самая, которая все же его знала… та самая, которая, как дьявол, толкала меня именно на этот поступок. Из ярости и отчаяния.

— А я вижу, вы знакомы? — пропел Лешаков, — когда ты уже успел познакомить свою жену с Русланом и Ларисой?

— Еще как знакомы, — Руслан вдруг схватил меня под руку и потащил к выходу на лестницу, — пошли, поближе познакомимся, ЕГО жена Оксана.

— Руслааан! — писклявый голос Ларисы вслед и удивленное хмыканье Лешакова.

Этого не предвидела даже я. Что угодно, но только не то, что вот так, при всех, при Ларисе своей и тесте, при всех этих журналистах и репортерах. Я попыталась вырваться, но он сжал пальцы сильнее. Вытащил меня в коридор и толкнул к стене с такой силой, что я ударилась головой и тихо всхлипнула. Руслан тут же впечатал кулаком возле моего лица так, что слегка осыпалась краска со стены, а у меня потемнело перед глазами.

— Это что? Это гребаная месть? Что это за херня, мать твою?

— Это то, что я не идиотка и все знаю! Это то, что я хотела, чтобы и ты понял — я все знаю! Не надо делать из меня дуру!

— А ты и есть дура!

Хотела вырваться, но Руслан сильно тряхнул меня за плечи, впечатывая обратно:

— Стой на месте! Ты когда с ним успела, а? Вчера? Позавчера? Вот зачем приезд и игра в «не верю», да? Все до банального просто? К нему приехала?

— А ты с ней когда? До меня или после? А может в промежутках?

— Да насрать, когда, если ты уже успела настолько пообщаться, что он тебя по банкетам таскает!

Я выдохнула, понимая, что еще никогда не видела его в такой ярости. Точнее видела, но не по отношению ко мне. Он словно слетел с тормозов, и у меня запульсировало в висках «бешеный»… Он же бешеный и на моих глазах человека расстрелял. Я на секунду забыла, кто такой Руслан Царев.

— Лучшая защита — нападение? — я уперлась руками ему в плечи, — когда ты собирался сказать о Германии? Что еще за лапшу ты собирался навешать мне на уши? Убери руки, Руслан, это конец.

— Нееет. Это начало! Конец будет, когда я решу, что это конец!

— Не решишь, потому что я уже все решила. Ухожу от тебя. Понятно? Я ухожу от тебя! Именно поэтому я позволила себе…

Он не дал мне договорить, а влепил пощечину с такой силой, что голова склонилась к плечу.

— Позволила, да? Уже позволила? Когда успела только? У меня в квартире? Или к нему сгоняла?

От неожиданности из глаз брызнули слезы, и я зажала щеку ладонью. Во рту появился солоноватый привкус крови.

— Не трогай её!

Голос Сергея словно вырванная чека из гранаты, и я уже вижу, как Рус развернулся со сжатыми кулаками, продолжая одной рукой вдавливать меня в стену.

— Исчезни! Пошел на хрен отсюда! Закрой дверь с той стороны!

Снова повернулся ко мне, и я понимаю, что он не в себе, потому что с такой силой сжимает челюсти, что я слышу скрежет его зубов.

— Позволила, пока я вытаскиваю нас из дерьма? Позволила, пока я себе не позволял на хрен насильно вытолкать тебя в Валенсию? Пока я не позволял себе с тобой обращаться, как с надоедливой, ревнивой дурой, которой ты вдруг стала?

— Оставь ее в покое, сопляк!

Руслан даже не повернулся к Сергею, только повел плечом, показывая раздражение, но я инстинктивно чувствовала, что еще одно слово от Сергея, и Руслан переключится на него.

— Сергей, уходи. Мы сами разберемся. Уходи, пожалуйста! — крикнула я, глядя в глаза Руслану.

— Ну что, увидела? Убедилась? Что теперь? К нему, да? Прости, любимый, я виновата, прими меня назад, я больше не буду ни с кем трахаться? Натрахалась? Насосалась и домой к лоху своему?

Снова удар у моего лица, а я зажмурилась, чувствуя, как трясет всю от ужаса и от понимания, что — да, не знаю его, не знаю, на что способен в ярости, а он словно на какой-то грани и вот-вот сорвется.

— Отвали от нее!

Сергей, видимо, схватил Руслана за плечо, но тот обернулся и первым же ударом опрокинул соперника на колени. Я смотрела расширенными глазами, как они дерутся, а точнее, как Руслан бьет Сергея в живот и головой о стену. Без остановки, как на одной ноте. Секунда — удар. Стало страшно. Бросилась к Руслану, пытаясь оттащить.

— Не надо! Не надо, Руслан. Он просто провел меня в зал! Прекрати! Не трогай! Ты убьешь его!

Он обернулся и посмотрел на меня сумасшедшим взглядом, отшвырнул Сергея к лестнице.

— Убью, но не его, а тебя.

Выбежали люди, ошарашенные немцы, администрация банкетного зала. Я всхлипнула, прижимая руку к горящей щеке и глядя, как Сергей поднимается с колен, сплевывая кровь. Руслан схватил меня за локоть и потащил за собой по лестнице.

— Не прикасайся ко мне! Ты ненормальный! Я не пойду с тобой никуда! Я поеду в гостиницу. Я не хочу идти с тобой сейчас!

— Мне по хрен, чего ты хочешь! Пошла в машину! Хотела сюда приехать? Теперь расхлебывай!

Я слышала, как вслед нам щелкают фотокамеры, как перешептываются люди, как кто-то просит вызвать скорую Сергею.

ГЛАВА 11

Он молчал всю дорогу, только скорость набрал дикую и музыку во всю мощь, так что уши закладывало. Я смотрела на его профиль, на сжатые челюсти, а перед глазами Руслан два года назад, тоже вот так за рулем… Рассказывает про тигра на запястье. И не знаю, когда ближе был ко мне — тогда или сейчас. Вижу, как нервничает, как руль сильно сжимает, а мне плакать хочется, что все вот так, что не могу принять, не могу понять и уже где-то там в глубине чувствую, что мы ломаемся в этот момент, а остановить процесс уже не могу.

К дому подкатил, скрипя покрышками припарковался. Смотрит в лобовое стекло, играя желваками, потом ко мне повернулся. Думала скажет что-то, но нет, дернул мой ремень безопасности, вытащил из машины и все так же молча повел за собой. Я уже не сопротивлялась, словно механизм ненависти застыл на эти минуты, словно внутри уже произошел надрыв, а это дрожание струн — последнее и жалкое.

Когда вышли из лифта, где он просто смотрел мне в глаза, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, вдруг обхватил мое лицо пятерней, наклонился к губам. Не целует, только смотрит, словно оттягивая момент безумия, а потом вдруг спиной к себе развернул и к двери входной прижал.

— И что именно позволила? Вот это позволила? — задрал платье на бедра, а я понимаю, что не могу и не хочу вот так. Только не насильно, только не с такой злостью. Попыталась вырваться, но он сильнее придавил за затылок, а сам трусики в сторону отодвигает и гладит пальцами по дрожащей промежности.

— Ты меня изнутри убиваешь этим, понимаешь? Ты меня наизнанку… недоверием… играми какими-то… Почему, мать твою, а?

Другой рукой отпирая замок, тяжело дыша в затылок, втолкнул в квартиру и захлопнул за нами дверь, пошел на меня, на ходу сбрасывая пиджак, расстегивая рубашку.

— Нет! Уходи, пожалуйста! Я не хочу вот так. Уходи, Руслан.

— Уйду! — сквозь зубы, срывая ремень из штанов и отбрасывая в сторону, — скоро уйду, не переживай. Если так сильно хочешь, чтоб ушел, уйду… Позже.

А я смотрю на него и понимаю, что вместе с яростью и страхом по венам потрескивает ток возбуждения, адреналин вместе с бешеным вожделением от его сумасшедшего взгляда. Еще шаг ко мне, а я назад. Отступая, пока не уперлась спиной в кресло.

— Не трогай!

А сама дрожу только от понимания, что он так близко, и от запаха его, и от жара, который исходит от его торса без рубашки, и у меня голова кружится. Такая голодная на него. Измученная. Понимая, что нельзя уступать, понимая, что гнать надо, вот сейчас, пока не упала в своих глазах еще ниже.

Разодрал платье до пояса, тяжело дыша и глядя на мою грудь, а я вцепилась пальцами в спинку кресла. Сжал обеими руками сильно, больно, дразня большими пальцами соски.

— И не думал трогать. Я тебя трахать буду. Ласкать. Сжимать до синяков и трахать.

От этих слов по коже ознобом сумасшествие и ненависть к себе яростная за то, что хочу его, за то, что может управлять, вести, дразнить. За то, что голод этот пробуждает адский, невыносимый с привкусом горечи и соли.

— Не хочу тебя! Убирайся! — упираясь руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

Не слышит, смотрит на губы, а потом сильно на плечи надавил, заставляя опуститься на колени.

— А я хочу тебя! Твой рот, твое тело, твои крики! Давай, любимая, на прощание порадуй. Ты же свободы хочешь? Заслужи свою свободу.

Одной рукой за ширинку, дергая змейку вниз, а другой уже волосы мои на ладонь наматывает, привлекая к себе, и я задыхаюсь от понимания, что могу сопротивляться, могу кричать и царапаться, но я не хочу этого. Не могу отталкивать. Слабая и безвольная. Всегда с ним. Я его хочу… вот такого злого и ненавистного, чужого, провонявшегося своими шлюхами, сукой женой и ложью. Хочу до дикости, до унизительной дрожи в коленках, чтобы потом ненавидеть и презирать себя за это, кусая подушку, когда он уйдет, и я почему-то понимала, что уйдет. Этой ночью… а может, и навсегда.

А потом его член у меня во рту, и уносит безжалостно, в безоговорочной капитуляции от вкуса на языке, от запаха его терпкого, от толчков безжалостных, его хриплого стона, когда приняла глубже, уже цепляясь пальцами за бедра, впиваясь в ягодицы, лаская и ненавидя нас обоих за это. Я — животное и он — животное. Потому что насилует мой рот грубо, до самого горла, а я слышу собственные стоны и чувствую, как становится влажно между ног. Потому что раньше никогда так не было, потому что был резким, но нежным, а сейчас бешеный от похоти и ярости, а я в унисон, как настроенная на него радиоволна. В любой тональности, с разным звучанием и никогда вразнобой. Даже вот так — до дикости жестко. Почувствовала капли смазки на языке, и дрожь предвкушения вдоль позвоночника от триумфа, от желания попробовать его агонию на вкус.

Но он оторвал от себя, толкнул на ковер, опрокидывая на спину, подтягивая к себе за лодыжки. Пытаюсь свести ноги вместе, но Руслан разводит их снова в стороны, придавил к полу за горло и скользит пальцами по внутренней стороне бедра.

— Не хочешь? Убираться? Сейчас?

И я быстро киваю, цепляясь за его запястье, а он резко — сразу двумя пальцами внутрь пульсирующего лона, а сам в глаза смотрит, а я не могу сдержать стон от проникновения, сильно сжимая ноги вместе.

— Вижу… не хочешь, чувствую. А ты? — толчок, и я снова в попытке спрятаться, свести бедра, но он пригвоздил к полу, не давая пошевелиться. — Чувствуешь, как ты меня не хочешь? — и все быстрее толчки, резче, безжалостней, продолжая смотреть в глаза.

Да, чувствую, черт бы тебя подрал, чувствую и пальцы твои в себе, и взгляд твой дикий, и как внутри зарождается безумие, тоже чувствую.

— И так чувствуешь? — выскальзывая из мокрого лона, заставляя сократиться в поиске ласки и уже изогнуться, когда сжимает клитор, растирает быстро, ритмично, лишая и силы воли, и возможности сопротивляться, заставляя двигать бедрами навстречу, — чувствуешь, как я тебя трахаю пальцами, а ты течешь на них и стонешь? А потом будешь кричать, когда я начну двигать ими быстрее… вот так.

О Господи! И я уже не знаю, что сильнее сводит с ума — эта насильственная ласка или его слова, которыми он тоже меня трахает, или взгляд сосредоточенных, злых и голодных глаз, которым проникает в меня, удерживая мой собственный на поверхности урагана.

— Скажи, что не хочешь меня, — а у меня глаза закатываются, низ живота сводит судорогой и спазмами приближающегося оргазма, а он не останавливается, тараня мою плоть то грубыми толчками, то растягивая и лаская изнутри, безошибочно зная, как, пока не кричу, изгибаясь под ним, захлебываясь в наслаждении. Чувствую, как нависает надо мной и одним рывком заполняет полностью. Слышу низкий стон и закрываю глаза в удовольствии, его голос эхом под кожей, дразня каждый нерв на теле, а Руслан набрасывается на мой рот, кусая губы, подхватывая меня под ягодицы и проникая глубже членом, целуя, как одержимый, сплетая язык с моим языком, не давая вздохнуть.

— Скажи, что не хочешь, Оксана, давай, солги. Как всегда, обмани нас обоих, себя, меня. Ну же — лги! — продолжая целовать и врываться в мое тело в каком-то остервенении, в яростном желании унизить, доказать, что хочу его, доказать, что зависима от него, от секса нашего бешеного, от голоса его, от слов пошлых.

— Не хочу, — рыданием, выгибаясь навстречу, подставляя соски жадным поцелуям, впиваясь ногтями ему в плечи, — не хочууу так. Не хочуу!

— А как? — не переставая двигаться, сливаясь со мной каплями пота и биением тела о тело, грязными звуками дикого секса и укусами за шею и мочку уха, придавливая сильнее к полу, поднимая мои ноги выше, сжимая под коленями, то выходя полностью, то врываясь так глубоко, что меня подбрасывает от чувства наполненности, а глаза закатываются в безумном наслаждении.

— Не таааак, — и я снова сокращаюсь под ним, содрогаясь в ненавистном экстазе в раболепном подчинении ударам его тела, такая жалкая и покорная.

— Тааак, — подхлестывая мой оргазм, — именно тааак. Дааа! Громче! Кричи громче!

И я кричу, потому что это невыносимо остро, ярко до ослепительных вспышек перед глазами, до оголенных нервов и поджимающихся пальцев, до бьющейся о пол головы, когда запрокинула ее в диком крике удовольствия, до царапин на его груди и ощущения, как изливается в меня, как стонет в унисон, двигаясь резче и жестче, а я сжимаю его оргазм отголосками моего собственного сильно, до боли внизу живота. Пока не рухнул на меня обессиленный… тяжело дыша мне в шею, вздрагивая, когда я все еще слегка сжимаю его изнутри.

Отдышался, встал, застегивая ширинку, подхватывая рубашку с пола.

— А вот теперь ухожу. Как и обещал.

На ходу одевается, даже не оборачиваясь, только возле двери остановился и отчетливо сказал:

— Уйдешь к нему — убью обоих. Не угрожаю, просто ставлю перед фактом. Чтоб знала.

— Ты меня теперь под замком держать будешь?

— Нет. Зачем? Я тебе все сказал.

— А сам к ней, да? Объяснения давать?

— Объяснения я даю только тебе, но тебя они не устраивают. Значит, теперь без них. Просто прими как должное. Ты — моя, а свое я никогда и никому не отдавал.

— Она — твоя, я — твоя. Как нас много у тебя! Не приходи больше! Не прикасайся ко мне никогда!

Не ответил, подхватил пиджак и вышел за дверь, а я разрыдалась, уткнувшись лицом в ковер.

* * *

Глотнул воздух, а вместо него горечь оседает на легких, как глоток черного кофе без сахара, и кипятком все внутренности обжигает. Знает, что не было у нее с ним ничего, кожей чувствует. В глазах ее видел, что не было. ПОКА. Его с ума сводит, что не доверяет, что ненависть во взгляде плещется вместе со страхом и презрением к себе. Нет, она не так Руслана ненавидит, как себя. Сожалеет, прошлое вспоминает, как ей с тем было. Сравнивает и понимает, что спокойней было, легче, проще, и тянет ее туда. В комфорт. К бывшему. Логично и закономерно. Настолько естественно, что от банальности происходящего хочется о стены лоб до черепа расшибать и биться, биться, пока мозги горячие не вытекут. Хочется вытрясти душу из неё, заставить видеть иначе, понимать его поступки, и не может. Увидел с ним, и показалось, что может задушить её, сжать пальцами тонкую шею и давить, пока она дышать не перестанет. За то, что мысль смогла допустить о том, чтобы уйти, о том, чтобы вот так просто все перечеркнуть.

Дала бы ему время, гребаное время в несколько недель. Он же уже у финиша, пару штрихов — и свободен, но нет, не дает, мешает, сводит с ума. Впервые брал её, и удовольствие отдавало какой-то агонией и предчувствием конца, оно витало в воздухе — ощущение бессилия и какой-то обреченности. Потому что, и правда, не хотела, по глазам видел, на языке каплями ее пота чувствовал, стонами впитывал, что ДА, мать ее, не хочет. Не телом, душой не хочет. Уходит от него, просачивается сквозь пальцы, и не удержать насильно, как бы ни старался. Теряет. А отпустить, значит пулю себе в висок. Добровольно. Это не любовь — это болезнь какая-то, он и раньше так думал, что чувства к ней больные, нездоровые, что въелась она в него настолько сильно, что, кажется, и жить уже без нее не может.

Иногда думал о ней, и внутри все горит, пылает, дышит. А потом все кажется скоротечным, несбыточным. Слишком счастлив был, чтоб надолго. Отобрал у другого, а удержать не может. Потому что нечем держать, одной любви ей мало. Ей доказательства нужны, как любой женщине, а он пока может только обещаниями кормить.

Сел на бордюр, доставая сигарету, ломая одну за одной, прежде чем прикурил наконец-то. Даже дыма не почувствовал. Сказал, что убьет обоих, и ведь, скорее всего, так и будет, потому что от одной мысли, что с другим она, все тело сводит судорогой и перед глазами чернеет, и красными пятнами ненависть, и ярость с дикой ревностью. Никого так не ревновал, как её, до белой горячки. Когда-то все пальцы о стены сбивал и выл в потолок, напиваясь в хлам. И сейчас выть хочется. Потому что знает — может уйти. Если от того ушла, то чем Руслан лучше? Опыт, блядь, уже есть, как уходить и мужиков бросать. Только он не Сергей. Не умеет отпускать — лучше пристрелить сразу, чтоб не сходить с ума.

И только от этих мыслей страшно становится, и сигарета в руке ходуном ходит. Он запутывается, и удавка на шее сжимается все сильнее и сильнее. Лешаков, падла, таки подписал договор с немцами, а значит, припаял, тварь, себя к Русу намертво, потому что Бешеный сам эти гребаные бумаги первым подписывал, еще до гибели отца, потому что теперь если рвать будет с тестем, то этот кусок уже не оторвет — на пять лет, блядь, повенчаны католическим венчанием.

Лариска тоже, тварь, денег просила — отец перекрыл ей все доходы. А Руслану тупо негде бабки взять. Есть те, что отец оставил, но этого ничтожно мало.

Зазвонил сотовый в руках, достал из кармана и долго на дисплей смотрел, на цифры знакомые. Почему-то страшно стало на кнопку вызова нажать, словно пальцы онемели. Наконец-то ответил. Голос матери Оксаны услышал и вскочил с бордюра, все тело прострелило паникой мгновенно, до того, как слово успела сказать — по спине ледяной пот ручьями и виски дикой болью сдавило. Она кричит, а у него каждое слово внутри ожогами отпечатывается, и скулы сводит, от того что челюсти сжал так, что скрип, и сам слышит.

— Их на машине увезли. Вот так просто на улице забрали. Охранникам пулю в лоб, сразу насмерть, а детей, — она срывалась на рыдания, и он почти ее не слышал, только леденел весь от кончиков пальцев до кончиков волос. — Я не смогла Оксане… не могу я ей, — и снова рыдает, а Руслану кажется, что у него самого сердце на части разрывается, и дышать все труднее и труднее, оседает на асфальт.

— Кто? — вместо голоса сдавленный хрип.

— Не знаю… я в участке. Там ни номеров… ничего. Просто увезли. Средь бела дня. На глазах. Руся… так плакала. Так кричала. Маму звала. Что мне делать? Что делать, Руслан?

Он снова сел на бордюр, задыхаясь, сжимая телефон с такой силой, что пальцы судорогой свело.

— Никто пока не звонил?

— Нет. Я с телефона глаз не свожу… А уже три часа как. Что мне делать?

— Ждать, — все тот же голос чужой, незнакомый, и лед сковал даже горло. — Они позвонят. Обязательно.

Она говорила что-то еще, а он смотрел в никуда, чувствуя, как пот все катится и катится по спине, а сердце бьется где-то в висках.

— Ждите. Оксане пока не говорите, — а сам понимает, что скажет ей — и потеряет их всех мгновенно. Ничем больше не удержит. Потеряет при любом раскладе, а может, и уже потерял, и от мысли об этом даже кровь в венах леденеет.

Выключил звонок и снова закурил. Вот и посыпались удары, и их следовало ожидать — он суку Лешакова будет убивать очень медленно, кожу с него живьем снимать и мясо на фарш… тоже без наркоза. Пальцы в мясорубку и, проворачивая ручку, впитывать каждый вопль дикой боли. Как его внутренности сейчас каленым железом от понимания, что дети у каких-то ублюдков. Сотовый зазвонил снова, и Руслан автоматически нажал на прием звонка.

— Да! Говори, тварь, я слушаю!

А там запись и голос металлический: «Хочешь, чтоб живые остались — подписывай бумаги и продавай компанию, как тебе велели. Получишь мелких уродов в целости и сохранности. Не подпишешь, мы их на органы продадим, как раз долг вернем твой за убытки. Пару органов тебе на сувениры оставим. Лишних движений не делай, никого не трогай. Ты ведь умный парень, Царев? Понимаешь, да? И расклад такой знаешь. Пока ты в проценте счастливчиков… Думаю, мы понимаем друг друга. Времени тебе неделя. Чтоб легче думалось — послушай».

Он когда плач Руси услышал, стиснул челюсти и стал на колени, прижимаясь лбом к асфальту, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы не заорать.

— Сукиии! Найду — буду рвать зубами. Найду — буду рвать на части.

В сотовом уже давно слышались короткие гудки, а он тихо выл, сжимая волосы скрюченными пальцами. Потому что понимал, что из похищенных детей по статистике выживают лишь несколько процентов, а остальных убивают еще до того, как сделали первый звонок родителям. Он знал, как это работает. Сталкивался, слышал. И эта сделка не исключение — даже если даст им все, что хотят, скорее всего и самого Руслана уберут, и детей. Никто им больше нужен не будет. Бляяядь! Что ж он не подумал о том, что и там достанут, что ж охраны так мало было. И сам понимал, что там мог быть батальон — тот, кто решил это сделать, сделал бы все равно.

Схватил снова сотовый набирая Серого, тот ответил мгновенно.

— Детей похитили, — выдавил Руслан, — я к тебе еду.

— Да ну, на хрен! Кто?!

— Пока не знаю. Только что звонили.

— Деньги?

— Нет, блядь, компанию.

— Давай ко мне. Ты трезвый или приехать за тобой?

— Пока да, — понимая, что если сейчас не выпьет, точно свихнется, — скоро буду.

ГЛАВА 12

Руслан приехал к дому Серого, припарковался у подъезда и посмотрел на грязное лобовое стекло — по дороге несколько раз чуть в кювет не слетел. И не потому что асфальт скользкий от дождя, а потому что руки ходуном ходят. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал, не сразу из машины вышел, еще несколько минут сидел в полной тишине и слышал, как трещат собственные мозги и по спине продолжает катиться холодный пот, а самого знобит. Лихорадочно думал. Дети наверняка уже не в Валенсии — их вывезли сразу же. Вот почему полиция там сбилась со следа, вывезли, скорее всего, на частном самолете. И это сделал кто-то, кто имел достаточно связей, чтобы провернуть подобное дело. Леший бы сам не потянул. Там точно Ахмед-сука лапу приложил, отмороженный ублюдок. Они вместе все поэтапно продумали, каждый шаг давления, и когда поняли, что Руслан выходит из-под их контроля, сделали ход козырной картой. И все — полное бессилие. Вот что страшно — это полное, безоговорочное бессилие и осознание этого бессилия. Когда-то отец говорил об этом — нельзя им семью иметь и людей любимых. Чем меньше ахиллесовых пят, тем меньше будут бить. Знали твари, как прижать, чтоб даже рыпнуться не мог. Руслан связан по рукам и ногам. Мрази испугались последствий, и они будут, эти последствия, или Бешеный не Бешеный, а лох последний. Но будут потом. Сейчас бы выстоять и детей вернуть. Скорее всего, они уже где-то рядом. При условии, что еще живы… и снова этот звук, сквозь стиснутые зубы, ударяясь лбом о руль. Страшный звук, он изнутри рвет бесконтрольно. И не отпускает. Как гребаным приступом паники, когда мозги на какие-то минуты отключаются, и изнутри ломает так, что хочется орать и надрывать горло. Сам не понял, как Лешего набрал. Тот ответил не сразу, а едва трубку поднял, орать матом начал:

— Мало того, что опозорил, ты еще ночью звонишь? Сука, у тебя совесть есть?

— Я звоню, чтоб сказать тебе, гнида, что если с моими детьми хоть что-то случится, я тебя достану, и ты будешь молить о смерти. Всех достану, и дочь твою — шлюху, и сына — ублюдка конченного. Просто запомни это и обливайся потом по ночам.

— Ты что несешь? Пьяный что ли? Протрезвей сначала!

— Ты меня хорошо слышишь, падла — я живьем тебя жрать буду. Запомни — живьем.

— Совсем охренел, сопляк. Проспись пойди.

Леший бросил трубку, а Руслан впился в руль пальцами и закрыл глаза. Вот и загнали они его в угол. Да так загнали, что он теперь и выхода из этого угла не видит. Оксане звонить страшно, он не сможет ей сказать вот так. Она с ума сойдет и мешать ему будет действовать, нельзя ей знать. Пусть пока в неведении сидит. Переваривает скандал — пусть ревнует, бесится, но не знает, что происходит на самом деле, а он это решит сам. Только с мыслями надо собраться. Вынырнуть из паники, перестать трястись, да так — что зуб на зуб не попадает, и не думать. Никаких картинок в голове, не представлять себе детей. Отстраниться и просто включить мозги — эмоции потом. Позже. Вернет их, и тогда эмоции. Тогда всех драть на части, каждую суку, которая участвовала в этом деле.

Живы. Они живы. Он не имеет права думать иначе. Те, кто затеяли это мероприятие, прекрасно знают, на что он способен, и понимают, что без доказательств того, что дети целы, Бешеный ничего не сделает. Надо успокоиться и взять себя в руки.

Они позвонят еще раз, и тогда Руслан потребует поговорить с детьми.

Вышел из тачки, даже не закрыл. Взбежал по лестнице и едва поднес руку к звонку, как Серый распахнул дверь.

— Давай, заходи. Ждал тебя.

На пороге сунул стакан с водкой в руки, и Руслан залпом до дна, даже вкус не почувствовал. Только выдохнул и в согнутой руке лицо спрятал, опираясь на косяк двери. Несколько секунд стоял с закрытыми глазами, позволяя алкоголю растекаться по раскаленным нервам.

— Еще!

— Нажрешься — мозги откажут!

— Мне надо, чтоб отказали ненадолго. Потом лучше заработают. Давай — еще.

— Ну, как скажешь, мне по хрен — хоть до зеленых соплей.

Руслан осмотрелся — давно к Серому не заезжал, все такой же бардак, как и всегда. Бабы как не было постоянной, так и нет. Правда, видимо недавно кто-то был у него — в воздухе запах духов витает, едва уловимый, но Руслан его почувствовал. Смутно знакомый и навязчивый. Шлюху снова заказывал. Вот любит он продажных тварей — говорит, они самые честные. В чём-то Руслан был с ним согласен. Заплатил, взял, спустил, и все довольны, никто мозги не трахает. Когда — то он и сам так делал, время и силы экономил. Заплатил — выбрал на свой вкус и доволен. Серый принес еще стакан и огурец соленый подал. Руслан на этот раз выпил половину — стало немного легче, как анестезия, но очень слабая, когда мозги начинают работать, а не только на боль реагировать.

— Уже лучше. Трясти перестало, а то руль в руках удержать не мог.

— Меня самого трясет после того, как сказал.

— Так затрясло, что аж девушку свою выпроводил?

Серый замялся, даже взгляд отвел. Ладно — не хочет о девушке.

— Да то так — ни о чём. Я и девушки — это вещи несовместимые больше чем на пару часов в постели. Давай проходи. Стал на пороге.

Они в комнату зашли, и Руслан рухнул в кресло, ему казалось, он не спал уже трое суток, да и не отдыхал толком. Только сейчас это почувствовал. Все мышцы как каменные, и расслабиться не может, правда, паника отпустила, и лихорадить перестало.

— Так, рассказывай, что стряслось?

— Лешаков, тварь, с Ахмедом. Никто другой этой херни бы не устроил. Они придумали, как надавить. Притом придумали заранее.

— И что решил?

— А что я могу решить? Я при любом раскладе в проигрыше. При любом. Им сейчас горит контейнеры пустить по линии. Я должен бумаги подписать. Ты понимаешь, что как только я их подпишу, они сольют нас всех: и меня, и детей, и Оксану. Все. Я им больше не нужен — под ногами мешаться и угрозу представлять. Они прекрасно понимают, что я потом их в живых не оставлю.

Серый грязно выматерился и откинулся на спинку дивана. Закурил, пуская дым в потолок, потом посмотрел на Руслана:

— И что делать?

— Пока время тянуть. Неделю твари дали. Мне за эту неделю каждый шаг надо продумать. С Лешим завтра встречусь и поговорю с утра, может, надавлю на ублюдка, и он расколется.

— Ты не сдержишься и пришибёшь его. Я хорошо тебя знаю. И что тогда?

Руслан посмотрел на Серого и медленно выдохнул, налил себе еще водки.

— Хреново тогда. Нельзя пока. Никого трогать нельзя, ждать надо. А как ждать, Серый? Я, блядь, мозгами еду. Я голос дочери услышал, и у меня крышу рвет. Я убивать хочу. Меня от бессилия подкидывает.

— Ты успокойся для начала. Давай подумаем. Ты должен подписать эти гребаные бумаги и валить отсюда, Бешеный. В Валенсию уезжай вместе с Оксаной. Не выйдет у тебя противостоять им, нет уже силы той, что была при отце.

Как серпом по яйцам, да и сам Руслан понимает, что нет силы. Потому что в свое время отец не подпускал близко ко всему этому дерьму, а надо было. Сейчас связи по крупицам собирать придется. К каждому с поклоном идти.

— Я-то подпишу, а потом что? Они как подпись мою получат, пулю в лоб всем пустят, если не сразу, так через время.

— Не пустят. Ты давай выслушай, что они тебе говорить будут. При передаче детей пацаны прикроют, я подтяну всю бригаду. Тебе сразу билеты возьмем и до аэропорта проведем. Свалите на хрен и все. Ты ничего не теряешь, только компанию убыточную. Ну, мать ее так.

Руслан со всей дури заехал кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули.

— Это жизнь моего отца, а не мать ее так. Он дышал этой компанией. На ней все завязано, даже мой бизнес в Валенсии — дочернее предприятие.

— Я понимаю, братан, но отец в земле уже. А твои дети живы и Оксана жива — ты их тоже в землю за дело это?

Руслан сжал кулаки:

— Ты за языком следи. В землю! Охренел что ли? Я думаю просто. Понимаешь, они меня в угол загоняют. Это уже не продажа компании — это уже я вынужден отдать ее просто так. Мои счета заморожены. Отцовские тоже. Одни долги повсюду и отсрочки ни дня. Я что, с голым задом в Валенсию поеду? Как только с Лариской, сукой, разведусь — мне вообще весь кислород перекроют, и Леший, падла, знает об этом.

— Тебе придется отдать компанию при любом раскладе, Руслан, — сказал Серый и осушил залпом стакан.

