Аркадий Евдокимов

Полигон. Записки инженера «почтового ящика»

Пролог

Советские (а позже – российские) конструкторы не раз доказывали, что способны создавать технические шедевры, порой намного превосходящие лучшие мировые образцы. Примером могут служить и танки Т-80, и ракеты Тополь-М, и зенитный комплекс С-300В. А самолёты? Вот цитата из сборника Farnborough International 98 (Сборник Общества британских аэрокосмических компаний SBAC) посвящённого пятидесятилетию аэрошоу в Фарнборо): «Для западных ВВС стало огромным шоком, когда F-16, вооруженный ракетами «Сайдвиндер» AIM-9M, сравнили в испытаниях с МиГ-29, вооруженным Р-73. Из пятидесяти поединков F-16 выиграл только один. Учебные бои на малой дистанции между F-15 с AIM-9M и МиГ-29 с нашлемным прицелом и Р-73 показали, что МиГ может захватывать цели в воздушном пространстве, в 30 раз большем по объёму». Впечатляет, не правда ли?

О людях, создавших совершеннейшее оружие, я и хочу рассказать. Не о ракетах и самолётах, а только о людях. Это во многом благодаря им американцы не посмели бомбить наши города, как бомбили Белград и Багдад. Речь пойдет не о главных конструкторах и академиках, а о рядовых сотрудниках, о тех, чьим незаметным трудом и были построены «щит и меч» Советского Союза. Об инженерах, технологах, конструкторах, электриках, токарях, фрезеровщиках, программистах, слесарях, трактористах, шоферах и других. Это были самые ординарные работники, такие же разгильдяи и хулиганы, как и везде. Занимались розыгрышами, крутили романы, прогуливали работу (несмотря на жёсткую дисциплину), пили водку и спирт, ходили налево, резались в домино (инженерный корпус) и в шахматы (слесари и обслуга). На аэродроме у Миля считалось хорошим тоном публично излагать мысли в изящно-матерной форме. Наиболее продвинутые мастера слова пользовались всеобщим уважением. И никто, включая умных дам, не пренебрегал возможностью это уважение завоевать. На аэродромах Туполева, Ильюшина, Мясищева, Сухого и всех других царили такие же порядки. А о ракетчиках и говорить нечего.

На самом деле эти люди и есть тот золотой фонд, без которого ни одна фирма – Королёва, Люльева, Исаева, Янгеля и т. д. – не обходилась. Руководитель, даже самый гениальный, один машину не построит. Нужны руки и головы тысяч и тысяч всех этих слесарей, электриков, математиков и прочих ботаников! Любопытно отметить одну общую черту – корпоративный патриотизм: в курилке фирмы Сухого будут превозносить достижения фирмы Павла Осиповича. А оказавшись у Туполева, услышишь о том, что это его самолёты самые лучшие. Несогласный рискует быть побитым. Вероятно, это неплохая черта. Ведь равнодушные никогда не создадут ничего путного.

С обычными людьми порой случаются очень необычные истории, в том числе и смешные. Эта книга – о людях и о ситуациях, в которые они попадают и из которых мастерски выпутываются. Или не выпутываются. Короткие истории никак не связаны между собой, кроме, конечно, того, что все персонажи – сотрудники «военных» КБ. И те, с кем они тесно общались. Словом, наши соседи по лестничной площадке.

Не подумайте, что на Полигоне царило беспробудное пьянство, как это может показаться. Выпивать выпивали, конечно, – не без этого. Но только изредка. И чаще всего для того, чтобы снять напряжение. А напряжения-то как раз хватало с избытком.

Пьяный чаще попадает впросак. То есть влипает в историю. В смешную. В такую, из которых и составлена эта книга.

Все изложенные события и разного рода происшествия, о которых упоминают герои, были в реальности. На самом деле из советского боевого лазера били по американскому космическому кораблю, на самом деле в одной из деревень трактор сошёл с ума, и на самом деле космонавт Бурдаев вызвался лететь к Марсу и готов был застрелиться в полёте, если собьётся с курса. Всё было. Изменены только имена и фамилии героев. Да и то не всех.

Часть первая Куя меч Родины

В 80-е годы чуть ли не полстраны работало на ВПК. Тем не менее попасть в хорошее (то есть работающее на военных) КБ или НИИ было очень непросто. А люди туда рвались: там и зарплата повыше, и снабжение получше, и перспективы порадужней. Мне удалось устроиться в одно секретное КБ лишь благодаря помощи хорошего знакомого моего дяди, который заведовал лабораторией. Звали его Александр Петрович.

Работать за столом мне всегда было скучно, тянуло на Полигон. Там, на Полигоне, всегда что-то происходило, там единым сгустком выплёскивался труд тысяч людей, там кипели страсти, там был виден осязаемый результат И именно там случалось немало смешных, страшных и загадочных происшествий.

Первое знакомство

Полный кипучей энергии и радужных надежд и вооруженный наставлениями моего будущего шефа Александра Петровича, я в назначенный срок вышел на работу. Но начинать трудовую деятельность мне пришлось вовсе не с увлекательнейших расчётов устойчивости (интересно, какая у них методика – по критерию Найквиста или по Михайлову?).

В понедельник утром я прибыл на Большевиков, 27, нашёл прораба и немедленно был зачислен подсобным рабочим (временно). Мне выдали новенькие рабочие рукавицы и изрядно потасканную оранжевую каску и после короткого инструктажа по технике безопасности определили на растворный узел, в помощники такому же инженеру из КБ, как я. Он трудился на стройке уже неделю и кое-какую сноровку Звали его Яков Самуилович, по специальности – прочнист. Ростом он был мал, телом хлипок, языком остёр, а характером насмешлив и обаятельно-циничен. С ним было весело и интересно. Он чертовски много знал и к тому же оказался хорошим рассказчиком. Словом, с напарником мне повезло.

Растворный узел представлял собой некогда зелёный (а ныне по крышу заляпанный раствором) строительный вагончик на стальных обрезиненных колёсах и с заколоченными фанерой окнами. В задней стенке вагончика имелась дощатая дверь К ней вела самодельная деревянная лестница о трёх ступенях Перед вагончиком сооружено было огромное нечто, имеющее форму перевернутой вверх ногами усечённой пирамиды. Из передней стенки прямо над этим корытом торчал сваренный из железных полос обод диаметром метра два, к нему приварены небольшие плоские ковши. Колесо это вращалось, черпая ковшами раствор. Так, собственно и происходило перемешивание Сооружение это живо напоминало старинную водяную мыльницу, во многом оттого, что раствор живописно выплёскивался из ковшей, когда они поднимались наверх. Хозяйку мельницы строители звали Манькой, или Маней. Мы с Яковом Самуиловичем уважительно величали её Марьванной. Это была дородная женщина средних лет, невероятно жизнерадостная хохотушка с невероятно звонким голосом.

Марьванна сидела в своём вагончике и колдовала с тремя кнопками: включала утром мельницу-мешалку и выключала её к вечеру. Другой кнопкой она запускала насос, чтобы подать через шланг раствор на пятый этаж, где работали штукатуры. Зачем нужна была третья кнопка, я не знал. Когда штукатуры заканчивали затирать стены и им нужен был свежий раствор, кто-нибудь из них высовывал голову в окошко и с пятого этажа начинал звать Марьванну. Сперва кричали по её имени: «Манька! Манька! Ма-а-а-а-а-анька, глухая тетеря!», потом свистели Наконец, кидали сверху камушек Он звонко цокал по железной крыше, после чего Марьванна распахивала дверь и кричала наверх: «Чего надо?». Ответ всегда был один и тот же: «Раствор подавай!». И она подавала раствор. Если маленький камушек не помогал, кидали обломок кирпича. Обломок уже не цокал – он обрушивался на железную крышу с ужасающим грохотом. Марьванна немедленно объявлялась в дверном проёме и зычно вопрошала: «Охренели? Чего надо?». Ответ был предсказуем: «Раствор подавай, тетеря глухая!»

Наши с Яковом Самуиловичем обязанности были совсем нехитрые – заправлять мельницу водой, песком и цементом. Воду наливали из шланга, цемент носили с первого этажа, ухватив каждый по тяжеленному мешку. Песок таскали носилками, брали его из огромной кучи за углом. Расходовался раствор много медленнее, чем мы успевали замесить, и потому у нас получались длинные, минут по сорок, перерывы. Мы садились на лавочку, сделанную из доски, поставленной на кирпичи, и отдыхали. И тогда Яков Самуилович, шикарно грассируя, начинал рассказывать. Меня он упорно называл не по имени, а просто «юноша». А я жмурился на солнце и с удовольствием слушал.

Диапазон его историй был грандиозен. Он с легкостью рассуждал о сингулярности, о замкнутости Вселенной, об Омаре Хайяме, о приёмах укладки кафельной плитки, о древнеиндийских эпосах «Махабхарата» и «Рамаяна», о тонкостях ладейного эндшпиля, о способах диагностики и ремонта «Жигулей», о кулинарии и садоводстве, а больше и чаще всего о моих будущих коллегах – сотрудниках КБ и, конечно, о Генеральном Слушать его было покойно и приятно. И полезно. И если шахматные и кулинарные подробности я пропускал мимо ушей, то обо всём, что касалось работы, слушал внимательно И узнал много интересного и познавательного Например, что дом, на строительстве которого мы отбываем, возводится по какому-то уникальному проекту одного питерского архитектора, и что планировка квартир на всех этажах разная. Узнал, почему у всех рабочих каски оранжевые, а у прораба каска белая (оказывается, чтобы не промахнуться, кидая сверху, с крыши или с высокого этажа, кирпич). Узнал, что на прошлой неделе праздновали день рождения бригадира и, видимо, в связи с этим упал подъёмный кран. Из него вылез пьяный крановщик, развел руками и сказал: «Ни фига себе, кран упал!». Над крановщиком ребята пошутили: напоили его ещё сильнее, надели на него пальто и засунули клюшку в рукава, застегнув наглухо пуговицы. Так и отправили домой. И все встречные барышни в негодовании шарахались в сторону, самонадеянно полагая, что отчаянно петляющий по тротуару мужчина раздвинул в стороны руки, чтоб задушить их в объятьях. Как дошёл он до дому и как доставал ключи из кармана, осталось покрыто мраком. Ещё я узнал, что жена Бориса Середкина, моего будущего коллеги, работает на табачной фабрике и потому у него всегда можно стрельнуть сигарет…

Много рассказывал Яков Самуилович о Полигоне. Люди нашего КБ (ах как мне щекотало душу это словосочетание – «наше КБ»! Я чувствовал себя причастным к избранной касте) пропадали там месяцами, испытывая и оттачивая опытные образцы военной техники. На пробные пуски изделий (именно «изделиями» называли в те времена любые военные устройства – от сапёрной лопатки до стратегического бомбардировщика или атомной подводной лодки) ездили чаще всего на Ахтубу, в приволжские степи.

Напротив Каменного Яра, на левом берегу Ахтубы, стоит старинный городок Капустин Яр, к которому приклеилось фамильярное имя Капьяр. Каждому, кто был связан с проектированием и испытанием авиатехники, название это знакомо. Именно на этом Полигоне в 1947 году запустили первую советскую баллистическую ракету Р-1. Здесь был отстроен грандиозный научно-исследовательский центр, испытаны сотни образцов вооружения, произведены тысячи пусков ракет. Территория Полигона огромна, он занимает земли Саратовской, Волгоградской и Астраханской областей. Случалось на Полигоне немало несуразностей, забавных случаев, смешных и не очень. Порой происходили и катастрофы.

Узнал я, что публика на Полигоне обитала в большинстве своём командировочная, пёстрая, весёлая и отчаянная, люди съезжались со всей страны. Происшествия же случались с ними обычно по глупости или со скуки. Скука вспоминается чаще всего, стоит только подумать о Полигоне. Пока идёт работа, время летит стремительно, но едва наступает безделье, оно меняет темп и течёт изнурительно, медленно, словно издеваясь: кроме работы заняться здесь решительно нечем. А ждать приходилось порой подолгу – то начальства, то изделий, то комплектующих, то оборудования. Вот от этого бестолкового ожидания, от необъятной скуки и от унылости однообразной, вечно выжженной солнцем степи и случались всякие глупости. И ведь попадали-то впросак люди по большей части образованные и неглупые.

Ну вот вам пример. Почему все двери во всех сооружениях открываются только наружу? Да после одного случая, когда удалые наши бесшабашные рубахи-слесаря едва не сгорели в вагончике. Сидели они за столом втроем, резались в подкидного, балагурили, курили. А сигареты и спички из бравады и особого своего слесарского шика тушили в ведре с керосином. Если очень быстро бросить, спичка в ведре погаснет – пары керосина вспыхнуть не успевают. Но однажды случилось то, что и должно было случиться: у кого-то дрогнула рука. Ведро полыхнуло! А в вагончике том – и ацетон, и керосин, и уайт-спирит с растворителем, и всякая другая гадость. Пламя охватило помещение моментально. Так они все трое, пытаясь выскочить, выламывали дверь, пытаясь открыть её наружу. А она открывалась внутрь, они прекрасно это знали, но всё равно со всей яростью, со всем ужасом загнанного в угол зверя ломились, вопя что есть мочи, наружу. Дверь они тогда открыли, вернее, просто вынесли её вместе с коробкой, и потому остались живы. Об инциденте узнало высокое начальство и мудро приказало перевесить все двери. Вот с тех пор они все и открываются наружу…

А ещё Яков Самуилович любил поразглагольствовать о геополитике и о том, почему так много денег тратится на разработку оружия.

– Вы понимаете, юноша, – уставив взгляд в небо, рассуждал он, – Первая мировая война вовсе не закончилась в 1918 году, Вторая мировая есть ничто иное, как продолжение Первой, логический её итог. Не закончилась эта мировая и в 1945-м, потому что сверхдержавы остались недовольны результатами передела мира. Американцы начали готовить атомное нападение на нас уже 1945 году [1] . А год спустя в плане «Бройлер» атомное оружие было названо главным средством ведения войны против СССР. Их генералы были уверены, что уже после первых бомбардировок Советский Союз капитулирует. И с каждым годом число мишеней на нашей территории росло [2] . И знаете почему эти планы не претворили в жизнь? Да только потому, что у Америки тогда не было надёжных баллистических ракет, а основой её стратегических сил оставались «летающие крепости» В-17, выпускавшиеся с 1935 года, и «суперкрепости» В-29, выпускавшиеся с 1942 года. А для их использования необходимо было завоевать господство в воздухе. Вот как раз этого мы сделать им не позволили.

– Но ведь войны с Америкой у нас не было, – возразил я.

– Не будьте таким наивным, юноша, – ухмыльнулся Яков Самуилович, – Не только была, она идёт и теперь. Третья мировая, называемая по неясным причинам «холодной», началась в Корее 25 июня 1950 года. 30 июня Гарри Трумэн ввёл в сражение вооруженные силы США. Американцы быстро завоевали абсолютное господство в воздухе и освободили Сеул. А вскоре они взяли Пхеньян. Тогда в войну вступил СССР, направив в Северную Корею несколько частей истребительной авиации. Когда в драку ввязались наши МиГ-15, американские ВВС понесли огромные потери [3] . А ведь эта война была этакой пробой пера, сценарием войны против Советского Союза. Война затянулась, американцы потеряли господство в воздухе, а знаменитую «аллею МИГов» и вовсе обходили стороной. И Пентагону пришлось признать, что начинать войну с СССР надо с более совершенной авиацией и мощными межконтинентальными ракетами. Так и началась война конструкторских бюро. И каждому вновь созданному оружию, способному пробить нашу защиту, мы успевали противопоставить своё. Равновесие это очень хрупкое и поддерживается огромным напряжением сил. Проиграем в вооружениях – получим войну.

– Да ладно, прямо немедленно и войну?

– А Вы как думали? Американские генералы никогда не оставляли идеи ядерной войны с Советским Союзом. не так давно, лет двадцать назад, три американских бомбардировщика долетели до Смоленска. И что они несли в люках – неизвестно. [4]

– Что ж их не сбили?

– Нечем было. Только после того, как у нас в пригороде, в Косулино, ракетой нашего КБ сбили Пауэрса на высотном разведчике У-2, американцы перестали соваться на нашу территорию. [5]

Яков Самуилович помолчал немного, рассеянно черкая веткой по песку, и продолжил:

– Да что там говорить… Американцы не раз пробовали на зуб нашу технику, в самых разных уголках планеты. И каждый раз убеждались, что решительного превосходства им добиться не удаётся. Вот, к примеру, в 1973 году, во время «войны Судного дня», дело едва не дошло до ядерной катастрофы. Израильтяне тогда всерьёз собрались ударить по Каиру и Дамаску своими ракетами «Иерихон» с 30-килотонной ядерной боеголовкой. Ответный ядерный удар по Израилю нашими ракетами Р-16 мощностью в одну мегатонну с хорошей вероятностью мог привести к глобальной атомной войне. А такой удар планировался… И тогда решено было напугать израильтян – и заодно американцев – мощью советской техники. И в дело бросили новинку – МиГ-25. События развивались как в детективе. МиГ пробился через все заслоны и сбросил две бомбы, стерев в пыль два квартала делового центра Тель-Авива. Он летел быстрее и выше всех самолетов противника, а наземные ракетные батареи не могли его достать. Израильтяне в тот раз потеряли три самолета, атакуя одиночную цель пятью звеньями истребителей, выпустили девять самых мощных в НАТО зенитных ракет, и всё впустую. Словом, ПВО Израиля не смогла отбить нападение единственного самолёта. А на следующий день на Тель-Авив опять посыпались бомбы – четыре МиГ-25 летели на заведомо недоступной высоте и скорости. Одновременно окольными путями Тель-Авив получил ультиматум Москвы: если, мол, ударите ядерным оружием, то МиГи сровняют с землей все крупные израильские города, а это поставит под вопрос существование государства Израиль. И ядерная война не началась. [6]

Так, не особо утруждаясь, с длинными перекурами и разговорами, проработали мы до пятницы. Ближе к вечеру, когда работа уже закончилась, но команды идти по домам ещё не было, мы сидели по обыкновению на своей лавочке. Я лениво, откинувшись назад и закинув руки за голову, наблюдал, как пьяный по случаю окончания трудовой недели электрик играл в шахматы с не менее пьяным монтажником. Неподалёку, за столиком. Глаза их горели азартом, электрик ёрзал и подзуживал противника, поскорее, мол, ходи. Монтажник не спешил. Он трудно думал, брался пальцами за разные фигуры, ощупывал их, словно пробуя на прочность, и отпускал. Наконец выбор пал на коня… Он решительно взялся за фигуру и сделал ход, он поставил коня… рядом с доской, на стол! Ход этот показался электрику чрезвычайно коварным, он обхватил голову руками и замер, уставившись на доску. Губы его шевелились, а в глазах нетерпение сменилось чудовищной работой мысли. Пока я изучал игроков и ситуацию на доске (хотя какая там ситуация! Чёрный король давным-давно стоял под шахом, а белого и вовсе на доске не было – он лежал рядом, на зелёном столике), Яков Самуилович привычно рассказывал:

– Генеральный наш хоть и стар годами, но умом вовсе не закостенел. И, вопреки слухам, совсем не бюрократ. Ему просто тяжко приходится – и нас, дармоедов, гонять, уму-разуму учить, и с вояками разборки устраивать, и с американцами конкурировать, и перед своим начальством ответ держать, вплоть до Политбюро. Вот и лавирует. А голова у него светлая, и пошутить он совсем не дурак, и ответственности не боится. Словом, настоящий мужик. Глыба. Хоть и своенравный.

Однажды он своей волей шесть часов держал самолёт в воздухе. Мы тогда комплекс сдавали в Приморье. Перед прилетом комиссии, за пару дней, туда отправили четверых наших и кроме прочего поручили им доставить выпивку и закуску. Так они, паразиты, надрались и выпивку умудрились на объекте потерять. Представляете, юноша?! Кругом тайга. Или что там?.. Словом, лес, глушь. Ни души на сотни вёрст, объект пустой. А они не помнят, куда спрятали шесть ящиков водки! Помнят только, что прятали. Так Генеральный поднял с базы Ан-24 для обеспечения прямой радиосвязи и отслеживал лично, как там идут поиски. Забавно, что лётчики слышали все переговоры и всерьёз сопереживали нашим ребятам. Скажете, самодур? Не без этого, конечно, но ведь объект надо было сдать! А проще всего это делается с угощением. Оцените, юноша, и смелость шефа. Если бы начальство пронюхало про водку, ему б до сих пор икалось.

– А водку-то нашли? – полюбопытствовал я.

– Не-а. Пропала… Мистика какая-то с ней… А про знаменитую фляжку Вы слышали? Нет? Вот попадёте ему на глаза с похмелья, познакомитесь. Фляжка та с непростой пробкой. Левая резьба на ней… Поди сообрази, когда голова вся квадратная, что её в другую сторону откручивать надо! Не любит он пьянства на работе и прощает только тогда, когда люди балуются этим делом со скуки. Да и то если в меру. Намотайте на ус, юноша. И не дай бог познакомиться Вам с той фляжкой – считай, карьера на ней и закончится.

Или вот в прошлом году дело было. Тогда у нас затеяли ремонт, а командировочных на Полигон понаехало!.. Только от нашего КБ человек двести. Да из «Молнии» столько же. Всех расселили кого куда, по старым баракам. Однажды Генеральный пришёл поздно, около полуночи, уставший неимоверно, и сразу завалился на нары, даже чаю не попил. Мне был отлично виден его силуэт, он недалеко прилёг. Ну, видно – и видно. Я лежу себе, размышляю о бренности всего сущего, думаю, шеф спит давно. А он вдруг совершенно ясным голосом тихонько так спрашивает: «Как думаешь, что это щёлкает?». Прислушался я – и правда, что-то странно так щёлкает. А странно потому, что щелчки хаотичны, без видимой системы. То через длинные паузы, то вдруг подряд «щёлк-щёлк», «щёлк-щёлк-щёлк». Сказал я, что не знаю, даже не догадываюсь и предложил посмотреть – узнать было просто: сдвинул занавеску, и все дела, только руку протяни – всё и увидишь. Щёлкало-то у него под боком. Но Генеральный на меня посмотрел с укоризной и сказал, что так неинтересно, что надо догадаться.

Тут я отвлёкся от шахматистов, потому что на поле вышел не менее интересный, чем они, персонаж. А именно – дама. Опухшая, нечесаная, волосы торчат клочьями во все стороны, в рваном грязном пальто, застёгнутом на две пуговицы (их и было всего две), в драных чулках, истерзанных, сильно стоптанных ботинках явно с чужой ноги, с сильно поцарапанным лицом и роскошным сизым фингалом под левым глазом. Левый глаз заплыл и превратился в щёлочку. Похоже, она им и не видела. А может, не видела и вторым глазом. Потому что шла она прямо на нас. Вернее, через нас, насквозь, куда-то дальше. Дама, грациозно прихрамывая, проплыла мимо, неся за собой шлейф ароматов, среди которых явно преобладали резкие запахи тройного одеколона, перегара и крепчайший, прелый – застарелой мочи.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжал Яков Самуилович, – мне было неинтересно, что там может так загадочно щёлкать, я повернулся себе на другой бок и заснул. А Генеральный, оказывается, пытался разрешить задачку до четырёх утра! Лежал и думал. Занавеску он так и не сдвинул! Понимаете, как интересно и важно для него было именно догадаться, решить… А Вы заметили, юноша, один башмак у неё был чёрный, другой – тёмно-коричневый.

– У кого?

– У той дамы, что сейчас прошла мимо нас.

– Нет, не заметил… Так он догадался?

– О чём?

– Ну, о том, что щёлкало?

– Нет.

– Ясно. А что щёлкало-то?

– Да там за занавеской сидели двое… Заядлые шахматисты, вроде этих двух, которых Вы так долго изучаете. Так они до утра резались, причём молча! Фигуры с мягкой подошвой, не слышно их. А щёлкали они по шахматным часам.

Забавно вот ещё что. Память на лица у Генерального отменная, а на фамилия и имена – никудышная, всё время имена-отчества путает. Но людей знает: кто вкалывает, а кто филонит, кто способный, а кто и бесталанный. Система распознавания у него была хитрая, он характеры людей по их столам определял. Если у работника стол завален книгами (в том числе раскрытыми), бумагами, плёнками вперемежку с инструментом и всяким другим барахлом, значит, он увлечён, занят делом, и, стало быть, вкалывает. А если стол чист и ухожен – перед тобой лентяй. Тунеядец. И в голове у него так же светло и пусто, как на столе. Образно говоря, чем больше хлама, тем больше мыслей. И наоборот. То же самое с одеждой. Если человек одет с иголочки, всегда опрятен, в гардеробе – ни складочки, значит он слишком много времени уделяет себе. Трудоголик (а особенно талантливый) о внешности думать не успевает, ему просто некогда! С женщинами ситуация иная. Если на столе у неё порядок – она прилежный, исполнительный работник, а если бардак – она просто неряха. И дело тут не в неравноправии, а в организации психики. Женщина по своей природе думает одновременно о множестве дел. Ей и домой надо позвонить, дать указания про котлеты в холодильнике, и с мамой поговорить, и в школу забежать, и в магазин заскочить. Чтоб не запутаться, она должна держать все эти дела в порядке и решать по мере поступления. В бардаке при таком раскладе попросту утонешь. А если в голове все по полочкам разложено, то и на столе то же самое. А мужчина может себе позволить с головой уйти в решение одной проблемы…

…Из-за того же угла вынырнул колоритнейший бомж, немытый, с мятым, будто его долго жевали, лицом, в лихо заломленной ушанке, в телогрейке, в милицейских галифе образца примерно 1948 года и в башмаках на босу ногу. Телогрейка по случаю жаркой погоды была расстёгнута, и белому свету демонстрировалось красное, закалённое невзгодами пузо. Я посмотрел на обувку бомжа. Башмаки были разного цвета, один чёрный, другой – тёмно-коричневый. Увидев нас, бомж остановился и спросил:

– Мужики, вы тут девушку не видали? Красивая такая… – и сделал руками жест.

Я растерялся, не зная что ответить. А Яков Самуилович не моргнув глазом ответил:

– Видели, как же! Такая… в разных ботинках. Туда пошла, – и махнул рукой на подворотню, куда пять минут назад нырнула бомжиха. Наш случайный собеседник нечленораздельно поблагодарил и засеменил мимо растворного узла к подворотне.

Я уважительно посмотрел на Якова Самуиловича, как это он так быстро сориентировался? А он сидел с бледным, вытянувшимся лицом, с открытым буквой «о» ртом и с ужасом смотрел вверх. Я проследил за его взглядом. Сверху, с самой крыши, летел, медленно переворачиваясь в воздухе, железобетонный блок. Подушка от фундамента. Монолит весом в две тонны. Казалось, он летит прямо на нас. Я невольно вжал голову в плечи, не отрывая глаз от беззвучно падающего блока. Сейчас врежется, разнесет всё в щепы. Страшней всего было то, что я не мог определить, куда он летит: на нас, или на крышу растворного, или на бомжа, уже скрывшегося на будкой. Куда бежать? Вперёд? Назад? Кто-то запоздало крикнул с крыши слабым голосом «Берегись!»… Одновременно с криком блок со всего разгона, всеми своими двумя тоннами с лязгом и грохотом врезался в растворный узел! Вернее, в железную лохань с раствором. К небу взмыл фонтан брызг из раствора, вагончик вздрогнул, подпрыгнул всей своей тушей и замер, страшно накренившись. Задние колёса его повисли в воздухе, метрах в двух над землей. И тут же резко распахнулась дверь вагончика, и из неё выглянула Марьванна, и закричала: «Охренели? Такие булыжники швырять? Щас уже, даю раствор!». И она нажала кнопку. Взвыл насос, и остатки раствора по грязному кривому шлангу побежали наверх, на шестой этаж. Но поскольку там никто его не ждал, он весь вылился на пол, где вскорости и застыл.

Ох и попало тогда от прораба кровельщикам! Они, оказывается, прятали на крыше свой инструмент. Складывали его в железную люльку и краном накрывали её железобетонной плитой. А для надёжности решили на плиту ещё и подушку уложить. И пока возились с люлькой и с краном, подушка с угла дома возьми да и сорвись. Хорошо ещё, что никого не зацепило.

К понедельнику раствор на шестом этаже так схватился, что отбивать его пришлось отбойным молотком. Поручили это ответственное дело конечно же мне. Ох и намучился я… С тех пор не раз приходилось отрабатывать на стройках, овощебазах и в колхозах, но тот летящий монолит и сутулая спина бомжа, густо заляпанная свежим раствором, отчего-то намертво врезались в память. А вместе с ними и рассказы Якова Самуиловича. Ими-то я и разбавил собственные, изложенные ниже.

…А через неделю начались будни. С карандашом в руках. С поисками, сомнениями, победами и поражениями, и, конечно, с бесконечными и оказавшимися такими нудными расчётами устойчивости (считали всё же по Михайлову). И тех пор я от всего сердца горячо возненавидел комплексные числа. Я уж давно забыл, что это за числа такие, но ненавидеть их продолжаю с завидным постоянством. А стол мой никогда не блистал идеальным порядком, но и не напоминал пирамиду Хеопса. Средненький был стол. Никакой.

Взрослые забавы

Боре Середкину, ведущему инженеру из 26 отдела нашего КБ, женщины симпатизировали потому что он всегда был безупречно одет, при галстуке, в шикарной отутюженной тройке, и всегда благоухал изысканным парфюмом. Кроме того, он был внимателен к слабому полу, потрясающе вежлив и предупредителен. Мужчины же уважали его за два замечательных качества. Во-первых, парень он был компанейский, весёлый и живой, про таких говорят – свой в доску. А во-вторых, его жена работала на табачной фабрике, и у Бори всегда можно было одолжить курево.

Да он и сам постоянно таскал на работу сигареты, когда их стали продавать по талонам – отнёсся к своему положению с понятием и начал приносить сигареты на работу, прямо в КБ. Притаскивал, бывало, солидных размеров полиэтиленовый мешок, набитый доверху сигаретами. Россыпью. Пакет этот ставил на стул, рядом со своим столом, угощайтесь, мол, люди добрые. Народ охотно угощался. Правда, с ассортиментом вышел напряг – ничего, кроме «Космоса», у Бори не водилось. Впрочем, не так уж плох был в те года «Космос» по 60 копеек за пачку. По крайней мере, лучше «Лайки» или «Дымка». Со временем то ли что-то сменилось в технологиях табачной фабрики, то ли дефицит стал жёстче, то ли охрана бдительней, но сигареты лишились фильтров. Инженеры ничуть не расстроились – и так сойдёт. Однако вскоре закончилась и безфильтровая россыпь – однажды Борька приволок огромную бобину с намотанной длиннющей сигаретой, словно нитка на катушке. Бобину подвесили на кульман, курильщики отматывали от ленты сколько хотели и отрывали. А через пару месяцев, когда уже подошла к концу третья бобина, Боря объявился с мешком табаку. Всё, сигарет больше не будет, переходи, народ, на самокрутки. Народ моментально обзавелся трубками (их мастерски делал Семёныч, из деревомодельной литейного цеха) и смолил себе табачок со вкусом. Естественно, выезжая в командировку, Борька прихватывал табачок с собой. Потому его всегда ждали особенно нетерпеливо.

* * *

…Сигареты у Юры-Бондаря и Александра Петровича (Здесь его звали Сашей – Полигон регалий не признает. Кроме, разумеется, регалий Больших Начальников) закончился три дня назад, а курить хотелось страшно. Конечно, тянули они самосад, купленный у местных жителей, в Сары-Шагане. Но был он немыслимо крепок, вышибал слезу, заставлял долго и надсадно кашлять, и удовлетворения не давал. Юра-Бондарь по нетерпеливости нрава с утра был как на иголках:

– И чего он так долго едет? Может, слёг опять, в больницу загремел? Помнишь, в прошлом году он как сильно болел этой… ну… стенографией!

– Стенокардией!

– Да какая разница… Главное, если не приедет, мы с тобой в схемах не разберёмся и без табака останемся!

– Нет, Юрик, сообщили бы нам. И другого бы прислали. Так что – будем ждать.

Они замолчали – на пустынном горизонте появился шлейф пыли, значит, идёт машина. А кроме Борьки они никого не ждали. Шлейф медленно приближался, уже стала видна тёмная букашка перед ним – машина. «Свернёт налево, значит в хозяйство Семёнова, а не свернёт, стало быть, к нам», – подумал Александр Петрович. Машина, как назло, ехала медленно, да и где она, эта развилка – отсюда не разглядишь… Машина помаленьку увеличивалась в размерах. уже стало можно угадать по контуру, что это армейский ГАЗ-66 с тентом. Нет, не свернёт уже – поздно, поворот давно остался позади. Минут через пятнадцать грузовичок подкатил к бетонному бункеру и остановился, лихо тормознув. Поднятая им туча пыли окутала Александра Петровича и Юру-Бондаря, и они, сплёвывая песок, жмурясь и чертыхась, пошли навстречу. Из кабины выскочил Борька, сияющий, как всегда гладко выбритый и бодрый, хоть и измождённый дорогой.

– Здорово, мужики! Айда барахло разгружать! И табачок привёз вам…

Юра-Бондарь вспорхнул в кузов, под пыльный тент, и из тёмной духоты, гремя железом, стал подтаскивать к открытому уже заднему борту баулы, ящики и коробки с аппаратурой, запчастями, личными Борькиными вещами и прочим нужным скарбом. не переставая таскать вещи, он выкрикнул весело из темноты фургона:

– А скажи, Борька, жена твоя, она ведь ворует табачок-то с фабрики, расхищает соцалистическую собственность. Значит, мы тут краденым пользуемся?

Борька, не переставая подхватывать тару, парировал:

– Екатерина Вторая, когда видела, как её слуги несут с дворцовой кухни мешками, всегда говорила: «Хоть бы мне что-то оставили!». Правда, она была большая оптимистка и в одном из писем отмечала, что её обворовывают так же, как и других, но это хороший знак – есть что воровать. А если у нас и прекратится воровство, то исключительно естественным путём, а это ещё хуже.

В одной из сумок явственно звякнуло стекло. Юра-Бондарь замер на миг, потом аккуратно подтолкнул сумку к борту и тихо спросил Борьку:

– Я правильно понял?

Борька в ответ лишь согласно кивнул.

– Живём, братцы! А пуска долго ждать, Борь?

– Да дней пять… Задержка там у них (он показал пальцем вверх), что-то там не ладится.

– Ясно. Что ж, будем скучать дальше.

Кузов опустел, и грузовик, отчаянно пыля, уехал. А когда ящики и сумки были рассованы по углам бункера, Юра-Бондарь сымпровизировал стол из листа фанеры, уложив его на две пары снарядных ящиков и организовал стулья из перевернутых вверх дном вёдер – бункер давно пустовал и мебели в нём не было. Фанеру укрыли газеткой, а на неё выложили: огурчики хрустящие, солёные, грузди крепенькие, солёные, лисички резаные, маринованные, картошку варёную – холодную, рассыпчатую, политую постным маслом и припушённую укропом, капусту квашеную с бусинками клюквы, две мелко порезанные луковицы, соль, пучок лука зелёного. И был порезан крупными ломтями душистый чёрный хлеб, и была вскрыта банка тушёнки (одна) и банка кильки балтийской пряного посола (одна). Увенчала стол бутылка «Столичной», увы, не запотевшая.

Три гранёных стакана сошлись в едином порыве. Ребята с аппетитом закусили: Боря – пёрышком лука, обмакнув его в соль, Юра-Бондарь – капусткой, прихваченной щепотью, Александр Петрович – огурчиком, уложенным на кусок хлеба. В глазах появился блеск, в речи пошли междометия. Чокнулись ещё раз. И ещё. И ещё. Раскупорили вторую. А на третьей сбавили темп. Набили трубки табаком, со вкусом, не спеша, закурили. Борька аж зажмурился от удовольствия:

– Хорошо сидим, мужики!

– Истинная правда, – согласился Юра-Бондарь.

– Подлинная правда, – уточнил Александр Петрович.

– «Подлинная правда», – провозгласил Боря, – раньше была показаниями, даваемыми после избиения специальным кнутом – «длинником».

– И откуда ты всё знаешь, Боря?

– Да пёс его знает… А что за пушка стоит тут у вас на улице, под навесом?

– Зенитка какая-то редкая. Я слышал, экспериментальная, последняя, её параллельно с первыми зенитными ракетами разрабатывали вроде. Да она тут уж лет десять стоит, не меньше.

Диалог прервал Александр Петрович:

– Ребята, у меня родилась гениальная идея!

– Да? Наливай!

И они налили, и не раз. А когда вышло уже грамм по четыреста на нос и закончилась квашеная капуста, затянули, обнявшись за плечи, «Вот кто-то с горочки спустился» на три голоса. Потом вышли на улицу – воздухом подышать. И покурить заодно.

– Хорош халявный табачок, особенно краденый, – объявил, жмурясь от удовольствия Юра-Бондарь.

– А сам?-, возмутился Александр Петрович, – Куда с участка шиферные гвозди девались, а?

– А я при чём, – искренне изумился Юра-Бондарь, – Чуть что, сразу я!

– Алексею Орлову-Чесменскому, – не преминул встрять Боря, – какой-то губернатор жаловался: «Представьте себе, граф, мои враги распускают слухи, что я беру взятки!». Тот дал добрый совет, рассказав, что в его бытность в Италии о нём рассказывали, что он ворует античные статуи, но как только он перестал это делать, слухи прекратились. А она стреляет?

– Кто?!

– Ну, пушка!

– Должна, – ответил Александр Петрович, – Говорят, в прошлом году зачем-то стреляли… А ты помнишь Тихона?

И они вспомнили Тихона – соседского кота, который умел по команде выключать свет в коридоре. А потом стали вспоминать муки с системой «Щит-1», когда они втискивали скорострельную пушку Нудельмана в «Алмаз». Огромный телескоп для наблюдения Земли занимал львиную долю внутреннего объёма спутника и жутко мешал. Пушка была нужна, чтобы отбиваться от американских космических перехватчиков. А потом начальство распорядилось смонтировать вместо пушки на станции два снаряда «космос-космос» конструкции того же Нудельмана, прозорливо назвало эту красоту система «Щит-2» и успокоилось. Вся работа ребят пошла прахом. Юра-Бондарь слушал сперва с удовольствием, потом – со скукой, ковыряя былинкой в зубах. Наконец, улучив момент, он встрял в разговор:

– Ну, хорош уже лясы точить, мужики. Пошли ещё по одной намахнём?

– Точить лясы, – оживился Боря, – значило заниматься легкой работой в коллективе, где можно вволю почесать языком. Обычно – вытачивать балясины. Или тесать? Я точно не знаю… А снаряды есть?

– Гири что ли? – полюбопытствовал Александр Петрович.

– Да нет же… К пушке снаряды. Артиллерийские!

– Вроде в дальней комнате были. Ну пойдём намахивать, Юрик заждался, наверное.

– Пойдём.

* * *

…Когда они очередной раз вышли на воздух, жара уже спала. Шли походкой нетвёрдой – и от выпитого, и от того, что тащили они тяжеленные ящики со снарядами. Боря уговорил-таки «разок бабахнуть». Расчехлили пушку, подключили электропитание. Огромная платформа ожила, будто задышала. Зажужжали скрытые в её утробе сервоприводы. Платформа дрогнула, и, мелко задрожав, выровнялась по горизонтали. Боря подвигал рычагами, покрутил колёсики. Огромная зенитка отреагировала удивительно легко, повернувшись с головокружительной скоростью вокруг оси, с готовностью шевельнула длинным, как мачта, 152-миллиметровым стволом.

Боря восхищённо прошептал про себя «вот это зверюга!» и, усевшись по-хозяйски на металлическое сидение наводчика, скомандовал:

– Заряжай!

Юра-Бондарь ловко загнал снаряд в чёрный зёв, сочно щёлкнул замком: готово.

– Куда бить будем?

– А вон, – нечленораздельно объявил Александр Петрович, – коршун висит. Давай по нему?

Пушка рявкнула отрывисто и хлёстко, с такой силой, что дрогнула земля, а ребята враз оглохли, в ушах у них тонко засвистело.

– Ты чё, обалдел? Надо высоту взрыва снаряда сперва выставить, чтоб коршуна осколками побило! – крикнул Александр Петрович.

– А какая у него высота?

– Думаю, метров сто сорок, – заявил Александр Петрович.

– А я думаю, триста двадцать, – подал голос Юра-Бондарь.

– Так. И какую высоту ставить прикажете? А дальномера что, нету?

– Нет, уже давно. Увезли куда-то…

– Ну и пёс с ним, с дальномером. Всё равно осколками сбивать неинтересно. Давай мы этого коршуна снарядом сшибём, а? Заряжай!

Ба-бах! Снова дрогнула земля, снова горячим воздухом ударило по ушам. Коршун висел всё на том же месте, неподвижно паря, словно издеваясь. Огонь! Только гильзы отлетают в сторону. И опять мимо. И опять. Всё время мимо. Только пятый снаряд прошёл рядом – было видно, как птицу ударило воздухом, бросило в сторону, закрутило. Заряжай!!! Щас мы его… Но коршун лениво взмахнул крыльями и, со снижением набирая скорость, потянулся к горизонту. Боря попытался было прицелиться, но понял, что движущуюся мишень ему не одолеть. А другой в небе не наблюдалось. Да и солнце уже закатывалось – выжженное небо посерело. Ночь наступит – какая уж тут стрельба?

– А давайте долбанём вверх, – предложил ни с того ни с сего Юра.

– Куда вверх? – не понял Александр Петрович.

– Ну, отвесно, по перпендикуляру.

– А зачем?

– Да так просто… Один снаряд всё равно остался.

– Давай!

И Борис нажал гашетку. Последний снаряд ушёл по вертикали в темнеющее небо. Все трое, остывая от азарта пальбы, молча раскурили трубки. Навалившуюся звенящую тишину нарушил Юра-Бондарь, Холодным ровным голосом он негромко произнёс:

– Мужики, а ведь он сейчас сюда прилетит.

– Кто – он? Коршун?

– Снаряд…

В следующую секунду троица что есть духа неслась к спасительному бетонному бункеру. Толкаясь, ворвались внутрь, в шесть рук захлопнули толстую стальную дверь, опустили броневые жалюзи амбразур и уставились друг друга, тяжело дыша. Сердца бухали оглушительно, в ушах толчками пульсировало, руки у всех тряслись мелкой дрожью.

– На какую высоту она бьёт? – спросил Боря.

– Кажется, на двадцать километров, – отозвался Александр Петрович.

– Значит, лететь ему туда и обратно…, – Боря замолчал, считая в уме, – секунд сто двадцать – сто сорок. Учитывая сопротивление воздуха – пусть двести, пусть даже четыре минуты. Что ж, будем ждать.

И они подождали пять минут. А потом ещё десять. И ещё. Но снаряд так и не упал. А раз не упал здесь, значит, упал где-то в другом месте. И не просто упал, а взорвался. Взорвались и все предыдущие пять снарядов. Как они об этом не подумали? Пожалуй, пора заметать следы.

До сумерек и потом в темноте мужики лихорадочно прибирались – спрятали ящики, зачехлили пушку, посыпав брезент песком и пылью, отсоединили, смотали и занесли в помещение кабели. А потом, уже в бункере, с разгону доели и допили всё запасы, которые Боря заготовил на четыре дня.

* * *

…Александр Петрович проснулся от криков. Крики доносились с улицы, из-за толстых стен бункера. Он подошёл к двери и осторожно выглянул наружу. На залитой солнцем площадке (Александр Петрович поначалу даже зажмурился) стоял армейский УАЗ цвета хаки и возле него – Боря и какой-то пузатый полковник. Голос у полковника был громок и гнусав, а форменная рубашка – тёмной от пота на спине, возле шеи, и подмышками. Александру Петровичу показалось даже, что он услышал запах одеколона «Шипр», полковник наверняка выливал на себя по утрам едва не по пол-флакона. Лицом он был красен – то ли от природы, то ли от того, что напрягал голосовые связки. Полковник наседал, горячился, жестикулировал и всё больше багровел. А Боря был свеж, бодр, спокоен, улыбчив и холоден. Разговор же складывался примерно в таком ключе. Искренне удивлённый Боря не понимал, каким образом и откуда на шестнадцатом участке взорвались снаряды. Боря искренне сожалел, что ничем помочь не может. Боря весомо и аргументированно убеждал, что их старая зенитка «не на ходу», что снарядов к ней не было, нет и быть не может. А если бы каким-то фантастическим образом вчера вечером пушка стала бы стрелять, она бы непременно его, Борю, и его коллег, товарищей ответственных, разбудила бы. (Александр Петрович невольно посмотрел на лохматую, небритую, опухшую физиономию Юры-Бондаря. Ну и рожа… У меня, наверное, не лучше. Хороши ответственные товарищи… И как это Борька умудряется всегда выглядеть?). Ответить полковнику было нечего, поэтому он распалялся всё больше. Он пообещал вывести всех на чистую воду, навести порядок на вверенном ему участке, а про несанкционированные стрельбы любой ценой узнать всю подноготную. И Боря, конечно же, объяснил полковнику, что слова «узнать всю подноготную» произошли от манеры палачей загонять подследственным иголки под ногти. Советскому же офицеру добывать сведения таким способом не совсем этично.

Полковник от таких слов лишился дара речи – набрав в лёгкие побольше воздуха, так и выдохнул его. А потом сказал негромко, и, видимо, зловеще (по крайней мере, он явно хотел, чтоб прозвучало зловеще):

– Знаете что, молодой человек… Я дам Вам один хороший совет…

– А советы, – ледяным тоном произнёс Боря, – я выслушиваю по пятницам, с семнадцати до девятнадцати.

Взбешённый полковник развернулся, в два раздражённых шага дошёл до УАЗика и с досады так хлопнул дверцей, что Юра-Бондарь проснулся. Машина резко рванула с места, разбрасывая колёсами песок, развернулась и умчалась.

А на другой день с утра прибыло оборудование и начальство со свитой разнокалиберных специалистов. Александр Петрович, Боря, и Юра-Бондарь c безоглядной отрешённостью впряглись в общую работу. Обложившись осциллографами, паяльниками, тестерами, проводами и напильниками, они в поте лица увязывали радар «ЛЭ-1» со сверхмощным лазером, детищем ОКБ «Вымпел», способным будто бы уничтожить объект на орбитальной высоте. Испытывали комплекс и раньше – били по летающим мишеням. В результате выяснили, что лазерный луч не может разрушить боеголовку баллистической ракеты. Поэтому решили перепрофилировать комплекс – пусть, дескать, следит за вражескими спутниками. Модернизация задумывалась именно для этого – «ЛЭ-1» после неё должен был определять дальность до цели, точно просчитывать её траекторию и даже определять форму и размеры.

Через пять ударных дней комплекс заработал. Александр Петрович погонял его в разных режимах, Борька подсветил несколько наших спутников. Всё вроде функционировало нормально, и начальство уже приготовилось рапортовать и просверливать дырки под ордена. Но предвкушаемый праздник души испортил Борька. Когда американский челнок, тогда ещё целёхонький «Челленджер» пролетал над Полигоном, Борька, не будь дурак, нажал большую красную кнопку. И ведь трезвый был! То ли вспомнил, как никак не мог коршуна из зенитки сбить, то ли от усталости. Он и сам потом не мог объяснить – зачем. А регулятор мощности всё же задвинул в минимум – на всякий случай. Радар сработал как часы – высветил и дальность, и траекторию, и форму, и размеры. Увидев на экране характерный контур «Шаттла», начальство подняло такой яростный вой, что Борька понял, что меньшее из наказаний, которое оно сулит – это расстрел. К скандалу подключился невесть откуда взявшийся красномордый полковник, тот самый, что ругался из-за упавших снарядов. «Это не советский инженер, это вредитель», – негодующе кричал он, – «он, вражина, шестнадцатый участок из зенитки расстрелял, а там корова пасётся!».

Остервенелых замов отодвинул в сторону Генеральный – он один оставался убийственно спокойным. Генеральный с неподдельным любопытством рассматривал «Челленджер» на экранах. От свирепого громогласного полковника он отмахнулся, как от назойливой мухи. Мол, не до тебя, у нас международный скандал.

– Надо же, как хорошо работает, – ровным тихим голосом произнёс он, обращаясь к Борьке, – как фамилия?

– Серёдкин.

– Вот что, Серёдкин. Бери ручку, пиши. Министру обороны СССР маршалу Советского Союза Устинову Д.Ф. Написал? Пиши от кого. Та-а-ак. Служебная записка. Согласно Вашему распоряжению и во исполнение приказа командующего Войсками ПРО генерал-полковника Вотинцева Ю.В., 10 октября 1984 года мной применён лазерный комплекс «Терра-3» для сопровождения американского орбитального корабля «Челленджер» типа «Шаттл». Эксперимент состоялся при работе лазерной установки в режиме обнаружения с минимальной мощностью излучения. Высота орбиты объекта составила… Сколько там? Триста шестьдесят пять километров. Скорость… Словом, всё пиши. Внизу дата, подпись.

Услышав звания, должности и фамилии, люди затихли. А красномордый полковник и вовсе бочком-бочком, да и смылся из помещения. Нет, что ни говорите, а Борька – везунчик. Ведь даже за явную глупость, за разгильдяйство и безответственность, практически за должностное преступление он получил немаленькую премию.

Как стало известно много позже, при полёте над Балхашом на «Челленджере» отключилась связь, засбоила аппаратура, а астронавты почувствовали недомогание. Американцы вскоре разобрались, что «Шаттл» подвергся неизвестному воздействию со стороны СССР, и заявили официальный протест. У Борьки начались крупные неприятности. Куда его только ни таскали, бедного. Дорогу в КГБ он выучил наизусть. Отбиться ему удалось только благодаря той самой служебной записке, копию которой он благоразумно оставил себе. Разумеется, с визой Генерального Конструктора. Однако нервотрёпка так измотала Борьку, что у него с тех пор навсегда пропало желание пострелять. Из пушки, из пулемёта, из ружья, даже из рогатки. А зенитку демонтировали через неделю после испытаний и отправили в Свердловск, заводу изготовителю. Она до сих пор стоит в заводском музее.

Противоугонка

Очень непросто работать рядом с человеком, не понимающим юмора, то и дело попадаешь в неловкие ситуации. Вот возьмёшься рассказать ему анекдот… Ну, скажем, про тёщу и грибы, когда на похоронах у зятя спрашивают «От чего тёща умерла?». Он отвечает, мол, грибами отравилась. «А почему лицо в синяках?». «Так грибы есть не хотела». А собеседник серьёзен. Подумает, да и начнет расспрашивать, были ли у тёщи ещё дети, большое ли осталось наследство после неё, был ли кто прописан Кроме неё в квартире… Или, скажем, спросите у него, почему, мол, прапорщики солёных огурцов не едят? Он будет долго думать и не найдёт ответа. Да потому что у них голова в банку не проходит! И тогда он удивится: а что, у офицеров голова в банку в проходит? И так далее. Вы немедленно попадаете в затруднительное положение, и сами себе кажетесь лицемером, посмевшим глумиться над горем близких усопшей тёщи. Дело усугубляется тем, что он скрывает, что не понимает юмора, и поэтому старается смеяться вместе со всеми. И даже сам рассказывает анекдоты, и выглядит это презабавно. Представьте, в курилке мужики обмениваются новостями, дымят себе, рассуждают о том – о сём. И тут входит он. И, учуяв, что момент подходящий, начинает рассказывать анекдот. Например, про бутылки в самолёте. Это когда летели сумасшедшие, и стюардесса разнесла им минералку. Отлучилась она на минутку, возвращается, а в салоне только один придурок и сидит. Стюардесса обомлела и спрашивает, куда, мол, все девались? А псих и отвечает, что, дескать, пошли посуду сдавать. А я не пошёл, у меня горлышко отбито. Рассказал он анекдот и смеётся. А все остальные смотрят на него со скучным видом, как стюардесса на умалишённого. Они этот анекдот уж сто раз слышали, им не смешно, им тоскливо. Увидев столь кислый приём, человек-не-понимающий-юмора немедленно решает изменить ситуацию. И растолковываёт всем присутствующим, что те сумасшедшие, что сошли на ходу с самолёта, они же разбились! Вот тогда обстановка разряжается, и все начинают искренне хохотать.

Одним из таких не понимающим шуток людей был Юрий Фёдорович Сухоруков, начальник группы из девятнадцатого отдела. В его подчинении находилось три инженера и один рабочий. Работали они с БЧ, то есть возились со взрывчатыми веществами, детонаторами и электроникой, всем этим добром управляющей. На такой работе юмор, сами понимаете, неуместен. Может быть именно поэтому Юрия Фёдоровича и назначили начгруппой. Работник он был исполнительный и посредственный. Зимой в свободное время Юрий Фёдорович выпиливал лобзиком по дереву, делал ажурные рамочки для фотографий и книжные полки под заказ, а летом пропадал на даче. Было у него две любви в жизни – дача и машина, причём машину он любил и сильней и чаще.

Юрия Фёдоровича летним вечером, после работы часто можно было увидеть в гараже. Он с азартом играл в домино с соседями (обычно в боксе напротив), охотно участвовал в маленьких мужских праздниках (только под хорошую закуску), но больше всего времени проводил с любимой машиной, «Жигулями» ВАЗ-21011 цвета «белая ночь». В гараже у него царил железный порядок, дощатый пол чисто выметен, у каждой вещи имелось своё место. Винты, болты, гайки, шайбы и прочая мелочь – и те заботливо рассортированы по резьбе и разложены по маленьким ящикам. Инструмент хранился особо, на специальном стенде и тоже был рассортирован. Машина Юрия Фёдоровича была всегда опрятной, ухоженной и абсолютно исправной. То есть в ней работало решительно всё. На полу уложены были резиновые коврики, все гайки под днищем обмазаны пластилином (чтобы не ржавели и резьба не забивалась грязью), неизбежные царапины заделаны с такой тщательностью, что найти их не брался и сам Юрий Фёдорович. Даже под клеммами аккумулятора любовно проложены были войлочные шайбы, пропитанные моторным маслом – во избежание закисания контактов.

Конечно же, столь любимый автомобиль Юрий Фёдорович не мог не улучшить. И по мере сил бесконечно совершенствовал, модернизировал и украшал. Он заменил фары на модные тогда галогеновые, перестроив схему управления ближним и дальним светом, установил противотуманки, смонтировал «волговский» клаксон с сочным звуком. Место водителя обилием приборов, кнопок и тумблеров живо напоминало кабину истребителя. Юрий Фёдорович, не удовлетворённый скромной штатной приборной доской, установил на передней панели указатель давления и температуры масла, альтиметр, тахометр, вольтметр, амперметр и с десяток контрольных ламп самого разного назначения. Вроде бы четыре из них отслеживали работу свечей, одна загоралась при открытии заслонки вторичной камеры карбюратора, сигнализируя о повышенном расходе топлива, ещё одна контролировала износ тормозных колодок. Стартер пускался не поворотом ключа, а особой кнопкой – Юрий Фёдорович считал, что так надёжнее.

Самое интересное, конечно же, было спрятано под капотом. Там Юрий Фёдорович смонтировал самодельный электронный реле-регулятор, собственной конструкции многоискровое зажигание, построенное, кроме прочего на оптронах и светодиодах и собственной же разработки противоугонное устройство. В те времена подобные устройства считались экзотикой даже на Западе, так что Юрий Фёдорович мог по праву гордиться своей машиной и своими изобретениями. Что он и делал каждый раз, как только попадался благодарный слушатель. А слушатели попадались – время от времени автолюбители заглядывали к нему на рабочее место за советом. И тогда Юрий Фёдорович, отодвинув печатные платы, провода, схемы и чертежи, втолковывал какому-нибудь «чайнику» особенности работы экономайзера принудительного холостого хода или, скажем, вакуумного усилителя тормозов. И каждый раз разговор неизбежно скатывался к преимуществам электронного зажигания и к противоугонной системе. Тут уж Юрий Фёдорович садился на любимого конька, и в мельчайших подробностях объяснял, как именно надо конструировать противоугонку. И тогда он терпеливо втолковывал:

– Надо сделать так, чтоб угонщик не смог разобраться, почему машина не заводится. Вот у меня как задумано? Чтобы завести, надо нажать потайную кнопку, и, не отпуская её, переключить потайной тумблер. Потом кнопку отпустить, после чего тумблер вернуть в прежнее положение. Поди – догадайся, что последовательность именно такая. Даже если найдёшь кнопку или тумблер – толку мало. И схема совсем не сложная.

– А если не нажимать кнопки-тумблеры? Что тогда будет? – нередко спрашивал начинающий автолюбитель.

– Тогда блокируется стартер и включается клаксон.

– Здорово. Но ведь машину можно завести и без стартера, с толкача или с буксира. А клаксон недолго отключить.

– Можно, конечно. Но я уверен, что вор просто убежит, испугается. А если не убежит – на этот случай тоже сюрприз имеется. Если машину завели без кнопки и тумблера, то через двадцать минут после того, как мотор заработает, загорится особая лампочка и запищит зуммер. Тогда надо нажать другую потайную кнопку. не нажал – через пять минут снова загорится лампочка и зажужжит зуммер, и ещё через пять минут – последний раз. не успел нажать потайной «сброс» – всё, машина сломается, и ехать на ней станет просто невозможно.

– Как это сломается?

– Всё тебе расскажи. Секрет это. Сломается – и всё тут. Так тебе схему блокировки стартера дать?

