Боков, Федор Ефимович

Весна победы

Автор выражает глубокую благодарность ветеранам 5-й ударной армии, помогавшим в работе над рукописью, и особую признательность журналисту полковнику Г. П. Солоницыну за творческую помощь в создании этой книги.

Глава первая. Накануне решающих сражений

«Мы все — солдаты партии». — Перехитрить врага! — Солнце свободы над Молдавией. — В резерве Ставки. — «...Легче будет в бою»

Радостной, обнадеживающей была весна сорок четвертого... Советские войска, громя немецко-фашистских захватчиков, беря в клещи и сокрушая гитлеровские армии, повсюду наступали широким фронтом. На большой карте, висевшей на видном месте в штабе 2-го Белорусского фронта, где я был членом Военного совета, красными флажками отмечались все новые и новые освобожденные области Советского Союза. Было чему радоваться и чем гордиться!

По мере того как Красная Армия очищала родную землю, общая протяженность советско-германского фронта непрерывно сокращалась. Ставка Верховного Главнокомандования систематически проводила перегруппировку сил, концентрировала их на важнейших направлениях. Одним из таких мероприятий было временное упразднение в апреле 1944 года 2-го Белорусского фронта.

Оставшись, как говорится, не у дел, я по вызову Главного политического управления РККА в конце апреля вылетел в Москву. На Центральном аэродроме, где вечером приземлился самолет, было необычно людно и в то же время еще чувствовалась боевая обстановка: все самолеты покрыты маскировочными сетками, на здании ощетинились стволами зенитки. Машина быстро вышла с аэродрома и понеслась по Ленинградскому шоссе к центру города.

Родная Москва! Я до боли чувствовал тогда, как мне она дорога. Сюда я приехал в конце тридцатых годов из Ленинграда, когда уже было принято решение о переводе в столицу Военно-политической академии имени В. И. Ленина, начальником которой мне довелось быть. Здесь, в Москве, в стенах академии, не раз я встречался с замечательным большевиком-ленинцем Михаилом Ивановичем Калининым. Всесоюзный староста всегда охотно принимал приглашение встретиться со слушателями и преподавателями, и каждое его выступление восхищало всех нас глубокой партийностью, простотой изложения и мудростью.

Тут, в столице, в августе 1941 года я работал комиссаром Генерального штаба. Трудное это было время. Неожиданное назначение, непомерная, казалось, ноша ответственности, легшая па плечи...

Но еще сложнее задачи пришлось решать, когда спустя год меня утвердили заместителем начальника Генштаба по организационным вопросам. Начальник Генерального штаба генерал-полковник А. М. Василевский по поручению Ставки часто выезжал на фронты, где складывалась наиболее сложная обстановка, и мне приходилось его замещать, докладывать И. В. Сталину об оперативной обстановке на фронтах, о ходе подготовки некоторых операций, о резервах и многих других вопросах.

...Вспомнилась первая поездка в Кремль на доклад к Верховному Главнокомандующему. В его кабинет мы вошли вместе с работником оперативного управления генерал-майором П. Г. Тихомировым. Сталин стоял у окна, потом пошел нам навстречу. Мы представились. Верховный поздоровался с нами за руку, глядя прямо и пристально в глаза.

— Так вот какой вы, Боков. А лицо мне ваше знакомо. Где я мог вас видеть? — спросил Сталин и пошел к столу, приглашая туда же жестом и нас.

— На последнем предвоенном приеме выпускников академий здесь, в Кремле.

— Правильно. И я тоже вспомнил... Докладывайте, пожалуйста, что нового в обстановке на сталинградском направлении...

После доклада И. В. Сталин задержал меня и подробно расспросил об обстановке в Генштабе, его людях, их нуждах...

...Мягко и почти бесшумно катилась машина по улице Горького. И хотя время было позднее, в глаза бросилось, что улица выглядит не так сурово, как в начале войны. Я не удержался от искушения и попросил шофера проехать мимо Большого театра, гостиницы «Метрополь», по той улице, на которой находилось здание Генштаба. Отсюда в мае 1943 года я уехал в действующую армию членом Военного совета Северо-Западного фронта. По любимому Гоголевскому бульвару и улице Фрунзе добрались мы до Большого Каменного моста. Слева промелькнули контуры Кремля. Скользнув вниз по мосту, машина остановилась у громадного серого дома по улице Серафимовича.

— Ваш дом. Приехали, товарищ генерал, — сказал водитель.

Его слова прозвучали для меня как музыка — уж очень я соскучился по дому, по семье.

Секретарь Центрального Комитета партии, кандидат в члены Политбюро, начальник Главного политического управления РККА генерал-полковник А. С. Щербаков принял меня в середине мая в своем кабинете в здании ЦК ВКП(б). Я прежде часто встречался с ним по работе и хорошо его знал, поэтому, когда увидел Александра Сергеевича теперь, поразился перемене, происшедшей в его внешности. Чувствовалось, что Щербакову по-прежнему приходится много трудиться, недосыпать и что со здоровьем у него неважно. Лицо припухшее, с желтизной, и лишь живость во взгляде и добрая улыбка напоминали прежнего Александра Сергеевича.

Встретил он меня приветливо. Первые вопросы были о том, как доехал, что нового на нашем фронте, где семья.

Я в свою очередь поинтересовался его здоровьем. Щербаков грустно улыбнулся, откинулся на спинку кресла, не глядя, привычным движением открыл средний ящик стола, вынул небольшой флакончик, высыпал из него на широкую ладонь несколько желтоватых горошинок, бросил их в рот и запил водой.

— Здоровье, спрашиваете? Оно переменчиво. Все вот этим, — он кивнул на флакончик, — приходится пробавляться. Главное — дотянуть до победы. Мы к ней, пожалуй, теперь ближе, чем когда-либо. — Александр Сергеевич протер платком стекла своих очков и продолжал: — Как вы догадываетесь, видимо, речь идет о вашем назначении. Куда бы вам хотелось?

— Все мы — солдаты партии. Куда направите — туда и поеду.

— Значит, опять проситесь в действующую?

— Да.

— Это, пожалуй, правильно. В войсках действующей армии решаются судьбы войны...

В это время ему позвонили. Кто именно — я не понял, но из разговора стало ясно одно: в какой-то армии предстоит замена руководства.

Александр Сергеевич, нервничая, говорил в трубку:

— Не надо меня убеждать. Принято решение отозвать и командующего и члена Военного совета. Кандидатуру на пост командарма предложите вы, а члена Военного совета подберем мы... Вот так!..

В трубке слышался рокочущий баритон, пытающийся в чем-то переубедить Александра Сергеевича.

Щербаков прервал его:

— Довольно риторики... Это решение Ставки. Подберите две-три подходящие кандидатуры и предложите их товарищу Сталину.

Александр Сергеевич положил трубку, поднялся и стал молча шагать по кабинету. Чувствовалось, что он взволнован. Потом присел напротив меня и сказал:

— Пятой ударной армии скоро предстоит действовать на решающем направлении, а ее командование приходится заменять. Вот какая ситуация... А вы, чувствую, заинтересовались. И действительно, замечательная эта ударная армия. Мы о ней еще услышим!

Не помню, что в тот момент руководило мной, возможно, то, что 5-я ударная оказалась в центре внимания Ставки, но я вдруг сказал:

— Не возражал бы поехать в эту армию...

— Что ж, подумаем, — ответил сразу А. С. Щербаков. — Положение там сейчас действительно сложное, нужно будет улучшить управление войсками, усилить и политическую работу...

Снова зазвонил телефон. Говорил И. В. Сталин. Речь шла о необходимости выслать инспекционную группу на какой-то фронт. Я хотел выйти, чтобы не мешать разговору, поднялся, но Александр Сергеевич жестом показал, чтобы я снова сел, и вдруг неожиданно для меня сказал:

— Товарищ Сталин, у меня Боков. Только что хотел говорить с ним о его назначении, а он, узнав о создавшейся ситуации в Пятой ударной армии, изъявил желание быть там членом Военного совета.

Что ответил Щербакову Верховный, не знаю, только спустя минуту Александр Сергеевич протянул мне трубку:

— С вами будет говорить товарищ Сталин. Несколько взбудораженный, я отрапортовал:

— У телефона генерал Боков. Слушаю вас, товарищ Сталин.

Послышался характерный гортанный голос. Как обычно, Сталин говорил короткими, чеканными фразами:

— Как здоровье? У вас ко мне просьб нет?

— Здоровье нормальное, просьб никаких.

— Это Щербаков вас сагитировал поехать в Пятую ударную или действительно сами захотели?

— Сам. Слышал, что она будет действовать на решающем направлении...

— Значит, сами? Что ж, не возражаю. Быстрее выезжайте. Скоро прибудет и новый командарм. Вашу работу в Генштабе помню. Побудете в армии — и мы вас поднимем. Желаю успехов!

— Благодарю. Постараюсь оправдать доверие.

— Вот и хорошо. До свидания!

Послышались прерывистые гудки, и я положил трубку на рычаг.

Александр Сергеевич улыбнулся:

— Значит, договорились. Решение о вашем назначении подготовим быстро. Когда собираетесь выехать?

— Как только будет приказ — немедленно.

— Не задерживайтесь. Доброго пути и боевых успехов вам и армии!

Он протянул руку, мы распрощались, и я ушел, восстанавливая в памяти подробности беседы со Сталиным и Щербаковым, думая о будущей работе...

...Новое назначение я принял с удовлетворением. 5-я ударная армия считалась одним из образцовых по боеспособности объединений. Она была создана в декабре 1942 года и боевое крещение получила под Сталинградом, участвовала в освобождении Донбасса, юга Украины, Одессы. Становление армии было связано с именем ее первого командующего генерал-лейтенанта Маркиана Михайловича Попова, являвшегося одновременно и заместителем командующего войсками Сталинградского фронта. Затем командармом был назначен генерал-майор В. Д. Цветаев. Со дня сформирования 5-й ударной членом ее Военного совета был полковник И. Б. Булатов, ставший в марте 1943 года генерал-майором.

Как мне сказали товарищи из Генштаба и Главного политического управления, в армии был опытный, закаленный в боях командный и политический состав. С таким коллективом работать было и почетно, и ответственно.

4 июня я выехал в штаб 3-го Украинского фронта, в состав которого входила 5-я ударная армия. В штабе пришлось задержаться на трое суток. Много времени беседовал с командующим фронтом генералом армии Ф. И. Толбухиным, членом Военного совета генерал-лейтенантом А. С. Желтовым, с начальником политуправления генерал-майором И. С. Аношиным. Основное внимание уделил знакомству с фронтовой обстановкой, изучению задач нашей армии.

...И вот приднестровское село Глинное, где разместилось полевое управление нашей армии. Здесь мне довелось впервые встретиться с генерал-лейтенантом Николаем Эрастовичем Берзариным. Я слышал о нем много хороших отзывов, знал, что в боях у озера Хасан Берзарин командовал дивизией, а войну встретил командующим 27-й армией, затем возглавлял 34-ю и 20-ю армии. В марте 1943 года Николай Эрастович был серьезно ранен: врачи извлекли из его тела тринадцать осколков. В сентябре он вернулся на фронт и командовал 39-й армией, а в мае 1944 года возглавил 5-ю ударную.

В просторной крестьянской хате, куда меня провели, из-за стола, на котором лежала карта, встал невысокий, хорошо сложенный генерал. Рукопожатие его было крепким и энергичным.

— Значит, будем вместе служить?

Взгляд у Берзарина открытый, с веселой лукавинкой. Он удивительно быстро располагал к себе людей, и у нас сразу завязался непринужденный разговор. Николай Эрастович много спрашивал и рассказывал сам. Уже через полчаса я чувствовал себя так, словно давным-давно знал своего собеседника.

Командарм исподволь ввел меня в обстановку и высказал, чего он ждет от меня. Позже я понял, что это была его манера: поставить задачу, как бы объясняя положение размышляя вслух.

В то время 5-я ударная армия, имея в составе два стрелковых корпуса, две отдельные стрелковые дивизии и другие части, стояла в обороне на Днестре и удерживала полосу шириной 120 километров на правом крыле 3-го Украинского фронта. На этот рубеж она вышла в апреле, захватив в тяжелых боях небольшой плацдарм. Нам противостояли соединения 6-й немецкой армии и одна румынская дивизия. Эти войска противника находились на самой вершине кишиневского выступа и прикрывали кратчайшее расстояние до столицы Молдавии.

Первые дни ушли на изучение состава армии, ее вооружения, накопленных запасов, на ознакомление с дислокацией соединений, характером местности и системой обороны противника. Неоценимую помощь мне оказал тогда заместитель командующего армией генерал-майор И. И. Варфоломеев. Иван Иванович был кадровым военным, участвовал в гражданской войне, окончил военную академию.

В 5-й ударной он служил почти со дня основания, прекрасно знал боевой путь объединения и людей. Варфоломеев умел охарактеризовать человека одной-двумя удивительно емкими фразами, причем я заметил, что в командирах и штабных работниках он стремился отметить наиболее характерные положительные черты. Позже я понял, что Иван Иванович это делал не из желания представить боевых товарищей в лучшем свете. Он был убежден, что если у подчиненных чаще, чем недостатки, отмечать достоинства, то они, как говорится, горы свернут при выполнении поставленной задачи. Да и на ошибки генерал указывал так, что не вызывал ни у кого чувства унижения и обиды. Провинившийся просто досадовал на свой промах и загорался желанием скорее исправить положение.

Быстро войти в курс дела мне помогли и доклады начальника политотдела генерал-майора Е. Е. Кощеева, начальников родов войск и офицеров штаба армии, встречи с руководящим составом корпусов и дивизий.

У меня осталось очень хорошее впечатление от беседы с командиром 26-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-майором П. А. Фирсовым. Высокий рост, богатырское телосложение, громкий и властный голос Павла Андреевича невольно вызывали к нему какое-то особое, почтительное отношение. В нем чувствовалась решительная и волевая натура. Службу Фирсов начал еще в рядах чекистов, затем командовал полком, дивизией и уже почти полтора года — корпусом. О состоянии дел он докладывал коротко, грамотно и правдиво, не стремясь приукрасить действительность. Генерал Варфоломеев характеризовал комкора как опытного командира, который умело руководит войсками и всегда выполняет поставленные задачи. Части гвардейского корпуса в предыдущих операциях, как правило, бросали на самые решающие участки.

Знакомиться к гвардейцам мы ездили вместе с Н. Э. Берзариным, который в армию прибыл ненамного раньше меня и не успел еще побывать во всех соединениях. Наше мнение о генерале Фирсове совпало. Порадовали высокая дисциплина в частях, продуманная организация обороны и подготовки войск к наступлению. Большое внимание уделялось в корпусе боевому сколачиванию подразделений, политической учебе, обучению пополнения, а также отработке на занятиях тем наступательного боя. Для того чтобы хорошо организовать занятия и охватить ими все без исключения части, войска первого эшелона поочередно выводились в тыл на тридцать километров от переднего края, где были специально оборудованы учебные поля, воспроизводящие основные элементы обороны противника. Мне довелось побывать на нескольких батальонных учениях, и я убедился, что они проводятся в обстановке, максимально приближенной к боевой.

Посещение войск на переднем крае и в тылу позволяло в короткий срок познакомиться с положением дел на местах, с командирами и политработниками, познать настроение и нужды красноармейцев и офицеров. А встречи с людьми давали богатую пищу для размышлений, подсказывали нерешенные вопросы, которые порой требовали вмешательства Военного совета.

Так, в одной из дивизий 26-го гвардейского стрелкового корпуса бросилось в глаза, что среди новобранцев в большинстве были парни, мобилизованные из районов, еще недавно оккупированных врагом. Эти люди более двух лет находились под воздействием лживой фашистской пропаганды. И хотя некоторые полки пополнились людьми более чем наполовину, однако из бесед с командирами и политработниками выяснилось, что главный упор в работе делается на обучение молодых бойцов военным специальностям, а их идейно-политическому воспитанию внимания уделяется меньше.

Посчитав такое положение ненормальным, я счел необходимым обсудить этот вопрос на Военном совете. Генерал Н. Э. Берзарин поддержал это предложение. После заседания Военного совета во всех полках и дивизиях были оперативно внесены изменения в процесс подготовки пополнения к боям.

А во время посещения 416-й стрелковой дивизии я обратил внимание на то, что представленные мне командиры и политработники, отличившиеся в боях, не имеют наград. Выяснилось, что о героях попросту забыли. Старшие начальники признавались, что «руки еще не дошли», чтобы заполнить наградной лист, либо смущенно говорили, что непосредственные командиры не представили нужные документ...

Пришлось дать задание политотделу армии изучить практику награждений непосредственно в частях и подразделениях. Выборочная проверка вскрыла серьезные недостатки. Оказалось, что многие офицеры, проявившие настоящую отвагу и воинское мастерство в последних боях, вовсе не удостоены наград. Хуже того, иногда это пытались мотивировать тем, что командир части, мол, не был представлен к награде и поэтому-де нет основания отмечать и его подчиненных.

Мы посоветовались с командармом и решили обсудить этот вопрос, наряду с другими, на Военном совете, пригласив командиров и начальников политотделов соединений. Было принято решение изучить во всех полках дивизии практику поощрения воинов и устранить недостатки. Вскоре около четырехсот командиров и политработников были удостоены наград.

В конце июля — начале августа на нашем участке фронта активных боевых действий не велось. Это позволило в масштабе армии организовать слеты боевого актива, которые играли важную роль в распространении опыта передовых воинов, в сколачивании подразделений. Они проходили в атмосфере деловитости, подъема и, я бы сказал, задушевности, которую им придавал генерал Н. Э. Берзарин теплым подбадриванием выступавших и умелой шуткой. Почти все возникавшие вопросы решались немедленно, потому что Военный совет на слетах, как правило, присутствовал в полном составе. Бойцы не чувствовали скованности и говорили обо всем откровенно, щедро делились своим опытом. В заключение выступал кто-либо из членов Военного совета, а затем отличившимся вручались награды.

Хочется подчеркнуть еще одну деталь — тыловое обеспечение слетов. В лесу были развернуты палатки полевого госпиталя, в которых размещались участники. Они всегда могли помыться в бане, отремонтировать в мастерских обувь и обмундирование, сходить в парикмахерскую, купить необходимое в автолавках военторга. Внимание к нуждам людей всегда важно, а на фронте — особенно.

И в том, что участников слета хорошо встречали наши хозяйственники, была большая заслуга члена Военного совета армии по тылу полковника интендантской службы Василия Яковлевича Власова, до войны секретаря Минского горкома партии. Он обладал хорошими организаторскими способностями, никогда не повышал голоса, был хладнокровен в любой обстановке, скрупулезно вникал во все хозяйственные и материально-технические вопросы, умело влиял на руководителей частей тыла и активно помогал заместителю командарма, начальнику тыла армии генерал-майору Н. В. Серденко в успешном решении задач по обеспечению войск. Но пожалуй, главной чертой Василия Яковлевича было его внимание к нуждам красноармейцев и офицеров. В этом я позже не раз убеждался.

За короткое время в нашей армии состоялись отдельно слеты Героев Советского Союза, командиров рот, старшин подразделений, воинов-девушек и другие. Мне особенно запомнилась финальная часть встречи с лучшими разведчиками армии. Присутствующие в сельском клубе громом аплодисментов встретили известие о награждении орденом старшего сержанта Алексея Булычева, который только что доставил с переднего края добытого ночью «языка» — обер-лейтенанта со штабными документами. В 5-й ударной армии существовал такой порядок: в вышестоящий штаб пленного сопровождали разведчики, которые его захватили.

Генерал Н. Э. Берзарин прикрепил к гимнастерке Булычева орден Красного Знамени и, когда смолкли аплодисменты, спросил его:

— Давно ли вы в разведке? Любите свое дело?

Булычев неторопливо и спокойно ответил:

— Два года. И горжусь, что я разведчик. Хотя служба у нас опасная, но очень нужная и, я бы сказал, романтичная.

— Это интересно. А в чем же вы видите романтику?

— В умении перехитрить фашиста, подстеречь его, внезапно захватить в плен и незаметно возвратиться с «языком».

Я видел, что этот разговор доставляет удовольствие командарму. Да и в зале клуба воцарилась тишина.

— А что вы считаете главным в подготовке поисковой группы? — продолжал расспросы Берзарин.

— По-моему — все главное. Наш командир учил, что в разведке мелочей нет и надо, как в искусстве, быть артистом своего дела...

В зале раздались одобрительные смех и аплодисменты. Когда оживление улеглось, командарм спросил:

— А сколько у вас на боевом счету «языков»?

— Сегодня четырнадцатый!

— А ранения были?

— Не без этого. Два раза побывал в медсанбате...

— А давно в сержантском звании?

— Девять месяцев... Шесть из них временно исполняю обязанности командира разведвзвода — выбыл из строя наш боевой командир.

Командарм еще раз поздравил Булычева с наградой и неожиданно объявил перерыв. За кулисами он недовольно заметил:

— Полгода человек на войне исполняет обязанности и все — временно. А сержант толковый. Я думаю, что не будет ошибки, если мы утвердим Булычева командиром взвода и в порядке исключения присвоим ему звание «младший лейтенант». Будут возражения, товарищи члены Военного совета?

Возражений не было. Начальник отдела кадров армии подполковник М. О. Борецкий без промедления подготовил приказ, удостоверение личности офицера, а работники тыла быстро принесли погоны и новое обмундирование. После перерыва этот приказ объявили разведчикам, и я с удовольствием вручил Алексею Булычеву офицерские погоны, удостоверение и портупею с кобурой.

Трудно передать, какое огромное впечатление произвело все это на участников слета. На следующий день вся армия знала о присвоении старшему сержанту офицерского звания. Такое отношение командования к заслуженным воинам вдохновляло людей на новые подвиги, повышало их наступательный порыв.

В середине июля к нам неожиданно приехали генералы Ф. И. Толбухин и А. С. Желтов, чтобы определить на месте возможности для нанесения главного удара фронта в полосе 5-й ударной армии. Они побывали в корпусах и дивизиях, на передовой, выслушали соображения членов Военного совета.

Оценка группировки, оперативного построения войск 3-го Украинского фронта и противостоящего противника приводила к мысли, что главный удар можно с одинаковым успехом наносить и на правом, и на левом крыльях фронта. На кишиневском направлении, в полосе 5-й ударной армии, он сулил большие выгоды: самое короткое расстояние до столицы Молдавии, да и оборона гитлеровцев в инженерном отношении была слабее, чем перед левофланговым плацдармом фронта. Но в то же время противник оборонялся на кишиневском направлении силами шести немецких и только одной румынской дивизий 6-й армии. Напрашивался вывод: командование группы армий «Южная Украина» придает огромное значение этому направлению и, очевидно, ожидает, что наступление советских войск начнется именно отсюда.

Удар же на левом крыле фронта, с кицканьского плацдарма, был привлекателен тем, что наносился на важнейшем операционном направлении — фокшанском. Кроме того, оборону здесь держали войска 3-й румынской армии, в которой из шести соединений была только одна немецкая дивизия. Однако опыт войны показал, что наступление с плацдармов в некоторой степени снижает элемент внезапности. Противник ожидает наступление именно с плацдарма, сосредоточивает резервы на этом направлении, создает мощную оборону с большой плотностью войск. Тем более что местность перед кицканьским плацдармом способствовала организации сильной обороны — обилие рек, рукавов, холмов и болот.

Генерал Ф. И. Толбухин склонялся к первому варианту.

— Вероятно, главный удар будет наносить ваша армия, — сказал он доверительно перед отъездом. И добавил с шутливой интонацией в голосе: — Не зря же она называется ударной, а название надо оправдывать. Это решение предварительное, но уже сейчас примите меры для организации оперативной маскировки...

Н. Э. Берзарин был явно обрадован словами командующего фронтом и твердо заверил его:

— Приложим все силы для дезориентации противника.

Позже нам стало известно, что и в Ставке придерживались мнения о нанесении главного удара 3-го Украинского фронта на кишиневском направлении[1].

Наш Военный совет энергично начал разрабатывать предварительный план наступления. Н. Э. Берзарин и начальник штаба армии полковник А. М. Кущев были в особенно хорошем настроении и допоздна просиживали над расчетами и картами. Дела в армии шли неплохо. Инспектирование боевой и политической подготовки войск показывало их возрастающую боеготовность. Соединения непрерывно пополнялись вооружением, боеприпасами, продовольствием и людьми. Важно, что прибывало много обстрелянных и опытных фронтовиков, вернувшихся в строй из госпиталей.

Однако нашему желанию наступать на главном направлении фронта не суждено было осуществиться. 2 августа 1944 года Ставка приняла решение начать в конце месяца Ясско-Кишиневскую операцию силами 2-го и 3-го Украинских фронтов во взаимодействии с Черноморским флотом. Замысел операции заключался в том, чтобы ударами фронтов по сходящимся направлениям подсечь у основания кишиневский выступ, окружить и уничтожить основные силы группы армий «Южная Украина», в дальнейшем развивать наступление в глубь Румынии и вывести ее из войны против СССР. Нашему 3-му Украинскому фронту ставилась задача нанести главный удар силами трех армий из района восточнее Бендер в общем направлении на Хуши.

С заседания Военного совета фронта мы возвращались молча. Замысел операции был нам понятен и поражал глубиной анализа обстановки. Ставка точно учла просчет немецко-фашистского командования, сосредоточившего значительную и наиболее боеспособную часть войск на вершине кишиневского выступа, что оказалось пагубным для немецко-румынской обороны. И хотя группа «Южная Украина» занимала выгодную позицию для отражения наступления советских войск, расположение в большинстве своем румынских соединений у основания кишиневского выступа было роковым для противника.

Это мы прекрасно понимали. Но на душе все-таки было пасмурно. Очевидно, так уж устроен человек: свыкся с желанной мыслью и не хочет с ней расстаться, хотя и ясно, что она не самая лучшая. Но слабость наша была кратковременной. Вернувшись в свой штаб, члены Военного совета энергично взялись за подготовку к выполнению задач, поставленных армии: прочно удерживать занимаемый рубеж, быть в готовности к энергичному преследованию противника в случае его отхода и овладеть столицей Молдавской ССР городом Кишинев. Нам предстояло также имитировать создание мощной ударной группировки на кишиневском направлении. Запомнились слова генерала армии Ф. И. Толбухина:

— Командование Пятой ударной должно заставить противника поверить, что именно здесь будет нанесен главный удар фронта, сковать его активными действиями и не допустить отвода ни одной вражеской дивизии на участки, где планируется прорыв.

Пожалуй, нет смысла рассказывать подробно о подготовке наших войск к операции — она обычна и в основном характерна для любой армии. Исключение составляют лишь мероприятия по маскировке. Они проводились масштабно и комплексно.

514 макетов танков, самоходных установок, пушек, минометов и автомашин, более 5 тысяч различных укрытий были изготовлены, построены и размещены в ложных районах сосредоточения. Особенно большое внимание Военный совет и штаб армии уделяли имитации сосредоточения ударной группировки: в районе Реймаровки — стрелкового корпуса, у Григориополя — механизированного корпуса, у Ташлыка — артиллерийской дивизии прорыва. Сюда же перед наступлением сумерек двигались танки, орудия, машины и пехота, чтобы создать впечатление о накоплении сил в темное время суток. Ночью же войска совершали обратный марш. Личный состав запасного стрелкового полка, инженерной бригады и двух инженерно-строительных батальонов создавал видимость полнокровной жизни крупных формирований: у макетов танков и орудий работали люди, к штабам и складам двигались машины, дымили полевые кухни, работали полевые госпитали и специальные группы солдат изображали раненых и больных. Днем из тыла в эти районы двигались колонны автомашин с привязанными к бортам небольшими деревцами и подымали облака пыли, а ночью шоферы периодически включали фары. На всех дорогах были установлены шлагбаумы, и вокруг расположения частей и батальонов патрулировали усиленные дозоры. Контакты с местным населением были практически прекращены. Из районов ложного сосредоточения войск специальные группы радистов будто бы нечаянно, в нарушение правил, посылали в эфир сигналы. Определенному кругу офицеров была поставлена задача распространять ложные слухи о сосредоточении войск, их боевой задаче.

За несколько дней до начала операции ложные районы стали усиленно прикрываться зенитной артиллерией и авиацией. Эта мера затрудняла противнику ведение воздушной разведки, и у него создавалось впечатление особой секретности обороняемых районов.

В те дни нас, членов Военного совета, постоянно волновал вопрос: не разгадал ли противник дезинформацию? Мы с нетерпением ждали очередные доклады начальника разведотдела армии полковника А. Д. Синяева. Анализ всех разведданных, особенно доставленных авиацией и поисковыми группами из тыла врага, вселял надежду на то, что усилия, затраченные на оперативную маскировку, оправдают себя.

И чем меньше времени оставалось до начала операции, тем больше нарастала напряженность ожидания. Очень хорошо сказал по этому поводу полковник А. М. Кущев:

— Вот ирония судьбы! Как манны небесной ждем известий, что гитлеровцы не отходят из нашей полосы...

Чтобы укрепить убеждение немецко-фашистского командования, что главный удар советских войск готовится именно на кишиневском направлении, за сутки до начала наступления 3-го Украинского фронта 5-я ударная армия провела крупными силами разведку боем. Атаки нашей пехоты и танков поддерживали мощным огнем и бомбовыми ударами артиллерия и авиация. Разведка боем показала, что гитлеровцы обороняют главную полосу в прежней группировке. На душе стало спокойнее — мы перехитрили врага.

Хочу отметить, что оперативная маскировка в широком масштабе проводилась всеми войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов и дала прекрасные результаты. Только за полтора дня до начала Ясско-Кишиневской операции фашистское командование в целом правильно определило направление ударов советских войск. Но оно ошибочно расценило удар 3-го Украинского фронта из района восточнее Бендер как вспомогательный в операции обоих наших фронтов, считая, что главный удар этот фронт нанесет из полосы 5-й ударной армии, и держало против нее свои основные силы.

20 августа ударные группировки 2-го и 3-го Украинских фронтов начали наступление и прорвали оборону противника у основания кишиневского выступа — в районе Ясс и юго-восточнее Бендер. Но даже 22 августа, как показали пленные, командование группы «Южная Украина» ожидало главный удар на кишиневском направлении и не отвело ни одной дивизии для отражения натиска советских подвижных соединений обоих фронтов. Лишь к исходу этого дня враг понял весь трагизм своего положения. Но было поздно. Огромная группировка немецких и румынских войск уже не успевала выйти из готовящегося ей котла.

Вечером 23 августа мы с Н. Э. Берзариным находились на армейском командном пункте. Настроение у всех было приподнятое: из штаба фронта сообщили, что в целом операция развивается успешно.

— Можно считать, — сказал полковник А. М. Кущев, — что задание Ставки — как можно дольше задержать шестую немецкую армию — мы выполнили. Думаю, что сегодня ночью настанет и наш черед наступать...

Начальник штаба не ошибся в предположениях. Вошел полковник А. Д. Синяев и доложил командарму, что допрос пленных и анализ других разведданных показывают — гитлеровцы планируют ночью отвод своих частей.

Дальше медлить было нельзя. Н. Э. Берзарин, согласовав свое решение с командованием фронта, отдал приказ о наступлении.

К этому времени в 5-й ударной армии уже закончилась скрытная перегруппировка войск: шесть из семи дивизий сосредоточивались на суммарной 20-километровой полосе на флангах армии. Остальную же часть переднего края в центре протяженностью 100 километров прикрывали лишь одна стрелковая дивизия, армейский запасной полк и отдельные стрелковые роты. Такое смелое массирование сил на флангах армии позволяло быстро прорвать глубоко эшелонированную оборону противника и преследовать его неотступно. 32-й стрелковый корпус имел задачу выйти на юго-восточные окраины Кишинева, а 26-й гвардейский — на северные.

Ровно в 2 часа 30 минут ночи по сигналу командующего артиллерией армии генерал-майора П. И. Косенко загрохотали наши орудия. Артиллерийский удар по заранее разведанным опорным пунктам и позициям противника был внезапным и сокрушающим. Уже к 5 часам утра над многими укреплениями обороны врага взвились красные флаги. Это означало, что его позиции повсеместно заняты нашими подразделениями, которые продолжали наращивать силу ударов по гитлеровцам.

Вскоре оборона противника была прорвана на всю тактическую глубину. Затем, используя бреши, образовавшиеся в боевых порядках врага, командиры корпусов ввели в действие заранее сформированные передовые отряды, состоящие из пехоты на автомашинах, артиллерийских и других средств усиления. Они настигали части противника, пытавшиеся отойти и закрепиться на промежуточных рубежах, и, завязав бой, не давали им оторваться от основных сил армии.

К вечеру войска 5-й ударной с севера, востока и юга охватили Кишинев и, создав реальную угрозу окружения, стали сжимать кольцо вокруг вражеского гарнизона.

Начался штурм засевшего в городе противника. После артиллерийского обстрела его противотанковых районов и узлов сопротивления небо прочертили огненные трассы снарядов наших реактивных минометов. А потом поднялись и стремительно бросились в атаку стрелковые подразделения. С расположенного на возвышенности НП нам с Н. Э. Берзариным хорошо было видно поле боя. Пехотинцы, перебегая от рубежа к рубежу, залегали и вели огонь по гитлеровцам. Под их прикрытием поднималась другая цепь и, продвинувшись вперед, в свою очередь обеспечивала огнем перебежки воинов подразделения. Слышались оглушительные разрывы снарядов и мин, пулеметные очереди...

Уже потускнел горизонт, когда сопротивление врага ослабло. А вскоре оно было окончательно сломлено. При свете полыхающих зданий гвардейские части 94-й и 89-й дивизий 26-го гвардейского стрелкового корпуса ворвались в Кишинев и завязали бои в Скулянской Рогатке и северной части Старой Почты. В то же время корпусной передовой отряд, действовавший совместно с отрядами 60-й гвардейской, 416-й и 295-й стрелковых дивизий, захватил Рышкановку, Кожевенную Слободу, Ботанику и железнодорожную станцию.

С боями очищая от гитлеровцев улицу за улицей, квартал за кварталом, воины 5-й ударной армии к 4 часам 24 августа полностью освободили Кишинев, жители которого пережили 1134 дня фашистской неволи.

Вышедшие из своих убежищ горожане восторженно встречали своих освободителей. Сколько человеческого счастья и теплоты было в этих мимолетных встречах! В бою воину дорога каждая минута. Красноармеец на мгновение задерживается, чтобы попить воды, а его уже обступают со всех сторон, угощают виноградом, яблоками.

Среди первых на улицы города пробились бойцы 1-го батальона 273-го гвардейского стрелкового полка под командованием Героя Советского Союза капитана А. И. Бельского. Это он, коммунист, и его храбрецы с боями прорвались к центру города и водрузили на самом высоком здании красный флаг.

24 августа Московское радио возвестило об освобождении столицы Молдавии, и среди военачальников, отличившихся в боях, первым был назван Н. Э. Берзарин. Это известие мы услышали на командном пункте. Не успел еще диктор закончить чтение приказа Верховного Главнокомандующего, как раздался телефонный звонок.

— Первый слушает, — ответил Николай Эрастович.

— Поздравляю. Желаю так же успешно взять Берлин, — послышался в трубке голос начальника штаба 3-го Украинского фронта генерал-полковника С. С. Бирюзова.

Берзарин ответил со свойственным ему юмором:

— Если вам, Сергей Семенович, поручат планировать Берлинскую операцию, то вы уж опять поставьте меня на второстепенное направление.

— Вас хоть куда ставь, вы все равно будете впереди! — в тон ему ответил будущий маршал.

Далее пошел деловой разговор. Положив трубку, командарм спросил:

— Все слышал, Федор Ефимович?

— Все. Связь отличная.

— Да. Впереди Берлин... Далеко еще до него. Но куда им деться? Будет наш солдат там, обязательно будет...

Николай Эрастович, конечно, тогда не мог знать, что наша армия будет и в фашистской столице.

Еще в Москве не стихли раскаты артиллерийского салюта в честь войск, освободивших Кишинев, как наши части устремились вперед, на запад. Задачи нашей армии, как и соседних, на этом этапе наступления были заранее определены планом операции. Нужно было, преследуя и громя противника, уплотнить кольцо окружения, затем расколоть вражеские соединения на отдельные части и ликвидировать их. При этом, как образно отмечают военные историки, вышедшие к Пруту советские 7-й и

4-й механизированные корпуса играли как бы роль «наковальни», а наступавшие с востока и юго-востока

5-я ударная, 57-я и 37-я армии становились «молотом». И, как показал ход операции по разгрому противника здесь, «молот» и «наковальня» действовали слаженно и грозно.

23 августа войска 2-го и 3-го Украинских фронтов соединились в районе Хуши и Леово. Немецкая группа армий «Южная Украина» оказалась в окружении. В котел юго-западнее Кишинева попали восемнадцать дивизий 6-й и часть сил 8-й немецко-фашистских армий.

Об этом мы узнали от прибывшего в наш штаб Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. Будучи представителем Ставки Верховного Главнокомандования, он координировал действия 2-го и 3-го Украинских фронтов в Ясско-Кишиневской операции. Семен Константинович посетил соединения 26-го и 32-го стрелковых корпусов, которые вели напряженные бои с противником, побывал на переднем крае и наблюдал с НП за ходом наступления.

Вернувшись в Кишинев, маршал осмотрел город, выступил на Военном совете, подвел некоторые итоги действий армии, проинформировал о ходе Ясско-Кишиневской операции в целом и ориентировал нас о положении на всем советско-германском фронте.

После заседания Военного совета состоялись ужин и задушевная беседа. Семен Константинович очень охотно и радостно говорил об освобождении Молдавии от фашистской оккупации. Чувствовалось: он гордился тем, что ему, уроженцу Бессарабии, довелось гнать врага из родных мест. Семен Константинович много рассказывал нам о своей юности, о гражданской войне, о замечательных традициях молдавского народа.

Убедившись, что дела у нас идут успешно, Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко с сопровождавшими его генералами и офицерами вскоре выехал в соседнюю армию.

Тем временем соединения 5-й ударной армии, 57-й армии генерал-лейтенанта П. А. Гагена, 37-й армии генерал-лейтенанта М. Н. Шарохина и 46-й армии генерал-лейтенанта И. Т. Шлемина непрерывно теснили и сжимали окруженную группировку противника. Пробивая в боевых порядках врага бреши и расширяя их, советские войска раскалывали вражеские соединения на части, а затем уничтожали или захватывали гитлеровцев в плен.

Мне вспоминаются доблестные действия бойцов, командиров и политработников 26-го гвардейского стрелкового корпуса, который своевременно вышел к реке Прут и имел задачу не допустить прорыва окруженных группировок гитлеровцев на запад.

Когда я прибыл в 26-й гвардейский корпус, генерал П. А. Фирсов доложил, что задачи выполняются в установленные сроки. Уже к исходу 27 августа 94-я, 89-я гвардейские и 266-я стрелковые дивизии вышли на рубеж вдоль реки Прут, оборудовали позиции и подготовились к отражению попыток гитлеровцев прорваться через реку. Мы выехали с комкором в один из полков 266-й стрелковой, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой. В это время нам доложили, что разведчики установили выдвижение из лесов южнее Менжир и Кутурлуй вражеской группы численностью 5–7 тысяч человек. Она продвигалась на автомашинах в колоннах под прикрытием танков и самоходок в направлении высоты 208,9. Сомнений не было: гитлеровцы стремятся здесь вырваться из окружения.

Генерал П. А. Фирсов принял решение частью сил сковать действия противника с фронта, а основным силам корпуса, совершив стремительный маневр, ударить по вражеской группировке с флангов и разгромить ее в скоротечном бою. Я одобрил такой замысел. В штаб армии было сообщено о создавшейся обстановке и мерах по организации взаимодействия с соседними соединениями.

Войска корпуса немедленно приступили к выполнению поставленной задачи. И вскоре закипел бой. Внезапно для противника по колоннам ударили реактивные установки, артиллерия и минометы, а затем под прикрытием танков и самоходок вперед ринулась пехота. Неся большие потери и оставляя на дорогах поврежденную технику, гитлеровцы вынуждены были отступить и вскоре оказались загнанными в болото северо-западнее Сарато-Розеш. Здесь они и были окружены. Теперь у фашистов не оставалось ничего иного, как сложить оружие. Чтобы не допустить излишних потерь, мы направили к ним парламентеров с предложением немедленно капитулировать.

Но ультиматум не был принят. Тогда наши части перешли в решительную атаку, и к утру 29 августа сопротивление противника было сломлено полностью. Началась массовая сдача фашистских солдат и офицеров в плен. Вскоре под конвоем красноармейцев в тыл двинулось около 3 тысяч обезоруженных гитлеровцев.

Днем мы с генералом П. А. Фирсовым осмотрели поле боя. Повсюду среди горящих танков, подбитых автомашин и орудий лежали трупы вражеских солдат и офицеров. Их насчитали более двух с половиной тысяч. Такой ценой фашисты заплатили за отказ капитулировать.

Это была крупная победа.

Докладывая о ней впоследствии Военному совету, я отметил умелые, мастерские действия отважного командира корпуса генерал-майора П. А. Фирсова, начальника штаба полковника Н. К. Антипова и руководителя политотдела полковника Д. И. Андреева. Было отмечено и четкое, слаженное взаимодействие командиров соединений и частей корпуса при выполнении поставленной задачи. Особенно отличилась 266-я стрелковая дивизия (командир полковник С. М. Фомиченко, начальник политотдела подполковник В. И. Логинов и начальник штаба подполковник К. Е. Киреев). Достаточно сказать, что за период с 22 августа по 5 сентября личный состав соединения уничтожил до 2000 гитлеровцев и пленил более 10 300 солдат, офицеров и семь генералов. В ходе боев на берегах Прута воины 266-й стрелковой разгромили остатки 294-й немецкой пехотной дивизии — своего давнего противника, с которым сражались еще под Астаховой. Уже после боев, прочесывая леса, красноармейцы обнаружили в кустарнике труп ее командира генерала Эйхштадта.

Успехи 266-й дивизии были настолько значительны, что я в ходе боев от имени Военного совета армии объявил всему личному составу соединения благодарность и предложил генералу П. А. Фирсову представить особо отличившихся бойцов и командиров к правительственным наградам. Впоследствии более 650 красноармейцев, сержантов и офицеров были отмечены орденами и медалями Советского Союза.

Пожалуй, самым памятным впечатлением тех дней для меня были бесконечные серо-зеленые ленты изможденных и грязных пленных гитлеровцев. Они понуро шагали по пыльным дорогам Молдавии, утопавшей в яркой зелени садов и виноградников под необычайно знойным солнцем. Только 5-я ударная армия захватила в плен 22 320 вражеских солдат и офицеров, в том числе командиров двух дивизий и четырех полков. Медицинской службе нашей армии пришлось срочно развернуть в Кишиневе мощную госпитальную базу для размещения более 10 тысяч раненых из разгромленной ясско-кишиневской группировки противника.

30 августа 1944 года Центральный Комитет Коммунистической партии Молдавии и правительство республики отметили в торжественной обстановке праздник освобождения. На центральной площади Кишинева состоялся общегородской митинг и парад войск 5-й ударной армии. Делегация трудящихся преподнесла хлеб-соль генералу Н. Э. Берзарину, который затем выступил на митинге и от имени всех воинов армии горячо поздравил население столицы со светлым праздником освобождения.

...Красные теплушки, полувагоны, открытые платформы с танками, орудиями, самоходками, автомашинами двинулись на север. Эшелоны идут один за другим на большой скорости, каждый перегон — в сотни километров.

На коротких остановках из вагонов высыпают бойцы. Одни, гремя ведрами, бегут в голову состава за кипятком, другие, разминаясь, с хохотом борются на траве, третьи степенно свертывают цигарки, закуривают и задумчиво поглядывают на новые, незнакомые места. Не покидают открытые платформы только наблюдатели и дежурные расчетов зенитных установок.

Протяжно играет труба, подавая сигнал «По вагонам!». И опять стучат колеса и ведутся нескончаемые разговоры о недавних событиях, сегодняшних делах... У всех забота — что ожидается завтра.

Пожилой красноармеец, глядя на дверной проем, задумчиво, будто ни к кому не обращаясь, спрашивает:

— И куда ж мы, братцы, едем?

— Ночью смотрел, судил по звездам. Вроде бы путь идет на север, — откликается кто-то с нар.

— Коль на север, так на север. Нам все равно, где бить его, супостата... — говорит боец и прибавляет соленое, по-фронтовому крутое выраженьице, вызывая всеобщий хохот...

Завязывается разговор.

— Ты Донбасс и Николаев освобождал?

— Освобождал.

— А город и порт Одессу?

— Тоже.

— А Днепр и Днестр форсировал?

— Само собой...

— А ты шире бери. Я, браток, шагаю с нашей ударной армией аж из-под самого Сталинграда. Вот так!..

— Она, что ж, и тогда была Пятой?

— Пятой! Но главное, приятель, не в этом , а в том, что она ударная. Не зря же всем нам к денежному содержанию государство стопроцентную надбавку ежемесячно положило. Это не за красивые глаза, а за нашу удаль, мастерство и участие в наиболее опасных ратных делах. Понял?

— Как же не понять...

— То-то. Она же и армия прорыва. Значит, всегда на главном направлении. А какое теперь что ни на есть главное? Вестимо то, что на Берлин ведет. Вот и кумекай...

...На одном из перегонов я ехал в теплушке с солдатами одной из рот 295-й стрелковой дивизии генерал-майора А. П. Дорофеева. Это было на пути к городу Сарны, что в Западной Украине. В ту пору передислокации и я, как член Военного совета армии, и многие старшие командиры, и штабные работники, и политаппарат всех звеньев зачастую находились в теплушках вместе с бойцами.

В вагоне оказались бывалые красноармейцы, прошедшие с боями тысячи километров и познавшие все тяготы войны. Я сказал им, что наша 5-я ударная с честью выполнила задачу в Ясско-Кишиневской операции, мы можем гордиться этим, но нужно думать и о завтрашнем дне. Впереди нас ждут новые суровые бои, и к ним нужно будет хорошенько готовиться. Потом пошел общий разговор. И тут я больше слушал, чем говорил. Пожилой ефрейтор, бывший колхозный бригадир, поглаживая пышные усы, задумчиво сказал:

— Коль это Украина, понятно, что дальше — Польша и Германия. Ведь так, товарищ генерал?

— Так.

— Чуток Польши уже освободили. А как же быть с Германией? Небось когда до нее доберемся, жарко будет?

— А вы-то как сами думаете?

Боец со шрамом через всю правую щеку и колючими глазами резко бросил:

— Дело ясное. Сжечь ее дотла, чтоб и на семя не осталось.

— Не кипятись, Самойлов! — одернул его ефрейтор. — Разве ж такое можно? Мы же люди, советские люди.

Все в вагоне разом притихли. Ефрейтор, наклонившись ко мне, негромко, но так, чтоб слышал и Самойлов, сказал:

— У него фашист расстрелял всю семью. Отца, мать и двух сестер... И хату сжег. С Дона он...

— Да чтоб я им когда простил? Не будет такого! — зло бросил Самойлов.

Ефрейтор покачал головой:

— А ты не кипятись, разберись, кому это «им»? Фашисты ведь — это одно, а народ — это все же другое. В немецких детишек будешь стрелять, в их матерей, стариков? Жечь будешь?

— Не буду... И чего ты ко мне привязался... Кто в меня стреляет, того и буду жечь. Пулями! Понял?

— Понял. Вот это правильно. Так ведь, товарищ генерал?

— Так. Мы — советские люди. Этим сказано все. Нам предстоит освободить от фашизма миллионы людей. И немецкое мирное население. А отъявленные гитлеровцы понесут наказание. Должны понести. Тут Самойлов прав...

Промелькнул полустанок. На стене разрушенного вокзала было что-то написано, что именно, мы так и не успели разглядеть. Прочел Самойлов:

— «Отомстим за Сарны!»

Красноармейцы, стоявшие у настежь распахнутой вагонной двери, заговорили:

— Погляди-ка, одни камни остались...

— Сколько же годков потребуется, чтобы все как было поставить?

— Сволочи!

Мне подумалось, какую же сложную работу предстоит проделать политорганам и партийным организациям. Ведь рядом с гордостью за свою армию в сердце бойца всегда живет боль за нашу землю, за пострадавших близких. Воевать придется еще долго. Но ярость идущих в бой должна быть обращена против истинного источника зла — фашизма. Сейчас, когда нам предстоит действовать на территории государств Центральной Европы, это очень важно разъяснить каждому красноармейцу, сержанту и офицеру. Таких, как Самойлов, немало. Они потеряли очень многое. Их разум и сердце требуют отмщения. Но оно не должно быть слепым. Ведь, как правильно сказал ефрейтор, мы же люди — советские люди...

Неумолчно стучат колеса. Вновь мелькают полустанки, вокзалы. Стелется махорочный дым, текут дружеские разговоры. Нет-нет да и снова пойдет к тому же — где остановимся, на каком фронте будем бить врага.

Воины понимали, что не получат от нас четкого ответа. Военная тайна... О пункте назначения пока знал лишь Военный совет и узкий круг руководящих генералов и офицеров штабов.

Я конечно же не могу объяснить бойцам, что после Ясско-Кишиневской операции наша армия была выведена в резерв Ставки Верховного Главнокомандования и получила приказ о передислокаций в район Ковеля.

К 20 сентября войска 5-й ударной полностью прибыли к месту назначения и начали готовиться к новым боям. До середины октября соединения и части занимались интенсивной боевой и политической подготовкой. В их состав вливалось пополнение, прибывали новое вооружение и различная техника.

Одновременно выделенные подразделения тщательно протесывали близлежащие леса, в которых скрывались в «хованках» — глубоких замаскированных землянках — организованные гитлеровцами бандеровские группы. Они нападали на население, советских активистов и мешали нормализации жизни в освобожденных западных районах Украины. Наши воины выявили, а затем ликвидировали многие гнезда бандитов.

А вскоре в армию прибыла и директива о новой передислокации войск. Выполняя ее, наши соединения совершили за одиннадцать ночных переходов 350-километровый марш и остановились в пятидесяти километрах северо-восточнее Варшавы. Здесь 5-я ударная армия вошла в состав 1-го Белорусского фронта и начала всестороннюю подготовку к наступательной операции.

Обстановка в Польше и в районах расположения наших войск была сложной. К тому времени была освобождена лишь четвертая часть страны, а остальная ее территория еще находилась под игом фашистских оккупантов. Многострадальная Польша лежала в развалинах.

Гитлеровцам объективно помогала и польская реакция, возглавляемая в тот период эмигрантскими буржуазными кругами, обосновавшимися в Лондоне. Их лжеправительство делало все для того, чтобы не допустить создания

1-м Белорусским фронтом в то время командовал Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, членом Военного совета был генерал-лейтенант К. Ф. Телегин, начальником штаба — генерал-полковник М. С. Малинин.

.в стране подлинно демократических порядков, всячески стремилось восстановить довоенную антинародную власть. Для этого оно и засылало в Польшу свою агентуру, проводившую в стране провокационную работу, создавало вооруженные банды, распространяло провокационные листовки, вело подрывную деятельность.

Военный совет 5-й ударной армии сразу же после прибытия ее соединений в Польшу детально ознакомил командно-политический состав и воинов с положением в стране, поставив перед ними конкретные задачи по выполнению нашей интернациональной миссии.

На заседании Военного совета армии перед командирами и начальниками политорганов соединений с докладом о внутреннем положении Польши и задачах советских войск выступил член Военного совета 1-го Белорусского фронта, опытный политработник Советской Армии, в прошлом участник гражданской войны, генерал-лейтенант К. Ф. Телегин. Он подробно охарактеризовал сложную обстановку в стране, рассказал о ходе последних боев, которые вели советские и польские войска, поставил перед нами очередные задачи.

К тому времени под руководством Польской рабочей партии и по воле Крайовой Рады Народовой в Люблине уже был образован Польский комитет национального освобождения. В обнародованном им 22 июля 1944 года Манифесте был намечен дальнейший путь развития новой Польши. Он предусматривал создание органов народной власти, дружбу и прочный союз с Советским государством, проведение аграрной реформы.

Непосредственной задачей советских войск в Польше было не только избавление страны от гнета оккупантов и восстановление ее границ, но и оказание всемерной поддержки демократическим силам. Ведь национальное и социальное освобождение польских земель на том этапе ее развития проходило в обстановке ожесточенной классовой борьбы.

В апреле 1944 года Государственный Комитет Обороны потребовал от командного и политического состава Красной Армии, чтобы личному составу была разъяснена политика Коммунистической партии и Советского государства в отношении освобожденного населения Польши, предложил наладить с жителями и местными органами власти контакты, укреплять дружеские отношения с ними. Для достижения этой важной цели в армии проводилась большая массово-разъяснительная работа, которая давала хорошие результаты. Повсеместно с польским населением устанавливались добросердечные отношения, крепились деловые связи с органами народной власти. А когда находились одиночки, нарушавшие эти требования, их призывали к строгому ответу. Военный совет армии добивался, чтобы на каждый случай бестактного отношения к местным жителям командиры и политработники реагировали оперативно и остро.

Мне вспоминается заседание Военного совета армии, на котором командир 180-го гвардейского стрелкового полка подполковник Ф. В. Чайка отчитывался за чрезвычайное происшествие. Один из его подчиненных проявил недисциплинированность и конфисковал у богатого местного жителя несколько свиней для красноармейского котла. На заседании Военного совета состоялся весьма нелицеприятный разговор. Непосредственные виновники были крепко наказаны, а их прямой начальник подполковник Чайка на время отстранен от командования полком. Меры были жесткими, но необходимыми.

Спустя неделю мне довелось встретиться с Чайкой. Он пришел ко мне, сказал, что сделал для себя выводы, и заверил, что ничего подобного с его подчиненными в будущем не повторится.

Чувствовалось, что подполковник многое пережил за это время. Он даже внешне изменился: лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы. А на кителе офицера почему-то не было наград.

— Куда же девались все ваши ордена и медали? — спросил я. — Ведь у вас их немало.

Чайка смутился, а потом откровенно признался:

— Я ведь не знаю, что со мной дальше будет. Уж очень провинился... А ордена мне, конечно, дороги...

— Не чудите, — прервал я офицера. — Правительственные награды вы заслужили в бою, где проливали кровь. Немедленно прикрепите их на место и носите, чтобы все видели. А ошибку нужно исправлять. Оправдаете доверие, искупите вину и снова возглавите полк. Мы опытными кадрами не разбрасываемся...

За ужином я сообщил генералу Н. Э. Берзарину о беседе с подполковником Чайкой и в связи с этим случаем припомнил и рассказал Николаю Эрастовичу, как однажды в Ставке обсуждался вопрос об одном провинившемся командире механизированного корпуса.

А было это так.

Однажды, в январе 1943 года, после доклада Верховному Главнокомандующему я открыл папку, в которой обычно были всякие неоперативные документы, предложения о новых назначениях, перемещениях, ходатайства о присвоении званий и список происшествий. О последних, если они не были из ряда вон выходящими, требующими немедленного решения, я старался докладывать лишь тогда, когда Верховный был не очень загружен. И. В. Сталин посмотрел на папку и спросил:

— Что еще хотите доложить?

Я взял шифровку, положил ее на стол:

— Это представление командующего Южным фронтом генерала Еременко и члена Военного совета Хрущева о снятии с должности командира 4-го гвардейского механизированного корпуса генерала Танасчишина. Его обвиняют в превышении власти. Мне трижды звонил, прося доложить вам, генерал Еременко и дважды — генерал Хрущев.

— Это какой Танасчишин? — спросил И. В. Сталин. — В прошлом кавалерист?

— Да. Зовут его Трофим Иванович.

— Я его хорошо знаю. Боевой рубака... А как его корпус воюет?

— Очень хорошо. Под его командованием стал гвардейским.

— В чем же Танасчишина конкретно обвиняют? Я доложил.

— Так... Личных мотивов у него не было. Болел, значит, за выполнение боевого задания, но переусердствовал... — заметил Верховный и поинтересовался: — А каково мнение Генштаба? Снимать его с корпуса или нет?

— Человек он действительно порывистый, горячий и поступил неправильно. Только генерал Танасчишин в корпусе на месте. Думается, достаточно ему на первый раз сделать строгое внушение...

И. В. Сталин на мгновение задумался, а потом, поднявшись, сказал:

— Снимать не будем. Передайте Еременко и Хрущеву, что Сталин взял Танасчишина на поруки.

Вернувшись в Генштаб, я связался по телефону ВЧ с генералом А. И. Еременко, дословно передал ему слова Верховного и попросил его сообщить об этом решении Н. С. Хрущеву.

Чувствовалось, что Андрей Иванович был растерян.

— Спасибо, что позвонили, — сказал он после небольшой паузы. — А члену Военного совета, пожалуйста, сообщите об этом лично...

Я тут же соединился с Н. С. Хрущевым. Он выслушал меня и тихо спросил:

— Может быть, вы не так доложили?

— Я доложил товарищу Сталину вашу шифровку. Если вы не согласны, можете сами ему позвонить.

— Нет, этого я делать не буду. Что ж, на поруки так на поруки.

На следующий день, при очередном моем докладе в Ставке, Сталин с улыбкой спросил:

— Так вы говорили с Еременко и Хрущевым? Удовлетворили они мое ходатайство или нет?

Я ответил в тон Верховному:

— Всё нормально. Ваше ходатайство удовлетворено, товарищ Сталин.

— Хорошо. Что ж, перейдем к рассмотрению положения на фронтах.

Я развернул на столе, обитом зеленым сукном, карту...

Когда я рассказал об этом случае Н. Э. Берзарину, он задумался, а потом стал вслух размышлять:

— А не слишком ли резко обошлись мы с подполковником Чайкой? Ведь он виноват лишь как командир-воспитатель, а лично ничего не совершил. Может быть, и мы возьмем его на поруки?

— С Танасчишиным это было в боевой обстановке, а тут речь идет о недопустимом, хоть и одиночном, случае нарушения дисциплины, — возразил я командарму. — Да и постановление Военного совета о подполковнике Чайке уже доведено до командного состава наших войск. Пусть побудет заместителем командира полка, прочувствует вину, а там видно будет. Проследим за его дальнейшей службой. Командир ведь он хороший. А с тех, кто обидел жителя, взыскание не следует снимать.

Берзарин поддержал это предложение. К концу Висло-Одерской операции, досрочно примерно на месяц, Ф. В. Чайка уже командовал 1042-м полком.

С каждым днем наши взаимоотношения с населением становились все теплее. Советских воинов местные жители встречали приветливо, хлебосольно, вечерами под гармонь или аккордеон молодежь затевала танцы. Наших офицеров и красноармейцев часто можно было видеть среди польских граждан за оживленной беседой.

Новая обстановка потребовала и некоторой перестройки организационных форм нашей работы. Дело в том, что в структуре полевого управления как нашей армии, так и других, которые до того времени воевали лишь на своей земле, не были предусмотрены специальные органы или отделы для политической работы с населением.

Теперь же, когда мы действовали за рубежом, практика подсказала необходимость создания оперативной группы из ответственных, хорошо подготовленных в идейном отношении людей, владеющих иностранными языками. Я посоветовался с командармом. И он, и другие члены Военного совета поддержали эту мысль. С санкции Военного совета фронта такую группу мы создали. Она была нештатной, малочисленной, но в то же время стала действенным звеном для координации наших связей с местными властями и партийными органами и проведения массово-разъяснительной работы с польским населением.

Одной из ее задач было и поддержание постоянной связи с органами народной власти Польши, с тем чтобы быть в курсе их мероприятий, оказывать им содействие.

Оперативную группу возглавлял опытный коммунист, знаток иностранных языков, инспектор политотдела армии майор И. В. Малышев. В нее вошли также офицеры А. А. Разгуляев, И. Д. Давыдов, А. Я. Кириллов и другие.

По их предложению для помощи командирам частей и советским комендантам были выделены воины, знающие польский язык, в том числе и поляки, имеющие советское подданство. Они постоянно общались с жителями освобожденных районов.

Майор И. В. Малышев неоднократно выезжал в Люблин, в резиденцию Польского комитета национального освобождения, где беседовал с его руководителями, которые информировали начальника опергруппы о своих очередных мероприятиях и классовой расстановке сил в стране.

Группа действовала по четкому плану и графикам, которые утверждались мною на каждые десять дней, информировала нас о положении на местах и регулярно отчитывалась о проведенной работе. Основное внимание офицеры уделяли политической работе с населением. Потребность в ней была тем более велика, что давала о себе знать тогдашняя классовая структура польской деревни, а реакционные элементы в своей «пропаганде шепотом» пытались распространять среди трудового крестьянства домыслы о том, что, мол, в Польше чуть ли не силой будут насаждаться Советы.

Такие лживые слухи сеялись в то время, когда политика нашей партии и государства в этом смысле была совершенно ясной и подлинно ленинской: мы хотели видеть на своих границах дружественное, независимое и демократическое государство и никаких форм власти никому не навязывали, считая, что их определит польский народ.

Нужно сказать, что трудящиеся братской Польши проявляли большой интерес и к событиям на фронтах, и к нашей стране, поэтому на митинги, собрания или лекции со всей округи стекалось множество людей.

Лишь в течение месяца оперативная группа при участии местных организаций провела 27 митингов и собраний, 17 совещаний интеллигенции и сотни групповых и индивидуальных бесед. С учетом пожеланий населения, партий и местных органов самоуправления определялась и тематика лекций. Чаще всего они проводились по злободневным вопросам: об освободительной миссии советских войск, о положении на фронтах, о значении земельной реформы для подъема уровня жизни польского крестьянства и т. п.

В одном из митингов приняли участие и мы с Н. Э. Берзариным. В гмине Вельголле собралось население пяти близлежащих сел. Люди пришли в праздничной одежде, многие женщины — с детьми на руках. Митинг открыл агитатор гмины и предоставил слово для доклада «Советско-польская дружба — основа сильной, независимой и демократической Польши» майору И. В. Малышеву. Оратор говорил на польском языке просто, доходчиво и с большим подъемом.

После выступления четырех местных жителей на трибуну поднялся генерал Н. Э. Берзарин. Он рассказал о наступательных действиях Советских Вооруженных Сил, призвал поляков повышать бдительность, укреплять органы народной власти и советско-польскую дружбу. После речи командарма долго не смолкали горячие аплодисменты.

Мы торопились. В войсках была масса неотложных дел, но сразу уехать не удалось. Вокруг нас образовалось плотное кольцо людей. Жители интересовались будущим своей страны, реформой, политической линией польских партий. На вопросы, связанные с советской политикой, положением на фронтах, мы подробно ответили, а некоторые другие проблемы, в частности о проводимых внутри страны реформах, попросили осветить польских коммунистов и представителей самоуправления.

Нам понравилась высокая политическая активность участников беседы. По всему было видно, что они истосковались по правде и их радовали коренные изменения, происходящие в жизни Польши. Уезжали мы с этой встречи в добром настроении. Братский польский народ всем сердцем приветствовал нашу армию-освободительницу.

Незаметно подошли ноябрьские праздники. 27-ю годовщину Великого Октября воины встречали с подъемом. Всех воодушевляли слова доклада И. В. Сталина о том, что Красная Армия завершила изгнание немецко-фашистских войск с территории нашей Родины.

8 ноября ко мне пришел Н. Э. Берзарин. Мы побеседовали с ним о текущих делах, а затем он вдруг предложил сфотографироваться.

— Что ж, дело хорошее. Сначала сфотографируемся здесь, а потом в Берлине... К тому ведь дело идет. Не так ли?

Я дружески обнял Николая Эрастовича. Но командарм как-то странно и задумчиво посмотрел на меня и тихо произнес:

— Думается, на Берлин войска Пятой ударной поведет другой командующий. Надо полагать, мне скоро придется уехать из армии...

— Не понимаю...

— Увы, печальный опыт, Федор Ефимович! — сказал Берзарин после небольшой паузы, вздохнув. — Вот так же, как сейчас, я в свое время готовил войска Тридцать девятой армии к Белорусской операции. И вдруг за считанные дни до ее начала был назначен новый командующий. Меня же перевели в другую армию. Вот и теперь, думается, произойдет нечто подобное. А жаль. Многое сделано, да и к людям я привык...

— Неужели вы рассматриваете этот перевод из Тридцать девятой как выражение сомнения в ваших способностях командовать войсками в наступательной операции?

— Безусловно. У меня твердо сложилось такое мнение.

— Думаю, что вы ошибаетесь, — возразил я решительно. — На войне обстоятельства меняются и за день, а после Белорусской операции вон сколько воды утекло. Да и не следует сбрасывать со счетов успешное наступление нашей армии в Молдавии.

— Все это так. Но в Ясско-Кишиневской операции мы были на второстепенном направлении, а здесь перед Пятой ударной будут поставлены задачи наиважнейшие.

— И все же я уверен, что предположения ваши окажутся ошибочными. Вот увидите. А теперь пойдемте фотографироваться.

Мы пригласили и командующего артиллерией, члена Военного совета генерала Петра Ивановича Косенко. Эти снимки я и по сей день храню как память о нашей дружной совместной работе в период подготовки к наступлению на берлинском направлении.

Вскоре после праздников поступил приказ, согласно которому 5-й ударной армии до 18 ноября 1944 года предстояло сосредоточиться в районе Сенница, Домбрувка Станы, Луков (40–65 километров от магнушевского плацдарма). Передислокация проводилась быстро и организованно. На новом месте в относительно спокойной обстановке началась подготовка к наступательной операции, получившей впоследствии название Висло-Одерской.

Фронтовая жизнь, в сущности, складывается из двух слагаемых — боя и учебы. Войска учились напряженно, и это было оправдано. Еще А. В. Суворов говорил: «Тяжело в ученье, легко в бою». И Военный совет нашей армии приложил немало усилий, чтобы время, отведенное для учебы, расходовалось с максимальной отдачей.

В приказе по армии были определены основные задачи по боевой подготовке на ближайший период. Главное внимание уделялось организации взаимодействия пехоты с артиллерией, танками, авиацией и усвоению функциональных обязанностей каждым красноармейцем и офицером. Преследовалась одна цель: с учетом большого опыта, приобретенного в предыдущих боях, научить командиров и бойцов, особенно нового пополнения, современным тактическим приемам ведения боевых действий, чтобы успешно прорвать сильно укрепленную и глубоко эшелонированную оборону врага.

Каждое наступление — это беспрерывные бои, длительные, утомительные марши. Поэтому в учебе не допускались условности. Так, например, на занятиях огневой вал имитировался взрывами толовых шашек и взрывпакетов, а заключительные дивизионные учения проводились с боевой стрельбой. Занятия в каждом стрелковом полку проходили на учебных полях, оборудованных по типу обороны противника перед магнушевским плацдармом.

Одновременно Военный совет и политический отдел 5-й ударной уделяли большое внимание морально-политической подготовке войск. Основным лозунгом, под которым проводилась вся партийно-политическая работа, был призыв Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина: «Добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить Знамя Победы над Берлином».

И вся партийно-политическая работа была направлена на обеспечение боевой выучки личного состава. Этому вопросу уделяли основное внимание и Военный совет, и политотделы соединений. Так, еще 28 ноября 1944 года Военный совет заслушал доклады начальников политотделов 416-й стрелковой дивизии полковника Р. А. Меджидова и 60-й гвардейской дивизии полковника И. Н. Артамонова о ходе партийно-политической работы в соединениях и частях в связи с предстоящим наступлением.

Исходя из ленинских положений о справедливом характере войны с врагами Советской Родины, Военный совет в своем постановлении указал, что партийно-политическая работа будет плодотворной только при условии неразрывной связи с очередными задачами части, подразделения.

Особое внимание Военный совет уделял политическому обеспечению взаимодействия родов войск. Его осуществляют люди, в совершенстве владеющие тактикой ведения боя. Взаимодействие обуславливается тем, насколько глубоко каждый понимает необходимость непрерывных и четких действий личного состава всех родов войск, насколько развито у них чувство товарищества, стремление к взаимной поддержке в бою и ответственность за выполнение боевой задачи.

Командиры и политорганы в то время проводили семинарские занятия политработников, совещания и технические конференции командного состава стрелковых, артиллерийских, танковых, саперных и других частей, па которых вопросы взаимодействия стояли в центре внимания.

Военный совет фронта оказывал нам большую помощь в организации работы по обеспечению взаимодействия. Так, член Военного совета фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин и начальник политуправления генерал-лейтенант С. Ф. Галаджев лично участвовали в проведении армейского семинара, на котором освещались вопросы организации боевого взаимодействия.

В целях изучения боевых уставов и внедрения опыта Великой Отечественной войны политуправление фронта издало массовым тиражом ряд листовок-памяток бойцу-автоматчику в наступлении, минометчику, артиллеристам — истребителям танков и т. д.

В частях состоялись встречи пехотинцев с артиллеристами, танкистами и летчиками. Они укрепляли боевую дружбу между воинами различных родов войск, расширяли их представления о боевой технике Советской Армии, воспитывали у красноармейцев уверенность в своих силах. Мне довелось присутствовать на одной из таких встреч в 94-й гвардейской стрелковой дивизии. Артиллеристы и танкисты договорились с пехотинцами. О лучшей взаимопомощи в боевых условиях и по многим другим вопросам, которые дополняли требования уставов по организации взаимодействия на поле боя.

В подготовительный период одно из важнейших мест заняло и обучение политического состава дивизий, полков и батальонов. Почти повсеместно были проведены сборы и совещания политработников разных звеньев, которые помогли им уяснить задачи и методы их разрешения. Для политсостава и партактива частей и соединений были организованы дивизионные партийные школы, для партийного актива рот и батальонов — вечерние партшколы при политотделах дивизий. С рядовым и сержантским составом проводились два раза в неделю политические занятия.

В целом партийно-политическая работа в этот период была направлена к одной цели — вызвать высокую активность красноармейцев, сержантов и офицеров, их решимость и готовность к выполнению поставленных задал по прорыву обороны противника и развитию успеха в высоких темпах.

В двадцатых числах ноября стало известно, что на 1-й Белорусский фронт прибыл новый командующий — заместитель Верховного Главнокомандующего, член Ставки Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков.

Новый командующий фронтом объехал армии и соединения, познакомился на местах с их составом. Затем маршал Г. К. Жуков и Военный совет фронта поочередно стали вызывать командующих армиями, членов Военных советов и заслушивать доклады о боевой готовности войск, ставили перед ними задачи.

Настал и наш черед. Мы с командармом приехали в расположение штаба фронта. Генерал Берзарин обстоятельно доложил о состоянии и ходе боевой подготовки в армии, а я — о политико-моральном состоянии войск и партийно-политической работе.

Вдруг маршал Г. К. Жуков, прервав меня на полуслове, спросил:

— Товарищ член Военного совета! Скажите откровенно, справится ли генерал Берзарин с командованием армией в предстоящей наступательной операции?

Этот вопрос командующего фронтом не был вызван характером моего выступления и явился для меня полнейшей неожиданностью.

Я невольно взглянул на генерал-лейтенанта Берзарина. Николай Эрастович как-то помрачнел, опустил голову. Я же почувствовал какую-то невидимую связь между недавним нашим разговором перед фотографированием и этим вопросом маршала.

— Товарищ маршал, если это возможно, то прошу разъяснить, чем вызвана такая постановка вопроса о Николае Эрастовиче? — спросил я в свою очередь.

Командующий фронтом немного помолчал, а потом сказал:

— Что ж, поговорим начистоту. В Москве при утверждении плана предстоящей наступательной операции будет разговор и о соответствии некоторых командующих армиями занимаемым должностям. У высшего начальства почему-то возникли сомнения в генерале Берзарине. Поэтому я решил предварительно посоветоваться с вами.

Из практики своей прежней работы в Генеральном штабе я знал, что в Ставке всегда уделяли особое внимание подбору командующих для проведения очень важных наступательных операций. Чего греха таить, бывали случаи, когда у отдельных командармов, умело руководивших длительными оборонительными боями, вырабатывалась «оборонческая психология», и они потом, в быстро меняющейся обстановке наступления, терялись, действовали порой нерешительно. Но генерал Берзарин был отнюдь не таким. Я убедился, что он является мастером маневра, с инициативой командует войсками в наступлении и добивается успешного выполнения поставленных задач.

— Генерал Берзарин командует армиями с первых дней войны, — ответил я маршалу, — и, как мне известно, проявил себя весьма положительно. Сейчас он деятельно готовит армию к прорыву вражеской обороны и наступлению. В войсках его авторитет очень высок. На мой взгляд, Берзарин как командующий ударной армией вполне на месте. Это, безусловно, опытный и способный военачальник, преданный коммунист. Я, как член Военного совета, твердо убежден, что нет никаких оснований сомневаться в отношении Николая Эрастовича...

Георгий Константинович внимательно посмотрел на Н. Э. Берзарина и твердо заявил:

— Я с вами полностью согласен. Так и буду докладывать Сталину.

На обратном пути, помрачневший и, казалось, осунувшийся, Николай Эрастович молчал, но уже на следующее утро со свойственной ему энергией взялся за дело.

Вскоре Г. К. Жуков уехал в Москву для доклада Ставке плана предстоящей операции. Вернувшись на фронт, он через некоторое время позвонил мне.

— Федор Ефимович, — сказал он весело, — поздравь Берзарина. — Государственный Комитет Обороны оставил его командармом. Желаю вам дружной совместной работы, а армии — ратных успехов.

— Спасибо, товарищ маршал. Николай Эрастович уже знает?

— Да, я ему только что сообщил...

Неоднократно я убеждался в том, какую гигантскую силу таит в себе доверие к человеку, как оно его воодушевляет. Так и Берзарина окрылило — это по всему чувствовалось — оказанное доверие. Теперь он уже не только уверенно, но и вдохновенно руководил подготовкой войск к проведению этой особо важной и напряженной операции...

А подготовка к ней велась активно, полным ходом. Последние коррективы в нее были внесены после военной игры на картах, проведенной Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым с 8 по 10 декабря в Седльце. Эта оперативная игра, в которой принял участие руководящий состав всех армий и фронта, проводилась на фойе реальной обстановки и в соответствии с принятым решением. Здесь были отработаны вопросы планирования операции, организации взаимодействия и управления войсками, обеспечения ввода в прорыв танковых армий.

Общий замысел операции, которая первоначально получила наименование Варшавско-Познанской, заключался в том, чтобы нанести с вислинских плацдармов ряд ударов и рассечь вражеский фронт обороны, быстро ввести в образовавшиеся бреши крупные силы подвижных войск и, развивая успех танковыми и механизированными соединениями, стремительно преследовать противника, не давая ему возможности организовать оборону на заранее подготовленных рубежах. Решение, принятое командующим 1-м Белорусским фронтом, целиком подчинялось этой основной идее. Было спланировано нанесение двух ударов с плацдармов на Висле: главного — на Кутно и второго — на Лодзь.

Эти удары, слившись на второй и третий день операции в единый глубокий рассекающий удар, должны были расчленить всю противостоящую вислинскую группировку противника на две части и открыть нашим войскам дорогу на Одер — к последнему стратегическому рубежу на пути к Берлину.

Во фронте создавались две ударные группы. Главный удар наносила группа войск с магнушевского плацдарма. В центре же ее оперативного построения в первом эшелоне находились 5-я ударная и 8-я гвардейская армии.

Когда мы ознакомились с замыслом операции, то поняли всю меру ответственности, которая ложилась на наши плечи: от действий 5-й ударной и 8-й гвардейской армий и вводимых в прорыв в их полосе двух танковых армий решающим образом зависел успех всего фронта.

Нашей армии предстояло прорвать позиционную оборону гитлеровцев на участке Выборув, Стшижина, затем обеспечить ввод в прорыв 2-й гвардейской танковой армии на рубеже Гнеевице, Заборув, Гощин и во взаимодействии с ней, а также с 61-й и 8-й гвардейской армиями решить ближайшую задачу фронта по созданию условий для окружения и уничтожения варшавской группировки противника.

Ближайшая задача армии заключалась в том, чтобы решительными наступательными действиями прорвать вражескую оборону, разгромить и уничтожить противника во всей ее тактической глубине и овладеть плацдармом на северном берегу реки Пилица. Директивой предусматривалась и дальнейшая задача армии — уничтожить оперативные резервы противника и, не давая им закрепиться на промежуточных рубежах, уже на 12-й день выйти на реку Бзура.

Таким образом, наступление 5-й ударной армии планировалось на глубину 150 километров при среднесуточном темпе продвижения войск на 13–15 километров.

После окончания военной игры настроение у всех было приподнятое. И когда мы были приглашены Г. К. Жуковым на товарищеский ужин, то за столом царило веселое оживление, по-студенчески молодо звучали песни. Словом, все отдыхали душой. Ведь в годы войны для этого так редко было и время, и нужное настроение.

Маршал Г. К. Жуков любил народные мелодии. И мы все, тесно усевшись вокруг Георгия Константиновича, дружно пели русские и украинские песни...

Вскоре штаб 5-й ударной разработал план предстоящей армейской операции. Нужно отметить, что процесс выработки решения проходил в творческой обстановке. И в этом была большая заслуга командующего и начальника штаба армии. Они умели создать ту непринужденную и деловую атмосферу в работе штаба и управлений, в которой так полно раскрываются способности и таланты людей.

Направление главного удара, 6-километровый участок прорыва и общая задача нашей армии были указаны в оперативной директиве 1-го Белорусского фронта. Командарму и штабу предстояло найти оптимальное решение, определить задачи стрелковым корпусам, этапы операции, построение боевых порядков соединений и решить многие другие вопросы, влияющие на успех дела.

Бессонные ночи проводил командарм, напряженно работали Военный совет и штаб армии. Дел и забот хватало и операторам полковника С. П. Петрова, и разведчикам полковника А. Д. Синяева, и артиллеристам генерал-майора П. И. Косенко. Все усилия служб и родов войск нужно было увязать, согласовать по месту и времени, объединить в единое целое. Именно этим занимался штаб армии, возглавляемый А. М. Кущевым, который стал в сентябре генерал-майором.

Энергичный, подвижный, Александр Михайлович Кущев, казалось, никогда не отдыхал. Человек высокой культуры, он хорошо знал и любил штабную работу, умело руководил подчиненными. В армии все знали его «конек» — контроль за исполнением приказов и боевых распоряжений Военного совета и штаба армии. Исключительно пунктуальный во всем, Кущев добивался и от других такой же высокой дисциплины. Причем делал это так, что не сковывал инициативы подчиненных ему офицеров и нижестоящих штабов. Генералы Н. Э. Берзарин и А. М. Кущев, разрабатывая планы операций, с полуслова понимали друг друга. Такое взаимопонимание и подлинная фронтовая дружба были нормой в отношениях между всеми членами Военного совета, командующими родами войск и начальниками служб штаба армии. Такая деловая, товарищеская атмосфера в Военном совете, штабе и политотделе армии во многом способствовала успешному решению самых сложных вопросов даже в быстро менявшейся боевой обстановке.

Первоначально штаб предлагал оперативное построение армии сделать в два эшелона. Это вытекало из установившихся взглядов на организацию и осуществление прорыва. Весь опыт войны показывал, что при взломе сильно укрепленной обороны противника, а именно такую оборону нам предстояло преодолевать, армии на главном направлении имели, как правило, двухэшелонное построение. Но Н. Э. Берзарин посчитал нужным поступить иначе.

— Нет, дорогие товарищи, — сказал он, ознакомившись с предварительным вариантом, — армия должна иметь одноэшелонное оперативное построение — все корпуса в линию. И вот почему... — Николай Эрастович взял в руку карандаш и склонился над картой. — Посмотрите сюда. В нашем распоряжении — ограниченный плацдарм, который позволяет иметь глубину оперативного построения лишь на десять — двенадцать километров. Тесно, очень тесно для двух эшелонов. Это — первое. Затем нам надо нанести мощный первоначальный удар для быстрого прорыва тактической глубины обороны. Ведь так?

— Да, так, — согласились все члены Военного совета.

— Значит, основные силы надо сосредоточить в первом оперативном эшелоне.

— А чем же мы будем наращивать усилия на главном направлении, чем громить оперативные резервы врага? — спросил генерал А. М. Кущев.

— Не забывайте, Александр Михайлович, — ответил командарм, — что в нашей полосе вводится в прорыв Вторая гвардейская танковая армия. Она и будет развивать успех. Да еще у нас будет армейский резерв — усиленная стрелковая дивизия...

Логика рассуждений генерала Берзарина была убедительной и четкой. Я невольно залюбовался Николаем Эрастовичем в эти минуты: вдохновенный взгляд, энергичные жесты, ясное изложение мыслей — человек творил. Его решение соответствовало основной идее всей фронтовой операции и вытекало из сложившейся обстановки, которую командарм всесторонне и глубоко оценил.

Необычным было и решение Н. Э. Берзарина о «нарезке» полос наступления стрелковым корпусам. Армия прорывала оборону противника на 6-километровом участке при общем 12-километровом фронте наступления. И значительная часть полосы прорыва (5,5 километра) на главном направлении отдавалась одному стрелковому корпусу — 26-му гвардейскому. В то же время соединениям, наступавшим на вспомогательных направлениях, выделялись меньшие полосы: правофланговому 9-му корпусу — 2,5, а левофланговому 32-му стрелковому корпусу — 4 километра. Если учесть, что по количеству личного состава все корпуса были приблизительно в равном положении, то на первый взгляд казалось, что не соблюден один из важнейших принципов военного искусства — массирование сил и средств на главном направлении. Но это только на первый взгляд. 26-й гвардейский корпус, имея наибольший фронт наступления, получил на усиление больше, чем другие соединения, артиллерии, все танки и самоходно-артиллерийские установки, приданные 5-й ударной. Этим-то и создавалось подавляющее превосходство над противником.

9-й и 32-й стрелковые корпуса на узких участках наступления создавали высокие плотности за счет своего двухэшелонного построения и глубоких боевых порядков в дивизиях. Они прочно прикрывали фланги 26-го гвардейского корпуса, который наступал в центре оперативного построения армии. Определяя участки наступления, Берзарин хорошо учел характер местности и обороны противника. Соединениям на флангах армии предстояло наступать в лесистой местности, затруднившей ориентировку и управление войсками, а наличие в полосах наступления многочисленных опорных пунктов врага требовало свежих сил для наращивания удара, что легче всего было сделать за счет вторых эшелонов.

26-й гвардейский корпус, которым командовал генерал-майор Павел Андреевич Фирсов, был поставлен на главное направление не случайно. Мы понимали, что от силы и результатов первого удара зависело последующее развитие событий. Это был вопрос большой военной и психологической важности. Позже в статье Б. Галина, опубликованной 8 апреля 1945 года в «Красной звезде», приводились слова Н. Э. Берзарина о том, что, поставив в центре прорыва гвардейцев Героя Советского Союза Фирсова, он исходил из многих причин и что при этом личные качества командира играли большую роль.

План доложил Военному совету армии начальник штаба А. М. Кущев. Одновременно был подготовлен и боевой приказ. На заседании были также заслушаны и обсуждены доклады начальника политотдела генерала Е. Е. Кощеева, командующего артиллерией генерала П. И. Косенко, начальника инженерных войск генерала Д. Т. Фурса и командующего бронетанковыми и механизированными войсками генерала Б. А. Анисимова.

Был подготовлен и утвержден план артиллерийского наступления. При разработке этих документов учитывались требования командующего фронтом маршала Г. К. Жукова, высказанные на военной игре в Седльце: достигнуть в операции тактической внезапности и обмануть противника, избежать шаблона при прорыве его обороны. Артиллерийская подготовка планировалась продолжительностью 2 часа 35 минут. Огневое воздействие всех артиллерийских и минометных средств намечалось по переднему краю и тактической глубине обороны противника (до 12 километров). Вслед за этим должны были наступать главные силы первого эшелона корпусов. Переходу в общее наступление предшествовали действия разведывательных батальонов, которые должны были овладеть первой и второй линиями траншей и опорными пунктами Грабув Залесьны, Выборув, Грабув Пилица, Подогродзе, высота 124,6, Буды Августовске. После достижения ими успеха войска переходят в общее наступление, а артиллерия сопровождает пехоту двойным огневым валом.

Военный совет армии рассмотрел, утвердил и затем представил в штаб фронта все оперативные документы, в том числе и планы взаимодействия с соединениями 2-й гвардейской танковой и 16-й воздушной армий.

Мне запомнилось, что командующий армией на Военном совете подчеркнул значение непрерывности партийно-политической работы в предстоящем наступлении. Н. Э. Берзарин напомнил, что Владимир Ильич Ленин рассматривал эту работу как один из важнейших рычагов руководства войсками.

Стремясь добиться высокой полевой выучки, Военный совет армии часто бывал на тактических учениях в соединениях, частях и даже в подразделениях. Например, в конце декабря на учении с боевой стрельбой во 2-й стрелковой роте одного из полков 94-й гвардейской стрелковой дивизии присутствовали все члены Военного совета армии. Предварительно Н. Э. Берзарин лично проверил, как подготовился к проведению учения командир роты, побывал во взводах и отделениях, беседовал с воинами и командиром роты гвардии старшим лейтенантом А. Е. Кондратьевым. После окончания учения в присутствии красноармейцев, сержантов и офицеров члены Военного совета обстоятельно рассмотрели степень готовности подразделения к наступательному бою и поставили задачи по совершенствованию выучки бойцов.

Генерал Н. Э. Берзарин сказал:

— Вашу стрелковую роту по многим показателям боевой и политической подготовки можно поставить в пример другим подразделениям. Но будет ошибкой, если вы сочтете, что уже достигли вершин воинского мастерства... Многим из вас еще не хватает быстроты и сноровки в действиях. Вот выбили вы врага из окопа или блиндажа, затем немного продвинулись вперед и тут же залегли. В бою такого допускать нельзя. Коль уж вынудил ты фашиста к отступлению, не считаясь ни с чем, так неустанно и энергично преследуй его! Набирайся сил и духу, чтобы безостановочно гнать заклятого врага, не давая ему возможности ни на минуту закрепиться на промежуточных рубежах. И все это — в быстром темпе, решительно... Запомните: быстрота и натиск — душа настоящей войны!

Николай Эрастович говорил запальчиво, вдохновенно, энергично жестикулируя.

— Вот почему, товарищи бойцы, — заключил командарм, — в учебе нельзя и минуты терять, нужно как следует подготовиться к решающим схваткам с врагом. Дела у нас сейчас идут хорошо. Красная Армия одерживает победу за победой, и все мы приближаем день окончательного разгрома гитлеровской Германии, а следовательно, и своего возвращения в родные семьи...

Воины очень тепло встретили речь генерала Н. Э. Берзарина.

Выступил перед бойцами и я. Важно было сказать о появившихся кое-где вредных настроениях: мол, теперь, после изгнания фашистов с территории родной страны, нам все нипочем. Мы теперь их легко прикончим. Такому шапкозакидательству следовало давать отпор, и я обратил внимание красноармейцев и командиров на то, что враг еще силен и коварен, напомнил им мысль Владимира Ильича Ленина о том, что самое опасное в войне — это недооценить противника и успокоиться на том, что мы сильнее.

Пришлось подчеркнуть и необходимость повышения боеспособности роты, прежде всего укрепления воинской дисциплины и организованности, воспитания высокой бдительности, примерного поведения в отношениях с местным населением.

— Вы получили пополнение, — сказал я. — В связи с этим важная задача ложится на ветеранов части. Воспитывайте молодых воинов мужественными советскими патриотами, передавайте им славные боевые традиции гвардейцев, помогайте в совершенстве овладеть своим оружием, будьте для них примером инициативы, смелости, ратного мастерства...

После разбора учений было сообщено о награждении гвардейцев роты, отличившихся в боях. Орден Отечественной войны I степени был вручен старшему лейтенанту А. Е. Кондратьеву, ордена Красной Звезды удостоились лейтенант Р. А. Сатаров, старшина А. Ф. Шихов, младший лейтенант Б. М. Шарков, старший сержант Я. С. Ефименко и младший сержант И. Д. Заболотный; 17 воинов были отмечены медалью «За боевые заслуги».

Отрадно было видеть сияющие лица бойцов, когда члены Военного совета прикрепляли к их гимнастеркам ордена и медали. Это учение надолго запомнилось всем его участникам. В отличном настроении был и генерал Н. Э. Берзарин. Как всегда, его радовало общение с воинами, да и ротное учение показало, что люди серьезно готовятся к наступательным боям.

А вскоре в нашу армию пришел приказ: сосредоточить войска 5-й ударной на магнушевском плацдарме за Вислой. Перегруппировка производилась в соответствии с замыслом фронтовой операции. Перемещение огромного количества войск, техники, боеприпасов и продовольствия в исходный район для наступления требовалось провести скрытно от противника и в ограниченные сроки — с 1 по 10 января 1945 года.

28 декабря 1944 года Военный совет утвердил подробный план сосредоточения войск армии на плацдарме: предусматривался порядок выхода к вислинским переправам отдельно для каждой стрелковой дивизии, артиллерийского полка или части усиления. Такое планирование вызывалось ограниченностью подходов к реке и переправ через нее, а также необходимостью скрыть от врага выдвижение армии в исходный район.

Чтобы сохранить в тайне цели перегруппировки, командарм приказал письменных приказаний на марш не отдавать, а маршруты движения сообщать соединениям и частям только на один переход. Радиостанции были опечатаны, и пользоваться ими до начала боя запрещалось, все перемещения производились только ночью, соблюдались строжайшие меры маскировки.

Основной особенностью перегруппировки было то, что на плацдарм соединения и части должны были переправляться только по двум мостам. Это потребовало хорошей организации противовоздушной обороны переправ и четкой комендантской службы на них.

Выдвигаясь к переправам, войска совершали марши только в ночных условиях. Затем с соблюдением всех мер маскировки в темное время по двум мостам на плацдарм переправились более 100 тысяч воинов, туда было переброшено значительное количество артиллерии, танков и автомашин, огромные запасы боеприпасов, горючего, продовольствия и многих других военных грузов.

Предельно четкому, я бы сказал, искусному проведению такого сосредоточения способствовал исключительно строгий контроль за дисциплиной передвижения войск и военной техники в ночных условиях.

Не только командиры соединений и аппарат полевого управления армии, но и члены Военного совета, заместители командующего армией еще засветло выезжали на прифронтовые дороги, к переправам и проверяли организацию и маскировку перемещения войск и, если требовалось, решительно наводили порядок.

5-я ударная успешно и в указанный срок заняла позиции. Как впоследствии было установлено из трофейных документов и показаний пленных, до начала нашего наступления противник так и не обнаружил, что на плацдарм переправлена новая армия.

В начале января командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков провел с участием командного состава армии, корпусов и дивизий па плацдарме за Вислой рекогносцировку. Были уточнены задачи каждого соединения, построение боевых порядков, переподчиненность артиллерии на разных этапах наступления, намечены общие ориентиры. Большое внимание маршал Жуков уделил организации взаимодействия стрелковых частей с артиллерией, танками и авиацией как на переднем крае, так и при штурме узлов сопротивления противника в глубине. Генералы и офицеры задавали Г. К. Жукову много вопросов. Он отвечал охотно, исчерпывающе, хотя и очень кратко. Кто-то из командиров дивизий 9-го стрелкового корпуса, помнится, спросил:

— Зачем нужно, товарищ маршал, накапливать так много боеприпасов?

— Я хочу, — ответил Георгий Константинович, — чтоб успех наступления был обеспечен не на сто, а на все двести процентов!

В этих словах командующего фронтом звучала такая огромная уверенность в победе, в успехе наступления, что его фраза в нашей армии скоро стала крылатой.

11 января 1945 года Военный совет армии собрал на военную игру в местечке Тшебень командиров корпусов, дивизий и начальников политических отделов, командиров приданных соединений и частей усиления. На большом ящике с песком военные топографы искусно воспроизвели рельеф местности и систему обороны гитлеровцев в полосе наступления 5-й ударной, и это помогало отчетливее представить и увидеть место будущего сражения как бы с высоты птичьего полета. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — противник располагал большим временем и создал против магнушевского плацдарма глубоко эшелонированную оборону. Главная его полоса состояла из трех позиций общей глубиной до 8 километров. Перед первой траншеей (из трех) проходили сплошные проволочные заграждения в три-четыре ряда, прикрытые минными полями смешанного типа. Вторая полоса обороны пролегла по западному берегу Пилицы и состояла из двух-трех позиций. Все танкоопасные направления перекрывались противотанковыми рвами, а подходы к первой траншее — проволочными заграждениями в два-три ряда.

На военной игре были отработаны все основные элементы предстоящей операции. Затем Военный совет заслушал доклады командиров соединений и частей усиления об их готовности к наступлению. Тут же были уточнены вопросы взаимодействия между соединениями, родами войск и подвижной группой фронта — 2-й гвардейской танковой армией, а также с соседними — 61-й и 8-й гвардейской армиями.

Во время подготовки операции генерал Н. Э. Берзарин проявил себя как опытный командарм, обладающий широким военным кругозором. Так, объявляя в Тшебене решение Военного совета о наступлении, он указал, что, хотя операция планируется на глубину 155 километров, вполне возможен и больший успех. Поэтому на первом же этапе операции в случае быстрого преодоления главной и второй полосы обороны противника командирам и штабам соединений и частей предписывалось развивать свои наступательные действия в общем направлении на Гнезно, Ландсберг. Это было предусмотрено и в армейском плане операции. Впоследствии этот прогноз командарма блестяще оправдался.

...К утру 13 января войска 5-й ударной армии почти без потерь сосредоточились на плацдарме, тщательно окопались, замаскировали боевую технику и подготовились к наступлению. Стрелковые корпуса и дивизии с приданными средствами усиления заняли исходное положение.

Глава вторая. Стремительный удар

Прорыв. — Танки уходят вперед. — Темпы и еще раз темпы. — Есть плацдарм! — Жертвы Зонненбурга. — «Успехи не вскружат нам голову...»

В ночь на 14 января 1945 года в штабе армии никто не спал. Последние часы перед наступлением — томительные и тревожные. Кажется, все подготовлено, все рассчитано, все проверено, а на душе неспокойно. Взгляд невольно тянется к карте, исчерченной стрелами, и задерживается на темно-синих изображениях рубежей вражеской обороны. На пути от Вислы до Одера их семь.

Все эти преграды надо преодолеть в ходе наступления. И не только преодолеть, но совершить прорыв в установленные сроки, обеспечить ввод подвижных соединений фронта на главном направлении.

Кто из генералов и офицеров, ответственных за судьбы людей, не волновался в эти последние минуты перед наступлением? Пожалуй, таких не было. Это волнение происходило не от слабости, не от сомнения в успехе, нет. Это было волнение людей перед большим важным делом, в которое вложен ратный труд и знания тысяч красноармейцев и офицеров.

Нетрудно было понять и состояние генерала Н. Э. Берзарина. То и дело он посматривал на часы, часто курил. Обычно приветливое лицо командарма стало суровым. Приближался рассвет, но густой туман не рассеивался.

— С погодой нам явно не повезло, — сказал Берзарин с легкой досадой, — летчики работать не смогут. А я очень рассчитывал на авиационную поддержку...

— Видимость не больше трехсот — четырехсот метров, — ответил я, — и вряд ли она улучшится к полудню. Даже артиллеристам с закрытых позиций будет сложно поддерживать огнем атаку пехоты и танков...

В это время на наблюдательный пункт нашей армии прибыли Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и член Военного совета фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин. Николай Эрастович доложил о готовности армии к наступлению.

Георгий Константинович внимательно выслушал доклад и весело заметил:

— Значит, успех наступления гарантируете на двести процентов?

Все дружно заулыбались, вспомнив рекогносцировку. Напряжение как рукой сняло.

А в 8 часов 30 минут забушевал шквал артиллерийской подготовки. В одно мгновение 2,5 тысячи наших орудий, реактивных установок и минометов внезапно обрушили огонь на позиции врага. Густой туман и поднявшаяся пелена пыли и дыма от разрывов исключили возможность корректировать огонь по целям. Артиллеристы вели стрельбу только по заранее подготовленным исходным данным.

С началом огневого налета группы разграждения из саперов и пехотинцев, применяя удлиненные заряды, приступили к проделыванию проходов в минных нолях и проволочных заграждениях.

Усиленные передовые батальоны изготовились к атаке с задачей овладеть первой и второй линиями траншей, а при успешных действиях — развивать наступление в полосах своих дивизий. Главные силы соединений развернулись за ними.

На участках, где нейтральная полоса была шире 300–500 метров, передовые батальоны стали выдвигаться с началом огневого налета, а на более узких участках — через двадцать пять минут после открытия огня. Впереди подразделений шли танки-тральщики и отряды разграждения из саперов, за ними — танки KB и Т-34 и следом — стрелковые цепи. Начальный бросок пехота сделала в период самой интенсивной работы нашей артиллерии. Передовые батальоны относительно легко овладели первой траншеей, которая оказалась почти не занятой врагом, и, не задерживаясь, устремились в глубину обороны.

Как мы и рассчитывали по опыту предшествующих операций, противник ожидал, что наша артиллерия будет долго обрабатывать его передний край и несколько раз переносить огонь в глубину обороны. Поэтому действительный перенос огня он принял за ложный и не выдвинул свою пехоту со второй и третьей траншей в первую.

Уже к половине десятого наши воины захватили вторую траншею первой позиции и опорные пункты Грабув Залесьны, Выборув, Грабув Пилица, Подогродзе, Буды Августовске. Благодаря смелым и решительным действиям передовых батальонов была достигнута полная тактическая внезапность, фашисты впали в заблуждение, что создало благоприятные условия для наступления главных сил.

Один за другим командиры корпусов докладывали, что разведка боем проходит успешно. Маршал Жуков разрешил Берзарину ввести первые эшелоны корпусов на двадцать минут раньше срока, установленного плановой таблицей, и артиллерия от артподготовки перешла к поддержке наступления главных сил.

Наблюдая за развитием боевых действий, командующий фронтом с одобрением посматривал на Н. Э. Берзарина, а в отдельных случаях отдавал ему конкретные распоряжения. Маршал Жуков активно влиял на развертывание наступления 5-й ударной и ее соседей...

К 10 часам утра противник повсеместно начал отступать с первой позиции. Во время отхода гитлеровцы были смяты, обратились в бегство и понесли большие потери от огня нашей пехоты и танков. Плененный командир роты из 251-й немецкой пехотной дивизии показал, что такого натиска, решительности и ураганного огня немцы не ожидали. «Ваши солдаты, — говорил он, — ворвались к нам в траншеи прежде, чем закончилась артиллерийская подготовка. Основные потери мы понесли при отходе на линию железной дороги. Ваши солдаты вели ураганный огонь из автоматов и пулеметов. При этом моя рота из 70 человек больше 50 потеряла. Остальные разбежались и попали в плен». О панике и растерянности у врага свидетельствовали и радиоперехваты: 9.45. «Настоятельно требую заградительный огонь, противник перед 3-м взводом прорвался!», 10.15. «Русские прорвались! Немедленно закрыть прорыв! Обстановка тяжелая! Вышлите роту для закрытия прорыва. Почему нет заградительного огня?», 10.40. «Настоятельно требую подкрепления, положение тяжелое, нет никакой радиосвязи»[2].

На главном направлении успешно продвигался 26-й гвардейский корпус генерала П. А. Фирсова. Гвардейцы 94-й дивизии, которой командовал полковник Григорий Николаевич Шостацкий, к 11 часам прорвали всю глубину первой позиции, продвинулись на три километра и вплотную подошли к полотну железной дороги. На этом рубеже гитлеровцы вдруг оказали отчаянное сопротивление. Лишь к полудню наши воины отбросили их от железной дороги и вышли к восточной окраине Воска Воля.

Здесь противник располагал заранее подготовленной позицией обороны. Боска Воля была превращена в сильный опорный пункт. По ее восточной окраине проходила траншея второй позиции, а в центре деревни имелись дзоты и противотанковые орудия, которые вели сильный огонь по нашим наступающим частям.

По приказанию полковника Г. Н. Шостацкого два танковых батальона 220-й танковой бригады совместно с передовым 2-м батальоном 286-го стрелкового полка под командованием майора А. П. Рыбкина смелым маневром с севера обошли Боска Волю, продвинулись на три километра, взяли опорный пункт Буды Босковольске и вышли к третьей позиции. Гитлеровцы бросились в контратаку при поддержке десяти танков. Но наши пехотинцы и танкисты мощным огнем отбросили их к реке Пилица.

Решительный маневр танкового и стрелкового батальонов оказал настолько благоприятное влияние на дальнейший ход боя, что противник в полосе 94-й гвардейской дивизии начал поспешно отходить на отсечную позицию по северо-западному берегу Пилицы. Гвардейцы к 16 часам вышли к реке. Преследуя отходящего врага, воины 1-го батальона майора В. И. Горбунова и 3-го батальона капитана В. Д. Демченко из 283-го гвардейского полка с ходу преодолели реку по льду и закрепились на западном берегу юго-восточнее Пальчева. Полковник Г. Н. Шостацкий приказал всем частям немедленно направить главные усилия на развитие успеха этих подразделений.

Об этих событиях мне сообщил начальник политотдела 26-го гвардейского стрелкового корпуса полковник Дмитрий Иванович Андреев. Я поблагодарил его за хорошие новости и спросил:

— Вы сообщили в другие дивизии о форсировании Пилицы?

— А как же? Мои работники по телефону оповестили замполитов полков 89-й гвардейской дивизии, а «именинники» позаботились об этом сами. Кузовков доложил, что в наступающих ротах выпущены листовки-молнии с таким содержанием: «Батальоны Рыбкина, Горбунова и Демченко форсировали Пилицу. Вперед, товарищи!»

— Правильно. Это воодушевит другие подразделения. Я невольно отметил про себя оперативность политработников и коммунистов 94-й гвардейской дивизии. И в этом, конечно, была немалая заслуга начальника политотдела полковника Сергея Васильевича Кузовкова.

— Кстати, — продолжал Д. И. Андреев, — при форсировании отличилась седьмая рота старшего лейтенанта Вербина.

— Подождите, это тот самый Николай Николаевич Вербин, в роте которого я был на партсобрании?

— Совершенно верно. Мне приятно доложить, что коммунисты выполнили обещание быть первыми в бою.

— Замечательно! Расскажите-ка поподробнее.

— Когда рота вышла на лед Пилицы, противник открыл ураганный огонь. От разрывов мин и снарядов крошился лед, падали убитые и раненые. Рота залегла. Головы нельзя было поднять. И в этот момент именно члены партии увлекли за собой бойцов. Первыми поднялись ротный Вербин и взводный Храброе, а за ними коммунисты Майоров, Кремечуцкий, Виноградов и другие. Партийцы Сентюрин и Кудрявцев получили ранения, но не покинули поля боя. К девятнадцати часам рота прорвалась на западный берег в районе излучины Затар и закрепилась на плацдарме.

— Отлично! Представьте весь личный состав, всех до единого, к наградам, а Вербина — к званию Героя...

Этот небольшой плацдарм имел важное значение. Сюда вышли батальоны 286-го и 283-го стрелковых полков и начали бои за его расширение.

Однако командир 26-го гвардейского корпуса генерал-майор П. А. Фирсов, учитывая, что артиллерия отстает, приказал полковнику Г. Н. Шостацкому закрепиться на занятом рубеже и организовать переправу на плацдарм танков и самоходно-артиллерийских установок. Н. Э. Берзарин одобрил это решение.

— Молодец комдив девяносто четвертой! Молодец! Смело и умно наступают, гвардейцы! — сказал он по телефону П. А. Фирсову.

Успешно наступали и 89-я гвардейская дивизия 26-го гвардейского стрелкового корпуса, 60-я гвардейская и 416-я дивизии 32-го стрелкового, а позже и 295-я дивизия того же корпуса, введенная из второго эшелона.

Наиболее сложная обстановка создалась на правом фланге армии в полосе 9-го стрелкового корпуса. Здесь 301-я дивизия под командованием полковника В. С. Антонова быстро заняла первую и вторую траншеи, атаковала третью и подошла к опушке леса и полустанку Грабув. Но правый сосед 5-й ударной — 80-й стрелковый корпус 61-й армии — с первых же часов боя несколько отстал от 301-й дивизии. Это отставание продолжалось в течение всего дня. Полковнику Антонову пришлось два полка повернуть фронтом на север и отражать многочисленные контратаки гитлеровцев, обеспечивая правый фланг армии. Однако к вечеру дивизия вышла на правый берег Пилицы на фронте фольварк Марвенки, Бяла Гура, но переправиться через реку не смогла.

К исходу первого дня наступления войска армии, преодолевая упорное сопротивление немцев на 12-километровом фронте, прорвали главную полосу обороны — все три вражеские позиции — и продвинулись вперед на 10–14 километров. Они форсировали Пилицу, отразили 12 контратак врага, каждая силой до батальона пехоты с танками. Стремительный прорыв главной полосы обороны гитлеровцев определил дальнейший успех наступления армии.

Сумерки сгущались быстро. Тяжелый и горячий день угасал. Между тем на направлении главного удара армии враг, оставив населенные пункты Боже, Воска Воля и Буды Босковольске, начал поспешный отход на вторую полосу обороны. Мы понимали, что в этих условиях темп наступления приобретал исключительное значение. Нужно было не только сохранить, но и предельно увеличить скорость продвижения, чтобы не дать гитлеровцам организовать оборону на отсечной позиции. Командарм приказал приготовиться ночью к наступлению и начать его в 24 часа после десятиминутного огневого налета.

Войсковые саперы и приданные стрелковым корпусам инженерные части приступили к строительству дорог по льду для легкой артиллерии и гужевого транспорта. Жердями и досками они укрепили лед. Вскоре пять переправ были готовы. По ним полковая и дивизионная артиллерия вышла на левый берег Пилицы и к 23 часам заняла огневые позиции.

Точно в установленное время войска 5-й ударной после десятиминутного огневого налета возобновили наступление. В ночном бою многие наши части и подразделения добились успеха. Но мне хочется отметить особо захват мостов через Пилицу. Думаю, что даже невоенному человеку понятна роль готовых переправ в наступлении. Их значение трудно переоценить. Первый мост в ходе ночного боя захватила 301-я дивизия в районе северо-западнее Бяла Гура. Она стремительным ударом отбросила противника, который, отступая, не успел взорвать мост грузоподъемностью 20 тонн.

Второй мост был захвачен в полосе наступления 89-й гвардейской стрелковой дивизии. 270-й гвардейский полк, которым командовал полковник Е. А. Петров, с 2-м батальоном 220-й танковой бригады решительной атакой с востока во взаимодействии с 8-й ротой капитана И. К. Палилова, продвигавшейся с севера-запада, овладели населенным пунктом Буды Михайловске и в ночном бою — мостом через Пилицу. Это был замечательный успех. Ведь мост имел грузоподъемность 60 тонн! А это значит, что для тяжелых танков и самоходных установок открылся путь через реку.

Гитлеровцы подготовили мост к взрыву, но саперы старшего сержанта Ф. Е. Тарасова, действовавшие в составе 8-й роты, сумели разминировать его. Когда рота Палилова прорвалась к Пилице, сержант А. Е. Шиндер вместе с товарищами, зная, что каждую секунду мост может взлететь на воздух, бросился к быкам, где были заложены мины. Саперы подоспели вовремя — уже дымились огнепроводные шнуры. Под сильным огнем противника воины сумели предотвратить взрыв.

Захвату моста во многом способствовали внезапные и решительные действия 2-го танкового батальона под командованием майора В. А. Гнедина. Три танка Т-34 с тринадцатью десантниками на броне под покровом темноты на большой скорости врезались в колонну отходивших гитлеровцев. На переправе началась паника, образовалась пробка. Около часа на мосту и подступах к нему длился исключительно напряженный и кровопролитный бой. Почти все танкисты получили ранения, а многие десантники погибли. Схватка была настолько яростной, что людям не хватало времени для перевязки ран. Вскоре подошли основные силы 270-го гвардейского полка, и остатки фашистов бежали.

Еще один небольшой исправный мост через приток Пилицы захватила после смелого маневра 123-я армейская рота капитана З. М. Буниятова. Удерживая переправу до подхода главных сил, советские воины отразили несколько атак пехоты, которую поддерживали четыре танка. Рота Буниятова уничтожила в этот день 3 танка, около 160 гитлеровцев и взяла в плен 45 солдат и офицеров.

За смелый маневр и захват исправного моста полковнику Е. А. Петрову, майорам В. А. Гнедину и А. П. Рыбкину, капитанам З. М. Буниятову[3] и И. К. Палилову, сержантам А. Е. Шиндеру и Ф. Е. Тарасову также было присвоено звание Героя Советского Союза.

В целом наступление армии шло по плану. Большое удовлетворение мы испытывали от успешного продвижения корпуса генерала П. А. Фирсова, наступавшего на главном направлении. В два часа ночи Н. Э. Берзарин приказал комкору закрепиться на достигнутых рубежах и остаток ночи действовать только усиленными ротами от каждого полка. Остальным частям и подразделениям первого эшелона предоставлялся отдых. В 8 часов 30 минут 89-й и 94-й гвардейским дивизиям было приказано возобновить решительное наступление и к исходу дня выйти на рубеж Юзефув, Двуговоля, Гощин.