— Придется, мать их. Придется, блядь. И я отдам. Я только продумать хочу, чтоб живыми уйти. По секундам всё рассчитать надо. Завтра условия прибавятся, я уверен. Они пока только напугали, в диссонанс ввели. Завтра будут перечислять, чего хотят.

— А к ментам?

— Что к ментам? Мне на кого заявлять? На кого-то там в Валенсии? Детей не на территории страны похитили. Да и что менты? Не помогут они мне.

Руслан вскочил с кресла и несколько раз вдоль гостиной прошелся, ероша волосы.

— И что решил?

— К Ворону пойду. Он с отцом дружил — может, подскажет чего или поможет. Всех отцовских обойду — посмотрим, кто и как подсобит.

— Я с тобой поеду.

— Ты лучше с Оксаны глаз не спускай. Что ж оно все через задницу? И она приехала, и детей там оставила. Теперь я её даже выслать туда не могу, только при себе держать и за каждым шагом и вздохом следить.

Резко повернулся к Серому.

— Значит так — дома ее закрою. Пацанов по всему периметру поставь. Из квартиры ее не выпускать и к ней никого не пускать. Приставь к ней пару шестерок — пусть указания ее выполняют.

— Она всю хату разнесет на хрен.

— Пусть разносит, лишь бы сама цела была.

— Ты приляг, поспи немного, а то на труп живой похож. Синяки под глазами размером с блюдца.

— Какое спать? Я как глаза закрываю — детей вижу. Никаких спать. Энергетики есть?

— Есть. Полный холодильник.

— Вот и отлично. Я сейчас пока список всех отцовских друзей поименный составлю и начну обзванивать.

— А смысл?

— Мне надо нащупать, кто эту херню затеял. Как надавить можно.

— А Лариска?

— Что Лариска?

— Может, с ней обсудишь? Она ж за тебя сдохнуть готова. Если она на отца надавит?

Руслан глухо застонал, сжимая виски пальцами.

— Она не надавит… Только если я, блядь, с ней останусь, и все сделаю так, как они хотят.

Резко поднял голову и посмотрел на Серого, а тот отрицательно головой покачал.

— Да ну, на хер! Не гони!

Он и сам понимал, что тогда это конец. С Оксаной точно конец окончательный и бесповоротный. Но разве это первостепенно, если учесть, что жизнь детей на кону? Приоритеты меняются со скоростью звука. Все зависит от ценностей. И Руслан чувствовал, как именно в эту секунду его собственные переворачиваются, как чудовищный кубик-рубик, складывая другую сторону, перемалывая его самого изнутри.

— Бля! — Серый сам обхватил голову руками и сжал волосы пальцами, — Бешеный, я, братан, не знаю, что сказать. Не знаю, понимаешь? Но я с тобой, при любом раскладе. Надо будет — сдохну за тебя.

— Знаю.

Руслан с силой ударил кулаком по стене. Все готовы сдохнуть, пока реально не требуется это сделать. Дохнуть ему теперь самому придется. Пока не вернет их, пока сам руками не сожмет, не обнимет, пока не будет спокоен.

— По ходу — это единственный и правильный выход из ситуации. Налей мне еще.

Потом они молчали, наливали, осушали до дна и молчали. Серый уснул на диване, а Руслан не спал, в потолок смотрел. Думал. Внутри все, как заледенело несколько часов назад, так и осталось покрытое льдом. Потому что осознание начало приходить, и как наркоз отходит, так и он сейчас чувствовал, как боль возвращается. Иная, тупая и настойчивая, но уже не острая. Его даже алкоголь не берет, выпили с Серым немерено, а он трезвый.

Час назад словно другим человеком был, словно за это время столетие прошло. Не имел он права быть с Оксаной. Не должен был возвращаться к ней. Эгоист гребаный. Отпустить не мог, возомнил наивный дурак, что не достанут его. А надо было отца послушать. Даже сейчас вернет детей и её, и что? Что он им даст? Снова вот эту неустойчивость, пороховую бочку, нескончаемые проблемы?

Ведь они не закончатся никогда. Прав был Царь — жизнь у них такая. Отпустить её надо. Вернуть детей и отпустить. Дать возможность жить дальше и не бояться.

Может и хорошо, что она его ненавидит сейчас. Пусть ненавидит, так легче будет уйти, потому что сама этого хочет. Держать не станет и душу рвать. Но и об этом потом. Все потом. Сначала к Лариске. Понять, что она знает и кто, и в чем замешан. Если там только Лешаков вертится, то все намного проще, но там и Ахмед, Лешему б яиц не хватило. Он слишком трусливый для такого. Решение пришло само, от него хотелось взвыть снова, только теперь по-звериному, а он только челюсти стиснул и глаза закрыл. У каждого счастья есть определенное время. Ничто не длится вечно. Ничто не достается просто так и без жертв. На халяву. За все нужно расплачиваться. Вот она, его расплата. Непомерно высокая и болезненная.

Под утро встал с дивана и на кухню пошел — кофе и сигареты нужны как воздух. Алкоголь не то что выветрился, а его как будто в организме и не было.

Свет включил, поставил электрочайник и сел на подоконник, рука наткнулась на что-то острое, сгреб пятерней и поднес к глазам — заколка.

Повертел, рассматривая. Он ее где-то видел. Притом видел не так давно. Вот эти камни вычурные, большие. Шик и безвкусица в одном наборе.

И вдруг как прострелило в затылок — конечно, видел. На Ларисе. Сегодня на банкете. И духами… этими вызывающими, навязчивыми, сладкими духами именно от нее пахло.

Охренеть. Руслан прислонился спиной к холодильнику, прокручивая пальцами заколку и чувствуя, как затылок продолжает простреливать и покалывать. Значит, вот кого Серый так торопливо выпроводил, когда Руслан позвонил ему. Неужели он ее трахает?

Руслан сполз на пол, доставая из кармана сигареты и прикуривая, продолжил вертеть заколку в пальцах. Не то чтобы Бешеного это задело, он никогда и не скрывал от Серого, что Лариска ему и на фиг не нужна, но сам факт, что тот скрывает и при этом знает, какие проблемы у Руса с Лешим.

А может, это не Ларкина заколка, может, таких на каждом углу. Правда, его жена всегда любила эксклюзив, но безвкусный. Слабость к камням у нее, и чтоб побольше, так чтоб все подружки от зависти подохли. Руслан встал с пола и выглянул в коридор — сотовый Серого валялся на комоде возле входной двери, помигивая голубым неоновым огоньком. Подошел к аппарату, взял и усмехнулся — не любит парень смартфоны, а любил бы, не так-то просто было бы смски посмотреть и входящие. Внутри поднималась какая-то тихая ярость, едкое чувство, что где-то здесь попахивает гнилью. Подставой. И удивления почти нет. Только разочарование. Руслан внимательно просмотрел все входящие, то усмехаясь, то потирая переносицу — каждый день ему звонила. Иногда по нескольку раз. Это не просто трах случайный, у них связь, и длится она далеко не один день. А он ведь Серому все как на духу рассказывает. Каждый свой шаг, каждое решение, и где гарантия, что все это не сливается Лариске? Где гарантия, что та же Лариска не знает всего расклада по охранной системе дома в Валенсии, если он Серому, как себе доверял?

Отлистал на несколько недель назад и замер, снова вернулся вперед. Не понимая, что насторожило, пока не дошло — укороченный номер заказа пиццы. Всё бы ничего, только дата вызова совпадает с датой гибели родителей. Руслан пока не понимал, что именно его настораживает. Правда, тело уже не леденело. Только внутри как будто ножом пару раз провернули.

— Бешеный, ты чего там ходишь, как призрак?

Положил сотовый в карман и стиснул челюсти — сначала проверить надо. Только потом… Только потом башку разносить.

— Не спится мне. Я покатаюсь по городу. Ты отсыпайся, братан. Я тебе потом отзвонюсь.

— Глупостей не наделай.

Руслан сгреб ключи от машины и вышел за дверь.

ГЛАВА 13

Он просто приехал туда, на ту самую улицу, на которой расстреляли отца и мать.

Не думал, что когда-нибудь решится. Даже на кладбище все еще не мог сходить. Для него и похороны прошли, как в тумане. Кажется, не увидит крестов с венками, цветами, и вроде живы они. Только куда-то уехали надолго. Иногда ловил себя на том, что отца набирает по привычке. Наберёт и, услышав автоответчик, еще долго не отключается. А про мать вообще думать не мог. Он её и узнать не успел толком. Насладиться голосом, взглядами, жестами, присутствием в своей жизни. Какая жестокая ирония судьбы. Отец простить её не мог долгие годы, всего лишил, презирал, ненавидел люто, а когда все же смог сделать шаг навстречу, впустить обратно в свою жизнь, почувствовал себя счастливым, и даже полгода не прожил с ней. Но ушли вместе. Может, в этом тоже была своя символика или своеобразное счастье.

Руслан посмотрел на тротуар возле перекрестка и закрыл глаза. Он это место только на снимках в отделении видел. Уже нет никаких следов чудовищного преступления. Город, как черная дыра, засасывающая и хорошее, и плохое, истинный показатель значения времени. Безжалостное, равнодушное течение минут, секунд, дней. Время, всегда идущее вперед по трупам, слезам, утопая в лужах крови, из которых растет трава, цветы, здания, деревья. Жизнь возрождается из смерти, насмехаясь над горем, утратами, а Времени все равно. Ничто не сравнится с этим цинизмом, втаптываемым ногами прохожих в тротуар, на котором всего лишь какие-то считанные недели назад пролилась чья-то кровь.

Время неумолимо превращает в тлен тех, кто еще недавно смотрели на часы, жили, смеялись, любили. Перемалывая всех без исключения в ничто, от которого вскоре не останется даже воспоминаний. Был человек, и нет его, и всё, что он делал за свою жизнь, вдруг перестает иметь значение. Совершенно. Как и всё, что нажил. Какие-то безделушки, вещи, одежда. Руслан так и не смог ничего вынести из дома. Прикоснуться не мог. Ему было дико выкинуть даже исписанные бумаги из мусорного ведра под письменным столом. Он и раньше не понимал, как люди спустя время избавляются от вещей, принадлежавших покойным. Как-то до озноба страшно понимать, что человек любил, например, цветы на подоконнике, а они завяли после его смерти, или собирал магниты на холодильник, а их потом просто выкинули, как хлам. Всё обесценивается, и желтеют фотографии, рвутся, пылятся в альбомах, которые со временем тоже выбросят. Он не давал убирать в кабинете отца. Не давал ни к чему прикасаться — пока сам жив, будут целы и все вещи отца.

Руслан смотрел на рекламные плакаты, окна домов с редкими огнями за шторами, на проезжающие одинокие автомобили и зарождающийся рассвет. Смотрел полностью отстраненный. Внутри всё тот же лёд, даже мозги перестали трещать, они словно под жёсткой анестезией, только состояние такое — будто за несколько дней его жизнь вдруг стала похожей на какой-то чудовищный бег в пропасть. Он даже видел себя со стороны — бежит по спирали вниз, и за ним стены рушатся, под ногами ступени обламываются, летят с грохотом вниз. Достал сотовый Серого и набрал номер заказа пиццы. Ему ответил парень — очень бодро, заученными фразами с той самой вежливой приторностью, от которой сводит скулы. Все как роботы с одной и той же программой. Русу даже показалось, что он видит эту фальшивую улыбку. Без лица. Именно одну улыбку.

— Назовите адрес, куда привезти заказ.

— У вас должен был сохраниться в памяти по моему номеру телефона. Мне некогда сейчас смотреть. Возьмите данные кредитной карточки и привезите по тому же адресу.

— Одну минуточку. Я уточню. Ваш номер….

— Тот же самый — я с него звоню. Вам его видно?

— Да, конечно. Какой карточкой будете оплачивать?

Руслан продиктовал номер кредитки, оплатил заказ и сунул сотовый обратно в карман. Под ногами дрожала та самая ступень, которая еще час назад казалась ему самой надежной из всех, какие только могут быть. Ступень из прочного камня с многолетней выдержкой, пробоинами от пуль, трещинами от ударов с таким громким названием — дружба. Он стоит на этой ступени и понимает, что, если она рухнет вниз, возможно, он сам тут же полетит в пропасть — после такого больше не оправиться. Это начало конца. Персонального конца света, когда все стихии вместе взятые обрушились только на него. В этом мире он доверял только одному человеку, кроме Оксаны, — Серому. Привык доверять, как себе, закрывал собой, и не раз тот прикрывал его самого. Если и здесь все ложь и фальшивка — во что тогда верить? В кого? Кому?

Бросил взгляд на часы — прошло только пять минут. Еще десять-двадцать агонии. Даже секунда тяжестью в свинцовую гирю и стекает между лопатками ручейками пота. Перед глазами детство, юность, в которой неизменно присутствовал Серый. Руслан не помнил себя без него.

В окно постучали, и ступень с грохотом полетела вниз, а Руслан вместе с ней. Так стремительно, что по телу опять пошла волна ледяного холода, когда потный бежишь против ветра навстречу собственной смерти. Он даже почувствовал силу удара. Если бы стоял, точно упал бы на землю, скрюченный от боли. Удар за ударом в какой-то дьявольской последовательности, один за другим, без передышки и каждый сам по себе смертельный. Рус медленно положил пиццу на пассажирское сидение, дал чаевые развозчику и закрыл глаза. Рука непроизвольно нащупала ствол за поясом. Отвратительный кровавый пазл сложился в еще более омерзительную картинку, где лучший друг убил его родителей. За что? Это даже не имело значение. Он сидел именно здесь, поджидал, когда они подъедут, а потом вышел из машины и, хладнокровно достав ствол, расстрелял их в упор. Вот почему отец сам не схватился за оружие или не дернул с места на полной скорости — он доверял тому, кто подошел к машине. Доверял, блядь! Как и Руслан. Еще несколько минут размышлений, а потом вдавил педаль газа и с диким свистом покрышек рванул с места. Сам не понял, как перед глазами туман появился из злых слёз ярости и ненависти. Они по щекам покатились. За столько лет первые слезы. Слабак. Да, он слабак. Потому что это больно. Это настолько больно, что просто нет сил проглотить. Не глотается. Рвет изнутри на части и не глотается. С куском сердца рвет, с ошметками прошлого и веры хоть во что-то, и какая-то злорадная горечь во рту, что это далеко не конец.

Руслан услышал собственный хохот. Словно со стороны. Он хохотал, как безумец, сильнее вдавливая педаль газа. И как дальше жить? Как, блядь, жить дальше? Он всё теряет. В какой-то хаотичной последовательности. Одно за другим, и все самое бесценное. Даже детей и Оксану. Вернет их, но теперь не себе. Вернет их матери. С ней безопасно. А он скорее всего уже труп ходячий. Вопрос все того же гребаного времени, только тянуть за собой больше никого не хочет.

«Но я с тобой при любом раскладе. Надо будет, сдохну за тебя» — верно сдохнешь! Как последняя собака! Сдохнешь быстрее, чем ты думал. Как часть Руслана сегодня. Мучительно, безжалостно и слишком быстро, чтобы до конца осознать.

Вернулся к дому Серого и поставил машину возле его темно-красного Фиата. Сидел и смеялся, запрокинув голову, сжимая руками руль. Пока не успокоился. Как-то внезапно. Словно выключился, и от сожаления ничего не осталось. Оно вдруг исчезло. Вместо него только ненависть и злость. Отчаянная, жгучая ненависть, отдающая на зубах хрустом грязи и солоноватым привкусом крови. Вышел из машины, тихо прикрыл дверь, пикнул сигнализацией.

Он медленно поднимался по лестнице, сжимая в потной ладони ствол и мысленно подсчитывая ступени. В отличие от тех, внутри него — эти не рушились, а в душе Руслан уже давно упал, разбился и истекает кровью, а вокруг стоят все, кого он любил и кому доверял, и смеются истерически-издевательским смехом. Все без исключения. Остановился напротив двери и замер — все как раньше. Ничего ведь не изменилось. Он уехал отсюда час назад одним человеком, а вернулся совершенно другим. Как и тот, кто за дверью — спит и не знает, как быстро отсчитывает бег все то же время. Отсчитывает секунды. Руслан оставил здесь друга, а вернулся уже к предателю. Не человеку, а твари. Человек умер несколько недель назад… а может, и не было его никогда. Только тварь в маске человека.

Повернул ключ, толкнул дверь квартиры и прошел в гостиную. Серый развалился на диване. На полу ствол и пепельница, полная окурков, пустая бутылка и стакан. Руслан тихо подошел, поднял ствол, сунул за пояс и направил дуло своего пистолета в лоб Серому. Какое-то время ещё рассматривал его лицо — такое близкое и родное за все годы дружбы. Сука! Чего ж тебе не хватало, тварь? За сколько ты продался и кому?

Медленно опустил пистолет, пока дуло не уперлось Серому между глаз.

— Вставай, — ткнул посильнее и не узнал собственный голос, — утро настало, брат. Время умирать пришло.

Тот, быстро моргая, открыл глаза, вначале прищурился, рассматривая Руса.

— Ты чего, бля? Охренел? Убери пушку и спи давай.

Руслан сильнее вжал дуло.

— Я не спать хочу, а убивать. Тебя гниду. Только медленно и не здесь. Вставай! Я тебе последнее слово дам. Обещаю.

Серый усмехнулся, но вышло фальшиво, он судорожно сглотнул, глядя Руслану в глаза:

— Шутишь, да?

— Хотел бы, да нет — не шучу. Убивать тебя пришел, Серый. Только вначале покатаемся — вставай. Вставай, блядь! — голос сорвался, и в горле снова застрял ком. Он сглотнул и словно кусок грязи проглотил, аж затошнило.

Взвел курок.

— Ты что, охренел, Бешеный?

Рус достал из кармана сотовый и поднес к глазам Серого.

— Узнаешь? Ты сидел в машине и ждал, пока тебе привезут заказ. Ты просто, тварь, сидел и жрал в машине, зная, что через какие-то двадцать минут убьешь их! Кусал гребаную пиццу, смотрел на часы, жевал, мразь, и ждал. Вставай, сука! Не то я тебе пальцы поотстреливаю! По одному. Потом кожу снимать буду, свежевать тебя живьем. И ты знаешь, что я не шучу. Подари себе время — ВСТАВАЙ!

Серый медленно поднялся с дивана, застегивая рубашку, и Руслан швырнул ему свитер, продолжая держать на прицеле.

— Скажи что-то, мразь! Не молчи! Хоть слово скажи!

— Нечего сказать, — мрачно ответил бывший друг, натягивая свитер, — ты все знаешь. Поехали. Покатаемся. Всё равно пристрелишь.

Они спускались вниз по лестнице. Один впереди, а другой сзади, толкая первого дулом между лопатками. Никогда не думал, что направит оружие на лучшего друга. Когда-то в юности клятву давали. Глупую, наивную — не направлять друг на друга оружие, не бить друг друга. Они ведь братья. По жизни. Самые близкие. Так и было до сегодняшнего дня.

«Никогда не говори никогда»… и снова захотелось истерически смеяться.

Подошли к машине, Бешеный кинул Серому ключи.

— Открой. Достань из бардачка наручники и надень. Правила игры знаешь.

* * *

Руслан не знал, куда везет их обоих, но тачка, словно сама, выскочила на трассу и понеслась за город. Рассвет казался каким-то серым, тусклым, тучи нависли очень низко грязными и рваными кусками ваты. Серый молча смотрел в окно, стиснув челюсти и позвякивая браслетами наручников, когда сильно сжимал и разжимал пальцы. Боится. Потому что знает, что назад не вернется.

— За городом убивать будешь? Место выбрал уже? Или импровизируешь?

— Не решил еще. Да и какая, на хрен, разница, где сдохнуть?

— Музыку включи, а то стрёмно в тишине сидеть.

— Ну да, помирать так с музыкой — ты прав. Наслаждайся.

Бешеный ткнул пальцем в магнитолу и прибавил звук.

Дальше они ехали молча. И Руслану опять казалось, что внутри тикает счетчик времени. Он как включился со смерти родителей, так и не выключается. Ведет обратный отсчет до полного апокалипсиса. Свернул на проселочную дорогу к лесопосадке. Они оба знали это место. Когда-то бежали по ней после разборки, Рус Серого на себе тащил, а тот кровью истекал и песню пел. Бешеный заставил, чтоб знать, что живой еще. Он тогда мог его бросить там. Самого нехило задели, но не бросил, а тянул несколько километров от поселка до трассы.

Остановил машину и выключил музыку:

— Выходи!

— Специально сюда, да? — Серый не смотрел на Руслана, а снова сильно пальцы сжал, так что те хрустнули.

— Тебе суждено было здесь пару лет назад. Это твое место. Выходи!

— Любишь символичность. Я помню.

Говорят, словно не случилось ничего, и не ведет его Руслан, чтоб мозги разнести и закопать потом так, чтоб никто и никогда не нашел.

Они прошли несколько метров вглубь посадок, между деревьями с пожелтевшей листвой, гнущимися к земле от порывов ветра. Шли по той же тропинке, как и много лет назад. Серый впереди, а Руслан сзади со вскинутым стволом в вытянутой руке и с лопатой на плече.

Когда вышли на поляну, Бешеный остановился, ткнул лопату в землю и посмотрел Серому в спину.

— Всё. Пришли. Тормози. Помнишь это место?

Здесь они тогда упали вместе, и Бешеный не мог встать на простреленную ногу. Какое-то время лежали в траве, но Рус все же встал, а потом Серого поднял и на себя взвалил снова.

— Помню. Я всё помню, Бешеный. У меня хорошая память.

Он по-прежнему не смотрел на Руслана, только себе под ноги.

— Хреновая у тебя, гнида, память! Ты бы хоть слово… в свое оправдание. Давай, Серый, давай! Давай, сука! Может, я сжалюсь! Попробуй!

Но тот повернулся к Руслану бледный, с каплями пота над верхней губой и с искаженным лицом, тяжело дыша. Видно, что от страха зуб на зуб не попадает. Жалкий, перепуганный, дрожащий.

— Нет оправданий, брат. Их просто нет. Ни единого! Думал, не узнаешь никогда, — всхлипнул, — ты давай, Рус, стреляй — не тяни. Мне все это время самому хотелось дуло в рот сунуть и нажать на курок.

Руслан презрительно сплюнул на сухую траву и сунул в рот сигарету, прикурил, продолжая смотреть Серому в глаза:

— Что ж не сунул и не нажал?

— Не смог. Пожалел себя.

— За что, а? Ты мне просто скажи за что, мать твою?

Серый потянул носом и, задрав голову, взглянул на небо. Звякнул наручниками, поворачиваясь по кругу, продолжая смотреть вверх.

— За долги. Все спустил на Мишель-суку. Все до копейки на эту наркоманку конченую. А она, — он расхохотался, — она от передоза сдохла месяц назад. Под клиентом. Он ее трахал, а она померла. Я сам на герыче, Рус. Подсел, бля. Она подсадила. И понеслась. Все спустил в никуда. На счетчике у Ахмеда стою — сказал, долг простит, если отца твоего…, - Серый застонал и руками в волосы впился, — он простил. Скосил всё. Только я себе простить не могу, — заскулил, кусая губы.

— Трагедию не ломай, — рявкнул Руслан. Вышло хрипло, надрывно, — ты, тварь, Серый. Ты же, сука, мог ко мне прийти за бабками, у отца попросить мог. Ты мог не быть трусливым шакалом, а мне сказать.

— Мог! Но я шакал, брат. Сам знаю. А у Царя я и так просил. Он потом понял, на что, и давать перестал. Предлагал в клинику оформить. Только оно не лечится. Не наркота, а зависимость от бл**ди этой не лечилась. Она вот сдохла, а я все еще зависим, и как дозу возьму, легче становится. Да труп я уже, Бешеный. Ты правильно говорил когда-то — торчки все мертвяки. Мне самому воняет разложением. Не церемонься — стреляй, закопай тут где-нибудь. Не тяни время.

Руслан опять почувствовал, как саднит внутри. Как хочется орать и выть, бить этого ублюдка и выть. За то, что дружбу похерил, отца и матери лишил, и ради чего? Ради наркоты. Ради гребаной дозы и шлюхи, которую перетрахала вся столица. Той самой шлюхи, с которой его Руслан и познакомил.

— Меня и дружбу за дозу! Царя, который на груди пригрел и как сына любил — за дозу! Жизнь — за дозу!

Сам не понял, как ударил, а потом еще и еще, до озверения, пока не упали на землю, а он бил и бил, превращая лицо Серого в месиво, ломая ребра. Тот не сопротивлялся, даже сдачи не дал и от ударов не увернулся. Только глухо стонал и дергался.

Руслан сел на колени, задыхаясь, глядя, как бывший друг кашляет кровью, сплевывая в траву, стараясь подняться на руки, и снова падает, а Бешеного самого трясет, и он пот окровавленными руками со лба утирает.

— А Лариска при чем здесь? Трахал её?

— Нет, — Серый упал на живот и снова с трудом приподнялся, — наркоту брал, а иногда она у меня. Приезжала поныть, как любит тебя, какая жизнь херовая и несправедливая, пока я дозу героина грел, а она кокс свой тянула со стола через соломинку.

Руслан поднялся с земли и направил пистолет на Серого.

— Мразь ты последняя. У меня кроме тебя и нет никого. Я один остался. Лучше б тебя кто пристрелил, или сдох сам от передоза. Я б тебя, падлу, оплакивал, вспоминал. Но не так! Не как собака, не как сволочь паршивая!

— Дай ствол — я сам. Не то сядешь за меня, если найдут.

Руслан засмеялся, запрокинув голову.

— Как благородно, блядь! Я и так когда-нибудь сяду. Да и тебя вряд ли найдут. Никому ты на хер не нужен, братааан. Никому кроме меня не нужен был. Тварь ты! Твааарь! — голос снова сорвался, и в горле все тот же ком с грязью и слезами, и горечь страшная во рту.

— Дай ствол. Или боишься?

— Чего мне уже бояться?

— Что пулю в тебя всажу, — Серый усмехнулся разбитыми губами.

— Не всадишь. Яиц не хватит, да и не успеешь.

— Верно. Дай — я сам.

Протянул грязные, окровавленные руки, и Руслан, тяжело и шумно дыша, дал ему пистолет. Серый поднес ствол ко лбу, глядя Русу в глаза и дрожа всем телом.

— Страшно, мать твою? Подыхать всегда страшно. Особенно так. Особенно, когда умираешь с ощущением — какая ты гнида. С предохранителя сними, — бросил Рус, глядя на бывшего друга и чувствуя, как внутри все разрывается на куски, как какой-то голос нашептывает, что это не он, а наркота. Что это болезнь и… может быть… Сам не понял, как выхватил ствол из-за пояса, когда Серый внезапно вскинул руки, направив дуло на Руслана. Прогремел выстрел, и Бешеный, словно в замедленной киносъемке, видел пулю летящую, рассекающую то самое время. Видел, как она впивается Серому в грудь, туда, где сердце, оставляя черное отверстие на бежевом свитере, как брызгает на траву кровь, потому что навылет, и как Серый падает, продолжая смотреть Русу в глаза, непроизвольно нажимая на курок и… осечка.

Усмехнулся — не время ещё. Не сегодня. Даже фортуна, сука, знает об этом. У него дел много незавершенных.

Бешеный подошел к мертвому другу, дернул рукава свитера и рубашки вверх — следы от инъекций. Много. Как уродливым рисунком. Поморщился, глядя в широко распахнутые глаза Серого, но так и не закрыл их. Не захотел.

* * *

Он закопал его прямо там, под тем самым деревом, где когда-то они лежали вдвоем, раненные, усталые, и, глядя в небо, гадали — кто первый из них сдохнет.

Руслан присыпал могилу желтой листвой, и вдруг дождь полил, как из ведра, смывая следы, проливаясь тем самым безжалостным временем, которое сотрет всё в тлен и в воспоминания, а может, и воспоминаний не оставит. Таких мразей нельзя вспоминать.

Бешеный стоял под дождем, промокший до нитки, смотрел на могилу без насыпи, без креста. Долго смотрел, опираясь на черенок лопаты. Потом перекинул ее на плечо и пошел к машине. Закинул в багажник, сел за руль.

Его отпустило. Внутри ничего не осталось. Ни сожаления, ни боли. Ничего.

Правда, он знал, что вся боль еще впереди. Это только середина пути.

Через час квартира Серого сгорела дотла. А еще через час позвонили с того самого закрытого номера, и Руслан согласился на все условия, услышав голоса живых Руси и Ивана. Он принял решение, и стало легче.

ГЛАВА 14

В машине за сотовый взялся, нашел номер Оксаны и долго на цифры смотрел, а они перед глазами пляшут как ненормальные, и палец сам тянется к кнопке вызова, но не смог, отшвырнул аппарат на сидение и ключ повернул в зажигании.

Рано им пока разговаривать, а когда придет время, он уже окончательно утвердится в своем решении. Пусть пока не мешает ему рвать все с мясом. И не постепенно, а кусками резать и ампутировать без наркоза. Чем быстрее и больнее, тем лучше.

В ушах голос Вани звучит, как на повторе.

«Забери нас отсюда. Мне страшно. Руся плачет все время. Маму зовет. Они ей дают что-то, чтоб спала… она спит, а мне страшно. Я ее щипаю, а она не просыпается. Забери нас… забери… забери… она не просыпается… забери…». Эхом в ушах и не смолкает, бьет по нервам хлыстом. Они им поговорить дали меньше минуты, потом перезвонили и сказали, чтоб Руслан к тестю ехал — бумаги подписывал. Время идет, и чем дольше он его будет тянуть, тем больше транквилизаторов они вколют Русе.

От бессилия снова хотелось орать и биться головой о руль, но он себе не позволил, только пальцы сжал до хруста и представил, как будет убивать каждого, кто к этому руку приложил. Позвонил теще, сказал, чтоб Оксане ничего не говорила. Пусть придумает, что на курорт с ними, например, горный поехала, и там связи нет, и сама наберет Оксану, как связь появится. Успокоил, что все под контролем, и через пару дней он вернет детей и, да, они живы и здоровы. Конечно, она не поверила, а он и не настаивал, главное, чтоб не мешала и момент оттянула. Тот самый жуткий момент, когда Оксана все узнает.

Остановился у киоска и купил бутылку коньяка, так в машине на обочине и пил из горла, не закусывая и не запивая. Пока наконец-то не почувствовал, что руки перестали дрожать, и голос в голове стал менее отчетливым.

Вернулся к себе домой, зная, что жена еще не переехала, хотя и перевезла многие вещи на новую квартиру, купленную Лешаковым. Впрочем, в особняке Царя она почти не бывала никогда. За редкими исключениями, когда не планировалось никаких вечеринок.

Лариса, как ни странно, оказалась дома. Бешеный машину её увидел под навесом. Значит, веселая ночка выдалась, раз домой приперлась, а не на новую хату свалила. Он куртку сбросил и по лестнице к ней в комнату поднялся. Постучал, прислушиваясь к музыке и тихому разговору по телефону. Она, видимо, отключилась и пошла открывать.

Когда его увидела, хотела дверь перед носом захлопнуть, но Руслан ее в комнату втолкнул и сам за собой дверь закрыл, ключ в карман сунул.

Долго смотрел на нее и боролся с желанием об стенку несколько раз приложить, аж руки чесались. Правда, женщин не бил никогда и сейчас нарушать эти традиции не собирался. Только Лариска явно так не считала, и он видел, что она напугана, только не знал почему. Позже поймет, когда лицо свое страшное в зеркале увидит со взглядом ненормального психопата. Она к кнопке вызова охраны потянулась, и он тут же схватил за волосы, выкрутил руку и придавил к стене. Лариса пыталась вырваться.

— Давай без сцен. Зачем нам охрана? Тем более мы не у тебя дома, а у меня.

— Ты пьяный! Убирайся, Руслан, нам не о чем говорить! Я сегодня съеду, обещаю.

Но Руслан больнее руку выкрутил и сжал волосы на затылке с такой силой, что у той на глазах слезы выступили. И какая-то жалость возникла к ней вместе с омерзением. Не виновата она, что отец мразь последняя, и что под раздачу попала, как и сам Рус. Только она у него как козырь осталась, и притом один из основных, так что тут долго думать не приходится.