Да чего там говорить – уважаемым среди автомобилистов человеком был Юрий Фёдорович. Авторитетным человеком. Гуру. Но однажды и с ним случился непростительный конфуз. А дело вышло так. Достался по случаю Юрию Фёдоровичу электромоторчик от Изделия. Вроде бы что тут такого необычного – подумаешь, моторчик. Но был он удивительно компактным, бесшумным и при этом чрезвычайно мощным. И Юрий Фёдорович немедленно решил приспособить моторчик к автомобилю – сделать из него вентилятор в салон. Мысль эта не была случайной – о вентиляторе он мечтал давно, даже припас маленький трёхлопастной пропеллер из твёрдой резины. Для претворения мечты в явь Юрию Фёдоровичу предстояло решить две проблемы: придумать крепление и построить блок питания. Дело в том, что бортовая сеть автомобиля – 12-вольтовая, а моторчик, как все авиационные приборы, рассчитан на 27 Вольт, и просто так, напрямую, его не подключить.

С крепежом Юрий Фёдорович разобрался быстро: нарисовал эскиз и отнёс его знакомому фрезеровщику, присовокупив 200 граммов спирту. Через неделю роскошная стойка из полированного титана уже лежала в верхнем ящике стола. Над блоком питания он колдовал куда дольше, потому что пришлось рассчитывать схему, доставать транзисторы и диоды, травить печатную плату, паять, а потом долго регулировать и доводить. Впрочем, такая работа для Юрия Фёдоровича привычная, и справился он с ней блестяще – уже через месяц всё было готово. Остался последний этап – вынести всё это через проходную. Тащить пришлось частями. В один день – крепёж, на другой – печатную плату, а под конец – моторчик. Каждый раз, проходя через турникет, Юрий Фёдорович страшно боялся, что часовой заметит оттопыренный карман и попросит показать, что в нём лежит. Тогда крупных неприятностей ему не избежать, особенно с моторчиком – деталью жутко секретной, с предсерийного Изделия. Впрочем, моторчик он выносил не в кармане, поскольку был он не плоской, а цилиндрической формы, и выпирал наружу очень уж вызывающе. Для него Юрий Фёдорович придумал удавку из тонкой проволоки. Один конец он надел на шею, на втором закрепил моторчик так, чтобы тот свисал как раз между ног. Идти так было неудобно, зато моторчик почти не выступал и при живой фантазии его можно был принять за естественный выступ. Да и часовой побрезгует ощупывать, если что заподозрит. Словом, всё прошло удачно, бог миловал. Смонтировал Юрий Фёдорович вентилятор ударными темпами, за один вечер. И тем же вечером опробовал его, нажав кнопку. И пропеллер весело зажужжал, обдав тугой струёй прохладного воздуха.

В ближайший выходной, по дороге на дачу, Юрий Фёдорович решил похвастаться перед женой новым усовершенствованием автомобиля. Маленький симпатичный вентилятор она вполне оценила и даже отметила, что вещь полезная, не то что всякие приборы и лампочки. В городе, при неровной езде с частыми остановками возле светофоров, он действительно помогал, разгоняя жару. Но, увы, проработал он совсем недолго: едва машина оказалась на загородном шоссе, как пропеллер самым бесстыдным образом остановился. Раздосадованный Юрий Фёдорович, как только прибыл на дачу, полез разбираться в причинах столь подлого отказа вентилятора. И моментально выяснил, что виновником оказался моторчик: он попросту сгорел.

Уже в понедельник Юрий Фёдорович всеми правдами и неправдами раздобыл такой же точно моторчик и вынес его через проходную по испытанной уже технологии, с удавкой, и вечером того же дня заменил его. А в субботу, по дороге на дачу, вентилятор опять остановился, но теперь не так безобидно: из моторчика повалил маслянистый белый дым, и запахло горелыми проводами. Пришлось останавливаться и срочно разгружать багажник, чтобы найти в его недрах огнетушитель. Пожара, к счастью, не случилось, и Юрий Фёдорович обошёлся без потерь. Если, конечно, не считать сгоревшего моторчика, немного повреждённой рассады и крайнего неудовольствия жены. Теперь сделать вентилятор и смыть тем самым позор, стало для Юрия Фёдоровича делом чести.

Прибыв на работу, он официально выписал целых пять моторчиков, чтобы проверить детально их работоспособность. И, конечно, втайне надеялся выбрать самый хороший из них и заменить им сгоревший. Получив дней через десять моторчики, Юрий Фёдорович приступил к испытаниям: подключил амперметр с вольтметром, организовал нагрузку для ротора и принялся гонять моторчики. К его изумлению, все пять моторов перегорели, проработав в среднем по пять минут (если быть точным, от 5 мин 12 сек до 5 мин 34 сек). Получив столь обескураживающий результат, Юрий Фёдорович не долго думая написал служебную записку на имя Генерального, где и сообщил с возмущением, что для опытных изделий поступают бракованные моторчики, и даже высказал предположение, что есть вероятность, что последние пуски закончились неудачей именно из-за сбоев приводов, то есть моторчиков. Написал – и, довольный собой, принялся ждать похвалы (а может, даже и премии) за проявленные смекалку и инициативу. Но дождаться не успел, ровно через две недели грянул один из самых чёрных дней в жизни Юрия Фёдоровича.

Этот злосчастный вторник не задался с самого утра. Сначала сломалась электробритва, и Юрий Фёдорович долго искал заброшенный станок, а потом, уже опаздывая на работу, нервно и суетливо скоблил лицо тупым лезвием. И, конечно, порезался. В двух местах. Дальше – больше. Выскочив на улицу, он только на остановке сообразил, что впопыхах забыл дома кошелёк. Возвращаться было уже некогда, пришлось ехать зайцем, потея от волнения и страха. На работе старший инженер Рачков подложил ему свинью: взял да склеил дихлорэтаном ножницы. Ясное дело, просто пошутил. Ну достал человек из химлаборатории какого-то суперклея и решил побаловаться. Кольца склеились намертво. Ох, и дурацкий был у Юрия Фёдоровича вид, когда он пытался и никак не мог их раздвинуть. И пока он левой рукой листал схемы, правой дёргая ножницы, позвонил начальник отдела. Юрий Фёдорович бросил схемы, и, не переставая думать о своём, снял трубку. Звонил начальник отдела. Весьма раздражённым голосом он вызвал Юрия Фёдоровича к себе. Делать нечего – пришлось всё бросать и бежать на второй этаж. Ножницы, зараза, с руки никак не снимаются… Ну и ладно, так сойдёт.

К начальнику в кабинет он вошёл без стука, с глупым вопросом «Вызывали, Виктор Игнатьевич?». Шеф кивнул ему головой на стул напротив стола, приглашая присесть.

– Тут приказ Генерального пришёл, Юрий Фёдорович. Ознакомьтесь, Вас касается.

Юрий Фёдорович взял в руки протянутый лист и ознакомился. В приказе за порчу казённого имущества ему, Сухорукову Ю.Ф., объявлялся выговор без занесения с лишением месячной премии.

– За что? – искренне удивился Юрий Фёдорович.

– Ваша служебная о бракованных электромоторах? – поинтересовался в ответ шеф.

– Моя.

– Скажите, кто Вам поручил заниматься не своим делом? Какого дьявола Вы вообще взялись за эти моторчики? Разве у Вас в плане есть эти работы?

– Нет…

– Какое вообще имеют отношение моторчики к Вашей работе?

– Никакого…

– Ну так зачем чёрт Вас дёрнул соваться?

– Но они же оказались бракованными! Я предотвратил возможные сбои, а то и аварии! Ведь все моторчики перегорели через пять с небольшим минут…

– Милый Вы мой Юрий Фёдорович. Вы случайно не забыли, где работаете? Что мы с вами тут создаём-проектируем? Я Вам напомню. Создаём мы ракеты класса земля-воздух, чтобы ими сбивать самолёты и ракеты противника. А Вы помните время жизни нашего Изделия? Да в ней топлива на две минуты работы! Неужели Вы не знаете, что там все исполнительные механизмы разовые? Вы ж сами проектируете БЧ, боеголовку. Её Вы тоже будете проверять на долговечность работы, а? Да этот Ваш моторчик за пять минут просто изнашивается в пыль! И работает он в режиме постоянного перегруза и перегрева, потому что он должен быть максимально лёгким и компакным. Теперь понятно, почему они перегорали?

Юрию Фёдоровичу было понятно. Он сидел, понурившись, и машинально пытался сдёрнуть проклятые ножницы с руки – сидеть с ними перед начальством оказалось не очень-то удобно. Наконец, ножницы сдались, и он с облегчением положил их на широкий стол шефа. Тот, побросав громы и молнии, немного успокоился и, тяжко вздохнув, произнёс:

– Идите. И подумайте. И чтоб впредь в чужой огород не соваться! Ваше дело – боеголовка. Ясно?

Юрий Фёдорович согласно кивнул, молча встал и направился к двери.

– Погодите! Ножницы свои заберите, не нужны они мне.

Юрий Фёдорович так же молча вернулся к столу, забрал ножницы и вернулся к себе – переживать. И едва он занялся этим увлекательным делом, как опять зазвонил телефон, сбивая его с настроя. Юрий Фёдорович снял было трубку, с аппарата, но с удивлением увидел, что телефон поднялся в воздух вместе с ней. За спиной послышались смешки сотрудников. И трубку, значит, приклеили. Вот гады! Он потряс трубкой – не отрывается, будто аппарат вцепился в неё насмерть. Попробовал отодрать рукой – не вышло. Хороший какой клей… Тогда Юрий Фёдорович Взял со стола отвёртку, засунув тонкое широкое жало между трубкой и телефоном, легонько нажал. Трубка со щелчком отскочила, и он, прижав её к уху, крикнул «Слушаю!». Но было поздно, в трубке уже вовсю ныл гудок. Юрий Фёдорович положил трубку на место и развернулся к своим подчиненным, намереваясь устроить им хороший разгон.

В этот самый момент в кабинет ворвался взбешенный шеф с ножницами в руках и очень ядовито осведомился:

– Юрий Фёдорович, Вы почему не снимаете трубку? И зачем Вы подменили мне ножницы, подсунули склеенные?

– Да я ни сном, ни духом, Виктор Игнатьевич, впервые слышу про ножницы, – сделав самое невинное лицо, ответил Юрий Фёдорович.

– А как тогда появилась Ваша фамилия, нацарапанная на лезвии, на этих ножницах? – спросил шеф, добавив ещё яда в голос, и предъявил ножницы.

Крыть Юрию Фёдоровичу было нечем. Он с виноватым видом принял склеенные ножницы и выдал взамен те, что прихватил вместо своих со стола шефа. Объяснять, что вышло это случайно, что ножницы одинаковые с виду, и он их просто перепутал, было поздно. Он не нашёл ничего лучше, чем просто извиниться. Шеф проткнул его длинным колючим взглядом и молча удалился. Юрий Фёдорович набрал побольше воздуха в лёгкие и решительно повернулся к своим сотрудникам. Горячую тираду его я привести не могу по причине полной невозможности публикации идиоматических выражений, которыми она изобиловала. А без них речь теряет и смысл и красоту.

Но этим мелким недоразумением неприятности не закончились! Ближе к концу рабочего дня позвонил приятель Юрия Фёдоровича и сообщил, что его, Юрия Фёдоровича гараж взломан, ворота распахнуты настежь, и машины внутри нет. И сердце упало. Прямо в преисподнюю.

Потом были неприятные хлопоты – и самостоятельные поиски машины, и бесплодные походы в милицию и в ГАИ. Машину, конечно, искали, но как-то очень уж вяло, с ленцой. А ещё сотрудники начали подтрунивать над противоугонными разработками Юрия Фёдоровича. И он совсем приуныл.

Но недельки через две, когда он уже смирился с тем, что следов его машины не найдут, пришла повестка из милиции, от следователя, который занимался угоном. Окрылённый Юрий Фёдорович со всех ног помчался в милицию.

Следователь встретил его любезно, но холодно, и с порога огорошил вопросом:

– Скажите, Юрий Фёдорович, а где Вы были десятого августа в девять часов утра?

– Известно где: на работе. У нас рабочий день в восемь пятнадцать начинается.

– И есть люди, которые могут это подтвердить?

– Да сколько угодно! Мои сотрудники, сослуживцы… А в чем дело?

– Ясно. Скажите, а Вы могли выйти за территорию предприятия, скажем, в восемь тридцать?

– Конечно, мог. Да причём тут я? Вы скажите – машину нашли?

– То есть, доказательств, что Вы находились в девять утра на работе у Вас нет?

– Как же нет? Говорю же: сотрудники… Да и часовой время выхода за территорию записывает, если посреди рабочего дня захочешь выйти. Это ж целое дело: надо взять бланк, подписать у начальника отдела, указать время прихода-ухода…

– Понятно. Значит, Вы не выходили?

– Нет.

– Угу. Я, конечно же, проверю, тем более это так просто.

– Да что стряслось-то, объясните мне Наконец!

– Скажите, Юрий Фёдорович, кем Вы работаете и с чем имеете дело по профессиональной надобности?

– Ну, всего я сказать не могу, подписка у меня. Секретные работы провожу.

– Это понятно. А с чем конкретно?

– Ну, с электроникой. И с химическими веществами.

– Вы имеете дело с взрывчатыми веществами?

– Не могу ответить.

– Не тушуйтесь, я запросил ваш Первый отдел, мне ответили, что Вы работаете с разного рода взрывчатками.

– Ну да. Работаю. Только говорить об этом нельзя.

– А к гексогену доступ у Вас есть?

– Естественно.

– Скажите, Вы не выносили гексоген за пределы предприятия?

– Боже упаси. Да зачем?

– Дело в том, что мы обнаружили Ваш автомобиль. Вернее, его остатки, сам автомобиль полностью уничтожен взрывом. Люди, находившиеся в нём – тоже. Взрыв был такой силы, что не представляется возможным даже выяснить, сколько их было, один, два или, скажем, пять. Нам удалось выяснить, что автомобиль принадлежит Вам лишь по номеру двигателя. Двигатель тоже сильно пострадал от взрыва, его отбросило ударной волной на двести метров. Но номер прочитать мы смогли. Так вот. Дело в том, что наши эксперты установили, что взорван был гексоген, причём взрыв произошёл внутри салона. А теперь докажите, что это сделали не Вы. Что с Вами?

Юрию Фёдоровичу было плохо, он побледнел, потом и вовсе позеленел, его затошнило, руки затряслись, и воздух он хватал ртом, будто пил и никак не мог напиться. Голова у него закружилась, и он медленно стал сползать со стула на пол. Следователь подбежал к нему, удержал от падения. Тут же вызвал дежурного, велел привести доктора. Распахнул окно, расстегнул Юрию Фёдоровичу воротник, ослабил галстук. А тут и доктор объявился, сунул под нос склянку с нашатырём. Юрий Фёдорович отдышался, пришёл в себя.

– Полегчало Вам?

– Да, немного.

– Чего Вы так испугались, когда я говорил о гексогене?

– А Вы бы не испугались? Не каждый день, знаете ли, у меня машину с людьми на борту взрывают.

– Понятно. Так Вы можете доказать, что к взрыву не причастны?

– Нет. И не собираюсь.

– Почему это?

– А это Ваше дело – доказывать причастность.

– Откуда Вы знаете?

– Да так, из детективов.

– Ну да, ну да. Понаписали, понимаешь, книжек, работать мешают. Хорошо. Ну а как Вы объясните, откуда угонщики могли взять гексоген? Ведь в гастрономах им не торгуют.

– Да в нашем районе можно и гексоген найти, тут каждый второй на нашем предприятии работает. Не у меня ж одного доступ к взрывчатке. А серийное производство? Вот где золотое дно для воров. Впрочем, не знаю. Ума не приложу. Может, террористы? Хотя откуда в нашей стране террористы…

– А это не Вы заложили взрывное устройство в машину?

– Нет. Да и зачем мне взрывать свою машину?

– И то правда. А куда и зачем могли ехать люди загород с таким количеством взрывчатки, как Вы думаете?

– Ну откуда мне знать?

– Ну да, ну да… Что ж, будем искать. Можете идти. Пока можете идти.

И следователь отпустил Юрия Фёдоровича, взяв с него подписку о невыезде. Разбирательство тянулось целый год, и Юрия Фёдоровича ещё не раз вызывали к следователю, и к каким-то другим людям. Каждый раз допрос проходил по одному и тому же сценарию, за исключением маленьких деталей. То нашли обрывок провода где-то на берёзе, то фрагмент печатной платы, то выяснили личности угонщиков. Юрий Фёдорович держался молодцом, всё отрицал. Он с такой искренностью, с такой твёрдой уверенностью стоял на своём, что даже сослуживцы прониклись к нему симпатией, негодуя по поводу того, как долго тянется следствие. Что уж тут говорить о следственных органах… Словом, дело кончилось ничем. Помурыжили-помурыжили его прокуратура и милиция, да так и отпустили, за отсутствиём состава преступления. И почти сразу после этой эпопеи Юрий Фёдорович уволился из КБ, по собственному желанию Генерального. И про него потихоньку забыли.

…Много лет спустя я случайно встретил Юрия Фёдоровича на каком-то юбилее. Выглядел он бодрым и преуспевающим, хоть и сильно постаревшим. Мы оказались за одним праздничным столом, болтали о том – о сём. Оказалось, что у него сейчас собственное дело, автомастерская. И занят он тем, что устанавливает на автомобили самые разные дополнительные приборы, рычажочки, тумблеры, кнопки, распредвалы, противоугонки, антикрылья и прочую мишуру. И неплохо зарабатывает этим. В выходные он всё так же ездит на дачу (сейчас она у него двухэтажная), но огурцы и картошку больше не садит – жена разбила цветники и возится со всякими гладиолусами и георгинами. А зимой Юрий Фёдорович, как и прежде, выпиливает лобзиком по дереву. Мы болтали довольно долго, вспоминали общих знакомых. А когда алкоголь развязал ему язык, он шепнул мне на ухо:

– И всё же моральное удовлетворение я получил, поделом тем гадам – угонщикам досталось, не зря я тогда машину минировал. Как сказал бы герой одной известной драмы: «Так не доставайся же ты никому!..»

– Как же ты не боялся сам взлететь на воздух?

– Э, брат… У меня ж была целая система предупреждения. Через двадцать минут после того, как она запускалась, зажигалась лампочка и включался зуммер. Ещё через пять минут – второе предупреждение, а ещё через пять – третье. И уж если ты не сбросил систему – только тогда и рванет. Эти гады, угонщики, конечно же просто не обратили внимания ни на лампочку, ни на зуммер. Да и откуда им было знать, что это всё означает?

– М-да… Сколько лет прошло. А думается мне, и сейчас никто не догадался заминировать машину от угона.
– Как знать… – глубокомысленно ответил Юрий Фёдорович и замолчал. Больше в тот вечер он не сказал ни слова.

Марсианские штучки

Пуски закончились провалом, из трёх изделий два взорвались в полёте, одно на девятой секунде полёта, другое на тринадцатой. Генеральный в сердцах сломал четыре карандаша, конструкторы ходили тихие, расстроенные, подавленные. И только телеметристы глядели орлами: настал их звездный час. Теперь они примутся колдовать над своими магнитофонными лентами, расшифровывая показатели десятков тысяч датчиков, что были установлены на каждом изделии. И уж потом инженеры возьмутся за скучный анализ, будут отсеивать вышедшие из строя датчики, мудрить над показаниями исправных, чтобы в конце концов выдать на гора причину взрывов. Работа кропотливая, сложная, педантичная и очень долгая. А пока народ собирал барахло и в унылом настроении отбывал с Полигона в город. Телеметристы два дня назад упаковали свои бобины с магнитной лентой и улетели домой – работать. Основная масса сотрудников уехала вчера, а утром укатила последняя партия испытателей, прихватив обломки изделий, и суета разом закончилась, Полигон опустел. Вернее, та часть его, что принадлежала нашему КБ. Остался только Володя – консервировать аппаратуру, и слесарь Палыч ему в помощь, да ещё двое рабочих на седьмом участке сматывали и упаковывали кабели. А больше вокруг никого не было. Конечно, в нескольких километрах работали люди из других КБ, но до них как до заграницы – и далеко, и просто так, без специальных бумаг, не попадёшь. А где-то там, за горизонтом натянута в три ряда колючая проволока, лежит ухоженная контрольно-следовая полоса, стоят вышки с часовыми. Но они так далеко, что будто и нет их вовсе.

Оставшись один, Володя первым делом отослал Палыча к рабочим – помогать таскать тяжёлые кабели, чтоб не мешал ему заниматься делом. Дел на седьмом участке много – втроём, дай бог, к вечеру управятся. А сам принялся возиться с оборудованием. Он долго щёлкал тумблерами, проверял крышки и обесточивал всё, что положено. Едва закончив суетиться, Володя полез в свою папку с расчётами – у него мелькнула догадка, что виновник взрывов – пульсации от скачков уплотнений от истекающей струи двигателя. Несколько часов он остервенело жонглировал формулами, примерял их к соплу, согласовывал с отрывными зонами течения и турбулентным слоем, нервно терзал калькулятор, и в конце концов с досадой захлопнул папку – данных для полноценных расчётов не хватало, нужны цифры от телеметристов, значит, придётся запастись терпением и ждать.

Володя выглянул в окно – на улице стремительно темнело, выцветшее опалённое небо уже начало густеть над горизонтом голубым цветом. Он высунулся в окно по плечи, покрутил головой. Что-то Палыча долго нет. То ли ещё с рабочими сидит, то ли вернулся тихонько, и завалился спать в соседнем вагончике, пока ему новое задание не придумали. Ну и бог с ним. Деваться ему некуда – придёт. Володя включил настольную лампу и достал с полки потрёпанную книжонку без обложки. Уселся за стол, поближе к лампе, открыл книгу наудачу. Это был «Жук в муравейнике» Стругацких. Володя принялся читать, с удовольствием смакуя любимые места. Он одолел больше половины книги, и когда Максим Каммерер под мудрым руководством Экселенца уже начал подбираться к Абалкину, Володя ни с того, ни с сего почувствовал себя неуютно и зябко. Вагончик его показался маленьким и беззащитным, отчего-то даже далёким. Володя неожиданно почувствовал, как мало его неказистое убежище, и как бесконечна безлюдная, залитая мраком степь вокруг. Как в темноте мрака чёрными, жуткими провалами ещё более густого мрака тянутся кривые, с изрезанными краями, овраги. Только одинокое его окошко слабым жёлтым пятном маячит в этой безмолвной пустыне. И мурашки ознобом пробежали по спине, и нехорошо ёкнуло сердце, и вздрогнул, и передёрнулся Володя: что за наваждение? То ли холодом пахнуло из степи, то ли сыростью. Он повернулся к окну, чтобы закрыть створки и вдруг отчётливо понял, что с улицы, из сгустившейся давно тьмы на него кто-то смотрит, пристально и неотрывно. Ощущение было настолько ярким, настолько очевидным и выпуклым, что Володю пробил озноб. Взгляд казался отвратительно-липким, враждебным, бесконечно чужим, и чего-то ждущим. Володя выключил лампу, попытался вглядеться в черноту за окном, затаил дыхание, напряжённо вслушиваясь, и, конечно, ничего не услышал. Только ржаво скрипел старый флюгер на крыше да стрекотали сверчки. И увидеть ничего не смог, лишь близкие звезды пробивались кое-где сквозь чернильные плотные облака. Никого. Да тут и не может быть никого, не лес ведь, а охраняемый объект. Он взял себя в руки, загнал детские страхи поглубже, включил свет и вернулся к Стругацким.

Однако читать не получалось – он бегал впустую глазами по одной и той же строке и никак не мог понять, что же там написано. Да что за чертовщина такая? Володя вдруг понял, что давно слышит шаги за окном, то ли нерешительные, то ли осторожные. «Кто здесь?», – спросил он, чувствуя, как холодеет спина. Никто не ответил, а шаги сразу стихли. Или не было их? Он уже ни в чем не был уверен. Володя вышел из вагончика – пусто. Медленно, боясь споткнуться, обошёл его кругом. Никого. «Да что за глупости лезут в голову», – зло подумал он. Так недолго и свихнуться. Нет здесь никого, нет! И быть не может. Он вернулся в вагончик, погасил свет и лёг спать. Никто больше не смотрел на него из темноты, не шуршал и гравий под ногами. Только казалось ему, что с улицы слышно тихое мерное дыханье. Чушь! Сам себя запугал. Подумал так Володя и решительно отвернулся от окна, с головой накрывшись одеялом. Вскоре молодость и усталость взяли своё, и он заснул.

А утром разбудил его Палыч, и попросил лекарства, мол, пострадал ночью в драке, и надо бы ему подлечиться. То есть, получить спирту. Володя знал, Палыч был мужиком крепким и подраться большим любителем, по крайней мере, случаев помахать кулаками не упускал. А поскольку в молодости он занимался боксом и дорос до кандидата в мастера в тяжелом весе, достойных противников у него оказывалось мало. Но драки обычно случались возле пивных, и никогда их не бывало на Полигоне. Драка здесь – это ЧП, отсюда за драку выгонят, с лишением премиальных, прогрессивок и тринадцатой зарплаты. Не может быть здесь драки. Да и с кем? С двумя закадычными приятелями, на трезвую-то голову? Не поверил Володя Палычу, повёл подозрительно носом, пытаясь услышать перегар. Но тот, уловив движение крыльев носа Володи и поняв его недоверие, предъявил доказательство – страшно распухший, со свежими коростами, кулак. Володя от вида столь неоспоримого аргумента сто грамм пообещал, но при условии, что Палыч всё расскажет без утайки: что, где, когда, кого, за что и при каких обстоятельствах. Палыч, не будь дурак, согласился и всё, как есть, выложил.

– Значит, вечером шёл я от ребят с седьмого участка, посидели мы вчера хорошо, с закуской – уха была, настоящая, тройная. Возвращался уже затемно. Шёл себе спокойно, никого не трогал, песен не пел, не кричал и вообще, вёл себя тихо. Ну, как всегда, Вы ж мою натуру знаете. И вот, когда почти уже дошёл до места, возле вагончика номер три, где сварные третий день как возятся, вижу – стоит кто-то, в меховой шапке. Стоит и молчит. И – главное – не шевелится. Меня аж жуть взяла – ну не может человек так неподвижно стоять. Вроде как и не дышит даже он. Хотя, конечно, темно было, мог и не разобрать.

Ну, я натурально ему, мол, ты кто? Он – молчок. Говорю, отойди, дорогу дай. Молчит, гад, словно воды в рот набрал. Отойди, говорю, зашибу. Тишина в ответ. Ну я два шага к нему сделал и звезданул правой в челюсть! Крепко саданул, с оттяжкой. Упал он, а я – наутёк, мимо него, к своей каморке. За спиной посыпалось что-то, загремело, упало, да только я оглядываться не стал – побежал. Испугался, значит. Утром просыпаюсь – а рука – вот она, вся разбита. И ведь только раз вдарил… Никогда со мной такого не бывало, чтоб от одного-то удара – и вся рука вдрызг. Как будто по железу…

Вот тебе раз! – подумал Володя. Сварщики-то уехали, ещё вчера в обед. Не могли они быть возле третьего вагончика. Кто же тут разгуливал ночью? А может, возле моего вагончика этот же самый таинственный незнакомец побывал? И меня напугал, и Палыча… Да человек ли это был? А может, с соседних участков кто заблудился? Нет, должны сперва известить, пропуск выписать, тут порядок железный. Шпион, что ли, пробрался? Глупости. Полигон охраняется надёжно, мышь не проскочит. Хм… Тогда Володя и вспомнил, как рассказывали ребята, что не раз видели НЛО над Полигоном, а однажды кто-то вроде наблюдал засветку неопознанного объекта на радаре. Только ему их видеть не доводилось…

Стало Володе совсем жутко. И чтоб победить страх, решил он разобраться в вопросе раз и навсегда, выяснить, что за нарушитель тут балуется. Пусть это будет шпион, пусть зелёный человечек, пусть сам чёрт с Лысой горы!

Интересно, кто смог Палыча, человека отчаянного и бесстрашного, так напугать, чтоб обратить в бегство? Стоп! Рука. А ведь такой молодецкий удар без последствий для жертвы пройти никак не мог – по меньшей мере, сотрясение мозга и сломанная челюсть. Охрана охраной, порядок порядком, а вдруг кто из соседей всё ж умудрился сюда пробраться? Да хотя бы за тем же спиртом? Это мы сейчас быстренько проверим. Володя начал обзванивать соседей и быстро выяснил, что ночью никто никуда не отлучался, и, главное, травм не было. Ни у кого и никаких. Значит что же – и правда не человек? Разгуливает тут, понимаешь, этакий Лев Абалкин, прогрессор с другой планеты, смотрит, чем мы занимаемся, изучает нас, как мух дрозофил. А может, и в самом деле проверить следы, вдруг что прояснится? Сходить к месту событий и попытаться понять, что к чему. Вдруг и впрямь следы какие остались…

Сказано – сделано. Пошли. Медленно, осматриваясь – вдруг что необычное попадёт на глаза. Так и добрели до третьего вагончика. Стоит он себе на месте, запертый на висячий замок (проверили – замок целый). Всё вокруг как обычно, ничего такого, что могло бы броситься в глаза, ничего этакого необычного. Володя взялся смотреть следы, а Палыч, чтоб не мешать, устроился на лавочке, у вагончика, в тени. Сколько ни нарезал Володя кругов, ничего не нашёл. Следов у вагончика, конечно, хватало, но разобраться в них Володя не смог. Зато отпечатки ботинок Палыча он обнаружил, по характерному рисунку подошвы и по выдающемуся размеру – они были явно крупнее остальных. Следы Палыча оказались самыми свежими, то есть поверх них других следов не было. Володя прошёлся по всей цепочке. Вот отсюда Палыч подходил к вагончику (там вообще были только его одного следы), вот здесь он замедлил шаг. Здесь – остановился, переминался с ноги на ногу. А вот три энергичных шага, даже песок разбросан. Ага… А вот тут он уже побежал. Володя прошёл далеко по его следам с сильно утопленными носками. Долго бежал. И быстро. Как он, однако, испугался-то. Но и тут поверх палычевых других следов не было. Выходит, никто за ним не гнался… Нашёл Володя и несколько капель засохшей в песке крови, скорей всего, упавшей с разбитого кулака. И больше – ничего.

Когда Володя вернулся к вагончику, Палыч сидел на той же лавочке и курил. В левой руке он держал засаленную зимнюю шапку. Володя подошёл поближе.

– Владимир Николаевич, а шапка-то – та самая. Она и была на вчерашнем уроде, я её сразу узнал. Смотри – и ухо надорвано, и одной тесёмки нет. Я на фоне неба хорошо её разглядел.

Володя забрал шапку, повертел её в руках. Шапка как шапка. Старая, грязная, драная, вся изожжена сваркой. Ничего на ней не написано, никаких примет не имеется. Володя даже понюхал её – пахло машинным маслом и железом. Он попытался представить инопланетянина в этой шапке – и не смог. Начал прикидывать, как бы она смотрелась на других людях, но никто, Кроме Михалыча, сварщика, в голову не лез. А может, и правда инопланетяне? Говорят, над тем же Ржевским полигоном НЛО постоянно появляются, говорят, к ним уже привыкли.

– Встречаются, Владимир Николаич, а как же! – подал с лавочки голос Палыч, – Да я и сам видел.

– Прям так и видел?

– Ну видел же, говорю. Наша контора тогда зенитный комплекс устанавливала на Ржевском Полигоне, чтоб американские самолёты У-2 отпугивать. Особые пушки были, на большую высоту бить могли, километров на двадцать. Потом, говорят, ракеты поставили, но это уж без меня.

– А как ты НЛО увидел?

– Обыкновенно. Тогда собирались дальнобойные орудия испытывать, для крейсера какого-то, что ли, так перед самыми стрельбами вдруг зенитки стали палить. Я вверх глянул: смотрю, вроде аэростат, только странный какой-то, не сосиской, а диском, и без кормовых стабилизаторов. Как зенитки огонь открыли, так он и смылся. Вот и всё.

– А может, это аэростат и был?

– Да где там… Он с места так рванул, такую скорость взял – ни один самолёт не догонит. Нет, не аэростат, точно.

Да ну, – подумал Володя, – Ерунда какая-то. Какие к чёрту НЛО?

И он пошёл по второму кругу – решил ещё раз изучить место событий. Так. Что мы имеем? Вагончик нетронутый. Следов Палыча рядом с ним нет. Шагах в десяти от него валяются три баллона, смотанные как попало шланги, две каски оранжевого цвета (одна треснутая), две сварные маски, несколько пар рабочих рукавиц и всякая железная мелочь. Ни тебе следов падения тела, ни крови супостата, ни его следов – ничего. Володя долго скрёб затылок, ходил кругами так и сяк, а потом погнал Палыча по его же следам, с самого начала. Вот он шёл в сторону вагончика. Вот здесь разглядел в темноте вагончик, сориентировался и взял правее. Отлично. Здесь остановился. Видимо, окликал, пытался заговорить. Здесь – ударил, а отсюда побежал.

– Палыч, ты где шапку-то нашёл? Здесь?

– Левей немного. Пыльная вся была…

Володя положил шапку на указанное Палычем место. Да, похоже, что это она и есть, та самая, с головы незнакомца, отлетела как раз по линии удара. Он поставил Палыча на позицию, в место, где тот наносил удар, а сам встал на место предполагаемого врага и напялил на себя шапку. Палыч критически оглядел его:

– Нет, Владимир Николаич, ростом тот был ниже, и в плечах много уже. Кажется.

Чтоб все сомнения отпали, Палыч примерился, будто собираясь нанести удар, и Володя машинально отступил назад, споткнулся о валявшийся баллон и упал, больно ударившись копчиком о землю. Ах, ты, нелёгкая! И тут его осенило. Вот оно в чем дело! А ну, проверим… Он поднатужился, ухватился за баллон и поставил его вертикально. А сверху, на вентиль, нацепил ушанку. И глянул на Палыча: похож?

Палыч ещё не верил своему позору, ещё сопротивлялся. Нет, мол, тот выше ростом был. Ах, так? Следа-то от баллона на песке нет, стало быть, он стоял на чём-то. не на этом ли ящике? Ну-ка, помоги! А теперь – похож? Палыч тяжко вздохнул и сказал одно только слово: «Он». И сник. Да и как тут не расстроишься, если узнаешь, что вместо империалистического шпиона или там марсианина ты нанёс сокрушительный удар кислородному баллону! Да ещё испугался его, да ещё задал стрекача от него… Ну и шуточки у этих сварных! А ребята узнают – стыда не оберёшься…

Он шёл и причитал. А Володя был доволен тем, что всё хорошо объяснилось, что обошлось без жертв и членовредительства, если, конечно, не считать разбитой руки Палыча. И на радостях (и держа данное слово) повёл его к себе – остограмиться. А при ясном свете под окном своего вагончика, на старой широкой доске, которую использовали вместо лавочки, подложив по углам кирпичи, Володя увидел капли крови, бурые, уже подсохшие. Он подозрительно посмотрел на Палыча и спросил:

– А ты где спал-то? Тут что ли, на доске?

– Ага, тут. Хотел спирту попросить, повязку на руке смочить. Сперва шагах в пяти от окна стоял, на тебя смотрел, хотел узнать, какое у тебя настроение. А подойти так и не решился. А как ты свет выключил – так я под окошко и присел, отдохнуть. Там и заснул. А что?

– Да ничего. Так я, любопытствую. Заходи.

На полке, за белой занавеской, стояли у Володи три пожелтевших уже от старости одинаковых графина с притёртыми пробками. В одном он держал спирт, в другом – ключевую воду с артезианского колодца, в третьем – спирт с водою, примерно пятьдесят на пятьдесят. Володя выставил гранёный стакан, тот, что с ободком поверху, 200-граммовый, и стал наливать разбавленный спирт. ему вдруг стало интересно узнать, когда Палыч скажет «хватит». Но Палыч молчал. Вот уже три четверти стакана, вот почти полный, вот уже с верхом, в оплыв, дальше наливать некуда.

Палыч взял стакан двумя пальцами, картинно оттопырив остальные, и влил содержимое внутрь. Он не пил, не глотал, не делал кадыком возвратно-поступательных движений, он именно вливал. Володя каждый раз удивлялся – и как это у него получается? Едва Палыч поставил стакан на стол, Володя не мешкая наполнил его водой. Воду, в отличие от 50-градусного спирта, Палыч принялся пить, как обычный человек. Но что-то пошло не так – поперхнулся, на глазах навернулись слёзы. Володя сообразил, что ошибся графинами, и вместо воды плеснул в стакан чистого спирта! Кому доводилось запивать разбавленный спирт чистым или просто хватануть спирт, думая, что это вода, смогут понять, какое испытание выпало на долю Палыча. Однако он с собой справился, не переставая пить, и весь стакан не спеша опустошил. Досуха. Поставил его аккуратно на стол, занюхал интеллигентно кусочком плавленого сыра «Дружба». Зачем-то вытер руки о штаны и попросил:

– А ещё плесни чуточку?.

– Сдурел? Ты ж двести грамм спирта выпил, считай, бутылку водки – в один приём! Ты ж сейчас упадёшь – не встанешь, кто откачивать тебя будет?

– Что, спирту пожалел? Ну плесни грамм хоть полста?

Уходить Палыч не собирался. Володя понял, что единственный способ избавиться от него – налить ещё. И налил. Полстакана разбавленного. Но с железным уговором, что Палыч сейчас же отправиться спать. Сегодня он всё равно не нужен. А с утра чтоб был как штык! Палыч пообещал, выпил с видимым удовольствием и ушёл, прихватив плавленый сырок.

А потом Володя забыл про него – собирал бумаги, запирал в ящики папки. И случайно бросил взгляд в окно – там Палыч, совершенно вменяемый, сидит себе на ящике с отсутствующим видом и, зажмурив один глаз, с наслаждением ковыряет в ухе спичкой.

– Вот тебе раз! – подумал Володя, – Как же так? После такой сверхмощной дозы спиртного – и на ногах? Говорили мне, что он горазд выпить, но не до такой же степени… А может, это у него после встречи с тарелочкой? Той, с с которой он нос к носу сталкивался в Ржевске, может, с тех пор спирт его не берёт…

– Врут, – неожиданно заявил Палыч совершенно трезвым голосом, – Ржевск тут ни при чём. Да и тарелочку я видел издалека, всего-то раз, когда лазил на вышку ноль на приборе выставлять. Тогда её зенитками шуганули… А водку ёмко я стал пить после того, как под атомную бомбу угодил.

– Это когда была «Операция К»?

– Нет, тогда я здесь не работал. Это в Семипалатинске было.

– Ты и там бывал? И взрыв видел?

– Да что там видел… Она метрах в трёстах от меня рванула.

– И ты жив остался?

– Повезло. Нас тогда с Байдиным послали пробу грунта брать. Одели мы защитные костюмы, что твой скафандр, и айда на площадку. Сползли в воронку, а в скафандре этом жуть как неудобно – гнется плохо, перчатки толстые, как сосиски. Да жарко ещё – пот в семь ручьёв течёт, стекло в шлёме всё в испарине, запотело, значит. Медленно дело-то продвигается. Так вот. Спустились мы в воронку и начали альпенштоками грунт отколупывать от стенок и в мешочки складывать. Тут вдруг светом как оглушит! Аж глазам больно. Не поверите – день стоял ясный, самый полдень, солнце слепило немилосердно, а будто и померкло всё, до того яркий свет ударил. Только я глаза зажмурил, тут край воронки меня и шибанул! Так землёй приложило, что я сознание потерял. Помню только, как она на меня летела. Вот с тех пор и не берёт меня ни водка, ни портвейн.

– Как же бомбу могли взорвать, если люди на площадке были?

– Как-как… С нашим-то бардаком. Один послал за пробой, другой кнопку нажал. То ли забыли про нас, то ли потеряли.

– Но вы должны были испариться, сгореть. А нет – так ударной волной бы вас в лепёшку расплющило!

– Должны, это точно. Но не испарились. Мы ж в воронке сидели, и при взрыве оказались аккурат в тени от бомбы. Я тогда едва не ослеп всего-навсего от света, который отразился от другого края воронки. Потом нас волной, что по земле прошла, в край воронки и впечатало. Стояли на четвереньках, оказались плашмя. И воздушная волна над воронкой верхом прошла, нас не расплющила, тряханула только. Мы потом как к пультовой подошли, как стали матом крыть, вы чё, мол, взрываете, когда люди на площадке? А у них глаза круглые, вы, говорят, откуда, мужики? Откуда – откуда, говорим, оттуда!

– Да, Палыч… Бывает же такое. Ты, считай, в рубашке родился.

– Ага, – просто согласился Палыч. И, потеряв интерес к разговору, достал новую спичку и принялся ковырять ею в ухе, теперь уже в левом.

Володя долго смотрел на него и пытался поймать за хвост убегающую мысль. Она издевательски вертелась на языке, но никак не давалась. Что-то значительное ускользнуло от него при разговоре, что-то исключительно важное. Но что? Он сел за стол, повертел пальцами карандаш, пытаясь сосредоточиться, и мысль неожиданно всплыла сама. Холодея сердцем, Володя снова высунулся в окошко и спросил:

– Палыч, а ведь я не говорил про НЛО. Ни сейчас, ни тогда, у третьего вагончика.

– Ну и что?

– Не говорил, а ты ответил.

– Это со мной бывает, Владимир Николаич. После того, как меня молнией ударило. Знаете что? Вы уж не рассказывайте никому, как я оплошал, ладно? Засмеют ведь…

– Хорошо. Обещаю.

И Володя слово своё сдержал, никому не рассказывал. Целых двадцать лет.

Движущая сила

– Так вот, – сказал Александр Петрович, поигрывая карандашом – Задание тебе предстоит архисложное. Мало бочку на полигон доставить в целости и сохранности, что само по себе совсем не просто, её надо ещё и сберечь! Не исключено, что за ней будут охотиться, и не какие-то цэрэушники, а наши мужики, что гораздо опаснее. Вот в прошлом году там же, на Полигоне, полковник Ковалёв, что командует нашими ангарами, не сберёг трёхлитровую банку. Спрятал её в сейф, под надёжный замок. Так солдаты ночью прокрались в помещение, обошли все преграды, и влезли в кабинет. Сейф они открыть так и не смогли, как ни старались. Так они тогда попросту подняли его вверх и перевернули вверх ногами. Банка, само собой, разбилась. И весь спирт вытек через щели в подставленный тазик. Испортилась, пропала куча документации, в том числе – секретной. Скукожились бумажки, растеклись чернила, поплыли печати и подписи. Ох, и влетело тогда Ковалёву…

Ты, Андрей, в армии не служил, и не знаешь, что у солдат, считай, те же интересы, что у сегодняшнего бомжа: займи да выпей! А на выдумку они ой как хитры! А потому береги бочку как зеницу ока. Мало того, что это наша валюта на Полигоне, без спирта железнодорожники нам ветку сдать не смогут. А сроки, ты знаешь, поджимают.

Стройбатовцы наши – солдаты исключительно храбрые, впадают в панику только при виде противника, остального не боятся. Так ты на них цыкни в случае чего, они и разбегутся. Поможет тебе тамошний хозяйственник, прапорщик со смешной фамилией Дармоедов. Отольёшь ему литра три – и он твой навеки. И не смотри, что он полуграмотный, путает Цеденбала с децибелами, зато он мужик тёртый и хитрый, с ним не пропадёшь. Словом, с уважением к нему отнесись.

Что ещё? Старшие офицеры нашего брата конструктора сильно недолюбливают. Я б даже сказал, не любят. Я даже видел, как три крепких старших офицера активно не любили одного инженера-наладчика. Дело замяли, но без больничного не обошлось. Во-о-о-от. Напугал? Да не дрейфь, это случай редкий, не показательный. В конце концов, запланирован пуск вовсе не нашего изделия, а харьковского, наша только территория.

Теперь, пожалуй, всё, инструктаж закончен. Утром тебе быть на нашей площадке, бочка уже должна быть к тому времени в самолёте. Документы все ты получил. Удачи тебе!

* * *

С утра похолодало и зарядил гадкий мелкий дождь, сделалось неуютно и грязно. Ветер дул резкими порывами, швырял пригоршни мелких брызг в лицо. Куда ни повернись – непременно только в лицо – не спрячешься. Андрей, как назло, забыл зонт, весь промок и успел промочить ноги. Пиджак давно не грел, а, казалось, только холодил. Андрей долго не мог найти диспетчерскую, выручил проходивший мимо пилот, махнувший в ответ на вопрос рукой в сторону жёлто-синего строительного вагончика: там, мол.

В вагончике было жарко, висела в жёлтом свете ламп духота, народу – как в автобусе. И все что-то требуют, размахивают квитанциями с лиловыми печатями, кричат, суетятся. От прелых курток к потолку поднимается удушливый пар. Пышнотелая дама за стеклянным окошком умело, с ленцой отбивается от них. Во попал… Грузовиком Андрей летел впервые в жизни, и многое было ему в диковинку. Очередь к диспетчеру – тоже. Однако, не смотря на кажущуюся неразбериху и всеобщий гвалт, к пышной даме в розовой кофточке из мохера он попал быстро, минут через пять. Она молча взяла квитанцию, шлёпнула по ней печатью, чиркнула какие-то пометки и написала номер борта, буркнув «Груз уже на месте. Следующий!»

Самолёт Андрей нашёл быстро – это был видавший виды двухмоторный грузовой «Ан-8». Дверь, увы, оказалась запертой. А так хотелось нырнуть в салон, в сухость и тепло… Андрей пытался спрятаться под крылом, не помогло: огромная его плоскость висела слишком высоко, и от дождя не спасала. Так, ёжась от холода, и стоял он под крылом, подпрыгивая на одной ноге, чтоб согреться. Минут через двадцать возле самолёта объявились некие личности суровой наружности в синих, перепачканных маслом комбинезонах. Они открыли дверь, влезли внутрь и бойко загремели чем-то железным, жизнерадостно переругиваясь. Андрей подошёл к трапу и попросился внутрь.

– А зачем? – спросил тот, что стоял в дверном проёме.

– Замерз я. И промок, – неожиданно для себя заискивающим тоном объяснил Андрей.

– Ну и что? – искренне удивился техник.

– Погреться бы, обсохнуть…

– Где? В самолёте?!

– Ага.

– Ну, попробуй…

Техник отодвинулся, и Андрей протиснулся в салон. Протиснулся – и понял, почему так изумился его желанию попасть в самолёт техник. С потолка вода не капала – она лилась частыми длинными струйками. Кроме того, внутри оказалось холоднее, чем снаружи.

Техники, погремев гаечными ключами (остро запахло тормозухой – прокачивали, что ли?), побросали инструмент в сумку и были таковы. И ещё минут через пятнадцать (Андрей уже стучал зубами от холода) объявились лётчики. Андрея увидели. Андрея пожалели. Андрея завели в гермозону, где было сухо и тепло, и пар изо рта не шёл. Для Андрея включили обогреватель – маленькую коробочку с вентилятором. Коробочка обдавала тугой струёй сухого жаркого воздуха. Наконец, Андрею налили сто грамм. И Андрей согрелся. И повеселел.

Моторы загудели, самолёт выкатился на полосу, разбежался, надсадно воя, с натугой оторвался от полосы. Полёт Андрей не запомнил. Помнил только, как лётчики наливали ему ещё и ещё, как чокались с ним. А ещё смутно помнил, как разгружал самолёт, перетаскивая вместе с экипажем в грузовик весь наличный груз – двухсотлитровую бочку со спиртом, два тяжеленных ящика цвета хаки и один полегче и поменьше, фанерный, с отверстиями в боках. Из отверстий колко торчали в разные стороны шиферные гвозди…

Залезть в кабину грузовика ему удалось не сразу. Он плюхнулся на сиденье и по-барски объявил водителю «К коменданту, шеф!». Едва машина тронулась, как Андрей заснул. Напрочь, как в яму упал. Спал он тревожно, без снов, всю долгую дорогу, и проснулся от сознания того, что мотор давно уже не работает. Сзади, из кузова, слышалась возня и приглушённые матюки – машину разгружали солдаты. Андрей выглянул в окно. Под дверью стоял, переминаясь с ноги на ногу, и пронзительно глядя на него высокий прапорщик, худой, какой-то выцветший и бесцветный. не узнать его было невозможно. Конечно же, это был Дармоедов.

* * *

– Ну, если запереть негде, значит, надо спрятать, замаскировать, – подал мысль Андрей.

– Негде, негде, – ответил Дармоедов, – эти оглоеды везде пролезут, от них замков ещё придумали. А наши замки все понарошку, кривым гвоздем отпираются. Нет, некуда запереть. И спрятать некуда – уж больно здорова бочка-то.

– А если не ней написать «яд»?

– Не поможет.

– А мы разбавим чем-нибудь, чтоб цвет дать и запах поменять. А?

Мысль о красителе Дармоедову понравилась. Он подумал, поморгал белёсыми ресницами, почесал подбородок.

– Есть зелёнка. Много. Можем затравить всю бочку. Только сперва мне отольём.

– Не вопрос! – обрадовался скорому решению Андрей, – Сейчас и займёмся. Тащи свою банку. И зелёнку!

Андрей не знал, как он ошибался. И насколько опасно недооценивать противника. Особенно если это русский солдат, который, как известно, на выдумку хитёр. Оправдывала его только неопытность да тяжёлая голова – он и к вечеру не совсем пришёл в себя.

* * *

Пока Андрей держал военный совет с Дармоедовым, воинские будни в части шли своим чередом и личный состав выполнял приказания начальства. В частности, трое военнослужащих в составе санинструктора ефрейтора Банько и рядовых Ермолаева и Ломакина выдвинулись в расположение свинарника с целью уничтожить и доставить в часть борова Борьку, для пополнения съестных припасов и заготовки сала. В качестве вооружения бойцы имели при себе нож кухонный, выданный прапорщиком Дармоедовым. Нож был старый, ржавый и тупой, с потрескавшейся некогда голубой пластиковой рукоятью. Опыта уничтожения свиней у отряда не было. Да и откуда ему было взяться, если все трое на «гражданке» были жителями сугубо городскими. Может быть, именно поэтому они самонадеянно и вызвались покончить с боровом. То ли от занятий они хотели отлынить, то ли просто сидеть безвылазно в части надоело, то ли захотелось маленьких приключений и хоть какого-то разнообразия. Словом, пошли они в свинарник как в парк, за развлечениями. Первые сомнения в том, что их ждёт веселье, закрались в души, когда они увидели борова живьём, посреди пустого загона, возле корыта с объедками из солдатской столовой.

Борька оказался не просто большим – огромным, килограммов этак на триста, с острой холкой, злыми глазами, и огромной, как распахнутый чемодан, пастью. Он неспешно рылся в еде носом, поддевая пятачком лакомые кусочки и похрюкивал от удовольствия. Пожалуй, он походил на землеройную машину.

Ребята не испугались. Наверное, им не раз приходилось видеть землеройные машины. Они разделились и с деловой неторопливостью приступили непосредственно к выполнению задачи. Ломакин и Ермолаев стали позади борова, приготовившись в случае чего схватить его за задние ноги, Женя Банько зашёл сбоку, перекинул через него ногу, почти оседлав Борьку. Почесав Борьку за ухом, он размахнулся и сплеча, сверху вниз, выдохнув нечленораздельное «Хех!», всадил ему нож прямо в шею! Боров взревел, мотнул головой и неожиданно быстро развернулся. Бывшие городские жители никак не ожидали от него такой прыти – они полагали, что боров упадёт, ну, в крайнем случае, медленно начнет двигаться и они успеют не спеша завалить его на бок. Борька же действовал не просто быстро – чудовищно быстро, невероятно быстро, молниеносно. Мгновение – и он уже стоит передом к обидчикам. Солдат, не ожидавших такого поворота событий, и не готовых к быстрым решительным действиям, он просто разметал в стороны. Рядовых столкнул в грязь, санинструктора – в корыто. Борька коротко хрюкнул и бросился в атаку, разинув страшную пасть. Бойцы уже поняли что к чему – и не теряя времени даром, дружно сиганули через забор. Оттуда, с места вполне безопасного, они немедля начали наблюдение за противником.

Противник в лице борова Борьки сделал два энергичных круга по площадке, разбрасывая жидкую грязь – теперь он больше походил на локомотив, идущий полным ходом. Потом сбавил ход, перешёл на рысь, и вскоре вовсе остановился, уткнувшись мордой в корыто. Нож, засаженный больше чем наполовину, так и торчал у него из шеи рукоятью вверх, и, по всей видимости, Борьку почти не беспокоил.

Бойцы провели рекогносцировку и стали предлагать новые способы борьбы. Военный совет затянулся. Часть настаивала на том, чтобы нож вытащить и повторить попытку, другая часть предлагала найти альтернативное колющее (режущее) оружие, третья, в лице рядового Ермолаева, предложила взорвать борова гранатой типа Ф-1. Однако поскольку активные действия проводил только ефрейтор Банько, победил его вариант – искать колющее (режущее) оружие. Да и гранаты всё равно под рукой не было. Оружие вскоре нашли – в сарае, за дверью. Правда, колющим назвать его было нельзя, поскольку это была кувалда. У кувалды были свои неоспоримые преимущества: во первых, она была увесистой, килограммов этак в двенадцать, а во вторых, очень прочной, с приваренной вместо рукояти металлической трубой. План составили такой: рядовые Ломакин и Ермолаев гонят борова к калитке, где загон сужается почти до метра, там ефрейтор Банько и поджидает жертву с кувалдой наготове.

Сказано – сделано. Ломакин с товарищем перелезли через забор и пинками погнали Борьку к калитке. Женька, улучив момент, сделал богатырский размах вкруговую и сочно, с оттяжкой ударил борова прямо в лоб! Удар был такой силы, что Женька выронил кувалду и потерял равновесие, но удержался на ногах, не упал. Борька ошалело осел на задницу и замотал головой. Вид у него был удивлённый, ошарашенный, но сознание боров не потерял! Женька, не сводя с него глаз, нащупал кувалду, подтянул её к себе и приподнял, намереваясь нанести второй удар. Но Борька уже пришёл в себя и яростно бросился в контрнаступление. Он был так страшен, что Женька с перепугу бросил кувалду на замахе и спиной вперед запрыгнул на забор. Кувалда, описав дугу, тяжко чмокнулась в овраг за забором, на самое дно, в вязкую раскисшую грязь. Боров, мгновенно потеряв к Женьке интерес, неспешно засеменил к корыту – доедать.

Тут военный совет перерос в жаркий военный спор. Поскольку гранат всё равно не было, а нож и кувалда утеряны, бойцы придумали устроить петлю из стального тросика, который нашли тут же, в свинарнике. Тросик перекинули через блок, висящий на балке под крышей, и пошли на третий заход. Борька вёл себя настороженно и косил глазом, но от корыта не отходил, только нервно подёргивал скрюченным хвостиком. Удивительное дело, но Ломакина он к себе подпустил и даже не стал возражать, когда тот аккуратно и даже нежно надел ему петлю на задние ноги, сперва на левую, а потом и на правую. Может быть, оттого, что он следил за самым опасным на его взгляд противником – ефрейтором Банько. Бойцы отступили в укрытие, за спиной борова. И уже оттуда взялись за трос и разом дёрнули! Петля затянулась, задние ноги борова повисли в воздухе. Борька негодующе хрюкнул и упёрся в землю передними ногами. Ермолаев и Ломакин держали трос внатяг, не давая Борьке высвободиться, а Банько тем временем перебежал к лебёдке, стоящей чуть поодаль, зацепил к барабану петлю троса и принялся с треском крутить ручку. Вскоре трос натянулся, и уставшие бойцы смогли, наконец, отпустить её. Борька упирался, но пересилить лебёдку не смог – он пополз задом наперед, оставляя на земле две глубокие борозды. Через пару минут боров висел под балкой вниз головой, раскачиваясь из стороны в сторону, и орал дурным голосом. Нож так и торчал у него из шеи, и, похоже, не мешал ни орать, ни дрыгать ногами. Борька был пленён, повержен, но не уничтожен. чем и как его добить, бойцы не знали. Банько предложил опалить его паяльной лампой, мол, заодно и сдохнет. Но рядовые возразили, что станет слишком шумно – боров и так вопит, что уши закладывает, а под лампой заверещит не тише теплохода. Пока бойцы решали как быть (Ермолаев опять предложил забросать борова гранатами), крепление блока не выдержало, и Борька рухнул головой на землю. Он тут же вскочил на ноги, рванулся и побежал. Ослабший трос слетел, и Борька, обретя свободу, начал нервным аллюром нарезать круги по площадке, изредка весьма агрессивно всхрюкивая. Было ясно, что больше он к себе никого не подпустит – убьёт. Санинструктор Банько, посмотрев на него длинно и задумчиво, объявил:

– Чёрт с ним. Пошли к Дармоедову, за автоматом.

* * *

Андрей уехал на объект – проверить платформу и заодно посмотреть, как идёт строительство ветки. Железную дорогу строили в специально отрытой траншее особого профиля, уклоны допускались минимальные. Для их проверки и нужна была хитрой конструкции самоходная платформа. Платформу он оценил как грамотно сконструированную, удобную в работе и добротно сделанную. Недостаток был один: многочисленные приборы, устроенные по принципу строительного уровня, только намного более точные, приходилось заправлять спиртом и только спиртом. Спирт заправляли каждое утро, перед пуском платформы. И каждую ночь он с завидным постоянством исчезал. Андрей слышал, что начальство пыталось пресечь самым решительным образом это безобразие, но все усилия заканчивались ничем. Ни замки, ни даже охрана в виде вооруженного часового не смогли остановить утечки живительной влаги – спирт всё равно исчезал самым мистическим образом. И тогда начальство мудро решило: спирт – списывать.

Вот для этой-то платформы Андрей и привёз свою бочку. Продержаться надо было недолго – он полагал, всего дней пять, не больше. За бочку он особо не беспокоился – ещё в казарме они с Дармоедовым затравили спирт зелёнкой и написали на железном боку «ЯД». Спирт остро запах аптекой, цветом стал гадко-зелёным. И Андрей рассудил, что такую дрянь вряд ли кто осмелится пить. Приборам же краситель помешать не должен, по крайней мере, он сильно на это надеялся. С такими мыслями он спокойно катался на платформе вдвоём с машинистом до рассвета – снимал показания.