Рано утром я приехал на КП 94-й гвардейской. Командир дивизии полковник Г. Н. Шостацкий выглядел утомленным, глаза его покраснели от недосыпания. Но голос комдива при докладе звучал бодро, уверенно и даже с радостными нотками. Я поинтересовался, что сделано за ночь для обеспечения наступления.

— Мы располагали крайне ограниченным временем, — ответил Григорий Николаевич, — но основные мероприятия в полках проведены. Артиллерия, все танки и самоходно-артиллерийские установки переправлены на западный берег Пилицы, боеприпасы подвезены. Словом, теперь все в порядке...

— Снарядов хватит?

— Вполне. Служба тыла постаралась.

— А как настроение у людей?

— Самое боевое. Рвутся в бой...

— Вчера ваши гвардейцы первыми форсировали Пи-лицу. Остается пожелать, чтобы сегодня вы первыми прорвали вторую полосу обороны...

В 8 часов 30 минут после десятиминутного огневого налета всей артиллерии 26-го гвардейского корпуса дивизии его первого эшелона перешли в наступление. Понеся большие потери на второй полосе обороны, противник не смог сдержать натиск гвардейцев и начал отход на северо-запад.

Начало дня было обнадеживающим. Командарм Н. Э. Берзарин приказал для развития прорыва, преследования и окончательного разгрома гитлеровцев ввести на участке наступления 94-й гвардейской дивизии сводную группу в составе 220-й отдельной танковой бригады, 92-го полка танков-тральщиков, 396-го отдельного тяжелого самоходно-артиллерийского полка с десантом пехотинцев на этих машинах. Развивая успех, сводная группа к 15 часам перерезала шоссейную дорогу Груец — Бялобжеги, а спустя четыре часа уже вела бой за Гощин.

На правом фланге армии успешно продвигался вперед 9-й стрелковый корпус. Рано утром 301-я дивизия выдержала мощный удар гитлеровской пехоты и танков, контратаковавших при поддержке артиллерии со стороны города Варка.

Весь день шел огневой и рукопашный бой на рубеже от западного берега реки Пилица, у фольварка Марвенки, по высотам севернее Леханице, Нове-Бискупице. Четырнадцать раз, волна за волной, враг поднимался в контратаки, врываясь в боевые порядки частей дивизии. Заснеженное вначале, белое, поле боя вскоре потемнело от трупов и воронок. К 12 часам дня 1054-й стрелковый полк овладел Воля Польчевской, и в бой на плацдарме была введена 248-я стрелковая дивизия — второй эшелон 9-го стрелкового корпуса.

За успешные действия 301-й дивизии при прорыве обороны на Пилице, захват плацдарма и личное мужество полковнику В. С. Антонову, командиру 1052-го стрелкового полка полковнику А. И. Пешкову и 19 воинам дивизии было присвоено звание Героя Советского Союза.

На левом фланге армии наступала 416-я стрелковая дивизия. Во взаимодействии с другими соединениями она прорвала вражескую оборону и утром 16 января завязала бой за город Бялобжеги. Здесь в тяжелой схватке особо отличились воины 1054-го артиллерийского полка под командованием подполковника М. А. Махмудова и 1373-го стрелкового полка полковника З. М. Саидбаталова. Под натиском подразделений дивизии гитлеровцы начали покидать город. Командиры 2-й и 7-й артиллерийских батарей капитан А. С. Попов и старший лейтенант Б. Мирзоев устроили засаду и огнем орудий преградили им пути отхода. Факелами запылали 17 подбитых фашистских танков и самоходных орудий. Среди немецких солдат началась паника. Стремясь добиться перелома и дать своим войскам возможность отойти, фашистское командование бросило в бой резервы. Но даже когда «пантера» ворвалась на огневую позицию 2-й батареи, наши артиллеристы продолжали бесстрашно вести огонь прямой наводкой. У орудий, выполняя свой воинский долг, пали смертью героев ефрейтор Д. А. Дергачев и наводчик Гасан Велиев.

При прорыве обороны гитлеровцев 16 января отличился командир орудия 1054-го артиллерийского полка сержант А. А. Тяпушкин. Его расчет уничтожил три огневые точки и два дзота, затем в районе Ксаверув-Нова прямой наводкой расстрелял две пушки.

Героический расчет образцово действовал и в районе Бялобжеги, когда фашисты бросили в атаку восемь танков. Развернув орудие, сержант Тяпушкин с дистанции 200 метров подбил две вражеские машины, а остальные повернули вспять.

Однако передышка была короткой. Уже через несколько минут противник повторил атаку. Пять самоходных орудий шли с левого фланга, а три бронетранспортера — с правого. Сержант приказал быстро сменить огневую позицию, что дало возможность расчету подготовиться к отражению атаки с обоих флангов. Когда вражеская лавина была в четверти километра от батарейцев, они открыли огонь. Расчет подбил две самоходки и уничтожил бронетранспортер, а остальные машины убрались восвояси. В этих боях проявил отвагу и мастерство боевой разведчик-артиллерист В. М. Швыдько[4].

Ефрейтор Дмитрий Андронович Дергачев, сержант Алексей Александрович Тяпушкин, старший лейтенант Бахятдин Мирзоев и капитан Александр Сергеевич Попов стали Героями Советского Союза.

Следует отметить, что из-за нелетной погоды в первый день наступления войска действовали без поддержки авиации. Но во второй половине дня 15 января туман рассеялся, видимость значительно улучшилась. Вскоре над полем боя появились штурмовики и бомбардировщики. Они наносили удары по группировкам пехоты и танкам противника, изготавливавшимся к контратакам, по огневым позициям артиллерии и минометов. После ударов авиации сопротивление врага заметно ослабло, и войска армии еще успешнее продвигались вперед.

В результате мощных и стремительных ударов соединений 5-й ударной армии, наносимых врагу в течение 14–15 января, противостоящие части были разгромлены. За два дня боев была полностью прорвана вражеская оборона на всю ее тактическую глубину. Продвинувшись на 12–24 километра, наши войска создали необходимые условия для ввода в прорыв одной из подвижных групп фронта.

Наш Военный совет принял все необходимые меры для того, чтобы 2-я гвардейская танковая армия без помех вышла на рубеж ввода в сражение. Еще 13 января всем инженерным частям, выделенным для обеспечения движения танкистов, было приказано подготовить дороги, организовать на маршрутах комендантскую службу и не допускать перемещения своих войск и тылов, которые могли затормозить проход танковой армии.

Дивизионные, корпусные и армейские тыловые учреждения 5-й ударной оставались в исходных районах, а вся артиллерия и танки непосредственной поддержки пехоты, перемещавшиеся на новые позиции, получили приказ двигаться вне дорог, освобождая их для частей 2-й гвардейской танковой армии. Этим же приказом предусматривалось строительство мостовых переправ через реку и артиллерийское обеспечение ввода танковой армии в прорыв.

Уже к 16 часам 15 января передовые отряды 9-го и 12-го гвардейских танковых корпусов — 47-я и 49-я бригады — преодолели Пилицу. Главные силы армии переправились через реку в ночь на 16 января и к утру вышли на рубеж ввода.

Морозным утром 16 января мы с Н. Э. Берзариным приехали на командный пункт 2-й гвардейской танковой армии, чтобы договориться о дальнейшем взаимодействии в ходе преследования врага. Командарм генерал-полковник танковых войск Семен Ильич Богданов, член Военного совета генерал-майор танковых войск Петр Матвеевич Латышев, начальник штаба генерал-лейтенант Алексей Иванович Радзиевский очень приветливо встретили нас.

Богданов от имени Военного совета 2-й гвардейской танковой армии сердечно поблагодарил нас за большую помощь по обеспечению выхода танковой армии на рубеж ввода в сражение. Ведь кроме танкистов в прорыв вводился еще и 2-й гвардейский кавалерийский корпус.

Мы с генералом Н. Э. Берзариным пожелали успеха нашим боевым друзьям и попрощались:

— До встречи на Одере, а возможно — в Берлине!

С утра 16 января 2-я гвардейская танковая и 5-я ударная армии после мощного артиллерийского налета перешли одновременно в решительное наступление и только за один день продвинулись вперед на 30 километров, освободив более двухсот населенных пунктов. Гитлеровцы остатками 6-й и 251-й пехотных, 25-й и 19-й танковых дивизий оказывали слабое сопротивление на промежуточных рубежах, а 16 января начали общий отход в северо-западном направлении.

2-я гвардейская танковая, продвинувшись на 70–90 километров и выйдя в район Жирардув, Сохачев, оказалась в пятидесяти километрах западнее Варшавы, на путях отхода противника. Наша армия, наступая во взаимодействии с гвардейцами-танкистами на северо-запад, также пересекла путь отхода варшавской группировки врага. После того как танковая армия была направлена на Сохачев, 5-я ударная преследовала гитлеровцев во всей своей полосе наступления силами корпусных и армейских передовых отрядов.

17 января войска 1-го Белорусского фронта, в состав которого входила 1-я армия Войска Польского, освободили Варшаву. В ознаменование этого успеха в Москве был дан салют, и вскоре Президиум Верховного Совета СССР учредил медаль «За освобождение Варшавы». Командование фронта приняло решение отметить этой наградой и весь личный состав 5-й ударной армии.

Во время нашего наступления по польской земле жители встречали советских воинов, как братьев. На улицах освобожденных городов развевались Государственные флаги СССР и Польши — символ дружбы братских народов. Наших бойцов, освободивших от гитлеровцев польские города и села, долгие годы изнывавшие под ненавистным фашистским игом, встречали измученные, но воскресшие духом люди. Они восторженно скандировали:

— Hex жие Червена Армья!

Вечером 18 января на расширенном заседании Военного совета армии, на которое были приглашены командиры и начальники политотделов корпусов и дивизий, были подведены итоги первых дней операции и уточнены задачи по преследованию врага.

У всех участников заседания было приподнятое настроение: такого стремительного продвижения на запад никто не видел за всю войну, а наступательный порыв воинов был так высок, что не возникало никаких сомнений в том, что поставленные задачи будут выполнены.

Тут же на заседании Военного совета, для усиления целеустремленности политической работы в войсках с учетом предстоящих боевых действий в зарубежных условиях в план были внесены дополнительные мероприятия по политическому обеспечению наступления.

Поздно вечером члены нашего Военного совета собрались на совместный ужин. Завязалась оживленная беседа. Николай Эрастович сказал:

— Жаль, что нет с нами танкистов Второй гвардейской. Мы многим обязаны им...

Кто-то, не помню точно, полушутя заметил:

— Ну и они нас, наверно, вспомнят добрым словом за ввод в чистый прорыв.

— Не будем хвалиться заслугами, — заметил командарм. — Ведь главное — согласованными действиями мы приблизили победу.

Неожиданно генерал-лейтенант П. И. Косенко обратился ко мне с просьбой:

— Федор Ефимович, я слышал, что вы причастны к изменению структуры танковых армий. Не расскажете ли об этом подробнее?

— Пожалуй, о моей причастности сказано слишком громко. Просто мне довелось быть свидетелем решения этого вопроса.

Товарищи стали настаивать, чтобы я рассказал обо всем. Они знали, что я неохотно делился воспоминаниями о работе в Генштабе в тяжелый первоначальный период войны. Но в этот радостный день мне не хотелось огорчать боевых соратников отказом, и я рассказал историю изменения структуры танковый армий.

Произошло это так. Однажды вечером мне позвонил командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной Армии генерал-полковник танковых войск Я. Н. Федоренко и сообщил, что с Южного фронта вызван командир 3-го гвардейского танкового корпуса генерал-лейтенант танковых войск П. А. Ротмистров и что ему нужно устроить встречу с И. В. Сталиным, чтобы доложить соображения о совершенствовании применения танковых войск в наступательных операциях. Павла Алексеевича Ротмистрова я знал как опытного, прекрасно подготовленного генерала. Коль он добивается приема у Верховного Главнокомандующего, то, видимо, у него есть для этого веские основания. И хотя времени тогда у нас в Генштабе было в обрез, я попросил Я. Н. Федоренко направить Ротмистрова ко мне, чтобы выслушать его предложение. Сталин не терпел, когда ему представляли людей без надобности, и, естественно, мне хотелось убедиться в целесообразности организации такой встречи.

Вскоре пришел Ротмистров, и состоялась интересная беседа. Его идея мне показалась заманчивой и важной. Основываясь на опыте боевых действий танкового корпуса, он предлагал формировать вместо существовавших в то время танковых армий смешанного состава, включавших и стрелковые дивизии, однородные, без общевойсковых соединений, армии. Главная цель такой реорганизации — повышение маневренности танковых объединений.

Следует отметить, что этот вопрос давно назрел. Генеральный штаб располагал донесениями с фронтов о слабых сторонах организационной структуры танковых армий. Поступали и предложения об ее улучшении. Но большинство из них сводилось к одному — необходимости увеличить число танков и подвижных средств. А в то время наша промышленность еще не могла обеспечить Красную Армию потребным количеством боевой техники.

Однако опыт боев под Сталинградом показал, что танковые армии смешанного состава не отвечают способам ведения маневренных операций и не могут успешно решать главную задачу — развивать тактический успех в оперативный. Командармы оказывались не в состоянии четко управлять войсками армии и организовать непрерывное взаимодействие между соединениями с различной подвижностью и маневренностью.

Наша беседа подходила к концу, когда позвонил Сталин. Он поинтересовался, нет ли новых сообщений с фронтов. Подробно доложив последнюю сводку и ответив на вопросы, я сказал:

— Товарищ Сталин, прибывший с фронта генерал Ротмистров убедительно просит, чтобы вы его приняли.

— По какому вопросу?

Я кратко изложил суть дела.

— Согласен, — ответил Сталин после небольшой паузы. — Считаю, что этот вопрос пора решать. Я его приму сразу после доклада о положении на фронтах. Пригласите его ко мне.

Вечером мы приехали в Кремль.

Пришлось несколько минут прождать в приемной, пока Сталин закончил беседу с конструкторами. Когда они вышли из кабинета, А. П. Поскребышев пригласил меня войти. За длинным столом сидели В. М. Молотов, Г. М. Маленков и другие члены правительства.

И. В. Сталин стоял у окна. После моего доклада о положении на фронтах он задал несколько вопросов и отдал распоряжения, которые предстояло оформить в виде директив действующим фронтам, потом подошел к П. А. Ротмистрову и с улыбкой сказал:

— Ну расскажите, как вы громили Манштейна? Ваши телеграммы о выходе корпуса к Дону читал. Знаем, что танкисты отличились в боях...

Подбодренный таким обращением, Ротмистров докладывал спокойно, содержательно и аргументированно. Он оперировал примерами из опыта боевых действий 3-го гвардейского танкового корпуса, анализировал тактику противника в применении танков. На встречу с Верховным Павел Алексеевич пришел подготовленным, разложил на большом столе несколько карт и схем. Все присутствовавшие заинтересованно слушали доклад о взаимодействии танкистов с общевойсковыми армиями, которые задержали, а затем отбросили назад войска Манштейна, рвавшиеся на выручку окруженной под Сталинградом группировке Паулюса.

Ответив на все вопросы Сталина, генерал Ротмистров очень коротко доложил о своем предложении: сформировать однородные по составу танковые объединения, не включая в них стрелковые дивизии, повысить подвижность артиллерии, тыла и штабов танковой армии. Обоснование этого предложения звучало убедительно. Хотя танковые армии смешанного состава в ходе наступления зимой 1942/43 года действовали в основном успешно, но опыт показал, что для стремительных наступательных операций необходимо иметь высокоподвижные, обладающие большой ударной и огневой мощью объединения, которые бы явились основным средством развития успеха и обеспечивали бы наилучшие условия массирования танков на важнейших направлениях в решающий момент.

Это предложение вызвало живое обсуждение в Ставке. В. М. Молотов, обращаясь к Ротмистрову, сказал:

— Вы предлагаете пехоту заменить механизированными частями, а командующий танковой армией Романенко доволен стрелковыми дивизиями и просит добавить ему еще одно-два соединения. Так кто же из вас прав?

И. В. Сталин посмотрел на Молотова, хитровато улыбнулся и, промолчав, взглядом как бы предложил Павлу Алексеевичу ответить на вопрос. Ротмистров убежденно отстаивал свою точку зрения.

— Опыт прошедших операций показывает, что стрелковые дивизии при наступлении отстают от танковой армии на тридцать — сорок километров. Это вынуждает танковые корпуса останавливаться для блокирования противника и удержания захваченных рубежей до подхода пехоты. Кроме того, нарушается взаимодействие между танковыми корпусами и стрелковыми частями, затрудняется управление ушедшими вперед танками и отставшей пехотой. Командующий и штаб армии вынуждены раздваивать внимание из-за большой растяжки войск...

И. В. Сталин снова пристально посмотрел на Ротмистрова и улыбнулся. Мне показалось, что он доволен доводами генерала. А Павел Алексеевич продолжал:

— Я считаю, что в современную танковую армию необходимо дать несколько полков противотанковой артиллерии, а противотанковые ружья изъять...

В. М. Молотов снова не удержался и перебил:

— Почему? Противотанковые ружья успешно используются против танков и огневых точек противника. Кроме того, они хорошо поддерживают моральное состояние наших войск. Разве не так?

— Все это верно, — ответил генерал. — Но нам необходимо наряду с этим расстреливать и сжигать танки и самоходки противника с больших дистанций, а с этой задачей может успешно справиться только противотанковая артиллерия...

Дискуссия в Кремле продолжалась около двух часов. П. А. Ротмистров предложил включить в танковую армию два танковых и один механизированный корпус, артиллерийский противотанковый полк, зенитно-артиллерийские части и соответствующие части обслуживания.

И. В. Сталин активно участвовал в беседе. Ему явно нравилась настойчивость и убежденность П. А. Ротмистрова, обоснованность его ответов. Иногда Верховный возражал генералу, но не потому, что отрицал целесообразность предложенной структуры, а учитывая тогдашнюю нехватку автотранспорта, противотанковой и зенитной артиллерии. По всему чувствовалось, что доклад и само предложение П. А. Ротмистрова пришлись по душе Верховному Главнокомандующему.

Сталин отошел к своему небольшому столу, заглянул в синий блокнот. Этот блокнот я хорошо знал. В нем Верховный записывал для себя наличные резервы живой силы и техники. Кстати говоря, когда в начале войны с резервами дело обстояло скверно, а их требовали все фронты, эта «карманная бухгалтерия» И. В. Сталина была секретом даже для Генштаба. Генерал Н. Д. Яковлев, ведавший вопросами распределения вооружения, докладывал о готовой продукции лишь И. В. Сталину, и когда тот сообщал нам о наличии некоторых резервов, то предупреждал:

— Об этом знать должны только присутствующие, не то командующие фронтами одолеют просьбами. А резервы нам так нужны...

Сталин долго рассматривал записи в блокноте, задумался, потом произнес:

— А что, мысль здравая. Мы теперь танками побогаче, чем прежде. Их лобовая броня крепче, мощности и вооружение боевых машин не те, что в начале войны. Пожалуй, можно создать такие танковые армии. Только следует продумать их состав и организацию... — Внимательно посмотрев на Ротмистрова, Верховный спросил его: — А вы сможете возглавить первую из них? Потянете?

— Как прикажете.

— Вот это солдатский ответ.

Верховный медленно отошел в глубь кабинета, а потом снова спросил:

— А все-таки потянете? Сил и знаний хватит?

Ротмистров промолчал, и Сталин ответил сам себе:

— Думаю, потянете.

Уже на следующий день, после моего очередного доклада о положении на фронтах, Верховный заметил:

— Мне, знаете ли, понравился Ротмистров. Его предложение мы, вероятно, примем. И пусть Ротмистров возглавит первую такую армию.

В последующие дни по указанию Ставки ВГК началась разработка проекта структуры однородных танковых армий. При его подготовке было выяснено мнение командующих всеми танковыми армиями. Большую работу по этому вопросу проделало управление бронетанковых и механизированных войск Красной Армии. После дополнительного обсуждения проект утвердили в конце января 1943 года. Оперативное решение этого сложного вопроса свидетельствовало о большом внимании ЦК партии, Ставки к предложениям из войск, о глубоком анализе развития форм и способов ведения боевых действий, что позволило с учетом экономических возможностей страны своевременно создать танковые армии нового типа. Первой по новым штатам была сформирована 5-я гвардейская танковая армия, которую возглавил генерал П. А. Ротмистров...

Когда я закончил это повествование, члены Военного совета еще долго обсуждали услышанное, а потом Н. Э. Берзарин сказал:

— Ну, дорогие товарищи, пора и по местам. Засиделись сегодня. Завтра — напряженный день.

Уже рано утром все члены Военного совета выехали для проверки готовности объединений к дальнейшему наступлению. До границы фашистской Германии осталось совсем немного...

Враг отступал по всему фронту. Теперь самым главным было не дать ему закрепиться на заранее подготовленных рубежах, наступать, как говорится, противнику на пятки. В решении этой задачи большую роль играли передовые отряды. Они были созданы в корпусах еще в середине декабря и включали стрелковый батальон, артиллерийский и самоходно-артиллерийский дивизионы, саперную и зенитно-пулеметную роты, отделение химиков.

В дивизиях также были сформированы передовые отряды в составе одной-двух стрелковых, пулеметной и минометной рот, посаженных на автомашины. Передовые отряды стремительными и дерзкими ударами захватывали важнейшие узлы шоссейных и железных дорог, мосты и переправы, удерживали их до подхода главных сил корпусов и дивизий, а затем совершали очередной рывок вперед, сея среди гитлеровцев панику и не давая им закрепиться в опорных пунктах. Этим создавались благоприятные условия для стремительного продвижения армии вперед.

Части стрелковых корпусов, не имея непосредственного соприкосновения с противником, свернулись в колонны и, выделив авангарды, к 19 часам 17 января вышли к реке Равка. Здесь они привели себя в порядок, с тем чтобы с утра продолжать преследование. Однако еще в ночь на 18 января двум полкам 32-го стрелкового корпуса (я тогда находился в этом соединении) удалось форсировать реку и к 9 часам занять на ее западном берегу населенные пункты Стара Рава и Волуча.

Утром реку Равка форсировали все остальные соединения. Наши войска возобновили наступление, и к исходу 19 января главные силы армии вышли на рубеж реки Бзура. 5-я ударная таким образом выполнила поставленную ей задачу значительно раньше, чем планировалось.

В связи с успешным развитием операции Ставка уточнила задачи фронтам на одерском направлении. 1-му Белорусскому фронту предстояло не позднее 2–4 февраля овладеть рубежом Быдгощ, Познань. Это означало, что войскам надо наступать еще более активно. Командование фронта приняло решение ускорить движение к Одеру главных сил и попытаться с ходу захватить плацдармы на его западном берегу. Основное направление наступления — на Кюстрин (Костшин).

На следующий день Маршал Советского Союза Г. К. Жуков приказал создать армейский передовой отряд.

Нужно сказать, что этот приказ не был для нас неожиданным. Еще во время военной игры в местечке Тшебень Берзарин высказал мысль о том, что, хотя операция планируется на 140–150 километров, возможно значительно большее продвижение вперед, и тогда возникнет необходимость в создании армейского передового отряда.

— Как видите, Федор Ефимович, я не ошибся в своем предположении, — сказал Николай Эрастович, передавая мне приказ. — В передовой отряд выделяем самые лучшие части. Задача ему предстоит трудная. Есть предложение командиром отряда назначить полковника Есипенко. Как ваше мнение?

— Это Харитон Федорович, заместитель командира восемьдесят девятой гвардейской дивизии?

— Да, правильно.

— Думаю, возражений не будет. Волевой, энергичный офицер. Окончил курсы «Выстрел» и военную академию. Воюет хорошо. Знаний и опыта ему не занимать. Нужно бы отряду дать побольше танков и артиллерии.

— Так и решим. А сил у него будет достаточно. Одних танков — девяносто, в том числе двадцать один тяжелый, двенадцать самоходок, сорок два орудия и миномета, двенадцать «катюш»! Не отряд, а маленькая армия на колесах!

Эта «маленькая армия на колесах» блестяще выполнила свою задачу и заслуживала того, чтобы о ней рассказать подробнее. Даже маршал Г. К. Жуков отмечал: «Огромная заслуга в захвате плацдарма принадлежит передовому отряду 5-й ударной армии»[5].

В состав передового отряда были отобраны действительно лучшие части армии: 1006-й стрелковый полк 266-й дивизии под командованием подполковника И. И. Терехина на автомашинах 41-го автомобильного полка, 220-я отдельная танковая бригада полковника А. Н. Пашкова, 89-й отдельный тяжелый танковый полк подполковника М. Л. Жилы, 507-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк подполковника В. А. Дмитриева, 360-й отдельный самоходно-артиллерийский дивизион майора Н. А. Жаркова, 2-й дивизион 489-го минометного полка, 2-й дивизион 94-го гвардейского минометного полка, 303-й гвардейский зенитно-артиллерийский полк 2-й гвардейской зенитно-артиллерийской дивизии и роты саперов.

Представителем Военного совета в передовой отряд был назначен заместитель начальника политотдела армии подполковник Д. Д. Шапошников, в прошлом секретарь Воронежского обкома партии по пропаганде.

Выделение 1006-го стрелкового полка в передовой отряд не было случайным. Во многих боях воины этой части проявляли высокую организованность, воинское мастерство и массовый героизм. Большим авторитетом пользовался там командир коммунист Иван Иванович Терехин. Твердая воля, беззаветная преданность делу партии, умение добиваться победы в трудных условиях — вот что отличало его как офицера. За короткое время славные боевые дела подполковника Терехина были отмечены тремя орденами Красного Знамени и орденом Александра Невского.

Под стать своему командиру были его заместитель по политической части, депутат Верховного Совета БССР майор З. С. Каиков и начальник штаба капитан Е. Г. Гарцуев.

Несмотря на сжатые сроки, все вопросы подготовки отряда к выполнению боевой задачи были успешно решены. Особое внимание штаб армии уделил организации управления и связи. Командиру передового отряда выделялась радиостанция РАФ, а при удалении отряда от основных сил армии до ста и более километров планировалось посылать для связи офицеров штаба на самолетах По-2.

Начальник политического отдела армии генерал-майор Е. Е. Кощеев по указанию Военного совета провел совещание с политработниками и парторгами частей армейского передового отряда, поставив конкретные задачи по партийно-политической работе. Главная из них — создать и поддерживать среди воинов такой наступательный порыв, который обеспечил бы безостановочное продвижение вперед.

19 января мы с командармом выехали в город Скерневице, на окраине которого, в лесу, сосредоточился передовой отряд. Генерал Н. Э. Берзарин поставил боевую задачу. На первом этапе частям предстояло овладеть городом Коло — важным узлом железной дороги Варшава — Познань — и обеспечить переправу главных сил армии через реку Варта. Командующий армией подчеркнул, что не следует ввязываться в затяжные бои, нужно стремиться обходить опорные пункты.

Полковник X. Ф. Есипенко решил организовать преследование противника по маршруту Скерневице — Ленчица — Коло. В авангард он выделил 1-й батальон 1006-го стрелкового полка, 360-й дивизион самоходно-артиллерийских установок 266-й стрелковой дивизии, 1-ю батарею 507-го армейского истребительно-противотанкового полка под командованием капитана Жолдыбая Нурлыбаева и взвод саперов. Остальные подразделения и части составляли главные силы передового отряда.

Сразу же после получения боевой задачи повсюду состоялись короткие митинги и партийно-комсомольские собрания. Все выступавшие красноармейцы и офицеры горячо заверили командование, что не пожалеют сил для выполнения приказа.

В тот же день после полудня отряд начал решать боевую задачу. По гладкой дороге один за другим уходили танки. Три сотни автомашин следовали за ними. Основные силы, в том числе и тяжелый танковый полк, хотя это, на первый взгляд, казалось странным, полковник Есипенко сосредоточил не в голове колонны, а в конце. Он считал, что противник, отступая под натиском войск армии, окажется позади отряда, и именно отсюда следует ждать опасность. Укрытые брезентом «катюши» шли в середине колонны. Машины с бойцами, танки, орудия, зенитные установки, движущиеся по дороге, представляли внушительную картину.

— Ну, Харитон Федорович, — тихо сказал командарм полковнику Есипенко, — желаю вам успеха. Думаю, что вы его добьетесь. Я в это верю. И еще — если вас где-нибудь отрежут, держитесь до последнего. Не забывайте — армия идет за вами. Я надеюсь, что она не очень отстанет. Счастливого пути.

Успешно продвигаясь вперед, воины отряда через сутки подошли к Коло. Здесь, на реке Варта, враг создал прочную оборону. Гарнизон насчитывал более 2000 гитлеровцев. Попытка захватить город с ходу успеха не имела. Завязался упорный бой. Он длился семь часов. Полковник Есипенко приказал авангарду сковать фашистов с фронта, а главным силам обойти Коло с юго-запада и ударить немцам во фланг. Наши части точно выполнили маневр, разгромили гарнизон и захватили переправы через реку Варта.

Понимая, что успех выполнения всей задачи армейского передового отряда зависит от стремительного продвижения вперед, красноармейцы, сержанты и офицеры действовали решительно, самоотверженно, проявляли массовый героизм. В первых рядах наступающих шли коммунисты и комсомольцы. Когда продвижение одного из подразделений 1006-го стрелкового полка на подступах к Коло остановил пулеметный огонь из дзота, командир отделения сержант Н. В. Носуля скрытно подобрался к нему и бросил две гранаты. Раздался взрыв, но пулемет не умолк. Носуля был ранен. Собрав последние силы, истекая кровью, он на глазах у всего подразделения рванулся вперед и закрыл своим телом амбразуру дзота. Свинцовая струя оборвала жизнь девятнадцатилетнего бойца. Но пулемет захлебнулся. Дорога для воинов батальона была открыта. Ворвавшись в расположение врага, они разгромили его.

В этот же день подвиг Носули повторил командир взвода младший лейтенант В. И. Леваков. На окраине города неожиданно открыл пулеметный огонь замаскированный дзот. Это вынудило наших пехотинцев залечь. Наступила критическая минута. Взяв связку гранат, к вражеской огневой точке пополз командир взвода. Мгновение — и гранаты полетели в дзот. Бойцы снова пошли в атаку. Но внезапно огонь возобновился, прижал пехоту к земле. Тогда, поднявшись во весь рост, комсомолец Леваков бросился на амбразуру. В едином порыве воины устремились вперед. Закрепившиеся на окраине города фашисты были уничтожены.

О подвиге двух патриотов я узнал из очередного донесения, присланного полковником X. Ф. Есипенко и подполковником Д. Д. Шапошниковым. Самоотверженность этих людей, их стремление любой ценой обеспечить успех подразделения были поразительны. Война не бывает без потерь. И каждый раз, когда узнаешь о гибели героев, тебя охватывает сложное чувство: и щемящая боль, и душевная горечь, и сострадание родным павших, и... гордость. Да, именно гордость — гордость за наших советских людей, способных совершать подвиги во имя победы, во имя спасения жизни десятков своих товарищей. Я тут же приказал подготовить представление к награждению сержанта и офицера. 24 марта 1945 года Николаю Васильевичу Носуле и Владимиру Ивановичу Левакову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, их имена навечно занесены в списки 1006-го стрелкового полка.

Сразу же после овладения Коло командарм Н. Э. Берзарин приказал повернуть отряд на северо-запад в направлении города Стшельно. После трехчасового отдыха, подтянув и дозаправив машины, отряд ночью снова двинулся вперед и к исходу 21 января после упорного боя взял Стшельно. Через два дня в этот город вошли главные силы армии. Передовой же отряд продвинулся еще на 80 километров и 23 января, на двое суток раньше установленного срока, преодолев ожесточенное сопротивление гитлеровцев, овладел важным пунктом — польским городом Вонгровец.

В бою за этот населенный пункт отличились многие воины отряда. В героическую летопись армии навсегда вошло имя командира 220-й Гатчинской Краснознаменной отдельной танковой бригады Андрея Никитича Пашкова, погибшего при освобождении Вонгровца. 6 апреля 1945 года ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Польский народ не забыл о подвиге мужественного танкиста. Центральная улица и площадь города Вонгровец названы его славным именем. Мне очень хорошо запомнился этот город. Его жители особенно сердечно и торжественно встречали воинов-освободителей. В Вонгровце к нам в штаб армии пришли представители местных органов власти и вручили командарму Н. Э. Берзарину и автору этих строк грамоты почетных граждан города. Эти грамоты мы восприняли как проявление благодарности всем воинам Красной Армии, освободившим горожан от фашистской неволи.

За пять суток непрерывного движения передовой отряд прошел 370 километров и израсходовал горючее и боеприпасы, так как транспортные средства тыла не успевали доставлять ему все необходимое для боя. Темп продвижения в сутки достигал 80–100 километров! Красноармейцы и офицеры выдерживали огромное напряжение сил, а вот техника выходила из строя. Пришлось сделать двухдневную остановку и организовать отдых личного состава, ремонт техники и вооружения.

25 Января командир отряда получил приказ прорваться к 1 февраля в районе Кинитца к Одеру, с ходу форсировать реку, захватить плацдарм и удерживать его до подхода главных сил армии.

В этот же день во всех частях передового отряда прошли партийно-комсомольские собрания, на которых были подведены первые итоги наступательных действий отряда, отмечены лучшие подразделения, были приняты в ряды партии воины, отличившиеся в боях. Особое внимание уделялось задачам, поставленным в приказе. Предстояло с боями преодолеть Померанский укрепленный район и в сложных условиях форсировать последнюю водную преграду на пути к Берлину — Одер. Как всегда, командование отряда немалые надежды возлагало на коммунистов и комсомольцев. Руководил партийно-политической работой в передовом отряде подполковник Д. Д. Шапошников. Большую помощь ему оказывал специальный корреспондент армейской газеты «Советский боец» украинский писатель майор Вадим Николаевич Собко. За мужество и героизм, проявленные в боях, он был награжден орденом Красного Знамени.

В 16 часов 26 января передовые подразделения отряда, четко взаимодействуя с частями 2-й гвардейской танковой армии, наступавшей севернее, с ходу переправились через реку Нетце в районе Чарникау. Тяжелые доты висели над берегом маленькой реки, его опутывали длинные ряды колючей проволоки. Но из укреплений не раздалось ни одного выстрела. Как потом выяснилось, фашистские войска не успели отступить с линии фронта на эти позиции, а вызванные из тыла части еще не дошли сюда.

Через час ликующие советские бойцы, не встречая сопротивления, вышли на территорию фашистской Германии. С любопытством, настороженно посматривали они с машин и танков на аккуратные поля, подстриженные лесные насаждения на обочинах дорог, на островерхие крыши фольварков, на серую супесь пашен. И не верилось в этот тихий январский вечер, что отсюда пришла война...

Как долго мы мечтали о том времени, когда начнем громить фашистов на их земле! Очень хорошо отражали настроение наших бойцов щиты-плакаты, которые агитаторы установили на границе: «И вот она, Германия!», «Добьем фашистского зверя в его берлоге!», «Бойцы и командиры! Мы вступили на территорию Германии. Вперед — на Берлин!».

Итак, мы вошли в Германию... Но вскоре обстановка резко изменилась. Стремясь остановить дальнейшее продвижение наших войск, гитлеровское командование стало судорожно перебрасывать сюда резервы из тыла. Значительно усилила активность и вражеская авиация. Налетая волнами, самолеты часто бомбили и обстреливали отряд. Однако ничто не могло сдержать наступательный порыв наших воинов.

27 января отряд с ходу преодолел сильный оборонительный рубеж гитлеровцев Померанский укрепленный район и завязал упорный бой за город Лукатц Крейц, длившийся всю ночь.

На рубеже реки Драге противнику удалось задержать наши войска на целые сутки, так как передовые части отряда, взяв Лукатц Крейц, некоторое время оставались в городе и прекратили преследование врага. Воспользовавшись этим, он отошел на западный берег реки и взорвал за собой мосты. Только на следующий день после тщательной подготовки передовой отряд с боем форсировал реку Драге и с наступлением темноты достиг окраин города Фридеберг.

Ни на подходах к населенному пункту, ни в самом городе не было, как показалось разведчикам, ни одного вражеского солдата. Мертвой тишиной — ни выстрелов, ни шума от движения транспорта — встретил Фридеберг отряд. Но как только подразделения втянулись на улицы и миновали несколько кварталов, противник вдруг со всех сторон открыл огонь, закрыв отряду выходы из города. Это была ловушка.

Дело в том, что после боев в Лукатц Крейце гитлеровцам удалось точно установить численность отряда и направление его движения. А он мог идти на запад только через Фридеберг. Здесь-то и надеялся противник окружить и уничтожить наши части, рассчитывая, что на тесных, забитых машинами улицах они не смогут маневрировать.

Но надежды врага не оправдались. Танкисты и артиллеристы, пехотинцы и саперы — все заняли круговую оборону. Почти четыре часа длился ночной бой. Полковник Есипенко понимал, что с рассветом положение ухудшится. Днем гитлеровцы, используя превосходство в силах, могут уничтожить весь отряд. Командир напряженно искал выход из создавшегося положения. Спокойно взвесив все «за» и «против», он решил прорываться не навстречу главным силам армии, на что рассчитывали гитлеровцы, а на запад, к Ландсбергу. Командир приказал быстро сосредоточить танки и артиллерию на западной окраине города. Они одновременно открыли мощный огонь — и части начали прорыв. Натиск наших подразделений был настолько неожиданным и сильным, что противник не выдержал его и разомкнул кольцо. Гитлеровцы, конечно, не предполагали, что отряд будет выходить из пылающего города на запад, удаляясь от своих главных сил, — это казалось им безумием, — и потому сосредоточили большую часть своих сил на восточной окраине. Вырвавшись из Фридеберга, отряд на полной скорости продвигался к Одеру.

Чем ближе он подходил к реке, тем ожесточеннее сопротивлялись фашистские части. В то же время силы отряда таяли. И хотя потери были не очень большими, люди устали. Бессонные ночи, постоянное напряжение давали о себе знать, и бойцы засыпали при первой возможности. Однако у них хватило выдержки, чтобы выполнить еще один приказ командира отряда: сберегая силы, миновать Ландсберг, обойти его с севера и, совершив стремительный семидесятикилометровый бросок по маршруту Кохенвальде — Нойдамм — Кинитц, к рассвету выйти к Одеру.

31 января в 8 часов утра батальоны майоров П. Е. Платонова и И. Я. Чередника в пешем строю по тонкому льду пересекли Одер и захватили небольшой плацдарм на участке Кинитц, Рефельд. Стрелковые подразделения немедленно приступили к созданию обороны. Танки, большую часть самоходно-артиллерийских установок и орудий не удалось переправить на западный берег: лед был слишком слаб. Они заняли позиции на правобережье в готовности прикрыть огнем действия частей передового отряда. Все эти огневые средства возглавил подполковник М. Л. Жила. В это время главные силы 5-й ударной находились в 30–40 километрах от плацдарма.

Стремительный выход советских войск на Одер настолько ошеломил фашистское командование, что оно даже не успело прервать железнодорожное сообщение. На станции, примыкающей к Кинитцу, наши воины без единого выстрела захватили прибывший из Берлина воинский эшелон с 6 зенитными орудиями, 13 офицерами и 63 юнкерами зенитного артиллерийского училища. Появление советских войск привело в смятение и немецкое население. Ведь только что берлинское радио передало сообщение о том, что «доблестные войска фюрера, успешно ведя организованный бой, отходят на заранее подготовленные позиции на реке Бзура...». А здесь, в 68 километрах от Берлина, — советские танки и артиллерия, звучит русская речь...

На войне иногда даже в самые напряженные и драматические моменты случаются забавные эпизоды. Начальник станции обратился к полковнику X. Ф. Есипенко:

— Разрешите отправить поезд на Берлин? На это Харитон Федорович серьезно и с подчеркнутой вежливостью ответил:

— Сожалею, господин начальник станции, но сделать это невозможно. Придется пассажирское сообщение с Берлином на незначительное время прервать, ну хотя бы до... окончания войны. А сейчас уведите пассажиров в подвалы и бомбоубежища.

В этот же день в населенном пункте Норд Кинитц наши воины вызволили большую группу военнопленных, находившихся в усадьбе немецкого помещика. С непередаваемой радостью и восторгом встретили они своих освободителей. Горячие объятия, слезы, слова благодарности... Почти все освобожденные попросили оружие, чтобы немедленно встать в строй и вместе со своими соотечественниками громить фашистских извергов. Командование пошло им навстречу — бывшие военнопленные были включены в состав армейского передового отряда и в последующем, как настоящие герои, сражались на одерском плацдарме. Многие из них, к сожалению, погибли в тех жестоких и кровопролитных боях.

Вечером 31 января противник начал воздушную разведку наших сил на плацдарме. Зенитчики сбили два фашистских самолета. Один из них упал в районе обороны передового отряда, а другой — у Кюстрина. Пленный летчик сообщил, что в Берлине долго не могли поверить, что советские войска так близко. Выход их к Одеру был, мол, полной неожиданностью для всех, вызвал у командования замешательство, поэтому была усилена воздушная разведка.

Донесение о форсировании Одера Военный совет армии встретил с большим удовлетворением. Всех нас радовало то, что приказ командующего фронтом выполнен на двое суток раньше, что наши замечательные бойцы вновь показали высокое воинское мастерство и сумели на пределе сил сделать, казалось бы, невозможное. Да и что греха таить, было очень приятно сознавать, что именно войска нашей ударной первыми пересекли Одер. И это вряд ли было тщеславием. Мы просто гордились тем, что войска армии блестяще выполнили поставленную задачу, несмотря на исключительно сложную обстановку. Ведь наступление наших общевойсковых соединений проходило с невиданной еще за годы войны стремительностью — в отдельные дни они продвигались на 45 километров, — и в ходе операции создалось своеобразное положение. Вырвавшись далеко вперед, 5-я ударная некоторое время, вплоть до Одера, наступала с открытыми флангами. Единственным объединением, с которым она тогда взаимодействовала, была 2-я гвардейская танковая армия, выполнявшая роль подвижной группы фронта. Такое положение было, на первый взгляд, чревато весьма опасными для нас последствиями. Ведь не исключалось, что, перегруппировав силы и подтянув оперативные резервы, противник попытается создать мощную группировку и ударить по открытым флангам нашей армии. Но в данном случае риск был оправданным. Командование исходило при этом из трезвой оценки обстановки, из того, что враг к концу января на подступах к Одеру располагал ограниченными силами, а его отступающие части не успевали закрепиться на заранее подготовленных рубежах, так как советские воины у них «висели на плечах».

Правда, значительно усложняло наше положение то, что после выхода армии к Мезерицкому укрепленному рубежу и так называемому Померанскому валу в ней начали ощущаться перебои с подачей горючего, смазочных материалов и наиболее ходовых боеприпасов. Это случилось прежде всего потому, что мы наступали почти в два раза быстрее, чем планировалось. Коммуникации растянулись, тылы отстали. В Польше мосты через Вислу, а на многих участках и железнодорожные пути были взорваны отступающим противником. Отрицательно сказывалась и ранняя оттепель. Из-за распутицы и нехватки горючего отстала почти вся тяжелая и зенитная артиллерия на механической тяге. К моменту выхода к Одеру в наших частях была лишь артиллерия, переведенная на конную тягу, то есть треть всего дивизионного состава. К тому же в воздухе временно господствовала вражеская авиация, поскольку ее самолеты взлетали с берлинских бетонированных аэродромов, а наши летчики не могли перебазироваться ближе к линии фронта, потому что полевые аэродромы раскисли. Так что общевойсковые соединения вели боевые действия почти без авиационного прикрытия.

В ходе стремительного наступления от Вислы до Одера войска 5-й ударной армии прошли за 17 дней 570 километров. Люди были измотаны непрерывными боями и ночными маршами. И хотя настроение у всех было приподнятое и радостное — наконец-то вошли в Германию и бьем врага на его земле! — командование видело, что физические силы воинов на пределе, понимало, что им необходимо дать отдохнуть.

И тем не менее в этой сложной обстановке наши красноармейцы, сержанты, офицеры и генералы справились с трудными задачами. Как же было не гордиться такими людьми, не восхищаться их ратной доблестью!

Разделяя общее настроение, генерал Н. Э. Берзарин, однако, на одном из заседаний Военного совета заметил:

— Половина дела еще не все дело. Давайте подумаем, как удержать и расширить максимально плацдарм, пока фашисты не очухались. Что скажете, Александр Михайлович?

— У нас только один выход, — сразу же ответил начальник штаба армии генерал-майор А. М. Кущев, — увеличить темпы продвижения к Одеру хотя бы некоторых сил. В данный момент самый короткий путь к плацдарму у двадцать шестого гвардейского корпуса. Ему и следует в первую очередь ускорить наступление.

Далее генерал Кущев изложил меры, позволяющие повысить темпы продвижения армии. После их короткого обсуждения Н. Э. Берзарин приказал поставить войскам новые задачи.

А тем временем на плацдарме происходили важные события. Полковник X. Ф. Есипенко тщательно продумал и организовал оборону. Воины отряда приспособили под огневые точки подвальные помещения каменных домов, вырыли окопы, использовали для обороны дамбы, идущие вдоль западного берега. Подразделения тщательно замаскировались. Люди, несмотря на усталость, работали с большим подъемом. Все понимали необходимость как можно лучше укрепить позиции, глубже зарыться в землю, знали, что очень скоро начнется тяжелый бой.

Фашистское командование спешно, в течение ночи, перебросило подкрепления и готовилось сбросить советских воинов с плацдарма. С рассветом 1 февраля начались непрерывные атаки противника и мощные налеты авиации. Всюду бушевало пламя пожаров. Населенные пункты Кинитц и Амт-Кинитц превратились в груды развалин. Зенитчики отряда сбили несколько вражеских самолетов.

Наши бойцы держались очень стойко. С первых минут боя зазвучали призывы: «Ни шагу назад, любой ценой удерживать плацдарм до подхода главных сил армии! Этого требует Родина!», «Помни: наш плацдарм — ворота на Берлин, до него осталось всего 68 км!»

Маленький клочок земли за Одером содрогался от разрывов бомб, снарядов и мин. Огненный смерч бушевал около часа. А затем при поддержке танков гитлеровцы с трех сторон ринулись на позиции передового отряда. Главный удар они наносили с фронта по подразделениям капитана Н. И. Кравцова силами до двух батальонов пехоты с танками. Но наши бойцы мужественно оборонялись и плотным ружейно-пулеметным огнем косили фашистских автоматчиков. За сутки им пришлось отразить 12 вражеских атак.

Высокое мастерство и самоотверженность проявили расчеты 507-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка. Они находились в боевых порядках пехоты и, ведя огонь прямой наводкой, отразили девять танковых атак. Твердо и умело руководили действиями артиллеристов командир полка подполковник В. А. Дмитриев и командир батареи Ж. Нурлыбаев. Снаряд за снарядом точно в цели посылали расчеты орудий, которыми командовали комсорг 6-й батареи сержант П. И. Никулин и сержант И. А. Кутинов. Сноровисто действовали наводчики младший сержант Т. Т. Казаков и сержант И. А. Иванов. Перед нашими позициями факелами пылали уже несколько вражеских машин. Но гитлеровцы упорно лезли вперед. Их танкам удалось прорваться в район 1-й и 3-й батарей.

Под ураганным огнем подчиненные капитана Кравцова один за другим выбывали из строя, но продолжали держаться. Им не хватало снарядов и гранат. Наконец осталось лишь одно 45-миллиметровое противотанковое орудие с боезапасом в тринадцать снарядов...

А на правый фланг 1-го батальона двинулись восемь танков. Если бы они прорвали наши боевые порядки, то вышли бы в тыл оборонявшимся подразделениям. В эти решающие минуты исключительную стойкость и воинское мастерство показали артиллеристы расчета 45-миллиметрового противотанкового орудия, которым командовал старший сержант Н. А. Бельский. Они еще накануне оборудовали огневую позицию в каменном сарае, сделали пролом в стене и подготовились к стрельбе прямой наводкой. Как только вражеские танки приблизились на 150 метров, расчет Бельского открыл огонь. Меткий выстрел — и вспыхнул первый танк. Вскоре в перекрестии прицела появились вторая, потом третья боевые машины противника. В считанные секунды они были подбиты четырьмя прямыми попаданиями сорокапятки.

Когда же на поле перед позицией запылал еще один танк с крестом на башне, остальные повернули назад. Громкое «ура» прокатилось над Одером. Воодушевленные героизмом и мастерством артиллеристов, воины батальона поднялись в контратаку и смяли немецких пехотинцев, шедших за танками. Атака гитлеровцев была отбита с большими для них потерями.

За самоотверженность и мужество, проявленные в боях на плацдарме, В. А. Дмитриев, И. А. Иванов, Т. Т. Казаков, И. А. Кутинов, П. И. Никулин, Ж. Нурлыбаев, И. Я. Чередник были удостоены звания Героя Советского Союза, а Н. А. Бельский был награжден орденом Красного Знамени.

Под натиском превосходящих сил противника 1-й стрелковый батальон отошел на тыловые позиции. Фашисты уже были в восьмистах метрах от Одера. Узкая полоска земли, занятая воинами 1006-го стрелкового полка, насквозь простреливалась ружейно-пулеметным огнем. Казалось, что врагу вот-вот удастся сбросить советских воинов в реку. Командир полка подполковник И. И. Терехин радировал: «Положение тяжелое. Немцы прижали полк к реке. Но мы будем защищать плацдарм до последнего патрона и снаряда».

Истекающий кровью передовой отряд продолжал стойко удерживать рубеж и выстоял. К Одеру форсированным маршем подошли главные силы 26-го гвардейского стрелкового корпуса, наступавшего в центре оперативного построения армии. По тонкому льду, под ожесточенным обстрелом начали преодоление реки 283-й и 286-й стрелковые полки 94-й гвардейской дивизии[6], которыми командовали подполковники А. А. Игнатьев и А. И. Кравченко. Гвардейцы с ходу вступили в бой с наседавшими подразделениями 67-го отдельного, 309-го пехотного и других батальонов противника. В ожесточенных схватках они потеснили врага и расширили плацдарм до 6 километров по фронту и до 2,5 километра в глубину.

На правом фланге армии к реке вышли соединения и части 9-го стрелкового корпуса. Почти одновременно в районе южнее Целлина с ходу форсировали Одер 248-я стрелковая дивизия генерал-майора Н. З. Галая, а в районе Ной Блессина — 230-я стрелковая дивизия под командованием полковника Д. К. Шишкова. Части 9-го стрелкового корпуса, преодолевая сопротивление гитлеровцев, тоже расширили плацдарм и вышли на рубеж Ной Блессин, Карлсбизе, Ной Левин, западная окраина Гросс Нойендорф.

На левом фланге армии силы 32-го стрелкового корпуса вышли в район Кюстрина и завязали упорные бои за этот город.

Кстати говоря, в нашей военно-мемуарной литературе однажды была сделана попытка представить эти события так, будто одновременно с армейским передовым отрядом полковника X. Ф. Есипенко на этот единственный тогда плацдарм 1-го Белорусского фронта за Одером вышли и части 2-й гвардейской танковой армии, что они утром 1 февраля завязали бои за Кюстрин силами 19-й механизированной и 219-й танковой бригад и вошли в город[7].

Насколько неосновательна эта версия, видно из того, что наш передовой отряд не в состоянии был тогда переправить даже легкие танки, и они вели огонь по врагу с восточного берега Одера. Что же касается и города и крепости Кюстрин, то после продолжительного штурма войска 5-й ударной и 8-й гвардейской армий овладели ими только в марте 1945 года. Но об этом пойдет речь впереди.

Много страшного, леденящего душу приходится видеть на войне: трупы и кровь, пепел и слезы... Война сама по себе жестока и уносит огромное количество человеческих жизней. Но эти жертвы, какими бы тяжелыми они ни были, оправдываются, если речь, разумеется, идет о нас, необходимостью борьбы за правое дело. Но иногда приходилось встречаться с жестокостью бессмысленной, лютой, звериной...

В самом начале февраля офицер связи в моем присутствии вручил пакет командиру 416-й дивизии. Генерал Д. М. Сызранов быстро прочитал донесение и передал его мне:

— Вот звери. И при своем издыхании фашисты творят новые преступления... Прочитайте.

В донесении говорилось, что разведчики 1368-го стрелкового и 1054-го артиллерийского полков в тюрьме города Зонненбург обнаружили сотни трупов узников.

Через полчаса я, пригласив парторга штаба армии В. К. Попова, инструктора политотдела П. А. Селиверстова и прокурора армии полковника юстиции Н. М. Котляра, уехал в Зонненбург.

Все на фронтовой дороге напоминало о прошедших здесь недавно боях: воронки, обугленные кузова автомашин, подбитые танки. А вот у обочины — свеженасыпанный холмик, на котором лежит каска с красной звездой.

Петляя между надолбами и табличками с трафаретными надписями «Минные поля», точно придерживаясь обозначенных указателями путей проезда, мы продвигались вперед. В Зонненбурге нас встретили командиры уже полностью выдвинувшихся сюда полков В. Е. Куркацишвили и М. А. Махмудов. По тесной улице мы на машинах поехали к тюрьме. Из окон почти всех домов свисают белые полотнища — капитуляция...

Вот и тюрьма. Каменная стена опоясывала несколько серых корпусов, а за ней были видны вышки со сваленными пулеметами и разбитыми прожекторами. Через узкую, обитую стальным листом дверь в железных воротах проходим внутрь и останавливаемся в оцепенении. Перед нами непередаваемо страшная картина: весь двор завален трупами. Распластанные ничком на камнях, с раскинутыми руками, они лежали почти вплотную, а рядом валялись различные вещи: какие-то письма и фотографии, евангелие... И всюду — кровь: на асфальте, на стенах, на полосатой одежке людей, которые больше походили на обтянутые кожей скелеты. Вот подросток лет пятнадцати. У него размозжен череп, а грудь изрешечена автоматной очередью. Рядом ничком лежит старик, который, судя по всему, прикончен выстрелом из пистолета в голову. И таких много... Нет сомнения, что после пулеметного огня по скоплению узников фашисты добивали тех, в ком еще теплилась жизнь.

Тяжелое зрелище...

Николай Михайлович Котляр начал считать трупы, но, дойдя до шестой сотни, остановился:

— Изверги. Варвары двадцатого века... Не будет им прощения... Всех найдем, дайте только срок.

Решили осмотреть один из корпусов тюрьмы. Всюду гарь, лестничные клетки обгорели. Большинство камер одиночные — три шага в длину, один в ширину. Узкая железная койка без матраца, крохотный столик, параша. Не помещение, а клетка. Наверху, почти у потолка, — узкое оконце, зарешеченное толстыми металлическими прутьями, в обитых железом дверях — глазок. Стены камер мокрые, покрытые зеленой плесенью.

На дверях многих камер прикреплены картонки с фамилиями и именами заключенных. Большинство из них — немецкие. Видимо, здесь содержались антифашисты.

Вдруг в коридоре послышались крики. Я послал адъютанта узнать, в чем дело. Оказалось, что обнаружили обессилевшего от потери крови, но живого заключенного бельгийца Лео Эсселера.

Я приказал отправить его в ближайший медсанбат и сделать все возможное для его спасения и одновременно послал на машине адъютанта за медработниками для осмотра всех расстрелянных узников. Эта мера оказалась своевременной. Врачи обнаружили еще несколько человек, в ком теплилась жизнь.

Прокурору было дано указание провести по свежим следам расследование страшного злодеяния фашистских извергов. Для руководства всей этой важной работой в Зонненбурге остался Н. М. Котляр. На месте была образована специальная комиссия для составления соответствующей документации.

Вскоре по указанию Военного совета армии сюда прибыли офицеры политотдела, корреспондент армейской газеты А. Гуторович и фотокорреспондент Б. Боровских, фронтовой кинооператор М. Шнейдеров. Фотоснимки, сделанные ими, были использованы потом в партийно-политической работе, а позже стали важными документами для органов прокуратуры.

Советские следственные органы установили, что в этой тюрьме гитлеровцы держали немцев-антифашистов, русских, белорусов, украинцев, поляков, югославов, бельгийцев, итальянцев, французов. С приближением к городу Красной Армии на рассвете 31 января 1945 года фашистские палачи расстреляли более 800 заключенных, а затем, чтобы скрыть следы злодеяния, подожгли тюрьму и намеревались сжечь трупы заключенных. Лишь стремительное наступление наших войск помешало им завершить это гнусное дело.

По горячим следам советские следственные органы начали поиски преступников. Через несколько месяцев были арестованы участники неслыханного злодеяния заместитель директора тюрьмы Г. Рунг и инспектор П. Клитцинг. Хотя они и сообщили о некоторых подробностях расстрела заключенных, но многое утаили, свалив все на команду гестаповцев, приехавших из Берлина специально для совершения кровавой акции.

Военный трибунал приговорил Рунга к высшей мере наказания — расстрелу. Клитцинг умер в заключении в результате тяжелого заболевания.

Но далеко не все виновники зонненбургской трагедии были тогда обнаружены. Прокуратура СССР продолжала их розыск, связывалась по этому вопросу и со следственными органами других стран. И небезуспешно.

Уже после войны мне довелось беседовать с помощником Генерального прокурора СССР Г. Н. Александровым. Георгий Николаевич рассказал, что были арестованы в разное время оберштурмфюрер Г. Клемм, санкционировавший уничтожение заключенных, гестаповец X. Рихтер, отдавший приказ о расстреле, начальник команды гестапо В. Никкель, осуществивший кровавую расправу. Американский трибунал приговорил Клемма к пожизненному заключению. Однако западногерманские власти вскоре выпустили его из тюрьмы, найдя «смягчающие обстоятельства». Рихтер и Никкель судом в городе Киль (ФРГ) были оправданы на основе так называемого правового положения «об ответственности за исполнение приказа».

— К сожалению, — сказал в заключение Г. Н. Александров, — и в наши дни некоторым нацистским преступникам, укрывающимся в Западной Германии, удается избежать наказания. Именно так произошло с директором тюрьмы, начальником зондеркоманды и другими нацистами, уничтожавшими узников в Зонненбурге.

Преступники остались на свободе. Им покровительствуют определенные реваншистские круги, которым нужны и в будущем исполнители, готовые слепо воевать и совершать преступления против человечества ради корыстных целей класса имущих, ради наживы. И когда я слышу слово «фашизм», то невольно вспоминаю руины наших городов и сел, рвы с трупами в Треблинке и тюремный двор в Зонненбурге — эти страшные иллюстрации звериной жестокости «сверхчеловеков».

Итоги январского наступления было решено подвести на Военном совете нашей армии. Накануне заседания ко мне зашел начальник политотдела генерал Е. Е. Кощеев. Мы быстро решили все необходимые вопросы. Собираясь уходить, Евстафий Евсеевич сказал:

— Все ваши замечания учтем, но с одним разделом доклада нам будет справиться нелегко.

— Это с каким же? — спросил я.

— Об отличившихся в операции. Их очень много.

— Покажите лучших из лучших.

— Уже пробовали. Но каждая дивизия первого эшелона представила наградные материалы только на звание Героя Советского Союза более чем на двадцать человек.

— Ну, побольше бы нам таких «трудностей». Люди у нас замечательные, сражаются прекрасно, и отметить надо всех. А тому, что много представлений к наградам, только радоваться надо.

Замечу, что командование армии и фронта поддержало большинство наградных материалов, и после январских боев в нашей армии появилось еще около 100 кавалеров Золотой Звезды. Среди них были командиры дивизий В. С. Антонов и Г. Н. Шостацкий, командиры полков Д. М. Берлинский, А. И. Кравченко, А. А. Игнатьев, Е. Н. Петров, комбаты В. И. Горбунов, В. Д. Демченко, А. Ф. Богомолов, А. П. Рыбкин, А. И. Бельский, В. М. Мельник, В. А. Емельянов, командиры рот Н. В. Оберемченко, Н. Н. Вербин и другие.

У Александра Васильевича Суворова есть замечательные слова: «Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, ежели не будут истекать от искусства». Воины нашей армии, удостоенные звания Героя Советского Союза, показывали храбрость именно в сочетании с высоким ратным мастерством, что способствовало успеху подразделения, части. Так действовали парторг роты красноармеец А. А. Опалев, сорвавший атаку немецких танков ценой собственной жизни, командир дивизиона капитан П. С. Ковалевский, лично уничтоживший из орудия четыре танка и продолжавший управлять боем после тяжелого ранения, командир пулеметного расчета сержант Н. Д. Баздырев, который, будучи раненым, продолжал вести огонь и обеспечил продвижение подразделения, пулеметчик старшина А. А. Тер-Оганов, хладнокровный и меткий огонь которого не раз помогал бойцам добиться успеха в наступлении.

А как не рассказать о подвиге сапера 116-го батальона 61-й инженерно-саперной бригады красноармейца Ф. М. Кытина. Его саперная рота под сильным огнем делала проходы в минных полях противника. Кытин был тяжело ранен в ногу, но все же пробрался к немецким траншеям, снял восемь противотанковых мин, установил табличку с надписью: «Проход» — и только после этого лишился сознания. Фашисты захватили сапера и подвергли его зверским пыткам, пытаясь выведать наши планы. Герой комсомолец, верный присяге, умер, но не сказал ни слова. Имя Федора Максимовича Кытина навечно занесено в списки части.

Жаль, что нельзя рассказать подробно о всех героях. Ведь о каждом из них можно было бы написать целую повесть.

...Заседание Военного совета состоялось в Нойдамме, севернее Кюстрина. Командарм Н. Э. Берзарин говорил об итогах боев воодушевленно, я бы сказал, с азартом, как всегда четко и емко формулируя свои мысли.

Он подчеркнул, что главным результатом Висло-Одерской операции 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов является освобождение Красной Армией значительной части Польши и перенос боевых действий на территорию фашистской Германии. В ходе операции все корпуса и армейские части 5-й ударной задачи выполнили. Генерал Н. Э. Берзарин отметил успехи всех корпусов при прорыве обороны врага, дерзкие действия армейского и корпусных передовых отрядов, которые вместе с гвардейцами-танкистами генерала С. И. Богданова создали выгодные условия для наступления главных сил. Это позволило армии выйти на рубеж реки Бзура (глубина 155 километров) в два раза быстрее, чем предусматривалось директивой фронта.

В результате наступления войсками фронта было нанесено крупное поражение 9-й фашистской армии. Только за шесть суток войска 5-й ударной и 8-й гвардейской армий разгромили четыре пехотные дивизии (251, 6, 45, 391-ю), две танковые дивизии (19-ю и 25-ю) и десятки различных специальных частей.

Анализируя ход боевых действий, Николай Эрастович отметил, что 5-я ударная армия вышла на Одер на восемнадцатый день операции, пройдя с боями более 570 километров, то есть 30–35 километров в сутки.

— Я уверен, — сказал командарм, — что история войн еще не знала таких высоких темпов наступления. Но успехи не вскружат нам голову. И мы можем законно гордиться этим достижением советского военного искусства.

Последняя фраза была характерна для Николая Эрастовича. Он никогда не стремился подчеркнуть или преувеличить заслуги армии, а тем более свои. Командарм в оценке успехов отдавал должное командованию фронта, соседним армиям, взаимодействовавшим и обеспечивавшим соединениям и частям. И на этот раз Н. Э. Берзарин отметил важную роль инженерного и авиационного обеспечения.

Инженерные войска армии во главе с генерал-майором Д. Т. Фурсой в Висло-Одерской операции проявили высокую оперативность и инициативу, буквально творили чудеса, обеспечивая форсирование шести значительных водных преград: рек Пилица, Бзура, Нетце, Драге, Одер и межозерья Гопло и Слесинское. В ходе наступления они построили 19 мостов грузоподъемностью до 60 тонн и общей протяженностью около километра, разминировали 1130 километров дорог и 48 населенных пунктов.

Авиационную поддержку войск нашей армии осуществляла 16-я воздушная армия во главе с генерал-полковником авиации С. И. Руденко, его заместителем по политчасти генерал-майором авиации А. С. Виноградовым, начальником штаба генерал-лейтенантом авиации П. И. Брайко. Для выполнения этой задачи были выделены 6-й штурмовой, 6-й истребительный авиационные корпуса, 9-я гвардейская и 241-я бомбардировочные авиационные дивизии. Прикрытие войск и тыловых объектов осуществлялось силами одной истребительной авиационной дивизии.

Советские летчики, несмотря на туманы, снегопады, метели, оттепели и низкую облачность, оказали существенную помощь 5-й ударной армии как в прорыве обороны врага, так и в развитии наступления от Вислы до Одера. Они совершили в наших интересах около полутора тысяч боевых вылетов. При подготовке операции и в ходе ее авиация явилась основным средством разведки противника.

С заседания Военного совета генералы и офицеры расходились в хорошем настроении, с сознанием успешно выполненного долга и стремлением приложить все силы для того, чтобы решить очередную задачу — удержать и расширить плацдарм на Одере.

Глава третья. Пылающий плацдарм

«Вызываю огонь на себя!» — Г. К. Жуков: «...Я всех вас прошу...» — Словом и делом. — Крепкий орешек. — И Кюстрин пал! — Задание Родины выполнено

По всей Восточной Германии несет свои воды одна из наиболее значительных транспортных артерий Европы — река Одер. Оперативное значение ее было исключительно велико. Она являлась последней крупной водной преградой на пути к Берлину. Гитлеровская пропаганда, призывая войска и немецкий народ усилить вооруженное сопротивление «восточному противнику», именовало Одер то воротами Берлина, то рекой судьбы Германии, то жизненной артерией страны. Командование вермахта лелеяло надежду, что именно здесь наконец-то удастся удержать и обескровить советские войска.

Февральские и мартовские бои на Одере были одними из самых упорных и кровопролитных, какие довелось вести воинам 5-й ударной армии на плацдармах. В течение почти двух месяцев металл и взрывчатка разносили в клочья человеческие тела, технику и строения, а бомбы и снаряды перепахивали землю, уничтожая все живое. Наши потери там были велики. Достаточно сказать, что 9-й стрелковый корпус потерял убитыми и ранеными на плацдарме с 1 по 10 февраля 3154 человека, тогда как в ходе наступления от Вислы до Одера с 14 по 31 января потери корпуса составляли 961 человек. И это объяснялось исключительно ожесточенным характером боев. Ведь, по существу, напряженные боевые действия всех соединений 5-й ударной, длившиеся более двух месяцев, представляли собой самостоятельную армейскую операцию по захвату, расширению и укреплению оперативного плацдарма 1-го Белорусского фронта.

Ставка Гитлера, обеспокоенная тем, что всего в 68 километрах от Берлина советские войска захватили часть западного берега Одера, стала с лихорадочной поспешностью перебрасывать в этот район подкрепления и резервы. Вражеские самолеты, бомбардируя и штурмуя наши позиции с малых высот, обрушивали на них тонны смертоносного груза. 2 и 3 февраля авиация противника сделала 5008 самолето-вылетов и нанесла 5-й ударной и ее соседям серьезный урон.

Помню, каким тревожным был для Военного совета армии день 2 февраля. На рассвете враг после мощного налета авиации нанес внезапный удар в полосе 248-й дивизии 9-го стрелкового корпуса. Из района западнее и юго-западнее Ортвига на 899-й стрелковый полк при поддержке 25 танков ринулось до полка фашистской мотопехоты, а на 902-й полк из района севернее Амт-Кинитца начали наступать до двух пехотных полков с 30 танками[8]. Не выдержав натиска превосходящих сил противника, наши войска оставили занятый рубеж. 899-й полк отошел на 4–5 километров за дамбу, а частью сил, оставив тылы и артиллерию, на восточный берег Одера. 902-й полк переместился в район Гросс Нойендорфа и, опираясь на его строения, в упорных боях с трудом удерживал этот населенный пункт.

Командарм Н. Э. Берзарин был серьезно озабочен донесениями из 9-го стрелкового корпуса.

— Дела там складываются круто. Мне надо разобраться на месте. Еду к Рослому, в дивизию Галая, — сказал он начальнику штаба армии и торопливым шагом вышел из блиндажа.

Однако командир 9-го стрелкового корпуса генерал И. П. Рослый успел принять энергичные меры. По его приказу корпусная артиллерия открыла интенсивный огонь по прорвавшимся частям врага. Затем на плацдарм начал форсированное выдвижение 905-й стрелковый полк, находившийся во втором эшелоне[9]. Но для этого требовалось время. А на плацдарме борьба накалялась. В ходе боя строения на северо-западной окраине Гросс Нойендорфа переходили из рук в руки. Гитлеровцы при поддержке танков и штурмовых орудий неоднократно бросались в атаки. Но советские воины стойко держали оборону. Здесь особенно отличились артиллеристы батареи капитана С. Е. Седукевича из 902-го стрелкового полка. Они надежно перекрыли огнем дорогу, идущую к городу с запада. Несколько раз гитлеровцы пытались прорваться здесь, но меткий огонь батареи останавливал их. Вскоре 14 вражеских бронетранспортеров и танков уже пылали на поле брани. Ни налеты «юнкерсов», ни мощные залпы вражеских минометов не смогли сломить батарейцев. Вышли из строя два орудия, погибли расчеты. У третьего был сражен наводчик, и капитан Седукевич встал на его место. Уже дважды раненый, он поджег еще две бронированные машины. Очередная атака врага захлебнулась. К концу дня бойцы 902-го стрелкового уничтожили 15 танков противника.

Несколько позже командир этого полка подполковник Г. М. Ленев рассказал мне о драматических событиях, разыгравшихся в те дни в Гросс Нойендорфе.

Гитлеровцы контратаковали крупными силами. Не выдержав внезапного удара, подразделения начали организованно отходить. Противник, подтягивая резервы, упорно рвался вперед. Тогда Ленев приказал 2-му и 3-му батальонам своего полка занять каменные строения Гросс Нойендорфа и удерживать позиции любой ценой, драться до последнего.

К тому времени 1-й батальон майора Ф. П. Крылова оказался отрезанным и вел бой в окружении. К утру враг несколько ослабил натиск, но с первыми лучами солнца появилась вражеская авиация и начала методично бомбить позиции батальонов. Сильный огонь вела и артиллерия противника. Под ее прикрытием гитлеровцы вновь попытались сбросить наши подразделения в реку. Отбив несколько контратак, красноармейцы батальона майора Крылова сумели с боем вырваться из вражеского кольца. С не меньшим упорством дрались и воины других батальонов.

Наступило 3 февраля. Уже с утра гитлеровцы начали артиллерийскую подготовку. Главный удар они наносили по участку обороны 2-го батальона, которым командовал майор И. И. Ковальский. Вскоре он доложил по рации, что ведет тяжелый бой с превосходящими силами противника и несет большие потери.

— Мы подбили двенадцать вражеских танков и самоходок, восемь бронетранспортеров. Но гитлеровцы вводят в бой все новые и новые силы, — передавал он. — Иду отражать очередную атаку...

— Ковальский, слушай, Ковальский! — кричал в трубку командир полка Г. М. Ленев. — Приспосабливайте дома к круговой обороне и держитесь. Держитесь до последнего. Ни шагу назад! Ты слышишь? Ни шагу назад!

Вскоре поступило донесение и из 1-го батальона, в котором осталось всего 150 солдат. Бойцы отбивали там пятую атаку врага...

Командный пункт полка находился на небольшом сахарном заводе, расположенном к югу от Гросс Нойендорфа. В полдень гитлеровцы прорвались вплотную к заводу. В это время здесь вместе с командиром было всего лишь пятнадцать красноармейцев и офицеров. Подполковник Ленев приказал всем им спуститься в подвал с прочным бетонным перекрытием, заложить окна мешками с сахаром и занять круговую оборону.

Завязалась упорная борьба. Воины пулеметным и автоматным огнем отбили две атаки. Вскоре сверху раздался усиленный громкоговорителем голос:

— Русские солдаты! Вы окружены, сдавайтесь! Сопротивление бесполезно...

Наши бойцы ответили огнем. И тогда фашисты стали штурмовать подвал. В ответ застрочили наши пулеметы, полетели гранаты. Одна за другой были отбиты еще две вражеские атаки. Бетонированный подвал надежно укрывал горстку его защитников. А затем на некоторое время наступило затишье. Связь с подразделениями продолжала действовать. Из батальонов в окруженный противником штаб полка по радио поступали тревожные вести. Вражеские танки и самоходки таранным ударом рассекли полк надвое и вышли к Одеру. 3-й батальон дрался в окружении и потерял больше половины личного состава. 2-й батальон отбивал тринадцатую атаку...

Подполковник Г. М. Ленев, несмотря на чрезвычайную сложность положения и на то, что командный пункт был отрезан от подразделений, продолжал по радио руководить боем. Ф. П. Крылову он приказал отойти со своим батальоном в район складов на берег, где находились приспособленные для обороны бункера и траншеи, а И. И. Ковальскому — контратаковать гитлеровцев и вновь захватить кирпичные здания, от которых его батальон потеснили фашисты. Отважный комбат-2 лично повел бойцов в атаку и выполнил приказ. Гитлеровцы не ожидали, что наши бойцы решатся контратаковать, не выдержали натиска и поспешно отступили. Именно на эту внезапность и рассчитывал командир полка.

Между тем фашисты не прекращали попыток захватить командный пункт полка. После неудачной четвертой атаки они решили иным способом заставить наших бойцов покинуть подвал. Синие клубы едкого дыма стали медленно заполнять помещение.

— Что придумали, гады! — зло выругался кто-то из красноармейцев. — Выкурить нас хотят! Положение было критическим.

— Неужели зря погибать, товарищ подполковник?! — заговорили бойцы наперебой. — Нанесем врагу последний удар. Погибая, хоть еще несколько фрицев на тот свет отправим!..

Казалось, что другого выхода в этой обстановке не было. Но Г. М. Ленев медлил с решением. Здесь, на КП, находилось Знамя полка. Он, командир, не мог даже мысли допустить, что Знамя, с которым столько пройдено по тернистым дорогам войны, попадет в руки врага. А гибель офицеров и солдат штаба, даже геройская, не спасла бы полковую святыню.

Подполковник лихорадочно искал выход из положения. Его подозвали к рации. Комбаты докладывали обстановку. Немцы наседали на батальон Ковальского, в составе которого отважно сражался, воодушевляя воинов, и заместитель командира полка по политчасти майор И. С. Глаголев. Бойцы подразделения отбили семнадцатую атаку. Майор Крылов прочно закрепился у складов. Ленев подтвердил обоим комбатам свой приказ — держаться до последнего, а Крылову сказал:

— В случае чего вы, Филарет Павлович, останетесь за меня... Поняли?

Потом Ленев приказал связистке М. А. Ромазановой соединить его с командиром дивизии генералом Н. З. Галаем. Но того не оказалось на месте, и к аппарату подошел командующий армией генерал Н. Э. Берзарин, только что прибывший в штаб 248-й стрелковой. Подполковник коротко доложил ему обстановку.

— Чем мы можем помочь? — спросил командарм.

— Выход один, товарищ Первый, дайте огонь на меня! Ориентир — труба. С нами Знамя... Прошу... Вызываю огонь на себя! Прощайте!..

...Люди задыхались. Все, кроме дежурных у пулеметов, залегли. Дым вызывал у всех душераздирающий кашель, разъедал глаза. Кто-то снова предложил открыть дверь и броситься в последнюю атаку...

— Фашисты только того и ждут, — ответил командир полка. — Наверняка на выход нацелен не один пулемет. И как быть со Знаменем?

Тем временем Н. Э. Берзарин принял решение. С восточного берега Одера ударили тяжелые снаряды армейской артиллерии. Они снесли цеховые постройки, смешали все вокруг указанного ориентира с землей. Обстрел длился полчаса. Подполковник Г. М. Ленев и все, кто сражался в укрытии, остались живы — мощные бетонированные перекрытия подвала выдержали разрывы снарядов. Вся территория вокруг завода была искромсана и усеяна трупами фашистов.

В этот день, 3 февраля, 902-й стрелковый полк отбил 28 атак гитлеровцев и, хотя понес большие потери, свои позиции удержал. Боевое Знамя полка было спасено. За мужество и стойкость, проявленные в бою под Гросс Нойендорфом, Г. М. Ленев и С. Е. Седукевич были удостоены звания Героя Советского Союза.

В связи с острой обстановкой, создавшейся в полосе 9-го корпуса, генерал Н. Э. Берзарин приказал 3 февраля ввести в бой из второго эшелона 301-ю стрелковую дивизию, которая с плацдарма перешла в наступление и стала теснить гитлеровцев.

Вскоре после этих событий мне довелось разговаривать с генералом И. П. Рослым. Иван Павлович принципиально, отметил ряд недочетов в организации боевых действий, которые дали возможность противнику потеснить наши полки на рассвете 2 февраля на участке 248-й дивизии.

— На исходе дня тридцать первого я лично ориентировал, — сказал комкор, — командиров дивизий, что за Одером мы непременно встретим большое сопротивление и контратаки, что к этому нужно уже сегодня готовиться и пока не переводить на плацдарм тылы.

— А как были выполнены эти указания? — спросил я.

— Командиры полков двести сорок восьмой дивизии допустили промашку. Утратив бдительность, они позволили противнику нанести по частям внезапный удар, а наличие обозов привело к некоторой суматохе.

— Увлеклись наступлением, и вот результат...

— Это верно. Но в то же время, если бы мы так не спешили, то подошли бы к Одеру хотя и более организованно, но с опозданием. А это дало бы возможность гитлеровцам занять прочную оборону, даже если бы мы подошли к Одеру в полдень второго февраля. Так что, знаете ли, палка о двух концах, — с грустной улыбкой заметил в заключение И. П. Рослый.

4 февраля исключительно напряженные бои шли на плацдарме и севернее Гросс Нойендорфа на участке 1054-го полка 301-й стрелковой дивизии, которым командовал подполковник Н. Н. Радаев. Используя выгодное расположение своих позиций на высоте и подготовленные узлы сопротивления в кирпичных домах, враг простреливал все подходы к населенному пункту Гизхоф Мерин-Грабен многослойным огнем. Особенно сильное сопротивление гитлеровцы оказывали на западной окраине поселка, где находилось каменное здание фольварка. Положение наступающих осложнялось еще и тем, что от врага их отделяла открытая полоса пахотной земли шириной полкилометра, залитая талыми водами.

Подполковник Н. Н. Радаев решил начать атаку ранним утром после артиллерийского налета.

Едва забрезжил рассвет, загрохотали наши орудия. Однако ограниченные запасы снарядов не позволяли долго вести огонь. Поэтому успех дела могли решить стремительность и бесстрашие воинов. Сразу вслед за разрывами снарядов в атаку бросились бойцы 3-го батальона майора В. А. Ишина. Как всегда, впереди были коммунисты и комсомольцы. Особенно выделялся среди них вожак армейской молодежи комсорг батальона лейтенант И. Ф. Сеничкин. Он пользовался у воинов большим авторитетом. Все любили его за самоотверженность в бою, теплую заботу о людях, умение найти подход к сердцу красноармейца.

Сеничкин был коммунистом. Кандидатом в члены партии его приняли, как и тысячи других бойцов, накануне Ясско-Кишиневской операции на основании Постановлений ЦК ВКП(б) от 19 августа и 9 декабря 1941 года, которыми разрешалось принимать в партию особо отличившихся в боях воинов по рекомендациям коммунистов с годичным стажем. Кандидатский стаж для них был сокращен до трех месяцев. Устанавливая для фронтовиков льготные условия приема в партию, ЦК ВКП(б) руководствовался ленинским положением о том, что нужно всячески доверять людям, пополняющим партийные ряды в трудную минуту. Воины, ставшие на фронте коммунистами, знали, что их «привилегии» состоят лишь в том, чтобы быть в самых решающих местах смертельной схватки с врагом — там, где нужны героизм, смелость и самопожертвование.

Именно эти качества были присущи Ивану Сеничкину. Когда его в ноябре 1944 года принимали в члены партии, командир батальона капитан В. А. Ишин сказал:

— Иван Филиппович — настоящий коммунист. В бою он отважен, инициативен и решителен. Один подвиг офицера у высоты двести сорок чего стоит! Не зря до сих пор о том бое помнят в батальоне. Предлагаю принять Сеничкина в члены партии — достоин.

А схватка у высоты в районе села Албина была действительно очень тяжелой даже на фоне многих нелегких боев в Молдавии. Вырываясь из котла, гитлеровцы поздно вечером 25 августа начали атаковать 3-й батальон 1054-го стрелкового полка. На скатах высоты шел упорный бой, переходивший в рукопашную схватку. Подразделение с трудом удерживало позицию — гитлеровцев было в 4–5 раз больше! И вдруг натиск фашистов ослаб, в их рядах началось замешательство, а затем и паника. Оказалось, небольшая группа разведчиков, которую возглавил лейтенант Сеничкин, пользуясь темнотой, зашла противнику в тыл и дерзко его атаковала. Огнем автоматов и гранатами смельчаки уничтожили более полусотни гитлеровцев, а 37 захватили в плен. Внезапные и решительные действия группы ускорили уничтожение прорывавшихся из котла подразделений врага.

За мужество и доблесть в боях при освобождении Молдавии И. Ф. Сеничкин был награжден орденом Красной Звезды, а при освобождении Польши — орденом Красного Знамени.

Высокое звание коммуниста офицер достойно нес и в последующих боях на кюстринском плацдарме. 4 февраля в ходе атаки наши воины выбили врага из траншеи и уничтожили два узла сопротивления. Но, придя в себя и подтянув силы, гитлеровцы открыли мощный ответный огонь. Наши бойцы залегли. Исход боя решали минуты. Мгновенно приняв решение, Сеничкин первым поднялся и с возгласом «Вперед, орлы! За Родину, за партию!» ринулся в атаку. В такой трудный момент этого бывает достаточно. Солдаты подхватили призыв и с криком «Ура!» бросились за ним. Вскоре опорный пункт был взят. Однако комсоргу не удалось увидеть результаты атаки: осколком мины он был тяжело ранен — третий раз за войну. Когда боевые друзья уложили его на носилки, Сеничкин спросил:

— Овладели зданием?

Услышав утвердительный ответ и уже теряя сознание, он прошептал:

— Ребята, вперед, только вперед...

...Прошло много лет. Время тронуло сединой виски И. Ф. Сеничкина. Но фронтовой комсорг и сейчас в строю, трудится в Москве на ответственной партийной работе. Наряду с другими правительственными наградами есть у Ивана Филипповича и орден Отечественной войны II степени, которым он был отмечен за храбрость, проявленную в боях на Одере.

Обстановка на плацдарме складывалась для нас ,с каждым часом все тяжелее. Гитлеровцы вводили в бой свежие силы. Ожесточенные бои зачастую перерастали в рукопашные схватки. По врагу непрерывно вела огонь полковая, противотанковая и дивизионная артиллерия. Расчеты орудий стреляли прямой наводкой из засад, подвалов, брешей в кирпичных зданиях. Умело действовали и расчеты противотанковых ружей. Шла упорная борьба за удержание и расширение плацдарма. Гул танковых и самолетных моторов, грохот рвущихся снарядов и бомб, сухой треск автоматического оружия — все это не умолкало ни на минуту. Казалось, не только люди, но и земля не выдержат этой лавины огня и металла.

О сложности создавшейся ситуации дает представление телеграмма, которую получили 4 февраля Военный совет и командиры соединений 5-й ударной армии от командующего фронтом маршала Г. К. Жукова.

«На 5-ю ударную армию, — говорилось в ней, — возложена особо ответственная задача — удержать захваченный плацдарм на западном берегу р. Одер и расширить его хотя бы до 20 км по фронту и 10–12 км в глубину.

Я всех вас прошу понять историческую ответственность за выполнение порученной вам задачи и, рассказав своим людям об этом, потребовать от войск исключительной стойкости и доблести.

К сожалению, мы вам не можем помочь авиацией, так как аэродромы раскисли и взлететь самолеты в воздух не могут. Противник летает с берлинских аэродромов, имеющих бетонные полосы. Рекомендую:

1) зарываться глубоко в землю;

2) организовать массовый зенитный огонь;

3) перейти к ночным действиям, каждый раз атакуя с ограниченной целью;

4) днем отбивать атаки врага.

Пройдет 2–3 дня — противник выдохнется.

Желаю вам и руководимым вами войскам исторически важного успеха, который вы не только можете, но обязаны обеспечить.

Г. Жуков

4 февраля 1945 г.

04.30»[10].

Сразу после получения этой телеграммы генерал Н. Э. Берзарин, члены Военного совета, офицеры штаба и политотдела армии немедленно выехали на плацдарм.

Командиры и весь партийно-политический аппарат соединений и частей сделали так, чтобы об обращении — приказе командующего фронтом — стало сразу же известно всем бойцам и командирам. При этом особо подчеркивалось, что, поскольку из всех войск 1-го Белорусского фронта к тому времени захватили плацдарм лишь войска 5-й ударной, именно на них лежит особая ответственность за его удержание. Там, где это позволяла обстановка, прошли короткие делегатские собрания — партийные, комсомольские, красноармейские. Выступавшие воины торжественно клялись с честью, не жалея сил, выполнить свой священный воинский долг.

Телеграмма командующего фронтом была встречена в войсках с подъемом. Она взволновала бойцов, укрепила в них стремление во что бы то ни стало отстоять плацдарм.

И свое слово солдаты и офицеры с честью сдержали в очередных боях. Уже к 5 февраля положение в районах Гросс Нойендорф и Ортвиг было полностью восстановлено.

В напряженных боях за Ортвиг высокое мастерство проявили бойцы 3-го стрелкового батальона 1052-го стрелкового полка 301-й стрелковой дивизии под командованием капитана С. К. Нурмагомбетова. Они отбили несколько яростных танковых контратак врага южнее шоссейной дороги, ведущей к военному городку, и нанесли противнику значительный урон. За ходом этого боя следил прибывший на наблюдательный пункт нашей армии Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, и по его указанию все красноармейцы и офицеры батальона были награждены орденами, а на груди капитана Сагадака Кажехметовича Нурмагомбетова вскоре засияли орден Ленина и медаль «Золотая Звезда».

Ледоход на Одере шел медленнее, чем хотелось всем защитникам плацдарма.

Наведение переправ задерживалось, а это еще больше затрудняло положение наших войск. На плацдарме не хватало противотанковой артиллерии, почти совсем не было танков и самоходных орудий. Территория на левобережье удерживалась и расширялась только пехотой, батальонной и частично дивизионной артиллерией при огневой поддержке с восточного берега. Да и авиация не могла еще в полную меру поддерживать эти силы.

А гитлеровцы постоянно подтягивали резервы и любой ценой стремились сбросить в Одер наши соединения. Утром 7 февраля они нанесли сильнейший удар на левом фланге армии по частям 416-й стрелковой дивизии. Поддерживаемая 27 танками, на наши боевые порядки с запада двинулась фашистская пехота. Одновременно из района южнее Гольцова немецкий батальон под прикрытием 13 танков ринулся в направлении Гольцов, Горгаст. Еще один вражеский батальон, наступая из района Китц на Маншнов, открыл огонь по нашим частям. Он действовал при поддержке двух артиллерийских батарей. Завязалась кровопролитная схватка. В воздухе тремя группами появилось около семидесяти «юнкерсов», которые стали бомбить плацдарм. Так как наши средства ПВО еще не были подтянуты, нападение с воздуха красноармейцы пытались отразить обычным стрелковым оружием. Фашисты бросили в атаку еще 40 танков и до двух полков пехоты. И хотя они имели превосходство и в воздухе, и на земле, но из-за упорного сопротивления наших воинов и больших потерь все-таки вынуждены были прекратить атаку.

Командир 32-го стрелкового корпуса генерал Д. С. Жеребин доложил Военному совету, что в этот день небывалую стойкость показали воины всех частей 416-й дивизии, но особенно 1054-го артиллерийского полка подполковника М. А. Махмудова. Только при отражении четвертой контратаки врага батарейцы уничтожили одиннадцать танков. В один из моментов, когда, казалось, наша оборона рухнет под танковым натиском, на огневой позиции 1-й батареи появился заместитель командира полка по политчасти майор С. X. Цатурян и заменил убитого наводчика второго орудия. Его присутствие воодушевило воинов, и они стали обороняться еще более стойко и самоотверженно.

Мне приходилось раньше встречаться с майором С. X. Цатуряном. До войны он работал инструктором ЦК Компартии Азербайджана и на фронт ушел добровольцем. Самуил Хачатурович в совершенстве владел русским, армянским и азербайджанским языками, и это помогало ему в работе с многонациональным составом части. Командир полка высоко ценил Цатуряна и считал его своим лучшим помощником во всех делах. Авторитет замполита был исключительно высок. Его уважали за смелость, самообладание, за умение приободрить людей, укрепить их веру в победу.

И таких людей у нас в армии было много. Офицеры политорганов, партийные и комсомольские работники всегда стремились быть на самых опасных участках, там, где решался успех боя. И в этом они видели высшую цель для себя.

Вспоминается такой эпизод. Во время одной из атак противника в 230-й стрелковой дивизии находился парторг штаба армии майор Василий Константинович Попов. Один из стрелковых батальонов под натиском врага отошел назад. Красноармейцы залегли. Тогда Попов, вырвавшись вперед вместе с командиром, крикнул:

— За мной, товарищи!

Он увлек бойцов, те дружно поднялись и отразили атаку гитлеровцев.

А вернувшись на КП, майор В. К. Попов доложил мне, что наблюдатели заметили неподалеку, на железнодорожной ветке, состав цистерн.

— Возможно, в них бензин! — взволнованно говорил он. — Нужно что-то предпринять. Ведь это, когда тылы отстали, для нас сущая находка...

Тотчас же была дана команда окаймить этот район артиллерийским огнем, чтобы не допустить подрыва цистерн противником.

Захват состава с горючим — а это был действительно бензин! — был успешно осуществлен частями 9-го стрелкового корпуса. В боях участвовал и парторг В. К. Попов. За отвагу, проявленную на одерском плацдарме, он был удостоен ордена Отечественной войны I степени.

Вспоминается мне и лектор политотдела 32-го стрелкового корпуса майор Василий Никитич Ермуратский, и всегда таким, каким встретил я его в одной из землянок на одерском плацдарме. Коренастый, с густой копной черных волос, он сидел на табуретке за сколоченным из неструганых досок столом в окружении большой группы солдат и о чем-то им оживленно рассказывал.

Когда мы с командиром 295-й стрелковой дивизии генералом Александром Петровичем Дорофеевым и начальником политотдела соединения полковником Григорием Тимофеевичем Лукониным вошли в укрытие, Ермуратский подал команду «Встать!» и доложил, что проводит беседу. На столе лежала схема фашистского танка. Василий Никитич пояснил, что показывал бойцам уязвимые места, которые можно поразить связкой гранат или бутылкой с горючей смесью...

— Разбираются? Понимают, что к чему? — спросил командир дивизии.

— А как же? — живо ответил он. — Я же молдаванин, говорю с бойцами на их родном языке, так что взаимопонимание полное, особенно в главном — решимости людей отстоять и расширить плацдарм. Никто иначе и не мыслит...

В 32-й корпус прибыло большое пополнение из Молдавии. Многие из молодых красноармейцев совсем не знали русского языка, а офицеров-молдаван в корпусе было совсем мало. Как организовать с бойцами занятия по политической и боевой подготовке? Выход нашли такой. Командирами отделений, помощниками командиров взводов и старшинами рот назначили старослужащих молдаван и хорошо подготовленных новобранцев, уверенно владевших русским языком. На занятиях они выступали как переводчики, а потом, в свободное время, объясняли материал в индивидуальном порядке тем, кто его не усвоил. Трудностей в такой методике было немало, а главное, требовалось много времени. Чтобы быстрее ввести в строй пополнение, майор В. Н. Ермуратский стал проводить в полках занятия по боевой и политической подготовке с группами сержантов на молдавском языке.

Я поинтересовался биографией офицера. Оказалось, что он сын крестьянина, окончил Институт Красной Профессуры, с 1940 года работал в аппарате ЦК Компартии Молдавии, в первый день войны ушел на фронт, был комиссаром артдивизиона, агитатором полка и 295-й стрелковой дивизии.

В разговоре Василий Никитич сразу располагал к себе откровенностью, мягким юмором, спокойной рассудительностью.

Когда мы вышли из землянки, Луконин заметил:

— Жизнерадостный человек! Лекции читает — заслушаешься! А на досуге и спеть не прочь, и залихватски молдаванеску сплясать может. Да и храбрости майору не занимать. Не раз в критические минуты боя поднимал он людей в атаку, когда был в нашей дивизии[11]...

В период напряженного сражения на одерском плацдарме вся партийно-политическая работа была подчинена одной цели — обеспечить образцовое выполнение боевых задач, поставленных командованием фронта и армии. С первых же дней всюду слышались призывы: «Вперед, на врага!», «Ни шагу назад!», «Расширим плацдарм!» Этими вдохновляющими словами заканчивались решения партийных и комсомольских собраний, они звучали в беседах пропагандистов и агитаторов, во многих корреспонденциях армейской и дивизионной газет.

Большая работа проводилась в частях и в связи с обращениями Военных советов 1-го Белорусского фронта и 5-й ударной армии, которые призывали бойцов не только удержать плацдарм любой ценой, но и расширить его, а потом подготовиться и ринуться прямо на Берлин...

Обращения выпускались, как правило, отдельными листовками. Командиры подразделений, партийный и комсомольский актив, агитаторы заботились о том, чтобы с содержанием таких документов были ознакомлены все воины.

Из всего многообразия задач, которые решали в этот период политорганы, хотелось бы особо выделить две главные.

Первое — это мобилизация людей на совершенствование приемов борьбы с авиацией и танками противника. Офицеры проводили об этом беседы с бойцами, помогали им изучать памятки и листовки, в которых показывались способы поражения самолетов противника стрелковым оружием, а танков — гранатами, минами, бутылками с горючей смесью и пулеметным огнем.

Большую роль в этот ответственный для армии период сыграла армейская газета «Советский боец». Она рассказывала о героях сражения на плацдарме, популяризировала опыт лучших бойцов, пропагандировала успехи зенитчиков и пехотинцев в борьбе с авиацией и танками.

Например, 5 февраля в газете была опубликована заметка Героя Советского Союза красноармейца Романа Смишука.

«Я пришел в армию, в пехоту, совсем недавно, — писал в ней боец. — Военное дело для меня новое. Но издавна у нас правило такое: за что берешься — делай с толком, только учиться надо. А учиться было у кого. Попал я в полк, который давно уже в боях участвует. Офицеры и сержанты — народ опытный.

И вот вступили мы в бой. Когда танки начали приближаться, жутко стало. Моторы ревут, пушки и пулеметы стреляют, и все это стремительно приближается...

И тут вспомнил, что ведь я не безоружный — у меня есть гранаты и бутылки с зажигательной жидкостью.

Взял я с собой три гранаты, три бутылки и побежал вперед по траншее. Один танк уже совсем близко был, метрах в двадцати. Вот в него-то я, под гусеницу, и швырнул первую гранату. Бросил, прилег. Слышу, танк остановился. Я приподнялся — и еще швырнул бутылку. Вижу — пылает танк. Это меня так обрадовало! А тут справа другой уже подползает. Я, не долго думая, и в него бросил гранату, а вслед за ней бутылку. Попал точно в цель — по башне. Загорелся и второй танк. А третий перед траншеей остановился, метрах в ста отсюда... Ну, думаю, коли ты ко мне не хочешь, то я к тебе пойду и, пригнувшись, побежал по траншее навстречу танку. Вскоре от моей бутылки загорелся и он...»

И второе. Мы вели бои на немецкой земле и понимали, что каждый боец одержим священной жаждой мести фашистам (помните разговор в поезде по пути на фронт?). Командиры, политработники, партийные и комсомольские активисты должны были разъяснить каждому воину, что мирное немецкое население нельзя отождествлять с нацистами, фашистами и гитлеровскими военными преступниками. Их, не складывающих оружие, нужно беспощадно карать. Но немецкий народ не повинен в тех злодеяниях, которые чинили и продолжают чинить Гитлер и его приспешники, к нему следует относиться гуманно, как подобает бойцу-интернационалисту, выполняющему теперь и освободительную миссию по отношению к трудящимся Германии.

И такая работа велась нами постоянно и целеустремленно. Не стояла в стороне от этого и армейская газета. Уже 7 февраля она выступила с подборкой материалов «Мы — на немецкой земле», 9 февраля — с беседой «Как надо немцу мстить». В этих и других материалах газета призывала воинов высоко держать честь и достоинство советского человека, гуманно относиться к мирному населению Германии.

Тем временем на плацдармы по переправам, построенным саперами нашей армии и частей Войска Польского, на лодках и плотах под непрерывным огнем противника перевозились все новые людские резервы, военная техника и боеприпасы. Подтягивало свежие силы и фашистское командование. Напряжение схваток не спадало. Достаточно сказать, что в полосе 5-й ударной в первой половине февраля враг предпринял 150 контратак силой от роты до двух пехотных полков каждая. Наибольшей остроты боевые действия достигли 13 и 14 февраля, когда отборные гитлеровские соединения при поддержке авиации и артиллерии нанесли сильный удар по частям 266-й и 248-й стрелковых дивизий. Введенные в бой пехотная дивизия «Берлин» и 300-й пехотный полк дивизии «Дебериц», 67-й запасной батальон и другие части рвались к Кинитцу. Но все попытки гитлеровцев сбросить наши войска с плацдарма были безуспешными.

Массовый героизм проявили в этих боях воины 1008-го и 1010-го стрелковых полков 266-й дивизии (командиры и их заместители по политчасти соответственно полковник П. З. Гринев и подполковник И. П. Зубарев, полковник М. Ф. Загородский и подполковник И. Т. Петров). После битвы на плацдарме обе эти части были награждены орденом Суворова III степени.

Вот один из эпизодов этого времени. 1-й стрелковый батальон 1008-го полка под командованием М. А. Алексеева четырнадцать часов подряд отражал контратаки. Когда гитлеровская пехота подошла вплотную к позициям стрелковой роты старшего лейтенанта Абрамова, воины забросали ее гранатами, а затем парторг подразделения старший лейтенант Калинур Усенбеков поднял взвод резерва в штыковую атаку. Фашисты в беспорядке отступили, оставив на поле боя десятки трупов. Девять раз пытались они сбить батальон с занимаемых позиций, но каждый раз наши пехотинцы метким огнем отбрасывали их назад. Комбат и парторг находились рядом с воинами и своим хладнокровием и отвагой воодушевляли их. За образцовое выполнение воинского долга все красноармейцы, сержанты и офицеры подразделения были награждены орденами и медалями, а майор Модест Алексеевич Алексеев и старший лейтенант Калинур Усенбеков удостоены звания Героя Советского Союза[12].

Высокое воинское мастерство и подлинное бесстрашие в развернувшемся сражении на Одере проявили наши славные девушки. Деля трудности боевой обстановки с мужчинами — товарищами по оружию, они в ходе боя образцово выполняли свой воинский долг.

Когда я был на плацдарме, все части и подразделения облетела весть о бессмертном подвиге комсомолки механика-водителя танка старшего сержанта Валентины Александровны Грибалевой. Ее машина была в боевом дозоре северо-западнее Кюстрина. Внезапно большая группа немцев, вырываясь из мешка, ринулась напролом, пытаясь соединиться со своими частями. Экипаж атаковал противника, пулеметным и пушечным огнем уничтожил десятки гитлеровцев. Но тем все-таки удалось подбить боевую машину, и она не могла двигаться. Но танкисты продолжали расстреливать фашистских солдат. Валю тяжело ранило. Истекая кровью, она держалась до последнего патрона, до последнего дыхания. Валентина Александровна Грибалева посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени. В Ленинграде, родном городе героини, одна из новых улиц названа ее именем.

Стойкость в обороне, активность при отражении контратак и стремительность в наступлении при расширении плацдарма в середине февраля проявили воины многих частей и соединений армии. Но особенно отличился личный состав 248-й и 266-й дивизий, которыми командовали генерал Н. З. Галай и полковник С. М. Фомиченко. Его доблестные действия при отражении контрудара фашистских войск были отмечены специальным приказом по армии, в котором говорилось: «Противник, бросив в бой свои отборные резервы пехоты и танков, предназначенные для обороны Берлина, при поддержке массированного огня артиллерии, 13.2.45 г. перешел в наступление с целью ликвидировать наш плацдарм на западном берегу р. Одер.

В результате решительных и смелых действий частей 248-й и 266-й стрелковых дивизий все контратаки противника были отбиты с большими для него потерями. Вновь введенные в бой части врага... разгромлены и в значительной части уничтожены».

Далее назывались имена многих офицеров, сержантов и красноармейцев, наиболее отличившихся в боях. Всему личному составу этих двух соединений объявлялась благодарность, а самых заслуженных бойцов было приказано представить к наградам.

Когда с проектом этого приказа познакомился генерал А. М. Кущев, он заметил:

— Полторы страницы фамилий. Не многовато ли? Рядовых и младших офицеров можно, пожалуй, отметить в приказах по дивизиям...

Николай Эрастович Берзарин внимательно начал читать документ.

— За каждой фамилией — подвиг, — сказал я. — И именно наше поощрение еще больше воодушевит бойцов на новые успехи. Считаю, что сокращать приказ не следует.

— Согласен, — отозвался командарм. — Никому так не важна оценка своих действий на войне, как бойцу. Люди ходят каждый день со смертью рядом и хотят знать, все ли они смогли сделать для победы, какой мерой оценена их доблесть.

Генерал Берзарин подписал приказ и распорядился, чтобы и в частях поощрили всех отличившихся воинов.

Бои за расширение плацдарма продолжались. Медленно, метр за метром, полки отвоевывали территорию у противника, отражая его контратаки, ожесточенность и ярость которых с каждым днем уменьшались. Анализ донесений из корпусов показывал, что противник выдыхается и начинает повсеместно укреплять рубежи в инженерном отношении.

В результате напряженных боев в феврале и марте 1945 года наша армия удержала и расширила плацдарм до 27 километров по фронту и до 3–5 километров в глубину. К тому времени войска соседней 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова увеличили свой плацдарм южнее Кюстрина до 14 километров по фронту и до 3–5 километров в глубину.

Еще в середине февраля поступил приказ командующего фронтом. Нашей армии и гвардейцам В. И. Чуйкова ставилась задача овладеть городом Кюстрин, объединить изолированные друг от друга армейские плацдармы и максимально их расширить.

— Замысел командования ясен, — сказал Н. Э. Берзарин. — Ликвидация кюстринского выступа позволит создать оперативный плацдарм для нанесения удара на берлинском направлении. Сейчас оба плацдарма имеют небольшую глубину. Равнинная местность позволяет противнику просматривать и прошивать огнем артиллерии не только наши боевые порядки, но и районы переправ. Крупную группировку войск не развернуть.

— Значит, скоро вновь двинем вперед, на Берлин? — спросил генерал П. И. Косенко.

— Понятно, что наступление не за горами. А как скоро — зависит и от нас. Кюстрин — крепкий орешек. Штурмовать его будет корпус генерала Жеребина. А вот как это сделать — давайте подумаем вместе. Пригласите начальника разведки, послушаем последние данные о противнике...

Действительно, Кюстрин был крепким орешком. Я бы сказал — сверхкрепким. В первую мировую войну он считался первоклассной крепостью. Когда Красная Армия вступила в Германию, устаревшие крепостные строения были модернизированы и дополнены оборонительными сооружениями полевого типа. Немецко-фашистское командование придавало огромное значение обороне города как важному узлу железных дорог и крупному опорному пункту на дальних подступах к столице Германии, считало Кюстрин воротами Берлина.

Это был очень своеобразный населенный пункт. Одер и приток Варта делили его на три части: Нойштадт (новый город), крепость (старый город) и пригород Китц. Нойштадт стоит на правом берегу Варты и является самой крупной частью города. Здесь находились почти все промышленные предприятия, мощный крепостной форт и проживало большинство населения. Крепость, стоящая в междуречье Варты и Одера, представляла собой несколько сооружений из камня и бетона, опоясанных фундаментальной стеной. Пригород и станция Китц находились на левом берегу Одера. Это наименьшая часть города, но укреплена она была тоже основательно. В черте города реки пересекали один автогужевой и два железнодорожных моста.

На восточном берегу Одера гитлеровцы сумели удержать коридор шириной 3,5–4 километра, который соединял кюстринскую группировку немцев с основными силами вермахта. Коридор и город составляли вместе кюстринский выступ, который клином врезался в расположение войск 1-го Белорусского фронта на смежных флангах 5-й ударной и 8-й гвардейской армий и разрывал плацдармы. Он был как глубокая заноза в теле, дающая о себе знать при любом движении.

32-му стрелковому корпусу предстояло штурмовать Нойштадт и крепость, а 4-му гвардейскому корпусу наших соседей — Китц. В систему обороны Нойштадта входили три траншеи и мощные опорные пункты в городе. Первая сплошная траншея длиной 7,5 километра полукольцом прикрывала подступы к городу, вторая — 4,5 километра — проходила по окраине и соединяла опорные пункты, оборудованные в каменных строениях, третья являлась обводом центра города и связующим звеном между мощными опорными пунктами. Большинство улиц было перекопано противотанковыми рвами и забаррикадировано, а каменные дома приспособлены к обороне. Наиболее мощные опорные пункты были созданы в районе форта, целлюлозного завода, казарм Штольпнагель и вокзала.

О характере обороны Кюстрина у нас были довольно полные данные — это бесспорная заслуга начальника разведотдела армии полковника А. Д. Синяева. Кадровый офицер, выпускник Академии имени М. В. Фрунзе, участник боев на КВЖД, фронтовик с первого дня Великой Отечественной войны, Анатолий Дмитриевич обладал тонким аналитическим умом, глубокими знаниями, поразительной работоспособностью и, без преувеличения сказать, блистательными организаторскими способностями. По инициативе Синяева еще накануне январского наступления Военный совет 5-й ударной утвердил внештатные армейские подвижные разведывательные наблюдательные пункты. На должности начальников этих пунктов были подобраны офицеры из запасных полков, разведчики, выписавшиеся из госпиталей, и опытные артиллеристы. В течение месяца они обучались на сборах, которые организовал при штабе армии Анатолий Дмитриевич. Какая, казалось бы, необходимость была создавать эти пункты, если в дивизиях и корпусах были штатные разведчики? А суть заключалась в следующем. У каждого начальника подвижного пункта было по 3–4 помощника, машина и радиостанция. В период активных боевых действий они находились на передовой, в боевых порядках дивизий, полков и даже батальонов, наступавших на главном направлении, и передавали немедленно в штаб армии обстановку, характер поведения противника, результаты допросов пленных. Таким образом, информация поступала без промежуточных ступенек — полк, дивизия, корпус, — и это значительно ускоряло ее прохождение. А в скоротечно менявшейся обстановке это имело огромное значение.

— Запомните, вы — мои глаза и уши на поле боя, — сказал Н. Э. Берзарин начальникам подвижных разведпунктов, когда встречался с ними в последний день сборов.

Наступление от Вислы до Одера показало, что затея с внештатниками — дело очень стоящее. Доклады с передовой помогали командованию армии оперативно принимать решения и влиять на ход боя на главном направлении.

Хочу подчеркнуть, что маршал Г. К. Жуков поддержал это нововведение. Обычно, когда он приезжал в войска, первым делом спрашивал командиров всех степеней о противнике. Полковник Синяев был очень доволен тем, что командующий фронтом оценил его инициативу. Командарм, заметив это, сказал, улыбаясь:

— Смотри, Дмитрич, не подведи. «Глаза и уши» должны теперь работать еще лучше, на самом высоком уровне.

Николай Эрастович знал Синяева давно, по совместной службе на Дальнем Востоке, и отношения у них сохранились доверительные, товарищеские. К чести Анатолия Дмитриевича, он никогда не использовал эти отношения в личных целях. Берзарин высоко ценил его и как специалиста, и как человека. Командарму особенно нравилась честность и прямота Синяева, умение докладывать обстановку лаконично, четко, без утайки белых пятен.

Коротким был его доклад о силах и характере обороны противника в Кюстрине.

Город оборонял девятитысячный гарнизон: семь тысяч в Нойштадте и около двух — в крепости. Именно эти районы предстояло штурмовать частям 32-го стрелкового корпуса. Гарнизон Кюстрина возглавлял приближенный Гитлера генерал-лейтенант войск СС Рейнефарт. На вооружении у противника имелось 30 зенитных пушек и 90 орудий крупных калибров, 280 пулеметов, 150 минометов, 25 штурмовых орудий и танков, большое количество боеприпасов.

Я спросил у Синяева:

— Чем подтверждаются данные о силах противника?

— Допросами восьми пленных и шести перебежчиков, данными поисковых групп, а также личным наблюдением с самолета.

— Опять летали? — спросил недовольно генерал Н. Э. Берзарин. — Я же вам запрещал.

— Виноват, но было необходимо срочно уточнить некоторые сведения самому.

— Предупреждаю, в воздух подниматься только с моего разрешения. Понятно? Теперь доложите, какие новые части подошли в последнее время в Кюстрин, известны ли номера частей в Нойштадте и крепости...