— Ну, как это — не о чем? Ты ведь жена моя. Нам с тобой положено много разговаривать, Лариса. Вот я пришёл тебе напомнить об этом. Неужели не ждала меня и не скучала?

— Мне больно! — заскулила она, снова делая попытки освободиться.

— Больно. Я знаю. Но ты ведь потерпишь? Ты же у меня хорошая девочка. Всегда терпишь. Особенно, если это тебе нужно. Сколько всего терпела, лишь бы женой моей заделаться.

— Что-то ты рано от своей ушел. Выгнала, да? — нервно хохотнула, но Руслан потянул за волосы, и она глухо застонала.

— Мы больше не говорим о ком-то, кроме нас. Я передумал разводиться, Лариса. Пришел сказать, что теперь мы будем вместе, как настоящая семья. Я вернусь к тебе, и мы заживем долго и счастливо, ты ведь этого хотела?

— Ты ненормальный! Что тебе надо? Отпусти меня!

— Отпустить? А как же супружеский долг и великая любовь? Ты мне лучше скажи, Лариса, когда ты с Серым начала трахаться?

Пусть считает, что он ревнует. Так проще и так всегда работает. У женщин есть идиотское мнение, что, если ревнует, значит непременно нужна и любит. В чем-то это является правдой. Только ревность ревности рознь. Беситься можно из-за любой вещи, которую считаешь своей и не намерен её никому уступать. А Лариску он даже своей никогда не считал или вполне мог бы отдать любому другому еще и приплатить, чтоб забрали. Только не сейчас. Сейчас она ему самому нужна. Стащил с нее халат и в сторону откинул, руки ее вверх поднял, сжимая запястья.

— Когда с Серым трахаться начала?

Лариса выгнулась, уже не сопротивляясь, а плотоядно облизывая пухлые губы, и Рус вспомнил, как думал про то, какие они все сейчас не настоящие, и что трахать придется куклу силиконовую, а у него не стоит даже при взгляде на ее округлую грудь. То ли выпил много, то ли наоборот мало, то ли голос Вани в голове мешает.

— А ты думал, я вечно по тебе сохнуть буду, да? Давно начала! Год уже, как сплю с ним. Тебе назло!

Значит и в этом Серый, падла, соврал. Таки имел эту дрянь у себя на квартире. Да, какая теперь разница? Имел и имел. Он уже наказан. Теперь очередь остальных.

А, может, врет, чтоб подстегнуть, когда-то он сам мог играть в такие игры, только сейчас она играла в обычные женские игры, а он делал свой очередной ход в собственной.

— И как? Удовлетворяет? — ноги ей коленом раздвинул, а в висках пульсирует все та же глухая ненависть, и алкоголь по венам шпарит вовсю, они аж дымятся.

— Нееет! Я тебя хочу! Днем и ночью! Я с ума схожу, Руслан, — пытается до губ его дотянуться, а он уворачивается, и грудь ее сильно сжимает, вдавливая Ларису в стену, и понимает, что нет возбуждения — полный ноль.

Пальцами ее имеет, она воет, виляя задом, насаживаясь на них, а его не прет, даже когда она кончает с громкими стонами. Развернул лицом к себе и толкнул на пол.

— Давай, покажи, как с ума сходила.

Смотрит на нее, как ртом работает, чувствует собственную автоматическую реакцию, а внутри тошнота волнами подкатывает. Даже со шлюхами не было так паршиво, как сейчас с ней.

Протащил Ларису через комнату и плашмя на стол животом уложил, она сама ноги раздвинула и прогнулась. Когда вошел в неё, даже не почувствовал ничего, только к себе за волосы потянул и сделал первый толчок.

— Думала обо мне, когда он тебя трахал?

— Думала, — заскулила, поддавая бедрами навстречу, цепляясь за края стола.

— И как? Помогало?

— Неет, — стонет, пытается увернуться от его толчков, но не получается, а он чувствует, как сатанеет от злости и с трудом сдерживается, чтоб не размозжить ей голову об стол этот. Он, кажется, с ума сходит окончательно. Себя со стороны видит и противно. В нем какой-то зверь просыпается и вместе с ним злорадное удовлетворение тем, что все же делает это. Они таки горят. За спиной мосты сожженные потрескивают.

— Хочешь, чтоб я тебя трахал?

— Хочу… вернись ко мне! Я для тебя…

— Что ты для меня?

А у самого внутри нервы лопаются, и корка льда только толще становится.

— Что угодно, Руслан. Хочешь, на коленях ползать буду и руки твои целовать, сапоги вылизывааать! — взвыла, когда безжалостно вошел еще глубже, и он почувствовал, как она трясется в оргазме, а самого затошнило.

— Нет, Лариса, ты для меня сделаешь намного больше.

— Что угодноооо… только не останавливайся.

Пару минут спустя она в душ пошла, а он лежал на постели и снова чувствовал, как от холода скулы сводит.

— Выйдешь, оденешься — мы к папе твоему в гости поедем. Сообщим о примирении.

— Я позвоню ему и сама расскажу, — донесся голос из душа.

— Расскажем вдвоем. Как раз бумаги подпишу, и заживем мы, Лариска, долго и счастливо.

И сам расхохотался своим словам оглушительно громко. Так, что уши заложило.

Слышал, как у нее вода льется, и смеялся, как ненормальный, уже в который раз за эти сутки. Вот и сложился карточный домик полностью.

Зазвонил сотовый, и он потянулся за аппаратом к штанам, брошенным у постели, достал из кармана и долго на дисплей смотрел, не веря глазам. Выругался сквозь зубы. Слишком быстро. Ему бы времени немного, совсем чуть-чуть, чтоб окончательно внутри умереть, а она не дает, мешает. Голос ее услышит и снова рвать на части душу будет. Потом, наконец-то, ответил.

— Да, Оксана.

Она несколько секунд молчала, а он слушал ее дыхание и понимал, что продолжает внутри кровью истекать. Все решается где-то вне его осознания. Само решается. Своим путем. Значит, так и должно быть.

— Нам поговорить надо.

Алкоголь начал выветриваться со скоростью звука, потому что голос у нее мягкий снова. Такой, как раньше, до этого хаоса. Голос, которым любят, а не рвут на ошметки, и он понимает, что теперь вряд ли его таким когда-нибудь услышит. Как же хочется этот момент растянуть надолго… или чтоб все исчезло и наедине с ней… в глаза посмотреть, увидеть там нежность. Один единственный раз перед тем, как их дороги полностью разойдутся. Перед тем, как последний мост догорит.

— Разве ночью не договорились? — стиснул челюсти.

— Нет… я подумала и… Всё так неправильно, Руслан. Не так всё. Я… виновата. Не слышала тебя. Давай попробуем. Ты снова расскажешь. Еще один раз. Мне плохо без тебя… так плохо, Руслан, — всхлипнула, а он вздрогнул, чувствуя, что она плачет. — Я увидеть тебя хочу. Ты где?

Глаза закрыл. «Говори… говори еще, пожалуйста. А как мне без тебя… я сдох уже, а ты пока этого не знаешь. В грязи валяюсь… бабу другую трахаю. Нет меня больше. А ты повтори всё снова».

— Дома у себя, Оксана.

Встал с постели, пошел голый к бару, налил полный бокал коньяка и залпом выпил, пока она в трубку нервно дышит, не решаясь что-то сказать.

— К тебе хочу, — так жалобно, что он снова глаза закрыл и стиснул челюсти, — я сейчас приеду.

Налил еще коньяк, повертел в пальцах бокал, глядя на Ларискино нижнее белье, раскиданное по полу. Физически почувствовал, как внутри что-то оборвалось снова, и от боли стало нечем дышать, но глухо ответил:

— Приезжай.

— Мне такси взять, или Серый отвезти сможет?

Поморщился при упоминании этого имени.

— Такси возьми. Деньги есть у тебя?

— Да. Ты же оставил.

Сжал сотовый пальцами и снова осушил бокал до дна… мозги, наконец-то, начали постепенно отказывать.

— Я люблю тебя.

Это ад! Это какой-то невыносимый персональный ад! Помутнело в голове. Он смотрел на свое отражение в стекле бара и видел кого-то другого. Он совсем не знал этого человека с бокалом в руках и мертвым взглядом. Отключил вызов и аккуратно положил сотовый на стол, продолжая смотреть на свое отражение и наливая себе еще бокал.

Сзади подошла Лариска и обняла, прижимаясь к его спине горячим телом.

— Я наврала. Не спала с Серым. Он наркоту брал. Я привозила ему иногда.

— Знаю, что наврала, — вместо «да по хрен мне, с кем ты спала, с кем переспишь и даже если сдохнешь, тоже по хрен», все еще глядя на них обоих через стекло и слыша, как пульс рвется в висках. Едкое желание выгнать эту сучку и забыть обо всем… Увезти Оксану и всё. Вместе. Вдвоем… А потом снова голос Вани и жестокое понимание, что это может повториться. Не раз, не два. Он как атомный реактор распространяет радиацию, уничтожая вокруг себя всё живое.

— Когда к отцу поедем? — трется об него голым телом Лариса и спину покусывает.

— Отымею тебя еще пару раз, и поедем, — глухо, незнакомым голосом, словно это кто-то другой разговаривает.

— Ненасытный такой… Чего напиваешься? Случилось что-то?

— Захотелось. Разве не повод?

Она его член пальцами сжимает в попытках возбудить, а он все еще смотрит сам себе в глаза и понимает, что через какие-то считанные минуты будет смотреть в глаза Оксане, которая приняла именно то решение, которого он так жаждал еще сутки назад, а теперь он будет ее бить. Безжалостно и жестоко. Убивать их обоих, их любовь, чтоб она дальше без него… и без сожалений. Чтоб ненавидела и проклинала. Ей так будет легче. Не сейчас. Потом. Со временем. Она и так возненавидит, когда поймет, что с детьми случилось.

— Не отымеешь. Ты меня не хочешь, — обиженно пробормотала Лариска, но рук не разжала. Руслан даже не отреагировал, отпил из бокала и медленно выдохнул.

— Сигареты мои принеси.

— Я тебе не прислуга, — наконец-то разжала руки.

— А кто говорил, что сапоги мои вылизывать будет? Давай, пока принеси сигареты, а лизать и сосать позже будешь. Я курить хочу.

«И сдохнуть… Но не сегодня и даже не завтра».

* * *

Я не смогла уснуть. Всю ночь на подоконнике сидела и на ночной город смотрела, пока рассвет не занялся за домами. Бывают разные рассветы, а этот холодный. И не потому что на улице осень, а потому что встречать рассветы одной холодно. Без него все рассветы ужасно холодные, мертвые, не греют, даже если светит солнце.

Маме звонила, она обрадовала, что они на курорт с детьми собираются — Руслан организовал поездку, чтоб отдохнули, пока они с Оксаной здесь с делами со всеми разберутся. Дети спят пока, а она сумки собирает. Я попросила Ваню разбудить, чтоб хоть голос услышать, но мама сказала, что он допоздна в планшете играл и теперь отсыпается, но она обязательно перезвонит и даст ему трубку. Предупредила, что связь может быть плохая пару дней, чтоб я не переживала. Легкий укол беспокойства, и я тут же отогнала прочь мрачные мысли — дети в Валенсии, и никто лучше моей мамы за ними не присмотрит. Значит, это время разбираться в нашей с Русланом жизни. Мы стоим на распутье, и я до безумия боюсь выбрать не тот путь.

Меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю. Неправильно все. Я совершаю какую-то чудовищную ошибку. Иногда бывает — вспоминаешь по секундам события и вдруг начинаешь видеть картину иначе. Не так, как увидел вначале. Смотрела, как машины ездят внизу, как сменяется моя охрана, как какая-то парочка возвращается домой и страстно целуется у подъезда. Перед глазами картинка, как мы с Русланом до одури целовались когда-то возле его мотоцикла, и как от счастья колени подгибались. Ничего ведь не изменилось, и я все так же схожу с ума, когда вижу его, чувствую запах. Все бабочки со мной. Все до единой. С самой первой встречи и по сегодняшний день. Просто мы заблудились и сбились немного. Я сбилась.

Тело все еще ломило после его ласк, а губы опухли от поцелуев. Разве они лгут? Его наглые руки, пальцы и взгляд бешеный? Вспоминала, как жадно и ненасытно брал, как увез с проклятого банкета, и понимала, что если бы врал, то не стал бы при всех Сергея бить от ревности и со мной разбираться, наплевав на жену с тестем, на гостей. Публично показывая, насколько ему безразлично, что о нем подумают. Значит, не дорожит Ларисой. Расставил приоритеты, а я тогда ничего не понимала, это все проклятая неуверенность, обида. Я так накрутила себя и зациклилась на его лжи, что ничего больше не видела и видеть не хотела. Страхи, демоны, сомнения. Все полезло наружу и взорвалось в недоверии.

Я ведь знала, с кем жизнь связала, как и знала, что его год не было, и вопросов не задавала. Это у меня все просто. Ведь я даже понятия не имею о его другой жизни, и какой она была. Руслан никогда не рассказывал, а я и не спрашивала. Только обещания с него требовала, а он боялся открыться. Меня потерять боялся. Меня! Если бы не любил, зачем ему я?

И вдруг стало легко. Словно груз сбросила. Я даже словно услышала, как звенят оковы, которыми сама себя сковала. Ведь могу дать нам шанс, могу посмотреть, как он поступит. Это же мой Руслан — если пообещал, значит, выполнит. Уйти можно всегда, разрушить, развалить и разорвать. В жизни часто бывают ситуации, когда не все можно рассказать, не все можно объяснить, я сама долгое время не могла раскрыться Сергею и уйти от него. Руслан ждал моих решений, а я решилась слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить, и чуть не потеряла его навсегда. Может, я опять совершаю ошибку? Не тот выбор. Не те решения. Не та дорога. Но ведь не важно какая… важно выбрать, с кем по этой дороге идти, и я хочу идти по ней вместе с ним, куда бы она ни привела.

До боли захотелось его увидеть, прижаться к нему и понять, что не лжет, что соскучился и ждет меня. Услышать, что любит. Я схватила сотовый и в нетерпении набрала его номер. Он ответил не сразу. А как голос услышала, дышать стало трудно и говорить тяжело. Был бы рядом — в глаза бы посмотрел и все понял. Я что-то лепетала, чувствуя, как по щекам слезы катятся, почти ответов его не слышала, и от невыносимого желания увидеть — скулы свело и в жар бросило.

Я лихорадочно одевалась, расчесывалась, даже руки дрожали от нетерпения. Столько времени потеряли. Столько драгоценных дней и ночей. В никуда и в ничто. К нему хочу. До сумасшествия.

Я приехала к дому Руслана и, заплатив таксисту, быстрым шагом пошла к главному входу. Меня тут же впустили, и я обрадовалась — значит, ждет. Правда, попросили постоять внизу, пока Руслан спустится, но я не захотела. Я должна была его увидеть сейчас. Какое-то невыносимое желание, от которого колени дрожат. Словно ломка во всем теле.

Внутри все горело от предвкушение встречи. Даже дух захватывало. Я представляла, как он будет рад, что я приехала сама, что, наконец-то, рухнула эта стена отчуждения между нами. Стена, которую я и выстроила сама. Взбежала по ступеням наверх, на ходу расстегивая пальто и чувствуя, как после холода покалывает щеки. Немного растерявшись от количества комнат и не зная, в какой из них он сейчас.

Руслан вышел сам, неожиданно, в расстегнутой рубашке, застегивая на ходу пуговицы, а за ним следом Лариса в легком халате и босиком. Она удержала его за руку, прижимаясь всем телом

— Не уходи. Мы к нему вечером можем поехать.

И в этот момент он заметил меня.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, в которого выстрелили. В меня никогда не стреляли. Но сейчас мне показалось, что грудную клетку разорвало от удара. Очень острого там, где сердце. Оно перестало биться. Я даже поняла, что глаза распахнулись шире, и вся краска от лица отхлынула. Перед глазами потемнело на несколько секунд, и я сильнее вцепилась в поручень лестницы. Наверное, я могла бы сейчас рассмеяться, если бы позволила себе. Идиотка! Боже! Какая я идиотка! Боль не прекращалась, она становилась сильнее, и я не могла вздохнуть, продолжая смотреть на него.

Я смотрела ему в глаза и не видела их. Я вообще ничего не видела — белое пятно вместо его лица. Страшное пятно, словно кто-то стер все черты. Я его не знаю. И никогда не знала, потому что стрелял в меня именно он. В упор. Прямо в сердце. Глядя в глаза и накрыв руку Ларисы своей рукой. Я почувствовала, как подгибаются колени, и словно сквозь вату услышала его голос:

— Одевайся пока. Мы с ней поговорим. Это ненадолго.

ГЛАВА 15

Молчание иногда сводит с ума. Каждая минута длится вечность и в тоже время скоротечна, как и вся жизнь. Как и мое счастье, в которое я все равно еще верила. Хотела верить. Как в то же время не верила своим глазам. Отвратительная тишина, где я слышу лишь биение сердца и только своего, а он стоит напротив, и вроде нет его рядом. Настолько далеко сейчас от меня. Еще вчера ночью был ближе моей собственной кожи, требовал этой близости, сам въедался в вены, а сейчас замораживает молчанием. Как будто дает мне время осознать и принять то, что увидела. Как будто специально позвал меня только для этого. Молчит и не смотрит на меня, и я молчу, потому что страшно нарушить эту тишину, в которой каким-то чудовищным образом витает жалкая надежда. Я жду оправданий… сама понимаю, что жду и ненавижу себя за это. Только их не будет в этот раз. Они закончились, как и игра в прятки. Обычно мы не верим, что наш мир рушится именно тогда, когда на нас градом сыплются осколки нас прежних и ранят до крови, пробивая насквозь и меняя до неузнаваемости всё то, чем мы были раньше.

Да, я пошла в кабинет его отца, не проронив ни слова. В тот самый кабинет, где два года назад увидела его второй раз в жизни и уже тогда знала, что так, как было до встречи с ним, уже не будет никогда.

Молчала, и когда дверь прикрыл, и когда выпить себе налил, так и не заправив рубашку в штаны. Я видела, что он пьян, даже слегка пошатывается. Раньше никогда таким не видела, а сейчас как кто-то чужой, неизвестный мне. Хочется сильно зажмуриться, глаза открыть и понять, что все это кошмар какой-то. Затяжной кошмар. Спектакль в паршивой постановке, а я тоже вся фальшивая, потому что даже плакать не могу, кричать не могу. Все слова умирают до того, как сказала. Спрашивать не о чем… сама все видела. Зачем тогда пошла за ним сюда? Я и сама не знала. Только смотрела на него и чувствовала, как между нами пропасть все глубже и глубже. Мне больше не дотянуться до него, а он ни шагу навстречу не сделает. Да и зачем теперь, если пропасть его рук дело?

Повернулся ко мне, облокотившись на стол. А я держусь изо всех сил, чтобы не закричать, не забиться в истерике, не рыдать так унизительно громко, чтобы та… не услышала. Это пока что ещё важно — сохранить остатки гордости. Он молчит, и я молчу, просто смотрю на него и понимаю, что вот теперь действительно конец. И внутри где-то просыпается мерзкое сожаление о том, что приехала. Лучше бы не видела и не знала. Лучше бы сидела дома и ждала его сама. Да, ложь бывает сладкой и да, иногда унизительно хочется именно лжи, потому что правда убивает, выворачивает наизнанку. Наверное, вот так чувствовал себя Сергей, когда узнал о нас с Русланом. Я презирала его за то, что умолял дать нам шанс, а теперь понимала, что и сама сейчас балансирую на ниточке, и мне дико, что она вот-вот порвется. Я готова все еще держаться за нее. Только Руслан, кажется, ее обрезал сам.

Повернулся ко мне спиной и открыл ящик, достал какие-то бумаги, пересмотрел, потом положил их рядом с собой. Наконец-то нарушил молчание:

— Давай без истерик, хорошо?

Можно подумать, я истерю или плачу, но даже эти слова показывают, что он ожидает истерики. Что я настолько жалкая в его глазах. Я не ответила, только взгляд пыталась поймать, а он не смотрит в глаза. Куда угодно, но не в глаза, и это хуже пощечины, хуже любого удара в спину, потому что этим и признает свою вину. Хотя куда уж дальше признавать.

— Вот все бумаги на дом в Валенсии. Он твой, как и все, что в нем есть. Квартира здесь оплачена на полгода вперед. Я думаю, нам не нужно произносить каких-то лишних слов, все и так понятно. Если тебе чего-то не хватает или ты хотела бы что-то еще — скажи, и я дам всё, что ты потребуешь.

Он продолжал в меня стрелять, и самое страшное он прекрасно понимал, что убивает меня. Нас. Мне даже начало казаться, что намеренно бьет туда, где больно, намеренно рвет на куски, чтобы растоптать окончательно. Словно за одни сутки изменился до неузнаваемости. И я стою и думаю, когда был настоящим — тогда или сейчас? Неужели я настолько слепая? Настолько идиотка? Кого я любила всё это время? Бесчувственное чудовище или всё же мужчину, который обещал оберегать меня и наши чувства?

— Почему? — я произнесла это так тихо, но Руслан меня услышал, — лгал зачем? Мог сразу сказать… тянул зачем?

Покрутил бокал в пальцах, словно обдумывая ответ, потянулся за сигаретой, прикурил, потом голову поднял и в окно посмотрел, и я вижу, как он напряжен, словно готов к какому-то прыжку:

— Пожалел, Оксана, — пожал плечами, и я поняла, что показалось, не напряжен, а просто сильно пьян, — элементарно пожалел. Сам тебе жизнь испортил. Да, и дочь у нас. Ты же не думала, что мы поженимся и заживем до самой старости, Оксана? Ты ведь не наивная девочка? Или всё же — да?

Резко повернулся ко мне, а я закрыла глаза, считая разноцветные круги и биение собственного сердца в висках. Не нужно было приезжать. Не нужно было идти за ним. Надо было уходить, как только увидела его с ней. Бежать без оглядки. Чтобы не слышать, чтобы придумывать ему оправдания, чтобы искать причины не рвать до конца. А теперь их нет. Ни одной причины. Он мне их больше не оставил. Уничтожает одну за другой, с каким-то садистским наслаждением рвет их на моих глазах в клочья.

— Значит, думала. Именно поэтому и пожалел, Оксана. Мы с тобой разные. Тебе б дома сидеть, крестиком вышивать, а я жизнь люблю, адреналин, экшен. Мне скучно с тобой. Просто скучно, понимаешь? Это было неизбежно. Рано или поздно все так бы и случилось. Я разнообразия хочу, взрывов… а ты … Слишком хорошая для меня, Оксана. Зря я тебя…

Что зря? Любил зря? Обманывал зря? Это я зря…

— Понимаю, — едва шевеля губами, а сама не верю… это не может быть он. Только не Руслан. И вижу нас со стороны — его молодого, пьяного, после секса с Ларисой, все еще в расстегнутой рубашке, с трехдневной щетиной на скулах. И себя бледную, жалкую в каком-то костюме, на каблуках с сумочкой в руках. Прибежала, как собачка, поверила. Боже, какое я ничтожество по сравнению с ним! И он дает мне это понять. Медленно открыла глаза, не веря, что слышу это от него, чувствуя, что еще несколько ударов — и я просто упаду к его ногам. Не вынесу. Это не больно. Это хуже боли — невыносимо настолько, что мне кажется, я внутри впала в состояние шока, в кому. Вроде он всё тот же, и пахнет от него так же, и волосы взъерошены… чужой рукой, не моей. Рубашку я дарила… и пуговицу пришила последнюю снизу, погладила перед его отъездом. Она расстегивала своими пальцами эти пуговицы? Сдирала с него эту рубашку? От боли потемнело перед глазами.

— Я решил, что хватит играть в эти игры. Ты же согласна со мной, что достаточно? Ты умная женщина, и я думаю, не станешь устраивать скандалы и разборки. Ты же не опустишься до этого уровня, верно? Не разочаровывай меня окончательно.

Говорит спокойно, безэмоционально. Как незнакомец. Вроде и пьян, а ведет себя, как совершенно трезвый человек. У меня диссонанс, словно картинка не совпадает со звуком, как в затертой видеокассете. Вижу одно, а слышу совсем другое.

— Согласна.

Как эхо… а внутри поднимается волна дикого отчаяния, и я понимаю, что меня сейчас разорвет на части. И мне хочется броситься к нему, тряхнуть за плечи, заставить смотреть себе в глаза. Это все неправда. Так не может быть! Он лжет!

После всего, что было. Зачем тогда все? Зачем приехал ко мне?

— Умница. А теперь иди, Оксана. Вот все бумаги, заберешь их с собой. Рассмотри, подумай, может, не додал что-то или сама хочешь чего-то, что я не включил в список. Пока что опасно выезжать из страны… ты помнишь, что было недавно. Я дам знать, когда можно спокойно выехать. Тебя будут охранять, как и раньше.

Он подошел ко мне, а я свое дыхание слышу, и как ребра болят от каждого удара сердца. Всунул в руки бумаги и наконец-то в глаза посмотрел. Меня холодом обдало, я никогда не видела у него такого взгляда — мертвого. Словно, сквозь меня смотрит. Словно ни одной эмоции там больше не осталось. Мутные глаза, пьяные, но какие-то до ужаса холодные. Только я не могу взгляд отвести, и он не отводит. Наверное, в каждом происходит этот надлом, это стихийное бедствие внутри, когда отчаяние смывает в одну секунду все: и гордость, и боль, и самоуважение. На мгновения, на доли секунд, но этого было достаточно, чтобы я впилась в воротник его рубашки и прижалась к нему всем телом, вглядываясь в глаза, в какой-то жалкой попытке что-то воскресить. Вчера оно было еще живое! Всего лишь проклятые двенадцать часов назад.

— Как же так? Как, Руслан? Я не верю тебе. Вчера… позавчера…Ты не мог просто жалеть. Как же мы? Всё в никуда? Так нельзя лгать! Ты не умеешь ТАК мне лгать! Я слишком хорошо тебя знаю! Что с тобой?

Теперь он молчит, только запястья мои сжал сильно, но руки не убирает.

— Нееет, Оксана, ты меня совершенно не знаешь. Ты видела то, что сама хотела видеть. Нарисовала себе образ. Трахнуть я тебя хотел. Ничего больше. Ты всегда меня заводишь. Стоит на тебя всегда, понимаешь? Физиология. Чистая без примеси похоть.

— Нет! Не понимаю! — где-то на полу гордость корчится, кровью обливается, а я уже остановиться не могу, — не понимаю, Руслан! Не пойму никогда! Ты же говорил, что любишь… ты же все делал для нас, ты… умолял поверить тебе. Для чего?

— Говорил. Может, и любил какое-то время, Оксана. Наверное, любил. Зачем сейчас каждое слово разбирать?

— А теперь что? Все? Вот так внезапно? Вчера любил, а сегодня уже нет?

Сжал мои руки сильнее, отрывая от себя, отталкивая, а у меня мир под ногами раскачивается:

— Я же просил без истерик. Не унижайся. Тебе не идет. Вчера любил тебя, сегодня ее. Мужчины иногда бывают любвеобильны. Это конец. Хватит тянуть резину. Я красиво хотел. Чтоб уехала и постепенно. А ты сама все испортила. Приперлась сюда! Кто тебя просил? Я? Нет. Давай уходи. Я устал ломать комедию. Хочешь вот так — пусть будет так. Не вынуждай меня послать тебя к такой-то матери.

Сказал, как ударил в солнечное сплетение, и стало нечем дышать. Я руки одернула, а потом порвала его бумаги и швырнула ему в лицо, а он даже не вздрогнул, и клочки бумаги медленно на пол полетели:

— Ничего нам от тебя не надо. Ни копейки. Не смей от меня откупаться. Боишься, что мешать тебе буду? Не бойся. Живи с ней. Знала бы, я бы сюда не приехала.

— Приехала бы. Сейчас ведь пришла! Знала, что я с ней и пришла. Тебе в свое верить хотелось. А дом? Тебе не надо — детям надо. Что ты им дашь? Гордость свою? Ею кормить будешь? Я тебе пришлю второй экземпляр. Все, Оксана, мне некогда. Я и так кучу времени убил на все это дерьмо! Давай, сделай нам одолжение — уйди.

И вот сейчас мне захотелось его ударить! Вцепиться ему в глаза, драть его на части. Ненависть зарождалась где-то очень далеко.

— Дерьмо? Это мою жизнь ты дерьмом назвал? Да, ты прав. Полное дерьмо. Как и ты.

А потом опять это сумасшедшее безумие, когда ненавидишь себя же за свои слова, но я цепляюсь за него снова, до боли в пальцах, до кровавых отметин на ладонях:

— Ты лжешь! Скажи, что ты лжешь, Руслан! Не может все так быть! Я не верю! Зачем ты с нами так? Со мной! Посмотри мне в глаза и скажи всё это ещё раз! Смотри и говори!

Он смотрит, очень пристально смотрит, и я отражение свое вижу в черных зрачках.

— Может. Жизнь — сложная штука, Оксана. Это тебе не сериалы твои по выходным смотреть. Жизнь — боль.

— Ты — боль! — сорвалась на крик и тряхнула его, — ты нас убил! Ты!

— Нас не было никогда. Помнишь, ты сама мне говорила? И была права — нас никогда не было. Страсть, похоть, увлечение, а мы просто повелись.

— Мы же были счастливы, — очень тихо, уже не сдерживая слёз.

— Срок годности у счастья истек, Оксана.

— У любви нет срока годности.

— Прости… значит, это была не любовь.

— А что это было? Ты наказываешь меня за то, что не верила? За то, что… сомневалась в тебе?

Понимаю, что бред говорю, что уже нет сомнений, а я цепляюсь за какие-то соломинки. Тонуть не хочется, а уже с головой накрыло и легкие разрывает. Я уже утонула… даже если на поверхность выдернуть — дышать не начну. Это смерть.

— Да, правильно не верила. Видела Ларису? Понятно ведь, что я с ней не о звездах беседую! Ты же не наивная дура! Или хочешь закрыть на это глаза? Мне вас по очереди трахать? Ты бы простила? Терпела? Я бы уважать тебя перестал.

Я сама себя уже не уважаю… Что мне его уважение, если я унизительно даю ему шанс за шансом, а он их топчет с изощренным удовольствием. Оторвал мои руки от рубашки и пошел к двери, а я до боли сжала пальцы, и чувство такое, что только что его потеряла. Что-то происходит. Что-то фальшивое и грязное, а я не понимаю и удержать не могу. Или он прав, и я настолько жалкая и готова закрыть глаза и унижаться? Ответ даже себе боюсь сказать. Нет пока ответов ни на один вопрос, только отчаяние дикое и ощущение пустоты. Хочется крикнуть «Не уходи! Не бросай меня! Я умру без тебя!»… но уже не могу. Голоса нет. Это не гордость. Нет. Просто уже нет веры в то, что можно этим удержать.

— К мужу возвращайся, Оксана. Самый лучший вариант для тебя. Он примет — я уверен. Вы идеальная пара с ним, жаль, я этого сразу не понял. Я скажу, чтоб тебя отвезли домой. Не звони мне. Сам наберу, или передашь через парней.

— А… Руся… ее тоже вот так? — снова еле слышно… сказала и тут же пожалела. Не надо дочкой. Это неправильно.

Остановился у двери, но не обернулся… на секунду снова показалось, что напряжен, как натянутая струна, готовая порваться в любую секунду.

— Она и не заметит. Мала еще. Потом решим, когда я буду с ней видеться. Если ты не запретишь. Да и какой из меня отец? Я не наигрался и не нагулялся. Прости.