* * *

Ковалёв с Дармоедовым устроились вдали от любопытных глаз, в подсобке, и решали философские проблемы, разбавляя спирт чистейшей родниковой водою и закусывая «краковской» копчёной колбасой с чесноком и свежими помидорами. Дело плавно и неуклонно шло к тому, чтоб вполголоса затянуть «Эй, баргузин» или «Горит свечи огарочек». Неторопливую беседу самым возмутительным образом нарушил санинструктор, который с шумом ворвался в подсобку, чем бесповоротно испортил благостное настроение Ковалёва. Санинструктор отчеканил по форме, обращаясь к Дармоедову, что с поставленной задачей справиться нет никакой возможности по причине отсутствия оружия. Ковалёв начал потихоньку заводиться. Врываются тут, шумят, беспокойство вносят. Он зыркнул мутными глазами и грозно спросил:

– Кто таков?

– Санинструктор ефрейтор Банько! – доложил, вытянувшись в струнку, санинструктор.

– Который Банько? – не понял Дармоедов. А или Е?

– Е. Банько!

– Как-как твоя фамилия? – насторожился Ковалёв.

– Да отстань ты от него, – вмешался Дармоедов, – у всех у нас фамилии хороши. Свободен, ефрейтор, я сам боровом займусь., – и вяло махнул рукой. Банько, облегченно вздохнув, исчез.

– Понимаешь, – продолжил Дармоедов, – у нас в одной роте оказалось сразу два Банько, Евгений и Анатолий. Вот чтоб их отличить, мы и стали звать их по имени-фамилии. А имя потихоньку превратилось в одну первую букву. Стало быть, теперь у нас А. Банько и Е. Банько. Однако, Борьку резать. Мясо к завтрашнему дню нужно. Пойду я.

Они намахнули на прощанье и пошли: Ковалёв домой, Дармоедов – в ружпарк. Но поскольку прапорщик прихватил с собой банку, ноги полковника Ковалёва помимо воли занесли его в ружпарк, вслед на Дармоедовым. Там они приняли по маленькой, пока никто не видит, после чего Дармоедов вытащил из сейфа свой ПМ вместе с кобурой. Ковалёв критически посмотрел на пистолет и заявил:

– Нет, Борьку этой пукалкой не свалишь. Возьми лучше автомат, вернее будет.

– И то правда, – согласился прапорщик и спрятал пистолет.

– Ты давай, иди на улицу, я возьму что надо и вслед за тобой. Стаканы не забудь!

Дармоедов кивнул и пошёл на выход – заводить мотоцикл. Банку, закрытую плотной капроновой крышкой, он прижимал к груди, держа её наискось, как младенца. Добравшись до «Урала», он бережно уложил банку в багажник, обложив со всех сторон тряпками, и уселся за руль. Тут и Ковалёв появился, неся на плече длинную железяку, обмотанную тряпьём.

– Вот, взял противотанковое ружьё, – сказал он, любовно укладывая железяку в коляску, – пробивает броню тридцать миллиметров. Его точно хватит.

Дармоедов возражать не стал. Он привычным, отработанным движением ноги завёл мотоцикл и включил передачу.

* * *

Ефрейтор Банько принёс в казарму весть о трёхлитровой банке спирта, виденной им в каптёрке Дармоедова. Дневальный подтвердил его слова, добавив, что банку Дармоедов увёз с собой. Дембеля тут же собрались на совет и моментально сообразили, что спирт скорей всего взялся из привезённой сегодня бочки. По той простой причине, что больше взяться ему было неоткуда. А поскольку Дармоедов уехал на свинарник, стало быть, ангар, куда спрятали бочку, защищён только висячим замком! Инициативная группа в составе шести дембелей, не мешкая, проникла на склад и пробралась к заветной бочке.

…На покатом её боку красовались две жёлтые страшные буквы – широкой кистью было аккуратно выведено «ЯД». Вот тебе раз! Ребята поначалу даже растерялись. Но сержант Загоруйко, парень тёртый, почуял, что дело тут нечисто. Да и подозрительно стало ему, что надписи этой при разгрузке не заметил – очень уж в глаза бросалась. Он присел на корточки перед бочкой, колупнул жёлтую «Д» пальцем. Так и есть! Краска оказалась свежей, не высохшей. Надуть хотят отцы-командиры, пугают! А-ну, открывай… Через мгновение бочка лишилась пробки. Бойцы наклонили бочку и отлили немного жидкости в алюминиевую кружку, которую держал Загоруйко. Жидкость оказалась зелёной. Что за чёрт! Может, и правда, отрава какая? У Дармоедова-то в банке прозрачное было, как слеза, а тут, в стакане плескалось нечто бледно-зелёное, резко отдающее то ли химскладом, то ли аптекой. Дембеля растерялись.

Положение спас санинструктор. Сказав «А, была – не была, где наша ни пропадала!», он решительно забрал у Загоруйко кружку и не менее решительно сделал несколько глотков, шумно выдохнул, втянул воздух ноздрями, после чего спокойно объявил: «Мужики, это спирт с зелёнкой. Ну и гадость!». Мужики повеселели, и, не мудрствуя лукаво, решили зелёный раствор профильтровать.

Через полчаса длинный ряд коробок от противогазов был заполнен жидкостью из бочки. Капли очищенного спирта с глухим цоканьем падали в оцинкованный желоб, приготовленный комбатом для дачи. Капли собирались в жиденький ручеёк, стекавший в эмалированный тазик. Бойцы черпали спирт кружками прямо из него.

Веселье затихло за полночь, когда бойцы уже плохо ориентировались в пространстве. Однако бочку они всё же не забыли закрыть, склад – запереть, а противогазы разложить по холщовым сумкам. И всё бы закончилось хорошо, если б не принесла нелёгкая именно в этот день проверяющего офицера из Управления. Принесла полковника Свиридова эта нелёгкая в расположение в четыре утра, и дёрнул его чёрт заглянуть в казарму, когда личный состав, согласно распорядку, спал. К запаху портянок он, конечно, человек был привычный, не проймёшь, а вот перегарную вонь воспринимал болезненно. Перегар в казарме стоял такой плотный, такой густой, что у проверяющего навернулись слёзы. Сказать, что он рассердился, значит не сказать ничего. Он был разъярён, он был просто взбешён! В крайнем раздражении он вошёл в дежурку и приказал дневальному разыскать комбата, ротного и командиров взводов. А заодно старшину роты и начальника участка. Достать хоть из-под земли, живыми или мёртвыми! Дежурный, козырнув, исчез. Видимо, побежал доставать. А дневальный так и стоял, вытянувшись в струнку. И боялся дышать.

Прождал офицеров проверяющий до шести утра, с каждой минутой раскаляясь всё сильнее. Так никого и не дождался.

* * *

…Мотоцикл они оставили на заднем дворе. Ковалёв лично размотал тряпьё и на свет божий показалось противотанковое ружьё ПТР-39 системы Рукавишникова с увесистым прикладом и прямоугольным набалдашником на длинном стволе. Ковалёв нежно погладил ладонью ствол и велел Дармоедову:

– Веди.

Они обогнули свинарник. Борька всё ещё копался в корыте, стоя посреди загона. Ковалёв зашёл к нему с фронта и улёгся на траве, метрах в десяти. Борька перестал жевать и уставился на полковника. Не обнаружив явной угрозы, он снова ткнулся пятаком в отбросы. Ковалёв заслал патрон со скошенным наконечником в патронник, изготовился по всем правилам, прижал покрепче приклад к плечу, тщательно прицелился, точно между глаз, задержал дыхание и плавно нажал курок. Хлёстко ударил выстрел. Отдачей полковнику так садануло по плечу, что он невольно зажмурился. А когда открыл глаза, борова в загоне не оказалось.

– Где Борька? – недоумённо спросил Ковалёв, оборачиваясь к Дармоедову.

Тот долго не отвечал, ошарашено глядя на корыто. Потом, сглотнув, выдавил из себя:

– Нет больше Борьки, товарищ полковник. Совсем нет.

Он перелез через ограду, подошёл к корыту, поковырял носком сапога землю:

– Ни окорока нет, ни грудинки, ничего нет. Осталось только на холодец, ножки да уши. Остальное – в пыль, даже ошмётков не осталось. Ты чем его так?

– Бронебойным…

– М-да… Почти как у Садыкова получилось, в прошлом году. Они тогда бычка кололи. Взрывчаткой.

– И что?

– Ни бычка, ни сарая. У дома стекла выхлестало и крышу снесло.

– Ясно… Ладно, пошли, горе зальём.

Горе они заливали в бытовке, до самого утра.

* * *

В шесть часов разъярённый полковник Свиридов поднял роту в ружьё и устроил марш-бросок с полной выкладкой, то есть с автоматами, сапёрными лопатками, подсумками с пустыми магазинами и противогазами. Сам побежал рядом, налегке. Расчёт был прост: те солдаты, что были с похмелья, долго бежать не смогут, отстанут и таким образом отсеются автоматически. С ними-то он и собирался пообщаться плотней, собрав их вместе с командирами. Нюхать каждого он считал ниже своего достоинства. Однако молодые здоровые ребята бежали весело и споро, плотной колонной, а полковнику мешали одышка и живот. Он понял, что сдастся первым.

И тогда, чтобы усложнить солдатам задачу, он скомандовал «Газы!». Бойцы, не сбавляя темпа, надели противогазы. Через пятьдесят шагов один солдат резко сбавил шаг, споткнулся и упал. За ним второй. Третий. Вскоре вся рота распласталась на траве. Что за чёрт? Не могут же быть все с похмелья! Да и быстро как-то они попадали, разом. Встревоженный проверяющий подбежал к ближайшему солдату и сорвал с него противогаз. Солдат оказался пьяным до изумления. То есть до такой степени, что не мог ворочать языком вовсе, не мог даже приподнять голову, а только, не понимая, что происходит, смотрел на Свиридова. Полковник подбежал к другому солдату, потом – к третьему… Пьяными оказались все до одного, люди не могли встать не то, что на ноги – на четвереньки! А ведь каких-то четверть часа назад они были бодры и, конечно, трезвы. Свиридов растерялся. Он не понимал, что стряслось. Да и откуда он мог знать, что молодые разгорячённые бегом бойцы надышались паров спирта, которые не успели выветриться из противогазов…

На обратном пути колонна являла собой жалкое зрелище. Люди шатались, шли кое-как, держась друг за друга, то и дело падали. Ни дать ни взять – только с суворовского марш-броска. Шли долго и трудно. А когда добрались до казарм, полковник Свиридов сник совсем: на крыльце в окружении трёх генералов и какого-то гражданского стоял Генеральный конструктор и раздражённо притоптывал носком правой ноги.

Генеральный холодно осведомился, по чьёму распоряжению товарищ проверяющий устроил скачки с препятствиями. И почему люди так измождены с самого утра? Генеральный объявил, что со дня на день, а возможно, уже сегодня, ожидается прибытие высоких лиц, включая замминистра обороны. Не исключено, что прибудет и сам министр. Лично. А для проверки и сдачи объекта ему и его помощнику (Генеральный кивнул на гражданского, стоящего рядом) нужны люди. Генеральный объявил, что всю ответственность за срыв работ он перекладывает на плечи проверяющего. Кстати, что он тут проверяет? Ах, воинскую дисциплину… А гражданская профессия у товарища полковника имеется? Ну, токарь там, каменщик… Нет? Плохо. Не исключено, что придётся приобретать. Свиридов попытался оправдаться, но Генеральный выслушивать его не пожелал, объяснив, что он видит для товарища проверяющего один выход из положения: исчезнуть с глаз и больше не путаться под ногами. Но прежде пусть приведет в божеский вид солдат.

Андрей стоял за спиной Генерального и сочувственно смотрел на Свиридова. Ему показалось даже, что поникший полковник стал ниже ростом. И только он хотел вмешаться, хоть как-то заступиться, как на плац на полном ходу, с треском влетел мотоцикл с коляской – «Урал» цвета хаки. Из коляски торчал, целясь в небо, воронёный ствол противотанкового ружья. На нём восседали прапорщик Дармоедов и полковник Ковалёв. Мотоцикл затормозил так лихо, что оставил чёрные полосы на асфальте. Внимание Генерального переключилось на вновь прибывших, и солдатики под руководством проверяющего тихонько, бочком, стали просачиваться в казарму. Меж тем Ковалёв деловито погремел в коляске железками, вытащил ПТР и целеустремлённой походкой двинулся ко входу, начисто игнорируя и генералов, и шефа. Так и прошёл мимо, с ружьём на плече, едва не спихнув шефа с крыльца. Похоже, он просто не заметил высоких гостей. Генеральный возмущённо хмыкнул и зашагал за ним, Андрей прошмыгнул в дверь следом. И там, в прохладной полутьме казармы ему довелось увидеть знаменитую фляжку, когда шеф вынул её из внутреннего кармана пиджака. Ту самую, с левой резьбой. Фляжка была самодельной, из полированной нержавейки, похожая на чуть согнутую общую тетрадь, только блестящая – такие делали мастера в 38 цехе. Генеральный протянул фляжку полковнику. Андрей видел, что полковнику чудовищно плохо, видел, как он бледен, как трясутся его руки, с каким трудом он соображает, что происходит вокруг и какой жадностью он ухватился за спасительную фляжку. Дальше смотреть он не стал – он догадался, что будет дальше, и ему стало жаль полковника.

* * *

…Трое суток Андрей караулил бочку по ночам, спал с ней рядом, в обнимку. А днём бесценный груз охраняли по очереди прапорщик Дармоедов и Ковалёв. И не пропало ни капли! А, значит, измерительная платформа работала бессбойно. Генеральному очень понравилось, что жидкость в приборах зелёная (так они легче читались), он даже похвалил Андрея за смекалку. Объект тогда сдали вовремя. И пуск с новой, предсерийной платформы прошёл без сучка – без задоринки. Андрей впервые тогда увидел боевой железнодорожный ракетный комплекс БЖРК и поразился – поезд как поезд, а прячет в себе три пусковых. Крыша вагона откидывается – и из глубины вагона поднимается огромная ракета. Межконтинентальную баллистическую ракету РТ-23 (СС-23 «Скальпель» по классификации НАТО) – он увидел тоже впервые. Всего лишь восемь человек представляли КБ харьковчан. Восемь великолепных инженеров, восемь специалистов экстра-класса, восемь конструкторов божьей милостью принимали залуженную похвалу работе всего огромного КБ. Для них это был торжественный момент, какие не забываются, настоящий звёздный час. Андрей тоже проникся. Впечатлений ему хватило на всю жизнь. Только Генеральный посетовал, что вместо традиционных шашлыков после пуска подали холодец. А он совсем не любил холодец.

Тайная комната

Жизнь вокруг бурлила через край, окрылённый Виктор видел это совершенно ясно. Он стоял в длинном узком коридоре купейного вагона, с удовольствием изучая всё, что происходило вокруг, и всё примечая. За полгода бесконечных доводок и испытаний, проходивших, как обычно, в бешеном темпе и дававшихся чудовищным напряжением сил, он уже успел забыть, что на свете бывают поезда, яркие, лёгкие одежды, веселье, женщины, дети. Вон трое пацанят, по виду первоклассники, стояит у двери в тамбур и весело хохочут. О чем это они? Виктор прислушался. Рассказывал рыжий:

– …от белых Петька и Чапай вылезли через дымоход, а Анка застряла в бане. Петька кричит ей: «Ты чего там застряла, давай наверх!» А она отвечает: «Не могу, таз не проходит!» Тогда Чапай и говорит: «Дура! Ты ещё корыто с собой возьми!»

Виктор вспомнил этот старый анекдот и улыбнулся – до сих пор он не забыт. Двое мальчишек заразительно захохотали – тот, кто рассказывал, а вместе с ним чёрненький, высокий. Третий же, с огромными грустными глазами, смотрел на них растерянно и серьёзно. Видно было, что сути анекдота он не уловил. Рыжий, веселясь, осведомился у него:

– Не понял, что ли?

– Нет, – честно признался грустноглазый.

– Дурак. Всё ж понятно! Эта дура, она с тазиком в дымоход полезла! Понял?

И они захохотали уже втроём. Рассмеялся, не выдержав, и Виктор.

А вот из девятого купе вышел совершенно голый человек и деловой походкой пошлёпал по коридору. Человеку было года три. Из купе зазвенел возмущённый голос, наверное, мамаши:

– Эй, эй, эй, куда без трусов отправился?

Карапуз повернулся и важно ответил:

– Почему без трусов? Я с трусами!

И в доказательство своих слов предъявил пёстренькие трусы, зажатые в правой руке. После чего развернулся и пошёл дальше. Но мамашка выскочила из купе, сгребла его в охапку и утащила за дверь, успев между делом звонко шлёпнуть по заднице. Секунду спустя из купе послышался рёв. Виктор счастливо вздохнул: «Как там мои карапузы? Наверное, подросли уже. Не узнают меня…»

Поезд замедлил ход. За окнами замелькали дома, заборы, склады, пролетел, надсадно звеня, закрытый шлагбаум с жиденькой вереницей стоящих машин. Станция. Виктор сладко потянулся и пошёл в своё купе – переодеваться. Ему захотелось пройтись по перрону, размять ноги, подышать воздухом, на людей посмотреть, себя показать. тем более стоянка долгая, целых двадцать минут.

Поезд лязгнул буферами, дёрнулся и встал. Проводница открыла дверь, вышла наружу. Виктор легко спрыгнул с подножки и побрёл вдоль платформы, засунув руки в карманы брюк. Ещё из вагона он приметил табачный киоск и двинулся к нему. Солнышко припекало, в кронах деревьев с шумом возились воробьи, перрон гудел людскими голосами. Провинциальный городок Виктору понравился: был он безмятежно-доверчивым, наивным, этаким патриархальным уголком, и пах, казалось парным молоком и свежим хлебом. Виктор втянул ноздрями воздух. Так и есть, отчётливо слышался запах хлеба. Пекарня, что ли, рядом… Эх, хорошо, наверное, тут людям живётся, легко и покойно, и несуетно. Он вошёл в уютный скверик с памятником горнисту-пионеру, выкрашенным белой краской. На лавочке, возле клумбы, в тени огромного дуба сидели два молодых милиционера и разгадывали кроссворд. До Виктора долетело:

– Тригонометрическая функция, девять букв, начинается на «сэ» и кончается на «сэ», – прочитал один.

– Синтаксис! – мгновенно среагировал другой.

Первый бросил на второго уважительный взгляд и принялся вписывать слово. Виктор невольно прыснул, чем немедленно заслужил два длинных колких взгляда. Он поскорей миновал скверик и подошёл к киоску. Оказывается, торговали в нём не только сигаретами, но и прессой. Виктор задержался, с нескрываемым удовольствием роясь в журналах – для него они все теперь были свежими. Как, оказывается, много интересного произошло в мире, пока он торчал в своей Тьмутаракани.

Отвлёк его шум – двое мужиков страшно ругались матом. Один был крупным, под два метра ростом, с выдающихся размеров животом, второй – маленький, подвижный, со звонким до визгливости голосом, весь какой-то неухоженный, небритый, грязный. На шум из скверика выскочили милиционеры, те, что разгадывали кроссворд. Крупный мужчина тут же повернулся и с чувством собственного достоинства твёрдым шагом пошёл к вокзалу. Милиционеры на него даже не обратили внимания, они сразу двинулись к маленькому. Тот мигом прекратил бессвязные крики и совершенно внятно сказал им:

– А что я могу? Конечно, я был не прав, а он – прав. Каюсь. Клятвенно обещаю впредь – ни-ни. Ну подумайте сами! Ведь у него и рост какой, и пузо! Коли рост в два метра, значит он вещал Истину, то есть правду. А я, конечно, заблуждался насчёт Плутарха. Вот если б он был ростом метра полтора – тогда другое дело, тогда б я с ним поспорил, тогда б подискутировал. С маленьким ростом он бы, конечно, соврал, а с таким, как у него – да разве усомнишься?

Проговаривая свою тираду, он медленно пятился, а милиционеры заходили на него с двух сторон, окружая. Пятясь, человечек зашёл в грязную, с нефтяными радужными пятнами лужу и, ни секунды не раздумывая, и не переставая говорить, уселся в самую её середину. Прямо как был, в одежде. Милиционеры синхронно обозначили некий жест, обозначающий досаду и разочарование, и вернулись в скверик, причём тот, что зачитывал вопросы в кроссворде, пригрозил сидящему в луже мужичку пальцем.

– Логично, – подумал Виктор, – он теперь мокрый и грязный, в машину его не посадишь, всё сиденье запачкает. Хитёр, жук. А всё же хорошо тут, покойно. Хулиганы – и те милиции известны, недаром же они не стали трогать того, с пузом.

Он купил пачку «Стюардессы» («Столичных» не было), местную газету «Ленинский путь» и два номера «Техники-молодёжи», после чего, погуляв ещё немного, вернулся в вагон и завалился на верхнюю полку. В купе с ним вместе ехали трое мужчин весьма интеллигентной наружности, вели они себя тихо, пристойно, думать и мечтать ему не мешали. И он начал, смакуя, вспоминать свой триумф. Пуски прошли с блеском, его блоки сработали безупречно. Теперь, считай, защита кандидатской превращается в пустую формальность. А там, глядишь, и отдел дадут. А ещё дома ждут детишки, жена соскучилась… И – главное – новая квартира! Трёхкомнатная. В хорошем районе, а престижном доме. Говорят, по индивидуальному проекту, какой-то Питерской архитектурной мастерской. И вроде как все этажи в этом доме разные, планировка не повторяется ни разу. Виктор лежал, закинув руки за голову, глядел в потолок, слушал перестук колёс и мечтательно улыбался. Глаза у него начали слипаться. И в беспокойной духоте слышал он сквозь туман, как резались трое его попутчиков в шахматы в полной темноте, вслепую, играя сразу три партии – каждый против двоих других. А из соседнего купе, где ехал мальчуган с трусами, ему слышался грассирующий голос Генерального. Генеральный разливал самогон в огромные фужеры богемского стекла и звонко чокался. Под этот волшебный звон он и забылся.

…А утром поезд остановился в родном городе. Виктора прямо на перроне встречали жена и сынишки, то-то было визгу и радости! Младший как повис на шее – так и не слез до самого дома, а старший уцепился за штанину и важно шёл рядом. Сияющая жена пристроилась с другой стороны, взяв его под руку, безостановочно говорила. Их дом, оказывается, уже сдали, и можно идти за ордером. «Пацаны-то как выросли», – подумалось ему, – «Серьёзные стали. А Наташка совсем не изменилась. Может, это и есть счастье?»

* * *

Как-то незаметно праздник встречи перетёк в будни, и потянулись одинаковые серые дни. Наташка просто изнывала от нетерпения, так хотелось съехать из коммуналки, проела ему всю плешь – когда съездим квартиру посмотреть, когда ордер получишь… Вон, Поповы уже переехали, Терещенки… Он только отмахивался – недосуг, мол. А когда они всё же выбрались к новостройке, оставив пацанов с бабушкой, их ждал страшный удар. Их квартира (всё точно, этаж восьмой, номер 152) оказалась двухкомнатной! Виктор обошёл её несколько раз, обследовал и кухню, и санузел (раздельный, между прочим!), и обе комнаты, и лоджию, и длинный кривой коридор, и маленькую кладовую. Может, кладовая вместо комнаты? Нет, мала слишком, по метрам не сходится. Он лазил по новенькому, ещё пахнущему лаком паркету с рулеткой, которую прихватил с собой, чтобы замерить проёмы и прикинуть, пройдёт ли бабушкин шкаф. Кухня, 9,5 метров, была, две комнаты – 12,2 и 14,3 метра – тоже имелись. А третьей, площадью 21 метр, не было! Виктор боялся взглянуть на Наташку, чувствуя спиной её молчаливое, стремительно нарастающее негодование. Ну не украли же эту проклятую комнату в конце концов!

– Ну что, нашёл? – услышал Виктор Наташкин голос и втянул голову в плечи.

– Говорила тебе, поедем, посмотрим, а ты всё тянул! Дотянул вот, комната пропала. Перестань ползать со своей дурацкой рулеткой, не будь идиотом! Здесь только две комнаты, неужели не ясно? Вот так, значит, тебя твоё начальство ценит?

– Можно подумать, если б мы приехали двумя неделями раньше, здесь было бы три комнаты…

– Молчи лучше! Если б мы приехали первыми, можно было бы вытребовать другую квартиру! А сейчас люди уже расселились, живут.

– Ну да! Ордера выписаны уже давно, и никто квартиру не поменял бы…

– Тебе просто наплевать на меня! И на детей!

Наташка ударилась в слёзы, и Виктор, не переносивший ни слёз, ни скандалов, мгновенно капитулировал. И был направлен рыдающей женой в профком, выяснять и требовать, причём немедленно, в крайнем случае – в понедельник.

* * *

В профкоме люди были ошарашены не меньше – у них в документах квартира Виктора за номером 152 числилась трёхкомнатной, жилой площадью 47,5 метра. Сперва даже не поверили. Но Виктор настаивал. Ругался и грозил вывести всех на чистую воду и дойти до Генерального. Дело дошло до того, что сам Яков Михалыч ходил проверять квартиру. Лично. И уже через неделю Виктору были принесены извинения и предложена новая квартира в строящемся доме. А пока идёт строительство (протянется оно ещё года два, максимум – три), Виктор с семьёй может пожить в 152-ой квартире, это всё равно лучше, чем коммуналка. И район хороший, и до транспорта рукой подать, и магазины рядом, и детсад. И с садиком, профком, конечно, поможет, два места предоставит вне очереди. А ещё – путёвку, в Крым. На всю семью. В бархатный сезон. И Виктор сдался. А что было делать? Поселились в двухкомнатной.

Потихоньку привыкли к новой квартире, мебелью обзавелись, купили цветной телевизор. И так бы и жили себе в двух своих комнатах припеваючи, если б не одно происшествие, случившееся на Старый Новый Год.

Виктор собрал у себя человек восемь, или девять, и они хорошо посидели. Наташка с удовольствием хлопотала, и с не меньшим удовольствием хвасталась перед дамами раздельным санузлом и кафелем на кухне. Мужики оккупировали праздничный стол и вовсю веселились, наперебой рассказывая всякие забавные случаи, и нередко разговор прерывался дружными вспышками хохота. Словом, языки развязались, и получился настоящий вечер воспоминаний. Тема по закону жанра начала уже сползать к дамскому вопросу, но её перебил, хлопнув себя по лбу, будто вспомнив нечто важное, Саша Калмин.

Понизив голос, он по секрету поведал, как сетовал Разум Иванович насчёт проданной первой партии МИГ-29 в Индию. Мол, сейчас к американцам самолёт попадёт, они его по винтикам разберут. То-то заморские инженеры удивятся, когда увидят наши опоры двигателя. Как это – Серёжа не в курсе про опоры? Ах, ну да, ты у нас по радарным делам… Тогда объясню. Дело в том, что роторы наших двигателей сделать с хорошими допусками, как у американцев, невозможно, поскольку станки у нас порою аж 1928 года выпуска. Это в Штатах поступают просто: нужна новая технология – они покупают станочный парк, не считаясь с расходами. А нам кто позволит? Да чего там, вы ж всё в курсе. Так вот. Отбалансировать вал ротора, сработанный на этих станках, порой просто невозможно. Вот Разум Иванович и изобрёл такую штуку – упруго-демпферную опору, которая гасит неизбежные колебания двигателя. Надо сказать, оригинальная вещь получилась, и работает изумительно, и надёжна, как утюг. Такие опоры и стали ставить на МИГи. У американцев-то опоры жёсткие, потому что роторы великолепно отбалансированы. А теперь американцы увидят нашу, упругую опору. То-то они удивятся! И смеяться над нами лапотниками станут.

– Брось, Саша, – парировал Виктор, – Ведь и плюсов немало: с нашей опорой двигатель нормально работает, даже если оторвёт лопатку! Больше того – лётчик вибрации не чувствует! Что в военных условиях ой как важно – наш самолёт оказался с большим запасом живучести, чем самолёт супостата, и всё из-за технологической отсталости. И – дешевле, причём в разы. Так что не смеяться они будут, а локти кусать!

– Правильно. Согласен. У нас народ ушлый, что-нибудь – да придумает, – встрял прибалт Саулюкас Нематюкайтис, программист из девятого отдела, – Вот космонавт Леонов рассказывал, как американцы на орбите коньяк пили. Они, понимаете, протащили фляжку коньяку на станцию, а выпить смогли только половину. Конечно, на Земле знали, что они тащат с собой спиртное, но решили, мол, астронавты, народ рассудительный, не нажрутся на орбите и мордобой не устроят. Так вот. Брали в рот горлышко и сжимали её – мягкая она была, хоть и из нержавейки, но тонкая. Выцедили они ровно полфляжки, а дальше – не смогли. Сколько ни вертели эту фляжку, прямо как мартышка и очки, переворачивали, трясли, пытались через соломинку высосать, совали внутрь промокашку, чтобы пропиталась коньяком – ничего не вышло. В невесомости жидкость собралась в шарики, и от соломинки и других ухищрений эти шарики просто разлетались. Допить коньяк они так и не смогли. А следующий экипаж был наш, русский. И когда ребята вернулись с орбиты, после официальной встречи они поблагодарили американцев за угощение, мол, коньяк был отменный, выпили до дна, до последней капли. Американцы сперва только смущались, а потом насели на наших, как, мол, смогли выпить-то? Мы не для вас, говорят, оставляли, а просто допить не смогли. Ну наши и говорят: да проще простого, чего голову-то ломать? С фляжкой во рту один поднимался под потолок станции, второй бил его по затылку и в полёте вниз коньяк поднимался вверх и попадал в рот. Потому что в космосе веса нет, а инерция есть.

– Всё-то ты перепутал, Санёк, – заявил Калмин, – Во-первых, рассказывал никакой не Леонов, а Гречко, Георгий Михайлович. Во-вторых, говорил он не про американцев, а про себя. Это он с испытывал коньяк на орбите с Юрием Романенко. В-третьих, в невесомости и коньяк и воздух одинаково ничего не весят, и потому они смешиваются, образуя пену. И когда нажимаешь на фляжку с пеной, она не выходит, а просто сжимается. Но по сути ты всё правильно изложил – наш народ, конечно, изобретательней!

– Эх, да что вы, молодёжь, знаете о настоящих изобретениях, о настоящих испытаниях, – подал голос Палыч, – Да такое разве бывало! Красноармейцев без парашютов с самолетов сбрасывали. Прикрепляли к крыльям тихоходного самолёта четыре деревянных пенала (ни дать – ни взять: гробы). В каждом – красноармеец с винтовкой, ни жив, ни мёртв со страха. Самолёт опускался совсем низко и сбрасывал пеналы. Они падали на землю и скользили по траве, как сани. Если на пути не попадался пенёк или брошенная кем-то сеялка, или кочка, или овражек – боец оставался жив. Иногда – здоров. Реже – бодр. А в 1939 году, как сейчас помню, проводились опыты по сбросу крылатых танков с самолёта на воду. На одно озеро с бомбардировщика, а летел он со скоростью километров 160 на высоте что-то около шести метров, сбрасывали Т-37. Танк проглиссировал метров тридцать и остановился. Я сам гвозди приколачивал в то деревянное днище, что крепили к днищу танка. Однажды сбрасывали танк прямо с экипажем! Танкисты тогда получили лёгкие травмы и ордена. Да чего там… Мы к танкам крылья приделывали, и они у нас летали. Но поскольку танкисты лётному делу не обучены… Словом, не прижились проекты. Но были ведь! Это вам не опора к мотору… Это ж была игра ума. Это были поиски, ошибки и находки, тогда было жить …интересно. А вы – моторы… А что моторы? Ещё Сикорский говаривал, мол, нет ни хороших, ни лучших двигателей. есть работоспособные. И ведь не поспоришь с ним. Эх…

Палыч тяжело поднялся, опираясь ладонями о шаткий стол (Устал я чего-то, пойду, пожалуй) и принялся прощаться. Его долго не отпускали, а в двери гостиной заставили-таки выпить на посошок. Посошок оказался роковым: Палыч, что называется, «поплыл». Язык его потерял чёткость, а руки и ноги стали слушаться как-то невпопад. Он чуть было не ушёл домой в тапочках! Однако мужики поддержали его и морально и физически, двое даже вызвались проводить, благо живёт он в соседнем подъезде. Но Палыч твёрдой рукой отодвинул их в сторону, мол, сам прекрасно доберусь, без посторонней помощи, и бодрым шагом двинулся по неосвещённому коридору. Но на середине пути он страшно покачнулся и ударился плечом в стену. А потом… С треском стена подалась, и Палыч, падая, проткнул её насквозь. В темноте коридора трудно было понять, что случилось, ясно было только одно: Палыч сломал стену и вывалился наружу. Надо полагать, на улицу. С восьмого-то этажа…

Они бросились к дыре, первым бежал объятый ужасом Виктор. Возле дыры он остановился, взявшись руками за её края, но края предательски подались, ушли куда-то вперед, словно их и не было. Виктор не удержался и полетел вниз, вслед за Палычем. Сердце сжалось от предчувствия смертельного удара. Он инстинктивно выбросил руки перед собой и …сразу, без полёта, без кувырканий в воздухе, упал на что-то мягкое. Он не успел закричать, он не успел даже набрать воздуха в лёгкие. Что за чертовщина? Он ощупал то мягкое, на что он упал. Палыч! А сзади, в пролом, уже кричали вовсю «Па-а-алыч!»

– Ну чего орёте? – зло сказал Виктор, – Тут помещение какое-то. Подъезд, что ли… Наташка! Тащи фонарь!

Сломанная стена оказалась вовсе не стеной – Палыч прорвал, падая, лишь несколько склеенных слоёв обоев. А упал он на бетонный пол. Сейчас Палыч стоял на ногах и остервенело отряхивался («Ну ты дал, Палыч», – хихикнул кто-то из коридора, – «прям как красноармеец без парашюта!»). Виктор повёл фонарём: с четырех сторон его окружали голые неоштукатуренные стены, выставляя напоказ ряды красного кирпича. Посреди серого потолка торчал подвешенный на жёстком проводе одинокий патрон для лампочки. На той стене, что была впереди, блеснуло стекло. Виктор посветил, чтобы разглядеть, что это. Окно! На полу, в пыли, валялась старая треснутая строительная каска, какие-то поломанные ящики, грязная, заляпанная краской и известью лавка из необструганных досок и такой же грязный, грубо сколоченный, стол. В углу он нашёл мятую кастрюлю и мастерок. Виктор поводил лучом по стенам. Дверь в помещении была одна. Единственная. И было окно, тоже одно. Две другие стены оказались глухими. Стало быть, помещение было частью квартиры. А раз так… Наташка! Тащи рулетку!

…На неделе Виктор сходил в ЖЭК, где всё и прояснилось. Оказывается, в этой самой комнате у строителей была устроена бытовка – там обедали, переодевались, хранили инструмент. А когда пришла пора дом сдавать, не успели её отделать, и, чтобы не ударить в грязь лицом перед приёмной комиссией, просто спрятали её, закатав обоями в несколько слоёв. А потом про комнату забыли.

Само собой, ЖЭК комнату отремонтировал – пришли рабочие, оштукатурили, положили паркет, провели проводку, наклеили обои. И всё бесплатно и вне очереди. Вот такой получился у Виктора с Наташкой старый Новый год, с настоящим чудом.

Дом этот стоит и поныне. Жители в нём сменялись не раз, и старожилов почти не осталось. Люди приходят и уходят, а легенда о доме, построенном по особому питерскому проекту, жива до сих пор. Мол, где-то, в глубинах дома, в одной из его квартир есть скрытая потайная комната. И что в ней спрятано – неизвестно. Говорят, жильцы простукивают стены своих квартир и поныне.

Кто там шагает правой?

Кто не знает Жэку? Жэку знают все. Он всегда всем нужен, он никогда никому не отказывает, и никогда ничего не делает. Нет, обещает он совершенно искренне, и так же искренне берётся за дело. Но – не доводит его до конца. Потому что находится другое дело, столь же нужное и не менее важное. Или важнее. Жэка, как Юлий Цезарь, умеет делать три дела одновременно: чертить чертёж, рассчитывать зоны вибраций третьего порядка и разговаривать по телефону. При этом он может рассказать анекдот. Так что Цезаря он, пожалуй, переплюнул. Потому что Цезарь не мог рассказывать анекдот, делая три дела сразу, ну и он не умел рассчитывать зоны вибраций. Особенно третьего порядка. Но известен Жэка не этим. А известен он своим бешеным темпераментом, чрезвычайной общительностью и своей дачей. Вернее, не дачей, а садовым участком. И не им самим, а его местоположением. Дело в том, что участок этот соседствует с огромной свалкой промотходов! И, естественно, Жэка таскал оттуда самое разное барахло. Однажды он приволок дюжину резиновых перчаток, в другой раз – полтора десятка велосипедных насосов. Даже автотрансформаторы принёс – целых пять! Удивительно, что всё это было исправно – перчатки, наполненные водой, не текли, насосы вовсю накачивали шины, а трансформаторы стабильно выдавали 220 Вольт, стоило лишь присоединить штепсельную вилку. Мы только качали головами – кто и почему забраковал эти вещи, оставалось для нас загадкой.

И вот, в один прекрасный день (а на улице стоял июль и день был на самом деле замечательный) Жэка взбудоражил нашу лабораторию сообщением… К нему на свалку привезли кроссовки! Огромную фуру, тонн десять или даже двенадцать! Он сам наблюдал в бинокль, как их разгружали. Надо торопиться, объяснял он, иначе завтра-послезавтра бульдозер их разровняет, и сверху засыплют новым браком. А потом Жэка произнёс почти Ленинские слова: «Сегодня идти ещё рано, завтра – поздно. Значит, остаётся ночь. Кто со мной?».

– Жэка, а почему ночью? С утра нельзя что ли? – полюбопытствовал Валерка.

– Потому что тебе к восьми пятнадцати надо успеть в проходную, – Объяснил Жэка. И добавил, – А ещё потому что днём сторожа могут увидеть.

– А как по свалке в потёмках ходить? – не унимался Валерка, – все ноги можно переломать.

– А ты не бойся, у меня всё продумано. Так кто со мной?

Охотников вызвалось трое – Валерка, Агафоныч и я.

* * *

Встретились мы в назначенное время, в 22.00, у гаража Агафоныча. Жэка придирчиво осмотрел нашу экипировку – каждый должен был принести сапоги, фонарик и большой мешок, в каких хранят обычно картошку. Убедившись, что всё в порядке, он дал отмашку. Агафоныч и Валерка завели моторы, и мы тронулись (поехали мы на двух машинах специально, чтобы обеспечить побольше свободного места для возможных трофеев). Через сорок минут машины уже стояли на садовом участке, а мы переобувались в сапоги. Поскольку было уже темно, мы не мешкая выдвинулись на место – подошли вплотную к забору из колючей проволоки. Жэка поднял руку, требуя абсолютной тишины, и начал всматриваться в темноту. Что уж он там хотел разглядеть – не знаю. Я просто ничего не видел, Кроме колючки, чёрными нитями перерезавшей тёмное небо. Жэка стоял долго, минут пять. Наконец, он нагнулся, отодвинул порванную (или разрезанную заранее?) проволоку, освобождая проход. Мы бесшумно скользнули на свалку. Жэка обошёл нас справа и двинулся первым. Как он ориентировался в кромешной тьме – ума не приложу. Я не только не знал куда мы движемся, а попросту не мог нормально идти – свалка это вам не асфальт! Обо что я только не запнулся! По бурелому идти и то было б легче – там, по крайней мере, из земли не торчит арматура, не валяются электромоторы весом в полтонны, нет жгутов, тросов и верёвок, в которые то и дело попадаешься как в капкан, да и сама поверхность земли в лесу куда ровнее. Судя по тому, как чертыхался шёпотом Валерка и как неровно сопел Агафоныч, им было не легче. А фонарики Жэка запретил включать категорически. Едва мы отошли от «колючки», как справа на нас обрушился лай, в тишине он показался оглушительным – к нам бежала собака! От неожиданности я так испугался, что выронил фонарик и тут же нагнулся, пытаясь найти его на ощупь. Пока я шарил в темноте правой рукою (левая была занята мешком), Жэка тихонько засвистел, позвал шёпотом «Трифон, Трифон», и зашуршал бумагой. Лай стих, Трифон узнал голос и подбежал у Жэке, очевидно, виляя хвостом. По крайней мере, ветер я почувствовал – пёс прошёл совсем рядом, едва не задев лицо. Жэка перестал шуршать, и я услышал жадное чавканье. Ага, думаю, он и собаку прикормил заранее. Молодец какой… Трифон доел угощение, обнюхал нас по очереди – я почувствовал, как в ладонь мне ткнулся тёплый влажный нос – и убежал по своим собачьим делам.

Плутали мы минут двадцать, не меньше, шли запинаясь, роняя мешки и фонарики, порой падали на четвереньки. Агафоныч сопел всё тяжелей и злее, Валерка отчаянно матерился шёпотом, выдумывая замысловатые трёхэтажные конструкции. А я шёл молча, сцепив зубы, и думал, что вот так, наверное, во время войны ходили брать «языка» за линию фронта. Наконец, Жэка остановился и ликующе прошептал: «Пришли!». Признаюсь, в том момент мне отчаянно захотелось въехать ему по физиономии. Но я, само собой, сдержался. Во первых, это неэтично, во вторых, вроде как и не за что, и в третьих, я бы мог просто промахнуться в темноте. Жэка меж тем объяснял задачу:

– Значит, конторка находится там (он махнул рукой куда-то нам за спину). Наша задача как можно быстрей наполнить мешки. Выбирать кроссовки некогда – будем брать что попало, потом уж разберёмся. Фонарями светить можно, но только не в сторону конторки, чтобы нас не увидели. Толпой не стойте, разойдитесь подальше друг от друга, для маскировки. Куча здесь здоровенная, будем брать с разных мест. Ну, начали!

И мы начали. Я включил фонарик и положил его на землю. В чахлом жёлтом круге света выхватывал кроссовки и скидывал их в мешок, стараясь отчего-то брать побольше красных. С делом я справился быстро. Мужики, по всей видимости, тоже. Мы выключили фонари и собрались вместе. Я с ужасом думал о том, как мы пойдём назад, груженые мешками. Но обратный путь показался вдвое короче – у Жэки был ориентир, зажжённая во дворе его дачного участка лампочка. Я догадался об этом, потому что мы шли всю дорогу прямо на неё. Вскоре мы перебрались и через колючку. Как легко, оказывается, идти по дороге! Пусть по просёлочной, пусть в темноте и с мешком за спиной. Зато земля твёрдая, не пружинит, и из неё ничего не торчит! Мы прибавили шаг. Мы повеселели. Мы воспрянули духом. И мне расхотелось врезать Жэке между глаз. На участке мы задерживаться не стали – при подслеповатом свете одинокой лампочки в 25 Ватт быстро покидали мешки в машины, переобулись и отправились восвояси.

* * *

Утреннее шествие Жэки на работу иначе как триумфальным не назовёшь. Он шествовал в лабораторию с самым важным видом, какой только мог на себя напустить. Он заговаривал со всеми мало-мальски знакомыми встречными. И всех приглашал вечером в свой гараж. Заходи, мужики, есть халявные кроссовки! А знакомых у него, напомню, чуть не половина КБ. Ему явно нравилась роль мецената.

Когда после работы мы вчетвером пришли к гаражу, нас уже ждали. Собралось человек тридцать или около того, причём некоторые успели позвонить домой и выяснить размеры родных, и стояли с бумажками и с авоськами наготове. Жэка прошёл к воротам (а ну, расступись, расступись!) и с самым торжественным видом распахнул их. Четыре пузатых мешка красовались на самом виду, перед машиной. Жэка высыпал их содержимое в одну большую кучу и с царственным жестом молвил:

– Выбирайте, хватит всем!

Народ не заставил себя долго ждать – мужики кинулись к куче и начали лихорадочно перебирать кроссовки по размеру. Ну и мы с Валеркой и с Агафонычем подключились, на общих основаниях.

– Смотри какие хорошие кроссовки! – услышал я чей-то голос, – Нигде не топорщится, ни тебе облоя, ни заусенцев, просторчено ровненько, ни одного изъяна! И почему их забраковали?

– И не говори, – вторил ему другой, – У тебя это какой размер?

– Сорок второй.

– Ты смотри, самые ходовые размеры есть…

Довольно быстро половина нужного количества обуви была набрана. Почему половина? Потому что правых кроссовок не хватало. Причём сильно не хватало. Подобрав левых, мужики лихорадочно копошились в куче, выискивая пару. И очень скоро выяснилось, что всё до одной кроссовки…на левую ногу!

Тут, конечно, наш триумф обернулся сами знаете чем. И мне опять захотелось съездить Жэке по физиономии. Я и опять не сделал этого, потому что… Потому что все стали хохотать. И я – тоже. А хохотали над Семёнычем, который напялил на правую ногу левый кроссовок на три размера больше и пытался так ходить.

А едва дружный смех стих, кто-то, кажется Серёжка из восемнадцатого отдела, спросил:

– Может, у кого есть одноногий родственник? ему отдать…

* * *

С того дета Жэка стал ещё известнее. Вовсе не из-за того, что делал портреты Ленина из шпона разных пород дерева, и не из-за того, что который год выпиливал бумеранг из куска рельса. И даже не из-за истории с кроссовками. А из-за тормозов. Но о тормозах в другой раз.

Червонец

В июльской полуденной степи на Ахтубе знойно и душно, пыльный неподвижный воздух дрожит над серой сухой травой. Палыч с Юриком спрятались от солнца под брезентовый, выцветший до белизны, навес и тихо скучают. Торчали на Полигоне они без дела уже недели две. Прихваченная с собой контрабандой выпивка давно закончилась, в карты играть надоело, анекдоты все друг другу они уже рассказали. Скучно. Ах, как скучно, хоть вой. Да и завоешь – не услышит никто, тут на сотни вёрст сплошная степь, жильём и не пахнет. Разве что волки вой подхватят…

Палыч сидел по-турецки, на рогожке, курил и с тоской слушал, как Юра нудным голосом рассказывает анекдот. Анекдот был старый и не смешной. Палыч, изучив в который раз горизонт (ничего не изменилось, как он и полагал), занялся бочкой, на которой устроился Юрик. Бочка была старой, металлической, оцинкованной, литров этак на пятьдесят. Когда-то она была жёлтой, но краска давно облезла, остались только островки лимонного цвета. На одном из них чёрной краской были выведены две буквы – «О» и «Н». Спирт, что ли в ней держали?

Палыч попробовал пальцем пробку, взялся покрепче, попробовал стронуть. Пробка с противным ржавым скрипом подалась. Юрик оборвал анекдот на полуслове и с интересом стал наблюдать за Палычем. Потом перекинул через бочку ногу, усевшись на неё верхом, и принялся помогать, крепко зажав бочку ногами. Через минуту пробка покоилась в крепкой руке Палыча, а сам он, припав носом к отверстию, осторожно нюхал. Из бочки ничем не пахло. Совсем. Тогда Палыч прижался к отверстию глазом. Темно. Крикнул в чёрную дыру: «У!». Гулко отдалось короткое эхо. Разочаровавшись, он уселся на свою рогожку, достал пачку «БАМа» и чиркнул спичкой. Бочкой сразу занялся Юрик – нюхал её, заглядывал, кидал внутрь зажжённые спички, силясь увидеть что-нибудь внутри, переворачивал, тряс её, даже пинал. Минут через десять активных действий он устал и потерял интерес к бочке. И тут Палыч, задумчиво глядя на горизонт, вдруг сказал:

– А спорим на червонец, ты свои причиндалы в это отверстие не пропихнёшь?

Юрик оценивающе посмотрел на горловину, провёл по резьбе пальцем и ответил:

– А спорим!

Отчего он загорелся – непонятно, деньги ему были не нужны – тут кормят за казённый счёт, за ночлег платить не надо, а купить – нечего, магазинов нет. Но вот задело его за живое, проснулся азарт. Словом, ударили мужики по рукам.

Юрик мигом спустил штаны, упал на колени и аккуратненько, большим пальцем правой руки, протолкнул яички по одному в отверстие, сначала правое, потом – левое. Победно глянул на Палыча, видал, мол! Тот, крякнув с досады, вынул из кармана засаленный червонец, пробормотал: «Надо же, а мои бы не пролезли…». Юрик двумя пальцами выхватил купюру, и, белозубо сияя, начал подниматься на ноги. Не тут-то было! Юрик дёрнул осторожно задом раз, другой… Ни в какую. И тут он понял, что застрял… Торжество на его лице сменилось недоумением, потом досадой, и, наконец, ужасом. По одному-то свои причиндалы он протолкнул, а вытащить не получается – парой они не в отверстие не проходят, а порознь вытянуть не удаётся. Он беспомощно посмотрел на Палыча, но тот и сам перепугался, не знает, что делать. Попробовали вытащить, согнутой в петлю проволокой – не выходит, только Юрик от щёкотки извертелся. Да и неудобно: и живот мешает, и ноги, и… Словом, не подлезть. Пытались «вывернуть» всё хозяйство сразу, по резьбе, крутили бочку – осторожно, чтоб ничего не повредить… Тоже безрезультатно. Тогда Палыч предложил не суетиться и покурить – пораскинуть мозгами. Присели они, стали думать (Палыч – сидя на своей рогожке, Юрик – стоя на коленях, упершись животом в бочку). Через десять молчаливых минут Палыч заявил:

– Придётся тебе, Юрок, с бочкой спать. А завтра, глядишь, наши приедут, отвезём тебя в больницу.

– Да ни за что! А как я в туалет буду ходить? А по-большому – с бочкой на корточках? А? А вдруг дёрнусь во сне? Или опухнет что? Тогда и вовсе не вытащить! Нет, ждать никак нельзя, пошли на базу!

Базой они меж собой называли передвижной ремонтный пункт – этакая будка на шасси ЗИЛ-131 и несколько колёсных вагончиков. Был там дизель-электрогенератор, рация, телефон, сварка и всякий инструмент, и всегда были люди. Путь до базы недолгий, километра три, ну так это налегке, без бочки…

Как ни спорили они, что ни придумывали, лучшего решения не нашли. А потому, понадеявшись на «авось» (умели б молиться – помолились бы), побрели по степи, через сухой ломкий ковыль, к спасению, к людям. Прямо по жаре, не дожидаясь вечерней прохлады – пока ещё светло.

Бочку Юрик потащил сам. Нёс её как самую большую в мире драгоценность, бережно прижимая к себе. Шагал он медленно, словно нёс полную кипятка миску, боясь её расплескать. Палыч плёлся сзади, посвистывая и заложив руки в карманы. Метров через сто Юрик сдался – вроде и не тяжёлая бочка, но нести её жутко неудобно. Да и штаны застегнуть не получилось и одной рукой всё время приходилось их поддёргивать. Пришлось устроить привал. Палыч соорудил из проволоки помочи для Юриковых штанов, и они тронулись дальше. Теперь Палыч шёл первым, держа бочку за спиной. Юрик, естественно, сзади. Ростом он был много выше Палыча, и идти ему приходилось на полусогнутых, время от времени поправляя сползающие, несмотря на помочи, штаны.

Шли осторожно, медленно, и непременно – в ногу, чтобы бочка не раскачивалась. А после остановки трогались одновременно, с левой ноги, по команде Палыча «И – р-р-раз!». Юрик через каждые метров триста-четыреста начинал ныть и требовать привала. И тогда они аккуратно ставили бочку на землю. Юрик при этом вставал на колени, тёр уставшие руки, курил и тихо матерился. Так, с остановками, брели они часа два с половиной, измучались вконец, но когда увидели крыши вагончиков – приободрились, особенно Юрик. Последние полкилометра проскочили с маху, без задержек.

Наконец, они, взмыленные, добрели до машины, до самой лавочки, где ленились «базовские» мужики. Добрели – и остановились, не в силах уже отпустить бочку. Мужики нехотя поднялись, подошли, поинтересовались, что принесли. А как разобрались в чем дело… Отнеслись они к происшествию, кончено, сочувственно, с пониманием, но смех сдерживали из последних сил. Однако Юрику было не до того – лишь бы помогли. И они, конечно, помогли. Опустили бочку на пол (Юрик и на коленях стоял с трудом – стёр их в кровь), стали держать совет, как выйти из положения. Хотели было отрезать газосваркой, но побоялись взрыва паров в бочке. Тому, что запаха не было, не то что б не поверили, но хотели убедиться сами. Однако нюхать никто желания не изъявил. Против «болгарки» упорно возражал Юрик – боялся повредиться искрами. Так что пришлось тащить зубило и долго, сменяя друг друга, срубать дно. На Юрика было больно смотреть – он сцепил зубы и только вздрагивал при каждом ударе молотка, прижимая бочку к себе всё сильнее. Наконец, днище осталось совсем на тоненькой шейке – его отогнули, и Палыч залез рукой в бочку по самое плечо и аккуратно, не дыша, большим пальцем правой руки, протолкнул Юриковы причиндалы по одному в отверстие, сначала правое, потом – левое.

Вот с тех самых пор к Юрику приклеилась кличка «Бондарь». А тот самый выигранный червонец и теперь висит у него дома, на стене, в рамочке, под стеклом. На почётном месте.

Кейс номер восемь

В 8:05, 25 мая 1986 года, Александр Петрович вошёл в проходную. Он козырнул часовому начальственным безотъёмным пропуском и миновал турникет. Легкой походкой прошёл по аккуратной аллее из голубых елей, прошагал мимо рабочих озеленительного цеха, что возились с рассадой на клумбе, поздоровался за руку с курящими (в специально отведённом месте) знакомыми начальниками отделов и рядовыми конструкторами, перебросился с ними парой общих фраз, но задерживаться не стал – он спешил.

В 8:11 Александр Петрович вошёл в Главный корпус, ещё раз сверкнул перед часовым пропуском и подошёл к лифту.

В 8:13 он получил ключ от кабинета и расписался за него в специальной книге.

В 8:15, едва прозвенел о начале рабочего дня звонок, Александр Петрович уселся в кожаное кресло, перелистнул перекидной календарь и ознакомился с запланированными на сегодня делами.

В 8:17 Галочка внесла в кабинет почту и традиционный утренний чай с лимоном. Александр Петрович не любил чай с лимоном, но сказать об этом Галочке стеснялся. Дело в том, что ей было далеко за сорок, а ему едва перевалило за тридцать. Даже называть Галочку Галочкой он не решался. По имени-отчеству же секретарш называть было не принято. Поэтому Александр Петрович не нашёл ничего лучшего, чем не называть её никак. Он сухо и со значением (как ему показалось) поблагодарил Галочку и углубился в изучение почты, прихлебывая отвратительно кислый чай. Судя по редким звонкам, день обещал быть скучным, как это всегда бывало в отсутствие Генерального конструктора. Едва Александр Петрович начал вникать в проблемы, неожиданно возникшие с гироскопами, как дверь резко распахнулась, и в проёме образовался особист, замначальника Первого отдела, Андрей Николаич (На всех предприятиях ВПК был Первый отдел – специальная служба, связанная с системой госбезопасности. Нередко для конспирации, чтоб запутать врага, он имел некий порядковый номер, например, 28 отдел. На исходящих бумагах так и писали «Начальник 28-го отдела такой-то» и ставили печать, где можно было прочесть «28-й отдел» и рядом, прописью, «Первый отдел»). Вид у Андрея Николаича был взбудораженный, даже взвинченный, лицо напряжённое и бледное. Да и голос оказался сдавленным:

– Александр Петрович, пожар!

– Где пожар?

– Да не пожар, а «Пожар»! не горим мы, это кодовое слово пришло сверху… По спецканалу, – Андрей Николаич сглотнул и замер.

Он так и стоял в двери, всем своим видом выражая готовность. Он был готов стоять, бежать, лететь, стрелять, писать доносы, копать – что угодно. Что ему ответить, что приказать, Александр Петрович не знал. И просто попросил подождать в приёмной. Особист, получив ясные указания, ожил, с готовностью кивнул и исчез за дверью.

Александр Петрович побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями, потом подошёл к сейфу, где лежали секретные инструкции. Быстро нашёл нужную папку красной кожи с гербом, полистал… Ага, вот оно! По слову «Пожар» следовало взять из комнаты 11-бис чемодан за номером восемь и выдвинуться с ним по месту назначения. Место назначения указывалось особо. Интересно, кем и как указывалось? Ладно, разберёмся…

Доступ в комнату 11-бис был лишь у пяти человек, включая Александра Петровича. И, как назло, все оказались в разъездах. Вот не повезло, чёрт побери! Да и вообще – что случилось? Уж не война ли… Он нажал на кнопку селектора и попросил Галочку пригласить к нему особиста.

Едва Андрей Николаич вошёл, Александр Петрович велел вскрыть помещение 11-бис. Особист опять побледнел, но решительности не утратил – ринулся исполнять. Он лучше всех понимал, что отныне промедление подобно смерти, по крайней мере, для его карьеры.

В 8:35 Александр Петрович в сопровождении особиста вышел из Главного корпуса с чёрным кейсом в левой руке. Кейс был пристёгнут к запястью наручником. Александр Петрович повертел головой, озираясь. Ага, вот она! Возле второго подъезда уже ждала чёрная «Волга» с водителем и двумя крепкими ребятами в одинаковых серых костюмах. Двигатель «Волги» работал.

Александр Петрович сел как положено по инструкции – между крепкими ребятами в сером, на заднее сиденье. Никто не произнёс ни слова. Машина сорвалась с места и помчалась по знакомой дорожке, мимо клумб и голубых елей к «директорским» воротам. Ворота были открыты настежь – такого Александр Петрович не видел ни разу. Мимо часового они проехали без обязательных проверок, не останавливаясь. Машина, набирая ход, свернула за город.