— За последние двое суток подкрепления не поступали. Нойштадт и крепость обороняют остатки разных частей и соединений, собранных при отступлении. Среди них много артиллерийских подразделений, в которых около тысячи человек. Имеются четыре строительных батальона, четыреста тринадцатый саперный батальон и остатки других частей.

— Так сказать, сборная солянка, — заключил заместитель командующего генерал И. И. Варфоломеев.

— Как бы не пришлось нам долго расхлебывать эту солянку в каменной миске, — заметил Николай Эрастович. — К обороне немцы подготовились хорошо. Посмотрим, какое решение принял генерал Жеребин. На месте ему виднее. Завтра выезжаем в тридцать второй корпус.

17 февраля мы с командармом выехали на командный пункт 32-го стрелкового. На следующий день генерал Д. С. Жеребин доложил Военному совету армии план штурма: главный удар нанести из района Альт Древитц в направлении железнодорожных мостов через реку Варта в Нойштадте, отрезать нойштадтский гарнизон от крепости и уничтожить его по частям. На направлении главного удара предлагался такой боевой порядок: в первом эшелоне корпуса наступают 1038-й и 1040-й полки 295-й стрелковой дивизии, а во втором — 1368-й, 1374-й полки 416-й стрелковой дивизии.

Для отвлечения сил противника от направления главного удара планировалось за несколько часов до начала общего наступления провести демонстрацию активных боевых действий на восточной и юго-восточной окраинах Нойштадта силами 1042-го стрелкового полка 295-й дивизии.

Военный совет армии утвердил решение командира корпуса, потребовав от него обеспечить четкое взаимодействие с 4-м корпусом 8-й гвардейской армии, который должен был начать наступление одновременно с войсками 32-го стрелкового и овладеть пригородом Китц. Вначале срок готовности к наступлению был назначен на 28 февраля, а затем, с учетом сложившейся обстановки, его перенесли на 6 марта.

Круглые сутки велась подготовка войск к предстоящим боям. Во всех полках были созданы штурмовые группы. Каждой придавалось одно-два отделения ранцевых огнеметов, два тяжелых танка ИС и два средних Т-34, два семидесятишестимиллиметровых орудия. В специально оборудованных районах отрабатывались элементы уличного боя, штурма отдельных зданий, взаимодействие различных родов войск в ходе наступления. Красноармейцев и сержантов учили владеть трофейным оружием, особенно фаустпатронами. А в каждой дивизии их было достаточно — в предыдущих боях захватили несколько тысяч штук. Вскоре фаусты могли применять почти все бойцы.

В период подготовки к штурму серьезное внимание в войсках уделялось партийно-политической работе. Начальник политического отдела 32-го стрелкового корпуса полковник С. П. Дученко провел совещание работников политотделов дивизий и политработников приданных и поддерживающих частей. Затем в местах своей дислокации они проинструктировали заместителей командиров полков по политчасти. В частях также прошли совещания замполитов командиров батальонов и дивизионов, семинары парторгов и комсоргов рот и батарей, агитаторов, редакторов стенных газет и боевых листков.

Пользуясь временным затишьем на переднем крае, мы стали уделять больше внимания культурно-просветительной работе в корпусе. В части направлялись ансамбли красноармейской самодеятельности, артисты фронтовых концертных бригад. Они выступали перед воинами в ленинских уголках, оборудованных в подвалах и землянках. Туда группами из каждого подразделения поочередно приходили бойцы. Демонстрировались художественные фильмы и фронтовая кинохроника. Каждый такой концерт или просмотр кинокартины был праздником для воинов. Особый интерес вызывали документальные киноленты о героическом труде советских людей в тылу, где у каждого бойца остались семья, родные, близкие...

На фронтовых дорогах в те дни часто можно было увидеть секретарей и членов партийных комиссий, направляющихся на передовую. Днем, а то и ночью, при свете коптилок из снарядных гильз, они проводили заседания, посвященные приему бойцов в кандидаты и члены партии.

Помощники начальников политотделов по комсомольской работе вручали молодым членам ВЛКСМ комсомольские билеты.

Исключительно большой патриотический подъем в войсках вызвал обнародованный в начале марта Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении 32-го стрелкового корпуса орденом Суворова II степени за успешные боевые действия в Висло-Одерской операции.

Перед наступлением в ротах и батареях состоялись партийные и комсомольские собрания, посвященные Предстоящему штурму Кюстрина и боям по расширению плацдарма. Они проходили с большим политическим подъемом. В своих выступлениях красноармейцы, сержанты и офицеры заверяли партию и командование, что не пожалеют сил для образцового выполнения воинского долга. Время показало, что их слова не разошлись с делами.

Еще стояла ночь, когда 6 марта шестьдесят десантников 1042-го стрелкового полка подполковника Ф. В. Чайки поплыли на двенадцати лодках по разлившейся Варте к южной окраине Кюстрина. Неожиданно из-за туч появилась луна. Гитлеровцы тут же заметили наш десант, открыли огонь, и воины приняли бой. После часовой перестрелки, понеся некоторые потери, группа возвратилась. Казалось, что никакого успеха не достигнуто. Но это лишь на первый взгляд. Важно, что теперь командование фашистского гарнизона все внимание стало уделять подступам к юго-восточной окраине города. А когда утром дважды с интервалами в два с половиной часа по этому же участку был произведен артиллерийский налет, за которым последовали атаки наших подразделений, немцы стали спешно перебрасывать туда батальоны солдат и батареи. На это мы, собственно, и надеялись.

Однако два полка, изготовившихся на правом фланге, атаку не начали, потому что из-за плохой погоды авиация не могла поддержать части дивизии. Наступать же без нее на город с мощными укреплениями было нецелесообразно: это привело бы только к большим потерям. Поэтому наблюдавший за ходом боя с командного пункта командир 32-го стрелкового корпуса генерал Н. Э. Берзарин с одобрения командующего фронтом решил перенести наступление главных сил на следующий день.

7 марта погода улучшилась. В небе появились наши эскадрильи. Несмотря на сильный зенитный огонь, они бомбили объекты вражеской обороны. В Кюстрине возникли пожары, дым стлался над городом и крепостью. Вскоре командарм отдал приказ начать артиллерийскую подготовку, вслед за которой в 11 часов 30 минут на участке железной дороги Тамзель — Кюстрин перешли в наступление 3-й батальон 1042-го стрелкового полка, а также 123-я и 360-я отдельные армейские роты. Завязался бой, который длился два с половиной часа. Как мы и предполагали, противник посчитал, что именно здесь будет направление нашего главного удара, и ослабил другие участки своей обороны.

А около 14 часов внезапно для гитлеровцев в наступление после огневого налета по их переднему краю двинулись части 295-й дивизии, наносившие главный удар. Велик был наступательный порыв воинов 1038-го полка под командованием полковника В. Н. Любко и 1040-го полка подполковника И. С. Козлова. Они громили огневые точки противника, забрасывая его окопы гранатами, истребляли сопротивлявшихся немецких солдат и захватывали в плен тех, кто сдавался. Уже к 16 часам наши бойцы полностью овладели первой и частично второй траншеями. Для развития успеха генерал Д. С. Жеребин на стыке между частями Любко и Козлова ввел в бой 416-ю стрелковую дивизию, поставив ей задачу наступать в направлении вокзала Нойштадт.

Завязались ожесточенные уличные схватки. Фашисты оказывали отчаянное сопротивление, часто переходя в контратаки. Однако все их попытки восстановить прежнее положение были тщетными. Воины 295-й и 416-й стрелковых дивизий действовали отважно и настойчиво, уничтожали опорные пункты, выбивали противника из подвалов. Умело действовали, сопровождая пехоту, расчеты артиллерийских орудий, экипажи танков. Многие бойцы штурмовых групп били по укреплениям и бронированным машинам трофейными фаустпатронами, огнеметчики с близких дистанций уничтожали пулеметные расчеты, направляя огневые струи в амбразуры и окна подвалов.

Во второй половине дня фашистское командование, видимо, поняло, что главный удар наши войска наносят с северо-запада. К вечеру оно подтянуло боевые резервные группы на это направление. Сопротивление гитлеровцев возросло. С наступлением ночи бой не прекращался. В итоге первого дня части корпуса генерала Жеребина, прорвав оборону противника на направлении главного удара на фронте 2,5 километра и глубиной до 2 километров, овладели двумя траншеями. Однако основная задача не была выполнена. Отрезать крепость от Нойштадта не удалось, а мосты и подходы к ним оставались в руках врага, что позволило ему перебрасывать подкрепления.

Наш сосед слева — 4-й гвардейский стрелковый корпус — вел такие же упорные бои за железнодорожную станцию Китц.

8 марта наступление продолжалось. Ему предшествовали удары нашей авиации, которая произвела за день 200 самолето-вылетов. Жаркий бой разгорелся на подступах к железнодорожной станции Нойштадт, где оборонялось до батальона гитлеровцев. Они вели из окон станции огонь не только из пулеметов, но даже из пушек, в том числе и зенитных. Штурм станционного здания и кирпичных пакгаузов начался с интенсивного обстрела их нашей артиллерией. Расчеты орудий вели огонь прямой наводкой. Затем по району станции дивизионная артиллерия произвела короткий артналет. Снаряды разрушали стены, уничтожали огневые точки. Гитлеровцы дрогнули, ослабили ответный огонь. Тут же поднялась в атаку пехота 1040-го стрелкового полка. Штурмовая группа старшего лейтенанта М. Воднева с юго-запада первой ворвалась на территорию станции. В составе группы отважно действовал комсорг 1-й стрелковой роты красноармеец И. Д. Васильев, который находился в первых рядах штурмовавших и принял командование взводом, когда был ранен командир. В то же время с севера прорвался к станции 3-й батальон этого же полка.

Наконец радисты передали: ударами с двух сторон станция взята. Командир дивизии генерал А. П. Дорофеев посмотрел на карту: центр города уже в наших руках. Противник — восточнее и южнее. Теперь основные силы гитлеровцев сосредоточились на восточной окраине, там, где они заблаговременно возвела ряд мощных укреплений. Комдив поставил 1042-му полку задачу наступать в восточном направлении, вдоль железной дороги, чтобы совместно с 1040-м стрелковым окружить и уничтожить противника в районе военного городка, форта, водокачки и стрельбища. Через считанные минуты гул орудийных выстрелов и автоматные очереди возвестили, что воины приступили к выполнению боевого приказа.

К центру города, в район костела, так же успешно продвигался 1374-й стрелковый полк 416-й стрелковой дивизии. В этих боях высокое мастерство и храбрость показал старший сержант Григорий Сенатосенко. Когда огонь одного из дотов преградил путь подразделению, он вызвался уничтожить эту огневую точку и под пулеметным огнем противника по-пластунски пополз вперед... Гитлеровцы заметили Григория. Вскоре рядом с ним разорвалась вражеская мина. Отважный боец был ранен. Но это не ослабило его решимости любой ценой выполнить боевую задачу. Наскоро перевязав рану индивидуальным пакетом, Сенатосенко приблизился к дзоту и залег в непростреливаемой зоне. Все подразделение с волнением следило за действиями смельчака, и вскоре воины увидели, как одна за другой взорвались у амбразур гранаты, умело брошенные старшим сержантом. На какое-то время вражеский огонь прекратился. Дружно поднявшись в атаку, красноармейцы овладели дзотом. Но отважному воину не удалось дожить до победы: когда стрелковые подразделения двинулись вперед, фашистская пуля сразила старшего сержанта. Григорию Прокофьевичу Сенатосенко было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Следует отметить, что в боях неоднократно отличались самоотверженностью и воинским мастерством бойцы не только стрелковых частей, но и тыловых подразделений. Например, командир взвода боепитания одного из дивизионов 1054-го артполка Абдул Зейналов, доставив батарейцам на автомашине снаряды, во время боя заменил раненого наводчика орудия и помог отразить сильную контратаку врага. За проявленную доблесть Абдул Зейналов был награжден орденом Красной Звезды, а к концу войны грудь этого отважного воина-бакинца украшали восемь правительственных наград.

Рано утром 9 марта я зашел к начальнику штаба армии. Генерал А. М. Кущев сидел, склонясь над столом, и что-то писал.

— Как дела, Александр Михайлович? Он поднял голову, посмотрел на меня усталыми глазами:

— В целом обстановка на плацдарме спокойная, но у Жеребина она складывается не так, как мы планировали. Дивизии медленно продвигаются.

— И несут большие потери, — заметил я.

— Да, потери ощутимые. И в живой силе, и в танках. Нужно признать, что нами допущены просчеты в подготовке к боям в условиях города, приспособленного к длительной обороне.

— А какие именно?

— Главные из них — изъяны в организации твердого управления войсками и четкого взаимодействия между артиллерией и пехотой, недостаточная обученность штурмовых групп. Я считаю, что после взятия Кюстрина необходимо проанализировать недостатки как в подготовке к штурму, так и в ходе его. Вы согласны с этим?

— Конечно. Думаю, что Берзарин вас поддержит. Не исключено, что нашей армии будет поставлена задача брать Берлин, и там мы не должны повторять ошибки. Но это все — будущее. А как сейчас обстановка в тридцать втором корпусе?

Александр Михайлович подошел к большой карте Кюстрина, разложенной на столе.

— В данный момент, — сказал он, — гарнизон Нойштадта разорван на три изолированные друг от друга группировки. Предполагаю, что две из них будут разбиты сегодня, а вот с северо-восточной группировкой придется повозиться долго...

Последующие события показали, что начальник штаба не ошибся. Днем 1038-й стрелковый полк 295-й дивизии овладел районом трех заводов на западной окраине города и таким образом ликвидировал одну группировку. Очистив от гитлеровцев берег Варты, полк силами 1-го батальона приступил к форсированию реки. Поздно вечером подразделение закрепилось на крошечном плацдарме недалеко от крепости.

Вторую группировку уничтожили части 416-й стрелковой дивизии в центре города. 1368-й стрелковый полк южнее железнодорожного моста вышел на правый берег Варты. После артналета по траншеям противника на левом берегу и удара нашей авиации по крепости 2-й батальон этого полка на лодках начал форсирование реки. Но оно было безуспешным — гитлеровцы из крепости вели плотный огонь.

Третья группировка противника, самая крупная, была зажата частями корпуса в районе стрельбища, казарм Штольпнагель, крепостного форта и водокачки. Здесь были очень мощные опорные пункты, и немцы упорно сопротивлялись.

На следующий день, 10 марта, также после артиллерийского удара по позициям врага на левом берегу Варты, наши воины возобновили форсирование реки. Гитлеровцы взорвали мосты. Несколько попыток преодолеть водную преграду, предпринятых подразделениями 416-й стрелковой дивизии, были неудачными. Лишь 30 человек из 2-го батальона 1038-го стрелкового полка 295-й дивизии на участке севернее железнодорожного моста переправились и закрепились на противоположном берегу. Весь день они вели упорный бой и стремились соединиться с 1-м батальоном, высадившимся накануне. От сильного огня из крепости красноармейцы понесли большие потери. Плацдармы объединить не удалось, и в ночь на 11 марта по приказу командования корпуса обе группы возвратились в Нойштадт. Командарм Н. Э. Берзарин одобрил это решение и приказал основные силы сосредоточить для ликвидации остатков гарнизона Нойштадта.

Методически разрушая артиллерийским огнем оборонительные сооружения врага, наши части все теснее сжимали кольцо окружения. К исходу 11 марта в руках гитлеровцев остался лишь один крепостной форт и казармы Штольпнагель. Однако этот успех обошелся нам дорого: 1040, 1042 и 1374-й полки и 3-й батальон 1038-го полка, действовавшие в этом районе, понесли серьезные потери. В ротах оставалось по 15–20 человек. Мы лишились многих танков из состава штурмовых групп. В то же время гитлеровцы, окруженные в форте и казармах, имели до трех тысяч солдат и офицеров с большим количеством пулеметов и артиллерии.

Генерал Жеребин приказал подготовиться к новому штурму форта и казарм к 4 часам утра 12 марта. Он потребовал огонь всей артиллерии корпуса сосредоточить на этих объектах и стрелять прямой наводкой. В течение первой половины ночи части готовились к наступлению: подтягивались пехота и артиллерия сопровождения, в район форта выдвигались самоходно-артиллерийские установки. Однако перед самым огневым налетом гитлеровцы предприняли попытку вырваться из окружения на стыке 1040-го и 1042-го стрелковых полков. Интенсивный огонь нашей артиллерии и решительные действия личного состава 1042-го полка сорвали эту контратаку, а около пятисот фашистов, вырвавшихся из кольца, в районе Тамзель были снова окружены и уничтожены.

А в 5 часов утра ураганный огонь артиллерии обрушился на форт и казармы. Затем начался штурм. Гитлеровцы оборонялись с яростью обреченных, но сдержать могучего натиска наших воинов не смогли. Бойцы и командиры действовали напористо. Штурмовые группы, сокрушая на своем пути узлы сопротивления, ринулись вперед. Загрохотали наши орудия непосредственной поддержки пехоты, застрочили пулеметы и автоматы, огнеметчики выкуривали противника из казематов, подвалов и стальных колпаков.

Вскоре в окнах многих зданий и бойницах появились белые флаги. Гитлеровцы капитулировали. В этот же день и 4-й гвардейский корпус полностью овладел Китцем.

Еще бойцы прочесывали развалины и предприятия города, еще продолжались отдельные стычки с гитлеровцами, не пожелавшими сдаться в плен, а из Москвы уже пришло радостное известие. Из громкоговорителя агитмашины раздался взволнованный голос начальника отделения политотдела армии по работе среди войск противника подполковника Г. А. Беседина:

— Внимание! Внимание! Москва передает благодарственный приказ нашим доблестным войскам. Внимание! Внимание! Слушайте!..

Офицеры и бойцы сгруппировались вокруг громкоговорящей установки. Раздались позывные Московского радио, а затем все услышали голос Левитана. Медленно, торжественно и чеканно он зачитывал приказ № 300 Верховного Главнокомандующего с сообщением о том, что войска 1-го Белорусского фронта после упорных боев 12 марта штурмом овладели городом Костшин (Кюстрин) — важным узлом путей сообщения и мощным опорным пунктом обороны гитлеровцев на реке Одер, прикрывающим подступы к Берлину. Далее в приказе отмечались командиры отличившихся частей и соединений и за отличные боевые действия объявлялась благодарность войскам, участвовавшим в боях за город.

С ликованием и законной гордостью слушали воины доносившиеся по радио раскаты орудийного салюта.

Каждый мысленно представлял себе в те минуты небо родной Москвы, расцвеченное огнями фейерверков.

Это было 12 марта в 23 часа.

Забегая вперед, скажу, что Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 26 апреля 1945 года многие части нашей армии были отмечены наградами: 1038-й стрелковый и 1054-й артиллерийский полки — орденом Красного Знамени; 1374-й стрелковый и 819-й артиллерийский полки — орденом Богдана Хмельницкого; 1368-й и 1042-й Краснознаменные стрелковые полки — орденом Суворова III степени; 1040-й Померанский стрелковый полк — орденом Кутузова III степени; 444-й отдельный самоходно-артиллерийский дивизион и 348-й отдельный саперный батальон — орденом Александра Невского. Ордена Красной Звезды удостоились 333-й отдельный самоходно-артиллерийский дивизион, 588-й отдельный саперный батальон и 753-й отдельный батальон связи.

После овладения Кюстрином члены Военного совета армии вместе с правительственной делегацией Молдавской ССР осмотрели город. В старинных многометровой толщины стенах форта и казарм зияли пробоины, кое-где они совсем обвалились... Очень разрушены были также здание и пакгаузы железнодорожной станции. По всему видно, что недавно здесь бушевал огненный смерч, шли упорнейшие бои. Да, Кюстрин оказался крепким орешком. Всех нас при осмотре города вновь охватило чувство гордости за наших советских людей, сумевших овладеть столь мощным укреплением.

В этот же день я побывал в 295-й стрелковой дивизии. На командном пункте генерала А. П. Дорофеева заканчивался допрос бледного, долговязого и подслеповатого обер-лейтенанта в шерстяном подшлемнике, то и дело протиравшего носовым платком запотевшие очки. Начальник разведотдела дивизии спросил:

— Где комендант крепости генерал-лейтенант СС Рейнефарт?

— Вы можете мне не поверить, — ответил гитлеровец, пожимая плечами, — но этот вопрос давно занимал наших офицеров. Генерала уже несколько дней не видно и не слышно... Говорят, что он поспешил в Берлин за инструкциями...

Заметим, что эсэсовского коменданта не оказалось и в пригороде Кюстрина. Как выяснилось, Рейнефарт, бросив гарнизон, позорно бежал. Военный преступник, палач Варшавы, просто спасал свою шкуру.

Начальник политотдела дивизии полковник Г. Т. Луконин пригласил меня пообедать. Григория Тимофеевича я знал еще до войны. Он учился в Академии имени В. И. Ленина и среди слушателей выделялся гибким умом, эрудицией, высокой партийностью и общительностью. За войну Луконин быстро вырос и стал в нашей армии одним из лучших политработников. Высокое положение не лишило его ни простоты, ни общительности. Для Григория Тимофеевича политработа охватывала все, чем живут бойцы. И трудно было найти другого человека, который бы так глубоко познал душу красноармейца, его психологию. Всегда подтянутый, радушный, чуткий к нуждам людей, он, как магнит, притягивал к себе окружающих. В работе начподив никогда не упускал главного — партийно-политического обеспечения боевых действий. Его часто видели на передовой, в самом пекле.

За обедом разговор шел о закончившихся боях.

— За всю войну, — рассказывал Луконин, — я ничего подобного не видел, как эти бои за форт и казармы. Фашисты оборонялись как смертники. Свинцовый ливень пулеметного огня перекрывал все подходы. И лишь прямое попадание в амбразуру заставляло замолчать точку. Однако наша взяла...

— А кто лучше других сражался?

— Трудный вопрос. Очень хорошо руководил боем командир тысяча сорокового полка Козлов, успешно выполнил задачи тысяча тридцать восьмой полк полковника Любко. Но все же я бы выделил полк подполковника Чайки.

— Почему? Ведь с десантом у него не все гладко получилось.

— В той обстановке он, как командир, сделал все возможное. А в ходе штурма города Чайка грамотно руководил боем за кварталы на восточной окраине и сделал почти невозможное при отражении ночного прорыва гитлеровцев одиннадцатого марта. Он твердо управлял батальонами, быстро повернул несколько подразделений, когда противник вышел на тылы части, умело сосредоточил огонь артиллерии. Его воля и умение быстро ориентироваться в обстановке помогли выстоять третьему батальону. Гитлеровцы нанесли главный удар именно по этому подразделению. Одним словом — настоящий командир. Храбрый, честный и легкой жизни не ищет. Мы решили его представить к званию Героя Советского Союза.

Мне захотелось встретиться с Ф. В. Чайкой и как-то сгладить горечь того сурового разговора, который был с ним в Польше, когда его отстранили от командования. Луконин позвонил по телефону, и вскоре подполковник доложил о прибытии. На груди его поблескивали ордена и медали.

— Не снимаете больше награды, Федор Васильевич? — спросил я шутливо, когда он сел за стол.

Чайка смутился. Выручил его Григорий Тимофеевич:

— Да вроде нет причин, товарищ генерал.

— Мне рассказали, что вы сражаетесь хорошо, очень хорошо, и я рад за ваши успехи. Даже в приказе товарища Сталина названа ваша фамилия. Знаете об этом?

— Слышал, товарищ генерал, спасибо, — ответил Чайка, но в голосе звучали грустные нотки, да и весь его облик был каким-то удрученным.

— Вы, кажется, не рады? Или случилось что-то неприятное?

— Извините, но я только с похорон. Убит мой друг, начштаба полка майор Белодедов. Мы вместе учились в Сухумском стрелково-пулеметном училище, а в сорок четвертом встретились в полку. Места себе не нахожу. Я его послал в третий батальон в ту злосчастную ночь одиннадцатого марта. Там вышел из строя командир, и Белодедов утром поднял бойцов в атаку на казармы и не вернулся... Я понимаю, — продолжал Чайка, — что войны без жертв не бывает. Но гибель друзей переносится особенно тяжело. Не могу спокойно смотреть на пленных. В каждом вижу виновника смерти товарищей.

— Много ли пленных взял ваш полк?

— Когда их построили для отправки в тыл, то оказалось почти полторы тысячи. Это в два с лишним раза превышает численность моего полка.

Подошла машина. Мне нужно было уезжать. Я попрощался со всеми, особенно тепло с Федором Васильевичем Чайкой. В конце мая я с удовольствием узнал, что ему, а также подполковнику Ивану Семеновичу Козлову, майору Александру Ивановичу Белодедову и замполиту 2-го стрелкового батальона 1040-го стрелкового полка майору Николаю Мироновичу Марчукову присвоено звание Героя Советского Союза (двум последним — посмертно).

Разбор недостатков, имевших место в боях за Кюстрин, генерал Н. Э. Берзарин решил провести после выполнения-нового приказа фронта о проведении частной операции с целью расширить одерский плацдарм в глубину и ликвидировать коридор между нашей и 8-й гвардейской армиями.

— Не будем отвлекаться от главной задачи в данный момент. Времени на подготовку операции отпущено нам чуть больше недели, — сказал командарм.

5-й ударной армии предстояло силами двух дивизий с частями усиления прорвать оборону противника на участке Геншмар, Блейэн и, нанося главный удар на Гольцов и вспомогательный из района Альт Блейэн на Горгаст, овладеть районом Геншмар, Кубрюккен Форштадт, после чего перейти к обороне на рубеже высот 16,3 и 10,3.

Далее в приказе устанавливалась разграничительная линия между нашими войсками и 8-й гвардейской армией, которой была поставлена задача перейти в наступление в то же время силами двух стрелковых дивизий с частями усиления. Нашим соседям предстояло прорвать вражескую оборону в северо-западном направлении с целью овладеть юго-западной частью Кюстрина, крепостью и рубежом Гольцов, Альт-Тухебанд[13].

К этому времени 5-я ударная армия получила значительное пополнение, и численность личного состава каждой стрелковой дивизии была доведена до 6000–7000 человек. К нам дополнительно прибыли две гаубичные и одна истребительно-противотанковая артиллерийские бригады, гвардейский минометный и мотопонтонный мостовой полки. Были усилены и войска 8-й гвардейской армии.

Соединения обеих армий приступили к выполнению приказа фронта 22 марта. Операция протекала так. К исходу первого дня части 32-го стрелкового корпуса нашей армии во взаимодействии с 4-м гвардейским стрелковым корпусом 8-й гвардейской нанесли мощные удары, прорвали оборону врага по сторонам коридора и, окружив его в юго-западных пригородах Кюстрина и в междуречье Одера и Варты, соединились в районе моста через реку Штром. Кольцо замкнулось. Но враг еще не сдавался.

29 марта войска нашей армии вели наступательные бои по расширению плацдарма. Это были очень напряженные дни. В стремлении спасти окруженную группировку противник перешел в контратаку крупными силами из района Гольцов. В связи с угрозой деблокирования окружения генерал Н. Э. Берзарин ввел на плацдарм из своего резерва 94-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Соотношение сил сразу же изменилось в нашу пользу. Все контратаки гитлеровцев были отбиты с большими для них потерями. Уже 30 марта окруженная в междуречье и в пригородах Кюстрина вражеская группировка общими усилиями 5-й ударной и 8-й гвардейской армий была полностью ликвидирована.

В результате был создан один общий оперативный плацдарм 44 километра по фронту и 4–10 километров в глубину. Задание Родины было выполнено!

Уже после войны, собирая материалы для этой книги в Центральном архиве Министерства обороны, я прочитал в журнале боевых действий описание этих жарких, ожесточенных и кровопролитных боев. Меня очень поразила лаконичность записей. Итоговая запись от 31 марта, например, выглядит так:

«...В центре 5-я ударная и 8-я гвардейская армии частью сил 22 марта 1945 года перешли в наступление, сломив сопротивление противника, овладели крепостью Кюстрин, расширив и соединив плацдармы западнее Кюстрина»[14].

Прошло много лет после этих боев на западном, берегу Одера, но каждый раз при воспоминании о них перед глазами встает страшная картина: снаряды и бомбы корежат землю, разносят в клочья человеческие тела, разрушают строения... И в этом кромешном аду наши советские бойцы выдержали, выстояли и расширили плацдарм для наступления непосредственно на Берлин.

Глава четвертая. От Одера до Шпрее

Что может боец... — Зажигая сердца. — Мы не мстим немецкому народу. — Буря грянула. — Коммунисты всегда впереди. — У ворот столицы рейха

Война проверяет на прочность все физические и духовные силы человека. И непомерно высокие нагрузки ложатся на него не только в бою. И не только на поле брани, в схватках с врагом показывали героизм советские люди.

Повседневный тяжелый труд во имя победы — тоже подвиг. О нем мало рассказывается, реже пишется. Героизм ратного труда выглядит предельно просто и буднично, потому его легко не заметить и трудно оценить все величие. Горячее сердце патриота и натруженные жилистые руки — вот облик защитника Родины в моем представлении. Громовым раскатам орудий и могучему русскому «ура», возвещавшим о начале наступления, всегда пред7 шествовала та самая незаметная, но грандиозная по объему работа, целиком лежавшая на плечах красноармейца, рядового бойца. Так было и перед решающей битвой — сражением за Берлин, дальние и ближние подступы к которому гитлеровцы укрепили необыкновенно сильно.

Изучение разведданных показало, что гитлеровское командование сконцентрировало на берлинском направлении крупную группировку войск и возводило мощные укрепления. При строительстве оборонительных рубежей гитлеровцы использовали благоприятный для этого рельеф местности: реки, гряды высот, крупные лесные массивы, озера, каналы, узкие межозерные дефиле. Все населенные пункты, заводы, кирпичные постройки, фольварки были приспособлены для круговой обороны. Густая сеть железнодорожных путей и шоссейных дорог давала возможность противнику широко маневрировать силами.

Уже к началу апреля 1945 года между Одером и Берлином были возведены три оборонительные полосы, а между ними ряд промежуточных позиций. Общая глубина главной полосы вражеской обороны достигала 7–10 километров.

Передний край второй полосы обороны гитлеровцев проходил в 10–12 километрах от их главной полосы — по западному берегу реки Альт Одер и далее Гузов, Зелов.

Она состояла из двух позиций глубиной 5–8 километров. Была еще и третья (тыловая) полоса обороны, отстоящая на 28–30 километров от переднего края ее главной полосы. Общая глубина этой полосы составляла 3–4 километра. Большие оборонительные работы провели фашисты и на ближних подступах к своей столице.

Всего на берлинском направлении немецко-фашистское командование сосредоточило 48 пехотных, 9 моторизованных, 6 танковых дивизий и много других частей и соединений. Кроме того, из населения в районе Берлина было сформировано 200 батальонов фольксштурма. Таким образом, общая численность войск противника составила около 1 миллиона человек. Здесь враг имел 10 400 орудий и минометов, 1500 танков и штурмовых орудий и 3300 самолетов.

Но было уже совершенно очевидно, что никакие укрепленные районы, полосы, зоны не могут сдержать наступления войск Красной Армии и спасти фашистскую Германию от неминуемого поражения.

Для проведения этой грандиозной операции советское командование сконцентрировало огромные силы. Помимо войск трех фронтов — 1-го, 2-го Белорусских и 1-го Украинского — к боевым действиям были привлечены часть сил Балтийского флота, Днепровская военная флотилия и авиация дальнего действия.

Как же конкретно мыслилось участие 1-го Белорусского фронта в проведении Берлинской операции? Во исполнение директивы Ставки Верховного Главнокомандования командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков решил мощным ударом с кюстринского плацдарма рассечь оборону противника, а затем, расширяя и углубляя прорыв, обойти фашистскую столицу с северо-запада и юго-востока, окружить врага и, уничтожая его по частям, штурмом овладеть Берлином и уже на двенадцатый — пятнадцатый день операции выйти на Эльбу.

5-й ударной армии предстояло наступать в центре первого эшелона главной группировки войск 1-го Белорусского фронта. Перед ней была поставлена боевая задача: фронтальным ударом взломать оборону противника, обеспечить ввод в прорыв 2-й гвардейской танковой армии, а затем во взаимодействии с соседними армиями выйти к Берлину и штурмом овладеть его северо-восточной частью.

Из резерва Главного Командования 5-й ударной армии придавались мощные средства усиления. Вместе со штатными средствами она насчитывала около 2500 орудий и минометов калибра выше 76 мм, 360 танков и самоходно-артиллерийских установок. В оперативное подчинение командующего были выделены 6-й штурмовой и 6-й истребительный авиационные корпуса 16-й воздушной армии. Это была огромная сила! Достаточно сказать, что в армии удалось создать такую оперативную плотность на один километр фронта наступления — 274 орудия и миномета, более 40 танков и самоходно-артиллерийских установок. Ни в одной из операций мы не имели такого превосходства над противником в технике.

Для выполнения поставленной задачи командующий 5-й ударной армией генерал Н. Э. Берзарин принял решение построить стрелковые корпуса в один эшелон. Боевой порядок их был таким: в 26-м и 32-м корпусах — по две дивизии в первом эшелоне и по одной во втором, а в 9-м корпусе — в первом и втором эшелонах по одной стрелковой дивизии. Третья дивизия этого корпуса (230-я) находилась в резерве командарма. Особое внимание уделялось обеспечению превосходства сил и средств на семикилометровом участке прорыва. Здесь было сосредоточено 6 стрелковых дивизий, более 1800 орудий и минометов, 361 реактивная установка, все 360 танков и самоходно-артиллерийских установок и около 50 инженерно-саперных рот.

Оперативное построение войск нашей армии в один эшелон было целесообразным и потому, что за ее боевыми порядками в районе Кюстрина находилась 2-я гвардейская танковая армия, предназначенная для последующего ввода в сражение в нашей полосе наступления.

Для обеспечения предстоящих боевых действий нужно было провести колоссальную подготовку, организовать и направить к единой цели труд тысяч людей.

В начале апреля меня и начальника штаба армии пригласил к себе Н. Э. Берзарин.

— Только что получена директива фронта: на наш плацдарм вводятся войска Третьей ударной и Сорок седьмой армий. Мы передаем им двадцать три километра линии фронта, а все наши соединения на плацдарме перегруппировываем на девятикилометровую полосу, исключая Зофиенталь-Гольцов.

— Какие сроки определены для перегруппировки? — спросил генерал Кущев.

— С восьмого по четырнадцатое апреля. На нас же возложена обязанность подготовить в инженерном отношении весь плацдарм, в том числе и участки, передаваемые другим войскам. Прошу вас, Александр Михайлович, подготовить приказ и вечером представить на подпись...

Эта перегруппировка была весьма трудоемкой и требовала большого воинского искусства. Перемещение огромного количества людей и техники предстояло провести в ночных условиях, с соблюдением мер свето — и звукомаскировки.

Плацдарм менялся на глазах. Он бесшумно «бурлил»... На нем шло массовое непрестанное передвижение людей по бесчисленным ходам сообщения и траншеям на новые участки. Преображение плацдарма началось за много суток до начала разведки боем передовыми батальонами. Началось и с того времени ни на мгновение не прекращалось. С рассвета и до поздней ночи велись земляные работы, выполняемые не только саперами, но и воинами других родов войск. Ведь нужно было оборудовать в инженерном отношении весь исходный район для наступления! О том, какой это огромный труд, можно судить хотя бы по тому, что на каждом километре фронта было вырыто и замаскировано 13 километров траншей и ходов сообщения полного профиля. К проведению этих работ службы тыла фронта и армии заранее тщательно подготовились. Вот сколько на плацдарме было использовано инвентаря и материалов: 80 тысяч больших и малых саперных лопат, 8 тысяч топоров, 25 тысяч поперечных пил, 245 тонн (!) гвоздей, 70 тонн взрывчатки... Казалось, не было ни одного метра земли, которого не коснулась бы лопата красноармейца при оборудовании исходного рубежа для грядущего прыжка вперед.

Огромные усилия затрачивали воины и на различные работы по маскировке объектов, позиций, батарей. Почти ежедневно ее состояние проверялось с воздуха офицерами штаба и армии и лично командирами корпусов.

Столь большое внимание, уделяемое маскировке, было не случайным. Готовясь к наступлению, мы понимали, что противник ожидает наш удар, и именно с кюстринского плацдарма, где советские войска были ближе всего к Берлину. Но гитлеровцы не знали, когда начнется операция, на каком участке плацдарма намечается прорыв обороны, какими силами его планируется осуществлять.

Чтобы полностью исключить возможность просачивания каких-либо сведений о действительных планах командования, на плацдарме категорически запрещалось пользоваться радиосвязью. Письменных приказов не отдавалось, указания поступали непосредственным исполнителям, и то лишь на топографических картах. В светлое время суток передвижение в сторону плацдарма, к Кюстрину, строжайше воспрещалось. И наоборот, специально выделенные части и значительное количество транспорта усилено, почти не таясь, передвигались лишь в восточном и штеттинском, северном, направлениях, чтобы создать ложное впечатление о концентрации здесь наших сил.

Более того, пехотинцы с рассвета и до сумерек почти открыто укрепляли на плацдарме свои позиции, чтобы создать у врага уверенность в переходе войск 5-й ударной армии к жесткой обороне.

Как-то ко мне зашел начальник инженерных войск армии генерал Д. Т. Фурса.

— Дмитрий Трофимович, а не перегибают ли ваши подчиненные палку? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— Темпы возведения «долговременной обороны».

— Нет, все идет по плану.

— По плану-то, по плану, но уж слишком демонстративный характер имеют эти работы.

— А разве есть сведения о том, что противник догадался о наших намерениях?

— Пока таких данных нет, но вот наши, даже неискушенные, бойцы из пополнения уже догадываются и добродушно посмеиваются: «Коль начальство говорит — переходим к долговременной обороне, значит, так и надо говорить». А ведь противник у нас опытный...

— Хорошо, учтем. Сегодня же приму меры для частичной маскировки земляных работ.

Еще один ложный маневр увенчался успехом. На протяжении двух ночей — на 11, а затем и 12 апреля — всего лишь в 400–800 метрах от переднего края, в районах Геншмара, Танненхофа и у северного берега реки Штром, военно-инженерные части изготовили большое количество макетов танков. Делались они из фанеры, дерева, окрашивались в темно-зеленый цвет и присыпались землей. Причем все это маскировалось так, чтобы гитлеровцы могли установить, что здесь не боевые машины, а именно макеты, и сделать вывод, что советские войска только имитируют подготовку к наступлению.

Вначале фашисты приняли макеты за скопление настоящих танков и открыли по ним мощный артиллерийский огонь. Однако, убедившись вскоре, что это ложные цели, перестали стрелять. А в это время несколько в стороне были сосредоточены наши боевые машины. По ним противник уже не стрелял, полагая, что это тоже макеты.

— Кажется, немцы клюнули на нашу приманку, — докладывал мне начальник разведки нашей армии полковник А. Д. Синяев. — На направление главного удара они не перебрасывают дополнительных сил...

— А вы уверены в этом?

— Уверен. Это подтверждается многими данными. Кроме того, наша разведка достоверно установила, что из тыла они гонят сюда эшелоны, на платформах которых установлены макеты танков и другой техники.

— Значит, контрманевр?

— Точно. Но эту хитрость мы разгадали...

Мы видели в этой дезинформации, проводимой врагом, лишь еще одно подтверждение того, что цель нашей оперативной маскировки достигнута и что гитлеровцы не перебрасывают на главное направление нашего предстоящего удара на Берлин свои силы.

В ходе подготовки к решающей битве всем командирам и политработникам, партийным и комсомольским организациям предстояло провести значительную работу с личным составом армии. К тому времени на пополнение прибыло много маршевых рот и недавно сформированных частей, еще не побывавших в бою. Поступило и большое количество новой боевой техники, которую предстояло освоить за короткий срок.

Одновременно с учебой, проводившейся в перерывах между боями на плацдарме, командиры соединений и частей по согласованию с вышестоящими штабами ночью выводили подразделения на восточный берег Одера. Здесь в течение нескольких суток с воинами проводились занятия, тактические учения на местности. Они форсировали водные преграды, совершенствовали свои навыки ведения боя в лесу, при штурме города. Особое внимание уделялось подготовке штурмовых отрядов и групп, организации и отработке взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в ночных условиях.

Одно из занятий на тему «Ведение боевых действий штурмовой группой в населенном пункте» было проведено в Кюстрине под непосредственным руководством командарма генерала Н. Э. Берзарина. Оно вызвало большой интерес командиров корпусов, дивизий и Стрелковых полков.

И это понятно: занятие проводила одна из штурмовых групп, участвовавшая в кюстринских боях и штурмовавшая форт этого города-крепости. Теперь она как бы повторяла на местности уже завершенные здесь боевые действия. Затем состоялся детальный разбор, на котором были отмечены и положительный боевой опыт, и отдельные недочеты в ходе штурма Кюстрина. Показные учения для командиров стрелковых батальонов и рот были проведены и в соединениях.

Такая форма учебы приобрела особый размах после военной игры, проведенной с 5 по 7 апреля под руководством командующего 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жукова, где был «проигран» ход Берлинской операции с указанием полос боевых действий каждой армии. Это уже было руководством к действию. Теперь в нашей армии, как и в других объединениях фронта, все было подчинено задаче подготовки к грядущему наступлению. Штаб детально разработал план проведения наступательной операции, и Военный совет его утвердил. Вскоре генерал Н. Э. -Берзарин провел в Нойдамме военную игру с участием командиров корпусов и дивизий, начальников политорганов и штабов. Здесь с учетом конкретных задач детально отрабатывались варианты боевых действий соединений и приданных частей на картах и макетах местности. На крупном макете столицы фашистской Германии, изготовленном нашими инженерами, была наглядно показана вражеская оборона как внутри города, так и в пригородах. От этого макета даже после «проигрыша» операции еще долго не отходила большая группа генералов...

Военная игра в нашей армии прошла поучительно. Некоторые участники предложили свои варианты выполнения задач. Их обсуждали коллективно. Разгорелись споры, а в них, как известно, рождается истина. Кое с чем командование армии согласилось и внесло в план операции уточнения.

Когда военная игра закончилась, макет Берлина был возвращен в штаб фронта. А через многие годы мне довелось еще раз увидеть его. В 1968 году я в составе делегации приехал в Берлин. Нас пригласили в мемориальный музей в Карлсхорсте. После осмотра экспозиции политработник майор И. Н. Кудинов сказал мне:

— У нас в запаснике есть большой макет Берлина и пригородов, а вот кто и когда его создал, мы до сих пор не разобрались... Может быть, вы поможете в этом?

— Давайте посмотрим.

Достаточно было взглянуть на макет, как живо вспомнились проведенные в те апрельские дни 1945 года фронтовая и армейская военные игры...

— Да это же для вас сокровище! — сказал я Кудинову. — Ведь именно на этом макете отрабатывалась фронтовая операция по штурму Берлина.

Офицер обрадовался:

— Мы немедленно реставрируем его и сразу включим в экспозицию музея...

Когда я в следующий раз посетил музей, там на почетном месте, вызывая всеобщий интерес, уже был выставлен этот редкостный экспонат завершающего этапа Великой Отечественной войны.

Наряду с подготовкой операции по линии командования и штабов сверху донизу велась подготовка к ней политическими органами, партийными и комсомольскими организациями.

Уже в первой декаде апреля состоялось собрание партийного актива полевого управления армии, обсудившее задачи коммунистов в предстоящем наступлении. В принятой резолюции партийцы заверили Военный совет, что свои задачи по подготовке и проведению армейской наступательной операции они выполнят с честью.

Собрания партийного актива были созваны и во всех соединениях армии. В частях состоялись полковые, батальонные и ротные собрания партийных и комсомольских организаций. Они прошли активно, по-деловому, мобилизовали всех участников на образцовое выполнение воинского долга.

Особое место в подготовке к наступлению заняла политико-воспитательная работа в войсках. И вовсе не потому, что идейный уровень личного состава был недостаточно высок. Красноармейцы и офицеры выполняли поставленные перед ними боевые задачи как высокосознательные советские патриоты, что, в частности, было ярко продемонстрировано в боях на одерском плацдарме, удерживать который бойцам пришлось многие сутки в сложнейших условиях. Не было необходимости и усиливать контрпропаганду против всяких вымыслов противника, который сбрасывал на плацдарм и в прифронтовой тыл с самолетов листовки с такой, например, геббельсовской стряпней: «...Мы тоже были у Москвы и Сталинграда, но их не взяли. Не возьмете и вы Берлин, а получите здесь такой удар, что костей не соберете. Наш фюрер имеет огромные людские ресурсы и секретное оружие, которое он берег дл того, чтобы на немецкой земле окончательно уничтожить Красную Армию...»[15] У всех воинов, мы были уверены, к этим бумажкам было совершенно определенное отношение: они, мол, даже на завертку цигарки не годятся — грубые, из эрзаца сделаны...

Вся политическая работа подчинялась главной задаче — воодушевить воинов на последний этап борьбы с врагом, борьбы до победного конца, неустанно популяризировать ратное мастерство лучших бойцов, мобилизовать весь личный состав на образцовое решение боевых задач. Мы разработали обстоятельный план политического обеспечения предстоящей армейской операции на берлинском направлении. Военный совет армии поставил задачу привлечь к осуществлению этого плана не только политаппарат и агитаторов, но и весь командный состав старшего и высшего звена.

Одной из больших наших забот в те дни было укрепление партийных организаций в ротах и батареях. В предыдущих боях из строя выбыло немало коммунистов, которые первыми шли в атаки и первыми попадали под губительный огонь врага. В части прибыло и необстрелянное в боях пополнение. В подразделениях возникла необходимость по-новому расставить боевой актив, и в первую очередь коммунистов, принять меры к организационному укреплению ротных и батарейных первичных парторганизаций. Для этого по согласованию с командирами было произведено перемещение коммунистов по ротам и батареям с учетом их боевого опыта, военной специальности и политической подготовки. В некоторых случаях организации пополнялись коммунистами, переведенными из тыловых подразделений. К тому же многие лучшие фронтовики вступили в ряды ВКП(б). В результате было создано много новых парторганизаций. К началу наступательной операции в армии уже было 738 первичных, 1669 ротных и им равных парторганизаций, а в них — 23 489 членов и кандидатов в члены партии[16].

Опыт показывал, что часто парторги выбывали из строя в ходе боев. Поэтому во всех ротах и батареях назначалось по два заместителя парторга, с которыми проводились инструктивные занятия. Помимо того, при каждой дивизии был создан резерв парторгов. В целом же 5-я ударная имела в резерве около 1000 партийных организаторов. Они в ходе боев потом выдвигались для замещения выбывших из строя политработников в подразделениях.

В процессе подготовки к Берлинской операции армейская парторганизация увеличилась на 1500 человек. Особенно много лучших воинов — 1200 человек — вступило в ряды ленинской партии накануне наступления. Значительно пополнились и комсомольские ряды. В 1844 организациях насчитывалось 17 140 членов ВЛКСМ. К началу Берлинской операции в комсомол вступило более 1000 бойцов и командиров.

Характерно, что коммунисты и комсомольцы составляли 38–45 процентов личного состава общевойсковых соединений. Это была огромная сила!

Невозможно рассказать о всех формах работы, которые использовали политорганы, партийные и комсомольские организации, готовя бойцов к наступлению. В плане, о котором я говорил, была одна характерная особенность — требование дифференцированного подхода к людям. Вот почему я сразу же после утверждения плана спросил генерала Е. Е. Кощеева, что сделано политотделом для подготовки слетов боевого актива армии и как привлекается эта категория воинов к воспитательной работе. Ведь уже тогда в наших соединениях и частях было 202 Героя Советского Союза и более 30 тысяч красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов, награжденных орденами и медалями.

Генерал Е. Е. Кощеев доложил, что подготовка к слету уже началась.

Нужно сказать, что боевой актив нашей армии сыграл большую роль в воспитании у личного состава патриотических чувств, наступательного порыва. Беседы орденоносцев с молодыми красноармейцами всегда проходили живо, создавали у людей хороший настрой. Боевые дела и подвиги воинов повседневно освещались в армейской газете «Советский боец», в дивизионных многотиражках, листовках, стенгазетах и боевых листках. О секретах воинского мастерства проводили беседы политработники и агитаторы, призывая всех равняться на передовых воинов.

Мне запомнились оба слета боевого актива частей, проведенные в прифронтовом тылу. Прошли они интересно, по-боевому. На первом присутствовали все Герои Советского Союза армии. Сердце радовалось, когда мы увидели их в зале. Столько замечательных людей сразу вместе, столько Золотых Звезд!

На слете по-деловому обсуждались вопросы подготовки воинов к решающим боям. Много говорилось и о необходимости гуманно относиться к мирному немецкому населению. Большой группе Героев Советского Союза, снова отличившихся в последнее время, командарм вручил правительственные награды. Настроение у этих отважных людей было чудесное. По всему чувствовалось, что они так и рвутся в решающий бой с врагом.

Затем все Герои приняли участие в трехдневном слете боевого актива, проходившем 5–7 апреля в Нойдамме. Обстановка позволяла провести его, как говорится, с размахом. На слет пригласили представителей всех родов войск, по одному передовому бойцу или офицеру от каждой роты и батареи.

Заместитель начальника политотдела армии полковник Яков Иванович Цукаленко, отвечавший за «техническую часть», с неукротимой энергией отлично выполнил свою задачу: были развернуты палатки банно-прачечного отряда, работали парикмахерские, сапожные и другие мастерские, буфеты и столовые, магазины и киоски военторга. Интенданты придирчиво осматривали обмундирование и обувь собравшихся и тут же взамен поношенных вещей выдавали новые.

В первые два дня участники слета заслушали доклады об опыте уличных боев, о действиях при прорыве подготовленной обороны противника, об особенностях ведения боевых действий ночью, об организации взаимодействия мелких подразделений пехоты с артиллерией и танками и об опыте работы по укреплению дисциплины в роте.

В заключительный день состоялась встреча Военного совета с участниками сбора боевого актива. В одной из моих фронтовых тетрадей сохранилась запись об этой встрече. Как много в ней фамилий отважных и славных людей, которые умели и достойно сражаться, и ярко рассказать о том, что их волновало!

Герой Советского Союза комбат Н. В. Оберемченко, обращаясь к Военному совету от имени боевого актива, твердо заявил:

— За свою многовековую историю наш народ не раз бивал тех, кто грязными сапожищами топтал нашу священную землю. Еще Александр Невский сказал: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». Так будет и с подлыми фашистами. Русские дважды овладевали Берлином в минувшие века, мы его возьмем в третий раз. Жизни не пожалеем, а немецко-фашистскую гидру добьем до конца...

Трудно передать, что творилось в это время в зале. Все встали. Возникнув где-то в глубине зала, мощными перекатами троекратно прокатилось могучее русское «ура-а!». К большому сожалению, тогда я видел Оберемченко в последний раз — через несколько дней он погиб смертью храбрых при штурме Берлина.

Аплодисментами встретили все и появление на трибуне молодой женщины с погонами младшего лейтенанта. Это была Маша Хабибулина, командир саперного взвода. И напрасно она, радостная и в то же время смущенная, махала рукой, мол уймитесь! Рукоплескания продолжались.

— Нас, женщин, почему-то называют слабым полом, — сказала Мария, когда наступила тишина. — Александр Васильевич Суворов подтрунивал над слабовольными мужчинами так: «Он храбр в амазонском полку». Понимай, среди женщин. Но война показала, что не так уж мы слабы. Одних лишь девушек-комсомолок в нашей Пятой ударной армии более трех тысяч, и воюют все они, хрупкие да нежные, здорово! Мы не знаем, когда наступит время «Ч» — момент начала атаки, это военная тайна. Саперы догадываются о нем на какую-нибудь ночь раньше других красноармейцев, когда получают приказ проделать проходы в минных полях. Знаем — не все вернутся с боевого задания, но будьте уверены, что наказ партии и приказ командования мы любой ценой выполним и откроем путь для наступления. Даю слово коммуниста и офицера... — И снова аплодисменты. — Чего хлопаете! Не артистка я, а боец! — воскликнула Хабибулина, и зал громыхнул смехом.

Тепло приняли и внимательно слушали все выступления членов делегации Молдавии, которые приехали в армию в дни боев за Кюстрин. Депутат Верховного Совета Союза ССР и Молдавской ССР П. М. Полоз, член Президиума Верховного Совета Молдавии Р. Д. Оника, секретарь ЦК ЛКСМ Молдавии М. Ф. Дьеур рассказали о восстановлении Кишинева, других городов и сел республики, о самоотверженной работе тружеников тыла, о постоянной заботе ЦК партии и правительства о семьях фронтовиков и инвалидах войны.

— Мне радостно, что многие воины нашей республики уже отличились в боях и удостоились чести быть посланными от своих подразделений на этот слет, — сказал М. Ф. Дьеур. — Дома мы расскажем о ваших подвигах всей комсомолии республики. Наши поэты напишут о вас стихи, а композиторы — песни. ЦК комсомола Молдавии гордится, что и его воспитанники будут штурмовать логово Гитлера. От всего сердца желаю вам водрузить Красное знамя над Берлином, приблизить час окончания войны и вернуться домой с победой.

И вновь раздалось громовое «ура»...

На слете было сообщено о награждении орденами и медалями Советского Союза многих отличившихся в последних боях. Награды тут же были вручены участникам слета.

Можно себе представить, с каким подъемом и воодушевлением возвращались воины в свои части...

Кстати, в период подготовки к Берлинской наступательной операции награды получили многие воины. Именно в эти дни пришло известие, что 6 апреля 1945 года наш командарм Н. Э. Берзарин удостоен звания Героя Советского Союза.

В ту пору политотделы соединений при участии командиров и политработников частей и подразделений внимательно ознакомились с боевой деятельностью каждого человека в последних сражениях, определили тех, кто достоин ордена или медали. Только с 10 по 15 апреля в войсках 5-й ударной было награждено 8500 красноармейцев, сержантов и офицеров[17]. А это сыграло чрезвычайно важную роль в повышении боевого духа, наступательного порыва личного состава.

Много правительственных наград тогда было вручено и в госпиталях раненым бойцам.

В те же дни Военный совет армии и командование соединений и частей присвоили трем тысячам младших и средних командиров очередные воинские звания. Одновременно вышестоящему командованию были представлены аттестации на присвоение очередных званий еще на 510 старших офицеров.

С большим подъемом встретили все наши воины и вручение им грамот с благодарностью Верховного Главнокомандующего за участие в боях за освобождение и взятие ряда городов. За три дня до начала наступления на Берлин в армии их получило 130 тысяч человек!

Очень воодушевило многих бойцов и отправление благодарственных писем командования их семьям и близким, на предприятия, в колхозы и организации, где они работали до призыва в армию. Не забыли мы и о красноармейских невестах. Такие письма перед их отправлением в родные края зачитывались перед строем подразделений.

В повышение политико-морального состояния войск большой вклад внесла и правительственная делегация Молдавской ССР. Гости выступали на красноармейских митингах в прифронтовой полосе, на различных семинарах и слетах боевого актива. Они привезли шесть вагонов с подарками. Фрукты, кисеты, табак, необходимые бытовые вещи сразу же раздали воинам, находящимся в госпиталях и траншеях переднего края.

Кстати, представители солнечной республики уехали на родину лишь после окончания войны. Расставались мы с ними неохотно: очень привыкли к этим замечательным людям, к их деятельному участию в жизни армии.

Помню, как-то еще в ходе боев я предупредил членов делегации, чтобы они были осторожнее на передовой — Военный совет отвечал за их безопасность. И тогда П. М. Полоз шутливо сказал:

— Вы что, хотите одерживать победы без нас? Не выйдет! То-то я заметил, что в ежедневных донесениях товарищу Жукову вы упорно умалчиваете о наших делегатских делах. Придется доложить куда следует, что ваши донесения недостаточно полные.

Все мы дружно засмеялись. Позже, во время наступления, каждый раз, когда на КП заходил П. М. Полоз, генерал Н. Э. Берзарин, поднимаясь с места, докладывал ему:

— Товарищ член правительства! Рапортую: сегодня войска Пятой ударной армии с боями овладели населенными пунктами... — Командарм перечислял названия и после паузы добавлял: — С участием делегации Молдавской ССР!

Эта добродушная шутка Николая Эрастовича вскоре стала достоянием не только штаба армии, но и командиров соединений. В ней, как и в каждой шутке, была большая доля правды. Постоянное присутствие делегации в действующих соединениях бодрило и радовало всех нас — от красноармейца до генерала.

— Когда видишь на переднем крае, в траншее людей в гражданском, то чувствуешь, будто весь советский народ смотрит на армию, надеется на нее, — сказал однажды один из сержантов. Хорошо сказал...

Когда размышляешь о событиях заключительного этапа войны, вспоминается многообразие тех проблем, которые тогда вставали не только перед нами, руководителями армии, но и перед всем командно-политическим составом, партийными организациями частей и соединений. Приходилось решать не только чисто военные задачи, но и вопросы, связанные с интернациональной, освободительной миссией Красной Армии.

Нужно представить себе, как сложен был процесс перестройки психологии бойцов многотысячной армии, чтобы понять, насколько непростой была эта задача. Ведь семьи многих красноармейцев и офицеров очень пострадали от зверств гитлеровцев, у каждого был свой личный счет к фашизму. Что ни говори, а ему, человеку, воспитанному, поднятому на бой лозунгом «Смерть немецким оккупантам!» еще в первые дни войны, теперь соблюсти в себе хотя бы лояльное отношение к немецкому населению, из среды которого вышли те же гитлеровские вояки, тоже было непросто. И требовалась терпеливая, настойчивая работа с каждым бойцом. Особая роль в этом отводилась не только командному и политическому составу, но и всему партийно-комсомольскому активу. Нужно было внушить каждому красноармейцу и сержанту, что советские воины сражаются с вражеской армией, но отнюдь не с мирным немецким населением, среди которого тоже есть немало пострадавших от произвола фашистских карательных органов. Военных преступников ждет законное возмездие, но недопустимо считать всех мирных жителей фашистами.

И здесь огромную роль сыграл тот классовый подход и интернациональное чувство, в духе которого партия воспитала весь советский народ. Еще в конце января Военный совет армии получил директиву Ставки Верховного Главнокомандования, а затем и указания Главного политического управления РККА и Военного совета 1-го Белорусского фронта о гуманном отношении наших войск к немецкому населению.

В обращении Военного совета фронта говорилось, что «настоящий воин Красной Армии... никогда не уронит достоинства советского гражданина и за безрассудной «личной местью» не может забыть главного — священной и благородной цели войны, ради которой наш народ взялся за оружие, — разгромить немецко-фашистскую армию и покарать фашистских преступников. Мы не мстим немецкому народу, обманутому фашистскими главарями, отравленному ядом человеконенавистнической расистской пропаганды, а хотим помочь ему сбросить с себя это кровожадное чудовище — фашизм».

Содержание этих документов было доведено до всего личного состава. Кроме того, Военный совет нашей армии провел специальное заседание по этому вопросу, вызвав на него всех командиров и начальников политотделов соединений и отдельных частей.

Припоминаю, как в канун заседания ко мне зашел командующий армией.

— Вот готовлюсь, — сказал Николай Эрастович. — Хочется выступить с хорошо аргументированным докладом. Помнится, Ленин в одной из своих работ очень хорошо отметил принципиальную разницу в нашем отношении к немецкой буржуазии и рабочему классу. Но где? Не поможешь ли найти этот материал?

— Сейчас посмотрим...

Через полчаса командарм уже записывал в свой блокнот замечательные слова В. И. Ленина:

«Ненависть к немцу, бей немца» — таков был и остался лозунг обычного, т. е. буржуазного, патриотизма. А мы скажем: «Ненависть к империалистическим хищникам, ненависть к капитализму, смерть капитализму» и вместе с тем: «...Оставайся верен братскому союзу с немецкими рабочими»[18].

Заседание Военного совета армии прошло активно. Генерал Н. Э. Берзарин выступил с яркой речью, в которой привел слова В. И. Ленина и предложил всем неуклонно руководствоваться указаниями вождя революции во всей своей деятельности и массово-политической работе среди воинов.

Все выступавшие на заседании Военного совета особо подчеркивали, что главная идея, которую следует широко пропагандировать среди личного состава армии, — беспощадная вооруженная борьба — с сопротивляющимся врагом, высокая воинская и политическая бдительность и в то же время гуманное отношение к местному населению и сдающимся в плен. Затем Военный совет принял обращение к войскам.

Командиры и начальники политотделов, собрав весь командно-политический состав, парторгов и комсоргов в соединениях и частях, повсеместно провели партийные, комсомольские, красноармейские собрания, где, популяризируя ленинские идеи пролетарского интернационализма и политику нашей партии, напомнили воинам о том, что Германия — родина К. Маркса и Ф. Энгельса, К. Либкнехта, Э. Тельмана и других революционеров, приводили конкретные примеры борьбы честных немцев-коммунистов против фашизма.

Во всех подразделениях агитаторы проводили громкие читки передовой статьи газеты «Правда» за 26 марта 1945 года, в которой указывалось: «Советский человек в Европе — носитель высоких начал ленинской политики равноправия народов, их сотрудничества и дружбы. Это налагает высокую ответственность на советского человека за рубежом его родной страны. Он должен быть достоин благородной освободительной миссии, выпавшей на его долю. С честью должен он носить самое высокое, самое почетное звание — звание гражданина СССР!»

В своей разъяснительной работе политорганы делали особый упор на индивидуальные беседы с теми красноармейцами и сержантами, которые в годы войны потеряли своих близких.

Мне не забыть беседы в кабинете коменданта Ландсберга с молодым красноармейцем, которого задержали патрули за бестактное отношение к одному немецкому гражданину.

Передо мной стоял бледный веснушчатый боец лет девятнадцати. Потупившись, он долго молчал, а потом, всхлипнув, сказал:

— Немцы дотла спалили все наше село в Белоруссии, деда повесили... Отец погиб на фронте... Обеих сестер угнали в Германию. Не знаю, живы ли они... Разве такое забывается? И вот посмотрел я на эти целые дома, набитые всяким добром, и взяло меня зло: почему они должны вернуться сюда и жить здесь в хоромах, в достатке, когда таксе горе они принесли всем нам? Это несправедливо... — И он вдруг навзрыд заплакал.

Мы долго говорили с ним, и юноша дал слово, что ничего подобного больше не допустит.

Характерно, что этого бойца задержали два рядовых солдата — коммунист и комсомолец. Значит, они правильно понимали свои задачи и образцово выполняли воинский долг.

Создавались и другие ситуации. Интересный случай мне рассказал заместитель командира 180-го полка 60-й гвардейской стрелковой дивизии по политической части гвардии подполковник А. Л. Кузьминский. Много горя фашисты принесли командиру роты старшему лейтенанту А. Петрову и его семье. Немало боевых друзей потерял он на фронте. Еще в 1941 году он выгравировал на рукоятке своего пистолета слова «Смерть немцам!». Пока война шла на нашей земле, смысл этой надписи не вызывал ни сомнений, ни возражений. Но ведь не собирался же офицер теперь в Германии убивать каждого немца, которого он встретит на своем пути.

Командир роты понял это. Он пришел к подполковнику А. Л. Кузьминскому и сказал:

— И офицеры, и красноармейцы части знают о надписи на пистолете. Считаю, что в нынешней ситуации она ошибочна и, чтобы не было кривотолков, прошу заменить мне оружие. Хотя, откровенно говоря, очень жаль расставаться с ним: как-никак прошагал я со своим ТТ по дорогам войны немало.

Со своим пистолетом Петров расстался ненадолго. Командир полка подполковник Д. В. Кузов приказал удалить в оружейной мастерской надпись на оружии и вернуть его офицеру. Однако, как это ни прискорбно, старшему лейтенанту не довелось дойти со своим проверенным в боях пистолетом до победы. Вскоре отважный офицер, ведя роту в бой, погиб смертью храбрых.

Некоторые бойцы понимали необходимость тактичного, доброжелательного отношения к трудящимся немцам, конечно, не сразу. Поэтому с теми, кто лично пострадал от зверств гитлеровцев, политработники, агитаторы вели большую индивидуальную работу. И хотя на сердце у многих красноармейцев и офицеров лежал тяжелый груз переживаний, зовущий к мести за кровь родных и близких, они поняли требование партии, правительства, командования и сдерживали свои чувства, давая им волю лишь в бою с фашистами.

Вместе с командармом мы побывали в 60-й гвардейской дивизии 32-го стрелкового корпуса. После беседы с руководством соединения генерал Берзарин решил поговорить с красноармейцами и офицерами. Николай Эрастович в общении с бойцами, как я уже говорил, был очень прост, глубоко знал их психологию, умел поддержать с каждым непринужденный разговор. Мы зашли в ленинскую комнату — просторный блиндаж подразделения. Завязалась беседа с воинами, собравшимися там. Посыпались вопросы. Пожилой усатый сержант со шрамом на щеке допытывался у меня: когда же конец войны?

Н. Э. Берзарин не спеша подошел к нему и дружелюбно спросил:

— А издалека пришел на Одер, дружище?

— Из-под Великих Лук, товарищ генерал. Только уж очень кружно было идти...

— Почему же кружно?

— Когда началась война, прибыл с эшелоном в Москву. Целое лето бился с фашистами на московском направлении. Ранило. Потом через Харьков — на Сталинград. Контузило. А уж от матушки-Волги, тоже с боями, — в Донбасс, Николаев, Одессу, Молдавию. Опять ранило. А затем через Польшу — сюда на Одер... Хочется поскорее добить проклятого фашиста, потому и спросил я у товарища члена Военного совета...

— И правильно, что интересуетесь, — одобрил сержанта командарм. — А путь-то свой длинный все пешком?

— Когда подвезут, а больше пешком...

Этот негромкий разговор слышали все. Берзарин с минуту помолчал, пытливо всматриваясь в обветренные лица бойцов, снова перевел взгляд на Васильева, высказавшего то, что было на душе у каждого, положил ему руку на плечо и убежденно сказал:

— Ну коль мы уж с тобой, сержант, на Одер пришли, то и до Берлина дойдем. Как думаете, товарищи бойцы?

— Обязательно дойдем! — раздались дружные голоса. — С победой!

— Так и будет! А иначе-то и сапоги ни к чему было стаптывать. Старшина никогда не простил бы нам такой промашки... — весело сказал командарм, и снова перейдя на деловой тон, добавил: — И еще скажу: по всему видно, что в Берлине война окончится. Наше с вами дело — конец фашизма приблизить.

Мы вышли из ленинской комнаты довольные. Такие встречи помогали глубже познавать настроение людей, их нужды и заботы. Да и у воинов поднималось настроение, больше появлялось уверенности в успехе предстоящих боевых действий.

Побывали мы и в 180-м стрелковом полку этой же дивизии, ознакомились с положением батальонов на переднем крае, осмотрели огневые позиции артиллерии, наблюдали в стереотрубу за поведением противника. Здесь же, на НП, генерал Н. Э. Берзарин беседовал с командирами и политработниками полка. Он рассказал им об обстановке, об особенностях вражеских укреплений, обратил внимание на необходимость постоянного ведения разведки. Я поинтересовался, что сделано в части для ведения непрерывной партийно-политической работы в наступлении, эвакуации раненых, напомнил офицерам о том, что Военный совет дал указание изготовить во всех полках красные флаги для водружения их в ходе боев над важнейшими военными объектами, а при штурме Берлина — и над правительственными зданиями.

— Активные боевые действия советских войск не за горами, — сказал Н. Э. Берзарин, прощаясь с офицерами. — Помните: самое дорогое для нас — люди, грамотно применяйте технику, поддерживайте взаимодействие в бою, воюйте не числом, а умением. Надо добиваться победы с малыми жертвами, беречь офицеров и красноармейцев — наших советских людей, настоящих героев. Сердечнее будете заботиться о них, и бойцы еще успешнее будут сражаться...

Из 60-й гвардейской дивизии мы уезжали в полной уверенности, что подготовка к наступлению идет целенаправленно, что люди рвутся в бой и понимают: скоро начнется решающее наступление на Берлин.

С 8 апреля по пяти мостам и трем паромам, наведенным через реки Одер и Штром, на плацдарм каждую ночь стали переправляться артиллеристы. Двигались они по четкому графику, с точным соблюдением правил светомаскировки и интервалов, под строгим контролем комендантских постов. Каждый командир колонны заранее знал маршрут, и машины двигались по хорошим дорогам на определенные, уже подготовленные в инженерном отношении огневые позиции. В соответствии с армейским графиком за ночь на западный берег Одера приходила в среднем одна артиллерийская бригада. Уже к 14 апреля вся артиллерия армии, кроме двух артиллерийских полков и одного дивизиона особой мощности, была на плацдарме.

Несколько ночей начиная с 11 апреля через Одер по трем мостам грузоподъемностью 60 тонн шли танки. До рассвета переправлялось 75–90 машин. За четверо суток все они заняли свои исходные позиции.

Обеспечить скрытность переправы такого большого количества боевой техники не так-то просто. Дело в том, что до позиций фашистских войск были считанные километры — многоголосый гул мощных дизелей слышался далеко окрест. Чтобы заглушить его, артиллеристы открывали из отдельных орудий или батарей огонь. Под утро наши химики ставили над Одером дымовые завесы...

Исключительно сложной была и перегруппировка стрелковых соединений из полос, которые 5-я ударная армия передавала 47-й и 3-й ударной армиям. По плану перегруппировки в течение трех ночей нужно было передислоцировать весь личный состав шести стрелковых дивизий с приданными средствами. После передачи участков наши соединения должны были скрытно сняться с переднего края и перейти на восточный берег реки. Затем им предстояло совершить, соблюдая требования маскировки, ночной марш на расстояние от 25 до 50 километров, в ту же ночь — уже во второй раз — переправиться через Одер и занять новые позиции на плацдарме.

Эта задача была решена предельно четко, оперативно и организованно. Отлично действовали наши саперные войска. На переправах не было потеряно ни одной минуты темного времени суток. По каждому мосту за ночь переправлялись на плацдарм две стрелковые дивизии, 30 самоходок и танков, 50 орудий и тяжелых минометов.

За день до начала разведки боем передовыми батальонами уже вся армия в полной боевой готовности заняла исходный район для наступления.

К тому времени одерский плацдарм целиком был заполнен нашими войсками и боевой техникой. Во многих местах его рассекали до самого переднего края отмеченные флажками и указками ровные незанятые колонные пути, «нарезанные» саперами. Они предназначались для последующего подтягивания бригад 2-й гвардейской танковой армии от выжидательного района до рубежа ввода в прорыв. Сейчас же танков не было видно: они еще скрытно сосредоточивались в лесных массивах и оврагах, неподалеку от восточного берега Одера.

Командный пункт штаба армии уже 10 апреля разместился в районе замка Тамзель, а узел связи — в подвальных помещениях замка. Наблюдательный пункт командующего был оборудован на плацдарме, в трех километрах от переднего края, северо-восточнее Геншмарера. «Глаза» штаарма — три наблюдательных пункта — находились в полутора километрах от переднего края, на уровне наблюдательных пунктов командиров дивизий. Еще ближе расположились НП командиров полков — во. второй траншее, а в первой, в полукилометре от позиций врага, — наблюдательные пункты командиров батальонов и рот.

Огромную работу в ночное время проделали войсковые саперы, создавая проходы в заграждениях противника, причем разминирование они продолжали и в процессе разведки боем. Если на своем плацдарме они проделали еще раньше 127 проходов для пехоты и 11 — для танков, то в минных полях противника ими было сделано 19 проходов для танков и 109 — для пехотинцев, снято около 2500 мин.

Во время разминирования одна из групп обеспечения захватила в плен ефрейтора из 17-й немецкой пехотной дивизии. Тот рассказал, что его начальство называет нашу армию таранной и утверждает, что командует ею бывший работник НКВД.

— Хоть биография у меня несколько иная, — рассмеялся Н. Э. Берзарин, когда ему сообщили об этом, — но в основном фашисты правы: сильна наша Пятая ударная, как никогда...

В ночь на 13 апреля, когда сгущавшаяся темнота начала закрывать горизонт, а поднявшийся с реки туман окутал одерский плацдарм, красноармейцы, сержанты и офицеры по разветвленным ходам сообщения стали бесшумно продвигаться в передние траншеи и вскоре заняли их подразделениями полного состава. Наступил самый напряженный и волнующий момент. Каждый понимал: как только раздадутся громовые раскаты нашей артиллерии, надо, прижимаясь к огневому валу, стремительно броситься вперед...

Из глубины плацдарма орудийные расчеты при помощи пехотинцев катили вручную на заранее оборудованные огневые позиции пушки. Маскировочные сети с них были сброшены, стволы расчехлены. Из тыла подносили ящики с боеприпасами, распаковывали их и укладывали снаряды в открытые ниши у батарей. А ранним утром к переднему краю вышли подразделения саперов.

На наблюдательном пункте армии находились генерал Н. Э. Берзарин, командующий артиллерией генерал П. И. Косенко, начальник оперативного отдела полковник С. П. Петров, представители разведывательного отдела и поддерживающей нас воздушной армии. Рядом, в блиндаже, расположилась оперативная группа.

Большинство офицеров штаба и политического отдела армии было в соединениях, а вернее, в тех частях, усиленные батальоны которых должны были на рассвете провести разведку боем для уточнения характера обороны и системы огня противника, состава его группировки. На 5-ю ударную возлагалась также задача провести разведку боем и на участках плацдарма, переданных нами 47-й и 3-й ударной армиям.

По мере приближения установленного срока напряжение на нашем НП возрастало. И это было естественно. Командование фронта придавало разведке боем большое значение. От ее успеха зависело очень многое. Хотя наша разведка засекла много целей, а авиация несколько раз сфотографировала передний край, рубежи и полосы обороны противника, у нас не было уверенности, что они действительно полностью заняты вражескими частями, а не дежурными подразделениями и кочующими батареями. Советские войска не раз приступали к прорыву обороны на рассвете, и поэтому гитлеровцы нередко практиковали отвод основной массы своих частей в предрассветные часы в глубину. А если так они поступили и теперь? Этот вопрос волновал нас всех.

На наблюдательном пункте командарма и в блиндаже начальника штаба генерала А. М. Кущева время от времени раздавались телефонные звонки. Вот с командного пункта командира 32-го стрелкового корпуса генерала Д. С. Жеребина доложил начальник инженерных войск армии генерал Д. Т. Фурса:

— Готовность проверил лично. Наши саперы сосредоточились в первых траншеях для сопровождения передовых батальонов...

— Справятся? — переспросил командарм.

— Сделано все возможное.

— Желаю удачи!..

В 7 часов подготовка к началу разведки боем полностью закончилась. Мы с командармом вышли на прикрытую маскировочной сеткой площадку для наблюдений, подошли к стереотрубе. Рассветало, поблекли звезды, по небу хороводом плыли тучки...

Стояла тишина, тишина перед бурей. И она грянула... Через полчаса вдоль всего плацдарма раздался орудийный грохот. Небо рассекли огненные шлейфы — это заработали гвардейские реактивные установки. После каждого пуска поднимались густые коричневые клубы дыма, которые ветер относил в сторону. Со стороны противника послышались громкие раскаты взрывов, было видно, как там взлетали какие-то обломки, потом вдруг полыхнуло зарево, и все увеличивающийся в размерах черный султан дыма с желтыми языками пламени пополз вверх. Не иначе наши снаряды угодили в склад боеприпасов или горючего.

Мимо наблюдательного пункта из ближнего тыла по направлению к линии фронта пронеслись подразделения танков и самоходок. В открытых люках боевых машин стояли командиры экипажей. Раньше они не могли выдвинуться к переднему краю, чтобы преждевременно не привлечь внимание противника гулом моторов. Сейчас же мощный гром артиллерийского налета перекрывал все другие звуки... На борту одной из боевых машин я насчитал пять нарисованных красных звезд: счет побед экипажа.

Дым на плацдарме постепенно рассеивался, хотя и теперь еще стлался по земле, от него першило в горле, трудно дышалось. С наблюдательного пункта в бинокль было хорошо видно, как, обгоняя друг друга, по ничейной полосе в сторону врага стремительно ринулись наши воины.

Противник вел огонь из глубины, с флангов. Среди наступавших то и дело поднимались вверх фонтаны земли. Но вот в боевых порядках пехоты появились наши танки и самоходки. Обгоняя стрелков и ведя на ходу огонь, они неслись вперед.

Грохот боя постепенно удалялся, с наблюдательного пункта были слышны лишь залпы артиллерии, перенесшей огонь в глубину вражеской обороны, все приглушеннее становились россыпи автоматных очередей.

Уже спустя полчаса стали поступать первые донесения из соединений. Разведка боем всюду проходила успешно. Усиленные батальоны вклинились в первую позицию противника, нанесли ему значительный урон и захватили 60 пленных, в том числе двух майоров.

Артиллерийские разведчики, продвинувшиеся вперед в составе усиленных батальонов, засекли много новых огневых точек. Они быстро передавали собранные данные на артиллерийские батареи и корректировали их огонь...

Вскоре в небе появились наши самолеты. Получив целеуказания, они нанесли по вражеским опорным пунктам и узлам сопротивления сильные и точные бомбовые удары, что сразу резко снизило боевую активность фашистов и способствовало дальнейшему продвижению наших стрелковых подразделений.

Наступило некоторое затишье, лишь изредка прерываемое огневой дуэлью артиллерии. Батальоны закреплялись на захваченном рубеже, к ним протянули связь, подбрасывали все необходимое для боя, а в тыл эвакуировали раненых.

На следующий день, 15 апреля, разведка боем продолжалась, и наши части еще глубже вклинились в оборону противника. Под прикрытием стрелковых подразделений саперы продолжали снимать и взрывать мины на местности, ранее занятой гитлеровцами...

На КП армии вновь прозвучал сигнал аппарата ВЧ. На проводе был маршал Г. К. Жуков. Он потребовал ввести в бой свежие силы и развить успех передовых батальонов, чтобы овладеть первой позицией противника во всей полосе армии.

В 15 часов того же дня после пятнадцатиминутного огневого налета в бой были введены восемь стрелковых полков первых эшелонов всех трех наших корпусов. Вместе с танковой бригадой и тремя танковыми полками при поддержке пяти минометных бригад, двух минометных полков, семи артиллерийских бригад, артиллерийского дивизиона особой мощности, десяти дивизионов легких артиллерийских и гаубичных полков, а также других средств усиления они, перейдя в решительную атаку, начали взламывать вражескую оборону.

Загрохотали наши орудия, все поле боя заволокло дымом...

И вскоре вновь обозначился успех. В ожесточенной схватке с противником советские подразделения полностью овладели всей его первой позицией, а на отдельных участках вклинились и во вторую. Затем разгорелся огневой бой, который с небольшими перерывами продолжался и следующие сутки. За два дня наши войска продвинулись на 3–4 километра. При этом было разгромлено несколько частей врага и уничтожено много его боевой техники. Часть своих сил немецкое командование отвело на вторую полосу — Зеловские высоты.

Однако пробиться дальше на этот раз не удалось. Подтянув резервы, противник открыл сосредоточенный огонь с заранее оборудованного рубежа Амт Воллуп, Бушдорф, Аннахов. Тогда наши части по приказу командования приостановили наступление и закрепились на захваченных позициях.

Таким образом, в ходе разведки боем была выявлена система огня противника, взята его первая позиция, что значительно ослабило главную полосу вражеской обороны. Войска 5-й ударной завершили подготовку к решающему удару на подступах к столице Германии.

Последние часы перед наступлением были предельно напряженными. Каждому было ясно, что скоро все начнется. Но когда? Об этом еще точно не знали не только бойцы, но и большинство офицеров, в том числе и старших. Но все были в ожидании. Ночью, за два часа до начала активных боевых действий, в части поступил приказ, а затем обращение Военного совета 1-го Белорусского фронта, в котором говорилось:

«Боевые друзья! Пришло время нанести по врагу последний удар...

Пришло время вызволить из ярма фашистской неволи еще томящихся в ней наших отцов и матерей, братьев и сестер, жен и детей.

Пришло время подвести итоги страшным злодеяниям, совершенным гитлеровскими людоедами на нашей земле, и покарать преступников. Пришло время добить врага и победно закончить войну.

...Славой наших побед, потом и своей кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него, первыми произнести грозные слова сурового приговора нашего народа немецким захватчикам... Стремительным ударом и героическим штурмом мы возьмем Берлин, ибо не впервой русским воинам брать Берлин... За нашу Советскую Родину! Вперед, на Берлин!»[19]

С величайшим воодушевлением восприняли красноармейцы, сержанты, офицеры 5-й ударной этот призыв. Обстановка не позволяла провести митинги ни на переднем крае, ни в глубине плацдарма. Стояла глубокая ночь. Соблюдалась тщательная маскировка — даже курить в рукав было наистрожайше запрещено. И вот командиры и политработники, накрывшись плащ-палатками и подсвечивая под ними лучами фонариков, читают в траншеях группам сгрудившихся вокруг них красноармейцев текст обращения, затем идут дальше, вновь останавливаются... В блиндажах и подвалах уцелевших зданий на плацдарме полным-полно воинов. Здесь, как и во втором эшелоне по ту сторону Одера, чтение обращения все же нередко стихийно переходило в митинги. И на них, и на проведенных делегатских партийных и комсомольских собраниях обсуждался один волнующий вопрос — об авангардной роли коммунистов, комсомольцев и всего боевого актива в наступлении на Берлин. Проходили они накоротке — время торопило!

А потом по траншеям пронесли расчехленные Боевые Знамена частей. Впереди шли командиры полков или их заместители по политической части, затем знаменосцы с развернутыми Знаменами. И всюду из конца в конец траншей тихо, но внятно передавали:

— Внимание! Смирно! Несут наше Боевое Знамя!

Никогда не забыть последние минуты перед началом атаки. Бойцы молча обнимали друг друга, обменивались адресами родных и клялись, что никогда не забудут о семьях погибших, будут заботиться о них.

...И вот пришел этот час.

Еще было темно, когда 16 апреля, в 5 часов по московскому времени (в 3 часа по берлинскому), началась мощная артиллерийская подготовка, во время которой на девятикилометровом фронте нашей армии по врагу было выпущено 50 тысяч снарядов. Двадцать пять минут во вражеской обороне полыхал огненный смерч, а затем соединения при свете 36 мощных прожекторов ринулись на врага. Противник был ошеломлен этим невиданным еще, непонятным и поэтому страшным для него зрелищем. Как рассказывали потом пленные, им показалось, что русские применили новое оружие, от которого можно ослепнуть. Конечно, дело было не только в психическом воздействии на гитлеровцев, хотя эта цель была достигнута сразу же. Подсветка ускорила выдвижение пехотинцев и боевых машин через минные поля, а это помогло обеспечить с самого начала высокие темпы наступления.

Характерно, что вначале наши стрелковые, танковые и самоходно-артиллерийские части и подразделения почти не несли потерь. Но дальше продвигаться стало трудно. Из-за густого дыма значительно снизилась точность прицельной стрельбы. Хотя плотность артиллерии и была очень высокой, но, поскольку огонь велся преимущественно по площадям, часть вражеских батарей и пулеметных гнезд в укрытиях осталась неподавленной.

Противник довольно быстро оправился от потрясения и начал оказывать упорное сопротивление.

На правом фланге армии наступал 26-й гвардейский корпус генерала П. А. Фирсова. Преодолевая огневое сопротивление противника и успешно отражая контратаки танков и пехоты, воины соединения уже к 12 часам овладели второй позицией, а к исходу дня полностью заняли все три позиции главной полосы обороны врага. За день боя они продвинулись на 6–8 километров и, выйдя на рубеж Кинвердер (иск.), Вульков, подошли ко второй полосе фашистской обороны.

Особенно отличились бойцы 288-го и 283-го гвардейских стрелковых полков 94-й дивизии, которыми командовали гвардии подполковники В. В. Кондратенко и А. А. Игнатьев. Совершив скрытый маневр, эти части незаметно обошли вражеские опорные пункты на сахарном заводе в Фосберге и затем, перейдя на разных участках в решительные атаки, нанесли сокрушительный удар по 652-му полку 309-й пехотной дивизии гитлеровцев. Враг понес значительные потери в живой силе и боевой технике и неорганизованно отступил[20].

Первой ворвалась на территорию сахарного завода рота гвардии старшего лейтенанта И. Середова. Не давая фашистам опомниться, наши воины забрасывали их гранатами, уничтожали огнем из автоматов. Гитлеровцы отошли и засели в цехах завода, отчаянно отстреливаясь. Каждое помещение приходилось брать штурмом. В бою многие воины действовали бесстрашно и умело. Пулеметчики Владимир Ахачев и Иван Лысюк одну за другой уничтожили пять пулеметных точек. Гвардии рядовой Атдыл Норматов, заменив в ходе боя выбывшего командира, бросился во главе подразделения в штыковую атаку. Завязалась рукопашная схватка. Наши воины разгромили целое подразделение.

Когда полки штурмом овладели цехами завода, победное Красное знамя водрузил над ним гвардии рядовой Егор Рожков.

В городе Лечин гитлеровцы, засев в каменных зданиях, сильным огнем заставили залечь наше подразделение. Воины не могли поднять головы. Тогда комсорг 3-го стрелкового батальона 286-го гвардейского полка гвардии младший сержант Василий Шаповал с возгласом «За мной, друзья! Враг не устоит!» первым поднялся и, стреляя из автомата по окнам и амбразурам, устремился вперед. Вслед за ним бросилась в атаку вся рота. В ход пошли гранаты. Десятки взрывов громыхнули внутри дома, и засевший в нем гарнизон сдался.

Вскоре 286-й гвардейский стрелковый полк полностью овладел Лечином. Но радость победы бойцов 3-го батальона была омрачена горестной вестью. В последнюю минуту боя вражеская пуля сразила мужественного комсорга.

В центре оперативного построения армии наступали войска 32-го стрелкового корпуса. И они добились наибольшего успеха.

Бои в полосе наступления корпуса были чрезвычайно напряженными. Фашисты неоднократно в течение всего дня организовывали при поддержке крупных сил артиллерии, танков и авиации частые контратаки. Начались затяжные и кровопролитные встречные бои. Части 60-й и 295-й дивизий, выйдя к рассвету к Бушдорфу, пытались атакой с ходу захватить его, однако не добились успеха.

В 10 часов подтянутый из тыла батальон 25-го авиадесантного полка противника при поддержке 10–15 танков перешел в контратаку, нанося удар по стыку между соединениями. По гитлеровцам был открыт мощный артиллерийско-минометный огонь, и их контратака была отражена. Однако продвижение наших частей было незначительным, так как немцы, опираясь на свои узлы обороны, подходы к которым были заранее пристреляны и заминированы, продолжали отчаянно сопротивляться.

В 11 часов командиры стрелковых полков для наращивания ударов ввели в бой свои вторые эшелоны. Это дало нужный эффект. Уже к 14 часам соединения корпуса овладели второй позицией врага и начали бой за третью. Как выяснилось впоследствии, ее обороняли два батальона 25-го авиадесантного полка 9-й авиадесантной дивизии. И хотя этой позицией сразу овладеть не удалось, в ходе боя здесь была вскрыта система обороны и огня противника.

Генерал Д. С. Жеребин, учитывая создавшуюся обстановку, принял решение подтянуть войска и боевую технику, чтобы овладеть и последней позицией главной полосы обороны врага. По его распоряжению с 14 до 16 часов все соединения и части готовились к атаке.

В 16 часов 10 минут вся артиллерия корпуса провела 10-минутный огневой налет, после чего части 295-й и 60-й дивизий на ряде участков атаковали третью позицию противника. В то время когда артиллерия и минометы разрушали вражеские укрепления и подавляли опорные пункты, стрелковые подразделения продвигались по проходам в минных полях и преодолевали заграждения перед третьей позицией. Особенно трудно было захватить высокую, в несколько метров, железнодорожную насыпь у поселка Бушдорф, на обратных скатах которой были врыты вражеские огневые точки. Здесь завязался яростный бой, и, несмотря на то что фашисты сопротивлялись с упорством обреченных, не прошло и двух часов после начала наступления, как над железной дорогой взвился красный флаг.

Ликвидация опорных пунктов противника на насыпи в известной мере нарушила систему его обороны на этом участке и положительно сказалась на дальнейшем ходе боевых действий 32-го стрелкового корпуса. Продолжая наступление, соединения уже к 20 часам штурмом захватили всю третью позицию главной полосы вражеской обороны.

Это был значительный успех. К исходу дня, продвинувшись на 8 километров, частя корпуса вышли на правый берег реки Альт Одер, ко второй полосе обороны противника на участке Платков, Гузов.

На левом фланге 5-й ударной армии успешно наступали войска 9-го стрелкового корпуса. В напряженных и трудных схватках с врагом, укрепившимся на северных скатах Зеловских высот, части 301-й стрелковой дивизии полковника В. С. Антонова смелой атакой захватили вторую позицию противника, а затем с вводом в бой второго эшелона дивизии — 1050-го стрелкового полка во главе с его командиром отважным сыном башкирского народа подполковником И. И. Гумеровым — овладели и третьей позицией.

Но в дальнейшем продвижение войск вперед осложнилось. Это было вызвано тем, что левый фланг корпуса — он же левый фланг армии — оголился на протяжении нескольких километров в связи с упорным сопротивлением гитлеровцев на Зеловских высотах, где наш сосед, 4-й гвардейский стрелковый корпус 8-й гвардейской армии, ведя упорный бой, несколько задержался.

Для того чтобы обезопасить незащищенный фланг от возможных ударов, командир корпуса генерал И. П. Рослый выдвинул из второго эшелона 248-ю стрелковую дивизию генерала Н. З. Галая и ввел ее в бой.

К исходу 16 апреля войска 9-го стрелкового полностью преодолели северные отроги Зеловских высот, продвинулись на 6 километров и вышли на рубеж северо-западная окраина Ной Лангзов, станция и поселок Вербиг.

Отважно и мастерски действовали воины корпуса при прорыве вражеской обороны. 16 апреля в районе северо-западнее Цехина совершил подвиг линейный надсмотрщик взвода связи 1042-го стрелкового полка старшина Г. Н. Харламов. Он получил приказ восстановить связь командира батальона с наступавшей на высоту ротой. Под ураганным минометным и ружейным огнем связист пополз вдоль провода. В пути его ранило. Перевязав руку, старшина вновь начал продвигаться и устранять повреждения. Даже получив второе ранение, он продолжал выполнять задание, пока не восстановил связь. Вскоре бойцы роты ринулись на врага. Среди наступавших был и отважный старшина. Высота была взята штурмом, но еще раньше силы покинули Георгия Николаевича Харламова, и он не дожил до победной минуты...

Особо жаркие бои развернулись с противником, закрепившимся на станции Вербиг и по железнодорожной насыпи восточнее Ной Лангзов. Эти два населенных пункта немцы превратили в мощный опорный пункт. Подходы к ним были заминированы, все здания превращены в узлы сопротивления. Враг отчаянно оборонялся. Для того чтобы сломить его, командир корпуса генерал И. П. Рослый приказал сосредоточить на опорном пункте огонь не только дивизионной, но и корпусной артиллерийских групп. Только после второго огневого налета удалось подавить доты и дзоты, оборудованные в насыпи, и пехотинцы снова поднялись в атаку. Под прикрытием артиллерии к железной дороге подошли и танкисты 220-й танковой бригады, которые стали в упор расстреливать огневые точки врага.

Первыми преодолели этот трудный рубеж батальоны майоров П. Костюченко, В. Емельянова, А. Перепелицына и Г. Айрапетяна. Три раза переходила из рук в руки станция Вербиг.

Не менее жестокая схватка завязалась за Ной Лангзов.

Тяжелый и кровопролитный бой воины 301-й дивизии вели у Зеловских высот четыре часа. Наши люди здесь показали изумительные морально-боевые качества. Не случайно командование частей очень многих воинов представило к правительственным наградам.

Когда мне после событий у Вербига принесли на подпись наградные листы, в глаза невольно бросилось то, что в списке были воины многих национальностей нашей Отчизны.

Грант Арсенович Авакян... Армянин, лейтенант, комсорг стрелкового батальона. 95 комсомольцев этого подразделения, где было 110 красноармейцев и офицеров, за мастерство и отвагу при наступлении с кюстринского плацдарма были представлены к орденам и медалям. В ходе боев 12 молодых бойцов вступили в ряды ВЛКСМ, а пятеро были рекомендованы в партию. Это не просто цифры из сухого отчета, а показатель работы молодого офицера с личным составом батальона. Неутомимый лейтенант успевал и с людьми поговорить, и боевой листок оформить, и письмо написать родным погибшего товарища.

Но пожалуй, главное, на чем держался авторитет Авакяна, — это безудержная удаль и отвага в бою. При атаке Вербига он с одним бойцом сумел зайти в тыл опорного пункта, огонь которого мешал продвижению батальона. Взрывы гранат, брошенных комсоргом в окна кирпичного здания, где засели фашистские пулеметчики, вызвали панику среди гитлеровцев, и те бросились бежать.

В этом бою батальон, выполнив свою задачу, истребил 56 фашистов и 14 пленил.

Иван Гаврилович Деметрашвили... Грузин, капитан, командир роты 1054-го стрелкового полка. В одной из контратак враг нанес главный удар по его подразделению. Несмотря на шквал артиллерийского огня, бойцы выстояли, а затем Деметрашвили поднял воинов в атаку и на плечах отходившего врага ворвался на железнодорожную станцию Вербиг. Более 100 фашистских солдат и офицеров было уничтожено в бою, 17 взято в плен. Но в этой схватке Иван Гаврилович пал смертью храбрых.

Иван Степанович Зайцев... Белорус, сержант, командир отделения 1050-го стрелкового полка. Он повторил подвиг Александра Матросова. 16 апреля 1945 года Зайцев грудью закрыл амбразуру дзота на подступах к Вербигу, обеспечив тем самым штурмовой группе продвижение вперед.

Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 31 мая 1945 года Г. А. Авакян, И. Г. Деметрашвили, И. С. Зайцев, Г. Н. Харламов были удостоены звания Героя Советского Союза.

В этом же указе значится и фамилия командира батальона 1052-го стрелкового полка 301-й дивизии украинца майора Петра Андреевича Костюченко. За добродушие и требовательность, отвагу и хладнокровие бойцы подразделения между собой уважительно называли его Батей. 14 апреля комбат отлично организовал прорыв вражеской обороны в районе города Гольцов. Преследуя отступавших гитлеровцев, воины батальона разгромили 12 опорных пунктов, истребили около 400 фашистских солдат и офицеров, а 210 захватили в плен. Но через два дня, при штурме города Гузов, Костюченко погиб.

На ход наступления 5-й ударной армии оказало существенное влияние взаимодействие различных родов войск. Да иначе и быть не могло. Ведь в каждый успех пехотинцев весомый вклад вносили и их боевые друзья — танкисты, летчики, артиллеристы, саперы, воины других специальностей. С какой радостью встречали все мы появление во фронтовом небе наших славных соколов или выдвижение на исходные рубежи для наступления мужественных танкистов! В Берлинской наступательной операции боевое содружество родов войск было особенно зримым.

Наступление 5-й ударной поддерживали четыре авиационных корпуса и три авиационные дивизии 16-й воздушной армии, которую возглавлял опытнейший командарм генерал-полковник авиации С. И. Руденко. Наши летчики добились полного господства в воздухе, надежно прикрывали наземные войска от авиации противника, наносили по его позициям, резервам и тылам мощные бомбовые удары. Это, естественно, обеспечивало успешное наступление наших соединений.

Чтобы ускорить прорыв вражеской обороны, командующий 1-м Белорусским фронтом 16 апреля приказал ввести в полосе наступления 3-й и 5-й ударных армий 2-ю гвардейскую танковую армию. В 18 часов 9-й и 12-й танковые корпуса вступили в бой и значительно повысили наступательные возможности стрелковых соединений. Танкисты действовали исключительно самоотверженно и стремительно. Очень помогли нашей армии в форсировании водных преград и приданные нам отряды Днепровской военной флотилии.

Однако, несмотря на героические усилия всех войск 1-го Белорусского фронта, план первого дня операции полностью выполнить не удалось. Это касалось, конечно, и нашей армии.

Вечером 16 апреля генерал Н. Э. Берзарин обсуждал с членами Военного совета итоги первого дня наступления, В целом войска 5-й ударной в упорных боях прорвали главную полосу обороны противника и обеспечили своевременное выдвижение к переднему краю и ввод в сражение 2-й гвардейской танковой армии. Но анализ показывал, что в боевой деятельности соединений и частей имелись существенные недочеты. В частности, из-за недостаточной распорядительности некоторых командиров отдельные стрелковые части слабо маневрировали на поле боя. Вместо того чтобы обходить основными силами опорные пункты врага, поручив их ликвидацию вторым эшелонам, офицеры иногда втягивали свои полки в затяжные фронтальные бои, что задерживало их продвижение.

В процессе подготовки к наступлению наша разведка не сумела достаточно точно установить систему огня противника, поэтому во время артиллерийской подготовки не удавалось полностью подавить его огневые средства. К тому же в самом начале боя не во всех частях действенно использовались орудия непосредственной поддержки пехоты. Из-за недочетов в инженерном обеспечении в некоторых соединениях танки и артиллерия отставали от пехоты, что задерживало ввод в бой вторых эшелонов.

Ряд серьезных недостатков обнаружился и при введении в сражение танковой армии. Взаимодействие между ее войсками и частями и соединениями 5-й ударной армии на этот раз было недостаточно четким и эффективным.

Проанализировав ход и результаты первого дня наступления, Военный совет армии наметил мероприятия по повышению боевой активности войск, развитию их наступательного порыва. Эти меры оказались своевременными. Рано утром был получен приказ Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, смысл которого сводился к одному — увеличить темпы наступления. Он поступил во все армии фронта, так как промедление в развитии операции могло привести к истощению войск раньше, чем они овладеют Берлином.

Многие из требований Г. К. Жукова совпали с решением, принятым Военным советом 5-й ударной, поэтому план мероприятий был только несколько расширен, и Берзарин отдал боевой приказ.

Собственно говоря, боевые действия не прерывались. Они продолжались и ночью. Частью своих сил стрелковые корпуса к утру 17 апреля продвинулись на 2–3 километра.

А потом после двадцатиминутной артиллерийской подготовки основные силы 5-й ударной армии двинулись в наступление.

266-я стрелковая дивизия 26-го гвардейского корпуса прорвала оборону противника в районе юго-восточнее Кваппендорфа и реки Альт Одер, форсировала водный рубеж, а затем стала успешно продвигаться в направлении Ной Харденберга.

Бои носили крайне ожесточенный характер. Командиры, политработники и коммунисты своим мужеством и выдержкой воодушевляли весь личный состав. Этого требовала сложившаяся обстановка. 17 апреля в 283-м гвардейском стрелковом полку 94-й дивизии погиб, поднимая подразделение в атаку, заместитель командира батальона по политической части лейтенант В. Синицын. В его партийном билете нашли записку: «Если потребуется — умру по-гвардейски, так, как требует Родина и присяга. 16.4.1945 г.».

Овладев населенным пунктом Платков, 1038-й и 1040-й стрелковые полки 295-й дивизии во взаимодействии с частями 301-й дивизии продолжали наступать на запад и вскоре прорвались к Ной Харденбергу и южнее. Укрепившись на заранее подготовленном мощном рубеже обороны, фашисты пытались удержать его любой ценой, неоднократно переходя в контратаки. Тогда артиллеристы 819-го артиллерийского полка (командир подполковник Н. Н. Жохов, его заместитель по политической части подполковник Н. З. Рымарь) подтянули свои пушки в боевые порядки пехоты и начали вести стрельбу прямой наводкой. Орудийный расчет коммуниста старшины Г. Галактионова прямыми попаданиями подавил семь огневых точек. Метко стреляли и другие батарейцы. Путь пехоте был снова открыт.

На левом фланге армии, успешно взаимодействуя с 11-м танковым корпусом, наступали войска генерала И. П. Рослого. Перед его соединениями стояла задача разгромить сильный узел вражеской обороны в Гузове. Пользуясь выгодным расположением этого пункта, из которого далеко просматривалась местность, противник вел ожесточенный огонь по нашим войскам.

Гузов решительно атаковали два соединения 9-го корпуса. Вначале части 248-й дивизии генерала Н. З. Галая повели наступление в обход Гузова с юга. Обнаружив этот маневр, враг начал постепенно отступать. Тогда, проявив инициативу, командир 301-й стрелковой дивизии полковник В. С. Антонов поднял свои части, и они, ударив по городу с востока, штурмом овладели населенным пунктом. В дальнейшем обе дивизии, четко взаимодействуя друг с другом, обошли лес Вульковер, с боем продвинулись на 13 километров, прорвали вторую полосу вражеской обороны и к 20 часам вышли на рубеж Хермерсдорф, Оберсдорф.

Впоследствии плененный офицер 56-го немецкого танкового корпуса в своих показаниях заявил, что 16 и 17 апреля советские войска разорвали фронт 9-й немецкой армии, и, чтобы предотвратить дальнейший прорыв, немецкое командование вынуждено было бросить в бой две резервные мотодивизии. Но эта мера не улучшила положение гитлеровцев.

Таким образом, второй день наступления 5-й ударной армии увенчался большим успехом. Стрелковые корпуса, тесно взаимодействуя с частями 2-й гвардейской танковой армии, к концу дня 17 апреля, завершив прорыв тактической зоны обороны врага, продвинулись на 11–13 километров и вышли на рубеж Рингенвальде, Хермерсдорф, Оберсдорф.

К этому времени наш сосед справа — 12-й гвардейский стрелковый корпус 3-й ударной армии — во взаимодействии с 9-м гвардейским танковым корпусом 2-й гвардейской танковой армии вышел на рубеж Кунерсдорф, озеро Клостерзее. Наши левофланговые соединения значительно опередили 4-й гвардейский стрелковый корпус соседней армии, вышедшей к исходу этого дня лишь на рубеж Альт Розенталь, Гельсдорф, и поэтому у нас возникла необходимость прикрыть создавшийся разрыв. Генерал Н. Э. Берзарин с утра 17 апреля передал 9-му стрелковому корпусу свой резерв — 230-ю стрелковую дивизию, которая продолжала наступать, обеспечивая фланг корпуса и армии.

Следующие двое суток 5-я ударная прорывала третью оборонительную полосу врага.

18 апреля противник подтянул к фронту из своего оперативного резерва свежие части 18-й моторизованной дивизии, танкоистребительную бригаду «Гитлерюгенд» и ввел их в бой в районе юго-восточнее Штраусберга. Это значительно осложнило характер боевых действий на этом участке. Гудела земля, содрогался воздух от орудийных залпов и бомбовых ударов. Всюду шел упорный бой, завязывались рукопашные схватки.

Особенно памятны нам, участникам этой битвы, ожесточенные бои, которые вели силы 9-го стрелкового корпуса в районе Хермерсдорфа с контратакующими частями 18-й моторизованной дивизии СС. С фанатичными юнцами из бригады «Гитлерюгенд» отважно сражались подразделения 26-го гвардейского стрелкового корпуса.

Запомнился боевой эпизод, в котором отличились воины 283-го гвардейского полка 94-й дивизии. В 4 часа утра 18 апреля два батальона гитлеровцев попытались выйти в тыл дивизии. Однако разведчики обнаружили их. Командир полка Герой Советского Союза гвардии полковник А. А. Игнатьев и его заместитель по политчасти гвардии подполковник К. И. Зайцев быстро приняли ответные меры. Совершив ночной марш, полк выдвинулся в район южнее озера Кицерзее и на правом берегу реки Штобберов окружил в лесу, а затем истребил до 200 фашистов. Успех этого трудного боя в значительной мере обеспечил батальон Героя Советского Союза гвардии майора В. Д. Демченко. Бойцы и офицеры этого подразделения, ведя огонь из всех видов оружия, внезапно обрушились на гитлеровцев. В пылу схватки комбат Демченко не заметил, как был окружен группой немцев. К тому же его ранило. Рискуя жизнью, на выручку командиру рванулся сержант Н. Марий. Метким огнем истребив несколько солдат, он разорвал вражеское кольцо, а затем вынес с поля боя майора и доставил его на медпункт.

Выбывшего из строя командира заменил парторг старший лейтенант К. Савченко. Под его командованием батальон завершил разгром прорвавшейся группировки противника, с боем форсировал реку Штобберов и ворвался на северную окраину Карлсдорфа.

Отважно действовали в наступлении и воины 288-го гвардейского стрелкового полка, ведомые полковником В. В. Кондратенко и его заместителем по политчасти подполковником А. Б. Качтовым. В ночное время восточнее Кваппендорфа было оставлено только прикрытие. А два батальона скрытно обошли этот населенный пункт с юго-запада и взяли его штурмом. В дальнейшем, прочесывая прилегающий к западной части Кваппендорфа лесной массив, воины захватили в плен 180 немецких солдат и офицеров. В этот день много гитлеровских вояк было пленено и другими частями армии.

Во время наступления 9-го стрелкового корпуса командир батальона из 1052-го полка майор С. Нурмагомбетов, отделив от колонны несколько военнопленных, направил их для допроса на командный пункт 301-й стрелковой дивизии. Для нас было важно выяснить политико-моральное состояние гитлеровцев. И в этом смысле весьма характерна беседа с одним из военнопленных.

— Почему все захваченные нами ночью в плен солдаты оказались в нетрезвом состоянии? — спросил его начальник штаба соединения полковник М. И. Сафонов.

— Нам выдали шнапс для храбрости, — ответил солдат. — К тому же у всех было хорошее настроение, потому что перед атакой офицер заверил нас, что по приказу фюрера в нынешнем бою будет применено новое секретное оружие...

— Где же оно, это оружие? — спросил пленного командующий артиллерией дивизии полковник Н. Ф. Казанцев.

— Нас не в первый раз обманывают... — хмуро признался пленный.

Итоги первых трех суток боев нас радовали. За это время войска 5-й ударной прорвали тактическую зону обороны противника, овладели его промежуточной позицией. Ближайшая задача была выполнена. Наши соединения завершили первый этап операции и продвинулись вперед на 23–27 километров. Более того, уже в ходе наступления они вплотную вышли к третьей (тыловой) полосе вражеской обороны, проходившей вдоль населенных пунктов Предиков, Грунов, Буков. Следует отметить, что к этому времени противник уже занял ее, создав и здесь, как и в первых двух полосах, плотную систему огня.

Пленные показали, что в прошедших боях в 90-м полку 20-й немецкой моторизованной дивизии выбыло больше половины личного состава, почти полностью уничтожен вместе со всей боевой техникой 2-й механизированный полк танковой дивизии «Мюнхенберг» и пехотный полк дивизии «Великая Германия». В ротах же 27-го полка 9-й авиадесантной дивизии осталось всего по 40–50 солдат.

Только в полосе 5-й ударной армии за трое суток враг потерял около 7000 человек убитыми и ранеными. Помимо того, было захвачено в плен 1040 вражеских солдат и офицеров[21].

Немецко-фашистское командование по приказу Гитлера попыталось остановить наступление советских войск на третьей оборонительной полосе. 18 и в ночь на 19 апреля туда начали стягиваться резервные части — 11-я моторизованная дивизия СС «Нордланд», зенитные подразделения берлинской зоны противовоздушной обороны, крепостной пулеметный батальон, остатки 309-й пехотной и 9-й авиадесантной дивизий, 1-я бригада и 21-й батальон фольксштурма.

18 апреля маршал Г. К. Жуков дал войскам новые указания по дальнейшему наступлению на Берлин. Он требовал увеличения темпов продвижения вперед, чтобы не позволить противнику создать оборону на промежуточных рубежах.

В связи с тем что наибольший успех был достигнут на правом фланге главной группировки фронта, командующий уточнил направление ее удара. 3-й, 5-й ударной и 2-й гвардейской танковой армиям было приказано наступать быстрее и ворваться на северо-восточную и восточную окраины Берлина, а войскам 47-й армии и 9-му гвардейскому танковому корпусу начать охват города с севера и северо-запада.

Утром 19 апреля наступление возобновилось. В упорных боях 26-й гвардейский, 32-й, 9-й стрелковые и 12-й гвардейский танковый корпуса к исходу дня прорвали третью полосу обороны противника на участке Грунов, Буков, продвинувшись за день на 9 километров.

Штаб армии в целях большей оперативности в управлении войсками из Геншмарера переместился в Ной Харденберг.

Среди поступивших за день донесений о взятии населенных пунктов, об успешном выполнении других боевых задач были и волнующие документы о подвигах красноармейцев и офицеров.

В 177-м гвардейском полку при подходе к реке Штобберов бойцы батальона, где парторгом был гвардии лейтенант М. В. Соловьев, залегли под плотным огнем. Тогда Соловьев бесстрашно рванулся вперед и первым бросился в воду. Его примеру последовали остальные гвардейцы. Они переправились на противоположный берег и, сломив в скоротечном бою сопротивление гитлеровцев, начали их преследовать. Но вскоре немцы перешли в контратаку при поддержке танков и самоходных орудий. Завязалась горячая схватка, в ходе которой парторг был ранен и оказался в окружении. Истекая кровью, он продолжал разить фашистов и уничтожил несколько солдат. Но вот опустел диск его автомата, а враги в двух шагах. И тогда офицер бросил рядом с собой последнюю гранату. Соловьев погиб, подорвав и двух вражеских солдат.

