Алиса Климова

Звезда пленительного

Глава 1

Сергей Михайлович Федулкин работу свою любил. Хотя и не всегда — как, например, сейчас. Но работа есть работа — и пришлось ему подниматься до света и ехать в тьмутаракань, чтобы очередной "одинец" смог разобраться, где ему предстоит потом и кровью растить свой хлеб насущный. Много таких Сергею Михайловичу повидать пришлось, и нынешний, как и ожидалось, был таким же дураком, как и все прежние. Внимательно выслушав разъяснение землемера о том, что овраг, попавший в отруб, можно в надел не записывать как землю ни к чему не пригодную — и тем сократить поземельный налог на полтора почти рубля, он покрутил головой, затем, важно посопев, сунул землемеру пятерку в руку и приговорил: "пиши в надел".

Ну что же, хозяин — барин… хотя какой тут барин — голь перекатная. Но от лишней денежки Сергей Михайлович не отказывался никогда: семью-то кормить надо, а на сорок два рубля оклада жалования это делать непросто. Собственно, и поехал он в феврале так далеко по той простой причине, что нужда возникла в кой-каких покупках для подросшей дочери, а со своим транспортом "выездные" приварок давали заметный. К тому же, раз выезд был далее двадцати пяти верст, еще и рубль двадцать "ночлежных" полагалось — и сейчас Сергей Михайлович прикидывал, сколько еще выездов потребуется, чтобы построить новое платье так быстро выросшей за зиму дочке. Ну а на ботинки денег получалось даже с избытком…

За этими раздумьями землемер даже не заметил, откуда прилетел этот огненный шар. Но когда он с в шумом перегретого самовара зашипел почти над ухом, не заметить его Федулкин уже не мог — и, обернувшись, с ужасом увидел, как шар накрыл какого-то мужика с лопатой… Хотя откуда тут мужик? Пару секунд промаргиваясь, чтобы стереть с глаз солнечно-желтый "отпечаток" этого шара с застывшем в нем силуэтом, Сергей Михайлович пытался вспомнить — был тут мужик или нет? Не заметить человека идущего по голой степи сложно… но, наверное, можно.

Перепуганная лошадь успела отбежать саженей на полста от того страшного места, но все же не понесла, и землемер ее остановил. А затем вернулся обратно: что-то в увиденном — точнее, в отпечатке увиденного, задержавшегося в глазах — показалось ему "неправильным". Про шаровые молнии-то в Царицыне не знал только разве какой босяк с "Кавказа": после того, как года три тому огненный шар разворотил печку в доме Карла Яковлевича Олтэ, Анна Ивановна Абалакова изыскала большую статью про молнии в немецком журнале и перевела ее для публики — а в статье той и картинки были. И на картинках люди, молнией пораженные, все как один скрючившись показаны, а этот…

Человек лежал на земле плашмя, раскинув руки-ноги. На земле — снег на сажень вокруг него исчез. А чуть дальше имелась еще пара отпечатков этой молнии, чуть меньше сажени в диаметре и в аршин, даже меньше немного. Когда спешившийся землемер подошел к лежащему, из-за пригорка выскочил возок с тем парнем, которому землю сегодня мерили:

— А я тут поспешить решил, не случилось ли что… а то вы, господин землемер, так орали звонко…

— Я орал?

— Ну, не знаю… а может это вот он орал? — парень, видать, только что заметил лежащего на земле человека.

— А кто же еще? — Федулкин вдруг понял, что горло-то у него внезапно саднить стало, но ведь несолидно.

— А я подумал, что молния — так пыхнуло все ярко. Только вот грома не было.

— Молния это, я видал ее. Только другая молния, шаровая называется, она без грома бьет.

— А этого бедолагу видать ей и убило… а это его лопата тут лежит? Так ему, небось, она и не нужна более…

Человек внезапно пошевелился и довольно внятно произнес:

— Димка, семена береги, на посадку. И картошку сбереги… и помидоры.

— Ты его знаешь? — удивился землемер, вспомнив, как зовут его клиента.

Парень внимательно поглядел на лежащего:

— Обгорел он больно, такую личность небось и мать родная не узнает.

— Обгорел… Слушай, Дима, его в больницу везти надо, в город. Давай к тебе на сани положим — сам Федулкин на работу ездил в санках одноместных, и обоим было понятно, что второго человека — тем более положить — в них не получится.

— Так это… я же домой нынче не успею, крюк-то какой! А где ж в городе-то ночевать?

— Найдешь где — Сергей Михайлович вынул, подумав, из портмоне давешнюю пятерку. — И ты уж лошадь свою особо не жалей, нам бы побыстрее в больницу-то попасть.

Когда тело было, наконец, уложено в сани и Димка накрыл его попоной, у человека снова прорезался голос:

— Дим, ты лопату-то забери пока, да Евдокии тоже давай ее огород копать. А сумку береги пуще глаза…

— Из знакомых кто-то, но не опознаю его. Евдокия-то — соседка моя… Только непонятно, чё он телешом-то в степи?

— Он небось тоже про молнию шаровую читал. Там написано было, что ежели настигает она человека, нужно в нее чем-то большим бросится и мягким, одеялом там или еще чем. Он небось шубу-то и бросил — а она небось сгорела. Видал, рядом еще проплешина обгоревшая? Ладно, лопату забирай, раз сам от тебе ее отказал. А сумку его я пока тут сберегу — и землемер засунул ее в короб позади своих санок. Поехали быстрее…

Я попытался повернуться, чувствуя, что что-то в постели сбилось в комок — очень противный, буквально впивающийся в тело чуть выше копчика — и, неожиданно для самого себя, заорал от боли. Болело все — причем ощущения были такие, что с меня содрали кожу и посыпали голое мясо солью пополам с перцем. Но как только я расслабился, боль заметно утихла. И только после этого я услышал странные, какие-то шаркающие, шаги.

— Ну что тут у нас, голубчик? Проснулись наконец? — голос был незнакомый. Впрочем, незнакомыми были и запахи… Боясь пошевелиться, я осторожно приоткрыл глаза — и увиденное меня не порадовало: то, что попало в поле зрения, тоже мне ничего не напоминало. Хотя увидел я очень немного: беленый дощатый потолок и кусок стены, покрытый зеленоватыми обоями. Наверное зеленоватыми: в колышущемся свете керосиновой (судя по запаху) лампы с зеленым абажуром все вокруг отдавало зеленым.

— Больно… больно шевелиться — скорее прошипел, чем проговорил я.

— Сейчас, голубчик, сейчас мы это поправим — проговорил голос все еще невидимого мужчины, и через несколько секунд я почувствовал укол в районе ягодицы. Место для укола мужчина выбрал странноватое, но ведь лежал-то я на спине — а доктор (ну кто же еще-то уколы делает) ворочать меня явно не хотел.

— Сейчас боль пройдет, только вы и уснете снова. А пока не уснули, скажите: Александр Волков — это вы?

— Да, я и есть Александр Волков. Тот самый…

— Вот и отличненько. Однако тот вы или не тот, а вам пока полежать придется, под морфинчиком пока… Вы спите, а я тут всяко рядом буду. Проснетесь — Наталья меня позовет…

Я проснулся, чувствуя очень острую необходимость встать и немножечко пройтись. Все тело затекло, и сидячее положение принять удалось с трудом — и было очень неприятно ощущать покалывания в каждой мышце. Но еще более неприятным оказалось то, что положение сидячее я принял, как оказалось, в совершенно незнакомой комнате. Комнатушке: метров восемь, не более, с кроватью, на которой я сидел, небольшой тумбочкой в дальнем углу, на которой стояла лампа с зеленым стеклянным абажуром и — рядом с лампой — белый эмалированный стерилизатор. Странно, я такие очень давно уже не видел, ведь лет десять как у меня выпускались стерилизаторы из нержавейки… В комнате дверь была только одна, и иного пути в нужное мне место не существовало. Но когда я попытался встать, ноги меня не удержали.

Впрочем, упасть я не успел: дверь распахнулась еще до того, как я успел хоть немножко подняться, и суровая женщина лет так сорока на вид успела меня подхватить — но вот подхватить кое-что еще она не смогла. Впрочем, ее это совсем не смутило, и она, ловко выхватив откуда-то из-под кровати утку, подставила ее в нужное место. И только тут я сообразил, что одежды на мне нет совсем.

— Ничего, больной, ничего страшного. Сейчас доктор придет и снова укольчик поставит. А пока давайте-ка я белье перестелю.

Интересно, они так и будут со мной разговаривать как с дитем малым?

Но уже через полчаса я понял, что здесь и сейчас так со всеми разговаривают. Здесь — это в доме доброго доктора Якова Валериановича Козицына. А сейчас… сейчас — это снова в царицынском марте тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Видать, федоровская шайтан-машина при воздействии на меня многочисленных мегаватт электричества каким-то последействием снова и снова перебрасывает меня обратно. Но не всего — обратно перебрасывается лишь накопленная телом информация, а не само тело — а, следовательно, у двадцатилетнего тела снова есть время, чтобы достичь мирового господства. Тем более, что на этот раз я смогу учесть прошлые ошибки и пройти этот путь побыстрее.

Хотя и путь будет точно не этим же, потому что по сравнению с прошлым разом все уже сильно поменялось…

— Вас, Александр Владимирович, землемер наш, Федулкин, в больницу привез…

— А я думал, что он заорал и убежал — машинально вырвалось у меня.

— Ну орал-то он, видать, знатно — горло сорвал. Да и кто бы не орал, такую молнию в паре шагов увидав? А я-то как раз последние дела передавал новому заведывающему, и следующим днем решил вас к себе забрать. Все же человек вы вроде солидный, не босяк — а в городской больничке-то какой уход? Вы же, извините, под себя все делали, а там на всех один помощник фльдшера и есть. Дома-то у меня всяко лучше для вас: и Наталья к работе такой привычная, и у меня уж иных забот не осталось. Теперь-то вы уж на поправку пошли, так дай Бог, и с ранами вашими справимся.

— Какими ранами?

— Кожа-то у вам, почитай, вся обгорела, пластами слезала. Хвала Господу, что не до мяса — но на спине, внизу, и до мяса… загноилось там. Не проследили — вы же все на спине-то и лежали. Повязку я вам сделал, но что не болит, так она с опием. Но организм у вас сильный, надеюсь, и с таким недугом справитесь.

Такая болячка — штука нехорошая, чего уж там. Зато появилась возможность и доктору Козицыну изложить рецепт мази Вишневского — и организму польза, и доктору. И — карме: если до того Яков Валерианович меня рассматривал лишь как "интересного больного", то потом — когда гнойники прошли — и как интересного человека. Вот только потом.

До того, как вообще в сознание пришел, провалялся я у доктора полторы недели. А затем с болячками этими еще десять дней. Именно провалялся, организм категорически отказывался вставать. И не только вставать: без старой докторовой сиделки я бы… в общем, ничего сделать сам не мог. Даже есть и пить… хотя есть в смысле жевать мне и не нужно было, потому что кормили меня из чайника какой-то киселеобразной жижей. Хотя и вкусной: мне, например, было очень интересно, как эта Наталья превращает замечательный борщ в такой кисель без малейшей потери вкуса и аромата. Только вот борщ был далеко не главной моей заботой…

Доктор Козицын человеком был далеко не самым бедным, но сидеть у него на шее было делом неприличным, так что как только я оказался в состоянии взять в руки пишущий инструмент, то немедленно написал письмо деду. В конце концов надежда на выздоровление крепла у меня с каждым днем, а человеку, способному самостоятельно пережевывать пищу, с ложечки кормиться все же не пристало. Доктор мне с самого начала предлагал это письмо продиктовать, но я все же предполагал в письме этом, для "большей достоверности", привести и некоторые "факты", о которых мне Николай Владимирович успел рассказать "в прошлый раз" — и которые "за рамки семьи" все же выносить не следовало…

Зря я доктора не послушался. Писать у меня получилось лишь в начале апреля, и уже через четыре дня на мое имя пришел телеграфный перевод на девяносто шесть рублей. А еще через неделю пришло и письмо…

Письмо было написано дедовым денщиком, в котором тот сообщал, что "На той неделе Николай Владимирович упали и хребет ударили сильно, что нынче уж и не ходит, да и говорит с трудом. Велели денег вам выслать сто десять рублёв, да из тех же денег пришлось заплатить для документа вашего, коий тут же и присылается, а более денег у меня нету. И дома денег тоже нету, поскольку все на лечение Николая Владимировича и уходит…"

Да, в прошлый раз, выходит, я деду упасть не дал… Пенсия у него хоть и полковничья, но в столице жизнь не дешевая, а денщику ухаживать за полупарализованным, как я понял, стариком, очень непросто. Нужна прислуга, причем не простая, а квалифицированная сиделка вроде докторовой Натальи, а на пенсию полковника такую даже в Царицыне не потянуть — по поводу расценок я с Яковом Валериановичем проконсультировался. Так что вариантов особых не было: надо зарабатывать много денег и, если получится проделать это быстро, деду максимально помочь. Может даже сюда, в Царицын его вытащить — Наталья сказала, что "она согласна помогать", а доктор даже предложил деда разместить в той же комнате, которую я пока занимал — оказывается, она для больных раньше и предназначалась. Однако за такие услуги принято платить, а как денежки-то зарабатывать, если после похода в сортир приходится час отдыхать?

Зато теперь у меня есть самый настоящий паспорт, выданный аж в Петербурге, и заверенная выписка из Родовой книги… прорвемся. Как-нибудь.

Мне повезло, что Якову Валериановичу сейчас было просто делать нечего, а еще повезло с тем, что стариком он был не любопытным. Точнее, он не удивлялся всяким "странным мелочам", которые лежали у меня в сумке. Ну мало ли что в далеких Австралиях придумают? Ну а то, что я, оказывается, всю дорогу в город просил Димку "семена сберечь", привело к тому, что семена все сохранил уже сам доктор — причем даже сообразил насчет семян помидорных:

— Все понять не мог, но когда сумку вашу разбирал, догадался: не иначе вы в бутерброде своем семена сии и спрятали. Слыхал я, что за иные семена в Европах и убить могут… голландцы, читал я в книжке, вон за тюльпаны на смертоубийства идут. А ежели помидор зимой растет, то тут уж всякое случиться может. Дикие люди!

Люди — дикие, а на дворе уже середина апреля. Однако до Димки мне сейчас никак не доехать — и пришлось у доктора поинтересоваться, когда же мне можно будет "копать и сеять".

— Вам, Александр Владимирович, копать нынче всяко нельзя. Мускулы ваши, электричеством поврежденные, слабы, и в это лето вам бы разве что гулять по улице без помощи научиться. А с семенами вашими — это дело несложное. Их же у вас, как я видел, немного? Так в садике у меня и посадите их. И ухаживать за ростками сподручнее будет, и средства сбережете. Я вон дворнику соседскому скажу — так он за рупь весь сад вскопает!

Дом доктора стоял на окраине города, на перекрестке Новгородской и Тульской улиц, на участке размером тридцать на сорок саженей. Чуть меньше сорока, но все равно всяко больше двадцати соток, и даже за вычетом традиционного для города "двора" место для сада оставалось. Вот только в саду этом росло три яблони, четыре вишни и два куста кизила, а большая часть земли заросла травкой. Но на газон это было мало похоже, больше на заросший пустырь смахивало. Раньше смахивало, а спустя неделю (и два с полтиной) смахивало на красивый огород. Хотя мое участие в разбивке грядок свелось в сидении на кресле-качалке, пота пришлось пролить изрядно — оказывается руками водить — тоже труд тяжелый.

Разок удалось поруководить и на кухне, после чего мой авторитет в глазах Якова Валериановича и Натальи поднялся уже очень высоко. Наталья оказалась какой-то родственницей доктора, точнее — сестрой жены старшего его сына. Вот только другой родни у старика просто не осталось. Хозяйство же вела тут же живущая прислуга — здоровенная деревенская бабища, откликавшаяся на имя "Нюша". Она и стирала, и штопала, ну и еду готовила. Борщ у нее получался просто замечательный! Но вот кроме борща все остальное, что она готовила, можно было охарактеризовать одним словом: съедобно. А мне хотелось, чтобы еще и вкусно было — поэтому я заставил Нюшу приготовить сладкую свинину. Тонкий слух помог мне значительно глубже нырнуть в сокровенные запасники Великого и Могучего — но результат порадовал всех. И Наталья (которую за этим обедом я впервые увидел улыбающейся) неожиданно дала мне очень хороший совет — после того, как на простой вопрос "как я догадался такое сготовить", ответил просто:

— Это не я догадался, это — известное китайское кушанье. Только в Китае его делают самым знатным людям… там знатные вообще любят очень вкусно поесть. Потому и готовить они мастера, только в Китае часто вообще непонятно, что ты ешь: мясо, рыбу или просто овощи. А у японцев — наоборот: все, что не рис, это рыба. Но в разных странах все по-разному: в Аргентине, например, мясо для крестьян — самая затрапезная еда, а вот хлеб обычный пшеничный — лакомство…

— А я читала, что французы вообще лягушек кушают…

— И улиток тоже. Но то французы… хотя и у них есть очень вкусных кушаний изрядно. Да что там — в любой стране, разве что Англию не считая, вкусной еды много придумано. Можно несколько лет разные вкусности готовить, ни разу не повторившись.

— И вы все такие кушанья знаете как готовить?

— Нет, конечно. Но с сотню, пожалуй, сготовить смогу. Не сейчас, когда поправлюсь окончательно.

— А вы книжку напишите, как все эти кушанья готовить! Госпожа Федорова, думаю, такую книжку и издать захочет.

— Лера? То есть Валерия Ромуальдовна? Наталья, будь я не таким слабосильным, я бы вас тут же расцеловал — такую хорошую мысль вы мне подали. Вот только, как Яков Валерианович говорит, гулять по улице смогу — и к ней тут же зайду, обсудить издание.

— Так зачем же ждать-то? Тут до типографии ее и полверсты не будет! Нюша, там свинины хватит, чтобы завтра такую же сготовить? Мы ее пригласим отобедать, заодно и обговорите все…

— В этом случае, думаю, одной свининой не обойтись…

Ромуальновна женщиной была отнюдь не глупой, а ее деловой хватке позавидовал бы и Скрудж Макдак: во время состоявшегося через три дня обеда будущему миллиардеру удалось у нее выторговать пятнадцать копеек с экземпляра, да и то начиная с двухсотого. С другой стороны, это все же было в пределах нынешних расценок: пятнадцать процентов начинающему автору получать все же неплохо — учитывая, что всяким Толстоевским платили примерно десять, хотя и с гораздо больших тиражей. Причем — уже после того, как мы обо всем договорились — Лера сообщила, что она собирается напечатать две тысячи двести экземпляров, а гонорар отдаст сразу как тираж отпечатают, то есть примерно через месяц после того, как она получит от меня двести рецептов. С одной стороны — уж больно дофига она хочет, а с другой — это ведь работа на месяц-два (по ее прикидкам) или на неделю максимум (по моим), так что жизнь-то, похоже, налаживается!

Слава богу, быстро писать я уже научился — давно мне клавиатура под руки не попадалась. А еще писать я научился все же разборчиво — иначе ни рабочие, ни инженеры не смогли бы ничего по моим "эскизам" сотворить. Напрячься, конечно, пришлось: в час у меня получалось записать разве что четыре рецепта. А через день у меня их было записано уже штук сорок… если отдельным рецептом считать паровой рис.

За две предыдущих жизни поел я всякого немало. И при нужде мог, вероятно, и сготовить вполне прилично не одну сотню блюд международной кухни. Жареные бананы, например, или, скажем, сладкое печенье из орехов бразильской араукарии. Не говоря уже о шоколадной пасте на пальмовом масле или обычном американском масле ореховом — которое и не ореховое, и не масло. Но если такие рецепты поместить в русскую книжку, то благодарные читатели ведь автора отловят и побьют, сочтя ее изощренным издевательством. Так что знатного кулинара из меня сейчас не получится — по крайней мере до тех пор, пока на русских прилавках не окажутся в изобилии бананы "плантино" и араукариевые шишки.

Жалко… ведь ничего более тяжелого, чем ручка (про ложку я не говорю, речь об орудиях труда идет) мне пока не поднять. Остается лишь сидеть и наблюдать за стремительным ростом высаженных на грядки семян… И неожиданно я вспомнил о замечательных и очень быстро растущих растениях. О которых просто необходимо поведать человечеству — естественно, за некоторую сумму. Нет слов, как важно это поведать. Точнее, слова есть и даже много.

Очень много слов. Но давно уже день был длиннее ночи, а для ночного времени люди лампы придумали — и за три дня рукопись была подготовлена. Красивая рукопись: почти двести страниц, заполненных красивым "архитектурным" шрифтом, разбавленным вполне пристойными рисунками. Не в смысле порнографии, а в смысле… спасибо огромное Сильвестру Медякову, научившему меня прилично рисовать.

И это рукопись я писал уже своей гелевой ручкой: быстрее и рисовать удобнее. Вот только ручка моя на этом приказала долго жить. Я, конечно, знаю, чем ее можно было бы заправить — Камилла же не просто так завод этой хлоруксусной кислоты строила. У меня пока завода такого нет, но недалеко стоит такой прекрасный город, как Казань с его Казанским университетом… однако это потом.

Рукопись Федоровой я отнес лично. "Прогуливаться" у меня, правда, пока не получалось, но пройти три сотни метров под руку с Натальей — почему бы и нет? Если эта женщина в одиночку меня перекладывала с кровати на топчан, пока я валялся подобно "спящему красавцу", что для нее человека за руку поддержать? Тем более, что она до сих пор, невзирая на все мои "заслуги", все еще считала меня "пациентом"…

Сказать, что Лера была удивлена, было бы погрешить против истины. Во-первых, поначалу она решила, что "книгу о вкусной, но нездоровой пище" я написал еще до совместного обеда — а тут поразительного мало. А во-вторых, когда уже Наталья сообщила, что было написано, а еще и добавила, что все это было за три дня, Лера просто впала в ступор. Несколько раз молча перевела взгляд с меня на рукопись, затем на Наталью, и снова на меня. Затем, взяв карандаш, быстренько посчитала число букв на паре страниц, пролистала оставшиеся…

— Хотите чаю? У меня тут самовар есть, я распоряжусь поставить…

Наталья, которая успела прочитать написанное, с очень довольной физиономией согласилась. Я тоже не возражал: чай так чай. Лера, если я верно помнил, читала очень быстро…

— Вы все это сами написали за три дня? — Федорова оторвалась от рукописи где-то через час с небольшим. В голосе ее звучало не недоверие, а совершенно искреннее изумление.

— И нарисовал тоже. Это первая книга, а через неделю будет готова еще одна…

В далекой-далекой жизни, в моем прошлом будущем любимая племяшка как-то очень рано сообразила, как зовут ее дядю. То есть она и раньше это знала, но лет в шесть додумалась соотнести это с буквами, написанными на корешке детской книжки. И почти каждый раз, когда мы приходили к ним в гости, она книжку свою доставала, залезала на табуретку и торжественно декламировала:

— Александр Волков. Читает Александр Волков — после чего в моих руках оказывался или "Волшебник Изумрудного города", или "Урфин Джюс".

Поскольку в гости мы ходили практически каждые выходные (если не считать лета), то менее чем через год любую из этих книг я мог прочитать наизусть, причем с любой страницы… Извини, тезка Мелентьевич, но эту дубинку я украду еще до того, как ее вырастили в далекой Заокеании. Ничего личного, просто очень деньги нужны…

Наверное, разряд электричества больше на нервы подействовал, нежели на мышцы: я просто чувствовал, как в процессе "написания" — когда из всех мышц "тренировалась" лишь сгибательная на указательном пальце — все остальные просто наливаются силой. Мозги-то работали вообще с перегрузкой, потому ой как непросто вспомнить что-то давно, больше сорока лет назад, забытое. Но мозг — штука удивительная и непонятная. Столь же удивительная и столь же непонятная, как женщины…

Лера была женщиной умной и хваткой. Но все же еще она была женщиной — и "Волшебник" растрогал ее до слез. Поэтому книжка — с черно-белыми иллюстрациями — вышла уже в конце мая, причем тиражом сразу в пять тысяч экземпляров. По цене рубль за экземпляр, из которых мне досталось аж по четвертному. А тысяча с четвертью рублей — сумма солидная… правда пока мне хватило пятисотрублевого аванса. Билеты — они хоть и дороги, но не дороже денег, так что в день выхода книги (о чем я узнал несколько позднее) я поднялся на четвертый этаж большого промышленного здания в Чикаго, штат Иллинойс. И зашел в кабинет к человеку, которого совершенно случайно знал по "прошлой жизни". Точнее, слышал о нем мельком и вроде бы знал, чем он занимается.

— Мистер Хилл, я тут мимо проходил, и подумал, что возможно вам захочется быстро — до осени — заработать лишних тысяч десять — начал я свой неспешный разговор. — Да и мне небольшая сумма не помешает, так что, думаю, мы найдем общий язык. Меня зовут Александр Волков.

— Боюсь, что вы, мистер Волков, немного ошиблись адресом. Вы сами найдете выход или позвать рабочих чтобы вас спустили с лестницы?

— Откровенно говоря, ваш адрес мне назвал секретарь Альтемуса из Филадельфии. Бывший секретарь — беднягу уволили за то, что он промурыжил меня в приемной три часа. Ну я решил угостить его в утешение пивом, а после разговора с ним решил навестить и вас. У меня есть книжка, очень хорошая книжка, и мне бы хотелось предложить издать ее именно вам. Альтемус уже готов ее издать, но вы можете напечатать ее в цвете, что будет гораздо выгоднее и мне, и вам.

— И о чем же ваша книжка?

— Думаю, вам проще самому ее посмотреть…

— Восемь центов с экземпляра, и пятьсот долларов сразу — это предложение Джордж Хилл озвучил уже на следующее утро.

— Двадцать пять центов, аванса не требуется. Я предлагаю вам дать первый тираж в десять тысяч, и готов получить половину гонорара после полной распродажи тиража.

— Вы с ума сошли! У меня авторы получают пять-шесть процентов, максимум семь, а вы хотите семнадцать?

— Но вы же еще и художникам платите…

— Художникам все равно придется платить. Ваши иллюстрации хороши, не могу отрицать очевидного, но ведь их невозможно напечатать. Возможно, но они обойдутся столько…

— Джордж, ты не понял. Ответь мне честно: твоей дочери книжка понравилась бы?

— Ну, если бы у меня была дочь лет десяти от роду, то наверное да.

— И ей бы захотелось узнать, что будет дальше?

— Дальше? Но ведь уже все закончилось…

— Это история закончилась. Но будут и другие. Вот тут у меня лежит вторая история про Элли и Тото. А через месяц будет готова и третья. Те, кто прочитает первую сказку, захотят прочитать и вторую. А те, кто случайно купит сразу вторую, захотят прочитать и первую, и все вместе они захотят и третью. И любой ребенок, книжку прочитавший, просто заставит купить ему тетрадку, на обложке которой напечатана картинка с героями этой книжки. Когда же на Бродвее захотят поставить мюзикл по сказке, мы — отдельно повторяю: мы — запросим десять процентов от сборов в качестве роялти, и они заплатят. Я не прошу тебя напечатать эту книжку, это я и сам смогу сделать. Но мне просто лень этим заниматься, и я предлагаю — опять повторяю: не прошу, а предлагаю — присоединиться к моему бизнесу, а я, как инженер, расскажу, как печатать именно такие цветные иллюстрации, причем даже дешевле чем нынешние шестицветные картинки.

— Я не думаю…

— А лучше подумать. Я кое-что в издательском деле понимаю. Я знаю, какие у тебя машины, где и почем ты покупаешь бумагу, краски, сколько рабочим платишь. Ты, мне кажется, половину вчерашнего для высчитывал, какие затраты потребуются на издание. А я тебе отвечу сразу: одна копия обойдется тебе центов в шестьдесят пять, может на пару центов дороже. Еще будут затраты на рекламу, на доставку в магазины — и после того, как ты мне отдашь четвертак, у тебя останется еще два. А я всегда, когда самому лень чем-то заниматься, предлагаю партнеру две трети прибыли, забирая себе треть.

— Мистер Волков…

— Зови меня Алекс. Если поспешить, а не жевать сопли, то книгу можно напечатать как раз в ежегодной книжной ярмарке. А на выручку с ярмарки купить, например, вот ту грязную пивную, помыть ее, поставить у двери парня с длинной бородой, и всем входящим — за пять центов — давать напрокат очки с зелеными стеклами. А внутри стакан имбирного эля продавать под названием "напиток храбрости" за десять центов…

Мистер Хилл слушал внимательно, и на губах его появилась чуть заметная улыбка.

— Ну а потом с каждого такого "Эмеральд Сити" мы будем забирать десять процентов только за то, что позволим их вышибале приклеить бороду. Которую, вместе с очками, мы же им и продадим за тройную цену…

— Ну что же, Алекс, сказки ты сочинять умеешь. Я с удовольствием одну прочитал, а вторую выслушал. Ну а теперь я тоже повторю: восемь центов.

Когда я познакомился с Генри Альтемусом, чье издательство находилось через два дома от моего тогдашнего офиса в Филадельфии, ему уже восемьдесят стукнуло. А пока… пока ему тоже за семьдесят уже было. Но, в отличие от Джорджа Хилла, он сказки не только печатал, но и верил, что сказку можно все-таки сделать былью. Так что через две недели я покинул Америку с парой тысяч долларов аванса в кармане, по тысяче за книгу. А в конце июля в Чикаго, на месте той самой пивнушки напротив издательства Хилла, открылся — за день до закрытия книжной ярмарки — ресторан "Изумрудный город". Думаю, мистер Хилл ногти сгрыз до локтей, глядя на протянувшуюся через всю улицу очередь желающих хлебнуть стаканчик имбирного эля за тройную цену…

В Петербурге я наведался в давно знакомый мне дом. Николай Владимирович выглядел неважно, и в доме стоял какой-то тяжелый дух. Ну а в комнате деда и аромат: все же Никифор-денщик — сам был далеко не первой молодости. Но все же денщиком — и порядок в доме старался хранить. На присланные мною перед поездкой в Америку деньги он нанял приходящую прислугу, так что все, что можно, было выстирано, выглажено, вычищено. Мне лишь пришлось сходить в Морской госпиталь и самому договориться о ежедневных визитах санитаров, которым за это еще и отдельно приплачивалось, а в каретной мастерской у ипподрома заказать кресло на колесиках, чтобы дед мог — хоть и с помощью денщика — все же передвигаться. Так что когда я покинул Петербург, дед и сам был вполне ухожен и выглядел он гораздо лучше. Денег на уход за дедом теперь точно хватит, да и проследить, чтобы они не напрасно тратились, есть кому — на Никифора была взвалена обязанность следить, чтобы санитары не расслаблялись. Но все же из города я уезжал со слезами на глазах: иногда плата за то, что ты что-то просто не сделал, становится почти неподъемной в моральном смысле…

В Петербурге я провел почти неделю, почти все свободное время разговаривая с дедом — точнее, рассказывая ему разные "сказки" о моем прошлом и будущем. Ну а перед самым отъездом — когда кресло уже доставили и дед мог передвигаться по дому — пригласил на обед "дедов". И Николай Владимирович был по-настоящему счастлив — ну что же, я сделал все, что мог. Теперь мог…

Мог сделать для деда — а нужно было кое-что сделать и для страны. Середина июля — не самое лучшее время для начала этой работы, но теперь у меня были деньги, и был четкий план предстоящей работы. Проверенный на практике — ну, в какой-то части проверенный. И теперь осталось лишь его осуществить…

Глава 2

Петр Григорьевич еще раз посмотрел на собеседника. Но нет, похоже от истерики и следа не осталось, только взгляд какой-то… стеклянный, что ли, сделался. И голос… таким его, помнится, расследователь из полиции спрашивал, только этот вопросы совсем иные задает:

— Петр, еще раз прошу, все, что в этот день было. Что сам видел, что знаешь — все в подробностях.

Петр удивился, однако подобрался и изо всех сил стараясь держать себя в руках, ответил:

— Ладно, дело прошлое… всяко уж этим делом мне не заниматься, скажу. Мы-то мыло на спирте стали варить, чтоб прозрачное оно получалось. Куб, конечно, поставили, чтобы спирт обратно собирать — но все равно что-то уходило. А рабочие сообразили, и потихоньку отпивали: поди проверь, сколько спирту испарилось-то! Как мыло варить — так все пьяные… Ну а пьяные-то разве заметят, если кто придет?

— Постой-постой… что, все пьяные? Ведь, если я помню, там и бабы работали, и дети…

— Так своровать-то все горазды. Да какие дети — лбы здоровенные… Все пьяные ходили — значит все и воровали. Иначе с чего бы?

— Ну, много с чего опьянеть можно. Сам же говорил, что испарялось…

— Я что, самогон никогда не гнал? А тут с пуда аж до четверти "испарялось". Нет, точно воровали да пили. Хотя никто и не признавал того. Вот отец и решил их за руку поймать…

— Сыновей караулить в ночь поставил, как в "Коньке-горбунке"?

— Не знаю такую контору, а отец иначе придумал. Как мыло это выпариваться начало, всех из цеха выгнал и запер его. Дело-то понятное: если никого нет, то никто и не скрадет, не выпьет. А утром сразу и узнаем, сколько своровывали… Только вот, видать, опоздали с дознанием… Я-то не дома был, на станции поезд ночной встречал — из Москвы запах для мыла прислали…

— А сколько мыла варили?

— Всего?

— Нет, в тот день.

— Тогда только прозрачное и варили. А под него у нас один котел, с крышкой плотной. Пудов, думаю, шесть мыла-то в него входило…

— Понятно… теперь все понятно…

Собеседник замер, и лицо его снова изменилось. Петр хотел его спросить, что же стало понятно после его рассказа, но не рискнул. А тот — снова взял в руки стакан, понюхал, и неожиданно для себя самого поставил его обратно на стол — и негромкий стук, похоже, выдернул собеседника из глубин каких-то размышлений:

— Вот что, Петр, собирайся. Со мной поедешь — дел будет много…

Книжные ярмарки не только в Америке случаются. В России крупнейшая проходила в рамках ярмарки уже Нижегородской — и Лера ее не пропустила. Книготорговцев в Росси не переизбыток, но все же немало, а вот книг для детей — явный дефицит, поэтому первый пятитысячный тираж "Волшебника" разошелся еще до моего возвращения. Что меня не очень удивило — в особенности после того, как Лера получила разрешение на печать книжку в Саратовском цензурном комитете вообще за два дня. Ну а получив там же разрешение на "дополнительный тираж", она сразу выпустила еще десять тысяч (при разрешении на двадцать пять). Она бы и двадцать пять напечатала, но денег не хватило…

Хорошие люди эти русские книгоиздатели! Вместо того, чтобы подобно Альтемусу рыдать о "все еще непроданных тиражах", она встретила меня буквально на вокзале и, потупясь, сообщила, что гонорара я не получу потому что все деньги ушли на печать второго издания… Правда, мне Альтемус еще в жилетку не рыдал, это я в его конторе местного писателя встретил. А старик Генри мне книжечку данного индивидуума презентовал — чтобы я, значит, понимал, за что у него гонорары задерживают. Хорошо, когда издатель держит руку на пульсе и знает, что на самом деле творится в его конторе — но мне, к счастью, идея написания романа в жанре "розовые сопли в кружевах" даже в голову не пришла. А пришла, и не в голову, а на царицынский почтамт, телеграмма с извещением о переводе на мой счет в банке двух тысяч семисот пятидесяти долларов: на Чикагской ярмарке первый тираж разошелся полностью. Так что коварная мысль о геноциде отечественного книгоиздателя потеряла актуальность. Тем более если речь шла об издателе, умеющем "думать позитивно".

Альтемус тоже умел "думать позитивно", и практически семнадцать процентов (даже двадцать, если считать дилерскую скидку) он мне дал вовсе не от щедроты души. С любой другой продукции издательства моя "доля" составляла всего лишь полтора, выдранных с боем и кровью, процента — а этот старик все же половину доходов имел с выпуска альбомов для фотографий и "для записей". И он сообразил, что "девочковый" альбомчик по четвертаку, дающий пятьдесят процентов прибыли, будет продаваться куда как обильнее, чем книжка. А "детский ресторан", продающий зеленую газировку, если его расположить на бойком месте, окупит вложения максимум за месяц (правда с ресторанов моими было уже пять процентов). К тому же идея в этих же ресторанчиках поставить прилавок, продающий тетрадки, блокнотики, само собой книжки и всяческую копеечную бижутерию с "изумрудами" из бутылочного стекла вообще оказалась золотым дном: самым покупаемым товаром оказалась картонная "шляпа мигунов" с бубенчиками, приносящая, при цене в четвертак, двадцать три цента прибыли, и десятицентовый плакат с картинкой с обложки, приносящий девять центов…

Но Лера очень хорошо чувствовала нынешний "российский менталитет", и идею "детского ресторана" отвергла на корню. Но очень положительно отнеслась к идее внедрения полноцветной печати — правда, в отдаленном будущем: узнав про стоимость оборудования, она лишь тяжело вздохнула. Ну да ладно, деньги — дело наживное, а я ей тем временем отдал рукопись третьей книжки, той, которая про подземных королей. Третья от запомненного мною оригинала несколько все же отличалась: победа рабочего класса могла создать непреодолимые препятствия для цензуры, да и наизусть я ее не помнил: у племяшки дома были только две книжки, третью же она у кого-то иногда брала почитать. В результате на мой взгляд книжка получилась довольно паршивая, но если ее рассматривать лишь как средство для поддержания штанов — сойдет.

"Подземных королей" я написал (точнее, записал) во время обратного плаванья из Америки — и больше (пока, по крайней мере) заниматься "писательским ремеслом" не собирался. Август на дворе, тут не до писанины! Надо деньги зарабатывать…

Конечно, в менталитете читателей Лера разбиралась куда как лучше моего. А вот в менталитете всякого там русского дворянства лучше уже разбирался я. Дворянское собрание единодушно проголосовало за принятие "знаменитого писателя" в свои ряды — и Мельников (в очередной раз) провел через Земельную комиссию продажу участка, на котором будут ставиться мои заводы. В рассрочку, и по цене всего лишь восемь рублей за десятину. Четыре тысячи — деньги пока для меня немаленькие, но пять сотен "первоначального взноса" осилить удалось.

А еще удалось — всего за двести рублей — обзавестись патентом купца первой гильдии, и уж вовсе бесплатно "познакомиться" с Ильей Архангельским с супругой. Стоило лишь "намекнуть" старушке Абалаковой, что мне хотелось бы больше узнать в "жизни света", желательно от наиболее титулованных дам города, как через пару дней от Архангельских пришло приглашение на обед. Правда, сначала все же пришлось пообедать у князя Чавчавадзе, затем у доктора Остен-Сакена, но и до Архангельских очередь дошла. И, в общем-то, хорошо, что удалось сначала "потренироваться" на малознакомых людях — все же "держать рожу кирпичом" и делать вид, что людей впервые видишь, трудновато — даже если практически с ними не общался последние двадцать лет…

Понятно, что на "обед" я был приглашен в качестве "специального блюда" и за столом сидело, кроме хозяев и меня, еще человек десять, но с Ильей удалось найти "общий интерес". После того, как меня в очередной раз "просветили" по поводу того, чем занимается "элита" в свободное время, я, зацепившись за чье-то высказывание, обратился к явно скучающему хозяину дома:

— Илья Ильич, я тут слышал, что вы катер мастерите. А какой мотор для него используете?

— Мотор? То есть я не мастерю, думал только, что хорошо бы построить. Но вы правы, прежде чем сам катер делать, нужно машину выбрать. Но, похоже, придется самому машину делать — подходящей никак не найду. То есть в России есть одна, довольно приличная, на Сормовском заводе делают — но у нее котел используется горизонтальный. Она для привода станков выделывается, и из-за этого на катере ее разместить вместе с котлом нет никакой возможности. Я даже с Павлом Никитичем советовался, владельцем котельного завода, возможно ли котел переделать — ее ведь только с котлом и продают… но все равно слишком много места займет, да и пускать ее неудобно. А вы в машинах разбираетесь?

— Немного. То есть я их сам делаю, и недавно придумал интересную машинку. Если вам интересно, был бы раз обсудить с вами конструкцию — думаю, как раз для катера она тоже может подойти. У вас найдется листок бумаги?

"Прямоточная машина Архангельского" Илью покорила. Конечно, у него возникли некоторые сомнения по поводу мощности, но его удалось легко "уговорить" построить прототип для испытаний… Мне же любая копеечка лишней не будет, а пончиковый автомат — дело денежное. Сам-то я моторный завод разве что к зиме построю.

Потому что первым делом началось строительство жилого "особняка". Ничего выдающегося — одноэтажный кирпичный дом. Кирпич, при цене в четырнадцать рублей за тысячу, на дом всего в семь сотен встанет, цемент — в четыреста рублей. Еще рублей в шестьсот обойдутся все прочие материалы, да рабочим рубликов триста заплатить придется — вполне подъемно. Но главное — быстро: если деньги есть, то их нужно тратить. Не транжирить, а тратить с пользой — а от этого дома пользы я ожидал много. Впрочем, пользы я вообще много от чего ожидал — и мой визит в Ерзовку состоялся именно в рамках выполнения "программы по получению пользы".

Уборка урожая уже закончилась, и народ в слободе подбивал итоги очередного сельскохозяйственного года. Многих они радовали, но все же далеко не всех. Например, Димка сумел собрать с двух распаханных им десятин восемьдесят пудов пшеницы и радовался. А Евдокия получила за свою работу на Зюзина двадцать пудов зерна, и радость из нее не лилась. Кузька… Кузька тоже как мог готовился к зиме. Правда, урожай он пока не собрал — всего урожая у него было несколько тыкв с тщательно поливаемого огорода, а они еще росли. По моим прикидкам — штук шестьдесят-семьдесят, а пока основным продуктом у них были кабачки, которые тоже росли изобильно — но ни он сам, ни мальчишки его особо сытыми не выглядели.

Поэтому и Евдокия, и Кузька от предложенной работы не отказались — как и аванса в четвертной билет. Димке — как "спасителю" — я отдал пятьдесят рублей. Хотел и лошадь нормальную подарить, но Царицу уже казаки продали, а Диана, которую мне повезло снова купить, и самому пригодится — все равно пахать она не приучена. Но вот дом ему я все же купил, а второй из срубов, все еще стоящих на Ерзовской лесопилке, мне поставили во вновь приобретенном "поместье".

Мой же новый дом был выстроен всего за три недели, правда в смету уложиться не получилось. Отопление дороговато встало, так что пришлось больше трех тысяч на него потратить. Зато в нем сразу же появилось электричество — генератор с паровой машиной был приобретен в Сормово, причем — вместе с "механиком". Мастер цеха сосватал мне парнишку, лет четырнадцати, который как раз в генераторном цехе и работал — да и жил там. Круглый сирота, сын одного из бывших рабочих цеха — но в машине он более или менее разбирался.

Из Нижнего я привез и Векшиных — вот только без Петра. Он куда-то "пропал" за несколько дней до моего приезда, и искать его никто и не собирался. То есть Машка-то пыталась…

Попытался и я — опять четвертной ушел, но уже через день урядник пришел ко мне в гостиницу и поинтересовался:

— Господин Волков, а вы этого Петра Векшина в личность знаете?

Знал его "в личность", и эту личность засвидетельствовал. Судя по всему, просто сорвался бедолага с Откоса, а зачем его туда понесло — это уже никто никогда не узнает. Машка и Степан лишь порадовались тому, что похоронили их отца все же на нормальном кладбище, и крест водрузили. Все же за почти сорок лет в этой эпохе я так и не привык к тому, насколько легко люди воспринимали смерть…

Второй тираж "Волшебника" тоже расходился неплохо, и Лера кое-какую денежку мне принесла. Ну а с денежкой жить стало гораздо веселее, и — "по совету Димки" (о котором он и не подозревал) — Дарью Федоровну Старостину наняли на почетную должность "домоправительницы и очагохранительницы". После чего, оставив ее осваиваться с керосинками на кухне и вытирать носы мелким Векшиным, я отправился в самое важное для меня путешествие.

И в десять утра во вторник, первого сентября, я тупо смотрел на местами уже поросшую бурьяном груду бревен на месте дома Григория Игнатьевича.

— Эй, парень — я подозвал стоящего на другой стороне улицы мальчишку. Судя по тому, что он шел за мной еще с соседней улицы, дел у него было немного. — Где я хозяев найти могу?

— Так Петр-то Григорьевич в трактире поди, они завсегда там…

— Покажешь? — с протянул мальчишке три копейки.

— Отчего не показать, покажу…

Петр сидел в том самом трактире, в котором я в свое время заказывал "свадебный обед", и, несмотря на ранее время, был уже изрядно выпивши.

— Петр Григорьевич, мне необходимо срочно встретиться с вашей сестрой…

— А ты кто?

— Знакомый…

— Ну пошли тогда, знакомый — он напялил вытащенный из кармана картуз и, не оглядываясь, быстро вышел. И только когда мы прошли мимо церкви, до меня стало что-то доходить…

— Вот — произнес Петр, показывая на ряд могил, — и сестра тут, и родители мои, и братец, все тут… Эй, господин хороший, что ты?!

Когда я вез Мышку из Москвы, мне было невыносимо грустно — но я сидел рядом с ней и думал о том, как я расправлюсь с теми, кто сделал это. Когда ушел дед, печаль моя была очень велика — но я все же думал и о том, как сохранить о нем светлую память. А теперь… все же до последней секунды я надеялся, что это какая-то ошибка, что наверное Камилла просто на этом кладбище сидит у могилы родителей… Но надпись на кресте все надежды перечеркнула — и я просто упал. Потерял сознание наверное.

Наверное нет более неприглядного зрелища, чем валяющийся на земле и плачущий шестидесятилетний мужчина. Впрочем, и двадцатилетний, валяющийся на траве и рыдающий до истерики выглядит не лучше — но я ничего с собой поделать не мог. Когда Петр привел меня в чувство, я просто расплакался как малый ребенок и, понимая, что ничего уже изменить нельзя, остановиться не мог. Что было потом — практически не помню. То есть помню, но как-то странно, фрагментами. Вот мы с Петром снова сидим в трактире, он пытается влить в меня стакан водки. Потом я читаю "Воронежский телеграф" от какого-то марта: "Полиция сообщает, что мыло "Камилла", вопреки распространившимся слухам, взрываться не способно, а случившееся на фабрике купца Синицына имеет наивероятнейшей причиной химические опыты, коими увлекалась дочь упомянутого купца госпожа К."

Собственно, после прочтения заметки в газете я и пришел в себя. И, мельком заметив все еще полный стакан, совершенно спокойным голосом поинтересовался у Петра:

— А ты сам рассказать-то можешь, что случилось?

Тот подумал, взял стакан в руки, повертел его несколько мгновений и, поставив обратно на стол, ответил совершенно трезвым голосом:

— Опорковых рук это дело. Доказать не могу, но точно знаю. Сестра как раз выдумала, как мыло варить совсем прозрачное — и у нас-то продажи сразу поднялись чуть не втрое, а Опорковы разве что четверть против прежнего продавать стали. Вот, сволочи, и решили так дела поправить…

— А что полиция говорит?

— Ничего не говорит, на сестру все валят. Нет, говорят, следов взрывчатых веществ. А Опорков-то химии учился в Париже, наверняка, гад, придумал новую взрывчатку.

— Но сколько же ее надо-то? Ведь не только фабрику, но и дом весь развалило — разве столько можно было незаметно принести?

Рассказывал Петр недолго, но причина взрыва, унесшего Камиллу, стала ясна почти с самого начала рассказа — и я лишь уточнил некоторые детали. И все стало понятно: напустили полное помещение паров спирта, потом кто-нибудь сунулся туда с керосиновой лампой… впрочем, какая теперь разница?

— А взрыв тот и на станции слышно было — продолжал Петр. — И видно тоже — я сразу домой побег, а уж никого нету. Зря я тогда на станцию ушел, уж лучше и меня бы забрало…

— Это ты напрасно…

— Напрасно? По суду деньги все отобрали соседям на починку, фабрику восстанавливать запретили! У меня теперь ни семьи, ни денег — оставили-то мне копейку невеликую, на починку бы может и хватило — так ведь нельзя было. А теперь можно, но деньги, почитай, кончились… пропил я их. А как не пропить-то? Со мной, кроме трактирщика, ты один и разговариваешь нынче… Кому я нужен? И зачем мне теперь жить?

Эх, Камилла, Камилла… знать бы заранее про объемный боеприпас… а я тогда еще даже ручку удержать не мог. Но почему, почему в этот раз еще когда я шевельнуться не мог, такие изменения в истории произошли? Хотя, наверное, как раз сейчас и не произошли — просто в "прошлые разы" я раньше начинал активно менять реальность… Но все равно Петр, пожалуй, прав. Зачем дальше жить? Я уже историю повыправлял. Сначала крестьян сделал "счастливыми", потом вот рабочих "облагодетельствовал". Хотя, по большому счету, пара миллионов человек стали жить реально лучше. И если уж совсем положа руку на сердце, миллионов десять просто стали жить…

Вот только большинство людей в России стали жить куда как хуже, чем могли бы. Интересно, а почему те же русские мужики в какой-то Восточной Республике жили себе припеваючи, да и на Йессо — где вообще ничего не было — народ тоже не бедствовал? Почему, блин, американские рабочие с радостью сваливали из "процветающей" Америки в мои рабочие городки, а на том же Путиловском заводе по-человечески из двадцати почти тысяч человек могли жить от силы четверть?

Я вдруг вспомнил Арсеньева — с которым последний раз пересекался аж лет тридцать назад, перед его переводом в Одессу. Мы как раз обсуждали, причем исключительно в шутливом ключе, Арсеньевскую площадь и улицу Волкова в Перми. И он тогда произнес фразу, которую вспомнил я лишь сейчас, потеряв все, что любил:

— Вот теперь, Александр Владимирович, и помереть на не страшно. Потому что теперь мы будем жить и после этого, ибо человек жив, пока его помнят. А нас с вами тут помнить будут очень долго…

Да, человек жив, пока его помнят…

— Петр, я очень любил твою сестру… и сейчас люблю.

— Ты говорил уже…

— И снова повторю. Так что, выходит, ты у меня теперь почти что родственник, и я тебя уж точно помирать не оставлю. Тут тебе делать нечего, ты прав. Так что давай собирайся, и поедем ко мне. А у меня тебе будет чем заняться…

Человек жив, пока о нем помнят. Ну что же, я знаю, как сделать чтобы Камиллу помнили очень долго. Теперь мне без Камиллы будет очень тяжело, но у меня остались Машка — и вообще все Векшины, Дарья… дед без меня тоже долго не проживет. И еще очень много людей без меня жить будут плохо. А со мной — и с Камиллой, которая будет жить в моей памяти — они будут жить лучше. И в значительной степени — благодаря Камилле, ради которой я все и сделаю. Ради памяти о которой я сделаю всё.

Трактирщик понял меня с полуслова — и когда мы через три часа пришли на вокзал, нас уже ждал посыльный с коробом, в котором кроме обычной "дорожной" еды были упакованы и две бутылки с рассолом. Впрочем, рассол не понадобился — бани Петру Григорьевичу хватило, чтобы выбить остатки похмелья. Так что на вокзал мы господин Синицын явился уже совсем другим человеком: все выстирано, выглажено… правда исподнее пришлось купить новое: прежнее у него совсем истлело. Но современный банный сервис за деньги и не на такое способен.

В поезде Петр Григорьевич почти сразу уснул, а я все сидел и думал. Думал, думал… Где-то далеко за полночь мой спутник проснулся, подскочил, озираясь, потом вспомнил где он и с кем он:

— Саша… извините, Александр Владимирович, а что делать-то нужно будет?

— Саша, мы теперь считай братья, так что зови меня Саша. А делать нужно будет очень много разного, просто не в два ночи об этом рассказывать. Давай все же поспим…

— Не смогу я спать — печально сообщил мой несостоявшийся родственник.

— И я не смогу, но надо. Поэтому мы сейчас с тобой кое-то съедим и уснем — я протянул ему захваченную на всякий случай таблетку мелаксена. — А завтра проснемся и займемся делами…

Ночью мне приснилась Камилла. Такая, какой она была… такой, какой она бы была сейчас. Я ей рассказывал, чем мы будем заниматься с ее братом, что и в какой последовательности я буду изобретать. Камилла слушала все это с привычной чуть ехидной улыбкой — а когда я вроде закончил рассказ, вдруг спросила: — А тебе зачем?

Глава 3

Не сказать, что жизнь у Василисы Голопузовой была очень тяжелой. Нормальная была жизнь. Конечно, когда родители померли — худо было пришлось, да, слава Богу, нашлись люди добрые, помогли. И пуще всех помогла тетка Дарья — хоть и не родная была, а вдова материного брата. Поначалу — просто приютила да подкормила, а потом и место нашла неплохое.

Немцы в Сарепте жили солидно, богато. И устроиться к ним горничной — большая удача. Тетка одну семью — херра Майера — обшивала, точнее дочь их, гимназистку, и договорилась о том, что племянницу ее возьмут Майеры к себе на домашние работы. Правда немцы к русским относились примерно так же как и к скотине своей: кормили и следили за тем, чтобы не болели. Хотя скотину все же кормили сытнее. Да и в отличие от тех же русских кулаков и сами от работы не отлынивали, было у них чему поучиться. Вприглядку — русских батраков к "механизмам" не допускали. Впрочем, зачем горничной механизмы?

А вот готовить — сами учили, и учили неплохо, хотя Василису — тоже "вприглядку". Потому как и сами ели то, что слуги сготовят. И за столом прислуживать учили — чтобы перед гостями за неумелых слуг не краснеть, и Василисе как раз выпало попасть во вторую категорию "учеников". Так что жизнь в Сарепте у Василисы была хорошая. Только уж очень много работы было — зато не голодно.

Но все хорошее когда-нибудь, да заканчивается. Решила хозяйка, что девица уж слишком подросла — как бы не начала головы кружить хорошим немецким мальчикам. На этом работа и закончилась. Пришлось снова к тетке Дарье идти — прочая-то родня кормить "чужую дармоедку" не собиралась. И тут плохо все получаться стало: путь от Сарепты до Царицыне не близкий, все ноги босые стопчешь пока эти двадцать пять верст пройдешь — летом-то не страшно, а нынче-то ночами бывает и лужи ледком затягиваются.

Да опять не забыл Господь рабу свою: тетка в тот же день перевезла Василису в дом к хозяину своему, там ее вымыли в горячей воде с мылом, в кровать с периной уложили, и пилюльки всякие кушать давали. И не только пилюльки: Дарья-то на хозяина и готовила, так что и Ваське вкусного перепадало от пуза.

А тетка и вовсе обрадовалась. Сказала, что будет теперь Василиса у хорошего господина работать, заботливого. Только надо уж очень хорошо работать, ну да работы Василиса не боялась.

Барин на работу Василису взял, хотя велел тетке за Василисой смотреть пока и помогать. Без помощи-то поначалу и не получится: все небось заморское, все узнавать еще придется. Один нужник чего стоит!

Хотя — может и не придется. Барин-то и вовсе в другой дом съезжать решил. Утром все на телеги сложили, мужики уехали. А барин на дверь доску медную, синим выкрашенную и с буквами золотыми приделал. Красивую! Не иначе, как постоялый двор для прочих бар решил устроить. Буквы — золотые которые по синеве — вроде понятные. А слова — понятные не все. Но, видать, барин и впрямь миллионщик какой — такую доску дорогую повесил, а через неделю уже менять придется. Зато такой может и денежкой одарить…

Своя денежка была заветной мечтой Василисы Голопузовой: за два года работы в Сарепте получила она от хозяев восемь с половиной копеек. А платок расписной, что продавался на ярмарке, стоил пятнадцать.

Миллионы зарабатывать особой нужды не было — то есть они нужны были, эти миллионы, но не срочно. На сытую жизнь хватает — и хорошо. А что такое — сытая жизнь? Это не когда на столе "хлеба ситного от пуза", а когда это ситный — всего лишь привычное дополнение к супу, котлеткам с гарниром… когда есть что одеть и обуть, думая лишь о погоде, когда скучным осенним вечером можно просто щелкнуть выключателем и, усевшись в удобном кресле, можно почитать интересную книжку — время от времени хрумкая чипсом со вкусом чипса, идентичного натуральному…

Машка с огромным интересом занялась прокаткой и огневой полировкой огромных — аршин на полтора — стекол для окон в выстроенной рядом с домом стекольной мастерской. Землебитной, конечно, а "прокатный стан" был изготовлен на заводике Барро — причем Павел Никитич был искренне убежден, что делает какой-то очень крупноформатный офортный станок. А как же иначе-то? Ведь Александр Волков не только буквы в книжках пишет, он еще и картинки рисует замечательные — так как же ему без офортного станка-то?

В середине сентября были открыты сразу две "пончиковые" — на вокзале в Царицыне и на вокзале в Саратове. Когда знаешь, к кому и с чем подойти… в Саратове хватило новенькой книжки с автографом "автора" для дочери начальника вокзала. А десять процентов от прибыли — это мелочь: как правильно эту прибыль считать, я хорошо уже знал. И еще хорошо знал, как ее получать…

Строительство "механического завода" началось в последние дни сентября — как раз после пуска заводика цементного. С печкой "конструкции Николая Волкова" — то есть точно такой же, какую в свое время дед в Ерзовке поставил. Как раз пончиковые павильоны денег и давали столько, чтобы за перевозку этого цемента (а так же песка и камней) на стройку платить. Ну а оборудование "завода" я уже один раз покупал — в Ростове, у "парижских владельцев" — только на этот раз станков удалось купить целых пять, потому что на "распродажу" я прибежал первым и купил сразу всё. Ну а так как мой "завод" из себя представлял всего лишь большой каменный сарай двенадцать на пятьдесят метров, в ноябре в нем уже и работа началась.

Рабочих было немного: кроме Васи Никанорова и Оли Мироновой еще человек двадцать, причем половина из них были вообще плотниками. Опыт — штука великая, и на основании этого опыта "зимний транспорт" претерпел некоторые изменения: теперь "трактор" формой и размером напоминал автобус Павловского завода — или сарай на колесиках. На деревянной раме, собираемой этими самыми плотниками из дубовых и сосновых двухдюймовых досок, а мотор… мотор сразу ставился четырехцилиндровый. Цилиндры — "квадраты" сто сорок на сто сорок миллиметров, два с лишним литра каждый, изнутри "вымазанные" свинцовистой бронзой. Поршни — с бронзовыми (но уже из марганцевистой бронзы) кольцами, картер — литой чугунный (Поль Барро был счастлив потоку заказов).

За месяц таких моторов вышло изготовить целых четыре штуки — и четыре "сарая" к середине декабря приготовились таскать ценные грузы по Волге. Немного по сравнению с "прошлым разом" — вот только каждый "сарай" теперь должен был тащить пять саней-"вагонов" грузоподъемностью по десять тонн. Грузы к перевозке принимала "Компания зимних перевозок Волкова и Синицына", в которой Петя Синицын и заправлял, и принимала неплохо — в сутки благодаря "сараям на колесиках" денежки в карманах прибывало по полторы тысячи с каждого. А число их ровно так же каждую неделю увеличивалось…

Илья, глядя на то, как сокращается число машинистов на железной дороге, только посмеивался: во-первых, сокращалось оно не на "его" Грязе-Царицынском отделении, а во-вторых, мы с ним вместе "в свободное время" занимались "модернизацией мотора" для установки его на будущий катер. Ну, не только на катер — но это уже "проект следующего этапа", а пока я тупо зарабатывал денежки. Удачно зарабатывал — ведь каждый "сарай" сам по себе обходился мне всего-то тысячи в две — это учитывая, что почти все "запчасти" для моторов и трансмиссий заказывались на стороне. А на первые восемь "сараев" денежка пришла из-за океана: первый, пятнадцатитысячный тираж Альтемус продал еще на книжной ярмарке в июле, а в октябре уже ушла и половина второго, двадцатипятитысячного тиража книжки плюс десять тысяч экземпляров "Урфина Джюса". Если не спешить, что хорошая сказка обеспечивает очень неплохой "стартовый капитал"…

Остался без ответа только один вопрос, тот, который во сне задала мне Камилла — "а зачем". Пока все — ну, почти все — что я делал, делалось как-то машинально: когда заранее знаешь, что "если сделать это — то получишь вот это", сама работа мозги не напрягает. Просто делаешь себе обычную, до автоматизма знакомую работу, а голова занята совсем другими мыслями. И основная мысль была "как бы в своем прогрессорстве людям не навредить". А то ведь как получалось в прошлые-то разы: на каждого "облагодетельствованного" человека раз в двадцать больше народу почему-то обездоливалось. Вроде бы прогресс — дело хорошее: народ от голода и болезней помирать стал гораздо в меньших количествах. Но почему-то в результате этот же народ стал в гораздо больших количествах помирать от болезней и голода. Парадокс…

В первый раз попрогрессорствовал в сельском хозяйстве, урожаи выросли — ведь это хорошо? Но упали цены на продукты, зерна стали вывозить гораздо больше, народу его оставалось гораздо меньше — и в результате голод в первую же засуху стал более ужасным, чем это случилось бы без моего вмешательства. Но тут-то хоть понятно: мой "прогресс" гораздо быстрее "двинул" экономику более развитых стран, а Россия, как всегда, оказалась в заднице — потому что царь и экономический расцвет, как выяснилось, несовместимы.

Но во второй-то раз все ведь правильно делалось: эти "более развитые страны" потихоньку преобразовывались в "сырьевые придатки" России, а тут промышленность развивалась не по-детски… Ну ладно, выяснилось, что свое сырье тоже не вредно иметь, тут я промахнулся. Но когда война-то закончилась, почему Россия снова оказалась в той же самой заднице?

Вопрос этот меня интересовал по вполне объяснимым причинам: Машка (да и вообще все Векшины), насколько я успел в них разобраться за последние лет… очень много, были людьми (или станут людьми) очень-очень русскими — в отличие от огромного количества представителей "русской интеллигенции" жизнь за рубежом была для них в лучшем случае "вынужденным перерывом на учебу", не более. Но жить в богатстве в нищей стране — это, кроме всего прочего, и весьма рискованно: слишком много вокруг любителей этим богатством попользоваться, причем часто сугубо криминальными способами. Криминал, конечно, не победить, но можно хотя бы не принуждать население к нему… а как?

Об этом я задумался услышав — совершенно случайно — разговор между Машкой и Петей Синицыным. Заработался, устал — и незаметно для самого себя уснул на диване в библиотеке. Домашняя библиотека примыкала у гостиной, и отделялась от нее двустворчатой стеклянной дверью, которую часто никто и не закрывал — и поэтому сквозь сон мне очень хорошо было слышно этот разговор. Машка сидела под большой люстрой в центре комнаты, пила чай и читала очередной учебник, Петр тоже "заскочил на огонек", привлеченный запахом Дарьиных пирогов — и внезапно спросил у девочки:

— Маш, а что Александр Владимирович дальше делать будет, ты не знаешь? Вот зима закончится, ледовые эшелоны больше ездить не будут… Я чего спрашиваю: мне-то чем тогда заниматься придется? Или летом вы все отдыхаете?

Машка оторвалась от книги, хмыкнула:

— Ты смеешься? Мы то лето спин не разгибали! То есть нас-то со Степкой Саша выгонял с работы, так то учиться гонял, а сам как утром в завод свой уйдет, так к ночи и возвращается — иной раз и поесть у него сил не оставалось. Это он потом, когда с тобой уже вернулся, такой скучный стал… Видно, сильно сестру твою любил, вот и горюет. А так он очень хороший, и добрый: все время подарки делает, сказки малым рассказывает… ну мы тоже слушаем, хорошие сказки. И смотрит, чтобы еды всякой вкусной всегда в достатке было. Он хочет, чтобы всем было хорошо…

— Маш, ты извини, я вот почитай четвертый месяц тут, а так и не понял: вы ему что, родня? А то он тебя все время кличит "дочь наша", а какая ты ему дочь?

— А он когда нас забирал, то обещал, что будет заботиться о нас как родной отец.

— А отцу он кем приходится?

— Никем. Отец-то наш — мастеровой, из крестьян, а Саша — дворянин из самых знатных! Наверное, он нас просто пожалел — но он всех детишек жалеет. Только вот…

— Что?

— Он же из Австралии, нашей жизни не знает совсем. Давеча ерзовским детишкам, кто в школе учится, одежу подарил, обувку — а мужики всё у них отобрали, одного мальчика совсем забили… Петь, ты взрослый уже, он тебя больше слушать будет — скажи ему, что как-то по другому делать надо. Только я не знаю как…

Да уж, облагодетельствовал нищих детишек в Рязановки… ладно, с ерзовскими мужиками я разберусь как-нибудь, а что со страной делать? Говорил кто-то из древних, что нищета тела рождает нищету духа — а когда вся страна нищая? В общем, понятно пока одно — надо сначала деньги зарабатывать, а там подумаем, как их правильно потратить.

За три с половиной месяца "ледовой навигации" удалось собрать неплохой "урожай" — почти два миллиона рубликов. Приличная денежка, с ней можно начинать работать уже серьезно — но как при этом все же наносить пользу Державе? С царем — ясно, как поступить, а дальше? Впрочем, когда в кошельке позвякивает пара миллионов, можно и эту проблему решить…

На строительство "химического института" был сманен царицынский "техник-архитектор" Евгений Терентьевич Дергачев. От прочих от отличался отсутствием того, что именуется "творческими амбициями" — он делал ровно то, что у него просили. Ему хорошо удавались проекты простых двухэтажных жилых домов безо всяких "излишеств", казарм, складов — и когда ему было поручено новое строительство, он — внимательно прочитав "техзадание", лишь поинтересовался:

— Лестницы вы желаете мраморные делать или деревянные?

А выслушав мой ответ, довольно меланхолично заметил:

— Выглядит интересно. Но я все же сначала хотел бы один пролет испытать… — и первым делом действительно поставил буквально в чистом поле железобетонный лестничный пролет и занялся "измерениями деформаций конструкции под различными нагрузками".

Строительством второго — судостроительного — завода занялся Владимир Федорович Тимофеев, а "рабочего городка" — Иван Иванович Морозов. Эти два техника были людьми ещё более "скучными", чем Дергачев, они даже не пытались зарабатывать деньги строительными подрядами (как большинство нынешних "техников"), им вполне хватало и жалованья в техническом отделе Городского Управления. Зато как раз они-то хорошо знали всех строительных подрядчиков не только в уезде, а чуть ли не во всей губернии, и изрядной добавкой к жалованью для них становилась плата за "рекомендацию" — причем платили, к моему удивлению, отнюдь не подрядчики, а сами заказчики.

Морозов с Тимофеевым оказались очень близкими приятелями, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте. Вероятно, объединяющим фактором для этих очень непохожих друг на друга людей было единство взглядов — по крайней мере, оба в ответ на мое предложение ответили одинаково:

— Давайте сначала посмотрим, что у вас уже есть.

И оба — узнав, что "пока ничего еще нет", хмыкнув, сообщили, что они мне не верят: "если бы у вас ничего не было, вы бы ко мне не пришли" — и дружно собрались советоваться "с приятелем". Ну а поскольку с предложениями я к каждому отдельно в воскресенье заезжал домой, в понедельник у них состоялась весьма забавная, вероятно, беседа — после которой оба его приняли и, уволившись с места, возглавили новую контору под названием "Промстрой". Куда на следующей же неделе переманили из Саратовского Управления специалиста по водопроводам и канализации — инженера со странной фамилией Скалигеров. Причем Василий Кириллович имел еще и духовное образование — но, видимо, семинария его не удовлетворила, и он предпочел вместо очищения душ прихожан — чем занялся его родной брат — заботиться о чистоте их тел, поступив после семинарии в Варшавский университет. Но кое-что (например, габариты и голос) у него остались "духовные".

Ну и "знания душ человеческих" остались — поэтому, после некоторых раздумий, я пришел к нему посоветоваться:

— Василий Кириллович, — начал я, — мне нужен совет человека, который… в общем, есть у меня некоторые моральные проблемы. И мне просто интересно мнение человека, который, как вы, занимается делами техническими — хотя готовился совсем к иной стезе. Вот у меня сейчас готовится производство техники, с помощью которой на полях урожаи вырастут вдвое. Но техника дорогая, крестьянину ее не купить — и будет она использоваться лишь в крупных хозяйствах. Проблема же для меня выглядит таким образом: если, скажем, десять процентов земли будет такие урожаи давать, то зерна товарного получится как бы не вдвое больше в стране…

— Это вы замечательно придумали!

— Но тогда зерно подешевеет, думаю процентов на двадцать-тридцать, и девяносто процентов крестьян обнищают. Есть какой-то выход из положения?

Скалигеров склонил голову на бок, подумал немного:

— Я, Александр Владимирович, вот уже лет пятнадцать как строю водопроводы и канализации. После того, как в Симбирске водопровод был выстроен, сотня водовозов без дела остались. Сотен пять людей доход потеряли, если их семьи считать — но верно ли рассматривать водопровод как зло? В Саратове нынче канализацию строить задумали, так почитай золотарей три сотни без работы останутся. Плохо ли это? Я думаю, что это наоборот хорошо, ибо занятие это для человека недостойное — дерьмо выгребать. Но человек привык в дерьме возиться, и возился бы и далее. А будет канализация — ему придется задуматься, как дальше жить, и — дай Бог — найдет он себе занятие получше.

— А не найдет?

— Человек сам своей жизни хозяин. Если человек своей жизни иначе не видит, то туда ему и дорога. И не потому, что человек сей плох, а потому, что свое состояние он и сам мнит единственно верным, и других к тому же склонять будет. Если же он иных послушает, кто путь из дерьма покажет, то не пропадет. Наше же дело — жизнь так менять, чтобы людям сии пути интересны были. Так что оставьте вы свои сомнения, все вы верно делаете…

Забавная получилась беседа, вроде "отпуска грехов и пастырского наставления". Я даже все время почему-то ожидал, что Василий Кириллович своим густым басом обратится ко мне "сын мой"… Не обратился, но на душе все же полегчало. Сам я крестьянам — да и рабочим — "пути из дерьма" вряд ли показать сумею. Но ведь когда-то большевики его показали! Правда, похоже, их "путь из дерьма" тоже розами не благоухал, но уж всяко лучше, чем у меня, получилось. По крайней мере, когда с бабушкой мы как-то начали о "политике" по какому-то поводу спорить, она меня "поставила на место" одной фразой:

— Все, что ты имеешь, включая твое образование, есть жалкие остатки завоеваний Советского Союза.

И ведь это правда, СССР был второй экономикой мира, в космос, вон, вообще первый людей отправил. Наверное что-то я во всем этом не понимаю… жаль, что в институте не было этого… бабушка рассказывала… научного коммунизма, вот. Но ведь этот "коммунизм" от теперешних большевиков и пошел? Зря я, наверное, Вячеславу Константиновичу помогал с ними бороться… хотя… нет, полтораста тысяч русских солдат, погибших в Японской войне мне тоже жаль. Или сколько их в моей прежней истории погибло? Всех жаль. Тем более, что, сдается мне, пресловутая "первая русская революция" к большевикам отношения вообще не имела. И чиновников ведь не большевики убивали, а эсэры, бундовцы всякие.

Ну что же, задача упрощается. Будем давить эсэров и бундовцев, а большевиков холить и лелеять. Вот только что делать с Мартовым, который Цедербаум? Он ведь как раз из Бунда… но может он не большевик? Там ведь еще меньшевики были — хотя какая разница? Как там, у классиков было: Господь сам разберет, кто еретик, а кто добрый католик… Впрочем, прежде чем начинать давить и лелеять, нужно получить финансовую возможность этим заниматься, так что ближайшая перспектива ясна. Даже не очень и ближайшая — пупок рвать я точно не собирался. На прокорм семьи и близких денег мне всяко хватит. Да и не только на прокорм…

Зимой и снова сделал еще один мотор — "классической" (для меня) размерности восемьдесят четыре на сто десять миллиметров, только воздушного охлаждения и одноцилиндровый, мощностью около семи сил. И с этим мотором сделал мотоцикл, причем не один. И предложил несколько штук Черкасову — приставу первого участка — попробовать их в качестве полицейского "транспорта". Со шкурной целью предложил: до моего городка иным способом полиции добираться было больше часа, а на мотоциклах максимум десять минут. Вдобавок на них полиция могла и патруль организовать, а когда под боком поселок французского завода, такой патруль был очень не лишним. Ферапонт Федорович предложение мое обдумал — и согласился. Тем более гараж под мотоциклы во дворе участка я за свой счет выстроил.

Но дюжиной мотоциклов "зимняя активность" не ограничилась: за зиму число рабочих-тракторостроителей утроилось, что дало возможность поставить парочку новых — и совершенно германских — станков, так что больших моторов теперь делалось по штуке в два дня. Простых таких моторов: около шестидесяти сил, весом в полтонны, работающих на пятидесятом бензине. То есть на той самой пресловутой "Калоше", или, как его сейчас чаще называли, лигроине. С топливом мне особенно повезло: его практически все нефтеперегонные заводы просто выливали в землю. Хотя полагалось сжигать, и если заводовладельцев на ущербе экологии ловили, то… в общем, взятки были очень немаленькие, поэтому мне этот лигроин доставался вообще бесплатно. Приходилось платить за перевозку, конечно — но за арбу (поднимавшей примерно тонну топлива), доставленную в Петровск-Порт платить приходилось целых три рубля. И в Царицыне лигроин обходился копеек в пять за пуд — а вот касторовое масло стоило больше рубля за литр. Так что затраты именно на топливо были вообще неощутимы в отличие от. Но масла на мотор уходило (в смысле, выгорало) примерно по поллитра за день работы, так что тоже вполне подъемно получалось, поэтому в день смеха на противоположном берегу к поднятию целины приступило сразу тридцать тракторов. Жадность — она разум заталкивает куда-то в… очень тайное место: в Царевском уезде, польстившись на предложенную "скидку", за сорок тысяч было приобретено сразу пятьдесят две тысячи десятин… ну на этот год, можно сказать, все же степи. Вот только зачем мне столько?

Трактор — при круглосуточной работе — может вспахать шесть гектаров. Времени на пахоту в этом году — десять дней, тракторов — тридцать штук. Всё — ну и куда мне столько земли? Две тысячи десятин можно было даже с взяткой за овраг купить за две с половиной тысячи…

Ну да ладно, дождики все же ожидаются по расписанию, по целине белоярки центнеров по двадцать получится собрать — а три с половиной тысячи тонн зерна для моих рабочих хватит. На два голодных года хватит… Как там Скалигеров сказал: человек сам хозяин своей жизни. И сам должен думать своей головой. Если этот человек решил сидеть и ждать, когда ему кто-то поможет — это его выбор. Вон, в Бело Озере, когда засуха навалилась, мужики денно и нощно водичку из Дона на огороды да поля возили. А старики, что помирать собрались — они сами собрались, решили, что так лучше потому, что съедят они больше чем наработают… Сами.

Да и кто я такой, чтобы за всех этих мужиков решать? Пусть вон большевики решают…

Двадцатого апреля на воду была спущена первая самоходка. Кое-что за прошедшие годы в судостроении я понимать начал, так что сразу самоходку построил большую, на триста тонн груза. Семьдесят метров длиной, двенадцать шириной. С осадкой в фут — нынче уже с конца июля обычные суда выше Казани с трудом пройдут, а выше Нижнего Новгорода навигация закончится уже в середине июля. Четыреста верст от Нижнего до Ярославля баржа пройдет за сутки — а это восемьсот рубликов по минимальному тарифу. Надо бы таких до августа штук десять построить…

Только чтобы денежка с самоходок шла непрерывным потоком, нужно их очень быстро загружать и разгружать, так что Василий Иванович Якимов был вынужден рабочих на свой заводик набрать вдвое больше обычного: заказ мой "штатным персоналом" он в срок выполнить не мог. Простой такой заказ, на двенадцать сотен ящиков-контейнеров. Ну а я занялся изготовлением простых подъемников на колесиках. Конструкция "контейнера" была примитивной — дно как у привычного европоддона, только без досок снизу — и подъемник просто закатывался под ящик. Ну а потом колесики на винтах "опускались" — и ящик с тонной груза легко мог катить один грузчик. Понятно, что по ровному месту — ну а для того, чтобы поднять его по пандусу в носу баржи, требовалось уже человек шесть — или лебедка на дебаркадере. Дебаркадеров с лебедками я выстроил восемь штук, но оказалось, что мужики работают быстрее, чем лебедка…

Великое дело — привычка. За год с небольшим получилось — фактически не задумываясь — выстроить пару заводов, причем очень даже современных. Денег миллионы получить — но все это делалось именно "по привычке". Привык я за последние дет двадцать (или сорок?) все время что-то делать, да и ни в чем себе не отказывать тоже привык. Но главное — привык к тому, что самые денежные поляны стоят еще пустыми, и всё, что требуется — это зайти на них и нагнуться, чтобы денежки подобрать. И по сути дела именно этим я и занимался — приходил, наклонялся, собирал деньги… и всё.

Ну, не совсем всё: вокруг меня были люди, которые для меня дороги — и им я тоже старался устроить более счастливую жизнь. Даже не так: им я старался устроить более счастливую жизнь, потому что они-то всяко не виноваты, что мое счастье уже ушло навсегда… Ну а то, что для счастья людям нужны деньги — это и так понятно. Если же знать, где много денег просто так валяются — почему бы эти деньги для счастья близких и не использовать?

Наличие в городе довольно грамотных рабочих и очень небольшая зарплата на французском заводе позволило мне планы даже перевыполнить — второго августа на воду сошла двенадцатая самоходка — и потраченные за лето на строительство заводов почти два миллиона к концу навигации мне почти полностью и вернулись. Не совсем, тысяч двести пришлось "добирать" со стекольного производства — на эту сумму был подписан контракт с "Мюром и Мерилизом" на поставку елочных игрушек. Так что год тысяча восемьсот девяносто девятый прошел хорошо.

Причем — гораздо лучше, чем "раньше" не только для меня, но и для Дарьи. С ней у меня отношения сложились даже более близкие, чем в прошлые разы — видимо моя "простота нравов" и очевидная, но очень "неуклюжая" забота о Векшиных поставила меня в ее глазах на позицию "доброго неумехи", о котором нужно заботиться как и о детях, и она относилась ко мне — дома, конечно — как "слишком заботливая тетка". Разве что не проверяла, не забыл ли я шарф завязать и варежки надеть. Откровенно говоря, такая заботе все же не угнетала, а радовала, и я старался в свою очередь и ей разные радости причинять. А где-то в конце сентября я очень вовремя вспомнил ее "прежние" страдания — и выгнал ее "в отпуск" на месяц:

— Дарья, я должен тебе сказать, что лучше тебя домоправительницы не было и не будет. Но ты, мне кажется, слишком усердно работаешь, и тебе нужно отдохнуть. Поэтому отправляю тебя домой, на месяц.

— Так, Александр Владимирыч, разве это работа? — на "имя-отчество" она переходила, если искренне считала, что я в чем-то категорически не прав. — Сготовить что — одно удовольствие, а за детишками присмотреть — кто же это за труд-то возьмет?

— Дарья, теперь послушай меня внимательно. Мне тебя этот месяц будет очень сильно не хватать, и детишкам — тоже будет не хватать. Но у меня предчувствие: ты должна весь следующий месяц жить у себя дома, в Царицыне. Больше скажу: на базар или в магазины ходить тебе можно только с восьми утра до полудня, а все остальное время тебе нужно сидеть дома. И если ты меня не послушаешь, что предчувствую я что-то очень плохое, а если все, как я сказал, сделаешь, то все наоборот будет хорошо.

— А что плохое-то?

— Не знаю. Но что-то очень-очень плохое…

Вообще-то мне про "что-то очень плохое" Димка как-то рассказывал: у Дарьи родственница какая-то в Сарепте "девочкой", то есть горничной, служила, а хозяева ее в октябре выгнали. Девушка пешком — и босиком — отправилась в Царицын к тетке, по дороге простыла. А так как Дарьи дома не было, решила, видимо, переночевать на чердаке ее неотапливаемого дома — где ее через день соседи и нашли… На этот раз Дарья девочку — насквозь простуженную — сразу приволокла ко мне домой, где с помощью обычного аспирина ее удалось вылечить.

Дарья, которая обычно вела себя в отношении меня как сварливая тетка, то есть сугубо по-родственному, тут неожиданно буквально бухнулась мне в ноги с просьбой взять девицу к себе горничной. Дарью пришлось с колен поднять, а девицу — назначить этой самой горничной. В надежде, что все останется по-старому, разве что на кухне поразнообразнее будет — все же за последние сорок с лишним лет пироги потихоньку начали приедаться…

Но "по старому" не очень получилось: "школа" у девочки была уж очень "качественной", и теперь в доме начал твориться форменный… порядок. Все и всегда лежало на своих местах, комнаты были вылизаны до блеска, и даже Настя и Таня через пять минут после того, как их выудили из угольного подвала, были чисты, причесаны и благоухали каким-то "нездешним ароматом". Я уже не говорю о том, что младшие девочки уже почти и читать научились…

Изменение "стиля жизни" все же прошло относительно незаметно — просто потому, что произошло оно одновременно с переездом в новый дом. Первый-то я строил во-первых, на скорую руку, а во-вторых, заранее имея в виду использовать его в качестве будущего офиса заводоуправления. Ну а новый дом я все же попросил выстроить Мешкова — его "дворцовый стиль" соответствовал нынешним представлениям о жилье "солидного человека". Правда, на этот раз был выстроен именно особняк, а не квартира в огромном билдинге: пентхауз может быть в глазах американца и выглядит солидно, а отечественный менталитет до таких высот еще не поднялся. Так что Ваське достался пылесборник четырехэтажный, с двумя трехэтажными флигелями и общей площадью за четыре тысячи метров. Ну, под четыре — все же два "трехместных" гаража и кухня с подсобками ее заботам не вверялась. Тем не менее все равно было много — и как Васька со всем этим справлялась, для меня навсегда осталось тайной. Уезжая из старого дома в новый, я с удовольствием посмотрел на только что повешенную на стену у двери литую бронзовую доску, извещавшую, что отныне тут находится дирекция "Машиностроительного ПО имени Двадцать Пятого Октября". Потому что во-первых, именно в этот день мы и переехали, а во-вторых, я же вроде нынче как "за большевиков"? Вот и начал — с малого. Чтобы не забыть, зачем я тут на этот раз…

Глава 4

Илья Ильич, немного подумав над услышанным, высказал свое мнение:

— Мне кажется, что авто с твоим мотором получился слишком большим и неудобным…

В иной обстановке он бы промолчал, но несколько рюмок сделали его менее сдержанным, и он повторил:

— Он ведь сам полтора аршина в длину, да и весит тридцать пять пудов — а ведь нужно и радиатор куда-то ставить, и фильтр для воздуха. У тебя мотор получается сам размером с авто…

— Так я для авто другие моторы и изобретаю — услышал он в ответ. — Да и для разных автомобилей и моторы разные нужны: для легковой машины мотор должен быть компактным, а если машина для перевозки грузов делается, то и большой мотор годится, главное чтобы мощность подходящая. Я, кстати, как раз сейчас два мотора и делаю, на полсотни лошадиных сил и на двести…

— Я слышал, что у Нобелей мотор по лицензии Дизеля делается, как раз мощностью в двести лошадиных сил. Но он и весит двести пудов, разве такой мотор в авто можно ставить?

— У меня, надеюсь, получится весом пудов в тридцать. А если грузовик, то есть грузовой автомобиль, сможет перевозить восемьсот пудов, то такой мотор будет выглядеть очень даже небольшим.

— Но ведь по земле такой груз перевезти не получится, колеса в землю уйдут…

— Не уйдут, если их делать не как у телеги или паровоза. Вот смотри… — и Волков показал Илье нарисованную картинку с большой машиной зеленого цвета.

Илье картинка понравилась, но все же несколько вопросов для него остались непонятными:

— А какие же тут рессоры будут? И как на колеса у тебя сила передается — ведь шатунов-то нету. Опять же — а рама где? я ее не вижу…

— Ну, у меня пока что лишь общие идеи есть, деталировку я еще не делал. Слушай, Илья, ты же сам специалист — так давай ты сам и придумаешь, как. Я серьезно — переходи ко мне работать!

— Э не! Нынче-то я помощник начальника вокзала, а у тебя я кто буду?

— Должность тебе важна? Так и должность у тебя поважнее будет. Скажем, техническим директором завода. Соглашайся! Вдобавок квартиры для инженеров у меня всяко лучше, чем на железной дороге, и вообще бесплатные…

— Лена будет недовольна, если оклад уменьшится.

— Она довольна будет тем, что увеличится. Давай так договоримся: ты же на работу в девяти идешь, так я завтра к восьми к тебе заеду и мы на трезвую голову все и обговорим. Договорились?

— Ну если завтра, то давай…

По дороге домой Илья Ильич вспомнил этот случайный разговор и, немного подумав, поделился полученным предложением с супругой.

Елена Андреевна, женщина не по годам мудрая и прагматичная, подумав, ответила:

— Илюша, общество у него в заводском городке пожалуй поприличнее чем в Царицыне будет. Так что соглашайся — если оклад не более чем рублей на пятнадцать рублей меньше нынешнего станет. А то туговато нам придется… Хотя даже на сто рублей соглашайся, тебе же такая работа интереснее будет!

Наверное очень сильно надоели урожденной княжне Белосельской тоскливые посиделки с сослуживцами мужа…

Все врут. Но никто не врет так, как деятели исторической науки…

В свое время Вячеслав Константинович несколько раз меня, как бы в шутку, называл "воплощением социалиста во плоти" — и в его устах это совсем не звучало каким-либо порицанием или, тем более, ругательством — но, допустим, социалистов-революционеров он геноцидил, не скрывая к ним своей ненависти, причем вовсе даже не классовой. А позже удалось узнать, что чуть ли не лучшим другом Вячеслава Константиновича был Иван Иванович Янжул — очень известный ученый-статистик (Струмилло-Петрашкевич на него буквально молился) и — вот ведь что особенно интересно! — отец-основатель "русской школы государственного социализма". И теория этого социализма им свободно преподавалась в университетах Москвы и Петербурга, причем при полном одобрении лично Николая, который царем работал.

Заинтересовавшись, я выписал его книги, из которых с удивлением узнал, что социализм этот вообще успешно строится в Германии с тысяча восемьсот шестьдесят девятого года под прямым руководством самого Бисмарка… А то — "первое в мире социалистическое государство"! Кстати, в Российской Империи этот социализм тоже потихоньку строился — царским правительством. Чему лично Николай изрядно способствовал (хотя и без особого фанатизма). Вот так живешь-живешь — и ничего не знаешь…

А когда Держава этот самый социализм поддерживает, то пользы получается много. По крайней мере, "профсоюз рабочих заводов Волкова" был официально зарегистрирован меньше чем за неделю. Вася Никаноров, правда, долго зудел по поводу свалившейся на него "общественной работы" — мол, кто тогда у станка стоять будет? — но дело делал. Конечно, профсоюз этот занимался в основном бытовыми вопросами — но, например, здание детского садика в рабочем городке сами рабочие и построили, в свободное от работы время. Да и в вечернюю школу рабочих Вася в основном сманивал…

А еще именно Никаноров учредил нечто вроде "добровольной рабочей дружины" для поддержания порядка в городке. В основном им приходилось этот порядок поддерживать на окраине рабочего городка, не пуская в него пьяный народ с рабочего поселка французского завода. Развлечений у пролетариата было маловато, и набить морды соседям в число таких развлечений входило. Ну а чтобы лишить "соседей" такой радости, пришлось выстроить на окраине отдельный домик для "постоянного поста полиции", служившего и штабом этой дружины — но эти затраты полностью оправдались и мордобои практически прекратились. Что сильно способствовало привлекательности работы и жизни именно в моем городке.

Пуск моторостроительного завода (официальный пуск) позволил столь же официально "пригласить на работу" и много очень нужных мне людей. К Лихачеву пришлось ехать лично — все же человеком он был несколько… своеобразным. Но большинство инженеров удовлетворились посланными им письмами.

Времени было жалко. Поэтому пришлось обюрократиться и все "бюрократические" дела вести через секретариат. Тоже "из будущего времени": в отличие от принятых в настоящем норм на должность личного секретаря была приглашена особа женского пола. О ней я помнил еще с "позапрошлого раза": некая Дина Ягужинская была тупа как пробка, зато писала каллиграфическим почерком со скоростью беглой речи и без ошибок. Но все же она была именно тупая: записывала они диктуемое абсолютно дословно, так что приходилось все же думать, прежде чем произносить вслух разные слова. Иногда случались забавные казусы: например, Герасим Данилович со смехом показал мне посланное ему письмо, в котором ему предлагалось "заняться проектированием различных силовых машин и агрегатов, это не пиши, машин и тепловых двигателей, причем оклад жалования составит от тысячи, это тоже не пиши, будет более чем достойным". Ну устал я тогда, поленился проверить…

В октябре в Царицын окончательно переехала и Ольга Александровна Суворова. Вообще-то из Московского университета она уволилась ещё в июле, но три месяца ей пришлось ездить по разным городам, подбирая и уговаривая на переезд "персонал нового института" — но как раз к концу октября все необходимые ей люди были сосватаны и она сама приступила к работе. Правда "людей" пока было немного, считая ее саму всего двадцать пять человек — но это по-моему немного, а по нынешним российским меркам очень даже прилично.

Сам институт пока включал большой учебный и еще "более большой" лабораторный корпус, два экспериментальных цеха, два пятиэтажных дома для преподавательского состава и здоровенный корпус студенческого общежития. Саму же Ольгу Александровну удалось уговорить поселиться в моем особняке, причем мотивируя "нехваткой квартир для будущих преподавателей". Вообще-то в двух выстроенных для этого домах квартир было сорок штук, но Суворова поверила…

На самом деле я и не врал ей особо: пока в тех же домах жили и инженеры, приглашенные на заводы — их все еще было меньше, чем предполагалось, по той простой причине что многие из "уже мне знакомых" инженеров еще учились, но дома и для прибывших достроить не успели. Тем не менее "коллектив собрался", и, оставив в очередной раз тяжкое бремя добычи денег на Петю Синицына, я отправился в далекое путешествие "на родину". Вот только к хорошему привыкаешь очень быстро — например к тому, что каждое утро свежая рубашка находится на тумбочке возле кровати, белье всегда чистое, обед подан вовремя и кровать застелена к моменту моего выхода из душа — в общем, в Австралию пришлось ехать с горничной. С Васькой — у англичан "личная горничная" дает плюс много к статусу горничновладельца.

За документами я отправился загодя, еще до переезда в новый дом, к уже ставшему моим если не другом, то уж хорошим приятелем Ферапонту Федоровичу Черкасову, благо первая (и оформленная как "головная") закусочная находилась на территории его части и формально я к нему обратиться право имел. Но именно к нему я зашел со своей просьбой потому, что Черкасов, в отличие от прочих городских приставов, был человеком, понимающим когда мелкое нарушение установленных порядков никакого вреда кроме пользы не принесет.

Когда я изложил ему свою просьбу, он чуть не подавился чаем, который как раз пил, и смог из себя выдавить только короткий вопрос:

— А зачем?

— Ну вы меня просто обижаете, Ферапонт Федорович! Я все же дворянин не из последних, а горничная у меня будет Васька Голопузова? Вы уж простите, но в свете меня просто засмеют! А так — даже наоборот, все уважать станут.

— А девица что про это думает?

— Ну а мне-то что за дело? Пусть думает, что хочет. Вдобавок через несколько лет замуж выйдет, ей все это жить не помешает.

Черкасов, отсмеявшись, вызвал писаря:

— Да уж, Александр Владимирович, умеешь ты людей повеселить! — И обращаясь к вошедшему писарю, добавил — Выпиши горничной господина Волкова паспорт, заграничный выпиши, только фамилию поменяй — и он протянул ему вместе с метрикой мое заявление на замену фамилии Василисе Голопузовой "по причине неблагозвучия". — И самому Александру Владимировичу — тоже паспорт выпиши, заграничный.

В конторке (когда Ферапонт Федорович уже не мог меня видеть), я протянул писарю (который тоже с трудом подавлял порыв заржать) четвертной билет:

— Я думаю, кроме господина Черкасова и тебя причины вашего смеха никто и никогда не узнает.

— Да я и сам уже не знаю, вашсиясь, чего это меня на смех-то разобрало — он, наконец, не сдержался и загоготал. — Просто видать фамилиё смешное показалось, но вижу что ошибся. Разные у людёв фамилии бывают, ну уж люди-то сами в том не виноваты.

Отсмеявшись, он все же паспорта выписал, причем почерком вполне себе каллиграфическим. И из полицейского участка вышел уже не абы кто, а подтвержденный загранпаспортом родовой дворянин Александр Владимирович Волков, у которого в горничных была сама Василиса Ивановна Прекрасная.

Ваське о столь радикальной смене ее фамилии я тогда не рассказал — зачем? Вдруг ей не понравится, и начнет она мне рубашки мятые подсовывать или, того хуже, обедать звать не вовремя… "Лесбиян" к моменту отплытия небось уже обратно из Аделаиды отчалил, так что плыть пришлось на обычном пароходе. Разница с предыдущим путешествием заключалась в том, что из Порт-Саида до Аделаиды рейс длился месяц, но на этот раз спешки никакой не было. Просто в прошлый раз удалось чуть-чуть получше познакомиться с австралийской высшей школой — да и с жизнью аделаидской, так что планы мои стали менее рискованные…

В сотне километров от Аделаиды, на острове Кенгуру, был крошечный городок под названием Кингскот — совсем крошечный, с населением меньше пятисот человек. Интересен городок был лишь тем, что когда-то он реально собирался стать столицей Южной Австралии вместо Аделаиды — вот только его "мнения" никто учитывать не стал. Тем не менее в городе был отдельный полицейский участок (деревянный сарай с одной кирпичной стеной) и целых два двухэтажных дома, в одном из которых находилась мэрия. В которой, как и положено, должен был работать на благо жителей Кингскота мэр. Вот к нему-то мы поначалу и отправились — наняв для этой цели паровой катер в Аделаиде.

Мэром работал некий Джарвис Кеттел, и работы у него было много. Но вовсе не потому, что вся тысяча жителей острова (размером с Царицынский уезд) денно и нощно одолевали его разными просьбами и поручениями, а потому, что он одновременно работал и шефом местной полиции (с одним рядовым полицейским), и начальником местной почты (он же — единственный ее служащий), и учителем в местной школе. На все эти должности обычно "ссылали" проштрафившихся "госслужащих" из Аделаиды — и пара лет "беспорочной службы" служила основанием для прощения. Причем, насколько я знал, этой практике было уже лет пятнадцать, а с мистером Кетеллом, который успел к тому времени "исправиться" и служил уже в Перте, я в прошлый раз уже успел немного познакомиться — чуть позже…

Наверное, паровые катера очень нечасто сюда заглядывали — мэр появился в своем офисе минут через десять после того, как я поинтересовался у какого-то рыбака насчет "часов приема населения". Но в ответ на мою просьбу я получил совершенно ожидаемый ответ:

— Мистер Волков, я весьма сожалею, но в восемьдесят девятом году в мэрии случился пожар, после которого архивы еще не восстановлены.

— Мне весьма прискорбно это слышать… бумага-то требуется срочно. А скажите, мистер Кеттел, возможно некоторая сумма поможет ускорить восстановление архива? Ну, хотя бы частично — я понимаю, что двадцати пяти фунтов на восстановление всех бумаг будет все же недостаточно, но мне все и не нужны.

— Можно попробовать опросить жителей городка, но для этого придется отрывать их от работы. И одному мне будет это сделать сложновато за короткое время, а помощникам нужно будет заплатить — хотя бы по шиллингу за каждый опрошенный дом. Это обойдется ещё фунтов в пять — задумчиво произнес мэр.

— Я бы даже по два шиллинга заплатил, если бы получилось всех опросить до завтрашнего утра — и в руки мэра перетекли семь пятифунтовых банкнот. — Впрочем, меня вы можете опросить и сами…

Через день уроженец острова Кенгуру Александр Волков договорился с деканом Аделаидского университета насчет защиты диссертации в области "технических наук". Вообще-то факультетов в университете было пока только три: юридический, факультет изобразительного искусства и сельскохозяйственный. Но уже в университете появилась и электрическая лаборатория: все же в городе устанавливалась электростанция и уличное электрическое освещение, и местные ученые старались обеспечить грядущие потребности в специалистах собственными кадрами. Так что с приглашенным из Америки профессором электрических наук (тридцатипятилетним инженером из США) общий язык мы нашли. Ровно как и с попечительским советом: пожертвование ста фунтов в пользу университета было воспринято с глубоким удовлетворением.

Обговорив с "научным руководителем" тему будущей работы, я занялся ее разработкой — а чтобы никто не мешал, работал над диссертацией я на борту небольшого пароходика, взятого в аренду на месяц. Пароходик был совсем маленький, тонн на пятьсот — но довольно шустрый. В смысле передвигался он даже быстрее древних испанских галеонов, так что за месяц удалось с несколькими остановками объехать — или обоплыть? — всю Австралию против часовой стрелки. С остановками в Брисбене и Перте — по несколько дней в каждом.

Тема диссертации была очень интересна и "шефу" — я занялся "разработкой" дуговой печи для выплавки специальных сплавов: все равно ее через полгода изобретут в Америке. А так как тигель с крышкой и две дюжины "свечей Яблочкова" были заранее заготовлены еще в России, диплом "доктора философии" по "электрическим наукам" — самый настоящий, честно заработанный диплом — оказался в моих загребущих ручках уже в конце января.

Заодно уж наведался я и к Дэвиду Кларку, в конторе которого тоже честно оставил почти сотню фунтов. И ещё сотню оставил нечестно — просто в этот раз я точно знал, что мне необходимо…

Всего путешествие заняло четыре с половиной месяца — и пользу от него получила даже Васька. Выяснив — в момент погрузки на пароход — что кроме немецкого языка зарубежные люди говорят еще и по-английски, она все свободное время посвятила освоению нового наречия. Не сказать, что достигла в этом особых успехов, но заказать обед или стирку белья она уже могла, и в магазинах купить все нужное — тоже. Меня вот только несколько настораживало количество этого нужного — обратно мы плыли с багажом, увеличившимся на четыре очень немаленьких кофра…

Снова в Царицыне мы оказались двадцать третьего февраля тысяча девятисотого года — аккурат во вторую годовщину моего "прибытия". Поскольку я заранее объявил эту дату "днем рождения", то возвращение было очень веселым и вкусным. А со следующего дня началась работа — и не просто работа, а буквально "гонка на выживание"…

За время моего отсутствия ничего непоправимого не произошло. Разве что Евгений Иванович Чаев поставил завод по выпуску шарикоподшипников вовсе не на том месте, где предполагал я: решив, что "заводу еще расти и расти", он просто докупил еще тысячу с лишним десятин земли вдоль Волги ближе к городу, и два новеньких цеха встали всего в паре сотен саженей от завода Урал-Волга. И почти в четырех верстах от рабочего городка! Так что пришлось сильно озаботить Африканыча срочным изобретением электромоторов киловатт на пятьдесят — трамвайную линию прокладывать. Все равно особых работ у него пока не было: разработку турбогенератора на шестьсот пятьдесят киловатт они с Гавриловым как раз закончили, да и стартер для автомобиля тоже был готов.

А вот мотора для этого стартера пока не было. Даже не было двух моторов для двух стартеров — и ими-то я и занялся. А автомобилями для этих моторов пришлось заняться тоже мне — потому что больше ими заниматься было некому. Если Илью Архангельского не считать.

Вообще-то когда Архангельские пришли на мой "день рождения", ничто не предвещало довольно резкого изменения статуса Ильи. Ну пришли, поздравили, подарок принесли… Подарок очень недешевый, кстати — пишущую машинку знаменитой фирмы "УндервудЪ": в России к сотне американских долларов заводской цены добавляли пятьдесят рублей за "локализацию". Для Архангельских сумма была очень солидной — но, похоже, Илья решил таким образом "отдариться" за мотор для его катера. Мотор я ему еще осенью подарил, и теперь катер только ждал, когда вскроется Волга — а в Царицыне собственный катер был показателем очень высокого социального статуса. Денег я с Ильи, понятное дела, не взял — вот он и подыскал подходящий повод:

— Александр, тебе, как известному писателю, без пишущей машины просто неприлично жить…

Судя по всему, большинство писателей в мире были неизвестными или неприличными: на машинке стоял серийный номер чуть меньше девяти тысяч, и я подозревал, что предыдущие номера достались все же в основном дельцам, а не писателям — но не отказываться же! И все же не преминул заметить:

— Илья, ну какой я писатель: пара книжек человека писателем не делает. Моторами я занимаюсь, автомобили вон изобретаю.

Слово за слово — и уже на следующий день Илья Ильич Архангельский стал "техническим директором завода большегрузных автомобилей". А через неделю Архангельские переехали в новенький "дом инженеров", построенному по проекту Мешкова. Впрочем, на этот раз мне пришлось сильно умерить "художественные аппетиты" Дмитрия Петровича, и дом вышел все же больше похожим именно на дом, а не на дворец…

Елену Андреевну с переездом примирил новый оклад мужа — все инженеры у меня давали особую подписку о неразглашении этой мелкой детали нашего сотрудничества, и даже для Ильи размер зарплаты оказался изрядным сюрпризом. А уж каким сюрпризом этот размер стал для царицынского общества! Княжна Белосельская-то подписки не давала… Впрочем, мне уже было наплевать: до второй недели августа предстояло изготовить минимум пять автомобилей. Точнее, минимум пять автомобилей "легкового" типа — на этот раз, для простоты воплощения, внешние копии ГАЗ-69. Ну а если повезет…

Глава 5

После короткого разговора с юношей в странных очках Дмитрий Иванович поспешил занять небольшую очередь к кассе тотализатора. Нельзя сказать, что Дмитрий Иванович был человеком доверчивым. Не был он и азартным — если под "азартом" иметь в виду страсть к играм на деньги. И вообще, в Берлин его привела самая что ни на есть "служебная необходимость".

Конечно, очень приятно, когда эта "необходимость" подразумевает не просто возможность, а даже обязанность посетить феерическое действо, демонстрацию триумфа современной техники и науки. И тем более приятно, когда воочию видишь, что триумфатором обязательно станет твой соотечественник. Но какой же этот соотечественник затейник! Ладно немцы, но ведь и русских тут немало, так неужели никто не обратил внимание на псевдоним? И юноша этот все затеял явно неспроста: в своем преимуществе он уверен полностью, несмотря на высмеивающие его — и даже просто издевательские — статейки в местных газетах. И явно прочитывается в его глазах желание не просто победить, но уязвить всех европейцев сразу. И как же он их будет уязвлять?

Стоящий перед Дмитрием Ивановичем господин аккуратно уложил сдачу в бумажник и отошел от кассы. Кассир вопросительно взглянул на очередного клиента.

— Zweitausend Mark, bitte. Wassilissa die Schöne, einzelne Wette. Und doch, vielleicht… (Две тысячи марок, пожалуйста. Василиса Прекрасная, одиночная ставка. И все же, может быть…)

Кассир крякнул, но промолчал — профессия такая. Да и какое ему дело до этого явно сумасшедшего старикашки?

Дмитрий Иванович аккуратно положил билеты тотализатора во внутренний карман сюртука и улыбнулся: выигрыша хватит, чтобы переоснастить всю лабораторию. А в выигрыше он не сомневался.

В одном из берлинских журналов по технике (которые выписывала Анна Ивановна для своей библиотеки) я нашел объявление о том, что двадцать пятого и двадцать шестого августа (то есть восьмого и девятого сентября по европейскому календарю) в Берлине состоятся "международные гонки автомобилей". Назывались гонки очень скромно: "Реннен дас Яхундертс", что означает "Гонки века", и позиционировались как главное событие года. Немцам видимо стало несколько обидно, что центром туризма сейчас стал Париж (из-за проходящих там Всемирной выставки и Олимпийских Игр), и они решили хоть часть потока туристов оттянуть на себя. Ну а я решил воспользоваться ситуацией и заняться рекламой, причем — практически бесплатной. К участию в гонках приглашались автомобилисты любых стран, чьи автомобили без поломок пройдут "квалификационный заезд" от Берлина до крошечного городишки с названием Фюстенвальде, что находится в сорока километрах к востоку, и обратно.

Само участие в гонках было совершенно бесплатно, так что деньги были нужны лишь для проезда до Берлина и на проживание в нем в течение где-то недели — да и те можно было бы взять взаймы ненадолго. Потому что победителю полагался приз в две с половиной тысячи марок — больше тысячи ста рублей, так что, по моим прикидкам, приз окупит все расходы победителя на путешествие. За второе и третье места давали тысячу марок и пятьсот соответственно — что должно компенсировать затраты на прокорм и гостиницы. Правда, "не первые" призы обещали выдать при условии, что в гонках будут участвовать не менее пятнадцати машин, но еще до того, как я послал свою заявку, участников записалось уже гораздо больше: каждый надеялся на победу и прилагающееся к ней обогащение. Ну, что, будем надеяться, что хотя бы половина пройдет "квалификацию" — хотя мне и одного первого приза хватит. Но три — все же лучше одного, с точки зрения рекламы конечно, и я подготовил именно три машины.

Понятно, что на гонки были заявлены клоны "ГАЗ-69", в очередной раз поименованные "Чайками" — первая из которых сумела начать перемещаться без внешней помощи уже в июне: Лихачев, узнав о замысле, буквально вывернулся наизнанку, но машину обеспечил. Но машина, хоть и именуется самобеглым механизмом, сама по себе все же не ездит: ей водитель нужен. А на три машины — три водителя. Целая команда — и с момента выпуска первой "легковушки" эта команда срочно училась "управлять автомобилем". На всякий случай у меня кроме основного состава готовился и состав дублеров, и в дублеры сразу записались Илья Архангельский, Евгений Иванович Чаев и конечно же Африканыч (куда уж без него-то!) Ну а в "основном составе" кроме Елены Андреевны числились Васька Голопузова и Оля Митрофанова. Такой "подбор команды" был обусловлен не только тем, что я где-то читал про более быструю реакцию у женщин — я вообще про это вспомнил лишь когда пытался объяснить свой выбор моим инженерам. Просто у меня на "женскую команду" были свои планы.

И подготовкой "планов" занялась Дарья Федоровна: она обшивала моих "пилотов". Поскольку я затребовал одежды "много", то вместе с ней кройкой и шитьем занимались сразу дюжина ее подруг и знакомых, владеющих непростым мастерством управления швейной машиной. "Зингер" стоил, в общем-то, недорого, всего пятьдесят шесть рублей — но пришлось купить их все в Царицыне, Саратове и Казани. Мало машинок завозили в Россию пока.

Ну а мои "Чайки" гонялись в хвост и в гриву. Все будущие пилоты довольно быстро освоили основы вождения, научились плавно трогаться с места и переключать скорости: поскольку я не знал, как устроена коробка без синхронизатора, то сделал такую, какую знал и вождение оказалось для народа делом несложным. Сложным оказалось другое — люди элементарно боялись ехать быстро. Впрочем, и дороги не очень способствовали быстрой езде, поскольку ямы и ухабы на них никто не выправлял. В самом же Царицыне, где по крайней мере две центральных улицы содержались в относительном порядке, быстро ездить и сам я не мог, и другим запретил: правил дорожного движения никто еще не придумал и извозчики (и пешеходы тоже) перемещались по ним в полном беспорядке. Да в Царицын никто и не ездил, кроме Василисы: дел в городе ни у кого не было, а Васька — освоив столь удобное средство передвижения — чуть ли не ежедневно возила в город Дарью Федоровну в магазины за новыми тканями.

В Берлин мы отправились десятого августа. До него "по расписанию" езды было всего шесть дней, но надеяться на это расписание мне было страшно. Три вагона, в которые погрузили автомобили, были совершенно товарными, и хотя с дорогой и был заключен контракт, по которому эти вагоны цеплялись к пассажирским поездам, но на его исполнение можно было положиться лишь до Москвы: далее путь лежал уже по путям "посторонних" компаний. Поэтому то, что в Петербурге мы оказались уже четырнадцатого числа, можно считать маленьким чудом.

Большим чудом можно было считать то, что в Варшаву мы все-таки добрались вечером шестнадцатого. Ну а дальше — дальше чуда не произошло: варшавские железнодорожники предложили перевозку машин на платформах произвести очень скоро, не позднее чем через неделю или десять дней.

Машины мои за время испытаний прошли километров по двести (кроме первой, на которой Васька нарулила почти пятьсот — пешком она теперь передвигалась разве что от спальни до кухни), и я рискнул: из Варшавы в Берлин мы отправились "своим ходом". Народ, правда, хотел воспротивиться, мол "до восьмого сентября всяко успеем", но я приказал считать даты уже по европейскому календарю и следующим утром мы стартовали. Я рассчитывал, что моторы жрут примерно по пятнадцать литров на сто километров, поэтому кроме девяностолитровых баков в каждую "Чайку" было запихнуто еще по пять двадцатилитровых канистр.

Хорошо, что "на всякий случай" трех рабочих-механиков (из пяти, нас сопровождающих) я все же отправил из Варшавы в Позен на поезде, с тремя двухсотлитровыми бочками бензина в качестве "багажа". Двести пятьдесят километров до Конина мы ехали почти что четырнадцать часов, и в конце пути канистры были уже пустыми. Не рискнув попользоваться польским провинциальным "гостеприимством", мы — уже практически в темноте — проехали еще сорок пять верст до Врешина. Потратив два часа на двадцать верст до прусской границы и тридцать пять минут — на такой же отрезок дороги от границы до города. Поляки — народ гордый, считает, что Царству Польскому не место в "неумытой России". Я, честно говоря, тоже так считаю. Потому что все, что я Польше успел увидеть приличного, было построено русскими компаниями, от заводов до железных дорог. А вот дороги не железные, которыми занимались "шляхтичи" — да, они были. Но, честное слово, какие-нибудь проселки в Удмуртии выглядели куда как пристойнее того, что поляки именовали "дорогами". К счастью, мы выдержали это непростое испытание, а за прусской границей дороги хотя и не были похожи на автобаны, но оказались довольно ухоженными и ровными.

Переночевали мы в весьма приличной (для крохотного городка — так и вовсе шикарной) гостинице и с утра отправились дальше, а всего лишь через час с небольшим добрались (на последних каплях бензина) до Позена. Там заправились (еще и купили почти что пятьдесят литров бензина в нескольких аптеках города) и двинули дальше. И, к моему удивлению, всего через шесть с небольшим часов добрались до Берлина.

До Берлина — добрались, а потом два с половиной часа искали "свою" гостиницу в Темпельхофе: город с почти двухмиллионным населением представлял для меня какой-то невероятный лабиринт. На самом деле поселились мы в двух гостиницах, хотя и рядом: для "механиков и обслуживающих рабочих" оргкомитет гонок арендовал что-то вроде казармы (хотя это и именовалось "гостиницей"). По сравнению с моими "рабочими домами" это жилье было полным убожеством — но рабочим понравилось (видать, не забыли еще прежние условия своего существования). А вот отель для гонщиков был очень даже неплохой, и, вдобавок, с огромным гаражом (бывшим каретным сараем).

Не зря мы решили не ждать поезда — оказалось, что "квалификация" уже заканчивается в пятницу. Так что четверг был потрачен на отдых и осмотр автомобилей — кроме того, на котором Васька моталась по городу: она все же довольно неплохо шпрехала по дойчу (хотя сами берлинцы, как я потом узнал, считали ее немецкий "деревенским") и ее я послал "посмотреть магазины". Яркая машинка (желтая с переливом в красный, расцветки спелой черешни) привлекала внимание публики посильнее любого магнита, и полдня Васька ездила вообще в сопровождении репортерки из какого-то местного женского журнала. Бензин устроители гонок запасли в количествах более чем достаточных, и экономить нам его не пришлось.

Не обошлось без неприятностей: Илья в дороге умудрился дико простудиться, и теперь лежал с температурой под тридцать девять, так что Архангельские из числа гонщиков выбыли (Елена Андреевна решила остаться с мужем и по расписанию кормила его моим тетрациклином: мне только пневмонии у Ильи не хватало!), и за руль третьей машины пришлось сесть мне. Одному — больше "запасных" водителей не было. Мне соревноваться с нынешними "автоспортсменами" было совсем уж неспортивно, ну да ничего, поеду не спеша…

В пятницу с утра на трех машинах (без запасных "пилотов") в сопровождении комиссаров гонок мы быстренько скатались из Темпельхофа в Фюрстенвальде и обратно, потратив на это дело буквально часа три, потому как мной было дано специальное указание "не спешить". Ну а в субботу утром — отправились в маршрут.

Немцы устроили настоящий автопробег по маршруту Берлин-Магдебург-Брауншвейг-Ганновер-Бремен-Гамбург-Шверин-Берлин. Предполагалось, что семисотпятидесятикилометровый маршрут большинство участников гонок преодолеют за тридцать шесть часов, точнее за два дня и одну ночь: ночью ехать не воспрещалось, но так как фары были не на всех машинах (кроме наших — всего на десятке-другом), на гонку отводилось двадцать четыре часа "светлого времени", а те, кто не успеет вернуться в Берлин до девяти вечера в воскресенье — дисквалифицируются. В местной прессе (немецкой, я имею в виду) высказывались различные предположения о результатах, но различия заключались в основном в том, что одни газеты прочили на место победителя машины Бенца, а другие — Майбаха. И только одна газетка (вообще выходящая на французском языке — все же французы составляли больше трети населения города) робко намекала на возможность победы специальной гоночной машины Де Дион-Бутона или Панар-Левассора с мощным четырехсильным двигателем, форсированным аж до почти шести сил. По мне, так эти "автомобили" на колесах, напоминающих велосипедные, проигрывали немецким (на колесах, уже напоминающих мопедные) по всем статьям, но офранцуженная газета писала, что обе машины на квалификации достигали скорости в сорок и более километров в час.

Про наши "Чайки" газеты тоже упоминали, но чаще — в довольно насмешливом тоне. Их обзывали "русскими броненосцами" — по сравнению с тем же двухсоткилограммовым Панар-Левассором "Чайка" весом почти в две тонны действительно была "тяжеловата". Высмеивался и девяностолитровый бак: "очевидно, что этому чугунному монстру требуется невероятно много бензина чтобы хотя бы сдвинуться с места". Но пуще всего доставалось шинам: в "Берлинер Цайтунг" напечатали интервью Готлиба Бенца, где изобретатель автомобиля рассказывал, что такие широкие колеса будут тормозить автомобиль сильнее, чем тормоза его машины. Впрочем, та же газета отметила в очень положительном смысле стоп-сигналы и указатели поворота: в редакционной статье, посвященной гонке, репортер написал что "специальные электрические огоньки, предупреждающие едущих сзади об остановке авто или о намерении повернуть, могут быть очень полезны в будущем, когда на дороги выйдут десятки и даже сотни автомобилей".

Да уж, очень полезны. Лампочки для всех этих "специальных электрических огоньков" Машка делала течение почти трех месяцев, и использовала молибденовые нити накала (потому что вольфрама я просто не нашел), но зато под эти лампочки (приехавший правда на поезде, чуть раньше нас) Евгений Иванович уже оформил сразу девять патентных заявок в Германии и, через местное патентное бюро, подготовил заявки в Англии, Франции и Америке. Деньги небольшие (по сравнению с Россией): патентная заявка стоила двести пятьдесят марок в Германии, пятьсот франков у французов, десять гиней в Англии и сто долларов в США. Но патенты были сразу на цоколи и патроны (причем и на винтовые, и на байонетные), на лампы с двумя нитями, на нить в виде простой и двойной спирали, на лампы, заполненные инертным газом, а так же на указатели поворота автомобиля и на стоп-сигнал. Ну и самый крутой патент — на фары с электрической лампой и стеклом в виде сегментированной линзы. По сути дела, под вывеской "патентов на автомобиль" я перекрыл все пути дальнейшего развития электроламп накаливания на ближайшее десятилетие. Но это так, к слову пришлось.

Гонка началась в семь утра. Вставать пришлось в пять и в шесть уже "собираться" у Бранденбургских ворот, откуда давался старт. Машин было заявлено около шестидесяти, поэтому стартовали машины группами по пять с интервалом в две минуты. Разбивка по группам производилась в соответствии с результатами "квалификации", и мы попали в восьмую группу — несмотря на довольно комичный для меня вид большинство автомобилей проехало трассу со скоростью существенно выше тридцати километров в час (а наша скорость на квалификации оказалось чуть меньше двадцати восьми — мы действительно очень не спешили). Но видимо не спешили не только мы, в одной группе с "Чайками" была и одна машина герра Майбаха. Кстати его водитель оказался парнем очень вежливым: он предложил, чтобы "русише мидчен, если смогут поехать быстрее тридцати километров в час, до выезда из города ехали впереди него". Чтобы не было фройлянам так обидно, потому что потом он их все равно обгонит, поскольку его машина может ездить быстрее пятидесяти километров в час — а так хоть погордятся перед народом.

Правда на это предложение "Вассилисса ди Шюне" вежливо поблагодарила и попросила "герра Курта" ехать впереди: обогнать его мы-де всегда успеем. Мы с немцем взаимно посмеялись над ответом Васьки (он — над содержанием, а я — над формой) и пошли "позировать". Я уже понял, на чем сумрачный тевтонский гений™ зарабатывал на этих гонках: конечно же, неизбежный на любых гонках тотализатор, а кроме того всего за двадцать пять марок (число билетов ограничено!) примерно пять тысяч человек допускались на один час в зону старта, и вокруг каждой из машин собралась небольшая толпа. И это — не считая многочисленных фотографов, постоянно снимавших гонщиков и машины со всех возможных ракурсов.

Вот тут-то и состоялся первый "выход" Васьки и Ольги! В отличие от всех прочих "затянутых в кожу" водителей девушки вышли в парусиновых брючных костюмах (за брюки-юбку довольно консервативная Дарья меня была готова вообще убить) и в солнечных очках типа "авиатор". Кстати, очки — которые два месяца делали лучшие слесаря завода — я тоже запатентовал, правда пока лишь в Германии и Франции. Впрочем, остальные патенты тоже готовились, вместе с "лампочными".

Девушки произвели фурор. Они бы и так его произвели, потому что были единственными представительницами прекрасного пола на гонках, но в этих, весьма "смелых" туалетах они были просто неотразимы. Поскольку я (да и все "дублеры") тоже были в таких же очках, народ смекнул что данное изделие — вполне себе "юнисекс" (хотя и слова такого даже не слышал). Поэтому у наших механиков, продающих желающим "запасные очки" всего по пятьдесят марок, выстроилась довольно неслабая очередь. Да, очки были как бы с серебряной оправой (на оправу тратился один гривенник — все же основа была стальная с серебряной полудой), с оригинальными светло-оранжевыми стеклами (два пузырька "аптечного" коричневого стекла на полпуда водочных бутылок), но вряд ли они обошлись мне дороже рубля. Однако народ — падок на сувениры, а мне еще отбивать затраты на патенты…

Среди публики оказалось и несколько русских. Сколько — не знаю, но ко мне подошел почему-то кажущийся очень знакомым старик и задал несколько вполне себе профессиональных, я бы сказал, вопросов по машинам. Ну и, конечно же, спросил, как я оцениваю наши шансы на победу. Понятно, насчет тотализатора. Я предложил ему поставить на нас все его деньги, и вдруг, даже неожиданно для самого себя, добавил:

— Если мы проиграем, хотя это почти и невозможно, я вам верну вашу ставку до копейки. Правда, если вы поставите миллион, то верну не сразу — но верну.

Не знаю, что-то мне в этом старике понравилось, что ли. Он усмехнулся, поблагодарил, сказал что поставит, но при проигрыше за компенсацией ни в коем случае не придет и пошел в сторону моих девиц.

За пятнадцать минут до старта публику попросили пройти нафиг. Точнее — на стоящие вдоль Подлипок (то есть Унтер ден Линден) трибуны. Макар Евсеич — бригадир наших механиков — сообщил, что выручка пока маловата, всего около десяти тысяч, марок естественно. Ну да лиха беда начало!

Всех все же выгнать не удалось (или устроители заранее так планировали), примерно с сотню-полторы репортеров разных газет и журналов продолжали "толпиться". На сотню с лишним гонщиков (все ехали парами) и вдвое больше механиков их было немного. Но на Ваську с Ольгой из числа журналистов пришлось явно больше полусотни, и мне из своей машины девушек было видно не очень хорошо. Кстати, хотя большинство репортеров накинулись все же на Василису в связи с ее приличным немецким, досталось и Ольге — человек пять-шесть довольно сносно говорили и на русском. Девочки выглядели веселыми и довольными своим общением с представителями прессы. Выглядели, потому что последние несколько дней они то по очереди, то вместе приходили ко мне "плакаться" — после того, как я объяснил им, "что нужно говорить импортным репортерам". Опыта-то у них не было! Хотя небольшой был, как раз у Васьки: когда к ней, еще в Царицыне, с каким-то вопросом по поводу "Чайки" на улице пристал репортер "Волжско-Камского листка", она предложила ему "пойти убиться об стену". Я не всегда, видимо, внимательно следил за своей речью дома…

Линия старта была на Унтер ден Линден, метрах в пятидесяти от Бранденбургских ворот (через которые всем предстояло проехать). Наша пятерка отправилась в путь в семь часов восемнадцать минут. Правила были такие: если кто-то не сможет почему-то стартовать вовремя, то может повторить попытку во время "дополнительного стартового окна", устраиваемого после каждых пяти "штатных" стартов. Из первых двадцати пяти машин вовремя не стартовали четыре: три заглохли, а удививший меня самим фактом существования ФИАТ умудрился при старте врезаться в колонну. Впрочем, он лишь помял крыло, и, после того как механики его отогнули от колеса, эта смешная машинка помчалась к победе (ну, вероятно водителю так казалось).

Наш старт выглядел тоже довольно забавно. Три "Чайки" устроители поставили в середину, с одной стороны от нас была машина Майбаха, а с другой — вообще голландская. Оказалось, что голландцы сотворили очень крутой "болид" — со старта голландец обошел германца и они начали "выяснять отношения" уже на Шарлоттенбургском шоссе, в парке Тиргартен. Мы же тронулись не спеша, уже после того как эти двое скрылись за воротами, и плавно (а главное — солидно так) приступили к процессу нагибания всей автомобильной братии.

Нет, я явно недооценивал автомобилистов конца девятнадцатого века. Доехав до Потсдама мы обогнали всего лишь тот самый ФИАТ и еще какую-то машинку, которая просто стояла на обочине километрах в десяти от Берлина. Хотя и нас пока никто не обогнал. Как и договаривались, мы выстроились в свою маленькую колонну и со скоростью около сорока мирно ехали, озирая окрестности. А что — начало сентября, бабье лето, красивая природа — почему бы и не понаслаждаться красотами? Так что Потсдам мы проехали в четверть девятого.

Немцы к "гонке века" подготовились основательно, орднунг тут очевидно в крови. Дорога была просто отличной (для нынешнего времени), ровной, в меру засыпанной плотно укатанным щебнем, широкой — три машины разъедутся, практически без ям и колдобин. А через каждые сто метров стоял или полицейский, или солдат, или — чаще всего — "общественный дежурный", которые внимательно следили чтобы на трассу никто не вылез. В самом же Потсдаме на улицах были установлены большие указатели-стрелы, которые извещали гонщиков о нужных направлениях движения.

Впрочем, такие указатели были и в Бранденбурге, который мы проехали еще через тридцать пять минут. А что — природой мы уже понаслаждались, дорога — лучше (по крайней мере сейчас) и представить невозможно. Да и гонщики в основном оказались вежливыми: когда наша колонна обгоняла очередную машину, никто не плевался и камнями вслед не кидался. Хотя вполне может быть, что просто не успевали: на обгоне мы держали скорость сильно выше шестидесяти километров и обходили их как стоячих. Всего таких "стоячих" на этом отрезке пути было около тридцати.

Бранденбург мне понравился, красивый город. И кормят там вкусно: увидев на улице небольшое кафе со столиками снаружи, я остановился (девицы — тоже, вслед за мной) и мы слегка перекусили. Кофе, булочки какие-то вкусные, сосиски с жареной картошкой. Ну и туалет — все же почти четыре часа прошло, как из отеля вышли. Собственно, завтрак был приятным дополнением к последнему. А пока мы завтракали (а потом еще и фотографировались с хозяином заведения), мимо нас со страшным ревом моторов одна за одной проносились машины конкурентов. Бог им в помощь!

Фотографировали нас сразу двое: местный фотограф, которого откуда-то быстренько притащил хозяин кафешки, и берлинский, штатный фотограф какой-то газеты, который как-то просочился в машину Ольги. Я ее ругать за это не стал — потому что в этом случае пришлось бы Ваську просто убить: Голопузова-Прекрасная к себе "подсадила" сразу двоих девиц из состава журналисткой братии. Причем на мой немой, но — надеюсь — очень выразительный вопрос она, ковыряя землю туфелькой и опустив глазки долу, пояснила:

— Ну они же никогда в жизни на машине не ездили, а им очень хочется прокатиться!

Продолжили путь мы уже в ином порядке, первой вышла Ольга, за ней — Васька, а я — замыкающим. Я еще с "тех" пор помню: первый в колонне еле плетется, второй — уже нормально так едет, а замыкающий — гонит как помешанный. Хотя тут, в отсутствие интенсивного движения, это было не очень заметно — пока едешь не спеша. А мы уже начали немного спешить.

Семьдесят километров до Магдебурга мы прошли за час — и восстановили свое положение в гонке. Поскольку "всем было хорошо", то останавливаться не стали и в половине двенадцатого прибыли в Брауншвейг. Первыми прибыли. Остановились, обменялись мнениями — и обедать поехали дальше, а Ганновер. Где с четверти первого до часу предавались чревоугодию.

Конечно, нормально пообедать нам не дали. То есть куски изо рта не вырывали, но местные репортеры в перерывах между кусками успевали задавать кучи вопросов. На мое счастье, в основном отвечала Васька, а на особо заковыристые вопросы — Нил Африканыч. Так что обед я проглотить все же успел. "Попутчицы" тоже пытались что-то сказать, но народ понимал их очень плохо, поскольку их изрядно укачало ещё на подъезде к Магдебургу и я (во избежание худшего) купил им по бутылке кислющего лимонного ликера, рекомендовав "прихлебывать понемножку, если будет совсем плохо". "Совсем плохо" им очевидно было в течение всего оставшегося пути, и сейчас обе бутылки были абсолютно пусты, а репортерки — столь же абсолютно пьяны. Зато не облевали салон Васькиной "Чайки". Что же до мужика-фотографа, то он оказался гораздо более стойким и хотя имел вид довольно бледный, был занят своей работой, а не болтовней. А может быть просто не хотел сливать информацию конкурентам — но даже на прямые вопросы, обращенные к нему, не отвечал и вообще молчал как партизан.

В час мы покинули Ганновер и в три уже прокатились по Бремену. Из достопримечательностей мы осмотрели лишь туалет в одном из ресторанчиков, а из сувениров захватили по паре бутербродов. И без пятнадцати пять оказались в Гамбурге.

Мы уже обратили внимание, что чем дальше от Берлина мы ехали, тем меньше на нас "обращали внимание". То есть те люди, которые в момент нашего проезда уже были на улице — те пялились на нас как на каких-нибудь марсиан, доведись последним прилететь на Землю. Но вот специально собираться и глазеть — этого не было. Тем не менее в Гамбурге нам пришлось довольно туговато: суббота, конец рабочего дня, улицы полны народу — и всем плевать на то, что мы как бы спешим. А больше всего плевать разным извозчикам: в одном месте нам просто пришлось "соблазнить" прилично одетого господина "небольшой поездкой на автомобиле" с тем, чтобы он показал нам дорогу в объезд, просто потому что нужная нам улица была наглухо перекрыта колонной (или как там это называется) ломовых телег. Но в результате уже в пять мы оказались у Ратуши — где находился один из "контрольных пунктов" гонки. Полчаса у наш ушло на дозаправку — как баков, так и желудков, две минуты — на "совещание в верхах" — и снова в путь. Могли бы наверное и побыстрее справиться, но нужный нам комиссар гонки сам появился у Ратуши в половине шестого — он явно не ожидал, что кто-то приедет так рано. Осталось-то всего ничего, меньше трехсот километров проехать. Правда, через полтора часа стемнеет — но фары-то на что у нас? В конце концов не по пустыне едем, устанем — найдем где переночевать.

Когда мы выезжали из Гамбурга, толпа, все же успевшая собраться на площади у Ратуши, ревела так, будто провожала нас на покорение соседней галактики. Ну а когда мы, наконец, Гамбург покинули, я понял что эти ребята были очень недалеки от истины. Девицы (отдохнувшие от вождения на пути из Бремена в Гамбург — как мало человеку надо!) устроили уже настоящие гонки. Дорога — хорошая, даже лучше чем раньше — по крайней мере шире. Подвеска — мягкая, шины — надежные. Ну, это я так думаю. Так что закат мы встретили километрах в ста от Гамбурга, подъезжая к городу с составным названием Нойштадт-Глеве — и в город мы въехали уже в полной темноте. Точнее — в относительной темноте, поскольку было полнолуние и на небе ни облачка, однако фары были уже давно включены. Моя робкая попытка склонить народ к ночному отдыху не имела успеха, потому что я не смог что-либо противопоставить женской логике моих "пилотесс": "боюсь спать в незнакомом месте" Ольги и убившем меня напрочь заявлению Васьки "я устала и хочу быстрее вернуться в гостиницу".

От городка до Берлина было ещё сто семьдесят километров, которые мы пошли за четыре с лишним часа и Бранденбургские ворота проехали в половине двенадцатого ночи. Потому что, остановившись на минутку в Шпандау, мы там еще минут двадцать спорили о порядке прохождения "финишной черты".

Я ехал посередине, а справа и слева — и чуть впереди — ехали мои "пилотессы". Согласились они на это лишь после того, как я рассказал им о "завтрашних доходах", получаемых лишь в результате их "безоговорочной победы".

Несмотря на глубокую уже ночь, на площади у Бранденбургских ворот еще толпился народ. Не очень много, но тысячи полторы-две наберется. Встретили нас приветственными криками, несколько "энтузиастов" даже попытались "качать" Олину машину. Ага, как же: две с половиной тонны — это очень большая разница с парой центнеров машин "конкурентов". К счастью, народ об это догадался довольно быстро и никто под колеса не попал. И мы — после того, как какой-то официальный представитель гонки попросил нас расписаться под протоколом — отправились спать. До гостиницы доехали довольно быстро, меньше чем за полчаса — и до десяти следующего утра нас никто не беспокоил.

А в десять к нам пришли "с официальным визитом" представители оргкомитета гонки: у них возникла крупная проблема. Васька и Оля очень аккуратно выполнили мои указания и к финишу пришли одновременно, но по правилам гонки "остаться должен только один". Я-то занял "почетное третье место", и это было бесспорно — но вот кто станет победителем? Исключительно смеха ради я предложил взвесить пассажиров — но немецкие ребята были настроены очень серьезно. Настолько серьезно, что в шесть вечера, когда началась официальная церемония награждения победителей, генеральный комиссар гонки объявил о полной и безоговорочной победе Васьки потому что в ее машине было четыре человека, а в Ольгиной — только три.

Ваське вручили серебряное колесо с золотыми крылышками на каменной подставке, весом в полпуда — хорошо что в ее "экипаже" вторым был Африканыч, который тяжесть и принял. Оля получила "такое же, но без крыльев" — тоже колесо, но поменьше размером и весом килограмма в три-четыре: подставка была не каменная, а деревянная, и крылья, хотя и присутствовали, были не позолоченные. Ну а я принял колесо из благородной бронзы — и ее (то есть бронзы) немцы почти пуда не пожалели (по крайней мере мне так показалось), и вдобавок подставка была вообще чугунная. Затем всем нам вручили красивые значки "Победитель Гонки Века" — золотые, серебряные и бронзовые соответственно, а так же отдельно мне и опять Василисе (потом я выяснил, что это Африканыч комиссарам лапши на уши навесил) медальки "Конструктору лучшего автомобиля 1900 года". Церемония награждения длилась чуть ли не час, и в результате Евсеич по окончании церемонии доложил, что вся тысяча очков-сувениров распродана. Пятьдесят тысяч марок — очень неплохо. И это не считая будущих прибылей от продажи парусиновых "костюмов для шофересс": две журналюшки, получив в подарок по такому "за героическую помощь в гонках", тут же разразились хвалебными статейками — и модный магазин на той же Унтер ден Линден после небольшой (двадцать пять пар, разлетевшихся за полдня) пробы взял "на реализацию" привезенный заранее вагон разноцветных парусиновых штанишек и курточек по двести марок за комплект.

А в конце церемонии меня ожидало огромное потрясение. Ко мне подошел давешний русский старичок и, сообщив что он поставил на Ваську две тысячи марок, предложил взять половину выигрыша. Я отказался, но спросил, а почему он ставил именно на Василису, а не на Ольгу или меня.

— Видите ли, молодой человек, я уже довольно давно живу на этом свете. И кое-что понимаю в технике, так что больших сомнений в победе именно ваших авто у меня почти и не было. Но ведь вы приехали сюда не просто победить, мне показалось что победа для вас очевидна и даже неинтересна. А вот если маленькая девочка победит всех больших и сильных мужчин — это будет воспринято публикой совсем иначе, чем, скажем, победа вон того гиганта — и он показал на Африканыча. Тем более понятно, кого вы назначили победительницей, если она выступает под именем Василисы Прекрасной. Но на всякий случай я поставил столько же и на вторую вашу даму — от поломок не застрахован никто. Но так как ставки принимались один к пятидесяти, на госпожу Митрофанову я поставил и на выигрыш, и на второе место — и все равно тут выиграл впятеро. Так что это было очень просто, и я прошу вас принять половину выигрыша и разделить ее с вашими прекрасными девушками.

— Нет, огромное вам спасибо, но денег у вас я не возьму, а девушек я знаю, как отблагодарить. Это награда — ваша, за то, что вы поверили в отечественную технику, и взять ее у вас для меня просто неприемлемо.

— Понимаю и принимаю. А вы не познакомите меня с юной победительницей?

— Васька! — крикнул я, — Пойди сюда, познакомься с этим господином. Разрешите представить: Василиса Прекрасная. Это ее фамилия — Прекрасная — не удержался я от довольной улыбки.

— Надо же, а я думал, что это псевдоним такой… А я — Дмитрий Иванович Менделеев.

Вот это был удар! То-то он показался мне знакомым! Если бы я не опирался в этот момент на капот машины, то точно сел бы на мостовую…

— Профессор Петербургского университета — продолжил представление творец таблицы имени себя. — Я восхищен вашими талантами и, поскольку иным образом выразить свое уважение не могу — он кивнул в мою сторону, — то я хотел бы вас пригласить на учебу в мой университет. Бесплатно — у вас несомненный талант к технике. Вы уже закончили гимназию?

— Э… нет — как-то смущенно ответила Василиса.

— Ну, когда закончите — сразу же и приезжайте, вас примут безо всяких испытаний. А пока бы не соизволите подписать мне программку? — и он протянул Ваське брошюрку со списком участников гонок.

Васька резка спрятала руки за спину и, покраснев до корней волос, пробормотала:

— Я, э… Дмитрий Иванович, не могу… я и читать-то умею только по-печатному, ну по-письменному и на немецком могу, а писать ни по какому не умею…

Менделеев вопросительно посмотрел на меня.

— Видите ли, Дмитрий Иванович, Василиса — простая деревенская девочка, последний год работает у меня горничной. Я же, к стыду своему, сам про это только что узнал — занят был сильно, как-то внимания не обратил. Видел, что книжки читает — и, думал, все в порядке. Но — исправлюсь, обещаю. А ты, Васька, как вернемся — сразу же пойдешь в заводскую школу.

Менделеев был ошарашен не меньше чем я. Но я-то ладно, легенду встретил. А он — он что, неграмотных девочек не видел? Примерно с полминуты он обдумывал, что бы сказать мне не очень обидного — хотя, возможно, просто обдумывал ситуацию. Затем обратился к Василисе:

— Девушка, извините старика, если невольно обидел. Но все равно примите мое восхищение вашим… мастерством. И мое приглашение остается в силе — только теперь я вас приглашаю после окончания этой… заводской школы? — он повернулся ко мне. Четырехклассная или двухклассная? Но мы вас довольно быстро подготовим к поступлению в университет, я студентов своих попрошу. Грех таким талантом пренебрегать.

— Школа-семилетка — ответил я. А Василису я и сам подготовлю, за пару лет думаю уложиться, и особо прослежу, чтобы любого гимназиста посрамить знаниями смогла.

— Вот и отлично, ну а теперь, господин Волков, у меня к вам просьба. Я сюда, в Берлин, не просто так приехал, а как член русской комиссии Всемирной выставки. Она уже, конечно, скоро закончится, но если бы вы смогли свои авто и в Париже показать, то это было бы очень даже замечательно. Времени у нас до середины ноября, и ваши автомобили безусловно вызовут большое любопытство, которое, в том числе, поднимет интерес и к прочим российским экспонатам. И Русская комиссия официально просит вас посетить Париж хотя бы на неделю.

Всемирная выставка меня привлекала, и не только возможностью "бесплатной рекламы". Были у меня еще кое-какие планы на Париж. А при протекции Менделеева (точнее, правления русской экспозиции, или как там оно называется) планы мои наверняка исполнятся. Так что я — согласился. И даже уговорил Дмитрия Ивановича в Париж поехать с нами на машинах: поезд едет сутки, ну а мы, не спеша если, за столько же и доберемся. Зато — впечатления будут совершенно иные! После того, как я отвез Менделеева в его отель и он почувствовал удобство данного вида транспорта, долго уговаривать его не пришлось.

В понедельник мы провели техосмотр "Чаек". Ну что, могло быть и хуже: на одной машине сточились шестерни в коробке передач и она доехала до финиша практически на честном слове, на второй — шина полысела до корда, потому что повело крепления амортизаторов. Вдобавок на ней же лопнула одна из банок аккумулятора, и через резиновый чехол кислота — хоть и немного — протекла и почти что "съела" изоляцию проводов зажигания. У Васьки на машине люфт руля оказался такой, что я вообще с трудом представляю как она управляла машиной, да и передние тормозные колодки стесались почти полностью. Но кое-какие запчасти мы привезли, и за полдня (и следующую ночь) механики и инженеры из трех машин собрали две "нормальных" — а утром во вторник на одной из них мы выехали в Париж. Мы — это я, Васька и Дмитрий Иванович Менделеев.

Глава 6

Александр Николаевич в четвертый раз читал этот странный договор, пытаясь найти хоть какой-то подвох. Но — не получалось: в документе не было ни одной неясной фразы, ни одного даже слова, допускающего различные толкования. По всему получалось, что этот удивительный юноша просто дарит ему несколько миллионов франков. А если он не ошибается в своих прогнозах — то и десятки миллионов. Почему?

С другой стороны ведь ничего особо выдающегося этот молодой человек и не изобрел: просто взял фактически его, Александра Николаевича, изобретение — и с помощью каких-то вроде бы и неважных мелочей сделал его в разы, на порядки более удобным для использования. Да, с виду — мелочей, но кто знает, а сделал бы сам Александр Николаевич свое детище хоть отдаленно столь же совершенным, как это…

Он протянул руку и взял со стола маленькую лампочку, вставленную в небольшой латунный патрон. Несколько раз прокрутил в руках, вставляя и вынимая ее из крошечного цилиндрика. Действительно — удобно. И сама лампочка — крошечная, меньше дюйма в диаметре — а светит как огромная лампа из тех, которыми освещены павильоны выставки. Эта спиралька… как же она сделана-то? Хотя — какая разница, как — раз однажды ее сделали, то можно повторить. А какой эффект!

Он ещё раз поглядел на бумагу, лежащую на столе. Нет, нет в ней никакого подвоха. А если и есть — его не найти. Потому что человек, который вот так, буквально походя, может усовершенствовать то, над чем другие думали долгие годы — он, если пожелает, обманет любого. Так что и незачем искать скрытые смыслы — их, если они и есть, найти все равно не получится.

Александр Николаевич вздохнул, улыбнулся своим мыслям, и, взяв перо, поставил под договором подпись. Затем перевел взгляд на уже стоящий на бумаге автограф, и — поглядев на часы, приписал под подписью дату: двенадцатое сентября одна тысяча девятисотого года.

А через несколько секунд бой часов возвестил о завершении этих удивительных суток и наступлении новой календарной даты. "Успел" — подумал Александр Николаевич, и, довольный содеянным, отправился, наконец, спать.

Выехали мы с рассветом, поэтому до темноты успели пройти две трети пути. Маршрут наш пролегал через Лейпциг, Дортмунд, Дюссельдорф и Льеж, в котором мы остановились на ночевку. Дмитрий Иванович с огромным интересом расспрашивал меня про машину, в особенности его заинтересовало широкое применение в ней электричества. До Потсдама машину вел я, но там за руль села Василиса — было просто неудобно отвечать на вопросы Менделеева, сидящего сзади.

Васька довольно быстро освоилась с присутствием в машине "важного господина", и когда Дмитрий Иванович восхитился, как ловко она управляет автомобилем, предложила ему самому попробовать:

— Меня-то Александр Владимирыч за полдня научил, а вы вовсе ученый будете, у вас сразу получится.

Он и попробовал. Все же человек взрослый, ответственный. Выслушал инструкцию, посмотрел, как Василиса нажимает на педали — и со второй попытки тронулся. И даже мы проехали километров десять с великим химиком за рулем, но потом он растерялся когда впереди на дороге показалась телега — и чуть не съехал в придорожную канаву. Так что Васька снова села за руль, а Менделеев, уточнив, что я собираюсь выпускать машину серийно, попросил и для него одну приготовить. Тем более что "шофересса" заявила, что тормозить он тоже научится, за полдня научится — просто нужно будет поездить по тихой площадке с учителем. Я сказал, что тогда ее и направлю обучать Дмитрия Ивановича, на что она согласилась:

— Покажу, помогу научиться управлять, почему не помочь-то? Сразу видно — Дмитрий Иванович человек хороший, ругаться, как Африканыч, не будет если чё сразу не получится. А Африканыч — он сразу ругался!

— А Африканыч — это кто? — поинтересовался наш пассажир.

— Ой, это господин Иванов, Нил Африканович. Да вы его видели, он самый большой у нас. Так-то он добрый, только ругается страшно если чё не получается у него. Сразу нечистого поминает, куклу его.

— Мне, конечно, не к спеху, — повернулся Менделеев уже ко мне, — но автомобиль у вас получился действительно удобный, и управлять им довольно просто. Я-то их на выставке повидал немало, у вас гораздо лучше всех других получилось. И, если получится и для меня подобный автомобиль изготовить, то буду весьма благодарен. Вы их как долго изготавливаете? Месяца два-три?

— Вы будете первым в очереди покупателей, только немного подождать конечно придется. Эти машины получились тяжеловаты — в спешке делали, перетяжелили, причем совершенно напрасно. Я так думаю, что серийный выпуск наладим где-то через месяц, и сделаем их на полтонны все же полегче. Так что в середине октября ваша машина будет готова. Вам автомобиль какого цвета сделать?

— Я даже и не знаю… вот этого, как на которой мы едем.

— Под черешню, хорошо, такую и сделаем. И будет две черешневых машины — у величайшего химика мира и у Василисы Прекрасной.

Видно было, что "величайший химик мира" был очень польщен. И он собрался было что-то ответить, но я, вспомнив вдруг кое-что из прочитанного в интернете, не дал ему отвесить мне ответный комплимент:

— Кстати, насчет химии… Васька, уши заткни! Дмитрий Иванович, вы уж запатентуйте пироколлоидный порох. В Германии запатентуйте, тут это просто и недорого.

— О чем вы говорите, молодой человек? — насторожился мой собеседник.

— Вы сейчас, насколько я в курсе, занимаетесь разработкой бездымного пороха. И надо взять на него патент — потому что иначе его запатентуют иностранцы и за вашу разработку России придется им платить деньги, покупая у иностранцев патент на ваше изобретение.

— Пусть военное ведомство этим занимается, мне привилегия не нужна — я же не собираюсь заниматься выработкой пороха!

— Я не говорю про привилегию, это дело — просто бесполезное и получать ее — лишь себе нервы портить. А патент — дело иное. Россия, к сожалению, точнее чиновники ее, признают лишь все иностранное — и в частности законы, ими принимаемые, дают иностранцам огромные преимущества: например, все иностранные патенты признаются выше отечественных привилегий. И стоит какому-то пройдохе американскому запатентовать пироколлодий у себя в Америке — они сразу забудут, что разработали его вы. Так что патент я прошу вас оформить не ради даже наживы, а ради России. Чиновники — приходят и уходят, а государство Российское — остается.

— А почему американскому?

— Да какому угодно, но американскому это сделать проще всего. По их законам иностранные патенты не признаются, патентуется лишь то, что новое в самой Америке. Вот нет у них, допустим, лаптей — и можно лапти запатентовать. А потом — предъявлять патентные иски к русским мужикам. Лапти-то они патентовать не будут, понимают что с мужиков наших и взять нечего. А вот ваш пироколлодий… это же миллионы получить можно! Причем — у вас украденные миллионы.

— Но пироколлодий, как вы его назвали, еще не готов…

— Дмитрий Иванович!

Машина довольно резко остановилась, скрипнув тормозами. Дмитрий Иванович обеспокоенно взглянул на дорогу:

— Что то случилось, деточка?

— Извините, господин Менделеев, ничего не случилось. Просто сейчас Саша ругаться будет, я лучше и вправду уши заткну — и Васька полезла в свою сумку.

— Не буду я ругаться, езжай так. Дмитрий Иванович, вы же химик, выдающийся химик, и мне кажется, вы уже представляете, что еще нужно будет сделать чтобы ваш порох был готов к производству. Вот это и патентуйте, давайте я оплачу эти патенты. Если что-то существенно изменится, снова запатентуете. И, чтобы затраты ваши компенсировать, я же сам у вас эти патенты и куплю — чтобы Россия не покупала их у американцев.

— Ну расходы-то я нынче могу себе такие позволить — усмехнулся мой собеседник — я просто с подобной стороны не обдумывал этот вопрос. Но, пожалуй, вы правы. В ноябре, по окончании выставки, вернусь в Петербург и займусь подготовкой бумаг.

— Я вам предложу кое-что получше. В Париж мы едем на неделю, а потом я поеду обратно. Вы за эту неделю подготовьте заявку на патенты, а я, точнее мой инженер, опыт в этом имеющий, оформит заявки в Германии и в Америке. Больше того, я предлагаю патентовать не детали производства, а лишь общею идею получения вещества, сделать так называемые зонтичные патенты. Тогда и иностранцам технологии не раскроем, и Россию защитим от патентного вымогательства.

— Интересно… как вы сказали, зонтичный патент?

Курс патентоведения в моем институте был невелик, но общие представления о патентных хитростях давал неплохое. Вдобавок "прошлый опыт" кое-какие полезные знания оставил: хотя патентами занимались специально подготовленные люди, все же кое-чему и я у них научился. Так что следующие полтора часа, до самого Лейпцига, мы активно обсуждали все эти хитрости и прикидывали, как все оформить таким образом, чтобы получить патенты не раскрывая технологий.

В Лейпциге мы остановились, основательно позавтракали, и отправились дальше. До Касселя за рулем сидел я, а Дмитрий Иванович оживленно беседовал с чемпионкой гонки века. Большей частью — об устройстве автомобиля. Ему очень понравились открывающиеся окна, а уж пепельницы просто привели его в восторг: курил он довольно много и возможность курить на ходу ему очень понравилась. Но и в этом он оставался настоящим ученым-исследователем: про электрический прикуриватель уже мне пришлось дать ему очень подробные пояснения. Правда уже потом — после Касселя, до которого я умудрился доехать за три часа с небольшим, за руль снова села Василиса и я чуть ли не два часа рассказывал Менделееву про хромовые сплавы. Информация о том, что нихром практически не окисляется даже при температуре красного каления, его очень заинтересовала, а когда я рассказал ему про нержавейку, точнее про правило "одной седьмой" (или одной восьмой, не помню я точно!), Дмитрий Иванович "завелся".

Так что мне пришлось ему рассказывать все, что я помнил по поводу "твердых растворов", многокомпонентных кристаллах, электронных орбитах и энергии связи. А Васька, зараза, вовсю пользовалась тем, что на дорогу нам смотреть стало некогда. Тем более, что бензин в Касселе я долил из канистр и специальной нужды останавливаться у нас не возникало. Я действительно лишь случайно, краем глаза, заметил, что мы проехали какой-то довольно крупный город, но осознать, что это было, я смог лишь когда машина снова остановилась напротив какого-то большого ресторана. Это был Дортмунд, и был он час с лишним назад — а стояли мы у ресторана уже в Дюссельдорфе. На часах посередине приборной доски (куда я "воткнул" карманный "Мозер") было шесть часов вечера — чемпионка гонок шпарила по трассе со скоростью за семьдесят километров в час. Хотя даже такая скорость нас совершенно не напрягала, дорога от Лейпцига до Дюссельдорфа была действительно лучшей из того, что я видел в этом времени: это было настоящее шоссе — в том смысле, в котором это слово понималось в эту эпоху, причем шириной дорога была метров семь, вдобавок она была еще и тщательно выровнена.

Посоветовавшись с Дмитрием Ивановичем, мы в ресторан не пошли, а примерно через полкилометра остановились у небольшого кафе, где взяли по чашке кофе и по паре бутербродов. Затем Дмитрий Иванович "погрузился в размышления" (благо в бардачке, среди прочих "нужных мелочей" нашлась и очень приличная авторучка, купленная в Берлине), а я пересел за руль.

Должен сказать, что дорога до Льежа была разве что немного хуже предыдущей, и в город мы въехали чуть позже восьми вечера. Солнце зашло по расписанию, в семь вечера, и Дмитрий Иванович задремал на заднем сиденье. Я же, чтобы веселее было, трепался с Василисой. На гонках-то оказывается они с Африканычем песни пели, чтобы не заснуть! Надо радио что ли поскорее придумать…

О том, что Ваське уже почти шестнадцать лет, я узнал лишь вчера, просматривая газеты с нашими интервью. Ну а теперь она излагала мне детали своей "насыщенной" биографии. И больше всего из всего ее жизнеописания меня поразило то, что за три года немцы из Сарепты заплатили ей восемь с половиной копеек. Да, кормили (тем, что не съедали сами), одевали — в обноски своих детей. Но — не платили, а эти копейки были "подарками" по случаю каких-то их религиозных праздников, когда их бог велел подавать неимущим копеечку. Или полкопеечки.

А сколько я ей платил? Оказывается, и я ей не платил — зато кормил от пуза и одевал в новую одежду. То есть кроме еды и одежды я выдавал ей по сорок пять рублей каждый месяц, но Васька, никогда в жизни зарплаты не получавшая, считала что это я ей даю деньги "на хозяйство" — а я удивлялся еще, что расходы по дому получаются очень маленькими. Ладно, вернемся домой — я ей объясню, что такое "зарплата".

В Льеже Дмитрий Иванович оказывается уже бывал — и с его помощью гостиницу мы нашли быстро. Хорошую гостиницу, в номерах даже ванны были. Поужинали, отдохнули, и утром, снова около семи, отправились дальше. В Монсе основательно позавтракали, а в час уже добрались до цели. Дмитрия Ивановича, по его просьбе, довезли до русской экспозиции, и после этого, уточнив у Менделеева расположение павильонов, мы с Василисой отправились выполнять первую из моих "парижских задач".

На машину народ внимание обращал. Очень много внимания: местные газеты не смогли удержаться от злорадства по поводу проигрыша немецкой гонки немецкими автомашинами, и поместили на своих страницах множество фотографий "Чаек". Поэтому когда мы доехали до цели, несколько корреспондентов оказались там же. Несколько — сказано громко, всего парочка. Но эта братия имеет какие-то свои тайные системы коммуникации — и нам этого хватило.

Я остановил машину и мы с Василисой степенно пошли в павильон, в котором Рудольф Дизель демонстрировал свой мотор. Шли мы очень степенно и постепенно, давая возможность всем желающим разглядеть значки "победителей гонок века" и медалей "лучшим автоконструкторам". Публика регалии разглядеть успевала, и в павильон мы вошли в окружении небольшой, но очень заинтригованной толпы народу.

Я с подчеркнутым вниманием оглядел огромный (больше двух метров в высоту) механизм, затем поинтересовался у сидящего рядом мужчины, эту ли конструкцию авторы именуют мотором. Обошел вокруг, разглядывая детали, поинтересовался мощностью и расходом топлива. Выслушал ответы, поблагодарил — и, сказав Василисе тихо, но очень разборчиво (причем снова по-немецки) "пошли отсюда, ничего интересного или хотя бы оригинального тут нет", быстро устремился на выход.

Как я и ожидал (точнее, как я надеялся), у входа репортеров набрался уже десяток. Не совсем у входа — они собрались, словно вороны, стаей, около нашей машины. Я тихонько прошептал "Васька, за руль и молчи", а сам пошел на заклание этим акулам пера. И "акулы" меня не разочаровали, задавая в основном ожидаемые и очень нужные мне вопросы:

— Это вы победили в "Гонке века" в Берлине? — это, как я понимаю, на всякий случай, а то вдруг на "Чайках" сейчас уже каждый второй русский катается.

— Нет, я занял третье место, первое место заняла вот эта девушка.

— А автомобиль кто вам сконструировал?

— Вот тут написано — я показал пальцем на медальку.

— А мотор у вас какой конструкции?

— Моей, машина полностью спроектирована и построена мною на моем же заводе.

— Что вы скажете о моторе господина Дизеля? — вот это самый главный вопрос, собственно, ради него я сюда и приехал.

— На мой взгляд, это самая неудачная имплементация патента Сэмюэля Уилтона. Будь Сэм еще жив, думаю он подал бы на господина Дизеля в суд. Не за нарушение патента — срок его уже истек. А за оскорбление — назвать пятитонное чудище "двигателем" можно лишь с целью опорочить изобретателя. Да этот "двигатель" самого себя сдвинуть не сможет!

— Но для кораблей мотор господина Дизеля будет весьма хорош, ведь он потребляет очень мало топлива. Гораздо меньше иных моторов.

— Вот тут — я показал на "Чайку" — стоит мотор вчетверо мощнее того чугунного чудища, а топлива он потребляет в полтора раза меньше. И весит в пятнадцать раз меньше. Это — двигатель, а то — издевательство над званием инженера. Я не знаю, сколько времени делался этот чугунный монстр, — и я снова показал на павильон Дизеля — а мои моторы завод делает по пять штук в день.

— Ваш мотор тоже работает на масле?

— В автомобиле — на бензине, он проще в обслуживании и легче. Но у меня готов и мотор, работающий на масле. На соляровом масле.

— А вы уверены, что ваш мотор не нарушает патента господина Дизеля?

— Так называемый патент Дизеля — повторение британского патента, выданного в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году и принадлежавшего приятелю моего отца мистеру Сэмюелю Уилтону. Буквальное повторение, любой может в этом убедиться, направив запрос в британское патентное ведомство. Вдобавок, как я смог сейчас убедиться, представленный здесь мотор патенту самого Дизеля не соответствует. А мой мотор, работающий на соляровом масле, хотя в общих чертах и основан на истекшем патенте австралийского изобретателя, но имеет множество запатентованных изменений. Так что никаких "прав" господина Дизеля я не нарушаю — у него их попросту нет. Впрочем, и он моих прав тоже не нарушает, так что его, с позволения, двигатель мне неинтересен.

— Вы сказали, что выпускаете много моторов. А вы будете выпускать автомобили? И собираетесь ли продавать моторы и автомобили?

— Моторы я делаю для собственных нужд. А автомобили — да, буду их массово выпускать и продавать. "Чайка" будет свободно продаваться всем желающим по семь с половиной тысяч рублей — это в России. Во Франции, например, цена составит двадцать шесть тысяч франков — к российской цене добавляется стоимость доставки и пошлина.

— Но кто будет покупать ваши автомобили за такие деньги? Ведь у де Диона автомобиль стоит всего две тысячи франков!

— Да, этот мой автомобиль — для солидных господ. Некоторые ездят на поездах и кораблях первым классом, другие — в общих вагонах и трюмах. Мой автомобиль вдесятеро дороже, но он в двадцать раз мощнее Де Дион-Бутона — хотя и потребляет столько же топлива, а так же вдесятеро комфортабельнее и вдесятеро проще в управлении. То есть в сумме — уже в тысячи раз лучше. И на нем пятнадцатилетняя девочка, причем с совершенно случайными пассажирами, выиграла "Гонку Века". Я думаю, что в мире достаточно людей, которые в состоянии обеспечить себя комфортными и быстрыми средствами передвижения.

— Но зато Де Дион уже сейчас продает по два автомобиля в день!

— Я очень рад за него. Сейчас я не продаю автомобили вообще, так что сравнивать продажи я не буду. А выпуск авто — в октябре плановый выпуск на моем заводе составит десять машин в день, а с ноября — тридцать. Для тех же, кто располагает более скромными средствами, с нового года будет выпускаться несколько менее комфортабельный, но не менее надежный автомобиль по цене около десяти тысяч франков. А в марте начнется выпуск совсем дешевой модели, по три тысячи франков. Но это тоже будет именно автомобиль, а не коляска с моторчиком на велосипедных колесах.

— И когда вы начнете продажи своих авто во Франции?

— Я не знаю. Из ваших вопросов я понял, что для Франции мои автомобили несколько дороговаты. Так что сюда скорее всего поставлять я их буду лишь по предварительным заказам. Кстати, я буду в Париже до конца недели, и желающие получить "Чайки" в ноябре могут заказать их в русском павильоне, мой представитель будет доступен с завтрашнего дня с полудня и до пяти часов вечера. А сейчас — извините, у нас дела — и с этими словами я сел в машину.

Да, нахамил я изрядно, даже журналисты растерялись — поэтому уехать от павильона Дизеля нам удалось без затруднений. Василиса уже изучила предстоящий маршрут: еще у входа на выставку мы купили план Парижа и Дмитрий Иванович отметил на нем, куда и как нам ехать. Поездка была не длинной, но довольно долгой — несмотря на план чуть ли не на каждом перекрестке приходилось останавливаться и читать названия улиц. Ну а поскольку при каждой остановке вокруг собиралась толпа, дальнейшее движение становилось весьма сложным делом. Тем не менее минут через сорок мы подъехали к небольшому дому, заперли машину и попросили консьержа доложить постояльцу о нашем визите: я написал на своей визитке пару слов и попросил ее передать. И через несколько минут поднялись на третий этаж.

Александр Николаевич Лодыгин — именно к нему и я ехал в Париж — встретил нас учтиво, но весьма настороженно:

— Добрый день, Василиса — извините, отчества не знаю, добрый день, Александр Владимирович. Весьма польщен вашим визитом — читал уже о победе в гонке века, но чем обязан? Вы написали, что вопрос касается электрических ламп освещения?

— Да, Александр Николаевич. Меня интересует ваш патент на вольфрамовые нити…

— Я не собираюсь продавать патент.

— А я не собираюсь его покупать. Вот, посмотрите — я вытащил из кармана лампочку для фары — тут нить сделана из молибдена. И меня в принципе удовлетворяет и такая.

— Какая маленькая лампа! И какова ее светимость?

— Для моих целей — достаточная, в фаре автомобиля эта лампа освещает ночью дорогу метров на сто-сто пятьдесят. Но, откровенно говоря, лампы с вольфрамовой нитью для меня были бы удобнее… вы не слушаете? — Лодыгин глядел не в мою сторону, а разглядывал лампу в большую лупу.

— Нет, что вы, слушаю. Извините, я просто кое-что новое увидел.

— Да, двойная спираль, и патент на спираль — у меня. А так же — на цоколь, с помощью которого любой человек может поменять перегоревшую лампу на новую за несколько секунд. Причем у меня запатентованы несколько типов цоколей и соответствующих гнезд для их установки, я именую эти гнезда "патронами". Ещё скажу — потому что на глаз этого не видно — лампа не вакуумная, а заполнена инертным газом, что увеличивает срок ее службы в несколько раз. Всего у меня семь патентов, делающих электрические лампы освещения действительно удобными в использовании. И я хочу предложить вам обмен патентами: вы получите право на ваших заводах безвозмездно использовать семь моих, а я — один ваш. Поясню — для обычных осветительных ламп мне ваш патент не нужен — молибден удобнее в обработке и существенно дешевле. Но мне вольфрам полезнее молибдена в иных целях, а частности для сверхярких перекальных ламп для использования в фотографии. Вот проект договора — и я протянул Лодыгину заранее заготовленную бумагу.

Александр Николаевич начал читать. Вдруг он встрепенулся:

— Что же вы… не желаете чаю? Или желаете пообедать? Я сейчас же распоряжусь…

Васька при этих словах вся напряглась, да и я вспомнил, что последний раз мы ели что-то во время короткой остановки в Монсе.

— Отобедать — не откажемся. Если, конечно, вас заинтересовали мои патенты и у нас есть темы для разговоров. Мне хотелось бы именно обсудить с вами некоторые аспекты электрического освещения вообще, но лишь в том случае, если такое обсуждение будет интересно и для вас тоже — в противном случае я не смею вас беспокоить.

— Да, безусловно мне было бы интересно поговорить с вами. Я уже вижу, что в определенных вопросах вы продвинулись гораздо дальше меня…

За обедом мы действительно обсудили множество вопросов. И среди них — ограничение на использование "чужих" патентов третьими лицами:

— Этот пункт, Александр Николаевич, означает лишь то, что вы — на вашем заводе во Франции — можете использовать мои патенты без ограничений. Но — ни в какой иной стране, и не можете продавать свое право или как-либо иначе передавать его другим людям. Однако — если пожелаете — можете построить сами хоть сто заводов и делать такие, скажем, цоколеванные, лампы на всех ваших заводах. При условии, что заводы будут вашими более чем наполовину. Аналогично и я могу использовать ваш патент на своих заводах в России — но только в России и только на моих собственных заводах. Но ограничений на экспорт готовой продукции в любые страны — не накладывается. А свой патент вы имеете право продавать кому угодно, кроме как в Россию, как и я свои — куда угодно, кроме Франции.

— А зачем вообще этот пункт? Мне кажется, что достаточно и того, что мы передаем право использовать патенты исключительно друг другу…

— Сейчас и для нас двоих — достаточно. Но лет через пять-семь, когда потребность в лампах будет исчисляться миллиардами — а так оно и будет, поверьте мне — любой завод в Европе будет контролироваться нами. Если запрашивать за патент правильную сумму, то любому промышленнику будет выгоднее просто подарить вам пятьдесят процентов акций, на одну больше пятидесяти процентов — и не покупать мои патенты. Или сделать такой же подарок мне и не покупать ваш патент. Ну а насчет Америки — я думаю, мы всегда сможем договориться позже, посмотрев как идут дела.

— Вы очень интересно рассуждаете.

— Вы — инженер, изобретатель. А я — тоже инженер, но бизнесмен. Вы изобретаете что-то принципиально новое, а я — придумываю как что-то известное сделать гораздо лучше для покупателя. Чтобы продать этого больше — и получить деньги для новых исследований для изобретателей.

— Вы говорите, как американец — "бизнесмен".

— Я детство провел в Австралии… и, кстати: безотносительно того, примете вы мое предложение или нет, тот автомобиль, который завтра будет представлен в русском павильоне выставки — ваш. Это — подарок человеку, который сделал мир светлее. Управлять им очень легко, я думаю, что вы освоите его за пару часов — моя горничная училась два часа и выиграла "гонку века".

— Не два часа, ты меня всего полчаса и учил! — встряла Василиса, — а дальше я сама училась.