Это был последний удар, наверное, именно в этот момент я поняла, что больше не смогу его простить. Никогда не смогу забыть его слов. Лучше бы бил или резал на живую. Только не вот так равнодушно о дочери. Не так равнодушно отдавать меня другому мужчине. Слишком жестоко. Так жестоко, что я уже никогда не оправлюсь после этого. Никогда не стану прежней. Есть слова, которые делают вас моральным инвалидом на всю жизнь, ампутируют все то, чем вы были раньше, и теперь вы убогий человек с частью сердца или души. Просто этого никто не узнает и не увидит. Я смотрела на то, как медленно захлопнулась дверь кабинета, слышала его шаги по коридору, голос, отдающий указания, и не могла сдвинуться с места. Мне казалось, у меня ладони вспотели, а когда разжала пальцы — поняла, что вспорола их ногтями, и они в крови. Автоматически достала платок, промокнула… а боли физической нет. Внутри все разворочено до такой степени, что, наверное, сейчас я могла бы вынести любую операцию без наркоза. Осознание еще не пришло, но я знала точно, что, когда придет, станет намного больнее. Вышла из кабинета и, чуть пошатываясь, спустилась по лестнице. Только не оборачиваться — иначе, если увижу ее или их вместе, с ума сойду. Я просто окончательно потеряю разум, а мне нельзя. Я не одна — у меня дети есть. Не имею права сдохнуть, даже если сильно хочется. Они кроме меня не нужны никому, даже ему. Горькая истина в моменты, когда больше нечего скрывать, и уродливая правда прет наружу со всех сторон и давит своим весом. Ложь намного легче.

Так и не застегнула пальто, вышла на улицу. Воздух глотаю, а он не глотается. В ту квартиру не поеду. Не смогу там быть. Не сейчас. Не сегодня. А к кому тогда?

Мне и пойти некуда. Порылась в сумочке, а потом сжала ее пальцами судорожно и усмехнулась — ведь все его. Кредитки. Наличка, даже сумка эта. Все на его деньги. Нет моего ничего. Ни копейки. Стало противно. Как я так облажалась, что и уйти достойно не могу. Зависима, и от этого еще омерзительней. Не помню, как сломала все карточки и выкинула на мокрый асфальт вместе с ключами от его квартиры. Просто шла по тротуару, игнорируя автомобиль, который следом ехал, ожидая, когда я сяду с кем-то из людей Руслана, которому приказали меня домой отвезти. Наконец-то не выдержала и повернулась к машине:

— Я никуда не поеду. Не надо за мной ползти, и хозяину своему передай — нечего ко мне шестерок своих посылать. Пошел вон!

Долго шла по улице, не обращая внимания на дождь. Промокла насквозь, и кто-то грязью облил, проезжая мимо, а у меня внутри уже такая слякоть, что не отмыться от нее за всю жизнь. Я сама не поняла, как Наде позвонила. Давно с ней не общались, с тех пор как она укатила в Турцию с очередным кавалером. Она ответила почти сразу, а когда голос мой услышала, завизжала от радости. Потом поняла, что со мной что-то не так. Сказала, чтоб я адрес назвала, и она заберет меня. С горем пополам объяснила ей, где я сейчас, и села на мокрую скамейку. Дежавю. Как когда-то, когда Сергей меня забрал с остановки. Даже ситуация похожа… только жизнь мою еще можно было назвать жизнью, а сейчас я словно в болоте барахтаюсь, а меня засасывает глубже и глубже. Смотрю, как капли в лужах тонут, а внутри выжженная пустыня. Дымится, горит всё, и боль не стихает. Мысли все оборванные, обрывочные и голос его в ушах стоит. Не смолкает. Все слова последние, как будто в кожу въедаются, чтоб навсегда там остаться. Чтоб забывать не смела никогда. Чтоб шрамами там оставались и напоминали. Ощущение вязкого обмана. Липкого и противного.

Надя приехала довольно быстро, но я и на часы не смотрела. У меня время остановилось где-то там… когда я к Руслану приехала. Оно больше не двигалось, а зависло на повторе, и я снова и снова проживала эти минуты, когда он бил меня словами, хлестал беспощадно и безжалостно.

Я в машину к ней села, что-то невпопад отвечала, а потом разрыдалась. Она не мешала и ничего не спрашивала, просто музыку сделала тише и сигарету протянула. Я всхлипывала, говорила какие-то слова благодарности, а она на обочине остановилась и обняла меня. Наверное, есть минуты, когда слова утешения лишние… и это чувствуют только те, кто по-настоящему близок к тебе.

Мы не общались нормально и перезванивались раз в месяц, но она меня знала как никто другой или чувствовала, что не нужно ничего говорить, мне нужна эта тишина и возможность рыдать навзрыд у нее на плече без вопросов и объяснений. И я рыдала… взахлеб, до заикания и лихорадки, до истерики.

Потом снова поехали. Я всхлипывала, глядя на дворники, размазывающие дождь по лобовому стеклу, а она все еще молчала.

ГЛАВА 16

Руслан не смотрел на Ларису, пока та губы подкрашивала, сидя рядом с ним в машине. Дура, попала под раздачу. И ему не жаль ни ее, ни себя. Он вообще сожалеть не умел до этих проклятых дней, которые его изменили до неузнаваемости. И вдруг научился. Считал, что лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, чего сделать не успел. Всегда считал так, но лишь за эти дни понял, что есть вещи, которые лучше никогда не делать. Должен был Оксану оставить еще два года назад. Не приезжать к ней, перебороть себя и отпустить. Не тянуть в свое болото, не связывать с собой цепями, которые теперь и ее за ним тащат насильно, как бы он ни старался разорвать эти цепи. Отец бы тоже жив остался с матерью.

Руслан сам себя искал внутри и не находил. Остался какой-то робот с заданной программой на уничтожение и самоуничтожение. В зеркале на него смотрел заросший щетиной, пьяный человек с ужасно больными глазами. Лет на десять старше себя самого еще месяц назад. Недаром говорят, что пока живы родители, мы все еще остаемся детьми, и только после их смерти мы окончательно взрослеем. Руслан чувствовал, что он не взрослеет, а стареет какими-то чудовищными рывками. Его словно через мясорубку порубило, и он как гребаный Франкенштейн, все равно еще живой. Только сам себя грязными нитками заштопал изнутри, и все держится на честном слове и на ненависти. Без мыслей о том, что будет завтра или через год. Вместо будущего — полная темнота, но он хочет, чтобы за этой темнотой был иной мир для Оксаны и детей. С той самой радугой и счастьем. Пусть даже без него. Эгоизм — непозволительная роскошь для тех, кто боится потерять. Руслан не просто боялся, он покрывался липким потом, когда думал о том, что может не справиться, что у Ахмеда окажется козырей куда больше, чем думает сам Бешеный. Один просчет, неверный шаг, и он потеряет все.

Лариса что-то спрашивала, а Руслан её не слышал. Он вообще видел только разметку дороги, запрещая себе думать. Ни одной мысли нельзя сейчас. Думать потом. Всё потом. Нет времени. Обратный отсчет тикает, как часовой механизм атомной бомбы. Только челюсти сжал, так что зубы скрипят, и в мозги резонансом отдает. Двое суток, как столетие и непрекращающаяся пытка, и он уже начинает привыкать к боли. Она не дает ни минуты передышки, ни секунды. Руслан знает, что пока он держит ее под контролем, она потом порвет все оковы, когда он позволит ей ослепить себя. Как в кабинете, когда слышал голос Оксаны, и каждое ее слово сжигало его изнутри, а свои собственные — игра в русскую рулетку, только каждый выстрел метко в цель и не в нее. Нет! В себя! Прокрутил, нажал на курок и внутри рана за раной. И он все еще, блядь, живой, а она у него на глазах умирает.

Но ему нужна была ее ненависть, ее презрение и полное разочарование, чтобы отпустила и не держала: взглядом, голосом, присутствием. Отодрал ее от себя с мясом и понимал, что онемел внутри. И вина, как плита гранитная, давит прессом. Убивал её и понимал, что она обязательно воскреснет. Обязательно. Оксана сумеет заново жизнь построить, она сильная и продержится, главное, детей вернуть ей и позаботиться о безопасности. Он сам эту партию проиграл. Не потянул ни империю отцовскую, ни ответственность, ни фирму. Облажался со всех сторон. Пацанов распустить надо перед тем, как… и одному дальше — так проще. А Оксана со временем забудет и дальше по жизни пойдет. Правда, уже без него. Он это счастье сквозь пальцы пропустил. Знал ведь, что не получится ни хрена, а нет, ему захотелось этого куска радуги и света. Поверить, что жизнь не дерьмо полное, что все будет не так, как Царь пророчил. Только мир не меняется. Его гребаный мир не меняется и не изменится!

Ярость закипает в венах. Он думал, они истлели, но нет, там вечная реактивная ртуть нагревается до кипения, и он дает ей свободу — ненависти. Смести всех и сжечь в пепел. Утянуть за собой каждого, кто посмел тронуть то, что принадлежит ЕМУ. Пусть империю он просрал, но Царевым был всегда и Царевым сдохнет. Только не один. Парочку с собой обязательно прихватит.

— Так ты, и правда, со мной в Германию поедешь?

У каждого свои ценности, и ему смешно от ее ценностей, они вызывают чувство гадливости. Он здесь рядом с ней истекает кровью и серной кислотой ненависти, а она даже не замечает. В голове порошок и херня одна. Зачем миру такие, как она? Бесполезное тело без мозгов. Живет, сука, в свое удовольствие. Говорит, что любит его. Она даже себя любить не умеет, не то что кого-то еще. Хотя нет. Себя она любит, как умеет. Балует, ни в чем не отказывает. Вот Руслана захотела, и папа подсобил, заодно и бабла подзаработает. Сука, и какого хрена подпустил к себе тогда? Утешился, мать его, да так, что теперь с кровью выхаркивает.

— Конечно, Лариса, и в Германию, и на Мальдивы. Куда захочешь, — не его голос, не он разговаривает, и не он машину ведет. Он вообще не здесь. Полное отсутствие и присутствие одновременно, — от наркоты лечить тебя будем.

— Да ладно. Издеваешься? Я не наркоманка! Я нормальная!

— Нет, — он не издевается, он сочится ядом сарказма и ненависти. Он полон ею до краев, и она выплескивается ледяными каплями на всё, что его окружает, прожигая дыры, — ты не наркоманка, Лариса. Разве что на коксе сидишь месяцами.

— Я брошу. Ради тебя. Вот увидишь!

Не бросит ни ради него, ни ради кого-то другого, плотно сидит и уже не только на коксе. Вместе с Серым присела на «потяжелее». Ходячий труп — вопрос времени, когда разлагаться начнет. Не жалко, не совестно — никак. Ему никак. У него к ним всегда особое отношение было, и Лариса не исключение. От одного взгляда в ее расширенные зрачки тошнило. Словно не человек перед ним, а какая-то сущность без мозгов и без будущего. Зомби. Она ж и детей хочет, с ним, между прочим. Не дай Бог такую мать кому-то. Таких стерилизовать надо после первой дозы и насильно. Внутри растекалась злорадная радость и предвкушение реакции Лешего, когда они начнут играть на равных, и тот получит свой очередной «шах».

— Бросишь, — ровно повторил он, — непременно бросишь. Позже. Вот развлечемся и бросишь.

По крайней мере, ремиссию на несколько дней вместе с ломкой он ей обеспечит в самое ближайшее время и жесткий вывод из-под кайфа тоже.

— А она как? Отстанет от тебя? Что ей было надо в НАШЕМ доме?

Сильнее сжал руль. «В НАШЕМ? С каких пор он стал её?».

А вот об этом не сейчас и не рядом с этой сучкой, чье присутствие марало даже мысли об Оксане. Хотя вот таким шлюхам рядом с ним самое место. Они с Ларисой похожи намного больше, чем с Оксаной, и в одном мире живут. Только ему никогда они не нравились. Чувства с ними синтетические, как и все они сами по себе. Никогда не знаешь, что у них настоящее. Да он и искать не пробовал. Только трахал и шел дальше. Отработанный материал больше уже не волновал никогда.

— Мы не говорим о прошлом. Мы вообще не говорим об Оксане. Я запрещаю! У нас теперь только настоящее и будущее, Лариса. Радужное будущее. Ты и я. Всё, как ты хотела.

— Будущее? Ты на меня даже не смотришь. Везешь куда-то и не обернулся ни разу.

— Я на дорогу смотрю. Ты же хочешь жить, Лар?

— Хочу, конечно. Особенно, когда ты со мной. А куда мы едем, Руслан? Разве не к отцу?

— Кататься едем, Лариса. К отцу твоему я сам потом заеду, а мы покатаемся.

— Куда? Ты что-то придумал?

— Конечно, я изобретательный. Ты забыла?

— Ты за город выехал? Зачем? Что происходит, Рус?

Он проигнорировал её вопрос и надавил на газ сильнее. Ожидал его намного раньше, но она была слишком занята собой и болтовней ни о чем. Фоном мрачного и тяжелого ощущения приближения катастрофы, как в дурацких ужастиках, где обстановку разряжает какая-нибудь несмолкающая шлюха, которая обычно идет под раздачу самой первой. Так и Лариса замолчала, когда он резко схватил ее за горло и сильно сжал пальцы. Руслан даже не просил ее замолчать — она оказалась довольно сообразительной, а когда в глаза ему посмотрела, только тихо всхлипнула.

— Мы едем туда, куда надо мне. И если ты не будешь злить меня, то вернешься оттуда живой и невредимой. Будь хорошей девочкой, Лариса. И никто не пострадает.

Она кивнула несколько раз, и он ослабил хватку. Достал ствол и положил на колени.

— Сотовый вытащи из сумки и сунь мне в карман.

Лариса молча вытрусила из сумочки все содержимое дрожащими руками и, достав смартфон, положила его в карман куртки Руслана. Он обратил внимание на коробку снотворного и антидепрессантов. Наверное, и правда, последнее время держится. Леший вроде пролечил не так давно. Что ж — зря деньги на ветер пустил.

— Все было спектаклем, да? — спросила она, тяжело дыша и растирая шею.

— Нет, кратковременным исполнением желаний. Это тебе, чтоб сильно не расстраивалась. Я отымел тебя, как ты и хотела, мы вместе путешествуем за город. Я даже прихватил для тебя немного дури. Позаботился о тебе. Так что спектакль вполне удачный с бонусом в конце. У тебя ж денег на дозу не было? Смотри, какой я щедрый, Лар. Цени!

Бросил ей на колени три пакетика с кокаином, увидел, как она судорожно сжала их в ладонях, и глаза неестественно заблестели в предвкушении. Война разума с зависимостью, и Руслан прекрасно знает, что победит. Состояние знакомое. Только дурь у них разная, а ломает одинаково. Она сдохнет от передоза, а он — от самой ломки. Вот и вся разница. Его уже скручивает в жестоких приступах с такой силой, что скулы сводит, когда представляет себе, как Оксане сейчас, так и ломает. Леня сказал, что она к подруге поехала, остался сторожить там с пацанами. Значит, в квартиру не вернулась. «Тоже решение приняла. Правильно, моя хорошая, правильное решение. Ты только не ломайся, я этого не стою. Держись. Скоро все закончится, и вернешься в Валенсию. Там тебе дети не дадут сломаться».

Он подъехал к гостиничному комплексу, когда уже почти стемнело, с потушенными фарами. Машину поставил вплотную к воротам, сторожу позвонил минут за пять до того, как подъехал. Сказал, что со стороны озера заметили, как кто-то через ограду полез. Тот пока с обходом пройдется, Бешеный уже уехать успеет. Лариса нанюхалась до чертей, и теперь ее все веселило. Она висела у него на руке, лезла целоваться, и казалось, окончательно забыла обо всех его угрозах. Как только он ее спустил по лестнице в подвал того самого дома, где отец прятал документы, она начала сопротивляться, даже драться лезла, рыдала, размазывая слезы. Угрожала и материлась, но когда Руслан сказал, что высыплет весь кокс, успокоилась. Испугалась ломки — это самый жуткий страх любого наркомана, любой кайф сломает. Позволила себя к батарее приковать наручниками. Он ей пакетики на колени бросил и кредитку, а потом ногой бутылку с водой подтолкнул.

— Орать бесполезно — это бункер. Только глотку надорвешь. Сиди тихо и через пару дней выйдешь. Я бы сказал тебе — ничего личного, но нет — это личное. Папе своему спасибо скажешь.

Она ничего не сказала больше, только сильно в руках пакетики сжимала и беззвучно плакала. Правда, когда запер подвал снаружи, вслед себе услышал:

— Будь ты проклят, Царев! Это из-за тебя я такая! Из-за тебя, ублюдок! Чтоб ты сдох!

«Сдохну, Лариса, сдохну. Быстрее, чем ты думаешь. Я уже сдох».

* * *

Лешаков его ждал с накрытым столом и при полном параде. Руслан пожал его мягкую и вечно потную ладонь, прошел в дом. От ужина отказался. Предложил сразу в кабинет и к делу.

— Ты куда торопишься, сынок? Давай перекусим, перетрем дела наши за столом и бокалом хорошего виски.

— Я никуда не тороплюсь. Это время идет, очень драгоценное для Ларисы. Поэтому лучше в кабинет да побыстрее, а то ужин поминками станет.

Лешаков схватил сотовый и быстро набрал номер дочери — звонок раздался в кармане куртки Бешеного. Тесть все понял, побледнел до синевы и за сердце схватился.

— В кабинет и псов своих утихомирь. Пусть от меня подальше держатся.

Когда за ними обоими захлопнулась массивная дверь кабинета Лешакова, Руслан по-хозяйски сел в кресло и ноги на стол положил вместе со стволом.

— Дверь запри, Олег Дмитриевич, и выпить мне налей. В горле пересохло и в ушах звенит от визга твоей дочки. Я ей хотел рот скотчем заклеить, но передумал — задохнется еще. А она нам обоим нужна, да, Леший? Ты садись. В ногах правды нет, как говорил мой отец.

У Лешакова отнялся дар речи, он только галстук дернул и плеснул себе в бокал коньяк. Осушил залпом. Руслан понял, что тот знает за что, от того и трясется, потому что смертельно боится. Не ожидал, сученыш, что Рус так далеко пойдет.

На себя равнял, трусливая псина. Бешеный уже давно понял, что легче всего ломать тех, кто изо всех сил корчит из себя непробиваемую железную личность. Овца в волчьей шкуре. Рычит, скалится, а как шерсть слегка подденешь, так там блеять начинает, истерично гнилая душонка.

— Почему не спрашиваешь — за что? Или и так знаешь?

— Да пошел ты, ублюдок больной!

— Ты даже не знаешь, насколько я могу быть больным ублюдком. Вот Лариса уже знает.

— Мрааазь!

— Тшшшш. Спокойно. Не надо кричать. Зачем, чтоб весь дом слышал, какой ты невежливый с зятем? Некрасиво так. У тебя ж все на показуху. Твою идеальность для реалити-шоу не снимают?

Леший потянулся за сотовым, но Бешеный ногой аппарат вышиб и подхватил, когда тот падал. Спокойно на стол положил, пока тесть, зажав ушибленные пальцы, согнулся пополам.

— Сядь! — рявкнул Руслан. Леший вздрогнул, но с места не сдвинулся. — И не скули. Не сломал. Хотя мог. Легко. Правда, чем ты подписывать себе приговор будешь? Воот. И я так подумал. Не дело это пальцы тебе сейчас ломать.

— Я тебя…, сукааа… — вышло хрипло и неубедительно.

— Ты меня уже. Всё. Твои ходы закончились. Теперь я тебя. Моя очередь. Готов к отдаче? Зад подставляй, без мыла и вазелина, Леший. Больно будет, сука, очень больно, — бутылку у Лешего отнял и сам из горла несколько глотков сделал, а потом неожиданно под дых кулаком, да так, что Леший подпрыгнул на месте и на колени, задыхаясь, упал. Руслан к нему опустился на корточки, приподнял Лешего, удерживая за галстук.

— Ты дыши. Глубже дыши. Значит, так. Слушай меня внимательно и дышать не забывай. Дышится? — снова ударил, и у Лешего слюна закапала на пол с широко открытого рта, — ты медленно. Даааа. Вот так, маленькими глоточками. Расклад такой — мы оба хотим одного и того же, ПАПА. Только в отличие от тебя, я не занимаю такой пост и не буду искать исполнителей — я сам себе и судья, и палач. Поэтому я церемониться не стану.

Руслан демонстративно посмотрел на часы, продолжая держать Лешего за галстук как за ошейник:

— Ровно двадцать минут назад твоя дочь сделала свой первый вдох угарным газом. По моим, далеко не профессиональным подсчетам, учитывая количество содержания газа в воздухе, в замкнутом пространстве — она проживет еще минут сорок. Я могу и ошибаться. Ее смерть будет очень медленной и мучительной. Тошнота, дикая головная боль, конвульсии.

Перевел взгляд на Лешакова, тот вскинул голову, захрипев, но Бешеный усмехнулся и помахал указательным пальцем у него перед носом.

— Нет, папа. Меня трогать нельзя. Точно не сегодня. Если я сдохну, то кто прикажет заглушить двигатель старого москвича где-то там в гараже далеко-предалеко, в месте, которое знаю только я? Кроме того, я не хотел бы наносить тебе тяжкие телесные прямо сейчас. Как я уже сказал — мы друг другу теперь очень нужны. Так что ты лучше сядь. Отдышись. Пока бить больше не буду. Тебе налить? А то меня что-то не берет. Нет? Ну, как знаешь.

Руслан насильно усадил Лешего в кресло, сел сам напротив и сделал несколько глотков коньяка из горлышка и поставил бутылку на пол возле себя.

— Чего ты хочешь, тварь? — едва отдышавшись, спросил Лешаков.

— Моих детей. Целыми и невредимыми. Как можно быстрее. Поэтому ты скажешь мне где, кто и когда. У тебя осталось максимум минут двадцать. Время пошло.

Лешаков закашлялся, когда Руслан закурил, потянулся к окну, лихорадочно дергая за ручку.

— О! Примерно так же сейчас кашляет Лариса, только окошко не может открыть. Все! Хватит разговаривать. Кто детей взял?

Накрутил глушитель на дуло пистолета и направил на Лешего демонстративно целясь то в грудь, то в голову.

— Начнем с самого главного и немедленно. Каждый неверный ответ — я отстрелю по пальцу. У меня терпелка закончилась. Настроение почему-то испортилось.

— Ахмед, — Лешаков, и правда, открыл окно, хлебнул воды из стакана. — Его идея была, когда ты отказался подписывать.

— Понятно, что не ты. Слишком труслив для таких подвигов. Мне нужно место, где их держат.

Лешаков тяжело дыша смотрел на Руслана:

— Я не знаю. Он не говорил мне.

Руслан пожал плечами.

— Значит, начинай думать сам и времени у тебя — пятнадцать минут. Потом ее даже реанимация не откачает.

— Не говорил он мне! Понимаешь? Не говорил, а я не спрашивал! Мне неинтересно было! Меня волновали кредиты, которые тот погасить должен в обмен на подпись твою. Мне было насрать, куда он детей твоих засунет. Это вообще его идея.

Руслан подскочил к Лешему и дуло в рот сунул, сильно сдавив шею, так что тот посинел:

— А мне насрать, сдохнет твоя дочь или нет, Леший. Реально насрать. Потому что потом я пристрелю тебя и начну искать сам. Я найду, и если у меня еще будут шансы, то у вас их не останется. Так что не зли меня! Начинай шевелить мозгами. Не заставляй меня решить, что у тебя их нет, и ты особо не пострадаешь от пары дырок в пустой башке!

Леший покрылся каплями пота, дыша носом и глядя на руку Руслана.

— Тяжело говорить с дулом во рту? Прости, дорогой!

Вытащил пистолет и вытер о пиджак тестя.

— У него два склада в городе и один за городом. Скорее всего в том, что за городом, он их держит. Самое удобное место. Завод неподалеку и место тихое. Село в нескольких километрах и больше ни души. Там еще аэропорт недалеко частный. Когда он звонил мне оттуда, я слышал шум взлетающего самолета.

— Когда он тебе оттуда звонил?

— Когда детей привез. Он так и сказал, что маленькие крысеныши у него. И я слышал именно звук взлетающих самолетов. Руслан! — Леший вцепился в руки Бешеного, — ты не трогай ее. Не виновата она ни в чем! Лариска дура, конечно, но она вообще не при чем. Давай, все мирно решим! Я виноват, а она не при делах.

— А мои дети, сука, при делах были?

Не выдержал, съездил кулаком по потной физиономии и брезгливо скривился, когда Леший заплакал, подтирая кровь под носом.

— Ахмед меня за яйца держит! Крепко! Так что не вывернуться мне! На крючке я! Кредит погасить обещал.

— А мне какое дело? До твоих яиц! Ты мою семью тронул своими лапами погаными! Ты тронул мое святое! И решил, что это, блядь, безнаказанно пройдет?! Ты Богу молись, мразь, чтоб я потом не вернулся к тебе и эти твои яйца не завязал бантиком на твоей лысой башке. Или не зарезал тебя, как свинью на бойне! Мне уже по хрен, Леший! Меня ничего не держит. Если детей потеряю, я тебя на шнурки порежу.

— Время! — взмолился Леший.

— Рано еще! Ахмеду звони, падла. Звони и говори, что я согласился все подписать, и что завтра привезу все бумаги! Давай!

Ткнул в лицо тестю сотовый.

— Звони!

Трясущимися руками тот набрал номер Нармузинова и, судорожно сглотнув, подтирая кровь под носом, заулыбался фальшивой улыбкой.

— Ахмед, дорогой, здравствуй.

Руслан кивнул на сотовый и показал пальцем на ухо. Лешаков нажал на громкую связь.

— Здравствуй, родной. Какие известия мне принес?

— Хорошие, Ахмед, хорошие. Он согласился.

Руслан кивнул и погладил ствол, поднес ко рту и дунул у самого дула. Лешаков не сводил с него взгляд расширенных от страха глаз.

— Неужели? Так быстро? Я думал немного развлекусь с его мелкими. Девчонка забавно орет, когда видит моих парней в масках — ссыт под себя.

Руслан изо всех сил врезал по стене, не удержался, посыпалась штукатурка.

— Что там за шум у тебя, дорогой? Оступился и упал?

— Да нет, секретарша, сука, поднос уронила.

— О стену? Вроде ничего не разбилось, да, Леший?

— Да какая разница, Ахмед. Главное выгорело, завтра этот ублюдок обещал все доки привезти. Наконец-то, тварь, понял, с кем дело имеет.

— А что завтра, а не сегодня? Или мне поторопить его? Может, ему мизинцы их повысылать, чтоб побыстрее двигался?

— Не кипятись, Ахмед. Не надо горячиться — мало ли, разнервничается Бешеный и глупостей наделает. Сказал, что завтра привезет, он где-то по своим шляется. Пьяный звонил.

— Ясно. Ты смотри, Леший, завтра доков не будет — я тебе кишки на шампур намотаю и Ларку твою по кругу пущу. А ты это кино смотреть будешь со вспоротым брюхом. Мне надоели эти игры! Я и зверенышам бошки поотрезаю. Мне по хрен! У меня товар уйти должен через два дня! Не уйдет — я вас всех под рельсы положу. Ясно?

— Ясно. Будет все завтра.

Руслан отобрал у Лешего телефон и отключил звонок.

— А теперь слушай меня внимательно — один твой неверный шаг, и я сам тебя вместе с Лариской твоей в расход пущу. Она к тебе вернется, когда я детей получу. И не зли меня, Леший, а то я и Эдика твоего прижму. Понял?

Лешаков кивнул и со лба пот смахнул.

— Ты не жилец, Бешеный, ты знаешь об этом, да?

— В отличие от тебя, мразь, я об этом знаю. Только я пока поживу. У меня дел много. Управлюсь, и мы с тобой вернемся к этому разговору еще раз. А пока подотри под собой лужу и молись, чтобы Ахмед моих детей не тронул. Хорошо молись. От души.

— Отдаааай ему компанию. Что ж ты уперся как баран?! И все бы закончилось!

— Я не отдам ему компанию. Руслан Царев никогда не нарушает данного слова. Если я сказал нет — значит, это нет!

— Ну и дурак!

— Возможно. Не спорю. Но я не продажная сука, которая трясется за свою шкуру и готова даже дочь подложить под кого угодно, лишь бы бабла срубить. Все, Леший. Ты все понял? Никаких лишних телодвижений — узнаю, сам дочь твою порешу и тебе снафф муви на смартфон пришлю. Говорят, это модно! Вместе с Ахмедом посмотрите — он оценит.

ГЛАВА 17

Ахмед запрокинул голову, закатывая глаза и сжимая пальцы на светлых волосах девушки, стоящей перед ним на коленях и усердно работающей ртом над его членом. Удерживая в одной руке телефон и снимая все происходящее, он смотрел не на девушку, а на экран смартфона, то приближая, то отдаляя изображение. Разрядка так и не приходила, и он чувствовал вялые движения ее языка и слабые ласки пальцами по налитым яйцам.

— Глубже бери, сука, — толкнулся сильнее, не обращая внимания, что та давится, и по ее щекам текут слезы, — а теперь соси. Даааа! Вот так! Не дергайся, тварь!

Прокручивал в голове, как они имеют ее в грязном подвале всей толпой и, наконец-то, начал возбуждаться. Безвкусные, никакие. Ни с одной и никогда не получается, пока не изведет и их, и себя.

Он несколько раз вздрогнул, удерживая ее за затылок, потом отбросил от себя, как тряпичную куклу и встал с кресла, застегивая ширинку, недовольно и брезгливо повел плечами. Сунул руку в карман, бросил на голую спину девушки, которая судорожно вздрагивала, хватаясь за горло, несколько купюр:

— На дозу хватит. Хотя ты и на нее не насосала, шлюха тупая.

Он вышел из комнаты, затягивая ремень и поправляя курчавые блестящие волосы за уши. Следом за ним тут же последовал парень с подносом. Ахмед, не глядя на парня, взял бокал, осушил до дна, поставил обратно. Он был не в духе, ему казалось, что что-то идет не так и не по его плану, а он не любил, когда что-то или кто-то выходили из-под его контроля. Больше всего бесила дикая задержка с поставкой героина. Кто-то мог пронюхать о контейнере с керосином, готовым к отправке еще несколько недель назад и простаивающем на границе. Знал бы, что все в Бешеного упрется, давно бы порешил его, но недооценил сученыша. Думал, всем Царь вертит, и как не станет старого ублюдка, все проблемы сами собой решатся. Леший тоже корчил из себя стратега гребаного и хвалился, что держит Царева-младшего за яйца. Ахмед ему поверил, а не стоило. Надо было самому разрулить, не доверять никому. Камран всегда говорил, что вокруг либо тупые бараны, либо враги — полагаться надо только на своих. Прав был, да только сам не на тех положился.

Ахмед спустился по витой белоснежной лестнице. Вышел во двор и поежился от холода. Нескончаемая слякоть и мерзлота. Проклятье, а не климат. Ему на плечи набросили пальто, а он кивком головы подозвал к себе бородатого мужчину в элегантном костюме, тот склонился в коротком поклоне.

— Есть новости, Ахмед?

— Ты уже вернулся? Молодец. Есть, Рустам. Какая-то херня происходит. Нюхом чую. Леший звонил — сказал, Бешеный согласился подписать бумаги, но, блядь, завтра. Завтра, мать его! Что у нас там с товаром?

Хотя ответ знал и сам, только недавно отзвонился своим и проверил готовность к отправке.

— Погружен в контейнеры и ждет. Бакир глаз с него не спускает. Там партия свежатины прибывает с Украины, Ахмед, куда их?

— Как всегда. Теми же путями. Их уже ждут, за все уплачено. Парочку мне привезешь, лично попробую. Что у нас на складе? Ты оттуда?

Посмотрел на Рустама, доставая из кармана сигарету и покручивая ее длинными пальцами, унизанными кольцами.

— Все тихо. Усиленная охрана. Спят оба, чтоб не пищали. Кормим внутривенно — так хлопот меньше. Стремно это все, Ахмед. Не люблю я возню такую. Спалят — дерьмо со всех дыр полезет. Раньше мы с этим не связывались, и сейчас не стоило.