В боях за населенный пункт Харденберг мужественно сражался парторг батальона 180-го гвардейского стрелкового полка 60-й гвардейской дивизии младший лейтенант Ф. И. Марченко. Под шквальным огнем он поднял подразделение в атаку, первым ворвался во вражескую траншею и истребил несколько фашистов. Бойцы батальона стремительным ударом выбили противника из окопов и. стали преследовать отступавших. Но в этот момент; зажав руками смертельную рану на груди, Марченко упал на землю...

Михаилу Васильевичу Соловьеву и Федору Илларионовичу Марченко было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Массовый героизм стал нормой поведения не только коммунистов и комсомольцев, но и тысяч других мужественных бойцов, которых в войсках справедливо называли беспартийными большевиками. Перед каждым боем многие из них подавали заявления с просьбой принять их в ряды партии: только в период наступления на Берлин коммунистами стали более 1500 красноармейцев и офицеров.

Большую роль в повышении наступательного порыва воинов играла военная печать — газеты, листовки и другие печатные и рукописные издания. Они поднимали боевой дух бойцов, учили громить врага, умело взламывать вражескую оборону, наращивать темпы наступления. Армейская газета «Советский боец» наставляла воинов: «Действуй внезапно, быстро и хитро. Ворвавшись в город или населенный пункт, не медли... Не передвигайся открыто по улицам и площадям — гитлеровцы держат их под обстрелом. Пробирайся через проломы в стенах, дворами, огородами. Врывайся в дом вдвоем: ты да граната. Граната впереди, ты за ней. Не задерживайся в доме. Ищи незаметный подход к следующему зданию и атакуй его...»

Ответственный редактор нашей газеты подполковник А. П. Барышников был очень интересным человеком. Сын рабочего, он в свои восемнадцать лет при оккупации японцами Приморья уже работал в подполье, а затем ушел в партизанский отряд, где воевал больше года, там же вступил в комсомол, а позже и в партию. После гражданской войны Андриан Петрович был на многих ответственных партийных, советских, военных постах, участвовал в проведении коллективизации, работал и в органах госбезопасности. С 1942 года он — на фронте.

Газета «Советский боец» с приходом А. П. Барышникова стала еще боевитее и интереснее. Нужно отметить, что большая заслуга к этом была и ответственного секретаря газеты майора Арташеса Саркисовича Тертеряна. В редакцию он пришел с должности помощника начальника штаба полка и хорошо знал жизнь войск. Он был прекрасным организатором и неистощимым автором метких заголовков, остроумных «Фитилей», огненных передовиц. Многие его материалы специалисты считали журналистскими находками. А. С. Тертерян длительное время был заместителем главного редактора «Литературной газеты». Отлично работал и заместитель редактора нашей армейской газеты А. И. Шифман.

У всех сотрудников редакции газеты была характерная черта — стремление искать яркие и убедительные материалы на передовой, в тех частях, что находились на направлении главного удара. И когда возникала необходимость, они сражались с фашистами вместе с бойцами, о ком хотели писать. Многие из них показывали примеры мужества, героизма и самоотверженности. Так, парторг редакции майор Иван Александрович Винокуров в критическую минуту поднял красноармейцев, лично повел их в атаку, добился перелома в ходе боя, но сам геройски погиб. Посмертно он был награжден орденом Красного Знамени. В ожесточенной схватке с врагом пал и талантливый армейский поэт лейтенант Владимир Яковлевич Кудрин.

С глубоким чувством благодарности и уважения вспоминаю я всегда таких работников армейской и дивизионной печати, как В. А. Вихренко, Л. О. Речмедин, И. А. Бабенко, К. Ф. Вачнадзе, В. В. Рудим, В. А. Боровских, И. П. Донченко, А. М. Николаев, Г. И. Осипов, В. К. Золотое, Н. П. Железняк, А. В. Кизилов, М. В. Шерстобитов, С. Я. Шухман, А. Нудельман и другие. Они доносили до сознания масс слово партийной правды, воспитывали в бойцах чувства советского патриотизма и пролетарского интернационализма. Наряду с материалами о боевом опыте и успехах подразделений в наступлении газета «Советский боец» в апрельских номерах постоянно напоминала и разъясняла требования партии, правительства и командования о необходимости гуманного отношения к местному населению, призывала беречь немецкие города и села от пожаров и разрушений, высоко держать честь советского воина за рубежом нашей Родины.

Наступая в глубь Германии, мы сразу увидели, что жители крайне запуганы россказнями о «зверствах русских». О том, какой страх обуял население и какая путаница была в умах немцев, весьма характерен рассказ рядового 286-го стрелкового полка 94-й гвардейской дивизии Г. А. Сыромятникова.

— Наш первый батальон был в составе передового отряда и взял Райхенберг. После боя в поисках притаившихся гитлеровских солдат и офицеров мы стали обходить дома. В один из них на рассвете я зашел с красноармейцем Лупаном. Хозяйка сказала, что никого из посторонних нет, но вела себя очень нервозно. Это вызвало подозрение, и мы решили осмотреть квартиру. Вначале все шло нормально: обошли кухню, ряд комнат, оставалось осмотреть последнюю. Но когда мы подошли к ней, немка вдруг закрыла своим телом дверь. Мы подумали, что там скрываются гитлеровцы, и, решительно отстранив хозяйку, вошли в комнату. Здесь стояли рядышком две кровати, на которых спали в голубых ночных рубашках дети. Трудно передать, что творилось с их матерью. Она рванулась вперед, упала перед нами на колени. Лицо белое как полотно, глаза наполнились слезами.

Кое-как жестами мы ее успокоили, оставили немного сахару и вышли. Подумать только, как одурачивала немцев геббельсовская пропаганда байками о «зверствах русских»! Теперь нам стало понятно, почему в первых населенных пунктах Германии не оказалось ни одного человека, а в сараях ревел голодный и непоеный скот...

Нашу беседу Г. А. Сыромятников закончил такими словами:

— Нет, не питал зла наш воин-освободитель к немецкому народу. Не путал он нацистов со всем немецким народом. Понимал, что нужно помочь нации сбросить с себя цепи, в которые заковал ее фашизм. Об этом говорили в беседах все наши политработники, представители партийного актива, писала наша дивизионная газета.

После взятия войсками нашей армии Ной Харденберга, когда бой переместился вперед, а второй эшелон танковой бригады отдыхал и приводил себя в порядок, мы с генералом Н. Э. Берзариным, проезжая через городок, увидели у полевой кухни возле повара в белом халате, разливающего большим черпаком обед столпившимся танкистам, белобрысого мальчонку в красноармейской форме лет девяти-десяти.

Николай Эрастович тронул за плечо водителя. Машина остановилась. Вблизи мальчик показался еще меньше ростом. Берзарин рассмеялся и сказал:

— Что-то не помню в нашей армии таких низкорослых бойцов. Очутись здесь хромой Геббельс или кто-либо из его борзописной братии, обязательно напечатали бы его фотографию в газете и завопили на весь мир: силы Красной Армии иссякли, уже призвали детишек! Посмотрим-ка поближе этого мальца...

Это и впрямь было интересно. Когда мы вышли из машины, раздалась команда, красноармейцы приняли стойку «смирно».

— Вольно, вольно...

Командующий стал расспрашивать бойцов о том, как им нравится обед, о настроении, об отдыхе, о письмах из дому. Настроение у всех было отличное: ведь до Берлина остались считанные километры!

Н. Э. Берзарин слушал бойцов, а сам все время посматривал на мальчонку. Красноармейцы это заметили, и вдруг один из них, высокий, со шрамом на лице и с выбивающимся из-под пилотки каштановым чубом ефрейтор, насупив брови, хмуро сказал:

— Товарищ генерал! Где такое видано? Моих двух детей фашисты в Виннице убили, а наш повар обрядил фриденка в военную форму, да и пилотку с красной звездой ему схлопотал... Понимаю, дай ему котелок каши — это куда ни шло, пусть лопает, а вот форма, звездочка — это, думаю, негоже...

Рыжебородый повар смутился, а ефрейтор, недобро глядя на него, добавил:

— Черпаком орудуешь ловко, а вот голова у тебя, — он постучал указательным пальцем по своему лбу, — ни чуточки не варит... А варить обязана правильно, потому ты к вареву приставлен. — Затем он обратился к командарму: — Сегодня битых два часа толкую ему об этом, а он политически совсем несознательный. Подумать только, фриценку — звезду... Может, вас послушает...

Николай Эрастович ничего не ответил бойцу, только хитро прищурился и обратился к мальчику:

— Как твое имя?

Тот, сияя голубыми глазами, смущенно пожал плечами, просительно, как бы ища поддержки, посмотрел на повара и протяжно произнес:

— Не па-ни-ма... Ихь ферштейе нихт... Тогда Николай Эрастович повторил свой вопрос по-немецки.

Мальчик вежливо поклонился и ответил:

— Петер.

— Петер, — с улыбкой повторил командующий. — Хорошее имя.

Он повернулся к повару, нервно теребившему свой белый халат:

— Почему же ты, браток, так поступил? Тот совсем растерялся;

— Простите, товарищ генерал, если допустил промашку. Сынок у меня стольких же годков дома остался — Петрушка, то есть Петя. А вот этот малец вроде тот же Петя. Приветливый он такой, все к моей кухне жмется. Я не просил — смотрю, охапку дощечек на подтопку принес. Родных — мне перевели с ихнего, немецкого, — у него нет: отец погиб, а мать завалило при бомбежке Кюстрина. Только соседка одна и осталась. Беженцы они. Одежка у Петера страсть как обносилась. Ну и попросил я ему сшить путную. А они в пошивочной новую красноармейскую по росту сделали, да еще сапожки и пилотку... Обрадовался он так, что и словами не передать. Тянется ко мне, как к батьке. Ежели в чем я и виноват — прошу, не обессудьте, товарищ генерал... Может, действительно сплоховал...

Николай Эрастович ничего не ответил повару, а потом сказал:

— Дайте-ка мне котелок каши. Отведаю, чем наших доблестных танкистов кормите...

Через минуту котелок с гречневой кашей, от которой струился пар, уже был в руках командарма.

Вдруг Николай Эрастович спросил повара:

— Вы всем так накладываете или только начальству? Ведь здесь на двоих хватит. Дайте, пожалуйста, еще одну ложку.

К крайнему недоумению бойца, только что рассказавшего про аполитичность повара, и явному удовольствию всех других красноармейцев командарм подозвал Петера, протянул ему вторую ложку и пригласил поесть с ним. На глазах у воинов и немецких жителей ели из одного котелка советский генерал и немецкий мальчик.

Потом, крепко пожав руку повару, Николай Эрастович сказал:

— Широкая у вас русская душа и трезвый ум. У ефрейтора горе большое — детей гитлеровцы загубили. Настанет время — всех злодеев, чьи руки в крови невинных жертв, найдем и покараем. Только знайте, что первыми, кого банда Гитлера уничтожила, были немецкие антифашисты. Сразу же после прихода к власти его головорезы устроили «ночь длинных ножей», «хрустальную ночь» и другие массовые погромы с тысячами жертв. Так что не будем стричь всех немцев под одну гребенку. А этот Петер с нами не воевал и воевать не собирается. И между прочим, он никого из немцев на войну не посылал. Петер — сам жертва войны. Чувствуется, что он парнишка хороший и доброжелательный. А красная звездочка всему миру светит, да и ему к лицу. Пусть носит... Петеры — это будущее новой демократической Германии. Таким, как он, ее строить и в ней жить...

Так командарм 5-й преподал урок тому, кто еще не окончательно уяснил характер освободительной миссии Красной Армии в Германии.

Уже в пути генерал Н. Э. Берзарин, обменявшись со мной впечатлениями об этом случае, задумчиво сказал;

— С Петером у нас полное взаимопонимание уже теперь, до окончания войны. Но как такие же контакты найти со всем трудовым народом Германии? Дело сложное. Ведь его сознание фашисты много лет отравляли ядом нацизма...

Мы с Н. Э. Берзариным ни на минуту не выпускали из своего поля зрения все участки фронта и накануне прорыва третьей полосы обороны противника решили, что он поедет в 32-й корпус, я — в 9-й, после чего встретимся на НП армии.

С группой офицеров штаба и политотдела армии я выехал на наблюдательный пункт 301-й стрелковой дивизий, располагавшийся северо-восточнее города Буков. Командир соединения полковник В. С. Антонов доложил о ходе боев за город, через который проходила третья полоса обороны противника. Первые результаты были обнадеживающими. Наступление началось после мощной артиллерийской подготовки, четко проведенной 823-м артиллерийским полком подполковника Г. Г. Похлебаева. Прорвав вражеские позиции, один стрелковый полк ворвался в Буков с северо-востока, а два других обходили его с севера. Здесь особенно отличились штурмовые группы 1050-го и 1052-го стрелковых полков, которыми командовали подполковник И. И. Гумеров и полковник А. И. Пешков.

Когда я приехал на КП, дивизия уже овладела центральной, восточной и северной частью Букова, а некоторые части уже вели бои за городом, в лесу и за озером.

В командном звене соединения чувствовалась большая четкость управления боем. Время от времени раздавались телефонные звонки: командиры полков сообщали о достигнутых рубежах, контратаках врага, просили помочь огнем артиллерии. Полковник В. С. Антонов энергично и оперативно давал необходимые указания, ставил подчиненным задачи, подбадривал их.

Побеседовав с начальником штаба полковником М. И. Сафоновым и начальником политотдела полковником П. С. Коломыйцевым, я связался по телефону с Берзариным.

— На мой взгляд, здесь все нормально. Антонов хорошо управляет боем, его части наступают решительно. Коломыйцев и Сафонов отлично помогают командиру. Задерживаться здесь дальше мне нет необходимости. Думаю, Николай Эрастович, что надо бы объявить благодарность воинам соединения за успехи в боях за Буков.

— Согласен. Поощрения они заслужили...

Вскоре из штаба армии в дивизию по телеграфу поступил благодарственный приказ Военного совета. Поощрение воинов в ходе боя всегда прибавляет им сил, воодушевляет людей.

Перед самым моим отъездом полковник Коломыйцев сообщил, что в бою погиб замполит 823-го артполка майор К. З. Цуцкиридзе. Я его знал еще по учебе в Академии имени В. И. Ленина. Сын крестьянина-бедняка Константин Захарович перед войной заведовал отделом агитации и пропаганды Чиатурского райкома ЛКСМ Грузии, начал свой боевой путь на Кавказе. В бою под Буковом он заменил тяжелораненого командира батареи. Артиллеристы, которых возглавил Цуцкиридзе, подбили три танка врага и сорвали его контратаку.

Здесь же, в боях за Буков, героически погиб, ведя в бой подразделение, и отважный заместитель командира 2-го стрелкового батальона 1054-го полка по политической части Н. М. Полюсук. За проявленные храбрость, решительность и мужество ему и К. З. Цуцкиридзе было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Когда мы подъехали с юго-восточной стороны к Букову, где вела бой 248-я стрелковая дивизия генерала Н. З. Галая, над городом поднялось зарево пожара, ярко выделявшееся на фоне черных туч. Командный пункт соединения был в глубоком подвале дома на окраине. Генерал-майор Н. З. Галай доложил мне обстановку: полки действуют успешно, они уже захватили южную часть города, на ряде улиц противник вынужден, прикрываясь отдельными подразделениями, отступить на следующий рубеж.

Когда зашла речь об активности частей, стало ясно, что ход боевых действий известен комдиву лишь в общем плане, и я предложил Галаю улучшить управление войсками и перенести наблюдательный пункт ближе к действующим частям. Это было тем более необходимо, что дивизия наступала на левом открытом фланге армии. Командир дивизии тотчас же отдал приказание о переносе командного пункта.

Главным событием дня 19 апреля было то, что на правом фланге 5-й ударной войска 26-го гвардейского корпуса во взаимодействии с 12-м танковым корпусом прорвали оборону частей 11-й мотодивизии СС «Нордланд» на рубеже Бацлов, Райхенберг. А к исходу дня наши 94-я и 266-я дивизии завершили прорыв третьей полосы обороны противника и с боем вышли на рубеж фольварк Кенсдорф, лес восточнее Клостердорфа.

В то же время 60-я и 295-я дивизии 32-го стрелкового корпуса, сломив в напряженных боях сопротивление гитлеровцев, к 20 часам также прорвали третью полосу их обороны и продвинулись за день на 8 километров.

На левом фланге армии 9-й стрелковый корпус силами 301-й и 248-й дивизий взломал последнюю полосу обороны врага в районе Букова и полностью овладел городом. Умелое использование соединениями взаимодействия с частями 2-й танковой армии и обходного маневра особенно благоприятно сказалось на продвижении их вперед. Таким образом, за четыре дня наступления войска армии, преодолев с боями. 22–30 километров, вышли к сильно укрепленному внешнему оборонительному обводу Берлина, почти вплотную приблизившись к воротам столицы фашистского рейха.

На последнем этапе войны гитлеровское командование прилагало все усилия для создания мощной обороны как на подступах к Берлину, так и непосредственно в городе.

В Берлине проводились большие фортификационные работы. Там возводились мощные оборонительные сооружения, рассчитанные на длительное ведение боев, заблаговременно оборудовалось огромное количество противотанковых и других опорных пунктов и узлов сопротивления. Было построено много баррикад, подступы к которым густо минировались, создана разветвленная система перекрестного огня. Одновременно гитлеровцы предусматривали и возможность широкого маневра войск: узлы сопротивления, бункеры и огневые точки в железобетонных и других толстостенных зданиях были связаны между собой траншеями и подземными переходами.

Весь берлинский оборонительный район состоял из трех кольцевых обводов: внешнего, проходившего в 25–40 километрах от центра города, внутреннего, который пересекал окраины берлинских пригородов и состоял из 3–5 линий траншей, и городского, построенного вдоль кольцевой электрической железной дороги. Город делился на восемь секторов, радиально расходящихся от центрального участка Берлина — «Цитадели». Особое внимание фашистское командование уделяло обороне восточных (1-го и 2-го), юго-восточного (3-го) секторов и «Цитадели», в которую входили правительственные кварталы в центре города с имперской канцелярией, где была ставка и личный бункер Гитлера, многими ведущими государственными учреждениями, включая гестапо, министерство военно-воздушных сил Геринга, рейхсбанк, министерство иностранных дел, имперское министерство пропаганды, рейхстаг. Там же располагались массивные городские строения, вокзалы, была наиболее густая сеть метро и других подземных сооружений. Все улицы «Цитадели» преграждали баррикады, способные выдержать удары даже снарядов крупных калибров.

Оборону политического, военного и административного центра фашистской Германии держали помимо специальной эсэсовской бригады многие другие кадровые части, отряды и батальоны, общее руководство которыми осуществлял начальник личной охраны Гитлера обергруппенфюрер СС фон Монке. Заранее было предусмотрено, что, в случае отступления войск берлинского гарнизона в «Цитадель», они выходили из ведения командующего обороной Берлина и переподчинялись фон Монке, над которым стоял лично Гитлер.

После выхода советских войск на Одер фюрер назначил имперским комиссаром своей столицы «барабанщика войны» Геббельса, а комендантом Берлина эсэсовского генерала Реймана, которого 24 апреля сменил генерал артиллерии Вейдлинг — командир 56-го танкового корпуса.

Для прикрытия Берлина была привлечена помимо других боевых средств почти вся имеющаяся в нем зенитная артиллерия, а более шестисот зениток использовались как противотанковые орудия на позициях непосредственно в городе.

На решающих направлениях и перекрестках многих улиц, площадях и других ключевых участках стояли железобетонные многоэтажные башни, железобетонные колпаки, врытые в землю танки с неисправной ходовой частью, но с действующими орудиями. Верхние этажи и чердаки зданий фашисты приспособили для ведения оттуда пулеметного и снайперского огня, а подвалы даже для стрельбы из орудий.

Гитлеровское командование рассчитывало навязать нашим войскам затяжное сражение, чтобы обескровить их на подступах к Берлину, а затем, дождавшись подкрепления, перейти в контрнаступление. Но этим планам не суждено было сбыться.

Внешний берлинский оборонительный обвод проходил в нашей полосе наступления по линии озер Фингер, Гросс Латт и Штраус. Населенные пункты с каменными постройками, лесистая местность со множеством озер — все было использовано противником для создания прочной обороны, центром которой был город Штраусберг. От этого рубежа до фашистской столицы оставалось всего 20–25 километров. Но какие это были трудные километры!

Сколько жизней они могут унести, сколько сил нужно затратить на их преодоление.

На рассвете 20 апреля части 26-го гвардейского стрелкового корпуса, взаимодействуя с 12-м гвардейским танковым корпусом, начали наступление. Оно развивалось успешно. Наши войска продвинулись на 12 километров, к вечеру вышли на рубеж Везендаль, Гартенштадт и вклинились во внешний оборонительный обвод Берлина. К исходу этого же дня 32-й стрелковый корпус подошел к Штраусбергу и завязал на подступах к нему упорные бои, а 9-й стрелковый корпус продвинулся на шесть километров и вышел на рубеж Гарцин, Хоэнштейн, Гладовсхез.

Как впоследствии показал на допросе командир немецкого 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг, «...20 апреля... было самым тяжелым днем для... корпуса и, пожалуй, для всех немецких частей. Они понесли огромные потери в предыдущих боях, измотанные и усталые до крайности, не могли больше выдержать огромного натиска превосходящих русских войск»[22].

Командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков в связи с успешным продвижением 47-й и 3-й ударной армий в обход Берлина с севера своей директивой изменил задачу, поставленную ранее 5-й ударной. Ей теперь предстояло штурмовать Берлин не с северо-востока, а с востока и юго-востока[23]. Директивой устанавливались и новые разграничительные линии.

При подходе наших войск к внешнему оборонительному обводу противник на рубеже озер, леса, города Штраусберг напрягал все силы, чтобы не допустить прорыва своей обороны и закрыть дороги к Берлину. 3-я ударная армия — наш правый сосед — добилась значительного успеха, продвинувшись вперед на 5–6 километров. 8-я гвардейская армия слева в трудных условиях наступала уступом за нами.

Оценив создавшуюся обстановку, командующий 5-й ударной армией решил использовать успех правофлангового 26-го корпуса и соседней 3-й ударной армии. Трем дивизиям была поставлена задача во взаимодействии с частями 2-й гвардейской танковой армии в ночь на 21 апреля стремительным марш-маневром обогнуть Штраусберг и выйти к пригородам Берлина — Альт Ландсберг, Аренсфельде и Хёнов. Далее планировалось внезапно атаковать вражеские части, оборонявшие внутренний обвод Берлина.

Выполняя решение командарма, 89, 94 и 60-я гвардейские дивизии провели перегруппировку сил и совершили стремительный ночной двадцатикилометровый марш. Если сосредоточение войск на исходном рубеже удалось совершить скрытно, то последующее их передвижение враг обнаружил, и оно происходило под огневым воздействием. Однако такой вариант предусматривался руководством армии при планировании перегруппировки, поэтому движение колонн постоянно прикрывали зенитные установки и авиация фронта.

В то время я выехал с группой офицеров в район марша для быстрейшего «проталкивания» соединений к Берлину. Мы уделяли серьезное внимание контролю за соблюдением маскировки и интервалов между колоннами войск, боевой техники и транспортных средств, прокладке колонных путей, организации одновременного продвижения по нескольким параллельным шоссе и лесным дорогам. Приходилось решительно пресекать самовольство некоторых командиров, стремившихся опередить тех, кто должен был действовать в первом эшелоне.

Группе удалось добиться необходимой дисциплины движения и, следовательно, ускорить осуществление маневра. Соединения продвигались организованно, рассредоточенными колоннами.

Решение командования 5-й ударной армии о проведении обходного маневра, поддержанное Военным советом 1-го Белорусского фронта, было сопряжено с известным риском, потому что мы наступали с открытым левым флангом армии. Но оно тогда являлось наиболее целесообразным, так как вытекало из правильной оценки обстановки. Впереди 26-го корпуса успешно продвигались с боями войска 12-го гвардейского корпуса. В ночь на 21 апреля они овладели мощным узлом сопротивления Альт Ландсберг, а к 6 часам утра захватили Хёнов и перерезали кольцевую берлинскую автостраду. Марш-маневр обеспечивал выполнение трех важных задач: захвата крупного узла обороны — города Штраусберг, разгрома противника на ближних подступах к Берлину и вывода наших войск непосредственно к внутреннему оборонительному обводу столицы гитлеровской Германии. Высокие темпы наступления подтвердили правильность этого решения.

Уже к утру 21 апреля 89-я и 94-я дивизии, успешно осуществив обходный маневр, вырвались на рубеж Аренсфельде, Хёнов, то есть к внутреннему берлинскому обводу, а 60-я дивизия вышла в район восточнее Мерова. В то время как эти соединения сковывали врага огнем, 32-й стрелковый корпус в течение дня продвинулся на 23 километра и во взаимодействии с 266-й дивизией 26-го гвардейского корпуса ночным штурмом овладел Штраусбергом.

Трудно передать словами ту атмосферу общего воодушевления, которое охватывало наших воинов по мере их приближения к фашистской столице. Они так долго мечтали о победном завершении войны, о часе возмездия гитлеровским извергам! И вот он наступил. Преодолев окружную дорогу, наши передовые части броском вышли на гребни высот, и вдруг перед ними возникла панорама огромного полыхающего города. Берлин был перед ними...

Но враг, ошеломленный нашим продвижением, не сдавался, еще предстояли ожесточенные схватки с ним.

События тех дней навсегда запомнились всем, кто сражался на подступах к Берлину. Я обращаюсь к памяти санинструктора 832-го артполка 266-й стрелковой дивизии Маланьи Васильевны Юрченко. Вот что она рассказала после победы:

— Я стояла неподалеку от орудия, когда около позиций нашей батареи остановились две легковые машины. Из них вышли несколько офицеров, а впереди шел бодрый, среднего роста, коренастый генерал. Послышалась команда «Смирно!», а вслед за тем последовал рапорт офицера о том, что расчеты готовы к бою. Кто-то из красноармейцев шепнул мне: «Это командующий нашей армией генерал-полковник Берзарин».

Поговорив несколько минут с артиллеристами и посмотрев в бинокль в сторону противника, генерал спросил командира орудия сержанта Николая Васильева: «А подходящие снаряды для стрельбы по Берлину у вас есть?»

«Есть и осколочные, есть и подкалиберные», — ответил сержант. «Вот и хорошо, — одобрил командующий. — А надпись для первого снаряда по Берлину подготовили? Ведь это, по сути, исторический момент». Тут я не выдержала и, подойдя поближе к генералу Берзарину, попросила его разрешить мне сделать на снаряде надпись. Командующий пожал мне руку и сказал: «Наши героические женщины больше всех прочувствовали войну и на фронте, и в тылу, и в семье. Это право вы, безусловно, заслужили. Пишите все, что чувствуете...» Немного подумав, я написала на снаряде: «За Сталинград, за Донбасс, за Украину, за сирот и вдов. За слезы матерей». Командарм прочитал, подошел ко мне и как-то очень душевно проговорил: «Под этими кровью сердца написанными словами вместе с вами подписались бы миллионы советских людей». И тут же раздалась команда: «Зарядить!» А через минуту уже не команда, а радостный выкрик: «По фашистам в Берлине — огонь!» Громыхнул залп, на позиции все заволокло дымом, а на душе было празднично и радостно...

Да, конечно, души воинов тогда захлестывала радость. Каждый понимал, что заветная цель не за горами, что скоро конец войне, и поэтому отдавал все силы приближению победы. Наступательный порыв бойцов был необычайно высок, и 5-я ударная успешно продвигалась вперед по всему фронту.

К этому времени активизировались находившиеся в подполье немецкие коммунисты и антифашисты. В Берлине появились антифашистские листовки:

«Берлинцы! Дело идет о жизни или смерти! Сложите оружие или поверните его против Гитлера! Немедленно покончить с войной! Беседуйте с солдатами! Долой нацистских палачей! Берлинцы! Неужели наш город должен полностью подвергнуться разрушению? Неужели мы все должны умереть с голоду? Нет! Есть дорога к спасению! Долой Гитлера и его нацистскую банду!»

При бое частей 32-го корпуса за город Штраусберг их встречали немецкие коммунисты с Красным знаменем. Ныне оно хранится в Берлинском музее германской истории.

Глава пятая. Знамена свободы над Берлином

Вехи победного наступления. — С антифашистами нам по пути. — Подвиг моряков на Шпрее. — К «Цитадели» через все преграды. — Первый комендант Берлина

Штурм Берлина 5-я ударная армия начала 21 апреля с боев за его пригороды. После выхода к ним в ходе наступления передовых частей на рубежи сосредоточения усиленно подтягивались артиллерия, танки, войска готовились к вторжению в пределы Большого Берлина.

После мощной артиллерийской подготовки и бомбовых ударов авиации 16-й воздушной армии 26-й гвардейский и 32-й стрелковые корпуса с приданными танковыми частями 12-го гвардейского танкового корпуса перешли в атаку. Над пригородами взметнулись огонь и дым. Небо стало красно-багровым от пожаров. Пыль и дым застилали город. Казалось, что на землю спустились сумерки.

Это были грозные и в то же время торжественные минуты.

Наконец-то осуществилось сокровенное желание миллионов советских людей, всех подневольных народов, в том числе немецких антифашистов и демократов, жаждавших освобождения Германии от гитлеровского ига.

Чувства наших воинов в те незабываемые дни прекрасно выразил в своем очерке участник штурма фашистской столицы писатель Всеволод Вишневский:

«На рассвете 21 апреля мы ворвались в черту Большого Берлина. Это был необыкновенный рассвет. Перед нами лежал город, четвертый в мире по величине. С шеренгами колоссальных труб. С пятнами пожаров. Зловещий... Затаившийся... Город, в котором было до трех миллионов немцев. Город с подземельями, системой метро, засадами, ловушками и-с серией колец внутренней обороны...

И грянули первые залпы по Берлину... За тебя, земля наша русская, — за все истоптанные поля наши, за крестьянские хаты, за всех сирот, за всех вдов, за всю боль, причиненную нам за четыре года войны! О, как яростно били мы и как неустанно! Берлин, тебе не будет спуску... И начался внутригородской бой. Били из окна в окно через улицу. Немцы пробовали пропускать авангарды наши и бить им из подземелий и метро в затылок...

Взвивались наши флаги в отдельных районах. Немцы пытались их сшибить. Били подряд сутки, двое. Безуспешно.

Грохот в городе стоял неумолчный. Летели стекла, и пыль — ужасающая пыль — окутывала это огромное сражение»[24].

Да, это было так. Переползая через пробитые в ходе боев бреши в стенах зданий, политработники передавали из рук в руки обращение Военного совета к бойцам, сержантам, офицерам и генералам 5-й ударной армии: «Товарищи красноармейцы, сержанты, офицеры и генералы!

...Вы ворвались в пределы Берлина — столицы фашистской Германии. Противнику нанесен новый сокрушительный удар. Сегодня враг в предсмертной агонии еще продолжает упорно сопротивляться. Ему больше некуда бежать. Обреченный на смерть, боясь ответственности за свои злодеяния, он старается оттянуть час расплаты.

Перед нами задача — докончить разгром врага, нанести ему последний и решительный удар. Мы должны с честью и в кратчайший срок выполнить поставленную нам задачу — водрузить Знамя Победы над Берлином...

Военный совет армии поздравляет вас с новыми боевыми успехами, умножившими доблесть и славу советского оружия, и призывает всех вас к героической и самоотверженной борьбе за окончательный разгром противника.

На решительный штурм Берлина, за окончательную победу!»

Лозунг «Водрузить Знамя Победы над Берлином», взятый из приказа Верховного Главнокомандующего, был в те дни самым популярным и хорошо отражал стремления воинов. В приказе не говорилось, на каком здании конкретно его следует установить, но смысл призыва был предельно понятен и близок всем участникам штурма — наголову разгромить врага и полностью овладеть фашистской столицей.

Водружение красных знамен над важнейшими захваченными объектами — одна из славных боевых традиций нашей 5-й ударной. Делом чести, славы и геройства считалось не только сокрушить врага, но и первым поднять над завоеванным городом наше алое победное Знамя. Те, кто добивался такой чести, законно гордились ею. Еще накануне наступления на Берлин в каждой части было подготовлено по нескольку таких флагов.

Первые красные флаги в столице Германии бойцы 5-й ударной армии водрузили в Марцане. При этом исключительное мужество проявил командир батальона 1008-го стрелкового полка 266-й стрелковой дивизии Герой Советского Союза майор Модест Алексеевич Алексеев. Стремительно продвигаясь вперед, воины возглавляемого им штурмового отряда первыми ворвались в Марцан и водрузили над одним из его зданий алый флаг. В уличном бою Алексеев был вторично ранен, но продолжал командовать батальоном.

В числе первых пробился в Марцан и 283-й стрелковый полк Героя Советского Союза гвардии полковника А. А. Игнатьева. Над одним из первых отбитых домов, воодушевляя бойцов, взвился красный флаг. Его под огнем противника водрузил младший сержант Анатолий Погребняк. Через несколько часов, когда в ходе боя гвардейцы значительно продвинулись вперед, на самом высоком здании Марцана появился еще один красный флаг. Его установил командир 2-го стрелкового батальона майор Елсаков.

Это были первые красные флаги, водруженные 21 апреля войсками 5-й ударной армии над фашистской столицей. Это было только начало. Впоследствии нашими красными флагами, как. вехами, отмечался весь победный ход боев в Берлине.

Вскоре вражеский гарнизон в Марцане оказался в огневом мешке. У него был один выход — либо сдаться, либо погибнуть. Наше предложение о капитуляции гитлеровцы отклонили. Все еще веря геббельсовской пропаганде, гитлеровцы сопротивлялись с отчаянием обреченных. Вновь разгорелись жаркие бои. Стреляли без передышки. Едкий дым поднимался ввысь, стлался по земле, тяжело было дышать...

Со штурмом Марцана у меня связаны личные и отнюдь не радужные воспоминания. К началу боев мы с генералом Павлом Андреевичем Фирсовым на двух автомашинах в сопровождении броневика выехали в 266-ю стрелковую дивизию. В пути пришлось несколько раз останавливаться: артиллерия противника яростно обстреливала подступы к городу. Однако удалось подъехать почти вплотную к Марцану. Нам показали домик, в котором севернее шоссе размещался передовой наблюдательный пункт командира дивизии. Место было выбрано явно неудачно — строение стояло особняком, выделяясь на местности, было заметной целью и могло в любую минуту подвергнуться обстрелу. Приказав водителям замаскировать машины, мы пешком направились к НП.

Командира дивизии полковника С. М. Фомиченко там не оказалось — он убыл в один из полков. Не успели мы войти, как начался очередной артналет. Мою машину разнесло в щепки от прямого попадания, один красноармеец был убит, несколько бойцов получили ранения.

Едва начальник штаба полковник К. Е. Киреев стал докладывать об обстановке, как вновь начали рваться тяжелые мины. Пришлось спуститься в подвал.

Вначале серия снарядов взорвалась слева — метрах в семидесяти от НП. Затем послышались взрывы в противоположной стороне. Казалось, что нас берут в вилку и вот-вот снаряды ударят по нашему дому... Но потом взрывы уже послышались где-то в глубине. Признаться, мы пережили тревожные минуты. Приказав срочно перенести НП, мы с генералом Фирсовым и другими офицерами в перерыве между стрельбой вышли из дому и перешли в блиндаж...

После переноса наблюдательного пункта в один из близрасположенных домов, осмотрев поле боя в бинокли, мы вернулись к начальнику штаба дивизии. Он доложил, что полки уже глубоко вклинились в кварталы Марцана.

К вечеру 21 апреля, вернувшись на наш командный пункт в Альт Ландсберге, я ознакомился по оперативной карте с ходом боевых действий соединений. Докладывал заместитель начальника штаба полковник Л. В. Маслов. К исходу дня войска 26-го гвардейского стрелкового корпуса главными силами вклинились в северную и восточную окраины Берлина — Хоэншонхаузен и северную часть Марцана. Части корпуса продвинулись за день на 23 километра и очистили от противника Хоэншонхаузен. Успешно действуя, 32-й стрелковый корпус к этому же времени ворвался на северо-восточную окраину Берлина Вульгартен и Марцан. 9-й стрелковый корпус, обеспечивая левый фланг армии, к вечеру уже вел бои в районе южнее Альт Ландсберга.

В целом войска 5-й ударной армии во взаимодействии е 12-м гвардейским танковым корпусом 24 апреля продвинулись вперед на 22–24 километра, завершили прорыв внешнего оборонительного обвода города, прорвали также внутренний обвод в районе Хоэншонхаузен, Марцан, Вульгартен.

Поблагодарив полковника Маслова за хорошие новости, я зашел к генералу Н. Э. Берзарину. Он недавно приехал из войск, еще не успел раздеться и так, стоя в кожаном реглане, о чем-то горячо разговаривал с начальником химической службы армии К. И. Краммом. Как я понял, речь шла о необходимости срочно перебросить еще одно подразделение огнеметчиков в 32-й корпус.

В это время зазвонил белый телефон ВЧ. Я поднял трубку. Говорил начальник штаба фронта генерал М. С. Малинин. Он интересовался ходом штурма Берлина. Я сообщил ему об успешных боевых действиях 94-й гвардейской и других соединений в Марцане. Вдруг Малинин прервал меня:

— Не отходите. Сейчас с вами будет говорить Георгий Константинович.

Послышался голос маршала Г. К. Жукова. Поздоровавшись, он спросил:

— Федор Ефимович, где именинник?

— Какой именинник? Сегодня мы чарку ни за кого не поднимали...

— А за генерала Берзарина?

— Впервые слышу. Кажется, он родился первого апреля...

— Командующему фронтом лучше знать, когда и у кого второй день рождения. Попросите командарма, если он на месте, к проводу.

Я недоуменно передал трубку Николаю Эрастовичу.

Мне не было слышно, о чем говорил с ним Жуков, но я заметил, как румянец залил лицо Берзарина. Потом он взволнованно проговорил:

— Служу Советскому Союзу! Очень благодарен и партии, и Ставке, и командованию за доверие. Постараюсь оправдать... Ей-ей, так неожиданно...

В телефоне слышался голос маршала, он что-то еще говорил, а Николай Эрастович, держа трубку в одной руке, второй нервно теребил свои густые, вьющиеся волосы. В таком возбужденном состоянии я давно его не видел.

Но вот разговор окончился. Берзарин, взволнованный, долго молчал. Наступила напряженная тишина. Я не выдержал:

— Николай Эрастович! Что же приключилось? Берзарин порывисто подошел, сжал мои плечи своими крупными жилистыми руками, потом тихо сказал:

— Даже не верится, я — генерал-полковник! — и широко развел руками. Чувствовалось, что он очень растроган. Мы горячо поздравили командарма. Это было очень приятное событие для всех.

Вообще в тот день хорошие сообщения следовали одно за другим. Радовали боевые успехи соседних армий. 21 апреля войска 3-й ударной, 47-й и 2-й гвардейской танковой армий ворвались на северную окраину Берлина. На следующий день бои за город завязали также 8-я гвардейская общевойсковая и 1-я гвардейская танковая армии, а с юга — войска 3-й гвардейской танковой и 28-й армий 1-го Украинского фронта. Под мощными ударами соединений внутренний оборонительный обвод Берлина трещал по всем швам.

22 апреля силы ударной группировки 1-го Белорусского фронта охватили Берлин с севера и востока. Уже все его армии, прорвав внешний и внутренний оборонительные рубежи, завязали бои в кварталах города. 3-я ударная армия — наш сосед справа — сражалась в районе Вейсензее, сосед слева — 4-й гвардейский корпус 8-й гвардейской армии — завязал бои на юго-восточных окраинах Берлина.

В глубине обороны противника беспрерывно громыхали взрывы, в небе отсвечивались всполохи пожарищ... Там взлетали в воздух один за другим мосты, уничтожалось оборудование на многих заводах и фабриках. Специальные команды фашистских подрывников безжалостно осуществляли отданный Гитлером еще 19 марта 1945 года «нероновский приказ» о выжженной земле. В соответствии с ним все предприятия и другие материальные ценности Германии подлежали уничтожению. Для обоснования необходимости этих мер фюрер в приказе лицемерно ссылался на то, что все это, мол, может быть использовано противником «для продолжения войны». А ведь речь шла об уничтожении не только военных, но и всех без исключения предприятий промышленности, коммунального хозяйства и т. п.

В стремлении отсрочить свой неминуемый разгром немецко-фашистское командование подтягивало в Берлин все новые резервы и любыми средствами старалось заставить войска и население сражаться до последнего. В ночь на 22 апреля и в течение всего этого дня оно дополнительно ввело в Берлин 6 пехотных и других полков и до 40 отдельных батальонов. В срочном порядке формировались новые части фольксштурма, в которые часто насильственно зачислялись немцы преклонных возрастов. Для увеличения численности войск по указанию Гитлера были освобождены из тюрем уголовные преступники и дезертиры. Среди выпущенных из одной лишь тюрьмы на Халерберштрассе было около 150 офицеров, лишенных свободы за нежелание воевать «до конца».

Пленные на допросах рассказали нашим разведчикам, что эсэсовцы объявляли населению приказ Гитлера от 22 апреля о повышении боевого духа армии. Он гласил: «Каждый, кто пропагандирует или одобряет мероприятия, ослабляющие нашу силу сопротивления, является предателем. Он немедленно подлежит расстрелу или повешению. Эти меры должны быть применены также и в том случае, если кто-либо отдает подобные приказы от имени имперского министра доктора Геббельса или тем более от имени фюрера. Гитлер»[25].

Другими словами, фюрер требовал повысить «боевой дух» своей армии путем... расстрела или повешения инакомыслящих. Что ни говорите, оригинальный метод «взбадривания» своих войск! Кроме того, каждого офицера и солдата заставляли дать расписку в том, что при попытке сдачи в плен или измены фатерланду им угрожает смерть, а их семьям — репрессии. В Берлине появились листовки, которые кричали: «Началась борьба на последнем ринге, ни шагу назад!», «За каждой изгородью — противотанковое орудие!» и т. п. От жителей требовали в обязательном порядке писать на домах такие лозунги, как «Плюнь в лицо каждому, кто не хочет защищаться», «Победа или Сибирь» и т. п. Такими надписями были испещрены многие улицы, дома и тротуары.

И хотя войскам и населению объявляли все новые и новые приказы Гитлера — о праве солдат вешать или расстреливать своих командиров за стремление сдаться в плен, о стрельбе картечью в отступающих, — это мало воодушевляло и войсками берлинцев. Тогда эсэсовцы начали вешать на Унтер-ден-Линден и на других улицах и площадях офицеров и солдат за «неверие в фюрера».

В тот период специальные геббельсовские роты пропаганды вдалбливали в умы солдат, что, мол, на помощь берлинскому гарнизону движутся большие подкрепления, а раскол стран антигитлеровской коалиции неминуем, что вот-вот Гитлер даст указание о применении нового секретного «чудо-сверхоружия».

Пытаясь повысить стойкость войск столичного гарнизона, Геббельс пошел и на такой трюк: по его указанию с самолетов над Берлином как бы по ошибке были сброшены тысячи листовок с призывом Гитлера к солдатам и офицерам армии Венка, которая якобы уже подошла к столице.

Командование советских войск знало, что в столице Германии находится многочисленное мирное население и большое количество беженцев из восточных районов страны. Положение их было крайне тяжелым. Люди голодали. Продовольственные магазины были пусты и не работали.

Военный совет 1-го Белорусского фронта, не желая допустить лишних жертв среди горожан, обратился к командованию немецко-фашистских войск с предложением прекратить бессмысленное сопротивление, избавить мирных жителей от лишений и смерти. Но это предложение было оставлено без ответа.

Чтобы не допустить излишнего кровопролития и ускорить капитуляцию берлинского гарнизона, следовало довести до сведения всех немецких войск и населения правду о гуманной политике Советского государства и его армии, о сложившемся к тому времени военном положении.

Открывалось огромное поле деятельности для наших офицеров политотдела по проведению работы среди немецких войск и населения. И нужно отдать должное этим труженикам войны, проводникам линии нашей партии и государства. Днем и ночью они неустанно вели передачи для противника. Только с 16 апреля по 1 мая через окопные звукоустановки 5-й ударной армии было проведено для войск врага и населения более 1400 звукопередач.

То, что умалчивали фашистское командование и печать третьего рейха, офицеры и солдаты узнавали из советских передач. Наши политработники не только зачитывали сводки Совинформбюро о положении на фронтах, об окружении и потерях фашистских войск, но и привлекали для выступлений немецких военнопленных и местных жителей, которые убедились в гуманности советских воинов в отношении к мирному населению. А таких немцев было немало. Так, рабочий Рихард Л. из поселка Гартенланд рассказал: «Мы ожидали монголов, сметающих все на своем пути. Думали, что нас поголовно вырежут или немедленно отправят в Сибирь. Ничего этого не случилось. Напротив, мы увидели крепких, сильных, молодых, хорошо вооруженных людей. Все советские солдаты и офицеры обращались с нами хорошо. Они давали нам есть, разговаривали и курили вместе с нами. Тогда мы поняли, как нагло нас обманывали фашисты».

Помимо звукопередач одним из эффективных средств разъяснения военнослужащим гитлеровского вермахта их действительного положения стало массовое распространение среди них наших листовок. Их рассеивали с самолетов, забрасывали на передний край и в тыл с помощью «агитационных» мин. Ежедневно мы получали много листовок на немецком языке, которые сразу же попадали во вражеское расположение. За короткий срок боев в Берлине лишь в нашу армию поступило более 200 тысяч экземпляров листовок и другой пропагандистской литературы. И все они были доставлены на позиции и в тыл врага.

С большой нагрузкой работали и захваченные нами в ходе боев типографии. За небольшой срок было напечатано и потом распространено 112 тысяч экземпляров листовок девяти наименований на немецком языке.

Близость к действующим частям, показания военнопленных и захваченные документы фашистских частей и соединений давали интересный материал для оперативного ведения контрпропаганды. Так, например, из опроса военнопленных удалось установить, что за последние два дня боев 608-й полк немецкой пехотной дивизии «Берлин» понес огромные потери в живой силе и технике. Этот факт был сразу же использован в устной и печатной пропаганде. За одну ночь через «кочующую» громкоговорящую установку для личного состава этого полка было проведено несколько звукопередач. В них говорилось о безнадежном положении этой части, назывались фамилии погибших и плененных офицеров и солдат. Из наших звукопередач гитлеровцы узнали о тяжелом положении берлинской группировки и всей фашистской армии. Такие передачи, конечно, подрывали моральный дух гитлеровских войск, вызывали у солдат стремление сдаться в плен и сохранить свою жизнь.

В работе по разложению войск противника нам очень помогали немцы-антифашисты. В рядах 5-й ударной армии отважно сражалась коммунистка, подлинная патриотка Германии Марианна Вайнерт — дочь пламенного революционера и выдающегося немецкого поэта, президента Национального комитета «Свободная Германия» Эриха Вайнерта. Ныне она активный член Социалистической единой партии Германии, прогрессивная писательница. Марианна Вайнерт продолжает поддерживать тесную связь со своими бывшими сослуживцами. Мне хочется привести один отрывок из ее письма, который показывает, как работали антифашисты на фронте.

«Ко мне привели молодого немецкого офицера, командира роты, который перебежал к нам и сам изъявил желание обратиться к своим солдатам, чтобы они последовали его примеру.

Я попросила офицера сесть рядом. Он долго и пристально, как бы изучающе, глядел на меня. Видимо, он не предполагал встретить девушку, да еще говорящую по-немецки. К слову говоря, такое же удивление я замечала на сотнях лиц военнопленных, с которыми мне довелось встречаться за два долгих военных года. Позже все радовались беседе со мной, ведь я отвечала им на тревожившие их вопросы, всячески успокаивала. Обычно они спрашивали меня: не расстреляют ли их? а смогут ли они впоследствии вернуться домой? каково будет отношение к ним в лагере?

...Немецкий офицер диктует мне свою речь несколько пространно и чуть заикаясь. Он все еще не может привыкнуть к моему присутствию. Подавляю улыбку и время от времени ненавязчиво и тактично помогаю ему как можно лучше сформулировать ту или иную фразу, советую, что следует сказать ярче, доходчивее, ведь много подобных обращений я уже написала сама...

— К решению покончить с войной вы пришли внезапно или эта мысль владела вами давно? — спрашиваю его, после того как текст был подготовлен.

— Я давно уже почувствовал, что дело, за которое мы деремся, недостойное, подлое... — ответил он и добавил: — Но полностью я это осознал недавно. В расположении моей роты позавчера ночью появились два солдата, утверждавшие, что они якобы отбились от своего батальона. Они рассказали нам всю правду. К сожалению, я не мог воспрепятствовать их расстрелу.

— А откуда же они эту правду узнали? — лишь для вида спрашиваю я, так как сразу же догадалась, кто эти смельчаки. Как и многие другие, захваченные в плен, они с нашей помощью возвратились через линию фронта в гитлеровские части для убеждения обманутых геббельсовской пропагандой немецких солдат, что не стоит им рисковать своей жизнью за неправое дело.

На молодом приятном лице капитана промелькнула почти детская улыбка. Он проговорил:

— Думаю, что вам это лучше знать, чем мне... — Но вот он сник и печально продолжил: — Письма с родины... Они полны такого отчаяния, что каждый лишний день твоего участия в войне действительно становится преступлением.

Я киваю головой. Разве мне не приходилось читать подобные письма! Если бы все эти письма, находящиеся у военнопленных и собранные на поле боя, соединить воедино в книге, какой получился бы впечатляющий человеческий документ, какое это было бы коллективное свидетельское показание немцев о глубочайших муках и безмерном отчаянии женщин и мужчин Германии! Что может взволновать человека более, чем мысль о страданиях и горе близких? После того как капитан выступит сейчас перед своими солдатами, я прочитаю им стихотворение моего отца «Последние письма».

...До линии фронта мы добирались недолго. Маскируем нашу машину за деревьями, осматриваем и подыскиваем место, откуда с меньшим риском можно вести очередную звукопередачу для немецких войск.

— Можно начинать передачу! — кричит нам механик из машины и тут же включает микрофон. Но в тот момент, когда капитан обращается к солдатам, сидящим по ту сторону позиций, оттуда начинается пулеметная стрельба. Однако, как только немецкие солдаты узнали голос своего бывшего командира, все стихло, и, пока он выступал, не раздалось ни одного выстрела.

Капитан говорит хорошо, убедительно. Он очень волнуется и не может этого скрыть. Теперь моя очередь. Я читаю на немецком языке стихи своего отца Эриха Вайнерта:

Как много прочитал я писем этих

К тем, кто бесславно был в бою сражен!

В тех письмах были весточки о детях,

То были письма матерей и жен.

Послания невест — и скорбь, и боль,

И жарких слез на них осталась соль,

И пожеланья доброго здоровья

Читал я под запекшеюся кровью!

И сквозь неровную тех строчек вязь

Я видел матерей и их страданья.

И матери-Германии рыданья

Я слышал, что состарилась, казнясь!

К вам тянут руки матери и чада,

Они кричат: «С войной покончить надо!»

Пусть слышит всякий, кто имеет уши!

В том кличе нет ни капли малодушья,

Все, кто вам близок, знаю, что война

Проиграна однажды и сполна.

Родные правы, говоря:

«Тебе не стоит гибнуть зря!»

На противоположной стороне — необычная тишина. Значит, немецкие солдаты и офицеры слушают нас. Но позже, когда мы усаживаемся в машину, чтобы ехать обратно, нам вслед стреляют. Видимо, солдаты получили такой приказ и не осмелились его не выполнить.

Ночью восемь солдат этой роты перебежали к нам. В последующие сутки сдача в плен немецких солдат, и даже офицеров, значительно возросла...»

Немецкие антифашисты при помощи работников политических отделов соединений и армии вносили большой вклад в идеологическую борьбу с противником. Они несли слово правды гитлеровским войскам, развенчивали человеконенавистнические идеи, разъясняли позорные цели войны, развязанной фашистскими заправилами. И пусть не после каждой передачи появлялись перебежчики, не всегда возрастало количество немцев, сдавшихся в плен, патриоты-антифашисты продолжали свою работу, пробуждая сознание гитлеровских солдат и офицеров, ослабляя их волю к сопротивлению.

Характерно, что в ходе боев за Берлин активизировали подпольную деятельность отдельные антифашистские группы Сопротивления. Это мы почувствовали и по настроениям многих немцев в рабочих районах города, и по отдельным листовкам, которые они с риском для жизни расклеивали на стенах домов. Вот текст одной из них:

«Берлинцы! Красная Армия стоит у ворот Берлина! Солдаты Советского Союза пришли к нам не как наши враги, они пришли как враги наших угнетателей и эксплуататоров, как враги гитлеровского фашизма!

Берлинцы, будьте смелыми! Берите за горло палачей немецкого народа! Спасайте то, что у вас осталось!

Объединяйтесь поквартально! Не допускайте, чтобы ваша квартира стала точкой сопротивления нацистов! Жены и матери, не допускайте, чтобы ваших детей гнали на убой! Защищайте свой дом, но только против Гитлера! А шпионам и доносчикам — смерть! Смерть всем, кто затягивает войну! Вас — большинство! Вы — сила!

Объединяйтесь по предприятиям!.. Не допускайте взрывания предприятий! Не допускайте, чтобы вы остались надолго без зарплаты и хлеба! Защищайте ваши предприятия, но — против Гитлера! И тогда — смерть всем прислужникам предпринимателей!.. Вас — большинство! Вы — сила!

Объединяйтесь в фольксштурме! Не допускайте взрыва мостов и зданий! Не допускайте многонедельной блокады Берлина! Не допускайте лишений, нужды, голода и смерти ваших близких! Защищайте Берлин, но — против Гитлера! И тогда — настоящий фольксштурм! Смерть тем, которые хотят гнать нас на смерть! Вас — большинство! Вы — сила!

Берлинцы, на борьбу! На борьбу за свои интересы, за демократию трудящегося народа!

На борьбу за свободную социалистическую Германию!»[26]

Очень действенной была и такая форма нашей политической работы по разложению войск противника, как засылка на его передний край и в тылы групп военнопленных, а также мирных жителей.

Подбор кандидатур для этой работы производился на пунктах сосредоточения пленных. Им разъясняли положение на фронтах, говорили о том, что до падения Берлина и всего фашистского рейха остались считанные дни, взывали к их чувству сострадания к мирному немецкому населению. Тех, которые вызывали к себе доверие и симпатию, особенно выходцев из рабочего класса, мы сосредоточивали в отдельных сборных пунктах и проводили с ними политическую работу; затем их забрасывали в тыл гитлеровских войск для распространения правды об освободительной миссии Красной Армии и гуманном отношении ее воинов к мирному населению и военнопленным. В нашей армии этой работой руководил деятельный и энергичный работник политотдела армии подполковник Г. А. Беседин.

Вспоминаю свое посещение одного из таких пунктов. Приехал я туда с лектором политотдела армии майором П. А. Селиверстовым. Здесь к тому времени было сосредоточено более 400 военнопленных, присутствовала и большая группа женщин. Вначале выступил майор Селиверстов. Его сорокаминутная лекция о международном положении вызвала живой интерес слушателей. Когда собравшимся показали на большой географической карте, как обстоят дела у фашистских войск на фронтах второй мировой войны, — все ахнули.

По сути, это был первый для немцев содержательный и правдивый обзор внешнего и внутреннего положения Германии после многих лет дезинформации населения фашистской пропагандой, о которой, как известно, и сам Геббельс говорил, что, «чем чудовищнее ложь, тем больше ей поверят».

Я давно не слышал выступления Петра Андреевича Селиверстова, и меня очень порадовали высокая идейность и глубокое содержание его доклада. Эрудированный лектор, по профессии педагог, ветеран нашей армии, он прошел с боями в ее рядах от Сталинграда до Берлина.

После окончания лекции посыпались вопросы, по которым можно было определенно сделать и некоторые выводы о настроениях слушателей. Немцы живо интересовались: насколько продвинулись английские и американские войска? далеко ли они от Берлина? не направят ли военнопленных в Сибирь? действительно ли Гитлер, Борман и Геббельс с Гиммлером находятся в Берлине? как будет устроена послевоенная Германия?

Много такого рода вопросов было задано лектору. И на каждый из них П. А. Селиверстов дал исчерпывающий ответ.

Перед аудиторией содержательно и эмоционально выступил также немец-антифашист, представитель Национального комитета «Свободная Германия».

Потом пленные, узнав, что я из руководства армии, попросили сказать несколько слов и меня. Но я не видел необходимости выступать, так как лектор и представитель «Свободной Германии» достаточно полно изложили создавшуюся ситуацию, и предпочел сам задать собравшимся несколько вопросов:

— Есть ли здесь патриоты Германии, не верящие заправилам третьего рейха? В ответ послышалось:

— Конечно, есть.

— Сейчас на Берлин падают бомбы, на улицах рвутся снаряды, гибнут солдаты и многие мирные жители — женщины, старики и дети. Как вы считаете, не пора ли прекратить кровопролитие? Ведь сопротивление гитлеровских войск бессмысленно, не сегодня-завтра они будут окончательно разгромлены в боях.

И снова возгласы:

— Пора! Еще шесть лет тому назад было пора покончить с войной!

— С этим советское командование полностью согласно. А как это практически сделать? По-нашему, выход есть только один: рассказать тем солдатам и офицерам, которые еще не сложили оружие, что Красная Армия пришла в Берлин для завершения второй мировой войны и освобождения всех, в том числе и немецкого народа, от фашистской чумы. И пусть каждый из вас, немцев, подумает о личном участии в этом важном деле, пусть он убедит немецких солдат, чтобы они прекратили сопротивление и сдались в плен...

Мы уехали, а политработники стали приглашать немцев по одному и договариваться о заброске их в тыл фашистских войск. Несколько женщин попросили не перебрасывать их через линию фронта, сославшись на то, что у них дети, а две откровенно признались, что очень уж они боятся стрельбы и эсэсовцев. Их, естественно, никто не неволил. Нашлись и добровольцы, которые согласились с предложением наших офицеров.

И на ряде участков фронта началась переброска этих людей в тыл противника.

Забегая вперед, скажу, что, когда 23 апреля наши воины, сражавшиеся в Берлине, окружили одно из зданий, из него не раздалось ни единого выстрела и сразу же на длинном шесте появился белый платок. Двадцать четыре солдата вермахта сдались в плен. Среди них оказались и двое немецких военнослужащих, посланных 21 апреля нашими политработниками во вражеское расположение... Как выяснилось, они уговорили остальных прекратить сопротивление, остаться на месте и сдаться в плен.

Таких примеров было очень много. Достаточно сказать, что с начала боев за Берлин и по 1 мая 1945 года офицеры политотделов армии и ее соединений перебросили на территорию противника 783 немца, из них 218 военнопленных, которые, вернувшись, привели с собой 3025 человек, в том числе 936 фольксштурмовцев.

Однако большинство частей и подразделений противника продолжало упорно обороняться. Что же оставалось делать советским войскам? Сломить сопротивление врага, добить в бою тех, кто отказывается сложить оружие.

Успешное продвижение нашей армии в течение 21 апреля привело к тому, что на следующий день командующий 1-м Белорусским фронтом, уточнив полосу боевых действий 5-й ударной армии и разграничительные линии с соседними общевойсковыми объединениями, определил в приказе, что ближайшей задачей армии является форсирование реки Шпрее и захват переправ и плацдармов, дальнейшей — овладение во взаимодействии с соседними армиями районом правительственных кварталов[27]. Для усиления нам придавался в ночь на 23 апреля 11-й танковый корпус, возглавляемый генералом И. И. Ющуком.

Причину передачи танкового корпуса нашей армии Маршал Советского Союза Г. К. Жуков осветил в своих мемуарах.

«Учитывая особую важность боевой задачи этой армии, — писал он, — овладение районом правительственных кварталов, расположенных в центре города, в том числе Имперской канцелярией, где находилась ставка Гитлера... кроме ранее приданных средств, мы усилили 5-ю ударную армию 11-м танковым корпусом...»[28]

22 апреля 1945 года исполнилось 75 лет со дня рождения В. И. Ленина. Имя Ильича было на устах у всех воинов. Его силуэт четко вырисовывался на Боевых Знаменах частей и соединений. На передний край войск, штурмовавших Берлин, доставили свежие армейские и дивизионные газеты, посвященные основным вехам жизни и революционной деятельности вождя.

Воины 5-й ударной армии, отмечая во фронтовой обстановке юбилей В. И. Ленина, ознаменовали этот день новыми боевыми успехами.

В то волнующее и тревожное время, когда войска нашей армии ворвались в Берлин и напряженные бои не прекращались ни днем ни ночью, спать приходилось урывками, и мы с Н. Э. Берзариным чередовали свой отдых. Так было и теперь. Поздно ночью командарм позвонил на армейский узел связи, приказал все телефоны переключить на меня и ушел передохнуть. Время горячее, на исходе был трудный день 21 апреля.

Спустя полчаса на командном пункте загудел зуммер полевого телефона. Я взял трубку. На проводе был командир 9-го стрелкового корпуса генерал И. П. Рослый. Он доложил о наступлении своей дивизии в городе, а потом сказал:

— Не иначе как перед своим уходом на тот свет Гитлер решил отправить в преисподнюю всю Германию. Я нахожусь на КП Шишкова. Командир дивизионной разведки майор Щербаков доложил, что сегодня в ночь в районе Карлсхорста разведчики разговаривали с немецкими рабочими. Они сами искали встречи с нашими воинами и сообщили красноармейцам Фургатову и Бокову, что большинство предприятий Берлина готовится к уничтожению. Уже заминирована самая крупная электростанция в Клингенберге. Ее приказано взорвать, как только приблизятся наши войска. Как быть?

Я посмотрел на карту Берлина. Электростанция находилась в полосе наступления 230-й стрелковой дивизии полковника Д. К. Шишкова.

— Надо принять все меры к спасению электростанции, — ответил я. — Война заканчивается, и нельзя не думать о том, в каких условиях начнется жизнь многомиллионного города. А она во многом зависит от снабжения электроэнергией. Тщательно разберитесь в обстановке вместе с Шишковым и доложите ваше решение.

Мне сразу представилось волевое лицо командира 230-й дивизии. В нашу армию Даниил Кузьмич прибыл недавно — в январе, но успел прекрасно зарекомендовать себя: полками в бою руководил грамотно и твердо, проявлял разумную инициативу, всем сердцем болел за партийно-политическую работу. У него была очень интересная и, пожалуй, характерная судьба для многих людей, ставших командирами при Советской власти. Сын крестьянина-бедняка, в семнадцать лет стал рабочим на кирпичном заводе, вступил в комсомол, потом сражался с кулацкими бандами, служил в пограничных войсках, учился в школе ВЦИК и стоял на посту у Мавзолея В. И. Ленина, после демобилизации строил Московское метро, был парторгом шахты, а в 1935 году стал кадровым командиром. Боевое крещение получил на Карельском перешейке и с первого дня Отечественной войны был на фронте. В 1943 году Д. К. Шишков командовал полком и попал в окружение. Организованно, с Боевым Знаменем вывел он часть из кольца к партизанам. Полк сражался в тылу, а затем снова под командованием Шишкова вошел в состав действующей армии. За мужество при форсировании Днепра Даниил Кузьмич был удостоен звания Героя Советского Союза, он был несколько раз ранен, но ни разу не покидал строя.

...Снова позвонил генерал И. П. Рослый.

— План атаки Шишкова утвердил, — доложил он. — Основные усилия передового отряда, все три стрелковых полка дивизии и средства усиления переключаются на захват станции. Постараемся все сделать как можно быстрее. Уже отданы соответствующие распоряжения.

Боевые действия по спасению электростанции начались. Командир дивизии приказал артиллерийский огонь сосредоточить не по территории предприятия, а по окружающим его узлам сопротивления противника. После перегруппировки батальоны 988-го полка подполковника А. М. Ожогина скрытно сосредоточились на одном из участков с задачей наступать левее основного корпуса станции. На другом участке, правее, занял исходное положение 990-й полк подполковника А. И. Левина. Обеим частям было приказано скрытно приблизиться к объекту на расстояние 50–100 метров и окружить его.

В то же время возглавлявший передовой отряд заместитель командира соединения подполковник Ф. У. Галкин и командир 986-го полка подполковник А. И. Смыков получили приказ изготовиться для непосредственного захвата энергоузла Клингенберг с задачей взять его в неповрежденном состоянии.

Спустя час разгорелся бой. По сигналу командира 370-го артиллерийского полка подполковника И. Ф. Дорошенко все приданные и поддерживающие дивизию средства открыли мощный огонь по укреплениям противника, окружавшим электростанцию. Затем в атаку бросились части 230-й дивизии. Сбивая и истребляя вражеские подразделения, захватывая сдающихся солдат и офицеров в плен, они неудержимо устремились вперед.

Гитлеровцы бросили против наступающих танки и пехоту. В ожесточенных схватках особенно мужественно дрался батальон 988-го стрелкового полка под командованием майора Н. Я. Железного. Воины начали штурм одного из узлов вражеского сопротивления и разгромили его. При этом они уничтожили около взвода гитлеровцев, а с чердака здания сбросили на мостовую установленную там пушку. Героически сражались здесь, часто врукопашную, капитан Г. И. Шевченко, красноармеец Н. Н. Зеленский, старшина И. Ф. Ковченко и многие другие.

Непосредственно перед объектом успешно действовали наши штурмовые группы. Одной из них, возглавляемой лейтенантом М. Гусевым, удалось захватить в плен двух вражеских саперов. Как выяснилось при допросе, они участвовали в минировании электростанции. Значение показаний этих пленных трудно было переоценить. Они охотно начертили схему расположения зарядов и электропроводки и согласились помочь нашим воинам в разминировании станции. В бою наши красноармейцы тщательно оберегали немецких саперов. И не напрасно. Под прикрытием минометного и автоматного огня штурмующих подразделений они помогли дивизионным саперам найти провода и перерезать их, что предотвратило подрыв энергоузла извне.

А вслед за тем пошли в стремительную атаку на гитлеровцев, закрепившихся на территории станции, воины передового отряда и батальонов 988, 990 и 986-го полков во главе с их командирами подполковниками А. М. Ожогиным, А. И. Левиным и А. И. Смыковым.

Впереди всех шли, прикрываемые огнем автоматчиков, наши отважные саперы. Достигнув основного корпуса, они бросились в машинный ?ал. Немецкий инженер Карл Мейнинг, старший рабочий Кеплер и другие специалисты показали, где проложены провода к взрывчатке. Бойцы быстро приняли меры к предотвращению взрыва...

Вскоре в зал были доставлены и захваченные в плен вражеские саперы, они показали камеры, куда сами закладывали тол. Тут же началось изъятие взрывчатки...

А тем временем на территории станции бой продолжался. Засевшие в отдельных постройках гитлеровцы ожесточенно сопротивлялись. То и дело из укрытий раздавались выстрелы немецких снайперов и автоматные очереди. Одной из них был ранен прибывший сюда с передовыми батальонами командир 230-й дивизии Герой Советского Союза полковник Д. К. Шишков.

Весть о ранении отважного комдива сразу же облетела цепи атаковавших бойцов. Прокатился клич:

— Вперед, на врага!.. Отомстим за нашего командира!

Воины со всех сторон бросились на гитлеровцев, засевших в пристройке, с чердака которой стреляли в Шишкова... Буквально в несколько минут они овладели этим узлом сопротивления и покончили с его гарнизоном.

Так закончился бой за крупнейшую электростанцию Берлина. Ее спасли ценой своей крови наши бойцы. Многие из них отдали здесь и свои жизни, и эти жертвы были во сто крат большими, чем обычно, сейчас, когда война уже завершалась.

А в те минуты, когда раненный в бою полковник Д. К. Шишков докладывал по телефону командиру корпуса генералу И. П. Рослому о выполнении приказа, начальник политотдела дивизии полковник Иван Федорович Веремеев беседовал с дежурным инженером Мейнингом и рабочими электростанции. Все они остались на своих местах и охотно согласились произвести ремонт и обеспечивать в дальнейшем нормальную эксплуатацию энергоузла. По указанию начальника штаба дивизии их накормили из солдатского котла и дали каждому пакет с продуктами...

— Хорошие люди. Чувствуется у них пролетарская солидарность с советскими воинами-освободителями, — заметил Иван Федорович. — С такими немцами, как они, нам по пути...

Наш политработник сердцем почуял, что перед ними наши единомышленники — противники гитлеровского режима. Как впоследствии выяснилось, на электростанции уже давно действовала группа Сопротивления. В нее входили антифашисты Альфред Вюлле, Роберт Цоркил и другие. Когда на энергоузел прибыли гитлеровские саперы, которые заложили под машины тол и подвели к нему кабель, немецкие патриоты сразу же решили связаться с наступающими советскими войсками, чтобы предотвратить взрыв.

Многие немецкие рабочие раньше, чем другие их соотечественники, поняли, что Красная Армия несет Германии освобождение от фашизма, и, несмотря на опасность, оказывали сопротивление гитлеровскому режиму, стремились по мере возможности внести свой вклад в борьбу с нацизмом. Именно так поступили рабочие Клингенберга. Но это был не первый случай.

В ходе продвижения к Берлину рота 899-го стрелкового полка 248-й дивизии захватила нефтесклад со всей охраной. Все немцы, караулившие цистерны, не оказали сопротивления, хотя у них имелось оружие и боеприпасы, а склад был подготовлен к взрыву. Командир подразделения охраны приказал поднять белый флаг. На складе сохранились сотни тонн авиационного бензина и смазочных материалов. Офицер штаба полка В. Е. Скоробогатов спросил немецкого лейтенанта:

— Почему вы не отступили?

— Потому что я тоже рабочий, — с гордостью ответил тот и показал свои широкие ладони с въевшейся металлической пылью.

Наши бойцы были удивлены и тронуты: многие из них впервые встретили немца, который имел представление о классовых задачах трудящихся.

Над нефтескладом повыше белого был поднят и красный флаг. А охрану Скоробогатов оставил на месте, посоветовав только заменить мундиры на рабочие куртки. Немецкому лейтенанту было выдано удостоверение, подтверждающее, что командование Н-ской части поручило ему заведовать складом до назначения в поселок советского коменданта.

Эти крупинки новых взаимоотношений советских людей с немцами в Восточной Германии дали добрые всходы и богатые плоды в послевоенное время.

За образцовое выполнение задания командования и личную отвагу, проявленную в боях за спасение электростанции Клингенберг, были удостоены звания Героя Советского Союза подполковники Ф. У. Галкин, А. М. Ожогин и А. И. Левин. Многие бойцы и офицеры также были отмечены правительственными наградами.

...И сразу же подразделения 230-й стрелковой снова устремились вперед. Им предстояло форсировать реку Шпрее, затем наступать на Трептов-парк. А позади высилось огромное здание Клингенбергской электростанции, на постах у которой застыли наши часовые.

К исходу 22 апреля поступило еще одно радостное известие — передовые части 9-го стрелкового корпуса западнее Карлсхорста вышли к Шпрее и начали готовиться к форсированию реки.

Преодоление водной преграды в черте города должны были обеспечить инженерные войска армии, которыми командовал генерал-майор Д. Т. Фурса. Они имели 180 больших и 70 малых надувных и 50 деревянных саперных лодок. Кроме того, из резерва командующего фронтом в распоряжение 5-й ударной прибыли понтонно-мостовой батальон с переправочным парком и отряд речных кораблей Днепровской флотилии. Моряки оказали огромную помощь 9-му стрелковому корпусу в форсировании Шпрее, и об этом мне хочется рассказать подробнее.

В ходе наступления советских войск на Берлин на избитой фронтовой дороге внимание воинов привлекла необычная походная колонна — мощные грузовые автомашины везли громоздкие речные катера.

— Смотрите, смотрите, моряки с нами! — удивлялись пехотинцы.

— Привет властелинам морей! — кричали шутники. — А вы-то зачем сюда пожаловали по сухопутью?

Красноармейцы, конечно, не знали, что еще за несколько дней до начала Берлинской операции командование 1-го Белорусского фронта для форсирования с ходу довольно крупной водной преграды в столице Германии выделило в помощь 5-й ударной армии отряд полуглиссеров из 1-й Бобруйской Краснознаменной бригады кораблей Днепровской Краснознаменной военной речной флотилии.

Это флотское соединение, которым командовал капитан 1 ранга С. М. Лялько, было придано 9-му стрелковому корпусу и поддерживало его подразделения огнем с реки Одер во время боев на одерском плацдарме.

Изучая по карте местность, где предстояло наступать корпусу, генерал И. П. Рослый обратил внимание на многочисленность озер, одно из которых у населенного пункта Буков перекрывало всю полосу наступления. Далее, в районе фашистской столицы и в самом городе, протекала река Шпрее.

У генерала возникла идея использовать полуглиссеры для преодоления этих водных преград. Он тут же связался с командиром бригады С. М. Лялько и спросил его:

— Можно погрузить полуглиссеры на автомашины?

— Вполне.

— А сколько времени уйдет на погрузку?

— Часов пять.

— Нужны ли вам будут дополнительно люди?

— Нет, своими силами управимся, были бы машины.

— Хорошо, я скоро еще позвоню...

Комкор доложил свои соображения Военному совету армии и попросил выделить ему 10 «студебеккеров». Командарм поддержал инициативу генерала И. П. Рослого и приказал направить в его распоряжение автомашины. Генерал Н. Э. Берзарин утвердил также его решение о перемещении моряков в составе первого эшелона корпуса.

Учитывая возможности отряда полуглиссеров, командиром которого был назначен лейтенант М. М. Калинин, генерал И. П. Рослый вместе с капитаном 1 ранга С. М. Лялько продумал возможные варианты использования их в наступлении на Берлин.

За несколько дней до начала боев генерал Н. Э. Берзарин позвонил командиру бригады, поинтересовался, как моряки подготовлены к операции, и сообщил, что им уже направлены автомашины.

После разговора с командармом С. М. Лялько сообщил начальнику политотдела бригады капитану 2 ранга Г. М. Обушенкову, что будет лично руководить погрузкой катеров, а его попросил подобрать хорошего политработника, который стал бы душой отряда.

— Мне думается, для этого подойдет старший инструктор политотдела по комсомольской работе товарищ Гавриил Семенович Суворов. Парень он боевой и с опытом, командир отряда будет доволен им.

— Согласен, человек он стоящий... — заметил Лялько. — А офицером для связи, видимо, назначим старшего лейтенанта Серегина. Они с Суворовым по характерам очень схожи.

...Возле небольшой деревушки на берегу реки Варта матросы погрузили полуглиссеры на автомашины. Утром колонна тронулась в путь.

У станции Вепре полуглиссеры, укрытые маскировочными сетями, все же обнаружила вражеская авиация. Четыре бомбардировщика один за другим с большой высоты сбросили бомбы, но не попали в цель. Красноармейцы открыли по ним пулеметный огонь с катеров и подожгли один самолет. Это отличился старшина 1-й статьи М. Т. Сотников. Фашистский летчик выпрыгнул с парашютом. Другие самолеты поспешно удалились. Словом, отряд потерь не имел.

Гвардейцы-танкисты, следовавшие за колонной и видевшие, как смело действовали парни в флотской форме, подбежали к машинам.

— Молодцы, моряки, не растерялись! — возбужденно кричали они.

Сержант в промасленном комбинезоне протянул одному из краснофлотцев гитару:

— Держите на память от танкистов. Может, не доведется бить фашистов рядом — так на отдыхе вспомните о нас...

Командование танковой части составило акт о сбитом самолете и вручило его лейтенанту М. М. Калинину.

Когда шли особенно жаркие бои при прорыве укреплений врага, моряки, выполняя приказ, маскировали машины в лесах или между домами в населенных пунктах, а затем снова включались в поток неудержимо наступавших на Берлин соединений.

Части 9-го стрелкового корпуса, находившегося на левом фланге армии, прорвались 22 апреля к Шпрее в районе электростанции в Клингенберге и южнее. Первыми к реке пробились воины 301-й и 230-й стрелковых дивизий полковников В. С. Антонова и Д. К. Шишкова.

Для успешного продвижения вперед нужно было стремительно форсировать Шпрее с ее одетыми в бетон берегами. Эта водная преграда шириной до 200 метров являлась серьезным препятствием на пути к кварталам, где находились правительственные учреждения фашистской столицы.

В районе южнее Клингенберга река была особенно широкой и не имела мостов. Командование корпуса считало, что здесь противник вряд ли будет ожидать переправы советских войск. Это предположение подтвердилось. Разведчики 230-й дивизии, вернувшиеся с восточного берега, доложили, что в парке Плентервальд нет крупных сил врага и оборонительных сооружений, а сам берег удобен для высадки десанта.

Поздно вечером 22 апреля генерал И. П. Рослый вызвал к себе на командный пункт, расположенный в парке у завода по производству льда, командиров стрелковых дивизии, приданных танковой и инженерно-саперной бригад, командование отряда полуглиссеров и поставил задачи на подготовку к форсированию.

В первом эшелоне по замыслу комкора переправляются 230-я и 301-я стрелковые дивизии. Для первого броска в соединениях готовились передовые отряды. Морякам следовало организовать три пункта переправ на Шпрее (в районах верфи, ресторана, купальни Вильгельмстранд) и обеспечить высадку передовых отрядов на восточный берег. Артиллерия корпуса и дивизий проводила пятнадцатиминутную огневую подготовку и поддерживала наступающие подразделения в бою на плацдарме. Форсирование предполагалось начать в час ночи 23 апреля. Инженерно-саперные части должны были немедленно приступить к сборке паромов для переброски артиллерии и танков.

— Обращаю внимание моряков, — сказал комкор, — на необходимость обеспечения стремительности переправы войск для первого броска. Учтите, времени на подготовку у вас очень мало.

Лейтенант М. М. Калинин разбил отряд на три группы. Командирами первой и третьей групп (по три полуглиссера в каждой) он назначил старшего лейтенанта Г. С. Суворова и старшину 1-й статьи А. П. Пашкова, а вторую (из пяти экипажей) возглавил сам.

Все моряки понимали всю ответственность, которая на них ложилась. На коротком митинге краснофлотцы, старшины и офицеры заверили командование, что готовы с честью выполнить боевую задачу. Выступая на митинге, старший лейтенант Г. С. Суворов сказал:

— Мы начинаем бой в семьдесят пятую годовщину со дня рождения Владимира Ильича Ленина и должны ознаменовать юбилей успешным выполнением боевой задачи. Будем же сражаться под знаменем Ленина и бить врага так, как завещал нам Ильич!

На митинге была единодушно принята клятва, «Нам, морякам, — говорилось в ней, — выпало большое счастье участвовать в штурме... Берлина. Клянемся, боевой флаг нашей Бобруйской Краснознаменной бригады речных кораблей пронести через все преграды!» Под этими словами подписались все до единого краснофлотцы, старшины и офицеры.

В полночь автомашины скрытно выдвинулись из Карлсхорста к пунктам переправ. Вскоре были спущены на воду первые катера.

Сюда прибыл начальник штаба корпуса полковник Е. И. Шикин и на основании боевого приказа командующего 5-й ударной армией отдал распоряжение о начале форсирования.

— Десант, на катера! — раздалась команда.

Воины, покидая укрытия, устремлялись к реке и поспешно занимали места на валких суденышках. На корме одного из них стоял спокойный и собранный старшина 1-й статьи М. Т. Сотников. Он поторапливал красноармейцев и, стараясь взять как можно больше людей, размещал их плотнее. Приняв на борт 15 человек, Сотников первым повел катер № 111 к противоположному берегу.

Услышав рокот двигателей, противник осветил ракетами реку и открыл по переправлявшимся вначале ружейно-пулеметный, а затем орудийный и минометный огонь.

По сигналу командующего артиллерией корпуса полковника П. М. Игнатьева наши батарейцы обрушили мощный удар на заранее обнаруженные огневые точки врага. Немцы на какой-то момент затихли, но вскоре вновь возобновили обстрел. Гладь реки вздыбилась мощными всплесками и водяными столбами от густых разрывов снарядов и мин.

На преодоление реки требовалось всего лишь несколько минут, но для десантников, находившихся под непрерывным огнем, эти минуты показались бесконечно долгими.

Ведя катер к вражескому берегу, старшина Сотников все время маневрировал, старался не попасть под прицельный огонь. Он весь был поглощен управлением и, казалось, не замечал ни выстрелов с берега, ни разрывов вражеских снарядов вокруг полуглиссера.

— Выходи! — скомандовал Сотников, когда катер причалил, и, как только автоматчики высадились, развернул катерок. — Товарищ лейтенант, десант высажен без потерь, пехотинцы закрепились на плацдарме, — доложил он через пару минут командиру отряда.

Приняв на борт 10 человек с минометом и боеприпасами, Сотников повел катер в следующий рейс.

Один за другим стремительно подходили к западному берегу и другие полуглиссеры с десантами, которые, не мешкая, занимали на плацдарме выгодные рубежи и своим огнем обеспечивали форсирование реки другими подразделениями. Активизировался и противник. Он усилил обстрел восточного берега. Особенно интенсивно вражеская артиллерия обрабатывала пункты посадки советских воинов на катера.

В одном из рейсов старшина 1-й статьи М. Т. Сотников был ранен, но не остался на берегу. Однако на полпути к противоположному берегу он вдруг выпустил штурвал из рук и упал. Моторист краснофлотец Николай Баранов приподнял товарища за плечи и заглянул ему в лицо: отважный командир группы был мертв. Став на его место, Баранов повернул на прежний курс, и вскоре катер был у берега. Когда десантники уже покинули катер, у самой кромки воды разорвалась мина. Осколки ранили Николая Баранова и пробили борт судна.

— Что, сильно задело? — спросил с тревогой подбежавший лейтенант Калинин. — До медсанбата дойдешь?

— Разрешите остаться. Рана небольшая.

Вместе со старшим краснофлотцем Николаем Филипповым, который был назначен командиром экипажа, Баранов заделал пробоины, и моряки продолжали выполнять боевое задание.

Всю ночь до рассвета экипажи переправляли бойцов на захваченный плацдарм. Утром при подходе к берегу в носовую часть катера № 111 попала мина. Были ранены Баранов, на этот раз тяжело, и несколько десантников. Десант все же удалось высадить. Но девятнадцатилетний краснофлотец Николай Баранов по пути в госпиталь умер от ран. При очередном рейсе погиб и Николай Филиппов.

Бой на плацдарме становился все ожесточеннее. Получив подкрепление, противник предпринял попытку оттеснить наши подразделения, усилил артиллерийский и минометный огонь по переправе. Из-за больших потерь личного состава форсирование реки пришлось приостановить. Командир корпуса генерал И. П. Рослый вызвал на наблюдательный пункт командира отряда полуглиссеров лейтенанта М. М. Калинина. Выслушав его доклад, он сказал:

— Форсирование будем продолжать. Нельзя терять время. Сейчас выходят на прямую наводку танки и противотанковые орудия, которые вас поддержат. Кроме того, будет поставлена дымовая завеса. Надо торопиться. От этого сейчас зависит успех наступления корпуса.

Поддерживаемый огнем танкистов и артиллерии, отряд моряков вновь стал перебрасывать подкрепления на левый берег. Накопив силы, наши подразделения перешли в атаку и заставили противника отступить.

На рассвете 23 апреля генерал И. П. Рослый доложил Военному совету армии, что ночью на западный берег Шпрее в районе южнее парка Плентервальд переправился 1050-й стрелковый полк подполковника И. И. Гумерова в полном составе и, заняв плацдарм, ведет бой за его расширение.

Мы с командармом сразу же выехали на НП 9-го стрелкового корпуса. Отсюда далеко просматривались в бинокль панорама юго-восточного Берлина и река Шпрее. Вдали, за деревьями на противоположном берегу, виднелись громады серых зданий. Некоторые из них уже были разрушены нашей артиллерией, в других зияли провалы от прямых попаданий снарядов. Было отчетливо видно, как по реке стремительно несется катер с десантом. Сбоку от него разорвалась вражеская мина, и сразу же вверх взвился столб воды. Приблизился к берегу второй полуглиссер. Еще один разрыв снаряда. Не дожидаясь, пока катер причалит, бойцы прыгают в воду и, подняв над собой оружие и боеприпасы, спешат к берегу. Достигнув суши и пробежав несколько шагов, они залегают и открывают по врагу огонь, затем броском продвигаются вперед и скрываются за деревьями и строениями.

Слаженно действовали наши пехотинцы и артиллеристы, восхищение вызывала и отвага моряков, которые основательно оседлали Шпрее и успешно переправляли подразделения.

Здесь же, на наблюдательном пункте, генерал-полковник Н. Э. Берзарин дал указание генералу И. П. Рослому ускорить переброску частей через реку и уточнил задачи корпусу.

— После переправы дивизий первого эшелона, — сказал он, — немедленно приступайте к форсированию реки вторым эшелоном корпуса — двести сорок восьмой дивизией. Как только будет расширен плацдарм на западном берегу, инженерные части армии приступят к наведению здесь наплавного моста и тогда положение облегчится.

При форсировании Шпрее наши воины проявляли массовый героизм. Ведь каждый рейс, совершенный на небронированных катерах и лодках через реку под шквальным огнем противника, уже сам по себе был подвигом.

Тяжелая обстановка сложилась на участке левой группы, где командиром был старшина 1-й статьи А. П. Пашков. Противник, обнаружив десантников, готовящихся к посадке, открыл интенсивный огонь. Красноармейцы и краснофлотцы залегли. Выбрав короткий момент затишья, Александр Пашков скомандовал: «За мной!» — и бросился к катеру № 116, который был уже на плаву. За ним последовали десантники. Через несколько секунд полуглиссер стрелой несся по реке.

Один пулемет противника внезапно ожил. Командир экипажа, передав управление мотористу, короткой пулеметной очередью подавил вражескую огневую точку. Приближаясь к плацдарму, катер снова попал в зону пулеметного огня. Выбыл из строя моторист Бочкарев, получил ранение в обе руки Александр Пашков.

— Держитесь, ребята, берег близко, мы победим! — крикнул Пашков и из последних сил стиснул руками штурвал.

Вскоре катер причалил к берегу. Но в этот момент осколок от разорвавшегося у самого катера фауста пробил грудь командира экипажа. Обливаясь кровью, Александр чуть слышно прошептал:

— Я тоже выполнил клятву... Прощайте, товарищи... Жаль...

На гибель своего отважного товарища моряки ответили еще более решительными действиями. Все новые и новые подразделения бойцов доставляли они на плацдарм.

На участке правой группы отряда, которой командовал старший лейтенант Г. С. Суворов, форсирование тоже шло полным ходом. Под артиллерийским обстрелом экипаж катера, возглавляемого старшиной 1-й статьи Георгием Дудником, за четыре часа перебросил на плацдарм больше двух стрелковых рот.

В одном из рейсов Г. Дудник получил ранение, но, несмотря на мучительную боль в правом плече, не бросил штурвал. Упираясь в спинку сиденья, он продолжал вести свой полуглиссер даже тогда, когда осколки мины вдребезги разбили ветровое стекло и поранили ему лицо. При подходе к берегу от прямого попадания снаряда катер загорелся. Дудник получил сильные ожоги, но все же сумел довести полуглиссер. У него еще хватило сил помочь мотористу А. Е. Самохвалову потушить пожар. Однако на обратном пути отважный старшина умер от многочисленных ран и ожогов. Командование взял на себя старший краснофлотец Самохвалов. Под огнем противника он сумел устранить неисправности и ввел катер в строй. Проявляя исключительную смелость и находчивость, этот девятнадцатилетний моряк продолжал выполнять боевую задачу до тех пор, пока вражеская пуля не оборвала и его жизнь.

Вскоре переправившиеся части расширили плацдарм. Настало время для переброски тяжелой военной техники. Саперы собрали паромы из понтонов и устанавливали на них танки, орудия и автомашины с грузами. Полуглиссеры брали паромы на буксир и тянули на противоположный берег.

А в это время борьба на плацдарме приняла особенно острый характер. Фашистские войска, пытаясь сбросить наши части в реку, переходили в частые контратаки. Немецким «фердинандам» удалось прорваться непосредственно к Шпрее и открыть огонь по буксируемым паромам. От прямого попадания снаряда на одном из них загорелся танк, несколько человек было ранено. С минуты на минуту в тридцатьчетверке могли взорваться снаряды. Заметив, что танкистам и автоматчикам грозит смертельная опасность, старший лейтенант Г. С. Суворов прыгнул в катер № 117 и приказал мотористу краснофлотцу Виктору Черинову:

— К горящему танку. Полный вперед! Враг тотчас же перенес огонь на полуглиссер. Находящиеся на берегу танкисты кричали своим боевым друзьям:

— В воду, в воду бросайтесь!

Но среди десантников были раненые, кроме того, во всем походном обмундировании, с оружием некоторые бойцы вплавь вряд ли бы добрались до берега. А пламя бушевало, угрожая не только людям на пароме, но и команде катера, который с ходу причалил к нему. Прикрывая от огня лицо расстегнутым кителем, Г. С. Суворов и его краснофлотцы помогли раненым перебраться на полуглиссер, а другим воинам выбраться из воды на суденышко. Танкисты были спасены.

На берегу отважного политработника заключил в объятия командир 220-й танковой бригады полковник Д. С. Наруцкий. От всего сердца танкисты благодарили моряков за выручку.

На западном берегу непрестанно продолжали накапливаться наши силы. К утру 24 апреля на плацдарме вели ожесточенные бои 230-я и 301-я стрелковые дивизии со средствами усиления и 220-я танковая бригада, которые расширили захваченную территорию до 2,5 километра по фронту и до 2 километров в глубину. В течение дня они отразили пять контратак пехоты противника с танками, к вечеру продвинулись еще на 800–1000 метров и овладели Трешов-парком[29].

В этих боях командир 1-го батальона 1050-го стрелкового полка Герой Советского Союза капитан Н. В. Оберемченко, как всегда, хладнокровно и умело руководил действиями подразделения, личным мужеством вдохновляя на решительные атаки бойцов. При штурме опорного пункта вражеская пуля сразила отважного офицера. Тело Оберемченко покоится сейчас в Трептов-парке, том самом, на овладение которым он вел свой батальон.

И снова впереди были коммунисты и комсомольцы. Парторг 2-го батальона капитан Н. М. Егоренко лично забросал гранатами две огневые точки и уничтожил в схватках девять гитлеровцев. Не отставал от большевистского вожака и отважный комсорг этого батальона Салиджан Алимов. Он с группой воинов-комсомольцев на одном из первых полуглиссеров форсировал реку Шпрее, закрепился с ними на западном берегу и успешно прикрывал огнем переправу воинов своей части.

После расширения плацдарма и переправы главных сил 9-го стрелкового корпуса воины этого соединения стали успешно продвигаться вдоль берега реки и наносить удары но флангу и тылу войск противника, противостоящих 32-му стрелковому корпусу, который после этого тоже начал быстрее развивать успех.

В эти дни отряд моряков продолжал перевозить на своих суденышках личный состав, боевую технику, боеприпасы, продовольствие, а также обеспечивал связь между войсками, расположенными на обоих берегах реки, помогал наводить понтонные переправы. За трое суток катерники переправили 16 тысяч человек, 600 орудий и минометов, 27 танков, большое количество разного военного имущества[30].

Действия экипажей отряда полуглиссеров высоко оценило командование 9-го стрелкового корпуса в специальном отзыве, выданном морякам, где отметило, что «героизм и храбрость команды полуглиссеров, безусловно, сыграли решающую роль в форсировании реки Шпрее, чем обеспечили выполнение дальнейшей задачи корпуса»[31].

Военный совет 5-й ударной отметил всех моряков орденами и медалями, а особо отличившихся представил к высшим правительственным наградам. 31 мая 1945 года Н. А. Баранов, А. Е. Самохвалов, Н. А. Филиппов, В. В. Черинов, М. Т. Сотников, Г. Г. Дудник, А. П. Пашков, Г. П. Казаков и М. М. Калинин стали Героями Советского Союза. К сожалению, как уже знает читатель, многие из них посмертно. Грудь старшего лейтенанта Г. С. Суворова украсил орден Ленина.

За активное участие в Берлинском сражении Днепровская Краснознаменная военная речная флотилия контр-адмирала В. В. Григорьева была награждена орденом Ушакова I степени, а 1-я Бобруйская Краснознаменная бригада речных кораблей получила почетное наименование Берлинской.

Забегая вперед, скажу, что после овладения нашими войсками Берлином личный состав отряда получил возможность осмотреть поверженную фашистскую столицу. И всюду, где бы ни появлялись моряки, они попадали в центр внимания. Уж очень необычным казалось появление краснофлотцев в Берлине. Их восторженно приветствовали возгласами: «Морякам слава!», «Привет флоту!». Моряки дружно, радостно тем же отвечали танкистам, пехотинцам и артиллеристам.

4 мая на полуостров Штралау, к берегу которого пришвартовались полуглиссеры отряда, приехал военный корреспондент газеты «Правда» Леонид Сергеевич Соболев. Моряки устроили горячую встречу любимому писателю. Леонид Соболев осмотрел места переправ, подробно записал рассказы очевидцев и участников форсирования реки Шпрее, а потом по просьбе моряков прочитал им свой рассказ «Индивидуальный подход».

Когда моряки вернулись в свою бригаду, которая базировалась в Штеттине, командование устроило им теплый прием.

— Молодцы, товарищи! — сказал перед строем отряда капитан 2 ранга Г. М. Обушенков. — Гордимся, что вы с честью донесли Военно-морской флаг до Берлина!

23 апреля войска 5-й ударной начали штурм крупнейшею в Берлине комплекса Силезского вокзала и прилегающих к нему жилых кварталов. О масштабах и характере боев здесь можно судить только по тому, что этот исключительно мощный укрепленный район противника на разных участках одновременно штурмовали несколько дивизий 26-го гвардейского и 32-го стрелкового корпусов и кровопролитная борьба длилась полтора дня.

Силезский вокзал — это две железнодорожные станции: новая и старая. Помимо того, здесь находились большое депо, железнодорожные мастерские, множество железобетонных пакгаузов, складов, электроподстанция, водокачка. Все они были заблаговременно подготовлены фашистами как долговременные укрепления. Противник создал мощную систему перекрестного огня, а на ряде участков огромной территории вокзала, равной по площади примерно полусотне кварталов Берлина, оборудовал противотанковые районы и узлы сопротивления с круговой обороной. Значительная часть подходов к вокзалу была минирована. В промежутках между его зданиями высились бункера с многоэтажной подземной частью, в каждом из которых размещались крупные гарнизоны вражеских войск.

Поскольку Силезский вокзал прикрывал с востока районы правительственных кварталов, Военный совет и командование 1-го Белорусского фронта и нашей армии придавали исключительно большое значение быстрейшему разгрому противника на этом направлении.

Именно поэтому незадолго до начала штурма вокзала на КП 266-й стрелковой дивизии прибыли заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский, Н. Э. Берзарин и П. И. Косенко. Так получилось, что после посещения в тот день 9-го стрелкового корпуса я тоже приехал на КП.

Помню до деталей, как произошла эта памятная для командира дивизии Саввы Максимовича Фомиченко встреча со старшими начальниками. Когда генералы вошли, он представился и отрапортовал Василию Даниловичу Соколовскому, что дивизия закончила подготовку к выполнению боевой задачи. И вдруг Николай Эрастович, обращаясь к комдиву, сказал:

— Значит, товарищ генерал-майор, мы можем быть вполне уверены в том, что ваша дивизия во взаимодействии с другими соединениями возьмет Силезский вокзал?

Савва Максимович явно растерялся. Его, полковника, сам командующий армией величает генерал-майором, да еще в присутствии заместителя командующего 1-м Белорусским фронтом! Он просто не знал, что сразу после блестящих действий 266-й дивизии на одерском плацдарме наш Военный совет представил его к очередному воинскому званию.

— Личный состав дивизии с задачей справится. Но... — замялся Савва Максимович.

Всем нам было ясно, что означает это его недоуменное «но».

— Без каких-либо «но», когда говорит начальство, — нарочито сурово прервал его командарм, и лицо его засветилось доброй улыбкой. Берзарин взглянул на Соколовского и Косенко. Не выдержав, мы дружно засмеялись.

Николай Эрастович крепко обнял Фомиченко и торжественно сказал:

— Поздравляю с присвоением вам воинского звания «генерал-майор». Вот выписка из приказа, а здесь, — он взял из рук своего адъютанта пакет, — памятный подарок нашего Военного совета — генеральские погоны и фуражка. Носите их с честью... И если полковник Фомиченко с удалью и мастерством командовал войсками, то от генерала Фомиченко мы ждем еще большего. В ответ на наш презент мы надеемся получить подарок и от него — как минимум, часть Силезского вокзала. Для начала, разумеется...

Савва Максимович, растроганный и смущенный, поблагодарил командование за оказанное ему доверие и честь, затем заверил, что с такими бесстрашными людьми, какими он командует, любая задача по плечу.

— А теперь, — сказал В. Д. Соколовский, — товарищ генерал, доложите нам о противнике и свой план штурма вокзала.

Фомиченко и начальник штаба дивизии полковник К. Е. Киреев доложили по карте уже утвержденный командиром корпуса план штурма вокзала в полосе соединения. С небольшими поправками он был одобрен. Тут же генерал В. Д. Соколовский заметил:

— После Силезского вокзала в вашей полосе наступления будут ратуша, театр, министерства и другие очень важные здания. Надо постараться, но, конечно, не ценой излишних потерь, захватить их с наименьшими повреждениями.

Генерал Берзарин добавил:

— Все это впоследствии пригодится немецкому народу. И вот еще что. Когда мы пробирались к вам, то обратили внимание, что все улицы забиты войсковыми тылами и гужевым транспортом. В ходе боя это существенно ограничит маневр танков, артиллерии, да и стрелковых частей, скажется на подвозе боеприпасов... Как вы смотрите на то, чтобы оттянуть излишние обозы в наш тыл — Карлсхорст и Марцан?..

— Конечно, это будет разумное решение, — ответил комдив.

— Подумайте. И еще имей в виду, Савва Максимович, мы на финише. Через сколько смертей прошли наши люди! Берегите их. Не жалейте, ни снарядов, ни мин. Подавили вражеский огонь — и только тогда вперед!

Заместитель командующего фронтом и командарм уехали, а мы с генералом П. И. Косенко направились на КП армии.

Настала ночь штурма Силезского вокзала. С НП комдива разошлись командиры частей, получившие последние указания. Все было готово. Генерал Фомиченко посмотрел на медленно движущуюся стрелку часов с черным циферблатом, перевел взгляд на радиста и скомандовал:

— Внимание, осталось три минуты!

Вскоре послышался могучий грохот... Это били по засеченным объектам врага батареи резерва Главного Командования, корпусная, дивизионная и полковая артиллерия.

Загудел зуммер полевого телефона. Докладывал командир 26-го гвардейского стрелкового корпуса генерал П. А. Фирсов:

— Дивизии двинулись на штурм. Артиллерия противника малоактивна — наша стрельба была эффективной. Огрызаются лишь отдельные орудия из глубины...

Через полчаса начальник штаба 32-го стрелкового корпуса полковник Г. С. Плохое сообщил нам по телефону:

— Наши части в скоротечной схватке овладели двумя пакгаузами. Меткими попаданиями артиллерии подавлены многоэтажный бункер и два бронеколпака. Захвачено восемьдесят два гитлеровца. Части корпуса продвигаются вперед. Наиболее успешно действуют штурмовые отряды шестидесятой стрелковой дивизии генерал-майора Соколова.

При штурме Силезского вокзала дерзко и умело действовали штурмовые отряды и группы 1006-го, 1010-го стрелковых полков, которыми командовали полковник И. И. Терехин и подполковник М. Ф. Загородский.

Первым повел свой батальон — основу штурмового отряда — в атаку майор П. Е. Платнов. Как и раньше, подразделение поддерживал дивизион САУ майора Н. А. Жаркова. И на этот раз слаженность действий стрелков и самоходчиков была отличной. Выдвинувшись в боевые порядки пехоты, батареи коммунистов-офицеров Чучупала и Кисленкова метким огнем подавили очаги вражеского сопротивления. Только на подступах к вокзалу уничтожили четыре орудия, истребили расчеты 10 пулеметов, 8 снайперов и 9 фаустников и обеспечили успешный прорыв к вокзальному зданию еще одного штурмового отряда.

Опередив других наступавших, отважно сражались воины роты старшего лейтенанта Всеволода Капского. Еще до начала атаки они сосредоточились у полуразрушенного дома, затем броском приблизились к вокзалу и внезапно ворвались в него. Яростный бой завязался в залах, служебных помещениях, на цокольном этаже.

Одновременно взвод автоматчиков из отряда В. Канского по подземному переходу вырвался на перрон, где была сосредоточена большая группа гитлеровских солдат и офицеров. Те были так ошеломлены внезапным появлением советских бойцов, что почти не оказали сопротивления и сдались в плен.

А бойцы роты старшего лейтенанта Н. М. Тюсина начали выбивать гитлеровцев из вокзала Ост. Однако добиться успеха с ходу им не удалось: уж очень плотен был многослойный и перекрестный огонь, который вел враг как из самого здания, так и из приспособленных к долговременной обороне домов, расположенных на привокзальной площади и ближних улицах. Практически простреливался каждый метр, все подходы к вокзалу. Продвинуться вперед удавалось лишь отдельным храбрецам под угрозой смертельной опасности.

Командир роты выждал, пока артиллеристы открыли по фашистам огонь, обеспечивая действия его штурмовой группы, и скомандовал:

— Перебежками по одному, за мной к скверу, вперед!

Бойцы, то прячась за руинами, афишными тумбами и киосками, то перебегая от укрытия к укрытию, преодолели этот страшный рубеж. Вскоре большинство солдат и офицеров уже были в сквере. До здания оставалось всего метров, семьдесят совершенно открытого пространства, прегражденного сплошной завесой огня.

Под сильным воздействием наших орудий и минометов огневое сопротивление противника заметно ослабло. И тогда Николай Тюсин снова поднимает подразделение. Под прикрытием стреляющих прямой наводкой танков воины стремглав преодолевают привокзальную площадь и, приблизившись к вокзалу, одновременно бросают в окна гранаты. Химики с ранцевыми огнеметами направляют туда струи пламени. Заставив гитлеровских пулеметчиков и автоматчиков замолчать, красноармейцы стремительно врываются в вокзал и завязывают бой внутри здания.

Расчищая себе путь огнем автоматов и гранатами, штурмовая группа 1006-го полка во главе с младшим сержантом Таджи-али Бабаевым буквально через ливень свинца пробилась на крышу вокзала и водрузила там Красное знамя. На восточной части здания флаг поднял сержант Василий Афанасьевич Бовт из 180-го гвардейского полка. Т. Бабаев и В. А. Бовт стали Героями Советского Союза.

Самоотверженно штурмовали укрепления противника в Силезском вокзале, а затем и мощный опорный пункт врага, оборудованный на обувной фабрике, воины 177, 180 и 185-го гвардейских стрелковых полков, которыми умело руководили полковник В. Н. Носов, подполковник Д. В. Кузов и полковник П. И. Мылов.

Во время штурма Силезского вокзала части 89-й гвардейской стрелковой дивизии облетела весть о подвиге двадцатитрехлетнего сержанта Архипа Маниты. Смекалистый сельский паренек с Украины прекрасно овладел не только личным, но и трофейным оружием. В берлинских боях Манита уже командовал отделением.

23 апреля на подступах к Силезскому вокзалу свинцовый ливень прижал к асфальту стрелков штурмовой группы. Огонь был настолько плотным, что люди не могли даже пошевелиться.

Командир взвода лейтенант Fl. M. Селезнев подполз к Архипу:

— Нужно подавить правую огневую точку, — сказал он. — Действуй!

— Есть! — тут же отозвался сержант и, быстро пополнив боезапас, пополз к зданию. Десятки глаз следили за бойцом. Вот он замер, прижавшись к асфальту.

— Неужели погиб? — вырвалось у кого-то.

— Нет, притаился. Видишь, заметили сволочи его и еще хлеще поливают, — сказал Селезнев.

Когда Манита снова начал продвигаться, никто не верил, что он уцелеет в этом кромешном аду. Но гвардейцу удалось вплотную приблизиться к стене. Одну за другой метнул он четыре гранаты в окно второго этажа, где был установлен пулемет. Как потом выяснилось, отважный сержант истребил и ранил 11 гитлеровцев.

... Но тут начал стрелять вражеский пулемет из подвала. Сержант в упор расстрелял автоматный диск по амбразуре. Пулемет замолчал, но, едва наши бойцы поднялись в атаку, вновь ожил. У Маниты не осталось ни гранат, ни патронов. И тогда гвардеец на миг обернулся к своим боевым друзьям, будто прощаясь с ними, а затем рывком бросился на амбразуру и закрыл ее своим телом. Манита сознательно, ценой жизни проложил путь подразделению.

Все бойцы без команды поднялись и стремительно бросились на штурм узла сопротивления.

Гвардии сержанту Архипу Самойловичу Маните было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

К исходу дня 23 апреля вся обширная территория Силезского вокзала была очищена от гитлеровцев.

Этот успех имел очень важное значение. Два наших стрелковых корпуса вместе с приданными танковыми и артиллерийскими соединениями и частями в короткое время прорвали на обширном участке городской оборонительный обвод, прикрывавший с востока подходы по кратчайшему пути к правительственным кварталам Берлина.

Сразу же после овладения комплексом Силезского вокзала, где было захвачено более 1400 пленных, много грузов и различного имущества в железнодорожных составах и пакгаузах, войска 5-й ударной продолжили наступление. Поздно вечером 23 апреля 32-й стрелковый корпус пробился к Шпрее на двухкилометровом фронте юго-западнее вокзала. Части 60-й гвардейской дивизии попытались с ходу захватить мосты через реку. Однако они оказались сильно защищенными — за переправы начались кровопролитные бои. Они были все же взяты, но слишком дорогой ценой.

24 апреля еще один мост через реку Шпрее захватили воины 177-го гвардейского стрелкового полка 60-й гвардейской дивизии.

Таким образом, действуя штурмовыми отрядами, 32-й стрелковый корпус овладел двумя мостами и начал бои за расширение плацдармов.

9-й стрелковый корпус продолжал форсирование реки силами 301, 230 и 248-й стрелковых дивизий.

Много подвигов совершили в те дни воины нашей армии, в частности 1052-го стрелкового полка Героя Советского Союза полковника А. И. Пешкова. В боевых листках, например, рассказывалось об умелых и самоотверженных действиях помощника командира стрелкового взвода старшего сержанта Д. К. Федорина. Он возглавил группу бойцов, которые первыми в части форсировали Шпрее и, закрепившись на западном берегу, успешно отразили несколько яростных вражеских атак, подбив 4 танка и уничтожив 45 фашистов. Позже при отражении контратаки противника на плацдарме отважный воин лично уничтожил из станкового пулемета 35 гитлеровцев. Старшему сержанту Дмитрию Корнеевичу Федорину было присвоено звание Героя Советского Союза.

В Бакинском музее истории Великой Отечественной войны экспонируется фотопортрет командира взвода 3-го стрелкового батальона 1368-го полка лейтенанта Сардара Талиповича Гусейнова. А под снимком надпись:

«Гусейнов С. Т. в боях с немецко-фашистскими захватчиками проявил себя исключительно храбрым воином. При форсировании водного рубежа в районе Корчмы он первым бросился в воду, увлекая за собой бойцов, затем ворвался в траншею и в бою уничтожил 12 гитлеровцев.

При форсировании Шпрее ему было поручено водрузить за рекой Красное знамя. Сардар Гусейнов охотно взялся выполнить эту трудную задачу и ринулся вперед со взводом красноармейцев. Добравшись до первого дома, бойцы, руководимые бесстрашным офицером, под сильным огнем овладели зданием, и над домом заалело Красное знамя.

Противник несколько раз переходил в контратаку, имея количественное превосходство. Но Гусейнов и его бойцы упорно сражались, удерживая завоеванный рубеж и давая тем самым возможность основным силам нашей пехоты форсировать Шпрее.

В этом бою взвод С. Т. Гусейнова уничтожил до 60 гитлеровцев».

Таких, как он, в наступающих частях было немало, особенно среди коммунистов и комсомольцев.

А вот передо мной наградной лист, в котором описывается подвиг наводчика противотанкового орудия 1054-го стрелкового полка коммуниста старшего сержанта М. И. Шкурко. Он первым в своей части вместе с другими бойцами форсировал Шпрее. Два томительных часа отражала горстка храбрецов одну за другой атаки противника, который любой ценой хотел сбросить их в реку. Врагу был нанесен очень большой урон. Один лишь Шкурко истребил 30 гитлеровцев. Макар Иванович Шкурко после взятия Берлина стал Героем Советского Союза.

Не всем, к сожалению, удалось увидеть победное окончание боев в Германии. В те дни мне не раз приходилось беседовать с ранеными в медсанбатах. И все красноармейцы и офицеры сожалели, что им не придется встретить День Победы вместе с однополчанами. Гвардеец В. Дюбин из 60-й дивизии, помнится, сказал:

— Когда меня ранило, я с обидой подумал, что совсем немного не дотянул до рейхстага. Но тут же другая мысль меня успокоила: до Шпрее ведь я дошагал...

Дошагал! Сколько гордости было в этих словах воина! И не только дошел, но и перешагнул боец эту реку в ходе кровопролитных сражений на пути к центру вражеской столицы. А это — великий подвиг.

24 апреля 5-я ударная армия продолжала вести ожесточенные бои по расширению плацдармов на западном берегу Шпрее. Одновременно войска правого фланга армии значительно продвинулись к центру Берлина, в направлении правительственных кварталов, к площади Александерплац, к дворцу кайзера Вильгельма и берлинской ратуше.

Накануне Всесоюзное радио передало благодарственный приказ Верховного Главнокомандующего, в котором говорилось, что войска 1-го Белорусского фронта, прорвав оборону немцев, ворвались в столицу Германии — Берлин. Отмечалось, что в боях среди других отличились войска генералов Берзарина, Кузнецова, Чуйкова, Перхоровича, Кущева, Фирсова, Рослого, Жеребина, Косенко, Фурса, полковников Еремеева и Фалина. Родина орудийными залпами салютовала героям.

В 16.00, когда я находился в оперативном отделе, прибежал мой адъютант майор М. Ф. Паршин и сказал, что недавно звонил командир 89-й стрелковой дивизии генерал-майор М. П. Серюгин и просил срочно соединиться с ним.

Вскоре мы уже разговаривали. Михаил Петрович взволнованно доложил:

— Товарищ член Военного совета! Только что наша дивизия освободила бывшее здание Центрального Комитета Коммунистической партии Германии. Над ним уже развевается Красное знамя!

— Спасибо за добрые вести. Дом сильно пострадал?

— Он имеет повреждения, но балкон, с которого выступали руководители компартии, сохранился в целости...

Я приказал уточнить подробности этого боя и незамедлительно доложить. Однако обстановка на одном из участков 32-го стрелкового корпуса потребовала моего срочного выезда, и, когда вновь позвонил генерал Сарюгин, на месте ни командарма, ни меня не оказалось. Позже начальник политотдела 89-й стрелковой дивизии гвардии полковник П. X. Гордиенко доложил мне, как все произошло.

Еще в ходе боев за Силезский вокзал к заместителю командира 273-го гвардейского полка по политической части гвардии подполковнику М. А. Глагольеву красноармейцы привели старика, который хотел поговорить с кем-либо из старших офицеров. Он представился как коммунист и сообщил, что неподалеку, на Кляйне-Александерштрассе, рядом со станцией метро, находится бывшее здание ЦК компартии Германии, в котором, вплоть до захвата власти в стране гитлеровцами, работал вождь германского пролетариата Эрнст Тельман. Там же находилась и редакция центрального органа КПГ — газеты «Роте Фане». Старик начертил в блокноте замполита маршрут движения от Георгенкирхштрассе, где проходила беседа, к этому дому.

Михаил Алексеевич Глагольев тотчас же доложил обо всем в политотдел.

— Вот что, Глагольев, — распорядился полковник П. X. Гордиенко, — сообщи артиллеристам, что это за дом. Да так, чтоб каждый знал. По возможности надо не допустить разрушений. Второе — подготовьте Красное знамя и, как только выкурите оттуда фашистов, установите его на здании ЦК.

Через несколько часов гвардейцы 273-го полка начали штурм опорных пунктов, выходивших на площадь Бю-ловплац (ныне Люксембургплац), где на углу улицы Кляйне-Александерштрассе находилось здание Центрального Комитета КПГ, известное населению Германии как Карл-Либкнехт-хауз. Атака, другая — и штурмовая группа во главе с М. А. Глагольевым уже вела бой в здании. Спустя час с фашистами здесь было покончено, и Красное знамя заполыхало над историческим зданием. Его водрузил с помощью группы бойцов бывший тульский рабочий-оружейник Михаил Алексеевич Глагольев.

Очень горько, что отважный офицер-политработник, любимец всей части погиб в последние дни боев за Берлин. С тяжелым чувством провожали мы его в последний путь.

Многим был примечателен день 24 апреля для нашей 5-й ударной армии. Но пожалуй, самым памятным событием для руководящего состава было сообщение о назначении генерал-полковника Н. Э. Берзарина первым советским комендантом и начальником военного гарнизона Берлина.

Еще в начале апреля на военной игре в городе Бирн-баум, на которой в деталях отрабатывался план фронтовой операции, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков официально объявил, что начальником берлинского гарнизона советских войск и первым советским комендантом поверженной столицы будет назначен командующий той армией, которая добьется наибольших успехов при наступлении и отличится при штурме Берлина. Позже в своих воспоминаниях Георгий Константинович напишет: «Учитывая наиболее успешное продвижение 5-й ударной армии, а также особо выдающиеся личные качества ее командарма Героя Советского Союза генерал-полковника Н. Э. Берзарина, 24 апреля командование назначило его первым советским комендантом и начальником советского гарнизона Берлина»[32].

Первым сообщил Николаю Эрастовичу о его назначении Г. К. Жуков, потом посыпались поздравления от боевых соратников Н. Э. Берзарина. Тепло приветствовали его командующие армиями: 3-й ударной — генерал В. И. Кузнецов, генерал С. И. Богданов (2-я гвардейская танковая), генерал М. Е. Катуков (1-я гвардейская танковая), генерал С. И. Руденко (16-я воздушная), генерал С. Г. Поплавский (1-я армия Войска Польского) и многие-многие другие.

Николая Эрастовича любили и уважали в войсках. Помнится, командир 26-го гвардейского стрелкового корпуса генерал П. А. Фирсов говорил:

— Назначили Николая Эрастовича очень правильно. Кто-кто, а он высокое доверие оправдает полностью. Талантливый полководец, умница, тактичен и чертовски отважен. Ведь не случайно еще Франческо Петрарка когда-то метко заметил, что никто не выбирает военачальником того, у кого рана на спине, или кормчим того, кто известен своими кораблекрушениями. Я считаю, что Берзарина рекомендовали на этот ответственный пост своими доблестными действиями и все наши войска...

С того дня работы в Военном совете нашей армии значительно прибавилось: наряду с руководством боевыми действиями приходилось вплотную заниматься жизнью немецкого населения города. Но главным для нас все же оставалось продолжение наступления. Еще шел штурм Берлина — решительный, непрерывный и кровопролитный. Войска 5-й ударной армии уже наступали непосредственно на центральный сектор обороны Берлина — «Цитадель».

Однако, несмотря на напряженность боев, Военный совет армии решил предоставить отдых некоторым частям и соединениям, наступавшим беспрерывно от самого Одера. Так, после овладения Силезским вокзалом во второй эшелон была выведена 89-я гвардейская стрелковая дивизия. Действия ее личного состава были выше всяких похвал. За подвиги, совершенные в боях, 18 человек были удостоены звания Героя Советского Союза. В дивизии умели воспитывать и храбрых людей, и командные кадры. Например, В. В. Москвитин вырос от командира саперного взвода до командира полка. Вадим Васильевич не раз смотрел смерти в лицо, был семь раз ранен, стал инвалидом. И после войны он остался страстным патриотом родной дивизии, возглавил совет ее ветеранов.

Вместо 89-й гвардейской в бой ввели 94-ю стрелковую дивизию, которая не менее успешно выполняла поставленные задачи.

В те радостные, но бесконечно напряженные дни каждый веселый эпизод, шутка, пущенная по кругу остряками, в какой-то мере отвлекали нас от трудностей обстановки, давали, как говорится, разрядку. Но случались вещи, которые и смешили, и в то же время ставили командиров в тупик, поскольку шли вразрез с воинскими порядками.

Был в нашей армии член Военного совета по тылу полковник Василий Яковлевич Власов. Мы знали его как энергичного и отважного человека, всегда доброжелательного к людям, а главное — очень принципиального и решительного. До войны он в родных краях в Белоруссии был на ответственной партийной работе. В нашей армии все Власова очень уважали. Василий Яковлевич мог работать сутками. Его главной постоянной заботой было продвижение эшелонов и грузовиков с боеприпасами, горючим, продовольствием на передний край. По-отечески заботился он и о раненых.

Как-то полковник Власов пришел ко мне и сказал, улыбаясь:

— Ума не приложу, что делать. Изо дня в день в армии возрастает количество своеобразных чепе. Из соединений поступают начальнику тыла генералу Серденко новые донесения интендантов о чрезвычайных происшествиях. Вот и сегодня мне о них докладывали.

Я встревожился. Чрезвычайные происшествия, да еще в масштабах армии, — дело не шуточное. Но почему Василий Яковлевич, улыбаясь, ссылается на законы диалектики? Не видит ли он в этом отрицательном явлении и какую-то положительную сторону? А что, собственно, может быть в ЧП хорошего?

Но Власов сам все разъяснил. Речь шла о массовом нарушении воинской формы — с пилоток красноармейцев исчезали звездочки. А все дело было в том, что, как только наши войска овладевали очередными жилыми кварталами и гул боя перемещался в глубь города, из метро и подвалов навстречу вторым эшелонам частей выбегали освобожденные из неволи советские и иностранные девушки и женщины. Они плакали от радости, обнимали, целовали воинов и тут же выпрашивали у них что-нибудь на память, «на всю жизнь». А какие сувениры у бойцов? А сердца у них отзывчивые, добрые. Они сами были растроганы до слез. И вот красные звездочки с пилоток перекочевывали на платья девушек, женщин и пиджаки немцев-антифашистов. Нарушалась, конечно, воинская форма, что с формальной точки зрения было ненормальным. Но разве можно было в приказном порядке что-то с этим поделать?

— Я видел, как один солдат, — рассказывал Василий Яковлевич, — агитатор одного из подразделений, отдавая свою звездочку немцу в полосатой одежде узника, разъяснял ему символическое значение своего сувенира: «На нашей звездочке пять расходящихся лучей. Это значит, что красная звезда пяти частям мира светит. Мы — интернационалисты!..» Немец, одобрительно кивнув головой, сказал: «Интернационалисты — зер-зер гут».

Поздно вечером я поделился с Берзариным «открытием» полковника Власова, который запросил у заместителя командующего фронтом по тылу резерв звездочек. Присутствовавший при разговоре руководитель делегации трудящихся Молдавской ССР П. М. Полоз живо заметил:

— Меня тоже на улице атаковали три голландские девушки. Уговаривали подарить им депутатский знак. Очень мне хотелось их чем-либо порадовать, особенно одну худенькую голубоглазую девчонку с косичками. Но знак депутата Верховного Совета СССР дарить нельзя...

— Как же вышли вы из этого положения?

— Я не знал, что и ответить, — откровенно признался Полоз. — Спасибо, выручил переводчик. Объяснил милым девушкам, что я — член правительства. Они ахнули и сразу бойко стали переговариваться между собой. Вскоре вокруг меня образовалась такая большая толпа, что проезжавший мимо майор-артиллерист посоветовал отойти всем за здание: «Заметят гитлеровцы, непременно откроют сразу огонь...» Мы беседовали более получаса. Частично это был урок политграмоты для ничего не знавших о Советском Союзе людей, в какой-то мере — информация о положении на фронтах, а больше всего беседа по системе «спрашивайте — отвечаем». Естественно, вчерашних невольниц больше всего интересовало, что теперь будет с ними и скоро ли их отправят домой... Так что, — в обычном для него юмористическом тоне резюмировал Полоз свой рассказ, — я активно веду массово-разъяснительную ч партийно-политическую работу: и в войсках, и с освобожденными, и среди немецкого населения. Учтите это и напишите в наш актив. Члены делегации даром армейский хлеб-соль не едят...

— Насчет того, что именно зачислить в ваш политически!! акта и, мы еще подумаем, — прищурившись, отшутился наш командарм. — А вот о том, что вы симпатизируете юным голубоглазым голландкам, обязательно напишем и пошлем это сообщение не простой, а фельдъегерской почтой в конверте с сургучной печатью. Вот так... — И, повернувшись к нам, Николай Эрастович добавил: — Подумать только, женатый человек, а чем занимается...

Но шутки шутками, а все же было очень приятно слышать и наблюдать, как и офицеры, и красноармейцы, и агитаторы, и тот же член правительства — каждый подчеркивал интернациональную миссию Красной Армии и проводил политику нашего государства в этой весьма сложной обстановке. Все чувствовали здесь себя полпредами советского народа.

А что касается массового раздаривания звездочек, мы все же дали указание о неукоснительном соблюдении формы одежды, а заместителя командующего армией по тылу генерала Н. В. Серденко обязали сразу же, после окончания боев, позаботиться об изготовлении сувенирных значков с эмблемой Советского Союза.

Глава шестая. Штурм

Берлинский котел. — Александерплац в огне. — На подступах к ратуше. — И на земле, и под землей. — Парламентеры имперской канцелярии

Если бы был создан календарь штурма столицы фашистской Германии, то 25 апреля 1945 года следовало бы выделить в нем красным цветом.

Вспоминается, как вечером мне позвонил член Военного совета 2-й гвардейской танковой армии генерал П. М. Латышев.

— Федор Ефимович, можете нас поздравить, — сказал он весело. — Сегодня наша гвардейская вместе с частями сорок седьмой охватила Берлин с севера и запада. Наши ребята западнее Шпандау пожали руки танкистам Четвертой гвардейской танковой армии генерала Лелюшенко. Последняя брешь для гитлеровцев закрыта. Берлин полностью окружен. Фашисты — в западне!

Я горячо поздравил своего соратника, поблагодарил его за добрую весть и сразу же сообщил эту новость командарму. Николай Эрастович, генералы А. М. Кущев, П. И. Косенко, начальник оперативного отдела полковник С. П. Петров, склонившись над картой, следили, как старший офицер оперативного отдела подполковник И. С. Гончарук измерял циркулем расстояния до ближайших от Берлина пунктов окружения противника.

В результате маневра войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов образовались два огромных котла. В центре одного из них находился Берлин. В лесах юго-восточнее его в другом котле оказалась франкфуртско-губенская группировка врага, большая часть войск 9-й полевой и 4-й танковой армий. Одновременно был создан и прочный внешний фронт западнее Берлина.

Результаты измерений радовали: удаление внешнего фронта достигало в районе столицы рейха 20–30, юго-западнее ее — не менее 40, а южнее — 80 километров.

В дверях показался с красной папкой в руках начальник отдела штаба армии подполковник Б. И. Седов. По его глазам было видно, что он пришел с каким-то важным известием. Так и оказалось: в этот день войска 5-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта встретились с передовыми патрулями 1-й американской армии.

25 апреля можно считать и днем праздника наших военных железнодорожников, действовавших под руководством заместителя командующего 1-м Белорусским фронтом по тылу генерал-лейтенанта Н. А. Антипенко и начальника военно-восстановительных работ военных сообщений генерала Н. В. Борисова. Всего за два дня воины-транспортники сумели восстановить разрушенные пути и подвезти на станцию Берлин-Лихтенберг тяжелые орудия, открывшие огонь по центру Берлина.

Начальник тыла армии генерал-майор Н. В. Серденко, зайдя вечером в Военный совет, рассказал, что первым поездом кроме орудий и снарядов доставлены продукты питания, среди Которых есть даже молоко.

— Молоко?! — обрадовался командарм. — Вот это дело. Молодцы тыловики! Сейчас же организуйте его доставку раненым и не забудьте о голодных немецких детишках. Вот один из адресов...

Он вынул блокнот из планшета и предложил генералу Н. В. Серденко записать адрес.

— Там новорожденные немецкие мальцы. И проверьте, в чем они еще нуждаются. Помогите им.

Да, память у командарма была отменная. При упоминании о молоке у меня сразу возник перед глазами немецкий родильный дом, который мы случайно посетили в тот день. По пути в 94-ю гвардейскую в Лихтенберге наше внимание привлекла средних лет женщина в клетчатой косынке. Рыдая, она что-то объясняла словами и жестами нашей медсестре. Мы остановили машину и подошли к женщине.

— Что у вас за горе? Почему слезы? Вас обидели? — участливо спросил Николай Эрастович.

Немка кивнула на подвал, потом проговорила:

— Киндер. Кляйне киндер... — Она, полуобернувшись, жестом пригласила нас пройти вслед за ней вниз.

— Маленькие дети? — недоуменно повторил ее слова командарм. — А плачем почему? Пойдемте посмотрим...

Мы стали спускаться вниз, но нас остановил майор в черной кожанке, перепоясанной офицерским ремнем:

— Товарищи генералы! Так не положено...

— То есть как не положено? — вскипел Николай Эрастович и с подозрением посмотрел на майора.

Но тот представился, как положено по уставу, и сказал:

— Вражеские снайперы то и дело стреляют с чердаков и из подвалов в наших офицеров. А генералы — это совсем заманчивая для них цель. Как бы здесь не было беды. Я должен проверить, нет ли там гитлеровцев...

Через пару минут из подвала вышла группа бойцов.

— Можно идти, товарищ генерал, — доложил офицер. — Все в порядке...

Мы спустились вниз, и перед нами открылась не совсем обычная картина. В просторном и сухом подвале стояли больничные койки, на которых лежали рядком четырнадцать закутанных в голубые одеяльца младенцев. Возле них хлопотали три немки. В глубине подвала на койках лежали роженицы. Неподалеку ярусами высились корзинки с пустыми бутылочками из-под молока и молочной смеси. Старшая медсестра объяснила с отчаянием в голосе: сами сутки голодные, у матерей пропало молоко, детишкам нечего дать...

Мы успокоили немку. Берзарин поручил майору доставить из ближайшей кухни питание на несколько дней для медицинского персонала, приказал вывесить над подвалом флаг с красным крестом и сказал адъютанту:

— Напомните мне, как вернемся в штаб: надо дать распоряжение о немедленном снабжении всех родильных домов и больниц продуктами, особенно молоком, и медикаментами...

И теперь, когда генерал Н. В. Серденко доложил Николаю Эрастовичу о прибытии состава с продуктами, он, видимо, вспомнил родильный дом в Лихтенберге и подтвердил свое приказание.

Начальник тыла армии ушел, а на стол Н. Э. Берзарина положили только что прибывшее боевое распоряжение командующего 1-м Белорусским фронтом. Из него следовало, что основная задача войск 5-й ударной армии оставалась прежней — овладение центром Берлина, в том числе имперской канцелярией, и одновременно в течение дня во взаимодействии с 3-й ударной армией — северной частью Берлина. Нам устанавливалась новая разграничительная линия с 8-й гвардейской армией, а именно: до Карлсхорста — прежняя, далее — южная опушка сада на восточной окраине Трептов, железнодорожный мост у изгиба канала (4 км западнее Карлсхорста), канал, Потсдамский вокзал — все пункты для 5-й ударной армии включительно[33].

Наш Военный совет воспринял дополнительную частную задачу о нанесении удара по северной части Берлина с большим удовлетворением. Дело в том, что над двумя стрелковыми корпусами, сражавшимися на подходах к правительственным кварталам, все время — а это особенно ощущалось по мере углубления армии с восточного, юго-восточного направлений в центр Берлина — нависал карнизом фронт значительной группировки вражеских войск, обстреливавших с фланга наши наступающие части.

Это была одна из специфических особенностей боевых действий 5-й ударной армии в отличие от всех других наших армий, штурмовавших Берлин: вражеская группировка, засевшая в укрепленных пунктах, существовала до 2 мая и начала сдаваться лишь после падения ставки Гитлера. Поэтому боевое распоряжение командования фронта было весьма целесообразным. Ведь одновременный удар по этой группировке с двух направлений — 5-й ударной армии из центра и 3-й ударной с внешней стороны Берлина — не только сковывал противника, но и вел к частичной ликвидации карниза. Отвлечение части наших сил на один-два дня, по сути, было дополнительной, частной операцией, которая, как подтвердилось впоследствии, способствовала выполнению основной задачи 5-й ударной — овладению правительственными кварталами и рассечению окруженной берлинской группировки на две изолированные части с последующим их разгромом общими усилиями двух фронтов.

Уже через час заместитель начальника штаба армии полковник Л. В. Маслов доложил план дальнейших боевых действий, который после рассмотрения и частичного изменения был утвержден Военным советом. И вскоре офицеры связи развезли на мотоциклах по корпусам боевое распоряжение командующего армией. Стрелковым корпусам было приказано продолжать решительный штурм Берлина: 26-му в направлении площади Александерплац и рейхстага, 32-му в направлении дворца кайзера Вильгельма и Бранденбургских ворот, 9-му — в направлении Герлицкого вокзала.

Поскольку по мере приближения к центру города фронт наступления сужался, командующему артиллерией армии генералу П. И. Косенко предписывалось по согласованию с командирами корпусов вывести в тыл часть артиллерии, которая стала в ходе штурма излишней.

Выполняя боевую задачу, войска армии тремя стальными клиньями врезались с разных направлений в оборону противника и крушили ее. Наступление на правительственные кварталы шло широким фронтом. Ему предшествовали активные действия авиации. Днем 25 апреля 16-я воздушная армия нанесла по «Цитадели» два массированных удара, в которых участвовало 1486 самолетов, а ночью 18-я воздушная армия произвела на центр Берлина еще один мощный налет.

Еще надеясь на изменение обстановки в свою пользу и стремясь выиграть время, Гитлер 25 апреля 1945 года направил гросс-адмиралу Деницу указание: «Битва за Берлин — битва за судьбу немецкого народа! Все другие задачи и факты имеют второстепенное значение. Поэтому я прошу вас поддержать эту битву, а если будет необходимо, даже за счет отсрочки выполнения задач военно-морского флота.

Необходимо обеспечить подтягивание всех сражающихся фронтов в город воздушным, наземным и морским путем»[34].

Это был глас вопиющего в пустыне. И Деницу, и успевшим под благовидным предлогом бежать из Берлина Кейтелю и Йодлю было уже не до фюрера. Правда, Дениц подбросил в аэропорт Гатов на самолетах батальон моряков, который начальник личной охраны Гитлера бригаденфюрер фон Монке тут же использовал для удержания имперской канцелярии. Но это уже не могло повлиять на оборону ни «Цитадели», ни самой ставки Гитлера. Целиком же ни одно из соединений вермахта в Берлин не прорвалось: они уже находились под сокрушительным огнем, советских армий.

В памятный день 25 .апреля наряду со многими объектами и кварталами войсками 9-го стрелкового корпуса был очищен от гитлеровцев значительный массив Трептов-парка, того самого, где после окончания боев состоялось захоронение павших советских воинов.

В Трептов-парке наши войска освободили большую группу советских людей еще из одного лагеря. Бывшие узники тут же срывали с шапок, рубах, рукавов ненавистные нашивки рабов... Такие лагеря попадались в то время каждый день. Только накануне, 24 апреля, в Шеневейде были освобождены и взяты под защиту заключенные лагеря, расположенного рядом с казармами нацистской полиции. А еще раньше в районе Мальсдорфа передовые части 5-й ударной встретили большую группу бежавших из неволи людей разных национальностей. Истощенные, еле передвигая ноги, они брели навстречу нашим колоннам, приветливо махали нам руками, улыбались, что-то восторженно выкрикивали, со слезами радости обнимали бойцов, объяснялись жестами, благодарили, выстраивались у походных кухонь за давно невиданной горячей пищей...

В ночь на 26 апреля зарокотал гром, начался ливень.

Кое-где даже угасали столбы бушевавших повсюду пожаров. Первая в этом году гроза... Весна... Но нашим бойцам не до весны, им не до отдыха и не до сна. В условиях непрерывных боев штурмовые отряды и группы посменно продолжают вгрызаться в кварталы Берлина.

Я приехал в штаб 9-го стрелкового корпуса. Там, склонившись над столом, дежурный офицер принимал по телефону все новые и новые донесения о ходе наступления соединений между Шпрее и Ландвер-каналом, записывал их в журнал и наносил на карту взятые объекты. То и дело начальник штаба корпуса полковник Е. Н. Шикин принимал доклады командиров соединений. Они были радостными. 230-я и 301-я дивизии заняли парк и станцию Плентервальд, вокзал Трептов. Проходит еще два часа, и снова из штаба 230-й стрелковой докладывают:

— Завязался бой за объект четырнадцать. Не хватает снарядов калибра семьдесят шесть миллиметров, гранат. Просим срочно подбросить. Желательно усилить эрэсами.

Объект № 14 — это протянувшийся на сотни метров Герлицкий вокзал, это выходящее на перегороженную баррикадами площадь здание с окнами, превращенными в бойницы, это сплошь забитые гружеными вагонами железнодорожные пути. Подходы к станции усеяны металлическими ежами и забитыми в землю кусками рельсов, за насыпями — орудия и другие огневые точки гитлеровцев. И наконец, это многосотенный вражеский гарнизон, огрызающийся перекрестным огнем.

Наступление на Герлицкий вокзал началось мощным артиллерийским налетом. Здесь отличились расчеты орудий 370-го и 823-го артполков и штурмовые группы 1050-го полка. Затем в атаку пошли штурмовые отряды и группы при поддержке танков и орудий, саперов и огнеметчиков.

Одну из групп 986-го стрелкового полка возглавил командир роты капитан Г. И. Шевченко, уже давно личной отвагой снискавший большую популярность у всех воинов. После второго броска часть бойцов прорвалась к железобетонному пакгаузу, открыла огонь по выбитым в стенах амбразурам. К началу атаки объекта артиллеристы снарядом разнесли в щепки дверь склада. В нее, — следуя красноармейскому правилу «впереди граната, а потом ты», — ворвались воины и открыли по гитлеровцам огонь из автоматов. Скоро фашистский гарнизон был ликвидирован. Более 30 солдат и офицеров сдались в плен. Два наших бойца повели пленных в тыл, а штурмовая группа уже сосредоточилась для взятия очередного узла сопротивления.

Через несколько дней командир капитан Григорий Иванович Шевченко по представлению командования был удостоен звания Героя Советского Союза.

А рядом действовал штурмовой отряд командира одного из батальонов 986-го стрелкового полка майора В. С. Левашова. В железобетонном колпаке, что вблизи въезда на станцию, засели вражеские пулеметчики и вместе с гитлеровцами, стрелявшими с верхних этажей по вокзальной площади, сковывали движение отряда. Воины вынуждены были залечь. Тогда по команде офицера из-за руин разрушенного дома расчет младшего лейтенанта Куликова рывком выдвинул на руках орудие. Артиллеристы действовали быстро и ловко. Несколько метких выстрелов по огневой точке немного утихомирили засевших в ней фашистов. А когда орудие смолкло, пехотинец ефрейтор В. И. Курилов метнул в амбразуру бронеколпака связку гранат. Вражеский крупнокалиберный пулемет захлебнулся окончательно.

К тому времени наши танкисты разрушили удачными попаданиями здание, где засели фаустники. Теперь уже ничто не мешало штурмовому отряду майора Левашова продолжить атаку.

Вскоре здание Герлицкого вокзала было полностью занято нашими подразделениями. Гул боя удалялся в глубь станционной территории, туда, где, прикрываясь вагонами, продолжали отстреливаться фашистские солдаты, офицеры и фольксштурмовцы... Вдруг снова раздались оглушительные взрывы. Это снаряд попал в вагон с боеприпасами. Загорелись и соседние вагоны. В небо взметнулся столб желто-красного пламени. Взрывы, один за другим, длились более получаса. А к 7 часам утра 26 апреля бой за станцию окончился. На сборный пункт потянулись длинные колонны пленных. Только воины 1050-го стрелкового полка захватили более 850 вражеских солдат и офицеров.

На подступах к станции противник не успел уничтожить подготовленные к взрыву мосты — железнодорожный и автодорожный. По ним двинулись вперед стрелковые части, приданные им танковые и артиллерийские подразделения. Громя засевших в опорных пунктах гитлеровцев, они успешно продвигались вдоль прилегающих к вокзалу кварталов, очищая от фашистов Герлицерштрассе, улицы Рейхенбегер, Коттбузеруфери набережную Ландвер-канала. Схватка с врагом продолжалась весь день. Основные силы 9-го стрелкового корпуса продвинулись на три километра, а его передовые части к вечеру достигли площади Марианненплац и острова Лодеинзель. 26-й гвардейский и 32-й стрелковый корпуса также успешно продвигались вперед.

В результате боев 26 апреля 5-я ударная армия глубоко вклинилась в центральную часть Берлина, создав угрозу рассечения пополам окруженной там группировки противника. До ставки Гитлера уже оставалось совсем небольшое расстояние, имперская канцелярия методически обстреливалась нашей артиллерией.

Наступила ночь, но все корпуса армии продолжали безостановочно вести наступление, штурмуя укрепленные объекты. Едкий дым стлался над столицей фашистской Германии. Его черные тучи, поднявшись высоко, закрыли весь горизонт, пылавший красно-желтым заревом многочисленных пожарищ. Рассвело. Начали действовать наши одиночные самолеты. Массовое применение авиации было невозможно: как докладывали летчики, видимость была лишь немногим более полукилометра.

Воины без устали продолжали штурмовать врага и 27 апреля. В штаб 9-го стрелкового корпуса один за другим поступали доклады из соединений: «Захвачен Орианенплац». «Ворвались в метро. У подходов к нему истреблено более 70 автоматчиков и панцерфаустников. Подбили вражеский танк и самоходку, саперы подорвали у входа баррикаду. В метро оказалось более 700 немцев, в подавляющем большинстве женщины, старики и дети. Здесь же пленено 38 солдат. Остальные бежали по тоннелю». «Штурмовые отряды под огнем противника пробиваются вдоль подвесной железной дороги слева от Ландвер-канала». «К 8.00 вышли на широкую площадь Куртдамм и Хофмандамм. Ведем бой». «После длительного штурма к 18.00 овладели заводами — газовым и № 9. Здесь разгромлены вражеские гарнизоны численностью до 700 человек».

Слушая эти доклады вместе с генералом И. П. Рослым, я восхищался отважными действиями людей. Жалею, что тогда не записал все те боевые эпизоды, о которых офицеры рассказывали по телефону. Но это, видимо, потому, что героев было действительно очень много. Наступательный порыв красноармейцев, сержантов и офицеров был настолько высоким, что один лишь перечень подвигов, совершенных в этих боях, которые распадались на десятки очаговых схваток, занял бы многие страницы. Достаточно сказать, что за участие в Берлинской операции в одной только 230-й дивизии 18 человек были удостоены звания Героя Советского Союза.

27 апреля 301-я стрелковая дивизия во взаимодействии с 230-й дивизией овладела площадью Белле Аллиансе и мощным опорным пунктом гитлеровцев в огромном каменном здании имперского патентного управления. Никогда этого не смогут забыть участники жестокого боя за овладение этим огромным и массивным четырехэтажным зданием, подходы к которому прикрывались сплошными баррикадами и густо натыканными железобетонными колпаками, из которых гитлеровцы непрерывно вели огонь. Из бойниц в замурованных окнах всех этажей здания торчали стволы пулеметов и автоматов, а с чердачного помещения стреляли несколько зенитных пушек. Как впоследствии выяснилось, фашисты, надеясь на прочность стен патентного управления, рассчитывали обосноваться здесь надолго: сделали большие запасы фаустпатронов и других боеприпасов, продуктов. Но надежды их не сбылись.

На здание при поддержке своей и приданной артиллерии наступали бойцы 1050-го полка И. И. Гумерова и 1052-го полка А. И. Пешкова. Первым в дом во главе 3-го батальона ворвался парторг лейтенант Л. Я. Подгррбунский. Еще 23 апреля, когда командир был тяжело ранен и вышел из строя, он принял на себя командование подразделением. В трудных уличных боях Подгорбунский проявил исключительную стойкость и героизм, постоянно находился в боевых порядках батальона, личным примером воодушевляя бойцов. С 24 по 27 апреля его батальон уничтожил около 190 и захватил в плен более 250 гитлеровцев, подавил 17 вражеских огневых точек. Бой за патентное управление длился несколько часов. Очищая от фашистов помещение за помещением, этаж за этажом, воины в сложнейших условиях проявляли инициативу, смекалку, беспримерную отвагу.

Впоследствии стало известно, что во время этого штурма пал смертью храбрых лейтенант Л. Я. Подгорбунский. Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

27 апреля наша армия вместе с 11-м танковым корпусом продолжала наступление и по обоим берегам Шпрее. Правофланговые корпуса генералов П. А. Фирсова и Д. С. Жеребина, образно говоря, прогрызали оборону противника. Об ожесточенности боев убедительнее всего говорили темпы наступления: на узком, полукилометровом участке соединения этих корпусов продвинулись в глубину не более 400–500 метров. Успешно наступал левофланговый корпус генерала И. П. Рослого, который к исходу дня вышел в район станции метро «Валльштрассе» и завязал бои в центре Берлина.

В этот день мы узнали о новом преступлении Гитлера. По его личному распоряжению были открыты шлюзы на реке Шпрее, и вода затопила тоннели метро на участке между Лейпцигерштрассе и Унтер-ден-Линден. Здесь погибли тысячи берлинцев — мужчин, женщин и детей. Но эта трагедия прошла незаметно для обитателей имперской канцелярии. Им жизнь населения была глубоко безразлична. Злая ирония судьбы теперь заключалась в том, что Гитлер и его клика истребляли мирных жителей, а «бесчеловечные восточные азиаты», как называла советских воинов геббельсовская пропаганда, заботилась о населении.

К тому времени уже значительно сжалось кольцо окружения внутри города. Жизненное пространство вожаков фашизма, замахивавшихся на весь мир, занимало теперь лишь узкую, шириной 2–5 километров, полоску, протянувшуюся с востока на запад на 16 километров. Вся эта территория простреливалась огнем наших частей. Расплата за кровавые зверства фашистов приближалась. Это было предельно ясно и Гитлеру, и его генералитету. 27 апреля начальник штаба верховного главнокомандования Кейтель послал телеграмму, в которой напоминал войскам, что «битва за Берлин достигла наивысшего напряжения», и призывал «спасти положение фюрера»[35].

Однако это были иллюзии, в которые уже никто не верил. Все понимали, что конец коричневой империи близок.

С чердака дома, где разместился передовой командный пункт армии, хорошо просматривались ближайшие кварталы. Поочередно из полуоткрытого решетчатого окна мы с Берзариным рассматривали в полевые бинокли панораму города. Брезжил рассвет, низко плыли тучи. Впереди — багровое зарево пожаров.

Наши войска не спят. Эшелоны частей сменяются. Одни отходят в ближайший тыл, отдыхают, приводят себя в порядок, пополняют боеприпасы, другие выходят на передний край. Бои непрерывно продолжаются. Изредка небо молниями прорезают трассы эрэсов. Не смолкает артиллерийская канонада. Воины штурмуют очередной опорный пункт противника.

Позади послышались чьи-то шаги. Невысокого роста, но ладный и коренастый, гвардии капитан И. П. Донин подходит к нам, представляется и рапортует:

— Докладываю по приказанию генерал-майора Кущева. Из сто восьмидесятого полка шестидесятой гвардейской дивизии доставлен пленный гауптман. Сейчас его допрашивает офицер из нашего разведотдела. В портфеле пленного обнаружена карта Берлина с нанесенной обстановкой одного из наиболее укрепленных участков «Цитадели»...

Командарм встрепенулся. Ведь этот участок — сердцевина центра Берлина — в полосе нашей армии. Мы тут же спустились вниз. В одной из комнат подвального помещения шел допрос. Перед старшим помощником начальника разведотдела армии сидел одутловатый, во френче с регалиями гауптман. Сбоку пристроилась девушка-переводчица.

Увидев нас, подполковник стремительно поднялся, и почти одновременно с ним вскочил и повернулся к нам, щелкнув каблуками, гитлеровский офицер. Разведчик коротко доложил о показаниях военнопленного.

— Понимает ли гауптман положение фашистской армии на данный момент или еще верит в «чудо-оружие», которое Гитлер обещал? — спросил командарм.

— Вроде понимает... Во всяком случае, пытается создать у нас впечатление, что говорит как на духу. Кое-что сказал, но все ли? Проклинает Гитлера и все интересуется, как с ним поступят... Говорит, что занимался артснабжением. Это подтверждают и его документы. Шел на один из участков обороны уточнить положение с боеприпасами.

— Понятно, — сказал Берзарин. — А теперь отложите в сторону карту пленного и на несколько минут забудьте о ней. Дайте ему чистый план Берлина, пусть нанесет на него все, что известно о характере обороны «Цитадели», огневых позициях артиллерии.

В комнату вошел начальник оперативного отдела штаба армии полковник С. П. Петров. Он сообщил, что офицер связи из штаба фронта доставил на имя командарма срочный пакет. Они вышли.

Через некоторое время, чтобы создать нашему офицеру разведотдела спокойную обстановку для допроса, вышел вместе с начальником политотдела армии генерал-майором Е. Е. Кощеевым и я. Мы решили побеседовать с гитлеровским офицером позже. Нас интересовал характер последних указаний войскам Гитлера и командования вермахта, настроения в берлинском гарнизоне. Ведь в то время обстановка быстро менялась, а каждый лишний день вооруженной борьбы — это потоки крови советских людей.

Основания для таких расспросов военнопленного — а он, надо полагать, многое знал — у нас были, и особенно после того, как из полка, наступавшего вдоль Франкфуртер-аллее, доложили о повешенных на балконах трех солдатах и одном офицере с табличками на груди: «Он не верил Гитлеру», «Так будет со всеми, кто предаст фюрера», «Распространял панические слухи». В политотдел армии офицеры доставили несколько листовок за подписью Геббельса, в которых после каждого требования к немецким войскам и населению было написано: «За невыполнение — смерть!»

Да что там листовки! Приказы Гитлера, Геббельса и Кейтеля, один зловещее другого, не только издавались, но тут же приводились эсэсовцами в исполнение. Только за несколько месяцев войны по приговорам фашистских военно-полевых судов за «трусость перед лицом врага», «за подрыв боевого духа» было расстреляно около 25 тысяч немецких солдат и офицеров[36].

...И вот гауптман снова перед нами. Я взял со стола пачку его личных фотографий и спросил:

— Это кто?

— Мать, — показал он на один из снимков, где была изображена дородная женщина с седыми завитыми волосами, и ткнул пальцем в другую фотографию: — Жена, хорошая жена... А это мои дети, — помолчав с минуту, сказал офицер и вдруг заплакал: — Они меня уже никогда не увидят... Хотите, я стану на колени. Молю богом, верните мне фотографии. Хочу в последние минуты жизни на них взглянуть.

Я молча протянул ему снимки и успокоил:

— Если на вашей совести нет военных преступлений, то будьте спокойны за свою жизнь. Советские воины пленных не уничтожают. Пройдет некоторое время, и вы вернетесь к семье.

Генерал-майор Е. Е. Кощеев спросил:

— Накормили вас?

— Да, герр генерал, большое спасибо. Хорошая еда.

На вопрос, какие разговоры ведутся в штабах и частях о том, почему не капитулируют гитлеровские войска, гауптман ответил:

— Разговоров много... Официально сообщают о приближении к Берлину на выручку армии Венка. Поговаривают, что подходит и с севера большое количество войск. Да еще офицеры из рот пропаганды уверяют, что вскоре американцы и англичане начнут войну против русских и сейчас главная задача — продержаться несколько дней. И еще обещают, что через сорок часов фюрер введет в действие секретное «чудо-оружие» и все русские будут быстро уничтожены. Поддерживает дух наших войск и то, что Гитлер в столице. На днях, говорят, он лично принимал в имперской канцелярии военных моряков и даже наградил двух Железными крестами... И все же, — заключил гауптман, — это не помогает. У многих солдат паническое настроение, но говорить о нем они не решаются даже с близкими друзьями. Опасно, позади — эсэсовцы...

Беседа с пленным гауптманом показала, что Гитлер прибегает к так называемой мундпропаганде, широко распространяет среди всех кругов фашистской армии и населения слухи о переговорах с США и Англией, стремясь таким образом побудить немцев к продолжению войны до конца.

Тем временем наши войска все ближе продвигались к ставке Гитлера. Из донесений к исходу дня вырисовывалась такая картина боя. Гвардейцы 26-го корпуса непрерывно атаковали почти сплошную оборону противника в многочисленных жилых и заводских кварталах, ликвидируя засевшие в них гарнизоны. При этом его 89-я, 94-я гвардейские и 266-я стрелковые дивизии овладели значительной территорией города от Силезского вокзала до Александерплаца.

В то же время 32-й стрелковый корпус, разгромив ряд вражеских узлов сопротивления, продолжал выполнять свою боевую задачу по форсированию Шпрее. В очень сложной обстановке 416-я и 60-я гвардейская дивизии этого корпуса частью своих сил форсировали реку и завязали бои с противником на ее западном берегу. 416-я стрелковая дивизия в упорном бою овладела мостом. Большую помощь в этом оказали воины приданного 8-го огнеметного батальона. Они в невероятно трудных условиях более 15 часов удерживали мост, а затем уничтожили пулеметные точки врага в подвалах зданий и открыли путь пехоте. В бою особенно отличился командир взвода огнеметчиков офицер В. В. Мясников[37]. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

К исходу 27 апреля 5-я ударная, наступая вместе с 11-м танковым корпусом вдоль обоих берегов Шпрее, пробилась еще ближе к ставке Гитлера. Сопротивление противника не ослабевало. Особенно сильным оно было в полосе наступления 26-го гвардейского и 32-го стрелковых корпусов. Штурмовым отрядам приходилось отбивать последовательно квартал за кварталом. К концу дня войска армии овладели 50 кварталами и продвинулись вперед от 2 до 11 километров.

Прорывая внутреннюю зону обороны столицы фашистской Германии, войска 5-й ударной армии с кровопролитными боями подошли к огромной круглой площади — Александерплац. Эта площадь — издавна берлинцы называют ее просто Алекс — популярное место. В мирное время здесь сверкали неоновые рекламы, в роскошных ресторанах развлекались буржуазия и чиновничество, процветал бизнес...

Это была парадная сторона Александерплаца.

Однако популярность площади была связана и с другими событиями. Когда-то здесь проходили мощные демонстрации трудящихся, выступавших против власти капитала, за свои демократические права. Здесь, на большой баррикаде, во время буржуазно-демократической революции в марте 1848 года с оружием в руках сражались берлинские рабочие и ремесленники...

В годы фашизма в тюрьме и полицейпрезидиуме, расположенных возле площади, гитлеровцы расправлялись со своими бесчисленными жертвами. Мимо мрачных зданий люди проходили молча, с опаской...

Из разведывательных данных, показаний пленных и трофейных документов нам было известно, что именно на этой площади и в прилегающих кварталах командование немецко-фашистских войск заранее возвело целую систему наиболее мощных укреплений.

Основу вражеской обороны составляли опорные пункты и узлы сопротивления, созданные фашистами в огромном, занимавшем целый квартал здании полицейпрезидиума с внутренней тюрьмой, в двухэтажной станции метро, отеле, большом универмаге, вокзале Алекс и многих других строениях, где засели около 5000 кадровых солдат и офицеров, не считая фаустников из фольксштурма. По мере отступления гитлеровские части со своими огневыми средствами занимали здесь заранее оборудованные в инженерном отношении позиции. На площади были установлены почти сплошные баррикады, открыт глубокий противотанковый ров, созданы надолбы, поставлены железобетонные колпаки. Кроме того, враг имел возможность по тоннелям метро подтягивать резервы.

Такая насыщенность района оборонительными сооружениями объяснялась тем, что эта Александерплац была последней преградой на пути к центру столицы и ставке Гитлера.

Военный совет потребовал от командиров корпусов и соединений тщательно спланировать здесь атаку всех объектов, хорошо ее подготовить, организовать четкое взаимодействие не только всех частей и средств их усиления, но и родов войск.

Для координации боевых действий и контроля за ними Н. Э. Берзарин и П. И. Косенко выехали в соединения 26-го гвардейского корпуса: командарм — в 266-ю, а мы с П. И. Косенко — в 94-ю гвардейскую дивизии.

Вскоре войска приступили к выполнению поставленных задач. С юга и юго-востока Александерплац готовились штурмовать стрелковые полки 266-й дивизии: 1006-й подполковника И. И. Терехина (замполит З. С. Каиков) и 1010-й подполковника М. Ф. Загородского (замполит — подполковник И. Т. Петров). Их поддерживал 832-й артиллерийский полк полковника С. К. Шосталя (замполит — подполковник Б. А. Лискович).

С востока и северо-востока, с рубежа улиц Нойекенигштрассе и Ландсбергерштрассе, готовилась наступать 94-я стрелковая дивизия (она сменила 89-ю гвардейскую, выведенную во второй эшелон) силами двух гвардейских полков — 288-го и 283-го. Этими частями командовали подполковники В. В. Кондратенко и А. А. Игнатьев, а заместителями по политчасти у них были подполковники А. Б. Качтов и К. И. Зайцев. Пехотинцев поддерживали орудийные расчеты 199-го артиллерийского полка подполковника И. Ф. Жеребцова (заместитель по политчасти майор В. И. Орябинский).

Командование частей тщательно готовилось к наступлению. Так, в 283-м стрелковом полку 94-дивизии перед атакой вперед выдвинулась полковая, а затем и дивизионная разведка. Им предстояло выявить здесь силы и огневые позиции противника, подходы к ним. Командиры всех степеней и артиллерийские наблюдатели метр за метром просматривали укрепления врага.

На разных участках сосредоточились штурмовые отряды и группы. Подносчики патронов доставляли боеприпасы, распечатывали жестяные банки с запалами гранат. Подтягивались к площади и средства усиления: танки, самоходки, артиллерийские орудия. Для них за развалинами домов оборудовались окопы.

Все были в боевой готовности.

Прозвучал сигнал атаки. Штурмовая группа под командованием капитана Новикова рванулась вперед. Но преодолеть площадь ей не удалось. Она сразу попала под губительный огонь, обрушившийся из дома, что левее полицейпрезидиума. По целеуказаниям с НП тут же огневые точки накрыли расчеты артиллерийских батарей. Стрельба со стороны врага несколько поутихла. Под прикрытием пулеметного огня группа красноармейцев отделения сержанта Федора Середы бросилась из-за развалин на площадь и зажгла четыре дымовые шашки. Вскоре густой дым заволок более трети Александерплаца. Фашисты вновь открыли мощный, но уже неприцельный огонь. Видимо, они думали, что в эти минуты наши подразделения начнут решительный штурм площади.

Но атаки не последовало. Это был обманный маневр, проведенный для выявления вражеской системы огня. И он целиком удался. Огневые средства противника были засечены, их координаты тотчас же переданы пехотинцам, артиллеристам и танкистам. Под руководством командира 94-й гвардейской дивизии генерала И. Г. Гаспаряна и начальника штаба подполковника Б. И. Баранова был выработан окончательный план штурма на участках каждой части, отданы боевые распоряжения.

Такой же план атаки был разработан и в 266-й дивизии генерала С. М. Фомиченко, частям которой также предстояло штурмовать опорные пункты врага на Александерплаце с юго-востока.

Вскоре с закрытых позиций ударили наши «катюши». Грозный гул взрывов раздался во вражеском расположении. Там вспыхнуло несколько багрово-дымных факелов. По обороне противника вели методичный огонь и расчеты орудий 2-й артиллерийской дивизии прорыва РГК генерал-майора Д. К. Шлепина.

Гитлеровское командование вызвало подмогу. Со стороны железнодорожной станции Бёрзе, сопровождаемая двумя «тиграми» и самоходкой, перешла в контратаку вражеская пехота. Вместе с кадровыми подразделениями в бой шли и части фольксштурмовцев. Контратаку поддержали огнем и фашисты, засевшие в трех угловых зданиях, выходящих на Александерплац.

Однако все эти попытки были тщетны. Слишком очевидно было наше преимущество и в силах, и в боевой технике, и главное — в решимости советских воинов добиться победы.

При отражении вражеской контратаки со стороны вокзала Алекс отличился расчет гвардии старшего сержанта Ивана Земнухова, гвардейцы на руках выкатили орудие из развалин здания и оборудовали огневую позицию в сквере. Когда при поддержке двух танков и самоходки немецкие солдаты начали контратаку, батарейцы встретили их метким огнем. Вскоре черный дым окутал вражескую самоходку, раздался взрыв... С трех выстрелов ее подбил расчет Земнухова. Следовавшие за самоходкой фашистские танки отошли. Паши артиллеристы продолжали вести огонь по другим целям. Ствол орудия накалился от частых выстрелов. Противник предпринял еще одну контратаку, но с большими потерями был отброшен. Наши артиллеристы в упор расстреливали пулеметные точки врага и укрывшихся в здании фаустников. Мужественно сражались и другие воины орудийного расчета — старший сержант П. Шпанцев, младший сержант И. Холодный и рядовой К. Колпаков. В ходе напряженных боев гвардейцы Земнухова подавили 10 вражеских пулеметных гнезд и истребили несколько десятков гитлеровцев.

За ходом этого боя наблюдал с НП командира 26-го гвардейского стрелкового корпуса командарм Н. Э. Берзарин, который находился здесь более двух часов. Он вел себя, как обычно, очень тактично, не подменяя ни командира корпуса, ни командиров 94-й гвардейской и 266-й стрелковых дивизий. По телефону Николай Эрастович похвалил командира 1006-го полка полковника И. И. Терехина за удачный маневр с перемещением двух танков в направлении уязвимого участка обороны противника, где наметился успех одного из батальонов.

Бурно восхищался генерал Берзарин воинским мастерством и бесстрашием расчета орудия Ивана Земнухова. Фамилий храбрецов на НП никто не знал, но по заданию командарма их вскоре уточнили. Николай Эрастович приказал командиру корпуса достойно наградить весь расчет. Вскоре на груди батарейцев появились боевые награды...

В бою на Александерплаце отличились и многие другие артиллеристы. Метко били по гитлеровцам, находясь в составе штурмовых групп, гвардейцы батареи старшего лейтенанта Дергунова и командира огневого взвода лейтенанта Борщенко. Они тоже выкатили на руках и установили среди развалин свои орудия для стрельбы прямой наводкой. Расчеты Ивана Иноземцева, Ивана Позняка, Ивана Степанова и других из 199-го артиллерийского полка в решающие минуты обрушили на врага всю мощь огневого удара. Боевое содружество танкистов, пехотинцев и артиллеристов обеспечивало и разгром осиных гнезд — групп противника, засевших в угловых зданиях, захват многих военных объектов в этом районе.

Бои были очень ожесточенными и кровопролитными. Мы несли большие потери. То и дело санитары уносили в тыл раненых бойцов и офицеров. Но наши воины не останавливались перед трудностями. Обнаружив под руинами одного из домов коммуникационный тоннель, лейтенант Кодацкий решил воспользоваться им. Он вывел по нему свою штурмовую группу в тыл врага и в одном из зданий внезапно атаковал гарнизон, мешавший продвижению наших подразделений. Забросав гранатами окна, бойцы группы ворвались на первый этаж и автоматным огнем уничтожили засевших там гитлеровцев, а затем таким же методом стали очищать остальные этажи. Через два часа с врагом здесь было полностью покончено. 64 фашиста, сдавшиеся в плен, были помещены под охрану в одном из подвальных помещений. Не мешкая, красноармейцы начали вести огонь из окон по немцам, закрепившимся в соседних домах, и открыли путь вперед батальону.

Героически сражались в составе штурмовых групп и приданные нашей армии танкисты 11-го танкового Радомского Краснознаменного, орденов Суворова и Кутузова II степени корпуса под командованием генерал-майора танковых войск И. И. Ющука.

Умелые действия командиров и бойцов всех родов войск, их наступательный порыв обеспечили разгром и подавление многих узлов сопротивления в прилегающих к площади зданиях. Враг не мог уже из них обстреливать наши наступающие части и подразделения. Однако основа обороны — здание имперского полицейпрезидиума с огромной внутренней тюрьмой продолжало оставаться в его руках.

Полицейпрезидиум издавна считался одним из самых зловещих мест Германии. Здесь еще со времен Вильгельма II и Веймарской республики реакция расправлялась с инакомыслящими. В этот мрачный застенок в 1916 году был заточен за участие в первомайской демонстрации и выступления против первой мировой войны Карл Либкнехт. С приходом Гитлера к власти в здании полицейпрезидиума разместилось гестапо. Сюда в марте 1933 года вместе с сотнями других коммунистов эсэсовцы привезли вождя германского пролетариата Эрнста Тельмана. Здесь же фашисты длительное время держали, фабрикуя лейпцигский процесс о поджоге рейхстага, видного деятеля Болгарской коммунистической партии и международного коммунистического движения Георгия Димитрова.

В свою бытность начальником Военно-политической академии имени В. И. Ленина мне доводилось встречаться с Георгием Димитровым. Он рассказал о событиях тех дней, процессе, зверствах гестаповцев в тюрьме полицейпрезидиума, о тех издевательствах, которым подвергался сам...

Когда командиры, политработники и агитаторы рассказывали бойцам перед штурмом полицейского управления, что скрывается за стенами этого «учреждения», было видно, как менялось их настроение: сердца людей наполнялись негодованием, жгучей ненавистью к фашистам и пламенным желанием во что бы то ни стало покончить с коричневой чумой как можно быстрее. И поэтому во время штурма полицейпрезидиума 28 апреля и в последующую ночь красноармейцы и офицеры проявляли исключительное бесстрашие, поэтому настоящие подвиги совершали здесь не только одиночки, но и целые подразделения.

Сигналом для атаки послужил мощный удар но вражеским укреплениям 322-го отдельного артиллерийского дивизиона особой мощности, которым командовал подполковник Д. И. Дорожкин. Затем в атаку с разных направлений устремились штурмовые группы и отряды.

Одним из первых в здание полицейпрезидиума, как потом шутя говорили солдаты — с «парадного входа», ворвался штурмовой отряд 2-го батальона под командованием гвардии майора А. Елсакова. Почти одновременно в окна первого этажа полетели десятки гранат, внутри здания громыхнули взрывы трофейных панцерфаустов, застрочили автоматы. Это действовали штурмовые группы офицеров Новикова и Вовченко. Через считанные минуты в дом ворвался и батальон гвардейцев под командованием Героя Советского Союза майора В. Д. Демченко. С другой стороны в полицейпрезидиум проникли и воины батальона капитана Новохатько.

Вскоре бой шел уже на лестничных клетках, в коридорах, многочисленных комнатах и залах. Не только этажи, но и каждое помещение с громадными усилиями приходилось отбивать у яростно сопротивлявшихся фашистов.

Самоотверженно выполняли боевую задачу в огромном квартале полицейпрезидиума и штурмовые отряды 1010-го полка, которыми непосредственно руководили командир полковник М. Ф. Загородский и его заместитель по политчасти подполковник И. Т. Петров. Их пребывание в боевых порядках воодушевляло всех воинов: ведь каждый знал об отважном характере полковника Загородского. Только при штурме Силезского вокзала и здесь, в полицейпрезидиуме, личный состав полка в тесном взаимодействии с приданными и поддерживающими подразделениями истребил до 1000 гитлеровцев, уничтожил 26 орудий, 92 пулемета и миномета.

В этом бою командир полка был ранен, но отказался эвакуироваться и продолжал энергично руководить штурмом одного из крыльев полицейпрезидиума. За мужество и воинское мастерство Михаил Филиппович Загородский был удостоен звания Героя Советского Союза.

Ядром вражеской обороны в огромном четырехугольнике зданий была пятиэтажная тюрьма, имевшая мощные кирпичные стены. Небольшие и узкие оконца каждой камеры использовались эсэсовцами как амбразуры. Но вести огонь по ним можно было только со двора тюрьмы. С улицы были видны лишь высокие сплошные стены, а в них — ни подъездов, ни ворот.

Командир первой из подошедших к тюрьме штурмовых групп старший лейтенант В. Е. Капский принял решение сделать пролом в тюремной стене. В ход пошли взрывчатка и фаустпатроны. Стена оказалась неподатливой. Но все-таки и в полутораметровой толще кирпича в конце концов появился проход, и сразу же на первый этаж полетели связки гранат; как только прогремел взрыв последней из них, в пролом ринулись бойцы роты Всеволода Канского. Отважный офицер, как всегда, был впереди, за ним бросились, рассыпаясь по всему этажу, все воины подразделения. Эсэсовцы, конечно, не ожидали нападения со стороны глухой стены. Но их замешательство было коротким. Сразу же повсюду завязались ожесточенные схватки. Металлические решетки между секциями тюрьмы и двери камер пришлось подрывать толом и фаустпатронами. Исключительно трудно было сломить сопротивление фашистов, они огрызались с отчаянием смертников и, в сущности, были ими: в некоторых камерах немецкие солдаты были прикованы к станковым пулеметам.

Удар за ударом... И вот уже размахивают белой простыней засевшие в подвале гитлеровцы, сотнями начинают выползать оттуда и сдаваться в плен. Вслед за этим и на этажах постепенно стихают автоматные очереди и взрывы.

Более суток сражались штурмовые группы в зданиях тюрьмы. За это время было истреблено до 1200 гитлеровцев, 650 взято в плен. Как и старший лейтенант Канский, здесь показали незаурядную ратную доблесть пулеметчик старший сержант Драный, рядовой Мннгабисов и многие другие красноармейцы и офицеры. Особо отличившиеся в бою сразу же были отмечены правительственными наградами, а Всеволоду Елисеевичу Канскому вскоре было присвоено звание Героя Советского Союза.

Уже к 15 часам 29 апреля наши части полностью овладели полицейпрезидиумом, разгромив в тяжелых боях его двухтысячный гарнизон. Красное знамя над главным подъездом водрузили воины штурмовой группы батальона гвардии майора А. Елсакова. Но даже после того как воины 5-й ударной заняли оба корпуса тюрьмы, а затем, продолжая штурм, 1006-й и другие полки очистили от гитлеровцев дома по южной стороне Александерплаца, по площади все еще нельзя было продвигаться: северная часть была в руках фашистов. Засев в многоэтажных зданиях, в станции метро и подтягивая из тыла через тоннели подкрепления и боеприпасы, они ожесточенным огнем встречали наши наступавшие подразделения. А ведь путь к вокзалу Алекс пролегал именно здесь.

И снова отличились артиллеристы, перед которыми была поставлена задача любой ценой уничтожить огневые средства и живую силу гитлеровцев и обеспечить продвижение пехоты.

Действуя в боевых порядках пехоты, самоходчики майора Н. А. Жаркова смело шли за танками вперед, ведя огонь на ходу, метко били по подъездам и окнам домов, где оборонялись эсэсовцы и фольксштурмовцы. Только за один час экипаж САУ младшего лейтенанта Максимова выпустил по врагу около 120 снарядов. Но вот фаустпатроном подбит наш головной танк. Вскоре загорелась и вторая боевая машина. Остановились самоходки, так как подбитые танки преградили им путь. Но экипажи не растерялись: командиры, непрерывно наблюдавшие за боем, точно засекли вражеские цели, и орудия, продолжая вести огонь с места, уверенно их накрывали. И это сразу же дало эффект. Стрельба со стороны противника резко ослабла, и командование получило возможность забросить на броне танков десанты наших бойцов далеко вперед.

Наступили сумерки. Но бои продолжались. Гитлеровцы методично пускали ракеты, которые, медленно опускаясь на парашютиках, освещали все вокруг, и каждую попытку наших подразделений продвинуться встречали ожесточенным огнем. Однако штурмовые группы все же поднялись в атаку и вскоре уже завязали бой за вокзал Алекс и прилегающие к нему дома.

Одно из отделений штурмовой группы лейтенанта Кодацкого, совершив обходный маневр, оказалось далеко впереди и незаметно вышло в тыл узла вражеского сопротивления. В мгновенной схватке, покончив там с противником и закрепившись в здании, бойцы стали обстреливать соседние гарнизоны противника. Те ответили яростным огнем и подожгли дом, только что взятый нашими воинами. Пламя быстро охватило почти все здание. И тогда бойцы услышали голос парторга роты старшего сержанта Павла Прыгунова:

— Братцы! До победы остались считанные метры. Здесь мы свою задачу выполнили. Подсыплем фашистам в другом месте. За мной.

Красноармейцы, следуя за командиром и парторгом, покинули дом и в темноте незаметно подобрались к одному из соседних зданий. Прислушались. Приглушённо звучала немецкая речь. Значит, здесь гарнизон. Забросав окна гранатами, бойцы решительно ворвались в дом и за несколько минут уничтожили гитлеровцев, закрепившихся там. Семь из них истребил Павел Прыгунов. Потом воины очистили от фашистов прилегающие дома и вплотную подошли с фланга к вокзалу Алекс, недалеко от которого уже сосредоточивалась вся штурмовая группа со средствами усиления.

Станция электрички, метро, ряд платформ были забиты гитлеровскими войсками. И без того мощная группировка врага постоянно подкреплялась свежими силами, которые по тоннелям метро перебрасывались с других участков и сразу вводились в бой.

И тогда по врагу ударили орудия всего корпуса. Вперед ринулся штурмовой отряд 288-го стрелкового полка. Особенно отличились здесь командир батальона Ишбулатов, младший сержант Яшагашвили, комсорг Морозов, старший сержант Легких, наводчик Андреев и многие другие. Здания метро и вокзала воины взяли штурмом, 180 оставшихся в живых гитлеровцев сдались в плен. Значительное количество немцев было пленено и в других домах, прикрывавших подступы к метро и вокзалу.

Затем наши подразделения разгромили противника в универмаге и отеле и полностью овладели площадью Александернлац. Исключительное упорство и массовый героизм проявили бойцы 988-го стрелкового полка подполковника А. М. Ожогина при разгроме фашистов, засевших в огромном здании государственной типографии, раскинувшемся по обе стороны улицы. Именно в этой типографии, находившейся в непосредственном ведении Геббельса, печатались приказы и документы, направленные на устрашение населения.

Больших успехов добились части 32-го стрелкового корпуса, наступавшие к острову музеев. Там 60-я гвардейская и 416-я стрелковые дивизии под прикрытием армейской и корпусной артиллерии частью сил с боем форсировали Шпрее, стремительной атакой захватили серую громаду холодильника и продолжали решительные бои.

Теперь уже было недалеко до Бранденбургских ворот и рейхстага. Враг был стиснут на небольшой полоске, протянувшейся с восточной до западной окраины Берлина. Каждый наш снаряд теперь попадал в цель, а подавляющая часть фашистской обороны находилась под пулеметно-ружейным огнем советских войск.

В то время как 230-я стрелковая дивизия уже заканчивала ликвидацию фашистского гарнизона в государственной типографии, войска 26-го гвардейского и 32-го стрелковых корпусов очищали от гитлеровцев квартал за кварталом, углубляясь с боями в центр вражеской столицы. В целом же 5-я ударная к исходу 28 апреля, завершив прорыв обороны в центре Берлина, вышла своим правым флангом в южную часть Пренцлауерберга, а левым — в район Ангальтского пассажирского вокзала.

Фашистское командование предпринимало самые энергичные меры для того, чтобы остановить наше наступление. С южного берега Ландвер-канала через полуразрушенные мосты и одновременно со стороны Бергерштрассе оно бросило в контратаку танки, самоходки и пехоту. В кровопролитном бою эти силы были в большинстве разгромлены, а их остатки в беспорядке отступили...

Когда же наши части пробились непосредственно к привокзальной площади, их встретил здесь ливень вражеского огня. И сразу развернулись жестокие бои в зданиях, прилегавших к Ангальтскому вокзалу, в почтамте, метро, кирхе и домах на северном берегу канала.

В каждом из фундаментальных узлов сопротивления укрепилось от 150 до 250 фашистских солдат и офицеров. Они надеялись, что их спасут могучие, толщиной до двух метров, стены и заранее скоординированный перекрестный огонь. Особенно большие надежды враг, видимо, возлагал на кирху, гарнизон которой держал под обстрелом треугольник улиц Сарланд, Халлеше и Гроссбеерен, прикрывая подступы к огромному станционному почтамту, к Ангальтскому вокзалу и другим крупным объектам, особенно на Сарландштрассе.

Ангальтский вокзал состоял из двух самостоятельных станций — пассажирской, которая была в полосе боевых действий нашей армии, и товарной — в полосе левого соседа. Тут было много пакгаузов, будок и других строений. Большое хозяйство железнодорожного узла протянулось на пять километров.

Ангальтский был главным ил всех 13 вокзалов фашистской столицы и располагался в центре правительственных кварталов. Именно сюда приезжал Гитлер в подаренном ему Муссолини бронированном поезде после захвата Франции и оккупации многих других стран Европы. Сюда же по приказу фюрера пригнали исторический вагон, в котором когда-то руководители кайзеровской Германии подписали акт капитуляции перед Францией. Впоследствии, после вторжения фашистов в эту страну, Гитлер принял в этом вагоне капитуляцию продажного правительства Петена.

Вся площадь перед пассажирским вокзалом была заранее подготовлена гитлеровцами для обороны. Некоторые ее участки были заминированы, неподалеку от самого здания возведена почти сплошная баррикада, прикрытая броневыми плитами, позади которых были установлены орудия и располагались панцерфаустники. Позади пакгаузов сосредоточились вражеские танки и самоходки.

Наши части атаковали вокзал с разных направлений. Несколько часов длился штурм станционных зданий и мощных укреплений опорного района противника, протянувшегося вдоль насыпей. Воины 1050-го стрелкового полка подавляли и разрушали артиллерийским и минометным огнем узлы обороны, забрасывали сопротивлявшихся фашистов гранатами, выкуривали их из стальных колпаков и подвалов струями огнеметов. Нащупывая уязвимые места врага, штурмовые отряды взламывали там оборону и просачивались в ее глубину.

Героически сражались тысячи бойцов, но особой отвагой отличались воины стрелковой роты, возглавляемой офицером И. Давыдовым. Они первыми ворвались в здание Ангальтского вокзала и начали выбивать оттуда гитлеровцев.

Яростная стрельба из пакгауза мешала продвижению наших подразделений. Огневые точки нужно было уничтожить любой ценой. Воины штурмового отряда майора Михайлова с честью выполнили эту задачу. Дерзко и отважно пробившись к пакгаузу, они подорвали толом один из его углов, стремительно проникли через пролом в помещение склада и завязали там рукопашную схватку с фашистами. Через полчаса с вражеским гарнизоном было покончено.

В боях за Ангальтский вокзал прекрасно действовал и батальон майора Ф. К. Шаповалова. Бойцы этого подразделения ликвидировали шесть узлов сопротивления, истребили более 40 и пленили несколько десятков фашистов.

Через некоторое время силами 1050-го стрелкового полка подполковника И. И. Гумерова, 823-го артполка подполковника Г. Г. Похлебаева, 489-го армейского минометного полка подполковника Б. В. Котова, частей 11-го гвардейского танкового корпуса полковника А. X. Бабаджаняна и 220-й танковой бригады полковника Д. С. Наруцкого весь Ангальтский пассажирский вокзал и значительная часть станционной территории были очищены от врага. Его потери были огромными — в здании вокзала, у пакгаузов, на путях валялись сотни трупов фашистских солдат и офицеров. Множество гитлеровцев были пленены.

К вечеру 28 апреля начальник штаба армии генерал А. М. Кущев подвел итоги боев за день.

— Мы можем доложить Военному совету Первого Белорусского фронта, — сказал он, — что в результате упорных боев сегодня войска армии продвинулись на отдельных участках вперед и заняли двадцать семь кварталов, в том числе взяты у противника здание государственной типографии, Ангальтский вокзал, а части триста первой стрелковой дивизии развернули наступление на кварталы гестапо.

— Скоро мы доберемся до него, — добавил Н. Э. Берзарин, — наши наблюдатели доложили, что уже видят крыши этого черного квартала. Недолго ждать осталось, когда мы раздавим и это осиное гнездо.

С утра 29 апреля над центральной частью Берлина плыли багрово-темные тучи от пожаров. Наши позиции окутались едким, смрадным дымом. Дышать было трудно, в горле першило. В полдень заморосил дождь, но ненадолго, и снова вздымались яркие всполохи над уже погасшими, казалось, пожарищами.

Войска 5-й ударной продолжали взламывать вражескую оборону в непосредственной близости от главнейших военных, политических и государственных учреждений фашистской Германии.

После непродолжительного отдыха — а спали все мы тогда только урывками — я зашел в оперативный отдел штаба. Дежурные офицеры цветными карандашами наносили на крупномасштабную карту Берлина захваченные нашими войсками важнейшие объекты, достигнутые соединениями рубежи.

Постепенно вырисовывалось общее положение войск 5-й ударной. После овладения всеми опорными пунктами на Александерплаце и в прилегающих кварталах войска 26-го гвардейского стрелкового корпуса генерала П. А. Фирсова продолжали успешно наступать на запад и северо-запад. Громя противника и захватывая все новые кварталы, 94-я гвардейская стрелковая дивизия генерала И. Г. Гаспаряна пробивалась вперед к железнодорожной станции Бёрзе.

Особенно упорный бой завязал один из ее штурмовых отрядов с крупным вражеским гарнизоном, засевшим на швейной фабрике, северо-западнее Александерплаца. Начальник политотдела 94-й дивизии полковник С. В. Кузовков послал в штурмующие полки почти всех политработников соединения. Умело действовал — и словом, и личным примером в бою — агитатор политотдела дивизии майор Аким Иванович Чуприн. Когда бойцы залегли под огнем противника, он лично возглавил штурмовую группу и поднял ее в атаку. После многочасовой схватки воины разгромили противника и овладели всей фабрикой.

Но для отважного политработника, прошедшего боевой путь от Сталинграда до центра Берлина, это был последний бой. Всего несколько дней не дожил он до победы...

Успешно продвигались в этот день и другие соединения-армии. В частности, 266-я стрелковая дивизия генерала С. М. Фомиченко вплотную приблизилась к массивному зданию главной берлинской ратуши. Извилистая, пересекающая весь Берлин река Шпрее вновь стала серьезной преградой на пути частей 32-го стрелкового корпуса генерала Д. С. Жеребина. Танкисты, самоходчики и инженерно-саперные подразделения подошли к реке в боевых порядках стрелковых частей. В готовности прикрыть переправу заняли огневые позиции артиллерийские дивизионы и гвардейские реактивные установки.

После мощного артиллерийского удара началось форсирование Шпрее. Вскоре первые десантники уже достигли противоположного берега. Полки 416-й стрелковой дивизии генерала Д. М. Сызранова развернули наступление на так называемом острове музеев, в направлении дворца кайзера Вильгельма. Одновременно 295-я стрелковая дивизия генерала А. П. Дорофеева, захватывая квартал за кварталом, продвигалась к Тиргартену.

Пристальное внимание командования не только армии, но и фронта было приковано в этот день к боевым действиям 9-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта И. П. Рослого. Это и понятно. Его соединения нацеливались на ставку Гитлера в имперской канцелярии. Делом чести и доблести личного состава было нанести здесь сокрушающий удар как по вражеским войскам, так и по зачинщикам второй мировой войны — Гитлеру и его клике. Не выпустить их из окружения, захватить живыми или мертвыми — такова была главная задача.

Вернемся, однако, к центральному событию того дня — боям, которые вели воины 266-й стрелковой дивизии за овладение главной берлинской ратушей, занимавшей целый квартал. Гитлеровцы плотным огнем преграждали подступы к этому старинному архитектурному сооружению, которое, как потом выяснилось, защищали более 2000 фашистов. Готовясь к штурму, командир соединения генерал С. М. Фомиченко и начальник штаба полковник К. Е. Киреев разработали его детальный план, одобренный потом командиром корпуса генералом П. А. Фирсовым. В его основу был положен искусный маневр всех трех полков и средств их усиления с последовательным разгромом противника в прилегающих к четырехугольнику ратуши кварталах. Затем предполагалось артиллерийским огнем отсечь резервы, которые противник мог подтянуть для контратаки.

И этот маневр был искусно проведен. Вновь большую роль здесь сыграли артиллеристы. Ими руководил командующий артиллерией 26-го гвардейского стрелкового корпуса полковник Михаил Петрович Михайличенко. В корпусную артиллерийскую группу были включены мощные артиллерийские и минометные средства.

М. П. Михайличенко то и дело появлялся на самых опасных участках и своими оперативными командами с передового НП вместе с командующим артиллерией дивизии полковником А. Н. Машинцевым и командиром 832-го артполка полковником С. К. Шосталем умело обеспечивал надежное прикрытие выдвигавшихся для стрельбы танков, самоходок, штурмовых отрядов и групп. Храбрость и мастерство генерала служили в бою примером для многих бойцов. По представлению Военного совета за отличия в боях, и особенно при штурме ратуши, Михаилу Петровичу Михайличенко было присвоено звание Героя Советского Союза.

При поддержке артиллерии штурм ратуши одновременно начали все стрелковые полки 266-й стрелковой дивизии: 1006-й полковника И. И. Терехина, 1010-й, возглавляемый полковником М. Ф. Загородским, и 1008-й, который вел в бой заместитель командира дивизии полковник В. Н. Борисов. В центре боевых порядков были штурмовые отряды командиров батальонов майора М. А. Алексеева и капитана Н. В. Бобылева. С разных сторон на ратушу нацелились экипажи танков и самоходок, расчеты орудий и минометов, подготовились к атаке пехотинцы. Во всеоружии были и саперы, и огнеметчики. Перед ними высилось массивное здание ратуши, заблаговременно подготовленное немецко-фашистским командованием к длительной обороне. Многие окна были заделаны кирпичом и цементом, оставлены лишь амбразуры для стрельбы. На площадь перед ратушей не выдвинуться: гитлеровцы вели огонь небывалой плотности...

Майор М. А. Алексеев приказал командирам рот и взводов пробиваться со своими подразделениями к ратуше через подвалы и пролегавшие в этом районе подземные коммуникации, а экипажам танков непосредственной поддержки пехоты и приданных батальону самоходок вести прицельный огонь по выявленным боевым средствам противника.

Артиллерийские расчеты начали одну за другой уничтожать огневые точки противника. С восточной стороны по врагу били тяжелые самоходки. Несколькими меткими попаданиями они разрушили кованые ворота ратуши. С северной стороны по окнам ратуши открыли огонь два тяжелых танка, и вскоре из них повалил густой черный дым.

Тем временем штурмовые отряды с боем занимали дом за домом на подходе к ратуше.

И вот настал момент, когда полки 266-й стрелковой дивизии вплотную окружили ратушу. Как только передовые подразделения показались у ее стен, гитлеровцы из подвалов, окон и чердака открыли ни на секунду не прекращающийся огонь.

И снова наша артиллерия стала бить по выявившим себя вражеским огневым точкам. Это сразу же сказалось: фашисты ослабили сопротивление, а к стенам ратуши бросились штурмовые отряды и группы. Саперы подрывали двери, в проделанные ими проходы и проломы, образованные взрывами снарядов, устремлялись бойцы. Они забрасывали лестничные клетки, коридоры и комнаты гранатами, расчищали себе путь огнем из автоматов.

Особенно отличились в ходе штурма воины взвода старшего лейтенанта К. Маденова, которые первыми ворвались в ратушу. Красноармейцы К. Е. Крютченко, Н. П. Кондрашев и И. Ф. Кашпуровский в первые же минуты боя истребили более сорока гитлеровцев и уничтожили четыре их огневые точки, а старший лейтенант Маденов в рукопашной борьбе поразил насмерть кинжалом навалившегося на него гитлеровца...

Ни на минуту не стихая, несколько часов длился бой внутри ратуши. Всюду — — в вестибюлях, на каждом этаже, в подвале, на лестничных клетках и в коридорах — шли яростные схватки. Могучие двери некоторых залов бойцы подрывали толом. Гитлеровцы отстреливались с каждого этажа, вели огонь вдоль коридоров... В одной из комнат верхнего этажа засела группа эсэсовцев. На предложение сдаться они ответили яростным огнем. Тогда командир штурмовой группы приказал саперам взорвать стену. Через минуту после взрыва автоматным огнем через брешь в стене все эсэсовцы были уничтожены.

На первом этаже перевязывали раненых и изолировали пленных, снаружи наши воины держали под прицельным огнем каждый оконный проем и слуховое окно чердака. Оттуда еще стреляли гитлеровцы, но это, видимо, уже были одиночки. Сопротивление становилось совсем слабым.

Наступил вечер 29 апреля. Комсорг батальона младший лейтенант К. Г. Громов с группой воинов прорвался на крышу ратуши. Кое-где в здании еще продолжались схватки, когда наши бойцы сорвали и сбросили вниз на мостовую фашистский флаг со свастикой. Через несколько минут над ратушей взвился алый стяг. Верный сын Ленинского комсомола Константин Григорьевич Громов был удостоен звания Героя Советского Союза.

Многими новыми именами отважных воинов пополнилась боевая история частей в боях за берлинскую ратушу. Это и младший сержант Н. Никитенко, который с семнадцатью бойцами-комсомольцами ворвался в один из проемов и уничтожил большую группу гитлеровцев, засевших на этажах. Это и сержант Петр Сидоров, вызвавшийся первым с семью другими бойцами овладеть левым крылом ратуши. В ходе боя на втором этаже пятеро отважных добровольцев погибли. Двое оставшихся продолжали мужественно сражаться. Но и сержант Сидоров был ранен осколком гранаты в горло. Зажимая рану, он пробился к окну и выбросил из него свою шинель. Это был условный сигнал, означавший, что группа очистила крыло. И тотчас же раздалось громовое «ура», с которым красноармейцы ринулись на штурм ратуши. Наскоро перевязав рану и остановив кровь, сержант продолжал вместе с однополчанами выполнять боевую задачу.

Девятнадцатилетнему сержанту Петру Петровичу Сидорову было присвоено звание Героя Советского Союза. Его родным послали благодарственное письмо, которое вместе с командованием дивизии и полка и начальником политотдела подписали многие однополчане героя.

Всю ночь на 30 апреля еще продолжался бой внутри огромного здания ратуши и в его подвалах, закончившийся к утру полной ликвидацией там гитлеровского гарнизона.

Рано утром в Военном совете послышался зуммер полевого телефона. Начальник штаба 26-го гвардейского стрелкового корпуса гвардии полковник Н. К. Антипов торжественно доложил:

— Берлинская ратуша в наших руках. В прилегающих кварталах наши танкисты взяли в плен двух гитлеровских генералов. Вся площадь у ратуши и ближайшие улицы забиты вражеской техникой. Трофеи подсчитываем, среди них несколько исправных боевых машин, в том числе три бронетранспортера...

Выслушав доклад, командарм Н. Э. Берзарин сказал:

— Прошу вас передать войскам, штурмовавшим берлинскую ратушу, благодарность Военного совета армии. Не забудьте представить отличившихся воинов к правительственным наградам.

Полковник Николай Кузьмин Антипов всегда передавал информацию четко, лаконично и, главное, очень правдиво. Перед тем как докладывать, он все лично проверял и высокой штабной культурой славился на всю армию. Всегда собранный и исполнительный, Антипов был образцом для многих подчиненных. Глубокое знание военного искусства и большой фронтовой опыт способствовали дальнейшему росту Николая Кузьмина в послевоенное время — он работал в Генеральном штабе, преподавал в его академии, стал генералом.

В полосах наступления других соединений 5-й ударной также продолжались упорные, кровопролитные бои. Все наши войска настойчиво продвигались вперед и имели значительный успех.

Вспоминается, с какой радостью сообщал командир 416-й стрелковой дивизии генерал Д. М. Сызранов о дерзком налете его частей на мощный опорный пункт на станции Яковицбрюкке. Они так решительно обошли с тыла и флангов засевших там фашистов и так внезапно атаковали их, что уже через сорок минут полностью овладели объектом.

Таких донесений было немало.

Но в тот же день были и горестные вести: в боях выбывали из строя наши боевые товарищи. Об одном из них и хочется рассказать подробнее. В районе правительственных кварталов тяжелое ранение получил один из замечательных командиров стрелковых рот капитан Иван Прокофьевич Гоманков.

В каждом боевом успехе роты в сражении за Берлин был большой вклад и командира, и его боевых друзей — парторга, командира взвода лейтенанта Александра Царева, коммунистов — старшины Ильи Серебрянникова, старшего сержанта Шестакова, бронебойщика — рядового Михаила Апаряна и десятков других красноармейцев и командиров.

29 апреля воины роты в сумерках скрытно подобрались с тыла к одному из зданий, в котором засели эсэсовцы, державшие под обстрелом подступы к кварталу гестапо. Штурмовая группа под командованием капитана Гоманкова внезапно ворвалась на первый этаж. Гранатами и автоматным огнем она истребила более 40 фашистов и пробилась на второй этаж, где у бойниц засели снайперы и фаустники.

— Вперед, друзья! Только вперед! — подбадривал бойцов офицер. — Победа недалеко!

Но вдруг он пошатнулся и, зажимая рукой рану, опустился на пол. Уже падая, Гоманков услышал громовой голос парторга:

— Отомстим за командира! Добить фашистов!

Спустя час весь вражеский гарнизон был ликвидирован, а рота, уже под командованием лейтенанта Царева, продолжала штурм очередного вражеского объекта.

Ординарец Николай Куприн доставил И. П. Гоманкова на медпункт, и вскоре его в тяжелом состоянии эвакуировали в тыл. Но все верили, что он выживет. А сколько раз уже смерть была рядом с офицером! Первый свой бой Иван Прокофьевич принял на государственной границе на Немане, был ранен в районе Гродно. Гоманков пришел в себя уже в плену, перед расстрелом. Раненых пограничников гитлеровцы выстроили на краю противотанкового рва и открыли по ним огонь. Но кто-то из стоявших рядом мгновением раньше толкнул Гоманкова в ров, он упал, на него навалились тела расстрелянных. Когда очнулся, было уже темно. Рядом послышался стон. Выбравшись из-под трупов, Иван Прокофьевич подполз к еще живому пограничнику, взвалил его на плечо и выбрался из рва. Поддерживая друг друга, они двинулись на восток и сумели выйти к своим.

Гоманков дрался с врагом в составе партизанского отряда, затем попал в действующую армию. Пять раз он был ранен, дважды его мать получала похоронку. Форсировал офицер Днестр, участвовал в разгроме ясско-кишиневской группировки немцев, преодолевал с боем Вислу, Одер, а затем и Шпрее. Здесь снова пролилась кровь отважного капитана. В этом бою, отражая вражеские контратаки, возглавляемая им рота с приданными огневыми средствами уничтожила 12 орудий, 6 пулеметов и истребила более 120 гитлеровцев. Капитан Иван Прокофьевич Гоманков был удостоен высокого звания Героя Советского Союза. Известие об этом пришло к нему в госпиталь.

А после этого — кратковременное пребывание в медсанбате, очередные схватки и пятое, теперь уже тяжелое ранение. Он закончил войну в считанных метрах от имперской канцелярии.

Через сутки в госпиталь привезли с тяжелым ранением боевого друга Ивана Прокофьевича лейтенанта Царева. Он долго был без сознания, а когда пришел в себя, спросил:

— Добили врага в Берлине?

— Добили, добили. Поздравляю, Саша, с победой!

По лицу Царева скользнула радостная улыбка, и он еле слышным голосом сказал:

— Победа... Как хорошо... Иначе не могло быть...

Это были его последние слова.

Утро 30 апреля выдалось холодным, моросил дождь. Во второй половине дня потеплело. В берлинских скверах и парках благоухала сирень. Но там, где мы не виде.1и ни голубого неба, ни примет весны, не затихая, шли бои. Ветер поднимал пыль с развалин, горели здания, ввысь тянулись клубы дыма, заволакивая солнце.

Сражение в сплошном массиве жилых и ведомственных зданий продолжалось. Наши воины настойчиво продвигались вперед, сокрушая врага и отвоевывая у него метр за метром.

После прорыва подразделениями 990-го полка 230-й стрелковой дивизии обороны гитлеровцев в центральном участке на их пути стал механический завод на Альте Якобштрассе, превращенный фашистами в мощный опорный пункт. Впереди высились баррикады, за которыми укрылись пулеметчики, автоматчики и панцерфаустники. Подходы к заводу в ряде мест были заминированы. Из амбразур в замурованных окнах железобетонных зданий по наступавшим подразделениям фашисты ударили из станковых пулеметов и автоматов. Мощным огневым ударом наши артиллеристы буквально снесли несколько узлов сопротивления. В образовавшиеся бреши ринулись усиленные штурмовые группы. Одной из них, которой командовал лейтенант В. И. Шабуров, была поставлена задача овладеть цехом.

Как и положено, начали с разведки, установили расположение огневых точек, но никак не могли определить пути подхода резервов противника. Разведать это вызвался красноармеец П. И. Кашутин. Он обнаружил, что засевшие в цеху гитлеровцы сообщались с другими узлами сопротивления по деревянному настилу, опущенному в глубокую канаву для стока воды, которая подходила почти вплотную ко входу в цех.

И когда командир полка подполковник А. И. Левин приказал начать штурм завода, лейтенант В. И. Шабуров повел штурмовую группу в тыл противника. Отражая атаку других групп с фронта, фашисты заняли в цеху места у бойниц, а у входа, который они считали своим тылом, никого не было. Воспользовавшись этим, наши воины ворвались в цех. Первым вбежал Прохор Кашутин и метнул две гранаты, а затем открыл огонь из автомата. Уничтожив восемь гитлеровцев, отважный воин захватил вражеский станковый пулемет и, повернув его, стал насквозь простреливать цех. Дерзко и решительно сражались и другие бойцы. Во время перестрелки лейтенант Шабуров был ранен. После перевязки он самоотверженно продолжал руководить боем, пока не упал, потеряв сознание. Увидев это, рядовой Кашутин крикнул:

— Слушай мою команду! Вперед, на второй этаж!

Он бросил одну за другой две гранаты на лестничную клетку, вбежал на второй этаж и здесь сразил из своего автомата четырех гитлеровцев. Остальные одиннадцать немецких солдат, которые оставались на этаже, подняли руки.

Вскоре штурмовая группа овладела цехом. Из бойниц воины стали обстреливать с фланга фашистов, засевших в соседнем строении. Тем временем в бой вступали все новые наши подразделения. Разгромив гарнизон, они полностью очистили от гитлеровцев весь завод.

За образцовое выполнение воинского долга и проявленную в этом бою доблесть лейтенант Валентин Иванович Шабуров и красноармеец Прохор Иванович Кашутин были удостоены высокого звания Героя Советского Союза, а все остальные бойцы штурмовой группы отмечены правительственными наградами.

На той же Альте Якобштрассе, вблизи от завода, находился еще один крупный, раскинувшийся по обе стороны улицы вражеский опорный пункт — монетный двор Рейхсбанка. Взять его предстояло воинам 1042-го стрелкового полка 295-й дивизии.

2-й батальон с боями выдвинулся на Альте Якобштрассе — на участке между Коммандантенштрассе и Орланиненштрассе. Перед бойцами открылась огромная, высотой в пятиэтажный дом, сплошная железобетонная стена. Ни ворот, ни дверей, ни окон, только бойницы. Одна — выше, другая — ниже, и так вдоль всего большого квартала. Из бойниц торчали стволы крупнокалиберных станковых и даже зенитных пулеметов. Настоящая крепость!

Командир полка Герой Советского Союза подполковник Ф. В. Чайка приказал:

— Огня не открывать. Нужно разведать, нет ли подземных коммуникаций, чтобы без потерь проникнуть за стену...

Разведчики осмотрели подвалы близлежащих домов и подземные коммуникации, но нужных проходов там не оказалось.

Тогда решили сделать в стене проломы. Но как? Саперам не подойти, а пушкам и «катюшам» на узкой улице не развернуться. Выход нашли артиллеристы 2-го дивизиона 6-й гвардейской минометной бригады. Они предложили произвести пуск реактивных снарядов прямо из деревянных упаковок со второго этажа дома, стоящего напротив железобетонной стены. Через полчаса красноармейцы притащили стокилограммовые хвостатые снаряды М-31, которые на фронте ласково называли «ванюшами». Их установили в окнах, нацелили в одну точку стены, соединили проводом с пусковой машинкой.

По сигналу командующего артиллерией 295-й стрелковой дивизии подполковника Д. В. Зубова включили ток. Сверкнула молния, раздался пронзительный свист и почти одновременно — оглушительный взрыв. Несколько минут ничего нельзя было разглядеть: все заволокло густой пылью и дымом.

Фашисты были ошарашены. Если прежде при попытках нашего передового подразделения выдвинуться они стреляли даже в отдельных бойцов, то теперь на время умолкли. Когда просветлело, все увидели, что стену пересекали глубокие трещины и в ней образовалась небольшая брешь. По тому же месту вновь ударили «ванюши». Теперь бойцы не ждали, пока развеется дым.

— За Родину! Вперед! — крикнул ефрейтор Балабанов и первым решительно бросился в пролом. За ним рванулись ефрейтор Прокопов, сержант Паршиков и десятки других воинов. Сразу же за стеной завязались рукопашные схватки. Балабанова встретил с пистолетом в руках гитлеровец, но ефрейтор с ходу сразил его очередью. В это же мгновение на него навалился огромный эсэсовец. На выручку другу подоспел сержант Паршиков. В его руках автомат действовал всегда безотказно.

Вскоре через пролом за стену прорвались другие штурмовые группы, и бой закипел повсюду. Решительно действовали воины взвода старшего лейтенанта Б. Т. Тазетдинова. Заняв одну из комнат на первом этаже какого-то цеха, они стали забрасывать гранатами и обстреливать отступающих фашистов. Мужественно сражались и другие подразделения полка, в том числе штурмовой отряд, который возглавлял командир 1-го батальона майор А. А. Макоев. Комбат находился на самых опасных участках и лично истребил в рукопашных схватках 12 вражеских солдат. Вскоре в бой вступил подоспевший резерв во главе с лейтенантом Павловским.

Старший лейтенант Тагзетдинов узнал от пленного, что в подвале находится штаб гарнизона, и решил захватить его или уничтожить.

— Будем действовать по методу сверху вниз, — сказал Павловский.

Взяв с собой восемь солдат, он обошел здание с тыла. Бойцы пробрались к подвалу и без шума сняли у входа часового.

— Вы окружены, сдавайтесь! — крикнул по-немецки красноармеец Крижановский.

Гитлеровцы молчали. Но как только сержант Прокопов появился в проходе, раздалась автоматная очередь. Славный воин, прошедший с боями от Кавказа до Берлина, упал замертво.

— Смерть за смерть! — крикнул лейтенант Павловский, и в подвал полетели гранаты.

Взрывы, крики, стоны... Снова фашистам предложили капитулировать. На этот раз они не заставили долго ждать ответа — на большой палке появился белый флаг. После тщательного обыска — у двух офицеров за голенищами сапог были обнаружены вторые пистолеты — пленных отправили в тыл. Оставили лишь одного майора — начальника гарнизона. Вместо с нашим офицером он подходил к отдельным цехам и строениям монетного двора и предлагал прекратить огонь и сдаваться в плен. Гитлеровцы послушно выполняли его приказ.

После боя наши воины стали прочесывать здание монетного двора. Особый интерес вызвали помещения с массивными металлическими дверьми. Когда их подорвали, то выяснилось, что это огромные стальные сейфы, где хранились денежные знаки рейха. Оставив здесь караул, полк продолжал наступление.

За доблесть и воинское мастерство, проявленные в боях, славный сын осетинского народа двадцатидвухлетний майор Алихан Амурханович Макоев был удостоен звания Героя Советского Союза. Его, как и многих других награжденных в те дни, горячо поздравляли однополчане. Тепло приветствовал Макоева начальник политотдела 295-й дивизии полковник Г. Т. Луконин. Этот серьезный, всегда доброжелательный к людям человек близко принимал к сердцу успехи офицеров и красноармейцев.

Вот и теперь, обняв Алихана, он сказал:

— Молодец, друг! Награда — это замечательно, но главное — настоящим человеком показал ты себя в ратном деле. Советским человеком. На родину мы пошлем письмо. Земляки должны знать о твоем героизме. Что сердцем служите Родине — это знают теперь все. И не только знают, но и следуют вашему примеру. А примерность в бою — главное для коммуниста...

Григорий Тимофеевич Луконин имел моральное право так говорить. Его не раз видели в бою на самых решающих и опасных участках. Начальник политотдела подбадривал и воодушевлял воинов, часто помогал офицерам добрым советом и товарищеской поддержкой.

...Глубокая ночь. Уже восьмые сутки длится штурм кварталов Берлина. Холодно, идет моросящий дождь. Бои не прекращаются. Наши воины понимали, что победа близка, и наступательный порыв подразделений постоянно нарастал.

По-прежнему умело и мужественно сражались гвардейцы 94-й дивизии генерала Исаака Гаспаровича Гаспаряна, пробиваясь к железнодорожной станции Бёрзе. Возглавляемый Героем Советского Союза гвардии полковником А. А. Игнатьевым и его заместителем по политической части гвардии подполковником К. И. Зайцевым, 283-й гвардейский полк со средствами усиления, отразив контратаку танков и пехоты врага со стороны станции, сам перешел в атаку. 3-й батальон значительно продвинулся вперед. Гитлеровцы открыли по наступавшим подразделениям сосредоточенный огонь из пушек и пулеметов. Разведчики вскоре засекли вражеские огневые позиции. Несколько бойцов из штурмовой группы 1-го батальона стали помогать артиллеристам выкатывать орудия для стрельбы прямой наводкой.

Но фашисты, обнаружив скопление наших воинов у привокзальной площади, открыли сильный огонь с левого фланга. Тогда комбат Герой Советского Союза гвардии майор В. Д. Демченко приказал зажечь дымовые шашки. Двое добровольцев под огневым прикрытием рывком выбежали из-за углового здания, быстро легли, зажгли дымовые шашки и метнули их на середину площади так, чтобы дым закрыл наши подразделения со стороны вокзала. Воспользовавшись этим, артиллеристы выдвинули орудия на прямую наводку. Вскоре дым рассеялся, и на небольшой привокзальной площади завязалась огневая дуэль. В то время как штурмовой отряд майора Демченко и находящиеся в боевых порядках танкисты и артиллеристы стреляли с места и отвлекали огонь на себя, другой отряд того же полка совершал маневр по охвату станции с фланга.

Четкие и слаженные действия подразделений пехоты, артиллерийских расчетов и танковых экипажей дали хорошие результаты: огонь противника стал слабеть.

Проанализировав создавшуюся обстановку, командир дивизии гвардии генерал-майор И. Г. Гаспарян по предложению начальника штаба гвардии подполковника Б. И. Баранова ввел в бой 286-й гвардейский стрелковый полк, приказав ему наступать по Юдинштрассе и Рзенштрассе, чтобы охватить фашистов с юго-западной стороны вокзала и совместно с гвардейцами 283-го полка штурмом овладеть станцией Бёрзе.

У командира 286-го полка Героя Советского Союза гвардии подполковника А. И. Кравченко, когда разведчики доложили ему, что неподалеку есть подземный ход от складских помещений, находящихся в трехстах метрах восточнее Бёрзе, к станции, возникла мысль пробраться под землею за станцию, а затем, зажав гитлеровцев в клещи, одновременно атаковать их с фронта и тыла. Это было тем более важно, потому что противник укрепился на линии железной дороги по Дирксенштрассе и сильным ружейно-пулеметным огнем простреливал подступы к станции. Оборону опорного пункта облегчала шестиметровая железнодорожная насыпь, которая не позволяла совершить обходный маневр нашим танкам и самоходным установкам. Но как пробраться к складам, если они расположены на территории, которая была под перекрестным огнем противника? Бойцы и здесь проявили смекалку. Они под руинами обнаружили подвал и, проникнув в него, выявили еще один проход к дому в расположении гитлеровцев, а от него к складским помещениям.

Командир стрелковой роты старший лейтенант И. Морозов, вытирая платком обильный пот на лице, докладывал комбату гвардии майору А. П. Рыбкину:

— Лично осмотрел проход. Уверен, что пробраться в тыл противника можно. Моей штурмовой группе это под силу. Прошу только усилить ее саперами...

Когда о результатах разведки сообщили по телефону подполковнику А. И. Кравченко, тот приказал:

— Пусть впереди движется по подземному переходу группа гвардейцев Морозова, поскольку она обнаружила его. Вслед за ней пойдут для удара с тыла еще две штурмовые группы. Возглавлять их буду я. Готовьте людей. Сейчас буду у вас...

Скоординировав взаимодействие с соседним полком, Кравченко приказал остальному личному составу части изготовиться для наступления с фронта.

С соблюдением всех мер предосторожности наши воины бесшумно продвигались под землей, переходя из одного подвала в другой. Вот и тоннель. Еще триста метров пути. Но выход из тоннеля оказался заваленным руинами здания. Саперы быстро заложили тол и взрывом расчистили путь. Так была успешно выполнена первая часть плана.

Гвардии подполковник А. И. Кравченко приказал немедленно подать условный сигнал. Взлетели ракеты. Пехотинцы и артиллеристы одновременно с двух сторон открыли интенсивный огонь. От метких попаданий окутался дымом, загорелся, а потом взорвался притаившийся за углом одного из станционных строений вражеский танк. В это же время в стороне раздался еще один сильный взрыв. Это наши саперы подорвали насыпь железной дороги, чтобы сгладить ее крутизну для прохода танков и самоходных установок. Как только улеглась пыль, через полотно двинулись наши бронированные машины и тут же открыли огонь по врагу. А вскоре начался с участием танкистов и самоходчиков штурм вокзала и железнодорожной станции. Противник был явно ошарашен тем, что в тылу у него оказались советские подразделения, отрезавшие ему путь к отступлению. После первых минут боя многие вражеские солдаты начали сдаваться в плен.

Однако засевшие в здании вокзала гитлеровцы под руководством эсэсовских офицеров отчаянно сопротивлялись. Здесь бой длился более трех с половиной часов. В дело были введены тяжелая артиллерия и полковые орудия. Они били по вокзалу прямой наводкой. Один из углов здания обрушился. И тут произошло нечто совсем неожиданное. Из окон верхнего этажа почти одновременно вывалились, как показалось участникам штурма, два каких-то тюка. Все решили, что это тол. Но взрыва не последовало. Когда бойцы приблизились, то рассмотрели, что на мостовую были выброшены эсэсовские офицеры. В дверях появились ефрейтор и фольксштурмовец с белыми флагами из обрывков простыни. Командир полка приказал прекратить огонь. Началось прочесывание всей станции. При этом было взято 214 пленных, много вооружения и боеприпасов.

Наши бойцы спросили пленного ефрейтора:

— Почему вы так расправились со своими офицерами? Не задумываясь, немец злобно ответил:

— Они не давали нам поднять белый флаг. А даже детям понятно, что сопротивление бессмысленно... Поздновато дошло это до фрицев.

Почти одновременно с началом боя на станции Бёрзе штурмовые группы 288-го и 283-го гвардейских полков внезапно атаковали врага в центральной телеграфно-телефонной станции, находившейся между улицами Ораниенбюргер и Цигель. Это здание возводилось уже во время войны и имело мощные железобетонные стены, способные выдержать взрывы авиабомб среднего калибра. Успех боя за эту своеобразную крепость обеспечили опять-таки внезапные действия наших воинов. К телеграфно-телефонной станции они тоже проникли по подземным коммуникациям. На выстрелы снайперов с верхних этажей и стрельбу из подвальных и других помещений наши бойцы отвечали ливнем свинца из автоматов и винтовок. Они быстро очищали комнату за комнатой, этаж за этажом. А потом в окнах появились белые платки на длинных шестах. Началась массовая сдача гитлеровцев в плен.

Позже офицер политотдела нашей армии майор Щербаков, беседуя с группой пленных, спросил у них:

— Почему вы не сдались сразу? Ведь положение было безнадежное... И вообще, какую вы лично цель преследовали в войне?

Солдаты переглянулись между собой, а затем один ефрейтор, пожав плечами, ответил:

— Если говорить откровенно, я воюю с сорок третьего года, но до сих пор не знаю, что мне могла дать война... Мы лишь выполняли приказы.

И он повернулся к группе немцев. Те согласно закивали:

— Яволь, яволь...

На следующий день, когда наши войска вели бой на другом рубеже, мы с командиром дивизии генералом Гаспаряном, пробиваясь по узким ходам сообщения из подвала в подвал, шли на КП 283-го стрелкового полка. Путь был довольно долгим. То и дело навстречу попадались бойцы с носилками, на которых эвакуировали в тыл тяжелораненых. Нам пришлось прижиматься к стенам, чтобы освободить им дорогу. Некоторое время мы беседовали с бойцами, отдыхавшими в душных, но безопасных подвалах перед тем, как выйти на передний край. Все они очень устали. Это видно было по их глазам. Но какое воодушевление появлялось на лицах людей, когда они говорили о близкой победе над лютым врагом!

Когда мы вошли в один из подвалов, сразу же обратили внимание на какую-то возню в углу. Бойцы подбрасывали вверх ефрейтора, который тихонько просил: «Хватит, ребята, хватит. А то уроните...»

Оказалось, что бойцы чествовали сапера Ковалева. За полчаса до нашего прихода ему был вручен орден Отечественной войны II степени.

— А вы всегда так славите отличившихся в боях? — поинтересовался командир дивизии.

— Частенько. И не только так, товарищ генерал...

— А как еще?

— Если разрешите — покажем...

Красноармейцы заулыбались, раздался громкий смех. Круг вокруг нас расширился. Откуда-то появился котелок, забулькала жидкость: бойцы из фляг выливали в него свою «наркомовскую норму». Потом с гимнастерки виновника торжества сняли серебристый орден и опустили в котелок.

— Первые глотки орденоносцу, — объяснил красноармеец, руководивший этой церемонией, и торжественно подчеркнул: — Заслужил отвагой! И потом — чтоб орден, часом, не заржавел и чтобы рядом заблестели еще награды.

— Так вы ж его споите! Не тоже так...

— Нет, он у нас седоусый, с понятием. И сознательный, с друзьями поделится.

— А все же...

Договорить не удалось. Снова показались бойцы с носилками. Несли погибшего сержанта, укрытого шинелью.

Так, в боевую обстановку вторгалась жизнь с ее радостями и горестями. Что и говорить, победа доставалась нам немалой ценой. Носилки скрылись в узком проходе. И тут же послышались позывные Московского радио. Все сгрудились у радиоприемника: передавалось очередное сообщение Совинформбюро об успешных боях в Берлине.

Перед входом в штаб 283-го гвардейского полка мы стали невольными свидетелями горячей дискуссии. Кто-то из офицеров, анализируя причины успеха вчерашнего боя за станцию Бёрзе, заметил:

— Нашим соседям повезло. Если бы не обнаружили подземные ходы сообщения, то вряд ли им удалось бы так успешно, почти без потерь, атаковать фашистов с фронта и тыла.

Заместитель командира полка по политчасти гвардии майор К. И. Зайцев басовито возразил:

— Не отрицаю, тоннель сыграл большую роль. Но еще большая заслуга в этом подполковника Кравченко. Он сумел правильно использовать обстоятельства...

Мы вошли в тот момент, когда он, подняв большой палец руки, произнес:

— Мужик он крепкий, во!

Как мне потом сказали, в его устах это было выражением высшей похвалы.

— Нет, все же им повезло.

— Знаешь, так часто говорили Суворову. У него при царском дворе было много завистников. Каждую его победу неизменно пытались объяснить везением. Однажды, отвечая одному из царедворцев на очередную реплику, Александр Васильевич иронически сказал: «Везение, везение, но нужно и умение!»

Воинское умение! Какой глубокий смысл в этих емких словах. Разве в бою за станцию и вокзал Бёрзе наглядно и ярко не проявилось наряду с энтузиазмом и инициативой наших бойцов высокое умение командиров! В самом деле, командир дивизии И. Г. Гаспарян провел умелый маневр по охвату станции, командир полка А. И. Кравченко осуществил одновременный штурм станции с фронта и тыла, командир 2-го батальона А. П. Рыбкин обеспечил выявление подземных переходов и тоннелей, командир роты П. Морозов вывел штурмовой отряд в тыл врага. А разведчики сумели умелым опросом так расположить к себе военнопленных и местных жителей, что они рассказали о подземных коммуникациях. Все эти советские воины — от генерала до красноармейца — действовали с высоким сознанием долга, подлинным воинским мастерством и творчески решали одну и ту же задачу — как лучше с малыми потерями разгромить врага. И все они ее с блеском выполнили.

Подземные переходы и коммуникации широко использовались войсками 5-й ударной армии в дни штурма центра Берлина. Вот как действовали 30 апреля, используя тоннели метро, отдельные штурмовые группы 248-й стрелковой дивизии. После взятия одной из станций метро командир 902-го стрелкового полка Герой Советского Союза полковник Г. М. Ленсв направил группу разведчиков вперед по тоннелю. Здесь они устроили засаду, захватили вражеский патруль, продвинулись еще, истребили заслон, а потом и большую группу солдат и офицеров на командном пункте. В результате большая часть тоннеля была очищена от фашистов. Только подразделения 286-го полка подполковника А. И. Кравченко, о котором уже рассказывалось, лишь за два последних дня четырежды спускались под землю, выходили по коммуникациям в тыл вражеским гарнизонам и наносили по ним внезапные и мощные удары. Личный состав 286-го стрелкового уничтожил много боевой техники и живой силы противника, овладел двенадцатью кварталами Берлина, захватил в плен 1243 гитлеровских солдата и офицера. В ряде случаев, когда до станции было еще далеко, а выйти из метро было необходимо, подрывали верхние перекрытия тоннелей и делали проходы.

Так же умело действовали, проявляя инициативу, и другие части и штурмовые группы. Когда на пути воинов 1052-го стрелкового полка 301-й стрелковой дивизии, продвигавшихся по Вассерторштрассе, встретились сплошные баррикады, подходы к которым находились под сильным огнем, Герой Советского Союза полковник А. И. Пешков, чтобы выиграть время и избежать излишних потерь, предпринял маневр. Используя успешные действия соседней стрелковой дивизии, он оставил для обстрела баррикад одну роту, а остальные силы и поддерживающие его подразделения 220-й отдельной танковой бригады направил в обход влево по Александриненштрассе, Гитшинерштрассе и Альте Якобштрассе через территорию соседей, а затем полк вновь вышел на свой участок и продолжал успешно выполнять боевую задачу.

По мере продвижения войск к «Цитадели» каждый стрелковый полк вел наступление на участке всего в 200–250 метров, штурмуя противника вдоль одной улицы с прилегающими кварталами. Характерно, что на каждой ее стороне действовало по одному стрелковому батальону со средствами усиления, третий же батальон находился, как правило, во втором эшелоне и прочесывал захваченные объекты. Стрелковая же дивизия наступала по двум-трем улицам. Поскольку проезжую часть обычно перекрывали завалы, а главное — сильный огонь, нашим войскам зачастую приходилось продвигаться через проломы и подземные ходы сообщения. Наиболее маневренными в такой обстановке были штурмовые отряды и группы, которые стали основой боевых порядков частей и соединений. Для атаки укрепленных зданий штурмовая группа делилась на две-три подгруппы: захвата, огневую и резерва. В огневую группу штурмовых отрядов включались минометы и артиллерия крупных калибров, а также самоходно-артиллерийские установки (СУ-122, ИСУ-152).

В таких боях каждый воин, действуя по суворовскому правилу, осуществлял свой маневр. Иной раз выдумка красноармейцев и сержантов обеспечивала успех всего боя. Рота гвардии старшего лейтенанта Н. Ускова, к примеру, несколько раз пыталась овладеть одним из домов. Но противник срывал все атаки. Решили штурм отложить до темноты, передохнуть в подвале и встретить наступающий первомайский праздник. А ночью с крыши занятого ротой здания гвардии сержант Хрулев ловким броском накинул веревочную петлю на рожки пожарной лестницы соседнего дома, занятого гитлеровцами. Гвардейцы сержанты Лебедев, Автушенко и красноармеец Попов один за другим перебрались по канату через пролет между домами. С криком «ура» они ворвались на крышу чердака, а потом и на верхний этаж и открыли стрельбу из автоматов. Пользуясь паникой, которая возникла среди фашистов, остальные бойцы выломали дверь и ворвались в здание. Так был захвачен еще один вражеский гарнизон и пленена большая группа гитлеровцев.

В уличных схватках подразделения и части нередко использовали захваченное оружие. В ходе боя за овладение радиозаводом группа бойцов 986-го полка подполковника А. И. Смыкова пробилась на чердак цеха. Там воины, уничтожив расчет зенитной пушки, захватили ее. Пробив в противоположной стороне чердака отверстие, они тут же открыли из пушки огонь по фашистам, засевшим в соседнем корпусе. Это помогло другой штурмовой группе быстрее овладеть узлом сопротивления. В четырехэтажном цеху было пленено 154 солдата и офицера. Умело владели наши бойцы многими другими образцами оружия, особенно панцерфаустами, которые в большом количестве захватывали почти в каждом опорном пункте.

Командир 832-го артполка полковник Семен Кузьмич Шосталь рассказал мне о впервые примененном артиллеристами его части способе стрельбы в городских условиях. Делали так: дивизионные пушки по частям втаскивали на верхние этажи, там их собирали, а затем из открытых балконных дверей и проломов стен стреляли прямой наводкой по огневым точкам врага.

К слову сказать, полковник Шосталь был очень храбрым командиром. Вспоминается один из эпизодов во время боя за Силезский вокзал. Бледный, с перевязанной рукой, Семен Кузьмич стоял на третьем этаже полуразрушенного здания и энергично отдавал команды дивизионам. Сколько ни уговаривали его товарищи отправиться в тыл, он с серьезным ранением оставался в строю и командовал полком до окончания боев в Берлине. Лишь по приказу командира дивизии генерала С. М. Фомиченко полковник был помещен в госпиталь. За мужество, проявленное в боях за Берлин, С. К. Шосталь удостоился ордена Ленина.

Большую пользу танкистам принесла изобретенная нашими воинами несложная «одежда» для боевых машин, которая намного повысила их живучесть перед ударами фаустников. Когда я об этом услышал, то с нетерпением ждал прихода ко мне командующего бронетанковыми и механизированными войсками армии генерала Бориса Афанасьевича Анисимова. Дело в том, что, как показал анализ наших потерь, в уличных боях самым грозным оружием для танков оказался фаустпатрон. Достаточно сказать, что из всех потерянных в боях за Берлин танков большинство составляли машины, подбитые фаустпатроном. И признаться, мне не верилось, что в полевых условиях без привлечения инженеров и специалистов с оборонных заводов найдено какое-то эффективное средство против этого оружия.

Узнав причину вызова, Борис Афанасьевич довольно потер руки.

— Сущность «экранировки», как окрестили изобретение наши умельцы, — начал он с оживлением объяснять, — заключается в том, что к корпусу танка привариваются специальные кронштейны из круглого железа, на которые закрепляется на расстоянии пятнадцати — двадцати сантиметров от брони сетка из металлических прутьев.

— И весь танк одевается сеткой?

— Нет, только наиболее уязвимые участки и бензобаки. Сетку фаустпатрон разрушает незначительно. Но при ударе о препятствие гасится реактивная сила, а главное — фокус взрыва гранаты оказывается над броней и не причиняет вреда. На поверхности танка остается только след в виде небольшого оплавления...

— Много проводили пробных стрельб?

— Достаточно. Я думаю на изготовление «экранировки» переключить несколько походных мастерских.

— Да, дело, кажется, стоящее. Военный совет, конечно, поддержит эту разумную инициативу...

Вскоре на многих танках появилась защитная «одежда», изготовленная танкистами-ремонтниками. Нужно отметить, что такая «экранировка» полностью себя оправдала в последние дни штурма Берлина.

Проявлению нашими воинами массовой инициативы в ходе боев за Берлин, конечно, способствовали командиры и политработники, партийный и комсомольский актив, воспитывая в красноармейцах смекалку, находчивость, воинскую хитрость. Дела отличившихся в ходе штурма бойцов широко пропагандировались в боевых листках, в многочисленных листовках, издаваемых армейской газетой «Советский боец» и дивизионками.

Сейчас трудно установить, кто первым начал рисовать красные звезды на бортах танков и самоходок, броневых щитах орудий и станковых пулеметов, которыми отмечалась каждая победа, но эта идея неожиданно принесла грандиозный эффект. Все расчеты и экипажи стремились уничтожить как можно больше боевой техники врага и завоевать право нарисовать очередную звездочку, свидетельствующую о их доблести и мужестве. В 823-м артиллерийском полку, которым командовал гвардии полковник Г. Г. Похлебаев, почти все орудия были украшены множеством звезд. Не случайно, что именно в этой части выросло восемь Героев Советского Союза и пять полных кавалеров ордена Славы.

Звезды на броне были не только яркой наглядной формой пропаганды успехов расчетов и экипажей, но и показателем патриотической инициативы наших замечательных красноармейцев, сержантов и старшин.

30 апреля наши соединения продолжали наступать по всему фронту. На карте Берлина, что висела в штабе, появлялись все новые красные отметки, которыми, как вехами, обозначалось продвижение войск к самому логову главарей фашистской Германии.

Особенно горячие бои разгорелись в районе старого политического центра Берлина — острова, обтекаемого двумя рукавами Шпрее. Здесь возвышались огромные здания дворца кайзера Вильгельма, кафедрального собора, военного и других музеев, превращенные гитлеровцами в мощные опорные пункты.

В этих схватках вновь отличились части 266-й и 416-й стрелковых дивизий. При форсировании Шпрее, которое осуществлялось под ураганным огнем противника, мужественно сражались и подразделения 1368-го полка полковника В. Е. Куркацишвили, 1373-го полка, возглавляемого заместителем комдива В. П. Зювановым. Воины 416-й дивизии завязали бои с засевшим во дворце кайзера Вильгельма вражеским гарнизоном численностью более 1200 человек. Активно продвигались и другие войска 32-го стрелкового корпуса, наступавшего главными силами в общем направлении на Бранденбургские ворота и имперский рейхсбанк, за овладение которым уже бились передовые части 295-й стрелковой.

А тем временем на другом боевом участке 301-я дивизия во взаимодействии с 248-й стрелковой штурмовала квартал гестапо и государственный почтамт.

Пристальное внимание командования не только нашей армии, но и 1-го Белорусского фронта в это время было приковано к 9-му стрелковому корпусу, приближавшемуся к ставке Гитлера. До имперской канцелярии оставалось всего-навсего 400–450 метров. Но они были сплошь заняты кадровыми, в основном эсэсовскими войсками, засевшими в прочных зданиях, оборудованных для длительной обороны.

Над имперской канцелярией, не утихая ни на минуту, бушевал огненный смерч разрывов снарядов и мин. Наши войска в этот предмайский день усилили натиск. Они интенсивно обстреливали гитлеровцев в кварталах имперского гестапо и одновременно вели наступление на министерство военно-воздушных сил. По разведанным узлам сопротивления, по зарытым в землю бронеколпакам, танкам и самоходкам вела огонь артиллерия, включая и орудия особой мощности. Превращались в руины стены вражеских бастионов, рушились балки, возникали пожары. Саперы закладывали тол и быстро отползали в укрытия, а через несколько мгновений взлетало на воздух еще одно укрепление противника, в другом месте огнеметчики, прицельно пуская струи пламени, ликвидировали расчеты огневых точек гитлеровцев. А затем, под огневым прикрытием артиллерии, танков и минометов, вперед бросались штурмовые группы. И так метр за метром, минута за минутой, час за часом...

В канун Первомая в частях армии царил огромный подъем, вызванный праздничными призывами Центрального Комитета ВКП(б) и приказом Верховного Главнокомандующего от -27 апреля об окружении берлинской группировки противника, в котором ставилась задача «добить врага, принудить его сложить оружие и безоговорочно капитулировать».

Энтузиазм участников штурма Берлина возрастал с каждым часом. Войска армии мгновенно облетела радостная весть о том, что 30 апреля части 3-й ударной армии штурмом взяли рейхстаг и водрузили над ним Знамя Победы. Все понимали, что завтра последний Первомай, который мы будем отмечать в дни войны.

Особенное воодушевление и гордость у воинов 5-й ударной армии вызывало то, что им предстояло овладеть в центре Берлина главной улицей Унтер-ден-Линден, площадью Паризенплац, Бранденбургскими воротами, зданиями имперской канцелярии, имперского гестапо, министерств иностранных дел, юстиции, военно-воздушных сил и финансов.

Но чем дальше продвигались штурмовые отряды и группы трех наших стрелковых корпусов в глубь правительственных кварталов, тем ожесточеннее сопротивлялся недобитый враг.

Всю ночь в первую половину дня 30 мая шел кровопролитный бой на подступах к имперской канцелярии. Неся большие потери (наши бойцы обнаружили подвалы, забитые трупами гитлеровских солдат и офицеров), гестаповцы и военные летчики Геринга судорожно пытались отсрочить крах рейха. Они, как и другие отъявленные нацисты, твердо верили, что защищают самого фюрера: как известно, самоубийство Гитлера от войск скрыли.

30 апреля в военном дневнике ОКБ появилась такая запись: «В Берлине войска ведут ожесточенные уличные бои и продолжают удерживать центр города... Из бомбоубежища фюрера не поступает больше никаких приказов, требующих доложить обстановку, и вообще никаких сколько-нибудь значительных в военном отношении приказов... Генерал-полковник Йодль говорит: «Необходимо продолжать борьбу с целью политического выигрыша времени»[38].

Усилия Геббельса и Бормана были направлены на то, чтобы выиграть время для достижения сепаратного соглашения с нашими союзниками.

Натиск советских войск непрерывно возрастал, ожесточение боев достигло апогея. От боевых порядков войск 9-го стрелкового корпуса до ставки Гитлера теперь оставались считанные метры, а точнее, два квартала — имперское гестапо, обнесенное высоким железобетонным забором, и министерство военно-воздушных сил. По кварталу гестапо непрестанно вела методический огонь наша артиллерия, постепенно разрушая ограду, монолитные стены и сооружения.

Решительно наступая в направлении Бранденбургских ворот и Гумбольдтской гавани, 26-й гвардейский и 32-й стрелковые корпуса овладели многими важными объектами, уничтожили и пленили большое количество гитлеровских солдат и офицеров.

И хотя в этот период началась уже массовая, без приказа, сдача вражеских солдат в плен, в правительственных кварталах гестаповцы и эсэсовцы сопротивлялись с отчаянием обреченных, используя все имеющиеся средства. Мне докладывали, что штурмовая группа 988-го стрелкового полка, наступавшая совместно с самоходками 330-го отдельного самоходно-артиллерийского дивизиона, вынуждена была открыть огонь по... животным. А произошло вот что. Внезапно на мостовой появилась большая свора собак. С диким лаем они мчались на наших бойцов. Это были крупные овчарки, обученные, как потом мы узнали, набрасываться на людей, одетых в советскую воинскую форму.

Красноармейцы по команде открыли по приближающейся своре огонь. По брусчатке, высекая искры, зацокали пули. И тут же раздались взрывы. На овчарках, видимо, были прикреплены заряды взрывчатки.

На следующий день в армейской газете была напечатана статья «Победа», в которой сообщалось о славных делах наших воинов и о появлении в полосе боевых действий 5-й ударной, на участке 1050-го стрелкового полка 301-й дивизии, вражеских парламентеров.

А было это так. Около 17 часов из подвала одного из зданий на участке боевых действий 1050-го полка выплеснулось большое белое полотнище. Фашисты им долго размахивали. Выяснилось, что к нам просятся парламентеры. Подполковник И. И. Гумеров приказал прекратить огонь и поручил командиру 2-го батальона Ф. К. Шаповалову и старшему адъютанту батальона капитану П. С. Япринцеву привести парламентеров на КП полка. Он доложил по телефону обо всем и в штаб соединения.

Через несколько минут командир дивизии полковник В. С. Антонов с начподивом подполковником П. С. Коломыйцевым и начальником штаба подполковником М. И. Сафоновым прибыли на командный пункт И. И. Гумерова.

Прибывшие парламентеры представились:

— Референт рейхсканцлера Геббельса полковник Хейнерсдорф.

— Подполковник Зейферт.

Немецких офицеров сопровождали переводчик лейтенант Зегер и ефрейтор с винтовкой, на штыке которой висел белый флажок.

Хейнерсдорф сказал, что назначенный по завещанию фюрера рейхсканцлером Геббельс вместе с Борманом уполномочили их вести с советским командованием переговоры.

— А вы полномочны вести переговоры о безоговорочной капитуляции? — спросил В. С. Антонов.

— Нет, — ответил Зейферт. — Нам поручено договориться лишь о приеме генерала Кребса вашим высшим командованием.

— А почему, собственно, Геббельс с Борманом направляют на ответственные переговоры генерала Кребса — третью или четвертую фигуру из военачальников, представителя лишь одного из родов войск? Разве не могли направить фельдмаршала Кейтеля? — задал вопрос начальник политотдела дивизии П. С. Коломыйцев.

— Его нет в Берлине. Уехал из столицы еще двадцать пятого апреля.

— А куда девался начальник штаба оперативного руководства ставки генерал Йодль?

— Тоже убыл из Берлина одновременно с Кейтелем.

— И больше они не возвращались?

— Они не могли возвратиться, потому что в тот же день вы окружили нашу столицу.

— В общем, — усмехнулся начальник штаба М. И. Сафонов, — все оставили и Гитлера, и Бормана, и Геббельса. Остался лишь генерал-майор Кребс.

— Мы просим принять для переговоров Кребса, — настаивал Хейнерсдорф. — Старшего чином в Берлине никого нет. А пока просим приостановить военные действия.

Командир дивизии заявил парламентерам, что сообщит о предложении Геббельса старшему начальнику, и ушел на свой КП. Он доложил о беседе с парламентерами командиру корпуса генералу И. П. Рослому, а тот — Военному совету армии. В то время на нашем КП были командарм Н. Э. Берзарин и я.

— Мы уже отправили из нашей полосы одну группу парламентеров из имперской канцелярии, — возбужденно говорил генерал И. П. Рослый. — А как быть с этой?

— Подождите у телефона. Мы сообщим решение чуть позже.

— Может быть, позвонить Георгию Константиновичу и доложить ему? — неуверенно сказал Николай Эрастович.

— А какие у нас имеются основания для такой информации командования? — спросил я. — Все зиждется не на письменных свидетельствах, а на устных сообщениях парламентеров. Они нуждаются в очень тщательной проверке. Думается, что парламентеров надо отправить обратно.

Н. Э. Берзарин молча кивнул головой. Подняв телефонную трубку, он твердо приказал генералу И. П. Рослому:

— Коль не дают согласия на безоговорочную капитуляцию — без промедления отправьте и эту группу обратно. Не втягивайтесь в переговоры. Немедленно продолжайте боевые действия.

Вечером, проверяя выполнение требования Военного совета, командарм еще раз дал по телефону указание командиру 9-го корпуса:

— Усильте темпы штурма — ведите его напористо и непрестанно, чтобы выйти на рубеж, указанный в приказе на первое мая... Постарайтесь захватить живыми оставшихся главарей фашистской Германии.

В этом приказе войскам армии ставились следующие задачи:

«26-му стрелковому корпусу — одной дивизией выйти к рейхстагу и соединиться с частями 3-й ударной армии, а одной стрелковой дивизией очищать северный берег р. Шпрее, остальными силами прикрывать фланг армии с севера;

32-му стрелковому корпусу — во взаимодействии с 26-м стрелковым корпусом продолжить штурм Берлина и к исходу 1 мая выйти на линию Паризенплац;

9-му стрелковому корпусу — к исходу 1 мая овладеть министерствами юстиции, иностранных дел, военно-воздушных сил, гестапо, дворцом канцлера империи и госпочтамтом»[39].

Как уже отмечалось, в полосе 5-й ударной армии выходили две группы парламентеров Геббельса и Бормана, и каждая из них не скрывала, что послана лишь для переговоров о перемирии, а не о безоговорочной капитуляции немецко-фашистских войск в .Берлине. Было ясно, что фашистское руководство стремится отдалить неизбежный крах, и, как утопающий хватается за соломинку, так и оно добивалось переговоров.

Вспомним, что уже 29 апреля в 22.00 Гитлеру «генерал Вейдлинг, бледный, как полотно, докладывает, что советские войска (т. е. войска 301, 248 и 230-й стрелковых дивизий 5-й ударной армии. — Ф. Б.) уже ведут бои у здания министерства авиации, и сообщает, что самое позднее послезавтра, 1 мая, они будут у входа в бункер. В наступившей мертвой тишине все подсчитывают оставшиеся до этого часы»[40].

А в конце дня 30 апреля мы отправили очередное оперативное донесение командованию 1-го Белорусского фронта.

В нем говорилось: «Всего за 30 апреля войска 5-й ударной армии, после эффективного разгрома противостоящих вражеских опорных пунктов и узлов сопротивления, в ходе неоднократных атак... полностью очистили от противника 23 квартала и овладели парком, что в 700 м северо-западнее станции Бёрзе»[41].

Если расшифровать, какие наиболее важные объекты, кроме тех, о которых уже рассказывалось, пали за сутки в 23 кварталах, то предстанет следующая картина. Продолжая штурм вражеской столицы, гвардейцы 94-й стрелковой дивизии генерала И. Г. Гаспаряна разгромили врага и в упорном бою захватили станцию Бёрзе, о чем подробно рассказано на предыдущих страницах, две казармы, выбили фашистов из огромного здания высшей ветеринарной школы и находившейся вблизи нее клиники, заняли парк, дворец Монбижу и ряд других военных укреплений.

В течение 30 апреля значительных успехов добилась и 266-я стрелковая дивизия генерала С. М. Фомиченко. После многочасового штурма, нанеся значительный урон противнику, она полностью овладела громадой Берлинского кафедрального собора (объект 118), военными казармами (объект 165), цирком Буш (объект 161) и другими опорными пунктами и узлами вражеского сопротивления.

В то же время 301-я дивизия успешно штурмовала гестапо, а 248-я завязала бой за главный берлинский почтамт.

Что оставалось делать фашистам в этой обстановке, когда от позиции частей 5-й ударной армии до имперской канцелярии оставалось не более трехсот метров? И они попытались еще раз начать переговоры с советским командованием, на этот раз в полосе соседней армии.

Когда Маршал Советского Союза Г. К. Жуков доложил Верховному, что генерал Кребс находится в 8-й гвардейской армии, И. В. Сталин принял решение — поручить вести с Кребсом переговоры заместителю командующего 1-м Белорусским фронтом генералу армии В. Д. Соколовскому, но при этом дал категорическое указание:

— Передайте Соколовскому — никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести.

Известно, что Кребс не дал согласия на безоговорочную капитуляцию, а настаивал на длительном перемирии, «пока не соберется в Берлине находящееся частично на Западе все новое правительство». Таким образом, для нас переговоры оказались безрезультатными, но и главари фашистского рейха своей цели — оттянуть падение Берлина — конечно же не добились. Хотя Кребс вышел с белым флагом в 3.00 1 мая, а вернулся в свое расположение в 8.00, то есть пробыл на КП нашего левого соседа 5 часов, это не отразилось, в сущности, на интенсивности боев в Берлине: уже в 10 часов 40 минут наши войска открыли ураганный огонь по остаткам обороны города.

Словом, нацистская верхушка переговоры пыталась использовать в своих корыстных целях. И как тут не согласиться с утверждением историка Германской Демократической Республики Гейнца Бергшиккера, написавшего книгу на основе немецких источников: «Последний немецкий начальник генерального штаба сухопутных войск Кребс отправился 1 мая... чтобы договориться о перемирии. Целью этого маневра было предоставление Геббельсу, Борману и фюрерам вермахта возможности бегства в Шлезвиг-Гольштейн»[42].

Поздно вечером 30 апреля генерал Н. Э. Берзарин давал по телефону интервью корреспонденту «Красной звезды», опубликованное газетой на следующий день в праздничном номере.

— Кто у аппарата? — спросил корреспондент.

— Говорит начальник советского гарнизона и комендант Берлина генерал-полковник Берзарин.

— Здравствуйте, товарищ генерал-полковник. Просим рассказать, что сейчас происходит в Берлине.

— Охотно поделюсь этими радостными вестями. Паши войска успешно продолжают уличные бои с противником и занимают все новые и новые кварталы в центральных районах столицы фашистской Германии. Схватки с врагом носят упорный характер, гитлеровцы отчаянно сопротивляются. Но наши славные воины идут все вперед и вперед.

— Кто сегодня отличился в боях?

— На улицах Берлина сражаются сыны всех национальностей Советского Союза. Особенно следует отметить мужество бойцов и офицеров генерал-майора Фомиченко, генерал-майора Гаспаряна, полковника Кондратенко, подполковников Терехина, Гумерова, Радаева, Чайки...

Жаркий бой разгорелся в районе берлинской ратуши. Сейчас она в наших руках. На ней развеваются советские знамена. Советские войска овладели зданием германского рейхстага и водрузили на нем Знамя Победы. Многие гитлеровские солдаты бросают оружие и перебегают на нашу сторону...

— Что говорят перебежчики?

— Поют старую песню: «Всему конец, Гитлеру капут».

— Как выглядят районы города, занятые нашими войсками?

— Почти все они сильно разрушены, особенно в центре города, окраины уцелели. Имеются частично сохранившиеся машиностроительные предприятия, а также заводы, выпускавшие орудия, пулеметы, минометы, боеприпасы. Их уже приводят в порядок. Но прежде всего восстанавливаются коммунально-бытовые предприятия, обслуживающие немецкое население.

— Как налаживается жизнь в занятых районах Берлина?

— Нами созданы районные комендатуры. Немцы работают по очистке улиц от разбитой военной техники, собирают оружие, брошенное гитлеровцами, приводят в порядок дома. Мы привлекаем немецких директоров, инженеров, техников для скорейшего пуска предприятий. В ближайшие два-три дня пустим несколько электростанций и дадим свет, заработает водопровод. Нами открыто уже до двадцати больниц для населения, пострадавшего от бомбежек и артиллерийского обстрела. Приступаем к восстановлению городского транспорта. Жители районов, еще занятых гитлеровцами, голодают, не хватает продовольствия. Попав к нам, эти жители прежде всего просят накормить их. Нами открыты первые хлебные и продовольственные магазины. Перед ними выстроились большие очереди берлинцев. Принимаются меры к доставке овощей из пригородных огородов.

— Что происходит в районах Берлина, еще не занятых нашими войсками?

— Эти районы в огне и дыму. Там идут жаркие бои.

— Чем отмечаете праздник Первое мая?

— Усилением нажима на врага в районах, где гитлеровцы еще пытаются держаться. Воины Красной Армии, сражающиеся в столице гитлеровской Германии, с честью выполнят приказ Верховного Главнокомандующего — очистят Берлин от гитлеровцев...

— Спасибо за беседу.

— Благодарю и вас за внимание. Воины Красной Армии шлют из Берлина родным и близким, всем советским людям горячий привет и пожелание весело провести победный Первомай.

В интервью Николай Эрастович лишь коротко рассказал о первых шагах по нормализации жизни берлинцев в освобожденных районах. Всего за неделю после того, как наши войска вошли в город, было сделано в этом смысле, конечно, очень многое. И большая заслуга в этом инспекторской группы по руководству работой районных и участковых комендатур, созданной при Военном совете 5-й ударной армии сразу же после назначения генерала Н. Э. Берзарина комендантом Берлина. До образования Центральной комендатуры ее функции, по существу, и выполняла эта группа, начальником которой был майор Игорь Васильевич Малышев. Он обладал большим опытом партийно-политической работы, проявил в боях большую отвагу, будучи политруком разведывательной роты, свободно разговаривал по-немецки. С майором Малышевым мне приходилось часто встречаться. Еще в Польше он показал незаурядные способности в работе с местным населением. И когда встал вопрос о назначении коменданта немецкого города Штраусберг, то выбор пал на него. Прямо на передовой, в ходе боев за этот город, я вручил тогда Малышеву удостоверение коменданта и сказал:

— В Берлине, возможно, будет сложнее организовать работу комендатуры. Штраусберг для вас будет как бы миниатюрой будущей масштабной комендантской работы. Учитесь, набирайтесь опыта...

Инспекторская группа по руководству районными и участковыми комендатурами через отдел кадров армии отобрала около 30 командиров и политработников. С ними и офицерами, присланными командованием 1-го Белорусского фронта, политотдел нашей армии провел семинар по вопросам организации работы районных комендатур в Берлине.

На семинаре офицеры, бывшие комендантами в городах освобожденной Польши, поделились опытом работы, рассказали о ее специфике. Мы преследовали одну цель — добиться, чтобы каждый участник семинара проникся мыслью, что ему предстоит проводить в жизнь политику Советского государства в отношении освобожденного немецкого населения, основанную на принципах пролетарского интернационализма и гуманизма.

Кроме И. В. Малышева в инспекторскую группу входили майоры А. Ишин, А. Филатов, И. Володин, капитан Н. Анисимов, старшие лейтенанты И. Давыдов, А. Разгуляев, старшина А. Кириллов и другие. Все они владели немецким языком. Члены группы прибывали в освобожденные районы сразу после завершения там боев, помогали на месте комендантам организовать работу, собирали первую информацию о состоянии коммунально-бытовых предприятий, магазинов, электрических и телефонных станций. Большую работу они проводили и по изучению политических настроений берлинцев. Почти ежедневно майор И. В. Малышев докладывал Военному совету о проделанной группой работе, о настроениях немецкого населения. И хотя в то горячее время все члены Военного совета армии были до предела заняты решением первостепенной задачи по завершению штурма Берлина, все же они находили время для рассмотрения неотложных дел, связанных с налаживанием мирной жизни населения города.

Поздно вечером 30 апреля мы с командармом поднялись из укрытия на верхний этаж здания, где был расположен наблюдательный пункт. Небо было в сплошных тучах, а несколько дальше сполохом пожаров озарялся весь небосвод. То и дело неподалеку слышались разрывы снарядов.

Мы долго молча наблюдали панораму ночного Берлина. Потом Николай Эрастович возбужденно проговорил:

— Завтра вся наша страна будет праздновать Первомай, над Красной площадью прогремит праздничный салют. А наши воины уже салютуют, но не ракетами, а огнем по врагу. Огнем, который приближает мирные дни для всей планеты...

До окончательного падения вражеской столицы оставалось менее полутора суток.

Глава седьмая. Последние залпы

Конец гестапо. — В логове Геринга. — Разгром ставки бесноватого фюрера. — Алые знамена на Бранденбургских воротах

Наступил Первомай. Войска нашей армии с огромным подъемом, по-фронтовому встретили праздник в центре Берлина. Во всем чувствовалось приближение победы.

Еще на рассвете офицеры политических отделов соединений и политработники частей доставили в боевые порядки листовки с первомайским приказом Верховного Главнокомандующего и обращением Военного совета 5-й ударной армии.

«...Мы горды тем, — говорилось в обращении, — что в дело разгрома фашизма внесла большой вклад и 5-я ударная армия, чьи знамена овеяны неувядаемой славой побед. Успехам советских воинов радуется вся страна. Весь мир следит за нашим героическим штурмом Берлина.

...Доблестные воины! Призываем вас сокрушительным ударом раздавить последние очаги вражеского сопротивления, быстрее взять Берлин. Пусть первомайские дни будут отмечены еще одной победой, которая прославит советских людей в веках...»

И воины армии отметили последний фронтовой Первомай новыми боевыми успехами.

В этот день 9-й стрелковый корпус громил немецко-фашистские части в центре правительственных кварталов. Гвардейцы 26-го корпуса, наступая на запад и северо-запад по обеим сторонам Шпрее в направлении Гумбольдтской гавани и рейхстага, вели тяжелые бои, захватывая один за другим важные военные и государственные объекты. Части 32-го стрелкового атаковали на одном участке дворец кайзера Вильгельма, а на другом — имперский банк.

Военный совет фронта потребовал от всех армий вести непрерывный штурм вражеской столицы.

В праздничный день 416-я стрелковая дивизия генерала Д. М. Сызранова, укомплектованная сынами солнечного Азербайджана, штурмовала дворец кайзера Вильгельма. Еще накануне в полдень штурмовые отряды пробились к Шлоссплацу — площади перед дворцом.

— Дворец Вильгельма! — передавали по цепи.

В дело вступила артиллерия, ведущая огонь прямой наводкой. С трудом маневрируя на узких улицах, заваленных битым кирпичом, к Шлоссплацу выдвинулись наши тяжелые танки и самоходные орудия. Сплошной ливень огня обрушили экипажи на гитлеровцев, обосновавшихся во дворце и прилегающих к нему зданиях.

Однако с ходу взять объект не удалось. Началась подготовка к штурму. Подтягивались войска, проводилась разведка вражеских огневых позиций, подходили тылы — машины с боеприпасами, медпункты... К утру подготовка к атаке была завершена.

В точно назначенное время вокруг дворца забушевал огненный смерч. Артиллеристы и минометчики дивизии, которыми руководили полковник А. И. Соколов и командир 1054-го артполка подполковник Мехти Махмудов, уничтожили разведанные огневые точки противника.

А затем начался штурм. С разных сторон под прикрытием огня ко дворцу устремились усиленные батальоны 1373-го и 1374-го полков. Они прокладывали себе дорогу гранатами, автоматными очередями, а кое-где пробивали бреши в старинных стенах и с помощью саперов.

Одним из первых внутрь здания ворвался батальон капитана X. Гюльмамедова. Штурмовая группа воинов-комсомольцев во главе со старшим лейтенантом Вагабом Османовым с боем пробилась на верхние этажи, а затем и на крышу. Вскоре В. Османов и младший сержант В. Алексеенко водрузили на ней красный флаг.

Хотя почти весь дворец кайзера Вильгельма был уже в наших руках, многие сотни гитлеровцев, находившиеся в просторных подвалах огромного здания, все еще оказывали сопротивление. Можно было бы вывести всех наших бойцов, вызвать авиацию и разрушить здание бомбовыми ударами. Но это противоречило нашей установке — по возможности сберечь культурные ценности Берлина для немецкого населения. Не хотелось, конечно, и лишнего кровопролития.

Командование дивизии решило послать в подвалы парламентеров. Вызвали добровольцев, так как в ходе боев за Берлин фашисты, не раз нарушая международные нормы, расстреливали наших посланцев.

Первыми вызвались выполнить рискованное задание комсорг батальона Николай Песков и комсомолка медицинская сестра Дуся Цвирко, владевшая немецким языком.

Когда они с белым флагом спустились к гитлеровцам, всем приказали прекратить огонь. Томительно тянулось время. Выстрелов в подземелье не было слышно. Значит, парламентеры живы и ведут переговоры. Пойдет ли враг на капитуляцию?

Как потом рассказывал вернувшийся в политотдел армии майор И. Шатило, наших парламентеров в подвале окружила большая группа вражеских солдат и офицеров. Выслушав предложение о капитуляции, они вначале угрюмо молчали.

Потом кто-то спросил:

— Нам сохранят жизнь?

— Советское командование гарантирует всем безопасность, — ответил Николай Песков. — Ведь сопротивление бессмысленно. Рейхстаг пал. Наши части ведут бой с гарнизоном рейхсканцелярии.

— Это, видимо, правда... Сражаться теперь вряд ли есть смысл, — сказал какой-то гауптман.

— Не болтайте чепухи, молчать! — зло окрысился на него другой офицер в эсэсовской форме. — Жизнь надоела? Но тут в подвале сразу зашумели:

— Хватит нас пугать! Пошли!

Вначале вышел Николай Песков. За ним — группа солдат, два офицера и ефрейтор. Дуся Цвирко стояла рядом с офицером-эсэсовцем и предлагала ему выйти. Озираясь, он нехотя последовал за всеми.

Вслед за ними потянулись нескончаемой чередой сотни гитлеровских солдат и офицеров. Для них война кончилась. И жизнь им спасли совсем юные комсомольцы, бесстрашно спустившиеся для переговоров в мрачный подвал. В тот же день мне довелось побывать в огромном здании, возвышающемся на Шлоссплаце. Дворец не удалось полностью сберечь. Законы войны неумолимы — гитлеровцы ожесточенно сопротивлялись, и наши бойцы отвечали огнем на огонь. В стенах здания зияло много брешей, пробоин, купол обгорел, и его каркас венчал наш красный флаг. Всюду завалы битого кирпича, щебня, стекла, стены испещрены следами от пуль.

Мы с заместителем командира 416-й стрелковой дивизии генерал-майором В. П. Зювановым, который временно после гибели 20 апреля подполковника З. М. Саидбаталова возглавил 1373-й полк, и замполитом подполковником И. А. Аслановым осмотрели захваченный дворец. Он занимал в Берлине с военной точки зрения особое место. И дело не только в том, что из окон здания можно обозревать весь центр города. Здесь и поблизости находился более чем тысячный гарнизон противника, оказавший нашим войскам упорнейшее сопротивление.

От площади Люстгартена, примыкавшей к дворцу, начиналась центральная улица Берлина — Унтер-ден-Линден и тянулась до Бранденбургских ворот — старейшего символа Берлина.

Генерал В. П. Зюванов подробно доложил обстановку. 1373-й полк имел задачу после овладения дворцом наступать по Унтер-ден-Линден в направлении Бранденбургских ворот. Он уже завязал бой на мосту через Шпрее, а полковые разведчики под командой капитана К. Осетина, преодолев его, продвигались на запад. Сосед справа — 266-я дивизия, овладев северной частью острова с музеями, наступала вдоль Шпрее тоже на запад.

1368-й полк полковника В. Е. Куркацишвили был нацелен в направлении Рейхсбанка и парка Тиргартен. Его правый фланг примыкал к 1373-му полку, а левофланговые подразделения вели бой на Вердерштрассе. Левее этого полка наступала 295-я стрелковая дивизия.

У всех нас было приподнятое настроение. Каждый чувствовал, что в ближайшие день-два, а может, и через считанные часы завершится война.

Имперское гестапо... Самое страшное учреждение, центр всей террористической машины фашистской диктатуры, превратившей страну в огромный застенок.

Именно здесь, в своей резиденции, находились имперский руководитель СС Гиммлер, его ближайшие помощники — начальник главного управления безопасности (РСХА) обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер, начальник гестапо обергруппенфюрер СС Мюллер, Эйхман и другие палачи народов.

Кварталы, в которых располагались гестапо и министерство военно-воздушных сил, представляли собой мощный опорный район немецко-фашистских войск. Все здания были заранее приспособлены для круговой обороны, подходы к ним находились под перекрестным огнем.

Квартал, занимаемый гестапо, тюрьмой и другими зданиями, частично пересекали окопы, в ряде мест высились железобетонные доты со стальными дверями, бронеколпаки, в которых засели пулеметчики. Здесь оборонялись кадровые части эсэсовской бригады «Адольф Гитлер», гестаповцы и подразделения военной полиции.

С первой же минуты в этом сильно укрепленном районе противника завязались упорные и кровопролитные бои, длившиеся круглосуточно. Штурмовые отряды и группы 301-й дивизии действовали поэшелонно, сменяясь лишь для отдыха, сна и приема пищи.

Динамика боевых действий там была такова.

Подразделения 1050-го стрелкового полка совместно с танкистами полковника А. X. Бабаджаняна, разгромив противника в Ангальтском вокзале и продвигаясь по Саарландштрассе, начали бои вдоль юго-западной стороны квартала гестапо. 1054-й стрелковый полк продвинулся к нему по Вильгельмштрассе с востока, а 1052-й полк, действуя вдоль Анхальтгерштрассе, с юга. Таким образом, квартал уже с трех сторон находился под огнем наших частей. Обстрел вели и артиллерия, и стрелковые части 248-й дивизии, взаимодействующие с полками 301-й дивизии.

Части 9-го стрелкового корпуса продолжали сокрушать и захватывать один вражеский объект за другим. Они вышли по Анхальтгерштрассе к площади перед гестапо, заняли ее и передовыми частями стали продвигаться в сторону Потсдамской площади и имперской канцелярии.

Гитлеровские части при поддержке танков и самоходок, действуя вдоль Вильгельмштрассе, со стороны квартала министерства авиации и перекрестка этой улицы с Альбрехтштрассе, нанесли несколько мощных ударов по боевым порядкам 301-й и 248-й стрелковых дивизий.

Одновременно фашистские войска перешли в контратаку и вдоль Саарландштрассе и со стороны Потсдамского вокзала, пытаясь нанести удар северо-западнее Ангальтского вокзала в неприкрытый из-за отставания левого соседа фланг 301-й стрелковой дивизии. Все эти контратаки были отбиты с большими потерями для врага.

Затем в атаку перешли наши стрелковые батальоны. Однако попытка штурмовых отрядов прорваться через обширную площадь к главному зданию гестапо, многоэтажной тюрьме «Колумбия», гостинице «Европа» и другим объектам была безуспешной. Ожесточенный заградительный огонь не давал возможности продвинуться вперед. Гитлеровцы вели стрельбу не только из этих зданий, но и из глубины своей обороны, с не занятых еще нами улиц Саарландштрассе и Вильгельмштрассе и из района Потсдамского вокзала. Наступление в правительственных кварталах значительно усложняли груды обломков, кирпича, заторы из рельсов (в ряде мест высотой до двух-трех метров), задерживавшие не только боевую технику, но и стрелковые батальоны.

После некоторой перегруппировки сил и тщательной разведки атака возобновилась, и полки 301-й дивизии в боевом взаимодействии с частями 248-й стрелковой дивизии добились успеха. Этому способствовали энергичные действия артиллеристов гвардии полковника Г. Г. Похлебаева, приданной 9-му корпусу 44-й пушечной бригады полковника И. А. Соколова, батареи 331-го артдивизиона большой мощности, боевых экипажей 11-го танкового корпуса генерала И. И. Ющука, армейских саперов, проделавших проломы в зданиях напротив гестапо.

Наши войска взяли под огневой контроль все подступы к гестапо и с двух сторон охватили квартал, в котором располагалось министерство военно-воздушных сил. Подразделения 1050-го стрелкового полка разгромили узлы вражеского сопротивления в гостинице «Европа» и в здании на углу Саарландштрассе и Дессауэрштрассе, подорвав систему перекрестного огня противника.

В эти часы в соединениях и частях проводилась большая и целеустремленная подготовка: перегруппировывались силы, пополнялись отдельные штурмовые группы, подтягивалось боепитание, эвакуировались раненые. А когда бои возобновлялись, они протекали со всевозрастающим упорством: ведь борьба шла за опорные пункты, являющиеся аванпостами на пути к имперской канцелярии.

В то время как штурмовые группы продолжали выполнять боевые задачи, в сменившихся на отдых подразделениях жизнь шла своим чередом. Кто спал, а кто, стараясь не мешать другим, чистил оружие, приводил в порядок обмундирование, готовил очередной боевой листок. В частях и штурмовых группах непрерывно велась партийно-политическая работа. В одном из подразделений 1052-го стрелкового полка провел совещание с комсоргами начальник комсомольского отделения политотдела армии майор И. Селезнев. На заседании партийного бюро 1050-го стрелкового полка принимали в партию лучших воинов.

Подготовка к штурму кварталов гестапо и ВВС закончилась. Экипажи танков, самоходок, расчеты орудий всех калибров и гвардейских минометов заняли огневые позиции. Часть эрэсов в разобранном виде подняли на верхние этажи домов, противостоящих зданиям гестапо, и нацелили их через окна и бреши в стенах на огневые точки противника.

Точно в назначенное время начинается обстрел квартала имперского гестапо. Загремела артиллерия, небо прорезали яркие трассы реактивных снарядов. Рушились стены, в глубине квартала заполыхали пожары.

Десять минут длилась артиллерийская подготовка. Начальник штаба 301-й стрелковой дивизии полковник М. И. Сафонов приказывает:

— Огонь!

В воздух взлетают красная и белая ракеты. Это сигнал начала штурма. С возгласами «ура!», «за Родину!» через площадь ринулись усиленные штурмовые отряды и группы. В их боевых порядках двигались танки, пушки, тяжелые минометы.

Гулко отдается топот красноармейских сапог по асфальту. Не успела рассеяться плотная завеса дыма и пыли, как на территорию гестапо одна за другой ворвались несколько штурмовых групп.

Заполыхало здание офицерской школы гестапо, за ним — помещение главного управления безопасности и гестаповской охраны. Ни на мгновение не затихая, гремят автоматные очереди и взрывы. Обваливаются бетонные глыбы стен, повисая на железных прутьях. Один за другим подавляют наши штурмовые группы узлы сопротивления.

И наконец, начался штурм главного здания имперского гестапо и тюрьмы 1050-м и 1052-м стрелковыми полками.

После неоднократных попыток продвинуться вперед 1-й стрелковый батальон капитана Давыдова ворвался наконец во двор гестапо и атаковал здание тюрьмы. Вслед за ним устремились штурмовые отряды, возглавляемые комбатами Героями Советского Союза майором В. А. Емельяновым и капитаном С. К. Нурмагамбетовым. Вспыхнули жесточайшие схватки с фашистами в коридорах, комнатах и подвалах главного здания тюрьмы.

. По улице Вильгельмштрассе соседнее здание решительно атаковали штурмовые группы 1054-го стрелкового полка полковника Н. Н. Радаева. Все подступы к нему простреливались гитлеровскими автоматчиками, а с нижнего этажа бил фашистский пулемет.

Командир отделения Герой Советского Союза сержант М. И. Шкурко вызвался уничтожить огневую точку. Со своими бойцами он по-пластунски подполз к зданию. Первым поднялся и швырнул в окно противотанковую гранату сержант Иван Гоп. Его примеру последовали другие красноармейцы. Пулемет умолк, и вскоре весь батальон майора А. Д. Перепелицына и другие штурмовые отряды 1054-го стрелкового полка ворвались в здание.

Макар Шкурко поднялся на верхний этаж и хотел в окне закрепить красный флаг. Но вражеская пуля ранила его в голову. Сержант потерял сознание и упал на руки боевых друзей. Флаг подхватил коммунист сержант К. М. Горбачев и понес его дальше. Тяжело ранило и отважного пулеметчика сержанта Ивана Гопа.

Напряженный штурм твердыни фашизма и прилегающих зданий длился до позднего вечера. Части 301-й дивизии, во взаимодействии со штурмовыми группами 248-й стрелковой разгромили противника и овладели кварталом гестапо. Коммунист сержант И. Шумкин с бойцами-комсомольцами Н. Некрасовым и Б. Ефимовым установили Красное знамя над главным зданием гестапо.

Раздались восторженные крики.

— Ура, наша взяла! Гестаповская твердыня пала!

Но бой еще не закончился. Из огромного подвального помещения гестапо все еще строчили автоматы и пулеметы, летели фаустпатроны. Наши артиллеристы снова ударили по бойницам прямой наводкой. И только тогда у входа в подвал показались немцы с белым флагом. По приказу командования 1050-го и 1052-го стрелковых полков стрельбу прекратили. Солдаты с поднятыми руками подошли и заявили о готовности прекратить сопротивление. Через несколько минут гитлеровцы стали выходить наверх и складывать оружие.

Для очистки здания гестапо, тюрьмы и прилегающих к ним строений от гитлеровцев командир 301-й дивизии полковник В. С. Антонов приказал оставить один стрелковый батальон, который при прочесывании помещений, подвалов и камер взял в плен около 2000 гестаповцев и эсэсовцев.

И в здании гестапо, и на территории квартала лежало множество трупов солдат и офицеров в черном обмундировании. Бойцы обнаружили шесть подвалов, забитых мертвыми гитлеровцами. В одном из помещений они были уложены штабелями: окруженным было уже не до того, чтобы хоронить погибших.

— Жаль, что не нашли самого Гиммлера. Ищи теперь ветра в поле... — говорили красноармейцы.

Они, конечно, не знали, что несколько дней назад, уезжая из Любека после безрезультатных переговоров с племянником шведского короля Густава графом Бернадоттом, через которого он пытался вести переговоры с западными державами о сепаратном соглашении, Гиммлер, усевшись в бронированный «мерседес», с улыбкой сказал, что едет на Восточный фронт, который, мол, теперь рядом.

На советско-германском фронте Гиммлер, конечно, не появился, а подался на запад к новоиспеченному фюреру гросс-адмиралу Деницу. Но тот не принял его, понимая, что и без Гиммлера новое правительство уж очень «попахивает» фашистским духом.

Вскоре Гиммлер узнал, что союзники по антигитлеровской коалиции разыскивают его, как одного из главных военных преступников. Он уехал из Фленсбурга и укрылся с адъютантами на вилле одной из своих любовниц. Но здесь долго оставаться было рискованно, и гестаповец № 1 начал кочевать с места на место. 21 мая вечером в местечке Мейнштедт, что вблизи Люненбурга, его задержали советские люди Василий Губарев и Иван Сидоров, которые после освобождения из лагеря военнопленных стали помогать английскому патрулю в поимке фашистских преступников.

В лагере близ Вестертимке из кармана Гиммлера изъяли ампулу с ядом. При повторном обыске ему предложили открыть рот. Гиммлер, понимая, что его ждет суровая кара за умерщвление миллионов людей, раздавил зубами ампулу с отравой...

Через несколько дней в развалинах под Берхтесгаденом был обнаружен один из кладов Гиммлера — ценности и валюта на сумму более миллиона долларов.

Не ушел от возмездия и заместитель Гиммлера обер-группенфюрер Эрнст Кальтенбруннер. Международный военный трибунал в Нюрнберге приговорил его к смертной казни через повешение.

Наступали последние сутки штурма Берлина. Было холодно, ненастно и неуютно. Сквозь мелкую сетку дождя пробивались лишь синие фары проносящихся по дороге мимо штаба машин, слышался гул моторов. Одиннадцатые сутки уже длился штурм. Территория, еще занятая немецко-фашистскими войсками в центре правительственных кварталов, с каждым часом уменьшалась.

В штаб армии, размещавшийся с 27 апреля в бывшем военно-инженерном училище в Карлсхорсте, мы с Н. Э. Берзариным и его заместителем генералом А. Б. Бариновым приехали за полночь.

Начальник штаба генерал А. М. Кущев доложил об оперативной обстановке и последних боевых распоряжениях.

Нас порадовали ратные успехи многих частей. Ночью, продолжая штурм, войска 266-й и 94-й стрелковых дивизий вместе с танкистами 36-й бригады полковника И. А. Жарикова овладели цейхгаузом (военным музеем) и прусской государственной библиотекой. Противник понес значительные потери, а 208 его солдат и офицеров сдались в плен.

В ночном бою, наступая по Унтер-ден-Линден и южнее, войска 416-й и 295-й стрелковых дивизий овладели зданием комической оперы и продолжали продвигаться в направлении Бранденбургских ворот.

Берзарин сперва повеселел, а затем, грузно опустившись на стул, вдруг замолк с упавшей на грудь головой... Я тронул его за плечо:

— Надо лечь отдохнуть, Николай Эрастович!

— Нет, нет, я сейчас...

— Так же нельзя, завтра будет напряженный день.

— Ну хорошо, только часика на два. Не больше! — Командарм повернулся к адъютанту: — Потом обязательно разбудите...

Но я приказал не беспокоить Н. Э. Берзарина, а позже отослал отдохнуть и изрядно уставшего генерала А. М. Кущева. Вместо него остался начальник оперативного отдела штаба полковник С. П. Петров.

Пока Сергей Петрович наносил цветными карандашами последнюю обстановку на карту, я позвонил на командный пункт 3-й ударной армии — нашего правого соседа. Трубку поднял командарм Герой Советского Союза генерал-полковник Василий Иванович Кузнецов. С ним у нас была крепкая боевая дружба. После обмена приветствиями он сказал:

— У нас дело идет к концу. Прочесываем здания и подвалы. Сегодня, очевидно, наши воины встретятся с вашими в районе Бранденбургских ворот. Я напомнил своим, что Бранденбургские ворота — в полосе Пятой ударной, и запретил стрелять по ним, чтобы ненароком не поразить дорогих соседей.

Потом Василий Иванович стал расспрашивать об обстановке в нашей полосе. Я рассказал о действиях соединений, о ходе штурма последних правительственных объектов.

— Скорее бы закончить... — тихо сказал генерал Кузнецов и добавил задумчиво: — Я хоть и профессиональный военный, но, откровенно говоря, предпочитаю разрывам снарядов тишину или музыку.

— Дорогой Василий Иванович, — ответил я, — думаю, не сегодня-завтра вы услышите победные марши в Берлине.

— Да сбудется!.. — весело отозвался Кузнецов.

Через несколько минут вместе с прибывшим к тому времени из 32-го стрелкового корпуса генералом П. И. Косенко мы спустились в нашу «радиорубку» — подвальное помещение радиоузла армейского полка связи.

— «Буря», «Буря», вызываю «Гром»... — слышится в динамике.

Девушка-радистка передает:

— «Гром» слушает, «Гром» слушает... Перехожу на прием...

И тут пробивается чей-то голос. Как нам потом разъяснили, он принадлежал старшему помощнику начальника оперативного отдела нашего штаба подполковнику Владимиру Антоновичу Власову, курировавшему 26-й гвардейский стрелковый корпус. Он радостно докладывал:

— Войска продолжают успешно наступать на запад и северо-запад. В ходе многочасового боя полки овладели парком и дворцом Монбижу. Полностью разгромлен гарнизон, захвачены в исправном состоянии орудийная батарея, самоходка и много пленных.

Подходим к другому радиопередатчику. Начальник направления 9-го стрелкового корпуса — старший офицер оперативного отдела штаба армии подполковник Иван Сергеевич Гончарук докладывает, что 248-я стрелковая дивизия во взаимодействии с частями 230-й дивизии, овладев объектом 150 — главным берлинским почтамтом, развернули наступление на мощный опорный пункт — министерство финансов, находящееся вблизи имперской канцелярии. Гончарук просит усилить корпус орудиями особой мощности.

Договариваемся с генералом П. И. Косенко о том, что он подбросит туда «огонек» армейской артиллерийской группы.

. Неумолчно постукивает на армейском узле связи буквопечатающий аппарат Бодо. На широкой ленте выстраиваются цифры шифровок.

Из всех поступивших донесений вырисовывалась общая картина. Войска 5-й ударной всю ночь на 2 мая наступали, овладевая важнейшими объектами.

Пробиваясь с боями в огне пожарищ, охватившем весь прилегающий квартал, наши бойцы увидели многоэтажное монументальное здание. Это был имперский банк. Подходы к нему были почти сплошь перекрыты баррикадами, а рядом, у перекрестка улицы Куртштрассе и переулка, высился железобетонный бункер. И как только здесь появились воины 1040-го стрелкового полка Героя Советского Союза полковника И. С. Козлова, из бойниц ударил огненный смерч. Но это не остановило бойцов. Они были полны решимости окончательно сокрушить врага.

Раздались ответные залпы нашей артиллерии, и в атаку пошли штурмовые группы. Противник сопротивлялся яростно. Его поддерживали огнем и другие гитлеровцы, засевшие в ближайших к имперскому банку зданиях. Они стреляли с верхних этажей фаустпатронами по нашим танкам и самоходкам. После того как меткими орудийными выстрелами были уничтожены огневые точки противника и подорваны толом массивные чугунные ворота, красноармейцы бросились на штурм.

Особую храбрость и воинское умение проявили в ночном бою воины батальона майора И. Насонова. Ринувшись в брешь в стене, они гранатами и автоматным огнем расчищали путь и начали пробиваться в коридор и на этажи имперского банка. Под неистовым напором бойцов гитлеровские солдаты и офицеры повсеместно отступали все глубже в лабиринты коридоров.

Положение круто изменилось после того, как с тыловой стороны рейхсбанка включились в штурм воины подоспевшей 416-й стрелковой дивизии. Красноармейцы и командиры из 1368-го стрелкового полка первыми ворвались через пролом в стене в правое крыло здания и стали энергично уничтожать сопротивлявшихся фашистов.

Через несколько часов непрерывного ночного боя, который многократно переходил в рукопашные схватки, подразделения полностью овладели имперским банком. Гарнизон противника был разгромлен целиком. В плен попали 484 вражеских солдата и офицера. Вокруг здания густо чернели остовы сожженной боевой техники врага, повсюду валялись трупы солдат в мышиной униформе вермахта.

Из осмотра рейхсбанка и показаний захваченных чиновников выяснилось, что задолго до начала боев в Берлине гитлеровцы вывезли из него основные ценности. Однако в подвальном помещении в одном из больших сейфов были обнаружены в мешках с черными сургучными печатями страшные улики кровавых злодеяний фашизма — 150 килограммов золотых коронок и зубов, вырванных нацистами из челюстей их жертв в концлагерях.

Как было потом установлено из архивных документов гестапо, по директиве Гиммлера все золото, добытое столь позорным способом, переплавлялось в концлагерях в пятикилограммовые слитки и отсылалось в имперский банк на открытый счет «Мельмера». Обнаруженные золотые коронки и зубы умерщвленных узников, очевидно, были из последней партии. Отступая под натиском советских войск, эсэсовцы «фабрик смерти» не успели переплавить золото и отправили его в рейхсбанк в таком «необработанном» виде...

— Впрочем, может быть, эти золотые ценности, — сказал один из задержанных кассиров рейхсбанка, — не из лагеря, а из какого-нибудь другого места заключения и сданы нам по приказу имперского министра внутренних дел Вильгельма Фрика. В его ведении находились тюрьмы. Оттуда эсэсовцы из особой охраны тоже привозили такие же пятикилограммовые слитки.

— А что потом с ними делали? — спросил кто-то из наших офицеров.

Кассир замялся и нехотя ответил:

— Переплавленное золото агентура нашего рейха сбывала на черном рынке в нейтральных странах — Швейцарии и других.

Среди задержанного персонала, понятно, президентов Рейхсбанка не оказалось. Они поспешно сбежали из Берлина. Но им не удалось уйти от справедливой кары. Подлинные патриоты Германии одного за другим вывели их на чистую воду. Позже на скамье подсудимых в Нюрнберге рядом с Герингом, Кейтелем, Кальтенбруннером и другими вожаками фашистской банды оказались и президенты Рейхсбанка: Яльмар Шахт — «финансовый чародей» магнатов германских концернов, приведших Гитлера к власти, и Вальтер Функ, возглавлявший банк в последние дни.

Заправилам крупных американских и английских монополий удалось воздействовать на своих судей в Международном военном трибунале, и те, вопреки особому мнению советского представителя, оправдали Шахта. Правда, сразу же после освобождения из Нюрнбергской тюрьмы его вновь арестовали местные немецкие власти, осудили и приговорили к восьми годам заключения. Но капиталистическая фемида оказалась вновь благосклонна к нему. Верховный комиссар США поспешил дать указание об освобождении Шахта из тюрьмы. Ему даже возвратили предприятия и капиталы. Сумели империалисты спасти от петли и другого президента рейхсбанка Вальтера Функа. Его приговорили к пожизненному заключению.

Но не ушел от заслуженной кары в числе главных палачей, поставлявших золото из концлагерей и тюрем, министр внутренних дел Вильгельм Фрик. По приговору Нюрнбергского международного военного трибунала его повесили в ночь на 16 октября 1946 года.

Среди многочисленных неоспоримых вещественных доказательств вины фашистских извергов перед человечеством на судебных процессах в Нюрнберге и других городах фигурировали и захваченные войсками 5-й ударной армии документы из архивов СД, Рейхсбанка и других учреждений в правительственных кварталах Берлина.

Известие о захвате имперского банка было не последним приятным сообщением о ратных успехах войск 5-й ударной армии в эти часы. Продвинулась вперед и левая группировка нашей армии. Благодаря умелому и настойчивому наступлению штурмовых групп и отрядов 26-го гвардейского и 32-го стрелковых корпусов положение противника здесь значительно ухудшилось.

После разгрома гестапо на пути к ставке Гитлера оставалась лишь одна преграда — громадный квартал министерства военно-воздушных сил. Это, по сути, был форпост последних эсэсовских, гестаповских и других частей и подразделений, оборонявших непосредственно ставку фюрера в имперской канцелярии.

К тому времени по данным разведки и из опроса военнопленных командование 9-го стрелкового корпуса получило ясное представление об организации обороны врага в этом квартале. Ее костяк составляли три толстостенных и многоэтажных здания: два корпуса министерства ВВС и стоящий внутри квартала дом летчиков. Они были связаны подземными ходами сообщения. Весь квартал был оборудован как мощный противотанковый район, приспособленный для круговой обороны.

Учитывая особенности обороны врага, командарм Н. Э. Берзарин приказал командующему артиллерией армии П. И. Косенко усилить 9-й стрелковый корпус орудиями большой мощности.

Перед началом штурма этих укреплений штурмовые отряды 248-й и 301-й стрелковых дивизий методически отсекали дом за домом на прилегающих к кварталу гестапо улицах, стремясь овладеть в первую очередь зданиями на перекрестках.

Это дало нужные результаты. Вскоре 1054-й стрелковый полк с боем продвинулся севернее перекрестка Вильгельмщтрассе и Альбрехтштрассе. К тому времени штурмовые отряды 1052 полка пробились к южной стороне квартала геринговского министерства. Одновременно сюда вышли два батальона 1050-го стрелкового полка.

Непрерывно гремели залпы. Прямой наводкой орудийные расчеты били по противнику, засевшему в главном здании и находившемся вблизи от него доме военных летчиков. Под руководством командующего артиллерией 9-го стрелкового корпуса генерала Петра Михайловича Игнатьева вели меткий огонь батарейцы 823-го, 1519-го гаубичного, 387-го гвардейского самоходного артиллерийских полков и других частей. Под их грозный «аккомпанемент» штурмовые отряды и группы атаковали врага в укреплениях квартала ВВС.

Первым на территорию министерства ворвался штурмовой отряд майора Ф. Ф. Бычкова. Используя бреши в стенах зданий, которые пробили артиллеристы, воины бросились на штурм вражеского гарнизона, закрепившегося в доме военных летчиков. То и дело слышались призывные возгласы:

— Разгромим эсэсовцев и геринговских стервятников!

— Вперед, только вперед!

Расчищая себе дорогу гранатами и автоматными очередями, в здание проникли бойцы штурмовой группы, возглавляемой сержантом Сергеем Чихтисовым. Спустя час дом военных летчиков был полностью в руках советских воинов.

А еще минут через двадцать, после того как отважные саперы сделали проломы в стенах одного из зданий министерства, сюда ворвались штурмовые отряды 1052-го стрелкового полка. Вражеский гарнизон здания был довольно быстро сокрушен, а его остатки — более 120 солдат и офицеров — пленены.

А в это время воины — 1050-го полка штурмовали главное здание министерства ВВС. Сразу же после окончания артподготовки со стороны котельной к нему по подземному ходу продвинулась штурмовая группа лейтенанта С. Алимова. Бойцы, большинство которых было комсомольцами, пробили отверстие в заложенных кирпичами проемах и стремительно ворвались на первый этаж. Уничтожая гитлеровцев огнем из автоматов, они стремительно продвигались по коридору. Падали убитые и раненые эсэсовцы. Были потери и в нашей группе, но это не останавливало воинов.

Наконец показалась лестничная клетка. Как заранее было условлено, одни красноармейцы прочесывали подходы к ней, другие устремились вверх. На каждом этаже остались наши автоматчики, преграждая огнем подход вражеским солдатам. А по лестничным маршам на самый верхний этаж взбежал командир штурмовой группы лейтенант Салиджан Алимов в сопровождении рослого красноармейца Ивана Иванова. В чердачном помещении после рукопашной схватки два гестаповца подняли руки вверх, а третьего фашиста, который набросился на Иванова, тот ловким приемом сбросил во двор через слуховое окно.

Вскоре над крышей главного здания министерства ВВС ветер развевал победное Красное знамя. Его водрузили отважный комсорг 2-го батальона 1050-го стрелкового полка лейтенант Салиджан Алимов и боец-комсомолец Иван Иванов.

Командир 1052-го стрелкового полка Герой Советского Союза подполковник А. И. Пешков рассказывал, что после окончания боев подошел к нему боец и сказал:

— Я прошел всю войну. Сколько зверств фашистов видел — не сосчитать. Наша мечта сбылась: добиваем их в Берлине. А вот главных злодеев повидать, да и по полному счету спросить с них за все, так и не удалось. Разгромили мы берлогу Геринга, все осмотрели, а его самого не нашли. Неужто сбежал?

— Если притаился, то ненадолго, — ответил Пешков. — Весь мир будет его искать. Как и другие главари преступной банды, он ответит сполна...

Но ближайшие дни показали, что искать чудовищного преступника не пришлось. Геринг, как и другие приближенные Гитлера, еще 20 апреля подался из столицы на запад, поближе к американским и английским войскам, которым многие гитлеровские соединения сдавались без боя. Командующий имперскими военно-воздушными силами верил, что его поддержат влиятельные реакционные силы США и Англии и, вполне возможно, признают главой нового правительства Германии.

Как известно, 23 апреля Геринг отправил фюреру радиограмму-ультиматум. Ссылаясь на то, что Берлин окружен и Гитлер, находясь там, не в состоянии выполнять свои обязанности, рейхсмаршал уведомлял фюрера, что, если к 22 часам того же дня не последует никакого ответа, он будет считать вступившим в силу указ от 29 июня 1941 года. По этому указу Геринг, в случае если Гитлер будет лишен возможности осуществлять свои функции, назначался его преемником на всех постах в государстве, партии и вермахте. Получив такую радиограмму, Гитлер пришел в ярость. Он приказал лишить Геринга всех должностей и звании, исключить из нацистской партии и арестовать. Но под стражей он пробыл всего несколько дней. Случай выручил этого обер-бандита. Через австрийский курорт, где он был под охраной, проходили с востока на запад летчики из люфтваффе. Они отстранили эсэсовцев и освободили Геринга. Тот с семьей и багажом поспешил уехать подальше на запад и вскоре прибыл в Радштадт.

Узнав, что американские войска близко, он направил к ним полковника фон Браухича, чтобы договориться о встрече. Затем в голове колонны автомашин, в семнадцати из которых находился его багаж с награбленными ценностями, он двинулся в их расположение.

Вначале все шло как по-писаному. Заместитель командира 36-й дивизии 7-й американской армии генерал Роберт Дж. Стэк встретил его на перекрестке двух дорог. Американский генерал откозырял Герингу и крепко пожал ему — военному преступнику № 2 — руку.

Нужно ли говорить, что фотоснимок этой выразительной сцены крепкого рукопожатия, сделанный офицером из охраны генерала Стэка, облетел всю мировую печать и вызвал всеобщее негодование.

Геринг намеревался сразу же начать переговоры с представителями Эйзенхауэра.

Не вышло. Высшие американские военные власти отказались с ним беседовать. Однако Геринг не унывал, считая, что его дела идут превосходно. Ведь отвели же ему комфортабельную частную виллу в Кицбюэле, допустили к нему журналистов. Под вспышками блицев, разряженный, с фашистскими орденами, Геринг самодовольно проводил импровизированную пресс-конференцию. Он бойко отвечал на вопросы корреспондентов, позировал, подчеркивая, что перед ними историческая личность, пытался острить и даже жаловался, что американцы разграбили золотые изделия в двух его специальных поездах.

Но один из вопросов явно поставил его в тупик: . — А известно ли вам, что вы числитесь в списке главных военных преступников? И как вы к этому относитесь?

Лицо Геринга покрылось испариной.

— Нет, не знаю, — растерянно ответил он. — Меня это очень поражает. Я не понимаю, почему мне нужно в нем фигурировать?

Недолго, однако, оставался Геринг на уютной даче. Вскоре его перевели в тюрьму, началось следствие, а потом он вместе с другими членами фашистского правительства предстал перед Международным военным трибуналом, который приговорил его к смертной казни через повешение. Вина Геринга была неопровержимо доказана, в том числе и документами, захваченными войсками нашей 5-й ударной. Среди них была и так называемая «Зеленая папка Геринга», изобличавшая его в гнусной преступной деятельности.

Как известно, Геринг не стал ожидать приведения приговора в исполнение, и за два с половиной часа до того, как в ночь на 16 октября 1946 года осужденных стали выводить к эшафоту, покончил с собой, раздавив зубами ампулу с ядом.

Длительное время не знали, кто передал яд Герингу в одиночную камеру, охранявшуюся американской стражей. Однако спустя несколько лет пелена с этой тайны спала. Явившись в западногерманскую прокуратуру, бывший генерал СС Бах-Залевский признался, что, находясь в Нюрнбергской тюрьме, он тайком во время прогулки передал Герингу ампулу в куске мыла...

К вечеру 1 мая командование наших полков производило некоторую перегруппировку штурмовых групп, частично сменялись и оборудовались артиллерийские огневые позиции. Всюду в полосе наступления 9-го стрелкового корпуса шла подготовка к последнему, решающему штурму имперской канцелярии. А на правом фланге армии дивизии первых эшелонов 26-го гвардейского и 32-го стрелковых корпусов рвались в направлении Бранденбургских ворот.

Все это было связано с выполнением поступившего боевого распоряжения командующего 5-й ударной армией. Он приказывал в течение ночи на 2 мая продолжать штурм, подготовить свежие штурмовые группы и в течение 2 мая овладеть центром Берлина. Войска армии ориентировались на то, что утром 2 мая будет проведена мощная авиационная подготовка. Для целеуказаний экипажам самолетов предусматривалось выставить группы из пяти ракетчиков в каждом стрелковом корпусе.

Выполняя это распоряжение, командиры частей на ряде участков несколько оттянули назад огневые средства,, чтобы обезопасить их при бомбежках объектов, расположенных поблизости, отвели воинам вторых эшелонов время на отдых.

Однако сведения, добытые разведчиками 1050-го и 1054-го стрелковых полков 301-й стрелковой дивизии, а также данные дивизионных разведчиков 248-й стрелковой дивизии приводили к мысли о необходимости начать штурм логова Гитлера раньше, чем планировалось.

Заслушав доклады командиров всех стрелковых корпусов, Военный совет армии пришел к единодушному мнению, что нет смысла оттягивать до утра штурм последних укреплений противника в центре правительственных кварталов и что в сложившейся обстановке нецелесообразно проводить авиационный налет, поскольку бомбардировка могла вызвать потери и среди наших войск.

Имелось и еще одно немаловажное соображение гуманного порядка: усиленная бомбардировка центра города привела бы и к гибели многих жителей. В меру возможного этого хотелось избежать.

Так и решили — к штурму приступить не медля, авиационный налет на центр и остатки правительственных кварталов не проводить. Через несколько минут генерал Н. Э. Берзарин уже связался с командующим фронтом. Георгий Константинович Жуков, выслушав доклад командарма, сказал:

— Согласен. До утра ждать нецелесообразно. Авиационный налет отменим. Приступайте к штурму. Но смотрите, вся ответственность за успех возлагается на вас. Ждем утром второго мая ваше донесение о захвате ставки Гитлера, а днем — всего центра Берлина, — весело добавил маршал. — Вот это будет первомайский подарок! Действуйте!

Учитывая важное значение района, где наступал 9-й стрелковый корпус, и то, что войскам этого корпуса предстояло штурмовать имперскую канцелярию, мы с командармом Н. Э. Берзариным решили в ночь на 2 мая находиться на командном пункте генерала И. П. Рослого.

Что же собой представляла к тому времени имперская канцелярия с военной точки зрения?

Судя по многочисленным аэрофотоснимкам, это были почти смыкающиеся между собой под прямым углом два крупных здания, образующих в плане гигантскую букву «Г». Фасадом на Вильгельмплац, строго на восток, выходило здание старой имперской канцелярии. Оно занимало целый квартал. Большое, тоже на квартал, трехэтажное здание новой имперской канцелярии фасадом выходило на юг, на Фоссштрассе.

Новая канцелярия являлась постоянной резиденцией Гитлера и его ставки. Когда для руководства фашистской Германии стало ясно, что вторая мировая война значительно отличается от прежних блицкригов в странах Западной Европы, а на Берлин все чаще стали обрушиваться авиабомбы, фюрер согласился построить на территории имперской канцелярии глубокие бомбоубежища для себя и сановных приближенных. Однако к началу 1945 года в саду имперской канцелярии было завершено строительство бункера лишь для Гитлера. Бункер имел восьмиметровое перекрытие из железобетона и три подземных выхода: в здание министерства иностранных дел, в имперскую канцелярию и ее сад.

С западной стороны имперскую канцелярию от парка Тиргартен отделяла большая и высокая бетонная стена, идущая до здания министерства иностранных дел.

Командование 9-го стрелкового корпуса, в полосе боевых действий которого находилась имперская канцелярия, разработало план разгрома засевшего в ней гарнизона.

К этому времени штурмовые отряды 301-й стрелковой дивизии, а также приданные и поддерживающие их огневые средства заняли полосу наступления между Саарландштрассе и Вильгельмштрассе. Правее 301-й дивизии к наступлению приготовились штурмовые отряды и группы 248-й стрелковой, а также отдельный саперный батальон 230-й дивизии. Имперская канцелярия была окружена с двух сторон, а третья, западная, находилась под нашим огневым контролем.

В частях, готовящихся к штурму, царило приподнятое настроение. Все были безмерно горды, что именно им на последнем перегоне военного пути Родина доверила высокую честь нанести решающий удар по логову заправил фашистского рейха. Даже раненые оставались в строю. Красноармейцы рвались в бой.

Политработники в подразделениях проводили очень короткие беседы, а где позволяла обстановка, — скоротечные собрания. Выступавшие воины клялись с честью выполнить свой долг: наголову разгромить фашистов и стремительным штурмом овладеть ставкой фюрера.

Как мне рассказывали, неизгладимое впечатление на бойцов произвело выступление на одном из ротных собраний в 1054-м стрелковом полку командира батальона майора А. Д. Перепелицына. Он вынул из нагрудного кармана партийный билет, высоко поднял его и сказал:

— Свой партийный билет я всегда держу у самого сердца, и, пока оно бьется, я по долгу партийной совести буду с честью выполнять задания нашей Родины. На нашем боевом пути было много вражеских твердынь. Сегодня мы на пороге фашистского логова. Клянусь окончательно добить здесь врага и отомстить за себя и за всех воинов нашего батальона. Вперед, к долгожданной победе!

Все встали. Гул одобрительных возгласов показал, что офицер выразил сокровенные думы всех бойцов батальона.

А потом раздались команды: «Готовиться к выходу на передовую!», «Становись!».

Вскоре подразделение сменило своих товарищей на позициях.

И вот на имперскую канцелярию обрушился ливень огня. В отчаянии, предчувствуя конец, озверело огрызались эсэсовцы особой бригады фон Монке, моряки-подводники гросс-адмирала Деница и многие другие головорезы, оборонявшие ставку Гитлера. Тяжело ухают в стане врага мины и снаряды, С двух направлений непрерывно бьет наша артиллерия — полковая, дивизионная, корпусная.

Замечательно дрались при штурме этой «чертовой канцелярии», как окрестили воины гитлеровскую резиденцию, экипажи славных боевых машин 20-й танковой бригады полковника Н. П. Константинова.

Под таким мощным прикрытием — а у нас были и самоходки, и гвардейские минометы, и много другой боевой техники — на штурм уверенно пошли пехотинцы.

В боевых порядках то и дело слышались призывные возгласы:

— За Родину, за партию — вперед!

— Добьем врага в его берлоге! Ура!..

— Вперед, богатыри! На вас смотрит вся Родина!

— На штурм вражьего логова! Вперед!

Первыми в имперскую канцелярию со стороны Фоссштрассе ворвались воины штурмового отряда майора Ф. К. Шаповалова из 1050-го стрелкового полка подполковника И. И. Гумерова. Во внутренний сад со стороны Герман Герингштрассе бросился отряд под командованием майора М. В. Давыдова. Он был политработником, но после гибели при форсировании Шпрее комбата Героя Советского Союза капитана Н. В. Оберемченко заменил его и образцово возглавлял подразделение в последних боях за Берлин.

. Сад имперской канцелярии превратился в арену жестокого боя. Эсэсовцы вели огонь из-за деревьев, из-за груд кирпичей и других укрытий. Наши танки и орудия не могли пройти во двор и сад имперской канцелярии. Воины, забрасывая фашистов гранатами, бесстрашно продвигались вперед.

Бросок, другой — и вот к бетонной стене, что окаймляла внутреннюю территорию объекта, пробились воины роты старшего лейтенанта И. Яковлева. Подложен заряд взрывчатки, подожжен бикфордов шнур — взрыв... Образовавшуюся брешь быстро расширяют еще одним взрывом, и тотчас же в нее врывается штурмовая группа, а вслед за ней и бойцы двух других.

Почти одновременно, действуя на другом участке, штурмовые отряды 1054-го стрелкового полка подполковника Н. Н. Радаева тоже ворвались в проломы в стенах здания. Они, завоевывая метр за метром, продвигались в глубину новой имперской канцелярии.

Подполковник Н. Н. Радаев лично возглавлял одну из штурмовых групп. В штурме здания новой имперской канцелярии участвовали все батальоны его полка, которыми командовали бесстрашные офицеры Г. М. Айрапетян, А. Д. Перепелицын и Ф. Ф. Бычков. Возглавляемые ими штурмовые отряды неоднократно завязывали рукопашные схватки, в которых особо отличились Герой Советского Союза командир роты П. Ф. Гнида, сержант С. А. Чихтисов, Герой Советского Союза сержант Н. Д. Баздырев, рядовой И. Я. Лозенко и многие другие.

Однако эти бои принесли не только радость побед, но и горечь потерь. На подступах и внутри имперской канцелярии погибло много наших замечательных воинов.

Тем временем бой за овладение ставкой Гитлера все более ожесточался. Вскоре он распался на десятки очагов, в которых наряду с командирами и воинами приняли участие начальник политотдела 301-й дивизии подполковник П. С. Коломыйцев, инструкторы политотдела капитаны И. Е. Лопатин и Ф. М. Вилевский, заместители командиров 1050-го и 1054-го полков по политической части майоры Е. П. Леонтьевский и В. Г. Двойников, замполит 2-го батальона И. Ф. Осипов, парторг лейтенант М. Н. Егоренков и многие другие.

Вот разгорелась ожесточенная схватка у круглого сухого бассейна на внутренней территории сада. Прикрываясь метровой бетонной стеной, группа фашистов в черных мундирах вела по нашим бойцам автоматный огонь, бросала гранаты, а затем пошла в отчаянную контратаку. Вскоре с ними покончила штурмовая группа старшего лейтенанта Н. Трубачева. Лишь один гитлеровец поднял руки и сохранил себе жизнь.

Такая же жаркая схватка завязалась у выступающего из-под земли бетонного бункера. Воины не знали, что это укрытие Гитлера. Умело действовали здесь штурмовые группы комбатов майоров Ф. К. Шаповалова и И. З. Михайлова. Интенсивный пулеметный огонь по бункеру результатов не дал. Как только наши бойцы поднимались с земли, гитлеровцы возобновляли стрельбу. И вдруг открыла огонь сорокапятка. Это расчет сержанта Н. К. Тимошенко на руках втащил через пролом орудие, быстро его развернул и начал почти в упор расстреливать амбразуры. Одна за другой гасли белые вспышки в черных проемах. Группа, возглавляемая майором Ф. К. Шаповаловым, ворвалась внутрь бетонной громадины.

Спустя некоторое время наши воины полностью овладели районом «фюрербункера» и по его внутреннему переходу проникли в полуподвал новой имперской канцелярии.

Во дворе по нашим бойцам непрерывно хлестал пулемет из фашистского броневика. Выбрав удобную позицию, по его смотровым щелям открыли огонь пулеметчики сержант И. Серегин и красноармеец П. Матейко. Но вот ахнуло за их спинами противотанковое орудие, над башней броневика взметнулся черно-красный сноп пламени, и с его экипажем было покончено.

В здание новой канцелярии с фронта, от Фоссштрассе, врывались все новые и новые штурмовые группы.

К тому времени штурмовые группы 248-й стрелковой дивизии начали штурм здания старой имперской канцелярии с восточной стороны. Успеху их действий способствовала меткая стрельба артиллеристов, которыми умело руководил командующий артиллерией дивизии подполковник П. М. Антонов. К началу штурма в стенах здания снарядами и тяжелыми минами уже было пробито много брешей. В штурме участвовали доблестные воины 899. 905 и 902-го стрелковых полков, которыми командовали полковник С. Г. Артемов, подполковники Д. Т. Филатов и Герой Советского Союза Г. М. Ленев.

Одна за другой в подземелье и на этажи старой имперской канцелярии врывались штурмовые группы, которые атаковали здание со стороны Вильгельмплаца. Проникнув внутрь его, бойцы и офицеры упорно продвигались вперед. Группа капитана Гершгорина из 899-го стрелкового полка, к примеру, на втором этаже за четверть часа истребила фашистов в нескольких комнатах и взяла 19 пленных.

Хорошо дрались в рукопашных схватках в подземелье штурмовые отряды 905-го стрелкового полка. Бойцы штурмового отряда комбата майора Г. И. Андреева, в рядах которого сражался и парторг майор М. В. Шелестюк, истребили большую группу сопротивлявшихся эсэсовцев и захватили часть правого крыла здания.

Передовые подразделения, наступавшие со стороны главного входа, уже очистили от противника внутренний двор, сплошь выложенный серыми гранитными плитами, затем ворвались через массивные, с бронзовыми украшениями, двери в вестибюль и, пробив себе путь очередями из автоматов, устремились внутрь новой имперской канцелярии. Когда они совсем вплотную подошли к огромному посольскому залу и личному кабинету фюрера, сопротивление гитлеровцев несколько ослабло. По всему чувствовалось, что близится окончательное падение гарнизона, оборонявшего дворец. Видя неизбежность краха, многие фашисты кончали жизнь самоубийством.

И вот настал перелом... Опережая друг друга и перескакивая через многочисленные трупы гестаповцев, по длинному подземному коридору, слабо освещенному тусклыми лампочками, мчались наши бойцы и офицеры. Они спрашивали фашистов, стоящих с поднятыми руками:

— Где Гитлер? Покажите его убежище!

Но фюрера нигде не оказалось. Многие тогда еще не знали, что он покончил жизнь самоубийством. Не знали тогда и о том, что всего несколько часов назад, а точнее, в 22 часа из имперской канцелярии бежали две группы во главе с Мартином Борманом и Артуром Аксманом.

Кульминационным моментом в штурме ставки Гитлера была борьба за прорыв наших штурмовых групп на верхний, третий, этаж и на чердачное помещение здания. Лестницы с этажа на этаж упорно прикрывали огнем смертники-эсэсовцы. Но все их усилия были тщетны. Штурмовые группы, завоевывая одну за другой лестничные площадки, отбрасывали фашистов и продвигались вперед, к выходу на чердак.

Воины бросают гранаты и, используя кратковременную панику среди фашистов, прорываются наверх.

В той группе находилась и одна бесстрашная женщина — старший инструктор политического отдела 9-го стрелкового корпуса, секретарь партийной комиссии Анна Владимировна Никулина. Она первой взбежала по лестничному маршу к выходу на чердак. Только что здесь упал сраженный осколком гранаты гитлеровский офицер. Еще один бросок гранаты, и, перескочив через труп гестаповца, в чердачное помещение врываются бойцы-комсомольцы И. Иванов, Бондаренко, Н. Кушнир, Н. Хмельницкий во главе со своим комсоргом лейтенантом Салиджаном Алимовым. Прикрывая огнем Анну Владимировну, они уничтожили двух стрелявших по входу эсэсовцев.

Выбравшись на крышу, майор А. В. Никулина достала из-под гимнастерки кумачовое полотнище — знамя с номером войскового соединения, которое она сама приготовила.

Через мгновение над зданием новой имперской канцелярии ветер уже развевал наш победный стяг. Хотя была ночь, но в отблесках пожаров он был виден далеко окрест. Внизу послышался могучий всплеск радостных многоголосых выкриков, прокатилось мощное русское «ура».

Где-то вдали еще слышны взрывы, выстрелы. Это ведут бой воины соседнего 32-го стрелкового корпуса, добивая в полосе своих действий сопротивляющихся гитлеровцев.

Высокую оценку боевым действиям частей 9-го стрелкового корпуса, разгромивших ставку Гитлера, дал в те дни командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Впоследствии он писал: «Последний бой за Имперскую канцелярию, который вели 301-я и 248-я стрелковые дивизии, был очень труден. Схватка на подступах и внутри этого здания носила особо ожесточенный характер»[43].

За образцовое выполнение воинского долга многие красноармейцы, сержанты и офицеры корпуса удостоились высоких правительственных наград. Орден Ленина и Золотая Звезда Героя Советского Союза были вручены командиру 1054-го стрелкового полка подполковнику Н. Н. Радаеву и командиру батальона 905-го стрелкового полка майору Г. И. Андрееву, орденом Красного Знамени была награждена майор А. В. Никулина, орден Суворова III степени засиял на груди командира 2-го батальона 1050-го стрелкового полка майора Ф. К. Шаповалова. Награды получили сотни других доблестных воинов, участвовавших в штурме последнего прибежища руководителей рейха.

При штурме имперской канцелярии был наголову разгромлен крупный гарнизон фашистов. Именно разгромлен, а не капитулировал, что утверждают некоторые мемуаристы и историки. Как сообщал в письменном донесении мне, как члену Военного совета армии, временный комендант имперской канцелярии, одних лишь раненых гитлеровцев в подвале канцелярии оказалось более полутора тысяч, большинство из них были офицерами. Убитыми гарнизон потерял более 400 солдат и офицеров.

2 мая во внутреннем саду ставки фюрера были обнаружены трупы некоторых главарей третьего рейха — Геббельса, начальника генерального штаба сухопутных войск гитлеровской Германии генерала Кребса, главного адъютанта Гитлера по военным и кадровым вопросам генерала Бургдорфа и других.

Этот сад представлял страшную картину. Почти у каждого дерева или куста лежали трупы фашистских офицеров. Даже при беглом осмотре бросалось в глаза, что многие из них имели пулевые раны в голову или левую сторону груди. Это были самоубийцы. Позже нам стало известно, что сами гитлеровцы называли сад имперской канцелярии парком самоубийц. Матерые эсэсовцы и нацисты, поняв, что война проиграна и за совершенные преступления их ждет суровое и неотвратимое возмездие, стрелялись.

Другие же приспешники Гитлера пытались спастись бегством из Берлина под любым предлогом.

2 мая в разных районах города были взяты в плен фашисты, находившиеся в «фюрербункере» в последние дни и часы существования третьего рейха. Утром сдался командир 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг, назначенный лично Гитлером командующим обороной Берлина.

Тогда же в коровнике был схвачен немецкими коммунистами переодетый в куртку солдата матерый фашист вице-адмирал Фосс — особо доверенное лицо при фюрере. Затем были пленены личный пилот Гитлера генерал-лейтенант войск СС Бауэр, начальник личной охраны Гитлера генерал-лейтенант войск СС и полиции Раттенхубер, телохранитель фюрера с 1933 года бригаденфюрер СС Монке, возглавлявший боевые группы по обороне правительственных кварталов столицы, и другие.

Показания этих высокопоставленных нацистов и гитлеровской прислуги пролили свет на вопрос, который в те дни интересовал все человечество: куда девались фашистские главари, и в первую очередь преступник № 1 — Гитлер?

В мае 1945 года, да и позже, ходило немало различных версий, предположений, касающихся последних дней руководителей фашистской Германии, их исчезновения. С тех пор прошло более тридцати лет, и сейчас, когда собраны документы, материалы, вещественные доказательства, отброшены многие выдумки и догадки, сложилась достоверная картина агонии заправил гитлеровского рейха.

По свидетельству Фосса, в последние дни рядом с Гитлером остались только самые преданные ему люди: Геббельс с семьей, Борман, Кребс, шеф-адъютант Бургдорф, представитель министерства иностранных дел Хевель, Ева Браун и обслуживающий персонал.

29 апреля в 22 часа Гитлер провел последнее совещание, на котором обсуждалось создавшееся положение, и отклонил предложение Вейдлинга о прорыве:

— Чем может помочь этот прорыв? Мы из одного котла попадем в другой. Стоит ли мне скитаться где-нибудь по окрестностям и ждать своего конца в крестьянском доме или другом месте? Уж лучше я останусь здесь...

На этом совещании не было принято решения. Да и что можно было придумать в таком безнадежном положении, когда наши войска начали интенсивный обстрел рейхсканцелярии.

В полночь в бункере состоялось бракосочетание Гитлера с Евой Браун. Мрачной выглядела свадебная церемония, унылыми были лица гостей: Бормана, Геббельса и его жены. Под конец свадьбы явился Вейдлинг. Его доклад не принес облегчения собравшимся.

— Берлин мы не можем больше защищать. Но может быть, найдется возможность спасти вас, мой фюрер, — сказал генерал.

На эти слова фашистский диктатор не реагировал. Мужество покинуло его. Он не мог уже принимать какие-либо решения.

Вейдлинг теперь понял, что сознание безысходности и животный страх перед ответственностью привели Гитлера к мысли о самоубийстве. Проходя по коридорам имперской канцелярии, Вейдлинг видел, как генералы, телохранители, эсэсовцы в компании стенографисток топили страх и отчаяние в вине. Кислый запах разлитых по полу вин, коньяков, ликеров и шампанского преследовал его и на улице. Многие офицеры с тупым выражением лиц и остекленевшими глазами напоминали мертвецов. Гитлеровское окружение разлагалось заживо.

30 апреля мощные вентиляторы вместе с воздухом стали нагнетать в бункер гарь и пороховые газы. Казалось, даже многометровый бетон содрогается от мощных взрывов. Во второй половине дня Гитлер начал прощаться с наиболее приближенными к нему лицами. Бауэру он сказал:

— ...Я кончаю... Русские уже несколько дней на Потсдамской площади, я боюсь, что они обстреляют нас усыпляющим газом, чтобы взять живыми в плен. Мы изобрели такой газ, а сейчас он, возможно, есть и у русских.

Последним Гитлер принял Фосса и приказал ему любыми средствами передать вновь назначенному рейхспрезиденту гросс-адмиралу Деницу свое завещание.

Решив уйти из жизни, Гитлер остался верен своим жестоким повадкам. Он не хотел умирать один и заставил сначала принять яд Еву Браун, а затем отравился сам.

Вошедшие в кабинет увидели фюрера, сидевшего на диване с отвисшей нижней челюстью.

Телохранители, выполняя приказ своего хозяина, вынесли завернутые в ковер трупы Гитлера и Евы Браун в сад имперской канцелярии, облили бензином и подожгли. Они горели медленно и зловонно, а эсэсовцы торопились. К тому же горючего оказалось недостаточно, и обгоревшие трупы закопали в воронке от авиационной бомбы, на дне которой уже лежали дохлые собаки.

В те памятные майские дни о событиях в бункере рейхсканцелярии имелись только отрывочные сведения. К сообщениям о самоубийстве Гитлера большинство относилось с недоверием, считая, что он мог скрыться от суда народов и, заметая следы, уничтожить похожего на себя человека. Тогда было очень много разговоров о двойниках фюрера. В иностранной прессе печатали о них легенды и небылицы. Нужны были веские доказательства смерти преступника № 1, а для этого необходимо было в первую очередь найти его труп.

Поисками занялась специальная группа, которую возглавил один из работников контрразведки («Смерш») 79-го стрелкового корпуса. Эту задачу он получил от управления «Смерш» 1-го Белорусского фронта, руководившего поиском военных преступников.

3 мая на дне сухого бассейна среди десятков убитых был обнаружен труп человека, очень похожего на фюрера. Адмирал Фосс, находившийся в группе опознавателей, воскликнул:

— О, Гитлер!

Однако на следующий день пятеро из шести опознавателей заявили, что это не он. Пригласили советского дипломата, не раз встречавшегося с Гитлером до войны. Осмотрев труп, он с уверенностью сказал:

— Закопайте. Это не Гитлер.

В этот же день в одной из воронок красноармеец Иван Чураков заметил два присыпанных землей обгоревших трупа. Однако они были в таком состоянии, что опознать личности было невозможно. Ясно было только, что один из сожженных трупов — женский. На всякий случай Клименко приказал отвезти тела в расположение своей части.

Чекисты упорно продолжали искать очевидцев захоронения Гитлера и Браун. И вскоре такой свидетель нашелся — полицейский Менгесхаузен. Он заявил, что видел из окна столовой рейхсканцелярии 30 апреля, как эсэсовцы опустили в воронку поблизости от запасного выхода из бункера трупы мужчины и женщины. Это показание свидетельствовало, что поисковая группа на верном пути.

Вскоре судебно-медицинская экспертиза в составе тринадцати специалистов, возглавляемых подполковником медицинской службы Ф. И. Шкаровским — главным судебно-медицинским экспертом 1-го Белорусского фронта, подтвердила, что мертвые тела, извлеченные из воронки, — трупы Гитлера и Браун и что смерть наступила от отравления.

В свое время в зарубежной печати публиковались сообщения о том, что Гитлер якобы «погиб во главе сражавшихся войск». Оно исходило от адмирала Деница. Эту же информацию передало под приглушенную дробь барабанов 2 мая 1945 года гамбургское радио. Потом ближайшие приспешники фюрера стали утверждать, что он покончил с собой «по-офицерски», застрелившись из пистолета.

Это было выдумкой. Комиссия обнаружила во рту Трупа Гитлера осколки стеклянной ампулы со следами синильной кислоты и не нашла никаких следов пули в черепе.

Но предстояло еще идентифицировать труп Гитлера. И наши следственные работники оказались на высоте: уже 11 мая они нашли в клинике профессора Блашке стоматологические истории болезни Гитлера и Браун, а также ассистентку профессора Кете Хойзерман, которая принимала участие в изготовлении зубных протезов для фюрера. Она точно описала золотые протезы Гитлера и обрисовала характерные особенности его зубов. Ф. И. Шкаровский решил проверить правильность этих показаний и предложил ассистентке посмотреть протезы, снятые у мертвого фюрера. Она их сразу же опознала. Сравнение протезов со слепками и рентгеновскими снимками, хранившимися в клинике, окончательно подтвердило, что найден труп именно Гитлера. Ведь в мире нет и двух человек с одинаковыми зубами.

В мае 1945 года были сомнения и в смерти Геббельса. Но они отпали очень быстро. Еще 2 мая его труп легко опознали. Если Гитлера хоть закопали, то обгоревшее тело рейхсминистра пропаганды бросили прямо во дворе. Его опознали как по характерному черепу, так и по колченогой ступне с металлическим протезом. Намного позже выяснилось, что Геббельс и его жена Магда отравили шестерых своих детей, а затем приказали солдату очередью из автомата в спину умертвить и их.

Так, в центре Берлина, в здании, где рождались планы фашистов о мировом господстве, закончили свое существование в грязи и смраде презираемые всем человечеством заправилы нацистского государства Гитлер и Геббельс.

В руках гитлеровцев, ожесточенно оборонявшихся в отдельных очагах сопротивления, оставалась узкая полоска территории со многими бетонными и кирпичными зданиями, из которых они вели сильный огонь по нашим войскам, пробивавшимся к Бранденбургским воротам.

Судьба их была плачевна. Фашистские войска действовали разрозненно, без централизованного руководства, стремясь, исходя из ранее отданного их начальником генералом СС Монке приказа, любой ценой не допустить прорыва занятых ими рубежей.

Гул боя в полосах наступления соединений нашей армии не затихал.

Части 26-го стрелкового корпуса вместе с 36-й танковой бригадой и другими средствами усиления в ночном бою и утром 2 мая овладели военными казармами, Немецким театром на Шуманштрассе и заняли комплекс больницы Шарите на Луизенштрассе. Наступая в общем направлении на рейхстаг, Бранденбургские ворота и Гумбольдтскую гавань, 266-я, 94-я гвардейская и 416-я стрелковые дивизии заняли Берлинский университет и здание министерства внутренних дел.

Горячий бой завязали штурмовые отряды 266-й дивизии за овладение объектом 108 — берлинской электростанцией. Здесь воины 1010-го стрелкового полка Героя Советского Союза полковника М. Ф. Загородского и 832-го артполка полковника С. К. Шосталя плотно окружили гитлеровцев, и те после скоротечного боя капитулировали.

Прошло немного времени, и соседний 1008-й полк под командованием полковника В. Н. Борисова штурмом овладел очень важным опорным пунктом противника в «Цитадели» — вокзалом Фридрихштрассе, а вслед за тем и государственной оперой (ныне Метрополь-театр). В линии вражеской обороны образовалась брешь, в которую командир дивизии генерал С. М. Фомиченко ввел свежие силы. Наши штурмовые отряды оттеснили гитлеровцев с территорий, прилегающих к зданиям посольств Франции и Англии, и вскоре неподалеку от Бранденбургских ворот они соединились с частями 79-го стрелкового корпуса генерала С. П. Переверткина 3-й ударной армии.

Большого боевого успеха добились и полки 295-й стрелковой дивизии, которые очистили от фашистов Национальную галерею.

Донесения поступали в Военный совет и штаб нашей армии в течение всей ночи, в предрассветные часы и особенно часто утром. Вот позвонил командир 32-го корпуса генерал Д. С. Жеребин.

— Товарищ командующий! Докладываю: комдив двести девяносто пятой генерал Дорофеев сообщил мне, что батальоны полковника Любко заняли объект сто пятнадцать — министерство юстиции.

Через полчаса еще звонок из этого же корпуса. На этот раз от начальника штаба Г. С. Плохова:

— Тысяча сорок второй полк овладел министерством пропаганды Геббельса. В одном из сейфов обнаружены коробки с кинолентами, а в шкафах — много каких-то писем. Наш переводчик просмотрел некоторые из них, они были посланы в сорок третьем году из сталинградского котла. Как быть?

— Здание министерства взять под охрану! — приказал Н. Э. Берзарин. — Все оставить на месте до особых распоряжений.

Позже выяснилось, что в сейфе обнаружили фильм об истязании фашистами участников покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. В фильме, в частности, были кадры о том, как их вешали на рояльных струнах. А письма были отправлены действительно с берегов Волги. Последний самолет из сталинградского котла приземлился по приказу Гитлера в Новочеркасске, и семь мешков с пессимистическими письмами родным фашистских солдат и офицеров были изъяты и находились «для изучения настроений в армии» в министерстве Геббельса.

В занятых нами районах шла массовая неорганизованная сдача гитлеровцев в плен. Интересной была инициатива наших работников политотдела: разъезжая вдоль фронта на машине с мощной радиоустановкой, они вели одну и ту же передачу, напоминая солдатам вермахта о том, чтобы при сдаче в плен они не забыли захватить с собой котелок и ложку.

Когда нам об этом доложили, я спросил:

— А почему именно ложку? Разве у тыловиков посуды не хватает?

— Такие передачи очень действуют на психологию колеблющихся гитлеровских солдат и офицеров. Понимают, что их собираются в плену кормить. Выходят с белыми флагами большими группами. Отправляем их в тыл колоннами.

Берзарин усмехнулся и произнес:

— А что? Это, пожалуй, весьма предметная агитация. Надо ее продолжать...

На КП появился взбудораженный начальник политотдела армии генерал Е. Е. Кощеев:

— Только что из двести девяносто пятой дивизии мне позвонил начальник политотдела полковник Луконин. Доложил, что полк полковника Козлова овладел на Вильгельмштрассе имперским министерством иностранных дел...

Густые черные брови командира на крупном лице поднялись вразлет. Он переспросил:

— Значит, захвачено осиное гнездо Риббентропа? Очень интересно. А эти сведения точные?

— Так доложили.

— Все же в этом нужно убедиться. Проверка — делу голова. Тем более что нам следует доложить выше... — И тут же он приказал адъютанту: — Соедините меня с командованием корпуса.

Генерала Д. С. Жеребина на его КП не оказалось — выехал в одну из дивизий. Куда-то вышел и начальник штаба полковник Г. М. Плохов. На проводе был начальник оперативного отдела подполковник В. А. Храмцов. Он подтвердил достоверность сведений о захвате министерства иностранных дел.

— Вышлите саперов для тщательного осмотра здания и территории, — предложил ему генерал Берзарин. — Установите постоянный караул. Особое внимание уделите сохранности архивов. Сейфы пока не следует вскрывать.

Это задание было выполнено точно. Забегая вперед, скажу, что впоследствии был обнаружен и большой личный архив Риббентропа и всего министерства, документы из которого фигурировали на Нюрнбергском судебном процессе и помогли изобличить главных военных преступников.

Подумав немного, Н. Э. Берзарин позвонил начальнику штаба фронта генералу М. С. Малинину.

— Михаил Сергеевич, нет ли у вас поблизости кого-либо из советских дипломатов? — спросил он его. — Уж очень нужны...

Связь между штабом фронта и нами функционировала отлично. Сидя рядом с Николаем Эрастовичем, я слышал приятный голос генерала Малинина. Чувствовалось, что у него приподнятое настроение. Он шутливо ответил:

— Вижу, вам фронтового начальства уже мало. Подавайте вам на блюдечке с голубой каемочкой еще дипломатов из Москвы. Или же с кем-либо другим командующий обороной «Цитадели» не хочет говорить о капитуляции? Да ему, собственно, скоро и сдавать будет нечего...

Берзарин сообщил о занятии войсками нашей армии министерства иностранных дел.

— Хорошо, сейчас доложу маршалу, — отозвался Малинин.

Меня отвлекают каким-то сообщением, и я не слышу дальнейшего разговора. Потом Берзарин вешает трубку и, лукаво подмигивая, говорит:

— Малинин называет нас именинниками. Тридцатого апреля и в первой половине первого мая, мол, ими была Третья ударная армия, полностью захватившая рейхстаг, а сегодня наша: с боем очистила весь центр Берлина и овладела зданием, в котором размещалась ставка Гитлера.

...Штурм Берлина продолжался. Развязка близилась. Обстановка на правом фланге нашей армии стала существенно изменяться. Штурмовые отряды 26-го гвардейского и 32-го стрелковых корпусов, вклиниваясь в глубину обороны противника, отсекали опорные пункты, разрывая связь между ними. И хотя эсэсовцы применяли драконовские меры к солдатам, заставляя их сражаться до последнего, сопротивление врага стало заметно слабеть. Соединения 26-го гвардейского корпуса завершили прорыв обороны врага с востока и соединились с передовыми частями 3-й ударной армии. Фашистские войска были таким образом рассечены по всему периметру и изнутри Берлина на две разобщенные группировки, что значительно упрощало задачу их окончательного уничтожения и пленения. Да и к тому времени на многих участках гитлеровцы начали массово сдаваться в плен. Только наш 283-й гвардейский стрелковый полк отправил в тыл более двух тысяч пленных.

Позже командир этого полка Герой Советского Союза полковник А. А. Игнатьев рассказывал мне, что после выхода на Фридрихштрассе ему позвонил командир 2-го батальона, доложил:

— Фашисты непрерывно атакуют наш штурмовой отряд. На мосту через Шпрее слышен сильный гул моторов, один вражеский танк проскочил с ходу. Что делать?

— То есть как что делать? Действовать. Где видишь врага — там и бей, коль он огрызается огнем и не сдается...

Затем с Игнатьевым связался командир другого батальона Герой Советского Союза майор В. Д. Демченко:

— Пересекли улицу, вышли к станции метро, а дальше ни с места — мешает ожесточенный огонь, продвигаться трудно, — сообщил он.

— Штурм продолжать, — приказал командир полка, — выйти на Цигельштрассе и решительно действовать в направлении Гумбольдтской гавани. Сейчас вам помогут артиллеристы. Только не зарывайтесь, берегите людей. Скоро буду у вас. Тогда и подумаем, как ускорить наступление.

Вместе с заместителем командира приданного артиллерийского полка А. А. Игнатьев пробрался на КП батальона, расположенный в подвале дома.

— Где же фашистские танки, которые шли на тебя в атаку? — спросил он у комбата Демченко.

— Как где? — удивился он. — А вы внимательнее поглядите...

Полковник взял бинокль. Да, здесь прошел жаркий бой. Весь участок действий полка на Фридрихштрассе был забит покореженной вражеской техникой. Тут и обгоревшие самоходки, бронетранспортеры и подбитые танки, машины. А из станции метро севернее Шпрее фашисты продолжали вести непрерывный огонь. Продвинуться дальше штурмовому отряду действительно было сложно. Командир полка приказал подтянуть артиллерию и открыть огонь прямой наводкой.

Позже полковнику А. А. Игнатьеву удалось пробраться ближе к метро, где встретил своего замполита подполковника К. И. Зайцева. Посоветовался с ним, как быть дальше. Возникла мысль послать в метро военнопленных с предложением сложить оружие. Двое из немецких солдат весьма неохотно после долгих уговоров пошли к метро, что-то выкрикивая на ходу, но были встречены огнем.

Тем временем к нам прибыла группа советских военных журналистов и фоторепортеров. Люди это были отважные, все хотели видеть своими глазами. Рассматривая загроможденную подбитой фашистской техникой улицу, один из корреспондентов произнес:

— Ничего не скажешь. Добротная работенка! Игнатьев в тон ему ответил:

— Настоящая. Русского Ивана работа!

В это время от Демченко прибежал запыхавшийся гонец и взволнованно сообщил, что и в районе Гумбольдтской гавани пятнадцать минут назад гвардейцы батальона встретились с авангардными частями 3-й ударной армии.

Между тем на участке наступления 283-го полка фашисты продолжали сопротивляться. А. А. Игнатьев еще несколько раз посылал пленных в метро, но гитлеровцы их не подпускали. Время шло. Продвижение подразделений приостановилось. Нужно было что-то предпринять. Возникла мысль подорвать забаррикадированный вход в метрополитен. Но начальник штаба дивизии гвардии подполковник Б. И. Баранов приказал:

— Ни в коем случае не взрывать. Такова установка вышестоящего начальства. В метро много немецких женщин, стариков и детей. Нужно еще раз попробовать начать переговоры...

Так и поступили. Наконец одному военнопленному удалось, стоя за углом у бреши в наземной части входа в станцию, переговорить с гитлеровским офицером. И вот из подземелья показался с белым флагом один из посланных нами немцев, а за ним стали выходить другие солдаты и офицеры. У всех одна рука была поднята вверх, а в другой они держали оружие стволами вниз. Вблизи от выхода из метро они аккуратно складывали винтовки, автоматы, пулеметы... Вскоре гитлеровцы уже двигались сплошным потоком. Спустя некоторое время А. А. Игнатьев спросил у офицера, принимавшего пленных:

— Сколько уже? Тот весело доложил:

— Уже сто восемьдесят на вторую тысячу. И все идут...

Размах пленения нашими войсками противника из часа в час в течение 2 мая все нарастал и ширился. Достаточно было усилить обстрел какого-либо гарнизона очередного узла вражеского сопротивления либо дать для острастки один-два залпа гвардейских «катюш» по самому крупному объекту, как вскоре из загоревшихся зданий выскакивали с поднятыми вверх руками гитлеровские солдаты и офицеры.

В ночь на 2 мая в последних боях в центре города отличились и воины 416-й стрелковой дивизии, наступавшие по Унтер-ден-Линден и южнее ее.

Вскоре после взятия частями дивизии дворца кайзера Вильгельма генерал В. П. Зюванов, возглавивший 1373-й полк, приказал командирам батальонов наступать в западном направлении на Унтер-ден-Линден, с тем чтобы овладеть районом Бранденбургских ворот.

При огневой поддержке артиллеристов и минометчиков штурмовые группы прорвались к Шпрее и изготовились для ее преодоления. Под прикрытием дымовой завесы им удалось преодолеть реку по обломкам моста и прорваться к первым домам на левой стороне Унтер-ден-Линден. Здесь завязалась ожесточенная схватка. Дело в том, что фашисты заранее оборудовали нижние этажи домов как долговременные огневые точки и вели непрерывный огонь.

Одна из наших штурмовых групп батальона подполковника X. Гюльмамедова все же подавила гитлеровцев в угловом здании, заняла его и стала продвигаться дальше. К тому времени все батальоны уже сосредоточились на западном берегу и вскоре начали с боями захватывать дом за домом. Мастерски действовали саперы капитана Анисимова. Они быстро восстановили поврежденный мост и дали возможность переправить на Унтер-ден-Линден боевую технику. Вовремя подоспели танки. Их экипажи оказывали пехоте неоценимую помощь в уничтожении фашистов, засевших в укреплениях. В уличном бою большой урон противнику .нанесли пулеметчики батальона, которым командовал офицер А. М. Ершов, активно поддерживали наступление подразделений 1373-го полка мощным огнем и минометчики капитана З. Червякова. Эффективно крушили врага славные артиллеристы капитана М. Эфендиева, ведя огонь прямой наводкой.

Сложно было управлять штурмовыми группами в уличном бою. Часто нарушалась связь. Но и под ожесточенным обстрелом отважные воины взвода связи лейтенанта А. С. Трайнина сноровисто и быстро устраняли обрывы, обеспечивая непрерывное управление подразделениями.

В боевых порядках часто появлялся, воодушевляя красноармейцев, генерал В. П. Зюванов. Он призывал ускорить темпы наступления, не давать гитлеровцам передышки.

— Недалек тот час, — подбадривал генерал бойцов, — когда мы, друзья, полностью разгромим фашистов. Уже видны Бранденбургские ворота...

И красноармейцы, сержанты, офицеры, несмотря на значительные потери в своих рядах, продолжали героически сражаться. Политработники, партийные активисты постоянно были там, где решался успех боя. Мужественно дрались бок о бок с бойцами заместитель командира батальона по политической части майор Д. Дежурнов, парторг батальона лейтенант С. Халилов, комсорг полка старший лейтенант И. Вул и многие другие.

...Все усиливаясь, на Унтер-ден-Линден и на площади бушевала огненная буря. С нарастающей силой вели наступление штурмовые отряды 416-й и 295-й стрелковых дивизий.

Но вот впереди на улице сквозь клубы дыма показались очертания какого-то здания. Находившийся в боевых порядках штурмовой группы 1373-го полка начальник политотдела 416-й стрелковой дивизии полковник Р. А. Меджидов, прикрывшись плащ-палаткой, вынул из планшетки план Берлина и подсветил его карманным фонариком. Да, это было здание бывшего советского посольства.

— Действовать осторожно, — распорядился Меджидов, — в здание не должен попасть ни один снаряд.

Артиллеристы и танкисты блестяще выполнили поставленную задачу — они «окаймили» здание плотным огнем. Тем временем воины штурмового отряда подготовились к броску. И как только замолк грохот орудий, бойцы поднялись в атаку и ворвались в здание. Бой там продолжался недолго. До полусотни сопротивлявшихся фашистов были истреблены, а шестьдесят сдались в плен. Вскоре над бывшим зданием советского посольства взвилось Красное знамя. Его водрузил начальник политотдела 416-й стрелковой дивизии полковник Рашид Асад-оглы Меджидов. Знаменательно, что эта высокая честь выпала именно ему, выходцу из рабочей семьи, комсомольцу двадцатых годов, члену партии с 1929 года. До войны его хорошо знали на родине как первого секретаря ЦК ЛКСМ Азербайджана.

И вот наконец воины ворвались на Паризенплац. Перед ними в огне пожарищ возникло величественное сооружение всемирно известных Бранденбургских ворот. Враг встретил подразделение шквалом огня...

Здесь, на маленьком пятачке, держались до последнего остатки обреченных фашистов, отсюда, из-за Бранденбургских ворот, отстреливались они, когда рядом, за их спиной, уже взят был воинами 3-й ударной рейхстаг.

Площадь застилал дым, горели здания, стоял неимоверный грохот. Каждый метр продвижения доставался нашим подразделениям ценою больших усилий и немалых потерь. Вот пронесли на носилках бледного, обескровленного командира 1054-го артиллерийского полка полковника Мехти Абдулла-оглы Махмудова, чьи дивизионы действовали в составе штурмовых отрядов 416-й стрелковой дивизии. Этот бесстрашный коммунист был тяжело ранен в считанных метрах от Бранденбургских ворот за несколько минут до окончания боев в Берлине. Всю Отечественную войну, от приграничного района в Белоруссии и до самого Берлина, Махмудов провел на фронтах, после четвертого ранения был списан «по чистой» из армии, но добился возвращения в строй. И вот, в день окончания войны, — пятое ранение...

Итак, ранним утром 2 мая воины 1373-го полка 416-й стрелковой дивизии вышли на Маризенплац. Хотя засевшие в разных местах площади и у самых Бранденбургских ворот гитлеровцы и отчаянно огрызались, но это была уже агония. Устоять против могучего натиска наших подразделений они не могли. Довольно быстро значительная часть оборонявшихся здесь солдат и офицеров была истреблена, а остальные стали сдаваться в плен. Вскоре наши воины водрузили победное Красное знамя над искромсанными осколками Бранденбургскими воротами. Первыми установили на них алый стяг старший лейтенант И. Андреев и сержант Н. Бережной из 2-го батальона 1373-го полка.

Затем на площадь вышла и 6-я рота 1040-го стрелкового полка 295-й дивизии. Сержант П. Волик подбежал к арке, с помощью командира роты капитана К. Дудина взобрался на вершину ворот и тоже укрепил там Красное знамя.

Стрельба к этому времени полностью прекратилась. Фашистские солдаты и офицеры отовсюду стекались на площадь безоружные, с поднятыми вверх руками. Конец!..

У ворот начался митинг. Его открыл комсорг полка старший лейтенант И. И. Вул. Первым выступил генерал В. П. Зюванов. Он с большим подъемом говорил о подвигах наших воинов при штурме Берлина и о великом значении победы.

— Последний выстрел в историческом сражении за Берлин, — сказал генерал, — прозвучал здесь, у Бранденбургских ворот, и этот выстрел сделали сыны азербайджанского народа. Память о героях штурма столицы фашистской Германии будет жить в веках. Мы с вами — счастливые люди, участники битвы и живые свидетели того, как победоносно завершилась война...

Потом слово было предоставлено замечательному поэту-песеннику Евгению Долматовскому. Он прочитал собравшимся воинам только что написанные им стихи «Под Бранденбургскими воротами». Долматовского многие знали и уважали не только за его боевые призывные стихи, но и как активного участника штурма Берлина.

О многом говорили тогда бойцы-победители. Надо было пережить эти события самому, чтобы понять всю глубину их радости и счастья. Воины 5-й ударной были воодушевлены и горды блистательно завершенным ратным делом: ведь именно им довелось штурмовать «Цитадель» со ставкой Гитлера и закончить войну у Бранденбургских ворот, символическое значение которых было понятно всем.

...2 мая мы с командармом побывали у Бранденбургских ворот. Сплошным потоком шли колонны пленных. Неподалеку лежали груды вражеских автоматов, винтовок, пулеметов и фаустпатронов. На фоне развалин Берлина и еще дымящихся зданий — длинные вереницы обезоруженных немецких солдат и офицеров. Зрелище впечатляющее... Вот он, финал войны, вот итог бесславного похода фашистов для завоевания мирового господства. Разгромленные войска проходили у Бранденбургских ворот, через арку которых они шесть лет назад уходили на Восток.

Генерал Н. Э. Берзарин захотел поговорить с пленными офицерами. Многие из них искренне, как нам показалось, проклинали фюрера и фашизм.

Один гауптман, в рваном мундире, со впавшими и воспаленными глазами, сказал:

— Да будет проклят в веках Гитлер, и пусть его имя всегда вызывает только презрение всей немецкой нации...

В те майские дни нам казалось, что именно такое отношение к этому главному преступнику останется в веках у всех. Но прошло не так уж много времени после крушения третьего рейха, и имя Гитлера, его тщательно подмалеванные портреты, а то и его идеологические концепции! пусть и с некоторыми оговорками, вновь стали подниматься на мутной волне реваншизма неонацистами и псевдоисториками на щит.

В последние годы на Западе наблюдается неслыханный доселе бум с изданием потока книг, выпуском кино — и телефильмов о бесноватом фюрере. Как правило, в ФРГ, США, Англии и других странах значительное место в них отводится последним его дням в имперской канцелярии.

Реакционные силы на Западе в своей идеологической борьбе стремятся использовать интерес неискушенного молодого поколения в буржуазных странах к событиям прошедшей войны и как-то реабилитировать Гитлера и нацизм. Для этого авторы таких произведений пытаются выискивать так называемые «симпатичные черты» в характере, жизни и деятельности этого международного преступника и его камарильи, вовлекших почти все человечество в пучину второй мировой войны, приведшей к гибели 50 миллионов людей на нашей планете.

Диву даешься, когда узнаешь, что в Англии не столь давно, впервые после 1939 года, переиздана черносотенная книга Адольфа Гитлера «Майн кампф», а в Люненбурге (ФРГ) вышла вторая книга бывшего фюрера, которую даже он сам не опубликовал при жизни, хотя идейный стержень в ней тот же, что и в первой.

Достойно внимания и то, что только в последние годы американские издательства выпустили десятки книг о Гитлере. В ФРГ в разное время изданы бестселлеры: Феста «Биография Гитлера», заключительная книга трилогии «Адольф Гитлер и война» Керна, «Гитлер и война» Эккеля. Особенно изощряется в попытках обелить фашистского главаря западногерманский историк Вернер Мазер, который в подавляющей части своего весьма объемистого труда «Адольф Гитлер. Легенда. Миф. Действительность» живописует о «талантах» фюрера как солдата, художника и архитектора, подчеркивает его богатый «духовный мир». Все, что автору рискованно впрямую поддержать, как, например, преступный характер фашизма, злодеяния Гитлера, он, не долго думая, отсекает, замалчивает. Рецепт здесь нехитрый — выдать черное за белое, что, заметим, вполне устраивает империалистические круги, чей социальный заказ с усердием, достойным лучшего применения, выполняет В. Мазер.

На витринах западных магазинов, занимающихся продажей неонацистской литературы, в разное время появлялись в красочных обложках такие «произведения», как «Мы оправдываем Гитлера» Эдмунда Герберта, «Я верил Гитлеру» бывшего имперского наместника Вены Бальдура фон Шираха, отсидевшего 20 лет в тюрьме Шпандау. К той же категории книжной продукции можно отнести и воспоминания «Я сжег Гитлера» шофера Эриха Кемпке, поверения секретаря нациста № 1 Альберта Цоллера, камердинера фюрера Краузе, его личного фотографа Гофмана. Как весьма остроумно отмечалось в зарубежной печати, в этом «водопаде» литературы о бывшем вожаке германских фашистов пока нет одной лишь книжки — «Я была зубной щеткой Гитлера».

Следует подчеркнуть, что через многие подобные произведения протаскивается и мысль, что Гитлер — это одно, а нацистское движение — нечто другое... Авторы-генералы проводят и такую линию: победы вермахта в начальный период войны — это результат их воинского таланта, а в поражениях виноват только Гитлер, который якобы не прислушивался к их голосу.

На все лады в таких книгах варьируются и некоторые «объективные причины» проигрыша гитлеровцами сражений и совершенно замалчиваются явное превосходство советского военного искусства и все другие основополагающие постоянные факторы, которые определили нашу всемирно-историческую победу в Великой Отечественной войне.

Так идет процесс «отмывания» фюрера и германского фашизма. Но эти потуги буржуазных идеологов тщетны. Есть хорошая пословица: «Ладонью солнца не закрыть». Правда всегда восторжествует. И это понимают все народы и нации. С каждым днем возрастает массовое движение противников войны, дающих мощный отпор силам империализма и реакции и их агентам — неонацистам и реваншистам всех мастей и оттенков.

Вернемся к последнему дню боев в Берлине. После того как у Бранденбургских ворот прозвучал последний выстрел, части каждой из армий 1-го Белорусского фронта, сражавшихся в Берлине, остановились на тех рубежах, которых они достигли в ходе последних боев. Войска нашей 5-й ударной после овладения имперской канцелярией и всеми, кроме рейхстага, правительственными кварталами, а также Бранденбургскими воротами занимали всю эту территорию с площадями Вильгельмплац, Паризенплац и Потсдамерплац и район у Гумбольдтской гавани. Воины 3-й ударной армии, полностью завладевшие во второй половине дня 1 мая зданиями рейхстага и Королевской оперы, разместились тоже у этой гавани и в Тиргартене, севернее Бранденбургских ворот, куда затем выдвинулись и авангардные части 8-й гвардейской армии.

С этого времени воинские части по указанию начальника гарнизона Берлина генерал-полковника Н. Э. Берзарина проводили патрулирование и массовую проческу здании и территории в районах своей дислокации, очищая их от отдельных, еще не сдавшихся в плен групп гитлеровцев.

И наступила тишина. Это был последний день боев и канун первого мирного дня в столице поверженной Германии.

Глава восьмая. Капитуляция коричневой империи

Этот радостный, солнечный май... — «Гитлеры приходят и уходят...» — Сверхсрочное задание. — Минуты, которые вошли в историю человечества, — Наше великое торжество

Весна была особая, неповторимая. Она как бы вобрала в себя и торжество пробуждающейся природы, и ликование победителей, и радость всех людей земного шара. Сбылось то, о чем мечтало человечество все годы войны, наступил великий час победы — долгожданной, выстраданной, завоеванной подвигами миллионов людей на фронте и в тылу.

Трудно описать, что тогда творилось в душах и сердцах наших людей. Эти первые майские дни были днями какой-то безудержной, буйной радости и ликования. Позади четыре года войны, позади тяжкий период отступлений, бои, счастье побед и горечь утрат.

На улицах и площадях Берлина 2 и 3 мая под гармони и аккордеоны плясали и пели бойцы, качали своих командиров, обменивались веселыми шутками, смеялись, палили в воздух из личного оружия. И всюду: «С Победой! С Победой, друзья!»

Да, то была подлинная весна победы. На всех языках радиостанции вещали в эфир о крахе гитлеровского рейха, падении его столицы, о штурме вражьего логова в имперской канцелярии, о повсеместной сдаче в плен гитлеровских солдат, офицеров и генералов, о бегстве отъявленных нацистов на запад...

3 мая в необычное время — за полночь — Московское радио торжественно передало приказ Верховного Главнокомандующего от 2 мая. В нем говорилось, что войска 1-го Белорусского фронта при содействии войск 1-го Украинского фронта после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группы войск и 2 мая полностью овладели столицей Германии — центром немецкого империализма и очагом фашистской агрессии, что Берлинский гарнизон прекратил сопротивление, сложил оружие и что нашими войсками взято в плен в Берлине более 70 000 немецких солдат и офицеров.

Среди отличившихся в боях в приказе отмечались войска 5-й ударной армии, были названы фамилии генералов Берзарина, Жеребина, Рослого, Кущева, Баринова, Фирсова, Серюгина, Гаспаряна, Соколова, Дорофеева, Сызранова, Галая, Фомиченко, Анисимова, Косенко и Фурса, полковников Антонова, Шишкова и Фалина.

Соединения и части, наиболее отличившиеся в боях, приказывалось представить к присвоению почетного наименования Берлинских.

В честь советских воинов-победителей столица нашей Родины салютовала двадцатью четырьмя залпами из 324 орудий.

Утром в частях состоялись митинги личного состава. Из окон казарм, где разместились войска, лились песни, слышалась музыка. Уже был увеличен состав духовых оркестров, и под звуки доносившихся отовсюду бравурных маршей воины чистили, смазывали оружие, наспех строгали доски для пирамид, подгоняли новое обмундирование, писали письма на родину.

Красноармейская почта в те дни была особенно обильной. Начальник военной цензуры нашей армии докладывал мне, что так много писем на родину воины не писали еще никогда. Цензорские ограничения тогда, конечно, еще не были сняты, чтобы избежать утечки секретной информации. Я поинтересовался:

— А что характерно в целом для содержания писем?

— Всеобщий подъем, — ответил офицер, — ликование победителей, надежда на скорое возвращение домой, к мирному труду. Правда, много в них и скорбного. Сообщают близким о павших в боях товарищах и земляках...

— Это верно, мало осталось семей, не познавших горечь утраты родных. А что писем много — это хорошо. Всю войну тыл помогал фронту. Перед ним теперь не грех и отчитаться.

В потоке писем были и многочисленные рапорты воинских частей своим шефам. Вот выдержка из одного из них, принятого на красноармейских собраниях частей 266-й Артемовской, Берлинской Краснознаменной стрелковой дивизии.

«Дорогие товарищи!

Шлем вам горячий привет из Берлина. Под ударом Красной Армии пала столица гитлеровской Германии. Война в Европе практически закончилась. Поздравляем вас с победой!

Нелегок был наш фронтовой путь. После того как освободили ваш город, мы неотступно гнали врага на Запад.

И вот настал день, которого мы все ждали с таким волнением... Мы всегда с гордостью будем вспоминать, что именно наши воины водрузили Красное знамя над ратушей столицы Германии. Мы в Берлине! За отличие в боях нашей дивизии присвоено и наименование Берлинская. Мы и впредь с честью будем выполнять задания Родины...

Успеха вам в жизни и труде!»

Такое письмо-рапорт послал личный состав дивизии к трудящимся города Артемовска.

...Еще Владимир Маяковский хотел, чтобы «к штыку приравняли перо». Но как показала война, не меньшей силой обладает и съемочный аппарат опытных кинохроникеров.

Вместе с войсками армии дошли до Берлина кинооператоры Е. Алексеева, Н. Киселев, Б. Дементьев, И. Ароне и И. Панов. Находясь в составе штурмовых групп, они под огнем противника засняли очень много характерных и острых боевых эпизодов, ряд из которых вошли в созданный талантливым кинорежиссером Ю. Райзманом фильм «Берлин». На мой взгляд, это наиболее достоверная и впечатляющая документальная кинолента о битве за столицу фашистской Германии.

Было что отобразить на пленке и в те майские дни. Здания города сбросили маскировку. Отпала надобность в затемнении. Улицы заполнили колонны воинов-освободителей.

У походных кухонь сразу после красноармейцев выстраивалось в очередь немецкое население с тарелками, кастрюлями, ведерками.

На улицах бросались в глаза три цвета: красный, белый, зеленый. Издалека виднелись многочисленные красные флаги, водруженные над зданиями. Очень много было и белых флагов капитуляции. Они свисали из окон, были в руках фашистских солдат и офицеров, идущих на пункты сбора военнопленных. Зеленый цвет знаменовал приход весны — первой послевоенной.

Прошло лишь несколько часов, как замолк гул боев в Берлине, а на улицы группа за группой выходили, сливаясь в общий поток, освобожденные из неволи люди. И каждая группа несла эмблемы своей страны. Французы, поляки, итальянцы, чехи, датчане, норвежцы... Все они размахивали национальными флажками, приветствуя советских воинов!

И еще один цвет часто бросался в глаза — бутылочно-зеленоватый, цвет шинелей и кителей поверженных врагов. Военнопленных было так много, что зачастую приходилось приостанавливать движение на магистралях, чтобы пропустить их к пунктам сбора.

Проходя среди руин и разбитой военной техники, мимо столпившихся на тротуарах женщин, стариков и детей, многие из немецких солдат и офицеров не смели поднять глаз. Выглядели они жалко: оборванные, подавленные, грязные.

3 мая Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и генерал К. Ф. Телегин решили осмотреть наиболее важные объекты в центре германской столицы. Осмотр они начали с имперской канцелярии. Заместитель командира 301-й стрелковой дивизии нашей армии полковник В. Е. Шевцов, назначенный комендантом рейхсканцелярии, четко отдал рапорт маршалу Жукову.

— Показывайте свое хозяйство, комендант, — сказал Георгий Константинович.

— С удовольствием, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил, улыбаясь, В. Е. Шевцов и повел гостей, давая пояснения на ходу.

Командующий фронтом и член Военного совета внимательно осматривали здание, расспрашивали командиров и бойцов о подробностях боев, беседовали с некоторыми военнопленными.

При обходе здания объяснения давал и Николай Эрастович. Мы с ним побывали здесь раньше и уже ориентировались в расположении имперской канцелярии, «фюрербункера» и других помещений. К слову, во время первого нашего посещения имперской канцелярии комбат майор Ф. Шаповалов вручил мне план обороны Берлина с оперативной обстановкой, который он снял с письменного стола в комнате Гитлера[44].

Оба здания имперской канцелярии, как старое, так и новое, были значительно повреждены, но даже по тому, что осталось целым, можно было судить о солдафонской помпезности, с какой по воле фюрера было выстроено новое трехэтажное здание и оборудовано внутри.

Но после штурма рейхсканцелярия выглядела иначе. В ее стенах зияли провалы, во многих местах обрушилась кровля, кое-где рухнули балки. Порталы и мраморная облицовка были повреждены осколками снарядов, мин, испещрены пулями.

В нескольких комнатах мы увидели большое количество экземпляров книги «Майн кампф», считавшейся у фашистов библией нацизма, и целые штабеля коробок с гитлеровскими орденами.

Как известно, Гитлер в бункере занимал сравнительно небольшое помещение. Оно состояло из конференц-зала, приемной и кабинета очень незначительных размеров и двух маленьких комнат. В таких же небольших «каютах» жил Геббельс с семьей, обслуга и охрана.

В этой «преисподней», из которой был еще запасный выход в сад, завершилась преступная жизнь Гитлера. Отсюда его и вынесли ногами вперед. Точно так же и по тому же маршруту через полтора дня был «эвакуирован» и его ближайший приспешник Геббельс, который еще за многие годы до этого записал в своем дневнике: «Если мы попадем в правительственные кабинеты, то нас оттуда вынесут лишь ногами вперед». Если все пророчества рейхсминистра пропаганды о владычестве третьего рейха над всем миром были сущим бредом, то в способе транспортировки главарей после смерти он не ошибся.

Маршал Г. К. Жуков и генерал-лейтенант К. Ф. Телегин осмотрели новую канцелярию, ее цокольный этаж, где наряду с кабинетами и жилыми отсеками были и подсобные помещения. В небольшом саду Георгий Константинович стал расспрашивать о подробностях штурма рейхсканцелярии. Вместе с генерал-лейтенантом И. П. Рослым они подсчитали, какими силами оборонялась ставка Гитлера, во сколько примерно жизней обошлись попытки заправил рейха продлить свое существование в последние трое суток боев. В итоге получилось, что в имперской канцелярии и прилегающих к ней правительственных кварталах пленено и погибло, не считая заваленных в обрушившихся зданиях, не менее 5000 гитлеровских солдат и офицеров. Особо интересовал фронтовое начальство вопрос, не обнаружены ли следы Гитлера, Бормана и Геббельса.

Осмотр имперской канцелярии подходил к концу, когда нам доложили, что в подземелье обнаружены трупы шестерых детей Геббельса. Маршал Г. К. Жуков не стал спускаться туда, чтобы посмотреть на эту мрачную картину.

Уходя из полуразрушенного здания рейхсканцелярии, он бросил короткую реплику:

— Здание плохое, темное, а планы, замышлявшиеся здесь, и того хуже...

После этого мы осмотрели здание рейхстага в Тиргартене. Георгий Константинович интересовался, обнаружены ли в нем какие-либо архивы. Ему сказали, что ничего не найдено и что после поджога здания в 1933 году здесь ни разу не собирались члены рейхстага.

Г. К. Жукова узнавали красноармейцы и офицеры. Они окружили нас плотной стеной. Около получаса маршал беседовал с воинами, а затем расписался на внутренней стене здания.

Далее мы направились к колонне победы в Тиргартене, поднялись на ее первую площадку. Пояснения давал сопровождавший нас сын Вильгельма Пика Артур. Он подробно рассказал об истории колонны, установленной в ознаменование победы над Францией в 1871 году. Вокруг колонны в несколько ярусов громоздились французские трофейные пушки.

— С этой площадки, где сейчас мы находимся, — говорил Артур Пик, — Гитлер принимал парад войск, возвращавшихся из Франции после ее оккупации.

Когда Г. К. Жуков и К. Ф. Телегин уехали, мы с Н. Э. Берзариным направились в центральную комендатуру. Там было полно народу — из офицерского резерва фронта прибыли командиры и политработники для работы в военных комендатурах, ждали приема и многие немецкие специалисты, представители некоторых организаций КПГ. Мы приняли немецких коммунистов и бургомистров районов. Вопросы сводились к одному: назначение руководителей предприятий, оказание их районам помощи транспортом и продовольствием. После беседы с немцами по указанию Н. Э. Берзарина с ними для разрешения оперативных вопросов на месте выехала группа офицеров.

Мимо здания комендатуры с песней прошла колонна наших бойцов. Генерал Н. Э. Берзарин подошел к окну, откинув занавес, сказал:

— Война в Берлине окончилась, а у нас здесь снова фронт — фронт борьбы за новую жизнь немецкого народа. Как меняются времена...

Забота о нормализации жизни населения в Берлине легла на Военный совет нашей армии, командующий которой был начальником гарнизона и комендантом города. Главные направления деятельности Военного совета армии в те дни заключались в том, чтобы обеспечить санитарное состояние города после боев и помощь раненым и больным немецким жителям, провести разминирование, расчистку завалов, помочь населению Берлина продовольствием, наладить работу промышленных, коммунальных и других предприятий, развернуть среди немецкого населения устную и печатную пропаганду в целях разъяснения освободительной миссии советских войск в Германии. Требовалось, конечно, и усилить в войсках политическую работу в духе высокой военной бдительности и пролетарского интернационализма.

Естественно, что уделялось много времени расквартированию советского военного гарнизона в Берлине, переводу его на мирное положение.

Мы долго обсуждали все эти проблемы у открытого окна. А затем Николай Эрастович сказал:

— Ну, хватит бесед. Пора отдыхать...

Утром 4 мая на центральной площади Берлина Люстгартене (ныне площадь Маркса — Энгельса) Военный совет армии проводил парад-смотр войск 32-го стрелкового корпуса. Они были построены между зданиями музеев, дворцом кайзера Вильгельма и Берлинским собором. Командовал смотром генерал-лейтенант Д. С. Жеребин.

...Когда мы с командующим и его заместителем генералом А. Б. Бариновым приехали на площадь Люстгартен, то увидели необычную для подготовки парада картину: перед строем полков воины лихо отплясывали «русскую» под духовой оркестр. Казалось, вся площадь пропиталась атмосферой бурной радости.

Генерал Д. С. Жеребин отдал рапорт командарму. Николай Эрастович прошел вдоль выстроившихся войск, а затем выступил перед ними с краткой речью.

После смотра мы поехали по Берлину. Остановились около университета. У входа увидели политработника майора И. В. Малышева. Стоя в кузове грузовика, он с помощью солдат только что укрепил над входом большой транспарант. На русском и немецком языках было написано: «В этом университете в 1836–1841 гг. учился основоположник научного коммунизма Карл Маркс». Мы поблагодарили И. В. Малышева за инициативу и поехали дальше, продолжая осмотр города. Над входом в бывшую Королевскую библиотеку увидели еще один транспарант: «Здесь в 1895 году работал вождь Великого Октября, основатель Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) Владимир Ильич Ленин». Его только что установил старший инструктор политотдела нашей армии майор В. С. Попков.

— А политработники время не теряют, молодцы, — отметил Н. Э. Берзарин.

...Жизнь неумолимо ломала наши наметки и планы работы. Едва мы собрались на следующий день осмотреть обнаруженные антифашистами под трибунами стадиона .сборочные цеха завода радиоаппаратуры, как в центральную комендатуру пришла группа военных журналистов. Мы с Берзариным садились уже в машину. Кто-то из газетчиков с ходу осведомился:

— Помнят ли товарищи генералы, какой сегодня знаменательный день?

Берзарин недоуменно взглянул на меня и, не желая попасть впросак, нерешительно сказал:

— Конечно, помним. Третьи мирные сутки в Берлине. Это, конечно, знаменательно.

— А какая сегодня у нас в стране отмечается дата?

Мы вспомнили: 5 мая — День печати. Тепло поздравили журналистов, поблагодарили за хорошее освещение в газетах хода последних боев.

Но оказалось, что газетчики прибыли не для того, чтобы выслушать поздравления. Они сообщили, что являются представителями «корпуса печати» и попросили Берзарина побеседовать с военными корреспондентами центральных и некоторых армейских газет, которые собрались у рейхстага. Нам пришлось несколько скоординировать намеченный план объезда Берлина.

Импровизированная пресс-конференция состоялась на открытом воздухе. Оживленные лица, взаимные приветствия, шутки, смех и, конечно, беспрестанные щелчки фотоаппаратов и жужжание киноаппаратов. Здесь собрались многие известные писатели, журналисты, кинооператоры: А. Век, Б. Горбатов, Вс. Вишневский, В. Гроссман, Вс. Иванов, Е. Габрилович, И. Золин, Л. Славин, Б. Галин, М. Мержанов, Ц. Солодарь, Н. Денисов, П. Трояновский, Л. Высокоостровский, Л. Безыменский, В. Полторацкий, профессор А. Ерусалимский, А. Кривицкий, Я. Макаренко, А. Тертерян, И. Шагин, Л. Кудреватых, Я. Рюмкин, А. Капустинский, Б. Афанасьев, А. Медников, Н. Королев, Ю. Райзман, Р. Кармен, Н. Киселев, М. Редькин, А. Барышников и многие другие.

Участники пресс-конференции забросали Н. Э. Берзарина вопросами. Их интересовало буквально все: и кто из военных преступников уже задержан, и все о последних днях заправил фашистского рейха, и ближайшие планы советской комендатуры...

Николай Эрастович поделился сведениями о положении в Берлине, коротко рассказал о первых шагах комендатуры:

— Мы призваны помочь населению Берлина перестроить жизнь на новых, демократических основах. Это нелегкая задача. Предстоит решать много сложных вопросов политического и экономического характера. Рассчитываем на поддержку немецких коммунистов и всех антифашистских сил города. В Берлине уже развертывает работу группа ответственных работников ЦК компартии Германии во главе с товарищем Вальтером Ульбрихтом. Вчера у нас состоялась первая встреча с ними...

Особое внимание Николай Эрастович уделил очень острому положению с продовольствием. Он сообщил, что районные комендатуры организуют снабжение продуктами местного населения. Если до 3 мая хлеб, мясо и овощи продавались по установленным гитлеровцами урезанным нормам, то уже с 4 мая они несколько повышены.

— Житель Берлина получает ежедневно двести граммов хлеба, четыреста граммов картофеля, пятнадцать граммов сахара, тридцать граммов мяса и пять граммов жира, — сказал он. — Населению уже выдано около одного миллиона продовольственных карточек...

Корреспонденты поинтересовались, как организовано управление огромным полуразрушенным городом и привлекаются ли к управлению берлинцы.

— Мне кажется, — ответил Н. Э. Берзарин, — что большинство берлинцев настолько измучены фашистским режимом и истощены длительной войной и лишениями, что искренне стремятся наладить нормальную жизнь в столице. Вы видите сами, что население взялось за расчистку улиц от завалов и мусора. Пройдет немного времени, и вы Берлин не узнаете.

В заключение участники пресс-конференции сфотографировались вместе с членами Военного совета советского гарнизона Берлина.

Вскоре мне пришлось вновь встретиться со многими журналистами в одном из парков Берлина на выставке трофейного оружия, которое было захвачено советскими войсками при штурме города. Среди большого количества подбитой техники оказалось и немало исправных танков, самоходок, бронетранспортеров и других машин. Высилась большая пирамида из многих тысяч автоматов, винтовок и особенно фаустпатронов. Эта выставка, над организацией которой много потрудился командующий артиллерией армии генерал П. И. Косенко и его штаб, вызвала большой интерес. Ее осмотрел Военный совет 1-го Белорусского фронта, многие офицеры и красноармейцы соединений и частей, представители печати.

Помню разговор с уроженцем Душанбе красноармейцем Сайфуллой Рамазановым. Весело потирая руки, он сказал:

— Вот какому грозному врагу мы сломали хребет. Сколько у гитлеровцев техники и оружия было, а наша взяла верх!

И сколько гордости было в этих бесхитростных словах!

Несмотря на то что жизнь ежедневно вносила поправки в планы работы Военного совета, мы с Берзариным стремились выкроить 2–3 часа для осмотра важнейших промышленных предприятий, культурных центров, зданий бывших министерств, чтобы иметь личное представление о громадном хозяйстве.

Посетили мы и тюрьму Плетцензее, куда гестаповские палачи заточали немецких коммунистов и антифашистов. Через калитку в железных воротах вошли в мрачное здание. Двери в камеры распахнуты. Входим в одну из них. Помещение как склеп: два метра в длину и метр в ширину. Откидывавшаяся на цепи койка, спать на ней узник мог лишь по разрешению тюремщиков. Под потолком узенькое решетчатое оконце, свет едва пробивается. В другой камере в углу пара тяжелых кандалов с замками для цепей. Их надевали на ноги и руки заключенных.

А вот и самое страшное место в тюрьме — комната казней с гильотиной. Здесь инквизиторы-нацисты втискивали голову жертвы в подобие деревянного хомута, нажимали на механизм — и тяжелый нож, падая, отсекал человеку голову.

Видели мы в третьем блоке тюрьмы и виселицу, на которой окончили жизнь сотни борцов за счастье немецкого народа. Ритуал казни, как мы узнали, включал в себя и присутствие палачей в цилиндрах и белых перчатках, и их помощников в черных костюмах, и восседавшего за столом прокурора, и даже черные гробы со стружками. Как стало известно из печати, здесь по приказу Гитлера были казнены и все участники немецкой подпольной антифашистской организации, возглавляемой патриотом Германии Харро Шульце-Бойзеном.

Позже в архивах германского генерального штаба и гестапо были обнаружены утвержденные Гитлером приговоры фашистских трибуналов о казни антифашистов. Из документов и опроса задержанных тюремщиков, чудом оставшихся в живых узников и рассказов тюремного священника Гарольда Пельхау были восстановлены для истории имена многих сыновей и дочерей Германии, которые в черную ночь фашизма отдали все свои силы и жизнь борьбе за ее светлое будущее.

В подавленном состоянии уходили мы из тюрьмы. За время войны фронтовикам приходилось видеть всякое: кровь, трупы, разрушения, горе миллионов людей. При виде этих мрачных спутников войны сжимались кулаки и целиком захватывала мысль о мщении тем, кто ее развязал. Осмотр Плетцензее всколыхнул эти чувства с новой силой.

Многие военные преступники уже были задержаны, другие найдены мертвыми. Нас тогда очень интересовала судьба правой руки кровавого Гитлера — его личного секретаря и начальника канцелярии нацистской партии Бормана. Неужели он смог скрыться, избежать наказания?

Однажды, когда я разговаривал по телефону с Москвой, вошел офицер и положил на стол небольшую, карманного формата, записную книжку.

— В чем дело? — закончив разговор, спросил я.

— Говорят, что дневник Бормана.

— Какого Бормана?

— Да того самого, заместителя Гитлера.

Это меня, конечно, не могло не заинтересовать. Я заглянул в дневник, прочитал перевод некоторых страниц. Перевод мне показался неточным. Я вызвал из политотдела армии переводчицу Марианну Вайнерт и поручил ей срочно вновь перевести дневник на русский язык.

Вскоре я неторопливо перечитал дневник. Записи были короткие, но хорошо передавали тревогу заправил коричневого рейха в последние месяцы войны. Если отбросить отдельные, не имевшие отношения к характеристике военного положения заметки Бормана, как «был с женой и детьми в Райхенхалле для осмотра грибного хозяйства», то они выглядят так (цитирую по тексту дневника):

«Суббота 13 января. Утром большевики перешли в наступление.

...Суббота 20 января. В полдень — положение на Востоке становится все более и более угрожающим...

Среда 31 января. Утром русские танки были под Гроссеном. Они переправились через Одер между городами Кюстрин и Вриден[45].

...Суббота 3 февраля. В первой половине дня сильный налет на Берлин (пострадали от бомбардировок: новая имперская канцелярия, прихожая квартиры Гитлера, столовая, зимний сад, партийная канцелярия). Бои за переправы на Одере. От бомбардировки пострадал фасад партийной канцелярии.

Среда 21 февраля. Главная ставка Гитлера — Берлин.

Понедельник 26 февраля. Сильный налет на Берлин. Второе попадание в партийную канцелярию.

Воскресенье 4 марта. Глубокие прорывы в Померании. Танки под Кольберг-Шлаве-Дранбург. На Западе только плацдарм.

...Четверг 29 марта. Положение на юго-востоке очень напряженное... Гудериан уволен.

...Понедельник 16 апреля. Большие бои на Одере!

Четверг 19 апреля. День рождения фюрера. Но к сожалению, настроение не праздничное...

Суббота 21 апреля. После обеда начался артиллерийский обстрел Берлина.

Воскресенье 22 апреля. Фюрер остается в Берлине.

Вторник 24 апреля. Генерал Вейдлинг будет назначен комендантом Берлина.

Среда 25 апреля. Геринг исключен из партии. Берлин окружен.

Пятница 27 апреля. Гиммлер и Йодль задерживают подбрасываемые нам дивизии.

Наша имперская канцелярия превращается в развалины.

Союзники требуют от нас безоговорочной капитуляции — это означало бы измену родине!

Воскресенье 29 апреля. Второй раз за день начинается ураганный огонь. В ночь на 29 апреля иностранная пресса сообщала о предложении Гиммлера капитулировать.

Венчание Адольфа Гитлера и Евы Браун.

Фюрер диктует свое политическое и личное завещаний.

Опять ураганный огонь!

30.4.45 года. Адольф Гитлер А Ева Г. (Гитлер) А[46]»

А далее еще одна, последняя, запись Бормана в дневнике:

«Вторник 1 мая. Попытка прорваться из окружения».

Таково краткое содержание записной книжки. Подлинность дневника Бормана не вызывает сомнения, ибо в записях перечисляются все проходившие при нем или с его участием беседы с Гитлером, Геббельсом и другими сановными фашистами, а также номера телефонов Гитлера, Евы Браун, Геринга, Геббельса и других, вплоть до личного, которые тогда были строго засекречены.

Сумел ли Борман вырваться ночью 2 мая из огненного кольца? Где убийца миллионов людей ныне? Этот вопрос, конечно, интересовал не только меня.

Как известно, Бормана не удалось изловить. На Нюрнбергском процессе Международный военный трибунал заочно осудил его как главного военного преступника и приговорил к смертной казни. В мировой печати неоднократно объявлялись сенсационные сообщения о том, что он якобы появлялся с измененным пластической операцией лицом то в одной латиноамериканской стране, то в другой.

Нужно сказать, что я очень внимательно вчитывался в эти сообщения зарубежных газет, и не без некоторого основания. Ведь среди других документов, обнаруженных в имперской канцелярии, была и такая телеграмма: «22 апреля 1945 г. Доктору Хельмуту дон Хуммелю в Оберзальцберг. С предложением передислокации в заокеанские страны юга согласен. Борман». Значит, такой план был у него еще за десять суток до падения третьего рейха и для его осуществления велась подготовка.

Дневник Бормана и русский перевод я отправил через Военный совет 1-го Белорусского фронта в Москву, копию перевода передал советскому журналисту-международнику Л. Безыменскому, который частично опубликовал его в своих трудах.

...В ту первую послевоенную весну мы очень много и напряженно работали, но, нужно сказать, с добрым настроением: изо дня в день восстанавливался Берлин, улучшалось материальное положение жителей, все лучше работали предприятия, ремонтировалась и вступала в строй жилая площадь.

В Берлин часто наведывались и гости из Москвы. Мне запомнилось посещение столицы Германии Маршалом Советского Союза С. М. Буденным. Мы с ним проехали по городу, Семен Михайлович задержался в имперской канцелярии. Неподалеку от выхода из «фюрербункера», притопнув ногой, где был обнаружен труп Гитлера, он сказал:

— Так вот где собака зарыта... — А потом, растягивая слова и поглаживая пышные усы, добавил: — Подумать только: замахивался на весь мир, а кончил на том жалком пятачке... Такая же участь ждет и всех, кто попытается затеять против нас войну. Не иначе. На том стояла и стоит земля советская. Куда им, пигмеям, против нашего народа-богатыря!

Вместе с ним мы побывали и во внутренних помещениях рейхсканцелярии и в «фюрербункере». Увидев на складе личных вещей фюрера маршальский жезл генерал-фельдмаршала Роммеля, штандарт «Адольф Гитлер» и другие вещи, Семен Михайлович порекомендовал отправить их в Москву, что и было сделано. Впоследствии, просматривая киноленту о Параде Победы в Москве, я с большим удовлетворением увидел, как наш красноармеец первым бросил штандарт к подножию Мавзолея В. И. Ленина.

Очень радостно было знать, что среди двухсот воинов, швырявших на землю знамена разгромленных гитлеровских частей, были и представители 5-й ударной армии.

Воины нашей армии гордятся тем, что сводный полк 1-го Белорусского фронта на параде в Москве возглавлял командир 9-го стрелкового корпуса Герой Советского Союза генерал-лейтенант И. П. Рослый. Этой высокой чести его удостоили в знак особых заслуг корпуса при штурме правительственных кварталов Берлина и имперской канцелярии.

Имперской канцелярией в ту пору интересовались многие.

Когда проходила Потсдамская конференция глав ведущих стран антигитлеровской коалиции, ставку Гитлера — единственное из бывших правительственных учреждений Берлина — осмотрел Уинстон Черчилль. Дважды, по просьбе прибывших в Берлин представителей зарубежных радиовещательных компаний, я давал указания о допуске их в имперскую канцелярию. Непосредственно из кабинета Гитлера они вели радиопередачи.

Но не эти отдельные эпизоды характеризовали тогда работу Военного совета армии в Берлине. Главное для нас было быстрое налаживание нормальной жизни столицы.

Огромную помощь в этом оказывало командование 1-го Белорусского фронта, военные советы других армий, командиры и политработники всех степеней. Очень большая нагрузка легла на органы тыла, в том числе нашего армейского. А работал тыл, как правило, очень четко. Его роль в успехах 5-й ударной армии невозможно переоценить, особенно в Берлинской операции. Масштабы действий службы тыла были огромны и имели особое значение для выполнения общей боевой задачи.

В процессе наступления на Берлин только для нашей артиллерии автомашинами было переброшено более чем 2000 вагонов снарядов и мин, не говоря о прочем боепитании, горючем и смазочных материалах, продовольствии и многом другом, потребном для боя и жизни войск...

После окончания войны органы нашего армейского тыла не только обеспечивали потребности армии и гарнизона, но и оказывали большую помощь населению.

Особое внимание в ту весеннюю пору уделялось нашим раненым, пролившим кровь в последних боях. Их разместили в специализированных госпиталях. С окончанием боев приток раненых прекратился. За счет расформирования ряда госпиталей были укреплены штаты медперсонала действующих лечебных учреждений. Теперь каждую серьезную операцию проводили на месте лучшие специалисты не только армии, но и фронта.

Медицинскую помощь получали и более 36 тысяч раненых немецких солдат и офицеров, подобранных в полосе последних боевых действий 5-й ударной армии. В таком отношении к военнопленным проявлялся свойственный советским людям гуманизм.

Однако условия для работы медперсонала удалось создать не сразу: в первые дни после штурма Берлина в госпиталях скопилось слишком большое количество раненых, что объяснялось ожесточенным характером боев с 27 апреля по 2 мая в «Цитадели».

В те дни Военный совет заслушивал начальника медицинской службы армии полковника В. З. Чертова, начальника управления 161-го полевого эвакуационного пункта полковника П. А. Курцева и его заместителя по политчасти майора М. П. Грибкова. Нас, естественно, интересовал один вопрос: какое положение в госпиталях, которых в армии было двадцать, нужна ли наша помощь?

— Хирурги сейчас трудятся как в боевой обстановке, — доложил В. З. Чертов. — Очень много раненых, в том числе и тяжелых, с операциями медлить нельзя. Медики отдыхают не более пяти-шести часов в сутки. А остальное время со скальпелем в операционных.

— А нельзя ли привлечь хирургов из дивизий? — спросил Н. Э. Берзарин.

— Всех, кого можно, взяли. Но все имеет предел — и в соединениях военным медикам работы и забот хватает.

— Тогда будем просить о помощи Военный совет фронта.

— Нет необходимости, в ближайшие дни положение стабилизируется. Тем более что Москва помогает — часть раненых санитарными летучками отправляем сразу в санатории юга, где уже развернута большая госпитальная сеть.

Просьбу об увеличении комплектов белья для раненых Военный совет удовлетворил. Начальник тыла заверил, что в ближайший день-два госпитали его обязательно получат.

Спустя две недели Военный совет армии провел совещание начальников, главных хирургов, ведущих специалистов всех наших госпиталей. Это была первая встреча с ними после окончания войны. Она прошла в очень теплой обстановке. Многих участников совещания мы знали лично. Члены Военного совета при любой передышке в боевых действиях посещали госпитали, это было системой.

Мы вручали раненым правительственные награды, интересовались нуждами медучреждений. Многих медиков, трудившихся без сна и отдыха, тоже награждали прямо в палатах.

На совещании отмечалось, что врачи действовали решительно с учетом боевой обстановки. Когда, к примеру, на одерском плацдарме поблизости не оказалось ни одного целого здания, кроме единственного замка, коллективы четырех хирургических полевых госпиталей на открытой местности, работая только ночью, своими силами создали подземные укрытия на 200–300 коек.

А разве не показательно, что медицинское обеспечение нашей армии, к примеру, в Висло-Одерской операции было настолько искусно спланировано, что потери не совпали с запланированными... лишь на 10 человек. Это не чудо предвидения и не случайность, а результат научного подхода к решению вопроса на основе богатого фронтового опыта.

На совещании присутствовали многие руководители медицинской службы, которые проявляли в боевой обстановке храбрость и находчивость.

Вот начальник госпиталя майор медслужбы Н. Г. Горбачев. На его груди сиял орден Красного Знамени, одна из самых ценных боевых наград. Когда в Нойдамме была развернута госпитальная база армии и прачечный отряд, других частей поблизости не было — они ушли вперед. И вдруг один из патрулей доложил, что к юго-западной окраине города приближается большая колонна гитлеровцев. Объявили боевую тревогу и по рации доложили в штаб тыла армии об обстановке. Н. Г. Горбачев возглавил один из секторов обороны. Более часа длился бой, но противнику не удалось пройти через город на запад. А вскоре подоспели армейские части и полностью разгромили немецкие подразделения.

Военный совет армии отметил тогда многих отличившихся в бою медицинских работников правительственными наградами. Решительными действиями они не только спасли раненых от неминуемой расправы над ними фашистов, но и не допустили удара с тыла по нашим войскам. Это и начальник армейской группы усиления майор Н. Г. Надиров, и начальник медсанбата 230-й стрелковой дивизии майор Ю. П. Ставский, и хирурги Н. Д. Якутенкова, А. П. Анохина, и павшая смертью храбрых санинструктор Полина Желтова, на счету которой более 30 вынесенных с поля боя раненых, это и начальник госпиталя М. М. Эпштейн, и многие-многие другие.

Медицинская служба функционировала в 5-й ударной отлично. К началу наступательных операций, таких, как Ясско-Кишиневская, Висло-Одерская и Берлинская, в среднем по армии до трех четвертей раненых возвращались в строй, и большая часть из них — после хирургических операций. Среди вернувшихся из госпиталей в части, как правило, было много опытных красноармейцев и офицеров, прошедших с боями не одну сотню километров. И такому пополнению радовался любой командир. Да, велик, очень велик был вклад медицинских работников в нашу победу.

На этом совещании обсуждалось наряду с другими вопросами положение с медицинским обслуживанием населения. Немецких врачей, больниц, аптек в Берлине не хватало, а больных было очень много. Горожан первое время очень удивляло, что советские медики охотно оказывают помощь всем, кто за ней обращался. Вначале с трудом, но затем все больше и больше они стали понимать гуманизм советских людей, все больше верить нашим бойцам и офицерам.

И это была не единственная примета того, что военная пора постепенно отходила в прошлое. Каждый день весны приносил берлинцам новые известия о нормализации жизни в городе, что радовало всех честных людей.

Это была настоящая весна победы, весна освобождения немецкого народа от фашизма.

О тех днях очень хорошо сказал писатель Илья Эренбург:

«Начинается новый день мира. Нелегким он будет: слишком много горя пережито...

И все же какое это радостное утро! Ведь спасено главное: право дышать не по фашистской указке, право не склонять голову перед «высшей расой», право быть человеком; спасено кровью, потом, отвагой советского народа. Отгремел последний выстрел. В непривычной тишине можно услышать, как летит жаворонок, как дышит ребенок... И сквозь слезы улыбается земля — победа Человека».

Я должен вернуться в своем повествовании к более ранним событиям.

Прошло четверо суток после окончания боев в поверженной столице врага, но в штабе армии, разместившемся в здании бывшего военно-инженерного училища в Карлсхорсте, напряженность не спадала. По-прежнему круглые сутки у операторов трезвонили полевые телефоны, к которым прибавились теперь и городские. Из всех районов комендатур передавали сводки, всякого рода срочные сообщения.

Штаб армии, продолжая выполнять свои обычные функции, переключился на решение «задач со многими неизвестными» в той мере, в какой они касались жизни более чем двух миллионов берлинцев. Разноцветными карандашами на карту города наносилась обстановка, включающая сведения о разминировании объектов, пуске отдельных предприятий и обеспечении их топливом и сырьем, взятии под охрану имущества, сборе трофейного оружия.

Много внимания уделялось и проведению восстановительных работ, снабжению немецких жителей продуктами. Да разве мало было забот у нашего гарнизона, который отвечал за жизнь города?!

Рано утром 7 мая мы с генерал-полковником Н. Э. Берзариным выехали в разные районы города: Николай Эрастович — в корпус генерал-лейтенанта Д. С. Жеребина, решив по дороге лично ознакомиться с двумя районными комендатурами, а я — в 295-ю стрелковую дивизию.

Перед отъездом мы с командармом условились, что в 13 часов встретимся в здании Военного совета армии. Однако наши планы нарушились. Для этого была серьезная причина.

Не успел я приехать в дивизию, как начальник штаба полковник В. П. Литвинов доложил:

— Уже несколько раз звонили из штаба армии. Срочно разыскивают командарма и вас. Просили, когда появитесь, позвонить...

Я связался с генерал-майором А. М. Кущевым. Он сообщил, что звонил командующий фронтом Г. К. Жуков, дважды — его адъютант, а затем и член Военного совета фронта К. Ф. Телегин.

— А в чем дело, не знаете? — спросил я.

— Точно — нет, но какое-то сверхсрочное задание. Берзарина пока не разыскали. Приезжайте.

Вернувшись в Карлсхорст, я сразу же позвонил маршалу Г. К. Жукову. Он сообщил, что в ночь на 7 мая союзники подписали в Реймсе с представителем нового германского рейхсканцлера К. Деница А. Йодлем протокол о капитуляции фашистских войск. Москва настояла на том, чтобы протокол считался предварительным, и подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии будет проведено в Берлине.

— Завтра утром, — сказал Г. К. Жуков, — представители союзного командования прибудут на Темпельгофский аэродром. Встретить их уполномочены мой заместитель Соколовский, Берзарин и вы. Туда же, в Темпельгоф, англичане доставят немецкую делегацию. Понятно?

— Ясно, товарищ маршал!

— Ясно, да не все. Принято решение провести процедуру подписания акта в штабе вашей армии. Отсюда задача: во-первых, подготовьте все к церемонии подписания документа и приему участников; во-вторых, приведите в порядок летное поле, организуйте охрану маршрута движения от аэродрома. В хозяйственных вопросах вам поможет мой заместитель по тылу генерал Антипенко. Когда прибудет Николай Эрастович, пусть мне позвонит. Действуйте, остались одни сутки!

Вскоре приехал генерал Берзарин. Он тотчас же связался с маршалом Жуковым и получил от него дополнительные указания. От члена Военного совета фронта генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина я узнал, что представителем Верховного Главнокомандования советских войск для подписания акта назначен Георгий Константинович Жуков. Отныне он стал главноначальствующим в советской зоне и главнокомандующим советскими оккупационными войсками в Германии. Утром 8 мая из Москвы должен прибыть А. Я. Вышинский, который останется в Берлине в качестве политического советника главноначальствующего.

Под руководством начальника штаба армии генерал-майора А. М. Кущева была разработана дислокация частей для оцепления Карлсхорста и улиц, по которым предстояло проехать представителям наших союзников по антигитлеровской коалиции. На помощь частям аэродромного обслуживания, которые ремонтировали Темпельгофский аэродром, были направлены и другие войска. Саперные части взрывали на дорогах от Темпельгофа до Карлсхорста остатки вражеских укреплений и баррикад, железобетонные колпаки. Бульдозеры и танки расчищали завалы и дороги. Эти работы велись и ночью при свете автомобильных фар. На пути кортежа воздвигалась арка Победы с надписью: «Красной Армии слава!»

В состав почетного караула отобраны были наиболее отличившиеся красноармейцы и сержанты, с ними проводились строевые занятия. На территории офицерской школы сводный духовой оркестр разучивал гимны наших союзников.

Утро 8 мая было по-весеннему прекрасным. Под ярким солнцем на уцелевших деревьях распустились клейкие листочки, во многих местах уже зазеленела трава, а весь Карлсхорст наполнился запахом сирени. Несмотря на ранний час, на улице царило оживление. Натужно гудели тракторы и бульдозеры. Выстроившись цепочкой, немцы передавали друг другу ведра с битым кирпичом, аккуратно укладывали его в стороне, подметали улицы. Водопроводные магистрали еще работали не всюду. Мы ехали на аэродром, окутанные сплошной пеленой пыли.

С разных концов в город вливались многоцветные людские потоки беженцев с повозками, колясками, велосипедами. А рядом двигались колонны людей разных национальностей, освобожденных из неволи.

...Вырвавшись на шумную дорогу, одна за другой мчатся автомашины к Темпельгофу. Именно здесь начнется пролог к торжеству победителей.

У входа на аэродром — ряды легковых машин всех европейских марок. До прилета союзных самолетов еще немало времени, но здесь уже людно. Как и всегда, первыми прибыли военные корреспонденты центральных газет. Вижу знакомые лица писателей и журналистов — Бориса Горбатова, Всеволода Иванова, Константина Симонова, Евгения Долматовского, Мартына Мержанова, Леонида Кудреватых, Цезаря Солодаря и многих других.

Вместе с командармом и его заместителем генералом А. Б. Бариновым мы стали рассматривать аэродром. Его опоясывали кирпичные пакгаузы с аляповатыми рельефными изображениями орлов. На взлетно-посадочной полосе виднелись многочисленные «заплаты» — воронки от бомб и снарядов, засыпанные и забетонированные подразделениями аэродромной службы и армейскими саперами. Теперь все приведено в порядок.

. Неподалеку от въезда высилось огромное здание аэропорта, на флагштоке которого реял красный флаг. В глубине летного поля виднелись 18 советских истребителей, рядом с ними стояли и сидели летчики. Заметив подошедшего к нам Героя Советского Союза генерал-полковника авиации С. И. Руденко, командир группы истребителей Герой Советского Союза майор М. Н. Тюлькин подбежал к нему и четко отрапортовал о готовности экипажей к вылету для сопровождения самолетов союзников.

Вскоре нас «взяла в круг» группа корреспондентов. Они засыпали нас вопросами, касающимися предстоящего подписания акта о капитуляции.

Н. Э. Берзарин отвечал газетчикам, как мне показалось, намеренно уклончиво, а потом, когда они стали буквально наседать на командарма, улыбнувшись, одной фразой завершил эту «пресс-конференцию»:

— Не торопитесь, друзья: все увидите и услышите сами.

Подходим к центру аэродрома. Невысокого роста, широкоплечий, полковник Михаил Павлович Лебедев — начальник офицерских курсов 5-й ударной — уже в который раз «школит» почетный караул.

Оглядев строй, генерал Берзарин, довольный выправкой бойцов, сказал:

— Не будем отвлекать внимание воинов, идемте. Полковник Лебедев, как всегда, на высоте. Строевик из строевиков!

Подходим к рослым знаменосцам. Это офицеры штаба 5-й ударной майоры В.. А. Власов, А. М. Пашенин и С. И. Дорота. Николай Эрастович бережно взял руками уголок шелкового полотнища и прикоснулся к нему губами.

Подошел заведующий 3-м Европейским отделом наркомата иностранных дел А. А. Смирнов. С ним мы окончательно уточнили детали встречи союзных делегаций.

В воздухе слышится рокот моторов. Самолет приземляется, подруливает к стоянке, и из него по металлической стремянке выходят А. Я. Вышинский и группа сопровождающих его сотрудников. После обмена приветствиями Вышинский сообщает нам о составе делегации наших союзников и тут же уезжает в Карлсхорст. Он привез из Москвы документацию к подписанию акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии на русском и английском языках. Материалы нужно было еще согласовать с уполномоченными верховного главнокомандования союзников по антигитлеровской коалиции и ознакомить с ними делегацию командования вооруженных сил Германии.

В томительном ожидании проходит час. Совершил посадку еще один самолет. Прибыли сотрудники аккредитованных в Москве дипломатических представительств.

Только к полудню из здания аэропорта, где находились радисты, поддерживавшие связь с аэродромом Стендаль, дали истребителям сигнал на вылет. Летчики бросились к машинам, взревели моторы, и вскоре самолеты попарно взмыли в воздух и, построившись, ушли на запад...

Духовой оркестр вдруг заиграл «Москву майскую». И хотя все мы были не в столице нашей Родины, а в поверженном Берлине, каждый почувствовал, что больше всего оснований торжествовать в этот светлый весенний день у нас, представителей Советского Союза, вынесшего на своих плечах основную тяжесть второй мировой войны.

На аэродром въехала машина с заместителем командующего 1-м Белорусским фронтом генералом армии В. Д. Соколовским. Командарм доложил ему о готовности к встрече делегаций. Василия Даниловича окружили журналисты, но он, как и Берзарин, не стал удовлетворять их любопытство.

— Каждому овощу свое время, — сказал генерал. — Все узнаете, не торопитесь.

Когда мы отошли в сторону по нагревшемуся от солнца бетону аэродрома, Соколовский сообщил нам, что еще неизвестно, когда прибудет командующий французской армией.

Наконец в небо взлетают две красные ракеты, и вскоре слышится нарастающий гул авиационных моторов. Ровно в 14 часов в сопровождении «Яковлевых» и «спитфайеров» над Темпельгофом появились три «Дугласа» — один с английским опознавательным знаком и два — с американским. Поле аэродрома стало похоже на встревоженный муравейник. Все задвигались, зашумели. Застрекотали кинокамеры. С разных положений операторы и фотокорреспонденты снимали снижающиеся самолеты. Журналисты вооружились блокнотами. Началось!

Из самолета первым вышел представитель верховного командования экспедиционных сил в Европе главный маршал авиации Великобритании Артур В. Теддер. В светло-синей пилотке и кителе, высокий и не по возрасту стройный, он, улыбаясь, махал рукой. Вслед за ним появился сухощавый генерал в темно-зеленой форме — командующий стратегическими воздушными силами США Чарлз А. Спаатс. Затем на землю энергично сошел, тоже подняв в приветствии руку, полный и широкоплечий, командующий военно-морскими силами союзников адмирал сэр Гарольд Бэрроу. Высыпала из «дугласов» и их многочисленная свита, а также кинооператоры и фотокорреспонденты, которые тут же рассыпались по полю и тоже защелкали аппаратами.

В. Д. Соколовский, Н. Э. Берзарин, С. И. Руденко и я тепло приветствовали союзников. Чеканя шаг, с развевающимися на ветру государственными флагами Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании подошли офицеры-знаменосцы. Сюда, к центру аэродрома, четким строем подошел и застыл по стойке «смирно» почетный караул. Артур В. Теддер произнес короткую речь.

— Я являюсь представителем верховного главнокомандующего генерала Дуайта Эйзенхауэра, — сказал он. — Он уполномочил меня провести всю работу на предстоящей конференции. Я очень рад приветствовать советских маршалов и генералов, а также войска Красной Армии. Особенно рад тому, что приветствую вас в Берлине. Союзники на западе и востоке в результате блестящего сотрудничества проделали колоссальную работу. Мне оказана большая честь — передать самые теплые приветствия нашему русскому союзнику.

С ответными словами приветствия выступил генерал армии В. Д. Соколовский.

— Караул, равняйсь! Смирно! Для встречи справа... — слышится громовой голос полковника Лебедева.

После того как оркестр исполнил «Встречный марш», начальник караула подошел к А. Теддеру и отдал ему рапорт. Торжественно и величаво звучат государственные гимны — американский, британский и наш, советский.

Главный маршал авиации А. Теддер обошел почетный караул. На его лице было заметно восхищение. В парадном строю стояли, один к одному, мужественные, богатырского роста, молодые воины, форму которых украшали ордена и медали. Церемония встречи союзников окончена. Тем временем приземлился еще один транспортный самолет. Из него, под конвоем англичан, вышли фашистские генералы с адъютантами. Они намеревались направиться в сторону лиц, обходящих караул, но их остановили и направили в противоположную сторону. Впереди, стараясь сохранить горделивую осанку, вышагивал один из наиболее приближенных к Гитлеру нацистов — начальник штаба верховного главнокомандования вооруженных сил фашистской Германии, худой как жердь, сумрачный, генерал-фельдмаршал В. Кейтель в длинном двубортном плаще. По его манере держаться чувствовалось, что каждое движение у него заранее отрепетировано. За Кейтелем, запыхавшись, шел толстяк с квадратным и одутловатым лицом, заместитель Геринга генерал-полковник авиации Г.-И. Штумпф. Он все время озирался по сторонам. Мрачно, не в состоянии скрыть подавленности, шагал главнокомандующий имперских военно-морских сил адмирал флота Г. Фридебург. За фельдмаршалом, генералом и адмиралом безмолвно шествовали рослые адъютанты с толстыми портфелями.

Когда колонка машин направилась в Карлсхорст, ко мне подошел генерал армии В. Д. Соколовский.

— Как-то нехорошо получается, — сказал он. — Главнокомандующий французской армией генерал Делатр де Тассиньи не прибыл. Я прошу тебя, Федор Ефимович, задержаться и встретить французов от имени нашего главнокомандования со всеми почестями.

— Хорошо, дождусь и привезу.

Все уехали, а я с некоторыми офицерами нашего штаба остался и, естественно, немного нервничал. По какой причине задерживается главнокомандующий французской армией? Не случилось ли что-нибудь в воздухе? Сколько времени нужно его дожидаться? Да и вообще прибудет ли он? Уж очень не хотелось мне приезжать на церемонию подписания акта в последнюю минуту. Событие-то историческое...

Прошло более часа томительного ожидания. Наконец прибежал радист и доложил:

— Французский самолет приближается, через пять минут посадка.

Все приводится в готовность. Летчик уверенно приземлил машину у посадочного знака. Пробежав по бетонке, она остановилась... В открытой дверце появляется невысокого роста моложавый и стройный генерал. Размахивая фуражкой с четырьмя звездами, Ж. Делатр де Тассиньи восклицает:

— От имени вооруженных сил французов и прекрасных француженок приветствую и горячо поздравляю замечательный советский народ — нашего великого союзника по борьбе и победе, виват!

Вслед за ним из «Дугласа» вышли офицеры и корреспонденты.

Знаменосцы несут государственные флаги СССР и Франции. Звучат гимны двух держав-победительниц. Полковник М. П. Лебедев рапортует главкому французской армии, перед ним торжественно проходит почетный караул. В лице Ж. Делатра де Тассиньи мы приветствовали верховное командование, армию и движение Сопротивления Франции.

И вот в сопровождении эскорта мотоциклистов мы мчимся по улицам Берлина. Де Тассиньи внимательно смотрит на руины, на наших бойцов и немцев, расчищающих завалы, то и дело просит остановить машину у проходящих групп освобожденных французов, которых узнает по национальным флажкам, и поочередно обнимает исхудалых соотечественников.

Мы проезжаем под аркой Победы, возведенной нашими воинами, и вскоре сворачиваем напрямую в Карлсхорст. Минуя штаб армии, едем дальше — к особняку, который отведен главнокомандующему французской армией и его сопровождающим.

Выходя из машины, де Тассиньи, косясь на прибывших с ним людей, вдруг с лукавой улыбкой спросил:

— Вы не знаете, кто это? Я их впервые увидел перед посадкой в самолет. Наверное, шпионы! Не иначе.

Видя наше недоумение, он, игриво приподняв свои густые черные брови, залился веселым смехом:

— Я, конечно, пошутил. Они все — офицеры и журналисты.

После того как Делатр де Тассиньи привел в порядок свой туалет, я провел его в кабинет, где находился Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Тепло поздоровавшись, генерал передал Георгию Константиновичу привет и Поздравление с долгожданной победой от главы Временного правительства Французской республики генерала Шарля де Голля, после чего прочел согласованный с остальными делегациями текст акта о безоговорочной капитуляции Германии и одобрил его.

Тем временем на втором этаже небольшого особняка, окруженного советскими и английскими часовыми, советские дипломатические работники предложили делегации верховного командования вооруженных сил гитлеровской Германии ознакомиться с актом о безоговорочной капитуляции. Изучив документ, Кейтель заявил, что немецкая делегация согласна его подписать.

...23 часа 45 минут. Кабинет, в котором находились полномочные представители верховного союзного командования войск антигитлеровской коалиции, уже был полон. Уточнялись последние детали предстоящего заседания, было подтверждено, что руководить им будет маршал Г. К. Жуков. И это справедливо: ведь основную тяжесть войны вынесли на себе наши советские люди!

...8 мая 1945 года, 24 часа. Широко распахивается боковая дверь обширного помещения офицерской столовой, превращенной в актовый зал, стены которого украшают государственные флаги СССР, США, Великобритании и Франции. Входят полномочные представители верховного главнокомандования вооруженных сил союзников по антигитлеровской коалиции. В центре стола сел Г. К. Жуков, по обе стороны от него — А. Теддер и Ч. Спаатс, Ж. Делатр де Тассиньи и далее справа — А. Я. Вышинский.

В зале уже установлены прожекторы, доставленные из имперской канцелярии. Такова ирония судьбы: когда-то ими подсвечивались съемки торжественных выходов Гитлера для приема генералитета, марионеток из оккупированных фашистами стран и нацистских руководителей, а сейчас с помощью той же осветительной аппаратуры Р. Л. Кармен, Н. А. Вихирев, Н. П. Киселев и другие наши и зарубежные кинооператоры снимали последний «выход» представителей третьего рейха...

С председательского места поднялся маршал Г. К. Жуков. Он открыл заседание:

— Мы, представители Верховного Главнокомандования Советских Вооруженных Сил и Верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования. Пригласите в зал представителей немецкого главного командования.

Неумолчно жужжат прожекторы и трещат кинокамеры. Кинооператоры стараются не пропустить ни одной детали этого исторического события. Взгляды всех устремлены на боковую дверь, откуда должны появиться те, кто олицетворял в мире самые черные силы реакции. Всем интересно, как поведут себя теперь представители поверженного рейха.

Советские офицеры настежь открыли дверь, и в ней показываются члены фашистской военной делегации. Они входят один за другим, точно соблюдая субординацию. Впереди, стараясь держаться как можно прямее, вышагивал бледный, как бы припудренный мелом, в расшитом золотом парадном кителе, с двумя рядами орденских нашивок, генерал-фельдмаршал Кейтель. Он чинно поднял вверх фельдмаршальский жезл, приветствуя представителей Верховного командования советских и союзных войск, сел за короткий стол у двери, отведенный для немецкой делегации, а на него перед собой положил жезл.

Сидевший рядом с нами генерал-полковник М. С. Малинин тихо проговорил:

— Много амбиции, мало амуниции...

Семеня ногами, за Кейтелем двинулся Штумпф. Он явился без украшений на генеральском мундире, даже без единой орденской планки. Шагнув к столу, он грузно опустился на стул. Третьим в зал поспешно вошел, озираясь по сторонам, весь в черном, Фридебург. Печать уныния и крайней подавленности лежала на всем облике адмирала. Он оглядел зал опустошенным взглядом и медленно уселся. Одновременно с ними появились три рослых адъютанта с какими-то пухлыми папками и стали за спинами своих шефов.

На минуту в зале установилась тишина. Лишь представители стран-победительниц переговаривались между собой. Николай Эрастович Берзарин смотрел на Кейтеля и его компанию с презрительной усмешкой. Я наклонился к нему и спросил шепотом:

. — Неужели не заметили?

— Узнают. Осмотрятся и узнают, может, только виду, не подадут...

Дело в том, что при подготовке здания к процедуре возник такой, казалось бы, несложный вопрос: какой мебелью обставить зал. Естественно, учитывая международный характер предстоящего события — да и, чего греха таить, даже и из соображений престижа, — хотелось все сделать получше и, как говорится, не ударить лицом в грязь. Но где раздобыть хорошие однотипные стулья для всех гостей, которых ожидалось около двухсот? Не из Москвы же их везти! В ходе обсуждения этого вопроса заместитель командарма генерал А. В. Баринов бросил реплику, вроде бы и не относившуюся к меблировке:

— Не здесь бы надо было проводить подписание акта.

— Это почему же? — спросил Берзарин.

— Приятно, конечно, что выбрали здание штаба Пятой ударной армии для такого исторического события. Но лучше было бы провести все это в имперской канцелярии. Именно там, где замышлялась и планировалась заправилами третьего рейха вторая мировая война. Но канцелярия сильно разрушена. Жаль!..

И вдруг вмешался в разговор начальник политотдела армии генерал-майор Е. Е. Кощеев, предложил:

— Но ведь хотя мы и разгромили ставку Гитлера, однако многое в ее комнатах и подземельях осталось целехоньким. Там и ковры любых размеров, и кресла, и стулья, и столы. Можно все это вмиг доставить сюда. Пусть гитлеровские делегаты идут капитулировать по тому же ковру, по которому когда-то ходили докладывать фюреру о военных планах. В этом есть и политическое звучание...

Мы с Н. Э. Берзариным поддержали эту мысль. Комендант имперской канцелярии подобрал в нужном количестве соответствующую мебель, и она была доставлена в штаб, как и 120-метровый темно-коричневый ковер из кабинета Гитлера, который с трудом подняли 15 наших красноармейцев.

Вдруг мы заметили, что Кейтель, бросил быстрый взгляд на ковер, помрачнел и что-то шепнул Фридебургу. Тот внимательно посмотрел вниз, весь передернулся и, повернувшись к своему адъютанту, что-то сказал. Они стали тихо переговариваться. Лицо у стоявшего за Кейтелем адъютанта с аксельбантами исказилось, затем он беззвучно заплакал.

— Узнали, еще бы не узнать, — проговорил Н. Э. Берзарин. — Знакомая меблишка. Еще недавно они считали честью на ней восседать, а сегодня, пожалуй, чувствуют себя как на шипах...

С председательского места снова поднялся Георгий Константинович Жуков и сказал:

— Сейчас предстоит подписание представителями верховного главнокомандования германской армии акта о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Германии.

Эти, как и все последующие, слова маршала переводил на английский язык А. Теддер, а на немецкий — один из советских переводчиков.

Мы давно обратили внимание, что маршал Г. К. Жуков ни разу не посмотрел в сторону немецкой делегации, и удивлялись его выдержке: неужели неинтересно взглянуть на представителей рейха, хотя бы из чувства любопытства? Но вот Георгий Константинович, наконец впервые повернувшись к ним, сказал:

— Имеете ли вы на руках акт о безоговорочной капитуляции, изучили ли его и имеете ли полномочия подписать этот акт?

В глазах Кейтеля промелькнули растерянность и бессилие. Приподнявшись, он выдавливает из себя: «Яволь...» — и передает на стол представителей союзного командования письменное полномочие гросс-адмирала Деница.

Немецкое «яволь» по смыслу означает наше «так точно». Этим словом обычно отвечали, вытянувшись в струнку и щелкнув каблуками, немецкие солдаты своим командирам, офицеры генералу. «Яволь!» — отрапортовал фашистский генерал-фельдмаршал из прусско-юнкерской помещичьей семьи Вильгельм Кейтель советскому маршалу, крестьянскому сыну Георгию Жукову.

О, если бы раздвинулись стены военно-инженерного училища и это слово, произнесенное от имени поставленной на колени фашистской Германии, могли бы услышать все, кто вел еще в те минуты последние ожесточенные бои с остатками недобитого врага, все вдовы, матери и сироты и те наши славные пограничники, которые до последнего дыхания сражались на своих заставах в сорок первом, и те советские воины, которые, отходя с боями, погибали сами, но изматывали врага... Если бы разверзлась земля под памятниками и обелисками, если бы из бесчисленных, рассеянных по всей стране одиночных и братских могил поднялись миллионы жертв кровавого гитлеризма, а из рвов концлагерей, возродившись из пепла, встали бы бесчисленные когорты узников... Десятки миллионов погибших имели бы право принять эту капитуляцию германского фашизма, ввергнувшего народы в пучину самой ожесточенной в истории войны...

Но законы бытия неумолимы... Ушедшие из жизни не возвращаются.

Г. К. Жуков, просмотрев врученный ему документ, подтверждающий полномочия делегации немецких вооруженных сил, передал его представителям америкаского, английского и французского главного командования союзных войск. В ту же ночь я с группой генералов читал этот документ за подписью гросс-адмирала Деница. В нем обращало на себя внимание одно, казалось бы, малопримечательное обстоятельство. «Правительство» Деница, существовавшее около семи суток, не только не смогло заняться «управлением» Германией, но и не успело наладить собственную канцелярию, даже бланки не заказало. Текст был напечатан на старом бланке, а под его шапкой машинистка, забив слово «Берлин», допечатала: «Главная ставка». В распоряжении этой новообразованной «ставки» практически не было сколько-нибудь значительных вооруженных войск.

— Предлагаю представителям германского верховного главнокомандования подписать акт о безоговорочной капитуляции, — сказал Г. К. Жуков.

Внимание всех вновь перемещается на стол, за которым сидят Кейтель, Штумпф и Фридебург. Красный от возбуждения, Кейтель приподнимается, произносит: «Яволь, яволь...» — и тут же опускается на стул. Не поворачиваясь, он протягивает назад руку, в которую адъютант вкладывает авторучку, а другой рукой втискивает в глазницу старомодный монокль.

К маршалу Г. К. Жукову подошел и, наклонившись, что-то сказал А. Я. Вышинский. Они перебросились несколькими фразами, а потом Георгий Константинович громко сказал:

— Не там, а здесь. Я предлагаю уполномоченным германского главнокомандования подойти сюда и тут подписать акт о безоговорочной капитуляции.

Маршал указал на один из столиков. Уполномоченные фашистской Германии поднимаются и, ступив на дорожку, но которой им не раз доводилось ходить в кабинете Гитлера, медленно идут к маленькому столику, приставленному к главному столу, за которым сидят принимающие капитуляцию полномочные представители союзного командования.

Кейтель, присев на край стула, неторопливо подписывается под актом.

Много подписей поставил генерал-фельдмаршал за годы войны под приказами и распоряжениями генерального штаба. Иные из них с зловещими словами «учитывать, что... на указанных территориях человеческая жизнь ничего не стоит... смертная казнь... устрашающее воздействие» унесли из жизни миллионы ни в чем не повинных людей. За такие «автографы» Кейтеля его имя уже будет проклято в веках. Но и эта подпись под актом о безоговорочной капитуляции чести ему не принесет.

Но позерство в натуре Кейтеля. Пока на столике раскладывают очередные экземпляры акта, он продолжает рисоваться, по-петушиному вытягивает голову, старательно демонстрируя «непокоренность»...

Вторым акт подписывает Фридебург. На его лице — тупая покорность, уныние... Еще недавно он был не таким: лично давал указания командирам подводных лодок выходить в засады и топить военные, транспортные, пассажирские и госпитальные суда. Докладывая об успешных действиях фашистских подлодок Кейтелю, он даже приплясывал, как свидетельствуют очевидцы.

За тем же столиком, опустив плечи, сидит Штумнф. Он один из фашистских представителей, кто оживленно шарит колючими глазами по залу заседаний, искоса рассматривает Жукова, Теддера, Спаатса, Тассиньи, Вышинского. Почти не глядя, Штумпф размашисто подписывает все девять экземпляров один за другим, всем своим видом выдавая единственное желание — скорее бы конец.

Но вот уполномоченные фашистского главного командования вернулись на свои места. Теперь все внимание сосредоточено на представителях держав-победительниц. Первым под актом ставит подпись Г. К. Жуков, затем остальные. Напряжение в зале сменилось веселым оживлением. Церемония завершается.

Подозвав к себе одного из генералов, Георгий Константинович вполголоса говорит:

— Акт подписан и вступает в действие сегодня. Представителям германского верховного главнокомандования нужно немедленно отдать распоряжение своим войскам о прекращении огня и организованной капитуляции.

Фашистской делегации переводят слова маршала. Вскочив с места, Кейтель громко произносит: «Яволь» — и тут же отдает приказание адъютанту. Тот кивает головой и-стремительно исчезает в двери. Спустя минуту маршал Г. К. Жуков объявляет:

— Немецкая делегация может покинуть зал.

Больше ничего от них не требуется — делом построения новой, демократической Германии займутся другие люди, подлинные патриоты немецкого народа — коммунисты и антифашисты, люди с незапятнанной совестью, чистыми руками и благородными сердцами. Напрасно каркал в своем установочном выступлении 7 ноября 1943 года перед рейхсляйтерами и гауляйтерами Германии начальник оперативного руководства ОКБ Йодль, что «капитуляция — это конец нации, конец Германии»[47]. Крах коричневого рейха не был концом страны, а стал началом ее возрождения на демократических началах.

Переводчики на разных языках повторяют фразу Жукова. Как и все другие, я внимательно гляжу на представителей фашистской делегации. Они поднимаются. Кейтель, став лицом к залу, снова — в который раз! — поднимает свой жезл и картинно тычет им два раза перед собой в пространство. Когда через минуту в дверях исчезли и Штумпф, и Фридебург, и их безмолвные адъютанты, маршал Г. К. Жуков провозгласил:

— На этом позвольте заседание объявить закрытым...

Все встают. Ликование. Слышится громовое «ура!». На разных языках раздаются возгласы: «Да здравствует наша Победа!», «Пусть вечно живет дружба союзных стран, народов и армий!».

Неожиданно с балкона грянул духовой оркестр. Он играл государственные гимны Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Франции. И снова бурная овация, возгласы «ура!».

Маршал Г. К. Жуков поднимает руку. Обращаясь к представителям союзного главнокомандования, генералам, дипломатам и представителям прессы, он произносит:

— Через час прошу по русскому обычаю закусить чем тыл послал...

Все встают и направляются к выходу. Ко мне подходит доктор исторических наук профессор А. С. Ерусалимский — один из крупнейших ученых по новой и новейшей истории Германии. Я знал его еще до войны по работе в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, где он был начальником кафедры международных отношений. Взяв меня под руку, Аркадий Самсонович сказал:

— Безмерно рад, что стал свидетелем столь важного события, которое без преувеличения имеет мировое значение... В этом зале каждый предмет имеет историческую ценность, и для потомков нужно бы все это сохранить...

Мы оказались рядом с креслом председательствующего. Я взял со стола авторучку, которой Г. К Жуков только что подписал акт, и вручил ее профессору:

— Возьмите на память. Думаю, что вы ее сбережете как одну из дорогих реликвий.

— Спасибо. Это такая ценность!

Зал постепенно пустеет. Заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом по тылу генерал Н. А. Антипенко приказывает открыть окна и проветрить помещение:

— Чтобы и духа фашистского не осталось. Сейчас наше великое торжество!

Вскоре от штаба отошла машина. Офицер, находящийся в ней, как драгоценный груз держал пакет, в котором был запечатан подписанный акт. Рано утром его самолетом отправят в Москву...

...»Закусить чем тыл послал». Эти слова были точны. Жуков заранее приказал, чтобы ни один грамм продуктов, ни одна бутылка вина из трофейных запасов не были поданы на праздничный стол, а все было наше, советское, отечественное. Хозяйственники фронта и военторга отобрали на базах нужный ассортимент продуктов, многое было доставлено для банкета из Москвы на самолетах. Как только зал опустел, его заполнила команда красноармейцев. За один час нужно было убрать помещение, заменить столы, накрыть их и сервировать на 200 человек. Уже через двадцать минут зал нельзя было узнать. Еще во время заседания на большой закрытой веранде, примыкающей с тыльной стороны к залу, готовились столы. Теперь их вносили, через окна убирали лишнюю мебель. Вскоре сервировка была закончена. Осталось внести вазы с цветами и некоторые блюда. Выставили графины и бутылки с водкой и вином.

Я подошел к Н. Э. Берзарину. В это время начальник АХО штаба нашей армии майор Б. Р. Райхельд докладывал ему, что к банкету все готово, а потом спросил:

— А чем кормить немецкую делегацию — не красной же икрой?

— А в самом деле — чем? — пожав плечами и повернувшись ко мне, спросил Николай Эрастович, затем добавил: — Подумать только, какие вопросы возникают при подписании акта о безоговорочной капитуляции!

Признаться, в таком деле я был плохим советчиком, так как тоже ничего не знал о принятых в таком случае нормах международного этикета. К тому же фашистская делегация по своему составу представляла собой группу не только сановитых гитлеровских военачальников, но и главных военных преступников.

Решили посоветоваться с маршалом Г. К. Жуковым. Вопрос оказался и для него неожиданным. Георгий Константинович пожал плечами и обратился за советом к А. Я. Вышинскому. Андрей Януарьевич, лукаво ухмыляясь, сказал:

— Они сегодня по горло сыты актом о безоговорочной капитуляции. А чем их кормить, вопрос не дипломатический. Решайте сами...

Маршал Жуков, с минуту помолчав, сказал:

— Когда-то Гитлер с Кейтелем настолько верили в успех запланированного захвата Ленинграда, что заранее отпечатали билеты на банкет в «Астории». Не пришлось им праздновать в ленинградском ресторане. А теперь они побиты. Не будем мелочиться — кормите их всем, что подготовлено для банкета. И обязательно подавайте на тарелках с вензелями имперской канцелярии. Давайте без ограничения и напитки. Пусть запивают свое поражение... Только я думаю, что это им впрок не пойдет!

Слова маршала оказались вещими. Прошло некоторое время, и мы узнали, что вскоре после возвращения под английским конвоем в западную зону Фридебург покончил жизнь самоубийством, бросившись в пролет лестницы. Кейтель, как известно, позже предстал перед судом Международного трибунала в Нюрнберге, и суд народов единогласно приговорил его к смертной казни через повешение. В ночь на 16 октября 1946 года приговор был приведен в исполнение...

К условленному часу в холле стало многолюдно. Появились и представители прессы. Как только объявили о перерыве, наши и зарубежные корреспонденты газет, радио и телеграфных агентств первыми покинули зал. Им было не до «обеда в два часа ночи», как назвал этот торжественный прием один из газетчиков. У них, лишь недавно «отписавшихся» о впечатлениях при встрече союзников на Темпельгофском аэродроме, теперь снова настала жаркая пора. В те минуты всех их притягивал к себе другой «магнит» — наш армейский узел связи. Он находился в полуподвальном помещении того же здания. В то время связаться из Карлсхорста с другими странами можно было только через Москву. Начальнику связи штаба армии полковнику В. В. Фалину и командиру 8-го отдельного армейского полка связи полковнику А. Л. Файнштейну пришлось выдержать не одну баталию с атаковавшими их журналистами, каждый из которых стремился первым передать корреспонденцию.

...Бывший комсорг нашего армейского 8-го отдельного полка связи, а впоследствии директор Центрального музея В. И. Ленина О. С. Кривошеина рассказывала, какой восторг охватил всех дежуривших на узле связистов, когда они узнали, что уже подготовлен и согласован текст акта о капитуляции гитлеровской Германии. Девушки пустились в пляс, а некоторые связисты, выбежав на улицу,, стали стрелять в воздух... Генерал Н. Э. Берзарин, выяснив, в чем дело, наложил взыскание на командира части, но затем, поняв, какими высокими человеческими чувствами вызван проступок, в два часа ночи отменил свое приказание.

Мы с заместителем командующего армией генерал-майором А. Б. Бариновым, посетив узел связи, вышли на улицу. Перед зданием было многолюдно. Офицеры наслаждались ночной прохладой и тишиной. Маскировки не было. Ярко светились люстры в здании штаба. В холле, куда мы вошли, стояли группами, расхаживали, кое-кто даже в обнимку, офицеры, генералы, дипломаты.

Настроение у людей было чудесное. Победа просто пьянила всех! Боевые товарищи оживленно рассказывали друг другу о последних сражениях, вспоминали сослуживцев, делились мыслями о мирном будущем.

Замечательный военачальник, командующий 3-й ударной армией генерал-полковник В. И. Кузнецов, вокруг которого собралась группа генералов, сказал, что у него в тылах, да и в частях, осталось большое количество «орудийных выстрелов», так и не пущенных в дело. Стоявший рядом А. Я. Вышинский вдруг подмигнул и бросил короткую реплику:

— Ничего, они еще потребуются...

Тогда я не придал особого значения этим словам. И лишь позже, когда одновременно, с массовой демобилизацией из Красной Армии сначала учителей, студентов и специалистов, а затем красноармейцев, сержантов и старшин старших возрастов началась переброска советских войск на Дальний Восток, мы все поняли скрытый смысл реплики советского дипломата.

...Наконец всех пригласили к столу. Торжество победителей продолжалось. Один за другим выступали с короткими взволнованными речами маршал Г. К. Жуков, представители наших союзников, командующие армиями. Поднимались тосты за долгожданную победу, провозглашались здравицы в честь глав правительств и главнокомандующих войсками антигитлеровской коалиции...

Играл духовой оркестр. Собравшиеся дружно пели песни, а потом пошли и в пляс. Вместе со многими нашими военачальниками, включая и Георгия Константиновича Жукова, в плясках отличался ладный и стройный французский генерал Делатр де Тассиньи. Он так притопывал на многометровом ковре из апартаментов Гитлера, что, как пошучивали потом наши хозяйственники, всю пыль из него выколотил.

Банкет длился до 7 часов утра. Уже побледнел горизонт, наступил рассвет, солнечные блики заиграли на окнах, когда начался большой разъезд. Но еще раньше радушные хозяева заметили, что кое-кто из зарубежных журналистов начал прихватывать со столов бутылки со «Столичной». Об этом генерал Н. Э. Берзарин шутя рассказал маршалу Г. К. Жукову. Тот приказал вызвать нашего всеведущего майора Райхельда и поинтересовался состоянием его резервов. Майор доложил, что их хватит еще на одно такое торжество.

— А что особенно, по вашим наблюдениям, понравилось иностранным гостям?

— Водка, икра и папиросы «Казбек».

— Вот и подготовьте для них по пакету для каждого. Да не забудьте и летный состав...

— И для фашистской делегации? — наивно спросил хозяйственник.

Лицо маршала посуровело и он бросил сердито:

— Пакеты — только союзникам!

Однако вручить наборы в Карлсхорсте так и не удалось. По утреннему Берлину в направлении аэродрома уже мчались в сопровождении мотоциклистов машины с советскими генералами, представителями союзников, корреспондентами, кинооператорами. Как и прежде, на последних машинах ехала делегация верховного главнокомандования гитлеровских вооруженных сил.

И снова Темпельгофский аэродром. Гремит духовой оркестр. Снова начинается обход почетного караула, звучат государственные гимны стран-победительниц.

Затем гости и сопровождающие их лица направляются к самолетам. Вот тут-то и подоспели наши хозяйственники, к явному удовольствию зарубежных журналистов, кинооператоров и летчиков они вручили всем им подарочные пакеты.

...Один за другим отрываются от земли и набирают высоту самолеты. Сделав прощальный круг над аэродромом, они берут курс на запад. Вслед за ними поднимаются в воздух и наши истребители сопровождения. Под английским конвоем увозят на самолете и фашистскую делегацию.

....Как-то в день семейного торжества три мои дочери начали выпытывать, какое событие в жизни стало для меня особенно памятным, «самое-самое...»

Я долго размышлял. Жизнь — ведь не гладкое шоссе... И у меня, как у каждого человека, было много радостей и горестей, взлетов и трудностей. А мало ли их было, этих «самых-самых», только за 1418 дней и ночей войны? И в памяти всплыли весенний Берлин, Темпельгоф, колонны освобожденных из неволи исстрадавшихся, но торжествующих людей с национальными флажками и, наконец, подписание в нашем штабе акта и беспредельное ликование победителей... Все это и есть, пожалуй, самое яркое событие в моей жизни.

Глава девятая. Рука об руку

Мирные заботы военных людей. — Берлин будет жить. — Детям — особое внимание. — Гражданский подвиг художника. — Встреча с Вильгельмом Пиком. — Трагедия на Франкфуртер-аллее. — «Где найти в истории такую оккупационную армию?..»

Руины, руины, руины... Они казались нам бесконечными. Разбитые и взорванные мосты, опрокинутые столбы, зияющие пустотой окна зданий, обгоревшие танки и автомашины.

Машина, в которой мы с Н. Э. Берзариным ехали по Берлину, продвигалась к центру очень медленно — мешали завалы, неразобранные баррикады, груды разбитой техники.

На многих улицах уже шла расчистка проезжей части. Работали наши подразделения. Особенно часто встречались саперы с миноискателями. Они осторожно прощупывали метр за метром подходы к бывшим узлам сопротивления, проверяли здания, снимали противотанковые мины и заграждения. В некоторых местах разбирали завалы и жители города, молча передавая по цепочке кирпичи и обломки. В большинстве своем это были женщины и старики.

Николай Эрастович, повернувшись ко мне, сказал:

— Как безжалостно прошлась война по земле. За эти годы я так и не смог привыкнуть к разрушениям, к слезам и трупам ни на нашей земле, ни на вражеской. Долго еще людям разбирать руины, расчищать дороги, передавая вот так кирпичики из рук в руки.

— Да, работа предстоит огромная... Но она, пожалуй, для немцев будет не самой сложной... Трудней расчистить дорогу к новому завтра Германии. Надо перестроить сознание и психологию немцев после стольких лет влияния фашистской идеологии. А вот как это сделать быстрее...

— А вот так же, по кирпичику, из рук в руки, уж если мы начали говорить аллегориями, — усмехнулся Николай Эрастович. — Здоровые силы в немецком народе есть. Они как ростки, придавленные обломками. Этим силам, этим росткам надо только помочь. А главное уже сделано — раздавлен фашизм...

— С приездом группы ЦК КПГ под руководством Ульбрихта, надо полагать, решение ближайшей задачи — становление органов самоуправления — ускорится.

— Да, у меня сложилось впечатление, что он человек энергичный, — сказал Берзарин. — Кстати, как обстоит дело с подбором кандидатур в берлинский магистрат?

— Этим вплотную занимается группа ЦК КПГ.

— А коменданты районов еще не закончили проверку состояния коммунального хозяйства города?

— Еще нет. Но предварительные данные обнадеживают. Например, водопроводные станции, ряд электростанций и трамвайных подстанций можно будет восстановить в ближайшие дни.

Озабоченность коменданта Берлина было нетрудно понять. Транспорт, электростанции, водопровод, почта и телефон еще не работали. Полностью нарушилось продовольственное снабжение Берлина. Большинство складов было уничтожено. Берлинцы голодали. То, что уцелело от бомбежки, озверевшие эсэсовцы до вступления советских войск в город взорвали. Работа на заводах и фабриках прекратилась. Повсюду царили паника и неразбериха.

Сложность работы в столице Германии заключалась в том, что весь ее государственный аппарат развалился и не существовало никаких гражданских органов власти. Фашистское государство прекратило свое существование.

Советскому военному командованию нужно было принимать срочные меры, чтобы покончить с хаосом, спасти берлинское население от голодной смерти и эпидемий.

Для того чтобы решить эти задачи, нужно было как можно быстрее закончить организацию вместо разбитой гитлеровской государственной машины системы военной администрации, которая приняла бы меры к созданию немецких органов самоуправления.

Еще в ходе боев за Берлин эти вопросы неоднократно обсуждались на военных советах фронта и армий. Тогда же была получена особая директива Ставки «Об изменении отношения к немцам». Этот документ рекомендовал «создать в освобожденных районах немецкую администрацию». Во фронтах и армиях вводилась должность заместителя командующего по гражданским вопросам. В специальном приказе командующего 1-м Белорусским фронтом излагались основные принципы создания и деятельности органов власти в Германии. В нем, в частности, говорилось, что вся власть и управление на территории, занятой Красной Армией, осуществляются военным командованием через посредство военных комендантов городов и районов, а военные коменданты назначают в каждом городе и селе исполнительную власть из местных жителей: в городах — бургомистров, в более мелких городах и селах — старост, которые несут личную ответственность перед военным командованием за выполнение населением всех приказов и распоряжений.

Вслед за этим был опубликован приказ № 1 военного коменданта Берлина генерал-полковника Н. Э. Берзарина о переходе всей полноты власти в городе в руки советской военной комендатуры. В этом приказе он объявил населению Берлина, что фашистская партия Германии и ее организации распускаются и деятельность их запрещается. Устанавливался порядок поведения населения и определялись основные положения, необходимые для нормализации жизни в городе, предписывалось немедленно возобновить работы по снабжению населения продовольствием и налаживанию транспорта.

Центральной военной комендатуре Берлина подчинялись комендатуры всех 20 районов столицы. Военный совет фронта помог укомплектовать их офицерами, в первую очередь специалистами-хозяйственниками и инженерно-техническим персоналом. В некоторых районах были созданы участковые комендатуры.

Политуправление фронта и политорганы армии в плакатах, листовках, в передачах через мощные громкоговорящие установки разъясняли немецкому населению, что Красная Армия пришла в Германию не как завоеватель или мститель, а как армия-освободительница, призванная искоренить фашизм, уничтожить милитаризм и обеспечить мир в Европе.

Однажды я зашел в одну из комнат дома, где расположился политотдел нашей армии, и очень удивился: за кипами литературы, разложенной на столах, почти не видны были офицеры, работавшие в помещении.

— Вот очередная партия из Москвы, — разъяснил офицер политотдела М. С. Залетин. — Генерал Михаил Иванович Бурцев из ГлавПУРа буквально засыпает нас листовками на немецком языке. Только успевай комплектовать и рассылать в комендатуры и дивизии.

— А вы не жалуетесь на перегрузку работой?

— Нет, товарищ генерал. Мы же понимаем, что дело важное. Ведь в каждой листовке — наше партийное слово.

Да, это было действительно ленинское слово нашей партии. И его значение понимали все в войсках. Еще шли горячие бои на подступах к Берлину, а из ГлавПУра и политуправления фронта, которое возглавлял генерал С. Ф. Галаджев, в армии уже доставлялось большое количество литературы для населения Германии. Много листовок печаталось и в немецких типографиях.

По освобожденным районам города постоянно разъезжали офицеры-политработники и через звуковые установки на немецком языке передавали официальные документы Советского правительства, командования 1-го Белорусского фронта и приказы коменданта Берлина. С грузовиков населению раздавались листовки.

В моем архиве сохранилась копия одного из докладов Военному совету 5-й ударной армии работника политотдела армии подполковника Г. А. Беседина об использовании звуковых радиоустановок. По этому документу можно судить о напряженности работы в то время. Вот выдержка из него:

«...В течение 9 мая две станции осуществили 120 передач. Передавались следующие материалы: сообщение о капитуляции вооруженных сил Германии; содержание подписанного акта о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Германии; обращение командования 1-го Белорусского фронта к населению Берлина и Бранденбургской провинции; высказывания маршала Сталина о Германии и немцах; выдержки из материалов Крымской конференции; граммофонные записи».

Ко всем нашим передачам население Берлина проявляло большой интерес. Как только дикторы произносили «Ахтунг! Ахтунг!», к машине стекались толпы людей. Очень часто опоздавшие к началу передачи просили ее повторить. Их просьба всегда удовлетворялась.

Только 9 мая 1945 года было расклеено и роздано населению более 140 тысяч экземпляров листовок.

Жители чаще стали высказывать свое отношение к происходящим в стране событиям, к приходу Красной Армии.

Иохим Вебер, рабочий Силезского вокзала: «Наконец-то немецкий народ освободился от своих палачей-нацистов, которые за каждый пустяк нас наказывали и заточали в тюрьмы. За наше освобождение от цепей фашистов мы будем вечно благодарить русский народ и Красную Армию».

Кустарь Зааке: «Долгие годы мы с ужасом смотрели на руины нашего города и молча ожидали своей очереди, когда и мы будем погребены под ними. Теперь я верю, что мы еще будем жить... Мы со страхом ожидали прихода ваших войск. Теперь мы видим, что нам все время лгали о Советах».

Каждый из нас, конечно, отчетливо представлял, что эти слова выражают настроения не всех немцев, среди которых остались и отъявленные фашисты, вынужденные смириться с поражением. Да и не просто было многим берлинцам, чье сознание более 12 лет отравлялось ядом геббельсовской пропаганды, сразу отрешиться от представлений о немцах как нации «сверхчеловеков».

В это время в различных районах Берлина создавались первые немецкие органы самоуправления. Их возглавили представители антифашистских демократических сил во главе с коммунистами, вышедшими из подполья, освобожденными из тюрем, концлагерей или возвратившимися из эмиграции.

Военный совет армии, комендатуры районов Берлина установили тесное сотрудничество с антифашистскими и патриотическими силами немецкого народа в первые же часы после освобождения города. Важно, что эти силы уже с, начала мая имели твердое политическое руководство в лице инициативной группы во главе с уполномоченным ЦК КПГ Вальтером Ульбрихтом.

Только коммунисты в то время имели ясную цель и были способны вывести немецкий народ из хаоса, преодолеть все трудности и препятствия. Кроме В. Ульбрихта в составе инициативной группы были К. Марон, О. Винцер, Р. Гиптнер, Г. Гунделах, Г. Мале, Ф. Эрпенбек, В. Кеппе. Они прилетели из Москвы 30 апреля на аэродром Калау, что в 70 километрах восточнее Франкфурта-на-Одере. За плечами у каждого из этих людей были годы борьбы с нацизмом, эмиграция, учеба в Советском Союзе, антифашистская деятельность на советско-германском фронте, активная работа среди немецких военнопленных.

Накануне отлета группы из Москвы Председатель Коммунистической партии Германии Вильгельм Пик поставил перед ней задачу: начать создание антифашистско-демократического строя в освобожденной стране. Еще начиная с 1943 года ЦК КПГ поручил нескольким комиссиям разработку основных направлений деятельности партии в политической, хозяйственной и культурной областях после освобождения немецкого народа от фашизма. Комиссии в своей работе исходили из решений Брюссельской и Бернской конференций о том, что после ликвидации гитлеровского режима на повестке дня не будет стоять вопрос непосредственного строительства социализма, речь пойдет о создании антифашистско-демократического строя, к осуществлению которого необходимо привлечь все лучшие силы немецкого народа. 5 апреля 1945 года Политбюро ЦК КПГ приняло директивы для работы немецких антифашистов в занятых Красной Армией немецких областях, определив ближайшие цели идеологической работы, народного образования, сельских общин, органов управления на местах и т. п.

Инициативная группа сразу же включилась в работу. Немецкие товарищи устанавливали контакты с советскими комендатурами в закрепленных за ними районах города, разыскивали антифашистов и уцелевших членов компартии.

Еще 4 мая Н. Э. Берзарин и я встретились с Вальтером Ульбрихтом. Мы вместе наметили неотложные меры но нормализации жизни в Берлине. Встреча с Ульбрихтом оставила у нас большое впечатление. Мне и раньше приходилось беседовать со многими демократами и антифашистами. Вальтера Ульбрихта заметно отличали от них особая целеустремленность, понимание перспектив. В нем были видны широта мышления, четкие классовые убеждения, неудержимая энергия. Под руководством Ульбрихта инициативная группа за короткое время нашла многих товарищей по партии, установила контакты с представителями социал-демократической партии и бывшего Всегерманского союза профсоюзов. В Шпандау был организован сборный пункт антифашистов, вышедших из тюрем и концлагерей. Освобожденных обеспечивали питанием, одеждой и спрашивали, в состоянии ли они работать.

И хотя здоровье бывших узников, как правило, было слабым, почти каждый из них отвечал:

— Конечно, я сейчас же начну трудиться.

Их направляли с заданиями в один из районов Берлина или родные места. Коммунисты вовлекали в работу прогрессивных представителей разных слоев населения и других политических направлений, активно подбирали кадры для органов демократического самоуправления.

Антифашистские демократические силы, возглавляемые коммунистами, объединились под лозунгом «Берлин должен жить, Берлин будет жить!» и активно включились в налаживание повседневной жизни города.

После переговоров с представителями различных политических направлений, продолжавшихся пять дней, советская комендатура утвердила состав первого послевоенного берлинского магистрата, подобранный в основном членами группы Ульбрихта. Обер-бургомистром стал беспартийный антифашист Артур Вернер, известный ученый, инженер-архитектор; его заместителями — Карл Марон, старый коммунист, в прошлом председатель рабочего спортивного союза «Фихте»; Андреас Гермес, бывший министр Веймарской республики; Пауль Швенк, в прошлом депутат городской палаты и ландтага, и рабочий Карл Шульце. Остальные 13 членов магистрата были людьми разных профессий и разных политических взглядов, но всех их объединяла вера в светлое будущее немецкого народа.

Следует подчеркнуть, что коммунистам не принадлежали ключевые позиции в магистрате. В нем было семь членов КПГ, пять — СДПГ, два — ХДС и шесть беспартийных. Да и в районных органах самоуправления коммунисты имели только около трети мест.

19 мая в здании бывшего страхового общества на Парохиальштрассе состоялось учредительное собрание берлинского магистрата, на котором генерал Н. Э. Берзарин выступил с докладом о политике советских властей и задачах магистрата.

После выступления Берзарина обер-бургомистр доктор Вернер представил магистрат общественности и выступил с заявлением.

— Мы хотим построить демократическую республику, — сказал Вернер. — Гитлер сделал Берлин городом развалин. Мы его сделаем городом труда и преуспевания. Красная Армия обеспечила Берлин продовольствием на много месяцев. При помощи русских во многих районах восстановлены электрическое освещение, водоснабжение и канализация. И мы благодарим за это советское командование...

Руководствуясь указаниями Советского правительства, военные власти постепенно расширяли права и функции немецкого самоуправления. В конце мая приказом коменданта Берлина было разрешено организовать полицию, суд и прокуратуру. Население обязывалось беспрекословно выполнять требования немецких сотрудников этих органов как представителей местной власти.

Таким образом, в первый месяц после окончания войны городские органы Берлина получили самоуправление в рамках оккупационного режима. Это явилось наглядным проявлением доверия Советского Союза к антифашистским демократическим силам.

Образование органов самоуправления стало первым шагом к созданию новой государственной власти на немецкой земле — власти рабочих, крестьян и других трудящихся слоев народа.

Параллельно с созданием органов городского самоуправления шло налаживание жизни в Берлине.

И здесь нам пришлось столкнуться с огромными трудностями. Почти пятая часть строений всего города была полностью разрушена или повреждена так, что не подлежала восстановлению. Половина же остальных зданий имела сильные повреждения. Некоторые районы Берлина представляли собой груду развалин. Гитлеровцы взорвали 128 мостов из 226. Четверть линий метро затоплена, выведены из строя водопровод и канализация. Питьевая вода оказалась загрязненной. Начались вспышки дизентерии, тифа и других опасных заболеваний. Больницы не работали, так как врачи разошлись по домам.

В те дни мне часто приходилось беседовать с берлинцами. В их ответах на вопросы и даже во внешнем облике проявлялись страх, покорность и пессимизм. Многим создавшееся положение казалось безвыходным, а это порождало чувство обреченности и апатии. Свое будущее многие берлинцы видели в довольно мрачном свете. Хаос в сознании и представлении немцев, опустошенных войной и отравленных ядом национал-социализма, представлял, пожалуй, одну из главных трудностей на пути к нормализации их жизни. Требовалась кропотливая разъяснительная работа, чтобы эти люди увидели перспективу новой Германии, приобрели уверенность в светлом ее будущем, сделались сторонниками преобразований на демократической основе и сознательно включились в активную деятельность по налаживанию нормальной жизни.

Мы прекрасно понимали, что все эти сложные проблемы не решаются одним днем. Было ясно и то, что каждый шаг советских военных властей по обеспечению населения питанием, медицинской помощью, каждый приказ коменданта Берлина, направленный на восстановление промышленности и разрушенного хозяйства города, будет лучшим пропагандистом наших гуманных целей.

Первоочередной задачей в начале мая для нашего Военного совета была организация обеспечения продуктами питания жителей громадного города.

На следующий день после подписания акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии в Берлин прибыл член Государственного Комитета Обороны А. И. Микоян с группой ответственных лиц. Он лично ознакомился с положением дел в городе, посетил заводы, мельницы, хлебозаводы, склады, пристани, товарные станции, продовольственные магазины, побывал в некоторых магистратах, беседовал с немецким населением. На вопросы немцев он отвечал просто и прямо, не уходил от острых проблем. Помню, в районе Трептов на встрече с членами магистрата кто-то задал ему вопрос:

— Товарищ Микоян, какова судьба наших военнопленных? Нельзя ли их пораньше вернуть на родину, в Германию?

В большой комнате воцарилась мертвая тишина. Не поскрипывали даже стулья. Вопрос был очень злободневный, острый. Судьба военнопленных волновала многих берлинцев. Анастас Иванович твердо и спокойно ответил:

— Военнопленные содержатся в СССР согласно принятым международным правилам. Отправить их сразу домой мы не можем. Что же вы хотите: фашистские захватчики разрушили половину нашей страны, сожгли тысячи городов и сел, а теперь их вот так и отпустить? Нет, пусть поработают, помогут восстановить хотя бы частицу разрушенного.

11 мая Анастас Иванович в сопровождении офицеров и переводчика проезжал на машине по улице. Перед воротами одного из зданий он увидел толпу женщин и детей. Попросив остановиться, Микоян направился к ним. Оказалось, что люди копаются в куче полусгнившего картофеля.

Возвратившись в комендатуру, Анастас Иванович сказал Н. Э. Берзарину и мне:

— Создавшееся положение нужно немедленно изменить. Распределение продовольствия не должно быть делом случая. Необходимо разработать самые точные рационы с тем, чтобы каждый действительно получал свою долю, и в первую очередь рабочие и дети. Особенно важно обеспечить людей хлебом и жирами.

— Разрешите обратиться, товарищ Микоян?

Анастас Иванович внимательно посмотрел на капитана, вступившего в разговор. Это был член берлинского магистрата Артур Пик.

— Что вы хотите сказать?

— В Германии едят главным образом картофель, нельзя оставить население без него.

— Хорошо, это вам виднее, — ответил, улыбаясь, Анастас Иванович и продолжал, обращаясь к Берзарину: — Итак, хлеб, картофель, мясо и жиры. Пожалуйста, составьте точный список потребного количества!

— Будет сделано. Работники тыла все подсчитают, — ответил Николай Эрастович.

— И хотя вы, товарищ капитан, ратуете за картофель, рацион хлеба от этого пострадать не должен, — сказал А. И. Микоян Артуру Пику и добавил: — Не забудьте при установлении рациона интеллигенцию, принимающую участие в восстановлении страны. Все, кто помогает нам, имеют право на помощь...

11 мая Военный совет 1-го Белорусского фронта принял постановление «О снабжении продовольствием населения Берлина». Оно предусматривало введение с 15 мая 1945 года в городе единой карточной системы и повышенных, но дифференцированных норм снабжения по определенным трудовым категориям. Дневная норма составляла (в граммах): хлеб — 300–600, картофель — 400, крупа — 30–80, мясо — 20–100, жиры — 7–30, сахар — 15–25. Была учреждена должность заместителя коменданта Берлина по оказанию помощи в организации снабжения населения продовольствием. Им стал генерал А. Б. Баринов. Командование 1-го Белорусского фронта выделило из резервов необходимые продукты. Для их доставки оно направило два армейских автомобильных полка — около 2000 автомашин, часть которых передавалась в распоряжение магистрата. В помощь военным комендатурам было выделено 386 офицеров-хозяйственников, которые занялись организацией складов и восстановлением наиболее важных предприятий пищевой промышленности: мельниц, макаронных фабрик, скотобоен.

Советское правительство направило в Берлин 96 тысяч тонн зерна, 60 тысяч тонн картофеля, до 50 тысяч голов скота для убоя, сахар, жиры и другие продукты. К 18 мая продовольственные карточки были распределены, и по ним берлинцы начали получать продукты.

Немедленные меры были приняты как с советской, так и с немецкой сторон против спутников голода — эпидемий. Николай Эрастович Берзарин возложил ответственность за восстановление работы органов здравоохранения на комендантов районов и потребовал о результатах борьбы с очагами инфекции докладывать ему лично.

Постепенно возобновляли работу медучреждения. К 21 июня было открыто 96 больниц, из них — 4 детские, 10 родильных домов, 146 аптек, 6 пунктов скорой помощи, в которых работало 654 врача. Около 800 медиков занималось частной практикой. И все же положение оставалось очень тяжелым — в постоянном лечении нуждалось около 250 тысяч человек. Не хватало врачей, младшего медицинского персонала, медикаментов. И тогда советское командование приняло решение освободить врачей из лагеря военнопленных, находившегося недалеко от Берлина. Они стали работать в больницах. Магистрат освободил медицинских работников от работ по расчистке улиц, при помощи советского командования принял меры для быстрого ввода в строй фармацевтических фабрик и мыловаренных заводов. Все это позволило укрепить органы здравоохранения и улучшить медицинское обслуживание населения. Нужно сказать, что принятые меры оказались очень своевременными. Когда в июле начала распространяться дизентерия, а сыпным тифом каждую неделю заболевали 900 человек, берлинское здравоохранение настолько укрепилось, что успешно предотвратило распространение эпидемий.

Для нормализации жизни и закрепления демократических преобразований в Берлине существенное значение приобретало быстрое восстановление хозяйства. Советское командование и магистрат, стремясь навести порядок в хаосе берлинского хозяйства, сконцентрировали внимание на вводе в строй его коммунальной части как основы жизни города. Карлсхорст был первым районом, получившим уже 29 апреля электроэнергию от спасенной советскими воинами и антифашистами электростанции Клингенберг. В этом районе раньше других были восстановлены водоснабжение и канализация.

Важным событием в жизни города явилось совещание, созванное Центральной Берлинской комендатурой в Лихтенберге. На него были приглашены офицеры районных комендатур, работники промышленности, транспорта, коммунального хозяйства, здравоохранения и культурных учреждений. Когда я приехал на место, комендант района Лихтенберг полковник М. Ф. Загородский повел меня в зал, там уже многие приглашенные сидели на местах, а другие группами стояли и тихо разговаривали. При нашем приближении они умолкали и почтительно расступались. Бросалась в глаза худоба людей, впалые щеки и ставшие слишком просторными костюмы. Немецкие специалисты держались настороженно и стесненно.

Вскоре приехали А. И. Микоян, Г. К. Жуков, К. Ф. Телегин, Н. Э. Берзарин и В. Ульбрихт. Когда маршал Г. К. Жуков представил собравшимся Анастаса Ивановича и рассказал о цели его приезда из Москвы, по залу прокатился одобрительный гул. Выступление А. И. Микояна было выслушано с огромным интересом.

Если выделить главную, стержневую мысль, проходившую через все выступления как советских, так и немецких товарищей, то она сводилась к следующему: «Наши и ваши стремления направлены к одной цели — создать как можно скорее нормальные условия жизни города. Берлин должен жить!»

Я обратил внимание на то, как менялось выражение лиц немцев, сидевших в зале. После каждого выступления все меньше становилось безразличных взглядов, люди проявляли все больше неподдельную заинтересованность предметом разговора. Все, о чем шла речь, и настрой и тон выступлений, совершенно очевидно, вдохновили немецких специалистов и вызвали в них стремление как можно быстрее восстановить родной город.

Говоря о тех днях, хочется отметить огромную роль в восстановительных работах, в экономической и политической жизни Берлина районных советских военных комендатур. Их возглавляли лучшие наши генералы и офицеры. Назову фамилии хотя бы некоторых комендантов и районы Берлина, в которых они работали, по сохранившимся у меня записям: генерал-майор К. М. Никитин (район Пренцлауер-Берг); полковники В. Н. Гнедин (Митте), Н. Г. Гусейнов (Шарлоттенбург), Н. Ф. Евдокимов, П. И. Маркин (Кепеник); подполковники А. Б. Маркин (Вединг), А. А. Тараканов (Шенеберг), П. А. Топорков (Тиргартен), П. Н. Кузнецов (Вильмерсдорф), И. Н. Павленко (Райникендорф); майоры М. Г. Козерог (Фронау), Н. К. Логинов (Трептов), полковник М. Ф. Загородский (Лихтенберг). Каждый комендант имел заместителей по политической части, но экономическим вопросам, по хозяйственной части.

Еще по-волчьи скалились, прячась от советских автоматчиков, эсэсовские последыши, а в военные комендатуры районов города потянулись тысячи берлинцев. За советом и поддержкой шли немецкие антифашисты, коммунисты, социал-демократы, христианские демократы, люди, только что освобожденные из гитлеровских концлагерей. При их помощи и активном участии работники комендатур создали органы местного самоуправления, снабжали население продовольствием, налаживали медицинскую помощь больным и раненым берлинцам, организовывали мирный труд измученных и изголодавшихся жителей.

Работа наших комендатур убедительно показала немецкому населению, что к ним пришли не завоеватели, а друзья.

«Население Германской Демократической Республики никогда не забудет, — писал впоследствии Вальтер Ульбрихт, — самоотверженной мирной работы советских комендантов и офицеров, еще совсем недавно сражавшихся на фронтах против фашистских войск; теперь они с небывалой энергией приступили к оказанию помощи немцам, побуждая их целеустремленно и самоотверженно взяться за работу. Это было достойным завершением освободительной миссии советских войск»[48].

В те майские дни донесения о ходе восстановительных работ чем-то напоминали доклады командиров в ходе совсем недавних боевых действий. Тогда с передовой поступали донесения о захваченных высотах, населенных пунктах, узлах сопротивления, а теперь — о взятых рубежах в борьбе за нормальную мирную жизнь города. Вот начало работать метро, и вскоре вошли в строй 87 станций; вот восстановлены речные вокзалы, и в город пошли потоком топливо и продовольствие, вот начала действовать 21 насосная станция городского водопровода, и жители получили чистую воду... И такие сообщения поступали ежедневно. Берлин поднимался из руин. К 21 июня сложное коммунальное хозяйство города в основном было налажено. Электростанции производили 98 тыс. кВт/ч электроэнергии, обеспечивая жилые дома, пекарни, водопроводные и канализационные сооружения, линии городского трамвая, метрополитена и омнибусного транспорта[49].

Налаживая жизнь в Берлине, советское командование и антифашисты не ограничивались удовлетворением только насущных материальных потребностей населения. С первых дней решались вопросы возрождения немецкой культуры, которую фашистская идеология отбросила далеко назад. В середине мая начало свои передачи берлинское радио, а еще через пару дней в военную комендатуру были приглашены известные театральные деятели Густав Грюндген, Эрнст Легаль и Пауль Вегнер для обсуждения подготовительных мероприятий к открытию берлинских театров. Уже 27 мая в театре «Ренессанс» состоялся первый спектакль, 18 мая оркестр городской оперы дал свой первый послевоенный концерт, а 26 мая его примеру последовала берлинская филармония. К середине июня в городе работало 120 кинотеатров, в которых демонстрировались советские художественные и документальные кинофильмы. Их посещали десятки тысяч берлинцев.

В июле 1945 года началось объединение берлинских демократических культурных сил, а 8 августа был создан «Культурбунд» — культурный союз демократического обновления Германии. Его возглавил известный немецкий поэт Иоганнес Р. Бехер, а одним из заместителей стал Бернгард Келлерман, с которым мне приходилось неоднократно встречаться.

Наши противники на Западе приложили в свое время немало усилий, чтобы представить мероприятия по возрождению немецкой культуры, искусства и науки как «духовный террор» коммунистов и воинов Красной Армии. Но жизнь, развитие культурной жизни Берлина показали всю лживость подобных измышлений. Многие интеллигенты восприняли разгром гитлеровского режима как акт духовного освобождения и сразу же включились в активную работу на культурном фронте. Это были композиторы и писатели, скульпторы и художники. В связи с этим мне вспоминается одна история. Однажды, в конце мая 1945 года, в советскую комендатуру района Митте обратился пожилой немец. Удивительно бодрым для его возраста голосом он назвал себя:

— Я Нагель. Отто Нагель. Художник. Недавно освобожден из Моабитской тюрьмы для политзаключенных. Впервые выбрался из дома и прямо к вам...

— Слушаю вас, герр Нагель, — сказал комендант полковник В. Н. Гнедин и поправился: — Геноссе Нагель. Будем называть друг друга товарищами.

— О да, конечно, геноссе командант...

Все, о чем рассказал посетитель, оказалось настолько важным, что офицер немедленно связался с Н. Э. Берзариным. Я в это время находился у него в кабинете.

Выслушав доклад В. Н. Гнедина, Николай Эрастович сказал:

— Немедленно приезжайте с ним ко мне. Он быстро встал и, перехватив мой вопросительный взгляд, сообщил:

— Немецкий художник сохранил гипсовую посмертную маску, снятую с лица Ленина. Невероятно!

— А как она к нему попала? — спросил я.

— Он получил ее в дар от советского скульптора перед войной, видимо от Сергея Меркурова.

...В кабинет вошел человек небольшого роста с бледным, изможденным лицом. У него были усталые, глубока запавшие глаза под высоким лбом, седые виски и маленький, резко очерченный подбородок. Серый легкий плащ на худом теле казался с чужого плеча.

Николай Эрастович приветливо встретил гостя, усадил его в кресло.

— Мне доложили, что вы сберегли посмертную маску Ленина. Как вам это удалось? — спросил он.

— О, это немножко длинная история.

— Ничего, мы послушаем.

В январе 1932 года Отто Нагель был в Москве вместе с женой и монтировал выставку известной немецкой художницы Кэте Кольвиц. Это был его шестой приезд в СССР. Жил Нагель у Сергея Дмитриевича Меркурова, с которым его связывала тесная дружба. В ателье у скульптора имелся личный экземпляр посмертной маски, снятой в Горках с лица В. И. Ленина 22 января 1924 года.

Когда немецкие друзья возвращались на родину, Сергей Дмитриевич подарил им маску. Нагель расценил этот подарок не как личный, а как дар всему немецкому народу, на земле которого В. И. Ленин подготовил и издавал «Искру», написал несколько работ, в разные годы изучал здесь труды Маркса и Энгельса, проводил совещание с большевистской фракцией Думы...

Вскоре власть захватили нацисты. Они стали преследовать Нагеля как старейшего коммуниста и прогрессивного художника. Ему, как «представителю вырождающегося искусства», запретили делать персональные выставки, его картины изъяли из музеев. Сразу после поджога фашистами рейхстага они произвели у Нагеля первый обыск. Фашисты перевернули всю квартиру, конфисковали картины, книги, но маску Ильича не обнаружили: как только они ворвались в дом, Валли Нагель набросила на нее свой фартук. Через несколько дней был проведен второй обыск, но и на этот раз все обошлось благополучно. К этому времени реликвию Отто Нагель спрятал в укромном месте. Вскоре его арестовали. Начались допросы, унизительные оскорбления, избиения до потери сознания. В 1937 году Нагеля заточили в концлагерь Заксенхаузен, а незадолго до окончания войны перевели в тюрьму Моабит, из которой редко кто выходил живым. Освободили патриота советские воины. Более 12 лет, все годы фашистского режима, маску сберегали коммунисты и беспартийные. Вначале ее бережно упаковали в оцинкованный ящик и закопали в землю, а затем ящик взял беспартийный слесарь из Райникендорфа и спрятал у себя в подвале среди железных обрезков и поломанных деталей машин.

В мае 1945 года Валли Нагель поехала в Райникендорф, почти не имея надежды найти заветный ящик. Соседи ей сказали, что в доме слесаря эсэсовцы тоже делали обыск. Но к счастью, ящик сохранился. Маску В. И. Ленина она перевезла в Ребрюке в свою квартиру.

Мы были потрясены мужеством немецкого коммуниста и его несгибаемой верой в светлое будущее своей страны.

— Мы очень благодарны вам, товарищ Нагель, — сказал я, — за визит, за предложение принять реликвию. Но пусть маска Владимира Ильича будет пока у вас. — Мы тепло попрощались с Отто Нагелем, пожелав ему крепкого здоровья.

В сентябре 1946 года Отто Нагель в торжественной обстановке вручил маску представителям советского командования.

— Я считаю, — сказал он, — что маска не может больше находиться в частном владении. Я честно ее хранил и сберег. Но сохранить ее дальше должна партия, созданная гением Ленина, и государство, основы которого зало жил Ленин. Я прошу отправить ее в Москву...

В 1961 году президент немецкой академии художеств Отто Нагель вместе с дочерью и женой посетил Советский Союз, имел теплую беседу с работниками Центрального музея В. И. Ленина, и ему рассказали, что в музей поступили еще две посмертные маски Владимира Ильича: из наследства Н. К. Крупской и В. В. Куйбышева. Теперь Нагель решил, что хорошо бы маску, сохраненную им, вернуть в ГДР. С этой просьбой он позже обратился к дирекции музея, и его пожелание было удовлетворено.

В январе 1963 года Отто Нагель в торжественной обстановке передал маску в дар VI съезду СЕПГ, и ныне она экспонируется в музее немецкой истории в Берлине.

Мне хочется отметить, что это далеко не единственный случай, когда немцы, в том числе и не коммунисты, оберегали даже в тяжелые дни гитлеровского режима все, что связано с именем В. И. Ленина.

Житель Берлина, назвавший себя Куртом, подарил в мае 1945 года офицеру В. Летневу-Шатуновскому необычайные часы. Они были очень оригинальны: стрелки имели форму серпа и молота, а на циферблате — пятиконечная звезда и портрет В. И. Ленина.

— Пусть эти часы с изображением великого вождя служат свидетельством того, что в Германии в черные дни фашизма были люди, которым дорог Ленин, — сказал берлинец, передавая подарок.

Июньские и июльские дни 1945 года мне запомнились многочисленными встречами с представителями различных демократических партий и организаций, которые начали формироваться в первые же дни после освобождения. Советское командование создало в Берлине самые благоприятные условия для пробуждения политической жизни. Осуществление широкой программы демократизации проводилось в соответствии с целями, провозглашенными государствами — участниками антигитлеровской коалиции.

Важным шагом в проведении демократизации было решение магистрата о назначении антифашистов руководителями предприятий, принадлежавших активным нацистам. 73 фашистские хозяйственные организации были распущены уже к концу мая, а несколько позже были запрещены все частные объединения предпринимателей, и решением магистрата конфискованное имущество активных нацистов передавалось под контроль производственных советов.

Эти мероприятия основательно подорвали влияние крупного капитала, способствовали выкорчевыванию фашизма и милитаризма, открывали дорогу демократическим силам.

Особенно активизировалась политическая жизнь в советской зоне оккупации после приказа Советской военной администрации в Германии № 2 от 10 июня 1945 года. Отныне разрешалась деятельность политических партий, трудящемуся населению гарантировалось право на объединение в свободные профсоюзы в целях обеспечения своих интересов и прав. Этот шаг советских военных властей оказался неожиданным и поразительным для преобладающего большинства немецкого населения. Он явился выражением доверия к демократическим силам немецкого народа и их последовательной программе искоренения фашизма. Следует отметить, что американцы разрешили деятельность политических партии в своей зоне только в конце августа, англичане — в середине сентября, а французы — в декабре 1945 года. Без преувеличения можно сказать, что приказ № 2 положил начало новому периоду демократического строительства в Германии. На политическую арену страны вышли различные антифашистские партии.

В июле в Берлин с группой руководящих работников из эмиграции прибыл Председатель Коммунистической партии Германии Вильгельм Пик. Его приезд с нетерпением ждали все немецкие коммунисты.

Вскоре состоялась наша встреча с Вильгельмом Пиком. Я познакомился с ним еще в довоенные годы, когда он приезжал по нашей просьбе из Исполкома Коминтерна в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Вильгельм Пик тогда очень глубоко осветил положение в Германии, рассказал и о борьбе компартии с фашизмом. Наша новая встреча, теперь уже на немецкой земле, была теплой, задушевной и положительно сказалась на всей последующей совместной работе в Берлине. С возвращением В. Пика активизировалась деятельность компартии, которая вскоре стала ведущей силой в стране.

Уже на следующий день после объявления приказа № 2 ЦК КПГ выступил с воззванием к немецкому народу, в котором призывал трудящихся к единству, призывал покончить с нацизмом и реакцией, с пропагандой вражды к Советскому Союзу. В документе отмечалось, что «было бы неправильным навязывать Германии советскую систему, ибо она не соответствует нынешним условиям развития», и выдвигалась конкретная программа создания антифашистско-демократического строя на основе единства действий рабочего класса и сотрудничества всех демократических сил.

На меня лично воззвание произвело большое впечатление. Оно было страстным по духу и дышало оптимизмом, указывало немецкому народу ясную перспективу.

14 июня по инициативе коммунистов была учреждена профсоюзная комиссия Большого Берлина, составленная из представителей прежних различных профсоюзных организаций. Военный совет 5-й ударной армии встретился с членами комиссии и утвердил ее персональный состав. В этот же день мы с Н. Э. Берзариным приняли членов Центрального правления социал-демократической партии Отто Гротеволя, Макса Фехнера и других. Все они тоже недавно вышли из подполья. Отто Гротеволь в беседе поставил перед нами вопрос о воссоздании социал-демократической партии и ее работе в новых условиях.

— Ведь ваша партия — антифашистская, демократическая? — спросил Н. Э. Берзарин у социал-демократов.

— Да, конечно, — ответил Макс Фехнер.

— Более того, — заявил Отто Гротеволь, — мы познакомились с программным воззванием Коммунистической партии. Я думаю, что она правильно выражает назревшие задачи в Германии. Многие социал-демократы и коммунисты испытали все ужасы нацистского порядка, пройдя через фашистские тюрьмы и концлагеря. И мы, находясь там, договорились с коммунистами о взаимном сотрудничестве и борьбе за единство наших рядов в будущем.

Мы условились с Отто Гротеволем встретиться еще раз 17 июня, после конференции социал-демократов. Однако эта встреча не состоялась, и из-за очень трагических обстоятельств.

Поздно вечером 15 июня я зашел в кабинет командарма. Из штаба мы часто уходили домой вместе. Наши коттеджи располагались по соседству. Николай Эрастович был в прекрасном настроении, по дороге много шутил и смеялся. Через несколько суток он должен был лететь в Москву на Парад Победы и с нетерпением ждал этого часа.

— Очень соскучился по семье, по маленькой дочурке, по Москве, — говорил он. — Так хочется увидеть наш стольный город мирным, без затемнения и зениток.

— Сейчас июнь, самое чудесное время: ее улицы утопают в зелени, всюду цветы, — поддержал я разговор.

— Да разве важно, какой месяц? Москва всегда прекрасна! — воскликнул Николай Эрастович почти с юношеским задором.

Мы договорились встретиться на приеме делегации демократических женщин и попрощались. А утром дежурный по штабу позвонил мне домой и срывающимся голосом доложил:

— Товарищ член Военного совета, на Франкфуртер-аллее убит генерал Берзарин.

— Как убит? Да что вы говорите? Когда?

Это известие мне показалось невероятным и нелепым. Всего час назад я видел из окна, как Николай Эрастович делал гимнастику во дворике у дома.

— Подробности мне не доложили. Тело повезли в коттедж командарма.

Я бросил трубку, мгновенно оделся и выбежал на улицу. И через несколько минут увидел Николая Эрастовича. Он лежал на носилках, поставленных на пол просторной комнаты. Из-под окровавленного комбинезона на генеральском мундире тускло поблескивала медаль «Золотая Звезда». Я опустился на колени и взял его за руку. Она была еще теплой.

— Эх, Николай Эрастович, ну как же так... — повторял я, как мне потом говорили, несколько раз, не в силах собраться с мыслями и подавить рыдания, душившие меня.

Не зная обстоятельств гибели командарма, я, наконец, понял, что трагедия связана с ездой на мотоцикле. Комбинезон... Это была его слабость: любил, особенно утром, проехать «с ветерком» по пустым улицам. Позже полковник Н. М. Котляр докладывал мне о результатах следствия, которое немедленно провела прокуратура. Берзарин ехал из штаба армии на своем мотоцикле «Харлей». За рулем сидел сам, а ординарец — в коляске. Когда они подъехали к перекрестку, то по главной улице двигалась колонна автомашин полка РГК. Берзарин затормозил, но тормоза отказали. По-видимому, он решил проскочить между «студебеккерами» и увеличил скорость. Однако это не удалось, и Николай Эрастович головой ударился о заднюю часть кузова машины. Смерть наступила мгновенно. Среди прохожих оказался врач в звании майора. Он бросился на помощь, но она уже не требовалась. Сильным ударом выбросило из коляски и ординарца, и тот погиб от падения на мостовую.

В любом случае при неисправных тормозах генерал Н. Э. Берзарин не мог избежать аварии: мотоцикл врезался бы или в машину, или в стену дома. К такому выводу пришли эксперты, допросившие всех свидетелей и проверившие техническое состояние мотоцикла. Они же сделали заключение, что Берзарин ехал на дозволенной скорости и не нарушал правил уличного движения.

Я был глубоко потрясен и не мог представить, что не придется больше встречаться с Николаем Эрастовичем, слышать его голос. Для меня он был боевым другом, близким человеком, с которым мы делили все радости и заботы фронтовой жизни. Поражала нелепость его гибели. Пройти две войны, десятки раз смотреть смерти в глаза и, когда отгремели последние залпы, попасть в автокатастрофу, уйти из жизни в расцвете сил... Ведь ему в апреле исполнился только 41 год...

Все были подавлены случившимся несчастьем. Берзарина в армии знали не только потому, что «по штату знать положено», но глубоко уважали его и как военачальника, и как человека. Николай Эрастович встречался со многими офицерами, сержантами и красноармейцами, и его душевные беседы люди запоминали надолго. Молва о его полководческом таланте и отеческой заботе о воинах, личном мужестве и обаянии передавалась из уст в уста.

...Нескончаемым потоком шли и шли люди через траурный зал, чтобы проститься с командармом. Шли участники боев на Днестре, освободители Молдавии и Польши, герои боев на одерском плацдарме, герои штурма Берлина/ Они видели войну, знали во всех ее ужасных проявлениях и не раз провожали в последний путь боевых товарищей. Мужественные, скорбные лица, опущенные плечи, тяжелая поступь.

В почетном карауле Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, генерал армии В. Д. Соколовский, генералы К. Ф. Телегин, М. С. Малинин, П. И. Косенко, А. М. Кущев. Родина воздавала последние почести верному сыну, стойкому большевику, внесшему большой вклад в завершающие операции Великой Отечественной войны.

Гибель Н. Э. Берзарина тяжело переживали и многие жители Берлина. «Горе это было всеобщим, — рассказывает Артур Пик. — Никто не мог себе представить, что нет в живых человека, который еще вчера заражал всех нас своей энергией, еще вчера был полон сил, так много сделал для восстановления и обновления Берлина».

Газета «Дойче Фольксцайтунг» 17 июня 1945 года опубликовала послание ЦК компартии Германии с выражением соболезнования. В нем говорилось: «...Не только для Советского Союза, но и для немецких антифашистов и населения Берлина гибель этого великого сына советского народа является чрезвычайно тяжелой утратой. Товарищ генерал-полковник Берзарин был одним из героических командиров Красной Армии, штурмовавших центр фашистского ада — Берлин, превращенный фашистскими главарями в течение месяцев в их последний мощный бастион.

После того как фашизм был уничтожен, генерал-полковник Берзарин... отдавал все свои силы делу восстановления Берлина...»

Николая Эрастовича похоронили в Москве на Новодевичьем кладбище. Его светлым именем названы улицы и площади в Москве, Кишиневе, в Народной Польше и Германской Демократической Республике. В Берлине есть площадь, улица и школа, носящие имя Н. Э. Берзарина.

В 20-ю годовщину ГДР имя командарма 5-й ударной присвоено пограничной воинской части Национальной народной армии республики.

Командующим 5-й ударной армией и комендантом Берлина был назначен генерал-полковник Александр Васильевич Горбатов. Под его руководством, а затем под руководством генерал-лейтенанта Д. И. Смирнова и генерал-майора А. Г. Котикова Центральная советская военная комендатура Берлина проделала громадную работу по дальнейшей нормализации жизни города и выполнению решений руководителей государств антигитлеровской коалиции.

Важными вехами развивающегося процесса демократизации явились официальные объявления о деятельности других, кроме КПГ, партий. 17 июня состоялась конференция социал-демократических групп Нейкелльна и Шенеберга, которая восстановила социал-демократическую партию и избрала Отто Гротеволя ее Председателем. С чувством глубокого удовлетворения встретил я известие о том, что на этом же заседании Центральное правление поддержало воззвание компартии от 11 июня и выразило согласие сотрудничать с коммунистами. Оно решило бороться за единство немецкого рабочего движения и объявило, что создание социалистического общества является главной целью[50]. Через два дня был образован совместный рабочий комитет КПГ и СДПГ, в который вошло по 5 представителей от каждой партии.

Вскоре на политическую арену вышли Христианско-демократический союз (ХДС) и Либерально-демократическая партия (ЛДПГ), которые в своих программах отражали антифашистские, патриотические настроения большей части верующего населения, мелкой и средней буржуазии, а также широких кругов интеллигенции. В дальнейшем магистрат не стал принимать заявки на регистрацию новых партий, считая, что их появление может лишь помешать консолидации демократических сил немецкого народа. Советское военное командование поддержало эту позицию магистрата.

ЛДПГ и ХДС были буржуазно-демократическими партиями. Но в новых условиях германский монополистический капитал не мог осуществлять прямого политического и экономического давления на членов этих партий, хотя в их состав вначале и проникло изрядное число реакционных элементов. Здесь необходимо оговориться, что, хотя монополистической буржуазии был нанесен тяжелый удар, она оставалась еще опасной силой, имела свой кадры, социальную базу и большие связи с монополиями других стран. Ее представители в тот период еще держали в своих руках важные позиции в Восточной Германии.

В тех условиях возникла необходимость объединить все антифашистские демократические силы. Такое объединение по инициативе КПГ произошло 14 июля 1945 года. Четыре партии (КПГ, СДПГ, ХДС и ЛДПГ) образовали антифашистский блок, создали объединительный комитет в составе 20 человек и договорились выработать общую программу действий. В условиях 1945 года этот блок являлся лучшей формой антифашистского Народного фронта, за который КПГ боролась еще в годы гитлеровской диктатуры, и стал организационно-политическим выражением союза рабочего класса с другими трудящимися и средними слоями населения, а также с демократическими элементами буржуазии. Это означало возникновение той мощной силы, охватывающей все классы и слои населения, которая одна только и была способна ликвидировать основы империализма и милитаризма.

Вспоминая об этом важнейшем периоде в истории Берлина, следует подчеркнуть, что консолидация демократических сил проходила при поддержке советских военных властей в полном соответствии с решениями руководителей государств антигитлеровской коалиции и она отвечала интересам широких слоев немецкого трудового народа. И все это произошло в необычайно короткий срок после поражения фашистской Германии в войне. Не случайно Отто Гротеволь отметил, что приказом № 2 Советской военной администрации был дан мощный импульс политической жизни в советской зоне. «Где можно найти в истории такую оккупационную армию, — писал он, — которая через пять недель после окончания войны дала бы возможность населению оккупированного государства создавать партии, издавать газеты, представила бы свободу собраний и выступлений?»

С этой оценкой трудно не согласиться. Вряд ли можно найти в истории войн такой пример заботы победителя о народе, потерпевшем поражение. Руководствуясь указаниями Центрального Комитета ВКП(б), советские воины и гражданские советники-специалисты помогали немецкому народу, чем только могли, и оказывали необходимую поддержку в переустройстве жизни на мирных демократических началах. И трудно найти в истории пример столь быстрого возрождения из руин столицы поверженного государства.

К 1 июля, то есть ко времени появления в западных секторах Берлина оккупационных войск западных держав, в городе была восстановлена в основном нормальная жизнь и созданы условия для дальнейшего успешного развития экономики.

Огромный город, который казался в начале мая мертвым, не только ожил, но и стал для всей страны примером антифашистско-демократических преобразований.

Глава десятая. Интернационалисты

Новое назначение. — Незабываемые встречи. — Ведущая сила. — Реформы, реформы... — Историческое рукопожатие

В середине июня 1945 года поступило распоряжение командования Группы советских оккупационных войск в Германии о передислокации Военного совета и штаба 5-й ударной армии. Это было вызвано тем, что многие дома Карлсхорста, в которых они в ту пору размещались, предназначались под резиденцию создаваемой Советской военной администрации в Германии (СВАГ).

Однако мне почти не пришлось работать с А. В. Горбатовым. Уже спустя несколько дней в Карлсхорст приехал Г. К. Жуков, назначенный главноначальствующим СВАГ. Поздоровавшись, Георгий Константинович сказал:

— Что-то не чувствуется предотъездной горячки у руководства Пятой ударной. Не собираетесь ли тянуть с переездом?

— Мы люди военные и привыкли четко выполнять приказы. Через сутки ни меня, ни командарма здесь не будет.

— Вы так думаете? — лукаво улыбнулся Жуков и добавил: — Переезд штаба и генерала Горбатова — дело решенное, а вы остаетесь здесь, так как назначены членом Военного совета Советской военной администрации в Германии. Вот так!

Признаться, это известие было для меня полной неожиданностью. Всего несколько дней назад с руководством состоялся разговор о посылке меня на учебу в Военную академию Генерального штаба. И вдруг новое решение.

— Таково указание Москвы, — объяснил Г. К. Жуков. — Вам предложено, не дожидаясь получения приказа, незамедлительно приступить к исполнению новых обязанностей. Все ясно?

— В основном да, — ответил я с некоторой растерянностью. — А кому передать дела? Кто назначается членом Военного совета Пятой ударной армии?

— Не знаю. Это вне моей компетенции. По этому вопросу свяжитесь с товарищами из ЦК партии, с Главным политическим управлением. Только прошу поторопиться. Дел невпроворот, обстановка сложная. По существу, СВАГ только формируется, пока создан лишь штаб, да и он еще не полностью укомплектован. А решить предстоит большой комплекс проблем в нашей зоне. Для начала рекомендую заслушать доклады начальников управлений и отделов.

Георгий Константинович попрощался и уехал. Принимая поздравления фронтовых товарищей, я смутно чувствовал, что не очень рад повышению в должности. Подумав, я нашел причину — тоска, мучительная тоска по родине. А новая работа отодвигала возвращение в Москву на неопределенный срок. Невольно ловил себя на мысли: почему выбор пал именно на меня, когда вопрос об учебе был предрешен? И вдруг вспомнил разговор по телефону с И. В. Сталиным из кабинета А. С. Щербакова в мае 1944 года. Как будто только вчера сказанная, всплыла фраза: «Побудете в армии — и мы вас поднимем». Я знал, что Верховный не забывает своих обещаний, но все же сомневался. Разве мало бывает совпадений? Однако позже мне стало известно, что инициатива моего назначения исходила от И. В. Сталина, и я еще раз убедился в его феноменальной памяти.

К новой работе я приступил без промедления и начал ее с ознакомления с «Положением о Советской военной администрации в Германии», утвержденным Совнаркомом СССР 6 июня 1945 года. В этом документе указывалось, что СВАГ «имеет своей задачей осуществление контроля за выполнением Германией условий безоговорочной капитуляции, управление советской зоной оккупации и проведение в жизнь согласованных решений Контрольного Совета по главным военным, политическим, экономическим и другим вопросам, общим для всей Германии».

Это была обширная программа действий. Руководству СВАГ и ее органам на местах пришлось, как показала жизнь, прежде всего бороться за четкое осуществление союзнических соглашений, делая упор на оказание всемерной помощи прогрессивным силам немецкого народа в коренном преобразовании страны на демократических началах.

Прошло два дня, а приказа о моем назначении на новую должность еще не было. Позвонил в Москву своему старому товарищу заведующему административным отделом ЦК партии Н. Г. Жукову. Николай Геннадьевич подтвердил мое назначение и сказал:

— Учтите, что решение о создании Военного совета носит сугубо принципиальный характер. Это означает, что теперь СВАГ возглавляет коллективный орган, призванный обеспечить четкое проведение политики нашей партии и государства по искоренению нацизма, демилитаризации и демократизации Германии. Активно включайтесь в работу, а постановление ГКО о вашем назначении на днях будет оформлено. Когда потребуется — звоните...

Еще одна беседа — на сей раз с начальником Главного политического управления РККА генерал-полковником И. В. Шикиным. Иосиф Васильевич был, как всегда, очень приветлив и кратко сориентировал меня в обстановке.

— Общие задачи вам, конечно, ясны, — сказал он. — Нужно разъяснить всем людям, работающим в СВАГ, что наши войска впервые выступают в роли оккупационной армии, но из этого отнюдь не следует, что мы будем уподобляться оккупационным войскам капиталистов. Главное — оказать помощь трудящимся в построении демократического общества. Другими словами, в понятие «оккупация» мы вкладываем совершенно иное, чем буржуазные страны, классовое содержание. Таково указание нашей партии и государства, им и руководствуйтесь.

— Все понятно. В Берлине, как и в провинциях, острый недостаток в советских гражданских специалистах. Не можете ли помочь?

— Это заботит и нас. Сейчас проводится широкий маневр кадрами. В ЦК партии вызывают многих ответственных работников, вплоть до заместителей наркомов. Их намечают направить на руководящие посты в Советские военные администрации в Германии и Австрии. Многое делается и у нас в ГлавПУре: подбираем наиболее подготовленных в политическом и хозяйственном отношении генералов и офицеров, в том числе знающих немецкий язык...

Военному совету СВАГ придется идти по непроторенному пути, преодолевая трудности послевоенного времени и последствия многолетнего тлетворного влияния гитлеризма, — продолжал генерал И. В. Шикин. — У нас еще мало опыта работы с немецким гражданским населением и его партиями. Поэтому не полагайтесь только на себя, обращайтесь по всем сложным вопросам к руководству нашей партии и государства, Наркомату обороны, советуйтесь и с немецкими коммунистами. И учтите — за работу с вас будут спрашивать по большому счету, спрашивать и помогать!..

В правоте слов Иосифа Васильевича мне довелось убедиться в самые ближайшие дни. Главноначальствующему СВАГ и мне, как члену Военного совета, неоднократно звонили, решая целый ряд проблем, И. В. Сталин, заместители Председателя Совнаркома В. М. Молотов и А. И. Микоян, секретари ЦК партии А. А. Жданов и А. А. Кузнецов. Живо интересовался положением в Германии М. И. Калинин. К нам почти систематически приезжали многие ответственные представители ЦК ВКП(б), Совнаркома, Главного политического управления РККА.

Думаю, что каждому совершенно ясно, что Советская военная администрация, хотя она и была наделена в ту пору верховной властью в Восточной Германии, не ставила перед собой задачу как-то подменить подлинного хозяина страны — немецкий народ и его ведущую силу — рабочий класс. Наша Коммунистическая партия, как известно, тоже не противопоставляла себя немецким антифашистским организациям, в том числе КПГ и СДПГ. Руководствуясь данными нам указаниями, мы должны были стоять на страже демократических преобразований в нашей зоне и не допускать вмешательства в них сил внутренней и внешней реакции. Все мероприятия по возрождению страны проводились самими немцами, их органами самоуправления под руководством антифашистских партий, прежде всего КПГ, и при всемерном содействии органов СВАГ.

Другими словами, мы как посланцы нашей партии и народа, следуя марксистско-ленинским положениям о том, что революция не экспортируется, а идеи не приносятся на штыках, не устанавливали и не декретировали институты будущего государственного строя в Германии, считая, что их должен был установить своим волеизъявлением немецкий народ.

Именно так и произошло.

Уже спустя месяц после краха третьего рейха в Восточной Германии началась полоса антифашистских демократических преобразований, которые по своему значению, характеру и содержанию можно было приравнять к подлинной народно-демократической революции.

В июне и июле 1945 года там повсюду, от сельских общин до земель (провинций) включительно, были образованы местные органы самоуправления. Они состояли из авторитетных людей, которые представляли различные прогрессивные слои населения и защищали их интересы. В их деятельность, если она не противоречила решениям Потсдамской конференции, ни один советский военный .комендант не имел права вмешиваться и практически не вмешивался. Напротив, комендатуры поддерживали каждое полезное мероприятие по нормализации жизни населения, благоустройству и наведению порядка.

Конечно, помощь комендатур органам самоуправления была необходима. Ведь притаившиеся реакционные элементы фашистского толка пытались вести подрывную работу против демократических преобразований. Советским комендантам при помощи честных немцев удалось, в частности, выявить подпольные нацистские группы «Эдельвейс пиратен», «Золотая пятерка» и другие, которые намеревались проводить диверсии и совершать террористические акты против представителей советских оккупационных войск и руководителей немецких органов самоуправления. Деятельность этих, пусть и немногочисленных, групп была пресечена в самом зародыше.

Советским органам приходилось ограждать местное население и от преступных действий бандитов, воров и прочих уголовных элементов. Так, в Шверине была задержана группа мародеров, которые, переодевшись в красноармейскую форму, обирали немецкие семьи. Этих грабителей строго осудил военный трибунал гарнизона. Подобные случаи имели место также в Лейпциге и Хемнице, где шайки бандитов, надев на себя советскую военную форму, совершали нападения на немецких граждан. Дела об их преступлениях заслушивались на открытых заседаниях военного трибунала и широко освещались в местной печати. Преступники были наказаны.

Важное значение для успешного проведения антифашистско-демократических реформ и денацификации в Восточной Германии имело увольнение почти четырехсот тысяч выявленных нацистов с занимаемых ими должностей в учреждениях самоуправления, полиции, судах, прокуратуре и других организациях. На эти посты были выдвинуты стойкие антифашисты, которые включились в дело обновления страны.

Ведущей силой демократических преобразований в Восточной Германии сразу после войны были, как я уже отмечал, партии антифашистского блока, и прежде всего КПГ. Именно они определили структуру и подобрали персональный состав органов германских управлений.

Характерно, что вскоре при всех органах самоуправления были созданы совещательные собрания из представителей антифашистских партий, свободных немецких профсоюзов и других общественных организаций. А несколько позднее состоялись свободные выборы во все местные органы самоуправления и правительства земель.

Нужно ли лучшее подтверждение того, что послевоенное социальное устройство в Восточной Германии определял именно немецкий народ через свои антифашистские партии и провинциальные правительства, а органы СВАГ лишь всемерно помогали, обеспечивали и гарантировали их деятельность?

Одним из таких важнейших мероприятий Советской военной администрации, направленных на быстрое развитие основных отраслей хозяйства и культуры в Восточной Германии, было создание в августе 1945 года немецких центральных управлений транспорта, связи, топливной промышленности, торговли и снабжения, промышленности, сельского хозяйства, финансов, труда и социального обеспечения, здравоохранения, народного образования, юстиции. Все они вскоре стали играть важную роль в процессе восстановления экономики и культуры Восточной Германии.

Когда я впервые ознакомился с документами об экономическом положении зоны, впечатление было удручающим. Оставались в значительной степени разрушенными 41 крупный и 158 средних городов, многие сотни других населенных пунктов, было выведено из строя большое количество заводов и фабрик, почти половина жилых домов. При отступлении фашистские зондеркоманды не только взорвали наиболее важные промышленные объекты и коммуникации, но и заставили жителей уйти на запад. Теперь миллионы немцев, возвращающихся в родные места, стали бездомными. Нужно было найти для них пристанище, накормить, обеспечить работой...

Я не ставлю перед собой задачу показать всю поистине титаническую деятельность СВАГ и людей, с которыми мне довелось работать почти два года. Для этого, возможно, потребовалось бы многотомное издание. Расскажу лишь об основных мероприятиях Советской военной администрации, личных наблюдениях, мыслях, которые возникали при анализе обзорных и сводных материалов, проходивших через мои руки в то время.

Вспоминаются длительные беседы с помощником Главноначальствующего СВАГ по экономическим вопросам, бывшим заместителем наркома тяжелой промышленности СССР К. И. Ковалем. Своей неуемной энергией, деловитостью, глубиной анализа экономического положения этот человек восхищал многих.

На Коваля, как и на начальника экономического управления СВАГ генерал-майора С. И. Шебалина, легли тогда немалые заботы. Вот, к примеру, одна из проблем. В результате раздела всей страны на несколько зон оккупации в Восточной и Средней Германии большая часть предприятий металлообрабатывающей и текстильной промышленности, заводов точной механики и оптики была оторвана от своей сырьевой базы, в основном находившейся в западных зонах.

Имелся логичный выход из положения — проводить взаимные поставки сырья и изделий. Однако сразу же после раздела Германии на зоны оккупации военные администрации США, Англии и Франции стали препятствовать возобновлению традиционных экономических связей между различными частями страны, хотя это было и прямым нарушением союзнических соглашений. Намерения капиталистических держав были предельно ясны: всячески затормозить восстановление промышленности в Восточной Германии, усугубить в ней послевоенные трудности и этим разжечь у немецкого населения антисоветские настроения.

— Такое сложное положение сказалось на работе многих предприятий в восточной зоне, — докладывал мне в середине июня К. И. Коваль. — Но, думается, что в ближайшее время выход будет найден и большинство из них будет введено в строй. Уже сейчас из Советского Союза поступает сырье и топливо. Найдем и металл...

— А как обстоит дело с военными заводами? — спросил я.

— В соответствии с решениями союзников военная промышленность третьего рейха должна быть частично уничтожена, а остальная — демонтирована.

— Как обеспечивается рабочий класс продуктами питания?

— Получают по первой и второй нормам, в зависимости от трудоемкости работ и характера производства.

Наша беседа длилась еще долго и помогла мне составить общее представление о состоянии промышленности Восточной Германии.

А через несколько дней, как мне помнится, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, я и генерал В. В. Курасов подписали приказ № 9 «О развертывании промышленного производства», который определил конкретные мероприятия по оказанию помощи немецким управлениям в восстановлении заводов и фабрик, упорядочению экономики Восточной Германии и трудоустройству ее населения.

Однако возникла новая проблема: как быть с предприятиями и имуществом, принадлежащими бывшему фашистскому государству, нацистской партии, монополиям и военным преступникам? Военный совет СВАГ обратился с запросом в Советское правительство. Вскоре поступило указание, суть которого сводилась к одному: это должен решить сам немецкий народ!

А пока, чтобы не допустить порчу и расхищение этих предприятий, СВАГ наложил на них секвестр, несколько позже они были переданы немецким органам управления.

А в каком состоянии было сельское хозяйство?

Помню, как ко мне пришли возглавлявшие управление сельского хозяйства СВАГ полковник А. Ф. Кабанов, его заместитель Л. А. Корбут и парторг управления П. А. Анчихаров с выкладками о землевладениях в Восточной Германии. Перед крахом фашизма, как доложили они, более трети всех угодий принадлежало небольшой группе землевладельцев, составлявших лишь полпроцента всего сельского населения. Почти вся эта юнкерско-помещичья свора при приближении советских войск бежала в западные провинции страны. Туда же из имений был перегнан породистый и продуктивный скот, перевезены лучшие сельскохозяйственные машины и другой инвентарь.

— Сейчас в провинциях и землях органы немецкого самоуправления с нашей помощью принимают срочные меры к налаживанию сельскохозяйственных работ, — рассказал Л. А. Корбут. — Повсюду изданы приказы об обработке земли, в том числе и бесхозной. Наши войсковые части и подразделения активно помогают немцам в ремонте тракторов и других машин, дают им горючее и транспорт. На многих предприятиях спешно изготовляются плуги, косы, грабли. Словом, делаем все, чтобы в будущем полностью обеспечить население продовольствием...

Уходя, работники сельхозуправления оставили мне длинный перечень машин и материалов, необходимых для проведения посевной и уборочной кампаний. Уже на следующий день вместе с генералом В. В. Курасовым и руководителями некоторых управлений и отделов СВАГ мы изучили потребности сельского хозяйства Восточной Германии и наметили способы их удовлетворения. В целом же нам стало ясно, что оно нуждается в коренных преобразованиях. Характерно, что к тому времени ЦК компартии Германии высказался за ликвидацию прусского землевладения и проведение земельной реформы. Оснований для такой постановки вопроса было более чем достаточно.

Работы в Советской военной администрации — в центре и на местах — было очень много, и всё трудились с предельным напряжением. В моем блокноте сохранилась хронология одного июльского рабочего дня. Она довольно точно характеризует тогдашнюю обстановку.

Утром мне позвонил Г. К. Жуков.

— Только что, — сказал он, — у меня был политсоветник Соболев. Его тревожит положение с подготовкой к началу учебного года в немецких школах. Он к вам заедет. Прошу заняться этим вопросом...

А. А. Соболев по совместительству с основными дипломатическими обязанностями курировал народное просвещение, уделял немало внимания и правовым проблемам в нашей зоне. Из беседы с ним выяснилось, что местные органы немецкого самоуправления лишь частично приступили к ремонту школьных зданий, что медленно изучались политические принципы и квалификация учителей и еще не было выяснено количество учащихся.

— Надо бы помочь немецким органам просвещения, — сказал А. А. Соболев. — Думаю, что следует подключить к решению этой проблемы другие отделы администрации, военных комендантов на местах, выделить школам строительные материалы. Школьные пособия проникнуты милитаристским и расистским духом. Недалеко от них ушли и учебники периода Веймарской республики.

— Давайте попросим лучших педагогов-антифашистов составить новые учебники, — предложил я.

— Иного выхода нет, — согласился Соболев.

Вскоре по моему вызову прибыл и заведующий отделом народного образования СВАГ К. В. Золотухин, который подтвердил, что подготовка к учебному году в немецких школах и вузах под угрозой срыва. Я сказал К. В. Золотухину и А. А. Соболеву, что Военный совет возьмет под особый контроль народное просвещение.

Результатом этих мер было то, что вскоре по всей Восточной Германии развернулась активная подготовка к новому учебному году. Для школ были выделены лучшие из сохранившихся зданий; учителей-нацистов сменили преподаватели-антифашисты, многие из которых были подготовлены на краткосрочных курсах. Педагоги подготовили новые учебники, а мы выделили типографии и фонды бумаги для их издания. Все это позволило повсеместно и вовремя начать занятия в школах. Не скрою, я был искренне рад такой оперативности как наших, так и немецких товарищей.

...В полдень Военный совет принимал руководство управления комендантской службы СВАГ во главе с генерал-майором С. Ф. Гороховым. Это хозяйство и подчиняло себе комендантские управления округов, военные комендатуры и участки, тысячи офицеров, сержантов и красноармейцев. Помимо несения патрульной службы они при содействии советских гражданских специалистов оказали значительную помощь немецким органам самоуправления в восстановлении промышленности и сельского хозяйства, устройстве переселенцев и т. д. Так что проблем на совещании было поставлено немало.

...На вторую половину дня была запланирована встреча с руководителями Центрального Комитета Коммунистической партии Германии Вильгельмом Пиком и Вальтером Ульбрихтом. Она состоялась точно в назначенное время. Наша беседа протекала очень тепло и сердечно. Уже преклонного возраста, заметно поседевший, широкоплечий и коренастый, добродушно улыбающийся Вильгельм Пик очень располагал к себе.

Вильгельм Пик изложил ряд ходатайств Центрального Комитета КПГ. В частности, он просил выделить несколько типографий для издания партийной литературы и газет, увеличить лимит бумаги, транспорта и горючего, по возможности улучшить снабжение горняков и предоставить материальную помощь освобожденным из тюрем и концлагерей антифашистам и членам их семей.

Разумеется, эти пожелания вскоре были удовлетворены руководством СВАГ.

Вальтер Ульбрихт рассказал, что коммунистические организации непрерывно растут и в количественном и в качественном отношении, а затем спросил:

— Как отнесется руководство СВАГ к созданию в Восточной Германии антифашистского комитета молодежи?

Я сразу же ответил:

— У Советской военной администрации не может быть возражений против создания демократической молодежной организации. Но хотелось бы знать, кого предполагается рекомендовать в руководство этой организации? Ее, по нашему мнению, должны возглавить опытные антифашисты.

Гости обменялись улыбками, а потом Пик сказал:

— О политической бдительности мы не забываем и собираемся рекомендовать в руководство комитета стойкого в идейном отношении и прекрасного организатора Эриха Хонеккера. Многие немецкие юноши и девушки его знают. Он из шахтерской семьи Нойнкирхена, в 1926 году он стал членом Коммунистического союза молодежи и уже через три года вступил в нашу партию, учился в Москве в школе Коммунистического Интернационала Молодежи. В составе интернациональной бригады Хонеккер строил металлургический комбинат...

— Важно, — добавил Ульбрихт, — что в годы нацизма он не уезжал из Германии. Ушел в подполье и проводил среди молодежи активную антифашистскую работу в Рурской области, в Бадене, Гессене, Вюртемберге и Пфальце. Затем Хонеккер руководил подпольем в Берлине, где гестаповцам все же удалось его выследить. Фашистский трибунал приговорил Эриха «за подготовку государственной измены» к десяти годам заключения в каторжной тюрьме. Сразу же после освобождения в 1945 году из нее советскими войсками он пришел в инициативную группу КПГ и энергично включился в работу по восстановлению Берлина.

— Эрих Хонеккер — прекрасный коммунист, — сказал В. Пик и добавил: — Думаем, что он охотно займется организацией и воспитанием немецкой молодежи, ее трудоустройством и защитой прав.

В сентябре Э. Хонеккер был избран председателем Центрального антифашистского комитета молодежи, а в апреле 1946 года — председателем (первым секретарем) Центрального совета Союза свободной немецкой молодежи. Деятельность Э. Хонеккера была настолько плодотворной, что на всех съездах Союза он десять лет подряд избирался первым секретарем ССНМ.

Позже мне неоднократно доводилось встречаться и беседовать с Эрихом Хонеккером и как члену Военного совета СВАГ и впоследствии как гостю ГДР. О нем я сохранил самые теплые воспоминания.

В ходе беседы Вальтер Ульбрихт рассказал, как Центральный Комитет КПГ с участием других антифашистских партий ведет работу по мобилизации масс на расширение и укрепление единого немецкого профсоюза и женской демократической организации, и выразил надежду, что это найдет поддержку и у органов СВАГ. По всему чувствовалось, что ЦК КПГ проводит твердый курс на политическую активизацию всех здоровых сил немецкой нации для создания демократического общества.

Уже вечерело, когда руководители ЦК КПГ уехали. Но рабочий день продолжался. Кабинет заполнили заместители начальников управлений и отделов но политчасти, секретари партийных и комсомольских организаций центрального аппарата СВАГ. Вместе с начальником политотдела штаба полковником К. В. Овчинниковым мы провели с ними совещание, посвященное повышению ответственности коммунистов и членов ВЛКСМ за порученную им работу.

Поздно вечером, когда я набрасывал личный план на следующий день, дверь распахнулась и в комнату вошел заместитель главноначальствующего СВАГ и главнокомандующего ГСВГ генерал армии В. Д. Соколовский. Он предложил провести на следующий день совещание руководителей отделов администрации, занимавшихся в нашей зоне выявлением и ликвидацией военных заводов и других объектов.

— Я вижу, что вы еще не намерены отдыхать, — сказал Василий Данилович, собираясь уходить.

— Еще часок поработаю. Уж очень много неотложных дел. И, видимо, не только у меня.

— Это верно. Сам думал тоже: вот кончится война — передохну. АН нет, забот не убавилось. Судьба, что ли, у нас такая, а? — спросил с улыбкой Соколовский и, пожелав мне спокойной ночи, вышел.

Я подошел к окну и распахнул его пошире. Ночь была теплой и тихой. Сел за стол, а когда закончил записи, часы мягко пробили три...

Так закончился один из многих рабочих дней.

Мне приходилось часто встречаться с представителями различных слоев немецкого населения. Но одна из встреч особенно памятна — с женой Эрнста Тельмана Розой и его дочерью Ирмой Вестер-Тельман.

Однажды мне позвонил Вильгельм Пик. Он сказал, что хочет повидаться и обсудить ряд вопросов, а заодно сообщил, что у него в кабинете находятся близкие Э. Тельмана. Я знал, что они вместе с сотнями других узников были освобождены советскими воинами из концлагеря Равенсбрук. С первой же минуты Розу и Ирму Тельман окружили [387] вниманием и заботой. Когда Ирму доставили на санитарной машине в военный полевой госпиталь, все пришли в ужас: лицо — восковое, тело — кожа да кости. Крайне истощена была и ее мать. Наш врач М. М. Донов и медицинские сестры выходили Ирму, вернули ей силы. И вот теперь они в Берлине...

Общеизвестно, каким огромным авторитетом и любовью рабочего класса пользовался Эрнст Тельман во всем мире, и особенно у трудящихся Германии. Естественно, каждому было трудно смириться с мыслью, что его уже нет в живых...

Мы встретили Розу и Ирму Тельман с цветами как дорогих и почетных гостей. Обе женщины были радостно возбуждены, но при каждом упоминании об Эрнсте Тельмане в их глазах появлялась скорбь.

— Трудно, невероятно трудно верить, что мы никогда уже не увидим нашего любимого Тедди. Как жаль, что он не дожил до нашей общей победы, — сказала с печалью Роза. — Как счастлив он был бы сегодня.

Потом, несколько успокоившись, Роза и Ирма рассказали о своих встречах с Тельманом в разных тюрьмах. Широкое международное движение за освобождение Эрнста Тельмана, приезд в Германию с этой целью делегаций вынудили фашистов предоставить возможность свидания с ним жене и дочери. В течение 11 лет родные приезжали к Тельману на свидание из Гамбурга, где постоянно жили. Как правило, их сопровождали фашистские шпики. А потом все оборвалось. 15 апреля 1944 года гестапо арестовало Ирму, а спустя двадцать дней и Розу. Видимо, в то время уже было принято решение о злодейском умерщвлении Тельмана.

Роза и Ирма взволнованно рассказывали о глубокой вере Тельмана в грядущую победу Советского Союза над фашистской Германией.

— А вы расскажите о связях Эрнста с волей, — попросил Вильгельм Пик Розу, — о том, как даже из тюрьмы он регулярно поддерживал связь с нашим ЦК партии.

— Да, эту связь Эрнст называл мостом жизни.. Из тюрьмы он тайком писал о допросах в гестапо, высказывал соображения о тактике и стратегии нашей партии в борьбе с нацизмом. Фашистские главари, опасаясь провала суда над ним, подобно процессу над Георгием Димитровым, так и не осмелились его провести. Многие его записки и двадцать исписанных тетрадей мы сумели вынести из тюрьмы. Целая цепочка связных-коммунистов переправила записки и тетради Эрнста и сведения о нем через границу для передачи в Центральный Комитет компартии Германии...

После беседы Военный совет устроил обед в честь Вильгельма Пика и семьи Э. Тельмана. Перед уходом наших гостей я спросил у Ирмы Тельман:

— Не нуждаетесь ли вы и ваша мать в чем-либо?

— У нас никаких личных просьб нет. Живем как все немцы. Понимаем — послевоенный период.

Я проводил их до машины, и мы тепло распрощались. Вернувшись к себе, сообщил по телефону маршалу Г. К. Жукову о встрече. Вместе с ним приняли решение о назначении Розе и Ирме Тельман персональных пенсий. Постановление СВАГ об этом час спустя подписали генерал армии В. Д. Соколовский и я. Это была не только дань светлой памяти Эрнста Тельмана, но и признание больших личных заслуг в борьбе с фашизмом его жены и дочери.

...Как-то поздним вечером раздался стук в дверь. Мой адъютант И. Я. Лысойван пропустил вперед гостей.

— Зашел на огонек к старому знакомому. Не поздно ли?

В бекеше и серой папахе вошел член Центрального Комитета ВКП (б) Дмитрий Захарович Мануильский.

— Только что прилетел из Москвы. В Германии я проездом. На улице морозно, вот я и решил погреться у вас, — сказал он и шутливо добавил: — Как, примете?

Мы обнялись. Адъютант вышел из комнаты и вскоре вернулся с официанткой, которая быстро накрыла на стол.

Видного деятеля международного коммунистического и рабочего движения Д. З. Мануильского я знал очень хорошо. Он не раз выступал перед слушателями Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Его кипучая и плодотворная деятельность в Коминтерне была широко известна. В тот вечер мы много говорили о Москве, об освободительном движении в странах Европы и Азии. Он живо интересовался обстановкой в Германии.

Дмитрий Захарович внимательно слушал меня, изредка уточняя отдельные вопросы. Зашла речь и о некоторых выпускниках академии, которые отличились в боях и хорошо трудились в органах СВАГ. Я сказал, что глубокое знание марксизма-ленинизма, общение в довоенное время с видными деятелями Коминтерна, естественно, положительно сказываются на работе офицеров в Германии.

— Дело, конечно, не только в наших тогдашних выступлениях перед слушателями, — поглаживая пышную щеточку седоватых усов, сказал Мануильский. — Сильна в них вообще партийная закваска, а значит, они найдут общий язык с немецким трудовым народом, сея, как говорится, разумное, доброе, вечное. А это, несомненно, даст хорошие всходы. Главное, — продолжал Дмитрий Захарович, — что коммунисты правильно понимают свои интернациональные задачи. Они сумеют повлиять на тех немцев, которые превратно думают о Советском Союзе и его людях. А работать в Германии придется много. Реакционные элементы теперь притаились, а тех, кто попытается действовать исподтишка, думается, призовет к порядку с нашей помощью и сам немецкий народ...

Разговор о выпускниках академии мне живо напомнил один эпизод, и я рассказал о нем Дмитрию Захаровичу. Было это осенью 1940 года. Тогда группа преподавателей и слушателей академии приехала поздравить Михаила Ивановича Калинина с 65-летием. Этот замечательный человек, виднейший деятель партии и государства, всегда был большим другом нашей академии. М. И. Калинин очень душевно побеседовал с нами.

— Желаем вам встретить в полном здравии светлые дни коммунизма! — сказал я, прощаясь со Всесоюзным старостой.

Михаил Иванович задумался, а потом мечтательно проговорил:

— Хотя бы дожить до дней, когда будет покончено с фашизмом в Германии.

Это было за восемь месяцев до вероломного нападения гитлеровских полчищ на Советский Союз...

Дмитрий Захарович улыбнулся и сказал:

— Да, дожил Калиныч до этого счастливого часа. Когда будете в Москве, непременно посетите его. Он будет рад вспомнить былое и услышать живое слово о нынешнем положении в Германии.

На следующее утро Мануильский по просьбе Военного совета встретился с работниками СВАГ и очень глубоко и содержательно рассказал им о росте мирового коммунистического и рабочего движения, о маневрах реакции на западе, дал очень дельные советы, касающиеся форм помощи антифашистским партиям Германии.

Вечером я проводил Дмитрия Захаровича к поезду.

Вскоре, прилетев по служебным делам в Москву, я посетил М. И. Калинина. Как обычно, Михаил Иванович был приветлив, лицо его светилось улыбкой. Он подробно расспрашивал о положении в Германии, а быте наших воинов, о работе Советской военной администрации, о снабжении населения.

В ходе беседы я напомнил Михаилу Ивановичу о давнишней встрече с делегацией академии и о том, что его мечта сбылась — фашизм разбит, а он в полном здравии.

В глазах Михаила Ивановича блеснули искорки.

— Здоровье — это относительное понятие, да и, справедливо говоря, возраст — это не только годы, но и состояние. А вот что касается фашизма... — Он на мгновение замолк, а потом, растягивая слова, продолжал: — Да, на поле брани мы наголову разгромили гитлеровское войско. Это так! Но еще древние говорили: «Если гидре отрубают голову, у нее вырастает другая...» Разве все фашистское охвостье уже сложило оружие? Коммунистам и другим прогрессивным силам Германии еще немало предстоит потрудиться над идейным разоружением тех, кто поклонялся нацизму. Кое-кто из них не потерял надежду на реванш, хотя сегодня он и вынужден маскироваться. Посмотрите, как уже теперь поднимают голову реакционные элементы в Западной Германии, да и их покровители за океаном. Не обольщайтесь, они себя еще покажут. Так что нам нужно держать ухо востро...

Очень часто впоследствии, когда доводилось читать в газетах о вылазках и демонстрациях неонацистов, шумных сборищах всяческих недобитых вояк, мне вспоминались вещие слова М. И. Калинина.

Это была моя последняя встреча с обаятельным и мудрым Михаилом Ивановичем Калининым, о котором прекрасно сказал в своих стихах Михаил Исаковский: «К нему стучались днем и ночью, и был для всех он как живой родник».

Правая сторона перекидного календаря за 1945 год на моем столе становилась все тоньше. Каждый лист до отказа исписан пометками, которые были понятны, пожалуй, только мне. Однажды, просматривая их, я прикинул, какой все-таки большой комплекс задач выполнила за короткое время Советская военная администрация в Германии. Второстепенных проблем не было. Но все же главное внимание уделялось мерам по выполнению решений Ялтинской и Потсдамской конференций. Суть этих мер выражалась четырьмя словами: демократизация, демилитаризация, денацификация и декартелизация.

Военный совет СВАГ в своей деятельности постоянно руководствовался указаниями ЦК ВКП(б), Советского правительства, Наркомата обороны, Главного политического управления РККА. Но хотелось бы особенно подчеркнуть роль Центрального Комитета нашей партии.

В годы Великой Отечественной войны еще раз полно и всесторонне сказалась направляющая сила ВКП(б). Партия мудро вела весь наш народ и его героическую армию сквозь все испытания к полному разгрому фашизма, сумела подчинить все духовные и материальные силы интересам вооруженной борьбы, обеспечить единство политического и военного руководства, единство политической и военной стратегии. Она выковала несокрушимую монолитность и величайшую моральную стойкость народа, создавшего невиданный экономический и военный потенциал страны, что позволило с честью отстоять завоевания Великого Октября, добиться блестящих побед над сильным и коварным врагом.

Впоследствии нас неоднократно спрашивали: был ли в Москве специальный орган, который непосредственно руководил Советской военной администрацией в Восточной Германии?

На это могу ответить: нет, никакого такого органа или центра в Москве не было. Все важные указания по принципиальным проблемам и вопросам Военный совет СВАГ получал непосредственно от Политбюро ЦК ВКП(б), Совнаркома СССР и Главного политуправления РККА.

Коренные реформы внутренней жизни в Германии намечали и осуществляли представлявшие немецкий народ антифашистско-демократические партии и общественные организации, объединенные в блок, и органы немецкого управления. Иное дело, что, верная своему интернациональному долгу, наша страна через органы СВАГ всесторонне помогала трудящимся Германии осуществлять демократические преобразования. Конечно, объективно наша поддержка была значительно большей, поскольку само пребывание советских войск на территории Восточной Германии ограждало социальные завоевания ее трудового народа от происков как внутренней, так и международной реакции.

Структура СВАГ неоднократно менялась: ведь жизнь выдвигала новые задачи, решение которых требовало перестройки управления. И она проводилась. В совершенствовании структуры СВАГ и укомплектовании ее надлежащими кадрами опять сказалась руководящая роль Центрального Комитета партии и Совнаркома СССР.

После создания Военного совета в СВАГ начальниками Советской военной администрации на местах были назначены опытнейшие военачальники: маршал бронетанковых войск С. И. Богданов (провинция Бранденбург), генерал-полковник И. И. Федюнинский (земля Мекленбург), генерал-полковник М. Е. Катуков (провинция Саксония), генерал-полковник В. И. Кузнецов (провинция Саксония-Ангальт), генерал-полковник В. И. Чуйков (провинция Тюрингия). Все они, осуществляя общее руководство СВА провинций и земель, одновременно командовали и вверенными им войсками.

Непосредственно же делами провинций и земель занимались управления Советской военной администрации (УСВА) с соответствующим штатом. Начальниками управлений СВА во всех пяти землях Государственный Комитет Обороны назначил видных военно-политических деятелей. Весьма характерен персональный состав руководителей УСВА: в провинции Бранденбург — генерал-майор В. М. Шаров, в Саксонии — генерал-лейтенант Д. Г. Дубровский, в Саксонии-Ангальт — генерал-майор А. Г. Котиков, в Тюрингии — генерал-майор И. С. Колесниченко. Трое из них были ранее членами военных советов армий, а генерал Котиков возглавлял политотдел объединения.

При подборе и выдвижении генералов или старших офицеров на посты военных комендантов особое внимание уделялось их хорошей политической подготовленности к этой деятельности, личным качествам, способности осуществлять па практике задачи, вытекающие из интернациональной миссии Советского Союза в Германии. Так, к примеру, военным комендантом Лейпцига был назначен активный участник гражданской и Великой Отечественной войн генерал-лейтенант Н. И. Труфанов, бывший командующий армией; города Галле — генерал Д. И. Густишев, служивший еще в 20-х годах в 9-й кавалерийской дивизии Г. И. Котовского и отличившийся в боях с гитлеровцами. Большой военный и житейский опыт был и у коменданта Дрездена Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Е. В. Добровольского, командовавшего ранее 16-м стрелковым корпусом.

Тем временем возникла настоятельная необходимость усилить связь органов СВА провинций и земель с местными организациями антифашистских партий и немецкими управлениями и развернуть более широкую разъяснительную работу среди немецкого населения о целях пребывания советских войск в Восточной Германии, их интернациональной миссии. Поэтому при поддержке Главного политического управления РККА наш Военный совет внес в ЦК ВКП(б) предложение о целесообразности сформировать управление пропаганды СВАГ. Оно было образовано. Управление, как и его отделения на местах, действовало в постоянном контакте с антифашистскими партиями и органами самоуправления, всячески помогало им. Его возглавлял полковник С. И. Тюльпанов.

По ходатайству Военного совета в СВАГ было создано также бюро информации, обеспечивающее немецкие газеты материалами о жизни Советского Союза, о положении за рубежом, о деятельности Советской военной администрации. Во главе бюро информации стоял замечательный коммунист подполковник А. М. Беспалов.

Первостепенное значение для нас имело создание политического управления Советской военной администрации в Германии. Его начальником был назначен видный партийный работник генерал-майор Иван Михайлович Андреев. Затем были сформированы политические отделы во всех управлениях СВА. Был укреплен и партийно-политический аппарат непосредственно в штабе, управлениях и отделах СВАГ, где были назначены заместители начальников по политчасти. Заместителем начальника политуправления СВАГ стал по совместительству начальник политотдела штаба СВАГ полковник К. В. Овчинников.

Заметим, что все начальники политотделов СВА провинций персонально назначались решениями Центрального Комитета ВКП(б). Так постепенно была создана стройная система Советской военной администрации в Германии, и, как показал опыт, она себя полностью оправдала.

Однако не следует думать, что инициатива о перестройке отдельных звеньев структуры СВАГ исходила лишь снизу и всегда получала поддержку в Москве. Бывало и так, что некоторые предложения не принимались, а отдельные приказы по СВАГ вышестоящими органами отменялись. Приведу лишь один пример.

Как-то мне позвонил секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов и спросил, целесообразно ли ликвидировать 7-е отделения в политотделах, а их кадры передать управлению пропаганды СВАГ.

— Я задаю такой вопрос потому, что поступившее к нам ходатайство не подписано членом Военного совета, — сказал А. А. Кузнецов.

Должен сказать, что постановка вопроса о ликвидации 7-х отделений политотделов армий для меня была неожиданна.

Они были укомплектованы политически зрелыми офицерами, знающими немецкий язык, которые повседневно осуществляли связь войсковых объединений с местными немецкими органами, укрепляли добрые отношения личного состава частей с антифашистскими партиями и населением.

Конечно, такое пополнение опытными квалифицированными политработниками очень помогло бы органам СВАГ, но одновременно это неминуемо ограничило бы возможности командования армий в общении с немцами в пунктах дислокации. Поэтому я решительно ответил А. А. Кузнецову:

— С партийной и государственной точки зрения ликвидация седьмых отделений явно нецелесообразна.

— А Булганин придерживается другого мнения, — сказал он, — Ладно, разберемся...

Предложение было отклонено ЦК нашей партии как нецелесообразное, и все осталось по-прежнему.

Быстрому налаживанию контактов с населением и слаженной работе представителей СВАГ и военных комендатур отлично содействовали наши издания на немецком языке, в частности газета «Теглихе Рундшау» («Ежедневное обозрение»), которую редактировали Александр Владимирович Кирсанов, а позже — Михаил Петрович Соколов. Небезынтересно, что в штате редакции были и советские журналисты и немцы-антифашисты. В газете на немецком языке регулярно публиковались официальные материалы СВАГ, статьи и информации о Советском Союзе, его интернациональной политике в отношении Германии. Значительное место уделялось и разоблачению фашизма, борьбе за пробуждение классового самосознания немецких рабочих. «Теглихе Рундшау» вскоре стала пользоваться большим спросом у местного населения. За ней буквально с утра выстраивались очереди, хотя ее тираж был немалым.

Значительным успехом у жителей пользовались и издаваемый этой газетой двухнедельный иллюстрированный журнал «Илюстрирте Рундшау» («Иллюстрированное обозрение») и научно-теоретический журнал «Нейс Вельт» («Новый мир»). На их страницах выступали многие прогрессивные писатели, в том числе Иоганнес Бехер, Эрих Вайнерт, Анна Зегерс, Вилли Бредель, Бернгардт Келлерман, Ганс Фаллада. Впоследствии «Теглихе Рундшау» стала регулярно выпускать политическую и художественную литературу. Было издано до 3 миллионов экземпляров книг 70 наименований.

Нужно ли говорить, какая это была большая помощь немецким антифашистским партиям в мобилизации многомиллионного немецкого населения на строительство новой демократической Германии.

По мере того как возрастала сознательность масс, ширились ряды партий антифашистского блока, совершенствовали свою работу органы немецкого самоуправления, повсеместно укреплялись демократические начала и развертывался фронт борьбы за революционные преобразования в разных областях жизни Восточной Германии. Прогрессивные антифашистские силы завоевывали в классовой борьбе одну решающую позицию за другой.

Огромные социальные преобразования всколыхнули немецкую деревню. 2 сентября 1945 года на собрании крестьян общины Кириц района Остпригнитц с программной речью выступил Вильгельм Пик. От имени компартии Германии он призвал крестьян поддержать ее предложение о проведении во всей стране демократической земельной реформы. Инициатива коммунистов отвечала думам и чаяниям подавляющего большинства народа. Участники многолюдного собрания в Кирице единодушно одобрили предложение и потребовали конфискации угодий у крупных землевладельцев, уменьшения владений помещиков и передачи их малоземельным крестьянам и батракам. В своей резолюции они заявили: «Мы хотим, наконец, быть свободными крестьянами, на свободной земле, в демократической Германии»[51]. Этот призыв подхватили крестьяне в провинциях Саксония-Ангальт, Мекленбург и Тюрингия. Волна таких собраний прокатилась повсеместно.

Комитеты партий антифашистского блока поддержали решения крестьянских собраний и потребовали издания соответствующих законов о земельной реформе. Такие постановления, имевшие силу закона, были приняты и обнародованы немецкими управлениями провинций Саксония, Мекленбург, Марк-Бранденбург, Тюрингия и Саксония-Ангальт.

Демократическая земельная реформа в Восточной Германии представляла собой революционные преобразования в немецкой деревне с далеко идущими последствиями. Ее восторженно встретило подавляющее большинство крестьян, сельскохозяйственных рабочих и новых поселенцев.

Однако не следует думать, что реформа проходила гладко, без классовой борьбы. Были и случаи нападения на активистов, и поджоги амбаров с зерном, и другие конфликты. Однако юнкера и помещики не рискнули пойти на массовые диверсии и террор, понимая, что на стороне антифашистской власти бдительно стоят органы Советской военной администрации в Германии. В то же время в стремлении уйти от раздела имений их владельцы сразу стали прибегать ко всяким хитроумным маневрам и комбинациям. Одни помещики стали задним числом оформлять сделки о продаже собственности, другие составляли фиктивные документы о разделе поместий между членами своих семей так, чтобы за каждым числилось менее 100 гектаров и он не подпадал под действие земельных реформ. Однако немецкие антифашисты были бдительны и пресекали такие махинации.

Трудящиеся деревни были очень воодушевлены тем, что семейства, которые имели менее 5 гектаров пашни, получали землю дополнительно, что ею наделялись и безземельные крестьяне, батраки, мелкие арендаторы, переселенцы и беженцы, что на основе земельной реформы вблизи городов создавались хозяйства, подчиненные городским самоуправлениям, для обеспечения рабочих, служащих и ремесленников мясными и молочными продуктами. Их удовлетворяло также то, что рабочим и служащим предоставлялись небольшие земельные участки (парцеллы) для выращивания овощей.

Крестьяне особенно были рады отмене фашистского закона о «наследственных дворах», по которому в случае смерти главы семейства его собственность наследовали не все члены семьи, а лишь один из них. Ведь гитлеровский закон, определявший, что каждый «наследный двор» должен быть не менее 75–125 гектаров, преследовал цель насаждать кулацкие хозяйства.

Одной из характерных особенностей земельной реформы было то, что немецкие органы самоуправления проводили ее на сугубо демократической основе. Землю распределяли комиссии из представителей малоземельных крестьян, батраков и новопоселенцев. Передача наделов пашни и участков под огороды проходила в праздничной обстановке. Люди искренне торжествовали, когда сжигались старые книги с записями о размерах и границах крупных землевладений или когда им вручали государственные грамоты о праве собственности на землю. У многих выступали слезы радости, а некоторые целовали полученную землю, на которой они раньше батрачили на господ от зари до зари.

Во время частых поездок по Восточной Германии мне несколько раз довелось присутствовать при разделе помещичьей земли и «прирезке» наделов малоземельным хозяйствам, И каждый раз я убеждался, что земельная реформа отвечала чаяниям бедных людей, ставших подлинными хозяевами своей родины.

Радовались за немецких землепашцев и советские люди.

Как-то начальник управления СВА земли Мекленбург генерал-лейтенант Н. И. Труфанов, кивнув на одного из батраков, который в обнимку с женой восторженно оглядывал свой надел, сказал мне:

— Дождался. Сейчас он будет работать на себя и на свой народ, а не на помещика-мироеда...

Нашего генерала было легко понять. Он и сам вышел из бедняцкой семьи, в 1919 году добровольно вступил в Красную Армию и связал с нею всю свою жизнь.

— Делили когда-то и мы, безземельные, помещичью землю на Руси, — задумчиво сказал он. — Но путь к этому у нас пролегал через кровопролитную гражданскую войну. А немецкие крестьяне от нее избавлены. Своей мощью мы сберегаем их святое право на землю.

Под руководством партий антифашистского блока и органов немецкого управления земельная реформа была проведена в течение нескольких месяцев. У крупных помещиков и виновников войны было конфисковано 2,9 миллиона гектаров земли. Этот процесс продолжался и позже.

Проведение реформы совпало по времени с разгаром сельскохозяйственных работ: уборкой урожая, осенней пахотой, севом озимых. И здесь большую помощь немцам оказывали органы СВАГ. Наши воинские части в ряде случаев непосредственно помогали новым поселенцам в сельскохозяйственных работах. Только для проведения весеннего сева 1946 года СВАГ предоставила через органы немецкого управления крестьянам Восточной Германии более чем 100 000 тонн зерна, 300 000 тонн семенного картофеля и много других материалов.

Военный совет приглашал президентов земель (провинций) и руководителей партий антифашистского блока на совещания по вопросам обеспечения успешного проведения сельскохозяйственных работ. Такие же совещания проводились управлениями СВА, советскими комендантами округов и районов. На них совместно решались наиболее актуальные проблемы, определяли, чем конкретно могут помочь немецким крестьянам советские люди.

Достаточно перелистать приказы СВАГ за 1946 год, чтобы убедиться, как много мероприятий проводилось для улучшения положения немецкого населения: 17 августа — «О равной оплате труда женщин, молодых рабочих и взрослых мужчин за одинаковую работу»; 26 августа — «Об оказании материальной помощи женщинам, чьи мужья не вернулись с фронта или находятся в плену»; 29 августа — «О мерах борьбы с туберкулезом среди немецкого населения»; 15 октября — «Об оказании помощи переселенцам».

Все приказы были предельно конкретны, и их выполнение обеспечивалось выделением соответствующих материальных ресурсов. Много приказов было издано и для оказания помощи органам самоуправления в проведении земельной реформы, улучшения условий жизни семей, получивших наделы. Выдавались ссуды, устанавливались льготы по налогам, крестьянам предоставлялось право продавать после сдачи поставок излишки своей продукции на рынке... Всего просто не перечислить.

И впоследствии немецкие партии антифашистского блока и органы местного самоуправления уделяли большое внимание деревне. По воле народа возникли объединения крестьянской взаимопомощи (ОКБ), кооперативная организация, образовалась и многочисленная демократическая крестьянская партия Германии, поставившая перед собой цель закрепить плоды земельной реформы. На 33 % конфискованных у крупных помещиков и военных преступников земель был создан и обширный государственный сектор народных имений, опытных станций и учебных хозяйств.

Резонанс от земельной реформы был огромен. Отражая настроения широких масс крестьянства, батрачества и многочисленных мелких арендаторов, окружной конгресс крестьян округа Ганновер 30 июня 1946 года в принятой им резолюции потребовал немедленно провести земельную реформу и в западной части Германии. Подобные решения были приняты крестьянскими конгрессами и на многих собраниях общин ряда других округов на западе страны. Однако военные оккупационные администрации США, Англии и Франции их игнорировали. Это означало, что капиталисты Запада пренебрегли интересами трудового крестьянства, практически поддержав юнкерско-помещичью земельную знать.

Острые схватки разгорелись между рабочим классом и концернами, монополиями и другими магнатами капитала в ходе экспроприации заводов и фабрик. Хотя заправилы крупнейших монополий и предприятий заблаговременно сбежали на запад, но они оставили уполномоченных для защиты своих интересов, и те соответственно действовали вкупе с другой агентурой эксплуататоров.

Немецким трудящимся в борьбе с капиталистами всемерную помощь оказывала Советская военная администрация в Германии. Как уже говорилось, на имущество военных преступников был наложен секвестр.

Но 21 мая 1946 года генерал армии В. Д. Соколовский, я и начальник штаба генерал-лейтенант М. И. Дратвин подписали приказ о передаче секвестрованного, или конфискованного, имущества гитлеровского государства в ведение немецких местных управлений. Осталось определить, как с ним поступить. Блок антифашистских партий решил вынести этот вопрос на обсуждение народа.

Так и сделали. Антифашисты Саксонии обратились к населению с призывом принять участие в референдуме о том, следует ли передать предприятия военных и нацистских преступников в собственность народа.

Вокруг этого вопроса тут же разгорелась ожесточенная классовая борьба. Правые социал-демократы Запада во главе с Шумахером выступили за сохранение концернов и монополий под тем предлогом, что они-де являются носителями высокоразвитых форм хозяйствования. Добиваясь сохранения монополий, правые деятели партий ХДС и ЛДПГ предлагали повременить с решением вопроса до тех пор, «пока не будет образовано правительство всей Германии». Их всячески поддерживали военные администрации ведущих буржуазных стран, стремившихся сохранить в Германии капиталистические порядки.

Но происки врагов были сорваны трудящимися. Референдум в Саксонии — наиболее развитой в промышленной отношении провинции восточной части страны — выразил их волю. Подавляющее большинство участников референдума проголосовало за передачу собственности концернов и монополий в руки народа.

Тогда же президент управления земли Саксония доктор Фридрихе издал закон об экспроприации заводов и предприятий военных преступников. Большинство из них перешло в собственность управления земли, самоуправлений городских и сельских районов, а также городских и сельских общин, товариществ и профсоюзов. В ряде случаев небольшие предприятия передавались частным лицам, а выручка от их продажи поступала на нужды сирот, вдов, переселенцев и семей, пострадавших от бомбежек.

Вскоре немецкие управления всех провинций и земель приняли аналогичные законы.

Агентура монополистов стала тогда на путь уничтожения в Саксонии ряда предприятий, ставших достоянием народа. Появились поджигатели. Блок антифашистских партий обратился к населению с призывом о бдительности, чтобы отразить преступные посягательства реакции. Стоя на защите социальных завоеваний трудового народа Восточной Германии, органы СВАГ в свою очередь приняли энергичные меры к выявлению преступных элементов и привлекли их к суровой ответственности.

Революционное наступление трудового немецкого на рода продолжалось по всем направлениям. Пожалуй, не было такой области, которой оно не коснулось бы, ликвидируя все гнилое, что осталось от черного лихолетья фашизма.

Проведенная в Восточной Германии судебная реформа привела к отмене всех несправедливых, расовых законов третьего рейха, к увольнению с должностей судей-нацистов, покончила с сохранившимся еще со времен Веймарской республики законом о несменяемости судей. Была проведена демократизация юстиции путем выдвижения на работу в органы правосудия подлинных антифашистов, пользующихся авторитетом у населения.

Большое значение имела и школьная реформа.

Развернулась большая подготовка к началу учебного года в высших учебных заведениях. С помощью органов СВАГ немецкое центральное управление народного образования вело огромную работу. Восстанавливались здания вузов, завозилось топливо, ремонтировались общежития, печатались учебники, подбирался квалифицированный профессорско-преподавательский состав из демократов-антифашистов и людей, не запятнавших себя прислужничеством гитлеризму. Большое внимание уделялось и набору в вузы надлежащего контингента из трудящихся.

Учебный год в университетах и вузах повсюду начался в торжественной обстановке. Никогда не забыть мне всеобщего ликования нового студенчества — детей рабочих и крестьян — на митинге в Берлинском университете, который мне довелось заново открывать вместе с обер-бургомистром доктором Артуром Вернером. Каждое слово с напутствием примерно учиться, набираться знаний и готовить себя для построения немецкого демократического государства все участники митинга встречали радостной и бурной овацией. А потом прогремел звонок, и студенты заполнили аудитории. Начались первые занятия в первом послевоенном учебном году.

В преобразовании жизни Восточной Германии все более ведущую роль играли партии антифашистского блока, и в первую очередь КПГ. Вызывала чувство удовлетворенности их огромная созидательная работа, которую партии согласованно проводили, искореняя остатки фашизма и стремясь нормализовать жизнь населения. Наш Военный совет радовали известия из провинций и комендатур о дружной работе коммунистов и социал-демократов в немецких органах самоуправления. В беседах с руководством СВАГ ответственные работники Центрального Комитета КПГ и Центрального правления СДПГ отмечали, что такого тесного контакта рабочих партий в истории Германии никогда раньше не было. И вскоре создалась обстановка, приблизившая объединение обеих партий.

Не будем преуменьшать сложности этого процесса. Многие из коммунистов, особенно подвергавшихся репрессиям при нацистах, не могли простить правому руководству СДПГ, что оно в 1933 году проголосовало в рейхстаге за предоставление Гитлеру чрезвычайных полномочий, а ранее не откликнулось на призыв ЦК КПГ совместно преградить нацистам путь к власти. Многие же социал-демократы опасались, что коммунисты не учтут послевоенной обстановки в стране и сразу же будут настаивать на проведении таких коренных социальных реформ, к которым немецкий народ психологически еще не был подготовлен. Потребовалось время, чтобы в процессе совместной деятельности актива партий такие сомнения исчезли.

20–21 декабря 1945 года в Берлине состоялась совместная конференция представителей ЦК КПГ и ЦП СДПГ, которая приняла решение о слиянии двух партий и обсудила программные вопросы единой политической организации. Программа-минимум предусматривала построение в Германии антифашистско-демократической, парламентской республики, а программа-максимум — построение социализма путем установления политической власти рабочего класса в духе последовательного марксизма[52]. Окончательно вопрос об объединении партий должны были решить их съезды.

О том, как отнеслась наша партия и Советское правительство к объединению КПГ и СДПГ, мне живо напомнила одна из моих записей того периода.

В конце января у меня состоялась встреча с Вильгельмом Пиком и Вальтером Ульбрихтом. Они сообщили, что решение совместной конференции получает повсеместное одобрение в организациях обеих партий как в Восточной, так и в Западной Германии. Руководители КПГ и СДПГ рассказали об активизации внутрипартийной жизни в местных организациях в ходе подготовки к объединительному съезду.

Паша беседа, откровенная и сердечная, затрагивала и многие другие важные вопросы. Так, Ульбрихт просил помочь сырьем из СССР для пуска на полную мощность предприятий легкой промышленности, что необходимо для лучшего снабжения граждан, а также выделить значительные денежные средства для выдачи сбережений мелким немецким вкладчикам.

Шла речь и о других потребностях населения, удовлетворить которые, как считали В. Пик и В. Ульбрихт, требовалось безотлагательно.

Некоторые вопросы Военный совет мог решить самостоятельно и быстро, а по другим требовалось получить указания от Совнаркома СССР. Я пообещал посоветоваться с главноначальствующим, уточнить наши возможности, но предупредил, что для этого потребуется время. Тогда Вильгельм Пик спросил:

— Возможно ли, чтобы один из нас был принят высшим руководством Советского Союза по этим вопросам?

Я переговорил с маршалом Жуковым. Георгий Константинович порекомендовал мне позвонить И. В. Сталину. В тот же день я связался с Москвой. Председатель Совнаркома беседовал со мной по ВЧ несколько минут.

— Что заботит Пика и Ульбрихта? — спросил он. — О чем они собираются говорить и какой помощи от нас ждут?

Выслушав мою информацию, Сталин сказал:

— Вопрос об объединении Коммунистической и Социал-демократической партий — внутреннее дело немецкого народа. Что же касается других вопросов, то... — После небольшой паузы он твердо добавил: — Хорошо, мы примем руководителей КПГ в ближайшие дни. Так и передайте им. О дате и времени встречи вам сообщит Поскребышев...

Я попросил разрешения направить с ними в качестве переводчика референта Военного совета майора Н. Н. Волкова. Сталин согласился и тут же спросил:

— А как у вас дела? Какие основные проблемы теперь решаете?

Не знаю, как получилось, но я сперва ответил, а потом спохватился: Сталину такие «вольности» могут не понравиться.

— У нас говорят: осуществляем четыре «Д».

— Как-как? — оживленно переспросил Сталин. — Что это еще там за «Д»?

— Денацификация, демилитаризация, декартелизация и демократизация.

Сталин неожиданно рассмеялся.

— Хорошо, — одобрил он. — Но между прочим, не забывайте и о других буквах алфавита. В частности, следует поддержать инициативу немцев о национализации промышленных предприятий виновников войны и тех, кто на ней наживался. Нужно под корень подрубить экономическую основу власти германского крупного капитала... До свидания!

Вскоре последовал звонок из Москвы. А. Н. Поскребышев сообщил, что прием назначен на вечер 2 февраля. 1 февраля Вальтер Ульбрихт с товарищами вылетел в Москву.

О том, как прошел прием в Кремле, рассказали маршалу Г. К. Жукову и мне заведующий агитпропом ЦК КПГ Ф. Эльснер, сопровождавший В. Ульбрихта, и майор Н. Н. Волков.

И. В. Сталин принял немецких коммунистов в назначенное время. На беседе присутствовали В. М. Молотов, Г. М. Маленков и А. А. Жданов. После обмена приветствиями Сталин спросил В. Ульбрихта:

— Значит, объединяться хотите? Дело хорошее...

Ульбрихт рассказал о подготовке к съезду партий, о подъеме внутрипартийной работы, росте рядов коммунистов, о новом названии объединенной партии. Потом он проинформировал о том, что ЦК КПГ внес предложение о (проведении в Восточной Германии всенародного опроса о национализации крупных предприятий.

И. В. Сталин одобрительно отнесся к этой инициативе компартии Германии и сказал:

— Это будет хороший прецедент и для западных зон.

Когда взаимная информация закончилась, В. Ульбрихт поставил перед руководителями нашей партии и государства вопрос о целесообразности выплаты мелким вкладчикам их сбережений, которые они вложили еще в гитлеровские банки. После короткого обмена мнениями вопрос был решен положительно. Затем пошел разговор о расширении полиграфической базы. Сталин дал согласие выделить две типографии для немецких издательств и порекомендовал печатать больше трудов Маркса, Энгельса, Меринга и других. Во время встречи Председатель Совнаркома подробно расспрашивал немецких товарищей о положении с кадрами на местах, о настроениях молодежи, крестьян и женщин, а потом вдруг задал вопрос:

— Действительно ли убит Тельман? Получив утвердительный ответ, он произнес:

— Тельмана очень жаль... Моего сына тоже убили в плену...

Сталин тепло попрощался с гостями.

Встреча в Кремле произвела на немецких товарищей большое впечатление. Рассказывая о беседе, Ф. Эльснер подчеркнул, что она носила характер взаимного информирования равноправных единомышленников братских партий. Позже такие взаимные консультации руководителей стали постоянными и традиционными.

Совсем по-иному отнеслись к объединению КПГ и СДПГ западные державы. Вспоминается в связи с этим один из первых январских дней 1946 года. В приемной перед своим кабинетом я застал в ожидании начальника управления информации полковника С. И. Тюльпанова.

— Вы ко мне? — спросил я.

— Разрешите доложить: принес переводы отдельных материалов из немецких газет, да не застал вашего адъютанта...

— Есть что-нибудь важное? Проходите в кабинет.

— В «Нейе цайтунг» от одиннадцатого января опубликовано официальное заявление заместителя руководителя американской военной администрации в Германии генерала Клея.

— И что же он заявляет? Изложите, пожалуйста, суть.

— Вот дословный перевод: «Никакого объединения СДПГ и КПГ».

— Вполне определенная точка зрения, — отметил я. — — Он продолжает линию своего начальника генерала Эйзенхауэра, который еще в октябре прошлого года открыто выступил против образования каких-либо блоков партий. Удивляться не приходится — в единстве рабочего класса они видят одно из важнейших препятствии своему антипотсдамскому курсу.

— В западной прессе стали часто появляться материалы о гонениях на коммунистов, о запугивании демократических сил в английской и американской зонах.

— Мне это известно, и не только из газет. Они сделают все, чтобы помешать объединению КПГ и СДПГ. Борьба будет острая, злая.

Я поблагодарил С. И. Тюльпанова за информацию и попросил его немедленно докладывать мне свежие данные такого характера.

Дальнейшие события показали, что оккупационные власти западных держав приложили немало сил для достижения своих целей. Методы были самыми разнообразными — от подкупа посылками с продуктами и неприкрытой материальной поддержкой противников единства партий до политического террора. Собрания КПГ и другие ее мероприятия запрещались, а «оппозиции» предоставлялись все возможности для ведения пропаганды. Коммунисты притеснялись, доходило даже до их арестов. В конце февраля 1946 года американская военная полиция взяла под стражу 12 членов КПГ — сотрудников районной администрации Шёнеберга — в тот день, когда должно было состояться общее собрание коммунистов и социал-демократов района. Прозападные газеты немедленно сообщили: «Раскрыт коммунистический заговор!» «Заговорщиков» предали суду лишь за то, что они выступали за объединение рабочих партий.

При поддержке оккупационных властей западных держав бывший депутат рейхстага К. Шумахер, создавший в противовес ЦП СДПГ свой партийный центр антикоммунистической ориентации, созвал конференцию правых социал-демократов и протащил решение, отвергавшее объединение. Однако, несмотря на происки правых социал-демократов, подавляющее большинство членов обеих партий на собраниях, а затем на районных конференциях и провинциальных (земельных) съездах высказалось за объединение и потребовало от своего руководства ускорить его. Военные администрации западных держав запретили проведение партийных собраний по этому вопросу, чем вызвали массовое негодование и протесты. Под давлением общественности они были вынуждены снять запрет, но приказали сделать голосование не тайным, а поименным. Таким способом они хотели запугать людей и добиться желаемых результатов. Но даже в этой обстановке подавляющее большинство социал-демократов проголосовало за объединение. Это был явный отпор и раскольникам, и их хозяевам.

19 и 20 апреля 1946 года в двух театрах немецкой столицы начали работу 15-й съезд Коммунистической партии Германии и 40-й съезд Социал-демократической партии Германии. Когда я познакомился с материалами мандатной комиссии съезда КПГ, то невольно вспомнил слова Николая Эрастовича Берзарина: «Здоровые силы в немецком народе есть!» Из делегатов-коммунистов Восточной Германии партстаж более 15 лет имели 339 человек, от 1 до 15 лет — 67, менее года — 98. Подпольной деятельностью в годы гитлеровского всевластия занимались 365 делегатов. 141 делегат был осужден фашистами на каторжные работы, 64 — к тюремному наказанию, а 215 — были узниками концлагерей.

Оба съезда единодушно приняли решение объединиться в Социалистическую единую партию Германии.

Вечером 21 апреля в огромном здании «Адмиральспаласт» состоялось торжественное открытие Объединительного съезда. У всех было приподнятое настроение. Это ощутил и я, когда среди других гостей вошел в зал. После того как симфонический оркестр мощно исполнил увертюру к «Фиделио», съезд начал работу. С большим вниманием были заслушаны и обсуждены раздельные доклады Вильгельма Пика и Отто Гротеволя на тему «Единая партия и восстановление Германии».

В. Пик, подчеркнув огромное значение создания СЕПГ, отметил, что политические партии теперь шагают «по пути к единству с более богатым опытом и с более глубокими знаниями законов освободительной борьбы, чем 70 лет назад», подчеркнул, что «съезд заложил фундамент, на котором немецкий народ построит счастливое будущее», и поставил перед партией задачу овладеть марксизмом и бороться за чистоту его принципов.

О. Гротеволь уделил большое внимание сложностям послевоенной обстановки и остановился на задачах нормализации жизни немецкого народа. Говоря о Советском Союзе, он отметил, что «если социалистическое государство на Востоке проявляет к единству социалистического движения в Германии больший интерес, чем другие державы, то мы, как социалисты, считаем это вполне нормальным... Дружба с Советским Союзом, как и с другими народами, будет способствовать оздоровлению Германии...».

Доклады Вильгельма Пика и Отто Гротеволя были восторженно встречены делегатами и гостями съезда. Историческое рукопожатие двух партий на нем как бы скрепляло воедино волю КПГ и СДПГ. Ныне это рукопожатие является символом Социалистической единой партии Германии. Оно изображено на значке членов этой партии.

После принятия постановления о слиянии партий съезд единодушно избрал равноправными председателями СЕПГ В. Пика и О. Гротеволя. Они приняли из рук представителя свободных немецких профсоюзов Знамя СЕПГ.

На следующий день в нашей резиденции в Карлсхорсте (по поручению Секретариата ЦК ВКП(б) и согласованию с ЦК СЕПГ) Военный совет СВАГ устроил прием в честь руководства Социалистической единой партии Германии. На нем присутствовали и многие наши генералы и старшие офицеры.

От имени Советской военной администрации я тепло поздравил гостей с великой исторической победой. Вильгельм Пик и Отто Гротеволь в своих выступлениях выразили уверенность, что будущая деятельность вчерашних коммунистов и социал-демократов будет дружной, согласованной и положительно скажется на строительстве новой, демократической жизни в стране.

Правда, вначале отдельные оппортунистические элементы, пробравшиеся в руководство СЕПГ, пытались мешать работе, но эти их происки никаких результатов не дали. Оппортунистов исключили из состава правления СЕПГ. Очистившись от них, Социалистическая единая партия Германии, насчитывавшая к объединительному съезду в своих рядах более 1,5 миллиона членов, стала ведущей и определяющей силой в проведении революционных преобразований в стране. Совместно с другими партиями и организациями антифашистского блока она активно занялась решением проблем строительства новой, демократической Германии.

С чувством большого удовлетворения вспоминаю я то время. Как и многим советским людям, мне довелось участвовать в осуществлении высокой интернациональной миссии Советского Союза в Германии. Она была продолжением политической линии нашей партии, государства и народа в годы второй мировой войны, когда советские воины освободили многие народы Центральной и Юго-Восточной Европы, а затем Северо-Восточного Китая и Внутренней Монголии от гитлеровской тирании и японского милитаризма. Это был свойственный советскому народу пролетарский интернационализм в действии.

Такие задачи исторического значения выполняли в Восточной Германии под мудрым руководством нашей ленинской партии все советские люди после окончания войны. Так они действуют и ныне, активно помогая народу ГДР в успешном строительстве развитого социалистического общества».

Вместо эпилога

Время неумолимо движется вперед. Годы летят как мгновения. Кажется, что совсем недавно вернулся я из Берлина, хотя прошло с тех пор уже около сорока лет. Зарубцевались, как и раны солдат, язвы окопов на нежном теле земли, поднялись из руин города... Четыре десятилетия мира и тишины! Что может быть радостнее для людей?!

И все же, когда ветераны 5-й ударной армии собираются вместе, они, как и все участники былых сражений, конечно же прежде всего вспоминают войну, трудные дороги к победе, к долгожданной мирной жизни, тех своих боевых друзей, которым никогда не доведется порадоваться благословенной тишине над бескрайними просторами Родины, увидеть плоды созидательного труда нашего народа.

Меня всегда радует на встречах с фронтовиками их интерес не только к судьбам однополчан, но и к преобразованиям, которые произошли за эти годы на немецкой земле. Так уж, видно, воспитан советский человек: дело, которому отдана частица жизни, всегда для него остается очень важным и близким.

После 1947 года я часто бывал в Германской Демократической Республике, всегда искренне радовался ее успехам в социалистическом строительстве и хотел, чтобы мои соратники, знавшие от меня о впечатлениях, вызванных поездками, сами посетили ГДР и разделили мои чувства.

В октябре 1974 года такая возможность представилась. Большая группа советских ветеранов войны была приглашена на празднование 25-летия со дня образования Германской Демократической Республики.

Многие из тех, кто участвовал в торжествах, встретились после войны впервые. В салоне самолета, взявшего курс на Берлин, царила необычная суматоха: радостные возгласы, оживленные беседы, бесконечные взаимные расспросы, веселые шутки.

— Здравствуй, новая Германия!

Это были первые слова, которые произнес на немецкой земле полковник запаса Алексей Никитович Бирюков, когда самолет приземлился в аэропорту Шенефельд.

Мы стали свидетелями поистине грандиозной, волнующей встречи, которую устроил немецкий народ прибывшей вскоре из Москвы партийно-правительственной делегации Советского Союза, возглавляемой Леонидом Ильичом Брежневым. Кортеж автомашин двигался через людской коридор, протянувшийся на 37 километров. Сотни тысяч трудящихся приветствовали Э. Хонеккера и Л. И. Брежнева. Море флагов, восторженные улыбки берлинцев, музыка, песни...

Накануне юбилея Народная палата внесла в конституцию республики несколько принципиальных изменений. Отражая волеизъявление народа, первая ее статья провозглашала, что Германская Демократическая Республика является государством рабочих и крестьян, руководимых марксистско-ленинской партией. В новом основном законе ГДР отмечалось, что братское единение республики с Советским Союзом гарантирует дальнейшие ее успехи на пути социализма и мира, подчеркивалось, что ГДР — неотъемлемая составная часть содружества социалистических государств, верная принципам пролетарского интернационализма.

Принципы этой законодательно закрепленной политики виделись в атмосфере всеобщей сердечности и дружелюбия, которыми окружили граждане ГДР советских людей, в неузнаваемо изменившемся облике Берлина, в грандиозных и зримых успехах социалистической экономики и культуры республики.

Многие из ветеранов, конечно, захотели осмотреть памятные по 1945 году места боев. Это их стремление нетрудно понять, потому что в каждом участнике войны живет властное и горячее желание побывать в тех местах, где прошли его нелегкие фронтовые пути-дороги. Особенно долго задержалась наша группа у Бранденбургских ворот, над которыми реял государственный флаг ГДР. Мы знали, что по замыслу архитектора они должны быть символом мира, но только после войны стали этим символом и эмблемой столицы ГДР.

Затем мы подошли к кварталу, где когда-то находилась имперская канцелярия. Из земли здесь выступали только едва заметные остатки фундамента, на месте «фюрербункера» был виден лишь бугорок щебня и битых кирпичей, а вокруг — пустырь, заросший сорняками. Все, что осталось от логова фашистских главарей... Позорный памятник...

На следующий день наша делегация отправилась в Трептов-парк, чтобы отдать почести захороненным там советским воинам. Семь тысяч павших в сражениях за Берлин. И еще, вспомните, тринадцать тысяч на кладбище Шенхольц. До глубины души тронула нас забота немецких друзей об этих святынях.

Четырежды я бывал в Трептов-парке. И каждый раз тяжело сжималось мое сердце. Здесь нашли вечный покой и многие бойцы нашей 5-й ударной армии, которых я хорошо знал. Тогда, в семьдесят четвертом, рядом со мной стояли в скорбном молчании Салиджан Алимов и Владимир Александрович Ишин. Это они вели в Трептов-парке яростный бой за расширение плацдарма после форсирования Шпрее, они похоронили здесь своих товарищей, а теперь, склонив поседевшие головы, еще раз отдавали дань уважения и благодарности героям. Время не зарубцевало раны в наших сердцах, не стерло в памяти образы погибших друзей...

Все ветераны присутствовали на торжественном заседании ЦК СЕПГ, Государственного совета, Совета Министров и Национального фронта ГДР, посвященном юбилею республики, и на всех нас произвели большое впечатление речи Л. И. Брежнева и Э. Хонеккера, в которых был дан глубокий анализ поступательного движения ГДР к развитому социалистическому обществу, показана борьба всех стран социалистического содружества за реализацию Программы мира.

Говоря о прекрасных всходах, которые дал социализм на немецкой земле, Леонид Ильич Брежнев подчеркнул, что самое важное его завоевание — это, бесспорно, человек нового склада, гордящийся своей социалистической Родиной, преданный идеям коммунизма, связывающий заботу о благе своего государства с интересами всего содружества братских стран.

В правильности этого вывода мы вскоре убедились сами. Нам была предоставлена возможность побывать в четырех округах республики, куда члены делегации выехали, разделившись на группы. Ветераны посетили заводы и кооперативные хозяйства, встретились с рабочими промышленных предприятий и сельскими тружениками в разных районах, но вернулись в Берлин с разительно сходными впечатлениями, отмечали необыкновенно высокий уровень экономики, науки, техники и культуры в ГДР. И еще всех радовало, что в стране действительно выросли люди не только другой генерации, но и новой формации, патриоты народно-демократического государства, воспитанные на идеях марксизма-ленинизма, в духе дружбы и сотрудничества с братскими народами социалистических стран.

Все в один голос отмечали теплоту, радушие, искреннее гостеприимство и еще одну важную черту немецкого народа: будь то рядовой труженик или один из руководителей партии и государства, он говорил убежденно, что все достижения республики — результат освобождения страны от фашизма Советской Армией, плоды дружбы с советским народом.

Гостям Германской Демократической Республики были особенно заметны результаты воспитания ее граждан на революционных и трудовых традициях страны, в духе ненависти к милитаризму и фашизму. На нас большое впечатление произвело множество памятников и мемориальных досок, установленных в честь революционных событий, основоположников научного коммунизма, вождей коммунистической партии и рабочего класса. Имена великих сынов немецкого народа Карла Маркса и Фридриха Энгельса, основателя КПСС и Советского государства Владимира Ильича Ленина увековечены в монументах, названиях городов, улиц, площадей, школ, предприятий, свята у трудящихся ГДР и память о борцах за светлое будущее немецкого народа Карле Либкнехте, Розе Люксембург, Эрнсте Тельмане, Кларе Цеткин, Вильгельме Пике, Отто Гротеволе, Вальтере Ульбрихте. В честь их установлены памятники, мемориальные доски в Берлине и многих других городах республики.

Такое большое внимание к революционному прошлому немецкого народа и истории мирового коммунистического и рабочего движения оказывает благотворное влияние на воспитание в ГДР нового поколения борцов за социализм. И в этом мы еще раз убедились, когда присутствовали в юбилей республики на грандиозном факельном шествии членов Союза свободной немецкой молодежи.

Перед началом этой демонстрации гости Берлина собрались в оперном театре на Унтер-ден-Линден. Мы с генералом С. М. Фомиченко неторопливо прохаживались по фойе, делились впечатлениями, а неподалеку с членами советской партийно-правительственной делегации беседовал Эрих Хонеккер. Он узнал меня, подошел к нам, мы обнялись и расцеловались. Я поздравил Э. Хонеккера со славным юбилеем республики.

Потом всех пригласили на трибуны. Высвеченная лучами прожекторов и отблесками факелов, предстала перед нами Унтер-ден-Линден. После того как от имени юношей и девушек республики первый секретарь Союза свободной немецкой молодежи Э. Кренц произнес клятву верности делу социализма, началось факельное шествие.

Колонна за колонной шли молодые рабочие и труженики полей, студенты, пионеры-тельмановцы.

Глядя на этот торжественный марш, я вспомнил ночь на 2 мая 1945 года. Тогда на Унтер-ден-Линден тоже было светло: горели здания, ночную мглу разрывали всполохи орудийных залпов и разрывов снарядов. Наши воины добивали фашистов, война шла к концу. А теперь, когда я видел марширующую по этой же улице немецкую молодежь, мне хотелось крикнуть: «Шире шагай, революция!»

Ко мне подошел Эрих Хонеккер.

— Какие у вас впечатления? — спросил он.

И я с волнением, которое было трудно сдержать, ответил:

— Грандиозно. Уверен, что они продолжают дело немецких коммунистов и антифашистов. Не зря советские воины полили своей кровью улицы Берлина. Революция растет и ширится...

Немецкую молодежь, уже в форме воинов Национальной народной армии ГДР, мы видели потом утром на военном параде, проходившем на главной магистрали столицы Карл-Маркс-аллее. Ей народ доверил самое лучшее оружие, самую совершенную технику, и не было сомнения, что она с честью выполняет свой долг перед новым немецким государством.

Мы убедились, как свято чтут в ГДР советских воинов-освободителей, с каким уважением относятся к тем, кто в составе органов Советской военной администрации в Германии помогал немецкому народу в трудные послевоенные годы. Нам, ветеранам 5-й ударной армии, было особенно приятно, что в те юбилейные дни на судоверфях Варнемюнде был заложен поставленный потом Советскому Союзу сейнер «Николай Берзарин». Корабелы республики по этому случаю пригласили к себе жену славного командарма Наталию Никитичну и его дочерей — Ирину и Ларису. Первого коменданта Берлина хорошо знают столичные жители разных поколений, потому что его щедрую русскую душу хорошо поняли еще в сорок пятом жители города, о которых Николай Эрастович заботился так же много, как и о своих войсках.

...Все ветераны, люди далеко не молодые, конечно, были утомлены напряженной программой пребывания в ГДР. Но я поразился, с какой бодростью и задором в самолете, на пути домой, они делились своими впечатлениями. И если выделить основное, главное, что глубоко тронуло каждого на немецкой земле и больше всего запомнилось, то можно было уверенно сказать: за построение социализма в ГДР борются миллионы, значит, светлое будущее трудящихся страны обеспечено.

Да, время идет удивительно быстро. Все дальше в прошлое уходят события грозных лет минувшей войны. Но о них не должны никогда забывать нынешнее и будущее поколения, заботясь о сохранении мира на земле.

Эта забота, взволнованность звучит в письмах ветеранов 5-й ударной, которые я часто получаю. Как-то пришла весточка из Ленинграда, от Героя Советского Союза майора запаса Виктора Александровича Гнедина. Он подробно напомнил мне о январских боях 1945 года на берегах Пилицы, о судьбах боевых товарищей, а в конце коротко рассказал о себе.

«...Прошу также извинить за почерк, — писал он. — Дело в том, что в Скерневицах... меня очень тяжело ранило. Два года и восемь месяцев я лечился в госпиталях, перенес много хирургических операций, стал инвалидом первой группы. Рука моя болтается как плеть, но я ее фиксирую в специальном аппарате, натренировался и вот пишу эти строки.

Война кончилась тридцать лет назад, но я ее, проклятую, чувствую каждым моим движением: контрактуры, спондилезы, постоянные боли в ноге, гипертония и множество других болячек. Но, верьте, товарищ генерал, я не скис. Черта с два! Коммунисты не из того материала сделаны, чтобы стать хлюпиками. А я партиец с января 1940 года... Очень часто бываю в школах, красных уголках, в цехах фабрик и заводов, рассказываю о доблести советских воинов, о моих боевых товарищах... Испытываю чувство радости, гордости и счастья от того, что танки моего батальона участвовали в штурме Берлина, но хочу, чтобы мои дети и внуки не испытали ужасов войны».

Созидательный труд, мир, забота о нем... Можно было бы цитировать не один десяток писем, в которых бывшие воины нашей армии рассказывают мне о том, как они сразу после демобилизации снова пошли в бой, но уже на мирном — фронте, как, не жалея сил и времени, стараются воспитать у молодежи преданность коммунистическим идеалам, любовь к Родине, приобщить ее к традициям отцов.

Скажу хотя бы об одном — бывшем артиллерийском разведчике 295-й стрелковой дивизии сержанте запаса Максиме Константиновиче Величко. Это человек удивительной судьбы. В раннем детстве он лишился родителей и воспитывался в детских домах, с 14 лет начал трудиться на заводе, с первого дня войны — на фронте. С боями отступал солдат от западной границы до Кавказа, прошел потом победный путь до Кюстрина, где был тяжело ранен, вернулся после войны на родной завод полным кавалером ордена Славы. Правая рука не сгибалась после ранения. Пришлось работать вахтером. День за днем Величко до боли тренировал руку и через несколько месяцев вернулся к разметочному столу, а затем возглавил бригаду разметчиков. В 1966 году Максим Константинович был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Коммунисты избирали его делегатом XXI и XXIV съездов КПСС. За досрочное выполнение заданий 8-й пятилетки М. К. Величко награжден орденом Октябрьской Революции.

Величко и его жена Мария Григорьевна — тоже воспитанница детдома — вырастили пятерых детей. Двое из них — приемные, взятые из детского дома. И как бы ни был Максим Константинович загружен делами на производстве, депутатскими заботами и поручениями обкома партии, он всегда стремился выкроить время для встреч с молодежью на заводе, со школьниками, студентами и воинами. Все то же желание — приобщить молодежь к героическому прошлому своего народа.

Мы всегда обязаны думать о будущем. А будущее наше — молодежь. Передать ей эстафету мужества, славные традиции старшего поколения — вот в чем видят ветераны свой долг. Героическое боевое прошлое страны было и останется могучим средством воспитания. Не случайно на XXV съезде КПСС подчеркивалось, что утверждение в сознании трудящихся, прежде всего молодого поколения, идей советского патриотизма и социалистического интернационализма, гордости за Страну Советов, готовности отдать все силы защите завоеваний социализма является одной из важнейших задач партии.

Мне часто приходится встречаться как с гражданской молодежью, так и с воинами Советской Армии. Радует их пристальный интерес к малоизвестным страницам минувшей войны, к судьбам героев 5-й ударной. Радует их горячее желание созидать и защищать социализм. У нас растет достойная смена, которая заботливо приумножает славное наследие старших.

У каждого поколения есть свои самые памятные рубежи. Для моего это были Днепрогэс, пятилетки, война. И мне хочется, чтоб у других поколений были только мирные памятные вехи, чтоб мои сверстники были последними, кто проливал кровь на поле брани во имя мира на земле.

Примечания

1

См.: Бирюзов С. С. Советский солдат на Балканах. М., 1963, с. 56.

2

ЦАМО, ф. 418, оп. 286958, д. 18, л. 15.

3

Зия Мусатсвич Буниятов стал ученым, доктором исторических наук, академиком Академии наук Азербайджанской ССР.

4

Впоследствии В. М. Швыдько — первый заместитель председателя Всесоюзного объединения «Союзсельхозтехника».

5

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. М., 1974, с. 299.

6

94-й гвардейской дивизией до 29 января 1945 г. командовал полковник Г. Н. Шостацкий. После его героической смерти в бою во временное командование соединением вступил начальник штаба подполковник Б. И. Баранов, а 4 февраля командиром дивизии был назначен генерал-майор И. Г. Гаспарян.

7

См.: Высоцкий Ф. И., Макухин М. Е. и др. Гвардейская танковая. М., 1963, с. 160 — 161.

8

ЦАМО, ф. 333, оп. 4885, д. 403, л. 35.

9

ЦАМО, ф. 333, оп. 4885, д. 386, л. 124.

10

ЦАМО, ф. 233, оп. 2307, д. 194, л. 100, 101. 94

11

Василий Никитич Ермуратский стал впоследствии доктором философских наук, заведующим сектором философии Академии наук Молдавской ССР.

12

Впоследствии Калинур Усенбеков стал генерал-майором, председателем ЦК ДОСААФ Киргизской ССР.

13

ЦАМО, ф. 333, оп. 4885, д. 337, л. 15-17. 118

14

ЦАМО, ф. 233, он. 2356, д. 696, л. 263.

15

ЦАМО, ф. 289, оп. 2356, д. 804, л. 505.

16

ЦАМО, ф. 32, оп. 41695, д. 43, л. 238-239.

17

ЦАМО, ф. 333, оп. 213854, д. 42, т. 1, л. 169-170.

18

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 82.

19

ЦАМО, ф. 317, оп. 24931, д. 12, л. 298-299.

20

ЦАМО, ф. 998, оп. 216346, д. 3, л. 126, 127.

21

ЦАМО, ф. 333, оп. 20827, д. 28, л. 19, 20, 33, 45, 46, 58.

22

«Военно-исторический журнал», 1965, № 6, с. 20.

23

ЦАМО, ф. 233, on. 20899, д. 2, л. 112, 117, 123.

24

Вишневский В. С. Собр. соч., т. 5. М., 1960, с. 275.

25

ЦЛМО, ф. 32, он. 11300, д. 632, л. 144.

26

ЦАМО, ф. 32, оп. 11306, д. 623, л. 130-131.

27

ЦАМО, ф. 233, оп. 2356, д. 804, л. 124, 125, 298.

28

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 351.

29

ЦАМО, ф. 333, оп. 20827, д. 45, л. 137-138.

30

См.: Воробьев Ф. Д., Паротькин И. В., Шиманский А. Н. Последний штурм. М., 1975, с. 231.

31

Архив исторического отделения ГШ ВМФ, д. 27528, л. 80.

32

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 354.

33

ЦАМО, ф. 333, оп. 20899, д. 2, л. 140.

34

ЦАМО, ф. 6598, оп. 725109, д. 1307, пленка № 4. Пер. с нем.

35

ЦАМО, ф. 6598, оп. 725109, д. 1307, пленка № 4.

36

Морально-политический фактор в современной войне. М., 1953, с. 100.

37

В. В. Мясников продолжает службу в Вооруженных Силах. Он — генерал-полковник технических войск, начальник Военной академии химзащиты им. Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко.

38

«Совершенно секретно! Только для командования!». М., 1967, с. 585-586.

39

ЦАМО, ф. 233, оп. 348100, д. 7, л. 198.

40

Цит. по кн.: Розанов Г. Л. Крушение фашистской Германии. М., 1963, с. 184-185.

41

ЦАМО, ф. 333, оп. 21029, д. 17, л. 95-96.

42

Бергшиккср Гейнц. Берлин в центре событий немецкой истории. М., 1965, с. 20.

43

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 366.

44

Ныне этот план экспонируется в Мемориальном музее Группы советских войск в Германии в Карлсхорсте.

45

Эта запись сделана Борманом, видимо, по донесению командования фашистских соединений, пытавшегося в целях самооправдания преувеличить силы советских войск на одерском плацдарме. 31 января 1945 г. его захватил лишь усиленный передовой отряд 5-й ударной армии, да и то частью своего состава, без танков, которые не удалось переправить по тонкому льду. Первые танки появились за Одером лишь с подходом главных сил 5-й ударной армии после наведения переправы. — Прим. ред.

46

Этот знак означает смерть, как следует из аналогичных записей, сделанных в дневнике.

47

«Совершенно секретно! Только для командования!», с. 530.

48

Ульбрихт В. К истории новейшего времени. М.. 1957, с. 60.

49

ЦАМО, ф. ГСВГ, оп. 1951, д. 17, л. 462-464.

50

См.: Ульбрихт В. К истории новейшего времени, с. 116.

51

За антифашистскую демократическую Германию. М., 1969, с. 133.

52

См.: Ульбрихт В. К истории новейшего времени, с. 399.

Content

Боков, Федор Ефимович
Весна победы

Глава первая. Накануне решающих сражений

Глава вторая. Стремительный удар

Глава третья. Пылающий плацдарм

Глава четвертая. От Одера до Шпрее

Глава пятая. Знамена свободы над Берлином

Глава шестая. Штурм

Глава седьмая. Последние залпы

Глава восьмая. Капитуляция коричневой империи

Глава девятая. Рука об руку

Глава десятая. Интернационалисты

Примечания