Ошарашенный Лодыгин проводил нас до дверей, пообещав что ответ на мое предложение он даст до конца недели. Не обманул — на следующий же день он пришел к русскому павильону с уже подписанным договором. У павильона стояла бежевая "Чайка" — ее доставили на поезде. Приехал в Париж и Евгений Иванович — ему предстояло дооформить кое-какие патентные бумаги для Франции (все же французский он знал лучше всех в моей компании). А заодно — и "продать шкуры ещё не убитых медведей", то есть принять заказы на поставку машин в ноябре.

Я показал Лодыгину "его" авто, и даже он попробовал завести машину и проехать несколько метров. Ну а после осмотра и "пробы" я немного изменил свое предложение:

— Знаете что, Александр Николаевич, я поначалу не заметил… за время гонок автомобиль-то изрядно поцарапался и, что хуже, довольно сильно поизносился в части мотора и подвески. Так что это автомобиль будет вашим временно, для, так сказать, изучения и освоения. И не бойтесь что-то поцарапать или сломать — он уже не новый, мы его потом просто выкинем. А через недели три я вам пришлю уже новый автомобиль. Какого цвета желаете? Только не как Василисин — такие машины будут только у нее и Дмитрия Ивановича Менделеева.

Оставшиеся три для я отдыхал. С Лодыгиным — а точнее с ним и его женой — мы катались по окрестностям Парижа (а в субботу — даже скатались в Гавр), валялись на травке, кормились в небольших трактирах, неспешно беседовали о разном. Я с Александром Николаевичем — в основном о технике, а Алма (его жена) и Василиса — о чем-то своем, женском (я услышал обрывки разговоров про одежду и еду). Александр Николаевич даже слегка освоил управление машиной и гордо проехал сто с лишним километров по исторической автотрассе Париж-Руан (только в обратном направлении). Лодыгины же проводили нас до вокзала вечером в воскресенье, когда мы, погрузив черешневое "чудо техники" на железнодорожную платформу, покидали Францию. И уже в последний момент Александр Николаевич вдруг спросил:

— А почему вы предложили мне этот обмен патентами? Ведь фактически вы просто подарили мне несколько миллионов.

— Да, подарил. Подарил несколько миллионов французских денег русскому изобретателю. Не моих — их денег, и мне их совершенно не жалко. Ни денег, ни французов. А почему… Я бы хотел, чтобы к ответу вы пришли сами. И то, что у вас возник этот вопрос, показывает мне, что и ответ вы найдете скоро. А заглядывать в конец задачника чтобы получить этот ответ, задачи не решая — не интересно. До свидания, и я надеюсь, что мы еще неоднократно встретимся!

Домой я ехал в настроении очень веселом. Пресса — что французская, что немецкая — очень моим интервью "оскорбилась" и меня газеты обеих стран буквально смешивали с дерьмом. Пока еще до современников не дошло, что популярность продукта можно поднимать и на "негативной рекламе", а уж какими словами меня обзывают — неважно, лишь бы денежки иностранцы нести не забывали. А они и не забывали — Евгений Иванович за четыре дня "продал" (с полной предоплатой) ровно сто "Чаек", продал бы и больше, но я установил именно такой лимит.

Обиделись французы, что я их фактически голодранцами обозвал, и решили доказать, что я не прав. Молодцы ребята! Давайте всегда мне приносить восемьсот тысяч рубликов за неделю! Даже больше — если учитывать доходы от гонок. "Конкурента", который мог бы помешать мне с дизелями, я, в глазах публики, смешал с дерьмом — а заодно сделал это и в глазах инженерного сообщества, чем развязал руки и русским изобретателям, и многочисленным иностранцам. Но главное — я снова застолбил огромное рыночное поле, и теперь осталось лишь вовремя приходить сюда с косой и косить на нем денежки. А уж куда их потратить — я найду. Россию спасать — дело затратное.

Глава 7

Ферапонт Федорович задумался, но лишь на несколько секунд:

— То, что вы со мной решили посоветоваться — это вы правильно сделали. Сам-то я, пожалуй, мало чего сделать смогу, но совет полезный дам — он позволил себе усмехнуться при этих словах. — Вам бы с генерал-майором Ивановым об этом поговорить…

— С Ивановым?

Вспоминая о том разговоре, Ферапонт Федорович каждый раз тяжело вздыхал. И вовсе не потому, что сделал что-то плохое — напротив, сделанным он гордился. Вот только больше уж не получится поуправлять этой замечательной машиной…

Прав был Александр Владимирович, ох прав! В России таких машин много выделать не получится, а где-нибудь за границей, про нее узнав, наделают сотни подобных, если не тысячи. И если — не приведи Господь — война начнется, то ой как плохо придется русским солдатам. Именно поэтому к управлению машинами были допущены лишь немногие, причем даже из полиции офицеров выбрали не более дюжины. Прочие же все пришли их жандармерии — их начальник Саратовского управления самолично выбрал.

Правда сам Александр Владимирович по каким-то ему одному ведомым признакам чуть не треть присланных офицеров обратно отправил, и попросил заменить их другими, ему более подходящими. Причем как он о "подходящести" этой вызнал — одному Господу известно, но, оказалось, в людях он не ошибся.

И кому как не самому Ферапонту Федоровичу об этом не знать — ведь его-то изобретатель этих машин выбрал начальником всего отряда. Смешно получилось: у пристава в подчинении оказались и несколько ротмистров — но в этом деле опыт играл главную роль, а как раз у него этого опыта было больше всех. Да и работать пришлось в местах знакомых — так кому как не ему работой и руководить.

Вот только жаль, что более работы такой не будет: машины все, по окончании, разобраны были, и — по словам господина Волкова — уничтожены. Государственный секрет! И не жалко было Саше ради секрета этого сохранения спалить машин более чем на миллион рублей…

Государь, правда, работу оценил: каждого офицера орденом отметили. Тем, кто ранее не имел — "Станиславом" третьей степени отметили, тех же, кто уже сподобился (а таких до половины в отряде были) — следующим по старшинству. Ему же, как начальнику отряда, сразу "Станислава" второй степени вручили, вот только рассказывать за что — нельзя. Никому — даже жене…

Честно говоря, сам по себе патент Лодыгина был мне не нужен, потому что его патент вовсе не ограничивал использование вольфрама, а касался главным образом технологии изготовления вольфрамовой проволоки. А у меня технология намечалась принципиально иная, так что его "авторские права" к моим лампам отношения не имели. Но Россию-то знатный ламподел покинул "по политическим мотивам", и для меня он был потенциальным "мостиком" к русской большевистской эмиграции.

А "продажа будущих автомобилей" смысл имела глубокий: чтобы эти авто делать, требовались серьезные деньги — которых у меня как раз и не было. Те же, что были, были давно потрачены…

"Моторостроительный завод", на котором теперь трудился в роли главного конструктора Илья, обошелся, между прочим, в полтора миллиона рублей. И мог этот завод выпускать десяток моторов в сутки: по нынешним временам немало, но для завоевания мирового господства почти ничто. Мой "возврат" от УАЗ-469 к "предыдущей модели" тоже оказался вынужденным: денег на штампы "изысканной формы" не было, а у старого "козлика" большинство панелей практически прямые. Но денег не было по той простой причине, что все заработанное уходило на другие проекты, один "кислотно-металлический завод" в Воронеже сожрал всю выручку от зимней "навигации", а это составило больше пяти миллионов.

От "предыдущего" раза отставание было очень заметным — и случилось оно по той простой причине, что "стартовать" в этот раз вышло с почти полугодовым опозданием. Казалось бы — лишний месяц в постели провалялся — а так отстал, но ведь в России все хозяйство — сезонное, тут на пару дней опоздать означает часто опоздать на год… И чтобы это "отставание" как-то нагнать, и была придумана схема "авансовых продаж". Хотя сотня автомобилей в месяц — это очень немного, но все же лишний миллион. А миллион — он никогда не лишний.

Ну и приоритеты теперь у меня тоже поменялись. Поскольку стало понятно, что самому мне Россию спасти не удастся, путь ее спасают те, кто один раз это уже смог сделать. Не лучшим образом — но что им так сильно мешало сделать все получше? Паршивое сельское хозяйство — раз, именно из-за него случались всякие голодания в Поволжье и прочие голодоморы. Никакая индустриальная база — два, и чтобы эту базу построить, тех же крестьян приходилось дополнительно грабить. Ах да, если мне память не изменяет, был еще и топливный кризис, и всеобщая неграмотность — но все эти негативные факторы можно существенно смягчить — в особенности, если о них заранее позаботиться. Вот я и позабочусь…

Но чтобы "заботиться" — нужны "кадры". Которые без специального присмотра куда-то из России деваются… В прошлый раз, пользуясь "личными связями в правительственных кругах" — а, точнее, некоторой благосклонностью со стороны Игнатьева — в целях укомплектования этими самыми кадрами собственных заводов я поизучал ситуацию с народом, получавшем высшее образования в России. До японской войны, понятное дело. И узнал, что в РКМП как раз проблем с высокообразованными специалистами не было. В смысле, готовилось всяких инженеров даже больше, чем Россия могла употребить: ежегодно институты выпускали инженеров около пяти сотен человек, а вот работу "по специальности" находило человек пятьдесят. А остальные…

Порядка сотни из "ненужных инженеров" оставались в стране, занимаясь всякой ерундой, а прочие очень быстро находили себе работу вне пределов Империи. Причем — не только инженеров: из трех врачей в России оставался хорошо если один, а из десяти агрономов — меньше двух. В США в девятьсот пятом году русских по рождению было двенадцать процентов населения, а среди части населения с высшим образованием наших соотечественников было уже более двадцати процентов. Русские инженеры строили океанские лайнеры, изобретали электрическое освещение — за рубежом. То есть "кадры"-то в России были, и весьма квалифицированные "кадры" — вот только занять их дома было нечем. И, вероятно, именно поэтому занюханный мыловаренный заводик в Казани "окучивали" сразу два университета, Московский и Петербургский: в них все (вообще все, до единого человека) профессора и преподаватели химических факультетов выполняли работы для этого завода. Понятно, почему и Лебедеву пришлось "научную карьеру" тоже на мыловаренном заводе начинать.

Задействовать специалистов было негде, а стране инженеров не хватало. Просто потому, что сам по себе инженер ничего сделать не может, ему нужны заводы с рабочими — а вот не было заводов этих! Потому что рабочих не было. Как-то попалась мне в тот раз статейка товарища Ленина, где тот насчитал в России рабочих миллионы… Ну, если с поденщиками считать, то может пару миллионов и найдется, а я очень хорошо помню, как со всей страны в кризис едва удалось набрать полсотни тысяч людей, у которых вид станка ужаса не вызывает. А чтобы набрать именно рабочих-станочников всего лишь с четверть миллиона, понадобилось пятнадцать лет напряженной работы.

Потому что поздно начинать рабочего учить, когда ему уже за двадцать: не лезет в него наука. Водку пить и кулаками махать он уже научился, а вот работать…

Чтобы русские инженеры стали работать на благо своей собственной страны, нужно просто дать им возможность работать на благо своей страны — а для этого нужно понастроить заводов. Заводы-то строились, но отечественным инженерам — да и рабочим тоже — было от этого ни жарко, ни холодно. На всем известном Путиловском заводе мало того что две трети директоров были иностранцами, так еще и шестьдесят процентов рабочих тоже были немцами — а русские разве что на работу класса "принеси-подай" претендовать могли. Если же завод строился на русские деньги, то все оказывалось еще печальнее…

В начале лета вскрылась крупная афера, провернутая харьковскими банкирами во главе с неким Алчевским: он, будучи владельцем шахт и свежевыстроенного металлического завода выдал (от лица заводчика) себе (шахтеру) векселей на три миллиона — и под эти векселя в банке (где он был председателем правления) взял три миллиона кредитов. Затем — как председатель банка — под эти же векселя он взял в другом банке еще три миллиона, и другой банк их дал. Потому что директором второго банка был тот же Алчевский. А ещё во втором банке заводовладелец взял еще шесть с лишним миллионов уже под свои акции — которые, как выяснила комиссия Госбанка, были переоценены ("специалистами" первого банка) более чем в три раза…

В целом под прикрытием строительства завода банкир спер вместе с подельниками более двадцати миллионов, а общие убытки двух банков превысили двадцать шесть миллионов.

Понятно, что акции этих банков продавались чуть дороже туалетной бумаги — и "капитал" в четырнадцать миллионов (номинальная стоимость всех акций) мне удалось скупить меньше чем за триста пятьдесят тысяч. Банкиром становиться я не собирался, но заложенное имущество привлекало…

Но пока шли судебные разбирательства, наложить лапу на металлургический завод не получалось — и заводы нужно было строить самому. А чтобы эти заводы работали, нужно подготовить собственных "правильных" рабочих. И начинать это дело следует с самого начала.

Когда на счету в банке лежат суммы с шестью нулями, окружающая публика идеи владельца этих сумм начинает воспринимать очень позитивно. И в результате пять сотен десятин в степи — сразу на Нижним Погромным — Царевская администрация отдала мне вообще бесплатно. Кое-что все же пришлось потратить — например, деньги за проезд в Астрахань к Михаилу Александровичу — астраханскому губернатору, но это можно вообще не считать, потому что с ним решался другой, гораздо более важный, вопрос. Но участок достался мне еще в мае — и теперь на нем уже стоял самый странный город Российской Империи.

Волга мелела на глазах начиная с июня — и поэтому уже четыре десятка плоскодонных самоходок денежку гребли лопатой. Сорок тысяч в сутки — это очень немало, в особенности учитывая, что трехэтажный дом на двадцать четыре квартиры обходился всего лишь в две тысячи. Очень простой дом, землебитный, но все же с минимальными удобствами: вода, канализация, центральное отопление. Еще и электричество — в минимальных масштабах: по лампочке на комнату, а еще в кухне и сортире. Квартирки были невелики, общей площадью метров по сорок — но их было много. Потому что домов таких было выстроено ровно сто штук.

А еще в городе, названия пока не имевшем, были выстроены две (и тоже трехэтажных) больницы, четыре точно таких же школы — "общественные здания" отличались от жилых разве что наличием одного подъезда вместо двух и "коридорной системой" размещения комнат. Но были в там и совсем иные здания.

Город — это целый организм, в котором должны гармонично сочетаться разные слои населения. Если есть школы — то должны быть и учителя, а если есть больницы — то нужны врачи и фельдшеры. И всем этим людям нужно соответствующее их статусу жилье. Ну с учителями-то понятно: для них были выстроены дома, аналогичные прочим — только квартир было вдвое меньше, а сами квартиры — на метр повыше и вдвое больше по площади. Ну и дома были кирпичные, а не "земляные". А для более "значимого" персонала пришлось и жилье посолиднее строить — и тут уже "развернулся" Федор Чернов. С размахом развернулся: дом он построил один, но шестиэтажный и в шесть подъездов. С шестью лифтами — а каждый, между прочим, стоил почти семь тысяч рублей. Федор Иванович вероятно больше у меня ничего строить не будет, потому что один этот дом обошелся чуть дороже, чем весь остальной город — но тут и я виноват, впопыхах перед гонкой просто забыл четко определить лимиты — а так как денег поступало много, бухгалтерия (с согласия Машки, оставшейся "за главную") просто выделяла требуемое.

Чуть в стороне от основного "жилого массива" стоял красивый кирпичный двухэтажный домик, в котором поселился выпускник Харьковского ветеринарного института Терентий Иванович Жердинский. Не совсем выпускник — он институт закончил еще три года назад, но когда он понял, что от него требуется, единственное, что удержало его от немедленного увольнения, был оклад жалования. Правда чуть позже, выяснив, что можно заказывать любую литературу, он немного успокоился — и в ноябре был полностью готов "к труду и обороне". Тем более, что помощников у него хватало — но и работы тоже: за его особняком была выстроена настоящая птицефабрика. И она обошлась чуть ли не дороже чем жилье…

На двадцать тысяч несушек требовалось две тонны корма в сутки, а на пятьдесят тысяч бройлеров — тонны три, и пришлось "на всякий случай" выстроить и склад, где было запасено пятьсот тонн продукта. Кроме кур в хозяйстве была еще сотня коров — красные датские, которые ежедневно с удовольствием потребляли по паре пудов всякого разного — и для прокорма этой прожорливой скотины пришлось строить здоровенные сенные сараи, силосные ямы и овощехранилища: без сочных кормов вроде той же кормовой свеклы и турнепса надои резко падали — а мне нужно было очень много молока. Просто потому, что в городе ожидалось очень много детей.

Благодаря помощи Мельникова "удочерение" и "усыновление" Векшиных удалось оформить еще в начале августа, перед отъездом на гонку, и пока я катался по Европам, уже официальная "дочь наша" потихоньку заселяла город "обслуживающим персоналом". Если не считать техников, работающих на электростанции и водопроводе, персонал набирался из одиноких и не очень одиноких вдов из Царицынского и Камышинского уездов — так что проблем с этим не было. Точнее, проблемы были не очень серьезными: по данным прошедшей переписи достаточно молодых вдов в уездах было чуть больше пяти тысяч, а требовалось на работу триста человек — так что даже при том, что две трети от работы отказывались, набрать народ удалось очень легко.

Ну а с середины ноября в город пошел "контингент" — дети, которых вновь учрежденный "Фонд Марии Волковой" выкупал у родителей за еду. И некоторое число многодетных вдов: по условиям Фонда теперь на работу брали лишь тех, у кого было не менее трех детишек. Живых детишек. Не потому, что остальных было не жалко — просто каждая "работница" должна была заботиться о дюжине детей — и заботиться хорошо, поэтому нанимали женщин "с позитивным опытом работы". С декабря народ в город приезжал в основном в специальных прицепных вагонах на "речных поездах", до двух сотен в сутки — и уже к Рождеству стало ясно, что с пропорциями возрастов я сильно просчитался и школ в городе не хватает. Почему-то в прошлый раз детишек в основном в приюты сдавали мелких, от трех лет — а на этот раз две трети детей были от семи до десяти. В одну школу же с трудом получалось "запихнуть" семь сотен учеников…

Впрочем, эту проблему решили просто: ввели невиданную в России ранее "двухсменку". Пришлось, правда, и число учителей удвоить — за что меня вызвал Борис Борисович Мещерский и, несмотря на то, что сам он народному образованию всячески способствовал, изощренно обругал.

У меня-то учитель в школе получал сразу оклад в сто рублей, а в губернии учитель "народной школы" мог рассчитывать на сорок. И, несмотря на то, что своих учителей я набирал в совсем другом слое русских подданных, губернские стали выражать недовольство…

То, что я Борисом Борисовичем я и "раньше" плодотворно общался, а потому характер его был мне знаком, помогло серьезных неприятностей избежать, правда пришлось рассказать о "планируемых масштабах голода и мерах борьбы с оным". Ну а после этой, состоявшейся в начале декабря, "беседы" судьба повернулась ко мне, наконец, правильной стороной.

Первым делом Борис Борисович в сопровождении кучи чиновников приехал в "детский городок" на предмет уличения меня в скрытой работорговле. Однако уличил лишь в том, что в больницах городка, через которые проходили все поступавшие новоселы, врачей насчитывается почти столько же, сколько во всей остальной губернии. Народ-то поступал насквозь больной, так что пришлось пригласить почти сотню врачей-"контрактников"…

Однако наибольший интерес у него вызвал "товар для обмена на детишек" — дрожжевая "каша", которая выделывалась на трех заводах, по сотне тонн в день на каждом. К сожалению, "кислотный" завод в Воронеже из-за нехватки денег получился пока небольшой, даже на эти три завода продукции не хватало — но, с учетом "прошлых изобретений" Юры Луховицкого и нынешних творений Гаврилова и Иванова эти три завода работали на самом высоком технологическом уровне. Герасим Данилович с Африканычем выпускали по два турбогенератора в неделю, по шестьсот пятьдесят киловатт — и с помощью получаемого электричества из воды и соли добывалась щелочь и соляная кислота. Щелочью из сырья вываривалась целлюлоза — а затем она проходила через серную кислоту (на треть превращаясь в сахара), а остатки "дорабатывались" уже соляной кислотой, и из тонны деревяшек или сухого камыша выходило чуть больше полутонны сухих дрожжей. Правда, чтобы все же "выходило", пришлось в знакомом "уголке" — в Кологриве — запустить заводик по выпуску аммиачной селитры, да еще выкопать шахту в Соликамске для калия и маленький карьерчик в Подмосковье для фосфора — зато продукта получалось много. И дешево.

Мещерский распоряжался губернским фондом, выделенным царем в помощь голодающим. Вот только зерноторговцы цену взвинтили до полутора рублей за пуд, а моя "каша" обходилась в пять копеек за килограмм (вместе с пакетом, в который она и упаковывалась). Борис Борисович смекнул, что производимый именно в его губернии продукт рейтинг губернатора повысит безмерно — и убыл в столицу с "интересным предложением". А через неделю вся "каша" с гидролизных заводов пошла в казну. За деньги.

Пятнадцать тысяч в день — сумма небольшая, едва покрывающая затраты на производство продукта, но все же получать — не тратить, вдобавок спирт с заводов доставался мне теперь вообще бесплатно. К тому же Газенкампф ввел "повинность" по рубке камыша, и завод рядом с Царицыным еще и сырье получал "за спасибо" — так что удалось выкроить копеечку и на иные нужды. Очень приличную копеечку.

И самая большая копеечка — почти три миллиона рублей — ушла на строительство химического завода в заволжской степи, в тридцати верстах от Волги и в семидесяти выше по реке от "детского городка". Там было несколько соленых пересыхающих озер, из которых стока в Волгу не было совсем — а это было очень важно, так как завод делал ДДТ. И делал его очень много.

Директором (и главным технологом завода) был выпускник Московского университета Лев Александрович Чугаев. Несколько лет он проработал в московском же Бактериологическом институте, заведовал там химическим отделением — но от моего предложения отказаться не смог. Тем более, что важность работы (после довольно долгих разъяснений) он осознавал до глубины души. И, что может быть более важно, понимал саму работу.

Если хорошему химику объяснить что от него требуется, то этот химик скорее всего требуемое сделает. Просто объяснять нужно хорошо — а я очень старался и результат меня порадовал. Только я не ожидал, сколько для получения результата потребуется остродефицитного для России продукта — обычного этилового спирта…

Спирт конечно на заводе использовался многократно, но его все равно требовалось дофига. Нужный изомер ДДТ лучше других растворяется в кипящем спирте и хуже — в охлажденном до комнатной температуры. Поэтому выделение именно нужного изомера сводилось к тому, что ДДТ растворялся в кипящем спирте, а затем охлаждался (на все уходило два часа), выпавшие кристаллы собирались, мылись, растворялись, а затем процесс повторялся снова и снова — и первая линия по получению чистого продукта состояла из двадцати четырех хитрых котлов, в которые в сумме вмещалось спирта двенадцать тонн. И такая линия давала в сутки сто килограмм продукта на выходе — а мне требовалось больше. Много больше — поэтому кроме этой "экспериментальной" линии на заводе было еще пять, в каждую из которых заправлялось уже по сто двадцать тонн отравы. И из шестисот тонн используемого спирта пять, несмотря на все ухищрения, ежедневно терялось…

Но спирт — это всего лишь вопрос денег. Как и вся прочая химия: заплатил денежки — химики что надо схимичили. А инженеры сынжинерили котлы, холодильники, дистилляторы и все прочее. Однако кое-что нынешние инженеры сделать не могли: их знаний не хватало. Поэтому пришлось очень плотно поработать и самому, причем и головой, и руками.

Если нет стеклянных нитей, то можно использовать что-то иное. Например, шелк. Дороговато для массовой продукции, но "шелкопластиковые" самолеты вышли не очень дешевыми, зато легкими и "могучими": по тонне груза поднимали. В первый раз — почти сорок лет "назад и обратно" — услышав про пятнадцать тысяч квадратных верст саранчи я испугался, как испугался бы каждый на моем месте. Но уже второй заход показал, что саранча — не дура, и яйца несет в наиболее удобных местах — а потому для нанесения ей существенного ущерба можно ограничиться территорией гораздо меньшей. Скажем, всего в тысячу верст. Самолет же — если использовать не пятипроцентный "дуст", а пятидесятипроцентную эмульсию на керосине — способен за вылет отгеноцидить насекомое почти на половине квадратного километра. А двадцать четыре самолета, делая по четыре вылета в день вполне обработают пятьдесят "квадратов". То есть хватит трех недель для полного охвата территории — а саранча ходит пешком вдвое дольше.

Все же Поликарпов был гениальным конструктором: даже сотворенная мною "по образу и подобию" машина была очень просто в управлении и сама не падала. Правда пилотов пришлось мне готовить самому — как ни плохо я умел "летать", лучше меня пока в этом мире летать не умел никто. По крайней мере поначалу — но уже в апреле полсотни человек делали это точно лучше. И пятнадцатого апреля они отправились на работу. А двадцатого мая — ее закончили (разбив за все время только две машины — да и то из-за отказов моторов). По счастью, никто из пилотов не пострадал — чего нельзя было сказать о саранче: мимо нас "пролетело" всего четыре стаи, да и то не очень впечатляющих. По крайней мере при пролете темно как ночью не становилось…

А уже в июне мы "пожали плоды трудов праведных": с подачи Мещерского Машка (как "основательница и глава фонда спасения малюток") отхватила от царя сразу Анну-три, Чугаев отхватил такой же орден за ДДТ, всем пилотам были пожалованы ордена — в основном "Станиславы" третьей степени, а командиру эскадрильи Ферапонту Федоровичу Черкасову дали сразу "Станислава" второй.

Да, приставу первого полицейского участка Царицына — потому что почти все пилоты были набраны из полиции и жандармерии. Просто я как-то, еще до того, как первый самолет был готов, разговорился с ним о "грядущих проблемах", рассказал о планах "непримиримой борьбы за урожай" — и Черкасов вызвался стать первым летчиком. А затем уже глава местной жандармерии прислал "контингент на обучение" — вопросов по поводу секретности "изобретения" у него не возникло. Правда чуть не половину присланных пришлось отправить обратно — технических навыков было маловато, но зато под шумок удалось от жандармерии "прикомандировать" тех, с кем я был знаком по прошлому разу, и среди них Евгения Алексеевича Линорова. По окончании "борьбы с насекомым" все они убыли обратно по местам трудовой славы, но с Линоровым удалось очень плодотворно побеседовать… я думаю, что плодотворно. Самолеты пришлось разобрать и спрятать: рано еще всяким буржуинам про устройство столь полезной машины узнавать. А то у них и заводов больше, и инженеров неглупых хватает: в прошлый-то раз не только немцы, но и итальянцы за пару лет чуть не превзошли меня в авиастроении. Кстати, надо будет на досуге снова самолетными моторами заняться. Не новыми — хотя бы те, что уже есть, починить. Потому что два мотора вышли из строя ещё во время работы, а проверка показала, что из оставшихся более-менее исправными остались шесть штук. Но пока ими заниматься было некогда — других дел хватало. Причем совершенно неотложных.

Глава 8

Иван Иванович, не скрывая сарказма, поинтересовался:

— И зачем вам столько учителей? Вы ведь, насколько я понимаю, вряд ли успели обзавестись детьми подходящего возраста…

Молодой человек, которого ему представили как "известного детского писателя", попросил о небольшой консультации, но предмет ее Ивана Ивановича весьма удивил и даже несколько обидел:

— Иван Иванович, насколько мне известно, вы лучше всех в России знакомы с проблемами фабричных рабочих. В том числе и в части их образования. У а меня как раз возникла нужда в большом числе учителей для детишек, и я бы хотел попросить у вас совета, как мне этих учителей нанимать. Я бы не стал к вам обращаться, если бы речь шла о дюжине-другой учителей, столько я и лично смог бы отобрать. Но мне нужно гораздо больше…

Просьба молодого человека — на вид, так моложе многих студентов — была и весьма неожиданна, и — по отношению к профессору университета — довольно невежлива, поэтому Иван Иванович и не удержался от сарказма. Но, будучи человеком весьма строгих правил, постарался несколько смягчить ответ:

— Вы москвич? Я думаю, что вам стоит просто поговорить с преподавателями гимназий…

— Нет, я из Царицына. Или из Аделаиды, но это неважно. И вы правы — если не считать приемных детей, коих у меня четверо, то да, не обзавелся. Тем не менее у меня возникла непростая задача по обучению нескольких тысяч детишек. Сейчас — примерно двадцати тысяч. Видите ли, на попечении Фонда Марии Волковой — моей приемной дочери как раз — сейчас около тридцати тысяч… можно считать сирот, и им всем, безусловно, нужно дать хорошее образование, а две трети из этих детей уже достигли школьного возраста. А нынешняя школа, по моему мнению, не может дать нужных им знаний, и мне поэтому нужны не совсем, скажем, обычные учителя…

— То есть вы хотите сказать, что благотворительный фонд Марии Волковой вы организовали? — про Фонд этот ходило довольно много слухов, и далеко не все были одобрительными, но в одном они совпадали: в прошедшую зиму там приютили несколько десятков тысяч детей. Голодающих детей, чьи шансы на выживание были довольно призрачными.

— Ну не смотреть же мне, как умирают с голоду дети. То есть я все равно этого не увидел бы, но просто знать об этом, имея возможность помочь было бы неправильно.

— А почему же вы забирали детей от родителей? Не проще бы было просто наделить семьи должным количеством пропитания? Ведь это и вам создает большие трудности, и выглядит…

— Как торговля живым товаром. Верно, выглядит. Но вы ведь наверняка и сами знаете, что русский крестьянин в смерти своих детей большой беды не видит. Так что продукты он сам бы и съел, да еще скотине часть отдал бы — а дети все равно с голоду померли бы. Скорее, от болезней, голодом вызванными, но это не важно. Вдобавок мне же детей отдавали больше именно тех, кого "не жалко", кого эти крестьяне уже мысленно похоронили — и не будь в Фонде полутора сотен врачей, и мы бы похоронили не четыре сотни детишек, а несколько тысяч… Да, мне трудностей такое решение добавляет — поэтому я у вас и прошу совета о том, как эти трудности преодолеть.

— Честно говоря, не смотрел на ваш этот фонд благотворительный с такой точки зрения… но помочь — помогу. Чем смогу, конечно. А чем вас не устраивают те же реальные училища? Или вы желаете дать этим детям гимназическое образование?

— Гимназическое меня тоже не устраивает. Видите ли, я думаю, что нужно менять общий подход к обучению детей…

Разговор становился все более интересным. Иван Иванович и сам имел множество претензий к нынешней школе, но его больше волновали проблемы образования гимназического. И ему было любопытно послушать, что же, по мнению собеседника, нужно менять во всей школьной системе. Но, к его глубокому сожалению, перерыв в занятиях заканчивался и ему нужно было идти на лекцию.

— Молодой человек, я бы с огромным удовольствием продолжил нашу беседу, но мне пора к студентам. Поэтому я хочу вас спросить, не примете ли вы приглашения сегодня на ужин?

Французов, которые заплатили за автомобили, я не обманул — машины поставил в срок. Немножко не такие, как "гоночные" — со старым "полутонным тракторным" мотором, слегка облагороженном — но по мощности таким же, так что сойдет. И через месяц стал продавать и "машинку подешевле" — как раз по десять тысяч франков: двухместную, очень похожую на "прямоугольную инвалидку". Просто когда нет необходимости делать сложные штампы, машинка получается сильно дешевле — и, похоже, в СССР, разрабатывая "инвалидки", тоже пришли к такому выводу, хотя и не сразу. Ну и я не сразу, третий раз пришлось "попадать", но ведь сообразил же!

"ГАЗ-69" (то есть "Чайка"), при всех своих "наворотах", приносил по пять тысяч прибыли — и их у меня делалось двести штук в месяц. А "дешевенькая машинка", названная "Боде" — то есть "ослик" — по две тысячи, рублей конечно. Их выпускалось уже по три с половиной сотни, но "хитом продаж" они тоже не стали. На эту роль судьба выбрала иное чудо техники, выпуск которого начался, как и было обещано, в марте — и которое, при цене в тысячу сто рублей приносило по девятьсот рублей прибыли. Я что-то подобное видел в американском фильме, в нем полицейские ездили вместо мотоциклов. Четыре маленьких колесика, прямоугольная форма, два сиденья расположены друг за другом — и стекла на две трети высоты машины.

Стекол мне не жалко было, а железа — жалко, поэтому моя машинка имела кузов из гетинакса. То есть из картона, пропитанного фенолформальдегидной смолой и приклеенного к деревянному каркасу. Одноцилиндровый моторчик в семь сил разгонял это чудо под названием "Муравей" километров до сорока в час — точно не знаю, потому что спидометра в машине не было. Да и вообще из всех "приборов" в машине были выключатель для фар и переключатель указателей поворота. Но цена покупателя манила — и две тысячи этих агрегатов продавались буквально "с колес". Причем больше половины из них до Франции и не доезжали — немцы тоже "средство передвижения" оценили весьма высоко.

Но прибыли с машин получалось вовсе не три с половиной миллиона, а больше четырех. Потому что каждый покупатель мог приобрести (а мог и не приобретать) комплект инструментов и запасное колесо. Желающим денежку сэкономить было вовсе не обязательно платить за установку на "ослика" электростартера с аккумулятором, а на "муравья" и аккумулятор особо не требовался, да и "дворник" был явным пижонством… ручной — за сто франков, а электрический — за двести пятьдесят. Замена же ручного дворника на электрический у "ослика" обходилась уже в триста франков, так как к нему и омыватель стекла добавлялся (на "муравья" омыватель не ставился, зачем дерево лишний раз мочить). И уже после того, как счастливые автовладельцы накатывали первые пару тысяч километров, они узнавали, сколько стоит "специальное автомобильное масло", масляный фильтр и прочие "приятные мелочи". Не очень дорого, кстати — просто кроме как у меня, их купить просто негде…

Собрать две тысячи деревянных машинок в месяц было нетрудно — трудно было для них изготовить столько моторов. Но если подумать (примерно на миллион долларов) — то окажется, что ничего особо трудного в этом и нет. Давно еще, очень давно — аж в тысяча восемьсот шестьдесят втором — какой-то хитроумный американец придумал станок-автомат для выпуска болтов и винтов. Правда стоил такой станок пять тысяч заокеанских доллариев, но с его помощью любой рабочий после пары месяцев ненапряженной учебы мог за десять часов выдать пять тысяч болтиков. А если взять, к примеру, рабочего уже с некоторым опытом, то оказывается на том же станке можно в день изготовить, например, две тысячи клапанов для моторов. Ну, качественных заготовок для этих клапанов…

А потом на другом таком же (со слегка переделанной подачей) пять сотен из них довести до ума. Конечно, для каждого такого станка оснастку нужно делать заново — и будет такая оснастка как бы не дороже самого станка, но и ее вполне возможно заказать "на стороне": заводов в мире много, а заказов — мало.

Евгений Иванович поначалу впадал в легкий ступор, когда я ему рассказывал, как лучше сделать ту или иную доработку станков — ну не рассказывать же ему, что он сам эту доработку и придумал! Но очень быстро в работу втянулся и часто предложенное значительно улучшал. Потому что мы "думали одинаково" с его точки зрения, а в прошлый раз лишь наличие уже работающей машины мешало ему ее "значительно улучшить". Вот он и улучшал "мои" (а на самом деле свои собственные) разработки — и в результате для изготовления цилиндра маленького мотора он приспособил линию из семи "болторезных" автоматов. Задача же приставленных к ним рабочих состояла в перемещении заготовки со станка на станок в процессе работы.

Простота же, даже примитивность конструкции самого мотора позволила выпускать даже не две, а почти три тысячи моторов в месяц всего трем сменам по сотне рабочих в каждой — ну а мне загребать с европейского авторынка приличные денежки. Правда пока американский автомобильный рынок никак не окучивался, но сейчас у меня были немного иные приоритеты, и на исполнение текущих мечт доходов хватало. А янки — они мне копеечку принесут, никуда не денутся.

Да они и так приносили. За три книжки, которые успели выйти тиражами за семьдесят тысяч каждая, мне досталось всего пятьдесят тысяч долларов. Тоже деньги, и даже вполне приличные по меркам русской ментальности. Это за машины деньги шли неприличные — но их пока никто живьем в России не видел. Но кроме "авторских", мне из-за океана шла и копеечка (центик все же) и с "раскрутки бренда" — и она, сколь ни странно, была существенно больше, чем гонорары. Да, с продажи зеленой газировки доходов на сытую жизнь хватит — но не более, а вот с прочего…

Альтемус очень живо отозвался на мою идею по поводу устройства "диснейленда" — хотя по понятным причинам слово это я не использовал. И в двух милях от Центрального вокзала Филадельфии появился парк развлечений под названием "Эмеральд Сити" — под который был куплен участок больше квадратной мили. Генри воспылал энтузиазмом не сразу, но когда я предложил миллион (причем долларов) в качестве инвестиции в совместное дело, это дело пошло очень быстро. Ну а после того, как парк открылся, он и вовсе пришел в полный восторг.

Аттракционы начинались прямо со входа в парк: посетителям предлагалось "проникнуть в Волшебную страну" тем же путем, что и девочке Элли — то есть в летающем фургончике. Десять таких фургончиков были построены на моем заводе в Царицыне, и теперь приходилось думать, куда воткнуть еще столько же: народ в них просто ломился. А всего-то и делов: качающиеся кресла посередине, вокруг которых вертится дощатая коробка, изображающая внутреннее убранство жилого помещения — но несмотря на то, что восемь из десяти "путешественников" выходили к "пещере Гингемы" на дрожащих ногах (а оставшиеся двое вообще выползали), популярность аттракциона зашкаливала.

Билет в "Волшебную страну" стоил всего один доллар, а работало в парке почти пятьсот человек — и всем нужно было платить зарплату (иногда — довольно большую). Но старик Альтемус в еженедельных письмах ко мне всегда сообщал о "средних затратах посетителей" — и они редко опускались ниже пятерки. Грабить "дорогих гостей" парк начинал уже в пещере Гингемы: всего за три доллара можно было приобрести для девочки (любого возраста, от трех до девяноста трех лет) парусиновые "волшебные башмачки с серебряными пряжками". Дорога, вымощенная желтым кирпичом, была окружена "харчевнями мигунов и жевунов", сувенирными лавками и прочими "местами изъятия лишних денег из карманов посетителей". А чтобы граждане не забывали вовремя платить за предоставляемые блага (обычно по цене втрое выше, чем за пределами парка), и сама дорога петляла так, что длина ее превышала три мили, и везде стояли "театральные павильончики", где актеры изображали разные фрагменты из ставшего уже популярным мюзикла.

Выходцы из стоящего посреди парка Изумрудного города "могли оставить себе на память зеленые очки" — всего-то за полтинник, а попасть на аттракцион "Стань летучей обезьяной" (стеклянная труба с мощным вентилятором внизу) можно было разве что после пары часов, проведенных в очереди. И пять долларов за пять минут полета желающих не пугали — а таких труб в рядок было поставлено десять штук…

В обычный день в парк приходило до десяти тысяч человек, а по воскресеньям раза в три больше: из Нью-Йорка ежедневно в Филадельфию ходило шесть поездов-экспрессов, а из Балтимора — пять. И даже из Питтсбурга ночные поезда на четверть были заполнены желающими весело отдохнуть: эти "желающие" могли остаться на ночь. Всего за доллар с носа гостям предоставлялась комнатка в гостиницах "Дворец Виллины" и "Замок Стеллы" — и эти отели с почти тысячей клетушек по шесть метров практически не пустовали. В парке продолжалось строительство (по проекту только "Подземный город" требовал больше миллиона долларов), но все равно триста тысяч в неделю мне перепадало. Долларов — а Генри Альтемусу всего сто, но он и тому радовался. А что делать: кризис, народ тянется к развлечениям больше чем к книгам — хотя и мои книжки в парке улетали почти по тысяче в день.

На самом деле я Генри конечно же обманывал — ведь и очки, и "туфельки с серебряными пряжками" в парк доставлялись из России, причем за цену тоже втрое выше себестоимости. Я-то нашел фабрику, где мне тапочки делали по двадцать копеек, а с корабля в Америке они уже сгружались по пятьдесят, причем центов — но за пять миллионов чистой прибыли в год американский книгоиздатель предпочитал на такие мелочи внимания не обращать…

Впрочем, и кроме очков из бутылочного стекла с белыми тапочками мне было что предложить на американском рынке. Те же подушки-пердушки, или бритвы безопасные. В прошлый раз я узнал, что Жилетт свою бритву запатентовал только в тысяча девятьсот четвертом — ну а в этот раз он с патентом опоздал. Станок из карболита мне обходился примерно в пять копеек, а продавался всего по четвертаку, пачка же из пяти лезвий стоила десять центов. Паршивые лезвия, из марганцевистой стали, которые довольно быстро ржавели — но "в прошлый раз" американец продавал за десять центов лишь одно лезвие, так что рост продаж моих изделий (запатентованных под маркой "Кафтанн") впечатлял. Ну а то, что "прошлым" жилеттовским лезвием можно было бриться месяц (правда, подтачивая его на специальном станочке), а моего хорошо если на пару раз хватало — кого интересуют такие мелочи? Главное — денежки я с этих продаж имел приличные.

И не только с одноразовых лезвий: через Европу в Америку проникла и мода на женские брючные костюмы и очки "Авиатор" — под маркой "Пилот". Слово-то пока к отсутствующей авиации не относилось, а означало "штурман" — но все это название трактовали как "шофер". Латунные никелированные очки в Америке продавались по доллару, стальные золоченые — уже по пять. Немного пока, тысяч по пять в месяц — но лиха беда начало. Тем более, что даже еще толком не развернувшись на рынке, я уже получал от продажи всякого хлама за рубежом тысяч двадцать рублей в сутки.

А куда все эти денежки — я знал. И девал.

Подшипниковый завод был "эвакуирован" за Волгу, поближе к "детскому городку". Не потому что он сильно на старом месте мешал — просто места для его расширения не было. А в освободившихся цехах воцарился Владимир Андреевич Рейнсдорф, где приступил к изготовлению пушек. По "моему" проекту, в два с половиной дюйма. Конструкцию и самой пушки, и лафета я вспомнил достаточно точно, ну а остальное — специалист есть специалист. Для меня именно такая пушка была предпочтительнее прочих тем, что по стоимости изготовления она была почти в десять раз "лучше", чем прошлая "пушка Рейнсдорфа" на три с половиной дюйма, да и солдатикам таскать четыре сотни килограмм проще, чем две тонны.

Рядом с новым подшипниковым заводом встал завод с громким названием "Кристалл" — который изготовлением кристаллов и занимался. Кварцевых — у меня были определенные виды на его продукцию, ну а пока то, что заводом выпускалось, потребляла Машка: из очищенного таким экзотическим (и очень недешевым) способом кварца "приемная дочь" варила оптическое стекло. Немного, килограмм пятнадцать в день, но этого хватало и на прицелы к пушкам, и на разные бинокли с подзорными трубами. И на дальномеры, которые пока только готовились к выпуску.

Но на эти заводы хватило пока шести с половиной миллионов: пока — потому что заводам предстояло еще расти и расти. Еще началось строительство моторного завода в Ярославле — и этим занимался уже Степан Рейнсдорф, автогиганта в Арзамасе — под руководством Лихачева… Но заводы — это всего лишь много зданий и станков, а для того, чтобы от них была польза, нужны были подготовленные люди. Которых пока не было.

В "детском городке" весной тоже началось новое строительство. Потому как одно дело — просто спасти от голодной смерти, и совсем другое — вырастить из детишек "полезных членов общества". Для этого им нужно по крайней мере более сносные условия существования создать. По двенадцать человек на сорока метрах они селились от безысходности — ну не было у меня физической возможности больше выстроить. А если бы и выстроил, то все равно по столько же и селил: голодных детишек было куда как больше, чем можно было пристроить…

Одно хоть немного успокаивало: Сергей Игнатьевич подсчитал, что каждый ребенок, пристроенный в городке, "спасал жизнь" минимум десяти человекам — сам родню не объедал, да и выданный взамен прокорм реально как раз на десятерых и распределялся. Потому что родня эта все же какие-то запасы все же имела. К тому же и государева помощь в виде "каши" получалась более "питательной", так что газеты, по крайней мере, возмущенных статеек об "умирающих с голоду крестьянах" в этом году не печатали.

Что, впрочем, не свидетельствовало о "сытой жизни", и "городские" детишки в основном это понимали. Но все же улучшить их существование было и по силам, и по совести — поэтому первым делом в городке началось строительство нового жилья.

Нет, Чернова я точно не уволю: дом он, конечно, выстроил безобразно дорогой, но зато принципиально новый. Каркасный — только не на стальном каркасе, а на железобетонном. Тоже очень неплохо, в особенности если учесть, что он придумал как отливать бетонные перекрытия по одному этажу в сутки. И изрядная часть стоимости его первого в городке дома ушла на изготовление телескопических опор для опалубки, ну и саму опалубку тоже. И с помощью этих "заготовок" каркас четырехэтажного дома возводился за неделю, после чего (и спустя пару недель ожидания, пока бетон окончательно застынет) на стены два десятка бригад каменщиков тратили всего пару дней. А если учесть, что оснастки было сделано достаточно для возведения трех четырехподъездных домов одновременно… Нет, пусть работает дальше: задачей на лето было утроить число "детских" квартир в городке. Да и для рабочих подшипникового завода жилья требовалось немало.

Но больше всего (не в количестве, а по важности вопроса) жилье требовалось учителям — коих по моим расчетам только в "детском городке" нужно было завести под тысячу человек. Ладно начальная школа — тут годились непривередливые выпускники "учительских училищ" с двумя годами обучения. Но для старших классов они не годились, а бывшие гимназисты — люди с претензиями. Кстати, интересно, что каждый выпускник гимназии получал свидетельство на право преподавания в школах, но среди учителей именно "гимназистов" было меньше пары процентов.

В принципе понятно: после гимназии — и заниматься тяжелой работой за сорок рублей в месяц желающих наберется немного. Но "перебирать бумажки" за двадцать пять и жаловаться на плохие условия жизни… понятно, откуда пошла "русская потомственная интеллигенция".

Мне такие "потомственные интеллигенты в первом поколении" были не нужны принципиально, но где — и, главное, как — найти подходящих людей? Сам бы я, скорее всего, не справился — но мне помог профессор Янжул. Теоретик госсоциализма, если кто забыл — и вот он-то и подсказал выход. С ним мне удалось (причем случайно) встретиться в московском университете, куда судьба привела меня в поисках новых химических кадров: в начале мая, когда с саранчой все стало ясно, возникла идея слегка перепрофилировать "ядохимикатный" завод. Но "кадров" было для меня уже слишком много, кого выбрать — было непонятно. И тут меня осенило: раз уж старый приятель Вячеслава Константиновича именно "кадровыми вопросами" и занимается, то у него и спрашивать совета следует.

Поэтому на кафедре химии я попросил заведывающего представить меня Янжулу. Тот, правда, предупредил, что к промышленникам профессор не благоволит, и представил меня как "известного писателя Волкова".

Иван Иванович сначала к моей просьбе отнесся скептически: для него некто Александр Волков был всего лишь "писателем детских сказок". Но его удивил — и заинтересовал — сам факт, что "сказочник" просит совета в подборе школьных учителей, так что поговорить удалось. Сначала — пятнадцать минут в кабинете профессора, а затем уже пару вечеров в гостеприимном его доме:

— Удивили вы меня, Александр Владимирович. Я, признаться, меньше всего ожидал, что вы принесете мне просто готовую школьную программу.

— А без нее и консультацию у вас просить смысла нет. Я ее принес чтобы показать, какие мне нужны будут учителя. Сами видите, тут по многим предметам и гимназиста-отличника будет мало. Больше скажу, и выпускники институтов с университетами не очень годятся, так что готовить таких учителей нужно будет из умных и, главное, любознательных гимназистов… а вот как таких выбрать из огромной безликой толпы, да еще выбрать по формальным критериям — загадка.

— Боюсь, что для меня сие есть загадка не менее сложная. Придумать-то можно что угодно, но тут… надо пробовать, результаты проб анализировать. Долгое это дело, хотя в чем-то и интересное.

— Ну вот по этим позициям я как раз не спешу, потому что учителя такие как раз года через четыре понадобятся, а за это время можно и методику выработать, и проверить ее. Поэтому если вы смогли бы кого-нибудь порекомендовать, кто такой работой заняться сможет…

— А давайте я сам этим летом займусь. Интересная же задачка! Только у вас тут написано "тысяча человек"… один я не справлюсь, конечно, но если привлечь моих студентов… то есть если вы сможете им немного заплатить, рублей по сорок, то можно, пожалуй, такую работу в первом приближении за лето и исполнить. Тысячу я вам в Москве не наберу, но несколько сотен наверняка.

— Буду очень признателен. Только, Иван Иванович, должен предупредить: на таких работах у меня никто меньше ста рублей в месяц не получает. Вы, как руководитель работы, получите безусловно больше, и не отказывайтесь! — я увидел, как Янжул протестующе поднял руку, — это стимул для работников нижнего звена работать лучше и подняться выше. А народу, если получится, подберите себе столько, чтобы и в других городах учителей искать. Понятно, что расходы на поездки, командировочные, аренду помещений если понадобится — все будет за мой счет. Если у вас при выполнении программы получится уложиться тысяч в сто — замечательно. Нет — изыщу еще денег. Ну что, Иван Иванович, давайте обсудим, сколько вам понадобится народу…

Пока Иван Иванович решал мои проблемы, я решал уже другие, хотя и тоже мои. Все же врать Менделееву нехорошо, и у "домашних учителей" забот прибавилось. К образованию Векшиных я подошел с учетом "прошлого опыта", и теперь ими занималось сразу двенадцать специально нанятых преподавателей — доказавших профессионализм "в прошлые разы". Так что Машка и Семен уже вполне могли даже экзамены за гимназию экстерном сдать — кроме древних языков, которые я счел излишеством. Но учиться они не переставали, осваивая отсутствующую в гимназическом курсе химию под патронажем Ольги Александровны и физику — которую "детям" давал уже лично я. Нынешняя-то находилась в таком дремучем состоянии, что даже какой-нибудь институтский курс мог только навредить.

Но и прежние учителя не простаивали, Таню и Настю еще учить и учить. А теперь к ним добавилась и Васька — и перед учителями была поставлена непростая задача достичь соответствия уровня знаний ее нынешней фамилии. Что было очень непросто, учитывая все же "деревенский менталитет" горничной — она все понимала буквально.

Как-то в феврале еще на обед не оказалось супа, и я Ваське задал простой вопрос: где? На что получил вполне исчерпывающий ответ, что Дарья суп не сготовила, потому что у нее прохудилась любимая кастрюля, и она отправилась в город к мастеру на предмет заварить дырку. Васька тоже готовила вполне прилично, но делала это так ужасающе медленно, что к кухне Дарья ее и не подпускала. Из-за этой "дискриминации" Васька предложила немедленно сгонять за теткой на машине и вернуть ее в кухню. Судя по меню, Дарья вообще в тот день ничего не готовила, и я дал девушке вполне логичный совет:

— Ты лучше сама варить научись, электровеник…

А то этой чемпионке века проще было полгорода объездить в поисках Дарьи, чем самой простенький супчик сварить — мне-то наплевать, а детям все же полноценное питание требуется даже если Дарья чем-то занята. Но гражданка Голопузова-Прекрасная идею осмыслила очень своеобразно. Ладно, Дарья все же из города в тот день просто приехала с новой кастрюлей, а вот Васька через две недели гордо продемонстрировала мне старую — где дырка была аккуратно заварена электросваркой. Лично ей и заварена: она просто пошла на завод и сообщила "главному по электричеству" Нилу Африкановичу, что ей-де велено освоить сварку… Ну раз велено — Африканыч привлек к обучению своих лучших мастеров, и в ночные смены охреневшие от поручения рабочие передавали навыки "соплюшке в барском платье". В ночные, потому что днем Васька продолжала работу и учебу.

Нет, иметь горничную-сварщицу четвертого разряда (а Африканыч потом утверждал, что "более толковой ученицы он и не видел никогда") — это круто. Но суп варить в приемлемые сроки Васька так и не научилась. Ну и кто ее такую замуж возьмет? Наверное император нынешний был в чем-то прав, утверждая, что образование портит крестьянам жизнь…

Иван Иванович приехал в Царицын — чтобы посмотреть на "детский городок" (и, вероятно, убедиться в том, что я ему не наврал) — в начале июня. А затем приступил к обещанной работе и к осени педагогический состав всех школ был укомплектован. Включая школу в новом городке в Ростове — там Березин строил новую верфь и уже достраивал три судна, закупленных у "Сэр Рейлтон Диксон". Только в этот раз судостроительный завод строился поменьше, на четыре стапеля — мне вполне хватит и такого. Не потому что вообще хватит, а просто денег на больший не хватало… Осенью же в "детском городке" началась компания по озеленению — с Урала было привезено несколько вагонов с кустами желтой акации: все же когда "степь да степь кругом", жить не очень комфортно. А ноябре первый "сэр", названный на этот раз нейтрально "Волковский № 1", доставил в Ростов из Америки полторы тысячи тонн пшеницы. Машка — по моей "настойчивой рекомендации" — начала делать красивые стеклышки, в Камышине заработал завод по производству пудрениц… Год прошел спокойно. Но вот с большевиками мне пока встретиться не удалось.

Глава 9

Вячеслав Константинович провожал посетителя взглядом. В душе его нарастало раздражение — но вызванное вовсе не этим молодым человеком, а из-за зря потраченного времени. Проверить смутные подозрения все же следовало, но ведь сразу же было понятно, что будет более чем достаточно просто попросить письменно прояснить некоторые не совсем ясные вопросы. Да и подозрения-то были изначально глупые: если бы визитер был хоть малость в деле замешан, не стал бы он предупреждать о нем загодя.

Да и какой ему вообще резон заниматься противоправными делами? Один из богатейших промышленников, даром что молодой, но образование заграничное — причем заграничное настолько, что со студентами-"социалистами" он и познакомиться-то не мог. Ему наоборот порядок нужен, а то, что в организации этого порядка на своих заводах он пользуется советами профессора Янжула — дело, как говорится, неподсудное. Советами профессора и Император не пренебрегает…

А молодой человек хоть и несколько забавен, впечатление оставлял приятное. В отличие от абсолютного большинства прочих людей, с кем Вячеславу Константиновичу приходилось встречаться в последнее время, в нем не было ни капли угодничества. Даже его слова "Рад был помочь, если что еще понадобится — обращайтесь без стеснения" прозвучали так, что было очевидно — он действительно рад тому, что помог и на самом деле готов и в будущем оказать любую посильную помощь. И не потому, что в чем-то полицию опасается, а потому что считает это правильным…

Увидев закрывающуюся за посетителем дверь Вячеслав Константинович открыл папку, в которой лежали требующие прочтения документы и кивком отпустил было стенографиста, но посетитель неожиданно вернулся:

— Извините, господин министр, чуть не забыл. Ко мне попали сведения чрезвычайной важности. Не срочные, то есть не совсем срочные, но все же вам они более чем пригодятся. Я постараюсь изложить как можно более кратко, и сейчас попрошу лишь записывать, а если возникнут вопросы, то задавайте их после того, как я закончу. У вас есть второй стенографист?

Никогда еще Вячеслав Константинович не слышал подобного: если закрыть глаза, то могло показаться будто этот молодой человек просто зачитывает отчет о проведенном расследовании. Даже не так: могло показаться, что театральный декламатор зачитывает пьесу, написанную в стиле полицейского протокола. Умом министр понимал, что известный писатель способен излагать мысли правильно и понятно, но вот так, не тратя времени на обдумывание каждой фразы, вдобавок интонационно расцвечивая сухой канцелярский язык… Причем, судя по всему, странный визитер и со стенографией был вполне знаком: в нужных местах, при произнесении имен и фамилий, он приостанавливался, а особо заковыристые диктовал стенографисту чуть ли не по буквам.

Поначалу Вячеслав Константинович решил, что сведения действительно могут представлять интерес для полиции и вслушивался в детали, но через некоторое время прекратил: в конце концов ему на стол положат расшифровку стенограммы, а подобный "концерт" еще раз увидеть вряд ли придется. С некоторым удивлением министр понял, что возникшее было раздражение исчезло, а речь молодого человека не просто успокаивает, но и доставляет удовольствие — что-то подобное он испытывал, когда бывал на представлениях чтецов-декламаторов. Но здесь речь звучала настолько естественно и ровно, что удовольствия она доставляла даже больше, чем давешние представления.

И уже не министр, а просто господин фон Плеве подумал, что нет ничего странного в том, что этот юноша стал знаменитым — причем не только в России — писателем. И когда юноша закончил, этот господин поинтересовался:

— Вы ваши книги так же пишите?

Дед покинул этот мир сразу после Рождества. Поэтому в начале января пришлось ехать в Петербург — договариваться с Беклемишевым насчет памятника. Фотографии, такой как в прошлый раз, у меня не было, но скульптора вполне удовлетворил мой рисунок и весьма смелый гонорар за работу. Кузен же успел вернуться в Петербург из своего плаванья, и мы договорились о том, что он проследит за установкой заказанной бронзовой скульптуры — традиционного размера, конечно. Затем произошла встреча с Менделеевым, на которой мы обсудили некоторые вопросы, и больше мне в столице делать было особо нечего.

А вот в "первой столице" дела появились, ими-то я и занялся. Заехав в Москву, я договорился об этих делах с Бенсоном — и он отправился уже к Менделееву осваивать производство бездымного пороха. Что же касается Юрьева, то с ним переговоры прошли еще проще, и в Царицын мы уже поехали вместе. Ох зря я это сделал!

Вениамин Григорьевич по приезде остановился у меня: даром что ли под гостевые комнаты целое крыло особняка было отведено? Квартира для него была, конечно же, выделена — но жить-то в голых стенах невозможно, и пока имущество подполковника неторопливо перемещалось к месту назначения, он у меня и жил. Что было удобно: после того, как у меня заканчивались дела на заводах, мы решали уже вопросы связанные с его будущей работой. Вопросов было много, а так вполне получалось не тратить на них "рабочее время". Но в первых числах февраля, когда Юрьев перебрался на новую квартиру, я неожиданно узнал, что жить он там будет не один…

Ладно бы он влюбился в Ольгу Александровну, так нет! В Суворову я бы и сам влюбился, если давно и прочно не воспринимал ее бы иначе как родную (и пожилую!) тетушку. Что, вообще-то, удивляло даже меня самого: в конце-то концов это только снаружи мне двадцать, а внутри… Но подполковник, потомственный дворянин предложил руку и сердце Дарье. На самом деле ей ведь сейчас было чуть за сорок — это я опять "по привычке" считал ее старой. А она ведь была вполне еще огого — и мы остались без пирожков. Совсем.

Есть вещи, которые очень трудно воспринять, прожив с людьми лет так… сорок пять? Да, Дарья Федоровна в "той жизни" за Векшиными присматривала и сопли им вытирала много-много лет, и поэтому для меня было естественно, что Дарья всех их (да и меня с Камиллой) воспринимала как членов семьи — собственно, как и все мы воспринимали ее. Но для самой Дарьи, которая сейчас сопли эти вытирала всего три года, а со мной чаще виделась лишь за завтраком или ужином, все мы были только "работодателями". Хорошими, добрыми — но все ещё чужими. Точнее, не совсем еще своими — но этого хватило.

А у меня хватило ума (правда, в самую последнюю секунду) не просить ее "заходить в гости, чтобы пироги испечь". Ладно, сопли мелким есть кому вытирать, а Машка и Степан сами уже достаточно большие. Ну а кухарку — найдем…

Собственно Дарья и нашла — какую-то свою подругу. Пироги, правда, Анна Петровна печь не умела (как Дарья не умела), но зато супы теперь стали дома отменными. Ну а мелкие полностью перешли в подчинение Васьки — у меня просто времени не хватало, хотя с детьми в "этой реальности" времени я проводил гораздо больше. С тремя мелкими: Евдокия весной тоже умерла и я забрал к себе Оленьку. Колька учился в открытой недавно "школе речников" на судового механика и был уже вполне самостоятельным парнем, а за девочкой смотреть было некому. Ну а я чувствовал себя обязанным перед ней: Дуня, как "заведывающая" общепитом, простудилась в поезде, возвращаясь из Перми, где как раз запускалась новая "Пончиковая", и с полдороги, где ее сняли с поезда и отправили в больницу, послала мне телеграмму с просьбой позаботиться о дочке.

Ну что, Дарья обрела свое семейное счастье (хотя и непростое: Вениамину Григорьевичу в ближайшее время предстояли командировки недели по три в месяц), да и свадьбу я все же устроил им запоминающуюся. А после свадьбы мне приснилась Камилла. Давно я ее уже не видел, а тут вот приснилась.

Немного странный был сон: мы с Камиллой сидели на кухне моей московской квартиры из "прошлого будущего", я суетился, пытаясь предложить ей чего-нибудь вкусненькое, но в холодильнике было шаром покати, и из-за этого я дергался еще больше — а Камилла молча смотрела на мою суету. Когда же я закрыл последний шкафчик, так ничего и не найдя, она улыбнулась и тихонько произнесла:

— Да не дергайся ты, я не жрать сюда пришла. Просто решила узнать, а не забыл ли ты то, что мне обещал? Времени-то уже сколько прошло, лет пять?

Я попытался вспомнить, сколько прошло лет — и проснулся. И тут же вспомнил самый первый сон, где я долго рассказывал Камилле о своих планах. Сон — вспомнил, а что рассказывал — нет. Но ведь наверняка какие-то планы были…

Спать я больше не хотел, поэтому встал, взял бумагу и карандаш, сел за стол. Вспомнил нынешние планы — не те, что во сне были. Простые такие: продукты, топливо, транспорт… А потом вспомнил огромные ватманы, висевшие в нашей спальне…

Меня разбудила Машка — оказывается, я так за столом и уснул. Очень паршиво спать, сидя за столом: все тело болело, а голова была совершенно чугунной. К счастью, "дочь наша" девушкой была самостоятельной и сообразительной, и через пять минут у меня появилась чашка кофе с коньяком и какими-то бутербродами. Петровна варку кофе еще не освоила, а Васька с керосинкой час бы воду кипятила…

— Ну ты что? За Дарью переживаешь? Подполковник хороший, с ним ей тоже хорошо будет, не переживай — да, в пятнадцать лет некоторые девочки уже совсем взрослые.

— Нет, я за нее не переживаю, хотя скучать по ней буду. Привык я к ней…

— Мы все тоже привыкли, а соскучишься — в гости сходишь, тут идти-то пять минут.

— Да не в том дело. Мне девушка приснилась…

— Камилла?

— Да. Но она умерла три года назад. А сегодня приснилась, и во сне спросила, помню ли я то, что ей обещал.

— А ты?

— А я не помню… нет, я не помню, что обещал во сне. А наяву я ей обещал…

— Опять забыл?

— Нет. Принеси сюда ватман… хотя нет, я сам все сделаю. Спасибо, Машка!

— Пожалуйста… а мне покажешь потом?

Три года, целых три года я жевал сопли! Ну ничего, еще время есть, я еще не опоздал…

Через четыре дня, в среду, в здании Правления состоялось первой совещание, первое из целой серии подобных совещаний. На первом присутствовали Чаев, Илья, Вася Никаноров и Оля Миронова. В этот раз у последних пока "большой любви" не сложилось — маловато было именно "совместной работы", но теперь, надеюсь, ситуация изменится:

— Итак, дамы и господа, у нас появилось несколько новых задач. Вот задача первая — и я открыл чертеж моего "прошлоразового" шестисильного дизеля. — Это — новый мотор, калильного типа. И чтобы запустить его в производство, каждому из вас придется очень усердно поработать. Госпоже Митрофановой предстоит найти сотню рукастых девушек и обучить их производству вот этих деталей… Илья, это топливная аппаратура мотора, не кривись, я точно знаю что у девушек при производстве столь прецизионных деталей производительность будет втрое выше. Не потому, что они быстрее работают, а потому что мы, мужчины, своей грубой силой четыре из пяти в брак загоним.

Господину Никанорову придется заняться грабежом на большой дороге, то есть объездить все крупные заводы России и сманить к нам лучших рабочих, специальности я отдельно укажу.

Господин Архангельский же займется подготовкой производства вот такой коробки переключения передач, и чуть позже я объясню, почему нужна именно такая. Ну а Евгений Иванович, посмотрев на мучения трех уже перечисленных тружеников, предложит и купит — или, скорее, изготовит — необходимые станки и оборудование. А теперь перейдем к деталям…

Второе совещание было созвано уже в пятницу — и на нем, кроме Луховицкого, Лихачева, Мешкова и Рейнсдорфа-младшего снова появился Чаев.

— Вы уж извините, Евгений Иванович, — начал я — но вам придется, видимо, привыкать уже к этим совещаниям. Кроме вас никто нужного не сделает…

— Александр Владимирович, а вы всерьез думаете, что я один сделаю в срок хотя бы то, что вы на прошлом наметили?

— Один вы точно не сделаете. Поэтому мы вам немножко, совсем чуть-чуть задание подкорректируем…

— Что сделаем?

— Немного поправим. Вас я попрошу не станки разрабатывать, а заняться руководством разработки станков и оборудования нужного. Я понимаю, что здесь, в Царицыне, развернуться физически негде, а потому в Харькове нынче выкуплен пустующий завод, а рядом вот господин Мешков этим же летом выстроит новый городок, с домами для инженеров и рабочих. Вы, Евгений Иванович, сейчас займитесь именно поиском хороших инженеров, а вы, Дмитрий Петрович, имейте в виду предоставление должного жилья в Харькове минимум для сорока таких инженеров-станкостроителей.

— Сколько? — Чаев был искренне удивлен.

— Ну это пока сорок, Дмитрий Петрович в этом году больше одного нужного инженерам дома не выстроит. Мы, Дмитрий Петрович, проект сегодня же обсудим, посмотрите пока — я протянул архитектору папку с эскизами. — А у всех оставшихся задача будет простой: строительство нового автомобиля. Ну и мотора к нему…

Когда в понедельник Чаев встретил на очередном совещании Рейндорфа-старшего, он лишь вздохнул. Но это был еще не конец…

Последнее "совещание" было назначено на вторник. Евгений Иванович зашел в кабинет, занял привычное уже кресло, оглянулся:

— Кого ждем на этот раз? — в голосе его прозвучало ехидство.

— А на этот раз, дорогой Евгений Иванович, мы больше никого не ждем. Потому что все предыдущие наши встречи касались станков, назовем так, обычных. Таких, какие много где уже есть, разве что точность нам требуется повыше, или размеры побольше, или просто подешевле потому что много их надо. А теперь мы с вами обсудим разработку и изготовление станков принципиально новых, каких еще ни у кого и никогда не было. И вот как раз этими станками займетесь уже лично вы. Просто потому, что я точно знаю: кроме вас их никто сделать не сможет. Смотрите, что я тут придумал…

Деньги на "придумки" были — еще прошлой осенью в Филадельфии было закончено строительство "Подземного города", который оказался единственным местом "активного отдыха в зимнее время" в радиусе миль пятисот. К тому же "проникать в Волшебную страну" посетителям теперь предлагалось с помощью "подземного" ролокостера, время от времени выскакивающего наружу как в мультфильме про альтернативную Красную шапочку. Да и желающих побродить по зимней "Волшебной стране" тоже оказалось немало. А после прогулки на морозе (диком — до минус пяти по Цельсию!) так хорошо в теплом трактире глотнуть чего-нибудь горячего или горячительного…

В отличие от Петербурга времен моего детства Филадельфия на самом была культурной столицей Штатов. В местных театрах в год давалось до полутора сотен премьер — что не удивительно, так как театров в городе было с полсотни и ни один не пустовал. Но теперь самый большой театр находился в "Изумрудном городе", и в нем аншлаг был вообще всегда. Альтемус выкупил права на первый мюзикл, и он "частями" — на разных площадках и с разными актерами шел бесплатно: каждые сорок минут на каждой такой сцене снова и снова игрался один пятнадцатиминутный отрывок. Всего "отрывков" было восемь, и экономные граждане могли весь мюзикл посмотреть за шесть часов — стоя, конечно, потому что "бесплатные" залы сидениями не обеспечивались. А ленивые могли посмотреть его же с "лучшими составами" дважды в день в театре Изумрудного города, но уже за денежку. А еще за такую же (от двух долларов на галерке до пятидесяти в ложе) могли ознакомиться и с выраженным в музыке житием Урфина Джюса.

В новом "Подземном городе" тоже был театральный зал, и там уже делились тайнами подземных жителей. Эх, не будет теперь в Америке диснеевской Белоснежки с многочисленными гномами: я напрягся и "родил" для подземных рудокопов песенку "Хай-хо". То есть музыку от нее, так как слов и не знал никогда. А старая фетровая фабрика в Ярославле тоже поднапряглась — и каждый день "рожала" пару тысяч "гномьих" колпаков, которые я у них забирал по двадцать пять копеек, чему они были страшно рады. Кайла и молотки из папье-маше, прочие "недорогие сувениры", изготовление которых было распихано еще по дюжине мелких отечественных контор, тоже приносили пару тысяч долларов прибыли. У меня еще одна мысль по этому поводу возникла — и химики с "ядохомикатного" завода занялись активным изобретением экзотических пищевых красителей, правда пока безуспешно…

В начале марта, напряженно размышляя о том, чем бы еще "облагодетельствовать" буржуинов — и, вспомнив о "Пиратах Карибского моря", я, по странной ассоциации, вспомнил и о грядущем убийстве Сипягина. Дядька-то он хороший, ну нельзя же позволить, чтобы какой-то укурок сократил ему жизнь. Тем более, что наркоша этот, насколько я помнил из "первого попадания", из эсэров будет, а их я уже решил загеноцидить, так что тут же, не откладывая ни на минуту, я написал министру внутренних дел письмо (мол, из источников, близких к осведомленным…) и нарочным отправил его в Саратовскую жандармерию. Генерал Иванов (который жандарм, а не артиллерист) — мужчина основательный и исполнительный, за ним не пропадет.

Ну а я начал готовиться в массовому зарабатыванию денег. Слишком много времени было потеряно, в России кризис со следующего года закончится — а столько еще не сделано! Точнее, столько еще не куплено, пока цены невелики…

Новый автомобиль был всего лишь "увеличенной копией" Муравья — вдвое увеличенный в ширину и на треть в длину, и колеса вместо десятидюймовых стали тринадцатидюймовыми. Из существенных изменений можно указать наличие металлического пола в кабине и нового тридцатисильного мотора. Воздушного охлаждения, четырехцилиндрового V-образного, рассчитанного на пятьдесят второй бензин. Ну и трехступенчатая коробка передач появилась.

Новая машинка была готова в начале июня по "расчетной" цене в две тысячи долларов плюс таможенные пошлины. С этими пошлинами вообще все было очень странно: во Франции в списке облагаемых товаров автомобилей не было, и французская таможня решила, что автомобиль — это своеобразная карета. Или телега — так что с меня драли пошлины как за "экипаж". Немцы же подошли более творчески и в Германии пошлина бралась как с "механизма, не являющегося инструментом или станком". Вообще-то кроме моих авто под эту позицию попадали только часы и навигационные приборы — и пошлина была очень небольшой.

Проще всех поступили янки: раз автомобиль в списке товаров, с которых пошлина взимается, не указан, то и платить ничего не требуется. А что, логично — что не запрещено, то разрешено. Вообще-то у мена на американский рынок появились очень специфические планы, и, пока есть возможность, нужно тут закрепиться. Правда пока поводов "познакомиться" с Роджерсом не возникло…

Первая партия новых автомобилей (понятно, что под названием "Мустанг") добралась до Филадельфии двенадцатого июня — но я к этому был уже непричастен. Точнее, был по уши занят совсем другой работой…

В конце апреля меня посетил представитель жандармерии, причем не местной — по мою душу приехал ротмистр аж из Петербурга. С "настоятельной просьбой посетить в удобное для меня время" нового министра. Причем лично, а удобное для меня время ограничивалось неделей. То есть можно было сразу выехать, а можно и до завтрашнего утра поездку отложить…

Причина была в общем-то ясна: некий экс-студент все же застрелил Дмитрия Сергеевича. И ротмистр не стал скрывать, что особый интерес ко мне со стороны Вячеслава Константиновича связан с высланным мною письмом с предупреждением о покушении. Которое Иванов сразу, как получил, отправил фельдъегерской связью в столицу — и которое фон Плеве нашел нераспечатанным в канцелярии. Ну того, кто письмо не распечатал, жандармы уже нашли — но у министра возник закономерный вопрос: а я-то откуда знал?

А я и не знал. То есть знал, но давно и прочно забыл. Поэтому в письме указал неправильную фамилию покусителя, и дату поставил неверную. Но обстоятельства покушения были указаны довольно точно — и это вызывало некоторые подозрения…

Ну от подозрения я заранее "освободился": с собой я захватил "полученное из Америки" письмо от "охранника Изумрудного Города", который якобы слышал разговор о покушении в очереди в парк. Отсюда и все "неточности": по легенде этот охранник был "сыном русскоподанного" и языком человеческим владел неважно. Отмазка прокатила — и с Вячеславом Константиновичем мы расстались очень по-дружески, тем более что в разговоре зашла речь и о Янжуле — с которым фон Плеве уже несколько лет не виделся. Потому что, оказывается, смутные подозрения у жандармов вызывало и мое "уж слишком социалистическое" хозяйство — но ссылка на Ивана Ивановича все объяснила. Да и результатами "учительского эксперимента" Вячеслав Константинович заинтересовался. Так что прощались мы тепло, и я даже пообещал сразу сообщать министру обо всем важном, что мне доведется так же случайно узнать…

И уже закрывая за собой дверь в кабинет, я вдруг об этом "важном" вспомнил.

Вячеслав Константинович недоуменно посмотрел на меня — вроде уже поговорили, а я снова вхожу. Но недоумевал он очень недолго:

— Извините, господин министр — я постарался с первых же слов официальным обращением подчеркнуть, что вовсе не новыми воспоминаниями об Янжуле решил вдруг поделиться. — От волнения сказать забыл… Через месяц в Полтавской губернии запланирован бунт, в котором предполагается задействовать до сорока тысяч крестьян. У вас есть стенографист?

Странная штука — память. Следующие минут сорок я как будто с листа читал материалы расследования, которое министерство провело — или проведет — в следующие два года. Имена, пароли, явки… нет, конечно, все же только некоторые имена, места бунтов, привлекаемые силы — но и этого, думаю, полиции хватит. И пока я все это говорил, фон Плеве смотрел на меня с все возрастающим недоумением и одновременно с восторгом. А когда я закончил, поинтересовался:

— Вы ваши книги всегда так пишите? Расшифровку стенограмм вам отдать или сразу издателю выслать?

Да, терпения нынешнему министру не занимать — как и чувства юмора…

— Можно и издателю, только не сразу. Подводы для вывоза зерна большей частью уже наняты, водка безакцизная в шинки завезена, так что труда большого проверить сказанное мной не составит. И пока не спрашивайте, откуда мне все это известно… вот когда все это будет известно и вам, тогда и поговорим поподробнее. Еще раз извините, что отнял у вас столько времени.

В Петербурге — в ожидании проверки предоставленной полиции информации — я провел еще две недели. И за это время встретился и пообщался еще с тремя давно знакомыми лицами. С "дедами", но хоть какой-то интерес мои предложения вызвали лишь у Курапова и Женжуриста. А Рудакова вообще в городе не было… Ну да время терпит.

Потому что строить, допустим, канал "Волга-Дон" было уже поздновато: голодающие крестьяне заканчивались. А для Семенова фронт работ еще не готов был. Но мы и договорились, что старики "где-нибудь в мае-июне" постараются выбраться ко мне в гости. А пока "фронт" готовили Юрьев и Владимир Андреевич Рейнсдорф. А с ними и еще несколько человек… несколько тысяч человек.

"Артиллерийский завод" исправно выдавал по пять "пушек-гаубиц" в сутки — маленьких, легких и очень недорогих. Которые могли стрелять пятикилограммовым снарядом на целых восемь километров. А чтобы эту возможность реализовать, был выстроен еще один заводик, который к каждой сделанной пушке делал по сто двадцать снарядов. Маленький заводик, на нем и рабочих-то было всего три десятка человек, и вообще он числился как "механический цех ядохимикатного завода". Поэтому шестьсот снарядов в день и делалось — но это лишь пока.

А Владимир Рейнсдорф вместе с несколькими своими инженерами придумал какую-то совсем уже "вундервафлю", и, похоже, Евгения Ивановича тоже "заразил" своим изобретением: Чаев занялся постройкой какого-то монструозного станка. Довольно недешевого, но на мой вопрос, насколько будет оправданный такая трата денег, мне и Рейнсдорф, и Чаев дружно ответили, что станок сам по себе будет гигантским шагом в технологиях металлообработки, и не к лицу мне из меркантильных соображений стараться остановить прогресс. Ну я и не останавливал…

Да и не до "критики снизу" мне было: я готовился к прибытию "новых" специалистов. Через две недели Вячеслав Константинович снова попросил меня зайти в министерство, причем теперь — действительно в любое удобное для меня время. Разве что не глубокой ночью: сам он покидал службу часов в девять-десять вечера, меня же попросил предупредить лишь в том случае, если мне "будет удобно" заявиться еще позже. И не сомневаюсь, что ждал бы меня и в полночь — работал он героически, иначе и не сказать. Но все же мы встретились во вполне дневное время, и на последовавший вопрос министру был дан "честный" ответ:

— Я же на прокорм рабочих зерно большей частью покупаю, в том числе и в тех краях. А у меня работает бывший армейский ревизор из финансового управления, Сергей Игнатьевич Водянинов — и он всякие махинации носом чует. Когда сразу после уборки хлебов сотни мужиков отправляются гужевым ходом из-под Полтавы в Житомир — это странно: чугункой и быстрее грузы возить, и дешевле. Ну а найти и поспрашать тех мужиков за кружкой самогона — для Водяниновских закупщиков дело вообще плевое…

— Ну что же… Не ожидал, право слово не ожидал, что у вас так все серьезно поставлено. И огромное вас спасибо, я теперь у вас в должниках…

— Вячеслав Константинович, чтобы не оставлять вас должником, я попрошу у вас мелкой услуги. Тут есть пара толковых специалистов, которые — по юношеской глупости — увлекались вредными идеями. Увлечение у них давно прошло, а в Россию ехать они боятся — так нельзя ли, в порядке, так сказать, исключения, объявить для них — и только для них — ма-аленькую амнистию. Под мою полную гарантию, что они никогда больше вредным увлекаться не будут. Разве что иногда по маленькой, но и то не допьяна…

— Я так и знал…

— Нет, я заранее просить вас об этом и не собирался, это у меня только сейчас вдруг подумалось. А какие они специалисты и сколько пользы от них России будет — это вы сейчас сами и поймете. Я вам лишь имена скажу…

Глава 10

Когда мастерская по ремонту судовых котлов в Варне, на которой начинал свою трудовую биографию инженер Теохаров, из-за кризиса закрылась, Методий — безуспешно попытавшись найти хоть какую-нибудь работу на родине — собрался эмигрировать. Не навсегда, а только чтобы пережить тяжелые времена. Вариантов, с помощью приятелей, удалось найти сразу два: в Линце помощником мастера цеха и в железнодорожной мастерской в Орлеане. Правда и там, и там оклады были совсем не инженерными, но на жизнь — если жить достаточно скромно — должно было хватить. Выбора-то особо не было, Злата носила под сердцем первенца — так что единственное, что держало семью Теохаровых в Софии (куда они переехали в дом к тестю), было отсутствие письменного подтверждения о приеме на должность.

Однако вместо письма из Франции или Австрии в дом пришло письмо вовсе из России. Очень странное — в нем какой-то промышленник предлагал весьма еще молодому инженеру должность главного инженера какого-то только что выстроенного завода, а предлагаемый оклад жалования мог бы навести на мысль об описке — не будь сумма написана еще и прописью. К письму было еще и приложение: оплаченный билет в русский город Царицын (и обратно) — промышленник прямо предлагал в своем письме ему не особо верить на слово, а приехать и все увидеть своими глазами…

Методий увидел — и теперь вот уже почти два года он занимался выпуском очень хитрых машин. Завод, правда, был не очень большой — но достаточный для того, чтобы свое прежнее место работы он стал называть именно "мастерской" — несмотря на скорее всего все еще висящую над воротами табличку с надписью "Ремонтен Завод". И Мефодий — так его теперь звали "на русский манер" — счел бы свой завод уже большим, если бы у господина Волкова он не повидал то, что последний называл именно "большим заводом".

Но Мефодия малость завода не расстраивала: как тут говорят, мал золотник да дорог. Выпускаемые машины почти все отправлялись в далекую Америку, и — это инженер Теохаров знал точно — во всей Америке никто не смог построить что-то подобное. А это наполняло инженера гордостью, поскольку машину он сам и сконструировал. Ну, почти сам, господин Волков довольно подробно рассказал, как ее конструировать… но Мефодий твердо знал: от общего описания до "живой" машины путь весьма долог и сложен, и этот путь он прошел сам.

Целиком — с первых набросков на бумаге и до придумывания приспособлений для изготовления разных деталей. Ну а то, что наладила горничная господина Волкова, можно было и иначе сделать. Чуть дороже возможно, но это Мефодий сделать сумел бы. Впрочем, все это было уже неважно: завод работал и каждый божий день строил по пять машин, а иногда — правда, пока еще не часто — получалось построить даже шесть. И сейчас, когда он послал господину Волкову письмо с предложением заказать еще один станок, с помощью которого можно будет увеличить производство до семи машин в день, он чувствовал себя творцом.

Правда, ответное письмо было более чем кратким: "Очень вовремя, господин Теохаров, я вас жду завтра в конторе в час пополудни", но вне всяких сомнений доказывало, что господин Волков мастерство инженера Теохарова оценил высоко. Только вот насколько высоко, Мефодий, отправляясь из Саратова в Царицын, и предположить не мог…

"Мустанги" в Америке очень успешно пошли по три тысячи долларов — из которых две были чистой прибылью. У меня была идея сначала объявить цену "неподъемную", а затем объявить "распродажу" — но не получилось: народ на новые машины и по трояку в очередь выстроился. Вот только в штуках их уходило всего по паре тысяч в месяц — тоже прилично, но хотелось, конечно, большего. А большего не выходило — и все по той простой причине, что больше выпускать их не получалось. Лихачев и так делал все, что мог — как и Степан Андреевич на моторном заводе в Ярославле — но оба они прыгнуть выше головы были не в состоянии.

Завод в Царицыне по-прежнему выдавал на-гора "Муравьев" и "Осликов" — но и тут роста выпуска пока не случилось: некому было выпускать больше. Народу, конечно, на заводе прибавилось — но прибавилось и работы: кроме всего вышеперечисленного завод делал во все возрастающих количествах "ГАЗ-69".

Не "Чайки" — их выпуск тоже сильно отставал от спроса, но удовлетворять этот растущий спрос не было никакой возможности. Потому что весь рост производства сосредоточился на простых "козликах", без "кожаного салона", без полированной панели приборов — простых армейских машинах, зато с "настоящими" моторами. Ведь именно их мне не хватало больше всего — ну не на руках же таскать пушки? Но несмотря на втрое более легкий мотор получился "козлик" у меня гораздо тяжелее "Чайки" — потому что кузов для него делался из пятимиллиметровой никелевой броневой стали, выдерживающей выстрел из винтовки в упор.

Эти машинки (вместе с "прицепами") поехали на Дальний Восток мелкими партиями ещё с прошлой осени, а в марте тысяча девятьсот третьего — как только в Ростове прошел ледоход — и поплыли, причем партиями более крупными. Для хранения этого богатства в Дальнем были выкуплены несколько участков, на которых согласившийся, наконец, с моим предложением Семенов поставил многочисленные (землебитные, на скорую руку выстроенные) "артиллерийские парки". Мои личные — ну не запрещает русский закон пушки в личной собственности иметь! И Алексеев не возражал: все же я его довольно неплохо понимал в "прошлом прошлом", и письмо, которое Юрьев вручил Евгению Ивановичу, последнего полностью успокоило.

А вот новенькие семидюймовые пушки (которые и были сделаны на новых чаевских "монструозных" станках Рейнсдорф умудрился продать Армии (причем — конкретно Алексееву в Порт-Артур). Он придумал, как в литой ствол запихивать сварной (!) лейнер, причем запихивать его через казенник, и пушка получилась дешевая — по семьдесят пять тысяч за штуку (то есть немногим дороже стоимости металла). А лейнер стоил вообще тысячу — и хотя его хватало от силы выстрелов на двадцать, его прямо в бою можно было заменить за пятнадцать минут. Владимир Андреевич даже успел продемонстрировать пушку Артуправлению и заручиться их поддержкой. Ну а Евгений Иванович Алексеев, которому на оборону не хватало ни денег, ни собственно артиллерии, две дюжины таких пушек и заказал… правда в кредит. Надеялся вскоре расплатиться: все же денег он пока получил треть из "выделенных" царем и все еще ждал, что и остальные денежки поступят…

Я-то знал, что Витте эти деньги давно украл — но армии пушки можно и подарить. Не разорюсь: когда Россия победит японцев, денежки вернутся ко мне сторицей.

Ну и главным даром от меня русской армии в Квантунской области стали две "стандартных" электростанции по шестьсот пятьдесят киловатт и две башни с прожекторами — такие же, какие стоят на стадионах постсоветской России. Башни были стальные, разборные, а прожектора — с дуговыми лампами по три киловатта. И сорок прожекторов, стоящих на башне где-нибудь на Тигрином полуострове, вполне прилично освещали ночью море чуть ли не до самого горизонта: с "фонариком" в сто двадцать киловатт можно было ночью за километр книжку читать — причем спрятавшись под одеялом. А заодно на Машкином стеклозаводе освоили выпуск боросиликатного стекла, из которого были изготовлены охлаждаемые водой линзы прожекторов.

Последним же "подарком" — в тысяча девятьсот третьем году последним — стали две "бронелетучки". У янки были закуплены шесть трехосных вагонных тележек (они такие использовали на металлургических заводах на ковшах для перевозки расплавленного чугуна), и на них были собраны — из полудюймовой (и опять американской) брони в три слоя двадцатиметровой длины корпуса с тремя "ступеньками", спереди и сзади. А на каждой ступеньке были поставлены вращающиеся башни — с теми же двухсполовинойдюймовыми пушками. В движения эти "летучки" приводились парой "ярославских" дизелей и вид у них получился "очень грозный".

Поначалу экипажи были моими, но Алексеев — по моей просьбе — составил уже армейские, из моряков, и была надежда, что к зиме своих людей у меня получится вернуть к мирной работе. Например, занять их на строительстве десантных корабликов…

Мне от всей этой войны был нужен только один "приз" — Итуруп. Точнее, не весь Итуруп, а тот маленький кусочек острова, на котором водится рений. Двадцать тонн рения любую войну окупят — и поэтому Ярвинен с Дальбергом во Владивостоке на новом судостроительном начали массово строить траулеры — хорошие, настоящие траулеры, чтобы рыбу ловить. Правда, на них предусматривалась установка (при необходимости) "автоматической пушки Дальберга", но, надеюсь, все же рыбой они будут большую часть времени заниматься. Чего там японцев-то на Курилах — полторы тысячи? А кроме Курил мне ничего от японцев не требуется — просто чтобы эти Курилы забрать, Россия будет обязана победить.

И победит — к чему я усиленно готовился.

Осенью тысяча девятьсот третьего в Царицын наконец приехали два "деда": Курапов и Женжурист. Николай Ильич с большим интересом ознакомился с моими волжскими причалами — после чего честно сказал, что "для моря такие сооружения непригодны в принципе" — и занялся составлением своих предложений по данному вопросу, хотя сама идея бетонных дебаркадеров ему в целом понравилась. А Николай Петрович вновь приступил к планированию строительства Волго-Донского канала — и, к моему удивлению, проект этот принципиально отличался от прошлого. Точнее, рассмотрев "мои" предложения по проекту, Женжурист их раскритиковал и объяснил (причем весьма аргументировано), почему "так делать нельзя":

— Ну вы сами смотрите, молодой человек, пусть вот этот шлюз суда вниз пропускает. Что при этом происходит?

— Вода выливается из шлюза и все суда в нем опускаются на уровень нижнего бьефа. И больше ничего…

— И вы себя называете инженером? Ведь вода не просто в реку спускается, а в нижний канал. Который этого шлюза втрое всего длиннее и вдвое шире. То есть внизу уровень воды поднимется на полтора аршина и если в это же время следующий шлюз пропускает суда вверх, и у него ворота уже открыты, то там суда просто кинет обратно в шлюз… даже и без судов — волна просто выбьет нижние ворота.

— Значит мы не будем открывать ворота на нижнем шлюзе в это время…

— И вот на этом участке в день будут пропускаться суда шесть раз — а можно пускать до тридцати раз! Надо делать вовсе не так, смотрите, я покажу…

Ну, допустим, в день и восемь караванов мы пропускали… однако полезно специалисту взглянуть на собственный проект непредвзято. Вот только как это осуществить без дьявольской установки Федорова?

Весной пришлось близко познакомиться и с железнодорожниками: на Дальний Восток ежесуточно ходили всего три поезда (один пассажирский и два товарных), поэтому я был просто вынужден стать "лучшим другом" всего руководства дороги — иначе ни за что не удалось бы к каждому поезду цеплять по четыре исключительно "моих" вагона. Один вагон товарный, с пушками — их в разобранном виде в вагон влезало целых двадцать штук (еще и место оставалось для снарядов). Второй — тоже товарный, с различным оборудованием для строящихся там заводов. И два — пассажирских, в которых перемещались всякие артиллеристы, судостроители, крестьяне и рыбаки с рабочими. Небыстро перемещались: товарный поезд шел до Дальнего вообще целый месяц, но хоть как-то полсотни специалистов ежедневно до цели добирались. Жалко только, что к такому специалисту "довеском" шли еще двое: в основном народ оказывался семейным…

Однако пушки — это не главное, они отправлялись одним вагоном в сутки. Главное — это все же оборудование. Дальний Восток — это же просто кладезь всякого полезного, в том числе и для грядущих большевиков: рыба для поесть, уголь для отопиться. Железо, вольфрам… вообще вся таблица моего знакомого Дмитрия Ивановича — и хорошо бы, чтобы богатство это было подготовлено для обеспечения народного счастья. Но у большей часть этого грядущего богатства был один недостаток: далековато все оно лежало. Ну, кроме разве что рыбы…

Генрих Осипович Графтио моим предложением был более чем удивлен. Впрочем, я и сам бы удивился такому предложения, но, в размышлениях о том, чего бы еще полезного большевикам "в наследство" оставить, вспомнил еще про одну "мелочь", которой собирался заняться уже пару раз, да все недосуг было:

— Вы всерьез предлагаете мне заняться строительством этих станций?

— Я понимаю, после постройки мощнейшей гидростанции на семьсот киловатт станция на двести выглядит уже несолидно…

— Нет, не в этом дело… я просто понять не могу, зачем, собственно…

— Собственно выработка электричества тут будет небольшим, но полезным бонусом… как это по-русски?.. подарком. Поначалу — просто приятной мелочью: первая электростанция даст достаточно энергии для, скажем, небольшой фабрики.

— Небольшой?

— Да, небольшой: двести киловатт на большую мне не хватит. Следующая станция, вот тут, у Епифани, даст уже киловатт триста — и можно будет весь город осветить. А станция у Муравлянки даст еще столько же — и в Епифани можно уже подумать о постройке приличной фабрики. А если учесть еще и станцию у Монастырщино, то получится уже больше мегаватта электричества — но для меня важнее будет то, что Дон на этих сорока верстах будет глубиной в два метра и по нему можно будет пускать небольшие суда.

— По реке шириной в пять саженей?

— Десять. До десяти саженей можно русло и расширить — но даже если и пять, то не страшно: для этого у меня будут специальные суда делаться. Вот смотрите: баржа двенадцать метров длиной, три шириной, осадка — метр. Одна такая лоханка заменит четыре вагона. Именно поэтому плотины все должны быть с шлюзами. Небольшими, но чтобы барж таких влезало по четыре штуки.

— И зачем…

— До Калача Дон падает на шестьдесят метров. Тридцать станций, от двухсот киловатт до четырех мегаватт. С притоками — сорок две станции, семьдесят пять мегаватт электричества, хотя и не все время, в основном лишь летом. И за это любое судно сможет проплыть от Ростова до Воронежа, почти любое — до Ельца, довольно много — и до Лебедяни.

— У вас большие планы…

— Нормальные планы, но чтобы их осуществить, нужно сначала научиться делать такие низконапорные станции. И выяснить, что из этого вообще может получиться — поэтому предлагается поставить пока пять станций, от Люторичей до Монастырщино. В следующем году надеюсь увидеть все пять работающими…

Да, подготовить будущим большевикам приличную экономическую базу — дело непростое и долгое, все же очень многого им не хватало. Энергетика, еда, топливо, транспорт — это все понятно — но досталась им еще одна проблема: неподъемные долги иностранцам. А долги эти, если я правильно помнил, остались главным образом от войн — и именно японская война дала "старт" резкому нарастанию внешних заимствований. В принципе, была возможность долгов избежать, для этого нужно в первую очередь войну с японцами закончить быстро и дешево… не очень дешево получится конечно, но уж родному-то государству можно и кредит предоставить.

Солдатикам-то на войне что нужно? Одеться, обуться, поесть опять же. Ну и еще немножко пострелять чтобы было чем. И — из чего. С последним проблем не будет, только пушек Алексееву было переправлено почти две с половиной тысячи. Поначалу этот "вынужденно сухопутный" адмирал к довольно странному "домашнему арсеналу" сугубо гражданского лица относился весьма настороженно, но после того, как Юрьев настоял на подготовке артрасчетов для каждой роты Порт-Артурского гарнизона (причем Армия должна было лишь кормить солдатиков), затеей и он проникся. В самом деле: платить за пушки не требуется (пока не требуется), в случае чего против японцев будет готова весьма мощная — хотя и "неуставная" — дополнительная сила…

Поэтому и к поставке в Порт-Артур новых карабинов он отнесся резко положительно — хотя карабины были "еще более" неуставными. Вот только они были уже двенадцатизарядными, и патронов к ним было просто завались. Точнее, скоро будет…

С прошлого раза я очень хорошо запомнил "основную проблему" самозарядных винтовок под "норвежский маузер": для них требовались исключительно "ослабленные" патроны с двухграммовой навеской пороха. То есть в гильзу пороха пихали только на половину объема, и по мне это было лишь бездарной тратой ценной латуни. Поэтому — и, конечно же, вспомнив про "командирский патрон с промежуточной башенкой" — я, а точнее, мои инженеры, занятые разработкой оружия, такой патрон и сделали. Все же наверное "не совсем промежуточный": с гильзой в сорок миллиметров (как раз между двадцатью пятью пистолетными миллиметрами и пятьюдесятью пятью винтовочными). С безрантовой гильзой, а пуля была просто от того же "норвежского маузера" шесть с половиной миллиметров. Евгений Иванович Чаев сделал под выпуск такого патрона роторно-конвейерный станок, который делал по сто тысяч патронов в сутки, и первый такой "патронный автомат" заработал во Владивостоке. А второй уже монтировался в Дальнем — и мне пришлось туда съездить лично, чтобы с Алексеевым отдельно договориться об охране строящегося завода. Заодно и прочие дела поделал…

Сам же карабин (не автоматический совсем) делался в Царицыне, в отдельном цехе артиллерийского завода Рейнсдорфа и был прост как грабли. Правда, для достижения такой "простоты" Чаевским инженерам-станкостроителям пришлось изрядно поднапрячь извилины, но машинка получилась очень дешевой и технологичной: единственной фрезерованной деталью был запирающий замок затвора, а собиралось ружье с помощью сварки. И сорок работников цеха легко делали по сотне карабинов в день…

"Кредитовать" армию мне было на что: химики сумели изобрести относительно безвредные пищевые красители трех основных цветов, и в далекой Заокеании в моих (и Альтемуса) развлекательных парках появились экзотические напитки. Понятно, что в Изумрудном городе газировку подавали ярко-зеленую, но ведь там были еще и всякие мигуны с жевунами, Виллина и Стелла — так что в "стандартный набор" входили и газировки голубая, фиолетовая, желтая, розовая и ярко-оранжевая (для "Подземной страны"). Всего по десять центов за бутылку — но редкий посетитель центров развлечений покидал их, не купив все шесть. Центров — потому что их стало уже три: кроме филадельфийского еще один "Изумрудный город" был выстроен в Лос-Анжелесе, а в Новом Орлеане заработал парк под названием "Пираты Карибского моря" — хотя и там было отведено место для приключений Элли и Тотошки.

Однако главным источником американских денежек стала "сеть быстрого питания" — причем удалось запатентовать не только гамбургер, но и саму идею подобного "ресторана". А мысль о том, что можно быстро, вкусно и очень дешево пообедать, американским горожанам пришлась весьма по душе. В Филадельфии было открыто штук десять забегаловок, столько же в Питтсбурге и Денвере, штук по пять — в Лос Анжелесе и Сан-Франциско… Но городов в Америке очень много — и пришлось "придумать" франчайзинг.

На самом деле таких "сетей быстрого питания" было создано сразу три. В забегаловках "Виллина" можно было купить пончик за два цента и большой стакан желтой газировки за три — из сатуратора. В "ресторанах" под названием "Урфин" (который "питался со своего огорода") за семь центов продавался здоровенный сэндвич с котлетой и кучей зелени по выбору и зеленая газировка тоже по три цента. Ну а в сети "Пиратское логово" (Pirate Ugly) покупатель мог за пятачок ухватить гамбургер. А еще во всех трех подавалась кружка кофе с молоком за два цента, стакан чая за цент, молочный коктейль за три цента. И везде подавали горсть жареной картофельной соломки "френч фрайз", жареную панированную сосиску — за деньги и вдоволь кетчупа и горчицы бесплатно. Все просто…

Вот только чтобы такой "ресторан" заработал, нужна была или пончиковая машина, или хлебопечка для булок. Большая фритюрница, прочая довольно специализированная утварь. Ну и миксеры с сатураторами — и все это делалось на новеньком заводе в Камышине. А в Саратове выпускались холодильники — продукты должны быть свежими и народ должен быть в этом убежден. Ну а чтобы все это работало в любом захолустье пришлось делать и электрические станции мощностью аж в два киловатта, для чего на моторном производстве пришлось изготавливать керосиновые моторы внутреннего сгорания. Комплект оборудования для одного такого ресторанчика обходился мне почти в пятьсот рублей (а страховался в Америке на тысячу долларов), но любой (почти любой) американец имел возможность (при наличии двухсот пятидесяти долларов на залог и помещения под забегаловку) получить все оборудование в долгосрочную аренду — платя при этом от пяти долларов в сутки, в зависимости от типа и размера заведения. Ну и получая (за отдельные деньги) баллоны с углекислым газом и сиропы для газировки…

Договор франчайзинга включал кучу прочих пунктов, в том числе и по качеству продуктов, и по ассортименту, и по запрету использования "несертифицированных поставщиков" — но очевидная рентабельность подобных ресторанчиков привела к тому, что к концу тысяча девятьсот третьего года в США число их стало подбираться к двум сотням, а очередь их желающих приобщиться к бизнесу превысила уже пять сотен человек. Пока война не началась, выручка шла на увеличение мощности Камышинского и Саратовского заводов…

Для меня особенно был важен саратовский завод, на котором производились холодильники с оригинальным названием "Саратов". Абсорбционные, понятно, на аммиаке. Мефодий Теохаров снова занялся "любимой работой", и занялся ей очень неплохо — по крайней мере на "франчайзи" холодильников вполне хватало. Мне — хватало, а Мефодию, похоже, не очень, и он прислал письмо с предложением купить какой-то станок, чтобы увеличить выпуск холодильников аж на четверть.

То есть вместо пяти холодильников в день выпускать целых семь. Тоже неплохо, тем более и станок он просил всего-то тысячи за четыре, но у меня появилось острое желание выпускать (и продавать) их уже не по семь, а по сотне-другой в день, а для этого требовалось их сначала произвести. Мефодий, после небольшого шока, вызванного планируемыми объемами выпуска, подготовил расчеты затрат на строительство по сути нового завода, и теперь они — вместе со многими другими такими же, постепенно переносились мною на новый "ватман", делая наглядной общую картину предстоящих расходов.

Углубившись в планы финансирования очередных требующих расширения или постройки заново заводов и фабрик, я лишь махнул входящему Станиславу Густавовичу рукой: "садись, мол". Струмилло-Петрашкевич плюхнулся в кресло, в очередной раз с шипением выдернул из-под себя подушку-пердушку и голосом, полной "вселенской скорби", произнес:

— Господи! Когда же ты вразумишь этого несчастного?

— Бога нет — не отрываясь от расчетов, заметил я, — и ты меня сам в этом каждый день убеждаешь.

— Да я тебе ни разу ничего такого и не говорил!

— Но ты же существуешь, а значит не существует бога — я, наконец, оторвался от бумажек. — Если бы бог был, то он удавил бы тебя в младенчестве. С чем пришел?

— В светлую душу каждый плюнуть норовит! А вообще-то я закончил расчет, который ты просил. Вот погляди — и он протянул мне толстую тетрадь.

— Это всё?

— Пока — всё. Но, думаю, более подробно считать и нуждочки нет. Потому что чтобы устроить то, что ты придумал, нужно немножко денег. Точнее, немножко больше, чем у тебя сейчас есть. На первые пять лет потребуется примерно пять миллиардов американских долларов, так что когда заработаешь — приходи, я займусь более точными расчетами.

— Тогда поставим вопрос иначе: а что можно сделать с теми средствами, что уже есть?

— Если бы ты не тратил миллионы на никому не нужные пушки и ружья, то…

— Нужные, эти затраты не считай.

— Хозяин — барин… хотя на барина как раз ты совсем не похож. Ты похож на идиота, вот что я тебе скажу. Вот смотри… ты сейчас на саратовский завод собираешься потратить ни много ни мало, как полтора миллиона рублей, так?

— Допустим…

— И после этого завод будет давать миллионов шесть прибыли в год. А если потратить эти же деньги на постройку нового автомобильного завода… ладно, три миллиона потратить, то автомобильный обеспечит уже за семьдесят пять миллионов в год.

— Сомневаюсь, к тому же…

— В чем ты сомневаешься? Действующий завод дает столько? Дает. Если выпуск удвоить, то прибыли возрастут?

— Нет.

— Почему? — Станислав всем своим видом изобразил крайнее изумление.

— Потому что "Мустанг" — это машина из дерьма и палок. И сколько она стоит на самом деле, ты прекрасно знаешь. А продавать ее столь прибыльно получается лишь потому, что пока — пока! — их на рынке не хватает. Но сколько именно не хватает? Запись на машину сейчас на три месяца вперед — значит, если на рынок выпустить еще шесть тысяч, то очереди на машины не будет. Один раз выпустить — и всё! Машина перестанет быть "труднодостижимой мечтой", и желающие ее купить предпочтут подождать, пока машина подешевеет. Понимая, что если машины стоят в магазинах мертвым грузом, то мы будем вынуждены эту цену снизить…

— А если на новом заводе выпускать "Чайки"?

— В Америке их продается всего по штуке в день. Можно снизить цену с шести с половиной тысяч до пяти с половиной, и продавать десять-двенадцать тысяч в год — но выгодно ли это? Сколько будет стоить новый завод по их выпуску? Я уже не говорю о прекращении продаж "Мустагнов".

— Я все равно не понимаю. Ты тратишь большие деньги… ладно деньги, ты тратишь свой талант на всякую ерунду вместо того, чтобы выделывать действительно нужные — и очень выгодные — вещи! А делаешь пердушки эти!

— Станислав, не горячись. Ты вот подумай: допустим, я поставлю на зарубежный рынок не "Чайки", а "ГАЗ-69". Их купят, по десять тысяч рублей купят, может быть тысяч тридцать за год. Но через год германцы, у которых промышленность в разы мощнее нашей, а инженеров в десятки раз больше, сделает такой же автомобиль — и больше у нас никто ничего покупать не будет.

— Ну почему?

— Потому что "ГАЗ" — это прежде всего военный автомобиль. И немцы предпочтут для своей армии делать свои автомобили. А если вдруг начнется война, то у них этих автомобилей будет куда как больше, чем у нас. И не только автомобилей — всего высокотехнологичного будет больше. То есть в случае войны русских будут убивать куда как более эффективно — поэтому до тех пор, пока наш, русский промышленный потенциал не сравнится с зарубежным, ничего более высокотехнологичного, чем пердушки, я им продавать не буду. Ничего, что способно сделать их армию сильнее — а пятипудовый холодильник их армию сильнее не сделает.

— Я понял… Пойду пересчитывать свой план.

Станислав был первым в списке на "амнистию", которую мне подписал Вячеслав Константинович. Вторым в нем был Лодыгин, но Александр Николаевич, хотя и пару раз приезжал в Россию, совсем сюда переселяться пока не собирался. Надеюсь, лишь пока — пока продукция его французского электролампового завода приносит прибыль. Но это, похоже, скоро закончится…

В воздухе аргона примерно один процент. А в том газе, который выходит из аммиачного реактора после дюжины прогонов — уже процентов двадцать. Проблема же с турбодетандером заключалась, как я понял, в том, что современные инженеры турбину неправильную использовали: они считали, что для газа и турбина газовая нужна, но оказалось, что лучше использовать турбины по примеру водяных. В прошлый раз на то, чтобы это понять, потребовалось несколько лет и счастливый случай — но теперь-то мне это было известно. Так что заполнять лампочки аргоном стало несложно. Правда пришлось в Воронеже выстроить рядом с металлургическим еще один завод, по производству газовых баллонов — но это недорого. А вот что обошлось дорого — так это устроить Машку учиться. Восемнадцать лет — пора уже. А куда деть три миллиона рублей — профессора Московского Технического училища пусть сами разбираются…

Глава 11

Домой Маша возвращалась с огромным воодушевлением. Во-первых, студенты из организованного ей "технического кружка" разработали просто замечательную стеклопрокатную линию, и по всему выходило, что ее получится выстроить за лето. А во-вторых — она просто соскучилась. В самом деле, первый раз она целых девять месяцев жила практически одна! Поначалу-то оно интересно, но потом все время начинаешь думать о брате, о сестренках… и о Саше.

Когда пять с лишним лет назад этот еще нескладный юноша предложил им перебираться в Царицын, Маша согласилась исключительно потому, что предложение давало хоть какую-то надежду на относительно сытую жизнь. А о такой жизни, какая началась в доме Саши, она и мечтать не могла. Будучи девочкой умной, и вынужденно весьма самостоятельной, она очень быстро сообразила, что более чем плотная опека со стороны "хозяина", как тогда она про себя называла Сашу, проистекает исключительно из любви ко всей ее семье. Причины этой любви она не понимала и тогда, да и теперь понять не могла, но решила, что Саша таким образом показывает свои чувства душе той давно умершей девушки. Не очень логичное объяснение — но другого-то нет…

Вернувшись домой, уже в новый город Сталинград, Маша заметила, что "приемный отец" как-то очень сильно изменился. Нет, не внешне… хотя и внешне тоже. Возможно незаметные при ежедневном общении перемены оказались просто в глаза бросающимися после девятимесячной разлуки. И перемены эти Маше не понравились.

Прежде всего, в "отце" проявилась какая-то суетливость, он занимался дюжиной дел сразу, перескакивая с одного на другое и заставлял то же самое делать и окружающих. А временами внезапно застывал, думая о чем-то одному ему ведомом и в такие моменты ничего вокруг не видел и не слышал. Вдобавок и речь у него изменилась, стали в ней проскакивать какие-то немножко двусмысленные шуточки. В принципе, ничего особо неприличного — но ведь раньше такого за ним не водилось.

А когда он просто ни с того ни с сего наорал на Ваську, Маша поняла, что с Сашей происходит что-то серьезное. Только непонятно что…

Недаром говорят, что чужая душа — потемки. Не влезть в нее, и на себя не примерить. Но ведь всегда… то есть все последние годы он с Машей общался как с родной сестрой (а не дочерью, хотя и называл все время "дочь наша"), причем не с сильно младшей, а практически как с ровней, или с погодком. А так как происходящее нравилось девушке все меньше и меньше, то она решила с Сашей поговорить. Как младшая (а временами и старшая) сестра.

Больше всего Машу смущало то, что она не очень-то себе представляла, о чем говорить. Но сегодня вечером, рассказывая, как это издавна было принято за ужином о дневных достижениях и проблемах, Маша вдруг каким-то сугубо женским чутьем поняла и причины удивительной любви Саши к Векшиным, и что ему на самом деле сейчас необходимо.

— А теперь послушай, что тебе скажет твоя умная дочь, которая всегда точно знает что нужно делать…

План Станислава я все же посмотрел. Хороший такой план: по нему, чтобы Россию поставить хотя бы вровень с Германией, нужно где-то найти пять миллиардов долларов, затем к ним добавить двадцать пять миллиардов рублей — и всего через двадцать лет Россия достигнет промышленного уровня Германии. Нынешней, понятное дело. Другое непонятно…

Вот взять, к примеру, большевиков. В двадцать седьмом году, когда они свои пятилетки начинали, у них как раз, судя по тому, что было написано в интернете, была "послевоенная разруха" и промышленное развитие как бы не хуже теперешнего. По крайней мере паровозов в стране делалось даже меньше чем теперь, да и прочая промышленность была развалена. А в тридцать восьмом, всего через десять лет, по основным параметрам советская промышленность германскую обошла. Правда, Германию после первой мировой ободрали как липку, но, если я верно помню, Гитлер доободранский уровень превзошел в несколько раз. И мне кажется, что не было у большевиков требуемых Станиславу миллиардов. Впрочем, посмотрим, что он в новом плане напишет…

В "высокую политику" я теперь не лез принципиально: ну ведь неприлично с человеком (например, с Вячеславом Константиновичем) дружить, а потом раз — и спокойно смотреть, как большевики его в лучшем случае высылают из страны: думаю, что если этим большевикам преподнести готовую производственную базу, то можно будет и без суровых репрессий обойтись… А политика нынешняя полностью основана на личных связях. В "моем старом добром будущем" говорили, что "на бизнесе", но это неверно: бизнес сам по себе ни к чему не обязывал, а вот приятельские отношения именно обязывали, и к очень многому. Продать бизнес-партнера туркам в рабство ради увеличения прибыли на пару процентов — это для нынешнего менталитета вполне нормально. А вот отказать приятелю в мелкой услуге (продаже, например, его партнера в рабство туркам) — это обществом осуждаемо.

Поэтому приятелей у меня было немного, в основном среди своих же инженеров и рабочих. А бизнес-партнеры появились…

И одним из первых стал Форд. Генри, не Вильям. Правда у Генри тоже оказался брат с именем Вильям, но к "моему" семья Генри отношения не имела. А Генри — поскольку в "этом попадании" я американский авторынок под себя не загребал — основал свою собственную автокомпанию, и приступил к выпуску оригинальных "самодвижущихся механизмов". Вот только "Мустанг" уже задал кое-какие "стандарты", и владелец "Форд Моторс" обратился в мою американскую контору с намерением приобрести лицензию на дворник. Ну и пришлось мне пересечь океан…

Лицензии Форду не досталась. Он просто подписал контракт, по которому моя компания обязывалась продавать ему столько этих самых дворников, сколько он закажет (предварительно, за два месяца до даты поставки). Еще моя компания стала поставлять ему колеса с шинами, коробки передач, карданные и распределительные валы, фары, фонари указателей поворота и стоп-сигналы, стекла (на Генри очень большое впечатление произвело разбивающееся на кучу безопасных осколков закаленное стекло), радиаторы, масляные фильтры, масляный и бензонасосы… А еще — рулевые колеса, все детали подвески, генератор, электрические гудки, электрические переключатели, провода. И в завершение списка поставок Форд подписал контракт на мотор.

Точнее, на три мотора: одноцилиндровик в восемь сил, двухцилиндровый мотор в пятнадцать и четырехцилиндровый на тридцать сил. Судя по объемам закупок, Форд собрался "захватить мир": маленьких моторов он заказал на первые два месяца двести пятьдесят штук, средних — сто и двадцать четыре тридцатисильных. Так что подписывая контракты, я сам над собой смеялся и прикидывал, окупят ли поставки стоимость этого путешествия, но затем подумал — и подарил Генри "Урфина Джюса".

— Спасибо, мистер Волков, надеюсь, что моему сыну книга понравится… — Форд старался выглядеть искренне, но все же в глазах его проглядывало некое снисходительное ехидство, как бы говорящее "ну вот, не может не похвастаться…"

— Это не для вашего сына, это для вас. Если… когда у вас возникнет необходимость скорректировать заказ, то откройте книгу на странице с номером, совпадающим с числом месяца. И отсчитайте снизу слово, совпадающее с номером месяца. А в телеграфном заказе перед текстом заказа пошлите это слово, и я буду знать, что заказ ваш подлинный, а не происки конкурентов, мечтающих поссорить вас со мной. Если же заказ срочный и вы готовы оплатить срочную доставку, то прибавьте к номеру месяца пятьдесят — это будет номер страницы, и выберите слово с номером числа месяца уже сверху — и добавьте его в начале телеграммы к первому слову.

— Вы думаете, что мне придется эти заказы срочно корректировать?

— Мистер Форд, моя компания продает в месяц почти три тысячи автомобилей, и за последние два года ни одна из машин не вышла из строя по причинам технической поломки. Продукция моей компании стала эталоном надежности — чем пока не может похвастаться ни одна другая фирма, и вы, используя мои компоненты, сможете воспользоваться этой славой. Вам будет достаточно указать в рекламе, что на ваших машинах стоят мои моторы, колеса, фары — и ваши продажи сильно вырастут.

— Тогда непонятно, почему вы не увеличиваете продажи…

— Возить через океан воздух слишком дорого. Мне будет гораздо выгоднее, если вы начнете продавать по пять тысяч машин, а я буду поставлять вам детали для них.

— И вы думаете, что столько автомобилей можно продать?

— Можно продать и втрое больше — но я просто не смогу найти столько пароходов, чтобы эти автомобили привезти в Америку. Но чего мы обсуждаем еще нереализованные планы? Через пару месяцев сами все увидим… кстати, исключительно для пробы рынка я готов вам передать три десятка моторов и кое-какие прочие детали непосредственно со склада моей компании в Филадельфии. Завез, знаете, запас на случай возможных поломок, а поломок пока нет…

Домой я добирался долго, кружным путем. Решил, что раз уж пересек океан, то сразу на этом берегу все дела и сделать. Не совсем сделать, так, на будущее фундаменты заложить — но "закладка" заняла месяц. А в феврале — всего через две недели после моего возвращения — Генри Форд прислал первую "корректировку": ему срочно понадобилось пятьсот пятнадцатисильных моторов и сто тридцатисильных. А с мая заказ вырос до тысячи первых и пятисот вторых в месяц.

Когда в стране больше десяти процентов населения русские, то найти в нужном месте рабочего, к Родине все еще испытывающего теплые чувства (в особенности, если Родина за это неплохо платит) нетрудно. Так что моя служба безопасности весьма подробно была ознакомлена с попытками того же Форда самостоятельно изготовить детали автомобиля взамен закупаемых у меня. Ну что сказать… инженеры у американцев очень неплохие, и фордовским удалось самостоятельно повторить почти всё. Вот только цена "самостоятельно изготовленных" комплектующих оказывалась выше тех, по которым закупались у меня. Причем — заметно выше. А качество получалось сильно хуже.

С ценой-то все понятно: Станислав оказался совершенно прав, утверждая что "образованный рабочий имеет производительность труда в сорок семь раз выше, чем необразованный". Конечно, это не значит, что рабочий с семилеткой за плечами яму выкопает в сорок семь раз быстрее… хотя — значит. Потому что рабочего с семилеткой не страшно посадить на экскаватор, и яму он выкопает быстрее уже раз в двести. Вот только ему этот экскаватор нужно дать.

На моих же заводах большинство рабочих как раз были с "экскаваторами": Чаев со своим уже "Институтом станкостроения" трудился денно и нощно. И плодотворно: например, вместо американского "запатентованного" винторезного станка он придумал станок винтопрокатный, который эти самые винты с болтами делал по паре штук в секунду. И теперь все потребности в винтиках-болтиках всех моих заводов удовлетворяли шестеро рабочих, использующих в три смены всего два станка — один этот самый прокатный, а второй — штамповочный автомат, делающий головки винтов. Ну не совсем все потребности, так как эти два станка болты делали размером от трех до двенадцати миллиметров толщиной, а от полудюйма до дюйма крепеж делался на уже трех других станках — но рабочих было именно шесть человек.

Что же до качества — тут причины были иные. Вот взять, к примеру, генератор. Янки сделали генератор совсем такой же, как у меня — внешне. Но буржуям никто не рассказал про глифталевый лак на проводах, да и про полпроцента церия в меди сообщить забыли. А церий — который у меня получался как "отход лантанового производства" — металл очень полезный. Полпроцента церия в меди уменьшают сопротивление (электрическое) аж на пять процентов. И в результате "точно такой же" генератор у Форда грелся, изоляция подгорать начинала, подшипник клинил… потому что опять никто не написал, что в качестве смазки в генераторе вовсе не вазелин, а литиевое масло.

Вряд ли Форд анализ провода делал. А если и делал, то вряд ли понял в чем там дело: ведь "все знают", что даже небольшие примеси в меди ее сопротивление сильно увеличивают. Полпроцента алюминия — и сопротивление вырастает на пять процентов. А полпроцента железа сопротивление увеличивает уже чуть не на четверть! И даже серебро уменьшает (хотя и не сильно) проводимость. А церий… просто про церий я в институте услышал. И вспомнил, когда Ольга Александровна поинтересовалась, нужны ли мне отходы лантанового производства.

Ну торий мне был точно не нужен. Может в будущем… но пока торий тщательно паковался в свинцовые коробки и потихоньку прятался в специально закупленной пещере на Урале: я чего-то про землетрясения в этих краях не слышал. Что же до церия — как раз про него институтская химичка целую лекцию закатила. Рассказывала, какой он весь из себя хороший, какую пользу приносит каждому из нас. И вот тогда я про проводимость медно-цериевого сплава и узнал.

А еще я узнал, что церий этот почти каждый человек в руках держал — потому что из него (точнее из пополамного сплава с железом) делаются кремни к зажигалкам. А у меня зажигалок было целых две, между прочим.

Инженер Лунин из Чаевского института "Зиппо" без клейм внимательно осмотрел, измерил, напильничком поскоблил, нужные химические анализы провел — и в прошлом году изготовил роторно-конвейерный станочек попроще патронного. Ну, местами попроще: лично у меня бы фантазии не хватило бы выдавливать корпуса зажигалок за один раз при температуре в пятьсот градусов — когда не происходит наклепа металла и он остается пластичным. И тем более не хватило бы соображения все это делать в атмосфере азота, чтобы латунь не окислялась… Всего же Лунин сделал с десяток разных станков (включая сварочные, на которых все латунные детальки собирались в единую конструкцию), и теперь два десятка рабочих выпускали по две тысячи зажигалок за день. В переводе на деньги — тысяча долларов, даже больше (по полтиннику в Америке продавались просто латунные, а никелированные шли уже по семьдесят пять центов), и еще почти столько же выручалось за крошечные "фляжки" для бензина (объемом в четыре унции). Фляжки были дешевле зажигалок, но продавалось их больше — и я подозреваю, что использовали их не только для бензина, но из-за этого их еще приходилось лудить изнутри, так что изготовлением "спецпосуды" занималось уже человек тридцать. Пятьдесят "экскаваторщиков" обеспечивали мне еще полторы тысячи долларов прибыли в день — миллион рублей в год.

И таких "миллионов" с каждым днем становилось все больше: за границу отправлялись ручки, пудреницы, зеркала, расчески, миксеры, холодильники, пылесосы, очки, разнообразная одежда и обувь… Наконец-то я понял, почему в "моем мире" конец девятнадцатого — начало двадцатого века в той же Бразилии именовали временем "каучуковой лихорадки". "Золотая" — это понятно… но если на мировые рынки с моих заводов не поступают мегатонны резиновых изделий, то оказывается, что каучук из гевеи стоит целых три доллара за фунт. А паршивая дэнлоповская шина в три с четвертью дюйма шириной, на которой первый фордовский автомобиль мог проехать миль пятьсот, стоила уже двадцать пять — долларов, конечно.

Без Камиллы пока синтезировать изопреновый каучук не получилось, а из бутадиенового не получалось делать нормальные камеры для шин, так что приходилось платить по три доллара за этот самый фунт. Но для камер натурального каучука требовалось всего лишь десять процентов, так что цены у меня все равно были более чем конкурентными, а качество шин — вообще было вне конкуренции. И американские автодельцы бурно радовались моим изделиям: пять дюймов шириной, гарантированный пробег пять тысяч миль — и цена всего-навсего жалких пятьдесят долларов. Или — шестьдесят вместе с колесом. Или — девяносто вместе с тормозным диском и гидравлическим тормозом. Правда для последнего нужен был еще и тормозной гидронасос за двадцать пять — но качество вполне окупало затраты.

Летом тысяча девятьсот четвертого года американский автопром почти полностью "пересел" на мои шины, колеса, фары, трансмиссии и больше чем наполовину — на мои моторы. По расчетам Струмилло-Петрашевского до конца года Америка должна была закупить около шестидесяти тысяч "машино-комплектов", с каждого из которых выходило чуть меньше семисот долларов прибыли. Меньше, чем просто от продаж готовых машин, но только с Америки автопром обещал принести сто двадцать миллионов, а со всех зарубежных рынков — больше ста пятидесяти. Еще миллионов двадцать мне доставалось от "наследства Александра Волкова" — Мелентьевича, конечно: четыре "тематических парка" развлечений денежку ковали без перерывов. И пять миллионов давали лицензии от общепита. Если все пойдет по плану, то уже в октябрю прибыли превысят сумму кредита, который Россия брала у французов на русско-японскую войну…

Вот только война так и не началась.

Не знаю, что на японцев так "плохо" подействовало. Может быть, июльский приказ прошлого, тысяча девятьсот третьего года, от свеженазначенного наместника о создании в каждой роте Квантунской Армии артиллерийского взвода? Или строительство дороги от "чугунки" до устья Ялу с железобетонным мостом через Даянь? По которой "козлики" с прицепленными пушками ехали максимум два с половиной часа. Или сами "козлики", число которых в Дальнем и Порт-Артуре давно уже превысило тысячу штук? Неизвестно, ведь у японцев-то не спросишь. То есть можно было бы и спросить — так ведь не ответят…

Впрочем, мне было теперь не до японцев.

В Артуправлении кого-то очень заинтересовал мой "домашний арсенал". Причем не сами пушки — рейнсдорфовская пушка-гаубица для нынешних артиллеристов была "слишком слабыми" в качестве полевых орудий, а удивившая их буквально до изумления цена. И маленькой пушки, и семидюймовки — вдобавок как раз семидюймовая пушка им понравилась, а я их больше делать не собирался. Так что вскоре мы пришли к забавному соглашению: я передавал на Александровский завод производство больших пушек, а за это получал "концессию" на железную дорогу от Званки до Петрозаводска. Какая-то компания эту дорогу уже почти было собралась строить, однако "моё кун-фу оказалось сильнее". И не только потому, что "за меня" играли артиллеристы: у меня-то деньги на строительство были зажаты в потном кулачке и я был готов немедленно начать стройку. Тем более, что мне даже рельсы не требовалось где-то добывать: свои были. Сам проект дороги делался за счет Олонецкого губернского ведомства, и был уже всяко готов, но я-то обещал дорогу выстроить за год, а "конкуренты" только приступать к строительству собирались через пару лет.

Мне такой "гешефт" оказался очень кстати (в свете подготовки для грядущих большевиков дополнительного транспортного коридора): будущий Мурманский порт и дорогу к нему я очень даже имел в виду. Да, пока на нее денег нет, но зато потом, когда она будет построена, не придется страдать из-за низкой пропускной способности Олонецкой дороги.

Машка вернулась в Царицын из Москвы в самом начале июня — учебный год закончился. Судя по всему, учебу в институте она воспринимала как "слишком затянувшийся отдых" — и немедленно по прибытии приступила к внедрению на своем стеклозаводе разных придуманных ею (и, скорее всего, многими другими студентами и преподавателями института) "усовершенствований". Приехала она не одна, с ней прибыло еще человек пятнадцать — и городок был буквально поставлен на уши.

Даже не городок — город: Энгельгардт, который Александр Платонович и губернатор, обратил внимание на тот странный факт, что рядом с Царицыным два "заводских" поселка по численности населения превысили уездный город, причем каждый из поселков. Ну на "детский городок", находящийся вообще в Астраханской губернии, ему было наплевать, а вот на тот, который вырос в моем "поместье" — нет. Потому что иметь сто с лишним тысяч населения, не охваченного должным полицейским надзором и не платящего разнообразных "городских" налогов просто неприлично. Но так как отказываться от "поместных" прав я не собирался и передавать власть в уезд категорически не хотел, губернатор предложил иной вариант — и на карте губернии появился новый город "прямого губернского подчинения". Со своим городским уставом, и с несменяемым "предводителем дворянства" — для чего Александр Платонович выбил из царя специальный рескрипт.

Ну а глядя на все это и Газенкампф решил, что лишний (и второй по размеру) город ему в губернии не помешает. Так что "детский городок" получил официальное название "город Векшинск" — по "девичьей фамилии" покровительницы города Машки. А на правом берегу Волги отметка на карте возвещала о рождении города Сталинграда. Ну да, немного с названием я поспешил — но зато и Царицын переименовывать не пришлось.

Машка на уши поставила и Сталинград, и Векшинск: в первом срочно делалось нужное ей оборудование, а во втором не менее срочно строился новый стеклозавод. Новый цех, как считалось официально — но по размеру цех был втрое больше всего старого завода. Машка со своей компанией спроектировала линию по непрерывной прокатке стекла шириной в две сажени — и линия у нее вышла длиной в четыреста пятьдесят метров…

Стеклозавод был полностью в распоряжении моей приемной дочери. Полностью — это значит, что совсем полностью, и все доходы с завода были в ее полном распоряжении. Лично у меня не было ни малейших сомнений в том, что денежки Машка зря мотать не будет — и она полностью мое доверие оправдывала. По крайней мере пять миллионов, которые она заложила в проект нового цеха, она тратила со своего счета…

Вечером двадцатого июня, за ужином она вдруг сделала мне очень странное предложение. Обычно все эти дни мы собирались на ужин всем "семейством" — включая и детей, и Ольгу Александровну — но двадцатого с утра дети отправились "на каникулы" в Крым, а Ольга Александровна умчалась по своим делам на "завод ядохимикатов" на пару дней — и мы остались вдвоем. То есть весь день провели на своих рабочих местах, но за столом встретились без посторонних, даже Анна Петровна и Васька отправились спать: с работы мы давно уже привыкли возвращаться после захода солнца. И "дочь наша" решила, что одиннадцать вечера — лучшее время для таких разговоров:

— Саш, я вот давно тебя хотела спросить… если мне вдруг денег на новый цех не хватит, ты мне сможешь добавить несколько миллионов?

— Смогу, а сколько надо?

— Ну два, три… я просто подумала…

— Хорошо, я завтра переведу тебе на счет три миллиона, а не хватит — скажешь, или просто счета на меня записывай.

— Не надо переводить, я не это хотела спросить… то есть я просто так, из интереса. Ты же даже не поинтересовался, зачем мне деньги — и ты всегда так поступаешь. Скажи, почему ты у меня даже не спрашиваешь? Ведь я говорила о МИЛЛИОНАХ!

— Маш, во-первых, я просто знаю, что ты зря ничего не потратишь. Ты девочка умная, всегда точно знаешь, что нужно делать, и если считаешь, что нужно для чего-то еще немного денег, то наверняка точно знаешь для чего.

— Но другим-то ты так денег не даешь!

— Во-вторых, я тебя очень люблю, я вас всех, Векшиных, люблю, и хочу чтобы у вас все было хорошо. Я же обещал, что буду заботиться о вас как родной отец.

— Вот это мне и непонятно: ты же нас вообще не знал когда обещал. Но я почти сразу поняла: ты действительно нас любишь… не так, как свою Камиллу, а именно как… как родной отец, даже больше.

— Машка, это сложно объяснить… скажем так: когда я вас увидел, то просто вдруг понял, что без вас — и именно без вас — мне будет жить очень плохо. Понял, что мне будет очень плохо если вам будет плохо — и понял, что должен сделать все, чтобы вам было хорошо. Я уверен, что и Камилла бы у удовольствием всех вас удочерила и усыновила…

— Ты ее так сильно любил?

— Я и сейчас ее люблю…

— Саш, я как раз и хотела об этом поговорить… ты уж извини, но мне кажется, что поговорить очень надо уже. Ты ее любишь, но на самом деле ты все же любишь не ее саму, а своё воспоминание о ней. Как ты сам нам говорил, когда отец умер: его нет, но вы должны жить дальше. И ты должен жить дальше…

— И что ты хочешь предложить? — я поглядел на Машку с улыбкой. Наверное, настолько кривой, что она даже отшатнулась — но все равно продолжила после небольшой паузы:

— Камиллы, к нашему общему и искреннему сожалению, с нами нет. А ты — есть, и мы все: я, Степка, Таня с Настей — все хотим, чтобы и у тебя все было хорошо. И Ольга Александровна, и Васька хочет, чтобы все было хорошо…

— Мне хорошо…

— Саш, раз уж ты меня любишь как родную дочь, то мог бы мне и не врать. Я тебя тоже как отца люблю, даже больше — и чувствую, когда ты стараешься обмануть… нет, не чтобы обмануть — она даже руками замахала, видя как я нахмурился, — а чтобы нас не расстраивать. И Ольга Александровна говорит, что ты иногда так посмотришь… А ты как к Ольге Александровне относишься?

— Хм… честно — как к доброй, но строгой тетушке.

— Честно — и мы так же. А к Ваське?

— К Ваське? Хорошо. Девушка она умная, я бы даже сказал — талантливая. Три языка знает, за четыре года курс гимназии изучила…

— Вот и женись на ней.

— Что??

— Женись на Ваське. Девушка она умная, талантливая. Да еще влюблена в тебя до безумия. А что не дворянка… Ольга Александровна ее и удочерить может, она говорила…

— Машка, ты соображаешь, что говоришь? Подумай хотя бы вот о чем: допустим, я на ней женюсь — и у тебя мачеха будет тебя младше, разве это нормально?

— Конечно нормально. Раз отец всего на семь лет старше меня, то чего тут-то ненормального — Машка радостно рассмеялась. — Женись, ты уже к ней всяко привык, тебе с ней хорошо будет. И вообще…

— Что — вообще?

— Саш, ты же не монах… я видела, как ты на девок заводских смотришь. А дура твоя, Дина эта, вообще рассказывает, что ты иногда так на нее смотришь, что она готова из платья выпрыгнуть. Не женишься на Ваське — выпрыгнет! И придется тебе с этой дурой потом жить! Так что сделай, что тебе говорит умная дочь, которая точно знает, что нужно делать. И подумай над моими словами… до утра подумай. А утром, если ничего хорошего не надумаешь, я сама Ваське скажу, что ты просишь ее руки.

— Машка, я же Камиллу до сих пор люблю…

— Это так. Но ещё ты нас любишь — как детей. Ольгу Александровну тоже любишь — как тетушку. Камиллу любишь, как самую любимую девушку. И будешь Ваську любить как жену. И не спорь!

Я и не спорил. Все же Машка на самом деле на редкость разумная девушка. Несколько цинична… но если с десяти лет содержишь сумасшедшего родителя и троих братьев и сестер, поневоле станешь циником. Нет, все же прагматиком: циники — они злые, а дочь наша очень добрая девушка. И — несмотря ни на что — еще и романтичная. Хорошо, что она мне встретилась. Нет, хорошо, что мы встретились и смогли не потерять друг друга.

И конечно же Машка на самом деле думает, что так будет лучше. Может быть, она и права. Хотя слегка и ошиблась в отношении интеллекта моей секретарши: через два дня после сделанного мною предложения Дина, сжимая в потном кулачке двадцать пять тысяч долларов, "отряхнула прах российских дорог со своих ног". Причем город она покинула вместе с каким-то французом, приехавшим в городок на неделю за контрактом на поставки запчастей к машинам… одновременно с ним — и "весь город видел", как иностранец поддерживает ее под локоток при посадке в вагон. На делах ее убытие никак не сказывалось — я давно уже очень неплохо освоил "Ундервуд", что же до "личной жизни" — то… я просто не стал спорить с дочерью. Тем более, что Машка обещала "за мачехой присматривать и утирать ей сопельки".

И все же да, Машка немного ошиблась в главном: она думала, мне нужно создать свою семью. Но она, Степка, Настя и Таня — они уже были моей семьей. Хотя если я — "отец семейства", то наверное неплохо будет заполучить и "мать". Так что наверное эта свадьба будет полезна для всех нас. А венчались мы в новенькой, выстроенной Мешковым церкви — в русском городе без церкви же нельзя, и новый храм подоспел как нельзя более вовремя. Церковь святого Иосифа, в городе Сталинграде…

Глава 12

Христо Никодиевич, оставшись вдовцом, все свободное время посвящал единственной дочери. И учил ее всему, что знал сам. Радуясь, что девочка уже в семь лет умеет читать и писать… и даже не задумываясь о том, что дочь капрала сербской армии еще лучше умеет стрелять и махать офицерским кортиком, заменявшим ей саблю.

Но когда девочка подросла, Христо понял, что гарнизон пограничной стражи — не лучшее место для дочери, и, смирившись с неизбежной разлукой, оправил ее к своей сестре, вышедшей замуж за русского унтер-офицера. Так внезапно Даница очутилась в небольшом поместье на Ставрополье, где муж тетки держал конный завод.

Поместье — небольшое, народу в нем мало… Даница, помогая тетке по хозяйству, русский язык-то освоила, но говорила еще не очень хорошо. Зато хорошо стреляла: табун все время приходилось охранять от волков и цыган, причем к последним девушка относилась так же, как к османам из банд, частенько шаставших через границу в родную Сербию. Теткин муж, пару раз имевший "сурьезный разговор" с исправником, все же пришел к выводу, что "грозная репутация", защищающая табуны от конокрадов, стоит дороже пары четвертных билетов, и в родственнице претензий предъявлять не стал. Но вот окрестные женихи, поначалу слетевшись на очевидную красоту сербки, еще быстрее разлетелись по самым дальних хуторам.

Да и тетка стала к племяннице как-то настороженно относиться — поэтому, когда девушка получила предложение поработать в другом поместье, "счастью родственницы" никаких препятствий ставить не стала. Даже помогла выправить бумаги на опекунство…

"Опекуном" (и новым хозяином, как думала девушка) стал старик, отставной фельдфебель, воевавший еще с османами — но бодрости духа и крепости рук не утративший. И задачу он своим воспитанницам — коих, кроме Даницы, у него оказалось трое — он поставил простую: владеть оружием так, чтобы без ошибки в толпе народу метко попадать точно в избранные "мишени", не зацепив никого из посторонних. Для тренировок девушкам были выданы хитрые пистолеты, стреляющие желатиновыми шариками с краской — и с ними тренировки проходили раз в неделю, когда на полигон в поместье приезжала специально нанимаемая в окрестных деревнях "толпа". Остальное же время посвящалось стрельбе в специально выстроенном тире, имитирующем городскую улицу, или на том же полигоне, но по деревянным мишеням — уже настоящими патронами из настоящих пистолетов. А время от времени девушки выезжали в города, где их задачей становилось гулянье по улицам и наблюдение за прохожими…

Макар Климыч не уставал повторять, что "когда работу работать будете, стрелять вам вряд ли придется, но вы обязаны быть готовы стрелять в любой момент". А потому велел каждый божий день отстреливать по мишеням в тире самое малое по пять десятков патронов.

Через два года изнуряющих тренировок Даница вместе с Лизой и Алёной приступили, наконец, к работе. Знать бы, что работа эта заставит ещё и науки зубрить — может и отказалась бы она от нее еще в самом начале. Ну а теперь-то поздно кочевряжиться… но тир пропускать никак нельзя. Тем более, что это занятие ей доставляло странное удовольствие. Странное, потому что руки после стрельбы все же уставали, а удовольствие… Даница вспомнила, как оказавшийся настоящим хозяином молодой человек вручал им новые пистолеты. Много она повидала разного оружия, ведь Макар Климыч учил их стрелять "из всего, что под руку подвернется". Но этот, грозно сияющий темным хромом, был просто великолепен.

"Для того, чтобы вам было удобнее работать, мы сделали специальные пистолеты. По сути это всего лишь Браунинг, но немного улучшенный. Человек привыкает к конкретному оружию, так что вы к этим пистолетам и привыкайте. Не боясь тренироваться в стрельбе, эти стволы рассчитаны на сто тысяч выстрелов" — пояснил новым охранницам своей приемной дочери хозяин. Тогда Даница ему не поверила — уж больно хвастливо это прозвучало. Но теперь, когда в подвале дома пистолет отстрелял как минимум половину из обещанного без каких-либо следов износа, сомнения в словах хозяина исчезли.

Даница улыбнулась воспоминанию, отложила в сторону опостылевший "Курс расчета несущих балок мостовых конструкций", взяла привычную кобуру и пошла выполнять "дневную норму"…

Война с Японией так и не случилась. Правительство, пользуясь дешевыми ресурсами для строительства, поступавшими с Амура с моих заводов (ну и тем, что в Дальнем моя компания Алексееву понастроила бетонных трехэтажных казарм почти бесплатно) завезла в Квантунскую область еще почти сто тысяч солдат, и японцы данный факт приняли во внимание. Нет, от планов своих они не отказались — просто немного их отложили и принялись строить новые заводы и верфи. Денег для этого им требовалось много — так что свой Итуруп я просто взял за два миллиона рублей в аренду на пятнадцать лет. Думаю, японцы считали, что выгонят меня значительно раньше — но мне-то и пары лет хватит, чтобы вокруг вулкана все нужное подмести…

Не стали японцы и бешено возражать против концессии, которую я снова приобрел вместе с Гёнхо. Формально — угольной, но в верховьях реки в прошлый раз было найдено не самое плохое месторождение вольфрама, так что лично мне выгода была изрядная. А столь "мирное" отношение к концессии объяснялось просто: японцам были нужны деньги, а именно мои заводы дали им возможность эти деньги заработать. Мощности верфи во Владивостоке были для нынешнего русского населения избыточны, и Ярвинен стал продавать (через Бриннера) японцам маленькие траулеры. С трюмом-холодильником на десять тонн — а десять тонн рыбы, упакованной в консервные банки — это по самым оптовым и демпинговым ценам пара тысяч долларов. Столько рыбы кораблик позволял выловить за пару-тройку дней, поэтому японцы, причем в лице японского правительства, подписали с Матти контракт на два года и на семь сотен таких корабликов по пятьдесят тысяч рублей за штуку. До них уже дошло, что "даже американцы не смогли скопировать моторы компании Волкова". Но вот то, что на судне можно использовать только капроновый трал — ещё нет, так что платить им еще и платить.

Денег траулеры поначалу приносили немного, тысяч по пятнадцать рубликов — но приносили. Но и тридцать тысяч рубликов — это, между прочим, километр железной дороги к Кивде… Заодно вдоль трассы ставились новенькие деревни: заводы — заводами, но рабочих-то кормить тоже придется. И посмотреть на все эти стройки получилось как раз осенью — раз уж принято совершать "свадебные путешествия", то почему бы не совместить приятное с полезным?

Кивда с дорогой решит проблему с топливом на Дальнем Востоке. Хотя проблемы этой уже не было: все же неправ я был в прошлый раз, в Тетюхе водится и вполне себе коксующийся уголек. Только нужно чуть-чуть подальше копнуть — и народ копнул. Если раньше я пытался всю промышленность подгрести под себя, то в этот раз активно и в разные товарищества вступал: какая разница, кому принадлежит завод или рудник, если большевики потом все приведут к общему знаменателю? А так расходов все же меньше.

Но не везде меньше: в Баку и Грозном расходы, напротив, возросли по сравнению с "прошлым разом". А доходы — резко упали. Поначалу-то все шло "по старой колее": разоряющиеся промыслы выкупались по дешевке, сгоревшие — вообще за копейки. Но все они теперь срочно улучшались и восстанавливались — и добыча нефти в России не падала, а росла. Падала цена на керосин и мазут: было решено воспользоваться "опытом" Генри Роджерса, причем уже обогащенным "передовыми технологиями". Бакинская нефть на танкерах (моих танкерах) шла на заводы Царицына и Саратова (на мои заводы), и оттуда керосин отпускался по ценам ниже, чем сырая нефть обходилась Ротшильдам и Нобелям в Баку. Ну, мне она еще дешевле доставалась — все же кое-что о передовых методах бурения у того же Роджерса удалось узнать, к тому же и методы эти были "лет на пятнадцать более новыми" — но все равно прибыли с нефтепереработки не было совсем. Пока не было, но я надеялся на лучшее: Манташьянц начал потихоньку скважины глушить и продавать. Не мне — меня он люто ненавидел, но в России и за границей есть много других людей с деньгами. Которые, правда, забывали сказать, что деньги они у меня поносить взяли…

Нобели в очередной раз "все правильно поняли", и сами вышли на меня с предложением о продаже их нефтяного бизнеса — но пока озвученная ими сумма была явно завышенной. Но и спешить не обязательно, можно подождать пока они сами дозреют. Можно было бы и "подтолкнуть" конкурентов в требуемом направлении, однако на это нужно время и, главное, силы — а вот они-то как раз были у меня заняты. Машкой.

"Дочь наша", вернувшись в Москву, свела тесное знакомство с Янжулом — или сам Иван Иванович захотел поближе познакомиться с "великой благотворительницей". Но важно было лишь то, что пожилой профессор и юная "бизнесвумен" нашли общий язык в области "очередных задач советской власти", то есть во взглядах на цели и методы обучения специалистов. Профессор-то все больше по теории специализировался, а Машка решила сказку сделать былью, причем срочно.

Разбаловал я Машку… привыкла она за пять лет, что если что-то хочется сделать, то нужно просто взять и сделать — невзирая на усталость, занятость, личные проблемы. Служба охраны (на этот раз — просто четверо телохранительниц) мне нажаловалась, что где-то с сентября Маша, кроме учебы по двенадцать часов в сутки, еще и какой-то кружок ведет политический, причем сразу и в Технилище, и в Университете. Потому что, оказывается, в любом одном заведении места для размещения всех желающих поучаствовать просто нет…

Вообще-то дочь наша среди московского студенчества высокой популярностью еще в прошлом году запользовалась. Причем даже не потому, что она была "самой богатой невестой России" (хотя и была), а потому, что согласно "официальной студенческой легенде" Машка — дочь нищего ремесленника — оставшись старшей в семье, личным трудом и усердным изучением наук самостоятельно заработала все свои капиталы. А заодно и приемному папашке-писателю денежек отвалила… Подкреплялась легенда тем, что она никогда ни у кого не спрашивала какого-нибудь разрешения на очередную дорогостоящую затею. Например захотелось ей — и построила для Технилища новую физическую и химическую лабораторию. Пятиэтажную, наняв в качестве архитектора Дриттенпрейса. А затем — уже силами царицынского "промышленного архитектора" Константина Константиновича Васильева — построила "студенческие городки", а котором могли жить студенты почти любого из московских ВУЗов. Правда, при определенных условиях…

А собственно условия эти она и пропагандировала в своих кружках: студент должен учиться "общественно полезным" наукам (юристы-коммерсанты-художники-музыканты в эту категорию не входили), учиться на "хорошо" и "отлично" — и для проверки этого условия был нанят целый штат "комендатуры студенческого городка", и вести "достойный образ жизни", которому не соответствовали пьянство, разврат и участие в марксистских кружках…

Последний пункт меня несколько смутил. Если я верно помню, то большевики — они же марксисты? Хотя там все марксисты: эсэры, меньшевики, правые и левые анархисты, бундовцы и много кто еще. Помню, в первый еще раз я как-то пытался разобраться, кто из социалистов кто — и попытка оказалась безуспешной. Вся разница — по крайней мере среди "изученной популяции" — между ними заключалась в том, что некоторые предлагали убивать всех, некоторые — не всех, а некоторые — только избранных и вообще не каждый день. Нужно будет все же разобраться с большевиками, а то решил им помогать, а кому помогать — до сих пор не разобрался. Ведь они уже точно есть: в серой книжке с бабушкиной дачи вроде было написано, что большевики появились в третьем году?

Но сначала нужно разобраться с Машкиными "развлечениями", а то как бы чего плохого не случилось. У этих марксистов-социалистов учить "идейного противника" с помощью бомбы или револьвера вообще считается хорошим тоном…

В Москву мы с Васькой приехали в начале ноября. Погода была обычная — промозглая, холодная, да еще моросил мелкий дождь. Вдобавок я забыл распорядиться, чтобы машину к вокзалу прислали — а новый секретарь сам не сообразил… Мы же — больше по привычке к комфорту, нежели по лености — с вокзала вышли почти последние, и извозчиков у подъезда вокзала уже не было. У Рязанского не было — но площадь-то перейти недолго. Правда и у Николаевского образовалась небольшая очередь — и, поджидая, пока очередной свободный извозчик подгонит пролетку к месту, где в нее можно будет сесть не наступив в лужу, я увидел Линорова, который тоже собирался воспользоваться гужевым транспортом.

— Евгений Алексеевич?

— Извините… — похоже, ротмистр (уже ротмистр) меня не сразу узнал. — Александр Владимирович?

— Какими судьбами в Москве? Не ожидал вас тут встретить. Куда путь держите?

— Ммм… В гостиницу наверное. Получил новое назначение, но квартиру еще не подыскал — полчаса как приехал.

— А в какую гостиницу? Может нам по пути?

— Я пока не определился, но…

— Тогда приглашаю ехать к нам. И не отказывайтесь, я точно знаю, что все гостиницы в Москве отвратительны.

— Думаю, что это будет неудобно.

— Неудобно спать на потолке — одеяло сползает. Эй, извозчик! Подвинь на полсажени вперед, тут еще лужа! Евгений Алексеевич, отказа я не приму, садитесь. Я давно хотел с вами кое о чем поговорить, и даже собирался к вам приехать — так что это судьба, а от судьбы бегать просто невежливо.

Линоров немного помялся, но в пролетку сел — напротив нас, и с некоторым смущением посмотрел на Ваську.

— Извините, не представил вас. Васька, это лучший летчик России… ну, один из лучших, Линоров Евгений Алексеевич. А это моя супруга, Василиса Ивановна.

— Очень приятно. Но Александр Владимирович несколько… преувеличивает мои умения…

— Ничуть не преувеличиваю. Никто не посмеет сказать, что вы не входите в число двух дюжин лучших летчиков Державы.

Евгений Алексеевич пару секунд вдумывался в "комплимент", а затем громко рассмеялся:

— Да, даже я не смогу этого отрицать.

— Саша никогда не врет — хихикнула Васька, — он только правду говорит. Но часто, как тот коммивояжер, не всю правду — чтобы смешнее было.

— Какой коммивояжер? — не понял Линоров.

Васька изложила ему "первую заповедь коммивояжера", все посмеялись — ну а тем временем коляска докатила до Горохового переулка. Дом Машке под жилье был куплен тот же, что и в первый раз — только теперь он "вырос" на этаж: раз уж недвижимость есть, то почему бы не сделать из нее собственную московскую резиденцию?

Когда мы уже разместились и собрались в малой гостиной на "поздний завтрак" (Машка позавтракала уже давно и успела убежать в институт), Евгений Алексеевич все же не удержался:

— Александр Владимирович, если вы желаете беседовать по поводу моей работы, то…

— Дорогой Евгений Алексеевич, я, как очень богатенький капиталист, беседовать желаю лишь о собственных капиталах. А я хотел попросить вас, как специалиста, дать мне несколько полезных советов. То есть если вы сочтете их дать возможным, то я с удовольствием советы приму. А если нет — … Поверьте, мое уважение к вам не уменьшится ни на гран.

— Господа, вы не обидитесь на меня, если я вас покину? — поинтересовалась Васька. — Мне просто кое-что нужно успеть сделать до обеда… — и она вышла.

— Ну что же, спрашивайте. Постараюсь на ваши вопросы ответить.

— За столом неудобно, давайте перейдем в курительную комнату. Если я верно помню, вы не курите, да и я тоже. И вообще тут никто не курит, так что комната всегда свободна…

Наверное, чтобы не ударить лицом в эту самую, не стоит делать категорических утверждений. Как только мы расположились, дверь открылась и в "курилку" зашла Даница — одна из Машкиных телохранительниц. Красиво зашла — то есть и сама она была не уродиной, и одета модно. Серая строгая юбка, белая шелковая блузка… и наплечная кобура. Даница извинилась — "я на минуточку", подошла к стоящему в дальнем углу шкафу, открыла тяжелую (потому что стальную) дверцу, достала с полки и вложила в кобуру "Браунинг", затем достала из ящика пару коробок с патронами и удалилась со словами: "мне дежурить сегодня после обеда, потренироваться надо"…

— Да, собственно по этому поводу я и хотел с вами посоветоваться, Евгений Алексеевич. Мария — девушка очень не бедная, а людей завистливых много. Приходится держать постоянную охрану, но, сами понимаете, если дело до стрельбы дойдет, то это значит что охрана чего-то недосмотрела. И я хотел бы у вас поинтересоваться, каким образом можно было бы избежать необходимости стрелять… отводить угрозу, скажем так, на дальних подступах…

Линоров выглядел ошарашенным:

— Вы держите для вашей… дочери вооруженную охрану?

— Ну и для нее тоже. На самом деле у меня особая служба охраняет всех руководителей моих компаний, поскольку многие иностранные державы не очень довольны тем, что изрядная часть продукции моих заводов мешает им грабить Россию. Но инженеров-то охранять проще, там понятно чего ждать и от кого. Пока понятно, то есть пока иностранцы привыкли действовать прямолинейно и весьма топорно. Но с Марией ситуация несколько иная: она фактически объявила войну всяким марксистам, а этот народ для меня непонятен. И именно поэтому я к вам за советом и обращаюсь…

— Войну? Марксистам? Что вы имеете в виду?

— Не в буквальном смысле войну, конечно. Она, если вы знаете, дочь простого ремесленника, и искренне считает, что достичь благополучия человек может через образование. А потому всячески помогает тем, кто образование желает получить. Вот только при этом помогать она берется лишь тем, кто образование это стремится обратить на народное процветание, а посему тех, кто стремлений таких не имеет, она не просто игнорирует, но и всячески показывает свое к ним отношение. Например, в выстроенных ей домах для студентов не допускаются учащиеся на "бесполезные", по ее мнению, профессии: литераторы, художники, юристы, коммерсанты… И — любые сторонники идей Маркса. Вот я и опасаюсь действий со стороны последних: ведь ладно бы просто не брала бы их на содержание, так ведь Мария внушает другим студентам мысль о том, что марксисты — вообще исчадие ада…

— Да? Честно говоря, я не совсем в курсе…

— Да я сам об этом лишь несколько дней как узнал, вот и приехал разбираться. Социалисты — это конечно зло, но ведь не всякие социалисты. Взять, к примеру, профессора Янжула, чьи идеи вполне находят понимание даже у императора…

— Вы уверены, что Мария Петровна не близка с социалистами-марксистами? — поинтересовался, слегка как-то помявшись, Линоров.

— Более чем. А почему вас это так заинтересовало?

Евгений Алексеевич выглядел смущенным, и я понял почему лишь после того, как он, помявшись, заговорил:

— Видите ли… Нам сообщили, что Мария Петровна Волкова заказала в Германии очень много литературы… причем не просто заказала книги и брошюры, но и их переводы на русский язык.

— Да, немецкий она не очень хорошо знает, а что до заказа — так вы ведь знаете, что сейчас больше половины технических книг издается именно в Германии. Она что, решила их все на русском издать?

— Издать? я об этом даже и не думал. Видите ли, это другая литература… которая в России запрещена. Сочинения того же Маркса, Энгельса, большое количество социалистических брошюр и газет… я не знаю, зачем все это понадобилось вашей дочери — а теперь еще и организованные ей эти студенческие кружки… Честно говоря, меня в Москву и прислали, чтобы с этим разобраться.

— С чем?

— Вячеслав Константинович счел поступившие нам сообщения какой-то провокацией, он весьма высокого мнения о вас… и о вашей семье. Но, сами понимаете, нелегальная литература, прочее все… Мне поручено выяснить, провокация ли это, а если нет — то постараться — причем с вашей помощью, если это будет возможно — как-то прекратить антиправительственные действия.

— Понятно… а вы не знаете, почему эту работу поручили вам? Вы же, насколько я знаю, не связаны ни с Москвой, ни даже с Петербургом…

— Министр сказал, что мне будет легче… с вами общаться, поскольку уже вместе работали. Ну и вот…

— Ну, в одном могу вас успокоить: никаких антиправительственных деяний за Марией нет и не предвидится, за это я ручаюсь. И господин фон Плеве прав: мы, мне кажется, сможем и дальше успешно работать вместе. А по поводу литературы — так эта проблема решается совсем просто: вечером мы ее лично и спросим, зачем ей все это понадобилось…

Машка домой явилось к обеду с криком "Кормите меня быстрее, через сорок минут семинар начинается". И стало понятно, куда Васька на все утро исчезла: на столе появилась большая корзина с пирогами. Вообще-то я давно подозревал, что она у тетки частенько пасется — и теперь получилось отведать результат. Очень неплохой, хотя, по сравнению с Дарьиными, пироги с мясом были чуть суховаты.

Я представил Евгению Алексеевичу "дочь", а в ответ Машка радостно сообщила:

— А я вас помню, вы ведь Евгений… Алексеевич? Линоров?

— Да… хотя, честно говоря, не помню нашей предыдущей встречи…

— Я вас просто видела, дома. Вы к Саше заходили, вы ведь летчик?

— Но ведь летчиков было много…

— Просто Саша сказал, что Линоров — это единственный человек, которому можно доверять безоговорочно, вот я и запомнила.

— Весьма польщен… — да, за день третий раз увидеть смущающегося жандарма непросто… а очень просто. Надо всего лишь говорить с ним не как с жандармом, а как с хорошим человеком…

— Да, кстати, я спросить хотел — зачем ты заказала кучу запрещенной литературы в Германии? — я постарался задать это вопрос как можно более непринужденно.

— Не в Германии, а во Франции, я Лодыгина попросила мне книжек купить, только они на немецком большей частью изданы. А заказала потому, что нынче некоторые студенты сейчас эти книжки обсуждать любят, и хочется их носом ткнуть…

— Во что, позвольте полюбопытствовать? — вступил в разговор Линоров. — Я не совсем уловил, о чем пошла речь…

— Вы наверное не знаете, Евгений Алексеевич, это такие два немца, фамилии у них Маркс, как у Адольфа Федоровича, и Энгельс — которые про социализм всякие гадости пишут. И про Россию — они вообще всех русских считают дикарями и мечтают уничтожить. Мечтали — и народ в Европе к этому подзуживали. А сейчас их теории начали и русским студентам впаривать, вот я и хочу на примере показать, на что они наших же русских студентов толкают. Но для этого же нужно в книжку пальцем ткнуть, потому как у нас народ сами книжки не читал, а какими-то слухами и баснями кормится…

— Впаривать?

— Ну… я хотела сказать, в мозги срать… ой, извините — Машка покраснела, стала яростно жевать пирожок и давиться горячим чаем. — Вы извините, я просто не подумала… я на семинар опаздываю! — и, уже на бегу глотая остатки пирога, выскочила из столовой.

Линоров улыбнулся:

— Несколько… эмоциональная у вас дочь, Александр Владимирович, но я думаю, что разбираться тут надобности нет, все и так понятно. Впрочем, с кружком ее мне все равно придется познакомиться, так что задержаться в Москве мне всяко придется. Вы не подскажете, где лучше всего квартиру подыскать? Место мне назначено в Московском управлении, так что хотелось бы где-нибудь поближе.

Даница, в строгом жакете поверх кофточки (и кобуры), вышла вместе с Машкой, и я поинтересовался у оставшейся пока за столом Лизы Антиповой:

— Елизавета, вы можете помочь ротмистру подобрать квартиру?

— Конечно. Евгений Алексеевич, вы какие обои предпочитаете, бежевые или зеленые?

— Обои? Мне, собственно, безразлично…

— Тогда я бы порекомендовала левую. Из нее и двор видно, гараж…

— Извините, а где это — левая? — не понял Линоров.

— На третьем этаже, я вам покажу.

— В вашем доме?

— Но вам же, если я верно поняла, нужно с Марией Петровной работать, а квартира очень хорошая, других таких в Москве вы не найдете. И клопов с тараканами у нас не водится, вообще. К тому же до Управления отсюда минут десять, не больше — вы ведь водите автомобиль? Нет? Ну научитесь, это очень несложно…

Линоров пробыл в Москве до апреля. С "Машкиным делом" он разобрался очень быстро, тем более что, как выяснилось, "кружок" ее был всего лишь профессиональным клубом, где студенты обсуждали в основном учебные вопросы, а "не в основном" — разные Машкины же заказы на разработку различного оборудования. Попутно, конечно, и "политика" обсуждалась, но весьма "однобоко": Машка очень едко высмеивала "марксистов", макая их "мордой в грязь" подходящими цитатами "из классиков" — но и в таких обсуждениях производственные вопросы все же были главными. Собственно, и "стеклопрокатный завод" был одним из таких проектов, разработанный участниками этого "кружка". Популярность же его среди студентов объяснялась и тем, что за работы Машка платила очень прилично, продвигая таким образом свой лозунг "ничто, кроме получения новых знаний, не должно отвлекать студента от учебы".

А их — студентов — ничто, собственно, от учебы и не отвлекало…

Глава 13

Еще не так давно Василий больше всего радовался, когда на завод приходил новый станок, на котором никто еще не умел работать, и именно ему поручали не только освоить "новую технику", но и обучить других рабочих. Он воспринимал это как огромное доверие — причем со стороны именно Александра Владимировича, который — по убеждению самого Василия — вообще умел делать всё. Ну а уважение со стороны прочих рабочих шло к этому как бы приятным привеском.

Однако работа такая была очень непростой, и Василий считал, что труднее ее и найти будет непросто — но с некоторых пор возню со все более изощренным оборудованием он стал воспринимать как отдых. Со станками-то — в особенности после того, как почти все они стали приходить из Харькова, где их делал хорошо знакомый Василию инженер Чаев — разбираться стало легко: и инструкции хорошие появились, и — если сам не понял — можно спросить совета у тех, кто этот станок и делал. А вот новые обязанности приходилось выполнять самому и спросить о том, как их выполнить лучше, было не у кого.

На самом-то деле можно было и у Саши, то есть у Александра Владимировича спросить — но того вообще в городе застать было сложно. А от работы отрывать глупыми вопросами — вообще как-то даже неприлично. Вот и работал Вася, не покладая рук денно и (довольно часто) нощно. "Защищая" интересы рабочего класса…

Хуже всего было то, что защищать-то эти "интересы" приходилось в первую голову от самих рабочих. Поначалу, когда Василий занимался этим делом под плотной опекой Саши, он еще далеко не всегда понимал, почему многие пожелания рабочих не просто трудновыполнимы, но и вообще вредны — причем в первую голову для них же самих. А оказалось — да, вредны. Взять хотя бы самое простое — вопрос зарплаты. Понятно, что хочется ее рабочим увеличить, ведь если будет у них денег больше, то и заживут они лучше. Кажется, что заживут. А на поверку оказывается, что нет — потому что тогда не будет денег ни на больничку, ни на нормальную школу для детей. И на этот, как его… санаторий, куда заболевших рабочих посылают поправляться, тоже денег не будет!

Понятно, что болеют не все — но ведь это лишь пока. Возраст — он не только мастерству помогает, но и здоровье портит…

А больше денег из компании выделить не получается. Ведь деньги-то Саша и инженеры его не по кабакам просаживают, а строят новые заводы, где уже другие рабочие смогут, как Волков приговаривает, "заработать на достойную жизнь". И школы, училища — где из крестьянских детишек этих будущих рабочих и готовят. Много их Волков строит, но людей-то еще больше… вот и приходится все время думать, где лишнюю копеечку изыскать и как ее половчее потратить.

Вот и сегодня пришлось "за лишней копеечкой" в Векшинск ехать. То есть ехал-то он чтобы разобраться с явным безобразием: заведывающий недавно открытым токарным училищем и старый его приятель затеял, как было написано в пришедшем Василию письме, "сэкономить" на питании воспитанников. Причем — он сам же и написал это письмо — "вполовину сократить затраты на кормление учеников". А, хотя питание и было для ребятишек бесплатным, денег на него выделялось в обрез, так что если и их вполовину урезать, то выходило, что затеял старый знакомец детей и вовсе голодом морить…

Однако на поверку оказалось, что все не плохо было сделано, а даже наоборот хорошо: заведывающий с учениками и мастерами поставили плотину небольшую и пруд устроили в старом овраге. По весне мальков наловили изрядно, и теперь рыбы в пруду может хватить и на то, чтобы уже осенью раз в неделю всех кормить. Но вот если устроить воскресник какой, прудов несколько поставить да на заводе насосов ветряных наделать чтобы летом из реки в пруды воду качать — то детишек-то во всех школах можно будет подкормить вовсе забесплатно!

Ну не совсем забесплатно, как прикинул Василий, все же придется и людей нанимать за насосами следить, пруды, опять же, охранять придется… но по всему выйдет, что детям еды больше получится выделять. Денег тут правда сберечь не получится — потому как получится больше учеников набирать, которые ох как нужны! Так что придется и этим заниматься… только опять все подсчитать нужно. Где насосы брать, как трубы до реки тянуть, да и, пожалуй, в городе особо с прудами не размахнешься, надо бы отдельное прудовое хозяйство организовать.

За обедом — в училище заодно профсоюзному начальнику решили показать, чем детей кормят — с мастерами как раз и принялись обсуждать, что можно самим сделать, а за чем придется идти на заводы. Но сегодня что-либо решить так и не удалось…

Вячеслав Константинович место свое занимал не зря, порядок в Державе наводился железной рукой. Сжимающей, кроме всего прочего, Чорный Железный Пистолет.

Когда полицейский стреляет в нарушителей общественного спокойствия даже особо не размышляя над тем, кто тут прав, а кто виноват, оно — это общественное спокойствие — начинает активно поддерживаться самими гражданами. Ну, или подданными — но само. А полиция как раз получила возможность стрелять сразу — потому что Большая Резиновая Пуля убить (или даже серьезно начленовредить) не могла. То есть риск был, но небольшой — а вот сбить с ног такой пулей можно было кого угодно.

И — сбивали. В городах сбивали из ППР ("пистолета полицейского резинострельного"), в деревнях — чаще из аналогичного (по названию) ружья. А конструктором обеих машинок стал Володя Ульянов — после того, как ему подробно, на бумажке были нарисованы конструкции и того, и другого. Мелкой "хитростью" было то, что полицейские резинострелы использовали только специальные нестандартные патроны — что постоянно приносило мне мелкую копеечку. Хотя на самом деле идея была в том, что никто "случайно" не зарядит вместо резиновой пули свинцовую.

Но еще важнее было то, что фон Плеве, воспользовавшись "полтавским" прецедентом, "продавил" закон, по которому и сами "бунтовщики", и подстрекатели получали гарантированное — и общественно полезное — наказание. Все участники бунтов попросту ссылались в Сибирь и на Дальний Восток, причем покидание места ссылки становилось уже уголовным наказанием и каралось минимум тюремным заключением (а то и каторгой). Подстрекатели же столь же гарантированно пополняли число каторжников: для них вариантов "ссылки" больше просто не предусматривалось.