— Стоило. Миллионы стоило, Рустам. Те самые, на которые мы с тобой оттягиваемся да по заграницам ездим, и шлюх отборных имеем. Сам не люблю. Дольше одного дня никого не держали. Ждем до завтра, потом в расход пустишь. У меня не ясли, сопли подтирать и с ложечки кормить. Достало все за последние дни. Серого нашел?

— Нет. Исчез, сука. Как в воду канул. Хата сгорела дотла. Бабки, видно, прихватил и свалил.

Ахмед прищурился, глядя куда-то перед собой и напряженно думая, затягиваясь сигаретой и выпуская дым через тонкие ноздри.

— Нет. Он наглухо тут повязан. Если и свалил… то только туда, откуда не возвращаются. Бешеный его порешил и похоронил где-то по-тихому. Хер с ним. Бесполезное ссыкло. Правда, герыч через него хорошо было сбывать, и инфу сливал всегда исправно. Теперь нового искать надо.

— Так, а что Леший? Думаешь, врет собака?

— Мутит он. Тянет резину. Там что-то не так. Этот мудак со мной по громкой связи говорил. — Ахмед, все еще прищурившись, смотрел на Рустама, — надо Бешеного подсуетить. Ты знаешь, что делать — займись этим. Только все чисто делай и пока телку его не трогай. Смотри, бля, никакого удовольствия. А я ей на дозы бабки трачу. Никакой благодарности.

Включил видео на сотовом и отдал в руки Рустаму. Тот смотрел, усмехаясь уголком губ и похотливо улыбаясь.

— Так и не научилась. Но красивая сучка.

— Красивая. Надоела мне она. Банальщина. Скука зеленая. Шлюхи тупые. Ни одной нормальной. Уберите ее. На улицу, на хрен. Пусть к Костяну своему возвращается и ему так бездарно сосет.

— Себе пока заберу. Я ее натяну пару раз, если не возражаешь.

— Да, трахай на здоровье. Ты любишь бревна драть.

— Вкусы у нас разные, дорогой. Я тихих люблю и спокойных, и чтоб орали не от боли, а от кайфа.

— А кто они, на хер, такие, чтоб я им кайф давал. Мне б самому кайфануть. Когда орут от боли, хоть какое-то разнообразие. Боль симулировать невозможно, она настоящая, Рустам, а оргазмы у них почти всегда фальшивые. Я ложь не люблю. Убивать хочу, когда лгут.

Ахмед отобрал у Рустама сотовый и стер запись.

— Ворон притих подозрительно вместе с сынком своим. Макаронников порешили и в тень ушли. Ничего не слышал, никто там не раскололся?

— Пока тихо. Говорят, шлюшку итальянскую замочили, только тела никто не нашел.

Ахмед посмотрел на Рустама.

— Не думаю, что она много болтала.

— Все бабы много болтают. Запомни — все и всегда. У них природа такая, языком мести в генах заложено.

— Если Ворон нам войну не объявил, значит, смолчала или не успела растрепаться.

— Возможно. Только Ворон хитрая и умная тварь. Как и сынки его. Он потом может ударить. Когда расслабимся. Нам бы, блядь, этот маршрут отжать, и вот где бы они у меня все были.

Ахмед сжал пальцы в кулак.

— Здесь бы их держал. Вся столица нашей бы стала.

Подошел к огромной клетке с пантерой и взял кусок сырого мяса из миски, которую следом за ним носил все тот же парень в белой одежде. Большая черная кошка потянулась и медленно, грациозно подошла к решетке. Ахмед протянул кусок мяса, и пантера аккуратно взяла кровавую мякоть, потом потерлась о прутья решетки массивной мордой.

— Аска, моя ласковая девочка. Соскучилась? Я тоже скучал. Скоро тебя выпустят погулять. Смотри как она выросла, Рустам. Шерсть как бархат переливается. Ленивая, красивая. А пару дней не покормишь, всех нас тут сожрет. Опасная, подлая и умная. Бабы такими не бывают.

— Лексе покажешь её? Ей бы понравилось.

Ахмед погладил пантеру между ушами, почесал под подбородком.

— Я для нее малыша купил пятнистого — везут из Сингапура. Лекса расстроила меня недавно. Учится плохо, Назиру не слушается. Только бабки тянет, а отдачи никакой.

— Возраст, Ахмед. Да и воспитывается не там. Отвез бы ее домой и воспитал как положено у нас.… Вела б себя иначе и уважение отцу выказывала должное.

— В качестве кого? Я не признал ее и фамилию свою не дал. На хер мне, чтоб наши пронюхали про дочь от русской шлюхи. Да и не знает о ней никто, кроме тебя и Бакира с Назирой. Сам не думал, что привяжусь к ней. Лекса. Вот скажи, как можно было из имени Александра такую херню навертеть? А она навертела, еще когда ей пять было. Когда ты ко мне ее привез, помнишь?

— Помню. Как такое забудешь. И мать ее помню, как в петле болталась синяя вся.

Ахмед, казалось, его не слушал.

— Красивая она у меня. Лекса, бля. Я б её Лейлой назвал, если б знал о ее рождении. Если б тварь эта не спрятала от меня дочь.

— Мог бы из нее хорошую девочку вырастить, замуж отдать за кого-то из наших. Но как скажешь, дорогой, как скажешь. Это тебе решать.

— Мне. Пусть здесь живет. Рядом. Меня пока так устраивает. Она недавно сказала, что петь хочет и музыкой заниматься — я ей весь музыкальный магазин скупил. Брынчит там чего-то на гитаре, завывает, а голосок тонкий, смешной. Учителей ей возьму — пусть поет.

Ахмед скормил пантере еще несколько кусков мяса. Вытер пальцы салфеткой и прошел вдоль клетки в сторону роскошного дома.

— Мой гость еще не приехал, Рустам?

— Приехал, ждет вас давно.

Ахмед усмехнулся, достал из кармана пакет, насыпал на тыльную сторону ладони и, закрыв одну ноздрю, потянул порошок, остатки втер в десна.

— Уууууух. Охренеть — унесло. Первоклассная дурь, Бакиру скажи, я и себе возьму. Будешь?

Рустам отрицательно качнул головой.

— Правильно, мне больше достанется.

— Я зависимость не люблю, Ахмед.

Нармузинов расхохотался так громко, что пантера зарычала и оскалилась, но тот даже не обратил на нее внимания:

— Зависимости боишься? Мы все зависимы, Рустам. У каждого она своя. Вон у тебя в городе соска рыжая, которой ты хату купил с тачкой и каждые выходные бегаешь к ней трахаться, и думаешь, что никто ничего не знает.

Рустам напрягся и стиснул челюсти.

— Расслабься. Я давно знаю. Не трону, не бойся. Ты мне брат, Рустам. Все, что мое — твое, а все что твое — моим станет, только если сам отдашь. Так что все зависимы, родной. Каждый по-своему. И дурь — это самая безобидная из зависимостей, если ее в унитаз высыпать или уничтожить — можно другую найти, а вот с твоей посложнее будет.

Похлопал Рустама по плечу.

— Ну, куда ты его провел?

— В кабинете кофе пьет. Думаешь, сделает то, что скажешь?

— Сделает — у него своя зависимость имеется.

Они рассмеялись, и Ахмед прошел в дом, сбрасывая пальто в руки все тому же парню, безмолвно следующему за ним по пятам.

Прошел в кабинет и, широко улыбаясь, пропел вкрадчивым голосом:

— Господин Новиков, я безумно рад, что вы приехали. Как вам наш кофе? А сладости? Может, чаю?

* * *

Руслан открыл глаза и посмотрел на часы. Нельзя спать. Времени в обрез. Пока Леший не начал много думать и принимать не те решения. Двое суток без сна давали о себе знать — в глаза как песок насыпали и руки дрожат. Ему б хотя бы час-два на сон, и нет этого гребаного времени, даже минут на двадцать. Мозги разрывает от мыслей, от комбинаций, от получаемых результатов, которые его не устраивают. Всё держится на везении, а так нельзя, мать его! Просчитать все надо, а оно не просчитывается и не складывается. Один фрагмент пазла выбьется, и вся картинка сломается и погребет под собой и Руслана, Оксану и Ваню с Русей.

В горле запершило при мысли о детях, и сердце сжалось так сильно, что он воздух открытым ртом схватил и медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. А перед глазами взгляд Руси, и пальчики маленькие его скулы исследуют — он об ладошки трется щетиной, а она хохочет, заливается, и Оксана вместе с ней. Он бы сейчас многое отдал, чтоб назад все отмотать и поступить по-другому.

«Какой из меня отец?»…и руки сами в кулаки сжались. Паршивый отец. Хреновый. Не уберег и не просчитал. Потом, позже, он сможет ненавидеть себя за каждое слово, брошенное ей, сжирать себя кусками, пока не обглодает до костей, а сейчас нельзя. Они ждут его. Маленькие, такие беззащитные и испуганные. Верят, что он заберет их домой. К маме. И он сам должен верить, иначе крышу сорвет, и он полетит прямиком в безумие. Если уже не обезумел окончательно, только сам еще этого не осознает.

Склад, где Ахмед держит детей, находился за чертой города, и Руслан уже исследовал местность. Часа два лазил вокруг пешком, осматривая каждый куст и каждую дорогу. Один он не справится, там усиленная охрана человек двадцать, как минимум. Там бригада нужна, а он не доверяет никому. Ни одной живой душе из своих — сольют Ахмеду, и пиши пропало. Остается только тот вариант, о котором изначально думал, если только не откажет ему Ворон, как и все остальные, а откажет… Нет, нельзя об этом сейчас думать. Все проблемы по мере поступления. Не распыляясь. Концентрируясь на чем-то одном.

Бешеный повернул ключ в зажигании и надавил на педаль газа. Едет, а дорога перед глазами расплывается, и его на секунды выбрасывает из реальности в сон. Несколько раз на встречку выскочил. Тормознул на обочине и тряхнул головой, прогоняя сон.

— Твою ж мать! Нельзя спать, нельзяяя!

Вышел из машины, обошел ее несколько раз, достал из багажника бутылку минералки и вылил на голову. И не легчает. От усталости глаза слезятся и все тело ломит.

Несколько секунд смотрел на звездное небо, впервые за эти дни не затянутое тучами, потом решительно подошел к машине, распахнул дверцу, полез в бардачок и достал пакет с кокаином. От отвращения передернуло. По хрен. За один раз торчком не станет, зато попустит. Ему трезвые мозги нужны. Высыпал порошок на запястье… Никогда не говори никогда. Кто б сказал, не поверил бы или в челюсть заехал. А сейчас сам втягивает смерть одной ноздрей и, закрыв глаза, ждет приход. Может, так и садятся на этот яд? Когда выбора нет. Впрочем, выбор есть всегда, и у Руслана он тоже был минуту назад. Он выбрал. И выбрал бы еще раз то же самое.

Через некоторое время уже гнал по трассе в сторону города, одновременно набирая номер с сотового отца. Единственный человек, который может помочь и на кого осталась последняя надежда — Ворон. Савелий Антипович.

Давний приятель Царя. Последний, кого Руслан не навестил за это время. Все остальные отказали. Твари трусливые и алчные.

— Да. Я слушаю.

— Добрый вечер, Савелий Антипович.

— Как официально. Ну добрый, если так говоришь. Кто такой? Откуда номер личный Царя?

— Руслан Царев. С телефона отца звоню.

— Да, я понял, что это не Царь с того света набирает. Хотя и мне туда давно пора. Чем обязан, сынок, если набрать решил старика в такое время?

— Помощь ваша нужна. Не к кому больше. Вы простите, что поздно.

На том конце провода закашлялись. Руслан переждал, пока Ворон не выпил воды и не заговорил снова.

— Приезжай — обсудим. Чем смогу — помогу, а не смогу — не обессудь. Завтра приходи с утра. Херово мне сегодня. Погода вроде нормализовалась, а меня ломает.

— Мне срочно надо, Савелий Антипович. У меня нет времени до завтра. У меня даже до утра времени нет.

— Вона как. Ну раз нет времени, тогда жду тебя у себя. Приезжай. Адрес есть?

— Нет.

— Запоминай.

Руслан отключился и потянулся к затылку, растирая занемевшую шею. Что он знает о Вороне? А ничего толком не знает. Отец дела с ним имел, всегда с уважением отзывался. Часто встречались они вне дома. Сына Ворона Руслан помнил смутно, видел как-то мельком, еще когда ребенком был. Тот вроде потом в загранке жил, несколько месяцев назад вернулся. Пацаны говорили недавно, что женщину его убили и с дочерью что-то случилось. Руслану, правда, не до этого было, пропустил он это известие. Серый, мразь, рассказывал. С макаронниками они там что-то не поделили. Отец как-то собирался в долю с Вороном войти, а потом что-то не срослось или не успел. Что ж он, Руслан, так мало знает всего. Ему б отца сейчас хотя бы на пару часов и выслушать.

Хорошо, что хоть в голове прояснилось. Какой ценой? Он об этом и думать не желал. Не имеет значения — надо было б, он бы и яду хлебнул. Навигатор высвечивал на голубом экране маршрут, и Руслан повернул с центральной улицы в сторону шикарных особняков.

Его уже ждали внизу, машину забрали и провели за ворота роскошного трехэтажного дома.

Руслан поднялся по широкой лестнице вместе с молчаливым лысым типом с двумя стволами под мышками. Нехило старика охраняют, как президента. Та еще важная птица, видать. Бешеного провели в библиотеку и предложили чашку кофе или рюмку коньяка — он отказался. Воды попросил. После дури сильно сушило во рту и в горле, но зато есть и спать перехотелось напрочь.

Когда высокий седоволосый мужчина ввез в библиотеку инвалидное кресло, Бешеный нахмурился. Не таким он себе Ворона представлял. Образ рисовался совсем иной, да и память картинками выдавала подтянутого человека с копной черных волос, а сейчас Руслан смотрел на изможденного болезнью пожилого мужчину с седыми волосами и желтоватым лицом. Только глаза запомнились — очень яркие, синие. Такие в память обычно врезаются. Не часто встретишь.

— Не признал, да? Жизнь такая штука, не щадит никого, а время и того беспощадней. Ты не стой — присаживайся. Как говорил твой отец — нет в ногах правды. Умный был мужик. Я его уважал.

Руслан подошел к мужчине и протянул руку, тот пожал довольно крепко и усмехнулся.

— Похож на отца. Взгляд такой же прямой и безумный. Ты не смотри, что я тут катаюсь. Это я к вечеру расклеиваюсь. Днем на своих двоих. Не хочу, чтоб меня таким видели, а ты немного не в рабочий час пожаловал, так что особо не болтай о том, что Ворона по дому на троне возят. Афган, сообрази нам по рюмочке.

— Сава!

— Да ладно тебе, не нуди. Неси. Кто знает, сколько мне еще. На сухую подыхать не хочется. Я еще с костлявой пофлиртовать хочу. Давай. Неси.

Руслан снова невольно усмехнулся. Ворон ему отца напомнил сильно, даже словечки похожие и характер. Тот, кого Савелий назвал Афганом, пристально на Руслана посмотрел:

— Ствол мне отдай.

— Угомонись, Афган. Это свой.

— Свои чаще всего промеж глаз и стреляют.

Руслан достал пистолет из-за пояса и протянул Афгану.

Тот еще несколько секунд раздумывал, а потом вышел из библиотеки. Ворон сам себя к столу подкатил и Руслану кивнул на кресло.

— Рассказывай, Бешеный, зачем тебе Ворон понадобился. Да еще когда детское время и стариковское — по горшкам да в люльку.

Руслан рассказывал без отступлений с самого начала, не сбиваясь, даже когда Афган коньяк принес. Ворон ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса, только с другом переглядывался иногда и снова на Руслана взгляд переводил. Глаза у него пронзительные, темно-синие и очень холодные. Пронизывает насквозь, как ультрафиолетом, под кожу влазит. Страшный взгляд — парализует собеседника. Словно Руслан говорит, а тот еще и в мозгах у него ковыряется, читая между слов.

— Ты кури, малец, а то трясет всего. Давай, не стесняйся.

Руслан закурил и сам понял, что его опять потряхивает, как только заговорил о детях, даже голос сорвался и переносицу двумя пальцами сжал. Повисла пауза, и Ворон по-прежнему молчал, а Руслану вдруг стало адски страшно, если он откажет.

Осознание того, что Ворон последняя надежда, взорвало пульс. На затылке и висках выступили капли пота. Когда сам словами все озвучил, понял — насколько все зыбко и рискованно. Никто так не захочет подставляться ради Бешеного. Может, ради Царя и подсуетились бы, но не ради его сына, которого толком и не знает никто. Останется только один выход. Самый крайний. И Руслан пока не хотел о нем даже думать.

Ворон откатил кресло к окну, сделав предостерегающий жест Афгану. Он распахнул шторы и долго смотрел в сумрак или на собственное отражение в стекле. Потом вдруг заговорил:

— Когда-то очень давно в нашей бригаде появился пацан. Так не особо я доверял ему, он откудова-то взялся среди нас. Помню, пробили его по своим: чем дышит, под кем ходит — вроде чистый. Я тогда и имя его толком не знал. Только не нравился он мне. Нутром чуял, что-то не так с ним. А он везде с нами таскается. Молодой, зеленый. Гиблое время было, группировок куча, каждый одеяло на себя тянет. Я из себя мало что представлял тогда, а, как и все, хотел представлять. Власти хотел, под себя остальных подмять, чтоб поверили в меня. Для этого надо что-то крупное провернуть. Мы на дело пошли по наводке. В то время все не так, как сейчас, было. В общем, подстава то оказалась, сдал нас кто-то ментам из своих. Перестреляли нас, как куропаток тупых. Меня тогда хорошо зацепило, думал, сдохну там. Видел, как мои врассыпную бегут. Очнулся я в какой-то подсобке в овощном магазине, весь перевязанный, а напротив тот пацан сидит, руку себе сам штопает. Я тогда спросил, как звать сказал — Царь. Ржал я долго, и он вместе со мной. Он оказался единственным, кто тогда не только о своей шкуре подумал и вытянул меня с западни. С тех пор я всегда говорил, что жизнь ему задолжал, а он говорил, что когда-нибудь сочтемся. Не сочлись. Я вот живой, а его какая-то падаль пристрелила.

Ворон резко развернул кресло.

— Вот теперь сочтемся. Я клятвы на ветер не бросаю. Вытащим твоих мелких. Я сыновьям позвоню и обмозгуем. Времени сколько у нас?

— Не знаю. Леший тварь та еще.

— Тварь не тварь, а отпрысков своих любит, как и шкуру свою. Значит, ночь у нас эта точно имеется.

— Значит, имеется.

Внезапно загудел сотовый Руслана, и тот резко выхватил его из кармана — долго смотрел на дисплей. Потом решительно ответил.

— Руслааан, — голос Оксаны мгновенно выбил почву из-под ног, и Бешеный стиснул челюсти до боли. «Не сейчас, родная, не сейчас». Но она не говорила ничего, только всхлипывала, словно голос потеряла.

Вначале думал, что из-за него, из-за них, а потом понял, что не в себе она. Руслан несколько секунд слушал ее голос и сильнее сжимал кулаки, пока не начал разбирать, что она говорит:

— Мертвая… Надя… дети… Руслааан. Здесь столько крови.

Он сжал сотовый в кулак и медленно повернулся к Ворону, потом бросился из библиотеки.

— Давай за ним, Афган. Я пока Андрея наберу. Давай. Помоги. А то наворотит там. И отзвони мне.

ГЛАВА 18

Надя жила в частном секторе в довольно неплохом районе. Руслан видел ее всего лишь однажды… Именно тогда, когда все закрутилось. С тех пор только слышал о ней от Оксаны.

Они бросили машину в нескольких метрах от её дома и пошли пешком, чтобы не привлекать внимание и не создавать лишнего шума. Руслан несколько раз порывался позвонить Оксане, но она не отвечала на звонки. И ему казалось, он сходит с ума, набирая и набирая ее номер.

— Не звони. Никогда в таком случае не звони, — тихо сказал Афган, — а если она от них прячется, и ты звонком выдашь её местонахождение? Прекрати. Возьми себя в руки.

Они шли пригнувшись, осторожно ступая по сухим листьям. Почти нет фонарей. Гробовая тишина. Район как вымер. Руслан ожидал, что там уже столпился народ и полицейские, но он ошибался. Никто не торопится ни во что вмешиваться. Сколько раз он сам рассчитывал именно на страх или человеческое равнодушие. Когда всем на всё наплевать, лишь бы их не трогали. Даже звонок в ту же полицию — это лишние телодвижения, вопросы. Никто не хочет выходить из зоны комфорта, даже если от этого зависит чья-то жизнь. Лучше отмолчаться, спрятать голову в песок и истово молиться, чтоб тебя не заметили. Он сам в эти минуты молился впервые в жизни, чтобы успеть.

Афган кивнул в сторону машины с охраной, и Бешеный увидел аккуратную дырку в лобовом стекле — охрану сняли сразу же. Притом обоих. Скорее всего стреляли из ствола с глушителем с близкого расстояния. Те даже отреагировать не успели. Калитка закрыта, в доме и на террасе горит свет. Руслану казалось, что время в эти минуты остановилось, он почти не дышал, шел за более опытным напарником и понимал, что вот-вот сорвется и заорет «Ооксанаааа!», но Афган несколько раз показал жестами молчать. А у него от страха сердце колотится как бешеное, ломает ребра, рвет грудную клетку. Он за эти мгновения прожил десять жизней. Наверное, после этого люди становятся седыми. Воображение рисовало жуткие картинки, от которых он не мог дышать. Только бы живая. Только бы дышала и дождалась его.

Они прокрались, пригнувшись, вдоль невысокого забора, потом ловко перелезли во двор и застыли оба.

Оксана сидела прямо на террасе на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону под какой-то монотонный звук, похожий на мычание, окруженная разбросанными фотоснимками, опрокинутыми стульями и посудой. Рядом с ней мертвая Надя лежит на спине, с дыркой в виске, с широко раскрытыми глазами, и вокруг кровь растекается аккуратными ручейками к ногам Оксаны и к газону с высохшими цветами. На столе опрокинутая чашка с кофе, и черные капли монотонно капают в кровь. Где-то у соседей скулит собака.

Афган показал Руслану жестом, что идет осматривать дом. Парень кивнул и медленно приблизился к Оксане, которая продолжала раскачиваться из стороны в сторону, сжимая в дрожащих пальцах снимки. И на всех связанные дети. Около десяти фотографий. В разных ракурсах. Суки! Ублюдки конченые! Представил тот момент, когда Оксана это увидела и, закрыв глаза, стиснул челюсти, стараясь не взреветь, не заорать от бессилия. Нельзя, не при ней и не сейчас. Твари устроили спектакль, чтоб надавить посильнее, сломать, если не его, так Оксану. Стало жутко, что это могло окончиться иначе… что он мог найти здесь два трупа, а не один. Мог потерять ее какие-то считанные полчаса назад. Вот так просто. Один выстрел и нет человека. Наверное, он бы сам сдох тут же, на месте. Дикое чувство вины, которое выворачивает наизнанку и отбирает способность думать. Понимание, что все держится на волоске и не зависит от него совершенно. Он может приставить к ней охрану, он может даже лично закрывать ее собой, но именно то, что Оксана является его женщиной, уже делает её мишенью. И так будет всегда. Ему не изменить звериные правила собственного мира, в котором все святое превращается в твою личную ахиллесову пяту.

Медленно опустился на колени рядом с ней, вглядываясь в бледное, почти синее лицо и застывший взгляд. Она его не видит, она вообще, кажется, выпала из реальности и смотрит в никуда под это страшное монотонное мычание на одной ноте. Он не знал, о чем она думает, но это был двойной удар — смерть Нади и эти снимки. Смертельный удар и зацепил сразу обоих. Еще один гвоздь в гроб их отношений.

— Ксан… посмотри на меня. Я здесь. Все будет хорошо.

И сам понимает, что не будет. Никогда у них с ней не будет хорошо. Потому что он и есть причина всего. Потому что он — это утопия и болото. Не даст он ей ничего, кроме вечной гонки на выживание. Хорошо может быть только без него. И то не сразу. Отпустить ее должен. Обязан. Только от этой мысли хочется зверем выть и головой о стены до беспамятства. Самому отказаться — это как вскрыть вены тупым лезвием. Режешь и режешь, а смерть не наступает, только боль адская.

— Оксана, ты меня слышишь?

Не слышит, только звук этот жуткий прекратился. Он сглотнул и, протянув руку, провел костяшками пальцев по ее щеке. Попытался привлечь к себе, но она как каменная не сопротивляется и не поддается. Застыла с этим страшным выражением лица, как высеченная изо льда статуя. Не живая и не мертвая. Но уже не та Оксана, которую он знал… как и он уже не тот Руслан. Они оба изменились за это время до неузнаваемости, и он совсем не уверен, что у этих новых людей есть совместное «завтра»… потому что у них и «сегодня» не осталось. Только «вчера»… Какое-то эфемерное, сказочное и ненастоящее «вчера». Сейчас ему казалось, что это все было сном, который обязательно должен был закончиться.

Слишком все хорошо, чтобы быть правдой. Так не бывает. Жизнь, сука, никогда не позволит. Лишь прикоснуться и потрогать кончиками пальцев, чтобы потом до конца своих дней вспоминать эти прикосновения.

— В шоке она. Не трогай пока. Я дом осмотрел — все чисто. Он, скорее всего, на моте подъехал, конверт швырнул уже после того, как выстрелил. — Афган склонился к Наде, несколько секунд в глаза смотрел, хотел закрыть, но руку тут же одернул. — Мгновенная смерть, даже понять ничего не успела. Всем бы так умирать. Увозим Оксану твою, ничего здесь не трогаем. Менты не скоро приедут. Если кто и слышал чего — молчать будут. Менталитет у наших такой — моя хата с краю, ничего не знаю. Давай снимки собираем и уходим.

Теперь Руслан не слышал его, он продолжал гладить холодную щеку Оксаны и чувствовал, как внутри боль пульсирует — живая и вечно голодная тварь. Она дышит и стонет вместе с каждым вздохом Оксаны. Резко привлек её к себе, пальцами в волосы зарылся, вдыхает запах, а от него еще больнее. Больнее от того, что она неподвижная и твердая, ледяная. Сама как мертвая, и он внутри такой же. Шампунем пахнет. Яблочным. И тем самым вчера, которое уже никогда не вернуть. Не простит его, и он себя не простит никогда за то, что не уберег ни ее, ни детей.

Поднял на Оксану руки, сильно прижимая к себе. Такая легкая, почти невесомая. Или это внутри так тяжело, что он уже сам ничего не чувствует. Мог бы — не выпускал бы из объятий вообще никогда. Так бы и стоял с ней на руках часами, днями, месяцами.

Афган снимки собрал обратно в конверт и тихо калитку отворил, выглянул во двор и кивком головы показал идти за ним. Никто из соседей так и не вышел, даже свет нигде не зажегся. Все такая же тишина и их легкие шаги, едва слышные. Руслан бросил взгляд на мертвых ребят в машине рядом с домом и задержал дыхание — смерть его преследует. По пятам идет. Дышит, сука, в затылок. Играет в прятки с ним. Отнимает дорогое. Только он больше никого ей не отдаст. Разве что себя самого — пусть берет и успокоится наконец. Только не сейчас. Рано пока.

Руслан с Оксаной сзади сел, попытался снова ее к себе привлечь, но она сжалась еще сильнее, как готовая взорваться пружина. Ни слова не проронила и не посмотрела на него. Глаза открыты, а кажется, что слепая, потому что ничего не выражают они. Ни одной эмоции, даже не моргает почти. Руслан со щеки ее кровь пальцем вытер и руку сильнее сжал, пытаясь сплести пальцы.

Это он во всем виноват. Во всем, что сейчас происходит. Красивая любовь закончилась смертями и реками крови. Если он еще и мог все это вынести, сам смерть не раз видел, то она вряд ли оправится так быстро и безболезненно. Долго еще забыть не сможет. И как на детей посмотрит, всегда вспоминать будет.

Голос Афгана доносится сквозь пульсацию боли в висках и свист покрышек на поворотах:

— Подругу расстрелял и охрану снял. Профессионально сработал, на моте подкатил, под рев мотора три выстрела. Снимки подбросил с детьми через забор и укатил. Давят, суки. Поторопить хотят. Ты Фаине набери, пусть к тебе едет — тут бы успокоительного внутривенно не помешало. Пацаны у тебя? Расклад поняли? Ну, мы скоро — минут через двадцать будем.

Руслан снова пальцы ее погладил, согревая, но они так и оставались ледяными. Хоть бы слово сказала. Пусть бы кричала или билась в истерике, а это молчание хуже самых страшных слов и упреков. Оно режет по сердцу и оставляет рваные раны. Между ними такая стена появилась, через которую ни пробиться, ни перелезть, и он ощущает ее физически. Оксана далеко от него настолько, что, наверное, будь она в тысячах километров, он не ощутил бы этого расстояния так, как сейчас.

— С ними все в порядке, ты слышишь? Они вернутся домой.

Ни одной эмоции на ее лице, только веки прикрыла и снова открыла. По щеке слеза скатилась. Он вытер очень медленно, наслаждаясь бархатистостью кожи, и отчаяние внутри растет скачками. Когда еще к ней так прикоснется?

— Посмотри на меня. Ты мне веришь?

Как смешно прозвучал этот вопрос. Задал и понял, что ответ знает сам — не верит и никогда не поверит. Его для нее больше нет, и он сам этого хотел. И сейчас хочет… но ведь чувства никуда не делись и держать себя в руках невыносимо тяжело. Особенно сейчас, когда так нужен ей. Они бы могли пройти через это вместе. Через многое могли бы. Только бывших бандитов не бывает, и просто так его из этого мира никто не отпустит… но он может отпустить ее.

— Я пока тебя в доме друга отца оставлю, а мы вернем их сегодня ночью. С ними все хорошо. Верь мне, пожалуйста.

А она вдруг повернулась неожиданно и, нахмурив брови, тихо сказала:

— Мне все равно, где ты меня оставишь. Лучше бы ты никогда к нам не возвращался. Лучше бы тебя не было вообще в нашей жизни. Ненавижу тебя.

Потом так же медленно отвернулась, а ему показалось, что она ему в сердце нож вогнала и прокрутила там несколько раз. Он даже вздохнуть не смог. Сам не понял, как пальцы ее выпустил и руки в кулаки сжал, отворачиваясь к окну. Права! Тысячу раз права — так было бы лучше! Но он тогда этого не знал. Он просто, мать его, счастья хотел. Жизни хотел, как у всех, любимую женщину рядом, запах надежды, а не смерти. Верил, что все иначе будет. Да и кто его осудит за это? Он ее любит… Только тогда все же себя любил больше, себе это счастье хотел. О ней не думал. Он жадными глотками брал то, что дала жизнь, и глотал взахлеб, цеплялся, выдирал у другого — потому что его она. Себе ее хотел любой ценой… только цену понял сейчас, а не тогда. Знал бы, как дорого платить придется, отпустил бы два года назад. Впрочем, он лжет самому себе — не отпустил бы тогда. Для осознания нужен опыт. Вот такой жуткий опыт.

Афган дверцу машины открыл и помог Оксане выйти. Она пошатнулась и, когда Руслан взял ее под руку, повела плечами, отталкивая его. Сама пошла к дому с какой-то обреченной покорностью.

Их встретила миловидная светловолосая женщина, она ободряюще кивнула Руслану и, взяв Оксану под руку, повела в другую комнату. Бешеный слышал, как она ей что-то говорит, но та и ей не отвечала, только позволила себя увести. На Руслана даже не обернулась. Он окликнуть хотел и осекся, перевел взгляд на Афгана.

— Это Фаина, она врач. Поговорит с ней немного и укол сделает, чтоб успокоилась и поспала. Она в шоке. Это видно сразу. Ты не волнуйся — Фаина у нас волшебница и душу, и тело латать умеет. Идем, познакомлю тебя с Воронами-младшими и за дело. До рассвета четыре часа осталось. Нам затемно успеть надо.