В 9:14 чёрная «Волга», миновав здание аэропорта, въехала через распахнутые заблаговременно ворота прямо на лётное поле и остановилась в двух метрах от трапа Ту-154. Начавший было успокаиваться по дороге напрягся снова: они оказались не на привычной МАПовской площадке, а на территории Аэрофлота. И самолёт подогнали гражданский, пассажирский, а не обычный грузовик. С рейса, что ли, сняли? Судя вытянувшимся лицам стюардесс, встречающих его на трапе, так оно и было. Интересно, за кого они меня принимают?

Под перекрёстными взглядами экипажа Александру Петровичу стало неуютно. Он зябко поёжился и ступил на трап. Кейс в левой руке сильно мешал: казалось, наручник видят все, и это его смущало. Он не любил быть в центре внимания.

…Пустой салон самолёта казался огромным. Александр Петрович устроился в третьем ряду, у иллюминатора, поёрзал немного в кресле и пристегнул ремень. Потом выглянул через иллюминатор на улицу. «Волги» уже не было, трап тоже катился прочь. Александр Петрович стал гадать, куда он повёрнет. Если направо – всё обойдётся, а если налево – дела плохи. Трап, как назло, ехал всё медленней, а потом и вовсе остановился – водитель кого-то встретил и решил поделиться новостями. Александр Петрович начал переживать, мысленно подгоняя водителя трапа, и вдруг почувствовал, что на него сзади смотрят в упор. Он повернулся. Перед ним стоял командир экипажа. Командиру явно было не по себе – он не знал как себя вести и что говорить. Наконец, сообразив, что стоять молча просто глупо, он спросил, куда лететь. Ну прямо как в такси, ей богу! Но что отвечать? Куда надо лететь, Александр Петрович не знал… Он коротко и строго посмотрел на пилота. Волнуется лётчик, не знает, что за птица перед ним, да и испугался. И то верно: откуда ему знать, что я лишь один из рядовых руководителей проекта? Однако что-то надо сказать… И Александр Петрович, отвернувшись к иллюминатору, жёстко отчеканил:

– Идите на место, товарищ. Куда лететь, Вам скажут.

Командир сделал «кругом» и молча удалился. Александр Петрович внутренне ухмыльнулся и приник к иллюминатору. Трап уже исчез. Вот обида, непонятно, направо он свернул или налево… Александр Петрович вздохнул – глупости все эти загадывания, ну причём тут трап, в самом деле?

Между тем двигатели завыли отчётливей, и самолёт покатился по полю. Видимо, командиру экипажа на самом деле сказали, куда лететь. Через несколько минут Ту-154 оторвался от земли.

В полёте Александр Петрович нервничал, всю дорогу гадал, что же стряслось. Может быть, «БОР» грохнулся где-нибудь в Европе? Дело в том, что первые беспилотные орбитальные ракетопланы (БОРы), прообраз «Бурана», сажали в Индийском океане. И каждый раз нашим военным морякам приходилось гоняться наперегонки с иностранцами к месту приводнения. Уж очень они хотели стырить хоть один образец. Наши же военные ещё больше не хотели, чтобы аппарат попал в руки супостата. Поэтому БОРы стали сажать в Чёрное море. Но теперь «БОР» стал проходить на высоте 60–80 километров над Англией и ФРГ, а это нарушение воздушного пространства. И каждый полёт стал «БОР-4» заканчиваться вручением дипломатической ноты. А если с кораблём что-то случилось, и он упал? Скажем, в Мюнхен? Что тогда? А может, «БОР» тут и ни при чем – глупо гадать. Такие невесёлые мысли, впрочем, не мешали Александру Петровичу наслаждаться своим положением якобы «большого человека». Он успел позаигрывать со всеми тремя стюардессами. Заняться барышням было нечем, и они по очереди развлекали высокого гостя. Из их разговоров Александр Петрович понял, что пилоты растеряны – они никак не могли взять в толк, почему самолёт ведут мимо всех воздушных дорог, прямо по азимуту. Событие это, видимо, было экстраординарным. Что ж, это обстоятельство лишь добавляет ему веса.

В 10:36 Ту-154 совершил посадку на роскошной взлётно-посадочной полосе. Александр Петрович по характерным очертаниям вышку КДП и сообразил, что он оказался на Полигоне. Теперь по крайней мере ясно, куда его везли. Осталось узнать – зачем.

В 10:44 Александр Петрович, велев командиру экипажа «обождать», покинул борт. Внизу, у трапа, его уже ждал УАЗик. Охраны в машине не было. Водитель круто развернул машину и поехал в сторону опытных корпусов.

10:59. Александр Петрович в сопровождении подполковника госбезопасности вышел из лифта на третьем подземном этаже Первого корпуса. Здесь Александр Петрович ещё не бывал, и поэтому сориентироваться не мог. Они повернули направо и пошли по коридору. Подполковник молча шагает позади и чуть слева. Коридор длинный, гулкий, неуютно-серый, воздух в нём затхлый, пахнет плесенью. Вдоль бетонной стены, на высоте человеческого роста тянется десятка полтора кабелей разной толщины. Кабели густо покрыты пылью, не смотря на то, что воздух здесь совершенно сырой. Или он только кажется сырым?

Коридор уходит вдаль, и конца его не видно, только вереница лампочек уходит куда-то в бесконечность. Они всё идут и идут скорым шагом, только редкие стальные двери в стене нарушают однообразие. Александр Петрович, как ни пытался успокоить себя, разволновался не на шутку, нервы натянулись, как тетива, тронь – зазвенят. Напряжение его растёт с каждым шагом, руки мелко дрожат, спине – холодно. Подполковник, словно решив сжалиться над ним, тихо произнёс: «пришли». Александр Петрович остановился возле двери, выкрашенной грязно-оранжевым корабельным суриком. Подполковник прошёл вперед, распахнул перед ним дверь и отошёл в сторону.

11:04. Александр Петрович шагнул внутрь. Он оказался в тёмном маленьком коридоре. Слева от него угадывались тёмные силуэты – то ли пальто висят на стене, то ли шинели. А впереди бледным светом маячит прямоугольник дверного проёма, оттуда же глухо слышатся голоса. Александр Петрович прошёл на свет, ведя правой рукой по шершавой поверхности стены – он боялся в полумраке на что-нибудь налететь. Наконец, он выбрался из коридора и оказался в огромной комнате, скорее даже в зале. Углы его тонули в темноте, отчего он казался ещё больше. Голос доносился из дальнего угла. Там, за столом, заваленным вперемешку тарелками, бумагами, картами и бутылками, и освещённом единственной лампой, в окружении четырех генералов восседал Генеральный конструктор. Он вещал. «…вспомнить и профессора Ньюкомба, который умудрился математически доказать, что аппараты тяжелее воздуха летать не могут. Так что, товарищи, все самолёты летают неправильно и антинаучно. Птицы тоже летать не могут – ведь птицы лишь частный случай выводов Симона Ньюкомба». Указательный палец правой руки Генерального был воздет кверху, указывая на низкий потолок.

Вся компания была изрядно подшофе. А один из генералов спал, лысая его голова склонилась почти до самой тарелки с килькой пряного посола. Александр Петрович подошёл поближе и оказался в освещённом пространстве. И тут Генеральный его заметил:

– А, это ты, Саша…

Три генерала одновременно повернули головы и принялись изучать Александра Петровича. Александр Петрович непроизвольно вытянулся в струнку, потянулся к галстуку, чтобы поправить его, забыв, что к левой руке пристёгнут чемоданчик. Вышло очень неловко, и он смутился. Однако жеста его, похоже, никто не заметил.

Генеральный, тем временем, откинулся в кресле, вынул из жилетного кармана свои знаменитые часы на золотой цепочке и нажал кнопку. Отщёлкнулась крышка и из часов полилось «На сопках Маньчжурии». Генеральный взглянул на циферблат, потом обвёл длинным взглядом собеседников и торжествующе заявил:

– Ну! Что я говорил! Меньше трёх часов прошло, а чемодан уже здесь!

Генералы сделали лица. Даже тот, что нависал над килькой, проникся моментом и многозначительно сказал:

– Да…

Генеральный жестом подозвал к себе Александра Петровича, и, выудив из кармана маленькие ключики (тоже на цепочке, правда, на стальной), он расстегнул, Наконец, наручники. Потом – другим ключиком – открыл замки и распахнул крышку.

… На красном бархатном дне чемоданчика, в специальных, искусно сделанных ложах, лежали, тускло блестя, четыре бутылки благородного дагестанского коньяка КВ «Лезгинка». Конечно же, Кизлярского завода.

Дальнейшие события Александр Петрович помнит плохо. Помнит, как разом пришло облегчение от сознания того, что война не началась, а вслед за тем, как спало напряжение с плеч, навалилась такая страшная слабость, что он не смог стоять на ногах. Видимо, выглядел он плачевно, потому как Генеральный заставил его выпить целый стакан коньяку.

От обратной дороги у Александра Петровича остались лишь обрывочные воспоминания. Он помнил только, как мёрз в самолёте, и стюардесса укутывала его пледом и поила горячим чаем. Больше – ничего. Полностью он пришёл в себя лишь тогда, когда машина подъезжала к «директорским» воротам. На этот раз они не были распахнуты, а были, как и положено, заперты. И часовой привычно проверял документы. Только тогда, при виде этого спокойного детины, разглядывающего его пропуск, у Александра Петровича окончательно отлегло от сердца. Всё стало на круги своя.
В 16:28, за полчаса до окончания рабочего дня Александр Петрович уже был в своем кабинете. Галочка уютно возилась за стеной – готовила чай. С лимоном.

Толик

Она шла привычной дорогой – по тропинке, посыпанной мелким гравием, мимо старой трёхэтажки, через старый, заросший, и оттого уютный дворик. Спешить, как обычно, ей было некуда, и поэтому шла она медленно, с удовольствием слушая, как скрипит– шуршит красный гравий под ногами. Она подняла глаза и остановилась. На хорошо знакомой ей лавочке, что стояла рядом с дорожкой, сидел мужчина. Незнакомый. лет этак пятидесяти. Седой. В дорогом кашемировом пальто. Она, помедлив, двинулась дальше, искоса поглядывая на него. Сидит. Молчит, хмурится. Что-то бурчит под нос.

Да мало ли их – таких вот? – подумала она, – Я иду и иду. Он сидит и сидит. И пусть сидит. Подумала – и остановилась. И села рядом. Сама не зная, почему.

Он даже не повернул голову. И глядя куда-то внутрь себя, в своё прошлое, заговорил.

А я ведь вырос в этом дворе. Знаете, вот этот фонарь тут был всегда. Стоял сколько себя помню – и перечёркивал небо над двором. А когда было ветрено – качался и скрипел. С детством у каждого из нас связаны воспоминания, часто странные и отрывочные. Мне отчего-то помнится именно фонарь. Колпак его всегда был зелёный и всегда – ржавый. Вечерами мы играли в прятки, и фонарь освещал жёлтым светом двор, и было страшно, потому что тени от кустов метались на стенах, как сказочные чудовища. Почему фонарь? не знаю… Фонарь и дверь. Старая, тяжеленная дверь в подъезд. Дверь была доброй, с огромной резной ручкой, за ней всегда можно было найти спасение от страхов. И от непогоды. За ней царил уют, чистота, свет и вкусные запахи. Ведь в подъезде – это уже почти дома. Вот она – дверь, до сих пор стоит. И ручка всё та же. Он говорил и говорил. Про Кольку из первого подъезда и его велосипед, про Серёжку с третьего этажа, про хулиганистую Юльку из квартиры напротив. Себя он называл Борькой.

* * *

Но больше всего он рассказывал про Толика, местного дурачка. Толик жил в соседнем подъезде, там, где к Борькиному дому примыкал углом соседний, четырехэтажный, бледно-оранжевого цвета. Толик всегда носил один и тот же пиджак с чужого плеча, в тонкую полоску и сильно вытянутые в коленках штаны-трико. Он постоянно улыбался и очень плохо говорил, разобрать его речь умела только мать. Фигурой Толик широкоплеч, как Илья Муромец, роста маленького, с непропорционально большой головой. Голова была неправильной формы, угловатая, с сильно скошенным вперед теменем, широким затылком и узким лбом, что делало Толика похожим на орангутанга. Не смотря на грозную внешность, он был обезоруживающе добр и абсолютно безобиден. Когда мальчишки из соседних дворов дразнили его, крича хором «Толик – дурак!», он радостно улыбался в ответ и отдавал честь, как военный. Он вообще всегда отдавал честь, когда к нему кто-нибудь обращался. И – улыбался. Счастливо, во весь рот.

Пятилетнему Борьке казалось, что Толик большой и взрослый, хотя тому и было всего около шестнадцати, а ростом он больше полутора метров так и не вырос. И казался взрослой одеждой его бессменный пиджак в тонкую полоску, мятый, с загнутыми вперед лацканами. Особенно впечатлял Борьку этот пиджак летом, когда Толик по причине жаркой погоды носил под ним одну только застиранную майку, а то и вовсе надевал пиджак на голое тело. И тогда видна была его впалая белая грудь, совершенно не гармонирующая с короткой крепкой шеей и широкими плечами.

Толик мог сидеть часами на лавке, глядя на суету какой-нибудь пичуги, порой по непонятной причине сильно возбуждался. Тогда он начинал много и бессвязно говорить и размахивать руками. Что его так задевало, не знал никто, даже, даже его мать. А она появлялась каждый раз, едва заслышав его волнительную речь. Появлялась и что-то долго-долго ласковым голосом говорила ему, и Толик потихоньку успокаивался.

Но чаще всего его можно было увидеть за домом, у дороги. Туда малолетнего Борьку родители не пускали, но пацаны всё равно забегали за угол и подглядывали. Толик стоял возле самого асфальтового полотна, на высоком канализационном люке, как на постаменте, всегда в одном и том же месте. Стоял терпеливо, смиренно, в любую погоду – и в дождь, и в снег, и в жару. Как на посту. С утра до обеда и с обеда до ужина. Он делал какое-то очень важное дело, стоя на чугунной крышке люка. Он не обращал внимания ни на кого вокруг, даже на кошек и собак, в которых души не чаял. ему было не до того – он был занят, он встречал проезжающие машины – те, что ехали из области в центр. Перед некоторыми он вытягивался во фрунт и прикладывал руку к козырьку. Верней, к тому месту, где должен быть козырёк. Как он выбирал машины, которым отдавал честь, совершенно неясно. Это мог быть и видавший виды грязный самосвал, и новая сияющая легковушка, и мотоцикл, и автобус. Для шоферов Толик стал ориентиром. Борька сам однажды слышал, как один водитель объяснял другому: «Как доедешь до дурачка на люке, сворачивай налево».

Борьке казалось тогда, что столб с фонарём, дверь в подъезд и Толик были всегда и будут тоже всегда. Он потихоньку рос, истаптывал сандалии, вырастал из штанов, а столб всё так же оставался недостижимо высоким, дверь – надёжной и доброй, а Толик – всё таким же радостным и таким же непонятным. И всё так же Толика любили окрестные кошки и собаки, и воробьи клевали хлебные крошки с его ладони.

Подошло время, и Борька пошёл в школу. Начались арифметика, чистописание и муки домашних заданий. А Толик всё стоял и стоял на посту. И в сентябре, и в декабре, и в июле. Каждый день, без смен и без выходных.

Однажды глубокой осенью, когда листья уже давно облетели, а снег ещё и не думал выпадать, Толик исчез. Дворовые ребята и хватились-то его не сразу, а только через неделю. И опустел сразу двор, стал неуютным и чужим. Вернее, не чужим, а уже не настолько близким, своим, каким был всегда. Показалось тогда Борьке, что птиц во дворе стало меньше, и пели они уже не так весело. Однако жизнь продолжалась, била фонтаном, и пацаны, занятые своими всегда важными и неотложными делами, про Толика потихоньку позабыли.

В год, когда Борьке повязали красный пионерский галстук (которым он сразу возгордился и с которым почувствовал себя намного взрослее – не октябрёнок, чай!), Толик вернулся. Где он был и что делал, и что делали с ним, неизвестно. Но стал он совсем другим. Нет, пиджак он не сменил, и любовь к кошкам и собакам в нём не исчезла, и он так же бесхитростно и открыто улыбался на детские дразнилки – это всё осталось. Но он бросил свой пост. Точнее, не бросил, а сменил. Отныне Толик ходил по двору со знанием дела, с совершенно ясной, чёткой целью. Летом – с метлой, совком и детской оцинкованной ванной, поставленной на колёсики от детской коляски, зимой – с широкой лопатой. Он стал дворником. И относился к своей работе ревностно, как, наверное, ни один другой дворник во всём Советском Союзе. Казалось, он дежурил круглосуточно, в любое время года и в любую погоду его можно было видеть во дворе занятым делом. Кто, как и каким трудом смог растолковать Толику его нехитрые обязанности – неважно. Важно, что он эти обязанности осознал, принял всей душой.

Борькин двор стал самым чистым, самым аккуратным в районе, а может, и во всём городе. Асфальтовые дорожки были девственно чисты, чисто выметены, зимой лёд сколот, снег вычищен. Окурки, горелые спички исчезли раз и навсегда, опавшая листва покоилась в ровных кучках. Толик приучил и взрослых не бросать мусор куда попало. Была одна квартира в соседнем с Борькиным доме, откуда постоянно из окон третьего бросали мусор, прямо из помойного ведра, в палисадник. Под окнами уже образовалась зловонная куча, а обрывки бумажек летали по всему двору. Подъезды этого дома выходили в другой двор, который негласно считался чужим. Сколько ни ругались с жильцами этой квартиры, сколько ни угрожали им – всё было бесполезно. Вызывали даже участкового, и по слухам он их даже штрафовал. Всё равно не помогло.

Отучил их Толик. Сообразив, из какой именно квартиры падает мусор, он стал дежурить под окнами. Приберёт во дворе, идёт под окна и безропотно ждёт, пока бросят мусор. Ждёт час за часом, целый день, не жалуясь и не раздражаясь. Упавший мусор от тщательно собирал, отвозил на помойку и снова занимал свой пост. Так продолжалось целое лето и осень. А потом не выдержали люди этого терпеливого ожидания и перестали гадить.

Примерно таким же способом Толик отвадил курильщиков разбрасывать окурки. Он хорошо изучил обитателей двора и прекрасно знал, кто из них горазд мусорить. Ну, и ходил за ними следом, волоча за собой оцинкованную ванну на колёсиках. Или стоял рядом, когда курильщик сидел на лавочке или играл в домино. Выдержать такой конвой не смог никто. И люди приучились кидать окурки и спички только в урны, и никуда больше. Даже когда были пьяны.

Забытые вечером игрушки Толик поутру заботливо складывал рядком в песочнице, а потерянные вещи – на доминошном столике. И никогда ничего не пропадало. Так Толик постепенно заработал уважение всех без исключения обитателей дома и завсегдатаев двора. С ним начали здороваться, и он в ответ важно кивал головой, а вовсе не отдавал, как раньше честь. Неудивительно – ведь у Толика появилась самая настоящая работа, и самая настоящая должность. Он был зачислен в штат, ему были выданы инструмент и униформа, на него завели трудовую книжку. Наконец, он получал самую настоящую зарплату. Он стал полноценным членом общества. И, наверное, не было человека счастливее него.

* * *

Мужчина замолчал. Достал сигарету, помял её в пальцах.

– И вот сегодня я попал сюда, совершенно случайно. Машина сломалась, и я пошёл пешком, напрямик. И что-то мне так тоскливо тут стало. И мысли полезли всякие. Вот я вроде – успешный бизнесмен. И деньги есть, и машина, и дом, и дача, и вилла на берегу моря… Дела серьёзные, всё такое. А как будто и нет ничего… Жизнь переменилась, она подчинилась единой цели – добыче денег. Вместо друзей – нужные люди, друзья остались где-то там, в детстве. Вот Толик – он был, пожалуй, счастлив. Счастлив тем, что мог выполнять свою нехитрую работу. Он жил и радовался жизни. Нараспашку. Всей своей доброй больной душой. И уж точно счастлива была его мать – ведь для неё он так и остался несмышлёнышем, любимым малышом.

Мужчина бросил окурок под ноги, поднялся и, помедлив мгновение, пошёл прочь. Она только и успела крикнуть вдогонку:

– Погодите! Одну секунду…

– Да? – мужчина обернулся и посмотрел на неё.

– А что с ним стало?

– С Толиком? Он умер. Когда ему не было и двадцати пяти. А через год умерла и его мать.

Мужчина повернулся и пошёл скорым шагом по дорожке. Не оглядываясь.

На красном гравии остался дымить окурок. Его больше никто не подберёт и не положит в урну.

Часть вторая На дальней станции

Во времена, когда правительство и партия, засучив рукава, стирала грань между городом и деревней, горожан, во исполнение грандиозных планов, активно в эту самую деревню отправляли – чтобы помочь с уборкой урожая, нести культуру в массы и, заодно, стирать злополучную грань. Отдувался, как правило, инженерный корпус – дёргали корнеплоды, красили известью заборы, пололи, удобряли. За ударный труд особо отличившихся награждали отгулами и премиями. И если всей премии едва хватало на пару литров разливного пива, от отгулов за две недели работы в колхозе можно было привезти штук десять. В деревнях с нашими людьми тоже нередко случались весёлые истории…

Данилыч

Так уж получилось, что меня с этим человеком свела судьба. Хотя по всей логике ну никак у неё это получиться не могло. Он был человек сугубо деревенский, всю свою жизнь проживший на одном и том же месте, и лишь дважды посетивший райцентр. Один раз – в пятилетнем возрасте, другой – на собственной свадьбе. Он чуть не с детства сел на трактор, тогда, во время войны это считалось нормальным, и проработал трактористом до старости, далеко перешагнув пенсионный возраст. У него никогда не было дел в большом городе, и попал он туда единственный раз – поехал к свату, который выписался из больницы и остановился погостить у двоюродного брата.

А мне, коренному горожанину в третьем поколении, с городской профессией конструктора, городскими привычками и городским мировоззрением (ничем этим я не горжусь, этого я скорее стыжусь, но что выросло – то выросло) делать в глухой деревне, за многие сотни километров от города, совершенно нечего. мне б и в голову не пришло туда ехать – с чего ради?

И всё же вышло по капризу судьбы так, что дорожки наши пересекались неоднократно.

Познакомился я с ним случайно, в трамвае. Ехал я тогда к своему дяде, в гости. Поболтать о том – о сём, поиграть в шахматы, он давно меня ждал. Гостил я у него обычно все выходные, с ночёвками. Народу в вагоне – человека три-четыре. И вот, на вокзале влезает в вагон мужичок лет пятидесяти пяти, а роста чуть больше полутора метров. В кирзовых сапогах (начищенных и, соответственно, пахнущих), в широченных штанах и новенькой фуфайке. Венчал его гардероб великолепный малахай – зимняя шапка. Верёвочки на малахае развязались, и уши болтались при каждом движении головы. В руках мужичок держал внушительных размеров мешок. Тронулись. Мужичок уселся на свободное место, поставив мешок на пол, под ноги. Поскольку фигурой он оказался весьма колоритной, то и привлёк на себя внимание пассажиров. Видно было, что внимание это его явно тяготит. Он беспокойно завертел головою, а потом встал и подошёл к двум молодым людям лет двадцати с вопросом:

– Робяты, а где ж кондуктор-то?

– А ты, отец, в первый раз, что ли, в трамвае едешь?

– Ага.

– Так нету кондуктора.

– А как же билет?

– Иди у водителя купи.

Мужичок пошёл. Видно было, что нет у него опыта хождения в едущем трамвае. Зрелище оказалось презабавнейшим. На поворотах его немилосердно швыряло в стороны, при разгонах и торможениях – вперед и назад. Он то оказывался возле самой двери водителя, то отступал назад почти на пол– вагона. Неустойчивое его положение изрядно усугублял тяжеленный мешок, висевший на плече.

Однако добрался-таки, постучал в дверь. Водитель открыл. И – начался спор. Водитель жестикулировал и нервничал, объясняя, что талоны продаются по два или по четыре (тогда талоны по одному просто не продавали), а мужичок упорно настаивал на одном и не давал водителю закрыть дверь (тот несколько раз попытался). В конце концов, водитель сдался. Мужичок, гордый тем, что его не удалось облапошить, вернулся на место. Возвращение оказалось более тернистым, сложным и длительным, чем дорога до водителя, так как теперь Кроме мешка был ещё и талон. Талон крепко сжимался мозолистой и рукой, и за поручни хвататься было нечем.

Наконец, мужичок уселся на место и обвёл победоносным взглядом пассажиров:

«Знай, мол, наших!». Пока он проделывал свои сложнейшие манипуляции, трамвай проехал две остановки. Двое ребят, с которыми он разговаривал, снова обратились к нему:

– Слышь, батя! Талон-то закомпостировать надо. А то всё равно ты без билета считаешься.

– А как?

– А вон, видишь хреновину? Компостер называется. Надо подойти, засунуть в него талон, сказать имя, фамилию, отчество, место жительства и год рождения. А потом нажать на рычаг. Если всё правильно сделаешь – дырки пробьются.

Мужичок вроде засомневался. Но тут вошёл ещё пассажир с другой площадки, прошёл к компостеру, и продырявил свой талон. Мужичок увидел его не сразу, а среагировал только на характерный звук. Когда мужичок оглянулся, новый пассажир уже вынимал свой талон из компостера. Талон был продырявленным. Мужичок пошёл к компостеру. Засунул в щель заветный талон, и, сильно волнуясь, выпалил:

– Михайлов Пётр Данилович, деревня Михайлово Камышловского района, одна тыща девятьсот двадцать шестого года рождения.

И дёрнул рычаг! Компостер клацнул. Мужичок извлёк из него талон и посмотрел его на свет. Дырки были. Он облегченно вздохнул и сел на место. А потом повернулся ко мне и спросил, как добраться до улицы Блюхера, дом 27. И вовремя: ему как раз пора было выходить. И мне тоже. Нам оказалось по пути, в один и тот же дом, только в разные подъезды. Там, возле дома, мы и расстались. Как я полагал, навсегда.

* * *

Вечером мы с дядей пошли к его старинному приятелю в гости. Знал я его с самого детства и называл по старой привычке дядя Коля. Жил он совсем рядом, в первом подъезде. Представьте мое удивление, когда в гостях у дяди Коли я встретил Петра Данилыча!

Шахматы по случаю приезда дальнего родственника дядя Коля отложил на потом. Да какие там шахматы, когда перед нами ломился дефицитными, натуральными, самыми что ни на есть домашними разносолами стол! На белой накрахмаленной скатерти красовались огурчики солёные, крепкие, с мелкими семечками, ровнёхонькие, как на подбор; помидорчики солёные зелёные; помидорчики в собственном соку красные; крепкие солёные грузди в сметане; лисички маринованные; сало копчёное замороженное, порезанное невесомыми ломтиками, в розовых прожилках; сметана деревенская, густая, хоть ножом нарезай; колбаска домашняя горячего копчения; варенье вишнёвое, клубничное, земляничное; мёд липовый душистый; настойка на рябине; наливка на черёмухе; чеснок маринованный и бог знает что ещё. А с клубней варёной, рассыпчатой картошки, окроплённой пахучим подсолнечным маслом и припушённой мелко порезанным укропом, валил ароматный пар. Запах над столом витал сногсшибательный. Настоящий запах, густой. Дядя мой привнёс и свою лепту в убранство стола – банку давно припасённых крабов, банку кальмаров и бутылку «Столичной».

Мы поздоровались. Нас представили. Представили и гостя, по всей форме. «Да чего там церемонии разводить, просто – Данилыч», – засмущался он. Сели за стол, задвигав стульями. И – по маленькой, кто под грибочки, кто под огурчик. И разговор под водочку потёк плавный и приятный, про рыбалку да про охоту. Говорил больше Данилыч, а мы слушали. Знал он всего удивительно много – где какая рыба живёт, и как её брать. Со знанием дела объяснял, как смастерить бредень, сеть или ботало, как ставить жерлицу, морду, как поймать щуку, сома, карпа, леща. И на любой вопрос отвечал обстоятельно и подробно, без лишних слов, помогая себе мимикой и руками. Да так увлёкся, что ненароком смахнул рукавом стакан минералки со стола. Но изловчился, поймал его над самым полом, только воду пролил. Видно было, как он смутился, его, пожалуй, даже бросило в жар.

– Едва не разбил, – заоправдывался он.

– Да не переживай, – отмахнулся дядя Коля, – он всё равно небьющийся.

– Как это? Стакан?!

– Ага, стакан. Мне недавно набор подарили, шесть штук. Французский. Вот, смотри.

Дядя Коля взял второй такой же высокий стакан тонкого стекла, только пустой, занёс его над полом на высоте стола и разжал пальцы. Стакан со звоном ударился о доски, подпрыгнул, перевернулся, ударился об пол ещё несколько раз, но не разбился. Данилыч удивлённо вытаращил глаза, пробормотал «ты гляди…», поднял стакан и долго его рассматривал, вертел со всех сторон, заглядывал внутрь, изучал донышко, разглядывал на свет. А потом задумчиво произнёс:

– Вот до чего додумались, черти… А можно, я уроню?

Дядя Коля согласно кивнул. Данилыч отпустил стакан. Тот попрыгал весело по полу и успокоился. Данилыч встал из-за стола и, разжав пальцы, отпустил стакан с высоты плеч. Целёхонек! Данилыч встал на стул, поднял стакан под потолок и повторил попытку. Опять цел, скачет себе по полу, и все дела. Данилыч вошёл в раж. Посмотрел на стакан, подбрасывая его на ладони, и вдруг с размаху хватил им об пол! Стакан от удара косо подпрыгнул, аж выше стола, ударился о холодильник и …всё равно не разбился. Данилыч рассвирепел «Вот гад…», в его глазах сверкнул недобрый огонёк. Он повернулся к дяде Коле:

– У тебя молоток в хозяйстве есть?

– Есть! – у дяди Коли тоже горели глаза. Он исчез с кухни и через минуту вернулся с увесистым молотком. Данилыч взвесил молоток в руке:

– Годится. Айда в ванную!

И мы пошли. Стакан Данилыч обернул тонкой тряпицей, взялся левой рукой возле донышка, а правой нанёс сокрушительный удар молотком по центру стакана. Стакан жалобно ойкнул и рассыпался в мелкие кусочки. «Ага!», – победно рявкнули в один голос Данилыч с дядей Колей. И сразу успокоились, будто не было азарта, и пошли за стол, продолжать. С таким выражением лиц, будто сделали большое и важное дело.

Посидели мы в тот вечер славно. Да и как иначе могло быть с такой-то закускою? Данилыч под пьяную лавочку уговорил меня сводить его в зоопарк, завтра же, с утра. Очень уж он хотел слона увидеть. Ну и подпоил меня коварно знатной своей наливочкой, чтоб сговорчивей был.

А потом пришла дяди Колина жена с внуком, сердитая, взъерошенная, возбуждённая. И с порога принялась ругать бедолагу-второклассника. Да так, чтоб нам было слышно. Чтоб, значит, нам стало неудобно присутствовать и мы поскорей ушли. Голос у неё был зычный, от него даже в ушах позвякивало. Горе-внук, только что вернувшийся из зимнего пионерлагеря стоял с опущенными плечами и поникшей головой и несмело отбивался.

– Ты что же, изверг, так и проходил в одних трусах? Я ж тебе четыре пары с собой положила! Я ж тебе говорила, чтоб ты трусы менял!

– А я не смог поменять… Я пробовал – не вышло. И на ножик хотел их поменять, и на фонарик, и на карандаши. Никто не хочет меняться!

Мы почувствовали себя лишними и потихоньку ретировались.

* * *

В дверь зазвонили в шесть тридцать утра. Я, чертыхаясь, в трусах и в майке, сонный, нечесаный, пошёл открывать – дядю всё равно не разбудишь. Кого там чёрт принёс спозаранку? На площадке, переминаясь с ноги на ногу, стоял Данилыч, всё в той же телогрейке, всё в том же малахае. Он смущённо улыбался, глаза его горели нетерпением:

– Ну что, поехали?

– Куда?!

– Ну, в зоопарк же! Как договаривались…

О Боже! Я в изнеможении уселся на тумбочку. Издевается он, что ли?

– Данилыч, дорогой, ну кто в выходной в такую рань встаёт? Да и зоопарк открывается в девять…

– Дак я не тороплюсь, можно чаю попить, умыться. Я ж всё понимаю, – и он извлёк из кармана поллитровую банку клубничного варёнья. Углядел, значит, как я на него вчера налегал.

Само собой разумеется, в зоопарк мы приехали за полчаса до открытия, и торчали у ворот, на морозе. Я так замерз, что уже в зоопарке всё пытался завести Данилыча в тёплые павильоны, к змеям, к насекомым. Но он тянул меня на простор, к волкам, к рысям, к уссурийскому тигру. Разглядывал зверей он жадно и живо реагировал на их ужимки. Долго стоял у вольера с белым медведем – удивлялся, как тот в мороз купается, да ещё фыркает от удовольствия. Радовался как ребёнок, удивлялся как ребёнок, показывал в восторге пальцем: «Гляди, гляди, что творит!», и тянул меня за руку – подойти поближе.

Я уже устал от бестолковой ходьбы, устал от криков зверей, от толчеи, от запахов, а он всё никак не мог насытиться впечатлениями. Пришёл в полный восторг от жирафа, долго и серьёзно рассматривал зебру, задержался у крокодилов. Наконец, когда я уже хотел поднять бунт и потребовать возвращения, Данилыч, словно почувствовав, попросился к слону, а слон был у нас запланирован под занавес, на сладкое.

Я обрадовался и пошёл побойчее. Да так шустро, что проскочил бегемота, из-за чего Данилыч жутко обиделся. Однако при виде слона он позабыл обо всём. Стоял молча, сосредоточенно, не шевелясь, только переступал изредка с ноги на ногу. Минут через сорок слону тоже стало любопытно, он подошёл к ограждению и протянул между прутьями хобот прямо к Данилычу. Тот не испугался, не отступил, а протянул руку и погладил, расплываясь в счастливой улыбке. А я сдуру взял и сунул прямо к кончику хобота, в ноздрю, сигарету. Конечно же, не раскуренную, новенькую. Сигарета была без фильтра, овальная, марки «Полёт», по тридцать копеек за пачку. Слон понюхал, аккуратно втянув ноздрями воздух, аккуратно принял сигарету и …отправил её в рот. Понравилось что ли? Он снова протянул хобот, уже ближе ко мне, и помахал им чуток, мол, ещё давай. А я что? мне не жалко – дал ему ещё пару сигарет. Слон слопал и их, и попросил ещё. Точно, понравилось! Словом, опустошил он всю пачку «Полёта» и полпачки «Примы» Данилыча – всё, что у нас было. «А что?», – сказал, почесав затылок, Данилыч, – «Табак – та же сушёная трава, почти что сено. У меня коза так всё время сигареты ворует».

А тем временем в вольер вошёл служащий и вывалил на пол мешок еды – какие-то корнеплоды, вроде как свёклу. Огромные корнеплоды, размером с крупный арбуз. Слон повернулся к нам боком и начал возиться с едой. Действовал он умело. те плоды, что поменьше, ловко обхватывал хоботом и отправлял в рот. те же, что не мог захватить и поднять, ломал на куски, наступая на корнеплод передней ногой. Да он и не наступал даже, то есть вес тела на него не переносил. Он просто ставил ногу на свёклу, и та, хрустнув, раскалывалась на несколько частей, обычно на три – четыре. Четвертинку слону обхватить хоботом было намного удобнее. Данилыч наблюдал за процессом, глядя во все глаза, и, не отрываясь от заворожившего его зрелища, дёрнул меня за рукав, подзывая поближе. Я подставил ухо, и он тихо, очевидно, для того, чтоб слон не смог расслышать, шепнул: «Вот умная скотина!». А потом подумал и добавил: «А ведь корова так не сможет со свеклой-то…»

На этом поход Данилыча в город и закончился, наутро он укатил к себе, в Михайлово. И в городе он больше не был. Никогда.

Несчастный случай

Стоял то ли август, то ли июль к концу подходил. Словом, ночами прохладненько уже на улице становилось. Меня вместе с двенадцатью инженерами на пару недель отправили оказывать шефскую помощь колхозу. Разместили нас в двух давно брошенных домах, плотно заставленных скрипучими кроватями с панцирными сетками. Мы – молодые специалисты в большинстве – работали на поле, то на прополке, то на покосе, то грузчиками.

В этой деревне я встретил Данилыча, чего уж никак ожидать не мог. Надо же такому случиться, что подшефным колхозом именно нашего подразделения КБ оказалась деревня Михайлово, та самая, где он живёт! Да, собственно, и не во встрече дело, а в том, что с нами тогда приключилось. Данилычу вообще везёт на всякие происшествия, в том числе и с травмами – у него талант оказываться в месте событий. Да он и сам порой бывает инициатором передряг.

Так вот. Однажды Данилыч собрался на покос, а я напросился с ним, больше из озорства, захотелось научиться орудовать литовкой, ну и плечи поразмять заодно. Со мной изъявил желание пойти Мишка, ведущий инженер из шестой лаборатории. Данилыч, разумеется, возражать не стал, решив, что две пары рук, пусть неумелых, в тягость не будут.

Вышли мы как положено, засветло, чтобы косить по утренней росе. Брели по бодрящей прохладе, в оглушительной тишине, забросив на плечо косы-литовки. Данилыч нёс ещё и котомку со снедью. С утра – ни ветерка, деревья стоят, не шелохнувшись, и запах стоит свежий, умытый, дурманящий. Шли мы недолго – минут двадцать, солнце к тому времени уже выглянуло из-за горизонта.

Покос у Данилыча – на неудобице, на склоне, где тракторная косилка не справится. А внизу тянется по насыпи новенькая дорога, ведущая в райцентр. Асфальт уложили в прошлом году, из-за насыпи низинка заболотилась, и вдоль дороги протянулась чёрная лужа шириной метров десять-пятнадцать, а длиной – все полтораста. Из грязной воды торчат пни, коряги, кочки, обломанные стволы полусгнивших берёз, а кое-где и сами берёзы, без листвы, неживые. Чёрная вода стоит ровная, как зеркало, и в ней отражается вся эта живописная и жутковатая картина.

На склоне стоял прошлогодний стожок сена, возле него мы устроили короткий привал. Данилыч сбросил котомку, подстелил старенькое покрывало и принялся оселком точить наши косы, покуда мы с Мишкой перекуривали. Шелестящий звук от оселка далеко отдавался эхом. Я курил, смотрел, как поднимается туман над тайгой, и думал, что в деревне жить куда лучше, чем в городе – и веселее, и спокойнее. И – красивее.

Данилыч закончил доводить литовки и взялся за косьбу. Мы – за ним, глядя как он работает и потихоньку приноравливаясь к непривычной работе. Не сразу, но всё же стало получаться, и дело пошло на лад. Прокосево он взял широкое, шире моего, но всё равно – угнаться за ним оказалось непросто. Однако разошёлся я помаленьку, руки к литовке попривыкли, и начал Данилыча поджимать сзади. Мишка сперва совсем отстал, а потом ничего – в ритм вошёл.

Часа через три, когда солнце уже начало припекать, приехал трактор, старенький гусеничный ДТ-54, и привёз бригадира и ещё одного человека, незнакомца, по имени Семён. Мужики были отчаянно пьяные, то ли уже, с утра, то ли всё ещё, с вечера. Данилыч воткнул литовку древком в землю, ушёл к ним и долго разговаривал, надо сказать, совсем не без эмоций – размахивал руками и брызгал слюной. Потом выволок Семёна из-за рычагов за шиворот и пинками погнал прочь. Семён побежал к стожку мелкими шажками, смешно приседая при каждом пинке. А бригадир остался в тракторе – заснул под мерный стук дизеля. Нет, наверное не так уж и хорошо жить в деревне.

Данилыч вернулся рассерженный и взялся за работу так зло, с таким напором, что я сразу от него отстал. Часа через полтора вся поляна была выкошена. Данилыч закончил первым, и, сбегав к стожку за пожитками, по хозяйски устроился под берёзкой, разложив на газетке завтрак на троих. Мы с Мишкой докосили остатки и присоединились к нему.

Пока мы жевали варёные вкрутую яйца и зелёный лук, обмакивая его в насыпанную горку соли, заедали мягким душистым хлебом и запивали холодным молоком, внизу что-то изменилось. Я даже не понял, что именно: тайга стояла неподвижно, дорога – пуста. Но всё же что-то стало не так. Я завертел головой, силясь понять, в чем дело. Наконец, до меня дошло: изменился звук. К монотонному тарахтению ДТ-54 добавился новый шум, более натужный и глухой. Данилыч заглянул мне в глаза и сказал:

– И ты услыхал? Надо же, городской – а приметил… Это Колька едет, наверное. Из центральной усадьбы возвращается. Минут через пять и покажется, во-о-он оттуда, – и луковым пером показал место, где едва виднелась сквозь заросли кривая глубокая колея.

И точно: вскоре оттуда вынырнул трактор, колёсный МТЗ, вроде «Беларуси». Был он изумительно грязен, заляпан высохшей глиной, навозом, цементом и прочими сельскими почвами до самого верха. Крыша – и та была покрыта толстым бурым слоем. Цвет, в который он был покрашен, определить не представлялось возможным. И только на ветровом стекле прошкрябана была проплешина, размером в две ладони. Очевидно, для обзора. Трактор тянул за собой пустую четырехтонную тележку, такую же грязную, как он сам. Дотарахтев до насыпи, МТЗ бодренько взобрался на неё и поехал по диагонали через шоссе в нашу сторону. На асфальте за ним мокрый след, украшенный объёмистыми комьями жидкой грязи.

И едва он выехал, отчаянно виляя, на самую середину шоссе, из-за поворота, вся в мигалках, выскочила гаишная «шестёрка». Летела она на приличной скорости, явно за сотню. Дорога была неширокой, и трактор с прицепом перегородил её полностью. Гаишникам деваться было просто некуда – не объедешь. С визгом и с дымом, отворачивая вправо, за тележку, водитель «шестёрки» умудрился-таки избежать лобового удара, объехал тележку сзади. Но крылом и, кажется, передней дверью всё же зацепился за какую-то торчащую железку. Два гаишника выскочили из машины и бросились догонять неспешно едущий трактор. И – опоздали! МТЗ всеми колёсами уже въехал в чёрную заболоченную лужу и продолжал себе ползти дальше, затаскивая за собой и тележку. Гаишники, однако, не растерялись и успели один за другим запрыгнуть в тележку. Неожиданно трактор круто повернул и, резко прибавив прыти, помчался, разбрызгивая грязь, по луже, параллельно шоссе. Прямо по кочкам, по пням, по корягам, по стволам. Как он подпрыгивал! Порой передние колёса целиком оказывались в воздухе, порой – полностью исчезали то ли в брызгах, то ли в воде. А тележку мотало так, что смотреть было просто страшно. Швыряло её вверх-вниз и из стороны в сторону с бешеной силой. Тележка живо напоминала игрушечную машинку, которую по булыжной мостовой тянет на верёвочке бегущий во весь дух мальчишка. И как она не перевернулась вверх ногами – ума не приложу. Гаишникам в скользком, обитом изнутри железом кузове пришлось несладко. Сначала они пытались удержаться, хватаясь за что попало, а потом уже просто катались по полу, ударяясь о все борта и друг о друга, а порой достаточно высоко подпрыгивая. Лица у них стали красными, то ли от натуги, то ли с испуга, то ли со злости. А может, и от всего одновременно. МТЗ доехал почти до ближайшего к нам края лужи, лихо развернулся и помчался в обратную сторону.

– Ну, Колька… Изматывает противника, – философски заметил Данилыч. Я посмотрел на него: Данилыч сидел абсолютно спокойно, скрестив по-турецки ноги и курил, щурясь сквозь дым, неизменную «Приму».

Трактор меж тем резко сбавил ход и пополз со скоростью пешехода. Заднее окно его приоткрылось, образовав в нижней его части широкую щель. Из щели высунулась крепкая волосатая рука и начала совершать круговые движения, будто человек искал что-то вслепую. Наконец, рука нашла какую-то верёвку, ухватилась за неё и потянула. Верёвка, конечно же, была привязана к пальцу, тому самому стальному стержню, которым дышло прицепа крепилось к трактору. Трактор ехал медленно, переваливаясь с боку на бок на кочках, да и тележку болтало, и палец помаленьку начал подаваться, пополз вверх. Гаишники уже стояли на ногах, присев, держались за передний борт и что-то кричали. Один из них весьма воинственно размахивал полосатым жезлом. Другой, кажется, полез в кобуру. И тут палец выскочил! Трактор рванул вперед, выехал из лужи и, проскочив мимо нас на полном ходу, скрылся за пригорком. А прицеп так и остался стоять посреди лужи, на хорошей глубине – колёса почти целиком утонули в грязной жиже.

– Во даёт! – одобрительно прокомментировал Данилыч, – Сейчас отмоет трактор на ферме из шланга, поставит возле дома на пригорочек, и – я не я, хата не моя.

Данилыч поднялся и пошёл, прихрамывая на правую ногу (ох, отсидел!) к мирно почухивающему мотором ДТ-54. Он растолкал спящего бригадира и что-то стал втолковывать ему, показывая рукой на гаишников, вопящих посреди болотца в своей тележке. Бригадир немного поартачился, но вскоре согласно мотнул головой и покатил трактор вниз, на выручку. Но, проехав метров тридцать, круто развернулся и погнал вверх, на холм, с максимально возможной скоростью (если мне не изменяет память, 9 км/ч). Увидев такой оборот, один из гаишников принялся стрелять.

Мы невольно обернулись к тележке. Тот инспектор, что был пониже ростом и потолще, а, стало быть, поглавнее, палил из табельного «макарова» в воздух и что-то яростно кричал.

Неожиданно позади нас тоже раздался крик. Громкий, истошный, страшный. Мы оглянулись. Стожка на месте не было – сено разбросано неровной полосой по холму. Трактор, с крыши и капота которого клочьями свисало сено, бодренько перемещался прочь. А из остатков стожка поднялась фигура Семёна. Всё так же крича, он развел руки в стороны и рухнул навзничь. Мы рванулись к нему.

Семён лежал лицом вниз, рядом с ним валялась засаленная ушанка. А на голой его спине, из-под задравшейся фуфайки были видны чётко отпечатавшиеся следы траков.

– Переехали, – всхлипнул Мишка.

Я обомлел. Холодом обдало спину, а ноги стали ватными, так, что с места не сойти. Мишка побелел лицом и тихо осел на землю. Только Данилыч и не растерялся. Он схватил топорик, который всегда носил с собой, срубил две молоденьких березки, мгновенно лишил их веток, и из их стволов и покрывала, хоть и старенького, но ещё крепкого, соорудил носилки. Мы аккуратненько перевернули Семёна на спину, подсунули под него носилки, и понеслись рысью в деревню. Семён лежал не шевелясь, с закрытыми глазами, и изредка стонал.

Очухался он в избе у фельдшера. Осмотрелся удивлённо, встал с носилок, отодвинул медработника, молодецки взмахнул рукой, топнул ногой и густым басом очень даже профессионально запел «Вдоль по Питерской». А потом – принялся плясать, залихватски присвистывая. Выскочил на улицу – и был таков. Мы от такого поворота попросту остолбенели. Только фельдшер нисколько не удивился. По правде говоря, он и сам плохо языком ворочал, потому как недавно из районной поликлиники завезли медикаменты, шприцы и прочие медицинские расходные материалы. В том числе и спирт. Поэтому он лишь попытался составить Семёну компанию. Да куда там! Семён – плясун выдающийся, сразу видно.

Разгадка поведения Семёна обнаружилась на другой день, когда мы вспомнили про забытых в запарке гаишников и пошли их выручать. Мишка, потерявший какую-то безделушку у стожка, стал рыться в сене, где и обнаружил брошенные кем-то старые траки от трактора. Валялись они в том месте, не один год, и про них попросту забыли. Семён спал возле самого стожка, на спине, и телогрейка его задралась. И вышло, что он голой спиной лежал на траках, вот они и отпечатались. Трактор по нему, конечно, не проезжал, он рядышком прошёл, только стожок и разметал.

А гаишников в тележке не оказалось. То ли их кто другой вызволил, то ли сами выбрались, пешком. Там ведь не очень глубоко – всего-то по пояс.

Четверо смелых

Бабьим летом в деревне легко и чисто, тихо и светло, покойно и томно. Душа сладко млеет от погожих деньков, лес притих в ожидании первых морозов, пахнет прелым сеном и воском. Жаль, что впервые мне довелось окунуться в сельскую жизнь ранней осенью, в начале сентября, лишь в зрелом возрасте. Бог мой, как здесь замечательно! не жизнь, а благостное умиротворение. Ни тебе метро, ни трамваев, ни спешки, ни давки, ни суеты, ни бесконечного никуданеуспевания. Здесь спешить ни к чему, здесь царствует нега.

Ранним утром, когда ещё не осел, не рассыпался туман, и роса лежит на траве и листьях, в гулком сонном воздухе слышно мычанье коров и густой звон колокольчиков, резкое щёлканье пастушьего бича. Утро наполнено бряканием вёдер, хлопанием ворот и калиток, дымом печей и одуряющими запахами свежеиспечённого хлеба и парного молока. Скоро люди потянутся на работу, зябко ёжась и втягивая голову в плечи, и очарование девственности утра развеется вместе с туманом. И наступит день.

Днём в деревне оживлённо, если, конечно, можно назвать оживлённым магазин с тремя посетителями или улицу, по которой проезжает по две-три машины в час. Но всё равно – что-то беспрерывно происходит, где-то шумит лесопилка, что-то неподалёку трещит, лязгает, звонит. То трактор проедет с тележкой, и густо напахнёт навозом, то председательский УАЗик промчится. Словом, бестолковая возня днём. А на дороге – целый океан пыли. Пыль везде: за шиворотом, в волосах, в ноздрях, не одежде, на зубах, в воде, на бутербродах и в бидоне с молоком. И так до конца рабочего дня.

Вечер неспешен и важен. Нарядно одетые молодые люди (в костюмах, с застёгнутыми наглухо, под подбородок, сорочками, но без галстуков – мода такая) под руку с женами, невестами или подругами степенно прохаживаются по центральной улице, той, где стоит единственный на всю округу универмаг. Добравшись до конца улицы, разворачиваются и так же размеренно шагают обратно.

Встретившись, парочки каждый раз останавливаются и самым важным видом здороваются, спрашивают друг друга о здоровье близких, обмениваются новостями. Забавно, что они могли сто раз на дню увидеться на работе днём, но это не мешает обмениваться приветствиями вечером. Таков уж ритуал. Не менее забавно, что тут же, среди нарядных гуляющих пар, запросто можно встретить дядечку в выцветшем трико с вытянутыми коленками, а то и в трусах и в майке. Трусы обычно бывают чёрными, до колен или чуть короче, майки – светло-фиолетовые или белые. Дядечка, как правило, занят колкой дров или другой работой по хозяйству. Парочки относятся к такому соседству с пониманием: ну угораздило поселиться человека на центральной улице, не в пиджаке же ему дрова пилить! Здороваются с ним каждый раз, проходя мимо, но разговорами не докучают, чтобы не отвлекать от дел. Дядечка в ответ дружески кивает головой, продолжая орудовать пилой или топором.

Семейные пары со стажем сидят вечерами по домам – смотрят телевизор, хлопочут по хозяйству, воспитывают детишек. Старушки устроились стайками на лавочках, лузгают семечки и обсуждают прогуливающихся. Часам к десяти улицы пустеют, и с тёмного неба незаметно опускается тишина. Хорошо в деревне бабьим летом. Впрочем, в деревне всегда хорошо, когда не бьёшься за урожай.

Нам, смене из пятнадцати инженеров, отвели дом на окраине деревни, на самом отшибе, возле кладбища. Все дома по соседству стояли пустые, брошенные, и только в единственном, том, что ближе всех к кладбищу, обитал сосед, Степан. Он не дослужился до уважительного «Степан Тимофеич», и в свои пятьдесят пять так и остался Стёпкой. Да и как иначе? Холостой, беспутный, жутко любопытный, он лезет во все дырки, всегда ему больше всех надо. Но и везёт ему невероятно, из всех передряг выходит целёхоньким. Рассказывали, к примеру, как он утопил зимой трактор – решил проверить, проскочит ли по льду на полной скорости на ДТ-75 через речку. И ведь трезвый был! Ну и ушёл под лёд. Повезло – течением его не утянуло, вынырнул. С перепугу, что попадёт за трактор от начальства, стал нырять в прорубь, чтобы зацепить трос. И не заболел. И не утонул. И свой ДТ-75 вытащил. С тех пор он всегда носил с собой хороший моток верёвки.

А в другой раз, рассказывали, привезли пустые двухсотлитровые железные бочки, штук сто. Председатель хотел из них плавучий мост построить. Все бочки были кирпичного цвета, а одна – голубая. Так Степана одного из всей деревни измучило любопытство: чего это она голубая? Ну и полез проверять. Выкрутил пробку, понюхал. Вроде пахнет химией какой-то. Заглянул в отверстие – ничего не видно, темно. Тогда он зажёг спичку и заглянул в отверстие снова, а спичку бросил внутрь. Оттуда ка-ак полыхнет! И попал Степан в больницу, с лёгкими ожогами. А как только вернулся, пошёл первым делом к бочке, снова чиркнул спичкой и снова заглянул, мол, выгорело же всё. Ясное дело, бабахнуло ещё раз. Так Степан лишился бровей и узнал (и накрепко запомнил), что взрываются не горючие жидкости, а их пары в воздухе.

Был он нескладный, непутёвый, как говорили односельчане. И собака его, Тазик, такая же. Даже кличку свою она получила по недоразумению. Была она беспризорная, ничья, бегала сама по себе, промышляла, чем могла. Однажды зимой сунулась она железный тазик понюхать, ну и прилипла носом. Так и бегала по деревне, скуля, с тазиком на носу. Степан пожалел, полил горячей водой, отцепил от железки, и взял к себе жить, посадил на цепь. Сторож, однако, из неё вышел никудышный: спит, проклятая, сутки напролёт. Вор может запросто через неё перешагнуть – и ухом не поведет. Какие, спросите, в Михайлово воры и что можно украсть у Степана? А неважно, ответит он. Порядок должен быть. И поэтому намеревался Степан Тазика на злобу выдрессировать. Рассказывал он об этом всем и каждому, и даже мне, человеку приезжему, чужому, успел надоесть ежедневными обещаниями, мол, завтра буду дрессировать, заходи посмотреть.

* * *

Работали мы с восьми утра до семи вечера, накапливали отгулы за ненормированный день. Собирали в мешки корнеплоды, а потом грузили их в машины. Грузовики в раскисшем поле то и дело застревали, их вытаскивал на твёрдую дорогу специально выделенный начальством трактор с тросом. К обеду тракторист изрядно набирался, но рулил всё же приемлимо – никого не задавил. Бригадир наш, из местных, из деревенских, после обеда часто пропадал, и мы продолжали швырять корнеплоды в кузова без него. Так и проходил весь трудовой день. Вечерами мы собирались в нашем огромном старом скрипучем доме и пили чай, если было электричество. А если не было – забавлялись страшилками. К нам и Степан захаживал частенько – поговорить о политике, о жизни, сыграть в шашки или тоже рассказать что-нибудь этакое, жуткое. Страшилки поздними вечерами вспоминались и рассказывались сами собой. Возможно, потому, что наша отдалённость, даже отчуждённость от деревни, от людей, от жизни, оторванность от цивилизации (ни радио, ни телевизора у нас не было), тишина, ощущаемая кожей, тугая и липкая и близость кладбища налагали отпечаток мистической таинственности на нашу незатейливую жизнь.

Весёлые разговоры затихали, люди невольно начинали говорить приглушённо, а то и вовсе переходили на шёпот. Звонкий голос какого-нибудь разгорячённого юнца, вбежавшего в дом, казался чуждым в полутёмном помещении, пропадал в углах, гасился сумраком и самой атмосферой жилья. И вошедший, словно испугавшись собственного голоса, понижал тон.

Что бы ни обсуждали мы в неверном свете керосиновой лампы, говорили мы вполголоса, чтобы не спугнуть вселенскую тишину. И чёрные тени дёргались, метались по тёмным углам, и кто-то таинственно скрёбся, шуршал под полом, и скрипели половые доски. А изредка всхлипывала и хлопала наружная дверь с такой силой, что жалобно звенели оконные стекла. И опять наваливалась тишина.

Сладкий страх непонятного, забытого, детского шевелился, пробуждался в душе. И мы все, словно поддерживая игру, охотно пугали друг друга страшными историями. И так же охотно пугались. Про леших, ясновидящих старух отвратительного вида, домовых, про то, как приходила к кому-то Смерть в чёрном балахоне и со сверкающей косой, и будто бы её видели люди, и, конечно, про мертвецов. А порой казалось, что в самом темном углу, за громадой русской печи, среди паутины и беспокойных теней сидит некто маленький, бородатый, скрюченный в три погибели, и недобро глядит на нас, собравшихся тесным кружком за столом вокруг слабенького огонька лампы. Лампа чадила, моргала и воняла керосином.

А если посмотреть на деревню с высоты птичьего полёта, увидишь россыпь огоньков, будто кто-то бросил пригоршню блестящих монет на тёмный асфальт. В центре огоньков побольше, по краям – поменьше. Горят они неверным, мерцающим огнём, едва освещая железные крыши домов и пыльные улицы. И совсем уж в стороне, на отшибе, бледно и беспомощно светят четыре окошка – наша обитель. А за с ней, ещё дальше от кое-как освещённого центра, в тёмном мраке угадывается угольно-чёрный провал. Это кладбище. И даже с высоты видно, что там спокойно и тихо. И дальше, сколько видит глаз, сплошная тьма, до самого горизонта. Ни огонька, ни зарева далёких деревень. Будто и нет никого больше на всей Земле. И не верится, что где-то далеко шумит город, и по залитым жёлтым светом проспектам мчатся автомобили, и сияет реклама, и по улицам и скверам гуляют беззаботные прохожие.