Как не предусматривалось каких-либо различий по социальному статусу — и образованцы быстро смекнули, что исключение из института "за неблагонадежность" лишает не только возможности получить высшее образование в пределах Империи…

Благодаря активной деятельности полиции и жандармерии в стране воцарился в кои-то веки относительный порядок. Одно плохо — по крайней мере я это так расценивал: царь в результате "невойны" с Японией возомнил себя гениальным руководителем страны, и некоторые новые законы вызывали оторопь не только у меня. Я конечно понимаю, что отечественного производителя нужно холить и лелеять, но пошлина в тридцать восемь процентов на германские товары — это перебор. Причем те, кому надо импортировать много, закон этот обходили без особых проблем (разве что время тратилось и незначительное количество денег в обход казны), а вот то, что Россия почти тут же получила "ассиметричный ответ" — это было очень плохо: американская продукция стоила и так на четверть дороже германской, а теперь вверх потянулась и европейские товары. В том числе, конечно, и те, которые были как бы "русскими"…

Впрочем, лично мне было на эти царские закидоны плевать: во-первых, станки у меня в основном уже свои были, а во-вторых, хватало совсем иных забот. Женжурист с Кураповым закончили проектирование Волго-Донского канала и теперь Николай Петрович руководил стройкой. А вот Николай Ильич — как специалист по именно портовым сооружениям — занялся уже совсем "своим" делом: начал строительство сразу нескольких причалов в Цемесской бухте. Причем именно сразу строить, поскольку проекты причалов он сделал еще год назад. Со стройматериалами проблем особых не было, Мюллер поставил в Новороссийске сразу две "американских" вращающихся цементных печки, а песок для бетона очень недорого возился аж из Херсона. Гаврилов сделал турбозубчатый агрегат мощностью в полтора мегаватта, ну а я как-то Березину рассказал о "Волго-Донах" типа "река-море" — описав их в виде "мечты детства", и теперь четыре таких кораблика уже бороздили морскую гладь. Неплохо бороздили: с турками опять удалось договориться насчет хромовой руды — но руды было мало, так что и песок в Новороссийск было на чем доставлять.

А чтобы новые причалы не простаивали бесплатно, пришлось ввязаться еще в один проект. Мой однофамилец, генерал-майор Евгений Николаевич работал губернатором Черноморской губернии — и работал усердно. Изо всех сил пытался эту — самую крошечную и малонаселенную — губернию России как-то развить. В порту уже строилось несколько современных причалов другими солидными компаниями, грузооборот порта потихоньку рос…

Вот только этот грузооборот ограничивался возможностями железной дороги, идущей до Тихорецкой — то есть максимум тремя-четырьмя эшелонами в сутки. Пара тысяч тонн грузов в день — это немало. Но полмиллиона тонн в год — это впятеро меньше оборота куда как менее удобного порта Ростова. Поэтому мысль о расширении дороги и продлении ее до Царицына Волков принял на ура. С войсковым атаманом Клавдиевичем о дороге через Область войска Донского пришлось мне самому договариваться, а с генерал-лейтенантом Одинцовым — начальником Кубанской области — договаривался уже мой однофамилец.

Но договориться-то просто, это дело особо денег не просит. А вот проложить двести пятьдесят верст вторых путей и пятьсот пятьдесят новой дороги с нуля — дело весьма затратное. Даже с учетом того, что выпендриваться я не стал и рельсы решил использовать уже существующие, всего сорок пять килограмм на метр. А это только рельсов сто сорок тысяч тонн, не говоря уже о всем прочем…

Все же прочее тоже требовало металла, цемента, угля…

Лучше всего получалось с цементом и углем, в особенности — с последним. Учитывая горький опыт прошлых попыток "спасти РКМП", на эту часть собственной "экономики" было обращено особое внимание, и в целом результаты "обращения" радовали. Во время кризиса за вполне приемлемые денежки удалось приобрести больше трех десятков шахт, ну а дальнейшее было делом техники в буквальном смысле слова. И техникой этой занималось сразу два десятка молодых, но очень толковых инженеров.

Вероятно, в этой "реальности" Юзовка не станет "Донецком". То есть может и станет — но вот промышленным центром Донбасса станет Чистяково. Именно там поднялся небольшой заводик по производству отбойных молотков — а на его территории в неприметном двухэтажном здании разместился "ГИПРОГОРТЕХ" — "Головной Институт проектирования горной техники". В прошлом году заводик слегка расширился и начал выпускать гидродомкраты для шахтной крепи — в "предыдущей жизни" о них только думали, а в крепи домкраты были лишь винтовые, но недостатки "старой" версии я помнил и повторять их не хотел. Впрочем, винтовые тоже использовались — для крепления рабочих тоннелей — их делали на еще одном заводе. А на третьем заводе делали рельсовые секции для шахтных вагонеткок — которые сами делались уже на четвертом… Всего же в Чистякове было запущено уже семь заводов, изготавливающих различное шахтное оборудование. Заводиков, и им предстояло еще расти и расти, но пока им не хватало сырья.

Хотя нужный для производства металл делался совсем рядом: всего в пятидесяти верстах располагался еще один завод, металлургический. Донецко-Юрьевский.

После завершения судебных разбирательств по делу Алчевского завод достался петербургскому банку Мейера в качестве "чемодана без ручки" — и я облегчил жизнь банкирам выкупив завод по балансовой стоимости — за два миллиона восемьсот тысяч. А затем приобрел и заложенные в купленных мною банках Алексеевские угольные копи — за миллион двести. Ну а чтобы как-то возместить понесенные убытки, после закрытия сделки все акции банков продал — за четыре миллиона…

Земля под рудники у Старого Оскола была выкуплена еще раньше, так что с сырьем для завода проблем не было. Просто четверти миллиона тонн стали, которую выдавали Воронежский и Юрьевский заводы, мне едва хватало для обеспечения машиностроительных заводов. И чтобы еще и рельсы в достатке делать, требовалось резко "расширять производство".

Оно и расширялось, только денег постоянно не хватало — то есть все же хватало, но тратилось их больше, чем было намечено. Когда деньги есть, то можно сделать что угодно, даже если кажется, что что-то делать просто некому. На строительство огромной домны, способной ежесуточно выдавать по пятьсот тонн чугуна, пришлось нанять американцев. Не инженеров — в России нашлось их достаточно, а рабочих, которые неторопливо и аккуратно клали кирпичи. Оказывается, класть огнеупоры — это особое искусство… однако американский рабочий соглашается хоть на время уехать в "немытую Россию" минимум за сотню долларов в месяц. Если же таких рабочих нужно человек сто — это становится заметно для кошелька, но в любом случае я начал понимать того же Путилова. Да, иностранцу приходится платить втрое больше нашего — но тот же американец, отработав свои десять часов на стройке, спокойно идет домой есть свой бифштекс. А русский мужик, даже если ему платить столько же, идет домой не просто так, а таща с собой пару кирпичей. И объяснить, зачем ему огнеупорный кирпич в казенной квартире, он не в состоянии. Объяснить не мог — но воровал, причем точно зная, что если его уличат в кражах, то выгонят с довольно "сытной" работы…

Все новое строительство велось не просто так, а в точном соответствии с планами, разработанными Станиславом Густавовичем. То есть в некотором соответствии с планами — хотя Слава планы свои сопровождал "точными сметами", основной их "имплементатор" Саша Антоневич постоянно "нарушал финансовую дисциплину". То есть тратил денег заметно больше запланированного, из-за чего эти два белоруса постоянно ругались.

Они вообще "нашли друг друга": один планы составлял, другой их воплощал, и буквально ежедневно у них находилось несколько свежих поводов обвинять партнера в полной некомпетентности. И очередная их перебранка порадовала меня в конце апреля:

— Да ты не волнуйся, Саша, не у одного тебя руки из задницы растут — спокойный голос Струмилло-Петрашкевича донесся из-за неплотно прикрытой двери кабинета. — В сметы у нас только Мюллер укладывается, а Гаврилов с Ивановым вообще соревнуются, кто первым их вдвое превысит…

— Я и не волнуюсь. У меня-то задница хоть для прикрепления рук только используется, а ты ей вообще думаешь. И зачем тебе голова?

— Головой я ем и пью. А на улице еще и шляпу ношу. На твои же дела головой думать просто расточительно, потому что даже задницы достаточно, чтобы понять где ты напорол. У тебя в смете указано две тысячи рабочих, а по факту сколько? Иди к Волкову, объясняйся, что не умеешь ты мои идеальные сметы исполнять.

— Тьфу на тебя! — дверь распахнулась и в коридор вышел Антоневич. Только не в растерзанном виде и с оторванными пуговицами, а совершенно спокойный и опрятный до отвращения. Я уже знал, что эти двое — даже ругаясь — спокойно сидят в креслах и степенно попивают чай.

— А, на ловца и зверь бежит! — поприветствовал меня тёзка.

— И тебе не болеть. По какому поводу сегодня драка была? — не удержался от иронии я.

— Вот ты смотри, у Славы в смете показано тут четыреста двадцать тысяч. Из которых собственно на корпус домны требуется сто двадцать. Но когда домна поднимется, то окажется что обошлась она в сто сорок — и не потому, что Слава ошибся. А потому, что каждый мужик считает своим долгом спереть кирпич, или гвоздь, или доску какую. Причем не потому, что ему этот кирпич очень нужен, а потому, что воруя кирпич, он тебе — то есть хозяину — пакостит. И если он кирпич не украдет, то чувствует себя обворованным — это же селюк, для него главное, чтобы не он жил лучше других, а чтобы другие жили хуже него. Но Славу-то я об этом еще год назад предупреждал, а он затраты на кражи и последующий возврат кирпича учитывать не хочет!

— А зачем ты селюков набираешь?

— Вот за что я вас, Александр Владимирович, люблю и уважаю, так это за умение вовремя задавать правильные вопросы. Кого еще-то набирать, если кроме них, нет никого? Вот если бы ты меня об этом спросил года через два…

— А что изменится через два года?

— Ты с Никаноровым давно встречался?

— С Василием? Да уж с год, наверное… А что?

— Так он в профсоюзе сейчас занимается как раз подготовкой рабочих. И по просьбе Янжула статистику кое-какую собирает. Очень интересная статистика — по ней выходит, что если выдергивать на обучения крестьянских детей до четырнадцати лет, то у них на обучение уходит как раз два года, а селянские замашки исчезают. Он сейчас как раз по методе Янжула училища готовит, и года через два как раз я бы у него рабочих и спросил. Но ждать-то мне недосуг…

— То есть, как я понял, тебе нужно еще денег чтобы завод закончить. Сколько? Мне завод сейчас важнее денег, так что не стесняйся. Лишнего, сам понимаешь, не дам, но раз уж жизнь столь несправедлива… Кстати, хорошо, что ты мне об этом рассказал, надо предусмотреть дополнительные расходы и на порт.

— На порт не надо, Курапов нанимает только отставников, да еще всем обещает работу в порту, так что у него не воруют.

— И ты обещай.

— Так им этого счастья не надо. Эта же деревенщина искренне думает, что просто год неудачный, а вот в следующем урожай будет отменный и заживут они как у Христа за пазухой… Слушай, у меня идея появилась. Пришли-ка в Оскол сотню-две мальчишек с Векшинска, сирот этих. Я американцам предложу по двести пятьдесят долларов сверх оклада, если они двух мальчишек класть печи обучат — и тогда их можно будет после двух первых печей рассчитать, свои кирпичники готовы будут.

— Мальчишки, думаешь, сами смогут домну сложить или мартен?

— Нет, но американцев тогда оставим только сменными мастерами. А завод достроим — мальчишки эти уже подрастут и тогда…

— Хорошая идея, но не выйдет. Мальчишек по-английски говорить года два учить придется, а американцев по-русски вообще…

— Ха! Не сказать, что раньше об этом думал, об обучении, я имею в виду. Но американцы эти почти все из наших, из России туда уехавших. Я вообще-то надеялся, что некоторые и остаться захотят, потому специально таких набирал… Но ты с Никаноровым поговори, у него умные мысли имеются…

После небольших дополнительных пояснений выяснилось, что на стройке в Старом Осколе из-за никакой "квалификации" мужиков и страшной "текучки кадров" одновременно числилось не две, а почти четыре тысячи подсобных рабочих. Что, впрочем, на фонде оплаты не сказывалось, поскольку прогулы, случавшиеся чуть ли не через день, не оплачивались. Но и для прогульщиков пришлось ставить незапланированные балки, что влетело в копеечку, да и почти ежедневные смены состава бригад работу тормозили и приходилось увеличивать их число…

Все понятно, и, в конечном итоге, даже десять тысяч долларов перерасхода на домну — копейки. Но кое-что я все же понять не мог и зашел пообщаться на эту тему к Васе.

Ну как зашел… Вообще-то у него, как председателя профсоюза, даже кабинет был отдельный, но отловить его удалось после того, как полдня меня рабочие посылали с места на место: "только что тут был, но ушел в том направлении". И попался мне он лишь во время обеда, в Векшинском рабочем училище. Причем даже не сразу удалось понять, чем он там занимается. То есть вообще-то он обедал — но вокруг сидело несколько человек, что-то ему увлеченно рассказывающих…

— Василий, мне с тобой поговорить бы надо…

— А, Са… Александр Владимирович! Буквально пятнадцать минут… Не желаете перекусить пока?

— Ну что же, чем потчуют?

— Борщ хорош, а на второе сома жареного порекомендую. А котлеты не порекомендую, они весьма неплохи, но кончились уже — и, по взмаху его руки, откуда-то появилась девочка-повариха, смотрящая на меня со странной смесью опаски и любопытства.

— Наливай, накладывай…

Обед был на удивление вкусным, так что из-за стола я вышел где-то через полчаса. Правда, "чай" был из какой-то травы, но в принципе жажду утолял — так что я не поленился зайти на кухню и поблагодарить поваров. Повариху — оказалось, что эта девчонка одна готовит на все училище. Небольшое, но приготовить обед на шесть десятков учеников (плюс на дюжину учителей) — дело нелегкое.

— О чем поговорить желаете, Александр Владимирович? — с какой-то виноватой физиономией поинтересовался Вася, когда мы вышли на улицу и направились к машине.

— Вась, ты забыл меня "превосходительством" назвать и поклониться до земли. Договорились же — на работе по-человечески обращаться друг к другу.

— Так вы… ты же теперь вон какой важный стал, говорят, что самый богатый во всей России уже.

— Ну вот, а ты не кланяешься… заканчивай дураком прикидываться, у меня к тебе вопрос по делу. Не знаю, может хоть ты ответить сможешь. Вот когда Векшинск строили, то никакого бардака на стройке не было, все выстроили даже чуть быстрее, чем задумывали. А у Антоневича в Осколе и прогулы, и воровство… там что, люди другие или я чего-то не понимаю?

— Другие. Ну, как бы вам… как бы тебе объяснить. Векшинск строил кто? Рабочие царицынские. Те, кого пока уволили с заводов, лесопилок… даже безработные с "Кавказа" — но они все городские. А в Осколе рабочих нет, там на стройке мужики одни… то есть не одни, но беспорядок-то только с мужиками.

— А что, мужики не люди?

— Люди. Но — другие. У мужика работа другая и жизнь другая. Он вон зерно посеял, или репу посадил — и ждет, пока все само не вырастет. Само. Сажать-сеять — это для него работа. Две недели. Потом сенокос — еще неделя. И уборка — еще две недели. А остальное время он не работает. Вообще — просто сидит и на Бога уповает. Мужик не понимает, как это — работать каждый день круглый год. Рабочий — понимает, а мужик — нет.

— А почему эти мужики кирпичи воруют? Ну куда они их денут-то?

— Опять оттуда же, от жизни деревенской. Зерно, овощ всякий ему же Бог дает? Вот он и считает, что кирпич тебе тоже Бог дал. А данным Богом с ближним делиться нужно, вот он и "делится"… Вот смотри: народ в корочки идет, и мужик им подает даже если у самого на день хлеба осталось. Мужик не ворует, он так справедливость видит. А кирпич он найдет куда пристроить: печь сложит или фундамент у дома поправит. А то и пропьет.

— Понятно… а где мне рабочих брать прикажешь?

— А что, тебе уже и приказывать можно? Это я могу. А серьезно — учить рабочего человека надо. Я тут с профессором Янжулом давеча беседовал, он большой интерес высказывал к твоим профтехучилищам. Ну и попросил кое-что для него записывать, для науки, значит. Полезные у профессора вопросы были, скажу я тебе! Вот смотри: я велел по всем училищам ведомости собрать, и выходит, что сироты в Векшине, кто лет до двенадцати, а то и четырнадцати туда попал, растут уже, думая как дети рабочих. А такие же крестьянские дети, кто до четырнадцати в сельских школах — даже в твоих — учился, все одно селяне. И из селян в училищах рабочих выходит два из трех — если в четырнадцать их туда брать. А если лет с двенадцати, то уже почитай все по-городскому думать начинают.

— Так что же, мне теперь мальчишек по двенадцать лет набирать и ждать пока они вырастут?

— Это в первую голову. А еще можно, да и нужно приглашать с деревень семьи молодые. Парней лет до двадцати, до восемнадцати, с женами, которые еще без детей живых — из таких года через два в городе тоже куркульские замашки выветриваются. Но только таких сразу на завод брать нужно, и в обучение — чтобы глазами своими сами видели, как другие рабочие живут…

— То есть из взрослых мужиков рабочих уже не сделать?

— Рабочих — можно, а городских — нет. Зато дети у них уже городскими будут. Жизни в городе другая, и дети этому сразу учатся.

— Понятно…

— Да ничего тебе не понятно! И медведя плясать научить можно, только его учить надо. И сразу — не получится, и силком не заставишь. А лаской и терпением… не каждый медведь запляшет, но большинство научатся. Сейчас-то таких учителей у нас просто нет, так что первым делом именно их и учить надо, учителей будущих. А пока — мужики пусть на заводе жизни учатся, мы их в профсоюз привлечем — там быстро поймут что к чему.

— Ага, профсоюзы — школа коммунизма…

— Что??

— Ничего, забудь. Давай, привлекай, и статистику собирай. Не только Янжулу, мне тоже все присылай, договорились?

Вот сколько раз зарок себе давал за языком следить! Вася ушел от меня о-очень задумчивый…

Ну да ничего, думать — не вредно, а местами даже полезно. Вот только думкой лишь дурак богатеет, а мне были нужны деньги. Много и, желательно, сразу.

Глава 14

Четвертый сын четвертого сына князя Урусова Александра Михайловича титулом не кичился, но вот самоуправством дочери был возмущен, да и избранник ее, по нынешним меркам, был просто сопляком каким-то… Студентишка, мальчишка. Да еще из провинции какой-то!

Правда, оставалась надежда, что мальчишка этот не полный голодранец: все же "самоуправная дочь", уезжая, родителям на всякий случай адрес оставила. Простой адрес: "Царицын, усадьба Александра Волкова" — а раз так, то уж по крайней мере юноша из дворян. И не самых захудалых, все же усадьбы нынче ой как немногие сохранить смогли…

Некоторые сомнения в выводах возникли, когда на вокзале Царицына Владимир Петрович поинтересовался у станционного служащего:

— Любезный, где бы нам экипаж до усадьбы Волкова, Александра Волкова, взять?

Железнодорожник задумался, склонив голову вбок и подняв взгляд куда-то в небо, потом как-то неуверенно ответил:

— Так это не усадьба уже, а Сталинград. И экипажам туда ходу нет, не пускают-с. А такси все уж разобрали поди… Да вы не беспокойтесь, сейчас же на площади на трамвай садитесь, на "двойку", и доедете. Недалеко ехать-то, минут пятнадцать… а насчет багажа вы не извольте беспокоиться, через полчаса его доставим. Но на грузовике, так что вам трамваем лучше будет.

Но потом сомнений не осталось — они не пропали, а были просто вытеснены из головы всем остальным. Выйдя из вокзала, Владимир Петрович и Варвара Васильевна ожидали увидеть обычную провинциальную привокзальную площадь — пыльную, голую и унылую. Однако в ожиданиях они обманулись, и перед ними предстал нечто, более всего похожее на парк: густые кусты и аккуратно высаженные деревья квадратом окружали площадку с большим фонтаном посередине. А фонтаны поменьше пускали сверкающие на солнце струи справа и слева от вокзального крыльца посреди небольших сквериков — что было очень кстати: жарким и далеко не ранним утром от них веяло приятной прохладой.

Между сквериком и парком пролегала широкая дорога… мостовая, очень странная — темно-серого цвета она казалась сплошной, а не выложенной камнем или деревянными шашками. Но супруги испытали еще большее удивление, когда из-за деревьев с громким, но мелодичным звоном выехал… Владимир Петрович все же успел сообразить, что "трамваем" железнодорожник видимо это и назвал: над "головой" странного механизма в большом фонаре ярко сияла цифра 2. Трамвай был серебряно-сиреневатого цвета, с полосами из темного полированного металла на том месте, где должны были наличествовать окна — и без входных площадок. Вообще без площадок…

Откуда-то изнутри этого "трамвая" послышался глухой, но удивительно громкий женский голос:

— Вокзал, конечная остановка. Просьба не забывать в вагоне свои вещи — после чего раздалось сильное шипение и в трамвае открылись двери. Тот же голос, но уже не глухой, а вполне нормальный (хотя все еще очень громкий) произнес:

— Маршрут номер два до Сталинграда.

— Нам сюда — сделал вывод Владимир Петрович и подвел супругу к открывшейся двери. Внутри трамвай столь же мало походил на то, что каталось по Москве, как и снаружи. Только сейчас князь Урусов сообразил, что размерами он как бы не вдвое больше московского — и с удивлением увидел, что темные снаружи полосы — это все же окна, причем изнутри через них все прекрасно видно, но жар от солнца не проникал. И более всего его поразили не удобные кожаные сиденья, а то, что в трамвае было прохладно…

Кроме супругов, в вагон поднялось еще человек пять. Все тот же голос произнес:

— Осторожно, двери закрываются, следующая остановка — Вологодская улица.

Варвара Васильевна даже вздрогнула — голос раздался откуда-то сверху. Опять раздалось шипение и двери закрылись. Сами — их никто не трогал. К более чем удивленным путешественникам подошла молодая девица-кондуктор в красивой форме и поинтересовалась:

— Куда едете?

— Нам сказали, что нужно на "двойке"…

— Куда? Вам билет докуда нужен?

— Мы к Александру Волкову — неуверенно произнес князь. Неуверенно, потому что сильно сомневался, что кондукторша о таком слышала.

— На завод или?..

— В дом к Александру Волкову.

— В гости к нему? Тогда вам билет не нужен — почему-то заключила девица. — А вы первый раз в Сталинграде?

— В Царицыне…

— Александр Владимирыч нынче уже в Сталинграде живет. Я вам скажу, где сходить…

Девица пробежала по вагону, собрала деньги с остальных пассажиров и снова подошла к супругам:

— Тут пока не интересно, это еще Царицын. А вот до горы доедем — посмотрите…

На холме слева показалось какое-то строение. И только минуты через три Владимир Петрович понял, что холм-то довольно высокий, а уж строилось на нем вообще что-то невообразимое.

— Нивирситет Федор Иваныч строит. Вот года через два если приедете — уже выстроит. Самый, говорят, высокий дом в Европах будет, двести саженей! Эх, школу закончу — как раз к открытию нивирситета, пойду на доктора учиться. А может и на инженера электрического, буду сама трамваи делать. Александр Владимирыч говорит, что инженеры нам страсть как нужны! Хотя доктора тоже нужны…

Владимир Петрович с сомнением поглядел на девицу. Деревенщина, а об университете мечтает…

— А у тебя денег-то на учебу хватит?

— Так в нивирситете за учебу Векшинский фонд оплачивает. Надо только учиться хорошо. У меня, правда, еще по немецкому "удовлетворительно" и по физике… и по химии, но я подтяну!

— А по русскому что? — ехидно поинтересовалась Варвара Васильевна.

— По русскому? Ой, это я в трамвае только — засмеялась девчонка. — По русскому у меня "отлично". А вам на следующей сходить… — она подошла к закрытой кабине в передней части вагона, приоткрыла дверку и сообщила кому-то:

— Кать, я тут гостей к Александру Владимировичу провожу, на обратном пути захватишь… сумку возьми пока — а затем, вернувшись, порадовала супругов тем, что проводит их до самого дома, чтобы они не заблудились…

От остановки (странного домика со стеклянными стенами и крышей) девица повела супругов по какой-то узкой, засаженной кустами по краям, улице, и Варвара Васильевна забеспокоилась:

— А усадьба Волкова далеко? — все же саквояж, который нес Владимир Петрович, был тяжеловат, а здоровье у него уже не то, что в молодости.

— Так это все его усадьба — кондукторша провела рукой вокруг. — Только нынче это уже город Сталинград, а дом его вон уже виден…

Через минуту они подошли к двери, спрятанной под большим странной формы козырьком. Князь достал кошелек — все же следовало вознаградить девицу, но она, увидев это, закачала отрицательно головой, а затем нажала какую-то кнопку на коробке рядом с дверью и почему-то громко сказала:

— Гости к Александру Владимировичу…

Владимир Петрович вздохнул и про себя решил, что сегодня он больше ничему удивляться не будет. Достаточно уже сегодня насмотрелся. Дверь открыл какой-то молодой человек, и, выслушав представление, как-то безразлично кивнул головой:

— Ну, заходите…

Чтобы заработать много денег, нужно работать не по двенадцать часов в сутки, а головой, как говорил никому неизвестный Стив Джобс. Тут никому неизвестный, поэтому, надеюсь, и мысль его в ширнармассах популярности еще не обрела. Что, однако, не сделало его идею неактуальной — и особенно за океаном. Американцы среди всего прочего обладали крайним практицизмом, и рынок свой защищали очень грамотно. Например, как только местных автомобилестроителей стало столько, что предложение сравнилось со спросом, немедленно появились и таможенные пошлины на "средства передвижения".

Но вот на комплектующие пошлин не было — и Генри Форд меня "не подвел": за год автомобилей сделал чуть больше сорока тысяч. Ну и прочие заокеанские "автомобилестроители" надежды полностью оправдали, так что денежка оттуда шла. Хорошо шла, но ведь хотелось-то большего…

Саратовский завод холодильников был не только полностью выстроен, но и работал теперь круглосуточно. А кроме него, так же круглосуточно работал и такой же завод в Новгороде, а третий завод в Костроме уже потихоньку приступил к выпуску маленьких "настольных" холодильников типа "Морозко". И вся их продукция сразу же отправлялась за океан.

Вот только там, в далекой Заокеании, они в магазины не поступала. Америка — страна большая, земля (местами) дешевая, строить тамошний люд приучен быстро — и на первое июня тысяча девятьсот пятого года в многочисленных складах было скрыто целых сто тысяч штук столь полезных агрегатов.

"Холодильный бизнес" в Америке процветал довольно давно, в городах в каждом приличном доме стоял на кухне "айсбокс". Очень полезный агрегат: в нем можно было хранить молоко, масло, мясо всякое с рыбой. И стоил такой "бокс" недорого — от сорока до семидесяти пяти долларов. Ну, иногда до ста — если корпус был, например, из красного дерева. Но это редко встречалось…

И народ американский как-то привык уже к тому, что продукт нужно в холоде держать — но привычка такая влетала народу в копеечку. Потому что "бокс" был действительно "айс" — в него лед загружался для создания холода. Причем — каждый день. Центов на пятьдесят, а то и на доллар — но на доллар все же редко. А абсорбционный "Саратов" или "Варяг" потребляли, если керосиновые, этого керосина на пять центов в неделю. А если на электричестве, то больше, уже на пять-десять центов в день — но все равно сильно дешевле, чем лед покупать.

Холодильники на американские склады завозились как "кухонная мебель" — поскольку к этой же категории и айсбоксы относились. А мебель таможенными пошлинами пока не облагалась. Пока, и мне оставалось надеяться, что нескоро будет — но ведь конструкция холодильника простая, запатентовать в нем мало что получилось, так что местный конкурент быстро появится и тогда возможны варианты, причем явно не в мою пользу…

Первого июня в двух десятках "центральных" газет была размещена реклама новых холодильников. Которые были конечно вдвое дороже традиционных айсбоксов, но и вдвое больше по полезному объему. Вдобавок на той же странице приводились таблицы с расчетами затрат, из которых даже неграмотному становилось понятно, что холодильник окупится за первое же лето. Откровенно говоря, я очень боялся, что мысль о таком простом агрегате посетит американских дельцов до начала моей рекламной кампании, ведь в каждом заведении фастфуда холодильник уже имелся — но обошлось. Наверное потому, что там были холодильники сплошь электрические, причем на двести двадцать вольт, "добываемых" из поставляемых вместе со всем прочим керосиновых генераторов…

Нет, я конечно же не ожидал, что народ все бросит и примчится покупать холодильники: все же полтораста долларов (или сто за "Морозку") не у каждого валялись в кармане, их накопить требовалось… Поэтому пять с небольшим тысяч холодильников, проданных за июнь, я счел вполне приличным результатом. Правда на американские склады за это же время приплыло еще двенадцать тысяч "белых эмалированных ящиков", и в целом торговля шла пока в убыток — ну да ничего, накопят денежки — будут больше покупать.

Это я так думал. А вот Генри Роджерс, похоже, думал немного иначе. После появления в рекламе весьма "неприличного" предложения "класть в виски лед, самостоятельно сделанный из родниковой воды, а не вырубленный из озера, в котором рыбы какали" народ изделием заинтересовался гораздо сильнее, и рокфеллеровские банки предложили каждому, кто в состоянии заплатить двадцать пять долларов сразу, целевой кредит на холодильник. С выплатой в десять или даже в пять долларов ежемесячно — и под скромный "интерес", всего-навсего семь с половиной процентов годовых. Не обошлось и без "корпоративного сговора": владельцам автомобилей Форда кредит предоставлялся даже без первоначального взноса. Кредиты приносили банку по самым скромным прикидкам полмиллиона "лишних" долларов — и тут явно без Роджерса не обошлось. Впрочем, доказательств у меня не было — да и не до них было: в июле холодильников было продано двадцать пять тысяч, а на август заказов было принято уже тысяч на тридцать пять-сорок.

Мое производство явно отставало от спроса, и это было грустно… тем более грустно, что я сильно ошибся насчет региональных рынков. Основные склады были в районе Филадельфии, Нью-Йорка и Чикаго, а народ покупал кухонные агрегаты больше на Юге. Все же в Нью-Йорке лед стоил в разы дешевле, чем в Новом Орлеане…

Больше всего меня удивляло отсутствие конкурентов, ведь промышленных холодильников в Америке делалось много и компаний, их выпускавших, было больше десятка. Но почему-то на "домашний рынок" они вылезти не спешили, и это пугало. Где-то до конца сентября, когда запасы на складах оказались почти полностью исчерпаны и пришлось организовывать предварительную запись… В качестве одного из вариантов "удовлетворения растущего спроса" я было предложил поставить завод в самой Америке, и Мефодий подготовил смету — как строительства, так и производства — после чего наступило душевное спокойствие. В России производство (с учетом закупки меди в Америке) одного холодильника обходилось примерно в сто рублей, а то же производство в США даже без учета стоимости самого завода обошлось бы в сто сорок — но не рублей, а долларов. Сколь бы ни был дешев американский стальной лист, мне собственный лист обходился вдвое дешевле. Просто потому, что русский рабочий-металлург получал втрое меньше американца. А так как передавать за океан технологии сварки тонкого листа в мои планы совсем не входило, то цельнотянутая камера встала бы дороже уже раз в пять — при том, что для нее нужен был уже пресс минимум тысячи на полторы тонн… С учетом стоимости оборудования и его амортизации производство домашних холодильников было там просто невыгодным занятием — ну и хорошо. Дома-то мощность заводов поднимать всяко придется, Станислав Густавович спрогнозировал спрос на уровне тысяч двадцати в месяц в ближайшие несколько лет — но можно было заниматься этим без фанатизма.

Потому что фанатизм пришлось тратить в другом месте…

Дочь наша совсем распоясалась. К январю стеклопрокатный завод вышел на плановую мощность, и дешевое — всего по полтора рубля за квадратный метр — оконное стекло вышло на широкие международные рынки. А стекло витринное шло туда же уже от трех до десяти рублей, и тоже полностью находило довольного дешевизной покупателя. Стеклянный лист плыл по линии неспешно, со скоростью всего-навсего три с полтиной в секунду, а чистой прибыли за это же время получалось вообще жалких два рубля. Но сто семьдесят тысяч рубликов в сутки юной деве явно вскружили голову…

Вдобавок я, как старая сводня, приволок в Москву Андрея Новикова, предложил ему интересную работу по строительству и дальнейшему управлению завода синтетических рубинов — а "дочь нашу" попросил за работой пристально наблюсти… Ну Машка и наблюла — вероятно, это был тот редкий случай, когда оба человека сразу и однозначно понимают, что они созданы именно друг для друга. Насчет "специального свадебного платья" речь пока не зашла, но "политическая активность" Маши резко снизилась. Правда, за счет активности "созидательной".

Москва Машке не нравилась: как ни крути, но сейчас любой более-менее крупный город надолго запоминается прежде всего незабываемыми (и везде одинаковыми) ароматами отсутствия канализации и присутствия гужевого транспорта. Поэтому (видимо решив уже связать судьбу с Новиковым — а тот как бы "привязывался" к заводу) Мария Петровна распорядилась приостановить работы на уже более чем наполовину готовом заводе рубинов и начала его постройку заново — в крошечном (и очень уютном) Звенигороде. Объяснив свой каприз просто: "чистую комнату" для получения качественных кристаллов там организовать на порядки проще, чем в пыльной (и насыщенной ароматной органикой) Москве. Ну а чтобы деньги, потраченные уже на строительство, не пропали, она решила использовать здание под часовой завод: все равно-де рубины нужны не сами по себе…

Но так как все это обошлось всего в четыре дня работы стеклопрокатного цеха, а часовой завод по планам предстояло запустить года через два, она в Дмитрове решила "быстренько построить" завод по производству станков для часового завода. Ну и прочих "точных станков". К лету первый цех завода заработал — правда он делал пока лишь штангенциркули. Хорошие — и на одну десятую, и на пять сотых миллиметра. На рынке такие не предложишь, в России пока больше в ходу "имперская" система с дюймами, точками и линиями, но выпуск был небольшой, только на свои заводы — и выгода достигалась уже тем, что стало можно не тратиться на более дорогие немецкие и французские инструменты. Я заодно предложил (пока) еще и линейки слесарные из нержавейки поделать, а получится — то и микрометры. Предложение было принято — и проект завода "Точмаш" был существенно расширен, после чего у Маши проблемы с избытком денег закончились. Прецизионные станки, десятками закупаемые за границей, "пообещали" сделать будущий завод вообще самым дорогим в Империи…

Но не сразу — и "на последнюю заначку" юная "бизнесвумен" полностью дезорганизовала учебный процесс в "Московском инженерном училище ведомства Министерства путей сообщения". Народу там училось немало, и занималось обучением приличное количество профессиональных "железнодорожников"… которые в полном составе, начиная с первого мая, всей толпой ринулись проектировать и строить дорогу из Новороссийска в Царицын. Впрочем, надо отдать руководству училища должное: столько новых знаний и опыта, сколько студенты получат на этой дороге, им нигде в другом месте было не найти…

Ну а сама бизнесменка, закончив очередной учебный год, приехала "на каникулы" в Сталинград. И мало того, что одна, но и без новых "гениальных идей". И поначалу это меня не насторожило — просто потому, что ее братец, только что закончивший первый курс нового, электротехнического факультета Технилища, привез и гостей, и "идеи". То есть поначалу и гость был один (точнее, гостья), и идея одна…

Степка приехал с "невестой", уже знакомой мне (по "прошлому разу") Катенькой Урусовой. А что — он же уже взрослый, девятнадцатый год парню, вполне и сам может принимать важные решения! Владимир Петрович и Варвара Васильевна — родители "невесты" — прибыли в Сталинград через два дня, теплым воскресным утром…

Ольга Александровна на лето уехала в Керчь — там строился алюминиевый завод, и она занялась отработкой придуманной ею технологии по очистке бокситов. Так что именно мне вышло быть в доме "за старшего" — а теперь и с гостями разбираться. Конечно, если гости жданные, то это обычно бывает несложно…

К их визиту я был совершенно не готов. О затее Степана — как и о том, что он вообще решил "навестить родной дом" — вообще узнал только утром, приехав с очередного обсуждения проекта железной дороги. Причем узнал в Васькином изложении, пока завтракал — и из рассказанного понял лишь то, что "Степка приволок какую-то княжну жениться". Дочь наша донесла до меня чуть больше подробностей — главным образом касающихся того, что нужно будет сделать до свадьбы, а младшие девочки, "познакомив" меня, наконец, с будущей родственницей, наперебой бросились обсуждать, какое красивое платье мне следует придумать для невесты…

Самого Степана дома не было, и я, решив что думать о проблеме буду после разговора с ним, разогнал всех заниматься своими делами и мне не мешать. Послушались не все — Васька, которая с раннего утра занималась любимым делом, пошла хвастаться сваренными за прошедшие несколько дней фигульками. Вот угораздило меня рассказать жене про абстрактные скульптурки из разнообразных шестеренок и нержавеющих гвоздей, виденных мною когда-то в интернете! Теперь Васька могла смело сдавать на шестой разряд: она варила нержавейку в аргоне, алюминий, и даже сама придумала хитрые способы сварки чугуна и сварки тонких стальных листов встык так, что шов был почти незаметен. Собственно, технологию изготовления сварных камер для холодильников она и отработала, а кузова из нержавейки для трамваев целиком лично и сварила — но персональным хобби для нее стало изготовление "полезных вещей" из "никому не нужных" металлических деталей разных механизмов…

И в тот момент, когда я восхищался сваренным из деталек от нескольких швейцарских часов паровозиком, служащим одновременно держалкой для салфеток, раздался звонок в дверь. Гостей привела девочка в форме "трамвайного управления", и, понятно, видок у них был соответствующий: почему-то Сталинградские трамваи на увидевших их в первый раз производят неизгладимое впечатление. Первые трамваи, после того как Африканыч сделал пятидесятикиловаттные моторы, я постарался построить по образу и подобию старых чешских "Татр", которые успел застать в "старой Москве двадцать первого века". Теперь эти четыре вагона переехали в Саратов, а для "внутреннего потребления" были изготовлены новые. Смена облика была обусловлена всего лишь тем, что летом в "татрах" было очень жарко — и я нарисовал что-то "футуристическое", серебристое, со сплошным темным окном вдоль вагона: что-то подобное, вроде как белорусского производства, вспомнилось из интернетовских картинок. Вообще-то "трамваи из будущего" были именно "из будущего" в основном снаружи, а всю начинку разработали уже "современные" инженеры. Я лишь подсказал, что на двухосных тележках трамвай можно сделать повместительнее. Ну и Мефодию Теохарову рассказал про компрессионный холодильный агрегат на изобутане — а вакуумное напыление хрома на стекло в зеркальной мастерской уже полтора года как освоили. Правда обычные зеркала делали с алюминием, но электрической дуге безразлично, какой металл превращать в пар…

Трамваем и местные еще не устали восхищаться: первые два вагона только в мае на линию и пустили, а на приезжих он действовал вообще как удар пыльным мешком по голове. В особенности, если эти приезжие прибыли из "центров современной цивилизации" — а родители Екатерины приехали все же из Москвы, и приехали именно "в глухую провинцию". Хорошо еще, что привокзальную площадь я успел "окультурить" (самому пользоваться вокзалом приходилось частенько, а пробираться через грязь и вонь было неприятно), а то бы "гостей Сталинграда" кондрашка бы хватила при пересечении границы двух городов…

Так что, чтобы не смущать гостей рвавшейся улыбкой, я наклонил голову и выдавил, пытаясь не рассмеяться:

— Ну, заходите, чувствуйте себя как дома — и, увидев все еще сидящую в зале жену, попросил ее сообщить о прибытии гостей… все еще внутренне давясь от смеха:

— Васька! Сбегай, порадуй паршивку: к ней родители приехали!

— Какую из пятерых? Ах да, поняла — и, пробежав мимо нас, госпожа Прекрасная пулей взлетела на второй этаж. Повернувшись к гостям и увидев их вытянувшиеся лица, я сообразил, что князьям из Первопрестольной редко доводится встречать юных дев в скафандрах для работы в аргоновой камере. Хорошо еще, что без шлема… да и называть молодую княжну "паршивкой" наверное не стоило.

— Извините, Владимир Петрович, Варвара Васильевна, супруга увлекается металлической скульптурой, не успела переодеться после мастерской. Но вы проходите, располагайтесь. Не желаете перекусить с дороги? Или сначала себя в порядок привести? Думаю, что жена уже приготовила для вас комнаты, сейчас она вернется и вам покажет…

— Вы нас ждали?

— Думаю, да. Степан с Екатериной позавчера приехали, и Василиса тут же вам телеграмму отправила.

— Не получили… мы еще третьего дня выехали. Поезда, знаете ли, весьма неспешно идут… Пожалуй, вы правы, стоит привести себя в порядок с дороги, и легкий завтрак не помешал бы. Но я бы хотел встретиться с господином Александром Волковым — в свете случившегося нам, отцам, есть о чем поговорить.

— Извините, не представился. Александр Волков, это я и есть. Так сказать, отец героя… Маха — я увидел спустившуюся дочь, — ты знаешь, какие комнаты приготовили для гостей?

— Голубую гостиную. Идемте, господа, я вас провожу…

Машина с вещами уже пришла с вокзала, гости поднялись в комнаты (голубая гостиная, кроме собственно гостиной, включала в себя две спальни и кабинет), а через полчасика мы снова встретились, уже за столом.

Васька переоделась в нормальное платье, Маша и так была "при параде", младшие девочки тоже принарядились…

— Катерина боится спускаться — объявила вошедшая последней Оленька.

— Ага, замуж ей не страшно, а родителей увидеть — это мы боимся. Девочки, берите ее за руки-ноги и несите сюда.

Девчонки с радостным визгом унеслись наверх, и через несколько минут ввели "виновницу торжества".

— Извините, со Степаном познакомить сейчас я вас не могу, он в отъезде и раньше ужина не вернется. Насколько я знаю, поехал в Саратов заказывать украшения для невесты. А пока позвольте представить мою семью: Василиса Ивановна Прекрасная, моя супруга. Прекрасная — это фамилия… девичья. Мария Петровна Волкова, моя старшая дочь.

Судя по всему, по Машку даже князья Урусовы что-то слышали: про то, что она вытворяла в Москве, не услышать было невозможно. Но до князя что-то начало доходить:

— Мария Петровна?

— Да, это все приемные мои дети. Со Степаном Петровичем я вас вечером познакомлю, а это Татьяна, Анастасия и Ольга. Девочки, позвольте вам представить князя Урусова Владимира Петровича и его супругу, Варвару Васильевну — родителей этой юной девы, со смущенным видом сидящей с нами. Которую в детстве, очевидно, не пороли розгами по попе, хотя и следовало бы. Тем не менее благодаря ей мы получили возможность познакомиться с этими прекрасными людьми, а поэтому и сегодня она избежит тесного знакомства со столь полезным предметом воспитания. Тем не менее мы с глубоким вниманием выслушаем рассказ о том, как она дошла до жизни такой…

Младшие девочки, давно уже знакомые с моими "методами воспитания", прыснули, а Катя, вспыхнув, вызывающе выкрикнула:

— Мы очень любим друг друга!

— Ну кто бы сомневался, конечно любите. Но вот вы женитесь, и что дальше? Что вы делать-то собираетесь? Я понимаю, что с милым рай и в шалаше…

— Да, где вы собираетесь жить, и на что? — влез Владимир Петрович. Затем, видимо решив, что это выглядит как-то слишком меркантильно, добавил:

— Нет, конечно какое-то приданое мы дадим…

— Не стоит, Владимир Петрович, — перебил я князя, стараясь увести его от немного скользкой темы. — Я точно знаю, что Степан будет очень хорошим инженером и уж что-то, а семью содержать сможет без проблем. Хотя и ему все же закончить обучение стоило бы — но главное, что замужних в гимназии не держат. Екатерина, вам же еще год учиться?

— Я ему дом построю. А еще — завод — встряла Машка.

— Я слышала, что вы владеете приличным состоянием? — не очень уверенно поинтересовалась у нее Варвара Васильевна.

— Уже нет, я все промотала — беззаботно ответила та. — Саша дорогу вон строит, железную — там надо прилично потратиться. И три завода новых строить приходится. Но на дом брату хватит, доходы с нынешних заводов позволят, я думаю.

— А позвольте спросить, каковы ваши доходы? — поинтересовался Владимир Петрович. Вопрос вроде бы нескромный, но, насколько я был в курсе, в таких случаях закономерный и даже обязательный. Правда обычно интересуются доходами родителей, но Машка сама первая начала…

— Ну, — она задумалась, забавно прижимая оттопыренный большой палец к губам — точно не скажу. Примерно если, тысяч триста — триста двадцать.

— А у вас, позвольте спросить? — князь повернулся в мою сторону.

Наступило время задуматься уже мне.

— Отцу все же неприлично получать меньше дочери. И даже неприлично получать меньше всех дочерей, так что, думаю, миллиона полтора.

— Ты про рыбу забыл — встряла Машка, — с ней больше двух выйдет.

— Я не забыл — возразил я, но дочь вскочила, откуда-то достала бумажку и карандаш, перетащила стул поближе ко мне и начала шепотом, отмечая на бумажке все мои основные производства, доказывать мою неправоту.

— Мария Петровна, не стоит так волноваться, — попытался вмешаться Владимир Петрович. — Даже полтора миллиона в год будут доходом более чем внушительным…

Васька не удержалась и громко захохотала, а за ней за компанию принялись хихикать и младшие: госпожа Голопузова-Прекрасная умела смеяться очень заразительно. Екатерина с недоумением, а ее родители с плохо скрываемым возмущением глядели на эту хохочущую компанию.

— Извините — буквально сквозь слезы выдавила из себя жена, — это я над ними смеюсь, не над вашими словами. Они доходы за день считают, не за год… — Она все же задавила смех и продолжила уже более спокойным голосом:

— Еще раз извините. Просто им все время не хватает денег на свои проекты, и они каждую неделю спорят, кто кому и сколько должен… Боятся обездолить друг друга.

— Ну вот, — подвела свой итог Маша, — два с половиной миллиона в день всего, из них твоих почти два двести.

— Они тратят два с половиной миллиона в день? — шепотом спросил Ваську князь. — Но на что столько можно потратить?

— Да на всё. Заводы строят, дороги железные, города… Порт в Новороссийке, канал из Волги в Дон. Много всего…

— Города? Какие?

— Ну, Сталинград вы видели, это Саша выстроил. На том берегу Векшинск, там народу поменьше, тысяч сто всего — это Машин город. Сейчас Маша еще два строит… или три, не помню. А Саша… нет, даже не скажу, много…

— А зачем?

— Зачем что? Города строить? Им интересно.

— А Степан Петрович?

— Нет, Степан — парень серьезный. Ему и одного города хватит. И не сейчас, потом, когда институт закончит.

Похоже, Владимир Петрович предпочел думать, что его разыгрывают, но какие-то сомнения в душу его закрались.

Степка вернулся к ужину, сильно расстроенный: какое-то колье, которое он мельком видел в губернии, при внимательном рассмотрении оказалось слишком унылым. Я вспомнил Екатерину Владимировну из будущего, ее "секретную" просьбу — и успокоил "жениха". Хотя теперь слово "жених" можно в кавычки и не ставить: за ужином Урусовы дали согласие на брак. Днем Машка показала гостям город, сводила в Векшинск, провела по стеклопрокатному заводу… И Урусовы решили, что свадьба с братом девушки, обеспечивающей оконными стеклами всю Европу, большого ущерба родовой чести не нанесет. Правда, мы все же договорились, что свадьба состоится через год: мне удалось настоять на завершении невестой образования.

Зато и мы к свадьбе подготовимся. С Машей мы договоримся, украсим невесту лучше новогодней елки…

А затем я вспомнил, что там, в будущем, Катя была сиротой (или будет?): Владимиру Петровичу осталось года два всего. Что-то с сердцем… надо его уговорить обследоваться в Векшинской клинике, где после "начального заплыва" осталось насовсем чуть ли не полсотни великолепных врачей. Чтобы того, что было, здесь и сейчас не было — может, не поздно еще? Помирать в пятьдесят лет при мне ведь просто неприлично!

А ночью мне приснилась Камилла. Она как-то печально разглядывала бриллиантовое колье с той, прошлой, Машкиной свадьбы:

— Усыпать бриллиантами Катю — это ты можешь. А что с ними будет когда придут большевики? И что будет с Катей, со Степаном? С девочками? С тобой?

Я раскрыл рот, чтобы ответить — и не нашел слов. А Камилла продолжала:

— Любимый, ты знаешь, что будет, а они — нет. Ты идешь вперед с открытыми глазами, а они слепо следуют за тобой. И если ты пойдешь в пекло — ты его пройдешь, потому что будешь об этом знать заранее. А они — сгорят. Так нельзя. Но ты — ты все равно пойдешь. Так оставь их в тихом, спокойном месте, куда ты вернешься из своего пекла. И я буду там тебя ждать…

Я проснулся и сел на кровати — как-то рывком, как будто и не спал. Рядом тихо сопела Васька, судя по темноте за окном стояла глубокая ночь. Бывает… сны — они разные случаются. Но Камилла ведь права! Обдумывая эту мысль, снова уснул — и если мне что и снилось, не запомнил.

Утром у меня хватило соображения сначала поговорить с Варварой Васильевной, а потом мы уже в два свистка уломали и будущего тестя отдохнуть некоторое время на том берегу Волги…

Как превратить сон в реальность, я уже придумал. В общих чертах — ну а детали продумаем по ходу воплощения. Ведь пока можно было не спешить…

Я и не спешил, потратив лето на холодильники. И к ноябрю был готов сделать то, о чем просила любимая. Черт! А ведь я до сих пор люблю Камиллу. Ее, а не воспоминания о ней…

Глава 15

С некоторых пор — а, точнее, практически с момента занятия министерского кресла — Вячеслав Константинович почти каждый день делал Императору доклад о текущем положении в стране. С точки зрения творящихся в Империи безобразий и, соответственно, мер по пресечению оных. Безобразий, правда, становилось все меньше, но не настолько, чтобы доклады эти царю наскучили. Да и мер по пресечению требовалось как бы не больше, чем ранее: "полтавское дело" очень хорошо показало, что "безобразия" гораздо проще пресекать до того, как они начнутся — собственно, таким образом их и становится меньше, но и обнаружить лишь готовящееся преступление труднее, чем уже совершенное.

Правда, тут большую помощь оказал этот "австралиец", ставший за весьма непродолжительное время одним из богатейших промышленников России. Причем помощь он оказывал совершенно бескорыстно — но оно-то понятно, ему как раз меньше всех нужны всякие волнения и бунты, нарушающие работу фабрик и заводов. Смущала, правда, какая-то запредельная, и в то же время чуть ли не показушно-ограниченная информированность этого молодого человека: по той же "боевой группе" эсэров он предоставил не только полный список участников, но и имена их в подложных документах, используемых бандитами для поездок в Россию. А в то же время по поводу социал-демократов он сделал вид, что вообще не понимает о чем речь. И это при том, что его приемная дочь тратит огромные деньги как раз на контрагитацию именно против марксистов.

Впрочем, тут, скорее всего, господин Волков просто, как он сам когда-то выразился, защищает "свои охотничьи угодья": видимо считает, что госпожа Волкова — то есть теперь уже Новикова — с этими болтунами и сама справится, и не желает, чтобы кто-то со стороны помешал этой юной даме развлекаться по-своему. Пожалуй, сил у него хватит: через эту девушку и явно не без влияния самого Волкова популярность социалистов-марксистов в старой столице практически сошла на нет. Хотя, пожалуй, об этом — и, главное, о причинах сложившегося положения — царю докладывать необязательно…

— Вячеслав Константинович, — прервал доклад Император, — я заметил, что вы в своих докладах все чаще упоминаете господина Волкова. Я понимаю, что это весьма богатый промышленник, да и дочь его славна благотворительностью, но какое отношение он имеет к установлению порядка в стране?

— Самое прямое, Ваше Величество. В местностях, где упомянутый промышленник затевает свои строительства и поднимает заводы, дороги, каналы, крестьянин в свободное время легко находит приличный приработок и с тех средств живет гораздо лучше. В силу чего причин для бунтов у него более не появляется — тем более, что среди крестьян ходит слух, что участников любых бунтов на работы у Волкова нанимать не будут. Напротив, известны случаи, когда крестьяне подстрекателей избивали и прогоняли прочь…

— То есть предприятия его народ замиряют?

— Даже не столько сами предприятия, сколько их пример. Известный вам профессор Янжул подготовил и прислал мне статью, где указывает, что фабрики Волкова являются доказательством, что социальный мир между фабрикантом и рабочим способствует росту доходности, и многие прочие фабриканты стараются перенять опыт Волкова. Что и у них убирает поводы для рабочих бунтов и забастовок. Профессор привел подробные статистические исследования, подтверждающие такие выводы…

— Я бы хотел ознакомиться с этой работой…

— Хорошо, я распоряжусь подготовить вам список — у профессора все же почерк оставляет желать лучшего. Когда вам угодно ее получить?

— Поскорее. Потому как господин, вами упомянутый, запрашивает нашего дозволения еще на одно изрядное строительство. И если все выходит так, как вы упомянули, то…

Урусовы (уже втроем) уехали обратно в Москву через неделю. О чем лично я узнал еще через пару дней: мне просто пришлось уехать по делам уже в понедельник. Причем далеко, в Арзамас — где возникли серьезные проблемы с самосвалами. То есть проблемы, как выяснилось, там были с самого начала выпуска, просто проявились они только тогда, когда их начали гонять чуть ли не круглосуточно на Оскольком карьере. Оказалось, что если долго кидать экскаватором по кубометру грунта в кузов, то почему-то рама самосвала ломается по сварке…

Думаю, что и без меня там бы разобрались: все же Лихачев и свою команду инженеров подобрал неплохо, и вызванные им химики-металлурги отсутствием профессионализма не страдали — но ведь я же "первый сварщик на деревне"… Ну "по порядку появления" — первый, не оспоришь. А по уровню знаний и опыта и Васька давно уже меня превзошла. Тем более, что сама по себе сварка — как это уже выяснили к моему приезду в Арзамас — была вообще ни при чем: просто именно в этом месте был узел напряжений конструкции шасси. В результате самосвал потяжелел на сотню килограмм, а я оказался в Сталинграде через два дня после убытия Урусовых, причем поздним вечером, почти ночью — когда все уже отправились по койкам. Так что встретила меня лишь заспанная Машка:

— С приехалом. А Урусовы уже уехали. И Катерину с собой забрали… Степан хотел тоже с ними в Москву ехать, но я не пустила, успеют еще надоесть друг другу.

— И тебе здравствуй, ты чего не спишь? И чего-то ты с братом больно сурова…

— Я не сурова, я просто жадная. Он попросил дать ему "тыщь сто на подарки невесте", и мы с Васькой решили, что нужно его немного остудить. Я его в Новороссийск отправила, помогать железнодорожникам с новой электрической сигнализацией — пусть на себе узнает как денежки зарабатываются. А брильянтами Катьку мы и сами обсыпать сможем, ну если захотим, конечно…

— Кстати, о брильянтах… Ты помнишь то колье, которое Камилла тебе на свадьбу подарила? Я вот что подумал…

— Саш… ты как себя чувствуешь? — она положила мне ладошку на лоб. — Вроде не горячий…

— Ой, прости, дочь наша! Это я действительно засыпаю… просто сон недавно приснился. В общем, неважно, а вот колье я запомнил, сейчас нарисую — я встал, взял из бюро несколько листов бумаги, карандаш. — Вот примерно такое, только не с бриллиантами, а со стразами… ну, со стеклами, которые на твоей ювелирной фабрике делаются. И я подумал: ведь можно Катю и так на свадьбе украсить — и на бумаге появилась шея и плечи, покрытые сверкающей сетью.

— Красиво! А ты точно про меня сон смотрел: шея-то моя, не Катина. Ну, рассказывай, за кого я там замуж выходила?

— За Андрея Новикова. Мне, честно говоря, очень понравилось…

Машка внезапно погрустнела, а через несколько секунд чуть вообще не заплакала:

— Сашенька, милый… давай ты заберешь у меня все эти заводы, фабрики… деньги тоже все забирай. Не хочу я больше!

— Так, стоп. Прекратили реветь. А теперь давай ты мне спокойно, без слез и подвываний, расскажешь, что случилось и чего ты больше не хочешь.

— Саш, ты знаешь, как я к тебе отношусь… и ты ведь нам, мне не как отец все же, а как брат старший. Заботишься, помогаешь… разрешаешь что угодно. Ну а что получилось? Ведь в Москве ко мне все относятся не как к простому человеку, а только как к самой богатой невесте России. Каждый день всякие… князья, купцы — только и стараются сами замуж взять или сынка отдать. Степке хорошо, Катька его ни сном, ни духом о том, что он мой брат. То есть раньше не знала. Она именно его любит… А вокруг меня все любят только мои деньги. Но ведь они-то не мои, а твои. Я же ведь ничего сама-то не придумала, а делала только что ты мне сказал — и так, как ты говорил. Я знаю, ты от доброты мне все прибыли со стекла отписал — но не нужны мне они! Ведь через толпу любителей денег тот, кто меня человеком сочтет, а не кошельком на ножках, и не пробьется — Машка снова начала всхлипывать. — Мне ведь даже профессора в институте "отлично" ставят за все не потому что я лучше всех предмет знаю, а чтобы угодить "богатенькой дурочке". А это знаешь как обидно?

— Так, понятно… И ты из-за этого все доходы и решила потратить на дорогу да новые заводы с городками?

— И из-за этого тоже. А еще я думала, что ты меня остановишь и деньги-то заберешь… знаешь, я до сих пор не понимаю, почему ты разрешаешь мне делать что угодно? Ведь у тебя столько всего намечено, и денег на все не хватает, а мне ты разрешаешь тратить сколько угодно и неизвестно на что. Но я же не знаю, на что лучше — раньше-то ты мне подсказывал. Вот я и подумала, что уж лучше я тебе просто помогать буду…

— За помощь — спасибо. Насчет тех, кто считает тебя "кошельком на ножках"… откровенно говоря, об этом я как-то раньше не думал, но с этим мы быстро разберемся. Маха, а пока у меня к тебе просьба небольшая. Это как раз по поводу дороги… Как ты знаешь, по трассе оврагов больно много, потребуется больше полусотни мостов…

— И что я должна сделать? Я же не мостостроитель… а все железнодорожники сейчас и так там.

— Денег, как ты знаешь, у меня не избыток, и стальные мосты не совсем по карману будут. Будем ставить бетонные — но у меня два соображения: балочные потребуют много хорошего цемента и арматуры и не получатся много дешевле стальных, а арочные считать надо. Железнодорожники их считать не умеют, может найдешь кого? Мне хоть бы прикидочные расчеты сделать, вот примерно такую арочно-ферменную конструкцию.

— Ладно, сама посчитаю. Тут надо методом конечных элементов, а я просто не знаю, кто так умеет… триангуляцию сделаю, потом посажу старшеклассников в Векшинске за арифмометры, через неделю расчеты будут у тебя.

— Вот ты не знаешь, кто так умеет, а я знаю. Маха, профессора тебе все же не за кошелек "отлично" ставят. Методом конечных элементов кроме тебя никто считать еще в мире не умеет, и они — профессора — это чувствуют. Ты просто уже знаешь больше, чем любой инженер…

— Но ведь это ты меня научил! Разве…

— Так, тихо, дочь наша, помолчи минуточку и послушай. Очень внимательно послушай… только сначала скажи: ты понимаешь, чем я занимаюсь? То есть я имею в виду, вообще? Какую основную задачу перед собой ставлю?

— Ну ты заводы всякие ставишь, деньги зарабатываешь…

— И тут же трачу. На что?

— Другие заводы…

— А зачем?

— Чтобы нам лучше жить было… нет, чтобы всем лучше жить было!

— Чтобы России лучше было. Так вот, если враги России догадаются, что все это я один придумываю, то им будет очень просто…

— Я поняла. Ты хочешь, чтобы они на других думали. На меня, Степку…

— Нет. Когда делается очень много разного разными людьми, то вообще невозможно понять, что большая часть этого многого вообще совершенно новое. И ты, официально владея кучей стекольных заводов, для врагов всего лишь удачливая бизнесменка…

— Кто?

— Ну, предпринимательница. Талантливая, да — но сама по себе опасности для них не представляющая.

— Понятно… значит, мне так и оставаться до старости "самой богатой невестой"…

— Ты хоть девочка и умная, но все же девочка, а значит — дура. Ты всерьез думаешь, что тот же Новиков тебя кошельком считает?

— Нет, он не считает — насупившись, ответила Маша, — но он считает, что я считаю, что он…

— Он не дурак?

— Он умный…

— Рад, что ты это понимаешь. Ладно, на сегодня закончим на этом.

— Саш, а там, во сне твоем, ты был рад, что я за Новикова замуж выхожу?

С Андреем поговорить удалось недели через две — когда он сам по делам приехал в Сталинград. Повод был важный: Африканыч заканчивал установку по плавке электрокорунда и ему нужна была консультация "специалиста по кристаллам". Ну а поскольку установка весила тонн двести, то проще было специалисту к ней подъехать…

Вообще-то у меня уже было одна установка, в которой этот самый электрокорунд делался по немецкой технологии. Простой технологии — окись алюминия расплавлялась в дуговой печке, а потом расплав выливался в изложницу. Наполненную большими стальными шарами. Зачем — не знаю, но "так надо было". В результате при дроблении продукта шары "быстро заканчивались" — а корундовый абразив приходилось еще на магнитных сепараторах очищать от остатков стали… Нетрудно — но действующая печка (на полуторамегаваттном генераторе) выдавала тонну корунда в сутки и потребляла две тонны шаров (правда шары — недели за две). А Африканыч закончил изготовление нового, двенадцатимегаваттного, генератора — и было непонятно, где брать шары…

Новиков все объяснил "по науке": стальные шары просто выполняли роль "холодильников", обеспечивающих быстрое застывание расплава и, соответственно, получение мелкого зерна. Поэтому изложница хитрой формы с водяным охлаждением позволяла обойтись и без шаров, и без магнитных сепараторов. В теории, конечно, но хорошая теория очень помогает практике…

А когда с корундом закончили, я пригласил Андрея на "личную беседу":

— Андрей, я должен вам задать личный вопрос: как вы относитесь к Марии Петровне?

Новиков слегка потупился, вздохнул глубоко, сильно выдохнул:

— Я понимаю свое место, вы не волнуйтесь…

— А я и не волнуюсь. Но вы не ответили на мой вопрос…

— Да, я ее люблю. Но, снова повторю, я прекрасно понимаю, что рядом с ней я вообще никто и вы…

— Вот теперь спасибо за откровенность. То, что вы понимаете — это радует, печалит лишь то, что вы не соизволили выяснить у Марии Петровны как она к вам относится. А мне не нужны безнадежно влюбленные инженеры, я знаю, чем это заканчивается. И несчастная дочь тоже не радует… Но это поправимо — я высунулся из кабинета, увидел "пробегавшую случайно мимо" Таню и попросил:

— Раз уж ты тут мимо бегаешь случайно, то позови-ка мне сюда Машку…

— Александр Владимирович, но ведь это невозможно… и что обо мне скажут? Что я позарился на миллионы Марии Петровны? Да и сам я кем себя чувствовать буду? — он резко замолк, потому что дверь открылась и а кабинет вошла Машка.

— Дочь наша, — начал я самым "торжественным" голосом, — вот тут господин Новиков просит твоей руки, и я склонен согласиться. У тебя не будет возражений или мне поставить тебя в угол, пока не одумаешься?

— Саша! Ты… ты!

— Господин Новиков, невеста тоже согласна. Благословляю вас, дети мои — а чтобы избежать дальнейших споров, должен вам, Андрей, сообщить кое-что. Мария Петровна вовсе не "самая богатая невеста России", чтобы не говорили об этом люди. Она выполняет мою просьбу о помощи в управлении заводами. Теми заводами, которыми она, как опытный стеклодел, может управлять лучше меня. Точно так же и вам придется управлять другими заводами, которыми именно вы управлять сможете лучше кого-либо иного. Придется-придется, у меня с вами ведь контракт заключен… Что же до прочего всего, что создавало иллюзию ее "непомерных богатств", то это всего лишь дань ее уму и сообразительности, но у меня практически любой ведущий инженер вправе делать — и часто делает — то же самое. Вы еще раз внимательно окиньте мысленным взглядом то, что овеяло Марию ореолом богатства: разве она тратила миллионы на украшения, развлечения, прочую ерунду?

— Нет…

— Вопрос, думаю, исчерпан?

— Но я…

— Вы согласны взять в жену Марию Петровну Волкову? Да или нет?

— Да…

— Машка, забирай. И пошли кого-нибудь к Дарье, что ли… Я придумал тебе новое свадебное платье, а лучше нее его никто не сошьет. Нет, лучше сама к ней сходи, в ножки падай, упрашивай. Я знаю, что говорю…

Свадьбу назначили на конец августа — чтобы от учебы Машка не отвлекалась. Да и я был немного занят: в Сталинград приехал Гёнхо — по специальному моему приглашению, "ознакомиться с передовым опытом" в деле добывания угля из земли. На "ознакомление" ушло почти две недели: и по шахтам пришлось покататься, и заводы профильные посмотреть. Но время тратилось не зря: вся "показуха" проводилась, чтобы молодой Хон из своих довольно немаленьких доходов отстегнул денежку на заводик хотя бы по ремонту шахтного оборудования, так как свою долю я все же тратил на новостройки в России. И результат оказался положительным, Гёнхо не столько механическим заводиком озаботился, но и решил и небольшой (по моим меркам) металлургический завод там же поставить. Совсем небольшой, примерно такой же как и французский "Урал-Волга"…

После отъезда Гёнхо обратно в Корею мне пришлось уже задуматься над удовлетворением спроса на холодильники — а по результатам размышлений, уже в октябре, задуматься еще раз. Самому ничего полезного в голову не пришло, что вынудило меня прибегнуть к "помощи зала" — в роли которого выступил Станислав Густавович.

— Вот вы у меня занимаетесь составлением экономических планов, и должны быть в курсе того, что сделано, что будет делаться, и уж, безусловно, в курсе того, сколько это стоит и будет стоить, и почему стоимость получается именно такая.

— У вас есть замечания по моей работе? Планируемые расходы в любом случае приблизительны, а поправки все же носят более статистический характер, поэтому идеальной точности быть не может…

— Это я прекрасно понимаю и должен сказать, что ваши расчеты гораздо более точны, чем любые иные нынешние сметы. Я просто хотел — для себя исключительно — разобраться вот с каким вопросом. На примере холодильников: у меня стоимость производства холодильника составляет, грубо, сто рублей. А если точно такой же холодильник на точно таком же заводе изготавливать в Америке, то почему-то он обойдется уже почти в триста. Вот я и хочу понять, почему…

— Александр Владимирович, да тут и разбираться особо не в чем. Американский рабочий получает почти вчетверо больше нашего. Это если в деньгах считать — а меньше ему платить не получится просто потому, что и товар там, в Америке, втрое дороже, нежели в России. Продукты, одежда, жилье — все дороже. А любой промышленный продукт по сути состоит практически из одной лишь заработной платы рабочим.

— А сырье, материалы?

— А давайте посмотрим на этот холодильник с этой точки зрения. Меди в нем американской на семь, ну на восемь рублей. Железа — хорошо если рублей на пять, причем железо-то у нас свое, то есть его можно счесть опять-таки трудом наших же рабочих. Что мы покупаем? Эмаль для камеры? Еще рубль положим — и выходит, что сырья и материалов тут рублей на пятнадцать. Остальное же — целиком труд рабочих, а рабочий в одинаковых условиях и продукции произведет одинаково. Вот и выходит, что рабочие завода в Саратове продукции сделают на восемьдесят пять рублей, а американцы на двести пятьдесят пять. Но продукция-то будет совершенно та же самая…

— То есть у нас все что угодно производить выгоднее, чем в Америке? Почему же американцы в Россию заводы свои не переносят?

— А вот это неверно. Продукцию нужно еще перевезти, а для многих вещей ещё и пошлины заплатить различные. Но главная ваша ошибка в таком рассуждении в том заключается, что вы пропустили мимо ушей слова "в одинаковых условиях". В России и строительство дороже, и — что важнее — рабочих должной квалификации не хватает. Так что выгоднее производить то, на что рабочих с должными умениями в изобилии, а цена на рынке достаточно велика для покрытия издержек на перевозки и таможню. Причем следует еще учитывать, что государство в целом заботится о своих предпринимателях, и таможенными тарифами может сделать выпуск любой продукции за рубежом совершенно невыгодным делом. Просто вам повезло с тем, что подобной продукции в той же Америке просто никто не делает и таможенные тарифы для вас благоприятны…

— Я понимаю, это мне просто повезло с тарифами — усмехнулся я. — Но тогда у меня возникает другой вопрос: почему тогда в той же Америке цены на все втрое выше? И имея зарплаты вчетверо против наших рабочие фактически имеют то же самое, что и здесь?

На лице Станислава появилась ехидная улыбка:

— Коротко это объяснить не получится. А долго — так вы меня обратно жандармам сдадите…

— Зачем? На мясо разве что — так вы довольно худосочны, навару с вас маловато получится. Да и жандармы в любом случае предпочтут курочку там, или свинины кусок. Так что давайте, объясняйте.

— Тут дело в том, что сперва нужно понять, что вообще представляют из себя деньги. Я бы порекомендовал вам ознакомится с трудами известных экономистов… но лучше всего — с трудами господина Маркса. И не Альфреда Федоровича, а…

— Ну это я знаю. "Особый товар", "мировые деньги", немировые деньги — вы уж меня извините, Станислав Густавович, но все это ересь и чепуха. Я вижу так: золото — это да, товар, серебро, медь… железо, соль, зерно — это все товары. А деньги — это никакой не товар. От слова "вообще".

— Вы, Александр Владимирович, неплохой инженер. Хороший инженер, даже выдающийся. И делец более чем преуспевающий. Но экономика — это особая наука, и чтобы постичь ее, нужно…

— Да, я ничего в экономике не понимаю. И за семь лет стал самым богатым человеком в России исключительно по дурости… Станислав Густавович, ну вы-то уж вовсе не идиот, тупо повторяющий заклинания, опубликованные в последнем номере социалистический газетенки. Давайте отвлечемся от холодильников — они будут плохим примером хотя бы потому что кроме меня их никто не делает, а монопольные цены формируются совершенно нерыночным способом. Возьмем зерно — на него-то цены во всем мире одинаковы, что в России, что а Аргентине или Америке…

— В Америке зерно дороже…

— В Америке зерно стоит столько же, просто американцы такое дерьмо, как наши торговцы, на рынок вообще не поставляют.

— Мне кажется, что вы неверно оцениваете наших торговцев…

— Давайте так: вы сейчас на некоторое время отвлечетесь от текущих дел, благо планы ваши года на три вперед сверстаны, а мелкие корректировки экономисты из вашей службы сами проделают. А вы тем временем — думаю, что для начала полугода вам хватит — посмотрите ситуацию на рынках мировых, по разным товарным группам, и сформируете свое, именно свое мнение о том, чем же эти деньги являются. По зерну я вам подсказку дам: постарайтесь все же выяснить, почему почти все русское зерно в Европе идет скоту на корм.

— Как скоту?

— А так, скоту на корм. На юге Франции процентов пять идет на выработку манной крупы, в Италии с четверть русских поставок тратится на макароны — а остальное идет прямиком в кормушки скотине. При том, что французы с итальянцами из всего потребляемого зерна берут у нас меньше десяти процентов… Но это так, в качестве примера. Который просто наиболее наглядно показывает, что в рассуждениях марксистов есть серьезные ошибки — если не передергивания. Но, опять скажу, это всего лишь мое мнение — а вас я попрошу его либо аргументировано опровергнуть, либо… В бюджете на ваши исследования вы особо не стесняйтесь, мне результат важнее любых затрат. Договорились?

Год несостоявшегося "кровавого воскресенья" заканчивался в целом спокойно. На "Новороссийской железной дороге" за лето полностью отсыпали насыпь и поставили с десяток мостов через овраги. Машке-то я наврал: умели железнодорожники мосты рассчитывать. Правда единственный мост, поставленный по ее расчетам, все же оказался на треть дешевле прочих — ну да посмотрим, как он в эксплуатации себя покажет. Вообще-то я математике доверяю…

Все остальные мосты должны были появится к маю — когда начнется укладка рельсов. Хороших, причем собственного производства: в ноябре металлургический завод в Осколе выдал первую сталь. Антоневич все же "сэкономил" почти двадцать миллионов рублей на строительстве "первой очереди" с двумя домнами: принял "волевое решение" и мартены ставить не стал. Правда примерно это и имелось в виду, первую сталь заранее предполагалось делать томасовскую, конвертерную. То есть — хреновую, однако Саша хреновую не захотел и (не иначе, как по сговору с Гавриловым) поставил неподалеку от завода "металлического" завод "кислородный", производящий ни много ни мало, а сто тонн жидкого воздуха в час. Герасим Данилович "сверхпланово" сделал две силовые турбины для детандеров, рядом поднялись три ректификационных колонны… и двадцати миллионов как не бывало. Жалко денежек-то — однако домны на кислородном дутье стали выдавать сразу же не по пятьсот, а по семьсот с лишним тонн чугуна в сутки, да и конвертеры сталь выдавать стали — извините за каламбур — не дерьмовенькую, а высококачественную.

Ну и я к повышению качества продукции "руку приложил"… Легко прилагать, когда результат заранее известен — а мне, спасибо Кузьмину, он был просто вбит в память. В отсутствие всяких газовых анализаторов и компьютерных систем управления контролировать лигатуру в конвертере было не просто трудно, а почти невозможно — и народ плавку вел до почти полного выжигания углерода. Потом уже, в ковше, туда пихали графит или древесный уголь, чтобы получить хоть что-то годное — но это нынче. А "в будущем" кто-то догадался "обедненную" сталь, почти чистое железо, лить в ковши, куда плеснули нужное количестве чугуна. Правда, потом требуется ждать, пока чугун с железом перемешаются — но это происходит быстрее, чем можно было бы ожидать, буквально за секунды — настолько сильно чугун с железом реагирует. А если чугун заранее легировать всяким… В общем, простым переливанием из не пустого в не совсем порожнее с каждого томасовского конвертера в час получалось двадцать тонн легированной стали.

А "первая очередь" завода вместо плановых трехсот тысяч тонн стала выдавать полмиллиона. При том, что "очередей" было запланировано пять, а вторую планировалась пустить уже в марте… При таких раскладах выходило, что двадцать миллионов обещали окупиться всего лишь за год — но страдать от избытка денег мне не придется еще долго: Антоневич, подзуживаемый металлургами, уже составил проекты "модернизации" Юрьевского и Воронежского заводов. Лишь моя "стальная воля" (и много матерных слов) не позволили ему просто снести все печи и выстроить заводы практически заново, но все равно на следующий год в заводы придется вложить порядка сотни миллионов. И миллионов двадцать — в железные дороги между Донбассом, Старым Осколом и Воронежем: новым заводам потребуется очень много руды и угля…

Хотя дорога от Юрьевска до Старого Оскола уже строилась: пропускной способности нынешних не хватало для обеспечения углем нового металлургического завода. Через Луганск в сутки пропускалось двадцать четыре пары поездов, из которых четыре были вообще пассажирскими, а мне уже сейчас только угля нужно было возить почти полторы тысячи тонн. Три эшелона мне пока удавалось арендовать, но и то частенько бывали сбои, а зимой загрузка дороги возрастает: Москву отапливать надо и вообще непонятно, достанется ли мне хоть сколько-то вагонов для перевозок. Пришлось летом наварить в Царицыне сотню маленьких барж-самоходок и на них возить уголь вверх по Осколу. Вот только баржа (с двумя восьмисильным дизелями) с берега Донца до города ползла пять суток (и хорошо, что обратно всего трое), а несла она угля всего тонн пятьдесят… Лучше чем ничего, за лето удалось запасти угля почти семьдесят тысяч тонн. На зиму угля должно хватить, а дальше… А дальше будет своя железная дорога. Правда тут пришлось "поступиться принципами": мост через Северский Донец был заказан в Варшаве. Зато уже в марте он будет построен — как и почти вся дорога. Дорогая — пришлось довольно много потратить на выкуп земли. Пришлось бы потратить много больше, но неоценимую (миллионов на семь) помощь оказал Вячеслав Константинович. Он предоставил царю статистику по "потенциальным бунтам", в которой показал, что планируемая дорога, привлечением крестьян на земляные работы, резко снизит "голодные выступления" — и редкая для нынешней экономической политики "частная дорога" была санкционирована с самого верха. С указанием, понятное дело, максимальных величин "откупных". Не сказать, что ширнармассы возликовали, но сделать-то они ничего существенного не могли. А с "несущественным" — с этим фон Плеве справится. Ну а я ему при необходимости помогу…

Глава 16

Иосиф Лазаревич Гершензон предавался мечтам. Правда мечты были несколько "производственного" характера, но и некоторый личный гешефт можно было из этого извлечь. Ведь нельзя же приобретать для редакции этот аппарат в единственном экземпляре — а вдруг в самый ответственный момент он сломается? А если купить их два… Нет, совет директоров все же покупку второго аппарата не одобрит, но если второй даже купить самому, то при обработке материалов можно будет пользоваться редакционной скидкой.

Иосиф Лазаревич работал главным редактором газеты "Восток", и работа ему очень нравилась. Прежде всего — отсутствием конкурентов: еще одну еврейскую газету издавать в Петербурге власти в любом случае не позволят. Вторая же приятная сторона работы заключалась в том, что за определенные материалы, появляющиеся в газете, платились изрядные премии. Весьма приличные — если заметки перепечатывались в других российских газетах. И даже не совсем приличные, если их перепечатывали уже газеты зарубежные.

Ну а то, что часто в "таких" заметках очень сильно сгущались краски — и это, если говорить начистоту, было очень мягким определением — редактора почти не волновало. Если субъекты заметок начинали протестовать, то "возмущенная общественность" всегда подобные протесты сводила к "попытке притеснения евреев" и никаких последствий эти попытки не имели. Так что и думать даже о "последствиях" смысла не было. Правда, последние пару дней какие-то мастеровые по утрам крутились у парадного редакции, но не зря же напротив входа установлена будка городового…

Поэтому Иосиф Лазаревич думал о новом аппарате. Всего дней десять назад его принес коммивояжер и предложил для демонстрации достоинств сделать несколько "семейных фото", как он выразился. Причем и платить за фотокарточки было нужно почти вдвое меньше, чем в ателье, и лишь в случае, если они понравятся. Почему он пришел именно к господину Гершензону — было понятно: сами аппараты он предлагал купить для нужд редакции газеты, причем для редакции предлагались и скидки на двадцать процентов при покупке фотографических пленок и даже при изготовлении с пленок карточек. А сегодня утром коммивояжер зашел в редакцию и оставил Иосифу Лазаревичу большой конверт с готовыми карточками, пообещав за решением зайти на неделе. Забавно, но денег за карточки он не взял — сказал, что "сначала нужно посмотреть, понравятся ли", и лишь потом нужно отдать будет или сами карточки, или деньги.

Не взял он и расписки, поэтому в голове редактора возникла мысль, что можно будет не отдавать ни того, ни другого — вот только сначала стоило посчитать, а не будет ли выгоднее и в самом деле приобрести фотокамеру и потом самому снимать карточки со скидкой. Но посчитать ему не удалось: в редакцию бесцеремонно ввалился какой-то молодой человек и тут же начал скандалить о том, что какая-то заметка навредила его делам. Редактор даже вспомнил эту заметку…

Подобный скандал — дело привычное, и Иосиф Лазаревич привычно и совершенно спокойно пояснил визитеру, что никаких опровержений газета не печатает потому что не печатает их никогда, а каждый человек имеет полное право изложить свое мнение так, как ему представляется верным. Ну а поскольку газета еврейская, то и мнения она публикует только от евреев. Единственное, что поначалу несколько удивило господина, было то, что визитер не кричал, не размахивал руками, а говорил тоже спокойно. Вот только то, что он говорил, было тоже несколько необычным:

— Вы знаете, если вы откажетесь исполнить мою просьбу, мне придется уволить почти двадцать тысяч человек.

— Газету это никоим образом не касается, и сочувствия вы от меня не дождетесь.

— А мне оно и не нужно. Думаю, оно потребуется вам. Видите ли, об этом мои рабочие уже знают, и сейчас на заводе даже начали распространять в связи с этим какой то список. Не желаете взглянуть? Хотя вы, вероятно, уже его видели…

— Я не знаю вашего завода, и тем более мне неинтересны какие-то списки…

— … работников вашей газеты и членов их семей. Я думал, что вам рабочие уже их занесли, вокруг редакции я заметил с дюжину своих рабочих. Но раз не видели, советую взглянуть — это касается вашей редакции.

Он протянул редактору небольшую пачку листов и Иосиф Лазаревич с ужасом увидел на первом листе великолепно сделанные фотографии: свою, супруги и обеих дочерей. Точно такие же, какие лежали в оставленном утром конверте. Почему-то сразу ему вспомнились им же написанные статьи о погромах в Кишиневе и Одессе. Иосиф Лазаревич знал, что и в тех статьях были всего лишь "несколько смещены акценты", но в брюках у него все равно стало тепло, мокро и ароматно…

Пока я занимался проектами "глобального масштаба", Васька решала локальные задачки. Вообще она была девочкой-электровеником с самого начала наших взаимоотношений: в одиночку вылизывала дом на четыре тысячи метров, детишек обиходила. Став "важной барыней", привычек она не изменила, разве что вектор ее "деловой активности" сменился. Электросварка ей, видите ли, понравилась — и в подвале дома внезапно появилась сварочная мастерская. Поначалу — простенькая, затем там возникла аргоновая камера, а затем…

Затем гражданка Прекрасная перенесла свою активность на заводы и в ПТУ. Вероятно из-за природной скромности (иного объяснения подобрать трудно) в ПТУ она организовала классы исключительно для девочек, и второй год оттуда выходило по полсотни юных сварщиц. Должен признать, неплохих: заводы и стройки буквально дрались за этих девиц. Но Васька "отпускала" туда не всех, у нее появилась своя бригада, куда по каким-то ей одной ведомым признакам отбирались лучшие выпускницы.

На за каким конкретным заводом эта бригада закреплена не была, девочки мотались везде, где Васька решала сделать что-то новенькое. А новенького ей в голову приходило много — от разработки технологии сварки камер для холодильников до изготовления трамвайных кузовов из нержавейки. Летом прошлого года именно эта бригада буквально за неделю сварила "угольные баржи" для Оскола, а теперь, в конце марта тысяча девятьсот шестого, Васька убыла в Арзамас: я — очевидно, сдуру — рассказал ей про сварку толстых листов способом электрошлакового переплава… Вообще-то, кроме термина и самых общих принципов этой технологии я ничего и не знал, все же раньше как-то не приходилось этим заниматься — ну а тут буквально к слову пришлось, и жена решила воплотить технологию на практике. А металл толще полудюйма только в Арзамасе и использовался…

По моим прикидкам, ей там развлечений было минимум на месяц — а я занялся делами нужными, но очень неприятными. Что может быть более противного, чем еврейский погром? А именно им я и вынужден был заняться. Тем более, что "погром" случился в Воронеже, а вонь поднялась уже в столице.

Честно говоря, погрома как такового не было. Вообще слова "погром" и "Воронеж" в одном предложении даже звучат неестественно: в городе с населением за сто тысяч человек евреев проживало от силы две дюжины. И большинство из них были людьми очень приличными — две трети представляли собой врачей и дантистов, народом уважаемых. Но, конечно, врачами были не все…

В лавке купца Цивьяна артельщиков с кирпичного завода как-то обсчитали по-крупному. Дело обычное, как и то, что обиженные артельщики вернулись в лавку и начали чистить морду обсчитавшему их приказчику — после того, как приказчик "нагло отказался вернуть деньги". На беду Михаил Ильич — этот самый приказчик — приходился сыном Илье Марковичу — хозяину лавки. И последний, предвидя возможные последствия для морды лица любимого сына не придумал ничего лучшего, как пальнуть в артельщиков из "Бульдога"…

Причем он даже умудрился попасть — после чего уже вся артель в полном составе немного погодя заявилась в лавку и провела среди купца воспитательную работу. Ну и лавку разгромили полностью — хотя, по составленному чуть позже полицейскому рапорту, ничего не украли. А вот Илью Марковича вместо больницы отправили в тюрьму, и к весне расследование закончилось и начался суд: все же стрелять в живых людей даже купцам в России категорически не рекомендовалось.

Дело было совершенно рядовое: только за прошлый тысяча девятьсот пятый год в Воронеже купцов разных под суд отдали семь человек, причем пятерых — за "преступления против жизни, здоровья, свободы и чести частных лиц". Но вот с этим конкретным случаем все было "неправильно".

"Радостную новость" мне притащил Саша Антоневич. То есть не новость как таковую, а столичную газету "Восток" — и, суя ее мне под нос, с каким-то нездоровым блеском в глазах чуть ли не кричал:

— Нет, ты только посмотри на это!

"Это" было заметкой аж на полстраницы, сообщавшей, что в Воронеже произошел жуткий еврейский погром, а руководство металлического завода снабжало погромщиков спиртным и оказывало им всяческую помощь. Помощь действительно оказывали, но не "всяческую", а медицинскую, и не "погромщикам", а раненому пулей артельщику. И не "руководство завода", а дежурный врач заводской больницы, находящейся в квартале от злополучной лавки. Он же налил по двадцать пять грамм двум товарищам раненого, которые пребывали в шоке. Кстати, он же оказывал первую помощь и Михаилу Ильичу — но в заметке об этом не было ни слова.

И плевать бы было на пасквиль в еврейской газетенке (а "Восток" был именно национальной еврейской газетой), но у меня большая часть бизнеса завязана на Америку, а там еврейское лобби очень активно работало против России — и это могло создать определенные трудности…

Причины такого наезда были понятны: пока что именно мои предприятия создавали трудности еврейскому бизнесу. Не только еврейскому: в заводских магазинах, доступных любому горожанину, цены были крайне невелики, а три заводских больницы, оснащенных по самым последним европейским стандартам, привлекали не только пролетариат. Вдобавок и доступность их была выше: буквально в каждом квартале города стояли уличные телефоны с тремя кнопками — для вызова пожарных, полиции и "скорой помощи"…

Так что я поехал в Воронеж. А в столицу выехал опытный отставник из ревизионной службы Водянинова: Сергей Игнатьевич набрал настоящих профессионалов. Так что по приезде я уже знал, кто инспирировал эту заметку — и пошел с автором поговорить. Вежливо пообщаться, конечно, и и/о воронежского раввина тоже был предельно вежлив:

— Добрый день. Позвольте узнать, что привело вас в наш дом?

— Добрый день, Сигизмунд Арнольдович, пришел я к вам исключительно по делу. Вот тут в газетке столичной появилась статейка об этом славном городе. Однако статейка совсем не славная, а, я бы сказал, наоборот. Оскорбляет статейка воронежцев, таково мое мнение…

— Каждый видит мир по-своему, и любой вправе высказать свое мнение.

— Безусловно. Однако мне, как владельцу металлургического завода, статья эта наносит известный финансовый ущерб, и я был бы крайне признателен, если не позднее чем через неделю в той же газете было дано опровержение и мне принесены глубочайшие и искренние извинения.

— Боюсь, вы обратились не по адресу… — на лице присланного откуда-то из Польши довольно молодого раввина явно читалась злобненькая ухмылка.

— А я иного мнения. И на вашем месте я бы приложил все усилия, чтобы опровержение не задержалось.

— Не вижу смысла…

— Я подскажу. Если оно не появится, то я могу предположить, что работа моих заводов в городах, где проживают ваши единоверцы, будет далее бессмысленной тратой моих скудных средств.

Ухмылка сменилась злобной гримассой:

— С удовольствием посмотрю на то, как вы будете вывозить свой завод. Потому что уже завтра в город приезжает группа зарубежных репортеров и о новом погроме узнает весь мир!

Да, с такими разговаривать бесполезно — насчет "заграница нам поможет" я наслушался давно. Но во всяком случае я постарался, и не моя вина, что некоторые люди совершенно не в состоянии думать головой…

"Бригада" под управлением лично Сергея Игнатьевича прибыла в Воронеж уже через день. В еще через три дня Водянинов принес мне "предварительную смету":

— Я не очень понимаю, Александр Владимирович, почему вы решили лезть в этот гадюшник, но в начинании своем вы можете полностью быть уверены в моем безусловном содействии, равно как в содействии любого из моих офицеров — и лицо его при этом буквально светилось радостью.

— Весьма тронут… хотя и не ожидал, что столь единодушно…

— Вы тут немного неправы, Александр Владимирович, в оценке поводов для нашей радости. Просто в этом деле нет ни эллина, ни иудея — а есть паразиты и творцы. И, смею сказать, вы для всех нас именно творцом и становитесь…

— Тронут… ну а во сколько мое творчество встанет?

— В Воронеже немного… для вас немного: полутора миллионов более чем хватит. Если же доводить весь проект до конца, то затраты вырастут примерно втрое, но тут уже большей частью затраты сии из будущих прибылей и пойдут. Неясен только вопрос про Китай…

— С Китаем я отдельно договорюсь. А вас я попрошу в ближайшее время — по возможности недели за две, не более — подыскать мне толкового офицера, отставника конечно, кто служил на Дальнем Востоке… по интендантству. Ну ведь должны же быть в России честные интенданты?

— Вам осталось меня попросить найти непорочную мать троих детей — мнение Водянинова было однозначно. — Но вот порекомендовать человека, которого можно вынудить быть честным, я, пожалуй, могу. Ну относительно честным: пить он будет все же за ваш счет, но и пить он будет на пользу дела…

Первого апреля в Воронеже смеялись не все: "Воронежские ведомости" опубликовали объявление о том, что с сегодняшнего дня медицинское обслуживание в заводских больницах будет бесплатным для всего населения города. Бесплатным становился и вызов "Скорой помощи" с фельдшером, а вызов врача на дом был платным "для состоятельных господ". Ну а чтобы народ поменьше толпился в заводской поликлинике (до которой большей части горожан просто добираться было неудобно), по согласованию с губернатором Андреевским Сергеем Сергеевичем в городе началось строительство двух новых поликлиник. Однако за это губернатору пришлось разрешить еще кое-какое строительство…

В городе было быстренько снесено полтора десятка старых домов (купленных за очень неплохие деньги) и на их месте началось строительство совсем других зданий. В качестве образца был взят "хрущевский" проект двухэтажного магазина-"аквариума" — и таких "аквариумов" ставилось сразу шесть штук. Не совсем, правда, "хрущевских" — нынче без "архитектурных излишеств" обойтись в приличном городе было практически невозможно, но в целом строилось что-то очень похожее. А ещё в двух местах поднимались здания куда как более крупные: трехэтажные "галереи" на манер "усеченного" в длину и ширину ГУМа…

Если очень постараться, то, как оказалось, стандартный "аквариум" можно за месяц выстроить. Первый магазин открылся сразу за городским театром, почти на пересечении Большой Дворянской и Мясницкой улиц. Все же на Мясницкой, но от центральной городской магистрали было до него буквально пару шагов пройти — и народ массово начал их проходить: магазин торговал продуктами процентов на двадцать дешевле, чем они стоили у любого из "конкурентов". Почти все продукты — кроме чая и кофе. Потому что чай — срочно закупленный в Китае — продавался более чем вдвое дешевле: фунтовая жестяная банка стоила семьдесят пять копеек, а в бумажной пачке четверть фунта продавалась за пятнадцать. Такой же чай у Высоцкого стоил — в Москве — рубль сорок за фунт в бумажном пакете…

Из Китая чай возить не то чтобы дорого, но долго — да и лично мне больше индийский нравился. В Гамбурге индийский продавался по пятьдесят пфеннигов — то есть по двадцать две копейки, а если покупать вагонами — то удалось договориться по семнадцать копеек. Но это — плата "за срочность": в Китае китайский недорогой (что-то вроде "первого сорта") сейчас закупался по пятачку за фунт. Кофе я тоже в Гамбурге закупил, по гривеннику за фунт, поэтому розничная цена в полтинник меня на грань разорения точно не ставила, несмотря на почти сорокапроцентные пошлины. Ставила прочих торговцев, предлагающих тот же кофе уже дороже рубля — а ведь это еще не пришел пароход из Колумбии с тремя тысячами тонн ароматных зерен…

Самые сообразительные из воронежских купцов как-то очень быстро освободили лавки: кто продал их (мне), кто передал (опять мне) право аренды — и уже в июне процентов восемьдесят торговых точек в городе перешло в мои загребущие ручки. Не перешли лавки Цивьяна и Полякова — кроме меня покупателей не было, а я их не покупал принципиально. Что же до врачей…

К началу "разборок" почти все городские эскулапы (кроме евреев) уже работали в моих больницах: гарантированный оклад от пятисот рублей в месяц при бесплатном жилье и "казенном" инструменте на порядки превышали ожидания провинциальных врачей. Евреи же отказывались по той простой причине, что контрактом предполагалось обязательное дежурство в субботу раз в месяц, и ещё раз в месяц им предписывалось "быть в готовности" — на случай, если кто-то из дежурных сам заболеет. Когда же их клюнул в задницу жареный петух, они задергались и попытались выторговать себе "особые условия". А поскольку нынешний "главврач Воронежа" — немец, кстати, Карл Германович Столл — даже разговаривать на эту тему отказался, то ко мне в Сталинград был послан "посол по особым поручения":

— Александр Владимирович, вы же должны понять, что ваши условия противоречат нашим религиозным принципам — объяснял мне возникшие проблемы пожилой доктор Грейденберг. Вероятно, его выбрали за "представительность", да и "житейского опыта" у шестидесятилетнего врача хватало. — Но вы никак не желаете пойти нам навстречу, ставите нас в неравноправные условия…

— Абрам Шапсович, не морочьте мне голову. Когда вы — я имею в виду все вы — учились в университетах, никакие "религиозные принципы" не мешали вам заниматься учебой в том числе и по субботам. Вы говорите, что требуете равноправия, а фактически вы вымогаете особых привилегий. Будь вы молотобойцем в кузнице, я бы пожалуй вас взял на работу: работали бы по воскресеньям, когда православный люд отдыхает. Но вы ведь врач, и должны понимать, что люди заболевают, получают травмы, рожают наконец не по религиозным календарям, а в любой день недели. Если для вас раз в неделю клятва Гиппократа превращается в пустой звук — то какой вы врач? Мне, во всяком случае, такой врач не нужен. А что же до обвинений меня в том, что я евреев ставлю в какое-то положение, что это чушь. Вы сами себя в него ставите. Эйхенбаумы поняли, что отказывать людям в помощи по субботам негуманно — и ни в каком положении они не стоят. Кстати, если кто-либо из ваших единоверцев начнет их за это травить, то я смогу защитить своих сотрудников.

— Вот видите, вы уже переходите к угрозам…

— Ну какие же это угрозы? Извините за прямоту, но если бы вы услышали от меня угрозы, то обделались бы на месте. Я всего лишь призываю вас не нарушать закон. А еще призываю следовать здравому смыслу… тем более что врач — профессия наиболее циничная. Ни разу в жизни не видел религиозного врача, и даже представить себе такого не могу.

— Что вы знаете о врачах?

— Гораздо больше, чем вы можете себе представить. И даже гораздо больше, чем знаете вы. Подумайте вот о чем: сейчас в аптеках процентов семьдесят лекарств имеются производства моих фабрик. И я вам больше скажу: все эти "новые лекарства" мною лично и запущены в практику. Так что не морочьте голову… себе. И передайте своим коллегам: через две недели прием на работу в больницы Воронежа закончится: на все вакантные места будут набраны молодые врачи из университетов. А теперь — до свидания, и надеюсь вас встретить во время следующего моего визита в ваш славный город.

Через неделю Воронеж покинули четверо врачей. Четверо из двадцати трех…

Что же до "Востока" — они и опровержение опубликовали, и извинения. Оставив Водянинова готовить полную смету захвата воронежской розничной торговли, я заехал на пару дней в Петербург и зашел поговорить с главным редактором газетенки:

— Господин редактор, я зашел просто чтобы сообщить, что вот эта заметка в вашей газете существенно исказила факты и нанесла моей компании существенный репутационный ущерб, в связи с чем я попросил бы быстренько напечатать опровержение и официально, на первой странице, вместе с опровержением напечатать ваши искренние извинения.

— Боюсь, ничем не могу вам помочь. Мы не печатаем опровержений.

— Жаль… но раз не печатаете, то что поделать. Правда из-за сокращения заказов я буду вынужден уволить двадцать с лишним тысяч рабочих…

— Вы ждете соболезнований? Не дождетесь.

— Нет, не жду. Я просто сообщаю. А еще — вот, посмотрите — это список какой-то. Кто-то зачем-то раздает его рабочим на моих заводах… Впрочем, вы, вероятно, его уже видели.

— Как я мог видеть какой-то список, раздаваемый на ваших заводах? И зачем мне его смотреть?

— Я думал, что рабочие мои к вам уже заходили — несколько человек, из тех, кто сейчас в отпуске, почему-то постоянно крутятся вокруг вашей редакции. А зачем — так это список всех ваших сотрудников, с указанием места жительства и членов их семей… Вам нехорошо?

Когда я говорил доктору Грейденбергу, что от моих угроз люди опорожняются в штаны, я не врал. Я это видел — в редакции "Востока"…

"Погромная эпопея" закончилась в июне — и она, сколь ни странно, принесла ощутимую пользу. Главным образом тем, что с Сергеем Сергеевичем Андреевским установились хорошие, а точнее сказать, просто замечательные отношения. А такие отношения с губернатором — это очень много. Ведь по губернии Дон течет на протяжении почти пятисот верст (и падает на шестьдесят пять метров) — а это, если считать в низконапорных плотинах, минимум двадцать пять электростанций. Графтио уже "добрался" в своем строительстве до Лебедяни (впрочем, с нее он и начал: старая "мельничная" плотина без шлюза просто обрубала водный путь к верховьям — но там пока была поставлена лишь плотина со шлюзом), и теперь ему предстояло идти дальше — а это без помощи губернатора сделать непросто…

Сергей Сергеевич правда "дорабатывал" на посту воронежского губернатора буквально последние дни: он получил назначение на такой же пост в соседнюю, Орловскую губернию — но мы уже наметили "совместные проекты" и там — так что все необходимые для постройки ГЭС разрешения Генрих Осипович получил.

Что же до нового губернатора — то у него родовое имение было чуть ниже Нового Оскола, и из Воронежа по моей железной дороге туда можно было доехать часа за три. А любым другим транспортом — хорошо если за сутки… Договоримся.

Однако главным достижением, вынесенным из "борьбы с мировым сионизмом", оказался проект — причем успешно реализуемый проект — захвата розничных рынков. И — создание рынков новых. И эти "новые рынки" формировались чуть ли не случайно.

После того, как заработали мои продовольственные магазины в Воронеже, возникли мелкие проблемы определения их "ассортиментного минимума". Ну, с крупой было все понятно: опыт подготовки и продажи фасованного товара был накоплен немалый, и на прилавках встали килограммовые пакеты с мукой, сахаром, пшеном, гречкой, манкой и прочими зернобобовыми. Для овса (в виде, понятно, каши "Геркулес") отлично пошли картонные коробки, для соли (которую у меня продавали "неслипающуюся") делались тоже картонные, но уже банки. С бакалеей все было понятно.

"Хлебобулочные" тоже пошли по отработанной в Сталинграде стезе: все пеклось на одном хлебозаводе и несколько раз в день развозилось по магазинам. Овощи-фрукты были пока отложены в долгий ящик: выдавливать крестьян с рынка в мои планы не входило. А вот мясо-рыба-молоко… Для прокорма рабочих в заводских городках технология дистрибуции была отработана: молоко продавалось в литровых бутылках с завинчивающимися жестяными крышками. Продавалось по шесть копеек, бутылку принимали обратно по полторы, а с крышкой — по две копейки. И все были счастливы — вот только молоко с ферм шло пастеризованное, и после того, как крышку открывали, летом скисало за день. Ну, это конечно, если не в погребе держать — но в городе-то погребов у народа не было! В смысле, в многоэтажных домах…

Мясо-рыба тоже продавались охлажденными (а морская рыба — впервые на воронежских рынках! — вообще замороженная), и продавались все же свежими. Однако "в запас" продукт горожане купить не могли: портится. Но те же горожане своими глазами видели, что в магазине этот же продукт остается свежим — промышленное холодильное оборудование для американского общепита производилось серийно и дефицитом для меня не являлось. Что же до бытовых холодильников, то делались они все же для далекой Заокеании и прочих богатеньких заграниц — в теории.

Практика же показала, что изделие, для буржуя являющееся больше символом статуса, для русского человека становится предметом первой необходимости: "вековое голодание" народа обусловило совсем иное отношение к обеспечению сохранности еды. Правда, при условии, что цена такого изделия будет разумной.

Ну а Васька (и еще несколько тысяч человек) такую разумную цены обеспечили.

Дюжина турбоходов Березина (с дедвейтом в пять тысяч тонн — самые большие суда, которые получалось строить в Ростове) неспешно, раз в два месяца каждый, таскали из Австралии бокситы. Тридцать тысяч тонн в месяц. Теоретически — тысяч пятнадцать-семнадцать тонн алюминия. На практике металла получалось сильно меньше, электростанция в Керчи с тремя генераторами по двенадцать мегаватт позволяла добывать металла по две тонны в час. Но и полутора тысяч тонн в месяц хватало на многое — например, на холодильные агрегаты. Васька придумала как алюминий варить больше со скуки, чем по надобности — но "Морозко-2" и весить стал всего полтора пуда, и себестоимость у него упала ниже сорока рублей. Нет, по сорок их продавать я не собирался, а вот по семьдесят пять — почему бы и нет?

Этот холодильник стал выпускаться на новом заводе, выстроенным за лето в Ельце. А продаваться он стал раньше, еще в конце июня: Васька, в процессе обучения сварщиков по алюминию, изготовила холодильных агрегатов чуть больше тысячи штук.

Машка — теперь уже твердо и (надеюсь) бесповоротно — Новикова за лето поставила еще чуть ли не дюжину стекольных заводов. То есть по изготовлению именно стеклотары: молочных бутылок, банок разных… Теперь и чай стал продаваться в полуфунтовых стеклянных банках — то есть на полфунта чая, а по размеру почти литровых. Прямоугольных, с завинчивающейся крышкой — такой же, как в мое старое доброе будущее время. Очень удобные банки оказались: в фунтовых (теперь уже по объему) начался выпуск разнообразных рыбных и мясных консервов. А в двухфунтовых — консервов фруктовых и овощных.

В сентябре закончилась прокладка рельсов на железной дороге от Новороссийска до Царицына, и по ней даже пошли первые поезда. Немного и не спеша: рельсы — это все же еще не дорога. Степан в этом году "отъел" у сестры с полсотни студентов и два десятка преподавателей Технилища, и они занимались разработкой электрической сигнализации — но пока лишь успели подготовить проект и "электризовать" сортировочную станцию Алексеевскую — конечную для новой трассы. На всю дорогу не хватило вовсе не времени — кабеля. Его нужно было ни много ни мало, а тысячу верст — тысячу верст бронированного многожильного сигнального кабеля в свинцовой оболочке. На него же одного свинца нужно полпуда на метр, и меди столько же…

Будущий супруг Катеньки Урусовой отправился обратно в Москву с "домашним заданием на зиму": выстроить мощный кабельный завод. Место он уже приглядел — небольшой, но вполне промышленный город Богородск в часе езды от института. На машине если ехать, конечно — но машин я ему предоставлю сколько потребуется. Свинец все равно придется из-за рубежа возить, медь, похоже, тоже — так что важнее было наличие рабочих с руками. А поскольку кабель требовался "кордельно-бумажный", то наличие в городе опытных ткачей условию удовлетворяло. Год заканчивался хорошо. Правда, у меня были еще специальные планы на осень-зиму, но их пришлось отложить: в октябре Васька сообщила, что больше она сваркой заниматься не будет. Потому что беременным нельзя…

Глава 17

Саша Муранов в группе начал работать с самого начала. Причем как раз вначале работа показалась ему не только неинтересной, но и не очень даже и нужной. Но потихоньку до него начала доходить грандиозность замысла руководителя группы…

На самом деле работать он начал еще раньше, будучи студентом. Тогда Стёпа Векшин собрал команду для разработки, как он сказал, "пульта управления" новейшего лифта с электрическим мотором. Чтобы пассажир, нажав кнопку нужного этажа, приводил лифт в движение, а тот безо всякого участия лифтера его на этот этаж доставлял. Кроме самого "пульта" команда придумывала и электрический механизм, который останавливал лифт в нужном месте с точностью до полудюйма, а затем самостоятельно открывал двери…

Система управления лифтом получилась, и студент Александр Муранов был приятно удивлен выплаченной за работу премией. Поэтому, получив по окончании института приглашение поработать в "специальном конструкторском бюро автоматики", долго не раздумывал — хотя работа и была в провинции. Приехав же в эту "провинцию", Саша был поражен: сначала обликом самого города, а затем — и в гораздо больше степени — полученным заданием.

Система управления лифта состояла, кроме всего прочего, из почти сотни различных реле — и все члены команды испытывали гордость за то, что им удалось построить столь сложный электрический прибор. Но тут требовалось сотворить прибор, насчитывающий уже несколько тысяч реле — и для молодого инженера было совершенно непонятно, зачем громоздить столь сложную конструкцию там, где можно было обойтись простыми счетами.

Кроме того, было вообще непонятно как такой агрегат можно хотя бы спроектировать — однако руководитель новой конструкторской группы предложил столь простое и элегантное решение… хотя именно "простым и элегантным" решение стало лишь после того, как он рассказал о двоичной системе исчисления, нарисовал схемы двоично-десятичных преобразователей и рассказал о "логических модулях".

К удивлению самого Саши, релейную арифметическую машину удалось построить меньше чем за полгода. Но еще задолго до окончания постройки руководитель выделил отдельную группу для разработки, как он сказал, "устройств подготовки данных". По назначению — что-то вроде обычного кассового аппарата, но с таким количеством дополнительных возможностей!

Инженеры, входящие в группу, изучили несколько уже существующих машин: "Адлер", "Корона", "Рейнметалл" — и практически единодушно пришли к выводу, что на русских заводах повторить такое вряд ли получится: уж слишком сложной и прецизионной показалась им механика. О чем, собственно руководителю и сообщили, предложив обдумать альтернативные подходы. Но вместо обсуждения альтернатив группа получила довольно издевательски прочитанную лекцию о том, что очень многое из того, что теперь в России делается, во Франции, Германии и Америке даже не пытаются повторить, поскольку просто понять не могут принципов работы отечественных конструкций.

"Взбодренные" столь нетривиальным способом инженеры к разработке приступили — и теперь господину Муранову в ближайшее время предстояло покинуть красавец-Сталинград и вернуться в патриархальную Москву. Заняв там должность директора возводящегося "Завода счетно-аналитических машин".

Когда все идет хорошо, то это очень подозрительно. Но особенно хорошо все же не было, и мелкие, но непрерывные неприятности каким-то странным образом грели душу. Наверное тем, что приходилось постоянно думать — а затем результаты этого процесса превращать в реальность. Но вот только иногда думать приходилось над тем, как выпутаться из очередной… из заднего неприличного места.

Федя Чернов — отечественный пионер каркасного домостроения и, если я не ошибаюсь, мировой пионер в деле применения каркасов железобетонных, уже два года занимался строительством Главного здания МГУ. То есть это я знал, что оно — это оно и есть, а для всех прочих это было "здание университета на горе" — как в Царицыне фамильярно именовали Мамаев бугор. А еще я все же думал, что Федор Иванович строит именно то здание, которое я ему нарисовал на бумажке… ну, на огромном листе чертежной бумаги. А чем же ему еще-то заниматься?

Оказалось, что против творческого зуда отдельных специалистов действенного оружия у меня нет. Федя действительно здание строил, и строил его именно на "горе". И к Рождеству даже закончил пятый этаж — и вот только теперь до меня дошло, что домик несколько не соответствует техзаданию.

Казалось бы — чего проще: тридцать шесть этажей центрального корпуса, четыре "флигеля" по двадцать этажей, еще башенка в центре и шпиль — все вместе получается двести пятьдесят метров. Всего на пятьдесят метров ниже Эйфелевой башни — обидно же…

Федя к решению возникшей перед ним проблемы (сам создал непреодолимые трудности…) подошел по наиболее легкому пути: просто "смасштабировал" мой рисунок (…и сам же успешно их преодолел). Теперь домик предполагался сорокавосьмиэтажный, с тридцатиэтажными флигелями… общей высотой в триста пятьдесят метров. И кого волнует, что обойдется он вчетверо дороже? Зато и "полезных площадей" будет втрое больше…

Мы сидели в новенькой, только что отделанной аудитории будущего университета и внимательно разглядывали "чертежи", выполненные в Черновской архитектурной мастерской. Использовать это слово без кавычек мне не позволял нынешний стиль таких высокохудожественных работ: все в цвете, каждый листик на окружающих кустах прорисован…

— А золоченый шпиль будет красиво смотреться — заметила Васька.

— Да, до первого суховея — каким-то склочным голосом продолжил фразу Саша Антоневич. — Живое воплощение выражение "деньги на ветер". Интересно, сколько золота потребуется на золочение семидесятиметрового шпиля?

— Немного, я думаю, что даже для трехслойной позолоты хватит полупуда — изложила свое мнение супруга.

— И тонны не хватит, Саша прав: чтобы ветром позолоту не содрало тут нужно листовым золотом крыть. Кто шпиль проектировал? — поинтересовался я.

— Честно говоря, я думал заказать эту работу господину Шухову…

— А он отказался, так?

— Ну да… он сказал, что прожектами не занимается — на Федю было больно смотреть, печаль от крушения надежд буквально сочилась из его глаз.

— То есть пока еще никто не проектировал? Это хорошо… Мария Петровна, у меня будет небольшая просьба. Чтобы золото ветром не сдиралось, мы шпиль золотить не будем. Но так как по проекту он должен быть золотым, вы приготовьте зеркала из желтого стекла, ими, как черепицей, все и покроем — Машка приехала на каникулы и тоже напросилась на "презентацию" проекта.

Хотя какая презентация: на первых пяти этажах, которым предстояло стать всего лишь цоколем гигантского здания, уже подходила к концу отделка более чем сотни различных помещений. Но с другой стороны — да, презентация, а заодно и техсовет. Которому нужно было решить главную проблему: строим дальше или ставим крышу и на этом заканчиваем? И именно по этой, второй причине в аудитории собралось почти полсотни ведущих специалистов со всех моих заводов. И несколько известных ученых — проблем новое здание создавало куда как больше, чем изначально смог представить Федя…

Насчет желтых зеркал — это не я придумал. Просто когда-то прочитал, что в МГУ так было сделано — и по той же причине (хотя в Москве пыльные суховеи и не случаются). Но со шпилем-то проблема невеликая:

— Давайте, я шпиль рассчитаю. И сделаю: по размерам, да и по нагрузкам конструкция близка к корабельным — предложил Березин. Возражений не последовало — все внимательно читали подготовленный мной список того, о чем "забыли заранее подумать". И следующий пункт списка заставил всех присутствующих сильно задуматься.

— Если отвлечься от того, что потечет по этим трубам, то задачка расчета канализации представляет значительный математический интерес — нарушил молчание Николай Егорович Жуковский. Каким образом Машка смогла его заманить на техсовет, я представлял с трудом. Хотя если принять во внимание "выдающиеся математические способности" первой студентки Технилища, то… Неважно, а вот что Жуковский смог приехать — это замечательно.

— Думаю, что общее уравнения движения… многокомпонентных материалов по трубам будет составить не очень сложно — Николай Егорович с улыбкой оглядел присутствующих, — но вот математические и инженерные расчеты, мне кажется, можно будет исполнить только предложенными Марией Петровной так называемыми численными методами.

Машка попыталась что-то сказать, но я успел пхнуть ее локтем в бок. В конце-то концов в Училище их предложила использовать именно она, так что все верно.

Совещание продолжалось с несколькими перерывами весь день. Васька где-то через час, устав от обилия инженерных терминов, пошла домой. Я тоже хотел отправиться за ней, но работа есть работа, пришлось сидеть до конца. Главным образом потому, что, судя по настроениям большинства инженеров, оно — это большинство — было склонно "поставить крышу" и отложить достройку здания на потом. Всем им было бы интересно поучаствовать в строительстве "самого высокого здания в мире", но объем уже обрисованных трудностей их пугал. Их, не меня — я успел испугаться заранее, составляя список проблем.

И, честно говоря, у меня даже уверенности не было в том, что такое здание на современном уровне инженерной науки и техники вообще выстроить получится — но мне "главное здание МГУ" было очень нужно. А что выйдет оно даже больше задуманного, то это совсем хорошо. Деньги я найду, лишь бы построили…

К шести вечера высказались все. Последним свое мнение изложил специально приглашенный на это совещание Владимир Александрович Беклемишев:

— Господа, я восхищен смелостью замысла, и, должен признаться, счел бы великой честью, если бы мои скульптуры украсили сей храм образования. Но, как я понимаю, продолжение строительства откладывается на неизвестное время, и поэтому хочу заверить собравшихся, что буду рад получить известие о том, что работы возобновились. Надеюсь, что это случится еще при моей жизни — и с легкой улыбкой он завершил это очень краткое выступление. Все повернулись в мою сторону.

Да, при всем старании в завершение строительства потребует вложить еще миллионов тридцать-сорок. Не потому, что само здание выстроить столь дорого. Но чтобы оно стало не просто украшением пейзажа, а могло выполнять предусмотренные функции, красивых стен и прочных перекрытий недостаточно. Нужно спроектировать лифты — и поставить завод по их производству. Нужно придумать и изготовить хитрые подъемные краны, которые смогут подниматься по выстроенным с их помощью конструкциям. Даже водопроводные трубы высокого давления — и те нужно спроектировать, изготовить оснастку для их изготовления… и краны для умывальников, которые при таком давлении не будут отрезать людям руки струей воды.

А еще… в общем, если получится уложиться в сорок миллионов, меня следует считать счастливчиком. А даже если и в пятьдесят — то что? То, что разместится в этом здании, будет для меня гораздо дороже. И мне это здание нужно — не когда-нибудь в светлом будущем, а сейчас. В крайнем случае, на той неделе… Я вздохнул, помедлил еще секунду и встал:

— Итак, господа, я с большим вниманием выслушал всех вас. И, как я понимаю, продолжить строительство здания сейчас не представляется возможным ни с технической, ни с экономической точки зрения. И исходя из этого, я пришел к неизбежному в данных условиях решению… — я еще раз тяжело вздохнул, судорожно пару раз прожевал собственные губы, выдохнул — Здание должно быть построено до первого сентября тысяча девятьсот восьмого года. Отмечу — "до" вовсе не значит тридцать первого августа. В августе здание должно будет укомплектовано мебелью, лаборатории — приборами, библиотеки — книгами. Столовые — посудой, в холодильниках должны лежать продукты, а в шкафах жилых корпусов — постельное белье. Господин Чернов до Нового года составит и опубликует условия конкурса на оформление интерьеров — кроме интерьера главного зала, им я займусь лично. Поработать, причем весьма напряженно, предстоит всем вам — а чем каждый будет заниматься в рамках этого строительства, я сообщу каждому в течении недели. На этом сегодняшний техсовет прошу считать оконченным. А Николая Егоровича и Владимира Александровича я попрошу сегодня быть моими гостями.

За ужином мы с Николаем Егоровичем увязли в споре о том, как наиболее рациональным способом проводить испытания вертикальных дерьмопроводов высотой в четверть километра. Ни к каким приемлемым решениям мы не пришли и остановились на том, что за Жуковским останется еще задача математического обоснования масштабирования натурных испытаний.

А Беклемишев — уже с Васькой — бурно обсуждали возможность изготовление статуй из нержавеющей стали. В их спор влезла и Машка, предложившая статуи для наружного украшательства вообще делать керамические, из корундовой керамики. Спор продолжился в Вськиной мастерской, где Машка сломала киянку (правда, старую и, похоже, уже треснувшую) о лежащий на верстаке шлифовальный диск. И спор закончился тем, что на следующее утро Владимир Александрович отправился в Петербург за инструментом, помощниками и прислугой, решив отработать "новую технологию" на Сталинградском корундовом заводе…

Жуковский тоже отбыл к себе в Москву: мы договорились, что теперь очередь моих инженеров ездить к нему за консультациями. Оставшееся до Нового года время я занимался распределением задач среди моих предприятий, а затем — принялся в очередной раз придумывать, где взять много денег. Очень много…

Раздумья были тяжкими. Главным образом потому, что тема усугублялась дополнительным вопросом: а какие деньги мне, собственно, нужны-то? И вопрос был очень серьезным.

Станислав Густавович записку о том, что такое деньги, мне составил месяца за три. Как я и ожидал, в виде краткого пересказа "Капитала". Ну что, записку я все равно прочитал — а затем с главным моим экономистом состоялась "крайне плодотворная" беседа:

— Станислав Густавович, я же просил вас самому подумать, а не составлять краткий конспект "Капитала". Я этот "Капитал" читал когда… в общем, давно уже — и тогда уже понял, что все это — чушь.

— Вы не понимаете…

— Подождите. Я, возможно, не понимаю чего-то, даже скажу больше — я действительно многого в экономике не понимаю. Но вот чушь и передергивания распознать сумею. Давайте разбираться: вот Маркс пишет, что деньги — это товар.

— Да, особый товар…

— Ерунда. Вот золото — это товар, серебро — товар… Впрочем, я это уже говорил. Но ведь деньги никоим образом с золотом или серебром-то не связаны! У тех же англичан золота для обмена на фунты хорошо если процентов пятнадцать запасено, а прочие их бумажки не обеспечены ничем. А Маркс утверждает, что те же бумажные деньги есть всего лишь более удобная замена тому же золоту — что на проверку оказывается полной чушью. Не в этом дело, а в том, что все в "Капитале" — чушь и ерунда. Начиная с основ…

— Я не думаю…

— Напрасно не думаете. Вот скажите мне — что в "Капитале" главное?

— Главное… тут все важно.

— Понятно, не знаете. Главное тут — учение о прибавочной стоимости. Вот есть учения о великом будде Гаутаме Шакьямуни, есть учение о древней Шамбале…

— О ком?

— О чём, но не это важно. Учение Маркса — из той же оперы: тут важно верить, а не думать. А если подумать… Вот вы, как я понимаю, Маркса тщательно изучали. Скажите мне, откуда берется прибавочная стоимость?

— Капиталист грабит промышленный пролетариат…

— Грабит как? С кистенем стоит на выходе с завода и отбирает зарплату?

— Глупый вопрос, вы и так все прекрасно знаете…

— Нет, не знаю. Впрочем, и вы не знаете, а лишь верите… скажите, труд по Марксу — это товар?

— Да.

— Продает его рабочий по рыночной цене?

— Ну… да.

— Вот я, капиталист, купил сырье — это товар. За рубль купил. Купил труд рабочего — тоже за рубль. Получил какой-то продукт — где я ограбил рабочего?

— Но ведь рыночная цена товара…

— Подождите. Я купил фунт муки, рабочий мне испек булку. Рубль — мука, рубль — зарплата, у меня булка за два рубля. Где я рабочего ограбил?

— Если рыночная цена булки составляет три рубля…

— Я эту булку сам съел. Где я ограбил рабочего?

— Ммм…

— Усложним вопрос. Купил два фунта муки, два рабочих испекли мне по булке. Одну я съел сам, другую продал за три рубля. Я что, одного рабочего не ограбил, а другого ограбил? Еще сильнее усложним: я обе булки положил в корзину и вытащил и съел одну не глядя. Какого из рабочих я ограбил?

— Обоих, поровну…

— А я вторую-то булку не продал, а отложил и съел на ужин… Вот такой я гад: хочу — граблю рабочих, хочу — нет — но сами рабочие этого вообще не замечают. Забавно? А вот еще более забавный пример: я эти две булки вообще купил, по два рубля. Скажем, в Китае — там все дешевле. Одну съел, другую продал за те же три рубля. Кого я ограбил на этот раз? А если я есть не хочу, сытый уже купил булки — и обе продал. Было у меня четыре рубля, стало шесть. Кого я ограбил? И откуда у меня появились лишних два рубля? И — в свете таких раскладов — что из себя эти два лишних рубля представляют? Давайте вы все же сами подумаете, и мы еще раз обсудим…

За год таких "обсуждений" было штук пять. Еще пару раз Струмилло-Петрашевский притаскивал мне какие-то "расширенные толкования" все того же бородатого классика, но было видно, что они его самого не очень удовлетворяют:

— С вами, Александр Владимирович, просто становится страшно спорить. Что бы я вам не показал, вы первым делом пытаетесь найти какие-то неточности…

— Противоречия, дорогой Станислав Густавович, противоречия. Я всего лишь инженер, и если мне предлагают выстроить мост без опор, я отказываюсь в том числе и потому, что мне же по этому мосту и ездить. А ездить, заранее зная что мост рухнет — это идиотизм. Сейчас я строю здание промышленной компании, а фундамент этой компании я поставил без расчетов, чисто интуитивно. И хочу понять… мне просто необходимо понять: могу ли я возводить это здание дальше или мне нужно все бросить и немедленно заняться укреплением, а то и перестройкой фундамента? Я хочу знать, а не рухнет ли мое здание после надстройки следующего этажа?

— Честно говоря, я не вижу причин для вашего беспокойства, у вас-то фундамент хоть и скрыт, но настолько прочен…

— За комплимент спасибо. А теперь я вам открою великую тайну: я знаю по меньшей мере три способа это здание сломать легким щелчком — и в этих трех местах я фундамент по мере сил укрепляю. Но если есть три слабых места, о которых мне известно, то почти наверняка есть и такие, о которых я и не подозреваю. Вот и помогите мне их найти — потому что если здание рухнет, то под обломками оно погребет всех причастных…

В конечно итоге (скорее, видимо, в промежуточном) мы пришли к выводу, что денег существует минимум три вида. Первый — это то, что на счетах и на которые можно купить что-то на рынке. Второй вид — это "внутренние виртуальные деньги" — всего лишь мера учета трудозатрат на собственных предприятиях. Пока кусок руды переходит с завода на завод, постепенно превращаясь в сталь, болт, мотор, автомобиль — этот "кусок" с первым видом денег практически не взаимодействует и на содержание счетов не влияет: ведь затраты на рабочих — это именно покупка внешнего "товара-труда" на внешних рынках. С этим все понятно, но существуют — реально существуют — и деньги "третьего сорта": деньги, которых нет. Приобретение чего-либо в кредит — это как раз оборот "денег третьего вида", "денег будущего". Которые когда-нибудь должны будут превратиться в деньги "настоящие" — но пропорции превращения мало предсказуемы…

Придя к такому выводу, я очень пожалел, что продал Рябушинским два харьковских банка. Вот уж неиссякаемый источник "денег третьего сорта"! Но что сделано — то уже сделано… Мышку правда, в любом случае стоит заинтересовать этим делом, но сейчас деньги мне нужны реальные. Первого или второго видов. Много.

Был у меня небольшой загашничек, но был он как бы не совсем мой. И из него я копейки не возьму… О загашнике этом знала только Машка. Поначалу она надо мной по этому поводу хихикала, но очень быстро перестала. Лишь спросила:

— А Мария Иннокентьевна-то о нем наверняка знает?

— Нет, никто не знает, и Водянинов тоже не знает.

Дочь наша тогда задумалась, потом спросила:

— То есть деньги туда идут в обход бухгалтерии… А как ты это делаешь?

После того, как я показал как, Машка время от времени тоже стала пополнять заначку, а на мое предложение не лезть в это дело, лишь сказала:

— Саш, поверь, так нужно. Мне нужно…

В середине января Мария Иннокентьевна составила сводную ведомость по результатам розничной торговли в Воронеже за прошлый год — и эти результаты резко перенаправили мои мысли в ином направлении. Воронеж — город, положа руку на сердце, провинциальный, и не очень-то и большой. Сто тысяч человек — но каждый из этих ста тысяч ежемесячно отдавал мне (причем — совершенно добровольно и даже с радостью) по пять с лишним рублей денег. Три с небольшим миллиона за полгода. Если же взять столицу, то там можно с легкостью "срубать" уже по десять миллионов в месяц. А если взять Америку с ее семьюдесятью пятью миллионами жителей…

Тщательное (и вдумчивое) изучение Маркса и Энгельса (которые не совсем муж и жена) привело нас с о Славой к однозначному выводу: формула "деньги-товар-деньги" абсолютно верна. Особенно верна потому, что производство в эту формулу не входит. Заводы — это средство превращения денег в товар для тех, у кого мозга не хватает закупить товар в Китае! То есть не сейчас, конечно — но суть понятна: деньги прирастают исключительно при продаже товара. И если товар продавать дешево, но много, то прирост будет больше, чем при продаже дорогого товара, но в малых количествах.

Конечно, чтобы продавать много недорогого товара, его нужно сначала где-то взять. Например, купить незадорого. У тех, кто его делает — и главное при этом сделать так, чтобы сам производитель не лез на розничный рынок. А уж каким способом этого добиться — вопрос отдельный…

Строительство университета автоматически подразумевает строительство целой кучи заводов — причем в том числе и "мобильных": завод по изготовлению арматурных секций все же в нынешних транспортных условиях должен располагаться рядом со стройкой. Как и бетонный завод — возить жидкий бетон дальше чем на пару километров сейчас практически невозможно. Но, по большому счету, любая серьезная стройка — это своеобразный завод, включающий в себя множество самых разнообразных (по профилю продукции) "цехов". Так что это все понятно.

Но кое-какая "продукция" все же должна была служить и после завершения строительства — те же подъемные краны, да много чего еще. Кстати, кранов у меня было уже несколько штук, причем по нынешним временам "высотных": с их помощью строился цокольный блок университета. Пятиэтажный, но высотой-то он был в двадцать пять метров. Так что чтобы ценное оборудование не простаивало, я предложил — в том числе и в качестве "школы монтажников" — поставить рядом ещё два отдельных корпуса, небольших, этажей по семь. Для биофака и… ну ещё для какого-нибудь.

Однако краны еще оставались — и "пришлось строить" кое-что еще…

"Завоевать мировое господство" в торговле не просто. Главным образом потому, что для торговли нужны продавцы — а это народ вороватый. Глаз да глаз за ними нужен, причем желательно — автоматизированный. Конечно, систем видеонаблюдения у меня не было — но не было и компьютеров, а Машка-то методом конечных элементов мосты рассчитывала! Если чего-то из оборудования нет, но задача кристально ясна, то, оказывается, она решаема иными способами…

Степан собрал в институте неплохую команду "электриков" для решения очень простой задачи: в доме высотой в полсотни этажей нужны лифты. Причем желательно — лифты, которые везут человека исключительно туда, куда он пожелает и, вдобавок, за обозримое время. Ну я-то задачку объяснил, общую схемку начертил — и полсотни студентов под руководством десятка преподавателей ринулись делать управляющий автомат для лифта с кнопочным пультом. Релейный автомат. Простой. Но для изготовления которого нужно этих релюшек несколько десятков. С учетом же того, что лифтов только в Главном здании университета было намечено установить полторы сотни, число потребных релюшек стимулировало строительство завода по выпуску этих в общем-то нехитрых изделий…

Конечно, сделать даже пару тысяч реле за полтора года можно и в мелкой мастерской — но ведь лифты-то нужны (будут) не в единственном здании России — а денег на такой завод много не нужно, так что заводик заработал еще в ноябре. Однако завод — это уже не мастерская, разных реле там выпускалось уже по несколько сотен в день — а раз есть реле, то можно делать самые различные релейные автоматы. Например, релейные суммирующие машины — которые, скажем, считывают данные с перфоленты…

Сама по себе идея мне понравилась. Ведь, если не вникать в "элементную базу", именно счетные машины я в институте и изучал. То есть собирался изучать, но какие-то основы успел захватить. Маловато для того, чтобы спроектировать электронный компьютер, но вполне достаточно, чтобы самому "придумать" релейный сумматор… или вычитатор. В результате у меня получился охренительных размеров аппарат, который действительно умел складывать и вычитать числа, набитые на перфоленте, причем на этой же ленте пробивалась и дырка, указывающая операцию…

Осталось только перфоленты откуда-то получать для того, чтобы мой "арифмометр" не простаивал. Для чего группа из десятка инженеров дружно разломали несколько германских кассовых аппаратов — чтобы сообщить мне, что "в России ничего подобного сделать не выйдет, поскольку у нас руки кривые". В ответ им была прочитана лекция с кратким перечислением того, что в России кривыми русскими руками и тупыми русскими мозгами сделано такого, что "на просвещенном Западе" до сих пор повторить не могут — и в середине марта на свет появилось новое чудо техники. Безо всякой иронии чудо: полностью механический клавишный суммирующий кассовый аппарат. Аппарат печатал цену каждой покупки, затем — сумму всего чека, и эту же сумму он пробивал на перфоленте. Причем сумма могла быть и отрицательной — что нужно, например, при возврате товара покупателем. Правда рядом с этим агрегатом даже арифмометр Однера и "Ундервуд" показались бы примитивными детскими игрушками — но он позволял именно "автоматически" контролировать продажи в магазинах.

Евгений Иванович Чаев обозвал меня разнообразно, поскольку его институту предстояло теперь изготовить несколько сотен единиц в полном смысле этого слова уникальной оснастки — зато к концу года ожидался пуск завода, который будет производить тысяч по двадцать таких аппаратов в год. Очень нужных аппаратов — но дело было даже не в них. Окрыленные успехом проекта, инженеры приступили к разработке новых счетных машин — и как раз тут я рассказал Степану про принципиально новый для этого времени тип реле, именуемом герконом… Но это случилось уже к концу тысяча девятьсот седьмого, года, который стал вероятно худшим из проведенных мною в этой реинкарнации. А начались гадости уже в феврале…

Глава 18

Александр Александрович Офросимов немного нервничал. И причины тому были достаточно серьезные: шутка ли — забастовка в городе! Причем забастовщиков было под две тысячи человек, и настроения у них были, прямо скажем, не радужные. Правда калужский губернатор прекрасно знал, что в других местах случались забастовки и побольше, но за время его службы здесь забастовок не было. Ни одной не было, а ведь он трудился на ниве управления этой губернией уже пятнадцать лет.

Хорошо еще, что в очередной раз удалось губернатору уговорить рабочих — на этот раз бастующих рабочих — никаких иных противоправных дел не творить, а дождаться переговоров с хозяином строящегося завода. Забастовочный комитет согласился… вот только хозяину-то этому еще и тридцати не стукнуло!

Встретил его губернатор на станции, лично встретил — и был весьма удивлен, когда из прибывшего литерного поезда вышел только этот молодой человек. Поначалу принял он юношу за кого-то из помощников промышленника — уж больно несерьезно тот выглядел, а у хозяина нового завода, как господину Офросимову было известно, заводов, причем весьма крупных, было чуть ли не две дюжины. Но юноша, похоже, в лицо Александра Александровича знал и, подойдя к нему, представился:

— Добрый день, Александр Александрович, я как раз и есть Александр Волков, которого вы на переговоры пригласили. Вы еще кого-то ожидаете?

Губернатору показалось, что молодой человек к забастовке относится как-то очень уж несерьезно… хотя может у него подобные конфузии часто случаются и для него это обычная рутина? Но в ответ на прямой вопрос господин Волков сообщил, что такое у него впервые, однако волноваться особо не стоит.

И вот сейчас, ожидая прихода переговорщиков от рабочих, Александр Александрович изрядно нервничал. Видимо, уже за двоих, так как господин Волков был не просто спокоен, но как бы еще не весел. А поводов для веселья калужский губернатор не видел ни малейших.

Когда в кабинет вошли "комитетчики", господин Волков представился, а затем попросил представиться вошедших. Причем как бы и не замечая довольно явной агрессии представителей забастовщиков.

— Мы пришли изложить требования рабочих! — довольно злобно заявил один из вошедших.

Но по виду этот господин на рабочего походил мало, и господин Волков как-то даже с ленцой в голосе попросил уточнить:

— Вы на рабочего чего-то мало похожи. Так почему я должен выслушивать… требования эти от вас?

— Я представляю интересы рабочих как член Российской социал-демократической рабочей партии.

Почему-то это заявление промышленника очень развеселило и он, едва ли не всхлипывая, поинтересовался:

— Вы что, все трое члены? Ну а звать-то вас как? Или так и кликать — член номер один, член номер два?

Александр Александрович хотел было вмешаться в переговоры, но не успел. После того, как комитетчики назвались, господин Волков очень резко сменил тему разговора… а всего через десять минут оставшиеся члены забастовочного комитета, к огромному удивлению губернатора, согласились на немедленное прекращение забастовки безо всяких условий.

Вроде все удачно получилось, но у Александра Александровича осталось впечатление, что рабочие представители решили отказаться от своих требований лишь временно, и появились опасения, что вскорости неприятности могут стать более серьезными. По хорошему этих "комитетчиков" нужно было бы убрать из города, и это было вполне в его власти. Но, все же скорее удивленный быстроте, с которой Волков разрешил ситуацию, счел необходимым спросить:

— Ну а теперь что с этими делегатами прикажете делать?

И ответ его удивил даже больше, чем только что произошедшее на переговорах. Волков как-то криво усмехнулся, а затем сказал:

— Вам — ничего не делать. У меня найдется, кому за ними присмотреть… очень внимательно.

Пятого февраля тысяча девятьсот седьмого года был убит Вячеслав Константинович фон Плеве. Что стало для меня новостью весьма печальной… и удивительной: убийцей оказался член партии социалистов-революционеров, партии, которая, по моему мнению, была Вячеславом Константиновичем полностью зачищена от "криминальных элементов". То, что убийцей оказался студент, меня не удивило, но вот партийная принадлежность…

Были у меня по поводу случившегося некие смутные подозрения, но как только я собрался их развеять, случилось несчастье уже личного плана. Несмотря на обещания, Васька продолжала "потихоньку варить", то есть сама все же не лезла, но девочками-сварщицами по-прежнему руководила. А после того, как на очередном трамвайном кузове эти девочки пять раз подряд прожгли лист нержавейки, душа ее не выдержала — и она все-таки решила "показать класс".

И показала. С пузом-то в скафандре в тесной аргоновой камере не очень-то поворочаешься, и Васька пропорола рукав о какую-то железяку. Сильно пропорола — и крови потеряла немало. Так что когда ее, почти задохнувшуюся, вытащили, ее организм решил, что "Боливар не вынесет двоих"… Схватки начались уже в больнице, когда всем уже казалось, что ничего страшного не произошло.

Александр Александрович Ястребцев, как раз бывший в этот день дежурным врачом, печально сообщил мне, что Васька слишком много крови потеряла и вариантов не было. Я поинтересовался, почему никто не сообразил в этом случае сделать переливание…

Вот уже полсотни лет прожил "в девятисотых", а так до конца и не осознал, что десятки, сотни "всем известных вещей" в начале двадцатого века способны перевернуть мир вверх ногами. Про четыре группы крови никто ведь и не слышал! Я уже про "фактор резвости" не говорю…

Ястребцев немедленно развил бурную деятельность по разработке методов определения этих самых групп — возможность долить кровь при разных ранениях может спасти тысячи жизней. И врачи это знали — вот только переливаний не делали: отдельные опыты очень не всегда оказывались удачными. Что понятно — про группы-то они не знали. А вот насчет того, как кровь "законсервировать", оказывается знали уже лет сорок. Правда ненадолго, на пару дней, но с появлением холодильников с термодатчиками оказалось, что запас можно хранить уже три недели при температуре чуть выше нуля — и мне пришлось (сначала лишь в Сталинграде и Векшинске) ввести "льготы для доноров": врачи единодушно решили, что постоянно иметь в этом самом холодильнике по несколько литров крови каждой группы и разными резусами просто необходимо.

А еще эти врачи решили, что отныне каждый житель моих городов должен иметь медицинскую карточку с указанием группы. Не то, чтобы они на самом деле ожидали массовых травм и катастроф: мне кажется, что им было интересно собрать статистику — но для этого больницам и поликлиникам потребовалось много специального инструмента. Так что сначала недели три я просто просидел дома с Васькой, потом почти месяц "увлекался" вопросами кровеснабжения: оказалось, что пустотелые иглы не только делать никто в России не умеет, но и за границей нужное оборудование не производится, изготовители сами себе станки делали и на сторону их продавать не собирались. Пока подбирал инженеров, способных все нужное придумать, пока договаривался с Чаевым, кто и когда потребные станки изготовит — времени прошло много. И вернуться к намеченным планам удалось лишь в середине апреля, гораздо позднее чем хотелось. И слишком поздно чтобы предотвратить грядущие неприятности: император, назначив "главным полицейским" Святополк-Мирского, попутно перетасовал все министерства — и должность Председателя Совета министров (а заодно и пост министра финансов) достались Сергею Юльевичу Витте.

Двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот седьмого года я сошел с поезда на землю древнего Пскова. Звучит как-то несолидно… я приехал в Псков на своем личном поезде, который уже третий год стал для меня основным транспортным средством при дальних передвижениях. И немедленно по приезде направился в Псковское жандармское управление, где на почетной должности "второго помощника начальника Управления" работал ротмистр Линоров. Все еще ротмистр…

— Добрый день, Евгений Алексеевич, я очень рад вас видеть, но вынужден сообщить, что на этот раз у меня к вам дело некоторым образом официальное.

— Добрый день, Александр Владимирович. Не ждал, откровенно сказать не ждал и весьма удивлен вашим визитом в наше захолустье. Собираетесь в Пскове новый завод поставить? Хорошее дело, промышленность в городе полезно поднимать. Но, в любом случае, в деле вашем постараюсь помочь: не раскрою служебной тайны, сказав что вы у нас числитесь господином совершенно благонадежным. Итак, я вас слушаю…

— Завода я пока тут никакого ставить не собираюсь, хотя мысль сделать Псков промышленным городом мне нравится. Я вижу, что вы особо ничем срочным сейчас не заняты? Если заняты, то я попозже зайду, вы скажите когда освободитесь.

Линоров как-то горько усмехнулся:

— Вы правы, срочных дел у меня сейчас нет… Так что давайте займемся делами вашими.

— В таком случае я приглашаю вас зайти ко мне в гости, в мой поезд, и прямо сейчас. Дело, как я отметил, некоторым образом официальное, но и некоторым же образом конфиденциальное, и я просто не рискнул взять с собой кое-какие поясняющие документы.

Через полчаса Линоров с изумлением разглядывал довольно толстую папку с разными интересными бумажками:

— Что это?

— А разве Вячеслав Константинович с вами об этом не говорил?

— Нет, и я не понимаю…

— Видите ли, Евгений Алексеевич, у меня есть довольно веские основания думать, что за убийством Вячеслава Константиновича стоит наш нынешний премьер. Во всяком случае, имеются доказательства того, что партию эсэров он снабжал изрядными суммами денег. Доказательства для суда не бесспорные, более того, я думаю что никакой суд их не примет: это всего лишь сделанные неким банковским служащим выписки со счетов. Незаверенные, просто суммы и имена на бумаге. Однако у меня в верности этих сведений сомнений не имеется: господин, эти выписки делавший, должен мне очень много. Не денег, я спас жизнь его ребенка. И даже не я лично, но просто работникам моей службы безопасности удалось в нужное время нужному человеку помочь редким лекарством, кроме как у меня, нигде не производимым.

— И что тогда дают эти, как вы изволили сказать, бумажки?

— Мне — уверенность в том, что без Витте убийство фон Плеве не произошло бы. Витте его ненавидел, ведь именно Вячеслав Константинович стал инициатором его отставки. И мог бы стать инициатором его отправки на каторгу, однако император повелел дело против Витте закрыть. Видите ли, империя должна Ротшильдам очень много денег, а Сергей Юльевич — очень уважаемый клиент Ротшильдовского банка… и "поставщик" многих других богатых клиентов. Собственно, из банка Ротшильда как раз эти выписки и добыты. Я вам откровенно скажу: у меня есть и желание, и возможности эту тварь просто пристрелить — однако посмотрите вот тут… на счетах этого мерзавца лежит почти сто шестьдесят миллионов франков. И для России было бы обидно потерять эти украденные у Державы деньги.

— Так… А зачем вы все это рассказываете мне?

— А кому мне это рассказывать? Штюрмер и Валь отставлены со своих постов, Стишинский и Зиновьев сами ушли, понимая, что с новым министром работать им не дадут. В министерстве никто не будет заниматься таким расследованием.

— И уж тем более им не дадут заниматься ротмистру…

— Вот поэтому я перейду к официальной части. С Вячеславом Константиновичем у меня было особая договоренность, устная. В случае чего несколько человек, около двух сотен, которых я знаю пофамильно, будут получать у меня ежемесячно суммы, равные их последнему окладу жалования, в случаях, если их отставят от службы или они сами пожелают выйти в отставку. И еще семьдесят два, которых я не знаю и никогда не узнаю, но имена которых известны одному из известных мне офицеров. Получать не просто так, а за продолжение исполнения обязанностей. Вам я назову первый десяток имен, большинство из которых вам, вероятно, знакомо: поручик Иноземцев Николай Сергеевич, штабс-ротмистр Стрижевский Василий Андреевич, штабс-ротмистр Логвинов Николай Иванович, поручик Бельников Николай Михайлович, поручик Стогов Сергей Емельянович…

— Достаточно, я понял. И моя фамилия, как я понимаю, в этом списке присутствует?

— Нет. Она его возглавляет. Я воздержусь от объяснения причин подобного выбора, но отставленным офицерам для исполнения обязанностей требуется некий официальный статус, место работы — и именно вы выбраны на должность, если называть вещи своими именами, официального руководителя такой организации. Я предлагаю вам подать в отставку и возглавить в моей компании так называемую службу внешней разведки…

— Шпионить за границей? Нет уж, увольте.

— Отнюдь, шпионов у меня хватает. Задачей службы будет являться наблюдение за врагами России и превращению вот таких бумажек в настоящие доказательства. Когда точно известно, что искать и где — это несколько упрощает дело? Если им займется такой специалист, как вы… Ну а затем — перед физической ликвидацией Витте — нужно будет провести еще одну операцию, по возврату украденного России.

— А если, предположим, у меня будут иные виды на будущее?

— У нас был обговорен и иной кандидат, правда, имея в виду, что вас уже не будет в списках живых… Нет, это не угроза никакая, просто Вячеслав Константинович, вероятно, не предполагал отказа. Откровенно говоря, я надеялся, что он с вами имел беседу на эту тему.

— Я… мне необходимо подумать над вашим предложением.

— Безусловно. Когда надумаете, пошлите мне телеграмму. Адрес — Сталинград, Волкову. Содержание — дата вашего прибытия в город. И пока — вот, возьмите, тут десять тысяч. Вероятно вам нужно будет кое-куда съездить, кое с кем посоветоваться, кое-что уточнить и проверить — и мне не хотелось бы, чтобы материальные ограничения в этом хоть сколь-нибудь воспрепятствовали. Это не подкуп, не аванс — я просто случайно знаю, что некоторых офицеров отправили в отставку на просто неприличных условиях, и им тоже некоторая материальная помощь не помешает. Да и иные встречные, случается, оказываются обделенными мирскими благами. Еще раз повторю — безо всяких обязательств. Просто мне бы хотелось, чтобы наше сотрудничество — на которое я очень надеюсь — опиралось на полное доверие друг к другу. А проверить то, что в этой папке, бесплатно не получится.

Ротмистр встал, демонстративно убрал руки за спину:

— Я еще не принял ваше предложение.

— Я не закончил. Думаю, на проверку вам понадобится месяца два, возможно и больше. Раньше — лучше, но гораздо важнее, чтобы у вас не оставалось и тени сомнений. Эти бумаги вам принесут вечером, домой, а пока я попрошу взять вот эти, тут список лиц, возможно — я подчеркиваю — возможно занимающихся тут, в Пскове, изготовлением взрывчатых веществ. Они покупают весьма специфические химикаты — которые, впрочем, применимы и в иных целях. Я знаю, что ацетоном масляные пятна с одежды убирать легко — ну а вдруг в нем пироксилин растворяют? Проверить, думаю, стоит… — я улыбнулся, показывая, что и сам всерьез не принимаю эту чушь. — Эти бумаги я вам передаю официально, собственно для передачи их я вас сюда и пригласил. Думаю, что на сегодня мы закончим, да и дело у вас появилось…

Линорову я, конечно же, наврал. То есть не совсем: с Вячеславом Константиновичем мы действительно договаривались — но "в прошлой жизни", причем в присутствии самого Евгения Алексеевича. Да и помнил я от силы фамилий двадцать — но помнил тех, кто знал остальные имена из списка. Списка жандармов, которые никогда не продавались…

Когда ротмистр ушел, я вдруг поймал себя на странной мысли: почему-то мне было почти безразлично, станет он работать у меня или нет. Документы, доказывающие воровство Витте он, безусловно, раздобудет — хотя бы часть, достаточную для отдачи "премьера" под суд. И если эти документы передать тому же Дурново, то вопрос решится правильно: Петр Николаевич самого Витте ненавидел и сумел бы убедить царя на основании фактов убрать мерзавца. И сейчас мне это было важнее — хотя все же с "прошлым" Линоровым мы почти подружились и хотелось бы подружиться вновь. Ну а не получится… с возрастом цинизм нарастает, что ли?

Наверное все же нет. Векшины мне стали даже ближе, чем раньше, да и не только они… Скорее всего, просто ротмистр "в тот раз" все еще оставался близким, но все же сотрудником. Приятелем, а не другом.

Долго размышлять о "странностях восприятия людей в третий раз" не пришлось: семнадцатого мая взорвался завод в Старом Осколе и мне стало не до абстрактных размышлений. На металлургическом заводе теоретически может взорваться много чего, но гораздо больше шансов на то, что что-то все же сгорит. Однако и маловероятные события случаются…

Поначалу из-за масштабов разрушений возникла версия о диверсии: при взрыве пострадало почти две сотни человек, причем, говоря сухим канцелярским языком, больше семидесяти из них "пострадали с летальным исходом". А еще "пострадали" пять домен из шести и четыре кислородных конвертера. Однако мы — все, кто занялся расследованием аварии — просто, как оказалось, недооценивали уровень идиотизма отдельных граждан.

Металлургический завод — это, кроме печей всяких, еще и трубы. Много труб, десятки и сотни километров, и по этим трубам качается к печам газ, подается вода… С водой все довольно просто, а вот с горючими газами сложнее. Когда трубу только что сделали, в ней находится воздух, и просто начать закачку светильного газа очень опасно: вокруг же печи, горячо — а труба какое-то время оказывается наполненной вообще гремучкой. Поэтому на заводе была отработана простая технология: в трубу забивали резиновый мячик, разделяющий воздух и газ. Ну а чтобы мячик проще проскакивал (он же очень плотно в трубу вбит), его сначала проталкивали внутрь на несколько метров, затем эти метры забивали солидолом и сзади ставили второй мячик — получался такая самосмазывающаяся пробка. Что же до солидола — то он потом потихоньку испарялся и сгорал вместе со светильным газом в печах…

Единственное, что комиссии не удалось установить точно, так это кто именно из инженеров — Сергей Семенович Блондинов или Иона Иванович Мущенко распорядился привычным способом провести заполнение нового трубопровода к шестой домне… кислородного трубопровода. При взрыве обоих разорвало на куски: все же "пробка" успела проскочить по трубе почти на полкилометра. А осколками были пробиты ещё с дюжину труб — как газовых, так и кислородных, так что мало не показалось никому. Хорошо еще, что некоторые из инженеров и мастеров все же не растерялись и подачу газов в трубы перекрыли за пару минут — но завод все же практически встал на две с лишним недели. А в четвертой домне образовался "козел" на полтораста тонн застывшего чугуна: факелом из двух лопнувших труб (одна с кислородом, другая — со светильным газом) с нее как гигантской сварочной горелкой просто срезало элеваторы и пока искали способ подкинуть угольку на высоту в сорок метров, металл остыл…

Мне пришлось в этой комиссии проторчать до сентября, и вовсе не потому, что был экспертом: разбираться приехала туча народу аж из столицы, и некоторые из них (явно с подачи конкурентов из Продмета) даже выкатили требование "закрыть опасное производство". Действительно опасное, тут спорить смысла нет. Да и семьдесят пять человек погибших — это очень много. Ну а когда рабочие гибнут, как в Юзовке, по одному-два человека в день круглый год, то это, конечно, мало, такие производства почти что вовсе не опасные.

В свете всего случившегося несколько мелких аварий на шахтах и вовсе прошли практически незамеченными. А в сентябре я, наконец, получил то, к чему так долго готовился: состоялась встреча с большевиками. Настоящими…

Сталинград рос быстро, даже очень быстро. Что было вполне объяснимо: уж больно много заводов успело там разместиться ещё до объявления его "городом", вдобавок чуть ли не еженедельно возникала "острая необходимость" начать производство чего-нибудь нового и интересного. Обычно это "интересное" создавалось в одном из "модельных цехов", затем потихоньку перемещалось в свежевыстроенную мастерскую-времянку, которая начинала быстро обрастать своими складами, подсобками, техплощадками и прочими "времянками второго порядка". Ну и собирало новых рабочих — которых нужно было где-то селить, как-то кормить…

Весной волевым решением большая часть этих "ну совсем уже временных заводов" была разогнана по городам и весям. К столь мудрому решению меня подтолкнул Борис Силин, занимающий должность главного инженера судостроительного завода в Царицыне. Человек очень спокойный и бесконфликтный, обычно он решал все возникшие проблемы на своем заводе самостоятельно. Но тут и его достало до печенок:

— Александр Владимирович, я думаю, что надо как-то порядок наводить на территории. Вчера закатили секцию в цех на покраску, а сегодня обратно выкатили, а на ее месте уже чьи-то балки-склады стоят. Я бы договорился, чтобы убрали — так ведь непонятно, чьи они! Безобразие сплошное творится!

Действительно, безобразие — того и гляди заводы друг с другом драться за территорию начнут. Я даже представил, как собираются команды рабочих, и стенка на стенку идут, волоча за собой на веревках сараи… Так что пришлось срочно всем мелким (и не очень) заводикам подыскивать места попросторнее. Самое смешное в этом деле было то, что балок, с которого все началось, велел поставить заместитель Силина — но это было уже не важно.

Важно было то, что Гаврилов со своим турбинным заводом поехал в Калугу. То есть собрался ехать — нужно же и жилье для рабочих построить, и цеха новые возвести, так что поначалу туда отправилась бригада Морозова из "Промстоя"… не совсем бригада, а новое подразделение, получившая название "Калугапромстрой". Две тысячи человек, которым предстояло за лето все нужное выстроить. А Калуга — город купеческий, своего производства в городе почти не было (то есть производства стройматериалов). Морозов — исключительно для обеспечения сырьевой базы — купил пару местных "кирпичных заводов", и поставил там нормальные печи. Вот только для нормальных-то печей нужны нормальные же рабочие — а вот всякие счетоводы и прочая офисная шелупонь была аккуратно выставлена за дверь пинком под зад.

Впрочем и с рабочими получилось не очень: кирпич, в особенности сырой — он аккуратного обращения требует. То есть при укладке на поддоны для обжига нужно его именно укладывать, а не бросать — в особенности кирпич пустотелый. Ну и после того, как из печей стало вылезать процентов двадцать брака — так как кирпичи трескались еще до отправки в печь — Морозов и человек двадцать укладчиков тоже отправил вслед за "счетоводами". И вот тут-то большевики и нарисовались…

На заводе у Гаврилова работало почти три с половиной тысячи человек, и для переселения их в другое место нужно было выстроить три тысячи квартир. Или — полсотни жилых четырехэтажных домов, а еще — здания школы, больницы, магазины… много чего. Часть стройматериалов — в частности цемент и арматурное железо — завезли по Оке, но вот кирпич было решено использовать местный. Дома ставились каркасные, что позволило начать стройку задолго до пуска кирпичного производства, и в конце августа все они стали обзаводиться стенами — с расчетом на то, что где-то в октябре жилье будет готово для приема первых переселенцев. Кладку производило человек пятьсот — и кирпич с заводов шел на стройки ещё горячим. Шел — но семнадцатого сентября этот поток прекратился: на заводах началась забастовка.

Не просто забастовка: толпа бастующих дружными колоннами направилась в центр города с требованиями… с разными. Привыкли, видать, к безнаказанности: ведь "первой русской революции" и последовавших за ней репрессий не случилось, а калужский губернатор Офросимов и вовсе их не допускал. Вообще-то и в городе, да и в губернии особых безобразий вообще не было, Александр Александрович славился своим умением разрешать конфликтные ситуации мирным путем. Вот только его "путь" заключался в том, что он договаривался как с трудящимися, так и с "угнетателями" — а Морозов на роль угнетателя по должности не тянул и пришлось на переговоры ехать уже мне.

Думаю, что будь в России всего лишь четверть губернаторов таких, как Сан Саныч, то никакой революции вообще не случилось бы. Меня (то есть обычного заводовладельца) губернатор (исполняющий обязанности царя на местах) лично встретил на вокзале. Ну ладно, я был не совсем обычный заводовладелец, но все равно губернатор-то встречать меня явился именно как… заботливый хозяин, что ли, встречает гостя: один, без свиты — и безо всякой помпы. Встретил, поприветствовал, пригласил к себе — погостить пару дней…

Специфика Калуги была в том, что вокзал там располагался в трех верстах от города. Так что пока мы ехали с вокзала к губернаторскому дворцу, Александр Александрович кратко ввел меня в курс дела — не очень приятного для него самого. Губернский город (в отличие от губернии в целом) был в глубокой депрессии, и средняя зарплата составляла всего одиннадцать рублей в месяц. Поэтому рубль в день, которые платил Морозов, были для местных "неслыханным богатством" — за которое они, местные рабочие, были готовы глотки рвать, и увольнение бракоделов восприняли как "покушение на мечту". Чем быстренько воспользовались местные "социалисты", пытающиеся расширить в губернии свое влияние — для чего они среди рабочих распространили слух, что с окончанием стройки всех местных уволят и работать будут только "приезжие". Местных-то вообще на "дорогие" работы не нанимали — просто потому что пока они правильно работать не научились, в ждать пока научаться было некогда. Вот "революционеры" и воспользовались ситуацией.

Очень хорошо, что все же "местные" губернатору верили безоговорочно. Раз он пообещал организовать переговоры с "хозяином", то нужно на эти переговоры идти. Так что пока я добирался до Калуги из Сталинграда, мордобоев в городе все же не было — хотя народ на строителей Морозова и косился нехорошо. И то слава богу.

Переговоры состоялись в губернаторском дворце в тот же день после обеда — и именно там и состоялась моя встреча с большевиками, хотя оказалась она для меня неожиданной. Все же если большевики СССР сделали великой державой, то вряд ли они были такими идиотами…

От рабочих на переговоры пришло трое "делегатов", и при виде этих "товарищей", у меня возникло чувство некоторого дежавю. Что-то в их облике было знакомое — не лица, а манера поведения.

— Александр Александрович, я вам очень признателен за организацию этой встречи. И весьма ценю ваши усилия по урегулированию конфликта — начал я, — но мне хотелось бы узнать, кого именно представляют эти господа. Один-то наверняка рабочий, а вот кто остальные?

— Это представители так называемого забастовочного комитета — ответил изрядно удивленный губернатор, — их избрали для переговоров с вами рабочие…

— Ну хорошо, будем считать, что избрали. Господа, меня зовут Александр Волков, я являюсь владельцем кирпичных заводов, стоящегося механического завода, строящегося рабочего городка. Вы, как я понимаю, пришли сюда изложить просьбы рабочих, нанятых на кирпичные заводы и стройки — и чтобы было удобнее их обсуждать, я попросил бы вас представиться.

— Мы пришли изложить требования рабочих!

Офросимов дернулся, но я добродушно махнул рукой:

— Ладно, пусть будут требования. Но кто это "мы"? "Мы" бывают разные… Вы лично что, рабочий?

— Я представляю интересы рабочих как член Российской социал-демократической рабочей партии, от фракции большевиков, если вам это что-то говорит.

— Ну член, так член… и сколько вас тут, членов? И фамилии-то у вас есть или только партийные клички?

Губернатор явно не ожидал подобного хода "переговоров" и вид его выражал крайнее удивление, но пока он от вмешательства все же воздерживался.

— Мы все состоим в партии. Моя фамилия Петров, это Борисов и Акимов…

— Ну, хорошо, вот мы и познакомились друг с другом. И я готов выслушать… требования рабочих.

— Мы требуем немедленно восстановить на работе всех уволенных товарищей и впредь не допускать таких увольнений и выплатит полностью заработную плату за время забастовки, а для уволенных — за все время с момента увольнения…

— Господин Петров, я сказал "требования рабочих". Вы таковым, насколько я понял, не являетесь… вы вообще имеете какое-то отношение к заводам?

— Лично меня вы уволили еще в мае, я работал счетоводом на заводе Федосеева.

— Лично вас я на работу не приму. Вы, вероятно, не знаете, но старые кирпичные заводы были мной куплены вместе со всеми документами. В том числе и финансовыми — которые доказывают, что счетовод Петров ежемесячно из зарплат рабочих воровал до двадцати рублей. Вы не рабочий, а вор, и ваше место вообще в тюрьме! Не стоит, Александр Александрович, а то рабочие решат, что вы репрессии против делегатов начали. Пусть идет, мы и после переговоров можем известить полицию — а пока продолжим переговоры. С остальными членами забастовочного комитета…

Петров вскочил, с явным намерением возмущенно отнегодовать — но, увидев взгляды оставшихся делегатов, захлопнул пасть и выскочил из кабинета.

— Ну вот, господа забастовщики, а теперь мы можем обсудить ситуацию. Которая, в свете полученных вами новых знаний, выглядит так: два десятка рабочих, подбиваемых покинувшим нас господином, на протяжении недели занимались откровенным саботажем, запихивая в печи предварительно разбитый ими кирпич-сырец. То, что это саботаж, доказывает тот факт, что весь битый кирпич размещался внутри палет и при внешнем осмотре перед обжигом его не замечали. Всего было испорчено почти сто двадцать тысяч штук кирпича, на сумму более полутора тысяч рублей. Но этим нанесены гораздо большие убытки: треть каменщиков со своими подмастерьями были практически оставлены без работы, и фактически этот саботаж "уничтожил" или школу для детей рабочих, или больницу… На неделю, если не больше, задерживается пуск завода, на котором будет работать больше трех тысяч человек — а это уже более пятидесяти тысяч рублей ущерба — не моего, а рабочих, которые не получат эти деньги в зарплату. Поэтому я предлагаю нечто отличное от ваших требований. Вы просто заканчиваете забастовку и возвращаетесь к работе. Никто из уволенных на работе восстановлен не будет, выплат за время забастовки — тоже. Зато я не буду подавать в суд на забастовочный комитет и — главное — не сообщу трем с половиной тысячам рабочих, что по вашей вине они потеряли по двадцать рублей каждый…

— Вы нам угрожаете?

— Нет, господин… Борисов. Вы поддались на обман мелкому проходимцу, а я предлагаю — после того как обман был вскрыт — всего лишь забыть о вашей оплошности. О которой пока — пока — знает всего лишь пять человек. Один из которых рассказывать не будет, двое смирятся ради гражданского мира, двое — промолчат в рамках соблюдения партийной дисциплины. То есть нас пять человек, готовых забыть — а вот если знающих станет хоть немного больше…

Он обернулся к так и молчавшему все время Акимову, и, когда тот кивнул, произнес:

— Да, мы согласны с вашим предложением.

Нет, этого Акимова я точно где-то видел. При том, что лицо его было почти наверняка незнакомым — странное ощущение…

— Извините, Александр Владимирович, — обратился ко мне губернатор после того, как "делегаты" ушли, — но я все же хочу задать вопрос: если вы точно знали, что этот господин — вор, то почему на него не подали в суд? Не привлекли к разбирательству полицию?

— Вообще-то он, конечно, никакой не господин, а мелкий босяк. Да и мне он ущерба не нанес, а если подавать в суд на каждого, кто ворует у ближнего… боюсь, на следующий день большая часть российского купечества откажется в кутузке. А еще мне кажется, что для таких гораздо более страшным наказанием будет именно раскрытие его воровской сущности перед теми, кто ранее считал его товарищем…

— Вероятно, вы правы — у этих, как вы верно заметили, "товарищей" существуют более… действенные методы наказания… Тогда задам еще один вопрос: а какие советы вы можете дать по поводу прочих делегатов? Как они себя именуют, большевиков?

— Обмануть можно кого угодно, а наказывать обманутых — особого смысла нет, они и так чувствуют себя наказанными. Но вы не волнуйтесь, у меня есть кому за ними присмотреть… Да я и сам присмотрю…

С Борисовым все понятно: простой работяга, борец за справедливость. Молодой и глупый, но честный — я таких видел, например Васю Никанорова. А вот Акимов — Акимов человек непонятный. И, возможно, опасный — но тут он вероятнее всего именно главным большевиком работает, а раз так — у него должны быть связи с руководством партии. Так что смотреть я буду очень внимательно…

Глава 19

Герасим Данилович определенно почувствовал себя уязвленным, когда Московская компания электрического освещения отказалась покупать его турбину и отдала предпочтение изделию Парсонса. Скорее всего Волков и не позволил бы поставить турбины в Москву, он сам забирал всю продукцию турбинного завода сетуя при этом на малость производства — но сам факт инженера Гаврилова возмущал до глубины души. И самым обидным было обоснование отказа: мол, турбина Парсонса на шесть мегаватт весит двадцать две тонны, а турбина Гаврилова на двенадцать — всего десять тонн — следовательно, она ненадежна.

Как же — ненадежна! Еще как надежна — вон, когда Мария Петровна своим новым методом прочность турбины пересчитала, то оказалось что с нее вдвое больше мощности снимать можно…

Вот только для полного использования потенциала нужно было к турбине добавить второй каскад, работающий на низком давлении — то есть с лопатками большего размера. А так как на старом месте такие просто негде было собирать, завод было решено перенести в Калугу. Очень правильное решение…

Но прогресс науки не остановить — и теперь, когда оставалась самая малость до начала производства установок уже на двадцать мегаватт, этот Парсонс заявил производство турбины на тридцать! И плевать, что она весит целых сто двадцать тонн — он, инженер Гаврилов, в состоянии придумать турбину на шестьдесят! И не просто в состоянии: его инженеры, заразившиеся энтузиазмом руководителя, уже и проект составили. Турбины с одним каскадом, работающей при давлении в пятьдесят атмосфер — вот только где ее строить?

Впрочем, знакомство со строящимся заводом — и, что интереснее, с окрестностями Калуги — натолкнули Гаврилова на простую мысль: место на заводе можно будет найти если убрать с завода производство самой первой его машины. Самой массовой, которую Волков придумал применять в дюжине разных мест — но отработанной настолько, что с выпуском их справится даже молодой и малоопытный инженер. Только вот на старом заводе всю оснастку уже сняли, станки упаковали… и в освободившихся цехах начали подготовку к установке совсем иного оборудования. Если же теперь станки, нужные для выделывания малой турбины, ставить на новом заводе, большую турбину делать будет негде. А если поставит где-нибудь еще…

Инженер Гаврилов успел понять один из принципов, на которых Волков строил свои столь успешные производства: если ты сам не знаешь, как делать правильно, делай так, как скажет Волков. А если знаешь — то делай сам и не тревожь начальство своими сомнениями. Если же для "сделай сам" нужны лишь деньги — кроме собственно работы — то объясни, почему и сколько. И — главное — обоснуй почему именно сейчас.