Афган кивнул в сторону кабинета, а Руслан вслед Оксане смотрел. Как пошатнулась несколько раз и за стену взялась. Потом резко отвернулся и пошел за Афганом. Всё. С ней поговорит потом. Сейчас бесполезно, да и говорить нечего. Её успокоят только дети рядом с ней. Остальное сейчас второстепенно.

В кабинете его ждал сам Ворон и двое молодых мужчин. Одного он узнал — на похоронах отца видел, а другого нет. Хотя вроде оба чем-то похожи между собой и на самого Савелия.

— Андрей. Можно Граф, — старший сын Ворона протянул руку, и Руслан пожал сильную горячую ладонь, осматривая сына Савелия. На вид лет тридцать пять. Очень сдержанный, на лице ни одной эмоции, только глаза темные поблёскивают любопытством. Опасный противник, хладнокровный. Такие просчитывают все ходы наперед. На отца своего похож очень и внешне, и внутренне.

— А это брат мой — Макс. Многие его знают под кличкой Зверь. Может, раньше слыхал.

Слыхал. Притом слыхал не раз. Неужели это и есть тот самый кровожадный психопат-отморозок из бригады Ворона? Сын? Руслан явно чего-то не знает, либо отец не договаривал. Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Время не просто отсчитывало секунду за секунду — оно неумолимо летело вперед, и у них оставалось всего несколько часов.

— Тот самый Зверь? — спросил Рус и протянул Максу ладонь.

Макс усмехнулся и тоже пожал Руслану руку. Сильно пожал, отрывисто. Намного эмоциональней старшего брата, и здесь опасность уже прет на уровне явной агрессии. Её чувствуешь кожей. Нет, не по отношению к самому Руслану, а вообще. Такие хватаются за ствол и вышибают мозги без предупреждения. Никаких просчетов. Не понравился — ты труп. Бешеный слышал, что после разборок именно Зверь выкалывает жертвам глаза — фирменная подпись Черных Воронов.

— Видать, точно слыхал. Зверь — тот самый. Других в наших краях не водится. Мне сказали, что сегодня война намечается? А как же война и без меня?

— Не паясничай. Не время сегодня. Намечается, — подтвердил Ворон, — нехилая такая война — склад будете брать с заложниками, а заложники — маленькие дети. Так что вы вначале мозгами раскиньте, а потом пойдете. Здесь без проколов и самодеятельности. Не то что в прошлый раз.

Улыбка с лица Зверя пропала. Бросил взгляд на отца, потом на Руслана и хлопнул по плечу.

— Повоюем. Склады у нас любимое поле боя, да, Граф? Что там с охраной?

Андрей Воронов кивнул, слегка прищурившись и облокотившись спиной о стол. Он перевел взгляд на Руслана:

— Мы уже пробили по своим насчет этого склада. Ребята подтянутся туда в течение часа. На дороге кучковаться не будем. Если их там человек двадцать — управимся быстро. Если бы еще знать, где они детей держат. Мне это помещение знакомо. Как-то пересекался там с Ахмедом по одному делу. Второй этаж тогда только отстраивался.

Афган кинул конверт на стол.

— Твари снимки сделали — прислали матери. Там видно, где детей держат. Если знаком с помещением, может, признаешь место. Мне тоже знакомо, но я больше по местности, чем по самому зданию.

Андрей открыл конверт и достал фотографии, сильно сжал челюсти, и рука со снимком слегка дрогнула:

— Ублюдки! — несколько минут рассматривал, потом опустил руку и сжал переносицу двумя пальцами, — думаю, это на втором этаже, где офисы. Там есть подсобное помещение. Если слева от здания осталась пожарная лестница, то можно по ней сразу туда попасть. Но они наверняка снизу пасут и по периметру. Смотри, Макс, видишь, там окно видно и часть забора. Но это другая сторона здания.

Передал Максу снимки и тот грязно выругался, когда посмотрел на фото.

— Ахмед, мразь, ничем не гнушается. Беспредел устраивает. Не по понятиям это — детей трогать. Вижу. Если они расставили своих по периметру, мы можем растянуться и снять всех по одному. А потом через забор и на второй этаж.

— Если спалимся раньше времени, подвергнем риску детей.

— Не спалимся. Там собак нет? — Макс посмотрел на Руслана.

— Нет, не видел. Я два часа там крутился. Все, как ты говоришь, Зверь. Они по периметру стоят и двое наверху. Я видел фигуры в окнах.

— В окнах, говоришь? — Андрей несколько секунд смотрел на Макса, постукивая пальцами по столу, — Афган, снимешь их первыми со снайперской. А ты, Рус, по лестнице полезешь в окно. Если их там не двое, добьешь остальных, пока мы внизу подчистим. Все погнали. На месте разберемся.

— Стоять! Погнали они! Еще раз местность осмотрите. Вас послушать — все так просто, и Ахмед вас там не поджидает. Нельзя недооценивать противника. Никогда нельзя. Вы его ответку должны просчитать на десять ходов вперед, и тогда есть шанс, что один из них будет верным. А вы сразу сломя голову в самое пекло. Начертите план местности, я посмотрю.

Андрей набросал шариковой ручкой схему на листке бумаги, а Руслан отметил в каких местах видел охрану и сколько человек засветились в окнах наверху. Ворон долго рассматривал чертеж:

— Значит так, вы должны все одновременно делать — как только Афган возьмет цель и снимет тех, кто на втором этаже, вы должны обезвредить всех, кто внизу стоят по периметру здания. Синхронно. Все вместе, чтоб никто не вякнул и никого не предупредил. В этот же момент Бешеный уже должен быть на втором этаже. Одна машина пусть ждет с заведенным двигателем. Как только детей вынесут — сразу срывается с места, а вы за ними следом. У вас на всё про всё минут двадцать — тридцать. Ближайшее отделение где-то в нескольких километрах оттуда — вызовут ментов, а их точно вызовут после перестрелки, и у вас будет время свалить. Ахмеда явно кто-то с верхушки покрывает. А вот теперь идите.

Руслан подошел к Ворону и достал из-за пазухи тонкую папку. Протянул Савелию.

— Здесь подписанные бумаги. Имя не проставлено. Я хочу, чтобы компания принадлежала вам. Отец бы одобрил мой выбор.

Ворон долго смотрел Руслану в глаза, а бумаги не брал.

— Значит, решил отойти окончательно? Повоевать не хочешь?

— Довоевался уже. Один в поле не воин.

— Так ты не один теперь.

— Я терять больше не хочу. Ни ради чего. Ни ради отца, ни ради компании. И Ахмеду не хочу отдать. А один я с ним не потяну.

— Я подарки не люблю принимать, сынок. За все в этой жизни платить надо. Я куплю ее у тебя. Мы с твоим отцом давно думали об этом. Да все как-то мне не с руки было, да и он не торопился. Но куплю после того, как все это утрясется, и ты еще раз хорошо подумаешь. Пока что скажу, что защиту гарантирую и тебе, и семье твоей.

— Спасибо, — Руслан пожал руку Ворона.

— Спасибо не булькает, — Ворон усмехнулся, — коньяк будешь должен. Итак, не геройствовать там, вы, трое. Чтоб все живыми вернулись. Фаину с собой берите.

Афган, меня в курсе всего держи.

Когда уходили, Руслан к Оксане зашел, на пороге постоял, глядя на ее силуэт на постели. Она не обернулась, а он не позвал. Только смотрел, как ее волосы разметались по подушке и слегка вздрагивают плечи. Плачет. Наверное, хорошо, что плачет. Страшно, когда молчала и слова сказать не могла. Если плачет, значит, отходит понемногу. Ему до боли хотелось подойти, но он не сделал ни шагу, только пальцы уже в который раз в кулаки сжал.

Когда вышел и дверь тихо прикрыл, подумал о том, что вот это и есть конец, и не тогда, когда она упрекала и плакала, и даже не тогда, когда увидела его с Ларисой, а именно тогда, когда эти слова страшные в машине сказала. Потому что в этот момент была искренней. Ненавидит и жалеет. Жалеет, что вернулся к ней, а возможно, и жалеет, что жив остался. Любая мать всегда выберет детей, и он понимал её. По крайней мере старался понять.

— Ей станет легче. Через час где-то лекарство подействует, возможно, она уснет.

Обернулся к невысокой женщине, которую Афган и Ворон называли Фаиной, и едва заметно кивнул. Не станет. Пока детей не вернет, не станет ни ей, ни ему.

В машину садился и на окна посмотрел — на секунду показалось, что силуэт заметил, но только на секунду.

ГЛАВА 19

Я отпустила штору и прислонилась к стене, закрыла глаза. У меня в голове проносились все эти два года. Вспышками, картинками и обрывками. Голоса детей, их смех и слёзы, прикосновения, запах. Какие-то фрагменты, которые я считала, что забыла или они незначительные. Память впрыскивает мне яд воспоминаний бешеными дозами, без передышки. Я сказала Руслану, что ненавижу его, но это ложь. Я бы никогда не смогла его ненавидеть. Я ненавижу себя. За то, что оставила их там одних. По сути ни ради чего и ни ради кого. Ему не нужно было мое присутствие здесь, и он дал мне это понять с первого же дня, а я упрямо продолжала оставаться и не почувствовала, что там что-то не так. Поверила матери. Слишком была занята своей личной жизнью, а она не стоит и гроша ломаного без детей.

И нет слёз, нет голоса кричать и плакать. Истерика внутри оглушительная и дикая, я беспрерывно лечу вниз в пропасть. Падаю и падаю, со свистом адреналина в ушах и бешеным биением сердца. А может, это укол, который сделала эта белокурая женщина? Притупляет боль и панику. Я не запомнила ее имени и даже не слышала, о чем она говорила со мной. Я только видела снова и снова медленно падающую Надю с широко распахнутыми глазами, бьющуюся посуду, опрокинутые чашки. Она оседала на землю, а я вначале бросилась к ней, потом заметила несколько фотографий, выпавших из конверта, и снова к ней. Только взгляд застывший увидела и все поняла — я уже ничем не помогу. Жуткое понимание и в чем-то циничное. Смотрела ей в глаза и медленно подняла один из снимков. Именно с этого момента я начала падать, и это паническое ощущение падения не отпускает ни на секунду даже сейчас. Говорят, что падая с головокружительной высоты человек умирает от разрыва сердца в большинстве случаев, потому что это жутко. Слишком жутко, чтобы выдержать, и я нахожусь в этом состоянии уже несколько часов. Мне так страшно, что ни одной мысли нет в голове кроме истерических воплей, которые так и не сорвались с губ.

Каждый реагирует по-разному, и если я раньше считала, что случись что-то с детьми, я с ума сойду и буду биться в истерике, то реальность страшнее всего, что можно себе представить. Нет истерики, она клокочет внутри, а я сама в каком-то парализующем и заторможенном ступоре. Я не помню, как набирала Руслана, даже не помню, как он приехал. Смотрела на снимки и понимала, что меня разрывает на части. Я умираю от ужаса и у меня нет сил пошевелить даже пальцами или моргнуть. Он что-то говорит, а мне хочется, чтобы замолчал. Перестал. Пусть уйдет и оставит меня одну с этими снимками. Пусть все куда-нибудь уйдут и не трогают меня, не прикасаются ко мне.

Мне не было больно, еще не пришло осознание масштаба происходящего, я просто застыла изнутри. Какое-то онемение, как при обморожении. Руслан трогает мои пальцы, а я не чувствую его прикосновений. Точнее чувствую, но как через слой материи, и голос его сводит с ума. Пусть замолчит. Мне невыносимо слышать каждое его слово. Живой упрек мне в том, что на какое-то время стал важнее самого дорогого в жизни женщины.

Лишь сейчас я поняла, что именно сказала ему. Нет я не жалею. Так и есть. Это правда — всем было бы лучше, если бы он не возвращался. Я научилась к тому времени жить без него. А сейчас… я уже не знаю, живу ли я. Лицемерие, ложь и смерть повсюду. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, даже в следующей минуте.

Я была счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина, но у каждого счастья есть свой срок годности и моё изначально оказалось просроченным. Глупо верить, что человек может расстаться со своим прошлым и измениться. Люди не меняются, они надевают маску, подстраиваясь под обстоятельства и заставляя тебя верить, что это и есть их настоящее лицо. Пока вдруг неожиданно эта маска не раскалывается на части, и ты с ужасом понимаешь, что рядом с тобой всё это время находился совершенно чужой человек, а вся ваша совместная жизнь сплошная ложь и бутафория.

Он обещает вернуть детей, а я смеюсь про себя. Хохочу истерическим смехом и плачу — нет не верю. Ни единому его слову не верю, и в то же время я обязана поверить, иначе сойду с ума. Иначе каждый раз, закрывая глаза, я буду видеть своих детей связанными в каком-то жутком подвале и прокручивать в голове, что с ними там делают. И это самая ужасная пытка. Нет ничего страшнее воображения, которое рисует такое, от чего кровь стынет в жилах. Я не знаю, как сходят с ума. Вряд ли есть какие-то критерии. Но то, что со мной далеко не все в порядке, я прекрасно понимаю. Хотя бы потому что мне хочется причинить себе боль, чтобы перестать падать. Биться головой о стены или спрыгнуть с крыши дома. Что угодно, чтобы заставить замолчать в голове голоса детей.

Я ударила кулаком по стене, еще и еще до боли в пальцах. Только бы их там не трогали, только бы не навредили. Это меня Бог наказал за все мои грехи. За Сережу, за измены, за предательство. Забирая самое дорогое, показывая, кого именно в этой жизни страшней всего потерять. После какой потери женщина никогда больше не оправится. И любовь к мужчине в сравнении с этим ничто, какой бы сильной она ни была.

Я снова закрыла глаза. Боже, я не знаю наизусть ни одной молитвы. Пусть только дети живы будут. Не важно, что со мной. Вообще больше ничего не имеет значения, пусть только вернутся ко мне. Живыми и невредимыми. Пусть вернутся, пожалуйстаааа!

— Можно?

От неожиданности вздрогнула, распахнула глаза и увидела человека в инвалидной коляске. Поднесла руки к лицу, вытирая слезы. Даже не заметила, как они текут по щекам.

— Оксана, да?

Кивнула, поправляя волосы за уши.

— Савелий Антипович. Друг отца Руслана. Вы не против, если я тут с вами посижу? А то страшно мне. Вижу, и вам тоже.

Я могла бы ему не поверить, так как прекрасно знала — кто он. Но не в эту минуту, не тогда, когда смотрела ему в глаза. Бывают моменты, когда человек не умеет скрывать свои эмоции. Чаще всего это случается не рядом с родными и близкими, а именно рядом с чужими людьми. Он не дождался моего согласия, заехал в комнату и остановился напротив меня. Безумно несчастный, больной человек, который взвалил на себя какую-то непомерную ношу и смертельно от нее устал. Эта усталость чувствовалась во всем: в опущенных плечах, во взгляде, в уголках рта и в седых волосах, аккуратно зачесанных назад. Я и сама устала. Смертельно устала от всего. Эти несколько часов искромсали и вытрепали меня морально до такой степени, что я была готова на что угодно, лишь бы отпустило, лишь бы перестать чувствовать это падение, когда сердце пропускает удар за ударом, а потом колотится, как бешеное, заставляя потеть и трястись от слабости во всем теле, держаться за стены, чтобы не упасть.

— Они вернут детей. Поверьте мне — вернут.

Я снова кивнула и опустилась по стенке на корточки. Я не верила никому и не поверю, пока не прижму их к себе. Бессилие женщины в мужской войне, где нужно ждать дома в полном неведении и без возможности вмешаться и что-либо изменить.

— Вините себя в произошедшем? Не стоит. Такова наша жизнь, никто не застрахован от людской подлости и низости. Особенно в нашем мире. У нас есть всего два выбора: либо отказаться вообще от семьи и детей, либо вот так дрожать каждую секунду своей жизни за тех, кто нам дорог.

Я смотрела на этого мужчину вроде бы и беспомощного, но в тот же момент настолько сильного, что эта сила ощущается в каждом слове. И чувствовала, как внутри снова все переворачивается — зачем он со мной разговаривает? Думает, вот эти пару слов что-то изменят? Это мои, а не его дети там! Мои маленькие дети! Никто никогда не поймет, пока сам не испытает этого дикого ощущения бессилия и безнадежности. Что он может знать об этом? Пусть оставит меня в покое.

— Мешаю вам грызть себя, верно? Не отрицайте, это же так очевидно. Вы не умеете скрывать эмоции. Вам говорили об этом?

Да, говорили и не раз. Не умею. Особенно, когда мне плохо и больно. И я не хочу сейчас ни с кем говорить. Не хочу и не могу.

Савелий проехал чуть вперед и остановился напротив окна:

— Вы не обязаны отвечать. Можете молчать. Знаете, Оксана, вам сейчас кажется, что вас никто и никогда не поймет. Так бывает всегда — свое болит сильнее, чем чужое. Но вы еще никого не теряли и не дай Бог вам начать терять, чтобы понимать истинное значение этого слова. Вы только в прелюдии, которая скорее всего не выльется в увертюру или в оперу. Вы знаете, когда-то я считал, что мне не нужны лишние балласты в жизни, такие как: жена, дети, да и мой статус не позволял. Оба мои сына, скорее, ошибки случайных связей и никак не плоды любви. Я не умел любить. Я был эгоистом. Любил только себя.

Я не знала, зачем он говорит мне все это, но не перебивала, этот низкий и уверенный голос отвлекал меня и каким-то чудовищным образом начал успокаивать. В ушах перестало свистеть и гудеть.

— Я вообще не понимал смысл этого слова — любить. Для меня оно было неприемлемо по отношению к живым людям. Я мог любить вкусную еду, удовольствия, хорошую книгу, удачное и интересное дело. Все остальное можно всегда заменить. Всё и всех. Незаменимых нет. Я считал, что поступаю правильно. Считал, пока мне не сообщили о том, что у меня есть сын. Первые мои эмоции были постыдными — я даже не думал о том, чтобы его увидеть. Это была не моя проблема, а проблема его матери. Я дал ей достаточно денег, чтобы она избавилась от нежелательной беременности и вела безбедное существование. Она выбрала участь брошенной с ребенком — таков ее выбор, и меня это не касается. Все изменилось внезапно. Моё восприятие. Я помню, мы как-то с моим давним наставником и другом пошли на дело. Рискованное, дерзкое, но оно сулило нехилую прибыль. Его подстрелили. В живот ранили. Он умирал долго и мучительно у меня на руках, но сказал мне тогда слова, которые изменили меня до неузнаваемости: «Знаешь Сава, а ведь я сейчас сдохну, и никто никогда не вспомнит обо мне. Я кану в небытие, как кусок мусора. Я ведь не человек. Человек всегда что-то оставляет после себя, а после меня ничего не осталось. Только личная гора трупов, да наличка по ящикам и заначкам. Мне даже некому все это оставить. Это страшно, Сава. Когда ты исчезаешь, словно пыль в полное забвение, когда к тебе на могилу некому прийти и цветок в горшок поставить. Помянуть некому. Вот он я. Меня уважали и боялись, я жил как хотел, и что? Я никчемность. Ноль. Ничто. Меня никогда не было. Мы являемся кем-то, если после нас что-то осталось. Мы бессмертны в частицах себя, которые создали. Не позволь себе стать никем, Ворон. Всё тлен». Я похоронил его сам на деревенском кладбище и каждый год езжу туда, чтобы поставить цветок в горшок, помянуть и сказать, что он не был никем и что я его помню. Только в этот момент я захотел, чтобы мой сын был рядом со мной. Я, наверное, сентиментально понял значение слова «вечность». Я несколько раз мог потерять Андрея и в каждый из этих разов подыхал сам миллионы раз. Но только тогда я и жил, когда появился смысл умереть ради кого-то.

Савелий повернулся ко мне и долго смотрел мне в глаза.

— Потом я обрел и второго сына. Мне уже не страшно умирать, Оксана. Единственное, о чем я жалею — это о том, что не познал любви женщины. То ли сам был не способен, то ли женщины такие попадались на моем пути. Я смотрел сегодня на Руслана и понимал, что полнота жизни не только в моих детях, но и в иной любви тоже. То ли старый стал, то ли больше опыта появилось и меньше пафоса. Но вот этот страх за свою женщину, эта дикая лихорадка, когда он смотрел на вас. Я позавидовал ему. Не познал, что это такое. На старости лет приходит осознание собственных ошибок, как и осознание того, что уже слишком поздно что-то менять. Вот именно сейчас уже слишком поздно.

Я усмехнулась уголком рта, как нелепо слышать все это именно сейчас, после того, как меня морально размазали по стенке и показали, что никакой любви никогда не было, что это сказка для наивных идиоток всех возрастов.

— Не завидуйте. Он не умеет любить. Возможно, так же, как и вы. Порода людей такая особенная в вашем мире — любить лишь себя.

Я не следила за своими словами и мне было все равно — заденет это его или нет.

— Да нет никакой породы. Все одинаковые, когда дело касается слабостей. Даже более уязвимые, чем люди вашей породы, Оксана, потому что знаем, что такое терять, и рискуем каждый день. Не жалуюсь — это наш выбор. Констатирую факт.

— Наверное, иметь жену и любовницу с двумя детьми — это и есть слабости. Бросить одну ради другой. Подставить детей под удар… это и есть слабость. Впрочем… да. Сильный бы нашел в себе смелость рубить все с самого начала.

Савелий усмехнулся и достал из кармана пачку сигарет, уверенно прикурил и пустил густую струю дыма в потолок. Я невольно проследила взглядом, как он рассеивается на фоне замысловатых узоров, и втянула терпкий запах, ощущая невыносимое желание тоже вот так выпустить дым в потолок, а не дрожать и покрываться липким потом от тошноты… Все той же мерзкой тошноты падения.

— Вы, женщины, смотрите на результат, — его голос снова ворвался в назойливый свист в ушах, отвлекая и заставляя прислушиваться, — не задумываясь ни о том, как он был достигнут, и ни о том, какие последствия последуют за ним. Я Руслана плохо знал, да и адвокатом ничьим никогда не был, но я с отцом его много лет дружил. Дерьма мы вместе сожрали тоннами. Пожалуй, это второй человек в моей жизни, которого я мог уверенно назвать своим другом. Он мне и о жене Руслана говорил, и о вас, Оксана. Много чего в жизни случается и много решений принимаются в разрез с нашими правилами и принципами, а боимся мы потерять только то, что нам дорого. Вас боялись потерять и лишь потому все держали в тайне. Брак был действительно фиктивным. Я лично читал этот договор, составленный Царем. Политика и умелая стратегия. Бизнес и ничего больше.

Политика. Бизнес! А я?! Как же я? Почему я какая-то жалкая часть чудовищного механизма?

— Ложь. Вот, что это. Нескончаемая ложь годами. И выбор он свой тоже в конце концов сделал. С ней остался. Не боялся он меня потерять. А сам выкинул. Сааам! Ничего вы не знаете! Оно и не положена вам знать было.

Сама не заметила, как на крик сорвалась истерический, и даже легче стало, словно вся эта паника наконец-то продралась наружу.

— Это ты, девочка, ничего не знаешь и дальше своих эмоций не видишь, — он подался на кресле вперед, — именно потому что потерять боялся — потому и остался. И не секс с тобой потерять, и не комфорт рядом, и не твое присутствие, а жизнь. Понимаешь? Жизнь. Что значит все остальное в сравнении с этим? Думаешь, кто детей похитил? Тесть его вместе с азиатом. Камрана, думаю, ты хорошо помнишь? Так вот, это его брат родной. Бешеный, может, и дикий черт, но он о вас позаботился, и рядом с ним риск всегда будет. Вот почему к Лариске вернулся, чтоб бдительность усыпить, чтоб детей вернуть. Знаешь, где сейчас Лариска та? Закрытая в подвале валяется — как гарантия, что тесть не стукнет куда не надо об этой ночной вылазке. Вот на что он променял тебя. Понятно? Или мне еще раз по полкам разложить?

Я сама не понимала, что плачу и слезы стекают по щекам и подбородку. Что трясет всю, как в лихорадке.

— Возможно, и не вернется он к тебе именно по этой причине. Страшно ему за вас. Страшно рядом с собой держать и каждую секунду подвергать риску. Прозрей хоть немного, девочка. Посмотри глубже своих эмоций. Ты не фотомодель и не дочь арабского шейха, не принцесса заморская и между ног у тебя не золото и не бриллианты, а то же, что и у всех баб. Ты не юная нимфетка, чтоб тебя в любовницах держать ради каких-то там неземных благ и потрахушек. Ты самый что ни на есть камень на шее, абсурд, нонсенс и так далее. Обычно таких, как ты, в женах держат, потому что женился по молодости и привык вроде как, а таких, как Лариска, в любовницах и никак не наоборот. Ничего ты из себя не представляешь, а ребенком мужика не привяжешь — это я тебе точно говорю. И при всех этих недостатках он был с тобой и выбирал тебя снова и снова. Что это, а? Что это, если не самая идиотская, слепая любовь? Я тебе сейчас логику раскладываю. Голые факты и не совсем приятные, а ты вместо того, чтоб головой о стены биться, лучше пораскинь мозгами и молись, чтоб он там тоже выжил. Сама знала, с кем связалась. Не девочка уже и не дура, глаза видели, что выбирали. Пожинай плоды своего выбора и не отворачивайся. Если любишь, рядом быть должна, а не против него. Как говорят — патроны подавать, когда весь мир ополчился. Твой мужик — люби каким есть, а если не хочешь, то любить ТЫ не умеешь, а не он. Он тебя такую, как есть — не молодую, не фигуристую, с закидонами, с ребенком чужим… На хер бы сдалась, если бы не любил? Компанию мне отдал. Ради себя? Вряд ли. У него на этот счет свои принципы имелись, а тем не менее вот они — бумажечки. Так что делай выводы, Оксана. Прости, что на «ты». В дочки мне годишься.

Как пощечин надавал, даже щеки загорелись, и я вскочила с пола. Теперь уже падая намного быстрее в ту самую пропасть, прижимая ледяные руки к щекам и задыхаясь от каждого его слова. Как хлыстом по ребрам, где сердце уже не просто скачет, а выпрыгивает.

— Да как вы так… Почему вы мне так? Я же… я его…, - захлебываясь слезами, уже не сдерживаясь, потому что держаться сил не осталось.

— По праву старшего и более опытного. Мне можно. Я не оскорбить хочу, а мозги вправить. Со стороны оно виднее. Ты жди его, девочка, а когда вернется, не отпускай никуда. Нельзя свою судьбу отпускать. Она не сама строится — мы ее строим. Слёзы утри и в руки себя возьми. Такому, как Руслан, сильная женщина рядом нужна, а не тряпка, ноющая по поводу и без повода. Иди умойся и жди вместе со мной. Думаешь, мне не херово? Там сыновья мои. Ради твоих детей под пулями бегают.

Нет, я не считала, что он меня оскорбил… у меня вдруг как пелена с глаз упала. Словно Савелий мне их протер, как мутное и грязное стекло после дождя или урагана.

Вся картинка выстроилась еще раз и именно сейчас вдруг стала настоящей. Нет, не стало менее больно. Заболело еще сильнее. Когда прозреваешь и правда бьет и режет на куски по тем же ранам, которые набила, сшибая углы, пока шла в темноте какой-то иной реальности. Я смотрела на Савелия и уже не вытирала слезы, они бежали из глаз, а я смотрела и не моргала. Руслан отрезал меня от себя ржавыми ножницами, кромсая себя самого, чтобы мне не так досталось. Спектакль, где один актер сыграл для всего лишь одного зрителя и сыграл гениально — зритель поверил и даже не заметил фальшь. Как и не заметил, на каком этапе актер начал истекать кровью и умирать, потому это была первая и последняя роль для него. Я не заметила. Я была слишком зациклена на себе, чтобы понять этот сюжет. Я таки закричала. Не поняла, как и что именно, только голос свой услышала и это невыносимое «почему?» в конце.

— Вот, теперь прозрела. Теперь я вижу взгляд зрячей. Смотришь моими глазами? Видишь, почему именно так, а не иначе?

— Он мог мне сказать. Господи! Почему нельзя было сказать? Почему все так? С мясом, наизнанку…

— Потому что мужчины обычно не говорят, а действуют. Это я много разговариваю, так как действовать уже не могу, а то бегал бы с ними бок о бок, а не с тобой о смысле жизни и любви беседовал.

Я без спроса взяла сигарету из пачки Ворона и закурила, с трудом удерживая в дрожащих пальцах зажигалку.

— Ты не трясись так. Все у них получится, и не в таких переделках бывали. Скоро приедут. Не долго ждать осталось. Потом будем решать, что дальше делать. Ты пока подумай сама. Побудь наедине с собой. А я к себе поеду, выпью коньяка. Что-то самого потряхивает.

— Не уходите. Пожалуйста.

Взмолилась я, стараясь поймать его взгляд, но Ворон упорно смотрел в окно. Мне хотелось, чтобы он говорил и говорил. Словно снова собирая меня по кусочкам в целостную картину, в человека, заставляя дышать пусть и с болью от каждого вздоха, но дышать, а не задыхаться.

— Чтоб ты увидела, как мне самому страшно? Всегда страшно, когда они под пули идут или под ножи кидаются. Понимаю, что и сам таким был и что по-иному не получится, только внутри все на части разрывается, пока не возвращаются оба целые и живые.

Зазвонил сотовый Савелия, и мы оба вздрогнули. Он тут же ответил, а я руки сжала в кулаки.

— Как менты? Откуда на хрен? Уходите! Не ввязывайтесь в перестрелку с ними. Просто валите! Валите, я сказал, Афган! Значит, валите сами! Потом разгребем!

Я пошатнулась, услышав эти слова, а Ворон уже закрыл крышку сотового.

— Дети с ними. Они в порядке. Попискивают, плачут. Сам слышал. Афган говорит, на них ни царапины, только испуганы сильно. Их там менты окружают. Видать, крыша у Ахмеда серьезная. Недооценили мы эту падлу.

— А Руслан? — тихо спросила я, чувствуя какое-то дикое облегчение, даже ноги стали ватными и захотелось на пол опуститься от слабости.

— Вот ведь, сука хитрая. Не думал, что он там себе связи обеспечит. А надо было думать, бля!

— Где Руслан? Он с ними? — и напряжение уже новой волной, вместе с волнением.

— Сказали, детей домой везут, наберут, как выскочат из зоны окружения. Мне интересно, кто именно эту мразь покрывает, да еще так не хило.

И я начинаю понимать, что он намеренно не отвечает, уводит разговор. Паника сокрушительной волной, по уже истрепанным нервам, по венам, по мозгам. Я не выдержала подскочила к Ворону и впившись в поручни коляски крикнула ему в лицо:

— Руслан где? Почему вы не отвечаете мне?

ГЛАВА 19

Я не спал, когда она позвонила. Я вообще все эти дни не спал. У меня была проклятая бессонница. Только глаза закрывал и видел перед собой ее лицо. Я скучал. Так скучал, как зверь по хозяйке, тошно, по-животному дико. Так, что хотелось все драть в клочья и бежать к ней, нюхать ее следы, найти и рухнуть там, возле ее ног. Униженный, жалкий, бесхребетный лох. Как там пел Лепс. В голове все время крутится песня эта проклятая. Про крысу-ревность и про постель эту.

И эта боль даёт мне власть,

И я парю на чёрных крыльях,

Как-будто сердце из стекла

Дракона кровью вдруг налилось.

Я так хочу спасти тебя,

Но защищаю неумело.

В мозгу пульсируют слова:

Как ты могла?

Как ты посмела?

Поселилась и пригрелась

В моём сердце крыса-ревность.

Гложет сердце крыса-ревность.

Я могу убить её,

Но вместе с ней убью и сердце я.

Запущен дом, в пыли мозги.

Я, как лимон на рыбу, выжат.

Я пью водяру от тоски,

И наяву чертей я вижу.

Себе не в силах отказать

В слюнявой, слабенькой надежде,

Что ты придёшь в мою кровать

Так нежно, нежно —

Всё,…как прежде.