* * *

…В тот жуткий день вечер я ходил на почту – звонить родным. Линия была всё время занята, и я проторчал в душной прокуренной комнатёнке допоздна. А по дороге домой, когда я уже начал подниматься в гору, и до нашего прибежища осталось каких-нибудь две сотни шагов, электричество опять отключилось. И в наступившей тьме сразу проявились деревенские звуки – ленивое переругивание соседок, лай собак, скрип колодезного ворота и звон цепи. Слышались они отсюда, с горки, будто издалека. Казалось, из такого же, как отзвуки железнодорожной станции – свистки тепловозов, гулкий стук сцепляемых вагонов, едва различимое многократное эхо голоса диспетчера.

Я шёл почти на ощупь, шестым чувством угадывая изгибы тропинки. Дом впереди закрывал звезды, нависая чёрным провалом, на него я и ориентировался. Едва я, осторожно шагая и нащупывая ногой каждый шаг, подошёл к крыльцу, как за спиной раздался треск – кто-то молча, продирался через кусты напролом, словно кабан на водопой. Я резко обернулся, пытаясь найти его глазами. Я всматривался в темноту, пока не различил неясную тень человека. Или мне показалось? Тень быстро двигалась ко мне, постепенно приобретая чёткость и форму. А когда приблизилась на расстояние шагов двадцать, произнесла на ходу знакомым голосом: «Завтра! Завтра вечером заходи. Тазика дрессировать буду!». Ну конечно! Степан! А я уж испугался. Заходи, Степан, гостем будешь. И мы вошли внутрь.

* * *

Народ, как обычно, сгрудился за столом. И я услышал задушевный Серёжин голос:

– Ни я, ни Колька, и Лёха никого, Кроме Дарьи, не видим – она одна только и мелькала в окошке сквозь занавески. Жила она одиноко, а мы слышали разговор, причём второй голос был мужcкой. Так вот. Обратившегося в человека змея видит жена, или мать, или невеста. И больше никто. У Дарьи мужа в солдаты забрали. Затосковала она сильно. Вот он однажды ночью и явился. Она обрадовалась, стол накрыла стол. И спрашивает, как мол, ты смог домой со службы вернуться? А муж и отвечает, что сбежал, и рассказывать о нём никому нельзя. Так продолжалось несколько дней. Дарье и самой страшно стало: муж-то ночью пьёт, ест, а наутро еда нетронутая на столе стоит.

Нинка ахнула и зажала рот ладошкой. И тут в разговор встрял Степан. Таинственным голосом он сообщил:

– Скажу конфенденциально. У нас тоже такое было. Появлялся огненный змей у одиноких баб, у тех, что недавно схоронили мужа. Причём только у тех, что сильно тоскуют. Вот к бабе Нюре, что напротив почты живёт, захаживал. Она сама рассказывала. Мол, умер у неё старик, она и давай тужить, места себе не находит. Как-то ночью сидит у окна, мается. Вдруг как осветит! Подумала она – пожар ли, чё ли. Вышла на двор. Глядь, старик, покойник стоит, да одетый баско, как в праздник, в новых сапогах. С той поры и начал ходить. А ведь знала он, что муж-то мёртвый, но всё равно тоска брала своё, и верить она стала, что он непонятно как, но живым оказался.

– Я того огненного змея видел, – продолжил Степан, воодушёвленный всеобщим вниманием, – Голова у него шаром, спина горбом и длинный-предлинный хвост – метров пять, весь он как горящий клубок шевелящихся верёвок. Подлетит к трубе – и рассыпается искрами, словно из решета они летят. И в тот же миг в избе старик и объявляется. А летает змей низко, чуть выше плетня. Вылетает змей, говорят, с кладбища, только этого не видел никто. Говорят, в звездную ночь вспыхивают там зарницы, а на верхушках деревьев будто бы видели отсвет. Неровный, зыбкий, скрасна.

И тут хлопнула входная дверь, и в комнате объявился Шурик, младший научный сотрудник из шестой лаборатории. Был он бледен и, похоже, сильно напуган. Разговор прервался. Полтора десятка лиц повернулись к нему с немым вопросом: что стряслось? И он, запинаясь, сообщил:

– Там кто-то помощи просит. Кричит «люди добрые, помогите». Плохо слышно, голос глухой, бубнящий. Едва разобрал.

– где это – «там»? – осведомился наш старший, Палваныч.

– На кладбище…

Народ ахнул единым беззвучным выдохом и примолк, а Нинка нервно хихикнула и заелозила на лавке. Степан посмотрел на неё строго, дескать, не егози, и сказал:

– Однако, надо сходить, проверить. Вдруг кто в беду попал…

Он решительно поднялся со скамьи, обвёл присутствующих длинным взглядом и спросил:

– Ну что, смелые есть? Кто со мной?

Смелых оказалось трое. После короткой паузы вызвались Борька, Серёжа и я – cамые молодые и самые глупые. Нам, дуракам, неловко было выглядеть трусами перед слабым полом.

* * *

На улице уже похолодало. Не то чтоб очень, но посвежело сильно. Мы пошли по тропе меж кустов, в затылок друг другу. Первым шагал Степан. По его уверенному шагу я догадался, что дорогу он знает и с пути не собьётся. А может, он видит в темноте, как кошка… Голос действительно слышался, и действительно с кладбища. В первый раз он прозвучал, едва мы отошли от дома. Нехороший голос, глухой, мычащий, будто человек пытается кричать с кляпом во рту. мне сразу стало зябко, захотелось вернуться в тёплый дом, к вонючей лампе, к уюту, к людям. К покою. Но Серёжа бодро напирал сзади, и мне ничего не оставалось, как спешить за Борькой. Вот уже замаячил впереди неясной тенью забор. За ним угадывались кресты, прямоугольные могильные плиты, узкие пирамидальные деревянные памятники со звездами наверху. А в глубине сплошной стеной угрюмо стоял тихий лес. Степан нашёл знакомую ему лазейку в заборе – отодвинул доску и пролез в щель. Мы – следом. Неизвестный снова подал голос. «Люди добрые, помогите!», – тягуче проныл он. Степан остановился, покрутил головой, определяя направление звука, и взял левее.

Минут через пятнадцать путаных блужданий мы вышли на кладбищенскую дорогу, ту, что тянется до МТС. Тот, кто кричал, был где-то совсем рядом, голос слышен был отчётливо, откуда-то снизу, будто из-под земли. Глаза мои привыкли к темноте, и я уже различал лужи и крупные камни на дороге, кустарник. Я и увидел первым чёрный прямоугольный провал в земле. Голос шёл оттуда. Мы подошли поближе. Степан крикнул в черноту «Эй, кто там, отзовись!» и бросил вниз булыжник.

– Ой, мама! – донеслось из тьмы невнятно, – Совсем ополоумели?

– Семён! Ты что ли? – узнав голос, обрадовано крикнул Степан.

– Кому ж ещё быть, как не мне? Я.

– Ты чего там делаешь?

– Ну упал я… Сегодня премию давали, мы с мужиками посидели в МТС. Хорошо посидели, до темноты. А домой пошли напрямки, через кладбище. Я отошёл по малой нужде в сторону, да в яму-то и упал. И кто её выкопал…

Я не сразу понял, что мне не нравилось в голосе Степана. Что-то было не так, неправильно, не по-человечески. И только на слове «выкопал» до меня дошло: слова давались ему с трудом. Выговаривал их он тщательно, но всё равно будто тряпка во рту мешала ему говорить. И очень уж механическим казалось это выговаривание, так говорят, когда записывают речь на диктофон. Может быть, он просто был пьян?

– Сейчас, Семён, сейчас… Вытащим, – пробормотал Степан. Он уже достал из кармана смотанный кусок верёвки и быстрыми ловкими движениями разматывал его, – не просто яма это, а могила. Ишь, глубокую какую вырыли…

Он размотал верёвку и бросил конец в яму: «Держи!». Оттуда послышалось бормотание, шумная возня, будто брыкается кто-то, тяжкий глубокий вздох и длинное мучительное «Ммм…». Так мычат, когда дотрагиваются до зудящей, ноющей раны. Верёвка подёргалась и замерла. «Тащи», крикнули снизу. Мы схватились за свой конец верёвки всем скопом (Семён – мужик крупный, объяснил Степан, надо дружно взяться) и потянули. Сильно, но не резко, перебирая волосатую верёвку руками. Что-то не очень он и крупный… Думал, тяжелее будет. Или это вчетвером кажется, что легко? Как ни медленно выползала верёвка, а всё ж вскоре голова Семёна оказалась наверху. Странная какая у него голова – длинная, узкая. И борода до ушей. Или это не борода? В темноте не разглядишь толком… Ой, мамочки, это шерсть! Всё лицо шерстью покрыто! А изо лба косо торчит страшный изогнутый рог! Мы бросили верёвку одновременно (страшная голова скрылась под землей, оттуда донёсся звук мягкого удара и тем же голосом «Ой, ёёё…») и бросились во весь дух наутёк. Как я перепрыгивал забор – не помню. Только ребята говорят, что я с ходу его перемахнул, а высотой он метра два, если не больше.

* * *

Очухались мы только в доме, напуганные, взвинченные, подавленные. Молча смотрели друг на друга, поминутно озираясь на дверь. Наши, из тех, что оставались в доме, глядели на нас встревожено и тоже молчали.

– Что это было? – спросил Борька, глядя в никуда и не обращаясь ни к кому. Ему никто не ответил. Тишина стояла в комнате. Только Степан судорожно хрипел – никак не мог отдышаться, да собаки устроили в деревне дикий вой. Да тикали старые ходики на стене.

Как только мы пришли в себя настолько, что смогли говорить – первым делом рассказали своим, что случилось. Они похихикали над нами, но жидко, несмело. И никто не решился сходить на кладбище – проверить. А вопли «люди добрые, помогите» были слышны и отсюда, только совсем глухие. Или это только чудилось?

Едва рассвело, прибежал Степан и начал разговор про нечистую силу, про грехи наши:

– Надо в церковь сходить, попросить батюшку защитить от нечистого, освятить могилку, окропить святой водою.
– Брось, Степан, – ответил Борька, – нет никакой нечистой.
– Как нет, если сами видели?

– А вот сейчас мы сходим и узнаем, что мы такое видели.

– Вы как хотите, а я без батюшки не пойду! Мы все грешные, он один может освятить…

– Степан, а Степан, а может быть, попы и есть самые большие грешники? Ведь они взяли на себя смелость быть посредником между человеком и богом, не спросясь ни у того, ни у другого.

Но Степан не внял голосу разума, побежал в церковь. Наши же страхи развеялись вместе с темнотой. И, умывшись ледяной водой и почистив зубы, мы втроём решили при свете дня наведаться к жуткой могиле. Оделись, обулись – и пошли. А вместе с нами увязалось ещё человек шесть.

Могилу нашли быстро, ориентируясь по дороге. Подошли осторожно к краю. Заглянули. Так и есть! Спит мужик! В рабочих брезентовых штанах и в такой же легкой курточке, в стоптанных кирзовых сапогах. Куртка сзади задралась, являя миру угол вдрызг испачканной клетчатой рубашки и полоску белой незагорелой спины. Спит мужик на боку, свернувшись калачиком – видно, что холодно ему, болезному. Замерз… Крупный такой мужик, килограмм под сто двадцать. Богатырь. Лежит и обнимает чёрную лохматую однорогую козу. Коза не спала и нервно косила на нас карим глазом.

– Эй, дядя! Ты кто? – крикнул Мишка.

Мужик перестал сопеть и открыл глаза. Увидев прямо перед собой козу, скорчил рожу и отпихнул её. Коза обиженно заблеяла и поднялась на ноги. Мужик помотал лохматой головой и посмотрел на нас. Губы его сложились домиком и он жалобно заныл:

– Люди добрые, помо… Тьфу ты, леший, прах тебя побери! Ребята, помогите вылезти! Я сам не могу – руку подвернул, болит, мочи нет.

Мужик сел, лицо его перекосилось от боли. «Ммм…» – вырвалось у него. Здоровой правой рукой он бросил нам конец верёвки.

– Только сперва Машку надо вытащить. Тяни, она уже привязана.

Вытянули мы Машку, вытянули и Семёна. Посидели немного, отдохнули, да и пошли каждый своей дорогой. Мы – на работу, Семён – к фельдшеру, Машка – домой. Часа через два объявились на кладбище поп со Степаном – наш дежурный видел, как они шли по дороге и слышал пение. Освятили, значит, могилу от нечистой силы.

А вечером Степан напился. Пришёл взбудораженный, взъерошенный, злой и повёл меня, Борьку и Серёжу к себе – дрессировать Тазика. Довёл он нас до калитки и велел дальше не ходить. А сам вошёл во двор, перешагнул через мирно спящего пса и скрылся а сарайчике. Через минуту он вышел с топором в руке. В два шага Степан дошёл до Тазика и молодецким ударом, на выдохе («Хэх»! – вырвалось у него), отхватил собаке половину хвоста! Обезумевший от страшной боли Тазик взвыл, заскулил, взвился вверх, закрутился на месте, кинулся было на хозяина и тут же отпрянул от него.

– Что ж ты творишь, гад? – крикнул Борька, – Живодёр!

– А чего он дыхнет? – огрызнулся Степан. И тут же пожалел пса, и сник. И обнял его, и прижал к себе, и заплакал, обнимая, пьяными слезами.

Через пару дней хвост у Тазика зажил, он опять стал весёлым и добрым псом, опять безмерно любил своего хозяина. Всё вернулось на свои места. С той разницей, что спать он стал чутко, и никого к себе во сне не подпускал – сразу просыпался, вскакивал и заходился истошным лаем. Вот и пойми этих собак… А с цепи его Степан отпустил. Пусть бегает свободным – всё равно со двора не уходит.

Закусывать надо или чудеса лингвистики

Звали его Фёдор Петрович, а чаще просто Петрович. Передовик, комбайнёр, механизатор, слесарь, словом, на все руки мастер. И тебе калитку поправить, и крышу подлатать, и карбюратор наладить, всё может, всё умеет. Эх, да чего там! Если приспичит – и корову мог подоить, и грядки выполоть, и пол в избе помыть! Вот такой золотой мужик Петрович. Он даже матом не ругался. Ну не то чтоб совсем никогда, конечно. Если, скажем, попадёт себе молотком по пальцу или с лестницы свалится или, скажем, опять ведро в колодце утопит – тут конечно, тут помянет до седьмого колена. А с другой стороны, при таких-то обстоятельствах кто из нас не грешен? Простительно. Один был недостаток у Петровича – пить он не умел. А не пить – не мог. Вот и надирался до такой степени, что домой не приходил – приползал. И даже не на четвереньках, а на шестереньках. Но и тогда нецензурной брани себе не позволял, всех подряд не крыл и нападок на соседей не устраивал.

Я познакомился с ним в его родной деревне, Оглоблево. Деревня эта находится у чёрта на рогах – в Ивдельском районе Свердловской области, то есть на Северном Урале. На принудительные сельхозработы нас приехало человек пятьдесят наших и около сотни студентов с филфака. Мы поселились в актовом зале школы, студентов определили в холодный спортзал, а профессура же устроилась в одном из классов. Дня три мы жили отлично, днем дёргали корнеплоды в поле, вечерами травили друг другу байки, запекали в кострах картошку. А на четвёртый день разразилась гроза, и в актовом зале обнаружилась протечка ошеломляющих размеров. Добрая треть потолка намокла, потемнела, вода с неё бодро капала на наши постели. Даже не капала, а лилась частыми длинными струйками. Конечно, мы пожаловались начальству. И оно, конечно, прислало нам бригаду ремонтников кровли. В лице Петровича. Фёдор не ударил лицом в грязь, и починил всё за один вечер. А потом зашёл к нам в актовый зал – изучить размеры катастрофы и заодно поболтать о жизни. Ну как его было не угостить? Тем более, у нас было чем. Даже закуска была – отварная картошка в мундире и селёдка.

Да и выпили-то совсем немного, грамм по двести, а с Петровичем стало неладное твориться. Это мы потом уже узнали, что он пьяненький всегда такой странный, а тогда нас его поведение насторожило. Нет, не буянил он и не пытался допытаться, уважают ли его окружающие инженеры. Он тихо что-то объяснял. Причём увлечённо, с азартом. Но что он говорил – понять не смог никто из присутствующих. Он не глотал слов, говорил чётко и внятно. Только слова были незнакомые. Ну ладно, английский бы я ещё понял через пень-колоду. А немецкий, французский или итальянский – услышал бы. То есть, понял бы, что он говорит на одном из них. Смог бы я определить и башкирский или татарский… Но не тут-то было! Язык был мне неизвестен. Да и не только мне – никто из наших не смог его распознать. Ну нет – и нет. Подумаешь. Посидели мы ещё немного, да и разошлись. И забыли бы совсем про этот казус, если б не наши соседи, те самые, которые то ли филологи, то ли лингвисты. Дело в том, что дёрнуло кого-то из наших рассказать про неизвестный язык их профессору. А тот возьми да загорись, давай, говорит, этого мужика сюда, узнаем что за язык. Со скуки, что ли его так разобрало… Ну, хочешь – не жалко. Позвали мы Петровича в гости, на чай. Сидим за столом: Фёдор, я, Серёга и три профессора, беседуем о том – о сём. И тут посреди разговора один профессор начинает что-то Петровичу говорить на иностранном языке. А тот только глазами хлопает – не понимает. И весь напрягся, набычился, чего, дескать, хотите от меня? Профессор только переглянулся со своими и уже по-русски спросил:

– А вы, голубчик, из каких мест сюда переселились?

– Да не из каких, – сердито буркнул Петрович, – местный я. Тут и родился.

– А родители ваши из каких краёв родом?

– И родители, и деды, и бабки – все тутошние, оглоблинские.

– Хм… А за границей вы жили? Или хотя бы бывали?

– Нет. Тут родился, тут живу. Война началась – а мне четырнадцать годков в ту пору стукнуло – я и сел за трактор, пахать всё одно надо, война аль нет. Вот так всю жизнь на тракторе и роблю. Бывал только в райцентре два раза – и всё. А зачем интересуетесь?

– Да так, из любопытства. Люди говорят, ты языком иностранным владеешь.

– Да откуда? В школе три года немецкий учил, да и забыл уж.

– А вот товарищи утверждают, – профессор мягко указал на меня с Серёгой рукой, – что не далее как вчера вечером вы говорили не на русском языке.

– А на каком?

– Вот и мне интересно, на каком!

– А я говорил? – обратился ко мне Петрович.

– Говорил.

– Не знаю. Вчера-то я выпивши был. Может и смолол чего не то…

– Ты вы только выпивши язык вспоминаете?

– Да кто ж его знает, что я выпивши-то делаю, – вздохнул Петрович, – Я порой и не помню, что было.

– А что если провести эксперимент?

– Чего?

– Ну, повторить!

– Что повторить?

– Вчерашнее. Выпить то есть.

– А у вас ещё осталось?

* * *

Посидели мы в тот вечер славно. Выпили бутылку водки, вторую. Петрович сидит себе, улыбается. Спросишь чего – отвечает. По-русски. Да и что на шестерых две бутылки? Достали ещё одну. И ещё. Закончилась водка, иссякли запасы спирта, прихваченные на случай простуды, а ему хоть бы хны. Тут уже профессор подключился – принёс коньяк. И уже на второй бутылке Петрович плавно перешёл-таки на птичий язык. Говорил он длинно, с выражением, объяснял что-то важное, по всему видно. А профессора его слушают – рты пораскрывали, головами кивают. Потом принесли ещё коньяк…

На следующий день Игорь Игоревич, профессор-лингвист (или филолог?) признался, что и они, профессионалы, не смогли язык распознать.

– Понимаете, – жарко втолковывал он, – Фёдор Петрович явно говорил осмысленные фразы. И пользовался для этого языком. Неясно только, каким.

– Подумаешь! Мало ли языков на свете.

– Не скажите, молодой человек. Мы втроём могли узнать практически любой язык из тех, что пользуются люди. Исключая разве что язык бушменов. А распознать не смогли даже к какой группе он относится!

– Ну и что?

– А то, – торжественно объявил он, – что я с уверенностью могу заявить, что такого языка на планете Земля нет!

– Как это – нет?

– А так! Нет – и всё тут. Не используют земляне ни этот язык, никакой другой на него похожий.

– А может, он сам его придумал?

– Целый язык? не смешите меня, на это нужны годы.

– Ну, или просто издавал набор звуков?

– Нет и ещё раз нет! Фонемы языка нельзя спутать с набором звуков. Он – говорил.

– Выходит, он что же, инопланетянин?

– Не знаю… Мы записали нашу пьяную речь на магнитофон. Отправим плёнку в Москву, одному моему хорошему знакомому. Может, он разберётся…

Но и Москва ничего вразумительного ответить не смогла. Об этом мне рассказал Игорь Игоревич.

…В позапрошлом году, спустя двадцать лет после командировки в Оглоблево, я совершенно случайно столкнулся с Игорем Игоревичем на Казанском вокзале. Времени свободного у нас было предостаточно, и мы хорошо посидели в кафешке, под кофе с коньяком, повспоминали былые годы, былые цены и былой кипяток, повздыхали. В беседе всплыл и Петрович.

– А вы знаете, язык всё же удалось идентифицировать. Один книжный червь докопался.

– Вот как?

– Да. Он работал всю жизнь с глиняными табличками, и каким-то образом к нему попала наша магнитофонная плёнка. И зачем-то он её включил. И уж совершенно сказочным образом смог распознать язык. Именно тот, на котором написаны таблички.

– И что это за язык, интересно?

– Кельтиберский.

– Вот видите, как всё легко объясняется! Язык этот есть, Петрович просто подслушал его и ненароком выучил.

– Где подслушал?!

– Ну не знаю… По телевизору, пока спал!
– Да нет этого языка, поймите! Он – мёртвый. На нём люди не говорят уже более пятисот лет!
* * *

Так загадку появления языка и не разгадали. В Оглоблево не раз ездили экспедиции из Москвы – хотели с помощью знающих язык людей разобраться с глиняными пластинками. Ничего не вышло – Петровича уж давно нет, а другие мужики никакого языка, Кроме русского, не знают. Проверено абсолютно точно. Что касается женщин, тут дело сложнее. Выяснить, знает ли кто из них древнекельтский так и не удалось. Потому что они водку пить не хотят. А вина на них разве напасешься?

Дерсу Узала

Он заявился ко мне в конце февраля, без телеграммы, без звонка, вообще без предупреждения – как будто его тут ждут – не дождутся круглый год. Вломился в квартиру большой, шумный, весёлый, краснощёкий и круглолицый, пропахший хвоёй, воском и морозом, весь в снегу, бросил на пол огромный мягкий мешок и принялся меня обнимать, будто закадычного друга. «Он» – это племянник Данилыча, Виктор, весельчак и балагур, человек удивительно открытый, прямой и бесхитростный, из той же деревни Михайлово.

– Какими судьбами? – насилу вырвавшись, только и смог выговорить я.

– Дык в гости! – обрадовано заявил Виктор, – как и обещал. Или забыл, как приглашал, а?

Ах ты, чёрт, ведь и правда! Было дело в Михайлово, по пьяной лавочке, приглашал я его в гости. Из чистой вежливости, разумеется. Кто ж мог знать, что он возьмёт, да и приедет.

– Как же ты меня нашёл-то, Виктор? Я же адреса не оставлял…

– А проще простого! У Данилыча взял дяди Колин адрес, а у дяди Коли – твой.

– А, ну да! Об этом я и не подумал… И надолго ты? По делам, или так, в зоопарк сходить?

– Да, понимаешь, собрался я машину купить. А где, как выбрать – не знаю. Вот и решил с тобой посоветоваться.

Оказывается, он ещё у себя в Михайлово решил остановиться у меня, чтобы я и на рынок его свозил, и помог машину выбрать. Ну что с ним с таким делать? Дал слово – держи. Пришлось оставлять у себя, в гостях, до самой субботы, ведь именно по субботам на рынке торговали подержанными машинами. Прямо с утра в субботу и поехали.

Хотел он, конечно же, «Жигуля», не простого, а фургончик, или по научному, универсал, ВАЗ-2102. Его и стали выбирать, медленно прохаживаясь между бесконечных рядов машин. Виктор всё западал на красненькие машины, с виду блестящие, но внутри, как назло, изрядно ушатанные, и приходилось оттаскивать его силой от словоохотливого продавца с глазами, такими же невинно-честными, как у кошки, только что разбившей вазу. Шатались мы часа три, и Наконец я выбрал серенькую, немного поцарапанную «двойку» в очень даже неплохом состоянии. Стояла она ровно, твёрдо, не проседая на бок, как многие другие. Ну и что с того, что невзрачная? Зато завелась с ходу, и мотор не дымит, работает ровно, без стуков. И не битая. Видишь, краска родная, потертая. Значит, геометрия в порядке и гнить будет меньше. А главное – цена подходящая, как раз пять тысяч. Её и купили. В тот же день всё оформили, как положено. Дело осталось за малым: перегнать машину в деревню.

Вроде бы вопрос простой: сел – да и поехал. Но рулить Виктор ещё не умел, и потому роль водителя доставалась мне. А зимняя дорога – она коварна и опасна, особенно дальняя. Всякое может случиться. К тому же резина на машине летняя и не первой свежести. В городе ещё ничего, дороги солью посыпают, а за городом – ужас как скользко. Однако ехать всё же надо, не отвертеться.

Путь неблизкий, пустынный, потому тронулись пораньше, засветло. Виктор закинул свой неподъёмный геркулесовских размеров мешок в багажник, мы погрели немного мотор, и – в путь! Морозец с утра кусался зло, градусов 30, не меньше. Печка в машине работала отвратительно – инеем затянуло боковые стекла, а в ветровом оттаяли только два пятнышка размером с тетрадку. Ехать приходилось согнувшись, чтобы хоть как-то видеть дорогу через оттаявшее пятно.

Ночью выпал снег, и на шоссе его успели раскатать колею, скользкую, как лёд. Чтобы обогнать ползущий кое-как грузовик, приходилось выбираться из колеи и переться по глубокому снегу. Машину сразу начинало немилосердно швырять из стороны в сторону. Дважды развернуло поперек дороги – не справился-таки с управлением, и один раз – намеренно ушёл на обочину, в снег, чтобы там притормозить и остановиться. Иначе столкнулись бы с грузовиком, развесёлый (и навеселе) водитель которого неожиданно решил повернуть налево из правого ряда, забыв показать поворот. Впрочем, может и включал, не поймёшь: фонарей сзади у него всё равно не было. Местами ехали двумя колёсами по льду, двумя – по снегу, и тогда машину ощутимо тянуло вправо, в сугробы. Словом пока, всё шло нормально. Скорость приходилось держать маленькую – после восьмидесяти машина просто переставала слушаться руля и ехала куда ей заблагорассудится. Спина стала мокрой, да и руки заболели от напряжения уже на первой сотне километров. А глянешь в зеркало – за машиной тянется ослепительно-белый, сверкающий шлейф снега. Заднее стекло скоро затянуло толстым слоем, в палец толщиной.

Ближе к вечеру снова повалил снег. Мелкий, крупою, колкий и злой, с крепким ветерком. Завьюжила, закружилась позёмка. Машины стали попадаться всё реже и реже, две колеи постепенно превратились в одну, а когда стемнело совсем – исчезла и она. Ехать с тусклыми, с желта, фарами – сплошное мучение. Где дорога, где обочина, где поле – не поймёшь, порой приходилось ехать наугад, на авось. От усталости кидало в сон, и чтобы не задремать, я беспрестанно курил, выдыхая дым в едва приоткрытую форточку. А пока не курил – мусолил во рту жвачку. Виктор же сопел с похмелья, откинувшись в кресле – спал беззаботно и спокойно. ему-то что? ему хорошо, он в валенках. А у меня в ботиночках, хоть и зимних, ноги замерзли – всё тепло от печки пришлось направить на окно, чтобы не затянуло совсем.

Скорость всё падала и падала. Пришлось переключиться на третью передачу, а потом и на вторую – глубокий снег не пускал вперед. В конце концов, я остановил машину. Поперек дороги плавной широкой волной лежал роскошный свеженький сугроб. Перемёт. Вот где пригодилась лопата (кто же едет зимой в дальний путь без лопаты!). Я растолкал Виктора и целый час мы яростно кидали снег, сменяя друг друга, пока не прочистили проход. Машина кое-как, отчаянно буксуя и скользя боком, проскочила сугроб, и мы двинулись дальше. Километра через три история повторилась – перед нами опять лежал сугроб. С той незначительной разницей, что был он повыше (где-то по пояс) и существенно продолжительней – тянулся вперед насколько можно разглядеть в хиленьком желтоватом свете фар. Влипли…

Пробиваться дальше – дело просто бесполезное. Возвращаться – тоже. Вряд ли получится развернуться, да и дорогу позади наверняка тоже перемело – снег валил, не переставая. А от жилья отъехали уже далеко, вернуться не хватит бензина, стрелочка показывала четверть бака. Ближайшая деревня впереди, километрах в двадцати – тридцати, только нечего и думать до неё не добраться пешком: замерзнёшь. И тогда я сник. Заглушил машину, вышел на улицу и принялся крыть Виктора последними словами, чуть в драку не кинулся. Он слушал меня и улыбался. А в конце моей пламенной речи спокойно сказал, чтоб я не горячился, что тайга – не тундра, насмерть здесь не замёрзнешь. Особенно при наличии топора и спичек – дров вокруг предостаточно! А спички и топор имеются, припасены.

Виктор выудил из своего мешка и выдал мне ватные штаны, валенки и вачеги – тёплые меховые рукавицы (во запасливый какой!) и велел очистить от снега площадку – под чум. Или под ярангу. А сам приволок из тайги тоненьких ёлочек, срубил с них ветки – получились длинные жерди. Их он воткнул кругом, связал верёвкой вверху. Потом из того же мешка достал огромное полотнище брезента и накрыл им всё сооружение, оставив вверху отдушину, чтоб не задохнуться. И мы залезли внутрь. Через час в нашем жилище стало тепло – нас завалило снегом, как одеялом, даже свист ветра стал слышен, словно сквозь вату. И я заснул разом, словно меня выключили.

* * *

Проснулся я от назойливого монотонного шума и уже сквозь сон понял, что это молотит дизель. По дороге кто-то ехал! И этот кто-то наверняка трактор. Спаситель. Надо растолкать Виктора и срочно выбираться наружу. Но Виктор, оказывается, проснулся раньше меня – он уже свирепо орудовал лопатой, расчищая выход на свободу: в неровном свете я отчётливо различил его широкую спину. Наконец, он откинул полог, и по глазам больно ударило ослепительное солнце! Куда девалась метель, злой колкий снег, стылый ветер? На улице – тишь, приправленная бодрящим морозцем, свежий воздух прозрачен, чист и спокоен. Сосны в серебристом снегу – и те не шелохнутся. Торжественное безмолвие тайги нарушает только чумазый трактор. Тарахтит себе натужно, волоча за собой сооружение из брёвен и досок. Оно походило на букву «А», если посмотреть на него сверху. Этой штуковиной (а называется она «раздвига») трактор чистил дорогу, расталкивая снег на обочины. Он уже миновал поворот и бодро приближался к нам. Сейчас поравняется с огромным сугробом, смахнет его, как хлебную крошку со стола, и поедет себе дальше. А в сугробе том – наша машина!

– Эй, эй, стой! – Мы рванулись наперерез, размахивая руками. Бежать по глубокому снегу в валенках и огромном тулупе оказалось совсем неудобно, ноги застревали на каждом шагу, и валенки быстро набились снегом. Хорошо, что тракторист нас заметил и остановился. Из кабины высунулась весёлая физиономия, чего, мол, надо?

* * *

…У тракториста с собой были лопаты. Две. Настоящие, сколоченные из фанеры, с узкой металлической полоской по краю. Кидать таким инструментом снег – одно удовольствие. У нас с собой тоже была одна лопата, большая сапёрная. Так что машину мы откапывали втроём. Причём Виктор и тракторист перемежали работу короткими перекурами – опрокидывали по стаканчику припасённой «Столичной», вкусно закусывая солёными огурцами. Минут через сорок наш спаситель в телогрейке откланялся, ободрав нас как липку (за работу и за задержку стребовал целых двадцать пять рублей), закинул свои лопаты в раздвигу, и его трактор, отчаянно дымя, двинулся дальше. Дорога вперед была открыта! Ещё через час не без мук (пришлось мастерить факел и жечь его под двигателем, чтобы согреть масло в картере) удалось завести машину. И мы поехали.

Трактор очистил снег не до асфальта, оставил сантиметров пять, поэтому машина, прокладывая свежую колею, шла тяжело, на третьей передаче. Но всё равно – ехать оказалось намного веселей, чем стоять на месте. Через час с небольшим мы въехали в посёлок Талицу, где была самая настоящая заправка с тремя сортами бензина, с колонками, шлангами, пистолетами и впридачу с увесистой королевой бензоколонки лет пятидесяти. Мы залили полный бак самого дорогого бензина, АИ-93, и тронулись дальше. Ехать оставалось сущую малость – километров тридцать. Дорога после Талицы пошла лучше, накатанная, отлично вычищенная бульдозерами. Я ожил, жизнерадостно крутил баранку, предвкушая горячую баньку, парное молоко и обещанные пирожки с картошкой. Увы, надежды лопнули, как мыльный пузырь! Мечты о берёзовом венике и русской печи разлетелись в прах, едва из-за поворота показался подъём. Кривая дорога вела в невысокую, но достаточно крутую гору (Плешивую, как объяснил Виктор), а внизу, у подножья, скопилось несколько машин. Стояли там и пёстрые легковушки, и усталые грузовики, и один МАЗ с огромной фурой «Совтрансавто». Пробка! Откуда она здесь, на захудалой дороге, вдали от городов? Может, авария? Стоят, видно, мужики давно: из машин повылазили, сгрудились кучкой, что-то живо обсуждают, а один, в красной вязаной шапочке, нервно размахивает руками, очевидно, доказывая кому-то истину. Мы остановили машину в хвосте колонны и пошли к толпе – за новостями.

Новости были неутешительными. Нет, аварии не было, покалеченных и трупов, соответственно, тоже. Но подняться на Плешивую оказалось невозможно: дорога обледенела. Можно, конечно, попытаться пробиться в объезд, но это крюк без малого верст в сто, да по разбитой в хлам дороге, да ещё неясно, чищеной ли, или же заметённой. Однако отчаиваться не стоит: мужики уже отрядили гонца в ближайшую деревню (рукой подать, во-он за тем лесочком), и скоро придёт трактор. Он-то и затащит машины по одной в горку. Оказалось, дорога в этом месте льдом покрывается уже не в первый раз, что тракторист местный – мужик опытный, машины затягивает умело, ровнёхонько, без единой царапинки. Не впервой ему нас, нерадивых, из беды выручать. Даже твёрдая такса у него имеется, и берёт по-Божески: по рублю с легковушки и по трояку с грузовика. Все дешевле, чем вокруг ехать, там на бензине больше истратишь. Пока я выяснял всё обстоятельства дела, у мужиков, Виктор исчез. Я повертел головой, разыскивая его. Эх ты, вон куда залез! Он, оказывается, поднялся до самого верха по снежному брустверу и бродил на вершине, ковыряя дорогу прутиком. А потом свернул в лес и скрылся из глаз. Но едва я выяснил все обстоятельства дела, едва разузнал все подробности процедуры подъёма машин в горку, Виктор уже вернулся.

Народ обсуждал загадочные причины появления льда в одном отдельно взятом месте. Выдвигались самые разные гипотезы, от таинственного родника, который временами открывается и заливает всё вокруг, от особых погодные условий этого места до происков инопланетян и нечистой силы (слыхали, эта гора раньше не Плешивой называлась, а Шайтан-камнем. Говорят, тут черемиска, девица, невинно убиенная, похоронена). Виктор слушал с интересом, но с лица его не сползала змеиная улыбка. Он незаметно вплёлся в нить разговора и спокойно, со знанием дела, разбил в пух и прах все версии. Какой родник, мужики? Кто видел родники на вершине горы? Какие такие погодные условия? Была бы речка рядом, или пруд, или ещё какой источник влаги, а ведь тут летом – сушь. Ну и почему снег рядом с дорогой не тронутый, а? И Шайтан-камень – это не Плешивая, а Красная горка, в пяти километрах отсюда.

Обозлились на него мужики, чего, мол, умничаешь? Гляди, не посмотрим, что ты сосед! Если знаешь чего – выкладывай, нечего над нами тут измываться. Что в лесу углядел, что на горке приметил? Говори, гад! Поехидничал немного Виктор, но всё ж рассказал. Начал он с вопросов, загибая на каждом пальцы. Вечером выпал снег? Выпал. Почему его на дороге нет? На обочине есть, а на дороге – нет. Почему на этом склоне лёд, а на противоположном – нет? Почему лёд лежит поверх тонкого слоя снега, то есть после того, как дорогу почистил бульдозер? Почему в конце концов лёд появляется регулярно? И почему только по утрам? не знаете? Да потому что его СДЕЛАЛИ. Долго ли затащить наверх цистерну с водой? Почём, говорите, благодетель с машины берёт? А сколько их тут за день пройдёт, покуда он весь лёд гусеницами не искрошит? Вот и считайте, мужики! А там, наверху, я увидел то, что ожидал увидеть. Следы трактора, приметные, один трак в гусенице поломан, и следы саней, не иначе как из-под цистерны. На горке останавливался, стоял с полчаса, потом обратно в лес уехал, скорей всего, в соседнюю деревню, в егозиху. Мужики слушали молча, и с каждым загнутым Виктором пальцем, накалялись, всё плотнее сдвигались друг к другу и невольно напирая на Виктора. В наэлектризованном воздухе отчётливо запахло мордобоем. Я хотел было разрядить обстановку шуткой и заодно окоротить Виктора, чтобы не вёл себя настолько вызывающе (хитрая ухмылка не сползала с его физиономии), но не успел: из лесочка выкатил трактор. Старый, пошарпаный, некогда жёлтый, а ныне просто грязный. Марки Т-100.

* * *

…Егозиха оказалась действительно рядом – об этом я узнал, когда гнался с толпой разъярённых шоферов за трактористом: деревня открылась взору минут через двадцать бега. Уж не помню, кто первым крикнул «Бей его, мужики!», помню только, что первым нёсся по сугробам коротенький толстый дядька в красной вязаной шапочке, размахивая над головой увесистой монтировкой. Помню, как тракторист, увидев нас и сообразив, что близкая встреча вряд ли будет радушной, как-то боком, по-вороньи, выскочил из кабины и бросился наутёк, к деревне. Тракторист бежал бодро, поминутно оглядываясь и смешно подбрасывая колени, но мы всё же понемногу нагоняли его. Расстояние до беглеца, однако, уменьшалось медленнее, чем хотелось бы: такими темпами он окажется в деревне раньше нас, выскочит на чистую дорогу и успеет спрятаться. Наподдай, мужики! Уйдёт! Окружай его, с флангов заходи, с флангов!

В этот горячий момент из деревни выскочили четверо мужиков. Они показались из-за ближайшего дома и, увидев нас, бросились навстречу, причём один из них, тот, что слева, с совковой лопатой наперевес. «Что такое? Подмога?», – прокричал мужик слева от меня и прибавил ходу, – «Ах ты, блядь, Суворов, я те покажу переход через Альпы! Фуфырла!»

Но тракторист повёл себя странно: вместо того, чтобы примкнуть к своим, он резко свернул и чесанул прямиком к лесу. Деревенские – за ним. Они догнали его раньше нас. Сбили с ног и ну колотить! Особенно старался тот, что с лопатой – лупил плоским совком от всей души куда попадёт. Попадало больше по спине. Минуту спустя подоспели и наши. Били тракториста молча, зло, долго, но – аккуратно, чтоб не покалечить. Через полчаса пинков мужики устали и остановились – передохнуть. Тут и выяснили, что вчера давали аванс. И вчера же Коле (так звали тракториста) велели вычистить от снега школьный двор – завалило его за зиму напрочь, по пояс, только тропки – ниточки и остались. Ошибка руководства была в том, что чистить снег Колю отправили после получения аванса, а не до. И потому своим огромным бульдозером он вычистил не только снег. Всё, что было в школьном дворе под снегом, он собрал в один огромный сугроб и вытолкал его на задний двор. А были там металлические ажурные заборчики, кустарники элитных сортов, которые учитель ботаники выращивал лет пять, качели, лавочки и ещё не совсем старый «Жигуль» завуча (он-то и оказался мужиком с лопатой). Наутро же у Коли пересохло в горле, и он страстно захотел опохмелиться. И, поскольку аванс закончился ещё вчера, вместе с водкой, Коля поехал на своем Т-100 на МТС, где прицепил к трактору цистерну, наполнил её водой и покатил на Плешивую – зарабатывать на опохмелку.

Мужики, выслушав исповедь, решили дело полюбовно. Коле вменялось в обязанность затащить все машины наверх совершенно бесплатно, ликвидировать ножом бульдозера и гусеницами весь лёд и впредь следить на дорогой – чтоб была всегда чистой. Тоже бесплатно. А также: восстановить заборчики, кустарники, качели, лавочки и починить ещё не старый «Жигуль» завуча.

Прибыли домой мы с Виктором лишь вечером, часам к девяти, живые и весёлые. И было всё, что обещано: горячая банька с берёзовыми вениками, парное молоко и пирожки с картошкой. А Виктору я придумал прозвище Дерсу Узала, и оно, как ни странно, прижилось, вернее, первая его половина: и поныне его в родной деревне иначе как Дерсу не называют. И он совсем не обижается. Привык. Коля успешно починил «Жигули» завуча. А потом «Москвич» бригадира. А потом ещё несколько машин: у него оказалась легкая рука к легковушкам. Говорят, сейчас у него свой маленький сервис. А я с тех самых пор перестал доверять трактористам. Всем подряд, вне зависимости от возраста, национальности и образования. И зимой стараюсь за город на машине не выезжать.

Производитель впечатлений

Федьку с Узловой я видел лишь раз, да и то издалека. Но история о нём заслуживает отдельного рассказа. Хотя бы потому, что этот Федька – безобидный и бесхитростный весельчак – лет десять прятался от властей в тайге. Записана история с чужих слов, а потому возможны неточности. Язык рассказчика я попытался сохранить. По возможности.

Что такое рядовой железнодорожный полустанок на отшибе? Пять жилых домов, три служебных, включая склад, три запасных пути. Участок железной дороги почти от райцентра до самой золотодобывающей шахты «Косая». Грунтовая дорога до деревни Михайлово. Один железнодорожный переезд. Один мост длиной шестьдесят пять метров. Одна четырехместная мотодрезина ТД-5. Один бульдозер Т-100. Один грузовик ГАЗ-53А. Начальник, его заместитель, он же парторг, один бухгалтер, один машинист, один повар, один тракторист и шестеро рабочих. Кто с семьями, кто – бобылём. В этом захолустье и жил Фёдор Пастухов. Впрочем, звали его всегда Федькой – за беспутное поведение и чрезвычайную легкость суждений. Беспутность поведения проявлялась а щипках повару Тоне, а легкость суждений – в вечных возражениях парторгу Иван Иванычу. А ещё Федька был горяч, нетерпелив и просто зверски любопытен. Работал он на грузовике и бульдозере. Водителем. И слесарем. И завгаром. А ещё отвечал за исправность пожарной мотопомпы и дизель-генератора. Он получал 155 рублей плюс 15 процентов премии и страшно завидовал Михаил Степанычу, потому что тот, как машинист, получал 160 рублей плюс ту же премию, а отвечал только за дрезину. Иными словами, сутками напролёт просто спал. Михаил Степаныч, в свою очередь, завидовал Федьке, поскольку у него была и машина, и бульдозер… Словом, жили они дружно и весело, поддерживали в образцовом порядке вверенный участок железнодорожных путей, докладывали наверх о проделанной работе. Поезда по их ветке ходили редко – по два-три в день. Составы отстаивались ещё реже. Поэтому сохранять образцовость получалось, и станция была на хорошем счёту у начальства. Как-то раз о ней даже напечатали заметку в газете «Гудок». Но однажды на станции случилось ЧП. Устроил его, конечно, Федька, единственный несерьёзный человек в коллективе.

А вышло это так. В то туманное субботнее утро, 20 июня, Федька, будучи шалопаем от природы, встал немного раньше обычного, в пять утра, пока все добропорядочные граждане, включая дежурного, ещё крепко спали. Крадучись и поминутно оглядываясь, он скрылся в сарае. И вскоре появился снова, уже верхом на велосипеде с привязанными к раме удочками. Стараясь не шуметь, Федька медленно покатил к реке. Велосипед был старый, ещё трофейный, и жутко скрипел и лязгал, но Федьке всё же удалось проскользнуть мимо бревенчатой пятистенки – административного корпуса – незамеченным (Возможно, он и не пытался скрываться, а просто не хотел никого будить, но тот факт, что ему удалось проскользнуть мимо бдительного дежурного и не менее бдительного начальства, в будущем следователь учёл. Впрочем, это не имеет отношения к делу).

Итак, Федька прокрался в тумане незамеченным. Дальше путь его лежал наискосок через рельсы и по тропинке вниз. Но проехать напрямик нему не удалось: на запасных путях серой стеной стоял товарняк. Вот тебе раз! В кои-то веки соберёшься на рыбалку, и тут – на тебе – эшелон поставили! Досаду Федькину можно понять: составы в Узловой останавливали до крайности редко. Раз, или два раза в год, не чаще. К тому же висел густой туман, и определить, в какую сторону короче обход, не представлялось возможным – уже третий по счёту от Федьки вагон был едва различим. Нечего и думать было пролезать с велосипедом (да с привязанными удочками!) под вагоном, состав надо было объехать. Федька повертел головой, сплюнул и двинулся наугад. Ехать по насыпи было совсем неудобно, поэтому пришлось спешиться и идти, ведя велосипед рядом. Вагонов через пять начались пустые платформы, вслед на ними потянулись цистерны. Федька шёл и машинально пересчитывал цистерны, чистенькие, жёлтые, с крупной надписью «молоко» синими буквами. На четырнадцатой состав закончился, и Федька, перетащив скачущий велосипед через рельсы, поволок его вдоль эшелона в обратную сторону.

Миновав три цистерны, он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился: что-то было не так. То ли ветерок подул, то ли звук какой возник и исчез, то ли к убийственной вони шпал, пропитанных креозотом, добавился едва уловимый новый аромат, то ли просто предчувствие шевельнулось под желудком. Он задумался, принюхиваясь, прислушиваясь и крутя головой. Всё было тихо, всё как всегда. Разве что где-то далеко, за рекой, заливалась лаем собака. Федька достал пачку «Опала», прислонился задом к раме велосипеда и в задумчивости уставился на цистерну. На жёлтом покатом боку синели буквы «Молоко». А почему, собственно, молоко? Кто ж возит молоко железной дорогой? Да ещё держит в отстойнике? И откуда оно в таких количествах, интересно? Прокиснет же… А может…

Подгоняемый любопытством, он бросил велосипед и мигом запрыгнул на платформу, оттуда по стальным ступенькам-скобам – наверх. Вот и люк. И пломба, как положено. Что там написано? не разберёшь… Цифры какие-то… Вроде дата и ещё что-то. А на обороте? Ого! Бирюсинский гидролизный завод. И тут Федька подумал. «Эх, ядрить в кудрить, мамзель, твою маму лошадь пополам, ландыш те в окошко и в жопу гвоздь!», подумал он. Почему ему в голову пришла именно эта мысль, неизвестно, наука о том молчит, но факт остаётся фактом, он подумал именно так: «Эх! Ядрить в кудрить, мамзель, твою маму лошадь пополам, ландыш те в окошко и в жопу гвоздь!». А потом он подумал ещё раз: «Дурят нашего брата, никакое это не молоко. Молоко не делают на таких заводах», спрыгнул на насыпь и пошёл к велосипеду.

А мысли всё вертелись в голове, особенно одна – настырная, вертелась, зудела, словно комар, и он никак не мог поймать её за хвост. Обидно, что мысль казалась важной. Федька снова завертел в пальцах «Опал». Что-то знакомое слышалось в этом длинном слове «гидролиз». В школе, что ли, проходили? Гидролиз-электролиз… Или Иван Иваныч упоминал. Или… И тут он вспомнил. Поймал, за самый хвост. Неуловимая мысль оказалась словом, тоже длинным, тоже заграничным, но понятным. Ректификат. Это же… Это же спирт!!!

Федьку аж передернуло от догадки – морозом окатило спину так, что дыхание перехватило. Ну нет, так дело не пойдёт! Это ж сколько добра тут? Четырнадцать цистерн да по шестьдесят тонн! Надо ж хоть немного убавить. Ну, скажем, литр. Или три. Или десять. Всё равно незаметно будет. Тут за бутылку так упластаешься, бабке Аграфене пол-огорода перекапывая… А здесь… Бери – не хочу. Так. Где-то была у меня канистра. В сарае, что ли… Да нет, не пойдёт, соляркой провоняет. Ну куда ж набрать-то? Время идёт… Федька бросил велосипед и бегом рванулся к сараю. Не добежав, развернулся и рванул к складу, опять развернулся – побежал к дому. Выскочил через секунду с детской оцинкованной ванной. И тут же, критически оглядев её, повесил на гвоздь возле двери. А сам уселся на крыльцо и обхватил голову руками. Чудовищная мука, растерянность и яростная работа мысли отражались в его глазах одновременно. Минут через пятнадцать Федька поднялся и с мрачной решимостью пошёл обратно – к составу, прихватив с собой увесистую «фомку».

Он прошёл мимо кирпичного цвета вагонов и грязных платформ, миновал всё цистерны и прошёл ещё немало по шпалам. Остановился он у стрелки. Вздохнул тяжело, постоял немного, а потом, пробормотав «А, будь что будет!», поднял рычаг и перевёл стрелку. Пошёл вперед ещё шагов двести и, уже не задумываясь ни на миг, перевёл ещё одну, и бегом припустил обратно. Остановился между четырнадцатой и тринадцатой цистернами, влез между ними, долго возился, матюкаясь шёпотом, со сцепкой. Потом перебрался к дальней тележке, вытянул, кряхтя, из-под колёса башмак, вернулся обратно и сунул его под колесо тринадцатой цистерны. Упёрся ногами в шпалу и изо всех сил нажал на платформу четырнадцатой. Давил он с яростной натугой, вены на шее вздулись страшными, узловатыми буграми, лицо покраснело. Ну, давай, давай, родная, что же ты! И родная сдвинулась. Сначала едва заметно, потом всё быстрее. Конечно, Федьке не под силу таскать многотонную цистерну, она просто покатилась под уклон.

Федька, хрипя, присел на рельс – отдышаться. А цистерна тем временем нехотя, с ленцой набирала ход. Вот она откатилась на два метра, на три. уже стало слышно, как колёса катятся по рельсам с металлическим звуком. «Туд – д – дум», – прокатилась пара колёс по стыку, а, спустя секунд десять, ей поддакнула вторая «туд – д – дум». Цистерна покатилась веселей. Вскоре она исчезла в тумане, и только слышно было, как колёса стучат всё быстрей на стыках. С богом, родная! Федька вздохнул облегченно и хмуро, и пошёл вслед на ней – переводить стрелки обратно.

Вернувшись к составу, Федька поднял велосипед и пошёл к тропинке, привычно придерживая его за руль. Когда он начал спускаться с насыпи по тропинке, издалека гулко донеслось протяжное глухое «Бббумммм». Федька кивнул удовлетворенно, мол, доехало до места, запрыгнул в седло, и, не спеша крутя педалями, покатился по тропе вниз, к реке.

* * *

Рыбалка Федьку не радовала – за поплавком он следил рассеянно, пропускал поклёвки, ёрзал на месте. Ни тихий лес, ни плавное течение реки не наполняли душу привычным умиротворением. Всё сидел и ждал, вот сейчас подплывёт на лодке Пал Палыч Знаменский в кителе, заглянет глубоко в глаза и с доброй улыбкой спросит, мол, зачем тебе, Фёдор Пастухов, целая цистерна спирта. Или затрещат кусты и выскочит из них майор Томин с Мухтаром и заломит руки за спину.

Но никто не проплывал по реке, не выскакивал из кустов, и вообще стояла такая тишина, что в ушах звенело. Федька каждые пять минут погладывал на часы – время текло до безобразия медленно. Ещё только девять… Он вздохнул, сменил наживку и снова забросил удочку, сел поудобнее, прислонившись спиной к березе, надвинул кепку на глаза. Мысли плавно перетекли от милиционеров к Катьке из Погорелово, а от неё – к Машке из Кадочниково. Солнце уже начало припекать, и убаюканный течением Белянки, Федька задремал.

Очнулся он после полудня, разморённый, вялый, и долго, с трудом соображал где он и что с ним, лениво протирал глаза. Наконец, изогнулся кошкой, вытянув руки и ноги, и протяжно, сладко зевнул. Потом поднялся, вытащил судок из реки – негустой улов-то, три карася да подлещик, на уху не хватит, разве что коту Паровозу полакомиться. Смотал удочки, и, беззаботно насвистывая «не кочегары мы, не плотники», покатил на Узловую.

* * *

Беспечное настроение улетучилось, когда он увидел собственную оцинкованную ванну. Нет, с ней ничего не случилось, её не сломали и не украли. И дно не вышибли. Она просто была не на месте. Вместо того, чтобы лежать себе спокойно в чулане, на полке, под ворохом берёзовых веников, она висела на улице, на гвозде, возле двери. И бог бы с ней, с ванной, дело в том, что глядя на неё, Федька сразу вспомнил, как она здесь оказалась. Он вспомнил, что спустил под уклон целую цистерну спирта, загнав её в забытый тупик. И тогда ему стало страшно. И тогда он подумал – «Эх, ядрить-раскудрить, хитровылупленная зараза нечесанная, раздолбай тебя через коромысло, твою маму в драбадан, чтоб тя передернуло, расфуфырило и переколдобило!» Ну зачем я это всё затеял? Ну да, тупик, старый, им с самой войны не пользуются, рельсы вон все заржавели… И вокруг – ни дороги, ни тропы, никто не ходит. Глухомань, словом. Ну да, может цистерна там год простоять – никто не заметит. Но ведь хватятся её, начнут искать… И найдут!

Что ж делать-то? А может, уже ищут? А может, нашли? И устроили в доме засаду, дверь-то всегда не заперта стоит… А ведь если поймают, так ведь и посадят…

Федька отчётливо представил, как ему заламывают руки и ведут через всю станцию. Под сочувственные оханья Тони, под осуждающий взгляд Иван Иваныча и под злорадное хихиканье Михал Степаныча, прямо к милицейской машине. Он подумал ещё немного, стоя возле крыльца. Прислушался. В доме стояла тишина. Куры мирно клевали зерно, роясь в чахлой траве и кося глазом. Паровоз, ленивый чёрный кот, разлёгся на лавке возле крыльца, нет-нет, да и поглядывая на копошащихся кур. И собаки не лают. Тихо, стало быть. Дак и машины, милицейского УАЗика, нету! А может, и не нашли? А может, даже и не хватились!

Федька осторожно поднялся на крыльцо, отворил тихонько предательски скрипнувшую дверь. Тихо. Зашёл, крадучись, в дом. Осмотрелся. Никого. Отлегло у него от сердца. Отлегло, да как-то не по-настоящему, не полностью, червячок страха так остался свербеть под желудком. Долго думал Федька, так и сяк прикидывал, да ничего не придумал. И мудро решил ждать. В конце концов, не докажешь, что именно он цистерну укатил. И виноват будет тот, кто пойдёт к ней за спиртом. Стало быть, ходить туда пока нельзя. Рассудив так, Федька начал ждать. ему даже стало интересно, когда обнаружат пропажу и как начнут искать его цистерну.

Он прождал день, потом ещё день. И ещё. И неделю. И две. И месяц. И другой. И третий. Но так и не приехал никто искать, разбираться, что да как. А может, и не хватились даже. А что? Списали – и вся недолга! То ли ещё списывают! Федька перестал пугаться случайных, встреченных до дороге милиционеров. И то правильно: чего бояться? Один на обочине голосовал, подвезти просил, другой, гаишник, ругался, что неправильно под знак проехал, или ещё что по мелочи, а серьёзного – так ничего. Федька осмелел, и снова начал щипать повара Тоню и возражать парторгу Иван Иванычу. И про цистерну Федька почти забыл. Вернее, не забыл насовсем, а только вспоминать стал редко. Нет-нет, да и вспомнит, и погрустнеет, и опять камень упадёт на душу, и придавит своей тяжестью.

Но скоро беспечный и весёлый нрав взял своё – и Федька снова улыбается во весь рот, и балагурит, и шутит шутки. Однако шутки шутками, а дотерпел Федька до глубокой осени. В страхе, в сомнениях, перебарывая любопытство и соблазн умыкнуть хоть литр-другой спирта, а дотерпел. И когда хмурый ноябрь уже исполосовал, измучил землю косыми дождями, Федька собрался проведать-таки свою цистерну. Но, как назло, выпал снег. Выпал, да и залег, и не стал таять. А по снегу как пойдешь проведывать? Следы-то сразу увидят. И пойдёт кто любопытный посмотреть – куда это следы-то тянутся, да зачем пошёл человек в глухой тупик, да что ему там надо? Пришлось отложить поход. А зимой заботы закружили, дела, так и не удалось ему поглядеть на цистерну. Как выдается день снежный да ветреный, чтоб следы заметал, так непременно дела, прямо обида берёт!

А вот уж и морозы перестали трещать, сугробы съёжились и опали, и сосульки весело зазвенели днями, и небо стало чистым и прозрачным, и ярче засветило солнце, и чёрные шпалы проклюнулись сквозь снег, иные даже и подсохнуть успели. Стало быть, дорога свободна! Такого случая Федька упустить не мог. В субботу поутру он пошёл проверять цистерну – цела ли, всё ли с ней ладно. Хоть и так был уверен, что стоит себе в заброшенном тупике никому не нужная, иначе бы на полустанке непременно все бы уже о ней знали. А проверить всё же охота. Вот и потопал он по шпалам, сбивая шаг, в заветный закуток. Шёл и поминутно оглядывался – не следит ли кто? Ни ведра, на какого бидона Федька с собой не взял намеренно – чтоб соблазна не было. Рано ещё спирт черпать, дознаться могут и цистерну найти. Осторожность надо соблюдать. То есть – конспирацию.

А, вот она, из-за поворота показалась, желтеет, родимая. Целёхонька! Фёдор приблизился вплотную, потрогал рукой покатый бок. Любовно провёл ладонью по тёплому шершавому металлу. Обошёл цистерну вокруг, по-хозяйски осматривая её. Нигде ни ржавчинки, ни помятости. А наверху и с северного боку ещё лежит, ещё не стаял жухлый снег. Вздохнул спокойно, глубоко, благостно, будто тяжесть какая свалилась с плеч, и побрёл, окрылённый, домой.

Думал, меряя шагами шпалы, считал. Это ж сколько денег можно сэкономить? А если, скажем, продавать? Ну, положим, бутылку водки по три рубля, даже по два. В ней спирту грамм двести, не больше. А у меня шестьдесят тонн. Это выходит… в каждой литре по пять бутылок. Стало быть, шестьдесят тысяч умножаем на пять. Получается триста тысяч бутылок. Да каждая по три рубля, ну, пусть по два. Это ж самое малое – шестьсот тысяч рублей. А то восемьсот. Или того больше. Сумасшедшие деньги! Вот это да! Вот это сумма! На всю жизнь хватит, и квартиру можно в городе купить, кооперативную, и машину, и гараж, и дачу, и одежду с мебелью, и всё равно даже малой доли не потратишь! Да, тут осторожней надо. Аккуратней. Стоп! А что ж с ней делать, с цистерной, с такой здоровенной-то? Куда прятать? Как?

Так, в тяжких раздумьях, Федька дошёл до самого дома, даже забыл посмотреть, видел и кто его. И дома, в избе, долго и трудно размышлял, как спрятать цистерну, прикидывал, так и сяк, и только к вечеру изобрёл настоящий план.

* * *

Миновал ещё месяц, снег сошёл, лежал он сиротливым грязными кучками лишь в овражках. А когда земля подсохла, Федьку, как обычно по весне, снарядили равнять бульдозером «территорию» – где насыпь подправить, где овражек засыпать, по мелочи, словом. Он же стал по дороге заезжать в заветный закуток, тарахтел часа по два, а когда и по три трактором, и только потом кружным же путём возвращался в Узловую. Таким вот скрытным образом он подготавливал место для цистерны, это была первая часть великого плана. Он вырыл огромную яму, такую, что в ней свободно поместится вся цистерна, прямо на траверсе путей, метрах в тридцати от тупика. Он разровнял её дно ровнёхонько, так, чтоб вагон скатился сам. А потом выложил это дно досками толщиной пять сантиметров – чтобы колёса вагонных тележек не зарылись сразу в землю. Решил так, что их раздавит, конечно, размочалит, но на один раз должно хватить.

Пролетел ещё месяц, когда работы подошли к концу. Осталась самая малость – спихнуть цистерну в яму. В тот день Федька был на месте раньше обычного, чуть не с утра. Сперва он аккуратно разобрал деревянный буфер, сложил все брусья рядком, да так, чтоб потом не перепутать. Срыл бульдозером земляной вал. Зацепил цистерну заранее припасённым длиннющим тросом и помалу, задним ходом, стянул её под уклон. Пошла, родимая, как по маслу. Поначалу упёрлась немного, а потом ничего – покатилась. Доски, конечно, в хлам подавило колёсами, но это и неважно. Главное – что она на месте. Стоит. Яму Федька моментально заровнял бульдозером, землю немного притоптал гусеницами, чтоб потом не провалилась. Восстановил, как было, вал для тупикового буфера, после чего собрал и сам буфер. Да так, что и не видно, если не приглядываться, что его разбирали. Всю территорию выложил дёрном – тоже припасённым. А на том месте, где оказался люк, воткнул саженец кедра. Это чтобы потом не искать. На обратной дороге выровнял, как мог, бульдозерной лопатой следы от гусениц – пришлось ехать задним ходом.

Успокоился Федька только дома. Отметил в уме галочкой: первый пункт плана выполнен. Теперь – снова ждать. А как же? На то она и конспирация.

* * *

Прождал ещё месяц, покуда трава не взялась и дёрн не превратился в самый натуральный. Трава и трава – не отличишь. Только тогда Федька взялся за вторую часть плана. Для чего он пошёл к начальнику полустанка, просить выделить участок, чтобы построить дачу. чем несказанно удивил руководство.

– Ну скажи, зачем тебе участок? Вон земли сколько – сажай чего хочешь.

– А что, городским можно, а мне нельзя?

– Делать тебе нечего? Бегать куда-то на огород? Тут со двора вышел, укропчику, огурчик сорвал – и сразу за стол! Даже штаны одевать не надо.

– Ну и что? И схожу. Зато уж взялся полоть, так на пол-дороги не остановишься, телевизор не побежишь смотреть.

– А дом? его ж строить надо. Брус, шифер, стекло, гвозди. А работы сколько?

– Подумаешь. Зато будет настоящая дача, с верандой. Чтоб чай пить вечерами. Да жалко Вам что ли? мне строить-то.

– Так стройматериалы-то отсюда ж попрёшь, больше взять негде!

– Ну сопру немного, не без того, врать не стану. А не спереть – так сгниёт. Сколько лет доска лежит под открытым небом? Двадцать кубометров! А никому и дела нет. Почернела уж…

Начальство задумалось. А что? И правда, жалко, что ли? И правда ведь сгниёт. Да пусть тешится, меньше по девкам бегать будет, меньше, стало быть, скандалов будет.

– Ладно, Федька, уломал. Пёс с тобой, строй дачу. Охота – она пуще неволи.

– Тогда я и возьму участок возле заброшенного тупика? – быстро проговорил Федька.

– А бери, кому он там нужен, глухомань?

– А смотреть когда пойдёте? Отмерить надо участок, выделить место.

– А чего там смотреть, строй где хошь, только чтоб дальше десяти метров от путей. А как построишь хоромы – тогда и зови на чай.

На том и порешили, и счастливый Федька, не медля ни секунды, засучил рукава.

Летний домик он построил мигом, вбил в землю четыре железные трубы, воткнул в них вертикально брусья, связал сверху другими брусьями, возвёл стропила. Стены соорудил фанерные, а крышу закатал краденым рубероидом. Тщательней всего Федька занимался полом. Застелил лаги тоненькой двадцатимиллиметровой половицей, смастерил люк с железным колечком, на петлях, через такие в деревнях в подпол ходят, за разносолами. Место для люка он отмерил так точно, что когда прорыл вертикально вниз проход, то наткнулся аккурат на металлический люк цистерны. Обшил края прохода доской, чтоб земля не сыпалась, соорудил лестницу в три ступени. Порадовался: вот как здорово придумано: вроде и дачка неказистая, вроде и голбец для картошки да свёклы, а там – шестьдесят тонн чистейшего спирта! Люк деревянный половиком прикрыл, а сверху старым сундуком придавил. На всякий случай. И огород завёл, репу посадил, морковь, капусту, даже парник для огурцов смастерил, плёнкой закрыл. Да что там! Смородины три куста посадил, крыжовника – два. А что? Конспирация – так конспирация, нечего мелочиться!

Наконец, он решил, что всё готово, можно, Наконец-то спирт попробовать. А уж потом приступать к третьей части коварного плана. 23 июня, год и два три после кражи цистерны, Федька сломал пломбу. И откинул тугой металлический люк с чёрной резиновой прокладкой. И набрал молочный трёхлитровый бидончик. И попробовал. Первый раз. Ах, хорош спиртец, зло забирает! Чистый, ядрёный. Это тебе не самогон… Посидел немного, качаясь на стуле, поковырял в коротким кривым пальцем в носу. Поглядел в окно. Налил ещё. А что-то не идёт. Не хочется. Скучно. С чего бы это? Вышел на крыльцо, закурил. И что не так? Знать-то, просто одному-то пить тоскливо, не с руки. А с кем? Своих не позвать – начнут дознаваться, где взял, да всякое такое. А ответить-то неча. А пойду-ка я в деревню, вот что. С мужиками посижу. Тамошние-то ведь и не спросят, решат, что у нас в хозяйстве водится. тем более, так оно и есть, только до мало его, всё у начальства оседает. Ну а что такого? Посижу с мужиками разок, не убудет!

И пошёл Федька в деревню. С бидончиком.

* * *

Компания собралась развесёлая, удалая. Тут и Данилыч, Макар, и Семён Тараканыч, и Митька – заика. Закуску опять же соорудили мигом, с кВашеной капустой, солёными, крепкими ещё прошлогодними огурчиками, с грибами и зелёным луком. Ну и, ясное дело, бидончика-то не хватило. Только начали веселиться, а уж и дно показалось. Пришлось Федьке ещё раз до дачи сбегать, черпать сызнова. А потом ещё. Потому как пока он ходил, мужичков за столом прибавилось.

На другой день, в субботу, пошёл в деревню с бидончиком. И опять бегал на дачу, теперь уже трижды. А уж в воскресенье выдали ему мужики десятилитровую канистру – новенькую, блестящую, алюминиевую, с пластмассовой пробкой на резьбе. Вот тогда и пошла настоящая потеха!

Сколько раз возили Федьку на тракторе к даче – никто не помнит. А только не десять раз и не двадцать. А может, пятнадцать, или двадцать пять. Ну уж семь-то точно! Только пили мужики шибко, работу бросили, к семьям не объявлялись. И как председатель ни пытался их вразумить, порядок навести, ничего у него не вышло, разве что сам не устоял, напился. После чего гулянка развернулась вовсю, славно мужики повеселились: горланили песни до утра, своротили амбар с зерном, уронили забор палисадника вредной бабки Калдычихи, утопили трактор МТЗ (долго смеялись), Пахомычу выбили зуб, Петьке-мотолобойцу свернули челюсть, а Семёнычу сломали ногу. И, почитай, все ходили с роскошными, в разводах, фингалами. Словом, весело посидели, не зря, есть что вспомнить.

А через неделю, 30 июня милиция приехала – разбираться. На какие, мол, шиши пируем? Сперва в деревню наведались, а как прояснили обстоятельства – на Узловую подались.

Федька, надо же такому случиться, на дачу припёрся пешком, часа через три, как туда милиция нагрянула. Подходит к домишке – глядь – дверь нараспашку, а наружу ноги торчат, в сапогах. В кирзовых. Сперва испугался, хотел было дать стрекача, но потом осмелел, подошёл ближе. Заглянул внутрь – а там трое милиционеров отдыхают. Лежат как неживые, не шевелятся, только храп дух перегарный стоит, такой злой, что аж глаза слезятся и дыхание перехватывает. А половик сбуровлен, сундук сдвинут и крышка распахнута. И люк открыт.

«Эх, ядрить-раскудрить…», – начал было думать Федька, но услышал, как ветка хрустнула, и осёкся. Оглянулся – видит сквозь кусты, ещё один милиционер идёт, по шпалам. Федька метнулся в лесок, за деревья, обежал вокруг, за кустами, балочкой, овражком, оказавшись позади милиционера, выбрался на сухое подобрался к путям и выглянул из-за насыпи. Посмотрел, как мент пытается троих товарищей в чувство привести. Скумекал: надолго это, пока они в себя-то придут, уж вечер наступит. Ну и пустился наутёк, вдоль насыпи, чтоб его не видно было с дачи, в свой домишко. Он был уверен, что никакой засады там нет – ведь четыре милиционера находились сейчас на его даче, а милиционеров-то в округё всего четверо и есть, кто ж этого не знает? В домке прихватил ружьишко, взял соли, крупы, сухарей, патронов, одежонку тёплую, топор, спички и всякое другое – ему не впервой надолго в урман уходить, охотник же. Так он и ушёл в тайгу, и с концами. Не поймали его, и не дождались. Да и искали, положа руку на сердце, не особенно ретиво: тайгу-то он как свои пять пальцев знает, услышит погоню, да уйдёт в бурелом. Да и ружьё у него. Кто знает, что у него на уме? И ждали тоже с прохладцей: сперва каждый день дежурили по двое, а через неделю и перестали, только Иван Иванычу наказали, чтоб телеграмму давал в район, если Фёдор Пастухов вдруг объявится. Но – не объявился. Говорят, так и остался в тайге жить. Десять лет уж как носу не кажет. Боится. А ещё сказывают, к смолярам он прибился, с ними живёт, смолу и сосны добывает. И это тоже может быть.

А цистерну две недели доставали. С трактором, экскаватором и с краном. Пригнали даже солдатиков – круглосуточно они место изъятия охраняли, оцеплением.

Вот какое Федька произвел впечатление на всю деревню. Стало быть, он производитель впечатления и есть. И план его не задался. Год он терпел да таился, конспирацию соблюдал. А погорел в одночасье, в неделю. Вот такой коленкор с ним вышел.

Неистовый трактор

День этот пошёл наперекосяк с самого утра. Ну кто ж так кричит в семь утра? Я в ярости накинул на голову одеяло. Вот не спится если самому, дай хоть другим-то выдрыхнуться! Так нет же! Орут на всю ивановскую…

Зычные голоса, один мужской, другой женский, легко пробивались под одеяло.

– Это всё Инночка виновата, – заявила женщина.

– А кто у нас Инночка?

– Это наш бухгалтер.

– С фермы? И что она говорит?

– Зарплату не дали.

– Почему?

– Не спросила, но из-за этого она не едет в Смоленск.

– За зарплатой?

– Нет, у неё там родственники живут…

– А, понял. Она хотела там хорошенько кутнуть на ваши зарплаты?

– Нет, долг отдать…

– Зачем? Пусть простит.

– Её сестра не прощает.

– Может, пристрелить сестру?

– Не надо.

– Почему?

– Она её любит.

– Кто кого?

– Сестра, которая в Смоленске…

– Твоя?

– У меня брат.

– В Смоленске?

– Мой брат живёт в Талице, а сестра Инны – в Смоленске.

– Понял. А кто такая Инна, кем тебе приходится? Она – жена брата?

– Инна – это наш бухгалтер.

– Так. Я не понял. А причём тут твой брат?!

Голоса, удаляясь, стали тише, разобрать, причём тут брат, не удалось. Да и в самом-то деле, причём тут брат, если Инночка не едет в Смоленск? Тьфу ты, блин, что за чушь в голову лезет! И сон убежал. Я сбросил с головы одеяло, перевернулся на живот и уставился в распахнутое окно – с моей кровати открывается чудный вид.

Отсюда, с горки, вся деревня как на ладони. Видны сонные домишки с чахлыми заборами и зелёными огородами. Видно каменное здание правления, бывший купеческий дом, с линялым красным флагом на коньке. Виден хлипкий канатный мостик, значит, можно угадать, что речка именно там, а дальше, закрытый лесом, должен быть мост побольше, автомобильный, крепко скроенный из огромных брёвен лиственницы. Туда, к мосту, где клубится густой туман, уходит стадо, а позади бредет ленивой походкой пастух в высоких сапогах, закинув на плечо кнут. Чуть ближе – пруд. Поверхность гладкая, как зеркало, ни ряби, ни морщинки на ней, только отражаются ивы – с тонкими, длинными ветвями, стоят, не шелохнутся, и чуткий неподвижный камыш, словно в карауле. Тишь такая, даже дышать страшно, спугнуть боишься. А ещё ближе, перекрывая часть великолепия пруда, холм. Невысокий такой холмик, всего метра три ростом, но крутой. Южный склон его порос чертополохом, крапивой и лебедой, на северном – ковёр из веселенькой низкорослой травы. А на траве, устрашающе припав на передние колёса, стоит трактор. Голубой, обшарпанный, с мятым капотом, выбитым ветровым стеклом и без одной двери. Помнится, и в позапрошлом году он стоял на этом месте, так же наклонясь вперед, но капот и стекло ещё были целы. Пониже холма тропка из деревни, возле нашего дома она деловито раздваивается, как будто спрашивая: чего изволите – вам к ферме аль на кладбище?

Я лежал на животе. Уложив кулаки один на другой и опёршись на них подбородком, рассматривал пейзаж, а в голову лезли суетливые мысли. Надо же, не повезло как – первый раз назначили старшим смены, а в моей команде почти сплошь «ботаники». А если серьёзно, то на одного токаря и парочку твёрдо стоящих на земле инженеров-механиков – одиннадцать математиков! Ни отвёртки в руках держать не умеют, ни молотка, ни лопаты. Только карандаш, да и то не заточенный, а обгрызенный математическими зубами. Какой от них толк в деревне? Что они понимают хотя бы в технике безопасности? Тут гляди, не зевай – чтоб увечья не случилось. Отвечай потом за них… Хорошо, уговорил председателя бросить их на прополку. Там безопаснее, никаких тебе механизмов, хотя талантливый математик с тяпкой – уже оружие массового поражения. Особенно – окружающих математиков. Невесёлые мысли прервал резкий звон будильника, я даже вздрогнул от неожиданности. Что, целый час тут провалялся?

Подъём! Орлы мои повскакивали с кроватей и дружно рванулись на улицу – умываться, чистить зубы, заигрывать с нашими же девицами, что спали за перегородкой. А чего им? те математики, эти математики… Быстро язык общий найдут. Споются на почве какого-нибудь преобразования Фурье. Словом, начался обычный будничный день. На первый взгляд – обычный.

* * *

По пути в столовую вместо того, чтобы идти плотной колонной, пусть даже толпой, люди расползлись по тропе на добрый километр, кто убежал вперед, кто отстал. Бардак! Потом их в Правлении по головам, что ли, считать? А Мишка-очкарик чего творит? Ну облаял его Тазик, так ведь справедливо же! Зачем было через штакетник хворостиной дразнить? А ну как Степан выскочит, да этой же хворостиной по худосочному заду!! Нет, не выскочит… Степан – он поленится.

А тут, едва только миновали старый заколоченный колодец, нас окликнул местный мужик, погодите, мол, меня. Вроде бы здешний тракторист, и зовут его, кажется, Николай. Эх, не ошибиться бы. Он-то нас уже всех по именам знает. А я никак запомнить не могу – вечно эти треклятые имена из головы выскакивают… Неожиданно выручил наш очкарик, аналитик из девятого отдела. Дождавшись тракториста, он вежливо задал давно его мучивший вопрос:

– Скажите, Николай, а почему этот трактор так стоит необычно? не на ровном месте, а на пригорке? Мы с ребятами долго на эту тему размышляли, но к общему выводу так и не пришли. Ведь он и от двора далеко, и залезать в него неудобно, и парковать так – задним ходом, в горку, согласитесь, нерационально… Но смысл ведь должен быть в такой парковке?

Николай странно, даже жалостливо посмотрел на очкарика, и вместо ответа сам задал встречный вопрос:

– А ты кто?

– Математик.

– М-м. Ну лишь бы не историк. Против математики ничего не имею, я её даже любил, хоть и не понимал. А вот история – тоска…

И закурил сигарету. «Полёт». Неторопливо так, солидно. Посмотрел на Мишку – длинно, изучающе, пожевал губами, и сказал:

– А всё дело в том, что аккумулятор с МТЗ подходит к «Жигулям». Вот потому трактор и стоит на пригорке.

– Не понял… Какая связь?

– Ну, вот, – а ещё математик! Что тебе не понятно? Дизель тракторный надо же чем-то заводить!

– Аккумулятором?

– Ну почти. Там есть ещё один мотор, поменьше, бензиновый. Пускач называется. Заводишь его, а уже он заводит дизель.

– Понял. А тогда зачем аккумулятор?

– А чтоб пропить! Пускач-то руками заводится. Верёвочку намотал на шкив, да дёрнул! И вся недолга. Ну, как на лодочном моторе, видал? Можно пускач крутнуть и от аккумулятора. Только какой дурак так будет делать, если аккумулятор тут «Жигулёвский»? У нас на тракторе такой долго не простоит.

– Ну а горка-то причём? Если мотор дёргалкой заводят?

– Да потому что лень! Это ж надо открыть капот, намотать верёвку, дёрнуть. А не заведется – так и ещё раз дёрнуть. А то и два. Потом пускач прогреть. Потом уж от него дизель заводить. Вот и лазь туда-сюда в кабину. А тут, с пригорком-то, какая красота! Сел за руль, выжал сцепление и покатился. А как трактор разогнался, бросай сцепление! Дизель и заведется! Вроде как с толкача. И тебе никакой возни с пускачом и с аккумулятором. А кто вообще знает, заводится ли пускач? Про него давно забыли. Ну а насчёт аккумулятора… – так его ещё снова, как трактор получили, Семён Андреичу на полбанки обменяли. Усёк?

Мы немного постояли молча, дождались Борю Серёдкина, который спешил к нам по тропе, и пошли вниз, к деревне, вчетвером. Вот тут Николай и заговорил о наболевшем:

– Я ведь что хотел спросить-то, Саня? Мой оболтус двойку по физике принёс. Проходили они массу и вес. Вот он и напутал что-то. Всыпать бы ему ремня, да стыдно: я ведь и сам забыл, в чем разница. Вот ты, ядрёна мать, учёный, математик, так и растолкуй мне.

– Да я ж, Николай, и сам путаюсь…Это же физика, а не математика. Вот Боря – он точно знает, он у нас механик, сопромат изучал, детали машин и всякие другие теории машин и механизмов. Так ведь, Боря?

Боря только крякнул с досады. Вот ещё чего не хватало – лекции по дороге в столовую читать… Но, вздохнув тяжко, объяснить всё же взялся.

– Тут, Николай, ничего сложного нет. Масса – это характеристика инерции тела. А вес – сила, с которой это тело давит на землю. Взять твой трактор. Если его загнать на весы, они покажут его вес. Сколько он весит?

– Если чистый – 4700, а грязный тонн на пять потянет. Ну а в марте – так и все шесть, потому – весной грязнее.

– Ну вот. Когда он спокойно стоит на весах, его вес совпадает численно с его массой. Правда, в разных системах измерения, о которых доброму человеку лучше не знать. Услышишь «пять тонн силы» – значит, это вес трактора. А услышишь «пять тонн массы» – так это уже масса трактора. Не путай – это совершенно разные понятия!

– Ни хрена не понял…

– Ну ладно. Объясню по-другому. Пусть это будет пять тонн. А что будет, если весы вместе с трактором сбросить с высоты, скажем, сто метров?

– Расшибутся к ядреней фене, что ж ещё?

– Ну это понятно, что расшибутся. А почему?

– Как это почему? Такой здоровенной железякой – да об землю!

– Значит, при ударе они будут сильней давить на землю, чем сейчас, когда спокойно стоят?

– Вроде так…

– Не сомневайся, вес их возрастёт. А масса – она так и останется пять тонн. Понял?

– Наполовину. Вес-то какого…этого возрастет?

– Ну если трактор на весы сбросить, сколько они покажут в момент удара?

– Смотря откуда сбросить…

– Неважно. Больше или меньше?

– Ясно, больше!

– Ну! Значит, вес трактора вырастет. Ну пусть стрелка весов дёрнется до десяти тонн. Значит, вес его увеличился ненадолго вдвое. А масса – как и была. Пять тонн. А, вот на Луне вес раз в шесть меньше – килограммов восемьсот – девятьсот. Потому что лунное притяжение в шесть раз слабей.

Николай пожал плечами:

– Ну хорошо. А вот пока весы вместе с трактором летят с нашей высоты сто метров, какой вес покажет стрелка? – Ну и какой?

– Да никакой! Ноль! Они ж вместе летят, и трактор на весы совсем не давит! Значит, ничего не весит. А масса – упрямая вещь, всё те же пять тонн. Хоть на Марсе! Ни убавить, ни прибавить. есть даже закон такой в физике – «закон сохранения массы». Если, конечно, не учитывать релятивистскую физику.

– Чего не учитывать?

– Это тебе не надо, это в старших классах проходят. И даже учёные понимают не всё. Ты главное запомни – масса всегда одна, вес меняется. На Земле он один, на Луне другой, при движении – третий.

– Понял! – посветлев лицом, заявил Николай, тут же развернулся и мелкими шагами засеменил обратно, на ходу вытягивая ремень из штанов. Борька проследил за ним глазом и изрёк: Эх, достанется сейчас парню на пироги… Жалко мальца. Потом набрал воздуха побольше и крикнул:

– Коля! Погоди убегать! Я тебе ещё что расскажу. Шагай сюда.

– Чего? – спросил Николай, не очень охотно повернув обратно.

– А то. На всякого, Коля, проруха бывает. Чего ты сразу за ремень? Вон с людьми умными, грамотными, опытными, взрослыми, похожий казус получился. Напутали с весом и с массой, и знаешь где?

– А где?

– В научном журнале!

– В журнале? В научном? Да быть не может!

– Может – может. Правда, он не совсем научный, а научно-популярный. «Знание – сила». Или «Техника-молодёжи». Или, может быть, «Наука и жизнь». А может, «За рулём». Нет, вроде на букву «З» начинался. Значит, всё-таки «Знание-сила». Или «За рулем»… Да и неважно это. А важно, что всё с ног на голову поставили.

– А ты откуда знаешь?

– А прямо от автора.

– Врешь, небось! Ещё скажи, ты с авторами журналов водишься!

– Ну вожусь – не вожусь, а в Крыму вместе отдыхали. Там он мне и рассказал всю эту историю. Работал он на каком-то авиазаводе, а в журнале подрабатывал – статейки пописывал. Звали его, кажется, Артур, точно не помню. А вот историю запомнил хорошо. Так вот. Однажды этому Артуру руководство журнала заказало тему – о подлом поведении мотоцикла при торможении. Он и разразился огромной статьёй, на целый разворот. Для убедительности и заодно для ясности он придумал задачки – в статье будто бы вместе с читателями их решает, несколько штук. Физические задачки, на уровне школы. Там был мотоцикл, который надо было остановить на дороге – в горку, под горку и на горизонтальной прямой. Дело нехитрое, раз-два – и решили задачки. Дольше всего Артур мучился со словами – тут вес, там масса. Перепутать он их, конечно, не мог, а вот от повторов замучился избавляться. Надо ведь и чтоб красиво получилось, и понятно, и правильно. Так и сяк выёживался, бедный, ночи не спал, однако к сроку написал. Сдал он рукопись с рисунками и успокоился. А когда получил журнал и открыл свою статью, чтоб полюбоваться, то натурально охренел! Если не сказать доходчивей. Там была чушь. Просто – полная чушь. То есть текст-то остался, да только кто-то взял – и всё слова «вес» вымарал. Вместо них рассовал «массу». Вот тебе и бессонные ночи! Выходило, что массы колёс менялись на ходу, как хотели – где ж это видано?

И к тому же кто-то написал въезд в статью, особо напирая на то, что статья, мол, нашего автора, инженера, адресована тем, кто подзабыл школьный курс физики. Артур говорит, уши неделю красные были от этого позора. На работе как только над ним не издевались, да и гаражные знакомые не упускали случая, чтобы шпильку подсунуть. Он краснел, готов был провалиться сквозь землю. Дошло до того, что на улице стал прохожих шарахаться, – всё думал, едкости ему говорят, на статью намекая. Словом, жить стало просто стыдно.

Артур помчался в редакцию, искать виновника. Им оказался ответственный секретарь, ему слово «вес» просто не нравилось не слух, «масса» на его взгляд звучит куда как солиднее. Вот так, Коля, в журналах «редактируют»! Артур помчался по инстанциям. Начальство покряхтело, но поставить поправку всё же согласилось. Артур уселся за работу. И с ней, представь, изматерился больше, чем с самой статьёй. Что можно было написать? …»В левой колонке на странице такой-то, в двенадцатой строке вместо «слова» масса читайте «вес». А на шестнадцатой читайте «масса». На двадцать пятой строке слева – «вес», в середине – «масса»… Поправка получилась чуть меньше самой статьи! Так вот, когда пришёл следующий номер журнала, Артур стал искать поправку! Нашёл… Оказалось, и её отредактировали. Она стала короче и звучала примерно так: при редактировании такой то статьи произошла ошибка. Вместо слова «масса» везде следует читать слово «вес». Кто редактировал поправку – осталось тайной. Артур искать не стал – понял, что дилетанта не прошибёшь. Помню, плакался, мол, погибла моя репутация, а журналу это – что гусю вода… Вот ведь, Коля, как бывает. А ты – двойка. Не первая и не последняя. Ты ему лучше про вес и массу своими словами расскажи, пользы всяко больше будет…

Николай прокомментировал Борькину тираду своеобразно.

– Да, – сказал он, – с мотоциклом ведь как? Чем становишься опытней, тем падаешь всё реже. И всё больнее.

Удивительное дело, но совету Николай внял. Через неделю я случайно узнал, что он своему сыну сам, лично объяснил, что есть масса, а что вес. И заставил повторить. А пороть в тот раз не стал, выпорол только через три дня, когда сын приволок новую двойку по физике. Спрашивали его, конечно, про массу. И про вес.

* * *

Мы немного помолчали, думая о превратностях судьбы. И тут Борьку прорвало. Чего он так взъелся на журналистов – не знаю. Может, и он писал какие-то статьи…

– Ну, правильно! Простой обыватель свято уверен, что в редакциях газет и журналов работают профессионалы, которые знают всё обо всём. Например, сотрудник журнала «Здоровье» должен дать сто очков вперед любому врачу, в «Вокруг Света» работают люди, объездившие всю планету, а работник «Науки и жизни» лучше всех понимает и в науке и в жизни. А чему их учат на журфаке? Правописанию? Где какой кегль? Или как заголовки придумывать? А отбойный молоток он в руках держал? Или скальпель? Или, скажем, простой гаечный ключ? А ломал голову – откуда в системе берутся вибрации и как их устранить? Нет! А ведь берётся писать, не боится. И про шахтёров, и про хирургов, и про инженеров, и про строителей. Очевидно, для того, чтобы редактировать журнал, человеку не обязательно в чем-нибудь, Кроме пива и норм правописания, разбираться. Да кто они такие, эти журналисты и редакторы? Недоучившиеся писатели, которые понимают в работе пастуха столько же, сколько в электропроводке бомбардировщика, которые путают аниматора с аллигатором, а ветерана с вегетарианцем или с ветеринаром!

– Борь, ты чего взъелся-то на них? – удивился Мишка.

– Да просто так… Пишут не пойми чего, полный сумбур и сплошная чехарда. А ведь известно: кто ясно мыслит – тот ясно излагает! Не-е-е-ет, ребята, с прессой связываться нельзя. Там торжествует невежество.

Боря остановился – мы уже дошли до столовой. Успокоился он только за столом. А может, просто голодный был, оттого и осерчал? Неудивительно тогда, что после завтрака он подобрёл – давали картофельное пюре, порция раза в три больше, чем у нас в кабэшном буфете, гигантских размеров шницель, а компот – хоть залейся. И за всё про всё – тридцать две копейки. В деревне традиционно кормили обильно и дешево. Вышли из столовки всё в благостном настроении. А что? Погода хорошая, дождя не предвидится, спешить, опять же, некуда.

Наших математиков и иже с ними отправили на какое-то дальнее поле, выдали всем тяпки (под роспись) и сорокалитровый бидон воды. Возглавил команду бригадир из местных, парень лет двадцати восьми, только что, значит, вышедший из хулиганского комсомольского возраста. Звали парня Генка. Видный такой – высокий, плечистый, с широким красным лицом, пронзительно-синими глазами, конопатый и жутко стеснительный. То ли конопушек он стеснялся, то ли кудрей, то ли всего, что его окружало. Особенно – девиц. А девицы наши – математички – быстренько смекнули что к чему, и стали над ним подтрунивать, натурально вгоняя в краску. Кончились эти игры, конечно, плохо для Гены, а для девок хорошо.

Автобус с этой публикой, пыля, укатил, а мы с Борькой отправились в коровник. Сказавшись опытными инженерами, мы выбили у председателя элитную работу – починить вентиляцию. До самого обеда копались в невероятном хаосе кое-как скрученных проводов, перемежая неспешный труд длиннющими перекурами. И как мы ни тянули время, а всё же до обеда починили всё. Удивительно, что до этого дня вентиляция два года не работала. Руки, что ли, не доходили? Придётся теперь клянчить новую халтуру, уж больно неохота на прополку ехать…

* * *

…На обеде выяснилось, что математики устроили на поле ЧП. Небольшое, местечкового масштаба, но всё же неприятное. Об этом я понял, когда увидел агронома. Он выскочил из столовки разъярённый, красный, зло посмотрел на нас с Борькой, буркнул под нос что-то вроде «наприсылают головотяпов, мать их», запрыгнул в свой УАЗик, хлопнул в сердцах дверкой так, что в ушах зазвенело, и умчался. Следом из столовки выбежал Серёжа, которого я назначил старшим над математиками. Вид у него был виновато-растерянный. Увидев меня, он сделал неловкое движение, словно пытался поправить галстук. Галстука на нём, конечно, не было.

– Ну, что натворили? – спросил я, стараясь придать голосу суровость.

– Перестарались…

– Не понял. Рассказывай подробно. И с самого начала.

– Ага. Значит, привезли нас на поле. Выгрузили. Бригадир этот объяснил задачу. Надо тяпками срубить все ростки на поле, Кроме тех, которые он указал. Красненькие такие, с резными листочками. И показал, как это делается. Красненькое, резное оставляешь, всё остальное – под корень. Ну вот. Мы выстроились в шеренгу и начали полоть. А поле узкое, мы сразу половину по ширине захватили, и – длинное. Как кишка, словом. Геннадий посмотрел как мы работаем, проверил, и ушёл куда-то. Во-о-о-о-от… Работаем мы, идём потихоньку, тяпками сорняки рубаем, ребята анекдоты травят. А потом про задачи Пуанкаре разговор зашёл, споры пошли. А мы всё идём и идём… Только я смотрю, а резных листочков красненьких давно мне не попадается. Ну, думаю, не взошли ещё, наверное, сорняки их задавили, вырасти не дают. А они и правда – здоровенные вымахали, зелёные, ядовитые. Так до края поля дошли. Потом выстроились в новую шеренгу и пошли назад, по не прополотому. Идём, а спор всё жарче, Мишка Володьке даже чуть тяпкой не врезал. Ребята не дали им подраться, разняли. Дошли так примерно до половины поля, резные красные листочки опять попадаться стали. А тут и Геннадий объявился. Он, оказывается, на автобусе по делам уезжал. Гляжу – автобус наш подъехал, а из него Геннадий выскальзывает на травку – и уже никого не стесняется. Пьяный.

– Он что, за рулём пьяный был?

– Да нет. Он пассажиром ехал. Водитель-то – совсем другой мужик. Только он был куда пьяней Геннадия… Геннадий… этот хоть ногами двигал самостоятельно.

– Ясно. Ну и что было дальше?

– А ничего. Дальше мы сели в автобус и поехали на обед. Сюда, то есть.

– И по дороге ничего не случилось?

– Нет.

– А почему агроном выскочил из столовки как ошпаренный?

– Не знаю. Только он сильно кричал на Геннадия в столовой.

– Что кричал-то?

– Обзывался. Козлами. И матерно.

– А подробнее?

– Ну, кричал, вы, мол, козлы, морды пьяные, всю кукурузу порубали и так далее. Хорошо, мол, свёклы немного оставили. Недоносками обзывался. И ублюдками. И ещё – матерно, много…

– А вы что?

– Кто – мы?

– Ну, вы – все. Командированные. Городские.

– А мы что? Это их дела – один напился, другой воспитывает.

– А кто кукурузу порубал – знаешь?

– Откуда? Геннадий же уезжал куда-то. Что он там делал, мы ж не знаем.

– А ты подумай.

– Ну чего думать, если не знаем?

– Ты правда дурачок – или прикидываешься?

– Не понял.

– Говоришь, значит, красненькие-резные кончились и попёр крупный сорняк?

– Ну да.

– На пол-поля туда и пол-поля обратно?

– Да.

– А скажи, Серёжа, ты абсолютно уверен, что этот крупный-зелёный был именно сорняк? А не что-то другое?

– Ой, блин…

– И как тебя не насторожило, что культуры на поле нет, а сплошь одни сорняки?

– Да заспорили мы, увлеклись… Да и откуда мы знаем, как оно должно быть? И как эта кукуруза выглядит.

– Беда с вами. Нельзя же быть такими беспомощными! Теперь оправдывайся перед председателем…

– Ну мы же не знали! И потом, больше такого не повторится, мы уже знаем, как выглядят росточки свёклы. И кукурузы. Честное слово, ошибки больше не будет – бомба два раза в одну воронку не падает.

– Знаешь что, Серёженька, – я набрал столько яду в голос, сколько сумел, – Бомба вообще два раза не падает!

Серёжа сник – ответить было нечего. Я положил ему руку на плечо, мол, не горюй, обойдётся, и мы зашли в столовую. Кормили борщом со сметаной – богатырской порцией, громадный шницель с гречневой кашей и компот – сколько влезет. За пятьдесят копеек.

После обеда математики опять уехали на прополку с Геной и с новым, трезвым водителем. А мы с Борькой пошли искать председателя – доложить, что вентиляция работает и кукуруза скошена, а заодно просить новую работу. Разрешилось всё удачно – председатель покряхтел, раздосадованный потерей кукурузы, но мер не принял. Видимо, подобные накладки – привычная плата за использование дипломированной рабочей силы. И скорее всего, не в первый раз. Разошлись мы чуть не друзьями, он даже пообещал найти нам с Борей к утру новую работу. За отдельную плату. И до вечера мы провалялись на койках.

А вечером, после ужина (отварной картофель с сарделькой и чай, сорок одна копейка) случилась и вовсе жуть. уже стемнело, когда тишину отдыхающего барака взорвал дикий вопль Валерки Яковлева. Глаза квадратные, рубаха разорвана, в одном ботинке. Влетел и кричит – помогите, кричит, кто может, Мишку трактор убивает! Народ всполошился, побросали книжки, домино. Как убивает? Почему трактор? Валерка только махнул рукой, задыхаясь. Думать некогда – побежали. На ходу и выясняли, что стряслось. Весь рассказ получился из вопросов-ответов вразбивку, пока мы мчались к месту событий, и потому получился рваным. Чтобы не воспроизводить его, я объясню, как было дело, своими словами.

Итак, четверо математиков после ужина отправились в лоно цивилизации – в посёлок завезли новое кино. Двое вернулись сразу после фильма, ещё засветло, а Валерка и Мишка задержались – открыть местным девицам красоту рядов Фурье. Видимо, девицы были молоды и хороши собой, но непонятливы, посему объяснение затянулось. Ну а проводив девиц домой, джентльмены совсем припозднились, двинулись к себе уже ночью… С того края посёлка до нашего барака – километра четыре, из них полтора-два – по гравийке, в Кромешной темноте.

Примерно на полпути парни услышали, что им навстречу едет трактор. Несколько раз моргнули и загорелись фары. Ехал он странно, отчаянно виляя по всей ширине узенькой дороги. Пьяный что ли за рулём? Ребята, спасаясь, перепрыгнули кювет, а. трактор пронёсся рядом, по обочине – и помчался к деревне. Шум мотора постепенно смолк, и математики пошли дальше. Вот виден и поворот, где стоит заброшенный сруб, но тут позади вновь послышалось тарахтенье – из деревни ехал другой трактор. Фары быстро приближались. И что странно – этот трактор тоже вилял напропалую – от обочины до обочины. Видать, ночное движение тут, как на проспекте в городе, не заскучаешь, – решили наши учёные… и снова соскочили с дороги. А злобный трактор неожиданно вильнул, перескочил кювет и со всего хода помчался прямо на них! Ребята, как воробьи, порскнули в разные стороны, трактор пролетел между ними, обдав жаром мотора и вонью солярки. Валерку даже задело задним колесом за рукав. Через несколько метров трактор снова оказался на дороге и поехал дальше. Фары светили вперед, ярко освещая светлую дорогу, силуэт кабины в этом свете был виден как ладони. Можно было различить тонкую чёрную дугу верхней части руля. И тут ребята с ужасом осознали, что в кабине никого нет!

Трактор метрах в двухстах резко повернул налево, в сторону кладбища, и заехал в лес. Было слышно, как он крошит кусты и валит молодые деревца. Наши – хоть и математики, а всё ж не робкого десятка парни, отчаянные, бывалые. Но тут струхнули! не двигаясь с места, словно оцепенев, следили за зловещими эволюциями трактора! – А звук мотора и треск кустов то стихали, когда «белорус» сворачивал к кладбищу, то становились громче, когда свет фар – страшными, нервными рывками – метался среди чёрных стволов. Наконец, трактор потерял интерес к зарослям и снова устремился к дороге. Въехав в небольшое болотце, сбавил ход, мотор застучал натужней, сбавил обороты. Горящие зловещим огнём глаза трактора встретились с глазами наших математиков – и они поняли: это конец! Покачиваясь на кочках, словно выбирая жертву, монстр неспешно выбрался из болота… и рванул, резко прибавив скорость, к Мишке.

Будто очнувшись, оба бросились кто куда. Валерка, крикнув «за мной!» – прямо через поле к нашему жилью, ориентируясь на светящиеся вдалеке окошки, Мишка – к брошенному срубу. Вот уже спасенье рядом, уже видны в свете фар следы топора на толстых могучих брёвнах и вырезанная хулиганским ножиком неприличная надпись. Но тут Мишка споткнулся и упал. Последнее, что запомнил, оглянувшись, Валерка – лежащего на спине Мишку, закрывающего лицо руками, и надвигающуюся на него чёрную тень трактора.

* * *

…Сруб и стоящий возле него притихший трактор мы заметили издалека – тучи рассеялись, и в свете полной луны место происшествия было видно, как ладони. Мы бросились вперед. Трактор стоял, уткнувшись покатым лбом в сруб. Фары не горели. Мишку мы нашли в срубе. Он сидел на корточках, спрятав голову между колен и сверху прикрыв руками.

– Мишка, ты там живой?

– Живой.

– А цел?

– Цел.

– Ну а чего скукоженный сидишь? Вылезай!

– Не вылезу.

– Почему?

– Боюсь.

– Чего?

– Трактора. Он …живой.

– Да ладно тебе, вылезай. Он заглох давно.

– Нет. В нём что-то щёлкает и шипит.

– Да чему там щёлкать?

– Не знаю. Но мне страшно.

– Ну тогда сиди тут и бойся, а мы домой пойдём.

Пока ребята уговаривали Мишку выбраться из убежища, я подошёл к трактору. От дизеля несло жаром – ещё не остыл, потрескивал. Это Саня и слышал. Ну, думаю, тракторист хренов, ездишь пьяным, народ пугаешь, чуть учёного не задавил. Валерка, конечно, пьяного механизатора с перепугу не разглядел, но я-то материалист, в чудеса не верю. Дрыхнешь, небось, сволочь, и в ус не дуешь. Сейчас я тебе устрою Варфоломеевскую ночку, на всю жизнь запомнишь. Я распахнул дверцу и обомлел. Кабина была пуста! То есть абсолютно пуста. Но напугало меня не это. Напугал меня стальной штырь, который торчал на месте кресла. Видимо, к нему оно и крепилось когда-то. Я подёргал его рукой – привинчен накрепко, не своротишь. Штырь это мог значить только одно: тракториста не только нет – его и не было. И не могло быть. Он бы просто не смог управлять – сел бы на штырь, как на кол! А втиснуться между ним и стенками не смог бы и ребёнок. Тем более кабина оказалась завалена какими-то деревянными коробками и железяками – запчасти, что ли? Ехать на полусогнутых, согнувшись в три погибели, да по кочкам, тоже невозможно, и циркач бы не сумел. Не по силам ехать в этом тракторе живому человеку. Присмотревшись, я увидел одну рогатую кривую железку прямо под педалью газа. О как! С ней и педаль не нажмёшь. Ехать, выходит, никак не получится. Я выдернул её (крепко сидит, зараза!), повертел в руках. Железка как железка. Тяжёлая. Промасленная. Два отверстия. Похоже, от рулевого управления, тяга какая-то. Не зная зачем, я прихватил её с собой. От нечистой силы, что ли, отбиваться?

Пока я возился с трактором, Мишку ребята увели, и мне пришлось добираться домой одному. В доме вовсю кипели страсти. Мишку засыпали вопросами, как выбрался, Валерка видел, ты упал прямо перед трактором, почему сидел в срубе, почему не убегал, почему вообще не побежал вслед за Валеркой, а понесло тебя в этот чёртов сруб? Мишка отвечал однозначно, мол, не помню, не знаю, отстаньте и поминутно посматривал в окно. Видно было, что он всё ещё боится…Внятно он произнёс только одну фразу: «Он мысли читает! Предугадывает, куда я побегу, в какую сторону, и сворачивает раньше».

В конце концов, от травмированного отстали. И тут же посыпался целых ворох версий происшедшего. Помянули и полтергейст, и летающие тарелки, и Бермудский треугольник, и пермскую аномальную зону, и привидений. Кто-то вспомнил похожий случай, который якобы был в Казахстане. Дескать, там взбесившийся трактор кого-то даже покалечил, а то и задавил насмерть. Тут же всплыли и леденящие кровь подробности: мол, приезжала милиция, допрашивали механизаторов, в лупу изучали трактор, призвали Академию наук – но ничего не нашли. И ещё говорили, что несчастные случаи начались с тех пор, как тракториста, который на нём ездил, убили. То ли из ревности, то ли случайно.

Дав ребятам пофантазировать, я решил прекратить дискуссию и объяснить все «естественными причинами», чтобы не нагнетать обстановку. Вышел на середину комнаты и в знак внимания поднял руку. И тут из дальнего тёмного угла раздался знакомый голос Николая, тракториста, того самого, что с утра пытал нас про вес и массу:

– О! Рулевая сошка! Где взял? Я давно её ищу.

Николай вышел из тени, подошел ко мне и взял у меня кривую железяку. А я и забыл про нее – ею и размахивал, требуя внимания. То-то, гляжу, народ от меня попятился, косится.

– Ну да, она самая и есть, – продолжал Николай, – моя. Вот и царапина знакомая. Я её на той неделе у завгара выбил, поменять хотел. Да вот – пропала. Где нашёл-то?

– В тракторе, из-под педали вытащил.

– В котором тракторе-то? Их тут не один.

– В том самом.

– А, в Петькином, значит. Выходит, он, паразит, у меня стырил сошку-то. Ну ладно…

– А ты откуда знаешь, что трактор – Петькин?

– А чей ещё-то? Петькин и есть.

– Постой – постой, ты ж его не видел даже, ты же с нами не ходил.

– А чего его видеть? На пригорке трактора не видать.

– Выходит, это он ребят по дороге гонял?

– Не-а. Петька дома, с женой ругается, вон, отсюда даже слыхать. Часа уж два как они лаются. Стало быть, не он.

– А кто?

– А никто.

– Как это?

– Да так вот. Я смотрю, вы вот полешком лавочку подправили, а кто это полешко приволок?

– Я, – сказал кто-то из толпы.

– А где взял-то? Приметное полешко.

– Из-под колёса вытащил.

– Из-под трактора, что на пригорке?

– Да. Ну а что? Брошено полено-то, вон и трактор не него наехал. Все равно пропадает…

– Ну вот вам и виновник, – торжествующе объявил Николай, – А то – ономальные зоны, плотергест, понимаешь. Трактор у них полиглот! Разе так бывает?

– Чего? Какой полиглот?

– Ну, который мысли читает. Или троглодит?

– Телепат.

– Ну, телепат … Какая разница?

– Но почему? Объясни!

Николай приосанился, чувствуя себя центром внимания. Поторговался немного, покапризничал, но всё ж свою версию изложил.

– Мякина – это что, скажите? Правильно, это то, на чем проводят! Так вот нас на ней так просто не провёдешь. Ладно, расскажу как дело было. Хоть и не видел, а всё мне ясно. Зачем, скажите, трактор ставят вечером на пригорок? А чтобы утром завести! Аккумулятор всё равно пропит давно. Петька утром приходит, сцепление жмет, трактор вниз и покатился. Как разгонится – педаль бросил – и готово дело, завёлся! На горке-то трактор может и на передаче стоять, не должен покатиться, да только для страховки Петька под колесо полешко-то и подложил. А вы – вытащили! Ну, трактор без полешка вниз сразу не покатился – понятное дело, на скорости стоит. Но всё ж, видать, по миллиметрику двигаться стал. Мотор-то сопротивляется. Так он мог и минуту, и пять незаметно сползать. А как клапан впускной открываться начал, так он шустрей и покатился. Ну, и завёлся. И поехал.

– А как же он за ребятами гонялся? Как жертву выбирал? – спросил кто-то из наших.

– Да не гонялся он ни за кем. И не выбирал. Это всё от страха, а у страха глаза велики. Да по нашей-то дороге, по кочкам, колдобинам да выбоинам руль едва удерживаешь. А тут – без шофёра – да куда бог пошлёт, туда и поворачивал, вот и мотало его по всей дороге, и в лес скатался, и в болото врюхался. В таком разе, если без водителя, путь его становится неисповедим.

– А чего он фарами моргал?

– А что моргал – так у него с электрикой с нова проблемы были, коротило что-то. Вся проводка делана-переделана, на соплях держится, контакт вечно пропадает, вот фары горят когда хотят. И моргают. Точно – Петькин трактор!

– А трещало-щёлкало что? спросил оживший Мишка.

– Когда?

– Ну, когда он уже заглох.

– Дак это, знать, коллектор остывал. Железо остывает – щёлкает. А с расширительного бачка, бывает, вздохи слыхать. Когда тосол остывает. Ладно, пойду я, дела у меня. Да еще к Петьке надо зайти, сказать, чтоб трактор отогнал, а то потеряет.

– Там сидения нет – как он отгонит?

– Да знаю… На спинке обивка разошлась, вот и снял. Дак, наерное, уж перетянул. Ладно, пока, мужики.

* * *

…Наутро, в семь часов меня снова разбудили вчерашние голоса, те, что говорили про Инночку. Я натянул на голову одеяло, заранее зная, что это не поможет.

– Глянь что на этикетке пишут: улучшенная герметичность. Как будто герметичность бывает плохая и хорошая.

– Всякое герметичное соединение по закону Мерфи что-нибудь да пропускает.

– Вот падла. Значит оно ни хрена не герметичное?

– Абсолютно герметичного не бывает.

– Значит, не бывает герметичного вообще.

– Строго говоря – не бывает.

– Да всё бывает. Кроме того, чего не бывает.

– А герметичность – это как раз такой случай. Когда не бывает.

– Брешешь как Троцкий. Я ж сам видел на упаковке написано: герметичное.

– Мало ли что пишут. Бывает, «член» написано. Только покороче…

– Ишь, размечталась… Что, на упаковке написано?!!!

– Ну на ней – не видела. А на заборе.

– Ну вот. А говоришь… Забор – дело другое. На заборе и я могу накарябать. А тот – печатным способом. Типография – не хухры-мухры.

– Подумаешь, типография… А слыхал, что про массу в «Знании – сила» написали?

– А то! Кто ж не слыхал. Только не в «Знании – силой», а в «За рулём».

– Да не «Знания – силой», а «Знание – сила». Это такое выражение.

– А я говорю – в «За рулём»!

– Ну причём тут «За рулём»? Я точно знаю, в «Знание – сила!» [7]

– «За рулём»!

– «Знание– сила»!

Голоса удалились. Вот, уже до всех слух дошел… А ведь, похоже, они будут будить меня каждое утро всю смену, все две недели. Я вздохнул, перевернулся на живот и посмотрел в окно. Трактор стоял на месте. И каждое его колесо было подпёрто поленом.

С бревном наперевес

Всякий знает, что громоотвод неплохо бы заземлять. Чтобы он мог работать громоотводом, а не торчать на дачном участке украшением сомнительной ценности. Беда в том, что не всякий знает, как положено заземлять. Вот Иван Сергеевич не знал и потому ошибся: вбил в землю на метр с небольшим полуторадюймовую водопроводную трубу (разумеется, с предусмотрительно приваренным к ней болтом – чтоб было, к чему заземляющий провод крепить). Это неправильность вышла Иван Сергеичу боком в первую же грозу, которая случилась примерно через неделю после установки громоотвода.

Когда ударила молния, Иван Сергеич сидел дома и пил чай. В окошко он увидел ярчайшую вспышку и одновременно с ней услышал резкий звук, похожий на звук рвущейся бумаги. Сила его была такой, что Иван Сергеич подпрыгнул на месте и пролил чай на новую кремовую рубашку. Посуда дружно звякнула вместе с этим звуком, и две чашки хлопнулись на пол, причём одна из них разбилась. Иван Сергеич зажмурился на миг от неожиданности, а когда раскрыл глаза, увидел летящую трубу. Ту самую, с приваренным болтом, которую он на днях старательно вбивал в землю. Труба летела отвесно сверху, медленно переворачиваясь в воздухе. Секунду спустя она звонко ударилась о багажник новенькой «шестёрки» Ивана Сергеича и отскочила от него, аккурат в заднее стекло. Брызнули осколки. Иван Сергеич уронил чашку и так и остался сидеть с открытым ртом.

Это потом, спустя год, ему растолковали, что трубу вкапывать было бесполезно – огромный ток, который прошёл по ней, мгновенно превратил воду, которой была насыщена влажная земля (и которая попала ещё и внутрь трубы), в пар. И труба превратилась в ракету.

Это всё нам с Пашкой Иван Сергеич рассказал лично, когда мы торчали в тайге, на ликвидации пожара. Смотрел на Пашку, который вколачивал топором обрезок трубы в землю, и рассказывал. Уж зачем был нужен тот обрезок, я и не помню, помню только, что был он ядовито-зелёного цвета, и что Пашка его вколачивал.

В том году был сильный лесной пожар, и сотрудников нашего КБ, как, впрочем, и многих других предприятий, отправили в тайгу на борьбу со стихией. Героической борьбы с огнём, конечно, не было: в обязанности нашей группы входил в основном ежедневный (и круглосуточный) обход территории, которая проходила вдоль свежепроложенной противопожарной просеки. В случае приближении огня мы должны были сообщить об этом по рации. Огня мы так не увидели на всю командировку, видели только ночное зарево, где-то на западе. Смотреть в ту сторону было жутко.

Тот вечер был у нас последним – командировка заканчивалась, нас должны были сменить на посту другие работники КБ. Мы с Иван Сергеичем сидели на бревне и курили папиросы – сигареты у нас отобрали ещё по дороге сюда, и вместо них выдали «Беломорканал» (как оказалось, курить в пожароопасном лесу сигареты запрещено категорически, потому, видимо, что их окурки имеют обыкновение тлеть, в отличие от папиросных). Вещи уже были собраны, рюкзаки застёгнуты. Ребята, которые ушли на очередной обход территории, вот-вот должны были вернуться. Их рюкзаки, тоже застёгнутые, лежали рядком возле палатки. А рядом с ними лежали мешки с кедровыми орехами. Восемь наших, по количеству человек в смене, и три – для пилотов. Причём тут пилоты, спросите? А при том, что без них нам бы столько кедровых шишек не собрать. Вы знаете, как собирают эти шишки? Берут большую дубину (лучше всего – берёзовую), она называется колот, и методически колотят по стволу кедра. Шишки потихоньку падают. Колот нужен сантиметров этак 10 в диаметре и длиной метра два. Так с размаху и лупишь. Колот тяжеленный, махать им трудно. Ствол же у кедра – ого-го, какой толстый, его такой хворостиной не особо и потревожишь. Потому бьёшь не то чтобы сильно, но как-то… весомо, что ли. Если колотить по старом кедру полдня, можно собрать целый мешок шишек. Местные за шишками ходят целыми семьями, мужики лупят по стволу по очереди, бабы – собирают, так выходит быстрее. Мы тоже поколотили по стволам первые два дня, и это дело нам быстренько надоело. А насобирали-то всего-навсего один мешок на всех! Так бы и уехали восвояси без шишек, если б не хитрый Ромка. Он мигом сообразил, как можно раздобыть шишек, не напрягаясь, и так же быстро с кем надо договорился. В результате его переговоров по рации, шишки мы собирали вертолётом. Дело происходило так: в оговоренное время к нам прилетел дежурный Ми-6 и зависал на минимальной высоте над кедром повыше минут на пять. Ветки кедра начинали бешено трепыхаться, и на землю летел целый дождь шишек. Потом вертолёт перемещался к следующему кедру и зависал над ним. Так за пару дней мы набили шишками 11 мешков, восемь себе и три – пилотам. Мешки, между прочим, нам они же и сбросили с вертолёта, своих у нас не было.

…Машина, ГАЗ-66, подошла к нашему лагерю поздним вечером, когда уже начало темнеть. Мы закинули в кузов барахло, попрощались с ребятами, которые приехали в этом же грузовичке сменить нас, и поехали. До райцентра пилить километров этак 50. По ухабистой дороге – путь не близкий, часа на три-четыре. уже через час я начал клевать носом – надсадный вой мотора и стон коробки передач, бесконечные ямы и колдобины, на которых машина то качалась, как крейсер, то подпрыгивала, укачивали со страшной силой. И вдруг в неверном, в прыгающем свете фар я увидел невероятную картину: слева по ходу, из тайги, оттуда, где угадывалась в темноте невысокая горка, выскочили на полном ходу шестеро мужиков со здоровенным бревном, перебежали дорогу и скрылись справа, в овраге. Бревно каждый из них держал на правом плече. Пробежали мужики быстро, раз – и нету их на дороге. Я было даже подумал, что мне, сонному, вся эта картина привиделась, но громкий мат из оврага вперемешку с треском ломающихся сучьев сомнений не оставлял: мужики были настоящие.

Водитель ударил по тормозам, и я пребольно треснулся в темноте плечом. Как это? Что это? Откуда в глухой тайге, да ещё ночью, шестеро мужиков? Да ещё бегущих бегом? Да с бревном на плече?

– Эй, мужики, вы там живые? – крикнул водитель, спрыгнув на землю.

– Живые… – послышалось из оврага.

– Уже хорошо… А все хоть целые?

– Да вроде все…

На дорогу из оврага по одному, помогая друг другу, начали выползать мужики. И только я тут я заметил, что они, все шестеро, пьяные. Причём не просто пьяные, а в стельку. Потому что на ногах они держались с видимым усилием. Непонятно, как им удалась пробежка с бревном, да ещё с хорошей скоростью… Разве что оно упасть не давало?

– И чего вы по тайге с бревном носитесь, мужики? Да ещё ночью? – спросил водитель.

– А это не бревно, – ответил один из мужиков, отряхивая коленки.

– Как не бревно? А что же?

– Колот это…

Тут наш водитель захохотал, да так, что согнулся пополам. Через миг засмеялся Пашка, а потом Иван Сергеич, и Серёга, и Митька, и Колька, и я, когда сообразил, что к чему, и все остальные ребята. А дело было вот в чём: мужики эти приехали шишковать. Наготовили себе дубин, которые колоты, постучали по кедрам, насобирали немного шишек. Ближе к вечеру – развели костёр, перекусили, выпили. И по пьяной лавочке решили, что куда лучше ударить по стволу кедра бревном, чем колотить лёгкими палочками. Шишек-то от бревна больше нападать должно!

Сказано – сделано. Брёвна поблизости имелись – потому как связисты по всей дороге столбы недавно меняли. Взяли они брёвнышко, забросили на крепкие плечи, и с разгону в кедр и ударили! Только в темноте да по пьяни в дерево не попали. Промахнулись. А поскольку бежали они под горку, остановиться не удалось. Так и неслись через бурелом с бревном наперевес, пока не рухнули в овраг. Хорошо, бревном никого не пришибло.

Вот я и думаю: соврал Иван Сергеич насчёт того, что труба от молнии летает, как ракета, или нет?

Последний визит

В тот жаркий день, как дежурный по общежитию, я отправился за продуктами – надо было купить соль, сахар, рис, крупу и другие полезности. Но продавщица, как назло, куда-то убежала, о чем красноречиво говорил увесистый амбарный замок на двери сельпо. Выхода не было – пришлось ждать, пока вернётся. Я присел на старую деревянную лавочку, где уже примостились три местные старушки, Данилыч и ещё какой-то мужчина, мне незнакомый. Старушки перемывали косточки некого Семёна, который ушёл в армию и Ольки, что его ждала. Мужики глубокомысленно говорили о перспективах рыбалки на ближайшую неделю и со знанием дела рассуждали о преимуществах приманок. А я смотрел на дом напротив. Вернее, не на сам дом, а на кошек, что облюбовали его ворота. И посмотреть было на что.

Кошки работали на пару, ведя свою игру слаженно и изощрённо. Одна из них, серая, сидела на воротах, спрятавшись под козырьком, вторая, трёхцветная, важно прохаживалась по улице. Десять метров туда, десять метров обратно. Хвост трубой, голова откинута назад – словом вызывающе-гордый вид. Может быть, даже надменный. Ну какая уважающая себя собака стерпит подобное издевательство? Едва попадёт какая шавка, бегущая по своим собачьим делам, на эту улицу, едва увидит высокомерно прогуливающуюся кошку, так сразу в негодовании кидается на неё. Дальше события разворачиваются с чудовищной быстротой. Трёхцветная выгибает спину дугой, встаёт боком, шипит, огрызается, доводя собаку до неистовства, потом разворачивается и даёт дёру! Бежит во всю прыть к воротам. Собака, истошно лая, за ней. И в тот момент, когда дворняжка уже сходит от ярости с ума, когда её челюсти уже готовы вцепиться в кошачий бок, трёхцветная с ходу, в великолепном прыжке, сигает в отверстие в воротах. Увлечённая погоней собака, растерявшись, останавливается у ворот, звонко гавкает и норовит засунуть морду в отверстие. И в этот самый миг сверху, из-под козырька ворот прямо на неё падает серая кошка! С диким мяуканьем, вся взъерошенная, шерсть дыбом, хвост распушен, всеми десятью когтями она вцепляется в собачью спину. Дворняжка жалобно взвизгивает, вертится на месте, поворачивая голову, пытается цапнуть кошку, но достать никак не может. тем временем трёхцветная пулей вылетает из отверстия и с ходу вцепляется собаке в морду! Бедная псина с воем бросается наутёк. Серая кошка, как наездник, мчится верхом! Проскакав так мимо трёх дворов, она спрыгивает на землю и с победным видом возвращается к своим воротам. И всё начинается сначала! Серая забирается наверх, прячется под козырёк, а трёхцветная начинает важно прохаживаться по улице. Десять метров туда, десять метров обратно.

Я увлёкся, наблюдая за кошками. Настолько, что не сразу заметил, что нашего полку прибыло – компания ожидающих продавщицу пополнилась Семёном, тем, что упал однажды в могилу. Оказывается, Семён здесь давно, и, оказывается, перебил рыбацкие споры и завёл новые разговоры. Тема плавно переплыла на возможность жизни во Вселенной, и в частности, на Марсе, потом перескочила почему-то в глубины филологии.

– Вот ты, Макар, ходишь а тужурке. А знаешь ли ты, что это слово французское? От «тужур» – всегда? Выходит, по-нашему, тужурка – это всегдайка, – увлечённо объяснял Семён.

– А ты откуда знаешь? – недоверчиво осведомился Макар.

– А вот знаю! Не веришь – спроси вот у городского, он человек грамотный.

Макар покосился на меня, но спрашивать не стал. Постеснялся, что ли. Или поверил на слово.

– Или вот, бутылка, – с азартом продолжал Семён, – тоже не наше слово, а латинское: «бутылия» означает бочка. Правильно?

Вопрос был обращён ко мне, а я не знал, правильно ли. Я, было, собрался ответить нечто обтекаемо-нейтральное, но не успел. Семён, выждав из приличия полторы секунды, снова обрушился на Макара:

– А вот слово «баул» произошло от турецкого, у турков «баул» значит сумка для одежды. И слово «диван» турецкое, означает верховный совет!

– Это ж почему верховный совет-то?

– А я знаю? Верховный – и всё тут!

Макар повернулся ко мне, очевидно, чтобы спросить, так ли это, но Семён в пылу спора схватил его за колено и выпалил:

– Да и это ерунда! По-американски «вытащи меня отсюда» знаешь, как будет?

– Ну и как? – с самым недоверчивым видом спросил Макар, убирая с колена цепкую ладонь Семёна.

– Негр! – торжествующе объявил тот.

– Как – негр? – удивился Макар, – Откуда негр? С чего ты взял?

– А видел! В городе, в видеосалоне. Там возле вокзала в старом автобусе устроили кинотеатр. И крутят американские фильмы по телевизору. И переводят, гнусавым таким голосом. Так там один мужик попал в западню, и никак не мог выбраться. Кричал через стекло, чтоб его вытащили, и никто него не слышал, все мимо идут. Тогда он написал на бумажке слово «негр» и приложил его к стеклу! А переводчик перевёл!

Макар аж крякнул от неудовольствия – крыть ему было нечем. А мне стало очень уж любопытно, что за «негр» такой. И я осторожно включился в разговор:

– Семён, а скажи мне, как именно было написано слово «негр»?

– Как-как… Обыкновенно. Заглавными буквами. А буква «г» перевернутая вверх ногами. Ну, понятное дело, мужик-то неграмотный был.

– Что же, неграмотный американский мужик – и пишет по-русски? В смысле – русскими буквами?

– А какими же? – удивился Семён и вдруг задумался. – А ведь и правда. Чего это он по-нашему писал?

– Ну-ка, нарисуй, как именно было написано, – попросил я.

Семён глянул под ноги, нашёл сухую веточку и вывел на песке: «НЕГР». Потом подумал, стёр букву «Г» и написал её вверх ногами.

– А может, так? – спросил я, стёр перевернутую букву и написал вместо неё «L». Получилось «HELP»

– Точно! Так и было!

– Ну, так это слово читается «хелп», и переводится «помогите». А негры тут ни при чём, Степан.

– Да?

– Да.

– Ну и ладно. Но я ж не за этим пришёл. А сказать, что завтра едем по малину. Председатель даёт два автобуса до малинника, что возле Кадочниково. Все желающие могут ехать, городские в том числе. Поехали? Там малинник километров на пять тянется, прямо вдоль дороги.

– Чей?

– Кто чей?

– Малинник чей?

– А ничей он, таёжный. Сам вырос. Малина ведь не огурец, ухода не требует. Поедем?

– Ага. Скажу своим сегодня.

– Вёдер побольше берите, там малины ужас сколько! – И добавил без перехода, тем же тоном: – А вот и Клава пожаловала. Айда в магазин!

* * *

Очередь в магазинчике маленькая, но идёт очень медленно, покупатели не торопятся, выбирают товар придирчиво, советуясь с продавщицей Клавой и друг с другом. И совсем неважно, что они покупают – калоши, расческу или пакет рафинада, важен сам процесс выбора и обмена мнениями. мне торопиться тоже некуда, и я с удовольствием принимаю участие в разговоре. Размеренная жизнь и неспешные разговоры мне по нраву, от них на душе уютно и тепло. Вот Семён примерился к титановой штыковой лопате, взвесил её в руке, потрогал пальцем лезвие – острое ли, поскрёб ногтём краску, даже понюхал. И только собрался было поделиться соображениями с Макаром, как в магазинчик ввалилась странная компания.

Пятеро крепких плечистых мужиков, всё как один в затасканных телогрейках, в линялых штанах и в пыльных кирзовых сапогах. телогрейки по случаю лета у всех были расстёгнуты, являя миру изрядно выцветшие майки. У каждого из-за пояса торчал – красовался топор. От мужиков остро пахло смолой, хвоёй, табаком и давно не стиранной одеждой. И ещё – застарелым потом. Казалось, что и причесались они сегодня впервые за последние месяцы – волосы, у кого их было много, непокорно торчали в разные стороны. Возраст определить я не смог, отметил для себя, что-то от тридцати до пятидесяти, и только.

Семён отложил лопату, суетливо рассчитался с Клавой и поспешил на улицу. Макар засеменил следом, так ничего и не купив. Испугались, что ли? Я решил держать марку. Намеренно медленно перечислил нужные продукты, медленно сложил их в авоську и так же медленно, считая копейки, рассчитался. И, хотя постоянно чувствовал давление пяти пар недобрых глаз, слышал сопение и скрип половиц, не позволил себе ни оглянуться, ни заторопиться. И вышел на воздух победителем, крепко держа авоську в правой руке и ещё крепче – кошелёк в левой. Мужики посторонились, давая проход. Никто из них так и не произнёс ни слова.

Семён с Макаром, вопреки моим ожиданиям, не разбежались по домам. Они сидели всё на той же лавочке, вполне жизнерадостные и совсем не напуганные. Семён помахал мне рукой, подзывая, и жестом показал место на лавке рядом с собой. Я подошёл, уселся, закинув ногу на ногу, повесил свою авоську на сучок, закурил.

– Смоляры прибыли, – объяснил Семён. – Сейчас концерт будет.

Макар хихикнул, соглашаясь.

– Что за смоляры такие?

– Да эти вот мужики, они и есть смоляры.

– Это что, фамилия? Или профессия?

– Профессия. В тайге они живут, в глухомани, медведь да лось их товарищи. Цельный год смолу с сосны, с кедра собирают, в бочки. Ну, собирают не весь год, конечно, но живут в своей избушке безвылазно. Говорят, раз в месяц к ним машина ходит, бочки со смолой забирает, продукты привозит. А сами они из тайги выбираются редко – далеко потому как. Мы у них самая ближняя деревня, так и то два дня пешком идти. Так что приходят, напиваются и начинают буянить. И иной раз ничего – тихо сидят. Денежки-то у них водятся. И то правда: тратить-то в тайге некуда!

– Так они ваши, деревенские?

– Нет же, говорю тебе! Разный народец. Говорят, кто ссыльный, кто бомж городской, а кто и вовсе – тюремщик беглый. Тёмные людишки. И без документов. Оттого в тайге и живут. Я из всей ватаги одного Федьку с Узловой и знаю, того, что скоммуниздил целую цистерну спирту. Он уж лет десять как от властей в тайге прячется со смолярами.

– Понятно. А чего ж тогда говоришь, концерт будет? Может, убраться нам пока не поздно?

– Дык ты не понял что ли? Вина-то в сельпе нету! Ни белого, ни красного. Зря, стало быть, пришли они! Талоны на вино-то ввели, вот и разобрали впрок всё что было.

Макар хихикнул снова, шмыгнул носом и задумчиво объявил:

– Вот если промочить ноги – на другой день болит горло. А если промочить горло – ноги не болят, а болит голова. Почему, интересно?

Мы помолчали немного, обдумывая полёт его мысли. А потом я решил уточнить у Семёна насчёт спиртного:

– Что, и водки нет в магазине?

– Говорю ж тебе: нету белого. Непонятливый…

Мы посидели ещё, глядя на магазин. Семён, пожевав губами, мечтательно произнёс:

– А ведь были времена, когда вина в сельпе было хоть залейся. Любого и недорого. И куда оно пропало?

Мы согласно вздохнули. Семён, воодушевившись, продолжил развивать мысль:

– А вот в Америке, к примеру, нет дефицита! Говорят, товару любого завались…

На что Макар резонно заметил:

– Зато там законы какие? Звериные! Не то что у нас. Это только при капитализме человек человеку волк. А у нас, при социализме, дело обстоит совсем наоборот: у нас человек человеку – товарищ волк!

* * *

Философские размышления по поводу социального строя и справедливости прервались внезапно – дверь сельпо с треском распахнулись, и свету явилась вся пятёрка смоляров. Двое из них с победным видом несли картонные коробки. В коробках отчётливо звякало стекло. Макар и Степан побледнели. Что ж, выходит, Клавка для них припрятала вина? Степан аж привстал, всматриваясь. И, похоже, не знал, что делать – то ли бежать скандалить с Клавкой, то ли сматываться от греха подальше. Смоляры меж тем обстоятельно устроились на лужайке, возле крыльца сельпо. Ящики поставили на траву, а сами уселись по-турецки вокруг. И спустя секунду первая бутылка тускло блеснула зелёным боком на солнце. Семён разочарованно потянул «А-а-а-а, шампанское…» и с облегчением уселся на скамью.

– А что шампанское – оно плохое? – спросил я.

– Да что толку от него? Забава одна, сгодится разве что бабам, на Новый год. Только шипит, и ничуть не пробирает.

Я промолчал. Смоляры меж тем приступили к священнодействию. Того из них, что держался поуверенней, я мысленно назвал «вожаком» (я не ошибся: члены команды звали его не иначе как старшой. Но это не имеет отношения к делу). Именно он открыл первую бутылку. Артистическим движением он выпростал её из коробки за горлышко и, подкинув в воздух, поймал левой рукой.

– Горячая, – пояснил Семён, – они ж возле холодильника стояли, аккурат у радиатора. Нагрелись…

Старшой правой рукой выхватил из-за пояса топор и одним отточенным ударом, одним лихим кавалерийским движением снёс ей пробку! Удар был точен – лезвие топора, казалось, прошло в полумиллиметре от стекла горлышка. Шляпка капроновой пробки с оглушительным хлопком взмыла в небеса. Встревоженное кувырканием и подбрасыванием бутылки горячее шампанское – следом за ней. Признаться, подобный по силе и красоте фонтан мне доводилось видеть разве что в Петергофе. Правда, там он был несколько продолжительней по времени.

Спустя секунду игристый напиток мелким дождём осел на головы смоляров (я подумал, что шампанское они видят впервые в жизни, хоть уже давно и не мальчики). Слегка обалдевший старшой поднял с травы выпавшую из рук бутылку, повертел её, заглянул через горлышко внутрь, понюхал… Мужики, бутылка-то пустая! Мужики тут же предложили обменять её у Клавки на новую, но вожак волнения в команде пресёк, резонно заметив, что раньше надо было смотреть, и что осталось ещё много, на всех хватит.

Вторую бутылку он изучил с пристрастием – перевернул вверх дном, потряс для верности, чтоб все убедились, что в ней, в отличие от первой, вино имеется. Вновь сверкнуло лезвие топора, вновь гусарский удар закончился хлопком улетевшей срезанной пробки, вновь я лицезрел фонтан, так живо напоминающий Самсона, разрывающего пасть льву и растерянные лица смоляров: вторая бутылка тоже оказалась пустой! В доказательство чего старшой перевернул её вверх дном. Мужики возмущённо загомонили, кто-то с надрывом помянул нечистую силу, в толпе возникло неясное шевеление. уже начали было засучиваться рукава, уже одна шапка, в сердцах брошенная на землю, была затоптана, как свету явилась третья бутылка. её вскрывали без топора, самый плечистый из смоляров крепкой мозолистой рукой просто вынул пробку из бутылки. Вместе с фольгой и проволочной обвязкой. И тут же попытался заткнуть горлышко большим пальцем. И если первые две бутылки походили на фонтаны, то третья живо напоминала кислотный огнетушитель – струя из-под пальца била тугая и широкая. Смоляры промокли всерьёз. Старшой крякнул, выругался и отчаянным жестом достал следующую бутылку, сдернул пробку и в тот же миг засунул горлышко в рот. Опыт почти удался – ни тебе фонтана, ни огнетушителя, вообще никакой струи не было. Но зато бурным потоком хлынула пена. Изо рта и из носа (а ещё мне показалось, из глаз и из ушей, но это, конечно, лишь показалось). Пенная процедура по непонятной причине успокоила старшого. Смоляры схватили было пятую бутылку, но он остановил их, мол, надо покумекать, как тут быть, мол, горячиться не будем, а то вовсе без выпивки останемся. Мужики сразу согласились и, не мешкая, открыли военный совет.

А мне как ни хотелось узнать, чем кончится дело, пришлось уходить – наши уж заждались, ужин давно пора готовить. Я попрощался с Семёном и с Макаром (а они смотрели на смоляров во все глаза, затаив дыхание, и, похоже, не услышали меня) и пошел к общежитию.

Наши дамы меня, и правда, заждались – уже собирались посылать гонца, ужин без соли и без перловки у них не получался.

Пока женщины готовили еду на всю нашу ораву, а это без малого тридцать человек, я наколол дров, натаскал воды из колодца, а потом стал носить посуду из кухни на стол.

Стол был длинный, мест на сорок, из струганных досок, на вырытых в землю деревянных столбиках. С двух сторон от него стояли лавки крашеного дерева. И надо же случиться такой неприятности – как раз в моё дежурство повадились летать вокруг мисок пчёлы. То ли на печенье они соблазнились, то ли просто из любопытства – не знаю. Сперва появилась одна, потом ещё одна, потом, пожалуй, с десяток. А ведь пчела – не муха, от неё не отмахнёшься. И я начал от них избавляться.

Ползёт себе пчела по столу в сторону миски с сахаром, а я её стаканом – раз, и накрыл! Пусть внутри по стенкам поползает. Стаканы быстро закончились, в ход пошли кружки, чашки, тарелки, всё, что было под рукой. Так понемногу я от них и избавился. А тут и народ с работ прибывать начал, зажурчала вода в умывальнике. И только когда люди уселись за стол, я понял свою ошибку. Стаканы, кружки, миски почти разом оказались перевернутыми в нормальное положение, и шесть десятков озлобленных пчёл вырвались на волю! Бить меня не стали – все ж люди воспитанные, с образованием. Но в тот вечер я узнал о себе много нового.

Утром возле Правления стояло не два, как было обещано, а целых три автобуса. Возле них уже скучали, дымя папиросами, несколько деревенских мужиков, чуть поодаль от них пёстро маячила стайка женщин, вполголоса перемывая чьи-то косточки. Народ с ленцой подходил по одному, по двое, здоровались за руку, звенели вёдрами. Потянулись жидким ручейком и наши, инженерно-технические работники. Кто решил малиной запастись, кто ради экзотики в тайгу собрался, а кто просто время убить, от работы отлынить. Двое из них были с заплывшим глазом, у двоих распухла щека, у одного шея, а ещё у одного опухоль была не видна. Но сидеть ему было больно.

Подошёл Дерсу – как всегда улыбчивый, пружинистый, несёт сразу четыре ведра, два мне и два себе. И через минуту мы поехали. Ехали мы по пыльной, трясучей дороге час с небольшим. И весь этот час Дерсу не давал мне покоя: кричал в ухо, брызгая слюной, хватал в запале за колено, хлопал по плечу, и время от времени заразительно смеялся. Автобус отчаянно громыхал железными листами, дребезжал стеклами, скрипел ржавыми рессорами, натужно ныл изношенной коробкой передач и жутко выл выбивающимся из сил мотором. Сквозь всю эту какофонию отдельных слов разобрать было невозможно. Но суть истории я всё же уловил. Дерсу азартно делился новостями из сельпо, а именно – эпопеей со смолярами. Слабо отбиваясь от его цепких рук и пытаясь вовремя отдёрнуть колено, я не без интереса узнал, чем же кончилось дело. Оказывается, скандала не получилось. Смоляры, вопреки моим прогнозам, не вошли в магазин выяснять отношения. И потому Клава не вышла руки в боки, не обвела гордо всю компанию снисходительным взором и не сказала «Неси бутылки взад». Потому что смоляры, хоть и грозны с виду, а люди робкие, они просто не осмелились искать правды. Они поступили иначе – блеснули выдумкой, как и положено русским людям. Покумекав немного, они купили в магазине тазик и попросту вылили в него шипящее вино. И пили его, почёрпывая кружками из таза и понемногу подливая. Воистину, голь на выдумки хитра! Я б ни за что не догадался…

К концу рассказа, когда Дерсу хохотал, сползая сидения, и хватал меня за плечо, пытаясь не оказаться на полу, автобус остановился. Водитель выключил мотор, и в уши ударила оглушительно звенящая тишина. Народ воспрянул духом и высыпал из душного, жаркого салона на волю. Выскочил на улицу и я. Бог ты мой, сколько малины! Кустарник тянулся вдоль дороги на сколько хватало глаз и уходил далеко в тайгу в обе стороны от дороги. Люди вытянулись жидкой цепочкой и углубились в заросли. Мы с Дерсу тоже нашли для себя уголок. Ягоды собирались быстро, знай – рви те, что более спелые. Но вскорости в процесс вмешались комары. Да так активно, что пришлось отбиваться от них всерьёз. Правой рукой я срывал малину, набирая полную горсть, и кидал её в стоящие на земле вёдра, левой отбивался от комаров. Часть ягод летела мимо ведра, в траву. Когда я набрал с полведра ягод, меня окликнул Дерсу. Пришлось лезть к нему, ломая колючие ветки. Он стоял с задумчивым видом, грыз зелёный листок, внимательно что-то рассматривая. Услышав шум, обернулся в мою сторону:

– Смотри!

И показал мне ветку. Ветка была голой, почти без листьев и без ягод, а кое-где и без коры.

– И ради этого ты меня позвал? Подумаешь, голая ветка!

– Она тут не одна… Много. Вон, гляди.

– Ну и что? Пойдём в другом месте собирать, делов-то.

– Ты не понимаешь или прикидываешься?

– А что такое?

– Ты не знаешь, кто так ягоды собирает? С листьями, с шипами?

– Нет. А кто?

– Медведь… Смотри, только что ветка обломана. Он был тут минут десять-двадцать назад, ещё сок на сломе не высох…

– А ты ничего не путаешь?

Дерсу ничего не ответил, но посмотрел на меня так выразительно, что я понял, что сморозил глупость. Он пожевал губами, вздохнул и сказал:

– Впрочем, скорее всего мы его спугнули, ушёл он.

Мы замолчали. Дерсу посмотрел на меня внимательно – как я переминаюсь с ноги на ногу, оглядываюсь по сторонам, не забывая с остервенением шлёпать комаров – и заявил:

– А пойдём-ка мы отсюда. Во-он на тот пригорок, под сосну. Там и ветерок, и солнце, значит, комаров поменьше. И медведь туда не пойдёт…

– Почему не пойдёт?

– Не пойдёт – и всё тут. Ни один.

– Как это – ни один? Их что, много?

– Да штук несколько… Да не бойся – бабы вон как вёдрами лязгают, давно уж их спугнули.

И он пошёл вперед. Я – за ним.

На пригорке, и правда, комаров оказалось не в пример меньше, а ягод, наоборот, больше, да и сами они – крупнее и сочнее. Дело пошло веселей, одно ведро быстренько наполнилось до краёв. А когда во втором ягодой закрыло дно, Дерсу дёрнул меня за рукав, и, прижав палец к губам – тихо, мол – позвал жестом за собой. Опять медвежьи следы что ли? Я тихонечко, стараясь не хрустнуть веткой, двинулся за ним. Дерсу остановился возле огромной сосны, приглашая кивком встать рядом. Едва я подошёл, он выглянул из-за шершавого ствола, и прошептал:

– Смотри…

Я выглянул из-за ствола с другого бока. Передо мной открылась великолепная картина: море кустарника, из которого торчали тут и там сосны с берёзами, а где-то впереди маячили белым три автобусные крыши. Прямо внизу, под холмом, раскинулось небольшое болотце (так вот откуда комары!), чуть подальше – живописная поляна.

– Ага. Красиво.

– Да не туда смотри, лапоть, а вон куда! – зло прошептал Дерзу и ткнул пальцем вперед и немного влево. И тут я увидел… Там, впереди, пробирался через кустарник Семён. Тот самый знаток филологии, что рассуждал вчера про тужурку. Пробирался он странно – будто старался не нашуметь. Не шёл – крался.

– Чего это он, Дерсу, идёт так осторожно?

– Пошутить решил, видать… Что медведь тут был, уже все, почитай, приметили. Думаю, он сейчас за деревом спрячется, а потом шумнет, ветками затрясёт. Вот визгу-то будет… Ты гляди сам…

А я и глядел. Семён и действительно прошёл, пригнувшись, про краешку болота к дереву, скрылся из виду, и через миг вынырнул из-за ствола. Со стороны дороги к нему двигались цепочкой женщины – их было отлично слышно, а местоположение легко угадывалось по дёрганью верхушек малины. Виден он был как на ладони, я даже заметил, что карман у него на куртке надорван. Семён постоял за стволом минуты две и сделал шаг к кустарнику, обходя дерево со стороны болотца.

И тут, в этот самый момент, навстречу ему из малинника вылез взъерошенный медведь! Они столкнулись неожиданно друг для друга, нос к носу. Если б Семён протянул руку – мог бы потрогать косолапого за нос. Столкнулись – и опешили. Оба. Медведь встал на задние лапы и замер. Теперь они стояли рядом, лицом к лицу, и молчали. И – не шевелились. Похоже, и не дышали. Замерли – и стоят.

Сколько они так играли в гляделки – не знаю. Может, секунду, может, десять. мне так показалось, прошло полчаса. А потом что-то незримо изменилось, и медведь заревел. Одновременно с ним закричал Семён. Причем Семён оказался явно громче. Покричав так немного (тоже секунд десять или полчаса), они бросились бежать. Оба. Одновременно. Семен – в тайгу, через болото, в нашу сторону, медведь – к дороге.

Мы выскочили из своего укрытия, закричали, замахали руками. Семен увидел, повернул к нам. А в кустах, в малиннике начался грандиозный переполох! Полсотни женских голосов завизжали с такой сокрушающей силой, что бедный медведь, не снижая скорости, развернулся и ошалело помчался в противоположную сторону. То есть тоже к нам. Он мчался через кустарник напролом и очень походил в этот момент на паровоз, идущий на всех парах. Он выскочил из кустарника. Он одним мощным прыжком преодолел чуть не половину болотца и догнал отчаянно прыгающего Семёна. Наткнувшись на всё ещё орущего Семёна, он резко повернул вправо и во весь опор побежал, разбрызгивая болотную слизь, параллельно дороге. И вскоре исчез в тайге. А Семён взлетел на наш пригорок и чуть не унёсся дальше, едва вдвоём его остановили. Потом, правда, ничего, отдышался, в себя пришёл. И сразу как успокоился – побрёл искать свои лукошки. Мы тоже перепугались, я, по крайней мере, не знаю, как Дерсу… Руки у меня тряслись ещё долго.

Незаметно пролетело полдня, и, слава богу, без происшествий. Загудели клаксоны, собирая народ: вылазка закончилась. Дорогу назад я не помню: наверное, всю её проспал. Помню только, что уже в деревне долго стоял возле автобуса, а Дерсу держал меня за рукав и что-то с жаром объяснял. Поэтому домой, в общежитие, я добирался в одиночестве: все наши давно ушли.

Руки оттягивали вёдра, полные до краёв спелой малиной. Я шёл мимо колодца, мимо правления, клуба, миновал сельпо, возле которого на полянке валялись россыпью пробки от шампанского. Шёл и думал, ну зачем мне эта малина? Домой не довезу – не в чем, подавлю по дороге. Варенье не сварю, здесь тоже не съем. Не продавать же. И не выбрасывать… А отдам-ка я ягоды первому же встречному. Вон той бабке, что калитку во двор закрывает, к примеру.

– Мамаша, а не возьмёте ли у меня малины два ведра?

– Что ты, у меня и денег нету, – испугалась бабка.

– Да не надо денег, так возьмите. Варенье внукам сварите. Только вёдра верните – чужие они.

– За так? А давай! Вот сюда высыпай, в таз, аккурат два ведра войдёт. Утром ноне нашла таз-то, возле сельпа. Кто-то выбросил, а ведь совсем новый таз. Малированный…, – и любовно погладила таз по зелёному боку.

Я сыпал не спеша мягкую малину, а бабка всё говорила и говорила:

– Семён, поговаривают, мотоцикал собрался брать. И откуда у него столько денег? Вроде простой скотник, не то, что Дерсу – тот ведь пчёл дёржит (она так и говорила – «дёржит», а не «держит», с буквой «ё»). А Федька, слышь-ко, что с Узловой-то, смоляр, он, говорят, пошёл властям сдаваться, в Талицу подался, к участковому. И начто от ту систерну украл? А может, мил человек, молочка попьёшь? Студёное…

От молока я отказываться не стал – люблю. Особенно когда холодное.

Домой я шёл, посвистывая, и скрипуче размахивал пустыми вёдрами. И думал о том, что в деревне хорошо – и тебе малина, и огурцы свои, и люди хоть и разные характерами, а всё ж в большинстве бесхитростные и отходчивые, и зимой тут снег – настоящий, хрустящий и белый, и русская печка, и валенки… А, чёрт, чуть не упал! Прямо у меня перед носом с воем промчалась, бешено виляя из стороны в сторону, пегая собачонка. На спине у неё, дико вытаращив глаза, восседала, вцепившись когтями в бока, серая кошка. Шерсть на загривке у неё вздыблена, распушенный хвост торчит трубой.

Я проводил парочку взглядом, и, едва потеряв её из виду, тут же забыл о ней, вздохнул полной грудью и легкой походкой пошёл к общежитию. Деревенская беззаботность удивительным образом захватила меня – было на душе чисто, светло и бездумно. И из соседнего двора пахло прелым сеном, воском и щами. И где-то недалеко звенела колодезная цепь, и кудахтали бестолковые куры, и шумно возился боров в стайке. Хорошо! Жаль только, что уезжать в суету города надо уже завтра. До следующей – очередной – командировки в колхоз. Но обстоятельства сложились так, что больше в Михайлово я не попал. Жизнь сильно изменилась, одних только профессий с тех пор перебрал с десяток.
P.S. А недавно я совершенно случайно узнал, что Федьку промурыжили всего-то пару недель, да и отпустили – за давностью лет, и он живёт себе в своей Узловой, женился давно, дети у него в школу ходят, и всё у него хорошо. И мне захотелось в деревню…

Часть третья Гаражные байки

К частному автомобилю в брежневскую эпоху относились трепетно. Стоили они тогда неимоверно дорого, а очередь тянулась несколько лет. Ходила даже поговорка «жену поменять ещё можно, машину – нет». Поэтому машины берегли, обихаживали и лелеяли. Держали их, как правило, в гаражах. Там же автомобилисты проводили немало летних вечеров – в регламентных работах, мелких ремонтах, ну и просто общались между собой, играли в шахматы, забивали «козла» и, конечно, выпивали и закусывали. В гаражном обществе выросло целое поколение. И, само собой, с автомобилями и автомобилистами тоже случались смешные истории…

Глинтвейн по-автобазовски

Хоть и недолго, но довелось мне поработать шофёром. «Права» у меня были, каникулы в институте длинные, ну и устроился на лето, подработать на одной автобазе. Полтора десятка грузовичков, в большинстве ГАЗ-53, все, как один, с будками. Потому как автобаза обслуживала продуктовые магазины. Стало быть, и завгар Афанасий Петрович был не просто завгар, а большой человек. тем не менее шофёрская братия называла его попросту Петровичем.

Грузовичок мне достался ни молодой, ни старый. Заводился, само собой, отвёрткой. Помню, спереди всё побрякивало что-то. Я к Петровичу несколько раз подходил, чтобы слесари посмотрели, да он всё отмахивался, некогда, мол. Работа у меня была не пыльная: забираешь грузчика – и по базам.

Потихоньку меня всё чаще стали отправлять на местный ликёро-водочный завод. Может, потому что не пил я? Или не воровал? не знаю. Грузчик– экспедитор Саня каждый раз одаривал меня бутылкой водки. Крал он их ежедневно, и делалось это до наивности просто. Как оказалось, какой-то процент стеклопосуды списывается на бой при транспортировке, сдавать отбитое горлышко полагалось вместе с пробкой. Пробка должна быть целой, «без повреждений». Саня отбирал нужное количество бутылок и не спеша сшибал у них горлышки. Бутылки звонко ойкали, после чего содержимое их сливалось в потертую капроновую канистру неопределенного цвета, а горлышки с пробками без видимых следов покушения аккуратно складывались в сетку.

А теперь представьте июньский день. Жара. Тополиный пух. Наш грузовичок, подвывая и побрякивая (так и не сподобился Петрович распорядиться, чтобы слесари посмотрели), черепашьим ходом вкатывается на территорию ликероводочного. Подъезжаем к помосту. Санёк, схватив пачку накладных, мгновенно исчезает где-то в полутемных недрах склада. Я распахиваю дверцу, чтоб продувало кабину, и открываю потертую книжонку любимых Стругацких. Время течет незаметно. И вдруг я вижу перед собой глаза Сани. Глаза совершенно дикие. Оказывается, он кричит, и давно. Но почему-то ничего не слышно. А-а, он не кричит, а только открывает рот. Видимо, получив избыток впечатлений, нет слов выразить чувства, которые его переполняют. Я закрыл томик и молча уставился на него. Наконец, Саня смог совладать с собой. Видно невооруженным глазом, что это стоило ему нечеловеческих усилий. Глубоко вздохнув и взявшись рукою за сердце, произнёс: «Ведро у тебя есть?». Но ведра не было.

– А что есть?

– Да ничего нет. Что случилось-то? Может, огнетушитель подойдёт?

Саня не ответил, а только как-то странно посмотрел на меня, махнул рукой и нырнул снова на склад. Через пару минут он возник передо мной с пожарным ведром в руке. Вид у него был уже не растерянный, а деловой.

– Куда сливать будем? – спросил он.

– Что сливать?

– Как это что? Как что? Вино!

– Какое вино?

– Не знаю. «Агдам» вроде. Вот, сам глянь. Полное ведро!

– Да откуда?

– Ты, давай, кончай базар и говори, куда сливать будем. Время-то идёт! Ёмкость лопнула. С вином. Ох, и хлещет же! Тонн сорок уж вылилось.

– А-а-а. Вот в чем дело. Поня-я-ятно. Но тут, Саня, такое дело… Некуда сливать-то.

– Да как это некуда? Я ведро на пять минут одолжил! За рупь! Сливай, куда хочешь!

– Да некуда же, тебе говорю! Не в радиатор же! – огрызнулся я и тут же прикусил язык. Саня уже был под машиной. А из краника бодрой струйкой стекала ржавая вода. Теперь дара речи лишился я. Саня, опорожнив радиатор, влил в него ведро вина. Радиатору, однако, не хватило. Саня удовлетворенно хмыкнул, похлопал меня по плечу («всё нормально, парень!») и рванул на второй заход.

В общем, вошло больше двух ведер. Загружаться мы не стали – на заводе ЧП, всех прогнали. Поехали в гараж. Только вино – это ведь не вода. Температура кипения не та, и вскипели мы дважды, пока добрались. Пришлось останавливаться.

На автобазе царило оживление. Сам Петрович нас встречал у ворот. И скомандовал: «На яму, быстренько!» Я решил, что Наконец-то передок перетряхивать будут. Но ошибся. Заглушив двигатель, я услышал под машиной возбуждённый гомон. Вылез из кабины, заглянул в яму. Народ стоял с кружками! Культурно, в порядке очереди! Подходили по одному. Обжигаясь, открывали краник. Оттуда, шипя и брызгаясь, вырывалась вместе с удушливым паром тугая грязная струя.

Всё бы кончилось тихо-мирно, если б не Саня… Он с самого начала чувствовал себя героем, а тут ещё лишку хватанул, да в горячем виде… Короче, залез он в ЗИЛ. Единственный в гараже, совсем новенький ЗИЛ. Сидел он за рулём первый и, я надеюсь, последний раз в жизни. Бодро повернул ключ, стартер закрутился, тяжело проворачивая коленвал, а поскольку машина стояла на скорости, то она, естественно, поехала. Медленно, рывками, но поехала. Потом двигатель грозно рыкнул и завёлся. Рывки сразу прекратились, ЗИЛ прибавил ходу. Саня вцепился в руль и начал, по-видимому, нажимать на всё, что нажимается. Резко скрежетнуло железо – ЗИЛ прошёлся бортом по завгаровскому «уазику». «Уазик» развернуло боком и ударило передком о бетонную подушку. Звонко посыпалось стекло. ЗИЛ урча двигался дальше. А перед ним стояла новенькая «шестёрка» Петровича. Народ затаил дыхание. Но ЗИЛ каким-то чудом миновал беззащитного «Жигуля» и упёрся широким лбом в ворота. Колёса провернулись разок, и двигатель заглох – ворота оказались крепче.

Самое удивительное, что, несмотря на это, содержимое радиатора использовали до последней капли. Только Мишке больше не наливали.

После этих событий всем сильно попало. Петровича списали на пенсию, Саню уволили, и он устроился грузчиком в магазин, а меня попросили «по собственному».

И что вы думаете? Петрович устроился на автобазу напротив, Саня как пил так и пьёт, он ушёл на базу «Гастронома» грузчиком, и живёт припеваючи. А я продолжил учиться.

Памятник суете

Иосиф Агафонович, начальник конструкторской группы из тридцать восьмого отдела – Педант с большой буквы. Всегда и везде у него порядок, а любую работу он всегда делает вдумчиво и не спеша. На каждую работу, даже самую пустяшную, воде протирки от пыли оборудования, он любит составлять отдельные бумажки – акты. Актов этих у него превеликое множество, полтора десятка пухлых папок, или больше. И самое удивительное, что он в них великолепно ориентируется. есть у него собственный автомобиль – горбатый «Запорожец». Выезжает редко, только летом. Машина, как и всё остальное у него в хозяйстве, всегда в идеальнейшем состоянии. Он даже обе клеммы с аккумулятора снимал перед тем, как поставить её в гараж. Поскольку человек он крупный и далеко не худой, то машину попросту заталкивал внутрь. На клеммы были заботливо надеты войлочные кружочки, пропитанные солидолом, все гайки аккуратно обмазаны пластилином – чтобы не ржавели – этому он научился у Юрия Фёдоровича из девятнадцатого отдела, того самого, у которого знаменитая противоугонка на машине.

Его коллегу по работе, гаражного приятеля и соседа звали Евгений. Или Жэка. Ко всем он обращался только по имени, был быстр и горяч. Очень быстр. Лексикон его тоже был под стать темпераменту. Иногда он глотал слова, иногда просто говорил что-то вроде «А-ну, дай ту хреновину!». Названия хреновины вспоминать было некогда! Да и не «хреновина» он говорил, а непечатное совершенно слово, на ту же букву.

Если Жэка оказывался вместе с Иосифом Агафоновичем в курилке, да ещё вместе с благодарными слушателями-автомобилистами, да с известным балагуром Валеркой, начинался настоящий цирк. Пройти мимо веселящейся до икоты компании было невозможно, даже Генеральный останавливался порой невдалеке – послушать. Лекцию начинал всегда Иосиф Агафонович, а Жэка с Валеркой подхватывали тему и развивали её. Происходило это примерно так:

Иосиф Агафонович: По достижении автомобилем пробега 180–200 тыс. км в двигателе появляются неисправности, которые можно устранить только при его полной разборке. К таким неисправностям относится появление чрезмерных зазоров между поршнями, цилиндрами и кольцами, шейками коленчатого вала и вкладышами коренных и шатунных подшипников вследствие их естественного износа.

Жэка: Но, мужики, заметьте! Прежде, чем приступить к ремонту, откройте крышку капота и выньте оттуда двигатель. Если у вас «Запорожец» (красноречивый взгляд в сторону Иосифа Агафоновича) – откройте багажник и выньте двигатель из него.

Валерка: Если двигатель не вынимается, отвинтите его. Если двигатель вынулся вместе с коробкой передач, отвинтите её и поставьте на место – она нам не понадобится.

Жэка: Переоденьтесь в сухое и в следующий раз, прежде чем вынимать двигатель, сливайте воду.

Валерка: Если у вас «Запорожец» – не переодевайтесь. Ведь в его моторе нет воды.

Жэка: Отсоедините от двигателя: радиатор, генератор, стартер, трамблёр, помпу, бензобак, термостат, масляный фильтр, топливный насос.

Валерка: Если не отсоединяется – отвинтите трубочки, провода, тросы и шланги, которые к этому всему подходят. Неплохо запомнить, что к чему было подсоединено, во избежание путаницы при сборке.

Иосиф Агафонович: не сбивайте! Теперь настало время крышки ГРМ. Снимите её, предварительно отвинтив болты по её периметру, и положите её на пол дном вверх. В неё очень удобно складывать мелкие детали двигателя – болты, гайки, шайбы. Отвинтив гайки, снимите распредвал. Положите его подальше, чтобы не потерять. Если соберёте двигатель без распредвала, он работать не будет. Отвинтите болты головки. Болты положите в крышку ГРМ, чтобы не потерялись. Демонтируйте поддон, масляный насос, коленвал.

Жэка: Если на коленвале остались висеть четыре поршня, значит, вы забыли их отвинтить. Отвинтите их. Отложите коленвал в сторону – он ещё пригодится. Соберите гайки, болты, шпильки и шайбы, которые рассыпали по всему полу, наступив на крышку ГРМ. Сбегайте с блоком цилиндров до ближайшей мастерской, где согласятся его расточить.

Иосиф Агафонович: Вы меня сбиваете! Не мешайте! (И, повернувшись лицом к внимающим и сдерживающим кое-как смех слушателям) Продолжим. Cборку проводите в обратном порядке. После того, как сборка будет завершена…

Валерка:…вставьте аккуратно ключ в замок зажигания и поверните его. Если двигатель не завёлся, проверьте, установили ли вы в него поршни, распредвал и прочие детали. Посмотрите, не осталось ли лишних запчастей на полу. Установите в двигатель найденные детали и вновь поверните ключ.

Жэка: Если двигатель не завёлся, купите новый и снова поверните ключ. Если двигатель всё равно не заводится – значит, вы забыли подсоединить аккумулятор. Подсоедините его и попытайтесь завести снова.

Валерка: Если всё равно не заводится – не отчаивайтесь, не всё ещё потеряно. Открутите пробку бензобака и приделайте к ней новую машину. Теперь снова поверните ключ. Если и сейчас не заработает, значит, в баке нет бензина.

Тут слушатели не выдерживают и начинают хохотать. Иосиф Агафонович, в сердцах махнув рукой, уходит. Словом, парочка славная. Жаль, Валерка редко к ней присоединяется – было бы убойное трио.

Как-то раз Жэка пожаловался Юрию Фёдоровичу, что тормоза на его «шестёрке» заскрежетали. Юрий Фёдорович посоветовал ему сменить передние колодки. Иосиф Агафонович встрял в разговор – заинтересовался, как это делается. Он тоже на «Жигуля» прицеливался. Юрий Фёдорович самым подробным образом всё и рассказал. Иосиф Агафонович законспектировал, сделал несколько эскизов. И уже на другой день друзья пошли менять колодки. Иосиф Агафонович наверняка то и дело сверялся с конспектом, водил пальцем по строчкам, изучал эскизы, а Жэка суетился, перебивал, бил по его рукам, отмахивался от советов и пояснений и нетерпеливо просил подать «хреновину на тринадцать». Однако справились вдвоём. Когда новые колодки стояли на месте, Иосиф Агафоновч сказал, что надо бы проверить, как оно всё «функционирует». Жэка среагировал, по обыкновению, молниеносно. Двигатель взревел, машина сорвалась с места и с ускорением понеслась вдоль коридора по четвертому этажу кооперативного гаража (это не опечатка, гараж действительно четырехэтажный). Коридор длиной около 150 метров. До какой скорости он успел разогнать свою «шестёрку», история умалчивает. Известен другой факт: когда наружная стена оказалась рядом, тормоза не сработали. Здоровенная бетонная плита от удара сорвалась с крепежа и, медленно переворачиваясь в воздухе, рухнула оземь. «Шестёрка» же, столкнув плиту, была остановлена могучим швеллером, который находился как раз на высоте ветрового стекла. Стекло, естественно, разбилось. Передние колёса повисли в воздухе. Жэка вылез из машины и выглянул через свежий пролом наружу. Внизу, в облаке поднявшейся пыли, стояли четыре ошалевших мужика. А возле их ног лежала расколовшаяся плита. Жэка набрал в лёгкие побольше воздуха и, картинно вытянув левую руку вперед, хорошо поставленным голосом продекламировал:

Разумно ль смерти мне страшиться? Только раз

Я ей взгляну в лицо, когда придёт мой час.

И стоит ли жалеть, что я – кровавой слизи,

Костей и жил мешок – исчезну вдруг из глаз?

Мужики задрали головы верх. Растерянность и испуг на из лицах сменились яростью. Все четверо, как по команде, бегом рванули ко входу. Жэка прыгнул в машину, включил заднюю передачу, и выскочил из ловушки, оборвав передние брызговики. Потом, с визгом развернувшись на «пятачке», долетел до своего бокса, где заперся вместе с машиной и выключил свет. Ищи теперь его…

Ругались Иосиф Агафонович с Жэкой, наверное, долго. Иосиф Агафонович наверняка тыкал пальцем в конспект, нажимая на слова «проверить тормоза, нажав на педаль два-три раза», а Жэка горячился и кричал: «А я чего делал?! не нажимал, что ли?!»
…А в гараже по сей день стоит памятник суете и глупости: на четвертом этаже вместо одной бетонной плиты – кирпичная кладка. На улице Фронтовых Бригад, в городе Екатеринбурге.

Наваждение

Известно, что мотор потребляет чистый воздух и не менее чистый бензин, а выкинуть норовит всякую гадость. Неисправный мотор поступает примерно так же, только гадости выбрасывает, как правило, не в пример больше. Сильно неисправный производит так много гадости, что она мешает ему работать, и он начинает капризничать, сбоить, а то и вовсе глохнуть. Вот и у меня случилась такая неприятность. Виктор Пестов сказал, что у моего «Жигуля» направляющие втулки клапанов изношены. А Виктор знает что говорит, он у нас местечковый божок, спец божьей милостью. А это значит – надо чинить. Снимать головку блока цилиндров и перепрессовывать злополучные втулки. Не так страшно, что работа трудная, ответственная и кропотливая, не страшно, что запчасти надо где-то раздобыть. Это всё дело привычное, справлюсь. А беда в том, что втулки эти просто так, молотком, не запрессуешь, их надо устанавливать внатяг. А это в свою очередь значит – либо всю головку нагревать, либо втулки остужать. При нагреве головку может повести, то есть она пойдёт «винтом», и тогда её придётся выбросить. А она дорогая, да и найти её не так просто. Поэтому я решил охладить втулки – так надёжнее. И вот, когда головка уже была снята и почищена, а старые втулки вынуты, когда все запчасти дожидались своего часа, мне привезли жидкий азот. О жидком азоте я договаривался с ребятами из семнадцатого отдела. Азота у них было полно, трудно было лишь вывезти его с территории КБ, но и с этим разрешилось.

Итак, вечером трудного дня, в пятницу, я во всеоружии приступил к работе. Головку уложил на верстак, рядом положил оправку (её мне выточил знакомый слесарь), приготовил втулки. Потом поставил на пол отмытую консервную банку размером со сковороду – на верстаке места уже не было. В банку налил из сосуда Дьюара жидкий азот. Бросил в неё втулки впускных клапанов. Когда азот прокипел, и, значит, втулки остыли, я стал доставать их по одной пассатижами и оправкой осаживать в гнезда. Дело пошло споро – вскоре все четыре втулки сидели на месте. Однако мне пришлось побегать по боксу – то молоточек маленький найти, то шпильковёрт, то ещё что-нибудь. Перешагивая очередной раз через плошку с азотом, я понял, что в гаражной тесноте запросто могу наступить не неё, опрокинуть на себя и получить ожог ног. Тогда я надел рукавицу, подошёл к двери и попросту выплеснул азот в коридор. Экономить его не стоило – десятилитровый сосуд Дьюара был щедро заполнен под завязку, а мне и нужна-то была от силы пара литров.

Едва я подошёл к головке, как в дверном проёме появилась возмущённая физиономия Жэки.

– Ты что творишь, паразит этакий? – гневно выкрикнул он.

– А что я творю? – не понял я.

– Ты зачем гадишь в общем проходе?

– В каком проходе?

– Не прикидывайся. Ты зачем отработку выплеснул в коридор? Знаешь же, что тут не улица, боксы наши на четвёртом этаже стоят. А убирать кто будет? А если каждый начнет гадить – что с нашим гаражом станет? В помойку превратится?

– Успокойся, Жэка. Отработку я, как положено, отнёс вниз и вылил в бочку, ещё вчера. Ты видишь – мотор разобран. Какая отработка?

– Ну не отработку, так тормозуху, какая разница? Я сейчас жалобу на тебя напишу. Председателю кооператива.

Хотел я было ему объяснить что к чему, но своей запальчивостью и яростным напором он меня вывел из равновесия. И я решил немного поиздеваться над ним. Конечно же, беззлобно, по-дружески.

– Жека, да что с тобой? Я ничего никуда не выливал, я вообще к двери не подходил последние полчаса. Видишь же – с головкой ковыряюсь.

– Как же не выливал, если я видел своими собственными глазами?

– Да так вот! Показалось тебе.

– Ну как же показалось? В дверь высунулся и выплеснул какую-то ядовитую гадость.

– Почему ж ядовитую?

– Потому что облако от неё поднялось, я видел! А вот и плошка – из неё и выплёскивал.

– Жэка, – участливо произнёс я, – а ты вчера не пил? Или, может не спал сутки? А может, у тебя что дома случилось? Ты видишь то, чего не было, а это, знаешь ли, наводит на нехорошие мысли. Ты посмотри – банка девственно чиста. Ни отработки в ней, ни тормозухи, вообще ничего нет. Ни капли! Она не только чистая, она ещё и сухая!

Жэка посмотрел недоверчиво на банку – она лежала на табурете, прямо под лампой, олицетворяя собой стерильную чистоту. Неудивительно: остатки азота испарились без следа раньше, чем я её поставил на место. В глазах его мелькнула тень сомнения. Но он не сдавался:

– А может, у тебя две таких банки!

– Ну тогда покажи мне, куда я выплёскивал – там должно остаться пятно.

Жэка с готовностью развернулся и пальцем указал место, где должны были остаться следы моего преступления. К его сожалению (и изумлению) бетонный пол был чист, если не считать слоя пыли. Чист и сух. Причём не только в этом месте, а на несколько шагов вокруг. Жэка сник и как-то даже обмяк, ссутулился. Пробормотав «извини, видимо, и впрямь показалось», он развернулся и побрёл к своему боксу.

Я снова налил в банку жидкий азот, покидал в неё втулки теперь уже выпускных, коротких клапанов. Азот прокипел, и я стал доставать охлаждённые втулки осаживать в гнезда по уже освоенной технологии. И через каких-то четверть часа все восемь втулок были на месте. Предстояло разверткой довести их внутренний диаметр до прописанного в инструкции – дело недолгое. Прежде чем взяться за дело, я снова надел рукавицу и выплеснул азот из банки в коридор. И через минуту в двери появилась негодующая физиономия Жэки.

– Ага, – торжествующим голосом закричал он, – всё гадишь! Меня не обманешь просто так! Теперь-то я точно видел!

– Жэка, да что с тобой, – я, как смог, изобразил участие и тревогу, – я и к двери не подходил! Ты под радар не попадал случайно? Говорят, кого облучит, память теряет, и блазнится им всякое…

– Брось, брось чушь пороть! Я прекрасно себя чувствую, в твёрдом уме и ясной памяти. Или наоборот? В ясном уме и твёрдой памяти?

– Вот видишь, и простые поговорки тебе не даются. Ты сходил бы к врачу…

– Да не нужен мне врач! Я в порядке. Ты мне зубы не заговаривай! Признавайся: выливал отработку? Или тормозуху?

– Жэка, да ты покажи сперва место. То, КУДА я вылил.

Жэка поглядел вокруг. На полу, конечно же, не было ни пятнышка. Ровный, пыльный, сухой бетон. Со следами колёс получасовой давности. Жэка растерянно посмотрел на меня, повернулся и ушёл. Молча. Я взялся за развертку и в двадцать минут довёл втулки до кондиции. Осталось установить клапаны – и можно будет собирать двигатель. Но прежде я подлил масла в Жэкин огонь – в третий раз наполнил азотом плошку и выплеснул её за ворота.

Оказывается, Жэка всё то время, пока я орудовал разверткой, прятался за ближайшим углом, метрах в четырех от моих ворот. Присев на корточки, он наблюдал за мной, выставив на обозрение из-за угла только пол-лица. Жэка с криком выскочил из укрытия и в три прыжка оказался рядом со мной. Он схватил меня за руку, которой я держал плошку, и завопил:

– Попался, гад! Теперь не отвертишься!

Глаза его горели сладостью отмщения, голос звенел фанфарами. Я от неожиданности вздрогнул, он быстро взял себя в руки. И самым как только мог спокойно осведомился:

– Кто попался? Ты это о чём?

– Ладно тебе, не юли! Ты попался! На месте преступления. С орудием в руках!

– Ты с этим орудием меня сейчас поведёшь на разборки?! Жэка, одумайся! Тебя же на смех и поднимут. Ты посмотри – орудие-то чистёхонькое. И сухое. И пол чистый.

Жэка посмотрел на плошку, посмотрел на пол. Чисто. Глаза его потухли, хватка ослабла.

– А зачем ты с плошкой вышел?

– Я, Жэка, выбрасывать её пошёл, на первый этаж. В контейнер, как положено. Только собрался идти, а тут ты – как чёрт из коробочки. Напугал.

– Точно? Эх, – расстроился он, – видать, и правда у меня что-то с головой…

И поник. И ушёл ковырять свою зелёную «пятёрку». А я занялся клапанами – засухарил, проверил герметичность. Потом уложил на блок прокладку, приладил установочные втулки, надел аккуратненько головку – ага, села. Поставлял винты и начал их затягивать, по первому проходу не сильно, без динамометрического ключа. На четвёртом винте ко мне в бокс заглянул Жэка – попрощаться. Вид у него был понурый. Я отложил инструмент. Молча открыл заветный шкафчик и вынул бутылку «Столичной», два стакана и трёхлитровую банку, в которой плавали три солёных огурца. Жэка так же молча повесил свою сумку на крючок и взялся за стакан. Я разлил по сто грамм, подцепил вилкой огурец, передал его Жэке. Подцепил второй, взял в левую руку. Мы чокнулись. И выпили. И закусили. Прожевав, Жэка нарушил молчание:

– Да… Вот какие дела. Придётся к доктору идти – проверяться.

– Не, не ходи, плюнь. Все у тебя нормально с головой.

– Да ладно! Сам же говорил – вижу, чего нет!

– Да я тебя разыграл.

– Как же! не успокаивай. Я ж натурально видел, как ты выплёскивал какую-то едкую гадость. А следов нет! Такого не может быть. Надо мне крышу проверять.

– А я и не успокаиваю, – ответил я, разливая ещё по соточке, – ты сам виноват. Прибежал, разорался, чего, мол, гадишь! Ну, меня и взяла обида. Знать надо, на кого орать. Да я в жизни не гадил тут. Вот и разыграл тебя. Вздрогнули?

Мы вздрогнули и захрустели. Жэка начал потихоньку оттаивать.

– Ну и как ты умудрился разыграть меня?

– Да просто. Смотри!

Я налил из сосуда Дьюара азот в плошку. Вода водой, не отличишь. Прозрачная жидкость, без цвета, без запаха. Жэка смотрел во все глаза. Я прихватил плошку варежкой и выплеснул азот на пол. Охлаждённый до 196 градусов азот, попав на тёплый бетонный пол, мгновенно вскипел и испарился, только облачно поднялось вверх и тут же растаяло. Пятно на полу исчезло на глазах без следа.

– Видал?

– Ну. Вот опять! Кажется.

– Да не кажется, Жэка! Это жидкий азот. Он просто испаряется – и всё. Без следа.

– Да?

– Да.

– Так ты нас тут газом травишь? Азотом?

– Ты что, Жэка? Когда смешивают невесть что, воняет чёрт те чем. А азот – он ничем не пахнет. Ты понюхай.

– Ну и что? Мало ли газов не пахнет..

– Да ты что, не знаешь, что воздух, которым мы дышим, на восемьдесят процентов состоит из азота?

– Врёшь!

– Дурак! Стану я врать… Учебник школьный открой, грамотей. Говорю же – безвредный. И чистый. Стал бы я иначе им тут плескать налево и направо! И прямо перед своими воротами! А?

– И то правда… Так не врёшь?

Я сделал лицо.

– А ну. Покажи ещё раз!

И мы плеснули азот ещё раз. И ещё. Потом налили его в плошку и засунули в него последний огурец. А потом азот закончился, почти одновременно со «Столичной», и мы пошли по домам. И Жэка, конечно же, забыл свою сумку в моём гараже.

Дорога в Рим

Иосиф Агафонович – человек необыкновенно положительный, образцовый семьянин – с мужиками водку не хлещет, с работы всегда спешит домой. Не курит. Да что там! Он не матерится. Ни при каких обстоятельствах. Даже если молотком по пальцу угодит. И интересы у него необычные. На охоту не ходит, на гаражных посиделках его не увидишь, «козла» во дворе не забивает, пива с приятелями не пьёт. Зато, говорят, его можно встретить на театральных премьерах, в музкомедии и даже в Оперном. Странный человек. И везде у него порядок – и дома всё по полочкам разложено, постирано и выглажено, и в гараже у каждой гайки своё место, а его «горбатый» «Запорожец» всегда ухожен, всегда сияет. Хозяйственный, домовитый, но – странный. тем удивительней, что однажды он попросился с мужиками на рыбалку. те подивились, но взяли, пожав плечами.

Приготовился Иосиф Агафонович основательно: позаимствовал у знакомых болотные сапоги, накомарник, котелок, снасти, брезентовую палатку и даже надувную лодку. Прихватил из дому тёплый свитер и одеяло с подушкой, купил мормыша, запасся консервами, крупами, сухарями и хлебом. Всё барахло тщательно закрепил на крыше – известно, что у «Запорожца» багажник невелик.

Выехали в субботу, в шесть утра, на двух машинах – Иосиф Агафонович на своём «горбатом», и Андрюха Березкин – на «Москвиче». В «Запорожец» посадили Юру Степанова, в «четыреста восьмой» уселись Вовка Топорков и Паша Гречихин. Выскочили из города быстро, по шоссе мчались тоже недолго, со скоростью 70 км/ч. Наконец, часов в восемь добрались до заветного поворота. Началась щебёнка, ямы, рытвины. Впрочем, не глубокие. «Запорожец «старчески охая и поскрипывая, бежит себе вперед, следом катится «Москвич». уже половина грунтовки позади. лес отступил от дороги, на обочинах – целые заросли пыльного зверобоя. Дорога извилистая, с крутыми поворотами и горками. Но на удивление гладкая. Спокойно можно держать сорок.

Встречные машины попадаются редко. Вот, например, катит красный «Жигулёнок». Ох, и пылищи же за ним! И сбоку что-то болтается. Ба! Да это же резиновое ведро! Полнёхонькое. И держит его шофёр. Одной рукой рулит, а другую, левую, в окошко высунул, и ведро держит.

– Юрий, что с ним? – спросил своего пассажира Агафоныч, – ведь так ему ехать неудобно.

– А может, вода ему нужна? С собой Кроме ведра, ничего нет. А ведро-то резиновое не поставишь никуда, выльется всё. Вот он руку на улицу и высунул.

– А что? Вполне логично. Смотрите, Юрий, ещё один такой же!

Действительно, навстречу пронёсся ещё «Жигулёнок». Его водитель точно так же держал резиновое ведро за окошком. А вот и ещё машина. На сей раз «Москвич». И тоже с ведром. Что бы это значило?

В машине, следовавшей за «Запорожцем» инженеры-конструкторы Андрей, Володя и Павел тоже заметили мужиков с вёдрами и тоже ломали головы над их странным поведением, бурно выдвигая гипотезы.

– Гляди, гляди, Андрюха, ещё один козёл с ведром! Охренели что ли?

– И впрямь! не иначе, мужики, халяву впереди раздают. Сейчас доедем – увидим.

– Почему халяву-то?

– А что ещё, Пашка, ты повезёшь вот так вот – на вытянутой-то руке? Ради чего кожилиться будешь, Кроме халявы, а? Э-э-э-э-э…

Горка. Подъём, потом крутой спуск и резкий правый поворот. А за поворотом… На боку лежит МАЗ с цистерной. Беспомощно так лежит. Похож на жёлтого кита, выброшенного на берег. А вокруг него – тёмная лужа. И запах. Кабина пуста, водителя нигде не видно.

– Тормозите, Иосиф Агафонович! Тормозите!

«Запорожец», судорожно, дёрнувшись, остановился.

– Иосиф Агафонович, у Вас есть резиновое ведро? – тихо спрашивает Юра.

Через секунду пристроился на обочине и «Москвич». Разом хлопнули дверцы. Из раскрытого настежь багажника летит всякое барахло.

– Ну было же ведро, было! – горячится Андрюха, – Ага, вот оно!

Через несколько минут «Запорожец» и «Москвич» отчаливают от обочины. Дальше ехать веселее. Юра с довольным видом держит ведро, полное вина. На пылящем следом «Москвиче» такое же чёрное ведро держит Вовка. Естественно, оба ведра – за окошком. Недоуменные, а порой и встревоженные взгляды людей из встречных машин вызывают хохот, который наши рыбаки сдерживают лишь неимоверным усилием воли.

* * *

В десять утра Андрюха, Юра, Пашка и Вовка, кто в расстегнутой рубашке с коротким рукавом, а кто голый по пояс уселись возле разведённого вмиг костра и приступили. Халяву по пяти жестяным кружкам разлили неспешно, обстоятельно, со знанием дела. Закуску разложили тут же, покидав на газетку небрежно порубленную «любительскую» колбасу, хлеб и лук. Иосиф Агафонович разгружал барахло с крыши, распаковал вещи, раскладывал, рассортировывал их.

– Иосиф Агафонович, идите к нам, отдохните! – позвал его Юра, – потом разберёмся с вещами.

– Нет, я пока не хочу, – ответил тот, – Я попозже.

– Ну как знаете, – буркнул Юра, разглядывая большой палец, торчащий из шлепанца. Палец был синим, с потемневшим ногтём. Юра пошевелил пальцем – уже меньше болит.

– Красиво, – оценил Пашка, с неподдельным интересом рассматривая палец, – где ушиб?

– Да так… В футбол играл. Ну что, поехали? Иосиф игнорирует…

– Поехали! А за что?

– Первый тост – за хозяев.

– Тогда за лешего!

– За лешего – так за лешего.

Кружки дружно звякнули. Мужики выпили, занюхали зелёным лучком.

– Что за вино, интересно? Портвейн какой-то? Резиной воняет, – прокомментровал Пашка.

– Ага. И землей отдаёт, – согласился Юра.

– Хм… Здесь Русью пахнет, – резюмировал Вовка.

Первые дести грамм команду не впечатлили, мужики лишь чуть повеселели. Поэтому не мешкая махнули ещё по кружке и тут же прониклись друг к другу симпатией. Юра превратился в Юрика, Иосиф Агафонович – в Агафоныча, несмотря на то, что он занимал пост хоть и маленького, но начальника, а не был простым конструктором, как остальные. В речи чаще стали попадаться непечатные словечки.

После третьей порции мысли перестали прыгать и потекли.

Мужикам отчётливо похорошело, и захотелось потолковать за жизнь, поделиться наболевшим, решить самые животрепещущие вопросы. Начал беседу Юра.

– Агафоныч, – крикнул он, – тут змеи водятся. Не видел?

– Н-нет, – ответил Иосиф Агафонович тихо, – И много?

– Встречаются…, – лениво ответил Юра, рассматривая синий палец на ноге.

– А что, и правда тут змеи есть? – поинтересовался Пашка.

– А я знаю? Я тут вообще первый раз, – беспечно ответил Юра.

– А зачем Агафонычу крикнул?

– Чтоб бдительность не терял. Смотри, смотри – наряжается!

Ребята оглянулись. Иосиф Агафонович переодевался. Он надел плотную брезентовую куртку и болотные сапоги, нахлобучил накомарник.

– Догадливый…, – оценил Юрик.

– Это чтоб слепни не мешали, – сообщил Вовка.

Помолчали, глядя, как грузный Иосиф Агафонович натягивает сапог, прыгая на одной ноге. Сапог тянулся с трудом.

– Хоть бы на пенёк присел, что ли…

И тут в разговор встрял молчавший доселе Андрюха. Внимательно наблюдая за эволюциями Иосифа Агафоновича, он заявил:

– А вот я недавно вычитал в «Технике-молодёжи», что американцы на Луну вовсе и не высаживались.

– Это как?

– Да вот так. Нашли кучу несоответствий. Фотографии – поддельные, на некоторых сетку забивает пейзаж, а этого быть не может. Горизонт неправильный. Освещение не такое, какое должно быть. Тени неправильные. Флаг у них трепещется – на Луне-то, где воздуха нет! И прыгают астронавты неправильно, – и он оглянулся, чтобы посмотреть, как Иосиф Агафонович борется со вторым сапогом.

– Да ладно тебе, Андрюх, – ответил Юрик, – Павильонная съёмка заведомо лучше натурной, а у американцев есть куча плёнок, снятых при подготовке экипажей. Почти в натуральных условиях. А когда «Аполлон» вернулся домой, попробуй, не соблазнись, не вмонтируй эти кадры в хронику экспедиции. Кто знает, как и что они там наснимали? не операторы же, да в скафандрах.

– Ну не знаю, там убедительно было написано.

– Само собой. А ты думаешь, наши не отслеживали весь полёт, от начала до конца? Да наверняка все переговоры записали. Да ещё и запеленговали – откуда сигнал шёл.

– Думаешь?

– Знаю. У наших, между прочим, тоже рыльце в пушку. Ты видел хронику о первом полете Гагарина?

– Это где «поехали»?

– Ну. Так вот. Если присмотришься – увидишь, что на шлеме Гагарина на одних кадрах есть надпись «СССР», а на других – нету! Надпись эту дотумкали сделать только перед стартом, прямо за несколько минут. Потом, при монтаже, режиссёр, видать, перепутал, и снятые при старте кадры оказались раньше снятых в центрифуге, на испытаниях.

Проболтав с полчаса, мужики рассудили, час потехи истёк, и наступило время дела. И встали на ноги, чтоб разгрузить барахло из «Москвича». И даже тронулись к машине. И сели снова. Чтоб пропустить по стаканчику – не на пустой же желудок тюки кидать!

Иосиф Агафонович тем временем справился с сапогами и теперь возился с палаткой.

– Агафоныч, иди к нам! – позвал его Юра, – потом палатку поставим, вместе.

– Нет, не хочу, – ответил тот, забивая колышек в землю, – Я попозже.

– Да брось, отстань от него, – сказал Пашка, – лучше разливай.

Юра снял с сучка резиновое ведро и начал разливать вино по кружкам, не переставая говорить:

– Вот что забавно. Американские газеты не раз печатали, будто бы готовится полёт к Луне со смертником на борту. Дескать, чтобы перегнать русских, надо срочно отправить туда астронавта. И пусть он живёт на Луне один, пока не построят ракету, которая сможет вернуть его на землю. Время от времени ему бы отправляли посылки с земли с воздухом, с едой и с водой.

– Офигеть. Что только журналюги не придумают.

– А придумали не они, придумали инженеры, то ли из «Локхида, то ли из «Белл».

– Ну, давай за космонавтику!

– Ага. Поехали.

Приняв на грудь ещё по стакану, мужики закусили колбасой, посидели молча, глядя, как Иосиф Агафонович мается с палаткой, никак не может натянуть ровно крышу, всё время волнами у него получатся.

– Слышь, Юрик, а наши не планировали смертника на Луну? Я слышал, «Луноход» под космонавта проектировался, – спросил Пашка.

– Не знаю. Вполне возможно. Вот с Марсом было такое дело.

– Какое?

– Ракеты мощной не было, большой корабль на орбиту не поднимаешь, а на маленьком не долетишь – даже одного человека не напасёшься воздуха, еды и воды. Так я слышал, тут же объявился космонавт, готовый рискнуть. Он вызвался долететь до Марса на готовом уже лунном корабле. В одну сторону! После посадки и передачи сообщений на Землю он должен был застрелиться. Если по пути к Марсу случится авария, он тоже готов был застрелиться из пистолета.

– И что?

– И ничего. Кто ж его пошлёт на таких-то условиях! А знаете, кто это был?

– Кто?

– Бурдаев!

– Тот самый?

– Ага.

– Какой «тот самый»? – спросил Андрюха. – Я такую фамилию не знаю.

– Да профессор Академии космонавтики. Академик, между прочим.

– Да… Круто. А всё же жаль, мужики, что мы к Марсу так и не слетали, – задумчиво сказал Андрюха.

– А мне не жаль, – возразил Юра.

– Почему?

– Дорого это.

– Ну и что?

– Ты не представляешь. Это ОЧЕНЬ дорого. Товарищ Руднев, тот самый, председатель Госкомиссии по запускам, как-то раз после очередной катастрофы на старте сказал, мол, мы стреляем городами. Так оно и есть.

– Впечатляет. Давайте, мужики, за наши города!

Махнули ещё по кружке. И сразу, не сговариваясь, пошли к «Москвичу». Сосредоточенно, усилием воли сконцентрировав внимание на непослушных баулах, разгружали багажник. Долго искали топор, находили, но он самым таинственным образом каждый раз оказывался под водительским сиденьем.

Иосиф Агафонович занялся лодкой – стоя на берегу, накачивал её противно хрюкающим ножным насосом.

Первое ведро опустело, но никто и не думал останавливаться, наши инженеры потребовали продолжения. И дружно это предложение приняли. Увидев, что дело принимает такой оборот, Иосиф Агафонович попытался вмешаться, прекратить безобразие и сагитировать товарищей «удить рыбу», но был с позором выдворен. Иосиф Агафонович, уязвлённый в лучших чувствах, исчез. Надолго. Вместе с удочками. Мужики никак не прореагировали на его демарш, только Вовка Топорков пожал плечами и буркнул:

– Снокался Агафоныч.

– Чего? – переспросил Пашка.

– Да дочка у меня словечко новое придумала, «снокаться». Снокалось – значит дошло до кондиции, готово к употреблению.

– Как это?

– Ну, как-как… Чай если остыл и можно пить – значит снокался. Бельё на верёвке подсохло, пора снимать – снокалось. Или греют суп на плите. Если уже горячий, можно разливать, снокался.

– Выходит, Агафоныч тоже снокался?

– Выходит.

– А нам пора разливать?

– Пора.

– Юрик, а ты не знаешь кто написал заявление на имя Генерального «прошу увеличить продолжительность суток до 27 часов»?

– Нет. А кто?

– Я, – гордо объявил Вовка.

– А кто такой Святой Рихтер знаешь?

– Что, тоже ты?

– Не-а. Я домой мимо музыкальной школы хожу, так на ней написано «имени Св. Рихтера».

– Я знаю! – заявил Андрей.

– И кто же?

– А наверное тот Рихтер, что с Ломоносовым работал. Ну, которого молнией убило.

– Почему бы и нет? Канализировали учёного. Может, он верующий был.

– Не канализировали, а канонизировали. Давайте, мужики, за науку!

Со вторым ведром разделались только к вечеру. И сразу приступили к распаковке своих баулов. Перемещались они не без труда, то и дело роняя мешки, вещи, которые доставали из них, и друг друга. Однако через каких-то полчаса на белый свет всё же предстали четыре фляжки разного цвета и размера, но с одинаковым содержимым. Ох, и крепок наш народ! По сколько литров вина пришлось на брата? не меньше, чем по пять. Ну, не по пять – так по три точно. И ведь не хватило!

Спирт пили уже без былого энтузиазма, разводили его водой, закусывали салом и чесноком. Разговоры пошли всё больше философские, про баб. В конец концов собеседники пришли к единому мнению, что все бабы – стервы, а все мужики, совсем наоборот, сволочи. И затянули на три голоса «Ой да степь широкая». Четвёртый голос к тому времени уже снокался и сладко спал, положив под голову топор.

* * *

Когда Иосиф Агафонович вернулся в лагерь, уже начало смеркаться. У костра бодрствовал один только Андрюха Березкин, остальные мирно, но громко спали. Андрюха задумчиво ковырял пальцем в носу и смотрел прямо на Иосифа Агафоновича. Смотрел и, похоже, не видел.

Иосиф Агафонович ни грамма не смутился. Он, как ни в чем не бывало, аккуратно прислонил удочки к дереву, положил рядом пустой садок, снял накомарник, куртку и сапоги и залез в палатку. Он смертельно устал за день. Шутка ли, с пяти утра на ногах, да всё в заботах и беготне, ни на минутку не присел, до самого вечера. Сейчас уже… (он посмотрел на фосфорецирующий циферблат) пол-одиннадцатого. А он привык ложиться в пол-десятого, максимум в десять. Предвкушая скорый сон, Иосиф Агафонович разделся до трусов, улёгся на надувной матрац, застеленный простыней, поправил подушку, подбив её кулаком с боков, укрылся байковым одеялом и блаженно закрыл глаза. Спать. Наконец-то спать.

Но сон самым предательским образом убежал – мужики на улице храпели отчаянно, на разные голоса. И самое гадкое было в том, что громкость каждого отдельно взятого исполнителя постоянно менялась, поэтому солировали они по очереди. А иногда вдруг принимались храпеть квартетом, да так слаженно, будто специально, долго и тщательно репетировали, чтобы рулады не шли вразнобой.

Иосиф Агафонович выполз из палатки и как был, в трусах и майке, пошёл наводить порядок. Спали все четверо – квартет ему не послышался. Минуту назад бодрствовавший Андрюха лежал на спине, раскинув руки, и заливался соловьём. Иосиф Агафонович подходил к каждому спящему, долго тряс за плечо, а когда тот открывал глаза, говорил ему: «Юрий (Андрей, Владимир и т. д.), Вы бы не могли немного потише, Вы мешаете мне спать». Отвечали ему с разной степенью вежливости, но в глаз никто не дал, что само по себе уже хорошо. Они даже переставали храпеть. Правда, совсем ненадолго.

Едва Иосиф Агафонович начинал будить третьего из спящей четвёрки, как первый начинал аппетитно почмокивать, после чего – храПеть. Ну, а остальные с готовностью подхватывали. На четвёртом круге Иосифу Агафоновичу удалось-таки утихомирить всех, попросту разбудив основательней. Понимая, что долго тишина не простоит, он бегом смыкнул под одеяло в надежде успеть заснуть раньше них.

И только он закрыл глаза, только начал проваливаться в блаженный и долгожданный сон, уже и закрутились неясные картинки перед глазами и отступила тишина леса за тонкой стенкой палатки, как дружно звякнули кружки. Иосиф Агафонович в досаде открыл глаза и сел. Мужики грянули «Во поле берёза стояла». Знали они только первые четыре строчки, что нимало их не смущало – и четыре строчки можно Петь долго. Иосиф Агафонович в бешенстве включил фонарик, посветил на часы. Четверть двенадцатого! Он выглянул из палатки и крикнул: «Товарищи, прекратите песню, вы мне спать не даёте!». Товарищи, не поведя ухом, старательно выводили «люли-люли, стояла, люли-люли стояа-а-а-ла!». Тут Иосиф Агафонович натурально озверел. Он выскочил из палатки и…выматерился. Коротко, односложно, неумело, но – выматерился. Не исключено, что впервые в жизни. Эта его дикая выходка так поразила мужиков, что они разом осеклись и замолкли. Но тут же приняли ещё по одной и затянули «Там где клён шумит»

Иосиф Агафонович в ярости натянул штаны. А натянув, этот предельно педантичный и аккуратный человек начал без разбору, как попало, не сворачивая и не упаковывая, швырять барахло в распахнутую дверь «Запорожца». Котелки, термос, удочки, садок, подушка, лодка, вёсла, палатка, одеяло, сапоги – всё летело в одну большую мокрую кучу, на заднее сиденье. Загрузив машину, Иосиф Агафонович завёл мотор, и рванул с места он так резко, что из-под колёс полетели ошмётки земли.

* * *

Кто не ездил на горбатом «Запорожце» ночью по лесной дороге – тот сам не испытывал судьбу на прочность. Крошечные фары яркостью могут поспорить разве что с керосиновой лампой, приходится упираться лбом в ветровое стекло, чтобы разглядеть хотя бы направление – куда там дорога сворачивает. О том, что на дороге есть ямы и колдобины узнаешь лишь тогда, когда в них въезжаешь. А малюсенькие колёса норовят провалиться и в небольшую выбоину. Слабенький моторчик из последних силёнок затаскивает машину на подъёмы чуть выше кочки, а если завязнешь – остается только молиться, чтоб вытянул. Иосиф Агафоновичхлебнул прелестей такого вождения до самого дна. Он несколько раз пребольно ударился лбом о стекло, на кочках дважды на него падало весло, один раз он забуксовал, но, слава богу, выкарабкался, раз пять ударился днищем обо что-то твёрдое. А когда он выбрался с лесной дороги на грунтовку, и воспрял было духом, мотор заглох. Пришлось лезть под капот, искать неисправность. Словом, Иосиф Агафонович уже пожалел, что так опрометчиво покинул товарищей, дал волю нервам и уехал. Он даже хотел было вернуться, но с ужасом понял, что дорогу назад не найдёт – видимо, он где-то неправильно свернул и заблудился.

Через каких-то полчаса мотор удалось завести. Иосиф Агафонович уселся за руль. А в какую сторону ехать? Вперед? Назад? Всё время, пока он копался в моторе, по дороге не проехало ни одной машины. Стало быть, место тут дикое. И спросить не у кого. А, ладно, поеду вперед, куда-нибудь да выеду. Решив так, Иосиф Агафонович тронулся и потихоньку, на второй передаче, поехал, куда глаза глядят. Повезло! Километров через десять он выехал на дорогу, покрытую щебёнкой – здесь такие называли «тракт». Только в какую сторону ехать? Иосиф Агафонович посмотрел на звезды, чтобы сориентироваться, но Полярную звезду не нашёл. Поразмыслив, Иосиф Агафонович решил дождаться какой-нибудь машины и спросить дорогу.

Ему повезло снова – почти сразу попался встречный грузовик. Иосиф Агафонович остановил его, спросил, как добраться до города. Водитель, молодой весёлый парень махнул рукой, мол, правильно едешь. А как доберёшься до асфальта, так езжай за первой же машиной, сейчас ночь, народ домой возвращается. «А ведь и правда», – подумал Иосиф Агафонович, – «сейчас все дороги ведут в Рим, то есть в город». Горячо поблагодарив водителя, Иосиф Агафонович поехал дальше и довольно скоро добрался до асфальта. Направление он угадал сразу – действительно, все машины, которые ему попадались, ехали в одну сторону.

Ехать по шоссе после грунтовок и просёлков – одно удовольствие. Плохо только, что фары светят совсем уж слабо, и в сон клонит. Иосиф Агафонович держал скорость около пятидесяти, чтобы не напрягать двигатель и успеть хоть что-то разглядеть впереди. Не обгонял его только ленивый. Даже грузовики – и те пролетали вперед со свистом. И каждый раз мощным толчком воздуха «Запорожец» едва не сдувало с дороги. Решив, что едет чересчур медленно, Иосиф Агафонович собрался, собрал волю в кулак, сосредоточился и разогнался до семидесяти. Ехать стало тяжелей – приходилось напрягать зрение и нервы. Примерно через полчаса этой бешеной гонки Иосиф Агафонович увидел впереди два красных фонарика – он догонял кого-то. «Ага!», – подумал он, – «Вот сейчас догоню и пристроюсь в хвосте, будет легче». Сказано – сделано. Вскоре «Запорожец» ехал позади старенького «четыреста третьего» «москвича». С самой комфортной для Иосифа Агафоновича скоростью – около пятидесяти.

Следовать за чьими-то фонарями намного легче. Едешь себе и едешь. Запрыгали впереди фонарики – значит дорога неровная, ушли вправо – и мы туда, поворот, значит. Загорелись «стопари» – впереди препятствие или просто участок разбитой дороги. А главное, не надо светить «дальним» и пытаться разглядеть дорогу. Красота! И всё бы было отлично, только начал Иосифа Агафоновича одолевать сон. Веки смыкались сами собой, и только исполинским усилием воли он заставлял себя смотреть вперед. Шутка ли – второй час ночи! Постепенно начало затуманиваться сознание. В какой-то момент Иосиф Агафонович вдруг осознал, что боковым зрением видит по обочинам мешки с мукой. Мешки были огромные, высотой метров десять-пятнадцать, завязанные наверху толстой бечёвкой. Иосиф Агафонович протёр глаза, встряхнул головой и посмотрел повнимательней. Конечно, это были никакие не мешки, а обыкновенные деревья. Привидится же такое! Однако уже через четверть часа по обочине снова потянулась вереница мешков с мукой.

А ещё минут через десять на дорогу вышел динозавр. Иосиф Агафонович этому совершенно не удивился, он аккуратно объехал препятствиё, не забыв включить «поворотник». Но поверку длинношеий динозавр оказался трактором «Беларусь», из тележки которого косо вверх торчала длинная труба. Трактор стоял на обочине без опознавательных сигналов. Иосиф Агафонович ещё раз вяло порадовался, что едет за лидером – сам бы он мог запросто не заметить тележку и даже врезаться в неё. После динозавра на дорогу никто не выходил, и монотонное движение убаюкивало с гипнотической силой. Красные фонари «Москвича» превратились кошачьи глаза, потом – в адские зрачки дьявола, а потом просто в неровные слезливые пятна. Обочин Иосиф Агафонович больше не видел. Ни мешков, ни деревьев.

В какой-то момент ему стало казаться, что это не он ведет «Запорожец», а кто-то другой. С равнодушной отрешённостью он наблюдал, будто со стороны, как этот другой переключает передачи, нажимает на педали, вертит руль. ему даже стало интересно наблюдать, с какой скрупулезностью этот незнакомец повторяет все эволюции «Москвича». Притормозил «Москвич», притормозил и «Запорожец». «Москвич» включил левый поворот, «Запорожец», встав притык к нему, тоже замигал. Загорелся «зелёный», поехал «Москвич», тронулся и «Запорожец». То, что они уже давно городе, Иосиф Агафонович не осознал. Он автоматически ехал за лидером, и ни на что большее просто не был способен. Частые остановки и многочисленные повороты не насторожили его, возможно, по той простой причине, что городской режим движения был ему привычен, и светофоры он отмечал каким-то периферийным сознанием, включая передачу на «зелёный» и останавливаясь на «красный» чисто машинально.

Вот «Москвич» остановился, сонный Иосиф Агафонович послушно занял позицию за ним. Что-то долго стоит… Глаза закрываются… Нет, не спать, не спать, он с усилием раскрыл газа пошире, наклонив голову вперед. Ага, поехал… Иосиф Агафонович включил первую и нажал на «газ». Но что это? У «Москвича» загорелись стоп-сигналы, и он снова остановился. А Иосиф Агафонович среагировал поздно, да и какая тут реакция в его-то состоянии… Ба-бах! «Запорожец» с ходу въехал в зад «Москвича». Посыпалось стекло, мотор заглох. Правая фара выскочила из гнезда и сиротливо повисла на проводе. Левая светила вперед, освещая левый борт «Москвича». Иосиф Агафонович увидел, как медленно открылась дверь, из машины вылез здоровенный детина, ростом под два метра и направился прямиком к нему. Иосиф Агафонович тоже выскочил из машины, сон его начал развеиваться.

– Что ж Вы так резко тормозите, товарищ! Разве так можно? Едва тронулись, и сразу тормозить!

Детина спокойно посмотрел на него и ответил ровным голосом:

– Не знаю, мужик, куда ты ехал. А я уже в своём гараже стою…

* * *

Больше Иосиф Агафонович на рыбалку никогда не ездил. Не смотря на то, что и Андрюха Березкин, и Юрка Степанов, и Вовка Топорков, и Пашка Гречихин звали его с собой не раз. А может, и не всерьез его звали, а так беззлобно издевались над ним – каждый раз интересно смотреть, как его передёргивает, и как лицо идёт пунцовыми пятнами. А ещё они все любят рассказывать это историю, особенно её концовку, как они приехали в воскресенье вечером. С полным багажником рыбы. Потому что в воскресенье был клёв с самого утра, не то что в субботу.

Ленина не трожь!

Они никогда не мешали добропорядочным гражданам, даже не матерились громко: сидели себе за столиком и забивали «козла». Стучали тихонько, чтобы не будить тех, кому работать в третью смену. А может, и не совсем тихонько, но только из-за пышной сирени, что обступила с трёх сторон доминошный столик, слышно их не было. Ну разве что иногда хлопнет Палыч костяшкой по столу и крикнет «Рыба!». Так это совсем уж редко случалось – игроки они были сильные, друг друга знали как облупленных, и «рыба» у них бывала редко. Потому, что не любили они «рыбу». Все мужики, как один, из инструментального цеха, то есть мастера экстра-класса, рабочая элита. Палыч – лекальщик от бога, Юрик – фрезеровщик его же милостью. Да и остальные тоже не с конвейера, люди солидные, уважаемые. А к кому будут приставать уважаемые, солидные люди? Даже если выпьют? Ну, само собой, не очень много. Да ни к кому! Поэтому, я полагаю, Агафоныч виноват сам. И в самом деле – я сам не раз видел, как он их отчитывал. За что, спрашивается? За то, что у них водка с собой. И стаканы. Так ведь во первых всего две бутылки на шестерых, во вторых, с закуской, с третьих, в пятницу! Само собой, мужики его недолюбливали. И по работе тоже сторонились – въедливый уж очень. И пунктуальный, до тошноты, всегда, как поезд по расписанию объявляется. Как придёт в цех, встаёт позади и смотрит через плечо – как по его чертежу деталь точат. Мало того – встревать начинает. Много, дескать, металла снял. И кому говорит? Вовке! Да у Вовки глаз-алмаз, он штангелем и не пользуется – сразу микрометром размер проверяет. А от самого одеколоном прёт – аж глаза слезятся. И галстук синий, в звездочках. Потому оно всё так и вышло с Агафонычем в тот раз – неприятен он людям. А ещё не нравилось мужикам, как он обихаживал свою машину. Машина-то так себе,»Запорожец», тот самый, что в народе называли «горбатым». Дело в том, что всегда он у Агафоныча чист, напомажен, аж блестит на солнце. Ползает, понимаешь, вокруг, пылинки сдувает у всех на виду. Даже моет особой щёточкой, чтоб царапин не оставляла. Правда сказать, царапин на отполированных боках «Запорожца» не бывало. Вмятин – тоже. И заводился он замечательно, и ездил. А чего ему не заводиться при таком-то уходе? И масло, и тормозуха, и антифриз всегда по норме залиты, всегда вовремя меняются, по инструкции.

Впрочем, соврал я. Антифриза в «Запорожце» нет, ему не положено, потому как мотор воздушного охлаждения. Ну как такой блестящий, как пасхальное яичко, автомобиль мог понравиться мужикам? тем более из шестерых только у Михалыча и была машина. Старенький «Москвич», весь мятый, битый, ржавый. И тот третий год пылился в гараже – все руки не доходили трамблёр перебрать.

В тот вечер случился праздник – день радио. Как не отметить, скажите? Зря, что ли, Александр Попов старался? А тем более завтра выходной, а послезавтра – день Победы, то есть девятое мая… Вот мужики и отметили. Вшестером. Тихо, мирно, и, главное, не спеша, под закуску. И едва только они отложили костяшки, чтобы обсудить мировые проблемы, а в частности, агрессивную политику НАТО, как приехал Агафоныч. Он аккуратно запер машину, проверил, обе ли двери закрыты, и пошёл домой.

Идти ему можно было напрямик – через лужайку, или вокруг, по асфальтовой дорожке, мимо одуряющей сирени, в которой были спрятаны столик с нашими мужиками-доминошниками, дальше через арку в четырехэтажной «хрущёвке», и направо, во второй подъезд. Любой нормальный человек пошёл бы напрямик. Педантичный Агафоныч двинул в обход. И наткнулся на доминошников.

Само собой, мимо он не прошёл. И началась-потекла лекция. И про вред алкоголя, и про то, кто кому какой пример подаёт. И зазвучали грозные слова – аутентичность, толерантность, дуализм, проскопия, оксюморон, прекогниция, престидижитация и прочие другие страсти. Головомойка продолжалась минут двадцать, не меньше. Агафоныч – в шлёпанцах на босу ногу, в кремовой рубашке навыпуск, с авоськой, где лежал нарезной батон за восемнадцать копеек и бутылка кефира, в отутюженных – ни морщинки – брюках, разошёлся не на шутку, даже лицом покраснел. А может, даже побагровел.

И вспомнил Ленина. И Сталина. Помянув экзистенциализм как неправильное понимание диалектической концепции развития, также принцип неопределённости, сформулированный Гейзенбергом на пару с Шредингером, Агафоныч пригрозил пальцем и с чувством выполненного долга пошёл домой – через арку и направо, во второй подъезд. Накричал и ушёл…

А мужики расстроились. И потому снарядили гонца. А потом ещё раз снарядили. И ещё. Зря Агафоныч Ленина задел, не надо было… После пятой бутылки выяснилось, что Агафоныч зря задел и Сталина. Пёс с ним, с Гейзенбергом на пару со Шредингером, не жалко, но за Ленина мужики обиделись. И за Сталина. И решили отомстить. Но так, чтоб не больно. Сперва хотели окно в квартире выбить, кинуть кирпич, завернутый в бумагу, а на бумаге написать «Ленина не трожь!». Но Михалыч заявил, что выбивать стекла – это детство, а, кроме того, бумаги всё равно нету, и карандаша тоже.

Тогда Вовка предложил выбить стекла в «Запорожце». И положить записку «Ленина не трожь, Сталина тоже». Но Михалыч объяснил, что автомобильное стекло – закалённое, его просто так не разобьёшь, только кулаки в кровь расхлещешь, а Кроме того, бумаги всё равно нету. И карандаша. Хотели колёса спустить – месть показалась мелкой. Пропороть их шилом? Слишком жестоко. Были и другие предложения, но тоже какие-то бледные, вялые, обыкновенные. А хотелось так, чтоб проняло. И чтоб не больно.

Наконец, кто-то из мужиков предложил машину обездвижить. Совсем. Я полагаю, это Юрик оСеменил народ мыслью, он на выдумки горазд. А сами мужики не помнят, кто забросил зерно в благодатную почву, потому что к тому времени пятая бутылка давно закончилась, и даже от шестой осталась едва треть. Да и какая разница, кто подал идею? Главное, что она родилась! И мужики принялись за исполнение – в двенадцать крепких рук подняли «Запорожец» и занесли его в арку. И там оставили стоять. На самой середине. Поперек. Командовал операцией наверняка Вовка, у него же глаз-алмаз, он первым определил, что «Запоржец» в длину чуть-чуть меньше проёма арки. Так и оказалось – автомобиль едва втиснули внутрь, а от бамперов до шершавых бетонных стен было сантиметра по три, не больше. Несли его мужики аккуратно, за стену не зацепили, не поцарапали, и поставили на асфальт бережно. А потом прикончили шестую и разошлись по домам, готовиться ко дню Победы, то есть набираться сил.

Агафоныч хватился машины часа через два. Выглянул в окошко – а его ласточки цвета беж след простыл! Приказав жене срочно звонить в милицию и заявлять об угоне, он в чем был выскочил на улицу и побежал к месту происшествия. Напрямик. На месте происшествия машины не оказалось. Постояв немного, Агафоныч решил вернуться домой, во первых, чтобы не затоптать следы злоумышленников (хотя какие следы могут быть на асфальте?), во вторых, в трусах и в майке он чувствовал себя не очень комфортно, в третьих, стоять без дела на месте было просто глупо. И он направился домой. Обычным маршрутом – в обход, мимо сирени, через арку. И,конечно, наткнулся на свой «Запорожец». Как раз в тот момент, когда через него перебирался неизвестный молодой человек. Причём в грязных ботинках. Прямо по ухоженному, любовно отполированному капоту!

Агафоныч так расстроился от этого зрелища, что даже прочитал юноше нотацию, зачем, мол, лезть прямо через машину, не видно, что она только что помыта? На что тот резонно заметил, что, дескать, между стеной и машиной всё равно не протиснешься, только спину измажешь, а вокруг идти очень уж далеко, и что капот всё равно весь грязный и мятый, словно по нему целое стадо прошло, вон следов сколько разных размеров, и что нефиг тут орать и ставить машины где попало, пешеходу пройти негде! Агафоныч только махнул рукой и убежал домой – надеть штаны и прихватить ключи от машины.

…Выехать из арки он, конечно, не смог, как ни маневрировал – «Запорожец» был короче проёма всего сантиметров на пять, развернуть его было невозможно, да он просто не влезал по диагонали – упирался обоими бамперами в стены. Что только ни перепробовал Агафоныч – тщётно. Наконец, догадался приподнять машину домкратом и, толкнув, уронить. Падая на асфальт, она перемещалась вбок сантиметров на двадцать. Так, поднимая и роняя «Запорожца», и продвигался Агафоныч к выходу до двух часов ночи. А когда возвращался домой из гаража, увидел в арке, на асфальте, жирную надпись мелом: «Не трожь Ленина!». А ниже, потоньше «И Сталина».

Так я думаю, он сам виноват. Зря он Ленина задел, не надо было…

Телефон в сугробе

Чего только не увидишь на просторах нашей Родины… Как-то раз позвонил мне друг детства (зовут его Костя, а для нас он Огурец, как в школьные годы). Пригласил на пиво и в баньку. Дача у него есть на берегу роскошного озера, досталась в наследство от дяди. Одноклассники наши собираются там время от времени. Традиция такая у нас, почти как в фильме «С лёгким паром». Так вот, пригласил Огурец в баньку, заодно и похвастал, что машину купил. Пообещал прокатить.

В назначенный день стою, жду. Погода – мерзкая: мокрый снег, ветер. Подкатывает белая «пятёрка». Огурец (рядом с ним – жена) открывает мне заднюю дверь. Я люблю сзади ездить, если, конечно, это не тесная «восьмёрка» или «девятка». Спереди либо сам рулишь, либо сочувствуешь – словом, ЕДЕШЬ. А сзади тебя ВЕЗУТ. Это разница.

Тронулись. В машине хорошо, тепло. Я подрёмывать даже стал. Вдруг слышу жена огурцовская, Наташа, быстро, скороговоркой, произносит: «Шестьдесят-восемьдесят-норма-два». Потом снова: «Семьдесят-восемьдесят-норма-два». И так через каждую пару минут. С меня всякий сон слетел: что бы это значило? Глянул вперед между высокими спинками – ё-моё!.. Огурец сидит, рулит, а жена его на приборы смотрит. Потому что приборы все перед ней. Это уж потом мне Огурец рассказал, что купил он «Жигуля» с правым рулём. По дешевке. Руль и педали ему переделали, а вот на панель денег не хватило. Так он и ездит. У него – руль и «бардачок» за ним, у переднего пассажира – панель приборов. Тогда я слегка обалдел, скажем прямо. Наташка, значит, как заправский штурман, на приборы смотрит и зачитывает их показания в условленной последовательности. Иногда, правда, вскрикивает что-то вроде: «Ой, лампочка загорелась! Зелёная! Ой! Погасла!» А так – всё нормально. Весело даже. Больше всего мне понравилось, что подсос оказался в «бардачке».

Однако едем дальше. Благополучно оставили позади семьдесят с лишним километров асфальта, съехали на грунтовку. Колея – КрАЗом оставленная, со льдом – русская дорога! Огурец, однако, рулит уверенно и грамотно. Левыми колёсами в колее, правыми – по укатанному снегу. Почти проскочили, осталось каких-то жалких километра четыре – пять. И тут вдруг остановка, дорога перекрыта. Впереди стоит что-то большое и чужеземное. Прямо на дороге. И буксует, причём не по-нашему: не враскачку, а втупую. Газ нажал и жмёт. Колёса верещат только.

Вышли мы посмотреть, что к чему. Гляжу – ёлы-палы, «Шевроле-Сабербён»! Если кто не знает – это джип такой, американский. Громадный. Больше «Лендкрузера», но, пожалуй, всё же меньше городского автобуса. Фары у него сдвоенные. Но не так, скажем, как у БМВ или «шестёрки», а одна под другой. Характерная деталь.

Подошли мы. «Сабербён» замер, вышли из него трое мужичков и стали что-то лопотать. Я, признаться, к тому времени уже начал готовиться к баньке. И хотя на ногах стоял ещё крепко, но понял не сразу, что иностранцы это. Вслушиваюсь – точно! И слова знакомые мелькают. Огурец рот открыл, да так и стоит, только глазами лупает. Наташка и вовсе в машине осталась сидеть. Наверно, за приборами наблюдать. Тут я догадался – итальянцы! И как их на Урал занесло? Ага! Я сразу выложил весь свой словарный запас по-ихнему: «Феличита, рагацци, мартини, пронто, кьянти!» А они как обрадуются и мне в ответ: «Водка, матрёшка, икра, Горбачёв!» Круто! В общем, перешли мы на варварский английский. Если б я не подогрелся предварительно – ничего бы не понял.

Зверюгу по имени «Сабербён», однако, надо как-то вытаскивать. А Кроме как «Кировцем», ничем его, заразу, не сдвинешь. Больно здоров! Дорога пустынная, да ещё воскресенье. Грузовика подходящего можно до понедельника прождать. Делать нечего, стали мы с Огурцом действовать своими силами. Подкопали где надо, я от ближайшего забора пару досок позаимствовал. Приподняли зверюгу домкратиком, досочки подсунули – и выехали. Итальянцы же следили за нами с нескрываемым восторгом, особливо когда я доски отрывал. И всё восклицали: «Кэмел Трофи, Кэмел Трофи!» Особенно весело было, когда они пытались «Сабербён» свой плечиком подтолкнуть. Троллейбус легче с места сдвинуть, а они туда же. Ну не понимают. А когда один из них в огурцовскую «пятёрку» заглянул, восторгу конца не было! ему так понравилась панель у Наташки перед носом! «Руссо дизайно! Белле!»

Когда «Сабербён» вылез из западни, итальянцы за руль – ни в какую! Показывают пальцами на Огурца: пусть, дескать, он драйвит! Огурец же дрейфит. И всё норовит в свою родимую «пятёрку» улизнуть.

В конце концов, Огурец оказался в «пятёрке», а я в «Сабербёне». За рулём. Доехали без приключений до самой дачи. Нас ждали, баньку уже затопили. Итальянцев так хорошо встретили, что уже через час они не могли самостоятельно перемещаться в пространстве. Баня всё-таки – великая вещь! Особенно с пивом, даже если пиво с водкой. И насморк у них пропал.

А ещё через два часа к нам заявился ОМОН и увёз итальянцев вместе с «Сабербёном». А может, это и не ОМОН был – народ уже плохо соображал. Про ОМОН Наташка сказала. А что женщины смыслят?

Но не в том дело. Я понять хочу: как это они (итальянцы) умудрились «Сабербён» свой посадить? Сил в нём – немерено. Колёса все ведущие, блокировка и всякое такое. Сугробов вообще не замечает, как будто нет их. Если, конечно, в этом сугробе не брошена ещё с осени косилка или плуг.

Одно слово – Европа. Изнеженный народ. Они, оказывается, как застряли, первым делом телефон начали искать. Чудаки!

Колодец

Как-то летом мы с Огурцом сговорились скататься на озеро. Искупаться. Ну, и девчонок с собой прихватить. Купил он новую машину, «пятёрку», почти без пробега, душа-то горит, похвастаться охота. Старую «пятёрку», праворульную, продал, а новую, нормальную, купил. Беленькую. Блестящую. С чехлами на сиденьях и на руле. Красота, глаз не оторвать. Утром он за мной забрал, и мы поехали. Сначала надо было заскочить в ГАИ – получить номера. Мы рассчитывали, что на это уйдёт всего пол-часа. И немного ошиблись.

Площадка для сверки номеров в ГАИ просто огромная. Гигантская. Но всё равно – забитая. Машин – как народу в трамвае в час пик. Очередь движется медленно. Мы с Огурцом, увидев такое столпотворение, заскучали. Но выхода нет, без номеров далеко не уедешь. Встали в очередь. И тут же попали в плен липкого зноя. Никакого движения, даже народ ругается как-то вяло, без задора. Неохотно. Вдоль очереди снуют сгорбленные бабули с корзинками. В корзинках – горячие пирожки с картошкой. И холодая вода «из колодезя». Воду покупают.

Из окошка Огурцовской «пятёрки» видно дорогу за редкой железной изгородью. По дороге изредка проезжают машины, отчаянно лавируя между рытвин и колодцев. А ещё дальше дорожники кладут асфальт. Не спеша так кладут, основательно.

Но вот дорожники побросали свои лопаты, и куда-то отправились всей толпой. На обед, наверное. Святое дело. Значит, и ГАИшники сейчас уйдут обедать. Я попытался почитать газету со скуки – ничего в голову не лезет. Вроде и буквы вижу, а смысл ну никак не доходит. Глаза сами собою закрываются. Зевота. Дремота. Ску-ука.

Огурец толкает меня в бок. Больно так толкает. Очередь, что ли подвинулась? Нет вроде. А он пальцем тычет – гляди, дескать! Гляжу. Дорога. За дорогой, где асфальт кладут для новой площадки, огромная такая куча асфальта, чёрная. И дымится. Нет никого. Одни лопаты. Смотрю – каток поехал! Под горочку стоял – и покатился! А за рулём – никого. А в катке – двигатель дизельный, только подтолкни. О! Затарахтел! Каток побежал бодрее и упёрся в стоящую «шестёрку», тоже пустую. Упёрся каток, поднатужился, и потащил её волоком. Однако недалеко протащил – ткнулась «шестёрка» мордою в бетонный блок, и встала, а каток сзади на неё так и напирает, так и напирает. Колёса у него прокручиваться стали. И тарахтеть он стал натужней. И потихоньку стал «шестёрку» одолевать – багажник у неё сникать стал, уменьшаться и вниз загибаться.

Сон развеялся. Стало интересно – чем всё это кончится. Обед – не обед, а ГАИшников кругом ходит – в глазах рябит. Некоторые заметили, что делается, пальцем показывают. Кто в затылке чешет, кто пот под шапкой смахивает, и всем весело. Смеются. А тут ещё один, на новенькой «девятке», с мигалкой и с сиреной. По дороге едет. Цацу какую-то сопровождает. Вслед за «девяткою» – чёрный «Линкольн». И стекла черныё, и фар не видать. И внутри, наверное, нёгры сидят.

ГАИшник в «девятке» увидал, что тут делается на площадке и сильно возбудился. Стал размахивать рукой из окна и что-то кричать. Поскольку махал он в сторону катка и смотрел в ту же сторону, то и не заметил колодца. А зря. Колодец был открыт. «Девятка» клюнула носом и провалилась. Отчётливо что-то цакнуло. Я подумал, что зубы у несчастного водителя. Язык, что ли прикусил? А может, и в подвеске что щёлкнуло, не знаю. «Девятка» засела прочно. Наехавший на неё «Линкольн» ударил не сильно, но весомо так, солидно. Опять что-то клацнуло. «Девятка» дёрнулась, но из колодезного плена не освободилась, а скатилась обратно. Почти одновременно, но только с другой стороны на многострадальную «девятку» наехала «Волга». И снова – клац! По звуку – вроде точно зубы… Водитель в «Волге» тоже веселился от души, на каток глядя. У него с физиономии даже улыбка не сразу сошла, а только потом, когда он увидел, что сразу четыре фары разбил вдребезги.

Тем временем из «Линкольна» народ вылез. Немного народу – всего только двое. Не негры, однако. Белые, свои. ГАИшник из девятки тоже вылез. Один из пассажиров «Линкольна», шеф по всей видимости, на чистейшем английском осведомился: что происходит? Ну, ГАИшник ему и ответил. Сгоряча. Переводчик, похоже, не местный был, а тоже из-за бугра. Потому что не сориентировался он, и начал дословно переводить. Про мать прораба, самого прораба, и рабочих, и начальника главка, про колодцы. Переводчик переводил. Босс с умным видом кивал головой, ясно, мол, ага. И видно было, что ничегошеньки он не понимает. Совсем. Только от ГАИшника опасливо отодвинулся, на всякий случай.

ГАИшник понял, что говорит не то и прикусил язык. Каток тем временем хоть медленно, но успешно сокращал линейные размеры «шестёрки». Тут, как назло, к бедному блюстителю дорожного порядка подобралась бабуля. Из тех, что пирожками торговала. И протянула ему алюминиевую запотевшую кружку:

– На-ко, милок, воды колодезной. Охолонись маненько.

При слове «колодезной» ГАИшник дико посмотрел на бабулю, а потом – на открытый зёв колодца. Из колодца, наверное, дурно пахло, потому что он сразу отвернулся, взял из бабулиных рук кружку и в два глотка опорожнил её.

Сердобольная бабушка забрала свою кружку и исчезла. На «шестёрке» лопнуло заднее стекло.

Тут как вернулись с обеда дорожники. Поднялся шум. Они замахали руками и лопатами, и заорали друг на друга. Водитель «Волги» заорал на них, а ГАИшник – на всех на них сразу. Из всего этого крика стало ясно, что закрывать люки – не их обязанность, а оставшаяся от «шестёрки» половинка принадлежит прорабу, а он ещё из столовой не пришёл. Но уже идёт.

И действительно, прораб появился из-за угла…

Что там дальше кричали – было уже не слышно, наша очередь сдвинулась. А я наблюдал за переменами в лице босса – он всё с большим изумлением вслушивался в торопливую речь переводчика.

Номера мы в тот день сверили. Часа три ещё в очереди простояли. Потом, вздохнув с облегчением, поехали домой. На том самом злополучном месте уже всё убрали, всё разьехались. Ни «Волги», ни «Линкольна», ни «девятки». Каток, правда, на месте. Работает. Асфальт укатывает. Ни царапинки на нём! И «шестёрка» тут же. Передняя её половина – тоже целёхонькая. А на озеро мы в тот день так и не попали.

Знай наших!

А эту историю рассказала подруга жены.

Мы с мужем любим отдых активный, с экстримом. То понесёт нас на горных лыжах кататься, то серфингом займёмся… В прошлом году поехали с приятелями сплавляться по реке. Пробили маршрут – по Чусовой, красивейшие места, бажовские, со скалами, с тайгой, с перекатами и прочими прелестями походной жизни. Места попадались совсем дикие, казалось там не ступала нога человека. По крайней мере, бутылок из-под пива не находили. Примерно на пятый день, уже после того, как мы утопили видеокамеру и часть провизии, мы увидели на берегу дома, хотя по карте муж в этом месте ничего не обнаружил. Само собой, причалили, и всей гурьбой (а было нас 10 человек) высадились на берег – отдохнуть, с людьми поговорить, а главное – пополнить запасы провизии. Но – увы – деревня оказалась слишком маленькой, всего четыре избы. Не деревня даже, а хутор. Магазина в ней не оказалось. А у местных жителей Кроме молока и даров огорода и разжиться нечем. До ближайшего населённого пункта с магазином – 28 километров грунтовой дороги. Влипли! Без продуктов нечего и думать сплавляться дальше, а отсюда тоже не выбраться, тем более с барахлом.

Но наши ребята – народ ушлый. Договорились с местным мужиком, владельцем единственной в округе машины. Мол, съездим на твоём «Москвиче» туда – обратно, тебе три бутылки водки. На том и порешили. Поехали мы втроём – я, выбирать продукты, Саша, мой муж – шофёром и владелец «Москвича». Его хорошо угостили, пока уговаривали, и он всё время засыпал, приходилось постоянно его тормошить, чтоб показывал дорогу. Но вскоре оставили его в покое – дорога-то всё равно одна, чего её показывать?

Ехали на первой передаче, мотор страшно выл, Саша давил на газ от души, боясь застрять – дорога была скользкая, как мыло, колёса утопали в грязи, и всё время в горку, остановишься – не тронешься. Страшно! Проехали километров десять (мне показалось, всё сто), и из-под капота густо повалил белый пар. Мотор перегрелся! Саша полез смотреть что там стряслось. Смотрю – лицо у него вытянулось. Всё, говорит, приехали, вентилятор развалился. А без вентилятора на такой скорости по этой дороге не проехать – мотор убьём через километр. Мужик наш спит себе сзади, в ус не дует. Да и что он может? Нет же у него с собой нового вентилятора! Так горевали мы возле машины, и уйти в кроссовках не можем, и бросать нашего благодетеля нехорошо.

Часа через два мужик проснулся, осведомился, чего стоим, слазил под капот, пошевелил что-то там руками, почесал затылок, сказал одно слово – «ладно». Залез в багажник, достал топор, ушёл в лес. Тут же вернулся с охапкой хвороста, развел костёр. А одно полено долго вертел в руках, а потом начал тюкать по нему топором. Да так здорово тюкал, что уже через полчаса состряпал пропеллер, Саша говорил – двухлопастной. Всё так же молча мужик ещё раз залез под капот с тоненькой палочкой, тыкал ею внутрь, что-то шептал про себя. Потом эту палочку прикладывал к пропеллеру так и этак, я поняла – примеряет. Выудил из багажника здоровенный гвоздь, положил его в костёр. Когда гвоздь раскалился, взял его щипцами и прожёг дырки в пропеллере, по разметке. Приладил этот пропеллер вместо вентилятора – и мы поехали! Мотор больше не перегревался! А мужик опять завалился спать. Саша (а он у меня инженер, в технике понимает) потом сказал, никогда бы не смог придумать и тем более изготовить вот такой вентилятор. И ещё сказал, что работать будет он очень долго и не сломается, потому что из лиственницы.

Продуктами мы тогда запаслись, и доплыли до места нормально. А я теперь понимаю, как трудно было воевать против нашего народа. Если он весь как тот мужик, то он непобедимый.

Конец

Сноски

1

Директива № 432/Д

2

В 1948 году планом «Чариотир» предусматривалась бомбардировка 70 городов более чем 200 атомными бомбами; в 1950 году по плану «Троян» планировалось сбросить свыше 300 атомных бомб на 100 советских городов. В 1952 году Трумэн дважды рассматривал возможность атомной бомбардировки СССР. План «СИОП-62» 1960 года предусматривал ядерный удар по 3423 целям на нашей территории.

3

Например, 12 апреля 1951 года 48 бомбардировщиков В-29 под прикрытием более чем сотни истребителей F-84 и F-86 устремились к реке Ялуцзян, чтобы уничтожить мост возле города Аньдун. Если бы его удалось разрушить, коммунисты неизбежно проиграли бы войну. Американцев встретили советские МиГи. Десять «сверхкрепостей» В-29 они сбили и серьёзно повредили ещё десяток. И при этом наш 64-й истребительный авиакорпус не потерял ни одного самолёта. 30 октября 1951 года над рекой Ялуцзян наши пилоты сбили 12 бомбардировщиков В-29 и четыре истребителя прикрытия F-84, потеряв лишь один МиГ-15.

4

29 апреля 1959 года три американских бомбардировщика облетели будущий театр военных действий по маршруту Новгород – Смоленск – Киев.

5

1 мая 1960 года под Свердловском новым зенитным комплексом С-75 был сбит Фрэнсис Пауэрс, летевший на высотном разведчике U-2.

6

Израильские ПВО обнаружили на высоте 26 км объект, приближающийся к Тель-Авиву со скоростью 2,65 Мах. На перехват подняли звено из четырех «Фантомов». МиГ с высоты 27 км первым выпустил обе свои ракеты: радарную Р-40Р и тепловую Р-40Т. «Фантомы» выпустили по две «Спэрроу». Р-40Т сожгла ведомый «Фантом» первой пары, а Р-40Р подбила ведущий. Потеряв две машины, израильтяне атаковали МиГ снова: по МиГу дали залп шестью ракетами сразу два зенитных комплекса «Хок». Но самолёт поднялся на высоту 28 км и разогнался до 2,8 Мах. На высоте 26 км, потолке «Хоков», самоликвидаторы ракет взорвались, не причинив нашему самолёту вреда. Тогда подняли в воздух четыре звена «Миражей», пытаясь взять МиГ в клещи. Но его пилот уже успел сбросить две 500-литровые объёмно-детонирующие бомбы на Тель-Авив. Полегчавший МиГ поднялся до 30 км и развил скорость 3,2 Мах. Оторвавшись от трёх звеньев «Миражей», МиГ-25 промчался в 6 км над звеном, летевшим ему навстречу. В радаре одного из комплексов «Хок» засветки «Миража» и МиГа совместились, и одна ракета сбила «Мираж». А МиГ-25 благополучно приземлился на египетском аэродроме. Потеряв три машины, атакуя одиночную цель пятью звеньями истребителей, выпустив девять самых мощных в НАТО зенитных ракет, ПВО Израиля не смогла отбить нападение единственного самолёта. На следующий день четыре МиГ-25, летевшие на высоте 28 км на скорости 2,8 Мах, заведомо недоступные ни ЗРК, ни истребителям, вошли в воздушное пространство Израиля и безнаказанно уложили бомбы на Тель-Авив.

7

Статья была напечатана в журнале «За рулём» 1984, № 7, с 16–17, название – «Сектреты торможения». Опровержение – № 10 за тот же год. Ссылка: http://www.zr.ru/archive/zr/1984/07/stranichka_mototsiklista#17

Content

Аркадий Евдокимов
Полигон. Записки инженера «почтового ящика»

Пролог

Часть первая Куя меч Родины

Первое знакомство

Взрослые забавы

Противоугонка

Марсианские штучки

Движущая сила

Тайная комната

Кто там шагает правой?

Червонец

Кейс номер восемь

Толик

Часть вторая На дальней станции

Данилыч

Несчастный случай

Четверо смелых

Закусывать надо или чудеса лингвистики

Дерсу Узала

Производитель впечатлений

Неистовый трактор

С бревном наперевес

Последний визит

Часть третья Гаражные байки

Глинтвейн по-автобазовски

Памятник суете

Наваждение

Дорога в Рим

Ленина не трожь!

Телефон в сугробе

Колодец

Знай наших!