Как делать правильно — Гаврилов знал. Сколько — примерно подсчитал. А почему сейчас…

Герасим Данилович хмыкнул, и, вызвав машину, оправился к губернатору.

Вот интересно устроены люди! Не в смысле кишок там, или прочих потрохов, а в смысле содержания их мозгов. Я о принципе организации человеков в какие-то группы, сообщества… В деревне два соседа могут друг друга люто ненавидеть, морды чистить при каждой встрече — но если в городе на одного из них наедут чужие, то второй почти непременно вступится: земляк все же. А если те два крестьянина с Собачьей балки увидят, как их обидчика из Царицына метелят местные уже в Ростове, то ростовским придется метелить уже троих: земляки же! Ну а если эта славная троица в Одессе или Харькове, куда занесет из судьба, встретит того ростовского гопника, активно пинаемого уже местной шпаной, то — если иных занятий у них не найдется — тоже не откажут себе в удовольствии и пнут ростовца: чужой он, да и гад к тому же…

Есть у русского мужика какой-то внутренний "дальномер", позволяющий безошибочно определять, достаточно ли близок ближний, чтобы в определенной ситуации счесть ближнего "своим" и заслуживающим помощи. И дальномер этот определяет отнюдь не расстояние между родными домами: донской казак "иногороднего", живущего в соседнем доме родной станицы, своим не признает даже в африканских джунглях, где кроме них двоих никого, если не считать местных негров, и не найти будет. Но и тот, и другой своим посчитают какого-нибудь француза — который, в свою очередь, обоих русских от дикарей не отличит…

За полсотни лет, проведенных в начале двадцатого века, я потихоньку для себя сформулировал некий странный тезис: население становится народом тогда, когда в область действия этого "дальномера" попадает большая часть жителей державы. Тезис вроде бы очевидный, вот только следствия из этой теоремы вылезают более чем странные. Первое — простое: в России начала двадцатого века никакого народа не существует. Население — есть, а народа нет. Русского народа нет, есть москвичи, нижегородцы… калужане есть. Петербуржцев, сколь ни странно, нет — не успели там крестьяне в горожан перековаться.

А дворяне — они в большинстве своем вообще к русскому народу отношения не имеют — и это второе следствие. Нет у них восприятия в качестве "своего" любого человека иного сословия, так какой же это "народ"?

Третье же следствие впору доказывать как отдельную — и очень важную — теорему. Население народом становится не сразу. И не всё. Народом население становится очень постепенно, и среди многомиллионного населения численность народа может составлять тысячи человек. Может и сотни. Или даже десятки. А начинается народ с того человека, который первым своим "дальномером" охватил всю страну. И первым человеком в нашей Державе, кто получил полное право считать себя именно частью русского народа, стал…

В принципе, неплохая теория. По крайней мере, с ее помощью можно не только объяснить текущее состояние России (или вообще любой страны), но и делать определенные прогнозы. Но главное — она, эта теория, дает направление, в котором желательно двигаться, если хочешь сделать свою страну сильной и богатой. Человек, вооруженный хорошей теорией, может заставить всю страну двигаться в правильном направлении — личным примером. А что у меня с этим примером сейчас?

Ну, фактически я калужских разнорабочих просто запугал: вот-де приедут три тысячи разъяренных мужиков — и разъяснят вам политику партии доступными методами. С точки зрения развития промышленности — вполне допустимый вариант действий, но грозит осложнениями в будущем. Небольшими — года через три нынешнее население города станет меньшинством, но затаенная злоба будет потихоньку разъедать социум, а мне такие варианты вовсе ни к чему.

С Борисовым договориться можно — но не мне. Вот с Васей Никаноровым этот Борисов общий язык найдет, поэтому нужно как можно быстрее Василия вызвать в Калугу и с его помощью привлечь этого большевика к профсоюзной работе. Что же до Акимова — мой "дальномер" подсказывает, что тут я встретился с врагом. Не только моим — с врагом всех тех, кого мой дальномер определяет как "своих". У Акимова уж больно "дальномер" короткий…

Представил себе рекламу в газете: "Увеличение дальномера. Не Гербалайф". Да, будем теперь дальномерами меряться…

В целом же визит в Калугу помог мне окончательно сформировать тезис о народе. Не знаю уж, верный он или нет, но внешне выглядит пристойно, да и примерами многочисленными он вроде подтверждается. Начиная с самого первого — по моему "дальномеру" — представителя русского народа: Константина Александра Карла Вильгельма Христофа фон Бенкендорфа…

Похоже, высшие силы решили, что хватит меня испытывать на прочность: Калужской забастовкой список гадостей на тысяча девятьсот седьмой исчерпался. И ей же начался список уже радостей: хотя губернатор был очень сильно на меня обижен (и я понимаю за что), но из всех моих знакомых он данный пост занимал наиболее заслуженно. Поэтому, несмотря на личную обиду, он довольно активно помогал преодолевать всякие бюрократические препятствия при создании различных предприятий в губернии. Прежде всего, конечно, с оформлением документов на новые угольные шахты, а чуть позже мы нашли общий язык и в части сельского хозяйства. Александр Александрович был полностью убежден в том, что сама себя губерния прокормить не в состоянии — и поэтому радовался открытию новых шахт и рудников, рассматривая их как "источник средства для закупки продовольствия". Но первый же урожай капусты и картошки на полях, приобретенных для "подсобного хозяйства" турбинного завода, очень сильно поколебал его мнение…

Мне же в Калуге пришлось задержаться еще на пару недель. Во-первых, в город приехал Гаврилов, несколько возбужденный слухами о возможной задержке с переездом. Но, выяснив у Морозова, что на неделю задерживается лишь достройка жилья и некоторых объектов "соцкульбыта", успокоился — и тут же начал генерировать идеи по расширению производства. Хорошие идеи, жалко, что каждая из них начиналась со слов "а если добавить еще несколько миллионов…"

Впрочем, одна идея Гаврилова выглядела весьма перспективно. Первое изделие завода — турбогенератор на шестьсот пятьдесят киловатт — стал уже своеобразным "промышленным хитом": с него начинался любой новый завод в моей компании. Они делались по три штуки в неделю, производство их было отлаженным и стабильным, а изготавливаемые турбины использовались не только на электростанциях, но и в качестве силовых установок на речных судах, для привода насосов на шлюзах и оросительных каналах — в общем, много где. Но для Гаврилова эти изделия, которыми занимались две трети производственных мощностей, были "неинтересны" — и он предложил для них выстроить отдельных завод в Малоярославце. А заодно там же наладить и изготовление паровых котлов, и, "чтобы два раза не ходить", там же наладить выпуск и электрических генераторов под эту турбину.

Взамен он пообещал, что на заводе в Калуге он утроит выпуск уже мощных турбин, причем без особых дополнительных расходов. По его словам сейчас для больших турбин просто не хватало места. Впрочем, слова — словами, но вроде бы поначалу больших дополнительных расходов на станки не требовалось — да и работать на них пока было некому. Решение же нужно было принимать быстро: два раза перемещать завод явно дороже встанет, а если размещать завод на новом месте, то по крайней мере фундаменты для цехов нужно было закладывать до морозов. Ну и для жилья тоже…

Герасим Данилович — пока я раздумывал, принимать предложение или ну его нафиг — умудрился договориться с губернатором о том, что землю под завод и рабочий городок губерния выделит бесплатно. Невелика выгода, несколько тысяч рублей на приобретение участка ничего не решали. Но Александр Александрович, решив "всячески стимулировать развитие промышленности", выбил для меня очень ценный подарок, который в деньгах оценить было уже трудно.

Железная дорога до Калуги шла от Москвы через Тулу. А дорога, шедшая через Малоярославец, проходила в десяти верстах от Калуги — и хотя с первой пересекалась, рельсы дорог не соединялись. Поскольку рельсы принадлежали разным компаниям — и Офросимов "уговорил" правления обеих дорог разрешить мне построить "рабочие" ответвления от двух станций вблизи пересечения. А в результате, если я выстрою кусок дороги в три километра с двумя стрелками, то получу контроль над прямыми грузовыми перевозками в между Калугой и Москвой. Пока грузооборот был невелик, но что будет потом?

Так что, вздохнув, я подписал выделение полумиллиона рублей на реализацию нового плана. Только вздыхал я скорее облегченно, чем расстроено: неожиданно оказалось, что деньги эти в самое ближайшее время возместятся из "местных источников". Причем источников совершенно неожиданных.

Под Калугой уже добывался "мрамор" — отделочный известняк, серо-коричневатый в Шамордино и цвета "котлового кофе с молоком" рядом с самим городом. Но чуть подальше, неподалеку от деревни Бабынино "в прошлой жизни" при поисках угля добурились до настоящего мрамора, приятного желтого цвета. А еще верст через десять — месторождение уже черного мрамора. Оба месторождения — небольшие, но для отделки домов в Калуге их хватало, да и добывать камень было легко: хоть и шахты требовались метров под двести глубиной, но технология быстрого и недорогого обустройства таких шахт была уже отработана. Вот только точных мест, где эти ценные ископаемые можно ископать, я не помнил — да и не знал, откровенно говоря, поэтому просто выкупил задорого два участка десятин по четыреста. Ну а раз купил — то не пропадать же земельке-то…

С полутора сотен десятин у Бабынино капусты сорта "амагер" в конце сентября нарубили девять тысяч тонн. А с пятисот пятидесяти у Бабынино и Которгино картошки накопали двадцать две тысячи — и по теперешним рыночным ценам это почти покрывало "внеплановые затраты". Не совсем, но на полях еще морковки нарвали полторы тысячи тонн, еще чего-то по мелочи — а всякой ботвы и кочерыжек набралось столько, что тонн восемьсот свининки получится без каких бы то ни было затрат традиционных кормов. Понятно, что продукты выращивались больше для пропитания рабочих — однако было у меня смутное подозрение, что три тонны капусты в одно рыло рабочий за год не сожрет…

Вдобавок внезапно выросший "повышенный урожай" обеспечил мне и "политические дивиденды".

Офросимов о сельском хозяйстве губернии пекся больше кого бы то ни было — из губернаторов, я имею в виду. Постоянно мотался по селам, старался внедрять (иногда и из-под палки) передовой опыт. Создал в губернии опытную станцию с "образцовым хозяйством", провел картографирование почв, причем специальная химлаборатория постоянно вела проверку качества земель. В общем, был не просто в курсе современной сельхознауки, а был одним из ее толкателей и проводников — но то, что он увидел на полях "подсобного хозяйства", поразило его до глубины души:

— Да вы волшебник, Александр Владимирович. Я ведь сколько лет все силы прикладываю, чтобы урожаи в губернии повысить, многого навидался, еще больше читал — но подобного даже представить не мог! Ведь ежели каждый крестьянин будет собирать… ну ладно, хоть полстолько, сколько с ваших полей собрано, то губерния не только себя прокормит, но и соседей провиантом обеспечит!

— Возможно вы и правы. Беда лишь в том, что крестьянину ни полстолька, ни четвертьстолька не собрать — мы как раз стояли у кромки поля, с которого грузовики непрерывно отвозили капусту в хранилища в Калуге, а листья и кочерыги, отдельно собираемые мужиками, к стоящим на краю деревни свинарникам. — Вы сейчас видите лишь последние штрихи захватывающей картины под названием "битва за урожай". А почему она именуется именно "битвой", видно лишь весной, а на картофельных полях и летом. Вот это поле, достаточно небольшое, сто двадцать десятин всего, по весне пахали не лошади или волы, а трактора. Десять тяжелых тракторов, стоимостью тысяч по двадцать рублей каждый. А на картофельных полях на каждых пяти десятинах работал уже трактор маленький, всего-то по тысяче рублей за штуку — и работали все эти трактора без перерыва полных двадцать дней. Сто десять тракторов. Чтобы собирать такие урожаи, нужно только на технику крестьянину потратить минимум рублей по пятьсот на десятину, а затем для машин приобрести топливо, для земли — удобрения. Это уже деньги не очень большие — но кто из крестьян их найдет? Учитывая, что трактор не вечен, хватит его лет на десять…

— Сколько? — на лице губернатора была видна смесь удивления и испуга. — Пятьсот рублей на десятину?

— Считая, что трактор сможет проработать десять лет, в среднем в год на десятину затраты встанут в сто сорок рублей, это у меня уже подсчитано.

— Это же любому хозяйству разорение… в губернии средний надел шесть десятин, выходит, что крестьянину нужно восемьсот рублей тратить?

— Да. А теперь давайте считать: пусть крестьянин капусту сажает, все шесть десятин. За восемьсот рублей — и капусты он тогда соберет примерно двадцать четыре тысячи пудов. Пуд у него встанет в три с половиной копейки. Почем капуста на рынке?

— Копеек по пятнадцать, до двадцати…

— Возьмем по пятнадцать — тогда капуста эта будет стоить больше трех с половиной тысяч. На картошке крестьянин побольше получит, уже чуть меньше четырех тысяч. Но при нескольких особых условиях: у него должно быть изначально около четырех тысяч чтобы машины закупить, он должен уметь этими машинами управлять, и у него должна быть возможность удобрения, топливо для машин, семена и все прочее получать буквально у края поля. А после сбора урожая крестьянин должен продукт как-то довезти до рынка. Эти условия для крестьянина невыполнимы в принципе, так что, к сожалению, в ближайшее время губернии стать житницей всероссийской не грозит…

— То есть вы считаете, что крестьянин обречен жить в бедности и голоде? При том, что ваше хозяйство как бы показывает обратное словам вашим… Признаться, удивлен — прокомментировал мои пояснения Александр Александрович, когда мы на машине поехали обратно в город. Больше нам в поле делать было нечего, да и вообще он попросил меня показать поля после того, как увидел вереницы грузовиков, завозящих капусту в хранилище. И теперь, увидев, чего можно достичь на небогатой Калужской земле, он был явно расстроен, узнав, что сказка былью становиться не желает. И мириться с этим, похоже, не собирался: — Но у вас, я слышал, и в иных местах урожаи отменные…

— У меня не крестьяне в полях работают, а колхозники. Колхоз — это коллективное хозяйство, не единоличное. А это — огромная разница. У крестьянина надел в шесть десятин, или в десять, даже в пятнадцать где-нибудь за Уралом. А у моих колхозников наделов нет вообще. На сто домов у них общее хозяйство, в тысячу, а то и в две тысячи десятин. Общее — и работают они сообща. А еще сообща зарабатывают, и сообща решают, на что деньги тратить.

— Велика ли разница? Что сто хозяйств по десять десятин, что тысяча десятин на сто хозяйств…

— Велика. Сто хозяйств по десяти рублей — это уже тысяча. Которая в виде трактора через год даст уже тысяч пять — ведь его не только под капусту или картошку использовать можно…

— А через год уже пять тракторов дадут двадцать пять…

— В колхозе — дадут. А у крестьянина пять тысяч поделят, пропьют, а трактор сломают. Дело не в технике — в людях. Крестьянин по духу единоличник, а колхозник — он общинник. Я в колхозы народ набирал не просто из безземельных крестьян, а большей частью мальчишек и девчонок лет по четырнадцать-пятнадцать. И они уже росли в колхозной общине, а потому у меня это работает. Крестьянина же нужно через колено ломать — да и то так и помрет он в душе единоличником.

— Возможно, вы и правы — произнес губернатор спустя некоторое время, проведенное в задумчивом молчании. — Но, надеюсь, вы не откажетесь поделиться вашим опытом в организации этих колхозов… В губернии есть казенные земли, а раз ваша техника столь быстро окупается, что имеет смысл колхозу ссуду достаточную выделить. Жаль, что опять получится, как с образцовым хозяйством: никто образец сей за образец принимать не желает.

Мы уже подъезжали к Калуге, и мне, по какой-то странной ассоциации с причиной появления в этом городе, пришла вдруг в голову забавная мысль:

— Александр Александрович, я вот что подумал… Большевики эти рабочих, вчерашних еще крестьян по сути, очень быстро сагитировали на забастовку. То есть убеждать народ они умеют. И если не вникать в то, что их идеи с моими и вашими расходятся, то и мы, и они хотят жизнь народа сделать лучше. То есть расхождения у нас есть, принципиальные — но и общий интерес имеется. И если их послать в деревню… не сослать, в именно послать с целью правильной пропаганды лучшей жизни, то может и от них польза выйдет?

— Ну вы и фантазер! Хотя…

В губернии Офросимов провел уже пятнадцать лет: пять вице-губернатором и уже десять на нынешнем посту. И за все это время во всей губернии не случилось ни одного бунта, да и "моя" забастовка была первой сколь-нибудь серьезной. Умел губернатор договариваться с примирять конфликтующие стороны. Интересно, с большевиками у него получится?

Эту мысль я обдумывал уже в вагоне поезда, увозящего меня на юг. И обдумывая ее, я снова представил Акимова, точнее, взгляд, которым он окинул меня перед тем как согласиться с моим предложением. И тут я вспомнил, где я это уже видел. Не Акимова, а именно этот взгляд. Точно таким же Линоров проводил мичманов, отказавшихся в давнем, самом первом "попадании", топить японские шлюпки…

Ночью мне приснилась Камилла. В том же платье, в котором она первый раз после свадьбы ехала в Царицын, но сейчас это было не юная девушка, а мудрая сорокалетняя женщина. Камилла читала какой-то химический журнал — явно из будущего, с яркой цветной фотографией на обложке, изображающей мужика в белом халате, внимательно разглядывающего содержимое пробирки. Вокруг мужика плавали структурные формулы какой-то фенольной органики, а я не смог понять что за вещество они изображают и спросил об этом у жены.

— Я боюсь, — ответила она, не обратив внимание на вопрос. — Акимов будет тебя убивать, он ненавидит тебя потому что ты богаче него.

— Он меня не убьет.

— Он будет убивать всех, кто богаче него. Он ненавидит всех, кто богаче него и всех убьет. Он ненавидит и тех, кто беднее его, и их убьет тоже. Ты же видел его взгляд.

— Линоров тоже Акимов?

— Нет, Евгений Алексеевич любит людей, он только предателей ненавидит — а Акимов ненавидит всех. Ему нельзя жить среди людей.

— Хорошо, я сам убью его.

— Ты один, а Акимовых много, их будет трудно убить. Тебе придется долго убивать всех Акимовых… они будут тебя убивать, но не убьют. Убьют других, Линорова, Плеве, многих других. Тебе нужно спрятать детей пока ты убиваешь Акимовых. Спрячь детей, и я помогу тебе, я дам вот это — она показала мне журнал.

— Убивать журналом?

— Нет, тут написано как сделать дуст от Акимовых. Но он вреден детям… тебе придется их увезти.

— Я увезу…

— Только не забудь. Последнее время ты почему-то забываешь свои обещания…

Камилла встала, поглядела на меня сверху вниз, и со знакомой ехидной интонацией добавила:

— Но я не забуду напоминать — и вышла из купе.

Я вскочил, выглянул в коридор вагона… это был уже не сон, и моем персональном салон-вагоне было пусто. Я глотнул воды, стараясь успокоиться, и, уже почти засыпая, вдруг подумал: а ведь я так и не выполнил того, что обещал Камилле… и очень напрасно. Снова сел, протянул руку и снял телефонную трубку. А когда в ней послышался голос дежурного, пару секунд еще подумав, распорядился:

— Вызовите в Сталинграде к поезду Василису Ивановну, мы с ней едем в Новороссийск.

Глава 20

Сеньор Себастьян Борда недоуменно поглядел на собеседника. На сумасшедшего он явно не походил…

Этот русский промышленник появился в Восточной республике недавно, всего месяц назад. Причем появился он весьма впечатляюще: огромный пароход зашел в бухту Монтевидео, высадил его и молодую даму на берег, выгрузил автомобиль, две дюжины железных бочек — и умчался обратно в океан. Бочки закатили в какой-то склад в порту, молодой человек с супругой сели в авто и поехали — причем ни у кого не спрашивая дорогу — в самый шикарный отель города.

А уже через два для он — причем вместе с инженером Виктором Судриерсом — удостоились аудиенции у президента. Виктор был человеком довольно известным, и президент пошел навстречу просьбе одного из лучших инженеров республики — а русский предложил президенту такое, от чего не только сам президент, но и все члены правительства буквально посходили с ума. От радости: ведь если предложение русского было серьезно, то Республика получала самую мощную электростанцию во всей Южной Америке. То есть формально она должна была стать собственностью учреждаемой русским частной компании, но ведь компанию-то он собирался учреждать именно уругвайскую, да и электростанцию было невозможно куда-нибудь в другое место увезти.

А предложение и на самом деле было серьезным. Виктор — правда чуть позже, на специальном заседании правительства — сказал, что только подготовка проекта потребовала затрат ну ни как не меньше сотни тысяч американских долларов. А может быть и больше — ведь некоторые детали проекта для проработки требовали нескольких лет серьезных исследований. К тому же русский предложил взять на себя все расходы на строительство — и ту часть, которая относится на выкуп земли под затопление, готов оплатить сразу же и наличными. Причем — золотом.

А водохранилище у электростанции по планам выходило очень немаленьким… То самое заседание правительства продолжалось целую неделю — и если с самой станцией все решилось в первый же день, то вот чтобы договориться о цене выкупа земель, понадобилось уже пять дней. А договариваться нужно было заранее: русский отдельно оговорил, что цена должна быть единая для всех владельцев. С учетом размеров угодий такое согласование потребовать могло и месяц — но спасло то, что на заседании как раз почти все землевладельцы и присутствовали. А кто не присутствовал — был представлен ближайшим родственником: в такой небольшой стране вполне могли существовать две, три или даже пять партий с различными программами, но независимо от партийной принадлежности любой уважаемый член общества имел в министерском кресле хотя бы двоюродного дядю.

Самой большой трудностью было определить, на какую максимальную цену русский готов будет согласиться: продешевить не хотелось, но еще меньше хотелось не получить вообще ничего. Повезло, что кузина Мария Эстер Идиарте нашла в библиотеке университета американскую газету, в которой упоминалась стоимость земли в России. Где находилась эта Poltava, никто не знал — в библиотеке почему-то даже приличной карты России не нашлось. Но какая разница — земля рядом с Монтевидео хотя и дороже земли у Артигаса, но всего лишь процентов на десять. Вряд ли у русских цены отличаются больше…

Еще два дня ушло на то, чтобы узнать как пересчитать русские "desyatinas" и русские "rubles" в привычные меры — после чего, прибавив к сумме десять процентов и округлив (вряд ли американцы будут писать про цены в захолустье) русскому сообщили результат. Как раз Себастьяну Борде и выпала эта "честь" — если что-то пойдет не так, секретаря президента можно будет и "поправить", а самого президента или хотя бы министра поправлять уже невозможно.

Но все прошло в лучшем виде, и сейчас Себастьян Борда передавал русскому подписанные экземпляры контракта. То есть уже передал — но вдруг русский, на прекрасном портуньол сказал такое, от чего секретарю стало не по себе. Просто сказанное было столь невероятно, что Себастьян решил, будто сам он сходит с ума. Но русский, внимательно посмотрев на сеньора Борду, повторил — на этот раз на хорошем кастельяно:

— Мне бы очень пригодился еще один экземпляр контракта. Только с суммой не в шестьсот девяносто пять тысяч американских долларов, а, скажем, в два миллиона семьсот пятьдесят. Не люблю некруглые цифры… очень не люблю, и если вы мне такой сможете дать так, что о нем никто ничего не узнает, то никто не узнает и о том, что вы разбогатеете на пятьдесят пять тысяч. — И, видя непонимание в глазах уругвайца, все же пояснил: — Мне просто очень не хочется, чтобы янки узнали, куда пойдут два миллиона долларов…

Себастьян Борда считал себя человеком богатым — да и не пристало племяннику президента, хотя бы и бывшего, быть голодранцем. Но просто так, за клочок бумаги удвоить свое состояние…

— Сеньор Волков, я не могу вам предоставить такой документ… сейчас. Но если вы не откажетесь разделить со мной скромный ужин…

— Я вас жду в гостинице. Было очень приятно с вами побеседовать, и хочу надеяться, что поводов для продолжения бесед у нас еще хватит.

Народная мудрость учит нас никогда не откладывать на завтра то, что можно вообще не делать. Ну а если некое дело неизбежно, то необходимо сразу же найти человека, которому оно будет поручено. Но иногда человек вдруг понимает, что есть дело, которым необходимо заняться именно самому и немедленно — и именно это понимание заставило меня отправиться в Новороссийск.

В порту Новороссийска, к моей огромной радости, как раз разгружался очередной "банановоз" — один из трех, которые построил по моему заказу Березин. От прочих сухогрузов эти суда отличались тем, что в движение они приводились не одним, а сразу тремя турбозубчатыми машинами по двенадцать мегаватт. Мазут эти кораблики, конечно, жрали как не в себя, но зато почти четыре тысячи тонн тех же бананов привозили из Венесуэлы или с Кубы менее чем за десять суток. При том, что бананы продавались по цене яблок — пять копеек за фунт — каждый рейс сухогруза приносил в кассу четверть миллиона рублей. Это в России — во Франции и Германии бананы торговались в полтора раза дороже, причем оптом, так что три банановоза привозили мне полмиллиона чистой прибыли в месяц — с учетом закупочной цены и пошлин на таможнях. А конкурентов у меня на этом рынке не нашлось: транспортов с тридцатиузловым ходом в Атлантике, кроме этих трех судов, пока не было — впрочем, таких вообще нигде еще не было.

Янки к себе бананы возили больше с гондурасов и коста-рик (все же из Венесуэлы им было далековато), так что на мои шашни с Хуаном Гомесом они особо внимания не обращали. Ровно как и на торговлишку с Диего Иньигесом — ну, хочет человек бананами засадить места, для тростника не годные — и пусть. Вот если нам самим вдруг бананов хватать не будет…

С этими двумя донами я "познакомился" давно, еще когда с Генри Фордом договаривался — но пока контакты были в основном только "банановыми". Хотя и очень для донов выгодными: на них у меня были еще планы. Правда "резервные" — но, похоже, наступило время пустить в ход и такие "резервы".

Банановый бизнес у меня образовался почти случайно: я еще в прошлый раз с Диего насчет сушеных бананов договаривался, и тогда все остались довольными. Поэтому и сейчас я предложил Иньигесу заняться банановодством — но он в этой жизни из-за текущих цен в Америке решил, что мало плантаций не бывает — и, пользуясь доходами от консервной компании, умудрился заложить три с лишним тысячи гектаров банановых плантаций. А это — больше пятидесяти тысяч тонн бананов в год…

Гомесу я "по инерции" тоже предложил "пока заняться этим проектом" — ну а в Венесуэле свободной земли вообще дофига, да и цена в десять долларов за тонну ему тоже более чем понравилась. Правда, за эту цену бананы я покупал уже уложенные в ящики, причем вместе с ящиками — но тара вообще почти ничего не стоила. Так что бананов образовался некоторый избыток — и возникла проблема их "утилизации": понятно, что стоит мне отвернуться на минутку, как какая-нибудь "Юнайтед Фрутс" тут же наложит на "независимые плантации" свою безжалостную лапу…

Поначалу для перевозки бананов были выстроены два турбохода тонн по пятьсот каждый, с тремя турбинами по полтора мегаватта — и они, на двадцати пяти узлах, доставляли бананы раз в две недели, по очереди. Но после того, как плантации начали быстро расти в размерах, причем одновременно со спросом, до меня дошло, что эти крошечные кораблики — слишком ненадежное (и, главное, дорогое) средство наживы… то есть транспортное средство, конечно же. Когда же я предложил Березину изготовить мне новые банановозы, мне открылась величайшая тайна: оказывается, вполне приличный человек даже не раскрывая рта одним взглядом может выразить столько неприличных слов! Но после некоторого обсуждения. Сергей Сергеевич был вынужден признать, что "в этой идее что-то есть". А что конкретно — он осознал уже после того, как первый сошел со стапеля и начал ходовые испытания…

На самом деле это был все же вообще не сухогруз, для перевозки бананов был изготовлен почти настоящий лихтеровоз. Правда какими должны быть "настоящие лихтеры", я и понятия не имел — поэтому Березин их делал "по наитию и здравому смыслу". Получились неплохие такие морские баржи-самоходки, снабженные полуторамегаваттной турбиной и с дедвейтом примерно по семьсот с небольшим тонн. Двенадцать метров шириной и пятьдесят длиной. Сами по себе они плавали шустро (две тысячи сил все же могут), но недалеко — груза на них было сильно больше, чем топлива. Да и особой мореходностью лихтеры не страдали — зато "матка" затаскивала к себе на борт сразу шесть таких барж. Особенностью данной конструкции было то, что приходилось одновременно загружать или сгружать два лихтера — чтобы "матка" не перевернулась. Зато потом это чудо с моторчиком (с тремя моторчиками) в полном грузу, как говорят моряки (ну, я такое выражение слышал) могло пересечь океан со скоростью до тридцати шести узлов.

Могло, но лихтеровозы ходили под тридцатью узлами, потребляя при этом топлива почти в два с половиной раза меньше, чем "на форсаже" и мазута им хватало на рейс в оба конца — но на всякий случай топливные базы с мазутом были выстроены и в Заливе Коров на Кубе, и в крошечном порту Париате напротив Каракаса. А так же в Испании: в Сеуте — если плыть в Черное море и в Корунье — если лихтеры нужно доставить на Балтику.

Удовольствие дорогое, зато лихтеровозы не простаивали: пока одна "смена" лихтеров грузится неспешно где-нибудь в Южной Америке, другая разгружается в Ростове или Новороссийске — ну а само судно с третьей сменой бороздит то, чего положено. И не простаивает в портах…

Скольким купцам эти кораблики наступили на гланды кованным русским сапогом, я даже представить боялся: до первого рейса бананы в Париже продавались — точнее подавались — лишь в дорогих ресторанах, по цене от полутора до трех франков за штуку. А теперь за десять франков любой желающий мог купить ящик с двадцатью килограммами экзотических фруктов. Но на европейских купцов мне-то плевать…

Для сокращения числа порожних рейсов была предусмотрена возможность тащить парочку (правда пустых) лихтеров на палубе (хотя на их погрузку и выгрузку уходило больше полусуток). И сейчас вместо двух пустых лихтеров туда затащили другой кораблик — мою личную "яхту". Тоже маленький кораблик, но помореходнее лихтера и плавать может подальше — ему-то ценные грузы не таскать. А в той же Америке мазута залить в танки — проблема невеликая, так что через десять дней яхта была спущена на воду на Кубе, а еще через два дня мы прибыли в Нью-Йорк. И на следующий день я встретился с Брэдом Палмером — одним из директоров американской банановой монополии. Этот ловкий адвокат на самом деле руководил всем бизнесом компании — да и не только этой, так что для меня главным было договориться именно с ним, ну а ему, как я понял по скорости моего приглашения на встречу, очень хотелось договориться со мной…

Американцев можно не любить, можно их вообще ненавидеть — но вот не уважать их у меня не получалось. Не всех, а именно бизнесменов: они — в отличие от отечественных купцов и "политиков", да и от европейских представителей этого племени тоже — были "просты, грубы, конкретны". То есть ценили и свое время, и время собеседника, не тратя драгоценное на формальную и никому не нужную "вежливость":

— Добрый день, мистер Волков. Как доехали? И с какой целью? Я слышал, что вы решили захватить банановый рынок? — по его лицу было видно, что на самом деле ему хочется меня стукнуть чем-нибудь тяжелым, но времена дикого бизнеса, к сожалению, закончились…

— Добрый день, мистер Палмер, зовите меня просто Александр, или даже Алекс. Ведь друзья называют друг друга по именам, а, поскольку у нас так много общего, то почему бы нам не стать друзьями?

— Много общего?

— Конечно. Например, ни в США, ни в России не растут бананы… и мы их возим — каждый в свою страну. Еще и в Европу — но это же ближе именно к России, а не к Америке. Я предлагаю так все и оставить: вы обеспечиваете бананами Америку, ну а я, так и быть, буду снабжать ими Европу. И мы — оба — не будем поставлять бананы на территорию друг друга и вмешиваться в ценовую политику. Так что я предлагаю вам мир — в смысле, мирное разделение рынков.

— То есть вы предлагаете нам не лезть в Европу, а за это вы не полезете к нам?

— Примерно так. Вы же прекрасно понимаете, что у меня хватит денег, чтобы вытеснить Юнайтед Фрут с бананового рынка — но я могу найти деньгам и лучшее применение. При условии, что никто не будет мне мешать зарабатывать деньги в Европе. А если учинять ценовую войну, то прибыли упадут и у меня, и у вас, а после победы в ней — кто бы ни победил — вернуть цены к прежнему уровню будет сложно: покупатель не поймет резкого их роста.

— В ваших словах есть резоны… и что вы предлагаете?

— Бананы мало продать, их сначала вырастить нужно. У вас есть свои плантации, у меня есть свои, независимые от вас, поставщики. И первым делом я предлагаю полностью разделить источники бананов. Земли в Коста-Рике вам хватит еще лет на двадцать роста… но всякое может случиться, и поэтому я совершенно не буду интересоваться, что вы делаете на Перешейке. Гондурасы, Гватемалы — мне они будут безразличны. А вы не будете интересоваться, что я делаю на Кубе, в Венесуэле… в Эквадоре тоже. Насчет Колумбии — пожалуй, Колумбия мне тоже неинтересна будет.

— Но с Кубы до США ведь ближе, чем из Коста-Рики…

— До Европы тоже ближе. У вас там сахарные плантации и заводы, а меня сахар не интересует. Зато меня на Кубе интересуют бананы, а вам они там будут совсем неинтересны…

— Вы так считаете?

— Убежден в этом. Ведь в вашу страну от Венесуэлы моим кораблям плыть трое суток, а вашим с Коста-Рики — четверо. Вдобавок я разгружаю в порту четыре тысячи тонн бананов за два часа, а не за двое суток. Один — один! — мой лихтеровоз доставит в Новый Орлеан за год больше четырехсот тысяч тонн бананов, а ведь мой друг Гомес пятьдесят тысяч акров плантаций разобьет меньше чем за год… Вам понравятся бананы по два с половиной цента за фунт? А ведь это цена, по которой я продаю их в России — и получаю достаточно прибыли.

— Думаю, с вашим другом Гомесом могут подружиться и другие…

— Мистер Палмер, в США мне удобно возить бананы хоть из джунглей Амазонки посреди Бразилии, и если у меня не будет возможности продавать в Европе кубинские и венесуэльские бананы, мне придется продавать бразильские в США: до Европы они просто не доплывут. Сейчас три моих банановоза стоят столько же, сколько вся ваша компания — ну не выкидывать же мне столь дорогие корабли? Так что мне кажется, что вам самим будет неинтересно торговать кубинскими бананами…

— Вы умеете быть убедительным. Мне кажется, что у вас уже готов контракт… сам я ничего не решаю, но если вы мне его дадите, то мы как можно скорее обсудим его за совете директоров. Кстати, и вы можете называть меня просто Брэдом.

— Дорогой Брэд, вы не совсем верно меня поняли. Я приехал не за контрактом каким-то, а чтобы договориться. Мы или договариваемся, или нет. И если договариваемся, то просто честно держим слово — и все. Никаких бумаг — зачем нам какие-то разбирательства с антимонопольной комиссией? Ну а как я держу слово, вы можете спросить, скажем, у Генри Форда, или у Генри Альтемуса. Ну как?

— Ммм… Договорились. Могу я вас пригласить на обед?

Не думаю, что Палмер мне поверил, но, по большому счету, иных вариантов у него не было. "Юнайтед Фрут" росла очень быстро, но мои банановозы самим фактом своего существования ставили большие вопросы по поводу будущего компании. Конечно, они не стоили двадцать миллионов долларов, но построить такие же в Америке дешевле и не получилось бы. Я уже не говорю о факторе времени: первые суда на десять-двенадцать тысяч тонн строились, если мне память не изменяет, года по полтора — а тут ведь нужно было и конструкцию принципиально иную разработать. Ведь по сути мои лихтеровозы представляли из себя скоростной плавучий сухой док…

За обедом мы дополнительно договорились о том, что на ближайшем собрании акционеров Брэд расскажет о наших договоренностях — поскольку изрядная часть их опасалась голосовать за большие закупки новых пароходов. Ну это-то не жалко…

На самом деле "банановое соглашение" для меня было более чем важным — и вовсе не из-за денег, хотя "Юнайтед Фрут" на американском рыке получала через несколько лет уже миллионов по двадцать чистой прибыли ежегодно. Чтобы эти деньги забрать себе, нужно мало что вложиться изрядно, но и очень сильно выступить против американских промышленников, работающих на банановую империю — а так и сама "империя", и обслуживающая ее промышленность Заокеании будет стоять уже на страже моих интересов. Например, на Кубе, или в Венесуэле…

На Кубу, где осталась отдохнуть после плаванья через океан Васька, я вернулся через три дня после встречи с Палмером, и приступил к переговорам с моим первым "банановым партнером". С Иньигесом "в этой жизни" я встретился всего лишь во второй раз, но встреча оказалась очень теплой. Кроме "традиционного кубинского гостеприимства" существенную роль играло и то, что только банановый бизнес приносил возглавляемой Диего корпорации тысяч по тридцать долларов ежемесячно — огромные по нынешним временам деньги. А организованная пару лет назад Сосьедад анонимо "Енлатадос пескадос де Ольгин" — акционерная компания "Ольгинские рыбные консервы" — теперь приносила два раза по столько же. Конечно, мне с нее денег доставалось еще вдвое больше, но он прекрасно понимал, что компания живет, пока мои траулеры снабжаются моим же топливом, а на консервный завод доставляются через океан банки и крышки…

Новый проект вызвал у него умеренный энтузиазм, но особых возражений не последовало. Хотя некоторые сомнения у него были в принципиальной осуществимости проекта:

— Вы думаете, что американцы позволят вам купить всю эту землю?

— Ну, у меня теперь есть некоторая поддержка со стороны американского бизнеса. Вдобавок все эти горы, болота… для них тут ничего интересного нет, ведь тростниковые плантации тут не разбить и табак не вырастить. А дешевые санатории для рабочих — им это неинтересно.

— В любом случае попробовать можно. Пока это касается лишь провинции, можно и не обращаться в Гавану.

Иньигес ещё при президенте Пальме получил должность губернатора Ольгина, и американская администрация не стала его менять, добавив лишь слово "гражданский" к названию должности, так что оформить все нужные документы было не очень сложным делом. Гораздо труднее было убедить землевладельцев эти горы продать — но Диего пообещал, что займется этим. В принципе, я не особо и спешил…

Однако в разговорах с кубинцем всплыл еще один вопрос:

— Алехандро, я очень ценю то, что мне удалось поучаствовать в совместных с тобой делах. Но у меня возникла небольшая проблема — я как раз хотел обсудить с тобой вопрос, связанный с покупками земли. Ты, наверное, не знаешь, но бананы на плантации хорошо растут года четыре, потом урожаи сильно падают. А у пеонов на их крошечных огородах они и по двадцать лет неплохо произрастают… Я нанял одного гринго, агронома, и он сказал, что земле нужны удобрения, которые сейчас делают в Германии, у меня записано какие. Ты можешь точно узнать, сколько они стоят? Я послал телеграмму, но похоже в этой Германии решили, что Куба — не та страна, с которой хочется торговать, ведь они — наши конкуренты на сахарных рынках… А мне уже в этом году было бы очень важно узнать что дешевле: покупать эти соли или новые плантации.

Ну, с удобрениями помочь несложно — тем более что янки посоветовал вносить калий, которого в Соликамске как грязи. Правда, доставать его из шахт все же пока не очень дешево, да и возить через полстраны до портов по приемлемым ценам получится лишь через год, когда Женжурист достроит, наконец, свой канал. И внезапно в голове всплыла "старинная" реклама ценного продукта: "салата дальневосточного". В которой, среди прочего, говорилось, что в нем калия много…

— Диего, у меня есть немножко другое предложение. То есть калийные соли я тебе при нужде пришлю, однако мне кажется, что ты можешь получить их гораздо дешевле и здесь, на Кубе. Этого калия, если я верно помню, очень много в обычных водорослях. И если послать пеонов их собирать на берегу после шторма, то возможно закупать соль в Германии и не понадобится.

— Так эти водоросли соленые!

— Ну, сполосни их в речке… это я шучу, на самом деле надо ученых привлечь, пусть уточнят — я прав или нет, а если прав, то как из водорослей убрать лишнюю соль. Знаешь что? Я сейчас собираюсь в Монтевидео, а у тебя ведь сын вроде уже подрос…

По дороге в Монтевидео мы — уже с Васькой — заехали к "другу Гомесу". Забавный мужик — еще десять лет назад он свое имя правильно написать не мог, а теперь был "идеологическим лидером" очень представительной группы венесуэльской верхушки. Хотя там быть лидером было куда как сложнее, чем, скажем, даже на Кубе — больше, чем в Венесуэле, кандидатов в "лидеры" наверное ни в одной стране мира не было. Всего-то лет десять назад, во время местной перманентной гражданской войны, в стране с населением под два с половиной миллиона человек только генералов в армии насчитывалось больше семи тысяч. Семь тысяч генералов! По-моему, в сорокатысячной армии Венесуэлы сержантов было меньше…

Из тех семи тысяч генералов тысяч шесть вполне могли написать не только свое имя без ошибок, но и фамилию тоже — однако вице-президентом стал даже не генерал, а полковник и именно неграмотный крестьянин. Ну, животновод, на худой конец: в поместье отца он пастухом работал. Но пастух был очень не простой — он еще и президентом станет, причем очень скоро, и при полной поддержке и армии, и помещиков, и тамошней "прогрессивной интеллигенции". Я очень хорошо помню тот "военный переворот", который Гомес учинит примерно через год: Хуан просто на очередном заседании парламента поинтересовался, а нужен ли стране президент, который настолько стар и болен, что лишь в Европе способен сохранить жалкое подобие здоровья — и через полчаса был назначен исполняющим обязанности молодого и здорового руководителя государства. Да, в парламент Гомес пришел в мундире, благодаря чему "переворот" можно было бы назвать и военным — правда, если внимания не обращать на то, что мундир тот был официально установленным вице-президентским одеянием.

И именно с ним у меня состоялся очень интересный разговор — для меня, по крайней мере интересный. После которого Васька задумчиво произнесла:

— Понять бы, чего он хочет…

Действительно, я и в прошлый раз так и не понял, чего хочет этот андский индеец. Договариваться с ним было очень легко: если он принимал предложение, то говорил "да" — и на этом дело заканчивалось. Если же не принимал — говорил "нет", и дальнейшее обсуждение становилось бессмысленным. Только понять, почему "нет" было трудно — Хуан никогда не объяснял причин принятия тех или иных решений. Может быть, для страны это было даже лучше: ему "на всякий случай" сразу предлагали больше…

И я тоже "предложил больше" сразу — но мне-то легко, я "знал", что на мое предложение он почти наверняка согласится. И именно поэтому по прибытии в Венесуэлу отправился не в Каракас к президенту Кастро (который хотел только власти и — еще больше — денег), а в Маракай — маленький городок на озере Валенсия, километрах в ста от столицы: там у Гомеса была "небольшой домик". По сравнению с моим университетом — действительно небольшой…

Мне Хуан напоминал давно виденного в фильме "Роман с камнем" колумбийского бандита — не внешне, а по характеру. Веселый хвастун — но свой успех он выковал своими собственными руками. И, если мне память не изменяет, и страну будет держать в порядке — в той мере, в какой он порядок понимал. Ну и в меру возможностей, конечно — многое, очень многое из разряда "желаемое" ему просто никто не давал. А я решил дать — с корыстными, конечно же, целями, поэтому и разговор наш был… странный.

Мы сидели на патио его "небольшого дома", мы — это Хуан, я, Васька, какая-то дама из окружения Гомеса… детишки бегали разнообразные. Сколько детей у будущего президента было, я не помнил — число их постоянно менялось, и, по моим прикидкам, сейчас насчитывалось штук семьдесят. Но во дворе бегало не больше десятка.

— Мой дорогой друг, с вами очень интересно разговаривать. Хотите винограда? Это с моей новой плантации, сорт специально привезен из Испании.

Когда я сделал свое предложение, Гомес задумался. Откровенно говоря, за "предыдущие последующие" годы я привык к совершенно иному его поведению, обычно он почти сразу отвечал "да" или "нет". А сейчас… Может быть потому, что он пока еще не стал президентом? Он молчал довольно долго, успев общипать довольно большую кисть красивых (и действительно очень вкусных) ягод. А затем вдруг произнес:

— Алехандро, я, пожалуй, приму твое предложение. Но с одним условием: ты сможешь забрать хоть одну горсть кофейных зерен или связку бананов только после того, как твой завод заработает. Любой из перечисленных. Что же до всего остального…

Он кивнул слуге, то наполнил бокал вином.

— Ты говоришь, что это будет шагом к независимости. Но это неправда. Да, нам кое-что можно будет не покупать за границей, но ведь все же заводы эти будут твои, и мы, по сути, будем должны за них тебе. А независимость — это когда никому ничего не должен.

— Сеньор Гомес…

— Хуан. Ты можешь называть меня Хуан, и даже будет лучше, если ты будешь называть меня лишь по имени. На самом деле ты предложил не независимость, а дружбу, друзья же обращаются именно так…

Предложил я Хуану в общем-то немного: в устье реки Карони на Ориноко построить небольшой город, а вокруг разбить плантации кофе, какао, тех же бананов. Ну а в городе поставить несколько небольших заводов — так, чтобы "на жизнь хватало". Чтобы хватало своей стали, своего цемента, транспорта, продуктов… Кто его знает, как дела сложатся, а так будет детям место, куда уехать. То есть на Кубе тоже "запасной аэродром" должен будет подняться, но все яйца в одной корзине в наше неспокойное время — ну его нафиг! Деньги есть, и эти небольшие стройки меня не разорят.

После того, как в Венесуэле дела были улажены, мы отправились в знакомый мне до слез Уругвай. Именно до слез — до сих пор при воспоминании об открытии электростанции все тело передергивает…

Но у Уругвая по сравнению со всеми остальными местами было одно грандиозное преимущество: эта бедная страна вообще никому нафиг не нужна! При любых раскладах не полезут те же янки или британцы Восточную Республику завоевывать: накладно. Убыточно. Бессмысленно. И если там выстроить пристанище, то оно наверняка будет безопасным, хотя и совсем не роскошным, а мне главное — именно безопасность.

Безопасность — безопасностью, а денежку все же считать надо. На Кубе и в Венесуэле при довольно приличных начальных вложениях все же перспектива окупаемости проектов была более чем обозримой, а что взять с Уругвая? Рисовую солому? Конечно, там еще есть недорогой хлопок — но в России началось бурное освоение Голодной степи, и цены на хлопок уже начали падать. Мясо же дешевле вообще в Аргентине закупать, да и больше его там — так что здесь денежки придется просто тратить. Не сказать, что много — но и немало: даже при том, что президент и все правительство "в едином порыве" с радостью мое предложение приняли, выплачивать компенсации за затопляемые поместья предстояло все же мне. Причем — в переводе на иностранные деньги — по пятьдесят рублей за десятину. В прошлый-то раз этим само правительство занималось, и я не узнал что в районе будущего Сьюдад-Электрико девяносто процентов земли принадлежит если не лично членам этого правительства, то их ближайшим родственникам. А следовало бы — прежде чем предлагать заплатить за всю землю — сначала подумать головой и самому догадаться, что в стране, где "правящий класс" хорошо если насчитывает тридцать тысяч человек, родственники министров составляют сто сорок шесть процентов землевладельцев…

У попаданца есть одно неоспоримое преимущество перед хронотуземцами: можно все строить очень быстро просто потому, что нет необходимости тратить два года на геологические и гидрологические исследования — а я параметры станции на Санта-Люсия Чико еще с прошлого раза помнил. Но с Судриерсом, который настаивал на обследовании района, я договорился с некоторым трудом: пришлось сослаться на легендарного Луиса Серрато (вся легендарность которого сводилась к тому, что он бесследно исчез где-то в Европе), от которого я якобы всю нужную информацию получил — и потому-то и примчался строить ГЭС. Проскочило: похоже, что народу было известно лишь имя этого достопочтенного сеньора, а чем он занимался — никто и не задумывался.

Ну и хорошо, хоть что-то меня в Уругвае порадовало. А уругвайцев явно порадовали полтора миллиона полновесных золотых рубликов, точнее — семьсот пятьдесят тысяч золотых долларов, честно мною заработанных продажей газированной краски, бус, зеркалец и прочего хлама. Откровенно говоря, в филадельфийском банке даже управляющий долго смотрел на меня как на идиота — понятно, что нормальный человек на таких кабальных условиях контракт подписывать не будет. То есть возможно и такое, но не с туземцами же!

А что, туземцы — они не люди что ли? Ничего, вот начнется торговля с Китаем по крупному… Банки еще не привыкли, что на Востоке пока зеленые (да и белые) бумажки торговцы средней руки просто не принимали к оплате. Хочешь платить долларами — не вопрос, плати! Только серебряными, по весу. Или — если ты такой ленивый и таскать в кармане пару центнеров монет тебе тяжеловато — можно и золотом. Пока к таким кунштюкам банковский народ привык на Западном побережье — а вот построят Панамский канал, и суммы в десять-двадцать тысяч долларов наличкой в золотой монете банкиров удивлять перестанут. Да и более солидные…

Для охраны яхты пришлось договариваться с Военно-Морским флотом о выделении двух фрегатов. Ничего, выделили — но опять же расходы… А никуда не денешься: на такую сумму, причем свободно-конвертируемую, желающих немало найтись может…

Ваське откровенно надоело болтаться по Атлантике, и еще по дороге в Филадельфию ее пришлось высадить на Кубе, откуда она с попутным банановозом отправилась домой. Ну а мне пришлось еще месяц понаслаждаться океанской волной на катере водоизмещением в семьсот тонн. Но дело того стоило — и в этом я убедился, вернувшись домой. Машка специально прискакала в Сталинград — вроде как очень соскучилась по "любимому папочке", и, улучив минутку, с горящими глазами шепотом спросила:

— Получилось? Сколько? Ничего не ответил дочери нашей любящий родитель. Только молча показал два пальца. V — значит победа?

Глава 21

Чёрт Бариссон появился в Сент-Луисе внезапно, как чёрт из табакерки. На самом деле приехал он откуда-то с Запада, да и звали его немного по другому, но почему-то имя "Домиан" местные жители иначе как "Damn" произнести нее могли…

Чёрт остановился в недорогом, но приличном отеле и, оставив слугу — какого-то здоровенного китайца — сторожить вещи, отправился гулять по городу, чем привлек внимание стражей местного порядка. Нет, этот пожилой джентльмен, одетый в прекрасный костюм, пошитый наверняка где-то в Филадельфии, а то и вовсе в Англии, не буянил — но он посетил все банки города, подолгу и внимательно осматривая помещения, а так же обошел все дорогие магазины в центре города, при этом ни с кем не разговаривая и ничего не покупая. Однако на следующее утро полиция смогла расслабиться: Чёрт снова посетил банк — на этот раз лишь городской Сельскохозяйственный, и открыл счет, положив в банк десять тысяч долларов. Золотыми красивыми двадцатками, пробормотав что-то вроде "не доверяю я этим бумажкам".

И такое случается, но внимание Чёрт привлек не этим: через три дня он купил красивый дом в очень приличном районе, снова расплатившись золотом — которое, судя по всему, привезли два высоких молодых человека (которых Чёрт называл "племянниками"). А еще через день приобрел — опять за золото — два старых дома в центре, снес их и начал строить новые здания, уже из кирпича, наняв для этого какую-то компанию с Восточного побережья.

И через месяц в Сент-Луисе открылись два больших магазина, в одном из которых продавалась любая еда от маисовой крупы до свежих устриц и лобстеров, а в другом — любые изделия рук человеческих от гвоздей до автомобилей и от иголок с нитками до вечерних дамских туалетов из Франции. Тоже дело обычное, но вот цены в обоих магазинах были ниже, чем даже в дешевых лавках из негритянских кварталов…

Торговля в городе не замерла лишь по одной причине: в новых магазинах, называвшихся "Golden Eagle Grocery Goods" и "Golden Eagle Household Goods" этот самый "золотой орел" — монета в десять долларов — был пропуском и "членским билетом клуба покупателей". В магазинах кто угодно мог купить что угодно — но на общую сумму не меньше чем в десять долларов и на кассе обязательно оставить хотя бы один кругляк из "металла желтого цвета". Действительно кто угодно: в тылу обоих зданий была даже отдельная дверь для цветных (правда, в угловой комнатушке вместо ломящихся от товара полок были лишь картинки на стенах, но товары шустрыми продавцами доставлялись покупателям те же самые), но и в эту дверь войти можно было лишь при наличии "спецпропуска". Чёрт Бариссон похоже на самом деле "бумажкам" не доверял.

Зато, похоже, доверял индейцам: у дверей магазинов кроме обычных предупреждений "с неграми и собаками вход запрещен" была приписка "Indeans Welcome!", но индейцев в Сент-Луисе все же было немного, и почти все они и работали продавцами в магазинах Чёрта.

Правда, по мнению горожан, даже тупые негры слишком быстро сообразили, что если десяти из них удастся скинуться по доллару, то можно купить что угодно раза в полтора дешевле, чем в лавке на окраине. Но Чёрт быстро решил проблему: на окраинах города поднялись три новых магазина, поменьше — без лобстеров и устриц, специально для цветных, и черномазые перестали толпиться у задних дверей полюбившихся людям заведений, тем более что в новых заведениях "вход" стоил вообще пятерку, хотя и все равно золотую, если же покупались только продукты, то и монетки в два с половиной доллара хватало. А в сентябре в центре открылся огромный, четырехэтажный универмаг под названием "Golden Eagle Supermarket", где продавалось уже вообще все. Вдобавок Чёрт ввел именные членские билеты, где отмечались покупки (точнее, число уплаченных монеток), и покупатель, оставивший в "Золотом орле" пятьдесят "орлов" получал пятипроцентную скидку сроком на год. А тот, кто отдал уже сто кругляшей из желтого металла, получал "пожизненную" скидку в десять процентов.

Сент-луисцы лишь добродушно посмеивались над причудой старика, получившей, кстати, всем понятное объяснение: в юности у него — по словам китайца-слуги — в пожаре сгорели все сбережения, а на плаву Чёрт остался лишь благодаря парочке не поддавшихся огню "орлов". Поэтому-то он и живет теперь лишь в каменных домах, ну а насчет денег — это святое.

И никто даже не заметил, что к концу восьмого года двадцатого века Чёрт Бариссон контролировал уже семьдесят процентов розничной торговли в городе…

Тысяча девятьсот седьмой закончился спокойно. Гаврилов потихоньку начал перетаскивать в Калугу производство "больших" паровых турбин, а Нил Африканович "разделился" натрое, отпочковав от своего завода производство электромоторов — которое переехало недалеко, в Векшинск, и завод по выпуску высокооборотных генераторов (что меня удивило), который как-то очень быстро стал перемещаться в Новгород. Настолько быстро, что я об этом узнал, уже вернувшись из путешествия в Заокеанию: он каким-то образом успел уговорить свеженазначенного губернатора Башилова, и Петр Петрович выделил под строительство завода — бесплатно! — восемьдесят десятин земли в черте города. Ну а пока губернатор не передумал, Иванов (при активнейшем содействии Васильева, выступавшего в роли "главного архитектора"), начал строительство завода "по новейшей технологии".

Я только за голову схватился, когда детали этой "технологии" узнал": Константин Константинович, забрав со строительства университета всю "некондицию" — не прошедшие входной контроль стальные балки — начал ставить цеха на стальном каркасе, вставляя в этот каркас блоки из камышебетона. Хорошо еще, что фундаменты нормальные ставил, бетонные коробчатые — впрочем, опыт строительства университета моим архитекторам много нового дал. Когда есть "лишние" экскаваторы и самосвалы, фундамент главного сборочного цеха делается за месяц (почти за месяц… то есть быстрее двух), а если половина сварщиков-строителей просто отказывается лезть на верхотуру, то почему бы их не послать работать на строительство невысоких, всего-то восемнадцати метров ростом, корпусов?

Самое смешное, оказалось что выстроенный таким образом цех получается даже дешевле "традиционного", кирпичного с бетонным каркасом — просто потому, что кирпичи гораздо дороже камыша. А балки стальные — они же все равно брак?

Вот только возить их через полстраны… впрочем, поздно уже: Африканыч успел в Новгород отправить чуть ли не половину станков, и — главное — козловые краны сборочного цеха. Потому что себе решил ставить новые, более мощные: он увлекся изготовлением генераторов для гидростанций. Точнее, одного вполне конкретного генератора, на двадцать шесть мегаватт: судя по всему, ему Генрих Осипович успел рассказать про проекты гидростанций на Волхове и Свири. Я пока никаких действий в этом направлении не предпринимал, это он сам…

Графтио уже построил самую мощную ГЭС на Дону — в Лебедяни. Два мегаватта, но "в мирное время" воды едва хватало на одну турбину в шестьсот пятьдесят киловатт. Как любил повторять Генрих Остипович, он "построил самую мощную ГЭС в мире, вся энергия с которой идет на обслуживание самой ГЭС". Это он, конечно, преувеличивал: киловатт четыреста все же постоянно отдавалось "на сторону". Правда, еще одну "такую же мощную" он одновременно строил в Сызрани, и эта, на речке Сызранке, свои два мегаватта должна была давать чуть ли ни круглый год. Но все равно, два мегаватта…

У меня возникла было грандиозная идея проведения массовой воспитательной работы среди слишком уж вольнолюбивых инженеров, но — не успел, выяснив случайно, что "это не они". Ко мне пришли "два белоруса" поскандалить — и на этот раз скандал вовсе не выглядел, как ленивое перебрасывание замшелыми остротами, ребята действительно были готовы настучать друг другу по лицу и прочим жизненно важным частям организмов:

— Саша, ты только посмотри, что наделал этот теоретик! — возмущенно воззвал ко мне тезка. — Я, как дурак, закладываю фундаменты для новой электростанции, а он останавливает генераторный завод!

— Стесняюсь спросить — а зачем? — я повернулся к Станиславу Густавовичу.

Тот бросил на меня непонимающий взгляд, затем до него дошло:

— Непреодолимая сила науки, Мария Петровна виновата…

— А она-то ту при чём?

— Гаврилов для новой турбины использовал ее численный метод расчетов, результат его удивил. Ну он и старую турбину пересчитал — оказалось, что у нее запас прочности весьма избыточен. Ну он с Емельяновым выстроил опытную машину, Емельянов котел новый изготовил, на полста атмосфер — и оказалось, что турбина Гаврилова на сорока атмосферах с тем же расходом угля дает не двенадцать мегаватт, а шестнадцать, и на выхлопе пар с параметрами, позволяющими дополнительно ставить две полуторамегаваттные турбины или даже три… В общем, нужен новый генератор на шестнадцать мегаватт и на четыре — а тут, а Царицыне, для их изготовления просто места нет. Все равно цех или перестраивать, или новый ставить — причем новый дешевле выходит. Я Александру уже объяснял: чем дольше будем откладывать перестройку или перенос генераторного завода, тем убыток выше — мы и так на эту турбину ставим генератор на десять мегаватт, более мощный в старом заводе не получается.

Я обдумал сказанное:

— В принципе логично. Но выходит, что сколько-то времени мы будем вообще без мощных генераторов. Почему нельзя сначала поставить новое производство, а потом уже старое сворачивать?

— Вот и я о том же говорю! — Антоневич просто пылал "праведным гневом".

— А все упирается в станок, на котором оси генераторов выделывают. Он у нас один, Чаев еще один обещает года через два с половиной выделать, а за границей сроки заказов еще дольше.

— Не понял… то есть из-за одного-единственного станка у нас по сути дела вылетает программа электрификации трех других заводов?

— Четырех — снова влез Саша, — четырех! А на самом деле может получиться и семи-восьми: Иванов-то обещает, что производство начнет еще весной, но вот когда он это производство закончит… Новый завод он полностью отдает молодому инженеру, Сергееву, он третий год у нас работает. Неплохой инженер, толковый — но вот справится ли он с заводом в одиночку-то?

У Антоневича срыв поставок генераторов создавал весьма серьезную проблему: если строительство станций "заморозить", то без работы останутся около четырех тысяч весьма профессиональных строителей "нашего профиля" — то есть каменщики и бетонщики. Уволить — разбегутся в поисках "прокорма", потом придется новых искать и заново обучать. А не увольнять — это милион-полтора на зарплату тратить, да еще придется обеспечивать стройки цементом, металлом, кирпичом — что заморозит уже не стройки, а около пяти миллионов рублей "производственных инвестиций" в виде простаивающих без энергии заводов. Вдобавок на новые заводы Африканыча нужно где-то изыскать миллионов уже двадцать…

По "воронежскому" сценарию за прошедшие девять месяцев удалось "захватить" Харьков, Ростов, Нижний Новгород и с дюжину городов поменьше. Да и в столицах торговая экспансия шла довольно быстро, так что по идее двадцать пять миллионов за последующие девять месяцев только оттуда выдрать получится. Но у меня с деньгами было очень напряженно. У дочери нашей — тоже, хотя даже я не ожидал, как скоро она "захватит мировое господство". Но она — воспользовавшись тем, что на Кубу и в Венесуэлу грузов отправлялось очень немного, наладилась на банановозах гнать за океан оконное стекло. Цена поставок была не просто "божеской", а… слов не хватает: полтора доллара за лист в два с лишним квадратных метра. У янки не было ни малейших шансов на "конкуренцию", и из-за океана в "казну" Машки капало миллионов по пятнадцать (причем долларов) в год. Самым забавным было то, что американцы даже те малые таможенные пошлины на стекло, что были раньше, отменили: из "источников, близких к осведомленным" на правительство оказали сильное давление как строительные магнаты, так и бурно растущий автопром.

Так что деньги вроде как и были — но они очень быстро куда-то утекали, так что моя "программа индустриализации" слегка подзадержалась. Впрочем, не сильно: кое-что, конечно, не изготовилось в срок, но полугодовое опоздание позволило заводы лучше подготовить. Не в смысле, цеха там покрасивее выстроить или станки посовременнее поставить — с этим все осталось по-прежнему. А вот рабочих обучить (а еще и отсеять негодных) удалось.

Откровенно говоря, Иван Иванович Янжул оказался в некотором роде оптимистом: наплыва желающих после гимназий заняться общественно-полезной деятельностью не случилось. Большинство гимназистов по-прежнему предпочитали факультеты юридический и коммерческий, а на инженерные специальности пошел большей частью народ из реальных училищ. Мы бы так с Иваном Ивановичем в недоумении и остались — но ситуацию прояснил Водянинов. Причем — случайно прояснил…

Где-то в начале апреля он приехал ко мне в гости. Домой и без предупреждения — что в рамках нынешнего этикета было чуть ли не вызывающим. И, входя, сообщил, как бы извиняясь, что "дело у него сугубо конфиденциальное и потому он и пошел на нарушение обычаев":

— Александр Владимирович, я должен заранее извиниться, но я просто в глубокой растерянности — начал он после того, как мы уединились в кабинете. — Видите ли, у меня довольно давно появились подозрения, что кто-то в компании изрядно подворовывает, и я, грешным делом, поначалу решил, что кто-то в ведомстве Марии Иннокентьевны…

— Я не думаю…

— Извините, но я не закончил. Просто по бумагам все выглядит идеально, и даже настоящие покражи проведены верно, и все суммы проверяемы. Но вот ощущение какой-то неправильности все равно у меня оставалось, так что вынужден был я провести уже не документальную ревизию, а направить людей в заводы, порты, станции железнодорожные. Опять все вроде верно — но вывод, к которому я пришел после такой проверки, оказался странен и я даже не знаю, как вам сообщить…

— Как есть, Сергей Игнатьевич, так и сообщайте.

— Вы уж извините старика, но выходит, что изрядные суммы пропадают у Марии Петровны — причем у нее лично. Я бы не стал даже волноваться из-за сего, все знают, что ваша приемная дочь в делах самостоятельна… но кажется мне, что ее кто-то сильно обворовывает. Кто-то, кому она очень доверяет. Не в компании, а в торговле: продажи ее дают выручку куда как меньше возможного.

— И насколько меньше? Вы же прекрасно знаете, что мы в той же Америке занимаемся, как говорят американцы, демпингом.

— Вот это меня и смущает: даже при сих весьма низких ценах доход выходит как бы не на треть ниже возможного. Собственно, к вам я пришел сообщить, что утекает в невесть куда до пятнадцати мильёнов только по стеклу оконному. А всего же Марию Петровну ловко обманывают уже почти на сорок, а то и сорок пять мильёнов каждый год.

— Почему вы считаете, что обманывают? Мария Петровна уж деньги-то считать умеет.

— Да потому — видно было, что Водянинов собрался, наконец, с мужеством — что она же убытки сии и покрывает. Знает она о том, что деньги недобираются. Вот, Александр Владимирович, вы уж извините, если что…

— Извиняться не за что, дорогой Сергей Игнатьевич. Только нет никаких убытков — просто… Давайте я вам сам всё покажу…

Всё Водянинову я показывать не стал, а то еще хватит кондрашка пожилого человека. Однако лифт, установленный у меня в кабинете, ему очень понравился:

— Ловко вы это придумали! Но, должен сказать, Мария Петровна впредь должна все немного иначе делать, а то и кто иной разобраться сможет. Я вам вот что скажу: работает у меня Демин, Борис Титович — замечательный человек, и языков знает как бы не шесть… пять наверное знает. Я за него ручаюсь как за самого себя, и вот если с ним поговорить, то, думаю, все совсем славно устроить можно будет…

И вот в процессе обсуждения достоинств Бориса Титыча в ответ на мои сетования о отсутствии тяги молодежи к правильным знаниям Водянинов и раскрыл мне глаза:

— Ну что вы, Александр Владимирович, как дите малое! Молодые-то арифметику в гимназиях очень неплохо выучивают. И очень быстро просчитывают, что чиновник с окладом в семьдесят пять рублей получит как бы не вдвое больше вашего инженера.

— Это как? У инженера-то моего оклады от двухсот пятидесяти, да и то только в первый год…

— Это очень просто. Возьмем помощника столоначальника в Земельном управлении уезда нашего, как раз с окладом жалования в семьдесят пять рублей. Сделок по земле в уезде немного, но за неделю всяко пара дюжин будет. Половина из них вовсе не о десятине-другой, в посерьезнее, и ежели желания ждать с полгода регистрации у вас не появилось, то пожалуйте червончик золотой выложить… Еще за месяц раза два и большие покупки проходят, тут уж и четвертным билетом сильно делу не помочь. Вот и считайте: на самой мельчайшей должности чин уже шесть сотен, да имеет — и это в нашем нищем уезде. А ежели кто в губернии служит, то не меньше тысячи домой тащит — всего лишь за то, что бумажку в долгий ящик не откладывает. А инженеру-то работать нужно…

— И сколько же всего воруют-то? Народ ведь и не богат особо — если не сказать нищ и гол.

— А сколько в уезде нашем народу живет? Тысяч чуть меньше двухсот? Вот столько и воруют, по рублику с души. Это если о мелких чинах говорить, те кто повыше, те больше берут…

Летом Машка планировала приехать в Сталинград, но не вышло: семья Новиковых пополнилась девочкой Камиллой. Васька по этому случаю снова влезла в скафандр и лично сделала для Машки комплект кухонной посуды. Как-то я рассказал жене о том, что медь с нержавейкой можно ковкой сваривать, только на воздухе все окисляется быстрее чем сваривается — ну а в аргоновой-то камере все проще выходит. Ковали, конечно, все же кузнецы-мужчины — но ковка — дело простое, а вот ручки приварить — это великое искусство, мало кому подвластное. Ну Ваське, ну девицам из ее "летучей бригады". Да и все равно не сразу получается все хорошо сделать.

В общем, когда задуманное воплотить Ваське удалось, в "отходах" разных сковородок с кастрюлями оказалось чуть ли не с полсотни. А еще оказалось в "невостребованной оснастке" пара десятков штампов, которыми в конечном итоге пришлось изготавливать хитрую посуду. Жалко, ведь только один "сковородочный" штамп обошелся почти в полторы тысячи. А на всю оснастку для выделки дюжины варочно-жарочных изделий ушло чуть ли не сорок тысяч рублей. Похоже, что госпожа Голопузова-Прекрасная методики продвижения никому не нужного товара на рынки в нашем окружении освоила успешно — и "вечная посуда" по цене в триста рублей за комплект как-то очень быстро начала проникать на европейский и заокеанский рынок.

А на Российском она никому и нафиг не нужна была: среди дворянства даже идея "готовить самому" была под запретом — мол, "не царское это дело". А народ попроще за такие деньги и убить бы не погнушался…

Хорошо, что у Машки никаких комплексов по этому поводу не было — и я подозреваю, что "бизнес-идею" именно она Ваське и подсказала. Не очень грандиозная идея, но и лишних пара сотен тысяч долларов прибыли в год не помешают. Я, правда, предложил жене забирать эти деньги "на булавки", но Васька обиделась… А затем, подумав, согласилась — и в Векшинске внезапно стал подниматься новый завод, по выпуску кухонной посуды. Причем не только из нержавейки: Машка видимо успела поделиться с "мачехой" ещё и рецептурой боросиликатного стекла. Но это все же был проект "на будущее", а вот самый крупный мой проект "на сейчас" провалился.

Не совсем провалился, задержался — и вовсе не из-за непостроенных электростанций. Просто не получилось: все всё делали правильно, но университет к осени успел подняться лишь до тридцать второго этажа. Тут и изрядная доля моей "вины" была: пропорции Черновского проекта показались мне не совсем "соответствующими оригиналу", и он несколько раз "слегка менялся" — исключительно в стороны высотности отдельных элементов (а куда деваться-то, "по горизонтали" домик-то уже выстроен!). Финальный вариант получился с крыльями в двадцать четыре этажа (тридцать два с башенками по краям), а центральный корпус вышел уже в пятьдесят пять этажей высотой — то есть на бумаге вышел. А "живьем" к первому сентября только начали монтировать тридцать третий и тридцать четвертый…

О том, что "мы не успеваем", было известно еще весной, так что никто особо не расстроился. А больше всего не расстроился Беклемишев — хотя как раз у него поводов для расстройства было очень много. Для украшения здания он уже сделал чуть ли не два десятка различных статуй, и большую часть из них разбил собственными руками: сами по себе были они неплохи, но "не гармонировали". И больше всего "не гармонировали" статуи, которым предстояло украшать здание не снаружи, а внутри — в центральном холле. Хорошо еще, что пока работа шла с гипсовыми моделями, которые было не очень-то и жалко.

— Ну что вы так расстраиваетесь, Владимир Александрович — утешал я его после очередной "пробной расстановки" скульптур в холле. — Честное слово, у вас получились изумительные статуи! Ну сами смотрите, если свет слегка пригасить, то вообще как живые…

— Так-то оно так, но ведь нет в них гармонии! — Владимир Александрович еще раз оглядел зал, где вдоль стен стояли знаменитые ученые. — Вы понимаете, давят они, как статуи командора! А должны воодушевлять, вы же сами это говорили — он с расстройстве сел на стул и застыл на какую-то минуту в позе "роденовского мыслителя".

— Владимир Александрович, — я отвлек его от грустных размышления, осененной внезапной идеей. — А ну-ка, подойдите сюда…

— Ну что теперь?

— А вот смотрите, на меня смотрите — я чуть подвинул стул, с которого встал скульптор, сам уселся на него, левую руку упер в бедро, а правой подпер подбородок. — Вы правы, они, когда стоят, то давят зрителя своим взглядом сверху. А если их посадить?

— А вы знаете, в этом что-то есть… Но тогда…

— Тогда центральную мы передвинем…

— Вы думаете?

В конце августа Беклемишев уехал обратно в Петербург — надеюсь, с новыми идеями, которые он успеет воплотить до следующей осени. Даже, лучше, до следующей весны: мне тоже нужно было кое-что сделать после того, как его работа будет закончена. По крайней мере мы договорились, что последнюю (надеюсь!) "примерку" проведем уже зимой, сразу после Нового года.

А пока… Пока Ваське снова пришлось надолго отложить сварочный аппарат. У меня были запланированы на зимний период несколько поездок (точнее, плаваний), но пришлось отложить. В конце концов, не могу же я лично контролировать все на свете, да и вообще, людям отпуск положен. Хотя бы раз в… сколько лет? Предыдущий у меня был в Уругвае, с Камиллой и девочками…

В Уругвай мы не поехали, но от суровой зимы все же убежали — в Ленкорань. Тоже не экватор, но всяко лучше, чем в продуваемой всеми ветрами степи. Тем более, что в Ленкорани был выстроен небольшой санаторий для моих инженеров, очень уютный. Народу он нравился потому, что это было, вероятно, единственное место, где можно было прямо с ветки сорвать свежий мандарин, покрытый пушистой шапкой снега (мандариновые деревья пришлось везти аж из Бейрута). Не каждый год, но такие вещи почему-то запоминаются и настраивают на позитивную волну…

Отдыхали мы вчетвером: Машка с мелкой Камиллой тоже решили убежать из Звенигорода — там-то разве что шишку заснеженную сорвать можно. Вдобавок дочь наша решила, что раз обещала за "мачехой" присматривать, то обещание нужно особенно выполнить в столь ответственный период жизни. Ну а "для кучи" за единственной родственницей присматривать приехала и Дарья, тут же захватившая управление санаторской кухней. Так что жизнь стала не просто приятной, но еще и очень вкусной…

В ноябре в санаторий приехал и донельзя довольный Иванов с семейством. Африканыч как-то очень незаметно женился на серебряной призерке "гонки века", и теперь Оля, в роли матери троих шустрых детишек, активно передавала опыт "молодому поколению мамаш". Иванов же радовался главным образом потому, что ему удалось "угадать тенденцию": Графтио все же подписал у императора разрешение на строительство Волховской ГЭС и новые гидрогенераторы его завода оказались очень к месту. Заодно он сообщил, что Сергеев в Новгороде выдал первый турбогенератор на двадцать мегаватт. Очень хитрый агрегат получился, там в единый механизм были объединены две турбины (высокого и низкого давления) и два генератора — на шестнадцать мегаватт и на четыре. Правда, на первый агрегат у него в Новгороде ушло почти семь месяцев, но теперь Сергеев клянется, что будет давать минимум по четыре машины в год… Посмотрим.

Доотдыхать у меня все же не получилось: во-первых, сразу после Нового года пришлось срочно мчаться в Сталинград на очередную "примерку" скульптур в университете, а во-вторых… Было и "в-третьих", но "во-вторых" мне показалось очень важным: Линоров нашел для меня "вождя мирового пролетариата". Вот только фамилия его была совсем не Ульянов…

Глава 22

Чёрт Бариссон закончил подсчет выручки за вчерашний день и предавался приятному ничегонеделанью. Впрочем, и утреннее занятие было для него всего лишь формой развлечения: хитрые машины вообще-то заканчивали считать выручку одновременно с закрытием магазинов, а Чёрт вот уже который месяц безуспешно пытался заметить ошибку в "механических" вычислениях. Безуспешно пытался, но надежды не оставлял: ну должна же когда-нибудь хоть одна из этих чертовых машин сломаться!

Но немного грустное настроение Чёрта объяснялась не тем, что ему снова не удалось подловить счетные механизмы, а тем, что Чёрт все больше убеждался: если компанию не развивать, не строить новых складов и магазинов, то кто-нибудь обязательно перебежит дорогу и сожрет "Голден Игл Корпорейшн". До кого-нибудь обязательно дойдет, сколько прибыли компания имеет на самом деле — и тогда…

Выдумать подходящее случаю сравнение Чёрт не успел: внизу раздался звук открываемой двери, затем послышались радостные возгласы, а спустя полминуты дверь в кабинет открылась и в нее вошел давно ожидаемый гость, сопровождаемый "старым слугой-китайцем". Хозяин кабинета суровым взглядом окинул "слугу" и сварливым голосом поинтересовался:

— Это кто к нам пришел?

Слуга несколько растерялся, и гость пришел ему на помощь:

— Эбенезер Дорсет, Сэммит, штат Алабама.

— Айбар, запиши. Вечно вы, Александр Владимирович, придумываете… этого Гойко Митича мои нукеры месяца три запомнить не могли!

— Да я запомню… — недовольным голосом ответил "слуга".

— Поручик! С капитаном спорить вздумали? А впрочем, не пиши, все равно никто не спросит. Лучше чаю принеси, а то мне чего-то тяжеловато уже бегать. Или чего-нибудь посущественнее? Вообще-то обед будет через полтора часа…

— Чаю. И поговорим о делах, а то на сытый желудок будет лень.

— Это правильно, насчет чая. А приехали вы очень удачно…

Разговор о делах затянулся до самого обеда. А потом продолжился и после обеда, причем никакой лени сытые желудки не спровоцировали.

Когда же гость уехал, Чёрт пожаловался "старому слуге":

— Ну почему меня Чёртом зовут? Это он самый настоящий чёрт: ведь я хотел отставки просить, а получилось, что еще на два года работы выпросил. Вот скажи мне, Айбар, почему так вышло-то?

Линоров не уволился из Жандармерии. После того, как он проверил переданные ему документы (причем созданной для этой цели группе удалось добыть и подлинные выписки из банка), император действительно назначил Дурново министром внутренних дел и дал санкцию на расследование деятельности Витте. Сейчас Сергей Юльевич сидел в каком-нибудь тихом каземате (если вообще жив остался), а Евгений Алексеевич получил звание подполковника и орден. Ну и, для кучи, должность начальника вновь созданного "Департамента по расследованию финансовых дел". Понятно, что линоровский департамент расследовал вовсе не торговлю "левыми" трамвайными билетами — хотя именно с этого дела деятельность его официально и началась.

Несмотря на то, что Евгению Алексеевичу так и не "посчастливилось" стать моим сотрудником, отношения у нас были весьма теплыми. А так как департамент его нередко "работал" с финансистами за пределами Империи, и часто — с моей помощью, то у нас сложилась неплохая практика "обмена ненужной информацией". То есть если в чью-либо сеть попадала информация внимания заслуживающая, но ненужная по текущему делу, ее просто передавали "партнеру": а вдруг тому пригодится… И таким забавным образом ко мне попали сведения о руководителе Российской социал-демократической партии…

Линоров был в курсе моего интереса к этой партии, хотя сам искренне считал ее "кучкой жидовствующих болтунов". Насчет "болтунов" — это он, вероятно, все же слегка ошибался, что же по поводу первого эпитета, то, по крайней мере пока, "руководство" в партии принадлежало вообще активным членам Бунда. За Бундом жандармерия все же следила, но вскоре выяснила, что РСДРП, несмотря на подобных "членов ЦК", была всего лишь "карманной партией" мелкого бизнесмена и мошенника по имени Александр Львович Парвус (в девичестве Израиль Лазаревич Гельфанд). Так что, передавая мне "досье", полковник жандармерии не скрывал ехидной улыбки…

Почитав бумаги перед встречей с "вождем", не смог не рассмеяться и я: это разве что в Германии могли поверить, будто сын "портового грузчика" в Одессе семидесятых-восьмидесятых годов мог закончить гимназию. А купцу первой гильдии и владельцу стивидорской компании Лазарю Гельфанду стать "грузчиком" в биографии сына пришлось лишь потому, что в университет Базеля детей уголовных преступников не принимали.

Однако "потомственному грузчику" мешки ворочать явно не хотелось, и он занялся строго противоположной по смыслу работой. Поначалу, вступив в Социал-демократическую партию (Германии, конечно), он зарабатывал на корочку хлеба к своим маслу с икрой написанием статеек в партийную газету, но вскоре решил, что столь важный бизнес нужно целиком брать в свои руки.

Первая его газетенка особым спросом не запользовалась, и он — в развитие бизнес-плана — решил создать для себя собственную целевую аудиторию. Поэтому, собрав кучку русских социал-демократов из эмигрантов, он учредил новую газету с названием "Искра"…

Понятно, что подпольная газета, да еще и издаваемая за границей, прибыли от размещения рекламы получать не могла. Если коммерческую рекламу иметь в виду. Но ведь бывает еще "реклама" не очень коммерческая — и Израиль Лазаревич начал очень быстро богатеть. Хотя не брезговал и мелкими гешефтами: став "литературным агентом" некоего Алексея Пешкова, он продал берлинским театрам его пьесу — но будущий монстр соцреализма не получил с этого ни копейки.

Правда, заказчикам "социальной рекламы" требовались какие-то доказательства того, что хорошо оплачиваемая реклама работает — и Парвусу пришлось кучку пригретого им сброда организовывать в партию уже всерьез. А назначенных им "лидеров партии" еще и кормить, причем в лучших ресторанах Лозанны и Цюриха…

Раньше я не понимал, как абсолютно "не член партии" Иудушка Троцкий все же был членом ЦК этой партии. Теперь, благодаря документам, собранным Линоровым, разобрался: Лев Давидович был назначен "заказчиками" на должность ревизора. А что — с точки зрения бизнеса очень разумно: два профессиональных неворочателя мешков, оба — сыновья воров, осужденных "царскими сатрапами" всего лишь за попытку пожить красиво. Оба мнят себя "прирожденными лидерами", у обоих лютая ненависть к стране и полное отсутствие каких бы то ни было моральных норм. И один получает деньги, а другой — следит, как первый их тратит: идеальная конструкция. Вот только доктор Парвус был гораздо умнее приставленного к нему ревизора.

Наша встреча произошла в небольшом ресторанчике в центре городка Люцерн на берегу одноименного озера. Организовал ее агент Линорова, работавший в редакции "Искры", но оплачивать встречу пришлось именно мне: сам Александр Львович лишние траты весьма не любил. Впрочем, зимой в городке было настолько немноголюдно, что лучшего места для встречи, о которой "соратникам по партии" знать не обязательно, и не найти было — а хозяин ресторана за то, что он его вообще открыл, запросил "сверх стоимости обеда" всего лишь двадцать пять франков. И вопрос был лишь в том, как заинтересовать Парвуса в необходимости столь дальней поездки аж за сорок километров от Цюриха.

Однако легенда у меня была такова, что вождь революционеров рискнул потратить пару часов на путешествие в неведомые дали: уж очень заинтересовал Израиля Лазаревича американо-кубинский сахаропромышленник, внезапно воспылавший интересом к революционным идеям Маркса. Очень небедный промышленник по имени Фидель Кастро.

— Это вы сеньор Фидель? — поинтересовался все же больше Израиль Лазаревич, чем Александр Львович: уж больно интонации оказались выразительными.

— Да, я арендовал этот ресторан и больше тут никто не появится.

— Это неплохо… то есть, я рад, что никто не помешает нашей беседе. Мне сообщили, что вы, в некотором роде, заинтересовались деятельностью возглавляемой мною партии. Что именно вас так заинтересовало? Ведь моя партия действует в России, откуда что до Кубы, что до Америки далеко — и не только в расстоянии.

— Сложный вопрос. Вероятно, более всего меня интересовали ваши методы пропаганды, но сейчас, получив некоторую возможность познакомиться с ней поближе — в частности, с газетой и тем, что в ней печатается, я, признаться, немного разочарован.

— Вы о "Искре"? Я ее скоро закрою, потому что она теперь стала напрасной тратой денег.

— А зачем же вы ее финансировали уже… лет пять? Больше? Я, конечно, понимаю, что затраты копеечные, но все же…

— Не такие уж и копеечные, всем этим болтунам платить приходится довольно много. Вдобавок поначалу польза от газеты была: в России появилась довольно сплоченная партия. Но сейчас, когда эти писаки разругались между собой и печатают статьи, не интересные даже им самим и совершенно непонятные русским рабочим — зачем кормить этих дармоедов? Они свою работу уже сделали.

— Жаль, я надеялся, что узнаю от вас что-то новое о развитии социалистических идей…

— Идей много, были бы деньги на их воплощение.

— Ротшильды перестали платить за революцию в России?

Парвус посмотрел на меня глазами священника, встретившего на амвоне дьявола.

— Господин Парвус, мне вас рекомендовали как человека умного. Я — кубинец, а сейчас на Кубе гринго грабят не только пеонов. Мне интересен, на самом деле интересен опыт профессиональных революционеров, способных поднять пеонов на борьбу за счастливую и независимую жизнь. Если после этого пеоны будут жить лучше — что ж, тоже неплохо. Но пока они даже бороться не хотят, и это меня удручает. Настолько, что я готов для пробуждения их национальных чувств потратить весьма серьезные средства…

— О каких суммах мы говорим? — в голосе Парвуса появилось понимание и прорезался неподдельный интерес.

— Hablas español? (Вы говорите по испански?)

— Sí, no es muy bueno, pero aún así… (Да, не очень хорошо, но все же…)

— Не пойдет, вы говорите как гринго, да и думаете как гринго. Пеоны скорее вас побьют, чем выслушают. Но ваш опыт мне тем не менее интересен… а болтунов я и своих найду. Как насчет десяти тысяч франков за составление плана агитационной работы среди рабочих сахарных заводов?

— Может быть долларов? Вы же американец…

— Франков, я же бизнесмен. Но сначала мне хотелось бы узнать, как насчет Ротшильдов…

— Тогда цифра в двадцать тысяч будет более верной, мне кажется. Что же до Ротшильдов… да никак. Им Россия стала почти неинтересна: сначала их грубо выперли с нефтяного рынка, а затем таинственно исчез их основной агент влияния при царе. Лично я думаю, что это дело рук Рокфеллера с компанией: уж больно ловко Россию накачивают американскими деньгами. Но могу и ошибаться… Тем не менее, у Ротшильдов появились более заманчивые цели, а Россия пока просто отложена. Так что если вам действительно нужна работающая программа, то стоит поспешить с оплатой: через два-три месяца я буду сильно занят другими делами.

— И вы успеете за пару месяцев подготовить реальную программу?

— Конечно, за мной большой практический опыт. Мне кажется, те, кто вам меня рекомендовал, именно это и имели в виду. Впрочем… Программу-то я подготовлю — за двадцать тысяч, конечно, но для ее реализации суммы понадобятся более серьезные. Думаю, миллионов десять-пятнадцать, и на этот раз именно долларов.

— Суммы разумные и доступные. Продолжайте…

— Любая программа все равно потребует каких-то исправлений, уточнений. Тут есть все же один господин, способный не только болтать. То есть способен-то он лишь болтать языком, но часто болтовня его весьма дельная: он за небольшие комиссионные продаст эшелон песка бедуинам. Я вас познакомлю, и если вам понадобится, то он уточнит программу действий в процессе исполнения за весьма скромное вознаграждение, практически лишь за еду. Правда, поесть он любит… вы ему только не оплачивайте пиво, им он способен упиться до состояния риз. И познакомлю я вас совершенно бесплатно: во-первых, он сейчас на меня не работает, только деньги тянет, а во-вторых все равно купить вы его не сможете. Он идейный, ненавидит только Россию — но если вы ему скажете, что ваш бизнес поможет ее уничтожить, он кого угодно уговорит на любое злодея… убедит в верности ваших идей. Редкостная мразь… то есть, я имел в виду редкостных душевных качеств человек — Парвус откровенно смеялся. — Может быть, вы даже слышали о нем, раз интересовались моей газетой: его фамилия Ульянов.

Что-то мне напомнило про пауков в банке… но я вроде все же знал, кто кого сожрет. "План революции" Александр Львович мне все же составил, и, должен сказать, очень даже неплохой план. Только вот применим этот план был разве что именно в России: его автор явно был в курсе практически всех раскладов в российской верхушке и очень хорошо разбирался в состоянии дел "на земле". И довольно топорное переложение всего этого на "кубинскую действительность" просто бросалось в глаза — впрочем, для меня это было совершенно неважно, тем более что Парвус такие места даже выделил и в примечаниях отметил, что требуется "подгонка напильником по месту". А вот познакомиться живьем с "самым человечным человеком" было интересно.

Мне интересно, но членов ЦК РСДРП знакомство со мной заинтересовало разве что желудочно. Примерно неделю мне пришлось водить их по ресторанам, где будущие "преобразователи России" активно жрали, пили, похлопывали меня по плечу и говорили, что "революция на Кубе победит, как только народ изучит Маркса с Энгельсом", а затем принимались обсуждать — на русском, естественно, которого Фидель не понимал — какие-то бытовые мелочи, баб…

А еще знакомство с большевиками лишний раз доказало, что Парвус не врет, по крайней мере в мелочах не врет: на первой встрече, где за всех платил Александр Львович, "старик Крупский" надрался пивом так, что пришлось нанимать человека чтобы унести его домой. На последующих — во избежание — я заранее объявил, что "платить за пиво для кубинца все равно что плевать в церкви", и народ уже пил умеренно. Вдобавок после того, как я намекнул на возможность некоторой финансовой поддержки социалистического движения в России, Ильич разговоры о бабах стал пресекать…

В целом же встреча с "настоящими большевиками" меня сильно разочаровала: было очевидно, что это сборище неворочателей мешков страной управлять не в состоянии — они и между собой разобраться пока не могли. Может, со временем поумнеют? Хотя почему "может", ведь один раз уже поумнели.

Ну а я им помогу в этом — в меру сил, конечно. Александр Львович мне под это дело и газетку свою продал… недорого, но за деньги. Что дало мне возможность в редколлегию (которая, по сути, было практически Центральным комитетом партии) протолкнуть своего человека. Чтобы он финансовые вопросы решал, советом при случае помочь смог бы — ну и меня держал бы в курсе событий.

По дороге из Швейцарии, освободившись от фиделевской бороды и смыв с волос краску, я от нечего делать еще раз прочитал писанье Александра Львовича. Просто потому, что после первого ознакомления осталось странное чувство, как будто я пропустил что-то важное. Ничего я не пропустил — просто раньше не очень задумывался над написанным. А в поезде до меня дошло: Парвус, если бы захотел, действительно смог бы устроить в России революцию. Но не захотел — потому что понял, что в число выгодополучателей он не попадет. Я ошибался, думая, что он Россию ненавидит: ему было просто на нее плевать — как, впрочем, и на любую другую страну. На то, что Россия вообще получит лишь убыток и разорение, он большого внимания не обращал, но умудрился в своей работе показать, что революционеры, разоряя свою страну, разоряют и себя…

Сам Александр Львович это хорошо понял — и за оговоренную сумму намекнул и "Фиделю", что революция выгодна лишь ее руководителю и только при условии, что "есть у Революции начало, но нет у Революции конца". С победой же революции, с ее окончанием и революционеру приходит этот же конец — а потому умный человек революцию заканчивать не будет, а, бросив дело на полпути, пойдет начинать новую, в другом месте… Все же зря я думал о Парвусе плохо: за свой не очень маленький гешефт он показывал тем, кто хотел платить, очень страшного дракона. Только совершенно бумажного — и вовсе не его вина, что внутри этого дракона оказался настоящий тигр. Или, точнее сказать, лев?

Закончив со "вторым" вопросом, я плавно перешел к "третьему". Не очень срочному — то есть дело могло еще пару месяцев подождать — но не больше. Так что с берегов Люцернового озера я прямиком отправился не в Сталинград, а в направлении строго противоположном, и через сутки оказался в Гавре.

А мог бы и через трое суток: расписание — великая вещь. Лучше день потерять, потом за пять минут долететь — так что два дня я просто прождал попутного банановоза, следующего из Гамбурга и Амстердама.

Еще через неделю со "стекловозного лихтера" в крошечном городке Майами на берег сошел второй помощник механика мистер Александр Воронов, который, походив пару часов по городу, сел на поезд и уехал куда-то далеко. Через четыре дня в супермаркет Сент-Луиса зашел молодой человек, выглядящий как северянин и говорящий как северянин, и поинтересовался у продавца, не здесь ли работает индеец Гойко Митич, а еще через полчаса развозной фургон из универсама заехал в гараж дома, где проживал странный старик.

В гараже меня встретил Айбар Назаров — здоровенный казах, который еще год назад исполнял обязанности начальника охраны колхозов на Левобережье Урала. Хорошо исполнял, кочевники и думать забыли о кражах скотины из колхозных стад. Ну а теперь Родина (в моем лице) приказала — и отставному поручику и кавалеру Георгия выпала доля заняться охраной "колхозных" денежек…

Борис Титыч, к которому меня проводил Айбар, сидел в глубоком кресле за письменным столом и что-то писал в толстой тетради. Но увидев меня, тетрадь отложил, и поздоровался — таким тоном, будто я обещал придти, но опоздал минимум на неделю… Впрочем, он и дома очень старался изобразить из себя сквалыгу, но на самом деле был человеком дружелюбным и с прекрасным чувством юмора.

— Ревизию проводить приехали, Александр Владимирович? Предупредили бы, а то я растраты еще попрятать в бумагах не успел, а вам одно расстройство будет.

— Да никакого расстройства, наоборот радость одна. А то я давно ищу, кого бы замордовать — и тут такая удача. А велики ли растраты?

— Да уж немалые. Сейчас оборот получается по доллару с человека, а в золоте берем сто сорок тысяч, то есть пятнадцать пудов в день растрачиваю. Двадцать пять миллионов я уже отправил, а всего, думаю, незаметно можно вывезти миллионов четыреста-пятьсот. Только вот что я думаю: если только здесь брать, то лет десять уйдет, так что надо бы в других местах тоже "Золотых орлов" устраивать. Мемфис и Новый Орлеан я и сам как-нибудь покрою, а вот с Севером мне уже тяжело будет. Так что ищите людей, нужно в Чикаго, Питтсбурге, Филадельфии, ну и Нью-Йорке с Бостоном ставить. Ведь если я верно помню, то у старого Чёрта Бариссона племянников-то до чёрта, так?

— Гляжу, планов у вас громадье. А вид у вас, Борис Титыч, усталый…

— Это я с безделья. Последние два месяца ведь чем занимаюсь? За машинами вашими выручку пересчитываю! А если по другим городам сеть вашу ставить, так сразу и отдохну: работы навалится что пернуть некогда будет! Я тут прикинул, — Бариссон открыл свою тетрадку — если вы мне оставите выручку за неделю, то через месяц-полтора и Мемфис, и Орлеан этот Новый под нас лягут. Но людей туда прислать — это уж ваша забота.

— А тут, думаете, дела лучше уже не пойдут? Как они вообще-то?

— С делами все в порядке, даже лучше ожидаемого — ну да вы и сами знаете. Но это потому, что народ со всей округи в магазины едет, и с того берега тоже. А с грабежами ещё в августе проблему решили: после того, как грабителей нашли со снятыми скальпами, больше желающих пока не находится. Скажите, Александр Владимирович, как вам вообще в голову пришла идея узбеков на это дело нанять?

Как-как… в первой жизни попалась мне как-то книжка про оборону Москвы в сорок первом. И я совершенно неожиданно для себя вычитал в ней, что в самое тяжелое время Москву держали три дивизии НКВД. Понятно, кровавые палачи, сатрапы… Пока дивизии эти держали фронт, немцы не продвинулись ни на метр — вот только в живых из них осталось тридцать процентов, а живых и невредимых — что-то около двухсот пятидесяти человек. Из трех дивизий! И были эти дивизии на девяносто процентов укомплектованы именно узбеками.

Я потом разных людей об этом расспрашивал, и выяснил (хотя насколько правда — не знаю до сих пор): если старший в роду скажет слушаться вот этого командира, то узбекский воин будет слушаться. Скажет слушать грузина — будут за этого грузина глотки рвать и жизни не жалеть. А если грузин тот скажет, что вот эти мальчики "говорят его голосом" — будут слушать "голос". И еще я тогда нашел какие-то расчеты (кстати, немцами сделанные), что среди узбеков во время войны было меньше всего предателей. Настолько меньше, что немцы не нашли ни одного…

Но это — дело прошлое (или будущее), а сейчас я действительно набрал две сотни узбеков, которым старейшины их родов велели слушаться меня. А я командиром им поставил Айбара — и ни один даже не поморщился! Хотя, если я верно усвоил, казахов они очень не любят — почти так же, как и всех остальных, впрочем. Но то дома, а тут служба. И на службе нужно эту службу исполнять, а не думать над приказом. Приказано было выучить английский — выучили. Не очень хорошо, но сойдет: индейцы же! Приказали товары в лавке продавать, покупателям кланяться — продают и кланяются. И — не воруют…

Демин тем временем продолжал:

— Но тут уже остатки подбираем, за сто-то миль народ уж в магазины не поедет, так что или десять лет ждите, пока деньги все соберем, или уж извольте распорядиться в другие города расти.

— Нет уж, распоряжаетесь тут вы, Борис Титыч. Считаете нужным в другие города идти — флаг вам в руки и барабан на шею.

— Как вы сказали? — Борис Титыч захихикал: — Да тут половина городу со смеху помрет, меня с барабаном увидев.

— Так я это… в переносном смысле. Ведите народ куда следует, а где деньги взять — вы не хуже меня знаете. Или вам помощник нужен? Как вы себя чувствуете?

— Хорошо чувствую — голос у него снова стал сердитый. — Только вот без вакаций тяжеловато… Да не мне, нукерам вашим. Вы, Александр Владимирович, все хорошо обдумали, но про одно подумать забыли. Узбеки-то — они ведь магометане…

— И что?

— А то что индейцы-то обреза в штанах не носят! Вы им девок-то пришлите хоть с Кубы… местных-то к ним подпускать нельзя. Я, грешным делом, уже пару раз с банановозами привозил, но что на три сотни молодых парней две дюжины девок?

— Лучше я вам еще сотню нукеров пришлю, а вы их раз в квартал в отпуск на Кубу отправляйте. Неделя туда, неделя обратно, пару недель там…

Проблема не в деньгах, а в их количестве. В тысяча девятьсот восьмом в США было продано чуть больше трехсот тысяч автомобилей, из которых двести пятьдесят тысяч были с моими моторами, колесами, трансмиссиями… Семьдесят пять миллионов чистой прибыли. Двадцать пять было получено с развлечений, еще полсотни пришло с мелочевки. Ладно, сотню миллионов удалось потратить на закупку станков, сырья кое-какого, но оставшиеся пятьдесят — это, если переводить в презренный металл, восемьдесят тонн. Юридически можно взять нужную сумму в банках, погрузить на корабли и увезти в далекое далеко. Юридически — но что случается при таких запросах фактически я уже однажды почувствовал на собственной шкуре, и пробовать еще раз мне что-то не очень хотелось.

Первую крупную партию золота в монетах я вывез якобы на оплату уругвайцам. То есть им тоже досталось, но два миллиона легли в мои тайные хранилища. Однако мне было этого количества маловато, и мы с Машкой приступили к систематическому пополнению золотых запасов в "тайных чертогах".

Дочь наша использовала простую схему: поскольку довольно много где импортные таможенные пошлины взимались исключительно золотом, капитаны грузовозов частенько хранили в судовых сейфах изрядные суммы в очень тяжелом "эквиваленте", и появление капитана в банке с просьбой разменять тысяч десять-пятнадцать на золото особого удивления не вызывало. Поэтому каждый ее "стекловоз", покидая американские порты, увозил пуд-другой золотых двадцаток. Но подданные России могли в США кататься куда угодно, никаких особых виз не требовалось — и если капитан заходил в банк, скажем, в Саванне, то его старпом проделывал то же самое уже в Чарлстоне, а главный механик — в Джексонвилле… Таким нехитрым образом "выводилось" процентов десять с оборота, а ещё процентов двадцать Машка выгребала уже с покупателей стекол — объясняя это тем, что "нужно же пошлины платить"… Понятно, что убрать упоминания о этих деньгах из бумажек, которые нами же и готовились, труда не составляло — но Водянинов на такую схему вышел одним чутьем.

И, сам понимая, что "чутье" у него вовсе не уникальное, предложил немного иную схему "незаметного" вывоза драгметалла, без использования банков — ну а я схему "творчески развил". То есть банки-то конечно в схеме были задействованы, но деньги-то они доставляли уже американским гражданам. А за основу был взят сюжетец из жизни, но уже французской — точнее, франко-канадской. О нем даже в газетах писали, только в монреальских: герой сюжета, какой-то канадский лесоруб (владелец лесопильного завода) деньги — в связи с отсутствием в тамошней тайге банков — хранил в сундуке, который вместе с содержимым и сгорел в пожаре. Но у лесоруба этого числилась бригада местных индейцев, которые в оплату принимали только золото — и несгоревшие (хотя и расплавившиеся) монеты помогли лесопилку восстановить. В общем, когда герой сюжета благополучно помер, наследнички обнаружили в сундуке под кроватью покойного чуть ли не тонну монет (правда, если я верно помню, большей частью все же серебряных).

Обвинений в "плагиате" я не боялся: бережливый лесоруб помер уже после мировой войны. Ну а как подобную "бережливость" подать публике — это уже Борис Титыч сам детальный сценарий составлял.

Что же до схемы работы всей его торговой сети, то это целиком фантазия Сергея Игнатьевича. Замечательная фантазия, и понятно, что конкурентов у Чёрта Бариссона появиться уже не могло: все товары закупались у производителей за "бумажки", получаемые в других источниках, а "Голден Игл" всего лишь конвертировал бумагу в золото. А результаты конвертирования просто вывозились на банановозах…

Я обещал Палмеру, что в США бананы продавать не повезу, и обещание не нарушал. На самом деле не нарушал, а просто продал (и очень выгодно) один старый маленький банановоз какому-то мексиканскому плантатору. Который через день продавал бананы в Новом Орлеане — по десять центов за кило, между прочим. Что же до водометных речных катеров, на которых Чёрт возил бананы по Миссиписси, то купил он их у совершенно уже американской судостроительной компании, к которой я вообще отношения не имел! Разве что турбины полуторамегаваттные ей продавал, но ведь уже четыре года продавал! А то, что мексиканец все бананы законтрактовал компании "Голден Игл", то это его, мексиканца, личное дело…

Про этого мексиканца я знал немного, лишь то, что его очень сильно рекомендовал Линоров. Судя по всему, у Дурново кто-то всерьез озаботился внешней разведкой. Ну и хорошо. Обратный путь домой принес мне одно очень интересное знание. Сын Диего Иньигеса в Монтевидео сплавал не ради развлечения: я просто вспомнил, что один уругвайский "знатный рисовод" как раз активно пользовался водорослями для повышения урожаев. А когда я на Кубе ждал попутного банановоза, он рассказал мне об очень интересном способе переработки морской травы в удобрение: ее промывали в пресной воде, мелко рубили, а потом неделю "мариновали" в больших чанах. Ну а маринованную водоросль перемешивали с песком и опилками — и полученная смесь повышала урожаи чуть ли не на треть. Рецепт я, конечно, записал — но меня очень удивило то, что если водоросль не мариновать (то есть не добавлять кислоты), пользы от морской травы получается очень мало. В Уругвае рисовод уксус лил, а Хосе Иньигес, видимо по жадности, плеснул соляной кислоты — и с солянкой вышло даже лучше. Ну что ж, пусть агрономы объяснят почему так получается…

Глава 23

Сергей Сергеевич Татищев праздники любил. В особенности такие, после которых на груди его "зажигалась" новая звезда. А ведь принимая из рук императора назначение на губернию, граф Татищев и предположить не мог, что эта глухая провинция станет местом настоящего "звездопада"…

Назначение его случилось довольно неожиданно: уже отправившись служить в Ковно в должности вице-губернатора, он был возвращен с дороги и послан в направлении противоположном, исполнять должность уже губернатора: видно что-то случилось с прежним, а другого человека просто не нашлось. Опыта управления губернией у графа не было, ну так с исполняющего должность и спросу меньше, вся его забота временно — до назначения губернатора — заключалась в необходимости демонстрировать "наличие власти в губернии". Граф и "демонстрировал" — полгода, а затем ему на грудь упал Анненский крест. За то, что у Царицына какой-то промышленник "при активном содействии и.д. губернатора" официально открыл учебный институт. Хотя по чести вся заслуга "исполняющего должность" графа свелась к тому, что он по административной линии оправил Императору на утверждение представление о праве уже несколько лет действующему учреждению выдавать диплом "университетского образца", подписанному известнейшими химиками Менделеевым и Фаворским.

Годом позже крест стал уже первой степени (второй он стал за пуск — тем же Волковым — трамвайной линии в Саратове) за Саратовский медицинский институт. Тут уже граф Татищев руку к основанию института приложил всерьез — но выстроил институт и содержал его опять Александр Владимирович.

С утверждением "рабочего городка" Волкова городом Сталинградом саратовский губернатор стал кавалером "Владимира" — сменившего четвертую степень на третью со строительством канала из Волги в Дон. Затем на вторую — за открытие Саратовского университета, а вскорости — за учреждение университета в Сталинграде — на первую. Теперь же новая звезда должна появиться всенепременно: ведь подобного в мире нигде еще нет, а император наградами "за престиж России" одаривал и за меньшее. Вот только из всех наград не достигшему еще и сорокалетнего возраста губернатору пожалован не был лишь "Андрей"…

В раздумьях о грядущей звезде губернатор едва не пропустил начало торжества, но распорядитель вежливо вернул Сергея Сергеевича на грешную землю. И граф Татищев, в очередной раз поблагодарив в мыслях господина Волкова (на этот раз за черную коробочку, позволявшую не орать, а говорить нормальным голосом на всю площадь), поднялся на трибуну…

Весна для России — время загадочное. Крестьяне загадывают насчет будущего урожая, зерноторговцы — насчет грядущих цен на зерно. Политики — эти пальцами по воде расписывают потребность страны в зарубежных кредитах, потому как традиционных доходов Державного бюджета может просто не хватить на выплату процентов по ранее взятым займам. И все вместе дружно молятся о всеобщем благополучии.

Ну как всеобщем… Отечественные пейзане надеются, что Господь приберет, наконец, соседского помещика, который, сволочь такая, не разрешает коровкам пастись на принадлежащих ему лугах. Себе, гадина, все сено забирает… Помещик же молит Бога о том, чтобы все соседские крестьяне пошли по миру и продали ему, наконец, столь дурно используемую землю. Зерноторговец мечтает о засухе, падении урожаев и море среди скотины — вот тогда зерно будет уже не по полтине за пуд, а рубля по два. А политики…

За прошедшие годы более-менее близко мне удалось познакомиться с изрядным числом людей, претендующих на звание "российского политика", в том числе и с лицами, максимально "приближенных к императору". И вот больше всего меня удивляло то, что все они (за исключением Сергея Юльевича) кто втайне, а кто и в открытую мечтали о ликвидации в стране института самодержавия. Нет, не большевики и эсэры с кадетами, а именно действующие царские же чиновники.

Вот взять к примеру бывшего (уже) министра иностранных дел Ламздорфа — Николай лично порушил всю с огромным трудом созданную Владимиром Николаевичем "восточную политику" и устроил русско-японскую войну. Ну, не в этот раз — так это случайность. Зато царь смог разругаться с германцами так, что любые закупки станков и оборудования оттуда стали практически невозможными. Ладно бы в порядке "импортозамещения", так ведь нет: на внутреннем рынке все "вкусные" предприятия отдавались на откуп тем же французам с бельгийцами и англичанам. Или ввел царь экспортную пошлину на зерно, продаваемое в Германию — и в результате именно в России скотина осталась без корма. Потому как пошлину ввели на пшеницу и рожь (и это рынок в Германии мгновенно заполнили датчане), а вот на ячмень, овес и отруби (последние почти полностью как раз на корм и уходили) пошлины были отменены вовсе, и немцы еще по весне контрактовали весь будущий урожай. А крестьянину-то без этого никак, другого способа найти денег на посевную у него просто нет. И Энгельгардт, Александр Платонович который, на данную неприятность указавший, прямо с места замминистра сельского хозяйства вылетел в родовое поместье отставником без пенсии.

Ладно, ему-то пенсия и не нужна особо — не нищий чай, но чиновники сигнал поняли верно. И вовсе не так, как думал самодержавец, в смысле не "сиди и не высовывайся". А, напротив, как "да что же эта сволочь делает-то?"

Но это лишь мечты, в жизни же все эти политики и чиновники делали (больше худо чем бедно) свою работу — и мечтали о своем.

Но и крестьяне, и торговцы, и политики — все они объединялись одной мечтой. Все же было в стране хоть что-то, сплочающее великий русский народ — и это были мечты о том, что "этот гадкий Волков в конце концов допрыгается"…

Политики меня "очень шибко не любили" за то, что будучи вполне самодостаточным и пользуясь никому вроде бы ненужными привилегиями я никому и ни за что никаких взяток не давал, в том числе и в популярном нынче виде "финансовой поддержки политических партий". Вдобавок большинство из них если и не знало твердо, но сильно подозревало что даже за намеки на такую "материальную помощь голодающим икроедам" жандармерия внезапно получит из неизвестных источников очень много интересной информации о намекателе.

Крестьяне же не любили потому, что не занимался я "безвозмездной помощью", а за прокорм требовал соответствующей платы. И ненавидели меня не потому, что требовал много, а потому, что плата эта была самой низкой из всех возможных — но в иных местах можно было покормиться в рассрочку (а потом — и вовсе не платить), а у меня — только с предоплатой. И еще одним источником ненависти было то, что попадающие ко мне крестьянские дети были ухожены, одеты, обуты — но не желали все заработанное (или полученное) отдавать продавшим их родителям…

Ну с зерноторговцами вообще все ясно: благодаря "дрожжевой каше" цена на хлеб не удалось поднять даже в довольно голодный тысяча девятьсот пятый. Внутренние цены, а объемы зерна, доступного для вывоза, при этом сократились: мало того, что ни зернышка с моих колхозов на рынок не поступало, так я еще и скупал зерно в огромных количествах. И все они с некоторым ужасом смотрели на поднимающиеся тут и там огромные элеваторы, гадая, когда же я, благодаря немереным запасам, начну обрушивать зерновой рынок.

Рынок рушить у меня желания не было, а вот поднакопить тонн так двадцать-двадцать пять миллионов к зиме двенадцатого года было бы полезно. Ну а покупать на что — было, хотя у нас не эту тему не утихали споры с Станиславом Густавовичем. То есть спорили мы в основном на тему "кого и как я ограбил согласно учению бородатого классика".

Вообще-то постоянные споры со Станиславом были полезны нам обоим: спорить было интересно, и мы к этим спорам неплохо готовились (очевидно, с тайной надеждой посрамить противника). Это с дураком спорить не интересно, а с человеком умным — очень даже, и тем более интересно, что по результатам споров поток денежек в мои бездонные карманы лишь увеличивался. Станислава очень заинтересовала услышанная мною где-то когда-то (в интернетах, конечно же) идея, что нормальная экономика вполне успешно функционирует при избыточности средств платежа в тридцать семь процентов. Идея-то заключалась, если я верно помнил, в том, что суммы активно используемых кредитов не должны превышать тридцати семи процентов от суммы налички в обороте — но "главный экономист" корпорации идею активно развил, "расширил и углубил".

В США золотой монеты в обращении было на сумму около двух с половиной миллиардов долларов (только именно золота, бумажки не считались), и Струмилло-Петрашкевич выдвинул тезис, что любая экономика изъятия пресловутых тридцати семи процентов из физического оборота просто "не заметит", подменив изъятое кредитной эмиссией. В моем случае это означало, что если из США втихушечку вывезти семьсот пятьдесят миллионов долларов золотом, то американское правительство об этом и не узнает. Мысль интересная, и мы решили это проверить — а тут еще и Водянинов со своим хитромудрым приятелем возник…

Собственно, торговая корпорация "Голден Игл" создавалась именно как "незаметный насос" для перекачки золота из Америки в Россию, но в процессе ее деятельности открылось много нового и интересного. Так что нам со Славой было о чем подумать и на какую тему потеоретизировать. Ведь компания-то создавалась исключительно для "обналички", и никто не ожидал от нее проявившихся "побочных эффектов". Более чем интересных.

Сент-Луис был не просто очередным американским городом, путь и очень большим. Этот город стоял на пересечении большей части железных дорог с Востока на Запад — и вовсе не случайно именно он был выбран столицей какой-то там о счету Олимпиады. При населении в шестьсот пятьдесят тысяч человек "активных потребителей" в городе — с учетом транзитеров — было даже больше, чем три четверти миллиона. Ну, дети и старики по магазинам не шастают, однако кушать все равно просят — и розничный рынок города ежедневно прокручивал по доллару на человеко-рыло, что — с учетом "мелкого опта", добавляемого торговцами из окрестных (до ста миль) городков давало торговый оборот "товаров народного потребления" в миллион долларов.

Миллион — это много, и было бы очень неплохо "замкнуть" такой оборот полностью на себя. По прикидкам Славы, чтобы "захватить власть над миром", требовалось обеспечить наличие одного крупного магазина на двадцать пять тысяч человек и по одному маленькому на каждые пять тысяч. Самый крупный магазин в городе — четырехэтажный "Супермаркет" — обошелся мне — то есть, конечно же, Чёрту Бариссону — в двести тысяч долларов (вместе с довольно обширными складами), а просто "крупные" — фактически сдвоенные "аквариумы" — стоили тысяч по пятнадцать каждый. То есть вся "крупная" сеть в городе обошлась менее чем в полмиллиона, что же до магазинов "мелких", то Борис Титыч ими даже заморачиваться не стал: владельцы оных очень быстро сообразили, что если покупать товары "со скидкой" в "Орле" и продавать их у себя по "обычной" цене, то это бизнес весьма выгодный получится.

Он и получился: чуть меньше полумиллиона проходило через прилавки "Орлов", а чуть больше — лишь через одноименные же склады. Проблемой было заполнение этих складов, но проблемой в принципе решаемой: промтовары попросту закупались за счет "подлежащих конвертации" денег, а продукты — для них (еще за полмиллиона) были выстроены "фасовочные фабрики" и организованы "закупочные компании". С фасовкой — понятно, а закупка велась у окрестных фермеров, для чего к каждому по оговоренному расписанию приезжал автомобильчики и забирали подготовленный продукт.

Дешево забирали — но ведь и продавали недорого, ведь при "скидке" товар вообще отдавался практически "по себестоимости". Но только если скидки не давалось, то вылезала уже прибыль, от шестнадцати до двадцати процентов, а в среднем — около семнадцати.

Потому что "себестоимость" бралась из расценок для окрестных фермеров… Я тут кстати вспомнил Зака Вайнрайта из "прошлой жизни": молоко он отвозил в ближайший городок за шесть миль, и этот "транспорт" отъедал у него больше десяти процентов от доходов. Борис же Титыч еду скупал на дальних фермах, которые в иных условиях до города ее довезти не смогли бы (молоко, например) или с огромным трудом (вид в профиль которые), и были рады разжиться денежкой не сходя с места — а вот "ближние" фермеры в результате свой рынок утратили. Чем жадный, но хитрый Чёрт воспользовался, скупая разоряющиеся фермы по дешевке…

И прибыли с "бесприбыльной компании" капало в результате около десяти процентов с оборота. Сто тысяч долларов составляли (от реально вложенного в "сеть" капитала") даже чуть больше десяти процентов. Формально — триста процентов прибыли в месяц…

Но чтобы эта схема работала, всё, что было нужно — это наличие на складе любого (почти любого) товара, который пожелает купить "народный потребитель". А вот с этим у любого янки с миллионом баксов свободных денег в кармане возникали бы жуткие трудности: ведь для этого нужно на этом складе иметь запас товаров минимум на пару недель торговли — а это значит (с учетом времени доставки) в обороте иметь уже миллионов тридцать-сорок. А у меня эти тридцать миллионов просто за месяц, частично конвертируясь в золото, еще и прирастали на три.

Да, системы "бесприбыльной торговли", да еще "по ценам ниже рыночных" обеспечивает (если иметь в виду "бесплатный товарный кредит") этой прибыли чуть ли не девятьсот процентов в год — с учетом затрат на собственные корабли, автомобили, прочую "движимость" и недвижимость. Что там бородатый классик говорил насчет "трехсот процентов"?

Слава еще раз внимательно просмотрел "финотчет" Бориса Титыча:

— Саш, честно скажу: я вообще не понимаю, как это получается. Он снижает цены на треть, но в результате вместо обычных для американского рынка семнадцати-восемнадцати процентов у него выходит больше пятисот… сильно больше, даже если внутренние расходы считать по самым большим расценкам. При том, что любой другой торговец в таких же условиях пошел бы по миру через пару недель. Ты сам-то можешь объяснить, как это происходит?

— Уважаемый господин марксист, сначала я хочу обратить внимание на мелкую мелочь: я, производственный капиталист, при всем своем монополизме в изготовлении подушек-пердушек и автоматических спиночесалок получить прибыли более трехсот процентов в год не могу. А какой-то грязный торгаш, не производя ничего от слова "совсем", прибыли получает втрое больше. И это ты мне объясни, кого он, закупая продукт у фермеров дороже, чем другие, а продавая дешевле прочих — и тем самым делясь "доходом" и с производителем, и с потребителем — грабит? Небольшая подсказка: я это уже знаю…

Многие знания — многие печали. Что толку, что я знаю, как извлекать из покупателя денежки наиболее безболезненным для него способом, если никаких миллионов не хватает для того, чтобы человеку мозги вставить?

Роды у Васьки начались седьмого мая — сильно досрочно. Я не очень сильно по этому поводу психовал — семимесячных малышей выхаживать вроде уже умели. Однако девятого утром посыльный из больницы принес печальное известие…

Я отправился, конечно же, в госпиталь — утешать жену. Потому что одно просто знать, что к смерти младенцев народ относится спокойно, и совсем другое, когда это случается с твоим собственным ребенком. Но, к моему удивлению, Васька принялась утешать меня самого:

— Сашенька, милый, не расстраивайся ты так! Наш ребеночек уже в раю… слабый он был, и я сразу священника послала, чтоб окрестить его успел. Так что с ним все хорошо…

Как я не наорал на Ваську, я не знаю. Наверное, если бы ноги не подкосились, я бы ее еще и ударил, а так… А еще удивлялся: такой роддом в Сталинграде построил, а младенческая смертность лишь втрое упала, с двухсот семидесяти на тысячу до девяноста. Конечно: нужно же младенца первым делом сунуть в холодную купель, а если он слабый, так еще и побыстрее…

Хорошо еще, что в роддом я все же не один пришел, Машка меня провожала — она-то, откровенно говоря, меня от мысли учинить жуткие репрессии и увела. То есть буквально: просто взяла меня за руку и увела в кабинет главного врача. Ну а Вера Григорьевна — этот самый главный врач роддома — и сообщила, что на самом деле шансов просто не было:

— Александр Владимирович, я понимаю ваше расстройство, но скажу вам, что возможности выходить вашего ребенка почти не было. Если младенцы рождаются ранее срока, отведенного Господом, то чаще всего они просто не могут сохранять нужную для жизни температуру…

— Но ведь можно в инкубатор его поместить!

— Инкубатор? Это который для высиживания яиц? Наверное, в нем получилось бы… но ведь инкубаторы, насколько мне известно, очень невелики, и можно ли их стерилизовать? Да и в любом случае в больнице их нет.

— Нет, для младенцев. Ну, стеклянные такие кюветы, достаточного размера…

— Честно говоря, я даже и не слышала о таких. В России их точно ни в какой больнице нет, да и в Европе о подобном не писали. Может, вы знаете, кто их изготавливает? И какова цена подобных устройств?

Понятно… ну, о чем я еще забыл сказать своим инженерам? Дочь наша — инженер весьма шустрый, она стала меня расспрашивать о конструкции девайса еще до того, как я осознал, что таких еще никто не делает. В результате доктор Варгасова получила задание подготовить в роддоме специальное лечебно-исследовательское отделение по выхаживанию недоношенных младенцев, а Машка — уже по дороге домой — соизволила поинтересоваться:

— Как ты думаешь, сколько этих инкубаторов потребуется? Вера Георгиевна говорит, что таких младенцев в роддоме в месяц рождается от двух до пяти, а сколько времени младенцу в этом боксе лежать потребуется? Два месяца или больше?

— Здесь десятка хватит…

— Тогда я в опытном цехе сами кюветы отолью. А нагревательную автоматику пусть Луховицкий делает, только надо более надежную, чем в курином инкубаторе… но десяток он в своей лаборатории за полгода вылижет так, что десять лет без сбоев проработают.

— Маш, я сказал "здесь хватит". А больниц у нас сколько? В смысле родильных домов?

— Поняла. С Луховицким ты поговоришь насчет термостатов?

Я, сидя за рулем, молча кивнул. Машка о чем-то подумала, а потом задала неожиданный вопрос:

— Саш, может мне нужно в себя вилкой потыкать? Или лучше в тебя?

— Зачем вилкой?

— Ну, в прошлый раз ты придумал что-то важное про кровь, Ястребцев теперь и в Москве всем врачам известен со своей схемой определения качества крови. Сейчас ты сразу про инкубатор этот придумал — но ты придумываешь что-то важное только когда что-то плохое с нами случается. А если я себя вилкой ткну или тебя — ведь нам плохо будет? Я почему спрашиваю: строить большой завод для инкубаторов смысла нет, а маленький — вдруг ты еще что-нибудь придумаешь и его придется срочно увеличивать? Лучше уж сразу с запасом строить, и хочу понять, какой запас делать…

— Дура ты, Машка! Но умница великая, однако никого вилкой тыкать мы не будем. Сейчас домой приедем и я тебе напишу список всяких машин для медицины, которые нужно будет выделывать. Ну, сначала их придумать будет нужно, сконструировать… И откуда-то денег на завод этот найти.

— Денег я и сама найду, ты главное придумай, что делать будем…

Дома я вспомнил про зубодробильную машину с турбиной (слышал где-то, что на двух тысячах оборотов она зубы сверлит небольно), про дефибилятор. Как сделан кардиограф я понятия не имел, но в фильмах кардиограммы видел. Больше в голову вроде ничего не пришло, но и этого хватило для того, чтобы Машка занялась организацией НИИ "Медавтоматика" с опытным заводом. То есть подобрала "инженеров на выходе" из Технилища, денег выделила на строительство всего нужного в Симбирске…

Ну, собственно, и все — дальше "оно само делалось". Потому что нам было некогда. Нам — это лично мне, Машке и Ваське.

Машка и приехала в Царицын исключительно из-за этого важного дела — и мы занялись университетом. На самом деле университетами, так даже лучше получилось. Просто из-за некоторого (не очень маленького) количества не то чтобы брака, но не совсем кондиционных стальных балок образовался изрядный "запас" ценного металла, и Петя Синицын предложил выстроить "похожий, но поменьше" университет и в Воронеже. "Поменьше" вышло изрядно, тамошний главный корпус поднимался всего на семнадцать этажей — но его и подняли всего за два года. Теперь строились такие же "университеты" в Калуге и Харькове, а в планах был и в Нижнем Новгороде — и поэтому Беклемишев (за отдельную плату) вместо готовой скульптуры изготовил литейную форму для нее. Форму "многоразового использования".

Ну а собственно статую отливали уже мы. Точнее, отливкой руководила Васька, благо опыта она у Беклемишева набраться успела, но и сам Владимир Александрович при сем присутствовал. И остался в полном восторге от специально подготовленного литейного цеха: все Васькино "руководство" сводилось к нажатию нескольких кнопок и отслеживанию показателей на парочке гальванометров. Да и сам цех был более чем "оригинальным": в нем не было ни окон, ни дверей. Точнее, окна были, но метрах в семи над землей, да и дверь была, но вела она — причем из подвала — в туннель, соединяющий мой особняк (о чем почти никто не знал), саму литейку, пару механических цехов и подвал Университета. В туннель был еще и обычный въезд со стороны пристани, но обычно он перегораживался стальными воротами.

Два часа плавки — и скульптура из алюминиевой бронзы готова. Совсем готова — все же Андрюша Новиков разработал великолепную прецизионную технологию изготовления фигурных деталей из корунда. И вообще инженеры потрудились на славу: форма с кучей гидравлических машинок целиком открылась уже через час после плавки. Ну а мы ждать, пока семитонная статуя остынет, не стали: Васька нажала кнопочку, гидромашинки снова форму сложили — и через полтора часа рядом с первой встала вторая статуя, причем точная копия первой. Беклемишев придирчиво рассмотрел пятиметровые скульптуры через лупу на следующий день, когда от них уже не пыхало жаром, и остался очень доволен. Думаю, что больше всего он был доволен тем, что его творение должно было встать в четырех (и это — только для начала) университетах…

Само здание было полностью готово, даже шпиль был уже не только собран, но и поднят на нужную высоту (собирали его внутри верхней башни, кусками, а потом поднимали домкратами). А домкраты, которыми поднимали шпиль, теперь покоились в подвале — ими-то я и собирался поднять статую в главный холл. Только не ту, которую мы сделали…

Думаю, если бы Владимир Александрович увидел, что мы творили в литейке на следующий день, то убил бы нас всех. Васька, напевая какую-то заунывную песенку, газовой горелкой отхряпывала от статуи кусочки, которые отправлялись в печь — ну а я время от времени направлял расплавленный металл в обычные формы-"чушки". Работы было много, все же семь тонн разлить в двадцатикилограммовые кирпичи — это дело не самое быстрое. Потому что потом кирпичи эти нужно было еще сложить на тележку (и хорошо, что моторизованную), вывезти из мастерской и по туннелю переправить в другое место. А из другого места привезти другие кирпичи — причем в гораздо большем количестве.

Вечером к нам присоединилась и Машка — она закончила свою часть работы. Работы, откровенно говоря, уникальной — дочь наша на стеклозаводе отлила три огромных стекла (размером четыре метра на семь), а затем эти стекла были отшлифованы, отполированы, обрезаны, вставлены в хитрую стальную раму. После чего эта рама была вмонтирована в стену центрального холла, огораживая большую нишу. В которой вместо пола зияла огромная дыра…

Мы сидели в литейке, прихлебывая чай. С одной стороны, всего лишь ждали, пока металл в печи наберет нужную температуру, а с другой — просто отдыхали. Все же перекидать в печку несколько (довольно много) тонн слитков — работа очень тяжелая, даже с использованием электрокаров и гидравлических подъемников.

— Я вот думаю — а не развалится ли форма от того, что скульптура будет не пустотелая? — поделился я своими не сомнениями, а так, робкими опасениями.

— Да все будет хорошо, — ответила мне Машка, — Владимир Александрович просто не знает, а мы в Звенигороде уже в этой форме и свинцовую модель отливали, чтобы прочность станка проверить, и стальную, для проверки качества керамики. Выдерживает, не волнуйся.

— Я и не волнуюсь…

— Волнуешься — это уже Васька влезла, — а напрасно. Ты бы лучше на градусник смотрел, вроде уже температура достаточно поднялась. Мне отсюда плохо видно, проверь…

Я поднялся — с трудом поднялся — со стула, поглядел на гальванометр, присоединенный к термопаре.

— Да, уже можно. Василиса, не соизволите ли пхнуть пимпочку?

— Нет, о кристалл моей души. Не мое это дело — пимпочки пхать. Путь дочь наша пхает.

— Саш, я тоже не буду, потому что это именно твое дело, а мы лишь помогаем. Сам на кнопку нажимай…

— Интересно, а в форме статуя сколько времени остывать будет? — поинтересовалась Васька, когда мы уже пили чай у себя на кухне. На кухню мы "переселились" с завтраками и ужинами сразу как Машка приехала — потому что одновременно с ней к нам перебралась и Дарья. Вроде как "за будущей внучкой" присматривать. С внучкой пока не получилось, но Вениамин Григорьевич на все лето убыл в командировку в дальние края, и Васька уговорила тетку "погостить". Вот Дарья и "гостила", выходя из кухни разве что в магазины за новыми продуктами…

— Керамика хорошо тепло проводит, а я вентилятор включила. Завтра уже холодная будет, а что?

— Я подумала, что позолоту такой большой статуи долго делать, хотела пораньше заняться.

— А ты не подумала, как золоченую статую перевозить? Это золото-то сусальное не обдерется?

— А мы сперва ее положим, посмотрим, какими местами она в пол упрется, и там золотить не будем. Но мест таким мало, их и после установки можно быстро золотом покрыть. А если всю статую потом золотить, то много времени зря потеряем. Да и неудобно потом — ты же статуи в ниши ставить будешь? А там места взрослому вообще не пролезть остается…

Через десять дней одна позолоченная статуя, аккуратно упакованная в огромный ящик, с превеликими трудностями была погружена на специально подготовленную железнодорожную платформу и отправлена в Воронеж — там открытие университета было назначено на первое сентября и времени на ее установку оставалось немного. Ну а ту, которую отлили мы втроем, с еще большими трудностями по туннелю переправили в подвал университета, там водрузили на постамент…

Главной трудностью было то, что этой работой занимались всего два человека: я и мой монтер. Елизар Серпин, тот самый мальчишка из Нижнего, которого я взял для обслуживания первой своей электростанции, так нашим "персональным электромонтером" и остался. Я несколько раз предлагал ему перейти на работу на завод или электростанцию, но от отказывался: говорил, что денег ему и тут хватает, а он лучше уж нам послужит. Искренне считая, что я тогда спас его буквально от смерти, был он предан мне как собака — и теперь именно он занимался обслуживанием всего довольно непростого электрохозяйства Васькиных домашних мастерских и тоннеля. И не только электро — все многочисленные машины находились под его присмотром.

Под очень профессиональным присмотром — но все равно укладывая статуя на платформу, затем поднимая ее уже в подвале университета пота мы пролили немало. Василиса внимательно смотрела на то, как мы корячимся, пытаясь завести пеньковый канат толщиной с руку под статую, но рот открыла только один раз, когда мы закончили обвязку и я потянулся к кнопке тельфера:

— Саш, ты бы тормоз на платформе затянул, а то покатится и статуя по полу чиркнет…

Спасибо, дорогая, только этого нам бы и не хватило до полного счастья: в запарке ни я, ни Елизар не сообразили. А так — статую подняли, переставили на постамент. Который Елизар взгромоздил на секцию пола еще вчера вечером, причем в одиночку.

Дальше все было просто: двенадцать домкратов аккуратно подняли всю конструкцию на девять метров, Машка сверху крикнула, что все встало на место — и к работе приступила моя жена. Мы же народу сюрприз готовили, так что сварщика пятого разряда со стороны приглашать не стали, и Василиса два часа корячилась под потолком, приваривая к колоннам дюжину здоровенных ригелей. Вручную — никакой "автомат" туда пролезть не мог бы.

— Ну что, опускаю домкраты? — наигранно-веселым голосом поинтересовался я, когда Васька слезла, наконец, с верхотуры.

— А их нельзя так оставить? — дрожащим (скорее все же от усталости) поинтересовалась "сварщица пятого разряда".

— Не положено, гидродомкраты хоть немного, но протекают, а насосы, если их все время включенными держать, перегорят. И не бойся, дорогая, даже если ты половину ригелей вообще бы не приварила, и то прочности хватит.

— Я не боюсь, я опасаюсь, а ригели все приварены. Но может ты лучше сначала их проверишь?

— Да поздно уже проверять-то, я, Василиса Ивановна, домкраты-то уже выключил. Вы варите быстро, слов нет, но моторы еще быстрее греются — сообщил Елизар. — А за вами работу проверять — это все одно как за попом молитву. Проверить-то можно, а что выйдет и так всем известно. Вы идите, я домкраты приберу потихоньку. Только, Александр Владимирович, можно мне пойти посмотреть как там наверху все выйдет? Потом-то народу все время будет — страсть, и мне туда невместно заходить будет…

Поднявшись по боковой лестнице, мы прошлись по холлу. Машка, зараза, сначала еще и лампы почти все выключила — только закрытая трехслойным бронестеклом ниша сияла. Елизар подошел к витрине, закрывающей статую, поклонился ей до земли, пробормотав что-то. А затем, повернувшись ко мне, уже почти нормальным голосом прокомментировал увиденное:

— Слыхал я, Александр Владимирович, что именуют место сие храмом науки. А теперь понял, почему. Спасибо вам — и он поклонился уже мне, Машке и Василисе, всем по очереди.

— Так ты давай, сам учиться иди — и будешь в этот храм каждый день с полным правом ходить — предложила ему Машка со всей своей непосредственностью.

— Благодарствуйте, Мария Петровна, но мне уж лучше монтером и оставаться. Тяжелы для меня науки, так что буду делом заниматься, к коему приучен.

Дочь наша включила всю иллюминацию, мы еще раз обошли зал. Красиво!

Через два дня, двадцатого августа, состоялось торжественное открытие университета. То есть сам-то университет как учреждение был открыт еще в прошлом году, а теперь он открывался в "новом здании" — и вот оно-то, то есть здание, и открывалось. Конечно, все боковые корпуса были уже обжиты и преподавателями, и студентами — но вот центральный корпус был для них пока недоступен. И все с нетерпением ждали, когда же откроются, наконец, двери главного входа.

Открытие университета — мероприятие для России вообще не рядовое, а уж открытие его в самом высоком (пока) здании планеты — вообще уникальное. Так что народу собралось очень много. Правда государь-император пожаловать не соизволили (губернатор шепнул на ушко, что очень он был недоволен названием заведения), но приветственную телеграмму прислал. И наш губернатор ее зачитал, а после него со своими приветствиями выступили четыре "соседских" губернатора, ректора дюжины других высших учебных заведений — в общем, собравшийся народ два с лишним часа на солнышке простоял. По счастью, никого на "скорой помощи" увозить не пришлось, хотя на дежурство я выставил все шесть машин из Сталинграда и Векшинска.

И народ в результате больше всего вдохновила речь ректора Академии художеств: Владимир Александрович, сам, видимо, притомившись, был предельно краток.

— Господа, тут уже многажды упоминали новый храм наук, и говорили, насколько он прекрасен. Но лучше, думается, всем нам убедиться в этом своими глазами. А потому предлагаю аплодисментами выразить наше желание скорейшего открытия этого выдающегося творения рук человеческих.

Ну что, когда-то давно я такое уже видел и слышал. То есть видел на ютубе и слышал от бабушки. Ну а теперь "бурные аплодисменты, переходящие в овацию" увидел своими собственными глазами и услышал своими собственными ушами. И прочувствовал своей собственной печенкой: почему-то это — когда чествуют именно тебя — как раз до печенок и пробирает…

— Ну что, Петя, твой выход — я слегка подтолкнул Петра Григорьевича вперед. Петя поднялся на небольшую приступочку, установленную сбоку от входа, там, повернувшись к собравшимся, как-то испуганно пробормотал "ну, вот" (и это, благодаря поставленным там микрофонам, услышала вся площадь), а затем "дернул за веревочку".

Веревочка была довольно длинной, поэтому после дёрга с двадцатипятиметровой высоты упало огромное полотнище белого шелка и открылась надпись на фронтоне "Сталинградский университет имени Камиллы Синицыной". Ну а когда публика вошла через разом открывшиеся двери в главный холл…

Вдоль стен на небольших подиумах сидели в креслах знаменитые русские ученые. Трехметровые статуи были отлиты из "никелевой бронзы", то есть фактически из мельхиора. А чтобы они не позеленели, то их обильно посеребрили, а Беклемишев очень красиво "навел тени" — так что персонажи выглядели очень фактурно. А напротив входа, в закрытой стеклом нише, отделанной розовым мрамором, на невысоком серебристом пьедестале стояла пятиметровая Камилла. Все же Владимир Александрович на самом деле гениальный скульптор: у него в распоряжении были две случайно сохранившиеся фотографии девушки — причем "современные", на которых она выглядела испуганно-серьезной. И с полсотни рисунков, которые уже я сотворил, пытаясь донести до художника моё ощущение.

Петр первым, почти бегом, подошел к нише, довольно долго смотрел на изображение сестры, а потом заплакал…

— Как живая, сестренка моя, как живая — приговаривал он сквозь слезы. А затем, повернувшись в Беклемишеву, обнял его и стал благодарить.

А я стоял в отдалении, с обнимающей меня Василисой с одной стороны и держа под руку Машку, умостившуюся с другой, и с каким-то странным чувством смотрел на Камиллу. Действительно, как живая. И я вдруг совершенно непроизвольно проговорил вслух:

— Камилла, я выполнил свое обещание.

— Ты молодец, — шепнула мне на ухо дочь наша, а Васька с какой-то непосредственностью добавила:

— И теперь ты можешь быть от нее свободен…

Только мы знали, что там, в этой нише, стоит сорокатонная золотая статуя на двенадцатитонном платиновом пьедестале. Я выполнил обещание, но почему-то мне было очень грустно…

Глава 24

Вениамин Григорьевич выслушал командиров учебного батальона очень спокойно — внешне очень спокойно, хотя внутри у него что-то сжалось и разжиматься явно не собиралось. Отправляясь в далекую "командировку", как называл этот вояж внезапный родственник, Вениамин Григорьевич считал, что предстоит ему полгода необременительных занятий: в ученики ему определили все же офицеров, хотя и бывших. Но приступив к работе, он быстро понял: просто не будет. Офицеры-то они офицеры…. вот только умели они в лучшем случае саблей махать. И не рубиться, а взмахами указывать, куда солдатикам стрелять или бежать надо.

Дополнительной проблемой стало и то, что большинство из учеников русского языка не знало вовсе. А переводчики — знали, но не совсем в совершенстве. То есть в русском трактире с голоду бы они не померли, но половой вряд ли им принес хотя бы половину из того, что они действительно хотели заказать.

Однако обучать людей было надо — и хорошо, что товарищ родственника, который, собственно, этого обучения и просил, не погнушался через месяц приехать и разузнать как идут дела. И он, по счастью, на русском разговаривать мог вполне понятно.

Так что совместными усилиями были из учеников выбраны посмышленее — их товарищ поставил командирами учебных рот. Их-то Вениамин Григорьевич и обучал лично, а затем уже смотрел, как они обучают уже командиров взводов. Ну и все ученики по два часа в день принялись язык русский учить — но обучение пошло гораздо медленнее. И к тому времени, когда ожидался уже выпуск обученных офицеров, большей частью они только, как говорил родственник, "технику освоили". И это хорошо — но вот тому, как эту "технику" применять следует, подполковник в отставке Юрьев людей обучить не успел.

Да, была договоренность, что срок учения на два месяца продлят — но теперь от учеников требовали срочно вернуться обратно в свою страну: им предстояло немедленно воевать. Причем с армией уже обученной. "Много ли они навоюют, хорошо если пару раз выстрелить успеют" — такая мысль просто зудела в голове, пока офицеры излагали полученный утром приказ. "А ведь жалко их будет… хоть и басурманы, но привык я к ним" — подумал Вениамин Григорьевич, и — совершенно неожиданно для самого себя — ответил:

— Приказ — оно, конечно, исполнять надо. Но как его исполнять, я вас научить не успел, а посему поедем вместе, я вас в боях и доучу…

А затем, подумав еще немного, добавил:

— И прикажите всю технику тоже в вагоны грузить. А то народу вас много, а техники нехватка будет.

И подумал:

— И не покража это будет, а родственнику, ежели что, потом деньгами за технику отдам. У него-то ее еще много по складам запрятано…

Тысяча девятьсот девятый заканчивался несколько напряженно. Но — интересно, если иметь в виду будущие европейские события. В Греции произошел очень забавный военный переворот. Группа офицеров свергла правительство и начала формирование своего — но при этом король Греции свергнут не был и по-прежнему был главой государства…

Лично для меня этот странный "переворот" оказался полезен в смысле "превращения России в мощную державу". Греков в России было много, и далеко не все они становились подданными Империи — и, видимо, кто-то из неподданных греков был в курсе того, что Владимир Рейнсдорф делал на своем неприметном заводике. Денег у нового (да еще лишь формирующегося) правительства не было совсем, но было острое желание воспользоваться османской "революцией" младотурков — и вместо презренного металла приехавший ко мне агент "хунты" предложил право рыбной ловли в прибрежных водах и аренду сроком на пятнадцать лет небольшого порта в городе Элефсис. То есть на самом деле мне предложили вообще взять в аренду "весь город и окрестности" — на определенных условиях.

Учитывая, что "условия" — по прикидкам Саши Антоневича — должны были встать тысяч в семьсот, мы с греками быстро пришли к соглашению. Тем более, что я предложил грекам даже больше, чем они просили. А просили они немного: несколько пушек Рейнсдорфа и к ним — заводик по выпуску боеприпасов. Ну а я к этому добавил предложение запустить медный рудник на востоке Пелопонеса и свинцово-цинковый на юге Аттики. Месторождения небогатые, но на гильзы для снарядов меди и цинка хватит.

Причем — с избытком, а куда избытки девать — это я безо всяких подсказок знал. Знали и греки, но пушки они хотели больше. Так что еще до Рождества в Элефсисе началось строительство… рыбоконсервного завода же! Еще — рыбного порта, небольшого дока для рыболовных судов с механическим заводом: траулеры — они требуют обихода и ремонта. Вопросами комплектации персонала занимались уже греческие военные, и, сдается мне, за немалые коврижки приличное количество греческих рабочих переместились из Николаева на родину предков. По крайней мере рабочие-инструкторы, посланные налаживать станки и обучать зарубежный персонал, радостно констатировали, что по-русски греки говорят как бы не лучше наших…

То, что это не очередной попил госбабла, для меня было очевидно: ведь предложенные мне земли были вовсе не государственными, а личными поместьями двух греческих офицеров. То есть ребята попросту отдавали на благо страны свою личную собственность. Очень достойный шаг (хотя ребята они молодые, а семь квадратных километров пустой земли через эти пятнадцать лет станут весьма рентабельными плантациями, и это они тоже наверняка имели в виду).

Османы на продажу двух дюжин пушек отреагировали довольно спокойно, хотя от восторга не пищали. Управляющему моими турецкими рудниками даже высказали (хорошо еще, что в устной форме) недовольство — на что Ильяс предложил им самим закупить пушек вдвое больше. Турецкая армия моими пушками не пополнилась, но больше конфликтов по этому поводу не возникало, тем более что Османская Империя приобрела довольно много германских пушек калибром пятьдесят семь миллиметров, и купила она их на "мои" — вырученные с продаж хромовой руды — деньги.

Ну а мне "греческий контракт" дал еще одну интересную возможность. Вообще-то Вася через свои "профсоюзные" каналы в Калуге вышел на настоящего большевика Леонида Красина и потихонечку снабжал того финансами. Аппетиты у Красина были не сказать чтобы маленькие: Вася ему ежемесячно отстегивал по десять тысяч рубликов (правда, с условием, что никаких экспроприаций не будет, иначе денег больше они от меня не увидят). Леонид Борисович условие выполнял — он вообще в финансовых вопросах был щепетилен до изумления (отец его прослыл изумительным вором и сыну было стыдно). Но, насколько я помнил, власть в России в революцию брал совсем не он…

Со всякими "социалистическими" партиями я вроде уже разобрался, то есть понимал "кто есть ху". Но марксизм, как и атом, оказался воистину неисчерпаем: оказывается, РСДРП делилась не только на меньшевиков и большевиков, большевики тоже делились аж на три разных группировки, и Красин в группу Ильича не входил. Искренне считая, что "швейцары" занимаются исключительно удовлетворением своих желудочных потребностей, а вовсе не борьбой за народное счастье — так что мои денежки шли исключительно на внутрироссийские дела, а дедушке Ленину на пиво не хватало.

Парвус сдержал свое обещание и разогнал "старую" редакцию "Искры". В новую же — кроме "моего человека" — вошел сам Владимир Ильич (что меня не удивило) и Иудушка Троцкий. На вопрос "что в редакции делает вообще не член партии" Ленин сообщил, что "этот сочувствующий лучше многих партийцев", и мой представитель (имея инструкции "молча наблюдать") вопрос заострять не стал. Но и денег в стиле Парвуса "редколлегии" выделять не стал, тратил только на само издание газеты — правда, цюрихские большевики у него денег и не просили.

На какие шиши они вообще существовали, было не очень понятно — хотя кое-что мне Леонид Борисович прояснил. По его словам, группой Ленина было в России организовано несколько банд, которые не столько банки грабили (хотя и этим не брезговали), сколько промышляли шантажом и рэкетом в самом вульгарном понимании этого слова. И хотя банды эти "на нужды партии" отслюняваливали процентов десять с добычи, не больше, тем не менее группировка Ленина в год с них получала до сотни тысяч рубликов. Правда, им все равно не хватало, и г-н Троцкий откуда-то вливал в партийную кассу почти столько же, вдобавок у некоторых "эмигрантов" в России оставались приличные источники дохода. Например, село Кокушкино, которое было собственностью матери Ильича…

Впрочем, мне было неинтересно, что там революционеры едят и пьют, главное — у меня появился свой канал контроля того, чем эти большевики там занимаются. Финансовый.

Через несколько месяцев после моего посещения Швейцарии туда приехал "на перенимание передового опыта" молодой кубинский революционер по имени Эрнесто Гевара. Правая, можно сказать, рука Фиделя Кастро и распорядитель отдельного счета в банке. Человеком он был, несмотря на молодость, опытным — сумел организовать добычу никелевой руды на Кубе так, что о никеле даже кубинцы не догадывались, и официально долгое время занимал должность главного бухгалтера "Ольгинской консервной фабрики" — так что испанский у него был почти как родной (любой из родных). Светлан Бочваров был уроженцем Аккермана и родным для него были болгарский и русский, а немецкий он выучил уже будучи взрослым, когда некоторое время служил переводчиком в Софии в русской торговой миссии. Именно там он и набрался очень полезных знаний в области международной торговли, благодаря чему и был приглашен в мою компанию.

Ну а теперь, пройдя еще и "школу" Водянинова, занимался исследованием путей финансирования русского социализма за рубежом. Жалко, что ничего особо сенсационного нарыть ему не удалось: ну, по мелочи денежки давали французские и британские банки, чуть больше капало из Америки. Но в основном копеечка большевикам шла все же из России, хотя и не самыми законными путями. Интересно, не отсюда ли пошли эти "классово близкие" в моем будущем прошлом? Впрочем, не очень-то и интересно…

Гораздо интереснее было наблюдать, как на глазах меняется мир. Не весь мир — хотя весь тоже менялся, просто не так заметно. А вот в Европе бурлёж шел очень интенсивный. И закипать начало весной тысяча девятьсот десятого.

Я, честно говоря, момент "закипания" пропустил: был занят "ревизией нетрудовых доходов". На памятник Камилле ушло золота много, почти тридцать миллионов долларов — и это не считая постамента (впрочем относительно недорогого, если его считать "в золоте", то на него ушло даже меньше шестнадцати миллионов, причем исключительно рублей). Но, хотя изначально задача состояла в "незаметном собирании материала на статую", немного позже она превратилась в "подготовку финансового фундамента будущей революционной России". Когда ежемесячно из-за границы выбирается по нескольку (очень по нескольку) миллионов долларов (то есть даже больше чем по десять тонн золота), которые невозможно истратить, то почему бы и нет?

Вот такая забавная проблема возникла, проблема, которую я и предвидеть не мог. Подгонял всех причастных: давайте, мол, золота побольше, гребите его лопатой. Ну нагребли — а дальше что? Можно было бы "накопления" на этом и закончить — но тогда в бухгалтерии возникнет, причем возникнет безусловно, простой вопрос: откуда дровишки? То есть с какого рожна так выручка-то вверх скакнула? Если продажи растут, скажем, на десять процентов в год, то выручка может подняться даже процентов на пятнадцать, при особом везении — на двадцать. Но не на пятьдесят же! Да и объяснять кому-то (например, Мышке), откуда на балансе корпорации появятся с дюжину стивидорских компаний, полсотни огромных складов, полторы сотни транспортных фирм мне не хотелось. А потому все продолжало работать по-прежнему, и поток "левого" золота находил тихую заводь в глубине моего подвала — того самого, который я показал пару лет назад Водянинову.

Золото много места не требует, миллион долларов занимает кубометр — это если монетки аккуратно сложить. Насчет статуи я немного ошибся — и в сроках на год, и в весе (я почему-то считал, что она получится весом тонн в сто). К тому же не получилось у меня и "краник закрыть", так что теперь, даже после того, как мое обещание Камилле было выполнено, в подвале было уложено аккуратными штабелями порядка сотни миллионов долларов. Кроме этого, еще и миллионов двадцать рублей, около пятидесяти миллионов немецких марок, около миллиона соверенов. И очень приличная куча австрийских крон — их я складывал отдельно, потому что австрияки в лигатуре использовали много меди.

А так же совершенно неприличная куча золотых монет латинского союза — их, за исключением швейцарских, предстояло не просто переплавить, а аффинировать: золота в монетах разных стран и даже разных годов выпуска было настолько различное количество, что даже понять, сколько та или иная монета стоит на самом деле было почти невозможно.

В общем, денег было много — но вот сколько… пришлось заняться ревизией. И было понятно, что пересчитывать все это "богатство" мне предстояло самому: Сергей Игнатьевич — почти единственный, кто знал об этом "складе" — просто физически не мог этим делом заниматься. А пересчитать десятки миллионов монет — это дело небыстрое…

С самого начала стало ясно, что вручную столько пересчитать просто не получится, так что было быстренько создано "специализированное конструкторское бюро" из десятка молодых инженеров — и закипела работа. Проблема усложнялась тем, что монеты были разного размера и веса, а укладывать их аккуратно перед запуском машины было занятием бессмысленным: в этом случае было бы проще их вручную пересчитать. Так что задачка — с инженерной точки зрения — была ну очень интересной. И на ее решение у нас ушло почти полгода.

Когда много юных умов занимаются решением нечетко поставленной задачи, обязательно в результате получается нечто оригинальное и весьма полезное. То есть чаще только оригинальное — но в этот раз и полезное тоже вышло. Машинка "умела" считать монетки одновременно двенадцати различных размеров, причем шесть (по выбору) она аккуратно раскладывала по ящикам-кассетам, а шесть других (которые предполагалось считать "менее распространенными"), распихивала в приемные желоба, перекладывая каждые двадцать или двадцать пять штук (опять по выбору оператора) картонными перегородками. И подсчитывала машинка монетки со скоростью двести штук в минуту.

Миллион монеток за четыре дня — это уже приемлемо. А так как машинок было изготовлено для начала две штуки, то получилось уже совсем хорошо. Тем более, что с такой техникой можно было и привлечь к работе человека "постороннего", у которого с арифметикой даже не очень сильно ладилось: Елизара. А что, парень он крепкий, двухпудовые "кассеты" с денежками для него кантовать не очень трудно. Вдобавок он был вторым и последним человеком, кто (кроме Водянинова) знал о содержимом подвала — семью я не считаю.

Однако работа меня заняла почти полностью — и самое интересное я и пропустил. А началось все с вещи, для этого времени обычной и даже в какой-то степени (для меня) ожидаемой: началась война. Вот только не на Балканах, которую я ожидал (хотя и гораздо позже), а на Дальнем Востоке. И война началась японо-корейская…

Японцы объявили об аннексии Кореи — но они не учли парочки мелких фактов. Первое — наличие в стране одной концессии, точнее "совместного корейско-русского предприятия" по добыче угля, вольфрама, меди и много всякого другого разного. И важным было даже не то, что концессия эта наполовину принадлежала мне, а то, что Гёнхо (с моей подачи) для этого предприятия создал "службу внутренней охраны". Неплохо, кстати, вооруженную: каждый охранник был обеспечен "карабином Волкова". Которые совершенно официально я для этой охранной службы и поставил (и который, уже совершенно неофициально, Гёнхо делал на "подпольном" — точнее подземном — заводе).

С бывшим лейтенантом корейской армии на тему "национальной независимости" я пообщался изрядно, а денег у него было с концессии достаточно, чтобы приступить к воплощению обсужденных тезисов. Карабин "КВ" был в изготовлении не прост, а скорее даже примитивен, единственной относительно сложной деталюшкой был затвор, точнее — боевая личинка затвора, но и ее на копировально-фрезерном станке было сделать вполне возможно при наличии сколь-либо подготовленных рабочих. Каковые и были обучены в механических мастерских Владивостокского судостроительного. Так что вот уже года четыре небольшой заводик, спрятанный в глубине угольного рудника, выдавал по паре дюжин карабинов ежедневно.

Вторым же фактором, японцами явно не учтенном, было то, что в армиях всего мира действовало простое правило: при потере командира все подчинялись тому, кто первым крикнет "слушай мою команду". Поэтому, когда объявляя об аннексии Кореи, японцы арестовали (совершенно формально) "главнокомандующего Корейской армией", практически символическая корейская армия как раз командира и потеряла. И "крик" Гёнхо восприняла в соответствии с уставом…

По большому счету шансов на победу у армии Хона не было — действуй она исключительно сама по себе. Но у японцев хватило же умишки одновременно с аннексией провозгласить отмену всех иностранных концессий. Поэтому Алексеев, все еще исполняющий обязанности Наместника, распорядился посмотреть сквозь пальцы на вывоз моим соконцессионером кое-какого добра с моих же складов в Дальнем. А дабы добро не расхитили по дороге всякие лихие людишки, Евгений Иванович даже отправил в сопровождение углевоза, перевозящего это добро в Анджу, броненосец "Князь Потемкин-Таврический", два года назад занявший место в Порт-Артурской эскадре. Оно и понятно: вся эскадра угольком кормилась с нашей концессии, и лишаться источника дешевого топлива никому не хотелось.

А забрал Гёнхо добро очень для его дела нужное. Правда ничего "военного" там не было — для своих нужд он забрал лишь пару сотен автомобилей. ГАЗ-69 — машина универсальная, может и солдат перевезти, и пушку (если небольшую) перетащить. Рейнхардовских пушек у него в запасе было около двух сотен, а завод в Анджу и снаряды к ним делал — так что у Кореи получилась хоть и небольшая, но весьма мобильная армия, очень прилично вооруженная и — что было главным — с крепкими тылами. Ведь те же патроны или снаряды даже из Благовещенска или Хабаровска подвезти недолго, а когда расходы на себя берет "концессия на Ялу" — то и недорого. Безобразовская концессия стабильно приносила концессионерам больше десяти миллионов в год, и, даже потратив половину на "помощь братскому корейскому народу", они оставались в изрядной прибыли. А не потратив — лишились бы всего…

Дома в результате далекой войны обстановка несколько накалилась, ведь Вениамин Григорьевич Юрьев последние почти полгода был сильно занят подготовкой артиллеристов на полигоне в Кивде. Только вот артиллеристы были как раз корейскими — они и готовились по отдельному заказу Гёнхо. И подполковник в отставке счел "неприличным для русского дворянина" отправить воевать "не до конца подготовленные части" без должного присмотра. То есть сам на эту войну поперся — а заодно он захватил с собой все орудия артшколы. Пушек было там немало, но меня не они волновали: в результате не только Дарья, но и Васька начали выносить мне мозги по поводу острой необходимости вернуть мужа и дядьку с опасного места в лоно семьи. Я бы даже и вернул, но для этого было нужно до Вениамина Григорьевича как-то добраться, что оказалось невозможным: связи с корейской армией не было никакой, а самого меня туда жена не пускала.

Лично мне эта война очень не понравилась не только из-за домашних воплей. И даже не потому, что пришлось отдать корейцам сразу сто тысяч винтовок (все же изготовленных самими корейцами двадцати тысяч на вооружение серьезной армии явно не хватало). А потому, что правительство — русское на этот раз — решило на всякий случай "усилить дальневосточные рубежи". Там и без того было четверть миллиона наших солдат, а теперь на Дальний Восток переправлялось еще почти столько же. Нет, защищать родные границы — дело нужное, но ведь в Европе тоже было не очень спокойно. И отсылать чуть ли не половину армии к черту на куличики было небезопасно…

Итальянцы явно готовились к захвату Ливии. Эти "периферийную" войну я хорошо помнил про "прошлым разам", но сейчас она во-первых началась пораньше, а во-вторых пошла совсем иначе, чем в прошлые разы. И "виноват" в этом был как раз Гёнхо…

Поначалу у нового корейского вождя "армия" насчитывала чуть больше пяти тысяч человек — это пока "старые" вооруженные силы не признали его главнокомандование. А у японцев в Корее войск было чуть больше ста двадцати тысяч человек. Большей частью, конечно, чуть ли не резервистов, но все же очень много, да и к ним "прилагалось" под тридцать тысяч разнообразных чиновников (включая даже школьных учителей), которые также таскали с собой револьверы. Очень неравные силы — но если в тот же Сеул, где японцев с ружьями собралось за сорок тысяч, приезжает "банда" в пару тысяч человек при двустах пулеметах и с сотней легких пушек, то оккупанту становится плохо: моторизованное воинство у каждой отдельно взятой казармы получает настолько сильное преимущество, что говорить о серьезном сопротивлении практически не приходится.

После освобождения Сеула — на что корейцам понадобился всего один день — армия выросла тысяч до пятнадцати и уже на следующий день японцев выбили из Чемульпо (куда корейские войска просто пешком дошли) и из Пусана — куда доехали на поезде. На пяти поездах, два из которых привезли и полсотни автомобилей. Гёнхо, ничего мне не рассказывая, прикупил в частном порядке у Хочкисса двести пулеметов под "норвежский маузер", и на каждом из взятых у меня авто пулемет был поставлен прямо на капот. Оказывается, для армии без опыта русско-японской войны такая "механизма" может доставить жуткие неприятности: японцы, сами пулеметами довольно обильно армию снабдившие, не сообразили что теперь "атака строем" несколько утратила актуальность.

После первых успехов дела пошли не так радужно, японцы срочно потащили со своих островов новые войска, с пушками и пулеметами, и заблокировали порты (причем портовые города изрядно покрошили главными калибрами своих броненосцев), но информация об эффективности мобильных отрядов успела распространиться — и распространилась аж до Средиземноморья.

Османы были людьми может и не самыми хорошими, но вот идиотами они явно не были. К тому же Германия очень старалась с ними "дружить". И к сентябрю, когда итальянцы решили, наконец, отъесть Триполи и Киренаики, оказалось, что они слишком долго думали.

Вообще-то Италия была членом "Тройственного Союза" вместе с Германией и Австро-Венгрией, и то, что Германия старалась с турками дружить, значило все же меньше, чем "союзнические обязательства". Тем не менее османы (под предлогом необходимости защиты железной дороги на Багдад) у немцев приобрели почти три сотни трехдюймовых полевых пушек. Если мне не изменяет память, такие же османская армия покупала и "в прошлый раз", но сейчас пушки были немножко отличными от запомнившихся мне: колеса лафетов были подрессорены, так как пушки уже предполагалось цеплять к автомобилям. А автомобилей — небольших грузовичков американского производства — в армии Османской империи было уже несколько тысяч.

А еще у Османской империи была собственная нефть — как раз из-за которой Германия и форсировала строительство железной дороги к Багдаду (и под строительство которой грузовички османам и профинансировала). В общем, когда итальянцы попытались высадить десант в Триполи, их встретили шрапнелью, настолько густой, что обратно на корабли из двухтысячного десанта не добрался ни один итальянец. Вторую попытку итальянцы сделали в Бенгази через неделю, и там им опять не повезло: оказалось, что стоять в виду берега три дня, готовясь к высадке — занятие не самое умное…

Лишь в октябре итальянцам удалось высадить десант в двадцать тысяч человек в Дерне: туда на машинах было подъехать трудновато, да и с доставкой амуниции, боеприпасов и бензина для автомобилей стало сложновато. Все же на море Италия имела подавляющее преимущество…

Седьмого ноября арабские кавалеристы при поддержке регулярной османской армии практически окружили итальянцев, а через день османы, прикатив все-таки пушки, начали перемешивать противника с грязью. Как и "в прошлых жизнях", итальянцев уничтожили почти всех, как и в прошлый раз в Италии правительство сообщило о "незначительных бунтах местного населения, еще не осознавшего прелестей европейской…" ну, не демократии, а чего-то более соответствующего моменту, я просто сам не читал. Однако в целом ситуация была совершенно иной, у Италии в Ливии никаких реальных успехов не было вообще, и "потомки Гарибальди" решили сделать перекур — с целью получше подготовиться для следующего раза. Вот только "следующий раз" не случился…

Глава 25

Хуан Винсенте Гомес, вложив в голос максимум ехидства, поинтересовался:

— И попробуй мне теперь объяснить, почему увеличение доходов в десять раз — это плохо? Можно подумать, что у нас всего избыток и дополнительные деньги будет некуда потратить!

— Потому что те, что у тебя есть, можно потратить с куда как большей выгодой — это раз. А два — если ты начнешь добывать сейчас эту нефть, то у тебя отнимут все. И нефть, да и страну заодно. Дело даже не в деньгах, хотя и в них тоже. На буровые установки у меня денег хватит, но если из земли Венесуэлы пойдет нефть… Ты же знаешь, что гринго даже за бананы правительства свергают, а тут речь пойдет о куда как более крупных суммах. Смотри сам: буровая встанет тысяч в сорок-пятьдесят, и даже если скважина будет не очень мощной, а баррелей на двести пятьдесят в сутки, то это по нынешним ценам в год это будет побольше двухсот тысяч долларов. Десять скважин — это два миллиона, сто… Впрочем, на сто у тебя не хватит. Даже если ты на буровые потратишь все доходы страны, то пробуришь всего с пару десятков скважин, причем больше половины пустых. Но даже если все пойдет замечательно… Ты думаешь, твои северные соседи будут спокойно смотреть, как крошечная и беззащитная Венесуэла загребает такие деньги?

— Я понимаю… но нам деньги все равно нужны, и когда-нибудь, причем скоро уже, мне придется заняться нефтью. Сколько сейчас у нас доходов с внешней торговли? Да, с бананов почти миллион, тысяч четыреста с кофе — за что тебе отдельное спасибо. Какао деньги начнет приносить года через три, прочее все… Меньше двух миллионов в год, а нефть может дать в десять раз больше!

— Она и даст. Но только даст эти миллионы Венесуэле, а не гринго лишь в том случае, если Венесуэла сможет свои деньги защитить.

— И когда наступит этот счастливый момент? — с горечью и сарказмом в голосе поинтересовался Хуан.

— Когда в стране у тебя будет миллионов пять довольных жителей. Вдвое больше чем сейчас…

— То есть лет через тридцать?

— Зачем через тридцать? Сейчас в стране два миллиона восемьсот тысяч…

— Я и говорю…

— …из которых на государственных предприятиях занято уже тридцать тысяч человек. И почти столько же — на заводах и фабриках частных, и народу на них не хватает. Не хватает народу и на новых плантациях, так что если потихоньку заняться набором рабочих в соседних странах, то за год можно привезти уже тысяч двести новых жителей. Это — только для удовлетворения сегодняшних потребностей, а если завтра они вырастут?

— С чего бы они так быстро росли?

— Европа богатеет и способна покупать больше кофе, какао… Слушай, ты вообще за политикой следишь?

— Я и есть политика, мой друг!

— Я про европейскую политику говорю. В Европе скоро война начнется, причем всерьез. А это значит, что очень большим спросом будут пользоваться консервы, особенно консервы в металлических банках, для армии. Так что деньги нужно будет вкладывать сейчас не в нефть, а в скотоводство и мясные фабрики. Я немедленно займусь подготовкой выпуска белой жести в Усть-Карони. Олово закуплю с запасом, это всегда пригодится. Ты же про скотину все знаешь, так что подумай — можно ли будет развести в прериях тут миллионов пять коровок? Ведь каждая коровка, расфасованная по банкам, принесет долларов сто.

— Сколько?!

— Фунтовая банка тушеного мяса стоит в рознице от двадцати центов, то есть если даже продавать ее по десять центов, у тебя их будут с руками отрывать еще по дороге в порт. Даже сейчас, а в случае войны… А миллиону коров потребуется много пастухов…

— Не так уж и много — сварливым голосом, но с широкой улыбкой на лице заметил Хуан.

— … много мясников, много рабочих на консервных заводах. Предлагаю простое партнерство: я ставлю консервные фабрики, ты занимаешься разведением скота. И мы оба для своих задач людей привозим из-за границы. А еще Европе будет нужен хлопок, много — чтобы порох делать… мне кажется, что если сейчас поактивнее заняться сельским хозяйством, то года через два-три с него доходов будет больше чем с нефти. Выгоднее в него деньги вкладывать. Хотя… Хуан, мы и нефть найдем, точно! Достаточно, чтобы обеспечить ей трактора, но нефть будет… плохая, гринго на нее не позарятся. А когда сообразят, что мы нашли — у тебя будет и пять миллионов населения, и стотысячная армия.