(с) Григорий Лепс

Когда сотовый зазвонил, я трубку не просто схватил, я ее содрал с тумбочки. Как она кричала, у меня внутри все перевернулось. Не смог не прийти, не смог отключиться. Есть ситуации, когда не имеет значения, что между вами встало, как больно сделали тебе лично. Ситуации, когда мчишься, сломя голову, потому что в этот момент ничего и не помнишь.

Я ее не узнавал. Как будто передо мной совсем другой человек. Потерянный, неадекватный, ослепший. Как я мог оставить ее в таком состоянии. Это был тот момент, когда я мог наплевать на все, что произошло, и обнять ее, сдавить до хруста, целовать до беспамятства, наплевав на то, что эти губы целовал другой. Ее боль — моя боль. Как одно целое. Ее слезы сводят с ума, и отчаяние в глазах заставляет кусать собственный язык. Но я не могу… Все уже завертелось. Механизм запущен.

Я на полпути к своей цели, и сворачивать уже поздно. Потом… когда все закончится… потом я, может, смогу подумать об этом еще раз. Или не смогу. Не знаю. Я ничего не знаю.

Сейчас рядом Снежана, и мне она нужна. Никак иначе не подобраться к ее конченому сводному братцу, который жиреет на моей крови. Он выпил ее литрами, и я собираюсь прижать его к ногтю и пустить эту кровь.

Не знаю, получится ли… Возможно, нет. И мне на руку сейчас, что Оксана не со мной. Она не мешает и не привлекает внимание врага. Так же, как и дети. Я бы никогда не оставил их в одном доме с этой сукой, которая нюхает по вечерам кокс, а ночью трахается со своей секретаршей… а иногда я трахаю их обеих пьяный до беспамятства.

Детей взяла к себе прекрасная скромная женщина. Я помнил ее еще с тех времен, когда Вороны помогли мне. Андрей посоветовал позвонить Фаине, и я позвонил… Не потому что Никита плохо себя чувствовал, а потому что мне нужно было спрятать детей подальше, и она обещала мне, что увезет их в маленький санаторий для малышей-инвалидов. Туда никто не приезжает, и о нем никто не знает.

Когда все закончится, я верну их Оксане… Она изменила мне, а не детям. Так сказала Фаина, и она была права.

— Дети в очень подавленном состоянии, то, что вы делаете, Руслан…

— Ты делаешь… — поправил ее, и она улыбнулась.

— То, что ты делаешь, нечестно, несправедливо и очень эгоистично. Они нуждаются в матери. Твоя бывшая жена хорошая мать, и разлучать их с ней только потому, что она предпочла другого мужчину, не честно. Ты наказал не только ее самым дорогим… ты наказал своих детей. Они страдают, и никто не знает, как в дальнейшем это скажется на их психике.

— Я подумаю об этом. Пока что мне надо увезти их подальше, и совместное проживание с матерью может нести для них угрозу. Не от нее, конечно.

— Я поняла.

Фаина обняла Никиту, и тот спрятал лицо у нее на груди.

— Отвезу их в санаторий. Он закрытый, уютный. Там очень избранный круг деток. Вряд ли туда кто-то сунется. Дети больные, все с аномалиями развития. Это самое безопасное место.

— Хорошо. Я буду тебе очень благодарен за помощь. Свои дети есть?

Она засмущалась, отвела светло-синие глаза.

— Нет… со своими пока не сложилось. Но у меня есть больше, чем свои.

— Да, знаю. Все вороновские отпрыски у тебя перебывали.

Она не ответила, опять улыбнулась и протянула мне Никиту.

— Надо отдать их маме. Очень надо.

— Я тебя услышал.

И она была права. Я подумал. Закончится вся эта херня, и дети будут жить с Оксаной.

Я поехал за ними в санаторий утром, еще до похорон. Они ужасно обрадовались, бежали ко мне, с восторгом показывая игрушки, рисунки, которые рисовали с Фаиной. Детьми наконец-то кто-то занимался… Теперь нет ни бабушки… ни мамы.

* * *

— Куда мы едем?

— Это сюрприз.

— К маме? — глаза Руси засветились. — Правда, к маме? Ну скажи! Скажииии! Я чувствую. Что к маме. Она мне снилась сегодня. Красивая очень. Вся в белом, как невеста. Правда… я ее звала, а она куда-то уходила от меня. И ты там был. С ней. Вы помирились.

Нет. Пусть увидят ее в парке, пусть это будет сюрпризом и радостью для них обоих. Для детей и для Оксаны. На похоронах мне казалось, она вот-вот потеряет сознание, но ее поддерживал Сергей, и я не лез. Мне хотелось… да, черт возьми, ужасно хотелось оттолкнуть его и стать на его место, придерживать ее за плечи и не дать упасть в могилу, когда она кинулась к гробу. Но я стиснул руки в кулаки и молча смотрел, как это делает ее первый бывший муж.

На поминки я не поехал. Вернулся домой. Прошел мимо спальни Снежаны. Раньше вечера не встанет. Вернулась под утро с двумя подружками. Звали меня к себе, но меня бы стошнило… я сам был в подавленном состоянии после смерти тещи. Хорошей она была женщиной, хорошей матерью, бабушкой. Слова плохого никогда не сказала, ни во что не лезла.

Вспомнил похороны отца, выпил, помянул его, свою мать и тещу, и лег на диване в кабинете, а утром за детьми поехал.

Это было не разочарование. Нет. Это было какое-то жуткое ощущение полной беспомощности перед происходящим. Потеря контроля, какая-то дикая прострация. Вначале я думал, что Оксана опаздывает. Я катал детей на аттракционах и смотрел на часы… Но ее не было уже больше часа.

— Пап, а где сюрприз?

— Скоро появится.

А сам не мог поверить, что она не придет. У меня это в голове не укладывалось. Пусть ко мне нет, но к детям? Не выдержал, набрал ее. Думал, может, что-то случилось. Ответила не сразу. Вдалеке слышен мужской голос и смех.

— Ты где?

— Я не смогу приехать, прости.

— Что значит — не смогу приехать? Мы час уже тебя ждем!

— Не смогу. Все. Мне неудобно разговаривать. Я не одна!

— Бл*дь! Ты издеваешься надо мной? С кем ты?

— Не твое дело!

И отключила звонок.

— Пап! Где сюрприииз? — Руся дернула меня за руку, и я обернулся к ней, стараясь сдержать бешенство, сдержать порыв раскрошить все вокруг.

— Прости, моя маленькая. Сюрприз не получился. Хотел заказать вам клоунов, но они не смогли приехать.

— Клоунов? — она разочаровано смотрела на меня, а я проклинал все на свете и Оксану в том числе. Сука! Со мной ладно! Но с детьми так за что?! Что с ней произошло? В какой момент она стала другим человеком?

— Да, милая.

— Я думала, мама приедет. А клоуны мне не нужны. Вези нас обратно. Мы с Фаиной поиграем. И с новыми друзьями.

Зашел к Снежане и за шкирку выкинул ее секретаршу, которая пилила ей ногти на ногах.

— Когда там банкет у твоего братца? Ты говорила, что поможешь мне наладить бизнес. Что-то время идет, ты носишь мою фамилию, но ничего не происходит.

Снежана подняла на меня взгляд своих томных светлых глаз.

— Ты торопишься? У нас вся жизнь впереди… ты тоже много чего обещал. Например, трахать меня каждый день. А вместо этого у тебя почти не стоит, и ты вечно бухой!

Она раскинула длинные ноги в стороны, так, что тонкая полоска трусиков едва скрывала ее половые губы.

— Ты даже ни разу меня не лизал.

Она меня раздражала. Дорогая, элитная бл*дь, которая возомнила себя королевой. Просто шлюха. Но она мне нужна. Очень нужна. Потом, со временем я от нее избавлюсь.

— Лизал?

Схватил ее за волосы и поставил перед собой на колени.

— Это ты давно не сосала.

Дернул ремень, вытаскивая вялый член, и притянул ее к нему насильно.

— Давай отрабатывай фамилию.

И ее наглость сменилась покорностью, она с упоением заглатывала мой член, полировала мои яйца, а я смотрел на ее рот и надеялся, что у меня не упадет.

Потом поставил ее раком и отымел. Быстро, грязно и так, чтоб выла. Ей понравилось. Я чувствовал, как содрогается ее ненасытная и похотливая утроба.

Когда оттолкнул от себя и пошел в душ, услышал елейный голосок:

— Брат пригласил нас на банкет. Завтра ждет нас в своем новом доме. Сказал, будет рад тебя видеть.

ГЛАВА 20

Настроение на нет и везде погашен свет,

Все равно здесь не на что смотреть.

В клетке заперт я, как зверь и хотя я вижу дверь,

Но кто знает, может, это Смерть?

То ли сердце дало сбой? То ли предан я тобой?

Где-то рядом поселилась ложь.

Есть предание одно — если в мире все вверх дном,

Из небес польется черный дождь.

Черный дождь стучит по крыше, льет коварно и неслышно

И за шторы проникает медленно.

Черный дождь стучит по стеклам, так упорно и жестоко

Шепчет, а душа и верит, бедная.

Из твоих невнятных слов про любовь и нелюбовь

Я, прости, не понял ничего.

Но сомнений не унять, стал смотреть я на тебя

Словно я нашел в тебе жучок.

Без доверья жить нельзя, мир накренился скользя,

Ты была в нем очень важный гость.

Есть поверие одно в день, когда умрет любовь

Из небес польется черный дождь…

Черный дождь стучит по крыше, льет коварно и неслышно

И за шторы проникает медленно.

Черный дождь стучит по стеклам, так упорно и жестоко

Шепчет, а душа и верит, бедная.

Григорий Лепс

Ублюдок! Гребаный сукин сын. Какой же он урод! Я трясся от злости, меня от нее корежило так, что казалось, я способен все похерить здесь и сейчас. Протянуть руки и задушить козла, вытрясти из него душу. От одной мысли, что это он выкупил дом моего отца, меня дергало и разрывало на части. Ничего. Я устрою подонку, который меня нае**л, устрою такую головомойку, что он свои яйца будет искать в водосточной канаве. Сука! Вот тварь! Каждый год я получал переводы якобы с аренды.

Я помнил выражение лица Зарецкого, когда я вошел в дом. Никогда не забуду эту довольную жирную морду, растекающуюся в триумфальном оскале. Он нанес мне удар. Удар такой силы, что я едва не пошатнулся на ступенях.

— Значит вы мой новый квартиросъемщик? — спросил с сарказмом и уже представил, как спускаю сальную тушу с лестницы.

— Нет, дорогой свояк, что ты. Я владелец этого чудесного дома. Я купил его несколько лет назад у одного прощелыги по подставным документам и теперь перестраиваю под свой вкус. Давно мне нравился этот особняк. Твой отец, правда, заграбастал его себе еще в те времена, когда я мог о таком только мечтать. Но я дал слово, что буду здесь жить рано или поздно. Смотри, как тебе холл? Я здесь полностью изменил расположение стен.

Он говорил, а я то сжимал, то разжимал кулаки. И меня под руку держит Снежана, улыбается. Впервые захотелось ударить женщину. Сильно. По зубам. Так чтоб кровью харканула и заскулила побитой шавкой. Она знала, сука такая. Знала, что мне не понравится, знала, что это станет ударом для меня, потому так весело мне об этом сообщила. И теперь наслаждается моей реакцией.

— А ты времени даром не терял, свояк? Родственником мне стал. Так что все остается в семье, да, родной? Ты не расстраивайся так. Сортиры трогать не стану. Сможешь там онанировать на свои детские фантазии, — ткнул меня локтем в бок, а я с трудом держал себя в руках. Мне это стоило невероятных усилий.

— Зачем мне онанировать, если твоя сестра прекрасно работает ртом.

Я видел, что ему не нравится этот факт, даже губа дёрнулась от злости, но он готов сожрать эту действительность.

— Придется подружиться с тобой. Я предпочел бы пристрелить, но…. Снежана — моя единственная родственница, дорогая младшая сестренка, и ты ей нравишься. Она мне, как дочь. Детей у меня нет. Я ее когда-то удочерил, да, милая?

На свою сестру смотрел иначе. У каждого есть слабости, судя по всему моя нынешняя жена была слабостью своего брата, и он действительно ее любил. Если такие твари умеют любить вообще. Насколько я успел понять, Снежана замужем побывала много раз, и каждый раз ее избранник плохо заканчивал. Видать, обижал сестренку венценосного ублюдка.

— Ну ты смотри мне, девочку мою люби и жалей. Не то я тебя, щенок, накажу. Да так, что скулить будешь громко и очень жалобно.

И пригрозил мне жирным пальцем.

— Конечно, люблю и жалею. Как увидел, сразу с ума сошел, отлюбил и отжалел. Везде, где мог и не мог.

В этот момент Зарецкий обернулся и развел руками.

— А вот и моя зазноба идет новая. Признаюсь честно, давно так от бабы не трясло. Пацаном себя чувствую. Ради нее и галстук напялил, и рубашку эту. Шикарная девка. Именно породистая, дорогая, красивая.

Он загораживал мне весь обзор, да и мне было не интересно, на кого там стоит стручок Зарецкого, надежно спрятанный под жирным брюхом.

— Ты сказала, что мы сегодня обсудим бизнес по перевозкам.

— Обсудите. Пусть он выпьет, разомлеет.

— Мне нужны мои документы.

— Ты их получишь…я же обещала. Не дави и наберись терпения.

— Он может держать их в этом доме?

— Может… Да где угодно может. Будешь со мной таким, как сегодня ночью, постараюсь добыть твои бумажки пораньше.

Потянулась ко мне и лизнула мочку моего уха.

— Мой вкусный мальчик, до сих пор чувствую тебя на губах.

— Познакомьтесь — это моя дизайнер. Оксана. Ксюшенька.

Если бы не имя, я бы и не обернулся, а когда обернулся, меня заклинило. Нет, бл*дь. Меня просто разодрало на части. Я услышал этот хлопок, как все лопнуло и разлетелось в осколки, и эти осколки вокруг нас летают. Кроваво-красного цвета, как ЕЕ платье. Рассыпаются на пол ошметками. Вроде и она, и не она. Я свою Оксану хорошо помнил и знал, а эта другая. Волосы светлее, глаза подведены томно и губы сочные, яркие. Красивая, знойная, именно дорогая. На себя не похожа. Чужая, вызывающе сексуальная. Что она здесь делает? Какого хера?

— Ты слюни подбери, Царев. На жену свою роняй. — повернулся к Оксане и за руку ее схватил. — Молодец, что приехала. За опоздание накажу. — и шлепнул по ягодице.

Никогда раньше не ощущал, как пеленой глаза затягивает, а сейчас затянуло. Так затянуло, что я мог бы убить падаль, изуродовать прямо здесь и засунуть его долбаные жирные пальцы в его анус.

— А это моя сестренка Снежка и муж ее. Царев Руслан. Тот еще… кобелина. Ты ж знаешь, Ксюшенька, я откровенен. Подальше от него держись. А то и сестренке не понравится, и мне.

Ксюшенька? Что? Какого черта здесь происходит? Она что… она с ним? Я не мог в это поверить. Я не мог даже предположить, что такое может быть. Этот… хряк и моя Оксана. Хорошо, не моя… но была моей, и я никогда и представить себе не мог с этим уродом.

— Простите, я отойду.

Улыбнулась и быстрым шагом пошла в сторону уборной. Я к Зарецкому повернулся уже готовый сказать старому уеб*у, что это моя жена, и, если он протянет к ней свои лапы еще раз, я эти его лапы оторву на хер.

БЫВШАЯ ЖЕНА! Внутренний голос задребезжал и взбесил еще больше. Пиликнул сотовый. С раздражением посмотрел на дисплей.

«Молчи! Прошу тебя! Просто молчи! Не говори, кто я! Заклинаю, Руслан!»

— Кто там тебе написывает? Любовница? — Снежана прижалась ко мне и склонила голову мне на плечо. — Я еще заревную. Ты же знаешь, какая я собственница, мальчик мой. Мне кажется, я в тебя влюбилась.

— Перекрестись.

Сунул сотовый в карман.

— Погуляй пока здесь, я в сортир.

— Хочешь с тобой пойду? Приласкаю…ммм?

— Или подержишь, чтоб попал?

— Фу! Ты пошлый!

— Та ладно. Тебе нравится.

Посмотрел на Зарецкого, который уже что-то жрал с тарелки и запивал бокалом с пивом. Хряк вонючий. Расхаживает в доме отца… живет здесь и лапает все своими вонючими руками. Оскверняет каждый угол. Сволота. Найду документы и лично его уберу, пусть и сяду за это лет на сто. Насрать. Я мразь завалю все равно.

Пошел за Оксаной. Чувствую, как от злости трясет всего, и челюсти трещат. К туалету подошел и несколько раз сильно постучал.

— Открывай, Оксана! Открой, бл*, или я сейчас вынесу дверь!

Открыла. Перепуганная, я ее внутрь толкнул и захлопнул нас внутри туалета на ключ.

— Что это, мать твою? Что ты здесь делаешь? Это из-за него к детям не приехала? Отвечай!

— Работаю! — огрызнулась и отшатнулась от меня подальше. Как от прокаженного или какого-то больного. Но я ее за руку и к себе. Потерпит меня. Ничего с ней не случится.

— Кем работаешь? Что ты для него делаешь, м?

— Отпусти! Какая тебе разница? Я теперь свободная и ты…ты со своей пришел. Перестань меня допрашивать! Иди туда и развлекайся!

Если бы я там развлекался, если бы…Как ты! А вслух прорычал, сдавливая ее запястье.

— Быстро чтоб убралась отсюда. Это не тот человек, у которого ты можешь работать. Это страшная мерзкая тварь, и тебе нечего с ним делать!

— Я и только я решаю, что и где мне делать! Не смей приказывать! Ты мне теперь никто!

— Ни хера! Я буду решать! Сейчас развернёшься и уедешь отсюда, поняла?!

С какой злостью смотрит на меня, с ненавистью… и я вспоминаю, как когда-то вот так. Черт, как много у нас дежавю.

«Хотела пройти мимо, но я преградил ей дорогу, выставив руку вперед, и уперся ею в косяк двери, возле ее головы.

— Даже не поздороваешься?

— Здравствуй. Можно я пройду?

— Нельзя.

— Нам не о чем говорить

— А мне кажется, есть о чем. Значит, со мной тебя тошнило, а вот с этим ботаником все нормально? Не тянет блевануть? Меня очень потянуло, когда я тебя с ним увидел…

Ее щеки вспыхнули. Как же охрененно она краснеет.

— Нет, не тянет.

Хотела удрать, но я удержал ее за плечо.

— Почему? Потому что он твоего возраста? Я сейчас зубы ему выбью, может, тогда стошнит? Ты с ним спишь? Хочешь, я сам его об этом спрошу?

— Убери руку, я хочу пройти. Я не намерена отвечать на твои наглые вопросы»

— С чего бы это? Я работаю. Я теперь разведенная, и пособия от тебя не получаю.

— Тебе нужны деньги? Я дам. Говори сколько. Сейчас переведу!

— Мне твои подачки не нужны!

Замахнулся и влепил кулак в стену возле ее лица.

— Ты с ним спишь? Да или нет? Отвечай! Да, бл*дь, или нет?

— Не твое дело!

Какого хрена она сейчас такая красивая? Какого бл*дского хера блестят так глаза, и губы такие, и кожа матовая, нежная, и волосы с ума сводят. Так и пахнут яблоком.

Много лет назад я ее возле этого туалета… и сам поплыл, член, как каменный стоит, штаны оттопыривает.

— Уходи отсюда, я сказал! Быстро!

— Ты мне не указ. Я работаю и работу свою закончу.

— Как работаешь? В постели этого урода?

— В отличие от тебя, мне необязательно трахать все, что движется!

Сучка! Ударила… и я схватил ее за горло, толкнул назад.

— Ты трахаешь все, что моложе тебя, да? Трахаешь мальчиков на работе! Влюбляешься направо и налево. Какое у тебя… сердце-проститутка. Сколько любовей туда вмещается? А жирного как всунешь? По частям? Или растянется? А может, ты используешь смазку, а, Оксана?

— Замолчи! — шипит мне в лицо. — Когда-нибудь ты пожалеешь обо всем, что говоришь мне!

— Это угроза?

— Нет… это правда.

— Какая правда? Какой правды я еще не знаю? Что может быть отвратительней того, что я вижу сейчас?

Впилась в мою руку сжимающую ее горло.

— Ты знаешь только то, что видишь. Вот и знай себе дальше! Тебя ведь твой вариант всецело устраивает!

— Мой вариант? А есть другой?

Как же она близко и как же она пахнет чем-то запретно сладостным, чем-то невыносимо запредельно дурманящим. Я ведусь, я плыву, меня просто расплющивает рядом с ней, и мою волю крошит, как пенопласт.

— Ты…ты его, правда, любила, Оксана?

Не знаю, зачем спросил, а сам наклонился и нюхаю ее лицо, ее кожу, ее волосы у виска. И стонать хочется от удовольствия.

— Кого?

— Того…покойника своего…любила?

В глаза ей смотрю, в омуты эти зеленые, в мои персональные озера смерти, в которых тонет все: самоуважение, гордость, ненависть, презрение. Я вижу, как сам полыхаю на дне ее глаз.

— Любила.

Выдохнула и очарование пропало. Исчезло вместе с ядовитыми словами.

— Могла бы солгать.

— Зачем? Ты же так хотел услышать правду!

Оттолкнула меня и дёрнула ручку двери, а я ее животом в нее вдавил.

— Какая же ты тварь! Тебя дети ждали… я ждал. А ты, бл*, работала. С этим ублюдком. За деньги.

— Отпусти меня!

— Отпущу. Сейчас. Две минуты! Послушаешь меня, и отпущу!

— Отпусти, Руслан!

— Ты дослушай!

— Просто отпусти! Умоляююю, отпусти меня! — прозвучало так отчаянно, так с надрывом, что я разжал руки. — Не прикасайся! Не трогай!

— Значит, настолько уже опротивел?

— Да…настолько.

— Ну и иди к нему. К своему жиробасу. Иди, поищи лупой его стручок и хорошо ему отсоси.

Повернулась и изо всех сил ударила меня по лицу, а я руку перехватил и вбил ее в стену. Дрянь. Мне хотелось ее придушить прямо здесь и сейчас. Свернуть ей шею. В этот момент она не была моей женой, матерью моих детей. Она была красной тряпкой для обезумевшего голодного быка. И маячила передо мной, дразнила, разъяряла, бесила так, что я мог взодраться на стены.

— Тваарь! — схватил за руки и к рукомойнику, лицом в зеркало, над раковиной нагнул, заставляя извиваться, чтобы вырваться, хватая за трусы, стягивая их вниз, несмотря на сопротивление.

— Не смей!

— Я тоже заплачУ. Не дергайся. А то нас застукают… ты же не хочешь, чтоб твой боров узнал, кто ты мне, да? Вот и заткнись!

— Не трогай. Я тебя не хочу! Слышишь? Не. Хочу. Тебя!

— Насрать! Просто заткнись! Я хочу!

И она замолчала, пока я задирал ее проклятое красное платье, поднимал ее ногу под колено, упираясь на раковину, расстегивал ширинку и доставал окаменевший от похоти член. Провел пальцами по ее промежности, а там мокро, и злобно зарычал в ухо:

— Не хочешь, да? А течешь тогда от чего?

Молчит, ладони скользят по зеркалу, оставляя следы от пальцев, а я пристраиваюсь сзади, поднимая рубашку и заполняя ее одним сильным толчком так глубоко, чтоб дернулась всем телом, за волосы к себе поднял, перехватывая за шею, видя наше отражение. И там, внутри ее тела так хорошо, так дьявольски хорошо, что мне кажется, я готов кончить прямо сейчас. Ее лицо с закрытыми глазами и свое осатаневшее от похоти, злости, ревности, отчаяния. И ненавижу ее, себя. За то, что не устоял, за то, что готов ее вот так, без согласия в туалете… Да где угодно. Чтоб на мгновения опять своей почувствовать.

С глухими стонами вбиваюсь в нее, закатив глаза, зарываясь лицом в волосы на затылке, прислоняясь грудью к ее спине, не выдерживая, целуя эти завитки волос, этот затылок с ямкой посередине, маленькие кольца волос. Руки скользят по ее животу к груди, обхватывая жадными ладонями. Как же я соскучился по ней, по ее телу, запаху… по всей ней рядом с собой. По ней… когда она моя.

Едва я ослабил хватку, как она резко оперлась на зеркало и силой оттолкнулась, сбрасывая меня с себя, и, повернувшись ко мне, впилась ногтями в мою шею, оставляя рваные полосы. Заставляя отрезветь от боли и неожиданности.

— Никогда не смей ко мне прикасаться! Слышишь? Не смей со мной вот так! Не смей!

По щекам слезы катятся, и я чувствую, как мои наливаются такими же слезами. Сука… раздавила меня, проехалась по мне поездом. Я же весь разломанный, я… труп.

Умыла лицо и выскочила из туалета, оставив меня стоять со спущенными штанами возле раковины. Член упал, и по шее катились струйки крови. Смыл их, промокнул туалетной бумагой, оделся, заправил рубашку. Во рту остался привкус ее кожи и жуткой горечи.

Выдохнул, пригладил волосы и вышел из туалета.

Не знаю, какого хрена происходит и почему она здесь, но я узнаю. Я не люблю чего-то не понимать. Ненавижу чувствовать себя идиотом.

Какую игру ты затеяла, Оксана? Какого черта творишь?

Я не мог поверить, что она легла к Зарецкому ради денег. Это было бы слишком. Я бы пустил себе пулю в голову, если бы оказался прав.

Вернулся в зал, полный гостей, нашел взглядом Снежану и выдернул ее из компании, оттащил на веранду.

— Слушай меня, жена. Завтра я хочу быть приглашенным в офис твоего брата и обговаривать с ним условия нашего сотрудничества. Если этого не произойдет…

— Что ты сделаешь, мальчик? Побьешь меня? Придушишь?

Ее пальцы ухватили меня за член. Я сбросил ее руку.

— Нет. Я с тобой разведусь!

— Какие мы грозные. — и вдруг схватила меня за подбородок, повернула лицо, всматриваясь в шею.

— Это кто тебя так?

— Какая разница? Подрался!

— С бабой с длинными ногтями?

— Кошка поцарапала.

Снежана перестала улыбаться и сжала губы в одну линию.

— Мы договаривались, что ты трахаешь только меня. Что не будет левых шалав. А вместо этого ты подцепил какую-то девку у меня под носом? Еще раз так сделаешь, и мы, правда, разведемся, и забудь про свои сраные бумажки.

ГЛАВА 21

Выстрелом в упор на вылет хлопнет дверь,

Я убит, но я жив от чего-то.

От твоей любви свободен я теперь,

Но что делать мне с этой свободой?

Сяду на краю и Луне спою.

Как змея в сердце прокралась?

Пепел и зола догорят дотла.

Ну а то, что со мной навсегда

Осталась…

Кровь, боль, слезы…

Кровь, боль, слезы и любовь —

Это все то, что было и будет!

Кровь, боль, слезы и любовь

В нас живут, потому что мы люди.

Кровь, боль, слезы, любовь…

Телефонный шнур я, как зудящий нерв

Из розетки легко вырву с корнем.

Из колоды карт достану даму треф,

Обменю, запрещу и не вспомню.

Оборву струну или тишину,

Пусть печаль будет не долгой.

Что захочешь, сам я тебе отдам.

Ну а то, что со мной навсегда

Осколки…

Кровь, боль, слезы…

Кровь, боль, слезы и любовь —

Это все то, что было и будет!

Кровь, боль, слезы и любовь

В нас живут, потому что мы люди.

Кровь, боль, слезы, любовь…

Григорий Лепс

— Ты считаешь, что мне интересен твой бизнес, мальчик? — Зарецкий налил себе еще пива и жирными руками отправил в рот кусок селедки. — Зачем он мне? Если я теперь владею твоей компанией по перевозкам. Опоздал. Раньше надо было. Лох ты, Царев. Вот отец твой был мужиком с железными яйцами, а ты лох.

И заржал. Громко от души. Захлебываясь и давясь едой, закашлялся.

— Твоя женушка все мне слила. Скажи, ты ее не пристрелил? Я б прикопал где-нибудь под кустиком. Ты себе нарочно идиоток подбираешь, или у тебя карма такая?

Я сжимал ладонью кружку с пивом и смотрел на него исподлобья. Постепенно я понимал, что он действительно совершенно не знает, что его Оксана дизайнер и моя Оксана — один и тот же человек. Одного только не пойму, зачем это было нужно ей. Она прекрасный специалист, она профи в своем деле. У нее куча клиентов, у нее имя и связи в своей сфере. Она никогда бы не осталась без работы. Тогда почему Зарецкий? Почему этот ублюдок? Узнала, что я с его сестрой, и пытается насолить мне? Но в таком случае зачем скрывать, что она моя бывшая жена?

— Что ж ты сестру так обижаешь, Анатолий? Нет, не пристрелил. Выгнал на хер. Тебе интересно обсуждать мою жену или наше общее дело?

— У нас с тобой, Царев, нет общих дел. Все твои дела теперь стали моими. Так что ты можешь трахать мою сестру и радоваться жизни. Но как только ты ей надоешь, я от тебя избавлюсь. Быстро и очень больно.

Терпи, Бешеный. Закуси язык и терпи. Сейчас не время вырвать ему кадык. Совсем не время. Ты сделаешь это позже.

— Ты забыл о еще одной линии. Дальневосточной. Она ведь тоже моя.

Он застыл с селедкой в одной руке и пивом в другой. Явно пораженный.

— Врешь! — зашипел так, что кусочки пищи вылетели изо рта. — Не твоя. Я знаю, чья она, и тебе меня не провести.

— Неужели? Думаешь, только ты умеешь удивлять? Генерал? Ну как? Что скажешь?

Его толстое лицо стало овальным, и второй подбородок подпрыгнул от неожиданности.

— Как? Как, бл*дь, ты это сделал? Я предлагал миллиарды!

— Ну! То ты, а это я. Надо уметь заинтересовать. Я, знаешь ли, талантливый, — подцепил кусок селедки с его тарелки, но не отправил в рот, а кинул его коту, который вертелся под ногами и жалобно мяукал, — не важно как. Важно, что теперь это мое. И мы-таки могли бы работать вместе. Хотя… я смотрю на тебя и думаю — а на хрен мне нужен ты? Твою сестру я трахаю, денег у меня до хера, линия моя. Можно с Воронами, например, состыковаться.

При упоминании Воронов лицо Зарецкого покрылось пятнами. Я встал из-за стола, но Зарецкий стукнул кулаком, и кружки подпрыгнули на месте.

— Подожди! Куда собрался?! Че ты такой нервный, Бешеный? Давай, не мельтеши. Садись обратно. Ну погорячился я. Повыпендривался. Ты, знаешь, тоже вывести умеешь. А мы теперь родственники. Давай обдумаем совместный бизнес, так уж и быть.

Попался, сука, конечно, попался. Ты не мог не клюнуть. Я этот план месяцами продумывал.

— Я хочу, чтобы обе линии слились в одну и стали одной компанией, которая принадлежала бы нам с тобой вместе. Твои связи, твой товар — мои линии. Все наше. Весь мир, как на ладони. Че хотим, то и возим.

— Хитрый сукин сын. Я думал, ты захочешь проценты?

— Зачем? Я ведь тебе тоже не предлагаю проценты. Я предлагаю нашу общую долю. Ты вносишь меня в совладельцы, а я тебя. Все в шоколаде.

— Я подумаю над этим. Сукин сын… Как ты получил линию? Как?

— Так, как ты бы не смог.

— Трахнул кого-то? — и снова заржал.

* * *

Вышел из дома и силой дернул воротник, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Я блефовал. Не было у меня никакой дальневосточной линии. И мне нужно было, чтоб мне помогли блефовать дальше. Спина нужна. Прикрытие. Я сел в машину и погнал к Графу. Пора ему вливаться в процесс, один я не справлюсь.