— Из которых половина — грудные младенцы?

— Нет. Как я уже сказал, будет очень неплохо переманить в страну с полмиллиона крестьян от соседей, и это будет несложно — ведь им будет предлагаться неплохо оплачиваемая работа. Ну, по сравнению с тем, что они имеют сейчас, неплохо. Еще с миллион народу я привезу — ведь, думаю, тебе не очень важно, если они поначалу не будут говорить по-испански?

— Научатся. Но сколько это займет времени?

— Немного. Быстрее, чем бурить скважины…

Эх, сколько нам открытий чудных готовит дух этого самого просвещения! Вот только просвещаться было бы лучше в юности, за партой сидя — хотя в моей юности урвать внезапно обнаруженный кусочек знаний было просто негде. Небольшой такой кусочек — а сколько бы он мне времени и нервов сэкономил! Но не повезло…

Информация по заведению "Чёрта Бариссона" вообще-то была "закрытой", и Станислав Густавович данные по торговой компании получал именно в качестве "примера для подражания", под видом "разведданных". И детально анализировать ему оставалось именно "подражательную" часть торгового комплекса — то есть те заведения, которые во все большем количестве появлялись уже в российских городах. Что было понятным: определенные детали финансовой деятельности американской компании наводили на очень ненужные мысли — в других головах ненужные, поскольку ученый народ страдал некоторым этих мыслей недержанием.

Но и отечественный рынок давал пищу для ума более чем обильную — так что перед Рождеством года тысяча девятьсот десятого мы встретились у меня в кабинете за обсуждением некоторых аспектов "торговой политики компании". Тем более что и делать мне было как раз особо нечего — я только что вернулся из дальнего путешествия. Пришлось срочно сплавать в Восточную Республику, и, к сожалению, как и "в прошлый раз", по причинам сугубо медицинским.

Вера Григорьевна Ваграсова еще в середине сентября, жутко стесняясь, довела до моего сведения, что "еще два-три выкидыша — и ваша супруга уже никогда родить не сможет". Нет, я замечал пару раз, что Васька как-то слишком сильно расклеивалась, но относил ее состояние на обычные женские недомогания — а оказалось, что все было гораздо хуже.

— Василисе Ивановне просто необходимо какое-то время на полное восстановление. Год, может быть даже лучше полтора года любая беременность ей категорически противопоказана — растолковывала мне добрая тетя-врач. — И я бы порекомендовала ей вообще уехать куда-нибудь за границу: на Капри, или в Ривьеру.

Да, лучшие места для отдыха в условиях войны на Средиземноморье. Я, конечно, понимал и Веру Григорьевну: наверняка она имела тайную надежду, что и ее я отправлю с женой в качестве "личного доктора". Отправлю, это верно — благодаря ей был на самом деле создан настоящий клинический институт (хотя и небольшой), в котором очень серьезно занимались и акушерством, и младенческими проблемами. Так что заслужила тетенька нормальный отдых в приятном климате — но не на войне же! Так что Васька "и сопровождающие лица" были погружены на пароход и отправлены в уже достраивающийся Сьюдад Электрико. Ну и я заодно туда прокатился.

А на обратном пути навестил Хуана в Венесуэле — с ним было о чем поговорить. Президентом он "в этот раз" стал на год пораньше, причем благодаря моей существенной помощи: я просто убрал прежнего президента, Кастро. Нет, убивать его никто не стал, просто "экс" был приглашен (за мой счет, естественно) в успевшую сильно прославиться клинику в Швейцарии в качестве "благодарности" за содействие в организации промышленного центра на Карони.

Что же до Гомеса, то он очень серьезно воспринял мои предупреждения об опасности "тесного сотрудничества" с американцами. Нет, враждовать с США венесуэльский президент не стал, напротив, он активно приглашал на работу разных специалистов. Вот только предложения в части "помощи в геологоразведке" он принимал с очень большой оглядкой — а "оглядывался" он на карту, которую я ему передал три года назад. Так что пока нефть в Венесуэле никто не искал…

Собственно, это и было основной причиной нашей встречи. Хуан, получая через мои компании весьма приличное количество разных ништяков и более чем приличное количество денег, все же недоумевал, почему "больше денег будет хуже", и пришлось ему пояснить, что если сейчас нефть начать качать, то денег сильно больше не будет. Точнее, будет, но очень недолго, а если заняться несколько иным бизнесом, то доходы даже превысят нефтяные. Убедить его получилось, но убеждения пришлось подкреплять инвестициями. Выгодными — но для того, чтобы что-нибудь ненужное продать…

Вот мы и засели с "главным экономистом" за планирование работ по "интенсификации удоев". Причем как "доить" — было понятно, нужно было решить где заняться "дойкой" чтобы максимизировать "удои" на каждый вложенный рубль.

— Если доверять их статистике, то наибольшей рентабельности мы добьемся на розничном рынке Германии — внушал мне Станислав Густавович. — Сколь ни странно, именно весьма низкие текущие розничные цены позволят очень быстро захватить рынок: рентабельность большинства торговых компаний столь невелика, что опускание цены на рынке всего процентов на семь уже приведет их к разорению. Вдобавок, колониальные товары там на рынках представлены не в изобилии, и выйдя с ними хотя бы в мебельный сектор мы будем получать прибыли более пятидесяти процентов с оборота.

— А пошлины?

— Не думаю, что правительство их поднимет, ведь формально компании будут германскими же и все это будет по бумагам выглядеть как колониальная экспансия именно Германии, что правительством наоборот крайне поддерживается.

— Ну хорошо… но, Станислав Густавович, представьте: началась война Германии с Россией — а это вполне возможно, и довольно скоро. Скажем, года через три — и тогда выходит, что мы финансировали вражескую торговую сеть?

— Если так ставить вопрос… а, пожалуй, вы с такой точки зрения тем более неправы. Вот, взять, например, Гамбург — он открыл одну из принесенных папок. — Гамбург, Гамбург… вот! Поскольку у нас не будет необходимости ставить отдельные фасовочные фабрики так как можно использовать и варшавские, которые сильно недогружены, то расходы на создание всей сети в городе составят всего девять миллионов марок…

— Больше четырех миллионов рублей.

— Да, больше — но уже через полгода оборот сети превысит два миллиона марок в сутки, при рентабельности в двадцать-двадцать пять процентов с оборота. Ладно, возьмем двадцать — и получаем, что вложения окупятся меньше чем за две недели.

— Великий боже! А зачем я вообще занимаюсь каким-то производством?

— Затем, что вы тут пропустили капитал оборотный, каковой должен составить уже более ста двадцати миллионов марок. То есть в общем объеме выйдет все те же триста процентов годовых…

— Но чем Франция-то плоха? Или та же Англия?

— Да ничем, если не принимать во внимание иную структуру потребления. Француз-горожанин от трети до половины продуктов получает от родни из деревни, а зеленные и овощные лавки, которые вообще чаще всего являются семейными предприятиями, получают продукты на продажу от хозяйской родни и друзей деревенских в количествах более девяноста процентов. Да, бананы там продаются ваши, но это пожалуй все. В принципе мы можем занять изрядную часть на рынке кофе и чая, но для этого создавать целую сеть… Того, что у нас во Франции есть, уже достаточно.

— Ладно, у меня есть кое-какие идеи, но они несрочные. А с Англией?

— Расчеты показывают, что в принципе до трети розничной торговли можно попробовать захватить. Но в силу консерватизма населения и и без того невысоких цен, в особенности на колониальные товары, чистая рентабельность будет невысока. А сроки создания сети, напротив, окажутся гораздо большими, нежели в других странах. И если мы говорим о наискорейшей окупаемости, то остается лишь Германия и, с несколько меньшим уровнем важности, Австро-Венгрия…

— Ясно. Я вам очень благодарен, Станислав Густавович. Пожалуй, Германией и займемся сейчас. Раз уж не оказалось большевиков поблизости…

— А зачем вам большевики, позвольте полюбопытствовать? — в голосе экономиста прозвучала искренняя заинтересованность.

— Ну как зачем? Это ведь их руководитель, если мне память не изменяет, писал что "нет такой крепости, которую не взяли бы большевики". А тут у нас несколько "крепостей", которые было бы неплохо "взять".

— Не помню такого…

— Что не помните?

— Чтобы Ульянов писал такое.

— А вы-то откуда знаете?

— Ну, как вам сказать… вообще-то я и сам член РСДРП. Правда, не большевик, но все же и с ними хорошо знаком. Но, должен сказать, в результате бесед с вами я все более склоняюсь к мысли, что в руководстве партии представления об экономической науке несколько… ошибочное, что ли.

— Как ошибочное? В чем?

— Видите ли, Александр Владимирович, вы, как я вижу, экономику в марксистском понимании представляете более чем неплохо. Но дела ведете в значительной степени отрицая подходы, которые вытекают из рекомендаций Маркса, Энгельса, Ульянова. Однако вы преуспеваете, при том, что если рассматривать картину через призму марксова "Капитала", вы просто обязаны были уже давно разориться — что наводит на мысль, что у Маркса в рассуждениях вкралась какая-то ошибка. Я, откровенно говоря, сильно поспорил — и лично, и в статьях — по этому поводу с Ульяновым… В общем, сейчас я всерьез думаю о выходе из партии.

— Но не вышли?

— Нет еще… однако какой-либо деятельности в ней не веду уже.

Вот ведь досада-то какая… Потратил несколько лет для того, чтобы выйти на большевиков — и вдруг оказывается, что мой же начальник экономической службы не просто член этой партии, а человек, весьма близкий к руководству. Знать бы раньше… Только вот не помню я такого "знатного большевика". Может, этот Струмилло-Петрашкевич до революции и не дожил? Хотя и Мартов, который оказался Цедербаумом, тоже вроде не дожил — а про него я знал. А может он в "моем будущем прошлом" и не помер? Уверенности в этом у меня не было — как и уверенности в том, что мой экономист не сменил фамилию на какую-нибудь партийную кличку. А было только раздражение по поводу бездарно потраченного времени и не менее бездарно потраченных денег. Ведь всего-то и нужно было своему экономисту зарплату, скажем, установить тысяч в двадцать в месяц… ну и намекнуть, почему столько. Впрочем, чего уж теперь-то жалеть?

Возникшую было идею через Станислава Густавовича дополнительно подкормить большевиков пришлось отбросить. Не потому что не нуждались они в лишних деньгах, а потому что Струмилло-Петрашкевич сразу после нашего разговора официально объявил о выходе из партии. О чем сообщил и мне, объяснив свой шаг очень просто:

— Мне не нравятся экономические воззрения социал-демократов — что большевиков, что меньшевиков. Но это хотя бы могло бы являться предметом дискуссии. Однако еще больше мне не нравятся способы ведения дел и те, с кем партия активно сотрудничает… если бы я узнал об этом раньше, то давно бы вышел из нее. Надеюсь, вы не будете меня спрашивать, что конкретно мне не понравилось: мне не хотелось бы отвечать вам отказом…

Одним марксистом меньше… может быть именно поэтому я про него раньше не знал? А почему вышел — допустим, быть в одной партии с Сашенькой Коллонтай ему религия не позволяет. Я бы тоже постеснялся с этой дамочкой на одном гектаре… но она-то вроде вообще не большевичка? И мне пришлось все же задуматься: а кому же я на самом-то деле помогаю?

Но надолго эти мысли у меня в голове не задержались. Торговую сеть в Германии нужно было создавать во-первых очень быстро, а во-вторых качественно, чтобы никакие конкуренты не смогли бы "просочиться сквозь ячейки" сети. И мне, как человеку "временно холостому" и семейными заботами не обремененному, пришлось на несколько месяцев переместиться в Берлин, где для нее готовились "туземные руководящие кадры". Что было делом весьма непростым — и не потому, что "туземцы" новые знания плохо усваивали — напротив, они их ловили буквально на лету. Спецификой же организации было то, что "начальникам на местах" нужно было изрядную часть информации просто не давать ни в каком виде — а что должен знать руководитель каждого сегмента сети, очень четко расписал Борис Титович, основываясь на собственном более чем успешном опыте.

Вот только перед Титычем не стояла задача "в случае чего быстренько все свернуть с минимальными потерями", а теперь это приходилось очень даже иметь ввиду. И тут без специалиста было никак не обойтись…

Мария Иннокентьевна (в этой жизни уже Касьянова) как раз и была нужным мне специалистом. После того, как мне пришлось осознать пользу от наличия "карманного" банка, Мышке было поручено таковой приглядеть, купить и заняться его управлением — что она с успехом и сделала. Поначалу небольшой Саратовский сельскохозяйственный банк превратился в довольно мощную контору, успешно обслуживающую финансовую деятельность моей корпорации. Правда, помятуя о не очень приятном прошлом, я запретил какие бы то ни было поглощения и слияния, но Мария Иннокентьевна и из самостоятельно развиваемой "филиальной сети" выжимала больше, чем можно было бы ожидать. Через банк производилась выплата зарплаты почти всем постоянным рабочим на заводах, велись расчеты с колхозами, проводились почти все внутрироссийские платежи по сырью и покупным изделиям — а при нынешнем объеме операций в корпорации оборот банка только по корпоративным счетам превышал таковые в большинстве крупнейших банков страны. Скорость же различных платежей привлекала и множество сторонних клиентов — по крайней мере почти все мои отечественные контрагенты открыли в нем свои текущие счета.

Но меня во всем этом привлекла она малозаметная на первый взгляд деталь: реальный оборот (без учета "перекладывания" циферок с одного счета на другой) банка составлял сумму раз в десять меньшую, нежели указывалась в отчетах, направляемых в Министерство финансов. Потому что как раз эти внутрибанковские проводки и составляли большую часть "оборота": если, скажем, я закупал у клиента моего банка изделия, то фактически некие циферки меняли место в банковских журналах. Если потом этот клиент покупал что-то у другого клиента, то опять переписывались лишь суммы в ведомостях. А когда клиенты "выплачивали" своим рабочим зарплаты через открытые рабочим счета, деньги уходили из банка лишь когда эти рабочие за ними в банк приходили — но и тогда чаще всего они забирали не всю сумму. А если продавцы покупаемых этими рабочими товаров тоже хранили деньги в моих банках…

Схема эта была личным Марии Иннокентьевны "изобретением", и ее эффективность повышалась день ото дня под личным ее контролем и наблюдением, поэтому, когда я задал Мышке простой вопрос, ответ последовал сразу же:

— Конечно, для этого вам потребуется свой собственный банк и в Германии, но если он будет иметь хорошую репутацию, то, пожалуй, оборотный капитал не превысит размера продаж за две недели. А может быть получится сократить его и до недели.

— Это радует. И именно поэтому я попросил бы вас самой созданием такого банка и заняться. То есть мы просто купим какой-нибудь уже существующий банк — для того, чтобы не тратить время на его регистрацию, ну а вы распишите все процедуры для его работы именно в нужном нам направлении. Вас, как только подходящий банк будет куплен, я назначу Председателем правления, и у вас будет вся полнота власти в нем…

— Вряд ли я справлюсь, ведь сейчас мне и без того приходится управлять и бухгалтерией компании, и Саратовским сельскохозяйственным…

— Надеюсь, у вас уже подготовлены помощники, которые смогут справиться с ними самостоятельно, лишь под вашим самым общим контролем. Ровно так же мы поступим и с германским банком: как только найдется подходящий управляющий, вашей обязанностью будет лишь контроль его деятельности. Я понимаю ваши опасения… но, должен честно сказать: у меня нет другого человека, который эту работу сможет выполнить правильно.

Банк удалось купить довольно быстро, уже в мае "Freiberg Handelsbank" — Торговый банк Фрайберга — начал неторопливую экспансию в других городах Германии. И Австро-Венгрии, для начала открыв отделение в Праге. А то приедет, скажем, фрайбержец из своей деревни в Прагу — где ему денег со счета снять? Правда, большинство жителей этого крошечного — в половину Ерзовки — городка рядом с Дрезденом о выдающемся успехе своего банка и не подозревали. В успех был действительно выдающийся: за три месяца с момента "смены руководства" банк только в Германии кредитов успел раздать миллионов на тридцать. Марок, конечно — но все равно сумма очень солидная.

Впрочем, кредиты раздать — дело нехитрое, главное — определить, кому их давать. В Берлине состоялась "прощальная гастроль" Сергея Игнатьевича: он "быстренько" проверял состояние потенциальных заемщиков. Большинство из них, скажем, не блистали — но многие кредиты успешно получали. Правда, под залог — но для большинства заемщиков кредит в "Freiberg Handelsbank" был единственным шансом остаться на плаву. И который большинство это упустило.

Однако "захват мирового господства" был бы оправдан лишь в том случае, если дома все в порядке. Чего, к сожалению, не наблюдалось. Ну, год такой, тысяча девятьсот одиннадцатый. Если мне склероз не отшибло, то зимой будут голодать около сорока губерний, и впервые именно в этом году без урожая останется запад Малороссии. А мне выпал шанс посмотреть, вырастет ли урожай в Заволжской степи.

Векшинск (как, впрочем, и Сталинград) стали городами совсем зелеными: на широких улицах проезжая часть от тротуаров, а те — от самих домов отделялись широкими газонами, обрамленными кустами и засаженными посередине деревьями. Очень тенистые улицы получились, и не очень жаркие — ну а за свежим видом зелени дворники с поливальными шлангами следили истово. Но то — города, а вот сельская местность выглядела несколько иначе.

В этой сельской местности улиц с тротуарами не было, поэтому не было и обрамляющих их газонов. Но вот что касается деревьев и кустов — они появились. Из кустов (новых) в степи появились желтая акация и черная рябина, а из деревьев — вязы, клены, разные тополя. Ну и дубы, конечно — однако за шесть лет дубы большими не вырастают. Вязы и клены вообще-то тоже, но их (как и большую часть кустов) уже привозили довольно большими. А погоды эти шесть лет были вполне приличными — и теперь на моей земле в Заволжье каждое поле в пару километров длиной и треть километра шириной обрамлялось лесопосадкой шириной в пятьдесят саженей — то есть в семьдесят пять метров. Не везде еще этот "лес" достаточно подрос — но на большинстве полос деревца уверенно высовывались из трехметровых зарослей акации, а пешком пересечь было трудновато и позапрошлогодние посадки: высаженные в качестве "подлеска" шиповник с барбарисом по защитным свойствам уже превосходили не только обычную колючую проволоку, но и спираль Бруно.

А еще поля, спрятавшиеся за густыми посадками, интенсивно удобрялись. Только в Черноморской губернии собиралось чуть ли не сто тысяч тонн удобрений — то есть водорослей, которые штормами выносило на берег. Ну и не только штормами: рыбаки теперь знали, что если с уловом проблемы, то трюм с водорослями с голоду пропасть не даст. Водоросли эти, по "кубинской" рецептуре, мелко рубили, морили в чанах с соляной кислотой, затем мешали со всякой соломой, опилками, камышом молотым, с песком — и в результате выходило почти двести пятьдесят тысяч тонн прекрасных удобрений. В которых было буквально все нужное: азот, калий, фосфор (в чаны заодно сбрасывали и все остатки с рыбообрабатывающих фабрик). И если та же кормовая свекла уносила с гектара треть тонны калия, то "бесплатное" удобрение тут же унесенное приносило обратно. Правда, его на гектар требовалось уже не триста килограмм, а тонн пятнадцать… но на пятнадцать тысяч гектаров в год "халявы" хватало. Однако "мой" кусочек Заволжья уже составлял семьсот пятьдесят тысяч гектаров — я попросту скупил почти всю землю вдоль Волги от Ахтубы до Еруслана.

Вдобавок "морские удобрения" все же были "солеными", так что их большей частью возили на огороды Калужской губернии — почему-то именно эта смесь чуть ли не удваивала урожаи капусты и картошки, а лишнюю соль дожди быстро вымывали. А поля я предпочитал посыпать калийной солью из Соликамска, фосфатами из Подмосковья и азотом с аммиачных заводов. В результате эти поля в хорошее время давали (с моей, "Саратовской" пшеницей) больше двадцати пяти центнеров, да и с простой белояркой под двадцать. А что будет в "плохое" — посмотрим…

Правда, особо смотреть на бескрайние поля не пришлось. Во-первых, кусты с деревьями горизонт загораживают, а во-вторых, все равно сквозь заводские стены видно плохо. Даже если не учитывать поля, засеянные еще осенью всяким клевером и прочей тимофеевкой, предстояло вспахать и засеять полмиллиона гектаров — и это только на Левобережье. А это — при круглосуточной работе в посевную — минимум пять тысяч "тяжелых" тракторов надо. Причем — в исправном состоянии.

За последние двадцать? сорок? много лет я очень хорошо понял, что автомобильный мотор в принципе и для трактора подойдет, но только на худой, самый худой конец. Ведь трактору что нужно? Большой момент на малых оборотах, а автомотор на малых оборотах ни мощи, ни момента не дает. Многоступенчатые коробки передач проблему решают… частично, но они получаются чуть ли не дороже самого мотора, а потому это — не выход. Выход — специальный мотор для трактора, то есть низкооборотный, с огромными цилиндрами — и желательно дизель, поскольку топлива для него в отходах бензино-керосинового производства набирается больше чем основного продукта. Да и при производстве масел соляры немало получается.

Придумать такой мотор — дело несложное, в особенности для человека, который вот уже вон сколько лет в основном моторами и занимается. Но от "придумать" до "сделать" дистанция немаленькая. Огромное спасибо Оле Мироновой (то есть Ивановой давно уже): именно благодаря ее не только упорному труду, но и широкой агитации появился на свет "Векшинский завод топливной аппаратуры", на котором четыре пятых станочников были женска полу. Поэтому форсунки особых проблем не вызывали. Но в моторе столько других деталюшек! По моим подсчетам — триста восемьдесят четыре, а по подсчетам Валеры Тимофеева — триста девяносто шесть. Ну он-то наверное маслосъемные кольца за три деталюшки считал, а я — в сборе…

Но, сколько бы их ни было, каждую требуется сделать и поставить на место. А для этого нужно было рабочих обучить, станки новые поставить — а сначала их сделать, после того как они уже разработаны будут — так что на подготовку выпуска нового трактора на восемьдесят дизельных сил потребовалось почти два года. И за зиму их даже сделать успели больше шести тысяч — но трактора требовались, как было отмечено, в исправном состоянии — а первый же выход тяжелой техники в поле показал, что коробки передач получились "слабоваты".

Почему ломались шестерни было непонятно, и для выявления реальных, а не "нарисованных" напряжений в работающей передаче пришлось мне вспомнить "детство золотое". Точнее, виденную мною когда-то в автомастерской проверку качестве ремонта коленвала, где ребята просто намазали место сварки поляризационной краской, а потом начали крутить это коленвал в тисках, глядя через поляризационные очки.

Высказанная вслух идея тут же нашла широкий отклик в массах — оказалось, что все всё про поляризацию уже знают. Ну, далеко не все и конечно не совсем всё, однако выяснилось, что химикам давно уже известен синтетический поляризатор под названием "герапатит". Ну а изготовить на его основе целлофановую поляризующую пленку было уже делом техники.

"Техника" тем не менее тоже времени требует, примерно четырех месяцев. Зато результат оказался очень… наглядным, что ли — совершенно неожиданно (для местных инженеров, я-то вообще не знал, что должно получиться) выяснилось, что нагрузки на зубцы шестерни на самом деле совсем не такие получаются, чем они, инженеры, думали. Зато (в очередной раз) среди них сильно вырос мой авторитет: оказалось, на как раз на косозубых эвольвентных шестернях, которые я так упорно пытался внедрить во всех местах, эти напряжения получаются минимальными.

Евгений Иванович Чаев из-за этого внезапно сильно подружился с Андреем Новиковым, и вдвоем они довольно быстро соорудили станок, который такие зубья на шестернях вышлифовывал и еще один, который делал для первого станка нужной формы абразивные диски. Довольно быстро — это всего-то за восемь месяцев, а трактора — они пока просто пару раз в неделю притаскивались в мастерские на замену коробок передач.

То есть и сил, и средств было в поля впихнуто очень много, а результат меня все же не порадовал. Точнее, не так: я все же ожидал большего, а получилось то, что получилось. В принципе не совсем уж печально все было, центнеров по шестнадцать-семнадцать на прикрытых лесопосадками полях собрать удалось. А на полях с "моей" пшеницей — так и вовсе под двадцать (правда их все же поливали вдобавок ко всему). И это при том, что "дикие" крестьяне не собрали вообще ничего — и в Царицынском уезде, и в Камышинском. В Саратовском в основном собрали столько же, сколько и посеяли — но хоть собрали. Да, вроде и знаний у меня по поводу этих лесопосадок с гулькин нос, а, оказывается, и от такого клочка польза получается немалая. Впрочем, в этот раз меня вопрос "урожайности зерновых в голодный год" интересовал разве что с "академической точки зрения". То есть — чисто из любопытства…

Глава 26

Прохор Аверьянович чувствовал себя очень плохо. И не только от пули, засевшей в ноге. Пуля — она что, ее и вытащить можно, а нога затем скорее всего заживет… Но дальнейшая перспектива существования заставляла пожалеть о том, что пуля попала всего лишь в ногу, а не в голову.

Ведь даже если бы все обошлось, с ранетой ногой в батраки никто не возьмет. Когда нет своей лошадки, то можно у кого и взаймы взять — но для этого всяко отработать нужно, а кто же подранка-то в работы возьмет?

Но об том и думать смыслу нет: не обошлось. На другое же утро в деревню приехали не полицейские и не солдаты, а охранный отряд — и всех подранков враз нашли. Прохор-то ловко спрятался, в захоронке в хлеву — так эти изверги рода человеческого какую-то вонь едучую и в дом, и в хлев запустили — и высочил он из захоронки едва живой, потроха чуть не выкашляв и весь в слезах. И теперь напротив валяющегося на лавке Прохора сидел ихний командир, щеголем одетый и злой донельзя. А домашние, попрятавшись за печкой, тянули шеи — чтобы разобрать получше, какой приговор ожидать…

— Ну что, Прохор, стало быть, Аверьяныч, надоело честно жить, решил смертоубийством развлечься?

— Не убивали мы никого…

— Конечно не убивали, супростив пулемета-то не повоюешь. Но про пулемет вы, поди, и не знали — так зачем ружья взяли, зачем пик из кос понаделали? На мышей поохотиться захотели и сена под снегом накосить?

Прохор угрюмо молчал.

— А ты знаешь, Прохор Аверьяныч, что за дела такие каторга положена бессрочная?

— А лучше и каторга, чем такая жизнь. Так хоть какой-никакой еды дадут…

— Тебе дадут, а семья пусть помирает?

— Проживут небось…

— На что? Имущество твое мы по закону заберем в покрытие убытков, бабу с детьми выгоним к чертовой матери…

Прохора охватила смертельная тоска, но сказать он допросчику ничего не сумел. Да и нечего говорить было.

— Значит так. Сам бы я всех вас солдатам отдал, но велено мне иное. Так что выбирай: или идешь на каторгу, а семья по миру пойдет, или едешь ты в места иные, вольно работать в деревне. Хозяин мой новые деревни ставит, люди там нужны. Поедешь — тебя вылечим, там дом получишь, скотину — но работать будешь на колхоз. Зато всегда сыт, одет и обут, а дети в школу пойдут. Отказываешься — ничего тебе не делаем. Потому как после полудня сюда уже солдаты придут и сделают то, что я сперва говорил. Думать тебе времени пока самовар закипит, потом собраться не успеешь.

У Прохора забрезжила надежда. Хоть вылечат, подкормят опять же… а там и убечь завсегда можно. Главное чтоб сразу в каторгу не определили, а там уж где наша не пропадала!

— Согласный я…

Раньше я как-то не очень интересовался историей. То есть слышал, что был всякий голод в России, довольно регулярно был — но объяснение-то всегда наготове имелось: дремучая дикая страна, плуг считался вершиной хайтека. Так-то оно так, но проблемы случались в странах совсем не дремучих и ни разу не диких: и в засуху девятьсот первого в европах тоже не сладко было, а уж в эту немцы и французы урожай в пять-шесть центнеров с гектара за рекордный считали. Да и у меня самого в "прошлый раз", при наличии не только плугов, но и тракторов что-то больно грустно все вышло. Засуха — она, как оказывается, границы государств злостно игнорирует, и летом одиннадцатого года накрыла практически всю Европу.

Зато по другую сторону Атлантики с пшеницей получилось неплохо, и особого роста цен в Европе неурожай не вызвал. Вызвал кое-что совершенно неожиданное: жрать стало нечего вовсе даже в Китае. И англичане (для прокорма собственной скотины), и американцы (чтобы продать в Европу побольше пшеницы) закупили в Китае рис. Ну и начали его вывозить — чуть больше пяти миллионов тонн предстояло переместить к белым людям. Примерно двухмесячный рацион китайского крестьянина заменился мелкой монеткой: пуд риса у китайских "отповиков" шел в порту хорошо если по двадцать пять центов, а сколько из этой суммы крестьянину доставалось — одному богу известно.

Впрочем, это дело вовсе не мое — я просто отметил такой момент в плане того, что "голод был неизбежен". Недобор зерна в России по сравнению с "нормальным" годом составил как раз ожидаемые двадцать пять миллионов тонн, но если говорить только о спасении людей от голодной смерти, то хватило бы и семи-восьми миллионов, поскольку экспортировать хлеб в это время вовсе не обязательно было. Да его и не экспортировали — нечего было, но и ввезти столько было просто не на чем. Поэтому-то я в основном и не ввозил…

Ну а "не в основном" того же "сарацинского пшена" — как называли на Руси рис — за последние три года только из Уругвая и Венесуэлы было перевезено в приволжские элеваторы без малого два миллиона тонн. Но это так, на всякий случай — а вот на случай этой самой засухи одиннадцатого года в них было запасено почти двадцать миллионов тонн пшеницы. Недаром меня так сильно возненавидели хлеботорговцы: простой крестьянин предпочитал зерно продать именно мне — даже если они цену поднимали аж на гривенник с пуда. Оно-то и понятно: гривенник — он гривенник и есть, гривенником сыт не будешь. А вот если этот самый гривенник от меня был получен, то его покупательная способность внезапно резко возрастала.

К гривенникам, полтинникам и рублям мои заготовители добавляли ничего не стоящие бумажки. То есть они конечно стоили мне чего-то, примерно с четверть копейки каждая, но ламинированная бумажка использовалась многократно, так что особого ущерба мне от нее не было. А пользу — была, поскольку обладатель такой бумажки мог в "колхозных" магазинах многое купить с изрядной скидкой, и крестьянин быстро соображал, что сданный мне пуд зерна легким движением руки превращается в два пуда комбикорма. Ну а сельхозинструмент всякий там вообще втрое против рыночных цен дешевле был, мануфактура — раза в полтора. А многое вообще больше нигде не продавалось — например, угольные брикеты. Где-нибудь на севере, в деревушке, затерявшейся в лесах, это было, конечно, не актуально, а вот в Черноземье именно дешевое топливо пользовалось наибольшим спросом. Понятно, что никакой зерноторговец ничего подобного крестьянину предложить не мог — а потому и покидал деревню в глубокой печали.

То есть они думали, что в глубокой. Однако истинную глубину им пришлось познать лишь осенью одиннадцатого года, когда я, наконец, "распечатал" свои элеваторы. Собственно, сами по себе элеваторы ожидаемой хлеботорговцами "неприятности" им не принесли, зерно на рынок я выбрасывать не стал. Дело обстояло гораздо хуже: в магазинах (моих магазинах) не выросла цена на хлеб и муку…

Торговая сеть моей корпорации была не то, чтобы проста — она была скорее даже примитивна — с моей точки зрения. А вот с точки зрения современников она выглядела "торговой империей" — ведь хоть один магазинчик сети располагался в каждом городе европейской части России. И в большинстве азиатских — тоже. Забавно, но в большинстве русских городов "магазин Волкова" вообще становился "центром цивилизации": как правило в заштатных — да и в большинстве уездных — городов магазин становился первым зданием с электрическим освещением, и уже от него тянулись провода к домам состоятельных горожан. Приходилось тянуть: электростанции ставились "стандартные", по шестьсот пятьдесят киловатт — так надо же куда-то "избыток электричества" девать, с выгодой конечно. Ну а раз электричества избыток, то можно и холодильники поставить, выстроить "предприятие быстрого питания" — и почти каждая "пончиковая" становилась местным "дамским клубом", ну а обычная забегаловка с гамбургерами — уже клубом мужским.

Сам магазин и два заведения общепита были вполне стандартными, одинаковыми во всех городах — и очень "демократичными". С учетом фактора русской социальной структуры — то есть в забегаловках принимали любых посетителей, однако для "чистой публики" делались огороженные "загончики". Поэтому "зайти перекусить" в нее было и дворянам не зазорно, что при теперешней ситуации вышибало с рынка очень значительную часть более традиционных "заведений общепита". Конечно, разгульные "элитные" рестораны особого "давления" не испытывали, а вот что-то попроще…

И в результате у тех же крупных хлеботорговцев вдруг не стало покупателей.

Можно, конечно, купить в пекарне двухфунтовую буханку за двенадцать или даже четырнадцать копеек — а в моем магазине можно купить такую же за пять. Можно жрать один хлеб и запивать его водой — а можно зайти в "закусочную" и за гривенник получить приличный обед (а за пятиалтынный — даже с мясом, точнее, с курицей). В маленьких городах завсегдатаев ресторанов очень немного, и парой-тройкой или даже пятью постоянными клиентами ресторан уже не прокормить — и русская провинция полностью отринула "третьих поставщиков".

И, понятно, они очень захотели "отринуть" уже меня…

Терпеть ненавижу дурацкую привычку отечественных купцов в деловых отношениях все время переходить на личности. Да и не отечественных — тоже ненавижу, но дома-то вдвойне обиднее, когда какой-то торгаш, вместо того, чтобы подумать о лучшем применении своих талантов начинает буйствовать, мебель ломать и прочее имущество… моё имущество. В провинции-то еще поспокойнее было, а вот в городах покрупнее нехорошие люди начали стекла в магазинах и забегаловках бить, в Минске вообще за ночь три магазина подпалили…

Нехорошие, оказывается, в Отечестве нашем некоторые люди, завистливые! И — глупые.

Когда наступаешь на любимую мозоль сразу целому сословию, трудно ожидать, что представители оного тут же подставят щёку для получения вразумляющей оплеухи. И я ожидал, естественно, нечто совершенно противоположное смирению и любви к ближнему мне, то есть даже уверен был, что начнутся силовые акции. А посему — заранее подготовил несколько "ассиметричных ответов", причем настолько ассиметричных, что они оказались совершенно неожиданными для зарвавшегося купечества.

Хотя "неожиданными" мои меры показались действительно самым зарвавшимся: те, кто поумнее могли бы сообразить что сидеть и ждать, пока мне гадостей наделают, я не буду. На наглядных, так сказать, примерах — ведь "наступать на мозоли" я давно уже начал, и попытки напакостить уже случались. И уже пресекались, довольно жестко. В Воронеже-то было еще "мягкое" пресечение, но ведь одним Воронежем сфера моих интересов не ограничилась. Так что пакостили мне и в небольших городках, и в крупных, да и в селах подобные попытки "имели место быть". Так что волей-неволей пришлось организовать и соответствующую случаю службу охраны. Которая как раз и была заточена на "эффективное пресечение" — понятно, лишь "невменяемых".

Ну торговал ты себе мукой по рублю за пуд, с прибылью торговал — так и торговал бы себе дальше. И не зверствуй из-за того, что не дали тебе эту же муку продавать за два с полтиной. А если тебе жадность разум отняла, то ты уже не человек разумный, а неведомая фигня. С коей и поступать нужно соответственно.

В мелких заведениях провинциальных городов определенные меры безопасности были приняты уже давно. Ночные сторожа наняты (отставных солдат, повоевать успевших, в России всегда хватало), резинострелы им были розданы. И народу их продемонстрировали, чтобы избежать кривотолков разных. А вот в "зонах повышенного риска" меры эти были посущественнее. Так что обычно "стеклобоев" охрана магазина отлавливала за пару минут — правда, все же в относительной целости и определенной сохранности. А вот поджигателей из Минска взяли не всех — зачем брать угрюмые и очень молчаливые тушки? Охране, конечно, строго предписывалось "брать живыми" — ну, хотя бы одного, если группой вороги на дело идут. Однако в законодательстве Империи в случае явного "разбоя" такого понятия, как "предел необходимой самообороны", не было: а вдруг у подранка револьвер за пазухой заныкан?

Для простого мужика — ну, или для простого солдата, а пусть даже и унтера — человек-поджигатель однозначно был "татем", то есть — уголовником. Стекла бить — это и своего брата-мужичка подговорить можно, а вот поджег — дело другое. Осознанное — и полиция (тоже, как и все люди, не очень радующаяся всяким подорожаниям продуктов первой необходимости) особых возражений не имела. Как и большая часть населения. А меньшая часть резко осознавала степень своего падения…

За неделю после пожаров в магазинах несколько крупных купцов города Минска внезапно распродали все имущество, отправили семьи за границу, а затем, как сговорившись, повесились — оставив, понятное дело, предсмертные записки. В которых они сообщали, что всю жизнь они крали, обманывали и теперь горько в этом раскаиваются, но стыд не позволят им далее оставаться среди людей и смотреть им в глаза.

А до Рождества еще и с дюжину хлеботорговцев раскаялась аналогичным образом — но тут уж народу полегло больше, поскольку охрана мельниц и элеваторов при попытках захватов не стеснялась и пулеметы применить. Полиция, конечно, недоумевала, не обнаруживая "подранков" — но в общем-то ясно было: забоялись практически доказанных обвинений в бунтах и куда-то скрылись. Непонятно только куда…

На этом "безобразия" и прекратились, с начала тысяча девятьсот двенадцатого больше нападений на мою собственность не было — но неприятностей я огреб более чем достаточно. Думаю, Петр Николаевич (а, возможно, и сам Николай Александрович) долго раздумывали о том, что же со мной делать. С одной стороны, уж как-то слишком нагло все выглядело, с другой — никаких улик против меня не было. А с третьей — самой выпирающей из ряда вон — моя торговая сеть работала на "спокойствие и умиротворение подданных"…

Петр Николаевич Дурново в конечном итоге попросил (именно попросил!) приехать в Петербург "для обсуждения вопросов, касающихся известных событий". Ну и я прибыл — и "обсуждать" их пришлось несколько дней, причем не подряд:

— Александр Владимирович, — начал министр внутренних дел, — мне весьма неудобно об этом говорить, но полиция имеет существенные подозрения в том, что за странными самоубийствами ряда крупных промышленников стоите вы. Полиция, не я лично — быстро уточнил он, увидев мою довольно злобную (или рассерженную — как посмотреть) ухмылку. — Я-то как бы не лучше всех знаю, что любые дела, связанные с нарушением законов вы как раз полиции и передаете, собрав вдобавок доказательства воистину неопровержимые. Посему-то я и пригласил вас, чтобы обсудить, кто по вашему мнению способен действовать подобным образом…

— Повеситься в парке? Я думаю, что только сумасшедший какой-то. Либо человек, доведенный до отчаяния — но, насколько мне известно, самоубийцы эти были далеко не обездолены. Но чужая душа — потемки, вот у нас в Царицыне вполне достойный господин…

— Видите ли, Александр Владимирович, расследователи однозначно установили, что почти все они, самоубийцы сии, перед смертью дело свое вам продали, и недвижимость большей частью тоже вам…

— Сам теперь не знаю, что с недвижимостью этой делать. Петр Николаевич, давайте я сам с расследователями поговорю… а лучше отправьте их прямиком в юридическую службу моего предприятия. Вы же сами знаете — дело мое растет быстро, строю много чего — но не успеваю сам все нужное выстроить, а посему много чего покупаю. Всем господам этим — и, пожалуй, раз в десять большему числу не самоубившихся — давно уже были посланы предложения о продаже предприятий их, недвижимости той же. Выгодные, прошу заметить, предложения — вот, вероятно, когда им средства срочно понадобились, они этими предложениями и воспользовались.

— Непонятно тогда, почему они все именно в к вам пришли…

— Это-то как раз понятно: в деловом мире давно известно, что я не торгуюсь, но и от оферт своих никогда не отказываюсь. А сейчас, знаете, неурожай большой, цены изрядно на недвижимость упали, так что вероятно моя оферта для них превысила любые иные предложения. Даже наверное превысила: на недород я не закладывался, и, за всех не скажу точно, а Бугрову я оферту дал на девять миллионов, при том что Петербургский международный коммерческий все его дело и недвижимость оценил в восемь с четвертью.

— А чего же он раньше-то оферту вашу не принял?

— Видать, догадывался о засухе. Но не догадался о моих элеваторах: в октябре-то он муку объявил по три с копейками рубля за пуд, а я цены не меняю.

— Вот это и не очень понятно…

— Петр Николаевич, я уже вроде как сказал: я оферту не меняю. И потому и крестьянин ко мне идет, даже если я за зерно меньше плачу, и покупатель: всем нужна стабильность, поскольку лишь стабильность дает возможность не гадать, а точно предвидеть будущее. И им распоряжаться — к своей пользе.

— Для торговца вы рассуждаете несколько странно.

— И из-за странности моей в России как бы не больше половины товаров через мои магазины торгуется.

— Это верно. Но тогда появляется вопрос: а кому может быть выгодно… ну, изобразить, что за самоубийствами этими вы стоите?

— Кому? Не знаю… банкам, скорее всего. Британским и французским. У меня же в Европе идет изрядная торговля, а деньги все мимо них идут прямиком в Россию. А если рассуждения мои верны, то тут в первую голову как раз Международный коммерческий и стоит: я тоже обратил внимание, что по всем таким "срочным" сделкам все платежи через этот банк проведены были. Однако не выдумывают ли ваши расследователи сущностей излишних? Самоубийство с разоренья — дело нередкое, а тут — вы говорите, семьи из России выехали — по обязательствам усопших и стребовать не с кого, да и нечего…

— В этом вы правы, пожалуй. Есть тут в пользу вашего предположения замечание одно: разыскать семьи эти дознавателям нашим не получилось.

Я довольно громко хихикнул, и Дурново посмотрел на меня с явным недоумением.

— Вы уж извините, господин министр, но мне почему-то кажется, что и не получится их разыскать. Сдается мне, что они, денежки забрав, где-то в иных странах воссоединяются с усопшими главами семей, которые — вопреки природе — благополучно воскресли…

— Не совсем вас понял…

— Недавно, этим летом, вышла книжка детективная — то есть про расследование преступлений, в которой как раз описывался подобный способ избежать необходимости отдавать долги. Правда у способа есть один крупный недостаток: необходимо предъявить публике тело… Не было ли у усопших странных повреждений на теле? Или, скажем, следов жизни, богатству не соответствующей?

— Интересные вы вещи рассказываете, Александр Владимирович. Не смею больше задерживать… хотя теперь я думаю, что вам действительно стоит поговорить с расследователями и дознавателями по этим делам. Вы не спешите покинуть Петербург? Я смогу упомянутых лиц собрать для через три…

Если министр просит, то отказать ему было бы невежливо. Дела вне Петербурга у меня безусловно были, но три дня погоды не делают. Да и дела эти и без меня как-нибудь двигаться будут. Что же до расследователей — насчет них я не волновался: у полиции действительно не было шансов докопаться. Хотя бы потому, что полиция работала лишь в России — а практически все "фигуранты дел" давно уже ее покинули.

Первыми покинули "стеклобои" и "подранки": им очень быстро и просто объяснили, что выбор у них есть лишь между каторгой (полагавшейся за бунты, спасибо Вячеславу Константиновичу) и переселением в теплую страну с плодородными землями. В далекую Венесуэлу — ведь я Хуану обещал фигову тучу народу прислать. "Стеклобои", набранные заказчиками в основном из городской шпаны, отправлялись за океан в индивидуальном порядке, а "подранки" большей частью с семьями. Это, конечно, не обещанный миллион, но таким образом число "добровольных переселенцев" тысяч на двадцать выросло.

Что же до "членов семей врагов народа", то с ними пришлось разбираться именно по справедливости. И, что характерно, ни один из них не выбрал опцию "справедливый суд", поскольку по закону они должны были отправиться по миру. И по справедливости — тоже: купцы в надежде на рост цен набрали кредитов и затарились по низким ценам, оставив мелких лавочников без товаров (главным образом без продуктов). Хлеботорговцы же, пользуясь почти что абсолютным монополизмом, сговорились и опустили — невзирая на "недород" — закупочные цены на зерно и задрали отпускные. А отдавать долги было уже нечем — что, собственно, и толкнуло их "на путь криминала". Так что все они выбрали — сами! — переселение в Южную Америку. Им просто не сказали, что слова "с тем, что у вас пока есть" подразумевает "с собой"…

Хотя, думаю, и пояснения на их выбор особо не повлияли бы: доказать отсутствие сговора в семье они не смогли бы, а суммы долгов тянули явно на "особо тяжкое" — то есть опять на ту же каторгу, по крайней мере для супруг и взрослых детей. Отношение же в России к детям каторжан было далеко не сахарным…

Что же до "выручки" с этого бизнеса, то ее, что называется, "еще и не хватило". Венесуэла, несмотря на теплый климат и действительно плодородные земли, тоже место далеко не райское. Одна желтая лихорадка чего стоит, а о малярии и говорить не приходится. Впрочем, против малярии у меня был ДДТ, а еще я помнил о рыбке гамбузии, которая ликвидировала малярию в Аджарии — во времена Советского Союза. Рыбку, кстати, в Усть-Карони народ активно разводил — впрочем, она вообще из тех краев родом и была. Ну и плантации хинного дерева были заложены такие, что малярийные комары должны были просто в ужасе убежать. Что же до желтой лихорадки, то она, похоже, от вируса получалась, поскольку переболевший иммунитет на всю жизнь получал как от оспы — и для того, чтобы это проверить-доказать, а заодно и вакцину нужную придумать, в том же городе строился "Институт экспериментальной медицины". Сам-то институт выстроить несложно, а вот оборудовать его да специалистов пригласить стоило очень немало.

Специалисту ведь чего надо? Комфорт, уют, возможность отдохнуть культурно. Поэтому в Усть-Карони строились виллы, ресторанчики, клубы всякие. Кинотеатр, два обычных театра. Два — потому что и англоязычным театр нужен, и испаноязычным. По хорошему и русскоязычный театр не помешал бы — но в России мне что-то не попалось ни одной приличной театральной труппы. Драматической, да впрочем и актеров тоже я не заметил. Случайно вспомнив, не удержался, зашел в театр посмотреть на великую Ермолову. Посмотрел. Может быть, для нынешнего времени она и великая, но ее я бы не взял на детский утренник Бабу-Ягу играть: переигрывает и кривляется настолько сильно… Вспомнил засмотренное в юности "великое кино с великой актрисой" Верой Холодной — вот это примерно то самое "великое": на лице не эмоции, а гримасы, не диалоги, а совместная декламация… Нет, пусть уж лучше "иностранщину" смотрят и слушают, там хотя бы не так понятно, что на сцене всего лишь кривляются.

В целом стало понятно, почему сейчас всех этих актерок и певичек воспринимают исключительно как проституток, а театр — как "демонстрацию моделей". Когда-то совсем давно бабушкина подруга, каким-то боком к "миру искусств" отношение имеющая, заметила, что "по-настоящему актеры научились играть лишь с появлением крупных планов в кино". Возможно, она была и не права. Но на "благоустройство" Усть-Карони у меня ушло почти двенадцать миллионов долларов, так что дешевле думать, что та старушка не ошибалась…

С полицейскими встреча вышла довольно напряженная, но по счастью, я не только озаботился наличием списка всех крупных купцов, которым предлагалось продать предприятия, но и сохранением в архиве канцелярии их ответов на мои предложения. Придя к выводу, что моей офертой на самом деле воспользовались лишь почти заведомые банкроты, "уголовники" решили считать случившееся крупной аферой, направленной заодно и на мою дискредитацию — поскольку "очевидной выгоды" им найти так и не удалось. А "неочевидная" — она была настолько неочевидна, что в современном мире ее раскопать было невозможно физически.

Потому что денежки из "Санкт-Петербургского Международного коммерческого банка" — через который, собственно, почти все иностранные "инвесторы" и выводили прибыли за границу — ушли на счета в Германию, в Торговый банк Фрайбурга. А попали совсем в другое место. Потому что названия городов (и банков) отличались всего одной буквой, и Мышка — дабы избежать возможных ошибок и скандалов — договорилась с уже Торговым банком Фрайбурга о том, что все счета, начинающиеся с нечетных цифр больше четырех будут автоматом указывать на ее банк и поступления сразу будут поступать на отдельный "фрайбергский" корсчет. Чужому банку в принципе это было выгодно: ошибались часто, так как про город Фрайбург знало гораздо больше людей в мире, чем про деревушку Фрайберг. А иметь чуть ли не автоматически пополняемый счет "особого клиента", причем с немалым депозитом — это для любого банка хорошо. Понять же, что через такую схему легко "отмываются" любые деньги, никто не смог: ну не нужно это было в эпоху отсутствия "организованной преступности" и налогов на личные доходы. То есть преступность-то всегда была, но пока она еще довольствовалась наличными. Но я и не преступник…

Причем — юридически не преступник, и вовсе не потому, что меня "не поймали". Любой подданный Империи Российской имел безоговорочное право в случае "явной угрозы его жизни или имуществу, а так же жизни или имуществу его близких и знакомых друзей" (именно в такой формулировке) лишить угрожающего жизни, а при свершившемся факте утраты (или почти утраты — формулировка была весьма расплывчата) имущества имел право на компенсацию потерь из имущества усопшего. Для меня самым удивительным было не это, а то, что если в процессе нанесения самообороны угрожатель не усоп, то имущество его оставалось неприкосновенным. То есть можно было потом в суд подать насчет компенсации убытков, но это долго и без гарантии, а тут получалось все очень просто. Парадокс! Впрочем, жизнь вообще полна парадоксов.

Глава 27

Станислав Густавович Струмилло-Петрашевский всегда знал, с каким вопросом обратится к нему Александр Владимирович. Не суть вопроса, а является ли вопрос чисто теоретическим или, напротив, сугубо практическим. И знал он это с того момента, когда господин Волков к нему обращался.

Сам Станислав воспринимал это поначалу как странную игру работодателя, но вскоре убедился, что "игра" эта наполнена глубоким смыслом: ведь если в работе существует субординация и начальник дает поручение, а работник исполняет, то в решении вопросов довольно абстрактных, теоретических, да еще таких, ответов на которые пока не имеется, взаимоотношения "начальник-подчиненный" лишь мешали поиску верного ответа. А посему — по предложения самого Волкова — в теоретических спорах, чтобы не демонстрировать неравноправия оппонентов, они стали обращаться друг к другу на "ты" — в противоположность обсуждению производственных проблем.

Поэтому, когда сейчас Волков поинтересовался мнением именно Станислава Густавовича, начальник планово-экономического департамента мгновенно "забыл" об общих рассуждениях и перешел к фактам. Хотя поначалу вопрос выглядел именно теоретическим, и Станислав успел подготовиться к "долгой, но плодотворной" дискуссии, не имеющей на выходе административных решений.

— Так значит, говорите, ничего пока предпринимать не надо? — уточнил Волков, выслушав своего экономиста. — Да, если так и выйдет, то потери будут… терпимыми. Пока терпимыми. Но что мы будем делать, если, к примеру, начнется большая война в Европе? Когда все начнут воевать со всеми?

— С чего бы такой войне начаться? Лично я пока не вижу никаких предпосылок к таковой…

— Давайте сделаем так. С сегодняшнего для считаем, что в ближайшие пару лет начнется большая, вообще мировая война. Со всеми вытекающими для нас последствиями. Да вы не волнуйтесь, начнется она… но если мы к ней верно подготовимся, то значительных потерь можно будет и избежать. И теперь вашей главной задачей будет выработка плана подготовки к такой войне.

— Вы меня пугаете, Александр Владимирович. План-то я составить могу, но ведь если такой план начать исполнять, то потребуются немалые деньги на подготовку. Очень немалые — а имеет ли смысл тратить их на столь маловероятный случай? Ведь у нас еще столько иных планов задержано из-за нехватки средств…

— Я вас попрошу набросок плана предоставить мне к концу недели. Но набросок этот должен быть очень конкретный. Не в вашем любимом стиле "а на телеграммы будет истрачено шесть миллионов три рубля и семнадцать копеек", а что, где и в какие сроки нужно сделать. А сколько это будет стоить — пусть пока останется моей заботой. Договорились?

Не дожидаясь ответа, Волков буквально выбежал из кабинета экономиста. Станислав Густавович внимательно посмотрел на закрывшуюся за Волковым дверь, помотал головой, затем произнес — вслух, но как бы "про себя" — так как в кабинете никого постороннего не было:

— Ну что же, посчитаем… на следующей неделе, говоришь?

После чего встал, подошел к стоящему в глубине кабинета большому металлическому шкафу-сейфу, и, поколдовав над кодовым замком, вытащил из него толстую папку. С надписью на обложке "Мобилизационный план на случай большой войны".

Под Рождество из далекой Кореи вернулся, наконец, генерал Юрьев. Вениамин Григорьевич получил, правда, это звание не от русского императора, а от Верховного Главнокомандующего Кореи Хона, но звание он носил по праву — чем очень гордился. А не очень он гордился тем, что война все еще продолжалась и заметных успехов его деятельность в Корее не принесла. Ну, если под "заметными" считать победу над Японией — то да, не было такого. А по мне уже сам факт, что Япония до сих пор не смогла даже заслуживающего внимания плацдарма в Корее создать — уже успех невероятный.

Ну а Дарья только теперь узнала, что супруг ее вернулся хоть и генералом, но уже отставным — причем отставку с полным сохранением регалий и привилегий он получил по ранению. Каковое, впрочем, на активность Вениамина Григорьевича повлияла мало. Ранило-то его действительно сильно, он и ходил-то уже (или пока?) с трудом — но вот "проявлять заботу о солдатиках" это ему не мешало. А может быть, в чем-то и помогало: в качестве "исполнительного органа" по реализации своих задумок старый генерал как раз супругу и выбрал, ну а как Дарья "претворяет решения съезда в жизнь", я уже насмотрелся…

С непоколебимой уверенностью в правоте своего дела Дарья (немного "взяв взаймы" у Васьки) организовала в Царицыне швейную фабрику, на которой начался пошив солдатского обмундирования — для корейской армии. Но ведь деньги-то экономить надо, поэтому, хотя для фабрики и были закуплены зингеровские швейные машины, озаботилась госпожа Юрьева и собственным производством столь нужных механизмов. Ко мне она обратилась с одним вопросом: из чего делать шестерни в швейной машине. Причину вопроса я понял гораздо позднее, когда узнал, что Чаев отказался для ее завода делать зуборезные станки (у него производства и без того перегружены были сверх меры). Я посоветовал отливать из капрона…

Все остальное для нее "изобрели" Ивановы. Оля в детстве же как раз ремонтом швейных машин и жила, так что "разработать" механическую часть машины было для нее парой пустяков. А Африканыч сам придумал использовать в машине электромотор. Мне снова пришлось вмешаться в процесс творения и "изобрести" для управления скоростью мотора педаль с реостатом — но это были уже именно мелкие технические детали. Однако вся деятельность Дарьи на почве швейной промышленности если сама по себе парадоксом не являлась, то таковым была вызвана.

Обычно война — для страны, которая ее ведет — дело разорительное. Но вот Корея — богатела. Чему в немалой степени способствовали два обстоятельства. Первое — торговля углем, несмотря на войну, не прекращалась ни на минуту, главным образом потому что его из Анджу, ставшим главным угольным портом региона, вывозили в основном русские и германские корабли. А угля было очень много — чему в немалой степени способствовали обеспеченные уже моими, российскими заводами "новые технологии". Простой отбойный молоток уже творит чудеса…

Второй важнейшей причиной этого кажущегося парадокса стало то, что Гёнхо из-за войны стал фактически руководителем всей Кореи. И, пользуясь как властью, так и личным богатством, активно поворачивал "народное хозяйство" на мобилизационные рельсы. А ведь всем известно, что мобилизация изымает из этого самого хозяйства самых трудоспособных мужиков, причем в нынешнее время — в основном именно крестьян. То есть пахать если и не стало вообще некому, все же проблемы возникли — и Хон решил эти проблемы наиболее кардинальным способом: посадил "слабую половину" в крестьянских хозяйствах на "железную лошадку". Мою лошадку, с маленьким шестисильным дизелем.

Под выращивание топлива (главным образом, озимого рапса и клещевины) были выделены большие площади, что же до спирта — он в основном использовался гидролизный. Ну а поскольку с тракторами урожаи обычных сельхозкультур заметно выросли, народ в своей массе начинания вождя поддержал: традиционное голодание ширнармасс в Корее почти прекратилось. А если народ сыт и доволен, то ему и работается лучше.

Первый "металлургический комбинат" Гёнхо выстроил еще задолго до войны. Да, не очень эффективно выпускающий всякое железо с использованием антрацита, но все же производящий его даже больше семидесяти тысяч тонн в год. Ну а наличие всяких полезных "приправ" позволяло делать сталь разного качества, в том числе и вполне годную для выпуска винтовок. И — пушек: сейчас уже "подземный" завод шестидесятипятимиллиметровых пушек-гаубиц делал по пять штук ежесуточно, больше чем делалось в Японии. Но хитрый кореец решил, что ставить на одну лошадку (то есть на меня) не стоит и закупил каким-то образом американские станки, которые для него делали уже совершенно "корейские" пятидюймовые пушки, до слез напоминающие немецкую "К-4", только и калибром чуток побольше, и ствол "вырос" до шести с лишним метров. Вес — тоже вырос, но получившаяся пушка могла стрелять почти на пятнадцать километров — и этого хватило, чтобы прикрыть морской путь до острова Чеджу. Сколько у него таких пушек было наделано, я не знаю, но вот тяжелых гусеничных тракторов Гёнхо купил у меня полторы сотни…

Понятно, что простым путь к острову не был, однако корейцы флот там использовали мелкий — кораблики тонн до ста в основном. Зато были они относительно быстрыми — за счет пары моторов за двести сил, и от тяжелого флота Японии могли убежать. А японские эсминцы нападать на караваны этих корабликов не рисковали, так как пара тех же пушек-гаубиц на каждом суденышке была для них более чем опасной.

Понятно, что без моей помощи все эти ухищрения Корее не помогли бы: порох для патронов и тол для снарядов полностью поставлялись из России. Но все остальное жизненно необходимое корейцы делали сами, и страна богатела — благодаря чему "не самое важное, но полезное" могла покупать за рубежом за наличные. Например, форму для солдат…

Но парадоксы Кореей не ограничивались: мне, например, вдруг стало поступать довольно много денег из Англии. Не напрямую, а через греков, но англичане-то точно знали, кому денежка предназначается — и, несмотря на это, платили. То, что грекам я на самом деле построил завод по производству артиллерийских снарядов, стало уже совсем не тайной. Но греки заодно наладили у себя и выпуск пушек. То есть формально-то греки просто "воспользовались возможностью" и начали пушки клепать вовсе даже на судоремонтном заводе, но это так, к слову. Но пушки-то греки теперь всяко себе делали (несколько улучшенный вариант пушки Барановского, как я понял), причем довольно много — а снарядный завод обеспечить все орудия "расходными материалами" уже не мог. И греки за британский счет начали очень активно у меня снаряды покупать.

Откровенно говоря, не ахти уж какой выгодный бизнес, за заказанные два миллиона шрапнельных снарядов я получил всего-то миллион восемьсот тысяч фунтов (и почти миллион фунтов чистой прибыли — копейки даже по сравнению с бананами). Хотя и лишняя копеечка — причем исключительно в золоте — не помешает, самым важным стало то, что Британия сняла все ограничения на продажу в Россию станочного оборудования: видно, пожелала денежку обратно вернуть. И мне удалось заказать и даже получить целых два станка для обработки валов силовых турбин — не новых, зато сразу. Что-то в мире назревало — и, пожалуй, я один совершенно четко знал что именно.

Ну а после Рождества сам я отправился в Восточную Республику. По жене соскучился.

Да, за последний год произошло в мире много изменений, и даже банановозы поменяли облик. Теперь на каждом на верхней палубе вместо запасных лихтеров ставились в три этажа балки-"контейнеры". Каждый балок (деревянный, понятное дело, со стальным каркасом) и правда напоминал мне стандартный двадцатифутовый контейнер — да, собственно, по его образу и подобию и создавался. Вот только предназначался он вовсе не для перевозки грузов.

Внутри каждого такого "контейнера" ставились нары, способные разместить восемнадцать взрослых людей (ну и, при нужде, до десятка детишек). Еще в боковых стенках было сделано по три маленьких окошка, закрытых "полиметилметакрилатом" — не забыл я, что означает это слово, а еще в обязательном порядке в них ставились по парочке вытяжных вентиляторов. Через окошки света — в особенности на нижних "этажах" — проникало маловато, но ведь это ненадолго: до Венесуэлы корабль шел всего-то десять суток максимум. И таким нехитрым образом за один рейс в трехстах шестидесяти контейнерах каждый банановоз переправлял за океан по семь с лишним тысяч человек.

На первый взгляд — много. Тем более, что в Венесуэлу банановозы приходили почти каждую неделю. Но я больше переживал по поводу того, что "пропускная способность" линии была маловата — и вовсе не потому, что очень хотелось побыстрее выполнить данное Гомесу обещание. Просто два "неголода" подряд совместно с на самом деле действенной программой "защиты детства и материнства" дали весьма специфический, хотя и ожидаемый результат: население Империи заметно перевалило за полтораста миллионов человек и в стране снова начались проблемы с прокормом оного. Конечно, можно еще гидролизных заводов понастроить, но комбикорм все же лучше на скотину переводить, да еще, если я ничего не перепутал, вроде бы от него генофонд портится. А "наши люди в Венесуэле" и сами прокормятся, и Родине избытком продуктов помогут в тяжелую годину.

Из-за смены обстановки начало моего пути в Уругвай было несколько утомительным. Все же семь тысяч человек и шум изрядный создавали, и ароматы распространяли — если ветер "в нужную сторону" дул. Не самые паршивые ароматы — все же гальюны в кормовых контейнерах непрерывно промывались забортной водой. Но вот кухни… именно кухни, не какие-то "камбузы": в носовых контейнерах попросту закрепили обычные армейские полевые кухни. Ну и, понятно, пищу в них готовили простую, но сытную, и, конечно, густую, чтобы в качку не расплескать. Кашу, капусту тушеную… думаю, что ароматом капусты я насытился на ближайшие пару лет.

Зато доплыл быстро: в Венесуэлу банановозы в "пассажирском" варианте теперь ходили "на форсаже". Потому что во-первых, погрузка и выгрузка контейнеров занимала много времени, и его требовалось наверстывать. А во-вторых, заправляться там стало очень просто: нефть мы "нашли". Правильную: тяжелую, высокосернистую. Керосина из нее получалось мало, о бензине можно было вообще не говорить. Зато мазута выходило в изобилии, а после гидрокрекинга и соляры для тракторов более чем хватало. Американцев такая нефть, как я и предположил, не очень заинтересовала — прибыли (если иметь в виду керосин с бензином) с нее было очень немного, а расходы на добычу — куда как выше, чем в самих США. Так что пока Гомес занимался развитием государства относительно спокойно. А я ему, как мог, помогал.

Пока — все же больше советами да копеечкой, но настала пора уже и серьезным делом помощь оказать — а в этом деле без Васьки было не обойтись. Откровенно говоря, стоило бы без нее не обходиться годика на полтора раньше, но здоровье — оно дороже. Поэтому первым делом по приезде в Монтевидео, а затем в Сьюдад Электрико я поговорил с Верой Григорьевной, и она сказала, что все у Васьки уже хорошо.

Докторам верить надо, поэтому о деле я с Василисой собрался поговорить лишь дней через пять:

— Послушай, Голопузова ты моя Прекрасная, я вот о чем тебя спросить все собирался… Как ты думаешь, с помощью этой сварки с электрошлаковым переплавом получится сварить детали толщиной, скажем, в пять-десять дюймов?

— Уже устал? — поинтересовалась она, упершись локтями мне в грудь.

— Не сказать чтобы очень…

— Ладно, все равно пора вставать и поесть чего-нибудь. А насчет десятидюймовых деталей — пробовать надо. Тогда в Арзамасе трехдюймовые-то получились только через месяц. Пять дюймов, я думаю, смогу сварить, а как десять получится — пока не знаю. То есть получиться-то должно, но сколько времени уйдет, чтобы разобраться как это сделать — не знаю. А детали-то сложные?

— Турбины для гидростанций.

— Ты бригаду-то мою не разогнал еще? Вернемся — я девочкам скажу, пусть поработают.

Домой мы — уже из Венесуэлы — отплыли лишь в середине февраля. Это банановозы шустрые, а из Монтевидео до Ла-Гуайры даже "почтовый" пароход пилит больше десяти дней. И по дороге Васька рассказывала мне о странностях уругвайского менталитета: знатные дамы с огромным энтузиазмом увлекались электросваркой, а вот мужчины, по ее мнению, вообще к технике были равнодушны. Действительно, странно — но мне доктор Ваграсова причины такой странности еще раньше раскрыла. Вера Георгиевна — просто на всякий случай — некоторым дамам рассказала, что муж у "этой русской дамы" не только ревнив, но и богат настолько, что содержит собственную армию. И огромную шпионскую сеть по всему миру — так что если какой уругваец сдуру попробует на честь супруги покуситься, то в лучшем случае исчезнет его семья до седьмого колена, а в худшем — вообще вся Восточная Республика отправится по стопам Парагвая. Дамы "утечку информации" восприняли очень серьезно и провели среди мужей и прочих родственников мужского пола соответствующую воспитательную работу. А заодно — просто на всякий случай — и саму Василису взяли под плотную опеку…

Ваське этого я, конечно же, не рассказал — но обратил внимание на определенные последствия опеки: жена моя впитала привычки "знатной дамы". Из тех, которые мне лично очень не нравились: если, допустим, горничная даже не очень аккуратно заправила постель, то вовсе не обязательно стучать ей по морде…

Ничего, перевоспитаю жену обратно, времени у нас много. То есть я думал, что много — но жизнь иногда преподносит сюрпризы. И первым стало начало войны Греции с османами.

"В тот раз" греки начали войну после того, как армию османской империи разбили итальянцы. Но сейчас умылась грязью уже Италия, и я подумал, что эта война откладывается. Оказалось, подумал неверно: уже в начале марта Греция, причем в одиночку, начала воевать. Очень, кстати, успешно — скорее всего потому, что османы основные свои силы держали как раз в Африке. А с перевозкой их в Европу неожиданно возникли сложности: добрые англичане почти подарили грекам двадцать пять эсминцев "класса А". Стареньких, но все еще очень шустрых: при проектной скорости в двадцать шесть — двадцать семь узлов почти все они еще бегали не медленнее двадцати четырех. Причем греки их еще и "модернизировали", заменив на каждом три британских полуторадюймовых пушки на три Рейнсдорфовских — закупили, пока я был в отъезде. Я бы отказал — подозревал, что избыток оружия войну приблизит, но меня не было, а в службе торговли решили, что раз уж один раз продали, то можно и второй, тем более было понятно: не продам я — греки снова закупят пушки во Франции. Хотя лично меня всегда удивляло пристрастие греков именно к пушкам Рейнсдорфа: ведь кроме этих "пушек-гаубиц" у них вся полевая артиллерия была французской. Купленной на займы, взятые у англичан. Но — грекам виднее…

Должен сказать, что греки время подгадали правильное и добились заметных успехов в течение первой же недели: целиком заняли Фракию и дошли до Мраморного моря. За греков можно было бы порадоваться — но не выходило: из-за войны были перекрыты Дарданеллы. А ведь через проливы у меня не только бананы возились. Можно, конечно, сказать, что свобода греков от Османского ига стоит дороже, чем наличие бананов на прилавках моих магазинов — но почему-то мне на греческую свободу было плевать. А не плевать было как раз на бананы — хотя бы потому, что пять тысяч тонн этих самых бананов, ранее еженедельно доставлявшихся в Новороссийск, попросту кормили миллион русских мужиков. Еще русских мужиков кормила и привозимая туда же венесуэльская тушенка, уругвайский рис, кубинская рыба — много чего. А если учесть, что в стране по сравнению с предыдущим годом недобор только зерна составил тридцать миллионов тонн, все это было далеко не гурманскими капризами.

Греки, что бы там не говорили, находились под очень сильным влиянием англичан и войну они начали, имея в виду получение от Британии существенной помощи. Ну они ее и получали, в изрядных количествах — настолько изрядных, что при двухмиллионном населении поставили под ружье более ста пятидесяти тысяч человек и уже через месяц захватили и почти всю Македонию. В отличие от "прошлого раза" греки воевали против османов в одиночку, а успехов у них было больше (поскольку и войск получилось больше "прежнего" чуть ли не впятеро) — и уже в мае стороны заключили перемирие. Но сильно легче лично мне от этого не стало, так как проливы пока еще были закрыты.

Из шести действующих банановозов у меня в Черном море не застрял ни один — повезло. С капитаном бывшего там судна повезло: он, напрочь игнорируя любые предупреждения, в первый же день "блокады" просто прошел через проливы на полной скорости. Забавно: турки по судну не стреляли, хотя именно Османская империя о закрытии проливов и объявила. А вот с "греческой" стороны обстрел был довольно сильный. По счастью, Галлипольский полуостров все еще оставался за османами, и грекам приходилось стрелять километров с пяти-шести — так что не попали. Поспорить готов, что командовали теми батареями британцы, потому что списать на "случайность войны" потопление судна, превосходящего любой британский "торговец", кроме них никому интересно не было.

Второй лихтеровоз из числа ходивших по Черноморскому маршруту, в этот раз разгрузился у Марселя и уже мчался обратно в Венесуэлу с "живым товаром" — коровками, закупленными во Франции для русских крестьян-переселенцев, ну а третий — полный именно бананов — пришлось перенаправить на Балтику уже от Гибралтара. А вот пятнадцать тысяч собранных для перевозки в Венесуэлу переселенцев нужно было срочно куда-то вывезти из Новороссийска — да еще придумать, куда деть еще тридцать тысяч, уже в сторону Новороссийска отправленных. То есть куда из везти, было ясно — в Петербург, Ревель, Ригу. Но как?

Хорошо, что весна, Балтика открыта для свободного плавания. Но, в отличие от Новороссийска, там ни в одном порту нет кранов, способных погрузить контейнеры на судно. Ладно, "банановозы" способны самостоятельно погрузку произвести, хотя и не быстро — но сами-то контейнеры у меня одноразовые и делаются на специально выстроенном заводе в Новороссийске. Война вообще всегда создает кучу проблем, и их нужно срочно решать. На то же переселение народа теперь понадобится фигова туча дополнительных денег, а откуда их можно взять-то безболезненно? Мышка-то все время проводит в Германии, занимаясь организационными вопросами с чуть ли не ежедневно возникающими "региональными отделениями" Фрайбергского банка…

К тому же одними деньгами многие вопросы закрыть не получается: ну, допустим, достану я из подвала миллионов десять в любой валюте — от этого что, завод контейнерный на Балтике возникнет? А даже если и возникнет, то где мне просто этих переселенцев на неделю-другую в ожидании рейса селить?

Остался единственный человек, с которым можно было обсудить все накопившиеся вопросы — Сергей Игнатьевич все же уже "вышел на пенсию" и по моему совету переехал в Сьюдад Электрико. Вот мы с Станиславом Густавовичем и засели в моем кабинете, пытаясь хоть как-то привести дела в порядок:

— Скажу вам, Александр Владимирович, что самым дешевым, сколь ни странно это выглядит, будет самое простое решение: с переселенцами не делать ничего. Не думаю, что война эта продлится более двух-трех месяцев, а, скорее всего, закончится еще раньше. Закрытие проливов наносит весьма изрядный ущерб не только нашей компании, но и весьма задевает интересы таких держав, как Франция и Британия, и они…

— И какие же это интересы проливы задевают? Вывоз зерна из Одессы и Ростова?

— Например, именно вывоз зерна.

— Станислав Густавович, вы сами-то верите в то, что говорите? Да, пять-шесть французских и греческих хлеботорговцев понесут небольшие убытки. Но именно что небольшие, и вместо сорного русского зерна им придется покупать американскую кукурузу по чуть большей цене. Зато в целом французские же судовладельцы окажутся в изрядном барыше, так как на более длительные рейсы просто потребуется больше кораблей. А так как у французов океанских транспортов все же не хватит, то в максимальном барыше окажутся судовладельцы уже британские и Британия в целом. Хуже всего придется грекам — у них большинство судов предназначены для каботажа, но их-то вообще никому не жалко — включая меня. А американцы тем более прыгают от восторга, потому что прекратилась продажа русского керосина в Европе…

— Вы думаете, они смогут выработать довольно для обеспечения еще и европейского рынка?

— Думаю, что это им труда вообще не составит, в США заводы загружены едва на две трети мощностей. Но дело даже не в этом. Война действительно долго не продлится — эта война. Но у меня чувство, что скоро — через год-два — в Европе начнется война уже всерьез, и тогда вся торговля через проливы будет закрыта на протяжении нескольких лет. Надо бы, раз уж случай представился, отработать, скажем, мобилизационную экономику компании…

— Вы всерьез думаете, что может начаться большая война? Я, откровенно говоря, не вижу для нее ни малейших причин.

— Вы, Станислав Густавович, сейчас не видите, например, суслика в поле. Но он там есть… и война — будет. Единственное, что пока не ясно — кто с кем в союзы объединится, но для нас сие неважно. Важно то, что нам будет плохо — я имею в виду всю страну, не только компанию. И поэтому для начала у меня будут вот какие предложения…

Глава 28

Николай Петрович Лунев находился в настроении самом поганом. Ему, штабс-капитану, чуть ли не впервые в жизни не удавалось придумать, как выкрутиться из неприятной ситуации, в которую пришлось попасть благодаря какому-то идиоту из штаба… помешанному на "экономии выделенных по статье средств". Штабс-капитан впервые с подобным проявлением явного идиотизма столкнулся еще в По: с целью "экономии" русским офицерам, отправленных на обучение управлению аэропланами, было снято жилье за семьдесят пять франков в месяц. Хорошее жилье, но почти в четырех километрах от школы авиаторов. Можно было снять пансион и рядом со школой, но мсье Лежу запрашивал в месяц уже сто франков… и никого из штабных не волновало, что на дорогу от дома до школы каждый офицер тратил минимум пять франков в день. Казенных франков — но "статья"-то другая…

А теперь ему надо было как-то справляться с последствиями другой подобной "экономии" — вот только как? "Неприятным" штабс-капитан назвал свое положение в разговоре с женой, в уме же у него для нее было более точное определение. Однако озвучить его он не мог не столько потому что рядом были жена и дети, а, скорее, потому, что выхода из нее он не видел. Совсем.

Вчера вечером владелец гостиницы, видимо пытаясь скрыть за истеричностью свое смущение, потребовал ее немедленно покинуть. Покинуть пришлось, так как хозяин гостиницы пригрозил вызвать полицию — но первая беда состояла в том, что ни в одной другой гостинице, куда Лунев попытался попасть хотя бы на ночь, их не приняли. А утром оказалось, что и билетов на поезд не продают — и это было уже гораздо хуже. Правда, билеты не продавали не только ему, а вообще всем — но для семьи Луневых это утешением не стало.

По счастью, их хотя бы не выгнали с вокзала, где скопилось множество путешественников, так же не нашедших крова на эту ночь, и хоть детям удалось поспать на скамье. Вероятнее всего, железнодорожное начальство просто испугалось вполне возможного возмущения публики: люди прекрасно еще помнили, что даже в Берлине протестующих против роста цен на продукты в конечном итоге полиция остановить не смогла. Но утром на вокзал прибыли солдаты…

Сейчас, сидя в небольшом кафе на окраине города, русский офицер размышлял о том, как обезопасить хотя бы семью. Которая в полном составе сидела рядом и ожидала решения ее главы. Решения, которого не было.

И, похоже, не только у него одного: Лунев — почти случайно — обратил внимание на парочку, сидевшую за соседним столиком. Мужчина что-то быстро писал, а сидящая рядом с ним белокурая дама буквально дергала его за рукав и что-то тихонько шипела. Николай Петрович невольно улыбнулся: он на эту парочку обратил внимание лишь потому, что другая дама, даже скорее девушка — но черноволосая — постоянно за парочкой наблюдала, причем старалась делать это незаметно… Парочка подъехала к кафе на большом авто, а черноволосая… ее тут точно раньше не было. Не иначе как через черный ход зашла, даже прокралась, чтобы за парочкой проследить. Интересно, кто из них жена, а кто любовница? Эта мысль немного позабавила штабс-капитана, и он уже почти снова нырнул в свои бесплодные размышления, когда от соседнего столика донеслось сильно раздраженное:

— Пятнадцать минут не спасут отца русской демократии!

По-русски донеслось… Так, похоже это соотечественники, и у них та же проблема. И штабс-капитан начал размышлять о том, как бы повежливее, но не привлекая особого внимания, с соотечественником переговорить: может, у него есть какие-то мысли о том, как все устроить? Лицо, конечно, совершенно незнакомое, и неизвестно, кем этот соотечественник вообще является — но ведь должны же люди помогать друг другу на чужбине? Хотя бы советом…

Но додумать эту мысль Лунев не успел: соотечественник вдруг внимательно посмотрел в лицо штабс-капитану, а затем даже не подошел, а как-то плавно переместился к нему за столик:

— Доброе утро, если его можно назвать добрым. Извините, но ваше лицо мне кажется очень знакомым…

— Штабс-капитан Лунев, авиатор. Вот, застрял тут… а вы куда путь держите?

— Куда подальше, и сейчас это гостеприимное место покинем. А вам застревать крайне не советую. Мы на авто, большом — так что давайте-ка вы с нами поедете. Вот тот большой зеленый фургон, — при этих словах соотечественник усмехнулся, — быстро все в него усаживайтесь и через час все проблемы исчезнут.

— Спасибо огромное… только у нас все вещи не с собой… на вокзале, в камере хранения.

— Документы, памятные вещи?

— Нет, обычный багаж… правда еще лётная экипировка.

— Тогда плевать на багаж, все новое купите. — И, посмотрев на несколько ошарашенное лицо Лунева, добавил: — На вокзал ехать уже опасно, а денег я вам выделю, имею такую возможность. Мышка, выдай капитану Луневу пятьсот рублей… марок, тугриков — что там у тебя есть? И заплати официанту, мы отъезжаем через три минуты.

Вещей Луневу было жалко… но, судя по всему, этот так и не представившийся соотечественник знал, что нужно делать. И в любом случае хуже точно не будет, так что штабс-капитан встал и сказал — больше семье, чем этой странной парочке:

— Да, мы едем с вами.

Васька почти все время проводила в цеху у Африканыча. Поскольку теперь Иванов основные свои силы направил на генераторы для гидростанций, пришлось и гидротурбины делать. Пока генераторы были маленькие, то особых проблем с турбинами не было, тем более турбины делались низконапорные, поворотно-лопастные — мало отличающиеся по сложности от судовых винтов. То есть отличались, конечно, и довольно прилично — но народ их освоил. Но такие турбины, если я верно помнил, хорошо работают с напорами метров до двадцати, а мне требовалось уже метров на сорок. И помощнее…

Освоил народ и радиально-осевые турбины — которые были хороши для больших напоров, но освоил их "в другом смысле": поначалу именно такие турбины ставились на водометы самоходок, а потом — немного больших размеров — и на насосы шлюзов канала между Волгой и Доном. Однако пользы в таком "освоении" я особой не видел.

Прежние радиально-осевые турбины просто отливались целиком, а затем отливку нужным образом обтачивали (причем лопасти большей частью обрабатывались вручную… шлифмашинками, конечно, не напильниками). Но целиком отлить турбину, которую предполагалось поставить на электростанции Усть-Карони, было просто негде, уж больно заготовка велика получалась. И немудрено — для этой электростанции Нил Африканович спроектировал генератор мощностью в сто двадцать мегаватт. Меньше ставить смысла не было: речка (чуть поменьше Волги в паводок) почти в самом устье падает с порога высотой как раз под сорок метров, да при этом еще и разделившись на три протока. Если ставить плотину подальше от порога, то придется ее делать длиной километров под десять, а если ставить на пороге, то там больше трех — пяти генераторов не втиснуть.

Ну а чтобы зря воду не лить, нужны турбины помощнее — вот Василиса и отрабатывала технологию сварки железяк толщиной в четверть метра. Некоторые успехи были налицо, но до завершения работ было, судя по всему, еще не очень близко, так что домой жена возвращалась поздно и, как правило, сильно уставшая. Если я правильно понимал ее рассказы, все дело упиралось в то, что получались швы исключительно горизонтальные, а у турбины форма была слишком замысловатая…

Помочь ей я ничем, собственно, не мог — знаний не хватало, да и дел было просто в завал: проведенные "штабные игры" показали, что без Мурманского порта в грядущей войне не обойтись. Струмилло-Петрашкевич сумел это не просто показать, но и доказать — причем не мне, а в министерстве путей сообщения, и в результате выбить (буквально за пару недель) разрешение на строительство железной дороги на Мурман. Все же хороший экономист, да еще умеющий думать "в масштабах государства" — это явление весьма специфическое, хотя и очень полезное: Станислав в возможность войны не верил, но планы на всякий случай уже разработал. Причем весьма детальные — и их осталось лишь правильно показать нужным людям.

Набрать же мощную команду инженеров для строительства дороги было просто: в очередной раз к работе привлекли железнодорожный институт и человек тридцать инженеров, строивших (большей частью во студенчестве) дорогу до Новороссийска. Причем многие из них в предыдущие годы потихоньку занимались разведкой будущей трассы, так что народ был в курсе предстоящих работ. Ну а деньги для строительства…

Поскольку я предполагал, что все же воевать придется именно с Германией с Австро-Венгрией, появилась идея и дорогу выстроить за их счет. База для этого уже была создана — германская розничная торговля в очень заметной части шла через мою торговую сеть. Если вложить в создание этой сети много миллионов, то результат достигается очень быстро — а я как раз миллионов не жалел. А еще больше не жалела их Мышка — и новые предприятия возникали буквально ежедневно. Как правило небольшие, но очень важные в деле захвата рынков.

Изначальная идея вести расфасовку бакалейных товаров в Варшаве показала свою несостоятельность уже в первый же месяц работы магазинов в одном лишь Берлине: для двух с лишним миллионов жителей расфасовать хотя бы сахар или даже соль одна фабрика просто не могла. Да и возить продукты далеко было накладно. Гораздо дороже, чем запуск фасовочного автомата, способного распихать по пакетам семь тонн того же сахара в час. Самым сложным в системе было сначала получить откуда-то эти семь тонн, и если с сахаром, крупой разной и прочими "крупнотоннажными" продуктами особых проблем не возникало, то со всякой "мелочевкой" поначалу случались накладки. Но Мышка смогла — исключительно "банковскими" методами — разобраться и с этой проблемой.

Хотя — чем могу гордиться — без моих "полезных советов" и тут не обошлось. Ну а я воспользовался "прошлым опытом" — вспомнил, как с крестьянами расчеты велись в "волковских копейках". Ну а тут они теперь просто назывались иначе, но суть "банковского торгового ордера" не изменилась и расчеты с немецкими крестьянами стали вестись во "внутренней валюте банка". Поэтому крестьянин, который привез, скажем, на приемный пункт полсотни яиц, тут же получал не наличные деньги, а именной чек в Фрайбергский Торговый банк. Казалось бы — какая разница? Можно было бы и просто деньгами заплатить. Вот только для этого требовалось неизвестно сколько денег заранее в этот приемный пункт завезти, да и хранить их пришлось бы в специально защищенном месте. Но главное — в таком случае деньги фактически изымались бы из оборота на день-другой. А так — магазины сдавали выручку в банк, в нем же крестьянин мог получить деньги по чеку. Между прочим, это минус две инкассации — ну а то, что чек выдавался именной, дополнительно защищало тех же крестьян от ограблений.

Меньше чем за год Мышка сумела сотворить чудо: народ (немецкий) стал банку полностью доверять. Ну, далеко не весь народ, но широкие крестьянские массы и множество розничных и оптовых торговцев доверяли. Что давало дополнительные возможности…

Ну а я начиная с середины апреля эти "возможности" по возможности превращал в разные полезные вещи, и прежде всего — в мостовые конструкции: все же мостов на трассе предстояло поставить чуть ли не сотню. Небольшие можно и бетонные делать, но несколько были настолько большими, что инженеры предпочли не рисковать, а в том же Линце за весьма умеренные "премиальные" стальные конструкции четырех довольно больших мостов за два месяца не только сделали, но и отгрузить в Россию успели. Правда, только ферменные конструкции, постольку весь крепеж австрияки сами в Германии заказывали — ну и я сделал так же.

Еще в Германии делались стрелки: у них они получались гораздо лучше тех, что изготавливались на моем заводе и вообще где-либо в России. И там же было заказано все оборудования для станционных депо. Но все вместе взятое едва тянуло на двенадцать миллионов марок, так что в основном приходилось "брать деньгами": "великая германская нация" приносила их в мои магазины ежедневно по шесть миллионов. Самым простым способом: если брать у немецкого крестьянина яйца по двадцать пять пфеннигов за дюжину, а продавать их в магазине по тридцать два, то прибыль составляет двадцать процентов (с учетом накладных расходов). Но этот путь — для лохов, все немецкие лавочники на этом пути деньги свои делали. Пока не появилась моя сеть, где дюжина яиц стоила двадцать четыре пфеннига. И немецким лавочникам стало грустно, а мне — нет: на птицефабрике одно яйцо обходилось (вместе с упаковкой) чуть меньше пфеннига. На птицефабрике в России, поэтому с учетом четырех пфеннигов на перевозку яиц из-под Пскова у меня прибыль была уже под сто процентов.

За двадцать же процентов я продавал немцам немецкий горох, немецкий сахар, немецкий фарфор, немецкую галантерею — и каждый немец радостно отдавал мне ежедневно по десять этих самых пфеннигов, просто потому что с яйцами ситуация была исключительной. Не доросли германцы до птицефабрик, и не скоро дорастут — но большинство прочих продуктов они сами производили, и средняя доходность от торговли составляла всего-то около десяти процентов. С оборота — вот только простой немецкий лавочник мог обеспечить этот оборот хорошо если за месяц, а то и за два — а у меня в среднем товар "лежал в лавке" не более пяти дней. Конечно, даже при таком раскладе требовались оборотные средства в размере более двухсот миллионов марок — но вот этим как раз Мышка и занималась.

По старой привычке за границей — если ехал не "с официальным визитом" — я пребывал в роли "наемного инженера": так было проще и по заводам шастать, да и меньше привлекалось внимание разных "криминальных элементов". Опять же, с инженерами заводскими общий язык быстрее находился, а иногда это существенно влияло на сроки выполнения заказов. С теми же мостами австрийские инженеры просто взяли у другого инженера мелкую копеечку и все остались довольны. А если бы с копеечкой пришел самый богатый промышленник Европы, то, боюсь, австрийцы просто бы испугались вообще говорить на эту тему…

Главное во всем этом деле — везде быть "дружественным иностранцем": в Австрии я изображал инженера из Страсбурга, в Германии — вообще из города Бисмарк, штат Северная Дакота. Почему-то люди гораздо легче идет на мелкие нарушения, если "партнером по безобразию" является иностранец. Впрочем, оно и понятно: уедет этот деятель в свою страну — и никаких следов не останется. Ну а того, что меня кто-то внезапно узнает, я не опасался: в этой жизни в Германию официально я приезжал уже двенадцать лет назад, совсем мальчишкой — и, надеюсь, прилично изменился за это время, а где находятся знающие меня инженеры из ближайшего окружения, я просто знал все время. В Германии сейчас меня в лицо знала лишь Мышка — но она была в курсе моих "зарубежных привычек". И кое-что тоже "переняла"…

Двадцать седьмого июля, довольно душным субботним утром я и Мышка сидели в берлинском офисе "Торгового Банка Фрейберга". Мария Иннокентьевна пыталась мне объяснить структуру финансов банка, а я, делая вид, что пытаюсь в ней разобраться, думал о вещах совершенно посторонних. О том, что Мышка — на самом деле гениальный финансист. И о том, что если бы я не распускал сопли почти четыре года, а сразу бы делом занялся, то и в деле незаметного вывоза буржуйских денежек в Россию с ее помощью преуспел бы гораздо сильнее. Правда, в такие вещи посвящать можно лишь самых близких людей, но можно было бы и на Мышке жениться. Как ее на это дело соблазнить — это-то я знал, но…

Поняв, до чего я додумался, сам себя устыдился. Хотя, с другой-то стороны, и на Василисе женился я без особой любви. Да, с ней мне сейчас хорошо, но все же чего-то не хватает. Кого-то: Камиллы не хватает, и, скорее всего, именно в этом-то и дело. Однако это пусть будет спрятано глубоко внутри меня — слишком уж это все личное. Настолько личное, что даже жене знать об этом не положено. И вообще, чем я тут занимаюсь?

— Извините, Мария Иннокентьевна, я не совсем понял: вы хотите сказать, что сейчас в банке совсем нет денег?

Мышка посмотрела на меня взглядом учительницы младших классов школы для умственно неполноценных:

— Сейчас в банке нет свободных кредитных денег. Сумма активов в точности равна сумме пассивов — как, собственно, и должно быть в любой бухгалтерии, но вдобавок все активы банка полностью состоят из залога магазинами сети товарных запасов. И формально баланс банка выходит нулевой, однако поскольку большинство поставщиков товаров держат счета в банке и не забирают наличность, то мы имеем наличными деньгами около сорока миллионов марок.

— Теперь понял. У меня еще один вопрос…

Вопрос задать я не успел: через приоткрытое окно донесся вопль мальчишки-газетчика: "Война!" Подойдя к окну и оценив восторженный вид мальчишки, я подумал что вряд ли эта война включает в качестве одной из сторон Германию, и не ошибся. Хотя трудно ошибиться, почти все зная наперед.

Войну объявили болгары, и объявили ее Греции. Неделей раньше закончились мирные переговоры между османами и греками, и по результатам Греции отошли Фракия и Македония, а проливы снова целиком стали турецкими. Мир (и русские купцы) облегченно вздохнули, но, оказывается, у Болгарии были претензии на Македонию — и она решила их предъявить. Претензии. В грубой материальной форме.

Понятно, что за из-за болгар торчали уши Австро-Венгрии, до того фактически контролирующей большую часть пути "Восточного экспресса" в Европе — который теперь македоно-фракийской частью попал фактически под англичан. Но воевали-то совсем не "уши". Вторая балканская "в первый раз" закончилась разгромом болгарской армии, да и "в следующий" им тоже изрядно наваляли — но сейчас картинка поменялась кардинально. Она ещё с итало-османской войны поменялась, ну а теперь изменения лишь усугубились. И прежде всего тем, что на этот раз царь Болгарский, он же германский генерал-фельдмаршал и австрийский просто фельдмаршал, всего лишь взял и "призвал" несколько сотен немецких и австрийских офицеров. Формально — "добровольцев", но что-то мне нечасто попадались офицеры-добровольцы, с которым столь же добровольно в боях участвуют и подчиненные им части.

В газетной заметке было отмечено лишь то, что "в болгарской армии замечено некоторое число добровольцев из Австрии и даже Германии", но если об этом пишут даже в газетах — значит уже скрыть участие этих стран не удалось. Оставалось надеяться, что это всего лишь очередная имплементация "второй балканской войны" — но надежды мои не оправдались и в понедельник войну Болгарии объявила Сербия. Кому-то тоже захотелось поучаствовать в игре под названием "завоевание авторитета на Балканах", и я даже догадывался кому. Тут любой бы догадался: наш ненаглядный император объявил о госпомощи уже для русских добровольцев, желающих помочь "братскому сербскому народу".

Царский манифест был опубликован в среду в полдень, а берлинские газеты сообщили о нем часа в два, срочно напечатав экстренные выпуски. А уже в начале четвертого вышел второй экстренный выпуск, в котором сообщалось об ультиматуме Германии, потребовавшей от России прекратить военную помощь сербам. Правда прочитать этот выпуск мне удалось лишь на следующий день.

Потому что уж слишком сильно все это мне напоминало ранее случившееся раньше — для меня "раньше, хотя и позже". Поэтому еще в два, лишь взглянув на газету с царским манифестом, я помчался в банк. То есть устремился — всей душой. С телом же поначалу возникли проблемы…

Такси у гостиницы — это для нынешнего Берлина стало вполне обыденным делом. Однако водитель, судя по всему, очень не спешил.

— Готов поспорить на марку, что вы не сможете доехать до Унтер-ден-Линден быстрее чем за пятнадцать минут.

— Вы, британцы, очень любите спорить — философски отметил водитель.

— Не попали, уважаемый: Бисмарк, штат Северная Дакота.

— Ну американец, какая разница…

— Бисмарк — это немецкий город — с некоторым нажимом сообщил я.

— А хотя американцы и азартны, но не более чем мы, немцы. И я готов поспорить уже на две марки, что доеду меньше чем за десять минут.

— Деньги вот — я протянул водителю две монеты. И не зря протянул: за эту пару марок таксист, казалось, готов разнести мотор своей колымаги — хотя, должен отметить, что разнести майбаховский мотор было все же трудновато. Тем не менее моторчик-то тяжеловат был, такси доехало до места все же почти за двенадцать минут — но я назад деньги не забрал. Во-первых, у водителя часов все равно не было, а во-вторых спорить с ним — опять время терять, а я очень спешил, да и в любом случае имел ввиду воспользоваться той же машиной на обратной дороге.

— Мария Иннокентьевна, у вас пять минут на сборы. Очень хочется надеяться на то, что я ошибаюсь, но очень похоже что не сегодня — завтра начнется война России с Германией.

— Это ужасно! И, должна вас сказать, сегодня многие немецкие коллеги вели себя… вызывающе! Конечно, старались соблюдать вежливость, но я случайно слышала их разговоры… они всерьез намерены присвоить активы банка! Своими ушами слышала, как один говорил "А теперь, когда русских наконец выгонят, мы уже будем управлять банком", а другие — там стояло несколько человек — его слова одобряли! Что же делать?

— Ну я же сказал: немедленно уезжать. Возьмите паспорт, самые необходимые вещи… вы запасли второй паспорт, как я просил?

— Хорошо что напомнили, бумаги в личном сейфе, надо их забрать. Давайте сделаем так: мне потребуется около получаса, чтобы здесь все подготовить, а вы тогда может озаботитесь билетами на поезд?

— С поездом ничего не получится: на нем мы завтра утром окажемся только в Позене, а к тому времени границу для нас уже закроют. Мы на машине поедем, так что я лучше вас тут, в кабинете подожду.

Пока Мышка собирала бумаги, я вышел, дал таксисту еще марку "за ожидание". К трем часам, заехав по пути в гостиницу, где Мышка взяла небольшой саквояж, мы оказались на окраине города, где располагалась очень интересная компания. Официально она называлась "Людвиг Бах. Аренда автомобилей", и занималась именно тем, что сдавала в меру состоятельным господам автомобили в аренду — но о том, что хозяин компании когда-то носил другое имя и жил в другой стране, знали очень немногие. Ну я знал, Евгений Алексеевич Линоров знал…

— Добрый день, — поприветствовал я вышедшего на звонок не очень старого, но какого-то обрюзгшего мужчину. — Могу я поговорить с господином Людвигом Бахом?

— Я вас слушаю. Вам нужен автомобиль? У нас широкий выбор различных авто, как германских, так и зарубежных, на любой вкус.

— Вообще-то я ищу Гойко Митича, мне Евгений Алексеевич сказал, что вы знаете где его найти.

— Найти его будет не просто…

— Тогда я сам стану Гойко Митичем.

Мужчина запер дверь и повернулся ко мне:

— Итак, что вам требуется?

— Приличный автомобиль, паспорта… Один американский, и, пожалуй, если возможно, пару голландских. Американский вот на эту даму, на имя Марии Вольфенстейн, а голландские…

— Есть только австрийские.

— Ладно, годятся и такие, заполнять не надо.

— А машина приличная сегодня у меня одна, ее на свадьбы в основном заказывают.

В гараже у хозяина стояло разных автомобилей с дюжину, но я сразу понял, что он имел в виду: "буханка" цвета весенней травы действительно среди всего остального смотрелась как… ну, как круизный лайнер в окружении ржавых рыболовецких баркасов. Выделяться из толпы не очень хотелось, но на остальных колеса были явно не для дальних путешествий: все же немцы предпочитали "похуже, но свое" — хотя бы потому что "свое" заметно дешевле.

Когда я повернул на знакомую мне трассу, Мышка наконец очнулась от каких-то глубоких внутренних размышлений:

— Александр Владимирович, но ведь Россия, если я не ошибаюсь, находится в противоположном направлении.

— Вы не ошибаетесь, но если я верно помню, то немцы за день до объявления войны уже перекрыли все дороги и задержали все русские суда в портах. А на следующий день всех русских интернировали, и, поверьте, жизнь у них была не самая счастливая… будет. Вы же сами понимаете, что войны объявляются не просто так, к ним готовятся заранее, и при известных усилиях об этой подготовке можно узнать — попытался вывернуться я. Впрочем, Мышка на мою оговорку внимания не обратила:

— И что мы будем делать?

— Мы — мы поедем домой. В город Бисмарк, штат Северная Дакота. Мы — это я, Алекс Вольфенстейн и вы, моя жена Мария, урожденные американцы. Вот наши паспорта, тут даже отмечено, что прибыли мы через Францию, а теперь едем обратно через Антверпен.

— Но я же почти не говорю по-английски!

— Бисмарк — это немецкий город…

— И немецкий у меня с сильным акцентом, любой поймет, что я не немка.

— Немка, которая родилась и выросла в Америке. Говорите с американским акцентом, что естественно. Впрочем, американцев здесь хотя и не любят, но к ним особо не пристают: считают деревенщиной, но с толстым кошельком. Так что не волнуйтесь, а лучше вообще поспите: нам сегодня надо доехать до Дюссельдорфа.

— Честно говоря, мне совсем не до сна.

— Тогда расскажите мне что-нибудь, чтобы уже я не уснул за рулем…

— И что вам рассказать?

— А давайте вы мне снова про банк расскажете — я, признаться, все же не очень понял, каким образом в банке денег меньше сорока миллионов — ведь только в капитал было переведено пятьдесят. Да еще, вы говорите, только на счетах клиентов больше двухсот миллионов…

— Пятьдесят миллионов рублей, а наличных денег сорок миллионов, но марок. Ведь банк не хранит деньги в сейфах, а пускает их в оборот, и для банка главное чтобы деньги вовремя возвращались…

Все же не разучился я машину водить! Мы только Потсдам проехали, а у меня уже включился "автопилот" и управление не мешало внимательно вдумываться в слова Мышки. Очень интересные, между прочим, слова. Однако современные шоссе — это вовсе не автобаны, так что до ночи удалось доехать лишь до Билефельда. Наверное, среди местных отельеров еще долго будут ходить легенды о сумасшедших американцах, снявших в десять вечера роскошный трехкомнатный номер за двести пятьдесят марок и уехавших в шесть утра даже не позавтракав. А все нервы!

На завтрак мы остановились в Дюссельдорфе. Не то, чтобы было невозможно потерпеть до Лимбурга, где немецкие опасности оказались бы в прошлом — но у меня как раз при въезде в город окончательно сформировалась одна идея, навеянная Мышкиными рассказами. Так что, остановившись у какого-то ресторанчика, мы заказали обильный завтрак — а я еще и несколько листов бумаги и пяток конвертов.

Писанины было много. Мышка давно уже закончила с едой и, нервничая, постоянно тихонечко меня дергала. Я даже пару раз огрызнулся, сообщив что "лишние пятнадцать минут не спасут отца русской демократии" — но огрызнулся именно по-русски, и только после этого обратил внимание на то, как на меня посмотрел мужчина, сидящий за соседним столиком. Взгляд был какой-то… напряженный, что ли. И — оценивающий. И зачем я так тщательно маскировался под американца? Рядом с мужчиной сидела женщина и двое детей лет восьми — десяти, и у них, в отличие от отца семейства, вид был весьма унылый.

Впрочем, лицо его показалось мне смутно знакомым. Нет, я точно видел эту физиономию! Вот если сбрить его дурацкие усы… В конце концов, что я теряю?

— Извините, мне лицо ваше кажется очень знакомым…

— Штабс-капитан Лунев, авиатор. — Лунев слегка расслабился и улыбнулся. — Многим моя личность знакомой кажется после фотографий в газетах. Возвращаюсь из По, где проходил обучение на должность авиатора-инструктора. То есть возвращался… а теперь и из гостиницы выгнали, и билетов в поезд не продают. Прямо не знаю, что и делать… а вы куда путь держите? Я вижу, вы на авто приехали.

Да, был такой капитан Лунев, в эскадрилье "Ос", если мне память не изменяет. И если этому усы сбрить, то вроде похож. Правда того я всего-то пару раз и видел, но ведь вроде он один из первых тогда "Георгия" получил… Ладно, хуже не будет!

— Домой направляемся, что-то в Германии русскому человеку очень неуютно стало. А будет еще неуютнее, так что давайте-ка вы с семьей садитесь в машину, через час будем уже в Лимбурге.

— У нас багаж на вокзале, в камере хранения…

— Что-то важное? Документы, оружие, памятные вещи?

— Там вся одежда, летная экипировка…

— Плевать, купите новую. Денег я дам, не волнуйтесь.

— Но…

— Капитан, немцы всех русских сегодня-завтра интернируют и отправят в лагеря. Которые будут хуже тюрьмы, учтите. И поверьте, вам лучше даже не знать, что в этих лагерях делают с женщинами и детьми. Мышка, выдай штабс-капитану Луневу денег пятьсот рублей… марок, долларов, гульденов — что там у тебя есть?

— Извините, Александр Владимирович, как вы меня назвали? — тихонько спросила Мария Иннокентьевна, когда машина уже мчалась к границе. Нет, я больше не буду никаких зароков давать, все равно тут же их и нарушу…

— Это детское прозвище моей приемной дочери, Маши. Назвал, чтобы как бы показать наше близкое родство… извините. Просто успокоить надо было воина, а ничего другого в голову не пришло.

— Извиняю. Хотя это и было очень… неожиданно.

Отъехав километров на десять от города мы остановились — было у меня подозрение, что русского штабс-капитана через границу уже не выпустят. Для Лунева и его супруги я заполнил австрийские паспорта на какие-то венгерские имена: венгерского немцы точно не знают, и "луневский" французский с жутким акцентом в этом случае будет объясним. Дети, слава богу, почти сразу уснули: Лунев пояснил, что из гостиницы их выгнали еще вчера вечером и ночь они кое-как провели на вокзале.

— Кстати, капитан, а как вас сюда-то занесло? Из По либо через Тулузу и Марсель морем добираться удобнее, либо уж через Швейцарию.

— Я сам не очень понимаю… Получил приказ от командования прибыть в Дюссельдорф и ждать тут офицеров из авиашколы в Реймсе. А потом мы должны были еще неделю ждать вторую группу, уже из Нанта. Первые должны были прибыть еще вчера, но прислали телеграмму что задерживаются на пару дней. Я думаю, что выпуск очень сильно отметили…

Надо будет Линорова попросить уточнить, кто это догадался отправить половину русских военных авиаторов с недельной остановкой в Дюссельдорфе. И почему догадался — я-то точно знал, что так называемая "авиашкола" в Нанте в основном занималась лишь тем, что на паре "Фарманов" катала богатых бездельников.

Но это — потом, главное сейчас было покинуть ставшую столь негостеприимной страну — и Мышка сильно нервничала, и детишки могли невовремя проснуться и попроситься пописать — по-русски. Да и просто пограничник мог поинтересоваться, зачем машина с берлинскими номерами едет так далеко. Однако все опасения оказались напрасными: на пограничном посту в крошечном городке Шваненхаузе какой-то фельдфебель бегло просмотрел паспорта и махнул рукой солдатику у шлагбаума. Германия осталась позади — и очень вовремя. В Венло — голландском городке всего в паре километров от границы — местные мальчишки-газетчики уже рекламировали свежий выпуск местной газетенки громкими воплями "Германия объявила войну России!"

Глава 29

Франц Эер обычно в мелочи не вникал — для этого есть специальные люди, которым, между прочим, за вникание в эти мелочи платят весьма немелкие деньги. Поэтому он и не сомневался, что эти люди с пустяками к нему лезть не осмелятся. Но сейчас стоящий перед ним клерк из отдела переписки с читателями явно зарвался: уж что-что, а письма читателей — самое последнее, что хотел бы прочесть владелец газеты, сочиняя передовицу для завтрашнего выпуска. В конце концов, в такой непростой день на первой полосе должно быть что-то на самом деле вдохновляющее, уж это-то понять можно? Все остальное — каким бы оно ни казалось важным — может и подождать денек. А если кому-то так не терпится, то есть редактор, в обязанности которого, среди всего прочего, входит и поддержание порядка в своем отделе. Ведь если клерк не знает, что сначала со своими дурацкими идеями нужно обращаться сначала к непосредственному начальнику, то зачем этот начальник его вообще на работу брал?

— Извините, герр Эер, но редактор сказал, что это письмо заслуживает лишь того, чтобы им подтереть… в общем, выкинуть. Однако я думаю… я уверен, что он ошибается. Вам обязательно следует прочитать его. Если же я не прав, то можете меня уволить без выходного пособия.

— Даже так? Вы думаете, что потеря десяти минут на прочтение этой писанины компенсируется вашим увольнением?

Стоящий перед владельцем газеты молодой человек вздрогнул, но, собравшись с духом, ответил:

— Безусловно нет. Поэтому я осмелился подчеркнуть наиболее важное в этом письме. У вас это займет не больше минуты, а не прочтя это, вы, возможно, захотите уволить меня позже — когда в других газетах поднимется по этому поводу шум. Автор письма написал, что такие же письма он разослал и другим адресатам, в Берлин, и не все могут оказаться столь же…. несообразительны, как герр редактор.

Но Франц Эер уже читал письмо. Да, какой-то малограмотный бюргер возмущался какой-то ерун… Так, это уже интересно. В принципе, это все было давно известно, но если таким фактом правильно распорядиться…

— Герр Эер, письмо отправлено сегодня утром из Дюссельдорфа, и в Берлин другие письма дойдут не раньше завтрашнего утра…

Так, а этот молодой человек не так уж и глуп. В отличие от редактора отдела писем… бывшего редактора, скорее всего. Что еще тут? Ага… и это, безусловно, очень вовремя. Как нельзя более вовремя!

— Ну что же, я рад, что в газете работает столь молодой, но явно талантливый редактор отдела писем, герр…?

— Харрер, герр Эер, Карл Харрер.

— Идите, герр Харрер, работайте… и передайте вашему бывшему начальнику — пусть он не расстраивается, солдат в армии кормят очень неплохо.

Выходящего из кабинета молодого редактора отдела писем герр Эер уже не видел и не слышал: он был занят сочинением новой передовицы. Это будет настоящая бомба!

Войну Германия объявила России, а воевать начала с Францией, которая "верная союзническим обязательствам" тоже объявила войну бошам. У французов на почве Эльзаса и Лотарингии точно крыша поехала…

Хотя, оценивая произошедшее трезвым взглядом, нужно признать что шанс у Франции в первые дни войны был. Если не на полную победу, то на оккупацию вожделенных провинций — точно был. Точнее, был бы — если бы немцы оказались такими идиотами, какими их представляли французы.

В принципе, в глубине души я всегда считал французов извращенцами — и не только в плане постельных утех. Луи Рено на базе моих моторов сделал для армии грузовичок — и для обеспечения "повышенной проходимости" передние колеса тоже сделал двускатными. То, что машина стала на метр длиннее (мотор пришлось ставить полностью за колесами) его не смутило. Но это, как оказалось, было лишь цветочками.

Ягодкой стал разработанный (в результате анализа все еще продолжающейся японо-корейской войны) броневик: его Луи изготовил на базе как раз упомянутого грузовичка. Укоротив его на полтора метра — но все равно машина получилась очень тяжелой. Поэтому броневик получил задние уже трехскатные колеса…

Очевидно, что Франция к войне готовилась давно и упорно. Поэтому французы успели этих броневиков сделать чуть ли не две тысячи штук. Большая часть была вооружена пулеметами, а штук двести вообще таскали полуторадюймовую пушку. По идее, волна этих "бронированных чудовищ" в сопровождении более чем пятнадцати тысяч грузовиков с пехотой могла захватить любимые Францией провинции за день. Потому что раз уж Германия объявила войну России, то наверняка и войска германские отправились на эту войну. Ведь войны-то без войск не бывает?

Ну, это французы так думали, поскольку сами почти всю свою армию собрали у германской границы. К несчастью французов, немцы думали иначе: то ли они русскую армию ни в грош не ставили, то ли на самом деле всерьез воевать не собирались, но большая часть армии немецкой отправилась не к русской границе, а к французской. И наступающие железяки наткнулись на хорошо подготовленные артиллерийские позиции. Французские войска все же продвинулись вглубь германской территории, местами даже километров на двадцать — но "бронетехнику" немцы у них выбили почти всю. И самым обидным для "французской военной мысли" оказалось то, что наступающие войска потеряли большую часть пулеметов: эта "мысль" додумалась до того, что пехоте пулеметы при наличии пулеметных бронемашин и не особо нужны будут…

И французы остановили наступление — профукав (как было принято говорить сейчас, хотя я бы применил более точный термин) тот шанс который они получили. Причем получили они его из моих рук…

Амстердам — город портовый, но мои "банановозы" в порт Амстердама никогда не заходили. Просто потому, что выстроенный лет пятнадцать назад судоходный канал начинался шлюзом, причем шлюзом на размеры лихтеровоза не рассчитанным. Но сами-то "лихтеры" мои в шлюз проходили свободно, поэтому маршрут до столицы Нидерландов был хорошо известен каждому капитану — а в самом городе размещалось агентство моей торговой компании.

Уже несколько лет на всех приличных судах стояли радиостанции — разные, но стояли. На моих стояли радиостанции хорошие, и с их помощью суда получили указание больше ни в Черное море, ни в Балтику не ходить. Ну а тем, кто уже туда шел, предписывалось маршрут сменить и идти как раз к Амстердаму, где ожидать указаний. Поэтому когда мы приехали в город, на рейде уже стоял банановоз — которому пришлось вернуться аж от Датских проливов. В принципе он довольно спокойно мог и до Петербурга доплыть, ну а потом куда его девать прикажете?

Что же до Амстердама, то отсюда плыть можно куда угодно. Например, на Мурман: все же лето, льда в море быть не должно, да и светло за Полярным кругом. Тем более там и порт тоже имелся… то есть ударными темпами строились пара причалов — зато два бетонных дебаркадера были уже готовы. Осталось только к ним сходни приделать — но уж это-то мужики с бабами (колотушками тяжелыми, а вовсе не с особами противоположного полу) меньше чем за неделю сделают. При должном материальном стимулировании — точно сделают. Да и в любом случае если целью ставить попадание в Россию, плыть больше некуда…

Сейчас лихтеровозы не только (да и не столько) бананы возили: ни Россия, ни вся Европа во-первых столько бананов не сожрут, да и пока мои южноамериканские партнеры их в таких количествах не выращивают, а во-вторых, срочных грузов и без бананов хватало. Та же свежая рыба во льду, или мясо. Да и мало ли чего хотелось побыстрее доставить? И как раз "наш" лихтеровоз вез в основном разные железяки из Гамбурга для Мурманской дороги. Правда, он-то вез все это в Петербург, ну да ничего, и с севера груз тоже на место довезти можно. Понятно, что сама железная дорога была еще не построена, но для ее строительства временную грунтовую дорогу все же организовали, так что да, дороже и да, медленнее, но грузовиками все в конце концов будет доставлено в нужное место.

В Амстердаме мы узнали еще одну "старую новость": оказывается, пока мы сидели в ресторанчике Дюссельдорфа, правительство (немецкое, конечно же) уже выпустило указ о закрытии границ для всех иностранцев. Временно, "до последующих разъяснений" — и причиной его стало массовое бегство французов, коих только в Берлине была треть населения. Идея у правительства было более чем здравая: ну убегут французы, а работать кто за них будет? И мы проскочили лишь потому, что указ до исполнителей доводился "с немецкой обстоятельностью": местные пограничные начальники его получили — и принялись издавать соответствующие приказы для своих подчиненных. В письменном виде, с нужными подписями и печатями — так что, по нашим прикидкам, граница в Шваненхаузе была закрыта минут через пятнадцать после того, как мы ее пересекли.

После того, как берега Голландии скрылись за горизонтом, Мышка не вытерпела:

— Александр Владимирович, мне, право, не очень ловко спрашивать, но все же… Скажите, кому вы писали столь важные письма, ради которых рисковали остаться во вражеской стране?

— Это вовсе не секрет — от вас не секрет. Мне важно было чтобы письма были отправлены именно из Германии, с германскими почтовыми штемпелями пришли к адресатам. Чтобы они не сомневались, что письмо им прислал немецкий немец Карл Шнитке. И отправил я их парочке депутатов, в "Берлинер Цайтунг", в "Мюнихнер Беобахтер" и в министерство финансов. Так сказать, возмущенный вопль немецкого обывателя на тему "почему мы позволяем русским банкирам наживаться на Германии во время войны?"

— Не совсем поняла… вы возмущены тем, что наш банк действует в Германии?

— Нет, не я, это Карл Шнитке возмущен. Банк так и так у нас отберут, но хотелось бы, чтобы об этом узнала широкая германская общественность.

— Зачем вам это?

— Надо. Вы же сами мне все объяснили.

— Я? Но я не вижу причин, по которым…

— Мария Иннокентьевна, подождите с недельку — и вы сами все увидите.

С Мурмана в Петербург мы добрались за неделю — не считая трех суток в море. За все это время Мышка больше тему не поднимала — сидела в основном в своей каюте и что-то считала (скорее всего убытки), и почти все свободное время я проводил в обществе Лунева. Поначалу он с гордостью рассказывал мне о достижениях современной авиации, а чуть позже разговор свелся к тому, что авиация, конечно, это хорошо и в военном деле полезна, но вот нету в России сейчас аэропланов, а те, что есть, изношены до предела.

— Ерунда, не расстраивайтесь, Николай Петрович. У меня, конечно, самолеты старенькие, но все равно всяко лучше того хлама на котором вы летали. Будут у вас самолеты, не сразу всем летчикам хватит, однако быстрее, чем их из Франции тащить. А первые два десятка можно почти сразу же и получить, им только крылья пристыковать нужно.

— Старенькие? Вы аэропланы Вуазена имеете в виду или" Фарманы"? Седьмого года или хотя бы девятого?

— Нет, Николай Петрович, тысяча девятьсот первого. Хорошие самолеты, поднимают до шестидесяти пудов груза, скорость до ста пятидесяти верст в час. И боевой радиус за двести верст…

— Боевой радиус? Я не…

— Это на какое расстояние самолет может улететь чтобы потом вернуться на свой же аэродром.

— Вы, Александр Владимирович, какие-то сказки рассказываете, и тем более аэропланы придумали американцы только в четвертом году. Братья Райт, слышали про таких? А в первом… Чьей же конструкции они были?

— Моей. Их я изготовил — для важного дела изготовил — две дюжины. И, кстати, по приезде в Петербург вам предстоит с одним из первых летчиков познакомиться…

Поскольку привести себя в порядок удалось еще в вагоне Олонецкой дороги (салон-вагоне, конечно же), то знакомиться с "первым летчиком" я повез Лунева прямо с вокзала. Мышка взяла на себя заботу о семье авиатора: во-первых, в нашей "ведомственной" гостинице было куда как лучше жить, чем даже в "Англии", а во-вторых, следовало все же их приодеть: в Амстердаме мы успели купить им разве что по паре белья. Ну а мы направились в неприметный особнячок на Восьмой линии.

В холле нас встретил "швейцар", читающий газету:

— Вы, извините, кого ищите? — поинтересовался он, не поднимая седалища со стула.

— Александр Волков, к Евгению Алексеевичу. По срочному делу.

Тот поднял трубку телефона, что-то неслышно для окружающих проговорил, выслушал ответ и с той же невозмутимостью сообщил:

— Вас ожидают. Куда идти знаете?

Забавно, но Лунев так и не сообразил, с кем он выбирался из Германии. Не понял он и того, куда я его привел. Да и мудрено было понять: особняк вывески у двери не имел, внутри народ весь был в цивильном… Что-то он начал соображать после того, как адъютант пригласил нас в кабинет к Линорову и я радостно его поприветствовал:

— Добрый день, Евгений Алексеевич, рад очередной встрече с вами. Разрешите представить: Лунев Николай Петрович, авиатор, штабс-капитан.

— Весьма рад, тем более рад встрече с летчиком. Жаль мне уже полетать не получится…

— Вы-то небось уже полковник?

— Не судьба быть мне полковником, только вчера очередное звание присвоено. И, мне кажется, вы к этому руку точно приложили. Отметим звезды как положено или вы опять по делу и спешите?

— Я никуда и никогда не спешу, а не отметить такое событие было бы вообще бессовестно. Но тем не менее я действительно по делу: Николай Петрович рассказал, что почти всех наших летчиков по какой-то причине за несколько дней до войны кто-то из Генштаба решил собрать в Дюссельдорфе. И мне кажется, стоит разузнать кто отдал такой приказ и почему…

— Ну если вы так не спешите, скажите мне всенепременно когда спешить станете: уж больно интересно будет на это посмотреть. Я уже получил вашу телеграмму из Амстердама, и более того скажу — мы успели узнать кто. Ну а за что — сейчас выясняем. Однако привычка наших офицеров надираться с присвоением звания нас же и спасла, так что не лучше ли и нам поддержать традицию? А то вы снова умчитесь и опять пару званий придется без вас отмечать. Кстати, по вашей же просьбе я переговорил в Артуправлением — сообщил он, когда мы уже выходили. — Они согласились пока передать вам весь летный состав на переобучение поскольку аэропланов все равно нет. Так что, Николай Петрович, и вы временно переходите в распоряжение Александра Владимировича…

Отмечать мы поехали — по моему предложению — в нашу же гостиницу. Тамошняя "столовая" не уступала самым известным ресторанам столицы, а "чужих" там отродясь не бывало — и можно было обсуждать что угодно с кем угодно.

— Кстати, вы меня удивили, — поделился Линоров уже когда мы приступили к праздничному обеду — больше скажу: вы меня очень удивили. Раньше за вами не замечал, а тут вы, выходит, неправду сообщили, когда писали что самолеты уничтожены.

— Вам же Василиса, если мне память не изменяет, говорила: я всегда говорю правду. Только не всю: самолет без крыльев и мотора суть бесполезная конструкция неясного назначения, и до состояния таковой самолеты уничтожены и были. Путем снятия крыльев и моторов. Сейчас обратно поставим — и таким образом уничтоженное восстановим и будем летчиков заново обучать тому, как летать нужно.

— А кого думаете инструктором ставить? Ферапонта Федоровича? Он все там же служит?

— К сожалению нет. Получил повышение и отбыл, если я не ошибаюсь, в Харьков. Не осталось у меня сейчас никого из старых летчиков…

— А кто же новых обучать будет?

— Вот же у нас есть готовый летчик-инструктор, капитан Лунев.

— Штабс-капитан.

— В моей школе инструктором да не капитан? Решим вопрос — и дело не в вас, а в структуре школы. Ну а капитана Лунева придется видимо мне вывозить. Да уж, придется тряхнуть стариной. На новых машинах, конечно, не рискнул бы — а на У-2 всяко сумею. Это как на велосипеде: один раз научился…

— Так вы тоже авиатор? — удивился Лунев, — что же вы мне об этом не рассказали? А я-то соловьем разливался…

— Это было очень давно, и мне на самом деле было более чем интересно узнать о том, как нынешнее поколение авиаторов живет и учится. Тем более, что даже господин Линоров — и то куда как опытнее меня в летном деле.

— Да полно вам, Александр Владимирович, прибедняться. И давайте все же исполним то, зачем мы тут собрались — с этими словами Линоров высыпал в бокал четыре звездочки и наполнил его шампанским.

— Поздравляю с чином!

— И мои поздравления примите, — добавил Лунев, — со штабс-капитаном?

Я захихикал:

— Ну ведь два погона-то… С генерал-майором. Сколько вы в полковниках-то пробыли, Евгений Алексеевич?

— Да и полугода не прошло. А теперь вот по вашим делам мне повышение вышло: вы-то, извините, за моим ведомством числитесь. А у нас, сами знаете — одни дело делают, другие за сие чинами да наградами ласкаются. А дел вы, Александр Владимирович, натворили ой-ёй-ёй, на месте Императора я бы вас тут же канцлером пожаловал, не меньше.

— А мне и так хорошо — засмеялся я. — Подальше от начальства, поближе к кухне…

— Да уж, и кашу вы завариваете изрядную… Ну так что, теперь выпьем и за капитана?

Лунев выглядел более чем смущенным: ему, простому полевому офицеру было очень непривычно вот так общаться с генералами. И тем более он не мог понять, с кем же судьба свела его в захудалом немецком ресторанчике. Позже я узнал, что он тогда решил что я — какой-нибудь секретарь из посольства или дипкурьер, срочно доставляющий важные сообщения, а заодно и супругу вытаскивающий из страны — и тут оказывается, что чуть ли не пинком дверь в кабинеты генералам открываю, а они тому и рады. А окончательно "добила" летчика Мышка: когда Линоров откланялся, она подбежала ко мне — не подошла! — в коридоре и бросилась извиняться:

— Александр Владимирович, я должна попросить у вас прощения. Признаться, я думала что вы меня разыгрываете, когда сказали что сами потребовали отобрать у нас банк, но теперь узнала, что это была правда и что из этого у вас получилось. Вы же просто уничтожили всю германскую экономику! Это было гениально!

Ну, чуть позже, на аэродроме, устроенном за Векшинском, с Луневым у нас сложились очень дружеские отношения — все же он искренне считал меня летчиком, а "в небе все равны". А тогда, в Петербурге он смутился окончательно и куда-то незаметно исчез.

Что же до "уничтожения германской экономики", то Мышка, безусловно, погорячилась — хотя на самом деле проблем у немцев появилось более чем изрядно. Да и организовала эти проблемы она сама, я же только чуть-чуть ускорил события.

Суть же случившегося была проста. В долгих спорах со Струмилло-Петрашевским мы пришли к несколько парадоксальному выводу о том, что в настоящее время деньги стоят ровно столько, насколько им доверяет население. Вот даже в России при Николае Павловиче население верило в серебро и не верило в бумажки — и "рупь ассигнациями" даже официально пришлось признать сильно более дешевым, чем рубль серебром. Но это — история.

Современность же — причем современность немецкая — характеризовалась стабильностью национальной валюты. Марка стоила ровно сто пфеннигов независимо от того, бумажная эта марка, серебряная или золотая. И любой немец знал, что если он эту марку положит в солидный банк, то в любое время он эту же марку (причем даже с несколькими пфеннигами процентов) он получит обратно.

Фрайбергский банк занимался двумя вещами: держал вклады частных лиц и организаций и кредитовал лица юридические. Вот только была у банка — который даже назывался "Торговый" — отличительная черта: он кредитовал исключительно торговые организации. Да и то не все, а только входящие в мою сеть. Поскольку расчеты с поставщиками так же велись через него же, почти все поставщики товаров так же открыли в нем свои расчетные счета. Ведь это же так удобно!

В результате в банке образовалось вкладов на две с лишним сотни миллионов марок — сумма весьма солидная. Ну а поскольку товарный оборот в моей сети составлял максимум неделю, то двести миллионов оборотных капиталов по сути заменяли уже миллиарда два "обычных" денег: в "старой" немецкой торговле оборот составлял от двух месяцев до полугода. Причем "сетевые" магазины владельцами поставляемых товаров фактически и не были: все, что было на прилавках, поставлялось за счет кредитов "Фрайбергского торгового" и находилось у банка в залоге. Маленькая хитрость состояла в том, что цена всех товаров во всех магазинах не превышала суммы всех вкладов клиентов банка, а вся прибыль немедленно изымалась "в пользу владельца" — и, таким образом, "уставной капитал" в сумме пятидесяти миллионов рублей можно было безболезненно из хранилищ изъять, что Мышка и сделала. На самом деле там было чуть меньше — в составе капитала было и здание банка во Фрейбурге, и еще кое-какая собственность по мелочи. Но на мелочи внимания можно и не обращать, тем более что "вкладывался" капитал "виртуальный", в виде моих же собственных гарантий, а изымался уже реальный, к тому же полновесной золотой монетой. Понятно, что на таком фоне отмечать, что полная сумма "уставного капитала" изымалась каждые две недели, было бы вообще хамством…

Но и неизымаемые деньги оборачивались очень быстро, и поставщики далеко не всегда спешили обналичить выручку, так что в кассе постоянно имелась весьма приличная сумма — и клиенты привыкли к тому, что деньги они могут получить всегда и без малейших проблем. Но когда до этих клиентов дошло, что ситуация может резко поменяться, то они решили, что дома под подушкой деньги будут в большей сохранности. Ну а чтобы до всех эта мысль дошла поскорее, я и написал "возмущенное письмо возмущенной общественности", в котором и сообщил адресатам, что Фрайбергский торговый банк является русской (а следовательно — вражеской) организацией и с этим нужно что-то делать.

Издателя "Мюнхенского обозревателя" Франца Эера я знал, не лично, а как известного "общественного деятеля". Умеренный националист, он старался позиционировать себя (и свое издательство) как "защитника прав трудового народа и государства". Письмо мое он печатать конечно же не стал, а разразился редакционной статьей с кратким содержанием "доколе нашими финансами будут управлять наши враги?" "Берлинское время" просто напечатало мое письмо в рубрике "Нам пишут" — видимо, в редакции заподозрили какой-то подвох. Ну а в местном парламенте два идиота-депутата подали депутатский запрос в правительство…

Лучший способ уничтожить страну — это поставить у руководства "современную либеральную общественность". К какому бы времени эта "современность" не относилась, результат окажется один. У этих самых либералов в голове всегда возникают идеальные схемы повышения всеобщего счастья, но почему-то мысль о том, что реальность как правило весьма далека от идеала, им в голову не приходит.

Честно говоря, вся эта история (с германской торговой сетью) помогла мне в чем-то понять Гитлера. Не в смысле, проникнуться его идеями, а понять, каким образом он в самые сжатые сроки превратил германскую нацию в нацистов. У него же упор делался на то, что-де "евреи грабят трудовой немецкий народ, а евреи в парламенте для этого утверждают нужные евреям законы".

До появления моей сети это было в целом верно: больше девяноста процентов розничной торговли осуществляли именно евреи. Причем торговля эта была выгодной чрезвычайно: владелец крупнейшего универмага в Берлине (да и во всей Европе вообще) Яндорф всего за десять лет до начала его строительства открыл первую мелочную лавку, торговавшую канцелярскими принадлежностями. Однако при рентабельности больше ста процентов с оборота путь от мелочной лавки до элитного универмага оказался недолог. Оставался единственный вопрос: а как достичь такой невероятной нормы прибыли? Трудно, очень трудно — но выход был найден: очевидно, Маркс составил для соплеменников весьма толковое руководство.

Эти торговцы с помощью чистого демпинга разоряли торговцев-немцев, а затем — в отсутствие конкурентов — резко поднимали цены. Правда для демпинга нужны были немалые средства — и они их занимали в банках, которыми тоже управляли евреи. То, что на одного еврея-банкира или торговца приходилась сотня простых рабочих, Гитлер просто "вывел за скобки" — и оболваненные ширнармассы пошли за ним. Ну а я просто вывел за скобки как раз торговцев и банкиров — но выводил-то под личиной "успешного немецкого бизнеса". И тут "вдруг выяснилось", что все это — "козни проклятых русских" — и, понятно, депутаты от торговли и банков упустить шанс "задавить конкурента" не смогли.

Я практически был уверен в том, что вкладчики не станут ждать того счастливого момента, когда "власти закроют банк", и тут же начнут копеечку со вкладов снимать — и немцы меня не подвели. Поступающие из магазинов деньги уже не направлялись на новые "товарные кредиты", а выдавались клиентам. То, что денег все же было меньше чем народу хотелось снять немедленно и сразу — я имею в виду наличных денег — создало нездоровый ажиотаж, и уже восьмого августа деньги в банке закончились — совсем. А в магазинах сети точно так же закончились товары — тоже практически все. Продукты вообще закончились еще пятого…

Потеряли мы немного: в "неликвидах" осталось тысяч на сто разной мелкой мебели вроде плетеных кресел и кухонных столов с табуретками, какие-то книги, канцтовары — всего нераспроданных товаров набралось меньше чем на полмиллиона. Так что правильнее было бы сказать, что не "потеряли", а "недополучили": вся сумма была меньше, чем регулярная прибыль от торговли за день. Собственной недвижимости, кроме здания банка во Фрайберге за сорок две тысячи марок, у банка не было, остатки недельной прибыли ушли на зарплату самим банковским работникам — и на этом вся работа моей торговой сети в Германии прекратилась. И все бы ничего, но с практическим закрытием банка прекратилось и больше семидесяти процентов розничной торговли по всей стране!

У производителей был товар — но торговля его закупить не могла из-за отсутствия денег. И средств доставки этого товара к прилавку — имеется в виду транспортные средства, которыми распоряжались совершенно отдельные транспортные конторы. Которые, в свою очередь, ничего доставлять не могли потому что у них не было средства на бензин, обычно отпускаемого в кредит, да и самих "прилавков" почти не стало: "мои" — закрылись, а "чужие" большей частью закрылись еще раньше…

Все же в самом правительстве — в том числе и в Министерстве финансов — немцы старались клинических идиотов не держать, и еще через пару дней банку — уже "временно национализированному" — был выделен "чрезвычайный кредит" на те же двести миллионов марок. Ведь в принципе безразлично, кто числится номинальным владельцем: в банке остались работать те же самые люди, и выполняли они те же самые финансовые операции. Однако германские финансисты не учли одной мелкой детали: теперь народ банку перестал доверять. И фермер продавал яйцо или пучок зелени не за "запись в счете", а за наличные марки. "Безналичные марки" у Мышки крутились как белки в колесе, и пока фермер добирался от приемного пункта до офиса банка, его пфенниг успевал обернуться раз десять. А вот наличные…

Как-то наладить финансовое обращение немцы смогли лишь к февралю, и для этого им пришлось эмитировать уже больше трех миллиардов бумажных марок. Каждая из которых к этому моменту успела подешеветь минимум на треть. Но это уже позже случилось, а во вторую неделю августа страна была почти полностью парализована. Настолько, что у армии не было возможности завозить на фронт не то что патроны, а даже еду солдатам — и к тому же все полевые кухни пришлось переместить в города, где население не могло купить самые простейшие продукты. Поэтому германская армия, изрядно побив французскую за первую неделю войны, в наступление не перешла: нечем было стрелять, да и голодные солдаты думали лишь о том, чтобы не помереть с голоду.

А французы, раздосадованные потерями бронетехники, ненаступлению противника обрадовались — и, отступив на исходные позиции, быстро-быстро бросились восстанавливать утраченное, запасая новые броневики и ремонтируя старые. Если бы они просто пешком пошли в атаку изредка постреливая из револьверов, то германские войска стали бы сдаваться целыми полками и дивизиями — но гордые галлы мечтали "задавить врага интеллектом". На счет "задавить" — не знаю, а вот блеснуть им французским генералом удалось в полной мере.

Ну ладно фронтовая разведка организована не была, но газетку-то почитать нетрудно. И узнать из нее, что в Германии наступил локальный армагеддец, тоже было доступно даже рядовым необученным. Несмотря на срочно введенную военную цензуру информация-то просачивалась, и как раз французская пресса просоченное радостно тиражировала.

Однако французские генералы французской прессе явно не доверяли. И в результате полностью просрали предоставленный им шанс.

Глава 30

Константин Харлампиевич Панин, как он сам любил говорить, закончил Николаевскую инженерную академию еще в прошлом веке — отслужив перед академией год подпоручиком в саперном батальоне. Закончил, но не выпустился — пришлось заняться делами сугубо мирными. Отставка — за месяц до выпуска — случилась по обстоятельствам семейным: две младшие сестры внезапно (как это и водится всегда) остались на его попечении, а инженерная служба редко случается в столице…

Впрочем, и мирные дела от устремлений его мало отличались: занимался Константин Харлампиевич строительством. Разве что вместо фортов, солдатских казарм и армейских складов проектировал он фабричные корпуса, рабочие казармы и торговые склады. Хотя развернуться ему и на этом поприще особо не удалось.

Не потому, что плохо работал или дорого за работу просил, а потому, как встретился ему иной заказчик. Денег предложил много, работу дал знакомую — и стал отставной поручик Панин комендантом строительства электростанции. Да не простой, а водяной — а там только плотину нужно было поднять на пятнадцать саженей почти в версту длиной. С работой он справился изрядно, пригласив — по прямому пожеланию заказчика — десятниками с дюжину отставных унтеров из старой своей части. Ну а те — и говорят, опять с дозволения хозяина — и солдатиков своих бывших изрядно на стройку притащили. Конечно, дело это обычное — необычным лишь то было, что станцию электрическую эту ставили, как посмотрел Панин по глобусу, аккурат на другой стороне этого глобуса…

Но народ нимало сим не смущался, тем более и работников доставляли на строительство вместе с семьями, и жилье давали неплохое, да и платили все же немало. Самому же Панину и работа понравилась. Конечно, пока плотины сыпали (вторая, на нижней станции, была небольшой, но и ее ставить пришлось), интересного мало было — но и городок рабочий военный строитель сам спроектировал и поставил. А как станции выстроили, Панину было предложено рядом ставить уже целый город — и тут уже стало очень интересно.

Места, конечно, были вокруг тихие… однако ведь последняя война совсем недавно здесь закончилась, и местные жители, бывало, и пошаливали… собираясь иногда в немалых размерах банды. Раз даже на стройку напасть решили, когда рабочим жалованье привезли. Не учли, правда, что в рабочих-то пара сотен отставных солдат было, хорошо знающих, с какого конца у винтовки пуля вылетает — а уж с винтовками заказчик постарался: знал, где строительство-то затевает. Больше на строительстве бандитов не видели.

Однако, когда дело дошло до постройки города, несостоявшемуся военному инженеру первым условием было поставлено, чтобы жизнь в нем стала окончательно тихой:

— Мне, Константин Харлампиевич, не нужна крепость какая, на манер Вердена или, скажем, Осовца. Мне нужен город, небольшой — но уютный и красивый. Но больше нужно, чтобы жители в нем всегда чувствовали себя спокойнее чем в любой крепости. Чтобы любая девушка не боялась ночью одна через город от подруги домой возвращаться, чтобы дети, если вдруг заблудятся, у любого помощи просить не испугались… Чтобы жизнь в городе была абсолютно — то есть совсем абсолютно — безопасной. Ну а красота — на красоту отдельных денег найдем.

Задачу Панин осознал и с ней, как он искренне считал, справился отлично. За что и получил пост алькальда города Сьюдад Электрико. Ведь именно его стараниями город получился такой красивый, удобный и уютный. Широкие прямые улицы-аллеи, красивые дома в классическом стиле. Дороги, мощеные каменными плитами, фонтаны на площадях…

Обводной канал на случай наводнения — сооружение весьма полезное. А то, что в город только по четырем мостам попасть можно — так чего ж через прерию-то шляться? Бельведеры на иных домах на окраине, где рабочие живут — красиво. Цоколи домов на окраине из дикого камня в сажень толщиной — надежно. Дворники на каждые два дома — чисто, да и вдруг какая детишка заблудится?

Стрельбище за городом? Да какой русский отставной солдат не любит пострелять на досуге по мишеням? А патронов, да и винтовок в городском оружейном магазине всем хватит. Цены в нем, конечно, безбожные — ну да кто неволит стрелять-то? Вольных же стрелков в городе хватает. Правда, шумно на стрельбище — но опять же, до города шум этот почти и не доходит, да и стреляют там лишь в урочное время. Так что обычно тихо в городе. И очень спокойно.

В Петербурге пришлось задержаться еще на три дня, это еще повезло: когда твои заводы выпускают кучу всякого оружия, то в военное время почему-то становишься очень востребованным человеком. А когда у тебя еще и железная дорога к единственному теперь открытому круглогодичному порту, то востребованность эта вовсе даже не ограничивается армейским начальством. И плевать, что дороги еще в общем-то и нет — но ведь скоро будет!

И ладно, если бы дело касалось промышленников, делавшие что-то для армии — так ведь нет, большинство из желающих "срочно договориться о транспорте" составляли торговцы всяким импортным барахлом. Мне вот, например, очень интересно было узнать: тот же Высоцкий всерьез рассчитывал, что он получит приоритет в перевозке через Мурманск английского чая и прочего "колониального товара"? Уже через Мурманск — порт был зарегистрирован именно так. Порт же частный был, как хочу, так и называю — а с другой стороны, как иначе-то назвать порт, находящийся именно на Мурмане?

Но и без торгашей развлекалова более чем хватало. Например, удалось побывать на совместном заседании руководства Артуправления и Генштаба. Именно удалось: в кассе билетов на цирк такого уровня купить не выйдет. Собственно, пригласили меня на это действо именно артиллеристы — вероятно, в качестве "живой поддержки" их предложений. Простых предложений: на опыте Алексеева в Порт-Артуре создать артиллерийские взводы и обеспечить ими, хотя бы для начала, каждый батальон, находящийся на фронте. А то одна четырехорудийная батарея на полк — это как-то совсем уже грустно выходит…

Идти мне не хотелось, поскольку результат ожидался вполне предсказуемый. То есть для меня предсказуемый, поскольку один раз я уже через подобную процедуру проходил, причем с теми же самыми "действующими лицами". Но в этот раз все же "предчувствия меня" все же обманули и Артуправление пробило если не создание в каждом пехотном батальоне артвзвода, то основную идею, заключавшуюся в принятии на вооружение моей "слабенькой" пушки. Оказывается, что и артиллеристы что-то могут сделать…

Нет, совсем не в том смысле. Это я "героически избегал пленения" на свадебном автомобиле и с полным комфортом. А от Артуправления кто-то поработал уже на линии фронта, и привез кучу фотографий, сделанных на второй-третий день боев. Причем фронт был франко-германский, а у делавших эти фотографии явно не было под рукой попутного банановоза, срочно возвращающегося с полдороги чтобы их в удобном месте подобрать. Тем не менее "веселые картинки" попали в Петербург даже быстрее, чем это получилось у меня: сразу чувствуется работа профессионалов.

Профессиональными были и выводы, сделанные на основе анализа фотодокументов: подавляющая часть французских броневиков была уничтожена из эрхардтовских пушек в пятьдесят семь и шестьдесят шесть миллиметров. Что было понятно, так как Генрих Эрхардт именно такие и ставил на свои собственные броневики — однако фотографии доказали генштабовцам, что и моих шестидесяти пяти миллиметров будет достаточно. Оставался один вопрос, который задал уже мне помощник военного министра:

— Александр Владимирович, вы тут сидите, молчите, будто вам совсем это неинтересно. Возможно, прибыли и в самом деле для вас невелики будут, если объявленная Артуправлением цена вами будет принята, но, как мы понимаем, она уже с вами как-то оговорена. И осталось узнать, как скоро вы сможете эти ваши орудия начать поставлять Армии и какие количества вы сможете произвести? Я знаю, что вы уже в другие страны пушек этих поставили несколько сотен, но нам все же нужно понимать, можем ли ты рассчитывать на хотя бы подобные количества для русской армии?

Да, то, что на заседание пришел Иванов, Артуправлению задачу облегчало. А мне — наоборот: все же очень трудно было сообразить, что он (пока) вообще не имеет понятия о моей артиллерии…

— Николай Иудович, Вы можете рассчитывать на десять тысяч пушек Рейнсдорфа начиная с сегодняшнего вечера — я столько просто со складов готовых отгрузить могу. Снарядов к ним вот немного, около пяти миллионов, все фугасные. У Алексеева в резерве должно быть с тысячу орудий и три миллиона снарядов к ним, тоже фугасные. Шрапнели, спасибо грекам, я теперь тоже выделывать могу, но общий объем выпуска трех миллионов шрапнельных снарядов в год вряд ли превысит. Но на первое время — хватит, а там посмотрим, что еще сделать можно. И вдобавок можно использовать и патроны к пушкам Барановского, их, если я верно помню, на складах два миллиона двести тысяч запасено…

— Однако! Вы что же, сами войну какую решили учинить, если такие запасы делали?

— Да нет… желающих с нами повоевать всегда в избытке было, а производство у нас на Руси небогатое, вот я и решил, что такой запас рано или поздно потребуется. Как оказалось, верно решил. Кстати, Вы, Николай Иудович, про немецкую мортирку "Миненверфер" слышали? Могу тоже предложить похожую, только получше да и подешевле. Пока — немного, с пару дюжин… но через месяц смогу уже дюжины по две каждый день выделывать…

Все-таки Иванов — в первую очередь генерал, а потом уже государственный деятель. И если уж он и государственник неплохой, то генерал уж точно отличный — поэтому после окончания заседания мы с ним некоторое время еще обсуждали технические параметры пушек-гаубиц, и особенно его заинтересовала (и очень удивила) возможность использования устаревших патронов к пресловутым пушкам Барановского:

— Александр Владимирович, зря вы тут про эти патроны упомянули. Мы-то, артиллеристы, все поняли, а шпаки могут подумать что их и впрямь можно сразу заряжать да стрелять.

— Можно, Николай Иудович, действительно можно.

— Так ведь в них порох-то черный, а у вас-то бездымный кордит!

— Ну, после стрельб пушку подольше почистить придется, а так вполне годятся против пехоты — и гранаты, и шрапнели. Вы потом пушку-то посмотрите, там на щите лафета даже таблица пересчета дальностей установлена. Испытания Артуправлением проводились — действительно старые патроны годятся. Хотя и сильно хуже, конечно. Но когда батарея за минуту полсотни гранат по врагу выпустит, тому будет всяко не сладко. Мы же пушку против Японии разрабатывали, а в Порт-Артуре на флотских складах таких патронов поболее сотни тысяч лежало — так чего же их не использовать?

— Надо же! Всё вы предусмотрели…

— Не всё. Пушки-то я дам, а вот кто из них стрелять будет? В артшколе генерала Юрьева с полсотни офицеров за месяц обучить можно будет, но это очень мало…

— Генерал Юрьев? Что-то не припоминаю…

— У нас он подполковник в отставке, генерала ему Гёнхо присвоил — там Вениамин Григорьевич всех корейских артиллеристов и обучал. Кстати, можно попробовать с корейцами договориться, у них инструктора, по словам Юрьева, неплохие подготовлены, но будут ли наши у корейцев учиться?

— Прикажем — будут хоть у папуасов! Но вы опять правы… я распоряжусь, чтобы в министерстве все обдумали. Как с вами связаться? Вы ведь скорее всего обратно в свой Сталинград отъедете?

— Проще всего просто телефонировать. Даже если меня на месте не будет, в секретариате все запишут и мне в точности все передадут. Ну, или договорятся о удобном для нас времени разговора…

— Телефонировать в Сталинград?

— Ах да… с городских телефонов не получится, но это можно будет пока сделать в одном особнячке на Восьмой линии. И опять вы мне напомнили о не сделанном вовремя: надо будет и ваше министерство к междугородней связи подключить. К сожалению, это займет довольно много времени, недели две-три…

"Межгород" у меня вообще буквально случайно получился. Степан, разрабатывая железнодорожную "автоматику", использовал тот самый "кордельно-бумажный" кабель, о котором я еще в детстве слышал. По нему и сигналы всякие передавались, на светофоры там, в диспетчерские — ну а заодно и связь между станциями по нему же пошла — все же "дитятко" экономику, несмотря на усилия сестры, учило плохо и кабель в проект был заложен "самый надежный" — то есть стопарник в бронеоплетке. Точнее, главным было "в бронеоплетке", а то, что в ней делался только кабель на сто пар — несчастное стечение обстоятельств.

Зато связь между станциями получилась просто отличная! Всеми станциями всех железных дорог, к которым я (точнее, именно Степан) приложил руку. И на все его хозяйство было задействовано аж шестнадцать пар проводов. Ну а остальные я и решил задействовать в "народно-хозяйственных целях". Тем более, что у меня и АТС делались уже лет десять как — так что после установки дополнительных подстанций с магистральными усилителями удалось подключить к общей телефонной сети практически все мои основные заводы. Причем связь была — по нынешнем временам — еще и суперзащищенной: кабель пропускал до полумегагерца, сигнал по нему передавался через полосовые фильтры в частотных сегментах по шестнадцать килогерц, причем сегменты назначались с верхних диапазонов. А так как народ телефонией не злоупотреблял, а сеть работала исключительно "для своих", то обычно по проводам ничего ниже четырехсот килогерц и не шло. Так что если даже вражеский шпион к кабелю как-то подключится, он будет долго терзаться в догадках "а зачем вообще эту штуку так глубоко закапывали?".

Хотя Иванову я слегка наврал: на любой городской АТС (тоже моей, естественно) имелась возможность подключить абонента к "специальной линии". Но делалось это все же вручную, да и городские линии можно было слушать без проблем. А немцы — народ слишком сообразительный…

После совещания Иванов утащил меня из Генштаба, где проходило "совещание", в Артуправление, но не для продолжения разговоров о пушках, а вовсе даже в связи с моим предложением по поставке армии самолетов. И там познакомил с полковником Ульяниным, курирующим от Артуправления всю военную авиацию. Артуправление — интересная контора, она занималась вообще любыми механизмами, которые предполагалось использовать в армии на суше. И авиация пока тоже была лишь "вспомогательными частями" для артиллерии. То есть еще не "была", а лишь формировалась, однако решение о закупке самолетов было принято лишь несколько месяцев назад и пока почти весь наличный авиапарк находился где-то на территории дружественной Франции.

— Александр Владимирович, — начал разговор Ульянин, — мне сообщили, что у вас большой опыт в выделывании аэропланов, и вам назначено провести обучение авиаторов управлению вашими машинами. Я, безусловно, уважаю мнение тех, кто прислал это сообщение, но возможно ли ваши машины вообще хоть как-то использовать в армии? Боюсь, лицо, составлявшее письмо, было несколько неверно информировано о возможностях вашего аэроплана…

— Не иначе, сам Линоров руку приложил. Напрасно боитесь, Евгений Алексеевич возможности эти знает превосходно, поскольку сам состоял в летном отряде и провел за штурвалом самолета более двухсот часов. Конечно, сейчас машины немного дорабатываются: на них ставятся более мощные моторы, устанавливаются пулеметы — но в целом машины те же самые.

— Но генерал Линоров написал, что этот ваш аэроплан переводит до пятидесяти пудов груза на двести верст за полтора часа!

— Да, тут он немного ошибся. Тогда на самолетах стояли довольно тяжелые вспомогательные механизмы, в армии ненужные, а без них машина поднимает до тонны груза, то есть больше шестидесяти пяти пудов. К тому же мотор сейчас более мощный, и скорость сейчас даже превышает сто пятьдесят километров. Но это незначительная ошибка, в любом случае машины превосходят все, что сейчас есть в других странах.

— Мне сообщили, что таких машин у вас готовы две дюжины…

— Не совсем. То есть да, в принципе готовы, но ведь они пролежали на складах больше десяти лет, так что некоторое время потребуется чтобы все проверить. Думаю, недели через две их можно будет забирать — вот только сначала летчиков подготовить потребуется.

— Вы говорите десять лет на складе. То есть у вас были двадцать четыре машины много лучше любых нынешних еще десять лет назад? Так почему же про них никто не знает-то?

— Сергей Алексеевич, те, кому надо было, знают. А ещё они знают — и тогда еще знали, что если бы о моих самолетах иностранцы узнали тогда, то сейчас против нас были такие самолеты, с которыми бороться Россия не сможет вообще.

— Но и в России бы воздухоплаванье двигалось бы вперед, почему вы считаете, что иностранцы оказались бы впереди?

— Двенадцать лет назад мои автомобили завоевали Америку и Европу. Пять лет назад две трети американских авто выпускались с моими моторами, моими колесами, моими трансмиссиями. В этом году половина американских автомобилей сделаны из американских деталей с американскими моторами, колесами и всеми прочими частями — и треть из них во многом уже лучше моих автомобилей. Но гораздо важнее то, что американцы в этом году изготовили почти полтора миллиона автомобилей, а все мои заводы могут их сделать тысяч пятьдесят-шестьдесят максимум. Я знаю, как сделать новый автомобиль лучше любого американского, но такие автомобили просто выделывать негде: мои заводы уже перегружены изготовлением того, без чего обойтись нельзя. А других заводов в России просто нет, и вообще нет в России мощной промышленности.

— Боюсь, вы тут неправы…

— Я приукрашиваю действительность. Пушечное производство на Путиловском занимает три с четвертью тысячи рабочих, из которых почти три тысячи — иностранцы. Две с половиной — вообще немцы, из Германии, с которой мы, между прочим, воюем. А завод может выпустить хорошо если три пушки в день. У Рейнсдорфа работает всего двести пятьдесят человек, считая поваров в рабочей столовой, уборщиков и сторожей — и его завод делает по пять-шесть пушек в день.

— Но ваши пушки меньше…

— На пушечном производстве "Рейнметалла" занято меньше пятисот рабочих, и Эрхардт выделывает в день по десять пушек. Больших…

— Вы думаете, что любое изобретение иностранцы немедленно используют во вред России? Тогда зачем вообще все это изобретать?

— Изобретение должно появиться вовремя. И тогда от него и России будет польза. Вот мой автомобиль появился двенадцать лет назад, и благодаря ему у нас есть по крайней мере пять пушек Рейнсдорфа в день.

— А вы знаете, когда для изобретения приходит нужное время?

В общем, интересно поговорили. В конечном итоге договорились, что Ульянин приедет в Сталинград сам — посмотреть на самолеты, оценить летную подготовку. А заодно — оценить и мой "летный полигон" — я предложил использовать его для испытаний всех прочих самолетов. Но это — текучка, а вот "глобальные" вопросы он задавал правильные. И — очень непростые.

В этих размышлениях я и направился в свою гостиницу. То есть собирался направиться — но из подъезда Артуправления успел сделать не более десятка шагов. Поначалу даже и не сообразил, что это так щелкает — и лишь когда мне под ноги упал короткий револьвер, сразу вспомнил старый фильм: "Стреляли"… Только вот кто стрелял, оказалось не очень понятным: владелец револьвера оказался рядом со своей собственностью спустя еще несколько секунд. Да и "Бульдог", если я не ошибаюсь, грохочет иначе.

Оглянувшись, почему-то обратил внимание на реакцию окружающего народа. Часовой у входа в Артуправление как-то криво присел и дико озирался, большинство прохожих мужского пола втянув головы старались побыстрее оказаться где-нибудь подальше, а вот слабая половина, напротив, изо всех сил пыталась разглядеть лежащего на мостовой человека. Над которым уже наклонился полноватый господин в изящном английском костюме. Рядом с ним стоял полуоткрытый саквояж — и хозяин достал из него очень знакомую блестящую коробочку стерилизатора.

— Даница Христовна, ну а ноги-то зачем рубить было? Ведь помрет, болезный, от боли!

— Невелика потеря — услышал я знакомый голос, — он не один был, сволочь. Допросим эту…

Подбежал городовой, но его шагах в двадцати остановил другой мужчина, выглядящий как заводской рабочий. Но именно выглядящий: судя по тому, что полицейский отдал честь, прочитав сунутый ему под нос документ, внешний вид не всегда совпадает с содержанием.

И только в этот момент я обратил внимание на обладательницу знакомого голоса: Даница, держа "полицейским захватом" какую-то девицу, вышла из-за моей машины. Причем девицу она держала левой рукой, а в правой она несла "Браунинг".

— Извините, Александр Владимирович, моя вина — не смогли перехватить на дальних подступах…

— Не помрет — констатировал толстый, — я ему морфину вколол. Так что жив будет, и успеет не раз об этом пожалеть…

— Даница, скажите, что я пропустил на этот раз? Вы не проводите меня до гостиницы?

Даница на секунду задумалась, но тут позади нее остановилась "буханка", "доктор" и выскочивший из машины водитель сначала закинули в кузов раненого, а затем, защелкнув наручники, туда же отправили и девицу — после чего машина быстро умчалась.

— Хорошо, садитесь в машину, Александр Владимирович…

— И что это было? Что это за мастеровой, которому городовые честь отдают? И вообще, откуда ты-то тут взялась?

— Было покушение, на вас конечно. Обычно мы всех берем, как вы велели, на дальних подступах, но эту парочку пропустили… уж больно естественно они сюда шли. То есть сейчас-то я поняла, что было неправильно, и в другой раз таких мы тоже не пропустим…

— Погоди. Кто это "мы" и — я уже спрашивал — ты-то тут что делаешь?

— Мария Петровна велела. Вы же ей-то охрану приставили, а о себе забыли. Вот она меня и назначила начальницей вашей охраны. А мастеровой этот — капитан Елизаров, он от Линорова, точнее, он в моей команде, но Линоров его в штат жандармерии тоже зачислил.

— И давно?

— Да с тех пор, что Евгений Алексеевич у нас в Москве квартировал…

— Интересно девки пляшут… ты говоришь, "обычно мы их берем" — это значит, что покушение не первое?

— Да. Но это — целиком я виновата. В последнее время-то наши уже вроде всё поняли, только иностранцы шалить пытались. Вот мы на них основное внимание и сосредоточили…

— А что наши поняли? — не удержался я от вопроса.

Даница горько усмехнулась:

— Что наказываем мы шалунов очень больно. И что от нас не спрятаться. Наверное, забывать стали, ну так мы напомним…

Интересно, а в "прошлой жизни" меня тоже Даница — или кто-то еще из Машкиной охраны — так же "пас"?

— И вы что, все время меня охраняете?

— Стараемся… За границей, конечно, сложнее получается, но там люди Линорова нам сильно помогают. Но все равно труднее — непонятно, как люди себя ведут. Ладно сами иностранцы, но и наши там как разум теряют. Вот Лунева вашего в Дюссельдорфе я двадцать минут под прицелом держала, думала что сейчас он палить начнет. И только потом сообразила, что он очень испуган, и вас боится потому, что вы явно русский, а не боитесь…

— Ты и в Дюссельдорфе была? Интересно, как я тебя не заметил?

— Значит, хорошо работала. Ну а сейчас, раз уж так получилось, я вас очень попрошу: до завтра из гостиницы не уходите, ладно? Вот узнаем, кто против вас замыслил, тогда снова сможет надежную защиту устроить…

Утром первые результаты "расследования" уже были — и они меня несколько удивили:

— Путиловский завод? Значит все же иностранцы, французы?

— Французы тут как раз ни причем, родные социалисты пошалить решили. Кто конкретно — узнаем через несколько дней.

На вопрос, что дальше будет с покушавшимися, Даница ответила "уклончиво":

— Линоров знает…

Ну и хорошо. Слишком много дел было, чтобы забивать себе голову и этими вопросами. Хотя узнать, что благополучно пережил четырнадцать попыток покушения в России и три за границей, не очень приятно. Впрочем, раз пережил и даже их не заметил, скорее всего и дальше не замечу. А вот с Машкой на эту тему стоит поговорить. Попозже, когда удастся с ней встретиться.

Дорога до Сталинграда заняла, как обычно, сутки. Хорошо, когда диспетчеры открывают "зеленую улицу" твоему поезду и он со свистом пролетает мимо разъездов и станций. Все же Степан разработал замечательную систему железнодорожной "автоматики", которая позволяет диспетчерам видеть все происходящее на путях практически вживую. Правда, для этого каждые десять верст вдоль путей поставлены будки контролёров (людей, не приборов), щелкающих тумблерами каждый раз, когда мимо них проезжает поезд — но зато диспетчер каждый эшелон на путях "видит" и может легко перенаправить его на боковой путь, освобождая дорогу более срочным поездам. Мне, например.

Но и у диспетчеров кольца всевластия все же нет, им тоже приходится ждать, когда этот эшелон все же до нужного бокового пути доедет — и поэтому в Сталинград поезд прибыл в пять утра. Будить домашних мне не хотелось, поэтому я постарался войти тихонько и незаметно — но Васька уже сидела на кухне, с мрачным видом жуя очередное творение Дарьи. После того как Юрьев вернулся домой после ранения, Дарья с мужем предпочли вообще переселиться к племяннице — тут и больница близко, и фабрика неподалеку, и вообще жизнь поспокойнее… Для Дарьи — наверняка поспокойнее. А вот чего супруга моя ни свет ни заря сидит с мрачной рожей на кухне, следовало бы выяснить.

— Привет, счастье мое.

— Здравствуй — и от интонации мне сразу вспомнилось другое старое кино: "голос хороший, а слова плохие".

— Голопузова, какая-то ты сегодня особенно Прекрасная. Ну и кто тебя обидел? Поделись с мужем, он про обидчика Данице скажет и она гадину эту застрелит…

— Лучше сам меня застрели. Саш, ну почему у тебя жена такая дура?

— Обидно мне слышать, что ты так думаешь. Неужели я на самом деле похож на человека, который способен выбрать в жены дуру?

— Нет, конечно, хотя меня-то Маша выбирала…

— Я сам выбирал, хотя и из предложенных Машкой кандидатур…

— Ага, очень богат был выбор… но я не об этом. Ну почему у меня никак не получается людей научить этой сварке под флюсом? Ведь это просто, я сама уже для турбины этой целое колесо сварила — а больше ни у кого не получается! Я уж и так объясняю, и сяк показываю. И сама смотрю как они делают — а все одно шов запарывают! И я не могу понять где…

— А давай мы сейчас все же ляжем и поспим еще немного, а потом я с тобой на завод схожу и ты мне все покажешь. Вместе посмотрим, в чем там дело — и разберемся, я уверен.

Разбирались мы целый день, и я даже сам решил показать класс. Да, мастерство точно не пропьешь — если оно есть. А если господь ума не дал, то в лавочке его не купишь. Как я понял, "девочки" из Васькиной бригады не смеялись в голос исключительно из вежливости: то, что получилось у меня, даже словом "шов" назвать было стыдно. Однако, как говорят, отрицательный результат — тоже результат, и именно благодаря моему фиаско кое-что до меня дошло.

— Ну и получилось у тебя увидеть, что девочки неправильно делают? — с надеждой, но и с сомнением в голосе спросила Васька, когда мы уже направлялись домой.

— Нет конечно, но я понял что ты неправильно делаешь. Ты у меня просто геройская героиня труда, но вот я с непривычки напортачил изрядно.

— Ты не расстраивайся, я знаю что у тебя, если захочешь и время будет, все быстро получится — постаралась успокоить меня жена.

— А я и не расстраиваюсь. Я просто вижу, что вообще-то для того, чтобы такой шов нормально варить, кроме верного глаза и опыта нужна еще и силушка молодецкая. Ты берешь за счет именно опыта — ведь уже сколько, почти год тренируешься?

— Ну да…

— И то как от стенда отходишь, на мокрую мышь похожа. Тебе не девочек своих натаскивать надо, а мужиков здоровенных. У вас же в бригаде здоровых помощников сколько? Вот их и обучай.

— А, — махнула рукой Васька, — у мужиков хорошо получиться не может…

— Ну, спасибо!

— Ой, я же не про тебя…

— Я понял. Ну а теперь я тебя вот о чем попрошу. Война, как ты знаешь, как правило обеспечивает разные мелкие неудобства. Например, если ты тут рабочее колесо сваришь, то на Ориноко нам его везти не на чем. Так что давай, собирай бригаду, бери кого хочешь, помощников бери сколько надо — и с семьями всех тащи в Сьюдад Электрико. Турбины в Венесуэле нужно будет устанавливать уже через полгода, так что придется их туда тащить через Мурманск и только частями. Ну а ты части превратишь в целое — и это очень срочно, так что придется тебе самой ехать и уже на месте народ учить.

— А генераторы как поедут?

— Ну ты же знаешь Африканыча — он верит только железной дороге и все делает разборным. А вот рабочее колесо разборным не сделать.

— А почему их в Уругвае варить? Ведь потом их так далеко тащить придется.

— Все равно водой тащить, даже если в Усть-Карони собирать, а в Венесуэле климат плохой и заразы тропической немного лишку. В этом смысле Восточная Республика лучше хотя бы потому, что все ржаветь меньше будет. Ну и вам лучше не болеть… я имею в виду, что по дороге забери Таню с Настей, а если получится — то и Машку. Махе я письмо напишу, думаю, она меня поймет.

Откровенно говоря, я просто испугался за семью. Ведь если кто-то очень хочет достать меня, то этому кому-то запросто может в голову придти идея "начать с родных и близких" — если это, скажем, Акимов или его близкие соратники, то у них точно не заржавеет. Ну а до Восточной Республики им не дотянуться, да и мало кто вообще знает, что за "тыловая база" у меня там заготовлена.

Сьюдад Электрико "в этой жизни" был гораздо менее пафосным, что ли, по сравнению с "прошлым разом". Обычный небольшой городок с населением около десяти тысяч человек, из которых русские составляют две трети — как и половина окрестных крестьян. В городке был устроен небольшой учебный центр — некая помесь техникума и института, где обучали будущих электротехников и небольшую группу инженеров, а ректором числился Виктор Судриерс. От прочих уругвайских городком этот отличался разве что электрическим освещением улиц и домов, да, пожалуй, и немного повышенным количеством "богатых" домов — а так провинция-провинцией. Зато там тихо и спокойно.

Глава 31

Иоганн Генрих Бернсторфф чувствовал себя как лягушка на муравьиной тропе. Если не шевелиться, то муравьи проползают мимо, а любое дерганье сопровождается весьма болезненными укусами. А исполняя обязанности посла, да еще в Соединенных Штатах, "не шевелиться" было нельзя…

К великому сожалению, шевеления кроме этих самых "укусов" иного результата почти не приносили. Большая часть американского бизнеса выступала (по крайней мере на словах) за противников Германии, а немногочисленные ее симпатанты оказать существенной помощи не могли. Да, в Колорадо можно было закупить значительное количество столь нужного Родине провианта — однако доставить его в Германию не представлялось возможным. И дело было даже не в особом антигерманском настрое тех же судовладельцев (хотя он и имел место быть) — просто судов не хватало и для перевозки грузов в страны Антанты.

К тому же кукуруза — это лучше чем вообще ничего, но солдатам на фронтах все же требуется что-то посущественнее. А благодаря идиотам из интендантства с "посущественным" стало совсем плохо. Поскольку Иоганн в силу своего положения определенным образом курировал и послов в других странах американского континента, он прекрасно знал, что в той же Аргентине можно закупить мясо почти без ограничений — но что с ним делать было совершенно неясно. Хорошо еще что удалось договориться с мексиканцами — хотя полторы тысячи тонн мяса в год (все, что мог перевезти единственный мексиканский "морозильник") и выглядели издевательством.

Томас Клокке из Бисмарка предложил в общем-то неплохое решение: если он, как обещал, сможет выстроить у себя консервную фабрику, то ее продукцию через Мексику можно будет перевозить хоть на угольщиках. Но этот прохиндей сначала хочет получить от посольства денег на ее строительство — а по смете выходило, что американский немец только на постройке фабрики собирается нажиться тысяч на полтораста, причем долларов. Дешевле Германии построить свою фабрику где-нибудь в той же Аргентине — но и на дешевую аргентинскую фабрику денег у страны нет.

Задачки непростые… и это всего лишь "довесок" к обычной дипломатической работе. Конечно, в посольстве работали все, но решения-то возлагались целиком на посла — как и последствия этих решений. Так что времени на оценку возможных последствий тратилось как бы не больше, чем на все остальное.

Раньше тратилось — сейчас, когда в кабинете посла сидел этот латинос, изрядная часть забот исчезала на глазах. Если он, конечно, не врет — но уж это-то проверить можно вообще за день.

— Ну а что вы хотите взамен?

— Вы удивитесь: деньги — усмехнулся бородатый идальго. — Много денег, причем презренным металлом: в наших краях бумажкам не доверяют. Но поскольку у вас с кругляшами желтого металла, как мы понимаем, имеются некоторые проблемы, мы готовы брать и иные металлоизделия. Вот примерный список того, что нас интересует, а вот список того, без чего все остальное сказанное мной станет пустым сотрясением воздуха. Как с нами связаться — вы знаете, а теперь разрешите откланяться.

Иоганн Генрих Бернсторфф еще с минуту пристально наблюдал за закрывшейся за странным визитером дверью. Однако дверь никакой активности не проявляла, и посол Германии в США, переведя взгляд на оставленную ему бумагу, окончательно сформулировал (для себя, по крайней мере) некоторое "внутреннее коммюнике по результатам переговоров":

— Германский рабочий стоит дороже золота, и очень хорошо, что этот попугай пришел к таким же выводам. Осталось добиться, чтобы и в нашем правительстве стали думать так же…

Первыми в этой жизни самолеты в военных целях применили, сколь ни странным это может показаться, корейцы. О них они узнали от немцев: какой-то германский авиатор припер им сильно попользованный "Фарман" и предложил его купить за большие деньги. Гёнхо изделие внимательно осмотрел, авиатора внимательно выслушал — да и отправил немца куда подальше. Уж в чем-чем, а в соотношении цен и качества технической продукции корейский вождь разбирался неплохо. Что же до летающих изделий в целом, у Кореи имелись свои старые (если не сказать древние) традиции — как, впрочем, и в Китае — так что изготовить "многоэтажного воздушного змея" с моторчиком для корейских мастеров оказалось делом не очень-то и сложным.

Сам Хон в инженерных науках не преуспел, но вот мой опыт его вдохновил — и несколько человек прошли обучение в европейских институтах. Готовила Корея для себя конечно главным образом инженеров, способных оружие разное делать — но наука-то инженерная пока еще нужды в особо узкой специализации не испытывала, и средний инженер был способен много кое-чего "современного" сделать в весьма различных отраслях технических задач. Поэтому первый самолет корейской разработки оказался довольно — по нынешним меркам — передовым. По крайней мере, я бы не сказал, что современные изделия французов его превосходили.

Напротив, кое в чем именно корейское чудо летающей техники намного обошло европейцев — и, скорее всего, по причине, сколь ни странно, бедности выбора подходящих агрегатов. Например, моторы (а на самолете корейцы поставили их два) использовались автомобильные, от моих грузовиков. Причем — обычные серийные моторы: уже второй год они делались с алюминиевым картером и в принципе самолет поднять уже могли. Поскольку моторы были все равно явно тяжеловаты, пришлось моторную раму делать сварную из стальных труб, а к ним как нельзя более подошла рама всего самолета, тоже изготовленная из своеобразных труб: бамбуковая. Бамбуковый каркас обтягивался даже не тканью, а более привычным (для змеев) материалом — бумагой, и самолет получился очень легким. Баки — изделия на самом деле не очень простые, чего одно свинцевание его изнутри стоит — тоже поставили от грузовика, весьма емкие, и самолет мог висеть в воздухе часов пять. Правда, и летал он небыстро, километров девяносто в час развивал — но ему, собственно, и не надо было: он летал себе потихоньку вокруг острова Чеджу, предупреждая заранее транспорты о том, что японцы собираются приплыть: с самолета-то дымы японских кораблей были видны больше чем за сотню километров.

Поначалу японцы просто ругались своим японским матом в адрес пролетающего "змея с моторчиком", мешающего им потопить вражеские беззащитные транспорты, но довольно скоро ругань сменилась на стрельбу: кто-то из пилотов сообразил, что если кинуть с небес что-то, напоминающее снаряд, то у земли скорость его вряд ли сильно будет отличаться от него же, но выпущенного из пушки. Авиабомбы в корейском исполнении лично у меня вызвали добрый смех и восхищение простотой решения: артиллерийский снаряд просто туго вставлялся в подходящую консервную банку, у которой боковины были вырезаны в виде трех своеобразных стабилизаторов. Очень простое решение — но если по самолету никто не стреляет, то такой "бомбой" оказывается весьма несложно попасть с сотни метров по какому-нибудь миноносцу, что корейские летчики и доказали на практике. А когда стреляют, то несколько сложнее, но все равно с километра тоже можно попасть, причем даже фатальнее: второй попавший снаряд взорвался уже чуть ли не подо дном миноносца. Посмотреть точно не удалось: кораблик потонул. А японцы, слегка поумерив морские нападения, очень плотно занялись средствами ПВО.

И не только японцы. Герр Эрхардт тоже озаботился (или был озабочен) этой проблемой, и французские самолеты, полетевшие на разведку в Германию, были встречены очень неласково: у немцев оказались не только пулеметы подготовлены для стрельбы вверх, но и пушки зенитные появились. А "Рейнметалл" в этой части оказался верен себе: зенитки обеих типов были установлены на бронеавтомобили.

Я об этом неприятном казусе узнал, вывалившись из кабины "У-2", на котором "вывозил" Лунева. Вывалился по той простой причине, что несколько хреновато себя после полета чувствовал. Нет, полеты на поликарповской машине действительно сродни езде на велосипеде: один раз научился и потом никогда не разучишься. Ну я и не разучился, а, напротив, почувствовал себя в воздухе так уверенно, что решим выпендриться и продемонстрировал сидящему в переднем кресле капитану "высший пилотаж". Показал — бочку, мертвую петлю, иммельман, боевой разворот. А потом Лунев, спросив "а можно мне попробовать", показал уже мне — причем показал мать неведомого никому Кузьки: тошно мне стало уже после третьей или четвертой бочки, а после второго иммельмана у меня уже сил не было крикнуть, что пора с этим безобразием завязывать…

Хорошо, что бензин заканчивался и капитан-инструктор все же за этим следил, так что к моменту касания земли вылезти из кабины я оказался в состоянии. Причем — не опозорив эту самую кабину остатками завтрака. И вот как раз когда я изображал, что решил просто посидеть у стойки шасси на травке, прибежал кто-то из аэродромных механиков и сунул мне в руки доставленную (курьером из Петербурга) французскую газетку. В которой и сообщалось, что боши против мирных французских самолетов применили пулеметы и пушки. Причем пушки автоматические.

В этот раз "автоматическую пушку Дальберга" пока еще у меня на заводах делать не начинали — за ненадобностью. И очень, похоже, напрасно — конструкцию-то я ее помню неплохо, но конструкция — это одно, а вот технология — совершенно другое. В "прошлой жизни" Евгений Иванович вроде нужные для ее производства станки чуть ли не год выдумывал, а сейчас время очень сильно поджимает. Интересно, а на имеющихся станках можно такую пушку сделать?

Впрочем, даже "Рейнметалл" вряд ли пока пушек таких делает много — у него других заказов хватает. Вот интересно, что в памяти народной в роли главного германского пушкодела отметился исключительно Крупп, а семьдесят процентов немецкой артиллерии делал Генрих Эрхардт. Полсотни пушек в день Круппу и не снилось! Хотя пока герр Эрхардт вряд ли делает их больше десятка — но ведь Рейнсдорф всего пять, и обещает, что "до зимы" увеличит производство до семи. Маловато будет, если учесть, что Обуховский завод вместе с Путиловским за день в состоянии выпустить всего три пушки…

От таких мыслей тошнота куда-то пропадает очень быстро. Ну что, "король пушек", посмотрим, что окажется эффективнее: могучие заводы или простота конструкции? Только вот как-то обидно, что показывать будут простые русские мужики. И не русские тоже: немцев и австрияков опять же жалко. Ведь каждый убитый немец — это недоданные мне три марки в месяц. Немного, но миллион убитых немцев — это уже сорок миллионов марок в год неполученной прибыли. Да еще чтобы этого немца убить, тоже потратиться придется. А где на это денег взять?

Если говорить с точки зрения совершенно стороннего наблюдателя, то война — исключительно выгодное занятие, правда лишь для тех, кто в ней не участвует. А вот с точки зрения как раз любого из участников — это сплошной убыток и разорение. Насколько мы прикинули со Славой, современную войну вести полностью за свой счет ни одна страна не может — денег не хватит. Поэтому приходится занимать эти деньги у тех, кто не воюет — или воюет, но не всерьез, а потом долгие годы уже после войны долги отдавать. Я вообще не понимаю тех промышленников, кто стал бурно радоваться сопровождающим войну большим госзаказам: ведь государство-то расплачивается по ним своими деньгами, и отдавая потом долги оно эти деньги обесценивает настолько, что любые "военные прибыля" немного погодя убытков не покроют. Конечно можно быстренько урвать кусочек и убежать — но ведь убегают-то единицы и с копейками, а остальные остаются в ожидании еще больших кусков!

Идиоты… ну ладно я — мне есть куда бежать и даже есть с чем. Во всяком случае, на сытую жизнь мне хватит, а так же хватит детям, внукам, правнукам до неизвестно какого колена. Но это если получится забрать с собой запасы, а если нет — то стоит запасти еще. И именно поэтому Ваську и девочек я отправился провожать в Западное полушарие лично. Ну да, девочек, хотя они уже все успели замуж выскочить. То есть как бы уже взрослые — но ведь пропадут без строгого родительского пригляда! Кроме, конечно же, Машки — ну она как раз и займется приглядом пока я в России разгребаю.

Не сказать, что Марии Петровне мысль отбыть со всем семейством на другой конец планеты очень понравилась, но и она была вынуждена признать, что детей растить в мирной стране куда как лучше, чем в воюющей. Но вот Новиков стал сильно возражать. Ему вообще мой визит не понравился, и, как мне кажется, особенно ему не понравилось то, что приехал я в Звенигород без Васьки, но "в сопровождении дамы". Машка "даме" лишь обрадовалась: Даницу она знала давно и была в курсе, зачем она здесь, а вот Андрей подумал что-то наверняка не самое хорошее о моем "моральном облике". И, думаю, именно эти в большей степени и объяснялся его афронт:

— Александр Владимирович, я считаю, что долг каждого настоящего мужчина во время войны — защищать свою страну. Маша пусть едет, а я остаюсь, и, более того, запишусь добровольцем в армию.

— А ты стрелять-то умеешь, настоящий мужчина? — разозлился я.

— Представьте себе, да, умею!

Машка дернулась, но я, секунду подумав, не дал ей высказаться:

— Хорошо, Андрей, надеюсь вы мне не откажете в демонстрации вашего умения…

Дочь наша еще пару мгновений попыхтела, но все же прежде чем поднимать шум решила посмотреть, что же я затеял. Ведь она знала, что и я знаю о том, что каждый дворянин (я уже не говорю о каждом инженере), даже не увлекаясь, скажем, охотой, обучен владению ружьем и пистолетом.

Хорошо иметь домик в деревне, ну или в крошечном городке. В качестве мишени я выбрал валяющуюся в дворницкой "снежную" лопату, и мы с этой лопатой отправились на берег Москвы-реки. На лопате были нарисованы круги углем, изображавшие собственно мишень, и Андрей, тщательно прицелившись, с первого же выстрела из ружья попал. Не в "десятку", но в круг размером с голову попал. Метров так с тридцати, и после выстрела посмотрел на меня эдаким снисходительным взглядом. Машка тоже посмотрела на меня — выжидающе, как бы говоря "ну и что теперь?"

— Андрей, позвольте спросить, сколько времени вы, по вашему, целились?

— Секунд десять, не более…

— Вообще-то я засек, восемнадцать, но это неважно. Пусть будет десять. Даница, вот там — я указал на лопату — стоит господин Новиков и очень хочет нанести вам телесные повреждения, несовместимые с жизнью. Покажите ему, насколько он не прав. У вас всего десять секунд…

Даница стояла шагах в пяти позади нашей группы, но подходить поближе она не стала. Как только Андрей взглянул на часы, она извлекла откуда-то "Браунинг", отстреляла обойму, выщелкнула ее, вставила новую и сделала вторую серию выстрелов — после чего из лопаты вылетел кусок доски, на котором была изображена та самая "десятка".

— Восемь секунд, Андрей, и если вы встретитесь с профессиональным солдатом, у вас даже шансов выстрелить не будет. Давайте мы будем делать то, что умеем лучше всего — и делать это будем для достижения нашей победы в этой войне. Сейчас завод "Кристалл" делает кварцы для армейских радиостанций, рубины для часов и прочих нужных приборов — но для этого производства лично вы особо не нужны. У меня для вас есть иная работа, работа исследователя — но тут, на серийном заводе, вы ее просто будете не в состоянии выполнить: текучка заест да и враги шпионов наверняка зашлют — а работа секретная. Поэтому вы отправитесь вместе с семьей в Сьюдад Электрико и займетесь очень важной для повышения обороноспособности России работой. Понятно?

— В целом понятно… но я бы хотел уточнить: что вы имеете в виду под "серийным заводом" и "текучкой"?

Из Мурманска мы отплыли в конце сентября: пока собрались, пока уговорили всех причастных "примкнуть" — время пролетело незаметно. Да и та самая "текучка" сильно меня отвлекала от сборов: те же карабины со складов отгрузить — дело весьма хлопотное. Даже тысячу штук отгрузить — и то бюрократии выше крыши: надо же все номера переписать, проверить соответствие содержимого каждого ящика приложенной описи, накладные выписать, денежки за отгрузку получить. А мне пришлось отгружать (не лично, конечно) этих самых карабинов почти миллион с четвертью — и отдельно к ним патроны поставить. С патронами было больше всего хлопот: они же все "нестандартные".

Карабины же пришлось отдать в армию по той простой причине, что знаменитых "мосинок" этой армии не хватило. Всего запасли их четыре с половиной миллиона, а народу под мобилизацию пошло четыре миллиона — при том, что полтора миллиона уже в армии числились. И это было только начало войны. Артуправление, прикинув перспективы, заказало еще два миллиона карабинов на следующие два года: воевать они столько явно не предполагали, но ведь от заказа-то и отказаться можно? А пока оказалось, что воевать с моим карабином сподручнее: патронов, конечно, тратится много, но и по врагу больше попадает.

Первая "эпическая битва" с немцами (с использованием именно моего оружия) произошла на третий день войны в Вержболове, а точнее — в районе Вержболовской таможни. Самой большой таможне России, и через нее и у меня в Германию много чего отправлялось. Ну а так как народ у нас вороватый, грузы приходилось доставлять под охраной — которая как раз с карабинами и ходила. В газетах этот бой назвали "битвой под Сувалками", хотя до Сувалок там было по прямой минимум верст шестьдесят. Наверное потому, что дело в Сувалкской губернии было, не иначе — а журналисты всегда страдали географическим кретинизмом. И не только географическим, но… неважно.

Воевать немцы и австрияки начали все же с запада Царства Польского, а до Восточной Пруссии война как раз на третий день и докатилась. Прямо по рельсам, и докатилась непосредственно до пограничной станции, где застряли двенадцать вагонов с недоставленными бюргерам яйцами. Обычно там их перегружали в вагоны немецкой колеи, однако из-за войны с той стороны вагоны не поставлялись — но ведь яйца-то денег стоят. А двенадцать вагонов с яйцами стоит уже очень немалых денег — и с моего "продуктового хаба" в Ковно начальство послало отдыхающих охранников на границу — защитить наше добро от возможных поползновений.

Так как грузов у меня возилось много, а народ наш вороват, то к каждому вагону приписывалось по паре охранников с карабинами — и как раз в Ковно был для них организован пункт отдыха. К началу войны охранников (набираемых, конечно, из солдат-отставников) скопилось под пару сотен. И им — вместе с таможенниками — и пришлось отражать первое наступление немцев. Отразили удачно и даже захватили находящийся по ту сторону границы немецкий поселок Эйдткунен. А потом две с лишним недели отбивали немецкие атаки.

Хотя атаки были не очень-то и сильными: почему-то германская армия решила, что у русских здесь все пулеметами заставлено. Ну да, карабин быстро стреляет — для его перезарядки нужно только ручку затвора дернуть, а назад затвор сам пружиной возвращается. Но все равно больше пары выстрелов в секунду из него сделать сложновато…

Однако по результатам "битвы" Армия решила, что карабины — это хорошо, и мне оставалось лишь денежки считать. Мышке оставалось, а я тратил свое время в совещаниях на тему "сколько мы вам поставим патронов и где вы их будете забирать". Глупо звучит и… непатриотично: тут война, а тут меркантильные переговоры. Но ведь чтобы пульки сделать, нужно где-то взять медь для оболочек, свинец для того, чтобы в оболочки его запихать, изготовить нитрочего-то там свинца для капсюлей, капсюли сделать, гильзы, порох… и все это нужно откуда-то привезти и куда-то отвезти. Хорошо, что я в свое время очень внимательно изучил мемуар деда по поводу обеспечения доставки кучи различных грузов в нужные места в нужное время — и теперь получалось составить вполне выполнимые графики. Вот только чтобы объяснить воякам, почему быстрее и больше ну никак не получится, времени приходилось тратить поболее чем на сами расчеты.

Но все плохое тоже когда-нибудь заканчивается. Наступлением вместо плохого чего-нибудь хорошего — или же просто на плохое плюют и больше не заморачиваются. Мне пришлось поступить по второму варианту: военных я просто поставил перед фактом, что поставки будут такие-то и тогда-то, а что они по этому поводу будут думать, мне безразлично. Настолько безразлично, что я вообще уезжаю и не скоро назад буду…

Когда есть нефтебазы в Коруне на севере Испании и в Венесуэле, то мазут можно не экономить. Понятно, что просто так сжигать полторы тысячи тонн мазута смысла нет, но если время становится дороже денег, то в этом смысл появляется. Потому что сэкономленное время можно превратить в такие деньги!

А еще можно превратить кое во что такое, ни за какие деньги вообще недоступное. Только надо очень вовремя оказаться в нужном месте и с нужными идеями. Идея у меня появилась во время пути до Венесуэлы, поэтому в Монтевидео уничтожитель мазута отправился уже без меня. А я — на попутном банановозе — поплыл в противоположном направлении.

Понятно, что Германия в результате неосмотрительного "закрытия" моего банка с голоду не померла. Уже на третий день специальный указ кайзера разрешил (в качестве временной меры) фермерам продавать продукты прямо с телег или грузовиков в любом месте и без каких-либо пошлин и налогов. И — опять-таки временно — без обязательного ранее санитарного контроля, что позволило буквально за пару дней обеспечить поставки в города не только круп и зелени, но и мяса.

Правда бауэры очень быстро сообразили, что пока — и очень временно — стоимость коровьего мяса, продаваемого в городе, превышает стоимость целой и совершенно живой коровы чуть ли не вдвое. Забитая корова в два раза дороже живой! Но — только очень недолгое время…

Время это оказалось куда как более коротким, чем эти хитромудрые крестьяне даже могли себе представить. Мясо — продукт скоропортящийся, а умных бауэров гораздо больше, чем голодных бюргеров с большими деньгами. Вот только страдания германских фермеров нас с Гомесом заинтересовали лишь по той причине, что Германия за три дня потеряла почти половину крупнорогатого стада. И три четверти стада совсем нерогатого — свиного, причем потеряла бездарно: люди физически не могли съесть столько мяса даже если бы его вообще бесплатно предлагали. За первые пару недель не могли съесть — а потом мяса не стало: протухло оно. Солдат же без мяса воюет плохо, да и рабочий в тылу проявляет куда как меньше энтузиазма.

Хуан — должен признать — поначалу от моего предложения даже растерялся, но когда я прояснил идею более детально, то на его лице вновь засияла улыбка:

— Я бы назвал тебя негодяем, но мне мешает это сделать то, что и сам бы хотел таким быть!

Затем он слегка нахмурился:

— Но ты уверен, что англичане нам не помешают?

— С англичанами будешь договариваться ты сам. Причем не сходя с места — я увидел, как Гомес решил возразить, поскольку страну он (имея прецедент с предшественником) покидать явно не хотел, — они сами сюда приедут, причем приедут быстро. Если ты напишешь вот такое письмо послу, то он будет просить аудиенции уже завтра. Французы, кстати, тоже думать будут очень недолго, но с ними можно и подождать пару дней.

— А ты едешь в Германию? Не слишком ли это опрометчиво?

— В Германии я уже был, мне не понравилось. Так что с ними договариваться я буду на нейтральной территории, и — заметь — ты всегда сможешь сказать, что ты тут ни причем. Хотя, думаю, никто тебя спрашивать и не будет.

— Ну что, попробуем. Так как тебя зовут?

Спустя десять дней в Вашингтоне в посольство Германии вошел черноволосый и бородатый господин. Он попросил передать послу письмо и бесцеремонно уселся в приемной в ожидании ответа. К удивлению секретаря, посол немедленно распорядился господина проводить к нему:

— Сеньор Кастро, почему вы приехали в Вашингтон, а не обратились непосредственно в наше посольство в Каракасе?

— Извините, герр Бернсторфф, но ваш посол в нашей стране не имеет ни имени, ни полномочий. Да и вообще, по мнению сеньора Гомеса, кайзер к нам послал какого-то родовитого болвана исключительно чтобы он не наделал бед в родной Германии. А наши предложения требуют, во-первых, ответственности и, во-вторых, способности мыслить государственными масштабами.

— Надеюсь, вы мне проясните их суть. Кстати, вы не родственник предыдущего президента?

— Не родственник, но это неважно. Я доверенное лицо президента нынешнего, и уполномочен не только вести переговоры, но и подписывать договора, как вы, вероятно, уже прочли в переданном вам меморандуме.

— Прочел. А о чем вы желаете переговариваться и какие договора предполагаете заключить? В письме сказано лишь то, что они весьма важны именно в нынешнее, военное время.

— Мы предлагаем поставку в Германию всего-навсего мясных консервов. Очень, замечу, недорогих консервов, всего по пятнадцать американских центов за фунтовую банку. С доставкой в порты Германии или, скорее всего, Голландии.

— Это интересное предложение…

— Оно еще более интересно, учитывая, что мы предлагаем поставку до двух миллионов таких банок…

— Мне кажется, что вам лучше поговорить об этом с торговым атташе. Я приглашу его…

— … в неделю. Мы можем поговорить и о пяти миллионах банок в неделю, из которых миллион будет с рыбой, миллион с овощами или кашами, и до трех миллионов с различным мясом. Иначе говоря, мы предлагаем обеспечить полноценным питанием как минимум четверть вашей армии — причем эти объемы мы предлагаем для начала, чтобы опробовать подобные технологии торговли, и, нам кажется, торговый атташе может пока по этому поводу не волноваться.

— Да, действительно, очень интересное предложение. И что вы за эти поставки хотите?

— Хотим мы, естественно, денег. Золото вполне подойдет. Причем мы готовы забирать деньги в тех же портах, куда будем поставлять консервы.

— Только золото?

— Сеньор Гомес предполагал, что вы именно об этом и спросите. Поэтому я сразу готов дать ответ: половину оплаты мы хотели бы получить именно так. Но если это невозможно, то нас вполне удовлетворят поставки различных станков, у нас даже заготовлен перечень необходимого. Более того, станки для нас поначалу были бы даже предпочтительнее, но, боюсь, у вас пока просто нет всего нам нужного. В смысле, в запасах на складах. Но должен предупредить, что мы готовы их брать по ценам, объявленным в довоенных каталогах — сами знаете, что если цены окажутся выше, то нам выгоднее будет покупать нужные нам станки здесь, в Америке.

— Что-то еще?

— Сейчас для меня важно узнать, готовы ли вы в принципе принять наши предложения. И если да, то нам нужно будет получить от кайзера гарантии, что наши суда не будут служить мишенями для вашего флота. Причем мы имеем в виду как германского, так и австро-венгерского, итальянского и турецкого. Мы — страна мирная, ни с кем воевать не желаем, а желаем просто торговать. В том числе и с вашими противниками, поскольку, как вы вероятно знаете, олово для консервных банок кроме как в Англии нам купить просто негде… Ну а поскольку наш собственный флот невелик, то подобную же неприкосновенность мы желаем получить и для торгового флота Восточной Республики.

— А при чем тут Уругвай?

— Нам известно, что Восточная Республика заказала несколько современных торговых судов в России. Русские их построили, но теперь суда застряли в Черном море. Мы договорились с Уругваем о том, что если мы поможем вывести суда в открытое море, то получим преимущество в их фрахте. А чтобы перевезти оговоренное количество консервов, нам понадобятся все эти суда…

— Допустим, мы гарантируем их неприкосновенность. Но вы думаете, что британцы не постараются пресечь ваши поставки?

— На острове тоже с продуктами очень плохо, а наши консервы на четверть дешевле американских. Островитяне деньги считать умеют.

— Мне кажется, что ваши предложения, сеньор Кастро, найдут отклик у нашего правительства. Но мне все же придется проконсультироваться с Берлином — ведь речь идет об очень больших суммах, а это ведомство уже министерства финансов. Как вас найти чтобы передать ответ?

— Вот тут — список оборудования, которое нам необходимо в первую очередь. Как только вы сможете его поставить, попросите вашего посла в Венесуэле сообщить об этом нашему торговому министру и через неделю консервы окажутся в порту, где станки будут погружены на наше судно. И направьте в Каракас кого-нибудь более соответствующего должности. Последнее — всего лишь пожелание, конечно же, мое личное, не господина президента. А сейчас разрешите откланяться.

Глава 32

Яков Фюрстенберг, откинувшись в кресле, довольно потер руки: еще бы, последняя поставка принесла почти четыреста тысяч рублей чистой прибыли! Конечно, нервотрепки она тоже доставила изрядно, но результат того стоил. Да и нервотрепка… вряд ли кто-то в цэка теперь посмеет вякнуть, что Яков Станиславович слишком много тратит на себя.

К тому же — не только на себя: с доходов компании оплачивалась не только вилла самого Якова Станиславовича и вилла его старшего брата в Стокгольме, но и вилла самого Александра Львовича! Да и жилье прочих соратников обходилось весьма недешево. А чтобы эти деньги заработать… Ну кто, кроме самого Якова, смог бы так быстро договориться с германской интендантской службой? Впрочем, поставки от немецкой интендатуры только начинались, но они-то обещали в ближайшее время доходность всей торговли увеличить чуть ли не втрое! А пока и торговля французскими винами приносила почти по рублю с бутылки. Ведь если Германия готова их продавать по полмарки, грех было бы не воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств. Жалко, конечно, что немцы принимают в оплату только золото, и из-за этого обороты коммерции раза в четыре меньше выходят, чем могли бы быть… впрочем, теперь, после того, как вышло перевезти деньги в Швецию, торговля пойдет куда как успешнее.

Настолько успешнее, что Ниа Банк вполне сможет пополнять не только счета в Сибирском банке Петербурга, но и скромный счет, открытый две недели назад братом Генрихом на имя любимой кузины в нью-йоркском банке. Так, на всякий случай…

Давно, еще в прошлой жизни, я как-то рассказал Камилле про "вкусную гадость". Химикам — а в особенности химикам хорошим — про такие вещи рассказывать очень полезно: если в названии не очень ошиблись, то довольно скоро названное появится в синтезированном виде. Так случилось и с глутаматом натрия: Камилла быстренько глутаминовую кислоту синтезировала из акрилонитрила. Но химия есть химия, и она быстро выяснила, что полученный продукт у нее состоит из двух изомеров (про которые я тоже что-то вроде рассказывал). Великий химик отличается от просто хорошего тем, что всегда решает поставленную (а хоть бы и ей самой) задачу до конца — и Камилла изомеры разделила. Что оказалось очень сложно и дорого — с точки зрения использования продукта для еды.

Я, пользуясь знаниями из "популярных источников" будущего, сказал, что микробы (и вообще все живые существа) жрут только один из возможных изомеров — и Камилла столкнула задачу разделения на лабораторию микробиологов (которые антибиотики добывали). Те быстро выяснили, что микробы жрут как раз "нужный" изомер — и дело бы заглохло, но в процессе экспериментов они так же выяснили, что какие-то микробы эту самую глутаминовую кислоту не жрут, а производят…

Все, что я помнил — микроб этот является то ли родственником "кишечной палочки", то ли сам палочкой этой работает. Но для биохимиков нынешних этого уже оказалось достаточно. Настолько достаточно, что "самый секретный завод" в Кологриве делал не аммиак, а глутамат натрия. Один пятикубовый "реактор" за трое суток выдавал "вкусного продукта" целых двести килограмм, реакторов же на заводе стояло две дюжины. А в фунтовую банку тушенки требовалось полграмма…

Консерва с этой "химией" гораздо вкуснее консервы без "химии", вдобавок этот замечательный порошок позволил и исходное сырье использовать более эффективно. После того, как мясо коровки отправлялось в банки с тушенкой, оставались всякие коровкины кости, жилы, субпродукты — из которых, между прочим, получался замечательный бульон! Я бы, конечно, жрать такой бульон и не стал — невкусный он. Но если его выпарить, на четверть разбавить глутаматом и слепить из полученной фигни брусочек, завернутый в красивую провощенную бумажку, то уже в виде бульонного кубика он приобретет и вкус, и определенную коммерческую ценность. А оставшиеся от бульона шматки мяса и ливера, мелко порубленные и высушенные, при добавлении того же глутамата, высушенной вареной вермишели и всяких малосъедобных овощей превращаются во вкусный быстрорастворимый суп. Недорогой, но очень выгодный.

Машины для производства консервных банок для Венесуэлы (а заодно и для Уругвая) были закуплены в США. Они там уже относительно давно делались и, хотя производительность каждой была гораздо меньше роторного агрегата имени Чаева, задавили последний они не умением, а числом: тридцать штук даже при выпуске ста тысяч банок в сутки на каждую не уступят трем машинам с производительностью в миллион. В России Чаевских машин было как раз три, но только в Венесуэле американских стояло уже тридцать две — и еще восемь работали в Уругвае.

Немцы первое время — то есть с середины ноября и почти до Нового года — брали исключительно тушенку, по миллиону банок в сутки. Но к Рождеству взяли и пару миллионов банок с "лакомствами" — за которые сошли сладкая сгущенка, а так же сгущенное какао и кофе (та же сгущенка с добавками, но подороже). А затем втянулись и в германском рационе появились разнообразные рыбные консервы, овощные, фруктовые…

Во Франции и Англии картина отличалась лишь тем, что все разнообразие консервов там стали забирать с самого начала. Да и, пожалуй, "антанта" больше выплачивала все же золотом, а немцы — в основном различной продукцией. Думаю, они были бы и рады золотом платить, но о том, что большая часть золотых монет куда-то из страны исчезла, они заподозревали лишь после "банковского-магазинного кризиса".

Откровенно говоря, для меня — и для моего "бывшего большевика"-экономиста — было совершенно непонятно, каким образом получилось извлечь из немецкого денежного оборота почти все золото так, что никто этого не заметил. Мы бы и дальше оставались в недоумении, но перед Рождеством из Швеции прибыл один шведский подданный, который нам раскрыл глаза.

Швед был шведом в общем-то недолго, всего вторую неделю — а до превращения в шведа он был вполне себе немцем и носил имя Клаус Букмейстер. А вместе с именем он нес и всю тяжесть должности помощника управляющего Фрайбергского Торгового банка. Ответственность же, да еще финансовая — она требует отчетности. Война — это дело проходящее, да и неизвестно, чем она закончится, а в бумагах должен быть порядок. И любому болвану понятно, что банковские бумаги передаются контролирующим органам в сопровождении должных пояснений:

— Таким образом, герр Волков, на первое августа выданные кредиты составили триста семьдесят миллионов марок, а ежедневный оборот по счетам достиг семидесяти двух миллионов.

— Если я верно помню, было поставлено жесткое ограничение на сумму выдаваемых торговле кредитов. Вы можете пояснить каким образом возникла такая сумма?

— Да, господин Волков, это была ваша гениальная идея лимитировать объем кредитов текущей суммой вкладов. Должен признать, даже я не сразу понял, какие перспективы открывает столь незначительное уточнение: одно всего лишь слово, а какие открылись возможности! Ведь только после вашего с фрау Марией уточнения мы получили возможность выдавать торговые кредиты на произвольные суммы! А так как лишь в нашем банке никто не испытывал проблем с кредитами, то вполне естественно, что в числе наших вкладчиков оказалось большая часть населения, да и, не случись этой дурацкой войны, мы бы уже и половину промышленности обслуживали бы! Но не сложилось… тем не менее, мы все надеемся, что война вскоре завершится и мы вновь испытаем удовольствие работать под вашим руководством…

Выслушивать немца одному было бы скучно, да и бессмысленно, так что я позвал пообщаться с немецким шведом и Мышку, и Струмилло-Петрашкевича: им послушать "о несбывшемся" тоже особого смысла нет, но хотя бы для них слова будут знакомые, и при желании мне будет у кого спросить, что, собственно, немец сказать-то хотел. Мышка слушала, к моему удивлению, с интересом, а Слава пришел какой-то сердитый и больше на меня смотрел, чем на визитера. Впрочем, вскоре и он все же к гостю повернулся — как раз когда немец начал высказываться по поводу "моих гениальных идей". Хорошо высказался герр Клаус, эмоционально. Вот только мне ясности это не прибавило, зато мне показалось, что Слава что-то понял. По крайней мере у него улыбка появилась, какая-то довольно-плотоядная. Шведский же немец ее не заметил и продолжит финансовый отчет — совершенно для меня бесполезный. Но раз уж орднунг требует, потерплю, выслушаю…

После того, как банкир отбыл обратно в Швецию для обратной смены подданства, я не удержался:

— Слава, судя по твоей довольной роже ты узрел свет истины. Так не томи, поделись узретой истиной с ближним. А то я так и не разобрался, как получились эти совершенно нереальные суммы.

— Совершенно реальные. Просто наши немецкие сотрудники слишком буквально поняли написанное в инструкции. Тобой, между прочим, написанное, но твой немецкий очевидно не включает в себя ту часть языка, которая относится к банковскому жаргону. А в переводе с твоего немецкого на немецко-банковский ты, оказывается, распорядился по сути выдаваемые торговле кредиты одновременно учитывать и в активах, и в пассивах.

— Не понял…

— Я тоже раньше не понимал, немец только что прояснил. Дело в том, что деньги наличными выдаются в банке только при снятии их с вклада…

— Ну кто бы мог подумать!

— Не перебивай. А кредит выдается без участия наличных, путем записи на лицевой счет. То есть выдавая любой кредит — любой, я повторяю — банк одновременно увеличивает на эту же сумму объем текущих вкладов.

— Но ведь…

— Дослушай. Все расчеты между вкладчиками осуществляются в той же форме, записью транзакций по счетам…

— Ну да, в безналичном виде.

— Верное слово, в безналичном виде — и для этих безналичных расчетов наличные деньги-то не требуются вовсе! Если же взять в качестве достоверного факта то, что через такие безналичные расчеты внутри лишь нашего банка проходило больше половины всех германских платежей в розничной торговле, то изъятие из наличного обращения половины всех наличных денег произошло бы совершенно незаметно. Мы же изымали гораздо меньше, и в результате уже в банке накопились огромные суммы наличными, лежащими без движения, и у населения запасы в чулке, как ты любишь говорить, выросли в разы. Поскольку в финансовом мире считается аксиомой то, что население предпочитает такие "чулковые деньги" хранить в золоте, германские власти и решили, что золотишко осело — временно осело — у куркулей-бауэров. В то время как у них по домам вообще денег не хранилось, так как в нашем банке их хранить было выгоднее!

— И?

— Не прикидывайся, до меня только сейчас дошло, каким образом ты столь сильно врезал по германской экономике. По сути дела ты ведь выстроил свой собственный эмиссионный центр и накачал их экономику деньгами в объемах в разы больших, чем там было раньше. Но деньги были совершенно…. как ты называл, виртуальными? да, и теперь экономика их задыхается без денег — потому что реальные деньги в золоте ты вывез, а оставшихся бумажных для прежних объемов оптовой торговли просто недостаточно. Но именно бумажные деньги и обеспечивали стабильную розничную торговлю, их было ровно столько, сколько для такой стабильности и требовалось. И поэтому, если правительство проведет эмиссию бумажных денег, то оно получит страшную инфляцию. Гениально!

— Да уж… это я, конечно, ловко придумал. И как верно все заранее просчитал! Глянь, у меня вокруг головы нимб не сияет?

— Волков, меня только один вопрос сейчас интересует: ты все это придумал только чтобы заставить меня поверить в твою теорию денег или все же предвидел эту войну и готовил как средство проведения непрямых военных действий?

— Уважаемый господин Струмилло-Петрашкевич, меня тоже один вопрос интересует: если я создал свой, как вы говорите, эмиссионный центр и эмитировал, как вы утверждаете, денег больше чем было во всей немецкой экономике так, что этого никто не заметил, то что же такое деньги? Их кто угодно эмитировать может или только блондины с голубыми глазами?

— У тебя глаза карие… но вопросы ты задаешь очень правильные. Жалко даже, я-то думал, что ты с довольной рожей встанешь и скажешь: "вот же что такое деньги, а из-за того что ты, дурак, мне на слово не верил, пришлось в доказательство Германию развалить". Но не встанешь и не скажешь — а это означает что придется снова думать. Однако фактов интересных у нас прибавилось и думать будет легче!

— Или труднее. Посмотри последние отчеты Бариссона: по ним выходит, что ускорение оборота денег внутри компании снижает размеры этого самого оборота с контрагентами. По мне так вовсе фигня получается: чем больше товара продается, тем меньше его продается…

— Интересно, ты у Бариссона главного бухгалтера завербовал? ладно, не говори, мне на самом деле это не интересно ни капли — мне интересно, насколько эти отчеты соответствуют действительности.

— Полностью соответствуют. Так что попробуй разобраться, в чем разница у него и у нас — и почему так происходит. Тебе кто-нибудь нужен для анализа?

— Сам справлюсь… — Станистав внезапно помрачнел. — Саш, ты извини, но ходят слухи, что твоя компания венесуэльская в Германию поставляет продукты. Много, чуть ли не половину… Мне кажется, что есть вещи и поважнее денег.

— Понятно теперь, почему ты который день такой хмурый ходишь. Со слухами нужно бороться.

— Так это вранье?

— Слав, ответь мне на один вопрос. Что лучше — если в наших солдат стреляет злой и голодный немец или напротив них в окопе сидит немец сытый и довольный?

— Ты думаешь, что сытый немец будет хуже стрелять?

— Я думаю, что он вообще стрелять не будет. Потому что ему стрелять не из чего и нечем.

— Поясни…

— Немец сейчас покупает у Гомеса консервы всякие на миллион марок в день. Гомес консервы продает только за золото, которое мы у немцев выгребли, или за промышленную продукцию. Причем за строго определенную продукцию, а конкретно — за станки, сырье определенное. Причем станки эти он берет не в ящиках, их немцы сами должны поставить, запустить и рабочих венесуэльских работать на станках научить. Сейчас в Венесуэле и Уругвае только немецких инженеров больше четырех сотен этим занимается, а рабочие, как ты сам знаешь, у Гомеса неважные, тупые у него рабочие. Долго учатся…

— И что?

— Ты ведь военными моими заводами раньше не занимался…

— Сейчас занимаюсь.

— Тогда знаешь, что Рейнсдорф хоть наизнанку вывернется, а больше семи пушек в день сделать не сможет. Станков нет стволы пушечные выделывать!

— Станки можно и в Америке купить…

— Можно. Но если эти станки будут закуплены в Германии, то мы сможем пушек делать больше, а немцы — меньше.

— Но ведь станки-то идут в Венесуэлу…

— Идут. И позавчера банановоз привез из этой Венесуэлы полтораста готовых стволов для дюймовых пушек-автоматов. А где-то с февраля оттуда будет доставляться по пятьсот стволов в месяц. Что само по себе важно, но важнее то, что стволы эти будут идти к нам, а не в германскую армию.

— Ну ладно, немцам меньше достанется. А вот достанется ли больше нам? Ты же сам говоришь, что рабочие там тупые.

— Учатся тупые. А работают лучшие мастера с завода Рейнсдорфа. Но даже если бы они вообще только металл в стружку переводили бы, то все равно на прокорме немецкой армии мы забираем у немцев двадцать процентов их военного производства. И мне кажется, что солдат — вражеский солдат — накормленный гнилой картошкой, но с оружием, для нас хуже солдата, накормленного мясом, но без оружия. Ты фронтовые сводки-то читаешь?

Больше на эту тему со Славой у нас разговоров не было. Не сказать, что сводки с фронтов радовали, но при внимательном — и в нужном направлении подтолкнутом — анализе было заметно, что основная война шла с Австро-Венгрией. С Германией тоже воевали — но как-то потихоньку, без особого фанатизма. По крайней мере для меня — знакомого с реалиями "прошлой войны" — было очень хорошо заметно, что немцы "в этот раз" проявляют меньше энтузиазма. Но и простые люди могли обратить внимание, что сейчас ведущая роль на "восточном фронте" принадлежит двуединой империи…

Могли, но не обращали. Потому что война все же с немцами тоже шла, и на этой войне убивали людей. Но пока все же в широких народных массах, включая рабочих моих заводов, информация о моей "торговле с врагом" не звучала. Забавно: я, откровенно говоря, думал что мои враги-то уж не упустят возможности мне поднагадить — но данный вопрос вообще не поднимался. И к концу зимы удалось разобраться почему.

С начала нового, тысяча девятьсот тринадцатого, года мне очень плотно пришлось заняться тем, что впоследствии назовут "авиационной промышленностью". Вообще-то под словом "промышленность" я понимал что-то такое…. большое, во всяком случае — а пока самолеты (в России) делались чуть ли не на коленке в сарае. Они и во всем мире похожим образом делались, но ситуация менялась очень быстро. И первыми менять привычную для этого времени картину начали итальянцы.

В прошлом моего самого прошлого будущего (с ума можно сойти с этими "попаданиями"!) Италия воевала на стороне Антанты, если я не путаю. Как, впрочем, и Япония — а сейчас Италия (и Япония тоже) присоединились к союзу Германии, Австро-Венгрии и Османской империи. Для меня непонятным по поводу Италии были причины ее вхождения как раз в Антанту — наверное, тогда итальянцы очень долго думали и ждали, кто первым побеждать начнет. Или, может быть, к четырнадцатому году "международная обстановка" поменялась? Теперь же к двенадцатому году отношения между Италией и Францией достигли такой стадии, что первая объявила войну второй через день после начала войны французов с Германией. Объявила — и уже через неделю захватила Корсику. Потом начала воевать уже на континенте, довольно успешно дойдя почти до Марселя, но вот Корсика…

Французы, не имея возможности тут же высадить десант и отбить остров, все же смогли обеспечить некое подобие морской блокады Корсики, что сделало положение итальянских войск там довольно хреновым. Однако в мире был опыт успешного преодоления такой блокады — с помощью самолетов. То, что у Кореи этих самолетов было всего три, а у Японии с углем для кораблей были проблемы и поэтому корабли там появлялись не часто, осталось за кадром — тем более что итальянские авиаторы играли в рекламе корейских достижений далеко не последнюю роль. И итальянцы сначала припахали имеющихся "спортсменов", а затем…

У итальянцев в армии служил полковник по имени Джулио Дуэ. Я когда-то слышал о "доктрине Дуэ", которую он вроде как и разработал — не знаю, насколько она была именно доктриной, а суть ее для меня — да и для любого разумного человека (из моего будущего) — была очевидна: если противник не будет сбивать ваши самолеты, то его, противника, будет очень легко бомбить. Потому что зенитками всю стану не прикроешь. Ну а чтобы твои самолеты не сбивали уже самолеты вражеские, их — то есть вражеские самолеты — хорошо бы было помножить на ноль.

Простая концепция — но вот чтобы до этой простоты додуматься, когда самолеты с трудом могли пролететь пару километров, нужно иметь очень непростой ум. Ум у Джулио был, и он до этого додумался. Но так как самолеты пока что напоминали воздушных змеев с моторчиками и было не очень понятно, как в воздухе потенциального противника побеждать, следующая ступень на пути к вершине военно-воздушной мысли у него была простой: если вражеские самолеты сбивать, скажем, попросту их тараня, то для победы в воздухе нужно, чтобы у тебя самолетов было просто больше…

Ну гениальное же озарение! Однако такое "озарение" в голове штабиста, ответственного за "моторизацию" армии (Дуэ заведовал автомобильным обеспечением вооруженных сил) привело к тому, что на окраине Турина на автомобильном заводе, делавшим грузовики для армии, появился новый цех, где тем же способом, что и автомобили, начали строить самолеты. Под мудрым руководством молодого итальянского авиаконструктора Джованни Капрони.

Джованни тоже воспользовался "корейским опытом" — его самолет так же имел трубчатый каркас. Правда с бамбуком в Италии было неважно, и трубы итальянец взял стальные. Точно так же по "корейскому образцу" моторов он поставил два, но германских, разработки компании "Рейнметалл": Эрхардт по заказу уже немецкого флота сделал довольно неплохой восьмицилиндровик мощностью в сто десять сил с алюминиевым картером. Мотор действительно был очень легкий — его разрабатывали для маленьких торпедных катеров, так что итальянцы закупили на него лицензию и там же, в Турине начали выпускать. Таким образом все нужное для создания именно авиапромышленности в Италии оказалось собранным вообще в одном месте. И на прикрытие транспортов на Корсику полковник Дуэ смог отправить тридцать шесть готовых самолетов…

При полном отсутствии всякого присутствия корабельной ПВО бомбить французские корабли было очень просто. Настолько просто, что дней через десять после начала этих бомбардировок какой-то итальянский пилот сумел опустить десятикилограммовую бомбу прямо в трубу мощнейшему броненосцу "Дантон". Десять килограмм — очень немного, там и мелинита было от силы пару кило. Но когда эта пара килограммов взрывается в топке под котлом, наполняя кочегарку раскаленным паром и разбрасывая по угольным ямам пылающий уголек, это впечатление производит. И не только впечатление: "Дантон" через час затонул, потому что огонь добрался до пороховых погребов.

Капрони немедленно получил заказ на сто новых самолетов, Дуэ — звание генерала, а в других странах военные задумались — ненадолго. И началось массовое строительство авиазаводов.

Заводы были разные: от размещающихся в сенных сараях до занимающих по несколько вполне современных цехов. Главным для авиастроителей было получение заказа от армии — но так как никто на самом деле не понимал, чего этой армии на самом деле нужно, появлялись совершенно монструозные конструкции. Не избежала этого развлечения и Россия — правда здесь оно было недолгим. Представленный, наконец, армии "У-2" — причем предлагаемый всего по семь с половиной тысяч рублей — полностью закрыл вопрос с разведчиками и (к сожалению, временно) вообще с легкими самолетами: пока это творение Поликарпова в моей интерпретации по всем параметрам превосходило любые из ныне существующих машин, "проигрывая" разве что в цене: ближайший "конкурент" стоил вдвое дороже.

А вот насчет "монстров" картинка выглядела чуть более печально (для русской армии и вообще для страны): Игорь Иванович уже успел выстроить на Русско-Балтийском заводе свой "летающий трамвай" и даже успел показать его царю. А царь успел издать указ о создании "эскадры тяжелых аэропланов". Спасло ситуацию лишь то, что авиация в русской армии (как и в большинстве иностранных) была в ведении именно артиллерийского управления, и артиллеристы — по моему совету — выставили неприемлемое для Сикорского требование: сделать самолет не дороже семидесяти пяти тысяч рублей. То, что в техзадание вставили требование обеспечить бомбовую нагрузку не менее тонны, уже никого не интересовало: Сикорский строить самолеты отказался. И я его, в принципе, понимал: с каждого поставленного армии самолета ему нужно было выплатить "представителю заказчика" тысяч по двадцать пять, да и себя обижать не стоило…

Но внаглую игнорировать указ императора артиллеристы все же не хотели. Полковник Ульянин поставил передо мною вполне конкретную задачу, и мне пришлось "вспомнить молодость" и пообещать предоставить до лета бомбардировщик, перекрывающий нынешние требования к "тяжелому аэроплану". Перекрою — все же, можно сказать, почти сам два раза "изобретал" "Пчелку". А если ее сделать в варианте "Осы"… хотя, пожалуй, это все же будет "Шмель". Потому что по латыни-то шмель именуется "Бомбус Бомбини".

Авиазавод — нормальный завод — срочно начал строиться в Самаре. И вовсе не потому, что так когда-то был (будет) "Прогресс", а потому что по каким-то одному богу ведомым причинам Промышленная комиссия правительства там для завода место отвела. Заводов из-за войны начало строиться довольно много, поскольку началась эвакуация производств из Царства Польского и из Прибалтики, и у чиновников имелись какие-то свои резоны для такого решения. Но мне все их резоны представлялись так: заводы существующие переместить в цеха и другие подходящие здания тоже существующие, а вот все новое пусть строится в чистом поле. Какая-то логика в этом была…

Пока завод был еще лишь в проекте, самолеты делались на существующих предприятиях, но частями. Моторы собирались на автозаводе в Арзамасе, крылья делались в Векшинске — вообще в помещении склада стеклозавода. В чем тоже был резон — именно на стеклозаводе работал единственный на всю страну цех по выпуску стеклоткани, ну а смолу фенолформальдегидную возить недорого хоть на край света. Фюзеляжи "одевались" в стеклопластик там же, а вот алюминиевые их каркасы девушки из Васькиной бригады варили в аргоновой камере Сталинградского тракторного завода. Таким незатейливым образом получалось отправить армии по три самолета в неделю — немного, но хоть столько. Пока.

А еще один завод начал строиться в Москве, причем завод вовсе даже не самолетный. Не забыл я про Юрьева, который был Борис Николаевич и учащийся Технилища. Того самого, что изобрел автомат перекоса и год назад показал на авиавыставке действующую модель вертолета. Разговор со студентом был довольно напряженный, и в ходе него мне пришлось вспоминать все, что я раньше знал о вертолетах. А знал я чуть больше чем дофига: ну, во-первых я эти вертолеты видел по телевизору, а во-вторых, знал что одни делало КБ Камова, а другие — наоборот КБ Миля. И даже читал в интернете разные споры о том, чья конструкция лучше…

Борис Николаевич довольно быстро вдохновился идеей все же построить "настоящий" вертолет — правда, в его представлении "настоящий" все равно должен быть похож на летающую этажерку, только без крыльев. И с мотором сил так в сто, а то и сто двадцать! Пришлось его долго "перевдохновлять", и от меня уже главный инженер Московского вертолетного завода ушел в глубокой задумчивости и с наброском странного гибрида Ми-2 и Ка-26: две "звезды" по триста сил я "подвесил" в гондолах по бокам фюзеляжа, а хвостовая балка с пропеллером была мной взята от вертолета Миля. Надеюсь, хоть что-то из этого получится, парень-то этот Юрьев сообразительный.

А вот я, как выяснилось, не очень. Поэтому, когда в моем кабинете в Царицыне появился "лучший друг Фиделя Кастро", всего лишь поприветствовал его:

— Буэнос диас, Эрнесто, что, надоело тебе мотаться между Кубой и Швейцарией?

Светлан молча поставил передо мной бутылку шампанского. Бутылка как бутылка…

— По какому случаю праздник? Большевики решили брать власть в России?

— Я эту бутылку купил в Петербурге.

— То есть ты не через Францию сюда добирался…

— Вас ничего в этой бутылке не настораживает?

— Бутылка как бутылка, а что-то должно?

— Это Миллезим, тысяча девятьсот восьмого года.

— Удачный год?

— Александр Владимирович, господин Гомес послал меня чтобы сообщить: немцы за поставки на весь текущий месяц заплатили золотом.

— То есть со станками для пулеметного завода мы пролетаем?

— Русским золотом, двадцать миллионов рублей.

— А это уже интересно… но при чем тут бутылка?

— Миллезим выдерживается минимум три года. А Шампань сейчас почти вся под немцами…

— Понятно… Думаешь, немцы продали нашим купцам шампанского на двадцать миллионов?

— Не только шампанского. В Петербурге, да и в Москве — другие города посетить времени не было — сейчас французских вин очень много, и цена недорогая. На другое я внимания не обратил, и даже это я увидел в ресторанах на вокзалах…

— Ну что же, спасибо Хуану, и тебе спасибо: по крайней мере ты не только новость принес, но и ниточку для расследования зацепил. А какие планы на дальнейшее? Обратно на Кубу или снова в Швейцарию?

— Это второй вопрос, с которым я приехал. Почти вся швейцарская община большевиков с началом войны переместилась в Стокгольм. Может, мне теперь туда внимание переместить?

— Ленин тоже в Стокгольме?

— Кто?

— Ульянов.

— Нет, он остался. Но теперь Эрнесто Гевара ему стал неинтересен: я-то денег давал довольно немного, а теперь у него откуда-то их стало более чем достаточно. И мне кажется, я даже знаю откуда… — Светлан с намеком посмотрел на бутылку.

— Хорошо, и возьми помощников: если там ворочают миллионами, один ты просто не справишься. Постарайся что-то разузнать хотя бы до марта… Понятно: скупка краденого всегда была делом очень выгодным. А если у Германии образовалось двадцать миллионов золотых рублей, то шустрила тут явно не голь перекатная. Да и пропустить через таможню в Финляндии несколько эшелонов без мощного прикрытия сверху малореально. Интересно, а Линоров в курсе?

Глава 33

Госпожа Батенкова бросила быстрый взгляд на мужа — и тот упокаивающе кивнул. Почти незаметно, но молодой женщине этого хватило, чтобы понять: все под контролем, и ее краткое отсутствие ни к чему плохому не приведет. Окружающие же офицеры, поняв, что она на оказываемые ей знаки внимания вообще никак не реагирует, решили "обидеться" и теперь просто демонстративно ее "не замечали" — что тоже было неплохо — по крайней мере никто не помешает исполнить поручение.

Она отошла от столпившихся офицеров и прошлась вдоль окопов. Да, фронтовой пейзаж и предполагает быть унылым и страшным, но что он окажется настолько… Нет, не страшным с точки зрения обывателя: тут не валялись убитые солдатики целиком или частями, и даже дохлая скотина давно была убрана — если она раньше и была здесь. Но вот с точки зрения хозяина картина, вероятно, выглядела просто ужасно.

Да и с ее точки зрения: все же Даница Батенкова очень неплохо знала возможности почти любого огнестрельного оружия и хорошо могла представить, чем же в принципе могло обернуться увиденное. Вот взять, к примеру, выложенный перед окопом бруствер — выложенный из патронных ящиков. Ящиков, еще не открытых и полностью заполненных винтовочными патронами. Сам по себе ящик особой опасности не представит, ведь даже если он загорится, то пули из взорвавшихся в нем патронов разве что поцарапать могут зазевавшегося солдатика. Но если враг пойдет в атаку, этого ящика может как раз не хватить для ее отбития. Опять же, ящик патронов погоды не сделает, но ведь только в бруствере их… да, двенадцать штук, да и весь окоп снизу такими же ящиками выложен… и на сотне метров окопа между двумя капонирами этих ящиков бездарно валяется… да, примерно сто семьдесят шесть штук. А капониры — те вообще снарядными ящиками выложены, десятка по два на капонир. Дюжина снарядов в ящике по восемь… нет, это же трехдюймовые патроны: шесть в ящике по двенадцати рублей получается почти полторы тысячи. Понятно, почему хозяин так переживает. Непонятно, почему не распорядится виновных расстрелять…

Даница остановилась у капонира — как бы в задумчивости, но глаза внимательно осматривали опустевший "дворик". Стрелянные гильзы еще никто не убрал, так что нетрудно и прикинуть, настолько ли жаркими тут бои были, как рассказывают офицеры начальству и хозяину. Да, привирают более чем изрядно.

Даница подошла к хозяину и шепотом поделилась с ним своими наблюдениями.

— Они что, только штыками воевать собираются? — возмутился тот.

— Мужики воевать вообще не собираются и думают, что раз командиру надо, то пусть всем и обеспечит. Офицерам же ровно плевать: интендант должен озаботиться. А поскольку интендант для них вор, то они заранее не виноваты, что всего не хватает. Ведь в большинстве это даже не дворяне, а разночинское отребье, им главное — свалить вину за провалы на кого-нибудь другого.

Что в ответ буркнул хозяин, Даница не разобрала. Да и не очень-то ей такое разбирать и хотелось: и так понятно, что примерно то же, что и сама Даница подумала — но если бы ее мысли услышал какой осман, то и он бы устыдился. А если бы ее мысли услышали те, о ком она думала, то предпочли бы застрелиться…

Даница поймала взгляд супруга — очень укоризненный взгляд — и быстренько переключилсь на "работу". Понятно, что раз вернулась, то нужно и дело делать… но муж ее знал очень хорошо и вряд ли укорял за "опоздание". Наверное, следует по возвращении взять еще несколько уроков по мимике: ведь если муж сумел ее "расшифровать", то и другие профессионалы могут встретиться. А это — для работы очень плохо.

К лету Мурманская дорога заработала на полную мощность. Нужно отдать должное Степану Векшину: автоматику управления дорогой он разработал замечательную, да и воплощение ее "в железе" отсутствием качества не страдало. Пожалуй, дорога получилась даже лучше Новороссийской — ну а по загруженности точно превосходила любую из российских дорог. Пока что — чисто теоретически — пропускная способность ее составляла девяносто шесть пар поездов в сутки, и то, что поездов ходило меньше, было обусловлено отсутствием такого количества грузов. Однако с каждым днем их становилось все больше и больше.

Хотя дорога и была моей полной собственностью, все же законы существенно ограничивали мой произвол в перевозке грузов и пассажиров. Министерство путей сообщения имело высочайше утвержденный тариф на перевозку всего и мне тоже надлежало следовать тарифной сетке. Ну и я следовал — как мог. А мог ведь весьма изысканно…

Самым крупным отличием Мурманской от большинства остальных дорог, и не только российских, было использование "тяжелых" рельсов и, конечно же, бетонных шпал. То есть бетонные шпалы вообще были только тут и частично на Новороссийской дороге, но и с такими рельсами двухпутных линий в мире было немного. А именно такой путь обеспечивал следующий уровень возможностей железнодорожного транспорта: теперь можно было смело увеличивать нагрузку на ось до двадцати тонн.

Такие инженерные рассуждения очень тешат самолюбие, слов нет. Ну а чтобы тешилось не только самолюбие, пришлось несколько потратиться на конвертирование возможностей в реальность — и результат радовал каждый божий день. И каждую божью ночь тоже, хотя и в несколько меньших суммах: поезда ходили круглосуточно. А всего-то понадобилось для новой дороги построить и новые вагоны. Ну и локомотивы, конечно — но вагоны оказались важнее. И — полезнее для кармана.

Потому что на самом деле это были скорее не вагоны, а платформы — сконструированные для перевозки контейнеров. Сами же контейнеры были у меня четырех типов: по шесть, двенадцать, двадцать четыре и сорок восемь футов длиной. "Шестерки" имели еще и механизм для сцепки их попарно, а так это были самые обычные контейнеры. Которые, как им и положено, ставились на эти самые платформы и возились куда надо — то есть до Званки или даже до Петербурга. Хитрость же заключалась в том, что других товарных вагонов на дороге не было вообще.

И быть не могло. Дорога не просто так строилась "по последнему слову инженерной мысли": поезда на ней носились со скоростью сто километров в час. Нормальная скорость, вот только современные вагоны с буксами на такой скорости разваливались. Я уже не говорю о том, что платформы эти (без пола вообще, чтобы соблазна не было что-то еще грузить) были с автосцепками — главное, что они были на роликовых подшипниках! Когда-то, очень давно, Илья Архангельский испытания вагонных подшипников проводил, и результатом остался доволен. Хотя, откровенно говоря, для перевозки ковыльной соломы можно было вообще обычные телеги на рельсы ставить, и деревянный "подшипник" на дегтярной смазке вполне бы подошел. "В прошлый раз" эти подшипники испытали уже на нормальной колее, и все полученные "тогда" шишки позволили сейчас сразу ставить на вагоны вполне отработанную и надежную конструкцию. Одни только пластиковые сепараторы сколько нервов сэкономят! Я уже не говорю, от скольких аварий спасут…

Однако самая надежная и самая скоростная дорога в мире возила исключительно контейнеры, которые любой желающий мог взять в аренду в совершенно отдельной и независимой от дороги компании. Потому что владельцем всех контейнеров был, конечно, тоже я, но через совершенно нежелезнодорожную лавочку "Автомобильные перевозки контейнеров Волкова". И, понятное дело, арендатор контейнера, после того как его груз отвезли до нужной (мне) станции, мог его сам там же и разгрузить — а мог и заказать грузовик-контейнеровоз, который его груз доставить по нужному адресу. Тоже за отдельные денежки…

Контейнерные перевозки я все же внедрял с оглядкой на возможные неприятности со стороны иностранцев, но, к моему удивлению, никто их особо всерьез не воспринял. С одной стороны, грузчики нынче недороги, а с другой — все почему-то решили, что с помощью этих "хитрых" железных ящиков владелец железной дороги всего лишь заставляет за перевозки платить дороже тарифа. И в этом-то эти "все" были вообще-то правы — если не обращать внимание на такую мелкую деталь, как сроки доставки грузов. И в самом деле — ну кому придет в голову особо обращать внимание в такую мелочь, что любой груз из Мурманска попадает в Петербург менее чем за сутки? Времена-то нынче неспешные, патриархальные времена…

Когда-то, еще в бытность студентом, я читал в "этих ваших интернетах" статьи, посвященные "Великой войне", как полюбили называть Первую мировую тогдашние журналисты. Сам я тут ни разу такого названия не слышал, да и понятно: никакого "величия" в войне нет, одно горе и слезы. Ну, разве что великие денежки крутятся, так это к самой-то войне только боком одним… неважно. И в статьях тех меня удивил постоянно обмусоливаемый факт, как бы доказывающий "неготовность России к войне". Факт под названием "снарядный голод" — мол, и пушки были, и ружья заряжены, а вот со снарядами в стране был полный швах, и потому… — а далее на этом основании строились любые выводы.

Выводы строить можно, а вот насчет самого факта "голода"… Если не считать выведенных за учет как "неликвиды" два с лишним миллиона снарядов для пушек Барановского (и оставив за скобками вопрос, на кой черт вообще столько сделали для пары сотен пушек?), к началу "прошлой" Первой мировой в армейских складах лежало больше семи миллионов снарядов для полевых орудий. В зимние месяцы средний расход составлял чуть больше четырехсот тысяч, в летние — вдвое больше. Но только казенные заводы выдавали ежемесячно больше чем по полмиллиона штук! Выдавали они их, правда, всего по семь рублей с полтиною, что было просто недопустимо. И под вопли об острой нехватке снарядов на фронте объем выпуска этих снарядов был удвоен — силами, понятно, уже частных заводов, продававших теперь снаряды армии по цене от двенадцати рублей до двадцати четырех. Еще подсуетились "союзнички", и армия закупила и снаряды французские, двадцать семь миллионов закупила. Недорого, всего-то по двенадцать-четырнадцать рубликов, но вообще чугунных. Правда, успели французы поставить меньше половины заказанного, но денежки получили за всё.

Так что благодаря этому самому "голоду" к окончанию войны на складах снарядов скопилось уже за полста миллионов — и мне повезло разобраться с технологией процесса несколько "заранее", что позволило слегка соломки-то подстелить. На первом же совещании я выбил из Кузьмина-Караваева, занимавшего должность начальника Артуправления, приказ, по которому "неликвиды" от списанных пушек Барановского немедленно передавались в мое полное распоряжение. Ну я и распорядился…

Пушка-гаубица Рейнсдорфа весит, вместе с лафетом, четыреста килограмм. Много, но она на колесах, и ее пара солдатиков легко по дороге трусцой за собой потащит. А полный расчет — четверо мужиков — и по грязи ее куда надо доставят. Однако дело не в этом, а в том, что один "патрон" к этой пушке (мой, не "античный") весит уже килограмм десять — учитывая тару, конечно. Стандартный "возимый боекомплект" — двенадцать ящиков по пять снарядов — тянет уже на шестьсот кил, а "полный боекомплект" в тысячу двести снарядов вместе с самой пушкой тянет уже на восемь тонн. Это я к чему: в вагон пушек помещается (в разобранном виде, понятно) тридцать штук. А для снарядов к ним требуется уже целый эшелон. И пока эти снаряды из-под Сталинграда довезешь, времени пройдет много, а в том же Пскове, например, старых "патронов" к пушкам Барановского хранилось на армейских складах больше ста пятидесяти тысяч. При том, что в округе ни одной такой пушки не было вообще…

Пушек — старых — не было, а снаряды были в изобилии, и от Пскова до фронта в Восточной Пруссии их быстренько возили на грузовиках. Ну и по железной дороге тоже возили, но уже прибывшие "новые" снаряды, а старые чугунные гранаты и шрапнели полностью вывезли автотранспортом.

Причем и грузовиков-то много не потребовалось, сотня перетащила все запасы к фронту за три дня. При том, что и пушек-то успели доставить туда пару сотен, боезапас получился более чем достаточный. Ну, на первое время — но как раз за это "первое время", пока русская армия "собиралась с силами", а военачальники "осмысливали случившееся", были достигнуты самые, пожалуй, грандиозные успехи. Как говорится, "вопреки".

Тринадцатый армейский корпус под командованием генерал-лейтенанта Алексеева (Михаила Васильевича) как раз и был выдвинут в Сувалкскую губернию. Восемь пехотных полков, две артиллерийских бригады, два дивизиона тяжелых орудий, два гусарских полка — народу много. Причем народу в основном "из старослужащих", то есть как-то обученного. К ним "довеском" пошли два полка, и ранее в губернии расквартированных, плюс отдельным приказом переподчиненные части таможни… таможенники, кстати, очень быстро сообразили, что воевать им лучше как раз в составе "мелкой полевой артиллерии": мои-то пушки таскались автомобилями и в случае чего могли очень быстро "передислоцироваться" куда-нибудь подальше. Только вот "случая чего" как раз и не случилось: при полном, подавляющем превосходстве в артиллерии и высокой мобильности войск Михаил Васильевич произвел "отсекающий удар" и на четвертый день захватил Браунсберг — отрезав Кенигсберг от остальной Германии.

Конечно, держать новый двухсоткилометровый фронт — протянувшийся главным образом вдоль железных дорог — одному армейскому корпусу тяжеловато, но можно — если на каждый километр поставить по паре батарей и ни в чем этим батареям не отказывать. Ну Алексеев и не отказывал: все запасы с псковских складов были истрачены меньше чем за неделю. Ну а потом и войска подтянули дополнительные, и пушек побольше подвезли, да и снаряды с тыловых складов подоспели…

Зимой командующим Восточно-прусским фронтом назначили Николая Иудовича. С задачей, насколько я понял, взять Кенигсберг и продолжить наступление в Восточной Пруссии. Понятие мое подтверждали запросы Иванова по части снарядов — столько разве что для мощной артподготовки требовалось, да еще и проводимой каждый день. Понятно, что не Николай Иудович мне телеграммы слал, а его штаб — но у меня крепло ощущение, что история резко поменяла вектор своего развития.

Правда ощущение все крепло и крепло, а войска стояли на месте — войска Иванова. С Германией на фронте сложилось более-менее стабильное равновесие, а вот австрийцы потихоньку наступали. И чем дальше, тем быстрее…

В начале марта Иванов вдруг приехал ко мне в Сталинград, да еще с очень удивившей меня просьбой: "по возможности быстро перевооружить его армию с винтовок на карабины". По мне, так карабин лучше винтовки: легче, да и стрелять из него удобнее — но оказалось, что дело совсем в ином: на юге армия утрачивала эти самые винтовки с такой невероятной скоростью, что в верхах было принято решение у Иванова винтовки забрать и направить на австрийские фронты. А Николай Иудович — он и так справится, ведь "у него затишье".

— Николай Иудович, я очень рад видеть вас у себя в гостях, но помилуйте: откуда я возьму полмиллиона карабинов, да еще и "побыстрее"? Мои заводы больше ста тысяч в месяц выделать не могут, скорее даже меньше.

— Александр Владимирович, поэтому-то я лично к вам и прибыл. Мне, признаться, генерал Линоров самому переговорить с вами посоветовал… Мы-то в Артуправлении знаем, что ваши заводы денно и нощно работают и больше чем делают, сделать не могут. И посему было принято решение — самим императором принято — заказы на оружие разместить в загранице. В Америке, конечно. Ну а от вас мы ожидаем, что вы американским заводам лицензию на карабин ваш передадите, чертежи, инженеров направите, чтобы те помогли быстрее производство наладить…

— А вот хрен американцам, дорогой Николай Иудович. Ни лицензии они от меня не получат, ни тем более инженеров. Потому что нихрена они не сделают, вы уж извините за грубость. Я, знаете ли, с американским производством знаком, инженеров их повидал немало. И вот что я вам скажу: на оружейных заводах в Америке хороших инженеров нет. Технологии у них отсталые, станки изношенные. Вы наших железнодорожников порасспрашивайте: германский паровоз — взять ту же "Овечку" — служит исправно, только смазывать не забывай. А тот же паровоз американской выделки треть времени в ремонте стоит.

— Ну у германцев-то карабины не заказать нынче!

— А мы у германцев заказывать и не будем. Когда вам, говорите, карабины нужны? Понятно, что еще вчера, но в какие сроки намечалось от американцев их получить?

— Триста тысяч желательны до лета…

— Понятно. К лету янки хорошо если чертежи разберут. В нормальный вагон в ящиках входит по шестьсот карабинов, в эшелон, соответственно, двадцать четыре тысячи. Вам нужен двадцать один эшелон, их из Порт-Артура за месяц перегнать вполне возможно.

— А в Порт-Артуре разве запас такой есть?

— Нет. Но такой запас есть у Гёнхо, и его можно будет забрать. Купить, конечно, за деньги — я думаю, что договорюсь по десять рублей купить. Готовьте деньги, а я направлю в Корею курьера… хотя нет, самому ехать придется, с другими Хон и разговаривать не станет.

— Вы предлагаете закупать винтовки в Корее? — изумлению Иванова, казалось, не было предела. — А у папуасов почему не выкупить ружья кремневые? Тоже ведь, поди, продадут…

— Николай Иудович, Корея не ружья кремневые делает, а мои же карабины. По лицензии, уже семь лет как их выделывает. Причем корейские карабины моих даже лучше будут: они ствол хромируют в четыре захода, у них пористость покрытия меньше и стволы дольше не ржавеют… впрочем, для фронта это не очень важно. Важно же то, что вы получите тот же карабин, под тот же патрон. И при ремонте его мои же запасные части подходят.

— Пожалуй, вы правы, если есть возможность взять карабины из корейского запаса, то это сделать необходимо. А скажите, они по нашим заказам еще выделывать карабины согласятся? Военная комиссия постановила общий заказ минимум на два миллиона разместить.

— У Гёнхо завод поменьше моего, в год триста тысяч выпускает. Да и у него у самого война идет, мелкая, но все же. Вряд ли больше даст. Но все равно в Америке заказывать смысла большого нет, уж лучше заказать в Венесуэле и Уругвае. Сразу не скажу о количествах, но, думаю, миллион в год вместе они обеспечат. А если постараются, то, может, и пару миллионов смогут, а не смогут — так миллион то я и сам всяко сделать смогу. Хотя и похуже корейских или венесуэльских.

— Странные вы вещи рассказываете, Александр Владимирович. То Корея карабины лучше наших выделывает, то Венесуэла какая-то, Уругвай. И обещаете вдобавок, что страны эти, о которых никто и не слышал особо, больше России выделать смогут? Вы это всерьез говорите-то или шутите так?

— Не шучу, какие уж шутки. Выделают, там сейчас лучшие рабочие на заводах. Заводы, правда, только что выстроены, но опыта у рабочих хватает.

— Откуда, если латины эти раньше ружей и не делали?

— А вы мне, Николай Иудович, лучше скажите, какая сука приказала мобилизовать рабочих с оружейных заводов? Ведь рабочего подготовить хорошего пять лет уходит, а то и больше — если с училищем ремесленным считать. Там что, в правительстве, идиоты сидят или предатели? Ну так вот: я не идиот и не предатель, мне такие рабочие в тылу нужны. Каждый такой рабочий мне обошелся не в одну тысячу рублей, и раз власти их не желают видеть в русском тылу, то пусть уж поработают для России в тылу венесуэльском. А у меня тут, в России, почти одни ученики остались, вот производство и падает, да и качество оставляет желать лучшего.

— Понятно теперь — усмехнулся генерал, — а то, я слышал, жаловались на вас: за каким рабочим по мобилизации не пошлют, так нет его, послан на зарубежный завод туземцев обучать… Контракты-то с Венесуэлой этой с вами подписывать?

— Не будет контрактов. Карабины будут продаваться по факту, в Мурманске. Цена будет — я примерно говорю, ибо ее все же президент Гомес назначает — рублей по восемнадцать: он по такой цене своей же армии карабины отпускает. Но это вместе с патронами, по двести штук на ствол. Ну а в количествах — с мая пообещаю около ста тысяч в месяц. А в Корею я сегодня же отправлюсь, тут дело, гляжу, очень спешное…

В том, что с Хоном договориться получится, сомнений у меня не было: на складах у него "на случай японского десанта" было чуть меньше полумиллиона карабинов запасено. А задолжал он (точнее, корейское правительство в его лице) мне изрядно: карабины-то он делал сам, как и пушки — а вот с патронами в Корее было неважно. На собственную "химию" у него не хватало ни ресурсов, ни людей подготовленных, так что все его производство боеприпасов сводилось к переснаряжению стреляных гильз. Пули и снаряды фугасные он тоже сам делал (хотя тол для снарядов от меня получал), а порох и капсюли опять же брал у меня или — в изрядных количествах — покупал у американцев. Янки ловко устроились, продавая всякое и корейцам, и японцам…

Хотя не только американцы: гордые бриты — наши "союзники" в Европе — были одновременно союзниками Японии. А Япония была союзником Германии — ну, кроме того, что и британским союзником… В Корею я отправился на одном из первых "Шмелей": все же время действительно казалось важным. Забыл я, что времена нынче патриархальные.

Все же самолет — штука хорошая. До Кореи и обратно можно меньше чем за неделю скататься. Раньше-то люди до Сеула вообще за двенадцать часов долетали… то есть позже долетали, но все же и триста километров в час куда как лучше пятидесяти на поезде. Да ещё посадка через каждые пару часов — это куда как лучше, чем полсуток задницей кресло полировать. Что же до результата поездки — то они любые страдания окупали!

Гёнхо карабины отдал — ну куда бы он делся-то? Но он еще предложил купить к него и около тысячи пушек, а к ним — два чуда корейской техники: мобильные заводы по переснаряжению снарядов. То есть тут уместнее использовать именно современное название "пушечные патроны": умещающийся в трех вагонах (в четырех, если с собственной электростанцией) завод переснаряжал по пять тысяч "патронов" в сутки. Очень дело полезное: снаряды-то стальные уже много мелких и крупных частных заводов делать начали, а вот с гильзами было туго. Очень туго: меди не хватало, а с этими "заводиками" латунная гильза, по словам Гёнхо, могла использоваться минимум раз по десять. У моих-то пушек большая часть снарядов была вообще с пластиковой гильзой, целлулоидной — но и целлулоида для них не хватало…

Вернулся я не с пустыми руками: привез (на самолете, конечно) сотню корейских винтовок. И поперся их вручать фронтовым артиллеристам — Иванов именно с них решил перевооружение начать. Фронт ведь — понятие сильно растяжимое, так что в том месте, до которого я доехал, пули над головой не свистели и даже снаряды не летали. И самолеты вражеские тоже не летали: первый "эскадрон" "По-2" на этом фронте германскую авиацию ликвидировал как класс. Не то чтобы все вражеские аэропланы пожгли — немцы просто в виду явного преимущества русских авиаторов свои самолеты отсюда убрали — во Францию, где от них все же была польза…

Убиранием самолетов немцы и мне нанесли немалую пользу. Знали бы какую — послали бы всю свою авиацию на верную погибель, лишь бы меня уконтрапупить — но вот ведь воистину: многие знания дают многие печали. А нет знаний — и печали неоткуда браться. Немцы не печалились…

То, что у корейцев карабины лучше моих были — это правда. На заводе у Гёнхо народу было раз в пять больше чем на моем, и тот же ствол после сверловки правили на пяти позициях, до тех пор пока не получали идеальное дуло. А потом чуть ли не вручную ствол полировали, и лишь затем — причем по совету какого-то американского консультанта-металлурга — хромировали четыре раза тонкими слоями, причем после каждого слоя покрытие еще и как-то "прокатывали". Суть процесса я не уловил, кто-то из корейских инженеров сказал, что так они микротрещины в покрытии убирают. Но в результате всех ухищрений их карабины и стреляли точнее, и служили дольше: "мой" ствол гарантированно держал до десяти, редко двенадцати тысяч выстрелов, а корейский — больше тридцати.

Ну а те сто карабинов, что я привез, даже не "серийными" были: их Гёнхо подарил именно как "наградные". Они не только изнутри хромированы были, их и снаружи покрыли "черным хромом", и на ствольных коробках стояли клейма "Личный арсенал Вождя Кореи". Понятно, что при вручении такого чуда артиллеристам (лучшим, я специально у Иванова спросил, кто такого достоин) им все это было до сведения доведено. И в качестве благодарности пушкари решили мне показать, а за что же их начальство-то полюбило. Ну а я — согласился прокатиться по местам боевой славы…

Показали мне немного, но достаточно: наши старые окопы, откуда пехота пошла в решительное наступление (аж километра на три). Старые артиллерийские позиции, откуда "награждаемые" успешно уничтожали вражеские войска. Очень впечатляющее было зрелище: окопы, наполовину заваленные ящиками от винтовочных патронов, капониры, заваленные ящиками от снарядов. Брустверы впереди окопов из этих патронных ящиков, барбеты из снарядных ящиков перед капонирами. И первая мысль были простая: вот же идиоты! Ведь одной пули достаточно, чтобы сами же на воздух взлетели!

Мысль эту (опуская "идиотов") я до артиллеристов довел и получил "успокаивающее" разъяснение:

— Что вы, Александр Владимирович! Это снаряды с мелинитом от пули взрываются, а с толом которые, так им ничего от пули и не бывает! И шрапнель они держат, и даже снаряд вражеский, мы же сами-то взрыватели не вставляем!

Снарядом они, очевидно, по своему барбету — выложенному из ящиков со снарядами! — не получали. Но фантазии пушкарей можно позавидовать. И очень не позавидовать тому же начальнику Артуправления Кузьмину-Караваеву: с таким использованием "жутко нехватаемых" снарядов никакого снабжения не хватит. Я тихонько попросил свою "тень" посчитать, хотя бы приблизительно, сколько тут боеприпасов солдатики выкинули…

Офицера на Даницу особо и внимания не обращали. То есть поначалу, увидев молодую и красивую женщину, стали активно демонстрировать свой героизм и неотразимое обаяние, но поскольку она вообще никак на это не реагировала, вскоре от нее отстали и даже "демонстративно перестали замечать". Поэтому когда она отошла от группы и стала бродить по пустым позициям, ей никто не мешал.

— Брошено как бы не больше снарядов, чем отстреляно — сообщила мне телохранительница, когда мы уже возвращались "в тыл". — Патронов же для винтовок в окопах вообще неисчислимо.

— Они что, с германцем штыками воевать собираются? — сердито спросил я. Не Даницу, конечно, спросил, это был "возглас в небеса", но "тень" ответила:

— Что вы хотите от мужиков? Сидят в окопах — запасают патроны чтобы их было много. А уходят — зачем тяжесть таскать, им еще начальство привезет. Вы еще вдоль дорог не смотрели, где солдатики эти на фронт шли, там вообще все канавы обоймами с патронами завалены. Тяжело им, понимаете ли, с таким грузом идти, вот и бросают. Не свое же…

Интересно, а сколько на самом деле из моих пушек снарядов до врага долетают? Или заводы мои тоже в канаву работают?

— Думаю, что с вашими снарядами артиллеристы так поступать не будут: целлулоидная гильза от пули сама взрываться может не хуже гранаты. Ну а в капонирах сколько бросают — Бог весть…

Да уж, пресловутый "снарядный голод" — думал я, возвращаясь в Сталинград. Если половину снарядов просто в поле бросают, то понятно, почему их так не хватает. Впрочем, и половины бы как-то хватало бы, но ведь эта "вторая половина" до фронта вообще не доходит. Задержавшись в Пскове, я выкроил минутку и посетил старые армейские склады, из которых в первые дни войны так удачно вывезли старые "патроны" — удачно, потому что про то, как их отстреливали, мне рассказывали мои же "охранники", поучаствовавшие в первом наступлении Алексеева. Их-то в грязь не бросали, все выпустили по врагу. И заехал я, чтобы лично поблагодарить коменданта этих складов.

Вот только комендант старый уже был заменен на молодого. И весьма запасливого: склады снова были до упора завалены снарядными ящиками. Только теперь снаряды были уже моего производства…

Да уж, правильно сделали большевики, что власть старую скинули: с такой властью, которая не может заставить солдат не выкидывать патроны, у страны шансов нет. И зачем я надрываюсь? Чтобы в канавах валялись гильзы покрасивее? Не только латунные, а ещё розовенькие и голубенькие из пластмассы?

Страна полностью сгнила. Как там Суворов говорил? Всякого интенданта через три года исполнения должности можно расстреливать без суда — всегда есть за что. Но времена изменились, и теперь интендантов можно расстреливать уже через полгода — лишь такой вывод я смог сделать после посещения "Первой истребительной эскадрильи". Первая как раз летала на тех самых первых двадцати четырех самолетах, которые еще двенадцать лет назад были сделаны. У них, конечно, моторы новые стояли — но осенью. А теперь моторы были очень старыми: все время работая на максимальных режимах, они быстро изнашиваются. Так что их требовалось время от времени менять — желательно каждые пару месяцев. Что, собственно, и производственной программой предусматривалось: на каждый выпускаемый самолет моторов делалось уже по четыре штуки. В ущерб, понятное дело, производству моторов для автомобилей — но автомобиль-то и на стареньком моторе худо-бедно поедет, а самолет — свалится.

Оказалось, что стандартизация — источник всяких бед (и одновременно — источник немалых денег): авиационная "восьмерка" очень хорошо ставилась на "Чайку". "Чайка" же была довольно популярна у людей не самых бедных — и они, как выяснилось, с радостью меняли "старый" пятидесятисильный мотор на "новый" вчетверо более мощный. Тем более, что новый авиамотор — с военного склада — можно было купить дешевле, чем автомобильный в обычном магазине. А в Первой истребительной половина самолетов уже не летала.

Удивительно, но армия при этом ко мне никаких претензий не имела. Ну, не летает самолет — да мало ли почему он не летает? А моторы — моторы были отгружены, куда требовалось и в плановые сроки. Да и чего вы-то волноваться должны, ведь за моторы-то вам все уплочено? Да гори оно все ясным пламенем! Уж лучше я придумаю, чем еще большевикам помочь! А большевики помогут мне… кстати, один такой сейчас мне как раз и помогает изо всех сил. Интересно, он получил что хотел?

Глава 34

Николай Прокопьевич, сидя в своем уютном кабинете, обозревал с высоты двадцать шестого этажа окружающую природу и размышлял о превратностях судьбы. Ведь одна из таких превратностей и привела его сюда: пять лет назад он подал заявление за открывшуюся вакансию в Томский технологический, но всего за день до получения ответа из Томска он был приглашен в новый университет на Волге — где даже название города обещало исключительно интересную работу. И поэтому Томск его не дождался, ведь в этом Сталинграде, кроме всего прочего, и оклад жалования был ровно вчетверо больше, и предложения по занятию наукой выглядели куда как интереснее.

На поверку же оказалось, что хозяин Сталинградского университет его попросту обманул, хотя и не со зла: понятно, что такой знатный промышленник сам всеми текущими вопросами не занимается, а кто-то в секретариате перепутал Николая Прокопьевича с каким-то однофамильцем. Причем никто не мог понять, с каким — да и сам он никого из известных ученых-однофамильцев не знал. Однако это не отменяло того печального факта, что в университете кафедры металлургии вообще не было…

И Николай Прокопьевич успел уже горько пожалеть, что, вдохновленный предложением, он успел отправить в Томск отказ от должности — но вот методы, которыми хозяин университета решал возникающие проблемы, напрочь эту "жалость" уничтожили: в первом же разговоре (а промышленник этот лично встречал каждого из приглашенных ученых), выяснив, чем Николай Прокопьевич занимался, как-то странно хмыкнув, почесал в затылке и предложил:

— Ну раз уж вы ко мне приехали, то давайте поступим просто, чтобы не было между нами никаких обид: я для вас построю отдельный институт, скажем, Институт стали и сплавов — и при этих словах он почему-то хихикнул, — а вы займете в нем должность, скажем, проректора по науке. Я бы вам и ректора предложил, но эта должность все же больше административная, наукой будет некогда заняться. А тут вы как раз науку развивать и будете. Что же до условий, то они, конечно, совсем иными будут: оклад на таких позициях у меня с тысячи рублей начинается, в месяц, конечно. А научный бюджет института… думать надо.

— Если институт только создавать будете, то ведь нужно и лаборатории выстроить, и оборудование приобрести, опять же литературу различную. И надо будет изыскать завод металлический, где результаты исследований на практике испытать…

— На оборудование и литературу миллионов пять для начала вас устроит? А завод… с заводом, думаю, все просто будет. Механических заводов у меня у самого хватает, только в городе их три, не считая артиллерийского. А металлический — так я, пожалуй, у французов соседский завод выкуплю для института, "Урал-Волга" который. Он у них все равно третий год в убыток работает, думаю, что продадут.

— Сколько?

— Вы не волнуйтесь, это только на научную работу. Мало будет — еще изыщем, мне главное — начать.

— И… и когда можно будет начинать?

— Лабораторный корпус, я думаю, к зиме выстроим и оборудуем. Что же до учебных… послушайте, Николай Прокопьевич, ведь студентам-металлистам — при этих словах визави почему-то расплылся в улыбке до ушей — общие курсы, математика там, физика — они же всяко читаться должны на уровне университета? Так давайте вы для этого учебные аудитории университета и задействуете. Да и кафедры соответствующие — тоже. Пока — а там посмотрим, что получится…

Получилось хотя и странно, но — как любил говорить хозяин — эффективно. Французы от предложения не отказались, и теперь над воротами там висела огромная, сияющая золотом вывеска "Сталинградский Институт Стали и Сплавов. Опытный завод N 1". А сами ворота находились между двумя огромными — чуть ли не в прокатный цех размером — "лабораторными корпусами", каждый из которых был оснащен на зависть многих промышленных заводов.

Правда сейчас, по причине войны, один из лабораторных корпусов был в качестве завода и задействован, и выпускал он столь необходимые фронту ружья. А сам Николай Прокопьевич, отложив множество интересных с научной точки зрения задач, занялся этих ружей улучшением: владелец всего этого "научно-производственного комплекса", как он сам называл Институт, пенял, что-де корейцы — и то ружья сии качеством получше выпускают. Но, похоже, вот-вот и корейским промышленникам придется подвинуться и уступить пальму первенства. Конечно, не ради соревнований работы-то проводились, а все рано приятно…

Дверь без стука открылась, и в кабинет вошел Володя Ульянов — неплохой техник-конструктор, горячо хозяином рекомендованный. Конструктор действительно от Бога — машину-то для испытаний он изготовил просто уникальную. Он же ей и управлял, а теперь, похоже, пришел сообщить о результате. И хотя сам Николай Прокопьевич ничего плохого не ожидал, внутри него все же что-то сжалось…

— Все, цикл закончили. Лаборанты там еще возятся, но я вам прямо скажу: лучшего сейчас в мире никто не сделает. Вся десятка выдала по сто тысяч, и визуально я критического износа не увидел. Бумагу в лаборатории еще напишут, а я так сразу пойду ему скажу: надо эту вашу технологию на все производство ставить. А лучше вы ему это скажите, я-то просто механик, а вы ученый…

Николай Прокопьевич секунду подождал, а затем, ощутив, как его наполняет радость от успешно выполненной работы, взял трубку телефона…

В конце апреля Генри Альтемус покинул сей бренный мир. И мне пришлось, буквально "все бросив", мчаться через океан и разбираться со своими американскими активами. На мое счастье, наследники Генри изрядно переругались из-за "прав на развлекательные центры", и я — пользуясь правами совершенно "мажоритарного акционера", выкупил все ранее принадлежащие Генри акции. Издательство и все прочие предприятия Генри обеспечили наследникам весьма прочное положение в бизнесе, но они решили все "поделить по-братски" — и на этом тут же и погорели: традиционное для нынешних времен условие "предотвращения нежелательного партнерства" сработало в мою пользу.

Условие это было простое: в случае, если часть пакета одного из акционеров переходит в другие руки, второй акционер вправе сделать предложение о выкупе этого пакета. А новый владелец либо обязан это предложение принять, либо по предложенной цене выкупить все акции предлагавшего. И речь шла исключительно о части пакета, если бы потомки Генри не стали делить свое участие в бизнесе, то все бы оставалось по-прежнему. Но они поделили — и каждому досталась как раз часть. Ну а я, в полном соответствии с Уставом компании и традициями ведения дел в Америке, сделал каждому предложение о продаже акций по доллару за штуку. Шутка юмора такая: у Генри было десять миллионов и одна акция. А у меня их было уже сорок миллионов…

Технически у наследников сорок миллионов долларов нашлось бы: Генри за время нашего сотрудничества заработал этих миллионов немного более восьмидесяти. Вот только большая часть этих доходов была вложена в разную недвижимость, и при срочной реализации едва ли можно было выручить даже половину ее стоимости. А привлекать для выкупа любую форму заимствований было нельзя — и за десять миллионов и один доллар (не считая затрат в сотню тысяч на юридическое оформление сделки) я стал единоличным владельцем бизнеса, приносящего чуть больше двадцати миллионов долларов в год.

А еще — если не считать зря потраченных четырех месяцев: американская бюрократия если и попроворнее русской, то невооруженным взглядом заметить это не получится. Кроме того, пришлось пару месяцев перетрясать штаты компании: когда ей фактически управлял Генри, весь руководящий состав им же и контролировался, а теперь нужно было этот контроль перехватить. Хорошо, что у Бариссона столько любимых племянников водилось: удалось в кресло генерального директора посадить "легального американца". Борис Титыч на него особо поручился — что было понятно, так как именно этот "племянник" ему приходился вообще родным сыном. Правда когда внезапно малоизвестная личность оказывается на позиции, с которой регулируется столь заметный поток денег, и к самой личности возникает изрядный интерес, причем — не всегда здоровый. Поэтому, после некоторых размышлений и совещаний с умными людьми (с тем же Деминым) было решено потихоньку от столь заметного актива избавиться. Долларов так примерно за двести пятьдесят — миллионов, разумеется. А так как ни Рокфеллер, ни Карнеги (Эндрю) к активу интереса не проявили (а больше ни у кого столько денег и быть не могло), было решено акции пустить в свободное обращение.

Вот только "незаметно" продать акций на четверть миллиарда очень непросто…

Закончив с североамериканскими делами (точнее — поручив их профессионалам), я оправился в южноамериканский вояж. Во-первых, по семье соскучился. А во-вторых, здесь тоже было чем заняться в плане укрепления обороноспособности России. Да и не только России.

Хотя на первом месте все же была "страна родная": двум латиноамериканским республикам особо ничего не угрожало. Во время разбирательств с наследством Альтемуса я — причем почти случайно — выяснил, почему же все-таки США спокойно взирали на мою активную деятельность в Венесуэле и на Кубе. Ну с Уругваем в общем-то понятно: страна, в которой ничего нет. А вот с этими двумя они "не возражали" потому, что считали мою деятельность работой американской компании! Ну как же, раз владелец "Изумрудного города", сети забегаловок по всей стране, партнер Форда, основной поставщик компании "Хадсон"… в банках у меня миллионы долларов лежат — в американских банках. Ну и что, что по паспорту я русский — по деньгам-то явно американский! И в страны эти американские инженеры нанимаются строить всякое…

Конечно нанимал, своих-то инженеров мне и в России маловато было. Поэтому здание электростанции в Усть-Карони мне американцы проектировали, и ЛЭП оттуда до Каракаса — тоже они. То есть почти целиком они ее проектировали: кусочек этой ЛЭП, идущей через Ориноко, был спроектирован Шуховым. Речка-то широкая, даже если считать расстояние между островами перед впадением Карони в Ориноко, то нигде меньше семисот пятидесяти метров от берега до берега не выходило — вот и пришлось ставить "шуховские башни". Впрочем, такими "башнями" вообще вся трасса перехода через реку была сделана, вот только на берегах четыре (у северной и южной проток) были высотой по двести пятьдесят метров, а остальные — так, мелочь стометровая…

По счастью, больше на трассе широких рек не было и оставшиеся шесть сотен километров были пройдены привычными (для меня) опорами высотой метров по пятьдесят. Вообще-то — по заверениям американских инженеров — хватило бы и тридцати метров, вот только "пока" ЛЭП ставилась на одну трехфазную "линию" в двести двадцать киловольт (чтобы передавать сто мегаватт с первого генератора), а на станции-то таких генераторов вскоре будет три — так что сразу на три "линии" опоры и поднимались. Ведь одна опора, даже вдвое более тяжелая — это же меньше, чем три полегче, и я уже не говорю про дополнительные просеки в местном лесу.

Девочки мои тоже очень активно участвовали в электрификации Венесуэлы. Васька — она все же сварила рабочее колесо турбины на сто десять мегаватт, а теперь на втором колесе обучала целую бригаду сварщиков. Что же до Машки — она в Сьюдад Электрико выстроила "под себя" специальный стеклозавод, на котором сейчас делались изоляторы для ЛЭП. Казалось бы — ну что может быть проще этой стеклянной "тарелки"? Но оказалось, что только казалось…

Собственно "тарелку"-то сделать было довольно просто, только вот к этой тарелке нужно было как-то прикрепить разные железные штуки, чтобы из них гирлянды собирать. И прикреплять их нужно было так, чтобы потом на этой железной штуке можно было удержать несколько тонн всякого: провода-то, они вообще-то металлические и в чем-то даже стальные… тяжелые, в общем. Да и натянуты, чтобы по земле не болтались — так что задачка была не из простых. И поэтому на Машкином "стекольном" заводе появилась и литейня, и кузница, и цех механообработки. Рабочих дочь наша в основном из России завозила, хотя не гнушалась и прочими иностранцами, включая немцев, австрияков и прочих венгров с чехами: оказывается, далеко не все рабочие готовы все бросить и идти воевать — там же и убить невзначай могут. А тут, на краю Земли, и жизнь поспокойнее, и кормят неплохо — так почему бы и не поработать на совершенно нейтральную Восточную Республику?

Все же умница у меня дочь, я до собственного производства изоляторов как-то не додумался. А напрасно: на всю Европу изоляторы для ЛЭП делала как раз Германия (ну и датчане понемножку на этом рынке торговали), а сейчас эти "магазины" были практически недоступны. На моих ЛЭП в России как раз немецкие изоляторы стояли, и из-за войны строительство новых линий стало делом очень непростым — приходилось этот "фарфор" как раз через Венесуэлу закупать, но и цены у немцев сильно выросли, и объемы производства упали — так что в основном тратились резервы со складов запчастей. Американцы тоже изоляторы делали, но для моих запросов негодные: пока что основные линии и у них были на тридцать пять киловольт — а там использовали простые изоляторы на палочке, бабушка их почему-то "роликами" называла. Для пары линий "высокого" напряжения янки сами в Германии этот товар закупали — и Машка этот момент прочувствовала. Очень вовремя.

Так что обратно в Россия я отправился на судне, набитом не бананами, а как раз изоляторами: несмотря на войну (а может быть, как раз из-за войны) Графтио получил разрешение на Свирские ГЭС и нужно было оттуда линии тянуть к Званке, на Волховскую станцию: оттуда ЛЭП уже дошли и до Петербурга, и до Москвы.

На самом деле хорошо бы и до Сталинграда электричество дотянуть, но пока приходилось ставить все новые и новые "местные" тепловые станции: новые заводы электричества требовали все больше. А все "проклятые большевики"!

Впрочем, эти же большевики мне электричество и обеспечивали. Графтио мне сосватал нескольких специалистов по строительству станций уже тепловых. Роберт Классон вместе с Красиным в свое время строил электростанции в Баку, на нефтепромыслах — а раньше вместе с ним же и с номинальной женой Ульянова Крупской вообще вместе марксизмом занимался! Правда, позже он с большевиками почему-то рассорился… как и Глеб Кржижановский, который тоже теперь увлекся "электрификацией России" в районах, где стояли мои заводы. Был еще один, правда "почти большевик" с очень знакомой (по "Трем мушкетерам") фамилией Винтер — в свое время он был членом РСДРП, только состоял в меньшевистской фракции. И тоже, ума набравшись, занялся делом, а не "революцией". Но ухватки у них остались как раз "большевистские", и эта троица ставила в год по две-три станции мощностью в семьдесят два мегаватта каждая. По три стандартных блока в "стандартном" здании — жалко лишь, что строительством они занимались лишь второй год…

Еще один такой "проклятый" занимал срочно придуманную мною еще в тысяча девятьсот девятом должность "проректора по научной работе" в тогда же учрежденном Сталинградском институте стали и сплавов. Тоже срочно учрежденном. Потому что когда собирался народ для преподавания в университете, часть ученых были приглашены с моей подачи: то есть они сейчас вроде и почти неизвестными были, но по моим воспоминаниям впоследствии много чего полезного откроют. Вот только воспоминания мои были, мягко говоря, попыткой "вспомнить то, чего и не знал никогда": я просто записал на бумажке пару десятков фамилий, как-то с наукой ассоциирующиеся. И в этом списке затесалась и фамилия "Чижевский".

Я честно думал, что он что-то насчет электричества важное изобрел: всплыло в памяти словосочетание "люстра Чижевского". Что это такое, я и понятия не имел, но вроде было это чем-то именно электрическим. Вот секретариат Чижевского разыскал и отправил ему приглашение — стандартное, на должность завкафедрой. Но когда этот Чижевский приехал, выяснилось, что к электричеству он относится… с опаской, а по жизни он специалист по металлургии. Точнее, по обработке стали — и в разговоре с ним я услышал знакомое слово: "азотирование". Между прочим, услышал его во второй раз — а в первый с этим словом я познакомился, когда Рейнсдорф (в "прошлой жизни") изготовил лейнер к своей пушке. И вот чтобы лейнер был попрочнее, он как раз и применил это "азотирование" — в чем бы оно не заключалось. Причем Владимир Андреевич вроде говорил, что метод этот лишь недавно выдуман.

Не иначе, как Чижевским и выдуман — поэтому я тут же предложил Николаю Прокопьевичу остаться в Сталинграде, а чтобы ему было чем заняться — должность "проректора по науке" и придумал. Понятно, что не я ее придумал, но пока такого в мире еще не было. А еще не было института, где этот проректор должен был должность свою исполнять. Ну не было — так стало.

Институт первых студентов уже в девятом году и принял (используя сильно непергруженные помещения Университета), и Чижевский им даже первую лекцию — о своей науке — прочитал. Я ее тоже послушал — и кое-что вспомнил. Вспомнил и проверил свои записи: точно, именно его Парвус упоминал. Мельком упоминал, как одного из самых успешных распространителей "Искры"…

Большевизмом, правда, Николай Прокопьевич особо в институте не баловался (по крайней мере я этого не замечал), а вот науку по обработке металла он двигал очень неплохо. На кафедре сплавов под его прямым руководством разработали парочку очень неплохих оружейных сталей, причем на одну Рейнсдорф буквально молился: будучи в полтора раза мягче прежней, она позволила стволы для пушек делать аж вдвое быстрее. Ну а после того, как ствол был готов, проводилась какая-то хитрая термообработка — и металл становился даже прочнее, чем ранее примененная сталь.

Попробовал он и действительно им изобретенное азотирование, сначала на артиллерийском заводе, а затем и на "карабинном". Ну а перед тем, как я уехал в Америку, поделился со мной результатами своих наблюдений на последнем:

— Александр Владимирович, я по поводу обработки винтовочных стволов. Вы несколько раз высказывали неудовольствие тем, что корейские винтовки лучше наших, якобы из-за иной технологии хромирования. Так должен сказать, что вы не совсем правы…

— То есть корейская винтовка не выдерживает по тридцать тысяч выстрелов? Или наша держит не десять, а сорок?

— Те, что вы привезли из арсенала Верховного правителя, безусловно и пятьдесят тысяч выдержат, они изготовлены из прекрасной высоколегированной стали. Там в лигатуре и молибден, и вольфрам, и ванадий, и никель — много чего. А вот валовая корейская винтовка выдерживает от силы двадцать-двадцать пять тысяч выстрелов.

— Но наша-то всего десять?

— Наша почти столько же выдерживает, если ее вовремя чистить и обслуживать. Чуть меньше, но всего лишь потому, что сама сталь у нас несколько хуже, зато и вдвое дешевле. На самом же деле винтовки эти нормально служат ровно до тех пор, пока хромовое покрытие на начинает отслаиваться, а затем полторы-две тысячи выстрелов — и винтовка приходит в негодность. Причем корейская как раз приходит в негодность быстрее: у них покрытие толще и слетает изрядной величины шелушками, которые сильно царапают еще годное покрытие.

— И вы знаете, как этого избежать?

— Я думаю, что если сталь под покрытием сделать более твердой, близкой по качеству с хромом, то отшелушивания этого не будет, или оно будет наступать гораздо позднее.

— Понятно, вы опять про азотирование. Остается только придумать, как провести это азотирование только внутри ствола, так?

— Я, собственно, с этим к вам и пришел. В лаборатории мы опытный образец ствола изготовили, и после хромирования азотированного металла выстрелили более пятидесяти тысяч патронов. Но лабораторный метод позволяет обработать один ствол примерно за неделю…

— Сколько вам нужно на опытно-промышленную установку?

— Я полагаю, что месяца за три…

— Денег, я спрашиваю. Понятно, что вы сделаете это так скоро, как это возможно…

— Я полагаю, что тысяч в восемьдесят-сто уложиться можно. Точнее скажу через неделю-две, если вы вообще идею эту поддержите.

— И сколько стволов на ней вы сможете обработать?

— Мы рассчитываем на пять дюжин в сутки.

— Неплохо… только завод выделывает три с четвертью тысяч карабинов за эти сутки. В пятьдесят раз больше. Так что попробуйте сразу разработать промышленную установку, минимум на тысячу стволов. Больше — лучше, но вам, как пионеру технологии, и так трудновато придется, так что уж как получится. Стартовый бюджет положим в пару миллионов, потребуется больше — изыщем. Размещайте заказы, если Чаев не справится, в Америке, в Англии, Швеции — где угодно. Но постарайтесь постараться. И извините, что сейчас не смогу повнимательнее с вами детали обсудить — срочно уезжаю за границу. Ну а когда вернусь — поговорим поподробнее.

Ну а когда я вернулся, оказалось, что и говорить особо уже не о чем: все же меня не было почти полгода, а за это время настоящий большевик может горы свернуть. Да и не большевик тоже, в особенности, если под его руководством над проблемой работает больше двух сотен одних только профессоров, доцентов, аспирантов и просто студентов. А на подхвате — еще и "Станкостроительный институт" Евгения Ивановича Чаева.

Причем горы были свернуты именно к моему приезду. Случайность, конечно, но сделали-то все они удивительно быстро — и качественно.

Утром после возвращения в город меня разбудил телефонный звонок. В восемь утра, между прочим, а вчера я вообще домой уже сегодня добрался, около часа ночи. Была у меня мысль обругать звонившего, однако такая мысль у меня возникала очень часто, но так ни разу и не удалось ее воплотить в жизнь. Вот и сейчас большевик со всей своей большевистской напористостью начал меня радовать в таком темпе, что нужные в этот момент слова я даже вставить не успел:

— Александр Владимирович, спешу вам сообщить радостную весть. Нынче ночью закончились испытания обработанных новым способом винтовочных стволов, и выбранные наугад из партии десять штук все без заметных следов износа отстреляли по сто тысяч патронов!

— Это радует… и сколько же времени-то на испытания ушло?

— Полтора суток, позвачера вечером отстрел начали.

— И чего, мужики так круглые сутки и палили?

— Да что вы, господин Ульянов замечательную машину для испытаний приготовил. Она как раз десять стволов отстреливать и может, потому столько и испытывали…

— Хорошо, вы сейчас, по-видимому, в институте? Я где-то через час зайду, покажите мне что вы успели натворить…

Больше всего мне понравилась именно машина Владимира Архиповича: в нее патроны засыпались в бункер прямо из ящика, и она сама патроны выбирала по одному, аккуратно укладывала в цепную ленту, откуда механизм, напоминающий пулеметный — только с приводом от электромотора — пихал их в ствол. Очень интересная конструкция, в особенности если учесть, что механизм позволял (после регулировки, конечно) отстреливать патроны от пистолетного до однодюймового пушечного. Правда Володя сказал, что при пушечных патронах больше двух стволов использовать нельзя, так как отдача станок разнесет.

Карабин с новым стволом я тоже посмотрел. Ну карабин как карабин, внешне вроде такой же как и раньше. Приятно, конечно, что теперь он может сто тысяч раз стрельнуть — теоретически. Практически же почему-то на фронте винтовка не "доживала" в среднем и до тысячного выстрела…

Однако для меня это было не особенно и важно. Просто карабин, который я держал в руках, являлся для меня весомым подтверждением той мысли, которую я тайно — в том числе и для себя самого — лелеял в глубине души: большевикам по силам объединять людей для решения важных задач. Пусть эта задача — с карабином — была и невелика "в масштабах мировой революции", но Чижевский наладил промышленное производство на базе совершенно новых технологических принципов менее чем за полгода, а "в прошлый раз", если мне память не изменяет, только на наладку процесса обработки лейнеров — технологии на порядок более простой — ушло почти два года. Ну что же, буду помогать большевикам и дальше работать на благо России. И, мне кажется, у них все получится…

Глава 35

Николай Иудович давно уже пришел к выводу, что иногда бывает необходимо пользы дела для терпеть даже неприкрытую грубость в свою сторону — правда, если грубость эта делу действительно помогает. Еще будучи поручиком, он — сын выслужившегося солдата — часто получал поучения от вышестоящих офицеров в форме презрительной снисходительности, но у него уже тогда хватило ума понять: содержание важнее формы.

Учеба же пошла бывшему поручику впрок, и тем более пошла, что из-за грызущих душу обид он старался умением превзойти поучающих. А позже он решил, что традиция потому и закрепилась, что учебе такие "обиды" весьма поспешествуют. Возможно мысль эта была и не совсем верна — но теперь обладатель высшего военного звания Империи предпочитал считать именно так.

А посему разговор с молодым промышленником не оставил в душе Николая Иудовича неприятный отголосков. К тому же этот Волков, хотя и давно уже прослыл подлинным невежей в общении, свое дело знал туго и исполнял его отменно. А потому, вероятно, был искренен в своем убеждении, что дела и иные он знает получше всякого. Хотя… Генерал-фельдмаршал Иванов снова "прокрутил в голове", как любит выражаться этот Волков, только что закончившийся разговор:

— Не мне, конечно, учить артиллериста, да еще генерала, как стрелять из пушек. Но ведь и вы можете то же сказать мне о самолетах. Да, я не генерал, но что самолеты выполнить могут, а что нет, я-то всяко лучше знаю, вы согласны?

— Однако мы сейчас говорим о неисполнении приказов офицерами, а не о технических возможностях…

— Да бросьте вы, право слово! Вы же сейчас для себя самого, хотя бы в глубине души, не можете не признать, что приказ был дебильный? Если бросать в окопы гранаты с самолета, то враг будет убит только тогда, когда граната ему по голове неприкрытой стукнет. А чтобы она стучала по голове, бросать ее нужно с высоты саженей в пятьдесят, а то и меньше — а тут и из пистолета в самолет попасть несложно.

— Но приказ…

— Николай Иудович, в инструкции к самолету четко сказано: "над вражескими позициями спускаться ниже трехсот саженей запрещается". А бросать гранаты с пятисот метров — идиотизм. Это как если бы вы приказали стрелять из винтовок по броненосцам: стрелять можно, но глупее придумать мало что выйдет. Конечно, можно приказать и из револьверов стрелять… ладно, каждый остается при своем верном мнении, и вы, надеюсь, представления к орденам уже отправили куда нужно.

— Я могу и своей властью…

— Отлично, значит вы награждения и утверждайте сегодня же. А теперь вернемся к вашему вопросу. Давайте сделаем так: вы мне отдаете тысячу ваших лучших унтеров. Скольких я вам потом верну — не знаю, но всяко, думаю, больше половины навряд ли получится.

— Александр Владимирович, но ведь сейчас война, а тысяча унтеров — это, считай, дивизия…

— Господин генерал-фельдмаршал, эта дивизия, как и все остальные, сейчас сидит по окопам, землянкам, избам и нихрена не делает. А в носу ковырять да щи хлебать солдатики и без унтеров не разучатся. Вы же сейчас командуете техническими войсками! Я не буду учить вас, как стрелять и вообще командовать артиллерией, но рассказать как вся эта техника работает чтобы вы могли правильно ей командовать — мой прямой долг. Вы должны этому научиться, а кроме меня-то вас учить некому: побоятся другие фельдмаршала-то поучать. Так что послушайте все же создателя всей этой техники, и для начала я просто расскажу зачем она вообще была придумана. А чтобы вам не было обидно от шпака поучения принимать, прикиньтесь прапором военного времени…

Если бы такое генералу Иванову сказал какой другой шпак, хоть бы и не вдвое моложе его самого, то Николай Иудович даже на дуэль бы хама не вызвал, а пристрелил бы без угрызений совести. Но другой так не сказал бы — верно насчет "побоятся" было замечено, а этот сказал. Однако стрелять его все же нельзя, и не потому что он столь богат, а потому что прав. Именно он оказался прав полтора года назад — и в результате этой правоты на погоны генерала легли жезлы. Он был прав год назад — и германцы остались практически без тяжелой артиллерии. И он прав снова… чтобы верно руководить войсками, нужно понимать их возможности. А потому он, генерал-фельмаршал Иванов, снова будет слушать этого нахального юношу — и благодарить за науку. А за грубость его… на том свете угольками сочтемся.

Николай Иудович усмехнулся несуразности образа, затем — вспомнив, что именно Волков и ввел это выражение в армейский обиход — чуть не в голос рассмеялся, подумав "ну вот, уже учусь". Ну а потом — вызвал адъютанта и начал диктовать приказ.

Жизнь — она как зебра: белая полоска сменяется черной, потом снова белая и снова черная — но в конце все равно рано или поздно встречаешься с задницей. На следующий день после завершения испытаний новых стволов для карабинов до меня дошли еще две новости, и, как положено, одна была хорошей, а другая — плохой. Хорошая заключалась в том, что в Петербурге арестовали, а затем и расстреляли группу армейских интендантов, как раз тех, которые ведали поставками моторов для самолетов. Я еще перед отъездом написал об этом безобразии Линорову, но тогда получил ответ в духе "это не по нашему ведомству, попробую направить по принадлежности". Правда, материалы, "по принадлежности" направленные, военные чиновники проигнорировали, но когда вдруг с фронта доставили несколько сбитых "Альбатросов" с моими моторами, Евгений Алексеевич взял дело в свои руки — и довел его до правильного конца.

И жандармерия выяснила, что моторы, исчезающие с армейских складов якобы в мастерские по доработке "Чаек", большей частью уплывали через Финляндию в Швецию, откуда они быстро переправлялись уже в Германию. То есть новые моторы шли туда вообще все — из уворованных, конечно — а в "Чайки" ставились уже списанные — из авиации списанные, но вполне себе еще работоспособные. Владелец авто был счастлив: поди, пойми, за рулем сидя: тебе под капот вместо пятидесяти двести сил воткнули или только сто? А интенданты, в этой афере участвующие, были еще более счастливы, поскольку "шведская" компания за каждый мотор платила наличными по пять тысяч рублей. И моторы этим "шведам" шли сотнями — до тех пор, пока служба Линорова не положила задокументированные результаты расследования непосредственно на стол Императора.

Был, конечно, вариант, что Николай по доброте душевной "забудет и простит": например, генерал Карпов, служащий начальником артиллерии Новогеоргиевской крепости, уличенный в продаже солдатской амуниции чуть ли не на четверть миллиона рублей, получил от царя лишь порицание. Но Линоров бумаги императору предоставил очень вовремя, после "инспекционной поездки" самодержца на фронт — и после того, как царский поезд был обстрелян с немецкого самолета из пулемета. Бронированный вагон особо и не пострадал, но интенданты получили по полной программе.

Новость же плохая заключалась в том, что больше Евгений Алексеевич до конца никакого иного дела уже не доведет: он был убит "революционными террористами". И, что делало это событие особенно для меня печальным, террористами-большевиками. Взять их полиции не удалось, но по чистой случайности одного из бандитов узнал прохожий, безусловно опознавший некоего Мазурина, который в досье жандармерии числился членом фракции большевиков РСДРП и подозревался в руководстве бандой "экспроприаторов".

Странно: Евгений Алексеевич был для меня не другом, а скорее соратником — но весть о его гибели подействовала на меня даже сильнее, чем когда-то известие о гибели Мышки. Когда-то он и убийство Мышки расследовал… А ведь я его фактически и не знал, вот уже "три реальности" мы с ним и разговаривали-то только о делах — а оказалось, что у него и жена есть, и трое детей… Вдова и трое детей-сирот. Надо бы к ним съездить, а может быть и вывезти их пока в Восточную республику? Но сначала нужно сделать кое-что еще.

Чижевский встретил меня в своем кабинете с некоторым испугом — наверное, моя рожа ничего хорошего не предвещала:

— Что-то случилось, Александр Владимирович? С машиной азотирования?

Испуг его — за машину, за новую технологию был так очевиден, что до меня дошло: Николай Прокопьевич — всего лишь инженер, хороший, даже замечательный инженер и талантливый ученый. И отвечать за всех большевиков — не может. Да и большевики бывают разные: есть тот же Красин, а есть Акимов. Но, с другой стороны, Красин Акимова лично знал и почему-то считал возможным для себя состоять с ним в одной партии. Ладно, сейчас Николай Прокопьевич выполнить для меня еще одну работу. Возможно, и очень неприятную — но ведь он тоже записался в большевики, так что пусть это будет ему воздаянием за убеждения. А подарком или наказанием — пусть сам определяет:

— Нет, Николай Прокопьевич, с машиной, надеюсь, все в порядке. Я по другому вопросу.

— Весь внимание…

— В Петербурге убит Линоров Евгений Алексеевич…

— Я слышал, это какой-то жандармский генерал?

— Да. Это человек, который возглавлял внешнюю разведку России, и его убийство принесет тысячи, десятки тысяч смертей русским солдатам. А еще это был мой друг, но дело даже не в этом. Его убили большевики…

— Я не знал…

— Я знаю, что вы лично тут ни причем. Однако вы сейчас же напишете мне прошение об отпуске… не перебивайте, мне и так трудно. Вы пишете прошение об отпуске и тут же его получаете. А отдыхать вы поедете в Женеву, через Мурманск и Нант, я задержу для этого лихтеровоз. В Женеве вы встретитесь с вашим партийным лидером, с Ульяновым, и передадите ему следующее: если фракция большевиков проведет еще хотя бы одну террористическую акцию, то фракции большевиков больше не будет. Мне недели хватит, чтобы все руководство вашей фракции вычеркнуть из списка живых.

И, увидев, как в глазах Чижевского загорается "классовая ненависть", добавил, уже очень спокойно:

— Да вы не волнуйтесь, я пошутил. На самом деле для исполнения угрозы мне и двух дней более чем достаточно, тем более что не только ваш ЦК, но и вообще все члены вашей партии мне известны поименно. Видите ли, последние лет пять ваша партия существует в основном на мои средства, а я всегда знаю, кому плачу. Но это все же не угроза, а предупреждение. Вы же вольны теперь выбирать: вернуться ли обратно или остаться в мирной Швейцарии. Только России сейчас ваша работа очень нужна, и я хотел бы увидеть вскоре вас снова в этом кабинете… и не говорите этим эмигрантам, что они едят с моих рук: им будет обидно.

— Значит, вот почему вы мне дали это место…

— Нет конечно. Вы-то не эмигрант, и вдобавок настоящий патриот — только и сами этого до конца не осознаете. А как ученый сделали уже столько для страны полезного, что страна вам по гроб жизни обязана, и я вам плачу лишь малую толику заслуженного. Ну а их особых заслуг я пока не увидел… ладно, поговорим после вашего возвращения, пойду закажу вам литерный до Мурманска, поскольку времени у нас почти нет…

Чижевский вернулся — перед самым Рождеством. Вернулся очень задумчивый, но мне передал от Ильича сообщение, что "партия не санкционировала нападение на жандарма". Самодеятельность, стало быть — ну что же, остается лишь поверить. Или не поверить: я успел посетить Леонида Красина и тот, принимая очередное "пожертвование", вскользь заметил, что "в ЦК некоторые товарищи ведут тайные делишки, скрывая от товарищей истинное лицо", чем лично он очень недоволен.

Впрочем, пока мне стало не до большевиков с их игрищами: германец пошел в Галиции в наступление. Очевидно, решив что Россия с ее бездорожьем зимой с логистикой не справится. Вообще-то правильно решили: с дорогами к фронту была просто беда. Да и вообще с дорогами дела обстояли так, как всем и без объяснений известно, но зимой, когда на то немногое, что все же можно дорогами назвать, выпадают глубокие сугробы…

Я бы на месте германцев (да и австро-венгров) в успехе затеянного наступления и не сомневался: с той стороны фронта — густая сеть путей рельсовых, по которым можно полки с дивизиями быстренько доставлять куда нужно, а с нашей — парочка забитых эшелонами направлений и протоптанные в глубоком снегу тропинки. И лишь одна проблема маячит впереди: пленных-то куда девать?

Противник не учел одного: по укатанной снежной дороге мой "ГАЗ-51" до фронта аж из Киева доезжал часов за шесть. А чтобы этому грузовику легче ехалось, местным крестьянам вменялось ямки на дорогах снежком аккуратно засыпать. Ну а для возбуждения в них должного энтузиазма за крестьянами и солдатики присматривать были назначены. В Арзамасе было изготовлено с сотню грузовиков с бункерами для песка и пескоразбрасывателями, так что ехать по снежным дорогам было не очень-то и скользко. С водителями же особых проблем не было: всех вольноопределяющихся, у кого имелась хоть какая-нибудь "техническая" подготовка, отправляли в водительские школы — а там эти ребята проявляли неслыханный энтузиазм: все же баранку крутить было куда как полезнее для здоровья, чем сидеть в окопах под обстрелами.

И именно сейчас, в новый тысяча девятьсот четырнадцатый год, армия почувствовала наконец преимущества рейнсдорфовской "пушки-гаубицы". Эта маленькая пушечка могла, оказывается (вот ведь неожиданность какая!) стрелять на девять километров — что соответствовало дальности стрельбы самой массовой германской гаубицы чуть ли не вдвое большего калибра. В переводе же на гражданский язык это означало, что мелкая гаубица могла достать крупную. А с учетом того, что моих "мелких" было раз в десять больше, а стреляли они втрое чаще, то даже хреновые русские артиллеристы хороших немецких довольно быстро выводили с поля боя. Чему очень помогало введенное Ивановым "правило" ставить гаубицы (в режиме гаубиц) в батарее не ближе ста шагов друг от друга (одним снарядом батарею не накроешь), сплошная телефонизация батарей (каждой пушке приказ отдается без особого ора) и летающие над германскими позициями самолетики с корректировщиками и рациями. Вот собственно рациями-то мне и пришлось заняться.

Рений с Итурупа был подметен, и армейские рации на крошечных — с сигаретный фильтр — лампах у меня (точнее, у Степана) получились тоже крошечными. То есть с автомагнитолу где-то, и весом под полтора килограмма. Использовать такую очень удобно — но удобно и украсть ее, для передачи врагу конечно за умеренное вознаграждение. Солдатики воровали все и всё, на фронте многие части оказывались вообще без сапог — это зимой! Причем не интенданты воровали, это солдатики сами… но сапоги-то рублей семь стоили, а германец за рацию обещал сразу сто! Понятно, что за кражу рации трибунал с расстрелом был практически гарантирован — но это если поймают. Однако каждый вор почему-то в глубине души уверен, что уж его-то точно не поймают…

За попытки украсть рацию было расстреляно уже десятка два солдат — и три офицера. Причем два офицера были все же "прапорщиками военного времени", из "городских голодранцев", как их охарактеризовал местный начарт (и на фронте авиация все еще "относилась к артиллеристам"). Ну а третий оказался поляком, видимо из "идейный врагов России". По слухам, австрияки награду вроде увеличили до пятисот рублей — но проверять пока еще никто не собрался. Да и, думаю, пользы германцам или австрийцам от украденной рации не было бы — ведь она была секретной!

Блок питания с умформером монтировался на самолете, и на саму рацию подавалось тридцать шесть вольт при частоте четыреста герц. В принципе, если самолет собьют, про это враги узнать смогут — но так как использовались "холодные" лампы, всю схему получилось залить компаундом — эпоксидкой с наполнителем из молотого черного кварца. При попытке ее сковырнуть тонкие провода, которыми была сделана часть схемы — а рация имела выходную мощность всего пять ватт — наверняка будут порезаны. А если они просто попробуют включить захваченное и перехватывать разговоры пилотов, то и вскрывать рацию будет бесполезно.

Потому что включать ее без самолетной "корзины" было нельзя. На самолете был закреплен небольшой магнит, а внутри залитой эпоксидкой схемы стоял простой "нормально-разомкнутый" геркон. И если рядом с ним магнита не было, то вместо радиосхемы включался небольшой нагреватель — который прожигал полиэтиленовую ампулу с плавиковой кислотой в небольшой полости с установленными внутри кварцами. Правда, кислота растворяла и саму нагревательную спираль — после прерывания контакта в которой через схему быстренько разряжался конденсатор на тысячу микрофарад…

Все хорошо — но стоила такая радиостанция немного меньше чем сам самолет, а делать их получалось максимум штук по пять в неделю. Армии же связь была нужна в гораздо больших масштабах. Полевые телефоны как-то проблему решали — но только "на местах" и не очень надежно, а большие радиостанции для связи штабов и стоили уже совсем безумных денег, и делали их по штуке в неделю. А с учетом "полной неремотнопригодности" больше десятка одновременно в армии как-то не приживались…

Прижились другие — крошечные дуплексные станции, сделанные на трех лампах и с дальностью голосовой связи хорошо если километра два. Впрочем, крошечными они были относительно — по сравнению с германскими полевыми: "мои" весили пять кил, а германские — около тридцати. А пять кил — это потому что и лампы в них были "обычными", и делались они "по современной технологии" — то есть корпус и шасси из листового железа, могучие трансформаторы внутри… У меня они использовались для связи между самолетами в эскадрильях, поскольку на каждый самолет "секретных" станций не хватало. А самолеты в этой войне оказались для России самым главным оружием…

Нет, пушки — тоже хорошо. Рейнсдорфовская (получившая у солдат прозвище "говнюшка" — но не в ругательном смысле, а "мелкая, но германца с говном мешает") неплохо помогала зачищать передовую от артиллерии (да и пехоты) противника. Но германцы притащили на фронт уже серьезные орудия — шестидюймовые гаубицы, стреляющие на пятнадцать и даже на двадцать километров, а в России артиллерии подобного типа вообще не было. Собственно для зимнего наступления в Галиции таких гаубиц было привезено почти полторы тысячи…

Доктрина Дуэ оказалась верной. А если эту доктрину украсить нужными прибамбасами — получается совсем хорошо. Тяжелая гаубица обладает одним недостатком — она тяжелая. И быстренько ее перетащить в другое место сложновато. А вражеской авиации наши войска практически и не видели — немцы дураками не были и быстро сообразили, что их самолетам ловить в небе над Россией нечего. Даже "По-2" — после того, как на них поставили моторы по двести пятьдесят сил — легко перехватывали любой аэроплан противника и делали из него летающую кучу щепок. Недолго летающую, причем в одном направлении — сверху вниз. Два пулемета, запас патронов в пару тысяч штук — этого обычно хватало даже на несколько тех же "Альбатросов", а русские самолеты летали звеньями по две пары. Причем летали исключительно по делу.

Потому что пока пилоты этих "этажерок" отдыхали, в небе постоянно барражировали пары "Шмелей". Совершенно недосягаемый для врага самолет (со скоростью под триста километров и высотой полета километров в пять) неторопливо порхал над вражескими позициями — и по рации вызывал "истребители" если наблюдатель замечал самолеты противника. Так как "По-2" делался довольно массово, а падал редко, аэродромы "истребителей" располагались буквально через каждые тридцать-сорок километров километрах в десяти-пятнадцати за линией фронта и им редко требовалось больше пятнадцати минут для перехвата.

Так что немцы очень скоро летать перестали совсем. Ну а "русские" — напрочь игнорируя даже прямые приказы командования — бомбами по германцу не кидались. Зачем? Из пушки-"говнюшки" пальнуть дешевле, да и точнее получится… Ну иногда все же бросали кое-что, так, по мелочи — все же серийно русская промышленность авиабомбы не производила, а снаряд в консервной банке пихать было вообще бесполезно: на фронт шли сплошные шрапнели для трехдюймовок, а снаряды от "говнюшек" бомбами были очень "слабенькими" — поодиночке у маленького фугаса, да еще в землю успевающего "закопаться", маловат эффект.

И немцы так и не поняли, в чем тут подвох… до тех пор, пока не притащили свои тяжелые гаубицы. Так как авиации противника в небе не было совсем — почти все самолеты германцы предпочли отправить на Западный свой фронт, где от них пользы было гораздо больше — то "По-2" летали "по гаубицы" вообще без помех. И сбрасывали на батареи дорогущие — по три с половиной тысячи рублей за штуку — бомбы. Небольшие, по семьдесят пять кил каждая. Заполненные окисью этилена…

Австро-германское наступление закончилось через две недели. То есть официально закончилось, а всерьез пытаться наступать они прекратили уже день на пятый. Но этим, собственно, все и ограничилось: бросать дорогущие бомбы по пехоте смысле не было, а она, очень неплохо ощетинившись мелкими пушками фирмы "Рейнметалл", пресекла идиотскую — на мой взгляд — попытку наступления уже русской армии. Под предводительством генерала Деникина (которого, по счастью, удачно зацепило немецким полуторадюймовым снарядом по голове и войска, тут же остановившись, серьезных потерь не понесли). Так что все "остались при своих" — но я-то знал, что в Галицию была стянута практически вся боеспособная авиация — то есть с радиостанциями, позволявшими ей действовать эффективно. Вот и пришлось мне брать паяльник в руки…

Буквально пришлось. Семен на своем заводике в подмосковном поместье собрал почти всех имеющихся в наличии радиоинженеров — человек семь у него вроде было. И полсотни рабочих, творивших "секретные" рации, включали в себя всех профессиональных русских "радиомонтажников". Для прочих радиоигрушек был еще один заводик, в Александрове, на котором рабочих было уже сотни полторы — но там как раз собирали "мелкие" станции, из тут же изготавливаемых радиоламп, конденсаторов, сопротивлений — и оставшиеся не задействованными два инженера с пятью техниками доводили спаянное местными "умельцами" до работоспособного состояния. А учить новых монтажников получалось некому. Наверное, все же подыскать кого-то было возможно — но тут уже вступал в действие "фактор секретности" — кого угодно на такую работу не поставишь, а время поджимало…

Тем более поджимало, что мне стали известны планы армии на лето четырнадцатого года. И не от кого-нибудь, а непосредственно от Николая Иудовича, ставшего вдруг генерал-фельдмаршалом и начальником "технических войск". Звание он получил за "взятие Кенигсберга" — город, окруженный со всех сторон и полностью лишенный подвоза морем, перед Новым годом капитулировал, когда тамошнее командование по результатам операции в Галиции сообразило, что ждать больше нечего. А новый род войск был организован как раз потому, что именно "спецтехника" победу (очень локальную и неоднозначную) в Галиции и обеспечила. Ну а так как авиация и радисты "подчинялись всем", то фактически они не подчинялись никому — и это дело требовалось исправить.

А как только исправили, Иванов меня и пригласил "побеседовать":

— Александр Владимирович, я попросил вас приехать дабы обсудить самые насущные вопросы по обеспечению войск. Вы мне очень помогли в Восточной Пруссии, победа в Галиции тоже в большей степени достигнута с вашей помощью оружием и новыми техническими средствами. Но, согласитесь, война уже затянулась до неприличия…

— Я-то согласен, да что толку?

— Я вас давно знаю, как человека весьма России преданного, поэтому скажу то, что известно считанным людям: Император принял решение этим летом перейти в решительное наступление и одержать в нем победу.

— Ну кто бы сомневался: решил решительно все решить и ворога порешить… я-то тут при чем? Вы же знаете, что фронт от меня получает все, что я могу сделать.

— Ну вы как всегда, на язык остры… у меня сейчас появились новые возможности, финансовые — и я бы хотел с вами обсудить, каким манером эти возможности повернуть на увеличение выпуска ваших технических изделий. В первую очередь самолетов и радийных станций. Ну и патронов, для пушек главным образом.

— Николай Иудович, вы уж деньги эти другим, кто оружие делает, отправьте. У меня у самого деньги есть, а нету станков, нету людей готовых. И взять негде. То есть станки-то я бы, скажем, у американцев купить мог, а кто работать на них будет? Военное министерство и так норовит лучших работников с заводов в армию призвать, а работать становится просто некому.

— Мобилизовывать с заводов решено лишь тех специалистов, которых из мужиков никак возможности нет сделать. У вас, решением комиссии мобилизационной, приято мобилизовывать лишь рабочих, умеющих радийными станциями управлять.

— В этой комиссии поди одни идиоты заседают… у меня на двух заводах радийных рабочих хорошо если две сотни найдется. Их в армию заберут — станции делать вообще некому будет. Там что, такой простой вещи не понимают?

— А что вы предложить можете? На радийных курсах при артуправлении в месяц пятьдесят человек выучиваются…

— Ага, и две сотни моих рабочих все проблемы сразу и решат. Потому что станций больше не будет, тогда и курсы можно будет сразу закрывать… Наберите туда студентов всяких, нечего им коммерции да юриспруденции в военное время сладостно предаваться. Условие поставьте: кто за месяц не научится, отправится в штрафную роту рядовым — сами удивитесь, сколько новых радистов появится.

— Я к вам серьезно…

— И я серьезно! У меня две трети самолетов вообще без радиостанций уже летают!

— Но ведь успешно…

— Добрые люди сообщают, что Сименс проводит испытания новой машины. Скорость свыше двухсот километров в час, три пулемета… и заканчивают строительство завода, где таких самолетов будет делаться по три-четыре в сутки. Если они появятся в русском небе — а они появятся к лету непременно, то "У-2" без радиостанций превратятся для них в очень легкую добычу…

— Да, действительно, новость не из приятных. А у вас есть какие-то мысли о том, как можно эту неприятность… преодолеть?

— Есть. Но для этого мне как раз ваша помощь и потребуется, причем помощь совсем не денежная…

Глава 36

Когда "высокий гость" наконец откланялся, Володя повернулся к хозяину дома:

— Николай Егорович, а он на самом деле инженер? Мне кажется, что он просто нахватался инженерных слов у своих работников и пытается выставить себя самым умным.

— Вас что-то смущает, Володя?

— Признаться, да. Все эти его "палки", "веревки"… у меня на заводе и рабочие знают что такое "лонжерон" или "расчалочный трос"!

Профессор Жуковский при этих словах рассмеялся — радостно, открыто, как-то даже по-детски искренне и буквально до слез:

— А он их палками и веревками обозвал! — повторял профессор, размахивая руками и утирая слезы. А затем, частично уняв смех, поинтересовался:

— И что он про палки с веревками вам сказал?

— Тоже глупость, спрашивал, до какой ноты тросы на крыле натягиваются. Как будто это струны рояльные!

— А до какой? — Николай Егорович, как-то вдруг посерьезнев, с интересом поглядел на молодого авиаконструктора.

— Шутить изволите, Николай Егорович?

— Да в общем-то и нет. Вы поглядите в его "инструкции по эксплуатации" на "У-2", так как раз написано, что тросы нужно натягивать до определенных нот. Очень простое решение: к самолету прилагается набор калиброванных свистков, масса тросов и длина известны, и таким манером в поле, обычным гаечным ключом любой — ну, почти любой — офицер нужной силы натяжения достигнет. Медведь-то на ухо не каждому наступит, а ключей этих "динамометрических", что, кстати, Волков же и выделывает, где напастись?

— Выходит…

— Вы, Володя, зря его с неприятием слушали. Он хотя и очень странен в общении, но инженер от Бога. И как математик на голову всех мне известных превзойдет, пожалуй, и как физик… Мне его дочь приемная как-то сказала, что предложенным ею "численным методам" решения уравнений ее он же и обучил. А Степан Петрович говорил, по слухам, что все его радийные станции на самом деле он выдумал, делая домашние работы, господином Волковым задаваемые в курсе электротехники, коий он же сыну приемному и давал. Так что, сдается мне, не зря он называл ваши детали палками и веревками. Надо, всенепременно надо вам к нему в заводы съездить и посмотреть что он сам именует тем же "расчалочным тросом". Я ему сейчас же протелефонирую, договорюсь о вашем визите — и с этими словами Николай Егорович взял трубку телефонного аппарата.

— Так он же еще до дому не доехал…

— У него радийный телефон всегда с собой — ответил профессор, набирая номер. — Кстати, и обычные телефоны на его же заводах выделываются… Это профессор Жуковский, соедините меня, пожалуйста с господином Волковым, он должно быть в автомобиле… Александр Владимирович? Когда было бы удобно Володе Ветчинкину к вам в завод приехать, посмотреть ваше производство? Хорошо, я ему передам, спасибо большое!

И на следующее утро, уже сидя в удобной кабине "Пчелки", несущей его на авиазавод в Самару, Володя Ветчинкин еще раз пытался понять смысл последних слов профессора:

"Вы, Володя, все что вам в выделывании самолетов пригодиться сможет, просите там у инженеров без стеснения. Все что смогут поставить, вам они поставят, что не смогут — скажут. Только о цене не спрашивайте никого… ее просто никто не знает, и получится неудобно. Как-то у Волкова с деньгами все странно, говорят, что в его кухне кроме самого его ещё только два человека разобраться могут".

И мысли молодого авиаконструктора свернули на совершенно далекую от авиации тропинку: "Интересно, как можно стать самым богатым человеком в России, если не знать сколько стоит каждая деталь в производстве?" Однако подъем в пять утра и ровный гул моторов сделал свое дело — и Володя уснул, так и не придя ни к какому выводу.

До апреля Сименс на своем заводе в Берлине успел изготовить своих новых самолетов штук двадцать, даже чуть больше. А потом…

Гаврилов сделал то, что я просил у него уже давно: турбину. Но не просто турбину, а маленький и легкий (ну, все в мире относительно) турбокомпрессор — с помощью которого новый мотор для "Шмеля" получился уже мощностью почти в шестьсот сил и к тому же нормально работал на высоте свыше семи километров. Насколько "свыше" — никого не интересовало, так как даже с "придуманной" мною кислородной маской пилоты выше летать просто опасались. К тому же там еще и очень холодно было…

На "Шмеле-2" кабина была сделана уже герметичной, с наддувом — но ведь самолет-то боевой, в него и пулька попасть может — а с дырками в фюзеляже какой наддув поможет? Правда на семь километров тем же немцам стрелять было нечем — но это ведь пока: вон, за полтора года превзошли мой "По-2". "Шмеля", правда, не превзошли, но мотор на пятьсот сил у них вроде как появился. Так что кто его знает, надолго ли мое преимущество?

Наше преимущество: все же армию вовсе не я один снабжал всем нужным и полезным. Да, карабины мои выпускались по миллиону с лишним в год в России да еще почти столько же — в других странах (но и они тоже в основном шли в русскую армию). Однако мосинские винтовки выпускались на русских заводах даже в больших количествах.

Да, мои заводы делали ежедневно (!) по сотне тысяч снарядов к "говняшкам" — но и другие "капиталисты-собственники" не очень-то и отставали. Например, в Москве был буквально за пару месяцев выстроен завод, который ежесуточно теперь выделывал по сорок тысяч снарядных корпусов в сутки, а всего только московские заводы отправляли на фронт по семьдесят тысяч снарядов ежедневно. Но Москва — город большой, а небольшой Нижний Новгород от первой столицы конечно же отставал, делая всего по пятьдесят пять тысяч снарядов. Причем нижегородцы "пошли на поводу Иванова" (который тогда еще был командующим Северным фронтом) — и снаряды делали в основном в два с половиной дюйма.

Всего же "все прочие" снарядов отправляли вдвое больше, чем я. Хотя должен с гордостью признаться: сталь на все снарядные заводы шла именно моя…

Путиловский завод с его немецкими рабочими производство пушек не увеличил, как и изрядно устаревший Александровский завод — на последнем из нового оборудования были лишь станки для выделки семидюймовых орудий, а таких выпускалось хорошо если по штуке в неделю. Но вот в Риге — которую "в этой реальности" особо эвакуировать не стали — на площадях все же вывезенного "Руссо-Балта" группа "местных товарищей" из купцов и инженеров наладила выпуск пушечного бронеавтомобиля. Моторы они использовали списанные с самолетов — причем переделывали их на бензин "Галоша", а пушки для броневиков стали изготавливать самостоятельно. Укороченная (со стволом в метр тридцать) версия пушки Рейнсдорфа в качестве гаубицы работать уже не могла в силу упрощенного лафета, но стреляла она вполне прилично, мало уступая трехдюймовке. Лафета — это потому, что делали они этих пушек куда как больше чем броневиков, то есть по десятку в день (а броневиков — по три в неделю). Владимир Андреевич над рижскими пушками откровенно смеялся: стволы для них из вагонных осей вытачивались, но Артуправление пушка с ресурсом хорошо если в пару тысяч выстрелов, но ценой в полторы тысячи рублей устраивала.

Со взрывчаткой и порохами тоже проблем не было, но тут уже Артуправление само подсуетилось, выстроив буквально за полгода штук пятьдесят химических заводов. Небольших, но в сумме они производили раза в четыре больше, чем три моих "огромных" завода. Хотя если бы не избыток серной кислоты, девяносто пять процентов которой делалось у меня…

Даже по самолетам у меня монополии не было! После того, как "летающий трамвай" Сикорского был отвергнут, а авиационная комиссия Артуправления смогла (с моей подачи) сформулировать четкие требования к "боевым самолетам", довольно быстро сразу несколько энтузиастов предложили свои проекты. И три получились довольно неплохие — тем более "рабочие образцы" в принципе им были уже известны.

Молодой инженер Дима Григорович сделал неплохой биплан — раза в полтора меньше, чем мой "По-2". Причем сделал его под мотор в триста пятьдесят сил, и самолет уже на испытаниях преодолел скоростной рубеж в двести километров. Мои "авиаторы" — исключительно в интересах государства — помогли самолет немного улучшить: в нем появилась не деревянная, а стальная подмоторная рама, да и обшивка вместо фанерной стала стеклопластиковой. Не удержался и я от "материальной помощи собрату", завезя на выстроенный Диме завод довольно много бальсы из Венесуэлы. Большей помощи не оказал лишь потому, что у Григоровича не было рабочих, умеющих обрабатывать алюминий или изготавливать из стеклопластика что-то более сложное чем листы обшивки, а самому впрягаться в новое производство было не с чем. Самолеты же были нужны — так пусть делает как умеет.

Второй самолет — уже совсем крошечный подкосный моноплан — был сделан в Киеве, авиакружком под руководством Делоне, со "старым" мотором от "По-2" в двести двадцать сил. Фактически — перехватчик, потому что бензина ему хватало километров на сто полета, больше он просто поднять не мог. Чтобы смог, пришлось тоже "оказать техническую помощь", заменив медные радиаторы мотора на алюминиевые и сосну на ту же бальсу — что позволило конструкцию прилично облегчить и тем самым увеличить баки почти вдвое. Зато самолетик получился очень простым в производстве, и их на новом заводе в Киеве делали по десятку в неделю. А две авиашколы, которые так же организовал Николай Борисович, и летчиков для этих самолетиков готовили — из выпускников реальных училищ в основном. Так что больше половины летчиков русской армии были годков восемнадцати от роду…

Третья же машина меня даже удивила: деревянный полутораплан с двумя хвостовыми балками на двух моторах от того же "По-2" таскал — со скоростью в сто пятьдесят километров в час — четверть тонны бомб. Не ахти как много — но кроме бомб он тащил еще два пулемета "Максим" под брюхом в специальных нишах — и пролетая над вражескими окопами он мог стволы опустить и из них отстрелять по тысяче патронов на ствол. Забавный такой штурмовик вышел — причем от меня даже моторов не требовалось: их делали в опытных мастерских Технилища. В свое время я туда "для исследований и улучшений" парочку моторов передал вместе с чертежами, вот профессора и воспользовались. А трудами профессоров воспользовался уже студент Жуковского Володя Ветчинкин…

Правда Николай Егорович меня особо попросил "лицензию на производство мотора для военных нужд" институту официально передать — ну, для такого не жалко. Только алюминиевые радиаторы все равно приходилось на моем заводе делать — ну не умел никто, кроме меня, алюминий варить… А Артуправление еще и авиазавод Ветчинкину выстроило — и теперь он (вместе со многими другими) перешел под управление Николая Иудовича.

Ну а поскольку по численности авиапарк России от меня зависел уже не очень сильно, мои инженеру занялись качеством продукции — и на свет появился "Шмель-2". От первого он отличался не только моторами (ставшими из-за турбокомпрессора на аршин длиннее), но и некоторыми другими мелочами. Например, гермокабиной. Или убирающимся шасси…

Четырнадцатого апреля восемь "вторых шмелей" оказались над Берлином — а через полчаса новенькой завод Сименса перестал существовать. То, что не развалилось после взрывов двух десятков "вакуумных" бомб, сгорело от двух сотен маленьких "зажигалок". Не хотелось, откровенно говоря, завод этот гробить — но новенькие "Сименсы" уже сбили шесть "моих" самолетов, так что пришлось это безобразие пресекать в корне. Хотя бы временно.

До мая я мотался между Александровым и Москвой — проводя, конечно, большую часть времени все же в Александрове. Николай Иудович выполнил свое обещание насчет выделения "правильных людей", хотя и несколько своеобразно. Унтеров-артиллеристов из "простаивающих в ожидании наступления частей" от вытащил порядка пары сотен — тоже много, в особенности для военного времени, но и эти сотни почти все пошли именно на курсы радистов. Гораздо более продвинутые, чем действующие при Артуправлении: у меня великовозрастным ученикам и какую-никакую теорию давали, и практику мелкого ремонта — по крайней мере лампы новоиспеченные радисты могли и сами поменять. А прочий народ Иванов выгребал из призывников, отправив в мобилизационные комиссии чуть ли не полторы сотни офицеров из своего нового штаба, куда исключительно для этой цели он взял офицеров-нестроевиков — инвалидов или просто "оправляющихся от ранений". И эти офицеры отсеивали (в мою сторону) всех выпускников реальных училищ и довольно много "четвероклассников", который показались им "сообразительными". Так что "план по валу" генерал-фельдмаршал перевыполнил процентов на триста — ну а чтобы вся эта толпа не просто так ваньку по тылам валяла, мне же были направлены "в командировку" почти триста офицеров, по ранению списанных из армии вчистую. К сожалению, таких было очень много…

Еще людей в Александров отправляла моя последняя приемная дочь. Оленька "в этот раз" образование получала в Саратовском медицинском институте, там же и замуж вышла за одного из преподавателей — а теперь, переведясь для завершения обучения в Москву, в "отнятой" у Степана подмосковной усадьбе (Степа их штук десять скупил для размещения своих производств) с мужем содержала госпиталь. Не простой, а специализированный — для гангренозных ранбольных. Когда-то я будущей врачихе пересказал запомнившуюся мне с детства статью из какого-то журнала (вроде из "Науки и жизни"), складированного у бабушки на даче. В статье говорилось, что гангрена "легко побеждается в кислородной барокамере" — и девушка впечатлилась. Когда можно у сестренки попросить "на игрушки" пару сотен тысяч рублей, результат иногда получается очень интересный — и теперь в госпитале стояли три кислородных барокамеры, в которых — к моему удивлению — гангрену действительно излечивали…

Но все же не всегда — вдобавок и излечившиеся тоже частенько фактически становились инвалидами: ногу, скажем, спасли — вот только ходить она едва позволяет. Ну а так как "до Москвы" везли далеко не всех раненых, то большая часть Олиных пациентов были офицерами, то есть людьми образованными. Это ведь в Москве или Питере образованных пруд пруди, а в том же Александрове таких явная нехватка — вдобавок Оля умудрялась внушать своим пациентам такую веру в будущее и уверенность в своих силах! Эффект был тот же, что и в Технилище с Машкой: была голопузая девчонка из деревни, а выучилась — и стала сами смотрите кем…

"Выпускники госпиталя Ольги и Анатолия Надеждиных" учились как звери… ну, не в этом смысле — и в мае мне удалось, наконец, заняться другими делами: "Александровский радийный институт с техникумом" теперь был полностью укомплектован собственными преподавательскими кадрами, а то, что он был теперь "с опытным заводом", обеспечивало и приемлемый (хотя и явно недостаточный) поток "батальонных раций" в войска. Все же лучше чем ничего — а к осени, глядишь, и в самом деле в каждом батальоне рация будет. Ну, почти в каждом… полку хотя бы.

"Другое дело" мне подкинул Николай Егорович — с ним у меня отношения сложились очень хорошие. Очевидность "доктрины Дуэ" стала, наконец, очевидной всем воюющим сторонам — и к лету четырнадцатого года "война в воздухе" разгорелась с новой силой. Но не столько на фронтах, сколько на заводах и конструкторских бюро. КБ, в которых над одной машиной одновременно работало по нескольку инженеров, первыми появились — после моих, конечно — у немцев, и результат удалось с огромным трудом разбомбить. Но до немцев дошло, что солдат, накормленный мясом но без ружья воюет хуже солдата с ружьем накормленного одной картошкой, так что "германская" часть консервного бизнеса имени Хуана Гомеса практически приказала долго жить, тем более что поголовье свиней в Германии уже превзошло довоенный уровень, а пленные французы прекрасно справлялись с ролью свинопасов. А фрукты — которые германцы еще у Гомеса покупали — они сильно дешевле мяса…

Вдобавок немцы разом отозвали всех своих инженеров из Венесуэлы — хотя уехали все же не все. Лишь те, кто не успел или не сообразил семьи туда же перевезти — хотя и среди семейных нашлись патриоты Германии. Однако и пара сотен вернувшихся инженеров-станочников сильно укрепили германское производство.

К тому же "из источников, близких к осведомленным" дошла информация, что по результатам бомбежки в Берлине в Германии было принято решение производство авиатехники рассредоточить и многократно продублировать — а свои решения немцы исполняют четко. Так что военные ожидали скорого поступления на фронт большого числа германских самолетов — а в России и так из промышленности выжимался максимум возможного. Количеством германца взять не получалось — и Жуковский предложил брать качеством. Вот где бы его взять, качество это…

Да, "Шмели" качеством всех затмевали. Как, впрочем, и ценой: "Шмель-2" обходился казне чуть ли не в полмиллиона, да и первый теперь дороже ста пятидесяти тянул: сам-то самолет, даже с дорогущими новыми моторами, стоил тысяч девяносто, но только "секретная рация" стоила почти десять — тысяч, разумеется, две тысячи — "несекретная", четыре пулемета по пять тысяч, ну и сменный комплект моторов сорок тысяч. Конечно, "Шмель" — та еще вундервафля, собственно без них "расчистить небо" не вышло бы — но ведь если посчитать по "рокфеллеровскому курсу", то самолетик-то выйдет подороже какого-нибудь Су тридцать пятого. А ведь если мне не изменил окончательно склероз, богатая Россия моего "прошлого будущего" героически решала — хватит таких самолетов полста штук или все же семьдесят заказать? А у бедной России настоящего их уже почти сотня была — и час полета каждого обходился казне еще в пару тысяч рубликов, да и то если объемные бомбы не бросать…

Хорошо еще, что закупками самолетов теперь распоряжался Николай Иудович — ему я мог объяснить, как подорожание машины увеличит ее эффективность. Ну и результаты продемонстрировать: Иванов — в отличие от большинства прочих штабных генералов — на передовую съездить не опасался. И даже слетать на самолете в тыл врага — чтобы, например, лично оценить эффективность применения "вакуумных" бомб.

Кстати, "вакуумными" их все называли с моей подачи. И каждый солдат на фронте знал, что заправляют их ничем иным, как "жидким вакуумом". Вроде бы ерунда — но те же "близкие источники" узнали, что какой-то ловкий германский хмырь выцарапал из казны уже австрийской миллионов десять марок, причем золотом…. Пустячок, а приятно — в особенности, если учесть что хмырь вроде ссылался на настоящие германские исследования в области сжижения вакуума.

Хотя у меня самого таких бомб было отнюдь не изобилие. Для бомбардировки Сименса бомбы делались почти месяц — так что всерьез на них рассчитывать было невозможно. И оставались только дешевые но практичные самолеты с пулеметами и пушками. Которых пока почти и не было…

Николай Егорович пригласил меня на "Всероссийское совещания по вопросам строительства самолетов" — "моё" название аэроплана на волне военного патриотизма стало уже официальным. Пользы от меня на совещании было… скажем, немного — мои инженеры, доводившие до ума не то что "Шмели", но даже хотя бы "По-2", и то в самолетостроении разбирались наверняка лучше. Однако в России по прежнему "авиаконструктором номер один" считался Александр Волков — и пришлось ехать совещаться. Впрочем, скучно на этом "совещании" точно не было, да и мои невеликие знания пригодились.

Казалось бы — ну чего я, ни разу не специалист, могу полезного рассказать инженерам, которые уже самостоятельно спроектировали несколько вполне современных (сейчас современных) самолетов, каждый из которых был в разы технологичнее и дешевле моих "аналогов". Ведь одно дело — выточить алюминиевую нервюру на фрезерном станке — и совсем другое выстрогать ее из куска бальсы на столярном верстаке. Или даже из простой сосновой доски. Ну да, моторы сейчас лучше меня никто в мире не делал — но я-то эти моторы делал уже лет так шестьдесят, если все вместе посчитать.

Однако не только я, но и какое-нибудь гламурное кисо из моей "изначальной истории" на этом совещании могло принести пользу. Потому что даже тупая блондинка из анекдотов наверняка слышала, что самолеты бывают истребители, а бывают, наоборот, банбардировщики. Чуть менее тупая, уже из жизни, могла и про штурмовики слышать — а сейчас даже концепции разделения самолетов по функциональному назначению не было! Ну не было, так будет: назначенный "наблюдателем от штаба Технических Войск" уже генерал-майор Ульянин мое выступление оценил. Учитывая же, что оно было первым — как "первому авиатору" честь открыть совещание мне и предоставили — все дальнейшее обсуждение шло исключительно продуктивно.

Кроме чести мне досталась и обязанность: компании Волкова предоставили "право" всемерно помогать в производстве самолета-штурмовика. А вот нефига выпендриваться было! Выпендреж же у меня получился почти случайный: я — не иначе, как по дурости — обратил особое внимание на безопасность полетов. Для летчиков, в условиях стрельбы по ним из всякого оружия. Причем отметил важность вопроса исключительно по экономическим параметрам: летчика долго и дорого готовить. Ну и понеслось!

— Вот что мне, господа, в Александре Владимировиче всегда нравилось — так то, что он любую свою идею обоснует личной жадностью. Я не сомневаюсь, что и сиротские дома свои он из корысти строит — откровенно ухмыляясь, заявил Ульянин. — Но тем не менее проблема, им изложенная, действительно важна: людей беречь безусловно надо. И тут уже дело за вами: штурмовой самолет броней прикрыть очень неплохо, но сможет ли бронированный самолет взлететь от такой тяжести? Так что я вижу тут задачу именно инженерную.

— Легкую броню ставить надо. Титановую, например, или вот у меня алюминиевый сплав появился. Дорогой, но иной броневой стали не уступит.

Выпендрился называется. Ладно с титаном — я еще "в прошлой жизни" узнал, что прочный он только когда чистый — и нынешние химики задачу по очистке металла от примесей теоретически уже решили. А вот с алюминием получилось случайно — и получилось, когда мы со Степаном разрабатывали "секретную рацию". Там же магнит нужен для геркона, желательно размером поменьше — вот я и извлек из глубин памяти словосочетание "гафниевый магнит". Вот только самого гафния пока "не было" — но ведь и рения "не существовало"! Где "живет" гафний в таблице Менделеева, я примерно помнил: где-то среди редкоземельных металлов. Ну, или неподалеку от них — но так как "неподалеку" свободных клеточек в таблице тоже был не избыток, химики мне этот самый гафний нашли. В цирконе нашли, правда очень мало — зато очень дорого. Насчет магнитов память меня не сильно подвела — и очень удачно получилось, что про неодимовые магниты я вспомнил сильно позднее. На самолеты все равно стали ставить магниты из кобальтовой стали — но раз уж металл получили, то его же поисследовать нужно. Не забыли, видать, мои "металлурги" как медь с церием сопротивление уменьшает…

В результате у них получился сплав алюминия с примерно одним процентом гафния. Дорогущий, как крыло от "Боинга", но по прочности не уступающий лучшим инструментальным сталям. Пятимиллиметровую пластину из этого сплава винтовочная пуля не то что в упор не пробивала, а даже вмятину почти не оставляла — сплав еще и пружинил неплохо. Хороший сплав — вот только пока грамм этого гафния обходился мне рублей в пятьсот. Для моего личного бронежилета — штука хорошая, а вот одеть в такую броню самолет — золотой дешевле окажется. Но летчиков все же защитить нужно — так что придется поплотнее к титану приглядеться.

После совещания меня пригласил Николай Егорович — пообщаться "неформально". Я уже бывал пару раз на таких встречах у него дома — и всегда там было очень интересно. Николай Егорович просто притягивал к себе именно интересных людей — я уже не говорю о нем самом, причем не обязательно его гостями были инженеры. Но неформальные разговоры там всегда оставляли какое-то радостное послевкусие и "толкали на подвиги" — просто почему-то очень хотелось "в следующий раз" продемонстрировать, что и сам ты тоже можешь быть интересен своими достижениями.

В этот раз у Жуковского собрались "авиаторы" (ну и примазавшиеся, вроде меня). В том числе и Володя Ветчинкин, который, собственно, нынешний "штурмовик" и сконструировал. Я не удержался, спросил:

— Владимир Петрович, а зачем вы вообще взяли такую схему планёра? Мне нравится, но не совсем понятно, зачем делать так сложно?

— Видите ли, Александр Владимирович, тут все дело в пулеметах. Я обратил внимание, что попытки закрепить пулемет на каком-либо станке часто вызывают поломки лонжеронов отдачей — или приходится их делать гораздо прочнее — а значит и тяжелее. Вот взять новый самолет Капрони, итальянца. На испытаниях он поднимал почти полтораста пудов груза, а с четырьмя — всего с четырьмя пулеметами — возит уже не больше девяноста. Чтобы планер выдерживал отдачу пришлось сделать его на пятьдесят пудов тяжелее! И утяжелились главным образом крылья — именно они от вибрации быстрее ломаются. А у меня, если посмотрите, кабина пилотов с крыльями соединена относительно упругим креплением, и вибрация даже от двух пулеметов уже не так страшна. Можно, конечно, пойти иным путем, как вы сделали — но так получается всего дешевле. Да и нет у нас рабочих, которые с вашими стеклопластиками работать умеют, а мастеров по дереву найти несложно. Вы же сами говорили, что для ваших машин рабочих десять лет учить нужно, а мой самолет уже на четырех заводах строить начали.

— Я понимаю… но вопрос мой о другом. У вас машина получилась хорошая и нужная — но вот от того же "Альбатроса" она не убежит. Скорость мала.

— Это верно, но что поделать? В мастерских мотористы пробовали увеличить мощность вашего мотора, поставили на два цилиндра больше. Мотор вышел вдвое дороже, а скорость с такими моторами почти и не поднялась…

— Это-то понятно, деревянным винтом постоянного шага вы просто с мотора мощность снять уже не можете. Хоть тысячу сил ставьте — скорость почти не измениться. Винт надо менять… хотя вы и с нынешними можете километров пятьдесят добавить легко даже с прежним мотором. Вот смотрите: если здесь вместо веревок этих поставить мои тросы, в полиэтиленовой оболочке, только за счет этого скорость возрастет километра на два-три в час за каждую веревку. А если на кабину летчика поставите обтекаемый колпак — я могу вам такие поставлять без затруднений, то скорость вырастет уже километров на десять. Главное тут — убрать все торчащее без надобности… вот смотрите: тут у вас зачем эта палка нужна?

Разговор у нас получился плодотворный. С моей точки зрения проблемой нынешних инженеров было не отсутствие каких-то знаний, а всего лишь недостаток опыта — из-за недостатка времени на испытание создаваемых конструкций. Тот же Ветчинкин самостоятельно спроектировал очень даже летающий самолет — но делал-то он его фактически в одиночку, и всего учесть просто физически не мог. Зато в части пропеллеров он меня полностью "умыл": оказывается, именно ими он и занимался последние пару лет в институте. Да, студент-четверокурсник, но нынешний студент от студента моего "изначального" времени отличался. И подходом к учебе, и возрастом: скажем, тому же Ветчинкину было уже двадцать шесть.

А Боре Юрьеву — который, правда, уже два года как Технилище окончил — двадцать пять. И последние пару лет он прожил явно не напрасно: второго июня я собрался к нему на завод, где он собирался "похвастаться достижениями". Мне даже интересно стало: а если бы я в гости к Николаю Егоровичу, где Борис меня и пригласил на завод, не пошел, дождался бы я приглашения на мероприятие?

А побывать на нем стоило. Все же не каждый раз удается посмотреть на "первый в мире" полет вертолета. Правильнее сказать "официальный полет боевого вертолета", так как сам по себе вертолет (хотя и "беспилотный", маленький) Борис запустил еще в одиннадцатом году, а "пилотируемый" — чуть меньше года назад. Но то машины были больше экспериментальные, а тут — практически готовый для серийного производства аппарат. И посмотреть на него было очень интересно. Но — не получилось…

Глава 37

Петр Савельев, как и все остальные офицеры отряда, сидел в диспетчерской и люто завидовал. Было чему завидовать: началось давно ожидаемое наступление, а пилотов от полета отстранили, и теперь не они, а какие-то шпаки делали их работу и им же, а не офицерам отряда, достанется вся слава.

Из динамиков слышались переговоры работающих экипажей. Собственно, "переговорами" это особо и назвать нельзя было: Сергей Аверьянов чуть ли не ежеминутно с надрывом кричал "Стволы меняем!", а техник второй машины, флегматичный Михаил Рейнике, сейчас выполнявший работу бортстрелка, на каждый крик Сергея монотонно отвечал "Меняем, затем тут и сидим". Собственно, смена стволов бортовой пушки и была основной работой стрелка: ствол без перегрева выдерживал не более сотни выстрелов подряд. Сережа придумал очень забавный механизм замены стволов на подвесной пушке, вот только механизм этот был с ручным приводом и стрелку при длительной работе приходилось несладко — но, судя по всему, скоро и им удастся отдохнуть. Все же, как любил говорить Волков, "в реальной жизни и бесконечные патроны имеют свойство заканчиваться".

Однако патроны закончиться не успели: в динамиках вдруг раздался даже не крик, а вопль Архангельского: "Акула-один подбита, падает!", а затем раздался сопровождаемый нервным смехом комментарий Аверьянова: "Не падает, а нештатно приземляется".

Офицеры вскочили. Судя по доносящемся из динамиков звуков Рейнике о замене стволов предпочел забыть, паля длинными очередями. Снова послышался голос Архангельского: "Все, больше они нам не помешают. Сергей, Александр, забирайтесь ко мне, пора домой" — и тут же с оттенком паники ответ Сергея: "дверь в кабину заклинена!".

Все в диспетчерской напряженно вслушивались в доносящееся пыхтение, перемежающееся невнятно звучащими, но вполне распознаваемыми терминами, означающими явное наличие некоторых проблем. И все это прервалось отданным очень спокойным голосом приказом командира первой "Акулы":

— Александр, забирай Сергея и валите отсюда. А сюда… здесь все должно быть превращено в лунный ландшафт. Мне уже не выбраться, так что смешайте тут все с говном на пять метров вглубь!

— Вот уж хрен! — прокомментировал услышанное капитан Савельев. Лунный ландшафт он никогда не видел, но догадался, что имелось в виду. — Господин Архангельский, вы десять минут еще сможете никого не подпустить?

— Десять? Смогу… бензина у меня минут на пятнадцать-двадцать осталось. А что вы собираетесь…?

— На "Стрекозе" вытащим, на внешней подвеске. Моторы с "Акулы" скинем, так сил хватит… Десять минут, я побежал!

"Стрекоза" в полной готовности (как и было положено по регламенту) стояла в полусотне саженей от диспетчерской. Бегом до нее было секунд двадцать добираться, от силы тридцать — но когда Петр добежал до машины, в нее уже забирались двое ремонтников с инструментальными сумками:

— Ваше благородие, мы моторы снимать! Обчество нам доверило, мы самые шустрые в этом деле…

— Но…

— А затем там пехоты нашей и подождем! А без нас вам моторы точно не снять.

И, когда винт уже начал раскручиваться, к машине внешне неторопливо подошел Ульянин в сопровождении адъютанта, согнувшегося под тяжестью троса, и отделения солдат, тащивших четыре двухпудовых ящика со снарядами и пулемет "Максим" с несколькими коробками с лентами.

— У Архангельского патроны на исходе, а тут еще минут на пять хватит, а то и на десять. — И, усаживаясь в машину, добавил: — Давненько я не стрелял из пулемета… Отставить возражать! Это приказ, капитан! Поехали!

Затем были десять минут полета до цели, минут пятнадцать суеты на земле — и хорошо, что Рейнике успел отстрелить лопасти на "единичке". Ульянин, как дорвавшийся до любимой игрушки ребенок, выпускал очередь за очередью по всему, что — по его мнению — еще как-то шевелилось…

Рабочие оказались и вправду "самыми шустрыми" — тяжелые моторы слетели с "Акулы" минуты за три. Но все равно капитан Савельев свою "Стрекозу" поднял с огромным трудом — и если бы не Владимир Родоконаки, на второй "Стрекозе" забравший всех "пассажиров", неизвестно, смогла бы первая вообще взлететь.

А так — смогла, но все же Петру с огромным трудом удавалось вести ее над самой землей. С огромным трудом — но удавалось…

До аэродрома оставалось пролететь всего-то с полверсты, когда серьга для крепления внешней подвески лопнула. "Стрекоза" так резко подскочила, что пилоту едва удалось выровнять машину и не допустить второй аварии. И этот "прыжок" с попыткой не угробить машину настолько занял мысли Савельева, что лишь сев на землю он запоздало спросил по рации:

— Живой?

И, услышав ответ, этот боевой офицер, вывалившись из кабины на траву, заплакал…

Говорить что Боря Юрьев охренел, было бы неправильно. Охренел я, когда получил от него смету на строительство боевого вертолета. А Борис — он просто выполнял поставленную перед ним задачу, и выполнял в рамках, оговоренных нашим с ним договором. Рамки были просты: "надо, чтобы летало" для первой машины и "а еще чтобы ее не сбили" для второй. В результате первый русский вертолет получился вполне пристойным, в том числе и по цене: сто тридцать тысяч за штуку. Это — с учетом двух моторов по двадцать тысяч каждый. Мог бы даже дешевле обойтись, но исключительно по моему настоянию силовой набор вертолета был изготовлен из алюминия, система управления была напичкана гидроусилителями, дублирующими контурами, разнообразной "защитой от дурака". Ну и лопасти были сделаны если и не на уровне двадцать первого века, то уж всяко последней трети века двадцатого: стеклопластиковые, сотовой конструкции — которую, между прочим, вручную набирали. Ага, соты размером в пять миллиметров на семиметровую лопасть. Причем не просто набирали — там все было настолько непросто, что на изготовление лопасти уходило полтора месяца, а трудились над ней почти сто человек — вот и получалась лопасть ценой в восемь тысяч рублей. Большая, которых на вертолете было три. И три маленьких, всего по полторы тысячи.

Еще на вертолете ставились большие выпуклые окна, напоминавшие глаза стрекоз (почему вертолет "Стрекозой" и назвали). Обзор пилоту они давали отличный, но каждое стеклышко обходилось тысячи в три: фигурные триплексы делать было очень непросто и очень долго.

Но все это было копейками по сравнению со вторым вертолетом, боевым. На нем и двигатели были те же, и лопасти точно такие же. И алюминиевый фюзеляж — вот только алюминий был немножко другой. Тонна другого алюминия, в котором содержался один процент гафния. По пятьсот рублей за грамм который…

На самом деле столько заготовки весили, после обработки которых на весь фюзеляж пришлось килограмм триста пятьдесят спецалюминия — причем всю стружку аккуратно собирали и перерабатывали. Однако все равно готовый вертолет потянул на пару миллионов — так что было отчего охренеть. А вслед за мной охренел и Николай Иудович, которому я, собственно, и предложил новую вундервафлю. Но почему-то он высказался в том духе, что охренел именно я (чего я отрицать не стал), и свой тезис подкрепил всем богатством Великого и Могучего, доступным любому артиллерийскому офицеру. Ну а затем все же "милостиво согласился" посмотреть аппарат в деле.

Впрочем, деваться ему особо было некуда: запланированное самим Императором наступление началось четко по расписанию первого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года и вот уже второй месяц продолжалось — на том же месте, где и началось. Не совсем на том же, все-таки русская армия наступила — но всего лишь на пару километров и одновременно, похоже, на тщательно подготовленные противником грабли. Я-то про наступление знал непосредственно из "первых уст", от Иванова — а от кого о нем узнали немцы и австрийцы, точно сказать было невозможно. Потому что о времени и месте "секретного" наступления каждый солдат на фронте был осведомлен минимум за месяц — так что кандидатов было много. Но личность кандидата была совсем не интересна, тем более что Иванов грешил совсем на иную персону…

Не на меня — меня "вообще там не было". Когда я вернулся от Жуковского, дома уже ждала телеграмма — от Машки. Очень короткая: "приезжай немедленно, подробности на месте". Дочь наша дамой была исключительно спокойной и конкретной, и раз сказано "немедленно", то значит нужно все бросить и ехать. И это было даже проще чем раньше: Березин в Ростове построил, а, затем, разобрав, перевез в Мурманск и собрал новый скоростной кораблик. Небольшой, на пять тысяч водоизмещением, он двигался на тех же трех турбинах, что и "лихтеровозы" — но двигался гораздо быстрее. "Дельфин-II" (первый, вдвое меньший по размерам, "жил" в Монтевидео) перенес меня через океан за неделю…

В порту Париаты пришлось взять пассажира. Вообще-то "Дельфины" изначально делались исключительно для перевозки членов семьи и важных персон моей компании, но тут капитан сообщил, что "подвезти до Монтевидео просит митрополит". Я слышал, что Синод назначил кого-то на должность митрополита Уругвайского и Венесуэльского — что было понятно: все же православного люда в этих странах набралось уже под пару миллионов. Вот только путь из Монтевидео до Каракаса обычным местным транспортом длился пару недель — а митрополит сообщил, что очень спешит, так что отказать было неудобно. К тому же судно шло пустое, кают свободных хватает… надо бы узнать, какая сука всем растрезвонила о моей поездке — но это подождет, сначала нужно выяснить что же случилось.

Заправка мазутом в Венесуэльском порту заняла всего пару часов, да час прождали этого попа — пока он из Каракаса до порта не доедет, так что в океан мы вышли уже ближе к полуночи. И первая встреча с церковником произошла уже за завтраком. Неожиданная встреча, даже очень неожиданная, и когда капитан перед завтраком нас друг другу представил, я не удержался:

— Кирилл Константинович? Вот уж вас-то не ожидал тут встретить. Но с вами, я вижу, все хорошо, а как поживает Елена Михайловна?

— И вам здравствовать — как-то неуверенно отозвался тот, — Матушка моя тоже неплохо… мы ранее были знакомы? Давненько меня никто мирским именем не называл.

— Ну, некоторым образом да. Если мне не изменяет память, вы были настоятелем церкви в Ерзовке, когда меня в окрестностях села молнией зацепило. А насчет мирского имени — просто я, скажем, человек не очень религиозный, предпочитаю людей именовать так, как их батюшка с матушкой назвали.

— Вспоминаю тот случай, но мы тогда разве встречались? Впрочем, о вас наслышан изрядно. И не сказать, что атеизм церковь одобряет… хотя для меня и мирское общение вполне приемлемо, православная церковь предписывает веротерпение. Но удивлен, признаться — мне говорили, что все храмы православные в моей епархии вы из своих средств ставили.

— Религия, как утверждает Маркс, это ведь опиум для народа…

— Да вы марксист? И, сдается мне, что неверно вы высказывание сие понимаете.

— Не марксист. Просто читал, хотел понять — но мне кажется, ерунду он полную писал. А фразу запомнил, и ее прекрасно понимаю: церковь служит для утешения боли… душевной — как опий для утешения боли телесной. Собственно, поэтому я эти церкви с монастырями и строю, но лишь потому, что пока не получилось у меня выстроить на Земле свое царствие небесное. И красиво… вдобавок церковь помогает успокаивать народ тогда, когда у меня не получается. Да вы это небось лучше меня знаете и умеете, иначе не выросли бы с простого семинариста до митрополита всего-то за пятнадцать лет.

— Я не только семинарию закончил, но и Московскую духовную академию…

Разговор свернул на обсуждение системы православного образования, из которого я вынес, что для выпускника семинарии вершиной карьерного роста может стать лишь собственный приход в уездном городишке. А чтобы расти дальше, нужна академия — причем я так и не понял, почему Московская академия расположена в Сергиевой Лавре в семидесяти километрах от самого города. То есть почему в Лавре — это всем понятно, но почему она тогда называется Московской…

С Кириллом Константиновичем за два дня плаванья бы обсудили много чего — и вовсе не потому, что мне какие-то церковные дела были очень интересны, нет. Просто старался не выдумывать всякие ужастики, вызвавшие столь категоричное приглашение от Маши. Сама скажет.

Дочь наша — дама конкретная и спокойная. Тем более, что у маленькой Камиллы появился и братик Саша, так что первым делом Маша попросила меня вести себя тихо, чтобы детей не нервировать. А потом сообщила, что так надолго бросать жену в одиночестве не всегда полезно для здоровья. Ее, правда, уже вылечили доктора из Усть-Каронского "Института вирусологии", а источник заразы хотя и жив, но размножаться уже не сможет — однако я был неправ. А объявлять Америке войну по такому поводу все же не стоит, хватит и нанесенного американскому инженеру телесного ущерба — тем более, что мстительная Вера Григорьевна напоследок вкатила пылкому янки "вакцину от любви", из состава которой я слышал лишь про герпес и спирохету.

В качестве некоторого оправдания дочь наша сообщила, что Васька в общем-то и не очень виновата, хотя так напиваться по случаю сдачи в работу первого колеса гигантской турбины все же не стоило. Плохо то, что сразу не рассказала все Вере Григорьевне, так что насчет возможных осложнений можно будет с уверенностью сказать только через несколько месяцев…

— Маш, ну и зачем мне нужно было мчаться сюда, сломя голову? Если бы я все узнал через пару месяцев, что-нибудь изменилось бы? Хотя да, тогда про осложнения стало бы понятно…

— Саша, ты хоть и умнее нас всех, вместе взятых, о все же иногда дурак дураком. Васька же не хотела, ее просто споили… она на самом деле только тебя любит. А сейчас, если ты немедленно к ней не бросишься и не простишь, я не знаю что она с собой сделать может. Я серьезно. И мне плевать, что ты на самом деле об этом думаешь — она прервала мою попытку открыть рот, — сейчас ты пойдешь и простишь ее. Искренне простишь, чтобы она поверила. А потом уже мы с тобой вдвоем подумаем, как нам жить дальше…

В курсе этой истории были лишь Маха, доктор Варгасова, возможно еще Коля Гераськин — брат Оленьки, который, будучи капитаном "Дельфина-I", отвез американца куда-то на Юкатан, выгрузив его на пустынном мексиканском берегу "в одних бакенбардах" — так что "имиджевого ущерба" я не получил. Хотя было и очень неприятно — примерно так же, как узнать в свое время от Мышки о том, что она меня никогда не любила. Наверное, к старости люди ко всему относятся спокойнее… нет, равнодушнее. Хотя и это все же неправда, просто у меня к Ваське отношение было не совсем все же "супружеское". А насчет равнодушия… Нет, я просто научился прощать.

Однако времени на "долгое прощение" не было совсем: даже в Монтевидео доходили новости о наступлении русских войск в Европе — ну и о ходе этого наступления. Газетчикам по должности нужно чувствовать, что читателям интересно — а когда в стране из полутора миллионов населения полмиллиона русских — тут и особого чутья не нужно: расходы на трансатлантические телеграммы пресса "отбивала" с лихвой. Вот только новости эту треть населения не особо радовали…

Австрийцы и германцы к наступлению подготовились. Очень хорошо подготовились — один только "Рейнметалл" успел поставить на восточный фронт шестнадцать тысяч пушек. Австрийцы тоже постарались не отставать от союзника: по разведданным (о которых я узнал уже вернувшись домой) в Линце новый завод ежедневно делал по пятьдесят пушек. Правда совсем мелких, полуторадюймовых, но и германец далеко не осадные орудия поставлял, а все больше пятьдесят семь миллиметров. Но когда "стране дают угля мелкого, но много", количество, как учат нас марксисты, неизменно переходит в качество. Жалко только, что тезис этот к мозгам неприменим: за редким исключением генералы (причем с обеих сторон) тупо бросали солдат в атаки на набитые артиллерией и пулеметами позиции.

Отвоевать несколько километров русской армии позволила все же некая "внезапность" наступления: ни немцы, ни тем более австрийцы не ожидали, что перед наступлением русские пушки будут три часа просто перепахивать вражеские укрепления на глубину нескольких километров. Поэтому наши солдаты даже не атаковали, а просто проходили эти километры, не встречая живого противника. Ну а потом они доходили до какой-то очередной линии укреплений…

В наступление войска переходили лишь после того, как артиллерия полностью выбивала солдат противника на первой линии — и длилось оно до достижения второй линии обороны. Просто потому что снарядов на вторую линию уже не было. А затем уже противник, поднакопив снарядов, переходил в наступление — с теми же результатами. Пока что против Германии Россия вела свои "наступления" более успешно и за два месяца "наступила" уже километров на десять. Но вот с австрийцами пока выходило наоборот, а присоединившиеся к австриякам румыны вместе с болгарами и вовсе половину Бессарабии захватили. Однако в целом война все больше скатывалась к позиционной — и только самолеты вносили в боевые действия некоторое разнообразие: постоянное совершенствование техники позволяло бомбить все большее число городов.

Немцы начали бомбардировки Мемеля, Либавы и Риги, ну а наши авиаторы, постоянно мешая с грязью железнодорожные станции Бреслау и Каттовица, время от времени и Берлин навещали. В принципе "Шмели" доставали и до Братиславы с Веной, но там особо бомбить было нечего — промышленные центры были несколько дальше, так что австрийская столица получила лишь пару-другую "оплеух" больше морального плана. А основная война шла в окопах — и нужно было сделать что-то именно для победы именно в них.

Что сделать — это я хорошо знал. То есть думал, что знал — однако по возвращении из Уругвая в моей голове появились определенные сомнения. Луи Рено, судя по всему, об изобретении "правильного" танка думал с детства, или уж во всяком случае с момента, наступившего еще до моего сюда попадания. Так что французский танк, довольно сильно напомнивший мне пресловутый "Рено-восемнадцатый", во французской армии появился. Именно напомнивший, потому что нынешнее чудо галльской военной мысли от знакомой мне по "прошлому разу" машины немного отличалось. Прежде всего мотором в полторы сотни лошадок, пушкой в семьдесят пять миллиметров и дюймовой броней. Мощная получилась машина — вот только то, что на фронт Рено успел отправить уже больше тысячи этих бронированных монстров, на успехах французской армии особо не сказалось. И не особо не сказалось тоже: Эрхардт (то есть "Рейнметалл") против французского танка выставил свою новенькую сорокапятку, поставленную на шестиколесный броневик — и эта забавная игрушка с двухметровым стволом успешно снабжала французских сталеваров горелым металлоломом.

Ну ладно, "Рейнметалл" оказался весомее металла французов, а вот как насчет моего?

Лихачев меня выслушал спокойно — впрочем, он всегда поначалу именно вслушивался в слова собеседника, и лишь потом либо делал вид, что не услышал, либо эмоционально объяснял, куда тому следует идти. Но на этот раз он все "услышал", обдумал и изложил свое видение проблемы:

— Александр, построить танк такой, как ты хочешь, я смогу. Я даже десять их построю, а может быть даже и сто. Но не вижу в этом ни малейшего смысла.

— Почему?

— А потому, что машину весом в тридцать тонн я отсюда далеко не увезу: чугунка-то до Нижнего восемнадцатифунтовым рельсом проложена. Но даже не в этом дело… и даже не в том, что с гусеницами-то по хорошему машины нужно у тебя в Сталинграде делать, так как я только с колесами умею. Но такие машины ведь уже на фронте чинить потребуется, а ее чинить будет просто некому.

— И что же нам делать?

— Воспользоваться опытом германцев. Ну и французов тоже, но германцев — в первую очередь. На тот броневик, что я сейчас собираю, поставим башню с рейнсдорфской пушкой. Потяжелеет машина на тонну, ну так рессоры усилим, это несложно. И будет у нас нормальная машина месяца через три — а танк твой мы год делать будем. Танк мы тоже делать будем, но не спеша, причем корпуса как раз я делать и стану, поскольку броню толстую варить, спасибо Василисе Ивановне, кроме нас никто не сможет. Ну а все остальное — это уж ты своих трактористов озаботь. Не мое это дело, ты уж не обижайся.

— Три месяца на броневик с пушкой? А быстрее никак?

— Можно и быстрее. Только тогда этот броневик после первого-второго выстрела ты мне же и вернешь на ремонт. Александр, сам вспомни, сколько мы с самосвалом простым мучились — а ведь там самое плохое было что машина в карьере встанет. А тут если встанет в бою, да под пушками… Нынешняя-то пушка всего лишь дюймовая, так и для нее крепления полгода налаживали чтобы отдача подвеску не ломала, так что не буду я быстрее делать. А откровенно — я и про три месяца, боюсь, не подумав сказал. Все что смогу — сделаю, но выше головы не прыгну — годы уж не те чтобы сломя головы скакать. Тем более, что и головы-то не мои, а солдат русских…

Потерпев фиаско с идеей "быстренько задавить врага лучшей в мире броней" я как раз и предложил Иванову вертолеты — после чего был (вполне предсказуемо) послан. Не туда, а на "войсковые испытания" дорогущей техники, и Николай Иудович честно предупредил, что если испытания не продемонстрируют невероятной нужности "вертушек", то никто мне затраты возмещать не будет. Так что показывая товар лицом нужно было исключительно успешно — и мне в голову ничего более умного, чем самому заняться "показухой", не пришло. Хотя и выбора-то особого не было: управлять вертолетами к августу научились уже три человека, включая самого Борю Юрьева. И его молодую жену Лену, что исключало возможность привлечения этой пары к демонстрации. У меня давно уже не было никаких предубеждений против "женщин за рулем", но вот объяснить это отцу Лены Николаю Егоровичу Жуковскому я бы не взялся.

Но и не пришлось: третьим пилотом был Саша Архангельский, приятель Юрьева и тоже ученик Жуковского — и он-то меня и научил управлять этим "аппаратом сильно тяжелее воздуха". Не только меня — Ульянин направил на завод еще четырех офицеров, но офицеры все же сначала теорию изучали, а я… В общем, за август и сентябрь у меня получилось налетать почти сотню часов, большей частью на бронированном "боевом" вертолете (получившем от меня имя "Акула") — в учебных полетах. А утром первого октября состоялся и первый боевой вылет.

Понятно, что ни я, ни Саша Архангельский за штурвалами не сидели — нашей задачей было все же техническое обслуживание машин. Причем не столько само обслуживание, сколько изучение того, как вертолеты себя ведут и что можно улучшить. Саша после полетов нырял внутрь агрегатов, ну а я вел "вдумчивые" беседы с пилотами и стрелками. Не один вел, Ульянин тоже сидел рядом и задавал свои вопросы — но в основном все же я спрашивал. Вероятно, генерал-майор решил, что мои (часто очень неожиданные для него) вопросы важнее. Может быть и так: я-то ведь спрашивал "с позиции знатока", поскольку в фильмах видел как вертушки работать должны.

Вот только ни пилоты, ни стрелки никогда "Апокалипсис сегодня" не видели и на весьма важные аспекты своей работы внимания не обращали. Их больше радовали результаты — а они радовали всех причастных. Ведь очередное наступление на второй год уже "замерзшем" фронте между Ченстховом и Каттовицем впервые оказалось успешным. То есть артиллерия отстрелялась как обычно, вражеские солдатики как обычно с первыми выстрелами откатились на вторую линию обороны, наши солдатики как всегда пошли вперед — и тут над германскими окопами появились два "Чорных Чудища" — вертолеты я велел покрасить именно в черный цвет. Чудища, повиснув над окопами, начали стрелять из пушек, сами же никак на обстрел из винтовок и даже пулеметов не реагировали. И очень скоро германцы поняли, что обстреливать их неуязвимые монстры будут до тех пор, пока всех не перебьют…

"Акула" весила около тонны, еще полтонны в неё заправлялось топлива. А в бункер внутри кабины насыпалось больше тонны снарядов, дюймовых, по триста пятьдесят грамм. Так что пушка со скоростью сто выстрелов в минуту вообще без перерыва могла полчаса пулять — а так как стрелки все же следили чтобы стволы не расплавились, то бензин заканчивался раньше чем снаряды. Так как "автоматическая пушка Дальберга" в подвеске под кабиной не только вверх и вниз качалась, но и поворачивалась вправо-влево (хотя и не сильно), использовать ленты было сложновато — и на борт поставили "заряжающий автомат Ульянова", такой же, как на стрелковом стенде в Сталинграде. Результат для врага оказался страшным: солдаты бежали не то что тапки теряя, а бросая вообще все — и к концу дня русская армия взяла город Крейцбург, по дороге подобрав с полсотни брошенных германцами "окопных" пушек и чуть больше пулеметов. А винтовок и прочих пистолетов было поднято уже больше пяти тысяч.

Единственное, что я четко понял из рассказов экипажей — алюминиевая "броня" пулю из Маузера держит без проблем, но внутри становится очень шумно. Можно подумать, когда два мотора ревут без глушителей на расстоянии в метр от пилота, шума никакого нет…

Вечером Саша изложил свое впечатление от первой "пробы пера":

— Александр Владимирович, может вы хоть через Ульянина прикажете им поосторожнее летать?

— В каком смысле "поосторожнее"? Подальше от германца, что ли?

— В определенном смысле да. Вы знаете, эти орлы, если не сказать покрепче, почувствовав, что пуля корпус не берет, летели прямо на стреляющие в них пулеметы. Германские пулеметчики, думаю, с ума сходили от такого — но на обеих машинах сейчас меняют побитые окна, а уж как вмятины на корпусе исправлять, я и не знаю. Боюсь, что еще пара таких подвигов — и машины придется на завод в ремонт отправлять: местами корпуса помяты уже очень сильно. Да вы сами посмотрите, я карточки фотографические сделал…

Фотографии меня впечатлили достаточно, чтобы уже через пять минут бравые вертолетчики услышали легкую критику в свой адрес:

— Господа летчики! Я, безусловно, понимаю вашу радость от победы над врагом. Однако вынужден кое-что по этому поводу сказать, и, боюсь, вам сказанное понравится не очень. Каждая из ваших машин обошлась мне в два с половиной миллиона рублей. Миллиона! То есть каждая такая машина стоит столько же, сколько и крейсер, между прочим. И строить ее приходится столь же долго, как и крейсер, а вы, поставляясь под пули, делаете из воздушного крейсера кусок дерьма. Эта броня не вечна, два-три попадания пули в одно и то же место — и машина пойдет в ремонт. Почти такой же дорогой и долгий, как и постройка новой машины — а на это время армия, солдаты наши, опять будут защищены от вражеских пуль и снарядов лишь сукном своих шинелей. И я задаю себе вопрос: а нахрен мне такие летчики? Мне, потому что за машины пока плачу я из своего кармана, а получить потом деньги за летающие дуршлаги с военного министерства вряд ли выйдет. Так что вы хотите обижайтесь, хотите жалуйтесь, но от полетов я вас отстраняю. А чтобы к ним вернуться, вы подумайте хорошо как правильно летать нужно, и напишите мне предложения по тактике использования вертолетов. Даю вам одну попытку — это чтобы вы всякую ересь не предлагали сгоряча, а тщательно вопрос обдумали. Всё!

Запретить пилотам летать — это просто. А вот чем пехоту в наступлении поддерживать? Германца "по инерции" русская армия подвинула почти на тридцать километров, и нам с Сашей удалось пехоте в этом даже помочь немного: все же летчики-офицеры страху на вражеских солдат нагнали такого, что лишь появление "вертушек" на горизонте сподвигало их на резвый бег по пересеченной местности. Ну, пару раз взлетали, бортстрелки по сотне-другой патронов выпустили с дальних дистанций — чисто психологическое воздействие тоже помогло.

Ненадолго: пятого атака на Опельн была отбита немцами с большими потерями для наших войск. Оно и понятно: крупный железнодорожный узел, его утрата для немцев пресекала две трети поставок в Кракау и дальше на юг германского фронта, так что "психическая атака" не получилось. То есть полетать и издали пострелять вышло неплохо, результата не было. Ну и черт с ними…

Рано утром — еще не рассвело — в мой номер Ченстоховской гостиницы постучался Николай Иудович:

— Доброе утро, Александр Владимирович, я к вам с просьбой большой…

— Понятно. Ладно, пусть летят, разрешу им еще один раз машины попортить. Думаю, что сегодня на рожон они уже не полезут…

— Не полезут… я их, по дурости своей, отправил обратно к Юрьеву в Москву, доучиваться. А наступление назначено с рассветом — он достал из кармана часы, поглядел на них — через семь минут уж и артиллерия начнет. Стрельбы им на полчаса, а разведчики вызнали, что у Опельна у германца только полевых пушек штук триста, а окопных да пулеметов как бы не с тысячу будет… положит ведь германец солдат наших, а отложить наступление никак невозможно: приказ от самого Императора о том имеется. У вас, я слышал, механики тоже управлять вертолетами обучены…

Саша Архангельский все правильно понял, и уже через час два черных вертолета нависли над германскими окопами. Если Иванов и преувеличил число пушек и пулеметов, то очень несильно, и работы стрелкам хватало. Конечно, кое-что при артподготовке было и без нас порушено, но и оставшееся наверняка бы выкосило наступающие войска полностью — так что приходилось стараться. Старались мы исключительно с тыла — германского, конечно — и по нам стреляли без должного случаю энтузиазма, понимая, что стреляют-то они по Опельну. Хотя некоторые особо ретивые (или испуганные до мокрых штанов) артиллеристы уже несколько домов в городе поджечь успели.

Работа, конечно, грязная — но, граждане немцы, войну не Россия объявляла, так что хлебайте полной ложкой заваренную вами кашу. И немцы хлебали, уже почти два часа. Бензина оставалось минут на пятнадцать, Сережа Аверьянов — конструктор машинки для смены ствола в пушке — вовсю пользуясь своим изобретением дожигал последние патроны… На окраину Опельна неожиданно выскочило несколько последних машин конструкции фирмы герра Эрхардта — броневики с двадцатимиллиметровыми автоматическими зенитками. Увидел их Саша, я только услышал в шлемофоне его предостерегающий крик — но развернуться не успел. Почувствовал удар в корпус машины, вертолет затрясся как в лихорадке и начал заваливаться. Как там Боря говорил? При обрыве трансмиссии немедленно глушить мотор и молить Бога, чтобы шасси самортизировало удар. Да, падать тут невысоко, метров пятьдесят…

Глава 38

Когда до Гёнхо дошла весть о тяжелом ранении этого странного русского "друга", молодой корейский вождь расстроился. Не то, чтобы он был как-то привязан к этому человеку… но ведь только он на самом деле оказал Корее помощь. Да еще какую помощь!

А теперь был серьезный шанс этой помощи лишиться. Япония, конечно, больше уж Корею никогда не завоюет, но воевать будет труднее, и жертв придется принести больше. Чего очень не хотелось бы — а потому по всей Корее народ ("по совету вождя нации") неистово молился за здоровье "русского друга". Не то чтобы сам Гёнхо верил в действенность этих молитв — образование и приобретенный за годы войны цинизм отметали такую возможность, но ведь не навредят же они? Поэтому (и в надежде, что "русский друг" оценит старания) "правитель Хон" делал всё, чтобы о молитвах в России было известно.

И вот в этой части молитвы все же, видимо, помогли: поток снарядов и прочих полезных грузов из России не иссякал. Да и отношения с русским наместником стали уже почти приятельскими. Так что когда Гёнхо поделился с ним своим замыслом, тот в помощи не отказал. Хотя и помощь-то была по виду незначительной: поставка в страну нескольких сотен рыболовных суденышек. И даже не поставка…

В Корее (да и в Китае) и без русских кораблики для рыбаков делать умели. Даже, пожалуй, и получше чем русские — но это если под парусом ходить. А если имеется в виду кораблик с мотором, то большая русская лодка, именуемая "бот", и обходится много дешевле, и в пользовании удобнее. Только в Корее их никто строить не умеет — в а Порт-Артуре умельцев хватает. Забавная традиция русских моряков все горящее перед боем выкидывать с палубы, а после боя горючим хламом обратно палубу заваливать привела к тому, что на каждом корабле хоть дюжина, да найдется умельцев, за неделю способных бот построить из любых подручных материалов. И если командование не возражает, то выстроить три сотни десятиметровых ботов за четыре месяца оказалось несложно, благо дерево Корея предоставляла свое, причем отборного качества. Да и строили-то суденышки сами корейцы — но под управлением русских военных лодкоробов.

А моторы… На заводе в Анджу моторы, работающие на масле, делать научились. Не сложные, как русские, а попроще — уворованные с конструкции британского инженера Акройда-Стюарта. Правда не очень хорошие, без поломок мотор мог проработать хорошо если часов пятьдесят. Но этого для задуманного должно хватить — зато об этих моторах никто не знает.

Поэтому когда три сотни ботов, каждый со взводом солдат на борту, пересекли Цусимский пролив, для японцев случившееся стало неприятной неожиданностью. А то, что за полтора суток лодки повторили это путешествие пять раз, стало для них неприятностью уже фатальной…

Открыв глаза, первым делом я увидел белый потолок с красивой лепниной вдоль стен и большую хрустальную люстру. Незнакомую — и такой же незнакомой оказалась сидящая неподалеку от кровати за маленьким белым столом девушка, которую я увидел попытавшись встать. Попытка оказалась очень неудачной, но девушка отреагировала на мой стон. Странно отреагировала — вскочила и выбежала из комнаты. А через несколько минут в комнате появились и знакомые лица: Оленька и Машка.

— Ну что, папочка, очнулся наконец? — поинтересовалась Машка. — Нет, что ты чокнутый, мы все и раньше знали, но надеялись на лучшее. И все равно мы все тебя очень-очень любим…

— И тебе здравствуй, дочь наша. А… где это я?

— У Оли в госпитале, где же еще. И скажи спасибо летчикам из четвертой эскадрильи "Шмелей", которые успели тебя сюда перевезти, а то бы валялся где-нибудь в солдатском полевом госпитале в Лодзе или Варшаве. В морге… ну ты и дурак, прости господи.

— Ну я-то ладно, а ты что тут делаешь? — до меня дошло, что дочь наша вообще-то должна быть по другую сторону Атлантики и вообще в Южном полушарии.

— Видишь ли, дорогой папочка, пока ты тут валялся и ничего не делал, мы успели и в Россию вернуться, и в Москве поскучать… ты же три недели нас всех пугал. Но, слава Богу, судя по речам ты точно на поправку пошел.

А чем я болел-то? И тут в памяти всплыло…

Вертолет грохнулся об землю довольно сильно, но вроде все остались живы и даже здоровы — по крайней мере Сережа ругался вполне здоровым голосом. Это было хорошо — а вот остальное было плохо. Германцы из своей зенитки машину зацепили очень конкретно и шансов поднять ее в воздух не было — а ведь мы были километрах в пяти от фронта (причем с германской стороны оного) и в полукилометре от окраины Опельна. Вот германцу и подарочек: если не сам вертолет, то уж рецептуру алюминиевой брони на блюдечке я им и доставил. Стало очень обидно — а еще больше обидно стало, когда я вдруг понял что из кабины мне не вылезти: дверь заклинило намертво.

Сережа из своей будки уже выскочил и попытался мою дверь открыть снаружи, но тоже успеха не достиг. Был еще вариант — высадить лобовое стекло. Оно конечно бронированное, но если изнутри повернуть замки, то снаружи его можно будет снять — ведь пуля стекло не пробивала, но портила изрядно и была предусмотрена быстрая его замена…

Тут мне стало на самом деле страшно — и очень больно. Потому что попытавшись поднять правую руку я наконец осознал, что она в лучшем случае просто сломана. Просто поначалу от шока боль куда-то спряталась, а теперь вылезла наружу. Затем я кричал, чтобы гаубичная батарея немедленно смешала вертолет с дерьмом, приказывал Саше Архангельскому забрать Сергея и валить отсюда чтобы не попасть под наши же снаряды…

Следующее, что я помнил — это как Саша зачем-то отстреливает из своей пушки лопасти на моей "Акуле", затем — вроде как брюхо нависшей надо мной "Стрекозы". Смутно доносившиеся крики Сережи, пропихивающего какой-то трос через форточки кабины, затем плавные покачивания почему-то наклонившегося на хвост вертолета — и краткий миг невесомости. Ну а затем — вот этот потолок.

— Рука болит — пожаловался я Машке, и вдруг она разрыдалась. Горько так…

— Сашенька, главное что ты жив остался. А рука… пока научишься левой ложку держать, а не научишься, так я тебя кормить буду. И Васька, и Таня с Настей, и Оля… Главное, что ты жив!

Когда я открыл глаза, то увидел сидящую рядом с кроватью Олю. Она читала какую-то книгу, но как-то почувствовала, что я уже не сплю.

— Ну и хорошо, снова очнулся. Ты уж постарайся больше кисейной барышней не прикидываться, а то Василиса совсем с ума сойдет. Она пришла, а ты опять сознание потерял…

— И где она сейчас?

— В моей комнате, то есть в ординаторской. Я ей капель доктора Зеленина накапала и спать уложила, а то у нее истерика началась. Считает почему-то, что ты из-за нее воевать отправился…

— Из-за себя отправился… там просто случилось так, что некому было больше. Хотя… ты-то знаешь, что произошло? А то я своим воспоминаниям не верю: мне "Стрекоза" вроде как привиделась…

— Ничего тебе не привиделось. Александр Архангельский нам все рассказал: как в твой вертолет снаряды попадали, как тебя вытаскивали. Тоже себя ругает, что не пошел в казармы при аэродроме, где эти офицеры-пилоты от генерала, приятеля твоего, прятались. А другой генерал приезжал, Ульянин, так он говорил что те бы офицеры так армии помочь не сумели бы как вы с Архангельским. И рассказывал, что летчик, который тебя вытащил, от счастья плакал, что тебя спасти получилось, потому как вы всей армии так сильно помогли, что на тебя солдаты только что не молятся… А еще просил передать, чтобы ты, когда выздоровеешь, ничего из рапортов его и Иванова не отрицал…

— А что, наврали в рапортах сильно?

— Не знаю, Архангельский говорит что не сильно, но правильно. Ульянин-то тоже тебя спасать летал, а генералам это не положено. А что еще наврали, так я не знаю, кто мне-то рапорты военные покажет? А рука сейчас болит?

— Немножко…

— Тогда я тебе укол с морфием поставлю и ты тоже поспи. Утром и Василиса проснется уже…

— Утром? а сейчас что?

— Ночь, половина третьего уже.

— А ты чего не спишь?

— А я нынешней ночью дежурю, потому как доктор. Докторов-то не хватает, а мне ведь совсем недолго учиться-то осталось… Сиделкам сказала, чтобы меня в твоей палате искали если что… вот, сейчас уже не больно будет.

Укола я не почувствовал.

— Оля… а мне докуда руку оттяпали? а то я чего-то смотреть боюсь… да и шевелить ей не получается.

— Тьфу ты, господи! Не оттяпали ее, цела твоя рука… ну, почти цела. Там осколком кости сильно раздробило, так что просто будет у тебя рука на пару дюймов покороче… и кривая. А не чувствуешь ты ее так как морфий ставим каждые два часа — потому как больно должно быть очень без морфия-то. Я-то испугалась, что ты от боли в обморок упал, а вот оно что… будет у тебя рука, а что кривая да короткая…

— Кривую да короткую можно выправить и удлинить, неприятно, но зато надежно — повеселел я.

— Как это?

— Да аппаратом Или… в общем, я знаю как все поправить! Завтра расскажу, а сейчас действительно спать нужно.

Из госпиталя я вышел только в мае — кроме руки у меня оказался еще и компрессионный перелом позвоночника, полученный при падении вертолета — к счастью, не очень сильный. Петр Савельев, который меня вытаскивал "Стрекозой", чтобы поднять полторы тонны "Акулы", вылетел почти без топлива. Не полторы — без моторов и с пустыми баками было даже чуть меньше девятисот килограмм, и в этом случае грузоподъемности почти хватало — но не хватило прочности подвески, вообще-то рассчитанной максимум на полтонны. Трос оторвался уже на подлете к аэродрому, и хорошо что во второй раз падал вертолет всего лишь метров с десяти…

За полгода на фронте ничего существенного не произошло, разве что в апреле германцы отбили Опельн обратно. Причем скорее из ностальгических соображений, потому что все пути и стрелки на станции и с четырех примыкающих дорог были разобраны и вывезены в Россию. Да и вообще всё, что было не прибито, из города вывезли, так как население покинуло его еще в ноябре — после того, как в попытках отбить Опельн германцы начали его обстреливать из гаубиц. Так что русская армия покинула все же руины бывшего города…

Это на фронте ничего не произошло, а в тылу много разного случалось. О происходящем мне обычно рассказывали дежурный врач или сиделка, и в их компетенции лично у меня не было ни малейших сомнений. Потому что сиделкой работала Даница, а дежурным врачом — ее муж, тот самый полноватый доктор, который террористов обихаживал. Николай Николаевич Батенков, бывший, между прочим, и замечательным хирургом и слесарем-любителем. Правда, слесарное любительство у него заключалось в изготовлении различных медицинских инструментов (он и аппарат Илизарова для меня лично изготовил), а некоторые его инструменты одним своим видом побуждали захваченных террористов к откровенным разговорам…

Но доктор был по натуре исключительно добрым человеком, и не его вина, что какие-нибудь акушерские щипцы напоминали орудия пытки. Так что должно было произойти что-то исключительное, чтобы он поделился со мной странным предложением:

— Александр Владимирович, а давайте мы их всех просто убьем, как вы на это смотрите?

— Николай Николаевич, я вас просто не узнаю, честное слово. Убить кого-то вдруг захотели, причем всех… Вы, часом, с Даницей не поругались?

— Что вы, Александр Владимирович! Если бы я с супругой поругался, то лежал бы радом с вами — засмеялся добрый доктор. — Просто смотреть на это безобразие и ничего не делать уже невозможно! Вы вот послушайте: "Превращение империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг". Это Ульянов пишет, а вот далее: "…превращение войны правительств в гражданскую войну, с одной стороны, облегчается военными неудачами (поражением) правительств, а с другой стороны, — невозможно на деле стремиться к такому превращению, не содействуя тем самым поражению. Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству" — это же предательство! Он же явно призывает русских людей воевать против своих же!

— Возможно, человек погорячился, не подумал толком. Не нужно его убивать, пусть еще подумает…

— Мне кажется вы неправы — не насчет "не убивать", а что погорячился. Эти большевики свою линию давно гнут, и никаких изменений мы не наблюдаем.

— Ну хорошо, раз уж мне все равно делать нечего, принесите мне их писанину, сколько найдете, столько и принесите. Я сам почитаю. И не только большевиков, а всех этих доморощенных социалистов: интересно же, чем их Иван Иваныч Янжул не устраивает.

Времени на чтение было более чем достаточно — и на обдумывание прочитанного. Которое мне нравилось все меньше — после того, как мне принесли письмо Ильича, в котором он открытым текстом писал "Для нас, русских, с точки зрения интересов трудящихся масс и рабочего класса России, не может подлежать ни малейшему, абсолютно никакому сомнению, что наименьшим злом было бы теперь и тотчас — поражение царизма в данной войне. Ибо царизм во сто раз хуже кайзеризма", вдруг захотелось пригласить Батенкова и попросить все же большевиков отстрелять. Не всех, а "зарубежцев" — наши-то пахали на Отечество как проклятые… Однако мысль о том, что я уже один раз их ликвидировал (не физически, а, можно сказать, политически) и в результате все стало совсем плохо, меня остановила. Ведь у них-то все же получилось сделать страну великой! А жертвы… сколько их было? А сейчас ежегодно умирает по три миллиона маленьких детей…

Хотя уже меньше, много меньше. Сколь ни странно, но начавшаяся на два года раньше война сильно помогла России в борьбе с голодом. Ну ладно, в двенадцатом году голодных смертей почти не было из-за моих запасов и поставок из Южной Америки. Зато в тринадцатом, самом урожайном, полей было распахано процентов на двадцать больше чем в "прошлой истории", и урожай получился за сотню миллионов тонн. Который целиком в стране и остался, так как вывозить было некуда. Вокруг война, а цены на хлеб упали в стране на четверть — и следующие пару лет так и держались низкими. Ну хорошо, я все еще держал их низкими, заполнив в тринадцатом году все мои элеваторы под крышу…

Тем не менее до изобилия было все же далеко, а "программа" большевиков, исходящая из необходимости "создать невыносимые трудности для трудящихся", чтобы те начали гражданскую войну, у меня позитивного отклика не находила. Впрочем, вряд ли они эту программу запустят, добравшись до власти. Ильич-то пока на управление государством смотрит очень абстрактно, а вот дойдет до конкретики… Абстрактно-то и я вон уже дважды Россию "спасал" — и что толку?

Сейчас нужно было спасать вполне конкретных людей — тех, которые в шинелях грудью защищают свою — и мою — страну. А тут тоже возникли проблемы, причем начались они совсем не у меня.

Вот взять, к примеру, Путиловский завод — который наш мудрый император продал французам за пару тысяч рублей. На этом заводе пушки для русской армии делали немцы — и вот уже три года войны неплохо делали. Рабочим, по большому счету, плевать кто там и с кем воюет: зарплату вовремя платят — и хорошо. На заводе немцев было тысяч пять, еще пара тысяч разных французов, бельгийцев и прочих шведов героически (то есть как положено) тоже работали на славу России. Еще там было тысяч двенадцать русских рабочих, но в основном на должностях "принеси-подай". Три года приносили и подавали — и вдруг на заводе поднялась волна "патриотизма". С весны буквально каждый день отечественные путиловцы чистили морды "импортным", причем если поначалу дело ограничивалось легким мордобоем, то уже в мае многие "немцы" попадали в больницы после этих "инцидентов". Результат не замедлил сказаться: к моменту моего выхода из госпиталя "немцев" на заводе стало уже на полторы тысячи меньше.

Хорошо еще, что мои "безопасники" подсуетились: хотя на ситуацию внутри завода повлиять они никак не могли, почти всех уволившихся рабочих они "подобрали". Забавно, но практически ни один из них не мечтал о возвращении в Германию — хотя и желания в России остаться большинство не высказывали. С сотню человек согласились поработать на моих русских заводах, а остальные с радостью перебрались в Уругвай и Венесуэлу. Директор артиллерийского завода в Усть-Карони уже пообещал к осени выпускать по десять пушек в сутки — а поток "путиловских немцев" лишь нарастал. Вот только поток пушек с Путиловского завода заметно мелел. А Иванов в результате начал очень сильно давить на меня, чтобы и на моих заводах начался выпуск трехдюймовок…

Впрочем, Путиловский завод — это только для меня заметный ориентир. Да и именно оборонных заводов "патриотизм" вообще коснулся лишь краем. А вот простые обыватели сочли, что лучшим проявлением патриотизма будет разгром немецких магазинов, немецких фабрик… ну и, конечно, квартир обывателей, носящих немецкие фамилии. "Немецкие погромы" произошли в обеих столицах, в Киеве и Одессе, да и в городах поменьше попытки учинить погромы были. Учитывая же, что в стране чуть ли не половина инженеров и офицеров носила немецкие фамилии, все это было очень подозрительно. Хотя иногда выходило и смешно.

Папаша Мюллер жил в Хвалынске, точнее — в городке цементного завода в паре верст от города. Вот только "городок" — как и у многих других моих заводов — был уже заметно больше "старого" Хвалынска и на порядки более комфортабельным. Поэтому там сейчас проживало довольно много "посторонних", то есть людей, с заводами моими непосредственно не связанных: учителя, врачи, водители трамваев и прочие пекари с сантехниками.

Ну так вот, сам Генрих Алоизович проживал в самом первом "инженерном доме" в городке. Всего таких было выстроено четыре, но в первом одну квартиру сделали в соответствии с его мечтами об "идеальном жилье", и когда строительство завода закончилось, он попросил оставить квартиру ему, предпочитая на новые стройки "ездить в командировки". Прочие инженеры-строители разъехались, а он с семьей остался на прежнем месте — и я, чтобы рассеять у Генриха даже тень сомнений в моем к нему отношении, просто переписал этот дом на него, причем целиком — для простоты оформления бумаг.

Впрочем, остальные квартиры все равно были заселены, и "посторонние" жильцы исправно платили аренду — только платили они ее все же в кассу городка. Супруга Мюллера преподавала в местной музыкальной школе, сам Генрих строил новые заводы в других городах — так что новые его соседи оказались не в курсе его статуса. И в один прекрасный момент целая делегация — "патриотически настроенные соседи" — постучали в его дверь и заявили, что "не желают жить в одном доме с немцем".

— И что? — поинтересовался я, когда Генрих, заехав по дороге с очередной стройки на другую ко мне в госпиталь, рассказал об этом казусе.

— Я ответил, что у меня нет возражений. Было очень удобно, до следующего дня оплаты оставалось меньше недели и я попросил в управлении городка выселить людей, не желающих проживать в моем доме. И очень кстати: нынче в городке открывается новая больница, сейчас в эти квартиры докторов селят…

— Откровенно говоря, я рад что вы, Генрих Алоизович, восприняли случившееся с должным юмором. Однако имейте в виду, что мне придется усилить меры безопасности и, возможно, усилить вашу охрану. Береженого Бог бережет, а вы мне дороги не только как крупный инженер, но и как хороший человек, как друг. И поэтому прошу вот о чем подумать: сейчас, как вы знаете, два больших цементных завода будут ставиться в Венесуэле… может быть, вам хотя бы на время войны переехать туда с семьей?

Ну ладно, с Мюллером мы разберемся, тем более Рейнсдорфы ему и пример хороший показали, организовав на своих заводах "рабочие дружины". Хотя артиллерийский Владимира Андреевича и так неплохо охранялся, а вот Степану Андреевичу за инициативу отдельное спасибо. Поскольку его моторные заводы стали, как ни странно звучит, гораздо более важны чем артиллерийский. И даже, пожалуй, важнее всех остальных заводов вместе взятых. Потому что Степан Андреевич делал моторы.

Если не считать нескольких специализированных заводов вроде Рыбинского завода поршней, Симбирского завода поршневых колец или Спасского завода клапанов, у Степана Андреевича было шесть собственно моторных заводов. Кроме Ярославского (самого крупного) были выстроены заводы в Подольске, Сызрани, Ставрополе — которые выпускали "стандартные двухлитровые" четырехцилиндровые моторы и заводы в Ижевске и Вятке, на которых выпускались не менее "стандартные трехлитровые" шестицилиндровые собратья первых. Всего заводы Степана Андреевича изготавливали почти полмиллиона моторов в год, из которых почти "почти полмиллиона" отправлялся за океан в США. В четырнадцатом "почти полмиллиона", уже в пятнадцатом объем заказов несколько упал, но "избыток" стали закупать британцы, бельгийцы и датчане, так что продажи не очень сократились. Ну а так как практически все моторы продавались вместе с коробками передач, то с учетом запасных частей, воздушных и масляных фильтров и прочей "мелочевки" американцы покупали продукцию Рейнсдорфа-младшего на восемьсот с лишним миллионов рублей в год, из которых пятьсот были чистой прибылью. А на вырученные деньги я закупал очень много всякого разного, что было необходимо не только для моих заводов, но и для большей части всех военных производств России.

Да, другим заводам и фабрикам я все не даром отдавал, а за деньги — за наши российские рубли. И даже имел с этой торговли небольшую прибыль — но главным было то, что "внезапно" Россия смогла вести эту войну практически без зарубежных кредитов. Ну а для "внутреннего потребления" моторы делались на самих автомобильных и тракторных заводах, так что Степан Андреевич попросту выпускал "твердую валюту", являющуюся первой, второй и третьей вещью, необходимой для успешной войны.

Наверное, моторы Рейнсдорфа были не самыми хорошими в мире. Уж точно не самыми мощными и не самыми уже современными. Однако они пока были самыми надежными — и это позволяло двум американским автомобильным компаниям уверенно держать половину рынка. "Форд" и "Хадсон" с "русскими моторами" в США продавались по предварительной записи!

Такую популярность "русским моторам" подарила Ольга Александровна Суворова. Придумав технологию покрытия рением молибденовых катодов в радиолампах…

Нет, покрывать моторы рением никто не собирался, но вот если в вакууме пары чего-то-тамэтилбензолхрома попадают на нагретое до пятисот градусов поршневое кольцо, то этот составчик разлагается на хром, карбид хрома и всякую гадость — еще более ядовитую, чем сам этот чего-то-тамхромбензол. То есть получается сплошной яд — и пленка из смеси хрома с собственным карбидом. По твердости не уступающая корунду, а по скользкости приближающаяся к тефлону.

Да, эта ядовитая химия страшно дорогая, а уж отходы ее утилизировать выходит еще дороже — но на все кольца одного мотора гадости нужно с полграмма, зато с такими кольцами двигателю можно смело давать гарантию на пятьдесят тысяч миль. Так что окупается дорогая химия… пока про нее конкуренты не знают.

А чтобы они и не узнали, нужно чтобы те, кто с ней работает, к конкурентам не перебежали. Для этого нужно, чтобы жили они хорошо, сыто и спокойно, и чтобы никаких "невыносимых условий жизни" у них не возникало. И для начала — чтобы такие вот "патриоты" не гробили собственную страну.

Пятнадцатого мая Березин — уже в Мурманске — спустил на воду первый настоящий океанский лайнер со скромным названием "Суператлантик". Не "Титаник", на тридцать тысяч тонн всего. Но заточенный на перевозку пяти с половиной тысяч пассажиров (по принципу "в тесноте, да не в обиде") со скоростью в тридцать узлов. Кораблик был интересен не сам по себе, а тем, что он был первым "серийным" лайнером — таких предполагалось построить двенадцать штук. Для начала, конечно, а там посмотрим.

А семнадцатого закончилась война — не в Европе, а японо-корейская. Закончилась неожиданно для всех — просто никто и ожидать не мог, что Япония примет корейский ультиматум. Впрочем, если бы я заранее про этот ультиматум узнал, то смог бы такое предположить: Япония давно жила в долг, и жила все хуже и хуже. А тут армия Хона внезапно (действительно внезапно) не нескольких сотнях тайно доставленных в Пусан рыболовных суденышках переправила пятьдесят тысяч солдат на Цусиму и меньше чем за два дня полностью захватила остров. После чего Гёнхо и выкатил ультиматум: или Япония подписывает мирный договор — и тогда Корея своими силами перевезет всех японцев с Цусимы на "материк", или всех японцев на острове просто вырежут — а потом резню перенесут и на другие японские острова. Так как сам японцы часто поступали подобным образом на захваченных территориях, то Хону поверили — и ультиматум приняли. Все равно с Кореей они ничего сделать не смогли, да и последний раз какие-то серьезные боевые действия произошли лишь в начале четырнадцатого года…

Меня этот "далекий мир" коснулся лишь одним краем: Гёнхо прислал делегацию (ко мне персонально, а не к царю или правительству) с предложением "незадорого купить много пушек слегка поюзаных и карабинов". Можно подумать, они мне лично нужны. А продать их потом армии — так правительство мне уже и так по военным поставкам задолжало миллионов четыреста, не считая вертолетов…

Но Гёнхо оружие предлагал на самом деле очень недорого, причем оружие "под отечественный боеприпас", а лишняя пара тысяч пушек на фронте будет очень не лишняя — и я, сославшись на ранение, отправил делегацию к военному министру. Сам же, пользуясь "прошлым опытом" и инициативами Рейнсдорфов в качестве "положительных примеров", распорядился рабочие городки огородить заборами, усилить охрану силами "народных дружин" и решил немного отдохнуть от дел с целью поправить здоровье. "Женщин и детей" — кроме Оли, наотрез отказавшейся из-за необходимости "доучиться до диплома" — я еще в конце января отослал обратно в Восточную Республику, а теперь решил "воссоединиться с семьей" — хотя бы на некоторое время. Как потом оказалось, напрасно…

Глава 39

Николай Иудович пребывал в самом отвратительном расположении духа. И было от чего: армия разлагалась буквально на глазах. Ну ладно, все эти "братания" в перерывах между боями легко "лечатся" летучим пулеметным отрядом или даже группой метких стрелков, для которых Волков выделал почти неслышные винтовки. Дело, конечно, очень неприятное, но в принципе поправимое. А вот то, что служба контрразведки фронта раскрыла заговорщиков, скупающих армейские мотоциклы и даже автомобили, а затем переправляющая скупленное германцам… Генерал так до конца и не понял, каким манером техника оказывалась по другую сторону окопов, но и понять не очень-то хотелось: Николаю Иудовичу хватило того, что за последний месяц на Северном фронте германцам было переправлено чуть менее тысячи мотоциклов и пара сотен автомобилей. Включая, между прочим, артиллерийские тягачи!

Начальнику контрразведки, только что покинувшему кабинет, было велено подготовить приказ на расстрел всех заговорщиков. Николай Олимпиевич пытался было возражать, аргументируя тем, что до четверти заговорщиков состояли докторами в Центральном госпитале Лодзя, но командующий фронтом рассвирепел и погнал того готовить приказ уже матом. Это было неправильно — орать матерно на полковника, но аргумент "нас же антисемитами ославят" исчерпал чашу терпения. Это что же, если заговорщик — жид, то его уже пальцем тронуть не моги?

Поэтому, когда не успевшая закрыться за полковником Макаровым дверь снова начала приоткрываться, Николай Иудович не только повторил предписанное направление движения подчиненного, но и схватил со стола пресс-папье — с явным намерением швырнуть тяжелый предмет тому в голову. Но не швырнул, увидев вовсе неожиданное лицо, с улыбкой взирающее на генерала.

— Александр Владимирович? Рад, рад вас увидеть… а говорил я те слова вовсе не в ваш адрес, так уж извините.

— Не извиняйтесь, я понимаю — рабочая обстановка.

— Да уж… тут контрразведка — причем совершенно случайно — выявила группу заговорщиков из местных, которые германцам мотоциклы и авто переправляли.

— Так расстреляйте их и дело с концом, а технику я новую поставлю. Много успели наворовать?

— Много…

Солдат на войне за год съедает корову. Не рекордистку, а среднюю русскую корову — но съедает ее без остатка. Я бы предпочел, чтобы он съедал пару свиней, но военное министерство решило, что есть свинину на войне некошерно… просто иной причины для решения кормить русских солдат исключительно говядиной я представить не могу. Ну, почти исключительно: процентов восемьдесят мяса добывалось армией из коров.

Солдат этих было пять миллионов. В России же в год на мясо шло миллионов семь коров, так что если гражданских в мясе ограничить, то вопрос в принципе решаемый. Тем более для гражданских у меня и курочки были в ассортименте, и свиньи те же… Теоретически все было если и не хорошо, то терпимо. А вот на практике…

Коровок на войну отправляли живьем — потому что вагонов-холодильников не было. Почти не было. Однако почему-то в среднем коровка до фронта добиралась недели три, а так как ее считали уже практически готовым мясом, а вовсе уже не коровкой, то… Никому же в голову не придет, что банку мясных консервов или тушу замороженную нужно кормить. Вот коровок и не кормили — так что в живом (и съедобном) виде до войны добиралась половина мобилизованных скотин. Из этой половины до солдатских котлов — уже в виде туш — добиралось хорошо если две трети: ведь автомобилей-рефрижираторов тоже не было. И тем более не было телег-рефрижираторов — а от бойни до котла путь не близкий.

Так что чтобы солдатик съел вышеозначенную коровку, ему требовалось отправить с полей три животины. Понятно, что на таком рационе у солдатика харя треснет — и ему отправляли всего две. То есть десять миллионов из семи возможных. Откуда излишки?

Не только германские бауэры были идиотами, русский крестьянин бауэру не уступит. Да что там, он этого бауэра за пояс заткнет! В солдатские котелки пошли не только коровки, но и овечки, и козочки… даже лошадки, буйволы и верблюды: ведь за скотинку на мясо денюх плотють столько, что можно две новых скотинки на рынке купить! Правда лошадки и верблюды поначалу все же в армейский извоз шли, но на войне путь от упряжи до котла и для тягла недолог…

Год двенадцатый армия прокормилась на своих запасах: казенные стада на такой случай имелись, хотя и небольшие. В тринадцатом невероятный урожай помог армии птицей и свининой, а коров всего миллионом больше обычного на мясо пустили. А вот в четырнадцатом году, когда главная интендатура установила среднюю цену за корову свыше пятидесяти рублей, под нож попало уже не семь, как обычно, а сразу двенадцать миллионов источников говядины. Понятно, что на зимних ярмарках цена коровы поднялась аж до семидесяти рублей — живой коровы. Армия почувствовала некоторый мясной голод — и интендатура решила повысить ставки до "рыночных".

Семьдесят рублей за ходячий кусок мяса оставили Россию без крупных рогатых скотин: при отеле чуть более четырех миллионов под нож пошло больше десяти. А из двадцати семи миллионов голов довоенного стада осталось всего около шестнадцати. Число же скота тяглового ополовинилось.

Когда в год на человека в стране выходит хорошо если четыре-пять килограмм мяса, уменьшение мясного пайка на пару килограмм может быть и не особо критично: не было его, так и не будет, вдобавок на рынке появилась редкая ранее баранина, да и птицефермы мои не только яичком народ баловали. Но вот с основным кормом человечьим — то есть с "зернобобовыми" — стало совсем худо. Не из-за засухи или неурожая какого, а просто потому, что весной шестнадцатого года большинству крестьян пахать стало не на чем. Совсем не на чем — ну а я этот момент как-то прошляпил.

Потому что сидел в теплом Уругвае и восстанавливал здоровье. Вот уж врагу такого восстановления не пожелаешь! Аппарат Илизарова — штука полезная, но уж больно страшная. Да и чешется в тех местах, где в тебя живого спицы воткнуты. Самым же паршивым во всем этом деле стало то, что внешне-то рука и почти нормально стала выглядеть, а вот действовать… Кости мне доктора собрали, мясо — тоже как-то зажило, вместе с сосудами. А вот с нервами получилось неважно, и рука почти не действовала. То есть ложку-то я держать мог, и даже мимо рта ей не промахиваться — но уже писать или рисовать не получалось. Хорошо еще, что это особо и не требовалось, да и времени свободного хватало, так что потихоньку работа с пишущими предметами была освоена и левой рукой. Что меня в этом удивило, так это различие в технологиях письма и рисования: писал я теперь как курица лапой, а рисовать левой рукой я смог очень прилично. Хотя, вероятно, потому что рисовал я скорее всего "в зеркальном отражении", а писать так было невозможно: не поймет никто. И это было довольно печально. Впрочем, могло быть и сильно хуже.

Лишь Андрюша Новиков меня за все это время порадовал — в начале апреля принес заказанную ему еще два с лишним года назад железяку. Хорошую такую железяку — из вольфрамо-никелевого сплава. То есть намешано там было всякого очень много, в сплав добавлялся и алюминий, и титан, и фигова туча прочего разного — но, несмотря на весьма многокомпонентный "коктейль", Андрей сделал то, что я просил: почти что "монокристаллическую" турбинную лопатку.

Очень полезная штука, между прочим: если из таких лопаток собирать турбину для реактивного двигателя, то двигатель получится на уровне конца двадцатого века. Вот только в начале того же века самолет с таким двигателем будет стоить гораздо больше крейсера. Скорее, только двигатель будет стоить примерно столько же, сколько уже весь военно-морской флот России. А может быть, и сколько стоит флот Британии — я не считал. В изготовленной Андреем установке лопатка "росла" аж на пять миллиметров в час, а для турбины на каждое колесо лопаток требовалось по проекту больше сорока штук. Впрочем, если потребуется, то можно выстроить несколько таких установок — но это не к спеху. Все равно самолет под такой мотор спроектировать еще некому. Да и незачем: потихоньку производство "Шмелей" достигло одной машины в сутки и на фронте Россия получила в воздухе преимущество. Не подавляющее, немцы тоже не дремали — но все-таки армия потихоньку наступала и даже освободила Бессарабию.

Сидя за океаном, за событиями в Европе я все же следил больше по прессе — но вроде все было терпимо. Наконец и англо-французские войска начали германца давить — для чего Британия привезла в Европу почти полмиллиона китайцев. Вот интересно: индусов всяких они уже несколько лет привозили, но без какого бы то ни было эффекта (если не считать повышения плодородия почв в районе боев), а тут сразу все поменялось и после двухнедельных (и, как писали в газетах, ожесточенных) боев союзники России освободили Кале. Об этой выдающейся победе я узнал уже в гостях у Гомеса: наконец состоялся пуск первой турбины на электростанции на Карони и жизнь в этой стране сразу стала веселее. Ну, по крайней мере для столицы, куда уже почти два года назад была построена ЛЭП. И для нескольких других городов — в частности, для расположенных чуть в стороне от трассы ЛЭП пары десятков небольших городков, где Гомес "прятал" венесуэльскую армию. Формально это были "сельскохозяйственные центры", где делались те же консервы — но в связи "с возможностями диверсий" они очень неплохо охранялись, в среднем в городке с населением тысяч в пять "охраной" занимались минимум пара батальонов.

Самым интересным было то, что даже сами "охранники" не считали свои занятия военной службой. Они работали на фабриках, в полях — и всего лишь пару дней в неделю да и то по полдня "тренировались защите городка от бандитов". Всем же понятно, что бандитов желательно мочить с большим ущербом для них и с минимальными потерями для защитников, поэтому изучать работу с пулеметами и пушками сам бог велел — если за это еще вдобавок и зарплату платят. Все же дон Хуан, хотя и считал всех венесуэльцев прирожденными дебилами, в свое окружение подобрал очень грамотных социологов и пропагандистов…

После торжественного пуска станции (я на всякий случай даже в машинный зал заходить не стал) Васька отправилась обратно в Сьюдад Электрико заканчивать третью турбину, а я вернулся в Россию. И понял, что зря я так долго отдыхал.

Плотно наблюдать за большевиками я перестал еще с год назад — если говорить об "эмигрантах". "Приличные" большевики большей частью на моих же заводах и работали, причем работали очень неплохо и — что меня удивляло больше всего — "эмигрантов" вообще ни в грош не ставили. Впрочем, зря я, наверное, удивлялся: меньшей частью "верные ленинцы", как я прозвал "зарубежных сидельцев", занимались сугубо своими делами, никоим образом не влияя на творившееся в России. Да и было их с два десятка. Прочие же "осваивали сибирские просторы" и даже не рыпались — разве что иногда сбегали аж в Америку, где и пропадали из виду. То есть как-либо серьезно повлиять на творившееся в России они не могли.

Они, собственно, и не влияли — однако навлиял явно кто-то более могучий. Причем навлиял и на фронте, и в тылу.

В Сьюдад Электрико выходили две ежедневные газеты на русском языке и одна на испанском. Плюс одна русская и пять испанских доставлялись из столицы — так что казалось, что информации много. Но оказалось, что только казалось: за океаном никто не писал о том, что забастовки на заводах (в том числе и оборонных) случаются по две-три в день. Не на моих, но напряжение стало заметно и почти во всех городах, где эти мои заводы были построены.

Причина была проста: "мои" колхозы все же работали большей частью на мои же заводы, в тех же местах, где заводов не было, торговля в моих магазинах велась в основном местными продуктами. А с ними уже с июня стало довольно плохо. С бананами — хорошо, а вот с картошкой и капустой — неважно. Стал заметен недостаток круп — и "традиционная" торговля цены на продукты подняла. Да, в моих магазинах цена не изменилась — но что толку от низкой цены на то же пшено, если его просто нет?

Надо отдать должное Марии Иннокентьевне: после первой же попытки погромить мои магазины (кто-то пустил слух, что в них "придерживают товар чтобы цены поднять"), она почти во всех газетах опубликовала сообщение, что при первом же погроме из данного населенного пункта мои магазины будут вообще убраны. Помогло, но мало: народ хотя магазины и не громил, но приведенные продукты сметал с прилавков почти мгновенно. Так что торговали они сейчас большей частью бананами, чаем, кофе и рыбными консервами.

Однако все же торговали… Иванов — Николай Иудович, которого я посетил вскоре после возвращения, рассказал, что у кого-то в правительстве созрела мудрая идея "национализировать" мои элеваторы. Поскольку-де "страна в опасности", а тут такие запасы зерна пропадают… Идею, сколь ни удивительно, "закопал" Дурново, сообщив уже готовому подписать указ императору, что "если Волков перестанет ввозить винтовки и пушки, то зерно это заберут австрийцы с германцами". Элеваторы остались моими — вот только запасы в них остались весьма скромные, и в свободную торговлю их них попадало зерна немного. Мне же на заводах рабочих кормить надо!

К концу весны, когда посевная уже прошла, всем стало ясно, что изобилия продуктов не будет. И цены медленно, но уверенно поползли вверх. На самом деле это просто форма речи: вверх цены на самом деле пошли, но не очень-то и медленно: в Москве цена фунта пшеничного хлеба составляла уже восемь-девять копеек. А мясо — причем любое — не найти было дешевле, чем за полтинник фунт. Понятно, что народ радости от такого не испытывал, и в одной Москве случалось по десятку забастовок ежедневно, причем почему-то бастующие требовали вовсе не снизить цены на хлеб или повысить зарплату…

Правда, "народное возмущение" ограничивалось пока лишь крупными городами — в мелких людям не до бунтов было. Понятно, что и там народ думать головой не разучился и перспективы в общем и целом видел — но нашлось дело, внимание народа от бунтарства отвлекшее: забота о собственном пропитании. И нашел его мой "великий экономист" Слава Струмилло-Петрашкевич…

Статистика — великая наука, если работая со статданными не только плакать о "прошедшей невезухе", но и на основании этих данных рисовать "перспективы грядущего роста". Или, наоборот, падения — а Слава это делал очень неплохо. И как бы не первым сообразил, что если пахать не на чем, то пахота и не состоится — со всеми вытекающими последствиями. Последствиями печальными и голодными — если не предпринять каких-то действительно экстраординарных мер. Ну он, пользуясь моим отсутствием, эти меры сам и предпринял.

Спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих. И единственное, чем утопающему можно помочь — заранее его предупредить о факте утопания. Чтобы он, например, плавать подучился… Поэтому еще с прошлой осени специально назначенные им люди приступили к "предупреждению утопающих". Понятно, что "предупреждать" крестьян — дело малопродуктивное, но насчет горожан я бы так не сказал.

Хорошо, что практически в каждом российском городишке есть свой "информационный центр", замаскированный под продуктовую лавку или забегаловку с пончиками. И когда в них на стенах появились плакаты с предупреждением, народ отнесся к ним довольно внимательно. Тем более и плакаты были весьма наглядными: на фоне изможденного семейства большими красными буквами пылала мгновенно ставшая знаменитой фраза про "утопающих". На нарисованном листе бумаги, которую держал отец нарисованного семейства, было написано, что выращивание картошки — самый легкий путь не помереть от голода.

Большинство городов Империи — маленькие, в них горожан-то всего от пары до десяти тысяч человек. И почти каждая семья, проживая в "собственном доме" — то есть попросту в избе — владела хоть маленьким, но кусочком "свободной" земли. Но — что было гораздо интереснее — обычно и сам город владел изрядным участком, свободным от каких бы то ни было строений — "на вырост". Слово-то "пустырь" — именно городское…

Каждому покупателю вручалась отпечатанная миллионным тиражом брошюрка, в которой — кроме указания на то, что выращивание картошки в тяжелую для Родины годину суть высшее проявление патриотизма — весьма подробно и с картинками была изложена технология добычи ценного продукта из земли. А каждому городскому главе было прислано письмо, написанное лично Александром Волковым (новая типолитография, заказанная аж в самой Америке, обеспечивала изумительное качество печати) с извещением о том, что бесплатное выделение земли под картоху спишет все прошлые грехи как перед Господом, так и перед властями. Вдобавок и в брошюре, и в письме особо указывалось, что два года подряд ценный корнеплод на одном месте выращивать все равно нельзя, а вот парк на вскопанной землице получится замечательный…

Во всех лавках появились в продаже дешевые лопаты и тяпки (Слава распорядился торговать ими по себестоимости, так что лопата без ручки стоила вообще пятнадцать копеек), картошка для посадки — засвеченная, зеленая, чтобы не пожрали досрочно, и небольшие пакетики с цементом: картофелеводы выяснили, что очень удобно именно цементом "осушать" срез клубня перед посадкой. В общем, создал условия для необременительного "обучения плаванью".

Конечно, горожане не бросились наперегонки копать грядки. Во-первых, это было и не особо нужно: выделенные городскими властями пустыри распахивались тракторами с моих МТС. А во-вторых, ленив народ — или сильно занят на работе. Тем не менее, по Славиным прикидкам, где-то с четверть горожан призыву вняли — что лично я считал величайшим достижением, поскольку не то что в столицах, но и просто в больших городах типа Харькова, Саратова или даже Калуги с Псковом места для плантаций просто не было.

Но картошка в городах уже была, минимум тысяч сто тонн собрали, по оценкам Струмилло-Петрашкевича, пролетарии и интеллигенты умственного труда. В том же Кологриве можно быть важным барином и директором прогимназии, но если в лавке пусто, то неистраченные деньги можно хоть дворнику заплатить, чтобы тот картошку окучил лишний раз.

А потом всю зиму радоваться, что не постеснялся изобразить "патриотический порыв" и в порыве этом захватить не полторы сотни саженей "огородов", а целых три — потому что теперь можно ежедневно, хоть и не от пуза, потреблять хоть какую-то еду.

Вот только "промышленные центры" по совершенно объективным причинам картошкой не запаслись, и народ решил, что бузить — самый верный способ прокормиться. А самые "сообразительные" додумались и до "экспроприации скрываемого властями продовольствия". Причем "сообразительных" оказалось очень много, и Чижевскому пришлось чуть ли не половину продукции своего "опытного завода" отправлять не на фронт, а в "народные дружины" других моих заводов. А для охраны элеваторов Слава вообще заказал — у американцев — тысячу пулеметов "Льюис". Дорогущих — американца продали их по тысяче долларов за штуку, да и то лишь выяснив, что это не для армии, а частный заказ. Однако пришлось платить, других пулеметов (кроме редкостного дерьма французской выделки под названием "Шош") вообще никто не продавал. Без пулеметов же оборонять те же элеваторы было уже страшновато: в Малороссии появились банды дезертиров, вооруженных не только винтовками…

Все это я узнал сразу по возвращении, от самого Славы — который счел долгом срочно "отчитаться о непредвиденных затратах". Не сказать, что рассказанному я очень удивился, только две детали показались мне не очень понятными:

— То есть ты хочешь сказать, что армия покупает тульский "Максим" втрое дороже, чем стоит тот же пулемет, но сделанный "Виккерсом"?

— В три с половиной раза. Причем мне удалось добраться до бухгалтерских отчетов Тульского оружейного, там не воруют. Просто то, что у британцев делает один человек, в Туле дюжина еле справляется. Сам же знаешь, как работает Путиловский завод и как Рейнсдорф…

— Знаю. А с "Льюисами" что не так было?

— На "Саваж Армс" сначала даже разговаривать не захотели: мол, производство загружено, новых заказов принять не можем. Но когда узнали, что заказ частный — сразу и производство незагруженное нашлось, и вообще… А когда мой агент сказал, что оплачивает сразу и американскими же долларами, то ему сразу и счет выписали, и накладную — оказывается, на складе компании уже была тысяча пулеметов под русский винтовочный патрон. И даже не тысяча, он говорил, что ему на взгляд меньше половины складского запаса отгрузили.

— Да, спрашивается вопрос: если в Россию пулеметы не поставляют, зачем им этот запас нужен? У янки-то русские патроны не продаются…

— Наверное, Император по каким-то причинам предыдущий заказ не оплатил. Или, что тоже возможно, не мы одни с такими "частными заказами" приходим. Ящики-то были с маркировкой "ружья охотничьи"… неважно. Ты вообще как себя чувствуешь? Иванов с Алексеевым на Северном фронте вероятно что-то затевают, давеча телеграмму прислали, приехать просили для обсуждения неких вопросов. Но они-то не знали, что ты возвращаешься — так мне поехать или сам с ними поговоришь?

— О чем, не знаешь?

— Знаю. Насчет поставок дополнительных машин. И не говори, что мы и так делаем что можем: они же не идиоты, сами в курсе. Там что-то по техническим деталям, а это всяко ты лучше меня знаешь…

Позиционная война забавна именно тем, что она позиционная. Солдаты сидят на одном месте, причем сидят практически годами. И жизнь их — несмотря на то, что проходит она в условиях, мягко говоря, экстремальных — потихоньку переходит в рутину. Ведь солдатам с обеих сторон умирать-то очень не хочется — и на самом низовом уровне налаживается странное "взаимодействие в борьбе за выживание". Сначала — чтобы не злить противника — его предупреждают о предстоящих обстрелах. Имея в виду, что и противник не забудет об ответной любезности — и когда начинается "артподготовка", противная сторона уже сидит в блиндажах. Затем стороны обговаривают участки, по которым стрелять точно не будут, чуть позже — начинается общение и по более мирным вопросам. Еще пара месяцев — и вот уже солдаты ходят друг к другу в гости, меняются "национальным колоритом" — то есть тушенкой и сосисками, водкой и шнапсом… Если где-то запаздывает полевая кухня, делятся продуктами — с отдачей, конечно. Ну а если поступает приказ и случается атаковать иди отбивать атаку — то после этого стороны чуть ли не совместно оплакивают погибших.

И при этом почему-то всегда ругают власть, жалуясь на то, как царь угнетает бедных крестьян и дерет с них три шкуры, а затем заставляет бедных солдатушек погибать за него. А у солдата-то дома семья, кто ее накормит, пока тут в окопе гнить приходится?

Николай Иудович, высказав несомненную радость от моего прибытия к нему в Ставку командования Северного фронта со всей мощью великого и могучего, счел необходимым несколько оправдаться:

— Александр Владимирович, это я вовсе не в ваш адрес сказал. Ваша-то задумка с армейскими моторами как раз оправдалась, но вот германец-то не в меру догадлив оказался…

"Задумка" моя была не то чтобы простой, а, скорее, примитивной: все, что в армии снабжалось мотором, работало исключительно на дизтопливе. Во-первых, так дешевле. А во-вторых…

Да, мотоцикл с дизельным мотором (на них ставился восьмисильный "минитракторный") получается тяжелее и неуклюжее мотоцикла с мотором бензиновым. Но германцы, захватив такой мотоцикл в качестве трофея, сами же его немедленно и уничтожали — просто залив в бак бензин. Или керосин. Или соляровое масло.

С бензином — понятно. Керосин, с цетановым числом меньше сорока, вспыхивал позднее и сгорал значительно быстрее "моего" дизельного топлива, а так как "маслючесть" керосина почти никакая, двигатель очень быстро клинило. Что же до собственно солярового масла — оно для низкооборотных дизелей очень даже неплохо, а для моих высокооборотных — практически мгновенная смерть топливным насосам высокого давления. Масло-то это вчетверо более вязкое, чем привычная всем "солярка"! Да и горело оно медленнее, так что на высоких оборотах соляр горел уже в выхлопной трубе, и с четверть затрофееных германцами машин была уничтожена пожарами.

Пока у германцев и австрийцев моторизованных трофеев было мало, проблема топлива их не волновала. Но осенью, набрав в постоянных наступлениях-отступлениях изрядный "трофейный автопарк", германец проблемой занялся — и, конечно, довольно было подобрал подходящую смесь газойля и керосина. После чего русский солдат получил возможность "выгодно продать" мотоцикл за пятьсот рублей, арттягач или грузовик за пять тысяч — и нашлось немало желающих "поправить пошатнувшееся из-за царя финансовое благополучие". Попавшихся — расстреливали, но ведь и попадались далеко не все, а дезертиров ловить в "беспаспортной России" — дело практически безнадежное. То есть паспорта-то были, но без фотографии, а в местечках торговля липовыми паспортами давно стала весьма распространенным видом бизнеса — недаром ведь еще в моей "изначальной истории" все "видные деятели революционного движения" без особых проблем закупали паспорта у шустрых еврейских дельцов.

Как пояснил Николай Иудович, дело осложнялось и тем, что многие офицеры военного времени — бывшие студенты-социалисты — торговле военным имуществом с врагом потворствовали, искренне считая ее "формой борьбы с царизмом". И очень не всегда можно было доподлинно узнать: разбили пропавший мотоцикл при артобстреле или просто продали его за мелкую копеечку. Как точно так же далеко не всегда было понятно, погиб офицер от вражеской пули в бою или он "бизнесменам" в неудачный момент повстречался. Сам Иванов был склонен менее всего валить все на врага: почему-то офицеров погибало в процентном отношении втрое больше чем солдат…

— Вот такие дела, Александр Владимирович…

— Даже не знаю, чем я могу тут помочь. Мотоциклов и тягачей я могу, конечно, еще прислать, но ведь и их продадут немцам…

— Это все потому, что солдат не видит пользы в войне этой. Мы не побеждаем — и это разлагает войско! Поэтому я считаю, что нам нужна крупная победа, и после нее настроения в войсках резко изменятся. Собственно, поэтому я и попросил вас обсудить кое-что.

— Что именно? — по моим впечатлениям, Иванов был одним из очень немногих генералов, действительно разбирающихся в своем деле, а потому способствовать боевым действиям, проводимым под его руководством, я был готов всеми доступными мне средствами. Не финансовыми, конечно, ведь он-то наверняка не денег попросит.

— Ваши броневые машины с пушками очень неплохо себя показали, но ведь используют их по две, редко по четыре вместе. А если бы вы изыскали возможность обеспечить мне их хотя бы сотни две… и на недельку выделили бы ваши вертолеты, то уже через две недели максимум мы бы уже взяли Кракау. Вот смотрите…

Наверное, план Иванова был неплох. По мне, так это просто классический "блицкриг", просто вместо танковых колонн должны были использоваться… ну, тоже танки, только на колесах. А учитывая, что пока еще никто дороги не минировал, мосты не взрывал и вообще "на коммуникациях не гадил", все выглядело очень неплохо. А я ещё "добавил" к плану штурмовку позиций вертолетами (их так и осталось всего два) и штурмовиками (Володя Ветчинкин изготовил с полсотни своих машин с титаномагниевой броней, но Армия их не закупила из-за дороговизны), и теперь осталось обсудить с Лихачевым сроки поставки "танков на колесах". Вот только обсуждение так и не случилось…

Глава 40

Господин Бочваров пребывал в самом мрачном расположении духа. Вообще-то его работа и не предполагала какого-либо особого веселья, но всегда имелась возможность (а часто — даже необходимость) от нее оторваться, отдохнуть недельку-другую от созерцания мерзких рож "единомышленников" и выслушивания их людоедских планов… кстати, очень хорошее определение господин Волков им дал. Но это было раньше, а сейчас обстановка "на службе" столь резко изменилась, что дальнейшее должное исполнение обязанностей для господина Бочварова стало весьма сомнительным.

Ну, это если "обязанности" эти оставить прежними. А ведь можно и иначе их представить. Тем более, что во время многочисленных отпусков организовал он (по совету тестя) небольшую, но очень сплоченную группу весьма изрядно подготовленных профессионалов. А поучиться им было у кого: Мария Петровна периодически отсылала на Кубу "на отдых для поправки здоровья" сотрудников "личной охраны", это здоровье временно утративших по той или иной причине, а те — дабы "не терять профессиональных навыков" — с удовольствием приминали участие в "забавах", организованных господином Бочваровым для охранников тестева поместья.

И не напрасно: банда солдат-гринго, периодически промышлявших грабежами в окрестностях своей военной базы, просто бесследно растворилась в горных лесах — и, несмотря на то, что в поисках принимали участие и лучшие люди чуть ли не со всех поместий провинции, никаких их следов найти не удалось. Даже прочесывание леса — всего-то двести кабальерий — силами двух полков гринго ничего не дало. Ну не совсем ничего, еще шестеро гринго домой уже никогда не вернутся, но это — всего лишь несчастные случаи в горах, от каких никто не застрахован.

Сам господин Бочваров был убежден: эти его ребята сделают все задуманное и даже, скорее всего, не оставят серьезных улик. А если даже и оставят — хуже не будет. В конце концов и без того немало народа было в курсе их разногласий в последнее время, а предложенное было полностью в рамках обычных действий этих самых "единомышленников". А если вовремя "напомнить" о рьяном католичестве некоторых участников… но господин Волков отказал. Окончательно и бесповоротно — и господину Бочварову ничего иного и не оставалось.

И теперь, мрачно размышляя о содеянном (а еще больше — о не содеянном), он внутренне ощущал свою правоту. Но почему-то это ощущение лишь увеличивало внутренний раздрай.

— Наверное, действительно нужно некоторое время отдохнуть от дел, в этом господин Волков прав — подумал Светлан. — Но для чего он попросил ждать еще день?

Добрый доктор Айболит — он под деревом сидит. А добрый доктор Батенков предпочитает сидеть в крайнем случае на переднем сиденье моего "лимузина", не выпуская из рук ППА — не зря я "тогда", как оказалось, увлекся доведением Лизиного автомата до совершенства. Совершенство, конечно, тогда было достигнуто несколько относительное, по нынешним временам простая взаимозаменяемость магазинов — и то близка к чуду. Ну а на этот раз и особых чудес не потребовалось, автоматов было изготовлено всего десятка два, исключительно для моей "службы охраны". А "лимузинов", подобных моему, и того меньше, в России их оставалось четыре штуки (еще два по Сьюдад Электрико Машку и Ваську возят). Один — у Оленьки, один — у ее мужа, и два у меня. От обычной "Чайки" — то есть от ГАЗ-69 — они отличались лишь бронированным (из алюмогафниевого сплава) кузовом, пуленепробиваемыми стеклами дюйма в четыре толщиной, сдвоенным (на всякий случай) мотором в полтораста лошадок на двигло, многокамерными шинами с центральной подкачкой, дублированным управлением (причем "второй руль с педалями" был позади передних сидений), хитро спрятанной в крыше выдвижной башенкой с пулеметом, обеспечивающей круговой обстрел — а так обычный "газик"… ценой под пять миллионов рублей.

И больше таких авто вероятно уже и не будет. Я понял, почему в моем "старом прошлом будущем" никто из этого несложного сплава самолетов не делал. Сплав-то получился очень прочный, но технологически никуда не годный. Наверняка гафний тогда был (или будет?) сильно дешевле, чем он доставался мне, но сплав это практически не поддавался обработке давлением. То есть не ковался, не прокатывался — а отливать, скажем, пятимиллиметровый лист на обшивку самолета — спорт для очень крепких духом людей. И после отливки последующая обработка была более чем непростой — так что сделаны эти машинки были скорее из выпендрежа, чем по необходимости.

К тому же сплав ржавел… то есть корродировал, конечно, исключительно быстро, и каждую панель приходилось отдельно плакировать чистым алюминием. На вертолетах это в принципе прокатывало, а на автомобиле мягкий алюминий грязью стачивался, и его пришлось прикрывать сначала хромом (напыляя его плазмой), а потом еще и нержавейкой. Сложно, безумно дорого — но зато из винтовки или даже пулемета пробить машинку не выйдет.

И на этом "газике" мы неторопливо перемещались из пункта А в пункт Б. Столь странный, на первый взгляд, способ передвижения был вынужденным: после того, как в Германии появился пушечный "Штурмфогель", перемещаться в поездах в прифронтовой полосе (шириной километров в двести пятьдесят) стало довольно опасно — да и не на чем: германцы со своего "штурмовика", снабженного полуторадюймовой пушкой, выбили практически все паровозы "европейской" колеи, а единственную дорогу с нормальной русской "пасли" так тщательно, что отечественные машинисты по ней тоже ездить отказывались. Поэтому весь воинский груз в Царстве Польском перевозился безрельсовым транспортом, и мой поезд — со специальным вагоном-гаражом — тоже дальше Ковно не заезжал. А на обратном пути вместо Петербурга мой поезд оказался на каком-то разъезде не доезжая до Луги, и на простой вопрос "чего стоим" начальник оного разъезда с видимой грустью сообщил:

— Ждем царского поезда, пока не проедет, все прочие велено задержать.

— И когда Император проедет?

— Так кто ж знает-то? Может сегодня, может в Луге остановится и завтра дальше поедет. А может послезавтра, или передумает и не поедет. И вообще это секрет…

Разъезд — крошечный, но телеграф на любом должен быть и работать, так что мы, отправив в Петербург запрос на подготовку резервного поезда до Арзамаса, отправились на "лимузине". По шоссе ведь и езды-то тут часа на три…

По пустому шоссе тут и за два часа доехать можно: дорога хоть и не лучшая в Империи, но щебень укатан плотно, полотно — ровное. А что узкая — так все равно две телеги легко должны разъехаться. Вот только шоссе это было отнюдь не пустым: война, и во дороге внепрерывную катились разнообразные телеги, а в промежутках между ними шагали колонны солдат. И где-то через час "езды" Николай Николаевич, повернувшись ко мне, поинтересовался:

— Я думаю, Александр Владимирович, что лучше плохо ехать чем хорошо стоять. Если мы сейчас за той деревней свернем на проселок, то — если карта не врет — на шоссе мы снова выйдем уже у Красного Села. Конечно, проселками поедем, но всяко будем ехать, а не стоять. Вы не возражаете?

Карта не наврала, и, хотя по проселку вряд ли мы ехали быстрее двадцати верст, мы именно ехали. И только проехав уже километров восемьдесят я сообразил, что кое-что было забыто в поезде. Не то чтобы именно забыто — просто никто не рассчитывал на столь долгий путь. Поэтому, собственно, захватив "сухой паек" все забыли о питье.

Конечно, это дела поправимо — в любой деревне колодец имеется, да и не только в деревне. После обнаружения "недостачи" прошло едва минут пять, как неподалеку от дороги промелькнул дом, и мы тут же свернули. Правда, дорожка к дому была перегорожена плетнем, но в плетне были все же отодвигаемые "ворота", и уж чем-чем, а водой из колодца человек обязательно поделится — так что это машине преградой не было.

— А ну, куда прешь? — навстречу машине из дома выскочил какой-то мелкий мужичонка, одетый во что-то вроде плащ-палатки, причем капюшон был поднят. Вдобавок этот странный мужик не кричал, а как-то яростно шипел: — Сюда ехать нельзя!

Поскольку к дому вела даже не дорога, а скорее широкая тропа, а мужик бежал посередине этой тропы, пришлось остановиться.

— Почему же нельзя? — склочным голосом поинтересовался доктор. — Нигде не написано, что нельзя, да нам и нужно-то только воды из колодца попить…

— Так воды-то не жалко, идите да берите, только ездить тут на механизьмах нельзя. Так что пешком — пожалте, али на телеге… шуметь не годится. Вы мне животину напугаете, а она вас же и обсерит.

— Какая животина? Как обсерит?

— Да известно как — говном на голову. Вороны — они чуть что, так всей стаей летят и серят.

Тут я обратил внимание, что темная крыша дома покрыта вовсе не рубероидом, как показалось поначалу, а живыми птицами. Воронами.

Водитель, уточнив у хозяина местоположение колодца (совсем в стороне от дома), отправился с флягами за водой, а я не удержался:

— Так ты что же, ворон разводишь? А зачем?

— Ну да, нужно мне, вот и развожу… — продолжать объяснения мужичонка явно не желал. Я вытащил из дорожной сумки захваченные бутерброды и традиционную русскую бутылку:

— А мы тут было перекусить собрались. Перекусить-то тут можно?

— Так это… в дом пройдите. А то вороны, ежели вдруг чё, обратно же обсерить могут… Оне далеко летають, а вино чують за версту, а то и поболее!

Николай Николаевич возражений против посещения избы странного мужика не имел, и мы, захватив взятый в дорогу "сухой паек", переместились в дом. Правда, прежде хозяин принес нам плащи с капюшонами и заставил их надеть — видно, всерьез опасался атак с воздуха. Провианта было много, да и неудобно к столу домовладельца не пригласить. Ну а после пары рюмок мужик все же рассказал о своем нелегком бизнесе на воронах:

— Ворона — она птица умная, знает, откель опасность идет. Да и дружная — на одну нападешь, так вся стая на тебя налетит. А ежели их кормить, да не вредить им — то хоть и с крылами, а улетать не будет, как курица какая. Главное — не обижать ворону-то. Я не обижаю, вот они ко мне в гости-то и летят со всей округи.

— А тебе-то они зачем?

— Ворона — она птица умная, но ежели вина выпьет, то сразу дуреет. И ежели всю стаю враз напоить, то они и не вспомнят, ежели я пяток заберу да увезу. Может, подумают, что те спьяна-то сами улетели куда… А пяток ворон — это уже десять рубликов. Вина, конечно, много им надо, хлебушка опять же, ну да мне недопитое отдают да объедков изрядно возют, так что не в расход это.

— И кто же возит? А главное, зачем кому-то вороны нужны? Я слыхал, что крестьянину от вороны вреда немало.

— Дык тут крестьян верст на семь в округе нет. А ворон сам ампиратор любит!

— Да ну?

— Вот те крест! Охотиться он на ворон любит, а ворона-то птица осторожная, ежели в стае хоть одну стрельнуть, более та стая ни одного человека с ружьем близко не пустит. И через десять лет не пустит, и через сто: умеют они как-то деткам своим все рассказывать. И что ампиратору делать?

— Что?

— Тут от его человек приезжает, егерь значица, он у меня ворон-то и покупат. Ворона-то когда спьянеет, спит после, как вон нынче на крыше у меня. Он спящих-то и увозит, у себя в сарае прячет. А как ампиратору охота, значить, ворон пострелять — он из снова вином поит да поблизости и выпускает. Она пьяная чуток полетит, на дерево сядет и спит опять же — вот ампиратор на нее и охотится. Егерь грит, иной день по пяти ворон стреляет!

— Слышал я, что Николай наш ворон стрелять любит, но вот про пьяных не знал — прокомментировал Николай Николаевич. — Еще я слыхал, что он кошек бродячих стрелять любит и собак…

— Собак ему в сад с Низковиц возят, там в обоих деревнях почитай все мужики собаками промышляют — да беленой, чтоб собак этих к охоте-то накормить. Чтобы, опять же, дурные были. А насчет котов не скажу… слышал, что в Петербурге их ловят, но за котов хорошо если гривну дадут, а чем их кормят — не скажу. А за собаку уже пятерку, но собаку проще чем ворону обиходить, хоть и дороже откармливать. Ну ежели в учет вино не брать…

— Отец, а крестьяне соседские тебе за воронье ничего не сделают?

— А им сюда ходу нету. Тут ведь не обчая землица-то, а поместье. Барин мой, Илларион Иваныч, со всех сторон сторожки поставил, так что вокруг почитай с дюжину сторожей с ружьями меня с воронами от мужиков защищают. Мужики-то знают: ружья то хитрые, тихие, ежели что, никто и не услышит где их зароют…

— Да уж, иной раз такое узнаешь… — уже когда мы отъехали от вороньего "питомника", заметил Николай Николаевич. — Царь-то, небось, себя великим охотником мнит, раз ворон дюжинами добывает, а оно вон оно как.

— Он себя и стратегом считает, — не удержался от комментария и я. — На фронт отправился, войсками руководить…

— Вы не правы, Александр Владимирович, он в войска поехал боевой дух поднимать. С месяц уже ездит, не иначе, к наступлению снова готовятся генералы.

Мы продолжили обсуждение возможных действий армии до самого Петербурга, впрочем, особо углубиться в детали не успели: выехав на шоссе сразу за Гатчиной по почему-то практически пустой дороге добрались до города менее чем за час. Но в столицу не въехали: городовой на заставе сообщил, что "в городе революция началась". В революцию обычно стреляют — и Николай Николаевич приказал — опять проселками — ехать в Тосно, где у меня был поставлен небольшой завод по переснаряжению снарядов. По крайней мере там было человек двести охраны, да и до Сталинграда оттуда добираться невпример проще будет: в Тосно располагалась армейская авиашкола, так что если потребуется — оттуда и улететь можно будет.

Потребовалось… видимо, к "революции" народ готовился долго и тщательно. Уже на следующее утро железнодорожное движение вокруг Петербурга прекратилось полностью, ближе Бологого поезда вообще не пускали. Еще через день в Петербурге образовался "Петербургский Совет", провозгласивший себя "верховной властью" — и власть эта опиралась на войска столичного гарнизона. Правда, кроме как в столице нигде эту власть не признавали — примерно с неделю. А затем подобные "Советы" стали организовываться сначала в крупных городах, а затем и в более мелких, вплоть до уездных — и за пару недель они появились по всей европейской части Империи к западу от Дона, затем Тулы, Рязани и Нижнего Новгорода. Включая, естественно и эти губернские центры — причем лично меня несколько смутило то, что ни в одном о большевиках даже не упоминалось. А двадцать пятого сентября газеты напечатали императорский "Манифест об отречении" — в котором император передавал свою, уже фактически мнимую, власть "Временному правительству".

"Старую" историю, в особенности историю Октябрьской революции, я практически не помнил, да и не знал толком никогда. Но пара фамилий показалась вроде знакомой: князь Львов в роли главы "временного" правительства и, конечно же, Керенский в роли министра финансов — будет кому "керенки" печатать. Еще кто-то в роли кого-то, что меня интересовало меньше чем вообще никак: если Керенский в правительстве, то нужно готовиться к скорому приходу большевиков к власти. Несколько раньше все случилось, чем я ожидал — но все равно готовится нужно. Потому что я успел сделать главное: запас денег достаточно, чтобы для своей индустриализации большевики копеечку добывали не грабя крестьян и не устраивая в стране нового голода. Вот только почему-то мне очень не хотелось выдавать будущим хозяевам страны все деньги сразу, ведь для начала им хватит и того, что уже в стране есть, да и некоторая недостача денег помогает сначала обдумать, на что их тратить с наибольшей пользой. Ну я и готовился.

Хотя чего там особо готовится, почти все было уже сделано. Так, мелочи всякие остались — главным образом бумаги в порядок привести. Пара дней работы — и…

Пары дней выкроить все никак не выходило — в стране начался революционный бардак. Новое правительство, вероятно под влиянием Петросовета, объявило, что солдаты теперь имеют право сами выбирать себе командиров. Ну солдаты и начали выбирать… Число офицеров в армии стало стремительно сокращаться, причем в значительной части путем расстрелов. Да и не только в армии, в столичном управлении жандармерии вообще никого в живых не осталось после штурма его солдатами Царскосельского гарнизона. Как не осталось и самого Управления: после штурма солдаты решили, что лучше всего будет спалить жандармерию целиком. Понятно, что вместе с архивами — и было бы очень интересно узнать, кто им такую идею подал…

Понятно, что подобное "самоуправление" ни к чему хорошему привести не могло. И голод, внезапно пришедший в крупные города, был лишь "мелким неудобством". Хотя и более чем естественым: тот же Петербург с его более чем двухмиллионным население вообще кормился "с колес" — а железная дорога более месяца вообще стояла. Впрочем, и другие города не остались без подарков: с колес можно кормиться лишь тогда, когда на эти "колеса" провиант где-то можно погрузить…

Крестьяне избытком провианта обременены не были — и именно поэтому царь еще в начале августа издал указ о "продразверстке". Были сформированы специальные отряды, которые шастали по деревням и отбирали зерно — правда, выплачивая владельцам оного денежку. Причем — дабы "без обид" было — платили исключительно золотыми червонцами, и по приличной цене: пятьдесят копеек за пуд. Вот только отряды эти проработали очень недолго, и все, что они успели собрать, было уже съедено.

И народ из городов рванул куда подальше. Ну как подальше: у кого родня была в провинции — к родне, а если за душой было денег чуть больше, чем требовалось на переезд из столицы в какой-нибудь Торжок или Епифань, то старались вообще "в заграницу" выбраться. Что, несмотря на войну, сделать было не очень-то и сложно: от Петербурга до Гельсингформа (точнее, от Териоки почему-то) поезда ходили без проблем, а оттуда рукой подать до Стокгольма, который же и вовсе "Европа". Понятно, что шведы наплыву русских бегунцов особо не радовались, но и не возражали, так как большая часть потока у них не задерживалась, а текла дальше, через Кристиансанн в Абердин и Эдинбург, а затем — и через океан.

Нет, русских в США уже без виз лет пять не пускали, но не едиными США славна Заокеания. Поэтому-то свободных билетов на лайнеры открытой Гомесом линии "Глазго-Парламар" не было, а экипажи этих лайнеров говорили в основном по-русски — как и подавляющая часть пассажиров.

Но тут я сам был виноват: создал в Венесуэле очень привлекательную для беглецов систему. Внешне, конечно, привлекательную: города с русским населением выстроил, школ с больницами понастроил, театры всякие, заводы… в основном, конечно, города были рассчитаны на рабочий люд — но почему-то наш денежный народ в детали вникать не желал. А Хуан этим воспользовался. Закупил в Америке подержанных пароходов, оснастил мазутными котлами, поставил надстройки с каютами — и обеспечил стране резкий прирост населения. А мне эту "систему" создавать пришлось чтобы денежки все еще зарабатывать…

В Америке резко упал спрос на мои моторы. Во-первых, истек срок патента на кое-какие важные детали моторов, и братья Додж тут же наладили выпуск "почти таких же", но на четверть дешевле. Немного поначалу стали делать, меньше ста тысяч — что при росте производства самих автомобилей вроде и не заметно. Однако прекращение действия патента сделало "легальными" на американском рынке и многие европейские разработки. Вдобавок Хадсон купил лицензию на новый мотор братьев Додж и на следующий год заказал у меня всего двести тысяч моторов — причем твердый заказ всего на сто двадцать, а прочее было опционом — они просто побоялись, что новый завод вовремя на пустят. Но они — пустят. А Форд вообще устроил товарищества — одно с Майбахом, а другое — с Биркигтом, и новый завод в Испании (по выпуску двигателей с лицензией Испано-Сюизы) должен был с Нового года выпускать по двести тысяч моторов. А еще уже в самой Америке строились два завода по выпуску германских моторов — так что тем летом никому в Америке русские моторы уже не нужны будут. То есть будут, но немного — мне все же пришлось самому вдвое снизить гарантию и последнее "преимущество" русских моторов стало гораздо менее убедительным.

Война, "все для фронта" — а у меня производство поршневых колец отъедало электричества столько, сколько потребно для выпуска впятеро большего числа снарядов. Потому что та самая "химия", которая делала эти кольца "вечными", давала на выходе страшно ядовитую гадость — шестивалентный хром. Как говорила Ольга Александровна, в количестве, достаточном чтобы все Поволжье сделать непригодным для жизни. Поэтому "гадость" пропускалась через специальную "печь", где в потоке плазмы все вредная органика разлагалась и на выхлопе получался "безвредный" пятивалентный хром. Плазма, понятно, "добывалась" с помощью электрической дуги — и власти "высочайше повелели" печь остановить…

Так что оказалось, что моторные заводы стали практически не нужны: внутренний спрос их потребить никоим образом не мог, и выходило, что даже если половину народу на моторных заводах выгнать, то все рано они станут работать уже в убыток.

Решение подсказал Пол Бариссон — он же Павел Борисович Демин, после распродажи "Изумрудных городов" сменивший отца в руководстве торговой сети, и решение выглядело неплохо: временно перейти с выпуска автомобильных моторов на производство тракторов. На рынке (и, соответственно, в сети "Голден Игл") появились недорогие — по полторы тысячи долларов — трактора компании "Интернешнл Харвестер", и народ не только их довольно активно раскупал, но и высказывал вполне обоснованные претензии. Пол Бариссон инженером не был, но у него было с кем посоветоваться — и уже в августе были подготовлены к производству четыре модели. В смысле, изготовлены и обкатаны прототипы и расписана технология производства. Павел Борисович считал, что сотню тысяч тракторов с ценой от тысячи двухсот пятидесяти до семисот пятидесяти долларов он продаст с легкостью — осталось эти трактора лишь сделать.

Вот только где? И вопрос этот был вовсе не праздный. Мотор (чугунный, на лигроине работающий — пришлось мне "вспомнить детство") был несложен в производстве — но на имеющемся оборудовании массово их делать было невозможно. Автомобильные-то моторы с алюминиевыми картерами делались, и гильзы цилиндров точились отдельно. А тракторные — чугунные, и цилиндры отливались (а затем обрабатывались) в едином блоке — так что станки требовались другие. Да и вся "обвеска" моторов была совершенно иной — так что требовались вообще новые заводы. Гораздо меньше существующих — но новые. А вот старые оказывались ненужными…

Сносить старые заводы было глупо, а строить новые… рабочих-то все равно кормить надо, а корма-то и нет. В Венесуэле или Уругвае — есть, да и оттуда ближе до американского рынка. Вдобавок в Америке война не идет — и заводы (временно, конечно) стали ставиться совсем не в России. Собственно, и "Суператлантики" стоились чтобы рабочих перевезти поближе к еде — вот только среди тех, кого я сам хотел отправить за океан, ехать соглашались не все.

Незадолго до Рождества я вернулся из Москвы, в очередной раз потерпев фиаско в попытках уговорить Олю перевезти госпиталь в какое-нибудь тихое место на восточном берегу Южной Атлантики. И, проходя по коридору в кабинет "главного экономиста", машинально поприветствовал "сеньора Гевару":

— Салюд, барбудо!

— Здравствуйте, Александр Владимирович, но сеньор Гевара убыл на родную Кубу, причем, как мне кажется, навсегда — и только сейчас до меня дошло, что Светлан чисто выбрит.

— Какие новости привез? Впрочем, чуть позже. Заходи тогда ко мне, я скоро приду, только со Станиславом кое о чем быстренько переговорю.

— Лучше вы со Станиславом Густавовичем попозже поговорите. Новость у меня одна, и очень короткая: Ленин со своей синагогой вчера приехал в Петербург.

— И всё?

— И всё.

— Ну ты все равно зайди, чаю попей… Как приехал?! Как вчера? С какой синагогой?

— Вчера вечером. Я самолетом со Званки прилетел. Из Стокгольма приехали все большевики-иммигранты, они там ждали пока основная банда из Швейцарии прибудет. С ними — еще человек шестьдесят меньшевиков, двадцать эсэров, анархисты, затем какие-то национал-социалисты, Бунд в полном составе… всего человек двести прибыли. Из которых полтораста — евреи.

— Так, понятно… то есть ничего не понятно. Двести человек — ты случайно не в курсе, что они делать собираются?

— Случайно в курсе — они уже вчера ночью переназначили Петербургский совет. И устроили совещание — правда, я дожидаться окончания не стал, к вам поехал. Но человека оставил, вечером с самолетом он отчет пришлет.

— Интересно, а прежний состав Совета так просто и согласился с переназначением? — спросил я, заводя уже господина Бочварова, а вовсе не "коменданте Гевару" к себе в кабинет.

— У кого деньги, у того и власть — усмехнулся Светлан. — А денег у большевиков сейчас очень много. Откуда — не знаю, но они мало что оплатили переезд всех в Стокгольм и оттуда в Петербург, но и успели арендовать типографию, чтобы утром уже бюллетень Совета напечатать. Как вы думаете, сколько нужно заплатить хозяину типографии, чтобы он снял с печати "Петербургский листок"?

— Тебе это интересно?

— Не очень, это я риторический вопрос задал. Потому что у меня есть и риторический ответ — с этими словами Светлан положил мне на стол очень знакомую белую бумажку.

— Я тебе вроде фунты не выдавал…

— Это я Собельсону поменял на франки. Сеньор Гевара-то на Кубу плыть на британском пароходе собирался, вот Карл и предложил поменять. Вроде как мне "помочь", хотя франки на обмен затребовал золотые.

— Собельсон, Собельсон… он кто?

— А… у него партийный псевдоним "Радек". Редкостная сволочь, но жадный, так что всю внутреннюю кухню большевиков я в основном через него и узнавал. Документы поездом послал — самолеты же иногда падают, но пока скажу, что практически каждый из приехавших заработал на пару-тройку смертных приговоров. Вы только скажите, я дам телеграмму в Ольгин, и через десять дней приедут мои ребятишки и всю эту банду отправят в ад. Пока не поздно…

— Светлан, мне кажется, что ты преувеличиваешь. Ну сидели эти сидельцы в своих заграницах, выдумывали всякую чушь. А теперь, если у них окажется реальная власть, они займутся реальными делами — и гораздо менее страшными, чем они себе насочиняли. Ты же тоже вон в мечтах всех их поубивал — но ты же не убийца?

— Возможно, вы и правы — помолчав, признал Светлан. — Но в таком случае мне будет неприятно сознавать, что я плохо выполнил свою работу, что я допустил ошибку. Я бы желал подать в отставку — чтобы не чувствовать своей вины перед вами если вы правы. Или чтобы не помогать своим бездействием разрушению России, если прав я.

— Поедешь в Болгарию?

— Нет, на Кубу. У меня там жена, скоро ребенок будет… Платили вы мне очень много, нам хватит на приличную жизнь. Да и без работы я не останусь: вы меня многому научили.

— Хорошо, езжай. Только подожди до завтра, и перед отлетом обязательно зайди ко мне. И тебе, и особенно мне нужно еще подумать. Договорились?

— Хорошо, зайду. Только я не передумаю…

Ольгинская консервная фабрика — очень небольшая награда тому, кто десять лет жизни потратил на работу "Штирлицем". Именно такая у меня возникла ассоциация: ведь Светлан на самом деле искренне ненавидел всех этих революционеров. Ненавидел, но улыбался им, был для них "своим" — адова работенка. И если эта фабрика поможет следующие десять лет хоть немного приблизить его жизни к райской, то пусть будет так. А нужные документы Мария Иннокентьевна подготовит…

Глава 41

Евгений Иванович волновался, конечно, сильно, но виду старался не подавать: все же должность обязывает. Как там Волков говорил про бегающих генералов? Вот-вот… и именно поэтому он внешне внимательно прочитал бумагу до конца, положил ее в папку — и лишь потом поднял глаза на вошедших. Те стояли молча, сами испугавшись собственного нахальства — но ведь человек-то делом занят, негоже его прерывать! Знали бы они, что читал, да еще столь внимательно, Евгений Иванович всего лишь вчерашний отчет заводской столовой о расходе картошки и прочих овощей…

— Я слушаю…

— Господин директор, вы уж извиняйте…

— Давайте к делу.

— Ну, эта… тут у Потехина, помощника мастера с инструментального, брат, значица, писарем при штабе… говорит, приказ пришел войскам нашим отступить…

— И что?

— Так это, завтра отступать приказано… а нам что тогда делать? Опять же, склады провиантские наши…

— И?

— Мы тут с обчеством подумали, опять же с профсоюзом… Прикажите оружейные комнаты распечатать. И патронов вы уж у господина Волкова попросите поболее. Со Старого Оскола али с Воронежа…

— Зачем?

— Войско то уйдет, а мы уж заместо него встанем. Иначе-то как быть-то?

— Тоже мне, вояки… Стрелять-то вы хоть умеете? Себя не постреляете?

— Так обучены ж, в дружину почитай все записаны. Да и не одне мы встанем. Харьковский ополченский полк решил остаться, четыреста сорок девятый. Генерал Будзилович давеча кричал, что военного министра-жида он не знает и знать не хочет и его полк уходить не будет… вот только патронов у них маловато. Опять же четвертый уланский… мы им поможем только. Кроме нас-то кто еще?

Евгений Иванович внимательно — и, как ему показалось, по-отечески — поглядел на стоящих перед ним рабочих. Вздохнул, снял трубку телефона:

— Будьте любезны, соедините меня с Александром Владимировичем… да… я жду.

А затем, положив трубку на место, нажал кнопку на новомодном аппарате-"селекторе" и попросил:

— Екатерина, подготовьте приказ: оружейные комнаты распечатать, оружие выдать рабочим под роспись.

Когда рабочие покинули кабинет, он снова тяжело вздохнул: "Как дети, ей-богу. Но если не они, то действительно — кто?". А затем, молча посидев в кресле еще несколько минут, вдруг встал, вышел в приемную:

— Катя, приказ готов? Спасибо. А теперь беги домой и чтобы через час с мамой и Сережей вы уже выехали в Воронеж, остановитесь в заводской гостинице. Возьмете голубую "Чайку", а я вас догоню через день. Если завтра к вечеру я не приеду, не ждите, отправляйтесь в Сталинград… и не спорь с отцом! Беги, время пошло! — добавил он любимую присказку Волкова.

Станислав встретил меня незатейливо:

— Привел?

— Кого?

— Ну, смерть. Тебя же за ней посылали?

Да, я обещал зайти к Славе, но немного задержался. Недели на две, не больше — потому что уже по пути из дому до конторы навалились новые дела.

К глубочайшему удивлению Временного правительства оказалось, что в России нет не только продовольствия, но и топлива. То есть где-то там в Донбассе уголь ковыряют, а в Баку еще и нефть из земли качают — но это далеко. Вдобавок донецкой уголек почти весь на месте и тратится, и до столицы мало что доезжает. Печки, конечно, можно и дровами топить — но ведь дрова из лесу сами в город не идут, а мужики возить отказываются, говорят, что лошадки с голодухи сани таскать не в состоянии. В Первопрестольной было еще не совсем грустно, все же дровами первая столица запасалась сильно заранее, а Петербург большей частью углем отапливался — к тому же из Англии привезенным. Последние три года — через Мурманск, но даже из Мурманска он "сам" только до Званки добирается — и двухмесячная "блокада" железных дорог наглядно показала, что сани готовить нужно исключительно летом. Народ в домах не замерзал все же, однако заводов в столице позакрывалось процентов восемьдесят — и рабочие, понятное дело, оказались без зарплаты. А провиант подорожал…

Князь Львов, видя полный развал, заявил "я так больше не играю" — и правительство возглавил уже Керенский. Кстати, немало меня удививший. Нет, вовсе не тем, что занял пост премьера, а тем, что на посту министра финансов повел себя очень грамотно. Хотя "керенки" и выпустил.

Царский рубль был валютой вполне конвертируемой, поэтому за границей российские бумажные купюры вполне принимались. Ну а так как в войну закупалось очень много всякого разного кой-чего, то в стране просто не стало хватать денег для наличных расчетов. Физически не стало — и Керенский напечатал четыреста миллионов "неконвертируемых" рублей. Имея золотой запас больше чем на миллиард, этим он эмиссионную инфляцию не породил (тем более, что под эмиссию он еще и депонировал соответствующее количество золота в нескольких госбанковских хранилищах), а свободный обмен новых денег на золото пообещал по окончании войны. Очень разумный шаг — вот только цены-то уже вверх поползли, и с эмиссией он слегка запоздал. Но не очень опоздал, а уже в должности премьера и по совместительству военного министра он тут же начал наводить порядок в войсках. Первым делом отменив выборность командиров и восстановив смертную казнь (например, за дезертирство).

Восстановить-то он восстановил — но и командиров старых стало меньше, и солдатикам многим это очень не понравилось. Да и то, что германское наступление почти тут же захлебнулось, тоже кое-кому поперек горла стало. И я, откровенно говоря, не очень-то и удивился, когда шестого марта шестнадцатого года телеграф разнес по стране известие о свержении Временного правительства Петросоветом. Поспешили ребята — ну как они теперь октябрят называть будут? Впрочем, придумают как-нибудь… фантазии у большевиков хватает. Немножко, правда, удивило, что "в этот раз" Советы не стали придумывать "комиссариаты" и Ленин был назначен "председателем Совета министров". А множко удивило то, что в правительстве именно большевиков оказалось всего двое: сам Ленин и, конечно, Троцкий. Член Центрального комитета РКП(б) и не член этой партии…

Народ в губернских городах и на Временное правительство особого внимания не обращал, а уж на "правительство Советов" вообще начхал — и совершенно напрасно, как я вскоре понял, это сделал. Под "народом" в данном случае подразумевались различные управляющие структуры губерний — и игнорирование нового "правительства" вышло им боком. Потому что ширнармассы — в отличие от "представителей власти" — правительство Ленина массово поддержали. Так как это правительство первым делом опубликовало два декрета: "Декрет о земле" и "Декрет о мире" — то есть то, о чем эти ширнармассы мечтали.

Понятное дело, что "декреты" эти мне почитать стало очень интересно — все же "исторические документы"! Думал, увижу в них истинную "государственную мудрость" — но все оказалось очень печально. "Декрет о мире" был всего лишь ни к чему никого не обязывающей писюлькой с благими пожеланиями (если не замечать явно отмеченного в тексте права "любой нации по решению партии на создание отдельного государства"). Что же до "Декрета о земле"…

Такое впечатление, что составители его воспользовались тем простым фактом, что большинство крестьян просто читать не умеют. Да, в первых строках было большими буквами заявлено, что "помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа". Вот она, сбылась вековая мечта крестьянина! И дальше можно не читать — там и буковки поменьше, и что-то слишком много этих буковок… зачем они нужны, если и так все ясно?

Поэтому-то крестьянские ширнармассы так и не узнали, что "Вся земля: государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т. д., отчуждается безвозмездно", а решать вопрос, сколько земли крестьянину теперь можно обрабатывать, какую землю и в чью пользу — это будут решать специально назначенные люди…

Если человек вдруг потерял способность землицу обрабатывать — то немедленно земли лишается, и кормить его после этого должны будут соседи — но строго на добровольной основе. Если земли всем не хватит, то лишние люди будут переселяться нафиг — причем и перечень "лишних", и места переселения будут определять опять же власти.

И — самое главное. "Весь хозяйственный инвентарь конфискованных земель, живой и мертвый, переходит в исключительное пользование государства или общины, в зависимости от величины и значения их, без выкупа". Поскольку крестьянам оставляют этим декретом лишь землю под дом и огород (размер огорода тоже государство определяет), а тот же плуг, сеялка или борона на огороде — явное излишество… да чего там говорить, огород и лопатой вскопать нетрудно, лошадь для этого дела тоже не требуется.

Но крестьяне, прочитав первые строки Декрета, поняли все "правильно" — и приступили к дележу помещичьей земли. Ну и "мертвого хозяйственного инвентаря" — включая обстановку помещичьих усадеб, одежду, обувь… и довольно часто — и жен и дочерей помещиков. Ведь все равно им предстояло стать "мертвым инвентарем" — так чего же добру зазря пропадать?

Хороший декрет получился, очень нужный — для смены власти. За всеобщим бардаком ну кто там будет обращать внимание на указы Ильича о том, что "не справившегося с обязанностями" министра земледелия надо с должности уволить и поставить "более надежного товарища"? Разве что я — да и то чисто из этимологического интереса: "старик Крупский" настолько искусно прятал смысл своих придумок за словесными кружевами, что большая часть населения вообще не понимала, о чем идет речь…

Но меньшая — вполне себе поняла. На начавшихся — в полном соответствии с "Декретом о мире" — в конце апреля переговорах с Германией мгновенно всплыла тема "независимости" отдельных территорий, и большевики первым делом "признали" независимость Финляндии. Очень странно как-то признали: я понимаю, что раз получилось такое "независимое государство", то внезапно ставшие "оккупационными" войска нужно было оттуда вывести. Но почему эти войска сначала требовалось разоружить и оставить все оружие и амуницию "освободившемуся народу", для меня было непонятно. Тем более непонятно, что в числе вооружений финнам оставлялись и боевые корабли Балтийского флота. Интересно, куда вновьобразовавшиеся "северные соседи" пристроят крейсер "Аврора", на свою беду оказавшийся в Гельсингфорсе?

Впрочем, пока дело ограничилось Финляндией, а если были еще какие-то поползновения, то я их просто не заметил. Потому что своих проблем хватало — собственно, для прояснения некоторых вопросов я и договорился со Славой встретиться. Правда, по дороге к нему меня перехватил Василий — ну и пришлось немного задержаться… так что пришлось оправдываться:

— Начальство не опаздывает, а задерживается, между прочим. А у меня к тебе вопрос: ты вроде в Петербург ездил, что у нас с деньгами? Я имею в виду армейские долги…

— Обещали оплатить, и очень скоро. По нынешним временам скоро, так что я бы на эти деньги вообще не рассчитывал. Там министром финансов некий Менжинский назначен… человек образованный, грамотный, девятнадцать языков знает. И опыт финансовой работы есть: два месяца клерком в "Лионском Кредите" проработал — Слава нехорошо засмеялся.

— А что, поопытнее у большевиков никого не нашлось?

— Да откуда? У власти собралась банда мелких лавочников, авантюристов всех мастей и откровенных бандитов. Менжинский хотя бы думать способен… хотя все равно ничего хорошего он не сделает. Он уже начал печатать деньги…

— Как "печатать"?

— В типографии. Хорошо еще, что не царские банкноты, на них просто бумаги верной не нашлось. Но с нами он собирается рассчитываться именно своими бумажками, так что…

— Понял. Предложения есть? Постой, какие лавочники? Ведь большевики — это же рабочая партия?

— Ну конечно рабочая! — Станислав не скрывал сарказма: я уже успел уточнить, что сам-то он раньше состоял в меньшевиках и команду Ленина вообще за людей не считал. — Дворянские бездельники и обычные уличные грабители. А теперь еще и Бунд всем кагалом срочно переписался в большевистскую веру. На полтыщщи активных большевиков двадцать девять тысяч бундовцев из "левого крыла" — то есть двадцать девять тысяч мелких лавочников и корчмарей. Но нам придется это принимать как есть, посему и предложения я подготовил. Пока у нас на складах запас провианта и хозяйственного товара имеется, нужно на заводах свою расчетную систему вводить — рабочим-то платить нечем будет. Я вот что предлагаю…

Следующие четыре месяца пронеслись для меня как один длинный день. В смысле и ночь тоже шла за день: всякие совещания начинались тогда, когда я приезжал в очередной город, невзирая на часы — а "приезжать в города" мне приходилось иногда по два-три раза за сутки. Станислав был прав в одном: экономистов у большевиков не было. Была лишь удивительная тяга к справедливости — вот только эту "справедливость" они понимали как-то странно. Например, одной из форм проявления "справедливости" стало уравнивание зарплат всех рабочих.

Правда, подобная уравниловка не прошла на железных дорогах, поскольку организованный еще зимой профсоюз железнодорожных рабочих заявил, что без оплаты поезда никто не поведет. Так что локомотивные бригады не только не потеряли в окладах, но и стали получать жалование исключительно в металлическом виде, серебром и золотом. Но почему-то данное "исключение из справедливости" практически не коснулось рабочих в железнодорожных мастерских. Почти всех — кроме мастерских моих (все еще частных) железных дорог. Так что трасса от Новороссийска до Мурманска работала бесперебойно — и вот по этой трассе мне мотаться и приходилось. Уговаривать рабочих "не заниматься политикой", обеспечивать поставки продуктов и прочих товаров в "станционные" магазины, организовывать охрану станций, станционных складов и даже путей — а затем проверять, как выполняется все намеченное. Спать удавалось лишь на коротких перегонах между станциями — но, к моему же величайшему удивлению, измотанным я себя не чувствовал. Поначалу думал, что это меня "революционный энтузиазм" заразил, но чуть попозже подсчитал, что хоть урывками, но часов по девять поспать все же удавалось…

Хотя — тоже не всегда, время от времени "срочные дела" доставали меня и в вагоне. Например, в лице Васи Никанорова, который перехватил меня в Калуге, по дороге в Воронеж:

— Добрый вечер, Саша… — Вася поприветствовал меня на платформе, когда я уже собирался ехать дальше. — Я хочу тебя познакомить с одним… товарищем, он, кстати, член австралийской партии социалистов.

— Это так важно? Я имею в виду, познакомить его со мной?

— Думаю, что очень важно. Есть вопрос, который кроме тебя никто не решит, а дело очень срочное.

— Ну тогда знакомь. Надеюсь, мне не придется для этого в Австралию ехать?

— Нет, он здесь ждет, на вокзале, только ты скажи своей охране чтобы его тоже пропустили. Сергеев его фамилия…

Вопрос действительно оказался важным и не терпящим отлагательства. Федор Андреевич — так представился отрекомендованный Васей человек — действительно был австралийским социалистом, но всего лишь "по совместительству". А "по основной работе" он все же оказался как раз большевиком и, более того, председателем Харьковской организации. Вот только, как оказалось, по поводу творящегося в стране у него было свое, отличное от ленинского, мнение. Например, товарищу Сергееву очень не понравилось то, что Ленин поспешил признать объявленную пару недель назад "независимость Украины" — и тут же провозгласил "независимость Малороссии" — независимость как раз уже от Украины. Правда в Херсонской и Екатеринославской губерниях реальной властью обладал лишь генерал-лейтенант Корнилов со своей полумиллионной армией "Южного фронта", а в Полтавскую уже — "по приглашению Центральной Рады" — входили германские и австрийские войска…

Сейчас Сергеев старался вооружить собранную им "первую Малороссийскую армию" — и именно с этим вопросом он ко мне и пришел. И поехал со мной — ему все равно нужно было в Харьков попасть, так что со мной до Воронежа ему было по пути:

— Мне сказали, что на заводе Чаева запас винтовок хранится, на каждого рабочего, но Евгений Иванович выдавать орудие отказался. Однако познакомил меня с Никаноровым, и Василий посоветовал обратиться уже в вам.

— Честно говоря, с винтовками я проблем не вижу, но зачем они именно вам? Для защиты Харькова и Кривого рога от германцев есть же армия, пусть она и выполняет свою работу…

— Лавр Георгиевич отказывается как-либо оказывать любую помощь правительству, он нас, большевиков, просто ненавидит. Даже телеграмму прислал — Сергеев тут грустно усмехнулся, — предупредил, что прикажет расстрелять любого большевика, который посмеет заехать в "его" губернии. А германца в Харьков и Кривой Рог пускать никак нельзя!

— А ваша эта новая армия… люди хоть с винтовкой-то обращаться умеют?

— В нее вошли четвертый харьковский уланский полк и четыреста сорок девятый харьковский ополченский, но они в городе на переформировании, без оружия почти. А добровольческие рабочие отряды и вовсе без ничего, но город защищать готовы. Так вы можете винтовки предоставить?

— С завода Чаева вы ничего не получите, это оружие рабочих дружин. Но я распоряжусь выдать вам винтовки прямо со Сталинградского завода, а патроны к ним захватим в Воронеже. Вы правы — германцу Харьков отдавать — безумие, так что помогу чем смогу. Так что если что-то еще понадобится — обращайтесь… нет, я постоянно в разъездах, так что сами меня найти вы не сможете. Я вам дам телефон… нет, если я вам буду срочно нужен, сообщите Чаеву как вас найти по телефону, и я вам сам потом перезвоню. В Харькове у вас какой номер?

— Попросите соединить с городским Советом, спросите товарища Артёма — меня под этим партийным псевдонимом все знают.

— Артём Сергеев? — это имя я точно откуда-то знал.

— Нет, просто Артём, товарищ Артём…

Так, если я ничего не путаю, что Артём Сергеев был приемным сыном Сталина — и сыном его лучшего друга. Понятно теперь, с кем меня свела судьба — и вроде становится понятно, почему именем этого человека названы города и улицы.

— Федор Андреевич, а какую должность в вашем правительстве занимает товарищ Сталин?

— Сталин? Не слышал о таком… это кто-то из функционеров Бунда?

— Нет, большевик, из Грузии, Джугашвили его фамилия, Иосиф Виссарионович.

— Вам надо спросить кого-то из Закавказского отделения партии, но я с большинством из них просто не знаком. А этого… Джугашвили вы давно знаете?

— Нет, просто что-то слышал о нем, как о толковом руководителе. Впрочем, это неважно… на чем мы остановились? Ах да, на связи. Я передам Чаеву, чтобы вам в Совет поставили специальный телефон. Лучше, если вы его к себе в кабинет поставите — ему телефонные провода не нужны. Кстати, вам прямо сейчас стоит позвонить в Харьков, пусть людей пришлют в Воронеж оружие и боеприпасы принимать.

— С первой же станции позвоню…

— Звоните отсюда, первой станцией сегодня как раз Воронеж и будет, а до него еще три часа ехать. А затем мы как раз пообедаем — или позавтракаем?

— Скорее поужинаем… у вас что, радийный телефон в поезде имеется? Я слышал о таких, но, говорят, что их очень мало, даже у царя такого не было.

— Таких телефонов всего штук пять, я их для себя делал… один теперь у вас будет. Только не сразу — те, что есть и самому нужны, а вам из Москвы привезут, сын специально сделает. Кстати, у вас-то сын есть уже?

— Откуда? Я ведь и жениться не успел еще…

В Воронеже Сергеев сошел заниматься своими делами, а я — поехал дальше: появилась идея, как наловить побольше рыбки в Черном море. Рыбак из меня конечно никакой, но их и без меня хватает. Правда рыбы они ловят пока немного — ее просто некуда девать в Новороссийске, а если там поставить что-то вроде консервного завода или морозильной фабрики… Надо договариваться с местным Советом — и пообещать взамен им что-то очень существенное. А обещать нужно лично — сколь ни странно, но даже среди "новых" большевиков у меня оказалась приличная репутация. То, что мне верили рабочие моих заводов — это было понятно. То что мне верили промышленники и торговцы многих стран — объяснимо. Но как и когда я успел "завоевать доверие" у бундовцев, для меня осталось загадкой.

Советскую власть в Новороссийске именно они (быстро перекрасившись в большевиков) и возглавили. Председателем местного Исполнительного комитета стал Абрам Израилевич Рубин — в прошлом командир отряда "Боевой организации Бунда" (то есть главарь банды). От бандита у власти есть только одна польза: он все меряет на деньги. А так как "денег" у меня появился существенный избыток (если считать бумажки, выпускаемые Менжинским, деньгами), то договориться удалось: всего за три миллиона рублей Черноморский Совет (уже Кубанско-Черноморский) гарантировал свое невмешательство в рыбную торговлю. Не всю, но теперь никаких препятствий в продаже рыбаками уловов на мою "грядущую фабрику" вроде не предвиделось…

Все было неплохо — на первый взгляд. Потому что весть о подписании Лениным сепаратного мира с Германией и Австрией дошла до провинции лишь через два дня. В этой истории "Краковский мир", как я прикинул, был подобием известного мне "Брестского"… ну как известного: все, что я о нем слышал когда-то, исчерпывалось названием, да еще, пожалуй, рассказами о том, что именно он и стал причиной появления "незалежной". Но это — в моем "прошлом будущем", а тут "Украина" выродилась четырьмя месяцами раньше. Да и не только она: по условиям Краковского мира четыре прибалтийских "республики" (включая ранее неизвестную мне Лифляндию), Финляндия и Польша переходили под протекторат Германии. Самостийники попадали под "протекторат" сразу и немцев, и австрияков — а вот Таврическая губерния становилась уже частью "фатерлянда".

Что-то "самый человечный человек" оказался слишком уж сукиным сыном, казенные земли поразбазарил сверх всяких приличий… хотя вроде как Брестский мир был почти "понарошечным", так может и Краковский шутейным выйдет?

Двадцать второго августа я, размышляя подобным образом, сидел у себя в кабинете, когда мне позвонил Чаев:

— Александр Владимирович, Обращаюсь за срочной помощью. Германцы в сорока верстах от Харькова, армия Сергеева почти разбита. Харьковские полки генерал Будзилович из города выводить отказался, да и рабочая дружина готова германца в город все же не пустить… только патронов у нас нет: Сергеев забрал все, что вы давеча прислали…

— Понял, Евгений Иванович, сегодня же… сейчас же их Воронежа патроны вам отправлю, тем более что там как раз почти полный эшелон с патронами с перемирия остался. И немедленно займусь сбором рабочего ополчения в Сталинграде…

— Боюсь, не успеете. Но я вот еще о чем попросить вас хочу: семью я отправил через Воронеж в Сталинград, так если что, позаботьтесь о них.

— Что-что? Я вам запрещаю собой рисковать, сами немедленно сюда же выезжайте!

— Спасибо, Александр Владимирович, но это мой завод. Вы же сами говорили, что он будет полностью моим детищем — а этого "ребенка" я отослать к вам не сумею. И оставить беззащитным — не могу. Позаботьтесь о моей семье, я прошу вас.

— Не беспокойтесь об этом, Евгений Иванович, я обещаю, но все же…

Чаев просто не стал слушать меня — зачем? Он и так знал все, что я могу сказать — а я знал, что он сможет мне ответить.

Немецкая армия вошла в Харьков через сутки: ополченцы четыреста сорок девятого решили, что сдаться полезнее для организма чем воевать. И два германских полка с бронеавтомобилями спокойно зашли в тыл четвертому уланскому… Через неделю один из немногих выбравшихся из Харькова рабочих-дружинников рассказал, что Евгений Иванович встретил немецкую колонну пулеметной очередью прямо из окна своего кабинета — и германцы попросту разнесли здание заводоуправления из пушек.

Евгения Ивановича мне было жаль безумно, наверное именно поэтому я не очень расстроился из-за захвата моих донецких шахт. Просто не до них было — а когда спохватился, было уже поздно.

Первомай, как известно, шагает по планете. А вот первосентябрь катится паровым катком, заволакивая небеса дымом и давя зазевавшихся пешеходов. Первого сентября случилось два довольно важных события, причем трудно сказать, какое было важнее. Во-первых, на знаменитом заводе Льва Михельсона после митинга подстрелили Дзержинского — ну не иначе, как проклятое это место.

Вообще завод этот был мне очень подозрителен: всего год назад, когда он принадлежал "островитянам" Ригли и Хопперу, он спокойно изготавливал всякие паровые машины (например, дорожные катки), и в беснующейся "революционной" Москве казался островком спокойствия. Но завод внезапно был продан Михельсону — и на нем немедленно выявилась весьма влиятельная "большевистская ячейка". Которая уже спустя полгода полностью захватила управление заводом — и после того, как большевики пришли к власти, успешно его "национализировала".

Для меня вообще оставалось загадкой, как при всеобщей антигерманской истерии немцу (и плевать, что уже в пятом поколении русскому дворянину) достался столь лакомый кусочек, да еще и по дешевке… но еще большей загадкой для меня были причины, по которым "Астроном" поперся на этот митинг. То есть повод как бы и был: в Петербурге в очередной раз во время "партийной дискуссии" пристрелили какого-то большевика. Но зачем в этой связи устраивать митинг в Москве на и без того "самом большевистском" заводе города, было очень непонятно.

Гражданская же война началась именно в сентябре по вполне объяснимым причинам: в стране было нечего жрать и все ждали пока крестьяне соберут урожай. А не воевали просто потому, что для городов чуть ли не единственным источником вожделенной жрачки были поставки из Венесуэлы и Уругвая — развозимые по стране из Мурманска по железным дорогам. На моей дороге (от Мурманска до Новороссийска) продукт мои поезда и таскали, но шла-то она в обход почти всех больших городов — а "независимый" профсоюз железнодорожников предупредил, что "там, где будут стрелять", поезда ходить не станут. Им было не поверили…

Еще в начале мая Петросовет решил, что Гатчинский Совет (в котором заседали практически одни "октябристы") как-то неправильно себя ведет. И, имея "в рукаве" семь "запасных полков" — полностью распропагандированных большевиками — это дело решил исправить. Поскольку в Гатчине размещался лишь один полк (официально для царской охраны, но тоже давно и сильно пробольшевистский), смена власти в Гатчине произошла почти без стрельбы — ну, подумаешь, латышский батальон сгоряча расстрелял "некошерный" Совет почти целиком. Пустяки, дело-то житейское, а военные склады с запасом провианта на пару дивизий на год — это отнюдь не пустяк.

Вот только поезда к западу от Званки ходить перестали. Совсем.

Железнодорожников я понимал: там, где идеологические вопросы решаются винтовками, ездить опасно. Вдруг окажется, что не тем эшелон пригнал? А то, что в Петербурге жрать стало совсем нечего — этим пусть Петросовет и занимается.

Именно Петербургский совет: Всероссийский в полном составе быстренько переместился в Москву, срочно объявленной теперь "единственной столицей". Но и тут у большевиков возникли проблемы, подобные случаю на заводу бывшего Михельсона.

А насчет продуктов — крестьяне-то урожай уже собрали, можно пролетариат и местными ресурсами обеспечить — так что по селам разлетелись заново созданные продотряды. Как у большевиков, так, кстати, и у их противников — хотя тот же Корнилов за отобранный харч платил. Большей частью бумажками (хотя и царскими еще), но и золотишко мужикам доставалось иногда.

А когда перестаешь зависеть от расписания поездов из Мурманска, то в голову начинают приходить всякие нехорошие мысли. Например, что в Москве (или, наоборот, в Ростове) власть "неправильная"…

Самый простой способ избегания всеобщего бардака предложил Слава — и, после короткого "совещания в верхах" его и воплотил. Рабочие в Сталинграде быстренько выбрали свой Совет, Совет этот немедленно объявил о создании "независимой Поволжско-Каспийской Советской республики", главой которой тут же избрали Васю Никанорова. Несколько странная получилась "республика" — в нее входили в качестве эксклавов Рыбинск, Симбирск и Калуга (что можно было при нужде объяснить тем, что они "тоже на Волге), а заодно Воронеж, Званка, Петрозаводск и Мурманск — что объяснять никто никому даже не собирался. Так нужно — и пока новое правительство России о "странностях" республики помалкивали. Впрочем им не до "республик" было: во-вторых первого сентября началась война. Гражданская.

Глава 42

Леонид Борисович зябко поежился на ветру и вернулся в вагон. В конце концов трап и из окна видно, так что выйти и встретить гостя он успеет — а пока можно и чаю горячего выпить. Но, глянув — на всякий случай — в дверное окно вагона, он понял, что слегка поспешил: долгожданный гость уже спускался по трапу в сопровождении дамы. Незнакомой — с супругой его Леонид Борисович не так давно встречался. Хотя, если подумать, то все же времени прошло немало, обстоятельства меняются…

Вопреки ожиданию, гость, поздоровавшись, даму свою представлять не стал — ну а спрашивать было все же неприлично, тем более и без того разговор предстоял несколько щекотливый:

— Александр Владимирович, очень, очень рад вашему возвращению в Россию. И весьма рассчитываю на вашу помощь…

— Деньги нужны, как я понимаю — усмехнулся Волков.

— От денег я бы, конечно же, не отказался, но у вас есть кое-что более для России необходимое: ваш ум и опыт. Ленин с Троцким окончательно потеряли рассудок и загоняют страну в полнейший хаос и разруху, никто в правительстве не желает заниматься промышленностью и сельским хозяйством, все в политику играют… так что у меня сейчас единственная надежда на вашу помощь.

— Нет уж, увольте, министр из меня точно не получится. Советом если нужно помочь — постараюсь, а министра пусть большевики из своих назначают.

— Уже назначили, я как раз и есть министр промышленности и торговли. Только вот торговать нечем, да и с промышленностью у нас сейчас дела плохи. И к вам я как раз за советами и обратиться желаю… вы сейчас куда направляетесь? В Москву?

— Сначала в Сталинград, надо немного отдохнуть с дороги, оглядеться — я же давно дома не был, а все так стремительно меняется. А потом — посмотрю по обстановке.

— Опасаюсь, что отдохнуть в Сталинграде у вас не выйдет…

— Почему?

— Зимой там были большие бои, город изрядно разрушен…

Ответ Леонида Борисовича очень удивил:

— Тогда тем более мне нужно туда немедленно попасть. Вы уже национализировали Новороссийскую дорогу?

— Нет…

— Отлично! И поезд мой, гляжу, в порядке — вы ведь на нем приехали? Я лично никого не жду, так что можем сразу и ехать. Можно отправляться?

Министру промышленности и торговли Советской России Леониду Борисовичу Красину осталось лишь молча кивнуть головой…

Мировая война закончилась столь же "неожиданно" как и началась: стороны, прикинув потери и перспективы, практически одновременно пришли к выводу, что "дальше будет только хуже" и заключили мир. Больше всех (если Россию не считать) пострадала Франция: у нее Германия отъела половину Шампани, а итальянцы — Корсику с Сардинией и приличный кусочек на юге континента. Но ее мнение никто учитывать не собирался, поскольку от французской армии мало что осталось, а завезенные из колоний "туземные" войска больше самих французов грабили чем воевали. Так что Европа "вздохнула свободно" и бросилась "зализывать раны". Ну, кто как мог…

В новоявленной Украине урожай "собирали" уже германские и австрийские войска, которые в соответствии с договором между Центральной радой и этими державами "обеспечивали территориальную целостность". Если крестьяне вдруг возражали от "продажи" большей части урожая на никому не известные "нотгельды" — "временные" германские и австрийские бумажки — то забиралось уже все (после того, как специально выделенные армейские части объясняли крестьянам их неправоту).

Германцы "закупки продовольствия" вели с размахом, поскольку не испытывали особых проблем с транспортом. К моему удивлению, основу парка немецкой армии составляли вовсе не автомобили, а трактора, причем трактора "тяжелые", изготовленные компанией "Ланц". Этот трактор непринужденно таскал за собой по паре пятитонных прицепов, и хотя скорость такого "транспорта" была невелика, мощность его данный недостаток нивелировала. Причем — что для меня оказалось самым удивительным — мотор на тракторе стоял самый паршивый, калоризаторный, с КПД меньше чем у паровоза. Но с точки зрения германского командования у него было иное преимущество: мотор этот работал на всем, что горит. То есть вообще на всем, начиная с бензина и керосина до сырой нефти, мазута, спирта и даже постного масла. Которое, кстати, тоже у крестьян изымалось…

Так как оружия у крестьян накопилось немало (только дезертиров за последний год насчитывалось сильно за миллион), то германцы в села сразу заезжали на броневиках и заранее пулеметами поясняли важность своих запросов — и население довольно быстро сообразило: большевик Сергеев лучше чем самый украинский гетман…

Однако война — дело уже в некотором роде привычное. А вот подстреленный Дзержинский "из последних сил" выдавил из Ленина указ об организации своей "Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией" и на законных отныне основаниях приступил к внедрению в массы "революционного террора" — и уже через пару недель "смертельно раненый" товарищ начал очень эффективно сокращать поголовье "буржуев".

Впрочем, мне пока было не до него…

Рука моя, хотя в целом и зажила, доставляла кучу неудобств — главным образом ментальных. Вид у руки был уж очень неприятный, и почему-то все время ее хотелось почесать — а в результате я ее периодически расчесывал до крови. Ну а поскольку периодичность процесса была весьма невелика, я почти все время ходил именно с "кровью на рукаве", причем в самом непосредственном виде. И, в разговоре с Ястребцевым (который так и оставался главным врачом Сталинградского госпиталя) как-то — практически в шутку — поделился "свежей идеей о пересадке кожи". Но оказалось, что в больнице (куда с фронтов раненые постоянно поступали) у Александра Александровича появилось очень много "экспериментального материала"…

Вот только "дозрел" доктор уже сильно после большевистского переворота, когда простой стрептоцид и даже йод стали жутким дефицитом — я уже не говорю о полном отсутствии обычных бинтов. Отсутствии в Сталинграде (как, впрочем, и в любом городе России) — а вот в странах, где войны не случилось, проблем с медпрепаратами было гораздо меньше. Конечно, можно было все и из Монтевидео привезти, но Александр Александрович — вероятно, понаслушавшись рассказов бежавших из столиц докторов — предложил мне самому перебраться "поближе к бинтам". Его-то я хорошо понимал: семья, дети уже взрослые, внуки скоро пойдут — а в стране простой кусок мяса вызывает завистливое раздражение ширнармасс, так что в начале сентября "Дельфин-II" понес меня через океан. Ну а заодно и самого Александра Александровича, его супругу, троих детей (с супругами), три десятка раненых офицеров из Сталинградского госпиталя, восемьдесят пациентов уже Олиного госпиталя… и, что было самым для меня успокаивающим — Оленьку и ее мужа.

Большевики-то сразу объявили, что в несостоявшегося еще главного чекиста стреляли эсэры, а поэтому всех офицеров, не перешедших на службу к большевикам, нужно уничтожить. То есть они так, конечно, не говорили — но наверняка думали: другого объяснения нападению роты "красногвардейцев" на Олин госпиталь я просто выдумать не могу. Все же врачи — изрядные циники, и Оля, всего через день после того, как всем им буквально чудом удалось спастись, совершенно спокойно рассказывала:

— Там человек двадцать пять всего выжило, но, думаю, у остальных диагноз был бы такой же: кокаин. Ну и алкоголь конечно. К сожалению, неизлечимо… да и не очень-то и хотелось лечить.

Нападавшие не учли того, что госпиталь очень неплохо охранялся, причем не от "революционеров", а просто от грабителей: только в холодильниках госпиталя продуктов хранилось недели на две минимум. Так что рота с винтовками (и под дозой) против восьми пулеметов (не говоря о прочем оружии) выглядела бледновато. А после того, как через пару часов из Александрова подоспела подмога, шансов у них не осталось. Радиомонтажники — практически все с фронтовым опытом и сами бывшие пациенты госпиталя — пленных не брали, но в результате Степан немедленно отправил и госпиталь, и — заодно — свою фабрику (людей, конечно, с семьями) в Мурманск — где мы и встретились.

"Дельфин" — судно не пассажирское. В смысле, кают на корабле было человек на тридцать — так что пришлось поставить на палубу два десятка "жилых контейнеров". В сентябре вроде особых штормов еще не случается…

Дни до середины декабря протекли сквозь сознание незаметно: врачи что-то очень долго, почти три месяца продержали меня на обезболивающих. Рука приобрела более приличный вид да и чесаться почти перестала. К тому же благодаря уже доктору Батенкову и шрамов почти не осталось по краям "заплатки": он придумал какую-то машинку, делающую очень мелкий шов и рубцов по краям пришитой кожи было практически не видно. Впрочем, лучше сама рука работать не стала, но я уже привык больше пользоваться левой. И картинки разные "внукам" рисовал не только с удовольствием, но и с личным удовлетворением: получались они у меня очень даже неплохо.

А вот с управлением делами получалось плохо, причем главным образом потому что дома "дел" почти и не осталось. заводы стояли без топлива, рабочие разбегались от бескормицы. Шахты и рудники затоплялись и рушились — ну и какие тут могут быть дела? Хорошо еще, что у меня вся система на производстве не зацикливалась, так что денежка шла потоком (и главным образом из США). Причем даже не с тракторов, коих продавалось по пять-шесть тысяч в месяц, а просто с магазинов. Пол Бариссон сеть "Золотых орлов" существенно расширил. Ну и "углубил" тоже, особо обращая внимание на прикрытие от антимонопольных американских законов. Так что формально во всей стране существовало всего лишь чуть больше шестисот магазинов сети, а еще четырнадцать тысяч принадлежали семи совсем другим компаниям, люто друг с другом конкурирующих. Дико конкурирующих: норма прибыли в магазинах сетей едва превышала три процента. Это при средней "досетевой" около тринадцати, так что теперь кроме как между собой им и конкурировать особо было не с кем. А антимонопольные законы чем хороши: они заботятся лишь о том, чтобы конкуренция была, а вот кому лично принадлежат разные компании, они не замечают…

Так как большого потока "временно свободных" денег от импортных (то есть русских) товаров почти не стало, на полках магазинов в основном лежал и стоял товар уже местный. Однако Павел Борисович на него почти и не тратился, почти все товары сеть получала "на реализацию", с оплатой после продаж. Понятно, что производителям товаров эта система не очень нравилась — однако сети держали уже больше шестидесяти процентов розничной торговли в стране и эти самые производители поняли одно: то, что продается через сетевые магазины — продается быстро и много. А вот продать что-то мимо сети стало чрезвычайно трудно. Можно, но очень нескоро и в небольших количествах.

Причем сами магазины с производителями вообще формально не связывались: этим занимались независимые оптовые компании, так же конкурирующие друг с другом в разных сегментах рынка — и так же с рентабельностью ниже четырех процентов. Например, мебель в магазины отправляло пять "общенациональных" компаний, каждая работающая со своими поставщиками. И каждая пытающаяся изо всех сил отъесть кусочек рынка у конкурента — а поэтому в том же "Золотом орле" продавались яйца совсем с иных, нежели в "Сильвер Старе" или "Америкэн Грошериз", ферм. Ну а что цена одна — так ведь выше нельзя, конкуренция… а ниже просто некуда. Понятно, что производители сами "выбирали", какой сети им предложить свои товары — при условии, что их "предложения" примут, конечно. А "условия" опять же определялись исключительно "конкуренцией", так что шансов на резкое обогащение ни у кого не было.

Но каждый фабрикант, каждый фермер, каждый швец, жнец и изготовитель духовых музыкальных инструментов твердо знал: работая с "сетью" он свои деньги он получит полностью и не позднее, чем через неделю после продажи — и мирился с не очень высокой, но все же прибылью. Очень полезная штука — кассовые аппараты с перфораторами.

На самом деле информация о каждой продаже поступала в расчетные центры ежедневно, просто магазинов стало так много, что обработать все поступающие перфоленты сразу оказалось очень трудно — и Павел Борисович просто установил график обсчета для каждого магазина сетей. В этот день перфоленты магазина на одних машинах перегонялись на небольшие перфокарты (чтобы можно было их сортировать), затем уже карты пропускались через несколько сортировочных машин, потом уже отсортированные карты на третьих машинах обрабатывались и формировались сводные отчеты — работы было много, и работа была не самой дешевой: для ее обеспечения пришлось даже поставить пару фабрик по выпуску этих карт. Но все окупалось: раз в неделю каждый из поставщиков получал письмо, в котором были указаны все продажи его товаров по всей стране — за предыдущую неделю, а на счет ему поступала соответствующая сумма. Удобно, надежно… выгодно в конечном итоге — и через Бариссона ежедневно продавалось всякого больше чем на пятьдесят миллионов долларов. А семь суммарных процентов прибыли — это с оборота выходило. Три миллиона семьсот тысяч долларов. И четыре с лишним — по воскресеньям. При том, что стоимость всех собственных активов торговых сетей и оптовых компаний вместе взятых чуть-чуть превышала полмиллиарда…

Американская промышленность и сельское хозяйство чувствовали себя прекрасно, в особенности последнее: спрос постоянно растет, перспективы радужные. Хотя и не у всех: с окончанием войны Германия стала сильно демпинговать на рынке станков — и янки это почувствовали на своей шкуре. Впрочем, это уж забота не моя — мне бы с обезболивающих "соскочить"…

Соскакивал я самым простым путем: здоровый сон часиков до десяти, затем — после завтрака — прогулки на природе, да так чтобы ноги гудели, после обеда — опять прогулки, но уже на велосипеде, за прогулками — часик-другой в бассейне, часок на корте или волейбольной площадке — и вечером падал в койку без задних ног. Выхода другого не было: не устав как собака я просто заснуть не мог без опиатов. Но к середине декабря вроде все налаживаться стало.

И двадцатого, вылезя из спаленки в гостиную, я увидел Славу, с увлечением читающего оставленный вечером "предварительный годовой отчет" от Павла Борисовича. Пол Бариссон его оформлял в виде толстого тома на манер телефонного справочника и вставлял в яркую обложку от торгового каталога "Золотого орла" — и Слава его и схватил, желая, как он сказал, присмотреть подарки каким-то родственникам — но внезапно нашел более интересное чтиво. Однако Слава не просто читал, а еще что-то переписывал в блокнот.

— Утро доброе. Чего это ты так тщательно конспектируешь? Если тебе так надо, можешь забрать отчет себе, мне через пару недель новый пришлют.

— Саш, у меня закрадывается сильное подозрения, что на тебя работает каждый второй счетовод Америки. Но если ты им за это платишь, ты переплачиваешь ровно сто процентов: тут написана полная чушь. Извини, что я залез в твои бумаги: думал, просто журнальчик поглядеть — но раз уж так получилось…

— Почему чушь?

— Потому что если бы тут была написана не чушь, то в США сейчас был бы дефляционный шок. Тут приведено сравнение с предыдущим годом как будто, то есть все это как бы продолжается не первый год — и при таких показателях или цены должны были упасть уже процентов на двадцать, или все склады заполнены излишней продукцией на год торговли. В любом случае до половины производств и ферм обанкротились бы — а этого вроде не наблюдается.

— Правильно, не наблюдается. Потому что тут не указано, куда эта "излишняя продукция" девается. А я ее просто из США вывожу, в Венесуэлу, на Кубу, в Уругвай… ну да, чего уставился? Моя это компания, моя! То есть вообще все отмеченные здесь компании мои.

— Да… забавный поворот… ну тогда значит тебя обворовывают вообще безмерно. Если мне память не изменяет, то у тебя доходы с американской торговли были в пределах трехсот-четырехсот миллионов в год… долларов. А тут вроде получается сильно больше.

— Ну нужно же запас на черный день иметь. Ну я и запасал немножко…

— Боюсь даже спросить сколько. Но тогда вроде все складывается… а то я уж испугался, что я считать разучился и мои планы все выкинуть придется. Ладно, об этом тогда можно и потом поговорить — если у тебя желание возникнет. А сейчас, Александр Владимирович, от Америки перейдем к России — в которой, боюсь, черные дни как раз и настают.

— Совсем плохо, да?

— Нет, все еще хуже. Ты знаешь…

Солнечные лучи, наконец, добралось до огромных "венецианских" окон гостиной и в комнате стремительно потемнело. Слава с недоумением уставился в окно: с утра вроде солнышко светило на чистом небе, а тут как будто черная туча его закрыла. Я неприлично заржал:

— Не обращай внимания, это дочь наша намудрила — чтобы днем не очень жарко было.

Дочь наша действительно "намудрила". Больше со скуки чем по необходимости она занялась подбором состава стекла, имеющего коэффициент теплового расширения в точности равный оному же у стали. И, химича с присадками, сварила стекло с начала с хлоридом, а затем и с бромидом серебра. Стекло с хлоридом не подошло — оказалось вообще электропроводным, а с бромидом — тоже не подошло… его просто никто проверять не стал. Так как стекла эти продемонстрировали потрясающий эффект: при ярком солнечном свете (при ультрафиолетовом, как чуть позже выяснилось) эти стекла темнели. А в темноте наоборот светлели — ну и для гостиной Машка окна из бромсеребрянного стекла и сделала. Я — когда первый раз увидел, как темнеют стекла — даже испугался, подумав что морфий меня до глюков довел. Забыл уже про фотохромные очки моего прошлого будущего…

Слава задумчиво покачал головой, еще раз внимательно посмотрел на потемневшее стекло и спокойно стал рассказывать о том, что творилось в России. А творилось, оказывается, такое!

Понятно, что промышленность встала полностью: ну не может она работать без топлива. Нет промышленности — нет продукции, продавать нечего — и не на что купить провиант. Его, конечно, можно просто отнять… Отнимали все — но почему-то даже крестьяне считали что это ненадолго: вот победят большевики "белых" — и все наладится. На юге-то провианта больше…

Корнилов, поднявший на юге России армию "против большевиков", сделал принципиальную ошибку, пригласив в союзники германцев. Настолько принципиальную, что его в конце концов расстреляли собственные офицеры, массово перешедшие после этого на сторону "освободителя Малороссии Сергеева". Не все перешли — но большевикам хватило, причем не только для победы над "белыми" на юге, но и для того, чтобы выгнать немцев с Украины. Впрочем, германцы и австрийцы особо не расстроились — они успели вывезти почти все, что хотели. Например, практически все продукты — и весь тягловый скот. Так что пахать стало не на чем — впрочем, и сеять нечего было. "В связи с тяжелым положением с продовольствием в городах" правительство вымело крестьянские запасы в нуль.

— Озимых практически не сеяли, а яровых вообще не будет: семян нет совсем. Говорят, в Сибири есть запасы, миллиона три-четыре тонн, но и их не на чем привезти. Сейчас на ходу меньше четырех тысяч паровозов, но ведь и исправных вагонов грузовых меньше ста тысяч осталось. Рабочие разбегаются… из Челябинска хорошо если четыре эшелона в сутки проходит. Максимум полторы тысячи тонн — и что они перевезут за оставшиеся три месяца?

— Я понял, ты предлагаешь срочно закупить тут и перевезти в Одессу, Новороссийск и Ростов кучу пшеницы. Тонн эдак миллионов десять, так?

— Было бы неплохо… тем более что ты говоришь, что запас есть на черный день. Куда уж чернее-то? Но я все же по другому поводу: зерно-то крестьяне сколько-нибудь найдут, по моим оценкам есть у них запасы в ухоронках, миллиона два на посев наберут, может больше. Но пахать там не на чем, трактора нужны.

— Ты хочешь забрать то, что строят в Венесуэле для американцев? Не дам, и причин две. Максимум я за три месяца смогу сделать тысяч восемнадцать — но за эти же деньги можно купить и даже перевезти в Россию тысяч двести коров и бычков. Но главное не в этом. Сейчас эти шестьдесят тысяч тракторов почти полностью удовлетворяют годовой спрос в США. А если они с рынка исчезнут, через пару месяцев рынок займут две-три уже американских компании — из тех, что сейчас по тысяче-полторы в год продают. Мне бы и не жалко — но пока американский фермер потребляет машину, разработанную пятнадцать лет назад, да при том еще специально упрощенную — а если этот рынок отдать, то через год в США такие машины появятся, какие мы себе и представить не можем. В отрасль деньги пойдут, инженеры — причем очень толковые инженеры — начнут драться не за десятки тысяч, а за многие миллионы долларов. Оно нам надо?

— И что ты предлагаешь?

— Я — ничего. В России есть правительство, которое и должно решать такие задачи. Да, я знаю — у них денег нет… но денег я им дам. Много дам — а заводы у них пока еще есть, тем более и все мои им остались — пусть запускают производство. Да, а ты как здесь оказался? Не они ли тебя послали у меня трактора просить?

— Это я их послал! Идиоты в этом правительстве… а по тракторам — это я просто прикидывал, что сделать можно, вот и решил с тобой посоветоваться, раз уж тут оказался. А приехал потому что Березин попросил помочь со строительством завода в Монтевидео. Металла-то в Уругвае нет, а рынок судов — большой, надо составить планы по поставкам стали, дерева, прочего всего…

— Березин?

— Ну да. Кстати, на основании решения профсоюзов: рабочие сами сообразили, что судостроительные там работать не смогут еще лет пять. Так что пара кораблей со станками уже прибыла, материалы для стапелей в Америке уже закуплены, с цементом проблем вообще нет: Мюллер месяц назад запустил новую печь на попутном нефтяном газе, а американцы пошлину на цемент ввели. Так что весной уже начнем тут корабли строить.

— Все вывезли?

— Нет конечно. Захотят большевики — могут сразу к работе приступать, разве что чуть помедленнее корабли строиться будут, или чуть меньше их поставят. Только ведь не захотят они!

— Захотят, захотят! Вот наладят они хозяйство…

— Не наладят.

— Посмотрим. Я думаю, что им просто нужно в этом немного помочь…

Правда "помогать" пришлось все же много: большевики — большевиками, а людям жрать нечего. В особенности в разграбленной Малороссии, и Сергееву ежедневно отгружалось всякой жрачки тысяч на семьсот — долларов. Доллары поступали из Штатов, жрачка закупалась у Гомеса, а так же в Аргентине, Бразилии, на Кубе — те тратили выручку на промтовары в США, и американцы бурно радовались росту зарубежных рынков. Всем было хорошо — но тот же Сергеев, несмотря на мои советы, большую часть продуктов просто раздавал "нуждающимся", и мне это сильно не нравилось: он что, думает я Малоросиию всегда теперь кормить буду? Вдобавок еще семейные проблемы навалились…

Так что, окончательно оклемавшись, я решил не письма писать, а поговорить с ним лично — и в середине апреля сам отправился в Россию. Но на причале Новороссийского порта меня встретил не он, а Леонид Красин — и только тут я понял, что и на самом деле "все еще хуже".

Красин прежде всего нажаловался на "выдающуюся некомпетентность" нынешней власти: все, за что они брались, разваливалось буквально на глазах. Например, в Мурманск комиссаром был назначен некий Мойша Рухимович. Вроде приличный человек, с Сергеевым Харьков освобождал — но оказалось, что войска в атаку посылать он умеет, а головой думать — не очень. Первым делом он "национализировал" Мурманскую железную дорогу — решил, что кто-то (не будем показывать пальцем кто) сильно на ней наживается. А то с чего бы рабочие на этой дороге так сладко живут? Сообразить, что "моему" железнодорожнику от Званки до Мурманска (или хоть от Петрозаводска до Новороссийска) с семьей добраться — это максимум сутки, не сумел — и через неделю после оглашения "новых справедливых тарифов" людей на дороге просто не осталось: предлагаемая "зарплата" не покрывала даже расходов на табак, а продовольствие из-за океана стало теперь рабочим недоступно. Потому что комиссар решил, что оно "нужнее в столице" — забыв лишь то, что кто-то за это продовольствие должен сначала заплатить…

Впрочем, этого комиссара уже через месяц заменили на "местного товарища" с "вражеской" фамилией Бжезинский. Валерьян Людомирович как мог дела старался поправить, но "поезд ушел" уже в буквальном смысле: локомотивные бригады попросту перегнали все тепловозы и платформы-контейнеровозы на Новороссийскую дорогу — где их хотя бы было кому обслуживать. Так что на линии теперь работали паровозы, таскавшие "нормальные" вагоны — но это уже и не особо важно было, так как все поступающие через Мурманск грузы "укладывались" в пару эшелонов в сутки, да и то не всегда. Я, конечно, понимаю: любой человек может наломать дров, если его поставить заниматься делом, в котором он ни уха, ни рыла… Но Свердлов-то после этого назначил Рухимовича министром путей сообщения!

Много порассказал мне Красин, пока поезд ехал в Сталинград… но я так и не осознал, что не рассказал он мне гораздо больше.

Глава 43

Владимир Ильич с раннего утра сидел в своем уютном кабинете и напряженно работал. Следовало без промедления ответить на жалобу Гриши Зиновьева: у него в Петрограде опять волнения рабочих начались. Почему волнения — это понятно, эсэрами подло убит Мойша Гольдштейн. И конечно же рабочие возжелали мести за это подлое убийство, а вот Гриша… нет, на неправильную позицию встал руководитель Петербурга!

Да и вообще в последнее время он чего-то вообще мышей не ловит. Агитационную работу, похоже, вовсе забросил: виданное ли дело, чтобы в Петрограде, в колыбели русской революции, пришлось объявить локаут после забастовки рабочих! Да, пришлось закрыть Путиловский завод, Ижорский… а вот если бы партийная организация верно разъяснила бы рабочим, что все трудности со снабжением есть результат антиреволюционной деятельности кулаков и буржуазных элементов… в конце-то концов, не в одном Петрограде месячный рабочий паек сократился до двух фунтов муки!

Владимир Ильич поглядел на часы: время уже приближалось к полудню. Пора бы и отдохнуть, но нет, дело превыше всего! Он взял в руки ручку, придирчиво осмотрел перо — но не найдя в нем никакого изъяна, обмакнул его в чернильницу и быстро, как он всегда делал, начертал на листе бумаги:

"Товарищ Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архиважное. Надо поощрять энергичность и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает. Привет! Ленин".

Окинув взглядом написанное, хозяин кабинета подумал, что на сегодня срочных дел больше не ожидается и можно будет съездить поохотиться, но ошибся: в кабинет буквально вбежал Феликс Эдмундович:

— Владимир Ильич, ко мне пришел нынешний любимчик Красина, и предложил что-то очень странное…

Владимир Ильич знал, что Леонид Борисович в очередной раз пригласил какого-то буржуя в помощники, наверняка чтобы предложить очередной план по сдаче дела революции на откуп капиталистам. Вовремя его ЦК решил отстранить от должности министра промышленности, очень вовремя! Да и буржуй этот таких "программ" понаписал…

Но, выслушав сбивчивый рассказ нового министра, Владимир Ильич решил не отказать себе в удовольствии лично посмеяться над незадачливым "советчиком" — уж больно тот наглые заявления себе позволил. А если, вдобавок, и предложения его хоть сколь-нибудь подкрепятся реальным делом, то это может оказаться весьма полезным развитию революции. И, тем не менее, за наглость нужно наказать. Макнуть, образно говоря, мордой в дерьмо — потом, небось, посговорчивее окажется и из него побольше выжать выйдет!

Не спеша шествуя к кабинету наркома промышленности, Владимир Ильич даже начерно обсудил с наркомом процесс "дожимания" буржуя. Но, войдя в кабинет, он замер на полуслове: буржуй оказался знакомым. Старым знакомым…

Рассказанное Красиным мне не показалось очень важным — я и без него, вообще-то, знал, что промышленность порушили изрядно. У меня голова, честно говоря, была совсем другим занята: я все еще переживал случившееся в Сьюдад Электрико. Дело сугубо личное: Васька запросила у Кирилла Константиновича развода. Поскольку детей у нее больше быть не может, а мне-де наследники нужны. То, что в официальных наследниках у меня числились не только Машка с сестрами и Степан, но уже пятеро "внуков", было для нее совершенно неважно.

Важно было это мне. Не с наследниками, а с самим разводом: меня категорически не устраивало, что Васька попросила вместе с разводом и постриг в открывшийся в Уругвае женский монастырь. Оно, конечно, всякую сельхозпродукцию в монастырском огороде выращивать — дело хорошее, но не для единственной известной мне сварщицы вне всяких разрядов. Да, с семейной жизнью у нас с Васькой как-то не заладилось, но о производстве-то забывать и вовсе нельзя!

Не устраивало все это и самого митрополита: с одной стороны он хоть был и Васькиным духовником (как же иначе-то, ведь супруга "главного благодетеля"!), и настоятелем того самого монастыря, но с другой он очень хорошо понимал, что стоит мне захотеть — и церкви в Уругвае станет весьма грустно. Так что — после довольно долгих переговоров, споров и уговоров было принято компромиссное решение: церковь нам развод дает, но на Василису накладывает епитимью: пятнадцать лет отработать на обучении сварщиков-универсалов.

После прошедшей весьма грустной церемонии Васька все же тихонько мне шепнула:

— Если тебе вдруг будет нужно… ну, это, то полюбовницей твоей я быть согласна… потому что люблю тебя и всегда любить буду!

— Ну и зачем тогда ты всю эту потеху устраивала? — с искренним недоумением поинтересовался я.

— Тебе свои дети нужны. Да, ты всех Векшиных как родных детей любишь, но родные нужны. И чтобы не в грехе они родились…

Да, разобраться в закоулках женской логики человеку никогда не удастся… даже если сам человек женского полу будет. По крайней мере мне Машка так и сказала, когда утром после развода застала нас в одной постели, ничуть этому, впрочем, не удивившись.

А я в тот день удивился — до полного изумления удивился, когда дочь наша после "церемонии" провела меня во "дворец алькальда". Погода была дождливая, промозглая — но намечалось некое торжество по поводу принятия плана строительства новой электростанции (для нынешних времен новой, на Рио Негро), так что пришлось приодеться и я в прихожей замер, раздумывая, хватит ли зонта чтобы дойти до центра города не намокнув или все же нужно на машине ехать.

— Пешком пойдем — заявила Машка, — там даже из машины выходить — и то намокнешь.

— А пешком по дождю — не намокнешь? — съехидничал я.

— Ну мы же не по улице пойдем…

И мы пошли — не по улице. Оказалось, что когда Константин Харлампиевич Панин получил задание выстроить город "спокойным и безопасным, но не похожим на Верден с Осовцом", он все понял правильно. И все понятое выстроил. Кроме того, что город был полностью огорожен каналом, он и внутри представлял собой буквально воплощение принципа "спокойнее чем в любой крепости". Каждый дом стоял на невысоком цоколе из дикого камня (с толщиной гранитных стен метра в два), причем подвалы имели железобетонные перекрытия тоже метра под полтора толщиной. С арматурой из рельсов. Вдобавок и подвалы были минимум двухэтажные, а на "минус третьем этаже" все здания в городе были соединены широкими проходами — широкими и высокими настолько, что по ним легко мог проехать автобус или грузовик, катящий за собой пушку. Для которых и предназначались "подвальные окошки" во внешних стенах крайних в городе зданий.

В моем доме бойниц для пушек было аж шесть штук, а четыре "солярия" сверху угловых башенок были, оказывается, приспособлены для размещения двухствольных дюймовых "автоматов", и лифты к ним из подвалов были предназначены не только для подъема прохладной газировки. Да, город у Панина получился "совершенно безопасным": после банкета по поводу начала новой стройки алькальд показал мне расчеты, по которым выходило, что пятитысячный "гарнизон" города сможет год держаться против всей армии… нет, не Уругвая конечно — это вообще смешно было бы, а, скажем, Бразилии и Аргентины вместе взятым. И пояснил, почему именно эту парочку он взял в качестве примера — еще раз напомнив мне об одном деле, которым я хотел заняться уже бог знает сколько времени.

И покрытые красивым мрамором жилые дома Сьюдад Электрико с полутораметровой толщины стенами устояли бы при любом штурме… чего не сказать о домах Сталинграда.

Что же до Сталинграда, то бои вокруг города начались в ноябре и продлились до марта. А ожесточенность этих боев я осознал, когда уже на своем старом "лимузине" проехал по городу. В Царицыне тоже разрушения были, но не очень заметные, а вот Сталинград был разбит местами вообще в щебенку. Рейнсдорфовский завод до последнего дня делал пушки для "беляков", и Троцкий решил проблему кардинально: по городу выпустили несколько тысяч снарядов из осадных орудий. Ирония судьбы: город расстреливали из рейнсдорфовских же семидюймовок…

Артиллерийского завода больше не было — только кучи щебня указывали на то, что здесь когда-то что-то было построено. Впрочем, и от тракторного завода мало что осталось — все же заводы-то у меня очень плотно стояли, цеха иной раз вообще вперемешку ставились. Да и "рабочий городок" пострадал изрядно: случайный снаряд от семидюймовки просто сносил половину дома как минимум. От дома, конечно, зависит — но от моего как раз половина и осталась стоять.

А по университету, похоже, вояки Троцкого вообще прицельно били. В центральной башне где-то с сорокового этажа вообще только голая арматура торчала, кое-как удерживая покосившийся шпиль. Два крыла были тоже сильно побиты, а одно вообще рухнуло. Только левое крыло "Волжской стороны" и центральный корпус вроде выглядели неповрежденными…

Красин в этой поездке решил меня сопроводить: а вдруг мне все так не понравится, что я сразу же обратно в Южную Америку и убегу? А планы, которые он мне изложил, были на самом деле грандиозными — и мне он в них отводил одну из главных ролей.

Я на минуту остановился перед главным входом в здание, поглядел на все еще сияющую золотом надпись "Университет имени Камиллы Синициной", а затем все же собрался с духом и вошел внутрь. Огромный зал скупо освещался лишь через окна, частично заколоченные досками, но было видно, что статуи светил русской науки исчезли с постаментов. А в центре зала темным пятном выделялась огромная ниша — но что внутри, была уже не видно. Я подошел к стене, на которой стоял блок выключателей.

— Электричества нет, городская электростанция тоже… пострадала — поспешил предупредить Леонид Борисович.

— Доктор, у вас ведь скальпель с собой есть?

— Сейчас принесу, я саквояж в машине оставил — ответил Батенков, но идти ему никуда не пришлось: Даница, выудив неизвестно откуда весьма немаленький стилет, протянула его мне:

— Такой нож подойдет?

Выключателей на стене было двенадцать, да и не просто выключатели это были, а пускачи релейной автоматики, поочередно включавшие или выключавшие две тысячи ламп, ранее освещавших холл университета. Довольно немаленькие пускачи, со светло-бежевыми карболитовыми крышками. Стилет был с очень узким лезвием, поэтому я не стал откручивать винты а просто выломал крышку второго сверху (и справа) выключателя. А затем этим же стилетом пропихнул внутрь через узкую щелку в металлическом корпусе пускателя совсем другую "кнопку". Раздалось сильное шипение…

Где-то там, в подвале, запустился сжатым воздухом резервный генератор — все же Елизар не забывал за ним следить, надо бы его найти и отдельно поблагодарить за это — и через несколько секунд темноту развеяли аварийные лампы. Я со страхом, ожидая самого плохого повернулся к нише…

За многослойным бронированным стеклом, изрядно испещренным следами от пуль, стояла, с легкой улыбкой на губах, Камилла. Аварийные лампы были установлены лишь сверху и по самому низу ниши, поэтому тени легли очень для меня непривычно и Камилла выглядела немного смущенной — как бы всем видом говоря "ну, тут кое-что неприятное случилось… но поправить, думаю, можно?" Я повернулся к Красину:

— Леонид Борисович, я вам помогу. Немного помогу советами, и очень много — все же деньгами. При одном условии: вы немедленно выставляете максимальную охрану, чтобы со статуей ничего не случилось. Чтобы ее никто даже пальцем тронуть не посмел, чтобы даже к стеклу не прикасались! Даже не приближались к ней ближе десяти шагов! — и, повернувшись снова к нише, я тихо сказал:

— Камилла, я все поправлю, обещаю тебе. Все будет хорошо…

Когда мы выходили из здания, свет погас: все же простая автоматика — она самая надежная. Компрессор накачал баллон аварийного пуска, клапан закрылся — если кому-то потребуется, можно снова включить электричество, а пока нужно солярку беречь…

Министр — это у большевиков очень важная шишка. В чем я убедился, когда Леонид Борисович в Царицынском отделе ЧК просто приказал оцепить здание университета и никого к нему не подпускать. У него начальник ЧК даже спрашивать не стал зачем — но когда мы подъезжали к вокзалу, навстречу уже ехали караульные роты. Надеюсь, не подпустят.

Проверить времени не было: заехав с Красиным в Москву я немедленно отправился "по местам боевой славы". Просто кроме меня "бегать" было некому: все же инженерам своим деньги я платил весьма немалые, и сразу после того, как большевики "национализировали" очередной завод, они благополучно (большей частью) перебирались в места, более пригодные для нормальной жизни. Как правило, в сопровождении большой группы мастеров и квалифицированных рабочих — ну а оставшиеся большей частью вообще не понимали, зачем на заводах стоят те или иные станки и что с их помощью можно сделать…

Впрочем, тут и понимать стало уже нечего: ничего сделать было нельзя. Так как зарплату рабочим платить переставали (то, что предлагали власти, называть "зарплатой" было бы просто издевательством), то имеющие доступ на заводы разнорабочие очень быстро "освоили" остающееся без присмотра имущество. Я поначалу было удивлялся, что первыми с заводов исчезали электромоторы, но чуть позже ознакомился с расценками на медный лом — и вопросы исчезли. Кроме одного: как восстанавливать порушенное? Ладно медь для проводов — ее-то купить несложно (в той же Америке), но сами моторы… Заводы-то, их выпускавшие, тоже остались и без рабочих, и без станков.

В среднем на составление "дефектной ведомости" по одному заводу у меня уходило дня два — и вовсе не потому, что я мог с первого взгляда определить неисправности в оборудовании. В "ведомость" просто заносилось число станков, которые нужно приобрести заново, так как восстанавливать было практически нечего. От многих станков вообще оставались лишь чугунные станины (от тех, которые все еще не были украдены целиком), но так как деревенские кузнецы и от чугуна не особо отказывались… Мне сказали, что в селах Ярославщины за пуд картошки просили десять пудов черного лома, а на семью-то пуд картошки — это всего неделю с голоду не помереть.

Передвигался я в основном на своем "бронелимузине", и именно благодаря этому мне довелось узнать очень вовремя одну неприятную вещь. Очень неприятную — но вовремя…

В Нижнем Новгороде здание университета было выстроено сильно отличающимся от всех остальных "маленьких университетов". Семнадцатиэтажное здание "перекрывало" Покровку, которая отныне заканчивалась огромной аркой там, где во всех других "высотках" располагался парадный зал. Главный вход был повернут к Ильинке, чуть в стороне от Малой Покровки — но из за "туннеля" места для парадного зала на первом этаже не было и он — зал этот — размещался уже на четвертом этаже, над аркой. И когда машина подъезжала к Нижнему, я увидел, что огромные окна этого зала, смотрящие на юго-запад, почему-то забиты досками. Вроде в городе и боев особых не велось, но мало ли что могло случиться. И мне стало вдруг интересно, что именно.

Ответ дал первый же прохожий, которому Батенков переадресовал мой вопрос:

— Дык это, когда статую германцы забирали, красноармейцы криворукие раму-то и уронили.

— Почему красноармейцы? — удивился уже я.

— Дык это, наши то рабочие, нижегородцы которые, все как один наотрез отказались статую снимать — в слове "статую" он делал сильное ударение на "у".

— А почему отказались? — мне просто стало интересно, сколько же власти предложили за довольно несложную работу, если даже не избалованные окладами нижегородцы отказались. Но оказалось, что причина была иной:

— Дык это, все знают: где Святая Камилла стоит, в тех городах рабочему люду жить можно. Кто же себе худшей жизни-то пожелать может? — удивился нашему невежеству нижегородец. — Вот убрали статую — и всё, нету в городе работы… — прохожий печально махнул рукой и, внимательно поглядев на нас, повернулся и скрылся в каком-то проулке.

Судьбу университетской скульптуры прояснили в городском управлении ЧК — оно теперь и "управлением промышленностью" занималось. Поскольку рабочих на несколько еще действующих предприятий приходилось буквально под конвоем доставлять.

— Четыреста шестьдесят пудов бронзы алюминиевой, двести пудов бронзы никелевой — германцы по двадцать пять марок за пуд предложили. По двадцать четыре… но золотых! Мы за эти деньги на Сормовском заводе четыре станка отремонтировали!

— Ну что сказать: идиоты — прокомментировала известие Даница. — Даже я слышала, что Беклемишев за каждую скульптуру для университетов получал по полмиллиона… Интересно, немцы — такие же идиоты?

Беклемишев все же получал гораздо меньше, но и немцы оказались совсем не идиотами, а мне еще немного помогло то, что Красин так и не отменил приказ "никого не пускать" в отношении Сталинградского университета. Конечно, "делались исключения" — но немцев все же пока туда не пустили, чему еще и поспособствовал Чижевский — ставший, к своему неудовольствию, еще и "председателем городского Совета".

— Ну судите сами, Александр Владимирович, какой из меня председатель? В город селится какой-то неведомый народ, ЧК мне не подчиняется и творит что пожелает, денег нет совсем… Только и сил хватает, чтобы институт свой да университет от полного разграбления защитить.

— По нынешним временам и это очень немало. А если нет желания — вы же знаете, в Усть-Карони или Сьюдад Электрико вам всегда найдется спокойное и весьма комфортное место.

— Нет, за предложение спасибо… но вам не понять: я все же русский, который тут родился, и только здесь мое место.

— Я просто напомнил. Кстати, что там сейчас с университетом-то делается? Со шпиля зеркала поснимали, звезду куда-то дели…

— А… там сильно побито все. Архитекторы германские приезжали, смотрели — сказали, что починить невозможно. Сейчас в Москве принято решение университет восстановить, занятия в смысле… здание ремонтировать нужно, а денег нет. Вот и решили шпиль и верхние дюжину этажей разобрать, два совсем разбитых крыла тоже — чтобы третье крыло поправить, башенки опять же разберут на материалы… заодно и металл добудется — пятьдесят тысяч тонн почти, а то совсем уже со сталью в России плохо.

— А запустить Осколький завод не пробовали? Он пятьдесят тысяч за две недели выдаст.

— Был я в Осколе, там завод, почитай, заново ставить нужно. Батареи коксовые рассыпались, домны закозлены были с полными плавками — а чугун-то при застывании расширяется… вам подробно расписать?

— Нет, и так понятно… Но за Университет — спасибо!

Все же и у Чижевского — чуть ли не первого ленинского соратника — авторитета для "высшей власти" было маловато. Или ему все же было важно содержание, а на форму плевать? Подъехав еще раз взглянуть на университет, я заметил, что на фронтоне уже поменялась надпись, и теперь это был "Университет имени тов. Троцкого". Вообще-то Нижний Новгород был последним пунктом моего "путешествия", в Сталинград я вернулся лишь узнав о том, что немцы скупают университетские скульптуры — но новые буквы на фронтоне университетского здания меня достали. Так что на следующий день, входя в кабинет Красина в Кремле (не буду уточнять, что Даница высказала по поводу ночного ралли, где было показано "мастерство почти победителя гонки века"), я все для себя уже решил:

— Леонид Борисович, я привез окончательный отчет. Надеюсь, все предыдущие вы уже посмотрели…

— Добрый день, Александр Владимирович. Посмотрел, и даже хотел кое-что с вами обсудить — но теперь не могу. Назначен, видите ли, посланником в Лондон — он злобно ухмыльнулся — где я принесу больше пользы для Революции. Пока эти болваны будут окончательно разрушать страну… Должен выехать нынче же вечером, так что… Сейчас ответственным за промышленность назначен Феликс Эдмундович, вам к нему. Идемте, я провожу, у него теперь кабинет тут, в Кремле… и скажу так: сейчас только на вас надежда.

— Даже так? — не удержался я от ехидного замечания.

— Вы хоть что-то в экономике понимаете…

Феликс Эдмундович встретил меня со всем большевистским радушием. Впрочем, я уже привык к тому, что даже уездные "комиссары" любят по часу мариновать посетителей в приемной, а потом — неожиданно "убывать по делам", поэтому сразу предупредил секретаря "Железного Феликса":

— Я буду ждать не более пяти минут. И если по моему докладу позже у Дзержинского появятся вопросы, он всегда сможет меня найти в Сьюдад Электрико — это в Уругвае, если вы не в курсе. Причем говорить я буду только лично с ним…

Так что уже через минуту мне посчастливилось лично лицезреть легендарного "друга детей". Впрочем, он все же оказался подготовленным к содержательной беседе:

— Александр…. Владимирович, я смотрел ваши отчеты. Все это — чушь и ерунда! Вы насчитали потребность в станках почти на миллиард американских долларов, прекрасно зная, что у Советской России нет таких денег…

— Ну, во-первых, такие деньги есть… должны быть, по крайней мере. А во-вторых, я сам все нужные станки приобрету и поставлю на заводы. Правда, если считать с последними отчетами, которые вы еще не успели прочитать, там чуть больше, примерно миллиард сто миллионов, но это неважно.

— У вас есть миллиард долларов? — засмеялся чекист. — Вы, часом, не Рокфеллер?

— У меня есть больше, причем — это только в золоте. Но я продолжу: я оплачу все эти станки лишь при одном условии: вы позволите мне забрать скульптуру Камиллы Синицкой из Сталинградского университета.

Дзержинский склонил голову на бок:

— И это все ваши условия?

— Да. Камилла — это девушка, которую я любил… любою больше всего. И эта скульптура, именно Сталинградская, которая изготовлена первой, мне очень дорога как память о ней. Что же до денег… ваша партия пятнадцать лет жила на мои деньги лишь потому, что я для нее как раз деньги и копил. В надежде, что именно вы, большевики, сделаете, наконец, Россию счастливой. Лично мне это не удалось, так что надеюсь, что у вас выйдет лучше чем у меня.

— Интересно… говорите, партия существовала на ваши деньги? Не слишком ли вы много о себе думаете? — удачно для меня проигнорировав последнюю фразу.

— Не слишком. Можете поинтересоваться хоть у вашего Ленина: я деньги передавал через Эрнесто Гевару. Это — в Швейцарии, здесь — через Леонида Красина, у него тоже можете уточнить суммы. Он, если я не ошибаюсь, у себя в кабинете — как раз он-то меня к вам и проводил.

— Подождите немного… Эйхманс! Принеси чаю гостю! — и с этими словами Дзержинский буквально выбежал из кабинета.

Чай так чай… кстати, очень неплохой. Из запасов купца Высоцкого. Меня в свое время очень удивило то, что Высоцким — в отличие от всех прочих чаеторговцев России — была выплачена полная стоимость их имущества и запасов в России, причем расчетная цена была явно завышенной. Правда удивлял этот казус очень недолго: ровно до того момента, как удалось выяснить, что племянник купца был заместителем начальника управления ЧК по Москве. Недолго, но для устройства дел дяди времени ему хватило, через пару месяцев этот чекист тоже покинул Россию вслед за родственниками…

Но чай в Кремле был великолепен, и это радовало — потому что вернулся "Железный Феликс" только минут через сорок. И не один — в сопровождении самого В. И. Ульянова-Ленина. Я еще через дверь услышал мурлыкающий голос Вождя Мировой Революции:

— И утверждает, что партия выстроена на его деньги?

Впрочем, мурлыканье стихло как только Вождь вошел в кабинет: он меня явно узнал и оказался в некотором смятении:

— Э… сеньор Кастро?

— Ну и Фидель Кастро тоже. Александр Владимирович Волков, инженер.

— Очень, очень приятно! Мне Феликс Эдмундович сообщил, что вы желаете предложить оплатить закупку станков на огромную сумму, не так ли?

— Именно так.

— Я предлагаю иное. Видите ли, пользуясь нашими знакомствами среди европейских социалистов мы могли бы все вами означенное купить существенно дешевле… так что было бы лучше, если бы вы смогли просто передать указанные суммы казначейству — и он с надеждой посмотрел мне в глаза.

— Меня это полностью устраивает. Но, повторю, при одном условии: я забираю скульптуру Камиллы Синицкой из Сталинградского университета, а так же литейные формы для нее. Причем деньги вы получите сразу после того, как скульптура будет погружена на борт моего парохода. Вас это устраивает?

— И вы не обманите?

— Владимир Ильич, выше правительство национализировало мои заводы стоимостью в три с лишним миллиарда рублей, железные дороги стоимостью почти в миллиард. А я помогаю вам в их восстановлении после войны. Во время германской интервенции я только Сергееву отправил провианта на сто двадцать миллионов долларов — поинтересуйтесь у него, потребовал ли я хоть копейку оплаты? И вы думаете, что я буду обманывать из-за скульптуры, которые вы продаете германцам по пять тысяч марок?!

— Да не горячитесь вы так, Александр Владимирович, это была лишь шутка… неудачная шутка, так. Вам какая-то помощь от нас потребуется для вывоза скульптуры?

Мне помощь не требовалась. "Упаковку" для перевозки статуи изготовили в Усть-Карони — предварительно отлив в перевезенной туда форме "габаритно-весовой макет", оловянный. Оловянный потому, что олово при деформациях громко хрустит и можно просто услышать если что-то выходит не так.

В конце сентября все необходимое было доставлено в Сталинград, и мы — вместе с Елизаром — аккуратно опустили статую в транспортный контейнер, предварительно потратив пару часов на перепиливание пневматической "болгаркой" когда-то приваренных Васькой ригелей. Под неусыпным приглядом целого "взвода" разнообразных (а, точнее, "однообразных" — почти все были латышами) чекистов. Хорошо еще, что они только приглядывали: все же вняли пояснениям по необходимости "соблюдения техники безопасности" — Елизар попросту сказал, что "ежели труба домкрата лопнет — масло человека разрежет легче чем шашка разрубит камышину", а домкратам все же уже десять лет… Да и, вероятно, сверху были получены инструкции "не мешать". Контейнер сам по себе был довольно тяжелый, на двух трехосных вагонных тележках — вдобавок еще на нем была установлена машинка для "нежного" кантования груза — так что никто и не обратил внимания, когда специально подготовленный лихтер "просел" слишком глубоко для двенадцатитонного груза. Мало ли железа в этой самобеглой тележке напихано…

Ну а через неделю, после того как лихтер благополучно был погружен на лихтеровоз и последний прошел уже Дарданеллы, я снова зашел в кабинет к "главному по промышленности":

— Доброе утро, Феликс Эдмундович. Вы свою часть договора выполнили, теперь дело за мной. Но как раз тут мне ваша помощь и потребуется, поскольку золота вы должны получить чуть больше двух тысяч тонн. Я один просто столько не донесу…

— Сколько?! Откуда нужно это золото забирать?

— Из Сталинграда конечно. Просто я боюсь, что народ, узнав о таком количестве золота, пожелает в широких слоях поделить неправедно нажитое мною имущество среди себя, так что делать все нужно будет во-первых довольно тихо, а во-вторых силами исключительно самых доверенных товарищей. Вы согласны?

— Вполне.

— Причем этим людям должен доверять и я тоже. Сразу скажу: товарищу Троцкому я не доверяю… остальных вы мне лучше покажите до того, как сообщите им что делать нужно.

Троцкому я "не доверял" по вполне объяснимой (для большевиков) причине: этот "товарищ" для начала поселился в царских апартаментах в Кремле, забрал себе для разъездов царский поезд… это, конечно, не причина для недоверия — но он потом поменял царский поезд на мой! Мой, конечно, лучше — но все знали что он был именно моим. Дзержинский молча кивнул.

Эти большевики ну прямо как дети, честное слово! Можно подумать, что они золота никогда не видели — но в Царицын (причем опять на бывшем и снова уже моем поезде — Троцкому он почему-то еще раньше не понравился) поехала половина правительства. И — отобранная Дзержинским "особо доверенная рота" чекистов. С чекистами вообще забавно получилась: когда Феликс Эдмундович представлял мне вторую группу, одного из них я неожиданно узнал. Вот не думал, что встречусь, а надо же…

— Это — бандит, его к делу близко подпускать нельзя — сказал я, указывая на стоящего в строю Акимова. И вздрогнул от неожиданного звука.

— Других отводов нет? — спокойно поинтересовался "Железный Феликс", запихивая наган обратно в кобуру.

— Нет — я еще раз посмотрел на тушку "калужского большевика", затем на спокойно стоящих в строю чекистов. — Больше нет.

Лучший способ не подставляться под пулю политического оппонента — не сообщать ему, где можно пульнуть удачно, поэтому "правители", инкогнито прибывшие в Царицын, так же скромно и быстренько пересели в поданный к поезду автобус с занавешенными стеклами. Три таких же автобуса вместили "доверенных чекистов", и уже через двадцать минут небольшая колонна въехала в ведущий от пристани туннель.

— Так вы в университете все спрятали? — не выдержал Владимир Ильич: вероятно ему уже рассказали, как по этому туннелю вывозили статую.

— Нет, вы сейчас все увидите.

Автобусы остановились посреди туннеля, там, где молча стоял Елизар, охраняя небольшую кучку кирок и кувалд.

— Вот тут надо долбить — показал я на стену, это не сложно, тут только штукатурка.

Штукатурку чекисты сбили быстро — и остановились, уперевшись в стальную дверь. На то, что это все же именно дверь, указывало наличие двух очень немаленьких петель слева — но все остальное было гладкой стальной плитой. Дзержинский с любопытством посмотрел на меня.

— Елизар, дальше-то что? — поинтересовался я. Это было полностью его епархией, раньше я даже и не видел ни разу как тут все открывается.

Тот молча кивнул, отошел в сторону, вытащил откуда-то стремянку и полез под потолок, где висели стальные плафоны осветительных ламп. Там он что-то повернул, плита дрогнула и подалась вперед — целиком, вместе с петлями. Но недалеко, сантиметров на десять. Елизар слез со стремянки, показал на выдвинувшийся торец плиты:

— Тут тянуть надо.

Чекисты уже углядели углубления в торце плиты, дружно навалились — и огромная дверь тихо, без малейшего скрипа, открылась.

— Тут недалеко, метров триста, но на автобусе не проехать. Пойдемте, товарищи…

Со мной пошли лишь чекисты: видимо только теперь до вождей дошло, что именно тут уничтожить всех их скопом не представляет никакого труда, было бы желание. Но так как Феликс Эдмундович был именно чекистом, ему и удалось первому увидеть то, что в свое время так поразило Водянинова: тускло блестевшие в свете аварийных ламп штабеля золотых монет.

— Принимайте, Феликс Эдмундович. Тут должно быть примерно семьсот тысяч долларов в двадцатидолларовых монетах, полмиллиарда рублей в царских червонцах, двести семьдесят миллионов золотых марок, миллионов триста пятьдесят разных франков… точнее — сами посчитаете, тут две машинки для пересчета монет имеются. Феликс Эдмундович, распишитесь, пожалуйста, в получении доступа к хранилищу… спасибо. Теперь это все ваше, а я пошел. Будут нужны еще деньги — обращайтесь — и мне показалось, что именно последняя фраза отвратила Дзержинского от желания повторить трюк с наганом, результатом которого стало отсутствие в этом мире Акимова… Хотя, возможно, лишь показалось.

— Елизар, ты со мной? — проходя мимо замерших чекистов, спросил я.

— Я, Александр Владимирыч, останусь пока. Кто им покажет, как со счетными машинками-то работать?

— Ну хорошо. Закончишь — зайди к Чижевскому, он тебе дело уже присмотрел.

Вроде все… Когда я усаживался в подъехавший "лимузин", члены правительства высыпали из автобуса и оживленно беседуя направились в глубь тоннеля. Ну а моя работа здесь закончена… большей частью. По крайней мере в России мне точно делать больше нечего, а из Сьюдад Электрико при нужде можно будет им еще в чем-то помочь. Деньги-то у меня еще немалые остались — и это если не знать, что в США мне, кроме торговых сетей, принадлежат еще "First Industrial" и "First Trading" банки, не считая пары десятков банков поменьше…

Хорошо, когда главное сделано и можно посвятить себя простым семейным радостям! Спустя пару месяцев после передачи золота я сидел на патио нашего дома в Сьюда Электрико и качал на ноге Александра Андреевича Новикова:

— По ровной дорожке, по кочкам, по кочкам — и в ямку бух!

Точно, надо бы и своего завести… ну, в принципе надо бы…

Но развлечение прервал Слава:

— Не помешаю? Я просто посижу тут на солнышке… а вовремя ты, Саша, все же из России уехал. А то как раз в Саратове и окрестностях самые гадости и начались…

— Александр Андреевич, тебе наверное уже кушать пора — я протянул ребенка няньке. — Какие гадости?

— Большевики собрали, как они пишут, "все буржуйские элементы" в какую-то "трудовую армию" и отправили людей строить железную дорогу на Эмбу.

— Зачем? — я лениво повернулся к Славе лицом.

— Официально — чтобы застраховаться от захвата бакинских промыслов интервентами-англичанами… а на самом деле — там, на стройке, бушует эпидемия тифа, людей не кормят… британцы пишут, что погибло уже несколько десятков тысяч человек.

— Постой, постой, какая в жопу железная дорога? В России нет рельсов! На действующие дороги, на ремонт нет!

— Грубый ты стал, Волков. Дорога не в жопу, а в Эмбу. К нефтяному промыслу. Рельсы они собираются брать с разобранной по приказу Ленина дороги в Экибастуз — правда разобранная дорога вдвое короче, но это для них неважно, поскольку дорога — всего лишь повод. Они там еще и нефтепровод параллельно строить хотят — а труб у них тоже нет. Разбирают нефтепровод из Баку в Петровск… уже разобрали. Я же тебе говорил, что большевики — идиоты, а ты не верил, но это к слову. Я вообще-то к тебе по делу пришел, только не очень срочному. Болдвин предложил нам перекупить пятьсот паровозов за полцены, даже дешевле. Нам нужно? Очень дешево отдают, по десять тысяч долларов плюс доставка морем — если берем не меньше двухсот.

— Куда нужно? Почему нам?

— Ленин отказался принимать у них пятьсот паровозов, которые еще Император заказал и оплатил. Отказался, видишь ли, от всех долгов… сволочь. А паровозы эти под русскую колею, как раз такая только в Маньчжурии и здесь, в Уругвае да в Венесуэле, и осталась. Им переделывать дороже выйдет, потому нам и предложили. Финнам тоже предложили, но у них денег нет, они вроде штук двадцать только купить готовы…

— Интересно… пятьсот паровозов — это минимум десять миллионов долларов. Щедро что-то Ильич деньгами сорить начал.

— Конечно. Большевикам же досталось почти полтора миллиарда царского золотого запаса, а они же против денег выступают — засмеялся Слава. — Сами кричали "без аннексий и контрибуций", а германцу уже отдали треть миллиарда марок золотом и две трети обещали станками. Угадай, какие станки могут пожелать немцы?

— Как треть миллиарда? — удивился я.

— Золотом, в слитках. Сто тридцать тонн передали. Сейчас фирма Юнкерса разбирает авиазавод в Киеве, Фоккер забирает завод Ветчинкина в Москве… Юрьев, кстати, как-то сумел отправить в Венесуэлу все вертолеты и документацию по ним, надо их сюда перевезти, починить да использовать. Там, говорят, тебе еще и письмо от Жуковского… что в нем — не спрашивай, это только радио пришло, а само письмо через неделю доставят. Но на вопрос-то ответь: берем паровозы?

— Если топки мазутные — берем… хотя для Маньчжурии, пожалуй, угольные все же лучше. Еще что-то приятное сказать хочешь или на завтра гадости приберегаешь?

— Угольные, но Илья Архангельский берется для Венесуэлы быстро и недорого переделать часть под мазут. Так что берем… вот еще из американских газет есть интересная новость: некая Мэри Вольфенстейн избрана на пост президента "First Union Bank".

— И в чем интрига?

— First Union, образовавшийся от слияния First Industriаl и First Trading, стал самым большим банком США, а избрание на должность президента банка женщины — это вообще, по американским понятиям, за гранью добра и зла. Кстати, тебе письмо от этой славной женщины — Слава, протягивая мне конверт, откровенно хихикал.

И я понял, почему. Не из-за написанного — хотя там стояло лишь число "5000000000", а из-за "подписи" — он же знал, кто отправитель. А подпись оказалась замысловатой: вместо букв там была довольно неумело нарисована маленькая мышка…

— Мария Иннокентьевна заодно и у меня совета попросила, так что я, думаю, в курсе того, что она написала тебе. Все же распихать пять миллиардов по разным счетам хоть и сложно, но для управляющего вполне доступно. А вот как их с пользой потратить…

— И как?

— Я еще думать только начал.

— Ладно, думай еще месяц, но не больше. А я скатаюсь-ка снова в Россию… кое-что на месте уточнить нужно.

— Хочешь помахать кайлом на стройке дороги в пустыне?

— Не волнуйся, меня там не тронут. Я им пока ещё очень нужен…

Глава 44

Старый калмык сидел в юрте, молча рассматривая лежащего перед ним человека. Русского — и давно знакомого. Хотя наверное сам русский об этом и не знал — но это было совершенно неважно. Потому что русский — именно этот русский — давно, почти полторы дюжины лет назад, купил любимую внучку старика. А теперь он лежал на кошме и умирал. Или вcе же не умирал?

Лежащий дернулся и открыл глаза:

— Где это я?

— В моей юрте, кевун.

— А ты кто?

— Зови меня баан Байгал. Меня все так зовут.

— Ну, все сразу стало понятно… А что я здесь делаю?

— Лежишь. Я думал, ты помираешь, но боги решили, что тебе еще рано. Так что просто лежишь.

Русский попытался подняться, но застонал и откинулся на кошму:

— А как я вообще здесь оказался?

— Тебя мой внук нашел в степи и привез. Он узнал тебя, урус, и решил что ты должен умереть в юрте. Хорошо, что тебя нашел именно мой внук…

— Ты тоже считаешь, что я должен умереть в твоей юрте?

— Это решать богам…

— А почему твой внук меня узнал? Вроде у меня среди калмыков знакомых не было…

— Ты, урус Волков, много лет назад купил мою любимую внучку. И дал денег достаточно, чтобы внук не умер от голода…

— Понятно, а теперь самое время со мной рассчитаться… и где теперь твой внук?

— Он поехал за сестрой. Ты ее купил, поселил в городе, учил многому. Она теперь большой человек, людей лечит — но тебя к ней отвезти нельзя, поэтому внук привезет сестру сюда. Если боги желают твоей смерти, то пусть она найдет тебя в юрте, как у людей, а не в степи, как у зверя. Если же боги не хотят, чтобы ты умер, мы должны помочь исполнить их желание. Поэтому ты лежишь в моей юрте и ждешь мою любимую внучку. Тебе предстоит еще долго лежать: до города три дня пути, обратно… да, осталось ждать четыре дня. И потом тоже будешь долго лежать…

— Лучше бы ты послал внука в Сталинград, мои люди меня бы забрали. И внучку твою не надо было бы сюда тащить… и помоги встать — мне нужно пописать.

Старик поднялся, вытащил откуда-то глиняный горшок:

— Тебе не стоит выходить из юрты, кто-то может тебя увидеть. В Сталинграде нет твоих людей, а большевики за тебя обещают целую тысячу золотых червонцев. Даже за мертвого, а за живого вдвое больше. Ты спас не одну тысячу наших детей, но тысяча червонцев многих может сделать неблагодарными, так что писай здесь. А потом ложись: тебе нужно дождаться моей внучки.

— Я дам ей тысячу червонцев, и две тысячи дам…

— Ты уже дал нам больше, чем все червонцы мира, и мы постараемся вернуть лишь малую часть долга, который червонцами не измерить. Это будет правильно, и боги помогут нам. А если я могу тебе чем-то еще помочь, мне будет приятно вернуть еще что-то. Вот только не знаю, что тебе сможет дать слабый старик.

— Мудрость?

Оказалось, что да, я большевикам еще нужен. Настолько нужен, что даже мой "лимузин" никто не национализировал: он просто ждал меня в гараже Новороссийского ЧК, причем даже рассыпанную впопыхах по полу машины мелочь никто не тронул. И настолько нужен, что в том же ЧК меня никто даже спрашивать не стал, зачем я приехал, надолго ли… просто выдали "ордера" на авиационный бензин в количестве, достаточном для поездки во Владивосток, кучу "талонов на усиленное питание", поинтересовались, могут ли чем-то помочь — и всё.

Не совсем всё: пришлось подписать обязательство по окончании поездки оплатить стоимость истраченного бензина, расходы на переезды по железной дороге ("мой" поезд после Троцкого себе забрал Дзержинский) — зато на любой станции в мое распоряжение можно было получить вагон-салон, вагон для перевозки "лимузина", а при желании — и вагон-ресторан. Правда, по довольно неприличным расценкам, причем в твердой валюте (почему-то в британских фунтах). Впрочем, это были копейки и настроения они не портили. Портило другое…

Оказалось, что при острейшей нехватке угля мало того что была разобрана железная дорога на Экибастуз, но и имевшиеся там шахты были взорваны. Не брошены, а именно взорваны! А для отопления Москвы и Петербурга уголь теперь закупался в Англии, причем по цене в два фунта за тонну — что было минимум вдвое выше обычной цены на европейских рынках. Ленин отказался взять у американцев пятьсот "бесплатных" паровозов — и тут же заказал паровозы в Германии, причем ценой по четверти миллиона рублей. Может, зря я ему столько денег дал? ведь в Европе средняя цена паровоза все еще была в районе сорока пяти тысяч "прежних" рублей. Понятно, что рабочих нет, заводы стоят, дома паровозы ни делать, ни даже чинить некому — но зачем же деньгами-то так швыряться? Или они всерьез думают, что при таком мотовстве я им еще денег подкину?

Кстати, а почему заводы-то все еще стоят? Если я верно помню, то для перезапуска того же Путиловского завода и денег нужно меньше десяти миллионов, и времени месяц-полтора всего… Так и не разобравшись в том, что тут происходит, я снова направился в Москву, но до "главного по восстановлению промышленности" добраться не успел. Потомку что еще на товарной станции, где мы мучительно снимали машину с платформы, меня перехватил Сергеев:

— Александр Владимирович, вы ли это?

Я тут с ужасом понял, что напрочь забыл как зовут Сергеева… но выход есть всегда:

— Товарищ Артем, если вы будете утверждать, что на станцию случайно зашли, чтобы пописать под тут в тишине кустиком, я не поверю…

— И правильно сделаете — с притворно-грустной миной ответил Сергеев — Нам же сообщают о ваших поездках, вот я и поспешил первым вас перехватить. Давайте сразу ко мне и поедем!

— Куда "ко мне"? — с демонстрируемым подозрением в голосе поинтересовался я.

— В Харьков конечно!

— Знаете, Федор Андреевич (вспомнил все-таки!), мне до чертиков надоел уже ваш большевистский железнодорожный комфорт, так что я…

— Так это вообще не вопрос. Ваш поезд сейчас в Каланчевском депо стоит, в полной готовности… поедем, а? Мне без вас просто зарез, а поезд и обратно вас доставит, он по ведомству МПС проходит, я на неделю его для своих нужд заказал. Опять же бригада поездная на нем ваша еще сегодня. День всего потратите, а мне уж и не знаю сколько месяцев сбережете — вопрос-то без вас точно не решится!

— У вас что, больше некому вопросы задавать? Почему всем нужен именно мой совет? Я что, умнее всех в стране?

— Нет… тут такое дело… Станкостроительный начали восстанавливать, а старые рабочие возвращаться не желают.

— И чем я могу помочь?

— У них свой профсоюз еще действует, и они через профсоюз объявили нам… мне объявили, что "как Александр Владимирыч скажет, так они и поступят". Не письмо какое просят, а так и объявили: "если лично скажет"…

— Поезд, говорите… Ну, тогда поехали.

Федор Андреевич кого нужно предупредил о поездке — все же телеграф большевики еще не уничтожили, так что уже на следующее утро я оказался в знакомом, но каком-то чужом (и совершенно пустом) сборочном цеху Чаевского завода. А вокруг стояла толпа рабочих, напряженно вслушивающихся в то, что я говорил:

— Товарищи, вы сами знаете: лично я меньше всего желал и этой войны, и этого развала. Так вышло — но я уже сделал все что мог. Теперь — дело за вами: лишь вы можете восстановить завод и запустить производство. Я не могу, а вы сможете — потому что один раз вы уже проделали это. И я знаю, что без вашего завода — вашего, не моего — дела в России будут только хуже идти. А с заводом — уж всяко не хуже, а скорее улучшатся. От вас все теперь зависит, и я прошу вас завод все же восстановить — хотя бы в память от Евгении Ивановиче. Товарищ Артем вам окажет в этом всю возможную помощь…

— Пусть жидов с городка товарищ Артем выселит и квартиры вернет семьям погибших. Как сделает — сразу и начнем, слово даем, Александр Владимирыч — вроде этого старика я помню, наладчик роторных линий, если мне память не изменяет.

— Сделаю, не обещаю что сразу, но до лета сделаю — отозвался Федор Андреевич.

— Вот и ладно. Тогда как начнешь выселять — мы и приступим. А до лета не сделаешь — все обратно взад разберем! — и после этих слов народ стал быстро расходиться.

— Что за жидов? — недоуменно спросил я у Сергеева. — Вроде Харьков антисемитизмом не страдал…

— Так в городке-то квартиры самые хорошие, вот и понаехали… по партийной линии инструктора всякие. Рухлевского-то после Мурманска опять мне вернули, он всего месяц проработал до нового назначения, но ордеров много понавыписывал, а если кто в заводе из рабочих не числился, то велел выселять… полжитомира сюда прописал, гад!

— И где этот гад сейчас? — влез в разговор обычно молчаливый Батенков.

— С богом своим иудейским диспуты ведет о мировой революции… расстреляли его зимой.

— Жалко — как-то очень двусмысленно протянул доктор, — но человек сам кузнец своей судьбы, да. А вы, Федор Андреевич, нас уж извините… Александр Владимирович — человек вежливый, ему посылать прочих неудобно, да и не по чину. Я же, как особа, вежливостью не отмеченная профессионально, должен сказать что у нас все же весьма важные дела в Москве. Чем смогли — помогли, а сейчас мы все же ваш гостеприимный город вынуждены покинуть.

— Ну а если что-то понадобится — адрес вы знаете — закончил разговор уже я.

— Деньги ему понадобятся, что еще — не удержалась Даница, когда мы грузились в вагон.

— Я им два с половиной миллиарда выдал, должно хватить — вскользь заметил я.

— Я уже говорила, что напрасно, но повторять не буду, поскольку в отличие от супруга я вежливая — засмеялась моя "тень". — Этим сколько ни дай — все сопрут. Я не про Сергеева, этот товарищ вполне достойный… и вообще, уже время обеда, а мы даже не позавтракали толком. Вы же не будете, Александр Владимирович, морить вежливую и слабую даму голодом?

— И в кого ты у меня такая? — со вздохом, закатив глаза к потолку, вопросил Батенков.

— Невооруженным взглядом видно вредное влияние Марии Петровны… вы же не обижаетесь, Александр Владимирович? — внезапно виноватым голосом спросила Даница. — Только честно… а то после такого напряжения как-то расслабиться хочется.

— Я давно уже вас как членов семьи воспринимаю, а как у меня в семье с обидами, вы небось лучше меня знаете.

Две ночи в дороге (правда, в очень комфортном салоне) — и с опозданием на сутки против первоначальных планов я все же оказался в кабинете Дзержинского. На этот раз мне ждать не пришлось и минуты: секретарь (все тот же Эйхманс) вскочил при моем появлении, и, на мгновенье скрывшись в кабинете "шефа", тут же пригласил меня пройти. "Уважают" — на секунду подумал я, однако Феликс Эдмундович быстро мое заблуждение рассеял:

— Александр Владимирович, как хорошо что вы сами пришли, а то у нас к вам появились некоторые вопросы…

— У меня тоже. Зачем взорваны шахты Экибастуза? Что творится в Александровом Гае? Почему ничего не делается для пуска заводов? Зачем вы платите за импортные товары втрое-впятеро дороже нынешних цен?

Но Дзержинский, похоже, меня вообще не слушал:

— Мы закончили пересчет тех денег, что вы передали. И выяснили кое-что интересное… Например, вы сказали, что в хранилище семьсот миллионов американских долларов, но мы насчитали лишь шестьсот сорок пять…

— Ну, ищите крыс в своем ведомстве. Я лично закончил пересчет за день до того, как хранилище было замуровано, и долларов там было семьсот два миллиона с копейками. И до того, как золото было передано вам, его никто не вскрывал… хотя украсть незаметно пятьдесят семь миллионов золотом… боюсь, что тут не просто крысы.

— Изрядная недостача и по другим валютам. Но главное, вы нас обманули: вывезенная вами статуя была золотая!

— Да, и на платиновом постаменте. Однако взамен вы получили два с половиной миллиарда рублей…

— Это статуя была народным достоянием и вы ее украли!

— Это была моя статуя и я ее просто забрал. И фактически подарил вам денег в тридцать раз больше ее стоимости… что вы сделали с Елизаром, сволочи?

— Да ты просто контра! И ты за это ответишь! — в глазах "Железного Феликса" на секунду блеснула ярость… а потом погасла. Зато в левом глазу заблестела рукоятка столь знакомого мне стилета, а из руки "Астронома" на ковер выпал наган.

Я так и не понял, где Даница прятала этот довольно немаленький ножик. Она же выглядела весьма субтильной дамой, да еще носила довольно облегающие платья — видимо поэтому все на нее просто не обращали внимания, давно привыкнув что вне ее общества я появляюсь разве что в бане и мужском сортире…

— Он на самом деле хотел вас застрелить — тихо сообщила мне "тень".

— Ни секунды не сомневаюсь — так же тихо ответил я и, выходя из кабинета, не преминул съехидничать:

— Спасибо за теплую встречу, Феликс Эдмундович!

Эйхманс как-то недоуменно посмотрел на меня — да так и остался сидеть с этим выражением на лице. И с небольшой дыркой под глазом: доктор давно уже научился понимать жену без слов, а из крошечного пистолета с глушителем даже ему было с трех шагов промахнуться трудновато… Прощай, Теодорс Иванович!

Все же Кремль напоминал пока проходной двор. Никто нас не задержал внутри здания, никто не воспрепятствовал выезду из самого Кремля. Определенные преимущества развала экономики я прочувствовал на полупустых московских улицах: пешеходы уже привыкли к внезапно появляющимся авто власть имущих и на мостовую не вылезали — а машин почти и не было. Уже через пятнадцать минут "лимузин" взлетел по аппарели "вагона-гаража", а через двадцать мой поезд плавно выкатился за пределы "Белорусской-Товарной".

Батенков как-то очень предусмотрительно запер приемную когда мы ее покинули, и были шансы, что тушку "Астронома" найдут не сразу. Нам бы только до Калуги добраться — а уж на Новороссийской линии нас точно не догонят…

Два с небольшим часа пути до Калуги лично мне показались минимум десятью — но вот, наконец, колеса простучали по стрелкам перехода — и поезд помчался на юг. Диспетчера, предупрежденные по телефону — который, как оказалось, еще работал — попросту убрали все поезда с моего пути: вероятно, решили что начальник ЧК спешит куда-то. Топливные танки локомотива полны, рельсы испоганить "верные ленинцы" еще не успели, так что часов десять — и я покину, наконец, гостеприимные берега когда-то нормальной страны. А утром "Дельфин" будет уже в Средиземном море…

Скорость за сто двадцать — это, по нынешним временам, очень много для поезда. Однако электричество по телеграфным проводам течет гораздо быстрее. Нас встретили на рассвете где-то на полпути от Сталинграда к Элисте. Без затей встретили, снарядом в локомотив. Правда, поезд с рельсов не сошел, а аппарель в гараже выбрасывалась меньше чем за минуту. Поэтому когда из-за холма показалась толпа кавалеристов, Батенков лишь усмехнулся.

Напрасно: кавалеристов быстро обогнала четверка более солидных преследователей. Усмешка судьбы — за мной гнались те самые пушечные броневики, над которыми всего несколько лет назад мы с Лихачевым так тщательно работали. Дизель в четыреста сил, запас хода в восемьсот километров, проходимость почти как у танка… на "козлике" — даже и бронированном — по степи шансов убежать почти не было.

Хорошо еще, что пушки не стреляли. Может, был приказ "брать живьем", но скорее просто снаряды не погрузили — потому что из пулеметов эти ребята стреляли. Мазали, конечно, чаще всего — но все равно заднее стекло стало почти непрозрачным после нескольких попаданий. Я даже решил "жестко ответить", но пока я добирался до ручек управления пулеметом на крыше, колесо попало в какую-то сусликовую нору, и меня сильно приложило головой об эту самую крышу. Алюминиевую, но по твердости не уступающую…

Минут через двадцать гонки (которую преследователь потихоньку все же выигрывали), Даница, пошептавшись о чем-то с сидевшим за рулем мужем, вынесла "окончательный вердикт":

— Кавалерия отстала, а у этих зрение плохое. Машину они видят, но не больше… так что в ближайшей подходящей балке мы вас выбросим, а их уведем верст на тридцать-пятьдесят… ну, насколько получится. И не спорьте! надевайте куртку эту маскировочную, прячьтесь в каких-нибудь кустах, камышах. А мы за вами попозже придем. Обязательно придем!

Я и не спорил — после удара о крышу вообще мало что соображал. Поэтому когда меня просто выкинули в какую-то промоину, слегка обросшую чахлыми кустами, я в нее равнодушно вкатился. А куда умчался "лимузин" и проследовали за ним броневики, уже не увидел…

Старый калмык, в чьей юрте я отлеживался, был… ну, не очень-то и старым, даже по нынешним меркам. Пятьдесят с небольшим — а то что выглядел лет на сто, так это жизнь такая. Тяжелая: не жизнь даже, а непрерывная борьба за выживание. Потому-то он, еще и пятидесяти не достигнув, получил… не знаю, не звание, не титул… что-то вроде уважительного обращения "баал" — что означает всего лишь "старейший в роду". Это я узнал где-то через месяц, подучив калмыцкий язык. Не то, чтобы мне новый языковый скилл очень нужен, но делать-то абсолютно нечего!

Уйти я не мог, потому что после удара головой об алюминиевую крышу машины она (голова то есть) начинала кружиться уже через пару десятков шагов. Сколько нужно пройти чтобы вообще сознание потерять, я не знаю — даже проверять не хотелось, потому что тошнота наступала еще раньше. Так что большую часть времени я просто валялся на кошме или сидел, развалившись на каких-то свертках с разным "зимним" барахлом — и разговаривал, разговаривал… Байгал — так звали калмыка — в основном занимался тем же самым. Иногда — поскольку с головой у него было чуть получше, чем у меня — он варил незамысловатую еду, мы ее съедали — и снова говорили. По-русски Байгал говорил довольно неплохо, только слов знал все же немного и ему их часто не хватало, так что потихоньку мы в разговорах стали переходить на калмыцкий. Точнее, на странный микс из двух языков, где русские слова вплетались в калмыцкую по стилю речь или калмыцкие слова в русскую — но нас обоих это вполне удовлетворяло. И через пару месяцев столь удивительного общения я осознал, что почти полностью понимаю о чем Байгал говорит с внуком — хотя сам по-калмыцки размовлял столь качественно, что приезжающая время от времени внучка буквально каталась со смеху, слушая мои речи…

Байра, внучка Байгала, действительно была "большим человеком": главным врачом калмыцкой больницы в Элисте. Правда, и единственным врачом этой больницы, но это уже неважно — вся Степь знала ее должность. А потому-то и Байгал смог позволить себе отдохнуть от постоянной борьбы за жизнь: почти ежедневно какая-нибудь кибитка проезжала поблизости от его юрты и непременно ее хозяева приносили подарки. Кумыс, сыр какой-то, вяленое или даже свежее мясо, овощи (если считать лук и чеснок овощами), крупу всякую — так что лежбище мое было по крайней мере сытым.

Пару раз заезжали разъезды красноармейцев, но для таких случаев Байгал приготовил для меня тайничок под полом юрты. Спрятаться время было всегда: в степи незаметно не подкрадешься. Да и не задерживались эти разъезды: до ближайшего колодца ехать им было километров десять, а в степи летом очень жарко — так что я привык, что просыпаясь — утром или после дневной дремы — видеть лишь сморщенное лицо баана Байгала. Поэтому когда вместо него я увидел совсем иной абрис, адреналин просто зашкалил. Несмотря на то, что лицо было вполне даже знакомым:

— Лиза? Елизавета Афанасьевна? Как вы тут оказались? И… что с Даницей и Николаем Николаевичем?

— С ними все хорошо, доктор уже поправляется… — Лиза Антипова, "шеф" охраны "дочери нашей", поспешила меня успокоить. — Просто Даница снова на сносях, поэтому за вами я поехала. А оказалась… приехала вот, Марей Петровной за вами отправленная. Сейчас мы вас подготовим и поедем домой.

— Куда поедем? Я десяти шагов пройти не могу, голова сразу кружится.

— Вы когда последний раз гулять выходили?

— Ну… не помню.

— Байра сказала, что у вас сотрясение мозга было, сильное, сейчас уже пройти все должно. Так что садитесь, будем из вас делать калмыцкого калмыка — и Лиза, открыв принесенный чемоданчик, превратила его в своеобразный гримерный столик.

Я поглядел в зеркало — типичная русская морда лица, блондинистая… но, видимо, у девушек была хорошая школа — и через минут сорок пять из зеркала на меня пялилась очень даже калмыцкая физиономия. Вполне себе немолодой калмык…

В юрту зашли Байгал с внучкой. Старик протянул Лизе браунинг:

— Ты не обманула, он тебя знает и тебе верит. Возьми… я все равно не знаю, как из него стрелять.

— Переодевайтесь, сейчас и поедем — Лиза протянула мне сверток с одеждой. Нам бы до вечера в Элисту доехать…

Ехать предстояло — к моему удивлению — на старом грузовике, выкрашенным белой краской с красными крестами на дверках кабины.

— Байру ты знаешь, мы попросили ее представить меня Байгалу, она нас сначала до Элисты довезет, а там посмотрим. Я — врач из Астрахани, проверяющая так сказать из столицы. Напросилась проехаться, экзотики хлебнуть. Вы — заболевший пастух, ясно?

— А…

— Непонятно, поэтому на обследование в больницу и везут.

Хорошо, оказывается, у меня врачей учили в Саратове — Байра машину вела легко и уверенно. Но уже перед самой Элистой дорогу преградил кавалерийский эскадрон:

— Всем выйти из машины! Кто такие, откуда машина, куда путь держите? — довольно злой голос вывел меня из состояния полудремы. Женщины-то в кабине сидели, а я в полуоткрытой будке в кузове болтался, вот и задремал.

Ну что голос злой — так это от жары скорее. Нормальные люди в тени сидят, а ты тут по степи мотайся, лови неизвестно чего… Когда я кое-как вывалился из кузова, то увидел, что красный командир крутил в руках какие-то бумаги и постоянно о чем-то спрашивал Лизу: судя по всему, читать он просто не умел. Но вроде все шло нормально… Пока из отряда, стоявшего чуть в стороне, не выехал один кавалерист… калмык, и не подъехал ко мне.

Я увидел, как напряглась Лиза: с одними пистолетами против кавалерийского взвода воевать трудно. Ну ладно, если тут она хотя бы вполовину такая же профи, как Даница — отбиться может и получится, но до Элисты с ее гарнизоном скакать хорошо если полчаса, и если уйдет хоть один… а ведь уйдет.

— Вы кто такие? — поинтересовался подъехавший. На ойратском, как сами калмыки свой язык называли. — Так, Лиза уже готова стрелять…

— Я что, похож на начальника? — ответил я. — Я ямы копаю, кизяк собираю, казан ставлю. Заболел, хозяин доктора позвал. Доктор сказал с ними ехать, в больнице вылечат. А правда вылечат или нет — не знаю, у них спрашивай…

— А ты кто сам? — не унимался мой собеседник.

— Цаган Авга, или по мне не видно? — сердито ответил я, обозвавшись именем главного калмыцкого бога или святого, я так и не понял его статуса. — Мне плохо, четвертый день болею, и тут ты пристал. Постеснялся бы с пожилым человеком так грубо разговаривать…

Вроде получилось… калмык махнул рукой, вернулся к остальной группе, да и командиру их вроде припираться с Лизой надоело — он тоже махнул рукой и кавалерия уже через минуту скрылась из виду в какой-то балке. Усаживаясь в машину, я тихо спросил у Байры:

— Я все правильно говорил? Он не подумает что я не калмык?

Байра улыбнулась:

— Ты говорил как старик с маленьким мальчиком, показал, что обижен на него. Ты всегда со всеми так говоришь, поэтому смешно выходит, но сейчас получилось очень правильно.

Пронесло…

— Меня тоже — не удержался я, подсаживая Лизу в кабину.

— Что? — не поняла Лиза.

— Шутка такая — после артналета один солдат, радуясь концу стрельбы, говорит "Пронесло…", ну а второй ему и отвечает…

Дамы заулыбались:

— Значит сотрясение у вас точно прошло…

Элиста ничем не наполнила тот красивый город, который мы как-то посетили лет… жизни три назад. Пыльный, довольно раскидисто стоящий поселок. И никакой железной дороги, на которую я надеялся: трасса "Царицын-Новороссийск" все же проходила сильно восточнее. Зато в больничке — крошечной, как и сам поселок — я нормально поспал в нормальной постели с простынями и подушками, а на следующее утро Байра повезла нас в Ростов — поехала за лекарствами. Триста километров по голой степи — это очень далеко, но если это дорога домой, то время летит незаметно. В Ростове Лиза (точно ведь уже не Антипова) еще раз перегриммировала меня, я переоделся — и уже в роли механика-моториста в Азове погрузился на борт какого-то грязного баркаса.

На борту, кроме меня и Лизы были два каких-то мрачных и совершенно пропойного вида мужика, причем Лиза — за полчаса обрюзгнув и постарев лет на двадцать — явно должна было в случае чего изображать жену одного из них.

Но случая чего не случилось, и баркас, ночью пройдя через Керченский пролив, вдруг резко прибавил ходу — и через час с небольшим мы уже поднимались на борт небольшого греческого сухогруза. А еще через два дня, уже в Эгейском море, мы пересели на столь знакомый и в чем-то до слез родной "Дельфин-II"…

Дома — то есть уже в Сьюдад Электрико — "дети" с экс-женой устроили мне незабываемую встречу. Когда машина остановилась у подъезда, Лиза подтолкнула меня:

— Вы идите, а я тоже домой, муж, небось, уже заждался…

Дверь мне открыла знакомая горничная, сообщила что "все сейчас в гостиной" — и удалилась куда-то по своим делам. Я вообще-то немного удивился… Наверное, все очень долго эту встречу репетировали: когда я вошел, все были заняты какими-то делами и даже головы не повернули. Маха читала книжку, Степан с Настей играл в карты, а Васька показывала Тане какую-то очередную фиговину, сваренную из ржавых гвоздей. Я остановился, оглядываясь и пытаясь понять, что тут происходит.

Машка перелистнула страницу, подняла глаза:

— Саш, ты извини, в твое кресло Мишка написал. Обещали к вечеру обивку поменять, а пока бери стул — и снова уткнулась в книгу. Я со все возрастающим недоумением выдвинул стул из-за стола, сел — и только тогда Васька, бросив свою железяку, повернулась ко мне:

— Саша, милый, ну наконец-то! — и заплакала.

Дочки разом вскочили, бросились меня обнимать, а Степан, подойдя, протянул мне руку и сказал:

— Все, Саша, больше ты никуда от нас не уедешь. Не пустим!

Как же хорошо быть дома!

Глава 45

Степан Казимирович еще раз поглядел на сидящего перед ним человека. Сухощавый пожилой мужчина выглядел, конечно, не очень похожим на автомеханика, но рекомендация кузена… А автомеханик он или нет — это ведь и проверить несложно!

— Механик, говоришь… а пойдем-ка прямо в гараж! Я тебя кое о чем спросить хочу — ты ведь товарищам-то помочь не откажешься?

— Ну товарищу-то помочь — дело святое — усмехнулся посетитель. Не иначе, как сообразил, зачем его в гараж-то зовут. Ну сообразил — и сообразил, а вот как он с задачкой справится?

В гараже давно стоял привезенный еще из Петербурга шикарный автомобиль, царская "Чайка". Всем хорош, начальство автомобиль любило — но вот сломался, зараза такая — и никто в гараже даже сообразить не мог, что в машине не так. И заводится нормально, и с места трогается — а через десяток метров останавливается и хоть что с ним делай — стоит. А этот, говорит, что любую машину починить сможет — вот и посмотрим, врет или… Хотя даже если и не врет — вряд ли так сразу разберется, сам-то Степан Казимирович над авто уже второй месяц ломается, а в чем беда — так и не нашел. Ему, как начальнику гаража, вроде и невместно самому в машине ковыряться, но ведь и отвечать ему приходится, так что хошь-не хошь, а возиться надо. Вот толку правда с этого немного выходит.

Оказалось, что визитер машины все же знает. Посмотрев, как машина заглохла, он поинтересовался:

— Бензин лианозовский?

— Смеешься? Самый настоящий американский, Стандард Ойл называется! Будем мы машины всяким говном заправлять…

— Говном и заправляете — опять усмехнулся пришлый механик. Бензин-то небось прямо из бочки и льете?

— А нужно криво лить? — рассердился Степан Казимирович.

— Увидишь… ключ на двадцать два есть? Сейчас фильтр поменяем и все заработает.

— Какой фильтр? — удивился завгар.

— Тьфу ты! Ты что, только баранку крутить умеешь?

— Машину чинить — не водителя дело…

— Ага, механики вокруг опытные, машины знают… Где у тебя фильтры-то запасные лежат? Тут мотор — "шестерка", так что дай мне ФББ шестнадцатый…

— Что?

Нет, не зря кузен механика рекомендовал. Тот начальника гаража в сторону отвел, тихонько — чтобы прочие водители и механики на смех начальство не подняли — что к чему рассказал. И денег сразу не взял — сказал, что принесет фильтр этот, тогда и деньги заберет. Интересно, где он его взять-то собирается? Степан Казимирович прекрасно знал, что даже масляные фильтры достать было уже большой проблемой — завод-то третий год как не работал. Однако на следующий день автомеханик появился снова — с фильтром. И, после того, как он буквально за пять минут машину починил, товарищ Гиль принял решение:

— Товарищи, позвольте представить нового нашего автомеханика, Андрея Павловича Фонтанова.

Даницу я навестил на следующий день — и очень удивился. Оказывается, у нее уже было двое детей… Николай Николаевич слегка хромал, но на мой вопрос отмахнулся:

— Ногу зацепило слегка, да уж все почти и зажило, так что и говорить не о чем. Единственное, жалею что из-за раны этой сразу вернуться за вами не смогли…

Даница тоже в подробности вникать не пожелала, но детали их одиссеи мне чуть позже поведала Лиза. Оказывается, моя охрана "утащила" преследователей километров на пятьдесят — и там, когда они выскочили на сухое русло и стали очень быстро отрываться от преследования, по ним все же из пушки пальнули. Не попали — в смысле, в машину не попали, но "лимузин" перевернули. Даница и доктор ушли в заросли камыша в ергенях, и там уже Николай Николаевич и словил пулю из пулемета. Неудачно словил, голень пуля раздробила. Хорошо, что саквояж свой доктор в машине не бросил — и сам себе (под морфином, конечно) операцию сделал — но им пришлось еще месяц по камышам прятаться, потому что уже на следующий день красноармейцев в степь набежало что саранчи. Хорошая жена доктору попалась: пока он отлеживался, Даница меткой стрельбой имитировала отход группы в сторону Царицына, и прекратила отстрел чекистов лишь неподалеку от станции Крутой — так что преследователи скорее всего решили, что я ушел по железной дороге. Еще с месяц они затем выбирались из России, через Персию ушли… ну а потом и за мной экспедиция отправилась.

Слава навестил меня через пару дней — все же решил дать мне порадоваться семейному уюту:

— Ну что, миллиардер, понял, что такое большевики?

— Честно говоря — не понял. Точнее — они очень разные. Вот есть Троцкий — мелкий жулик, дорвавшийся до больших денег, а есть Артем, Сергеев то есть — он все силы прилагает, чтобы страну на ноги поставить. И вот он — поставит!

— Не поставит… две недели назад некролог вышел: товарищ Сергеев Федор Андреевич погиб в автомобильной аварии. И есть заключение врача: умер от перелома шейных позвонков после удара тупым предметом. Я тебе же говорил: это партия бандитов и мелких лавочников! Всех, кто не подходит под это определение, они просто уничтожают! А весь их этот марксизм — это ширма, понимаешь — ширма! Ты про НЭП слышал?

— Ну, слышал… то есть не очень. Это что?

— Новая экономическая политика, о начале которой объявил твой любимый товарищ Ленин. Теперь власти всячески приветствуют частную торговлю, частные заводики, вообще мелкую буржуазию. Но — заметь — только мелкую. Впрочем, чувствую, это — только начало…

— Начало чего?

— Я так на Кассандру похож?

— Нет конечно, ты всегда будешь похож на обезьяну. Как и все мы — но все же, начало чего?

— Не знаю, это лишь чувство… Помнишь все эти земгусарства? Когда под предлогом войны шло воровство из казны, и толпы нуворишей пытались перещеголять друг друга в мотовстве и показной роскоши? Они тогда просто дорвались до денег — но чем больше они получали, чем больше шиковали — тем больше им хотелось, и в конце концов большинство из них проматывались до нитки. Здесь такая же картина — рвань дорвалась до несметных богатств, но распорядиться ими не умеет. Они транжирят — и скоро растранжирят — золотой запас, но им будет мало — и они начнут воровать у страны. И не прекратят, пока не разорят ее до нитки. Я тут посмотрел кое-какие сводки по закупкам большевиков — они уже промотали два золотых запаса России. Только я никак не пойму, где они вообще столько взяли…

Я нервно поерзал в кресле.

— Так, ты им дал денег. Золотом. Сколько?

— Немного… два с половиной миллиарда… — мне действительно стало стыдно перед Славой.

— Ну, идиот, что сказать… недаром слова "идиот" и "идеалист" столь схожи. Но это неважно, они скоро промотают и то, что ты им дал, так что не расстраивайся… Сколько?!

Слава со мной после этого не разговаривал месяца три. Не потому что обиделся или расстроился, а потому что воссозданная на новом месте его "статистическо-плановая служба" что-то напряженно считала. Вообще-то вся Славина команда (все, как один — питомцы Янжула) и без того не простаивали: все же вопрос "как правильно потратить пять миллиардов" был сам по себе интересен, а с учетом того, что этих миллиардов чуть больше чем за полгода стало уже шесть — и интригующ. Но сейчас все они просто вкалывали как проклятые — и я это знал чуть ли не лучше, чем сам Слава. Просто Настин муж как раз в этой команде и состоял, и она по поводу "полного отсутствия супруга в лоне семьи" мне всю плешь проела.

Я же занимался эти месяцы всякой фигней — ну а чем еще? Как-то еще "двинуть технологический прогресс" уже не выйдет, мои запасы "знаний о будущем" исчерпались. Технологические, а, скажем, исторических или социальных — их и изначально не было (что доказывают полученные мною "результаты прогрессорства"). Управлять заводами или торговыми корпорациями — это даже не смешно: по сравнению с тем же Павлом Борисовичем мои знания предмета равны знаниям первоклашки рядом с академиком. Так что большей частью я просто наблюдал за происходящим — и делал выводы. Чисто теоретические — и для меня очень удивительные.

Насчет действий большевиков в России Слава был, конечно же, совершенно не прав. Они вовсе не транжирили деньги направо и налево — они явно занимались чем-то, для меня непонятным. Когда в стране нет топлива, взрывать шахты (все еще действующие и совершенно не порушенные) — вовсе не глупо. Глупо — это если их бросить и разобрать единственную ведущую к ним дорогу. Однако дорогу, если не срывать насыпь и не рушить мосты, и восстановить недолго. А вот если шахты взорваны, то восстановление дороги уже теряет смысл.

Закупить пару тысяч паровозов за тройную цену, имея в запасе шесть тысяч требующих среднего и мелкого ремонта — не глупо. Отправлять тысячи паровозов на ремонт за границу, выплачивая за ремонт суммы больше, чем стоит новый паровоз — не глупо. Передавать всю внешнюю торговлю в руки иностранного банка, проверкой деятельности которого даже правительство заниматься не имеет право — это совсем не глупо. Это называется совсем иным словом. Но каким?

Воровать, конечно, воровали. Место "невинно убиенного наймитом мировой буржуазии" главчекиста занял Петерс, и он… нет, не воровал, конечно, боже упаси! Просто его тесть — британский банкир — почему-то все время выигрывал конкурсы на поставки всякого разного кой-чего в Россию. И компания тестя как-то (совершенно случайно, конечно же) получила право на продажу за рубежом конфискованных на "нужды революции" произведений искусства. А таких "петерсов" в государственных структурах было немало — но их мелкие махинации выглядели копеечными по сравнению с общим количеством утекающих из России денег.

В давние времена я что-то слышал о "паровозном деле", как у шведов тысячу паровозов закупали за пятерную цену. Но сейчас все было еще круче: Ленин закупил паровозов уже две тысячи штук, в Германии — и тут цена каждого превышала "рыночную" уже в восемь раз! "Чистая переплата" по сделкам составляла триста двадцать миллионов золотых царских рублей — но это лишь суммы, которые прослеживались. А сколько не отслежено? Исидор Гуковский — замминистра финансов — несмотря на "непризнание большевиков" большинством стран Европы, по этим странам разъезжал почти непрерывно и тоннами вывозил "конфискованные у контрреволюционных элементов" драгоценности. А начиная с прошлого октября отслеживать большевистские платежи стало просто невозможно: швед Олаф Ашберг открыл в Москве "Русский коммерческий банк" — свой, частный, шведский — и этот банк получил — официально, так и в Уставе банка было записано — "все права Госбанка, кроме эмиссионных". Правда, пользовался он в основном одним правом: правом неограниченного экспорта и импорта валюты.

Собельсон, конечно, жадная сволочь, но сволочь жадная и трусливая — что было очень хорошо. За время правления большевиков уже десятки, если не сотни, большевистских "функционеров" были поставлены своими же "товарищами" к стенке. Кто — за слишком наглое мародерство, кто — за несогласие с вождями по идеологическим вопросам. Но по этим-то "статьям" можно было и отвертеться — а за "провокаторство" там убивали сразу. И в число "провокаций" большевики включали разглашение "внутрипартийной информации"…

Когда Собельсон узнал, что каждое его сообщение "сеньору Эрнесто" задокументировано — он расстроился, конечно. Но повеселеть ему помогло то, что за новую информацию он может рассчитывать на некоторые суммы в валюте — и о планах большевиков мне становилось известно уже через пару-тройку дней. Общих, безусловно — Радека до совсем уже "внутренней кухни" не допускали, но и общая картина помогла мне все же определиться. Нет, я так и не понял, чем занимаются "главные большевики", но стало по крайней мере понятно, где можно найти ответ на этот вопрос…

Ну а собственно "поиском ответа" занялся Андрей Павлович. Старый — и очень странный — знакомый. Потомственный брянский дворянин из Орла и "адреналиновый наркоман" де Фонтане — который больше из любви к искусству, чем за постоянно меняемые новенькие мотоциклы и автомобили, мне в свое время и из банка Ротшильдов вытащил данные по счетам Витте. Теперь искать ему предстояло вообще-то в Кремле, где разместилось новое правительство — и для получения доступа Андрей Павлович устроился в кремлевский гараж автомехаником. Авто- и мотогонщику-фанатику представиться "старым рабочим" труда не составило, единственной (все же решаемой) проблемой стало получение "рекомендации" начальнику гаража от его близкого родственника. Товарищ Гиль-то поляком был (ну не доверял вождь мирового пролетариата русским), а вся родня его оказалась теперь в Германии. Пришлось целую "поисковую экспедицию" туда отправлять — да еще кузена "личного шофера Ильича" денежкой стимулировать. Хотя о последнем и говорить смешно было: письмо обошлось в полтораста "послевоенных" обесценившихся марок. На старые деньги — пять рублей золотом…

У меня же подготовка Андрея Павловича заняла почти два месяца, и дело оказалось весьма интересным. Потому что де Фонтане к своему "хобби" относился серьезно, и изготовление нужного для "внечувственного хождения по Кремлю" инструмента оказалось делом непростым. Взять хотя бы миниатюрный фотоаппаратик — ну не переписывать же пожилому человеку кучу всяких бумажек! Дочь наша в последнем деле оказала огромную помощь, изготовив воистину уникальный объектив — оказывается, в джунглях соседней Бразилии есть огромные залежи песка, из которого выходит оптическое стекло даже лучше, чем у Цейса. Но в конце концов все, что можно было сделать, было сделано — и наступило время отдыха: делать стало просто нечего.

А сидеть дома и плевать в потолок — скучно, и тут я внезапно вспомнил об одном старом подарке. Который подарили мне — но я так им и не воспользовался. А, наверное, зря…

Время летит совершенно незаметно — если есть дело, которому это время посвящается. А дел у меня была целая куча: я читал, читал, еще читал, потом снова читал… Ну и иногда прочитанное обдумывал. Хотя полученные в результате всего этого чтения выводы выглядели весьма странно.

Большую часть прочитанного составляли различные документы, которые Андрей Павлович присылал из Москвы. Кремль — это такой большой проходной двор был: в нем располагалась куча всяких организаций, служб, контор — и теоретически в него мог пройти любой желающий. Но это — просто за стену, все же в помещения, занимаемые правительством, вход как-то регулировался, так что внутрь попасть было уже сложнее — впрочем, лишь для тех, кто не ставил перед собой подобной задачи. А если очень захотеть — то и такая задачка становится вполне решаемой.

Вообще-то Кремль цари строили задолго до появления электричества в быту, и даже в нынешних "правительственных" зданиях электропроводка была поставлена "на живую нитку". А в гараже, где пристроился де Фонтене, электричества не было совсем, что было крайне неудобно. Андрей Павлович все же человеком был рукастым и провода в гараже проложил — вместе с розетками, плафонами и прочими нужными прибамбасами. А затем — пользуясь уже своими "тайными навыками" — он изрядно попортил и без того сделанную на соплях проводку в "правительственных" зданиях. Качественно попортил — и очень скоро выяснилось, что кроме "механика из гаража" ее никто и починить-то не может. Вот и приходилось автомеханику — чаще в свободное от автомобильных дел время — чинить проводку вдалеке от основного места работы. Впрочем, никто претензий по этому поводу ему не предъявлял.

Ответа на вопрос "зачем большевики выводили деньги из страны" я не получил — но схема вывода прояснилась. Создаваемые большевиками "частно-государственные тресты" через частников делали большие заказы у зарубежных компаний, производили полную предоплату заказанного — а затем "иностранный партнер" таинственно исчезал. Или — что тоже широко практиковалось — сообщал, что "оплата не поступила". В этом случае владелец-частник немедленно арестовывался, приговаривался к немалым срокам заключения… а через некоторое время он организовывал новую компанию — где-нибудь в другом городе.

Чтобы эта система все же работала, стране требовались "настоящие" деньги — и большевики срочно провели "денежную реформу". Очень простую — они попросту вернулись к царской денежной системе. И, чтобы продемонстрировать народу "преемственность и стабильность" новых денег, стали и монеты чеканить того же веса и размера, что и при царе. На самом деле все равно деньги были "условными", серебро, из которого чеканились монеты, было все же сильно дешевле номинала этих монет. Но все равно металла для них не было, народ "царские денежки" распихал по чулкам — так что "для начала" Советская Россия закупило это серебро за границей (главным образом в Англии). В обороте снова появились денежки из "драгметалла" — и поэтому никто особо и внимания не обратил, что британцы продали его "по номиналу" — монетному, получив чуть ли не тройную прибыль. Разве это прибыль — продать металла на гривенник за двадцать пять копеек? Ну да, золотом… на миллиард золотых рублей…

Забавный складывался ребус — и я увлекся его решением. А делами — делами "дочь наша" заправляла. На своих стекольных заводах потренировалась, затем как-то "само собой" и судостроение в Уругвае и Венесуэле оказалось под полным ее руководством… Вот как ей только удавалось и дома детьми заниматься, и тащить управление огромной корпорацией? Но она справлялась и тащила — и, похоже, ни о чем не забывала. Даже пригласила меня перед Новым годом на открытие нового здания "Universidad Tecnológica de la República Oriental" — Технологического университета Уругвая, который она же и учредила. Универсистеский городок был выстроен недалеко от Сьюдад Электрико, и был назван оригинальным именем Сьюдад Университария, а главный корпус его был выстроен по "воронежскому" проекту. И именно в его центральном зале, за стеклом, встала статуя Камиллы.

Машка все сделала правильно: выкупила у немцев скульптуру, которую те вывезли из Нижнего Новгорода, на открытом конкурсе выбрала реставраторов (итальянских), выправивших повреждения и ювелиров (французских), восстановивших содранную местами позолоту и восстановивших утраченные глаза из коричневого граната. Ну а то, что подземные туннели Электрического и Университетского городка соединялись — это-то никакого отношения к статуе "покровительницы наук" не имеет же?

— Жалко, что Елизар этого не увидит — грустно шепнула мне "дочь", когда церемония открытия закончилась.

— Удалось его найти?

— Да, Чижевский узнал. Его после пересчета золота чекисты арестовали — думали, что это не единственная твоя захоронка. То есть даже не думали, а так, на всякий случай решили попытать. Потом Петерс приехал, он тогда товарищем Дзержинского еще был. Елизара ему под морфином притащили — уж больно сильно поломан был. Петерс потом всех местных чекистов расстрелял… Елизара женщины с завода нашли, в овраге за городом. Похоронили по-человечески за городском кладбище — а про статую теперь вроде только Петерс знает, похоже он кроме как Дзержинскому никому и не говорил. По крайней мере в том, что от Андрея Павловича приходит, про золотую статую ничего нет.

— Надо будет Данице насчет Петерса сказать…

— Отстань от женщины! Во-первых, ей рожать скоро, а во-вторых, пусть хоть годик с детьми посидит спокойно! Опять же муж ее одну не отпустит, а он все же на самом-то деле едва ходит… да и вообще, я уже все сделала.

— А я-то, дурак, и не знал, что у них уже двое детей…

— Ты больше по госпиталям валяйся — глядишь, начнешь удивляться и числу своих внуков. Позорище! Даже Гомес точно знает, сколько у него детей. Тебя летом на юбилей пригласить хотел…

— Какой юбилей? Вроде лет-то ему…

— У него двухсотый ребенок родился — рассмеялась Машка. — Вот ведь кобелина! Однако и делами занимается изрядно, он, кстати, утвердил программу строительства второй электростанции на Карони. Нам предложил двадцать пять процентов участия, если мы турбины и генераторы сделаем и все построим. Амазон Американыч уже генератор на триста мегаватт делать начал…

— Кто?

— Да Африканыч… это Гомес его так обозвал. Даже не обозвал, а звание такое присвоил — сказал, что такому человеку старое имя слишком мелко. Но там работы всяко лет на пять минимум — новую станцию выше старой на тридцать километров ставить будут. Так что там еще и железную дорогу прокладывать придется. Ну а пока на старой еще два агрегата по сто двадцать ставить будут и на второй плотине Африканыч затеял станцию ставить на десять новых генераторов.

— Это хорошо… только вот я опасаюсь за целость личика Хуана.

— Что?

— Харя у него не треснет? Мы все сделаем, а за это двадцать пять процентов всего получим?

— Не треснет… я уже все равно контракт подписала. Гомес все строительство и оборудование оплатит, и даже с цементом проблем не будет: он по проекту Мюллера уже себе выстроил четыре заводика на полмиллиона тонн каждый. Так что проценты эти — подарок. Тебе подарок.

— Надо будет заехать спасибо сказать…

— Съездишь… но зимой уже. К тебе Гёнхо прислал делегацию, займись ими.

— А ему-то чего от меня надо?

— Статую с тебя лепить будут. И не спорь — это приказ Великого Вождя Корейского народа, если откажешься, приехавших скульпторов и художников повесят… А так — будешь стоять на площади в Сеуле и озарять жизнь простых корейцев. Видать, прознал Гёнхо про Камиллу, так что в золоте озарять будешь…

Статую корейские скульпторы лепили неспешно, так что пришлось им позировать аж до июля. Пришлось бы и больше — но дела…

И подкинул их мне Евгений Иванович Алексеев. Как-то получилось, что Алексеев с поста наместника Квантунской области царем отставлен не был — наверное потому, что войну с Японией никто не проигрывал. Ну в с началом войны в Европе Государю и вовсе не до него стало — главное, что на том конце страны все спокойно. После же того, как в начале двенадцатого года Циньскую династию свергли и Китай распался на несколько относительно самостоятельных провинций, Алексеев объявил о "независимости" Маньчжурии и провозгласил себя Верховным правителем. Это оказалось несложно: вся Маньчжурия еще с тысяча девятисотого года была под контролем русской армии, местного населения там было под миллион — столько же, сколько и русских солдат, а постоянный подвоз туда русских девиц стимулировал отставников Квантунской армии оставаться на пустующих землях с семьями — и за семь лет таких "военных новоселов" набралось уже больше миллиона. Еще миллиона три крестьян туда же выехали — так что Евгений Иванович всего лишь направил армию на границу Маньчжурии "с целью защиты населения", а после революции — "защитил от большевиков" и Приморье — до Хабаровска включительно. Хорошо защитил — так что после революции туда еще народу под миллион из России убежало.

Ну а с провозглашением в Китае республики — за год до мировой войны — драчка внутри самого Китая лишь усилилась, поэтому довольно быстро сменяющие друг друга правительства просто "не обратили внимания" на провозглашение независимости и Маньчжурии, и Монголии. Ну кому нужны эти пустынные земли? Император бывший вероятно имел в виду в будущем две новенькие страны присоединить к России, и тут же независимость их была Россией признана — ну а с началом войны под давлением царского правительства ее признали и "союзники". Не все, но Алексееву было с кем торговать. А вскоре стало и чем торговать (кроме леса, конечно): неподалеку от Сунгари были найдены залежи угля, неподалеку — приличная железная руда, на Квантунском полуострове нашли медь — и все это нужно было с умом пристроить. В принципе, понятно как — но время…

Время легко — лишь в данном случае, к сожалению — меняется на деньги. Те же британцы задолжали слишком много денег американцам, и поэтому, несмотря на занятость в восстановлении собственного хозяйства, с удовольствием делали дорогостоящее оборудование для новых заводов. Деньги-то — они не пахнут, в особенности золотые… Мышка проделала огромную работу по скупке английских долгов в частных банках США — и благодаря этому то золото, которое надлежало выплатить английским станкостроительным заводам, даже не покидало хранилища в Восточной Республике. Экономика самих США такой мелочи даже не замечала, поскольку там крутились доллары торговых сетей, причем большей частью "виртуальные", записанные на счета их владельцев.

Меня во всей этой "международной торговле" больше всего интересовало то, что в Европе, почти полностью лишившейся золота за время войны, экономика росла как на дрожжах — питаемая всего лишь "резаной бумагой". А вот в Советской России…

Правительство под руководством товарищей Ленина, Свердлова, Троцкого и Бухарина занялось первоочередным удовлетворением нужд крестьянства. А что крестьянину нужно? Вовсе не трактора с комбайнами, а, наоборот, мануфактура всякая и в небольших количествах сельхозорудия попроще да подешевле. Крестьянин себя и так прокормит, ему ведь устриц с ананасами не нужно — вот и начали подниматься (из разрухи, а вовсе не "в чистом поле") прядильные да ткацкие фабрики, мелкие заводики по выпуску лопат с граблями… Что-то посерьезнее — например, производство хотя бы плугов — было отдано на откуп "иностранному предпринимателю", но и ткацким фабрикам требовались новые станки — а за них нужно было платить, причем в валюте. Валюта же куда-то успела подеваться, и Советская Россия стала передавать капиталистам в концессии огромные территории. Ротшильдам — за семь процентов от добычи — были переданы нефтяные месторождения Баку и Грозного, новой британской компании (почему-то выбравшей старое название "Лена Голденфилд") уже за шесть процентов от добытого отдали треть Сибири с правом монопольной добычи не только золота, но вообще всего, что британцы там найдут. Американские компании забрали себе Сахалин, немецкие — четверть малороссийских черноземов и (почему-то) половину Калмыкии…

В свое время царское правительство отказало американцам в праве создавать совместные акционерные общества по освоению Голодной степи: хлопок, как сырье для пороха, в стране должен быть полностью своим. Но товарищ Бухарин решил, что отечественные крестьяне много хлопка не вырастят, и подписал концессию на выращивание стратегического товара с потомками плантаторов из США: уж если те рабов заставляли хороший урожай обеспечивать, то и с дикими киргизами справятся. Правда, пока с "дикими киргизами" были еще не решены некоторые проблемы: басмачи весьма успешно все еще воевали с Красной Армией и пока янки влезать в передряги не желали — но и концессия была заключена на условиях "тридцать лет с момента первых урожаев"…

Слава подсчитал, что по результатам хозяйственной деятельности в России правительство сможет содержать вряд ли больше пары миллионов рабочих и уж точно не более десяти миллионов горожан. Зато большая часть населения будет сыта — до тех пор, пока новая засуха не случится…

— Саш, ты сам смотри — уговаривал меня "главный экономист", — они больше половины бюджета тратят на содержание своей пятимиллионной армии. Народ впроголодь живет, крестьяне в массе своей власть просто ненавидят: те налогами запредельными больше половины отбирают. А у Алексеева миллионная армия — давай, поможем ему с бронетехникой да боеприпасами — и через месяц наша армия уже у Байкальских тоннелей встанет.

— Сам же говорил, что у большевиков в армии пять миллионов.

— Да, но та армия — полное дерьмо. Я тут говорил с одним полковником из штаба Алексеева, Евгений Иванович очень его хвалил — так он берется сотней тысяч Красную Армию прогнать аж до Урала за лето. Дальше сложнее будет, а в этом даже я практически уверен: у большевиков-то армия из-за нехватки средств переведена на территориальное формирование, так что в Сибири войск почти и нет, да и подготовка их… крестьяне, причем из самых отсталых.

— Ну возьмет Алексеев Сибирь, а дальше что? Ты еще учитывай: старику уже восемьдесят почти, а кто его заменит? Вдобавок еще одной гражданской войны Россия точно не вынесет, и так страна полностью разорена.

— Знаю, это я от безысходности предложил… ладно, к делу. Значит так: в Маньчжурии я с тебя стребую полтора миллиарда долларов, ты не обеднеешь — а за три с половиной года там встанет шесть сотен заводов. Народу, правда, пока маловато — но это дело наживное, до первого неурожая в Совдепии…

— Где?

— Ну, в России… Советской, там же власть официально принадлежит Советам депутатов, вот ее и называют для краткости так. Извини, я знаю… Сейчас из России в Маньчжурию через Аргунь перебирается по паре сотен человек ежедневно, а наступит голод — побежит гораздо больше.

— Если большевики не закроют проезд по Сибирской дороге…

— Тогда через Алтай больше побежит. У Алексеева с монголами договор союзнический, границу с Россией его войска охраняют — там тоже несколько сотен беглецов каждую неделю принимают. Поэтому план рассчитан миллионов на двадцать населения, вот смотри…

Планы у Славы были грандиозными, но рассчитывались они лет на двадцать. Мирных лет, но будет ли их столько?

Глава 46

Леонид Борисович бросил взгляд на закрывшуюся дверь и глубоко вздохнул. Затем встал, подошел к стоящему в глубине кабинета секретеру, выудил из его глубин бутылку и большой — "крюшонный" — бокал, наполовину заполнил его коньяком и выпил. После таких потрясений лучше, конечно, с полстакана водки выпить, но где ее тут взять?

Пил Леонид Борисович редко и весьма умеренно, и в другое время полстакана коньяка разом свалили бы его, но испуг был очень сильным — так что пьяное успокоение не пришло. Конечно, гость попытался развеять "недоразумение", но что-то мешало ему полностью поверить… Но что?

В свое время, создавая на рубеже веков "Сибирский экспресс" — систему обеспечения беглецов из сибирской ссылки документами и деньгами, Леонид Борисович понимал, что случайности, в том числе и весьма неприятные, неизбежны, и поэтому каждый такой побег готовился очень тщательно. Как и тот, о котором упомянул гость — но здесь никакие предосторожности не сработали. Глупая небрежность самого беглеца — или юношеская нетерпеливость? Во всяком случае вины самого Леонида Борисовича в случившемся не было ни малейшей.

Впрочем, его никто и не собирался обвинять — более того, похоже его собеседник даже не подозревал о произошедшем. Он просто искал… Стоп!

Как он сказал? "просто грамотный управленец"? Этого он просто не мог ни от кого слышать, физически не мог. Хотя бы потому, что тот юноша никогда и ни чем в своей жизни не управлял! А еще он сказал "много слышал". От кого? О нем вообще мало кто знал!

Значит, искал он его совсем по иной причине, а Леониду Борисовичу счел за лучшее солгать, хотя мог бы и вообще ничего не говорить. Но он — солгал, и именно это мешает поверить во все остальное. Нет, не во всё: насколько Леонид Борисович успел узнать своего недавнего собеседника, тот "никогда не отказывается от своих слов" — если слова эти касаются денег. А тут деньги имелись в виду огромные…

Ну а если взять только "неденежную часть" разговора… Что же, все в жизни может случиться, и избежать неизбежного не удавалось еще никому. Но в любом случае часть "денежная" все перевесит. Вообще всё.

Леонид Борисович Красин сам удивился, когда осознал, что последнее соображение вдруг принесло ему успокоение. В чем-то этот гость был прав: главное — сделать дело, а все прочее не очень-то и важно.

Дочь наша сейчас неофициально управляла Уругваем. Единолично и практически безраздельно. Жители (и — главное — местная знать) Восточной Республики как-то очень быстро привыкли к "хорошей жизни" — которая "самоорганизовалась" в значительной степени благодаря именно Машке. Электрическое освещение в каждом доме, современная канализация, горячая вода из крана — это любому приятно. А то, что в университете Восточной Республики считают за честь преподавать лучшие умы Западного полушария (не говоря уже о европейцах) — это очень грело душу местному "обществу". Опять же, лучшее образование буквально "не выходя из дому", лучшая медицина, комфортабельная и спокойная жизнь — и кто от такого откажется?

Тем более, что если у кого-то в голове возникнет идея, как эту жизнь сделать еще более приятной — сеньора Мария откуда-то достанет мешок денег и задуманное воплотит. Ну, если конечно мысль дельная: новая электростанция там, или новый университет — не говоря уже о школах, больницах или даже заводах и фабриках. Хотя насчет заводов — трудно придумать что-либо более полезное, чем она сама выдумывает. Кто бы мог подумать еще пять лет назад, что из Монтевидео можно добраться до Ривьеры или Артигаса всего за пару часов? А до Буэнос Айреса — вообще за час?

Были, конечно, и недовольные — чтобы получить денег, достаточных для пользования всеми этими удобствами, теперь приходилось работать. Но учитывая, что алькальд небольшого городка — если в городе проблемы решались — получал больше, чем десять лет назад немелкий землевладелец… Проблемы решать-то нетрудно, когда есть на что. А это опять обеспечивала сеньора Мария. Только иногда было трудно ее поймать.

Машку было трудно поймать в Уругвае просто потому, что "по совместительству" она еще управляла — причем совершенно официально — промышленностью Венесуэлы (Хуан, просчитав существующие расклады, просто приказал ее считать "министром промышленности" — венесуэльцам приказал, так как Машка формально назначение принимать все же отказалась). Я же весь девятнадцатый год "управлял" Маньчжурией.

Официально главой Маньчжурии был Алексеев, а председателем Совета Министров этой молодой страны был мой знакомый — полковник (теперь уже генерал-лейтенант) Малинин. И порядок с законностью он там поддерживал на высочайшем уровне — но вот насчет экономики…

Насчет экономики и у меня были, как бы помягче сказать, некоторые пробелы в знаниях — но за моей спиной стоял Слава с его "планово-экономическим управлением", так что Маньчжурия эту самую экономику поднимала ускоренными темпами. В чем мне очень помогал руководитель Советской России.

Я теперь полностью осознал, насколько характеристика Ленина, данная ему Красиным, соответствовала истине: термин "самовлюбленный болтун" как нельзя лучше подходил Ильичу. Страной он не управлял вовсе — зачем? Его дело — речи произносить да "умные" статьи писать — в которых он обзывал разными словами всех, кто ему не нравился. А страной управлял Янкель Мираимович Свердлов — мелкий бандит, дорвавшийся до вершин власти. Именно ему пришла в голову идея "революционного террора" — когда после ранения Дзержинского в Москве "красная гвардия" перебила более тысячи человек в Петербурге. Перебила лишь за то, что они были дворянами…

Ильич же больше заботился об "имидже" правительства. Благодаря де Фонтане получилось даже выяснить, что "вождь мирового пролетариата" в скандальной паровозной сделке лично никак даже замешан не был: все делали его "доверенные люди", а сам он даже и не знал, почем нынче паровозы. А когда узнал — из возмущенных статей работающих в России экономистов — решил, что проще этих экономистов посадить, дабы не подрывали они "авторитет власти".

Который как раз Свердлов и "создавал". Именно он принялся "раскулачивать крестьян": продотряды выметали из деревни все съедобное — и уже простой народ побежал из страны. Сначала — понемногу, затем все больше и больше… Самым удивительным было то, что советские власти никоим образом эмиграции не препятствовали. Так что главной заботой желающих эмигрировать было как-то добраться до Мурманска, Новороссийска или Ростова с Одессой: там (в Ростове и Одессе правда с гораздо меньшей скоростью) эти "желающие" бесплатно принимались на суда под флагами Венесуэлы или Уругвая — ну а потом как уж повезет. В смысле — куда повезет данное судно: порт назначения объявлялся только после того, как корабль проходил Босфор. Хотя только в Венесуэлу рейсы шли лишь из Мурманска, а с черноморских портов в основном народ переправлялся как раз в Маньчжурию. И хорошо еще, что было на чем народ возить…

"Суператлантики" ходили переполненными, но все равно их не хватало для всех "желающих": за два года Березин выстроил в Усть-Карони еще восемь штук, и десять, ходивших из черноморских портов в Порт-Артур, перевозили всего шестьдесят тысяч человек в месяц. Еще тысяч по десять переезжали по Сибирской дороге — а план Струмилло-Петрашевского рассчитывался на полтора миллиона "новых маньчжурцев" в год. Новый "супер" строился почти год, так что Березин ("временно") решил проблему очень просто: на всех своих двадцати стапелях он заложил "упрощенную" версию второго "Дельфина" — с одной турбиной и каютами класса "железнодорожное купе" (из-за чего сам Сергей Сергеевич называл эти суда не иначе как "скотовозками"). Такое судно собиралось менее чем за три месяца — а потом принималось перевозить по две с четвертью тысячи пассажиров по тому же маршруту за три недели, так что к осени через Порт-Артур ежесуточно стало прибывать более чем по три тысячи человек. И всех их нужно было где-то разместить, накормить, подобрать им работу — и этим-то я и занимался.

Хорошо, когда есть много денег, а под боком живут трудолюбивые китайцы и корейцы: с жильем для прибывающих больших проблем не было. А вот с работой…

Из Польши и Прибалтики, слава богу, и крестьян довольно много переехало, да и рабочий люд подтянулся. А вот с "дворянским сословием" было хуже: чиновники в таких количествах никому не нужны. Офицеров у Алексеева и своих хватало, купцы всякие и вовсе не вписывались в военизированную структуру создаваемого еще государства… Пока мужская часть прибывающих соглашалась на "временные работы" по строительству всего необходимого, ну а потом, думаю, нужда заставит и к станку встать. Ну а пока пусть потаскают кирпичи на стройках: корейцы с китайцами конечно тоже неплохо работают, но на прокорм нужно своим горбом зарабатывать.

А такой работы всем прибывающим еще на пару лет хватит: строить нужно очень много. Слава рассчитывал, что за пару лет в Маньчжурию народу получится перевести миллиона три, но что-то (скорее, память) подсказывало мне: народу будет больше. Сильно больше.

Впрочем, и два миллиона человек, прибывших в девятнадцатом году, превысили ожидания Струмилло-Петрашевского. Настолько превысили, что Слава приехал в Маньчжурию сам — чтобы показать мне новые планы. Очень вдохновляющие — но вызвавшие у меня несколько существенных вопросов:

— Выглядит все это очень красиво… но объясни мне тогда, почему ты собираешься на все импортные закупки деньги тратить только три с половиной года? Не лучше ли делать постепенно, ведь и техника появится более совершенная, и люди обучатся?

— Видишь ли, я бы с большим удовольствием вообще за год все необходимое закупил, но янки просто не успеют все нам нужное раньше сделать. А позже… Вот ты спрашивал, каким образом мы изымаем из американской экономики по паре миллиардов в год, а сами американцы этого как будто и не замечают? Так вот, они все прекрасно замечают, просто не вмешиваются.

— Почему?

— А потому что для американских воротил главным является то, что вывоз товаров — заметь, именно товаров, а не денег — позволяет держать производство на плаву. По сути дела мы им резко расширили рынок — но когда нам просто будет не нужно столько нового оборудования, это рынок для них закроется. Правда, это только мы пока знаем… так вот: если мы снизим свои закупки хотя бы на полмиллиарда в год, рынок уже посыплется. Смотри сам: коэффициент мультипликации во внутреннем обороте около четырех, то есть доллар, полученный от "внешней торговли" с нами оборачивается в стране четыре раза. При общем годовом обороте всей их экономики в пятьдесят миллиардов это будет уже четыре процента — и четыре процента продукции станет ненужной. Это — опять-таки с учетом мультипликации — два миллиона ненужных рабочих, или пять с лишним миллионов потерянных потребителей. В результате продукция, которую они не смогут купить, тоже станет ненужной — и в стране начнется дикий кризис. Так что мы просто вынуждены закупать больше, чем сами можем переварить только для того, чтобы удержать на плаву нужные нам — пока нужные — производства.

— А потом они что, ненужными окажутся?

— Потом мы сами будем делать то, что нам нужно. Это будет значительно дешевле — причем настолько дешевле, что США со своими зарплатами рабочих конкуренцию нам составить уже не смогут. Но чтобы мы через пять лет сами смогли делать все нужное, сейчас придется закупать в том числе и не прямо сейчас нужное, закупать минимум на два с половиной миллиарда в год — и, как видишь, мы по сути вынуждены закупить оборудование на страну с населением за двадцать миллионов. А когда все закупки закончим — кризис у них и начнется, причем сразу, ведь промышленность рухнет моментально уже на десять процентов минимум.

— Не совсем понял ход твоих мудрых мыслей.

— Ну мы же перестанем покупать оборудование — заводы будут закрываться, рабочие выкидываться на улицу… в магазинах сетей число покупателей упадет, произойдет затоваривание. Поставщики, у которых товары будут гнить на складах, тоже разорятся — и правительство, чтобы выкарабкаться из той ямы, в которую попадет страна, будет просто обязана организовать какую-нибудь войну. А так как из прошлой войны самой платежеспособной выбралась Германия, янки постараются организовать войну именно с Германией.

— То есть начнется война США и Германии? Ты, часом, не перегрелся на солнышке?

— Не перегрелся. Не США с Германией, а Германия с кем-то еще. Сейчас янки уже почти дожевали остатки Франции, изрядно пообкусали Британию — и, чтобы уже их собственность тевтоны не попортили, направят Германию в противоположную сторону. Угадай в какую?

— Россия и так уже практически колония…

— Да, но с пятимиллионной армией и с опытом войны с германцем. Бойня будет знатной, Россию хотя и сомнут, но и германские потери будут очень значительными. И тогда уже янки начнут прибирать к рукам немецкую промышленность.

— Есть способ этого как-то избежать?

— Единственный: обрушить американскую экономику так, чтобы им долго не до войн было вообще. Собственно, все эти планы — он кивнул на папки с бумагами, лежащие на столе — как раз и составлены с учетом данного тезиса. Через три-четыре года мы просто прекратим любые закупки оборудования в США, причем сразу — ну а если Павел Борисович к тому времени аккуратно продаст все сетевые магазины и Мария Иннокентьевна поможет деньги потихоньку из США вывезти…

— Сколько?

— В сумме миллиардов на семь-семь с половиной. По прикидкам, доллар обрушится минимум вдвое, и янки лет на десять выпадут из числа активных игроков. Хуже то, что Германия на этом фоне довольно сильно поднимется… но правительство большевиков к этому времени полностью обанкротится и можно будет воспользоваться предложениями маньчжурцев насчет возвращения в Россию. Как один из вариантов, — быстро добавил он, видя, что я дернулся при последнем фразе — но смотреть, безусловно, придется по реальным обстоятельствам.

— Понял, еду в Штаты присматривать покупателей сетям. Ты кого-нибудь привез, чтобы на месте управлять тутошним индустриальным строительством?

— Полторы сотни специалистов. Так что можешь ехать. Только дела им передай, введи в курс дел…

Легко сказать "передай" и "введи". Прибывшие-то специалисты вообще-то были "не по этому делу": их Слава подбирал и готовил на роли руководителей предприятий, которые пока лишь только создавались, и они опыта решения "демографических" задач не имели. Это я — да и то по дурости — раньше сначала жилье рабочим строил, а потом уже заводы… Так что освободиться удалось лишь летом двадцатого года: пришлось каждому из прибывших "нарезать" дополнительных задач, никакими Славиными планами не предусмотренными: кое-что я не забыл еще из моей "оригинальной" истории…

Вернувшись в Южную Америку, я сначала заехал к Березину — и слегка "скорректировал" и его планы. Ну а потом — отправился домой, в Сьюдад Электрико, предаваться безделью. Снова читал книжки, вел разнообразные подсчеты… Придумывал новые планы и даже периодически давал "ценные указания" по производству чего-нибудь. Но все равно это был практически отдых — и отдыхать у меня получилось чуть меньше года. А затем наступило лето двадцать первого…

Как бы большевики не ненавидели меня, все равно пришлось им просить о помощи. Правда лично меня попросил Красин, а Ленин со товарищи с протянутой рукой устремились в Европы и в США. Голод наступил, страшный — и даже я не предполагал, что все так плохо и безнадежно окажется. В отличие от голода, скажем, двенадцатого года засуха поразила не Поволжье и Южный Урал, но и Новороссию целиком, и даже Западную Сибирь. А из Восточной Сибири слишком много народу перебежало в Маньчжурию и там тоже закрома не ломились.

Поначалу у меня сложилось впечатление, что советским правителям глубоко безразлично, то там с народом будет. Ильич попросту предложил из "районов, в которых ожидается засуха, призвать миллион человек в армию и отправить их в лагеря на Украине" — типа, там на подножном корму протянут. Однако вскоре даже они прочувствовали, что дело пахнет керосином. На своей шкуре прочувствовали: на каком-то митинге простые рабочие, выслушав разглагольствования Янкеля Свердлова о грядущей победе коммунизма, попросту забили его до смерти. А территориальная милиция и даже воинские части отказались это дело хотя бы расследовать, а не то что рабочих наказывать…

Так что большевики побежали просить "злейших идеологических врагов" о помощи — и кое-кто сжалился над убогими. В Европе полярник Нансен организовал сбор пожертвований голодающим, из США кое-какая помощь пошла по линии Американской Администрации помощи. Правда последняя больше организовывала передачу посылок от родственников, и большую часть этой помощи организовывала еврейская организация "Джойнт" — помогавшая, естественно, лишь соплеменникам. Но через эту Администрацию удавалось и правительству зерно закупать…

Искать дополнительных "благотворителей" в Европе Ленин поручил Красину — ну а тот уже мне и отписал. Так что, несмотря на стенания "детей" и Васьки, я отправился в Лондон — ну не в Москву же мне ехать? Машка все же хотела меня дома оставить и самостоятельно с Красиным обо всем договариваться, но "спасли" ее дети — ее собственные, за которыми все же нужно было присматривать.

С Леонидом Борисовичем разговор получился… неожиданным. Странным, смешным — и печальным.

— Рад снова вас видеть, Леонид Борисович. И, чтобы не вынуждать вас о чем-то просить, сразу предлагаю безвозмездную поставку продуктов питания в значительных количествах. Думаю, тысяч по десять-двенадцать ежесуточно…

— На десять тысяч рублей? Долларов, фунтов?

— Нет, по десять тысяч тонн. Знаю, это немного — но больше просто мне возить не на чем. Найдете пароходы — больше поставлю… хотя, откровенно говоря, найти их будет очень непросто. Насколько я выяснил, в Россию сейчас никто не поплывет, так что чем смогу. Хотя, если платить побольше…

— Вы же знаете, в нас практически нет денег.

— И куда же вы… куда же Ленин с Троцким их дели? Впрочем, сейчас это неважно, нужно людей спасать. Так вот, я буду доставлять в Новороссийск и Мурманск ежедневно десять-двенадцать тысяч тонн продуктов, но при одном условии… На самом деле условий будет три, но одно — важнейшее, и вы мне должны будете дать соответствующие гарантии.

— Оплатить поставки позже? Но чем? Вы же не хуже меня знаете, что денег у нас практически нет…

— Условие простое: все продукты нуждающимся будут доставляться под контролем специально назначенных людей. Никаких поставок "в закрома Родины", только прямая доставка голодающим. А вашей задачей будет дать мне письменные гарантии, за подписью Ленина, что никто не будет трогать моих людей и как-либо мешать им, и что никто не будет забирать доставленные продукты на какие-либо иные цели.

— Офицеров-эмигрантов нанимать собираетесь? Дворян бывших?

— Почему бывших? А… нет. В основном это будут монахи из монастырей Уругвая и Венесуэлы, православные монахи. И ещё я собираюсь русских попов к работе привлечь. Потому что им — верю, а большевикам — нет.

— Ясно… а какие еще условия?

— Еще… мелкие. В Петербург и Москву я ничего поставлять не буду. Так же в Киев и Одессу — раз Бунд эти города заселил, путь об них сам и заботится. Это — второе условие, ну а третье… третье простое, совсем простое. У многих голодающих есть родственники за границей, готовые их принять. Перевозку, понятно, эти родственники и оплатят — но путь правительство не чинит препятствий к выезду. Иначе они просто помрут, так что Россия особо-то и не потеряет ничего, а так — хоть шанс выжить у них появится.

— Я понял… вероятно, мне все же придется с этим самому ехать в Москву. Дела наши плохи, и ваша помощь будет на самом деле неоценима, так что чем скорее мы все решим, тем будет лучше для народа.

— Вот и отлично. А заодно передадите привет товарищу Джугашвили.

— Кому? — выражение лица у Красина как-то резко поменялось.

— Иосифу Виссарионовичу… вы же его знаете?

— Даже так… — каким-то севшим голосом не сразу ответил Леонид Борисович. — И когда? После того, как я вам гарантии принесу, или… или вы только за этим приехали, а о продуктах так, пошутить изволили?

— Что когда? Я же сказал: поставки начну сразу после того, как Ленин гарантии подпишет. Но, в принципе, могу и сразу начать, под ваше слово… что с вами?

— Да нет, ничего… все же неприятно узнавать, что жить осталось считанные дни. То есть вы меня… исполните после оформления гарантий? Ну, хоть напоследок стране послужу…

— Исполните? А… С чего вы взяли?

— Вы же сказали привет Джугашвили передать…

— И?

Красин помолчал, что-то обдумывая. Покачал головой, затем посмотрел на меня исподлобья:

— Вы что, на самом деле не знаете, что с ним случилось?

— Нет, конечно. Я, честно говоря, его давно уже пытался разыскать… слышал, что управленец он грамотный, сейчас хочу привлечь его к распределению продовольствия…

— А… ну да, понятно. Теперь понятно. Сам я Джугашвили не знал, но… В третьем году он решил бежать из ссылки, и я, точнее "сибирский экспресс" — организация, побеги организующая — все подготовила, даже ямщика наняла. Однако он почему-то ждать не стал, в Балаганск пешком пошел… замерз по дороге. Так что…

— Извините, Леонид Борисович, что напугал вас. Я не нарочно, просто не знал… Жаль. Много хорошего о нем слышал — но сейчас-то все одно ничего не сделать. Так что все же займемся продовольствием. Я даже могу предоставить вам свой "Дельфин", на нем до Петербурга за двое суток доберетесь — причем с комфортом. А из Москвы просто телеграфируйте, я сразу же корабли и отправлю.

Все же кое в чем Слава был прав: ленинское правительство, промотав все деньги, совершенно спокойно начало продавать все, что только можно было. По дешевке, лишь бы платили. Людей — так можно и людей продать: что же не продать-то, если платят? Тем более крестьяне лапотные, которые суть "мелкие собственники и враги пролетариата". Мне оставалось лишь удивляться, сколько в голодных деревнях оказалось крестьян с опытом работы на расточных станках или фрезерных автоматах…

Кирилл Константинович хотя и удивлялся, но подписывал все документы многочисленных "монахов", отправляющихся в Россию с благотворительной миссией. Не знаю, задумывался ли кто-нибудь в Москве, откуда в крошечном Уругвае взялось почти двадцать тысяч монахов — скорее всего нет. Если монах за послабление мелкое при оформлении документов спокойно отдает пару мешков муки — то и без специальных проверок видно: настоящий монах, православный! А если у него среди продуктов еще завалялась пара ящиков консервированных ананасов — то сразу ясно, что далекий зарубежный родственник легко прокормит полдеревни. Ну, или церковь поможет: официально продукты шли от митрополита Венесуэльского и Уругвайского.

Ну а я — так, просто мимо проходил. И иногда, проходя, заходил в торгпредство России в Лондоне: с Красиным было полезно просто поговорить. И сам он был человеком интересным, и знал много…

Благодаря ему я узнал некоторые подробности из жизни Ильича, раскрывшие мне глаза на многое ранее непонятное. Например, почему Ленин так "ненавидел буржуазию", причем исключительно русскую. В его-то представлении все буржуи русские — это дворяне, а вот сам Ильич таковым стать не сподобился. Когда помер его дед по матери, Мария Александровна оказывается прощение царю направила, с просьбой признать старших сыновей дворянами — "дабы фамилия не пресеклась". Но прошение это далеко не ушло и вернулось уже из уездного дворянского собрания. С краткой резолюцией: "Бастардам не положено". Причем это не ругательство было, а официальный статус Александра и Владимира: дети дворянки от простолюдина именно так и назывались — сословный статус оказывается такой был.

Вот Ильич всю жизнь и мучился, что "приличные люди" его вообще-то за человека не считают, а, дорвавшись до власти, решил им отомстить. Заодно он буржуев импортных прикармливал — чтобы хоть те его ровней считали. Правда, "те", похоже, его считали идиотом…

Сын американского аптекаря — и давнего приятеля Ильича — Хаммер (голодранец по американским меркам) получил от Ильича "подарков" на несколько миллионов долларов. Например, асбестовые рудники, на обустройство которых из казны Ильич выдал ловкому мошеннику двадцать миллионов рублей (не считая монополии на добычу этого асбеста). Еще продал всяких драгоценностей (включая царскую коллекцию яиц Фаберже) на шестьдесят тысяч долларов. Немного — но старший братец аптекаря продал их уже в США за пару миллионов. Ему же отдал в монопольное пользование и месторождения русского графита, после чего производство электромоторов в Европе удвоилось. А в России — на четверть вырос выпуск карандашей. Старался Ильич завоевать авторитет у буржуев, последнюю рубаху был готов снять и буржуям отдать. Не с себя рубаху, понятное дело, с мужика — а кормить этого мужика пусть чужие дяди будут если им так надо.

Продукты в Россию митрополит поставлял почти год — и за это время "к родственникам" выехало на кораблях около пяти миллионов крестьян. Проблемой было их до портов доставить — но когда властям было обещано оставить после завершения программы тысячу использующихся для этой цели автобусов, проблема отпала. А из портов… Березин, хоть и ругал меня, вероятно, последними словами, но за год собрал на стапелях Усть-Карони еще семьдесят "скотовозок", и еще шестьдесят спустил до весны двадцать второго года.

Еще чуть больше миллиона удалось перевезти по железной дороге — для чего Малинин, после смерти Алексеева ставший главой Маньчжурии, выделил сто паровозов и даже командировал своих железнодорожников для помощи в управлении перевозками по Транссибу.

В принципе товарищ Троцкий был готов "сотрудничество" и дальше продолжать, но до Кирилла Константиновича дошла информация о грандиозной афере большевиков: те, якобы "на борьбу с голодом", конфисковали — в том числе и в церквях — ценностей на два с лишним миллиарда рублей. А на закупку провианта потратили чуть больше двадцати миллионов. Питирим решил, что это переходит уже все границы — и через прессу объявил о прекращении благотворительности, а я заявление это перехватить не успел. Так что пришлось программу свертывать… впрочем, вроде летом двадцать второго года с продуктами в России получше стало.

А мне осталось лишь наблюдать, как большевики будут строить могучую державу… ведь у них же это один раз уже получилось? На такое дело каких-то двести семьдесят миллионов долларов не жалко — именно в такую сумму мне обошлась вся программа "помощи голодающим". Если, конечно, не считать вложений в заводы, дороги, поля и жилье для "спасенных" в той же Маньчжурии: миллион беженцев Хосе приютил "за свой счет", а полтораста тысяч новых уругвайцев действительно переселились с помощью тутошней родни. Все же под Машкиным крылом собралась действительно "интеллектуальная элита", и им было чем соплеменникам помочь.

А в Маньчжурии принять более пяти миллионов человек позволило то, что перед отъездом я распорядился, чтобы каждый директор нового завода выстроил вокруг своего городка землебитные "деревни" из расчета один "домик в деревне" на одного рабочего. Мол, будут потом дачные участки для рабочих… а как еще-то объяснить? Поскольку деньги на такое строительство заводам выделялись (хотя и небольшие, да домик тоже недорогой выходил), то большинство заводов задание большей частью выполнили — ну а когда поток голодающих пошел, то плохонькое, но жилье для них нашлось. Нашлось — но плохонькое, так что дополнительные рабочие руки чем занять тоже было.

Ну а Славе пришлось в очередной раз корректировать свои планы. И он, как я понял из его вопросов, очень не хотел через год-два снова заниматься тем же самым:

— Саш, я уже даже привык к тому, что ты вкладываешься в самые сомнительные проекты и извлекаешь из них огромные прибыли — всегда. Но как у тебя только мысль возникла потратить почти двести миллионов на жилье, в которое будет некого селить еще лет десять?

— Куда это некого селить? Я что-то не понял…

— Я про пять миллионов голодных иммигрантов в Маньчжурию: год назад не было ни малейших признаков подобного переселения, а ты буквально заставил наших специалистов потратить эти деньги на ненужные — тогда ненужные — дома, и только потом уже стало ясно, что без них мы бы не обошлись.

— Обошлись бы… просто переселенцы остались бы в России.

— И померли бы там с голоду, я уже сообразил. Меня твой ответ волнует лишь в том плане, чтобы лишний раз программу развития Маньчжурии не пересматривать. Сейчас нам придется потратить на новое строительство еще пару миллиардов, и я прикидываю: пора ли уже сети в Америке продавать или попробовать подоить их еще пару лет?

— Ну, я думаю, что вряд ли за пять лет больше миллиона еще приедут. В основном разве что кто к родне переберется. Засухи, если ты еще статистику не забыл, в России раз в десять лет случаются. Так что можешь по этому поводу больше не волноваться.

— Хорошо, не буду…

— А если не будешь, то когда сети продавать нужно?

— Пока еще время есть, но нужно сделать так чтобы подать их можно было бы в любой момент с лета двадцать четвертого.

— То есть через полтора года?

— Оптимально — через два с половиной, но это уж зависит от конкретной ситуации. И от того, что можно за это будет получить…

Конкретные обстоятельства за два года менялись кардинальным образом раз пять, поэтому первая сеть — "Серебряная Звезда" — ушла в чужие руки уже летом двадцать третьего года. Просто мировые цены на медь упали, а прибыли "Сильвер Стара" немного подросли — и Пол Бариссон умудрился "поменять" почти три тысячи магазинов самой большой продуктовой сети на пять (всего пять) рудников. Медных как раз, в Чили. на которых пока добывалось примерно девяносто процентов чилийской меди… И в "довесок" к меди взял и оловянные рудники Потоси в Боливии. Ирония судьбы — мне достались как раз те рудники, которые в свое время хапнул Генри Роджерс, задавив тем самым всех конкурентов на рынке меди в США. Да, хватку Адской Гончей нынешние медепромышленники явно потеряли…

По сугубо юридическим причинам мне пришлось в связи с этими сделками два месяца провести в США — и именно в это время страна довольно торжественно праздновало "рождение стомиллионного соотечественника". Парадов, конечно, не устраивали, но не заметить газетных публикаций по этому поводу было трудно. Я и заметил, а заодно вспомнил, что "в прошлый раз" стомиллионный янки появился весной четырнадцатого года. Похоже, Венесуэла сильно перетянула одеяло эмиграции в свою сторону, миллионов семь отъела.

Причем и "качественный" состав иммигрантов получился иным: обеспечив торговлей консервами подушный доход заметно превышающий таковой в США, Гомес привлекал европейских эмигрантов с неплохим образованием. Исключая — в силу "испанского менталитета" — евреев: эти в страну вообще не допускались. Так что ничего удивительного в том, что у Хуана в стране действовало уже девять университетов, лично я не видел. Как и в том, что в стране действовали и три компании пассажирских авиаперевозок — причем использующий "отечественные" самолеты.

А в сентябре двадцать третьего года де Фонтене был уволен: для правительства были закуплены британские лимузины и механик, умеющий ремонтировать десятилетние "Чайки", стал больше не нужен. И последнем перед выездом из России сообщении он передал, что Ульянов продал Хуго Юнкерсу Самарский авиазавод: большевики выяснили, что на нем просто некому работать.

Глава 47

Сиприано Торконис если и волновался, то совсем немного. Конечно, совсем не такой он представлял себе защиту диплома в институте, но жизнь иногда преподносит странные сюрпризы. Настолько странные, что приходится долго раздумывать: везенье это или, наоборот, проклятье. Но, похоже, в этот раз лотерея жизни одарила выигрышным билетиком.

Две недели назад доцент с кафедры навесных орудий предложил троим дипломникам быстренько решить довольно несложную задачку: придумать передвижную лестницу, ступеньки которой должны быть горизонтальны при любом этой лестницы наклоне. И объявил, что успешное решение будет зачтено как дипломная работа.

Уточнив, для каких целей эта лестница будет использоваться, Сиприано пошел к старшему брату. И вовсе не за подсказкой по конструкции: ведь даже первокурснику ясно, что для выполнения условия боковинки лестницы и ступеньки должны представлять простой параллелограмм. Но его больше интересовало, как часто ее придется использовать по назначению и в каких условиях она будет эксплуатироваться. Когда же все нужные ответы были получены, Сиприано засел в институтской мастерской.

Не один — в работе активно ему помогали ребята из команды Ивана Кретова, чей работающий на мазуте трактор не прошел приемную комиссию: благодаря новым нефтеперерабатывающим заводам мазут стал чуть ли не дороже солярки и весь отправлялся для обеспечения потребностей флота. Но ведь трактор мог работать не только на мазуте — и у Кретова появился шанс.

А теперь, с гордостью глядя на готовую машину, Сиприано этот шанс старался не упустить, поскольку речь шла не только о тракторе:

— Да, сеньор, я осознанно выбрал именно этот трактор. Мой брат работает механиком на аэродроме, и он сказал, что ни солярки, ни автобензина там не используется. А если это топливо запасать, то есть риск случайно залить в самолет не то, что надо. Отработанного же масла на аэродромах много, и трактор с калоризационным мотором прекрасно на нем работает. Ну а так как работать ему приходится довольно редко, этого масла с самолетных моторов ему всегда хватит с избытком. Ну и цена машины получается почти впятеро ниже, чем при использовании любого другого трактора, к тому же все потребности в машинах сможет обеспечить даже мастерская института…

— И сколько машина будет стоить? — пожилой сеньор — видимо, заказчик машины, с очевидным любопытством посмотрел на Сиприано.

— Стоимость самого трактора, если его делать в институте, не превысит тысячи песо, а лестница с раздвижным тентом обойдется еще в четыреста пятьдесят — это с работой по установке на трактор уже. Если же ручные приводы подъема заменить на гидравлические, то цена возрастет примерно ещё на триста сорок песо…

— Да, дешевле только даром — пробормотал сеньор, — и эксплуатация вообще бесплатно. Я принимаю машину, спасибо — и с этими словами он повернулся и быстро вышел из мастерской.

— Ну что, сеньор Торконис, примите мои поздравления со званием инженера — доцент крепко пожал Сиприано руку.

— Надеюсь… — несколько неуверенно ответил то ли еще студент, то ли уже инженер. — Надеюсь, что ваш отзыв будет благосклонно принят комиссией на моей кафедре.

— Мой отзыв… да на него никто и не посмотрит. Зачем? Сеньор Волков лично принял вашу работу без замечаний! Так что можете считать себя инженером с полным основанием.

— Сеньор Волков? Тот самый?

Доцент с улыбкой посмотрен на остолбеневшего Сиприано, затем на стоящего чуть в отдалении и тоже замершего от неожиданности Кретова:

— Ну что, сеньоры инженеры, не кажется ли вам, что самое время пропустить в таверне по стаканчику?

В Маньчжурии с грамотным народом тоже получилось неплохо. Хотя Алексеев по ряду причин принимал исключительно "православных и дворян" (что автоматом "отправило" более чем сто тысяч "русских немцев" в Венесуэлу), более двадцати процентов иммигрантов за плечами имели хотя бы гимназию или реальное училище. Так что и в Маньчжурии набрать около сотни тысяч учителей (причем почти половину — с профильным образованием) в школы оказалось нетрудно. Университет был основан, правда, всего один, Хабаровский — зато "отраслевых" учебных институтов за два года появилось почти два десятка. Медицинский, Сельскохозяйственный, Химический, Энергетический, Станкостроительный, Путей сообщения, Судостроения, Судовождения, Автотракторный… даже Авиационный. А так же три военных академии: Артиллерийская, Военно-морская и Общевойсковая. Военно-воздушная уже была в Уругвае, и я предложил деньгами напрасно не разбрасываться.

Ну как "предложил" — просто денег не дал на воздушную Академию. И не потому что было жалко, а потому, что на нее потребовались не только и не столько деньги, сколько специалисты. Которых с трудом и на одну набрать удалось. Даже самому пришлось туда "профессором" устроиться…

Академия — это ведь не летное училище, в ней предполагалось готовить высший командный состав. А это — и разработка методик применения авиации, и планы эксплуатации, снабжение… "Моя" специальность именовалась "логистическое обеспечение боевых действий". Все же за плечами больше сорока лет опыта в этом деле — почему бы накопленным с молодым поколением не поделиться?

Хотя, откровенно говоря, профессором-то я был больше почетным — в основном "ставил задачи", а не решал их. А по нечетным "развлекался" в исследовательском центре Автотракторного института. Ага, в Усть-Карони.

Потому что в декабре двадцать третьего года были завершены испытания сразу двух пассажирских самолетов "дальнего следования". Так как из России выехало немало народу и с моих авиазаводов, я, чтобы люди от безделья дурью не маялись, нарисовал на бумажке два самолетика. Один напоминал (мне) знаменитый "Дуглас ДС-3", а другой — малоизвестную машинку Бе-30. Очень давно, еще в "первой жизни", на даче у бабушки собрались ее одноклассники — ну, кто дожил — и активно делились "воспоминаниями школьной юности". И из этих воспоминаний я с огромным удивлением узнал, что первой советской рекламой, показанной по телевизору, была как раз реклама этого самолета. То есть собравшиеся просто заспорили, что вышло на экраны раньше — реклама никому еще неведомого блюда "селедка под шубой" со слоганом "сделать несложно и есть… приятно", или же все-таки реклама Бе-30. Ну я и заинтересовался: что же за самолет-то такой, что его по телевизору в СССР рекламировали?

А тут про него вспомнил — и предложил конструкторам над картинками подумать. Поскольку в мелкую серию уже пошел довольно неплохой мотор мощностью в девятьсот пятьдесят сил, конструктора думали не очень долго — за год справились. Первый вышел под маркой "Симуран" — то есть "крылатый волк", и этот "волк" со скоростью под триста километров в час летал с двумя дюжинами пассажиров на две с лишним тысячи километров… мог летать, но из Монтевидео до Каракаса (или до Усть-Карони) все равно летал с двумя промежуточными посадками. А второй — названный "Соколом" (и латинскими буквами тоже Sokol назывался) летал уже со скоростью за четыреста километров с дюжиной пассажиров на полторы тысячи. И летал как раз уже из Сьюдад Электрико по маршруту Асунсьон — Корумба — Куяба — Белен — Кайенна — Джорджтаун — Усть-Карони. Долго летал, рейс длился больше десяти часов — но всяко быстрее, чем десять суток пароходом. А если чередовать в институтах не дни, а недели — то выходило терпимо.

"Соколы" делались на заводе в Росарио, в Уругвае — и в этом, выросшем как на дрожжах, городе почти половина из стотысячного населения трудилась либо на авиазаводе, либо на примыкающем к нему авиамоторном. Но самолетов там делалось относительно немного — по штуке в неделю, главным образом потому, что большая часть производства занималась изготовлением разных приборов для самолетов — и не только для "Соколов". Например, все приборы для "Симурана" тоже делались в Росарио, хотя сами "Симураны" строились в Усть-Карони.

И строилось их гораздо больше: авиаперевозки стали очень востребованы в огромных США и по три-четыре самолета в неделю закупались американскими авиакомпаниями. Янки тоже строили в больших количествах пассажирские самолеты — но в основном это были трехмоторные клоны самолета Антона Фоккера на восемь-десять пассажиров и летавшие со скоростью до двухсот километров в час. То есть — хороши для "местных авиалиний", а "Симуран" фактически "открыл" трансконтинентальное авиасообщение. Впрочем, покупали янки и "Sokol D" — модификацию на шестерых пассажиров и дальностью полета до трех тысяч километров, но их требовалось немного: в основном это были "личные самолеты" крупных бизнесменов.

Ну а я пользовался рейсовыми машинами. При посадке, случавшейся через каждые пару часов, можно было и ноги размять, а от маршрута отклоняться и сэкономить пару часов все равно было нельзя: по базовому маршруту через каждые километров двадцать были на всякий случай подготовлены "резервные аэродромы" в виде ровных полян, пригодных для посадки — а просто в джунглях садиться было негде. Да и народ на "рейсовых" все же был в основном не случайным, так что и многие вопросы получалось если не решить, то хотя бы обсудить по дороге.

Костя Забелин — главный инженер авиамоторного — именно "по дороге" сообщил мне "интересную новость": большевики прислали специальную делегацию в Росарио, чтобы договориться о закупке двенадцати самолетов. Причем и Костю, и меня вслед за ним, удивило то, что заказывать они приехали именно модификацию "D" — то есть явно не "для использования в народном хозяйстве". А ведь такой самолетик стоил почти семьдесят тысяч долларов — в то время как обычный пассажирский продавался почти вдвое дешевле. Но, видимо, большевистское правительство было не настолько богато, чтобы покупать дешевые вещи…

— Слава, — поинтересовался я у Станистава Густавовича после того, как вернулся домой — тут, оказывается, советское правительство возжелало Соколы в варианте "для самых богатых буржуев", причем, с учетом запасных моторов, контракт они притащили на миллион долларов. Интересно, откуда у них деньги?

— Известно откуда: Россия сейчас снова становится крупным экспортером зерна, да вдобавок некоторые химические производства твои восстановили. Серной кислотой, например, они всю Европу теперь обеспечивают, масла нефтяные, керосин с бензином. Самим-то им много не нужно, вот экспорт и растет — а кто откажется-то, если цены копеечные?

— Почему самим не нужно? Только на гидролизные заводы кислоты нужно…

— Все твои бывшие химзаводы теперь в концессии у "Фарбен", а немцам гидролизные заводы в России не нужны. Баку и Грозный теперь у французских Ротшильдов, медь и свинец — у англичан. Они, конечно, платят — кто пять процентов от добытого или произведенного, кто семь — и правительству хватает. А русских рабочих и крестьян кормить — им-то зачем? Поэтому жрать в России особо тоже нечего…

— Не понял: жрать, говоришь, нечего, а экспорт зерна растет?

— Хлеба-то у них пока хватает: все же их "пролетариат" крестьян зажал так, что те и пикнуть не смеют. А вот чего-то еще — нету. Мяса нет, с рыбой тоже все грустно стало. Сейчас, по расчетам, у них уровень жизни примерно такой, как был в середине девяностых. Но на этот уровень очень сильно давит пятимиллионная армия, так что грустно всё.

— И народ не бунтует? — усмехнулся я.

— Ну, во-первых, пятимилионная армия, причем армия территориальная — не побунтуешь особо. А во-вторых, у большевиков, к моему удивлению, очень грамотно поставлено дело пропаганды. Так что в основном народ это правительство поддерживает, в городах — так абсолютное большинство за большевиков.

— Непонятно: ведь если мне, скажем, жрать нечего, то вряд ли я буду поддерживать правительство, которое оставило меня без еды.

— Ну так это ты знаешь, кто тебя без еды оставил. А народ в России "знает", что без еды его оставили происки империалистов, недобитые буржуазные элементы, кулаки. Кругом одни враги — но скоро наступит мировая революция и сразу жизнь станет раем. А пока — запрет на забастовки на предприятиях концессионеров эту мировую революцию приближает.

— И кто же у них такой умный пропагандой руководит?

— Как кто? Ульянов, то есть Ленин. Демагог, конечно, пробы ставить некуда — но когда никому другому слова не дают, то люди верят ему. В армии, конечно, Троцкий заправляет, но это, мне кажется, недолго продлится.

— И почему?

— Троцкий слишком много власти загреб. Сейчас он уже живет при этом самом коммунизме — но только он лично и его семья. Так что завистников — и, соответственно, врагов, он уже нажил немало, и его скоро начнут убирать "обездоленные". А Ленин тут все очень ловко народу объяснит… кстати, его, похоже, руководители этой революции так и не просчитали. Ему-то роль ширмы была назначена, а он себя очень ловко превратил в знамя. Все, что в стране хорошего — это лично товарищ Ленин сделал. А все плохое — это товарищи из синагоги не досмотрели. Ты списочек-то свежерасстрелянных за последние года три-четыре глянь: все, как один, "не отреклись от старых заблуждений, внушенных им еще в Бунде". Ну, для разнообразия парочку нацменов прихватили — но мелочь всякую, а так… Икону из себя лепит, скоро молиться на него будут.

— И как скоро?

— Саш, я все же планированием занимаюсь, а не предсказаниями. И живу не в Дельфах, так что вопрос твой явно не ко мне. А если смотреть с точки зрения чистой экономики, то первая же засуха приведет страну к абсолютному краху. Впрочем, если засухи еще года три не случится, то страна и без нее развалится. Ее уже чуть ли не в открытую "концессионеры" делят, причем вместе с населением. Уж полгода как большевики закон приняли, запрещающий самостоятельно увольняться с предприятий.

— Может, все же воспользоваться предложением Малинина?

— Ты о чем? Думаешь захватить Россию маньчжурской армией?

— Это я с расстройства глубокого безумные мечты озвучиваю…

— Лучше помечтай, как продвинуть в России наверх какого-нибудь приличного человека. Ты же их лучше меня знаешь: ну должен же быть среди большевиков хоть один нормальный патриот страны?

— Патриотов много, но в верхнем эшелоне там разве что Красин на человека похож, а чтобы его в Кремль продвинуть, не одну сотню большевиков загасить придется… нет, это менее реально, чем из Маньчжурии до Пскова с Кишиневом дойти.

— Тогда не морочь себе голову несбыточным и займись делом. Сейчас, по нашим расчетам, спрос на тяжелые самолеты будет только расти и через год одного "Симурана" в день будет даже только янки нехватать. Есть два варианта решения проблемы: один — в два с половиной раза увеличить завод в Усть-Карони раз, и два — ставить два новых завода. Первый вариант дешевле, встанет всего миллионов в двадцать пять и окупится за четыре года, но второй, хотя и вдвое более дорогой, при сохранении тенденции позволит к тридцатому году продавать по полторы-две тысячи машин в год и окупится меньше чем за три.

— А меня зачем спрашиваешь, если ты сам лучше знаешь что делать?

— Второй вариант сработает если самолет обеспечить рядом дополнительных удобств. Список будущих требований я тебе вечером пришлю, и за неделю постарайся ответить: реально это будет сделать или нет?

— Сделать можно всё…

— Саш, я знаю, что ты можешь сделать всё. Но я должен точно знать, во что это всё обойдется: я же деньги считаю.

— Слав, если тебе вдруг не хватит, то сходи в хранилище, зачерпни пару ковшей золотых орлов… экскаватором. Какая тебе разница, во что доработка обойдется? Нам золота в хранилище лет на двадцать хватит если даже вообще больше ничего и никому не делать.

— Золото — это еще не деньги. Оно станет деньгами, когда те, кто эту работу будет делать, смогут его потратить — и я должен знать, сколько для них завезти хлеба, мяса, персидских ковров и китайских шелков…

— Сколько наложниц в гаремы… Ну а тогда зачем ты меня-то спрашиваешь? Есть у нас конструкторы, их и тряси, они тебе ответят — умножай сумму на три…

— Ты список-то погляди сначала…

Славин список был в обще-то и не очень большой. Но вот авиаконструкторы за поставленные Славой вопросы ответить точно не смогли бы. Потому что собственно к самолетам "дополнительные удобства" имели отношение самое косвенное: системы связи между аэродромами, машины для очистки этих аэродромов от снега, обеспечение служб наблюдения за воздушной обстановкой и аварийного спасения, наземное облуживание самолетов — и пассажиров тоже. Да, умение вникать в суть проблемы — это божий дар, думать о снегоочистителях сидя в Уругвае — это уже уровень гениальности. Ну и трудолюбие Славино на грани фанатизма — тоже.

Зато решение всех этих задач — очень хороший способ отвлечься от скорби по гибнущей Родине. Жалко, конечно, что все эти задачи решаются очень далеко от нее — но в конце-то концов, если мне не изменила окончательно память, подъем экономики в СССР начался в тридцатых? Время еще немного осталось, а потом готовые наработки очень пригодятся в возрождающейся России. Точно пригодятся…

За неделю я, конечно, с поставленной задачей не справился. Удалось лишь, напрягая изо всех сил память, поставить базовые задачи на разработку нескольких типов радиостанций — для Семена. Вспомнилось и про радары — но пока, думаю, рановато эту идею пускать в массы: война, результаты которой никого в целом не удовлетворили, наверняка продолжится лет так через десять, и для обеспечения превосходства в воздухе ее стоит пока придержать.

А радиомаяки, постоянно передающие позывные каждой машины в воздухе, и следящие за ними пеленгаторы мне показались хорошей идеей — равно как и самолетные радиостанции "аварийного оповещения", так что Семену будет чем заняться. Не самому — но у него теперь под руками было целых три радиоинститута… должны справиться. Поставил задачи и по разработке снегоуборочных машин — вспомнив, как в одной из "прошлых реальностей" для армии шнековые снегоуборщики творил. Заодно уж и озаботился заданиями на автозаправщики, мобильные мастерские, аэродромные тягачи. Даже про самоходные трапы вспомнил — причем с крышей: в далеком прошлом пришлось раз из самолета под проливным дождем выходить. С последней машинкой я вообще пошел в Каракасский автотракторный институт: пусть какой-нибудь студент в качестве курсовой или дипломной работы сотворит. И ему польза, и бюджету экономия: Хуан этот институт уже несколько лет как озаботил разработками дешевых и надежных минитракторов для крестьян и задел там должен быть приличный.

Вот только я не ожидал, насколько приличный: не проект, а готовую машинку мне продемонстрировали уже через две недели. Ну да, очень надежную машинку и более чем недорогую — но оторопь от увиденного меня не покидала до возвращения в Сьюдад Электрико. Все же наверное хорошо, когда люди еще не забыли, что они были бедными: из всех вариантов решения задачи они выбирают наиболее экономный. Надо будет тому студенту премию отвалить, например в размере годового оклада инженера… и позвать его на работу туда, где эти трапы (и многое другое) делать будут. Но это потом — сначала — все же закончить со Славой утверждение плана.

— Картину я тебе обрисовал, ну а во что это выльется в деньгах — это тебе решать. И считать: я свои прикидки приложил, но ты же всегда находишь массу упущений, так что зачем мне зря стараться? Опять же, сам сказал, что золото не деньги. Кстати, похоже мы вернулись в наших обсуждениях лет на двадцать назад: что же такое деньги? Ты еще не выяснил?

— Рикардо почитай: он пишет, что мера человеческого труда. И я, пожалуй, с ним в этом соглашусь.

— Рикардо я читал, но у него все упрощённо изложено. Человек произвел мешок зерна и за это может выбрать либо овцу, либо ночной горшок, который произвели другие человеки. Но пока он не выбрал, что желает потребить, его труд представлен условном овцегоршком, именуемым "деньгой".

— Верно излагаешь, — улыбнулся Слава.

— Ага, верно. Только человек купил не горшок, а трактор — и сделал сто мешков зерна. Горшок же на рынке остался один, и овца одна. Спрашивается вопрос: если у него теперь сто денег, почем будут овцы с горшками, если их владельцы знают о сумме в кармане зернороба и отсутствии конкурентов? Я почему спрашиваю: ведь если в деньгах, то трактор купил один, а вот "производительность труда" в денежной форме выросла у овцедела и горшкотваря.

— Ты некорректно ставишь вопрос!

— Поставь корректно и ответь.

Слава было открыл рот, собираясь ответить, но затем его закрыл, встал с кресла. Походил по комнате, держась руками за лацканы пиджака. Остановился, довольно долго глядел на меня исподлобья. Снова сел, начал что-то судорожно подсчитывать на бумажке, а затем, откинувшись, с довольной физиономией провозгласил:

— Так, теперь, наконец, стало понятно, как ты делаешь свои миллиарды: все сходится. Ну что, доволен? Двадцать пять лет ты надо мной издевался, чтобы я, наконец, сообразил? Я догадался… признаю: ну тупой я! Но если бы ты мне все объяснил сразу, то мы бы… Впрочем, какая разница, все равно теперь все планы пересчитывать.

— Это хорошо, что ты догадался. Будет еще лучше, если ты теперь мне все расскажешь, а то я до сих пор не знаю как. И, может, ты теперь сможешь мне сказать что такое деньги?

— Теперь — смогу. Давай завтра с утра: нужно, чтобы в голове все по полочкам разложилось. В десять нормально будет? Это только про деньги, а как планы исправлять, я еще не придумал.

— Не нормально, я утренним рейсом в Усть-Карони на пуск новой ГЭС улетаю. Давай в понедельник, договорились? А насчет планов — пока вот что почитай, там на странице с закладкой отмечено, откуда.

— Но я же по-испански не читаю! — возмутился Слава, открыв томик на указанной странице.

— Найди переводчика, а мне просто некогда. Вернусь — обсудим.

Глава 48

Мария Петровна окинула собравшихся строгим взглядом. Березин — как, впрочем и всегда в таких случаях — притворился что внимательно читает лежащие перед ним бумаги, Силин — глядя на него — злорадно усмехнулся, прочие же сделали вид, будто они вообще не в курсе, зачем они тут собрались.

— Итак, господа, президент подписал закон о строительстве всего каскада станций на Рио Негро. Таким образом, нам предстоит за каких-нибудь пять лет поднять еще две станции и довести общую мощность каскада до шестисот мегаватт. Нил Африканович, специально для вас уточняю: пять генераторов по шестьдесят мегаватт и три по сто двадцать.

— По сто десять — уточнил присутствующий на собрании в качестве представителя правительства Судриерс.

— Виктор, мы ценим ваше стремление сэкономить на строительстве наши деньги, но нам проще и дешевле строить генераторы такие же, как и для станции на Карони. Поэтому на нижней станции будут стоять именно они… Далее…

Дверь в зал открылась и в нее проскользнула секретарша Марии Петровны. Неслышно переместившись к сидящей во главе стола начальнице она протянула ей сложенную пополам записку и бесшумно удалилась. Мария Петровна развернула бумажку, прочла. На несколько секунд прикрыла глаза, вдохнула глубоко…

— Далее, вас, Сергей Сергеевич, я попрошу все-таки ускорить выпуск речных самоходок. Да, я помню, что план вы выполняете, и даже досрочно — но потребности, как вы знаете, растут… что еще?

— Я по вопросу дополнительного финансирования порта и железной дороги к Корумбе…

— Оставьте заявку в секретариате, я подпишу…

— Но там…

— Я сказала: оставьте в секретариате, я подпишу. На сегодня — всё!

Собравшиеся с недоумением, явно написанным на их лицах, тихо покинули зал совещаний. Обычно подобные совещания занимали несколько часов, а сегодня уложились минут в пятнадцать. Хотя министры промышленности тоже не каждый день на совещания приходят…

Когда последний из собравшихся закрыл за собой дверь, Мария Петровна уронила голову на руки — и горько заплакала.

"Дочь наша" была единственным человеком, от кого у меня не было никаких секретов — в том числе и производственных. И именно благодаря ей в то время, когда я или в госпиталях прохлаждался, или в юрте прятался, компания продолжала успешно работать и даже развиваться. Причем иногда ее идеи даже у меня вызывали оторопь — как, например, идея сделать Восточную Республику металлургической державой. Я-то ведь очень хорошо знал, что полезных ископаемых там нет, кроме разве что очень плохонькой железной руды, да и она была в курсе — но ее это не остановило вообще. Нет — значит привезем, и, каким-то образом добыв материалы Американской геологической службы, она довольно быстро подписала несколько договоров с Бразилией — отхватив таким образом исключительные лицензии на месторождения железа и марганца у Корумбы и каменный уголь провинции Риу-Гранди. Причем выстроила для перевозки угля железную дорогу, ну а руду предполагалось возить баржами-самоходками по Паране — и под этот проект она умудрилась организовать заключение межправительственного "договора о вечной дружбе" между вечно враждующими Уругваем и Аргентиной.

Бальтазар Брум — нынешний президент Уругвая и давний сторонник почившего Хосе Батлье — даже приглашал Машку в правительство, но ей "ограничиваться одним Уругваем" не захотелось… тем не менее в Восточной Республике власти у нее было меньше чем разве что у самого сеньора Бальтазара. Оно и понятно: своей деятельностью она де-факто продавливала "доктрину Брума", правда в весьма своеобразной трактовке: вместо "объединения всех латиноамериканских стран и США" происходило объединение южноамериканских стран в противовес США. Причем происходило довольно успешно: кроме "плодотворного сотрудничества" с Венесуэлой к нашей "производственной кооперации" вот уже и Аргентина с Бразилией понемногу присоединяться стали, поскольку именно "противовесность" возникающего союза пока еще очень искусно пряталась.

Хотя тут главным словом будет именно "понемногу", все же местное население было пока настолько еще диким, что даже русские крестьяне по сравнению с ними казались представителями высшей цивилизации. Что объяснялось просто: "наши" пока еще не забыли нищенских урожаев и зимы на полгода и вкалывали с воодушевлением, а тутошние тридцать центнеров с гектара считали неурожаем. В Уругвае-то "колорады" — то есть партия Батлье — все же и образование в массы несли, и экспорт того же риса всячески стимулировали, а в Бразилии правительству почти на все кроме каучука и собственной власти было практически наплевать. Ну, почти: Машкины инициативы, дающие приличный рост как экспортных доходов, так и развития хоть какой, но промышленности, поддержку в правительстве все же находили — как и в Аргентине. И не только там, дочь наша сумела кое-какими проектами заинтересовать и правительства Парагвая и Боливии, хотя там все еще было на самых начальных стадиях.

Впрочем, это было практически всё, что я уяснил из довольно кратких Машкиных пояснений: дела идут, альянсы крепнут, всё будет хорошо. В Южной Америке — а вот насчет России всё было плохо. Наверное потому, что Машка Россией заниматься не стала — хотя ну кто бы ей дал? Большевики вцепились во власть зубами, руками и ногами…

Машка зашла в кабинет, когда я, матерясь про себя, читал очередную сводку, подготовленную Славой по материалам разведки: Андрей Петрович оставил в Кремле достойных продолжателей своего нелегкого дела. Причем матерные слова у меня возникли как реакция на стенограмму очередного заседания большевистского правительства, в которой "товарищи" именно с использованием подобных слов отклоняли Машкино предложение о передаче ей в концессию бывших моих тракторных заводов. И не потому, что-де "ее отец Дзержинского убил", а лишь потому, что "русская эмиграция контрреволюционна даже по происхождению". Ага, а Рокфеллеры, которым была передана концессия на бакинскую и грозненскую нефть, в глубине души были пламенными революционерами…

— Прочитал? — в голосе моей бизнесменши мне послышался смех.

— Что конкретно? Про твою контрреволюционную родословную?

— Нет, это не так смешно. Я имела в виду подготовку к очередной денежной реформе.

— Нет еще, а что там? — я выразительно скосил глаза на сброшюрованный отчет, не уступающий толщиной энциклопедии. — Смешного, я имею в виду.

— Да ничего особенного. Кроме как мелкой детали насчет перехода на новую монету. В Гохране большевики нашли золота только на семнадцать миллионов рублей. Почти двенадцать тонн!

— И что смешного?

— Больше золота у большевиков не осталось… и это не смешно. Я просто вспомнила одного наивного юношу, который мне говорил что если у большевиков найдется три миллиарда рублей золотом… Хотя если найдется, то, возможно, что-то у них и получится. Жаль, что не нашлось — Машка захохотала.

— Я выгляжу в твоих глаза идиотом?

— Нет, ты выглядишь именно наивным… правда, не юношей, конечно. Но ты особо не переживай по этому поводу.

— И как прикажешь не переживать? Ведь на эти деньги столько всего можно было сделать!

— Ну и делай, кто тебе запрещает? Я серьезно — снова засмеялась Машка, — ведь эти деньги от большевиков перешли англичанам, те — отдали их за долги американцам. Американским банкам, понятное дело, главным образом "Первому Объединенному", ну а уж Мария Иннокентьевна золотишко это мне и переправила. А большевики пусть лапу сосут. Жалко лишь, что не узнали они про то, что ты золотую статую вывез, а то бы и повесились с горя сразу все.

— Что, Петерс не рассказал пока?

— Кому? Лично Дзержинскому? Тот и так знает… а больше некому: думаю, их в отдельный котел в аду сажают, чтобы приличных грешников не мучить. А нам зачем лишний ажиотаж вокруг университета создавать?

— Постой… так что, у нас кроме тех шести миллиардов еще и золота…?

— На четыре миллиарда долларов. Причем Мария Иннокентьевна собирается еще минимум четыре из шести бумажных в металл перевести: Станислав Густавович пообещал, что к концу года доллар тоже рухнет. В золоте оно понадежней будет, а Мэри Вольфенстейн скупила "золотые" долги всей Европы. Сейчас первый Атлантический флот США как раз с дружеским визитом направляется в эту самую Европу… переведет.

— Ее же убьют за такие фокусы!

— Не успеют. Мэри сама помрет, где-то через месяц… А Мария Иннокентьевна из Сьюдад Электрико и не уезжала никуда. И ты же сам говорил: настоящей женщине, чтобы измениться до неузнаваемости, нужно просто умыться… так что все будет сделано по высшему разряду.

— Ну, тебе виднее. И я очень хочу тебе сказать вот что: дочь наша, только два человека понимают, что и зачем я делал, Камилла и ты. Не перебивай! А помочь мне исправить сделанное неверно теперь можешь лишь ты одна. Думаю, сейчас ты уже и вообще одна бы справилась, но пока я жив, будем делать все вместе.

— До чего же вдохновляет осознание того, что папашка вовсе не собирается взвалить все на мои хрупкие женские плечи! Давай так договоримся: как только ты вернешься, сядем рядом в тихом месте и ты мне все же постараешься объяснить то, что я по твоему мнению понимаю. Ну а как все понятое исправить, мы подумаем чуть позже. У тебя когда самолет? Через полчаса?

Поездка в Усть-Карони оказалась более длительной, чем я поначалу предполагал. Хотя, зная любовь Хуана к театральщине, все же был готов и к тому, что "быстро поприсутствовать и убежать" не удастся — и предчувствия меня не обманули. То есть саму-то станцию "запустили" быстро, она все равно уже шестой день как давала ток в сеть, просто делала она это еще "неофициально". Что было, в общем-то, и нетрудно: все электричество "пока" шло на прогрев алюминиевых электролизеров новенького алюминиевого завода.

Оно и потом тоже в основном туда же пойдет, но потом уже и алюминий получаться будет. А пока шел просто прогрев печей (и "подогревание окружающей атмосферы", как ехидно отметил президент Гомес). К тому же три дня крутился лишь один генератор, а пускать предстояло "сразу" два, причем крупнейшие в мире, по триста двадцать мегаватт каждый. То есть каждый на двадцать тонн алюминия в час — и поэтому даже пуск второго генератора прошел без особой помпы. А вот разливание двух огромных ковшей с жидким металлом по изложницам прошло под яростный стрекот кинокамер, щелчки многих десятков фотоаппаратов и гул диктующих репортажи радиожурналистов.

Их только из США было приглашено больше сотни, и ни один приехать не отказался. Во-первых, прокатиться в далекую страну на халяву (а Гомес оплачивал и дорогу, и "проживание" для всей это братии) было просто интересно. А во-вторых, именно радиожурналистов стало уже действительно много.

Собственно, это лично Хуан и учинил: после того как Степа показал ему радиоприемник "новейшей конструкции", он быстро сообразил, что "широкое вещание" может ему принести ощутимую выгоду — и оплатил не только строительство "президентской" радиостанции на двадцать киловатт, но и десять тысяч приемников, которые — по специальному указу президента — были "подарены" буквально каждой деревеньке в стране. И вот уже третий год Хуан ежедневно в полдень "обращался к нации".

Но о возможной выгоде догадался не только он, и теперь уже в США работало несколько сотен радиостанций. Что же до приемников — они там уже и в каждую вторую машину прямо на заводе устанавливались. Степа с этого дела стриг немаленькие купоны (автомобильный приемник продавался изготовителям авто по сотне долларов), а народ пристрастился слушать музыку — ну и новости, конечно — с утра и до вечера. Только вот особо "громких" новостей в США было маловато — а тут запуск крупнейших в мире! Причем — сразу много чего крупнейших: и генераторов, и алюминиевого завода, и завода по выпуску проводов для ЛЭП…

Новости громкие, но Гомес решил "растянуть удовольствие", и уже на третий день вся журналистская братия "торжественно отмечала" отправку первого эшелона с алюминием с нового завода. Платформа за платформой, заполненные алюминиевыми чушками, медленно проезжали мимо восторженных журналистов… и ведь ни один не поинтересовался, а куда их везут! Сам-то завод стоял практически на берегу Ориноко, и даже свой собственный порт у него имелся — а железная дорога от Усть-Карони вела лишь на новую электростанцию, стоящую в сорока километрах выше по течению реки — но чушки в трюме парохода выглядят не так впечатляще…

Мне пришлось задержаться еще на пару дней: у ребят, готовящих два следующих генератора, возникли мелкие проблемы и они попросили "немного помочь". Жалко, что Васька со мной не поехала: проблема оказалась по части сварки спиральных камер турбин. Впрочем, незначительные: оказалось, что им электроды поступили неподходящие, вот тамошние мастера швы и запарывали. Подходящие, хотя и в небольшом количестве, тоже нашлись — ну я и постарался показать "мастер-класс". И старания мои даже успехом увенчались — если не считать того, что я изрядно вспотел внутри нагретой солнышком стальной трубы…

А через день, уже предвкушая десятичасовой перелет домой, я вдруг понял, что что-то пошло не совсем так: казалось, что у меня болел вообще каждый мускул тела, включая "головную мышцу". Я поначалу подумал, что просто перенапрягся, вспотел, а потом простыл — но окружающие (более опытные, как оказалось) имели свое мнение — и уже через полчаса у меня в номере нарисовалось чудовище Франкенштейна в исполнении Бориса Карлоффа. Я бы даже испугался, если бы раньше не встречался с этим замечательным человеком: южноафриканский доктор Тейлер приехал в Усть-Карони пять лет назад и теперь возглавлял исследовательский центр по разработке вакцины от желтой лихорадки.

— Добрый день, Макс, и, судя по тому что вы здесь, для меня он добрый не очень…

— Да, мистер Волков, именно так. Я очень сожалею, что вы не посетили наш институт до того, как поехали на электростанцию, ведь мы уже вакцину-то получили. И даже провели испытания, она на самом деле работает. К сожалению, вам она уже точно не пригодится…

— И каковы мои перспективы?

— Будем лечить. Лекарств, откровенно говоря, мы не нашли, но облегчить ваше состояние постараемся. Болеутоляющее… я слышал, вы ярый противник опиатов, однако на этот раз…

— Но это ведь ненадолго? Я имею в виду — не на недели и месяцы?

— Не волнуйтесь, максимум дня на четыре… вам вообще-то в некотором смысле повезло, что комар вас, похоже, укусил в первый же день… я имею в виду, что вы не уехали, пока болезнь не проявилась. А у нас, как вы знаете, лучшие специалисты по лихорадке…

— Другие заболевшие есть?

— Пока никто не обращался. Вообще-то скрытый период длится от трех до десяти дней, так что все иностранные гости отправлены временно на карантин в наш санаторий. Ну а мы с вами сейчас поедем в институт.

— Я не хочу…

— Мистер Волков, в конторе вы можете хотеть или не хотеть что угодно, хоть выгнать меня к черту. Но потому, что там вы — хозяин, а здесь и сейчас — больной, к тому же разносчик опасной болезни!

— Извини, Макс, это я, наверное, со страху. Делай так, как нужно и не слушай меня. Только позови секретаря на минутку — это-то не запрещается? Тут, вроде, комаров нет…

С комарами в Венесуэле сейчас все строго было: даже в деревнях на всех окнах стояли противокомариные сетки, двери тоже снабжены сетчатыми створками — но все равно санитары поставили вокруг меня еще и сетчатую палатку:

— Сам я могу не опасаться, я уже желтой лихорадкой переболел — счел необходимым пояснить Макс, — но если сюда случайно залетит комар и глотнет вашей крови, то…

— Макс, я понимаю. Я же только лихорадкой заболел, а не слабоумием… — и, увидев вошедшего секретаря — не моего, а альгвасила из городского совета, обратился уже к нему:

— Уважаемый… извините, имя не знаю, записывайте мой приказ: мой приказ — так и пишите "мой приказ", написали? так вот, мой приказ об увольнении Макса Тейлера, ежели таковой последует в последующие дни и месяцы, считать ничтожным с момента оглашения. Записали? Пишите дальше: никто в последующие три года… Макс, три года хватит? нет, лучше пять лет из состава научного персонала Института вирусологии не может быть уволен или понижен в зарплате иначе как по прямой личной просьбе, поданной в письменном виде. Сам же Макс Тейлор вообще не может быть уволен никак и никогда.

— Мистер Волков!

— Макс, это всего лишь означает, что свой оклад жалования ты будешь получать всегда, даже если больше не захочешь и не будешь тут работать. Заслужил, ты меня понимаешь? Ты же вакцину получил! Альгвалил, допишите пару строчек: наградить Макса Тейлера единовременной премией в размере десятилетнего оклада и домом, построенным за мой счет. Размеры, архитектура, оборудование и место расположения — по выбору самого Макса Тейлера. Записали? Дайте сюда, я подпишу…

— Мистер Волков!

— Макс, твоя вакцина мне уже не нужна, сам говорил. Так что это вовсе не попытка тебя подкупить, а благодарность от всего человечества. А теперь — вези меня в свой институт…

До следующего утра ничего важного не случилось, со мной не случилось. А что с другими — я просто не знал, поскольку опиаты и в меньших дозах накрывают меня глубоким сном. Впрочем, мне особо и интересно-то не было — но утром, когда я открыл глаза, то увидел очень знакомую физиономию.

— Николай Николаевич, а вам рядом со мной не опасно? Вдруг комар какой просочится — поинтересовался я у доктора Батенкова.

— Не опасно, Александр Владимирович, мистер Тейлер всей охране лихорадку привил еще полгода назад. А то мы, говорит, везде шастаем, так мало ли что… так что не беспокойтесь.

— Ну раз так… а что в мире новенького вчера произошло?

— Да ничего интересного… разве что Троцкий ввел свою армию в Персию.

— Идиот!

— Я же предлагал вам всех их убить… теперь уж поздно. Британская армия Красную уже из Персии выгнала, и, по оценкам, дня через три-четыре уже в Баку окажется. Но и это мелочи, хуже то, что Германия в ответ на действия Троцкого ввела войска на Украину…

— И?

— Армия-то у Советов территориальная, вся кадровая на юге, а украинская воевать не стала. Думаю, завтра германец уже в Киеве будет. Народ, говорят, радуется.

— Забыли уже, как их немцы грабили?

— Германцы, если им не сопротивлялись, на развод все же оставляли что-то, а большевики под метлу гребут. Но это все ерунда, не стоит волноваться. Малинин к вам с визитом едет, чувствую — будет просить разрешения на очистку России от большевиков.

— Думаете, стоит разрешить?

— Вы не поверите: я не знаю. Год бы назад попросил — не сомневался бы, а сейчас… Вы знаете, у большевиков все же началось какое-то строительство. Заводы строят, несколько уже. Я вот отчет захватил, вам показать если спросите — так завод в Старом Осколе поднимать начали. Ижорский завод уже пустили. Правда, по отчету, для этого они станки туда свезли чуть не со всей России, даже с "Наваля" везли, но завод пустили. И старые заводы все восстанавливать начали, да и новые строить тоже… Немного, конечно, но лиха беда начало.

— Без Украины, без Кавказа… то есть без угля, металла, нефти…

— Вы, Александр Владимирович, лучше пока о своем здоровье думайте. Вот поправитесь — будете думать об угле и нефти. Опять же, Малинин хорошо если через пару недель доедет.

— А вы приехали только чтобы мне об этом рассказать?

— Обижаете! Работа тут у меня… а задержался чуть, так это я супругу уговаривал дома остаться. Уговорил, между прочим! — Батенков довольно улыбнулся.

Я тоже — потому что через стеклянную дверь уже заметил промелькнувшую в коридоре Даницу. Но развить мысль не успел: в палату зашел Тейлер. Не один, а в сопровождении кучи ассистентов — и начались уже ставшими привычными процедуры. Привык я к ним, конечно, задолго до лихорадки и совсем в других госпиталях, но кровь на анализ добрые доктора берут одинаково независимо от диагноза.

Не знаю — то ли организм быстренько вспомнил прежние времена, то ли Тейлер решил "сэкономить" на дозе, но после укола морфина сон меня не вырубил. Тошнило, конечно, совершенно не по детски, но разговоры с Николаем Николаевичем (и видения изредка мелькающей за стеклом Даницы) меня веселили и помогали о тошноте все же немного забыть. Ну а раз уж я не сплю…

— Александр Владимирович, вас Станислав Густавович к телефону просит — кто-то из врачей института влез в палату, таща за собой тяжелый "радийный" телефон.

— Саш, что за ерунду ты мне подсунул почитать? — раздался в трубке Славин голос. — Ну что это: "Господь одарил нас благословенными землями, богатыми водами и сильным, трудолюбивым народом"… Может мне и в церковь посоветуешь ходить по утрам?

— "Но тяжкое бремя творения счастья народу он возложил на нас" — продолжил я. — "Иные нас проклянут, иные опорочат наше имя. Но во имя счастья, бремя построения которого возлагается на наши плечи, мы с гордостью понесем сей крест. И донесем его, ибо кому же еще его Господь может его доверить? А обмануть доверие Господа — суть грех страшнейший". Ты дальше читай, там не молитва, а чистая политэкономия. Причем старинная, а посему, считай, уже классика. А автор, хоть и католик рьяный, но всяко уж поумнее Карлы с Марса и всех его апологетов вместе взятых. Читай, вернусь — доложишь свои выводы. Договорились?

— Ну… у тебя как здоровье-то? Голова не болит?

— Ты не первый будешь, кому скажу: у меня приступ лихорадки, а не слабоумия. И да, если тут мне задержаться придется, то Малинина сам встреть, скажи, что я одобряю его идею — в пределах, скажем, трех миллиардов для начала. Но сам проследи, чтобы в пять все же он постарался уложиться…

— Ты о чем? — в голосе Славы явно прозвучало подозрение.

— Именно об этом. И, пока время есть, составь-ка план восстановления экономики…

— Да уже готов давно…

— Вот и славно. Трам-пам-пам.

— Что?

— Ничего, это я песню вспомнил… ладно, потом поговорим, тут опять доктора по мое тело пришли. Потом договорим, до свидания!

Батенков суетливо оглянулся, но в палату никто и не собирался заходить: просто меня так скрутило, что больше разговаривать было невозможно. А Слава-то не виноват, зачем его лишний раз пугать?

Я открыл глаза: на до мной стоял все тот же Николай Николаевич:

— Я вам морфину еще инъекцию сделал… надеюсь, полегчает немного.

— Спасибо, а то уж совсем невмоготу стало — ответил я почему-то сиплым голосом.

— Уж кричали вы больно сильно, голос, небось, сорвали — понял мой недоуменный взгляд Батенков.

Наверное кричал: меньше чем через минуту в палате снова появился Тейлер с кучей ассистентов, меня снова начали тыкать иголками — но я все уже воспринимал в полузабытьи: вероятно ударная доза морфина все же добралась до моего сонного центра…

Снова глаза я открыл уже в темноте. Причем проснулся, похоже, не сам по себе: Макс протирал мне плечо спиртом, а на тумбочке у кровати, освещенной настольной лампой, все еще покачивался шприц.

— Добрый вечер, Макс. Или уже ночь?

— Ночь, мистер Волков. Но вам вовсе не обязательно спать…

— И не хочется почему-то, наверное, за день выспался. Что новенького?

Макс внимательно поглядел на меня, вздохнул глубоко:

— Наверное я обязан вам сказать: все же мы желтой лихорадкой занимаемся… я имею ввиду всех врачей института, не меня — мы занимаемся ей почти двадцать лет. И можем давать очень точные прогнозы…

— Понятно. Когда и как?

— Ближе к утру вам станет много легче. То есть чувствовать вы будете себя совершенно здоровым… часа три-четыре, хотя возможно и меньше. И с вероятность больше девяноста девяти процентов — не позднее следующего утра. Сутки, максимум часов тридцать. Я почему вам говорю: после улучшения вам будет очень… плохо. Очень больно, мучительно больно. Почки уже почти не работают… печень перестанет завтра с утра. Боюсь, мы уже ничего просто не успеем…

— Спасибо, Макс. Морфина у вас хватит чтобы я не очень мучился?

— Но это же…

— Я просто про обезболивание спрашиваю.

— Боюсь, что доза, потребная для снятия боли, будет летальной…

— Вот уж не думал, что в тебе спрятаны садистские наклонности. Извини, это шутка. Просто я все же боюсь…

— У вас будет часа три, может четыре, чтобы уладить какие-то дела… за дверями ждет секретарь института и нотариус, если вам потребуется…

— Спасибо. Даница!

Дверь даже не скрипнула, но моя "тень" материализовалась возле кровати:

— Ты слышала?

— Да, Александр Владимирович.

— Макс, я так понимаю, что полегчает мне часов в пять утра?

— Часа в три даже…

— Даница, а ты видела электростанцию ночью? Говорят, это очень красиво…

— Нет, не видела.

— Ну мы это сейчас и исправим. Я тоже не видел, так что подгони к дверям машину, поедем…

— Куда это вы поедете? — вскинулся Макс.

— Макс, других дел у меня нет. Даница, что в завещании?

— Все имущество поступает в распоряжение Марии Петровны…

— Макс, она — единственный человек, кто справится, так что все в порядке. А я хочу посмотреть на освещенную прожекторами плотину. Я ее и днем-то толком не посмотрел. Ведь другого случая посмотреть у меня не будет? В три часа… Дорога хорошая, асфальтированная. Час туда, час обратно. Макс, к шести мы вернемся. А ты подумай, сколько можно будет колоть морфина. Да, где тут был мой радиотелефон?

Даже для меня самого оказалось очень удивительным то, что я практически и не испугался. Я обиделся — именно обиделся на несправедливость бытия. В самом деле: наконец-то до меня дошло, как можно было бы все исправить — и такой облом. И ведь даже Машке не успею сказать, что делать дальше…

Хотя — если уж совсем начистоту — мне и дела даже не было до "дальше": все равно сам-то я не узнаю, что случится. Никак не узнаю… впрочем, одна мысль на эту тему у меня все же промелькнула — и именно из-за нее я Даницу и позвал. И если мысль оказалась верной…

Через пятнадцать минут огромная машина мчалась по пустому темному шоссе в сторону новой электростанции. Пятьдесят с небольшим километров, ехать минут сорок. Боль, тошнота — все пропадало на глазах: все же доктора в институте действительно знали свое дело.

— Батенков меня убьет… — пробормотала Даница, не отрывая глаз от летящей под колеса дороги. Хорошо, что она так внимательно за дорогой следит, а то мало ли что.

— Забавная машина, никогда не видел…

— Это "Кондор", спецзаказ Гомеса. У него таких три… было.

— Угнала из президентского гаража? Ну у тебя и талантов…

— Зачем? Гомес сам дал, для вас.

— А ты тут как оказалась?

— Взяла "Сокол" у Василисы Ивановны… без пассажиров на полной заправке с подвесным баком если на восьми километрах лететь, то шесть часов всего нужно.

— Значит так: не позднее семи ты летишь обратно. Машке все расскажешь, Ваське — придумай, что сказать.

— А…

— А ты мне не нужна. Если ты еще не поняла: после шести я начну умирать, причем умирать очень мучительно. И через сутки помру — если раньше от боли сердце не откажет. Ничего интересного ты не увидишь… и вообще, в твоей памяти мне все же хочется остаться человеком, а не вонючей визжащей скотиной. В семь, и мужа забери. Скажешь, я тебя специально его забрать вызвал… так, давай вон туда, там вроде была смотровая площадка…

Выскочившая было охрана куда-то испарилась: видимо президентскую машину тут знали.

— Оставь машину, никто ее не тронет. Пойдем, посмотрим…

Смотровая площадка вообще-то вовсе не для туристов делалась, с нее рабочие станции осматривали самую важную конструкцию станции: огромную гирлянду стеклянных изоляторов, которая держала провода, идущие от собственно станции к распределителю, расположенному чуть выше гребня плотины. Двенадцать огромных, сверкающих в лучах прожекторов гирлянд. Правда пока провода "поднимали" лишь две из них, остальные ждали еще не построенных генераторов.

— Красиво… — тихонько проговорила моя "тень".

— Очень. А представь, как красиво будет, когда все двенадцать поднимут… Кстати, как думаешь, сюда на машине-то проехать можно?

— Конечно, вот же дорога…

— А я думал нельзя. Даница, пригони машину сюда, а то подниматься обратно мне будет все же трудновато.

Я проводил "тень" взглядом. Хорошая девочка… но мне так страшно! Ну а мне что терять? Еще максимум час относительно спокойной жизни и сутки адских мучений? Хорошая девочка, за дорогой так внимательно следила. А если этот радиотелефон сам со Степой пару месяцев "доводил", то все просто. До гирлянд, держащих провода, отсюда всего метров тридцать будет, и то больше вниз, чем в сторону…

Я достал из кармана снятую с телефона катушку. Полтораста метров провода. В лаковой изоляции, но ведь на девяносто вольт всего! А внизу — двести пятьдесят киловольт… Страшно до жути.

Где-то вверху зажглись фары президентского "Кондора" — так что ждать больше нельзя. Но все равно страшно же…

Не знаю, преодолел бы я свой страх одной силой воли, но вдруг все мышцы пронзила сильная боль. Что там Макс говорил: боль будет только усиливаться? И если сейчас она "несильная", то ждать точно смысла нет ни малейшего. Я размахнулся посильнее, превозмогая эту самую "несильную" боль…

Федоров, пусть твоя адская машина сработает еще раз! Ты меня ждала, Камилла? Я иду!

Впрочем, независимо от результата, мы, любимая, всяко будем вместе, отныне и навеки…

Последнее, что я увидел — огромный желтый клубок пламени, летящий ко мне по следу испарившегося проводка…

Content

Алиса Климова
Звезда пленительного

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48