— Мне нужна подделка. Настолько четкая, настолько юридически красиво оформленная, чтоб он не подкопался.

Андрей молча курил и смотрел на меня, раздумывая.

— Мы пару раз провернули такую фишку с Ахмедом. Попробуем провернуть и с этим боровом. Но может не прокатить. Когда нужна бумага?

— Думаю, завтра он созреет для разговора. Захочет побыстрее обтяпать дело.

— До завтра документы будут у тебя. Уверен, что он не позвонит самому владельцу, уточнить детали?

— Не уверен, но у меня нет другого выбора.

— Они враги. Не думаю, что будут общаться.

— Хорошо. Жду от тебя курьера с бумагами.

Встал из-за стола, но Андрей удержал меня.

— Оксана была здесь.

— Когда?

Неожиданно. Зачем Оксане приезжать к Воронову. Они едва общались.

— Спрашивала меня о бумагах, и насколько важно их вернуть обратно. Много всего спрашивала.

— Когда это было?

— Не помню точно, до твоей свадьбы с этой… сучкой. Я сказал ей, кому в лапы попали документы, и чем это чревато для всех нас. Она хотела знать. Я не мог промолчать. Ни хрена не могу понять — вы что-то затеяли? Оба? Или по одиночке? Я занят этим мудаком Ахмедом.

— Сказал ей?

Мне сейчас было не до чеченской братвы. Я весь на нервах, натянут, как струна, и у меня отвратительное ощущение, что я ни черта не понимаю, совершенно.

— Да, сказал. А что? Почему ты так разнервничался, или это был секрет?

Я вскочил с кресла.

— Нет. Не секрет. Черт! Твою ж мать!

* * *

Черт! Какого хера происходит? Чего я не знаю? Вернулся к дому Зарецкого. Сидел в машине, ждал пока выйдет Оксана. Если бы она не вышла, я бы ворвался туда и убил гребаного генерала. Но она вышла ближе к полуночи, села в такси. Набрал своего человека.

— Подхвати машину серого цвета, номер ****, на перекрестке между Свердлова и Пушкинской. И веди до победного. Глаз с Оксаны не спускай. Давай. Меня держи в курсе: куда поехала и к кому. Рядом будь постоянно. Адрес мне потом скинешь. И… это, чтоб она тебя не заметила.

Сам к ней домой. Пока ее нет, посмотрю, что я мог упустить. У меня был ключ. Когда покупал квартиру, подло оставил себе один экземпляр. Не мог не оставить. Я привык знать, где она, что с ней, быть частью ее жизни. И эта гребаная привычка осталась внутри меня.

Включил свет, прошел по квартире… ощущая, как меня всего охватывает холодом, сковывает льдом. Такое впечатление, что она здесь не жила. Постель застелена и застелена давно. Она там не спала, а если и спала, то очень давно. На полу около десяти чашек из-под кофе и ее шаль. Она любила в нее укутываться и садиться в кресло. Наклонился и поднял ее, поднес к лицу, втянул запах духов, тела, волос. Бл***дь, как же я скучаю. Как же мне без нее херово.

Ощущение будто без кожи остался, и меня передергивает от самого ничтожного прикосновения воспоминаний к истерзанной плоти.

Сел там же на полу, возле пустых чашек, закурил, облокачиваясь о стену. Что ж ты не спала по ночам, Оксана? Разве ты не получила то, чего хотела? Разве ты не ушла от мужчины, которого больше не любишь? Разве я не отпустил тебя, как ты меня просила? Или страдала по нему? Оплакивала своего мертвеца?

Взгляд упал на стол, и я вздрогнул. Так бывает, когда увиденная картинка не вписывается в восприятие, выбивается из него, вырывается какой-то выпирающей, вульгарной откровенностью. Как выставленное на показ голое тело. А здесь выставленная напоказ душа. Не моя. Ее душа. Фотографии. Несколько…. Нет, в них нет ничего удивительного. Это фото наших детей. По отдельности, вместе. С Оксаной, с нами…. у меня в кабинете такие же. Я помнил тот день, когда мы отпечатали их и забрали домой. Точнее, то утро. Выходной. Ее мама с детьми уехала в торговый центр. И мы впервые одни дома…

«— Я забираю эту фотку.

— Да сейчас! Я забираю!

Схватил Оксану за руку, пытаясь отнять снимок, но она вывернулась и побежала по дому, заскочила в комнату, потом в другую, и я не могу поймать чертовку, хватаю за свою рубашку, которая болтается на ее голом теле, но она уворачивается и убегает. Ее волосы струятся по спине легким облаком. Мелькают пятки, рубашка прилипает к голым ягодицам, и подпрыгивает грудь.

— Не отдам, не отдам.

Забралась на стол и дразнит меня, крутит фото у меня перед носом, а мне снизу видно все… И крышу сносит мгновенно. Психанул, схватил за ноги, опрокинул на столешницу, когда вошел в ее тело, зажимая руку, выхватил снимок — а там я. Один. В белой рубашке, смотрю в камеру и смеюсь. Она фотографировала, когда я одевался. Волосы все еще взъерошены ее руками.

— Я все равно заберу себе… Буду смотреть на тебя и сходить с ума. Смотреть… на моего мужчину.

— Забирай!

— Как же безумно я люблю тебя, Руслан»

И вот он этот снимок лежит у нее на столе. Измятый, без рамки, потертый по углам, весь в каких-то водяных разводах. И это диссонанс. Это, мать ее, такой диссонанс, что мне кажется, я сейчас взвою.

На кой хер ей мое фото, если она другого любила?… Зачем ей мое гребаное фото? Зачем?!

Подошел к ее шкафам, распахнул дверцы. Пусто. Она даже вещи не выложила. Схватил сумку и вытряхнул ее содержимое. Не знаю, что искал. Наверное, хотя бы одну фотку ее обожаемого любовника. Хотя бы одну! Должна же быть. Те, где она с ним. Те, которые меня отравили. Из-за которых я рвал того ублюдка на куски и рвал бы снова. Грыз зубами, отрывая по куску его плоти. За то, что она к ней прикасалась. За то, что смотрела на него.

Нет. Ни одной. Может, под подушкой? Женщины сентиментальны. Отшвырнул покрывало, подушки и медленно опустился на колени, не веря своим глазам. Да, у нее под подушкой была фотография… Наша. Где мы с ней вдвоем. На мотоцикле. Нас сфоткал какой-то чокнутый фрик на автостраде. Мы тогда ехали куда глаза глядят. Просто гнали мот и орали дурацкие песни. Она раскрывала руки, как крылья, сзади меня, зажимая мои бедра своими коленями, и кричала:

— Мы летим, мы теперь птицы. Свободныеееее птицы, Руслаааааааан.

Подошел обратно к столу и открыл ноутбук. Где-то здесь эти самые проклятые фотографии, где-то здесь у нее на компьютере. Я их нашел сразу. В единственной папке на рабочем столе. Закурил, прежде чем посмотреть хотя бы на одну. Потом листал и снова листал. Скрипел зубами, сдавливал кулаки. Хотел закрыть, но вместо этого фото увеличилось как назло во много раз. Я хотел закрыть и не смог. Взгляд замер на ее руке. Она лежала на плече ублюдка. Точнее, висела. Расслабленная, с полусогнутыми пальцами. Перевел взгляд на вторую руку — также безвольно висит. Нет страсти, нет сжимания, скольжения. Лихорадочно передвинул кадр на лицо. Глаза закрыты.

— Бл*******дь! Она спит! Она, твою, гребаную дивизию, она спит!

И еще одно фото, и еще. Здесь разные ракурсы, их много. Намного больше, чем она прислала мне.

Затягиваясь сигаретой, обернулся и посмотрел на вывороченную сумку, на ее вещи, сброшенные в кучу, и на бумагу, свернутую вчетверо и валяющуюся рядом с ними. Наклонился, поднял. Тряхнул, раскрывая.

«Я все равно сожгу это письмо, как и все те, что писала до него. Зачем пишу их — не знаю… Наверное, я привыкла обо всем говорить только с тобой. Каждый день, как на дне черной ямы, как в могиле. Хочу дышать, а у меня в горле, в глазах, в ушах сырая земля. И все мысли только о тебе. Я больше не слушаю музыку, я не могу вдыхать сигаретный дым… я не могу спать. Без тебя. И это больнее, чем тогда, когда я думала, что ты мертв. Теперь ты мертв только для меня.

Но ведь я сама виновата… Да, так бы ты сказал и говорил мне уже не раз. Конечно, я виновата, Руслан. Виновата в том, что так безумно люблю тебя. Виновата в том, что не нашла иного способа спасти наших детей и тебя. Мне было легче раздробить себя, перемолоть в мясорубке, чем позволить кому-то отнять у меня самое дорогое — тебя и детей. Лучше вдали от вас, но знать, что вы живы. Нет, у меня не было другого выбора. Я его не видела. Ты бы не дал мне все сделать самой, и они бы тебя убили. Я так хотела научиться ненавидеть за то, что ты не понял, не почувствовал, не увидел… но это правильно. Так и надо. Чем ты дальше от меня, тем лучше.

Но как же это больно любить тебя и играть каждый день иное, пытаться убедить тебя и видеть, как у меня получается. Видеть в твоих глазах отчаяние, сменяющееся ненавистью ко мне… А я умираю вдали от тебя. Медленно сгораю, превращаюсь в пепел. Как же это больно — отрывать от себя свою душу и отпускать… смотреть, как она ушла вместе с тобой. Как ты топчешь ее, как вытираешь об нее ноги… когда там с другой забываешь обо мне. Но это конец, Руслан. Это наш финал… где обратного пути нет. И пусть простить меня невозможно, но ты знай — я любила только тебя и никогда… ни в одной своей мысли не предала нас. Прости меня, за все. Прощай. Надеюсь, ты все же будешь счастлив… я всегда знала, что наша любовь обречена. Такие, как мы, слишком мимолетны».

Внутри творится какой-то раздрай. Я впервые, как слепой пес, тыкаюсь из угла в угол и не пойму куда идти. Даже нюх отказал. Как поворот не туда. И я свернул в какую-то безнадежную дыру, в беспросвет самый настоящий. Провел пальцами по фотографии и рухнул на постель, лицом вниз, в матрас. Какое-то время так и лежал. Потом вскочил и схватил свой сотовый. Набрал Прохора, который «вел» Оксану. А там длинные гудки и ни ответа, ни привета. Неприятное ощущение, и сводит скулы, деревенеют ноги и руки. Мне это не нравится.

Ключи от машины со стола прихватил, к двери бросился, вернулся сцапал наше фото с ее кровати, сунул в карман и через одну ступеньку по лестнице вниз, сломя голову, на ходу нащупывая ствол в кобуре сзади.

Со всей дури давлю на газ и набираю Леху.

— Что там с Прохором? Пробей, где его тачка? Он мне не отвечает! Смотри сейчас, пока я на телефоне.

— Стоит уже больше часа в каком-то захолустье. Не уезжал, с тех пор как приехал.

— Адрес скинь.

— Две секунды у тебя на сотовом.

— Давай.

Приехал в какой-то ужасный район, злачное место, рассадник наркоманов. На каждом шагу барыги и кайфушники. Ширяются прямо на улице. Что она здесь забыла? Зачем приезжала в этот гадюшник? К кому? Что ты скрывала от меня, Оксана? Какого черта оговорила себя? Найду тебя и душу на хрен вытрясу! Убью тебя лично! Сверну твою тонкую шею!

Остановил машину, издалека вижу неприметный старый внедорожник Прошки. Снова его набрал — тишина. Уснул, что ли? Иду к его машине, вижу, что за рулем сидит. Точно уснул. Говорил ему, чтоб отпуск взял. После рождения мелкого на ходу вырубается. Я к передней двери крадучись подошел, распахнул резко, и Прохор мне в ноги вывалился, по сиденью кровь растеклась, на асфальт капает. Я палец к шее чуть ниже уха прижал. Выматерился, глаза мертвого Прохора прикрыл и ствол тут же вытащил, щелкнул затвором и к дому. Внутри все холодеет. Паника охватывает постепенно. Вначале клещами за затылок, потом сильными уколами между лопаток вдоль позвоночника. В подъезд вонючий зашел и по лестнице поднимаюсь, оглядываясь на каждую дверь, прислушиваясь. Мне страшно, я весь потный от напряжения и ужаса, что могу увидеть то, с чем никогда не смирюсь, то, что убьет меня самого на месте.

На самом последнем этаже одна из дверей распахнута настежь. Бросился туда.

— Оксана! Ты здесь? Оксанааааа!

Мебель разворочена, все на полу валяется. Как будто кто-то сильно сопротивлялся. Бойня здесь была страшная, лампочка все еще раскачивается в коридоре и поскрипывает. Я в комнату сунулся с пистолетом в вытянутых руках — никого. На кухню бросился. Пот течет по глазам, в рот.

— Оксана! — резкий выпад из-за двери, а на полу мужик какой-то лежит лицом вниз. Наклонился к нему и рывком к себе развернул.

— Твою ж мать! — назад дернулся.

На меня смотрели глаза того, кого я лично закапывал в могиле несколько лет назад живьем.

— З..до-ро-во…Б-бе-ше-ны-й…

ЭПИЛОГ

Не сломана, но без тебя жила.

Не сломана, я всё тебе дала.

Откуда же порезы на губах?

Откуда мы в тысяче шагах?

Я не твоя война, я же тебе нужна.

Верила.

Я не твоя война, я без тебя одна;

Проверила, верила.

Мерцание. Между наших губ признание.

Лучше без разлук!

Касается моя любовь тебя

И мается, но знает, что твоя.

Я не твоя война, я же тебе нужна.

Верила.

Я не твоя война, я без тебя одна;

Проверила. Я не твоя война.

Я не твоя война, я же тебе нужна.

Верила.

Я не твоя война, я без тебя одна;

Проверила.

Я не твоя война, я же тебе нужна.

Верила.

Я не твоя война, я без тебя одна;

Проверила. Я не твоя война.

Наргиз Закирова

В особняк Зарецкого меня везла его личная служебная машина с молчаливым седоволосым водителем за рулем. Широкие затемненные очки скрывали половину его лица, и он напоминал мне героя франшизы «Люди в черном». С одним исключением — желания смеяться у меня не возникало. Даже наоборот. Мне было страшно. Очень и очень страшно. Ведь Серый был прав. Я не умею играть в эти игры. Я вообще не умею играть и никогда не играла. Но жизнь очень злой и беспощадный учитель. Она заставляет проходить самые невозможные тесты на выживание и ее не волнует готов ты к ним или нет. Либо прошел, либо тебя больше нет. Но у меня нет права на второй вариант. И…Новичкам ведь везет. Должно повезти.

Мне помогал Серый. Насколько вообще мог помочь в его состоянии. Я вспомнила, как встретила его. Случайно. Настолько случайно насколько вообще может быть случайной судьба. У меня заглохла машина неподалеку от метро, и я ждала на трассе, на обочине, когда за мной приедет водитель Руслана. Он должен был отдать мне свою машину, а сам дождаться эвакуатора и отправить мою на ремонт. Мое внимание привлек нищий с протянутой рукой посередине трассы, на светофоре. Он сильно хромал, волочил за собой ногу, его лицо было закутано рваным шарфом, а протянутая к окнам рука дрожала так сильно, что казалось она вот-вот оторвется. Я поискала мелочь в кошельке, собрала по карманам все что было, добавила завалявшихся несколько сотен. У меня, как всегда, не было с собой наличности. Только карточки, чеки. Бомж в шарфе подошел к одной из машин и постучал в окно. Дверь вдруг резко распахнулась так, что ударила несчастного и его вышвырнуло на встречную полосу. Водитель покрыл бомжа отборным матом. Машин пока не было, а нищий не мог подняться. Вот-вот сменится свет светофора и весь поток понесется на лежащего на асфальте мужчину. Я выскочила из своего авто и побежала к нему, когда помогала встать шарф соскочил с его лиц и я наверное закричала, а его глаза широко распахнулись он в ужасе попятился назад, но я схватила его за руку и дернула в свою сторону. Первая машина просвистела в нескольких сантиметрах от нас.

— Серый! Ты?! Нооо но как? Кааак! Ты же…Руслан говорил мне что ты погиб…О, Боже!

— Отпусти… — хрипел он, — отпусти, я жить хочу, отпустиии. Это он меня. Он. Отпусти. Я не виноват. Я ничего больше никому не сделал.

Кажется, он был не в себе и вблизи его лицо казалось черепом обтянутым тонкой кожей. Заросший, с ранами от побоев на лбу и на скулах Серый вызывал щемящую, запредельную жалость. От того сильного, безбашенного, веселого парня не осталось ничего кроме глаз, которые я сразу узнала.

Мне удалось уговорить его сесть в такси и поехать со мной в больницу. К маминой знакомой. Пожилому наркологу Валентине Степановне Черенковой. Когда-то я давала ее координаты своему бывшему мужу, мама рассказывала, что он таки обратился за помощью и, судя по результатам, она смогла ему помочь. Но Серого тут же госпитализировали, он был в ужасном состоянии. С многочисленными переломами, с неправильно сросшимися ребрами и гангреной на израненной ноге. Ногу удалось спасти, удалось даже привести его самого в человеческий вид. Именно тогда Серый мне рассказал, как Руслан казнил его и закопал живьем. Полуживого Серого отрыла свора бродячих собак. Они искусали его и выдрали кусок мяса с ноги и с руки. На руке повредилось сухожилие, и она перестала сгибаться и разгибаться в кисти, а пальцы застыли в скрюченном виде. Рана на ноге долго не заживала, а потом загноилась. Но Серый боялся идти в больницу, чтоб его не нашел Руслан, да и денег у него не было. Покаялся мне во всем, что совершил и молил меня простить и никогда не рассказывать мужу, что он жив.

Нет, я им не занималась. Я просто перечисляла деньги Валентине в память о том, что когда-то он все же был верен Руслану и а еще, наверное, из бабьей жалости на которую не способны мужчины. Жизнь и так его наказала сполна.

Адрес Серого мне дала Степановна. Хвалила его, рассказывала, как он работает в церкви за кусок хлеба, а в больнице одной рукой починил все тумбочки. Хороший парень. Оступился и упал на дно. Да, подняться уже вряд ли сможет, но он ползает и не сдается. Делает доброе дело. Раскаяние, искренне и глубокое на него мало кто способен. Но именно оно творит чудеса и самые добрые поступки совершаются именно из раскаяния.

И сейчас я сидела напротив Серого, который чертил для меня схемы на тетрадном листе, зажав пальцами левой руки простой карандаш. Вблизи он уже напоминал себя прежнего и отличался от того жалкого существа, которым я тогда его нашла.

— Я не особо хорошо помню особняк Зарецкого. Я приезжал туда всего несколько раз. А вот на даче, которую он сейчас реставрирует мы с Ларисой часто бывали. Ремонтом занимался ее отец, он был правой рукой Зарецкого и ключи были у него. Лариса их стащила, и мы там…ну сама понимаешь. Кололись мы там и кайфовали. Никто б не нашел. Так как не посмели бы сунуться на генеральскую дачу.

— Я думала он строит новый особняк. Слышала, как об этом говорили.

— Нет. Не строит. Дача старинная, принадлежала одному помещику то ли графу, то ли князю. Зарецкий ее выкупил, и реставрация затянулась на долгие годы. Сейчас он ищет нового дизайнера. Вроде как думает перебраться туда жить. Модно нынче за городом.

— Как хорошо ты осведомлён.

— Осведомлён. Газеты читаю.

Потом вдруг уронил карандаш и пристально на меня посмотрел.

— Ты не представляешь куда ты лезешь. Не представляешь насколько омерзителен этот человек и на какие низости способен.

— А ты представляешь?

— Представляю. Я видел…видел такое…иногда мне кажется, что это героиновый бред. Но чем больше времени проходит, тем больше я понимаю, что это реальность. И я мог помешать… я мог это остановить и не стал. Я трусливо молчал и молчу до сих пор.

Он закрыл лицо обеими руками. Пальцы правой застыли в одном положении и не сгибались, как и кисть. Но меня сейчас не сжигала жалось…скорее интерес и ощущение, что вот оно…то, что говорил Андрей. Я где-то совсем рядом.

— Что ты видел? О чем молчишь?

— Не спрашивай…

— Расскажи, тебе станет легче.

— Не станет. Меня даже исповедь не спасла.

— Я не священник конечно, но иногда людям нужно как можно больше говорить о том, что их сжирает.

— Чем больше я об этом говорю тем сильнее чувствую себя ничтожеством и мне хочется умереть…а это грех!

Закричал и вскочил с табурета, отошел к окну, прислонился к стеклу лицом. Сзади он выглядел сгорбленным стариком.

— У Зарецкого была одна слабость…маленькие несовершеннолетние мальчики. Из военной школы-интерната над которой он взял шефство. Мы тогда были с Лариской под кайфом. Я отошел первым от кайфа первым и мне жрать захотелось. Начал пробираться на кухню. Услышал детский плач и мужской голос. Он привозил их на дачу и…и насиловал их. Мальчиков с интерната. Держал там по несколько дней…заставлял делать всякие мерзости, потом угощал сладостями и их увозили. Одного…того, с которым я увидел …увидел эту тварь, увезли мертвым. Монстр замучал несчастного ребенка… а я промолчал. Я струсил. Знал, что он везде меня достанет. Наркота помогала забывать все, что видел…но теперь. Теперь голос этого ребёнка сводит меня с ума. Понимаешь?

Обернулся и я увидела, как по его лицу текут слезы.

— Я еще большее чудовище. Равнодушие страшнее любого стихийного бедствия и геноцида. Благодаря ему совершаются самые жуткие преступления.

Я слушала его тяжело дыша…С трудом произнесла слова утешения, пытаясь подавить ощущение гадливости и омерзения. Но в то же время понимая, что это самая ценная информация из всех что мне повезло бы узнать. Вряд ли я сама бы нарыла нечто подобное. И это чудо. Это самая настоящая удача.

— Ты…ты можешь загладить свою вину. Помоги мне проникнуть туда, сведи с нужными людьми и, если я найду компромат Зарецкий больше никогда и никого не обидит.

И он мне помог. Даже больше, чем я от него ожидала и могла надеяться. Через несколько дней у меня в руках были новые документы, и я получила приглашение на собеседование от помощника самого Зарецкого.

— Зарецкий падок и на женщин. Их он тоже туда привозил…по выходным. Он всеяден этот дьявол. Понравишься ему и считай это место у тебя в кармане.

А потом он показывал мне на бумаге все закоулки схему дачи. Где находится сейф, куда ведет лестница с черного хода. Запасные выходы и лазейки в подвале. Сказал о том, что у генерала всегда с собой оружие и как минимум один нож. Пребывание в свое время в горячих точка сказалось и на его психике. Он спит со стволом под кроватью.

— Пристрелит тебя так быстро, что ты и пикнуть не успеешь. Среди любовниц этого упыря столько самоубийц, сколько не было жертв у Синей Бороды. Даже его жена повесилась. Подозреваю, что суицидами там и не пахло на самом деле.

— А почему тогда мальчики?

— Не знаю. Я сам много раз задавал себе этот вопрос и не находил на него ответа.

— Спасибо за помощь, Серый…не ожидала, что ты сможешь мне настолько помочь.

Но он вдруг схватил меня за руку.

— Никому не рассказывай и иди туда сама. Если приведешь кого-то, если с тобой в деле будет кто-то еще он почует. Унюхает. Его служба безопасности одна из самых лучших. Заподозрит, что ты не та, за кого себя выдаешь, начнет копать и все. Твоя смерть будет страшной и болезненной.

И обрубил мне этим надежду, что Андрей сможет прикрыть если вдруг потребуется. Значит нельзя рассказывать…нельзя рассчитывать на помощь. Я должна действовать в одиночку.

— Я поняла. Спасибо тебе.

— Придави эту мразь…

— Я постараюсь.

— Говори, тварь, кто тебя подослал?

Звонкая пощечина, и я закусила губу, закатывая глаза. Только держаться и ничего не разболтать. Только молчать. Иначе все будет напрасно.

— Никто не подослал. Я дизайнер. Работаю, и все.

— Врешь, тварь!

Несмотря на то, что мне завязали глаза, я знала, что Зарецкий смотрел, как один из его людей бьет меня. Он молчал и вопросов не задавал. Но я слышала его дыхание, тяжелое со свистом. Его невозможно не узнать.

Я не знала, где прокололась, и в какой момент все пошло не так, но это случилось.

— Говори, кто ты такая! Зачем ты здесь, и кто тебя подослал?

— Вы знаете, кто я такая!

Еще одна пощечина и еще, в голове звенит, и мне страшно, что они меня узнают, а если узнают, то и Руслан будет в опасности, и снова дети под угрозой. Как же так? Почему?

— Я тебе, сука, ногти повыдираю и волосы вырву, если не заговоришь. Голодом тебя морить буду мразь такую. Просидишь в этом подвале, пока крысы не сожрут твои кости.

Схватил за челку и сильно дернул голову назад.

— А может, оттрахать тебя? Всем коллективом. Дружно. Говори, кто ты такая?!

— Никто. Я дизайнер. Анатолий Владимирович сам меня нанял! Не я к нему пришла!

— Тебя порекомендовали!

— Пока что не давать пить и есть. Сфотографируй ее. И давай ищи, кто она на самом деле такая.

Голос Зарецкого заставил вскинуть голову, насторожиться, напрячься всем телом.

— Эта сука все диски на флэшку слила и отдала кому-то. Пусть говорит кому! Не заговорит, кишки ей наживую вытяни. На тех дисках такое… Не только головы полетят. Апокалипсис начнется. Так что пусть говорит.

— Ты не знаешь, кто взял. Может, и не она. Я сам ее выбирал. Да, рекомендации были, но я мог и другую взять.

Зарецкий явно колебался, и я надеялась, что так и будет… он засомневается, и все прекратится.

— Больше некому. Как только она появилась, диски пропали. Ты вообще понимаешь, чем эта пропажа грозит тебе и мне, да и вообще многим… тебя за эти диски… Бл*дь, Толик.

— Сначала узнай, потом кишки ей выпустишь. Тот, кто взял, уже бы требования свои выставил.

— Еще не вечер. Выставит.

— Пока что полегче, а потом посмотрим. Людям своим скажи, пусть ищут — кто она такая, а найдут — тогда и решим, что с ней делать.

Он ушел, а я зажмурилась. Значит Серый им ничего не сказал, значит не вернул флэшку, или они его сразу убили. Внутри защемило болью. Жалко его стало. Не предал. Мог, даже должен был, но не сделал этого. Куда только флэшку спрятал? Но теперь я этого не узнаю, и Руслана предупредить не смогу. Доигралась. Идиотка.

А они очень скоро узнают, кто я такая.

Меня оставили в пугающей тишине и темноте. Ничего не слышно и не видно. Только мое собственное дыхание и стук сердца. Где-то наверху вдалеке раздаются голоса, но даже если я закричу, меня здесь никто не найдет. Вернется тот фсбшник и выпустит мне кишки, я чувствовала этот страх и его дикую злость. Когда человеку страшно, он способен на что угодно. Там на флэшке, наверное, не один Зарецкий мерзость творит… Постепенно мною овладевала паника. Я не понимала, что происходит. И как скоро мне ждать самого жуткого. Но они ведь ничего не знают наверняка и могут не узнать. Я должна молчать и вытерпеть. Я должна справиться. Я же сильная и не зря все это затеяла. Через ад проползла, через самое пекло…

Когда все закончится, я вернусь к детям… я буду умолять Руслана дать мне видеться с ними, я буду сторожить их у ворот и ходить за ними тенью. Он не сможет отобрать у меня самое дорогое, что осталось после нашей любви.

Может быть, это мои последние минуты, и как же сильно хочется думать сейчас о нем и только о нем. Надуматься так, чтоб разрывало от этих мыслей, чтобы сердце им переполнилось. Если это все еще возможно. Разве оно и так не пульсирует только им?

Как же все-таки все просто и банально, и в то же время абсурдно. Мы суетимся, предполагаем и прилагаем усилия, строим планы, а они рушатся за одну секунду в хлам. Нет заоблачной удачи и везения, нет внезапно появившихся полицейских или доброй феи… есть голая правда и грязная реальность. Добро редко побеждает зло.

Вот так все и заканчивается в настоящей жизни, а не в романтических сказках о любви хорошей девочки и бандита. Только я, наивная дурочка, могла верить, что мы сможем соскочить, сможем жить другой жизнью, сможем начать все сначала. Но это была лишь иллюзия. Мечта. Невыполнимая и такая же недостижимая, как и звезда на небе.

Такие, как Руслан, не смогут измениться. Это в их крови, они на этом выросли. Так же, как и Вороны. Нет у таких долго и счастливо. И у нас не было. Но я верила. Любая женщина хочет верить в лучшее, хочет надеяться… Я надеялась до последнего, пока не поняла, что никуда он от своего прошлого не уйдет. Всегда возвращаться будет, и последнее возвращение стоило нам всем очень дорого.

Как мне все это теперь забыть и простить? Простить ему женитьбу, простить детей, которых он отобрал. Простить, что не искал… А с другой стороны… Он поверил мне. Я лично бросала ему самые страшные слова в лицо, я лично отшвыривала его от себя, как можно дальше, и запутывалась в паутине сильнее.

Если все выплывет наружу — они придут меня убивать и убьют Руслана. Я хочу увидеть его прежде, чем это случится. Пожалуйста, хочу увидеть его и успеть сказать, что люблю, успеть сказать, что солгала. Пусть даже не поверит мне, пусть смотрит с ненавистью. Но я хотя бы умру, зная, что сказала ему об этом.

Как много можно вспомнить в тишине, в темноте, когда борешься с болью и отчаянием. Я вспоминала о нас. Каждую мелочь. Какие-то моменты… от которых все сжималось внутри. Мы забываем их… а потом оказывается они и были самой жизнью. Маленькие эпизоды, улыбки, слезы. Фрагменты. Лица на фотографиях.

Двери открылись очень тихо, но где-то с другой стороны, и я вскинула голову, всматриваясь в темноту. Пока вдруг не почувствовала, как меня сдавили сильные руки, приподнимая и уменьшая боль в запястьях.

— Ты…, - прошептала и тихо всхлипнула, чувствуя, как освобождает мои руки, как растирает их, сдирает повязку. Тусклый свет ударил в голову, ослепла и застыла, глядя на родное лицо, разбиваясь на осколки, ломаясь с сильным треском. Не могу больше притворяться. Не могу и не хочу. Смотрю в его карие глаза, подернутые дымкой тоски и каким-то сумасшедшим отчаянием. Пронизывает, прошивает этим взглядом насквозь, и сердце не просто бьется, оно невыносимо дергается в груди. Хотела закричать его имя и не смогла. И он смотрит на меня, не моргает, не двигается, только держит очень крепко, так крепко, что мне кажется, я сейчас задохнусь. Хотела что-то сказать, но рот открылся в немом стоне.

— Я все знаю.

Выдохнул мне в губы, убирая мои волосы с лица, содрогаясь от первого прикосновения и со стоном вдавливая меня в себя, обхватывая обеими руками мою голову и вжимая в свою грудь сильно, до ломоты в костях.

С такой тоской, с таким необратимым голодом, что мне кажется, я разорвусь от рыданий. Никогда мне его не разлюбить. Никогда не оттолкнуть, никогда не начать жить сначала. Он мое начало и мой конец. Увидела его, и все закружилось перед глазами. Вот он смысл… и никакого другого больше нет.

— Я хотела… — скривив губы и не сдерживая слез.

Что мы оба натворили? …

— Я знаю, знаю, — шепчет и целует мои глаза, мои веки, мои губы, скулы, шею. — Я пришел за тобой. Потом… все потом.

И мы уехали в Нью Йорк. Больше о Царевых никто никогда не слышал.

КОНЕЦ

ПРОДОЛЖЕНИЕ В 4 ЧАСТИ

Пусть я больна тобою

Украина

Г. Харьков

31.01.2020

Content

Пусть простить меня невозможно
(Пусть меня осудят. Книга 3)
Ульяна Соболева

От автора

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЭПИЛОГ