Ахметшин Дмитрий

ДНЕВНИК ЗАПЕРТОГО В КВАРТИРЕ, ИЛИ СЕРДЦА ПОД ОКТЯБРЬСКИМ ДОЖДЁМ

Блог на livejournal. com. Запись от 12 апреля, 19:05. Без оглавления.

Я заперт и не могу выйти.

Я заперт в квартире.

Что же это такое?

Просто немыслимо.

Глава 1

Вечер предчувствий, вечер озарений

1.

Просто немыслимо, — в сердцах сказал себе Юра. — Зачем мне куда-то ехать?

Юра Хорь не назвал бы себя впечатлительной натурой, но дальнюю дорогу умел чувствовать заранее. Чувство, когда что-то зудит внутри, будто в животе поселился рой пчёл. Талдычит: «Скоро… скоро. Сегодня? Нет, день заканчивается на удивление спокойно, жена пьёт какао, с ногами устроившись в кресле, на деревьях под окнами, как воробьи, расселись две кошки; их серые тела сливаются с быстро наступающими сумерками, и только глаза не тускнеют. Не сегодня… Значит, завтра. Или через месяц. Но тебе от этой поездки не отвертеться!»

Поводы к таким поездкам для вполне осёдлых людей бывают разными. Смерть близкого родственника — возможно, особенно если ты однажды сбежал из родного города, тихого места в средней полосе Российской глубинки. Но все родственники здоровы и прекрасно себя чувствуют — и у Юры, и у Алёнки. Брат обещался надрать уши за то, что Юра два года их не навещал, и лететь сломя голову в семейное гнёздышко ради сомнительной перспективы сверкать багровыми ушами — сомнительная перспектива. Выигрыш в лотерею? Тут как в старом анекдоте: «Поц, купи билет». Пиратская карта в бутылке, выловленная во время субботней тренировки в бассейне? Было бы забавно, но…

На самом деле, сорвать человека с места может всё что угодно: сущая мелочь, чья-то внезапная блажь. Как бы крепко ты не цеплялся корнями за землю, с рукой, что сомкнётся на твоей чахлой шее и потянет вверх, как говорится, не поспоришь.

Так бывает… но бывает, что ты сам принимаешь решение. Решение, которое зачастую идёт против здравого смысла, не объясняясь никакими объективными причинами. Но если ты можешь сказать себе: «Моя жена — необычный человек», причина может появиться в любой момент.

Чёрт, иногда Юра думал, что неплохо было бы поинтересоваться, как принимает психиатр в их районной поликлинике.

Алёна целиком посвятила себя новому увлечению — это был первый тревожный сигнал. Забросила все онлайн-игры, коих насчитывалось не меньше десятка, забыла о коллекции бонсай, которая, будто жеманный породистый кот, требовала массу внимания. Бросила на плите турку в луже собственной чёрной крови.

Отдавать себя сотне разных дел было для неё обычным делом, и поэтому Юра прекрасно запомнил день, когда всё поменялось.

Блог на livejournal. com. 13 апреля, 07:10. Пробую осваивать.

Пробую осваивать блог. Зачем? В моём положении это БЕЗУМИЕ. Сейчас начало восьмого утра, воскресенье. Снаружи уже рассвело, но никто не спешит на работу. Должно быть, все нежатся в постелях, один только я на ногах. Не спал всю ночь. Думал, как выбраться из запертой квартиры. Пил кофе. Такого просто не может быть.

Так, давайте-ка по порядку. Изложу несколько пунктов, в которых я уверен:

— Меня зовут Валентин.

— Тридцать пять мне исполнилось четвёртого февраля.

— Я живу в Кунгельве. Это город на севере России, республика Карелия. Наверняка вы что-то о нём слышали. А может, и нет. Из этого места получился довольно посредственный туристический центр, а люди здесь живут замкнутые и странные.

— Мне больше нет нужды идти на работу. После того, как я не явился ни в пятницу, ни в субботу, меня наверняка вычеркнули из всех списков. Мало ли народу мечтает работать за шестнадцать тысяч в месяц? Тем более, если всё, что от тебя требуется — уметь держать в руках щётку. Город у нас маленький, а голубей много. Сизогрудые, они оттеняют благородную стать фасадов из красного кирпича (это фраза из рекламной брошюры, если что). Твари оккупируют фестоны, карнизы и водостоки и за день успевают засрать оттуда половину города. Так что я выхожу на работу после двадцати одного часа, когда уедет последний автобус с туристами. Помёт прекрасно заметен в свете фонарей… да что там, он заметен и без них. Похож на вату, что лезет из плюшевых игрушек. Только такие ассоциации и позволяют мне не блевать за углом после каждого рабочего дня. Должность называется «мойщик окон»… нет, вы поняли? МОЙЩИК ОКОН, в то время как я отдраиваю до первозданной белизны каждый, мать его, завиток на лепнине!

Ненавижу свою работу.

Точнее, ненавидел. Сейчас-то уже всё равно.

И, наконец, последнее и самое важное:

— Я заперт в собственной квартире!

Чёрт! Её! Дери!!!

2.

Придя с работы, Юра сразу заподозрил неладное и долго, старательно разувался, наступая на пятки ботинок. Выжал за порогом полы пальто (был жуткий ливень), стряхнул зонт: всё это, пытаясь поверить в тишину, которая улыбалась ему с порога. Алёна всегда выбегала его встречать. Возникала как блик от стекла проезжающей машины, чмокала его в губы и возвращалась в красочный мир своих многочисленных бесполезных занятий.

Она сидела на кухне спиной к нему и, подперев подбородок руками, глядела на экран ноутбука.

— Привет, — сказала не оборачиваясь. Юра видел, как её глаза скользнули по его отражению в блестящем боку чайника, мимолётно, как тот поцелуй. — Слышала, как ты пришёл.

— Что там у тебя такого интересного? — спросил он, подходя и обнимая её за плечи. — Заблудилась в сети? Смотри, вот эта чёрная кнопка поможет найти дорогу домой…

— Убери руки, — сказала Алёна. — Я читаю.

Юра взглянул на экран и увидел только кирпичи текста, складывающиеся в удивительно неуклюжее здание. Казалось, оно вот-вот рухнет под собственной тяжестью. Не раз и не два Юре приходилось наблюдать такое в тетрадках своих учеников (чуть пореже, чем сочинение в три абзаца, умещающееся на половине тетрадной страницы, но всё же). Он поморщился.

— Я бы подписал петицию о том, чтобы каждый интернет-пользователь, возомнивший себя великим сочинителем, обязан был давать клятву Чехова перед тем, как его пропустят дальше приветственной страницы гугла.

— Клятву Чехова?

— То есть клятву не топить читателя в морях высокохудожественных метафор и ненужной рефлексии.

— Успокойся. Это просто блог на ЖЖ.

— Интересный? — с сомнением спросил Юра.

— Да ничего себе.

Это было сказано самым нейтральным из всех тонов. Казалось, сквозь него можно было пройти как сквозь облако пара. Таким тоном говорят: «Я сегодня приехала на троллейбусе, потому что трамваи не ходят». Изи толк. Сотрясание воздуха. Юра вдруг ощутил перед собой кирпичную стену. Озадаченный, он вернулся в прихожую за портфелем.

— Хочешь рогалик? Из «Ташкента».

— Не-а. Оставь один. Съем утром.

Юра шелестел бумажным пакетом.

— Ох и вкусные же… Они, наверное, держат в своём подвале какого-нибудь знаменитого французского кондитера. Даром, что сами узбеки.

Алёна вскинула на мужа глаза, терпеливо ожидая конца его реплики, и он заметил что-то… что-то, что не смог бы так сразу облечь в слова.

Ноготь, покрытый прозрачным лаком, чиркнул по экрану наискосок. Мужчина поморщился.

— Ты не могла бы аккуратнее обращаться с техни…

— Зуб даю, этот мужик — психопат, — перебила она.

— Конечно, психопат, — Юра понял, что кипятиться сейчас бесполезно. Одно из главных преимуществ, которое дают годы совместной жизни: умение вовремя сообразить что-то, что тебе позарез сейчас нужно сказать, изменит ситуацию только в худшую сторону, но никак не наоборот. — Работать, не подстроив под себя даже графическую схему. Как он вообще умудрился оседлать этот ужасный интерфейс?

— Нет, самый настоящий, — сказала Алёна. И прибавила, будто пробуя выражение на вкус: — Самый что ни на есть.

Юрий опирался на спинку стула, жуя рогалик с абрикосовым джемом. Крошки падали жене на колени и на живот в белой майке с цыплёнком. Он чувствовал себя мальчишкой, который бросает в стекло камешки и гадает, после какого в окне покажется злобная хозяйская рожа. Только мальчишка может дать дёру (любой мальчишка может дать дёру, даже если этот злодей приходится ему родственником или знает его родителей), а он — нет. И всё равно ронял и ронял эти крошки.

— Утверждает что заперт в квартире и что интернет — единственный способ общаться с миром. Мол, никто не слышит, как он барабанит в дверь, а окна — будто кирпичная кладка. Умоляет кого-нибудь приехать и спасти его или хотя бы позвонить в «911». Этот парень описывает всё так правдоподобно, что у меня мурашки по коже бегут. Вот, почитай здесь: «…теряюсь в догадках, как такое может быть. Я колотил по двери как одержимый. Охрип и разбил себе руки…»

Юра вытер с подбородка повидло. С повидлом на подбородке твой голос звучит в половину не так серьёзно, как должен.

— Надеюсь, ты никуда не звонила?

Он прищурился сквозь стёкла очков, пытаясь разглядеть последний набранный номер на телефонной трубке.

На лице Алёны вдруг появилась улыбка. «Солнце, — неожиданно для себя поэтично подумал Юра — Солнце вышло из-за туч, чтобы дать нам немного надежды».

— Конечно, нет. Первые записи он сделал весной тринадцатого года. Последнюю — а их тут немало — два месяца спустя. Либо он решил свою проблему, либо…

Она звякнула браслетами на руке и снова вперилась в монитор.

Блог на livejournal. com. 13 апреля, 18:09. У меня всегда была проблема с заголовками.

…Дорогой дневник!

Пришло время рассказать всё с самого начала. Вдруг кто-то да прочитает? Здесь есть счётчик посетителей, но там до сих пор «ноль».

Всё началось два дня назад. Утро пятницы, я как раз вернулся домой с работы — первая ночь моей смены, мы с одним парнем работаем три на три. Его зовут Мирослав, и, как будто этого ещё недостаточно, он страдает от метеоризма и почти не разговаривает. Кажется, ему нравится эта работа куда больше чем мне. Бррр… Хорошо, что я почти никогда его не вижу. Подозреваю, что у него не всё в порядке с головой.

Итак, я вернулся со смены. Было десять часов утра. Прежде чем я обнаружил, что у меня закончились сигареты, прошло ещё примерно минут двадцать. Что-то случилось за эти двадцать минут. Что-то… это слово вгоняет меня в тоску, но всё же я вынужден его здесь употребить — СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ.

Я не смог открыть дверь. Ботинки уже были на мне, горсть мелочи в кармане, но ключ просто не стал поворачиваться в замке.

Что я делал в течение этих двадцати минут?

Да ничего особенного. Разделся, помотался по квартире, доел бутер с сыром и допил кофе, оставшиеся со вчерашнего дня. Поиграл с Чипсой, моим попугаем женского пола. Вновь оделся. Сейчас я думаю, что одна из вещей, которые я включаю в «ничего особенного», возможно, извлекла меня из нормального мира и поместила в настоящее РЕАЛИТИ-ШОУ. Нужно разложить всё по полкам. Понять, что именно стёрло меня с карниза жизни, словно птичий помёт.

Я не силён в информатике. Простите. Есть какая-то ирония в том, что одна из вещей, в которых я почти не разбираюсь, стала моей последней надеждой. Там, куда (я надеюсь) попадают мои слова, минуя сеть проводов, многочисленные как-их-там-сервера, всякие программки и промежуточные сайты, возможно, есть кто-то, кто может мне помочь. Если это так, то умоляю, ПОМОГИТЕ!

Вы всё ещё не осознаёте серьёзности произошедшего. Скажу лишь, что за эти два дня я испробовал всё. Первым делом, конечно, подумал на замок. Разве у вас никогда не ломались дверные замки?.. У меня — нет. До этого момента. Помню, как сказал себе: хорошо, что я здесь, внутри, а не снаружи. Сейчас, конечно, я так не считаю.

Хотя курить хотелось до тошноты, МЧС я решил пока не вызывать. Позвоню позже. Если они выпустят меня в течение трёх-четырёх часов, до очередной вечерней смены я успею решить проблему с новым замком.

Я махнул на всё рукой и завалился спать, но в 11:49 (я помню об этом, потому что бросил взгляд на часы, и именно сочетание четвёрки и девятки заставило взалкать прохлады; это было очень… ПРОХЛАДНОЕ сочетание) встал, чтобы открыть окно.

И обнаружил, что его тоже заклинило.

Какая связь между окном и дверью?

Они не хотели меня выпускать.

До вечера я также обнаружил, что:

— Сотовый телефон прочно потерял сеть.

— Все как будто сговорились против меня! Понимаю, я далеко не лучший сосед. Взять хотя бы страсть к курению: в этих старых домах странно работает вентиляция, и несколько месяцев назад кто-то повесил на нашем этаже объявление, которое предписывало всем заядлым курильщикам засунуть себе своё дымное увлечение куда поглубже. Думаю, они знали, что это я. Иначе объявление висело бы на первом или возле входных дверей. Логично, правда?

Так вот, никто из соседей не желал меня замечать! Моя дверь (как и двери всех остальных квартир в доме) выходит на лестничную клетку. Когда там раздавались шаги, я подходил к дверному глазку. И за полтора часа, начиная с половины первого, там прошли: мужик из квартиры напротив, мальчишка с рюкзаком (он явно не успел истосковаться по школе) и собачница, что живёт этажом ниже, но заходит к старухе из восьмой, чтобы забрать для своего питомца куриные кости… И вы представляете, даже пёс меня проигнорировал!

Немыслимо.

Я теряюсь в догадках, как такое может быть. Я колотил по двери как одержимый. Охрип и разбил себе руки в кровь. Хорошо, что в аптечке у меня нашлись бинты, но…

Но.

Я в полной изоляции.

…

Ах да, про заголовки. Ума не приложу, как эти напыщенные дурни, чьи фотографии помещают на корочках их собственных книг, сочиняют такие проникновенные заголовки. Все эти «Слова, которые он знал когда-то», «Какие могут быть поводы для паники в десять утра?», или даже «Глава последняя, в которой герой прощается с юностью»… Монументально! Шедеврально! А всё что между — сплошная безвкусица. С гораздо большим почтением я отношусь к заглавиям, обозначенным номерами. Цифры говорят, что ты движешься вперёд. Подсчитывая число внутренних углов в каждой из цифр, ты понимаешь, что у героев вот-вот наступят сложные времена, а когда к первой цифре прибавляется вторая, ты уже на грани истерики.

Сейчас, например, когда в моём счётчике посетителей светится нолик, несложно понять, что я ещё где-то на предисловии.

Что мой сюжет ещё не начал развиваться.

Я не боюсь. Но если честно, то происходит какая-то чертовщина. И ещё: рано или поздно у меня кончится еда.

Пожалуйста, если кто-нибудь это читает, придите и спасите меня. Республика Карелия, город Кунгельв, улица Заходящего Солнца, семнадцать, квартира номер девять. В домофон не звоните, он сломан.

И не разговаривайте с соседями. Отношения с ними у меня что-то не сложились. Да и странные они люди. Как и все в этом городе…

3.

— Навряд ли обычный человек продержится несколько месяцев в запертой квартире, — сказал Юрий, позволив себе прикоснуться к острым плечам жены с тонкими лямками майки. — Если, конечно, он не высадил в цветочные горшки картошку, вроде как тот чувак в «Марсианине».

Шутка прозвучала неуместно, и Алёна ничего не ответила.

Она невысокая, с полными бёдрами, вечно надутыми губами и округлым приятным лицом, в котором чувствуется самая капелька азиатской крови. Предки Алёны, в девичестве Каримовой, из Казахстана. Её плавными звериными движениями, наверное, могла бы щеголять молодая, ещё не до конца освоившаяся с конечностями лань. Волосы цвета тёмной древесины и такие же глаза. В своё время он влюбился в неё сразу и бесповоротно, едва только заметив. В квартире у общих друзей они сошлись как два подводных течения и проговорили, сидя у камина с бокалами самого разного алкоголя, всю ночь. Точнее, говорила по большей части Алёна, а он, тихо млея от выпитого и какого-то зарождающегося чувства, с трудом находил в себе силы для восхищённых междометий.

Это чувство, как и следовало ожидать, давно прошло. Теперь Юра, по крайней мере, может строить для неё сложные предложения не опасаясь, что жена заподозрит в нём путешественника во времени, прилетевшего из эпохи питекантропов и мамонтов.

Алёна сегодня нечего не приготовила поесть. Что ж, и такое случается. Не удовлетворившись рогаликом, Юра прихватил из холодильника батон колбасы, наломал себе хлеба и, откусывая попеременно то от одного то от другого, утолил голод. Потом, заварив себе кофе и устроившись в зале на диване, стал проверять тетради учеников с домашним заданием.

Смешно обвязав шнур вокруг пояса, Алёна принесла ноутбук и поставила на письменный стол. Посмотрела на мужа, в глазах впервые за вечер мелькнуло человеческое чувство:

— Жутковато одной. Как будто кто-то за спиной стоит и водит пальцами вдоль позвоночника. Не дотрагиваясь, но всё равно чувствуешь. Как будто… — она на миг задумалась, а потом лицо её потемнело, — в далёком будущем кто-то наступил ногой на твой череп и раздавил его.

— Господи. Откуда у тебя такие аналогии?

— Откуда-то берутся, — на лицо Алёны вернулось её обычное, смешливое и как всегда немного отстранённое выражение. — Может, подсказывает кто на ухо, когда ты отворачиваешься?

— Никто тебе ничего не подсказывает, — Юрин тон против его воли был безжалостным. Руки сгребли в кучу тетради, как метла дворника ворох листьев, смешав проверенные и ожидающие проверки. — Ты просто очень впечатлительна. Заводишься от любой ерунды. Помнишь, как ты готова была накупить в аптеке аспирина и ехать спасать детей в Африке…

Он чуть не сказал «…бросив меня», но сдержался.

— Милый, — Алёна взяла его за руку, как маленького, провела через всю комнату и усадила перед монитором. — Смотри. Это Валентин. Мойщик фасадов. Был им, по крайней мере, пока мог выбираться из дома. Нечто закрыло его там, как крысу в клетке, хотя он клянётся, что не сделал никому ничего плохого. Он храбрый человек, и даже пытается шутить, хотя в его положении это не так уж легко. А ещё — он живой. Настоящий. Я в этом более чем уверена. Он такой же реальный, как мы с тобой. Разве не могут двое реальных людей найти общий язык?

Юра пробежал глазами открытую страницу.

— Он же позёр. Графоман. Посмотри, ну что это за обороты речи? Разве так может писать реальный человек, который попал в затруднительную ситуацию?

— Наклонности имеются, — отмахнулась Алёна. — И только. Наверное, втайне уже пять лет пишет книгу. Но это же не повод обвинить его во лжи?

— Именно что повод, — Юра постучал пальцем по столу и поднялся со стула — Он просто в поиске нестандартного пути к успеху.

— Нет, нет… а может… такое же невозможно, да? Чтобы ты барабанил в дверь, а тебя не слышали?

Алёна Хорь посмотрела на Юру почти с надеждой, тем взглядом, которым любая женщина может выдавить из мужчины, как из волшебного тюбика, всё, что она пожелает. Но на этот раз он решил не отступать и держаться до последнего.

— Только если ты стучишь слишком тихо… например, не хочешь, чтобы тебя нашли. Ведь того, что этот мужчина не в своём уме, тоже нельзя исключить, правда?

Алёна кивнула и снова уставилась в монитор. Юра мог наблюдать в играх отражений на гладких пластиковых поверхностях её нос. Поняв, что он всё так же стоит за спиной, она сказала:

— Иногда это бывает забавно. На минуту представить, что что-то невозможное на самом деле существует.

— В таком случае я ему не завидую. Надеюсь, его вызволили без нашей с тобой помощи.

— Валентин, — напомнила Алёна. — Его зовут Валентин.

— Да хоть бы и граф Вяземский, — ответил Юра, возвращаясь к прерванной работе и остывающему кофе.

4.

Из ванной Юра долго смотрел на хохолок волос, топорщащийся над затылком Алёнки — свечение монитора рисовало над ним нимб. Она и раньше так увлекалась, и в эти минуты Юра мог мяукать не хуже брошенного котёнка, внимание жены оставалось для него недоступной роскошью.

Он подкрался к ноутбуку (который теперь переехал в спальню за их общий письменный стол) и за спиной жены почитал немного, пока в ванной шумела вода. Бред, каждое слово бред. Нету там, как говорят мэтры, литературной достоверности. И всё же… всё же. Чёрные, строчки на белом фоне пахли тревогой. Хуже — они пахли паникой, хотели спрятаться друг от друга где-то за границами экрана, и всё-таки оставались вместе. Видно, что написанное никто не пытался перечитывать. Ошибки-сорняки, проклюнувшиеся тут и там, продолжали существовать, как им вздумается. Этот парень не более и не менее чем обычный умалишённый, быть может, смотрящий на компьютер так же как он, Юрий, сейчас — когда некому за ним присмотреть. Как Алёнку, однако, зацепила эта история! Может, в ней умер гениальный психолог… но, скорее всего, живёт очень доверчивая личность.

Относительно последнего Юра много чего мог рассказать — и рассказывал — своим товарищам по вечерним посиделкам в баре за углом. Она прекрасно ориентировалась в современном мире, в том смысле, что все её пароли и личные данные были под надёжным замком в сейфе собственной памяти. Она не покупалась на дешёвые фокусы, которыми обманывают детей и стариков, не была наивной. Однако что-то, что запросто выходило за рамки привычного и понятного нам мира, могло мгновенно выбить её из колеи. Когда они только начинали встречаться, Алёна рассказывала, как однажды, когда ей было двенадцать лет, старший брат целую неделю пичкал её историями о существах, живущих за маминым зеркалом: «У Феди был череп кошки, и он говорил мне, что ему дали этот череп они, эти самые сущности, хотя на самом деле просто нашёл его на улице. Я верила». И всё что нужно, чтобы их выманить — это каждый день класть за зеркало по кусочку еды. Алёна так и делала, ровно до тех пор, пока вся эта съестная гора не начала благоухать. Юра тогда изрядно потешился над этой историей, будучи уверенным, что она выдумана. И только много позже он понял, что когда Алёна говорит о чём-то выходящем за грань обыденного, в большинстве случаев она абсолютно серьёзна. Она не позволяла себе смеяться над теми вещами, что человеческое сознание не способно понять.

Как странно, что мы вместе, — в который уже раз подумал Юра, засыпая. Ведь сложно быть столь же непохожими, как не похожи они друг на друга. От многих друзей он слышал, что лучшей пары в мире не сыскать. Если говорить языком Лермонтова или Фета, они подходят друг другу как утёс и море: море бьётся об утёс и откатывает, отползает, шепча слова любви или ненависти, вновь накатывает и снова отползает…

И только будучи участником этого столкновения, изнутри он видел, насколько зияюща пропасть, насколько огромна разница. Он простой очкарик, из тех, что занимаются своими тихими домашними делами, но исподволь, в тайне стремятся умостить свою задницу повыше, чтобы болтать ножками и с улыбкой поглядывать на оставшихся внизу. Именно с этой целью он переехал сюда, в северную столицу, из родного городка. Она… о, Алёна совсем другая. Она разбирается в авторском кино, любит мультфильмы о странных глазастых существах, которые изъясняются междометиями. Верит в жизнь после смерти и поэтому считает, что нет совершенно никаких причин карабкаться на жизненный олимп. «Вместо этого, — говорит она, — почему бы не углубиться в себя? Авось свезёт, и там найдётся что-нибудь кроме перегноя и скелетиков давно позабытых мыслей… Вдруг сокровища?» Иногда Юре казалось, что однажды она (следуя собственному правилу о том, что со всем приобретённым во время своей земной жизни нужно расставаться без сожалений) возьмёт и покинет его. Так же просто, как щёлкнуть пальцами.

Юра почти уже спал, когда понял, что дужка очков упёрлась ему в ухо. Он приподнялся на локте, чтобы снять их, и увидел как жена, скрючившись в кресле в неудобной позе, подтянув к груди колени, забывшись, водила курсором мышки по строчкам. Губы её едва заметно шевелились.

— Может, тебе отдать их? — спросил он. — Мои очки? Знаешь, в них у меня сразу получается отличить хорошую вещь от плохой, бесполезной.

Алёна вздрогнула. Что-то метнулось из-под правой её руки в щель между шкафом и стенкой — не более чем тень. Взяв себя в руки, она сказала так, будто была по крайней мере лет на десять его старше:

— Всё сложнее, чем тебе кажется.

Юра что-то буркнул, повернувшись на спину. Алёна вернулась к экрану. Именно тогда под покровом ночи и появилось это чувство — чувство дальней дороги, шорох листьев под подошвами ботинок; появилось, чтобы сделать закоренелого домоседа своим верным приверженцем.

Ему снилось как что-то большое и тёмное катится на них, и бежать столь же бесполезно, как рассматривать норки сусликов под ногами: вдруг, де, в одной из них найдётся место, чтобы спрятаться двоим несчастным, потерявшимся людям?

Или хотя бы одному.

Там, во сне, Юре пришлось себе пообещать, что он не сдастся без боя.

Блог на livejournal. com. 14 апреля, 02:15. На самом деле,

я утаил большую часть правды о той ночи, когда всё началось. Она была ужасной. Чем больше я думаю, тем больше мелочей припоминаю. Удивительно, как близко мы иногда в повседневной жизни приближаемся к порогу неизведанного. А там, вместо того чтобы испытывать трепет и обильно потеть, зеваем и беспардонно гремим кофемолкой, не подозревая, что под её ножи может затянуть краешек ТКАНИ МИРОЗДАНИЯ. Эй, кажется, я заговорил как горе-писака… простите меня за это. Никогда ничего не писал. Всё это так же вынуждено, как и необходимость думать вместо того, чтобы смотреть телек (которого, кстати, у меня нет) и счищать со стен дерьмо. Знание, что я переступил этот порог 11 апреля 2013 года, с 10:00 до 10:20, заставило меня сесть на стул, взять ментальную палку и поднять со дна собственной памяти весь этот ил.

Если у меня когда-нибудь найдутся читатели, было бы интересно узнать: а вы, если вдруг нужно будет вспомнить позапрошлое утро вплоть до минут, нет, до секунд и мгновений, справитесь? Сомневаюсь.

Для моего насквозь продымленного разума это была почти непосильная задача. Я просидел в ступоре почти десять минут, прежде чем догадался взять карандаш и бумагу. Читал где-то, что в одной из восточных стран был интересный обычай. Если нужно было что-то вспомнить (это непременно должно быть что-то, что человек прежде считал малозначительным и неважным), жители её обращались к памяти песка. Не то шумеры, не то египтяне… верили, что песок можно отнести к изначальным структурам, кубикам, из которых формируются любые природные и рукотворные формации. Песок запоминает всё, что вокруг происходит, он как равнодушное неподвижное море. Любой процесс и объект рано или поздно станет песком, песок впитает в себя любые эмоции, и даже армии сгинут там, среди барханов…

Ближе к сути.

Человек, который хочет что-то вспомнить, обращается к песку. Он берёт палку и начинает писать — точнее, рисовать на песке каракули. Он не смотрит на то, что рисует, но при должном желании, при правильном расположении звёзд и удаче эти каракули становятся ответом. Песок, сиречь, сама вечность начинает диктовать ответы. Вы поняли, да?

У меня под рукой нет песка. Но что есть бумага? Дерево, дерево есть жизнь, жизнь происходит из земли, а земля, из которой ушла вся влага, есть не более чем песок. Вот так я посреди ночи стал древним шумером и так же начал с каракуль.

Итак, что произошло?

Песок начал мне помогать!

Я вспомнил. Закрывая за собой дверь, я слышал из парадной урчание. Желудок, переваривающий сам себя, и то звучит музыкальнее. Не скажу, что не слышал этого звука раньше — возможно, слышал. Обычные подъездные звуки, маленькие тайны, которые займут разве что ребёнка. Я не придал ему значения. Тишина в квартире была слишком уж сонной, будто сформировалась под лежащим неподвижно не одно десятилетие камнем. Вечером, перед уходом на работу, я оставил на столе бутерброд и чуть начатый кофе с большим количеством сливок. Я съел бутерброд и отхлебнул кофе, чего никогда не делал ранее. Терпеть не могу остывший кофе, но сливки же! Сливки… Чипса сидела в своей клетке, а не на любимом месте на двери. Она возвращается в клетку настолько редко, что одно время я подумывал её продать. Электронные часы показывали 10:07, а примерно через два десятка секунд (за это время я успел подумать в очередной раз, как ненавижу свою работу) — 10:11! Любая из этих мелочей может быть ответом.

Ответом, который я всё равно не пойму ввиду языкового барьера. Всё равно, что показывать дорожные знаки маленькому чернявому папуасу. Что он сможет по ним прочесть?

Не то чтобы я видел на листке бумаги обшарпанные ступеньки парадной, коробку со сливками, часы и темень… хотя нет, темень я как раз видел, жирный клубок, путаницу, в которую превратился грифель моего карандаша, стелясь по бумаге.

Я по-прежнему не могу выбраться. Телефон молчит, стёкла… стёкла окон дрожат от ударов, но не поддаются. Конечно же, по ту сторону меня никто не видит и не слышит. Я РАСКОЛОТИЛ О СТЁКЛА ДВА ЧЁРТОВЫХ СТУЛА И НЕ ОСТАВИЛ ДАЖЕ ГРЁБАНОЙ ТРЕЩИНКИ!

Обломки теперь повсюду. Пальцы кровят и все в занозах. Клянусь, я орал как ненормальный, и если б под окнами остановилась машина с санитарами, я бы сдался им не раздумывая.

Просто хочу знать чуть больше. И я хочу свою жизнь обратно…

Глава 2

Издержки профессии

1.

Хорь решил отступить, зная, что это увлечение — одно из многих увлечений жены, на которые у него не было билета — рано или поздно пройдёт. Это как хорошая литература… от дрянного писателя — что за ирония! — в том смысле, что, несмотря на дрянной стиль, в неё погружаешься и позволяешь вести за собой. Да и язык после нескольких первых страниц стал ровнее. «Если этот парень действительно в безвыходной ситуации, — подумал Юра, — возможно, он нашёл время сесть, успокоить сердце, хлопнуть стаканчик и всё хорошенько обдумать». Оставалось надеяться, что у него завалялась там бутылочка чего-нибудь горячительного. Если твоя реальность пустилась в неконтролируемый галоп, без волшебного снадобья не разберёшься.

Юра решил, что если так, он вполне способен найти в своём сердце капельку сочувствия. Это привычно и понятно, сочувствие и взаимопонимание от одного пьющего человека к другому.

Наступила череда родительских собраний, где каждый считал своим долгом подойти и заявить: «Мой ребёнок — гений!», либо же — «Мой ребёнок не гений, но…». И та и другая фраза подразумевала необходимость компромисса, который Юрий предлагал как можно более деликатно. Каждый год — одно и то же, каждый день — как кубик Лего, такой знакомый, такой родной, и ты точно знаешь, какой стороной его пристроить в получающуюся конструкцию. Иногда Юрию казалось, что вместо того чтобы добавить ещё один кирпичик к своей монументальной башне, он должен был добавить кирпичик в себя. Что, несмотря на возраст, он всё ещё далёк от идеализированного образа полноценного человека, что жизнь, настоящая жизнь, вместо того чтобы идти протоптанной дорожкой, пробирается лесом, как отряд партизан. Умом он понимал, что такие вопросы задаёт себе львиная часть населения планеты, но такова уж человеческая природа — мечтать об авантюрах, сунув ноги в таз с горячей водой.

Когда становилось совсем невыносимо, он делал себе авантюрные инъекции. В медицинском шкафчике у него были ампулы и с густой, как кровь, чёрной жидкостью, и с прозрачным, резко пахнущим экстрактом кактуса, и приятным лёгким лекарством с шоколадным ароматом… А также почти каждый вечер Юра возвращался домой, звеня бутылками пива в рюкзаке. Он подолгу не пьянел, да и Алёну, похоже, не слишком беспокоила Юрина страсть к спиртному. Может, ей просто всё равно? Думая об этом, Юра чувствовал, что его начинает разбирать смех. Хотелось сделать что-то совсем уж неуместное: прыгнуть на тарзанке с балкона, пойти на улицу и громко, зловеще декламировать стихи, не из школьной программы, а любимого Эдгара Алана По. Такой поступок — Юра был в этом уверен — она бы оценила… И точно так же он был уверен, что никогда не будет на него способен.

Заняв детей какой-нибудь контрольной (десятиклассников сложно, встретив в тёмном переулке, принять за детей, но Юра предпочитал их так про себя называть — чтобы выстроить границу между ними и собой, потому как разница в возрасте была не такая уж и существенная), Хорь прятался за журналом или книгой в мягкой обложке. Он преподавал социологию, литературу, основы экономики, иногда даже русский и историю. Многозадачность в его среде была не то что необходима для молодых учителей, но она ценилась, как основа выживания. Старшие коллеги, которых, конечно, было подавляющее большинство, называли таких как он сколопендрами. Бог знает, откуда пошло это прозвище! Наверное, от какого-то не в меру остроумного учителя биологии.

Биологию Юрий не любил. Она казалась ему излишне натуралистичной, а натуралистичность заставляла голову кружиться. «Это всё твоя душа, — говорила жена. — Невидимая сущность. Она, знаешь ли, на дух не переносит, когда изучают тела, забывая о ней». Юра не верил в существование души. Он был всесторонне развитым и насквозь приземлённым. Он подозревал, что сначала это разочаровывало Алёну, но потом она смирилась и смогла принять его таким, каков он есть. Или просто сказала себе, что она выше мышиной возни с разводом и разделом имущества. Даже зная, что он при любом раскладе будет вести себя как джентльмен. Это ли не счастье? — думал Юрий. Много ли людей на свете нашедших с жизнью хрупкого соглашения, ничего от неё не ожидая и расточая себя по пустякам?

2.

Вне школы старшеклассники называли его на «ты», и… ну не сказать, чтобы так уж сильно любили. Всё-таки крепкая связь между учителем и его подопечными осталась где-то во времени пионерии и портеров Ленина над классной доской, но по крайней мере Юрий, проявив немного фантазии, мог удерживать их внимание в течение полутора часов.

— Юрий Фёдорович, — однажды спросил его в конце урока истории Фёдор Сыромятников из десятого «Г». — Как получилось, что вы стали учителем? Вы не похожи на всех этих…

Под «всеми этими», конечно, подразумевались его коллеги, динозавры школьной науки, знающие свой предмет на четыре, потому что только господь Бог знает его на пять (а знали бы они, как дети ненавидят эту фразу!)

— Сначала мы закончим с причинами чапанного восстания, — сказал Юрий, перевернув страницу учебника и прижав уголок книги пальцем. Фёдор, рыжий парень, всё лицо которого усыпано веснушками, издали похожими на прыщи или укусы насекомых, сидел за второй партой у окна и жевал жвачку. Кто-то на «камчатке» вынул из ушей наушники, и в наступившей тишине стали слышны басовые ноты хип-хопа. Класс выжидающе молчал. Конечно, они знали, что он не оставит без внимания вопрос.

— На вас же целая прорва предметов, — продолжал Фёдор. — Вы, типа, кайф ловите, оттого что знаете, что такое монополии или можете перечислить всех членов политбюро сталинских времён? А дома что делаете? Книжки всякие читаете?

— Вами же дыры затыкают, — раздражённо сказал кто-то из девушек, конечно, с задней парты. — Как это можно терпеть? Вы хороший учитель, но очень уж бесхарактерный.

Юрий поискал глазами автора последней реплики. Не нашёл. А если бы и нашёл, то вряд ли сообразил бы что сказать. Значит ли это что девочка права? По-своему, возможно, да, и изъяны в нынешней системе образования, те, для кого она предназначена, без сомнения, видят лучше всего.

Вздохнув, он сказал:

— Я никогда не думал, что буду работать учителем.

По рядам пробежал шепоток.

— А кем?

— А кто хочет работать учителем?

— Унылое занятие — возиться с такими как мы.

Тот же женский голос с задней парты произнёс:

— Вы отличный учитель! Вы разве не можете попросить для себя какой-нибудь класс? Чтобы быть классным руководителем и вести один предмет.

— Я никогда не хотел быть учителем, — уточнил Юрий. Последний вопрос он умышленно проигнорировал. Положительный ответ на него будет самым что ни на есть лицемерием, а отрицательно отвечать не хотелось. — Просто любил читать книги. С самого детства. Не знал, зачем мне всё это было надо, да и сейчас не знаю.

Юрий встал, загородив густо исписанную датами доску, оглядел своих подопечных, остро в этот момент осознавая, что через несколько минут они выйдут за дверь, выбросив из головы почти всё что он говорил, как обёртку от жевательной конфеты. Так происходит всегда. Так почему сейчас не поговорить по душам? Почему не сказать о том, что он по этому поводу думает?

Выровняв дыхание, он продолжил.

— Природа наделила меня проницательностью. Звучит, может, излишне претенциозно, но я и в самом деле начал подмечать некоторые очевидные не для всех вещи ещё с малых ногтей. Неспособный найти им объяснение, я придумывал для себя истории. Разные. Например, что все люди, которые встают с утра, чтобы с кислой миной поехать на работу, — Юра изобразил кислую мину, и по классу прокатились смешки, — на самом деле роботы. Пустые оболочки, в которых инопланетяне когда-то изучали Землю. Как ходячая одежда. А потом они улетели и оставили этих андроидов функционировать. Мне казалось — ткни их иголкой, и они сдуются как воздушные шары. Когда мне было двенадцать лет, я выходил на улицу и швырял желудями в трамваи и троллейбусы, пока один раз меня не поймали и не вправили мозги. С тех пор я стал замечать за собой приступы меланхолии. Я стал думать — возможно, чрезмерно много.

— Меланхолия — это болезнь, — сказала Маша Селиверстова, белокурая шустрая девчонка, похожая на стрижа. — По телеку говорили.

Юрий ухмыльнулся. Он видел по выражению лиц, что чего-чего, а такой бескомпромиссной, злой ухмылки от него не ожидали.

— Этот вирус, девочка, не подвергается стандартной классификации. Можете спросить своего биолога — кто это, Маргарита Валентиновна? — но я уверен, что она ничего не скажет. Я выводил на полях школьных тетрадей свою теорему и раз за разом, глядя на людей, доказывал её для себя. Две трети из вас не найдёт своего места в жизни. Так же, как я. Да, я сам принадлежу к тому племени, в представителей которого раньше швырял камнями. Я как секретный агент внедрился в него и увидел, что люди равнодушием ко всему окружающему сами убили внутри себя всякую жизнь. Знаете, что меня отличало от всех остальных? Лишь одна маленькая деталь: став винтиком этой машины, я не утратил возможности рассуждать… правда, поделать всё равно ничего не мог.

Наступила тишина. Юрий потирал запястья. Они болели, будто он только что лично вколотил десяток гвоздей в крышку чьего-нибудь гроба. Дети переглядывались, как игроки в мафию, пытающиеся расколоть друг друга. В этот момент — думал позже Хорь — они разделились на два фронта, на две нации, исконно враждебные, не открыто, но исподволь, исподтишка.

— И что вы тогда стали делать? — тихонько, почти плача спросил женский голос. Юре померещилось, что он донёсся из-за окна, но за окном никого, только печально качающие головами тополя, уже готовые примерить коричневый наряд. Учебный год ещё только начался, на улице стояла прекрасная для сентября погода (да что уж там — ей бы позавидовал сам июнь), но атмосфера в классе была — словно кто-то открыл окно в февраль.

— Я расширял свои знания довольно бесконтрольно, надеясь, что однажды они пригодятся. Без должного энтузиазма, как вы понимаете, без огонька. Просто использовал врождённые свои наклонности. Пообещал, что как только выдастся возможность заполнить себя чем-нибудь, я сразу это сделаю. А пока — вот он я, как есть.

Юрий швырнул на стол ручку и развёл руками, словно пытаясь таким образом облечь в слова всё недосказанное.

— Ну вы даёте, Юрий Фёдорович, — сказал Фёдор. Он старался держаться непринуждённо, но Юрий видел, что задел даже его: нижняя губа покраснела, что являлось признаком сильнейшего волнения. — Вам же уже за тридцатник! Это что, значит, вы что-то проморгали?

— Я не мог ничего проморгать, — ответил Юра нахмурившись. — Каждый раз, когда мне выпадал шанс изменить свою жизнь, я тщательно взвешивал все за и против.

Он умолчал, что каждый раз этот шанс был как монетка на дне грязного, тухлого водоёма. Какой-то мальчик — Мальчик-Который-Только-Начал-Всё-Осознавать — сказал: «И оставался там, где ты есть, не торопясь ничего изменить», но Юрий ничего ему не ответил.

Тут ему в голову пришёл ответ на один из первых вопросов, заданный неприятным женским голосом с задней парты, такой ясный и кристально-чистый, что Юра просто не мог его не озвучить. Улыбнувшись, он сказал:

— Именно поэтому я и не беру себе класс. Например, вас, голубчиков… хоть вы очень хорошие, правда. Один из лучших классов, который мне довелось учить. Однажды может случиться что-то, что заставит меня исчезнуть. Уволиться и переехать на край света. Я всегда в подвешенном состоянии, всё ещё смотрю по сторонам. С жадностью смотрю. И я боюсь вас подвести.

Он поколебался, но всё же решил говорить до конца:

— Кроме того, мне больно смотреть, как мои теоремы снова и снова доказываются вами. Как вы чернеете, обугливаетесь изнутри. У вас у всех сейчас такие красивые глаза… осмысленные. Будто вас разбудили посреди ночи. Ну, кроме Ерофеева.

По рядам пробежал смешок, в течение десяти секунд Юрий имел счастье созерцать детские затылки. На предпоследней парте у стены сидел Ваня Ерофеев. Прикрывая рукой одну из своих пухлых тетрадей, он что-то рисовал. Все знали, что в этих тетрадях — одинаковых, как безобразные близнецы, с толстыми синими корками — идут процессы далёкие от учебных. В отличие от других учителей Юра никогда не отбирал у паренька эти сакральные тетрадки, но много раз, словно невзначай проходя мимо, замедлял шаг и даже задерживал дыхание, чтобы не дай бог не оборвать пульсирующие нити созидательного процесса.

— Что вы все на меня уставились? — спросил он, готовясь защищаться. Ваня был полноват, с длинными сальными волосами и чёлкой, похожей на дымный след подбитого самолёта. Шею его покрывали красные угревые пятна.

— Слыш, странный, — сказал Фёдор, доставляя языком комок жвачки из одного угла рта в другой. — Дядь Юра нам тут за жизнь рассказывает. Не слушать учителя, вообще-то, невежливо.

— Ему — можно, — сказал Юра чуть более резко, чем следовало. Почувствовав, что снова стал центром внимания, он сказал: — Пускай парень занимается своим делом. Если узнаю, что кто-то его достаёт, будет иметь дело со мной.

— Он как будто не с земли, — буркнул Фёдор.

— Такой, каким должен быть, — отрезал Хорь. — То, что я сейчас вам говорил, к нему не относится. Пока не относится, и, надеюсь, никогда не будет.

Он кивнул мальчишке, позволяя ему вернуться к прерванному делу. Наблюдая реакцию класса, Юра перевёл дух. Кажется, поняли. Большинство из них. Наивно было полагать, что теперь они будут смотреть другими глазами на того, в чью спину стреляли бумажными шариками, но хотелось думать, что первый шаг к этому сделан.

— Если вопросов больше нет, — Юра сверился с часами, — я отпущу вас пораньше. У вас же больше сегодня нет уроков? Пускай ту депрессивную речь, что я перед вами толкнул, разбавят лишние минуты на свободе…

Его перебил возмущённый голос и взметнувшаяся рука:

— Вы же женаты! Как вам не стыдно? Разве вы не счастливы? Разве вы не любите друг друга?

Юрий, к своему стыду, не помнил, как зовут девушку. Помнил только фамилию — Морковина. Она, очевидно, из тех, кто полагает, что после дождя и солнце сияет ярче.

— Если вдруг вам приспичит «исчезнуть»… тогда что? — в голосе появились сдавленные нотки. — Просто бросите её?

На неё зашикали. Кто-то засмеялся. Почти у всех были перед глазами примеры в лице родителей. Семьи, в которых далеко не всё так гладко, как хотелось бы. А она — просто наивная пигалица. Тем не менее, Юра ответил:

— Любовь — погоня друг за другом, за увлечением и совместным времяпрепровождением. Бесконечная игра в салки. И кто-то из двоих неминуемо устанет от неё быстрее другого.

Его голос заглушил звонок. Все вздрогнули, будто не слышали этот звук миллион раз, не ждали его, или, напротив, ждали, а вместо привычной трели раздался ужасающий грохот. Никто не пошевелился, глотки портфелей не распахнулись, а руки, против обыкновения, не потянулись, чтобы собрать со столов вещи.

Юрий подошёл к двери, открыл, позволив гулу школьного коридора пробудить своих подопечных. Они поднимали головы и вслушивались, словно могли различить там голоса товарищей из параллельных классов.

— До встречи на обществознании в четверг, — сказал он. — И, несмотря на то, что предмет близок к теме, которую мы сегодня затрагивали, мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Всё, проваливайте!

Проводив последнего ученика и закрыв дверь, Хорь без сил опустился на учительский стул. Что вообще заставило его поднять эту тему? Детей винить нельзя, они, следуя своей сущности, просто задавали вопросы. Ребятам не помешало бы пройти курс пути к успеху. А он вместо этого преподал им урок неудач.

На самом ли деле Юра верил в то, что сказал этим детям. Или просто, поймав редкую птицу-красноречие, не сумел удержаться от того, чтобы не похвастаться? Он никогда не умел говорить о серьёзных вещах и ни с кем о них не говорил. Тем более с самыми близкими людьми — с женой и отцом. Особенно с ними. Юра не был на все сто уверен, что выводы его правильны. Он боялся услышать, что дела в мире обстоят ровно наоборот, что он всю свою жизнь гонялся за призраками и крутил ручку настройки в надежде поймать несуществующую радиостанцию. Когда жена отвлекалась от своих многочисленных увлечений и находила время для него (на самом деле, такого же увлечения; Юра чувствовал себя рядом с ней персонажем второго плана в комедийном спектакле), её взгляд вопрошал: «Что с тобой не так, приятель?» Он не отвечал — только глубже забирался под свой камень, уродливый обитатель глубин, осьминог с мышиными глазами. То, что он сумел раскрыть какую-то часть своей сущности перед классом, малознакомыми людьми, да ещё детьми, чуду подобно. Над этим стоит задуматься.

Идя в тот день с работы, погружая ноги в лужи и чувствуя как ботинки разбухают, будто хлебный мякиш, он думал, что не мешало бы нынче же вечером обсудить всё это с самим собой, в свойственной ему манере домашнего алкоголика.

Наивной пигалице из десятого «Г» было бы не очень отрадно узнать, что жена не торопится принимать участие в его медитации или как-то ей противодействовать.

Блог на livejournal. com. 14 апреля, 07:20. А что, собственно, это была за жизнь?

…Да уж, семь утра после бессонной ночи — самое время для экскурсов в прошлое.

Никогда не думал, что так рано начну писать автобиографию. Да и не уверен, что она окажется достойной хотя бы разворота в журнале «Story». Просто пытаюсь понять, что за цена у этой пыльной монеты. Стою ли я того, чтобы оказаться законсервированным между четырьмя стенами?

Вряд ли.

Переехал сюда почти шесть лет назад. Тогда меня снедало единственное желание — оказаться как можно дальше от дома. Смерть моих родителей разделяли полтора года, а расстояние между городом, где я родился и вырос, городом, где я, особо не разбираясь в рыночных ценах на двушки, сплавил семейное гнёздышко, и городом, куда я переехал, соблазнившись фотографиями в рекламном проспекте, составляло добрую тысячу километров.

Никогда не думал, что когда-нибудь стану путешественником. Я просто бежал. Хотел начать всё заново.

Те рекламные проспекты нашлись в мусорной корзине тогдашнего моего коллеги по работе… а, кого я обманываю! Я просто выносил мусор — одна из многих моих обязанностей, как ночного уборщика. Знали бы вы, что иногда выкидывают порядочные люди! Мне приходилось за них краснеть! Одно время я сердился, но потом выкурил сигаретку и понял, что люди, разжимая руку и отправляя эти вещи в короткий полёт до мусорной корзины, выкидывают их и из собственной головы. Все эти чеки, грязные салфетки, рекламные брошюры, фотографии, не предназначенные для чужих глаз, клочки, из которых складываются письма с нелицеприятным содержимым.

На блеклых фотографиях Кунгельв, в советское время Маркс, казался декорациями к старому фильму. Рекламные брошюрки не питали особых надежд в собственной эффективности. Должно быть, Иван, старший менеджер по продажам («К вашим услугам» было написано на его визитках) прихватил эти брошюры в числе прочего мусора из рук промоутера или на вокзале, да так, не прочитав, и бросил в урну.

Меня же они таинственным образом привлекли. Мама тогда ещё была жива, хоть и болела, поэтому о переезде я даже не помышлял. Но всё же… всё же. От туманного озера с одинокими рыбацкими лодками я не мог отвести глаз. Рамки фотографий пропустили меня под собой, словно гостеприимно распахнутые ворота. Там хвойный лес, что струйками дыма просачивается сквозь город и собирается в плотную тучу за его окраиной, старинная часовая башня — уцелевшие цифры на её циферблате можно сосчитать по пальцам одной руки, — и дом, в котором я сейчас живу. Слова дежурные и старомодные, но когда я приехал сюда в первый раз, я понял, что всё это на самом деле имеет место быть в Марксе. Это и правда «рай для тех, кто ищет отдыха» и «самое большое скопление памятников архитектуры на площади в двадцать квадратных километров».

Эти брошюрки валялись у меня на столе до двадцать восьмого января две тысячи седьмого года, когда не стало мамы. Глядя на них после всего произошедшего, я подумал, что это, наверное, идеальное место, чтобы обо всём подумать. Я оборвал все возможные связи в родном городе, распродал имущество и с парой чемоданов и старым отцовским рюкзаком сел на поезд до Питера — чтобы пересесть оттуда на выборгский экспресс, а потом, не покидая даже здания вокзала, ещё дальше.

Может ли быть, что нынешняя ситуация является прямым развитием туманных образов и мыслей, что преследовали меня тогда? Или ещё раньше — в детстве? Невропатия… диагноз звучал холодно, как забытый в морозильнике нож, и он успешно справился с отсечением от меня некоей части. Не скажу, что она была важной, ведь последующие тридцать лет я мог без неё обходиться. В школе меня звали колченогим табуретом, или просто колченожкой. Не знаю доподлинно, откуда взялось это прозвище (точнее, уже не помню), но сейчас я думаю, что оно очень мне подходило. Колченожка всю жизнь прожил с родителями, которых ненавидел лютой ненавистью. Колченожка работает только в ночные смены, в его послужном списке должность охранника на автопарковке (хотя Колченожка вряд ли смог бы задержать и шестилетнего нарушителя), да уборщика в суперсовременном офисном центре — сомнительный карьерный рост, зато симпатичный синий комбинезон. Колченожка никогда не знал женщины — просто потому, что какие-то винтики в голове работали не так, как должны.

И, наконец, уно гранде финале — Колченожка думает, что у него получилось бы написать КНИГУ! Но конечно, за всю свою жизнь не пишет и строчки — ни одной.

Как развивалась моя жизнь потом, наверное, не слишком-то интересно. Я устроился здесь на работу, такую же унизительную, как и прежде. За деньги, вырученные от продажи квартиры в родном городе, крайне удачно приобрёл эту халупу на третьем этаже здания, бывшего прежде доходным домом купца Семёнова (если будете в наших краях, обязательно прочтите табличку на углу здания). О ремонте речи не шло: даже на то, чтобы перевесить вешалку, требуется разрешение минстроя и органов по надзору за культурными сооружениями. Здесь, в маленьких туристических городках, мы не покланяемся Евроремонту. Здесь мы живём как придатки к чему-то старинному и уважаемому, словно еноты, занявшие покинутую медвежью берлогу.

Если взглянуть на проблему с этой стороны, находится самое простое объяснение: дому надоела моя помойка и он решил лишить меня прогулок на свежем воздухе.

Логично звучит, правда?

Первые недели моего пребывания здесь я бродил по городу, как по голове огретый. Он совсем небольшой. Всего четыре поперечных улицы и семь продольных. Восемь переулков. Останки каменной стены, что больше ничего не ограждает, но служит почти истёршейся, но ещё видимой чертой, границей, за которой начинается лес, перемежающийся болотами, мир дикий и необузданный, наполненный порождениями легенд и человеческой фантазии, как в фильме М. Найта Шьямалана. Лес сейчас обнаглел, суёт длинные свои конечности всюду. А вот люди остались теми же. Видели бы вы лица этих дремучих старух!

За останками каменной стены до сих пор нет ни одного здания, кроме автозаправки, да магазина, что закрывается в 21:00.

Официальная дата основания города — 1694, времена наивысшего расцвета Выборгской крепости, тогда ещё принадлежащей шведам. Это был перевалочный пункт на речушке Звоновка, вдоль которой в Европу шли торговые караваны; здесь же действовала паромная переправа. Мне кажется, для местных купцов это что-то сродни семейному супермаркету на выезде из любого крупного города, где ворчливая жена могла прикупить для своего забывчивого мужа оставшуюся на прикроватном столике ортопедическую подушку, а себе — книжку в дорогу или орешков кешью. С тех времён сохранилась разве что пара строений, с которых я убираю птичий помёт особенно тщательно — не из-за их исторической значимости, а из-за неровной каменной кладки, что за столетия стряхнула с себя всю штукатурку. Речушка также давно пересохла, но на западной окраине города до сих пор заметен овраг. Когда ложится снег, местные детишки катаются там на санках, а три года назад один малыш, разогнавшись до хороших скоростей, сломал себе шею. Осталось только озеро, задумчивый водоём, неожиданно огромный, выдыхающий к вечеру облака комаров. Оно удивительно красиво в закатных лучах и сейчас играет одну из значимых ролей в деле привлечения туристов.

До этого здесь, похоже, были поселения карельских племён. Костей никто не находил, но многие верят, что если взять лопату и капнуть поглубже, можно собрать себе из черепков посудный набор в стиле «ретро».

После того, как БОЛЬШОЙ БРАТ с замком на острове перешёл в ведение Российской империи, городок захирел. Российские деньги и хваткие градостроители добрались сюда только в девятнадцатом веке, да и то, кажется, от скуки. Нашли руины да могилы… ну, и потрясающей красоты природу, которая на человеческих костях цветёт и пахнет дважды, нет, трижды против прежнего. Городок реанимировали, заселили, имея целью основать здесь санаторий, куда бородатые писатели, меланхоличные учёные да общественные деятели, уставшие от общественности, будут приезжать, чтобы отдохнуть душой и телом. Многие оставались здесь до конца: гуляя по улицам в первый раз, я поразился количеству памятных табличек, посвящённых давно позабытым знаменитостям.

В финский, как и советский периоды здесь ничего не менялось. Кунгельв словно вычеркнули из всех анналов, стёрли из всех возможных списков, вымарав в том числе из очереди на технический прогресс. Большое счастье — нет, на самом деле! — что сюда провели электричество.

Сейчас, припоминая нюансы моего сюда приезда, я окончательно понимаю: я ехал в Кунгельв не как турист, а как неудачник, что увидел во сне дом, в котором проживал в одной из своих прошлых жизней. Я один из тех бедолаг, что бесследно растворился среди четырнадцати улиц, нескольких переулков и восьмидесяти трёх строений.

Лежу, пытаюсь заснуть. Потом вскакиваю и бесцельно брожу по квартире. Разговариваю с Чипсой — она открывает один глаз и смотрит на меня немигаючи. Снова пробую дверь, тычусь в окна. Как ящерка в аквариуме. Ящерка в аквариуме поумнее. Она всё время смотрит вверх, зная, откуда ждать Длань Дающую.

Я жду её каждую минуту, но ничего не происходит…

3.

Юра был высок, слегка нескладен, сутулился, стригся как придётся, носил очки в толстой чёрной оправе. Несмотря на возраст, страдал множеством мелких, но неприятных болячек.

Он был насквозь пропитан простыми вещами и мог с полной ответственностью именовать себя простаком — не тем, что с грубым голосом и мужицкими руками, похожими на наждачную бумагу, любителем смотреть футбольные матчи по телевизору, — простаком другого сорта. Пьющим пиво из гранёных стаканов, стесняющимся врачих в поликлиниках и девушек, которые теоретически могут спросить дорогу. Он обходил таких растерянных девушек за сотню метров и ускорял шаг, когда чувствовал на себе их взгляд.

И любил он, как и все простаки, простые вещи.

Пусть история запертого в квартире не была простой, она смогла зацепить и его. Алёна от неё не отрывалась. Я просто хочу быть ближе к жене, — сказал себе Юра. Сегодня, придя с работы, он совсем не удивился, застав Алёнку у компьютера, она будто не выходила из квартиры. Но, вместо того чтобы ругаться, ухватил на кухне кусок покупного пирога с капустой и тихо подсел рядом.

— Знаешь, я ему написала. Он запретил комментировать, но здесь можно отправить сообщение. Вот, смотри.

Юрий приобнял жену за талию, заметив, что мышцы её живота сведены судорогой. Алёна взглянула на него так, словно хотела сказать: «Ну как же, как же ты не понимаешь всей серьёзности ситуации? Мне в кои-то веки на самом деле необходима твоя поддержка!» Она вздохнула и открыла страничку своего сообщения:

— «Уважаемый Валентин! Вы пишете, что отчаялись достучаться до „реального мира“, что, может, эти записи никто и никогда не увидит. Если вы всё ещё волнуетесь об этом — не нужно, не беспокойтесь. Я увидела их, правда, совершенно случайно, а раз увидела я, значит, возможно, и сотня-другая людей по всей России. Видите ли, я натура любопытная и жадная до всякого рода интересностей, событий, удивительных историй, словом, того, что составляет нашу повседневную жизнь и что подавляющее большинство людей попросту не замечает. Я увлечена такими вещами, а значит, верю вам и могу оказать всяческую поддержку. Всё, конечно, что в моих силах.

Пара слов о себе. Мы с мужем живём в Санкт-Петербурге. Никогда не слышала о таком городе как Кунгельв, но судя по всему, это где-то у границы. Мне едва удалось найти в интернете только точку в „Гугл Мэпс“ с названием вашего города, да ещё несколько достаточно живописных фотографий. На одной из них изображена городская площадь, на другой — улица Семи Камней, застроенная старинными двухэтажными домами, относящимися, кажется, к классической эпохе. Уверена, это как раз те здания, которые вы очищали от птичьего помёта. Очень, очень занятно! Ещё несколько старых брошюр с упоминанием какого-то санатория. Но на этом всё, ни городского сайта, ни странички в социальной сети… ваш город, кажется, и вправду уединённое место.

С последней записи, оставленной в этом дневнике, минуло уже более двух лет, но если вам ещё требуется поддержка — хоть какая-нибудь — или реальная помощь, напишите мне, пожалуйста.

А пока я продолжаю чтение. Я остановилась на двадцать втором апреля две тысячи тринадцатого. Если бы я наткнулась на этот дневник своевременно, то пожелала бы вам держаться, но теперь даже не знаю как попрощаться. Поэтому просто — с приветом, Алёна».

Читая, Юрий почувствовал на себе взгляд жены. Пришла Ульрика, старая соседская кошка, которая неведомо через какие лазейки умела проникать в чужие квартиры, призраком вспрыгнула Юрию на колени.

— Что скажешь? — спросила Алёна, когда он откинулся на спинку стула и принялся массировать брови.

Она ждала от него верной фразы, ключа, что поставит всё с головы на ноги, пустит поток их жизни в верном направлении. Юра хотел отшутиться, но каждая шутка вставала поперёк горла. Наконец выдавил, подключив учительский тон, который звучал непререкаемо в стенах школы, а за их стенами — то так, то сяк, в зависимости от ситуации:

— Ну, что тут сказать… Если этот парень и вправду существует, он, наверное, изрядно потешился. Готов биться об заклад, что не сегодня-завтра ты получишь от него что-нибудь, подогревающее интерес. Запах, но не блюдо.

Алёна разочарованно облизнула нижнюю губу.

— Этот город… мне всё время кажется, что я где-то слышала о нём, что с ним связана какая-то жуткая история, но я не могу вспомнить какая. Как будто его мельком упоминали по телевизору. Но я ведь не смотрю телевизор. Знаешь, это как генетическая память, — она улыбнулась. — Чудная вещь. Мои родители из телевизора не вылезали, а дедушка с бабушкой, с тех пор как у них появился первый «Горизонт», бывало, уходили в заплыв на целые выходные. Так вот, ящик-то мы с тобой не переносим, но ощущение осталось.

Юрий почесал босой ступнёй лодыжку.

— Мало ли в России городов со страшными историями? Маньяки, знаешь ли, так и бродят из одного в другой. На трассе исчезают люди. Великие путешественники, объездившие весь мир, пропадают в нашей глубинке без следа. А люди эти не робкого десятка.

Алёнка с тоской взглянула на ворох чертежей, которые притащила с работы.

— Если бы мне дали власть проектировать целые города, я бы сделала их прозрачными, чтобы понятие «кровавые тайны» исчезло с лица земли. Мои города были бы самые светлые, самые красивые. Только ведь люди не такие. Им бы сначала прибраться в чулане да на чердаке, — она рассмеялась, постучав себя указательным пальцем по лбу. — Но что они делают? Вместо этого воссоздают внутренний мир в своём окружении. Пачкают всё вокруг, и случается, даже кровью.

Жена выучилась на архитектора и работала в серьёзной строительной фирме, готовя чертежи и всякого рода документацию. Юра никогда толком не понимал, чем она занимается, но добросовестно подкидывал ей заказы от студентов, которые получал через приятеля, пожилого деловитого еврея, работающего в крупном ВУЗе. Наверное, образ девушки в одном носке (потому что в процессе снимания первого её безнадёжно увлекла какая-то яркая, как светлячок, идея), что оставляет на столе на ночь россыпь крошек и носит в карманах домашних шорт множество мелочей, не вязался в его голове с кристальным образом мышления, которым должен обладать человек этой профессии. Поэтому Юра с первого дня их знакомства пребывал в замешательстве, открывая всё новые стороны натуры своей жены. Она всегда была лучшей компанией самой себе, а он — просто прохожим, затаив дыхание, наблюдающим за танцем мотылька вокруг фонаря.

— Именно поэтому не строят таких городов, — изящно и грустно завершила свой пассаж Алёна. — В них же никто не будет жить.

— А ты бы жила? — спросил Юра, плохо понимая, как ему следует сейчас реагировать.

— Ни за что в жизни, — сказала Алёна Хорь, тряхнув чёлкой.

4.

На следующий день, в перерыве между занятиями, Хорь открыл ноутбук. Грызя ногти, провёл несколько минут в раздумье, пытаясь вспомнить, как назывался тот город. Слово вертелось на языке, но никак не желало быть пойманным. Позвонить супруге? Ну уж нет! Юра вдруг обиделся на себя и на жену одновременно: нужно меньше потакать её капризам. Включить, наконец, мужика, выгнать её из дома на мороз за не сваренный борщ.

И всё же, этот городок…

Фотографии, которые показывала Алёна, прочно засели в голове. Дремотные, тесные улицы, чем-то напоминающие Питерские — ни следа советской застройки. Искры на водной глади… значит, там был водоём. Может, даже несколько. Почему-то Юра подумал об озере. Этот город казался ему окраиной жизни, настолько глухой, что даже ветра там пролетают редко. Конечно, вода там тоже стоячая.

В открытую дверь вплыло облако дыма, задержалось над порогом, будто вампир, осознавший, что его не звали внутрь.

— Здрасте, Юрь Фёдорыч! Не отвлекайтесь, я только поздороваться!

Мальчишка сопроводил свои слова широченной улыбкой. Он собрался уже выйти и проследовать дальше, запихав руки в карманы и перешагивая через младшеклассников, походкой смакователя жизни и потребителя лучших её благ, но Юрий крикнул ему вдогонку:

— Семён, подойди-ка сюда.

Семён, жердина под два метра ростом, мгновенно вырос перед кафедрой и первым, не давая учителю и рта открыть, пошёл в наступление:

— Юрь Фёдорыч! Прекрасная погодка! Может, отпустите нас с пятого урока? Я мигом всем сообщу!

Пока Хорь собирался с мыслями, думая, как бы поостроумнее ответить, Семён успел развернуться, запихать руки в карманы зауженных брюк и почти перешагнуть порог — в обратную сторону.

— Стой! — закричал Юра, уронив на пол несколько контрольных работ по истории, сданных седьмыми классами. — Не торопись. У меня вопрос: у тебя же, вроде, родня откуда-то с северо-запада? Помню, говорил, что ездишь на Выборгской электричке.

Парень нацелил на Юрия грязный ноготь.

— Так точно, Юрь Фёдорыч! Из самой что ни на есть Монголии. Мы с пацанами…

Судя по всему, с географией у него было так же туговато, как и с литературой, а вот с чувством юмора всё нормально.

Юра замахал руками.

— Я сказал, не торопись! Вопрос жизни и смерти.

Юра не смог бы себе объяснить, что заставило его так сказать. Никакой смертью здесь и не пахло. Вопрос простого любопытства и, возможно, почти детской обиды и желания вернуть себе внимание родного человека.

Семён сразу сделался серьёзным. Он вернулся, поглядел на портрет Довлатова над школьной доской, облокотившись на одну из пустых парт. Юра был уверен, что прямо сейчас его длиннющие ноги топчутся по разлетевшимся бумагам.

— Из Светогорска я, — сообщил молодой человек. И доверительно прибавил: — Если вам нужно провернуть какое-нибудь дельце, то вся моя родня за вас горой встанет.

— В твоих краях есть один крупный город. Ну, или не совсем крупный, не знаю. По крайней мере, он достаточно старый. Основан в шестнадцатом веке, но активно застраивался в конце прошлого столетия трёх и четырёхэтажными домами в стиле позднего классицизма. Знаешь, что такое классицизм? Рядом озеро — одно или несколько. Не помню, как он называется, но мне нужно его найти. Ещё раз обращаю твоё внимание, что это именно город, а не деревенька со срубовыми домишками и скотным двором.

Семён задумался. Вся напускная бравада слетела с него, вернув на покрытое угрями лицо мальчишеское выражение.

— У меня предки-то, считай, в селе живут. Как вы сказали, с домишками и двором… Курей кормят, свиней… Я поэтому сюда и переехал, к дяде с тёткой, потому что там заняться решительно нечем.

— Не помнишь такого?

— Если бы рядом были крупные города — а для тех краёв даже десять хрущёвок крупный город, — уверяю вас, я бы знал. Но их нет. У нас там только болота да комары.

Поблагодарив, Юрий отпустил парня. Закрыл ноутбук. Должно быть, он где-то ошибся. Например, спутав карельскую глухомань с мурманской. Вечером он невзначай подсядет к жене и выведает больше. Он прислонился к обшарпанному подоконнику и стал глядеть в окно, всё ещё не понимая, зачем понадобилось ему это место, может, такое же выдуманное, как и всё остальное. Алёна сказала, что нашла его на карте, но она пристрастна. Она хотела бы, чтобы он существовал.

Семён примчался в конце четвертого урока. Была история у восьмиклассников, когда дверь без стука приоткрылась, а в проёме замаячила немытая физиономия, сверкая желтозубой улыбкой и пятном кетчупа над верхней губой. Мальчишка окинул долгим взглядом аудиторию, задерживая взгляд на девочках.

— Чего тебе, Семён? — спросил Юрий. — Почему не на уроке?

— Да я эт, Юрь Фёдорыч, вспомнил кое-что. По поводу нашего с вами разговора. И бегом к вам, как вы и просили.

— Так подожди перемены.

Юра посмотрел на часы. Он не помнил, чтобы о чём-нибудь просил, но внутри у него всё подозрительно встрепенулось.

— Не могу, — признался Семён. — Мы с ребятами сваливаем. Говорят, на Черноморской сегодня можно хорошенько оттянуться. Там поставили сцену, и, знаете, будет играть группа «Перегной». Они мои хорошие друзья.

— И с моего урока тоже?

— И с вашего, ага, — он ухмыльнулся. — Так что? Будете меня слушать? Мы отчаливаем прямо сейчас!

Восьмиклашки зашептались, обсуждая музыкальные достоинства озвученной группы. Юрий хотел было отправить Семёна (вместе с его ухмыляющейся рожей) к завучу, но в последний момент решил, что до пункта назначения тот, конечно, не доберётся.

Юрий, бросив ученикам: «Читаем параграф сорок три», двинулся к двери. Два десятка пар глаз наблюдали за ним, улыбка Семёна становилась всё шире, будто грозя проглотить плывущую к нему рыбину с потрохами — она ширилась ровно до того момента, пока крепкие пальцы не сомкнулись на его ухе.

— Ай, Юрь Фёдорыч, больно! Так вот вы как, да? А я ни в чём не виноват, я только в туалет отпросился.

— У меня тут полный класс свидетелей, слышавших, как ты обещал смыться с моего урока.

Юрий заглянул через плечо этой волосатой жердине, но никого не увидел. До него донёсся топот ног по лестнице — товарищи Семёна с позором дезертировали.

— Полный вперёд! — скомандовал Юрий. — Курс на кабинет завуча. Василина Васильевна будет рада новому рабу. Как раз давеча искала у меня провинившихся для садово-огородных работ.

На лице мальчишки появилось неуверенное, щенячье выражение.

— Мне неудобно, задом-то.

— А придётся.

Посреди тёмного пустого коридора Юрий выпустил чужое ухо. Ткнул пальцем в щуплую грудь.

— Рассказывай, что ты там вспомнил.

— А вы меня отпустите?

— Сейчас отпущу. Если на уроке тебя и твоих дружков не увижу, поставлю «кол». Он, знаешь ли, похож на гитарный гриф.

Нагловатое выражение вернулось на лицо подростка. Он вытер натёкшие в ямочку над верхней губой сопли.

— А вы не ставьте! Мои сведения горячи, как пирожки у мамули. Если будем здесь стоять и трепаться, могут и остыть.

Заметив, что рука преподавателя вновь начала манёвр по направлению к многострадальному уху, Семён замахал руками.

— Хорошо-хорошо! Значит, слушайте: я тут написал деду своему депешу.

— Письмо, что ли, написал?

— Да нет же! Дед у меня двинутый на новых технологиях, со смартфоном в огород ходит, поняли, да? Он при Союзе матёрым электронщиком был, а как на пенсию вышел, так уехал в гребеня, в земле ковыряться. Но к технике, скажу я вам, не охладел! Первый побежал в магазин за компьютером, а теперь и планшет у него, и айфон.

— Давай ближе к делу.

Юрий огляделся. Никого. Тусклые люминесцентные лампы гудели над головой. Он чувствовал себя как герой второсортного кино, который больше всего боялся не пистолета в руках у бандита, а пальца на телевизионном пульте. Переключит или нет?..

— Ну вот, он и написал: «Не изволь беспокоиться, внучок, есть у нас один такой город». Около сотни километров, но это считай что рядом. Называется — Кунгельв.

Точно, Кунгельв, — подумал Юрий.

Тем не менее, он дослушал Семёна до конца. У того загорелись глаза.

— Это город-призрак, прикиньте! Ну, дед так говорит. Там живёт всего несколько тысяч человек, наверное, потому, что зимой туда разве что на вездеходе и доберёшься. Да и делать там нечего. Старые дома, ни одного завода, сплошное культурное наследие, а вокруг — болота да тайга. Оно, конечно, тоже хорошо, но одними барельефами сыт не будешь!

Он передёрнул плечами, сказал, будто самому себе:

— Там всё, наверное, уже рушиться начало. Рушиться, да гнить… заживо.

Видно, были бы деньги да свободное время, парень прямо сейчас прыгнул бы на электричку, чтобы посмотреть на настоящий город-призрак.

— Свободен, — сказал Юрий.

— Правда? — просиял Семён.

— Всё, что касается моего урока, остаётся в силе. И всех прочих тоже. У тебя есть все шансы досадить самым нелюбимым учителям, явив свой прекрасный лик на их предмете.

Последнее слово ещё не успело сорваться с губ, а мальчишка уже растворился на лестнице.

— Бросьте, вы классный! — крикнул он напоследок.

Из другого крыла доносились голоса первоклашек, что хором повторяли что-то за учительницей — судя по голосу, Юлечкой Морозовой, блондинкой, к которой клеились все без исключения ветераны преподавательского состава. Юрий подумал о дожде, барабанящим по гниющим крышам, о заброшенных квартирах, и ему показалось, что перила шевелятся в траурном свете облачного полудня, изгибаются, как ниточки чернил в стакане с водой.

Он вернулся в класс.

5.

Чем же всё-таки захватывает образ города на берегу озера, города, который покинула большая часть жителей и куда даже градоправитель, наверное, наведывается раз в полгода только чтобы оценить удручающую статистику и отбыть восвояси? И чем Алёнку захватила история того парня, сочинённая буквально на коленке? Неужели она и в самом деле готова поверить? На перемене Юра снова откроет ноутбук и задаст пару вопросов подмигивающей строчке поисковика. Шансы, что она окажется более осведомленной, чем дедуля Семёна невелики, но всё же…

Найти блог оказалось так же непросто, как научиться печатать с закрытыми глазами. После двадцати минут поисков Юра, с досадой поглядев на потолок, попробовал набрать фразу «выдумка оседает в умах людей куда лучше реальности». «Гугл» показал ему фотографии тропинки, бегущей через лес, нескольких голубей, купающихся в грязной луже, причём у одного отсутствовала половина клюва. Он вспомнил, как жена когда-то гадала по картинкам в интернете. Принцип этой игры оставался для Хоря загадкой, но память сохранила, как внимательно она изучала результат, как отбирала три изображения и сохраняла их в особенную папку. Во всём этом процессе была какая-то мистика. Картинки большей частью казались безобидными, но Алёну они приводили в такое волнение, будто из звёзд на небе вдруг сложилось её имя.

«Возможно, ей просто не хватает больших доисторических рыбин в потоках мутной воды, по которой плывёт наше каноэ, — рассеяно думал он. — А может, жена и вправду водит близкое знакомство с обитателями какого-нибудь тайного мира».

Так или иначе, в Кунгельве не было ничего удивительного. Только усталость. Власти пытались привлечь новых жителей обещанием тихой и беззаботной старости с природой (Юрий разыскал сканы брошюр, и там было написано: «Наше озеро самое чистое среди всех, находящихся в городской черте»; брошюры были датированы концом прошлого века), но строения на фотографиях выглядели головоломками, над которыми чахли заключённые в камере для привилегированных господ в Кастельхольме. В этих склепах можно было сгнить заживо в ожидании участкового врача или испустить дух, сидя верхом на чемодане и наблюдая старинные часы на перроне. Отличительная черта русских городов-осколков — всеобщая, всепоглощающая мрачность. И Хорь, читая буклет, не верил не единому слову.

Что могло бы удержать тебя в таком месте, безымянный горожанин? — думал он, рассматривая фотографии и читая скупые заметки. Не отдавая себе отчёта, Юра беседовал с Валентином.

Мужчина вдруг ощутил неприятный холод внизу живота и в промежности. Город посылал ему сигналы. Он был… необычно живым в сознании Юры, стремился к нему, поставив на колёса все свои здания и запрудив ими шоссе и даже просёлочные дороги. На какой-то миг время перестало иметь всякое значение, и этот миг вдруг обернулся добрым часом. Пока Хорь пялился в пространство, встречаясь глазами с давно умершими людьми, столпившимися по ту сторону висящих на стене рамок, сумерки потекли по стёклам густым вечером. Ветер усиливался; того и гляди хлынет дождь. Юрий расстегнул на рубашке верхнюю пуговицу: жарко, как же жарко! Словно под этой проклятой школой сами черти развели огонь, немного запутавшись в часовых поясах, и поджаривают вместо противной крикливой малышни и двоечников-матершинников одинокого учителя. Пахло куревом, голоса старшеклассников едва слышны, будто кто-то сгрёб их из-под окон и посадил в банку.

Что мне там делать? — сказал себе Юрий, облизав пересохшие губы. — Бред…

Странное чувство не покидало его до самого порога квартиры. Юра никогда не верил в знаки судьбы, а счастливые совпадения считал случайностью. Но сейчас просто не мог отделаться от ощущения, что один из меловых рисунков на асфальте у подъезда, на которые наступил утром, теперь следует за ним по пятам, наточив нож.

Сесть бы в свой старенький «Хёндай», любимца дворовых котов (бывало, вернувшись с работы пораньше или забежав на обед, мужчина обнаруживал до пяти особей, греющихся на капоте и крыше), и уехать прочь.

Только сначала проверить масло и подкачать шины, — напомнил себе Юра, благодаря этой простой мысли вернувшись к реальности.

Придя домой (на часах было почти девять), Юра нашёл жену уткнувшейся в подушку. Она даже не переоделась, придя с работы, только распустила пояс блузки да скинула туфли. Из причёски выбилось несколько прядей; они выглядели как струйки крови. Кровать, никем не убранная с утра, похожа на распускающийся бутон белой розы.

— Что случилось? — шепнул он, дотронувшись до её плеча.

Молчание. Алёнка дрыхла без задних ног.

Ей просто нужно отдохнуть, — подумал он. Пошёл на кухню, чтобы заварить большой чайник чая — такой, чтобы хватило на всю ночь. Несмотря на пренебрежительное отношение к всякого рода мистическим штукам, Юра будто предвидел, что, проснувшись через час с небольшим, жена усядется за компьютер и будет водить воспалёнными глазами по строчкам до самого утра.

Блог на livejournal. com. 14 апреля, 18:12. О том, где я всё-таки нахожусь.

…Я выспался днём и немного заставил голову работать. Постараюсь сделать этот вечер максимально продуктивным.

Итак, первый и самый насущный вопрос: как долго я смогу протянуть?

У меня есть кое-какие запасы еды… да, звучит странно для человека, который предпочитает вечером спустить в мусоропровод кусок сыра, забытый утром на кухонном столе. Ну, кроме картошки. Её я просто очень люблю. Это, если можно так сказать, запасы на чёрный день. Итак, прямо сейчас у меня в наличии:

— Банка тушёнки говяжьей, 400 грамм, 10 штук.

— Картошка сырая, в кожуре, 12 килограмм.

— Морковь корнеплод, 4 килограмма.

— Крупа гречневая, трёхлетней давности, 5 килограмм.

— Сахар, также 5 килограмм.

— Два больших пакета с удобрениями для моих растений. Не уверен, что их можно есть, хотя колумнея, декоративный перец и аглаонема после подкормки прут как на дрожжах.

С водой проблем нет — она течёт из крана. Когда совсем невмоготу, я иду в санузел и включаю везде воду. Просто сажусь на край ванны, положив подбородок на край раковины, смотрю и слушаю. Гул в трубах, звук слива, совершенство форм и кристальная чистота струи позволяет мне на время прийти в себя. Я чувствую, что всё ещё являюсь частью цивилизации.

Покажите мне того, кто сможет принести мне за воду счёт — я его расцелую.

У меня кончились сигареты. Все эти дни я пытался вести себя как мужик и ничего не писал об этом, но я едва сдерживаюсь, чтобы не разбить голову о то же стекло. Выгреб из пепельницы и докурил бычки — зная, что рано или поздно праздник завершится грандиозным похмельем. С некоторых пор стал замечать тут и там, на полу и на мебели, кучки пепла. Я курю исключительно на кухне, но, наверное, он остаётся на рукавах рубашки и на штанах.

Не хочу подводить итоги и что-то подсчитывать. Почему-то кажется, что умру я не от голода… скорее уж это будет тотальное и окончательное безумие.

Наведя шороху на продуктовых полках в чулане, я отправился исследовать квартиру. Представьте себя в моём положении и попробуйте как-нибудь на досуге. Сделаете массу незабываемых открытий. Всё вокруг иллюзорно — не в том смысле, что вы сможете гулять сквозь стены или что-то подобное, а в том, что господин своих вещей, властелин личного пространства может превратиться в скулящий где-нибудь в тенях за диванной спинкой комок ужаса. Нужно лишь проявить немного внимания.

Мне было некуда деваться, нечего делать. Так что это внимание я проявил.

Начал я с большой комнаты. Это помещение в пятнадцать квадратных метров, вытянутое, словно его раскатали скалкой. Просторное окно выходит в захламленный внутренний двор, где куцые деревца борются за жизнь с остовами советских автомобилей. Ещё вчера у меня появилась надежда, что кто-то из соседнего дома или просто какой-нибудь прохожий сможет меня увидеть. Поэтому я весь день проторчал у окна, принимаясь отчаянно махать руками, когда в поле зрения попадал кто-то из соседей по двору.

Купив эту квартиру (вместе с мебелью, гаражом-ракушкой и кучей рухляди в кладовой), я оставил всё как есть. Для бедного уборщика обставить с нуля новое жильё — невыполнимая задача, даже если учесть, что у меня осталась сдача после продажи квартиры в крупном городе. Обещаю тебе, читатель, если я не выберусь отсюда, последним постом в этом журнале я поведаю, где именно в квартире припрятаны деньги, чтобы ты, не дай Бог, не попортил мне подушки.

Так что выбор был невелик. Либо всё выбросить и спать на матрасе посреди огромной пустоты, либо довольствоваться тем, что есть.

Хотя…

Почему я оправдываюсь?

Мне просто не хотелось ничего менять. На момент совершения сделки я даже не удосужился выяснить, кто жил здесь до меня.

Риелтор, от которой я получил ключи и все сопутствующие документы, сказала, что здесь обитало какое-то семейство. Известная история: родители умерли, а дочери, должно быть, разъехались кто куда. Кажется, в тот момент риелтор больше всего алкала лекарства от жизненных неурядиц: глаза были отчаянно-мутны, изо рта несло так, словно там скончалась дворняжка. «Вообще-то я работаю в Выборге, — сказала она. — Но профессиональные интересы нашей… э… компании распространяются даже на аренду котлов в аду. Приехала поездом, чтобы встретиться с вами. Через два часа обратный, а мне нужно ещё заскочить в „Горилку“. Терпеть не могу поезда».

Я волен был избавиться от всего, начиная с раритетной ванны на львиных лапах и кончая личными фотографиями, письмами и рецептами от терапевта.

Я не был приверженцем «новой жизни с чистого листа». Если в квартире до меня кто-то жил — что ж, пускай, его вещи мне не мешают. Нарушив заповедь о сапожнике без сапог, я вытер везде пыль, выровнял покосившиеся фотографии (обнаружив на стенах под ними тёмные пятна: снимки висели на своих местах целую вечность), подклеил кое-где отставшие обои. Сейчас это ощущение притупилось, но тогда я думал, что люди, которые здесь жили, по меньшей мере… необычны.

Наверное, ничего странного в них не было. Просто я не имел счастья находиться в настоящей семье. Мои родители хоть и жили вместе, но были элементами совершенно разных углов в таблице Менделеева, отказываясь вступать в реакцию даже для того, чтобы выработать ДОМАШНИЙ УЮТ. Здесь же, судя по многочисленным фотографиям, бывшая хозяйка и её муж были отчаянно близки. Почти как сиамские близнецы. Они как будто вышли на минуту, скажем, прогуляться в ближайшем сквере, и уже никогда не вернулись. В шкафах висела одежда: женская и мужская в одной комнате, детская в другой. Через спинку стула небрежно переброшена жилетка с геометрическими узорами, которую, кстати, я теперь надеваю, когда решаю проветриться и сходить по приглашению городского главы вместе с остальными воинами кирпича, цемента и канализационных труб, на какое-нибудь мероприятие.

Собранный на треть пазл на журнальном столике. Пять зубных щёток в ванной — это не считая дюжины более старых в коробочке для всяких мелочей, вроде обмылков и оторвавшихся крючков. Несколько стульев, задвинутых под стол на высоких ножках. Герань, павшая смертью храбрых в борьбе с засухой, в большом горшке на окне. Позже я поменял её на живой экземпляр (с этого и началось моё увлечение домашними растениями). Коробка с недоеденными конфетами, твёрдыми, как речные камешки. Кружка с засохшим кофе. Так не умирают и не переезжают. Так уходят погулять.

Первые несколько дней меня мучили кошмары. Казалось, в замке вот-вот заворочается ключ, прежние хозяева как ни в чём не бывало начнут вытирать ноги о коврик перед дверью. Я привык жить в переносном смысле не снимая с головы шапку, готовый в любой момент покинуть помещение, и только по прошествии первого года струны, натянутые где-то глубоко внутри, начали наконец расслабляться. Со временем я почти сроднился с людьми на фотографиях, не раз ловя себя на том, что называю их про себя мамой и папой, а девочек — просто сёстрами.

Кто-то из вас сейчас наверняка покрутит пальцем у виска, но до недр комода я добрался только теперь. Сегодня, в 13:12, я вооружился щёточкой от пыли и начал по одной выдвигать полки, начиная с верхней.

Все вещи, которые приехали со мной в двух чемоданах, разместились в стенном шкафу, а под носки и трусы я приспособил картонную коробку из-под микроволновки. Чтобы поместился компьютер, я на восемь сантиметров сдвинул к краю письменного стола пенал с ручками и карандашами, и на пять сантиметров к стене — кипу журналов по практическому садоводству и стоящую на ней медную фигурку барашка, взбирающегося по крутому склону. Да, я и правда жил как в гостях. Я уже писал. Теперь-то поверили?

И уж конечно, как примерный гость, я не рылся в чужих вещах, до поры до времени.

В выдвижном ящике письменного стола лежали фотографии. На нескольких вместе с мужчиной и женщиной были изображены три девчушки, совершенно одинаковые на первый взгляд и различающиеся лишь возрастом, да и то, всего на год-два. Я понял, почему эти фотографии остались лежать в ящике стола, а не висели на стене. Наверное, освещение фотограф подобрал неудачно, и объектив фотокамеры выжег всю индивидуальность, оставив только белые лица и начисто лишив их носов. Даже рты угадывались едва-едва. Было также несколько фотографий тех же девочек по отдельности в более раннем возрасте, в смешных распашонках, с игрушками-погремушками в руках.

В глубине комода обнаружилась ещё кипы писем и каких-то бумаг, в которых я пообещал себе разобраться потом, не особенно надеясь на то, что в одном из конвертов найдётся ключик, что отомкнёт мой замок.

В углу — продавленная кровать на пружинах, пропитанная за эти годы моим потом. Летом в квартире очень жарко, а зимой холодно, как в склепе. Приходится завешивать окна одеялами, чтобы помочь натужно гудящим батареям.

Что-то жуткое было в копании с чужими вещами. Как будто взрезаешь лезвием податливую оболочку, чтобы изучить внутренности и установить причину смерти их хозяина. Ей-богу, лучше бы риэлтерская компания оставила меня наедине с глухими, голыми стенами!

Очень осторожно я перемещался по комнате, словно опасаясь расколоть её надвое, как стакан. Всё, что раньше казалось эталоном домашнего уюта, теперь пугало. Эти пятна на ковре. Какова их история? Потемневшая от времени репродукция Айвазовского — сколько же лет она здесь висит? При пристальном рассмотрении торшер у изголовья кровати, оказывается, похож на безголовую цаплю, которая прячет одну из своих ног в бахроме. Почему я оставил столь уродливый предмет?

Третий день моего пребывания взаперти клонится к закату. Во рту сухо, как в пустыне. Тени наползают друг на друга, каким-то чудом не смешиваясь. Я подумал, что неплохо было бы сделать перерыв, но взял себя в руки и решил закончить обход.

Я заметил ещё несколько предметов, которые раньше не вызывали у меня никаких вопросов. Сейчас только сухие факты. Оставим аллегории за бортом, хорошо?

Перво-наперво это карниз, на котором висят тяжёлые шторы из плотной ткани. Почему он наполовину выдран из стены — будто кто-то смастерил из штор качели? Похоже, девочки были теми ещё забияками!

Затем, граммофон фирмы «Мелодия» в углу. В том, что он рабочий, я убедился лично, поставив туда единственную оказавшуюся в поле зрения пластинку — «Божественную поэму» Скрябина в исполнении оркестра под руководством Валерия Гергиева. Звук оказался слегка дребезжащим, не из-за техники, а ввиду заезженности пластинки. Почти сразу пришлось выключить, потому как в стену начали колотить с такой силой, словно я перепутал классическое произведение с концертом «Металлики» на стадионе Уэмбли.

Это было странно, но тогда я не придал этому значения. Меня осенила мысль: если я поставлю иглу на пластинку сейчас, обрушится ли на мою стену ГНЕВ СОСЕДСКИЙ? Я тут же попробовал, но ничего не вышло. За стеной было тихо. Я и в самом деле отрезан от мира. Сижу и слушаю, как дурак. Смычковые уже почти неразличимы.

Ещё — кресло, обивка на котором покрыта коркой какой-то застывшей грязи. Не знаю, что это было, да и не хочу знать… может, кто-то пролил кувшин киселя, какое мне дело? Странно другое. Когда я первый раз увидел кресло, оно стояло на стопках книг, так, что чтобы в него сесть, мне понадобилось бы подтянуться или пододвинуть табурет. Входишь и оказываешься перед парящим под потолком троном, пред которым так и тянет простереться ниц. Только вот король в отпуске. Воспользовавшись этим, я спустил его на пол. На корешках книг остались глубокие следы от ножек. Кресло было безвозвратно испорчено, и я хотел вынести его на помойку, но почему-то не стал этого делать. Я застелил странные следы клеёнкой с кухонного стола, набросал сверху разных ненужных вещей и никогда в него не садился.

Соседняя комната раньше, по-видимому, была детской. Три одинаковых кровати, стоящих одна возле другой, как в больнице. Проход между ними шириной всего в полметра. На стенах какие-то незамысловатые картинки в простых рамках, у двери шкаф для одежды и, наверное, игрушек. Что и говорить, если у тебя есть две сестрички, готовься потесниться! Почему-то едва сюда переехав, я был уверен, что буду спать именно здесь, сдвинув для верности две койки возле окна. А на последней, с робостью незваного гостя, который напросился ночевать, кучками разложу одежду. И даже попробовал, но среди ночи меня что-то разбудило и заставило перебраться в комнату родителей. Если честно, та ночь почти выветрилась у меня из головы.

С тех пор два или три раза мне снилось, как я просыпаюсь в комнате девочек. Поднимаюсь на локтях, пытаясь понять, что меня разбудило, и слышу детские голоса. Что они говорят, понять невозможно. Кручу головой и никого не вижу. В картинных рамках что-то шевелится. Я вскакиваю с кровати, заворачиваясь в простыню, как призрак, беру подушку и бреду в соседнюю комнату. И в тот момент, когда кладу подушку на диван родителей, просыпаюсь. Те дети… почему-то кажется, что прятались под кроватями, опасаясь не ванны на львиных лапах, которая при должной фантазии могла сойти за дракона, и не чего-то по ту сторону картинных рам, а МЕНЯ.

Две комнаты, коридор с мигающей лампочкой (никак не соберусь её заменить), кладовая, кухня. Скрипучие лаги, забившийся по углам мусор. Вот и вся квартира, а ныне — моя тюремная камера.

Ах, да, забыл описать ещё одно явление, которое беспокоит меня с самого заселения. Запах. Сладковатый и не больно-то приятный, будто язык смазали слегка прокисшим джемом. Он был едва слышен все эти годы, но против ожидания не исчезал, а становился всё сильнее. Сегодня перед пробуждением мне снилось, что я дрейфую на плоту по волнам этого запаха, что лицо у меня оттенка несвежих огурцов, и каждые пятнадцать минут я добавляю к нему запах собственной блевотины.

По-моему, это уже слишком…

Глава 3

Взгляд в телескоп на самого себя

1.

«Предчувствие дальней дороги», как Юра его называл, достигло апогея, когда его вызвала на разговор заместитель директора по воспитательной части.

Это женщина в летах со строгим, прямым, как по линейке, ртом. Она присоединилась к нему в столовой во время обеда, потрясая огромным блюдом с весенним салатом и квашеной капустой, сказав как ни в чём не бывало:

— Хорь! Как хорошо, что вы ко мне подсели. — Хотя подсела как раз она. Василина Васильевна была из тех людей, которые мгновенно забывают имена и отчества, превращая фамилии в универсальные обращения. Юра привык.

— Рад стараться, — ответил он, окидывая критическим взглядом оставшуюся на тарелке котлету. Очень не хотелось с ней расставаться, но это была действительно большая котлета. И не предвиделось способа переместить её в желудок кроме как методом долгого и вдумчивого пережевывания, во время которого придётся смотреть в глаза Василине Васильевне и соображать, как отвертеться от очередной миссии, что решила возложить на молодого и активного учителя эта неприятная особа.

Что бы там ни было — вряд ли она его обрадует.

И ещё это предчувствие дальней дороги, что преследует его всю неделю; оно должно было потеряться в неясных, беспокойных снах, словно малыш среди сосен, но сумело спастись и обрело небывалую власть над своим носителем, который сегодня не мог сосредоточиться буквально ни на чём.

Василина Васильевна вряд ли была в душе балериной и тростиночкой, внешний её облик, пышные формы с поразительно белой кожей, идеально вязались с неторопливой, обстоятельной натурой. Её огромные груди напоминали хлебный мякиш, а живот над широким поясом под тёмно-синей блузкой колыхался как бурдюк с вином. Василине Васильевне было уже глубоко за сорок, и те к кому она проявляла благосклонность обыкновенно страдали больше, чем счастливчики, которые не удостоились высшей милости. Словно подозревая о том, как воздействует на людей чёрная табличка с золочёными буквами на двери её кабинета, она стремилась вести все важные разговоры в столовой. Неизвестно как Василина Васильевна увязывала поглощение пищи с деловой беседой, но от одного её появления у многих вставал поперёк горла ком; сидя в столовой бедняги переглядывались, гадая, чья сегодня очередь выслушивать: «Как мило, что мы с вами оказались за одним столом»…

Юрий чувствовал себя омаром, разделываемом на большом блюде. Он поймал несколько сочувственных взглядов, но вдруг понял — дело не в Василине Васильевне, и даже не в том, что она хочет сказать. Потрепать по холке, как верного пса, или наградить ударом по носу, это не важно. Важно то, куда может завести его этот разговор. Перед его глазами проносилась дорожная разметка, будто нарисованная мелом на доске.

— Что скажете о математической олимпиаде? — миролюбиво спросила заместитель директора. Она тряхнула кокетливо окрашенной в светло-русый цвет чёлкой. Юрий считал, что эта стрижка делает её похожей на полноватого, глупого пони. — Это же надо было нашим остолопам занять последнее место! Я буду не я, если Сергей Сергеевич получит в этом месяце свою зарплату, а не жалкий огрызок от неё.

— Без вас, адмирал, наш флот, конечно, пойдёт ко дну.

— Не паясничайте, пожалуйста. Я понимаю, что если принимать во внимание разницу в возрасте, вы ближе к своим ученикам, чем ко мне, но стоит всё-таки знать меру.

— Простите великодушно.

Юра без аппетита водил по тарелке вилкой. Он не завидовал своему коллеге Сергею Сергеевичу, мягкому старичку с солидным преподавательским стажем: он был очень неплох в своём деле, но не мог найти подход к современным детям. Мог разглядеть в подопечных потенциал, но разглядеть — это только полдела. Вытащить его наружу, отбить, почистить и ткнуть маленького злодея носом — смотри, мол, какая красота! — куда сложнее. Здесь не нужна и даже вредна тактичность.

Юра задумался о качествах, которыми должен обладать учитель (по большей части эти качества оставались не признаны преподавательским составом), а потом обратил внимание на глаза Василины Васильевны, змеиные глаза, внимательно наблюдающие за ним. Нет, мигера, ты не проведёшь меня этим обманным манёвром. Ты…

Она скорчила гримасу, словно прочитав мысли Юрия, насадила на вилку огурец и, обмакнув его в соль, обратилась к нему по имени-отчеству:

— Послушайте, Юрий Фёдорович. Я знаю, что у вас есть машина. И вы, конечно, слышали о несчастье, что постигло одного из наших ребят.

Она изучила лицо Хоря, куда тот водрузил соответствующую случаю скорбь, и продолжила:

— Паша Савельев потерял мать с отцом в автокатастрофе. У него остались родственники в другом городе, но из-за трудного финансового положения и физического состояния они не в состоянии приехать. Похороны возьмёт на себя администрация города, а наша с вами задача несравненно легче: будет правильно, — она выразительно постучала ногтем по столу, — если мы доставим паренька к бабушке.

«Вот оно!», — сказал себе Юрий, подавив желание зажмуриться. Городок с трудноперевариваемым для русского человека названием Кунгельв, осколок бутылочного стекла, неминуемо приближается к твоей голой ступне.

— А тела… — промямлил он, — их с собой захватить не нужно?

Василина Васильевна восприняла вопрос серьёзно.

— Радует ваш альтруизм, но о телах позаботится компания, в которой работал Савельев-старший. Не знаю, обещают ли они доставить их на историческую родину или привести бабушку и внука сюда, на похороны — скорее, второе, — но вам об этом беспокоиться не нужно. Павел — наш подопечный («Не мой! — сказал про себя Юрий. — Господи, я никогда у него ничего не вёл! И я не хочу ехать в Кунгельв! Это будет СЛИШКОМ странно! Алёна буквально слетит с катушек!»), и будет правильно, если школа будет нести за него ответственность до конца.

— Вы знаете, — сказал Юрий, потрогав языком уголок рта, и потянулся за водой. — Я рассмотрю варианты и приложу все силы, чтобы…

— Сосновый водохлёб, — рявкнула Василина Васильевна, безжалостно вперясь в Юрия своим лягушачьим взглядом.

Хорь подумал и аккуратно поставил кувшин с водой на место.

— Нет, что вы, я…

— «Сосновый водохлёб» — деревенька под Рязанью, — на губах Василины Васильевны обозначилась улыбка, и Юрий уставился на неё как на восьмое чудо света. — Ну как, справитесь? Зайдите в бухгалтерию за деньгами на бензин. Выезжать надо будет уже завтра. Ваши уроки возьмут на себя другие преподаватели. Полещук согласился провести дополнительные занятия по физкультуре. Ну, что скажете? Где бы мы были, если бы не жесты доброй воли и сострадание… Я остановила свой выбор на вас потому, что вы — молодой перспективный преподаватель — как никто способны проникнуть в душу подростка, понять его горе.

— Вы знаете, женщины — более чуткие натуры… — сказал Юрий, чувствуя колоссальное облегчение. Дорожная разметка всё ещё мелькала перед его глазами, как и громады придорожных кафе, похожие на врытые в землю надгробные камни, но теперь они освещались тёплым, почти южным солнцем — хотя до настоящего юга было ещё далеко. Под насмешливым взглядом завуча он всё-таки налил себе воды.

Василина Васильевна махнула рукой.

— Наших женщин вы прекрасно знаете. Эти курицы черствы, как прошлогодний хлеб. Если бы кто-то из них мог вести машину, они, наверное, скорее направили бы её в ближайший фонарный столб, чем сказали бы хоть слово, чтобы успокоить малыша. Но никто не запрещает вам взять с собой жену.

А вот это действительно хорошая идея, — решил Юра. Может, вытащить Алёнку на небольшую прогулку по «Сосновому водохлёбу» будет полезно. Может, сосны и вода, которая наверняка славится в тех краях отменным качеством, простые, добрые деревенские жители и невзрачные, душевные формы их жилищ (по роду занятий Алёна интересовалась всякого рода народным зодчеством, будь то простая, без изысков, затерянная в югославских холмах «куча», в которой держат скот, или русский срубовой дом с печью) смогут немного навести порядок в её голове.

— Спасибо, — не отдавая себе отчёта в том, что говорит, сказал Юрий.

— Отправляйтесь, Хорь, — коротко сказала Василина Васильевна.

Блог на livejournal. c om. 14 апреля, 21:42. Кухня, её страхи, опасности и ложные надежды (кажется, с заголовками начинает получаться).

…Добрых полчаса провёл на кухне, пялясь в вентиляционное отверстие. Туда с лёгкостью пролезала бы моя рука. Как минимум по локоть, а если постараться, то по самое плечо. Я залез на плиту, снял решётку и заглянул в обвешанное паутиной нутро. Теоретически я мог бы постучать в стену своих соседей сверху. Какие бы спокойные люди там ни жили, я стучал бы и стучал, пусть даже ночи напролёт, пока они не вызвали бы полицию…

Меня так захватил этот план, что мысль: «Ты же живёшь на последнем этаже, придурок!» сначала осталась в стороне. Осознав свой промах, я громко расхохотался. В крышке плиты я видел собственное отражение, разглядывал его, как преподаватель — нерадивого ученика, который вдруг спас ему жизнь. У человека в зазеркалье были налитые кровью щёки, трясущийся подбородок и крошечные, похожие на иголки, глазки. Господи, ну и урод!

Я прекратил смеяться. Я мог бы взять что-нибудь тяжёлое и попробовать расколотить кладку, чтобы добраться до воздуховода снизу… обрадовать милых людей из квартиры номер шесть. Как бы то ни было, нужно выяснить, какой толщины эта переборка.

То, что случилось потом, я вряд ли могу сейчас объяснить. Даже себе. Я смотрел в темноту вентиляции и даже, кажется, ощущал лицом лёгкое движение воздуха. Но не мог заставить себя засунуть туда руку. Просто не мог.

В конце концов я набрал горошин и принялся с бессильной злобой кидаться ими в вентиляцию. Она рыгала и урчала, принимая пищу как большое чудовище, но не раскрывала своих тайн.

Чертовщина какая-то. Я словно младенец, начавший осознавать, что не только мир огромен и полон неуклюжих вещей, но и пухлые отростки, называемые руками, ни на что не способны. Чертовщина завладела этой квартирой, да… но она ещё и во мне самом…

2.

Мальчишку узнать было нетрудно. Он был wrong guy in the wrong place — не тем парнем не в том месте. Эта часть школьного двора усыпана заброшенными гаражами — кто знает, почему их до сих пор не снесли и что они вообще делают на территории учебного заведения. Старшие ребята паслись здесь, возле забора, в ожидании прохожих, у которых можно стрельнуть сигаретку (при виде благовоспитанных мамаш они чинно прятали руки в карманы). В любое время дня здесь торчал какой-нибудь шалопай из девятого класса, а тех, что помладше выгоняли взашей, иногда лишая при этом карманных сбережений.

Тем не менее, Павел был здесь. Его сторонились, словно неприкасаемого. Несколько подростков под козырьком школы мрачно пользовали своё курево. Накрапывал дождь.

— Эй, малыш! — позвал Юрий.

Ноль внимания. Юра не видел, зажата ли в его пальцах сигарета — если и так, она уже давно потухла. Мальчишка просто сидел на перевёрнутом жестяном ведре и смотрел в небо. Казалось, он следит за чем-то определённым, но молодой учитель в небе ничего не видел. Может, просто чайка пролетела? Или пакет занесло на невообразимую высоту… Юрий не мог похвастаться зрением, орудия для глаз, что неподвижно сидели на носу, казались ему сейчас родичами московской царь-пушки.

Он посмотрел на одного из хулиганов у стены. Взглядом показал на малыша и получил в ответ пожатие плечами. «Все знают», — понял он. Никто не решился к нему подойти, а если кто и подходил, то не стал применять силу. Возможно, из жалости, но скорее всего из страха заразиться этой болезнью. Болезнью горя, болезнью неприятия этого мира таким, каким он есть, болезнью бессилия что-либо изменить.

Хорь вздохнул и пошёл, стараясь переступать через лужи, через сплющенные банки от колы и бог знает какую ещё гадость.

— Послушай, Паша. Меня зовут Юрий Фёдорович, через год я буду вести у тебя историю, и… и ещё целую прорву предметов.

Хорь понял свой промах и хмыкнул. Ничего из того, что он сказал, не было к месту. Он вздохнул и поправился:

— В смысле, я мог бы их вести, если бы не случилось то, что случилось. Прости. Знаю, что не подберу нужных слов, чтобы тебя утешить. Вряд ли кто-то смог бы это сделать, но почему-то испокон веков считается, что в нашей власти научить не только делить в столбик, но и выбираться из любой жизненной передряги. Здесь твоя учительница, Юлия Сергеевна. Вон там, на крыльце стоит. Говорят, что биология давалась тебе лучше всего. Что вы с ней находили общий язык. Не хочешь с ней поболтать?

О том, что Юля сама рыдает в три ручья, Юрий решил умолчать. Отчего-то он знал, что мальчика не заинтересует его предложение. Он остался один в целом мире и должен выкарабкаться самостоятельно. Сам себе протянуть руку помощи.

Юра вытащил из подмышки кепку, пожертвованную Олегом, здоровенным молчаливым физруком с бородой, с узким лицом и блестящими чёрными глазами. Он отчаянно хромал, и среди учеников считалось очень плохим знаком, если он обгонял тебя на пробежке на школьном стадионе. Это значило, что тебя запомнили, что тебе, нерасторопному лосю или пыхтящему потному толстячку-лежебоке, объявлена война, и оружие не будет сложено, пока ты не пробежишь стометровку за двадцать секунд. Кепка была мятой, пропахла потом и псиной (Юра подозревал, что ощенившаяся год назад сука по имени Аглая, живущая в сторожке у ворот, вырастила в ней своих щенков). Герб Санкт-Петербурга на околыше приобрёл грязно-бурые оттенки.

Нахлобучил кепку на голову мальчишке. Волосы совершенно мокрые. Паша никак не отреагировал, продолжая следить за чем-то высоко вверху. Возможно, он видел, как там зарождается капля дождя, готовится прожить стремительную, насыщенную событиями жизнь, упав в подушку городского смога. Юрию видны бороздки, что чертила стекающая по лицу вода, будто лоб и изящный нос вырезаны из мыла. Глаз он не видел.

Подростки исчезли. Из урны струился дымок недокуренных сигарет. Никто не захотел слушать, что учитель скажет мальчику, потерявшему родителей.

— Знаешь, завтра мы с тобой отправимся в путешествие.

Несколько долгих секунд Юра думал, что мальчик ничего не скажет. Но потом он повернулся и смерил взрослого долгим взглядом.

— Ехать? Я никуда не поеду.

Кепка на голове кренилась вправо, будто подбитый корабль.

Юрий тряхнул головой, пытаясь избавиться от странного морока. Каждое сказанное мальчишкой слово могло сломать Хоря, как шоколадного деда мороза в фольге. Он обязан ехать. Видение разделительной полосы, убегающей в бесконечность, должно воплотиться в жизнь. Торопясь дать упредительный залп, пока его не стёрли в порошок, Юра сказал снисходительным тоном:

— Ты же не сможешь жить здесь один.

И тут же обругал себя последними словами. Нельзя говорить «ты не сможешь» ребёнку, который оказался в такой ситуации… Да дело даже не в том, что он ребёнок. Человеку. Человеку, который отныне может надеяться только на себя. Он удивился, увидев, что в глазах малыша зажглись искорки любопытства.

— А вы знаете, как погибли мои родители?

— Разбились на машине.

Юра внутренне паниковал. Шершавый язык прилип к нёбу. Мальчишка выразительно надул щёки, глаза его плавали в глазницах, как кусочки жира в борще. Мочки ушей были отчаянно-синими. Он казался бодрым, но было ясно, что это иллюзия.

— Папа пьян был. У него неприятности на работе. Я неделю слушал, как они с мамой разговаривают по ночам, кричат друг на друга… Иногда он куда-то звонил, чтобы сказать: «Я сделаю это завтра. Я завалил все сроки, но обещаю… я прямо сейчас работаю над этим». Ночами он бродил по дому — каждый раз, когда он проходил мимо моей комнаты, я просыпался, а просыпался я раз двести, — а потом садился в машину и уезжал. Но не на работу, а пить. Наутро звонил маме, чтобы она забрала его, потому что он не мог ездить на такси или автобусе, он мог ездить только в своей машине. Положено по статусу. Так было и в этот раз. Мы с мамой ждали звонка, и она была как бомба с часами. Потом она проводила меня в школу, а сама уехала за папой. А они всё тикали, часы эти, и зазвонили знаете когда? Когда родители поворачивали с Петропавловской на Софийскую.

Юрий почувствовал, как у него дрожат колени. Хотелось уйти, но всё что он мог — опуститься на корточки рядом с ребёнком.

Мальчишка пожал плечами. Свитер его промок насквозь, но не свитер больше беспокоил Юрия, а глаза: они немного косили и словно созерцали в слегка поехавшем мире новый пласт реальности.

— Мама говорила всю дорогу. Она сказала, что как только приедем, я задам тебе трёпку, дворовый ты пёс. Паша в школе, и это хорошо: не нужно, чтобы он видел тебя в таком состоянии. Он умный мальчик и, конечно, о чём-то догадывается. Я догадывался. Тогда только догадывался — а теперь знаю. Всё знаю, понимаете? Именно тогда она увидела, что он уже не тот человек. Он испортился, как мясо, которое забыли на столе на несколько дней. Что дальше будут только проблемы, много проблем. Она решила, что позаботится обо мне сама. Если бы не я, всё могло бы быть совсем по-другому. А папа, он работал в крупной фирме и ему обязаны были выплатить страховку, если с ним что-то случится. Огромную сумму.

— Ты очень умный малый, правда? — сказал Юрий, надеясь воздвигнуть плотину перед бурлящей рекой речи. Он ясно представил, как, протянув руку, почувствует пустоту вместо холодных щёк. Пашка будто нарисован на промокшей бумаге. — Знаешь, что такое страховка и всё такое… современные дети знают столько…

Взгляд мальчика на мгновение обрёл осмысленность. Он посмотрел через плечо Хоря, туда, где в окнах школы отражались свинцовые тучи. Мог ли он видеть людей, что там столпились? Учеников, учителей… Юра знал, что они отшатнулись, едва увидели поднятый подбородок мальчишки. Почему он не с ними, почему сразу Хорь, а не кто-то другой? Он взъерошил себе волосы. Жалеть себя, когда перед тобой осиротевший ребёнок…

— Прости, — сказал Юра. — Продолжай.

Секунду или две казалось, что мальчик не скажет больше ни слова, но что-то стучалось изнутри, так, что невозможно было не распахнуть эту закрытую дверь, и он продолжил говорить, словно против своей воли:

— Мама была за рулём, и она пристегнулась. Папа никогда не пристёгивался. Мама… может, она отвлеклась, когда распекала отца. Но мне кажется, она думала обо мне.

— Мамы всегда думают о своих детях, — машинально подтвердил Юрий.

— Она знала о дорожных работах, там, где проспект Свободы и Софийская, но не перестроилась в нужный ряд. Там ещё был экскаватор; машину занесло, она врезалась правой стороной, той, где сидел папа. Водитель экскаватора перепугался, задел локтями рычаги и опустил ковш прямо на кабину их машины, так, что мама получила травму головы не совместимую с жизнью. А папа погиб на месте от потери крови.

К Юре вернулся дар речи, и он сжал кулаки.

— Кто тебе всё это рассказал?

Мальчишка, кажется, не слышал.

— Я теперь никуда не поеду, дядя Юра, — сказал он. — Только не на машине (ну конечно, как мы могли быть такими болванами, — подумал Юрий). Я сбегу, скроюсь где-нибудь, пока не кончится дождь. То, что я знаю теперь… я не должен, вообще-то, этого знать. Езжайте без меня.

— Что же мне там делать, одному?

— У вас есть свой ребёнок? Возьмите его в поездку. Рядом с нашей деревней замечательный лес. И конюшня, где детей катают забесплатно.

— Нет, нету. Моя жена не хочет детей… слушай, а может, на поезде?

На тонких, искусанных губах появилась улыбка. Это было настолько неожиданно, что Юрий икнул.

— Вы не поймёте. Вы говорите, я много знаю… я и правда очень много знаю — сейчас. Будто смотрю в очень сильный телескоп на себя самого. Хотите знать, что я там вижу? Что я нахожусь где-то в другом месте, далеко отсюда. Не у бабки с дедом. Даже если я сяду на Рязанский экспресс, то всё равно скоро обнаружу, что еду совсем в другую сторону. Это против моей воли, понимаете? И даже вы не можете помочь.

Он вытер руки о свитер, так тщательно, словно хотел стереть, смазать линии на ладонях.

Юра откашлялся.

— Если кто-то тебя принуждает, ты только скажи…

Где-то каркнула ворона, и мужчина с мальчиком синхронно вздрогнули. Поднялся ветер, сетчатый забор, опоясывающий школу, загудел, разрезая воздух на ромбы. Юра наблюдал, как изменялось лицо Паши. Капли на его подбородке больше не были каплями дождя. Влага, что собиралась там, была вязкой, как смола. Казалось, она сочится из самого сердца.

— Она обещала, что всегда будет со мной, — прошептал он. — Она говорила: «Папа, может быть, уйдёт, но я всегда буду с тобой, мой маленький солдат». Я спрашивал, куда уйдёт папа, но она говорила, чтобы я не беспокоился. И я не беспокоился. Я ей верил. И что теперь? Они ушли вместе. Остался только я. Она думала обо мне — всё время, и когда выкручивала руль тоже. Теперь её нет, и обо мне думает кто-то другой. Кто-то огромный, такой, что не придумать нарочно. Но я теперь буду сам за себя решать. Я никуда не поеду! Даже если он говорит, что будет легче. Не верю, нет.

Юрий вытянул руки и умостил их на плечах мальчика. С тем же успехом он мог погрузить их в песок пустыни, что дождалась дождя впервые за тысячу лет. И поняла, что дождь этот не принёс ей ничего. Она мертва по своей сути, и вся влага, все питательные вещества канут в пустоту.

— Однажды всё наладится, — сказал он первое, что пришло в голову. Звучало по-дурацки. Не это нужно было мальчику, чья жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. Но фокус в том, что панацеи не существует. Невозможно щёлкнуть пальцами и сделать всё хорошо. Кажется, Паша понял это. Он обхватил руками запястья Юрия, всё ещё лежащие на его плечах, сжал их сильно, до боли — удивительно, сколько сил в этом щуплом теле — а потом отступил, уверенный, что повисшая в воздухе дымка скроет его от чужих глаз. Когда этого не произошло, он понизил голос и зашептал:

— Сейчас я убегу. Скажите им, что не смогли меня поймать. Или что я вас как-то обманул. Ну пожалуйста!

Юра глубоко вздохнул и дал себе зарок вести себя с Пашей как с взрослым.

— Тебе точно не нужна помощь?

В глазах блеснула полоумная надежда.

— Я ведь теперь всё вижу и всё понимаю! Даже то, о чём обычные, нормальные люди, вроде вас, и представления не имеют! Думаю, я выкарабкаюсь. Останусь до похорон мамы и папы. У меня есть друзья, и… и… наверное, кто-нибудь захочет пустить меня на ночь. А если и нет — в этом городе множество тайных убежищ. И от плохой погоды, и от плохих людей.

Он не смог продолжить. Из груди рвались рыдания, звук, который напоминал треск ломающейся под сапогом китайской игрушки. Они стихли так же внезапно, как и начались, и прежде чем повернуться и исчезнуть, Павел сказал:

— Вам всё равно было бы не до меня. Я не знаю, поверите вы или нет, но скоро всё прояснится. Скоро вы снимите эту маску. Приходит время стать кем-то другим. Вы добрый, хоть и пьёте, как папа… добрый и открытый. Я вдруг на секунду проник в комнату у вас в голове, а оттуда — в комнату в голове у кого-то другого… Кого-то родного вам, у кого дверь никогда не запирается. Видел такие вещи, услышав о которых вы не поверите мне, даже допустив, что всё, что я рассказал о родителях — правда.

Блог на livejournal. com. 15 апреля, 12:20. Как я стал королём в пустом королевстве.

…Ночью почти не спал. Болтался по квартире не в силах найти, чем себя занять. Позавтракал, приготовив на сковороде последние четыре яйца. Часто и нервно оглядывался. Поймал себя на мысли, что кое-как прихожу в себя только садясь за компьютер и делая новую запись. Будто между мной и вами протягивается тоненькая пульсирующая ниточка… хотя в счётчике посетителей по-прежнему ноль, я верю, что когда-нибудь эти разосланные по ветру самолётики из… электронной бумаги (как-то неловко звучит, верно?) найдут своего читателя и, надеюсь, моего спасителя. Квартира чужая. Вернулись те времена, когда я только сюда заселился, и даже ещё раньше. Иногда мерещится, как кто-то идёт по коридору и вот-вот завернёт в комнату. Один раз из кухни слышал, как в комнате девочек двигают мебель. Хотел сходить туда, но потом передумал. Стены на глазах покрываются глубокими трещинами, которые потом, стоило мне шевельнуться или моргнуть, зарастают.

Разгрёб хлам на кресле-троне, сижу, обозревая квартиру с нового ракурса. «Ты никогда меня не достанешь в этом кресле», — кричу в пустоту. Не каждый посмеет отпустить вожжи и как следует поорать в собственной квартире, верно? Несмотря на толщину стен и железную дверь, наше шестое чувство по-прежнему настроено на приём сигналов от других людей. Ты можешь их не знать, даже не здороваться в лифте, но…

Но.

Я мог орать сколько угодно. Мой радар молчал. Тем не менее, я чувствовал в квартире чьё-то присутствие. Чужое присутствие. Некто проделал в моей скорлупе аккуратную дыру и проник внутрь.

«Ты никогда меня не достанешь в этом кресле», — так говорил один парень в книге, которую я хотел написать. Он обложился самодельным динамитом и грозился себя взорвать.

Мне кажется, это была бы хорошая книга. Она называлась бы «Шаги по пустыне» и повествовала об испытаниях, что выпали на долю выживших в атомной катастрофе. Они ютятся в здании школы и смотрят, как их тела постепенно мутируют, а рядом ползают одичавшие дети, потерявшие всякий человеческий облик. А может, это собаки, которые переняли ввиду воздействия радиации внешние человеческие признаки? Я ещё не придумал.

Так вот, парень со взрывчаткой утверждал, что каждый, кому он когда-то наступил на ногу, намеренно или случайно, ходит за ним попятам. Целая вереница школьных товарищей с блеклыми белыми глазами, какие-то незнакомцы из тех времён, когда он частенько возвращался домой в подпитии. Даже бедняга, которому он проехался по ноге на машине и, не остановившись, даже не замедлив хода, умчался вдаль. Толпа и в самом деле получилась немаленькая, все эти люди выстраивались в линию, занимая очередь, чтобы отомстить.

Я отчего-то подумал, что хорошо бы следующей за его прямой речью строчкой написать другую прямую речь, вполне конкретную фразу.

«Я тебя уже достал. Это кресло — мой язык».

С минуту я размышлял над ней, поворачивая её то так, то этак, гадая, как бы её половчее вставить в несуществующий текст.

И только потом до меня дошло: при чём здесь вообще какой-то язык? Это НЕ МОИ слова. Кто-то вложил их мне в голову. Кресло — язык… Я провёл влажным пальцем по подлокотнику. А что же тогда глотка? Я оглянулся. Прямо над головой висела репродукция с мрачным морским пейзажем, написанным в типичной манере Айвазовского. Корабль, вставший на дыбы и бьющий пенными копытами по воздуху, похож на почерневший от ушиба, отмирающий ноготь; стихия творила с его пассажирами невиданные вещи. Мне почудились скрюченные человеческие фигурки в пучине волн, там, где не было уже никакой надежды спастись. Фигурки покорившихся судьбе. И впрямь похоже на глотку. На ладонях, которыми я касался обивки кресла, кожа сморщилась, будто покрытая соляной коркой.

Я встал, двигаясь как сломанный механизм, и пошёл дальше бродить по квартире.

Тот парень, кстати, должен разлететься на двадцать четыре кусочка — это не считая глаз, которые хоть и могут номинально считаться частями тела, всё-таки слишком малы, чтобы мои герои их учли…

3.

Юра позволил Паше уйти. Он глотал мокрый воздух как вату. На миг померещилось, что глаза мальчугана стали серыми глазами жены: в тот момент, когда, казалось, она сейчас раскроется перед ним, как фисташка, и подарит самую восхитительную на свете тайну. Но мальчуган сказал: «Проник в голову кого-то родного вам, у кого дверь никогда не запирается». Нет, нет. Он вряд ли имел ввиду Алёну. Она прячется от него за семью замками — так, что Юрию иногда хотелось схватить топор и прорубить себе окно, как ополоумевший Джек из «Сияния» Стэнли Кубрика. Он ведь тоже обожал свою семью и хотел ей только добра… А Пашка, наверное, просто решил над ним потешиться. Ведь известно же, что люди, убитые горем, не способны отвечать за себя. Зачем же я его тогда отпустил? — холодея, спросил себя Юра, но не нашёл ответа. Тогда он вернулся мыслями к Паше, живо представляя, как тот, раздавленный вопросами, на которые нет ответа, идёт через дождь. Какие ещё открытые двери? Всё, что у него, Юрия, есть — это дно глубокой ямы, куда он свалился, беспечно идя тропкой собственной жизни. Только эти коряги, торчащие из стен, да кусочек неба над головой. Небо всё время одинаковое, что со дна колодца, что над поверхностью земли, и даже если долго-долго лезть наверх, не приблизится ни на шаг.

Такие вот дела.

Смог бы он объяснить это детям? Недавно он преподал им неплохой урок, открыл глаза на некоторые стороны жизни, до осознания которых многие добрались бы совсем не скоро (а иные не добрались бы вовсе). Но, пожалуй, стоит оставить отдельные карты не раскрытыми. Пиковый туз, зловещее предзнаменование… жизнь ребёнка и без того не легка. Не так, конечно, нелегка, как жизнь взрослого, но это лишний повод оставить детям чуть больше этого беззаботного времени.

Более или менее беззаботного.

Только тут Хорь понял, что его зовут. Пошевелившись, он осознал также, что промок насквозь.

Все, кто смотрел из окон, глазел из-под козырька крыльца, теперь тоже были под дождём. Запыхавшись, они окружили его и тянули руки, хотя Хорь не чувствовал ни единого прикосновения. Перед внутренним взором всё ещё стояли серые глаза, вокруг которых, кажется, вот-вот проступит родное лицо.

— Юрий Федорович! Хорь! — даже Василина Васильевна утирала слёзы. — Где же Паша?

— Ушёл.

— Как ушёл? Как же вы его отпустили?

Юрий ощупал языком дальние уголки пересохшего рта.

— Сбежал от меня, — выдавил он.

Вертевшуюся на языке фразу: «Туда ему и дорога, этот парень как хренова гадалка», — он благоразумно проглотил. Мальчик будто залез на ящики и коробки и смотрит через забор на будущее и настоящее разом. С таким лучше не иметь дела вовсе. Доведёт до греха и исчезнет — поминай, как звали.

Василина Васильевна побледнела.

— Какой кошмар! Где же нам его теперь искать?

— Он вернётся, — поражаясь своей уверенности, сказал Юра. — Обязательно вернётся, как только почувствует себя лучше.

Но он не вернулся. Спустя полторы недели тело паренька выплыло в Бумажном канале, в котором к тому времени стало на три с половиной литра жидкости больше. У него было перерезано горло, и утки, что уже несколько дней сидели на берегу, опасаясь заходить в воду (такому их поведению работники Екатерининского парка не видели объяснения), провожали его похоронным кряканьем. Если бы Юра знал об этом, он бы сделал для себя вывод: у людей, которые видят сквозь стены, самые большие шансы сломать себе нос, в эту самую стену врезавшись. Они могут свалиться с лестницы, упасть с балкона, и даже в полёте с восьмого этажа будут отвергать чужую помощь. Потому что знают, насколько хрупки человеческие жизни.

Но к тому времени Юрий Хорь был за сотни километров отсюда.

— Мне нужно домой, — сказал Юра, стряхнув со своего запястья руку Юлии Сергеевны. Проводил ничего не выражающим взглядом широкую спину Олега, который перелез через забор и, никого там не обнаружив, махнул остальным, чтобы помогли прочесать окрестности.

— Вы меня расстраиваете, — сказала Василина Васильевна. — Производили впечатление хорошего парламентёра, и вот тебе на… Я редко ошибаюсь в людях, но когда такое случается, знаете, это втройне неприятно.

Полное лицо завуча медленно каменело. Вкупе с покрасневшей шеей, сделавшейся необычно дряблой, с резко обозначившейся над верхней губой полоской усов, оно выглядело как карандашный чертёж, на который поплескали водой.

Юру кольнула злость. Он сказал громче, чем хотел:

— По крайней мере я не стал шарахаться от него как от прокажённого.

Учителя переглянулись. Рядом отиралось несколько старшеклассников, достаточно убедительно совмещающих на лицах скорбь с оживлённым любопытством и даже радостью по случаю задержки занятий. Они переглянулись тоже.

— И тем не менее, — сказала Василина Васильевна, ладонью защищая глаза от крупных капель. Она раздулась, как сердитая жаба. — Вы обязаны были его задержать. Сопроводить до дома. Куда, по-вашему, бедный мальчик отправится теперь?

— У него есть ключи? — спросил кто-то.

— Конечно, — ответила Юлия Сергеевна, дрожащей рукой держа над Юрой и Василиной Васильевной зонт и, кажется, очень переживая насчёт того, что не может простереть чёрный купол над всеми нуждающимися. — Мальчишка ведь совсем взрослый.

— Хорь, пойдёте с Юлечкой к нему домой, — решила Василина Васильевна. — Василеостровская, десять.

Юрий знал, что шансы обнаружить Пашку в собственной квартире примерно равны шансам найти в учительском портфеле бутылку тридцатилетнего Ай-Петри. Он отвернулся.

— Вот-вот случится беда. Мне позвонили из дома, и… в общем, я всё равно не смог бы сопровождать мальчика.

И никто не сможет: Юру не покидала странная уверенность, что Паша, просочившись сквозь ограду, просто-напросто перестал существовать. Стал крупицей тумана, каплей в водной взвеси, одной из миллиардов себе подобных. Подумал он и о том, что если каждая из оседающих на листьях хилого вяза у школьной ограды капель — чья-то слеза, этот мир должен сгореть в адском пламени. А потом, не оглядываясь и ни с кем не прощаясь, оставив за собой потерявшую дар речи Василину Васильевну, и Юлечку, дрожащую как травинка, и Олега, шарящего по кустам и орущего дурным голосом: «Эй! Эй!», поспешил домой.

Блог на livejournal. com. 15 апреля, 16:10. Пятно под ковром и прочие прелести.

…Ощущение, что вскрыл нарыв.

Сегодня двигал мебель — сам не знаю для чего. Наверное, чтобы удостовериться, что стены за шкафом — действительно стены. Что здесь нет скрытых камер. Ну и, может, чтобы найти какое-нибудь чтиво, завалившееся за мебель. Так получилось, что на полке остались лишь рассказы Шукшина, которые я перечитывал не один раз — всё остальное я отнёс на книжный развал, заручившись благословением старика Матвея брать всё, что захочу, да так ничего себе в тот день не присмотрел.

Наверное, когда я выйду отсюда, старик уже забудет, как я выгляжу. Придётся скупать у него литературу по пятьдесят рублей за экземпляр, как простые смертные.

Но вернёмся к текущим проблемам. Я нашёл за шкафом… нечто вроде кладбища. Настоящего кладбища для запертых в квартире бедняг вроде меня, которые прощупали каждую пядь стены, проверили на прочность каждый миллиметр стекла, обдумали, наверное, миллион мыслей. Мушиные трупики. Но в отличие от меня, эти мухи не страдали от одиночества, могли использовать свой хитрый жужжащий язык для обмена мнениями о сущности бытия, ссор, склок и жалоб друг другу на несправедливую жизнь. Они выглядели в полутьме пасмурного полдня как пузырьки крови. Крылышки ближайших шевелились от моего дыхания. Их здесь добрая сотня. А скольких вымели до моего прихода? Это место следовало сжечь, а не продавать доверчивым одиноким мужчинам.

Это насекомые из той породы, что появляются, когда к тебе под кухонный гарнитур забрела и издохла большущая крыса. Они откладывают яйца в мертвечину. Сейчас личинки, что могли бы из них вылупиться, доедали у меня в голове образ счастливой семьи, за который я отчаянно цеплялся все эти годы.

Если есть стервятники — значит должен быть и труп. Не тело, окружённое почётом и оплакиваемое родственниками, а именно труп, из тех, что находят на болотах и в канализационных колодцах. Просто, как день и ночь. Конечно, его давно здесь нет, но страшная правда рано или поздно всплывёт и предстанет передо мной во всей своей чудовищной красе. Нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы известным — хоть кому-нибудь.

Да, обнаружил ещё кое-что интересное, здесь же, в зале, под ковром. После первой за сегодня страшной находки я одержим манией срыва покровов. Настроение ни к чёрту, но я больше не могу сидеть сложа руки.

Это овальное тёмное пятно на досках пола, перед тем местом, где стояло кресло. Краска облезла, но в дерево впиталось что-то куда более едкое. На этом месте изошёл слезами какой-то бедняга, выплакав следом за солёной водой воду красную, воду горькую, а потом и все остальные жидкости своего тела. Остался на этом самом месте пустой оболочкой, кожурой от яблока. Прикасаясь к пятну, я ощущаю тепло. На пальцах остаётся что-то бурое. Не рискую пробовать на вкус, хотя любой сыщик непременно так бы и поступил.

…

Чёрт, только бы это была не кровь!..

4.

Запрыгнув в трамвай и избавив себя от необходимости переставлять ноги, Юра наконец решил, что ему необходимо всё обмозговать. Он горбился на сидении, изучая облезлые поручни. В чём различие между преподавателем истории и стайкой воробьёв? Только стайка воробьёв может позволить себе испугаться вороньего силуэта в небе и рассыпаться по укрытиям. Интересно, боялся ли По, который Эдгар Алан, своих произведений так же как Говард Филипс Лавкрафт? Признавались ли они ему по ночам в любви или, наоборот, посылали проклятия?

— Вы верите в предсказания? В знаки судьбы? — спросил он подошедшего кондуктора, сухую, высокую женщину с глубоко запавшими глазами.

— Только в гадания по грязи на полу вагона хмурым октябрьским вечером, — сказала она и отошла, не взяв деньги.

— Как тебе вариант, что у мальчика поехала крыша? — спросил Хорь себя вслух. — Нравится?

Нравится-то нравится, но как быть с искрой, сизым всполохом, что проскочил между их головами в тот момент, когда Павел Савельев сказал: «Вам всё равно было бы не до меня». Юра готов был поклясться, что чувствовал запах горелого волоса. Возможно, только погода помешала непомерно разросшейся учительской шевелюре вспыхнуть.

В фальшивости этих ощущений Юра и надеялся себя убедить, спеша домой. Он не стал звонить жене на сотовый — отчего-то это казалось неправильным, — но с трудом удержался от того, чтобы, не вызвать к дому скорую помощь, спасателей, даже ангелов с крыльями, вознеся к небесам неумелую молитву. Сказанное мальчишкой обрастало в голове новыми, мрачными деталями и подробностями, и вот уже Юра совсем уверился, что должно случиться нечто ужасное. Нужная остановка причалила к дверям трамвая за считанные секунды до того, как он, потеряв голову, почти не набрал на телефоне «112».

На часах не было ещё и пяти. Алёна должна быть на работе, но Хорь совсем не удивился, увидев у порога её туфли. Жена оказалась в прихожей быстрее, чем он успел снять и повесить на вешалку хлюпающее под мышками пальто, быстрее, чем успел чихнуть. Схватила его за руку, легонько, но с чувством сжала. Юра почувствовал, как по его внутренностям разливается лава, как она заполняет все полости и трубки сердечной мышцы.

— У тебя всё нормально? — спросил он. — Как дела на работе?

— К чертям работу! — Алёна едва ощутимо дрожала. — У него теперь там ещё и малыш!

Оставляя мокрые следы, Юра прошёл на кухню, заглянул в комнату, включил соляную лампу, которая, по идее, через энное количество лет должна избавить его от хронического насморка, и только после этого позволил себе вздохнуть с облегчением: дома всё в порядке.

Алёна следовала за ним по пятам. «Малыш» в её устах означало тотальную пристрастность. Вздёрнутые брови, следы обкусанной кожи на губах, красный подбородок, всё это говорило, нет, буквально кричало ему: «Я в панике!» Хорь избегал рассказывать ей о младших своих учениках. Тому были причины. Алёна не могла быть равнодушной к детям. Было дело, что он брал её в охапку и буквально оттаскивал от людей с колясками или с детьми на руках: такое случалось, когда она была свидетелем несправедливого или неподобающего по её мнению отношения к маленьким живым комочкам. Или напротив, могла вдруг стать донельзя агрессивной, не пропуская мамаш с детьми и сумками в очередях. Детский плач способен превратить её в оборотня, в волчицу со стоящим дыбом загривком и капающей из пасти слюной.

При всём при этом разговоры о собственных детях всегда были для супругов табу. «Я люблю этих маленьких какуш, но дай мне побыть с ними наедине хотя бы полчаса, и мы друг друга возненавидим. Каждый ребёнок — звезда, но я тоже ещё не избавилась от своей космической болезни. Я всё ещё стремлюсь куда-то сквозь бесконечное пространство. Знаешь, что происходит, когда два космических тела оказываются рядом непозволительно близко?» — сказала она однажды и больше не желала возвращаться к этой теме.

— Какой ещё малыш?

— Он появился из… нет, ты же всё равно не поверишь. Послушай, я думаю, Валентин больной на всю голову.

Критическим взглядом окинув повядшие цветы на окне, Юрий сказал:

— Слава богу, он не наш родственник, правда?

Девушка всплеснула руками, села на табурет, не озаботившись убрать с него решебник по русскому языку за восьмой класс. Юра обнял её за плечи, легонько привлёк к себе. Почувствовал, что твёрдые косточки ключицы, форму которых он выучил наизусть, не похожи сами на себя. Они напоминали дугу лука, на который наложена стрела, и мужчина непроизвольно напряг живот, будто боясь, что эта стрела выпустит из его желудка весь обед.

— Всё это уже не новости, да? — мягко сказал Хорь. — Два года прошло. Могло случиться всё что угодно.

Лицо её дёрнулось. Она отстранилась так резко, что едва не упала. Юра подумал, не включает ли избирательное Пашкино предвидение в себя глупые несчастные случаи.

— Вся сегодняшняя ночь… пусть я ни разу не сомкну глаз, но узнаю, что с ними стало, — сказала Алёна. — Милый мой мальчик, у нас есть кофе? Ты потерпишь, если я буду курить? Там младенец без рук и ног, представляешь? В жизни не читала такого кошмара. А если представить, что это всё на самом деле…

Юрий поймал её за локти, снова привлёк к себе. Она трепыхалась, как птаха, кричала что-то о куреве и том, что обязана узнать, что случилось в конце, но он держал крепко. А когда Алёна немного успокоилась, сказал как можно более проникновенным голосом:

— Это не может быть правдой. Понимаешь? Веришь мне или нет? Такие вещи случаются с обычными людьми, такими как мы или как этот твой приятель-уборщик, только в приключенческих книжках. Разве он сам не признался, что хотел стать писателем? Если всё это принять во внимание, то творческий манифест получился впечатляющим, правда?

Алёна превратилось в лезвие ножа. Юрий едва удержался от того, чтобы не отдёрнуть руки: по ладоням, кажется, побежала кровь. Всего лишь пот. «Каждый муж должен мечтать о жёнушке, которая способна заставить его вспотеть», — однажды сказал его инструктор по вождению, старикан недалёкого ума. Вряд ли он имел в виду именно это.

— Откуда такие догадки? — сказала Алёна. — Ты не прочёл даже десятой части этого дневника.

— Я могу оставаться атеистом, не прочитав ни абзаца из библии.

Он хотел добавить: «Мне хватает того, каким лихорадочным светом светятся твои глаза», но промолчал. Судя по тому, как потемнело лицо жены, Алёна, как упорный старатель, сумела добыть из его головы и эти мысли.

Юрий и сам понимал, что это неправильный подход. Слепое неприятие не есть правильная позиция. Нужно разобраться в истоках и целях, скажем, фашизма или коммунизма, чтобы сказать: «Это не для меня». Что машущие руками бритоголовые ребята и полоумные бабульки с портретом великого вождя, которого они даже не застали, вызывают у тебя одинаковое отвращение. Нужно хоть раз, возвращаясь из бара, свалиться в открытый канализационный колодец, чтобы приобрести отвращение к алкоголю, и к сантехникам заодно.

Юра поскрёб в затылке. Или нет?

Он сказал:

— Слушай, я ведь бежал сюда как на пожар. Я просто, знаешь, отчего-то решил, что ты захочешь со мной поговорить. Бросил работу, бросил детей прямо на уроке, бросил одного парня, который только что потерял родителей и которому нужна — просто необходима — поддержка кого-то, кто не похож на Василину Васильевну.

— Прости.

Она вдруг обмякла. Словно бронзовая статуя на закате мира, тысячелетиями сопротивляющаяся повышению температуры окружающей среды, наконец пустила струйкой горячие слёзы.

Юрий перевёл дыхание. Что-то огромное, готовое вот-вот рухнуть и сломать ему грудную клетку, большой сердитой тучей уплывало к горизонту. Он обнимал жену, чувствуя мягкость её волос, тягучесть кожи под одеждой. Сколько же она не спала? Жилки под глазами посинели и трепетали, словно птенцы, без толку машущие в гнезде крыльями.

— На мгновение мне показалось, что с тобой вот-вот что-то случится, — сказал Юрий, умолчав о том, в чьих глазах он это увидел и что за странный разговор предшествовал этому видению. — И, хочешь верь, хочешь нет, это был один из самых страшных моментов в моей жизни. Я примчался так быстро, как только мог. Даже не задумывался, искать ли тебя на работе или, может, ты попала в аварию по дороге. Я знал, где тебя искать, как знаю, что именно причинило тебе боль.

Он избегал глядеть на экран ноутбука, зная, что там увидит. Она отстранилась и смотрела на мужа широко раскрытыми глазами. Этот маленький, неизвестный науке, но очень милый зверёк. Ты никогда не поймёшь, что твориться у него в голове, но Юрий достаточно времени провёл, наблюдая за его повадками. Сейчас она начнёт всё отрицать. Может быть, попробует свести к шутке.

Но вопреки ожиданиям, Алёна улыбнулась и сказала:

— Я не помню, чтобы такое с тобой случалось — хоть раз.

— Да.

Юра потёр шею. Он начал понимать, что позволил себе сказать больше, чем необходимо. Квартира расчерчена на квадраты, и он, упрямая чёрная ладья, уже глубоко в стане белых.

Жена оттолкнула его, без злобы смахнула на пол решебник, как кошка смахивает с хозяйского стола многочисленные неустойчивые предметы. Встала на табурет и, балансируя на одной ноге, запустила пальцы в его волосы. Слова вибрировали в них и проникали сквозь черепную кость прямо в голову.

— Если уж ты начал доверять мимолётным, ни на чём не основанным ощущениям — а ты начал, ведь ты примчался сюда даже не позвонив! — то доверься мне, доверься моей интуиции. Когда я читаю этот дневник, я чувствую, что тот парень страдает, — она спрыгнула с табурета и отошла к окну. Уставилась невидящими глазами во двор. — Я чувствую это сквозь время и расстояние, сквозь все эти интернетовские сервера, бездушные машины. Словно касаешься травинкой оголённого провода под напряжением. Ты хочешь спросить — что это? Не знаю. Но я чувствую, что это — правда.

— Травинка — довольно сомнительный способ обезопасить себя от удара электрического тока, — пробормотал Юрий.

— Прошу тебя! — голос Алёны прозвучал как щелчок кнута. — Ты не на работе. Побудь человеком хотя бы сейчас.

— Ты же не думаешь, что всё это правда?

С улицы долетали автомобильные гудки; прогрохотал, съезжая с моста, трамвай. Казалось, весь этот набор звуков может смениться на другой по мановению пальца.

— Я думаю, что он сумасшедший, — безапелляционно сказала она.

Юра почувствовал себя бесконечно усталым. По его голове бродили, хлопая дверьми, сомнения и страхи. Было желание оказаться сейчас в другом месте, хотя бы в баре, наблюдать из тёмного угла за входящими и выходящими. Опрокинуть залпом несколько рюмок спиртного, а потом, когда опьянение сделает члены лёгкими и продует как следует голову, цедить маленькими глотками и заказывать новые порции жестом, понятным только двоим людям — ему и человеку за стойкой.

Но это было бы слишком хорошо. Слишком. Юрий сделал над собой усилие, потёр виски. На столе нашлась открытая пачка молока, и он, предварительно понюхав, отпил несколько больших глотков. Молоко было тёплым и невкусным.

— Значит, этот парень чокнутый, но ты предполагаешь что всё, что он написал — правда. Верно?

— В каком-то смысле. В его голове. — Алёна открыла окно; дождь почти закончился, стало неожиданно тепло, будто Питер, одинокий старик в морской фуражке, обнаружил в своём почтовом ящике письмо от дочери. Локтём она сломала верхушку толстянки, но не заметила этого. По лицу Юрий видел, насколько не даёт покоя ей эта идея и насколько сильно жаждет она вложить её в голову мужу. — Он считает, что всё это взаправду. Как маленький ребёнок, который первым делом принимает всё на веру, и только потом приходят взрослые, чтобы своим анализом разбить прекрасные миры на мелкие кусочки. И тем не менее фантазию нельзя создать на пустом месте. Я боюсь, что пострадают другие люди, только и всего. Этого младенца он описывает настолько живо… понимаешь, я выставляю ладони и… чувствую его вес.

Юрия разобрал смех. Алёна с досадой шлёпнула ладонями по бёдрам.

— Ну и чего ты ржёшь?

— Подумал, что это как контакт между двумя цивилизациями, только без участия людей. Это тараканы в твоей голове вступили в диалог с его тараканами.

Любая женщина сейчас бы детонировала, не оставив вокруг камня на камне. Но Алёна Хорь только улыбнулась, напомнив Юрию, как он её любит.

— Иногда способность смотреть в грязную кружку и видеть на её стенках картины из Третьяковки может дать тебе нечто большее, чем головную боль, правда?

— Например?

— Например, шанс спасти чью-то жизнь, — она возвела глаза к потолку. — Сейчас, наверное, поздно… но завтра мы попробуем наладить связь с местной полицией. А если нет, то найдём местного жителя. Вряд ли интернет Валентина был привилегией за многолетний добросовестный труд. Сумеет ли кто-нибудь из них пролить для нас немного света на эту историю, как ты думаешь?

— Послушай, милая… — Секундой ранее Юра решил во что бы то ни стало отвести её спать и до утра придумать, как избавить жену от этой новой, буквально съедающей её зависимости, но вдруг какое-то новое, незнакомое чувство вторглось в его сознание. Он почувствовал себя заброшенным колодцем, в который впервые за много лет кто-то заглянул. Перед глазами появилось лицо этого мальчугана, Пашки, и губы его разомкнулись, чтобы сказать: «Приходит время стать кем-то другим». Юра почувствовал себя бесплотным и, колыхнувшись, втянулся через Алёнкины ноздри в её лёгкие, а оттуда — в кровь. Обманул иммунную систему, напитал собой всё её существо и понял: она с трудом сдерживается, чтобы не броситься ему на грудь и умолять не бросать её ещё и этой ночью. Этот дневник… как ни парадоксально это звучит, но он хранит отпечатки пальцев и запах. Тени чужого страха бродят между строчек, подлокотники стула оставляет на запястьях след, как от кандалов, история в браузере полна маниакальных запросов, большую часть из которых Алёна просто не помнит как вбивала. «Карлики в бутылках»? «Люди, что не могли покинуть помещение»? Вдвоём нам будет не так страшно. Но если ты утонешь в кучевых облаках одеяла, мне снова придётся остаться здесь одной, выковыривать зёрна истины из потока сознания, искать нужные струны в пучке размышлений, кажущихся логичными, но на самом деле натянутыми на гриф безумия. Мне так не хватает твоего скепсиса, твоих неуместных шуток, твоих прочно стоящих на земле ног… Останешься ли ты со мной? Услышишь ли ты меня?

Юрий одним махом допил пачку молока, но это не помогло избавиться от сухости в горле. Потеряв сознание на вершине горы, он как будто очнулся уже у подножия, и всё что сохранила память — попытки ухватить ртом как можно больше воздуха.

— Всё нормально? — спросила Алёна. — Ты похож на матрону, забредшую в мужской туалет.

— Всё пучком, сестрёнка, — она, конечно же, знала, что если в ход идут подхваченные у школьников сленговые выражения, это говорило о крайней степени растерянности. Что только что произошло? В одном Юрий был уверен: за это кратковременное прозрение он должен благодарить Пашу. — Я… тут подумал вдруг, что если уж ты твёрдо решила измываться над собой ещё одну ночь, то, пожалуй, я составлю тебе компанию.

— Не шутишь?

— Куда уж там. Не обещаю, что буду читать эту муру, но ты уж, пожалуйста, пересказывай мне самые интересные моменты.

Уронив салфетку, которую нервно теребила в руках, Алёна бросилась ему на грудь.

— Спасибо! Спасибо! Ты не представляешь, как много это для меня значит. Знаешь, кем я себя чувствую?

Она сделала театральную паузу, схватила из книжного шкафа пухлый томик, на обложке которого огромный медведь мило болтал с волшебником в остроконечной шляпе. В шерсти зверя преспокойно спали три маленьких сморщенных человечка. Не совсем близко тексту, ну да ладно. Подбросила книгу в воздух и поймала двумя руками.

— Фродо Бэггинсом, которому Сэм сказал, что не отпустит его одного в такое большое путешествие. Нет, нет, это я — Сэмуайз, а ты — грустный хоббит, и я сейчас очень рада, потому что ты взял меня с собой.

Юрий не мог выразить словами, как много для него значат эти слова из уст Алёны. Смешно, столько лет прожили вместе, а огонь над пересушенным хворостом заплясал только сейчас… Оглядываясь назад, он видел, что всю совместную жизнь, даже в период ухаживаний, их отношения были прохладными и больше напоминали игру в салки, чем какой-то интимный процесс. А сейчас… словно пыльный безымянный куст под твоим окном зацвёл прекрасными цветами.

— Лучше оставайся тем, кем ты есть, — как можно мягче сказал Юра. — Моей женой. Только, пожалуйста, давай сначала что-нибудь поедим. Я взял отгул, но это не значит, что я готов завтра весь день проваляться там, где ты меня оставишь в крайней степени истощения.

Только теперь виноватое выражение появилось на лице Алёнки, раскрасив щёки румянцем.

Блог на livejournal. com. 16 апреля, 02:51. Синдром записной книжки.

…Мой жако целыми днями сидит в клетке — будто таким образом хочет меня поддержать.

Чипса была собственностью отца. То, каким способом она мне досталась, наилучшим образом показывает обстановку в нашей семье: папа получил попугая от одного из своих должников. Когда тот не смог наскрести необходимую суму, папа забрал клетку и ушёл. Бедняга полз за ним до дверей, умоляя не трогать птицу. Когда он в отчаянии схватился за ногу папаши, тот саданул его по голове своим огромным ботинком и сказал: «Ты, никак, против того, чтобы я избавил тебя от лишнего рта, подонок? Ещё раз до меня дотронешься, я заберу попугая, но оставлю твой долг». Отец рассказал мне эту историю давясь от смеха и самодовольно почёсываясь.

Тогда, поставив на стол клетку (мне было двенадцать лет), он сказал:

«Решил, что у нас этой зверюге будет лучше. Кузмич больше не в состоянии о ней заботиться. Он торчал мне почти двадцать тысяч. Чем он собирался кормить эту тварь?»

Первыми словами Чипсы у нас дома были: «Меня украли».

«Заткнись, тупая птица», — сказал папа, шлёпнув раскрытой ладонью по клетке. С этих пор попугай замолчал почти на одиннадцать лет, будто выжидая, пока отец наконец не отойдёт в мир иной, и молчал ещё шесть месяцев после этого, соблюдая траур.

Папаня был не тем человеком, чью рожу вы не хотели бы перед собой увидеть. Тем не менее, по меньшей мере один раз в жизни многие были рады его появлению. Своей деловой хваткой он мог поразить вас в самое сердце. Так же, как многие обманывались поначалу его внешним видом: одышкой, трясущимися ляхами, толстыми пальцами с грязью под ногтями, засаленным пиджаком, который представлял собой единственный вариант его выходной одежды, уродливым морщинистым лицом и обширными залысинами, что он регулярно протирал пожелтевшими носовыми платками. Многие сначала не понимали, чем же грозит появление такого человека вместе с очками для чтения в изящной оправе и толстенной записной книжкой, в коей вместо закладок использовались действующие и не действующие банковские карты.

А он, как фокусник и чародей мирового класса, всегда оказывался там, где в нём нуждались. Папашиной мишенью были люди, на пути у которых маячили СЕРЬЁЗНЫЕ ФИНАНСОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ, люди, которые вдруг обнаруживали, что для того чтобы отмазать торговую точку от ментов или даже просто купить памперсы ребёнку, нужен срочный заём. Папа неплохо освоил типажи «лучшего друга», «доброго соседа» и «отзывчивого человека». Его похлопывания по плечу не знали равных в своей успокаивающей силе. Его улыбка, какой бы ни была шакальей, действовала на жертв как змеиный гипноз на кроликов.

Стоит ли говорить, что многие не находили потом достаточно средств, чтобы расплатиться по сильно выросшим долгам? Отцу нравилось окружать себя должниками. Чтобы поднять себе настроение, он мог позвонить любому из них в любое время суток. Даже в полусне, находясь в своей комнате, я слышал, как ёкает сердце у человека на том конце провода. В любой момент отец мог прийти к одному из должников и забрать у того из квартиры любую понравившуюся вещь — и всё равно она не покрыла бы долга. Вся наша квартира была обставлена подобными вещами. Именно поэтому, когда родителей не стало, я продал её вместе со всем оставшимся там барахлом.

Да, благодаря папиному занятию (язык не поворачивается назвать это работой) наша фамилия никогда не бедствовала. Но я с трудом могу назвать трёх человек, что ютились в тех стенах, громким словом семья.

Не знаю, как моего попугая звали прежние хозяева, и сколько ему было лет. Чипса всегда держалась молодцом, хотя иногда, как мне кажется, пребывала в депрессии. Новое имя — первое, что сорвалось с её языка после того, как жако снова начал говорить. В его лексиконе не было ни единого словечка из прошлой жизни, также как и из словаря моих родителей. Я с ужасом ждал выражений вроде: «Тащи рыбу, малец», бесхитростных отцовских поговорок: «Своя рубаха ближе к телу», «Если ты не используешь их головы как свой пешеходный мостик, они используют твою», и самодовольное: «Мне скоро понадобится новая записная книжка — фамилии на „А“ и „Г“ больше туда не умещаются». Мы с матерью так и не смогли добиться от него отчёта о текущем финансовом положении (точнее, не смогла мать, а она была той ещё изворотливой гадюкой), отец сам вёл семейный бюджет, то позволяя какую-нибудь роскошь, вроде нового автомобиля, а то на целые недели переводя нас на хлеб и воду.

Списки должников перешли ко мне, как и счета, на которых, как оказалось, было совсем не очень то и много денег. Мать была ещё жива, но совершенно не в том состоянии, чтобы встать у руля нашей жизни (о чём она всегда в тайне мечтала). Сгорая от тяжёлой болезни, она почти не поднималась с постели и добрую половину дня проводила в бреду. Как-то раз я спросил её, как нам жить, когда кончатся деньги, на что она улыбнулась и сказала: «У твоего бати была хорошая деловая хватка. Ты должен стать таким же, только чуть больше доверять матери».

Ни слова о тех беднягах, которых отец обобрал до нитки. Впрочем, тогда я тоже улыбался. Мне было хорошо оттого, что скоро её не станет. Запах смерти не только пропитал нас с Чипсой насквозь, он въелся в обои и в мебель так, что балкон приходилось держать круглосуточно открытым, а когда всё закончилось, отправил матрац, на котором мама отчалила в вечность, на помойку.

Папины списки я сжёг в ванной. Не было никакого желания в них копаться. Я был полон отвращения к родителям, ко всем этим людям, аккуратным, алчным отцовским почерком вписанным в разлинованные строки, к цифрам и датам, что стояли напротив каждого имени, наконец, отвращения к себе.

С тех пор даже сама мысль о том, чтобы завести себе ежедневник, вызывает у меня рвотный позыв. Наверное, поэтому я никогда не был успешен в жизни: ведь каждому известно, что без чёткого планирования это невозможно…

5.

Никто не ожидал, что ночь будет похожа на путешествие комка масла по разогретой сковороде или на поход юного гения сквозь математику для третьего класса под редакцией А. Астахова. Здесь должен стоять союз «но»… но его не будет. Ночь действительно была не простой…

Юрий всерьёз не собирался ничего читать, однако слова: «Готов поставить всю имеющуюся у меня картошку, что эти строчки до конца моей жизни не прочитает ни одна живая душа» завертели его в странном водовороте и выбросили в пучины текста.

— Как могло получиться, что из всего интернета его компьютер воспринимает одну-единственную страничку? — пробормотал Юрий, позволяя аромату кофе обосноваться в ноздрях. — Интернет либо есть, либо нет.

Алёна бросила на него укоряющий взгляд: «Ты не мог бы помолчать? Разве не чувствуешь — ты разрушаешь это», и снова повернулась к монитору. Губы её беззвучно шевелились.

Юрий рад бы отрицать, но он тоже это чувствовал. Это — как неприятное ощущение, что шрам на пупке вот-вот разойдётся. Это — предвкушение, нетерпеливое ожидание того, что ты больше никогда не испытаешь.

Дождь совсем затих, заранее стесняясь барабанной дроби по карнизам, которая ещё долго будет донимать спящих. Верхний свет казался слишком резким, поэтому Юра его выключил, а следом убавил и яркость монитора. С шоссе доносился влажный шум шин по асфальту. Юрий вспомнил свой утренний кошмар о дорожной разметке, прерывисто вздохнул, после чего несколько долгих секунд ожидал, что профиль Алёны сменит анфас, на котором, как на грубом холсте, тенями и разведённой в воде краской будет намалёвано встревоженное выражение.

Потом он вернулся к чтению.

Было трудно разобраться, что именно происходит с автором дневника. Он напоминал парня, который внезапно ослеп по дороге в булочную и самонадеянно ищет дорогу к дому, ощупывая трамвайные рельсы. Который пытается держаться молодцом, несмотря на весь ужас, всю абсурдность происходящего. Невольно Юрий задумался: «А как бы я повёл себя?», но тут же погнал от себя эту мысль. Он никогда не окажется в такой ситуации.

На столе выстроилась батарея из кофейных кружек.

Когда речь заходила об уродливом младенце (иногда Валентин брезгливо называл его зародышем, иногда проникался неожиданной и не всегда понятной постороннему человеку нежностью), руки Алёнки сжимались на подлокотниках стула. Один раз вместо подлокотника у неё в руках оказалось запястье мужа, и Юрий едва не взвыл от боли. Она вскакивала из-за стола и ходила кругами, не вытирая бесконтрольно льющиеся слёзы. Кричала: «Зачем этот гад мучает ребёнка?», и Юра ни разу не нашёлся что ответить. Он вообще ни разу не слышал, чтобы Алёна на кого-то кричала. Так-так, это что тут у нас, тридцать две буквы, складывающиеся в слова, а те — в довольно неказистые предложения, которые способны заставить его жену плакать и кричать?

Удивительно.

После двух часов гнетущей тишины Юра включил радио. Сладкоголосый ведущий двенадцатичасового «джазового часа» разбил стекло, которое невидимой стеной встало между супругами. Алёна посмотрела с благодарностью, попросила:

— Принесёшь мне какой-нибудь выпечки из кухни? И сливки тоже захвати.

Юра нацелил на неё палец, сказал голосом Семёна из десятого «Б»:

— Не вздумай эксплуатировать меня, куколка.

И прибавил жалобным тоном:

— Там темно и страшно. В следующий раз пойдём вместе.

Она засмеялась, покачала головой, и он решил считать это хорошим знаком.

Окна по-прежнему нараспашку, ночной холодок начал завладевать помещением, но ни у кого не возникало желания закрыть их и остаться наедине с текстом. Это словно спиритический сеанс… а Юрий знал, что его жена на самом деле жуткая трусиха, да и он храбростью также не отличается.

Как и обещала, этой ночью она продалась дымному дьяволу; однако, в виде уступки мужу, сигареты пахли вишнёвыми косточками. Хорь знал, что у неё ещё есть непочатая пачка ванильных «Colts» — хватит на всю ночь. Дым носился над головой и уплывал наружу облачками, которые заменяли им сегодня подушки. Возможно, и он приложится к своему наркотику… Юра буквально слышал, как прямоугольная бутылка с шагающим Джонни покрывается инеем в одном из отделений холодильника. Но нет, он не имеет права подвести её. Если уж Алёнка хочет чтобы он был с ней — он будет, весь до последней клеточки мозга, взбудораженной кофеином.

Тенью взлетела на подоконник соседская кошка, до нервного хохота напугав супругов. Ульрика жила у вдовы по фамилии Нордическая (Алёнка считала это сочетание имён едва ли не проявлением высшей гармонии), через две квартиры на их этаже, и была прославленной путешественницей. Через вечно открытую форточку выбиралась на карниз и запрыгивала в открытые окна, чтобы посмотреть, что там хозяева забыли убрать в холодильник.

К двум часам ночи они поняли, что могут обсуждать происходящее с Валентином не повышая друг на друга голоса.

— Что ни говори, а ведёт он себя очень разумно… и знаешь, что я ещё заметил? Он страшно увлечён.

Алёна подняла брови.

— Ты считаешь, что он в восторге оттого, что сидит взаперти?

Юра откинулся назад и, пытаясь облегчить боль в спине, принялся качаться на стуле. От резких движений обёртки от шоколадок, которыми был усыпан стол, зашевелились.

— Нет, не в том смысле. Он увлекается, когда описывает происходящее. Сначала всё лаконично и кратко, записывает, как и положено человеку, что стремится сохранить для потомков свои злоключения, рассказать хоть кому-то что с ним происходит. Потом эпитеты начинают нарастать, как грибы на гнилых пеньках. Предложения становятся законченными, оформленными — хоть сейчас на страницы бульварного романа. Только вчитайся: «Я заметался как лис, чей хвост был так шикарен, что воспламенился одним прекрасным утром». Парень едва не спалил себя вместе, может быть, со всем домом, и на тебе, сидит, меткие сравнения подбирает!

— Он несостоявшийся писатель, — напомнила Алёна.

— Невозможно быть писателем, когда с тобой происходит такая чертовщина, — жёстко сказал Юра. — Ты в первую очередь человек, маленький, дрожащий комочек плоти, который ни черта не понимает и пугается каждого нового звука. Для того чтобы быть писателем, нужно привести в порядок голову.

— Ну вот, опять двадцать пять, — Алёнка засмеялась. — То есть ты считаешь, что голова у него не в полном порядке?

— Думаю, голова у него в порядке. Я всё ещё считаю, что он дурит нам головы.

Впрочем, фраза прозвучала далеко не так убедительно, как он надеялся. В первую очередь для себя. Если всё так просто, то почему кровать до сих пор не разобрана? Алёнке простительно — она натура увлекающаяся, — но он? Он школьный учитель с практическим складом ума, с шестерёнками вместо мозгов, если угодно. Какая-то разновидность дистанционного гипноза? Быть может, вирус, который заставляет монитор мерцать с определённой частотой? Хорь потёр глаза.

Алёна отобрала у него мышку.

— Посмотри… вот здесь, посмотри, как он пишет о ребёнке! Об Акации. Такие чувства невозможно выдумать. Как будто мечется от одной крайности к другой, от глубокого отвращения и неприязни, к безусловной любви. Я… даже не знаю, каким человеком нужно быть, чтобы переживать такое снова и снова.

Юра улыбнулся.

— Очень талантливым. Либо полным психом.

Алёнка уставилась невидящим взглядом, перебирая шёрстку задремавшей у неё на коленях Ульрики.

— Бедная девочка. Повезло ей с количеством конечностей или нет, её нужно забрать. Кто знает, что он сможет с ней сделать? В момент одного из своих перепадов настроения швырнуть в огонь? Запросто. Уморить голодом? Ещё проще. Не уберечь от одного из этих монстров, не важно, в квартире они обитают или в его голове? Всё возможно.

Юра протянул руку, обхватил её пальцы своими. Он молчал, не пытаясь даже найти нужных слов.

Часы на Думской башне пробили половину третьего. Кофе, сигареты, накопившаяся за день усталость и джаз сделали своё дело. Обнимая за талию жену, Юра рассеянно думал, что никогда ещё не пробовал такого гремучего коктейля. В молодости у них бывали забеги по ночным концертам, по гремящим танцполам, были марафоны с просмотром фильмов на всю ночь и с изучением тел друг друга насколько хватало сил, но никогда ещё они не оставались наедине в полном смысле этого слова. Юра даже почувствовал нечто вроде благодарности к парню, скрывающемуся по ту сторону монитора. Жив он или мёртв, сидит, улыбаясь собственной шутке, в кресле, попивая вино, или заперт в камере в психушке — разгадать бы тот волшебный рецепт, которым он сумел соединить два сердца в одно!

Они кружились в медленном танце, и расставленная кое-как мебель вальсировала вокруг них. Часто ли бывает, что ты чувствуешь себя центром вселенной? Колодцы-дворы наполняли тихую музыку смыслом, голоса пьянчужек были похожи на бормотание спящих под карнизом воробьёв. Стены исчезали, опускались, как стенки картонной коробки, которую какой-то бедняк решил превратить в коврик у порога. Юрий в первый, наверное, раз с двадцатилетнего возраста чувствовал, что прекрасно может обойтись без алкоголя.

Им, ощущающим себя частью огромного мира, мистически легко удавалось сочувствие по отношению к отрезанному от жизни Валентину.

Склонив голову к плечу мужа, Алёна сонно шептала:

— Мария, младшая сестра… как думаешь, в состоянии она помочь? Она выглядит здравомыслящей женщиной.

Юрий подумал, что до конца дневника их отделяет рывок в полтора-два часа. Самых тёмных ночных часа, которые придётся идти на ощупь. Именно в часы перед рассветом умирают старики. Именно в это время любая встреча может окончиться несчастьем. Если долго сидеть без движения, можно почувствовать, как волосы зарастают паутиной. Если бодрствуешь в это время, оно превращается в череду внезапных приступов дрожи, неосознанных движений, почёсываний, пощипываний, призванных доказать самому себе, что ещё жив. Приближение солнца ощущается стекающим по коже густым маслом.

Юрий понятия не имел, откуда взялись эти мысли, но наверняка знал, что предпочёл бы между тремя и четырьмя часами крепкий сон любому, даже самому приятному бодрствованию.

По крайней мере они нашли общий язык, — подумал он, а потом, спохватившись, произнёс то же самое вслух.

— Она, кажется, сама не слишком-то представляет что делать, — озабоченно произнесла Алёна. — В мире фантазий могут позволить себе прятаться только маленькие девочки. Потом петля начинает затягиваться. Я сама поняла это довольно поздно — в девять. Но я успела выбраться, — она потёрла шею, воспоминания о том времени доставляли ей почти физическое неудобство. Юрий, погрузившийся было в дремоту, поднял голову: она никогда не рассказывала ему о своём детстве. — До этого времени я жила в книжках и собственных рисунках, кочуя между этими берегами на хрупком, разваливающемся плоте повседневной жизни. А иногда они подходили настолько близко друг к другу, что я не могла вспомнить, придумала ли я ту или иную сцену, или вычитала её в каком-нибудь романе. Я решила построить лестницу в небо, твёрдо веря, что если гордые древние существа с телом человека, головой и крыльями грифа, что обитают между облаками, заметят, как я по ней взбираюсь, они заберут меня к себе. Я знала, что построить лестницу до облаков мне не под силу, но сгодилась бы почти любая — лишь бы заметили и оценили.

Она вздохнула, глядя в пространство над левым плечом мужа. Приёмник пощёлкивал, будто Дюк Эллингтон задевал ногами скомканные и разбросанные под роялем газеты.

— Я строила её из чего придётся — летом, на даче, где хватает потайных уголков, чтобы спрятаться от родителей. Любой прутик шёл в ход. Клей, папина изолента, резинки для волос… И вот наконец этот день настал. Когда мама и папа пошли подремать после обеда, я прислонила лестницу к скату крыши сарая… она оказалась выше. Достаёт до солнца — так мне казалось. Помню, у меня захватило дыхание — вот оно! Я очень ясно представляла, как вибрирует воздух под контурными перьями человека-птицы, который меня заметит и кинется вниз, чтобы подхватить прежде, чем я доберусь до верхней перекладины. Но ничего не вышло. Лестница рассыпалась, когда я была на высоте двух метров. Я кувырком полетела вниз, сильно ударилась головой и четыре недели пролежала на больничной койке. Меня каждые два дня водили к специальному врачу и что-то там снимали, подключая провода к лобной доле. Жуткое унижение! Это было моим жёстким приземлением. И это изменило мою жизнь. Я научилась мириться с реальностью, признала её власть над собой…, - морщины на её лбу и веках казались росчерками простого карандаша. — У этой женщины, у Марии, похоже, не было сломанной лестницы. Она смогла построить свою из куда более прочного материала.

— Хорошо это или плохо? — спросил Юра, удивившись своему голосу: он звучал как воронье карканье.

— Не знаю, — Алёна потихоньку приходила в себя. — Но, представь себе, я немного завидую. Самую малость. Слушай, как бы не обстояли дела на самом деле, мы должны помочь. Возможно, мы единственные, кто прочёл этот дневник.

Они всё ещё кружились в танце, хотя музыки больше не было. Она замолчала на самой тихой ноте: будто пластинка закончилась, а ведущий ночной программы и звукорежиссёр спали без задних ног, похрапывая каждый в своём кресле.

— Мы не знаем, как всё закончится, — сказал Юрий; его слова частью заглушил налетевший на растущие под окном вязы ветер, но Алёна поняла.

— Как бы ни закончилось…, - прошептала она, стискивая в своих тонких пальцах его майку, — как бы ни закончилось… если он всё ещё там, мы обязаны сделать хоть что-то. Если нет — разве тебе не хочется чуть больше разузнать об этой истории? Узнать, кто такой этот Валентин, и на самом ли деле имели место быть все те ужасные вещи?

Юра почувствовал, как внутри сковала всё вечная мерзлота. Как говорят: «Кто-то прошёл по твоей могиле», и Хорь мог бы добавить: «Я стучался изнутри, разбил в кровь все кулаки, но никто не услышал». Дальнюю дорогу и белые линии разделительной полосы можно было пощупать.

Он запнулся о ножку стола, и это привело его в чувство. Большой палец на правой ноге распухал, наливаясь кровью, мужчина наклонился, чтобы оценить масштаб повреждений. Руки Алёны бродили в его волосах. Не поднимая головы, он сказал:

— Я сказал Василине Васильевне, что у нас появились срочные семейные дела. Это подразумевает, что я не появлюсь завтра — точнее, уже сегодня, — но, наверное, можно представить товарища Валентина как дальнего родственника и взять небольшой отпуск. Только, чур, родичем он будет твоим. Я не хочу иметь ничего общего с психопатом. Мои классы, как и зарплату за этот месяц, наверное, уже поделили между собой самые ушлые коллеги. Денис Михайлович, например. Это наш химик.

Он не стал уточнять, как жена будет утрясать вопрос со своей работой… Ясно, что не это её сейчас волнует. Планировала ли она поездку заранее или приняла решение спонтанно? Если первое, то Хорю придётся решить для себя: насколько всё это похоже на один большой капкан? Если второе… что ж, деньги и карьерный рост никогда не были для Алёны смыслом жизни. Он знал, что многочисленные таланты и умение неплохо ладить с людьми позволят ей подобрать себе работу по душе. В конце концов, Хорь влюбился когда-то в эту женщину, влюбился окончательно и бесповоротно, без задних ног, искренне не понимая, как встречные мужчины не падают перед ней ниц.

— Значит, едем, — задумчиво сказала Алёна, и Юрий почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Капкан захлопнулся. Он знал, что из этой поездки не выйдет ничего хорошего, как знал и то, что ничего не может изменить. Даже если он запретит, она уедет, исчезнет из его рук, как маленькая скользкая рыбка. Звук отодвигаемого стула зазвучал в ночной тишине как рёв циркулярной пилы, приближающейся к грудной клетке. Время возвращаться к спрятавшимся между строчек демонам.

Фигуры расставлены, до рассвета час — в самый раз, чтобы изучить правила.

Больше не ощущая боли в ушибленной ноге, Юрий поднялся, чтобы присоединиться к жене.

Глава 4

Дорожные знаки

Блог на livejournal. com. 16 апреля, 03:12. Без названия.

…Что-то происходит.

О Божечки, помогите! Кто-нибудь!

Эти… звуки. Будто кто-то всасывает ртом воду и одновременно пытается подавить рвотные позывы…

1.

Пробуждение в кресле — не всегда приятно. Значит, ты или изрядно перебрал накануне и не был достаточно удачлив, чтобы не разбудить жену, которая выселила тебя из собственной постели, или случилось нечто из ряда вон выходящее. Юрий протёр воспалённые глаза, бросил неприязненный взгляд на монитор, где по-прежнему бежали чёрные буквы на синем фоне. Хорь вспомнил, как рано утром к нему пришло чувство, будто он путешественник, что стоит на берегу, на мысе под названием «И я уж постараюсь не сорваться, обещаю вам», на самом его краю, и смотрит на уходящие к горизонту воды. Он чувствовал себя так, будто пересёк пустыню.

Алёнкин голос, переплетающийся с запахом варёного кофе, доносился из кухни: она довольно аутентично напевала Джеймса Бланта. Проверил телефон: два пропущенных звонка от Василины Васильевны. Она из тех, кто звонит дважды… однако если на второй раз ты не ответил, то знай, что добиться новой аудиенции будет ой как не просто.

— «Просто считай, что ты в отпуске», — пробубнил Юрий слова из песни какого-то барда. Он крикнул: — Мне кажется, у меня кофе уже вместо крови по венам течёт.

Нет ответа. Ну и ладно.

Солнце отогрело глыбу замёрзшего воздуха, по её гладкой поверхности водой из-под крана побежали звонкие ручейки. Юрий обнаружил, что спал в очках, водрузил их глубже на переносицу. Потрогал языком потрескавшиеся губы. Мебель сгрудилась у стен. Ковёр в центре комнаты, в котором как в траве тонули ночью их босые ноги, пошёл морщинами. Ничего не изменилось, и глаза ты закрыл пять минут назад на удивительный отрезок времени, в течение которого ночь дала течь и пошла на дно, окружённая сиянием умытого, как лицо смеющейся малышки, утра.

Почёсываясь, Юрий вышел на кухню.

Остановился в дверях, распахнув рот. Голос жены, напевающей Бланта, растаял в воздухе, как мягкое мороженое. Алёны не было. Остался только голос певца. «Привет, Джеймс», — пробормотал Юрий, потрясённый, что мог перепутать Алёнку с каким-то парнем, пусть даже вполне сладкоголосым. Приёмник никто так и не выключил с ночи. Запах кофе, казавшийся таким свежим, исходил от кофейника на плите. Струйка воды стекала в мойку, разбиваясь о край тарелки.

— Алёна? — спросил Юра.

Страшные подозрения роились в груди, как в улье. Алёна… она будто перестала существовать в тот момент, когда он отключился в половине пятого утра. Никто не закрыл окна — а ведь жена отличалась мерзлявостью. Никто не укрыл его ноги пледом, не убрал с подлокотника кресла пустую чашку (кажется, именно её падение и разбудило мужчину).

Он заглянул в ванную. На негнущихся ногах проверил спальню. Кровать оставалась не разобранной. Стул, на котором Юрий шутливо предлагал вырезать: «Собственность Алёны Хорь. Только для личного использования! Да прибудет на этой спинке только её одежда, отныне и вовеки веков!» по-прежнему ломился от мягкого груза лифчиков, платьев, рубашек, штанов и юбок. Пару раз Юра буквально видел, как у многострадального предмета мебели подкашиваются ножки.

Встав на колени, Хорь заглянул под кровать. Он не мог себе объяснить, для чего так сделал — уж конечно, жена не стала бы играть с ним в прятки. Пыль, да пара потерянных носков. Юрий почувствовал себя обворованным…

А потом ужасная, почти невыносимая мысль пришла ему в голову. Ветер ворвался в раскрытые окна, зашелестел в бумагах, Алёнкиных и Юры вперемешку, разбросанных на письменном столе. Он всегда держал свои записи в порядке, но Алёна, стоило ей усесться за рабочее место, одним своим присутствием открывала двери в мир хаоса. «У тебя не две руки, а восемь, — по-доброму ругался муж. — Неважно, насколько занята пара тех, что растёт из плеч, мои тетради всегда оказываются не в том порядке, в котором я их сложил».

Учитель вскочил с колен, метнулся к двери, едва не уронив с носа многострадальные очки. Алёнкиных любимых кроссовок на было на полке для обуви. Пропала её жёлтая куртка с капюшоном; ключи от квартиры были на месте, и это взорвало в голове Юрия маленькую атомную бомбу. Она не могла так со мной поступить, — сказал он себе, едва не усевшись прямо на пол, на резиновый коврик с мордой тигрёнка, хобби которого было коллекционировать пыль, тополиный пух и облетевшие листья.

Он добрых пять минут в ступоре смотрел на дверь. А потом, как пущенная стрела, сорвался с места. Сунул ноги в ботинки, даже не потрудившись завязать шнурки. Сообразил что без рубашки, и метнулся в комнату. Вернувшись, набросил на плечи пальто, карман которого оттопыривался от трамвайных билетов. Пошарил на верхней полке, где лежали ключи от машины… Пусто. Чёрт!

Хорь выскочил из квартиры, захлопнул дверь, запинаясь о болтающиеся шнурки и на каждом пролёте рискуя полететь кверху тормашками, побежал по ступенькам вниз. Напугал женщину с коляской, что ждала лифта. Лёгкие кучевые облачка с копьями солнечного света наперевес ринулись в атаку на его глаза. Увидев прямо у парадной знакомый задний бампер с характерной вмятиной, не смог сдержать крика ужаса и облегчения. Казалось, колёса машины вращаются и она стремительно удаляется, но на самом деле — Юрий понял это, когда оцарапал руку о решётку радиатора — у него просто кружилась голова.

Алёнка, копавшаяся в бардачке, оглянулась на звук и помахала рукой.

Силы оставили Юрия и он опустился на стоящую рядом скамейку. Помассировал себе виски, кое-как поднялся и открыл дверцу машины.

— У тебя нет кофейных таблеток? — деловито спросила жена. — Или хотя бы аспирина от головы? Нужно заехать в аптеку.

— Ты сбежала… без меня сбежала.

— В ванной, в шкафчике над стиральной машиной, я уже смотрела… погоди, что ты сказал?

— Ты хотела уехать без меня, — Юрий почувствовал, как голос перекатывается в носоглотке обещанием грома, глубокой, дикой обиды, и попытался приглушить в себе эти чувства. Он был уже большим мальчиком и знал, что ни к чему хорошему это не приведёт. И точно… вдруг явственно увидел — сквозь пол автомобиля, сквозь рессоры и амортизаторы — как дрожит земля.

Алёнка бросила копаться в бардачке и засмеялась, будто бы через силу. Её глаза были похожи на отверстия в картонном лице из музея восковых фигур:

— Я же здесь, верно? Мы собирались ехать вместе. Правда же, собирались?

— Да… — сказал Юрий, пытаясь осознать, чувствует ли он облегчение. На крышу автомобиля приземлился воробышек, запрыгал, громко стуча коготками. — Да. Прости меня. Просто когда я проснулся и понял, что один в квартире, я подумал: с тебя станется просто взять и пропасть из моей жизни, так же просто, как появилась. Конечно, это всё глупости…

Алёнка уже не слушала. Она достала из сумки перекидной блокнот и что-то старательно писала огрызком карандаша.

— Я взяла наши с тобой карточки и всю наличность из комода. Зальём сейчас полный бак. Я поведу первой, а ты пока поспи. По твоему лицу как стадо слонов прошлось.

Юрий забрался в машину, откинулся на продавленное сиденье и закрыл глаза. Он подумал, что сказали бы его ученики, те, которым он преподал короткий урок по устройству мира, увидев, как установленный порядок вещей в жизни их уважаемого Хоря рушится на глазах. Кто-нибудь из них непременно бы поднял руку чтобы спросить: «Ну, и где теперь ваша осторожность, дядь Юр? Вы всю жизнь смотрели в оба и тихо ждали… чтобы однажды вас так вот просто одурачили и увезли, перекинув через седло, словно девицу на выданье».

— Нужно бы собрать кое-какие вещи, — сказал он вслух, но когда открыл глаза и посмотрел в окно, оказалось, они уже сворачивают с Севастопольской на КАД. Он дремал около получаса.

— Заедем в торговый центр за городом, — сказала Алёнка, вращая руль двумя пальцами, легко, как штурвал корабля, бороздящего её красочные сны.

Она одета в удобные брюки и майку без рукавов. На заднем сидении валялась синяя кофта с капюшоном и жёлтая куртка. Волосы наспех закручены в «шишку» на затылке. Юрий оглядел себя: домашние штаны, под лёгким пальто футболка с удобно расположившимся в кресле мультяшным псом, закинувшим ногу на ногу так, как это никогда не дано сделать псам, и надписью «Только попробуйте меня отсюда вытащить». Хорошо, что выскочил наружу не в одних трусах. Кто знает, изменилось бы Алёнкино лицо хоть на йоту, но дама с коляской возле лифта совершенно точно бы шлёпнулась в обморок.

— Как ты себя чувствуешь? Что-то мне подсказывает, что ты спала не больше меня.

Неразобранная кровать. Открытые вкладки в браузере, коллекция грязных кружек на столе… если бы она пошла спать, то, конечно, растолкала бы и его.

— Конечно я выспалась. Мне нужно немного времени для сна. Как дельфинихе. Ты знаешь, у них полушария мозга спят по очереди.

— На ночь ты отправила спать левое, — утвердительно сказал Юрий. — Ответственное за логику.

Не отрывая взгляда от дороги, она сделала в воздухе пасс рукой, мол, «ты видишь меня насквозь».

Город по обеим сторонам шоссе сходил на нет. Побежали придорожные кафешки, рынки, на которых можно купить сушёную балтийскую корюшку, пыльные банные веники да уголь для мангала, затем — большие замусоренные площадки, служившие стоянками для большегрузов. Погода что надо, и, расслабившись на сидении, можно легко представить, что тебе снова десять лет и что ты мчишься с родителями в деревню. Старая отцовская «четвёрка» пыхтит и воняет бензином, и ты, надышавшись за два с половиной часа дороги, почти умираешь. А потом воскресаешь в объятьях деревенских друзей, лепишь на тело пластыри — языки бродячих псов, — собираешь раннюю землянику и до мурашек купаешь руки в молодой, ещё не щипучей, крапиве.

— Я всё ещё не могу поверить, что ты подбила меня на эту затею, — услышал он свой голос. — Ты бы уехала одна, если бы я отказался?

Вопрос прозвучал прежде, чем Юрий успел себя остановить. Он выругался про себя. Это всё проклятый недосып — хуже перепоя. Ты отрубаешься, а за тебя живёт, говорит и действует кто-то другой.

— Этот парень, — Юрий намеревался высказать жене всё про неприятного незнакомца, который, наверное, сидит на его левом плече и в минуты слабости пользуется ухом, как люком в голову. Но неожиданно для себя закончил совсем не так, как собирался:

— видно, сам господь Бог, раз ты оставила свои занятия, оставила наш дом и вот так просто пошла за ним.

Слова прозвучали, и нелепо было приносить за них прощения. Солнце больше не грело; оно, как болезненный волдырь, просто висело над головой. Затаив дыхание, Юра ждал, что будет дальше.

Но Алёна, обычно являющая в такие моменты взрывной темперамент, жгучую, как уксус, обиду и острый язычок, не сказала ни слова. Они ехали довольно долго — достаточно, чтобы Хорь, вернув себе власть над дрожащими пальцами, включил радио, и под бессвязное его бормотание (словно вещали с Марса) сказал: «Извини». Только тогда она ответила:

— Это приключение, Юр, приключение, которого мне недоставало. Времена сейчас не те, понимаешь? Приключения не торопятся находить себе героев. Подчас нужно приложить значительные усилия, чтобы привлечь их внимание к свей персоне. Да, наверное, я бы уехала без тебя. Но зачем думать о том, чего не случилось — ведь ты был рядом, всё видел своими глазами и согласился разделить его со мной.

Учитель задумчиво исследовал складки кожи между пальцами правой руки. Непрошенный гость, вломившийся несколько минут назад в голову, спрятался в чулане, чувство тревоги утихло. Не исчезло, нет — но стало почти незаметным, словно запах крови, въевшийся в стены скотобойни. Внутренним зрением, таинственным органом, которым почти не мог управлять, Юрий он отыскал приоткрытую дверь в чулан, разглядел там бесстрастный взгляд и ухмылку, словно говорящую: «Я здесь… и всегда буду здесь. Рано или поздно ты снова отвлечёшься, и я буду ждать этого столько, сколько потребуется».

Загипнотизированный этим оскалом, Юра сказал:

— Нам с тобой не помешал бы мальчишка. Такой же непоседливый как ты. Или девочка. Одним словом, кто-то, для кого ты могла бы создавать приключения. Тот, кому не нужно отпрашиваться с работы и даже выезжать из города, чтобы поучаствовать в одном из них. Чтобы проникнуться хорошей историей и почувствовать себя её участником. Мне кажется, у нас с тобой получилось бы создать идеальное детство для одного или двух ребятишек. А? Что думаешь?

Заканчивая фразу, Юрий чувствовал себя настоящей сволочью. Мужчина видел на своих коленях тень Алёнкиного профиля. Пытался определить, как на ней отразились его слова. Алеет ли там румянец, похожий на багровый след от оплеухи? Но тени — довольно сдержанный народ, а поднять глаза не было сил.

— Не думаю, что ты готов в нагрузку ко мне получить ещё и одного-двух младенцев, — отрезала она. Рессоры скрипели, распределяя возросшую скорость — они наконец вырвались из города. По салону летали оглушённые потоком ветра насекомые. — Так же как и я не готова ни с кем делиться своим временем. Зачем нарушать такую чудную гармонию?

Юра подумал, что гармония — слово недосягаемой высоты. Словно придумано специально для поэтов и живописцев. В реальной жизни её и не встретишь. Кто-то из двоих всегда любит меньше, и всегда находятся незначительные на первый взгляд проблемы, которые грозят перерасти в настоящую катастрофу.

Но что стоит жизнь, если за недосягаемой этой гармонией не тянуться? Не более чем дырявый рубль, висящий на шнурке на шее.

Блог на livejournal. com. 16 апреля, 03:45. Без названия.

…Не сплю всю ночь. Сижу с подтянутыми к груди коленями. По крайней мере, что-то пришло в движение, и я этому рад. Но скажу честно: сейчас я на грани нервного срыва. Ощущение, что твоя голова свалилась с плеч и катается по стенам и потолку — это ведь оно, да?

Это началось с того, что я услышал странные звуки из ванной комнаты.

«Чипса?» — спросил я.

Но попугай сидел жёрдочке, глядя на меня маслянистыми глазами и разевая клюв.

Кажется, это своенравное, отделанное белым кафелем помещение обиделось, что я его не упомянул в своём «описании странностей», и решило показать, где зимует Кузькина мать.

Я что-то напутал. Ну да не важно.

Пожалуй, больше всего на моё решение приобрести эту квартиру повлияла именно ванная комната. Риэлтор бормотала о плюсах проживания в центре города (а где, интересно, ещё можно жить в городе, который за тридцать минут пройдёшь пешком из конца в конец?), а я пялился на блики на изгибах эмали, на высокое овальное зеркало за раковиной и зеленоватую мозаику, занимающую почти всю стену. Мозаика изображала зелёные волны и плывущих по ним тупоносых рыб вперемешку с кораблями. Сложно было понять, кто за кем гоняется: не то отважная команда рыболовецких шхун пытается изловить себе на завтрак эту плавучую громадину, не то рыбина надеется поживиться командой…

Ничем не закрытые трубы всегда блестели конденсатом. Этот конденсат успокаивал меня; такой мог появляться где-то глубоко под землёй, на стенах пещер, в которых никогда не ступала нога человека.

Я был на кухне, смотрел в окно, наблюдая, как гаснут и зажигаются окна в доме напротив, когда раздался он — мерзкий звук, что чуть не отбросил меня от подоконника. «Трубы? — подумал я. — Как же, скажите на милость, я вызову сантехника?»

Шучу, я подумал об этом только сейчас, чтобы хоть немного вывести себя из предобморочного состояния.

Я знаю, что многие неодушевлённые предметы могут издавать удивительно «живые» звуки (когда-то в детстве газовая плита в доме у родителей едва не сводила меня с ума), но этот явно подразумевал наличие диафрагмы и способность страдать.

«Кто там?» — закричал я, скрючившись под дверью. Открыть её? Да вы что, с ума сошли?

Звуки не прекращались. Я щёлкнул выключателем. Всё равно не прекращались. Потом в голову пришла идея. Я лёг на живот и приблизил лицо к щели под дверью. Если бы внутри кто-то был, свет не был бы таким ярким. Немного успокоился. Постучал, послушал, ещё раз постучал, не для того, кто может там находиться — я уже видел, что там никого нет — а больше для себя, чтобы вернуть способность рассуждать здраво.

Несколько раз глубоко вдохнул и вошёл.

Это сливное отверстие в раковине! Мать его, сливное отверстие вопило как узник концлагеря на электрическом стуле. Пожелтевший от времени фарфор обрёл форму губ, которые спазмически сжимались вокруг железной решётки слива. Звук был негромкий, но чёткий. От него у меня на несколько секунд замерло сердце и потемнело перед глазами.

Я захлопнул дверь, не зная что предпринять. Возможно, я схожу с… нет, не стоит допускать даже такой мысли! Это мир вокруг меня чокнулся, квартира решила, что она вполне способна не считаться со своим хозяином и делать вид, что ничего не происходит, дальше просто нельзя. В кладовой есть кувалда…

Потом дала о себе знать та моя сущность, которая не любит громких звуков и не любит ворочать тяжёлыми предметами. Может, взять подушку и попробовать придушить то, во что превратилась моя раковина?

Не придумав ничего лучше, я пошёл за подушкой. И осел, как горе-кочевник, чья кобыла сломала ногу, здесь, за компьютером. Обнимаю подушку.

Звуки не стихают…

2.

Когда стрелка часов на приборной панели перевалила за три, Юра сел за руль. Алёна была против, но он настоял, апеллируя к тому, что ей тоже необходим отдых.

— Всё нормально, — попробовала протестовать Алёна, но в конце концов подчинилась. Пересев на пассажирское сиденье, она словно перестала чувствовать пальцами минорно-мажорную ноту всех песен о путешествиях. Хотя музыка, которую она слышала, музыка шуршания шин, кочек, рёва проезжающих мимо грузовиков и жужжания шмелей ей импонировала. Что-то важное пропало. Казалось, только её интуиция, вынуждающая подчиниться тому или иному повороту, приведёт их к Кунгельву. Только семя, давшее в её разуме первый робкий побег, способно отделить настоящее шоссе, быть может, ведущее в никуда, от потустороннего, сумеречного шоссе, словно сошедшего со страниц романов Стивена Кинга или сценариев Дэвида Линча.

Но она не знала что муж способен ехать по этой дороге, пусть и не подозревая о её существовании, на любом транспорте, и даже идти пешком.

Юра, едва сев за руль, начал думать о километрах. Девяносто два их оставалось до последнего крупного населённого пункта, семьдесят пять — до Зеленогорска, но туда им не нужно. Приблизительно пять километров до залива, ветер преодолевает это расстояние за десять минут, принося просоленный свежий запах, и ещё — почему-то — запах мокрого бетона.

Двести четыре километра до границы с Финляндией. А где-то чуть раньше — старинное поселение, мелькающее за окнами настоящих путешественников, которые отправляются смотреть Европу или, напротив, дикую, позабытую Христом Русь. Юрий не знал точных цифр, что могли бы привести его к Кунгельву, и это по-настоящему его злило. Он перестроился из второго ряда в первый и ловил глазами каждый указатель, каждый информационный щит, надеясь увидеть там заветное сочетание букв и рассуждая про себя: «Что, если всё это окажется одним большим мифом?»

Он сидел за рулём мрачный, нахохлившийся, как ворон под дождём. Ожил телефон — староста одного из классов звонила узнать, не уволился ли он (кто-то из ребят оказался вчера поблизости и подслушал их разговор с Василиной Васильевной). Но то, что подопечные помнят о нём и волнуются, не принесло в его сердце радости.

Казалось, что Алёнка спит мертвецким сном, как сошедший на берег матрос после двух лет в плавания, но, повернув голову, Хорь каждый раз видел, что это не так. Она смотрела в окно, жевала кофейные таблетки или читала, включив лампу у двери и бесшумно переворачивая страницы; от неё не исходило тепла — совсем как от камня. Хотелось протянуть руку и потрогать лоб, но отчего-то Юра не решался это сделать. Лицо её чернело и съеживалось к вечеру, словно кто-то подносил зажигалку всё ближе к плотной бумаге.

Они перекусывали в придорожных забегаловках в совершенном молчании или обмениваясь ничего не значащими фразами. Цыганки, бродящие между грузовиками, бросали на них подозрительные взгляды и не торопились приближаться; Юрий нервничал, Алёна же их вовсе не замечала. Когда наконец срывались в путь — по обоюдному согласию они решили, что будут двигаться без остановки на ночлег, — Юра вспоминал Алёнку, которая танцевала с ним ночью медленный танец, и раз за разом находил рядом с собой совершенно другую женщину.

— Не хочешь немного поспать? — почти враждебно спросил он.

— Кажется, мы с ним окончательно рассорились, — отвечала она. — Со сном. Странно. Он усвистал и больше не появляется. Значит ли это, что кто-то теперь спит в два раза больше?

Вдоль дороги зажглись огни. Они терялись на изнанке простыни, в которую так хотелось зарыться лицом и перестать беспокоиться и гадать, чем окончится их поездка. Безымянные срубовые домики казались кусочками тростникового сахара, раскиданными чьей-то неловкой рукой по поверхности стола. В жилищах горел свет, и Юра спрашивал себя: «Как эти люди могут оставаться всю жизнь на одном месте, глотая дорожную пыль из-под колёс тех, кто проезжает мимо? Как они подавляют в себе этот зуд?». Ощущение, будто ты не участвуешь в гонке, к которой готовился всю жизнь, что ты — старик в инвалидном кресле, а воздушный хвост от проносящихся болидов спутывает твои длинные волосы раз за разом всё сильнее, и ворчащей, как обычно, дочери придётся провести добрых полчаса, чтобы их расчесать.

— Слушай, — Хорь тронул жену за локоть. Произнёс это довольно тихо, и дотронулся едва-едва, но она, конечно, не спала. — Помнишь, вчера ночью ты рассказывала про лестницу?

— Помню.

Она смотрела на мелькающие за стеклом огни, словно видя в них текущее в обратную сторону время.

— Расскажи, что было потом. Почему ты никогда об этом со мной не говорила? Как выкарабкалась?

Пожатие плечами. Быть может, не говорила, будучи уверена, что ты не в состоянии понять? Потому что у нас нет того, что романтики называют родством душ? Потому что пытаться передать такие вещи словами — всё равно, что пытаться пересказать мимолётную грусть, пронзившую сердце, когда проходишь мимо высохшей берёзы, которая была совсем юной и зелёной, когда ты ребёнком носился по двору и клеил на заборах фантики от жвачки?

Юрий почувствовал этот возможный внутренний монолог: он с равными шансами мог происходить и не происходить в Алёнкином сознании. Он сказал, нарочно копируя нагловато-задорную интонацию, которой девчонка с чуть-чуть азиатской внешностью, студентка, только-только поступившая в архитектурный (в то время как он заканчивал учёбу в педагогическом) и сумевшая влюбить его в себя:

— Я за рулём, подруга, а для того, кто за рулём во всех цивилизованных странах принято делать всё, чтобы он не заснул. Особенно, если ты не королева Британская. Ты, вроде, не похожа… а это жаль, на самом-то деле. Она же добрая. Она бы обязательно рассказала историю-другую об этих надутых аристократах и их маленьких тайнах.

Алёна смотрела на него добрых десять секунд: она могла ожидать подобной болтливости от себя самой, но никак не от мужа, всегда спокойного как удав. Неуверенно хмыкнула. Юрий был рад и такому звуку. Похоже на первый удар изнутри яйца, из которого может родиться смех.

— Я провалялась в больнице почти неделю. Это оказалось большой удачей, потому что даже если бы я не получила серьёзных ушибов, всё на что я была годна — лежать ничком и рыдать в подушку. Родители думали, что мне больно, и закатывали врачу грандиозные скандалы. Ну, это в первые дни… потом слёзы иссякли, и у меня волей-неволей появилась возможность размышлять. Я не могла больше убегать. У моей фантазии, видно, ножной привод: пока я срезала дорогу через поля, лазала по деревьям и кидалась яблоками, она выдавала очень реалистичные картинки. Но в тот момент, когда я осталась наедине со стенами палаты и давно прочитанными книжками, я вынуждена была сказать себе: да, я здесь живу. Может быть, тайны и чудеса в этом мире тоже существуют, только их нужно очистить от шелухи в виде всякого рода гадалок и балаганных фокусников, от того, что с помпой вещают по телевизору про приведений, инопланетян и загадочные явления, и если так, то я непременно найду их. Кажется, так я себе сказала. Может, не так красиво, но всё же.

Юрий был рад, что ему удалось её разговорить. Чтобы это отпраздновать, он открыл упаковку готовых бутербродов, купленную накануне. Предложил жене, но та покачала головой.

— Когда я встала на ноги, у меня уже был готов план. Это всё школа, которую ты так любишь. Школа, про которую все говорят: если ты не пройдёшь этот ад и не выйдешь оттуда с отметками хотя бы «удовлетворительно», вся твоя жизнь пойдёт наперекосяк, — она откинулась на сиденье и смотрела на потолок, будто ожидая, что он вот-вот станет прозрачным. — Мои воздушные замки растаяли, и я решила, что первой мишенью, в которой я должна выбить «десятку», должна стать школа.

— Попробовать выкрутить руки системе образования? — уважительно присвистнув, спросил Юрий. Он знал, что в голове жены иногда бродят поистине наполеоновские идеи.

— Нет, что ты, — сказала она без улыбки. — Я была всего лишь маленькой девочкой. Но достаточно взрослой для того, чтобы знать, что чтобы посмеяться над горой, нужно сначала забраться на её вершину. Я приложила колоссальные усилия, чтобы стать лучшей ученицей класса, а затем, уже в средней школе, выиграть подряд несколько олимпиад.

Юрий захохотал.

— Что ещё я о тебе не знаю? Нет, на самом деле очень символично, что я выбрал жену, как настоящий учитель, даже не изучая её дневника.

Алёна оторвалась от созерцания потолка и кисло посмотрела на мужа. Потянулась через рычаг переключения скоростей, чтобы стряхнуть крошки с его колен.

— Это не имеет значения. Там, наверху, ничегошеньки не было. Только прекрасный вид на соседские горы, ещё монстроузнее, ещё огромнее. Страх божий. Однажды я подумала, что при рождении угодила немного не в ту вселенную, и эта мысль не даёт мне покоя до сих пор.

3.

Больше за вечер она не произнесла ни слова, да и Юрий не знал что сказать. Они проехали Зеленогорск, затем поворот на Выборг и ещё пару посёлков городского типа, названия которых миновали голову водителя как проходящие поезда. Иногда по стёклам начинал стучал дождь, а у горизонта грохотал гром, освещая всю округу вспышками молний. И тогда деревья были похожи на бегущих людей, в отчаянии хватающихся друг за друга, пытающихся укрыться от неведомой опасности. Юрий подумал, что неплохо было бы отдохнуть, но не допускал и мысли, чтобы посадить за руль жену. Её лицо затянуло тёмной вуалью. Пытаясь схватить глазами до боли знакомые складки у рта, форму губ, блеск передних зубов в тот момент, когда розовый язык проходится по ним, мужчина понимал, что она больна.

Он отобрал у неё кофейные таблетки и смаковал их, словно мятные леденцы, запивая колой.

Около двух часов ночи «Хёндай» на минуту замедлил свой бег, чтобы посадить двух автостопщиков, парня и девушку, которые дежурили у дороги, мужественно держа над головой один на двоих полиэтиленовый пакет. Хорь никогда бы не назвал себя альтруистом, но ребята не выглядели кем-то, кто может организовать разбойное нападение на дороге — скорее, воробьями, которые совершили побег из воробьиного рая только потому, что там невыразимо скучно, выбрав для этого самый неудачный день. Они ввалились в салон, хохоча и пихая друг друга, обдали сидящих впереди настоящим веером брызг. Каждому не больше двадцати лет, на лицах лихорадочный румянец, будто в ожидании попутной машины эти двое только и занимались тем, что растирали друг другу щёки. Из вещей по рюкзаку да наспех скатанная палатка.

— Спасибо! — вопили они, перебивая друг друга. — Спасибо!

— Куда вам, уважаемые господа? — спросил Юрий тоном потомственного кучера и надавил на клаксон. Ребята взвыли от восторга.

— Нам по этой дороге — прямо, — сказал парень, утирая текущие из носа сопли. — А дальше неважно. Мы знаете, что хотим? Проскочить границу, чтобы никто нас не увидел, и разбить палатку на площади большого города. Что там поблизости? Хельсинки? Таллин? Да плевать! Вас как зовут? Меня — Гоша, а это Молли.

— Молли? — переспросил Юрий.

Ребята одновременно состроили загадочные лица (у них очень хорошо это получилось), и Хорь сдался:

— Очень плохая идея, ловить машину ночью и в такую погоду. Любой встречный может принять вас за порождения своего больного разума или за парочку оленей, переходящих дорогу, но никак не за юных путешественников. Сколько вы стояли?

— Около полутора часов, — ответила девушка. Очень миниатюрная, с выразительным, не слишком красивым, но запоминающимся лицом; мокрые волосы иглами торчали во все стороны. — У нас не раскрылась палатка.

Они переглянулись и прыснули. Юрий улыбнулся и скосил глаза на жену. Она не спала; разглядывала гостей в зеркало заднего вида. В первую очередь, конечно, эти двое здесь для Алёнки. Она обожает таких людей. Ну, то есть обожала совсем недавно. Неделю назад она бы уже болтала с ними как с родными, а Юрию оставалось спокойно вести машину. На этот раз она осталась равнодушной.

Разозлившись на неё и на себя за то, что такая простая приманка не сработала, Юра сказал довольно резко:

— Это не ваша палатка, верно?

Ребята перестали улыбаться. Глядя в их настороженные глаза, Юрий продолжил:

— Иначе вы бы умели ею пользоваться.

Гоша сказал, тщательно подбирая слова:

— Нам просто не положили центрального шеста для каркаса. Знаете, без него палатка превращается в дождевик на толстячка из «Остаться в живых».

Теперь улыбнулся Юра. Видя блеснувшие в зеркале заднего вида зубы, ребята тоже расслабились. Гоша серьёзно сказал:

— Спасибо вам что остановились. Люди путешествующие в одиночку обычно остерегаются таких как мы.

Молли стянула куртку и тщательно вытирала ею свои волосы. Потом прибавила довольно пренебрежительно:

— Они думают, что оставаться людьми можно только в одном случае: если ты каждое утро начинаешь с «новостей на первом» или кулинарной передачи, если ты здороваешься в подъезде с соседями и если выезжаешь из родного города от силы пару раз в год. А все остальные, видимо, медленно деградируют до лесных чудовищ. Таких, знаете, поросших мхом и с длинными когтями.

Она бросила взгляд на свои ногти, ахнула и достала из поясной сумки маникюрный набор.

— Ничего не имею против такого взгляда на жизнь, — сказал Юрий.

— Правда? — парень, хитро прищурившись, разглядывал затылок водителя, — мама учила меня не принимать во внимание всё, что идёт до местоимения «но».

— Междометья. Но. Если ты настаиваешь, я скажу, что сейчас начало учебного года и не лучшее время для таких поездок (кто бы говорил, — тут же прибавил про себя Юра). Вы учитесь?

Ребята одновременно пожали плечами.

— Я, типа, от армии кошу, — сказал Гоша.

— А я на первом курсе юридического, — Молли засмеялась. — Родаки пристроили. Не представляю, для чего мне эта мура. Я планирую побывать на занятиях, наверное, раза четыре. По одному на каждый зимний месяц, и один раз в мае, чтобы сказать…

Они взялись за руки, как герои диснеевского мультфильма, и закончили хором:

— Сайонара!

Юрий подготовил уже нравоучительную тираду по поводу важности знаний в дальнейшей жизни (по здравому размышлению он сказал бы себе, что дети могли бы, глядя на его лицо в зеркало заднего вида, так же хором пересказать её содержание), которая начиналась бы с фразы «когда я был молодым», когда рука Алёнки преодолела расстояние между сиденьями и коснулась колена мужа.

— У нас осталась вода? — чуть слышно, почти одними губами спросила она.

Хорь покачал головой.

— Закончилась. При первой же возможности остановимся, чтобы обновить запас. — Он не сразу обратил внимание на парочку на заднем сидении. Их лица одновременно побелели. В зеркале заднего вида линия чёлки на лбу девушки показалась Юре ровным, почти хирургическим разрезом.

— Кто это там у вас? — едва слышно спросила Молли.

— Что? — учитель убавил радио. — А, это? Это моя жена, Алёна. Меня, кстати, зовут Юрой.

— Очень приятно, — пробормотал парень. Со своего положения за спиной водителя он мог видеть фигуру на переднем сидении пассажира и задавал себе вопрос, почему до этого её не замечал. Казалось, что на кочках и неровностях дороги она начинает подрагивать и рябить картинкой в телевизоре с неустойчивым сигналом.

Ошибочно отнеся повисшее в воздухе напряжённое молчание на счёт своего брюзжания, Юрий сказал миролюбиво:

— Мы едем на север. Городок под названием Кунгельв. Слышали о таком? Можете прокатиться с нами. Ты же не против, дорогая? У меня есть мнение по поводу того, чем должна заниматься в это время года молодёжь, но я ведь могу держать его за зубами, правда? — он кивнул сам себе. — Уверен, что могу. Видите ли, я работаю с детьми, и жена говорит, что я, забываясь, приношу работу с собой в карманах.

Он засмеялся, а потом, обескураженный тем, что Алёна всё глубже уходит в себя, как хозяйка старого викторианского дома, чопорная леди, что вышла к гостям в исподнем и начала декламировать Евангелие, замолчал. Молли и Гоша взялись за руки; девушка при этом до онемения сжимала ручку двери.

Позже, на рассвете, когда молодые люди выберутся из машины в какой-то сырой деревушке о пяти домах, где Юрий остановится чтобы набрать в колонке воды (среди облаков робко показалось солнце, на редкость цыплячьего цвета, будто успело за ночь помереть и народиться заново), Молли скажет своему другу:

— Этот тип что, вёз тело своей жены?

— Ну почему тело, — промямлил Гоша. Он всё ещё смотрел вперёд, надеясь заглянуть за поворот дороги и увидеть там стелящийся по асфальту дым из выхлопной трубы «Хёндая», мешающийся по краям дороги с утренней дымкой. — Ты же видела, она двигалась.

— «Ты зе видела, она двигалась», — передразнила девчонка, обняв себя за плечи. Убеждённо сказала: — Это были верёвки, вот что. Верёвки, за которые дёргал он. На случай если они въедут в город или им встретятся мусора. Он прекрасно знал, что я его раскусила. Смеялся надо мной, когда заставил её коснуться своего колена, понял?

Парень с сомнением сложил трубочкой губы. Молли, конечно, наблюдалась у психиатра и сбежала от чокнутого отчима, который хотел её изнасиловать, но всё же частенько подмечала вещи, которые обычные люди пропускали сквозь себя, как сито пропускает воду. Она всегда заранее могла сказать, стоит садиться в ту или иную машину, или нет. Что ж, если то, что она говорит, правда, похоже, эта её сверхъестественная наблюдательность дала сбой.

Но он в это не верил.

— Конечно, с той женщиной всё в порядке, — сказал он, прихлопнув на шее комара и подумав при этом: «Придётся привыкать, они теперь в глуши, стоит пройти сотню шагов в любую сторону, углубиться в лес, и обнаружишь себя по уши в тайге; кусачие насекомые здесь — обычное явление; так же как и заблудившиеся, пропащие души».

— Может, она чем-то болеет, но живая.

Он огляделся, потянулся с удовольствием, думая, что они сделали правильно, что не поехали с этими людьми дальше. Отошёл в сторону, чтобы помочиться. Бессонная ночь давала о себе знать крошечным метрономом, стучащим где-то в лобной доле. Срубовые дома стояли мокрые и нахохлившиеся, как куры, сложно было сказать, обитаемы они или давно заброшены. Сосны скребли небо, пытаясь очистить его от копоти и грязи ночной грозы.

Гоша обернулся, услышав странные звуки. Молли сидела на обочине дороги, вытянув ноги и явив взору облепленные грязью подошвы кед. Она держалась за горло и кашляла. Когда он подбежал, на ходу сам не зная для чего засучив рукава куртки, девушка подняла на него страдальческий взгляд и сказала:

— Этот подонок… он накинул мне на шею удавку.

Она оттянула двумя пальцами воротник, но Гоша не увидел ничего, кроме нескольких родимых пятен, знакомых ему, как собственные пальцы. Они с Молли были вместе уже почти шесть лет.

— Боже, как тянет, — прошептала она. — Он говорил: Кунгельв. Это страшное слово, противное место. Он хочет утянуть меня за собой туда, как лошадь. Он…

Или она? Или, возможно, сам город, с непривычным для уха русского человека названием?

Молли откинулась навзничь, ударившись головой. Ей казалось, что кто-то тащит её, как упирающуюся собачонку, что голова то и дело попадает в ухабы, а волосы намокают и тяжелеют, всё больше напоминая канат корабля, борющегося со штормом. Гоша завопил: «Помогите!», и этот крик эхом отозвался в пустых деревянных коробках, вибрируя в пружинах кроватей, ставших последним пристанищем для стариков, доживших здесь свой век почти десятилетие назад.

Блог на livejournal. com. 16 апреля, 04:50. Светает.

…Я наконец-то нашёл в себе силы взять под мышку подушку и отправиться в долгое путешествие обратно к ванной комнате. Вопли прекратились, теперь это было хныканье и невразумительное чавканье. Приближаясь к двери, я подумал, что, возможно, увижу свою раковину на потолке, цепляющуюся паучьими лапами за лампу.

Это совершенно другой мир, — помню, подумал я, берясь за дверную ручку, неожиданно тёплую, — и мне нужно здесь как-то выживать.

Всё на своих местах. Сливное отверстие ещё шевелится, хотя теперь движение едва заметно: можно подумать, что это подрагивает какая-то жилка у меня в глазу. Не похоже, что она готова была меня съесть. Подушку я держал над головой, точно большой белый камень.

«Эй, — прошептал я, — Что ты такое? Ты меня понимаешь?».

Уста сливного отверстия сомкнулись и разомкнулись, как у человека, который мучается от жажды. Во влажной темноте я увидел движение чего-то красного, будто там, дразня мой и без того почти сумасшедший взгляд, пробежала вереница рыжих тараканов.

Я опустил подушку и плотно прижал её к отверстию, с облегчением услышав, что звуки захлебнулись. Фаянс был тёплый и противный на ощупь. Зеркало запотело, словно в ванну кто-то набрал горячей воды. Я смутно мог наблюдать свой силуэт — почему-то я был рад, что не вижу, во что превратился за эти несколько дней. Да, я всё ещё могу внятно излагать мысли, но, как говорил один философ, исповедуя внутреннее, забудь обо всём внешнем. Ванна, слава богу, выглядела как обычно — если бы она ломанулась на своих звериных ногах от меня по коридору, я бы, наверное, шлёпнулся в обморок.

Я прижимал подушку к отверстию ещё три или четыре минуты — достаточно, чтобы человек перестал подавать признаки жизни. Раковина их не подавала. Впору почувствовать себя идиотом. Тем не менее я не терял бдительности. Оставив подушку на месте, я попятился к выходу, а выскочив за дверь, захлопнул её и подпёр снаружи стулом. Ванная комната теперь ИХ территория.

Кем бы они ни были…

4.

В двенадцать часов этого же дня Юра заглушил мотор. Со вздохом склонившись к рулю, забарабанил по нему пальцами. Всё тело ныло, боль — заблудившаяся в лесу девчонка — бродила по нему от икр ног к мышцам шеи, и обратно; её шаги гулко отдавались в животе.

За всё время после того, как высадили Гошу и Молли, они останавливались всего несколько раз — и только один на довольно продолжительное время: Хорь не смог вспомнить, во сколько это случилось, хоть точно помнил, как смотрел на часы.

Передышку сделали у одноэтажной замызганной гостиницы, возле которой своеобразным рекламным щитом и напоминанием о бренности бытия громоздилась покорёженная кабина от КаМАЗа. По парковке катались скомканные бумажки, полиэтиленовые пакеты и пластиковые бутылки, от надписи над дверью «Душ, постель» веяло какой-то заплесневелой безысходностью.

— Переночуем здесь, — сказал Юрий жене, хотя ночь уже давно миновала. — Не знаю как тебе, а мне нужно хотя бы два часа поспать.

— Я могу сесть за руль, — невозмутимо сказала Алёна.

— Ты не смыкала глаз ни на минуту, — Юра показал пальцами на свои глаза. — Уж я-то видел! Скажи, милая, неужели ты думала, что я увезу тебя в другую сторону? Куда-нибудь за край мира?

На её лице промелькнуло смущение.

— Конечно, нет. Мы едем в отпуск, правда? А отпуск мы проведём в маленьком уютном городке, как на тех старых брошюрах. Кстати, хотела бы я подержать хоть одну в руках. В детстве я обожала запах старых газет и особенно советских рекламных проспектов.

— Ты в порядке? — спросил Юра, всматриваясь её лицо. За сеточкой набрякших морщинок в глазах пульсировала темнота.

— Конечно, я в порядке. Просто бессонница. Мы же в дороге! Какой тут спать? Мне кажется, я свалюсь, как мёртвая, когда мы приедем. Но не раньше.

Юрий пообещал себе после короткого отдыха наверстать упущенное время, увеличив скорость. Впервые за всю поездку ему пришла в голову мысль, что по возвращении домой стоит отвести жену к врачу. Здесь, в глуши, из специалистов можно рассчитывать только на всякого рода шаманов да бабок-повитух.

Алёна вдруг положила свою ладонь ему на затылок и прижалась к его лбу своим.

— Мой принц, тебе, конечно, нужно отдохнуть. Я буду рядом. Я дочитала эту книгу, но может у них найдётся какое-нибудь чтиво.

Хозяйка отеля оказалась женщиной с тусклым взглядом человека, который точно знает, что весь мир ограничивается пятачком перед его домом. Полная, с тяжёлыми бровями, она долго не открывала, украдкой разглядывая их через немытое стекло слева от входа (Юра прекрасно видел шевеление занавески, но не подал вида).

Комнатушка, куда их поселили, была грязной, с мёртвыми мошками на подоконнике и огромной бестолковой мухой, что вилась вокруг лампы без абажура. Мужчина отбросил надежду найти в продаже что-нибудь приятное желудку, доел половину последнего бутерброда, чуть не силой заставив жену проглотить другую, и прямо в одежде улёгся спать. Почти неосознанно он оставил ключи от машины при себе, крепко сжав их в кулаке и спрятав руку под подушку. Все два часа ему снилось, как Алёна уходит от по разбитому асфальту, как грузовики обгоняют её, отчаянно сигналя, а учитель, силясь открыть рот и закричать, не может этого сделать, скованный ватной усталостью. Когда он проснулся, Алёна была рядом — как и обещала.

— Мы правильно едем в Кунгельв? — спросил Юра хозяйку, расплачиваясь за гостиницу.

— Понятия не имею где это.

Они останавливались ещё несколько раз, чтобы спросить дорогу и перекусить в придорожных кафе, пока наконец не проехали под облезлым щитом, который обещал двадцать пять километров до границы и таможни, а также информировал о возможности посетить краеведческий музей в городе Маркс. Супруги одновременно с облегченьем вздохнули. Юрий даже закашлялся: воздух здесь, вдали от цивилизации, был свежим, влажным и каким-то убаюкивающим, будто кто-то большой и пахнущий сосновыми иголками выдыхает его тебе прямо в лёгкие.

— Маркс, это же… — сказала Алёнка.

Юра кивнул. Как следовало из электронного дневника, именем великого идеолога коммунизма Кунгельв нарекали при советской власти.

Хорь дотронулся до запястья супруги, радуясь, что она немного ожила.

Через два часа езды по разбитым дорогам путешественники наконец увидели ржавые исполинские буквы на бетонном постаменте: «Маркс» (кажется, когда-то они были выкрашены в цвет благородного металла). Ниже мелким шрифтом — «Кунгельв, 1694». Над всем этим — огромный щит с изображением ели, простирающей ветви над водной гладью, установленный, видно, значительно позднее. Проехав этот монумент времён советской власти и остановившись, чтобы сделать на валявшуюся в бардачке «мыльницу» пару фотографий, Хорь увидел, что за щитом скрываются рыжие, под стать буквам, серп и молот.

Время будто приостановило здесь свой бег. Оно со спокойным превосходством взирало на новое название — как на ругательное слово, составленное из кубиков ребёнком.

— Смотри, Юра, — прошептала Алёнка после того, как они одолели ещё полкилометра. Она припала к окну, как маленькая девочка. — Озеро! Это же то самое озеро.

Водная гладь походила на гигантскую ложку, полную ртути.

Водоём обладал удивительно правильными очертаниями, разве что дальний берег, подёрнутый туманом, не торопился предстать взгляду целиком, но Юрий отчего-то был уверен, что он такой же ровный, как и этот. Ему пришло в голову, что, возможно, когда-то здесь образовалась карстовая воронка, которая потом заполнилась водой из подземных источников. Но… воронка таких размеров! Удивительно вдвойне, если учесть, что местность здесь совсем не гористая и не подвержена движению земных пластов.

— Надо будет заглянуть в местный краеведческий музей, если, конечно, он здесь есть, — сказал себе Юрий, продолжая изучать местность и поглядывая на дорогу, пустынную, словно все, кто имел в своём распоряжении четыре или два колеса, уехали отсюда на поиски лучшей жизни.

Вдоль берега ютились деревянные постройки — они цеплялись за твёрдую землю тонкими ногами, как пауки, при этом дальние сваи были погружены в воду. На той стороне улицы тоже были какие-то деревянные строения, больше похожие на склады или бараки, одна их сторона неизменно тонула в колючем кустарнике. Ягоды шиповника краснели среди ярко-коричневой листвы, а где-то нет-нет, да и проглядывала гроздь красной смородины. Дальше — метрах в восьмистах, насколько позволял оценить глаз, — чернели городские строения. Мошкара облачками вилась над рыбацкими лодками. Берега были отмечены полосой иссиня-черного леса; Алёна вдруг очень ясно представила, как к вечеру оттуда срываются одна за другой стаи ворон и кружат над водой, издавая призывные крики. Ни намёка на набережную, бетонные кандалы, в которые так любят заковывать естественные водоёмы провинциальные градоначальники. Воды были настолько спокойны, что, казалось, любое усилие способно пустить по ним трещину.

Юра остановился на обочине, чувствуя, что выжат как лимон. В голове шумело. Пахло водорослями, размокшей древесиной, болотом и солёной рыбой: её кто-то продавал, установив прямо у дороги каркас из веток. Самого продавца не было видно; его заменял большой ценник (окуни шли очень дёшево по городским меркам, а сомы — и того дешевле) и пластиковый таз, в который полагалось складывать деньги, прижимая их от ветра камнем. Владелец бизнеса, похоже, целыми днями торчал посреди озера и появлялся только по вечерам, чтобы забрать деньги и обновить ассортимент.

Юра увидел босого мальчишку, который шёл по другой стороне дороги. Махнув рукой, он вылез из машины.

— Эй, привет!

— Здрасьте, — беззаботно ответил парнишка.

На вид ему около десяти лет. В обрезанных до колен джинсах, в растянутой кофте с длинным рукавом. Нестриженные светлые вихры свободно падали на переносицу. В одной руке он держал сандалии, в другой — сразу два велосипедных колеса, с которых капала вода.

— Не подскажешь, как отсюда в город проехать?

Мальчишка разглядывал их, приложив ко лбу козырьком ладонь, хотя солнце пряталось за облаками. Во рту у него ходила ходуном травинка.

— Вы ведь только приехали, да?

— Точно! Меня зовут Юрой, а это моя жена, Алёна.

— Есть короткая дорога в центр. По основной трассе надо было проехать между двумя зелёными столбами, а вы свернули на грунтовку. Ну и кругаля же вы дали, дядь Юра!

Юрий помнил эти столбы; дорога меж ними выглядела старой и заброшенной.

— Что поделать, — он улыбнулся, чувствуя как дёсны, которые он расцарапал сосательными конфетами «для водителей», начинают кровоточить. — Так отсюда можно проехать в город? Нам нужна гостиница… или, может, домик у озера? Так будет даже лучше.

Мальчишка оглянулся. Откуда-то с мяуканьем прибежали две кошки, и он, опустившись на корточки, потрепал их по головам. Алёнку что-то заинтересовало, она любопытно выставила лицо из окна машины, но по-прежнему не произносила ни слова. Выглядела она неважно, но всё же лучше чем несколько часов назад.

— Нет, дом у воды не подойдёт, — сказал мальчик. — Здесь кто живёт? Рыбаки да старухи, которые сети чинят. Смотрите, как меня вчера комары покусали!

Засучив рукава, он показал локти, и даже на расстоянии Юрий смог заценить красную сыпь на коже.

— У меня отец рыбак, стало быть, и я тоже, я привычный, — с удовольствием сказал мальчик. — А вы, городские, тут не сможете. Езжайте вот по этой дороге, а на первом повороте свернёте направо. Въедете в город. Там вам любой подскажет, гостиница у нас всего одна, — он улыбнулся. — Я бы проводил, да по мне видно, что я не городской. Поколотят ещё. Только у местных мальчишек не спрашивайте. Они все злющие, как бешеные лисы.

Он отпихнул от себя морду наглой рыжей кошки, закинул на плечо колёса и, махнув рукой, зашагал дальше. Потом вдруг остановился — Юрий как раз садился в машину. Повернулся и рысцой подбежал к ним. Стукнул кулаком по багажнику, привлекая к себе внимание, и громким, свистящим шёпотом сказал:

— Эй, дядь! Слышите меня? Вы это, ухо востро держите.

— Из-за городских мальчишек? — спросил Юрий.

— К чёрту мальчишек… хотя они тоже не сахар. Ваша жена, тётя Алёна, она… — он помолчал, переминаясь с ноги на ногу, а потом выпалил: — Глаз с неё не спускайте! Хорошо? Здесь, бывает, пропадают люди. Приезжие. Или случается что-то страшное, но все держат языки за зубами. И я буду. Потому что иначе…

Он оборвал себя, характерным жестом застегнув на замок рот, повернулся и побежал прочь. Юрий хотел его окликнуть, но глядя, как мелькают икры ног, как бьются в бок надоедливые покрышки, промолчал.

— Ты слышала? — спросил он, не глядя на жену. — Мне велено глаз с тебя не спускать.

— Да нет, я уже в порядке, — сказала Алёнка, рассеянно дёргая себя за мочку уха — один из «фирменных» её жестов, как бы говорящих: «Я тебя не слышу — я целиком на своей волне». — Я и правда была сама не своя. Но знаешь, что-то начало происходить. Словно кто-то рисовал всё это время мой портрет, и сейчас только поставил заключительные штрихи.

Блог на livejournal. com. 17 апреля, 00:09. Путешествие в ванную, и разные мысли.

…Сижу, смотрю в окно. Раньше я не знал, что такое меланхолия, теперь же могу по праву считаться доктором меланхолических наук. Когда хочется посмотреть на людей, крадусь к дверному глазку и, затаив дыхание, караулю соседей (только потом понимаю что это глупо; меня ведь всё равно никто не слышит). Больше не колочусь о дверь, как пойманный в капкан зверёк; но когда кто-то проходит, неосознанно хватаюсь за ручку.

Хоть бы одним глазком взглянуть, что там, в ванной. Пытался спать, но пять или шесть раз пробуждался от видения: что-то багровое мелькает там, под решёткой слива. Вроде языка, или…

Свои естественные надобности я справляю теперь в раковину на кухне — по крайней мере, те, что поменьше, — а большие, кажется, с некоторых пор просто разлагаются до полного исчезновения в моём организме.

«Как тебе это нравится?» — спрашиваю я Чипсу, сам не понимая, что всё-таки имею ввиду.

Пока я бродил по квартире, кое-что из знакомых вещей пропало. Например, стул с резной спинкой. С круглого книжного столика исчез будильник, несколько книг валяется под ногами, словно подстреленные дробью птицы. Может быть, это я их скинул. Не помню. Зато точно помню, что я не курил уже много дней. Так откуда же берутся эти кучки пепла, словно кто-то неслышно крадётся за мной, смоля одну сигарету за другой, и, издевательски ухмыляясь, стряхивает пепел себе под ноги?

Таскаю с собой за пазухой длинный кухонный нож, обёрнутый для безопасности шарфом, и хватаюсь за оружие при любом, самом маленьком шуме.

Только теперь заметил, как оглушительна тишина без тиканья часов. Где же этот чёртов будильник?

…

О чём это я? Почему меня вдруг начала заботить такая ерунда? Единственное, что я по-настоящему хочу — выбраться отсюда, уехать прочь из этого дома, с этой улицы, из города, где всё равно меня ничего не держит. Да уж, самое время задать себе вопрос, для чего я жил здесь всё это время? Какие цели преследовал?

Ответов нет. Среди стен городских строений, облицованных пыльным камнем, мне становилось легче, все тревоги и бремя прошлой жизни уплывали вместе с грязной водой по стокам. Смешно! Я обсасываю эти мысли, как виноградные косточки, в то время как задуматься об этом надо было хотя бы несколькими неделями раньше.

Когда исчез последний звук, прочно связывающий меня с реальностью, стали возникать другие. Услышав в повседневной суете, их легко списать на ветерок, кота, соседей или возраст перекрытий. Например, где-то раздавались тихие, но явственные шлепки, будто кто-то лопает во рту ягоды крыжовника. Хотел бы я сказать, что это всё проказы Чипсы. Последнее время попугай почти перестал вылезать из своего логова. Часто я видел её спящей, с головой под крылом, и огромная тень, которую полуденное солнце рисовало на стене за клеткой, казалась безголовой.

После ломаной-переломанной полуденной дрёмы (по-настоящему уснуть так и не удалось) я заметил, что вторая и теперь единственная оставшаяся у меня подушка испачкана чем-то чёрным. Не кровь, как я сначала подумал — раньше у меня иногда кровил без видимой причины нос, — а как каменноугольная смола. От неё несло болотом и стоялой водой.

«Пойдём со мной, — попросил я своего попугая. — Страшно одному».

Чипса смотрела на мня сонными глазами. На дне клетки я нашёл несколько серых перьев, и одно красное, из хвоста. Период линьки у этих попугаев приходится на осень, сейчас ещё слишком рано. Похоже, Чипса сама вырвала себе перья. Я читал о подобных случаях: на сленге попугаеведов это называлось самоощипыванием.

«Тоже волнуешься? — спросил я. — Думаю, нам не помешала бы хоть одна победа. Знаешь, ожидание чего-то ужасного может оказывать на твоё сознание гораздо большее разрушительное воздействие, чем взаимодействие с пугающим объектом. Прочитал это в работах одного психиатра. Так что мы сейчас попробуем вернуть себе ванную».

Аккуратно посадил птицу на запястье, и мы отправились в странствие по коридору с вечно мигающей лампочкой. Каждую секунду я ожидал, что дверь тихо распахнётся, без труда справившись с подпирающим ручку стулом, и то, что за ней прячется, ухмыльнётся мне в лицо беззубым чёрным ртом. Пустые страхи. Чипса повернулась на моей руке и раскрыла клюв, приготовившись зашипеть, а потом потянулась к контурному перу на левом крыле и сильно дёрнула его. Мне пришлось остановиться, чтобы положить конец самоистязаниям. Чипса тяпнула меня за палец. Пошла кровь.

«Ты не заставишь меня разозлиться, — сказал я. — Ты, да я, да мы с тобой — вот и всё, что осталось. Какой смысл ругаться?»

Чипса нахохлилась, но прекратила попытки устроить аутодафе своим перьям. Я очень осторожно отодвинул стул и открыл дверь. Как и во сне, не зажигая света, зашёл внутрь. Подушка мирно лежала в раковине. Будто огромное паучье яйцо, вызревающее, ожидающее часа, чтобы выпустить на свет…

Так, хватит этих фантазий!

Я пересадил Чипсу на плечо. Взял подушку обеими руками — она казалась влажной, — аккуратно положил её на стиральную машинку. Чипса завертела головой, словно хотела мне сказать: «Ты ведь почти наверняка об этом пожалеешь».

Я просто хочу вернуть себе свою крепость, — ответил я про себя.

Сливное отверстие больше не сжималось, оно почернело и напоминало залитый кровью зрачок. Керамика покрылась сетью трещин, которые выглядели, точь-в-точь как морщины. Там, в трубе, что-то было, и оно привлекло внимание жако. Я выкрутил оба крана, но оно не исчезало. Раковина быстро наполнялась водой. «Чёрт-те-чё», — буркнул я, выключил воду и вышел из ванной.

И снова сейчас я бы вряд ли смог объяснить свой поступок. Не было ничего сложного в том, чтобы посмотреть. Всю жизнь я был достаточно любознательным. Всю жизнь… но не в эту минуту. Сейчас, размышляя об этом, я не понимаю, что на меня нашло. Но стоит только подумать о том, чтобы всё-таки включить в ванной свет, взять для верности фонарик и изучить нечто, застрявшее (или лучше сказать — угнездившееся?) в сливной трубе, как все мои члены деревенели и отказывались двигаться. Даже запах наводил на тревожные мысли. Он был скользким и каким-то… неземным. Ни на что не похожим. Единственное ощущение, которое он вызывал — ощущение горькой слюны на языке.

Чипса сидит на бортике цветочного горшка с алоэ и смотрит на меня как на человека, что, заснув на остановке, пропустил последний на сегодня автобус. И впереди только долгая, безлунная ночь…

5.

У города были большие ладони в латексных чёрных перчатках, которые он клал на плечи гостям, говоря обволакивающим грудным голосом: «Я рад вас здесь приветствовать». А если кто-то заикался о том, что он проездом и вообще ненадолго, мягко возражал: «Ну как же… я посылал вам открытки. И вот — вы здесь».

Ни у кого не находилось больше возражений. «Действительно, мы здесь, — думала Алёнка, пытаясь справиться с головокружением. — Просто чудо!»

У города была шляпа-цилиндр, слегка примятая от неосторожного обращения, но носимая с шармом. Поля этого цилиндра были застроены в классицизме, с карнизов второго и третьего этажей, и ещё выше — с крыш — сверху вниз смотрели голуби. Кустарник за низкими, часто деформированными оградами, казался неуёмно разросшимся и запущенным, но и в нём была какая-то завершённость: стоит раздвинуть ветви любого из них, и увидишь живое, бьющееся сердце. Как будто таинственные садовники, сами как тени, выходили по ночам на работы и, вплетая щёлканье садовых ножниц в чуткий сон горожан, приводили в порядок растительность, предавая положению ветвей лёгкую неряшливость. Эту растительность населяли воробьи и коты. «Хрущёвки», которые раньше попадались по дороге, здесь не встречались совсем — они были бы не к месту. Хотя вряд ли Юрий мог назвать какое другое место, где они соответствовали бы людским чаяниям и надеждам.

Город состоял из десятка улиц и улочек, которые сближались под прямым углом друг к другу, а потом в какой-то момент (может быть, когда наблюдатель смаргивал случайную слезу или тёр покрасневшие от усталости и дорожной пыли глаза) начинали непредсказуемо переплетаться.

— Неплохо было бы взглянуть на его план, — сказал Юрий и купил в небольшой букинистической лавке путеводитель.

— Только прибыли? — спросил их продавец, представительный мужчина в старом, потрёпанном жилете. Воротник рубашки у него был замят, зато выражение лица, обрамлённое седыми бакенбардами, преисполнено такого благородства, что хотелось если не поклясться ему в верности, то по крайней мере спросить, далеко ли до его фамильного замка.

— Уже почти полчаса как, — сверившись с часами, ответил Юрий. — Не считая времени проведённого у озера. Очень мило пообщались там с местным мальчонкой. Я ополоснул руки в воде.

Мужчина подмигнул; серые губы, обрамлённые усами и неряшливой бородкой, растянулись в улыбке, открыв пожелтевшие от никотина зубы.

— Будьте начеку, всегда. Я не буду спрашивать, что привело вас в Кунгельв, без сомнения, это стоит дальней дороги и потраченного времени, но…

Он ткнул пальцем в раскрытый на городской карте путеводитель, лежащий на прилавке:

— Улицы здесь имеют свойство менять свои названия. Более того, они запросто могут поменяться друг с другом домами. Для нас, местных, такие фокусы составляют привычный ход вещей, но неподготовленного новичка могут напугать. Я тут не шутки шучу, я серьёзен, как сам господь бог. Всегда держите голову на плечах. Считайте, это дружеское напутствие.

Он засмеялся.

— Спасибо, — пробормотал Юрий. — У вас здесь что, что-то вроде Хогвартса?

Продавец нахмурил брови.

— Не представляю, о чём вы. У нас здесь тихий провинциальный городок с хорошей экологией и лечебными комарами, каждый приезжий в котором — крошечное, но всё же событие. Поэтому отдыхайте. Зачем бы вы не пожаловали, желаю приятного времяпрепровождения. И кстати, — палец его заскользил по карте к почти идеальному круглому синему пятну, — озеро испокон веков считалось частью города, пусть и кажется что это другой мир. Оно — наша гордость. Обязательно его осмотрите внимательней.

Поблагодарив продавца и выспросив дорогу к гостинице, Юрий поплёлся обратно. Усталость давала о себе знать.

— Там должен быть указан дом Валентина, — сказала Алёна, глядя на свёрнутый трубочкой журнал в руках мужа. Она выбралась из машины и, держась за дверь, оглядывалась по сторонам, втягивая носом воздух — ну точно хорёк, готовый при малейшей опасности юркнуть в нору (по крайней мере, кому-то фамилия Хорь подошла на все сто, — с удовлетворением подумал Юра). — Улица Заходящего Солнца, семнадцать, квартира девять. В домофон не звонить, он не работает.

— Мужчина в лавке хотел за этот прекрасный путеводитель две сотни, но мы сторговались на полторы, при условии, что сразу последуем советам из него и поедем отдыхать, — сказал Юрий. — Я говорил ему, что нам очень важно найти парня из интернета, автора полоумного дневника, но он был непреклонен.

Алёна слабо улыбнулась. Что-то похожее на большую чёрную пиявку отлепилось от неё и вернуло возможность спокойно дышать. Юра почувствовал облегчение.

Расстояние до гостиницы на карте можно было закрыть подушечкой одного пальца. Они ехали медленно и глазели по сторонам. Людей немного, машин, едущих или стоящих во дворах — ещё меньше. Мальчишки, совсем не похожие на тех, кого описал их первый в этом городе знакомый, сидели возле парадных и играли в какую-то мудрёную игру с пластиковыми фишками. Люди в пыльных пальто останавливались на охраняющих пустые улицы светофорах, чтобы перекинуться парой слов. Бабульки, словно толстые ленивые наседки, выползали из дворов, сжимая под мышками раскладные столы и стулья, и рассаживались вдоль дороги, раскладывая семечки, жареный арахис и потрёпанные томики бульварных романов. Семечки! Юрий не видел такого с начала двухтысячных. Толстые коты отдыхали на перилах, ступенях и декоративных элементах домов. Жидкое небо было подёрнуто низкой облачностью. Воздух влажен и тяжёл, но местные жители, кажется, точно знали, что сегодня дождя можно не ждать: они вольготно расхаживали без зонтов.

Спустя двадцать минут, немного поплутав, супруги добрались до гостиницы. Юра вытащил ключ из замка зажигания и сказал с удовлетворением: «Сегодня ты мне больше не понадобишься». Это было самое длинное путешествие, что молодому учителю приходилось проделать на автомобиле. Возможно, водители-дальнобойщики и ребята, которых он подвёз по пути, посмеялись бы и повертели перед его лицом своими квадратными задницами — Хорю было всё равно.

Отель представлял собой большое здание в три этажа с почти готическим фасадом. Он располагался на углу двух улиц и напоминал по форме букву «Г». Во внутреннем дворе был небольшой сад с укромными, увитыми плющом беседками и с каналом со стоячей водой шириной всего в несколько шагов. Выгнувшие спины мосты напоминали разбитых ревматизмом, сгорбленных стариков; когда по ним кто-то проходил, от краёв отваливались и с гулким всплеском падали в воду мелкие камешки. Массивные двустворчатые двери со стороны улицы Витых Оград, там, где была парковка, открывались только при значительном усилии. Над ними висела почерневшая от времени вывеска, должно быть, когда-то она отливала медью, но сейчас буквы были зелёно-коричневого цвета. «ДИЛИЖАНС» — гласила вывеска. И ниже: «Нумера и еда».

На парковке — и это в некотором роде Юрия даже не удивило — было пусто. Только канализационные люки бахвалились затейливым литьём.

— Приветствую, — церемонно сказал метрдотель. По-другому этого импозантного, хоть и низенького седоусого пожилого мужчину называть не хотелось. Есть в местных жителях, не важно как высоко по карьерной лестнице они забрались, какая-то белая кость, — отметил для себя Юра. Он легко мог представить, как эти двое — метрдотель, который сейчас смотрел на них с терпеливым ожиданием, смешанным с чувством собственного превосходства, и продавец из букинистической лавки — могли запросто проводить вечера за приятной беседой, раскуривая трубки в гостиной одного из этих джентльменов.

— И вам здрасте, — сказал Юрий. — Надеюсь, у вас найдётся комната на двоих? Прошу прощения, что не позвонил и не забронировал номер, но я не догадывался, сколько у вас гостей.

Пересекая пустую парковку, он надеялся произнести эту фразу с сарказмом, но гостей действительно хватало. В фойе пили чай, где-то катали шары в бильярде. Хлопали окна, скрипели половицы в коридорах. Они что, на автобусе все сюда приехали? — спрашивал себя Юра.

Чуть ожившая жена пихала его под бок, мол, «что ты лебезишь?» В обычное время она бы коршуном набросилась на портье, требуя комнату и еду, много еды. И доставить в номер багаж немедленно и осторожно, чтобы не разбились многочисленные, ненужные в путешествии, но приятные мелочи, вроде хрустальной фляжки, прикупленной за углом, или любимой солонки в виде поросёнка, которые непоседливые девушки берут с собой в путешествие.

— Ничего страшного, — оглядев гостей поверх позолоченных очков внимательными вороньими глазами, метрдотель раскрыл массивную книгу. На нём была безупречно отглаженная форма цвета свежей, брызжущей крови (Юру так и тянуло назвать её церемониальной) и красная крошечная шапочка без козырька, которая мистическим образом держалась на блестящей залысине. — Как вы, наверное, заметили, гостиница большая. Мы открыты с одна тысяча девятьсот десятого года. Когда-то это была городская больница, построенная великим человеком, Ларсом Йоханссеном в тысяча девятисотом году, но потом переехала в более современное здание. Нашему доходному дому достался настоящий замок, который за всю историю своего существования ни разу не заполнялся больше чем наполовину.

Он позволил себе улыбку, сверкнув золотым зубом.

— Так что я, если позволите, не буду предлагать вам номер с привидениями, а предложу один из восемнадцати других свободных.

Алёнка тихо засмеялась и захлопала в ладоши. Мужчина взял массивную затёртую ручку: с неё давно уже слезла вся позолота, осевшая на мозолистых, на вид неуклюжих, но удивительно ловких пальцах метрдотеля.

— Меня зовут Пётр. Почти как Пётр-первый, только я, конечно же, не он. Пётр Петрович. Я старший портье. Пожалуйста, ваши документы. У нас свободен прекрасный номер на втором этаже с видом во внутренний двор. Утром там включают фонтан, так что, если вас не раздражает звук плещущей воды, я запишу вас туда. По ночам и иногда днём меня замещает Лев — мальчонка старается, но если что не так, пожалуйста, делайте скидку на его молодость. И уж конечно, говорите мне. Так… уверен, вы не сможете назвать дату выезда, поэтому оставлю в этой графе пустое место.

— Всего на пару дней, — вставил Юрий. Сначала он хотел сказать «на сутки», но, почувствовав внезапную слабость в ногах, решил смягчить условия. В школе вряд ли будут ждать его раньше следующей недели.

— Как пожелаете, — пожал плечами Пётр, тем не менее оставив строчку, в которой значилась дата выезда, пустой. Пока муж разглядывал лепнину на стене, Алёна, вытянув шею, заглянула за стойку и заметила, что из-за незаполненных строк раскрытая книга посетителей походит на шкуру тигра. Метрдотель встал с намерением проводить гостей до номера, но Юрий вежливо отказался, у него ключи.

— Мы не держим большого штата, — извиняясь, сказал Пётр Петрович. — Последний наш коридорный мальчишка, к несчастью, давно уже вырос и сейчас священник в храме святой Елены. Ему уже за сорок, подумать только!

Супруги оставили качающего головой старика возле стойки; в профиль его голова напоминала голову грифа, а стоячий воротничок словно состоял из перьев с острыми, как бритва, краями.

— Он говорит так, будто сам лично был здесь сто пять лет назад и заполнял первые строки той огромной книги, — сказала Алёнка. Она поднималась по широкой лестнице, держась за перила. Юрий подумал, что нужно было бы вернуться за багажом в машину, но потом вспомнил, что болтающаяся у него на плече дорожная сумка и есть весь их багаж.

Коридор прямой, как полёт стрелы, свет из большого обзорного окна в конце его, там, где была небольшая гостиная с несколькими диванами и круглыми деревянными столиками, проникал в каждую щель; он заиграл на пряжке Юриного ремня уже когда они достигли верхней ступеньки.

В гостиной сидели люди, они помахали руками вновь прибывшим. Алёнка махнула в ответ. Их комната была за номером двадцать четыре, приблизительно в середине коридора, прямо под большой хрустальной люстрой на изгибающемся дугой потолке. Рядом с каждой дверью висели карандашные рисунки, изображающие природу или городские окрестности. Дверь открывалась наружу, краска на стене в том месте, которого касалась дверная ручка, обилась и осыпалась. По полу стелилась красная ковровая дорожка, считавшаяся в старых, особенно советского типа гостиницах писком моды, в здешних интерьерах она смотрелась весьма органично.

Бегло оглядев номер, они вышли. Ноги сами понесли супругов в конец коридора. Юрий и Алёна были хорошим уловом для рыбаков, что сидели здесь; Хорю мерещилось, что он слышит, как жужжит, накручиваясь на барабан, леска.

— Доброго дня, — церемонно поздоровался он. Казалось, старинное здание вынимает из головы простые, всем понятные жаргонные словечки (вроде «хай», «трям» или «йо», которыми перебрасываются ученики старших классов; Юра был совсем не против от них избавиться), взамен складывая туда слова и выражения, от которых несёт едкой пылью. Не пылью пирамид, но всё же.

— Приятно видеть новые лица, — обнажив редкие зубы, сказала женщина в мешковатом костюме для бега. Рукава закатаны, открывая коричневые локти, а на груди белыми нитками вышита милая овечка в окружении крупных синих горошин. Она выглядела так, будто вышла сюда в восемь утра перекинуться парой слов с другими ранними пташками, да так и осталась не в силах преодолеть притяжение мягкого кресла. Пятьдесят лет было для неё красным возрастом, но пышная кудрявая причёска, похожая на облако взбитых сливок, делала её старше. — Как там, в большом мире?

Юрий пожал плечами.

— Путин всё ещё президент.

Женщина подняла глаза к потолку.

— Этот милый мальчик казался таким робким по телевизору. Откуда вы?

— Из Питера.

Другая женщина, молодая и печальная, размешивающая ложкой эспрессо, вдруг встрепенулась:

— «Ладога!» Прогулочный кораблик. Ходит по Невскому, от речпорта до Васильевского. В девяносто восьмом там работал мой отец, — она говорила так, будто это было полтора года назад. — Не обращали внимания, возит ли он ещё туристов?

Алёна смущённо пожала плечами.

— Простите. Питер — огромный город.

— Но… — кажется, какая-то безумная мысль глодала женщину изнутри. Пустые глаза распахнулись, однако стоило кудрявой приветливой соседке положить ей руку на плечо, любительница кофе расслабилась и смущённо пробормотала: — Ну конечно. Мегаполис, да? Простите.

— Жаль, что не смогли помочь, — сказала Алёна.

Отвечая на вопросы, Юрий оглядывался, останавливая взгляд на каждом лице и вежливо кивая. Алёнка улыбалась, взяв мужа под локоть. Он видел двух мужчин, играющих в шахматы за одним из круглых столов, причём ладья в руке одного из них приближалась к вражеской королеве, но застыла на полдороге, когда они вошли. Его оппонент, тощий казах с тонкими губами — на вид ему могло быть как тридцать пять, так и глубоко за сорок, — глядя одним глазом на гостей, другим лихорадочно шарил по доске, гадая, как ему спасти положение. Чёрных на доске оставалось мало. Белыми играл толстый лысый мужчина, одетый с иголочки в белую рубашку и пиджак, который явно был ему мал. Он был похож на посла какой-то далёкой, солнечной и доброй страны. Несколько человек, сидя на диванах напротив телевизора, повернули лица к Юрию и Алёне так, словно они были их любимыми артистами из сериала, продолжившегося после долгой рекламы. Было над всеми этими людьми что-то, что так же трудно описать, как объяснить родившемуся без ног человеку, как мы умудряемся не падать с этих долговязых, кривых костылей, ненадёжной точки опоры. Лица подёрнуты лёгкой дымкой. «Просто тень от дерева за окном», — сказал себе Юра, но тревожащее ощущение не отпускало.

Все они смотрели на супругов Хорей, будто ожидая какой-то безумной выходки. Или откровений, вроде тех, что, случись они две тысячи лет назад, достойны были занесения в одно из Евангелий.

— Вы, наверное, хотите знать, зачем мы сюда приехали? — спросил Юра, и тут же получил чувствительный тычок под рёбра от жены. Он и в самом деле не знал, зачем задал этот вопрос: его мучила почти физическая боль в затылке, хотелось сделать саму эту ситуацию, как-то неуловимо абсурдную, более естественной. Они спрашивали о чём угодно, но не о главном. О вещах, вопросы о которых молодой учитель сам себе ежечасно задавал.

Собравшиеся совершенно одинаковыми движениями покачали головами. У кого-то в глазах мелькнул страх. Юра не видел у кого. Лишь краем глаза уловил, как эта сильная эмоция, возникнув на одном из обращённых к ним лиц, метнулась через всю комнату и исчезла в тенях на потолке. Кончики пальцев покалывало, хотелось сунуть их, все сразу, в рот.

— Конечно, нет, — искренне возмутился казах. Юрий заметил, что к подбородку у него прилипла кожура семечки.

— Даже за деньги…

— …нам весело и без ваших нудных рассказов…

— А давайте лучше поиграем в «Эрудита»! — голос, сказавший это, балансировал на грани истерики.

Мужчина, стоявший под логотипом телеканала «Культура» на телевизоре (а что ещё могли смотреть эти почтенные люди?), прокашлялся в кулак, утёр пот с лысины и, кажется, тоже сказал что-то нелицеприятное.

— Молодой человек, — прибавила женщина в спортивном костюме (Алёна назвала её про себя председательницей общества синих горошин), — неужели мы выглядим в ваших глазах настолько невоспитанными, что могли бы позволить себе совать носы в чужие дела?

Остальные закивали. Бледная девушка с короткой стрижкой и наушниками в ушах, кажется, вовсе не слушала свой плеер. Она утопила лицо в ладонях, искренне чему-то расстраиваясь.

Не было ни переглядываний, ни обмена мнениями, но у Юрия сложилось впечатление, что все они каким-то образом общаются. Как дети, которые хранят одну большую на всех тайну, и каждый, засыпая, точно знает, о чём думают все остальные.

— Простите моего мужа, — сказала Алёна. Её голос был таким, каким нужно: испуганным голоском маленькой девочки, пёс которой чуть не угодил в медвежий капкан. Он попадал точно в нужные пазы, возвращал сбившуюся было с ритма машину сознания этих людей к нормальной работе. — Он никого не хотел обидеть. Это всё, знаете, свежий воздух и близость по-настоящему чистого водоёма. Он сегодня в нём умывался. Смотрите, вот и результат!

Все сочувственно закивали. Женщина с вышитой овечкой на груди потянулась и дотронулась до локтя Хоря.

— Не расстраивайтесь так. Вы просто устали с дороги. Слушайте, вам нужно обязательно попробовать местную рыбалку! Или побродить по лесу в поисках грибов: сейчас самое время для опят, последний дождь был неделю назад. Если надумаете порыбачить, попросите Ильяса (щуплый казах, не придумавший ничего лучше, чем втихомолку убрать королеву с линии огня, застенчиво улыбнулся), а по грибным местам вас с удовольствием проведёт Софья. Конечно, если это будет не вторник и не четверг — в эти дни наша Соня занята в кружке по вышиванию в центре социализации молодёжи. Нет, она не просто балуется, она его ведёт!

Женщина окинула долгим взглядом сначала Юру, потом Алёну.

— Меня зовут Александра. Для вас — просто Саша. Я с удовольствием покажу вам гостиницу и окрестности. Поверьте, её история насыщенней, чем у Вестминстерского дворца, и здесь есть на что посмотреть.

— Мы будем очень благодарны, если вы устроите для нас экскурсию, — сложив руки на животе, как воспитанная девочка, сказала Алёна.

Саша покачала головой.

— Если только позже. Ты же с ног валишься, милочка. Единственное, что вам сейчас нужно — это лечь в постель и поспать десять-двенадцать часов. И проснуться ближе к ленчу совершенно другими людьми. Коренными обитателями Маркса, которых никто никогда не спросит, зачем они приехали и как много времени здесь провели. Это всё здешний воздух, ты права — и за ночь он напитает вас как следует.

Супруги ушли к себе в номер и, быстро раздевшись, устроились на широкой кровати.

— Странные люди, — сказал Юра.

— Да.

— Откуда ты знала, что говорить?

Алёна пожала плечами. Белые округлости её грудей под тонкой тканью майки казались удивительно заманчивыми, но Юрий, памятуя, что пережила жена за время поездки, не мог заставить себя к ним прикоснуться. Да что там — он не был уверен, что способен поднять руку. Всё тело болело, икры ног свело судорогой.

— Я и не знала. Просто извинилась и всё. Знаешь, мне кажется у них здесь какой-то тайный кружок. Они меня приняли туда сразу, как увидели. Наверное, запрет на такие вопросы — одно из правил этого клуба.

Алёнка улыбнулась и прильнула к нему всем телом, обхватив его шею руками.

— Не засыпай, — сказала она. — Мы пойдём на улицу Заходящего Солнца и всё выясним. Сумел ли Валентин выбраться? Почему его дневник оборвался так внезапно? Наверное, Мария ему помогла. Я с самого начала чувствовала, что она добрая…

Не прошло и половины минуты, как она уже спала, и этот сон был самым глубоким, что Юрий видел в своей жизни. Словно со скалы — и в пропасть.

Несколько минут спустя уснул и он, уснул как совсем маленький ребёнок, которого в семь вечера уложили в постель, уснул, закусив краешек одеяла и безнадёжно пытаясь удержать утлое судёнышко своего сознания на плаву. Он видел там, за бортом, бездну, а потом, закрывая глаза, увидел её прямо перед собой.

Блог на livejournal. com. 17 апреля, 12:23. Кое-что здесь имеет разумное объяснение. Но не всё.

…Нашёл источник странных звуков! Войдя сейчас на кухню, я познакомился с моими (оказывается, многочисленными) сожителями — к сожалению, не теми, к которым можно обратиться за помощью.

И тут же с ними попрощался.

Добрый десяток рыжих тараканьих трупов устилал столешницу под вытяжкой, ещё больше их было в правом углу, возле холодильника, там, где плинтус и корка обоев вспучились от пролитой туда в незапамятные времена неизвестной едкой жидкости. Так вот где вы прятались, МАЛЕНЬКИЕ ЗАСРАНЦЫ! Я счастливо потёр руки… и только потом испугался.

Насекомые лежали лапками кверху. Что это? Отравляющий газ? Значит ли это, что я тоже скоро почувствую его воздействие? Безотчётным для себя движением я зажал ноздри. Воздух был совершенно обычный. Включи мозги! — сказал я себе. Если бы это действительно был газ, я бы склеил ласты куда быстрее тараканов. Чем сложнее организм, тем он хрупче.

И всё же… что их убило? Верить в метафизический тапок не очень-то хотелось. Я приблизил лицо к насекомому, лежащему ровно посреди стола, в блюде с кусковым сахаром. Никогда не видел таких огромных тараканов! Может, они погибли в какой-нибудь гражданской войне за обладание вентиляцией?

Мой попугай снова сидит в клетке, несмотря на то, что я совсем недавно посадил его на любимое место, на окно, на ветку домашнего декоративного клёна, закрепив между его ветвей кусочек сушёного яблока. Яблоко, однако, исчезло. Я проверил дно клетки на наличие перьев и обнаружил ещё два…

Глава 5

Карнавал всегда с тобой

1.

Думаю, каждому знаком такого рода сон — тот, что разговаривает с тобой на одном из древних языков, эхом пещерных сводов и скрипом мелового камня, которым художник выводит свои первобытные рисунки. Чаще всего он приходит во время болезни. Этот сон не желает зла, так же как не обещает ничего хорошего — просто даёт понять, что важные в твоём понимании вещи стоят против вечности столько же, сколько капля воды против Аравийской пустыни. Ненавязчиво намекает, что обжитый мир — лишь крупинка зерна среди мириад таких же зёрен, заключённых в сушильном отделении элеватора.

Юра и Алёна проспали до середины следующего дня. Когда они открыли глаза, одновременно, будто и в самом деле были теми, про кого говорят: «Они даже умрут в один день, точно тебе говорю», солнце уже откочевало на другую часть небосвода, чтобы радовать коротающих время в гостиной людей. Подумав о них, Хорь почти сразу услышал смех и голоса, приглушённые дверью. Ему вспомнилось далёкое детство в мягких сине-золотых тонах, когда он, шестилетний, смотрел, как в маленькое, круглое волшебное оконце проникает стеклянный луч света, и слушал, как внизу семья собирается завтракать. Скоро по скрипучей лестнице поднимется дед, стукнет кулаком по двери и возвестит начало нового дня, а пока — можно дремать, покачиваясь на поверхности своих снов. Голоса звучали так, что казалось там, в коридоре, они были и будут всегда. Как хорошая, пусть и слегка затасканная пластинка, которую можно слушать снова и снова.

— Спала как убитая, — сказала Алёнка. Она уже сидела на краю кровати и распутывала сбившиеся в клубок волосы. На левой щеке громадный алый пролежень от подушки. Юрий ощупал своё лицо и обнаружил у себя такой же. Чувствовал он и ещё один пролежень, под черепной коробкой, так глубоко, что до него не доберёшься самыми длинными пальцами. Что-то большое и тёмное, похожее на слепое пятно на солнце. И тяжёлое. Юрий пришёл к мысли, что без него голова была бы раза в два легче.

Должно быть, последствия трудной дороги.

— Доброе утро, — сказал он. Язык еле ворочался. — Не удивительно, потому что…

— Слушай! — перебила она. Повернулась, опёрлась на руки и приблизила своё лицо к нему. — Я хочу есть. Жутко хочу! А потом мы пойдём искать дом, в котором жил Валентин. Ты уже нашёл его на карте?

Не дождавшись ответа она встала с постели принялась рыться в дорожной сумке, выбирая себе свежую одежду.

— Думаю, члены кружка загадочных рож подскажут нам, где здесь подают омлеты.

— Будь к ним снисходительнее, — попросила Алёна. Она уже влезла в юбку и застёгивала на груди рубашку.

— Разве они не показались тебе вчера странными?

— Показались. Каждый имеет право быть странным. Посмотри на нас. Мы проехали почти четверть страны, чтобы найти человека, у которого, возможно, просто разыгралась фантазия.

Она упорхнула в туалет. Водружая на нос очки, Юрий улыбался во все тридцать два зуба. В этом вся она: Алёна из тех женщин, что, запев весёлую легкомысленную мелодию и пустившись в пляс, рушат печальную конструкцию, которую ты возводил у себя на лице.

О резких сменах настроения, жуткой дороге и тому, что ей предшествовало, Юра предпочитал не думать.

Портье сегодня был другой — мальчишка уставился на Алёнку с немым восторгом.

— Наверное, ты и есть Лев, — утвердительно сказал Юра.

Паренёк смущённо покивал.

На вопрос, где в столь поздний час можно позавтракать, он очень трогательно взял Юру и Алёну за локти и отвёл в кафе, прячущееся за пурпурной занавеской. Здесь царила атмосфера узбекской чайханы — было удивительно найти её в таком здании, более того, в этом городе. Длинные деревянные столы, похожие на суровых вояк столового фронта, чьи спины покрыты глубокими шрамами; обилие ковров на стенах; аромат чая, кофе и специй; лампы, пухлые, как воспарившие от обуявшего их чувства собственной восхитительности коты; большой приёмник, из которого доносилась инструментальная музыка. Портило картину только наличие барной стойки (хотя в глазах Юрия это вряд ли можно было назвать минусом). Он с удовольствием разглядывал бутылки, пытаясь угадать их содержимое.

Они уселись за угловой столик, заказали у Льва (который так и крутился рядом) омлет и кофе. Кроме них в кафе никого не было. На стойке поблёскивала ваза с орешками в сахаре.

Они ели, не глядя друг на друга, думая об одном и том же, постепенно настраиваясь на недобрый лад, как соперники-боксёры перед боем. Подбирая хлебом остатки лакомства, Юра безрезультатно пробовал переключить себя на что-то другое, но мрачные мысли носились по кругу, как лошадки в карусели. Лев никак не мог сообразить, что с ними случилось за время его короткого отсутствия — он ошивался поблизости, убегая на свой пост и возвращаясь, набравшись храбрости, подходил, чтобы спросить, не принести ли им добавки. Или, может, дама желает салат?

— Послушай-ка приятель, — сказал Юра, которому при всей мягкости его характера мальчишка уже начал надоедать. — Ты слышал что-нибудь о человеке, что провёл взаперти в собственной квартире почти (он сверился с лицом Алёны)… почти два месяца?

Парень затрясся, как кролик, и уронил бы с их стола салфетницу, если бы Алёнка предусмотрительно не взяла её в руки. Должно быть, он решил, что Юрий собрался сотворить с ним что-нибудь страшное. Например, заточить в чулане, подперев дверь шваброй.

— Н-не знаю… — сказал он.

— Точно? Он ведь живёт в твоём городе. Быть может, говорили в новостях? А? Пару лет назад?

Лев пискнул «нет» и испарился.

Супруги переглянулись и расхохотались, пиная друг друга под столом. На этом завершился их не то поздний завтрак, не то ранний обед — один из последних их в этом городе приёмов пищи, когда дурные предчувствия и смутные страхи оставались всего лишь дурными предчувствиями и смутными страхами.

2.

Выйдя из гостиницы, они, не сговариваясь, пошли пешком. Сосны, растущие на газонах, качали над головами тёмно-зелёными шапками, их тени на асфальте, узорчатых каменных урнах и фасадах домов, несмотря на облачную погоду и рассеянный свет, были необычно чёткими. Приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не споткнуться о корень, нет-нет да приподнимающий плитку тротуара.

Ветра не было, но откуда-то тянуло холодком — некто словно приподнял крышку на двухлитровой банке, в которой бушевала гроза. Это была самая странная прогулка в их жизни. Алёнка тряслась как лист на ветру, но когда Юра спрашивал: «Тебе холодно?», качала головой. Это не холод, нет. Словно что-то, что сначала робко просилось внутрь, теперь кричит и бьёт посуду, срывает со стен, комкает и бросает на пол плакаты с Майклом Джексоном и Уильямом Дефо, переворачивает в уютной комнате, в которой Алёнка обитала до замужества (кажется, полвека назад) мебель. Бумажные птички падают под ноги с кровоточащими дырами в шеях, люстра раскачивается и осыпает всё вокруг смертоносными ледяными копьями, кокон из одеял, в котором девочка пытается укрыться, рвётся, и на свет божий выползает недозрелое, неуклюжее насекомое. Сидит, пытаясь расправить несуществующие крылья, и не понимает, что через несколько минут ему суждено погибнуть.

Хрустальное, почти прозрачное лицо Алёны поворачивалось из стороны в сторону.

— Этот город… — сказала она. — Можешь не верить, но я именно так себе его и представляла. Как только прочитала первые страницы дневника, я уже знала, как он выглядит. Мне кажется, я знала даже о том, что у черепицы здесь именно такой оттенок. Видишь, вон там листья набились под крышу? Всё это ужасно знакомо.

Юру волновали более насущные вопросы.

— Интересно, как получилось, что здесь так мало туристов? С этим озером — очень необычным с точки зрения геологического происхождения — Кунгельв мог бы стать для них магнитом. Не первой величины, конечно, но всё же. Взять тот же Выборг. Да, в Выборге есть замок, но те, кто устал от замков, найдут здесь много чего интересного. Соседство города и густого леса — как тебе? Готов спорить, там уже через десять шагов начинается самая что ни на есть непролазная тайга.

Он заметил, что жена не слушает, и замолчал. Её глаза вращались в орбитах, ни на чём не останавливаясь, и Юрий, повинуясь порыву, взял её за руку. Держаться за руки — это так до дрожи приятно! Несколько странно для людей, которые уже семь лет живут вместе, но иногда этот простой детский жест позволяет вырвать с корнем самую застарелую, заскорузлую ссору, свести на нет разницу потенциалов и вновь почувствовать напряжение и чистоту тех давно утерянных времён.

Карта оставалась зажатой под мышкой — Юра запомнил названия улиц, на которые следует повернуть. Он хотел прикинуть расстояние, что им предстояло пройти, но в голову лезла всякая ерунда. Мужчина принялся бесцельно разглядывать местных жителей: сложно отказаться от искушения попялить глаза в незнакомом городе. Кто-то увлекается архитектурой и сравнивает декор ампира с декором классицизма, другие читают вывески и разглядывают ассортимент в магазинах, третьи скрупулёзно записывают на мятый листочек или в блокнот цены, чтобы перед отъездом прикупить по дешёвке купальный костюм или хотя бы набрать кулёк мятных конфет по рублю. А Юрий увлекался людьми. Часто ли жизнь даёт тебе возможность почувствовать себя инопланетянином? Мурлыкая под нос песенку из мультика о Винни Пухе — ту самую, о тучке — гадать, раскусили ли эти ребята его внеземное происхождение…

Он знал, что Алёнку тоже больше прочего интересуют аборигены, но она везде выглядит как экзотическая бабочка, наблюдая других людей как насекомых не менее экзотических — где бы она их не встретила. Пусть даже это собственный подъезд. Она из тех, кто подчас очень удивляется наличию границ, языковых барьеров, необходимости иметь загранпаспорт и оформлять визу.

Сейчас она почти не смотрела по сторонам. Заглядывая в её глаза, супруг видел, что дома и люди там растворяются под сенью деревьев, которые, сдвигаясь, переплетаются корнями и помещают девочку с коричневыми волосами в самую сердцевину, шепча: «Иди, маленькая, иди в любую сторону, в какую пожелаешь, ведь ты уже в лесной чаще. Но есть одно место, где, возможно, твоё путешествие окончится. Подумать только — не придётся больше испытывать жажду, есть повядшие ягоды и страдать от укусов насекомых, которые здесь размером с доброго пони! Эта дыра в земле выглядит непривлекательной, из неё разит тухлым мясом, но, поверь, завершиться всё может только там». И вот маленькая девочка бродит вокруг, забыв про изорванные в лоскуты сандалии и исцарапанное лицо, никак не может решиться опуститься на коленки и скользнуть внутрь…

— Эй вы! Да, вы двое!

Из пучины странных фантазий Юрия выдернул этот окрик, возмутительный в своей прямоте. Он оглянулся и, увидев двух приближающихся людей, растерял слова, уже готовые для язвительного ответа.

Потому что никто в здравом уме не станет ругаться с клоунами. Клоунам простительно многое, ведь обращаясь к взрослому, они обращаются в первую очередь к той его четверти, которая возникла прежде всего. Удивительная парочка хохотала и одаривала друг друга тычками, выглядящими довольно болезненно; они шагали наискосок через улицу, не глядя по сторонам и игнорируя пешеходный переход, находящийся в пяти метрах. Впрочем, вокруг всё равно не было ни одной машины.

— Привет! — шагавший первым наклонился, обхватив ладонями колени, словно усталый бегун за финишной чертой. В нём не без труда удалось признать женщину, чьё некрасивое, но очень подвижное лицо было вымазано густой белой пудрой. Она была очень низкого роста — возможно, самой настоящей карлицей. Бесформенный балахон с огромными красными пуговицами, похожими на пятна крови, опускался почти до пят; спереди из-под него выглядывали носки белых туфель, такие длинные, что было непонятно, как в них вообще можно было передвигаться. Волосы, разделённые ровно посередине пробором, блестели от жирного лака и закручивались в бараньи рога, причём правый рог был значительно меньше левого.

— Вы нас напугали, — попробовал улыбнуться Юрий.

— Ну конечно, а как же иначе? — другой клоун едва не лопался от восторга. — В таком мрачном городишке как вы могли ожидать увидеть людей, чьё ремесло — веселье!

Глядя на него снизу вверх, Хорь подумал о ходулях. Однако двигался он с кошачьей грацией, безмятежно нависая над мужчиной и женщиной и крутя головой. Одет в шутовской картуз и брюки, сильно оттопыренные на животе, будто не далее, чем полчаса назад этот парень сожрал шар для боулинга. Лицо скорее грустное, чем забавное; судя по тому, с какой силой товарка по ремеслу колотила его локтём по бедру (потому как выше просто не доставала), он успел ей изрядно надоесть. Алые щёки, опущенные вниз краешки подкрашенных губ — кстати, отчаянно-синих — и оттопыренные уши вызывали у Юрия не вполне ясное ощущение стыда — словно это он ответственен за то, что на детских утренниках и уличных представлениях этому клоуну доставалось больше всего щипков и ударов игрушечной кувалдой по спине.

Алёнка, которая всё это время стояла за спиной мужа, выглянула, чтобы ткнуть пальчиком в живот здоровяку.

— Он настоящий?

Клоун схватился за живот и заохал, отчаянно переигрывая.

— Ай, госпожа! Ай! У вас, наверное, в рукаве спрятан стилет! Ох, я же истекаю кровью!

Он покачнулся, но каким-то непостижимым образом прервал падение, вернув себя в вертикальное положение. На другой стороне улицы собралась кучка мальчишек-оборванцев, которые свистели и улюлюкали в спины клоунам, но те не обращали на них никакого внимания.

— Как повезло, что мы вас нашли! — сказала женщина-клоун.

— Вы нас с кем-то спутали, — сказал Юрий. Очки запотели, но он не стал их снимать, боясь спровоцировать здоровяка на очередную глупую шутку. — Мы всего сутки в городе и большую часть из них проспали.

— Конечно, мы ищем вас! — карлица протянула руку и без стеснения дёрнула Юру за подол пальто.

— Откроем вам секрет, — торжественно произнёс здоровяк; звуки перекатывались у него в горле, словно обладали всеми свойствами жидкости, а он — жирафьей шеей.

— Нужно по порядку, иначе они ничего не поймут.

Карлица бросила взгляд вверх и, увидев, что её напарник не повёл и бровью, сказала Юре и Алёне:

— Он плохо слышит.

— Здесь был карнавал, — продолжил рокотать здоровяк.

— Неделю назад, — вставила карлица. — Вы пропустили его, потому что приехали только вчера.

— Что? Я плохо слышу, — сказал высокий клоун.

— Я же говорила, — лицо карлицы смяла самая уродливая улыбка из всех, что Юре довелось видеть. «Генетика», — подумал он, не слишком отдавая себе отчёт в связи с чем вспомнил это слово.

— Так что это за секрет? — носик Алёны дрожал от любопытства. На свете не было большей охотницы до всяческих тайн.

— Подожди-ка, пташка, до секрета ещё дойдём, — карлица подтолкнула локтем своего компаньона. — Продолжай, Брадобрей.

Тот, кого назвали Брадобреем, не нуждался в инструкциях. Его низкий голос звучал словно гром с небес:

— Такого карнавала как здесь вы не видели нигде. Проходит раз в год, в конце августа, как только земля просохнет после летних дождей и печаль захватит сердца наших дорогих горожан — а это сплошь хорошие люди, они достойны лучшей доли. Мы стараемся как можем, — он потёр свой огромный живот, будто наедал его, думая обо всех этих «хороших людях». — И мы делаем так, чтобы дети и взрослые запоминали его надолго.

Юрий вообще в своей жизни не видел ни единого карнавала. Он вспомнил гуляния на Марсовом поле, где они с Алёнкой, ещё молодые и отчаянно-счастливые, не вполне оправившиеся от переезда, танцевали до упаду, вспомнил весёлый, пропитой гундёж рынка его родного городка. Но это, конечно, мало похоже на настоящий карнавал, когда весёлое праздничное шествие идёт по городу и бьёт в барабаны. Он не думал что в России такое возможно, исключая военные парады да крёстные ходы. В голове возникло воспоминание о флагах и шатрах странствующего цирка, но потом он признал один из рассказов Брэдбери. Эти двое, кстати, вполне могли оттуда сбежать.

Брадобрей, похоже, собирался говорить ещё долго, но его спутница положила этому конец:

— Этот пузан имеет ввиду что не всем удаётся попасть на шествие. Малыши болеют, — она закатила глаза так, что блестящие как камушки белки заполнили почти всё доступное пространство. — Сезон дождей — сложное время, и не каждому удаётся удержать свой нос в чистоте.

Очередной тычок, словно активировав какую-то кнопку в его многострадальном бедре, заставил жердя чихнуть.

— В этом году народу было много, — продолжила она. — Но есть один мальчонка…

— Один-одинёшинек — завыл Брадобрей. — Он подхватил простуду, и…

— Теперь мы идём его навестить! — женщина звонко хлопнула в ладоши, её рот кривился от не совсем ясного, почти экстатического чувства. — Мы — последние оставшиеся в городе курьеры счастья, в то время как остальные, кикиморы и водолеи, кентавры и иллюзионисты, которые принимали участие в шествии, разбрелись по своим тайным мирам и тонким планам.

— Но нам нужна подмога, — горестно вздохнув, сказал великан.

— Как есть, нужна. Сами мы не сможем качественно развеселить малыша, поэтому без вас, — она протянула руки и взяла в одну ладонь запястье Юры, а другой цепко сжала кисть его жены, — нам не обойтись.

— Мы, мягко говоря, далеки от развлекательной индустрии, — стесняясь, сказал учитель. — Вот если бы взять образовательную…

Он почувствовал, как вздрогнула земля. Что это, землетрясение? Да нет, ерунда. Он прислушался, но ничего не услышал. Клоуны не выказывали ни малейших признаков беспокойства, Алёна, похоже, тоже ничего не заметила.

— Ну-ка улыбнись, — сказала карлица и, не ожидая пока Юрий среагирует, протянула ладони (освободив при этом их руки, чему Алёна была только рада: хватка у него была будь здоров), чтобы двумя указательными пальцами растянуть уголки его губ. — То, что надо! Послушай, ковбой, веселье заразительно. Если ты умеешь так улыбаться, значит, ты именно то, что нам нужно!

Супруги переглянулись. У Алёнки в глазах был испуг, Юру, напротив, неожиданные гости изрядно развлекли, несмотря даже на вторжение в личное пространство и оставшийся после него привкус гуталина во рту. Местные жители не отличались гостеприимством — хотя судить об этом по тому, что дети не бегали за тобой табунами, а взрослые не пялили глаза, а, сунув в рот сигарету или нахлобучив поглубже кепку, просто исчезали с твоего пути, было довольно странно. Эти же двое ему нравились. Знакомство с ними сулило по крайней мере одно яркое воспоминание. Есть, правда, одно «но»… и с этим «но» приходится считаться. Нервы жены сейчас представляли собой оголённые провода.

— Мы торопимся, — сказал Хорь, стараясь скрыть сожаление, которое мгновенно нашло отражение на клоунских лицах, — извините.

Он пристально посмотрел на жену. Она была бледна.

— Да ведь?

Настойчивый вопрос пустил по её лицу трещины. Девушка несмело улыбнулась, ему и клоунам одновременно.

— Простите меня. Это всё свежий воздух. На меня он действует как шоколад на толстуху. А знаешь, наверное, ты был прав, когда говорил, что нам некуда торопиться. Мы вполне можем немного погулять.

— Уверена? — спросил Юра, а клоуны разразились аплодисментами. Жердей оттянул и отпустил лямки, что удерживали его штаны.

Она боится! Это знание лежало перед Юрием как на ладони. Быть может, они найдут пустую квартиру, но куда вероятнее — посторонних людей, которые знать не знают ни о каком Валентине. Или шутника, что будет приятно поражён тем, что ружьё, которое он давным-давно повесил на стену, вдруг выстрелило. Так или иначе, Алёна хотела узнать правду и в то же время смертельно боялась её.

Она не выдержала его взгляда, опустив глаза.

— Если я сейчас начну копаться в себе, тебе снова придётся взять меня за руку. И отвести куда нужно, потому что я-то ещё долго не в состоянии буду принять какое-то решение. Так что лучше сделай это сразу.

Юра исполнил эту просьбу с превеликим удовольствием.

Блог на livejournal. com. 17 апреля, 16:14. Тягости жизни тропической птицы на севере России.

…Чаще всего источником шума в доме была Чипса. Без неё я бы, наверное, свихнулся, слушая собственное дыхание и далёкие, как с другой стороны земли, голоса соседей. Это старый дом, и в нём, в отличие от картонных многоэтажных коробок, в том числе и той, в которой прошли моё детство и юность, отличная шумоизоляция.

Я никогда не запирал клетку, позволяя попугаю носиться по квартире. Чипса — умница. Она не собиралась бросаться грудью на стёкла, чего я втайне боялся. Зато любила ходить по подоконнику взад и вперёд и стучать клювом в окно, привлекая внимание голубей, прикорнувших на карнизах, и пролетающих мимо воробьёв, которые при виде столь необычной большой птицы сбивались с темпа, переставали махать крыльями и уходили в крутое пике.

Чипса — единственная птица, за которой я убирал с удовольствием, и, следовательно, единственная птица, которую я любил.

Когда я возвращался со смены, Чипса устраивалась у меня на правом плече и выбирала из волос мелкие листики, а зимой — склёвывала снежинки, вопя, словно корсар, который продырявил себе ступню, случайно выстрелив из пистолета. Когда я устраивался подремать после рабочей смены или же присаживался за кухонный столом с книгой, Чипса была тут как тут. Она то сидела у меня на голове, то, цокая коготками, ходила по холодильнику, сбрасывая на пол магнитики с цветными пластиковыми буквами (как и всё здесь, оставшиеся от прошлых жильцов), то игралась с каким-нибудь шнурком. Всяческие верёвки были страстью Чипсы. С ней я научился завязывать шнурки хитрым тройным узлом — такому позавидовал бы любой моряк.

Она обожала греметь на кухне грязной посудой и кататься на выдвижных ящиках. Иногда я закрывал глаза и представлял что не один. Мне чудились голоса взрослых и звонкий топот трёх девочек, что играли у себя в комнате в какую-то подвижную игру. Будто жизнь не умирала здесь. Будто я стал частью большого семейства.

Я предложил моей попугаичихе пойти немного пошуметь, но она сидела в клетке, нахохлившись, как мокрый голубь. Пластиковое колесо, которым она не пользовалась с тех пор, как получила возможность летать где вздумается, медленно поворачивалось вокруг своей оси. «У нас горе», — доложила она мне.

«Кто-то умер?» — спросил я. Это было нашим кодовым обменом словами, на который предполагался ответ: «Моя кормушка умерла. Там пусто!»

Но на этот раз она ответила по-другому.

«Чипса умер».

«Чипса не может умереть, — сказал я, просунув руку в дверцу и погладив попугая по голове. — Кроме того, ты же девочка и, судя по тому, как любишь всё блестящее и звонкое, еврейка! Ты должна говорить: „Ой, таки Чипса умирает с этого анекдота!“»

Но Чипса ничего не ответила…

3.

Гулять в компании двух клоунов было по меньшей мере необычно. Они выглядели среди строгих домов и печального вида людей словно две рыжих лисы в курятнике. Они рассыпали направо и налево приманки: «Как дела?», «Как проходит ваш день», «А что это за малютка? Хочешь шарик, детка?». Карлица с боевым кличем гонялась за котами и стреляла присосками из игрушечного пистолета по голубям; пыталась отдавить ноги особенно серьёзным господам, хотя с её весом это не особенно получалось. Она стремилась причинить неудобство всем и каждому. Брадобрей всё время шагал рядом и посмеивался, но Юрия не покидало ощущение, что он смотрит. Что глаза его не смеются, что они подмечают каждую, самую незначительную деталь, запоминают лицо каждого человека, что свернул с дороги чтобы избежать встречи с ними — а так делали многие. Очень многие.

Должно быть, от карнавала и его участников были сплошные проблемы, — думал он, потирая виски.

Потратив около двадцати минут на дорогу, они оказались в западной части городка (Юра скрупулезно отслеживал перемещения по карте), там, где озером пахло меньше всего. Это был тихий спальный квартал с неподвижными, потемневшими от смены сезонов берёзами и частными одно и двухэтажными домами, которые касались друг друга крышами. Вымощенная красным кирпичом с обитыми углами дорога выглядела неважно: на неё свалилось старое дерево, перегородив проезд. Листья свернулись и осыпались, словно дохлые личинки. И ещё более неважно выглядела пустая песочница посреди одного для всех двора. Брошенный автомобиль с болтающейся на одной петле дверцей стоял на белых кирпичах. На крыше Хорь увидел солидную вмятину и сразу подумал о диких зверях, что, должно быть, частенько шатались по ночам здесь, на окраине, потроша мусорные баки на предмет лакомства. Возможно, какой-нибудь медведь принял «жигули» за банку консервов.

— Вот этот дом, — шёпотом сказал Брадобрей. Его лицо опустилось на один уровень с лицами супругов, а рот изогнулся. Было что-то плотоядное в этой ухмылке и в этом голосе.

Дом, на который показывал клоун, отличался от других разве что обшарпанным видом: отколотая тут и там штукатурка, грязные стёкла. Старики, сидящие на скамейках возле домов, и алкашня, торчащая возле пивного ларька, походили на деревянных истуканов, вырезанных мастером (в случае стариков), или же пациентами сумасшедшего дома (в случае алкоголиков).

При виде клоунов, улыбающихся и корчащих рожи, все они начали расползаться по домам. «Ничего себе, квартальчик», — пробормотал Юрий, вспоминая Купчино. Алёнка просто молча пялила глаза.

Они присели на лавку напротив нужного дома. Карлица, назвавшаяся Крапивой, достала пакетик семечек и предложила всем желающим.

— Взрослые должны были укатить на работу, — продолжал Брадобрей. Он смотрел на гараж на первом этаже дома. Есть внутри машина или нет, понять было нельзя. — А мальчишку не взяли. Его никогда никуда не берут. Маленький засранец наказан за то, что устраивал истерики на пустом месте.

Последнюю фразу он произнёс чужим голосом — наверное, голосом отца мальчугана, — а потом добродушно засмеялся, стряхивая с живота шелуху от семечек.

— Самое время для веселья, — сказала Крапива, высыпав в рот остатки семечек из кулька. Она повернулась и посмотрела на Алёну. — Идите вперёд. Нам нужно подготовить большой СЮРПРИЗ для маленького непослушного мальчика. Постучитесь в дверь и скажите что вы… ну, например, опросы проводите.

— А вы? — спросила Алёна, придвигаясь ближе к мужу.

— Нам он не откроет. Но мы будем тут как тут!

Её глаза фанатично блеснули.

— Идите! Не будем терять времени. Есть ещё множество малышей, которые недополучают радости и счастья.

Как во сне Юра встал и пошёл к двери. Как только он вышел из-под тени дуба, что нависал над скамейкой, солнце на миг ослепило его, а потом снова скрылось, на этот раз за крышей. Сзади послышались торопливые шаги — Алёна догнала его и пошла рядом. По её лицу ничего нельзя было прочитать.

Он поднялся на крыльцо и постучал. Потом позвонил в звонок, звук которого напомнил ему сигнал к началу урока в родной школе. С минуту было тихо, потом детский голос спросил: «Кто там?»

Мужчина хотел было повторить то, что сказала ему карлица, но вместо этого спросил, понизив голос:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Фёдор.

— Привет, Фёдор. Здесь два клоуна. Можешь посмотреть в окно. Скажи, ты их знаешь?

Молчание. Потом голос сказал так тихо, что Юра едва расслышал:

— Не знаю никаких клоунов.

— Родители дома?

— Нет…

— Юр, — Алёна дотронулась до его шеи сзади, как часто бывало, когда она хотела привлечь его внимание. — Я не вижу их. Где они?

И в самом деле. Клоуны исчезли. Супруги сделали несколько шагов влево, чтобы заглянуть за угол; проходя, Юрий увидел в окне испуганное лицо пацанёнка лет девяти. Он тоже разглядывал двор, и, кажется, тоже без особого успеха.

За углом никого не было видно. А потом наверху оконная рама стукнулась о кирпичную кладку. Стекло зазвенело, едва не вылетев. Подняв голову, мужчина увидел торчащие из окна второго этажа ноги Брадобрея в остроносых ботинках. С подошв комками отваливалась грязь.

— Как они… — сказал Юрий, но не закончил фразу. Ноги исчезли. Занавеска выпросталась наружу, словно изнутри дул сильный ветер. Она походила на огромную прозрачную руку.

— Пожарная лестница, — сказала Алёна. — Вон там.

Теперь он увидел. С пожарной лестницы можно перебраться на карниз шириной в пол метра (там стояли горшки и кадки с цветами), откуда до окон второго этажа было подать рукой. Лицо мальчика исказилось ужасом, когда он, склонив голову к плечу, слушал, что происходит наверху. Потом он пропал из виду.

— Быстрей, — Алёна положила руку на запястье Юрия и сильно сжала. Её голос дрожал. — За ними.

Хорь отогнал непрошенные мысли — в основном они касались наказания за незаконное проникновение — и полез следом за Алёнкой. Запутавшись в занавеске и сбив с подоконника цветок, они ввалились внутрь.

Комната, в которую они попали, видимо, принадлежала родителям. Большая двуспальная кровать декорирована комками одеял, не расправленных после сна. Древний кинескопный телевизор, видеокассеты в беспорядке разбросаны по выцветшему, почти чёрно-белому ковру. Немытая тарелка на журнальном столике, перегоревшие лампочки и множество всякой безрадостной всячины — половину этого Юрий расшвырял ногами, пока шёл к маршевой лестнице, виднеющейся за открытой дверью. Голоса раздавались снизу. Спустившись по лестнице на несколько ступенек (он впереди, Алёнка сзади), они увидели широкую спину Брадобрея.

— Почему ты не пришёл на карнавал? — голос карлицы окрашивался визгливыми оттенками. Она локтем пихнула Брадобрея в ногу. — Мы с этим большим мальчиком так тебя ждали!

— Что? — спина здоровяка ходила ходуном, будто там, под кожей, ползали змеи. Под воротником расползалось пятно пота. — Ах, да! Отменное было шествие. Каждая дворовая собака присоединилась к нам! И одноногие люди там были, и цыгане, и всякие уродцы, и шоу-шатёр электричества и света, который ехал сам по себе. Всё, как любят мальчики. Я везде смотрел, но нигде не видел этих любопытных чёрных глаз, что у тебя на лице. Где они были?

— Я… болел… простите, я не знал…

Мальчишка не плакал, но икал, не закрывая рот, так что звуки получались громкими и раскатистыми. Неожиданно для всех он нашёл в себе крохи храбрости. Голова опустилась, словно он собирался забодать незваных гостей.

— Кто вы такие? Я вас не знаю. Я вас в первый раз вижу!

— Зато мы тебя очень хорошо знаем, — заискивающим голосом сказала карлица. Она ущипнула своего компаньона, и тот надул огроменный пузырь из жевательной резинки. — Однажды мы с моим другом услышали, что один маленький мальчик никогда не ходит на ежегодные карнавалы. Что он не любит веселье, предпочитая долгими пасмурными днями сидеть дома. Разве это жизнь?

— Я не люблю карнавалы. — Фёдор едва сдерживался, чтобы не разрыдаться. Руки больше не были сжаты в кулаки; правая загибала левую так, будто хотела её сломать. — Я вообще не хотел сюда переезжать.

— Что он говорит? — спросил здоровяк. Он наклонился вперёд под каким-то неестественным углом. Казалось, брюхо вот-вот перевесит, оно колыхалось под одеждой, как наполненный водой пузырь.

Карлица забралась по лестнице на две ступеньки, обхватив руками перила, потянулась ртом к его уху.

— Говорит, что его мамочка и папочка привезли его сюда потому, что у мальчика нервное расстройство! Представь себе! У такого молодого! Он не переносит задымлённость и суету большого города, этот шум включает у него в голове трещотку, которая пугает его до воплей. А здесь тишь да благодать! Поэтому он не ходит на наши выступления. Как тебе это нравится? И после этого он смеет говорить, что ему здесь плохо! В нашем прекрасном городе! Вот его папаша точно не оценил бы такого заявления. Ему пришлось бросить работу, доходную работу в Москве. Он нашёл себе соответствующую навыкам должность, но за неё почти ничего не платят. Он теперь ругается со всеми подряд. Может, (она понизила голос) даже пьёт?

— Я такого не говорил! — закричал мальчишка. Юрия привлекло движение наверху: между люстрой и потолком от крика заколыхалась паутина.

— Но ты знаешь, что это так.

— Нет!

Клоуны не обратили на его возглас никакого внимания.

— Тогда ему необходима частичка веселья, — пророкотал Брадобрей.

— Абсолютно, совершенно необходима, — сказала карлица, противно хихикая. По её щеке стекала пепельно-серая тушь. Женщина была похожа на огромную, вставшую на задние конечности блоху.

— А ну-ка хватит, — слабым голосом сказала Алёна, тут же зажав себе рот. Никто не удостоил её и взглядом.

— У нас есть для тебя подарок, — сказал здоровяк. — Возможно, он поможет тебе вылечиться и стать меньшей обузой. Ведь ты сейчас у родителей как камень на шее.

— Сделай что-нибудь, — причитала Алёна. Она теребила пуговицы на рубашке мужа. — Пожалуйста!

Но Юрий не мог заставить себя пошевелиться. Мышцы одеревенели, кто-то выдавливал изнутри глаза. Он смотрел себе под ноги и видел рыжую кирпичную пыль на носках туфель. Будто здание рухнуло, и ты не можешь вдохнуть. Ведь это страшное ощущение — лежать без движения, ловя лишь отдельные импульсы боли, не зная, спасут ли. И даже если спасут — сможешь ли ты когда-нибудь пошевелить хотя бы пальцем?

Здоровяк тем временем засунул руку за отворот своего сюртука и достал небольшую картонную коробку, перевязанную яркой жёлтой тесьмой. Юре показалось, что она появилась из ниши в его животе, словно кенгурёнок из кармана матери-кенгуру.

— Это вещь из моей личной коллекции, только для тебя, — сказал он, буквально впихивая коробку в руки малышку. — Штука, о которой мечтают все мальчишки твоего возраста.

— Конечно, она ценнее, — перебила его карлица.

— Ценнее, — поправился великан, обозначив глубокий кивок. — О ней мечтают ребята даже старше тебя. О ней мечтают старшеклассники. Она даёт им власть. С ней любой шум для тебя будет не страшнее сердитого кудахтанья. И даже отец, который зовёт тебя маленьким трусливым ублюдком, трижды подумает, прежде чем раскрыть рот.

Он улыбнулся, сверкнув несколькими золотыми зубами. Дёсны были красные, словно у вампира.

— Не забудь про особые привилегии! — закричала ему в ухо карлица.

— Я когда-нибудь что-нибудь забывал, мой маленький чёртик из табакерки? Слух у меня не ахти, но с памятью всё в порядке.

— Ну так скажи ему!

— Ты счастливчик, маленький Фёдор, вытянул короткую соломинку. Мы останемся в городе ради тебя, будем наблюдать и подбадривать, когда ты загрустишь. А в следующий раз, когда ты останешься один, мы придём, чтобы устроить для тебя представление — только для тебя одного!

Он раскинул руки, и из широких рукавов с громким треском выскочили два пучка разноцветных лент. Карлица достала дуделку в виде маленького красного снегиря и дула в неё, извлекая совсем немузыкальные звуки.

Мальчик, держа на вытянутых руках коробку, отступал назад, вглубь коридора, пока не упёрся спиной в стену. Его лицо было белым как мел. Резко запахло мочой.

— Я не люблю карнавалы, потому что они всегда громкие, — тихо сказал он; в идеально круглых глазах отражались ленты, свивающиеся в кольца и медленно опускающиеся на пол. — Две недели назад мы закрыли все окна, но всё равно было немножечко слышно, а в воскресенье даже уехали из города. Я не люблю музыкантов и очень… очень боюсь клоунов.

— Что же, это ещё не преступление, — по-прежнему улыбаясь, ответил Брадобрей. Его слух возвращался и исчезал благодаря какому-то хитрому фокусу. — У тебя теперь есть нечто особенное. С этой вещью твои страхи исчезнут, как кролик в шляпе — кролик, который уже развлёк зрителей и которому пора домой.

Схватившись за бока, карлица захохотала.

— Ой, умора! — ревела она. — Кролик, которому пора домой! Только не говори, что ты не знаешь, куда деваются все эти зверушки из шляпы.

— Я просто берёг детскую веру в чудеса, — возмутился Брадобрей. — Если она исчезнет, что хорошего останется в этом мире и кому будут нужны наши трюки? Мы станем просто старыми псами, спящими на солнышке и вспоминающими, как им бросали палку.

Он покачал головой. Карлица внезапно прекратила смеяться; она остро взглянула на великана и сказала:

— Чудеса никогда никуда не исчезают, — сказала она. — Даже если пропадает вера. Без веры они чернеют и у них выпадают зубы… но и только.

Они несколько секунд смотрели друг на друга, а потом одновременно подняли глаза на двоих людей, жмущихся к стене на лестнице. Брадобрей не просто повернул голову — она словно повернулась на сто восемьдесят градусов.

— Мы уходим прямо сейчас, — сказал здоровяк.

— Отправимся по своим шляпам, — хихикнув, сказала карлица.

— И вам лучше тоже не задерживаться. У нашего общего друга ужасные соседи. Очень хмурые и очень глазастые. Не доверяют настоящему веселью.

Он надул ещё один розовый пузырь, и дальше по коридору, в прихожей, вдруг распахнулась входная дверь. Люстра закачалась, заставив тени брызнуть во все стороны. Дневной свет заиграл в выставленных у порога бутылках, отразился в зеркале на стене с ободранными фиолетовыми обоями, белый орнамент на которых давно уже перестал быть различим из-за отпечатков грязных ладоней, словно кто-то привык ходить по коридору, держась за стеночку.

Пока Юрий щурил глаза, клоуны исчезли. Мальчик тоже — его рыдание доносилось из одной из комнат на первом этаже. Коробка со смятыми углами валялась на полу. Он почувствовал, что снова может двигаться. Ступени побежали вверх со скоростью взбесившегося эскалатора.

Алёна была уже внизу, она крутилась волчком, пытаясь понять из-за какой двери доносится плачь.

— Мы должны уходить, — хрипло сказал Юра.

— Эти твари… эти изверги довели мальчишку до нервного срыва. Я должна с ним поговорить!

— Всё ведь началось с нас, — Юрий показал на заляпанное окно. — Мы успешно исполнили свою роль. Роль разведки и отвлекающего манёвра. Вряд ли он захочет нас видеть. Оставь его в покое.

Лицо Алёны приобрело выражение «я лучше тебя знаю что делать», так хорошо знакомое Хорю. Она больше не искала, где спрятался мальчик — пока не искала, — теперь её внимание привлекла картонная коробка со сбитыми углами, всё так же валявшаяся на полу. Девушка наклонилась, чтобы поднять её, и Юра не сделал ни единого движения, чтобы ей помешать. Это был фокус, в тайну которого ему хотелось проникнуть не меньше, чем убраться отсюда подобру-поздорову.

Но вмешался случай. Звук мотора мужчина слышал уже давно, однако обратил на него внимание, только когда шум покрышек затих на подъездной дорожке дома, в котором они находились. Хлопнула дверь.

— Бежим! — сказал он. — Наверх, как пришли.

Пожарная лестница спускалась с южного торца дома, окно выходило туда же. Подъездная дорожка и фасад дома были с западной стороны.

Алёна уронила коробку (внутри что-то мягко стукнулось о стенки), и они понеслись наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Бросились в объятья занавесок и, по пожарной лестнице выбравшись на крышу, притаились в ворохе листьев на плоском её участке. Машина, стоявшая на подъездной дорожке, совсем не походила на легковой автомобиль. Это был «ГАЗик» с оранжевой линией вдоль борта, из которого, лениво покачиваясь и покуривая сигареты, вылезли двое мужчин. Уперев руки в бока, они разглядывали перегородившее дорогу дерево. Юре было прекрасно видно содержимое кузова: там валялись каски, бензопилы, топоры, какие-то пустые канистры да майка одного из мужчин, который светил отвисшим брюшком и загорелыми плечами (было решительно непонятно, как он мог получить хоть какой-то загар при такой погоде).

Ложная тревога.

Клоунов нигде не наблюдалось. Они словно растворились в воздухе… или, набрав в лёгкие воздуха, уплыли по канализации — почему нет?

Супруги спустились по пожарной лестнице, отряхнулись за углом, выбрали друг у друга из волос листья и, обогнув рабочих, которые уже вовсю пилили ветки, пошли прочь. Хорь поддерживал Алёну за локоть. Она была явно не в себе. Алкоголики снова выползли под залежавшиеся, словно перина на дачной раскладушке, небеса; в центре двора дородная женщина с накрученными на бигуди волосами развешивала на верёвках бельё. Сначала Юрий подумал, что все они смотрят как работают сотрудники коммунальной службы, но потом понял: глаза не отрываются от них двоих. Они всё слышали и, может, даже видели что-то через окна, — холодея, подумал он, — но не торопились помочь. Словно знали что-то… что-то, что не давало им двинуться с места. А может, вызвали полицию?

4.

— Всё это просто дико, — сказала Алёна, когда тесный тупик выпустил их на относительный простор улиц, где на газонах росли розовые кусты с сочными, остро благоухающими жёлтыми цветами; их запах сам по себе обладал шипами и карябал горло. Дома тесно смыкались друг с другом и походили на стенки картонной коробки, по дну которой бродили предоставленные сами себе игрушки.

— Да, — сказал Юрий. Что ему сейчас по-настоящему хотелось, так это опрокинуть в себя стопку чего-нибудь горячительного. И ещё одну. И ещё. До тех пор, пока сознание не превратится из геометрической фигуры с острыми углами в кляксу, а вопросы, которые разум непрерывно задаёт сознанию, не потеряют свою насущность, превратившись в ненавязчивое бормотание.

Алёна освободилась от руки мужа и сильно потёрла виски, будто там, изнутри, пытается проклюнуться птенец.

— Знаешь, я всегда, с самого детства могла видеть сквозь маски. И с самого детства знала, что клоуны и бродячие артисты — несчастные, потерянные души, что веселя других, вряд ли когда-нибудь сами испытывали радость. Помню, как ходила с мамой и с папой в цирк. Мне было тогда лет семь или около того.

Юра усадил её за стол крошечного уличного кафе — под навесом кроме них никого не было. После такого потрясения не мешало бы выпить хотя бы горячего кофе. За стойкой высился холодильник с пивом — выглядел он очень заманчиво, но учитель сделал над собой усилие, подумав, что, возможно, подъехавшая полиция проявит к ним снисхождение, если они оба будут трезвыми, с большей лёгкостью поверив в рассказ о чокнутых клоунах.

Куда большее, чем гипотетические проблемы с законом, его волновала жена, которая продолжала говорить, глядя в одну точку.

— Мы сидели аж на самом первом ряду. Проносившиеся по кругу пони обдавали нас потом, и я много смеялась… сначала. А потом, когда первая тройка артистов подошла ближе чтобы поклониться, я увидела их лица, и ни на что не могла больше смотреть до самого конца представления. Они были закованы в невидимые кандалы. Они улыбались, но эта улыбка словно вырезана из бумаги. Слышишь меня? Ты замечал когда-нибудь что-нибудь подобное? Я видела, что они занимаются совсем не тем, о чём мечтали. У них были разбитые сердца, у всех до единого. Мама сказала, что зверюшки живут в тесных вольерах и клетках, оттого они с таким удовольствием бегают по арене, и я решила, что артистов тоже держат за решёткой… До сих пор думаю, что в каком-то смысле так и есть. От них осталась только оболочка, душа же спрятана где-то в напёрстке на полке у толстого цыгана с руками, унизанными перстнями.

Она слабо улыбнулась.

— Мама сказала, что цирком — как и любыми цирками в мире — руководят цыгане, и нам с папой стоило немалых усилий уговорить её сесть на первый ряд. Она боялась, что где-нибудь ближе к концу программы кто-нибудь покажет фокус, и я исчезну со своего места навсегда.

Она помолчала, размешивая в кружке густую чёрную жидкость из автомата (ни обслуживающего персонала, ни хозяина заведения нигде не было видно), и потом спросила:

— Так почему же мы с ними пошли?

Она задавала этот вопрос в первую очередь себе, слегка переиначив его с «как я не разглядела этого в карлице и Брадобрее?»

Юра решил ответить сразу на второй. Он погладил её по руке и сказал:

— Ты не виновата. Может, они на самом деле не соображали что делали?

— Нет, прекрасно соображали, — сказала Алёна. — Злых людей на свете встречается куда меньше, чем мы думаем. Мы слышим о них каждый день, быть может, даже видим в трамваях и на экранах телевизоров, но ведь маленькая куча дерьма в огромном саду может вонять как настоящая выгребная яма, правда?

Юрий кашлянул в кулак. Одно единственное крепкое словцо из уст его жены могло заткнуть за пояс целый класс острых, молодых умов. Это напрягло бы Василину Васильевну, но не его. Если господь Бог, в которого он не больно-то верил, действительно придумал весь белый свет, то и ругаться он умел лучше всех на свете — что бы там не думали бабушки в платочках, продающие в храмах свечи.

По лицу Алёны было видно, что как ни желала она, чтобы слова мужа были правдой, она не могла отрицать того что видела. Эти двое и в самом деле запугивали мальчишку. Он говорил, что видел их впервые, но они явно знали что делали. Их фишкой было то, что у маркетологов ценится очень высоко и зовётся индивидуальным подходом.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Алёна. — Если бы мы забыли карту в номере и заблудились, пойдя по другой дороге, нас бы всё равно выследили. Всё случилось будто бы случайно, да? Но мы должны были присутствовать в этом доме. Кто-то заранее всё спланировал. Может, за нами до сих пор наблюдают.

Было видно, что она, сидя спиной к дороге и тротуару, отчаянно борется с собой, чтобы не оглянуться. Юра никого не видел. В пыльных стёклах первого этажа зелёного дома через дорогу отражался светофор, который посылал свои сигналы в пустоту.

— Слушай, — мягко сказал Юра. Сохраняя внешнее спокойствие, он едва держал себя в руках. — Если тараканы в твоей голове почувствовали себя здесь как дома, я намереваюсь сейчас же завести нашу ласточку, погрузить тебя на заднее сиденье, пристегнуть двумя ремнями и отбыть отсюда восвояси. Если бы ты сейчас записала себя на диктофон и отправила на телеканал «ТНТ», то обязательно услышала бы потом эту реплику в одном из их тупых сериалов.

Алёна подняла глаза — в них читалось испуганное недоумение. Словно у затворника, которого разбудили, тряся за плечо. Хорь вовсе не хотел быть человеком, нарушившим душевный покой супруги. Он с недоумением разглядывал своё отражение в витрине, так же, как, наверное, грабитель разглядывает свои руки, не понимая, с чего вдруг полез будить хозяина дома.

Боже, как хочется приложиться к бутылке! Даже ссаное пиво подойдёт.

— Хорошо, прости, — она встала, оставив недопитый кофе. — Мы найдём дом Валентина. Потом решим что делать. Быть может, уедем прямо сегодня вечером.

«Но пожалуйста, не делай мои предчувствия напрасными», — звенело за ширмой её голоса.

Всё ещё потрясённый, Юрий пообещал себе что постарается.

Блог на livejournal. com. 18 апреля, 05:22. Почти не сплю, ем только сырую пищу. Возможно, скоро мой черёд.

…Не только тараканы. Растения тоже умирают. Все эти годы они как-то держались, несмотря на всю сомнительность моего за ними ухода. Когда зелёно-коричневые рты раскрывались и становились похожи на лица на средневековых гравюрах, я давал им воду. Когда тарелка под горшком переполнялась, выливал в раковину. Когда через щели в рамах совала свой любопытный нос зима и мои растения застывали в ужасе, я переставлял их на шкафы и свободные книжные полки, где наблюдался дефицит света, но хотя бы было тепло. Я никогда и ничего не подрезал, позволяя им расти как вздумается, рисовать стволами и орнаментом листьев витиеватые сообщения, которые я с переменным успехом расшифровывал.

Теперь же сообщение было однозначным. «Всё кончено». Голые тонкие стволы и стебли — клянусь! — похожи на костлявые руки, что торчат из-под земли в надежде, что кот-то ухватится за них и вытащит…

5.

Через сорок минут ощущение, что клоуны окажутся едва ли не самыми приветливыми людьми, встреченными ими за время их недолгой прогулки, только окрепло. У каждого, к кому супруги обращались, чтоб спросить дорогу, находились неотложные дела. Лица превращались по цвету и фактуре в наждачную бумагу.

— Возможно, северный менталитет, — вслух думал Юра. — Говорят, в Норвегии предания о троллях имеют под собой вполне приземлённую основу. Это, мол, моряки дальнего плаванья, вынужденные жить под мостами, потому что жёны их не узнали.

В одном он был уверен: пусть перспектива наглотаться ледяного воздуха, стоит тебе открыть рот, и сделала некоторые народности молчунами, но шкала на градуснике злости, засунутого между ягодицами этого спокойного и миролюбивого с виду городка, явно заполнялась сверх всякой меры.

Он хотел узнать, что думает Алёна — вот уж кто умеет читать людские души как раскрытую книгу, — но она всё ещё дулась. От них старались держаться в стороне, отворачивали лица, и на многих Юрий успевал заметить что-то, напоминающее… жалость. Серьёзно? Их жалеют эти хмурые, уродливые дети чёрных подъездов и канализационных решёток, сквозь которые пробивалась рахитичная зелень? Адепты гудящих труб и дрессировщики голубей?

Юра качал головой, не веря самому себе, но раз за разом убеждался, что в этих рассуждениях есть зерно истины: за время их короткой прогулки он то и дело слышал звон стекла в окне, которое захлопывала чья-нибудь рука.

Они брели среди мрачных, почти античных построек. Небо быстро темнело, затягиваясь тёмными тучами, но ни у кого не было зонтика — словно жителей Кунгельва когда-то лишили привилегии носить с собой этот символ победы над природой. Казалось, этим хмурым людям точно известен момент, когда упадут первые капли дождя — если они упадут вообще. Спонтанно, повинуясь какому-то внутреннему порыву, супруги Хорь заходили во дворы и видели там пристройки из ветхой гниющей древесины. Иногда в глубине двора можно было заметить открытый гараж или сарай, в котором кто-то ковырялся — не покидало ощущение, что он сам себя переделывает и перестраивает, надеясь пережить грядущую зиму (такую, с наступлением которой «весь город превращается в подобие кокона из одеял»). И ни одной собаки, ни домашней, ни бродячей. Растрёпанные, грязные воробьи сидели на заборе. Дома нумеровались как попало, и обязательно где-то да находилась стена с табличкой, название улицы на коей противоречило тому, что говорил указатель несколькими десятками метров ранее. Но, как правило, название улицы совпадало с картой.

— Это улица Туве Янсон, — говорил Юрий, тыча в карту. Потом смотрел по сторонам и закусывал палец. — Или нет?

Слишком уж слабы были ассоциации с Муми Долом, страной, где живут муми-тролли.

— Это не та улица, которая нам нужна, — обоснованно утверждала Алёна.

Что-то большое прячется от взгляда, будто здесь столько потайных ходов и ниш, сколько семечек в старой высохшей тыкве. В кошачьих мисках, задвинутых под лестницы, в дождевой воде, подёрнутой ряской или белесой плёнкой, плавали мухи и остатки пищи.

Они остановились возле неработающего зеленоватого фонтана, три лошади в центре которого показались Юрию на редкость уродливыми, словно скульптор, что их изваял, никогда не видел лошадей, использовав расплывчатые свидетельства деревенских мужиков. Женщина, выуживающая из мусорного бака пустые бутылки — наткнувшись на золотую жилу, она не готова была бросить всё, чтобы спасаться бегством, — прижала к себе куль с посудой и пробурчала:

— Вы найдёте то, что суждено найти, в какую сторону ни пойдёте. Вы не найдёте то, чего не суждено, как бы ни хотели.

Она шмыгнула носом, увидев в руках Юрия путеводитель, который уже начал приобретать первые признаки потрёпанности.

— Это вам не поможет. Тех, кто их продаёт, нужно вешать вдоль западных дорог.

— Какая-то чокнутая, — сказал спустя несколько минут Юра.

— Ты видел, какой у неё берет на голове? — отозвалась Алёна. — Кроваво-красный! Такой выдают только городским сумасшедшим.

— Я бы сказал, что каждый второй здесь бежал из жёлтого дома… если бы это был не каждый первый.

На этот раз она промолчала. А через несколько шагов молодой учитель заметил, что Алёны больше нет рядом, и вновь, как в то кошмарное утро в Санкт-Петербурге, рухнул в бездны паники. Впрочем, пламя её быстро угасло: обернувшись, он увидел её смотрящей вверх и медленно поворачивающейся вокруг своей оси — движение это своей плавностью и необратимостью напоминало вращение планеты.

— Что такое? — спросил он. — Дождь?

Вместо ответа Алёна вытянула руку.

— Это здесь или там. Тот дом или этот. Ты что, не узнал двор?

Юра пожал плечами.

— Двор как двор…

Он осёкся, увидев выражение лица жены. Она никогда здесь не была, но узнала. По каким-то одной ей (да ещё, наверное, этому Валентину) ведомым признакам, по закорючкам текста, в которых притаилось сочетание, идеально совпадающее с рисунком балконов и выбоинам на асфальте — только здесь, и нигде больше. Как травмированный сустав, что в один момент со щелчком встаёт на место.

— Мы нашли его, — прошептала Алёна.

Блог на livejournal. com. 18 апреля, 23:49. Что, если я всё-таки съехал с катушек?

…Я только что кого-то видел! Я сидел в зале и в очередной раз перебирал оставшиеся от прошлых жильцов бумаги — есть нечто интересное, но об этом в следующий раз, — как вдруг заметил движение! ОНО проскользнуло по коридору из комнаты девочек и исчезло… наверное, сейчас на кухне или в уборной. Не хочу думать, что это галлюцинации. Не хочу идти проверять. Будто кто-то решил удрать от самого себя. Будто кто-то пытался наступить в свои же собственные следы, которые он оставил десятки лет назад. Жуткое зрелище. Раз — и нету! Осознание пришло секунды через четыре.

«Чипса, ты видела? — спросил я. — Клянусь, я сейчас возьму что-нибудь тяжёлое…»

Но я, конечно, никуда не пошёл. До сих пор сижу и прислушиваюсь.

Что-то мне подсказывает, что полночь не принесёт облегчения. Час ночи, половина второго — время, когда считаешь каждую бессонную минуту. До сих пор я старался уснуть до трёх ночи, чтобы самые странные часы перед рассветом прошли мимо. Теперь же мне этого точно не удастся.

Этой ночью буду подавать сигналы каждые два часа…

Глава 6

Старый город, люди прошлых эпох

1.

Хорошо бы убраться отсюда до наступления холодов — ни с того ни с сего подумал Юра.

Вокруг не было ни единой таблички с названием улицы или номером дома. Карта была похожа на вулкан, извергающийся бесполезными сведениями. Повернув голову, он смотрел как из торчащего из стены пожарного гидранта, широкого, тупорылого и похожего на гигантского червя, сочится зеленоватая вода.

— Неужели это место существует? — спросил он.

— Да. Оно само нас нашло, — в голосе жены слышалось возбуждение. — Вон те окна на третьем этаже. Первые слева. Угловые. Там, под крышей. У тебя в очках зрение острее, видишь там что-нибудь?

Это была неправда. Алёна могла пересчитать листья на вершине любого дерева. Могла, выглянув из окна их квартиры, увидеть, кастрирован ли гуляющий во дворе кот. Сейчас она отступала назад, запрокинув голову, и упала бы навзничь, споткнувшись о груду кирпичей, лежащую у тротуара, если бы Юра не придержал её за плечи.

В окне ничего не было. Просто чёрный прямоугольник; там отражались гонявшиеся за мошками стрижи.

— Пойдём, закончим с этим, — услышал Юрий свой голос. — Пожмём ему руку, дадим посмеяться нам в лицо и посоветуем выпустить этот бред отдельной книгой. Потому что, что ни говори, а вышло довольно занимательно. Атмосферно, я бы даже сказал!

Особенно если принимать во внимание мрачный, почти картонный городок, о котором этот парень упоминал мельком. Возможно, всё дело во времени года — октябрь накладывает на людей определённый отпечаток, а некоторых и вовсе выворачивает наизнанку, и они ходят все такие странные, и никто их не узнаёт. Да… обычное ли дело — всего лишь время года, а имеет такие длинные пальцы, что, минуя простуженное горло и заложенный нос, игнорируя все законы анатомии, запросто копается в умах и душах.

Дверь в парадную оказалась открыта. В подъезде сыро, на стенах надписи, вроде «всех учили любить и верить, а я с тех пор лишь курю и всё…», лепнина отваливается кусками. Гуляют сквозняки, почтовые ящики на втором этаже гудят, словно пустые бочки. Где-то громко работал телевизор, но голуби на карнизах шумели ещё громче. Между вторым и третьим этажом на полу лежал горшок с засохшим растением. Добравшись до последнего этажа, Юра увидел, что жена стоит перед дверью, безошибочно определив нужную, словно кошка, вернувшаяся домой после долгого путешествия, стоит, занеся руку над кнопкой звонка. На лице почти животное выражение.

Он остался стоять на лестничном пролёте, расстегнув верхнюю пуговицу на горле. Она позвонила, потом ещё и ещё, потом постучала и приложила ухо к двери, довольно хлипкой на вид и обшитой вагонкой.

— Ничего?

— Как в могиле.

Оба поёжились. Юрий тайком ущипнул себя за бедро. Что это со мной? Начал верить в сказочки?

Он съехал. Просто съехал. Или на работе. Или никогда здесь не жил. Да мало ли?

В квартире номер восемь, возле гнутой лестницы на чердак, кто-то подслушивал. Они слышали шаркающие шаги и дыхание. Юра думал, что услышит ещё и стук старческого сердца: «Жух-жух… Жух-жух…», но он переоценивал здешнюю акустику. Алёна постучалась и туда. Дверь железная; судя по всему, громоподобный звук заставил хозяина спасаться бегством. На минуту или около того наступила тишина. Алёна бросила взгляд назад, на мужа, после чего постучала ещё раз.

— Кто там? — скрипучий, старческий голос. Пол определить невозможно.

— Простите, я ищу вашего соседа, — Алёна показала рукой, уверенная, что за ней наблюдают через глазок. — Из девятой квартиры.

Она заправила за уши волосы и улыбнулась. Скрипучий голос напоминал пение цикад.

— Вы одна?

— С мужем. Вон он стоит. Юра, покажись.

Юрий поднялся, уселся, как мог, на перила. К штанинам снизу пристала пыль.

Когда они решили, что человека по ту сторону двери не удовлетворило зрелище их блестящих от пота лбов, загремел дверной замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы установить зрительный контакт. Юрий видел тусклые глаза на морщинистом лице старухи — ей, наверное, лет восемьдесят. Маленький рот непрерывно двигался, возможно, пережёвывая крошки с обеда, в глубоких морщинах на подбородке ледниками залегла слюна. Похожа на индианку, выглядывающую из своего вигвама.

— Зачем он вам понадобился? — достаточно бодро спросила она. Старуха, наверное, как и многие в этом городе предпочла бы с ними не говорить, но… но молодость души вечна, а любопытство есть одна из главных её составляющих.

— Он? — Алёна заглотила крючок, словно самая голодная рыба на свете. Она подалась вперёд, так, что старуха едва не захлопнула дверь перед её носом. — Вы знаете его?

Кажется, женщина решила, что её пытаются запугать или в чём-то обвинить. Выражение лица изменилось: теперь это была ассиметричная уродливая маска.

— Я здесь живу уже семьдесят восемь лет, моя милая. Знаю всех, и многих уже пережила.

Девушка сложила руки на груди, пытаясь от чего-то защититься.

— Вы видели, как менялся город…

— Он не менялся, — перебила старуха. Голые доски пола у неё под ногами вспучились, не то от влаги, не то от старости. Веяло холодом, как из склепа.

Алёне требовалось время, чтобы прийти в себя. Юрий хотел было поднять оброненную ею эстафетную палочку переговорщика, но заметил что-то, что заставило его окаменеть: старуха была не одна. За её спиной кто-то стоял.

— Так значит, знаете? — спросила Алёна, не поднимая глаз. — Как его зовут?

— Стучитесь вы хоть головой, никто бы не открыл, — старуха прочистила горло, издав сухой смешок. — Там уже никто не живёт.

— Как давно? Умоляю вас, мне нужно знать.

— Если вспомнить… да, то был ношный год. Очень тёмный, очень страшный. Около двух лет назад. Суховей и страшная жара, а к осени как хляби небесные разверзлись. Тогда многие уехали, кто на запад, а кто на восток, а кто вообще неведомо куда.

— И он?

Старуха натянула губы на выступающие вперёд зубы (удивительно, что человек в её возрасте способен сохранить их все), сделав рукой знак: «Не скажу больше ни слова». Алёна сдалась. Чтобы соврать, ей не потребовалось делать над собой усилие.

— Это… один мой родственник. Он не выходит на связь уже давно. Мне важно знать, что с ним сталось.

Лоб старухи разбила новая трещина, глубже и извилистее остальных.

— И ты даже не знаешь, как его зовут, милочка?

Алёна моргнула и сказала:

— Валентин. Его зовут Валентином.

И наткнулась на непонимающий, совиный взгляд. Старуха оттянула воротник домашнего халата, облепляющего тощую фигуру, словно болотная трава — будто ей было жарко. Юра подался вперёд, пытаясь разглядеть тень за спиной, но та отодвинулась вглубь коридора, набросив на себя саван темноты. Может, просто мерещится… Алёна и вовсе, похоже, ничего не видела.

— Неужели там жил кто-то другой? — спросила она голосом, в котором чувствовалось движение земных пластов.

— Да не знаю я, как звали-то его, — призналась старуха. Она вытянула шею и вперила недобрый взгляд в Юру. — Парень как парень. Смурной такой, еле ходит — я его на лестнице обгоняла. Такие они сейчас. А один раз видела, как он гонял голубей и счищал ихнее дерьмо с карнизов и лепнины. А с нашего дома никто вот не счищал, — она поджала губы. — Что это за работа для молодого человека? Что это за молодой человек без ответственности? Почти сапожник без сапог.

Она помолчала, улыбаясь своей зубастой улыбкой и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Валентин, значит… Так или иначе, он уехал.

— А вы не видели, как он уезжал? — вмешался Юра. — Много у него было с собой вещей? Не сказал, куда подался?

— Ничего не видела.

— И вы не пробовали стучать? Звонить?

Старуха безразлично пожала плечами.

— Зачем мне это? Чай, мне и сыну моему за это копеечки бы не перепало. Люди появляются, люди пропадают… обычное дело. Я такого много повидала.

Алёна произнесла одними губами: «Значит, он не вернулся». Она тёрла запястья, это было задумчивое, почти медитативное движение.

Конечно, старуха больше ничего не скажет. Мужчина собрался обнять жену за талию и увести, аккуратно, как большую хрупкую вазу, спустить вниз по лестнице, но умирающий, иссыхающий на глазах мир старухи вдруг разверзся перед ними, как жерло вулкана: она подалась вперёд, блеклые глаза метались от одного человека к другому. Кожа на щеках опасно натянулась, казалось, ещё секунда, и раздастся громкий треск, босые ноги, иссечённые многочисленными, давно зажившими ранками и царапинами, перекрученные артритом, одна за другой, как рыбацкие лодки, исчезающие у горизонта, переступили порог.

— Я уже стара, — сказала она, словно сообщая большую новость. — Но до сих пор не знаю, что бояться-то надо… Этот мальчик, Валентин, просто один из многих. Один из тех, с кем мы никогда не говорили. Один из тех, кого мы не пускали на порог. Дурная примета. Иди прочь, не поднимая глаз. Не выходи из дома в дождь. Не надрывай свою глотку ради беспокойных бродяг, что скитаются по городу в поисках жилья и средств к существованию — уже через несколько лет ты вряд ли… вряд ли их увидишь. Пропадут, как сор. Но что поделаешь, если они живут рядом, через стеночку?

Не поворачиваясь, старуха указала рукой на дверь девятой квартиры, в точности как это делала Алёна. Девушка, которую от старухи отделяло каких-то полметра, раскачивалась на месте, как загипнотизированная; Юра же почти не слышал старческих речей. Он заглядывал в сырую дыру за спиной хозяйки, мальчишка, приподнявший крышку заброшенного колодца в чаще леса и увидевший там бывшего узника. Коридор с открытыми нараспашку дверьми. Нигде не горел свет, но того, что сочился из окон в комнатах, хватало, чтобы разглядеть среди дрожащих, как жилы, бельевых верёвок голову мужчины на костлявых голых плечах, его выступающие височные гребни, отвисающую нижнюю челюсть с резиново поблёскивающими зубами, безвольные, лягушачьи губы и абсолютно лысый череп. По подбородку и отвисающей нижней губе его ползали мухи… или показалось?

— Поневоле начинаешь вслушиваться, — старческий голос упал до хриплого шёпота. — И слышишь… всякое. Такое, что нельзя просто оставить на земле и уйти. Что, когда однажды услышишь, милая, будешь носить с собой до конца жизни.

— Вы слышали, как он пытается выбраться, но не захотели помочь? — прошептала Алёна.

Но старуха имела ввиду другое. Валентин пропал из её головы, как его и не было.

— Девочки так кричали… и музыка ещё играла — страх какая музыка! То ли Бах, то ли тарарах, то ли ещё кто… Я не слышала из-за неё ни звука, но прикладываешь к стене ладонь — и стены вибрируют. От криков вибрируют. Эти дети были заперты там всё время… не по-христиански это. Не по-божески… да есть ли здесь бог? Ночами я слышала, как в вентиляции кто-то ходит, и выдумывала укрытие, если в моей кухне окажется одна из этих бедняжек. Так ведь укрытие нужно подыскать такое, чтобы не нашёл мой собственный сын. Вы знаете, он ведь тоже из этих был…

Где-то внизу вдруг раздался громкий звук — грохот, словно целая секция стены отвалилась и, рухнув всей своей массой, проломила перекрытия между этажами. Секундой спустя другой шум: чердак массово покидали голуби, шум крыльев и их испуганное курлыканье, похожее на голоса с того света, заставили людей испуганно оглядываться. В глаза старухи вернулась осмысленность, кости сердито затрещали, когда она подняла над головой руки, защищаясь от чего-то.

— Они наказали меня за то, что я слушала, и за то, что пыталась помочь, — сказала она, отступая назад и затворяя дверь — Юра до последнего вытягивал шею, пытаясь разглядеть другого обитателя квартиры. Позже он спросит у жены: «Ты заметила?», на что она ответит: «Бедняга просто душевнобольной. Разве ты не видел людей с отклонениями? Таких, будто они только что вернулись с прогулки по луне?»

Но тот парень не был похож на беспечного лунонавта. Он был похож на самого дьявола.

Клацнул замок. Голос повис в воздухе облачком пыли:

— Идите восвояси. Ничего для себя вы здесь не найдёте.

2.

Спустились вниз и вышли на улицу прежде, чем Алёна вновь смогла выдавить из себя хоть слово:

— Она… говорила про семейство Соломатиных. Это она колотила в стену, когда включали проигрыватель с «Божественной поэмой». Всё сходится, слышишь? Картинка сложилась.

Юрий ничего не говорил; он думал, что, возможно, увидит клубящуюся возле мусоропровода пыль или рухнувшую у кого-нибудь из жильцов дверь, ставшую причиной громкого звука, но всё было спокойно. В дырах, кое-как замаскированных лепниной, шныряли мыши. На листах фанеры, которые кто-то давным-давно прислонил на площадке второго этажа, кто-то крупно, размашисто написал ругательство. Хорь подумал, что когда они шли наверх, его не было, но он, конечно, не был в этом уверен. Пахло краской и жареными кабачками. Никто из жильцов не выглянул, чтобы узнать причину шума.

— Мы должны отсюда уехать, — сказал он.

— Зачем? — дрожащие пальцы вытащили из сумочки полупустую пачку вишнёвых сигарет. Юра даже не знал, что она их с собой брала. — Есть зажигалка?

— Чёрт возьми, женщина, мы должны отсюда уехать!

Он видел как зубы за тонкими, аккуратно подкрашенными губами стиснули фильтр. Казалось, двор вышит на восточном ковре, и руки продавца прямо сейчас споро сворачивают его, чтобы передать покупателю. Целое распадается на отдельные, ничего не значащие детали, каждая из которых вызывала отвращение. Груда покрышек с тухлой водой. Раздавленный машиной уж. Ботинок, застрявший между стволом и нижней веткой вяза у дома. Огромные чёрные муравьи, копошащиеся на газоне — будто не знают, что приближается зима. Кто-то идёт, шатаясь, в пятидесяти метрах справа и заворачивает за угол. Может, парень, который вёл этот дневник?

— Всё совпадает, разве ты не видишь? — голос Алёны, внешне спокойный, не мог обмануть мужчину.

— Пока совпадает, — безжалостно сказал он. — Этот засранец собрал манатки и был таков, не оставив и весточки. Мы уезжаем — прямо сегодня. С меня хватит.

Если бы Алёна могла взять метафизическую лопату и немного разбросать землю вокруг его сердца, она бы увидела, что оно стучит так, что, кажется, вот-вот даст сбой. Он был ошеломлён количеством смутных ощущений и дурных предчувствий, которые бродили вокруг с самого их приезда. Вдруг вспомнился тот несчастный мальчишка, Пашка, что не захотел ехать к бабушке. Под его песочного цвета волосами, неряшливо лежащими на лбу, была распахнутая форточка, и теперь Юра чувствовал, что такая же точно открылась и у него в голове.

Прямо сегодня, прыгнуть за руль, завести мотор, усадить жену, если понадобится, то силой, и вырулить на шоссе.

На стёклах очков осела подъездная пыль, Юра снял их, чтобы вытереть о край пальто. Он видел, как Алёна нагнулась, но не видел, что она подняла с земли камень. Как раз в тот момент, когда инструмент для зрения вернулся на место, она, закусив губу и размахнувшись, швырнула булыжник вверх.

Юрий никогда не видел, чтобы что-то кидали с такой силой и точностью. Разве что по телевизору, когда показывали чемпионат по метанию ядра, но это было не то. Там работали мышцы и годы тренировок, здесь же — что-то вроде веры, патологической убеждённости, что камень покинет ладонь с нужной скоростью и достигнет места назначения. Булыжник рассёк воздух со свистом, достойным падающего с большой высоты снаряда, и врезался в стекло точно посередине оконной рамы в окне третьего этажа — там, где, судя по дневнику, была кухня. Брызнули осколки; серебристым облаком они зависли в воздухе, а потом плавно, как конфетти, устремились к земле.

Алёна смотрела вверх, словно ожидала что из окна сейчас, одна за другой, начнут выпрыгивать несчастные девочки, а следом заросший, обезьяноподобный мужик с взглядом путешественника по другим мирам, и, наверное, готовилась их всех ловить. По её вискам ползли капли пота, грудь вздымалась. В тот момент, когда облако осколков достигло козырька над подъездом, Юрий схватил жену и оттащил к проезжей части. Мир, словно отражение в луже, по которой пошли круги. Кто-то кричал. Слов было не разобрать, но ясно как день — кричат им. Поднялся ветер; кроны елей стукались друг о друга с сухим треском. Дырявый сетчатый забор, что опоясывал гаражный массив, гремел, словно караталы в руках у вошедшего в экстаз кришнаита.

— Идём… — Юра чувствовал, как горло его рвётся, словно бумага. — Бежим, ради Бога!

И они побежали. Алёна до последнего оглядывалась, чтобы посмотреть что там, в окне. Чёрный его квадрат катился за ними, переваливаясь через углы.

Они бросились в какой-то переулок, проскочили под балконами, похожими на зубы старой лошади, взлетели по каменной лестнице в три ступеньки, обежали с двух сторон фонарный столб… На соседней улице тихо. Здесь лотки с овощами и каким-то нехитрым подержанным скарбом, продавцов, по местной традиции, не видно. Солнце, уже частично спрятавшееся за крышами, по кальке рисует тени. Шум голосов затихает, но потом, когда они вырываются из тёмного, воняющего помоями переулка, снова нарастает. Стараются идти, как ни в чём не бывало. Юра берёт Алёну за руку, она холодная и влажная, словно хвост селёдки. Оба смотрят вниз, Юрий замечает про себя, какая старая здесь мостовая. Многих камней и декоративных элементов уже нет, в чёрной земле укоренился мох и сухая трава. Канализационные люки старые, с городским гербом и римскими цифрами.

Никто не гонится, но они успели сегодня засветиться слишком во многих местах. Кто-нибудь да запомнил. Парень в очках, симпатичная девушка с примесью монгольской крови. Наверное, приезжие. А где в этом городе будут в первую голову искать приезжих?

На Алёне не было лица. Она то и дело спотыкалась, и если бы супруг не поддерживал бы её и не направлял, растянулась бы где-нибудь на газоне, на подстилке из осыпавшихся листьев. Волосы выбились из-под заколки и разметались. По их расположению, словно кам по прядям хвоста чёрной кобылицы, Юра прочитал: подавлена. Не знает, что делать дальше.

— Нужно сообщить в полицию, — сказал он. На уме совсем другое, но сказал именно это. — Там, в квартире номер девять, возможно, лежит мёртвый человек. Вот что, оставим анонимную записку. Или воспользуемся телефоном-автоматом. Ты видела здесь телефоны-автоматы?

Алёна покачала головой.

Блог на livejournal. com. 19 апреля, 05:22. Только проснулся. Жутко хочу в туалет.

…Не было возможности писать. Около часу ночи выключился свет: в комнате я умудрился превысить все стандарты разумности, маниакально зажигая каждую электрическую лучину, начиная от экрана монитора и верхнего света и заканчивая налобным фонариком и пыльной гирляндой, которая нашлась в одной из коробок в Коробочной Пирамиде вместе с осколками ёлочных игрушек. Наверное, выбило пробки — я мыслю прежними стандартами, тут уж ничего не могу с собой поделать — свет погас до утра. Отчасти то, что он включился, значит, что какая-то связь с внешним миром сохранилась.

Я сел спиной к закрытой двери, положил перед собой нож и, кажется, уснул. Никто меня не беспокоил, хотя в реальности существа в коридоре я уверен как прежде. Это была волшебная ночь: звуки замерли здесь, как в птичьей клетке, которую накрыли одеялом. Хорошая аналогия, правда, Чиимммммммммммм

…

Чипса. Она мертва…

3.

Они бы могли ещё долго плутать, сворачивая на кажущиеся знакомыми улицы и открывая для себя новые грани городка, микроскопического на карте, но сложного, как головоломка, однако тот, словно повинуясь чьей-то воле, выпихнул их к знакомой парковке и монументальным дверям «Дилижанса». Хорь заметил, что несколько кирпичей вывалилось из кладки крыльца, образовав неправильной формы дыру. Было ли это раньше? Похоже, да, просто не замечал. Вселенная подсовывает ему всё больше деталей, соринок и занимательных крупных планов в надежде отвлечь его от главного. Что это — главное? Она могла бы не беспокоиться. Ему всё равно не дано понять. Юрий ощущал себя редкостным тугодумом.

Их машина по-прежнему была на парковке единственной. Мужчина подошёл, чтобы смахнуть с бампера хвою (Алёна осталась на тротуаре, проводив его задумчивым взглядом). Как же хочется стащить вниз вещи, прыгнуть за руль и уехать! Нет ничего проще и естественней бегства. Но бегство — это то, чему Юрий никогда не стал бы учить своих подопечных. Первый порыв уже прошёл.

— Прости за то, что я тогда сказал, — вымолвил он, возвращаясь. — Я запаниковал, понимаешь? Как неуч, которого вызывают к доске. Конечно, мы останемся, пока ты не будешь готова ехать.

Юра ожидал благодарного кивка, хотя бы кроткого «спасибо», и почувствовал жгучую обиду, когда она просто отвернулась, изучая фасад старинного здания.

— Я не знаю, к чему я готова.

Стало холодно. Мандраж погони давно прошёл. На сердце положили кусок льда. Того и гляди вставят соломинку и выпьют.

Солнце почти зашло.

— Как насчёт того, чтобы пройти внутрь и выпить горячего кофе? Моя королева согласна? — если это прозвучало саркастически, то Юрий и рассчитывал на такой эффект. Он был неправ, но, всецело отдавая себе в этом отчёт, ничего не мог с собой поделать. — У нас будет целый долбаный вечер, чтобы обо всём подумать.

В гостинице их встретила Александра. Она спускалась вниз, в то время как они поднимались в номер, чтобы переодеться, и притворно схватилась за сердце.

— Вы меня напугали! Ах, простите, простите, это я виновата — задумалась о своём. А вы, милочка, хорошо питаетесь? Вы бледная, словно поганка.

Она окинула взглядом Юрия и насчёт него ничего не сказала. Он был уверен, что его лицо не представляло сейчас ничего, на чём стоило бы акцентировать внимание. Обычная злобная морда человека, который мало что понимает в происходящем.

Отчаявшись дождаться от них хоть какой-то реакции, женщина торжественно сказала:

— Кажется, я вам обещала экскурсию. Что ж, мальчики и девочки, тётя Саша никогда не отказывается от своих слов, равно как и от возможности провести новичков по местным закоулкам. Я как раз собралась отужинать — присоединяйтесь, а после мы немного прогуляемся по гостинице. Надеюсь, вы не боитесь пыли и крутых лестниц?

Алёна и Юра переглянулись. В данных обстоятельствах эта добродушная вежливость (Юрия так и тянуло назвать её назойливостью) выглядела почти гротескной. Но Александра и в самом деле вполне доброжелательно улыбалась. Она в лёгком вязаном свитере с коротким рукавом, полная белая рука покоилась на перилах, а вторая без устали перебирала мелочь в кармане просторных чёрных брюк.

— Вы очень приятная женщина, — сказал он.

— Не то, что десять тысяч пятьсот девяносто пять человек местного населения, да? Что они вам сделали? Нахамили? Наступили на ногу? Неправильно показали дорогу?

Она как будто прочитала мысли Юрия, его это даже немного испугало.

— Всего лишь исчезали с нашего пути. Как пластиковые солдатики, которых сдувает ветром. В лучшем случае просто переходили на другую сторону улицы.

— Правда? — Саша перевела взгляд на Алёну, и та прошептала, видно, вспоминая клоунов:

— Они такие злые здесь. Их что, в детстве не покормили?

— Таков уж местный менталитет. Кто знает, что может оказать на него влияние? Возможно, они живут под какими-то особенными звёздами. Возможно, климат и уединённость, особенно в зимний период, да ещё то, что по городским окраинам запросто гуляют дикие звери: они выходят прямо из тайги, представляете? Две тысячи одиннадцатый год был очень засушливым. Животные буквально с ума посходили. Стая волков задрала маленького мальчика. Прямо в Северном тупике, под окнами жилых домов.

— И что, ему никто не помог?

Саша пожала плечами.

— Волков перестреляли. Зверюги были такими тощими, что рёбра торчали, но огромными, как лошади. Они протащили тело мальчишки полкилометра, прежде чем их догнали. Жуткое зрелище. Я видела фотографии в газете. Ну, ладно. Вам, наверное, не терпится заглянуть домой? — она подмигнула и царственной походкой проплыла между ними вниз по лестнице. — Жду вас внизу.

Юрий многое бы сейчас отдал, чтобы действительно оказаться дома. Чтобы два последних дня стали тревожным сном, а электронная страничка человека, который не мог выбраться из собственной квартиры, начиналась бы со строки: «404. Сервер не найден».

На какой-то миг у Юры перехватило дыхание. Что бы с нами здесь не случилось, мне, возможно, придётся хранить это в себе до конца жизни, — эта яркая мысль вспыхнула в его голове как залетевший в костёр мотылёк и моментально погасла, оставив после себя горькое послевкусие и вопрос: выдержит ли Алёна?

Не знаю, но я постараюсь сделать всё, чтобы выдержала.

Это утверждение не вызвало у Юры ни малейшего сопротивления. Он на самом деле так думал, даже зная, что обещания, которым не суждено быть выполненными, дают куда чаще, чем те, что выполняют. И каждый, давая обещание, уж точно скажет себе: «Я — сделаю. Расшибусь в лепёшку, но сделаю».

Блог на livejournal. com. 19 апреля, 06:45. Без названия.

…Не знаю, когда это случилось. Не могу припомнить, была ли она в клетке, когда рассвело. Наверное, я просто не заметил. Посмотрел снизу вверх (я всегда, когда просыпаюсь, ищу глазами Чипсу) и подумал что клетка пустая, хотя она не пустая! Чипса лежит на дне, лапами кверху, и нет никакой возможности её оживить. Последние дни она была такой тихой!

Я, наверное, тоже убью себя.

Пытаюсь найти хоть какое-то подтверждение мысли, что как искра проскочила у меня между извилинами, — Чипсу убили. Перьев на дне клетки вроде прибавилось. Я мог собрать её обратно, как мозаику… если бы это помогло вернуть её к жизни, так бы и сделал. Я видел место для каждого пера, которое валялось на дне клетки или застряло между прутьями. Под левым крылом — сейчас оно чуть раскрыто — запеклась кровь, но её слишком мало, чтобы вынести громкое и окончательное суждение об убийстве.

Прощай, Чипса. Ты была хорошим другом.

Значит ли это, что жизнь по капле выходит и из меня? Что я умираю? Так же как и насекомые в вытяжке, как растения, как Чипса? Я — последняя живая душа в этой квартире… значит ли это, что кто-то приготовил меня на ужин, закусив перед этим другими оказавшимися взаперти живыми существами?

Я не мог найти в себе никаких признаков приближающейся смерти. Возможно, всё случится внезапно? Может, я ничего не почувствую?

Нет! НЕТ! НЕТ!

Прямо сейчас я чувствую злость. Меня, конечно, никто не собирается лишать жизни. Я должен ещё пожить… мне разрешили ещё пожить — хотя бы для того, чтобы во всём разобрался. Но я собираюсь взять в руки что-нибудь потяжелее и отстаивать право на свою спокойную жизнь сколько смогу. Как древний человек. Или, если угодно, как взбунтовавшаяся лабораторная мышь, которая решила попробовать на зуб палец лаборанта. С самого раннего своего сознательного возраста я был КАРЛИКОМ В БУТЫЛКЕ. Искусственным уродцем, которого долгое время держали в тесной ёмкости, заставляя кости искривляться, кожу желтеть, а нос с едва заметной горбинкой превращая в свёрнутый на бок клюв. Только на меня воздействовали не физически. Но разве душевное уродство — не уродство? Что я мог поделать, зажатый между двумя бетонными стенами? Тянуться вверх. Все годы детства учили меня одному — меняться под давлением обстоятельств. Я был хорошим ребёнком и никогда не спорил с родителями. Возможно, другой бы на моём месте сбежал из дома, но я практически с первого по-настоящему сознательного возраста, с двенадцати лет, уверял себя, что я терпеливый. Я буду ждать, сколько потребуется, пока стены не рассыплются, пока не настанет УДОБНЫЙ момент, чтобы вылупиться из яйца… И когда стены наконец исчезли и передо мной открылся мир, я, сам того не осознавая, продолжал ждать. Я ждал непонятно чего рядом с постелью матери, которая меня уже не узнавала, ждал непонятно чего в пустой родительской квартире, каждый день со страхом косясь на дверь отцовского кабинета, а если и решался заглянуть туда за какой-нибудь надобностью, боже упаси прикоснуться к чему-нибудь на его столе.

Я переехал в другой город только для того, чтобы жить среди чужих вещей, врастать в них, как ветка сливы, привитая к другому дереву, врастает в ствол мачехи.

Но сейчас, осознав это и приняв для себя, я говорю: «Я не собираюсь больше быть карликом, не собираюсь быть веткой. Что бы здесь не происходило, я докопаюсь до правды. Ради Чипсы. Ради себя самого»…

4.

Они спустились в кафе через двадцать пять минут. Алёна не хотела есть, а Юра нашёл в номере остатки дорожных запасов — орехи и «сникерс» — и без удовольствия сжевал, поэтому от ужина они отказались.

— Сегодня в меню очень хороший грибной суп, — сказала Саша, но супруги одинаковым движением покачали головами.

Дом и в самом деле казался огромным. Саша провела их по всем закоулкам первого этажа, не забыв заглянуть даже на кухню, где Пётр Петрович собственной ястребиной персоной нависал с ножом над огромным кремовым тортом.

— Ох, это вы, — сказал он, осторожно вложив нож в деревянную подставку с доброй дюжиной хитрых приборов для резки и шинковки. На нём был белый передник, заляпанный кремом, и поварская шапочка.

— Просто знакомлю ребят с обстановкой, — сказала Александра, хихикая в пухлый кулачок. Рядом с правой рукой метрдотеля лежали кондитерские шприцы, а на поверхности торта были горы из безе, в которых затерялись мастичные домики — целые селения, со скотным двором и карликовыми деревьями. Над всем этим склонялось солнце настольной лампы, бросая на пейзаж затейливые тени.

Алёна была под впечатлением.

— Вы сделали это своими руками? — спросила она.

Старый портье показал руки, испачканные в сахарной пудре.

— Иногда они у меня опускаются от бумажной работы. Я, конечно, могу выводить имя каждого гостя каллиграфическим почерком, но иногда хочется, чтобы результат твоих усилий приносил кому-то немного больше радости, верно? Вы двое — вы ведь переживёте, что ваши имена записаны абы как, без претензии на высокохудожественность?

— Конечно, мы вас простим, — сказала Алёна, не отрывая глаз от торта. Она разве что не хлопала в ладоши, и Юра готов был пожать старому портье руку — за то, что тот сумел хоть невольно, но отвлечь её от мрачных дум. Ничего так не поднимает настроение, как рукотворные чудеса, что тебе посчастливилось увидеть ещё незавершёнными.

Пётр раздвинул пальцы, чтобы сдуть застрявшие между ними семена мака. Дёрнул бровью — тут же появился поварёнок, который, не уделяя и толики внимания раскинувшемуся перед ним пейзажу, принялся вытирать стол. На лице мэтра было заметно плохо скрываемое нетерпение, и Саша заторопилась, дёргая за одежду своих подопечных:

— Ну, мы пойдём. Не будем мешать.

Когда они достаточно удалились от кухни и вышли в фойе, она облокотилась на декоративную колонну, на которой стояли в вазе искусственные бегонии (в бутонах Алёна увидела десятикопеечные монетки — их кто-то спрятал между лепестками) и, обмахивая себя обеими ладонями, сказала:

— Хозяин снова взялся за старое! Страх и ужас, гром и молнии! Вы обязаны сегодня вечером заказать по кусочку этого торта.

— Так он не просто прислуга? — спросила Алёна.

— Конечно, никакая он не прислуга, — возмутилась их провожатая. — Вы видели этот царственный профиль? Он владелец этого отеля. Когда-то он был просто поваром-кондитером, но времена меняются, а обычные люди, на большое будущее которых ты не поставил бы, даже если бы тебе сказала так сделать сама королева Британская, вдруг изобретают ракету и летят на ней на Луну. По Петру Петровичу не скажешь, что он принадлежит к этому племени. Он скромник, каких поискать.

Она надолго задумалась, словно не вполне понимая как сделать переход от грандиозной личности хозяина непосредственно к отелю. Наконец, сказала:

— Думаю, вам упоминали о прошлом этих стен. Раньше здесь был госпиталь, потом что-то вроде дома отдыха.

— Для стариков и больных здесь слишком крутые лестницы, — заметил Юра.

— Дом отдыха для психически больных, — не моргнув глазом, сказала Саша. — Здесь почти не было стариков. Были усталые люди, которые приезжали со всей России, чтобы вылечить больные души. Люди, которые почти потеряли себя, люди, что не могли больше существовать в прежней системе координат. Знаете, есть такие — будто проснулся в метро и не можешь вспомнить, куда едет поезд и на какой остановке тебе выходить. Ходишь, бродишь по вагонам…

— По дороге на работу я иногда вижу мальчика, который лазает по деревьям, — сказала Алёна. — Заберётся на самую высокую ветку и сидит, и снимать его приходится всё время разным людям. Иногда вызывают спасателей или полицию, а те обращаются с ним как с нашкодившим котом. Только пинков не отвешивают, хотя я же вижу, как им хочется. Бедный. Нет никого, кто мог бы за ним присмотреть. Я один раз заговорила с ним, спрашиваю: «Зачем ты так делаешь?», а он говорит: «Хочу улететь с Земли». Сказал, что есть на свете одно-единственное дерево, под которое замаскирована настоящая ракета. Ему так старший брат сказал, а брата уже нету: сбила машина. Так вот, он готов посвятить хоть всю жизнь поискам этого дерева.

Мягкие руки Саши касались спинок кресел. Проходя, она иногда останавливалась, чтобы сдуть пыль с картинных рам или мебели.

— Сюда приезжали разные люди. Здесь есть «Комната истории», на третьем этаже — номер, целиком переоборудованный под музей. Я вам его покажу. Дышали свежим воздухом, в тишине гуляли по парку. Машин здесь и сейчас мало, а тогда — вообще, считай, не было, по дорогам изредка проезжали грузовики с молоком, хлебом и другими продуктами, а то приедет кто-то на старом мотоцикле навестить родственников. Вы не смотрите на меня так, — она обезоруживающе улыбнулась. — Меня тогда и в помине не было. Я просто с местными много общалась. Знаете, подсяду к какой-нибудь бабушке, и говорим, говорим… Кроме того, Пётр Петрович работает здесь с незапамятных времён. Когда он в настроении, он рассказывает удивительные истории.

— Было бы логично построить лечебницу на берегу озера, — сказал Юрий.

— Её там и построили. Сначала. Это было деревянное здание, которое потом сгорело. В озере часто тонули пациенты, та ещё проблема. Это не считая диких зверей и самого леса!

— Дикие звери? — переспросила Алёна. — Лес?

— Кому не полезны прогулки по лесу? Но знаете, сотрудников всегда не хватало, а санитарки — бабушки-одуванчики, — не в состоянии были уследить за всеми больными. Не обносить же территорию забором, в самом деле, это противоречило устоям этой организации и её этическим принципам. Понимаете, о чём я говорю? — женщина приложила палец к губам. — Это был дом отдыха, не больница. Место, где уставшие от мира люди могут пообщаться. Так вот, пациенты иногда уходили в лес. Некоторых находили, других — нет. Иногда находили что-то, что сложно было однозначно идентифицировать. Обглоданные кости не скажут, в чьём теле они находились.

— Если они были буйные, их следовало держать в других условиях, — нахмурился Юрий, и Алёна удостоила его осуждающим взглядом.

— Они не были буйными. Они, может, бежали от себя половину своей жизни и просто не могли вовремя остановиться или хотя бы перейти на шаг.

Александра помолчала, прежде чем продолжить.

— И вот, просуществовав почти тридцать лет на одном месте, Дом отдыха для Усталых — существовал он, кстати, под вывеской «Зелёный ключ» — в начале прошлого века переехал в каменное здание в центре города. Это пошло на пользу пациентам. Попробуй-ка утони в ванной! Или пропади бесследно между двумя мощёными дорожками, которые разделяют заросли бузины! Да и пациенты стали поспокойнее. Доктора пишут, что многие жаловались на странные, «тяжёлые», как многие выражаются, сны, но на закате существования дома отдохновения, таких записей стало куда как меньше, чем раньше. Говорили, что эти сны могут быть связаны с datura tatullus — по-нашему «жвачка дурманная», — сорным растением, что в изобилии произрастает на таёжных полянах. В больших количествах, скошенное или примятое к земле, оно испускает дурманящий, пьянящий запах, от которого голова становится словно пустая кастрюля.

Круглые плечи Александры поднялись и опустились.

— Когда «Зелёный ключ» переехал, пациентов стали раз в неделю выводить в лес на прогулки. Организованными группами. Ничего выходящего из ряда вон больше не случалось, но некоторых всё же мучили кошмары.

Юрий поднял руку, как на уроке.

— У меня вопрос, Александра.

— Саша. Иначе обижусь. Я ведь самое большое на десять лет старше тебя.

— Саша. Неужели этих бедняг стоило везти в такую даль? Я имею ввиду сюда, в Кунгельв, как бы не был знаменит этот его санаторий…

— Он никогда не был знаменит, — вставила Александра. — Не было никакой рекламной компании, если ты это имеешь ввиду, как не было и волшебным образом излечённых, восставших и пошедших. Нет. О нём всегда кто-то что-то слышал, но и только.

— Тем более. Спокойных мест в России полным-полно. Таких, где хочется лечь и просто медленно, одну за другой, обрывать ниточки, связывающие тебя с прошлой жизнью, — десятки. Просто хороших — да буквально на каждой городской окраине, — говоря это, Юрий подумал, что Кунгельв и его окрестности при всей его уединённости явно не является тем местом, где хотелось бы встретить старость. По крайней мере, ему.

Александра остановилась и смотрела на него долгим пронзительным взглядом. Кажется, она искала то единственное слово, которое поставит его точку зрения с ног на голову, словно хромого оловянного солдатика — на фуражку.

— Не одному десятку пациентов становилось легче среди наших сосен, — наконец сказала она. Они остановились передохнуть возле открытого окна, через которое проникал робкий вечерний холодок. Москитная сетка трепетала, как крылышки пойманного мотылька. Было уже темно. Юрий подумал, что для начала октября сегодня просто прекрасная погода. — Я читала отчёты. Знаете, иногда я не могу заснуть и, глядя в потолок, лежу и думаю: «Вот оно, самое время, чтобы подняться в музей и покопаться в его шкафах среди старых медицинских журналов». Раздражительные слезали со своих боевых коней, чем больше времени они здесь проводили, тем больше любили нюхать цветы, вместо того чтобы ругаться и бросаться на кого-нибудь с кулаками. Страдающие затяжными депрессиями обретали волю к жизни. Закрывшие себя на замок подбирали к себе ключ и робко-робко, но выглядывали наружу. Почему все они ехали именно сюда? Не знаю. В отчётах и журналах там, наверху, об этом написано очень немного, но у меня сложилось впечатление, что человек, которому суждено было сюда приехать, так или иначе узнавал о «Зелёном ключе». Мистика, скажете вы? Возможно. Самое удивительное даже не это. Самое удивительное — что этот человек находил в себе силы, решимость и достаточно веры, чтобы собрать чемоданы. Вы оба образованные, неглупые люди, и должны знать, как трудно заставить себя что-то делать в такой период жизни. Суметь воткнуть, так сказать, шило в стремительно каменеющую задницу. Как будто, знаете, «Зелёный ключ» или Кунгельв давал им сил взаймы.

Она скрестила руки на объёмистой груди, подводя черту сказанному.

— Вот так-то! Многие из тех, кто здесь лечился, до сих пор живут в городе в собственных квартирах. Или их дети. Внуки. Не знаю, счастливы ли они, но никто не торопится уехать. Во все времена количество уезжающих не шло ни в какое сравнение с прибывающими, — помолчав, она прибавила: — по разным причинам.

— Значит, город растёт? — спросил Юрий.

— По крайней мере, он не в упадке, — отрезала Александра. Кажется, она устала говорить и была раздосадована, что гостей не поразила в самое сердце её история. — Здесь не так много народу, но те, что есть, держатся каждый за свою ветку. Уверяю вас, их не сорвёшь никаким ветром.

Спустя несколько дней Юрий бы выразился по-другому. Сидят так глубоко в своих норах, что давно позабыли, какой ход ведёт на поверхность. Но тогда его лишь немного покоробило это определение.

В молчании они гуляли по третьему этажу, почти необитаемому, за исключением нелюдимого мужчины, дальнобойщика, который каждый день ездил за город на скрипучем велосипеде, принадлежащем «Дилижансу», чтобы поковыряться в моторе своего «Глобетроттера», стоящего на приколе на пустыре, где раньше была заправка. Заглядывали в каждый пустой номер, прогулялись по музею, где на стенах в простых рамках висели чёрно-белые фотографии с людьми разных возрастов. Не все они улыбались, но все выглядели так, словно, просидев в капкане двое суток, обнаружили наконец рычажок, который его открывает.

— Почему же лечебница закрылась? — спросил у Саши Хорь.

Перед тем как ответить, она долго стояла над застеклённой витриной, рассматривая личные вещи пациентов: ветхая, залатанная одежда, затёртые от частых прикосновений безделушки, карманная библия со стёршимися буквами на обложке. Потом повернулась и спросила, наклонив голову так, будто хотела боднуть мужчину в грудь.

— Не знаю. Да и с чего бы? Меня здесь тогда не было.

— Думал, вы интересовались. Спрашивали у знающих людей.

— Ты прав, мне было интересно. Но это не значит, что я знаю абсолютно всё. Я думаю, что времена изменились. — Она показала на игрушечную машинку за стеклом. — То, что кажется привычным и незыблемым, рано или поздно исчезает за горизонтом, оставляя клубы пыли. Теперь это просто гостиница. Пристанище для ищущих и ждущих. Гостиница была нужна этому городу. Вряд ли вы нашли бы себе комнату у местных… и вряд ли вы стали бы останавливаться в заведении с названием «Дом отдыха для Усталых».

Она позволила себе улыбку, и Юра невольно улыбнулся в ответ.

Блог на livejournal. com. 19 апреля, 08:12. Страж у моих ворот.

…Эта штука и вправду жуткая. Кажется, она имеет на меня какое-то воздействие. Что-то вроде гипноза, или… может, фокусов, которые показывает детям в уличном цирке хороший фокусник и плохой человек. Он сверлит их глазами, заставляет отниматься конечности, уволакивает с собой души. Клянусь, когда я её увидел, я смотрел на неё добрых десять минут, не смея пошевелиться.

Труднее всего было решить, живая она или всё-таки нет. У меня был нож, всё это время я держал его выставленным перед собой, ожидая, что эта… это существо само шагнёт и насадит себя на лезвие.

Если бы оно только могло.

Это, наверное, могло бы стать решением моей проблемы. Всех моих проблем.

Легче решиться на что-то, когда над тобой разворачивают флаги ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. Ты стараешься дистанцироваться от неприятностей, добываешь еду, когда мешок с провиантом показывает дно, видишь звезду над головой и подставляешь стремянку, чтобы её достать. Ты беспокоен и делаешь всё, чтобы приделать своему шаткому «я» третью ногу. Но что, если ты уже в покое? Что, если ты камень в непролазном лесу, камень, который никто не имеет даже в мыслях заставить подвинуться? Вокруг тебя произрастают новые виды и умирают старые, а макушку коронует изумрудная лягушка.

В какой-то момент я почувствовал себя этим камнем. Я решил, если не обращать внимания, всё может стать как раньше, и пребывал в нирване ровно до той поры, пока не обнаружил, что единственной родной души со мной больше нет. Чипса… ты была хорошим спутником.

Перед тем как отправиться устанавливать порядок в собственной квартире, я долго пялился в окно. Потом, сделав над собой усилие, взял нож и пошёл. Свет в коридоре равнодушно мигал. Когда-то я думал, что он просто подмигивает, потому-то, наверное, я и не менял эту чёртову лампочку годами. Дверь в туалет была приоткрыта; внутри никого не было. Я не стал заглядывать в раковину, однако заметил на дне ванной какой-то сор. Кухня стенала петлями шкафчиков: я «услышал» этот звук сразу, стоило мне на них посмотреть. Магниты на холодильнике. Стоящие часы. Перекидной блокнот, в который я заносил покупки и траты. На нём лежал кверху брюхом громадный таракан, словно трёхпалубник в школьной игре в морской бой. Никого живого. Жажде мести за Чипсу, которой, острой, как перец Табаско, я смазал остриё своего кинжала, суждено было пропасть зря. Что не удивительно. Разве то, что я заметил краем глаза в коридоре, имеет право на существование? Всё, что порождено больным сознанием, должно там и оставаться…

Как оказалось, нет.

ЕЁ я увидел на обратном пути, когда, расплакавшись, как ребёнок, посреди кухни, сграбастал со стола сморщенное яблоко и принялся остервенело его грызть, надеясь хоть как-то заглушить рыдания. Когда-то ОНА была входной дверью, ручку на которой я чуть не сгрыз от досады. Звуки, что моё сознание интерпретировало как скрипы дверных петель на кухне, издавала входная дверь.

Чем-то ОНА напоминала Харрисона Форда, которого заточили в бетонную плиту в конце четвёртого эпизода Звёздных Войн. Такое, наверное, может случиться с рыбой, что прошивает водную гладь ночного ноябрьского озера и не замечает, что вода на пути у неё становится всё твёрже, пока наконец не превращается в лёд.

Я видел копну коричневых волос, которые торчали прямо из стены. Лоскут ночной рубашки колыхался, как драпировка на театральном представлении в тот момент, когда весь зал затаил дыхание. Белая ткань рисовала прямые и тонкие плечи: такие, наверное, могли бы быть у птиц, прими они человеческий облик. Они словно натянуты на колок позвоночника, дотронешься — зазвучит страшная гротескная музыка, под которую падают империи и людей пожирает огонь.

Нож в моей руке задрожал. Я неловко махнул им и распорол себе карман на штанах. Дверь больше не была дверью. Металл стал набухшей, блестящей от пота плотью, а дверной глазок торчал там, где у человека положено находиться третьему шейному позвонку; он загадочно поблескивал между спутанных волос. Место дверной ручки заняли пальцы с грязными ногтями, такими могли рыть землю; они тихонько подрагивали, и тень от моргающей лампочки подрагивала тоже, с некоторым запозданием. Эта рука приглашала взяться за неё и пройти сквозь металл, вдохнуть подъездных нечистот и перечитать похабные надписи — с большим наслаждением, чем обычно.

Я видел, как оно дышит. За каждым вдохом слышался скрип, будто что-то там, внутри, нуждалось в основательной смазке. Вип… вип… вип… этот звук увлекал за собой, как отлив уносит лунный свет. Я увидел, как волосы начинают шевелиться, словно от статического электричества, как они тянутся ко мне, а я, словно ребёнок, проделывающий в первый раз путь от отца к матери, делаю шажочек за шажочком и наклоняюсь вперёд.

Спасла меня Чипса — после этого случая я почти поверил в загробную жизнь, по крайней мере, у животных. Почему бы и нет: ведь они не лгут, не лукавят, не действуют в собственных интересах, не нарушают заповедей, а если и нарушают, то с таким очаровательным видом, что ты улыбаешься и буркаешь себе под нос: «Нет, ну какая милаха»… Почему бы в таком случае Иисусу не собирать своим сачком их души прямиком на небеса или, по крайней мере, не даровать каждой мёртвой твари по нимбу и паре крыл? Если так, получается, мы окружены сотнями порхающих вокруг невидимых кошечек и собак, а в небе носятся с грацией лебедей крылатые коровы.

Одним словом, я вспомнил Чипсу. И видение моего драгоценного компаньона-по-жизни, лежащего в своей клетке кверху лапками, ударило меня в грудь раскрытой ладонью.

«Чёрт бы тебя побрал», сказал я. «Я больше не собираюсь никому подчиняться», сказал я.

Пальцы у двери задёргались — хотели дотянуться до моего запястья. Я отступал в глубину коридора, по-прежнему держа перед собой нож. Волосы были похожи на пузырящуюся, ползущую по дверному полотну кровь.

«Я докопаюсь до правды, — вывел я заключение. — Разберусь, что ты такое и откуда взялась… сестричка. Там полно бумаг, поняла? В них есть все имена, все до последнего. Одно из них будет твоим, и учти, как только я пойму какое, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы узнать твою историю»…

5.

Поздно вечером в сопровождении Александры они вновь спустились вниз, чтобы всё-таки поужинать. Спустились усталые, задумчивые, окружённые призраками былых потрясений и надежд людей, что жили здесь когда-то, а потом уехали, оставив в одном из обзорных люксов на последнем этаже груз со своих сердец. Будто опустошили рюкзаки, с которыми прошли не один километр, увидев на привале что там только камни.

Ещё на подходе к кафе их поглотил шум, похожий на дуновение ветерка у моря: звон бокалов и смех.

— Сегодня там шумно, — сказал мальчишка за стойкой портье. — Наш старый Вениамин отмечает день рождения.

По легкомысленному подмигиванию, которое он адресовал Алёне, было заметно, что он тоже успел принять участие в торжестве.

— Для тебя — Вениамин Витальевич, — холодно сказала Саша, проходя мимо. — Имей уважение к старшим.

Вениамином оказался полный краснолицый мужчина, памятный по шахматной игре с тощим хитрым казахом, когда Алёна и Юрий знакомились с постояльцами. Сегодня на нём были брюки, испятнанные с одной стороны фруктовым желе, и рубашка навыпуск с галстуком тёмно-коричневого цвета. Лицо исковеркано смущённой, явно непривычной мужчине улыбкой.

Наклонившись к самому уху, похожему на пельмень, один подвыпивший завсегдатай желал ему встретить следующий день рождения дома. Мужчина кивал, его лицо становилось всё более задумчивым. Юре показалось это в порядке вещей. Они поздравили именинника: сначала Александра, сердечно заключив его в объятья, потом Алёна от лица их двоих, выпили за его здоровье и присоединились к празднованию. Спустя какое-то время они вдруг обнаружили себя в противоположном конце помещения, за уютным деревянным столиком, пропитавшимся запахом кальяна и зелёного чая — в компании двух молодых людей. Была уже глубокая ночь. Большинство гостей разошлись, только возле стойки ещё варились в собственном соку несколько завсегдатаев, поднимая бокалы за здоровье именинника, — сам он тоже отправился спать. Юрий не слышал, чтобы за весь вечер он произнёс хотя бы слово.

— Наверное, не стоило всё это рассказывать первым встречным, но я бы, наверное, лопнул, честное слово.

Новый знакомец говорил чуть не шёпотом; возможно, причина была в изрядном количестве вина, которое он употребил. Его ощутимо вело влево, и подруга придерживала его голову руками у своей груди.

Этих двоих они видели впервые. Мужчина на вид немного младше Юры, красивое лицо без единого волоска на подбородке (Хорь со своей щетиной почувствовал себя небритой обезьяной), типичный пай-мальчик, в глазах которого плясали чёртики. Похож на Ривера Феникса образца девяносто первого года, когда он вместе со столь же симпатичным и молодым Киану Ривзом снимался в своей лебединой песне, «Мой личный штат Айдахо».

Женщина выглядела старше. Ненамного — быть может, года на четыре. Впрочем, есть тип женщин, которые всегда выглядят старше своих спутников, и есть тип смазливых, молодых людей с тонкими чертами лица, которые нравятся женщинам постарше. Словом, они подходили друг другу, как борщ и сметана. Высокая, прямая, совершенная, как греческая статуя, с роскошными чёрными волосами, прихваченными у шеи простой синей лентой. На ней не было вечернего платья — джинсы и простая белая футболка, — но отводя взгляд, Юрий ловил себя на мысли, что видит краем глаза его очертания. Тени от драпировок и густой уют ковров одевали её щуплые ноги в прекрасный вечерний наряд. Её звали Мариной, его — Владиславом, и они будто вывалились прямиком из телевизора, танцуя весёлое пьяное танго.

Алёна сидела с напряжённой спиной. Видно было, что ей не нравится то, что она услышала, и этот разговор вообще.

— Мы не раскаиваемся, — повторил Слава. — Я знаю, что так не должно быть, не такому учат детишек в детских садиках, но так уж получилось. Да, мы любим друг друга. Да, я всё ещё женат. Давно бы уже снял, но не идёт никак, паскуда. У меня суставы как у носорога.

Улыбаясь, он показал безымянный палец с кольцом. У Марины кольца не было, не было у неё и никакого раскаяния по поводу того, что происходило между ней и Владиславом. Она вообще мало говорила. Алёна уставилась на неё как удав на кролика, однако то, как Марина держала голову Славы, как она гладила его по волосам, отдельные, редкие, но крупные, как прекрасные мотыльки, слова, обращённые к нему, пустили трещину по гордому гербу на щите Алёны Хорь.

У Владислава осталась семья в Питере — жена и ребёнок, девочка шести лет. О дочери он говорил с нежностью, о жене — как о несчастном случае, не смертельном, но неприятном, случившемся довольно давно — но недостаточно давно, чтобы забыть. Судя по тому, что жили они в этой гостинице уже не первый месяц, его брак был давно и безнадёжно разрушен. Если не де-юре, то де-факто.

— Я перегонщик машин, — небрежно ответил Слава на вопрос Юры. Он всё ещё улыбался: — Последний заказ стоит на заднем дворе. Ставлю бутылку Джека против «Колокольчика», что заказчик уже нанял бандитов. Порше гэ тэ девятьсот одиннадцать, девяносто восьмого года. Могу дать покататься.

Он отхлебнул вина и прибавил:

— Я пытался даже сдаться мужику из двадцать шестого номера — он точно следак, всё время что-то вынюхивает, — но я его не заинтересовал. Видимо, занят рыбой покрупнее. Хотя его дело, видимо, зашло в тупик. Целыми вечерами сидит и пялится в телек.

Он обнял подругу за плечи и притянул к себе.

— Марина тоже приехала издалека. Правда, милая? Расскажи.

— Из Азова, — сказала она, больше ничего не прибавив.

— Она путешествовала автостопом, — сказал Слава, сделав большие глаза. — Всё сложилось бы по-другому, мчись я по трассе на скорости в сто пятьдесят как раз в то время, когда она голосовала, выставив вверх свой совершенный большой пальчик, измученная дорогой, но всё равно прекрасная… я бы подобрал её, и мы укатили бы в закат. Замечательная история, правда? Но всё вышло гораздо прозаичнее: мы встретились прямо здесь, за завтраком.

Марина фыркнула.

— Автомобили меня не интересуют.

— Даже «Порше»? — игриво спросил её кавалер.

— Мы это уже обсудили. Она всё равно не твоя.

Слава притворно закатил глаза. Юра улыбнулся, и даже Алёна не смогла удержаться от смешка.

Марина тоже пила, и изрядно, её спокойная уверенность медленно превращалась в пизанскую башню. Не прошло и двух часов, как супруги наблюдали страстный поцелуй в исполнении новых знакомых — они трогали друг друга за плечи, как подростки. Глядя на жену, Юрий думал: посмотри! Только ли молодость это? Из обоюдной нежности, которую эти двое испытывали друг к другу, можно возводить города. Алёна думала о том же — под столом она положила руку на его колено.

— Мы сбежим, — заговорщически сообщил Слава, нагнувшись и практически распластавшись на столешнице. От него разило спиртным и чесночными гренками. — Этой штучке нечего терять, а я… я позвоню домой и объяснюсь.

— А что ты скажешь ребёнку? С девочкой тоже объяснишься? — спросила Алёна. Её голос звучал миролюбиво, но Юрию было очевидно, что там щёлкают взводимые курки. Он надеялся, что Слава тоже их слышал.

— Её зовут Снежанна, — Слава сразу посерьёзнел. — Настоящая милашка, и мне… положа руку на сердце, будет очень грустно, если она не захочет меня видеть. Я не собираюсь от неё отказываться, но её мать…

Он действительно положил руку на сердце, на лице появилось какое-то новое выражение. Что-то, похожее на горстку хвороста, который вспыхнул от случайной искры и сгорел за несколько секунд. Марина высвободилась из его объятий, окинула своего кавалера долгим и, кажется, сочувствующим взглядом. Сжала своей рукой, тонкой и изящной, его руку, всю в мозолях от руля.

— По крайней мере, я собираюсь посылать ей деньги. Быть может, даже оплачу образование — если будет всё в порядке с работой.

Юра пожал плечами, видя как Алёна втягивает коготки обратно. Может быть, просто остыл семейный очаг — такое бывает. Но то, как он говорил о дочери, а ещё очаровательная небрежность в речи, одежде, причёске располагали к нему сразу и безоговорочно. Он с ухмылкой рассказывал, как их сторонятся местные жители и постояльцы гостиницы, делился несущественными секретами, мило спорил с Мариной, умел слушать, и даже спросил, зачем они сюда приехали.

Вопрос оказался настолько неожиданным, что Юра с Алёной переглянулись в замешательстве. Хорь видел, как дёрнулся вниз уголок её рта, как расширились зрачки, и поэтому соврал, вспомнив недавнее плодотворное общение с Александрой:

— Да на улице буклет всучили. «Зелёный ключ», написано, пристанище для усталых. Мы оба как следует уработались за прошлую неделю, поэтому быстренько собрали пожитки, взяли отпуска и прикатили сюда. Только, кажется, немного опоздали.

Слава смеялся так, что на хрустальном подносе возле мойки зазвенели стаканы.

— Ну, озеро и леса никуда не делись, — сказал он, — Так что гуляй — не хочу. А многие здешние постояльцы вполне потянут на тихопомешанных. Так что не извольте беспокоиться, мой господин, вы прибыли по назначению.

У Юрия заложило нос — последствия дневной прогулки и нервного напряжения — но он был этому только рад. Он не чувствовал запахов, но ощущал, как они плавали вокруг, погружая его будто бы в горячее молоко. Бокал, из которого отпивала Марина, светился изнутри, превращаясь в затейливые песочные часы, отмеряющие, сколько времени осталось до конца его воздержания. И, чёрт подери, Юрий готов был поклясться, что песка в верхней части почти не осталось!

Что такого, если он напьётся? В конце концов, они в отпуске. Будет ли это сюрпризом для Алёнки? Да я вас умоляю, она, наверное, давно бы уже делала на него ставки, если бы было с кем! «Пять сотен на то, что он будет в стельку пьян уже к пятнице!»

Голос разума не спал; именно он своими заскорузлыми пальцами с длинными ногтями заткнул ему ноздри. «Ты подведёшь её».

«Нет».

«Ей нужен ты, а не слюнявый идиот! Когда понадобится совет…»

«Господи, да это просто милый маленький провинциальный городок в европейском стиле! Что может случиться, если я выпью немного вина и расслаблюсь?»

На это голосу разума не нашлось что возразить. Дурные предчувствия не примут ни в одном магазине, даже вместо десятирублёвой купюры.

— Что с тобой? — спросила Алёнка, и Юрий почувствовал, как шею щекочут её волосы. Противно, как прикосновение паутины. — Устал? Пойдём спать?

— Ничего. Просто не очень хорошо себя чувствую.

— У меня есть аспирин.

— Ещё посидим. Я закажу вина.

Он поймал взгляд Славы.

— Составишь мне компанию?

— Только на один бокал, друг. Мне нужно эскортировать мой полный золота корабль в тихую гавань.

Алёна поняла. Юрий не видел, как на луну её зрачков набежали облака — он старательно отводил взгляд, — но знал, что так оно и есть.

Несколько минут спустя она пошла спать. К этому времени бокал вина Юрия был уже пуст, и его место заняла бутылка кизлярского коньяка. Когда она опустела на треть, отбыли и Слава с Мариной.

Юра оставался в баре один — думал, что до закрытия, но оказалось, что двери здесь не закрываются никогда, разве что расходится персонал, оставляя для единственного посетителя скудный свет нескольких светильников в узорчатых абажурах. Алкоголь был в свободном доступе, требовалось лишь занести в специальную тетрадь количество выпитого и номер комнаты. «Всё наше — ваше» — гласила обложка. И ниже: «Мы надеемся на вашу честность». «Подпиши себе договор с дьяволом», — бурчал Юрий, листая тетрадь. Ему стало противно. Почему всё должно быть так просто? Почему не исчезает чувство, что тебя выпустили из тёмной комнаты погулять… по лабиринту из колючих зарослей, где вся свобода ограничивается выбором направления? Куда идти — вперёд или назад?

Эта мысль стала последней ясной на этот день.

Блог на livejournal. com. 21 апреля, 02:07. Попробуем забыть обо всём сверхъестественном и займёмся наконец делами.

…Дети, особенно маленькие, легко могли нагнать на меня жути.

Я буквально видел, как правый их глаз, источающий полное присутствие и страсть к познанию мира, контрастирует с левым, в котором по-прежнему живут первобытные чудовища, населяющие грань снов и яви. Иногда я думаю — каково это, иметь собственного ребёнка? Держать на руках незавершённого человека, в глазах которого видишь всё, что пугало и радовало тебя каких-то тридцать лет назад.

Попахивает настоящим безумием.

С другой стороны — для чего большая часть людей живёт на земле, если не для того, чтобы в нужный момент впасть в безумие материнства и отцовства?

Семья, что жила тут до меня, без сомнения, была безумна. Один за другим дети появлялись на свет, разбирая, как воробьи оброненную на базаре краюху хлеба, по кусочкам рассудок родителей. Да… я чувствую это в воздухе. После рождения девочек эта семья перестала быть обычной.

Я вновь вытащил на свет Божий их историю — на этот раз без всякого пиетета. Аккуратно сложенные в стопки фотографии и письма разлетелись по комнате, словно опавшие листья под ударами ветра.

Итак, три похожие друг на друга девчонки. Одну из них я только что видел в коридоре в несколько… изменённом виде. Почему-то я был уверен в земном происхождении этого существа. У меня в голове достаточный исторический пласт из книг, фильмов и жизненных историй, чтобы сделать выводы: в этой семье было не всё в порядке.

Я долго рассматривал фотографию родителей, устроив её на коленях. Надпись ручкой на обороте гласит: «Июнь 1959». Пара улыбается; здесь они ещё молоды и бездетны. Похожи на два солнечных зайчика, которые хитрым смещением отражающих поверхностей и волею судеб нашлись в одной плоскости. Что заставило их измениться? Только ли рождение детей? Ведь без сомнения, они изменились. Взглянем на последующие снимки. 1965? Всё ещё счастливы. Любят своих детей, которые уже начали появляться на свет. А потом…

Здесь я вынужден сделать отступление. На самом дне ящика, в коробке из-под помадки, я нашёл кипу документов, оставшихся ещё с советских времён. Не знаю, имеют ли они ещё юридическую силу. В моём маленьком мирке никакие больше бумажки не имеют силы. Из денег я от нечего делать наделал самолётиков, а в паспорте с дьявольским хохотом подрисовал себе на фотографии усы. Большинство найденных мной бумажек пригодятся позже, когда закончится туалетная бумага. Ниже список тех, которые я посчитал важными для восстановления истины:

— Свидетельство о смерти Соломатиной Таисии Петровны от 12.07.1989. Написано от руки на бланке с символикой Союза Социалистических республик. Причина смерти: инфаркт миокарда на фоне тяжёлой кахексии. Чёрт бы меня побрал, если я знаю что это такое!

— Свидетельство о смерти Соломатина Елисея Геннадьевича от…

Если первое свидетельство я пробежал глазами и отложил в сторону, то здесь мой взгляд задержался. Указан только год — 1982. Кажется, следом стоял знак вопроса, но его очень умело превратили в неидентифицируемую закорючку, да ещё и перечеркнули.

Дальше до самого конца документа неведомый секретарь, привыкший заполнять такого рода бумаги, чувствовал себя не в своей тарелке. Все штампы находились ровно там, где должны, а наклон букв можно было измерять специальным угольником. Но. Но… Если можно было изобразить смятение-которое-пытаешься-спрятать в самых заурядных словесных формулировках — то вот оно, здесь. Светит из каждой буквы «а», филигранные изгибы которой выведены с особым, почти маниакальным тщанием, из каждой «в», напротив, отчаянно-небрежной.

В самом низу страницы, там, где проставляют дату оформления документа, значилось что-то совсем уж несусветное: 20.07.1989. То есть свидетельство о смерти Соломатина Елисея Геннадьевича оформили ЧЕРЕЗ СЕМЬ ЛЕТ ПОСЛЕ кончины, а причина смерти не указана вовсе. Никогда о таком не слышал. А вы?

Глава 7

Одинокие как никогда

1.

Алёна вышла из дома утром. Она проснулась, когда муж заползал в постель, дымящийся от выпитого и бурчащий под нос проклятья, слышала, как упали на пол очки, и после этого уже не смогла заснуть. Луна висела в небе как огромное понимающее лицо, лик божества, в которого никто не верит. Оно словно говорило: «Давай, поделись со мной. До тебя, как и до меня, никому нет дела. Так сядем на крыльце и будем говорить о забытом и наболевшем».

Она едва не поддалась соблазну, как заправский лунатик, встать и выбраться через окно наружу, по карнизу до пожарной лестницы, в парк, похожий на мираж. Пройтись босиком по траве, перешагивая выложенные красным камнем дорожки, искать ответы там, где их нет, и демонстративно не замечать их там, где они есть. Вертясь с боку на бок, она поразилась, как вообще смогла заснуть. То, что произошло вчера… словно ужасный, до дурноты плохой рассказ от прекрасного писателя. Нельзя бросить на середине, подложить книжку под ножку стола или подарить недругу, как поступаешь с любой другой плохой книгой. Нужно начать всё сначала и ответить себе на один простой вопрос — для чего всё это? Если для этого придётся повторно подставить свою грудь под нож, то так тому и быть.

Алёна заставила себя дождаться первых проблесков утра, и только тогда встала. Муж храпел, как ни в чём не бывало. Он забрался в постель как был, в одежде. Рубашка задралась, и пряжка расстёгнутого ремня впивалась ему в живот. Ботинки валялись, словно выброшенные морем почерневшие куски дерева, у двери, под прошлогодним календарём. Влезая в джинсы, Алёна изучала своё сердце. Стенки его, на уступах которых в хорошие дни распускались цветы, сейчас покрылись ледяной коростой.

Многое нужно сделать. И начать лучше прямо сейчас.

Когда она спустилась вниз, женщины из клуба ранних пташек гусиной походкой тянулись в кафе.

— Присоединяйтесь к нам, — миролюбиво сказала Саша. — Сегодня кашеварит приглашённый повар, Дамир. У него собственный ресторан на Туманной, но он всё равно находит время, чтобы баловать нас, старых клуш, своей стряпнёй по четвергам и воскресеньям. Настоящий праздник живота. Она втянула носом воздух.

— Гренки должны быть изумительны!

Алёна вежливо отказалась.

— Мне не помешает прогуляться. Как считаешь, стоит спросить у портье зонт?

Саша бросила взгляд в окно, где садовник, укутавшись в бесформенный короткий плащ с капюшоном, работал с живой изгородью, и уверенно сказала:

— Он его не даст. Сегодня будет сухо. Перед дождём у меня всегда начинает хрипеть в груди, как будто, знаешь, трактор заводится.

Она засмеялась, а потом посерьёзнела, наставив толстый, широкий, как пятирублёвая монетка, ноготь на девушку.

— Твой муж вчера дал маху. Может, стоит присесть, отдохнуть, и дождаться пока он проснётся? Или присоединиться к нам и всё-таки попробовать вкуснейшие гренки на планете.

— Он увезёт меня отсюда. Сразу, как только проспится. Увезёт, а мне ещё нужно сделать нечто важное.

— Конечно, кто бы сомневался, — мягким голосом сказала Александра. Голоса её подруг доносились из глубины кафе, где они шумно рассаживались и просили принести кофе и сливки. — Он попробует уехать. Но ты сейчас выйдешь за дверь и зароешься в свои проблемы, как якорь в ил. Ты никуда его не пустишь. Так что лучше подумай хорошенько.

Она возвела глаза к потолку.

— Рано или поздно каждый остаётся в абсолютном одиночестве. Так стоит ли приближать этот момент?

Алёна ногтями содрала болячку на локте, но даже не заметила этого. Ей было страшно.

— Он первый начал, — сказала она, чувствуя, что лучше было бы промолчать. — Обязательно нужно было оставаться вчера в баре? В девичестве я смотрела на всех этих несчастных женщин с синяками и опухшими от слёз и бессонницы лицами и думала: «Как можно быть такими бесхребетными дурами?» Никогда не замечаешь, в какой момент всё это начинается, и…

«…И насколько большая в этом твоя вина?» — закончила про себя Алёна. Она проглотила густую слюну.

Саша слушала, склонив голову на бок. Потом сказала:

— Мне пора. Теперь тебе придётся смотреть по сторонам за двоих. С одиночками в любой момент может произойти множество плохих вещей.

— Я вернусь через два часа, — сказала Алёна, вытянувшись по струнке. Она не могла заставить себя поднять глаза и взглянуть в лицо Александре, спокойное и душистое, как сдобный пирог. Знающее. И потому наблюдала, как играет свет на обручальном кольце. — Просто хочу кое-что для себя выяснить. А вечером мы уедем. Насовсем. И больше никогда сюда не вернёмся.

Саша не ответила. Она шла к столовой, и сквозь лёгкую блузку проглядывала застёжка лифчика. Эта женщина игнорировала сквозняки и дурную погоду, которая совала свои длинные пальцы сквозь открытые окна и многочисленные щели в рамах, с достойным её габаритов высокомерием.

Алёна не стала брать машину. За ключами нужно было возвращаться в номер. Не то чтобы она боялась разбудить Юрия — в таком состоянии он проспит ещё как минимум часов пять, — она испугалась что Александра, увидев через дверной проём кафе как она поднимается по лестнице, решит что она передумала, и обрадуется раньше времени.

Поэтому она пошла пешком, узнавая названия улиц и останавливаясь, чтобы вспомнить детали их вчерашнего путешествия. Не спрашивала дорогу — и никто не стремился приблизиться, чтобы спросить, не заблудилась ли она.

Холодно, аж до дрожи. Небо неподвижно; вот-вот начнёт стонать, как беременная корова, которой не терпится разрешиться от бремени. Люди, пригибая головы и защищая от ветра уши, разбегались по работам, другие выглядывали из окон, вооружившись кружками с горячим напитком. Старики, облачившиеся в тёплую одежду, брели непонятно куда.

Алёна обнаружила себя на незнакомой улице, которая выглядела точь-в-точь как знакомая, если бы не трамвайные рельсы, что бежали по проезжей части. Вчера они слышали звон трамвая, но не видели его. Что ж, нужно возвращаться. И как её угораздило забыть карту!.. А вот и трамвай, выворачивает из-за угла — старинный, такие в Питере уже лет десять как не ходят, ярко-синий, с большими круглыми фарами, которые светятся как два кошачьих глаза. Первый маршрут — наверное, на весь город он один-единственный. Что это, там, на табличке под номером — нужная ей улица?

Девушка оглянулась в поисках остановки. Слишком далеко, придётся ждать следующего. Она махнула водителю, ни на что особенно не рассчитывая, но тот, притормозив, открыл для неё заднюю дверь и впустил в тёплый, светлый салон с изрисованными маркером сиденьями.

— Здравствуйте, — сказала она кондуктору, седоусому мужчине в потёртой, залатанной форме, напоминающей форму советского лётчика-испытателя, и с чёрной сумкой через плечо. — Как хорошо, что он остановился. Если бы не вы, я бы, наверное, допрыгалась бы и угодила под ливень. Меня отговорили сегодня брать с собой зонтик…

— Дождя не будет, — сказал он, даже не взглянув в окно. — Проезд — двенадцать рублей.

— Я знаю, — соврала Алёна, оглядывая салон. Почти пуст, только несколько сгорбленных пассажиров сидели впереди.

Кондуктор не стал спорить, хотя, конечно, знал, что она не местная. Великодушно обилетил её счастливым билетиком и отпустил. Алёна села позади женщины в старомодной шляпе с большим плюшевым цветком, на полах которой скопилась хвоя.

Когда спустя пять минут она покинула салон, увидев за окном знакомые очертания лошадиных морд и ограду зелёного фонтана, никто из пассажиров не пошевелился. Она хотела выйти через переднюю дверь, чтобы посмотреть на их лица, но в последний момент передумала, выскочив через среднюю и на бегу помахав кондуктору. Читая книгу в мягкой обложке, он не обратил на неё внимания.

Фонтан, как и в прошлый раз, не работал. Подойдя ближе, Алёна решила, что его вряд ли когда-нибудь включают: листву из него не выгребали уже по крайней мере года четыре, трубы заржавели, а мрамор, которым когда-то был отделан бортик, зиял трещинами и сколами. В листве сновали мыши. У одной из лошадей отсутствовала задняя нога, а остальные три были поразительно похожи на собачьи лапы. Алёна пригляделась к другим животным: ноги у них не имели ничего общего с копытами, а головы… головы были куда меньше тел, с грубыми срезами, исполненные без изящества. Будто ансамбль начал делать один скульптор (причем собирался лепить не лошадей), а закончил самый бездарный его ученик.

То же самое касалось и хвостов, которые к тому же не висели, как положено лошадиным хвостам, а изгибались под странными углами.

Алёна отошла на несколько шагов, заинтригованная, и вдруг воскликнула:

— Да это же собаки!

Действительно, больше всего тройка была похожа на собак, русских борзых, которые, стоя по трём сторонам света, готовились опустить морды к земле и взять след. Кто-то изменил их головы, из собачьих сделал лошадиными, стесав лишнее, «подстриг» хвосты и шерсть на брюхе, не особенно при этом стараясь.

Зачем ставить памятник собакам в городе, где нет ни одной псины? Быть может, они вымерли в незапамятные времена, а потом кто-нибудь из местных градоначальников, подивившись на диковинных животных, приказал превратить их во что-то более реальное? Быть может, собаки совершили здесь ужасное преступление, из-за которого даже саму их память предали поруганию? Например, ушли в леса и стали жить с волками. Судя по рассказам Саши, в иные сезоны волки были настоящей проблемой.

Размышляя, Алёна умостилась на углу фонтана, прямо под передними лапами одного из животных. Она грызла ногти и наблюдала, как за первым трамваем проследовал второй — канареечно-жёлтый.

Зачем же в таком случае памятник? Нет, она ни в коем разе не хотела умалить перед человечеством заслуги этих великолепных животных — их давно пора было увековечить. Странно было думать, что сделали это жители Кунгельва, Алёна была о них невысокого мнения.

Вокруг не было ни единой живой души. В прошлый раз возле этого фонтана толкались скорбные старушки в серых и чёрных шалях, продающие дачное наследие и курево, но сегодня все они, похоже, решили устроить себе выходной. Под ногами только хрустели мятые бумажки и сигаретные пачки.

Так и не дождавшись знака свыше (или хотя бы одной бабульки, у которой Алёна готова была скупить все овощи, лишь бы вызнать ответ), она пошла дальше. Отыскала в сцепивших руки дворах нужный. Под аркой играли дети — издалека они были похожи на маленькие заводные фигурки.

Алёна не знала, что именно собирается делать. Просто захотелось ещё раз всё проверить. Поговорить с соседями. Смогла бы она пойти в полицию и, потрясая бумажкой с написанным на ней адресом в интернете, потребовать, чтобы они вскрыли квартиру? Она долго чахла над этой мыслью, прежде чем в голову пришла идея получше: представившись старой подругой, можно заявить о пропаже человека. Теперь уже нет сомнений: Валентин существовал! Владея этой информацией, Алёна чувствовала, что может стелить себе под ноги океаны и играть на горных хребтах, как на скрипке.

Пока же она собиралась расспросить других соседей. Сегодня суббота, а значит, все они должны быть дома, и, возможно, спросонья будут достаточно неосторожны, чтобы открыть её фальшиво улыбающейся физиономии дверь.

Но визит к соседям и в полицию пришлось отложить.

Блог на livejournal. com. 21 апреля, 03:48. Возможно, это не время и не место для откровений, но… на счётчике по-прежнему «нуль», да? Значит, я могу сюда писать всё что угодно.

…Например, рассказать о выдуманных друзьях.

У каждого из нас в детстве был приятель по играм — со временем он становился всё блеклее, пока не исчезал совсем. Своего я помню прекрасно. Это ребёнок, мальчишка лет четырёх от роду, который постоянно подбивал меня на всякие шалости. Мне до сих пор кажется, что он смотрит на меня откуда-то из необъятной черноты своими золотистыми глазами. Возможно, в этом есть что-то от магии, которую могли творить наши предки, путешествуя по сновидческим мирам.

Когда я становился старше (и старше, и старше…), и мальчишка, с которым я болтал по ночам под одеялом, стал выглядеть как застрявшая в мёде муха, дед сказал мне, что время доверия прошло. Он так говорил всё время, как пророчества изрекал, шутливые, тревожные или многообещающие. За это я его и любил. В его потрескавшихся губах всегда слышался вой солёного ветра, носящегося над океаном.

«Что же теперь, кому доверять?» — помню, спросил я.

«В первую очередь ты должен начать доверять себе».

У деда был взгляд, от которого пузырилась кожа. Через прожжённые этими глазами дырочки можно увидеть суть вещей. Жалко, что тогда я был слишком маленьким для его мудрых суждений. И что потом, когда дед умер, а я подрос, не было больше никого, кто мог бы поднять полосатый шлагбаум и отпустить в моё сердце небесный поезд с сокровенными знаниями. Родители жили, максимально соприкасаясь с землёй, словно какие-то пресмыкающиеся.

Со своим невидимым другом мы общались очень тепло. Мама говорила: «Болтает сам с собой», и в голове у меня постепенно сформировался образ умного, задорного мальчишки, имя и фамилия которого: Сам Собой. Когда он начал замолкать на полуслове и исчезать без видимой причины, я забил тревогу.

«Однажды ты вовсе перестанешь о нём вспоминать. Ты целиком заполнишь свою оболочку, — с этими словами дед оттянул мою щёку, — а тот малыш окончательно уснёт. Однажды он выйдет из тебя наружу в своём собственном теле. Как лава из вулкана. Тогда уж постарайся найти с ним общий язык!»

Я пообещал, хотя слабо понимал, о чём речь. В моём воображении из плоти земли исходили комки лавы, которые, остывая, превращались в каменных людей, а те строили вокруг вулкана деревни, плясали и пели, поклоняясь непонятно чему.

Не уверен, что хотел бы, чтобы из меня что-то вышло.

Так уж случилось, что дед опустил некоторые не имеющие отношения к делу подробности, вроде необходимости в другом человеке, и что моя роль будет, так скажем, весьма опосредованной. Когда я углубился в теорию и узнал, как оно бывает (в средних классах), было уже поздно. Я всё для себя решил и не захотел делиться своим волшебным насекомым в янтаре с кем бы то ни было в целом мире. Он, маленький Сам Собой, был моим и только моим.

Именно поэтому за всю жизнь я ни с кем не сошёлся. В школе я был замкнутым молодым человеком, в армию не пошёл из-за неких «психологических проблем», которых мать отчаянно стыдилась и о которых не рассказывала даже мне. Так что я до сих пор не знаю, как по-научному называется моё расстройство. Сам бы я описал это так: «Кажется, я так до конца и не заполнил отведённое мне пространство». Оставалось ещё порядочно места для беззвёздной темноты, для чудовищ и призраков, которых я вырастил, швыряя им кровоточащие куски собственного мяса.

Я бы спросил у единственного известного мне сведущего в этих вопросах человека, но его давно уже нет в живых.

Нельзя сказать, что отсутствие каких бы то ни было связей с противоположным полом делало меня в собственных глазах неполноценным. Но я отличался, это верно. Я видел смысл в том, чтобы прожить жизнь в одиночестве. Единственной проблемой оставалась сексуальная разрядка, и тут я с юных лет находил утешение в самоудовлетворении.

Я не использовал для своих грязных занятий ни интернет, ни журналы, ни тематическое видео. Стоя над раковиной в ванной, я мастурбировал на проплывающие в голове картины и спонтанные образы, яркие, как блики на воде. У меня не было мыслей на тему того, что, быть может, в этих бликах мне являлась идеальная женщина: я никогда не обращал внимания на женщин. Возможно, всему виной моя мать — алчная, себялюбивая, уродливая мегера, единственным желанием которой было так или иначе обскакать отца…

2.

Алёна появилась на лестничной площадке как раз вовремя. Она увидела, как старческая рука поворачивает ключ в замке, который Алёна вчера мечтала расковырять пальцем. Старуха даже не оглянулась посмотреть, кто пришёл; шаркая ногами в махровых тапочках, она проследовала к своей двери, сейчас открытой нараспашку.

— Эй! — воскликнула Алёна, разом позабыв все правила приличия. — Постойте-ка!

Индианка повернулась и уставилась на неё своими блеклыми глазами, явно не узнавая. Седые патлы свисали по обеим сторонам лица, рот приоткрылся, показывая лошадиные зубы. В руках пустая миска, на пальце болтался один-единственный ключ на кольце.

Алёна вдруг с шокирующей ясностью поняла, что эта женщина топчется у самого обрыва, куда ведёт её линия жизни. Остался шаг, может, два. Ощущение такое, словно в старом, давно заброшенном доме, мимо которого она в детстве ходила в школу, открылось окно и кто-то помахал платком.

— Вы что, не помните меня? — спросила девушка, подходя ближе. — Мы встречались только вчера. Я спрашивала про вашего соседа, и что вы сказали? Что не общались с ним. Вы мне соврали!

Внутренне Алёна поражалась своему тону. Она никогда не была такой прямодушной. Что, если какое-то из этих слов столкнёт старуху с уступа, на котором она держится, быть может, из последних сил?

— Ах, — прошамкала старуха. — Ох. Я никому не врала, моя милая. Я просто кормлю птицу.

«Моя милая» прозвучало как скрип дверной петли. В словах этих не было ничего заискивающего.

— Птицу? — спросила Алёна, почувствовав, как сердце громко бухнуло в груди. — Какую птицу?

— Заморскую.

— Чья она? Валентина?

— Этого мальчика? — старуха встала на коврик перед дверью и, словно этот простой, ничего не значащий факт заставил её почувствовать себя дома, принялась задумчиво вращать в руках миску. На её дне, среди шелухи тыквенных семян, Алёна разглядела нарисованную розу. — Да, его.

— Вы даже не знали как его зовут, но при этом так запросто ходите в его квартиру и кормите попугая?

Старая индианка пожевала губами, будто бог знает за кого принимая Алёну, пыталась сообразить, предлагала ли она ей чаю. Из её квартиры доносились звуки телевизора.

— Он зашёл ко мне как-то. Меня не было дома, но он отдал ключ сынульке. Попросил четыре дня покормить птаху, пока, дескать, в отъезде будет, и Васька зачем-то согласился. Сыночек мой тогда ещё нормальным был, каши мимо рта не проносил, как сейчас. Я не хотела туда ходить, но бедное животное голодало. Ходил Вася, он вернулся и говорит: «Ты чего переживаешь? Нет там давно уже никого. Ни злой матери, ни дочек её несчастных. Только этот мужик живёт — тихий, как мышь». Но мне всё равно мнилось, что там сидит что-то нехорошее. Вроде как плохой человек ушёл, а тень его осталась.

— Когда это было?

— Давно. Давно, — женщина покачала головой. — Лет шесть назад, или около того.

— Вы же говорили, что последний раз видели его пару лет назад?

— Да нет же, как уехал этот молодчик, так и вернулся. Это было летом, уезжал он за какой-то надобностью на родину к себе. Вернулся через три дня, как и обещал. Только ключ не забрал. Я тебе рассказала вчера всё, как было.

— А, вспомнили меня, значит? — обрадовалась девушка.

Старуха молчала, наблюдая, как ползёт к краю лестницы грязный ком слежавшейся пыли. Вороньи глаза говорили: «Я помню снег в ноябре пятьдесят четвёртого. Конечно, я тебя помню, наглая чертовка».

Вдруг она продолжила:

— Много времени прошло. Вася пережил удар и стал другим. Однажды он сказал: «Птичка голодает». Он плакал, стучал ладонями по стене, так, что фотографии со стен попадали, и я вынуждена была снять ключ и пойти туда. Я думала, что помру там на месте, прямо в прихожей, но видно, не пришло ещё моё время.

Из телевизора в квартире донёсся взрыв смеха. Она наклонила голову, прислушиваясь и пытаясь понять, много ли пропустила из любимой телепередачи. Очевидно, что реклама закончилась давным-давно.

— Я зашла, покормила животину, вышла живой и невредимой, и возвращалась туда в дальнейшем не раз, — длинные пальцы разобрали волосы на макушке и поскребли плешь. — Может, иногда забывала, но птица эта всё щебечет, а значит, годна я ещё на что-то. Окошко вон кто-то расколотил. Я за свои деньги стеклить не буду.

Она положила плошку в один из огромных карманов халата и сложила руки на груди в спокойном ожидании. Алёна наклонилась вперёд. Мурашки бегали у неё между лопатками.

— Куда пропал Валентин? Вы знаете?

— Уехал он или нет, чёрт его разберёт. У него и вещей-то, похоже, своих не было, — старуха фыркнула. — Этот скряга не выбросил даже паршивых кружек с отколотыми краями, даже постельного белья. Там всё проклято. Везде кровь. Её отмыли, но она есть. Сама посмотри.

Она говорила и говорила, но Алёне показалось, что старческий голос звучит неуверенно, иногда с долгими перерывами, во время которых старуха будто копалась в памяти, стараясь вытащить на свет старые страхи.

Дождавшись очередной паузы, девушка сказала:

— Я хочу взглянуть.

— Ась?

— Хочу посмотреть на эту квартиру, — терпеливо объяснила она. — Мне важно понять, куда пропал мой друг.

Алёна не думала в тот момент ни о полиции, куда совсем недавно собиралась обращаться, ни о муже, который наверняка начал грести прочь от своих абсентовых снов и скоро проснётся в одинокой холодной постели. Откровенно говоря, она была близка к тому, чтобы вырвать ключ из рук старухи.

Девушка пропустила мимо ушей шаги из глубин коридора квартиры. Телевизор стал звучать глуше, будто на него набросили одеяло… хотя скорее, кто-то встал в проходе, мешая току звуковых волн. Кто-то, кто извлекал из грудной клетки мягкие курлыкающие звуки, услышав которые, старуха подняла голову и принялась жевать губами. Она не слишком понимала, что от неё хочет эта женщина. Зачем им говорить? Разве сын не предупреждал когда-то, чтобы она сторонилась чужаков? В этом городе есть добропорядочные жители, но не те, что селятся в гостинице. Бедняги спасаются бегством от себя самих. Им нельзя доверять, с ними нельзя разговаривать. Они здесь ненадолго: или вскорости исчезнут без следа, или ассимилируются, купят квартирку на окраине и будут устраивать свой тихий, скромный быт, стараясь, чтобы ничего не напоминало им о прошлой жизни. И только годы спустя с ними можно будет завести знакомство…

Она неожиданно сдалась. Взглянула на ободранный порог, возле которого скопился сор, послушала тяжёлое дыхание в коридоре. Человек сделал несколько шагов по направлению к полоске света от диодной лампочки в парадной, но выходить не собирался. Нет. Он уже давно никуда не выходит.

— Ну хорошо. Пойдём. Ключ я тебе не дам, а взглянуть позволю только одним глазком. Здесь не картинная галерея.

Старуха повернула ключ в замке, миска в кармане халата гулко стукнулась о дверной косяк. Алёна, борясь с желанием обхватить руками голову, спрятаться в собственный воротник, тихо зашла внутрь — добровольная жертва, готовая быть погребённой под завалом чужих воспоминаний.

Дверной глазок нимало не походил на человеческий глаз. Из коричневой обивки двери торчали волокна пуха. Несмотря на ниточку свежести, которую как в игольное ушко продел в расколоченное окно октябрь, стойкий запах нежилого помещения не давал дышать полной грудью. На столе в залитой светом кухне (облака за окном разбрелись, обнажив краешек солнца) — ваза с останками ромашек. Ни следа пожара, как и буйства красок, что так живо описывал Валентин. Камень, о который Алёна вчера содрала руку, валялся под столом. Ручка двери в ванную укутана паутиной. У входа на кухню лежали комочки, похожие на мышиный помет. Сделав несколько шагов, девушка споткнулась о груду журналов, сваленных прямо на полу. Облако пыли поднялось и повисло в воздухе, как большой восклицательный знак. Индианка, шедшая сзади, осуждающе покашляла и прикрыла рот рукавом.

Алёна помедлила, выбирая между двумя комнатами, и в первую очередь зашла в ту, что в дневнике называлась «комнатой девочек». Всё как по описанному. Не оглядываясь, она опустилась на четвереньки и заглянула под ближайшую кровать. К одной из дальних ножек прислонился тряпичный кролик, не похожий сам на себя. Фанерные листы с внутренней стороны кровати казались чёрными от слоёв краски. Похоже на наскальную живопись… в каком-то смысле это и была наскальная живопись, творчество трёх маленьких людей, которые, заключённые под сводами бетонной пещеры, обеспечивали себе таким образом глоток свежего воздуха… пусть и пропитанного запахом лакокрасочных изделий.

Теперь главное. Она поднялась на ноги и, не отряхивая ни коленей, ни испачканный край пальто, твёрдым шагом направилась во вторую комнату, ту, которую хозяин достаточно претенциозно называл своим редутом. Первое, что она увидела, был белый кинескопный монитор, похожий на раскрытую пасть акулы. Стол, покрытый царапинами, два стула с отваливающимися спинками. Декоративные элементы и подлокотники кое-где были зафиксированы синей изолентой. На подоконнике горшки с засохшими цветами, а некоторые просто с твёрдой землёй. Тяжёлые зелёные шторы годились бы разве что на обшивку крышки гроба. Продавленная кровать с небрежно брошенным на простыню пыльным одеялом — стоит ударить по ней ладонью, как в комнате будет невозможно дышать. Отвратительное кресло, укутанное в клеёнку как мумия в бинты. Выдвинутые ящики комода. Болты, гайки, какие-то инструменты рассыпаны по полу. Это, конечно, разруха и запустение, но ни следа тех ужасов, о которых писал Валентин. Где-то здесь должно быть письмо от средней дочери, словно маячок в кромешной темноте, и дневник матери, будто помехи, которые прерывают радиопередачу. Кстати, о звуках… где граммофон? Вот же он, мирно стоит на полу, накрытый какой-то тряпкой. И рядом, как раз там, куда в хороший день могли добраться солнечные лучи — клетка с попугаем. Кто знает, почему соседка не поставила её ближе к окну? Быть может, думала, что яркая птаха больше похожа на пластмассовую игрушку, чем на живое существо.

Если говорить откровенно, Алёна тоже так подумала. Попугай сидел совершенно неподвижно, глядя на них глазом-бусиной. Красный хвост походил на огонёк спички. Дверца была закрыта, на дне клетки валялся всякий мелкий мусор вроде бычков, скрепок, каких-то колпачков (непонятно, как он туда попал). В большом количестве кожура от семечек (свежие старуха насыпала в кормушку, а в поилку налила воды; похоже, к еде попугай не притронулся), ещё несколько зелёных и коричневых перьев, а также одно красное, похожее на каплю крови. Они поселили в сердце Алёны тревогу.

— Чипса, это правда ты?

Старуха ждала. Попугай тоже. Алёна опустилась на корточки. Сложно сказать, насколько это животное вписывалось в картину мира, которую нарисовала для себя девушка. Валентин писал, что похоронил её в картонной коробке из-под консервированных томатов… Оглядевшись, девушка нашла её в числе нескольких других коробок, задвинутых за шкаф.

— Мы не знакомы, — сказала она птице. — Но я знала твоего хозяина.

Попугай повернул голову. Выглядел он неважно.

— В городе есть ветеринары?

— Да кто ж их знает? — подала голос старуха. — Даже если есть, разве видали они подобное чучело? Скажут: «Это не птица, а демон», и будут правы. Иногда он болтает что-то таким бесовским голосом, и тогда я бегу со всех своих костлявых ног отсюда подальше.

— Можно, я заберу её с собой?

Алёна думала, что старуха сразу согласится, но она задумалась:

— А вдруг вернётся этот мальчик? Вдруг он постучится ко мне и спросит: «Ты кормила моего попугая, как я просил?», и что я на это скажу? Что отдала назойливой девке, которая сегодня есть, а завтра — исчезла без следа?

— Я не исчезну. Я живу здесь, в гостинице. Оставлю вам телефон. Позвоните и спросите Алёну Хорь. Поверьте, если Валентин появится, я примчусь сюда сразу же, не успеете опомниться.

— Милая моя. Я прекрасно знаю, как ненадёжны человеческие судьбы. Они как цветы в хрупких вазах — чуть подует ветер, и вот лежит уже груда осколков. А цветок улетел и не сказал куда, и вернётся ли когда-нибудь, — старуха смотрела снизу вверх в глаза женщине, облизывая белесым языком уголок рта. — Твои планы остаться или уйти — не более чем эта ваза.

Алёна не на шутку разозлилась:

— В таком случае вам можно не опасаться, что мой друг внезапно объявится. Он ведь тоже был приезжим. Может, его уже нет в живых?

Старуха молчала так долго, что солнце успело закрыть облако.

— Забирай, — сказала она наконец. — Забирай и уходи. Моя вахта закончилась.

Она пошла по коридору к выходу, и Алёна поспешила следом, неся клетку за приделанное сверху кольцо. Попугай расправил крылья, пытаясь удержаться на жёрдочке, мусор посыпался на пол, отмечая их путь, как цепочка следов отмечает путь пилигрима в пустыне. Лампочка моргнула над головами. Перед тем как покинуть квартиру, Алёна заглянула в ванную, увидела белеющую в полутьме раковину, трубы, все в ржавых подтёках, и, ощутив приступ тошноты, бежала оттуда, словно побросавшие вилы восставшие крестьяне перед многочисленной армией.

Сын старухи выглядывал наружу через приоткрытую дверь своей квартиры. Он увидел бабку, медленно запирающую дверь квартиры напротив, увидел Алёну, держащую перед собой клетку с попугаем, и плотнее укутался в покрывало теней.

— Птичка ушла, — пробормотал он. — Птичка ушла… но она вернётся. Мы будем ждать, и она прилетит домой.

3.

Где-то ругались. Сначала это был просто разговор на повышенных тонах, мужской голос звучал увещевающе, женский — словно рёв воды в трубах. «Вот теперь здесь всё как в обычных гостиницах», — хотел сказать Юрий. Когда-то в юности, ещё до того как он занял спокойное, тёплое, несмотря на довольно низкие зарплаты, местечко преподавателя, он основательно поколесил по стране, работая страховым специалистом. Компания снимала ему комнаты в самых дешёвых отелях, в старых советских зданиях, нередко переоборудованных из общежитий. Продавленные кресла в фойе, через дорогу столовка, на углу — рюмочная, под окнами по ночам поют песни пьяные подростки. Он засыпал под шарканье по коридору, под чей-то плачь и неверный топот по лестнице, будто там поднималось странное трёхногое существо. Эта ругань, звучащая до ужаса обыденно, всколыхнула в нём воспоминания, заставила неприятно заёрзать в кресле. Учитель стал думать об их с Алёной отношениях, похожих на яхту, дрейфующую жарким полднем в ожидании бриза. И всё бы ничего, но только минувшей ночью налетел шторм, который оставил от парусов одни лохмотья.

Нужно было бы извиниться…

Да нихрена! Она сбежала, пока я спал. Куда? Куда — ясно. Только тот факт, что голова ещё порядочно кружилась, пригвоздил задницу к обивке дивана, вынудив бросить ключи от машины обратно на стол возле двери.

Юра злился, так, как не злился ещё никогда. Разорвал на клочки пачку вишнёвых «Кисс» с оставшимися сигаретами и разбросал по дивану. Достал их холодильника бутылку пива и пил прямо из горла, поглядывая на дверь — пусть первое, что она увидит, когда войдёт, будет то, как двигается его кадык. Но первую бутылку он допил прежде, чем она пришла. И вторую тоже. Повторить, против обыкновения, не хотелось. Он сидел с пустотой внутри и распухшим животом, положив очки на колени и потирая глаза. Алёна зашла, тихо разувшись, сняв и перебросив через руку пальто, поставила на стол клетку с птицей, дорогой трофей, который непутёвый отец семейства привёз в подарок своим дочерям. Упала в кресло. Повисла гнетущая тишина. Многое нужно было сказать, но никто не торопился быть первым.

Потом возник этот шум. Точнее, возник-то он давно, но по-настоящему действовать на нервы начал только сейчас.

— Это Марина, — сказала Алёна. — Марина и Слава. Они…

Ого, у наших голубков тоже есть проблемы, — подумал Юра, вдруг успокоившись. Одна из бутылок, стоящих возле его ног, упала, и он принялся катать её по полу босой ступнёй. — Что ж, нужно привыкнуть. Возможно, это покажется сухой, высокопарной истиной, озвученной уже тысячи раз, но семейная жизнь без драм невозможна. Чувство, когда партнёра хочется задушить на месте, в сотни раз сильнее любви, это как вспышка фотокамеры рядом с ровным, мягким сиянием звёзд. Благодаря этой вспышке, этому прыжку в бездну, чувствуешь себя человеком, а не просто персонажем старой, забытой всеми поэмы.

Юрий не планировал весь день сидеть как истукан, он намеривался что-то делать. Раздуть огонь, как спели бы в старой песне. Сказать что-то резкое. У неё, конечно, уже готов цементный раствор и рыжие кирпичи, Алёна примется за работу по возведению стены сразу, как он откроет рот, но Хорь пообещал себе: он будет быстрее, напористее, он превратит свой язык в таран, который не оставит от её баррикад камня на камне.

Крики вдруг усилились, переместившись в коридор. Хлопнула дверь, да так, что со стола с мягким стуком свалился рулон салфеток. Женский голос дребезжал как старая пила. «Я никогда не просила тебя…», — вот что расслышал Юра. Потом всё слилось в неразборчивый шум; раздался такой грохот, что они подпрыгнули на месте. Молодой учитель почувствовал, что внутри него что-то разбилось. Склянка с водой, да. Она затушила огонь — до поры до времени.

Хватаясь друг за друга, они выскочили в коридор, пропустив нескольких человек из фойе, также спешащих на звук. Среди них была Саша. В правой её руке дымился утюг, провод которого был переброшен через шею. Обернувшись, в конце коридора Юра увидел стоящие в ряд кружки с кофе, разложенную на гладильной доске одежду, а ещё — тазик воды и электробритву. Всё вместе это напоминало страшилку, в которой обитатели небольшого городка внезапно исчезают, оставляя после себя недоеденный обед и включенные бытовые приборы. Как по хлопку в ладоши.

Возле лестницы собралась толпа. Все были необычно тихими. Супруги тянули шеи.

— Пропустите-ка.

Грузный мужчина лет пятидесяти раздвинул перед собой онемевших постояльцев. Юрий несколько раз видел его в коридоре, и один раз — курящим возле входа в отель. «Не найдётся ли у вас тридцати рублей?» — спросил он тогда, оценивающе взглянув на Хоря, и тот, подивившись несоответствию импозантности лица мужчины и вопроса, отдал ему целых пятьдесят.

Взяв за плечи, словно игрушечного солдатика, здоровяк отодвинул Славу, пробурчав: «Не нужно тебе туда смотреть», спустился по лестнице. Несмотря на внушительные габариты, шаги его были мягкими, как у кошки, ступени, которые скрипели под ногами почти у каждого, не издали ни звука, будто обрели вторую молодость. Мужчина опустился на корточки возле тела; толпа, слегка осмелев, подалась вперёд, и супруги наконец увидели, что падение с лестницы не кончилось для Марины ничем хорошим. По короткому взгляду, которым мужчина удостоил зрителей, Юрий понял: он знал с самого начала. Знал, что её уже не спасти.

— Вызовите скорую, — сказал Слава не своим, хриплым голосом. Как от взрыва петарды посреди церковной службы, от него шарахнулись все, включая Алёнку. Юра не шевелился; он как зачарованный смотрел на распростёртое внизу тело. Шикарные чёрные волосы разметались, укрывая лицо и шею, простое белое платье выглядело сугробом, из которого торчали ноги, обутые в синие туфли на низком каблуке. Одна туфля почти слетела и болталась исключительно на большом пальце.

— Прости, сынок, — покачал головой мужчина. Он был в старом пиджаке и просаленной жёлтой рубашке — словно сошёл с экранов телевизоров, прямиком из американских фильмов пятидесятых. Юрий назвал его про себя «мистер Бабочка», за несуразную синюю бабочку, которая таилась в загибах воротника. — Никакая скорая ей уже не поможет. Хотя, конечно, вызвать нужно. Для порядка.

Он обвёл глазами присутствующих.

— Что здесь произошло?

— Она шевелится, — сказала Саша, проигнорировав вопрос. Было заметно, что, несмотря на всю кошмарность произошедшего, ей хотелось вернуть себе роль первой скрипки. — Я видела, она только что пошевелилась.

Глаза мужчины на миг вернулись к распростёртому у его ног телу и задержались там ровно настолько, чтобы ещё раз удостовериться в том, во что многие пока ещё отказывались поверить.

— Такое бывает, — сказал он со вздохом, слегка рассеянно потирая лысину между двух островов тонких серых волос. — Электрохимические процессы не сразу прекращаются даже со смертью мозга. Это может давать побочные эффекты в виде сокращения мышц. Никакой мистики.

— О, господи… — Саша прикрыла пухлый рот рукой.

Мужчина молчал, не торопясь повторить свой вопрос, но подразумевая его; Слава уткнулся головой в стену. Картина над его головой, изображающая залитые солнцем поля (Юра предполагал, что для местных жителей такой пейзаж сродни фотосъёмке с Марса), накренилась. Собравшиеся заговорили все разом, и замолкли, будто выключили звук, когда снизу прибежал Пётр Петрович. За телефоном в его руках тянулся провод. Он кому-то звонил, прижимая трубку плечом к уху. Лицо его ничего не выражало, а глаза ощупывали бездыханное тело с внимательностью, с которой он, возможно, рассматривал строчки в своём монументальном журнале.

Только теперь у кого-то проклюнулся голос. Заговорила одна из щуплых, бледных женщин, тех, что любят гулять в саду за зданием бывшей лечебницы и проводят там почти весь световой день, отлучаясь только на обед, да ещё когда портится погода. Кажется, её звали Ритой.

— Он толкнул её, — сказала она, перебирая край своего простого платья в крупный белый горошек. — Я была здесь, я видела…

Слава что-то неразборчиво промычал. Шея его стремительно бледнела. Испугавшись, как бы бедняга не хлопнулся в обморок, Юра подошёл к нему поближе.

Саша спустилась по лестнице вниз. Вместе с Петром Петровичем, который оставил телефонный аппарат прямо на ступеньке (из снятой трубки доносились короткие гудки), они перевернули Марину на спину, так, что стало видно вздувшиеся на шее синяки. Голова была смещена к одному плечу, глаза приоткрыты, под веками полоски белков. Саша осторожно поддерживала голову. Было видно, как ей непросто. «Такая хорошая девочка, — повторяла она — Такая хорошая девочка. Мы все её любили». Юрий со всей ясностью для себя понял, что ещё немного, и она обнаружит в себе не только растерянность. Она обнаружит в себе гнев. Её мягкие руки превратятся в молоты, и тогда Славе не поздоровится.

— Скоро здесь будут медики… и полиция, — сказал Пётр Петрович, обращаясь к Славе. — Я рекомендую вам никуда не отлучаться.

Мужчина кивнул. Кожа на его щеках и шее натянулась и мерцала нездоровым блеском, словно натёртая воском. Вокруг кружились мошки; они танцевали в лучах света над лицом Марины, над её открытым ртом. Юрий понял откуда они взялись лишь спустя десять минут, когда во главе с Петром Петровичем все спустились в фойе, и мистер Бабочка рассеянно выложил из карманов на подлокотники кресла, где он устроился, несколько яблочных огрызков.

Рита продолжала:

— Они ругались, а я просто шла мимо. Он едва не пришиб меня дверью. Я стояла вон там, а они всё ругались. И когда он толкнул её, я не смогла ничего сделать.

Она посмотрела на свои ладони, на грязные заскорузлые ногти.

— Мои руки уже не такие, как двадцать лет назад. Как бы я смогла ему помешать? Но Господь всё видит. Господь всё видит и прощает грехи только тем, кто искренне раскаивается.

— О чём они говорили? — спросил мистер Бабочка. Теперь он стоял возле перил лестницы, крутя в руках ключ от номера. На указательном пальце правой руки был крупный перстень с чёрным камнем, показавшийся Юрию редкостной безвкусицей.

Рита открыла рот чтобы ответить — подбородок её поднялся, глаза раскрылись широко-широко, даже морщины разгладились (вот, что значит быть кому-то нужным — подумала Алёна), — когда в разговор вклинился сам Слава.

— Я не убивал её, — сказал он.

— Лжёшь, — каркнула женщина, взбешённая тем, что он попытался сорвать её звёздный час. Платье натянулось на плоской, высохшей груди, когда она сделала вдох, прежде чем продолжить. — Я видела…

Но Слава её не замечал, он отступил назад и прильнул к стене спиной.

— Мы ссорились, да, — сказал он, глядя поверх голов. Алёна, как и многие собравшиеся здесь женщины, ожидала, что он пойдёт вниз, к Марине. Сядет прямо на пол, на бурую ковровую дорожку, что стелилась по лестнице, положит на колени голову несчастной и будет её качать, как ребёнка. Ничего подобного не произошло. Взгляд Славы был направлен вверх, будто он надеялся что-то прочитать в тёмных пятнах на побелке. Юрий понимал, в чём дело. Такой же точно взгляд был у Пашки. — Она хотела уехать. Не знаю, что на неё нашло, но она вдруг заявила, что мне нужно вернуться к жене и ребёнку. Я пытался объяснить, что у нас с женой не осталось ничего общего. Я бы забрал дочь к себе. Да, она жила бы с нами здесь и была бы счастлива. Но Марина… Марина не хотела больше тратить на меня время, она хотела уехать. Выйти на трассу, поймать машину. Разве она не понимала, что разбивает мне сердце? Я знал, что это не может продолжаться вечно. Всё было уж слишком хорошо. Но почему прямо сейчас?

— Это твоих рук дело? — очень тихо спросил мистер Бабочка.

Слава вздрогнул, посмотрел на него. Продолжил:

— В Марину как бес вселился. Он сказал ей: «Беги», и она побежала. Я не толкал её, клянусь жизнью собственной дочери! Я только выскочил следом, хотел переубедить как-то, успокоить, и… увидел, как её каблук соскользнул с верхней ступеньки. Я не успел ничего сделать, понимаете? Не успел её спасти.

Он подался вперёд, заглянув прямо в глаза этой старой женщине, Рите; она вздрогнула, как от пощёчины.

— Я бы ни за что не толкнул её, ты, тупая сука, — в устах Славы эти слова звучали мягко, с почти отеческой заботой. — Она была всей моей жизнью… Я только теперь начинал жить — впервые с того момента, когда сломал ногу и не пошёл на открытие парка аттракционов на Чистых Прудах, где были все мои друзья. Впервые с того лета, когда отец с матерью сказали, что мне нужно устроиться на какую-нибудь работу вместо того, чтобы целыми днями протирать штаны в лесу за городом, кататься на лодке и жечь костры. Как будто вся моя жизнь была затянувшимся, тяжёлым сном во время болезни, а сейчас наступило пробуждение. И если ты насмотрелась по телевизору сериалов, это не значит, что в жизни всё происходит точно так же. Если ты вообразила себе, что я мог бы толкнуть любимую с лестницы вот этими вот руками, которыми я дотрагивался до её лица, кормил с ложки мороженым и помогал укладывать волосы, ты — настоящее чудовище.

Рита не могла выдавить из себя и слова. Нижняя губа её треснула от какого-то внутреннего напряжения, кровь редкими каплями падала на платье и моментально впитывалась, оставляя на крупных белых горошинах бурые пятна.

— Что конкретно вы видели? — спросил у неё мистер Бабочка.

— Как она выбежала, а потом он… — слабым голосом сказала женщина. — Я видела его сзади, его спина мне всё загородила. А затем она вскрикнула и кубарем полетела по лестнице вниз.

— То есть вы не видели, как он толкнул её?

Женщина молчала. Её щуплые ноги в сандалиях нервно наступали друг на друга, словно хотели таким образом вознести хозяйку к потолку, вернуть ей роль обвиняющей гарпии, что парит над головами, намечая себе жертву. Но это было уже невозможно.

Полиция приехала тихо, без сирен и мигалок. С ними явился доктор, пожилой господин в длинном чёрном плаще. Они с Петром Петровичем обменялись рукопожатиями (доктору хватило одного взгляда, чтобы понять, что можно уже никуда не спешить), после чего он, поставив у ног старомодный кожаный саквояж, приступил к осмотру.

— Она умерла мгновенно, — сообщил он через несколько минут.

Двое полицейских, ждущих на лестнице несколькими ступенями ниже, поднялись наверх. У обоих седые волосы, усталые лица. Глядя на них, Юрий подумал, что тому, что помоложе, наверное, не меньше пятидесяти. У старшего на залысинах проступают синие вены. Форма заправлена кое-как, галстуки топорщатся, словно сломанные в битвах мечи.

— Гражданин, — сказал полицейский с залысинами, обращаясь к Славе. Он говорил тихим, извиняющимся голосом. — Вам придётся ответить на несколько вопросов. Пройдёмте туда, где потише.

Только теперь Слава, кажется, в полной мере начал осознавать, что произошло. Детектив и метрдотель по указанию доктора подняли Марину и унесли в их со Славой двадцать первый номер, где, несмотря на холодную погоду, нараспашку было открыто окно, а на столе стояло несколько бутылок пива. Руки её безвольно болтались, длинные пальцы задевали одежду тех, кто столпился в коридоре, и любопытные с тихими вскриками отшатывались. Слава протянул к ней в руки, отдёрнул, снова протянул, как моряк, который слишком поздно пришёл к пирсу и вместо корабля застал только дымок на горизонте. А Юра вдруг ощутил, что Пашки, мальчика, потерявшего родителей, уже нет среди живых.

Блог на livejournal. com. 25 апреля, 18:48. Без названия.

…Просыпаюсь и хватаю ртом воздух. Кажется, я остался только один живой на всём белом свете. При ходьбе придерживаюсь за стены. Из-под крана течёт мёртвая вода, в вентиляцию кричи — не докричишься, а стены холодные, будто не лето, и даже не зима, а бесконечное космическое пространство.

Отогреваюсь чаем, но и чай не бесконечен.

Почти перестал есть. Всё, что мне надо — три ложки варёной картошки в день, да полстакана воды. Проходя мимо зеркала, кошусь в него, как больная лошадь на фермера, который, возможно, уже договорился с мясником о поставке третьесортного мяса на колбасу. Пушинки и хлопья пыли неподвижно висят в воздухе… или это просто пятна на роговице глаза?

По пути к компьютеру я обратил внимание, какой захламленной выглядит моя квартира. На полу пятна от пролитых жидкостей, у стула подломлены ножки, вещи разбросаны по округе, будто много лет назад их безуспешно пытались собрать в кучу, чтобы унести с собой, а потом просто бросили и в панике покинули помещение.

Сегодня что-то тревожно. Бездумно дёргаю за ручки дверей и окон. Может, я уже успел состариться в своём уединённом жилище среди чужих вещей? Может, я сижу в кресле-каталке где-нибудь в доме престарелых под присмотром молоденькой девчонки, которая проходит стажировку, пускаю слюни и брожу по дому внутри своей головы? Если так, то поскорее бы я умер.

Хорошо бы всё это действительно было галлюцинациями. Стук клавиш успокаивает. Не знаю о чём писать, и пишу об этом с детской прямотой. Прямо сейчас я пялюсь в монитор, смотрю на моргающий курсор. За окном закат, голова ватная. За горизонт заходит не солнце, а мой разум — мой покой.

Шатаюсь кругами, бормоча бессвязные слова, ломаю мебель. Любой предмет можно разобрать на составляющие. Сложное легко разбивается на простое. Мне нравится сидеть и рассматривать эти части, будь то кусок дерева или скол стекла, думать о том, что всё это принадлежало когда-то живой природе.

Хочу, чтобы меня стёрли, как Чипсу и полдюжины моих горшков с цветами…

4.

В полном молчании все спустились вниз, в фойе. Пётр Петрович принёс из кафе полный кофейник, разбудил мальчишку-сменщика, который таращился на всех, ничего не понимая и открывая рот, как лягушонок. Появились чашки, в них забурлил тёмный траурный напиток. Рядом стояло молоко и сахар, но к ним никто не притронулся. Наверху остались только врач, который, видимо, выписывал заключение о смерти, полицейские со Славой, да Рита, что убежала к себе в номер. Юра думал, что мистер Бабочка тоже останется, чтобы поделиться своими наблюдениями со стражами закона, но тот был здесь. Подойдя к Юре и Алёне, он сказал:

— Я склонен полагать, что парнишка этого не делал. Она действительно споткнулась на лестнице.

— Я тоже, — сказала Алёна, с не вполне ясным осуждением взглянув на Юру. — Слава оставил о себе вчера хорошее впечатление.

Мистер Бабочка покачал головой.

— Знали бы вы, сколько убийц и садистов в повседневном общении производят впечатление нормальных, душевных людей. У вас не будет сигаретки? Страшно хочется курить.

— Муж мои растоптал, — сказала Алёна. Юрий по глазам видел, что она не нуждалась во мнении мистера Бабочки. Вчера за поздним их ужином она нашла в грудной клетке Славы окошко и заглянула прямо ему сердце. Он действительно до смерти любил эту женщину.

Мистер Бабочка взглянул на учителя так, будто подозревал в причастности к преступлению века. Потом наморщив лоб, сказал:

— Я помню вас. Вы поделились со мной мелочью позавчера. Это было приятно. Я купил на неё дивный бутерброд на углу.

— Рад услужить, — сказал Юра, но мистер Бабочка уже шёл по направлению к выходу, спрашивая у всех подряд курево и, кажется, деньги. По его спине, упакованной в полосатый пиджак, как в старый деревянный шкаф, скользили тени.

Алёна с ногами забралась на диван. Не оставляло чувство, будто это она каким-то своим необдуманным действием, своей дерзостью пустила всё под откос.

— Они не посмеют его обвинить, — наконец сказала девушка. — Эта Рита ни черта не видела.

— Надеюсь, что так.

— Я знаю, ты на меня сердишься. Но ты тоже не сахар, если хочешь знать моё мнение.

Юрий заглянул в себя и обнаружил, что злость на жену спряталась в одном из дальних уголков выдвижного ящика шкафа, где он хранил вещи отложенные на потом — иногда навечно.

— Оставим, — сказал он. — Я рад, что с тобой ничего не случилось. Зачем тебе эта птица?

— Ты не догадываешься чьё это животное?

Конечно, он догадывался. Многое в последнее время казалось Юре граничащим с чем-то невероятным. В привычную жизнь, которая вот уже тридцать лет доказывает свою верность традициям, вторгается с неба гигантская рука и расставляет картонных человечков — героев прочитанных тобой романов. И в следующий миг с ужасом наблюдаешь, как они начинают шевелиться.

Алёна отставила пустую кружку и потёрла переносицу.

— Если мы едем домой сегодня, мне нужно собраться.

Слишком много неизвестных. Слишком много всего происходит — прямо сейчас и прямо здесь. Такого не бывает в реальной жизни. Юрий предчувствовал свою неспособность очистить голову, вдавить педаль в пол, дабы вернуться к жизни школьного учителя, к походам по барам и сложным отношениям, напоминающим игру в шахматы во время землетрясения. Что он сможет рассказать об этой поездке своим подопечным? Как сумеет оправдать её перед самим собой?

— Не сегодня, — сказал он. — Быть может, завтра.

Подошла Александра. Она была вне себя от злости — щёки полыхали, а мышцы горла без конца делали глотательные движения.

— Эта старая сука, — сказала она, присовокупив крепкое бранное слово. — Рита. Она подслушивала. Страшный грех. В этих стенах хуже этого греха нет. Бедные дети (она имела ввиду, очевидно, Марину и Славу) по сравнению с ней просто ангелы. Как смеет она после этого пенять на Господа?

— Ну, она противная, — Алёна вдруг вступилась за наушницу. — Но это не повод называть человека такими словами.

— Ты не понимаешь, милая, — Саша потёрла родинку у себя на щеке, тёмное пятно размером с лесной орех, из которого торчало несколько волосков. — В замочные скважины здесь нельзя подглядывать. Щели в дверях не предназначены для того, чтобы подслушивать. Ты лучше заботься о своей тайне, чем шпионь за другими.

Взглядом она измерила степень, в которой супруги прониклись её словами, и заключила:

— Её накажут.

— Кто накажет?

— Всевышний. И этого сыщика тоже, — она бросила взгляд за окно, в холодный серый мир, кутающийся в растущие перед фасадом вязы. Мистера Бабочки не было видно, но Юрий знал, что он курит на крыльце, хлопая себя локтями по бокам и пытаясь сберечь тепло.

— Он сыщик? — спросил преподаватель, особенно не удивившись. Было в этом человеке что-то, похожее на любопытство зверя, подкрадывающегося к незнакомой крупной птице. — Тогда это его профессия: смотреть по сторонам и задавать вопросы.

— Если ты притащил к нам свою жирную задницу, будь любезен оставить мерзкие привычки дома, — отрезала Саша. — Тайны здесь не для всеобщего пользования. Рано или поздно кому-то придётся сказать ему об этом.

Юра бросил взгляд на Алёну: вот сейчас она должна выдать одно из своих фирменных завуалированных замечаний, тех, что зреют в ней, как диковинные ягоды в оранжерее. И не прогадал. Он видел движения глаз, видел, как на шее выступила одна-единственная капелька пота, как костяшки пальцев побелели, когда она сжала пряжку ремня на джинсах. Это всегда сродни выпаду рапирой, хитрому, такому, смысл которого становится понятен противнику, когда тот уже мёртв.

Конечно, она не боец в широком понимании этого слова. Её удары затрагивают сознание на такой глубине, что подчас Алёна сама не осознаёт, что нанесла смертельный удар.

— Любопытно, — сказала она. — И кто здесь режиссёр?

Александра, которая собиралась уже отбыть к подругам, остановилась, непроизвольно клацнув челюстью.

— Что? — переспросила она.

— Режиссёр, — сказала Алёна и улыбнулась. Она сидела на диване, скрестив ноги, вязаный свитер с собачками собрался на животе складками. — У замечательного сериала девяностых, «Твин Пикс», был Дэвид Линч, а кто здесь? Покажите мне его, потому как всё, что здесь происходит, укладывается в формат мистического сериала, герои которого строят глубокомысленные рожи, всячески умножают атмосферу загадочности. Хотите, я расскажу вам о Дэвиде Линче? Это великий человек, гениальность в нём шагает в ногу с безумием. Я больше чем уверена, что здесь таких нет. Что всё это просто мишура для легковерных, и ваши глупые правила — прикрытие для каких-то тёмных делишек. Это в лучшем случае. Я стараюсь не думать о том, что вы можете играть свои роли просто ради развлечения, потому что здесь больше нечем заняться. Ваша резная коробочка пуста… понимаете, о чём я говорю?

Юрий готов был аплодировать ей стоя. Лицо Александры, прежде подвижное, окаменело.

— Мы все здесь скорбим о её смерти, — сказала она. — Я знаю, что вчера вы очень душевно общались. Закройтесь в комнате, милочка, и поплачьте. Уверяю, вам сразу станет легче.

Она ушла. Юра протянул руку и сжал холодную ладонь жены. Она трепетала, как маленькая птичка.

— Мне страшно, — прошептала Алёна одними губами. — Юр, мне очень страшно.

Блог на livejournal. com. 26 апреля, 18:25. Где та прекрасная страна?

…Просто короткая запись, глоток воздуха, перед тем, как вновь уйти в морскую пучину. Всё ещё жив, способен рассуждать, хотя с каждым днём это всё труднее. Я полностью перевернул свой образ жизни: отдыхаю днём, в наиболее спокойные часы, хотя уснуть удаётся лишь в одном случае из трёх. Ночью же начинает твориться чертовщина. Я слышу её приближение издалека, как жители Иерихона слышали рёв еврейских труб, и сон слетает с меня, словно шляпа с пожилого джентльмена в ветреный день.

Однако я постепенно узнаю новые подробности о мире, в который меня затянуло. Это страшно, и… интересно одновременно.

Меня уже давно поразило, что спальня девочек выглядит какой-то… стерильной. Дети — тем более, аж три штуки! — не могли быть такими чистоплюйками. Если бы я попытался изобразить трёх обитательниц этой комнаты на листке бумаги, карандаш бы сломался, стоило дойти до лиц. В шкафах лишь безликая одежда. Ни книг, ни вышивок, ни бисера или кружев (чем ещё могли заниматься подрастающие девахи в докомпьютерную эру?). Несколько старых сломанных кукол нашлись в чулане. Можно было бы предположить что они вывезли многое, когда покидали гнездо, но не бывает такого, чтобы человек, который пробирается по снегу с тяжеленным чемоданом к ждущему его автобусу, вернулся чтобы замести следы.

Сегодня ночью, исследуя с ножом в руке силуэты кроватных спинок на предмет подозрительных звуков, коими оказались всего лишь стучащие в стекло ветки, я обнаружил потайной мир. Образы трёх девчонок наконец начали наполняться красками.

С началом моего заточения я вновь, как в детстве, стал бояться заходить в тёмные помещения. Выключатель никогда не оказывается на месте! Уверен, каждому из вас, неважно сколько вам лет, знакома эта ситуация. Шаришь по стене, а поджилки медленно, но верно приходят в движение. Пока не включишь свет, этот мир полон чудовищ. Кто бы знал, какими способами им удаётся так быстро рассасываться по углам после того, как выключатель наконец замыкает цепь?

Продвигаясь в недра тёмной комнаты в поисках заветной кнопки и стараясь, покуда это возможно, не выпускать ручку открытой двери, я вдруг подумал: «Живи я в помещении, что просматривается насквозь, будто кубик льда — где я прятал бы свои секреты?»

Разве что под кроватью.

Включив свет, я поднял и поставил на бок одну из ближайших коек. За ней пришла очередь двух остальных. Тени бросались из-под них наутёк, шурша чешуйчатыми животами по полу, но они меня больше не пугали. Я нашёл что искал. Потайной мир, в который девочки убегали среди ночи.

На фанерном дне каждой кровати были изображены диковинные пейзажи. Точнее, пейзаж был один, он как из кусочков пазла складывался из трёх элементов и перемещал тебя за много миль в росистый луг где-то на окраине болот. Я видел чёрные коряги, над которыми танцевали тучи комаров. Видел синюю кромку леса, уходящие вдаль чёрные озёра, видел пламенеющие заросли шиповника, словно какой-то фокусник зажёг их, щёлкнув пальцами, и висящую низко-низко (потому что выше нельзя: увидят серебристый свет и заглянут под кровать проверить) полную луну. По всей видимости, у девочек в распоряжении была гуашь всего четырёх цветов, которую они экономили, как могли, иногда лишь намечая то, что хотели показать.

Девочки хотели убежать. Как я. Если я создавал крошечный мирок у себя в голове, то они делили его на всех. Значит, всё было далеко не в порядке с укладом жизни в этой квартире. Чутьё меня подвело…

А может, напротив, я счёл возможным сюда переехать только потому, что почуял знакомую атмосферу? Вдруг я как тот пёс, который, получив возможность жить в тёплой будке и питаться объедками со стола хозяев и цивилизованным собачьим кормом, по-прежнему шарится по помойкам и дерётся с каждой живой душой?

Уходя, я оставил в комнате всё как есть. Может, рано или поздно эта дверь будет открыта и для меня. Может, я найду способ сбежать отсюда в тот мир по следам девочек.

Отныне главным вопросом для меня будет вопрос — что искалечило их жизнь? Мне предстоит это выяснить…

5.

Полицейские спустились вниз, когда старинные часы над стойкой пробили пять вечера. Врач уже давно уехал; двое молодых, крепких и донельзя мрачных парней помогли ему погрузить в машину тело, завёрнутое от посторонних глаз в простыню. Славы не было видно, но один из полицейских, тот, что постарше, подошёл к супругам, всё ещё погружённым головами в облако одной общей задумчивости, и сказал:

— Мальчишке сейчас нелегко. Вы уж, пожалуйста, присмотрите за ним.

— Это ведь несчастный случай? — спросила Алёна.

Старик закряхтел. Ему было жарко, и он, расстегнув на рубашке верхнюю пуговицу, ослабил галстук и оттянул пальцем воротник.

— Я давно уже в этой должности, милая моя, — сказал он. — Каждый случай несчастный, если он оставляет после себя шлейф из человеческого горя. Не слишком важно кто был этому виной, кто пытался спасти положение, а кто стоял в сторонке.

Он выпрямился, взглянув в глаза сначала Юре, потом Алёне.

— Поддержите его, ладно? Вижу, вы хорошие ребята.

Полицейские ушли. Юра заметил, что в заднем кармане того, что помладше, протекла ручка, но ничего не сказал. Они с Алёной глядели друг на друга, пока не заслезились глаза.

Глава 8

В лучах своей звезды

1.

Хорь остановился возле двадцать первого номера. Как споткнулся. Они с Алёной договорились дать Славе время до ночи, и сейчас, когда на улице стемнело, стало проблематично откладывать дипломатический визит. С тихим шуршанием заработали фонари; их белые шары светились за окнами большими бледными лицами.

Он постучался и спросил.

— Друг, ты как там?

Тишина. Где-то животный скрежещущий звук… ах да, это же попугай! Он стал немного более общительным; резкий крик и стук клюва о прутья клетки то и дело разносился по этажу, заставляя налетевших с улицы мух замирать на белом потолке. Алёна осталась в номере. Она сидела с блокнотом и ручкой возле попугая, готовая записывать всё, что скажет попугай: Чипса, судя по записям Валентина, была довольно общительной девочкой. Юрий прислушался. Вот ещё звук, будто кто-то завёл мотоцикл, но это с улицы.

Может, его нет в номере? Может, он почувствовал необходимость в поддержке родных и укатил на своём «Порше» из города… или же просто впал в панику и бежал от правосудия? Юре не хотелось об этом думать.

Постучал ещё. В желудке неприятно, тревожно заурчало.

— Слав, я просто хочу поговорить. Ты, конечно, не убивал её, мы тебе верим. Мы с Алёной…, - он подумал, что звучало всё это не очень, и от бессилия стукнул в дверь раскрытой ладонью. — Скажи хоть что-нибудь, а? Я хочу убедиться, что ты там не скончался от горя. Два трупа за вечер — это перебор, не находишь?

Да, если то, что Юра сказал сначала, звучало довольно наивно, то теперь было грубо. В стиле самого Славы, хотя на поверку он оказался совсем не тем весёлым, обходительным говнюком, которому всё по боку и всё сходит с рук, каким хотел казаться там, в баре.

И Слава ответил. Голос зазвучал так близко, что Хорь подпрыгнул. Их разделяло несколько сантиметров дверного полотна.

— Привет, Юр. Так херово… думаю, мне совсем крышка.

— Принести тебе воды?

Недолгая заминка.

— У меня здесь есть. В кувшине. Половину его Марина выплеснула мне в лицо, но половина осталась.

Юра с пробежавшим по позвоночнику холодком понял, что приятель трезв. Абсолютно. Это состояние в нынешней ситуации было опасным: по мнению молодого учителя, как если бы нефтяной танкер попытались привязать к бую ниткой.

— Может, пива? — засуетился он. — Ты только открой… дай мне только минуту, чтобы добежать до бара и вернуться, и мы…

— Юра, — дверь скрадывала эмоции, и Хорь отчасти был этому рад. — Ты никогда не задумывался о том, кто управляет нашими судьбами? Почему всё происходит так, как происходит? Думаешь, мы все как изюм и рисинки в домашнем квасе, плаваем туда и обратно, сталкиваемся и расходимся, в ожидании пока кто-то откроет крышку и вычерпает тебя ложкой? Скажи, ты веришь в Бога?

— Я не религиозен, — признался Юрий.

— Вот и я тоже. Но знаешь, тяжело оставаться между двумя огнями и держать эту дистанцию всю жизнь. В какой-то момент ты осознаёшь, что остался в полнейшей темноте. Что лучше тянуться к одной из звёзд, чем торчать здесь в одиночестве, гадая где же правда. С высокой долей вероятности никогда так и не узнаешь, правильный ли сделал выбор, но тебе будет уже плевать. Ты будешь греться в лучах своей звезды.

Он немного подумал и сказал:

— Наверное, есть и ещё звёзды. А я просто слишком глуп и неграмотен, чтобы попытаться их вообразить. Марина была умнее… она просто над этим не задумывалась. Но мне теперь не остаётся ничего иного.

— Рад, что ты рассуждаешь о жизни, — сказал Юра, схватив себя за край майки и с силой дёрнув. Он как никогда остро осознавал собственное бессилие.

Ощущение, что тебя вот-вот хлопнут по плечу, накатило на него и не отпускало до тех пор, пока он не обернулся. Возле лестницы стоял мистер Бабочка. Его коричневое лицо, похожее на мятую подушку, выражало любопытство и что-то, что Хорь принял за тревогу и почти отеческую заботу. Он жестом подозвал Юру к себе.

— Слышите это? — шёпотом спросил он.

Юра прислушался.

— Мотоцикл? Газонокосилка? — спросил он. — На кой чёрт кому-то понадобилось косить траву среди ночи?

— Шшш, умерьте тон. Не хочу, чтобы бедняга думал, что у его порога собрался консилиум. Да нет же, — мистер Бабочка отмахнулся. Его карие глаза серьёзно, не мигая, смотрели на Юру, а потом скользнули к дверной ручке и вернулись обратно. — Я про то, что в его голосе. Разве вы не слышите?

Юра хотел сказать честно, что слышит бредни почти свихнувшегося с горя человека, но в последний момент прикусил язык и промолчал. Кто он такой, чтобы давать оценку? Сам никогда не бывавший в подобной ситуации, как он может судить? Убеждение, что люди всегда друг друга поймут, даже если один изнемогает от жары, а другой замерзает на северном полюсе по большей части не верно. Сопереживать — это запросто, но влезть в чужую шкуру и пропустить через себя все эти ощущения… Быть уверенным что тебя понимают на все сто — всё равно что рассказывать слепому о блеске алмазов и надеяться на его восторг.

Детектив внимательно изучил жирное пятно на рукаве. Потом показал пальцем на дверь.

— У него в груди настоящая духовка. Сердце горит, кровь бурлит, и если дальше так пойдёт, скоро выкипит полностью. Вы знали, что около двадцати процентов внезапных смертей ставят в ступор патологоанатомов и врачей? Просто не удаётся подогнать их под какую-либо объективную причину. Рвётся артерия у сердца или в мозгу вдруг возникает электрический разряд. Раз — и всё. Знавал я одного врача. Он рассказывал, что приходится выдумывать болезни, каких не было, и ставить диагнозы, которым до реальных как от нас до Луны, только чтобы оправдать тот факт, что женщина в расцвете сил не встала однажды утром, чтобы приготовить детям завтрак. А что случилось на самом деле? Никто не знает. Человеку пришло время умирать. Кто это решил — он сам, господь бог, тайное масонское правительство?

— А при чём тут Слава?

— Вы совсем, что ли, обесточили на сегодня свои мозги? — раздражённо спросил детектив. — Как думаете, крепкая эта дверь? У портье должен быть ключ. Пойду-ка, спрошу. Поговорите с ним, не молчите!

С неожиданным для своей комплекции и возраста проворством он стал спускаться по лестнице.

Спустившись на несколько ступенек, Юра проговорил, сложив руки у рта трубочкой:

— Эй! Как вас там? Господин Бабочка, захватите, пожалуйста, пива!

— Меня зовут Виль, — раздался снизу голос толстяка. — Виль Сергеевич, если вы радетель за официоз, хотя, на мой взгляд, имя и отчество мои сочетаются не лучшим образом. За то, что вы причислили меня к отряду чешуекрылых я не обижен только потому, что вы выручили меня звонкой монетой.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Юра снова подошёл к двери и спросил:

— Так как, хочешь выпить? Только скажи, и весь бар к твоим услугам.

— Сейчас ничего не нужно, спасибо, — ответил из-за двери Слава. — Это глупо, но… по-моему, я куда-то падаю. Будто мы вдвоём с Маринкой гуляли по натянутой между крышами струне. Её больше нет, а вот теперь и я, потеряв равновесие, падаю следом.

Юрий зажмурился, лихорадочно пытаясь сообразить, что он сказал бы какому-нибудь из своих учеников. Единственная пришедшая на ум фраза не годилась даже на то, чтобы потянуть время.

— Жизнь ещё не закончилась, — услышал он свой упавший голос.

— Для неё закончилась, — незамедлительно отреагировали там, за дверью. Надрывные нотки в голосе не вязались с прежним, ироничным, немного колким и обескураживающе-добрым Славой. — А для меня… слушай, как бы ты отреагировал, если бы остался последним человеком, который со мной говорил?

— Что ты имеешь ввиду?

Газонокосилка не смолкала, и в тон ей у Юры разболелась голова.

Слава ответил с коротким смешком (Юра услышал, как он отошёл от двери, как ходит по комнате, с шумом и как будто вслепую двигая мебель):

— Прямо сейчас я вижу здание насквозь. Вместо потолка надо мной словно кто-то целлофан натянул, пол прозрачный, на первом этаже две уборщицы курят в туалете — срань господня, это странно, Юр! Думаю, я свихнулся. Знаешь, что ещё я вижу? Почву. Умятую как следует почву под фундаментом. Сам фундамент похож на грудную клетку бронтозавра, а земля кишит червями, которые никогда не видели света. Я вижу муху, которая ползает по стеклу в кабине моего автомобиля… чёрт, я только сейчас понял, какое херовое у меня было зрение. А сейчас как очки надел. Вижу воробьиный глаз за сотню метров.

Грохот, человек внутри обо что-то споткнулся. Спустя несколько секунд Слава продолжил, как ни в чём не бывало:

— А глубоко под землёй пещеры. Целая сеть пещер, они идут уступами, иногда под наклоном, уходят так глубоко, что едва удаётся разглядеть. Там течёт подводный ручей. А в самой глубине… в самой глубине — я, из-за которого погибла лучшая женщина на свете.

Концовка была настолько неожиданной, что Хорь, собиравшийся уже что-то сказать, притих.

— Это я её убил, Юр, пусть даже не прикоснувшись к ней. Убить можно не только действием. Я убил её здесь, в этом номере, когда стал настаивать на своём. Когда допустил мысль, что она моя собственность. Когда впал в бешенство, видя как она ускользает… Теперь я буду вечно пребывать там, в глубине, среди москитов размером с ладонь и маленьких слепых зверьков. Буду вечно слушать эхо моего горя.

Вернулся Виль Сергеевич. Его лицо лоснилось от пота. Ключа не было.

— Пётр говорит, что если бы я пришёл к нему лет тридцать назад, то застал бы полный комплект. Шутник херов. Довольно долго копался в том, что осталось, но для двадцать первого ничего не нашёл.

Он склонил голову к левому плечу, прислушиваясь, а потом, не таясь, стукнул кулаком в дверь.

— Открывай, сынок, — сказал он. — Давай поговорим как мужчины.

— Кончай нести чепуху, — закричал Юра. — Ты же не кукла чревовещателя и не средневековый колдун! Это даже не смешно.

— Время уходить, — раздался Юрин голос, кажется, с противоположного конца номера. Удивительно, что они вообще его услышали. — Никто не может находиться в двух местах одновременно, а здесь быть больше невыносимо.

Виль Сергеевич ударил по двери с неожиданной силой. Потом попробовал высадить её плечом. Костюм его затрещал, нити на локтях торчали, как мышиные усы. На шум сбегались люди, дверь соседнего номера открылась, и показалось встревоженное лицо Алёны.

— Что он? — спросила она.

— Плохо. Совсем плохо, — ответил Юра, отступив к перилам.

Резная дверь трещала, но не поддавалась. С громким стуком падали на пол картины. Казалось, всё здание раскачивается в момент столкновения плеча мистера Бабочки со старым упрямым деревом, как судно, попавшее в шторм. Впрочем, было ясно кто здесь победитель: детектив не собирался сдаваться. Он превратился в один гигантский кулак. И вот наконец дверь затрещала и после хорошего удара провалилась вовнутрь, забрав с собой половину косяка.

Виль Сергеевич не удержал равновесия и, завалившись вперёд, разбил зеркало в прихожей. Юра зашёл следом и, бросив взгляд вглубь комнаты, согнулся в приступе тошноты. Скудный завтрак и алкоголь, давно улёгшиеся в желудке, душной, тягучей струёй поползли по пищеводу вверх.

2.

Сказать, что номер был разворочен — ничего не сказать. Точно недавно ослепший человек очнулся здесь и бродил, пытаясь понять, где оказался. Стол перевёрнут, расколотая ваза лежит на полу, цветы разбросаны по всему номеру. Тумбочка возле кровати опрокинута, ящики и ящички валяются всюду, как выбитые зубы. По их содержимому не раз прошлись ногами. Там была косметика Марины, чьи-то очки для чтения, нижнее бельё и украшения. Шторы валялись на полу. Видно, Слава запутался в них и, рванувшись, буквально вырвал потолочный карниз из стены. Сам он лежал возле окна, из-за кресла торчали только его ноги. Струйки чёрной жидкости, похожей на ещё не застывший битум, растекались во все стороны. Несмотря на то, что окно было настежь открыто, в комнате стоял густой солоноватый запах, от которого хотелось бежать подальше. Но Юра не мог сдвинуться с места. Согнувшись, он зажимал себе рот, тараща глаза и касаясь кончиком высохшего языка ладони.

Виль Сергеевич, побарахтавшись словно большой жук, встал на ноги. На лбу у него красовалась свежая ссадина, а бабочка шкалой какого-то замысловатого измерительного прибора повёрнута на девяносто градусов.

— Опоздали, — выдохнул он. Расшвыривая ногами обломки, вещи, превратившиеся в мусор, бросился к телу.

В дверях появилась Алёна, и Юра, отняв одну руку от лица, замахал ею на жену: мол, не подходи. На полусогнутых ногах он прошёл следом за здоровяком.

— Это не то, что вы говорили, — сказал он. — Не внезапно остановившееся сердце и не сосуд в голове.

Глаза Славы широко открыты, но в них уже не было жизни. Рот, должно быть, свело судорогой: его искажала чудовищная, злобная улыбка, в ней, как ни неприятно было это осознавать, что-то оставалось от той обаятельной улыбки, которой он щедро делился минувшей ночью. Запястье на левой руке в буквальном смысле разодрано в клочья. Белая футболка, уже наполовину просохшая после того как Марина плеснула на неё водой, снова намокла: на этот раз на животе и на этот раз от крови. Рядом валялся нож-пилка, которым обычно режут хлеб, между зубцами у него застряли лоскуты кожи и сгустки крови.

Он был мёртв — окончательно, бесповоротно, без сомнения.

Виль Сергеевич наклонился, зачем-то пощупал пульс на шее, после чего покачал головой:

— Для особенно нетерпеливых есть отдельные пути. Для тех, кто понимает, кто способен увидеть в зеркале смертельный изъян в своём организме.

— А он понимал? — медленно стервенея, спросил Юра.

— Есть разные пути. Обходные, живописные, такие, на которых можно встать лагерем на неопределённое время. И даже пути назад. Но парень не видел иного выхода.

Хорю не давал покоя вопрос: «Они услышали бы, как он режет себе руки, если бы не колотились в дверь, а сидели смирно? И что бы это был за звук?»

— Не видел выхода? — Юра схватился за голову. Волосы были липкие от пота. — Да что это за ерунда-то такая! И то, что он там городил…

— Я слышал, что когда человек готов к прыжку в бесконечность, у него обостряются все чувства, и даже появляются новые. Вроде как прощальный подарок от жизни, рюмка на посошок. Мол, поживи напоследок с третьим глазом во лбу. Они начинают видеть и чувствовать то, что не под силу увидеть и почувствовать любому из нас. Начинают думать по-другому.

— Думать, как покончить с собой?

— Граница между жизнью и смертью растворяется в глазах таких людей, — Виль показал Юрию раскрытую ладонь. — Если что, это всего лишь мои домыслы. Как там всё происходит на самом деле нам узнать не суждено… по крайней мере, пока. Не думаю, что кто-то в здравом уме может к этому стремиться. Они видят фруктовые сады за рекой и бросаются в воду, торопясь оказаться на другом берегу. Вдалеке маячит мост, но не тратить же время на то, чтобы до него добраться?

Юра почувствовал новый острый приступ тошноты, но всё же сказал:

— Чтобы порезать себе руку в клочья, требуется недюжинная храбрость. И сила.

Виль Сергеевич взглянул на него и коротко, но метко сказал:

— Одержимость.

— Что там произошло? — раздался от двери голос Саши. Хорь сделал несколько шагов назад. Алёна сдерживала любопытных в дверях: стояла, широко расставив ноги и раздвинув руки, словно вратарь. Когда она оглянулась, Юра увидел в глазах крупные слёзы — будто блестело разбитое стекло. Он подумал с несвойственной моменту язвительностью: «А ты теперь, небось, жалеешь, что мы не убрались отсюда ещё вчера. Плачь, плачь, я хочу видеть твои слёзы. Собери их для меня в шкатулку, чтобы я мог любоваться на них, когда настанут плохие времена…»

Прошло немало времени, прежде чем этот длинный, страшный день можно было признать окончательно ушедшим в прошлое. Девятое октября сменилось десятым, и все как будто вздохнули свободнее. Лёжа в кровати рядом с неспящим мужем, Алёна слышала, как в своих комнатах на этаже ворочаются многочисленные постояльцы. Попугай в клетке, стоящей на подоконнике, возвышался мачтой застывшего в сердце штиля корабля. Высокие, насмешливые скрипучие звуки, что птица издавала днём, теперь превратились в низкое, еле слышное клокотание с посвистом, за которое Алёна и Юрий были ей благодарны. Это напоминало колыбельную.

Одержимость, точно, — думал Юра, лёжа на спине и вспоминая слова мистера Бабочки. — Но чем он был одержим? Мариной? Поначалу казалось, что так оно и есть. Но если размышлять здраво — как может один человек прыгать за другим в бездонную пропасть? Без шанса спасти, без шанса вернуться обратно. Что это, самопожертвование или всё-таки что-то другое? Вмешательство извне… у каждого в голове есть лист, на котором он записывает всё, что хотелось бы сохранить. Мелкие вещи не запоминаются, значимые же находят себе место там, на листе в линеечку… ну, или в клеточку, кому как больше нравится. Когда Юра заглянул Славе в глаза перед тем, как один из старых добродушных полицейских сказал: «Пройдёмте, побеседуем», он видел, как этот листок корчится и чернеет, будто к нему поднесли зажигалку. То же самое он видел когда-то в глазах у Пашки… но ведь нет никаких причин полагать, что Пашка тоже мёртв.

Мысли Алёны тоже текли в том направлении.

— Прошу тебя, — пробормотала она, — если со мной когда-нибудь случится беда, не надо резать себе вены. Даже если я сверну себе шею из-за того, что пока я буду мыть окна, ты подкрадёшься и схватишь меня за попу. Всё это опасно близко к безумию.

— А ты?.. — спросил Юра, не слишком понимая, что всё-таки хочет сказать.

Алёнкины глаза поблёскивали в тусклом свете фонарей из окна.

— Я могу тебе пообещать то же самое.

Они уснули, сцепив под одеялом руки. Глубоко за полночь, когда кофе в кружке ночи осталось на донышке, Алёна вдруг пробудилась от странного, потустороннего звука. Она села на кровати, ударившись локтем о стену, возле которой спала, поражённая единственной мыслью, видимо, оставшейся от какого-то сна.

«Ползи по лианам».

А потом скрипучий, насмешливый голос озвучил эту мысль:

— Когда дойдёшь до края, ползи по лианам.

— Что? — глупо спросила она.

Юра заворочался, вздохнул во сне и подтянул к груди колени. Одеяло сбилось у него в ногах морской пеной, которую фотограф поймал в объектив своего фотоаппарата.

Но птица не сказала больше ни слова. Её не было видно, только колыхались, словно одежды идущей к алтарю средневековой принцессы, занавески: окно распахнуло сквозняком совсем недавно, и воздух в комнате не успел выстудиться. Чипса! С ума сойти: днём Алёна не смогла добиться от неё и слова, а здесь — целое предложение! «Что бы это ни значило, я запомню это до утра, — пообещала себе девушка. — Запишу на подкорке сознания. А утром мы поговорим за чашечкой чая, как полагается двум разумным существам которым есть что скрывать».

С этими мыслями она вновь погрузилась в сон.

Блог на livejournal. com. 27 апреля, 12:02. Тревожный звонок.

…Сегодня со мной впервые заговорила МАТЬ СЕМЕЙСТВА. Подсознательно я ожидал её появления уже давно. Как только всё это началось. А может, и ещё раньше. Её вещи повсюду. Ею пахло из шкафов со сложенным с маниакальной аккуратностью бельём. Просыпаясь, я чувствовал лёгкий флёр чужого присутствия — словно в кресле у изголовья кровати кто-то сидит и читает книгу. Иногда сквозь сон я даже слышал шорох страниц. Хотя, конечно, это всегда оказывались голуби или дождь, стучащий по карнизу и по крыше. Тащась на кухню, чтобы приготовить себе кофе, я чувствовал опустошённость. Всё детство и юность я стремился к одиночеству… с тем, чтобы искать потом общества в чужой, покинутой квартире почти на краю света.

Но заговорила она не так, как я ожидал. С самого начала я думал, что передо мной рано или поздно во вспышке света появится призрак с развевающимися волосами, валькирия, принесённая небесными конями, которых запрягает в свою колесницу само Время.

Это на первый взгляд обычный телефонный справочник в кожаной обложке без каких-либо опознавательных знаков, разве что с изрядно помятыми уголками. Открыв его, я получил возможность созерцать написанные выцветшими чернилами номера. Перелистнув ещё несколько страниц, я обнаружил, что «А» закончилось, а пустые страницы бесцеремонно заполнял текст. Сверху стояли даты апреля восемьдесят седьмого года. В промежутке между линиями могло уместиться до трёх строк рукописного текста. Выделялась буква «и», она словно стартовала в космос.

Томик в красном переплёте просто взял и появился на неприкаянном табурете в коридоре. Этот табурет стоял там, сколько себя помню. Я использовал его, чтобы развешивать на растянутых под потолком верёвках бельё. Помимо справочника, там возникла кипа жёлтых бумажек — в основном бланки оплаты за коммунальные услуги, вырванные из того же справочника листочки с маловразумительными пометками и безымянными номерами. Рядом высился чёрный телефонный аппарат с дисковым набором; мы с ним пялились друг на друга добрых пять минут. Я не стал спрашивать себя, откуда он мог здесь взяться. Просто поднял трубку и послушал. Тишина. После чего взялся за провод и проследил до телефонной розетки, скрытой здесь же, в коридоре, за шкафом со старыми головными уборами и всяким хламом. У самой розетки провод был обрезан, вилки не было.

Вернулся и снова послушал тишину. Наверное, стоило, как только он материализовался, его уничтожить, но…

Всему своё время.

Я взялся за изучение справочника. Приведу здесь одну из заметок без даты — таких очень много, куда больше чем тех, что имеют хотя бы какое-то заглавие.

«Будем садиться за стол. Отец весь день двигал мебель. Он сегодня беспокойный. Говорит, что за окном летают ракеты. Закрыли все окна, но он всё рано бродит и что-то бормочет. Науськала девочек с ним поговорить. Анна говорила четыре минуты, Ольга двенадцать, Мария только две и всё время смотрела на Анну. Они слишком зависимы друг от друга. Наказала её, лишив обеда и отправив в комнату. Ольга говорит, не нужно так делать. Ольга говорит, она только радуется от этого. Неужели это правда? Неужели ей нравится быть отдельно от семьи? Я придумаю, что с ней делать. Девочек так трудно воспитывать. Неблагодарные особы так и норовят пойти тебе наперекор».

Кто стал бы тратить время на столь бессодержательные заметки? Честно говоря, мой багаж знаний касательно женских дневников оставляет желать лучшего. Чёрт его знает, чем они умудряются заполнять его на протяжении сотен страниц! Молодые и незамужние, наверное, душевными переживаниями, но, судя по всему, тяга к ведению дневников с возрастом может перерасти в душевное заболевание.

Подобных записей там десятки — каждая норовит перещеголять предыдущую в бессвязности, каждая норовит погрузить тебя в сон. То, что их объединяет, очень трудно выразить словами. Это… чувство тревоги, что ли? Иногда восходящее до паники, оно сквозит в простых словах и предложениях, словно гудение басовой струны на гитаре. Все события, которые попадали на эти страницы, ограничивались четырьмя стенами, и это тоже странно тревожило. Они были затворниками? Похоже на то. Иногда мысль матери семейства — а это, без сомнения, она вела дневник — терялась, и получалось что-то вроде этого: «Опять пришли, смотрели полтора часа, потом улетели. Мыла полы, цветы засохли. Везде эти насекомые, послала младшую за валерианой, но никуда не пустила. Мыло, аспирин. Ах, Елисей, Елисей, что же ты молчишь! Укрыла тебя одеялом. Не кашляй, сегодня хороший день. Прочту тебе твои любимые книги, все до единой».

Девочкам приходилось несладко. Возможно даже горше чем мне…

Блог на livejournal. com. 2 7 апреля, 12:52. О бессодержательности…

Открыл на компьютере заметки, касающиеся моего ненаписанного романа, прочитал несколько абзацев. Закрыл. Нет, пожалуй, с дневником всё в порядке…

3.

Алёна не слишком удивилась бы, увидев по пробуждении собранную дорожную сумку. Однако следующие несколько дней они провели так, как и полагается туристам-патриотам и бродягам, что исследуют без определённой цели дальние занимательные уголки страны. Много блуждали по округе, общались с людьми, которые вроде бы стали даже чуть более дружелюбными. Часто вместе, но иногда по отдельности. Что-то произошло между ними — будто любимый пластиковый экскаватор, с которым и в песочницу, и в деревню, треснул, и никакой от него теперь радости.

Юра много времени проводил, беседуя с Вилем Сергеевичем. Встретив его на следующий день в кафетерии, молодой преподаватель спросил: «Как продвигается ваше расследование?», желая услышать, наверное, новые мысли по поводу трагедии, что разыгралась недавно. Но Виль Сергеевич несказанно удивился вопросу. Кажется, он уже забыл, как передавал вчера с рук на руки тело Славы вторично приехавшим полицейским, куда более хмурым, чем ранее. «Это же не самосуд?» — спросил тот, что казался помладше. Старший молчал, поджав губы. «Здесь только сердобольные тётушки, единственный грех которых — излишняя подозрительность и желание совать нос в чужие дела, — ответил мистер Бабочка, — да мы вот с этим товарищем. Он школьный учитель, а я всё время был у него на виду. Мы вместе выломали дверь, когда заподозрили неладное».

«Тогда, может, доведение до самоубийства?» — спросил первый полицейский, и Виль Сергеевич сказал: «Мы всячески его от этого оберегали».

Это их удовлетворило.

— Я чего же, так сильно выделяюсь? — спросил мистер Бабочка, поглощая глазунью и каждые десять секунд берясь за перечницу, чтобы вытрясти оттуда новую горку душистого чёрного перца. — Скажите, где я прокололся? Костюм? Или просто рожа у меня как у милицейской овчарки?

— Да ни в чём вы не прокололись, — сказал Юра, слегка покривив душой. — И рожа у вас как надо. Это Саша. Та полная женщина с манерами доброй тётушки. Она видит всех насквозь, и это она сказала нам с Алёной, что вы детектив.

— Частный, — сказал Виль Сергеевич. — Уже давно не работаю в органах. Мне больше по душе быть вольным стрелком. Детективом больших дел, понимаете?

Глаза у него блеснули загадочным и весёлым блеском, и Юра понял, что сейчас услышит какую-то выдающуюся историю. Может, этот неуклюжий, медлительный, но сильный и проницательный мужчина поймал серийного маньяка?

— Раз уж мне пришлось вам открыться, — сказал, подмигнув, мистер Бабочка, — тогда позвольте я воспользуюсь вашими глазами. Скажите, вы не видели в своих странствиях по городку одну красотку?

Он порылся в карманах пиджака, с которым, кажется, никогда не расставался, вытащил облезлый бумажник из кожзаменителя, откуда в свою очередь появился мятый кусок картона.

Юра тщательно вытер руки салфеткой — хотя детектив, похоже, этим не заморачивался — и взял фотокарточку. На него смотрела, высоко подняв подбородок, женщина неопределённого возраста, блондинка с волосами до плеч, волнистыми и блестящими, как шёлк. В глубине их, словно скалистый уступ в великолепном водопаде, сидела заколка в виде простого цветка. В пользу того, что ей уже немало лет, говорили морщины, которые собрались в уголках глаз и возле рта, и незнакомка, подкрасив губы и немного подведя глаза, не озаботилась как-нибудь их спрятать. Она будто бы догадывалась, что эти небольшие детали придадут её неземному лоску немного приземлённости, подрежут крылья, тем самым позволив поклонникам разглядывать её не как точку в небесах, а как вполне реальную женщину. Тёмные глаза были настоящим океаном чувственности. Даже на фотографии они смотрелись живыми. Заглядывали прямо в душу.

— У меня отвратительная память на лица, — Юра покачал головой. — Однако меня не покидает ощущение, что если бы встретил такую женщину, то непременно бы запомнил.

— Именно! — в восторге вскричал Виль Сергеевич. — Её никак нельзя назвать обычной! Роковая женщина! Могла бы стать украшением любого фильма. «В джазе только девушки», «Зуд седьмого года»… да кому нужна эта старая развалина Монро! Её звали Натальей, девичья фамилия — Пролежанова.

Юра был не согласен насчёт Мэрилин Монро, но не посмел сказать и слова поперёк. Незнакомка и впрямь обладала всеми достоинствами киноактрисы.

— Кто она?

Виль Сергеевич откинулся на спинку стула, придерживая двумя пальцами кружку утреннего кофе — очевидно, не первую.

— Профессиональная тайна. Вы же понимаете, что я не могу раскрывать подробности дела первому же встречному.

Юра почувствовал себя щенком, которого ударили по носу. Он ответил довольно резко:

— Именно поэтому вы просиживаете задницу в барах? Надеетесь увидеть её в телевизоре? Или томно помешивающей длинной ложкой свой мартини за барной стойкой?

Мистер Бабочка (сегодня бабочка была не затянута на его шее и практически лежала на левом плече) поёрзал на стуле, после чего придвинулся к Юрию и негромким голосом сказал:

— Вижу, вы наблюдательный малый и можете быть полезным в расследовании. Расскажу вам всё, если заплатите за мой завтрак. И кофе. Их было три.

— По рукам, — Юра с трудом сдерживал смех.

Несколько минут они сидели, глядя друг на друга. Юра вращал тарелку с остатками овсяной каши. На стенках её были жёлтые пятна от масла. Наконец, он не выдержал:

— Так значит, вы детектив по большим делам?

— Детектив больших дел, — серьёзно поправил мужчина. — Я не занимаюсь поиском пропавших кошек или слежкой за неверными жёнами. Я берусь за такие дела, объяснить которые здравым смыслом не представляется возможным.

— А много их было? Расскажите.

— Пока ни одного, — он вытер губы полотенцем и поправился: — Это первое. Всё, за что я брался до этого, оказывалось пустой тратой времени, то есть те дела с трудом можно назвать большими.

Он постучал пальцем по столу.

— Это же пока я могу с полной ответственностью назвать крепким орешком. До поры до времени — что несказанно меня радует.

— Значит, если я приду к вам с наличностью и просьбой расследовать, куда пропадают деньги с моего сотового телефона, вы дадите мне от ворот поворот?

— Именно. Видишь ли, я хочу найти своё дело о Зодиаке. Или о Дэне Купере. Для этого ко мне вовсе не обязательно приходить, как ты выражаешься, «с наличностью». Поверь, я всегда держу ушки на макушке, и как только слышу что-нибудь любопытное по телевизору, из газет или интернета, сразу встаю в стойку. В наше время это называется «независимым расследованием».

Он внушительно подвигал подбородком. Взял из корзинки хлебный мякиш и основательно подобрал оставшийся на тарелке жир. Продолжил:

— Может, ты слышал о человеке по имени Сергей Коловрат? Он живёт в Мурманской области, в заброшенной деревне, на собственной ферме, доставшейся ему от прабабки, и, по слухам, каждый божий день видит, как Яровит вспахивает ему огород, а Перун что ни утро привозит на своей колеснице и сгружает на небеса отмытое солнце. «Древние боги среди нас, — говорил он, — и по-прежнему трудятся в поте лица для человечества, которое давно уже позабыло их имена». У парня даже был собственный сайт.

Виль Сергеевич сделал внушительную паузу и покачал головой.

— Очередная неудача. Одна из многих. Никакого домика в деревне у него не было, этот тип экспериментировал с химическими веществами у себя в квартире, в Североморске. Устроил там притон. Местные бездельники-полицейские мне благодарность объявили, за содействие закону. Тьфу!

Юра присвистнул, не зная чему больше поражаться — наивности его нового знакомца или живости воображения этого Коловрата.

— Вы и за такие дела берётесь?

— По большей части только за такие и берусь, — он наставил на Хоря палец с огромным перстнем. — Наша жизнь гораздо более глубокая река, чем принято полагать, сынок. Каждый взрослый человек в трезвом уме и памяти считает, что знает назубок все хитрости, которые она может ему преподнести. Он верит или не верит в пришельцев, в безграничные возможности человеческого организма, в господа Бога, но подсознательно он — и любой из нас — считает всё это мифом. Сказками, призванными внести разнообразие в быт человеческий. Для нас в порядке вещей ставить под сомнение всё, что выбивается из порядка вещей. Но вместе с тем подумай вот о чём: мы знаем, что в Австралии водятся кенгуру, хотя ни разу их не видели. Почему-то мы даже не подвергаем сомнению то, что купив билет и прилетев в Сидней, будем встречены целым оркестром этих удивительных существ. А что скажешь насчёт призраков в старых амбарах?

— Чушь.

— Именно. А ведь по сути приведения и кенгуру для нас вещи одного порядка. Просто не открылись ещё возможности, позволяющие увидеть или пощупать мёртвых людей в банных халатах, — детектив улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. На подбородке его прорезалась складка. — Своей профессией я возвёл в необходимость смотреть по сторонам. Я верю, что однажды мне представится возможность заглянуть за грань познанного. И тогда про меня напишут в Википедии. Пусть только посмеют не написать.

Последняя фраза выбила Юрия из колеи. Он решил сменить тему.

— А эта женщина?

Он положил фотографию на стол и подвинул к Вилю Сергеевичу. Тот посмотрел на неё долгим задумчивым взглядом.

— Это очень любопытная история… а ты точно оплатишь мой завтрак?

Юра дал слово.

— Был у меня один старый приятель. Он работал в сувенирной лавке на старом Невском, ближе к Лиговскому проспекту. Ага, вижу тень узнавания на твоём лице. Приятно встретить земляка! Хорошо, возможно, тогда ты знаешь лавку «Предметы памяти». Сейчас там заправляет племянник моего приятеля, но тогда — год назад — первый её хозяин был ещё жив и славился крепким здоровьем. Когда тебе семьдесят и ты всё ещё ездишь на работу на велосипеде — это очень отрадное зрелище в любых глазах, кроме глаз наследника. Но речь не об этом. Когда-то он был женат, но состоял в разводе уже более тридцати лет, часть из которых, однако, они с бывшей супругой тесно общались.

Виль Сергеевич заказал себе ещё кофе (перед этим взглянув на Юрия и дождавшись кивка — да, мол, всё оплачу) и продолжил:

— Они общались года три или около того. А потом она пропала. Мой друг был человеком здравомыслящим, он понимал, что как только она найдёт себе хорошего мужика, вряд ли станет названивать с предложениями посидеть в парке и покормить уток.

— Это женщина с фотографии?

— Не перебивай. Да, это она. Когда она исчезла, мой друг не стал, фигурально выражаясь, включать сирены. Он отпустил её. Женился ещё раз, обзавёлся сыном, который умер в возрасте двух лет, вновь развёлся. Не знаю, забыл он её или нет — наверное, не до конца, так как эта фотокарточка пролежала у него с момента их расставания, — когда спустя двадцать восемь лет она вновь возникла на его пороге.

Виль Сергеевич помолчал, глядя как сквозняк, врывающийся в приоткрытое окно и утекающий в дверь, колышет многочисленные драпировки (складывалось впечатление, что там, везде вокруг, прячутся люди, репетируя театральную постановку; но время завтрака давно уже прошло, и кафе, за исключением их двоих, было пусто). Потом подался вперёд и вновь развернул фотокарточку лицом к Юре.

— Он сказал, что она не изменилась внешне. Совсем. Возможно, это просто старческая ностальгия по былым временам, но ум моего друга был очень хваток. Бриллиантовый ум. Излишняя требовательность его, может, и дала слабину, но в общем и целом он был ещё крепок. «Она могла быть её дочерью, — так он говорил, — но это действительно была она, моя бывшая супруга». Эта фотография была сделана, когда они были ещё женаты. Здесь ей тридцать восемь. Сейчас, должно быть, семьдесят-семьдесят один.

— Загадка как раз в вашем стиле, — сказал Юра.

— Не паясничай, молодой человек. К загадке я ещё не приступал, — глаза детектива стали жёсткими, блестящими, как две монетки. Эти глаза — взгляд хорька, готового вцепиться в жертву и не отпускать, — мгновенно стёрли улыбку с лица Юры. — Она провела у моего друга всего несколько часов, отказавшись от предложения остаться ночевать, потом растворилась в сумерках, будто её и не было. Но мой друг утверждал что была. Весь день она изучала его, как зонд изучает поверхность планеты, к которой добирался долгие световые годы. Пристально, не пропуская ни одной детали. Все его вопросы отскакивали, как горох от стенки. Она так и не призналась ни зачем приехала, ни где была всё это время, ни как ей удалось обмануть годы. Уж не изобрела ли она машину времени? Перед тем как уехать, она изрекла страшное пророчество: «Ты умираешь. Тебе осталось полгода, двадцатого августа тебя не станет. У тебя хорошее сердце, но кислорода, который требуется твоему миокарду, скоро будет не хватать. Почувствуешь это не сразу. Примерно сорок три минуты тебя будет мучать ноющая боль в груди, не дающая даже нормально вдохнуть, но к тому времени как приедет скорая помощь, тебя уже не будет в живых. Я не предлагаю тебе обследоваться: сейчас обследование вряд ли что-то покажет, а лечение не даст результата. Но есть ещё время, чтобы спастись. Тебе нужно бросить всё и ехать со мной — прямо сейчас. Дела можешь передать позже, по телефону или в письме».

— Он не поехал?

— Конечно же, нет. Он был большим упрямцем, Моше, и с годами это свойство его характера, как и все негативные проявления у всех на свете людей, только прогрессировало. Но она… наверное, подозревала, что он не согласится. Ведьма она, как утверждал старый прохиндей, или нет — она знала всё с самого начала. Так или иначе, позже Моше обнаружил послание. Оно гласило: «188961, ищи меня в луже». Вот, — для наглядности Виль взял салфетку и, достав из внутреннего кармана карандаш, написал сообщение на ней. — Она раздобыла где-то нож и накарябала его прямо на столешнице в кабинете. Моше, когда показывал, буквально кипел от злости. Это был раритетный стол времён зарождения Антанты, привезённый им из поездки в Париж. Из морёного дуба, покрытый лаком, который, как оказалось, очень легко царапается. Да, мой дорогой Моше был слишком важной птицей для магнитиков.

— А цифры…

— Почтовый индекс Кунгельва. Её визит так потряс моего приятеля, что он позвонил мне. Надо сказать, что я тогда был занят делом этого паренька, Коловрата, поэтому не придал просьбе Моше такого значения. И зря. Он умер ровно в назначенный день, я узнал об этом только осенью, когда вернулся в город и, проходя мимо «Вещей памяти», увидел, что лавка закрыта «в связи со смертью владельца». Моя вина. Я один знал все обстоятельства визита этой дамы и не удосужился даже позвонить в указанный день, чтобы удостовериться, что с Моше всё в порядке. После этого я дал себе зарок, что отыщу эту женщину. И вот я здесь.

Какое-то время сидели в молчании. Юрий почувствовал на сердце холодные пальцы беспричинного, не вполне оформившегося страха. Это третий здесь человек, считая Славу и Марину, который рассказал ему свою историю — и она оказалась не менее бредовой, чем история про запертого в своей квартире Валентина. Велика ли вероятность, что двое людей, прибывших в этот город под очень сомнительными поводами, сойдутся за этим круглым столом?

— И что там насчёт лужи? — спросил он, попытавшись улыбнуться. Получилось не очень.

Виль Сергеевич забрал у Юрия деньги, отнёс их на стойку, подсунув под пепельницу. Кивнул мальчишке-поварёнку, который расставлял в холодильнике десерты, и вернулся к столу. Облокотившись на него (Юра увидел, что локти пиджака детектива протёрты и аккуратно заштопаны), негромко сказал:

— Ещё одна загадка во всей этой истории. Загадка, которая мне пока не по силам. Мне здесь понадобятся свежие мозги, мальчик. Честно признаюсь, я зашёл в тупик.

Юрий раздумывал всего несколько секунд. В детстве он всегда мечтал стать детективом, что раскрывает убийства с той же лёгкостью, как лузгает семечки. В юном возрасте он зачитывался книгами Джеймса Хедли Чейза, представляя себя юным помощником одного из его многочисленных героев, всегда потных и пахнущих табаком. Что ж, мечты сбываются, пусть и с некоторым запозданием. Юнец, которым он был, живо сопереживал бы Вилю Сергеевичу в его злоключениях. Ты сильно вымахал с тех пор, а мозгов, похоже, не прибавилось, — напомнил себе Юрий, — но к чёрту здравый смысл. Здравый смысл остался лежать на подоконнике в их квартире, возле фиолетовой косметички, в которой Алёна хранила свои многочисленные зеркальца и катушки с нитками.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал он.

— Правда? — Виль Сергеевич будто не ожидал такой реакции.

Юре вдруг пришла в голову мысль: наверное, если бы он рассказал их с Алёной историю, она не была бы отброшена как нечто невероятное в своей глупости и нелогичности. Но всему своё время.

Он пожал плечами.

— Конечно. Почему нет? И моя жена с радостью вам поможет.

— Отрадно это слышать, — мистер Бабочка прокашлялся. — Пойдём-ка, покурим. Есть сигаретка?

Юра вспомнил, что видел в продаже у портье какие-то папиросы.

— Я вас угощу.

— Конечно угостишь. Иначе я тебя уволю.

Блог на livejo urnal. com. 28 апреля, 05:01. Кажется, что-то сдвинулось с места.

…Мой редут больше небезопасен. Зайдя туда сегодня с блюдом, полным варёной картошки, я увидел мёртвого человека. Это мужчина довольно крупного телосложения, одет в рубашку и коричневые брюки, выглядящие совершенно старомодно. Галстука не было, рубашка застёгнута небрежно, так, что я мог видеть зеленовато-серую плоть его живота. Он был мёртв, это так же точно как то, что снаружи сегодня продолжается вереница пасмурных дней и вся квартира погрузилась в сумрак — даже с включенным светом.

Когда я вошёл, мужчина сидел в кресле. На какой-то миг время словно обернуло вокруг меня свой хвост, отправив на десятки тысяч лет в прошлое. Я увидел тронный зал египетского тирана, прошитый, как нитками, вкрадчивыми тенями, и спины склонившихся в глубоких поклонах подданных. Кресло снова на возвышении, все книги, которые я вытащил из-под его ножек и вынес в своё время на помойку — вид этого импровизированного трона навевал смутные неприятные ассоциации — вернулись на место. Мои пальцы ослабли и тарелка разлетелась на осколки. Голова незнакомца свёрнута набок, будто ему очень хотелось заглянуть за угол. Руки свободно лежали на подлокотниках. Торчащие из манжет рубашки пальцы напоминали основательно пожёванные собаками куски мяса.

Но самым ужасным было его лицо и язык, свисающий на плечо. По белой рубахе и серым щекам мельтешили тени, будто кто-то (я сразу подумал о девочках и их тайном увлечении рисованием) брызгал в него чёрной краской. Глаза заменили белыми нафталиновыми шариками, а зубы измазали чем-то влажным и блестящим.

Он был мёртв, но… в то же время парадоксальным образом жив. Его тело вздрагивало, как под ударами электрического тока. Обуви не было, но были чёрные носки, сползшие до лодыжек, они болтались, словно щупальца выброшенного на берег и протухшего кальмара. Голые ноги между резинкой носков и краем брюк выглядели крайне жалко; они могли принадлежать старику или женщине, но никак не мужчине такой комплекции. Волосы в белой пыли — это могла быть как седина, так и извёстка или перхоть. Мне показалось, что он потянулся ко мне через комнату. Начитавшись готических историй, я было подумал, что он хочет что-то сказать, сообщить СТРАШНУЮ ТАЙНУ СВОЕЙ СМЕРТИ, и даже подался навстречу, но вдруг почувствовал, что не могу дышать. Воздух отныне требовалось грызть зубами. Стискивая руками, скребя горло, я с каким-то отстранённым вниманием отметил, что тени, что беспрестанно скользили по лицу и одежде мужчины, принадлежали невидимым мухам. Когда какая-то из них садилась на фарфоровую, почти прозрачную щёку, можно было различить крылышки и лапки. Они залетали в его рот, выползали из носа, бесшумно, как облака.

У меня начало темнеть в глазах. Я никогда не ходил в бассейн, не любил плавать и нырять. Как может воздух меня сторониться? Я ведь так его люблю, пусть и не подозревал об этом… до этого часа…

Я шарахнулся назад, запнувшись о ножку стула, упал. Огромным неуклюжим крабом попытался уползти в коридор, но не сумел преодолеть порог, который возвышался надо мной, как великая китайская стена. Закричал. Звук собственного голоса испугал меня до полусмерти. Волны его раскатывались по квартире, не встречая сопротивления. За закрытой дверью ванной комнаты тихо охнула раковина. Покосившиеся картинки в комнате девочек покосились ещё больше. Западающая клавиша «Р» в клавиатуре моего компьютера с щелчком встала на место. Я поднял глаза. Квартира вновь превратилась в покрытый мхом холм, молчаливый и мёртвый от высосавших все соки зарослей крапивы на макушке.

Призрак исчез. Всё как раньше. Только кресло по-прежнему было троном; тень от его спинки, неожиданно чёткая, несмотря на рассеянный свет, похожа на лезвие гильотины, приближающейся к моей шее.

Я узнал! Ни одной фотографии с его участием не обходилось без тёплой улыбки, проблёскивающей сквозь щетину. Это он в шляпе, пальто и с портфелем спешил на поезд. Он позировал с двумя своими детьми (третья малышка, должно быть, была на подходе): старшую он непринуждённо держал одной рукой, похожей на ковш экскаватора (никаких синюшных вен, только прозрачно-голубые, словно полноводные реки), а ту, что помладше, усадил себе на шею. Это он был той крышей, что опекала и поддерживала здесь жизнь, и с его исчезновением одного дождика было достаточно, чтобы превратить всё семейство в сообщество мокрых кошек, а в дальнейшем — кошек-призраков…

4.

На улице, словно большая гусеница, ползущая по проезжей части и пригибающая своим волосяным покровом к земле кусты и деревья, свирепствовал ветер. Мистер Бабочка удостоил озабоченным взглядом флигель на крыше противоположного дома, который вращался из стороны в сторону. При каждом порыве голуби срывались с крыш и, описав круг, садились обратно. Прохожие спешили по своим делам, уставив глаза в землю, к обуви их прилипла ржавая листва, будто каждый успел с утра отслужить положенный ему час на городском кладбище.

Прикурив, Виль Сергеевич сказал:

— Единственная на весь город лужа, которую я нашёл, находится между Воробьиной и улицей Королей, во дворе дома номер шестнадцать — по Воробьиной. Говорят, даже в самое жаркое лето она не пересыхает полностью. Это и правда очень… впечатляющая лужа. Когда-то там провалился асфальт, и с тех пор, как часто бывает, её скорее перестали замечать, чем добились от городских властей какой бы то ни было реакции. Приблизительно два метра в диаметре, а насколько глубиной, этого сам чёрт не ведает, — мужчина зажал сигарету в зубах и растопырил руки. — Кто-то, похоже, утопил там не одно ведро щебёнки. Вижу по глазам: хочешь спросить, действительно ли я верю, что между этой шикарной женщиной и грязным рассадником комаров есть связь? Да, верю. Это ключ, что она сама дала нам в руки. Нужно только знать, куда его вставить и в какую сторону повернуть. Слушай, я не одержимый, ничего такого, я просто верю, что если бы люди уделяли чуточку больше внимания мелочам и версиям, которые зачастую сходу отметают, у нас было бы куда больше ответов на вечные вопросы. Глянь сюда.

Из внутреннего кармана, оттуда же, откуда он доставал фотокарточку женщины, на этот раз появилась стопка фотографий, сделанных на старый цветной «Полароид», одну из тех моделей, которая сама печатает снимки. На них действительно была лужа — ровно такая, какой её описывал старый детектив. В разных ракурсах. Особое внимание уделено отражению пасмурного неба, которое походило на масляное пятно на старых брюках; а также парящей высоко вверху кроне тонконогой сосны — она была похожа на аиста. Запечатлены даже робкие граффити, исполненные местными подростками на стенах окрестных домов.

— Есть идеи?

Виль Сергеевич выжидательно смотрел на Юру. Молодой человек тасовал снимки как колоду карт, потом вернул их владельцу.

— По поводу фотографий — нет. Эта лужа ничем не отличается от любой другой. А что насчёт озера? Знаете, у мальчишек, с которыми я работаю, есть много сленговых словечек. Дай им волю, они назовут «своим в доску пацаном» даже Иисуса Христа.

Виль Сергеевич скорчил рожу и быстро огляделся по сторонам.

— Эту версию я тоже проработал. В первую очередь. У местных… скажем так, очень меняется к тебе отношение, когда ты называешь лужей их повод для гордости. Но, тем не менее, я проверил. Нашёл рыбака, который согласился покатать меня на лодке, — он усмехнулся, но почти сразу посерьёзнел: — Это озеро производит впечатление бездонного. Даже местные не знают, какое оно в самой глубокой точке. Не думаю, что там что-то есть. Стоит ли говорить, что в округе никто о нашей красавице слыхом не слыхивал… Добрый день. Как ваше самочувствие после… э… недавних прискорбных событий?

Юра обернулся и увидел жену, словно в нерешительности стоящую в дверях. Изнутри крикнули, чтобы не пускали холод, и она, сделав шаг вперёд, позволила двери закрыться. Потом подошла к сидящим за столом мужчинам. На вопрос Виля девушка с улыбкой покачала головой.

— Бывало и получше.

На ней джинсы и тонкий свитер — одежда, едва ли подходящая для капризного октября с его частыми сменами погоды.

Виль Сергеевич пошаркал ногой.

— Вряд ли вам помогут мои рассуждения на тему того, как устроена жизнь. Мы живём в эпоху мира и благополучия, но не каждый мир обходится без грохота орудий и кровопролитных событий. Так же как не каждый, с кем ты едешь по утрам в лифте, благополучен.

— Ничего, — сказала она. — Всё нормально.

Юра в этом сомневался. Алёна была ребусом из безобидных картинок, за которыми угадывалось страшное слово. Наверное, настало время, когда каждому требуется побыть в своей скорлупе и хорошенько поразмыслить. Когда-то он этого боялся. Теперь думал, что, возможно, краткая передышка будет весьма кстати.

Юра потянулся к жене через пространство, разделяющее их руки, но в последний момент остановился. Она сделала вид, что ничего не заметила. Наверное, направляясь на крыльцо за глотком свежего воздуха, она не ожидала встретить здесь мужчин. Холод проник под одежду и заставил девушку опустить задранные рукава. Вместо того чтобы обнять, Юра потянулся и поправил ей воротник.

— Хочешь, расскажу тебе невероятную историю? — спросил он.

Виль Сергеевич покряхтел, но учитель выразительно позвенел мелочью в кармане, и престарелый детектив неохотно кивнул. Кратко, как мог, Юра пересказал жене то, что услышал получасом ранее, мельком упомянув о хобби детектива. «Я уже не в том возрасте, чтобы иметь хобби», — пробормотал он, но перебивать не стал. Алёна пришла к тому же выводу, как и Юра получасом ранее — мистеру Бабочке понравилась бы причина, которая привела их сюда, — но её обуревало совершенно другое чувство. Делиться с кем-либо историей о таинственном дневнике в интернете, впустить его в собственную одержимость… не то же самое, что полоснуть себе ножом по горлу, но близко к тому. Опасно близко. Впрочем, одержимость ли это, или судьба? Сейчас Алёне недоставало уверенности в этом вопросе. Был только один способ проверить. Вернуться и попробовать жить дальше, как ни в чём не бывало.

Погружённая в свои мысли, она спросила:

— Юр, как называлась та забегаловка, мимо которой мы проходили в самый первый день, помнишь? Перед тем как встретили тех подонков в клоунских костюмах? Ты ещё сказал, что вряд ли там можно рассчитывать на хороший гамбургер.

— Лу… — Юра поднял глаза и сквозь стёкла очков посмотрел на Виля Сергеевича. — «Лужа»… если мне не изменяет память.

— Барышня! — вскричал мистер Бабочка. Он протянул свои огромные лапы, цветом напоминающие спелый абрикос, взял в них руки Алёны и несколько раз встряхнул. — Что бы я без вас делал? Что бы мы с моим помощником без вас делали, кстати, ему не мешало бы поделать какие-нибудь упражнения на запоминание. Или попить таблеток. Она правда так называлась?

— Думаю, да.

— Прекрасно! — на одутловатом лице заиграл румянец. — Великолепно! Нам не стоит терять времени. Ты помнишь, где это? Отправляемся прямо сейчас.

Глазами Алёна показала, что хочет поговорить. Шутливо отпросившись у Виля Сергеевича, Хорь нырнул за супругой в парадную отеля, в узкое пространство между двумя дверьми, забитое садовыми инструментами и всяким хламом.

— Послушай… — Алёна повернулась к нему и, схватив за рукава пальто, просительно потянула их вниз. — Давай уедем. Прямо сегодня.

— Что я слышу? Ты готова собраться и уехать? Попугай поднял тебя на смех с твоими безумными теориями?

Юра с содроганием услышал в своём голосе что-то, похожее на злорадство. Он словно наблюдал за собой со стороны — так мальчишка, стоя у окна, наблюдает, как главный школьный хулиган покидает двор верхом на новеньком велосипеде его недруга.

Алёна опустила голову. От её волос пахло гостиничным мылом.

— Нет, попугай ничего не сказал. Я просто решила, что, наверное, всё это ни к чему хорошему не приведёт. Когда-то я думала, что не сумею выжить в мире без волшебства и тайн, загнусь, как бабочка, что выползла из кокона в момент первых заморозков… Но сейчас появилось новое странное чувство: некоторым тайнам лучше оставаться неразгаданными.

— Знаешь, что? — Юра старался говорить как можно мягче, но внутренне он горел. Пряжка ремня соскользнула с пояса брюк и впилась ему в живот, это выводило его из себя. — Не хочешь лучше прокатиться с нами? История этого сыщика не менее бредовая, чем та, что привела нас сюда, и только что она получила развитие. Я хочу посмотреть, чем всё закончится.

— Я тебя совсем не узнаю, — беспомощно сказала Алёна. — Ты же воплощение прагматичности. Рядом с тобой я всегда чувствовала, что обеими ногами стою на земле. А теперь… скажи, ты делаешь это назло мне?

— Назло? — это слово взорвалось на зубах Хоря как петарда. — Ты хочешь поговорить о моих чувствах? Что ж, слушай. Я сейчас словно читаю продолжение одного из любимых моих детективных романов. Лучше! Участвую в нём. Иногда я, фигурально выражаясь, оборачиваюсь и разглядываю свою жизнь как цепочку следов. Спрашиваю себя: «Что я буду рассказывать детям? Как в шутку называл своих учеников дуралеями, а они меня — дуралееводом? Как однажды полез с компанией в горы и сломал себе палец?» Просто цепочка следов на песке. А этот след… этот след уже тянет, если не на след на Марсе, то как минимум на след в джунглях какой-то экзотической страны.

— Я понимаю, — сказала Алёна, опустив глаза. Юра с трудом разобрал её голос сквозь шум вентиляционной системы. — Иди. Мне что-то нездоровится. Подожду в номере.

Юра повернулся и вышел. Виль Сергеевич курил, облокотившись на «Хёндай», по-прежнему единственный на парковке, и посматривал на часы. Было видно, что ему не терпится тронуться в путь. Юрий испугался, что ему придётся возвращаться следом за Алёной в номер за ключами от автомобиля, но они вдруг оказались в кармане. Он уставился на них как на мышиную отраву, которую кто-то насыпал ему в пальто.

«Эй, — спросил он себя. — Что я делаю неправильно? Ответ всё не принимается, дорогуша… раз-два, это не только слова».

Помнится, один третьеклассник, в классе у которого Юра замещал Юлию Сергеевну, научил его этой считалке. Они тогда совершенно не знали, чем заняться: по расписанию была математика, а доли и дроби даже для Юры были тёмным лесом. Поэтому они просто сидели и говорили, а впоследствии преподаватель долго размышлял на тему того, что дети этого возраста как дурные маяки среди скал, к которым заблудшие рыбацкие лодки и потерявшие курс корабли слетаются словно мухи на мёд. В трюмах хватает богатств — среди них человечность, честность, порядочность, — но всё это погружается на дно, когда просмоленное брюхо разбивается о рифы детского эгоцентризма.

Три, четыре — меня нету в этом мире. Пять, шесть, у меня для вас весть.

Дети — лоскуты первобытной тьмы, поверх которой родители, общество и школа пытаются пришить заплатки из весёленькой джинсовой ткани. И сейчас возникло чувство, что он, преодолев значительное расстояние по крутому склону горы к её вершине, совершенному, чистому, доброму разуму, сорвался и катится вниз, в свои юные года, поросшие жёстким кустарником, и дальше — туда, где тень от мрачных туч, завихряющихся вокруг вершины, закрывает все помыслы и стремления, кроме самых первобытных.

Семь, восемь, когда наступит осень, девять десять — вас всех повесят.

Блог на livejournal. com. 2 9 апреля, 01:14. Провожу исследования.

Человек в кресле появляется, когда я вхожу в комнату с тарелкой в руках. Не важно, полная она или пустая. Он исчезает, когда я падаю перед ним ниц. Скорее всего, слова или мысли не имеют значения: последний раз я мычал что-то совсем нечленораздельное. Значение имеет сама ПОЗА ПОКОРНОСТИ. За сегодняшний день я провёл четыре эксперимента, держа тарелку так и этак, переворачивая её дном вверх. Каждый раз он сидит в одной и той же позе. Каждый раз я чувствую недостаток воздуха. Это было бы похоже на заевшую в VHS-магнитофоне плёнку, которая вновь и вновь демонстрирует одну и ту же сцену, если бы не было так реально. В глазах не было и намёка на узнавание: в каждый мой новый приход он видел меня как в первый раз.

Но он вполне реален. Не призрак или что-то типа того, а настоящая, благоухающая мертвечиной туша. Я не хотел навлечь на себя его гнев, поэтому вместо ножа, как сначала собирался, швырнул в него банку с корвалолом из ящика с лекарствами в ванной. Она с тихим звоном отскочила от зубов сидящего в кресле мужчины и ухнула — клянусь, я и не думал, что так получится! — прямо в его нагрудный карман. Ноль реакции. Как обычно, коленопреклонная поза отправила его в небытие. Кто знает, где теперь лекарство? Иногда я вспоминаю об этой баночке с ностальгией. Принимает ли Елисей Геннадьевич таблетку, когда находит, что сердце его больше не колотится?

5.

Хорь очнулся, когда вдавил педаль тормоза, чтобы пропустить на пешеходном переходе нескольких подростков. Возможно, излишне резко. В салоне стоял затхлый запах, того рода, что появляется в давно заброшенном доме. Юра опустил со своей стороны стекло. Детектива странный запах не смущал. Он изучал водителя круглыми совиными глазами.

— Оба моих брака были браками во всех смыслах этого слова, — сказал он. — И точно также я могу назвать бракованным время, которое за ними последовало. Первый раз я отходил почти два года, второй — всего несколько месяцев, но их тоже жалко. Ты особенно не теряйся. Помни, что всех, кто советует с головой уйти в работу, равно как и тех, кто советует пуститься во все тяжкие, нужно гнать в шею. Лучше всего помогает бросить всё, взять отпуск на несколько месяцев, снять со счёта всю наличность, оставить сотовый телефон дома и улететь туда, где ты никогда не был.

— Вы это к чему? — чуть резче, чем собирался, спросил Юра.

— К тому, что у вас двоих не всё гладко. Я не претендую на роль семейного психолога или адвоката по бракоразводным процессам, но по статистике, когда дело доходит до таких проблем, жить вместе вам осталось недолго, мои голубки.

— Оставьте свои измышления при себе, — сказал Хорь. — Я люблю её. И не позволю каким-то там недомолвкам разрушить наш брак.

Виль Сергеевич покачал головой. Куртка, наброшенная поверх неизменного пиджака, была расстёгнута, а руки спокойно лежали на животе.

— Боюсь, эти недомолвки далеки от каких-то там. Присмотрись к тому, что сейчас между вами происходит. Это не страсть, не уважение, не ровное и тёплое, как мамин пирог, чувство. Между вами проблема, которую следует решить. А решить её — я говорю это, глядя на тебя и видя, на что ты способен, а на что нет — вы сейчас не в состоянии.

Юра подумал, что проблема, о которой говорит этот доморощенный психотерапевт — фантом. Её просто не может существовать. Он любит Алёну, а она, убегая в своих мыслях и стремлениях далеко вперёд, тем не менее каждый раз оборачивается, чтобы подождать его.

— Давайте оставим эту тему, — попросил он, вытирая пот со лба. Ветер, что врывался в окно, был довольно холодным, но Юре всё равно не хватало воздуха.

Некоторое время ехали в молчании. Юрий думал, что придётся покупать новую карту, но дорога сама впряглась в их механическую самоходную телегу, чтобы довезти до нужного места. Перед каждым поворотом в голове включалась маленькая жужжащая машинка, которая стрелкой, похожей на стрелку электроприбора, показывала, в какую сторону следует включать поворотник.

— То есть ваш заказчик скончался? — спросил он между делом. Молчание тяготило — хотя престарелый сыщик, кажется, не испытывал никакого дискомфорта и спокойно пялился в окно. — И некому будет заплатить вам за работу?

Мистер Бабочка отмахнулся.

— Я продам материал в какую-нибудь газету. Знаете, как они обожают таинственные истории из маленьких городков? Те, в которых не фигурирует обкурившийся коноплёй наркоман, я имею ввиду… стой! Разве это не она? Это она, она!

Юра аккуратно припарковал машину возле выкрашенного в грязно-зелёный цвет одноэтажного каменного строения, зажатого между двумя жилыми домами. Когда-то здесь был и второй этаж, но теперь он сгорел, и из-под новой крыши вбок торчали гнилые чёрные зубья, как у одного из тех причудливых доисторических людей, которых одно время находили на Васюганских болотах. Уцелевшие помещения на первом этаже привели в порядок, заменили, где это особенно бросалось в глаза, подкоптившиеся стёкла и повесили неоновую вывеску, словно перекочевавшую прямиком из семидесятых: «Лужа. Бар только для своих».

Они находились в западной части города, и если посмотреть поверх крыш в ту сторону, где по вечерам поднимается вороний галдеж, можно увидеть иссиня-черную шапку хвойного леса. До него здесь, похоже, рукой подать, а где-то рядом раскинуло свои неподвижные, как кисель в стакане, воды озеро. Юра подумал, что детектив со своим неповторимым лицом актёра второго плана из малобюджетного фильма в стиле «нуар» пришёлся бы весьма к месту в заведении такого формата.

Виль Сергеевич вышел из машины и направился к дверям. На ступенях крыльца стояли пустые бутылки, коробка из-под консервов, заменяющая урну, заполнена бычками и серыми комками плевков. Фонарь, которому не повезло находиться в двух шагах от заведения, разбит и к тому же покорёжен, будто его, перепутав с пальмой, долго тряс орангутанг. В подворотне, сразу за углом, возле соседнего дома кто-то спал. Наружу торчали только ноги в сапогах, причём левый беспрестанно шевелился.

Юра подумал, не перепарковать ли машину подальше, лучше всего за пару кварталов отсюда, но Виль Сергеевич уже собирался исчезнуть внутри, и молодой учитель не мог позволить, чтобы после их с Алёнкой неоценимой помощи все мандарины с тарелки достались мистеру «истина где-то рядом». Воображение рисовало ему женщину в облегающем чёрном платье, с сияющими в свете дрянных ламп волосами, восседающую на крутящемся стуле у барной стойки. В высоком стакане у неё битое стекло, по краю — сахар и помада. В глазах завсегдатаев восхищение и гордость.

Выбравшись из машины и ощутив давление неподвижного, как гипсовая глыба, воздуха на кончике носа, Юра вспомнил серьёзный, немного сердитый взгляд Петра Петровича, когда тот доставал из-под лакированного стола пачку сигарет для продажи, а потом пересчитывал мятые бумажки, которые учитель выгрузил на лоток для монет.

— Сегодня все сидят дома, — сказал он, блеснув золотым зубом в глубине рта. — Наступает пора дождей. Вам бы уехать до того, как всё начнётся.

— После Питера нас сложно напугать какой-то водой с неба.

Костлявые пальцы разглаживали купюры. Где-то неподалёку в кране журчала вода. Рыжие кирпичи, которыми был отделан сводчатый потолок, влажно блестели, словно дождь грозил начаться прямо отсюда, из нитей кальянного и сигаретного дыма, заблудившихся в местной вентиляции.

— Это не просто вода с неба. Многое здесь меняется, когда идёт дождь, — метрдотель наклонился вперёд, сделав рукой суеверный знак, будто собирался перекреститься, но забыл, как это делается. — Старые божества оживают. Я-то знаю, у меня со вчерашнего дня ноет спина.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Юра, прерывая хозяина отеля. Ему хотелось быстрей уйти.

Видно, он никак не может прийти в себя после двух смертей в своём отеле, — решил Хорь, вспоминая этот разговор, а потом эту мысль заглушила другая, более острая, более нервная: как в воду глядел старый. Будет дождь. И сильный.

Стрижи носились над самой головой, выхватывая из воздуха огромных сонных насекомых. Пустые пакеты и обрывки газет, повинуясь шёпоту ветра, ползли по проезжей части.

Словно в ответ на его мысли где-то вдали жалобно задрожали стёкла, и только потом, после того как их дребезжание стихло, послышалось низкое ворчание грома.

Блог на livejournal. com. 29 апреля, 22:00. Ольга.

…В спальне девочек под одной из кроватей я нашёл вырезанное ножом или лезвием имя: ОЛЬГА. Как призыв к оружию, как мольба, как надежда. Почувствовал, как ёкнуло сердце. До конца дня ходил как обухом ударенный…

Глава 9

Если не случится чуда

1.

Алёна всецело отдавала себе отчёт, что тогда, в коридоре, она едва не призналась. Остановило лишь одно: стойкое ощущение, что это не то место, где следует уходить в вираж в отношениях. Всего-то одно предложение, восемь слов, каждое из которых было так же трудно произнести, как построить из такого же количества кирпичей здание. «Прости меня, милый, я не могу иметь детей». Проблема в том, что их следовало сказать ещё лет пять назад. Принести этого неказистого птенца сразу, как он выпал из гнезда.

Каждый острый предмет желал ей зла. Это не эвфемизм — ручка, которой Юра делал пометки на карте, парочка столовых ножей (один точь-в-точь такой, каким Слава порезал себе руки), и даже маникюрные ножницы, каким-то образом сумевшие сбежать из косметички; все они нацелили свои хищные клювы в её живот.

Это жуткое ощущение появилось не сразу. Иной раз, сидя дома под настольной лампой среди раскиданной одежды, в которой она пришла с работы (как то: длинной юбки, серой блузки на лямках с жёлтым цветком на груди), в одном нижнем белье, Алёна думала: «Как долго я ещё смогу притворяться обычным человеком?» Так же как в детстве она чувствовала себя ангелом или тонкорукой феей со стрекозиными крыльями, сейчас её тело превращалось в тушку неведомого науке насекомого, большого неуклюжего жука в лучших традициях Франца Кафки. В этом не могло быть абсолютно ничего хорошего. Она была насекомым, которое не знает для чего предназначено. Собирать пыльцу? Этими неуклюжими многосуставчатыми конечностями, похожими на щётки для обуви? Летать? Вряд ли под жёсткими подкрылками прячется что-то, кроме серой мясистой спинки. Среди всего того, для чего не годилась новое тело, имелось ещё кое-что, что, быть может, не так расстраивало в сравнении со всем остальным, но именно оно было причиной этому тихому помешательству. Иметь детей? Как может родить это лоно, похожее на перезрелый червивый фрукт? Её органы не предназначены ни для зачатия, ни для вынашивания.

«Это врождённая патология, — вынес свой вердикт врач. — И её не исправить».

Он ещё долго рассказывал про дисфункцию яичников, про жидкости, что циркулируют не там и не в том количестве, в каком должны, но Алёна не слышала. Она даже не читала бумажку, которую он ей выдал. «МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ» было написано в шапке, и за этим чудилась неотвратимость двух сближающихся звёзд. Вот ведь беда: все эти годы она даже не помышляла о детях. Детство, как считали её родители, должно было быть счастливым и беззаботным. Но большинство детей, которых она знала пока училась в школе и проводила время в детском саду, были крикливыми, жестокими обезьянами. В их мире главенствовала лишь сила, их мир подразумевал строгие рамки, в которые нужно вписаться — ещё строже, чем у взрослых, — а Алёна тогда ещё не научилась и не понимала, зачем нужно притворяться.

Позволить такой мерзости расти в собственном чреве, забирать соки так же, как когда-то маленькие демоны забирали её хорошее настроение? Ни за что!

Была какая-то насмешка судьбы в том, что Алёна вышла замуж за школьного учителя. Она словно хотела передать ему всю обиду, скопившуюся за юные годы, сказать: наблюдай за мной. Изучай мои повадки, будто я вымирающий вид. Ищи в своём классе таких, как я. Обычно они сидят у окон, в которые с восторгом смотрят, подперев рукой подбородок. Они водятся в собственных тетрадках, где, прикрываясь рукой или раскрытым учебником, воплощают в жизнь свои волшебные миры. Найди их. Найди и защити от всех остальных.

Но он смог её удивить: Юра отзывался обо всех своих учениках с исключительным уважением, даже с восторгом. Однажды она сказала ему:

— Ты ведь читал «Повелителя мух»? Знаешь, а твои ненаглядные недалеко ушли от героев этой книги. Почему ты так их любишь?

— Потому что они такие же, как мы, только честнее, — улыбнувшись, ответил Юра.

Алёна тогда жутко разозлилась и несколько дней с мужем не разговаривала.

Подобно многим реалистам, Алёна склонна была полагать, что люди не меняются — ровно до того момента, как одна не слишком значительная в общем контексте новость заставила её спросить себя: «Кто ты, девочка? Откуда ты взялась? Убирайся из моего тела, интервентка!» Но та не рассказала, откуда она взялась. Она молча заполнила всё доступное пространство своей грустью, поглотив ту, прежнюю Алёну.

Вряд ли кто-то что-то заметил. Она продолжала вести себя как обычно, поддерживая образ слегка расхлябанной, не любящей вписываться в рамки художницы на работе (где её держали за потрясающе свежий взгляд на давно всем опротивевшие вещи). Была самой собой в компании друзей и с мужем (он, наверное, единственный заметил перемены). Так замшелый камень, из которого скульптор высек надгробие, теряет связи с грибами и дождевой водой, что гнездились в его морщинах. Зато приобретает новые: со скорбящими, что приходят на каждый день поминовения и приносят цветы и оставляют стопку водки; с кладбищенскими сторожами, которые эту водку допивают, сидя под луной прямо на земле; с жухлыми, ежегодными и точными, как часы, жёлтыми листьями клёна, что простёр над ним свои руки.

Она стала обращать внимание на многие вещи. На острые предметы. На то, как входят в свою, предназначенную исключительно для них, резьбу крышки от различных банок и бутылочек на кухне. На кислый вкус лимона или лайма, который теперь стал казаться полным ноток и интонаций. На странную форму буквы «М», что напоминала зубчики ключа, который, отомкнув нужную дверь, позволил бы сразу, без промедления, уйти в следующую жизнь. Впервые заметила процессы, происходящие у неё в животе: казалось, там набухает пузырь с чёрной кровью. С какого-то момента девушке начало казаться, что крови во время месячных всё меньше, что часть её остаётся внутри для какой-то не слишком понятной цели. Уж конечно не для того, чтобы превратиться в орущего младенца. Врач доступно всё объяснил.

И вот сейчас, поднявшись наверх и слушая звук отъезжающего автомобиля, Алёна всё поняла. Словно озарение, словно вспышка в ночи.

«Опухоль, — сказала она себе. — Разве тот седой, уважаемый в профессиональных кругах врач-гинеколог с серебряной табличкой на груди и торчащими из кармана халата перчатками ничего не говорил про опухоль?»

Она поразмыслила и решила, что всё-таки нет. Но опухоль определённо была. Где-то… — руки скользнули к животу, задрали свитер и майку, расстегнули пуговицы на джинсах. Жар собственного тела неприятно обжёг пальцы. Ниже пупка, рядом с чёрным родимым пятном… чуть левее… вот здесь! Алёне даже показалось, что она чувствует уплотнение, хотя вряд ли это было возможно: опухоль таилась глубоко внутри, где-то над яичником, присосавшись к нему, как большая пиявка.

Алёна покосилась на маникюрный набор. Он лежал на тумбочке возле кровати, и чтобы до него дотянуться, нужно было перегнуться через кровать. Ножницы слишком коротки… зато там, внутри, в фиолетовой коробочке есть щипчики с длинным изогнутым носом. Если бы только она могла внутрь себя проникнуть, открыть шкатулку и вытащить бутон давно протухшего цветка, выбросить его прочь… Положить рядом телефон, чтобы сразу вызвать скорую. Как выражался герой Де Ниро в том фильме, где он играл подстреленного в живот мафиози: «У меня много претензий к докторишкам, но латают они тебя качественно, тут уж придраться не к чему». Из двух ножей один выглядит достаточно острым. Конечно, она не будет пользоваться ножом для хлеба, как Слава, она же не сумасшедшая…

В голове тяжело и гулко ударил колокол — включилась какая-то древняя, налаженная таинственными проектировщиками человеческого тела, охранная система. Звон прочистил сознание, туда рекой хлынули звуки с улицы: треск полуголых ветвей, скрип кресла-каталки, в котором кто-то прогуливался по саду, наслаждаясь последними часами без дождя, неизменный звук работающего телевизора.

— Мне нужна помощь, — сказала она вслух, созерцая собственные спутанные волосы, а сквозь них — руку, которая тянулась к столовым приборам.

Алёна встала, оправила на себе одежду и, не оборачиваясь, вышла.

Блог на livejournal. com. 30 апреля, 05:20. Мне плохо. Очень.

…Простите меня! Я больше не могу здесь находиться. Все эти истории, которые сами собой начинают складываться — хоть записывай… не могу спать. Как только закрываю глаза, я начинаю их видеть. Мухи, от крылышек которых вибрирует воздух. Тёмный круг на полу, что с каждым моим ночным кошмаром становится всё глубже, будто кто-то приходит каждый день с лопатой и углубляет его, превращая в настоящий колодец.

Интересно, у соседки снизу тряхнёт люстру, если я туда свалюсь?..

Почти уверен, что это пятно источает кровь. Кто-то проливал её здесь, на этом месте, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Это что-то вроде… жертвенного алтаря. В детстве читал одну историю, кажется, в журнале «Наука и Жизнь». Речь шла об одичалом племени, найденном исследователями в 20-х годах прошлого века в северной Америке. Это небольшая кучка людей, которые слыхом не слыхивали о цивилизованном мире. Они вели свой род аж от первых конкистадоров на этой земле, их язык напоминал сильно извращённый испанский. Я читал, что они протыкали себе ладони и ноги специальными жертвенными гвоздями (привезёнными их предками с «большой земли»!) и сцеживали кровь на врытый прямо в землю алтарь. Это была повинность на каждое полнолунье для любого члена племени. Мужчины или женщины — неважно. Начиная с трёх лет. Журнал говорит, что объектом их поклонения (и, судя по всему, подражания) был некий Христосус, всеобщий пастырь. Но тот ли это всеблагостный сын Божий, к которому мы привыкли?

Прочитав эту историю, я не мог спать несколько суток. Мне снилось, что я — один из этих несчастных детей, и кровь из пронзённых ладоней сочится прямо на подушку. Я просыпался с криком, чувствуя, как противно скользит подушка под головой, и не мог к ней прикоснуться, пока не заставлял себя вылезти из постели, включить свет и удостовериться, что это пот или слёзы, а вовсе не кровь. Не помогли даже дедовы глубокомысленные размышления, что Христа скорее всего привязывали к кресту верёвками.

«Ну эти-то бедняги протыкали себе руки!» — в слезах говорил ему я.

«С человеческой глупостью по степени разрушительности может состязаться только упорство в этой глупости», — изрекал он и отказывался говорить со мной на эту тему.

Словом, все мои детские кошмары пробудились. Не то чтобы я оправдывал то, что попытался сделать. Но я и в самом деле слетел с катушек. Раньше иногда думал, каково это — впасть в истерику, врасти в это гнетущее чувство и позволить ему врасти в тебя.

Я должен был отсюда выбраться.

По крайней мере, попытаться.

Я помню, как разгромил всю кладовую в поисках подходящего оружия. Разбил банку с солёными огурцами, продырявил мешок с мукой. Выпачканный ею с головы до ног, как бутафорское приведение, задумавшее затеряться среди призраков настоящих, я вышел из кладовой, неся перед собой разобранную кувалду. Содрал себе на ладонях всю кожу, пока насаживал навершение на металлический прут! Тогда я не чувствовал боли; я видел, как по рукам течёт кровь, и это было закономерным, пусть и не слишком правильным решением. Боль я начал чувствовать значительно позже, когда выдохся, кое-как добрёл до комнаты девочек и лежмя лежал там, прямо на полу, в течение не то шести, не то семи часов. Она, боль, приходила постепенно, дотрагиваясь до плеча и шепча то в одно ухо, то в другое: «Ты ещё жив. Я дам тебе почувствовать, что ты ещё жив».

Эту импровизированную кувалду я обрушил прямо на затылок сестрицы, вынеся ей таким образом приговор: «виновна» во всём, что со мной произошло за последние недели, и за расстройство желудка в связи с малоподвижным образом жизни, и за никчемность этой самой жизни, не той, где я пытаюсь бороться за выживание (здесь я как раз справляюсь вроде бы), а старой, которую я считал вполне приемлемой.

Голова её не разлетелась на черепки, как я ожидал, но отозвалась глухим воплем: не знаю, мерещился ли он мне или нет, я совершенно обезумел. Следующий мой удар пришёлся аккурат между лопатками, которые походили на пустынные плоскогорья. И третий, и четвёртый… Иногда звенел металл, иногда раздавались противные чавкающие звуки, и кувалда погружалась заметно глубже. Вопль не стихал, он длился и длился на одной высокой ноте. Прут гнулся в моих руках дугой лука. Настал момент, когда я не смог заставить руки подняться. Орудие выскользнуло, упершись тупой мордой в пол, словно подстреленный охотниками носорог. Следом рухнул и я и с колен обозревал дело рук своих… и тут же осознал, что сестрица больше не кричит, а голос её звучит довольно осмысленно:

«Не надо! Не надо, мама! Я буду хорошей! Я буду здесь, с тобой, вечно, до самой смерти!»

Она больше не пыталась тянуть ко мне свои волосы. Глазок из разбитого затылка заливала кровь. Пальцы на тонкой женской руке торчат под неестественными углами. Позвоночник, похоже, сломан. В лёгких что-то грохотало и скрипело, каждый вдох отзывался болью в моей голове. Выхода, как я втайне надеялся, не было. С тем же успехом я мог колотиться в стену…

2.

Пётр Петрович восседал на своём стуле с высокой спинкой и, прижимая телефонную трубку плечом к уху, что-то записывал в перекидном блокноте. Алёна не стала ждать пока он договорит, она будто со стороны услышала свой голос, громкий и тревожный:

— Простите. Здесь в округе есть врач?

— Что-то случилось? — метрдотель сразу же водрузил трубку на лакированный красный аппарат. Кажется, он даже не попрощался с тем, с кем разговаривал. — Это всё перемена погоды. Она здесь на многих влияет неблагоприятно. Присядьте, отдохните, выпейте воды со льдом. Я сейчас принесу.

— Да нет же, — поняв, что говорит слишком громко, Алёна понизила голос: — Мне нужен не обычный врач. В городе, есть врач по… ну, знаете, по женским делам? Гинеколог.

Прежде она попыталась бы узнать это у какой-нибудь из проживающих здесь женщин. У той же Саши, например. Или воспользовалась бы интернетом (от такой гостиницы как «Дилижанс» сложно ожидать современных средств коммуникации, но, вроде, мобильник ловил три-джи из фойе). Дело в другом: она ни секунды не могла больше находиться в одиночестве. Ей был нужен кто-то, кому можно доверять.

Пётр Петрович сразу посерьёзнел. Он бросил тревожный взгляд на улицу, где для двух часов дня было уже слишком темно, засунул за ухо ручку (его шапочка, чудом держащаяся на макушке, позволяла это сделать) и вытащил из-под стойки толстую книгу, похожую на телефонный справочник.

— Мы всегда заботимся о наших постояльцах. То, что произошло вчера, просто страшное недоразумение, — сказал он, быстро листая страницы.

— Зачем вы мне это говорите?

— Я не хотел ничего подобного в своём отеле, — он взглянул на девушку исподлобья и, видимо удостоверившись, что она ещё не настолько плоха, чтобы корчиться от боли на полу, продолжил: — Я молился, чтобы у нас всё было благополучно. В нашей библиотеке есть энциклопедия религий, и иногда что-то подбивает меня открывать её по вечерам и выбирать, какому богу молиться сегодня. Кто знает, может, какой-нибудь из них ещё существует… Знаете, как обрывки радиопередач из далёкого прошлого, которые, как говорят опытные радиолюбители, можно услышать в своём приёмнике, когда скачешь с волны на волну. Каждый вечер молюсь новому богу, надеясь, что какой-нибудь из них да оградит нас от симфонии безумств и кровавых, бессмысленных происшествий. В течение многих десятилетий это помогало: ничего не нарушало спокойствия «Дилижанса». Но, по-видимому, всему приходит конец. Когда полицейские появляются у тебя дважды за день, причём во второй раз с очень озабоченными минами на лицах, это не сулит ничего хорошего. Значит, дальше всё будет только хуже.

Прежде Алёну удивила бы такая неожиданная откровенность из уст старого портье, но не сейчас. Сейчас она не могла думать ни о чём, кроме пульсирующего в животе сгустка крови, и поэтому промолчала, стуча пальцами по дереву.

Ещё с десяток секунд прошли в напряжённом молчании и шелесте страниц. Непривычно тихие постояльцы тянулись по лестнице и исчезали за ширмой, которая отгораживала чайную от остального мира. Каждый раз, когда ширма приподнималась, из-под неё просачивалось сияние, совсем не похожее на свет жёлтых ламп в мягких абажурах с множеством помпонов и висюлек, и Алёне казалось, что все эти люди исчезают во вратах рая, этакие светлые, молчаливые ангелы, ожившие каменные статуи из музеев Рима и Понтифики.

Пётр Петрович выудил из своей книги белый прямоугольник, поправив очки, внимательно прочёл написанную на нём фамилию. Окинул девушку задумчивым взглядом.

— У меня есть визитка отличного врача. Не знаю насчёт женских болезней, но он неплохой акушер, и уже не один десяток лет наблюдает деликатные состояния и принимает роды у наших горожанок. Если ваша проблема состоит именно в этом, то…

— Нет, — Алёна попыталась улыбнуться. — Я не беременна. Но если он так компетентен, как вы говорите, он сможет мне помочь.

— Его зовут доктор Мусарский — как композитора, только две буквы другие — он работает в первой городской поликлинике. Скажите помощнице, что вы от меня, — Пётр Петрович говорил медленно, будто сомневался в каждом слове. — Я позвоню ему прямо сейчас. Вызвать вам такси?

Метрдотель бросил поверх очков взгляд на барометр, висящий на стене, прямо над календарём. Это старый советский прибор, и Юра в первый день их пребывания здесь выразил сомнение в том, что он работает.

— Вечером будет дождь. Я договорюсь с таксистом, и он подождёт вас снаружи. Хорошо бы вам вернуться до того, как непогода разойдётся по-настоящему. Когда начинаются дожди, город становится совсем другим — таким, в котором ничего не стоит заблудиться.

— Да, пожалуйста, — попросила Алёна. В висках стучало, будто кто-то ломился в запертую дверь её разума отнюдь не с добрыми намерениями. «При посторонних этот кто-то не рискнёт ворваться, — подумала Алёна, усаживаясь в кресло пока Пётр Петрович заказывал такси. — Поэтому сегодня я не должна ни на минуту оставаться одна».

Мобильный телефон выпал из кармана и шлёпнулся на пол. Поднимая его, Алёна подумала, что ничего не стоило бы выбрать в телефонной книге номер мужа и нажать «вызов». А дальше — будь, что будет… Он приедет, если узнает что ей плохо, непременно приедет. Но что он подумает? Что она манипулирует им, словно актриса на театральных подмостках. Алёна с детства питала отвращение к таким манипуляциям, она никогда бы не позволила себе играть с близким человеком в кошки-мышки.

Если он бросит своё новое увлечение и примчится сюда, останется только немедленно рассказать ему правду, а также обо всём, что её терзает. Убирая телефон обратно в карман, Алёна покачала головой: они пока могут без этого обойтись.

Пётр Петрович куда-то исчез, а потом вернулся в сопровождении Александры и что-то настойчиво говорил ей на ухо. Алёна едва удерживалась от того, чтобы не подтянуть к животу колени. Она чувствовала себя рыбиной, заглотившей блестящую монетку или старый ключ, который один из моряков-рыболовов случайно выронил за борт и уже собрался вернуть утерянное.

— Что-то случилось? — неприветливо спросила Александра. — Может, я смогу чем-то помочь?

— Нет, спасибо, — сказала Алёна и испугалась собственного голоса, ломкого, как ветки давно высохшего дерева. — Если можно, воды.

Пётр Петрович побежал за водой. Александра же не сдвинулась с места. Она нависала над Алёной всей своей внушительной массой. Алена, не смея пошевелиться, смотрела в пол, на собственные колени, обтянутые коричневыми брюками, на ноги Александры, обутые в домашние мягкие туфли, на её голые толстые щиколотки. Грубый голос зазвучал над самой макушкой:

— Я пыталась ввести вас в курс дела, но вы не стали меня слушать, а ты ещё и высмеяла на пустом месте. Возможно, жителям мегаполисов наши обычаи кажутся варварскими, но за любыми предрассудками стоит в первую очередь живая история, а история не потерпит, чтобы с ней обращались небрежно. Я могла бы тебе объяснить, что происходит, но зачем метать бисер перед свиньями? Скажу только одно… так сказать, бесплатный совет. Никогда не закрывай глаза. — Алёна почувствовала, как палец с острым ногтем упёрся ей в лоб, и подавила желание зажмуриться. — Ты сказала, что ни во что не веришь, но ты должна поверить собственным глазам. Рано или поздно оно проявится — то, что держит всех нас здесь. Ты увидишь его во всём своём страшном великолепии. Пока что ты можешь только чувствовать — и списывать на собственную шальную голову, на воздух, депрессивную архитектуру, пыльцу растений или местных жителей с тараканами в головах, — но однажды ты увидишь. Я тебе это обещаю. Теперь иди. Твоя машина подъехала.

Алёна встала и как робот проследовала к дверям. Она бы, наверное, разбила себе лоб о монументальные двери, если бы вернувшийся вовремя портье со стаканом воды в одной руке и с зонтом в другой не открыл их перед ней. Он поправил у неё на плечах пальто и вручил зонт-тросточку, который она прижала к груди как ребёнка — ребёнка, которого она никогда не сможет выносить и родить. Если не случится чуда.

От воды она отказалась.

Блог на livejournal. com. 01 мая, 19:14. Где они? Где они?

…Я попросил прощения у сестрички. Кажется, теперь она меня боялась. Я надеялся, что её тело восстановится, но всё было как раньше. Я подошёл и сказал: «Прости меня!» Волосы, заляпанные кровью, сбитые в колтуны, не торопились ко мне тянуться, глазок был непривычно чёрным, будто с той стороны его залепили жвачкой.

У меня, наконец, появилась гипотеза относительно её имени. В ворохе пыльных свидетельств о рождении, налогах, справках, принадлежащих уже несуществующей стране, фигурировало множество имён, в которых впору было запутаться, но одна из фотографий оказалась подписана. Здесь две девочки, смеясь, обнимают отца, а третья, самая нетерпеливая, тянет его за край рубахи: «Мол, пошли, пойдём скорее, нужно перевернуть мир! Иначе всё пропустим, и мир, принадлежащий нам по праву, перевернёт кто-то другой». Отец улыбается широкой улыбкой счастливого человека. Такую невозможно сымитировать.

Фотография была подписана необычно — прямо по лицевой стороне, красивым каллиграфическим почерком. Под каждой из девочек стояло имя.

«Мария, Анна и Ольга играют с папой. 1979 г.»

Я трогал пальцем лицо мужчины. Как мог он стать… тем, что я видел в своей комнате? Как эта улыбка, эти ямочки у щёк могли превратиться в оскал и нездорово поблёскивающую бледную кожу со щетиной, похожей на рябь на поверхности беспокойного моря? Воистину, человек напоминает бесстрашного акробата, что идёт по натянутой над пропастью струне и глядит вперёд — в сторону своей мечты, в сторону своего маленького человеческого счастья! — с улыбкой. Но у пропасти есть то, чего часто не хватает людям, у неё есть терпение, и она будет ждать, пока в минуты слабости наш отважный акробат не пошатнётся. И тогда уж постарается не упустить своего.

Я рассматривал и другие лица, в надежде понять, кто из них стал сестрицей-в-двери, в конце концов пришёл к выводу, что это либо Ольга, либо Анна. Это старшие сёстры, и между ними чувствовалось сходство. Начиная с длинны и цвета волос, и заканчивая одинаковой формой подбородка и рисунком бровей. Вот только… я быстро перебрал другие фотографии, сравнивая лица. Теперь я без труда их отличал. Вектор у этих двух людей был разный. Если б над головами девчушек был флигель, у Ольги он показывал бы в сторону семейного очага, спокойного времяпрепровождения в кресле, а у Анны — прочь из дома, из двора, из города, посмотреть другие миры, прежде чем выбрать для себя тот, что станет домом. Именно такие люди рано или поздно начинают называть родителей стариками, непременно с лёгкой снисходительностью в голосе. Если они и возвращаются в семейное гнёздышко, то только для того, чтобы рассказать всем, кто готов слушать, об удивительных изобретениях, которые видели там, за границей маленького мирка.

Второй раз я пришёл к двери с кипой фотографий у груди. Потоптался с минуту, изучая причинённые мной повреждения и стараясь залить водой скепсиса жгучий стыд. Спросил, стараясь, чтобы в моём голосе звучало как можно меньше эмоций.

«Как тебя зовут? Анна? Ольга?»

Стена безмолвствовала. Я слышал её хриплое дыхание — дыхание человека, лежащего в коме на больничной койке. Повысил голос, пытаясь пробудить её от шаткого забытья:

«Ольга?… Или Анна?»

На этот раз сестрица отозвалась. Она заворочалась в своём каркасе; глазок ожил.

«Ольга? Анна?»

Ольгу она проигнорировала. Зато на второе имя ритм дыхания чуть изменился. Не отдавая себе полностью отчёта, что же я всё-таки творю, я освободил от фотографий одну руку и дотронулся до искорёженной плоти.

«Прости меня, Анна… — хрипел я. — Я причинил тебе боль… думал, что смогу выбраться, но ты здесь не причём. Ты такой же узник».

Ну конечно, такой человек, каким была Анна, мог попытаться сбежать из-под материнского гнёта (настало время посмотреть правде в глаза). Судя по всему, попытка эта была обречена на провал: её замуровали в дверь, поставили на страже. Ольга же из тех, кто вечно будет сидеть в своей башне, стоически перенося невзгоды и горести, что раз за разом падают ей на плечи. Весь бунт, на который она оказалась способна, был карманным, потаённым, а именно — участие в заговоре сестёр — помните рисунки на кроватях? — и сольное выступление в виде этого нелепого, вырезанного ножом имени, робкого напоминания: «Я ещё жива».

Волосы ожили и потянулись к моей руке, словно хотели, чтобы я их погладил. Сломанные пальцы задёргались. Почувствовав дурман, я отступил вглубь коридора, под моргающую лампочку, словно её свет мог заключить меня под купол безмятежности и безопасности.

«Что случилось с твоими сёстрами, скажи мне? — спросил я. — Чёрт меня дери, если я не слышал вчера, как ты говоришь!»

Но в ответ слышались только невразумительные хрипы. Волны их окатывали меня с ног до головы потоками нечистот.

«Скажу честно, — принялся рассуждать я, — не знаю, что даст мне это знание, но я буду обращаться с ним так бережно, как только смогу. Что случилось с послушной Ольгой, которая наверняка втайне мечтала, что герой прискачет и освободит её из башни от власти жестокого дракона? И самой младшей, Марией, той смешливой девчонкой с веснушками?»

То, что они исчезли, наводит на некоторые мысли. Так или иначе, перед рассветом всегда самые тёмные часы.

Возможно, обе девочки мертвы. Застряли где-нибудь в этом тёмном мире, так же как и Анна. Она — на страже у дверей… значит, погрузись я глубже, я смогу их встретить?..

3.

Такси не стало заезжать на стоянку, оно прижалось к бордюру на дороге. Без их с Юрием машины парковка выглядела последним ночным троллейбусом, пустым и плохо освещённым, собирающим на остановках только облака пыли.

— Зря вы ей сказали, — прошептала Алёна, когда Пётр Петрович вёл её под руку к открытой дверце автомобиля. Полы его пиджака развевались на ветру, штанины прижимало к худосочным ногам, так, что, глядя на них, Алёна изумлялась — почему не слышно хруста суставов? Этот человек настолько старый, что, наверное, совсем уже не нуждается в еде.

Он сконфуженно извинился.

— Думал, что вы в хороших отношениях. Мы прикладываем все усилия, чтобы наши постояльцы жили душа в душу и не надоедали друг другу. Что она вам наговорила?

Алёна будто не слышала.

— Зачем все они здесь? Что они делают так долго в этом городе? Они же бездельничают, целыми днями гуляют и смотрят телевизор.

Орлиный профиль Петра Петровича в смешной фуражке качнулся вправо и влево.

— Мы не задаём вопросов. Мы просто предоставляем комнату за небольшие деньги и вычёркиваем имена постояльцев, когда становимся им не нужны… вот, прошу. Садитесь. Вам не хуже?

— Нет. Саша сказала, что… ну, я не уверена, но мне кажется, смысл был таков: «Разуй глаза, и увидишь». Что увижу? — Помешав метрдотелю захлопнуть дверь, Алёна протянула к нему руки. — Что она имела ввиду? Эти смерти? Что Марина не смотрела, куда наступает? Или что Слава чего-то не видел? Что он должен был увидеть? Это спасло бы его от смерти?

Лицо Петра Петровича окаменело. В чертах его мелькнуло что-то, похожее на решительность.

— Это всё просто череда прискорбных случайностей, — сказал он. — Езжайте. И… берегите себя.

Коротко переговорив с водителем, он сунул ему деньги, и машина — жёлтая старенькая «Волга» — тронулась.

Шофёр молчал всю дорогу. Он пригибал голову к рулю, будто прятался от кого-то снаружи; с заднего сиденья Алёна могла видеть только его макушку в потрёпанной красной кепке, да иногда, в зеркале заднего вида, глаза в тёмных кругах, с жёлтыми комочками слизи по краям. Девушка тоже молчала. Нечего было сказать, хотя несколько раз она ловила себя на мысли, что, когда машина притормаживала на перекрёстках, хотелось выскочить и убежать, скрыться в одном из переулков, а там — будь что будет. Но прежде чем она собралась с духом, водитель свернул к обочине и проговорил: «Приехали».

Больница оказалась двухэтажным зданием, выкрашенным белой краской. Скучную его коробку весьма неожиданно дополняли башенки по углам строения, со стрельчатыми окнами и треугольными крышами. Крыльцо приёмного покоя с табличкой на двери, информирующей о том, что «в выходные продление листа о нетрудоспособности и оказание неотложной медицинской помощи проводится в здании МСЧ-02», против ожидания, не было облеплено немощными бабушками и хмурыми людьми на костылях. Алёна наморщила нос, пытаясь вспомнить какой сегодня день. По всем подсчётам выходило что среда.

— Сколько я вам должна? — спросила она, разглядывая фасад.

— Нисколько, — ответил водитель. — За вас уже заплатили. Всего доброго.

Такси умчалось, оставив облако сизого дыма. Водителю не терпелось вернуться в свой мир — мир долгого ожидания клиента у железнодорожного вокзала, препирательств с коллегами, мир дрянной шавермы, поисков верного адреса и суеты на площадях, — главное подальше от этой странной женщины, от этой улицы… и (если бы только это было возможно!) от этого города.

Ступеньки крыльца поликлиники казались обшарпанными, а возле двери лежал полиэтиленовый пакетик с пустыми шприцами. На газоне в покрышках от грузовиков чахла бесцветная герань. Возле пандуса для инвалидов стояла инвалидная коляска, пристёгнутая велосипедным замком, и, судя по мусору на сидении, стояла уже довольно давно. Создавалось впечатление, что поликлиника не работала.

Алёна положила руку на живот — пульсация чувствовалась даже сквозь застёгнутые на все пуговицы пальто — и огляделась. По другую сторону улицы обнесённая низким заборчиком находилась детская площадка, на которой никто не играл. Между железной горкой и погнутой каруселью росли кусты дикой вишни. С изумлением Алёна увидела на них искорки красных ягод, и этот факт как будто поменял ей глаза местами. Она стала видеть в обычных вещах то, чего никак не могло быть. Она моргала, как ящерица, поочерёдно каждым глазом. Тени стали глубже, они вытягивались и перекрещивались под невозможными углами, игнорируя законы природы. Дома превратились в огромных серых зайцев, навостривших уши-сосны и дрожащих под кустом с влажными листьями-облаками. Словно надеялись, что таким образом смогут защититься от непогоды. На землю уже упали первые капли дождя. Алёна смотрела по сторонам с немым удивлением. Что-то происходило. Что-то… не совсем хорошее, но неизбежное, как засуха, как миграция скота, следом за которым древние люди вынуждены были оставить обжитые места и отправиться в неизвестность.

— Кого-то ищете? — спросили за спиной.

Алёна не сразу заметила в дверном проёме человека. Больше всего он напоминал бумажную фигурку, что выползла на специальных полозьях в предназначенное для неё окошко в детском театре.

— Да, я пришла к врачу.

— Больница закрыта на реконструкцию. Уже не первый год.

На крыльце стоял маленький сгорбленный человечек. Несмотря на невзрачный внешний вид, в руках его чувствовалась незаурядная сила. Этакий Квазимодо современного мира, с полным, дряблым лицом, торчащими на висках нечесаными чёрными волосами и такими же усами над верхней губой, с курносым носом, высоким, чистым лбом, напоминающим доску для рисования, и двумя блестящими круглыми стёклышками очков, между которыми изгибалась ниточка дужки. По опыту Алёна знала, что люди с такой внешностью могут выглядеть куда старше, чем есть на самом деле. Возможно, ему не больше тридцати пяти-сорока лет. Она вдруг вспомнила, что видела это лицо в окне, когда такси выруливало из-за угла.

— А вы кто? Вы рабочий? Скажите, где найти человека по имени Мусарский?

И сразу же поняла, что сморозила глупость. Конечно, этот мужчина не рабочий, на нём же халат. Грязный возле воротника и жёлтый в подмышках, но всё же.

Дождь усиливался. Град капель по козырьку крыльца делал звуки невнятными, словно сквозь подушку. Алёна вспомнила про зонт, который одолжил ей Пётр Петрович, и подумала, что оставила его в машине, но потом обнаружила его прислоненным к перилам.

— Вы пришли по адресу, — торжественно провозгласил человечек. Девушка мимоходом подумала, что, наверное, жители просто здесь не умеют говорить по-другому. Именно такой, печальный и загадочный тон и даёт им ось вращения. — Мусарский — это я. Практикующий врач по разным болезням.

— По разным? Но мне нужен особенный врач…

— Пётр Петрович мне сказал, — перебил человечек. Что-что, а тактичность явно не входила в список его достоинств. — Я проработал акушером почти тридцать лет — до того момента, как закрылась эта больница. Уж конечно (взгляд поверх очков) я сумею справиться с вашей проблемой. Прошу вас, проходите. Не стойте на пороге.

Алёне показалось, что внезапно потяжелевший воздух имеет для человечка какое-то особенное значение. Как для рыбы, которая, прожив долгое время на берегу и отрастив ноги, вернулась в первоначальную стихию. Её саму, от кончиков пальцев в неудобных кедах и до самой макушки, окатывало волнами облегчения. Этот дождь… будто женщина, что ждёт с работы мужа, слышит по радио об аварии на шоссе: «со смертельным исходом», говорит диктор, и вязание мягко выпадает из пальцев — прямо в лапы коту. Она понимает — это он… Это ощущение сложно связать с облегчением, но так оно и есть. Любое ожидание, даже самое рутинное — тяжкая ноша.

Внутрь заходить не хотелось. Помещение выглядело давно заброшенным. В таких не случается ничего хорошего. В «Тёмной башне» Стивена Кинга на мальчика Джейка, например, напал монстр из штукатурки. Алёна сомневалась, что приземистое белое здание захочет прихлопнуть её как муху, но здесь явно было не всё в порядке.

Что-то под желудком снова дало о себе знать. Резкая, тянущая боль, локализованная в самых деликатных её органах, усилилась; девушка буквально чувствовала шарик гнилой плоти, что необходимо было удалить. Ради их брака. Ради всего прекрасного, что должно было случиться, но не случится… она в любой момент могла вспомнить шершавость того медицинского бланка, на котором было написано заключение.

Алёна переступила порог. Человечек посторонился, закрыл дверь. Она шла не оборачиваясь, а он семенил следом и подсказывал вкрадчивым голосом: «Направо… теперь налево».

Помещение нимало не напоминало советские больницы, где на стенах пациенты выводят дрожащей от беспричинного страха рукой собственные имена. Скорее, походило на место, из которого всех выдуло гигантским вентилятором или засосало в гигантский пылесос. Тут и там в палатах валялись матерчатые сумки, вещи из которых устилали пол равномерным ковром. Простые светлые обои полопались, показав неаппетитную изнанку, по потолку бежали трещины. Эхо шагов каталось из комнаты в комнату, как кожаный мяч, набитый чем-то рыхлым и не слишком приятным.

— Почему он не сказал, что поликлиника закрылась? — спросила Алёна, имея в виду метрдотеля.

— Потому что не мог, — не слишком понятно выразился доктор. Тонкий рот его раздвинулся в улыбке, и, увидев жёлтые зубы и синюшные дёсны, Алёна подумала, что в этой улыбке есть что-то похабное. Глаза за круглыми стёклами очков сверкнули алчным блеском. — Он мой должник. Он знает, что я больше не работаю… официально. Меня попёрли с работы в связи с сокращением, но я не мог допустить, чтобы мои бесценные знания сгнили в кресле перед телевизором, и поэтому принимаю теперь в частном порядке.

Алёна сделала медленный глубокий вдох.

— Вы можете мне помочь?

— За этим вы и здесь.

Последняя дверь, которую распахнул перед ней доктор, вела в обжитое пространство. Оттуда разило не штукатуркой, а протухшими фруктами, содержимым врачебных скляночек и ещё более странным запахом, напоминающим природный газ. Алёна вдруг подумала о клоунах. Ей не хотелось туда заходить, но есть в жизни каждого из нас моменты, когда понимаешь, что от тайны, которая собирается тебе открыться, невозможно сбежать. И тогда единственным логичным шагом будет шаг вперёд.

На двери она увидела табличку: «Мусарский В. И., врач-акушер первой категории». По крайней мере, в этом Пётр Петрович не обманул. Позолота осыпалась с тиснёных букв, но они всё равно выглядели важными и страшными, словно стая гусей, которая описывает круги над головой потерявшегося в полях ребёнка.

Она с неохотой села туда, куда ей предложил доктор — на коричневый кожаный диван, — и сразу же первая пошла в наступление:

— Итак, как же такого хорошего специалиста как вы отправили в отставку?

Доктор подошёл к окну, посмотрел сквозь запылённое стекло наружу. Потом опустился в крутящееся кресло с протёртой на подлокотниках обивкой и сцепил над большими круглыми пуговицами халата на груди пальцы.

— Вы не поймёте.

— Так попробуйте объяснить.

Какое-то время он колебался. Потом сказал:

— Я хоть и не композитор, но мои методы сродни музыке. Музыке, которую не понимало предыдущее поколение. Вы знаете, что многие называли музыку Бетховена бессвязным и уродливым набором звуков? Кто теперь помнит их имена? Никто.

Он посмотрел на Алёну своими внимательными, острыми глазами, а потом вдруг расхохотался:

— Всё это я сказал вам, чтобы потрясти перед вашим носом своим великолепным павлиньим хвостом. Не принимайте близко к сердцу! Никто меня в шею не гнал, если хотите знать, я сам добился своего увольнения. Чтобы отойти от канонов и написать свою музыку, требуется свобода… и время. И клиенты, достаточно безумные, чтобы явиться ко мне на приём.

— С мозгами у меня всё в порядке, — резче чем требовалось сказала Алёна.

Он подался вперёд и развёл в стороны руки, родимые пятна, которыми был усыпан кончик носа, побагровели. Алёна почувствовала резкий запах имбиря — казалось, он исходил от кулона на его шее. Сначала девушка подумала, что это распятие, но сейчас поняла что это не так. Только формой кулон походил на двенадцатиконечный крестик, но в середине не Христос, а что-то, напоминающее фигуру человечка, висящего кверху ногами. Впрочем, чем больше девушка разглядывала подвеску, тем меньше виделось ей в этой фигурке сходство с человеком: слишком короткие руки и чересчур длинные, гипертрофированные ноги, похожие на лягушачьи лапы; тупая, маленькая голова. Из какого металла изготовлено украшение, разобрать было трудно. От частых прикосновений оно приобрело буро-зелёный оттенок. Фигурка показалась Алёне любопытной, она порождала череду непонятных, чарующих образов.

— А вот это нам ещё предстоит установить. Вы же пришли ко мне. Сама, по доброй воле. Правда же?

Мерзкий маленький человек… Алёна всё больше проникалась к нему отвращением. Потирая локти, она неотрывно глядела, как мужчина откинулся на спинку своего неудобного кресла и снова сцепил на груди пальцы.

— Итак, приступим к осмотру. Что вас беспокоит?

— Я не могу иметь детей.

— И только? Я имею ввиду — это слишком общая проблема. Я вынужден спросить: собираетесь ли вы остаться в этом городе до конца жизни, как уже сделали многие? Если так — и не нужно, поскольку детям здесь не место. Пускай семена жизни прорастают на другой, более плодородной земле.

— Мы с мужем из Питера. И конечно, скоро уедем, — Алёна не знала почему, но ей необходимо было убедить этого человечка в том, что через неделю или две вряд ли кто-то здесь вспомнит о супругах Хорь. В этом городе и без них полно странных личностей. — У нас там недвижимость. У обоих работа.

Врач долго разглядывал её крошечными блестящими глазами.

— В Петербурге множество хороших врачей, — сказал он. — Если всё так плохо, возвращайтесь немедленно. Звоните мужу. Кстати, где он? Почему не с вами? Я видел, что вы приехали на такси и приехали одна.

Алёна почувствовала резкий укол боли — не в чреве, не в животе, а прямо в груди, возле сердца, как будто кто-то вонзил между рёбер длиннющую иглу.

— Вам не интересно, — сказала она, решив разом прекратить все эти игры. — Я мешаю вам творить вашу музыку. Правда? Досадная помеха. Мой случай настолько рядовой, что вам не хочется на него отвлекаться. Кстати, как мне к вам обращаться, товарищ доктор?

Мусарский проигнорировал последний вопрос. Лицо его сложилось в кислую мину.

— Обидно, когда люди считают, что могут говорить за тебя так, словно мы знакомы по меньшей мере вечность.

Алёна чувствовала, что низ живота разбухает, наливаясь густой смолой — опухоль медленно увеличивалась. Она наклонилась вперёд, надеясь, что это принесёт хоть какое-то облегчение, и впилась глазами в блики, заблудившиеся в стёклах очков врача.

— Тогда я буду звать вас просто В.И. И знаете что, В.И., я вижу, что это правда. Вы меня не ждали, и хоть и впустили меня за эти двери, вы меня не примете. Так умоляю вас, скажите, что мне делать? Если этот случай настолько рядовой, скажите, как мне стать нормальной?

— Уезжайте…

— Мой муж не хочет уезжать. Он нашёл себе здесь подходящее занятие, — Алёна почувствовала, как слюна шипит у неё во рту словно лава, готова вот-вот ринуться вниз по губам. — «Не прямо сейчас», — говорит он, а я боюсь что не переживу завтрашний день.

Мусарский покашлял в кулак. Было видно, что ему неуютно.

— Только сейчас речь шла о вашем бесплодии.

— Не перебивайте меня, — Алёна схватила себя за прядь волос и дёрнула, растрепав и без того неряшливую причёску. — Не смейте меня перебивать. Вы скажете мне что делать или я отсюда не уйду.

— Ну хорошо, — губы врача сложились в улыбку. Это было настолько неожиданно, что Алёна почувствовала, как по стопам побежали неприятные, холодные мурашки. Он меня проверял… он просто меня проверял! Какая же я дура. — Считайте, что своей настойчивостью вы разбудили во мне интерес. Никогда у меня не было такого пациента. По правде говоря, у меня давно уже не было настоящих пациентов… я имею в виду живых людей.

— Но… вы знаете, что со мной? Эта опухоль… насколько она опасна? Можете сказать?

Алёна не узнавала саму себя. Бежать отсюда, бежать! Коротышка не сможет её остановить, а если попытается, своим безотказным оружием, острым локотком, она запросто разобьёт ему очки. Так почему же она сидит? Почему продолжает говорить с ним?

— Про опухоль я слышу в первый раз. У вас нет с собой истории болезни и результатов анализов, — он не спрашивал, он утверждал. — Вы пришли с пустыми руками.

— На них всё равно ничего нет, — с отвращением сказала Алёна. — Я была у нескольких врачей. Мы делали анализы. И УЗИ, и лабораторные. Говорят, что моя шейка матки непроходима для сперматозоидов. Что слизь там слишком густая. Как холодец, или как кисель из вишнёвых косточек. Но это не главная проблема. По какой-то причине у них нет возможности сделать искусственное оплодотворение. Что-то не так с моими яйцеклетками.

Под внимательным взглядом В.И. Алёна потёрла переносицу, как девочка-подросток, которой задали вопрос о менструации.

— Длинное латинское название. Эндометри-чего-то там. В общем, круговая оборона. Мой организм сопротивляется даже мысли о… о том, чтобы размножаться. И самое страшное, что я сама — моя осознающая себя часть — до недавнего времени была с ним солидарна.

— Что-то изменилось, да?

— Не знаю. — Алёна хрипло вздохнула. — Когда тебе запрещают посещать ненавидимый тобой бассейн по состоянию здоровья, он приобретает особенное, запредельное очарование. Но сегодня я поняла, что со мной не так. Почувствовала… инородный предмет. Моё тело вырастило опухоль. Не знаю, для каких целей, но подозреваю, что эта опухоль просто-напросто забирала себе всё, что предназначалось для нормального развития этих органов. Понимаете?

— Куда лучше, чем вы думаете, — метаморфоза, что произошла на глазах Алёны, заставила её вздрогнуть. Спокойное, нескладное и немного смешное лицо врача превратилось в лик злобного карлика, что проступает сквозь пелену снов больного человека. Мелькнули жёлтые зубы, когда он открыл рот чтобы сказать:

— Мне некогда с вами заниматься. Если вы думаете, что вы — тот случай, ради которого я всё ещё не ушёл из медицины и не сижу дома, чтобы ухаживать за своим крошечным садиком на лесной опушке, то вы сильно ошибаетесь.

Он подался вперёд и поднял глаза к потолку. Ходящая ходуном грудная клетка доктора была похожа на раскалённую топку, и казалось, что ткань халата разогрелась настолько, что вот-вот готова вспыхнуть ярким пламенем.

— Знаете, у меня там растут тыквы. Замечательные тыквы, которым нужна забота и которые видят своего садовника не так часто, как им хотелось бы.

— Но…

— Никаких но. Ни единого больше слова. Убирайтесь!

— Вы знаете хоть кого-нибудь, кто может мне помочь? — в отчаянии взмолилась Алёна.

Огонь угас так же внезапно, как появился. Человечек откинулся на спинку своего кресла, странное распятие перестало качаться на его шее. Пальцы соединились в замок, ниточка слюны, показавшаяся в уголке рта, напоминала струйку дыма, что поднимается от остывающего механизма. Склянки с разнообразными жидкостями в своих держателях перестали дрожать, жирная муха, что кружилась по комнате, опустилась на бортик шляпы, лежащей на столе.

— В этом городе… — сказал В.И., задумавшись. Голос его звучал почти ласково. — В этом городе вы вряд ли кого-нибудь найдёте. Простые врачи неспособны будут ничего обнаружить. Ведь именно это вас смутило в разговоре с вашим гинекологом? Его неуверенность в диагнозе? Вижу, что так. Все они скажут, что вы здоровы, и только очень небольшая их часть способна будет разглядеть проблему и сопоставить высокое количество лейкоцитов в моче с некоторыми косвенными признаками, вроде пигментных пятен на запястьях. Не смотрите, сейчас их, может, и нет, но обязательно появятся. Могут разглядеть проблему, но не причину.

Пока он говорил, Алёна смотрела, как наполняется воздухом и вновь опадает грудь врача. Словно кожаный мяч, который накачивают, а потом сдувают. И снова… и снова… у обычных людей не так, у них надувается живот. Спросить бы, почему так, но, наверное, доктор решит, что она над ним издевается. Кулон загадочно поблёскивал на каждом вдохе и выдохе. Зелёная искорка подмигивала, приглашая на вальс, ритм которого она задавала. Алёна зажмурилась, но это не помогло. Зелёная искра теперь пряталась на внутренней поверхности век.

— Давайте-ка я вам кое-что покажу.

В.И. встал, стряхнув с колен невидимые крошки, будто только что позавтракал, и Алёна подняла голову, боясь пропустить хоть одно его движение. Тощие руки с иссиня-зелёными венами выбрали и сняли с книжной полки над письменным столом один из томов. Пепельно-серая его обложка казалась открыткой, которую кто-то отправил из психиатрической клиники. Алёна не успела разглядеть, что было там написано, но рисунки на страницах, когда В.И. начал их перелистывать, казались подозрительно знакомыми.

— Вот, взгляните, — он сел обратно и повернул книгу так, чтобы Алёне было удобнее смотреть. Она не обратила никакого внимания на текст, набранный блеклым шрифтом и перемежающийся коричневыми каплями неведомого происхождения. Она во все глаза смотрела на картинку. Там было изображение женских половых желёз, какими их обычно рисуют в медицинских справочниках. Перво-наперво Алёна не заметила ничего необычного: не то чтобы она провела за изучением таких картинок много времени, но сталкиваться приходилось. Их с мужем участковый терапевт любил говорить, что человек, который не знает как устроено его тело, подобен идиоту, что пытается развлечения ради вести машину с закрытыми глазами. Алёна не была столь категорична, но в чём-то одобряла такие суждения.

— Вот, видите? — глаза за стёклами очков хитро прищурились. — А может, узнаёте?

Жёлтый ноготь царапнул по странице. Под левым яичником было небольшое чёрное пятнышко, похожее на жирную запятую в тетрадке второклашки. От него вниз шла сноска, где мелкими буквами тянулось длинное, заковыристое название. Конечно же, на латыни.

— Вот она, ваша болезнь, — доктор безмятежно улыбался. — Опухоль. В сущности всё, что вам нужно — это хороший хирург, но где его найдёшь в этой глуши? Операция-то самая простая. Уверен, даже вы смогли бы её на себе провести, тем более истории известно множество подобных случаев.

Какие случаи известны истории, Алёна уточнять не решилась. Всё её существо захлестнула, как большая волна, набежавшая на берег, одна-единственная мысль — да! Она сможет это сделать… сама! Попросить у этого ненормального врача иллюстрацию и, используя её как экспресс-руководство по хирургии, приступить к работе. Грязной, кровавой, но необходимой. Она смотрела на ухмыляющегося В.И. как ягнёнок на притаившуюся в кустах гадюку.

И по мере того как таял страх и неуверенность, она поняла, что сделает это.

Блог на livejournal. com. 02 мая, 08:27. Посмотрим правде в глаза: ребусы выглядят всё более занимательными.

…Только кошмаров не хватало! До сих пор минуты забытья, в которое я проваливался после долгих и бесплодных попыток уснуть, были пустыми и гулкими, как бочка.

Со сном у меня с самого детства весьма напряжённые отношения. Помню, как клал на голову подушку, пытаясь заглушить ругань родителей на кухне. Я засыпал глубоко за полночь, а просыпался со звонком будильника в шесть утра — время собираться в школу. Иногда, на цыпочках входя на кухню, я видел маму, хмуро помешивающую чайной ложкой коньяк в кофейной чашке. «Ты везунчик, сын, — говорила она. — Спишь сном младенца. Святая простота! После того как я наслушаюсь барских бредней твоего отца, со сном можно распрощаться. Трясёт, как припадочную».

Переезд в Кунгельв парадоксальным образом примирил меня с этой потребностью человеческого организма. Едва распаковав вещи, я грохнулся на кровать и проспал почти сутки. Мой сон был лишён отцовского раскатистого баса и маминого шипения, хотя я был почти уверен, что они последуют за поездом по густому, непролазному подлеску, а иногда и просто по путям. Возможно, в спокойствии, которое на меня обрушилось, и была основная причина того, что я захотел здесь остаться. Мою голову кто-то словно сбросил в колодец. Иногда в полудрёме я видел чёрную неподвижную воду.

Вместе с голосами исчезли и сновидения, однако в тот момент меня это волновало меньше всего. Я был почти счастлив. Груз на сердце наконец стал таять.

Но посреди затяжного, тёплого лета, как оказалось, может подуть северный ветер. Таких реальных снов как в последнее время я не видел никогда. Проснувшись сегодня утром, я долго не понимал, как оказался в собственной постели — совсем недавно я полз по вентиляции и непрерывно, бесшумно чихал.

Нет, нет. Давайте попробуем разложить свой сон по полочкам.

Сначала я прятался от чего-то под кроватью. Елисей Геннадьевич просто душка по сравнению с тем, что заполнило мою комнату. Мешанина из конечностей и голов, которая словно сама не понимала, что она такое и что ей делать с такой кучей пальцев. Выглядывая из укрытия, я видел, как ноги цепляются друг за друга, а какие-то вовсе болтаются в воздухе и конвульсивно дёргаются, как у лягушки, которую увлечённо поглощала цапля. Лиц я не видел… да и не хотел видеть. Единственное что я понял после, уже придя в себя после кошмарного сна — то, что между всеми этими частями тела не было единства. Ноги хотели идти сразу во все стороны, торсы трепыхались, как пойманные мухоловкой мухи.

Сам собой включился граммофон, заскрежетал иглой по пустой подложке, словно пытаясь нащупать пластинку. По комнате летали какие-то бумаги. Померещился сквозняк — но откуда бы ему здесь взяться?

Я слышал, как босые ноги шлёпали по полу где-то совсем рядом. На тот момент я не думал, каким образом монстру удастся согнуть все колени, чтобы присесть, наклониться или скоординировать свои действия достаточно, чтобы раскрыть моё ненадёжное укрытие. Пригнувшись ещё ниже, распластавшись животом и грудью по колпачкам от лекарств, обёрткам от шоколадок и пивным крышкам, убирать которые я считал выше своего достоинства, я вдруг нашарил решётку в полу. Никогда не думал, что под кроватью можно обнаружить такие вещи! Эта решётка очень напоминала ливневую канализацию в больших городах (в далёком детстве, гуляя с мамой или отцом по улице, от нечего делать я представлял, что там живёт таинственный мокрый народец).

Я заглянул туда и ничего не увидел. Поднатужившись и уперевшись спиной в дно кровати, я сдвинул решётку с места, потом ещё и ещё. Лаз прямоугольный, и падать вниз головой (судя по всему, я совсем потерял от ужаса разум и собирался нырять туда рыбкой) пришлось бы метра полтора.

В следующем воспоминании я уже там, внутри, словно жук в спичечном коробке. Я полз довольно долго, наперегонки со своей клаустрофобией. Откуда-то лился рассеянный красный свет. Преодолел ещё одну прямоугольную решётку, на этот раз в стене справа. За ней темнота. Стенки неудобного лаза из жести, звучат соответствующе. Скреплены круглыми заклёпками, которые больно впивались в колени.

Потом пошли повороты. Они изодрали майку и оторвали пуговицы на карманах джинсов. Меня мучила безумная надежда, что, быть может, таким образом я смогу выбраться за пределы квартиры, возможно даже наружу, куда-нибудь к стене здания. Я бы без промедления спрыгнул с третьего этажа. Но вместо этого оказался возле ещё одной решётки, на этот раз вставшей передо мной как стена. Как я не пытался её расшатать, она не поддавалась. Тогда я припал к ней лицом и стал всматриваться в темноту. Разглядел большое, просто-таки огромное тёмное помещение, похожее на заводской цех. Чёрт, да оно, наверное, больше всего этого здания! Откуда оно здесь взялось?

Только здесь мне в голову пришла ужасающая в своей убедительности мысль: я же не сплю, правда? Я сидел за компьютером, а потом появилось ОНО и загнало меня под кровать, откуда неожиданно удалось сбежать. Я позвал, но никто не ответил. Потряс ещё раз решётку. Наверное, сюда часто приходили поглазеть наружу. Какой-то мусор, вроде конфетных фантиков, бумажных самолётиков и засохших листьев, шелестел под коленями и локтями. На полу кусок белого картона, на котором очень удобно сидеть. Будто хозяйственная птица размером с доброго лабрадора захотела свить здесь гнездо.

Стальные прутья решётки были толщиной с большой палец. Вглядевшись внимательней в пространство за ними, я вдруг увидел вдали и где-то слева моргающий свет. А потом, гораздо ближе, буквально под своим носом, мерцание, словно этот свет отражался в многочисленных стеклянных поверхностях.

Я вывалился из своего странного сна прямиком в постель. Было второе мая, восемь утра, и я НЕ ПОМНИЛ, как ложился спать…

Блог на livejournal. com. 2 мая, 08:50. Несколько моментов, которые я понял, заставив голову работать.

…Первый момент — никакого лаза в моей квартире, конечно, нет. Под кроватью много пыли и пивные крышки. Даже одна бутылка пустая есть. Пол есть пол, на простукивание он реагирует так, как и должен — глухим звуком.

Второй момент — ворочаясь с боку на бок и воссоздавая в голове подробности кошмара (в этом не было нужды — они и так стояли перед глазами), я отшиб палец о борт неудобной кровати и подумал, что громадное помещение, загромождённое загадочными предметами, сверкающими как хрустальные статуи, вполне может оказаться моей кухней. И созерцал я её, стало быть, из вытяжки!

В ванной, плеская себе на лицо тепловатой водой, я вновь и вновь прокручивал в голове вчерашний вечер, медленно перетекающий в сон. Помнится, несколько дней назад я снимал решётку, изыскивая пути побега, но потом поставил её обратно. До какого размера я должен был уменьшиться, чтобы ползать по вентиляции? Чудеса, не иначе. Тем не менее, меня не покидало стойкое ощущение, что сон звенел над моим ухом связкой ключей, один из которых может подойти к моей камере.

Из ванной я прямиком отправился на кухню, стараясь сдерживать себя, чтобы не ускорить шаг. Я давно уже понял, что поспешность ни к чему хорошему не приведёт. Кроме того, у меня уйма времени — просто удивительно, если в квартире найдётся достаточно места, чтобы его складировать.

Я взял нож для хлеба. Подковырнул, снял и бросил решётку на стол. Вспомнив мусор, валяющийся там (будто из него собиралась вить гнездо птица), надел резиновую перчатку. На самом деле, дело не в птице и не в крысе, которая, возможно (хорошо, что я не встретил её ночью), могла там поселиться. Дело в страхе. Ужас, как тогда, связал мне вместе локти. Лишь усилием воли я заставил свою руку подобраться к отверстию в стене, и потом, словно тушкан на стремительно приближающуюся змею, смотрел, как она там исчезает.

Далеко лезть не пришлось. Я вытащил, как и ожидал, ворох бумажек, в основном конфетных фантиков. И конверт с письмом. Видимо, его я и принял за картонку.

Прямо сейчас, дописав эти строки, я вскрою письмо. Всё это время я тренировал волю. Такие подарки мне преподносят не часто. Нужно научиться ценить их и не набрасываться как голодный пёс на кость.

Только подумать, оно ждало меня не меньше двадцати лет…

4.

Дверь оказалась тугая, на пружинах. Закрываясь, она пихнула Юрия в зад — суровая уборщица, не лезущая за словом в карман, и в то же время без лишних слов пускающая в ход швабру.

Его сразу принял в себя горький сигаретный дым и сонм запахов.

Пришлось постоять на месте, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Даже свет тусклого дождливого полдня казался бы здесь ослепительным. Грязные окна мало того, что почти не пропускали свет, так ещё были закрыты дырявыми жалюзи, а кое-где заклеены газетами.

Детектив оказался подготовлен куда лучше. Деловито оглядевшись, он двинулся куда-то налево, где, как потом увидел Юрий, располагалась барная стойка. Мистер Бабочка двигал свои массивные телеса между круглых столов, расставленных как попало, и деревянных стульев без обивки, разбегающихся как тараканы. Поднимая руки, то и дело извинялся.

Здешним обитателям, каракатицам в пласте ила, не было до него никакого дела. Юрий ожидал увидеть пьющих людей — но почему-то его ожидания брали начало во вкрадчивости американских фильмов об эпохе сухого закона, где любой подпольный бар, окутанный облаками сизого дыма, обладал особенной, ни с чем не сравнимой привлекательностью, подкреплённой стуком кия по бильярдным шарам, соулом из старого патефона и горьким запахом дубовых бочек. В каждом привыкли видеть замаскированного полицейского, у каждого был за поясом кольт или хотя бы выкидной нож, но атмосфера дружбы и сотрудничества, которой, казалось бы, неоткуда было взяться, цвела пышным цветом… а посреди всего этого — она, загадочная дама в чёрном, с сигаретой в длинном мундштуке и бокалом мартини, с тайной за сомкнутыми губами.

Мимолётная грёза появилась и растаяла в один момент. Действительность оказалась крахом всех мечтаний. Этого стоило ожидать… но Хорь был не готов. Он застыл, как громом поражённый, хлопая глазами и стараясь глядеть во все стороны разом. Мистер Бабочка маячил в дальнем конце зала. Никто из присутствующих не смотрел ни на него, ни на молодого человека, застывшего у порога.

Людей здесь словно грызла изнутри огромная чёрная мышь, одна на всех. Она пряталась в тенях, которые отбрасывали скатерти, свисающие почти до пола, таилась за отстающими от стен обоями, сверкала багровыми, злыми глазками папирос-самокруток… и ещё в сердцах, в каждом по-отдельности и во всех сразу. Всё это люди. Сидят, неприкаянные, опустив головы к стаканам, будто пытаются разглядеть в дрянном самогоне хоть что-то, имеющее натуральное происхождение. У дальней стены прямо на полу сложены вонючие тюфяки — сложно было поверить, что кто-то способен преклонить на них головы. Гранёные стаканы, той хитрой советской вариации, которую невозможно разбить, сопровождали каждый шаг тусклым звоном. На подносе за прилавком лежали почерневшие бутерброды и пирожки с ливером. Глядя на хозяина заведения, Юра думал, что такой человек не может готовить еду. У него в подсобке, наверное, стоит чудо техники, механизм на ременной передаче, который нарезает соевую колбасу, достаёт из банки солёные огурцы и чеснок, лепит всё это в съедобный нелицеприятный ком.

Детектив повернулся от стойки и помахал ему рукой. Юрий почти наощупь двинулся вперёд. Под ногами что-то захрустело — пустая консервная банка, из которой вылилось и мгновенно впиталось в доски пола немного жидкости. На одном из столов исходил хрипом магнитофон; музыка показалась Юре настолько отвратительной, что он даже не понял, на каком языке поют.

— Её здесь нет? — Виль Сергеевич будто не мог поверить своим глазам и нуждался в подтверждении со стороны.

Юрий покачал головой. Женщины здесь присутствовали, но с дамой на фотографии у них было общего столько же, сколько у черепахи с павлином. Это жалкие, опустившиеся создания, похожие на горбатых птиц, разучившихся летать. Они смолили те же сигареты, что и мужчины, и смотрели в окно с таким выражением, словно ожидали там увидеть себя самих, свернувших с этой кривой жизненной дорожки и нашедших себя в другом мире. С ворохом детишек, любящим мужем и счастливыми, здоровыми родителями.

— Эй, господин хороший, — громко сказал Виль Сергеевич бармену, который не торопился к ним подходить. И когда он всё-таки приблизился, сунул под нос бумажник с фотографией. — Узнаёшь её?

Бармен хранил молчание. Это хромой мужик в грязной бандане, повязанной поверх длинных патлов, в потрёпанной джинсовке и фартуке с логотипом пива «Балтика». Он переминался на месте и, кажется, больше всего на свете мечтал вернуться в свой угол, под свет настольной лампы.

Незнакомцы требовали внимания. Он не мог предложить им самим налить себе «столичной» или семьдесят второго портвейна, а после вписать имена в пустую строчку толстой тетради в жирных пятнах, навечно закрепив на шеях ярмо вечных должников. Не мог распространить над ними шлейф своего превосходства, своего царственного внимания.

— Если не будете ничего брать… — сказал он, перебегая глубоко запрятанными в череп глазками с одного незнакомого лица на другое и в конце концов остановив свой взгляд на детективе, который, видно, внушал ему куда больше почтения, чем щуплый сутулый очкарик.

Юрий оглядел ассортимент бутылок, представленных на витрине, и скептически пожал плечами. Ему хотелось покинуть помещение. Ясно же, что они пришли сюда по ошибке. Но Виль Сергеевич улыбнулся.

— Да, голубчик. Если можно, кофе. И плесни в него двадцать грамм коньяку, я сегодня не за рулём. Мой друг — прекрасный водитель, — он хлопнул Хоря по плечу, так, что у того клацнули зубы. — Юрка, расплатись, будь паинькой.

— Сто десять, — процедил бармен и, даже забрав у Юрия деньги, не сдвинулся с места.

— Так как? — миролюбиво спросил мистер Бабочка, облокотившись на стойку и положив перед барменом бумажник с вставленной в него фотографией; Юра подумал, что, наверное, и сам человек за стойкой, и все остальные уже поняли — в бумажнике нет ни гроша, и по стоимости сам бумажник приближается к стоимости спичечного коробка. — Как насчёт этой дамы?

— Первый раз её вижу, — сказал хозяин заведения, раздобыв где-то кружку и протирая её изнутри сомнительной чистоты тряпицей. — Спросите ребят. Никто её в глаза не видел.

Юра был уверен, что Виль Сергеевич не последует совету бармена. Но он последовал: повернулся так внезапно, что высокие табуреты с одной стороны (с другой сидел молодой учитель) свалились как кегли. Пропойцы не успели спрятать глаза, которые горели в полутьме, словно кошачьи. Тоска была в них такая яркая, что Юрию захотелось зажмуриться.

Детектив, впрочем, и ухом не повёл.

— Мужики, — сказал он. — Я тут кое-кого разыскиваю. Это внучатая племянница моей сестры, и она почему-то выбрала местом рандеву ваше прекрасное заведение. Эй, хозяин, нельзя ли добавить света? Здесь темно как в логове змей.

Светлее не стало, бармен оставался на месте, продолжая натирать кружку с такой маниакальной аккуратностью, будто это экспонат музея, и Виль Сергеевич пошёл между столов, показывая фотографию каждому, кто не отводил взгляд. Один мужчина протянул руку, чтобы сграбастать бумажник со снимком и «взглянуть повнимательнее», но здоровяк ловко увернулся. Пятерня дёрнулась и опрокинула стакан, водка из которого смешалась с рассолом в чаше с солёными огурцами. Её владелец зашипел и принялся облизывать собственные пальцы, на которые попало немного живительной влаги.

— Не знаем такую, — наконец разочарованно и зло сказал пострадавший. — Но шикарная баба, не отнять.

Виль Сергеевич проследовал с портретом своей ненаглядной дальше, а Юра, что плёлся за ним, вдруг почувствовал на своём запястье твёрдую хватку. Он с почти суеверным ужасом уставился на лицо с широко разнесёнными бровями, напоминающие кусты чертополоха. А этот, в отличие от всех остальных, не впал в летаргический сон, — подумалось ему.

Это был тот самый обиженный мужик, у которого пролилась водка: небритый тип неопределённого возраста, с сизым в неверном свете лицом, с запёкшейся коркой на щеках, оставшейся от какой-то кожной болезни, с крупными сальными губами и светлыми усиками, делающими его похожим на моржа. Сходство было бы абсолютным, если бы не рыжая спутанная шевелюра, которой давно уже не касались ножницы.

— Эй, а вы двое ж не из нашей компашки, — он смачно плюнул на свой опустевший стакан. — Вообще не отсюдова. Слишком загорелые… слишком много мясца на ваших костях. Не тухлого и не порченого как у нас! Из столиц своих приехали любопытство удовлетворять?

Это слово, «любопытство», прозвучало в его губах с оттенком пошлости.

— Мы ищем одну женщину, — сказал Юра, кивнув на спину Виля Сергеевича и одновременно пытаясь освободиться. — Он вам фотографию показывал.

Мужчина поцокал языком.

— Ох и красотка же! Писаная красотка. Если где найдёте её, непременно загляните и расскажите старому Егорычу, где у нас такие водятся, — живость ушла из его взгляда так же быстро, как появилась. Помолчал, совершая круговые движения губами (Юра без труда вынул руку из ослабших пальцев), потом вновь уставился снизу вверх на учителя: — А что же, в ваших Ленинградах скучно теперь жить? Так скучно, что на жизнь провинцияльную посмотреть приспичило? Ну смотрите! Вот она, наша жизнь!

Юра хотел окликнуть мистера Бабочку, который ушёл далеко вперёд и теперь тряс спящих в дальнем конце зала бедняг, что, по скромному Юриному мнению, могли поведать только несколько сумрачных эпизодов из их алкогольных видений. Было страшно… страшно, как сопливому подростку, который заблудился в подворотнях чужого города. Ему никогда ещё не приходилось бывать в такого рода местах, общаться с такого рода людьми, и настало время в очередной раз спросить себя: «Мне точно необходимо здесь быть?».

— Ну, рассказывай, раз приехал. Присаживайся, — Егорыч хлопнул ладонью по соседнему стулу; Юра остался стоять. Он поглядывал теперь на бармена, который аккуратно насыпал в кружку из банки кофе. На его лице играла зловещая ухмылка, вносящая новые краски в истеричную мысль: «Попались!». — Рассказуй. Как там у вас? Хорошо? Голубое небо, да? Девки по улицам туды-сюды, попами вихляют… денежки в карманах. На водку-то всегда, поди, хватает?

— У меня жена, — сказал Юрий так, будто этот факт мог служить ответом разом на все вопросы. Он вспомнил, что с трудными детьми нужно говорить не повышая голоса, просто и по существу. Не упрашивать их, не лебезить и не ругать. Апеллировать к логическому мышлению. Логику воспринимают все, вне зависимости от того в какую сторону и с какой скоростью ходят стрелки в голове. Законы, по которым работает этот мир, для всех одни… что бы там не говорила Алёна.

— Жена… — вдруг погрустнел волосатый человек. Юра поморгал: перемена была внезапной, как хлопок в ладоши. Только что Егорыч трогал алым языком жёлтые клыки, словно пробуя их на остроту, а теперь уставился в блюдо с огурцами. Скулы горестно опустились, с мочек ушей капал пот, мутными струйками стекавший из-под шапки волос. — Я тоже когда-то был женат. Она хорошая у меня была, добрая. Занимали комнату под самым чердаком, на Васильевской. Обстановочка-то знаешь какая? Тебе будет не интересно, но я помню до мелочей малых. Она и была мелочью — тесная, ледяная зимой, но мы не жаловались. Мы тогда были милы друг другу. А как хороша она была собой, эта баба! Локоны там, кудри… нос такой…

Он нарисовал на столе пальцем нечто невразумительное, и Юра понял: не помнит! Помнит комнатку под самым чердаком, но не помнит, как выглядела женщина, которая с ним эту комнату и эту жизнь делила.

Молодой учитель так поразился этому открытию, что не сразу понял, что догадка пришла одновременно в две головы. Глаза его собеседника заполнила безнадёга. Плечи под мятой, дурно пахнущей потом и грязью, джинсовой курткой поднялись и опустились. Возник новый звук: по жестяному карнизу, переливаясь в водостоках, вдруг застучали потоки дождя. Все затихли, даже музыка замолкла. Люди поднимали головы и переглядывались, как коровы в загоне, которые почувствовали запах готовящейся говядины.

В наступившей тишине оглушительно прозвучал голос:

— А, к чертям. Пойду, отдам себя в леса. Петелька там давно уже меня заждалась. Давненько.

Юра отшатнулся. Егорыч смотрел прямо перед собой невидящим взором. В голове возникла яркая картинка из одной детской книжки, которыми у маленького Юры был набит целый книжный шкаф: камень, а на нём лягушка. Жаба, точнее. Серая, страшная, как гнилая картофелина, сидит и смотрит в пространство. В тексте говорилось что-то о безалаберном, но милом комаре, у которого была авоська с лесными ягодами, а жаба обладала ярко выраженными чертами антагониста. Но Юра с детства знал, что поедать комаров и мух — работа земноводных, и никакой антипатии (кроме лёгкой гадливости) к жабе не питал. Напротив, она казалась ему жалкой и одинокой душой, душой, потерявшей всяческие ориентиры. Оставаясь наедине со своими книгами, он иногда брал в руки простой карандаш и пытался нарисовать для жабы новый смысл жизни. Дом с треугольной крышей? Яблоневый сад? Гоночный автомобиль? Корабль с парусами, вроде того, что был у пятнадцатилетнего капитана? Выражение её лица не менялось ни на йоту. Ластик оставлял на странице грязные катышки.

Этот мужик жуть как напоминал ту жабу.

— Э, Тимофей, ты чего это? — сказал кто-то из компании за столом по соседству. — Опять нам сказки решил порассказать?

Юра думал, что мужчина не откликнется, но он повернул голову и спросил:

— Какие такие сказки? Вот сейчас пойду и повешусь. Во славу великой глотки!

— Брешешь, пёс, — сказал кто-то другой.

По помещению заметались тени — это бармен подхромал к своей лампе и направил её на Тимофея, так, что тот оказался в круге света, словно актёр, эффектным, хотя уже немного приевшимся театральным приёмом появившийся среди зрителей.

Один из приятелей Тимофея, мужчина с длинными волосами, наклонился вперёд, через стол, пачкая в пепле воротник рубашки-поло.

— Ты как дитя малое. Никогда не отвечаешь за свои слова! Чё, не так, скажешь? А как же тогда у Фомы, когда ты грозился пойти и выбросить его брехливого пса из окна? А как же все те разы, когда ты говорил: «Вернусь к нормальной жизни… послезавтра на работу устроюсь, а потом и вовсе уеду отсюда»? А помнишь, как ты обещал зарезать колченогого Андрея, сварить его в самой большой кастрюле, что стоит у него на кухне, сжечь тетрадь с нашими долгами, а водку раздавать всем, кто пожелает («Так вот, значит, оно как бывает», — пробормотал хромой бармен Андрей). А помнишь, — говорящий сделал МХАТовскую паузу, и Юра подумал, что всё это был всего лишь замах молота над наковальней, а удар будет вот прямо сейчас, — ты обещался на той неделе отремонтировать свой велосипед и подарить его кому-нибудь из дворовых ребятишек. Мелочь, да? Так вот, ты и это не сделал!

Тимофей смутился. Свет поднимал из глубин и рисовал на его лице все эмоции, которые он хотел бы скрыть.

— Выпимши был, — пробормотал он, очевидно, считая, что эта карта, как козырь, покроет все остальные.

— А сейчас ты, типа, трезвый, — прозвучало безжалостное. — Ты просто лжец. Лжец и трус.

Что-то случилось. По скорлупе лица Тимофея пробежала трещина, и свет засиял не только снаружи, на металлических коронках на зубах, но и изнутри. Вспыхнул и погас, будто перегорела проводка. Теперь на лице Тимофея Ефимовича не осталось ничего живого. Юра понял, что может относительно точно назвать его возраст. Ему было где-то около пятидесяти пяти. Возраст, который кажется космически недосягаемым, когда тебе восемнадцать, и начинает тревожно маячить впереди, грозить невыполненными, данными самому себе обещаниями ближе к тридцатнику.

В оглушительной тишине, разбавляемой только стуком дождя, Тимофей встал. Захватанная солонка шлёпнулась на бок.

— Я пойду, — сказал он хрипло, повернулся и, клацая сапогами, вышел наружу, оставив в качестве платы на столе серебряный кружок света.

— Иди, иди, — проводил его кто-то насмешливо.

— И ведь правда пошёл! — восхитился другой.

— Айда, посмотрим!

— А пойдёмте!

Помещение взорвалось деятельностью и через минуту опустело. Остались только несколько спящих людей, похожих в своём упадочном великолепии на египетских императоров, да хозяин, который возвестил: «Готова твоя бурда, эй!»

— Спасибо, — сказал Виль Сергеевич. Он быстрым шагом подошёл к стойке, забрал кружку с кофе, принюхался, удовлетворённо кивнул. Взял Юру под локоть. — Нужно спешить, пока они не ушли далеко.

Бармен ухмыльнулся.

— Эти не уйдут. Не дальше леса… такие вещи происходят в лесу, рядом с озером. Если ни разу не видели, милости прошу. Попросите — и господа посадят вас в первый ряд.

С улицы слышались крики: «Давай, давай, беги — а мы за тобой», «Чур, сапоги мои», и дьявольский хохот.

— Я не горю желанием туда идти, — сказал Юра, чувствуя, как кровь толчками перемещается по венам. От этих толчков вздрагивало всё его тело, так, что создавалось ощущение, что его колотит мандраж. Или это и есть мандраж?.. — Они не знают про даму в чёрном. Никто не знает. Нужно поискать в другом месте.

— Ты позволишь парню умереть?

— Думаете, он и правда…

— Не слышал что ли? Пошли.

Блог на livejournal. com. 2 мая, 16:25. Чувствую себя осмеянным.

…Клянусь, мои руки дрожали, когда я вскрывал конверт. Он был заклеен, как и полагается, было даже несколько марок, по пять и десять копеек, с Гагариным и каким-то политическим деятелем времён Союза. Обе строчки с адресами оставались пустыми. А внутри…

Ничего! Пара фантиков, от конфет фирмы «Красный октябрь». Я даже понюхал их — всё ещё хранили карамельный запах, хотя сами, похоже, были очень старыми. Кто-то берёг их, словно обрывки последних светлых воспоминаний о детстве. Возможно, так оно и было…

5.

Дождь до неузнаваемости изменил город, разъярённый зритель, добравшийся до кресла почётного гостя на третьесортным ток-шоу и сорвавший с него маску. Капли ползли по воздуху как по стеклу. Дома похожи на старые, не продавшиеся пряники на полке магазина. Все дыры в асфальте залатали лужи, в которых плескалось хмурое небо. К капоту машины прилипли жёлтые кленовые листья; кто-то поставил сверху пустую бутылку из-под пива. Хорошо хоть колёса не спустили, — решил Юра. Он запахнул плотнее пальто, увидев, как на пиджаке мистера Бабочки под воротником расплылись тёмные пятна. Рукава его были безалаберно подвёрнуты, словно он собирался работать с чем-то грязным.

— Внучатая племянница вашей сестры? — спросил Юра, помассировав переносицу.

— Никто не любит копаться в генеалогическом древе, — ответил детектив улыбнувшись. — Кроме скучающих бабушек, но… ты видишь здесь хоть одну скучающую бабушку? Упоминание запутанных родственных связей вгоняет обычного человека в сон, а алкоголика — в кому.

Тимофея, который пообещал отдать себя лесам, Юра нигде не увидел. Зато его чёрная свита частично ещё была здесь. Большая часть уже ушла вперёд, хохоча, стеная, понося друг друга последними словами, втянулась в переулок между двумя домами, туда, где в просветах между пурпурными крышами темнела шапка леса.

— Эй, вы двое! — крикнул кто-то. — Что, попили кофейку? Давайте, чешите отсюда, пока по первое число не выписали!

Виль Сергеевич молча отсалютовал кружкой. Он был невозмутим, как медведь, наблюдающий за кропотливой работой пчёл в непосредственной близости от их жилища… но, присмотревшись, Юра понял, что эта складка у рта и опустившиеся брови говорят об обратном. Молодой преподаватель только начал разбираться в нехитром наборе эмоций, которые изредка позволяли себе исказить черты его нового знакомого, но удивление, даже нет, крайняя степень изумления в исполнении этого дородного, обстоятельного человека была ему незнакома.

Лишь когда почти все отстающие бросились догонять героя вечера, он смог разглядеть кое-что необычное. Без сомнения, настоящий детектив должен быть наблюдательным, но даже насквозь логический ум не торопился бы передать депешу в особые отделы головного мозга: «Да, это именно то, что я вижу». Все эти шерлоки холмсы, мисс марплы, огюсты дюпены прошли бы мимо, гордо подняв головы. А мистер Бабочка, сыщик-нищеброд или, если добавить немного литературности, экономный сыщик не прошёл. Всю свою жизнь он посветил поискам, подкреплённым надеждой и искренней верой, а теперь как будто не мог сказать себе: «Это оно!»

Но это было оно. Даже Юра мог подтвердить. Малость — отражение в луже. Точнее, два отражения. Одно принадлежало женщине с пропитым, ватным лицом, которая не слишком понимала, что она здесь делает в такую погоду, и было совершенно обычным. Паника на её лице ощутима почти физически; Юра давно уже заметил, что местные жители реагируют на обычную смену погоды не совсем ординарно. В обладателе другого он по длинным волосам узнал парня, что подзуживал Тимофея. Выглядело оно как холмик подтаявшего снега. Как комочек воска, который хорошо прогрели зажигалкой. Юра никогда бы не признал там человека, самое большое — Джаббу Хатта. Парень в отражении походил на бутон растения-мухолова, что вот-вот раскроет розовую пасть, полную зубов, чтобы проглотить женщину.

— Вы это видели? — шёпотом спросил Юра, когда они ушли. — Там, в луже! Что это с ним?

— Шшшш, — сказал Виль Сергеевич. Привычным жестом он потёр шею. Глаза горели, с бровей капала вода. — Сейчас мы с тобой пойдём следом. Тихо, не привлекая к себе внимания. Отражение в луже… не думаешь, что это может быть знаком? Тем, который мы искали. Пойдём, ну же, что ты стоишь! Пока они не ушли далеко.

— В жизни не видел ничего подобного, — Юра тряхнул головой. — Вы не думаете что это… обман зрения?

— Мы с тобой успели немного узнать друг друга. Во имя Господа, ты действительно полагаешь, что я способен списать такую вещь на обман зрения?

Они вышли из-под козырька и поспешили на звук голосов. Мужчина шумно отхлёбывал кофе, а между тем, по кружке звонко, как стеклянные шарики, стучали капли. Есть такая поговорка: «Под дождём пить чай можно бесконечно», и детектив, похоже, именно это и собирался делать.

— Я вот, например, школьный учитель, — сказал Юра. — Я не верю в Господа. Я верю в рациональность и в здравый смысл.

— Твой здравый смысл — просто собрание предрассудков, закреплённых, если можно так сказать, законодательно. В обществе положено каждого, кто скажет хоть слово против, объявлять полоумным и лжецом. Был у меня в практике случай. Человек потерял память и нанял меня, чтобы я по кусочкам собрал ему его прошлую жизнь. Включая все тайны, которые у этого человека были. Жизнь у него была так себе, вполне себе заурядная, да и тайн особых не водилось, разве что парочка довольно грязных и связанных с деньгами, — детектив раздражённо дёрнул бровью. — Так что я придумал ему новые.

— Как это?

— Так. Рассказал, что ему одному современная цивилизация обязана своим существованием, — Виль Сергеевич бросил взгляд на Юру, оценивая степень произведённого впечатления. — Будто бы цивилизация маленьких белых мышей посетила его на своём космическом корабле, когда он прогуливался в парке. Они прибыли с захватническими целями, один-единственный разведывательный корабль, который мог дать сигнал к началу вторжения… а на орбите — тысячи и тысячи других кораблей. И вот эти малютки потерпели аварию. Мой клиент мог бы передавить их ногами… но не стал, проявив доброту и внимательность. Поняв это, космические мыши не стали давить красную кнопку, а заключили с ним пакт, согласно которому пока мой клиент жив, они гарантируют Земле мир. Остроумно, а? Прочитал это в одной фантастической книжке.

Юра возмущённо хмыкнул.

— Остроумно… но это же неправда.

— Неправда, да? — с пренебрежением сказал Виль Сергеевич. — Тебе разъяснили на твоих преподавательских курсах, чему стоит учить детей, а чему не стоит, и ты повторяешь как попугай.

— Это не курсы. Это семь лет в Санкт-Петербургском Государственном. Вместе с магистратурой.

— Ну-ну. Ты что, обиделся что ли?

— Нет, — Юра поразмыслил, перебирая в кармане старые чеки и трамвайные билеты. — Так в чём мораль вашей истории?

— В том, что мой клиент поверил! Поверил сразу и безоговорочно, без тени сомнения, и в кого — космических мышек! А строил из себя серьёзного бизнесмена, посещал лекции знаменитых предпринимателей, которые приезжали в Москву и выступали в конференц-залах крупных гостиниц… Считать деньги умел лучше, чем дышать. Скучным был. Так вот, к чему это я… стены, которые отделяют возможное от невозможного, построены не какой-то вселенской логикой или чувством правильного. Они возведены обществом. И если ткнуть их кулаком, окажется что они картонные… Стой!

Они миновали жилой квартал (последние дома представляли собой жалкие, пахнущие сырым бетоном коробки с ржавыми намордниками заборов и торчащим кое-где из стен утеплителем) и вышли туда, где за асфальтовой оборкой, представляющей собой двухполюсную дорогу с давно стёршейся разметкой, начиналась лесная полоса. Когда-то за дорогой тоже жили, чёрные остовы частных домов проглядывали среди листвы тут и там. Покосившийся деревянный забор утопал в чертополохе. Одичавшая яблоня всё ещё хранила на одной из своих ветвей металлические скобы, которыми некогда крепились качели.

Глядя на эту типично русскую разруху, Юра отстранённо размышлял, откуда у того длинноволосого парня в городском притоне (по-иному этот кабак и не назовёшь) взялся ворох словечек, связанных с театральным ремеслом. С тюрьмой, с лагерным диалектом — можно было догадаться, но с театром?

Там, между деревьев, мелькали люди. Они уходили по едва заметной тропинке в чащу. Юра прислушался, но ничего конкретного не услышал. Смех и полупьяные вопли стихли, словно их заглушили подушкой. Он слизывал с губ и глотал влагу. Дождь шёл будто бы уже тысячу лет. Вода казалась солёной на вкус, древней, как сталактиты из подземных пещер.

— Что вы задумали? — спросил Юра.

— Хочу просто посмотреть.

Виль Сергеевич бросил на него беглый взгляд, и Хорь увидел то, чего раньше не замечал. Алчность. Безумную жажду открытий.

— Что с ним дальше было? — спросил Юра, пытаясь отвлечься. — С тем парнем, которому вы рассказывали про космических мышей?

— А что с ним может быть? — удивился Виль Сергеевич, промокая нос платком. — До сих пор спасает мир! Я выправил для него договор на гербовой бумаге несуществующего государства из одной настольной игры. Как «Колонизаторы», только интереснее: там можно писать настоящие письма правителю соседней страны. Но не об этом речь. В договоре я написал: «Панкратов Сергей Сергеевич с одной стороны, и разумная цивилизация межгалактических мышей с Альфа Центавры, что в созвездии Лебедя…» ну и так далее. Раздобыл ключи от его дома и спрятал документ в верхнем ящике письменного стола, под медицинскими бумагами — так, чтобы нашёл наверняка. Парень вернулся к своим деньгам и ООО, но теперь в его лице появилась… какая-то осмысленность, что ли.

— Главное, чтобы он не увлёкся хорошей литературой и настольными играми, — сказал Юрий.

Виль Сергеевич пожал плечами.

— Я не господь бог.

Он помолчал и вдруг сказал:

— У тебя телефон.

— Что?

— Телефон вибрирует.

Звонила жена. Юра вспомнил момент их расставания и ощутил почти непреодолимое желание сбросить звонок. Устроит ли она скандал прямо сейчас или, возможно, позже? Вряд ли. Скорее всего, скандала вообще не будет. Крик и сопли, размазываемые по лицу, не в стиле Алёны. Она с улыбкой водрузит ему на грудь сначала брошюру туристического агентства, потом пустую коробку из-под музыкального плеера, потом чехол с очками, потом один из томов большой советской энциклопедии — не из самых больших, к примеру, двадцатый («плата — Пров»), но вес будет увеличиваться до тех пор, пока он не сможет не то, что принять вертикальное положение — вдохнуть не сможет. Останется только слушать, как похрустывают рёбра…

И всё же он её любил. Любил до безумия.

Экран смартфона покрылся крапинками водных капель, как гусиной кожей. Юра стряхнул их и ответил.

— Ты где? — спросила Алёна, как ни в чём не бывало.

— Мы тут с Вилем Сергеевичем, — сказал Юра, покосившись на детектива. Тот знаками показал, что им пора идти. Мокрая дорога обрела упругость резины. Вот она осталась позади, и зашуршал густой орешник. Под ногами у Юры треснула какая-то деревяшка. «Если можно, потише, — пробормотал мистер Бабочка. Он по-прежнему двигался как лань в лунном свете. — Наткнулись на кое-что интересное».

— Мне нужно, чтобы ты приехал.

— Зачем? — отозвался Юра. Он снова почувствовал, как изнутри поднимается паскудное раздражение, которое заставило захлопнуть дверь машины перед её лицом. Которое раз за разом подсказывало правильные слова и действия, те, что проделают дыру в днище её корабля, плывущего в сказочные королевства, где ему нет места.

Девушка колебалась. Потом сказала:

— Чипса заговорила. Сразу, как начался дождь. Она такие вещи говорит… ты не представляешь. Жуть.

«Ты ведь мне врёшь», — подумал Юра. Нет, попугай, возможно, и правда прекратил играть в молчанку, Юрий слышал его крики по ту сторону трубки. За наигранной живостью супруги скрывалось что-то ещё. Настоящая причина, по которой она ему позвонила. Она поняла, что верному псу хорошо на улице, и снова захотела видеть его возле себя. Захотела, чтобы он лежал у неё в ногах и поднимал уши, стараясь не пропустить ни слова.

Они шли теперь через лес, пригибаясь, пробирались под мокрыми метёлками ветвей. Крупные капли ударяли по листве, как ладонь о ладонь. Впереди между чёрных стволов показались людские силуэты. Справа неожиданно замелькало озеро. Темнота его казалась почти неестественной.

— Мне некогда, — сказал Юра в трубку. — Все операторы заняты, и так далее и тому подобное. Возьми ручку и бумагу и записывай, что излагает эта птаха. Или спроси у Петра внизу диктофон. Я, возможно, задержусь до вечера.

Детектив возмущённо покашлял в кулак. «Если можно, потише, — пробормотал он, — уже совсем близко». Сошли с дорожки, прокрались вдоль здоровенной поваленной сосны, укрылись за ней, там, где начиналась крона. Хвоя забивалась в обувь, доставляя дискомфорт. Пахло грибами, но не хорошими, а такими, от которых сначала ловишь красочные галлюцинации, а потом медленно умираешь в постели, исходя кровавым потом и испражняясь под себя.

Люди там, впереди, их не замечали. Они не замечали даже друг друга, каждый, казалось, забрался в собственный спичечный коробок, а кто-то прошёл и задвинул эти коробки. Человек с рыжей головой, Тимофей Егорович, был спичкой, которая их всех подожжёт. Он сидел на ветке раскидистого, могучего дуба, что собственными плечами расчистил себе для жизни достаточно места среди щуплых берёз и елей на тонких, как у одуванчиков, стволах. Расстёгнутая рубаха приоткрывала белесую грудь. Видимо, ему было жарко. Он уже горел изнутри; Юре подумалось, что глаза, широко сидящие на аморфном лице, смотрят вниз без страха. На шею накинута петля, привязанная к этой же ветке.

— Он и в самом деле собирается это сделать? — прошептал учитель одними губами, прикрыв телефон ладонью. — Никто его не остановит?

— Похоже на то, — сказал детектив. Он разглядывал людей под деревом, и Хорь понял, кого он ищет. Человека с отражением как у снеговика, что каким-то чудом дотянул до конца апреля.

В трубке тем временем будто разбилось стекло. Алёна рыдала. Всхлипывания удивительным образом составляли с льющейся с неба водой единую музыкальную палитру.

— Юра… стенала она, — Юра. Приезжай прямо сейчас, пожалуйста. Мне очень плохо.

Юрий убавил громкость. Не похоже на неё. Алёна никогда не опускалась до того, чтобы манипулировать таким простым, примитивным образом. Она действовала тоньше. «Куда делось твоё изящество? — хотел спросить он. — Ты похожа на балерину в свинцовых тапочках».

— Того патлатого. Его нет! — возбуждённо сказал Виль Сергеевич. — Куда он делся?

Пытаясь отрешиться от голоса в трубке, Юрий пытался вспомнить, как выглядел тот мужчина. Отросшие, запутанные пакли, лицо как у карьерной лошади. Вязаный свитер, через дыры на локтях которого проглядывала разбойная, пьяная нищета. Самый что ни на есть типичный посетитель «Лужи», более усреднённого забулдыгу не сыскать.

Чутью Виля Сергеевича не было причин не доверять. Тот человек исчез.

Забулдыги словно подавились своими скабрёзными словечками, пошлятиной и бестолковым времяпрепровождением. Они молчали и напоминали прихожан во время торжественного церковного мероприятия — по крайней мере, пока не видишь их лиц. Удивительно даже не то, что с их стороны не следовало подначек и призывов довести дело до конца, равно как и попыток остановить рыжего Тимофея, а то, что они, кажется, даже на него не смотрели. Они смотрели в раскисшую землю, на белесые шляпки грибов, похожие на обтянутые человеческой кожей туземные барабаны. Как дети, что залезли в шкаф, чтобы спрятаться от сердитого отца… и обнаружили там папашу, который прячется от бабушки.

— Я не могу бросать всё и прибегать к тебе по первому зову, виляя хвостом, — сказал Юра в трубку перед тем, как сбросить звонок. Немного помолчал, слушая внезапно наступившую тишину, и всё-таки прибавил: — Буду сразу, как только смогу.

Его била дрожь. Убирая телефон в карман, Юра едва не уронил его в гнилое нутро дерева.

— Как мы его спасём? — спросил он. — Мы должны что-то сделать… ведь правда?

— Проклятый городишко, — Виль Сергеевич будто не слышал. — Что за ересь тут твориться? Все люди здесь ударенные на голову, все — без исключения. Тётки в отеле, его хозяин, похожий на драную ворону, все, каждый чёртов подросток. Каждая маленькая девочка, играющая со своим медведем на лавке, чтоб их всех черти забрали…

Он ещё долго ругался, припоминая самые забористые выражения, которые только знал. Юра протянул руку и, не глядя, стиснул запястье детектива.

— Эй! — сказал он, слыша в своём голосе боязливую суеверность деревенской бабушки. — Слышите? Нельзя здесь ругаться!

— Да мне плевать… — сказал детектив и вдруг замолк. Егорыч разжал руки, смешно кувыркнулся на своём насесте, упал и задёргался, как кукла, чей кукловод хохотал над какой-то особенно смешной шуткой постановщика. Верёвка натянулась — даже отсюда они слышали, как она трещит. Но это была добротная верёвка, голубой шнур для сушки белья, из тех, что продают в супермаркетах. Ветка изогнулась, роняя на головы зрителей дырявые листья. Оба мужчины одинаково вздрогнули… а через несколько секунд уже тряслись в натуральной панике. Там, на поляне, происходила натуральная вакханалия. Руки забулдыг, вскинутые над головой, походили на лапки погибших насекомых. Одни падают на колени, как в перину. Стучат зубами — Юра отчего-то был непреложно уверен в происхождении этого звука. Другие пляшут, взявшись за руки, стегают друг друга по рукам и лицу крапивой, грызут зубами нижние ветви дуба… которые, кстати, и так уже порядочно изгрызены. Возможно ли, что это происходит не в первый раз?

— Молим, прими его в свою бездонную глотку!

— Тебе нравится, да? О, тебе должно понравиться! Старина Ефимыч был что надо человеком! Он выстрадал достаточно, страдал за весь человеческий род, прямо как Иисус.

— Все там будем. Все там будем.

Возгласы сливались в нечленораздельный вой. Со стороны озера подул ветер, он тряхнул макушки деревьев и принёс новую волну коллективного экстаза. Тело мотало из стороны в сторону, из ноздрей и из уголка рта срывались капли крови. Толпа внизу раскачивалась, как паства баптистского священника, подставляя открытые рты для влаги.

Мистер Бабочка присел на корточки и аккуратно поставил кружку с недопитым кофе между ботинок. Юра заметил, что у неё отломана ручка. Детектив посмотрел на обломок в своих руках, будто не понимая, откуда он взялся, а потом положил кусочек керамики в кружку.

— Почему ты так сказал? — с любопытством, показавшимся Юре сейчас почти таким же диким как поведение людей на поляне, спросил мистер Бабочка. — Я разругался, немного дал волю языку — а кто бы не дал в такой ситуации? Согласен, непрофессионально. А ты говорил «нельзя!» так, словно я хотел похвастаться новым телевизором в компании воров-домушников.

— Понятия не имею, — Хорь был искренен. Он прикрыл глаза, вспоминая. — Мне вдруг показалось… глупо, наверное, но показалось, что мы вроде как в театре. Что там идёт представление. Даже когда этот парень задёргался, я подумал, что он дёргается как кукла, которую трясёт хохочущий кукловод.

— Занятно, — сказал Виль Сергеевич, переводя взгляд на висельника. Скорость, с коей он взял себя в руки, казалась сверхъестественной. — Нужно дождаться пока здесь станет менее многолюдно, и попробовать его снять.

— Он мёртв.

— Определённо. Алкоголики, я слышал, необычайно живучи, но… конечно, он мёртв. И всё-таки, нельзя его так оставлять, не находишь?

Всё, что находил сейчас Юрий, касалось скорости, с которой он сможет оказаться отсюда как можно дальше.

Он вдруг понял кое-что: догадка, что отнюдь не добавила молодому человеку душевного спокойствия. Наклонился вперёд, чтобы заглянуть в лицо мистера Бабочки.

— Вам просто любопытно, да? Это коллективное помешательство куда круче, чем Велес, который копает картошку.

— Яровит. Бог войны и плодородия у балтийских славян.

— Да знаю я, кто такой Яровит, — обозлился Юрий. — Вы такой же чокнутый как они. Нас могут разорвать на куски или же просто вздёрнуть рядом с этим беднягой.

— Возьми себя в руки, — мягко посоветовал Виль Сергеевич. — Сейчас в нас говорят эмоции, но чуть позже, если проявим немного терпения, мы, возможно, будем обладателями некой тайны. Соучастниками процесса, выходящего за грань обыденного. С самого начала, когда автобус высадил меня на шоссе возле остановки с надписью «Кунгельв — 2 км», я почувствовал, что найду здесь нечто замечательное. Я направлю на этот термитник луч прожектора и докажу что то, что они в течение всей своей жизни раз за разом отвергали, от чего отворачивались, существует. Разве тебя не прельщает такая слава? О! Нас, кажется, заметили.

— Эй! — вопль был полон какого-то безумного торжества. — А ну, выходи! Рыжий подох, как гнусный похититель куриц. Опасность миновала! Вы же от него прятались, да? А что мы? Мы — просто добрые самаритяне, любители прогулок по лесу.

«Любители прогулок по лесу», которые один за другим поднимали головы и дырявили свои лица странными улыбками, походили на добрых самаритян ещё меньше, чем полчаса назад в кабаке. Прежде чем сделать шаг в направлении Юры и детектива, они взялись за руки, как дети.

Мистер Бабочка причмокнул. Потом сунул руки в карманы пиджака и оттопырил правый карман чем-то вполне определённой формы. Юра никогда бы не подумал, что пистолет можно спрятать между полушерстяным карманом и подкладкой.

— Стоять, — раздался громкий голос. — Следующий, кто сделает шаг, отправиться в бездонную глотку следом.

Замерли. Мокрые, как отряд утопленников, в карманах бутылки, губы краснющие, будто объелись острого перца, в руках всякая дребедень: вилки, бумажные пакеты с символикой винного магазина, мятые фуражки, кульки семечек…

— Нет! — визгливо сказал кто-то. Женщина. У Юры побежали по спине мурашки. — В бездонную глотку так просто не попадёшь. Туда отправляются только те, кто достаточно выстрадал за свою жизнь и умер на пике душевных мук. Попасть в бездонную глотку — великое счастье!

На один шаг ближе. Шагнули все вместе, как единый организм; Виль Сергеевич не торопился стрелять.

— Сколько пафоса, — одобрил он. — А ведь и правда, пролетите вы над своей глоткой, как фанера над Москвой. А как же душевные муки насчёт того, что тебя пристрелил, как скотину, за плохое поведение какой-то прохожий, и лежишь ты в сырой земле, вместо того чтобы мирно плавать в божественном желудочном соке?

Это должно было заставить их задуматься. И заставило. Кто-то рухнул на землю и начал биться в истерике. Другие просто стояли, переглядываясь, а Юра, перебегая глазами с одного лица на другое, думал, как же мало в них осталось человеческого. Головы распухали, впитывая в себя воду, у некоторых сквозь ставшую почти прозрачной кожу проглядывали синюшно-фиолетовые вены. Неизвестно, как довели они себя до такой жизни, но здесь как никогда ощущалось стремление человека к самоуничтожению. Если жизнь есть не что иное, как дорога к смерти, почему бы не пройти её трусцой? — читалось на их лицах.

Детектив хранил поразительное спокойствие. Глаза его бегали по людям, выстроившимся в неровную линию. Юра знал, кого он ищет, но не видел его — ни среди тех, кто стоял, ни среди тех, кто корчился в грязи.

— Да что же вы такое? — спросил мистер Бабочка. — Почему вам, бездельникам, не живётся как нормальным людям?

Ответом ему стал гиений хохот. Юре была понятна такая реакция: с позиции всякого российского городка, находящегося на отшибе цивилизации, подобное существование как раз и было нормой. Любой такой населённый пункт был хилым, почти синюшным, рахитичным телом, над которым возвышалось умытое лицо столицы и испещрённый благородными морщинами питерский лоб.

— Мы все здесь — люди служивые, — сказал мужик с простоватым, плоским лицом. — Служим вот нашему господину, как прадеды и прапрадеды служили. И довольны. А вы пришли из того мира, который нам не нужен. Верно рыжий говорил, у вас там, может, и неплохо, но у нас свои порядки. Не вам нас осуждать. А господин наш… он теперь и ваш хозяин тоже, так что зря вы так неблагородно с нами. Зря.

Он вышел вперёд, помахивая сучковатой палкой.

— Стой на месте, — предупредил Виль Сергеевич, но на белом киселе лица отразилась тупая непокорность. Юра непроизвольно зажмурился: он слышал выстрелы только в кино, и там же видел, как люди падают, истекая кровью, как птицы рвутся в небеса, напуганные шумом. Он мог представить, как вокруг ствола будет куриться дымок, и что тёмно-серому пиджаку Виля Сергеевича потребуется ещё пара заплат. Он также знал, что отдача заставит кости детектива болеть (вряд ли он проводил свободное время в тире, хотя кто его знает), и надеялся, что со времён оперативной работы нужные навыки не дадут промазать… куда бы он не целился.

— Бах!

Сухой, почти старческий смешок.

Круглыми глазами Юра наблюдал, как детектив вытащил из кармана руку, выставив палец пистолетом, сдул воображаемый дым. Пихнул локтем учителя.

— Ну, мой дорогой напарник, думается, никаких денег в твоём кошельке не хватит, чтобы от них откупиться. Пора делать ноги.

Не сговариваясь, они развернулись и бросились бежать по едва заметной тропке, лежащей между кустами дикой вишни. Юрий вырвался вперёд, верно рассудив, что если детектив начнёт сбавлять обороты (а возраст и комплекция рано или поздно дадут о себе знать), у учителя не будет никакой возможности его обогнать. Если бы у них было хоть немного времени, он бы даже извинился, сказав: «Ну какой из меня герой, Виль Сергеевич? Нет ничего трусливого в том, чтобы спасать собственную шкуру».

— Направо, — задыхаясь, прокричал мистер Бабочка, когда они приблизились к неприметной развилке, которую проходили по пути сюда. — Беги направо. Разделимся.

Юра не знал, куда ведёт тропа, которую выбрал Виль Сергеевич, но оценил его благородство тем, что попытался превратить свой опорно-двигательный аппарат в гоночный болид. Лёгкие толкались в своей тесной клетке, сердце отбросило ложку и припало к реке крови, как пришедший из пустыни скиталец.

В компании, которая пыталась их догнать, также наметился раскол. Идея престарелого детектива была чудо как хороша, и она, в отличие от несуществующего пистолета, сработала: судя по ругани, крикам и глухим шлепкам, преследователи запутались в собственных многочисленных конечностях и сцепились друг с другом не на жизнь, а на смерть. Их голоса становились всё тише, эхо вспугнуло с древесных крон стаю каких-то взбалмошных птиц. Рискнув обернуться, Юра увидел только лапы ельника, перекрещивающиеся за его спиной как копья. Его захлестнула волна тёплой радости: «Спасся! Выбрался!..» Очки запотели. Хорь попытался протереть их рукавом, позабыв (как будто не было десятилетий очкарства), что линзы обычно запотевают не снаружи, а изнутри. Запоздало удивился, оступился и, не успев даже убрать с лица торжествующую улыбку, полетел кверху тормашками в овраг, заросший безымянными кустами с мелкой красной несъедобной ягодой.

Блог на livejournal. com. 2 мая, 22:14. Конверт сам является посланием.

…Достаточно хитроумный ход, в том случае, если хочешь спрятать что-то от чокнутой мамаши. Боже, как это знакомо!.. Если вдруг она за каким-нибудь чёртом полезет в вентиляцию — найдёт только фантики.

А фантики всего лишь для отвода глаз!

Расклеив от нечего делать конверт, разобрав и разгладив на коленке, я заметил на его внутренней стороне текст. Чтобы его прочитать, свет должен был падать под определённым углом. Никаких шпионских штучек — написано ручкой без чернил; бумага достаточно плотная, чтобы не выдать автора отпечатавшимися с другой, внешней стороны буквами. Для лучшей разборчивости я вымарал конверт точёным графитом от карандаша.

Многое сгладилось, почерк оставлял желать лучшего, ошибки не способствовали приятному чтению, тем не менее я смог полностью восстановить письмо.

Итак, вот оно:

«Дорогой читатель человек! Мама говорит, что никого больше не осталось. Она говорит, что люди на улице мёртвые. Что нет больше такого места, как наулица, и нельзя нам там появляться. Там смертельно опасно! Люди больше не люди, они отгрызают таким, как мы, головы. Она говорит, что умеет прятаться, и если спрятаться, то тебя не заметят. Мы видим, как она иногда выходит из подъезда и возвращается, и ЭТО ПРАВДА. Никто на неё не смотрит, никто не бежит за ней, чтобы откусить голову.

Нам не разрешается выходить. Нас трое, и мы сёстры. Оля старшая, потом я, Аня, а младшую зовут Марией, Машей, и она ещё не умеет писать. Совсем глупенькая. Мама говорит, что она отсталая. Ещё есть папа, но он совсем не ходит и ничего не делает. Мама говорит, что он сильно-сильно болеет.

Мы решили, что ЧУДОВИЩА там, на улице, не умеют читать. Мы не хотим, чтобы нас нашли. Мама хочет, чтобы папа снова стал ходить и улыбаться, как раньше. Она говорит, что только он один сможет победить этих ЧУДОВИЩ, и всё снова станет, как раньше. Мы сможем играть с другими нормальными детьми — с теми, кого не съели.

Но если по секрету, нам с сёстрами кажется, что папа никогда больше не станет здоровым. Он целыми днями спит, и мама разрешает нам увидеть его только по воскресеньям, когда приходит время КРАСНОГО ПОДАРКА. Он похож на мокрую тряпку, лежит в кресле и совсем не двигается. И пахнет от него очень плохо. Когда-то очень давно (Оля помнит, а я — совсем чуть-чуть), он был очень весёлым и добрым, но сейчас нет. Мы по очереди встаём на колени и молимся, просим: „Папа, встань! Папа, встань!“ А мама танцует под музыку, но нам запрещено на неё смотреть. А потом она колет нас иглой или бьёт прутом, и тогда из нас льётся кровь. Это называется КРАСНЫМ ПОДАРКОМ. Никто из нас не любит воскресенья, а Мария (говорю же, она глупенькая) вычеркнула их все из календаря. За это ей очень сильно попало.

Это письмо я пишу для таких же людей, как мы. Пожалуйста, найдитесь! Мама говорит, что никого не осталось на всём земном шаре, но откуда она может знать! Оля говорит, что земной шар очень большой, и когда мама выходит за продуктами или за пособием, она проходит меньше одного процента! Мы не хотим больше ходить к папе, не хотим больше, чтобы нас била мама. По секрету говоря, я даже хочу убежать! Я смотрела на маму из окна каждый раз, когда она уходила, и знаю, что она делает, чтобы ЧУДОВИЩА её не замечали. Я буду делать так же, и убегу за край света. Мы бы все, наверное, убежали, если бы нашлись другие люди, такие же, как мы, и тогда я могла бы убедить сестёр.

Почтовый ящик за углом. Не знаю, куда письмо попадает потом, но мама когда-то давно говорила, что когда из почтового ящика забирают письма, их могут отправить в любую точку мира, а это очень далеко. Она каждую неделю пишет письма во всякие ИНСТАНЦИИ и благотворительные организации, чтобы нам дали денег на жизнь (она пишет „я мать одиночка с тремя детьми и мы умираем с голоду“), и я, наверное, спрячу это письмо среди еёшних. Если она найдёт его, всё пропало. Я не знаю нашего адреса, знаю только город, но я перепишу обратный адрес с одного из маминых писем. Пожалуйста, если вы не ЧУДОВИЩЕ и можете это прочитать, приходите сюда и поговорите с моей мамой».

Адреса не было — видно, Анна не успела или не смогла привести свой план в исполнение.

«Я нашёл твоё письмо, — сказал я ей. — Прости, но я вряд ли смогу его отправить. Я бы сейчас с удовольствием сам кому-нибудь написал. Знаешь, твоя мамаша была помешанной. Думаю, ты обязана узнать это даже после… что бы там с тобой не случилось. Мир там, за окном, полон настоящих, нормальных людей, и перед тобой живое доказательство. Я — один из них. А в этих четырёх стенах творится чёрт его знает что».

Я не сразу понял, что она затаила дыхание. Вдруг вспомнил, как я её изуродовал. Ни один… ни одно живое существо такого не заслуживает. Как я могу причислять себя после этого к НАСТОЯЩИМ ЛЮДЯМ, которым адресовано письмо?

Я постоял некоторое время, переминаясь с ноги на ногу, потом кротко сказал:

«В общем, если бы у меня была возможность, я бы передал его самым лучшим людям, которых нашёл бы»…

Глава 10

Заложить вираж

1.

Раздался влажный хруст, такой, от которого буквально свело зубы. Сначала подумалось: кости! Потом: очки, о боже! И, наконец, снова: кости! Какая боль!

Прямо перед собой Юра увидел паука, в ловушку которого (кроме молодого учителя) попалось когда-то минимум два десятка мух. Дальше всё превращалось в классический питерский блюр, коричневые пятна с примесью красного и охристого. Очки слиняли, оставив на переносице исчезающий отпечаток, но не они сейчас беспокоили Юрия. Медленно, но верно, он определил для себя, что верхняя часть туловища не получила повреждений. Голова вращается без скрипа и щелчков, руки, хоть и нещадно саднят, но исправно выполняют свою функцию. Ноги… вроде, целы. Только лодыжку немного потянул.

Вот теперь очки стали проблемой номер один. Когда-то давно, когда зрение только начинало ухудшаться, Юра подолгу размышлял о том, как влияет его острота на качество человеческой жизни. Если точнее, он размышлял о слепоте. Врачи не ставили серьёзных диагнозов, и всё-таки молодой человек, тогда ещё почти ребёнок, подсознательно готовился к тому, что когда-нибудь не сможет даже сходить за хлебом без посторонней помощи. И вот теперь старая подруга-паника захлестнула его с головой. Руки лихорадочно шарили в крапиве и лопухах, натыкаясь друг на друга и бросаясь в разные стороны, словно маленькие пугливые зверьки. Если приблизить лицо к самой земле, учуешь горький её запах.

Очков нигде не было. Хорь прекратил поиски, сел на землю (штаны к тому времени уже промокли насквозь) и прислушался — большей частью к окружающему эфиру и совсем немного к себе. В гостинице в жёстком кожаном чехле есть запасные. Только где теперь этот дом? За руль садиться, когда всё вокруг состоит из цветных пятен — гиблое дело, а пешком минут тридцать быстрым шагом. Для начала нужно выбраться из леса… и постараться не утонуть в озере. Нужно помнить про озеро.

Клуба почитателей глотки (что бы это ни значило) и ценителей висельного искусства не было слышно. Пока не было. Он провёл языком по губам. Хорошо бы выбраться отсюда до вечера. На наручных часах — восемнадцать минут седьмого, минутная стрелка едва угадывалась в лесном сумраке. Хорь поискал ещё раз очки, впрочем, без особой надежды, и пополз наверх. То, что он принял за надёжную опору, распадалось в его пальцах, ветхой тканью. Паутина! Везде проклятая паутина. Он нашарил в почти космическом пространстве древесный ствол, держась за него, принял вертикальное положение. Ещё раз прислушался. Где-то кричала сойка. Странный лес. Много сухих деревьев, несмотря на то, что совсем рядом водоём, а тех, что не высохли, хочется сравнить с мужиками из глухих сибирских деревень. Постаревшие раньше времени, но не одряхлевшие. Даже само это слово, дряхлость, здесь не в обороте. Если дашь слабину, впустишь в своё брюхо жуков-точильщиков, сразу погибнешь. Седые, со старыми глазами, в которых нет-нет, да и мелькнут яркие таёжные звёзды…

Всё это Юра сейчас восстанавливал по памяти. Чтобы пройти с закрытыми глазами по канату, нужно иметь представление о его фактуре, толщине, поперечном сечении. Потрогать его хотя бы босой ногой. А вот о пропасти… о пропасти лучше ничего не знать. Делать вид, что её нет.

Дорога — там. Скорее всего. Вот эти ветки он обломал при падении, от этих корней, твёрдых, как рога тура, теперь болят рёбра. Постояв немного, Юрий вновь опустился на четвереньки и пополз в сторону, кажущуюся ему верной.

Начиная в школе урок, он часто говорил: «Настройте свои локаторы на меня, пожалуйста». И сейчас Хорь настраивал свои локаторы на чужие голоса, на топот ног, но ничего не мог уловить. Как будто, падая, посчастливилось провалиться в дыру прямиком на другую сторону земли.

Тропы не было там, где он ожидал её найти. Юра выбрал направление наугад, доверясь шестому чувству, в то же время отдавая себе отчёт, что всегда Хорь был сыном больших городов… ну ладно, пасынком, но верным и любимым пасынком, а значит, лес и хитрая его наука была знакома ему только по приключенческим книжкам.

— Должно быть, я вылез на другую сторону оврага, — бормотал он, уже совершенно не таясь.

И тут страшная мысль заставила молодого учителя замереть на месте. Преследователи никуда не делись, и он не провалился сквозь землю прямиком в джунгли Южной Америки. Всё гораздо проще. Взрыв эмоций прошёл, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что сейчас не будет никакой охоты — в общепринятом её понимании, с криками загонщиков и лаем собак, с копьями и барабанами. Ну ладно, барабаны — это что-то из другой оперы, но всё-таки… В лучшем случае завсегдатаи «Лужи» постараются как можно быстрее вернуться к своим стаканам. В худшем — сами станут лесом, будут двигаться по тропинке бесшумно, как призраки, зорко глядя по сторонам и выслеживая сбежавший от них кусочек мяса. Ведь когда они вышли к поляне, что их с детективом поразило больше всего? Безмолвие.

Юра забрёл в колючий кустарник и затаился там, прислушиваясь и трогая языком пересохшее нёбо. Перед глазами покачивалась ягода шиповника. Преследователей должно быть много. Больше десятка. Способно ли такое количество ног ступать совершенно бесшумно? Может ли жадное клокотание в груди, случайные вздохи, урчание в желудке, и ещё десяток звуков, сопровождающих человеческий организм, стать нитками, что подойдут к равномерному зелёно-коричневому полотну? Только что была принесена жертва лесу или тому, что в нём обитает… снизойдёт ли он теперь до того, чтобы им помогать?

Даже тиканье часов казалось оглушительным. Юра посмотрел ещё раз время, а потом, подняв стекло, остановил стрелки. Попытался успокоиться. Сколько они шли, прежде чем увидели дуб в окружении частокола горбатых спин? Минут десять или двенадцать. Обратно он бежал чуть больше двух минут… значит, если бы он шёл в верную сторону, то уже, наверное, вышел бы к опушке. Но лес не стал менее густым. Древесные стволы зловеще жались друг к другу. Дупла выглядели разинутыми ртами; вряд ли в них кто-то жил.

Юра собрался с мыслями, поднялся на цыпочки, придерживаясь за один из стволов, принялся вертеть головой. Свет! В той стороне пространство между деревьями будто шире… Если бы не дождь, можно было бы сказать точнее, но даже этот влажный, тягучий свет вполне устроил молодого учителя.

Юра потянулся к этому светлому пятну, как ребёнок за мороженым, но, опустив глаза, остановился. Что-то шевельнулось в тенях прямо перед носом. Что-то большое и округлое. Замереть. Не двигаться. Не дышать. Закрыть глаза и представить что тебя здесь нет, что ты возносишься на крыльях из драповой ткани собственного пальто и падаешь в мягкое кресло возле окна в питерской квартирке… Нет, лучше не закрывать! Боже, как страшно.

Раздался хлопок, похожий на хлопок ладонями. Теперь Юра был уверен, что это не сгусток вечернего лесного тумана.

И тут же сзади, справа и слева, на некотором отдалении, послышались такие же хлопки. Они словно говорили: мы слышим твой зов, мы понимаем, что ты говоришь, мы идём. Задержи его немного — мы придём, чтобы заживо содрать с него кожу и вздёрнуть на ветке высокого дерева.

Силуэт двинулся к учителю, оформляясь в человеческую фигуру и протягивая руки. Ноздри штурмовала смесь запахов чеснока и горького алкоголя.

Юра ударил наотмашь, как умел, раскрытой ладонью: он никогда не дрался. Кроме того нелегко изображать героя, когда не видишь куда бить. А в следующую секунду почувствовал, как на горле смыкаются крупные мозолистые пальцы. Соперник был маленьким, коренастым, как гном, он сосредоточенно сопел и не говорил ни слова. Лицо, измазанное землёй, выражало крайнюю степень упрямства: оно вдруг оказалось совсем близко. Шея между стоячим воротником кожаной куртки совершала непрерывные глотательные движения, она выглядела скользкой и морщинистой. Синий шнурок на ней живо напомнил петлю, в которой нашёл своё последнее пристанище рыжий Тимофей.

Падая, Юра подумал о том, что противнику на вид, должно быть, лет шестьдесят. Ему пора нянчить внуков, а не шататься по лесам и не вбивать совершенно незнакомых людей затылком в землю — но разве ж ему объяснишь?.. Сделал попытку вырваться — бесполезно. Потом пальцы Юры сомкнулись на чём-то неправильной формы, судорожно дёрнули на себя. Противник икнул, а секунду спустя из него, как из рваного мусорного мешка, полилась вязкая вонючая жижа. Юра испугался, решив, что это кровь, но то был всего лишь желудочный сок напополам с пурпурного цвета напитком.

Вне себя от страха, он столкнул с себя противника. Тот не делал попыток подняться, только кряхтел и держался за горло. Кепка, венчавшая его макушку, слетела и пропала, слившись с хвоей. Кто-то ломился через заросли. То справа, то слева доносились хлопки в ладоши. Они так общаются, — леденея, подумал Юра и, не разбирая дороги, бросился бежать.

Этот последний рывок стоил ему зуба, который он потерял, врезавшись в древесный ствол. Стоил ушибленного пальца на правой ноге, а также изорванной одежды и многочисленных царапин на теле и лице. Юра позволил себе перейти на шаг только когда полностью выдохся. Он слушал насмешливый голос странно холодного разума: «Ты теперь в самом центре этой глухомани. Приближается ночь, твои часы стоят, а зрение ушло в запой. У тебя нет даже спичек. Если бы ты хотя бы курил, был бы огонь».

Юра нисколько не сомневался, что пробежал как минимум километр — погоня захлебнулась далеко позади — и очень удивился, когда вдруг вышел на большое открытое пространство, которое буквально кипело под проливным дождём. Он сел под деревом и стал ждать, втягивая в себя густой влажный воздух, наблюдая за пятнами исчезающего света на колючей поверхности воды.

Блог на livejournal. com. 0 4 мая, 14:30. Запись в дневнике матери.

…«Моя младшая девочка разговаривает через дверь с какими-то незримцами. Сёстры говорят, она сама их придумывает. Мой бедный Елисей считает, что девочке нужен глоток свежего воздуха, но я, после недолгого размышления, пришла к иному выводу. Если я не уберегу её, все усилия могут пойти прахом. Там, за дверью, очень плохие люди. Как она не понимает, что они могут отнять у неё отца, а у меня — мужа? Как она не понимает, что цепь красных подарков нельзя прерывать? Ольга думает, что людей, с которыми болтает Мария, не существует, но даже если так, это слишком опасно. Её головка передо мной, в отличие от остальных, как закрытая книга. Отец говорит, что ребёнок имеет право на собственные мысли, но я так не считаю. Теперь, пока он болен, я хозяйка этого дома, и я намерена открыть её и записать там, на первой странице: „Всё, что за границами этой квартиры, небезопасно“.

Что ей говорят эти незримцы? Не знаю, не знаю.

Я не могу сильно наказывать Марию. Сила и жизнелюбие этой девочки таковы, что она сможет выносить непорочное дитя — только она одна. Её сёстры послушны, но слишком слабы. Так или этак, мне кажется, что чулан для неё недостаточно суровое наказание. Другие боятся его как огня, они говорят, что стоят там как на иголках. Другие, но не она. Она уходит туда как в дальнюю дорогу, но когда бы я ни решила её проверить, всё время нахожу её там же, где оставила. Когда же она успевает вернуться? И ещё я слышу иногда, как она поёт. Я не учила её таким песням. Возможно, отец… но нет, он не мог меня предать. Он знает, ради чего я стараюсь»…

2.

Погоня так и не объявилась.

Он на берегу озера — никаких сомнений. Ведущую партию в общей симфонии здесь играло что-то похожее на лодку, привязанную к мосткам: сначала скрип, а потом гулкий стук дерева о дерево. При таком ливне ей немудрено пойти на дно уже ночью. Ветер, возникающий иногда над озером, шевелил осоку. До воды шагов десять, не больше.

Заставив онемевшие пальцы разжаться, Юра обнаружил кулон, который сорвал с шеи нападавшего. Грубая треугольная фигурка, изображавшая что-то похожее на человечка висящего кверху ногами. Краска кое-где слезла, обнажив потемневшее дерево. Шнурок продевался через дырку в объёмистом пузе человечка.

Хорь спрятал фигурку в нагрудный карман рядом с мобильником, который чудом не разбился и не потерялся во время одного из падений.

Позже учитель понял, что вышел из леса на северо-западной стороне озера, тогда как город начинался с южной. Собравшись с силами, он пошёл вдоль берега (решив, что таким образом обязательно доберётся до какого-нибудь жилья), перебираясь через упавшие деревья, прыгая по кочкам и иногда влезая ногой в лужу. Попадались брошенные дома, проваленными крышами напоминающие гниющие зубы. Кто-то следит за ним из чёрных окон? Юре не хватало духу проверить: чтобы что-то разглядеть, нужно подойти вплотную. Возможно, даже наступать на шаткое крыльцо. Хорь подумал о Доме отдыха для Усталых тех дремучих времён, когда он ещё располагался возле озера. Интересно, можно ли найти его руины?

— Эй! — окликнули его. Юра вздрогнул. Он не заметил, как развалюхи по сторонам тропы сменились жилыми домами, хотя слабый свет за зашторенными окнами явно на это намекал. Было уже почти темно. Дождь почти прекратился, и громада воды, теперь невидимая, перешла с рёва на вкрадчивый шёпот. Пахло тиной и гнилым деревом.

Мужчина завертел головой.

— Да вот я где! Что, не видите, дядь Юр?

Юра прищурился, глядя на маленькую фигурку, стоящую под деревянным козырьком на ступенях какой-то хибары. Голос показался ему знакомым. Поборов свой страх, он подошёл поближе и узнал, хоть и ни без некоторого труда, мальчишку, с которым они познакомились сразу по приезду. Он чистил картошку, ловко орудуя в угасающем свете серебристым ножом. Между ног был тазик для очистков.

— Вспомнили? — дружелюбно сказал мальчик. — Я Витя. Рад, что с вами всё в порядке.

— Да вообще-то не совсем, — пробурчал Юрий. — У тебя есть питьевая вода?

Мальчик на секунду задумался.

— Вода-то конечно есть… А знаете что? Вы пока заверните за угол дома Терентьевых, вон того, зелёного с красной крышей. Они уехали на неделю проведать бабку в Седых Камышах. Подождите там, на крыльце, а я сейчас приду… да нет, не сюда, вы что, слепой? Четыре шага влево, вот так. Теперь за угол.

Юра прошёл через чужой участок по дорожке, выложенной, кажется, посудными черепками (калитки здесь не было), к открытой веранде под козырьком, сел в продавленное кресло, переложив сонно мяукающую кошку себе на колени. Что задумал этот мальчик? Непонятное беспокойство поднималось в груди. Лучше бы не останавливался, не замедлял шага, пока не сумел бы разглядеть своими глазами зелёную вывеску Дилижанса. Хотелось поговорить с Алёной. Юра чувствовал злобу по поводу того, что она не торопилась звонить, чтобы узнать, где так задержался супруг. Потом напомнил себе: ты же её сам отшил.

Он решил набрать номер жены, но обнаружил, что телефон намок и выключился.

Витя появился будто из ниоткуда. Он перелез через перила веранды, потеряв один сланец. На нём были рабочие штаны на лямках и что-то шуршащее, похожее на комбинезон с капюшоном. Из кармана светил фонарик.

— Вот, пейте! — он протянул Юре большую жёлтую кружку с отколотым краем и потом внимательно следил, как при каждом глотке вздымается кадык на шее мужчины. Когда кружка опустела, сказал:

— Сегодня туманно.

— Туманно? Что-то я и не заметил. Дождь вот только… — сказал Юра. — Послушай. Видишь ли, я немного заблудился и потерял очки. Поэтому ты для меня сейчас как огромный кусок трафаретной бумаги.

Мальчишка засмеялся.

— Что такое трафаретная бумага?

— Бумага, по которой делают кальку. Хрустящая, как твоя одёжка. Можешь вывести меня отсюда? Куда-нибудь к шоссе, где я мог бы поймать такси.

— Такси-и? — корча рожи, протянул Витя. Кажется, обилие иностранных слов его рассмешило. — Это вряд ли, дядь Юр! Я бы попросил папу сходить к конопатому дяде Володе, чтобы он отвёз вас в город на своём уазике, но папа будет спрашивать, кто вы такой, и хоть вы мой друг, он никогда не согласится помогать чуди беспокойной.

— Беспокойной… чему? — Юре показалось, что они играют в какую-то мудрёную детскую игру, связанную с угадыванием слов.

— Чуди. Так папа людей вроде вас называет. Которые приезжают, чтобы бродить туда-сюда, повесив голову, и беспокоиться. Вы вот беспокоитесь о чём-нибудь, дядь Юр?

— О том, что сейчас почти ночь, а тёплая постель, душ и горячий кофе далеки, как звёзды. Прости за неуместную лирику.

— Ну вот видите! — мальчишка хлопнул в ладоши, заставив учителя подскочить на месте. Кошка встрепенулась и спрыгнула с колен, мгновенно растворившись в сумраке. — Вы тоже, значит, беспокойная чудь. Это от слова «чужак». Папа говорит, что вы появляетесь, как мошкара по весне, а потом исчезаете, чёрт знает куда. Ещё он говорит, что «вы ищете не там, где надо», но где надо, я, например, и сам не знаю.

— Не нужно беспокоить твоего папу или дядю Володю, — произнёс Юрий, поняв, что смертельно устал для того, чтобы ковыряться в образе мышления местных жителей. — Просто покажи мне, в какую сторону идти, чтобы выйти к дороге. Только мне не хотелось бы углубляться в лес. Боюсь опять потеряться.

— Не потеряетесь, — сказал Витя. — Нужно всё время вдоль берега. Только в воду не свалитесь. В дождь этого нельзя делать ни в коем случае. Когда дожди начинаются, папа даже рыбу ловить не выходит… а давайте я вас провожу.

— Ты серьёзно? Тебя же потеряют.

— Не потеряют. Здесь разные люди живут, и плохие и хорошие, но все меня знают. Если вдруг маньяк какой к нам забредёт, я могу в любой дом постучаться.

Он помолчал и прибавил:

— А вам, дядь Юр, тогда придётся бежать. Бегать-то умеете?

— Как оказалось, очень даже неплохо, — мрачно ответил Хорь. — С четырнадцати лет толком не бегал. А сегодня вот что-то захотелось. Ты знаешь, я лучше сам дойду. Спасибо, что дорогу показал.

Мальчик взгромоздился на перила и строго взглянул сверху вниз на учителя.

— Вы ж не видите ничего! А я уже родителям сказал, что пойду проверю как идёт торговля. Папа доверяет мне приносить деньги. А рыбу он сам вешает, я пока не достаю… ну что, обсохли немного? Вперёд!

Мальчишка взял Юру за мокрый рукав и потащил за собой. Ливня уже не было, но крупные капли продолжали падать, как авиационные бомбы. Грунтовая дорога раскисла, Хорь предчувствовал, что ботинки, покрытые грязью до самых щиколоток, придётся выбросить. Озеро похоже на сброшенную змеиную кожу, которая шевелилась, словно всё ещё жила своей прошлой жизнью.

Впрочем, это оказалась ещё самая лёгкая часть паломничества к цивилизации: после пары десятков шагов Витя увёл его с дороги на поросшую бурьяном и высокой травой тропинку, где каждый куст чертополоха норовил зацепиться за штаны. Справа плотным частоколом стоял лес, иногда без зазрений совести заходя на участки и высаживая там молодую поросль.

Вытянешь руку — и невозможно сосчитать количество оттопыренных пальцев.

— Как поживает ваша жена? — спросил Витя.

— Ты очень вежлив, — заметил Юра. Он не торопился отвечать.

Мальчишка смешался.

— Она очень красивая у вас. Вот я и вспомнил… и добрая — это по глазам видно.

— Спасибо, — сказал Юра, чувствуя, как его наполняет злость напополам с горечью. — Она ещё и фантазёрка знатная. Сочиняет сказки прямо на лету.

— А для кого?

— Для меня. Но тебе тоже, если хочешь, расскажет, — Юра не видел мальчишеского лица, но почувствовал его пристальный взгляд: — Её Алёной зовут. С ней всё в порядке. Сейчас, должно быть, в гостинице, ждёт моего прихода.

Витю, похоже, такой ответ удовлетворил. Он поспешил дальше, двигаясь с грацией коренного обитателя этих мест, перепрыгивая и огибая скрытые в листве преграды, о которых Хорь даже не подозревал. Когда они проходили позади пропитавшихся запахом тины халуп (те, что располагались у самой воды и были на сваях), Юра против воли прислушивался. Возле одной из стен можно было расслышать отрывок из телепередачи «Давай поженимся», за другой весело кричали дети. В деревянном туалете-будке ближе к озеру кто-то, посвистывая, переворачивал страницы. Мужчина почувствовал, как от сердца немного отлегло. Там живут самые обычные люди, занятые своими повседневными делами, которые, наверное, слыхом не слыхивали о банде маньяков в лесу.

Интересно, как там Виль Сергеевич? Удалось ли ему спастись?

— Ваши собаки, видно, не очень-то хорошие сторожа, — сказал он после того, как шумно влез ногой в кучу листьев. — Наверное, запах рыбы отшибает у бедняг всё обоняние. И со слухом тоже нелады.

— Собаки? — переспросил Витя и вдруг задумался: — Это такие смешные звери, что хвостами всё время крутят, да? Бывают большие и маленькие.

— Эй, погоди-ка, — Юра даже остановился. — Ты что, не знаешь, как выглядят собаки?

— Ну почему, — сказал мальчишка уверенно, — Знаю, конечно. По телеку видел. И в мультиках. Они ещё косточки любят грызть, и бегают за кошками. Нет, у нас бы они не прижились. Кошки уж очень боевитые.

— Не может быть! — воскликнул Юра. Потом задумался: — Мы с Алёнкой вообще-то не видели ни одной.

Хвостатые добродушные твари, что забрались с человеком даже на северный полюс, казались ему неотъемлемой частью российской действительности, такой же, как ларьки на каждом углу и неискоренимые бестолковые металлические горки, возле которых бродили укутанные в шарфы малыши с совочками. Всё произошедшее за последние сутки стало несущественным по сравнению с тем, что Юра только что услышал.

— Стёпке на той стороне озера родители один раз привезли щенка. Он говорил, что это овчарка, но я не знаю, может он сочинял просто, про породу то. Давно это было, я ещё сопляком совсем бегал. У мамки из шкатулки бусины тырил и в озеро кидал, — в голосе мальчика Юре почудилась улыбка. Помолчав, он продолжил: — Но эта овчарка у него не прижилась. Сначала носилась по двору и хвостом мотала, точь-в-точь как в кино, а потом заболела чем-то и издохла на четвёртый день. Мы с пацанами рядом крутились, всё посмотреть хотели на мёртвого щеночка, но Стёпкина мама не пускала нас ни в дом, ни к окнам. Даже Стёпке она не давала взглянуть, ни единым глазком. Зарыли собаку за домом. Мы хотели отрыть, да так и не отрыли.

Он прибавил, понизив голос:

— Я-то знаю — плохо это, могилы раскапывать, можно навлечь беду.

— Одна моя знакомая говорила, что здесь из лесу иногда выходят волки, — сказал Юра, не вдаваясь в подробности.

— Волки есть, собак нету, — флегматично ответил Витька. — Да и те давно уже не показываются. Я вот, например, живого волка ни разу не видел. Но воют иногда где-то, это верно…

— Удивительно, — пробормотал Юра, отметив, насколько у него охрип голос.

У мальчишки зажглись глаза.

— Волки-то, да собаки? Не, что здесь по-настоящему удивительно, так это вот!

Он ткнул пальцем в сторону озера.

— Что там? — спросил Хорь, занятый своими мыслями. — Неужели сокровища?

— Настоящий клад на дне! Бомбы, снаряды, оружие, даже танк есть. Во время войны здесь, неподалёку, был немецкий склад. Знаете, сколько там всего? А потом, в сорок четвёртом, всё утопили в озере.

Мальчик перевёл дыхание и продолжил:

— Папка говорит, что я плохой рыбак. Мол, за поплавком не слежу. Но я и правда рыбак не очень, потому что смотрю всё время вниз, под воду. Пытаюсь разглядеть, где там это оружие свалено. Иногда, в ясную погоду, можно увидеть дно! Везде, кроме самого глубокого места, голубого пятна.

— И как, есть успехи? — спросил Юра.

— Нет, оружия я не видел, — голос мальчишки упал до едва различимого шёпота. — Но вот что я вам скажу, дядь Юра: были ещё и трупы. Пленники фашистского режима! Когда советская армия вела контрнаступление в этих лесах, немцы отступили, а склад и убитых пленников утопили. Папка один раз проговорился — мол, его отец, то есть мой дед (он тогда был мальчишкой), видел, как вместе с ружьями тонули тела — но каждый раз, когда я просил повторить эту историю, говорил, что мне послышалось. Что не было никаких тел. Но я-то знаю, он врёт!

— Тела должны были всплыть, — сказал Юра. Ему не нравился этот разговор. Всё, что он сейчас хотел — поскорее добраться до отеля.

— Только не эти. Они были тяжёлыми…

— Послушай, тела в любом случае всплывут, какими бы тяжёлыми они не были. Со временем человеческое тело теряет в своём удельном весе и приобретает положительную плавучесть…

— Вы не дослушали, — терпеливо прервал его мальчишка. — Все они были облачены в водолазные костюмы.

— Костюмы? — Юра почувствовал интерес. — Зачем?

— Старики говорят, что то ли в сорок втором, то ли в сорок третьем фашисты оцепили озеро, выгнав отсюда всех местных, и развернули целую поисковую операцию под водой. Что они искали, никто не знает. Факт, — веско сказал Витя, — что для этого и привезли сюда водолазные костюмы. А ныряли в них пленные советские солдаты или, может, кто-то из местного населения. Они продолжали изыскания, пока было возможно, а когда наши пошли в контрнаступление, убили пленников прямо в водолазном снаряжении. И я лично видел одного водолаза. Позапрошлым летом, когда мы с папой рыбачили на голубом пятне, я, как обычно, смотрел под воду. Было солнце, но я ни на что не надеялся. А потом облако солнце закрыло, и я увидел, прямо внизу, под нами, один из этих костюмов. Будто он светился под водой, ну или на него светили. Не знаю, был ли в нём человек, но костюм я видел точно. Когда я собирался показать его отцу, снова вышло солнце. Он мне так и не поверил. Говорил, что это всё игра воображения. С тех пор я себе пообещал, что когда вырасту и сумею совладать с лодкой, я подниму этого водолаза при помощи крюка, троса и катушки для буксировки сетей. Думаю, теперь я уже справлюсь, и это случиться до того, как выпадет снег. Папа собирался в Питер, проведать бабку, мама ездит на работу в город, а мне прогулять школу не составит никакого труда. Сотни раз уже так делал!

— Один, в лодке, посреди озера… — Юра покачал головой. — Как думаешь, может, мне стоит зайти и познакомиться с твоими родителями?

— Бросьте, — сказал мальчик излишне поспешно. — Возьму с собой Петьку. Или Серёгу Лопатного — смотря с кем буду больше в тот день дружить.

Юра попытался состроить недовольное лицо, но понял, что для этого он слишком устал. Далеко не всё, что говорят мальчишки, следует воспринимать всерьёз. Прихвастнуть — самое милое дело в этом возрасте.

— Вот мы и пришли! — сказал Витя.

Юра скорее почуял, чем увидел шоссе. Запах сырого асфальта осел неожиданной сладостью на языке. Место, где они с мистером Бабочкой входили в лес следом за обитателями «Лужи», находилось метрах в четырёхстах отсюда, там, где город примыкал к тайге почти вплотную. Юра не горел желанием туда возвращаться. Он предпочёл дорогу, которой ехали они с Алёной. По ней предстояло идти пешком приблизительно двадцать минут, и Хорь надеялся поймать попутку.

— Спасибо тебе за всё, — сказал он мальчику. — Теперь беги домой. Знаешь, ты самый дружелюбный и отзывчивый человечек в этом городе, даром, что не очень взрослый.

— Рад был помочь, дядя Юра! — торжественно сказал мальчишка и, отсалютовав, растворился в темноте, где тускло мерцали окна оставшихся позади домов и, в отдельных местах, их отражения в озере. — Пожалуйста, будьте осторожны. Помните, что я вам сказал в прошлый раз.

А, ну да. У Юрия перехватило дыхание: со всей этой чехардой из головы начисто вылетели обстоятельства их прошлой встречи с маленьким шустряком. «Здесь, бывает, пропадают люди, — так он сказал. — Или случается что-то страшное, но все держат языки за зубами»… Возможно, он даже знал, что происходит в лесу под самым носом у нескольких семей рыболовов.

Учитель остался в одиночестве. Он хотел окликнуть мальчишку, но побоялся, что на голос может выйти кто-то из местных. Незачем его подставлять. Дождь, переведя дыхание, зарядил с новой силой. Рыба, развешанная на самодельной сушильне, была накрыта полиэтиленом; он шуршал так, будто под ним совокупляются влюблённые парочки. Не придумав ничего лучше, Юра стянул полиэтилен с одного из лотков и накрылся им.

На много километров вокруг, кажется, ни одной заведённой машины. Никто не путешествует здесь дождливыми ночами. Далёкий свет ночного города, отмечая дорогу, уплывал в пустоту. Юра вздохнул и доверил себя этой электрической путеводной звёзде.

Блог на livejournal. com. 05 мая, 08:13. Новая жизнь.

…Сегодня я проснулся, когда рассвет ещё был в разгаре. Обычно в это время я дрейфую где-то на грани сна и яви, как медведь в своей берлоге на рождественские колядки. Я позволяю себе заснуть между четырьмя и пятью часами, потом, около девяти, просыпаюсь, чтобы оценить обстановку и сделать обход. И сплю дальше, ещё час или два. Но сейчас пробудился как от толчка. Рывком сел. Протёр глаза. Сколько времени назад я лёг? Тридцать, сорок минут?

Солнце светило так, точно кто-то нашёл на нём регулятор напора газа и выкрутил на максимум. Оно было большим и ослепительно-оранжевым, каким, может, восходило на небосвод каждый божий день миллионы лет назад.

Понять, что меня разбудило, было несложно. Звук! Никогда ещё здесь не слышал ничего подобного. Он исходил со стороны кухни; такой, словно стони маленьких неизвестных науке существ устроили карнавал в палой осенней листве. Я вскочил, зачем-то натянул штаны. Подумал, не захватить ли нож, но оставил его лежать на столе. Он ещё ни разу по-настоящему не помог.

Не коридор и не комната девочек. Не уборная. Даже сестрица в двери была подозрительно тиха, хотя я по-прежнему избегал смотреть на дверной глазок и на свисающие, как застывшие струи ливня, волосы.

Уверен, вы едва сможете вообразить такое в собственной квартире. Даже если у вас проживают четыре семейства тараканов, до кучи к муравьям в сахарнице, ваша квартира будет казаться мёртвой по сравнению с моей. Воздух наполняло жужжание. Крупные насекомые с красно-чёрным рисунком на спине ползали по кухонному столу; они не отреагировали на моё появление, будто зная, что квартира давно сменила хозяина. Позже я изучил одного из них поближе — похож на «клопа-солдатика», только мясистее и с длиннющими усами, полученными в наследство от тараканов.

Вообще-то я не жалую насекомых. Я смирился с племенем тараканов, населяющих кухню, только потому, что они почти не показывались на глаза. Наверное, это можно назвать фобией: первые несколько месяцев моей самостоятельной жизни, ещё там, в большом городе, в старой родительской квартире, мне снился один и тот же человек: белобрысый, весёлый, слегка рассеянный — с таким легко подружиться. И вот он выходит за какой-то малостью из комнаты, а потом, встретив его вновь в другом сегменте сна, я вижу, как конечности его трясутся от неведомой болезни, а в глазных яблоках поселились маленькие чёрные жуки, которые превратили зрачки в два объеденных со всех сторон полумесяца. И он говорит: «Они, наверное, уже внутри тебя. Прости, я ни о чём не подозревал».

Когда я увидел своих маленьких неприятных соседей, то бишь тараканов, мёртвыми, помимо испуга я ощутил что-то вроде злорадства. Им не следовало конкурировать с человеком в выживаемости и способности подстраиваться под обстоятельства! Загнулись-то, небось, от тоски по соседским квартирам и заморским кушаньям. Словом — по свободе.

Но сейчас я почти рад этим робким проявлениям жизни. Жаль, что Чипса не сможет их увидеть. Они пришли не из вентиляции, как я вначале предположил, и не зародились в трёхнедельной давности хлебе, что до сих пор лежит на столе. Я обратил внимание на горстку тараканьих трупов, которые я, не больно-то утруждая себя, смёл в угол под батарею.

Теперь там копошились крошечные личинки с характерными красными точками на спине. Добрая сотня волчьих зрачков, уставившихся на тебя из темноты. Не мог ничего с собой поделать: я представлял, как крошечные зубы рвут сухую плоть, ломают надкрылки, хрустят хитином. Подавив приступ тошноты, я отступил на порог кухни. Вот так на костях вырастает новая жизнь. И жизнь эта зачастую злее, проворнее старой. Стоит ли мне, динозавру, начинать бояться?

Хотел бы я когда-нибудь увидеть тех, кто придёт на смену человечеству…

3.

Юра добрался домой ближе к полуночи, не встретив ни одной живой души.

Два раза он останавливался, чтобы стряхнуть с себя воду. Один раз под навесом автобусной остановки, второй — под козырьком телефона-автомата. Немного постояв, Хорь повернулся и снял трубку. Забросил в монетоприёмник пять рублей, набрал номер жены. Короткие гудки. Бросил ещё монету, некоторое время, грея в руках ледяную трубку, слушал гудок, пытаясь вспомнить номер гостиницы. На всякий случай он занёс его в память сотового телефона, но, конечно, не потрудился выучить наизусть. Наконец, чертыхнулся и набрал «02».

— Диспетчер, — сказал женский голос. Он отливал металлом, и Юра подумал, что это вполне может быть автоответчик.

— Это полиция Кунгельва? Или вы в другом городе находитесь?

— Диспетчер, говорите.

Учитель прерывисто вздохнул.

— В лесу около озера мы видели странных людей. Там… там был большой раскидистый дуб, и на нём, прямо на наших глазах один из них повесился. Остальные просто наблюдали. Потом нас заметили, и пришлось бежать. Мы разделились. Мой друг может быть в опасности. Не знаю, пришёл ли он… — Юра запнулся, сообразив, что чуть не сказал «в гостиницу», — домой, или нет.

— Представьтесь, пожалуйста.

Юра повесил трубку, поправил на голове полиэтиленовую плёнку и побрёл дальше.

4.

Алёна не спала. Она сидела на полу под окном, подтянув к животу колени. Сначала Юра решил, что её вовсе нет в номере, хоть свет горел, и неожиданно для себя почувствовал облегчение. Потом в тени подоконника что-то зашевелилось.

— С тебя течёт, — сказала она.

— Там жуткий дождь.

Мужчина постоял на пороге, обозревая комнату. Когда зрение оставляет желать лучшего, достаточно снять очки, чтобы почувствовать себя чужаком даже в доме, где ты родился. Словно частично выпадаешь из реальности, к которой так привык: пол ходит ходуном, как палуба корабля, но это меньшая из проблем; большая — то, что граница между твоим телом и окружающими предметами становится размытой, они могут как укусить, так и позволить тебе раствориться в пространстве и нагромождении предметов, словно щепотке соли в стакане воды.

— Я потерял очки.

— Да, я вижу, — в голосе супруги слышалась вымученная ирония.

— А я — нет, — ответил Юра. — Так значит, с тобой всё в порядке?

— Я этого не говорила.

Хриплый её голос звучал в четырёх стенах как заблудившееся эхо. В воздухе — затхлый, тёплый запах. Юра ощущал присутствие жены, но почти не видел её, различая только тёмные полутона брючного костюма. На полу разбросаны какие-то предметы, настольная лампа с молочного цвета абажуром, прежде ютившаяся на прикроватном столике, теперь перекочевала в ноги женщине. Она была включена, в круге света что-то влажно блестело.

Хорь стянул пальто, с отвращением бросил его прямо на пол. Из складок шуршащей дряни, которой он укрывался от дождя, выливалась вода. Рубашка мокра насквозь. Штанины липли к ногам. Из бумажника, который он бросил на полку возле двери, торчали купюры.

— Ты мне можешь объяснить, что происходит? — сказал он, стараясь быть рациональным. — К чему все эти истерики? И где мои запасные очки? Мне пришлось бросить машину, но это, конечно, ничего, завтра заберём…

— Сейчас уже всё нормально. Я справилась сама, одна. Знаешь, это очень неприятное чувство, когда близкого человека нет рядом.

Наступая на пятки, Юра сбросил обувь, выставил её за дверь. Устало, держась рукой за стену, прошёл в комнату и рухнул в кресло. На тумбочке возле телевизора стояла косметичка, где вместе с одноразовыми бритвами, прокладками, тушью для ресниц и таблетками парацетамола обычно путешествовали запасные очки. С трудом справившись с замком, Юра рассыпал всё это у себя на коленях.

— Так значит, с тобой всё в порядке, — сказал он. — Когда ты пыталась устроить по телефону скандал, мы с Вилем Сергеевичем находились в непростой ситуации. Откровенно говоря, я мог бы быть уже мёртв. Едва спасся, а что с детективом не знаю. На твоей совести самый грандиозный концерт, на котором мне довелось присутствовать, и занавес поднялся в самое неудобное время. В последнее время я не узнаю тебя, дорогая.

Алёна молча всхлипывала. По подоконнику барабанил дождь. Странный запах усилился; Юра в очередной раз с раздражением подумал: что это может быть? Очки всё не находились. Ледяные пальцы, только-только начавшие отогреваться, едва слушались.

— Я не пыталась устроить скандал, — с расстановкой сказала она, уделяя каждому слову по одному выдоху. — Мне было ужасно плохо. Я ходила к местному врачу, а потом, когда вернулась домой, Чипса заговорила. Она говорила странные вещи, и я всё записала, вот тут, посмотри. Тебя не было, и только это помогло мне справиться…

— Прекрати, — сказал с раздражением Хорь. — Твой Валентин — всего лишь психопат, который давно уже смылся из города.

— Юра…

— Ну что «Юра»? Я очень тебя люблю… откровенно говоря, до безумия, но больше так продолжаться не может. Я всю жизнь пытаюсь угнаться за тобой, и когда выдыхаюсь настолько, что ломит в груди и я не в состоянии больше сделать ни шага, вижу, как ты разворачиваешься впереди, словно реактивный истребитель, и — вжжжж! — проносишься мимо. Мимо моих распахнутых для объятий рук, мимо моей жизни.

Трясущиеся пальцы наконец нащупали чехол с очками в одном из боковых карманов сумки. Юрий чувствовал, как текстура ламината изгибается под ножками кресла, как там появляется огромная чёрная дыра, что затягивает его вместе с его мелочной злобой в пучины безысходности. Это тот крутой поворот, который разрушил жизнь не одной семьи, и вираж, который приходится заложить, поистине приводит в ужас.

— Юр, мне нужно тебе кое-что рассказать. Я не…

— Ты не можешь выносить ребёнка.

— Так ты знаешь?

— Конечно, — сказал Хорь, водружая на нос очки. Он ходил в них почти семь лет назад, учась в институте. С тех пор зрение ухудшилось на одну диоптрию, но в остальном старые были гораздо легче и удобнее тех, что он потерял. — Боже, что ты тут натворила?

Алёна была похожа на загнанного в угол зверька, бледную девицу, которая, в меру своих знаний о всякой нечисти, почерпнутых из приключенческих книжек и телефильмов, попыталась защититься пентаграммами и символами, подсмотренными в учебнике по латыни.

Она босая, в подвёрнутых почти до колен брюках, в чёрной водолазке с длинным рукавом. Волосы забраны в хвост и стянуты резинкой. Лицо тёмное от усталости, волнения и какого-то другого, едва сдерживаемого чувства. У ног, прямо на полу, валялся цилиндрик губной помады тёмного вишнёвого цвета. Алёна никогда не была приверженцем дорогих косметических брендов и покупала помаду и пудру у бабушек с лотка на рынке, а красилась неброско и скромно. Сейчас она использовала губнушку совсем не по назначению. Пол вокруг ступней был исписан размашистыми фразами, которые, по мере того как она писала, становились совершенно неразборчивыми. Повторяясь и чередуясь с новыми, они сплетались между собой, образуя подобие ажурной вышивки. Иные слова были подчёркнуты, иные зачёркнуты и даже наполовину стёрты, другие взяты в жирный круг. Одна помада у Алёны закончилась, и она продолжила другой, гигиеничкой, которая была едва различима. Капсулу от неё девушка теперь вертела в пальцах.

— Чипса, — она подняла взгляд на мужа и продемонстрировала ему испачканный в помаде подбородок. — Я же сказала — она начала говорить. И говорила столько, что я едва успевала записывать.

Она провела раскрытой ладонью над вязью слов.

— «Стой на пороге», «По вьюнку прямо и вверх», «Эта река унесёт тебя туда, откуда не выбраться». Вот ещё: «Вспомни, что спишь». «Мошку в слезе зрачок не видит».

— Похоже на долбанный Твиттер.

— Всё это должно что-то значить, — её зрачки метались в глазах как бешеные, перебегая с одной фразы на другую. — Ты прав, это послания… кому? Нам? Мне? Чипса говорила весь день и замолчала только час назад. С тех пор я сижу здесь. Просто не могу пошевелиться.

Попугай в клетке на окне сидел без движения и казался ярко раскрашенной фарфоровой фигуркой.

Алёна повела головой, созерцая разруху, которую она учинила в номере, словно не слишком понимая, куда делась одержимость, что вырвала из её рук блокнот и ручку, и превратила в тетрадный лист пол спальни. Подняла глаза, чтобы взглянуть мужу прямо в лицо.

— Как ты узнал о моём… недостатке?

Юра пожал плечами. Он только теперь понял, что за запах разносится по комнате: это воняло блевотиной, которой окатил его тот тип в лесу. Она жёлтыми пятнами засохла на рубашке; с пальто её большей частью смыл дождь.

— Видел медицинские бумаги. Ты не больно-то пыталась их спрятать. Пришла и швырнула на кровать. Кроме того, я слышал, как ты записывалась к врачу по телефону. Помнишь, я тогда пытался тебя расспросить, а ты молчала как рыба.

Юра ещё раз оглядел комнату, носящую явные отпечатки безумия. Ему было почти физически неприятно здесь находиться. Под кроватью валялись ножницы и кухонный нож, заброшенные туда словно какой-то потусторонней силой, незнакомая книжка в потрёпанной обложке лежала на подоконнике рядом с птичьей клеткой. На ближайшей к Алёне стене желтело несколько квадратиков-«стикеров»: видно, первое время она пыталась обойтись ими, но затем всё вышло из-под контроля. Обои на уровне головы висели лохмотьями. Такое впечатление, что в один момент комната начала качаться, и девушка как бешеная кошка впилась ногтями в стену.

— Пора прекратить это безумие, — решительно сказал Юрий. Он встал, шагнул к жене, не слишком-то понимая, что именно собирается делать. Стереть голой ступнёй (промокшие носки он стянул и кинул рядом с обувью) надписи на полу? Поднять её за волосы и парой оплеух привести в чувство? Юра почувствовал во рту горькую слюну. Этот приём из драматических фильмов не вызывал в нём ничего, кроме тошноты. Но с другой стороны…

Он остановился. Лицо женщины, глядящей на него снизу вверх, сделалось жёстким и незнакомым. Эта складка возле губ… откуда она? Она отсутствует во всех двенадцати томах справочника, озаглавленного «Алёна». Будто точка восприятия слегка поменялась, и ты, заказывая в очередной раз в любимом кафе морской салат, пробуешь его и понимаешь, что всё по-другому. Вот и сейчас: если бы он увидел её в канун нового года на запруженной праздным народом улице — вряд ли узнал бы. Только при ближайшем рассмотрении начинают проявляться знакомые черты. Родинка на шее. Отметина под нижней губой, которую она получила в детстве, упав с качелей. Набор колец на пальцах…

Алёна была другой. Оставалась прежней и в то же время была другой. Это было видно в глазах, заключённых в круги усталости: они превратились в два сливных колодца, куда, закручиваясь воронкой, утекает дождь. В движении языка, что с какого-то времени начал беспрестанно ползать по губам, как голодный слизень — нижняя губа даже слегка припухла. Кто-то говорил, что в зрелом возрасте приобрести новые вредные привычки так же тяжело, как избавиться от старых…

Хорь сделал шаг назад, пробормотав:

— Нужно выяснить, вернулся ли Виль Сергеевич.

Он повернулся и бежал с поля боя, на ходу надев белые казённые тапочки. За спиной мягко закрылась дверь.

Блог на livejournal. com. 06 мая, 18:27. И снова о новой жизни.

…Жизнь на кухне развивается пугающими темпами. Проявив вчера снисходительность и не пустив в ход тапок, я тем самым потерял для себя часть и без того маленького, доступного мне для жизни помещения. Теперь появились новые насекомые, и они летают. Нет жала или хоботка, как у комаров, зато есть длинные ноги, каждая о двух суставах, и огромные бессмысленные глаза. И эти большие бестолковые твари летают и бьются о стекло. Судя по красным точкам на брюхе, с «жуками-солдатиками» они состоят в непосредственном родстве. Последних, кстати, стало куда больше. Шныряют всюду. Выволокли откуда-то макаронину, и теперь тащат её через комнату наискосок — под кухонный стол. Я взял лупу (возможно, с помощью неё Елисей Геннадьевич разгадывал кроссворды) и изучил одного из этих насекомых. Потом другого, для сравнения, а третьего — чтобы удостовериться, что мне не померещилось. Ну и, наконец, четвёртого — во имя науки. Не углубляясь в схоластику, скажу лишь, что меня больше всего поразило. Помнится, пока детское любопытство не сменилось отвращением, я часами просиживал во дворе на газоне, разглядывая букашек. И таких я не видел никогда. У них маленькие, извращённые человеческие лица. Нет жвал, вместо них твёрдые уплотнения, похожие на губы, которые открываются и закрываются, словно у рыб. Несмотря на то, что трахеи, возможно, никуда не делись, почти у всех насекомых имеется странный нарост, напоминающий нос. Глаза фасетчатые, но… что-то с ними всё же не так. И, наконец, самое главное, и это поразило меня больше всего другого. Они все разные! Лица… они похожи друг на друга, но не более того. Жутковато, правда? Возможно, я стал СЛИШКОМ чувствительным, но всё же…

Всё же.

Нашёл в чайнике дохлых жуков. Вылил. Ретировался в комнату, как кот породистых кровей, лоток которого населили мыши. Вообще-то, я чувствую себя всё лучше. Пусть я и динозавр для этой новой жизни, но я постараюсь учесть ошибки своих предков и не истреблять всё подряд.

Кажется, снова начинаю изгибать себя и корёжить, зажатый между мёртвым и живым, прокладываю робкую цепочку следов между скалой и пропастью. Быть может, всё не так трагично, но теперь я не решусь идти войной ни на то, ни на другое. ПРАВИЛА — вот то, что меня спасёт. Нужно установить правила. Составить их свод, записать, развесить везде и никогда не нарушать. Только так я смогу остаться в живых… и посмотреть, что будет дальше.

Да, сегодня я заметил в одном из мёртвых горшков, которые составил с подоконника на пол, чтобы они не мозолили глаза, признаки жизни. Рядом со стволом гибискуса пророс иссиня-зеленый мох. Крошечные листочки, похожие на листья клевера. Я принёс в банке воды и сдобрил землю во всех горшках.

Насекомые появляются отовсюду. Из картофельной кожуры недельной давности, из огрызков яблок, из банки с мукой, неосмотрительно оставленной на столе. Наверное, мне стоит сжигать отходы, хотя я не уверен, что это поможет. Замедлит процесс — возможно, но не остановит.

Удаляюсь на покой в свою пустыню, оставляя эволюцию за старшую.

P.S. Заметил на сестричке нескольких насекомых. Дверной глазок по-прежнему следит за мной (не могу понять, что там, за ним; уж точно не парадная). Возможно ли, что это ОНА стала прародительницей жизни на моей кухне? Живое всегда происходит из мёртвого. Лесное пепелище через несколько лет можно просто не узнать. На кладбище растут самые красивые лютики…

Глава 11

Дверь в цепях

1.

В гостиной второго этажа шумно, как всегда по вечерам, но Юра сумел избежать любопытных взглядов. Или думал, что сумел (его могли предпочесть не заметить).

Он поднялся на третий этаж. Здесь мало кто обитал, коридор был пуст и тёмен. Картины с чёрно-белыми репродукциями висели не так часто как внизу. Примерно на середине коридора Юра чуть не наступил на игрушечную машинку. Он не мог вспомнить, у кого из местных обитателей могли быть дети. Виль Сергеевич жил в дальней от лестницы комнате за номером «39». Стуча в дверь, Юра подумал: «Что это? Начало конца?» Все семь лет, что они были женаты, Алёна жила у него как китайская ваза у искушённого ценителя эпохи Мин, который теперь, разочаровавшись в жизни и искусстве, впервые попытался поставить в неё цветы.

Он годами задавал себе вопрос, отчего портятся отношения между мужчиной и женщиной, отношения, со стороны казавшиеся идеальными, и только теперь понял: у них с Алёной они с самого начала должны были быть нежизнеспособными. Идущий впереди не торопится оглянуться, а тот, что сзади, начинает выбиваться из сил и уставать. Как в «Большой прогулке» Стивена Кинга.

Никто не открыл, и Юра спустился на первый этаж, где спросил у мальчишки в смешной красной фуражке с логотипом «Дилижанса», не видел ли тот престарелого детектива.

— Господин Перепёлов ещё не возвращался, — ответил Лев. Он тёр глаза и, видно, очень хотел спать, но при виде Юры мобилизовал себя, с настороженностью разглядывая мокрый воротник рубашки и грязную шею.

— В той толстой книжице у вас должен быть записан его телефон, — Юра показал на журнал, на котором были разложены рекламные брошюры фирмы «Звезда»: мальчишка увлекался моделированием. — Потому что мой спрашивали и записали именно туда, в четвёртый столбец слева. Не мог бы ты мне его продиктовать?

Лев посмотрел на него с опаской.

— Простите, но личные данные постояльцев не подлежат разглашению.

Юра подавил приступ паники. Неужели детектив не выбрался? Быть может, стоит позвонить в полицию ещё раз и рассказать, как всё было? Почему-то Юре этого отчаянно не хотелось. Они начнут задавать вопросы. Что в его ситуации можно ответить на вопрос: «Зачем вы приехали в Кунгельв?» И потом, его род занятий. Учитель, пребывающий в начале учебного года за три сотни километров от собственного класса, непременно вызовет подозрения… пусть даже он и не сделал ничего плохого. Юра привык доверять собственной интуиции. Он подался вперёд и попытался изобразить на лице улыбку.

— Брось, я же просто школьный преподаватель. И даже не очень строгий. Школу ты уже наверняка закончил, так что тебе нет нужды меня опасаться. Я просто хочу получить телефон друга, чтобы выяснить, где он пропадает так поздно, да ещё в такую погоду. Ты же видел, как мы вместе завтракали, правда?

Поколебавшись, Лев раскрыл журнал и продиктовал номер. Юра воспользовался служебным телефоном. На том конце провода были короткие гудки. Он сбросил звонок, набрал «0» и, поколебавшись, с грохотом положил трубку на рычаг. Лев наблюдал за ним почти с суеверным ужасом. Юра сделал рукой знак — мол, всё нормально. Он не был джедаем, поэтому тревога в глазах паренька только увеличилась.

Юра был полон противоречивых чувств. Ему внезапно вспомнился страх детства, который очень органично вписался в его теперешнее состояние. Он один дома, на улице январь, на градуснике минус двадцать пять. Стремительно темнеет, а мамы всё нет. И вот уже девять часов. Маленький Юрик ходит по дому как оглушённый. Прислушивается к ворчанию мусоропровода, плачет в одеяло и думает, что мама никогда больше не придёт.

О том, чтобы идти в ночь на поиски детектива не могло быть и речи, поэтому Хорь, чтобы хоть чем-то себя занять, решил набить желудок.

— Сегодня у нас три вида пасты на выбор, — ответил мальчишка-портье на вопрос Юры. — Какую предпочтёте? Я попрошу, чтобы накрыли на двоих.

— Не торопись. Сначала переоденусь и… приведу жену, — Хорь выдавил кривую улыбку. — По крайней мере, попробую. Она немного не в настроении сегодня.

Лев кусал нижнюю губу, набираясь храбрости, а потом облокотился на стойку и спросил вполголоса:

— Слышал, её возили сегодня к врачу. Это правда? Как она?

— Не лезь не в своё дело, — рявкнул Юра и отошёл.

Он действительно хотел помириться с женой, но когда звук шагов утонул в ковровой дорожке, остановился, глядя на дверь своего номера. Его глаза сузились, пытаясь компенсировать недостающие диоптрии. Дужки очков натирали за ушами. Блеск металла? На миг его воспалённым, перенапряжённым глазам привиделась цепь, продетая через старые скобы на дверном полотне и через ручку, уходящая куда-то к потолку и стенам. Будто кто-то замуровал Алёну как опасного преступника.

В гостиной на него по-прежнему не обращали внимания. Голоса и весёлый смех, доносящиеся оттуда, казались фальшивыми и записанными на плёнку.

Здесь всё пропитано фальшью, — подумал Юрий.

Он стоял так около минуты, до тех пор, пока на улице не загрохотал гром. Свет вспыхнул ярче, высветив латунные цифры на двери. Вот он, источник металлического блеска. За всё время из номера не донеслось ни звука. Под дверью едва виднелась полоска тусклого света. Возможно, Алёна легла спать, хотя Юре думалось, что она всё так же сидит под подоконником, ожидая неизвестно чего. Пока схватится лёд собственных сомнений, например. Или, возможно, новых откровений от птицы-говоруна.

Мужчина повернулся и пошёл прочь.

Он спустился в кафе, сел там, полностью дезориентированный. Остановил свой выбор на пасте с тунцом, съел её, глядя прямо перед собой и не чувствуя вкуса. Запил зелёным чаем.

— Поздно же вы ужинать, — дружелюбно сказала незнакомая женщина, которую он раньше мельком видел на кухне.

Юра не ответил, и тогда она холодно поинтересовалась:

— На какую комнату записать?

— На двадцать четвёртую. Фамилия — «Хорь». Пожалуйста, оставьте меня одного.

Женщина ушла, на ходу смахивая с пустых столов крошки. Старомодное, как и всё здесь, платье в полоску плескалось между её худосочных лодыжек.

Блог на livejournal. com. 07 мая, 13:4 1. Если бы стёкла вдруг исчезли,

я бы, без сомнения, сиганул вниз — тут уж выбирать не приходится. Хотя сначала я так не думал. Высота всегда была одной из моих многочисленных фобий. Если бы стёкла исчезли месяц назад, я бы топтался на карнизе и вопил, пока кто-нибудь не вызвал бы пожарных с этим, как его, батутом, круглым полотном, которое растягивают под окнами самоубийц.

Сейчас, думаю, я не сломал бы даже ног. Да, там всё будто нарочно сделано из бетона, но, глядя вниз, я не ощущал брожения жидкостей в теле — с некоторых пор.

А недавно заметил одну занятную вещь. В доме напротив, на третьем этаже, живёт женщина — я часто вижу как она курит на балконе, и от зрелища тлеющей в ночи искорки живот спазматически сжимается… Интересно, что видит она в моих окнах? Непроглядную темноту изо дня в день? Моё тихое помешательство? Или освещённую комнату и хозяина, скрючившегося за компьютером или ухаживающего за цветами?

Если так, то печально. Но речь сейчас не об этом.

А о том, что сегодня я смотрю на неё снизу вверх. А ведь её окна были прямо напротив моих! Заметил это вчера, между шестнадцатью и шестнадцатью-тридцатью, когда она вышла на балкон с чашкой чего-то горячего. Мы что, погружаемся под землю? Можно ли отнести это в счёт странностей и причуд квартиры или это лишь моё воображение?

Буду наблюдать…

2.

Юра Хорь сидел в оцепенении довольно долго. В холле пробили часы, извещая о том, что наступила полночь, последние посетители кафе потянулись к выходу, будто нарочно замедляя шаг, когда оказывались поблизости. Один не ушёл. Стоял рядом, пока Юра не поднял глаза.

— Твоя жена наверху, — сказала Саша. Она не спрашивала, она утверждала.

— Думал, вы с нами больше не разговариваете, — холодно сказал Юра, хотя у него не было повода злиться на эту женщину. Только на себя.

— И даже несмотря на это, мы всё ещё на «ты», — Саша возвышалась над ним, невозмутимая, как гора. — Можно мне присесть?

— Присаживайся, — Юра махнул рукой, что должно было означать «чего уж там… что было, то прошло».

Александра уселась на круглый стул и поджала под себя ноги, девочка-овечка, которой молодой человек купил первый в её жизни коктейль. Было в её позе что-то неестественное.

— Она очень расстроена. Я чувствую это даже через стену. Через несколько стен.

— Ты что, телепат?

Она похлопала себя по бокам и улыбнулась:

— Просто в большом теле умещается больше добросердия и отзывчивости. Скажем так, я верю, что любая душа испускает радиоволны, и чтобы поймать их и расшифровать, не нужен какой-то специальный ключ или радар на башке. Даже то, что твоя жена изрядно меня обидела, не меняет дела. Я довольно отходчива. А ты… за что ты на неё так обижен?

— За что? — Юра снял очки и сунул кончик дужки в рот. Расплывчатые пятна света, блуждающие по потолку, навевали неприятные ассоциации. Казалось, из них вот-вот потянутся к его горлу измазанные в земле руки. — Да всякое было.

Александра положила руки на стол, покачивая двумя большими пальцами салфетницу.

— Сформулируй, — попросила она.

— Я не хочу. Это наше дело.

— И всё же. Попытайся. Я позволяю себе вмешиваться в чужие отношения только, когда вижу шанс вытянуть парочку хороших людей из дыры, в которую они угодили.

Юра решил, что хватит с него подобных разговоров, но неожиданно для себя ответил:

— Она злила меня всю жизнь. Любому терпению рано или поздно приходит конец.

Александра улыбнулась краешком рта.

— Ты серьёзно, милый? Именно здесь и сейчас ты решил выяснить отношения? Подумай хорошенько. Разве здесь идеальное место для семейных ссор?

— Эта сырость, — Юра помассировал виски, — сводит меня с ума. И ещё всё, что случилось сегодня… Виль Сергеевич, кажется, попал в беду. Я вызвал полицию, но боюсь, они не успеют разобраться в ситуации.

Он слишком поздно вспомнил, как Саша относится к полному детективу. «Тайны здесь не из тех, что должны быть кому-то интересны», — вроде бы сказала она недавно. И ещё это зловещее пророчество: — «Его накажут». Прикусил язык, но было уже поздно.

— Сейчас просто не до детских глупостей, — пробормотал он, надеясь поскорее свернуть этот неловкий разговор. — Алёнка очень капризная. Из-за врождённой патологии она не может забеременеть, и это, кажется, сильно на неё давит. Если бы мне сказали об этом год назад, я бы ни за что не поверил: она никогда не хотела детей. Один-единственный невинный намёк мог отправить меня на пару ночей на диван в гостиной.

Саша молчала, глядя на него. Было в белом, похожем на фарфоровую чашку, лице что-то тревожащее. Струйка ледяного воздуха посреди жаркого лета. Что-то, что ускользало от внимания Юры. Возможно, это просто паранойя, возможно, накопившаяся усталость даёт о себе знать.

Мужчина надел очки и ещё раз внимательно осмотрел лицо своей собеседницы. Она явно готовилась ко сну. Ни следа косметики, лоб намазан чем-то жирным, волосы завязаны сзади в тугой и непритязательный узел. Серёжек тоже нет. Толстая шея терялась в вороте простой рубашки в мелкую белую клетку. Две верхних пуговицы расстёгнуты, на белой коже блестела серебряная цепочка. Юра был на все сто уверен, что это крестик — и всё же вспомнил о странной подвеске, что осталась в нагрудном кармане его пальто.

Когда молчание стало невыносимым, он резко поднялся. За стойкой никого не было — персонал давно отправился спать, — но, войдя на кухню, Хорь сразу увидел кувшин с водой, специально оставленный для таких вот припозднившихся посетителей. Он наполнил два стакана, вернулся с ними за стол. Промочив горло, сказал:

— Хорошо. Я отвечу тебе. Нет, сейчас не лучшее время и место для того, чтобы шевелить угли в нашем семейном очаге. Но, как правило, подходящего времени для этого просто не бывает. И если кочерга попалась под руку именно сейчас — почему бы ею не воспользоваться?

— Давай я расскажу тебе одну историю.

Его катапульта была уже заряжена колкостью. После неуклюжих попыток защититься, Хорь жаждал перейти в контратаку.

— О том, как жить в гостиничном номере не один год и не разориться?

Но Саша отреагировала совершенно спокойно.

— Именно об этом, — сказала она. — О том, кто я такая и что здесь делаю.

Контратака захлебнулась.

— Внимательно слушаю, — покорно сказал Юра.

Откуда этот странный звук? Будто куда-то с хлопком всасывается воздух. Наверное, на кухне барахлит кран. Было ли это тем, что действовало ему на нервы с самого начала разговора? Пожалуй, нет. Не то. Что-то другое…

— Я приехала сюда в две тысячи втором, — тем временем сказала Саша.

— Значит, больше чем год.

— Гораздо больше. И сразу отвечу на твой вопрос: Пётр Петрович берёт деньги только с вас, — её глаза стали жёсткими. — С тех, кто ещё не высосан до конца. Кто ещё может послужить великой глотке.

— Да что у вас здесь, общество гурманов?

— Не перебивай, пожалуйста. Всем остальным позволяется жить в номерах, сколько они захотят, и у нас нет никакого желания уезжать куда-то, где придётся начать всё сначала. Места хватает всем. В доброй половине гостиницы живут только пауки да мухи. Мы создаём здесь видимость жизни, служим…, - неясное чувство отразилось на её лице, — Твоя жена не промахнулась с замечанием про режиссёра и актёров. Если продолжить её мысль, тогда мы — то есть я, Вениамин, Нурлаз, даже тихоня Лена, все — не более чем декорации. Но к этому мы ещё вернёмся. Сначала обо мне. Я приехала сюда в две тысячи втором году, чтобы забрать из детского дома своего сынишку.

Этот факт почему-то поразил Юру больше, чем сумасшедшие цифры.

— У тебя есть сын?

— Был. Я приехала четвёртого октября. Тридцать первого сентября его не стало.

Юра помолчал. Ему стало неловко. Подумать только, они с Алёной вели себя с этой женщиной возмутительно панибратски, смеялись и шутили над ней, воображая что существует какой-то заговорщицкий кружок, следующая ступень после бабушек на лавочке у подъезда, который от нечего делать придумывает себе правила и, забываясь, требует от других подчинения им… На то, чтобы занимать один и тот же номер отеля тринадцать лет с того момента как погиб твой сын, нужно недюжинное мужество. Хотя, прежде всего, конечно, нужна причина.

Саша смерила Юрия испытующим взглядом и продолжила:

— Ты, наверное, хочешь спросить, что он делал в детском доме. Как туда попал. Я расскажу. Дело в том, что я взяла на себя смелость решать, в каком мире будет расти мой сын. Я выбрала неполную семью и адские муки, которые были приготовлены его мамочке, против мира побоев и бесконечного зла, что устроил моему малышу отец. Так уж вышло, что некоторые мужчины рождаются чудовищами, и чудовищность их сидит под кристально-белой скорлупой. Я поняла это, но слишком поздно. Он не желал отпускать от себя ни меня, ни тем более малыша. Однажды ночью я подсыпала ему в воду снотворное, а потом задушила подушкой.

Она перевела дыхание. Юра сидел прямо и смотрел на неё во все глаза. Большая стрелка круглых часов на одной из стен встала в позу восклицательного знака. Страницы журнала на столике у входа, к которому учитель сидел лицом, шевелил вентилятор, который никто так и не выключил.

Пухлые губы Александры тронула улыбка.

— Даже под феназепамом он брыкался, что твой конь, но я уже тогда была не пушинкой. И конечно, кое-чего не учла. Я действовала на эмоциях и, как любой преступник, не думала о последствиях. Перед этим он сильно меня избил, и моему адвокату удалось убедить судью, что это было… чем-то, вроде самообороны. Однако убийство остаётся убийством, даже в состоянии аффекта. Мне дали восемь лет. Не буду рассуждать о незащищённости слабого пола перед мужчинами-тиранами и о недостатках судебной системы — для меня всё это давно в прошлом. У нас не было родственников, кроме мамаши моего мужа, ещё более невменяемой, чем он, и Егорку отправили в детский дом. Я не думала о последствиях, но помню, в ту бессонную ночь после оглашения приговора попыталась убедить себя, что ему там будет лучше, чем с отцом. Да, наверное, меня можно назвать оптимисткой…

Она попросила Юру принести ещё воды, и он принёс — сразу целый кувшин. Саша всё ещё казалась ему нереальной из-за какой-то на первый взгляд незначительной детали, которую никак не получалось уловить. Тем не менее её рассказ действительно задевал за живое.

— Если тебе тяжело всё это рассказывать, я не буду настаивать.

— Я давно это пережила, — ответила женщина, отпив глоток. — Но дело не в этом. Моё сердце вскрыли жертвенным ножом и аккуратно слили оттуда всю боль — вместе с остальными эмоциями, но тут уж ничего не поделаешь. Стены Дома отдыха для Усталых знают своё дело, даже если люди, которые здесь работали добрую сотню лет назад, давно мертвы.

Хорь выразительно забарабанил пальцами по столу. Он подумать не мог, что кто-то из старожилов способен сказать хоть десяток слов о своём прошлом. Все они казались такими неприступными — и Саша возвышалась среди прочих, как Эдинбургский замок среди хибар. Именно это раскрыло ему глаза. Навалившись на стол, Юра едва не опрокинул его, и только рука женщины, небрежно лежащая на другой его стороне, не позволила случиться катастрофе. Она, кажется, даже не заметила, как предостерегающе звякнула ложка в кружке. Помещение показалось крошечной запертой комнатой, в которой почти невозможно было дышать. От Саши пахло ландышевой туалетной водой — её, в свою очередь, перебивал горький запах пота. Над люстрой, разрезая пространство, словно самолёт, идущий на посадку, жужжала муха. Всё здесь было сном. Хорь закрыл глаза, помассировал веки. Саша продолжала говорить.

— Я была настоящей паинькой. Осудив на восемь лет, меня отпустили условно-досрочно через три года. Я сразу села на поезд, чтобы увидеться с сыном. Нужно сделать отступление, чтобы пояснить, как мой мальчик оказался здесь, тогда как жили мы в Нижнем Новгороде. Видите ли, дети без родителей, равно как и дети, родители которых лишены кровного права, становятся узниками нашей бюрократической системы. Государство вольно делать с ними всё, что пожелает, называя это опекой. Например, выслать прочь из родного города. Ты уже, наверное, догадался, что в окрестностях Кунгельва есть приют. Не знаю, функционирует ли он сейчас, да и мне, если честно, уже всё равно. Я хотела бы знать, что там происходило в течение две тысячи второго года, как раз когда готовили бумаги о моём освобождении, но никто не торопился раскрывать мне детали. И пусть. Достаточно и тех крох информации, что мне удалось собрать. Егорка не забыл меня. Он не уставал рассказывать, что у него есть мама. Когда его обижали, он говорил что рано или поздно обязательно поедет домой, а сверстники при полном равнодушии воспитателей измывались над ним с каждым годом всё сильнее. Однажды его избили так сильно, что он впал в кому и умер через два дня, не приходя в сознание. Я узнала об этом только когда приехала. Мне даже не хотели показывать его могилу.

Глаза её оставались сухими.

— Сожалею, — сказал Юра. — Я действительно не знал.

В стекло что-то сильно стукнулось, мужчина и женщина повернули головы, но за полупрозрачными драпировками ничего нельзя было разглядеть.

— Откуда тебе было знать. Я никому об этом не рассказывала. Но знаешь, как бывает… Я оказалась здесь, увидела тебя и вдруг почувствовала, что могу открыться. Здесь никто не может нас подслушать. Они совсем не глупые, они везде, и сказанное однажды даже в пустой комнате, даже с наглухо закрытыми окнами и обрезанным телефонным проводом, обязательно станет известно им. Но сны… в сны проникать они, надеюсь, ещё не умеют. Хотя сны снятся нам здесь необыкновенно редко, каждый имеет колоссальное значение.

— Кто это — они? — спросил Юра…

Взгляд его то и дело возвращался к грудной клетке Саши, где прямо над левой грудью рубашка висела обуглившимися лоскутами. То, что сначала воспринималось неосознанно, как лёгкое несоответствие привычной реальности, вроде помех на радио или подёрнутого рябью экрана телевизора, теперь предстало во всей красе. Там, где должно было быть сердце, зияла чёрная сквозная дыра, из которой со свистом выходил звук дыхания. «Вшш-ххх, вшш-ххх», словно где-то внутри ходит огромный поршень. Юра мог видеть через неё вазу с искусственными розами и постер Софи Эллис Бэкстор, приклеенный на холодильник отстающим по углам скотчем.

— Неверный вопрос, — строго сказала Саша. — Ты с ними и так знаком. Твоя жена знакома. Эти мошки, танцующие вокруг гниющего яблока, существа многих обличий… подумаешь об этом позже. Сейчас не отвлекайся, пожалуйста. О другом ты должен спрашивать себя… для чего я тебе это рассказала?

Когда дело касалось того, что рациональный человек не может за три секунды для себя объяснить, Юра быстро размякал, готовый следовать за лидером. Он хотел попросить Сашу продолжить, но не смог выдавить из себя ни слова. А потом, моргнув, не обнаружил её напротив. Дородная женщина просто растворилась в воздухе. Только несколько мятых салфеток, которыми она обмакнула рот, валялись на столе. Теперь Хорь действительно был один. Руки тяжелы, будто на пальцы навесили кольца из толстых гаек; вспомнив самый верный способ проснуться, мужчина попробовал дать себе пощёчину, но ладонь прошла сквозь лицо.

Если это сон — можно попробовать его изменить.

Пусть эти салфетки летают, как птицы!

Белые комки бумаги вдруг выстрелили вверх стаей напуганных воробьёв. Чеки из мусорного ведра вспорхнули следом и принялись кружить над головой. Драпировки зашевелились. Высохший скотч не выдержал натяжения бумаги, и плакат, изгибаясь как парус, бестолково хлопая краями, полетел в сторону дверей. Фотообои со старинным фонтаном на стене за музыкальным аппаратом лопались с громким треском. Из-под горшка с пальмой выпорхнула потерянная кем-то сторублёвая бумажка. Тени метались по полу, будто за каждой охотилось по полоумному котёнку.

Юра понял, что голос вернулся.

— Да дьявол забери этот сон! — заорал он и почувствовал, как что-то живое задело за зубы… потом ещё и ещё: в рот набивалась бумага, которая сминалась в маленькие твёрдые комочки. Что-то порезало нижнюю губу. Взмахнув руками, Юра выхватил из воздуха игральную карту, возможно, потерянную здесь парой игроков со второго этажа. Плакат с певичкой поместился в рот только наполовину, и улыбка на напомаженном личике, что трепетало прямо перед лицом, светилась издёвкой. Юра не обращал на неё внимания. Он смотрел на карту — карту из колоды таро, которая изображала висящего вниз головой мужчину.

Хорь закашлялся и проснулся, едва не свалившись со стула.

Блог на livejournal. com. 08 мая, 03:01. Начал устанавливать для себя правила.

…За правилом номер один идёт входная дверь, рядом с которой лучше не задерживаться. Одно из бесхитростных развлечений, когда я часами наблюдал за шастающими по лестничной клетке соседями, стучал по двери, надеясь, что кто-нибудь остановится и обратит на меня внимание, отошло в прошлое. Сейчас глазок каждый раз поворачивался в мою сторону. «Не смотри», — говорил я ему, скользя мимо. Длинные волосы начинали шевелиться, их танец завораживал. Скрип становился нестерпимым, как скрип вилки по стеклу, но в то же время отчасти приятным. Я зажимал руками уши, отворачивал лицо и пробирался по стеночке. Назвав это существо сестричкой, я проникся к ней некоторым сочувствием: она, как и я, похоже, отчаянно желала свободы. А теперь, после того, что случилось между нами, к этому прибавилось чувство вины и трусливый страх — захочет ли она отомстить за боль, что я ей причинил?..

Следующее правило касается человека в кресле — самого живого из мёртвых людей, каковых мне доводилось видеть. В записках матери он фигурирует как тяжело, но не безнадёжно больной, которого пытаются поставить на ноги при помощи нетрадиционной медицины, вроде акупунктуры и сомнительного КРАСНОГО ПОДАРКА, но, входя в комнату с тарелкой экспериментального куска чёрствого хлеба, я неизменно вижу, что у него сломана шея.

Что касается морали, она тут проста. Раньше я написал бы: «Жрать только на кухне», но с возникновением там новой жизни, я, наверное, вообще перестану есть. Мои запасы почти не уменьшаются. Ем едва ли раз в день, по две столовых ложки каши, размоченной в воде. Я же всё время на одном месте, к чему мне калории? Но меня они не волнуют. Чувствую себя отлично.

Мы отвлеклись. Что ещё хочу сказать про Елисея Геннадьевича? Кажется, я знаю, как он умер. Перекошенная, практически выдранная из стены гардина должна была быть отремонтирована в первые же дни после распаковки моих скудных пожитков… но я почему-то не стал этого делать. Дело не в лени и уж точно не в моём желании сохранить атмосферу тесного семейного гнёздышка (ясно, что на одной скобе гардина не имеет к атмосфере никакого отношения). Каждый раз, когда я брал в руки молоток и коробку с гвоздями, что-то неизменно меня останавливало. Уж не ты ли, о призрак, охранял таким образом место своей гибели?..

Теперь о раковине. С тех пор, как я придушил её подушкой, она ведёт себя тихо, но я всё равно стараюсь к ней не приближаться. Умываюсь на кухне, там же пью тёплую, противную водопроводную воду. В сливном отверстии что-то прячется, но выяснять что же это, у меня нет никакого желания, как и вообще ступать на жёлтую плитку ванной комнаты. Я объявил эту зону запретной. Так вот, третье правило — не заходить в ванную комнату, не интересоваться сливным отверстием. Там спрятано что-то гадкое, и я совершенно уверен, что это не поможет мне отсюда выбраться.

Пусть всё так и остаётся.

В четвёртом пункте хочу рассказать о комнате девочек. Это хорошее место… возможно, даже СЛИШКОМ хорошее для меня. Тем не менее я часто прихожу сюда, ложусь между трёх кроватей и, разглядывая потолок, думаю о сёстрах. Передалась ли им жестокость матери? Удавалось ли хоть на минуту сбежать в выдуманный мир? Видели ли они, тайком выглядывая в окно, солнечный свет, или только сумрак чужих умов?

Но потом неизменно встаю и бреду спать в комнату родителей, туда, где жужжит системный блок моего компьютера, где загадочно молчит граммофон, возвышается на кирпичиках книг кресло и чернеет пятно, видимое даже сквозь ковёр. Потому что моё правило — не засыпать там, где тебе хорошо. Ты слаб, пока спишь. Пока ты спишь, они могут прийти туда и сделать из комнаты девочек ещё одно ужасное место.

3.

Была глубокая ночь. Он проспал, наверное, часа три, откинувшись на спинку стула и открыв рот. Очки сползли на лоб. По карнизам стучала вода, иногда — примерно раз в несколько минут — ветки низкорослого вяза, растущего на газоне под окном, шуршали по стеклу костлявыми пальцами. Юра помассировал затёкшие ноги, принюхавшись, скривился: одежда пованивала болотцем. Поднявшись, выглянул в холл: пусто. Даже ночного портье нет. Должно быть, заполз в свою каморку и спит.

Карта таро стояла перед глазами. У них дома была колода, которую Алёна как-то купила из страсти коллекционировать всё подряд. Гадать на ней никто не пытался, но Юра, разглядывая вместе с женой рисунки на картах, запомнил их все. Повешенный вниз головой мужчина на карте из сна Юрия существенно отличался от повешенного из их колоды. Это был не мальчишка, который балансировал на ветке дерева, зацепившись одной ногой, с дурашливым и хитрым выражением на лице. В том сне на кусочке картона — помесь человека и животного. Совершенно голый, толстое брюхо отвисало уродливыми складками, а верёвки, которыми его привязали вниз головой к старому дубу, глубоко врезались в тело. Ноги похожи на свиные окорока, а руки, безвольно свисающие вниз, коротки даже для ребёнка. Лица не было, только пасть, окаймлённая рядами зубов.

Сон ещё не исчез из памяти, хотя детали уже начали стираться. Таково уж свойство снов. По крайней мере, историю Саши он запомнит — Юра в этом уверен. Он мог бы пересказать её от начала до конца. Приют, погибший ребёнок… насколько это может быть правдой, и в какой мере — игрой его взбудораженного дневными событиями воображения? Был ли этот разговор на самом деле? Вот и стул напротив отодвинут. Юра был уверен в одном: если он попытается расспросить Сашу днём, она ничего не скажет.

Мужчина вернулся за стол и присел, ожидая, пока прояснится голова. В памяти всплыл ещё один момент из ночной беседы. Он казался таким же реальным, как и остальные, но Юра так и не смог вспомнить, когда именно задал этот вопрос:

— Что ещё за великая глотка?

Они сидят друг напротив друга, изъяны в теле полной женщины ещё не стали для него столь очевидными. Юра только начал что-то подозревать.

— Я и сама точно не знаю, — пухлые плечи двинулись в пожатии. — Когда происходит что-то плохое, все только о ней и говорят. Мол, он (или она) послужил великой глотке, бездонной глотке. Сначала я думала, что они, как и я, любят поесть.

Глухой звук, будто Саша похлопала себя по животу. Юра не помнил: возможно, она действительно так сделала.

— Но потом я начала думать, что что-то не так. Что-то не вязалось. Это выражение употреблялось совершенно не к месту…

Вот и всё. Запись, будто прокручивающаяся на старой, жужжащей кассете, замолкла. Юра подумал о жене, которая, конечно, давно уже спит. Вспомнил запах её тела, облизал губы. Эти мысли доставляли почти физический дискомфорт. Есть ещё один человек, о котором стоило бы побеспокоиться больше чем об Алёне.

Виль Сергеевич. Нужно его спасать.

Юра был уверен, что мистер Бабочка так и не вернулся в отель. Уж конечно, он заглянул бы в кафе, чтобы выпить вечернюю чашку кофе.

Услышав шум, Хорь выглянул в фойе и увидел Петра Петровича, который делал приседания, держа на вытянутых руках фитбол. Он в тёмно-красной пижаме в шотландскую клетку, мокрые усы стояли торчком. Юра не слышал, как он спускается по лестнице, и сделал вывод, что на первом этаже тоже есть комнаты, скорее всего, занимаемые обслуживающим персоналом.

Увидев его, метрдотель смутился.

— О, это вы. Что вы делаете здесь в такую рань?

Он отправил резиновый мяч в свободное путешествие и прошёл за стойку, где нахлобучил свою шапочку. Почувствовав себя в привычной стихии, Пётр Петрович оглядел мужчину с ног до головы.

— Да я, собственно, задремал за поздним ужином, — Юра стеснённо улыбнулся, похлопав себя по пояснице и показывая, что ночь не прошла так гладко, как ему хотелось.

— Выпили слишком много?

— Нет, я вообще не пил. То есть, только чай.

Царственный лоб метрдотеля прорезала морщина.

— Почему бы вам не сходить к себе и не переодеться, коль вы всё равно, кажется, не собираетесь ложиться спать?

Юра пожал плечами.

— Не хочу беспокоить жену. Знаете, у неё последнее время проблемы со сном. Поэтому, если они всё-таки встретились на просторах кровати, то…

Наверное, любого другого человека столь странные и определённо не самые гладкие отношения между супругами поставили бы в ступор, но Пётр Петрович за свою полувековую карьеру повидал многое. Он невозмутимо предложил:

— У нас есть запасная одежда самых разных размеров. Что только не оставляют постояльцы, отбывая восвояси. А нам ничего не остаётся кроме как всё это хранить, ожидая, что кто-нибудь потребует свои вещи обратно, хотя на это, конечно, надежды мало. Так что если желаете, я могу выдать вам что-нибудь временное. Не беспокойтесь, мы отдаём всё в химчистку.

— Да, это было бы неплохо, — с благодарностью сказал Юра.

Пётр Петрович взял его под руку и провёл в неприметную боковую дверь, из которой, видно, и появился пятью минутами ранее. Там оказался тупиковый коридор без окон длиной метров в десять, отмеченный ведром со шваброй, а так же старой чугунной батареей, ни к чему не подключенной, с развешанными на ней тряпками. Сверху висел потрясающий в своей уродливости пейзаж в нарядной старомодной рамке. В коридоре четыре двери, одна из которых была открыта и вела в чулан, забитый деревянными лыжами, ботинками и даже коньками.

— Вот здесь у нас гардеробная, — Пётр Петрович показал на дверь напротив. — Выбирайте что вам по душе, вся одежда снабжена бирками и разложена по размерам. Только, пожалуйста, когда будете уходить, оставьте свои вещи у меня на столе, чтобы, если поступит звонок, я мог сказать, что отдал их одежду нуждающимся… А это моя комната. Здесь вы можете переодеться.

Пожелав Юре приятного шоппинга, он удалился. Единственная лампочка без плафона давала достаточно света, чтобы прочитать надписи на бирках. Хорь выбрал старомодные брюки на флисе, принадлежащие господину Шаповалову, который выехал из двенадцатого номера в девяносто седьмом году, белую майку без бирки и старый коричневый вязаный свитер с милыми треугольными ёлками, который забыл некий Юговский в две тысячи восьмом, настолько тёплый, что в нём вполне можно было выживать без верхней одежды даже в местном октябре. С трудом верилось, что кто-то мог забыть настолько прекрасную в своей практичности вещь. Пётр Петрович ничего не говорил насчёт обуви, но нижняя полка была отведена под двенадцать пар ботинок, владельцы которых, видимо, покинули гостиницу босиком. Юра выбрал крепкие осенние туфли сорок третьего размера.

Комната Петра Петровича оказалась совсем маленькой, к тому же заваленной разнообразным хламом. Она так не соответствовала внешнему виду всегда с иголочки одетого метрдотеля, что Юра замер на пороге, гадая — а туда ли он попал? В коридоре оставалась ещё одна дверь, но она оказалась запертой на ключ. На последнем этаже пустует несколько люксов, а хозяин ютится тут как какой-нибудь мальчишка? Ну и дела.

Окно выходило на юг, на узкий проулок с соседним зданием, окна которого заложены кирпичом. Шторы отсутствовали, зато имелась решётка с толстыми, витыми прутьями. Большую часть комнаты занимала незаправленная кровать с заметно продавленным матрасом. На белье жёлтые пятна, на подушке — несколько седых волос. Из-под неё торчал размохрившийся шнурок, в предназначении которого Юра вовсе не был уверен. Стол почти полностью скрывался под стопками книг. Здесь была лупа на металлической конструкции, снабжённая к тому же фонариком, которая позволяла старику читать книги. Книга, что лежала под агрегатом, называлась «Этимология и происхождение древних богов». Ящики стола наполовину выдвинуты, на дне верхнего Хорь заметил пыль и пару дохлых мотыльков. Единственное, что было здесь в полном порядке, так это вешалки с идеально отглаженной одеждой в открытом шкафу-купе.

Переодевшись и бегло оглядев себя, Юра остался доволен. Похож на чудаковатого ботаника. Левый рукав свитера чуть длиннее правого, а штаны пришлось немного подвернуть (этот Шаповалов был настоящим гигантом), но ощущение чистой одежды, прикасающейся к телу, такие пустяки не способны были испортить. Собственную одежду Юра сунул в мусорный бак в коридоре.

В последний момент, перед тем как покинуть помещение, он остановился и ещё раз посмотрел на шнурок на простыне. Зачем он там? Осторожно, двумя руками, мужчина приподнял подушку, стараясь сохранить её форму, и чуть не задохнулся от сильного чувства: шнур был продет через кольцо изящного старинного кулона, изображающего распятое вниз головой существо. Качество исполнения на совершенно другом уровне, но Юра без труда сопоставил его с тем, что он сорвал с шеи мужчины в лесу. Те же самые карликовые верхние конечности, те же гипертрофированные формы тела… Господи. Что всё это значит?

Он уронил подушку и выскочил за дверь, вновь почувствовав на своей шее твёрдые пальцы, украшенные гнилыми чёрными ногтями.

4.

В тот роковой день Алёна едва помнила, как покинула доктора. Он без разговоров вручил ей книгу, дал пару дельных советов: как сгустить кровь и какое болеутоляющее лучше использовать.

— Шить умеете? — спросил он напоследок. — Ну и отлично! У вас всё получится. Я вам обещаю.

Она не могла вспомнить, какое лицо было у Мусарского когда он с крыльца смотрел ей вслед. В памяти задержались только длинные залысины да мутное облачко, что рождалось от его дыхания, а потом медленно таяло. Врач сказал, что у него нет для неё времени, а сам стоял и смотрел, пока она не скрылась за углом. Дождь стучал по зонту как заведённый. Всё тело болело, будто им только что жестоко воспользовались в тёмной подворотне. Алёна едва переставляла ноги, но ждать такси не было сил. Нужно как можно быстрее оказаться в номере! Раздеться догола, приготовить тряпки из рубашек мужа, а там… будь, что будет.

Книгу она держала в руке всю дорогу, заложив палец между нужными страницами.

Лев, который суетился возле задней двери, разгружая машину «Кунгельвского хлебозавода», помахал Алёне рукой, но чуть не уронил себе на ногу фанерный ящик, когда она призраком пронеслась мимо.

Маниакальная мысль, что довлела над разумом девушки, достигла апогея в номере. Мужа всё ещё не было. Хорошо, — подумала Алёна. О, только не это! — взмолилась какая-то её часть, но девушка задушила этот голос на корню. У неё в животе кусок гниющей плоти. Ещё немного — и зараза распространится на другие органы. Я не должна этого допустить!

А возможно, чем чёрт не шутит, она сможет забеременеть! И после этого Юра бросит пить, а поезд их жизни, сорвавшийся под откос, волшебным образом вернётся на рельсы. Чудны превратности судьбы, ещё несколько дней назад она видела в детях только помеху, а сейчас так легко готова идти себе наперекор! Это пугает, и… немного интригует. Словно смотришь на себя со стороны. Если нож, взрезающий плоть ниже пупка, вызовет спазм-другой, можно просто отвернуться от этой боли. Можно контролировать движения мышц, сидя на головокружительной высоте в кабине подъёмного крана и дёргая за рычаги.

И тут Чипса, до этого смотревшая на неё сквозь прутья клетки, сказала:

— Стой на пороге.

— Что? — Алёна уронила книгу и, не разуваясь, оставляя на паласе мокрые следы, последовала к окну. — Что?

Попугай молчал, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Хохолок топорщился и выглядел довольно неопрятно. Чипса открыла клюв и выставила маленький язычок.

— Скажи ещё что-нибудь, — попросила Алёна. — Подожди, ты, наверное, хочешь есть? Давай, я тебя покормлю, только скажи что-нибудь ещё.

Трясущимися руками она достала мешок с кормом, который купила в ветеринарном магазине днём ранее. Достала из клетки пустую кормушку, насыпала туда просо, просыпав на пол больше половины, и поставила обратно. Алёна не стала закрывать дверцу. Она приблизила лицо вплотную, чтобы посмотреть, как попугай ест, но он не сдвинулся с места. Перья на хвосте раздвинулись буквой «V».

— Как ты сумела выжить? — спросила Алёна. Она взяла клетку за кольцо сверху и перенесла её на стол. Чипса растопырила крылья, чтобы удержать равновесие. Под ногами хрустели семена. — Расскажи мне, не бойся… я была бы тебе очень благодарна, если бы ты рассказала мне что-нибудь о своём хозяине — по секрету, как женщина женщине.

— Когда дойдёшь до края… ползи по лианам.

Голос попугая напоминал голос ребёнка с воспалением лёгких, который, превозмогая боль, пытается смеяться над шутками из телевизора. От него всё внутри превращалось в лёд.

— Тебе не нравится такая еда, правда? — спросила Алёна. — Возможно, ты предпочла бы что-нибудь мясное? Чем тебя кормил хозяин? Надо думать, после того, как ты… стала другой, тебя сложно стало удовлетворить простым просом.

Она представила, как Чипса клюёт извлечённую у неё из тела опухоль. К горлу снова подкатила тошнота. Подушка с иголками, выпавшая рано утром из косметички, похожа по цвету на воспалённую человеческую кожу. Острые предметы сползались со всех концов комнаты, как гусеницы.

Алёна потянулась к переброшенному через спинку стула пальто и нашарила в кармане сотовый телефон. Набрала номер мужа.

— Ты где?

Она выслушала ответ, не отрывая взгляда от книги, которую ей дал врач. При падении она раскрылась, показав нелицеприятную изнанку.

— Мне нужно чтобы ты приехал.

Алёна не помнила, чтобы хоть раз в жизни звала на помощь. Она привыкла справляться своими силами, и в мелочах, и в довольно серьёзных вещах, вроде случая в одиннадцатом классе, когда один парень решил, что может сделать её своей подружкой насильно. Что можешь — надо исправить, а чего нет — молча вытерпеть, перестрадать. Белый потолок больницы, в которой она лежала две недели после падения с лестницы, врезался в память, кажется, на целую жизнь вперёд, но за всё время она ни словом не обмолвилась о том, что болит не только ушибленная голова, но и что-то глубже, под сердцем. Познакомившись с Юрием, она не допускала даже мысли, что сможет довериться ему настолько, чтобы рассказать о себе всё. Он казался милым и был совершенно на неё не похож. Хотелось изучить его изнутри, пожить рядом с обладающим выдающейся рациональностью и трезвым взглядом на мир человеком, разобраться в движущем механизме таких людей, выяснить, что за чудо техники заставляет их грустить по пустяковым поводам и смеяться над повседневными милостями, когда над твоей головой висит топор вечности. При всей своей простоте, они ведь очень храбрые, эти люди — отчасти именно это её в Юре и привлекло. «Привычка рождает любовь» — звучит довольно пошло, и молодые девочки с огоньком во взгляде, так же как и сентиментальные старые девы, с ней не согласятся, но Алёна узнала на собственном опыте, что это так. И сейчас ей предстояло узнать, что любовь к тому же значит всепоглощающее доверие, соединяющее жизни и помыслы двоих людей, беспощадное к эгоизму, но при этом милосердное к индивидуальностям.

Тогда, в самом начале, Алёна не могла сказать, когда именно она собирается с ним порвать. Возможно, через недельку-другую или через месяц… Ясно, что когда он сделал ей первый осторожный и довольно неуклюжий комплимент, а она первый раз склонила ему голову на плечо, то было не более чем временное увлечение. Неуклюжий очкастый парень с приземлёнными, смешными суждениями казался ей простым до банальности, но она опомниться не успела, как запланированная «пара лет» превратилась в полоску белого золота, которая стиснула безымянный палец. И даже тогда Алёна думала, засыпая: может, ещё полгода. Остались сущие мелочи, а потом… Нужно сначала внести ясность в некоторые вещи… например, почему он так любит детей. Полгода — не больше. Обещаю. Юра не лез к ней в голову, добродушно высмеивал её причуды, любил искренне, несмотря ни на что, и Алёна всё реже думала о том дне, когда, выбрав удачный момент, просто растворится в воздухе. Одно правило оставалось неизменным — всё сокровенное, что было в её сердце, должно было таким и оставаться.

До текущего момента.

— Чипса заговорила. Сразу, как начался дождь. Она такие вещи говорит… ты не представляешь. Жуть.

Прижимая к уху трубку, Алёна достала из кармана сумки истрёпанный блокнот и гелиевую ручку, которая протекла в своём колпачке, попробовала её расписать… бесполезно. Чернила испачкали пальцы; они походили на кровь. Девушка вновь покосилась на ножницы.

В трубке раздался щелчок, будто небесный оператор по ошибке соединил её не с тем Юрой Хорем, и теперь, бестолково тыкая в кнопки на своём пульте, пытался исправить положение.

— Мне некогда, — голос мужа был так тих, что Алёне пришлось прижать трубку к уху плотнее. — Все операторы заняты, и так далее и тому подобное. Возьми ручку и бумагу и записывай, что излагает эта птаха. Или спроси у Петра внизу диктофон. Я, возможно, задержусь до вечера.

Новый приступ боли в животе заставил её согнуться пополам. Казалось, какой-то кочегар уронил в её лоно раскалённый уголёк. В воздухе появился явственный запах горелого мяса.

— Юра… сказала Алёна и поразилась своему голосу. Она поднесла руку к глазам и ощутила влагу. По щекам лились слёзы. — Юра. Приезжай прямо сейчас, пожалуйста. Мне очень плохо.

— Я не могу бросать всё и прибегать к тебе по первому зову, виляя хвостом, — у человека на том конце трубки не было дела до её слёз. Это оказалось настолько неожиданно, что Алёна чуть не прикусила себе язык.

Трубка упала, задняя крышка отлетела, открыв хитрую электронную начинку. С минуту девушка смотрела на телефон, а потом наступила на него каблуком, раздавив, как большого таракана. Её Юра не мог так сказать. Это всё проделки города и его прогнивших насквозь жителей. «Неверный номер», как говорил обожаемый ей Аамир Хан, блистающий в современном индийском кино.

И в то же время она понимала, что никакой ошибки нет. То действительно был её муж, и это муж сказал мерзкую, пропитанную ехидством и злобой вещь про виляние хвостом. Она никогда не требовала от него преклонения, как и безоговорочного послушания. Их отношения всегда были основаны на взаимной свободе. Она не говорила ему и слова поперёк, когда он отправлялся выпить, а он не спешил хватать её за щиколотки, когда она отрывалась от земли, чтобы лететь навстречу какому-нибудь новому увлечению.

Всё началось, когда они пересекли границу между Кунгельвом и остальным миром. Именно тогда остриё ядовитой иглы, найдя путь между волосами, начало своё путешествие к центру разума.

— Тогда я буду держаться столько, сколько смогу, — сказала она вслух, посмотрев на книгу. Рано или поздно он вернётся. И тогда наступит время признаний. Он должен убедиться в её искренности, в том, что даже она совсем недавно посчитала бы глупой шуткой: им суждено быть вместе — всю жизнь. Нужно было покинуть номер, немедленно, пока яда, стекающего с кончика иглы, не накопилось слишком много. Пока не пройдена точка невозврата.

Алёна схватила пальто, заметалась в поисках ключей, опрокинув дорожную сумку и уронив со стола стакан, из которого медленно вытекала вода, ставшая вдруг густой. Провод торшера захлестнулся вокруг каблука, и девушка, наэлектризованная истерикой, рванулась вперёд, как пойманный в аркан зверёк…

В тот момент, когда Алёна была уже у двери, Чипса заговорила вновь. Голосом замученного ребёнка она выдавала короткие, ёмкие фразы, от которых на коже поднимались волоски. Девушка повернулась и как загипнотизированная сделала шаг в обратном направлении. «Эта… река… унесёт тебя туда, откуда не выбраться». Это Валентин пытается говорить с ней через годы и узлы секретных тропок между чёрными домами и жерлами подъездов? Так как ручка не писала, она воспользовалась губной помадой.

Следующие часы Алёна помнила очень смутно. Она пыталась записать всё, для чего приспособила сначала обои, а потом, когда из-за рези в животе стало трудно стоять, пол закутка между задними ножками кровати и шторами, похожими на содранную свиную кожу. Она перенесла клетку обратно на подоконник, в минуту затишья бездумно переставляла там цветы, добиваясь идеальной композиции, и когда Чипса выдала очередную пугающую фразу, уронила горшок с ползучим плющом и вновь схватилась за губнушку.

Когда через девятнадцать минут жако принялся чистить пёрышки, Алёна пинком зашвырнула под кровать мобильник и подняла книгу.

— Я буду здесь, когда ты вернёшься, — сказала она, поглаживая обложку с надписью «Устройство женского организма — пособие для практикующих врачей-гинекологов (издание на латыни, дополненное и исправленное, 1928 год)». — И тогда я всё расскажу. У нас больше не будет друг от друга секретов. Вместе мы найдём выход…

Только приходи скорее.

Блог на livejournal. com. 10 мая, 14:12. Перемены.

…Теперь могу наблюдать что-то новое каждый день. Жизнь снова удивляет многообразием форм… но об этом позже. Моя квартира стала огромным желудком. Превратилась в истерическую модницу, мадам, у которой не в ходу слово «ретро», зато активно пользуется выражение «бесполезное старьё». Гляньте только, с каким остервенением она начала уничтожать обои в коридоре! Это хорошие обои, оранжевые, с белыми стилизованными цветами и средневековыми башнями; и сегодня днём эти башни со звуком рвущейся бумаги отклеились от стены и сложились в два слоя прямо на полу.

То, к чему я привык, начинает рассыпаться в прах. Наверное, в будущем придётся привыкнуть и к этому. Время побежало с удвоенной энергией, замерев за окном, забросив все земные дела, оно устроило себе резиденцию у меня в квартире. Наблюдаю его проявления ежечасно: дерево гниёт и крошится как картон, холодильник кашляет и покрывается ржавчиной; несколько жалких магнитов, бывших в упаковках с йогуртами и кашей, перестали магнитить и ночью со шлепками, один за другим, осыпались на пол. Розетка ударила током, когда я полез подключать многострадальный чайник в комнате у девочек. Довольно неприятное ощущение. Во рту до сих пор солоновато от прокушенной губы.

Знаете, что это значит? Что в любой момент я могу просто не выйти на связь. Электричество в розетке вырвется на свободу и сожжёт материнскую плату компьютера. Да мало ли что может случиться? Жить как дикарь посреди цивилизованного общества, наблюдать в окно как молодёжь скучает на скамейках, уткнувшись в телефоны, и в то же время обрастать бородой, превращаясь в пещерного человека. Старая школа как она есть.

Я вдруг подумал, что наверняка найдётся человек, который хотел бы оказаться на моём месте. Бродяга, что бросает дом, семью, чтобы отправиться далеко-далеко по шпалам. Сколько таких людей мечтает вырваться из тисков общества и у скольких хватает на это воли? Сколько людей не спит ночами и мечтает, чтобы их вырвали, как больной зуб?

Я не мечтал, клянусь богом. Я, блин, собирался написать книгу… книгу, которая оказалась раскрашенным воздухом. Не нужная никому, включая автора. У меня появился ответ на один из заданных в прошлом вопросов. Помните, я говорил про мечту, про то, как обстоятельства вынудили меня стать дезертиром в собственной жизни? Так вот он, ответ, до которого я доходил последние несколько мучительных недель — я дезертировал из жизни очень давно.

Вселенная лучше знает, что тебе по-настоящему требуется. В это трудновато поверить, но я вроде как вытянул счастливый билет! Ей требовался летописец, и она взяла меня на круглосуточную ставку.

По крайней мере я наладил связь с собственным языком и могу теперь вести этот дневник не краснея, когда приходится его перечитывать, чтобы освежить в памяти некоторые моменты.

Наверное, нужно порыться в кладовой и соорудить себе топорик, чтобы прорубаться через джунгли — джунгли, которые неминуемо вырастут из моего ковра, превратят линолеум в невразумительные лоскуты.

Сегодня добрых полчаса потратил, разглядывая себя в зеркало. Неужели этот горбатый тип — парень, которого я привык видеть в отражении? Да он больше похож на урода, путешествующего с бродячим цирком, урода, что потешно кланяется зрителям и с удивительной ловкостью метает ножи (я метаю слова). Все мои уродства усугубились. Позвоночник искривился ещё сильнее, каким-то образом вздёрнув левое плечо над правым. Ноги укоротились. Я специально закатал штанины, чтобы проверить.

В любые времена бритва требовалась мне не чаще, чем раз в неделю. Папаня называл меня девчонкой за то, что я пользовался маминым эпилятором. Свою бритву мне никто не торопился покупать, а отцовской я не касался — зазубренная, вся в подтёках мыла, с искривлённой рукояткой, злобная, отхватит палец — только протяни! Два лезвия изрядно погрызла ржавчина, третье отсутствовало. Не помню, чтобы папа хоть раз менял там головку.

С чувством некоторого извращённого удовлетворения я готовился увидеть щетину, но на меня смотрело лицо ребёнка. Рот кривился, словно повторяя рисунок плеч — ухмылка это или гримаса боли, теперь не поймёшь. Глаза выцвели, точно через них постоянно дул ветер. Да, это странное лицо, незнакомое тело — я.

Да, чуть не забыл. Кажется, я уже упоминал о многообразии форм?.. Сегодня днём меня ждал на потолке огромный мохнатый паук.

«А я здесь когда-то хозяином был», — вежливо представился я. Но его, похоже, интересовали только бестолковые крыланы-комары, которых он хватал прямо на лету, скатывал в равномерно-круглый шар и невозмутимо поедал.

Стёкла покрываются грязью, как стенки аквариума — тиной. Стараюсь протирать по мере возможности.

Глава 12

Голоса нерождённых детей

1.

Пётр Петрович забрал из трясущихся рук бирки и окинул Юру подозрительным взглядом.

— Словно привидение увидели.

— Да нет, всё в порядке, — Хорь криво улыбнулся. — Бессонная ночь. Даже сейчас прилечь не получится. Есть дела, которые не терпят отлагательств.

Метрдотель покачал головой.

— Хороший выбор, — похвалил он, потянувшись через стойку и смахнув с плеч свитера несколько катышков. — Никаких изысков, простая, непритязательная одежда. Знали бы вы, как часто под безукоризненным костюмом и в тон рубашке подобранным галстуком скрывается душевная пустота и чёрствость. С нашими постояльцами такого не происходит. Они все наполнены внутри. Даже те, кто забывает потом свою одежду.

— Душевные люди, правда? — согласился Юра. Заметил вкрадчиво: — Быть может, каждый со своими тараканами, но… ведь другие сюда не приезжают.

— Конечно, — Пётр Петрович приподнял одну бровь. Он совсем не стеснялся плюшевых складок своей пижамы на боках.

Юра сделал следующий ход:

— А потом? Смотрите, в этом свитере можно проделать дыру пальцем. Он такой ветхий, что рассыпается на глазах. И люди такие же: проковыряешь в них дыру и не заметишь, — он показал пальцем на своё сердце. — Сколько ваших постояльцев могли сохранить себя наполненными, живя здесь из недели в неделю, из года в год? Какими они были, когда вы заполняли следующую строчку: «Убыл… такого-то такого-то»?

Хорь изобразил, как что-то пишет на стойке. Ему всё ещё было страшно, но он не мог остановиться. Любезная улыбка исчезла с лица Петра Петровича так быстро, что хотелось оглядеться и крикнуть: «Держите вора!».

— Я не лезу в дела своих постояльцев, — довольно резко ответил он.

— Конечно, не лезете, — подыграл Юра. — Ведь здесь не принято говорить о прошлом, как и о делах, что привели тебя в этот городишко.

— Именно так. Мы здесь не задаём вопросов. А если бы такое было заведено, к примеру, для специальной анкеты — за пятьдесят лет я вряд ли получил бы больше дюжины вразумительных ответов.

— Поэтому вы решили, что лучше, не зная подробностей, просто из года в год делать своё дело.

Одну долгую секунду Юра думал, что Пётр Петрович сейчас взорвётся, и лихорадочно размышлял, не пойти ли на попятную и не пора ли уже принести извинения. Вены на скулах старика побагровели, тонкие губы трепетали, как листья лавра от движения воздуха. Но метрдотель совладал с собой. Он сделал три глубоких вдоха и сказал мягким, спокойным голосом, каким Юра старался говорить с буйными, трудными подростками, занимающими задние парты:

— Люди приезжают сюда не за тем, чтобы их расспрашивали. У каждого есть на сердце ноша, которую следует облегчить. Дело, что не терпит отлагательств, как вы только что сказали… ведь прежние неспешные времена, времена, когда люди ехали в глушь чтобы отдохнуть от городской круговерти, к сожалению, миновали, и на первое место вышли деловые вопросы. Мало ли что нашему гостю потребовалось в здешних краях? Вопрос фамильный, сердечный, дело всей жизни… всякое может быть. Если нет денег — я предложу хорошую скидку или даже выдам ключ бесплатно. Наша здесь работа — по мере своих сил и не заботясь о заработке, служить роду человеческому. Дать угол, чтобы спать, и пищу, чтобы не умереть с голоду, посоветовать и подсказать. Вы зря на меня ополчились, молодой человек. Придёт время, и вы скажете «спасибо».

— Не скажу, — теперь была очередь Юрия поддаться злобе. — Не знаю, что за эксперименты над людьми вы здесь ставите, но…

Он хотел закончить в духе Кале Блумквиста и мистера Бабочки: «Я докопаюсь до правды», но вместо этого в сердцах шлёпнул по деревянной столешнице ладонью, повернулся и пошёл к выходу.

— Лучше бы вы оставались в отеле, — сказал Пётр Петрович, когда Юра открыл внутреннюю дверь. Внешняя сотрясалась от порывов ветра. — Ночь — не время для прогулок. Даже мы, те, кто живёт тут с самого рождения, предпочитаем проводить это время суток в постели или на худой конец в кресле за чтением романа, тем более в такую погоду.

Юра взглянул ещё раз на трясущуюся дверь и робко спросил:

— Я могу одолжить один из ваших зонтов? Отсюда, с вешалки? Я был бы рад последовать совету, но мне нужно найти друга.

— Конечно. Будьте осторожны. Что бы вы там ни думали, я стараюсь заботиться о вас как о себе самом. Ночью по улицам бродят только те, кому уже некуда податься. Такие, кто никому уже не нужен. Даже самому себе.

В благожелательном напутствии особенно выделялось слово «никому». Ничего больше не говоря, Юра вышел под дождь.

2.

Он добрался до лесной опушки примерно за сорок минут, хотя был уверен, что направление выбрано правильно. Совсем недавно, добираясь до отеля, он затратил на тот же путь вполовину меньше времени. Шёл другой дорогой, но не сказать, чтобы та была сильно короче. Скорее, наоборот. Вспоминая своё слепое путешествие, Юра сам себе изумлялся: «Кто меня вёл?» Каждый переулок здесь ведёт не туда, куда ожидаешь, а ливень размывает всяческие границы между сном и явью. Будто огромная рука спустилась с неба, схватила его за воротник и повела самым кратчайшим путём, избегая сумасшедших бродяг и высокие бордюры, запнувшись о которые Юра мог бы растянуться на все свои метр восемьдесят три.

Сейчас, проходя под гудящими проводами и присматриваясь к флигелям и печным трубам странной формы, он чувствовал себя самым несчастным человеком на земле. Словно это он, а не престарелый детектив не может вернуться домой. Несмотря на толщину свитера, октябрь то и дело клал свои холодные ладони ему на поясницу. В канализации журчала вода, фонари неожиданно включались над головой и били белым холодным светом по глазам даже сквозь ткань зонта. Кости лестниц и балконов ужасали чудовищной геометрией. Несколько раз мужчина сворачивал с дороги, видя далеко впереди бредущие куда-то человеческие фигуры. Несколько раз ему мерещился собачий лай, и тогда Хорь резко останавливался, прислушивался, недоверчиво склоняя голову к правому плечу.

Он не сразу придал значение переливчатому неоновому свету, который вдруг зажегся над головой вместо равнодушного белого. Юра поднял голову и вздрогнул. «Лужа, — гласила вывеска, — Бар только для своих». Не светились буквы «р», «к» и слово «для» целиком, но света оставшихся хватило, чтобы увидеть висячий замок на двери. Оглянувшись, Хорь нашёл свою машину — не в лучшем состоянии. Колёса спущены, переднее стекло разбито, не нужно было быть медиумом, чтобы понять, что из бардачка исчез MP3-плеер. На капоте размашисто нацарапано несколько ругательств. На сидении лежало что-то, похожее на дохлую кошку; Юра предпочёл не проверять. Отступив на шаг, упёрся в мусорный бак и, развернувшись, побежал.

Он оказался на шоссе (в том самом месте, недалеко от леса) с первыми серыми рассветными сумерками. Было уже около восьми часов утра, но солнечные лучи просочились через шапку туч только теперь. Остановился, опустил задравшийся край зонта, оправил на себе одежду. На обочине дороги стояла полицейская «Нива» с выключенными маячками, но работающими фарами.

— Эй! — сказал Юра, махнув рукой. Две головы в тёмной кабине повернулись к нему, дверь открылась, и наружу неспешно выбрался полный мужчина, на вид примерно тридцати пяти лет. Он задрал на затылок фуражку, чтобы лучше видеть Хоря. Второй остался сидеть в машине, лишь наклонился пониже, чтобы разглядеть гостя. На плоское его лицо падал свет придорожного фонаря. Юра ожидал увидеть двоих, что приезжали к ним в отель, но это были другие полицейские.

— Да? — сказал первый полицейский. Его объёмистый живот отражался во влажном асфальте, словно воздушный шар, который вот-вот упорхнёт в небо. Штаны на лодыжках смешно подвёрнуты.

— Увидел вас и решил подойти, — сказал Юра. Он внезапно смутился.

— В чём дело?

— Там моя машина. Оставил её во дворе, потому что вчера выпил и вернулся в отель пешком. Сейчас хотел забрать… — он пожал плечами. — Но кто-то разбил стекло, спустил шины и понаписал на капоте ругательства.

— В отель? — губы толстяка сложились в гримасу, которую у Юрия не получилось так просто разгадать. — Вы живёте в отеле?

— Ну да… понимаете, мы с женой надеялись сегодня поехать домой, а тут такое несчастье.

Полицейского явно не радовала перспектива задержаться здесь ещё на несколько часов.

— Мы тут по другому вопросу. Позвоните в «02», оставьте заявление, быть может, они пришлют ещё наряд. Хотя нет, не пришлют, — служитель закона скептически хмыкнул. — Почти все сотрудники прочёсывают лес. Но, по крайней мере, вас будут иметь ввиду.

— Что-то случилось? — спросил Юра, стараясь, чтобы в голосе звучало только праздное любопытство.

Он не ожидал, что ему ответят, но полицейский махнул рукой в сторону леса.

— Двойное убийство. Был анонимный звонок, вот мы и приехали.

Двойное? — Юра почувствовал, как у него похолодело в груди. — Значит, два тела?

Лицо полицейского сделалось серьёзным.

— В каком часу, говорите, вы пошли в отель?

— В половине девятого, — беззастенчиво соврал Юра. Он не мог объяснить себе, почему так настойчиво обходит стороной свою причастность к разыгравшейся здесь вчера драме. Когда начнут копать, его легенда рассыплется в прах. Рано или поздно в висельнике опознают завсегдатая «Лужи». Его машина осталась на парковке, да и тот неприятный тип, хозяин заведения, подтвердит, что детектив заказывал там кофе. Полуправда звучала бы куда как правдоподобнее: они с Вилем Сергеевичем могли зайти в первое попавшееся заведение, чтобы выпить кофе, где стали свидетелями разыгравшейся пьяной сцены. Отправились вместе со всеми, но не смогли помешать случившемуся. Драма как раз в духе провинциального российского городка, что тут удивительного? Что-то удержало Юру от того, чтобы разыграть эту карту.

— Так, значит, два трупа?

— Простите, никаких подробностей, — не терпящим возражения тоном сказал полицейский. Он приставил руку к козырьку и открыл дверь, чтобы вернуться в машину (дождь не располагал к долгим беседам), и вдруг остановился: — Скажите, а что насчёт других постояльцев? Общаетесь?

— На уровне «проходите, пожалуйста, я подержу вам дверь», — ответил Юра.

— Тогда я попрошу вас задержаться. Возможно, потребуется опознать тело. У нас есть основания полагать, что один из…

Толстяк стукнул костяшками пальцев в окно машины. Его напарник, сидящий за рулём, открыл со своей стороны дверь и высунул голову.

— Шеф, как правильно — найденных погибшими или мертвецов?

— «Мертвецов» не говорят, а найденных погибшими — причастный оборот, твою мать. Ты же не хочешь прослыть заумным тормозом, ляпнув перед ребятами что-нибудь подобное? Скажи лучше «жертв преступления» или просто «жертв», не ошибёшься.

Толстяк поскрёб в затылке.

— Одна из жертв прибыла издалека. Я имею в виду, прибыла до того, как была убита. И, скорее всего, проживала в той же гостинице, что и вы. Вы могли бы посодействовать. Пройти с нами на опознание.

Второй полицейский выбрался из машины. Дождь его, похоже, не смущал. Сероватая, с металлическим отливом кожа говорила о том, что мужчина не привык часто находиться на солнце. Он костляв, как сама смерть, с багровым волдырём на носу и блестящими глазами. На скуластом лице ни следа растительности, а волосы, короткие и чёрные, словно у головореза из старых фильмов с Джеком Николсоном, стояли торчком. На чёрной куртке-дождевике, только начавшей подсыхать после предыдущей прогулки, расцветали крапинки влаги. На груди блестел значок с номером.

— Это недалеко, — сказал он спокойным голосом. — Отнимем у вас не более пяти минут. Вон там, за деревьями, есть поляна.

Каковы шансы, что это окажется Виль Сергеевич? Настало время быть честным с самим собой: достаточно большие. Юра вспомнил хлопки в ладоши посреди ночи, вспомнил, как он бежал, вслепую прыгая через поваленные сосны и кустарник, как чудом сумел оторваться, не споткнуться о корень, не налететь на дерево. Если это мистер Бабочка… он не хотел бы видеть его лицо, замершее навеки в момент осознания, что ему не выкарабкаться. Что его поиски закончились, едва успев начаться — и где? В самом неприятном месте на земле.

Учитель сделал вид, что обдумывает предложение полицейских, после чего покачал головой.

— Я боюсь вида крови. Вам же не хочется тащить меня потом обратно и давать нюхать нашатырь? А мне не улыбается, очнувшись, обнаружить себя рядом с двумя трупами.

Худой подошёл ближе и остановился рядом со своим товарищем.

— Мы настаиваем.

Юра не ответил. Он смотрел вниз, будто пятиклассник, что очнулся у доски и теперь пытается вспомнить на какой предмет пришёл. Щёки его стремительно бледнели, хотя под тенью зонта это не было заметно. Дыхание участилось, брюки принялись отчаянно колоться, но Юра не сделал попытки переменить позы. Его занимало другое. Отражение второго полицейского в луже.

— Я с вами не пойду.

Худой вздохнул.

— Ваня, ты сделал фотографии?

Толстый покачал головой.

— Сделал, но отдал фотоаппарат Михалычу. Он в отдел поехал.

— Тогда я расскажу. Это мужчина лет пятидесяти или пятидесяти пяти. Рост примерно метр семьдесят пять. Полный, широкоплечий. Одет в коричневую болоньевую куртку, тёмно-серый пиджак в тонкую полоску. Белая рубашка. Брюки, вот вроде как на вас. Рот набит землёй, а челюсть сломана в нескольких местах. Одежда разорвана, на теле многочисленные синяки от ударов тупыми предметами, в животе дыра, которую проделали чем-то острым, — бездушное лицо полицейского перечеркнула ухмылка. Он поводил в воздухе пальцем. — Почти как котёнок, которого бросили в стиральную машину и оставили на полтора часа. Смерть наступила от полученных травм, приблизительно в двенадцать ночи. Вы уже спали в это время, правда? Или выпивали в баре «Дилижанса», болтая с постояльцами, а? Они, конечно, видели вас там?

Юра почувствовал, как у него всё холодеет внутри. Непроизвольно он наклонил зонт, словно собираясь выставить его перед собой как щит, и за шиворот начала капать вода.

— Шеф, — зашептал толстяк. Его лицо стало похоже на морду панды, которой отдавили лапу. — А, шеф? Разве так можно?

Юра не отвечал. Он прикидывал в уме расстояние. Их разделяло примерно метра два. Стены зданий за дорогой излучали враждебный холод.

— Подойдите-ка сюда, — миролюбиво посоветовал оставшийся неназванным служитель закона. — Запишете для нас свой телефон. Сразу, как мы освободимся — пойдём осмотрим вашу машину. Тут-то вы и понадобитесь, с документами, техническим свидетельством и показаниями.

— Я лучше позвоню на горячую линию, — сказал Юра, сделав шаг назад. Он смотрел на свои ноги с изумлением, как на лучших друзей, что сговорились за его спиной и устроили какую-нибудь обидную подлянку.

Худой полицейский посмотрел на часы. Когда он поднял глаза, Юры уже не было. Толстяк дёргал его за рукав.

— Товарищ сержант! Он сбежал! Что делать-то? Догонять? Стой! — последнее слово было сказано громким голосом и адресовано, кажется, всему промокшему городу.

Сержант достал из внутреннего кармана куртки сигарету. Наклонился, торопясь щёлкнуть зажигалкой.

— Оставь. Этот малый слишком уж беспокойно себя ведёт. Мы его ещё увидим. Я его ещё увижу.

— Беспокойный, ага… я сразу понял, — толстяк нагнулся и через открытое окно взял с переднего сиденья журнал. Раскрыл его над головой, укрываясь от дождя. Он не торопился залезать внутрь. — Кто попало в такую рань не шляется, да и машины, скорее всего, никакой нет. И всё же — за что вы к с ним так? Вы же его до усрачки напугали… а как жмурика описывали, аж дрожь брала! Там же далеко не всё так страшно было. Просто огрели его чем-то по голове, натоптали рядом, бросили пару бутылок, да смылись. Мне даже показалось сначала, что он дышит. Какая ещё дыра в животе?

Он ждал ответа как высшего откровения, сверля глазами блестящую бляху на груди шефа, а потом плюнул и пошёл к обочине — отлить. Сержант не сводил взгляда с узла горизонтальных и вертикальных линей, которые неведомая паучиха скрупулёзно плела в течение не одной сотни лет.

— Потому что далеко не всё, что ты видишь своими заплывшими жиром глазами, есть истина в последней инстанции, мой обильно потеющий друг, — сказал он едва слышно. — Слишком много вокруг вещей, скрытых от взгляда недостойных, избегающих их слуха и пролетающих мимо ноздрей. Слишком много вещей, которые ещё не случились, но обязательно произойдут.

— Что? — спросил толстяк.

— Ничего. Свяжись с ребятами, узнай, что у них нового. А потом мы вплотную займёмся этой гостиницей.

Блог на livejournal. com. 13 мая, 10:02. Без названия.

…Следуя сегодня утром мимо ванной комнаты, я зашёл туда и заглянул в раковину. Это случилось против моей воли, просто произошло. Словно кто-то привязал к шее шнурок и как следует дёрнул. И за металлической решёткой слива я увидел лицо. Клянусь, как бы я ни хотел сбежать, я бы всё равно не смог оторвать от ледника раковины свои заиндевевшие руки.

Существо в сливной трубе что-то почувствовало — приникло к решётке. Глаза закрыты розовыми веками, настолько тонкими, что я мог видеть движение глазного яблока и даже сеточку вен.

«Господи, это ребёнок», — подумал я, всё ещё помышляя о том, чтобы сбежать, захлопнув дверь, но больше как-то по инерции.

Сейчас, задним числом, я думаю, что, наверное, нужно было включить осторожность, обустроить наблюдательный пункт, приписав этого малыша, похожего на маленькую обезьяну, застрявшую в дупле, к потусторонним проявлениям квартиры, но было нечто, что подтолкнуло меня к немедленному действию. «Это маленький ребёнок, и нужно вытащить его оттуда!», — грохотало в голове.

Не то, чтобы мной завладел инстинкт родителя — у меня не было и не могло быть такого инстинкта. Я — человек другого плана, нежели девяносто восемь процентов обитателей земного шара, и некоторые чувства, свойственные этому большинству, у меня атрофированы. В юности, в пору буйного развития, когда тело и сознание играют в чехарду, соединяясь, как давно потерянные брат с сестрой, и прощаясь будто навсегда, частенько приходили всяческие деструктивные мысли. Иногда, занятый каким-нибудь рутинным делом или просто идя из школы, я вдруг переставал понимать, как управлять той или иной частью тела. Она, эта часть тела, становилась куском мяса, страшным, уродливым, ненужным придатком. Было ощущение, что каждый проходящий норовит повернуть лицо в мою сторону, и все пальцы во вселенной, которые сейчас на что-то указывают, указывают на меня.

Я брёл куда-то, прокажённый, давно забывший своё имя, оставляя за собой кровоточащие куски плоти. А потом, внезапно выздоравливая, учился жить со всем, что осталось.

И пылающее лицо, пощипывающие глаза при виде ребёнка — собственного ребёнка — остались там, на дороге, валяться в пыли.

Сочувствие, которое швырнуло меня прочь из ванной, по коридору прямиком к ящику с инструментами, было сочувствием заключённого. Поза этого малыша, поза стеснения и боли, была мне знакома. Глаза, похожие на сырой желток, я видел в зеркале слишком часто за последние дни. Я не оправдываю себя, но… это сострадание сродни припрятанной хлебной корке для голодного пленного, которого посадили к тебе в камеру в концлагере.

Я опрометью бросился в кладовую за отвёрткой, какой-то частью сознания всё же надеясь, что втиснутый в сливную трубу ребёнок окажется видением, одним из тревожных сигналов, который прошлое транслирует в эфир. Надеялся и одновременно боялся этого. Сердце стучало, будто кто-то сжимал и разжимал его как эспандер. Вдруг у меня осталась ещё возможность влиять на что-то в этом странном месте? Я изуродовал Анну, и это не принесло ничего, кроме страданий. Что, если я взамен избавлю от них другое существо?

Я с грохотом выдернул из держателей несколько ящиков. Скотч, испачканные в краске кисточки, баночка с растворителем, какие-то жестяные коробки и пакетики со старыми саморезами рассыпались по полу. Прежний хозяин дома был очень хозяйственным человеком — я упоминал об этом? В сравнении с ним я жалкий кукушонок, что занял чужое гнездо.

Когда я вернулся, он всё ещё был там. Вызревал, как гриб на стволе дерева, бесформенный комок, нечто, застрявшее в глотке слива. Деревянными руками я отвернул верхний болт, двумя пальцами вытащил решётку. Он заворочался в сырой полутьме, безуспешно пытаясь устроиться поуютнее и, кажется, даже не подозревая, что решётка исчезла. По розовой плоти стекали крупные прозрачные капли. Они собирались на носике крана, отделялись приблизительно раз в полминуты, и в тот момент, когда водяная кувалда ударялась о плоть существа, оно крупно вздрагивало.

Я посмотрел на свою руку. Как его достать? Двумя пальцами? А может, оно ещё… как это… недоношено? Что, если я наврежу ему этими неуклюжими толстыми отростками, похожими на губы плоскогубцев? Я больше не хочу никому вредить!

Обняв голову, я опустился на холодный пол и почти сразу вскочил. Должен! Что-то! Сделать! Я всю жизнь сидел на этом холодном полу в непроходящей панике, ожидая, что всё решат за меня. Кое-что и правда решалось, конечно, вопреки моим интересам… Боже, о чём я, у меня тогда и не было никаких интересов! Я, как чахлое растение в горшке, грыз сухую почву и захлёбывался в насыщенной железом воде. Есть ли шансы что всё, что со мной сейчас происходит, придумано только для того, чтобы я научился принимать собственные решения? Но я никогда об этом не просил! Я хотел только дожить до смерти, философски рассуждая — если не удалась эта жизнь, может, следующая окажется чуть лучше?

Не просил, но всё же не могу сопротивляться давящему чувству, что если я сейчас не сделаю хоть что-то, местное царство мёртвых распахнёт свои объятья для ещё одной души.

А потом раковину скрутили спазмы. Шланг под ней изогнулся дождевым червём, внутри, в его горле, что-то забурлило. Раковина вырвалась из своих креплений, по фаянсу раз за разом пробегала дрожь. Не отдавая себе отчёта в том, что делаю, я положил на её борт ладонь и ощущал эту вибрацию всем своим естеством. Я готовился принять плод. Я видел как стенки шланга там, внутри, спазматически сжались, на розовом лице прорезалась трещина рта, голова существа набрякла и пошла пятнами; ещё немного, и она разорвётся пополам, лопнет, как наполненный водой воздушный шарик.

В первую секунду, когда из слива, на миг скрыв лицо ребёнка, выступила багровая пена, я подумал, что так и произошло. Но потом лицо выступило над пеной, как риф в мелеющем море. По смертельно-белому фаянсу побежали красные прожилки. Голова всё увеличивалась в размерах, и скоро я перестал понимать, как она помещалась в гофрированной трубе, которая вряд ли была больше пятидесяти миллиметров в диаметре. Тело рядом с этой головой казалось тщедушным и похожим на труп дохлой птички или только что вылупившегося птенца. Пена начала сходить, и я мог разглядеть его целиком. Оно лежало на фаянсе как в колыбели. Торс, похожий на почищенный картофель, беспалые отростки, лишь смутно напоминающие руки и ноги. Судя по тому, как они изгибались, на каждом было по два или три сустава. Лента пуповины, уходящая вниз, в трубу. Слышал, что пуповину перерезают и зашивают. А что же делать мне?

Вода по-прежнему капала из крана, и я закрутил его поплотнее.

На красном лице появились ноздри, две крошечных чёрных точки. Грудная клетка надулась, через несколько секунд сдулась, будто кто-то освободил носик клизмы, надулась ещё раз, а потом раздался плачь, больше похожий на писк. В раззявленном рту влажно шлёпал язык. Глазные яблоки асинхронно двигались под веками.

«Сейчас, — бормотал я, до боли заламывая руки. — Потерпи чуть-чуть, я что-нибудь придумаю».

Ещё какое-то время я потратил, чтобы добыть на кухне ворох каких-то тряпок и газет. Они были влажными и пахли болотом, но я решил: «Сгодится». С ножницами были проблемы. Мои единственные ножницы, которыми я стриг ногти, обрезал цветы и вскрывал упаковки мини-кексов, покрылись ржавчиной вместе с остальными столовыми приборами в верхнем ящике кухонного стола. Рысцой бегая по кухне, я едва увернулся от бледной змейки, которая буквально бросилась мне под ноги. Вот это новости! Помимо диковинных насекомых, собирающихся к ночи в настоящие рои, я теперь обзавёлся куда более опасными соседями. Неизвестно, насколько эта малявка ядовита, но если верить статистике, в той или иной степени опасны для человека около шестидесяти процентов змей.

Если этот вид, конечно, вообще известен науке.

Прижимая к груди тряпки, я заторопился в комнату, чтобы добыть толстую сапожную иглу, которой ни разу на своей памяти не пользовался, и подходящую катушку ниток. Ей-богу, до Робинзона Крузо мне осталось немного.

Для того чтобы отделить малыша от его мамаши, я использовал нож, к которому уже прикипел душой. Его лезвие по-прежнему вспыхивало как лампочка, стоило лучу света на него упасть, а на кромке не было никаких следов коррозии. Я смастерил для него кожаные ножны и всегда держал рядом. Похоже — эта мысль в той или иной степени занимала меня последние дни — моё присутствие рядом с продуктами человеческого труда, будь то компьютер, нож или обивка дивана, берегло их от разрушения. Всё, что более или менее часто попадало в область моего зрения, всё, чего касался воздух, которым я дышал, будто вмерзало в ледяную глыбу, айсберг, эпицентром которого я являлся.

Исчезни сейчас люди из своих городов, просто возьми и исчезни, все строения-на-века, которыми так гордится нынешний человек, сломались бы как щепки. Не знаю, каким образом, но уверенность человеческая в завтрашнем дне и является нитками, которые не дают распасться лоскутному одеялу. Мне следовало включить эту мысль в свою книгу.

Ребёнок лежал в раковине и кричал — не как кричат обычно дети, а словно иногда вспоминал, что нужно подать голос. «Уа-а-а-а»… пауза, во время которой он просто разевал рот, как вытащенная на берег рыба. И снова: «Уа-а-а». Почти в такт этим крикам дышала сестрица; её глазок беспокойно ворочался в покорёженном черепе.

«Что мне с ним делать? — кажется, спросил я её. — Ну ответь! Ты же женщина… по крайней мере, уродилась когда-то без этой штуки между ног. А значит, понимаешь куда больше меня…»

Так… прежде всего перерезать пуповину. Не передать словами, сколько времени я потратил, собираясь с силами и примеряясь. Наконец, нож чиркнул по кафелю, и огрызок пуповины с мокрым шлепком провалился в недра слива. Кто-то совсем рядом вздохнул, готовясь отойти к долгому сну, сну, длящемуся тысячелетия. Ребёнок закричал и тут же замолк, пытаясь осмыслить, что именно с ним произошло. Каким-то образом он оказался на моей ладони. По пальцам текла влажная красноватая вода. Вокруг, по стенам ванной, бродили тревожные тени. Я не пытаюсь вас напугать или что-то вроде того. Это всё мои руки: они записывают то, что успело ухватить сознание. Он родился — для чего же?

К горлу подкатил комок. Лежащее у меня на руках существо было уродливым. Уродливым в представлении обычных людей… но я-то не был обычным человеком! Больше не был. Разве можно оставаться тем, кем был всю жизнь, когда привычный жизненный уклад катится в тартарары? Я смотрел на него, как на ливень, пошедший посреди ясного, солнечного полдня. Это совершенно точно девочка. Все половые признаки на месте. Лицо морщилось, когда она открывала рот для крика, словно подгнившая слива. Ладони ощущали необыкновенный жар. Будто держал на руках горячую головёшку, и только затуманенное паникой сознание мешает мне чувствовать боль.

Я понятия не имел, что делают с новорожденными. Возможно, следует просто подержать её на руках, до тех пор, пока… глядя правде в глаза, вряд ли уродец проживёт долго. Возможно… помню, я сглотнул. Я всерьёз рассматривал такую возможность.

Возможно, стоит прекратить её мучения, приложив головой о раковину, или задушить… воспользоваться подушкой по назначению — во второй раз.

Нет, — решил я, поднеся малышку к окну, чтобы лучше рассмотреть, — пускай всё остаётся как есть. Пока что ни одно из тех решений, которые я здесь принимал, не окончилось ничем хорошим. В лучшем случае всё оставалось по-прежнему.

Насекомые, похожие на гибрид комара и мухи, садились на щуплый шевелящийся комок, и я, не имея возможности смахнуть, сдувал их. Сквозь грязное окно нам, двум живым существам в полной призраков квартире, доставалась лишь толика солнечного света…

3.

После того как за мужем закрылась дверь, девушка долго сидела, не двигаясь и прислушиваясь к своим ощущениям.

Позднее она подняла себя с пола и уложила в постель, как мама-собака укладывает щенка. Алёне подумалось, что она скучает по этим животным. Она вспомнила, как кормила толстолапых безродных щенков и их маму, суку по кличке Мари, в заброшенном полуподвальчике недалеко от работы. Она кидала им кусочки сыра и сосисок, а они скулили и устраивали потешную свалку. Собаки — очень чувствительные и добрые животные. Наверное, потому этот жестокий город их отвергает? Должно быть, когда-то они прибыли сюда вместе с первыми людьми, которые затем исчертили озеро «птичками» от своих лодок… а спустя какое-то время ушли в леса, где одичали и прибились к волкам или же организовали свои стаи.

Ей предстояло пережить самую долгую в жизни ночь. Боль в животе полностью лишила чувствительности ноги. Девушке казалось, что она, как айсберг, каким-то неведомым образом оказавшийся в южных морях, дрейфует мимо прогулочных яхт, набитых восхищёнными зеваками, а жестокое солнце снимает с неё скальп.

Позднее свет мигнул и выключился. «Не пугайтесь, если такое случается, — сказал им днём ранее Пётр Петрович. — Проводка здесь старая, иногда во время грозы нам приходиться обходиться без благ цивилизации. На зиму мы заготавливаем дрова для печи, которая при необходимости способна отапливать всё здание, а вот в межсезонье придётся запастись терпением…»

Юра внизу погружался в свой беспросветный сон, сквозь который уже начала проступать объёмистая Сашина фигура на фоне плаката с британской певичкой. Мимо двери протопали припозднившиеся постояльцы, которых лишили ночных телепередач; они негромко переговаривались и подсвечивали себе дорогу нашедшейся у кого-то в карманах зажигалкой. Когда возле лестницы в круге света мелькнула крыса, какая-то женщина — похоже, это была Рита — вскрикнула.

Росчерки губной помады на полу алели в сумраке кровавыми полосами.

Алёна так и не смогла уснуть. Что-то выталкивало её обратно. Не раз и не два за ночь она вскидывала голову и находила глазами книгу на подоконнике. Хотелось немедленно занять руки делом. Приблизь Алёна ухо к собственному животу, она могла бы услышать, как рыдают там в один голос тысячи нерождённых детей: «Мама, почему ты бездействуешь? Прямо сейчас ты убиваешь нас, обрекаешь на медленную гибель в пустоте»… В пять утра она встала, на ватных ногах добрела до аптечки, выпила несколько таблеток аспирина. Села на край кровати, чувствуя как колотится сердце. В окно не проникало ни единого лучика света; зато узкая его полоса мерцала под дверью. Как выяснилось позже, свет включили, но от скачка напряжения перегорела лампочка в номере.

Алёна не могла себе объяснить, чего она ждёт. Покинул ли её муж навсегда? Остались ли ещё в этом ребусе посильные ей загадки? Подкинет ли Чипса ещё словесных ключей к пока не найденным замкам? Вопросы кружились у неё в голове как навозные мухи. Наверное, она просто ждала собственной храбрости, воли к жизни, которая до этого никогда не подводила.

Утром, когда боль почти полностью утихла, оставив лишь неприятное ощущение инородного тела где-то в недрах организма, она подняла с пола блокнот, расписала ручку и аккуратно перенесла на пустые страницы, после телефонных номеров друзей, коллег по работе и кулинарий, всё что говорил попугай.

Сначала: «стой на пороге», это было сказано раз шесть или семь. Первые три раза показалось, что птица говорила что-то ещё, но Алёна не разобрала что именно. Потом: «эта река унесёт тебя туда, откуда не выбраться», один раз. Потом, кажется, мелодия… Алёна совершенно про неё забыла, даже, кажется, не сказала мужу. Вряд ли упоминание о «Божественной поэме» Скрябина (а широких познаний Алёны в области искусства хватило, чтобы опознать набор звуков, рвущийся из птичьей глотки) смогло бы хоть немного его задержать: Юра был не большим меломаном. Но всё же… это имеет значение. Валентин также упоминал «Божественную поэму». В квартире была пластинка. Он писал… дословно Алёна не помнила, но там точно фигурировала выжившая из ума соседка, которая принималась колотить в стену каждый раз, когда он пробовал опускать иглу на дорожку граммофона. Эта старуха после исчезновения Валентина ещё два года носила еду Чипсе. Интересно, слышала ли она эти адские звуки в исполнении попугая?

Порядок остальных фраз был для Алёны загадкой; в голове, как и на полу, всё перепуталось. «Скорее всего, — вдруг подумала она, — большая часть этих таинственных посланий произносилась в пустоте квартиры на третьем этаже». Подвергать анализу записанное ею сегодня всё равно, что угадывать сюжетные ходы поэмы по одному предложению.

Тем не менее что-то проясняется. Эти фразы — не что иное, как тропка, которая проведёт ступившего на неё смельчака через тёмный лес. Живое воображение Алёны также допускало, что Валентин до сих пор, как заправский радист, передаёт в пустоту сигналы, которые Чипса перехватывает своим задорным хохолком. Он писал, что птица погибла… возможно, она, неспособная существовать в двух измерениях, сделала свой выбор в пользу нормального мира. Валентин тоже был неспособен находиться в двух местах сразу. Тогда он, как мыльный пузырь, просто лопнул здесь, не оставив после себя ничего. Но где-то он по-прежнему должен существовать…

Алёна скорее согласилась бы побриться налысо, чем утверждать, что все догадки является неоспоримой истиной, но ей казалось, что она на верном пути. Во всех этих фразах присутствовало нечто, похожее на указания к действию, но в них было немного смысла. «Стой на пороге»? Знать бы ещё где тот порог, чтобы на нём стоять.

Почти час Алёна провела без движения, перебирая различные варианты, и наконец без сил откинулась на кровать. Быть может, старуха что-нибудь слышала? Любая подсказка сгодится, любая мелочь может стать звеном цепи, что соберёт всё воедино…

Что-то щёлкнуло совсем рядом, а потом послышался голос:

— Алёна Евгеньевна?

Девушка приняла вертикальное положение и завертела головой. В номере по-прежнему никого не было. Взгляд её упал на интерком возле двери: там моргала зелёная лампочка. Надо же, он совсем не выглядел рабочим.

Голос возник снова; на фоне помех он звучал как передача с другого конца Земли.

— Алёна Евгеньевна, простите что побеспокоил. У вас всё в порядке? Не видел вас со вчерашнего полудня, вот и решил позволить себе нарушить ваш покой.

Алёна встала, подошла к интеркому и вдавила кнопку.

— Спасибо, всё хорошо. Просто чувствовала слабость, вот и провалялась в постели полдня и всю ночь. Я всё равно собиралась выйти на улицу и проветрить голову.

Портье витиевато поблагодарил её, ещё раз извинился и отключился. Алёна подняла нос, принюхиваясь. Внизу готовился завтрак. Пожалуй, и правда пора прервать своё добровольное заточение.

За стойкой дежурил Лев; он воззрился на Алёну заспанными и немного испуганными глазами.

— Это ведь не ты разговаривал со мной по радио? — спросила Алёна.

— Пётр Петрович. Только сейчас отбыл; поехал на велосипеде, чтобы лично забрать почту, — сказал он. Понизив голос, прибавил: — Старик любит болтать с дядей Доханом, работником почтового отделения. А в дождь и вовсе никого из нас наружу не выпускает. Вы… э, как вы себя чувствуете?

— Голодна как волк, — призналась Алёна. — Слушай, ты не попросишь завернуть мне с собой какой-нибудь тост? Там наверняка полно народу, а на меня сейчас без слёз не взглянешь.

На лице парнишки отразилось сомнение. Видно, он был другого мнения по поводу количества свободных мест: даже в хорошие времена, когда большинство номеров было занято отдыхающими, завтракающие едва ли касались друг друга локтями. Однако он кивнул.

— Сию секунду.

В ожидании Льва девушка сунула руки в рукава пальто и подошла к окну, чтобы, глядя в своё отражение, поправить одежду (высокое зеркало в богатой оправе пересекала наискосок трещина, такая уродливая, что могла вызвать у чувствительных натур настоящую истерику). Улица была, как и следовало ожидать в такую погоду, практически пуста. На стоянке мокли брошенные газеты, похожие на больших слизней. Ветер подхватывал и нёс комки жёлтых листьев.

На другой стороне улицы, под вывеской «Бакалея», принадлежащей всё ещё закрытому магазину, стоял одинокий прохожий. Он прятался от дождя под балконом и полоскал носок ботинка в потоке воды, текущей по ливневому стоку. Если ты собрался ждать, пока кончится дождь, тебе придётся стоять тут до конца света, — подумала Алёна, прежде чем отвернуться.

Вдруг яркий, как вспышка света, момент узнавания заставил её взгляд вернуться к прохожему. Она наклонилась вперёд, пытаясь различить черты лица. Это мужчина, облачённый в плотно запахнутый плащ, будто запакованный в гроб, с шарфом на шее, без шляпы или зонта. Алёна увидела неопрятные волосы с пробором, плавно переходящим в плешь, очки, которые отчаянно не справлялись с передачей благородного посыла обезьяньему лицу. Человечек поднял взгляд и оглядел фасад гостиницы. Алёна отпрянула туда, где он не мог её видеть, прижала ладони к лицу. Мусарский. Пришёл, очевидно, узнать о её состоянии. Сейчас голова у девушки была достаточно ясной, чтобы понять: то, что он предлагал ей с собой сотворить, не вписывалось в границы нормального.

Вернулся Лев, протянул ей аппетитно пахнущий свёрток и термос с кофе.

— Если хотите позавтракать в номере, я мог бы сервировать поднос…

— Нет, спасибо, всё нормально, — через силу улыбнулась Алёна. Она ткнула пальцем в окно: — Мужчина, который там стоит…

— А, да, совсем забыл. Это какой-то врач, и он спрашивал у Петра Петровича о вас. Просил позвонить и узнать, всё ли у вас хорошо. Пётр Петрович сначала сопротивлялся… видите ли, беспокоить пациентов не в наших правилах, многие неделями не выходят из комнат, только просят доставить им под дверь еду… но доктор настоял. Когда он услышал, что вы куда-то собрались, то сказал что подождёт снаружи.

Алёна откупорила термос и отхлебнула. Кофе оказался сладким и очень крепким.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она. — Я не хочу с ним встречаться, но мне нужно покинуть здание. Здесь есть запасной выход?

Мальчишка выпятил губу. Из его глаз исчезло заспанное выражение.

— Да, конечно. Но… это, наверное, не моё дело, но это же доктор. Если вы его пациент, то разве вы не должны с ним повидаться?

— Нет, — отрезала Алёна. — Не должна.

Лев секунду подумал. Потом наклонился и тихо сказал:

— Если честно, он мне тоже показался… каким-то зловещим. Идёмте, я выведу вас в сад. Если он зайдёт и начнёт расспрашивать, я скажу, что вы позавтракали и снова поднялись наверх.

Алёна благодарно улыбнулась.

Лев провёл её извилистыми хозяйственными помещениями, мимо прачечной и бельевой, отпер большую железную дверь, за которой оказался окружённый вишнёвыми деревьями закуток под бревенчатым навесом с поленницей, мангалом, сваленными в кучу поломанными скамьями и искусственной ёлкой. Алёна плотнее запахнула пальто, убрала в сумку термос и свёрток с едой. Проверила ещё раз взяла ли она блокнот. Лев вручил ей прихваченный с вешалки зонт-тросточку с выцветшим логотипом и, одарив смущённой улыбкой, пожелал удачи.

Не оглядываясь и стараясь ни о чём не думать, она поспешила через парк прочь, на трамвайную остановку.

Б лог на livejournal. com. 1 3 мая, 12:08. Я назвал её Акацией.

…Вспомнил растения, которые росли перед родительским домом, всегда аккуратные, даже робкие — бабульки во дворе ошибочно именовали их мимозами. Несмотря на то, что с ним у меня не связано ровным счётом никаких тёплых воспоминаний, акации не в чем винить. Они были прекрасны, и они находились за пределами квартиры. Узоры, которые в мае-июне они бросали на лицо просыпающегося в ореоле утра мальчишки, каждый раз были неповторимы. Начав жить отдельно, я мечтал заиметь себе такое растение в горшке и даже, переехав сюда, подумывал высадить его прямо под окном… но третий этаж есть третий этаж, не каждое деревце до него дотянется — даже если усердно поливать.

Я давал это имя с величайшей осторожностью, всё ещё ощущая безграничный ужас и отвращение. Но даже если ей суждено будет умереть через несколько часов — лучше бы ей стать кем-то большим, нежели безымянным куском мяса.

С трудом отыскав чистые тряпки, одной из которых оказалась моя единственная выходная рубашка, я обтёр девочку, тщательно, как мог. Отнёс её в комнату, положил в кресло и отступил на несколько шагов, находясь в лёгком ступоре и ожидая, что сейчас, качнувшись на невидимых волнах, она уплывёт прочь, как мифический персонаж, принцесса, тростниковую колыбель которой выловит простой рыбак, принесёт домой, отдаст жене, чтобы вырастить как свою дочь.

«Этого просто не может быть», — сказал я себе в последний раз, впрочем, не слишком уверенно.

Теперь… хмм, теперь, видимо, предстоял процесс кормления. Что я могу ей предложить? Картофельное пюре? Гороховую кашу? Я вспомнил, что и сам не ел уже почти сутки. Чувство голода превратилось в неприятное, сосущее чувство под ложечкой.

Сейчас я сижу и печатаю всё это, всё ещё не зная, что делать. Так легче отвлечься. Так легче думается. Когда строчки скользят по экрану, время замирает. Выродок по-прежнему разевает рот, требуя пищи, голос резонирует у меня между ушами, рождая бесконечное эхо. Думаю прокрасться к холодильнику. Не могу припомнить, было ли там что-нибудь, что с натяжкой может сойти за детское питание. Может, кефир? Молочная сыворотка? В любом случае, моей тюрьме до фермы далеко, и лесные тараканы и клопы, что заселили кухню, молока пока не дают.

Вера мужчины в то, что в холодильнике всегда что-нибудь найдётся, иррациональна и не поддаётся логическому объяснению. Есть в этом что-то сродное с детской верой в чудеса…

4.

Прижимаясь к стене, Юра заглянул за угол. Улица пуста; ни следа погони. Правильно, зачем серьёзным людям, констеблям на государственной службе, гоняться за каким-то бродягой, который к тому же сам проболтался, где кинул кости?.. Мужчина выскользнул из тени, запихав руки глубоко в карманы брюк, пошёл прочь, стараясь не привлекать к себе внимания. Во рту стоял привкус горького шоколада. Сердце выпрыгивало из груди, и каждый раз, когда оно оказывалось в верхней точке, из горла вырывался неприятный звук икоты. «Улица диковинных коробок»… Наверное, где-то здесь продают сувениры, — подумал он и действительно увидел, как в витрине слева женщина предпенсионного возраста раскладывала на специальном стенде открытки с видом пасмурного города и его окрестностей. Были там и фотокарточки с озером. Фотограф сделал их в самом начале зимы, когда снег ещё не успел лечь. Вода под слоем тонкой корки льда казалась чёрной. Хозяйка выглядела заспанной, одета в старые джинсы с дырами на коленах и водолазку с вышитой на ней улыбающейся девчачьей рожицей; волосы прихвачены на лбу простым обручем. Юра готов был дать мизинец на отсечение, что ей не довелось сегодня выходить на улицу. В дождь здесь не выходят из дома, а работа… пропади она пропадом эта работа, если она заставляет тебя тащиться куда-то в такую слякоть. Многие магазины и заведения были закрыты, хотя была самая середина недели — Хорь заметил это ещё вчера.

Подойдя поближе, Юра прочитал табличку у двери. «Артефакты и редкости». Время работы — с девяти до восемнадцати, кроме понедельника. Ниже на полоске скотча прилеплена зелёная бумажка: «Если меня нет на месте, звоните», но телефона не было.

Женщина завершила выкладку товара и, не глядя на Юрия, ушла вглубь магазина. После недолгого колебания, Хорь открыл дверь и вошёл в тускло освещённое, но тёплое и сухое помещение. Звякнул колокольчик.

— Зачем пришли? — неприязненно спросила хозяйка. — Ещё слишком рано. Я не выложила магниты.

Юра передёрнул плечами. Он и не рассчитывал на тёплый приём.

— Скажите, у вас есть летние фото Кунгельва? Прямиком из солнечного июля. Впрочем, август тоже подойдёт.

— Кунгельв — не то место, чтобы наслаждаться солнцем.

На низком деревянном столе, изогнутом на манер буквы «С», были выставлены бронзовые тарелки. Юра опустил глаза и сделал шаг в сторону, чтобы хозяйка отразилась хотя бы в одной из них. Лицо её сложилось в мину, словно говорящую: «Что за запах ты с собой принёс, человече?».

Тот полицейский… он отражался в лужах не так, как его напарник. Это было бы до одури смешно, если бы Юра был ребёнком, а скуластый полицейский, чем-то напоминающий разом героев МакКонахи и Харрельсона из «Настоящего детектива», — его приятелем, и они, гуляя по парку развлечений, забрели бы в павильон с кривыми зеркалами… но всё, увы, было не так. Детективу бы это понравилось, но детектив… Юру передёрнуло. Его расследование подошло к концу, не успев толком начаться. «Ищи меня в луже», — написала на раритетном столе пожилого еврея эффектная незнакомка. Значит ли это, что отражение её также походило на гору мокрого снега? И что, заведя знакомство с одним из этих людей (если они вообще были людьми), можно было выйти на её след? Как бы то ни было, мистер Бабочка отстрелялся и вышел из игры, а сам Юра не горел желанием лезть в это дерьмо. А остальные, все эти неприветливые рожи, которые косятся на него как на прокажённого и шепчут в спину проклятья, неужели они ничего не замечают?.. Или замечают, но давно уже смирились с тем, что некоторые обитатели города, скажем так, иные?

— К чему это ёрничество? Сейчас не лучшее время для туристов. Вполне возможно, я ваш первый и последний на сегодня клиент.

Юра огляделся, изучая ассортимент. Несколько старинных карт, тощие путеводители, флаги, открытки, плакаты, рыболовные крюки… буквально от каждой вещи веяло тоской и какой-то глухой безысходностью.

Женщина поджала губы. Она была похожа на высушенный цветок из гербария.

— Вам я всё равно ничего не продам.

— Почему? — удивился Юра. Он потянулся и взял со стойки открытку. Оглядев её, поморщился (там был изображён какой-то деревянный барак, окружённый хмурыми соснами), но всё же сказал:

— Это стоит полтинник. Я куплю в три раза дороже.

— Вам не нужны ни открытки, ни магниты, ни эти прекрасные глиняные кошки-свистульки. Вы никуда отсюда не уедете.

— Почему это?

Женщина спрятала глаза и шёпотом сказала:

— Те, кто бродят под дождём, всегда остаются.

Юра смутился.

— Я не просто так брожу. Я ищу кое-кого… точнее, искал. Но теперь, наверное, отправлюсь в гостиницу. Меня ждёт жена.

Женщина расхохоталась громким, истерическим смехом. Колокольчик звякнул снова, хотя никто не входил.

— Вы только начали искать. Не найдя одно, будете искать другое. На самом деле вы ищите не человека и даже не правду. Вы ищите самого себя.

— Я школьный учитель с вполне сложившейся репутацией, — попытался защититься Юра. — Пусть некоторые родители и коллеги обращаются ко мне на «ты», но дети любят.

Женщина наставила на него указательный палец, ноготь на котором был обрезан почти до мяса. Что-то в этом обличительном жесте заставило Юру вздрогнуть и сказать себе: а что если она права?

Так или иначе, настало время решить, что делать дальше. Когда Юра размешивал в кофе сахар и болтал с Вилем Сергеевичем о странных его увлечениях, он не подозревал насколько далеко всё зайдёт. Единственное, что сейчас разумного он может сделать — это вернуться к Алёне… нет, сначала решить вопрос с машиной. Пока у полицейских и без него хватает дел, можно найти шиномонтаж, поменять колёса и проверить, не причинён ли транспортному средству более серьёзный урон. Конечно, управлять автомобилем, на борту у которого написано «ты будешь кормить раков», не самое большое удовольствие, но как только они выберутся на шоссе, всё начнёт налаживаться — Юра был в этом уверен.

И забыть, забыть всё, что он здесь видел, о чём слышал хотя бы краем уха. Всё это выходит за границы его мироощущения и взглядов на жизнь. Алёне, возможно, будет чуть сложнее это сделать, но она справится. А если нет, если она хотя бы ещё слово скажет об этом своём Валентине, он…

Он изобьёт её до полусмерти.

Юра не хотел признаваться себе, что к такому исходу в его голове ведёт абсолютно любая фраза, и каждое слово в устах Алёны будет оружием, которое он тут же повернёт против неё.

Ничего так и не сказав, хозяйка опустила руку, сердито одёрнула на себе одежду и ушла заниматься делами, что-то фальшиво насвистывая. Она демонстративно делала вид, что не замечает его, а Юра стоял, качаясь с носка на пятку, погружённый в глубокую задумчивость.

— Эй, хозяйка, — спросил он через некоторое время. — А у тебя есть… особенные сувениры? Я что-то их не вижу.

Подошёл к кассе, взял блокнот, в котором женщина делала какие-то одной ей ведомые пометки, нашёл свободный листок. Попробовал на остроту карандаш, лежащий здесь же, и несколькими штрихами нарисовал нечто, похожее на крест с ушком под цепочку. Руки двигались сами, будто маркер на спиритическом сеансе. Они пририсовали сверху напоминающее жабу животное, сидящее на кулоне вниз головой. Получилось вполне сносно. Глядя на творение своих рук, Юра впервые понял, что это совсем не располневший карлик — это именно животное, и от него, даже нарисованного, несло явственной угрозой.

Женщина забрала у него блокнот, внимательно посмотрела на рисунок. Крупные серьги в ушах казались вершиной вульгарности, а ямка над верхней губой похожа на выщерблину на теле дерева, появившуюся после удара топором.

— Ничего подобного у меня нет, — сказала она наконец, — Но ты на верном пути. Забирай открытку и проваливай.

— Между прочим, я хотел её купить, — обиделся Хорь. — Я же не какой-то попрошайка.

— Проваливай.

Он бросил на стойку мятые, всё ещё влажные деньги и ушёл. За спиной хозяйка вырвала из блокнота страницу, скомкала её и швырнула в мусорный бак.

Блог на livejournal. com. 13 мая, 12:47. Кормление.

…Всё разрешилось как всегда странно. Наверное, я зря беспокоюсь, и квартира в любом случае будет заботиться о своём выродке. Даже если бы меня не было…

А с другой стороны, для чего весь этот спектакль, если не для меня одного? Что вновь подводит к вопросу: не происходит ли всё это… как бы это помягче сказать… в подкорке моего сознания? То, что я могу внятно мыслить и записывать, ещё ни о чём не говорит. Ни один псих не признается, что нуждается в лечении — ни своему врачу, ни самому себе. Какую модель поведения мне избрать? Щипать себя до потери сознания, резать ножом, надеясь, что боль снесёт все плотины — кто бы их там не выстроил? Стараться вести себя как обычно и принципиально не замечать потусторонних явлений квартиры?

Я представил, как бы я попробовал игнорировать человека в кресле, и хмыкнул.

По пути с кухни я заглянул в ванную. Раковина выглядела как обычно; разве что следы от алых кровавых ручейков ещё заметны на белом фаянсе. Никто, конечно, не удосужился поставить на место круглую металлическую решётку, которая вместе с отвёрткой лежала на бачке унитаза. Я не стал заглядывать внутрь. Я присел и исследовал трубы под раковиной. Они всё ещё были живыми. Справившись с лёгким отвращением, я провёл по ним ладонью. Тёплые и влажные. Податливые, как свиная требуха. Оно и было требухой — только на первый взгляд могло показаться металлом с ржавыми подтёками. Пахло, как в погребе, дубильной мастерской. Свежевыделанной кожей и ещё, немножечко, кровью.

Я отдёрнул руку, когда узел труб запульсировал и подался ко мне. Он раздвинулся, обнажив белый дряблый орган — то, что прежде было сантехническим стаканом. Прямо на меня смотрел алый, налитый кровью сосок, с его кончика срывались и с глухим стуком касались плиточного пола капли белого молока. Я почувствовал как заворочался кишечник — мои внутренности отвечали на танец водопроводных труб своим ритуальным танцем.

Я вылетел из ванной, едва не поскользнувшись в луже натёкшей неведомо откуда жидкости у порога. Крошечные водомерки бросились врассыпную. Эмбрион кричал, лёжа в своей импровизированной колыбели, скользкий, красный и твёрдый, как недоваренная фасоль. Я вновь завернул его в свою рубашку, подобрав рукава, чтобы не дай бог за что-нибудь не зацепиться, и вернулся в ванную. Опустился на корточки и держал ребёнка на вытянутых руках, ожидая пока девочка насытится. Старался не смотреть, как по бледному мешку с жидкостью пробегает дрожь, и всё равно смотрел.

Это было очень странно, но в то же время как-то… естественно, что ли?

Я стал в четыре раза более бдительным, трижды против прежнего подозрительным, по пять раз проверял любую мелочь, отрастил две пары дополнительных глаз… словно волчица, которая обзавелась потомством. Скорее всего, порождения квартиры не смогут тронуть Акацию, но всё же… всё же. Она сама — порождение, гнилой плод заражённого дерева. Зачем я пригрел эту гадюку? Одним биением своего крошечного, наверняка тоже искорёженного, сердца она вносит разлад в слаженную работу моего организма. Чёрт! Угораздило же меня вляпаться! И нет рядом чащи, куда можно отнести уродца! Так-то. Её крики будут преследовать меня до смерти — её или моей.

А может, это своего рода испытание?

Совершенно разбитый, я бродил по дому. Ни на один из вопросов, конечно, не было ответа.

5.

Раскрыв зонт и убрав уродливую открытку в бумажник, Юра бездумно побрёл вдоль дороги. Неприятная догадка появилась, когда он впервые задумался о природе людей-из-лужи, как он начал их про себя называть, но оформилась только сейчас. Клоуны, которые до смерти напугали того мальчишку, Федьку… если бы они с Алёной завели привычку гулять в дождь и встретили этих людей сейчас — как сложилась бы у их ног зеркальная мозаика?

Хорь был уверен, что знает ответ.

Он ускорил шаг, пробегая глазами таблички с названиями улиц. Как бы теперь найти тот дом? Нужно поговорить с родителями Федьки. Остаётся надеяться, что ещё не слишком поздно. Клоуны и мужчина из кафе делали, в сущности, одно и то же — давили на психику, используя довольно жестокие методы. Полицейский, возможно, имел те же намерения в отношении него, Юрия. Как любой здравомыслящий человек, он считал, что его нелегко толкнуть за грань, где идея свести счёты с жизнью вовсе не кажется такой безумной, но…

Но.

В этом городе возможны и не такие вещи. Куда более жестокие, они ждут своего часа, чтобы проявиться во всей красе, и Юра Хорь был подсознательно уверен, что скоро их увидит.

Глава 13

Коробка с жёлтой лентой

1.

Рассвет застал молодого учителя в нужном дворе. Было ещё слишком рано для алкоголиков; Юра заметил лишь одного, спящего под детской горкой. Похож на груду разлагающихся внутренностей со скотобойни, которые выбрасывают за дверь, вызывая ленивое любопытство у объевшихся собак. Хорю бомж напомнил о происшествии в лесу. Он поторопился проскочить к знакомому крыльцу как можно быстрее, однако затылком почувствовал, как человек под горкой зашевелился и поднял голову. Больше никого не было — ни единой живой души. Хорь увидел на одном из балконов в доме на другой стороне двора лицо, но, присмотревшись, понял, что это картина с изображением женщины, которую зачем-то прислонили к стеклу.

Упавшее на дорогу дерево распилили и чурбаки побросали на газоне; по свежим спилам ползали слизни. На подъездной дорожке стояла «Тойота», пикап, такая, что была популярна у успешных предпринимателей начала девяностых — уже в те времена она производила впечатление ретро-автомобиля.

Он позвонил. Кто-нибудь должен быть дома. Под навесом перед дверью слева плетёное кресло, справа — чёрная кадка с чахлыми цветами, в которой валялись окурки. Цветы тянулись к дождю, мечтая зачерпнуть своими венчиками хоть немного воды, но уже догадывались, что их судьба — умереть прямо здесь, в двух шагах от живительной влаги.

Не услышав ответа, Юра ещё раз надавил на звонок, потом в сердцах ударил дверь ногой. Он не посмел обернуться, когда скрипнули качели, что находились примерно на полпути от детской горки, под которой спал бездомный. «Шорх… шорх…» — не что иное, как шаги по траве. В отражении занавешенного изнутри окна Юра увидел, как к двери приближалось… нечто. Чёрное пятно, горка сигаретного пепла. Вспомнив об отношении местных жителей к дождливой погоде, Хорь тихо чертыхнулся. Скорее он свернётся на продавленных ступенях в клубок и превратится в огромную каракатицу, чем кто-нибудь сподобится ему открыть.

Но, как сказал Брадобрей, высокий клоун с объёмистым пузом, обитавшие здесь люди не были коренными жителями. Что-то загрохотало, потом послышался тяжёлый, угрюмый голос:

— Лиза, чья это обувь стоит прямо на дороге?

Спустя несколько секунд:

— Как это моя? У меня никогда не было таких туфель. Они больше похожи на гробы, чем на что-то, что может носить мужчина, который приносит в дом деньги.

— Эй! — крикнул Юра и ударил в дверь кулаком. — Откройте, пожалуйста! У меня к вам разговор. Это касается вашего сына…

На словах «вашего сына» дверь распахнулась так резко, что Юра чудом успел сместиться на ступень ниже. На пороге стоял коренастый мужик, голый по пояс, с уродливыми, похожими на картофельные клубни, плечами и ассиметричным торсом. Семейные трусы доходили ему до колен. Подбородок обрамляла чёрная бородка, под нижней губой алела красная аллергическая сыпь. Глаза жёсткие и колючие, словно два морских ежа. Волосы средней длинны, без какого-либо намёка на приличную стрижку, на висках слипались и походили на мокрую крысиную шерсть.

— Я школьный учитель, Юрий меня зовут, — сказал Хорь, не слишком понимая, что собирается делать и говорить дальше.

— А-а, — протянул мужик с какой-то зловещей радостью. Он поднял руку, и Юра увидел, что в кулаке зажаты мятые купюры. — Думал, снова инкассаторы. Не, не они, а эти… как их… коллекторы. Но у меня есть деньги. Я немного скопил и собирался вернуть часть долга. Но теперь я вижу: ты не стоял с ними даже рядом, сынок.

Последнее слово прозвучало до того покровительственно, что Юра оглядел себя, пытаясь понять, что побудило этого мужлана так его назвать. В свитере и брюках, владелец которых пропал когда Хорь и сам ещё сидел за школьной скамьёй, и очках а-ля полковник Сандерс он выглядел молодящимся старичком, которого затянуло в машину времени. Но даже если не принимать во внимание моду восьмидесятых, которой поневоле увлекался Юра, хозяин был всего-навсего лет на десять старше.

Мужчина повернулся, голос его прокатился по дому:

— Эй, Лиза! Тут из школы пришли. Твой сын в кои-то веки натворил какую-то херню. Хочешь послушать?

— Нет-нет, — Юра замахал руками. — Я не его школьный учитель, и Федька на самом деле очень милый малыш.

— Нет? — недоверчиво спросил хозяин. — Жаль. Я-то уж надеялся, что сынок наконец задал кому-нибудь трёпку. Ну, допустим. Тогда какого чёрта ты поднял меня с постели в такую рань? А, я всё равно не спал. Но ты разбудил Лизку. Еврейский хмырь из поликлиники — лучший, как говорят, врач в Москве, который не обдерёт тебя как чепушилу на зоне — сказал, что ей нельзя волноваться.

— Простите, пожалуйста, — Юра покосился на отражение в стекле и увидел, что чёрный силуэт за спиной пропал. Растворился в воздухе, будто его и не было. — Я не имею никакого отношения к вашему сыну, более того, в этом городе я нахожусь всего несколько дней. Но тем не менее пришёл поговорить именно о нём.

Брови поползли вниз. Мятые купюры исчезли в кармане трусов. Одну долгую секунду Юра думал, что хозяин сейчас схватит его за грудки и отправит в короткий полёт на проезжую часть, но тот отступил, придерживая дверь.

— Ну заходи, раз так. Можешь не разуваться.

Юра ступил за порог, испытывая что-то вроде облегчения. Единственная лампочка без абажура едва разгоняла полумрак. Полки с выдвижными ящиками казались ячейками в холодном хранилище крематория. От одежды на вешалке пахло нафталином. Сплющенные пивные банки, сложенные в мешок, воняли кислятиной. Юра осторожно перешагнул возникшее на пути препятствие. Хозяин носил обувь, наверное, сорок восьмого размера. Неясно было, как он вообще мог спутать свои ботинки с чьими-нибудь другими.

Дальше — то, что можно назвать залом, со старым кинескопным телевизором, продавленным диваном кофейного цвета, с грязными тарелками и яблочными огрызками, раскиданными где попало, со старой детской кроваткой, к которой прислонена сушилка для белья; с несколькими тусклыми портретами на комоде у левой стены — два из них зачем-то повёрнуты к стене. Телевизор работал, демонстрируя рекламу на первом канале, звука не было.

Наверх уходила лестница с захватанными перилами. Вот прямо здесь они с Алёной стояли, пялясь на коробку, которую вручили пареньку клоуны.

Юра заметил, что дверь в ванную (на ней красовалась табличка, изображающая писающего в горшок мальчика) приоткрыта, и оттуда на него смотрит Федя. Изо рта торчит зубная щётка, по подбородку стекает белая слюна, капая на майку с черепашками-ниндзя. Белокурые волосы стоят торчком после сна.

Юра кивнул мальчишке и внезапно почувствовал, что ноги сейчас перестанут его держать. Он схватился за борт детской кровати, едва не порушив баррикады из хлама. Гладкий лоб мальчишки казался стеклянным, а в глазах… в глазах, в которых секунду назад было удивление, смешанное с узнаванием, сейчас какое-то новое чувство. Беспросветная покорность судьбе. Юра не видел такую даже в глазах животных в зоопарке.

— Наверх, — буркнул мужчина, подтолкнув учителя в спину. Хорь отвлёкся, а когда вернул свой взгляд к ванной комнате, мальчик уже захлопнул дверь. — Меня Ваней звать. Друганы Вано кличут… а тебя? Юра? Ну, хорошо, Юра… Вот, что я тебе скажу. Что касается сына — я бы хотел, чтобы «милый малыш» стал мужиком. Забитый он какой-то, затюканный. Раз уж ты здесь, может, расскажешь, что с ним происходит в школе?

Он окинул Юру тусклым взглядом и сказал:

— А, ну да…

В молчании они поднялись в уже знакомую Юре комнату, где разобранная кровать походила на логово какого-нибудь падальщика. Хозяин явно не привык принимать гостей.

— Лиза, принеси кофе, — крикнул мужчина. Супруги его нигде не было видно. Юра почувствовал себя неловко. Она, наверное, не одета. Он хотел отказаться, но, взглянув на грязные, потрескавшиеся локти Ивана, будто работа того заключалась в том, чтобы, двигая ими, пробивать себе дорогу прямо на дно жизни, не посмел. Вместо этого Хорь решил поскорее приступить к делу.

— Вы видите меня в первый раз, но я уже однажды был в этом доме.

Хозяин грузно опустился на диван и молча указал гостю на кресло у окна. Здесь тоже был телевизор, только поменьше; как и его собрат, он выдавал мутную картинку без звука. Ухоженная женщина с кукольными волосами как раз рекламировала новый пылесос. Надо думать, совершенно бесшумный. Юра подумал, что в одной из следующих сцен она будет пылесосить пол в комнате у спящих детей.

— Это случилось в прошлую пятницу, — продолжил он. — Вы как раз находились в отъезде. Здесь был только малыш. Мы с женой шли мимо и видели, как в окно по пожарной лестнице влезли двое людей, одетых как клоуны.

Иван молчал. Волоски на его спине и плечах, стоявшие дыбом, навевали мысли о человекоподобном медведе. Юра запнулся, подумав, что соседи вполне могли рассказать этой семейке, как всё было. Что они с Алёной пришли вместе с клоунами, а потом сбежали, как тати, которые делили добычу до самого утра.

— В общем, — сказал Юра, уже не веря в то, что его история окажется в глазах этого мужлана достаточно правдоподобной, — дверь оказалась не заперта. Мы зашли посмотреть, что здесь происходит. Сын вам что-нибудь рассказывал?

— Нет, — мужчина слушал теперь очень внимательно. — Ни слова.

— Может, вашей жене?

— Давай дальше. Не томи.

— Эти клоуны запугивали мальчишку.

Юра вкратце описал ход диалога, умолчав о подарке, который оставили клоуны. События могли, по его мнению, разворачиваться в двух направлениях: либо Федька выкинул эту гадость в мусорный бак (что бы там ни было, это не могло оказаться ничем хорошим), либо оставил себе. Что, если папаше это не понравится? Что, если он озвереет и начнёт орать? У мальчишки и так, похоже, нервы ни к чёрту… Наилучшим выходом, наверное, был бы разговор с матерью — с глазу на глаз.

— Скверно, — сказал Иван. — Я уезжал. Приходится чесать на работу за сорок километров. Я прораб, а здесь никто ничего не строит. Ублюдки скорее подставят ведро под течь в потолке, чем вызовут хорошего мастера залатать крышу. Мы переехали сюда полтора года назад, весной тринадцатого. Настоящая дыра, но этот прощелыга-врач сказал Лизке, что лучшего места, чтобы привести в чувство мальчонку, не найти. Не в лесу же жить, правда?

Пошарив за кроватью, хозяин извлёк початую бутылку. Откупорил её. По комнате разнёсся горький неприятный запах.

— Послушай, а давай-ка жахнем, учитель? Что-то так тошно сегодня.

Юра потерял дар речи. Он уже не очень хорошо понимал для чего вообще сюда пришёл. Наверное, просто удостовериться, что с мальчиком всё в порядке.

— Я, пожалуй, откажусь, — сказал он. — Эти люди…

— У тебя никогда не было чувства, что ты гниёшь заживо? — перебил Ваня. Его голос звучал размеренно, словно вращение перемалывающих воду жерновов электростанции, но было в нём что-то леденящее душу. — Я будто не живу больше с некоторых пор, смекаешь? Мальчишка вот болеет. Рядом с ним нельзя шуметь, даже громко говорить… это болезнь такая, если что. У него якобы в голове всё просто взрывается. Я кумекал одно время, что он просто притворяется, чтобы нас с мамкой довести, но не может же пацан впадать в истерику, когда рядом проезжает поезд? Он головой начинает биться так, что сопли кровавые текут…

Он сокрушённо покачал головой и опрокинул в себя добрую часть зловонного зелья.

— Где ваша жена? — спросил Юра так бережно, словно ему нужно было нажать на лбу жилистого, вспыльчивого строителя малюсенькую кнопку.

— Где она? — произнёс мужчина. — Была где-то здесь. Лиза, ты принесёшь человеку кофе или нет?

— Не нужно мне кофе, — сказал Юра. — Мне бы просто с ней поговорить. По поводу мальчика.

— А, это, — сказал он. — С ним всё будет в порядке. Лизка-то у меня, великая оптимистка. Говорила, что всё наладится. Нам-де просто нужно свыкнуться со сменой обстановки. Она свыклась, мальцу полегче, а я вот заболел. Думал она уйдёт, когда я руки распускать начал, даже специально иногда старался посильнее обидеть, но нет… крепкая она у меня. Бой-баба. А докторишка этот на говно изошёл, когда пытался меня убедить, что она чуйствительная натура.

Он сплюнул и мрачно взглянул на гостя.

— Она-де его с частным визитом посещала. Можешь себе такое представить? Чтобы моя жена — да к мозгоправу! Сын-то с бубенчиками в голове, тут уж ничего не поделаешь… Я её достал после этого так, что она мне на ладони осколком разбитой тарелки шрам оставила. Вот, посмотри.

— Мы не знакомы… — напомнил Юра, но замолчал, увидев, что Иван снова общается со своей бутылкой и вряд ли его слушает.

Отведя взгляд, Хорь увидел две подушки с засаленными углами. Одна была чуть более грязной, чем другая. Та, что почище, должно быть, принадлежала Лизе. Его жена, наверное, лёгка как пушинка, — подумал Хорь, и только поймав изучающий взгляд Ивана, понял, что произнёс эту фразу вслух.

— Лёгка? — сказал он. — Пушинка? Нифига себе, пушинка! Килограмм под восемьдесят весу.

Его возмущение было искренним, но вместе с тем каким-то неестественным. Как игра плохого актёра. В том, что Ваня не был хорошим актёром, Юра был уверен так же, как и в том, что сам он разбирается в геометрии не хуже среднестатистического восьмиклассника. Подушки всё ещё занимали его внимание. Если на левой красовалась огромная вмятина, очевидно, принадлежавшая голове хозяина, на правой явно никто не спал.

— Как давно она ушла?

— Чего? — теперь презрение в голосе хозяина мешалось с искренним возмущением. — Лиз, ты слышала? Профессор говорит, что ты ушла… ты у меня жену, что ли, отбить хочешь?

Юра не хотел. Он уже знал, что, исключая малыша, в доме больше никто не живёт. У него не было фотографической памяти, не было феноменальной внимательности, но и того что есть хватило, чтобы собрать воедино все мелкие детали и сделать выводы. Несколько гнилых яблок на журнальном столе, вокруг которых кружились мухи, одно слегка надкусано. Иван не мог надкусить яблоко, Юра был уверен, что если он и ел их, то съедал целиком, возможно, вместе с огрызками. Как импортная соковыжималка. Место укуса уже в прошлый раз было тёмным, а яблоки высохшими, теперь же они, похоже, стали домом для самых разных насекомых. Стеклянная кружка с нарисованными кроликами, на дне остатки кофе, следы лака для ногтей на ручке. Сотовый телефон на телевизоре — в ярком розовом чехле. Всё это было и в прошлый раз, когда они с Алёной торопливо шествовали через комнату на помощь мальчишке.

— Вы сами от себя её оттолкнули. Я хоть и не психолог, но работа школьного учителя тоже требует некоторой доли проницательности.

Хозяин сидел, свесив ладони между колен. Он не отрывал мрачного взгляда от Хоря. Неуютное, скользкое чувство поднималось вверх по пищеводу. Юра постучал себя ладонью по груди.

— Нет никакой Лизы, — стараясь звучать как можно убедительнее, прибавил он. — Она покинула вас, по меньшей мере, неделю тому назад. Спросите у сына, если не верите. Только, пожалуйста, не орите на него. Уж он-то точно ни в чём не виноват.

— Я с ним не разговариваю, — процедил Иван. Сквозь застывшую, почти гипсовую маску лица впервые проклюнулась неуверенность. — Хилый больно. Но моя Лизка… она здесь, в соседней комнате. Занимается какой-нибудь работой по дому. Она всегда крутится как волчок.

Чувствуя, что уже близок к цели, ощущая, как ладони покрываются потом, Юра пошёл на новый виток. Он успел сказать: «Её нет, признайте…», когда дом содрогнулся. Это был мощный одиночный толчок — так живая рыба, которую хозяйка принесла с рынка, бьёт хвостом при прикосновении ножа. Дом содрогнулся от самого фундамента до конька крыши. Стекло пересекла косая трещина, пузырьки с духами упали один на другой. Дверь, которую хозяин затворил за собой, распахнулась. Бутылка опрокинулась, но Ивану было всё равно. Он вскочил и торжествующе расхохотался.

— Лиза, этот упырь пытался меня убедить, что ты ушла! — сказал он, обратившись к двери. — Но я-то знаю, что ты здесь. Ты всегда рядом, моя ягодка!

Юра крепко стиснул левой рукой правое запястье, стараясь не позволить всему этому безумию утянуть себя на дно. Повернув голову, он увидел верхнюю ступеньку и деталь какого-то конструктора, красную, как капля крови.

Ничьё больше присутствие не ощущалось.

Хозяин вновь сделался серьёзным. Он встал, деловито оправив трусы. Под его ногами, обутыми в дырявые тапочки, хлюпал алкоголь. Запах стал невыносимым.

— Ты уйдёшь отсюда сейчас же, сам, или я тебя вышвырну.

Будто решив, что хлипкий очкарик останется жить у него в кладовке, периодически показываясь, чтобы повесить на уши ещё одну безумную теорию, Иван прибавил:

— Мне следовало голову тебе оторвать за такие шутки, но так уж вышло, что я сегодня в благодушном настроении.

Уже на крыльце Юра сделал последнюю робкую попытку вернуть внимание отца к насущным проблемам. Лиза могла оставаться видимой только ему одному сколько угодно — клоуны же были реальны. Были реальны и слова, что они говорили мальчишке.

— Приглядывайте за сыном, пожалуйста…

Дверь с треском захлопнулась.

Несколько минут Юра стоял на ступенях, разглядывая передние фары пикапа. Потом заглянул в кабину. На пассажирском сиденье валялись окурки и банки с энергетиком, в ногах — ящик с какими-то инструментами. Дождь молотил по макушке, но Юра не торопился раскрывать зонт, ожидая, пока влага немного причешет путающиеся мысли. Может ли он, зная правду, оставить всё, как есть? Подумать только, люди живут, добровольно заворачиваясь в паутину, превращаясь в пухлый кокон. Кто эти araneae, членистоногие паукообразные, что пируют на чужих костях?

В пустой, высосанной досуха оболочке не остаётся ни страстей, ни любви. Она принимает простые правила, брошюру с которыми ненавязчиво кладут ей на журнальный столик, и живёт дальше. Как буддист, достигший просветления, только наоборот.

Блог на livejournal. com. 14 мая, 18:15. Движение вниз.

…Сегодняшнее утро я встретил у окна, не смея пошевелиться. Наверное, я втайне боялся, что даже движение пальца способно разрушить этот дом до основания. А между тем с домом что-то происходило. Вот только никто этого кроме меня не видел. Дед Филипп, сосед со второго этажа, сидел на лавочке, наблюдая взглядом старого лётчика-испытателя (кем он в прошлом и являлся) за возней внуков на детской площадке. Рядом тёрлось несколько ворон, которых, видимо, что-то привлекло. Когда одна из них подбиралась опасно близко к детям, старик молча поднимал свою палку. Я мог разглядеть его в деталях: очки с толстыми линзами, бороздки на губах, перетекающие одна в другую… хотя раньше сверху видел только шляпу. Сейчас же мой воздушный шар выпускал воздух. Я беспомощно оглядывался, пытаясь понять где же течь, и беспокойно водил языком по губам.

Приехала коммунальная служба. Где-то прорвало водопровод. Бабульки собрались обсудить столь важное событие. Приложив ухо к холодному стеклу, я мог слышать голоса. Бормотание становилось всё более различимым; оно было на удивление эмоциональным. Я понял, что весь дом со вчерашнего вечера сух, как забулдыга на мели — все родники пересохли.

Я не собрался в путешествие на кухню или в уборную. И так ясно, что вода побежит из кранов как ни в чём не бывало. Возможно, она теперь берёт начало из неких подземных источников. Из неоткрытых рек или загадочных пресных морей.

И всё же, как быть с тем, что мой дом медленно уходит под землю? Разуйте глаза, люди!..

2.

Бродяга, что спал под детской горкой, пропал. На улице по-прежнему никого. Земля парила, туман, который получался там, где соединялась почва, асфальт и небесная вода, стелился так низко, что казался струями текущей куда-то реки. Юра закрыл глаза и представил, как эти потоки низвергаются в озеро. Было довольно прохладно.

Мысли о пареньке вернули его к действительности. То, что молодой учитель увидел в его глазах, когда их взгляды пересеклись в прихожей… не просто рядовая эмоция, не недоверие к едва знакомому человеку, а бегство внутрь себя, сопровождающееся сверканием детских пяток.

Отчаянный прыжок в бездну, потому что альтернатива гораздо страшнее.

Засунув руки в карманы и взяв под мышку зонт, Хорь обогнул дом, разглядывая окна. Комната паренька должна находиться на первом этаже, под лестницей. Вот крошечное окошко ванной комнаты, а следующее… да, наверное, именно это. Не задёрнутые салатовые шторы, кадка с кактусом на окне, пластиковый трансформер. Окно находилось на высоте человеческого роста; даже встав на цыпочки, мужчина видел только потолок.

Оглядевшись, Юра увидел заросший сорняками участок, посреди которого чахла слива, покосившийся забор, за ним — тропку, перегороженную остовом запорожца, снова забор, и, наконец, заднюю стену частного дома на соседней улице. Рядом валялось несколько чёрных ящиков из-под стеклотары — одно время там, видимо, размещался пункт приёма. Юра бегом бросился туда. Через пару минут он уже стоял на двух ящиках, поставленных друг на друга, приспособив третий как ступеньку.

Комната мальчишки обставлена старой, неуклюжей мебелью. На открытых полках рядами стояли книги с яркими корешками. Кровать, обтянутая грязно-зелёным велюром, аккуратно застелена покрывалом, напоминающим по текстуре морское дно. Несколько бестолковых трёхногих табуретов, конструктор в коробке из-под солений фирмы «Дядя Ваня», комками лежащие на полу футболки, рулон обоев глубоко под столом… На самом столе синий рюкзак, рваный возле молнии и небрежно заштопанный отчаянно-белыми нитками. Юра чувствовал себя так, будто сунул голову в забытый на остановке пакет, а там — чей-то сокровенный, очень личный сон. Этот город доказал, что может оперировать понятиями за гранью разумного и преподносить нереальные вещи как нечто обыденное и всем известное.

Мальчик сидел на полу, в профиль к окну, что-то неотрывно наблюдая. Он подобрал под себя ноги, спина неестественно прямая, как никогда не бывает у ребят его возраста. О Федькином изъяне напоминали немногие вещи — например, наушники, вроде тех, что используют на стрельбище или производстве, чтобы убрать внешние шумы, или несколько блистеров с таблетками, разбросанных по столу. И всё же Юра сразу их отметил.

Вцепившиеся в карниз пальцы медленно белели.

Здесь много вещей принадлежащих, должно быть, Фединой матери. Жестяная коробка с бусами на подлокотнике кровати. Несколько аудиокассет в коробках, с песнями Пугачёвой и Эдуарда Хиля. Сделанный умелыми, нежными руками бумажный ангел, подвешенный к люстре — он медленно поворачивался вокруг своей оси. Пара поношенных женских перчаток. Наконец, развёрнутое письмо на коленях у мальчика, тетрадный лист с двумя загибами, на котором угадывался стремительный, аккуратный женский почерк. Письмо… сыну? Прощальное послание? Из оконного проёма Юру окатило такой волной тоски, что он едва не прикусил губу. В отличие от отца, сын прекрасно понимает, что матери больше нет рядом. Почему он не принимает мер? Боится, что чтобы достучаться до отца, потребуется больше сил, чем у него есть? Или просто понимает всю тщетность этих усилий?

Проследив за взглядом мальчишки, учитель увидел на столе то, чего боялся: ту самую чёрную коробку, похожую на школьный пенал. Жёлтая лента была на месте, только вместо пышного банта узел. Федька разглядывал её, точно зная, что там внутри и для чего это может пригодиться.

— Эй, — сказал Юра достаточно громко, чтобы его услышали внутри. — Я тебе не враг!

Мальчик не шевелился.

3.

Как и обещали, они придут вновь, на этот раз, чтобы замучить его до смерти. Папа здесь не поможет. За последнюю неделю отец всё реже возвращался к реальности, всё чаще пугался своего небритого, угрюмого лица в зеркале. Мужчина, что беседовал с отцом наверху, как буревестник перед грозой, и, увидев его в коридоре, Федя понял, что все надежды тщетны. Они скоро будут здесь.

Он откладывал этот момент долго как мог, но час настал.

Самое время открыть коробку и пустить в ход её содержимое. Универсальное средство для побега, который непременно удастся; за прошедшее время мальчик собрал немало информации о том, как этим пользоваться и чего делать не следует: не заметёшь следы, будешь недостаточно расторопен, и тебя найдут. Найдут и вернут в эту каморку, туда, где за стеной слышна ругань, а язвительные голоса сверстников, которые, чтобы досадить ему, забираются на брошенную машину и прыгают на ней, вопя во всю глотку, устраивают в голове чёртово рождество с яркими, размытыми огнями и колокольным звоном.

Он читал о самураях, что сочиняют стихи перед тем, как совершить сэппуку, и намерено подражал суровым, невозмутимым воинам прошлого. Ничего путного сочинить не выходило, поэтому мальчик просто сидел, хмуря брови и поглаживая мамино письмо, ощущая пальцами места, где ручка касалась бумаги уверенно, как удар открытой ладонью по плечу, и почти не ощущая места, где рука начинала дрожать, а текст был почти нечитаемый.

Смотрел на чёрную коробочку, ожидая, когда буря эмоций уступит место ледяному спокойствию, и если вы думаете, что дети на такое не способны, то очень сильно ошибаетесь. Дети умеют всё, что умеют взрослые. По сути, взрослые всего лишь повторяют за детьми, копируют то, чему научились в далёком детстве во время одного из сеансов еженощной связи с космосом.

Когда мальчик привстал и, уцепившись за ножку стола, потянулся к коробке, Юра ударил обеими ладонями по стеклу. Громкий звук должен был напугать мальчишку, швырнуть его на пол и заставить мышцы сокращаться в судороге… по крайней мере, это спасло бы его от задуманного самоубийственного хода конём прямо под удар чёрного ферзя. Но Федька не слышал. Рука его взметнулась, как белый флаг, и вот уже коробка у него в руках. Жёлтая лента упала на письмо.

— Нет! Положи это! Брось! — заорал Юра, снова и снова ударяя руками по стеклу.

— Эй! — голос, раздавшийся прямо над головой, был похож на рык медведя. — Глазам своим не верю. Это что, опять ты?

Юра поднял взгляд и увидел голову в открытом окне спальни, в которое они с Алёной проникли несколькими днями ранее. Вода текла по волосам хозяина и стекала двумя струйками с ушей. Одна из них со звоном разбивалась о сливную трубу.

— Ваш сын вот-вот совершит что-то страшное, — сказал Юра, тыча пальцем в окно. — Остановите его!

— Ты достал уже со своими шутками. Посмел на мою жену наговаривать, ушла-де, а теперь про сына будешь истории всякие сочинять?

Складки кожи, собравшиеся под глазами Ивана и демонстрирующие крайнюю степень гнева, неожиданно разгладились. Он сказал спокойно и вроде бы даже по-доброму:

— Не совершит он ничего. Здесь он сидит, у меня, мультики смотрит. Иди-ка ты, мужик, домой.

Он положил руки перед собой, опёрся на них и высунулся сильнее в окно, чтобы разглядеть, на чём стоит Юра. Вода, шипя, барабанила его по спине, дорожками скользила меж рёбрами, лилась в чёрную, обугленную дыру между сосками. Эта дыра была больше чем у Саши. Снизу учитель видел, как в неровном круге, ограниченном сомнительного качества плотью, клубятся облака.

Ладони вновь поднялись и вновь с силой опустились на стекло. Со звуком, достойным зубовного скрежета, оно треснуло. Ящики качались под ногами, и вообще были достаточно ненадёжной опорой. Федька открыл коробку со смятыми углами и зачарованно уставился внутрь. На переносице собрались капельки пота.

Сверху раздался взбешённый рёв. Пока он сбежит по лестнице, у меня будет немного времени, — подумал Юра. Ещё один удар, последний, и стекло лопнуло, как водяная плёнка. На руках появились багровые полосы, ладони саднили, но даже этот мощный импульс едва мог колыхнуть нервы, превратившиеся в металлическую проволоку.

— Федя! — крикнул учитель, пытаясь залезть на подоконник. Мальчишка не подавал признаков внимания. Щуплые плечи под майкой становились всё тоньше, всё менее различимы, будто между мужчиной и мальчиком бушевала песчаная буря. Шея превратилась в тонюсенькую, не толще мизинца, перемычку между овалом головы и трапецией-телом.

Юра бросил ещё один взгляд наверх и, не удержавшись, свалился в траву. В спину впились шипы дикой розы. Именно в этот момент он понял, насколько глубоко ушёл от простого и бесхитростного дневного света — туда, где блуждают чудовища. Словно во время купания в ванной он провалился в сливное отверстие, осознав это, только когда понял, что руки плотно прижаты к телу, и потереть мочалом спину нет никакой возможности.

Вместо того чтобы уйти вглубь дома и сыграть сердитую рапсодию на клавишах лестницы, Иван вылез в окно. Только снаружи оказался уже не он. Это неуклюжее, похожее на паука существо с дырой посередине, с огромной пастью, с лошадиным задом и конечностями, которые гнулись под совершенно немыслимыми углами. Он висел на фасаде кверху ногами, цепляясь за облицовочный кирпич, как одержимая дьяволом старая баронесса в дурном мистическом фильме. От нижнего белья остались лишь лохмотья; вместо них вниз свисали два кожаных мешка, отдалённо похожие на гениталии. Форма черепа больше не напоминала человеческую, а глаза утоплены так глубоко в кожаные складки, что их было едва видно. Язык выглядел длиннее, чем Юра мог вообразить, меж зубами он то и дело сворачивался спиралью.

Юра сам не заметил, как оказался по другую сторону забора. Ноги в тяжёлых ботинках скользили по траве, брошенный запорожец поскрипывал, словно делал всё новые и новые попытки завестись.

Красный дом дёргался, как наволочка, в которой запуталась кошка. Сердце бешено стучало, на языке чувствовался вкус крови. Юра больше не мог видеть чудовище, но из распахнутого рта, полного острых, как лезвия, осколков-зубов доносилось: «Не подходи! Ты больше здесь не нужен. Ты сделал своё дело — теперь иди».

Сделал своё дело… прислонившись к крылу сломанного запорожца, Юра изучил раны на руках. Несколько длинных продольных полос, кровь выступает и тут же размывается дождём. Возле левого запястья застрял осколок стекла, стиснув зубы, учитель выдернул его и выбросил прочь. На самом деле, ему были интересны вовсе не масштабы повреждений и не то, останутся ли шрамы. Могли ли эти руки тем или иным образом исправить положение?

Он мог помочь только одним — не приходить сюда. Не взводить курок, который мальчишка поторопится спустить.

Снова подняв взгляд, Юра увидел то, что должен был увидеть. Печальный, далёкий от благополучия район с ценами на квартиру всего в миллион рублей, «отличный старт для молодой семьи», — как говорят риелторы, пряча плотоядную улыбку. И всё, что можно вокруг увидеть, собрано из железных дверей, решёток, отслаивающейся штукатурки. Скреплено проводами в толстой оплётке и взаимным недоверием соседей. Ничего мистического тут не было, а жизнь за окном первого этажа оборвалась очень тривиально.

Под окном, как дохлая, повредившая все кости птаха, валялся сломанный зонт.

— Сын, кончай пялиться в это дерьмо и бегом делать уроки! — донеслось с верхнего этажа. — Через две минуты начнутся новости.

Блог на livejournal. com. 14 мая, 06:11. Сестричка… ты боишься?

…Сегодняшнее утро я вновь встретил у окна, не смея пошевелиться. Движение вниз продолжается, но рассказать я хочу совсем не об этом. Когда носил Акацию к водопою, я обратил внимание на реакцию Анны. Она определённо чувствовала присутствие ребёнка. Девочка силилась развернуться в своей железной тюрьме. Из-за двери донеслось невнятное бормотание, всхлипы. Я замедлял шаг, наблюдая реакцию малышки. Она раздувала щёки, требуя еды, и сучила обрубками: огромный жук, пытающийся перекатиться через собственный панцирь.

«Хочешь на неё посмотреть? — спросил я у сестрички. — Я назвал её Акацией!»

Бормотание смолкло. Она слушала. И, как выяснилось позже, собиралась с силами, чтобы ответить.

«Она ужасна, — продолжал я. — А впрочем… кто из нас может похвастаться титулом первого красавца на деревне? Мы станем украшением любого парада уродцев. Знаешь, а я ведь мог запросто оставить её без еды. Мне это как раз плюнуть! Или взять верёвку, сделать петлю и прекратить все возможные страдания раз и навсегда. Мне бы очень хотелось так сделать. Но… кажется, несмотря ни на что, я всё-таки чуть-чуть остался человеком. Никогда в жизни не думал, что буду нянькой у недоношенного, уродливого эмбриона, которого и человеком-то назвать сложно!»

И — клянусь, я снова услышал это — мне ответили! Ей-богу! Сначала это был скрип, как ногтями по металлу, или будто где-то пытались настроить старый микрофон. А потом этот звук удивительным образом трансформировался в голос:

«У… бить…»

Я остановился, забыв, что лучше бы держаться на порядочном расстоянии. Ребёнок начал раздувать живот в два раза чаще.

«Зло… ба… Пока… не… поздно…»

И всё. Но эти слова я расслышал ясно. Были другие, но они вновь сплавились в навязчивое, пугающее бормотание без смысла и цели, будто я прятался здесь, за запертой дверью собственной квартиры, от чокнутого, что бродит по лестницам и пугает жильцов.

И вдруг растущие из стены волосы встали колом, как пики, нацеленные в сердце — на этот раз не в моё, а в сердце Акации. Я шарахнулся в сторону кухни, наступил на какое-то насекомое — панцирь явственно хрустнул у меня под ногами, — влетел затылком в паутину. Вот чёрт! Ну и мерзкое же ощущение…

4.

На этот раз никто не торопился открывать.

Алёна дёрнула ручку соседней двери, но вспомнила, что птица теперь живёт у неё, а значит, больше не было причин для нахождения старухи в квартире, где жил Валентин. «Реальность расслаивается», — было написано чёрным маркером на белёной стене возле распределительного щитка. Надпись выглядела старой, хотя в прошлые разы Алёна её не замечала. «Слишком очевидно, — подумала она. — До тошноты банально».

Ничего кроме этих бестолковых эпитетов в голову не лезло.

Возможно, соседка просто ушла за продуктами. Сорок минут туда, сорок минут обратно… дальняя дорога к ближайшему гастроному. Алёна не часто задумывалась о старости, но иногда накатывало что-то, что заставляло её чувствовать страх перед бытовыми мелочами, которые с десятилетиями становятся всё больше, растут, как опухоль. В детстве ты появляешься на кухне, как волшебный джинн из кувшина, пододвигаешь табуретку, становишься на неё и, насвистывая, режешь для маминой стряпни перец, заглядывая внутрь каждого, как под крышку сундука с сокровищами. А через пять-шесть десятков смен времён года это простое действие станет требовать почти сознательной координации движений.

С досады девушка дёрнула на себя дверь… и та неожиданно поддалась. Вот тебе на! Старая забыла запереть дверь. Несколько секунд помедлив, Алёна зашла внутрь. Она действовала по наитию, не слишком отдавая себе отчёт в том, какие последствия это за собой может повлечь. В этой квартире не было и не могло быть никакой тайны. Просто жилище старого человека, который настолько погряз в собственном быте, что перестал замечать мерзкий запах от разложившихся в сливной трубе остатков пищи, от сгнивших на балконе в ведре яблок. Алёной двигало чистое, незамутнённое любопытство, возвращающее её в детские годы.

По крайней мере, при желании она могла бы оправдать себя перед самой собой желанием найти ключ от соседней квартиры и ещё раз там осмотреться.

За открытой дверью туалета белел в темноте сливной бачок. Коридор, повторяя форму буквы «Г», перетекал в кухню. Квартира была двухкомнатной; дверь слева закрыта. Рядом висел календарь за позапрошлый год, испещрённый многочисленными пометками. Верёвки для белья, натянутые с двух сторон вдоль стен, размохрились и расслоились на составляющие. Алёна деловито разулась, прогнала от лица непонятно откуда взявшегося мотылька. Включила свет, полоска которого заиграла на изгибах линолеума, аккуратно огибая дыры.

Приметив череду ключей на вешалке, Алёна тем не менее из чистого любопытства решила заглянуть в дальнюю комнату. Судя по единственному валяющемуся на пороге пушистому тапку, она, должно быть, и принадлежала бабушке.

Открыла дверь и… приросла ногами к полу.

Хозяйка была дома. Маленькая старушка лежала в сером халате лицом к двери на огромной кровати. Из-за одеяла, сбившегося набок, она походила на личинку, что выбралась из разорванного брюха раньше срока и теперь корчится на свежем воздухе, не в силах погрузить своё тело обратно, в спасительную влажную глубину.

Но не это пугало. В конце концов, у смерти, что шествует от дома к дому, редко бывает игривое настроение, чтобы отнять жизнь каким-нибудь необычным способом. Другое дело — человеческая жизнь, которой владелец может вертеть как угодно, по собственному усмотрению, и (при достаточной храбрости или достаточной мере безумия) сложить из неё, как из трамвайного билетика, кораблик, журавля или вообще смять и выбросить вон.

Старуха не использовала свой билетик, чтобы записать программу телепередач. Чутьё подвело Алёну: в этой квартире была загадка. Загадка была в этой женщине, которая провела в Кунгельве почти целый век, спускаясь каждый день по одним и тем же ступенькам и запуская руку в один и тот же почтовый ящик.

Возможно, всё дело в том, что есть на свете места, жители которых с самого детства вынуждены хранить секреты.

И Кунгельв, похоже, в их числе.

Обстановка простая, если не сказать, аскетичная. Помимо кровати, здесь единственный стул, на котором лежал тонометр, несколько засушенных цветов в рамках на западной стене. Из-за одежды на вбитых в стенку крючках помещение больше ассоциировалось с прихожей, чем с жилой комнатой. Когда-то здесь были обои, но потом их содрали, оставив только едва заметный геометрический рисунок на голых известковых стенах. Единственное окно зашторено простой марлей, как в больнице.

Кроме жилого угла, вся остальная часть комнаты была отдана под то, что Алёна, поколебавшись, идентифицировала как алтарь. Будто бабушка однажды завела в комнату потерявшегося бога, древнего как мир, и оставила его тут, сказав: «Теперь будешь жить со мной. Мне совсем не в тягость».

Куда бы ни упал взгляд, везде Алёну преследовал один и тот же образ — висящий вниз головой человек… нет, человекоподобное чудовище, напоминающее корень мистического растения. Фигурки изготовлены из самых разных материалов, рельефные и плоские, изобилующие деталями и весьма условные, иные стараниями старухи или её сына выдолблены прямо в стене, а все вместе в своём единодушном разнообразии напоминали чудовищ из «Книги вымышленных существ» Борхеса. Под ними океан воска, царство фитилей, похожих на маленьких сгоревших человечков. Стоило взглянуть на потолок, как голова начинала кружиться от витиеватых рисунков копотью. Из всех свечей горела всего одна, самая свежая, похожая на пизанскую башню. Видно, её поставили сегодня утром. Два фитилька отправляли к потолку струйки дыма. Несколько коробок не распакованных свечей Алёна заметила в кармане передника, висевшего на крайнем левом крючке.

Если бы Алёну спросили, знает ли она как пахнет одержимость, сейчас она могла бы дать однозначный ответ.

Нужно было бежать отсюда без оглядки, но что-то мягко толкало Алёну внутрь. В ноздри ударял запах воска и тёплого дерева. Она старалась не смотреть на стену с иконками, но та всегда оказывалась в границах бокового зрения. Было в комнате какое-то движение; Алёна попыталась уловить его, зафиксировать с точностью глаза швеи, которая следит за полётом иглы, установить источник… секунду спустя Алёна поняла — вибрация исходит от лица старухи. Ресницы едва заметно трепетали. Поры раскрывались и закрывались. Она жива.

И в этот самый момент старая индианка повернулась на спину и открыла глаза.

— Ты… — прохрипела она.

— Простите, — сказала Алёна. — Я не хотела нарушить ваш покой.

— Мой покой, — губы, текстурой напоминающие пенопласт, слегка изогнулись. — Моего покоя нет давно… он пропал без вести, как когда-то Станислав Петрович, приходившийся мне супругом.

— Значит, всё нормально?

— Нормально? — на этот раз в голосе зазвучало раздражение. Длинные, худые, как у скелета, ладони заелозили по груди, пытаясь найти и заткнуть дыру, через которую утекает жизнь. — Что в твоём понимании нормально? Входить в чужие дома? Я точно знаю, что заперла дверь, перед тем как пойти полежать. Ох, сердце колотится!..

Алёна несколько раз глубоко вздохнула. Её захлестнуло ощущение нереальности происходящего.

— Простите. Это, наверное, ваш сын: его нет дома, он открыл дверь и ушёл… А я здесь не просто так. У меня есть дело.

Она надеялась, что индианка не станет переспрашивать: «Дело?» Это было бы чересчур. Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Птица заговорила. Попугай, помните? Чипса, принадлежала молодому человеку из соседней квартиры, который исчез.

— Ага, — в голосе старухи звучало удовлетворение. — Уж я-то всё помню. Как фотоальбом, где первые картинки чёрно-белые, но всё равно чёткие. Могу прямо сейчас посмотреть на любую из них — и услышать голоса.

— Да! Голоса! — Алёна сама не заметила, как стиснула пальцами край простыни. — Может, вы слышали, чтобы Чипса что-нибудь говорила? Она упоминала при вас вьюнок? Может быть, реку? Или своего бывшего хозяина?

Щуплое тело, пасущееся на бескрайних полях кровати, пронзила дрожь. Ухватив левой рукой угол подушки, старуха несколькими резкими движениями загнала её глубоко под голову. Алёна не спешила помочь. Она думала, что если вызвать скорую помощь, может быть, уже через две минуты по карнизу поползут отсветы мигалок. Две минуты — слишком мало, чтобы набить второй желудок, присосавшийся к стенкам её рёберной камеры, желудок, принадлежащий любопытству.

— Кто это? — тихо спросила Алёна, кивнув на импровизированный алтарь. — Я видела такой символ однажды… нет, даже дважды. Первый раз на шее одного жуткого врача. Думаю, он пытался меня им загипнотизировать. А второй… у Юры, у мужа.

Думаю, Юра тоже что-то знает. Может, даже больше, чем я. Нужно было его расспросить, но он только кричал и совсем не желал меня слушать. Он будто вывернул себя наизнанку.

Из горла старухи вырвался смешок.

— Твой муж уже научился плавать. Скоро увидит воду и захочет нырнуть. Ты тоже, милая. Ты тоже.

Алёна улыбнулась.

— Я люблю плавать. В детстве, помню, папе приходилось меня силком тащить из воды, но, даже оказавшись на берегу, я подходила к ней так близко, что волны доставали до пальцев ног. Строила из мокрого песка замки.

— Это великая глотка, — голос стал едва слышен; он выходил словно через ноздри. Алёна склонилась над постелью. Она чувствовала запах смерти, но не испытывала рвотных позывов. Просто приняла его к сведению. — Великая глотка всему причиной. Я жила здесь всю жизнь, я знаю…

— Вы бредите, — с почти дочерней нежностью сказала Алёна.

— Мой разум ясен, — лицо индианки исказила гримаса. — Это дар великой глотки за то, что я не пыталась уехать. Что я делала вид, что всё нормально. Это жестокое, гнилое создание… но и безразличное тоже. Посмотри на него. Отвратительно, правда? Вокруг нас много отвратительного, но любое живое существо, не спрашивая у нас о нашем к нему отношении, хочет жить. Оно такое же. Ему нет места в нашем мире, не было и тысячи лет назад, но оно жило тогда, живёт и сейчас. Я знаю, о чём говорю. В болотах находили идолы…

— Этому… монстру здесь поклоняются?

Сухой смех звучал как кашель.

— Поклоняйся — не поклоняйся, оно найдёт тебе применение. Наши сыновья и дочери… те, кто родился здесь и вырос… некоторые предпочитают служить ему. Как трутни королеве. Приносят пищу, а иногда сами служат пищей, но всегда с радостью. Самых верных оно делает своими солдатами. А остальные просто живут, стараясь поменьше поднимать голову. Я была такой же, — она причмокнула губами, — но знаешь, милочка, мой Васька всё изменил. Он отступник, он захотел попрощаться с великой глоткой, забыть про неё, и погляди, что с ним стало. Что-то выело его изнутри. Звучит страшно, но на деле — ещё страшнее. Тогда я впервые обратилась по имени к этому чудовищу, я сказала: «Великая глотка, пожалуйста, верни мне моего сыночка, я стану самой верной твоей слугой». Но видно, мало во мне веры, мало преклонения. А я ведь старалась… посмотри, скажешь, что нет? О, как я старалась! Когда я тебе в первый раз помогла, я поняла, что всё зазря, что сынок никогда не станет прежним, а я никогда не стану такой, как они. Как актёры в спектакле падших душ. Таким и Васька был. Тогда я поняла, что ты будешь приходить снова и снова, до тех пор, пока не отнимешь крохи доверия, которые я успела заслужить.

— Простите, — сказала Алёна, не понимая, о чём говорит старуха. Однако слово «актёры» вызвало в ней живой отклик. — Но я не хотела вам зла, честно. Я лишь пытаюсь докопаться до правды. Для меня это очень важно.

— Конечно, — ворчливо сказала индианка. Жёлтые её волосы блестели, словно их намазали жиром. Кожа похожа на воск; казалось, стоит провести по лицу ладонью, как все морщины смажутся и молодость вернётся, как по волшебству. — Тебя ведёт твоя страсть. Я её вижу. Она обезобразила твоё лицо. Как свежий шрам… ты всё больше поддаёшься ей. Кто ты, охотник или жертва? Хм… хм, да, да, вижу. Ты жертва. Так откройся полностью, поддайся своей страсти: именно так и становятся блуждающими под дождём. Неприкаянными. Ты не обязана искать свою судьбу — судьба сама найдёт тебя. Ты пока ещё наполнена, но великая глотка уже тянется, желудочный сок бурлит. Посмотри, разве найдётся на свете хоть что-то, что может её избежать?

Жёлтые, потрескавшиеся ногти скребли по одеялу. Указательный палец вытянулся и коснулся запястья Алёны. Она отдёрнула руку и повернула голову к стене.

Теперь подробности не прятались за схематичностью и условностью. У существа на стене, бесконечно, назойливо повторяющегося, не было глаз, но была пасть; изображённая довольно схематично, она тем не менее оставалась ужасающе реальной. Тело, сильно раздутое к середине, напоминало формой желудок. Желудок с пастью — что может быть ужаснее? Сложно представить, что на свете может существовать более бесполезное существо.

— Оно… реально? — спросила Алёна.

— Куда уж реальнее. Живёт под городом, как корни гниющего дуба — ещё живые корни. Сотни, тысячи лет, возможно, миллионы… — старуха затрясла головой, сказала с неожиданной искрой смеха в голосе:

— Прости, но я не такая древняя. Могу рассказать только то, что слышала сама, в пору, когда слух был острее, а ноги достаточно резвы, чтобы унести меня от плохих людей, не испытывающих радости по поводу того, что их подслушивают. Кое-что мне рассказывал сын. Но он был немногословен. Заботился о матери.

Краем глаза Алёна увидела, как стена движется, перетекая сама в себя. Будто языки свесились из пастей до самого пола и жадно шевелятся поисках мошек, крошек, хоть чего-то питательного; Алёна терпела, сколько могла, а потом всё-таки повернула голову в сторону алтаря. Лишь подтёки на стене, да тень от комариных крылышек.

— Милая, ты спрашивала о птице, — сказала индианка.

— Да. Птица. Попугай. Она что-нибудь говорила?

— Я бы рада была этого не слушать. Твой друг и мой сосед, этот молчаливый мальчик, мог сообразить, что к чему, и просто исчезнуть из города. Наверное, случаются на свете люди, которые способны обмануть великую глотку, — старуха покачала головой. Было видно, что она сама не верит в то, что говорит. Лоб прорезала вздёрнутая кверху складка. — Мог почувствовать, что там, в той квартире, до него происходило что-то страшное. Ты знаешь эту историю?.. Глотка ищет одержимых и делает из них свою грядку, обильно поливая дождём, а после — собирает урожай. Она умеет залезать людям в головы.

Глаза старухи под кожицей век путешествовали из стороны в сторону.

— Они казались такими милыми сначала, когда только переехали. Я тогда уже была в летах и начинала что-то подозревать. Но я глядела, как они милуются, и думала: «Такая любовь… уж с ними-то ничего не может случиться». Я приглашала их на чай и сама нет-нет, да приходила в гости. Мой Васька играл с ихними старшими девочками. Потом начались проблемы. Муж, отец семейства, сдался первым. Он не захотел играть в игру, которую приготовила для него глотка, но не имел сил и выбраться отсюда. Бедняга был, наверное, очень чувствительной натурой. Мужики всегда слабее в таких делах. Пусть даже выглядят они, что каменная стена, и мелкие горести отскакивают от них как горох, но против сверхъестественных дел они, что холст супротив пальца. Жена нашла его повесившимся в комнате. Она до того страшно любила его, что повредилась после этого умом. Заперлась в квартире и растила девочек в этаком парнике. Не пускала их ни в школу, ни гулять. Её безумие становилось всё заметнее. Иногда сквозь эту ужасную музыку, которая становилась громче день ото дня, я слышала, как девочки кричат. Долгие, долгие годы это продолжалось. Она, наверное, в конце концов убила их, но тел так и не нашли. Слышала, как она умирала… в одиночестве, раскаиваясь и взывая ко всем богам с просьбой вернуть ей дочек.

Пожилая женщина замолчала, дыша хрипло и с посвистом.

— Расскажите мне всё, что знаете, — девушка встала перед кроватью на колени. Индианка затряслась, словно в судорогах, и Алёна не сразу поняла, что сжимает правой рукой хилое плечо и встряхивает беднягу, словно блин на сковороде. Халат был влажным, как половая тряпка. — Думаю… нет, я знаю, что Валентин попал в беду.

Губы старухи сжались в нитку.

— Мне недолго осталось, милая. Уж лучше я замолчу что-то, что не даст тебе пропасть следом за всеми остальными. Я не верю в загробную жизнь, не верю, что за это меня заберут сразу в рай, но, во всяком случае, я вставлю им в колёса палку.

Она подумала и поправилась:

— Нет, не палку. Щепку. Щепку-другую. За то, что изуродовали моего сынишку. Они говорили, что он предатель… писали на стенах… но я-то знаю, что у Васьки остались крупицы совести и здравого смысла, чтобы понять куда он вляпался…

Алёна прервала старуху хлёстким ударом по щеке. Через секунду она уже стояла, прижимаясь к стене и разглядывая собственную ладонь. Из-под подушки вывалился пузырёк с сердечным лекарством. Пожилая женщина смотрела в потолок остекленевшими глазами. Отчего-то Алёна была уверена, что индианка не почувствовала боли. Но пощёчина словно открыла окошко, через которое в стерильные, собственноручно выскобленные пространства головы проникла ядовитая гадюка.

Алёна хотела извиниться и объяснить, что не знает, что на неё нашло, но старуха её опередила.

— Птица упоминала сны, — сказала она. — Не помню точные слова, но мне всё мерещилось, что когда она говорила, кто-то стучится в запертую дверь. Не знаю, что тебе с этого, наверное, ты знаешь, что сны нам, коренным жителям, не снятся. Их пожирает великая глотка.

Алёна повела головой. Она наклонилась, чтобы прочитать имя на рецепте, прижатом к пузырьку жёлтой резинкой. Лидия Ивановна. Вот как зовут её собеседницу. За всё время плодотворного и богатого на эмоции их общения она так и не удосужилась узнать имя и отчество старухи.

— Мне снятся. — Сказала Алёна.

— Это пока, крошка. Пройдёт время, тогда перестанут.

Женщина помолчала, и молчала так долго, что Алёна решилась наклониться вперёд и проверить — жива ли? Но рот Лидии Ивановны вновь открылся. Прозвучавшая фраза каким-то непостижимым образом цепляла за живое.

— «Иди, когда приглашают, но стой на пороге». — Вот что эта птица ещё повторяла.

Голос был обезличенным и слабым; на гласных он поднимался почти до комариного писка. Алёна вытащила из кармана блокнот и ручку, торопливо записала, присев на корточки и расположив блокнот на коленке.

— Что ещё? — деловито спросила она, чувствуя себя репортёршей, которую допустили до умирающего магната.

— Теперь я вижу ясно, — стеклянные глаза по-прежнему смотрели прямо в потолок. — Ты пропащая. Будешь бродить по ночам, будешь пить из луж, смотреть в окна, голосить, как сама не своя. Кишочки твои пожирает великая глотка, а ты и не чувствуешь.

— Значит, больше ничего? — настаивала Алёна.

— Уходи. Недолго мне осталось. Дай умереть спокойно. А если встретишь Ваську, пришли его сюда. Скажи: «Мамочке плохо».

Не говоря ни слова, не удостоив старуху даже последнего взгляда, Алёна вышла. Зубастые лица провожали её дружным злобным урчанием. Живот отозвался тягучей болью; он нагревался, будто возомнив себя чайником на плите.

Алёна не пыталась разобраться в своих чувствах. Что-то словно подхватило и несло её прочь от разумной, рассудительной взрослой женщины обратно к полным подростковой меланхолии годам, когда каждая мысль, что посещала в предрассветные часы, была откровением. На латунных крючках висела связка ключей. Девушка сунула ноги в туфли, которые, казалось, светились в полутьме. В воздухе летала пыль. За закрытой дверью, на которой была косо наклеена смешная картинка, — лисёнок и зайчонок водят хоровод вокруг новогодней ёлки — сгущалось в масло гробовое молчание.

Не думая о том, что нужно вызвать врача, Алёна навсегда покинула квартиру Лидии Ивановны: она знала, что через несколько минут душа индианки выскользнет через ноздри, не в силах больше держаться за хлипкое, разрушающееся тело. Все чувства девушки обострились до предела. Глаза будто обрели способность проникать в стены на пару сантиметров, зернистая текстура потолка каким-то образом раздражала нервные окончания, вызывая желание почесаться. Неприкаянное эхо бродило кругами и пыталось спрятаться под левым каблуком. Тремя этажами ниже готовили парную рыбу, с чердака пахло краской. Металл ключей был скользким на ощупь.

Несколько долгих секунд Алёна изучала царапины на двери Валентина, потом вставила нужный ключ в замок, угадав его с первого раза, повернула. Зубцы тихо клацнули. Сквозняк швырнул через порог несколько бумажек с рекламой новой парикмахерской, открывшейся за углом. На проспекте были нарисованы разноцветные шарики и ножницы; последние вызвали в животе новый приступ ноющей боли. Несмотря на то, что дыра в стекле не стала меньше, воздух был похож на ком ваты — до того плотный.

У неё не было плана. Только блокнот с записями и скисающие, как забытое на столе молоко, идеи. Значит, всё-таки Валентин или Мария. Кто-то из них пытается со мной поговорить, — сказала она себе. — Связь односторонняя, как по радио. Чипса не может передать сигнал обратно, но если следовать инструкциям, возможно, я смогу вступить с ними в контакт.

Индианка сказала, что сны местных жителей идут на стол этой загадочной великой глотке, и у Алёны не было причин ей не верить. Что-то на белом лице сказало ей, что старуха знает, о чём говорит. Но Валентину сны тоже снились. Он путешествовал в своих кошмарах по вентиляции, совершал редкие вылазки наружу, которые, давая ложные надежды, затем обращались в пыль, что сыпалась в сонные глаза бедняги.

Что, если сон и есть та ниточка, что свяжет воедино два сознания?

Если так, то нужно торопиться. Пока способность видеть сны не исчезла окончательно, как у всех этих несчастных с потухшими глазами.

Была лишь одна сложность, с которой предстояло столкнуться: вряд ли вернувшаяся бессонница поддастся сегодня уговорам и пойдёт куда-нибудь развеяться и выпить парочку коктейлей.

Алёна долго стояла возле зеркала, гадая, что за незнакомая женщина пялит на неё глаза, убранные, как в авоську, в сеточку красных вен, потом прошла в комнату девочек, не раздеваясь, легла на одну из кроватей, на голый матрас. Пружины скрипнули, вновь после долгого перерыва приняв на себя вес тела. Она укрылась своим пальто, а блокнот положила на грудь, словно библию. Снаружи серый день — очередная циферка на календаре для тех, кто в дождь сидит дома — облачается в дырявый тулуп и спешит на прогулку, отражаться в лужах и бормотать: «Что-то быстро нынче я кончился… в такую темень ни бутылок не увидишь, ни собутыльников, ни смысла жизни или планов на будущее…». Только и остаётся, что ощупывать собственное тело и находить язвы там, где должна быть здоровая кожа, а на месте здравых мыслей — зияющую дыру. Но он держится молодцом. «Все что-то забывают. Что же теперь, петлю для шейки готовить?»

Алёна Хорь, например, забыла, что, захлопнув дверь, оставила ключ торчать в замке снаружи. Подросток с седьмой квартиры, смолящий сигарету, с переброшенным через плечо рюкзаком и в поношенной кожаной куртке — единственное оставшееся от отца ценное наследство — останавливается и с ужасом смотрит на связку ключей. Ему чудится дурное предзнаменование, и намерение отправиться с пацанами гулять, трясти деньги с малолеток, забираться в заброшенные дома возле шоссе и колотить там бутылки, мгновенно пропадает. «Тайная комната снова открыта!» — прочитал он когда-то, а теперь, перефразировав, произносит про себя на тот же манер: «В девятую снова кто-то въехал». И вновь, как в детстве, втягивает голову в плечи и срывается с места, чувствуя, как бок обжигает холодом перил. Вспоминает длинные худые руки, которые, как он думал, могут схватить его за шиворот и утянуть внутрь.

Почти двадцать минут стоит глухая тишина, разбавляемая только вознёй крыс возле мусороприёмника, а потом на лестнице, будто из ниоткуда, слышатся шаркающие шаги. На человеке, что их производит, плотный вязаный свитер с воротником, в ворсинках которого, словно жемчужины, застряли капли воды, спортивные штаны, что явно ему малы, и галоши.

Остановившись, несколько секунд он глядит на связку ключей, потом вдруг обнажает выступающие, как у матери, зубы, сплошь в розоватом зубном камне.

— Птичка вернулась, — произносит он. — Я скучал.

Открывает дверь с торчащими в ней ключами и исчезает. Вновь становится тихо.

Глава 14

Ручей мертвецов

Блог на livejournal. com. 14 мая, 17:02. Вот и всё. Вечная темнота наступила.

…Всё случилось раньше, чем я предполагал. Ровно в 15:13 подземная темнота перехлестнула через подоконник и затопила квартиру. Я ждал этого момента с самого утра. Я вытягивал шею и даже встал на табурет, чтобы ухватить последние моменты моего пребывания на поверхности. Удивительно. Никто, похоже, не заметил, что целый дом ушёл под землю! Прохожие шли мимо с полными пакетами: из супермаркетов, с портфелями — с работы или на работу, или просто праздно засунув руки в карманы. Только какой-то мальчишка лет восьми или девяти, опустив палку, которая, видимо, играла роль ружья, и, прекратив жевать жвачку, во все глаза уставился на меня. Наверное, он смотрел на кошку на козырьке парадной или на затеявших драку воробьёв. Жалко, он не носит очков: я бы, наверное, сумел разглядеть в их отражении, что же он увидел.

Стёкла дрожали — мелкие камешки и комья земли отскакивали от них, будто шрапнель. Я слез с табурета, приземлил на него свою пятую точку. И смотрел, единственный в кинотеатре зритель, на проползающие мимо перекрытия, и части фундамента, и куски асфальта, и корни газонных деревьев. Лифт на всех парах нёсся прямиком в ад (по сравнению с начальным, еле заметным глазу движением, это была просто-таки космическая скорость).

К счастью, электричество не покинуло мои провода, так же как вода не покинула трубы, а странная штука по имени интернет — мой компьютер. Я чувствовал натуральное отчаяние. Меня везут на убой, словно корову, которая тоже, возможно, всё понимает. Мне захотелось отпраздновать рубеж, за которым всё происходящее перестало наконец притворяться, и я, кстати, до сих пор сижу и праздную: в моей руке полная кружка какао, что я берёг на чёрный день. Хотя нет, уже не полная… уже две третьих. Так вот, перво-наперво я включил музыку. Поставил-таки эту грешную пластинку на проигрыватель и опустил иглу. Майка мокра от пота, и если б мой мочевой пузырь не был пуст, как донышко портового бочонка, я бы имел ещё и мокрые штаны. Кажется, я дьявольски хохотал. Стало темно, и я едва видел кончики своих пальцев, полагаясь только на моргающий свет из прихожей.

Вряд ли поклонники классической музыки знают, что можно подпевать их любимым произведениям, но я делал это, плюхнувшись прямо на пол. Орал во всю глотку, что уж там! Раструб граммофона в темноте казался исполинской воронкой, в которую скоро, закрутившись волчком, ухнет всё сущее. Неосознанно ожидал истеричного стука в стену, но, похоже, я всё-таки один. Все они сошли где-то на другом этаже, и только я, потерявшийся маленький человечек, не имею больше дома под солнцем.

Музыка кончилась, а руки до сих пор дрожат. По чёрной жидкости в кружке бежит рябь — уж простите мне мой поэтичный язык! Просто пытаюсь отвлечься. Что-то страшное происходило под эту музыку. Её включали так громко, что выжившая из ума бабулька отбивала себе все руки, пытаясь достучаться через стену до соседей. Зачем? Чтобы заглушить… что? Вопли? Призывы о помощи? Ругань? Как бы то ни было, я скорее поставлю на это, чем на то, что всё семейство вальсировало здесь под Скрябина, разбившись на пары…

1.

Бродить кругами иногда можно бесконечно. Ты просто идёшь, без направления, без цели, переставляешь ноги, как чёртов робот, и жители окрестных домов, тыча из окон пальцами, говорят: «Вон ещё один неприкаянный», а потом задёргивают шторы. По доброй воле никто не торопится выходить под дождь. Юре было всё равно. Позволив телу шагать в произвольном направлении, он старался не упустить момент, когда способность ясно мыслить вернётся. Раздобыл в каком-то почтовом ящике газетку с брачными объявлениями и смастерил из неё подобие шапки, чтобы хоть немного укрыться от дождя.

Иногда Хорь вскидывал голову и думал: нужно возвращаться. Или: я не мог ему помочь. Один раз он видел компанию забулдыг, страшно похожих на завсегдатаев Лужи; они, видно, совсем упились и едва переставляли ноги. Несмотря на то, что под языком пересохло, а костяшки пальцев начало нещадно саднить, он поторопился затеряться в одном из переулков. Наверное, не будь Юра дезориентирован, он смог бы расправиться с напавшим на него монстром там, в лесу. Странно, он всегда был тем, что старики называют «интеллигентным мальчиком», любые споры предпочитал решать, отпирая сейфы своего сердца и доставая серебряные весы тонкого литья. Он мог быть бесконечно терпелив: педагогу по-другому нельзя. Но с приездом в этот город его словно вывернули наизнанку, выставив на всеобщее обозрение те черты характера, о которых Юра даже не подозревал.

Он беспокоился об Алёне и решил ей позвонить. Наверное, пришло время сменить гнев на милость. Ещё ни разу они так надолго не разлучались, и сейчас Юра подумал: «Пора бы прекратить игры в кошки-мышки». Он достаточно её наказал… и в достаточной мере соскучился. Уж лучше вернуться в отель, раздобыть у безотказного, всегда вежливого Петра Петровича верёвку и попросить связать враждующих супругов, спина к спине, локтями, позволить порам и позвонкам врасти друг в друга, стать единым целым, отныне и навсегда. Думая об этом, Юра вдруг почувствовал твёрдую эрекцию. Он огляделся в поисках телефонного автомата и тут же увидел его на другой стороне улицы, прямо за светофором, который, как психически больной, подмигивал жёлтым глазом. Грибы с чёрной шляпкой и полным сверкающих монет брюхом всегда росли ровно там, где надо, это забавляло Юру и одновременно его пугало.

Телефон выдал дробь коротких гудков, и Хорь потёр грудь: сердце стало таким большим, что пространства меж рёбер едва хватало для его нормального функционирования. Он сбросил звонок, скормил монетоприёмнику ещё одну пятёрку и набрал портье.

— Отель «Дилижанс», — без промедления ответил Пётр Петрович.

— Позовите, пожалуйста, мою жену, — попросил Юра. — Пусть спустится к телефону.

— О, это вы, — оживился хозяин гостиницы. — Как продвигается дело высочайшей важности?

— Не слишком хорошо. К вам ещё не заглядывали полицейские?

Юре, кажется, удалось поразить Петра Петровича второй раз за сутки.

— Нет, — сказал он, помолчав. — Полицейские? По поводу самоубийства Славы уже опросили всех возможных свидетелей. Дело ясное. Они сказали, что чувство вины может толкнуть человека на любые необдуманные поступки — особенно когда оно слишком сильно и затмевает собой здравый смысл. Мы все виноваты. Не следовало выпускать его из виду. Где вы ходите в такую погоду? Заглядывайте на огонёк. У нас свежий и восхитительно горячий кофе. Дамы решили устроить вечером танцы и вовсю ведут приготовления.

Юра подумал, что старик необычайно болтлив.

— Я хочу поговорить с женой, — сказал он. — Не могли бы вы позвать её к телефону?

— К моему великому сожалению. Покинула нас не далее, чем полчаса назад, не сдав ключи. Её выпустил Лев. Они разминулись с доктором.

— С доктором? С каким ещё доктором?

Метрдотель помолчал.

— Думал, вы знаете. Она была на приёме у местного врача.

— Она мне ничего не говорила.

Быть может, если бы я разрешил себе выслушать её… — подумал Юра.

После небольшой паузы Пётр Петрович продолжил:

— Это очень хороший специалист, слава которого строится на нескольких случаях прямо-таки волшебного излечения от бесплодия. Я слышал, что он отошёл от дел, но для вашей супруги, видно, сделал исключение.

Юра бросил трубку на рычаг. Жгучая ярость накрыла с головой, и он, напуганный масштабами этого чувства, бросился бежать, не разбирая дороги. Если Алёна волшебным образом излечится… средство давления, которым он исподтишка оперировал и в котором находил утешение, рассыпется в прах. Подумать только, у них может быть ребёнок! Это была странная мысль, мысль, от которой Юра давно уже отказался. Когда-то он думал об этом с восторгом и трепетом, сейчас же чувствовал только холодный, липкий ужас.

Итак, впервые осознав, насколько далеко он ушёл от прежнего, молодого себя, паренька с заправленными за уши длинными волосами и надкусанной маковой булкой в котомке, Юра Хорь остановился посреди пустой улицы, погрузил лицо в ладони и сцедил в них первые за долгое время застоявшиеся слёзы. Пахло тиной. Что сказал бы тот паренёк, увидев его теперешнего? Наверное, изменил бы своему чувству такта и колотил бы его до тех пор, пока не лопнула на локтях куртка.

Успокойся. Дыши медленно. Ты всё исправишь. Юра поддёрнул штаны и сел, привалившись спиной к автомату с газировкой. Тот будто хотел с ним поговорить, подавая короткие, вкрадчивые гудки.

Он должен схватить её в охапку, перебросить через седло, как средневековый разбойник, и увезти отсюда прочь. Этот город ни в грош не ставит вверенные ему жизни, так пусть хотя бы мы ему не достанемся. «Звучит как молитва…», — подумал учитель и вдруг почувствовал воодушевление. В отличие от настоящих молитв, на которые небо отвечает, только пуская вниз стрелы молний, эта была обращена к самому себе. И только ты сам можешь на неё ответить.

Например, так: «Эй, приятель, тебя не связали и не перебили ноги. Ты волен убраться отсюда хоть сегодня вечером. С машиной, конечно, произошла неприятность, но ты всё исправишь».

С торжествующей улыбкой на губах Юра поднялся. Он справится, непременно справится.

В заднем кармане что-то мешалось. Мужчина достал открытку, с отвращением посмотрел на неё. Блеклая цветная фотография изображала увенчанное шестигранной башней деревянное здание с резным палисадом и несколькими дубами по углам. Такое впечатление, что фотограф, забредший сюда в ноябре за видами озера и заставший только белый, как молоко, туман, с отчаяния принялся щёлкать всё подряд. Крыльцо из трёх ступеней венчала зелёная дверь под козырьком, рядом — латунное ведро и швабра. Озеро, кстати, здесь тоже было: оно выглядывало из-за красной черепичной крыши барака, словно приведение, замеченное в семейном альбоме на одной из фотографий. Снято утром или рано вечером. Длинные тени от находящегося рядом леса, незримого, но почти осязаемого, лежали на лавочках вдоль мощёной камнем дорожки. На газоне когда-то росли культивированные растения, возможно, даже овощи, но теперь остались только высохшие стебли, похожие на медицинские иглы, да лопухи.

Внизу рукописным шрифтом было написано: «Бывш. дом отдыха для усталых „Зелёный ключ“. Старое здание. Построено в 1884. Закрыто с 1955. Фото 1989, Селиванов Ф. Г.».

Значит, он всё ещё существует? По крайней мере, существовал двадцать пять лет назад. Почему ни Пётр Петрович, ни Саша ничего не рассказывали? Нет, кто-то говорил, что здание сгорело в конце пятидесятых. Но вот же оно. Следы запустения, конечно, очевидны, но это никак не тянет назвать пожарищем.

Юра впился глазами в фотографию, пытаясь разглядеть детали. Окна первого этажа закрыты ставнями, в башне вроде бы сверкают стёкла. Больше всего похоже на ржавый корабль в порту, в котором живут только бродячие псы, чайки, да одинокий сторож, старый моряк, что иногда просыпается, услышав команду «травить фор-брамсель!», а потом долго сидит на постели, не в силах понять, где он оказался.

Необитаем — решил Юра. — И всё же я должен проверить. Мир не погибнет, если они с женой начнут складывать вещи на полчаса позже. Что сказал бы мистер Бабочка, увидев, что его верный помощник сматывает удочки вместо того, чтобы неутомимо, ненасытно искать истину? Бедный Виль Сергеевич! Нужно сделать всё, чтобы его смерть не была напрасной.

Отчего-то Юра думал, что жена придёт в восторг, если он покажет ей старое здание лечебницы, о которой они столько слышали. Он отведёт туда Алёну… но сначала пойдёт и посмотрит сам. Глянет, что и как, и насколько безопасно посещение этого музея под открытым небом. Если там прячется ответ хотя бы на один из череды вопросов, которые Хорь себе задавал, он обязан узнать его первым. А потом они уедут, оставив погрязший в своём меланхоличном, потустороннем настроении Кунгельв. Покинут этот город-призрак чуть более просвещёнными, чуть более осторожными и разумными.

Бросив последний взгляд на фотографию, Юра убрал её в карман. Старая лечебница располагалась на берегу озера. Пожалуй, с этого и стоит начать.

2.

Будучи уверенной, что не уснёт, Алёна смотрела в потолок, повторяя про себя записанные в блокноте фразы. Некоторые были обведены десятки раз, так что сделались практически нечитаемы. Но девушка помнила их все наизусть.

Комната, в которой жил Валентин, её пугала. Даже воздух там был слишком вязким от проросших друг в друга сущностей — словно прежние жильцы, включая незадачливого уборщика птичьего помёта, всё ещё были там и крепко-крепко обнимались, свивая тела спиралью, пуская друг в друга ростки гнева, отчаяния и безумия.

Здесь, в комнате девочек, пусто и свободно. Алёна занимала ближайшую к окну кровать, ту, которая, как она знала из дневника, принадлежала младшенькой, Марии. Матрас заканчивался на уровне икр, так что пятками девушка чувствовала деревянный каркас.

Она старалась сосредоточиться на фразах, но по непослушному разуму, срывая драпировки, сквозняком пронёсся образ мужа. Сможет ли он её найти? О, как он будет сердиться… эти обвинения — могло ли так случиться, что они имели под собой почву? Те, которые не касались невозможности её организма зачать ребёнка. Она что, действительно играет с ним? Пусть неосознанно, но уворачивается от протянутых рук, ускользает сквозь пальцы, как вода? Если даже и так — разве это даёт ему право кричать? Пусть она и жена ему, сейчас не средневековье, и они оба остаются свободными людьми. Алёна почувствовала горечь, которая моментально зажгла в животе костёр. В.И. хотел, чтобы она себя изувечила. Или у чудаковатого доктора на самом деле не было на неё времени? Зачем же он тогда пришёл сегодня утром к гостинице?

Зря она не оставила записки для Юры у этого смешного мальчика с редким именем Лев. Впрочем, у мужа не раз получалось предугадывать её поступки. У мужей это в крови, как у оракулов из книжек про монголов или жизнь северных народов.

Алёна отрешённо созерцала трещинки на потолке, как вдруг её внимание привлёк звук опускающейся дверной ручки. Юра? — сердце забилось чаще. — Я на пороге великого открытия… как мадам Кюри. Кажется, я знаю, что хотела сказать Чипса! Это инструкция, и сегодня я ею воспользуюсь. «Милый, посиди, пожалуйста, в сторонке, а я попытаюсь установить связь с Валентином. У меня хорошее предчувствие, будто сегодня нет ничего такого, что у меня бы не получилось… несмотря на то, что первым пунктом в моём списке стоит — „заснуть“, а сделать это по заказу всегда непросто».

Она собралась сказать это вслух и поняла, что не способна не то, что открыть рот — даже пошевелиться. Мускулы, все до единого, превратились в набор знаков препинания на учебных карточках первоклашки, который, рыдая, пытается понять, куда приткнуть эти непонятные закорючки. Дыхание плескалось на лице, набегая волнами. И ещё один звук, идентифицировать который не так уж сложно. Это что, её храп? Удивительно! Юра одно время очень любил над ней подшучивать, говоря, что супруга храпит как паровоз, но шутка сошла на нет: она ложилась куда позже него.

В коридоре послышались шаги. Звучали они так, словно что-то мягкое и тяжёлое падает с большой высоты. Это не Юра! — поняла Алёнка. Она напрягала по очереди каждую связку, каждую часть тела, но скорлупа, что отгородила её от мира, становилась только крепче. Трещины превращались в овраги, шум дождя сделался похожим на звон колокольчиков на шеях деревенских коз, каких держала соседка по родительской даче. Сверху и снизу наметились две тёмных полосы, которые устремились навстречу друг другу, словно ладоши за секунду перед хлопком. Нет! — подумала Алёна, прежде чем закрылись глаза. Последнее, что она услышала — это нарастающее и вместе с тем глухое жужжание насекомых, словно вошедший держит банку с ними на вытянутых руках.

Блог на livejournal. com. 15 мая, 04:22. Мой большой бунт.

…Сегодня чуть не свершилось страшное… нет, нет, так не пойдёт. Давайте называть всё своими именами… я чуть не совершил страшное, я! Злюсь на себя до нервной икоты.

Ещё с утра мучило плохое предчувствие, которое затем переросло в настоящую боль в области грудины. Что если я умру прямо сейчас, не дожив до финала? Нигде, ни в одной книге, ни в одном фильме, ни в одном известном человечеству сюжете герой не умирал просто так, от плохого самочувствия. У меня никогда не болело сердце! Может, колотилось во время душевных волнений, но с кем не бывает? С кем, я вас спрашиваю? И вот теперь — это.

Где-то здесь валялась баночка с таблетками корвалола… Да где же она? Всё время была на виду, попадаясь под руку в самое неподходящее время.

Ах да, я же кинул ей в Елисея Геннадьевича.

Лекарства я так и не нашёл.

На настоящий момент уже всё хорошо. Я чудом избежал смерти, и нелады в моём организме (вызванные, скорее всего, малоподвижным образом жизни и нервным истощением), видимо, осознав мелочность своих притязаний, самоустранились. А тогда была мысль: «Предательство!» Квартира предала меня, своего властелина и повелителя, замок восстал против короля… которого собственноручно перед этим заточил в башне. О том, что я давно уже перестал быть здесь хозяином, я в тот момент не думал. Я чувствовал разлитый в воздухе яд, дышал мелкими стежками, будто шил, и прикрывал лицо Акации, надеясь таким образом уберечь её от отравы. Они решили от меня избавиться! Они… оно долго присматривалось, но в конце концов решило, что я не больно-то нужен. Но я так просто не сдамся! Если мне суждено уйти… ох, как колет! Если уж мне суждено уйти, я, как нордический воин, прихвачу с собой своё царство. Ты как, малышка? Чувствуешь себя нормально? Сердечко не болит? Да чёрт, что ты на меня смотришь, скажи уже что-нибудь!

Глядя, как надувается и опадает пузырь в груди моего маленького лягушонка, я окончательно взбесился. Я хотел уничтожить здесь всё к чертям. В тот момент я был неуравновешенным подростком, у которого были полные штаны пиротехники.

Всё было наготове. Крылышки комаров, жирные лоскуты обоев, книги, что я сволок к плите, пачки газет… а боль в груди всё не прекращалась. Я захохотал, глядя, как отставшая от стены корка обоев понемногу занялась пламенем. Летучие насекомые превращались в огненные шары, крошечные шаровые молнии, и разносили огонь дальше. «Я уничтожу тебя!» — кажется, орал я. И много чего ещё. Я угрожал, потрясая кулаком. Я не думал о красных пожарных машинах, что, может быть, примчатся, чтобы меня освободить. Я готов был свариться заживо в этой консервной банке. Я ожидал, что передо мной сейчас один за другим возникнут все призраки этого дома, и я выскажу каждому в лицо, что о нём думаю. Я готов был хохотать до упаду над выпученными глазами человека в кресле, дёргать за волосы Анну, искать недостатки в строгой фигуре матери — если, конечно, она соизволит явиться.

Огонь подобрался, лизнул мне ноги, и перед глазами прояснилось. Голова кружилась, но на этот раз, кажется, от дыма.

Малышка. Боже. Что я наделал…

Я был готов погибнуть, но ей-то за что такая смерть? Бедняжке и так не повезло родиться из холодного фарфора, вместо фаллопиевых труб знать только трубы смесителя.

Я заметался как лис, чей хвост был так шикарен, что воспламенился одним прекрасным утром. Бросился затаптывать пламя… поздно! Взял на руки Акацию, унёс в комнату девочек, где дыма было меньше, и бросился обратно. Видимость заметно ухудшилась. Воздуха не хватало. «Ничего уже не спасти», думал я.

Но, как видите, я пишу. Сидя на пороховой бочке, по фитилю которой уже бежит огонь, я не успел бы дописать этот текст и до середины. Я справился. Кухня горела медленно, влажно, как торфяные болота. Какие-то пузыри лопались на рыхлом полу, будто всплывая из недр земли. Большой паук кляксой уселся посреди потолка. Вьюнок, что обвил люстру, горестно качал листьями.

Я открыл везде, где мог, воду, в раковине заткнул слив губкой для посуды, которая от жара съежилась и стала похожа на диковинное морское животное. В ванной нашлось жестяное ведро. В общем, через пятнадцать минут моя кухня была похожа на вышедшую из берегов Амазонку со своими водопадами и ручьями, а я… всё, на что я был способен, это добрести до залы и рухнуть на стул перед монитором. Последствия будут оценены позже.

Не сомневаюсь, что меня ждёт наказание. В чём оно будет заключаться? Кто приведёт его в исполнение? Мышка взбунтовалась в клетке, перевернула колесо и чуть не расшибла себе лоб об прутья. Возможно, стоит ограничить ей свободу передвижения?..

3.

Темнота простиралась вперёд и вверх, намекая на огромную пещеру. Алёна забилась в безмолвном крике… и тут обнаружила, что может двигаться. Более того, она стоит, а мышцы напряжены до предела, как бывает, когда отмахаешь с рюкзаком за спиной пяток-другой километров. Она качнулась, восстанавливая утраченное равновесие. Наклонившись, растёрла икры. Ноги, обутые в удобные кроссовки для бега (они остались дома, в Питере), прочно стояли на чём-то, напоминающем скалистую почву. Было холодно, но не по-октябрьски, запах сырости и звук капающей тут и там воды составляли странную, вкрадчивую мелодию. Кроссовки оказались единственным знакомым предметом одежды. Алёна облачена в незнакомые джинсы, пожалуй, слишком большие в бёдрах, и водолазку без рисунка или каких бы то ни было отличительных знаков, свободную в талии. Руки саднили, словно девушка только что одолела крутой подъём.

Алёна огляделась и пошла вперёд, туда, где привыкающие к новой обстановке глаза различили искорку естественного света, заключённую в полукруг. Если это пещера, то там, несомненно, выход. Почва неровная и каменистая. Я не должна здесь находиться, — сказала она себе, но вопрос, где она быть должна, так и остался без ответа. Будто несколько страниц из тетради жизни скомкали и выбросили вон. Запах сырости то усиливался, то ослабевал, пока вдруг не стал густым, как масло. Девушка остановилась, в замешательстве глядя вниз. Дороги дальше не было. Обрыв высотой около полутора метров, где торопилась нести свои воды подземная речка. Алёна собрала в пучок и отпустила волосы, пожала плечами и пошла вдоль крутого берега, не теряя из виду светлое пятно. Почему я одна? — подумала она. — Куда делся Юра? Он остался снаружи?

Она всё ещё не видела своды пещеры, однако ощущала их давление, а также ветер, который возникал, когда над головой проносились летучие мыши. Они хохотали тонкими, писклявыми голосами, а иногда, чересчур увлекаясь, сталкивались друг с другом за её спиной. Странное поведение перепончатокрылых не вызывало у девушки никакого неприятия. Пусть себе смеются, — решила она. — Рано или поздно я отсюда выберусь.

Она двинулась было дальше, когда громкий звук чуть не загнал её сердце в пятки. «Вжух» — такой, будто в трубах заброшенного дома зашумела вода. Или падает, потеряв связь с корнями, дерево. Или… какой-то гигант только что перенёс вес непослушного тела, напоминающего куль с мукой, с одной ноги на другую — пугающе медленно, за это время можно было уничтожить нехитрый завтрак и собраться на работу.

К Алёне толчком вернулись воспоминания. Она… что, спит? Видит сон, а тем временем настоящее её тело лежит на кровати, стиснутое объятьями матраса? Кто-то сейчас войдёт в комнату девочек, и вряд ли есть на свете чудо, которое сможет обернуть время вспять или совсем остановить его.

Алёна Хорь вонзила в ладони ногти, пытаясь хоть немного пошатнуть монументальность сна, но боли не почувствовала. Пещера насмешливо показала ей свой огромный, влажный язык. Сделав шаг, девушка потеряла равновесие и, поскользнувшись на одном из больших красных листьев, рухнула вверх тормашками в холодный поток.

Она с головой ушла под воду. Несмотря на то, что расстояние между берегами едва ли составляло четыре метра, речка казалась бездонной. Течение подхватило её и понесло в противоположную от выхода сторону. Склоны поросли скользким мхом и какой-то мясистой растительностью, странной разновидностью плюща, листья которого мелко вздрагивали, имитируя движение стенок желудка. Было совершенно не за что уцепиться, а всё, до чего дотягивались коченеющие пальцы, выскальзывало из них так же легко, как горсть влажных вишнёвых косточек.

— Помогите! — закричала Алёна, хлебнула воды и, перевернувшись на живот, попыталась плыть. О том, что это всё не настоящее, она и думать забыла. Говорят, если ты осознаешь себя во сне, то либо обретаешь над ним власть, получая возможность менять по своему усмотрению любую деталь, либо выскальзываешь, как виноградная косточка из сведённой спазмом глотки, прямиком в реальность, в мокрую от пота постель. С Алёной не произошло ни того, ни другого.

«Вжух»… ещё один шаг гиганта, эхо его прокатилось где-то высоко под сводами пещеры, вызвав настоящую панику среди летучих мышей.

Откуда-то возник холодный голубоватый свет, выпуклые предметы в его свете казались простыми, как наброски в журнале художника. Что-то заставило девушку бросить взгляд вниз (мокрые волосы обвили её шею и залепили рот) и вновь хлебнуть противной, затхловатой воды: во власти потока она была не одна, но она единственная всё ещё держалась на плаву. В паре метров ниже, у самого дна, которое Алёна теперь едва-едва, но различала, скользили человеческие тела. Безвольные, как набитые ватой куклы, они касались друг друга конечностями. Белые лица с провалами глазниц вращались в столкновениях течений и водоворотах. Они выглядели как поголовно запившие рабочие тяжёлого машинного производства, свалившиеся на конвейер и проехавшие по нему от начала до конца. Остатки одежды трепетали, как ресницы кокеток, которым со скоростью света делают комплименты.

Алёна сделала мощный рывок влево, туда, где берег был ближе, и вцепилась в растительность, которая с мягким хлюпаньем, различимым даже сквозь шум потока, отлепилась от стены. Ещё немного, и её снова сбросит в воду… Вот оно! Совсем рядом девушка увидела выступ; установив на него голую ступню (кроссовка соскользнула и потерялась), она прижалась к скале и добрых десять секунд слушала, как бьётся сердце. За десять секунд оно сделало всего два удара. Это вернуло ей самообладание. В это нелегко поверить, но она… она-настоящая продолжает спать. Это несмотря на то, что штанины очень натурально облепили икры, а податливость и прочность плюща, зажатого в ладонях, не вызывает сомнений.

Алёна нашла ещё один уступ, переместилась чуть выше. Услышав громкий гул, похожий на шум водопада, бросила взгляд вправо, дальше по течению. Пол пещеры там уходил вниз, а потом и вовсе обрывался, и вода, раскинув холодно поблёскивающие щупальца по многочисленным трещинам и впадинам, низвергалась вниз. Тела, похожие издали на манекены, скользили по десятку русел, словно по желобкам в аквапарке, исчезая во тьме. Одно тело зацепилось за плющ и повисло у самого обрыва. Лишь спустя какое-то время Алёна осознала, что это вовсе не растения, а собственные внутренности бедняги, торчащие из разорванного живота. Должно быть, труп напоролся на какой-то острый выступ.

Но это поразило и напугало её куда меньше чем то, что открылось сразу за обрывом. Голубоватый свет струился из углублений и ниш в сводах и из круглых дыр в полу. Несколько десятков тёмных фигур мельтешили вокруг исполинского рта, вмурованного в камень. «Святая Мария!» — шептали бы герои романа Умберто Эко. Алёна же могла только шумно глотать, глядя во все глаза, как мерцает свет в ложбинах гигантских губ.

Каменная твердь выглядела живой ближе к центру пещеры, тёмно-серые тона уступали место пастельным и ярко-вульгарно-розовым. И, наконец, губы, не равномерно-алые, цвета кино и нарядной рекламы, а такие, какие ожидаешь увидеть у маньяков, любителей острого и жирных богатеев, в глазах которых только хрустящая зелёная бумага и нет ни грамма теплоты. Рот открывался и закрывался, показывая белые кончики зубов. Река низвергалась туда несколькими потоками, главным образом с двух сторон, где соединялись друг с другом губы, и белые тела, исчезающие в темноте, походили на рисины или семена тыквы. Примерно половина их застревала, цепляясь за выступающие части губ, и тогда к ним семенила одна из тёмных человекоподобных фигур, волоча за собой что-то похожее на багор, чтобы без всякого пиетета протолкнуть тело в рот. Алёна зажмурилась. Если бы не случай, она была бы уже там.

Всё вокруг находилось в движении, и движение это могло окончиться только там — в огромном желудке, что прячется за гигантским ртом. Дымка, что клубилась над водой, несла свои волны следом за речкой, будто спрятанное под землёй существо втягивало и втягивало воздух, забывая о выдохе. Летучие мыши меняли в полёте направление и горестно хныкали.

Алёне вдруг захотелось отрастить крылья и оказаться среди этих мышей. По коже побежали мурашки, стоило только представить, как вязкая слюна заключает твоё тело в упругий, твёрдый кокон, словно в кусочек янтаря.

Шумный всплеск вспугнул нескольких жаб, которые сидели на самом краю обрыва. В следующий миг они уже летели вниз, прямо на острые камни. Ручей мертвецов оставался спокоен. Он продолжал свой бег.

4.

Огромное водяное колесо вращалось, давая Юре Хорю возможность разглядеть себя со всех сторон. Он шагал по обрывистому берегу, наблюдая, как комки земли сваливаются вниз, увлекая за собой крошечные оползни, перешагивал поваленные заборы, смотрел, как колышется намотавшаяся на какую-то корягу сеть. Казалось, озеро с каждой секундой становится всё больше, а чёрная вода в самом центре, там, где, по словам Вити, была наибольшая глубина, дышала, вынуждая не отрывать от себя глаз, чтобы не пропустить момент, когда из бездны поднимется новая волна комариных личинок. Водомерки скользили по воде, завихряя едва заметный слой тумана. Ближе к дальнему берегу туман вставал непроглядной стеной.

Самые обильные приступы небесной слякоти Хорь переждал под крышей какого-то заброшенного сарая. Руки коченели. Иногда, как свежая, яркая мысль, пришедшая к художнику среди ночи и заставившая его вскочить с постели, перед внутренним взором являлось лицо Алёны, белое, чистое, как тарелочка. Где-то протяжно кричали птицы. Водоплавающие, — решил Хорь, слушая потусторонние, навевающие тоску голоса. Рыбаков не было, их лодки общались друг с другом, скрипя уключинами и шумно соприкасаясь бортами.

Юра не стал обходить озеро слева, там, где он встретился с Витей: несмотря на отвратительное зрение, он бы, наверное, отличил тёмную безглазую махину, сотворённую человеком, от живого, пусть и мрачного, лесного массива. Поэтому он пошёл направо, сошёл с асфальтовой дороги, счистив с ботинок наросший слой грязи, чтобы освободить место для новой. Здесь едва заметная грунтовка, поросшая ёжиком травы. Юра старался не наступать в колеи от автомобильных колёс, где собралось много воды. Иногда встречались заброшенные хижины; крыши у них провалились, будто бедняги стали жертвой насилия, а северные стороны стен поросли мхом. Дорога виляла, стараясь держаться подальше от жилистых дубов.

Хорь перешёл деревянный арочный мост через овраг, по дну которого тёк небольшой ручей с высокой осокой по краям. Тропа становилась всё более заброшенной, что парадоксальным образом сочеталось с валяющимися на обочине пустыми бутылками, сигаретными пачками, парочкой погнутых велосипедных колёс, а также красной кепкой с логотипом «Coca-Cola», висящей на обломанном берёзовом суку. Следов от автомобильных колёс уже не было. В еловом подлеске, что как проказливая ребятня то и дело перебегал дорогу, росли большие, по виду съедобные грибы со старыми, сморщенными шляпками. Странно, что их здесь никто не собирал.

— Я, кажется, иду не в ту сторону, — несмело сказал себе Юра. Прозвучало это как заклятие. Быстро темнело, вдалеке в небе плясали молнии.

Он не ждал ответа, но получил его прямо перед собой, словно восклицательный знак в конце предложения, в виде Дома отдыха для Усталых. Во всяком случае, Юра на это надеялся.

Учитель надолго остановился, разглядывая вытянутое деревянное здание, развёрнутое фасадом к нему и одним из торцов — тем, над которым высилась восьмигранная деревянная башня — к озеру. Если приять во внимание что дому больше ста лет, с первого взгляда выглядел он неплохо. Фундамент из бутового камня и стены почти целиком покрыты диким виноградом, сморщенные гроздья которого свисали тут и там. Удивительно, что он вообще может расти в этих широтах! Венчала строение покатая крыша. Крытая веранда имела округлую форму, на брёвнах колонн ещё заметны места, где когда-то обрубили сучки. Вокруг раскинулся сад — на него вела полномасштабное наступление дикая природа. Над водой нависали большие мостки; под них, словно щенята под брюхо матери, набились лодки.

Хорь не чувствовал никакого желания исследовать это место — если разобраться, не было желания и тогда, когда он первый раз внимательно изучал фотокарточку. Но он испытывал какой-то отстранённый, болезненный интерес к этому дому, иначе бы ни за что сюда не пришёл. Внезапно Юра почувствовал злость. Хотелось отдирать друг от друга эти гнилые доски, выбить несколько стёкол — удивительно, что никто не сделал этого раньше, — разнести цветочные горшки, которые дали жизнь буйному винограду с маленькими жёлтыми листочками. Но Юра успешно себя сдерживал. Всё что он хотел сейчас, это поглазеть несколько минут, неприязненно гоняя из одного уголка рта в другой горькую сосновую иголку.

Удовлетворив своё любопытство, Юра хотел повернуться и уйти прочь, но кое-что привлекло его внимание. Несколько велосипедов, прислоненных к перилам веранды. Коврик на ступеньках, на котором вместо ожидаемой горы мусора, было всего несколько жухлых листьев. Многочисленные мелочи, никак не вписывающиеся в общую картину. Там, на мостках, на специальных подставках укреплены удочки. Дом выглядел живым, пусть даже его обитатели и не заботились о том, чтобы придать ему более обжитой вид, довольствуясь самым необходимым. Словно остатки древнего рода, что ютились в одном крыле огромного замка и иногда звонили в колокольчики, вызывая давно почивших слуг. Но здесь-то никто по-настоящему никогда не жил! Обитатели комнат сменялись каждые полгода, вряд ли предыдущее поколение передавало будущему что-то, помимо завалившегося за кровать романа в мягкой обложке.

Обогнув дом, Юра увидел ГАЗик с крытым бортом образца начала восьмидесятых, явно на ходу. Кто-то минуту назад менял у него переднее колесо, а теперь отошёл, должно быть, за смазкой, оставив домкрат, насос и валяющиеся у машины инструменты… Или, может, только собирался поменять колесо? У Хоря закружилась голова. Это место казалось чужеродным, как неприличный рисунок в тетради по чистописанию. Оно только делало вид, что в ладах со всем окружающим, а на самом деле было ширмой, центром притяжения загадочных сил. Вернувшись на крыльцо и присев на ступеньку, он достал из кармана фотокарточку. Повертел её в руках, и вдруг ясно увидел как на обороте поверх строк «Куда» и «Кому», что вряд ли были заполнены хотя бы в одном экземпляре из целого тиража, проступила картинка. Руины, поросшие крапивой. Несколько камней из фундамента, во впадинах которых собирается вода. Вот, что здесь должно быть. А никак не этот образчик деревянного зодчества конца позапрошлого века, пусть и поющий в унисон с ветром свои унылые серенады.

Учитель поднялся, оправил штанины и пересёк наискосок веранду. Дверь была не заперта.

— Эй! — сказал он довольно громко. — Есть здесь кто?

В тесном тамбуре сложены мётлы и резиновая обувь. Низкий потолок полутёмного холла напомнил Юре источающую затхлый запах дедову шляпу, которую он, будучи мальчишкой, любил примерять, надевая её не на макушку, а на всю голову сразу.

— Доброго вечера, — человечек стоял на круглом табурете спиной к входу. Полки с журналами и какой-то литературой в мягком переплёте упирались в потолок, и жилистые руки, словно две слепых мыши, ползали там, передавая тряпку из одной ладони в другую. Пыль струилась вниз тонкими ручейками. — Добро пожаловать в дом отдыха для Усталых.

Юра поправил очки.

— Это вы, Пётр Петрович?

Старик оглянулся. Торчащие из-за ушей волосы придавали ему сходство с Доком из фильма «Назад в Будущее», однако смеяться не хотелось. На метрдотеле был надет пурпурный камзол с логотипом «Дилижанса». Юра вспомнил клетчатую пижаму и нелепые утренние упражнения, свидетелем которых он был утром.

Молодой учитель запретил себе удивляться несколькими минутами ранее, поэтому, увидев знакомое лицо, почувствовал только усталость, связанную с почти бессонной ночью и со всей той чертовщиной, что творилась вокруг с недавнего времени. А вот на лице метрдотеля, похоже, теперь уже двух гостиниц, отразилось лёгкое замешательство.

— Прошу вас… прошу вас, входите, — он быстро справился с собой. — Я не ожидал вас здесь увидеть, но будьте как дома.

— Что это за место?

— Просто клуб любителей рыбалки. При таком озере грех не организовать подобное для скучающих мужей и холостяков, верно? Также у нас здесь собираются натуралисты и наш прекрасный кружок составителей гербариев, а так же краеведы. Места хватает всем! Любители спокойного, как сейчас говорят, медитативного времяпрепровождения, катаются на лодке или катамаране.

— Почему вы ничего не рассказывали об этом месте нам с Алёной? — спросил Юра. — А остальные в «Дилижансе», Саша и прочие, они знают?

— Нет… — придерживаясь за полки и покряхтывая, Пётр Петрович спустился с табурета. Он выглядел так, будто собирался сходить в кладовую и подобрать для Хоря ошейник, чтобы пристегнуть его к батарее, тем самым хоть немного смирив страсть к бродяжничеству. — Понимаете, у гостей города есть гостиница. А как же местные? Несправедливо было бы лишать их возможности исчезнуть из дома на денёк-другой… побродить с котомкой для грибов по лесу, а потом заглянуть на горячий чай или отвар из трав.

Встретив недоверчивый взгляд молодого учителя, Пётр Петрович вздохнул.

— Я уже, кажется, говорил, в чем заключается моя работа. Всего-то-навсего делать так, чтобы разные люди чувствовали себя как можно более комфортно. Дела множатся, почта сама себя не привезёт, и даже самые простые вещи, которые, как вы наверняка думаете, свершаются сами по себе, далеко не всегда обходятся без моей помощи. Например, кто, по-вашему, стравливает воду в трубах с началом отопительного сезона?

Старик улыбнулся и, достав откуда-то упаковку влажных салфеток, воспользовался одной, чтобы привести в порядок руки.

— Полагая, что «Дилижанс» единственное моё детище, вы ошибались. Это место куда как древнее. И люди здесь собираются несколько иные.

— Я звонил туда всего сорок минут назад. Как вы успели так быстро сюда добраться? На велосипеде?

— Мы живём здесь всю жизнь, юноша, — глаза старика поблекли. Они ещё глубже отодвинулись в черепную коробку. — Всю жизнь, никуда не выезжая. Есть разные пути. Округа проникается к нам благодарностью и доверием, открывает свои потаённые тропки. Я уже стар… Шестьдесят лет на этой должности, а начинал мальчишкой-почтальоном. Я знал каждый дом, каждый крысиный лаз. Сейчас я уже далеко не такой шустрый, но голова всё ещё без бреши, и знания не торопятся её покидать.

Он помолчал, двигая ногой в удобной туфле, на носке которой не было ни единого пятнышка.

— Подрастающее поколение никуда не годится. Тот же Лев. Скажу прямо — я им недоволен. Как и… некоторые мои подопечные. Он слишком юн, а уже суёт нос, куда не следует. Не понимает, не видит материи, которая всё здесь скрепляет. Он сострадателен и добр, но в данном случае это, скорее, недостаток. Сострадание часто не даёт желаемого результата, только усугубляет нелепую ситуацию. Сострадание должно иметь глубокие корни и далеко идущие последствия. Недавно мальчик совершил непростительный поступок, помешал моему другу делать свою работу. Можете себе представить? Я отправил его в отпуск, подумать над своим поведением. К счастью, ничего непоправимого не произошло.

— Говорите как волшебник из книги, — сказал Юра. Злость всё ещё зажигала в нём костры, однако он решил отодвинуть её на потом. — Полставки здесь, полставки там… похоже, вы совсем не отдыхаете.

Хорь, наконец, позволил себе оглядеться. Старинная мебель, напоминающая санкт-петербургских львов в непогожий день. Голые бревенчатые стены. Искорки света в каплях старой, карамельного цвета, а в иных местах почти чёрной, смолы. Под потолком на толстой цепи керосиновая лампа с тремя светильниками в форме луковиц, два из которых в данный момент горели, а третий, видимо, зажигали с наступлением темноты. Был также камин, облицованный рыжим кирпичом; жирная копоть на портале и арке дровницы давала понять, как часто он был в употреблении. Удивительно, что за все эти годы не случилось ни одного несчастного случая, и деревянный дом не полыхнул как спичка. Каминный набор из трёх предметов похож на пыточные орудия, а сверху, там, где начинался дымоход, стояло несколько грубых глиняных ваз ручной работы с краями, напоминающими человеческие губы. Юра подумал, что это могут быть археологические находки.

В правое и левое крыло здания вели две двери по обеим сторонам от Петра Петровича; обе открыты, и у каждой лежало по пухлому пурпурному коврику. Лестница в башенку пряталась в левом боковом коридоре. Вдоль западной стены висели в один ряд головы диких зверей. Ближайшей была косуля; у неё не хватало нижней челюсти, а шерсти не помешала бы капитальная чистка. Глаза отсутствовали; должно быть, их выковыряли ножом и забрали на сувениры.

— Здесь всё такое… основательное, — Юра невольно поёжился. — Разве вы не говорили, что это место разрушено?

— Я так говорил? — искренне удивился метрдотель. — Не может быть. Я говорил лишь, что после нескольких несчастных случаев санаторий закрылся, чтобы открыться в новом просторном здании в центре города. Ну а здесь… здесь всё по-прежнему. Шторм в середине восьмидесятых оборвал все коммуникации, так что мы обходимся без электричества. Ну, жаловаться грех. Кое-кто считает, что таким образом мы становимся ближе к… природе.

Прищурившись, молодой учитель заглянул в блеклые, почти кукольные глаза Петра Петровича. Если старик думает, что он поверит в сказки о приюте для гуляк и рыбаков… Кажется, что ему, Юре, передался нюх Виля Сергеевича на необычные вещи, и сейчас хотелось встать в стойку, как охотничьему псу.

За окном шёл дождь, где-то рядом протекала крыша — стук капель о дно жестяного ведра не спутаешь ни с чем, — но в остальном было тихо. Вместе с тем учитель был уверен, что, находясь снаружи, слышал голоса в башне. Старик не один, и Юра не сошёл с ума. Это место по-прежнему функционирует.

— Это место как-то связано с…

Юра коснулся своей шеи. Он прекрасно запомнил прошитый серебряной нитью синий шнурок со странным медальоном. Этот шнурок он увидел сейчас на шее старика. Самой подвески не видно, но не приходилось сомневаться, что это именно она оттопыривает рубашку на груди в районе ключицы.

Пётр Петрович кашлянул, словно бы ему дали под дых. Всё спокойствие, вся обходительность слетела с него как смытая дождём. От удара грома всё здание содрогнулось, от деревянных его костей прошла неприятная вибрация.

— Вам лучше осмотреться и познакомиться с моими гостями. К сожалению, не имею права говорить за всех, — сказал старик резко. — Если вы думаете, что я здесь важная птица, то ошибаетесь. Я просто слуга у слуг, а вы — большой счастливчик. Кто-то другой вряд ли бы стал искать это место, и ещё меньше шансов у чужака оказаться под этой крышей. Но вы особенный. Так здесь говорят, хоть я в этом сильно сомневаюсь.

Метрдотель надул губы и покачал головой, будто речь шла о свежести хлеба в магазине.

— Какое-то тайное общество, — пробормотал Юра, чуть не трясясь от гнева. Скрючившийся над низким столом, похожим на преподавательскую галёрку, Пётр Петрович, выложивший перед собой обе руки точно карты, не вызывал у него ни жалости, ни какого бы то ни было пиетета. — Как пить дать. Вроде декабристов, да? Только, похоже, вас не интересуют гражданские перевороты. Что тогда? Нет-нет, подождите, не отвечайте, я не хочу знать!

— Вы зададите этот вопрос другим людям…

— Не собираюсь я ни с кем знакомиться. Прямо сейчас я разворачиваюсь и ухожу, чтобы забрать жену. Мы уезжаем.

Какая-то часть сознания издала короткий, но явный смешок. Нет, сам Юра не считал это блефом, но стоило вспомнить, сколько раз он обещал нечто подобное себе и другим, как начинали опускаться руки. Чувство горькой ностальгии накатило на него и заставило крепко стиснуть зубы. Было что-то бессмысленное в даваемых себе вновь и вновь обещаниях.

— Сожалею, но вы не найдёте её в отеле.

— Нет? О, я долго об этом размышлял. Она буквально свихнулась на этом живом журнале. Я не сомневался, что в этом нет и доли правды, но отвёз её сюда, потому как видел, что всё может стать хуже. Я люблю свою жену, чёрт бы вас побрал! Чем дольше мы здесь находимся, тем меньше я стараюсь руководствоваться здравым смыслом, наблюдая то, что происходит вокруг. И всё больше утверждаюсь в мысли, что отпуск лучше было бы провести где-нибудь в тёплых странах. Отсюда я направлюсь прямо за Алёнкой, и больше никуда её от себя не отпущу.

Он уставился на Петра Петровича с яростью, как бедняга, прижатый к стене в тёмной подворотне, который, глядя в глаза маньяку, понимает, что даже после того как расстанется с кошельком, не уйдёт живым.

— Скажите, если я силой посажу её в машину, что-то помешает нам уехать, да? Мой автомобиль и так неисправен, но если я найду здесь шиномонтаж или хотя бы доброго дядюшку с домкратом и комплектом колёс… Будет что? Протекающий бензобак? Падение температуры и снегопад, что заметёт все дороги? Упавшее поперёк дороги дерево? Или как с Вилем Сергеевичем? Вы, конечно, знаете, что он мёртв?

Пётр Петрович покачал головой, что могло означать одновременно согласие, отрицание, а также нейтральное: «Кто бы знал?». Он вышел из-за своей кафедры и деловито двинулся по часовой стрелке со щёткой в руке, смахивая пыль со спинок диванчиков, которым не помешало бы поменять обивку, поправляя шторы на подоконнике. Проходя мимо левого дверного проёма, метрдотель бросил туда внимательный взгляд, словно сомневался в художественной ценности карандашного портрета женщины с собакой, висящего на стене, — и правда, довольно уродливого. Однако Петра Петровича, знавшего с детских ногтей здешнюю обстановку, занимал явно не портрет. Юра услышал тишину. Тишину, которая может обитать только в пустом гробу, владельца коего давно съели черви. Всё замерло — дождь перестал биться о шифер, сердце пропустило пару ударов, скрипы прекратились, будто кто-то очень сильный подпёр ладонью разрушающуюся башню.

В тени дверного проёма кто-то стоял.

Блог на livejournal. com. 15 мая, 23:17. Всё ещё жду своей кары.

…Весь вечер раскалывается голова. Может, эти богом проклятые болота при горении выбросили в атмосферу ядовитые газы, а может, наглотался дыма во время пожара — но здесь мне винить некого кроме самого себя.

Брожу, ампутируя сгоревшие щупальца растений и оттопыренные губы обоев. Под ногами хлюпает. Заливает ли соседей снизу? Всё ещё надеюсь на стук в дверь. Стена под обоями морщинистая… не потрескавшаяся, а именно морщинистая, сродни телу гигантской змеи. Она едва заметно пульсирует. Это вызывает у меня отстранённый интерес. Трогаю, и по ней пробегает дрожь. Углы больше не углы, а скругления. Обдираю обои в другой части квартиры и нахожу там то же самое. За абстрактным рисунком из пагод и трудолюбивых японцев, собирающих рис, притаилось животное. Его кожа похожа на слоновью. По крайней мере, мне так кажется. Слонов я видел только по телевизору, да в детских книжках с картинками. Достаю из-за пазухи нож, пытаюсь поцарапать. Ничего. С тем же успехом можно попробовать проткнуть кусок резины.

Смотрю в окно. Погружение в ад продолжается.

Видно, когда-то здесь были болота. Сейчас они сместились на север, в самый угол обитаемых земель, дрожа там и изрыгая проклятия, но было время, когда зловонные их ковры покрывали гораздо большую территорию. Кто же ходил по ним? Потерявшиеся во времени и в себе шаманы, страдающие изгои. Дикие звери. Сама смерть. Иногда там увязали настоящие короли лесного царства; они покидали наземный мир так быстро, что даже волки не успевали слететься на шабаш, чтобы попировать и вдоволь поглумиться над пойманным в ловушку императором. Я смотрел на древнего оленя, вмурованного в торф. Ноздри идеально круглы, губы, ощерившие жёлтые резцы, похожи на красную глину. Шерсть облезла, так, что рисунок, который создавали под кожей мускулы и жилы, оставался весь, целиком на виду. Веко — по крайней мере, то, что я видел, — надменно поднято, а под ним — пустота. Все внутренности выели склизкие подземные обитатели.

Акация кричит, снова просит кушать. Мне пора…

5.

Незнакомец наблюдал за Юрой с самого начала и, без сомнения, слышал каждый вопрос, который тот задал, каждый уклончивый ответ, который получил. Язык ковровой дорожки впитывал тень как чернила. Потянуло сквозняком, и если бы Хоря попросили описать столь заурядное в старых домах событие, он бы сказал: «Этот сквозняк просочился сюда из чумной деревушки».

Обняв себя за плечи, будто пытаясь удержать на месте, Юра сделал шаг вперёд. Он почувствовал, как что-то проникает сквозь потолок и опускается на плечи, на одежду, на каждый незатейливый предмет в помещении, что-то вроде тончайшей серебряной пыли, пыльцы мотылька, что секунду назад оторвался от земли. И ничего уже не будет прежним. Вспомнить всё, что знал о тайных обществах. Ещё один шаг, и ещё. У дамы с собакой на портрете безумные глаза, а голову таксы кто-то заключил в прямоугольник и аккуратно заштриховал.

Юра никого не увидел. Только тусклый свет в окне в конце коридора, да блестящие, как начищенные воском, перила чуть справа. Если напрячь зрение, можно разглядеть ведущие наверх ступени.

Куда он мог спрятаться? Что там, ниша? Чулан?..

— Ваша жена здесь, — раздался тихий голос. Юра подскочил. Говоривший здесь, прямо перед носом. Но будь он проклят, если видел хоть что-нибудь, кроме семян одуванчика, что поднимались и опускались в неподвижном воздухе.

— Моя жена уже большая девочка, она идёт, куда хочет… Постойте, что? Здесь? Она здесь, вы так сказали?

Зрачки метались в его глазах, как бешеные.

— Да… наверху, — снова тихий, как вздох, голос, и снова прямо перед носом. Он возникал словно из пустоты. — Мы нашли её на заднем дворе, среди подсолнухов, и привели сюда. Это было около двух часов назад. Бедняжка очень испугалась. Она дезориентирована.

Юра наконец понял. Он опустился на корточки. Туфли затрещали, и левая лопнула возле носка, показав тёмно-коричневую изнанку.

Человек был, и он лежал на полу, на животе, словно получив солнечный удар. Юра ожидал расшитых золотом мантий и важных, древних лиц, будто появившихся на свет в музее восковых фигур. Бледность действительно присутствовала, но она не была аристократической, а солнце… если и существовало такое солнце, что отправило когда-то этого человека на больничную койку, то, скорее всего, оно было не земным. Как минимум, меркурианским. Безжалостный огненный шар, который оплавил конечности бедняги, точно зажигалка — руки и ноги пластикового солдатика, и сиял он не над головой, а в материнском чреве.

Человек смотрел снизу вверх, не испытывая никаких затруднений. Вместо ног — два куцых отростка, лишь слегка выступающих под штанинами. Полноценная рука всего одна, вторая же оканчивалась на запястном сгибе. Он использовал её в качестве опоры. Голова напоминала наполовину стёртый кусок ластика, выпавший из школьного пенала, да так и оставшийся лежать на парте, чтобы ночью превратиться в несуразного маленького человечка. Расположенная на необычайно длинной шее, она могла откидываться назад на все сто восемьдесят градусов. Сверху человечек был одет во что-то, напоминающее хрустящий чёрный пакет для мусора, с дырками для рук и головы. Юра подумал, что ко всему прочему он ещё и карлик… или ребёнок. Предполагать первое было куда легче и даже в какой-то мере спокойнее. Голос никак не ассоциировался с физическими недостатками; он глубок, пусть и тих, и очень печален. Когда уродец говорил, его бока поднимались и опускались, как кузнечные меха.

— Простите, — сказал Юра, борясь с желанием коснуться безволосой головы. Оставалось загадкой, как в такой черепной коробке мог умещаться полноценный (Юра на это надеялся) мозг взрослого мужчины. — Я вас не заметил. Вы говорите, моя жена здесь? Это правда?

Учитель повернулся к Петру Петровичу, но тот только пожал плечами, даже не посмотрев в их сторону. Хорь вдруг понял, что метрдотель в присутствии несчастного калеки впал в такую прострацию, что не в состоянии слепить из своего лица хотя бы какое-то вменяемое выражение.

— Она научилась отсутствовать. Мы проверяли. Какое-то время её не было в нашем мире. Она спала, — маленький человек хмыкнул, — но не так, как спят простые люди. Мы засыпаем и просыпаемся, но где мы на самом деле пребываем, пока набираются сил наши тела? Что, если бы засыпающий умел забирать своё тело с собой? Вроде как класть машину вместе с ключами в карман. Есть на свете места, где это позволено. Ты видишь сны?

— Последнее время нечасто, — раздражённо сказал Хорь. — К чему всё это? Где моя жена?

— Наверху, — уродец изогнулся, показав на лестницу. Волоски на шее Юры зашевелились, когда он заметил, что на руке у карлика шесть пальцев. — Как принцесса в башне, смекаешь? Мы приготовили ей комнату, чтобы она могла заново познакомиться со своим телом, признать, как родитель признаёт своего ребёнка. Ведь никто не предоставляет бумаг с печатями или рукописными вензелями, что это тело действительно то же самое. Что с ним случается, когда человек засыпает? Может, оно пропадает насовсем, а затем создаётся новое?

Уродец переполз с ковра на дощатый настил, деловито подвинул банку с краской, которой кто-то (возможно, Пётр Петрович) пытался освежить бюро с гнутыми ножками. Двигался он поразительно тихо, только мусорный пакет похрустывал, напоминая о воскресном семейном завтраке, где с точно таким же звуком лопалась яичная скорлупа. Тихо, и в то же время быстро, извиваясь, как змея. Вполз в одно из кресел и скрючился там, устроив руку на голове, как шляпу.

— Присядь, — сказал он, и Юра опустился в соседнее кресло. Было жёстко и неуютно. Сквозняки гладили щиколотки.

— Как вас зовут? — спросил он.

Улыбка сделала лицо человечка похожим на перезрелый фрукт. Он словно готовил большой сюрприз для Юрия, и тот понял, что вряд ли хочет знать подробности.

— Меня никак не назвали при рождении. Просто бросили в озеро, и дело с концом. В детстве меня все называли эмбрионом, но я предпочитаю зваться Спенси. Ты смотрел фильм «Голова-ластик»?

— Вроде бы, — уклончиво ответил Юра.

— У нас здесь с кино туговато, — сказал уродец. — А в городе я почти не бываю. Этот фильм — самый первый в моей жизни, и я, конечно, досмотрел его до конца. Меня принесли в кинозал в корзинке с бутербродами. Тогда это было нетрудно, ведь мне было всего семь лет. Двигающиеся картинки буквально заворожили меня, и я твёрдо решил стать похожим на того храброго молодого человека, Генри Спенсера, хотя мне бы подошла роль его сына. Там-то я и выбрал себе имя, сократив его примерно наполовину. Символично, правда? Ведь во мне всего половина обычного, среднестатистического человека. О такой роскошной шевелюре мне, правда, остаётся только мечтать.

Юра ещё не решил, как относиться к новому знакомому. Он сглотнул и сказал:

— Если вы говорите, что моя жена здесь, я хочу её увидеть. А потом понять, что здесь происходит.

— Хочешь познакомиться с остальными? — Спенси махнул рукой в сторону правого коридора, где, очевидно, располагались жилые комнаты. — Не советую. В них нет ни капельки человеческого достоинства. Личины, которые они на себя надевают, могут показаться кому-то любопытными, но только не мне. Я вижу их насквозь, потому что сам то яблоко, которое недалеко упало от яблони. Что ж, жена, наверное, будет рада тебя видеть. Номер двести один. Не заблудишься, в башне их всего два. Иди, потом возвращайся. Я проведу тебя по местному цирку уродцев.

Поднявшись с кресла, Юра ступил на ковровую дорожку, а потом обернулся. Карлик принимал у Петра Петровича кружку с кофе. Оставалось загадкой, когда и где метрдотель успел его сварить.

— Пока я бродил по городу, я видел нескольких людей, которые… ну… странно отражались в лужах. Как куча талого снега. Я не знаю, может, это что-то в воздухе… какое-то ядовитое растение источает флюиды, от которых в голове может помутиться. Но если это правда и такие люди существуют, тогда я должен спросить: ты из них? Как ты отражаешься?

Спенси захохотал, как безумный. Юра не предполагал, что человек с таким возвышенным голосом может так смеяться.

— Взгляни на меня ещё раз! Как, по-твоему, я могу отражаться в этой грёбаной луже?

Пристыженный, Хорь направился к лестнице.

Глава 15

Встречи в «Зелёном ключе»

1.

Камень выскочил из-под ступни и с шумом плюхнулся в воду. Этот звук привёл девушку в чувство. Поняв, что слабеет, Алёна установила ногу на другой выступ и сделала рывок, вытягивая своё потяжелевшее тело. Оцепенение спало. Прыгнуть в гигантскую пасть было форменным самоубийством, несмотря на то, что это всего лишь сон.

«Эта река унесёт тебя туда… откуда не выбраться», — сказал кто-то внутри.

Сон! Стоило Алёне напомнить себе, что она спит, как всё вокруг утратило краски. Это та самая река, и плющ, по которому она взбиралась, тоже был предсказан. Куда бы ни вела эта дорога — она на верном пути.

От восторга Алёна едва не завопила. Она начала лихорадочно оглядываться, но не увидела ни гигантского рта, ни пятнышка света, к которому, как она думала, следовало идти. Пещера растворялась, краски перетекали друг в друга, всё становилось бессмысленным, как лоскут прошлогодней газеты.

— Нет! — сказала Алёна. — Я не хочу! У меня только начало получаться…

Она грохнулась на колени и обняла каменистую землю, стиснув пальцы на жидкой растительности, но это не помогло. На зубах всё ещё чувствовался песок, который сыпался сверху, когда девушка, барахтаясь в воде, поднимала лицо, ища за что уцепиться. Потом и твердь исчезла, всё исчезло, и ничего не стало. Алёна потеряла чувство времени, и даже нечто куда глубже, куда существенней. Она потеряла ощущение самой себя.

Постепенно темнота начала отступать. Сознание вновь сжалось до границ тела. Глаза распахнулись, чтобы увидеть уродливое чёрное лицо, обрамлённое рыжей шевелюрой. Оно напоминало ацтекскую маску из фильма, вспомнить название которого ей не удавалось. Руки, что Алёна хотела выставить перед собой, лишь слегка приподнялись. Власть над ними возвращалась, но медленно, слишком медленно. Кто это? Это он зашёл в квартиру Валентина, когда она готовилась отойти ко сну?

Не сразу Алёна поняла, что находится на открытом воздухе. Трещины на потолке стали жирными, широкими мазками бегущих по небу туч, за которыми сверкали молнии. Верхушки деревьев метались, словно кисти в руках безумного художника. Дождь заливал глаза, а лицо, казавшееся маской, вдруг обернулось жухлым, беззубым подсолнухом, давно потерявшим все семена.

Она села; одежда неприятно липла к телу. Икры и спина болели, и холод, немного притуплявший чувствительность, казался едва ли не даром божьим. Всего в десятке шагов было озеро, а слева — какой-то дом с пристройкой в виде башни и грузовой автомобиль с большими круглыми фарами и ржавчиной на видимом ей крыле.

— Эй, — услышала она. — Кроха! Ты живая?

Невероятных размеров мужлан стоял возле кузова, разглядывая неё. Он был одет в коричневую робу с множеством карманов, из которых торчали гаечные ключи и резиновые ручки каких-то инструментов. На животе она изрядно оттопыривалась, словно говоря, что первым делом, обняв жену, он спросит: «Что у нас на ужин?»

— Конечно, я жива, — сказала Алёна. Она едва слышала свой голос. Здоровяк, кажется, был близорук и отчаянно щурился, хотя их разделяло едва ли больше пяти шагов. Лишь когда Алёна попыталась встать, он поспешил ей на помощь. Почувствовав твёрдую руку, девушка ухватилась за неё и вернула себя в вертикальное положение; прямохождение показалось ей на редкость отвратительным свойством хомо сапиенс.

— Ты горазда полетать. Кулем свалилась, не иначе небеса выплюнули, — бубнил мужчина над ухом. Его голос казался странно знакомым. Он провёл её через заброшенный сад под козырёк, который, по-видимому, нависал над чёрным ходом. — Сломала ветку того дуба. Смотри, вон она валяется! Если думаешь, что я шучу, можешь подойти и проверить.

Всё ещё опираясь на его руку, Алёна повернула голову и окинула незнакомца изучающим взглядом. Он не выглядел шутником, но в то же время казался не слишком удивлённым. Потом оглядела себя и действительно обнаружила несколько прилипших к ногам листьев дуба. Одежда та же, в которой она пришла в квартиру Валентина, разве что мокрая и испачканная землёй. Только пальто не было.

— Я была дома… — Алёна не стала уточнять у кого. — Собиралась уснуть и, кажется, даже уснула, как вдруг оказалась здесь.

— Мы должны быть под крышей, — пробубнил мужчина. Он был очень рослым, с красным подбородком, напоминающим не то кровяной пузырь, не то большой синяк. На вид около пятидесяти лет, волосы уже местами поседели. Абсолютно незапоминающееся лицо — разве что, кроме ушей, которыми гордился бы любой сказочный тролль. — Вот-вот припустит дождь. Пошли в дом. Обсохнешь, переоденешься. У нас полно старой одежды. Мои сёстры никогда ничего не выбрасывают. Немного горячего молока тоже не помешает.

Алёна позволила себя увести. Чувство, что что-то не в порядке, появившись в качестве лёгкого дискомфорта, нарастало с каждым шагом. Это касалось не мужчины и не громадного дома у озера, что само по себе наводило на какие-то мысли. Скорее, это касалось её самой. Будто она, как картинка в старом советском телевизоре, была немного не в фокусе.

Дом напоминал коробку, которая ждёт своего часа, чтобы быть раздавленной прессом и отправиться на станцию переработки вторсырья. Они зашли через чёрный ход. Незнакомец отвёл её по лестнице на второй этаж, в башню. Первая дверь слева открывалась в милую комнатку с закругляющейся стеной и расположенными на ней тремя окнами с видом на лес. Из крошечного коридора было видно озеро.

— Что это за место? — спросила Алёна.

— Дом позабытых надежд, — серьёзно сказал мужчина.

— В таком случае вы, наверное, работаете в помещении для складирования позабытых надежд и мастерской для их починки? — сказала Алёна, прежде чем сумела себя остановить. Это могло прозвучать грубо.

Мужчина, похоже, не знал, как ответить. Он постоял, переваливаясь с пятки на носок, а потом сказал:

— Располагайся пока здесь, падучая. Я попрошу сестёр, чтобы кто-нибудь принёс одежду и горячее. Скажу, что ты замёрзла и хочешь пить. Ты ведь замёрзла, ага? У нас есть печь, но мы топим её только на ночь.

Только теперь она впервые отвлеклась от собственных переживаний и пристально вгляделась в расчерченное морщинами лицо. Оно не выражало ровным счётом никаких эмоций и навевало ассоциации с воздушным шариком с намалёванной на нём рожицей. «Может, я и встречала его раньше? Например, в гостинице. Или просто на улице, когда с мужем под ручку прогуливались и глазели по сторонам, захваченные и одновременно раздавленные старинной архитектурой и мрачными полутонами…»

— Спасибо вам за гостеприимство, — коснувшись лба, сказала Алёна. — Не хотелось бы вас обременять.

Только когда за ним закрылась дверь, она с нарастающим беспокойством подумала о неприятной парочке, маленькой безобразной клоунше и неуклюжем мужлане с глубоким голосом, которого звали Брадобреем. Грим полностью скрывал черты его лица, но всё же… всё же.

Алёна легла, откинулась на подушки и закрыла глаза.

Блог на livejournal. com. 16 мая, 1 6:30. Кому теперь какая разница сколько сейчас времени, день сейчас или ночь?

…Кажется, я вовсе прекратил спать. Иногда, бывает, накатывает что-то… будто из моего времени вываливаются куски, как из расшатанной ураганом стены. Пятнадцать минут, девять, двадцать четыре… Эти куски исчезают, но ничего не меняются. Я сижу в кресле. Акация теперь не хочет есть. Она прекратила плакать некоторое время назад. Сутки… нет, всего несколько часов прошло. А может… не знаю. Недавно я собрался с силами и отнёс её к вымени. Теперь спит. Чтобы взгромоздиться на стул и запустить компьютер мне потребовалось усилие, которое, наверное, нужно хромому, чтобы совершить восхождение на Эверест. Наблюдаю, как пальцы летают над клавиатурой. Позывы голода и жажды ещё одного малыша — собственного организма — превратились в еле слышные подземные толчки. Положив эмбрион на дно ванной, я тоже припал к этому вымени. Звучит мерзко, да. Но в какое бы набитое ватой и старыми тряпками чучело я не превратился, по-прежнему отдаю себе отчёт, что, не подкрепляясь, вряд ли смогу заставить своё тело реагировать на изменения в окружающем пространстве — те, на которые я могу хоть как-то ответить. Молоко на вкус словно разведённая водой мука. В желудке паршиво, но это лучше чем ничего.

Удивительно, как сильно на человека может повлиять исчезновение дневного света! Должно быть, у шахтёров и моряков с подводных лодок есть спичечные коробки или, к примеру, жестяные коробочки из-под литовских конфет, в которые они складывают кусочки солнечного света, чтобы потом, притушив равнодушное электрическое сияние, открыть, и — провалиться. Пропасть.

У меня не было такого сокровища. Всё, на что я способен в течение долгих часов — смотреть, как земля уходит вверх. Свет в квартире теперь горит круглосуточно — везде, где только можно. На кухне лампочка отказалась зажигаться. Последствия пожара. Там, снаружи, я воочию видел, что значит слои почвы. Что значит культурный слой. Я видел кости животных, старинное кладбище с истлевшими деревянными истуканами вместо крестов и надгробных плит.

Я бы, наверное, лёг и прямо так умер. Стал бы, может, землёй для семян, принесённых с кухни ветром, который неминуемо когда-нибудь здесь возникнет.

2.

Выждав какое-то время, Алёна заставила себя встать и пройтись по комнате. В шифоньере обнаружились халаты на самый разный размер, похожие на печальных людей, выстроившихся у открытого гроба для прощания. На некоторых были дыры размером с кулак, но ощущение липнущей к спине ткани не оставляло выбора. Алёна закрыла дверь на задвижку, с удовольствием скинула джинсы и кофту. Ванной комнаты в номере не было, но на лакированном геридоне, между ножками которого забилась пыль, обнаружилось квадратное зеркало на подставке. Держа его за раму в одной руке, она изучила синяки на левом боку, над бретельками лифчика, потом пятно, только начинавшее темнеть, на ягодице и крестце. Она чувствовала себя кошкой, выпавшей из окна. В груди поселилась гулкая, ноющая боль. Заснуть и переместиться за несколько километров… Как такое вообще возможно?

По крайней мере, озеро было то же самое — девушка была в этом уверена.

Обстановка простая, если не употреблять слово «аскетичная», которое Алёна почему-то не любила. На первых курсах института сокурсницы называли её аскетичкой за открытое, почти воинственное пренебрежение к благам цивилизации и нежелание пользоваться косметикой. Сейчас эти воспоминания казались ей принадлежащими какой-то другой, посторонней женщине, с которой она случайно встретилась на оживлённой улице. Поцарапанный, грязный пол, хлопья пыли по углам, огромная кровать с матрасом, что при всей своей сомнительной чистоте казался вполне пригодным для того, чтобы использовать его как плацдарм для возвращения в мир живых.

Почувствовав холод, Алёна укуталась в халат на два размера больше и легла, созерцая безликие, невыразительные предметы. Окна в подтёках, замазанные воском щели, шторы, похожие на ковры-самолёты, из которых за давностью лет выветрилось всё волшебство. Алёна вздрогнула, словно наяву увидев перед собой скользящие мимо окна слои гумуса, перемежающиеся рыжей глиной и кусками скальных пород. Ощущение «не в фокусе», против ожидания, не пропадало, а даже усиливалось. Не так ли себя чувствовал капитан Кирк и его команда, спускаясь при помощи телепорта на поверхность незнакомой планеты? Точная копия, как по инструкции — но имеет ли право человек, тысячи раз уничтоженный и скопированный, говорить о себе в первом лице?

Какая-то женщина появилась и исчезла, молча оставив на одноногом столике стакан с дымящейся белой жидкостью и стопку одежды. Алёна не успела её ни рассмотреть, ни поздороваться. Она, кажется, задремала, созерцая перед глазами цветные пятна. Сумерки, называемые здесь днём, медленно сходили на нет, лишь иногда напоминая о себе пятнами света на грязных стёклах. Человек с незапоминающимся лицом не обманул: ни проводов, ни розеток, ни люстры под потолком не обнаружилось. Единственными источниками освещения были три керосиновых светильника, укреплённых прямо на стене, на уровне головы против каждого окна.

Выпила молоко почти залпом, решив отложить на потом все вопросы, кроме самого важного. Алёна не могла не чувствовать возбуждения. Ключ к загадке найден, замочная скважина тоже, осталось только уразуметь, как их правильно использовать. Запертый в квартире Валентин не был плодом чьего-то воображения, парень действительно угодил во что-то, для чего писатели-фантасты придумали добрый десяток названий: другое измерение, кроличья нора, расслоение реальности и так далее. И — зачем она здесь, если не для того, чтобы спасти беднягу?..

Всё предельно ясно: она должна следовать указаниям, полученным от Чипсы. Иссушающая жажда, желание обладать этим секретом захватило девушку с новой силой. Больше ни о чём не заботясь, Алёна Хорь закрыла глаза и выдавила себя из реального мира в объятья первобытной темноты, населённой москитами с размахом крыльев, равным расстоянию между расставленными большим и указательным пальцами, и слепыми, скользкими тварями.

3.

Добравшись до номера двести один, Юра почти уверил себя, что уродец решил его разыграть. Никто не смеет отнимать у него право первооткрывателя. Он нашёл это место только потому, что отчаянно желал докопаться до правды. Ради Виля Сергеевича, ради жены… ради себя самого. Этот поиск не имел ничего общего с праздным любопытством — сейчас Юра мог себе признаться, насколько его мотивация далека от мотивации трепетного археолога, шествующего по катакомбам в поисках вазы, которая, по легендам, является причиной голода, войн и неурожаев. Он здесь единственно затем, чтобы разбить её, а осколки растоптать, смешать с пылью. Разве он не видел своими глазами, как люди, обитающие, как Юра уже успел догадаться, где-то здесь, в старом приюте, практически брали за ручку заблудившихся несчастных и помогали им пересечь черту — ту страшную черту, о которой часто пишут в криминальной хронике. Черту, из-за которой, как правило, нет возврата.

Но Спенси не обманул. Алёна Хорь лежала на допотопной кровати в окружении старинной резной мебели. Кто-то будто решил воссоздать старую фотографию, демонстрирующую прощание с безвременно усопшей, поместив её в качестве композиционного центра.

— Ничего не получается, милый, — сказала она, повернув в его сторону лицо. — Я пытаюсь с ним связаться, но ничего не получается.

— Что с тобой случилось? — Юра подошёл к кровати, опустился на колени. — Что они с тобой делали? Даже если это был самый обычный разговор, скажи мне! Это крайне опасные люди. Они могут манипулировать сознанием. Как ты вообще сюда попала?

— Я? — жена приподнялась на локтях, облизала губы. — Зачем ты спрашиваешь? Снова хочешь меня в чём-то обвинить? Я просто спала и видела сон. В том сне я свалилась в подземный ручей и долго по нему плыла, пытаясь выбраться… думаю, расстояние, которое я преодолела, каким-то образом наложилось на реальный мир.

— Где ты была до этого?

— В квартире Валентина. Я…

Юра стукнул кулаком по каркасу кровати.

— Всё никак не можешь отделаться от своей навязчивой идеи?

Алёна вздрогнула. Она смотрела на него как на чужака, который ворвался в дом и, приставив нож к горлу, требует наличность. Театральным шёпотом Хорь продолжил:

— Ещё немного, и я узнаю, что здесь происходит. Выведу их всех на чистую воду. И знаешь, я больше чем уверен, что этот Валентин такой же, как и все остальные в этом городе. Он написал этот дневник, чтобы заманить нас в ловушку. Ты слишком наивна, если купилась на такое. Помнишь клоунов и бедного мальчишку, Фёдора? С ним приключилось несчастье, ужасное, огромное… я пытался помочь, но не смог. В этом городе происходят страшные вещи, исподволь, если ты позволишь мне употребить это слово. Каждый здесь живёт в страхе, а все остальные, кто полностью израсходовал все свои эмоции, — в вечной пустоте. Они живут с дырами в груди, понимаешь? Но есть ещё другие, люди ли, нелюди — пока не знаю. Те, кто здесь всем заправляют. Орден, тайное общество. Они как-то связаны с этим местом.

— Я понимаю, — сказала Алёна. Через прерии кровати она потянулась к мужу, коснувшись пальцами трепещущей жилки на его шее. Её волосы, раньше всегда аккуратно расчёсанные или забранные в узел на затылке, были грязными и уже начали кое-где сбиваться в колтуны, мочки ушей почернели, будто их основательно пожевали мыши. Юра подумал, что он никогда ещё не видел супругу такой. Она как русалка… как утопленница, что вдруг вспомнила, что ей ещё рано умирать, выбралась по столбам мостков и побежала решать свои повседневные дела. — Я тоже их встречала. Но Валентин… возможно, он сумеет нам помочь. Расскажет всё, что знает — он же прожил здесь много лет, разве ты забыл? — и мы, все мы, спасёмся.

Обессиленная, она откинулась на подушку.

— Вот только у меня не получается. Это как… пытаться бежать, преодолевая сопротивление сильного ветра. Есть только два возможных пути. Или в гигантскую пасть, или обратно, сюда, в реальный мир. Должен быть ещё третий, туда, к свету, к выходу из пещеры, и я пытаюсь его найти, но…

Она вновь повернула голову и посмотрела прямо в глаза Юре. Только теперь он подобрал определение этому взгляду. Одержимый. Эхо его приближения он слышал, выжимая педаль газа на шоссе… как давно это было? Почти неделю назад.

Алёна говорила, задыхаясь:

— Иногда мне кажется, что там, в полукруге света, кто-то стоит. Вглядывается в темноту, пытаясь меня увидеть, но я слишком далеко. Мне удалось погрузиться четыре раза, и в предпоследний я увидела его так же чётко, как тебя.

— Тогда тебе лучше поторопиться и выяснить, кто это был, — ощущая в горле сердитую вибрацию, сказал Юра. — Потому что скоро я заберу тебя. Ты будешь сопротивляться, и тогда я свяжу тебя, как скотину. Ты ещё скажешь мне спасибо… как только мы окажемся дома. Или позже. Я готов буду подождать.

В её глаза вернулась доля осмысленности.

— Прежде я должна поговорить с Валентином.

Юра почувствовал, как к голове прилила кровь. В затылке покалывало, будто кто-то потехи ради нарисовал там мишень и играл в дартс.

— Сколько раз тебе повторять, что он такой же, как те, кто убил Виля Сергеевича… да, он мёртв, можешь себе представить! Если ты хочешь добровольно нас выдать, то знай — с этого момента я запрещаю тебе видеть сны. Мы не уйдём отсюда до тех пор, пока я не исследую это место от подвала до чердака, не поговорю с каждым, кого встречу в этом клоповнике. Ты останешься здесь… но я буду за тобой приглядывать. Если увижу, что ты спишь, я сделаю так, что ты забудешь что такое сон, на долгое время. Очень долгое.

Учитель оборвал себя и поднял голову. В стёклах очков отражались ветки с остатками листвы, качающиеся перед окнами. Не покидало ощущение, что за ними наблюдают. Он быстро огляделся, а потом покачал головой. Если бы следом кто-то крался, он бы услышал.

Юра поднялся на ноги.

— У меня есть один знакомый. Неприятный на вид малый, но с ним, кажется, можно иметь дело. Его зовут Спенси, как всклокоченного беднягу из фильма «Голова-ластик». Попрошу приглядеть за тобой, пока не выясню, что здесь к чему.

— Уходи, — сказала Алёна. Голос едва различим за шорохом штор, которые шевелились сами по себе, словно десяток-другой шпионов никак не мог поделить между собой наблюдательный пост. Женщина повернулась набок, к стене, рывком подтянув к животу колени. Видимая Юре сторона её лица дёрнулась от боли.

— Ты добился своего, — продолжила она. — Теперь я точно не усну.

Ни слова не говоря, Юра вышел, с силой опуская ноги на спины ступеней.

Блог на livejournal. com. 17 мая, 12:17. О разном.

…В комнате девочек дышалось легче. Серьёзно, откуда бы здесь взяться свежему воздуху? Я забрёл туда совершенно случайно — и остался надолго, принюхиваясь, водя глазами по стенам, держа ушки на макушке. Кровати оставались так, как я их поставил. Картинки цвели аляповатыми пятнами. Здесь даже думалось лучше. Куда делись ещё две сестры, Ольга, и младшенькая, Мария? Она могла умереть и быть похороненной в скромной маленькой могиле где-нибудь на самом краю местного кладбища. Однажды я заглянул туда — так, из чистого любопытства. Кладбищенский сторож приметил меня, отвёл в сторожку, откуда открывался грустный вид на ветхие кресты, и напоил замечательно сваренным кофе.

«Приехали передохнуть от суеты больших городов?» — понимающе кивнул он.

Я поколебался, а потом сказал: «От собственной жизни».

Сторож ещё раз кивнул, а потом показал в окно:

«Вон они, отдыхающие, лежат. Иные говорили, что приехали на месяц. Иные — на год. Все лежат здесь. Тридцать, сорок лет… не самая короткая жизнь».

Я люблю читать надписи на могилах, запоминать имена и подсчитывать, как давно человек умер и сколько жил (а вот на фотографии умерших смотреть не люблю — не знаю почему), но, конечно, могилу девочки мог и пропустить. Точно так же я не видел могилы матери и отца семейства.

Где бы они ни были, что-то во мне сопротивлялись мысли о том, что крошка Мария лежит с ними рядом. Или даже, что она лежит где-то ещё. Деревянные кровати казались скрижалями, до краёв полными откровений. Теперь, когда за окном была только земля (здесь, в комнате девочек, мимо окна неспешно ползёт известковая стена какого-то древнего строения), содержимое их воспринималось отнюдь не как творение человеческих рук. Скорее, как отражение на воде. Во мне словно открылся ещё один глаз; покачиваясь на длинном стебельке, он примечал сверху то, что не могли видеть другие.

4.

Всё ещё трясясь от гнева, Юра заглянул в гостиную, но не увидел ни Спенси, ни Петра Петровича. Входная дверь распахнута настежь, с веранды доносились шаги, шорох метлы и приглушённые голоса. Вялые листья штурмовали высокий порог. Керосиновые лампы слегка чадили, пахло горьким маслом. Кресла и диваны на изогнутых ножках словно были вырезаны из цельного куска маргарина.

Хорь хотел было пойти на веранду, но, услышав за спиной невесомые шаги, обернулся. Женщина вышла из одной из боковых комнат и стояла теперь всего в пяти шагах, возле круглой кадки с увядшим розаном. Словно актриса из фильмов прошлого века, всё ещё поддерживающая видимость окутывающей её славы, но на деле уже никому не нужная. Бросив на него короткий, рассеянный взгляд, она повернулась и пошла прочь, быстрым, но неверным шагом, точно полы длинного тёмно-синего платья так и норовили захлестнуть лодыжки и повалить её на пол. Стук каблуков звучал как расстроенные часы.

— Стойте! — закричал он. Женщина не обернулась. Она исчезла за поворотом коридора, и Юра бросился в погоню, не слишком уверенный что то, что он только что увидел, было не приведением.

Коридор образовывал зеркальную букву «Г», и в короткой его части была единственная дверь, ведущая, по всей видимости, в местную столовую. Незнакомка стремилась скрыться там, но силы оставили её, бросив щуплое тело на подоконник, как они оставляют тяжело больных людей, долгое время с переменным успехом состязающихся с недугом.

— Марина? — спросил он, схватив её за рукав. Пурпурный атласный платок, укрывавший плечи и предававший ей сходство с розовым бутоном, соскользнул бы, если бы не узкая белая кисть, что придержала его у горла. Женщина не торопилась показать лицо. Она смотрела в окно, волнистое от непрекращающегося дождя, и, когда Юра сделал шаг в сторону, отвернулась. — Марина, это же ты! Я тебя узнал. Но… как такое возможно?

Взгляд мужчины приковала к себе вертикальная морщинка под нижней губой; в неё, как выразился Слава, он влюбился сразу и бесповоротно. Но теперь учитель думал, что ошибся. Мало ли в мире женщин со смешной ямочкой в этом же месте? Мало ли женщин с правильным, совершенным лицом, будто её создатели, запершись в комнате и предаваясь сексуальным утехам, поминутно сверялись с профилем греческой статуи? Волосы были светлыми, против нежного каштанового бархата, струящегося с головы молчаливой Славиной подруги, да и осанка не та… И, что самое главное, Виль Сергеевич, а он был куда как опытен в подобных делах, засвидетельствовал её смерть. Хорь разжал руку, но женщина больше не пыталась сбежать. Так и стояла, повернувшись лицом к окну. Её лицо по-прежнему казалось Юре знакомым. Красивое, со слегка задранным носом и прямыми, как по линеечке, скулами (в отражении в мокром стекле они не были такими ровными, оплывая как нагретый пластилин; не так сильно, как у того типа в луже, но всё же).

Перед его внутренним взором появилась фотокарточка в толстых мозолистых пальцах. Юра берёт её двумя пальцами у мистера Бабочки, как коллекционер монету. Со снимка на него смотрит светловолосая женщина с удивительно правильным лицом и глазами, в которых струился млечный путь.

— Так это были вы? — в крайнем возбуждении спросил Юра, коснувшись её локтя. — Та женщина на фотокарточке. Мой друг, Виль Сергеевич, приехал, чтобы найти вас.

Детектив говорил, что та женщина якобы не старела, как в «Портрете Дориана Грея», но Юра видел, что всё куда сложнее. Она производила впечатление бесконечно усталого человека. Не старого в общепринятом понимании, но такого, который находится на земле непозволительно долго. Похожа на череду вырезанных кадров из фильма, как говорят на западе, относящегося к категории «В». Словно понимая это, незнакомка не торопилась вступать в диалог.

— Значит, вы всё время были здесь? Не выходили в город, не показывались? — Юра быстро огляделся и приблизил лицо к скрытому блестящими волосами уху: — Вас здесь держат насильно? Нас с женой тоже… в смысле, никто не говорит, что мы не можем уйти, но она просто не хочет. Понимаете? Угодила в капкан. Они, кем бы они ни были, знают, какую приманку положить. С вами случилось то же самое?

Юра запнулся, ощутив неприятные мурашки между лопатками. Женщина взглянула на него через отражение в стекле. Подняла руку, чтобы провести по лбу, где одна за другой, как разрезы скальпелем, появлялись морщины. Молодой учитель не знал, что именно стало причиной тому, что его сердце в этот момент пропустило удар: этот ли взгляд через обильно орошённое небесной водой стекло или тонкая серебряная цепочка из дубовых листьев на запястье, что вдруг показалась из-под синего рукава. Он вспомнил эту цепочку. Её было нетрудно вспомнить — как и особенный, завораживающий мужчин блеск радужки.

— Это ведь не шутки, — сказал он, пятясь и выпуская из рук прохладную ткань её платья. — Так кто же вы? Наталья Пролежанова, женщина с фотографии, или Марина, женщина с большой дороги, из-за которой покончил с собой хороший человек?

Я и та, и другая, — чуть слышно произнесла она, и платье над лопатками едва заметно натянулось на вдохе.

— Я сам видел, как вы умерли, — сказал Юра.

Она не ответила. Отвернулась от окна и продолжила свой путь, пробираясь по стеночке, словно дитя, ищущее в темноте дорогу в туалет. Хорь шёл за женщиной по пятам, наблюдая, как дрожат её тонкие руки. Было довольно холодно, однако он был почти уверен, что Наталья-Марина не ощущает холода. Или, если точнее, ей безразличны погодные условия, зима ли, лето ли на дворе, или как сейчас, промозглый октябрь. Она гнилое дерево, что стоит как по обязанности, полое внутри, выеденное поколениями короедов. Китайская детская игрушка-пищалка, воздух внутри которой пахнет резиной.

Гуськом, словно преданные друг другу любовники, они вышли туда, где потолок, теряясь у входа высоко вверху, скатом спускался вниз и у противоположной стены достигал едва ли двух метров в высоту. Как Юра ни принюхивался, он не смог уловить запаха еды. Прямоугольные столы, расставленные вдоль стен и в центре, застелены скатертями с бахромой по углам. Во многих местах их белизна нарушалась пятнами или неудачно подобранными заплатами, пришитыми крупными, неумелыми стежками. Дальние от внушительного бара столы не были застелены, стулья с высокими прямыми спинками перевёрнуты и прислонены друг к другу, так, что получалось подобие пирамидок. На тех, что поближе, стояли пустые тарелки, на которых, по пыли, можно рисовать пальцем. Юра слышал звон столовых приборов; он вновь и вновь массировал уши, звук не исчезал. Будто давным-давно кто-то устроил на ножах для хлеба нешуточную драку. Из трёх больших окон, выходящих на заросший яблонями внутренний двор, два были закрыты ставнями, а последнее почти не давало света. Висящие на двух огромных люстрах-колёсах керосиновые светильники справлялись немногим лучше.

— Эй! Поговорите со мной! — сказал Юра. — Я всё ещё не могу понять, зачем вы поступили так со Славой.

Хорь решил отложить на потом тот факт, что сам, лично видел её мёртвой. Он никак не мог отделаться от видения: лицо Славы, которое из жизнерадостной веснушчатой физиономии лучшего приятеля всего живого превращается в белую резиновую маску с трясущимися губами. Этот процесс повторялся снова и снова, как запись на заевшей пластинке.

По-прежнему не говоря ни слова, женщина взгромоздилась на один из высоких табуретов у бара. На полу была грязь: сюда неоднократно заходили прямо с улицы. Горлышки бутылок в деревянных ящиках лоснились от пыли. Насколько Юра мог видеть, многие были пусты. Где-то хлопнула дверь, появился Пётр Петрович в сером переднике поверх своего фирменного костюма. На груди можно различить рисунок: озеро и дом с башней, и выгнутая дугой надпись: «Надеемся, у вас останутся о нас хорошие впечатления! Дом отдыха для Усталых „Зелёный ключ“».

— Сударыня, рад вас сегодня видеть! — сказал старик, суетливо поправляя на бегу скатерти. Оптимистический тон и профессионально поставленный голос являл собой разительный контраст как с обстановкой, так и с внешним видом гостьи. — Как вам спалось? Подать как обычно?

— Сударыня! Серьёзно? — спросил Юра, усаживаясь на табурет через один от Натальи-Марины. Он попытался поймать взгляд метрдотеля, но тот был целиком поглощён посетительницей. — Если в этом свинарнике у вас заведены порядки как в высшем обществе, то пожалуйте и мне в высокий стакан из одной из ваших бутылочек с этими старинными этикетками. Из той, в которой ещё хоть что-то осталось.

Не дождавшись реакции, он подался вперёд, грудью распластавшись по стойке:

— Вы ведь узнали её, правда? Вот она, главная причина того, что вы плохо спали девятого октября, сидит, жива-живёхонька. Уверен, у одного из тех пожилых полицейских случился бы разрыв сердца, окажись они сейчас здесь. У одного — но второй надел бы на вас наручники.

Исполняя заказ для женщины, чей профиль в полумраке вновь принимал совершенные черты, метрдотель посмотрел на Юру.

— Вам ещё многое предстоит для себя понять.

— Вы нальёте мне выпить или нет?

Кажется, Пётр Петрович собирался отказать, но бросив ещё один взгляд на Юру, вдруг сменил гнев на милость. Для «сударыни» он приготовил на маленькой газовой горелке горячий вермут, приправив его целым набором пряностей из жестяных коробочек и опустив в бокал на зубочистке вишню. Коричный аромат будто сгустил сумрак вокруг них. Учителю предложил коньяк, и тот, не раздумывая, согласился. Опрокидывая залпом первую рюмку и чувствуя, как по пищеводу устремляется вниз горько-сладкое тепло, он ощущал себя как человек, которому больше не нужно выдумывать себе оправдания.

Лицо Славы уступило место лицу Виля Сергеевича, третьего человека, с которым Юре довелось проникнуться взаимной симпатией здесь, в Кунгельве… третьего — но не менее мёртвого, чем второй. Он буквально видел, как тот лежит на опавших листьях, укрытый завалявшимся в машине у полицейских брезентом, а по слипшимся от крови жидким волосам ползают слизни.

— Он показывал эту фотографию абсолютно всем, — горько сказал Юра, вновь обращаясь к женщине. — И вам тоже. Вы были под самым его носом. Почему не сказали? Достаточно было даже осторожного намёка, Виль Сергеевич умный мужик… уверен, он бы понял. Отказался бы от возможности раздуть сенсацию в прессе ради того, что разыскивал всю жизнь. Его вера заставила поверить и меня, понимаете? Поверить, насколько самонадеянно полагать, что человек знает о мире абсолютно всё. Кто вы? Откуда? На самом ли деле из Питера, где с неким Моше прожили вместе десятки лет, а потом исчезли? Или вы изначально родились и выросли здесь? Зачем вернулись в Питер, зачем уговаривали его ехать с вами? Чтобы он умер не в постели, а наложив на себя руки или как-нибудь ещё, но в любом случае — глубоко несчастным?

Задавая вопросы, Юра смотрел прямо перед собой, туда, где за стеклянной дверцей в банках с откидными крышками настаивались домашние напитки. В какой-то момент он, уловив движение, повернул голову. Лицо Натальи-Марины вздрагивало, точно по нему пробегали волны. Это от брошенного мной камня, — подумал Юра, воодушевившись. Ему хотелось взять что-нибудь тяжёлое, вон ту пивную кружку или вазу с черенками, которые когда-то были ромашками, и со всей силы обрушить её на голову этой женщине. На фотографии её лицо располагало к себе. На самом же деле оно было не приятнее, чем смятая, прожжённая сигаретная пачка с изображением необратимых последствий длительного курения.

Из её горла вырвался протяжный, низкий хрип, похожий на звук ломающегося механизма. Пётр Петрович просительно сложил руки на груди.

— Не расстраивайте сударыню, прошу вас. Поскольку вы здесь на правах почётного гостя, мне остаётся только одно — уповать на то, что ваша невежественность когда-нибудь сменится пониманием.

— Перед кем ты стелешься? — с отвращением сказал Юра. — Слушать тошно. Она же без пяти минут убийца. Не удивлюсь, если все они здесь убийцы. Я угадал, да? Этот дом населён маньяками.

Он опрокинул в себя ещё одну рюмку и, потянувшись, отобрал у Петра Петровича бутылку, которую тот крутил в руках. Метрдотель не отвечал, и Наталья-Марина также хранила свои секреты. Она выглядела так, будто извлекала все необходимые питательные вещества из одной-единственной вишни. Ткни её хорошенько пальцем — рассыпется, только и останется, что замести в совок да вынести вон. В ней не было ничего, что стоило бы любить, уважать или тем более бояться. Обращённая к Юре щека подёргивалась, и он, глядя на эти непроизвольные, неприятные глазу движения, видел, как две женщины попеременно сменяют друг друга. Да, она могла быть актрисой. Дело не в красоте и не в грации, которая у неё, возможно, когда-то была (или есть до сих пор — стоит вспомнить, как умела себя держать Марина, всё встаёт с ног на голову). Дело в том, с какой непостижимой лёгкостью эта женщина могла применять чужие маски.

Потом она, всё так же ни слова не говоря, потянулась к нему через пространство между стульями. Костлявая ладонь, похожая на птичью лапу, легла на колено и, задержавшись на мгновение, заскользила выше. Юра дёрнулся, как от удара током. В этом прикосновении не было ни теплоты, ни желания. Женщина закусила губу, показав краешек белоснежных зубов. Ровно между глазами, на переносице, кожа у неё пульсировала, наливаясь кровью. Пётр Петрович наблюдал за процессом с по-прежнему сложенными на груди руками, кажется, его больше расстраивал ошарашенный вид Юры и то, что он не торопится отвечать на ласки, чем происходящее под самым носом.

Услышав звук расстёгиваемой молнии, Юра пришёл в себя. Он оттолкнул руку, сжал кулаки и нагнулся, готовясь броситься в атаку. Очки скособочились. Пётр Петрович сдавленно охнул.

— У меня есть комната здесь, совсем рядом, — сказала Наталья-Марина невесомым, похожим на хруст ломающегося под сапогом гнилого полена, голосом.

— Не сомневаюсь, — прошипел Юра. С трудом, но он сумел себя сдержать. — Но кто я, по-вашему, такой? Игрушка для постельных утех?

— Ну-ну, — мягким, обволакивающим голосом сказала женщина. Лицо её, при всей ангельской симметрии, оставляло по-настоящему гнетущее впечатление. — Мой мальчик. Я так тебя люблю! Как дела в школе?

У Юры закружилась голова. Она не в себе! Эта женщина не соображает кто она и кто он, и, наверное, где они сейчас находятся, тоже… «Вряд ли это доставит тебе удовольствие», — говорил Спенси о прочих обитателях этого места. И вместе с тем… по крайней мере Юре так показалось, вместе с тем он не отделял себя от всех остальных. Словно насмешливый валет, предводительствующий над колодой виней.

Левая половина лица Натальи-Марины вдруг замерла, а правая дёрнулась, как если бы что-то пыталось выбраться наружу через ноздрю. Она сказала другим голосом:

— Сегодня мы будем в «Маршмеллоу», за столиком у окна, приходи к трём, поговорим. Боже, этот ветер… он испортил мне всю причёску.

— Мне нужно идти, — сказал, повернувшись к Петру Петровичу, Юра. — Всё это просто уму непостижимо, и мне нужно время… а это я заберу, для лучшего понимания.

Он встряхнул бутылку. Наталья-Марина полностью потеряла к нему интерес, изучая траекторию, по которой плавали на дне стакана крошки корицы и имбиря. Завивающиеся локоны касались края бокала.

— Подумайте хорошенько, — несчастным голосом сказал старик. Из-под шапочки у него обильно тёк пот, и рука с салфеткой уже спешила на перехват. — Я знаю, вы не безнадёжны. Вы ещё поймёте… если вас выбрали, если вам дали право здесь находиться…

— Они не похожи на тех, кто может меня отсюда вышвырнуть, — ядовито ответил Юра. Это было правдой только наполовину. В этих жалких, искажённых, дёргающихся лицах не было ни капли человеческого достоинства, но было что-то иное: тьма без надежды, вывороченные наружу, словно корневая система вековечного дуба, которую подцепили бульдозером, мелкие секреты, покрытые налётом стыда, да грозди чёрных мыслей, вокруг которых вполне могли бы виться мухи.

Последние и правда были: назойливое жужжание неотступно сопровождало каждый его шаг по этому дому. Иногда оно приближалось, будто мухи начинали роиться как пчёлы, иногда отдалялось, прячась меж стропил под потолком, на грани слышимости. Поднимая голову, Юра видел мельтешение крылышек и округлые, раздутые тельца. В коридоре под ногами хрустели засушенные тушки насекомых. У входа в кафетерий, там, где фонарь висел прямо в дверной арке, их выставленные верх ножки рождали причудливые тени.

Вольготно здесь, должно быть, живётся паукам, — подумал учитель. Запихав под мышку початую бутылку, в которой оставалось ещё на добрую треть живительной влаги, и глубоко засунув руки в карманы, он вышел прочь, ощущая меж лопатками пристальный взгляд Петра Петровича.

Юра не знал, что собирается делать. Требовалось всё осмыслить. Он посмотрел в сторону лестницы. Долгими зимними вечерами они с Алёной любили на пару, как два скульптора, ваять тишину, занимаясь каждый своим делом, но — бок-о-бок. Юра понятия не имел, как эта тишина воздействовала на сердце жены, но его самого она приводила в душевное равновесие редкого качества.

Привалившись плечом к стене, мужчина сделал большой глоток из бутылки, закашлялся, когда алкоголь попал не в то горло. Не далее как полчаса назад он самолично пообещал жене, что разрушит любую стену, которую она попробует выстроить. А ведь было время, когда они возводили стены вместе! Когда он сам, своим телом, своими мыслями и душой был строительным материалом, готовым отдаться в её натруженные, но по-прежнему ласковые руки… Юра фыркнул и пнул ящик с банками краски, мирно стоящий у лестницы. Глупец! Каким же он был глупцом! Но ничего, всё это уже в прошлом. Сейчас он пойдёт и сделает, что обещал. Сделает всё как надо, а если ей не понравится…

Хорь с сомнением посмотрел вверх. Там, где лестница поворачивала на сто восемьдесят градусов, прутья перил были изогнуты, а кое-где сломаны, будто кто-то большой не вписался в поворот. Он сделал ещё глоток и неверной походкой пошёл прочь. Могло ли так случиться, что Алёна уже взялась за строительство, а он… он остался снаружи, способный только смотреть, но не способный дотянуться через стеклянную преграду равнодушия?

Ерунда. Он волен подняться к ней, когда захочет. Прошло ещё очень мало времени, а на карте остались тёмные пятна, содержимое которых надлежало прояснить.

Блог на livejournal. com. 18 мая, 17:04. А ведь я видел её во сне! Когда полз по вентиляции, я видел вторую решётку.

…Сегодня удивительный день. Я ни с того ни с сего решил, что у девочек должен быть дневник. Сейчас, задним числом, я думаю, что больше всего это смахивает на навязчивую идею. Я перерыл комнату, изучил каждую трещинку на потолке. С наступлением ночи дети были предоставлены сами себе. Уж конечно, они не разбредались сразу по кроватям! Я думал, что, возможно, содержимое этого гипотетического дневника прольёт свет на кое-какие тайны. Будет ли там нервный, быстрый как птичка почерк Анны или же спокойный, взвешенный, каким могла писать Ольга? А может, сделанные рукой Марии туманные рисунки?

Ничего не найдя, кроме нескольких цветных карандашей за направляющей шкафа-купе, я переместился в кладовую. Здесь, среди банок с огурцами и мешков с крупами, согласно заметкам матери, девочки отбывали наказание за провинности. Меж полок, похожих на голые рёбра, за закрытой дверью можно только стоять. Кто-то из сестёр — или каждая по очереди — могли коротать время, занося огрызком карандаша на листок бумаги свои мысли и эмоции.

Не знаю, отчего я так помешался на этом дневнике.

Но я его нашёл. Точнее, нашёл нечто большее. Подняв голову, я увидел вытяжку, вроде той, в которой обнаружил когда-то письмо Анны. Бог его знает, для чего нужна она в кладовке. Одна уже подарила мне несколько маленьких детских тайн. Может?..

Я принёс табурет, нашёл кое-какой инструмент, чтобы подковырнуть и снять решётку. Я ожидал увидеть чего угодно, только не языка, свесившегося почти до полки с пустыми банками. Подумал, что, возможно, ненароком опрокинул пузырёк с йодом или какой-нибудь косметикой.

Но то был именно язык.

Длинный и влажный, он не мог принадлежать человеческому существу. Возможно, муравьеду. Едва я дотронулся до него, как орган втянулся обратно в квадратный рот. Наблюдая в чёрном нутре пульсацию, я боялся моргнуть.

«Что ты здесь ищешь?» — спросило меня отверстие в стене. Рваные края обоев по обеим его сторонам затрепетали.

С ума сойти. Со мной заговорила собственная квартира. Или… что-то, что ей притворялось.

«Кто ты?»

«Ты ищешь ответы. На этот вопрос у меня ответа нет».

«Я думал, здесь будет тайник. В этой квартире когда-то жили девочки. Три сестры. С ними приключилось несчастье. Кто-то из них мог оставить послание. Я уже нашёл одно. Думал, возможно, есть ещё».

«Я помню их всех. Я был призван оберегать тайны одних от других. Но всё открылось».

«Кто ты? Или что?»

«Если дверь твоя всегда принуждена быть открыта, ты не можешь никому доверять. Ты должен найти для тайн полость у себя в чреве».

«С кем я говорю?»

«Я и есть такая полость».

«Ты у кого-то в животе?»

Потолок помолчал, а потом засмеялся, неспешно и выразительно, выговаривая каждый слог. «Ха-ха-ха». Затем он сказал: «Занятно, но в какой-то из смысловых плоскостей так и есть».

Я примерялся, чтобы сунуть руку в щель и посмотреть, кто там прячется, но почему-то медлил. Кажется, существо в вентиляции развлекли мои метания. Помолчав, оно сказало:

«Как удачно, что именно ты здесь оказался. Но если вспомнить твоё детство, в этом нет ничего удивительного».

Я почувствовал себя так, будто мне отвесили оплеуху.

«Откуда… откуда ты знаешь? Ты не можешь знать, в каких условиях я рос!»

«Это неважно. Ты думал, что сидишь в темнице, но всегда найдётся выход в другие миры. Ты раз за разом пробовал на прочность прутья решётки, не зная, что можешь повернуться к ним спиной и выйти в любой момент. Ты заточен в собственном теле, но тело — такая же комната без трёх стен».

Ладони покрылись испариной. Я старался, чтобы голос звучал непринуждённо.

«Ты — всего лишь тайник, где девочки прятали свои сокровища».

«Верно. Давай я расскажу тебе что видел. Ты был очень внимательным и заслужил награду».

Голос не имел пола; он был таким, будто кто-то пытается говорить с надетым и завязанным на шее пластиковым пакетом. Очень плотным пакетом.

«Я знаю их имена, — сказал я. — И даже немного могу себе представить…»

Но мой собеседник, кажется, не слушал. Он говорил.

«Двое вступили в сговор против одной. Они хотели заточить её в маленькую клеть внутри большой».

«Мария», — проговорил я, не слыша своего голоса.

«Она хотела уйти в нарисованный мир. Её душили правила железной ведьмы. В то время как другие строили планы, как расшатать кандалы, она хотела просто выскользнуть и уйти. У неё бы получилось».

«Железная ведьма — их мать», — сказал я. Перед глазами, словно риф перед носом проспавшего всё на свете вперёдсмотрящего, вставало лицо отца.

«Не раз она заставала их неспящими в глубине ночи в собственных кроватях. Она находила двоих под одеялами и одну — где-то бесконечно далеко. Редки были дни, когда удавалось вернуть её обратно, поэтому за одну доставалось двоим. Они решили: „Твой сосуд теперь запечатан. Ты — молоко, а мы куски чёрного хлеба, но ты больше не будешь выливаться“. Я всё это слышал. Но я знаю, что она, жалея своих сестёр и оплакивая их, всё-таки сбежала на следующую ночь. Я — ухо, в которое она шептала свои тайны, и ты можешь мне верить».

«Эта, которая сбежала — Мария».

Рот перестал двигаться. Стал просто отверстием в стене, прибежищем для тараканов и постельных клопов. «Как мне её найти?» — вопрошал я, но не получил ответа.

Через какое-то время, пересилив себя, я погрузил правую руку в темноту. Внутри ничего не было…

5.

Услышав шум из другого крыла здания, Юра решительно пересёк холл.

Снова череда дверей, пустые жестяные вёдра; на стене кто-то повесил постер «Унесённых ветром» с Вивьен Ли и Кларком Гейблом, играющих главные роли. Остановившись на мгновение, чтобы ещё раз окинуть взглядом обнимающихся мужчину и женщину, Юра попытался вспомнить: откуда он знает, как зовут актёров? Он не был заядлым киноманом и к старым фильмам относился с рассеянным любопытством мальчишки, который проходит мимо витрин с образцами лепнины древнего Рима в поисках манекена, облачённого в настоящие доспехи… Вот Алёнка — другое дело, но она не рассказывала ему и половины того, что видела в кино и, возможно, даже в реальной жизни. Может, она и пытается сейчас всё изменить, но разве эти смешные потуги способны заместить то, что было?..

Шум доносился за последней дверью слева по коридору. Напрягая зрение, Юра увидел латунную табличку с номером: «107», а ниже — несколько глубоких царапин, которые сложились в надпись: «ЗАЙДИ И ПОКЛОНИСЬ ВЕЛИКОЙ ГЛОТКЕ! КАЖДЫЙ ИЗ НАС ЖАЖДЕТ СТАТЬ КРОХОЙ, ЧТО УТОЛИТ ЕЁ ГОЛОД!»

— Эй, — сказал он, постучав, и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. — Сюда можно?

Хорь оказался в комнате, пол которой начисто отсутствовал. Противоположная входу стена принадлежала западному торцу здания, а в окно виден сиреневый сумрак леса и несколько жухлых подсолнухов на пятачке перед домом. Стекло расцветало крапинками водяных брызг. Потолок провис. Когда-то здесь был крошечный номер, рассчитанный на одного человека: остов узкой сетчатой кровати всё ещё прислонен к одной из стен. Пол разобрали, а досками укрепили стенки получившегося рукотворного тоннеля, который под крутым углом уходил далеко вниз. В одну из стен для пущего удобства вделаны металлические поручни. Цельные брёвна — должно быть, ими когда-то укрепляли потолок — белели в полутьме как кости. На уровне головы или чуть ниже через анкер был натянут трос, по которому, как подразумевалось, можно было доставлять на глубину различные предметы. Кто бы это ни вырыл, он настроен серьёзно, — подумал Юра, щурясь и вглядываясь в темноту. На табурете, который стоял на первой из череды уходящих вниз ступеней, лежали сложенные друг в друга оранжевые каски, да масляный фонарь с металлической ручкой. Внизу стояла канистра на четверть наполненная масляной жидкостью.

Незнакомец, что, помахивая багром, поднимался из темноты, был похож на кузнечика, над которым, наверное, в секретных лабораториях поставили добрый десяток экспериментов, придав ему сходство с человеком. Он ощутимо горбился, песочного цвета волосы, вызывающие воспоминания о счастливых детских годах, проведённых за просмотром ранних эпизодов «Звёздных войн», где у героя Марка Хэмилла была в точности такая же причёска, торчали из-под каски во все стороны. Небрежно выбритое лицо оставляло впечатление о его обладателе как о человеке, который в свои сорок с небольшим всё ещё полагает, что мир что-то ему должен. Руки и колени измазаны в земле — последние Юра мог видеть потому, что мужчина неожиданно был одет в шорты. На ногах — матерчатые тапочки.

— Привет, малыш, — сказал незнакомец, раздвинув в улыбке губы и позволив Юре заглянуть через прорехи в передних зубах в глубины его рта. — Не припомню тебя. Новичок?

— Просто прохожий, — скромно сказал молодой учитель, отдавая себе отчёт, что на лицо наползает тень узнавания.

— Ты был в «Луже», — сказал он.

Мужчина пожал плечами.

— Люблю выпивать. Живу здесь, но иногда позволяю себе выбраться в город. То в «Лужу», то ещё куда, — улыбка стала шире. — Словом, туда, где можно потрепать языком и повидать кое-кого из старых друзей.

От него пахло кислятиной, словно где-то залежался килограмм яблок.

— И некоторых переправить на тот свет, — добавил Юра. Коньяк показал ему самый короткий путь в познании мира — напрямик.

— О чём ты? Может, парочка и скончалась от цирроза печени, но…

Юра зло отхлебнул из бутылки, погонял во рту сорокоградусную жидкость, ожидая, пока ранки в дёснах пропитаются алкоголем и начнут болеть, дабы эта боль слегка прочистила разум. Этот парень — не тот, за кого себя выдаёт. Настоящий алкоголик непременно бы сделал комплимент выпивке другого.

Будто прочитав мысли, незнакомец спохватился:

— Эта штука замечательно пахнет. Уж не у старого Петра ли ты его взял?

— Точно, — сказал Юра, поправив очки. Было слишком поздно в чём-то пытаться его убедить. — Куда ты потом исчез? После того, как все вышли на улицу? Прятался в кустах, как мы? Или решил, что работа сделана, и отправился восвояси? Вы так работаете, да? Страшные вещи происходят будто сами по себе, и посторонний человек, наблюдатель, никого не смог бы обвинить… а между тем, достаточно знать место, куда приложить усилие, чтобы сдвинуть гору, правда?

Лицо шахтёра дёрнулось. Сначала Юра решил, что пробил его безукоризненно-добродушную броню, однако потом понял, что эти непроизвольные движения очень похожи на те, которые он видел на лице Натальи-Марины. Лицо — как занавес, за которым ходят актёры и работники сцены, завершая приготовления к спектаклю.

Мужчина прислонил к спинке стула инструмент. Каску, однако, так и не снял.

— Я просто делаю своё маленькое дело, — сказал он. — Не знаю, что именно не даёт тебе покоя, малыш, но здесь нет никаких секретов. Это просто дом, куда взрослые люди могут прийти отдохнуть, оставив снаружи повседневные дела и заботы. Сходить порыбачить, например. В такую прекрасную погоду, уверен, многие этим прямо сейчас и занимаются.

Он с удовольствием втянул носом воздух. Юра решил не спорить. Он показал вниз и спросил:

— А для чего это?

Глаза мужчины выпучились так, что Хорь испугался, как бы они не выскочили из глазниц.

— Для того чтобы найти сокровище. Работы ещё ведутся, но я уже далеко продвинулся. Каждый день выношу отсюда до пятнадцати вёдер воды.

— И что же это за… сокровище?

Завсегдатай «Лужи» оттопырил пальцем левую ноздрю.

— Ты ещё слишком молод, чтобы такое знать.

— Но я уже здесь. С этим ничего не поделаешь. Бум! Вошёл и увидел твой лаз. Какой смысл делать этакое важное выражение лица и хранить тайну, если она всё равно уже больше чем наполовину открылась?

Икнув, Юра показал, какое конкретно выражение лица он имел ввиду. Мужчина рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— А ты мне нравишься! Меня, кстати, называют Копателем. Когда-то было и другое имя, человечье, Иван, но я с ним давно распрощался. А ты, наверное, Юра? Не удивляйся, я о тебе слышал. Здесь все о тебе слышали. Ладно, считай, уговорил. Не знаю, кто тебя пригласил, но что сделано, то сделано. Значит, хочешь посмотреть?

— А можно?

Юра сразу растерял всю браваду. Он почувствовал необходимость приложиться к бутылке, но не хотел этого делать прямо сейчас, решив, что более или менее трезвый ум ему ещё понадобится.

Шахтёр-самоучка задумался. На свету было видно, как из-за воротника спортивной куртки, что облегала его тощие телеса, словно из трубы, поднимался пар. Когда он расстегнул молнию примерно до груди, пар стал заметнее. Над грязной горловиной майки на шнурке болталась самодельная игрушка. Человек-жаба, как обычно, в позе спящего крылана.

— Если только по-настоящему этого хочешь, — сказал Копатель. — А если нет, то не беда. То, что ты здесь, есть хороший знак. Если ты испытываешь тягу к вещам, о смысле и назначении которых пока не имеешь ни малейшего понятия, значит, что кое-кто из нас двоих станет хорошим слугой бездонной глотке.

Он подмигнул и сказал:

— И я не о себе говорю. Я старый, проверенный зубр, но сам на себя ни за что бы не стал полагаться. Всё, что я хочу — быть к ней поближе, погреться в тени её величия.

Юра поджал губы.

— Самое время рассказать мне, что, наконец, такое эта ваша глотка.

Копатель посмотрел на него, а потом, опустив голову, пожал плечами.

— Наш маленький кружок по интересам. Замечу, что он объединил десятки людей с самыми разными взглядами на жизнь, чаяниями, стремлениями, а значит, имеет право на существование. И существует уже не первую сотню лет. Пойдём. Позавчера я наткнулся на слой красной глины, старинные поделки из которой до сих пор находят дети на болотах. Возможно, прикоснувшись к ней, ты что-нибудь для себя поймёшь.

Протрезвевший Юра сел на край ямы и спустил ноги на первую ступеньку. Из дыры в земле несло сыростью и холодом. Копатель за его спиной залихватски свистнул.

— Эй, лапочка! Милая моя, мы идём!

Он наклонился к Юре, и тот дёрнулся, почувствовав землистый гнилостный запах.

— Тебя, малыш, ждёт целый океан откровений.

6.

— Без света ты будешь как слепой котёнок, — сказал шахтёр-самоучка, открывая крышку фонаря и проверяя уровень масла. Удовлетворившись, он достал из кармана зажигалку и поджёг фитиль. — Сам я научился обходиться. Главное быть честным с темнотой. Доверишься ей — и она, наигравшись вдоволь, начинает воспринимать тебя всерьёз. Кроме того, там и без огня слишком жарко. Идём, ну? Что встал?

И Юра пошёл. Шагать было трудно — нога в ботинке сорок третьего размера едва умещалась на ступеньке. Он держался за поручень; раз или два оступившись и почти полностью на нём повиснув, учитель слышал, как стонут скобы. Копатель шёл следом, держа фонарь над головой. Тоннель повернул налево, к воде. Казалось невероятным, что потолок до сих пор не рухнул. Учитывая, что никто доподлинно не знал, на какую глубину уходит вниз озеро, велика вероятность, что рано или поздно из-за красной глины прямо в ухмыляющееся лицо горе-землекопа хлынут потоки воды.

— Вы все носите этот амулет, — заученным уже жестом Юра прикоснулся к своей шее, и рука Ивана поднялась к своему амулету.

— Да, верно, — он засмеялся сухим, щёлкающим смехом. Спускались медленно, но Хорь заметил, как ироничная манера общения его нового знакомого постепенно уступает место нарастающему возбуждению. — Это метка глотки. Её телесное воплощение. Никому из нас не дано увидеть её наяву. Но я-то знаю, что, совершая физическую работу, сантиметр за сантиметром продвигаясь вперёд и вниз, я становлюсь чуть ближе. Я нашёл красную глину, подумать только! Шестнадцать лет назад, впервые взяв в руки лом, чтобы поднять полы — мог ли я подумать, что заберусь так далеко? Иногда мне кажется, что на левом глазу вырастает бельмо. Что я лежу на дне моря, а надо мной, загораживая солнце, проплывает громадный кит. Это глотка даёт о себе знать, понял? Так она демонстрирует мне своё расположение.

«А ещё отражение в лужах, — подумал Юра. — Это тоже знак чьего-то расположения. Кого-то… не от мира сего».

— Я встретил здесь женщину, — сказал он. — Несколько дней назад я своими глазами видел, как она умерла. Это тоже глотка?

— Всё есть глотка, — сказал Иван, и глаза его фанатично блеснули. — Она в каждом из нас, все мы рано или поздно окажемся в ней. Я знаю, ты болтал со Спенси. Меньше его слушай. Мне кажется, этот слизняк никак не может решить, что для него важно… мы почти пришли. Смотри вперёд.

Ступени становились всё длиннее, пока наконец не кончились на ровном пятачке примерно пять шагов длинной. Ширина коридора была такова, что, выставив в стороны локти, Юра касался ими стен. Ни разу в жизни он не испытывал клаустрофобии, но сейчас решил, что самое время познакомиться с ней поближе. Последние ступени не были даже укреплены досками — просто впопыхах выдолблены в земле и застелены газетами. У стены слева лежал матрац с кровати сверху; чтобы не запачкать, его скатали и укрыли плёнкой. Юра опустился на корточки, поставив между ног бутылку. Порода здесь твёрдая как камень, между комьев зеленоватой земли, которые вряд ли получилось бы раскрошить пальцами, тёмно-красные прожилки, похожие на солнечные протуберанцы. Куски породы сложены в две пирамидки у стен — это Копатель при помощи зубила пытался подобраться к своей ненаглядной красной глине. За спиной послышалось негромкое, гордое покашливание, словно слуга глотки был скульптором, который увидел в куске уродливого камня прекрасное женское лицо и привёл коллегу похвалиться: мол, зришь ли ты то же, что зрю я? На красных прожилках Юра заметил крупные капли воды. Это усилило сосущее чувство под ложечкой. Несмотря на то, что вдвоём они натоптали, как небольших размеров слон, а Юра ещё и регулярно оступался, капли были неподвижны. Они напоминали глаза средневековых колдунов, которым темнота пещер милее света солнца.

Копатель без конца теребил застёжку на куртке. «Вжик-вжик»… этот звук был похож на скрежет ножа для разделки мяса о позвоночник несчастной мёртвой зверюшки.

— Боже, как жарко! Ты чувствуешь?

Юра же, напротив, покрылся мурашками.

— Ты, наверное, много времени здесь проводишь, — сказал он, чтобы что-то сказать.

— Да вообще-то, не очень, — живо ответил Копатель. — Я же не какой-то там умалишённый… но, откровенно говоря, часто спускаюсь сюда по ночам. Не работаю, нет, просто сижу, привалившись спиной, и думаю. Пытаюсь вообразить…

— Что?

Мужчина огляделся и сказал торжественным шёпотом:

— Великую глотку. Только представь, на дне её разлагается пища, которую она заглотила миллионы лет назад. Все разумные существа до сих пор обладают сознанием, все, от человека до крошечного насекомого. Это путь к бессмертию! Философский камень, который искали мудрецы прошлого!

Голос Копателя становился всё более эмоциональным. От его лица веяло жаром пустыни. Фонарь раскачивался, выхватывая потолок. Что-то блестело там; присмотревшись, Юра понял, что это вода. Множество водяных капель, которые не торопились отрываться и падать вниз. Там, наверху, озеро. Моргнув, Хорь вдруг его увидел. Метры невесомой воды, ил, разгоняемый хвостами рыб, лихорадочные движения комариных личинок. Должно быть, стены воронки уходили вниз не так отвесно, как думалось поначалу, но учитель был уверен, что где-то ближе к центру глубина её достигает рекордных показателей.

Потолок стал прозрачным всего на секунду, стены же так и остались непроницаемыми. Однако то, что таилось за ними, пугало Юрия больше всего. Ручейки красной глины раздулись, как вены, что пытаются донести до агонизирующего, умирающего сердца как можно больше крови, не осознавая, что кровь эта отравлена и принесёт больше вреда, нежели пользы. «Там, внизу…», — как говорил Слава.

Юра не хотел знать, что там, внизу.

— Я хочу подняться! — хрипло сказал он. Сглотнул и закончил, думая, что уже поздно вести себя как обычно. — Я уже достаточно увидел.

На лицо его провожатого вновь взошла доброжелательная широкая ухмылка. Если бы Юра мог, он бы поймал её в тряпочку, как опасную осу, и вышвырнул вон. Но, увы, здесь это было не в его власти.

— Что такое, малыш? — с отеческой заботой спросил он. — Тебе здесь не нравится? Очень, очень неприятно это слышать. Глотка приняла тебя, я чувствую это. А ты? Ты тоже готов её принять! Так впусти её в своё сердце, в свои мысли!

— Я хочу оказаться наверху, — стараясь сохранять спокойствие, сказал Юра. Кого он пытался обмануть? Не было больше спокойствия. Были только жадно растопыренные, испачканные в земле пальцы, которые вскоре сомкнутся на горле, ровно в тех местах, где его сдавливало что-то невидимое. Бутылка с коньяком опрокинулась, залив неожиданно тёплой жидкостью ноги. Воздух в тесном помещении стал похож на большую подушку.

— Ты уже принадлежишь ей, мальчик, — сказал Копатель. Несмотря на небольшой рост, стоя на одну ступень выше, он казался настоящим гигантом. — Твоя жена, эта милая девушка, станет первой жертвой, которую ты возложишь на алтарь. Как же мастерски ты действовал! Кое-что я слышал от Петра, но часть имел удовольствие видеть своими глазами. В комнате наверху есть потайная дверь, и я был за ней, когда вы миловались, слышал всё до последнего слова. Тебе нужен хороший рывок. Докрути вентиль — и она уйдёт в великую глотку. Это будет хорошая жертва.

Хохот сотряс Ивана изнутри, и Юра, охваченный страхом, тем не менее сумел удивиться — как этот смех не переломал ему все рёбра?

— Будь у нас отдел кадров, я бы направил тебя прямиком туда. Но у нас его нет. Так что придётся тебе собственноручно писать заявление. Не забудь расписаться кровью.

Медленно, очень медленно смысл сказанного начал доходить до Юры. Он толкнул Копателя в живот, и тот сполз по ступеням, корчась как червь. Его каска слетела с головы; к внутренней её стороне пристала земля и пучки волос. Поразившись лёгкой победе, Хорь пошёл наверх, к свету, раскрывая рот и отмахиваясь от паутины, которая, казалось, вырастала на пути.

Это невозможно. Он любит свою жену! И, конечно, ни в коем случае не желает ей зла. Как любой мужчина, Юра полагал, что должен иногда брать в руки инструменты, даже если они будут предназначены для ремонта хрупких соединений между двумя людьми. Кто знал, что это может привести к таким катастрофическим последствиям? Можно было свалить всё на депрессию, что буквально разлита в воздухе, на заговор ложи маньяков, которые тем или иным способом подталкивали его к совершению преступления, а он, оказав неожиданное, неосознанное сопротивление, подводил в свою очередь к насилию над собой Алёну.

И сейчас он в полной мере осознал близость обрыва, к которому под предлогом вечернего променада подвёл супругу.

Оказавшись снаружи и пытаясь отдышаться, Юра не сразу заметил, как Копатель материализовался за спиной. Он тёр лицо: пот, стекая со лба, размывал грязь.

— Ты почувствовал её, не так ли? — торжественно сказал он. — Правда, она прекрасна?.. Осталось совсем чуть-чуть. Иди и доверши начатое. Повысь разок-другой голос, как ты умеешь. Дыхни на неё алкоголем. Вскрой ещё парочку душевных болячек.

Три пальца на правой руке были загнуты, и, загнув четвёртый, Копатель сказал:

— Лично я не люблю смотреть, как они мучаются и умирают. Мне достаточно знания, что великая глотка сегодня будет сыта. Кроме того, нахождение рядом с агонизирующими может привлечь ненужное внимание… Но только не здесь. Смотри от начала до конца, здесь тебе никто не помешает — в первый раз это так же сладко, как самолично отрывать корочку на болячке.

Поборов желание толкнуть его коленом, так, чтобы острые углы ступеней раскололи череп, Юра повернулся и побежал. В фойе Пётр Петрович разжигал камин, перемешивая кочергой старые угли и выбирая ещё годные, крупные куски. Вокруг его головы, как свет нимба, висело облако сажи. Гроза сотрясала дом до самых костей, и Юра буквально видел, как крупные капли на потолке подземелья колышутся, но не торопятся падать. Сложный ток воздуха, создаваемый большим количеством дыр и прорех в стенах, казался видимым, будто был нарисован карандашом. Ему мерещилось, что он должен слышать дыхание жены даже на таком расстоянии, и его отсутствие выводило из равновесия и заставляло бежать быстрее. Казалось, головы животных поворачивались и смотрели вслед, портреты открывали рты, чтобы посмеяться и спросить: «Не поздно ли ты спохватился, мальчик? Любовь, бывает, собирает чемоданы и уходит и из-за меньших прегрешений».

Но Юра Хорь бережно нёс у сердца крохи надежды. Ещё не всё потеряно.

Блог на livejournal. com. 19 мая, 08:23. На кухне перегорел свет.

…Ещё два дня кухня оставалась мёртвым, дурно пахнущим кострищем, а потом вдруг ожила. Теперь я избегал туда заходить, боялся тёмной комнаты, как маленький ребёнок. Неся Акацию на обед, я надолго останавливался поглазеть на мерцающих светляков, на силуэты, которые могли быть кухонной мебелью и ручками немытых кастрюль, но являлись чем-то совершенно иным. Они свисали, как плети, или выгибались дугами, как корни деревьев. Стоило шевельнуться, как всё замирало, и силуэты мягкими тенями наслаивались друг на друга, создавая иллюзию глубины. Иногда я подкрадывался незамеченным или слишком долго стоял неподвижно (в таких случаях приходилось следить за тылами: совсем рядом тяжко дышала моя старая знакомая сестричка) — и тогда моим глазам открывалась тайная жизнь. Словно отлепил от земли листок или перевернул корягу. Один раз я готов был поклясться, что видел на пне силуэт совы.

А сегодня случилось совсем уж странное.

Я увидел звёзды!

Россыпь искорок там, где должен быть потолок, только выше, гораздо, неизмеримо выше.

Я ущипнул себя за нижнюю губу. Мария и её многострадальные сёстры вылетели из головы, кожу ласкал ветерок. Я должен туда пойти!

Как видите, я по-прежнему здесь.

Меня остановило ощущение опасности, настолько острое, словно под кожу загоняли иголки. Преодолевая последние метры перед порогом кухни — крошечной кухоньки, в которой я, снаряжённый сковородкой с яичницей или кофейником вкупе с новой книжкой, едва мог развернуться! — я чувствовал, как мои босые ноги погружались в настоящую, тёплую, податливую почву. Как если бы ночью прошёл дождь, и… о, а это что? Трава?

Чувствовал себя кем-то большим, чем ребёнком, входящим в тёмную комнату и шарящим по стенам в поисках выключателя. Чужой недобрый взгляд я ощущал так же внятно, как собственное сердцебиение. В кого могли перевоплотиться безобидные тараканы-солдатики и прочая бестолковая живность? Я слышал рычание! А звёзды удалялись, уплывали в бесконечность, и мне грезился звук, с которым когти взрывают землю. Там была опасность. Ещё немного, и я бы, наверное, остался без конечности… звучит как оправдание, но это не оно. Никаких мне оправданий.

Мои ладони были чёрными от сажи.

Сегодня попытаюсь ещё раз. Возможно, этот затерянный, почти жюльверновский мир — мой шанс на спасение.

Хочется на это надеяться…

Глава 16

Скованные одной цепью

1.

На второй этаж башни Юра взлетел одним махом. Алёна открыла глаза. Лёжа всё в той же позе, разве что на другом боку, лицом к нему, она смотрела со смесью равнодушия и брезгливости.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

— Чтобы… чтобы удостовериться…

— Что я не сплю? Да, я не спала. Ты, наверное, разочарован, что не можешь пустить в ход одну из пыточных машин, что для меня приготовил.

Она оглядела его пустые руки, словно ожидала увидеть в них инквизиторский чемодан.

— Ничего я не готовил, — пробормотал учитель. Он грохнулся на колени, так, что клацнули зубы, потянулся к ней. Когда ему показалось, что даже ворсинки на голубом халате, в который куталась жена, встали дыбом, Хорь заставил себя убрать руки. — Знаешь, я был сам не свой последние дни. Не хотел причинять тебе боль, но, похоже, где-то свернул не туда. Давай забудем всё, что между нами было в последние несколько дней…

Он запнулся, поняв, что нескольких дней недостаточно. Нужно быть настоящим глупцом, чтобы полагать, что всё началось внезапно, в тот момент, когда он полуодетый прыгнул в машину, где супруга копалась в бардачке в поисках кофейных таблеток. Он начал наносить свои удары задолго до этого. Когда собрал с кровати листы с печатью врача и шапкой «Санкт-Петербургский центр женского здоровья», или даже раньше, когда начал понимать, что ему не дано летать так же высоко, как Алёне. Если сакраментальной фразе «начать с начала» суждено прозвучать, то «с начала» в данном случае будет значить «с того момента, как я впервые тебя увидел…». Как, пообещав себе во что бы то ни стало добиться этой девушки, полдня ходил как ударенный, подсознательно чувствуя, что, наложив на лук стрелу, посмел выбрать мишенью одно из небесных светил.

Копатель в чём-то прав. Юра сам убивал её. Убивал всё это время.

Алёна сжалась, как испуганный зверёк. Пытаясь понять, в чём подвох, она прижимала к груди подбородок и тревожно глядела на него исподлобья. Учителю захотелось её обнять, но он не смел, и от этого разозлился: на себя, на неё, на Петра Петровича и ложу маньяков, как окрестил про себя это странное сообщество людей.

Он отодвинулся и помассировал локти, на которых кровоточили ссадины. Свитер протёрся почти до дыр.

— Как давно ты последний раз спала? Я имею ввиду, по-настоящему спала?

— Не помню. Это не важно. Я пытаюсь стоять на пороге, но всё время падаю — на ту или на другую сторону. На ту или другую. Это выбивает меня из равновесия. Какое тебе вообще дело?

Отвлекающий манёвр. Алёна как птичка, не способная понять внезапный приступ заботливости у кота. Её пугает эта неопределенность, и жена снова хочет вывести его из себя. Юра пообещал себе держаться.

— Ты голодна?

— Нисколько.

— Я о тебе позабочусь. Ты должна отдохнуть и набраться сил. Послушай, люди, которые здесь живут, очень плохие. Они опасны, хотя суд присяжных, наверное, оправдал бы их, посчитав просто жертвами обстоятельств или случайными свидетелями. Мы двое здесь не просто так, мы для чего-то им нужны. Скажи, если я тебя вновь ненадолго оставлю, ты не будешь делать глупостей? Не исчезнешь снова? Уверен, что тебе тоже будет спокойнее одной. А мне… мне нужно составить план и кое-с-кем поговорить.

Юра старался чтобы голос звучал как можно мягче. Он ощущал в животе пульсацию, как всегда бывало после возлияний — пульсацию, призывающую продолжить вечеринку, — и сопротивлялся ей, как мог.

Он продолжил, негромко, внятно, но совсем не тем голосом, которым разговаривал с непонятливыми детьми. Это мир взрослых проблем, страшных, непонятных вещей, что, как ни парадоксально, тоже могут случаться с детьми. Одно Юра Хорь мог сказать наверняка: всем, на кого легла их тень, взрослым ли, детям, одинаково страшно.

— Эти люди подталкивают других к самоубийствам и убийствам. Они притворяются, играют роли, как… как хорошие актёры. Проводят с жертвой время, втираются в доверие, а потом делают всё от них зависящее, чтобы случилось страшное. Помнишь клоунов? И Марина… Я встретил её здесь, внизу, живую и здоровую, чего не скажешь о Славе. Он был обычным парнем, а эти… кажется, они владеют техникой гипноза или чем-то подобным. Я стал видеть галлюцинации. Звучит глупо, и не думаю, что мне стоит записываться по этому поводу на кастинг «Шоу Экстрасенсов», но…

Учитель перевёл дыхание, изучая стены и гадая, у которой из них есть уши. Потом дополнил рассказ ещё одной важной деталью:

— Почти все носят на шее символы в виде перевёрнутого человека, немного похожего на лягушку, которую переехал грузовик. И без конца говорят о какой-то бездонной глотке.

Опустив глаза, Юра впервые увидел на лице жены проблеск интереса. Это откатило от его сердца один из множества камней.

— Я видела, — сказала она. — У одного мужчины. Он показался мне довольно мерзким. Маленький, в круглых очках и с лысиной. Если встретишь, пожалуйста, не говори что я здесь. Он врач… по крайней мере играл его роль, если всё так как ты говоришь.

— Думаю, все уже знают. Но мне кажется, они не будут причинять тебе вреда. — Учитель не стал уточнять почему. — Они действуют опосредованно, через других, как правило, ничего не подозревающих людей. Твой Валентин…

Юра увидел, как щека жены непроизвольно дёрнулась.

— Он не из них. Возможно, жертва. Если ты ещё хоть чуть-чуть способен мне верить, то…. доверься! Пожалуйста!

Кровь бросилась Юре в голову, но он ответил по возможности спокойно:

— Это не так-то просто. Он заманивал нас сюда, зная, что ничего хорошего в этом городе не происходит. Зная, что здесь пропадают люди.

— Это был крик о помощи! Его использовали!

Алёна зашевелилась, как большой паук. Было видно, что-то причиняет ей боль, но сложно сказать что именно. Лица Юры коснулось дыхание, горячее, ровно кипяток. Это отрезвило его. Сначала был гнев, потом алкоголь и чувство потрясения от осознания непоправимого, что едва не произошло… Теперь же всё исчезло, и с чистым сознанием человека, который провёл в коме несколько лет, пока его родные неудержимо старели, Юра вдруг понял как сильно она изменилась. Под кожей можно разглядеть каждую косточку, в каждой впадинке её тела залегли глубокие тени. Нижняя губа распухла оттого, что Алёна приобрела привычку её посасывать. Чуть раскосые глаза, всегда вызывающие у него ассоциацию с двумя плывущими наперегонки лодками, стали почти по-кошачьи бессмысленными. Они двигались чудовищно быстро. В волосах он видел слишком много изломов и острых углов: их не касалась расчёска, наверное, целую вечность. На один короткий, чудовищный миг Юре подумалось, что на кушетке лежит вовсе не его жена. Волк, притворившийся бабушкой, в то время как он, Красная Шапочка, пытается накормить её пирожками.

Юра попытался отогнать от себя эти мысли. Конечно, это Алёнка. Он не знает границ возможностей облюбовавшего эти руины странного народца, но уверен, что вряд ли им доступна тайна перевоплощения в реально существующих людей. Если это так, то всё, что он сможет сделать — сесть на пол и ждать приезда Малдера и Скалли, а ещё лучше — агента Купера.

Эта мысль рассмешила его, однако ощущение чего-то, стремящегося вернуться на круги своя, пропало. Словно две планеты прошли друг мимо друга и теперь удаляются, обмениваясь прощальными сигналами отражённым солнечным светом.

Юра прочистил горло и встал.

— Я попробую всё выяснить. А тебе нужно поспать. У тебя глаза красные.

Он не сказал: «Я едва тебя узнал», решив, что это вряд ли что-то изменит. Она облизала нижнюю губу, глаза лихорадочно блеснули.

— У меня есть чем заняться.

Конечно, она не последует совету. Юра был почти уверен, что Валентин тоже обитает в этом доме. Как сказал бы Семён, на все сто. Что ты скажешь, дорогая, если я приведу его или того, кто играл его роль, пред твои ясны очи? Если я заставлю его во всём признаться? Тогда ты найдёшь в себе силы соскочить с иглы?

Забыв о запахе изо рта, Юра потянулся, чтобы поцеловать её в лоб, но Алёна сжалась в комок, и он, отказавшись от своего намерения, вышел, прикрыв за собой дверь.

2.

Спустившись вниз, он увидел Спенси. Как ни в чём не бывало, уродец в неестественной для человека позе сидел в кресле-качалке, которое кто-то (скорее всего, Пётр Петрович) принёс с веранды.

— Вечереет, — пропел уродец своим ангельским голосом. Юре послышалось: «Аллилуйя», один короткий миг он даже наблюдал над своей головой льющийся белый свет.

Камин вовсю полыхал, волны жара докатывались до противоположной стены и колыхали паутину в углу, похожую на участок остановившегося времени. Головы-трофеи увеличились в размерах, сожрав каждый свою тень. Мухи под потолком успокоились и сидели по углам помещения, нередко друг на дружке.

Бросив взгляд в окно, Юра обнаружил, что уже темно. Кто-то бродил по веранде, подсвечивая себе путь сигаретой и двигаясь кругами, как потерявшееся животное.

— Ну как, познакомился с моими соумышленниками?

Юра сел в свободное кресло, закинув ногу за ногу. Спину обдавало жаром. Огромная, как воздушный шар, тень от его головы, устроившаяся на занавесках, жила своей жизнью.

— Ещё не со всеми, — сказал он.

— Мне кажется, или ты разделил о них мнение твоего приятеля Спенси?

Юру передёрнуло, и это не укрылось от уродца. Прикрыв рот ладонью, тот издал тонкий писк, лишь отдалённо похожий на смех.

— Что ж, людям всё нужно попробовать на своей шкуре. Предупреждаешь их, предупреждаешь, так нет же, всё равно так и норовят сунуть руки в клетку с орангутангом. Прости, ближе к ночи меня всегда тянет пофилософствовать. У тебя наверняка есть вопросы, на которые в моих бездонных карманах найдутся ответы.

— У Петра Петровича есть снотворное? — спросил Юра. — У моей жены с некоторых пор проблемы со сном.

Потом, подумав, сказал:

— А хотя знаешь, не нужно. Не хочу брать из ваших рук ничего, включая лекарства и воду, будь она хоть в запечатанной бутылке. Уж лучше схожу в город.

— Однако выпивка тебе показалась приемлемой.

— Я её вылил, — сказал Юра, не вдаваясь в подробности.

— Как угодно. У нас есть неплохой врач. Проживает в сто восьмой комнате в правом крыле. Все мы под этой крышей братья, так что, если хорошенько попросишь, он не сможет отказать.

— Жена говорила о каком-то враче и предупреждала, чтобы я с ним не связывался.

— Как угодно, — повторил Спенси, поглаживая подлокотники кресла. — Отложи паломничество до завтра. Аптеки работают до шести. Как я понимаю, твоя супруга не в состоянии передвигаться, и вряд ли тебе захочется оставлять её одну на всю ночь. Я ещё раз повторюсь, что здесь ей ничего не угрожает, но ты же упрям, как гном садовый.

Юра с сомнением поскрёб щёку, щетина на которой становилась всё более заметной. Ему хотелось действовать. Он ещё не знал, как собирается поступить, но необходимость отложить всё на завтра действовала угнетающе. Старый дом у озера не был тем местом, в котором хотелось бы задержаться.

— Где Пётр Петрович?

— Он редко здесь ночует. Должно быть, укатил на своём скрипучем велосипеде обратно, поддерживать этот свой мираж.

— Ты имеешь в виду «Дилижанс»? Я жил там, и он вполне себе настоящий. По крайней мере, так выглядит. Давеча там на моих глазах сломала шею одна мадмуазель, а сегодня я обнаружил её живой и здоровой.

— Настоящий дом отдыха для Усталых всегда был здесь, — раздражённо сказал Спенси. — Усталые — это мы. Разве ты не заметил этого на лицах людей, с которыми сегодня разговаривал? Они все смертельно устали. Их души уже отчаялись молить об отдыхе и спят крепким, обморочным сном. Каждый из нас таскает в себе маленького полумёртвого человечка, которым был когда-то в детстве, и едва ли существует на свете возможность вернуть его к жизни. «Дилижанс», с которым Пётр так носится, не что иное, как копия «Зелёного ключа» для обычных людей, что никогда больше не будут обычными, и для тех, кто только готовится ими стать. Вроде вас с женой.

Пока Юра думал что сказать, собеседник бездумно смотрел в огонь.

— Я всегда мечтал ездить на велосипеде. Крутить педали и чувствовать, как планета в ответ на твои усилия начинает поворачиваться. Мне кажется, это должно быть очень волнующее чувство.

— Не совсем так, — сказал Хорь, вспомнив свои юношеские попытки совладать с железным конём. Он никогда не отличался ловкостью. — Сначала она будет бить тебя по рёбрам и по лицу.

Спенси кивнул, словно ждал именно такого ответа.

— Всегда так происходит с теми, кто восстаёт против привычного порядка вещей. Наша матушка-Земля не любит, когда её запрягают в телегу.

На несколько минут комнату заполнило молчание; оно присело отдохнуть на один из стульев у входа, прежде чем двинуться дальше, вглубь леса, где подлинную тишину нарушали только животные вздохи, рождающиеся из сочетания небесной воды, ломкости листьев и пропитавшейся влагой земли.

Наконец Юра пошевелился.

— Хотелось бы услышать твою версию касательно того, кто вы такие. Версию фанатика-землекопа я уже слышал, как и конспиративную версию а-ля «ты сам должен догадаться», от нашего метрдотеля. Ты самый разумный человек из всех, кто мне здесь встречался.

Обезьянье лицо перечеркнула ухмылка; в свете живого огня оно напомнило Юре одну из индейских масок, которые он видел на экспозиции в Эрмитаже. Спенси не мог похвастаться идеальной улыбкой: зубы его черны и торчали в разные стороны, словно семена граната. Юра только теперь заметил, что уродец сменил свой странный наряд. Теперь он был одет в красный детский жакет в клетку, из-под которого торчал воротник белой рубашки, и дорогие вельветовые брюки на единственной лямке, как у Карлсона в мультфильме Степанцева. Штанины подвёрнуты; одна из них закинута на подлокотник кресла, словно уродец решил расположиться с максимальным комфортом. Всё это смотрелось непринуждённо и в какой-то мере даже щегольски.

— Не обманывайся, — сказал уродец. — Они презирают меня, считают, что я слишком много рассуждаю и слишком мало делаю для великой глотки. Но если бы существовали на свете аппараты, считывающие душу и внутренний мир, просканировав меня, ты бы увидел то же, что и у всех остальных. Мрак, смерть, смердящее, разлагающееся нечто. Шутка в том, что я ещё не до конца утратил саркастический взгляд на мир и способность рассуждать. Думаю, это как-то связано с внешним уродством. Геометрически-правильные люди обычно ломаются, как промокшие спички. Так что помни: я тебе не добрый дядюшка в шляпе и с сигарой, который решит твои проблемы.

Хорь не нашёлся что сказать. Спенси вздохнул.

— Итак, ты хочешь услышать однозначный ответ.

Он вытянул губы трубочкой и продекламировал, довольно успешно скопировав голос Хоря и придав ему карикатурно-вопросительную интонацию:

— Что же такое великая глотка, и почему мы все носимся с ней, как с писаной торбой?

Прихлопнув комара, который в одиночку мог высосать из карлика всю кровь, Спенси продолжил:

— Я тебя разочарую. Мы и сами точно не знаем. Известно, что великая глотка живёт под озером в не менее великом теле. Если ты спросишь меня о его размере, я отвечу, что могу только предполагать. Быть может, с десятиэтажный дом, или с атомный ледокол «Арктика», или, может, ещё больше. Из старых книг, из рассказов наших предшественников мы знаем, как оно выглядит.

Шестипалая рука нырнула за воротник рубашки, будто хотела проверить бьётся ли в тощей груди сердце, но появилась с маленьким медальоном, прекрасно знакомом Юрию.

— Вот и всё, что мы знаем о его внешности, — Спенси говорил таким будничным тоном, что у Юры побежали по спине мурашки. — Это одно из древних чудовищ, которые, как считается, вымерли миллионы лет назад. Возможно, последнее, возможно, нет. Не знаю, спит оно или бодрствует, знаю вот что: оно абсолютно недвижно, иначе маленький милый городок на берегу озера провалился бы уже в тартарары. Ему нет нужды двигаться — зачем, если каждый в длинной цепочке рабов и поклонников только и ждёт, чтобы возложить на алтарь свои дары? Это прекрасный образчик бога, не того эфемерного, что на небесах, а самого настоящего, с которым ты можешь вступить в непосредственный контакт и даже почувствовать на собственной шкуре его благодарность.

Юре показалось, что кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся на камин. Кувшины из красной глины плавали в нагретом воздухе, словно слитки золота в кузнечном горне. Он повернулся и стал слушать дальше.

— Единственная эмоция, которую испытывает великая глотка — вожделение. Единственное доступное ей чувство — голод. Мы все его чувствуем… поэтому, мой друг, не упускаем шанса набить желудок. Видел, какая здесь столовая?

Спенси засмеялся похожим на скрип отвёртки по стеклу смехом.

— Шутка. Каждый знает, что человеческая пища не способна его заглушить. Только ради краткого мига удовлетворения, когда в глотку отправляется очередная порция негативных человеческих эмоций, мы и живём. Впрочем, нельзя сказать, что это облегчает жизнь — в следующий раз она захочет больше.

— То есть, когда кто-то мучается…

— Да, — Спенси вновь засмеялся. — Когда мучаются люди. Если ты будешь четвертовать зверюшек, то можешь назвать себя мелким садистом, а никак не последователем последнего на земле Древнего. Потому что ценность для глотки имеют не столько животные мучения, связанные с тем или иным воздействием на нервные окончания, сколько душевные. Подлинные, возвышенные чувства, чистая, незамутнённая скорбь и отчаяние. Как говорили во времена Ломоносова — «терзания души». Бедняга, отказавший в помощи близкому своему и ставший косвенной причиной его смерти. Отец, изнасиловавший и убивший свою дочь. Малыш, оставшийся без родителей, искренне уверенный, что именно его дурное поведение стало причиной того, что он теперь совсем один. Все они слетаются сюда, как мотыльки на свет… и все в конце концов поселяются здесь, опустошённые, высосанные глоткой, смятые и выброшенные прочь, как пакет из-под сока. Смекаешь?

Юра медленно кивнул.

— Значит, ваша работа…

— О, работа у нас — просто сказка. Мы ищем таких людей, людей с тоской в глазах, тех, кто на людной улице жмётся к стенам и предпочитают сидеть на ступенях парадных в тёмных тесных переулках. Разыгрываем с ними маленькие сценки, как в театре, а иногда и целые представления, которым позавидовала бы Таганка. Выжимаем до капли, делая их существование в текущей ипостаси попросту невозможным. Высвободившиеся эманации поглощает глотка, и в такие моменты мы все будто скованные одной цепью, по которой пустили ток, ощущаем экстаз. Это как фейерверк в полной темноте. Он выжигает всё внутри, оставляя лишь голые стены… Будь добр, подкинь дровишек. Для меня это извечная проблема.

В поленнице аккуратной пирамидкой были сложены поленья. Их бело-розоватое нутро светилось изнутри. Несмотря на тепло, в коре некоторых ещё гнездились капли влаги.

Юра исполнил просьбу и, пошевелив содержимое камина кочергой, повернулся к Спенси.

— Я разговаривал с одной женщиной. Правда, это было во сне, что, как я теперь думаю, не меняет дела. Она рассказала мне историю своей жизни. Я так понимаю, это одна из ваших жертв.

Спенси помотал головой. Движение получилось неестественным и пугающим.

— Таких слишком много. Город переполнен ими. Пустая оболочка, использованный презерватив… называй, как хочешь, суть ты уловил. Иногда они пропадают неизвестно куда или же находят силы свести счёты со своей бессмысленной жизнью, но чаще всего тихо-мирно доживают отпущенный им век. Просыпаясь каждый день словно по инерции. Их сосуд расколот жадностью глотки, там более не задерживается вода.

— Я заметил, — сказал Юра. Перед внутренним взором проплывали лица обитателей «Дилижанса» — одно за другим. — Думаю, что заметил.

Ему вспомнилась незапланированная лекция, которую он провёл в один из своих последних дней перед отпуском. Лекция о смысле жизни, которая, как бы банально это не звучало, удалась на славу. Ошарашенные лица восьмиклассников, слёзы на глазах девчонок похожи на робкий весенний дождик. Если бы он попробовал вызвать такие же эмоции у обитателей «Дилижанса», их рожи бы просто сплющились, вмялись сами в себя, как фольга под давлением измазанного в шоколаде детского пальчика…

— У меня есть ещё вопросы. Быть может, ты знаешь некоего Валентина? Он жил на улице Заходящего Солнца, дом семнадцать, третий этаж. Девятая квартира.

Спенси пришёл в сильнейшее возбуждение. Он надул губы, так, что на висках выступили большие синие вены, прошил Юру лукавым взглядом, словно говоря: «Это всё ерунда! Я сейчас расскажу тебе что-то по-настоящему крутое!»

— О… о! Та квартира… Это высший пилотаж, совсем иной уровень. Такое случается раз в двадцать-тридцать лет. Ты говоришь о чулане глотки, её внешнем желудке.

— Расскажи подробнее.

— Здесь в двух словах и не расскажешь. Представь, что в маленьком тихом городке, таком как наш, однажды происходит событие, способное перевернуть всё с ног на голову. Сравнимое по масштабу с… ну, я не знаю. С падением метеорита размером с добрый грузовик. С маленькой революцией, с забастовкой лесничих, вылившейся в массовые беспорядки. Можешь себе представить, как будет гудеть заряженный человеческими эманациями воздух, как будут лопаться на кухнях и в ванных комнатах ртутные термометры, у стариков ускоряться пульс. А первые полосы газет, точнее, нашей единственной газеты «Кунгельвского экспресса», — пестреть эпитетами, которые газетчики держат в специальных сейфах под столом главного редактора? Что-то вроде «ужасающая трагедия» или «безвыходное положение» крупным кеглем на первой полосе.

— Не могу представить, чтобы вы не приложили к событию такого масштаба руку.

— А вот и не угадал! По крайней мере, если это и был кто из наших, то мне об этом не известно. Чем знаменита эта маленькая квартирка ты наверняка знаешь и без меня.

— Откуда? — удивился Юра. — В интернете про Кунгельв ничего не пишут.

Он решил пока не упоминать про дневник. Сведения, почерпнутые оттуда, нельзя считать достоверными.

— Тогда слушай. Женщина и трое малолетних дочерей. Она держала их взаперти почти восемь лет. Иногда глотка может проникать в чужие головы и без посторонней помощи… так или иначе, выстрелу всегда предшествует нажатие на спусковой крючок. Им стала смерть мужа, после которой бедняжка буквально помешалась.

— Она создала культ его имени, заставив детей молиться ему, как богу, — голос Юры был едва различим на фоне потрескивания огня.

— Так значит, ты в курсе, — с удовольствием сказал Спенси. Он поглаживал подбородок. — Видно, эта история запала тебе в душу.

— В каком-то смысле из-за неё мы и здесь… рассказывай дальше. Больше я не буду тебя прерывать.

— В конце концов, квартиру вскрыли. В живых оставалась только мать, она была совершенно безумна, находилась на крайней стадии истощения и умерла на руках санитаров, повторяя: «Мои бедные дочки, мои бедные дочки». Также обнаружили три тела, одно из которых когда-то принадлежало отцу семейства. Самую младшую девочку не нашли ни живой ни мёртвой, и никто не знает что в конце концов с ней случилось. Пресса подняла бучу. Народ волновался и обсуждал. Правда, не сказать, чтобы долго. Постепенно всё забывается. Даже такое.

— Значит, Валентин — не один из вас?

— Я вообще не знаю никакого Валентина. Скорее всего, он случайная жертва. Дай угадаю: ты говоришь о человеке, который поселился там после… произошедших событий? Более чем уверен, что ни одна живая душа не сказала ему: «Парень, ты знаешь, сколько боли и страданий видели эти стены?», когда он таскал по лестнице свои вещи. Все, кто родился и вырос в Кунгельве, знают о глотке. Кто-то больше, кто-то меньше, но… все единодушны в одном — чем меньше тычешь палкой в медвежью берлогу, тем больше шансов дожить до седин.

Уродец перевёл дыхание и взглянул на часы. Лицо его приняло хищное выражение.

А теперь о главном. Видишь ли, подобные растянутые по времени события являются отличным катализатором негативных эмоций. Страданий. Глотка это чувствует. Выбросы настолько мощны, что она не может противостоять соблазну и тянется к нему сама. Знаешь, как заблудившийся в горах путник, который пытается отыскать источник эха. Она помешает туда свой выносной желудок, что, конечно, не является органом в нашем с тобой понимании этого слова. Скорее брешь в ткани мира, чёрная дыра, воронка. Со временем она может втянуть в себя даже живого человека, этим и опасна. Твоему приятелю не повезло жить именно в таком месте.

— Он не мой приятель.

Спенси посмотрел на Хоря, хмыкнул.

— Клянусь моей единственной конечностью, я тебя сейчас обрадую. Видно, ты его недолюбливаешь, и, наверное, не зря. Обычный человек, окажись он в месте, где открылась такая воронка, сбежал бы уже через несколько часов. Она… как бы это сказать… обесцвечивает. Вытягивает из тебя силы, как заправский кровосос, лишает воли к жизни. Головные боли, тошнота, депрессия и прочие радости жизни. Так как же обычный приезжий паренёк мог прожить там… сколько?

— Шесть лет.

— Вот, — Спенси выставил вверх шестой палец. — Что-то тяготило его! Муки совести настолько сильны, что только в этой квартире, в самой сердцевине воронки, он чувствовал себя более или менее приемлемо, так как глотка забирала себе все негативные эмоции. О, он, должно быть, был для неё лакомым кусочком.

— Что он такого совершил?

— Если узнаешь, скажи, — лицо Спенси стало задумчивым. После недолгого молчания он продолжил: — Кстати, там, по соседству, живёт один мой старый приятель. Или, если сказать точнее, доживает свой век. Единственный на моей памяти, кто посмел открыто выступить против других усталых. Он был среди нас, да, но, сохранив долю индивидуальности, вовремя понял к чему всё идёт. Как ни удивительно, соскочить у него получилось. Вот только…

Юра мысленно вернулся в тот день, когда они с Алёной пришли к Валентину. Вспомнил старуху-индианку и человека в глубине коридора, того, которого он сначала принял за плод игры теней: собственного воображения и телевизора в глубине бабкиной квартиры.

— Глотка уничтожила его.

— Именно, — Спенси подвигался, пытаясь устроиться поудобнее. Кресло-качалка отклонилось назад. — Она не прощает измен. Она хочет тебя всего, целиком и полностью. Как женщина.

Юра хмыкнул.

— У тебя… весьма однобокие представления о женщинах.

— Не стану спорить. Мой круг знакомств ограничивается парой безэмоциональных кукол. Когда они в ударе, могут играть так, что позавидуют звёзды Голливуда — не сегодняшнего Голливуда, а настоящего, с двадцатых по шестидесятые годы прошлого века — но, если находиться рядом достаточно долго, понимаешь, что всё, что они могут предложить — это красивые, яркие шаблоны. Подарочная коробка, в которой только трупы давно погибших мотыльков.

Часы начали отбивать время. Юра считал удары: он ожидал, что их будет восемь или девять, но пробило одиннадцать. Прищурившись, он попытался разглядеть циферблат. Спенси зевнул.

— Здорово мы с тобой поболтали. В хорошей компании время летит незаметно, и всё такое. Если мне не изменяет память, ты хотел завтра сходить в город?

— Вообще-то, я хотел отправиться уже сегодня, — сказал Юра, нервно одёрнув на себе рубашку. Его сердце прошило беспокойство за супругу. — Жене нужны таблетки.

— Как видишь, у времени на тебя были другие планы. Найди меня утром. Уверен, я смогу быть тебе полезным… Кроме того, я собираюсь просить тебя об одолжении.

Уродец сполз с кресла, нарушив сходство с малышом, которому просто не повезло с внешностью, и затерялся в тенях. Кресло ещё минуту раскачивалось, уменьшая амплитуду. Гроза снаружи поутихла, однако дождь по-прежнему шёл. Юра подумал о курильщике, которого видел на веранде несколько часов назад, но, приблизив лицо к стеклу, убедился, что на веранде никого нет. Должно быть, вошёл через чёрный ход. За весь вечер никто из обитателей «Зелёного ключа» не почтил их своим присутствием.

Есть не хотелось, но Юра добросовестно сходил в столовую, напоминающую вымершие после конца учебного года классы, оттуда проник на кухню, маленькое помещение которой освещалось днём единственным окошком пятьдесят на пятьдесят сантиметров. По запаху нашёл хлебницу, и содержимое её порадовало Хоря. Нащупал деревянный ящик с чем-то мягким. Присмотревшись, обнаружил хороший запас томатов. С этой добычей, да ещё со стаканом воды, он и отбыл наверх, надеясь уговорить Алёну съесть хоть несколько крошек. Он не стал бы вступать в неравный бой только в одном случае: если бы увидел над потерявшим выразительность блеклым лицом тёплое дыхание здорового сна.

Конечно, Алёна не спала. Она претворилась спящей, как только Юра вошёл, не ответила на тихий вопрос, не проявила энтузиазма к горбушке, которую он поднёс к самому её носу. Она втянулась сама в себя, превратилась в камень, каждую секунду ожидая подушки, что опустится на лицо и перекроет дыхательные пути. Когда муж отошёл чтобы приготовить себе лежанку возле двери из одежды и одеял, тихонько отвернулась к стене и до боли сжала зубами руку. Времени осталось немного. Этой ночью, возможно, последний раз звёзды дадут ей шанс уйти туда, к реке, прыгающей между сталактитов, к гигантскому рту, к которому она всегда старалась быть спиной, и золотистому свету далеко, у выхода, который нимало не померк с наступлением ночи. Он казался вечным, приятным, тягучим, как только что сваренная карамель.

В полутьме Юра не мог увидеть ссадины и царапины на руках и коленях, гусиную кожу на внутренней поверхности бедер, на шее и под мышками, что появляется от долгого нахождения в холодной воде.

В этот раз я приложу все усилия, чтобы там остаться, — сказала она себе, закрывая глаза и давая измученному, изголодавшемуся сну сомкнуть на хлипкой грудной клетке волчьи челюсти.

Блог на livejournal. com. 20 мая, 01:14. Это была чёртова ловушка!

…До сих пор не верится, что я живой. Вернувшись, я захлопнул дверь в комнату, грохнулся прямо на пол и лежал, пока не притупилось желание истерически кричать и биться затылком о твёрдые поверхности.

Чёрт тебя дери!

Тот первый раз был… мне просто пощекотали нервишки, раззадорили, зная, что я обязательно приду снова, более решительный, чем прежде. Что я вооружусь огнём и бесстрашным конкистадором пройдусь по незнакомому миру, выжигая любые проявления агрессии и неповиновения.

У меня не было начищенных доспехов и пик (или чем там они вооружались?), но я взял свой нож. Свет импровизированного факела, который я соорудил из старых газет, отражался в нём, вселяя в меня уверенность. Я не собирался вновь устраивать пожар — только немного припугнуть самых злобных тварей, а потом сунуть его в раковину… вот только раковины уже не было. Был каменный истукан с замшелыми щеками, который взирал на меня выпученными рыжими буркалами. Я шарахнулся от него и едва не угодил в зубы дикой собаки: её обросшая чёрной косматой шерстью морда исходила слюной. Кажется, заорал от страха и гнева, мой пинок пришёлся зверю прямо в шею, и он, взвизгнув, растворился в зарослях. Я не видел, где кончается комната, только — узор из листьев. Поднял голову и не увидел потолка. Чувствуя себя почти счастливым, уже позабыв о недавнем инциденте с местной фауной, я пошёл вперёд, перешагивая через семейство грибов… и лишь в последний момент какое-то сверхъестественное чутьё удержало меня на краю пропасти.

Эта пропасть не имела ничего общего с лесом. Она не имела ничего общего с планетой Земля в любое из её времён, как и вообще с чем-либо, что человеческий разум может посчитать приемлемым в рамках привычной реальности. У меня возникнут трудности с тем, чтобы её описать, но я всё же попытаюсь. Всего-то нужно — отстраниться от своих эмоций, от здравого смысла и логики.

Больше всего она похожа на… глотку. С пульсирующими стенами, покрытыми красноватой слизью, со сражающей наповал вонью — как я раньше её не чувствовал? С рядами острых, как ножи, зубов. Я вспомнил старые серии Звёздных Войн, где героев пытались скормить пасти в песках, но здесь, на самом деле, с тем сюжетом было мало схожего. Эта пропасть была ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕЙ. Если бы весь мир, вся вселенная была рекой, то здесь она низвергалась бы водопадом. Если представить её зевом, чем она, похоже, и была, то считанные метры леса, которые я преодолел с улыбкой на лице, были языком.

И тут я почувствовал, как земля пришла в движение. Вздохнула и поползла к пропасти, а корни деревьев, свисающие вниз, любопытно зашевелились.

Выбрался я на четвереньках, потеряв нож, уронив факел и исполосовав лицо ветками. Долго сидел у порога, приходя в себя, слушал ворчание зверей, блуждающих во тьме. Приветливо сияли звёзды, крупные, как зёрнышки граната. Интересно, что это? Глаза, которыми обладатель пасти следит за потенциальными жертвами?

Ветерок принёс толику зловония — совсем немного, на полвдоха. Мои ноги по-прежнему черны от сажи…

Глава 17

Боевые товарищи

1.

За следующее утро Юре довелось встретиться с большей частью обитателей дома отдыха для Усталых. Их можно было назвать ранними птахами. Он слабо представлял, чем они занимались после захода солнца. Возможно, погружались, как в подземный колодец, в один на всех сон без сновидений. Или садились на край кровати и слушали, как заканчивается в их кукольных телах завод. Ещё он представлял как Наталья-Марина, после очередного бокала вермута, караулит возле своей двери какого-нибудь из полноценных мужчин общества рыболовов и потом долго, безыскусно, механически занимается с ним сексом на продавленной кровати. Их кожа трётся друг о друга со звуком, с которым касаются друг друга газетные листы. Юра прогонял от себя эти видения, чувствуя подкатывающую к горлу икоту.

Несколько комнат на первом этаже было отведено под гримёрки, где творилась чёрная магия. Любая девочка почла бы за честь сидеть там часами. Юра девочкой не был, но, подавив отвращение, стоял и смотрел, как человек перевоплощается в личность, совершенно на себя не похожую. Пахло спиртовой жидкостью и лаком для волос, на зеркалах — крапинки румян, и вот уже относительно молодая женщина с незапоминающимся лицом превращается в согбенную старушку в платочке. Дрожащей рукой наматывает на запястье чётки с огромным деревянным распятием. Юра пытался сопоставить этот образ с образом карлицы, обожающей причинять своему невозмутимому глуповатому товарищу боль, и не находил ничего общего. Словно другой человек. А между тем…

— Ненавижу тебя, — прошептал Юра в спину Крапиве, которая не подавала никаких признаков того, что узнала его. Её глаза были пусты. — Ненавижу вас всех. Я найду способ вас уничтожить. Раздавить, как тараканов.

Отдельные комнаты работали гардеробными, где среди ровных рядов одежды хлопьями вилась пыль. Никого не стесняясь, слуги глотки скидывали с себя одежды, словно переросшие всякий стыд старухи на пороге общественной бани, и истово рылись среди тряпья, подбирая одежду сообразно со своей сегодняшней ролью.

Юру по большей части игнорировали. Даже Копатель, по-прежнему измазанный в земле и несущий всё ту же, ни на йоту не изменившуюся ухмылку, обошёл его по стеночке. «Вчера он был уверен, что, убив жену, я стану одним из них, — подумал Хорь. — А теперь просто не знает как со мной себя вести».

Он будто попал в сумасшедший дом, захваченный по ошибке защитниками прав животных, которые открыли все камеры и выгнали охрану, но, удивляясь собственному спокойствию, не задумывался о своей безопасности.

Спешащие каждый на свой спектакль актёры, увидев постороннего, на миг замирали. Их рты открывались, а горло издавало низкий тревожный звук, будто ещё не успело перестроиться под потребности новой роли. Потом они выдавали какую-нибудь бессмысленную фразу. Подросток в кепке, повёрнутой козырьком назад, с драным рюкзаком через плечо, поймал взгляд Хоря своими льдистыми глазами, сказав: «Что, братишка, думал, мы тебя не найдём?» Горбатый тип в длинном пальто и в шляпе, надвинутой на лоб, пробурчал, растягивая шипящие: «После долгих лет… мы встретились, Никита. Узнал ли ты меня? Помнишь, что сотворил с моей сестрой?» Юра подумал, что это может быть какой-то защитный рефлекс. Одна из фраз, которую они собираются задействовать для того, чтобы содержимое их духовки запеклось до состояния готовности в самые кратчайшие сроки. Через окно он видел, как от пристани отчаливали лодки, чтобы тут же затеряться в тумане и пелене дождя. Раз или два до него донёсся стук мотора отъезжающего грузовика и хруст гравия под его колёсами.

Устав от мельтешения в фойе, Хорь пошёл искать уродца, ругая себя, что так и не удосужился узнать, где тот живёт.

Но вместо уродца, в восточном, дальнем от озера коридоре, встретил резинового человека.

2.

Он стоял возле чёрного хода спиной к наблюдателю. Юра ясно видел, как плясал на иссиня-серой коже свет вмонтированных в стену керосинок. Голова похожа на медный шар, навершие старинного молниеотвода. Резиновый человек, поскрипывая кожей, подтягивал какие-то пряжки, словно хотел уберечь расползающееся тело от окончательного разложения. Спина крест-накрест опоясана ремнями.

Закуток перед чёрным выходом был, как водится, вместилищем для старого хлама. Здесь свалены автомобильные покрышки, мешки с удобрениями, которые давно уже превратились в бесплодный песок, какие-то ржавые железяки. Слева у стены выстроились галоши и висели на крючке резиновые рыбацкие сапоги. Две маленьких двери напротив — Юра мог пройти через них только согнувшись — вели в хозяйственные помещения и подвал, где, по всей видимости, располагалась котельная. Ночью Хорь задавался вопросом, почему Копатель не начал свои изыскания оттуда, ведь рыть пришлось бы куда меньше, но пришёл к выводу, что понять логику последователей глотки вряд ли дано обычным людям.

Сделав несколько осторожных шагов и остановившись возле номера сто шесть, Юра понял: человек облачён в «трёхболтовку», водолазный костюм, состоявший на вооружении ВМФ и гражданского флота в советское время, а возможно, использующийся и поныне. Наверное, кто-то из ложи маньяков взял выходной, чтобы посвятить его исследованию подводного мира и наблюдению за танцем водорослей. Несмотря на то, что ему довелось вчера услышать, молодой учитель старался сохранять саркастический склад ума. Он просто не мог представить, зачем кому-то понадобилось путешествовать по озёрному дну в канун Хэллоуина, когда вода так холодна, что корочка льда по утрам на ней не образовывается только из-за непрекращающегося дождя.

Эти мысли заставили его улыбнуться, но улыбка примёрзла к губам. Над шлемом незнакомца словно повисло облако темноты: внутри сверкала молния и, должно быть, гремел гром, в то время как наружу не просачивалось ни звука. Наверное, звук дыхания или стук сердца выдали Юру, потому как фигура начала поворачиваться. Она делала это медленно, словно Останкинская телебашня, которая на глазах покачнулась под порывами ветра. Трубы под полом предупреждающе загудели: «Прячься… беги… он тебя увидит, и тогда всё пропало…» Несколько дубовых листьев впорхнули через открытую дверь чёрного хода и затанцевали между ног водолаза. Неотвратимо, как секундная стрелка на часах. Цифра шесть… восемь… девять, и Юра чувствует на себе взгляд. В стекле фронтального иллюминатора, как и двух боковых, отражается огонёк лампы; лица водолаза не видно. Кажется, что костюм движется сам по себе. Шлем круглый и блестящий, однако болты, что крепят его к шее, выглядят ржавыми. Ремни, фиксирующиеся на медных плечах специальными скобами, держат свинцовый груз, похожий на навесной замок.

Юра ожидал, что человек пойдёт к нему или сделает приглашающее движение рукой в резиновой варежке, но он просто стоял, покачиваясь, словно уже находился глубоко под водой. Тогда Юра, нервно сдув с носа пылинку, сам сделал шаг. И ещё один. Шагал до тех пор, пока стекло не перестало бликовать и из темноты не проступили очертания человеческой головы. На него без выражения смотрело знакомое лицо. Зелёно-голубые пятна под глазами делали его похожим на кусок несвежей свинины. Белки были серыми, а короткие чёрные волосы закрывала матерчатая шапочка. В прошлый раз на них была полицейская фуражка, а алые тонкие губы двигались. «Почти как котёнок, которого бросили в стиральную машину и оставили на полтора часа»… Юра надеялся никогда больше не увидеть этого человека, но, конечно, одной надежды мало, когда имеешь дело с ложей маньяков. От него исходила явная, неприкрытая угроза, которую, как смертельную заразу, разносили везде вокруг мухи.

Когда мужчина понял, что Юра его узнал, выражение его глаз слегка изменилось. Словно кто-то поставил переключатель с положения «я вижу этими глазами вас, живых, и вы мне не интересны» в положение «наблюдай и учись… может, ты так не думаешь, но я знаю, что этот опыт тебе ещё пригодится».

Он предпринял разворот в обратную сторону. Трубка, которая должны вести к баллону с воздухом, завязана узлом и примотана к локтю. Два симметрично расположенных клапана в затылочной части головы издавали шипящие звуки. Вдоль места, где медный воротник соединяется со шлемом, бежала чеканная надпись. Буквы успели забиться грязью и почернеть, но надпись всё ещё можно было разглядеть: «PrЭfe, ob die Muttern verschraubt!» Это не «трёхболтовка», понял Юра, а какой-то иностранный аналог.

Свинцовые ботинки громыхали, заставляя полы прогибаться. Вскоре Юра услышал, как они чавкают по грязи там, снаружи. Он попытался выйти следом, но пронизывающий холод и струи холодного дождя не дали ступить дальше козырька. Дверь раскачивалась на ветру и стучала ручкой о стену, словно колокол, предвещающий эпидемию или войну. Казалось удивительным, как эта громоздкая дура, резиновый человек, чья кожа, намокнув, приобрела зеленоватый блеск, умудрялась не погружаться в грязь по самые колени.

Юра вздрогнул, стряхивая с себя оцепенение. Он вошёл внутрь и захлопнул дверь, потом направился через весь первый этаж туда, где витали едва слышные запахи из столовой (интересно, кстати, кто готовит им еду, когда отсутствует Пётр Петрович?). Здесь было большое пыльное окно с двойным стеклом. Очистив пятачок ребром ладони, он посмотрел на улицу. Резиновый человек приближался к кромке воды. Шлем похож на старинный фонарь, который, высоко подняв над головой, несёт сухонький монах в дождевике. Вот он ступил на мостки, где не осталось уже ни одной лодки, прошёл в самый конец, перешагивая через проёмы и поминутно рискуя провалиться сквозь настил. Постоял несколько секунд и, сделав широкий шаг (носок ботинка блеснул в свете прожектора над пристанью), оказался по плечи в воде. Он продолжал идти; голова ещё некоторое время маячила над поверхностью озера, словно зев гигантской жабы, а потом исчезла. Юра мог поклясться, что в ушах прозвучало финальное «пшшш-к…» закрывшихся клапанов.

Старый приют снова тих. Пчёлки улетели за мёдом. Юра собрался было уже отойти от окна, но подняв взгляд, почувствовал, как кожа покрывается тонким слоем стекла. Озеро, как большой бриллиант, обрамляли чахлые ивы цвета позеленевшей меди, и из-за них, слева, из завивающегося тумана выплывала лодка. Она была довольно далеко от берега, метрах в пятидесяти, и, похоже, не собиралась причаливать. Человеческая фигурка на корме, нагнувшись к воде, как будто что-то искала. Учитель видел ярко-красный козырёк кепки — такую мог носить только мальчишка. Вёсла лежали вдоль бортов и торчали чуть вверх, словно оперение водоплавающей птицы. Их не вставили в уключины, а просто бросили на дно. Лодка дрейфовала сама по себе, лениво покачиваясь под порывами ветра.

Это же Витя! Всё-таки дождался отъезда отца и не смог выбрать более удачного момента, чем этот, чтобы отправиться на поиски своих сокровищ! Чёртов Гекельберри Финн!

Вспомнив надпись на шлеме, Юра схватился за голову. За немецким водолазным костюмом не нужно лезть под воду, малыш, он сам, угадав твоё сокровенное желание, идёт к тебе. Зная как действуют слуги глотки, Хорь мог не хуже заправского сочинителя страшных историй представить, как, приблизив лицо к самой воде и алчно приоткрыв рот, парнишка вдруг видит, что лежащая фигура начинает шевелиться. Как, не удержав равновесия, он падает в воду, а лодка переворачивается. Как Витя, захлёбываясь, плывёт к берегу и, опуская голову вниз, смотрит, как ровно под ним по дну шагает водолаз. Как он пугается и заглатывает хорошую порцию озёрной воды с квёлыми от холода комариными личинками, как бессмысленно бьёт руками в надежде, что кто-то его увидит, в то же время зная, что в такой дождь все сидят по домам. Глотка питается возвышенными страданиями, утверждал Спенси, но Юра был уверен — не побрезгует она и страхом, как не брезговала им в квартире на улице Заходящего Солнца.

Блог на livejournal. com. 21 мая, 14:20. Без названия.

…Случилось чудо.

Я задремал на своей вахте среди детских рисунков, но в пятом часу меня разбудил звук. Он повторялся снова и снова, пока я шёл из комнаты девочек в свои бывшие апартаменты. Звук доносился из коробки с землёй, в которой я похоронил Чипсу. Клетка, что стояла сверху, теперь лежала на боку.

На коробке я написал: «Чипса, милый друг. Покойся с миром», и сложил туда её любимые игрушки. Не хотелось класть ещё тёплое тельце в воняющую удобрениями землю, но я сказал себе, что так будет лучше. Как бы далеко птица не держалась от земли при жизни, всё равно рано или поздно она окажется там.

Я вспоминал мою дорогую подругу каждый день. Часто и подолгу смотрел на тень, которую бросают прутья пустой клетки на стену. Коробка казалась мне маленьким кусочком прошлого, тёплым домом где-то среди заваленных снегом лесов для моей маленькой птички. Ещё немного, и из нарисованной воображением трубы повалит дым… Наверное, в воздухе летали какие-то споры, потому что через день после того как ЭПОХА УМИРАНИЯ прошла и наступила ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ, из коробки попёрли зелёные побеги; пробив картонную крышку, они сворачивались спиралями, будто готовились отразить удар. Я не мог им позволить съесть Чипсу. Может, когда-нибудь, если, конечно, выберусь отсюда, я перемещу эту землю во двор и высажу там любимые цветы. Но этим дьявольским семенам я не мог позволить кромсать тело моей птички!

Я выдернул их и сжёг в ванной. Стебли были мясистые, а корни похожи на штопор. Пожалуй, такие растения в один прекрасный день могут угнездиться и в моей грудной клетке.

Я предпочёл об этом не думать.

С тех пор я устраивал прополку сорняков как минимум дважды. Но это… это не лезет ни в какие ворота. Что за чёрт мог туда забраться?

Я вооружился, за неимением прочего, глеевой ручкой, и открыл крышку. Я ожидал увидеть там гигантского паука, змею с кольчатым телом, лангольера, но только не это. Только не мою Чипсу, которая неуклюжими рывками пыталась выбраться из-под сковавшей её земли.

Сначала я уронил ручку, потом бросился ей помогать и, наконец, остановил себя и просто смотрел. «Всё-таки, это не она», — говорил я себе. Это теперь порождение квартиры. Да, квартира!.. Мало того, что она уничтожила самое дорогое, что у меня было, так ещё и решила ЗАБРАТЬ это себе! Не лучше ли прямо сейчас положить этому конец? Сломать птице шею и упрятать обратно в коробку. Или сжечь. Да — огонь стал для меня панацеей, ответом на любой вопрос.

Но я не мог заставить себя пошевелиться. Она больше не была похожа на теплокровное яйцекладущее позвоночное животное, какой я привык её видеть. Второе, третье, четвёртое — возможно, но не первое. Перья остались там, под землёй, парочка ещё держалась на голове, но, думаю, скоро не будет и их. Голое тело походило на комочек слизи. Крылья были теперь просто отростками. Зато лапы сильные. Клюв сверху обломан, и я с дрожью в животе обнаружил, там, внутри, ряды мелких белых зубов.

Я отступил и наблюдал, как она огляделась, остановив взгляд на мне. Выпрыгнула из коробки, попыталась взлететь — конечно, не получилось. Издала странный звук — что-то среднее между своим обычным воркованием и звуками в вентиляции, от которых я два или три раза за неделю просыпался.

«Располагайся — сказал я ей, разведя руками. Почувствовал в своём голосе паскудную горечь, но продолжил: — Теперь это твой мир, ты вольна делать в нём всё что захочешь».

«Твой мир! — заверещала Чипса, глядя на меня. — Твой мир!»

Надо же! Она ещё не утратила навыков к говорению. Хотя научить её, помнится, даже самым простым словам было делом отнюдь не пары дней. Может, тут играло роль то, что я и сам был молчуном… хотя я старался говорить с ней как можно больше. Как с маленьким ребёнком. Но всё равно, прежде чем я услышал от неё первое слово прошли годы.

«Разлагайся», — сказал мне недавний труп моей птицы и упрыгал по коридору — исследовать новые земли…

3.

Юра огляделся и выудил из-под лестницы алюминиевое ведро. Отступил на необходимое расстояние и, размахнувшись, швырнул его в окно. Стекло промялось наружу, как картонка, потом нехотя осыпалось. Несмотря на то, что внутри было не больше пятнадцати градусов, воздух снаружи казался ледяным. Он затекал в помещение нехотя, тонкими струйками, будто вокруг Юры смешивались две жидкости.

Учитель приложил руки ко рту, крикнул:

— Витя! Эй!

Юрий вспомнил другого мальчишку, Фёдора, который, открывая перетянутую жёлтой лентой коробку, перерезал свою будущее, как швея — нитку, а он, так же стоя у окна, не мог ничего поделать. Все окна на свете ополчились на него; Юра почувствовал по этому поводу горькую обиду.

Но мальчишка в лодке поднял голову. Кепка Вити вспорхнула, как насекомое, что почуяло запах пыльцы.

Фёдор знал, на что идёт. Прежде чем, подобно самураю, вытащить и положить остриём к себе короткий меч, вакидзаси, он полностью отрешился от внешнего мира, огородил себя стеной без углов и без каких бы то ни было изъянов. Он давно начал строить эту стену — с того момента, как впервые встретился с клоунами, а может, и раньше… Юра ничем не мог ему помочь. Самое разумное, что он мог сделать, это за километр обходить злополучный дом и его жильцов, какая бы тяжёлая семейная обстановка там не была. Предоставить всех их своей судьбе.

Витей же движет типичное мальчишеское любопытство, вкусное, как сигареты из красивой старой рекламы. И то, что должно с ним случиться, ещё не приобрело масштаба неизбежного. Это понял Юра, когда увидел реакцию на свой крик, а ещё понял, что расстояние слишком велико. Мальчик вертел головой. Он даже перебрался с кормы на нос, пытаясь увидеть, кто его окрикнул.

— Я здесь, слышишь? — закричал Хорь. — Греби оттуда, убегай! Скорее!

Взгляд мальчика скользил вдоль берега. Красный козырёк на пару секунд превратился в узкую полоску, похожую на хвост от кометы, в тот момент, когда Витя смотрел прямо на него, а потом заскользил дальше. «Он непременно остановил бы внимание на доме… — подумал Юра — …если бы видел его». Что за ерунда? Конечно, если отсюда, с берега, видно лодку, то с лодки должно было быть видно дом, и пирс, и заросший сад, частично укрытый поваленным палисадом, и группу ржавых подсолнухов. Либо дом отдыха для Усталых бодрый детский глаз просто физически не способен заметить, либо (и это объяснение звучало более разумно) он знает что-то про это место, стараясь без необходимости не вступать с ним в контакт. Даже зрительный. Может, думает, что здесь водятся призраки? В таком случае, малыш, сотня метров воды тебя от них не спасёт.

— Плыви же! — крикнул ещё раз Юра, после чего понял, что холодный воздух, заполнивший лёгкие, испортил голосовые связки. «Же» звучало, как хрип пленника Освенцима.

Хорь повернулся и в несколько прыжков оказался в гостиной. Сколько времени может человек продержаться без кислорода? Конструкцией этого водолазного костюма не предусмотрено носить баллон: он находится, обыкновенно, на судне, сопровождающем водолаза. Но дело даже не в кислороде, а в отравлении углекислым газом, который неизменно накопится в шлеме…. Нормальный человек в такой ситуации не протянул бы и двух минут. Но что-то подсказывало Хорю, что полицейский знал, на что идёт, даже если это знание противоречило возможностям человеческого организма.

Лодок у пристани «Зелёного ключа» совсем не осталось, чтобы обойти озеро и поднять по тревоге соседей мальчика, понадобится минут сорок-пятьдесят. Непозволительно долго. Но есть и другие способы. Недалеко отсюда в сторону шоссе есть мыс: клочок голой земли, похожий на указательный палец и поросший коричневой осокой и камышом. Юра прикинул, что ему потребуется около пятнадцати минут, чтобы туда добраться, и выходить надо прямо сейчас. Он помассировал горло: только не подведи.

Справившись с порывом — немедленно действовать! — Хорь поднялся наверх, чтобы проведать жену и одеться. Здесь, прямо возле лестницы, тоже есть окно. Нужно быть полным слепцом, чтобы не увидеть человека в башне, размахивающего руками, но, выглянув, Юра испытал разочарование. Лодку загораживали деревья.

— Что там? — спросила Алёна. — Я слышала крики.

Она не спала, но пребывала словно не здесь. Подушка смята, единственный её угол, видимый Юре, был испачкан в крови. Тёмная как варенье, она также запеклась и в ямочке над верхней губой Алёны. Под одеялом, натянутым до самой шеи, словно ничего не было. За всю ночь и утро она ни разу не вставала даже в туалет. Глаза открыты так широко, будто в них вставлены спички; Юре показалось, что левый смотрит не туда, куда правый. Если бы речь шла о том, чтобы увезти её отсюда, встретив как можно меньше сопротивления, то сейчас самый подходящий момент, но…

— Нужно помочь человеку, — сказал Юра, влезая в свитер, а сверху накидывая найденный в закромах шкафа дождевик. — Я скоро вернусь.

Она кивнула и закрыла глаза. И сразу на её лицо опустилась тень, словно кто-то держал между ним и источником света ладонь. «Уснула», — подумал Юра с некоторым облегчением, и в то же время зная, что это ненадолго. Совсем ненадолго.

Он сбежал по ступеням и остановился в гостиной, пытаясь придумать, чем можно подать мальчику сигнал. Взять головешку из ещё горящего камина?.. Под таким дождём он не донесёт её до мыса. Учитель решил больше не терять зря времени, но что-то его останавливало. Обернувшись, он увидел Спенси, пальцы которого крепко сжимали штанину.

— Куда собрался? — спросил он. — Придётся взять меня с собой. У нас есть дела в городе.

— Один из твоих камрадов только что отправился купаться, — сказал Хорь, чувствуя, как в висках стучит кровь. — А там, в лодке, мой знакомый парнишка… Я не могу позволить его обидеть.

Спенси сразу взял деловой тон.

— Идём. Бери меня, и идём. Я вполне умещусь в твоём капюшоне — уж прости, придётся помокнуть. Не хочу ехать в одном из тех чемоданов, в которых они меня таскают.

— Тебя таскают в чемодане?

Юра не стал гадать, как этот парень может помочь. Он наклонился и поднял уродца, держа его как ребёнка, под зад. Его тяжесть и животное, влажное тепло, ощутимое даже сквозь одежду, неприятно поразили Хоря, и он постарался как можно быстрее посадить Спенси себе на плечо, откуда тот перебрался в капюшон. Дождевик затрещал на груди, но выдержал.

— Я не смог до него докричаться, — сказал Юра, затылком ощущая дыхание.

— Да, местные предпочитают не замечать приют. Мне кажется, многие о нём знают. По крайней мере, догадываются. Но у нас не бывает гостей. Ни охотников или грибников, ни даже любопытствующих детей…

Выйдя на террасу, Юра остановился так резко, что Спенси подавился последним словом и мастерски превратил его в ругательство. Здесь, на стуле, сидела женщина. Она была похожа на чахлую обладательницу имения посреди болот, дочь хмурого бородача, который кое-как пытается сводить концы с концами, а на попойках со старыми друзьями разглагольствует о богатом генеалогическом древе, поминая славных предков по именам. Высокая, тонкая, почти бестелесная. Из-под платья выглядывают обтянутые колготками, словно змеиной кожей, ноги. Хорь вспомнил, что видел её сегодня утром несколько раз в коридорах.

— Здесь посторонняя, — чуть слышно сказал он. — Я думал, все уехали.

Она поедала яблоки из корзины, уделяя особое внимание гнилым бокам. Увидев Юру, поднялась, отряхнув колени, и, раздавив ногой огрызок, воззрилась на него, как на большое насекомое, внезапно выползшее из чулана. У девушки была заячья губа, а правая и левая половины лица меняли цвет независимо друг от друга.

— Это Серенькая, — голос Спенси звучал сладко, до приторности. — Она никуда не ходит, вообще не выходит с участка. Она здесь, чтобы приглядывать за нами. За теми моими братьями, кто с головой ушёл в служение и не способен о себе позаботиться в бытовом плане. Когда я устаю, она таскает меня на руках. Такая нежная, разве что не кутает, как ребёночка. Глотка послала нам её, чтобы мы не склеили раньше времени ласты. Она позаботится и о твоей жене.

— Только попробуй к ней прикоснуться… — прошипел Юра, а потом, опомнившись, протянул руки и взял женщину за запястья. Поднял их, словно хотел удостовериться, что у неё есть пульс. — Прошу, не дайте ей зачахнуть. Она очень важна для меня.

— И верно, — пробормотала девушка, разглядывая собственные обутые в сланцы ноги. — И верно… рисо, пшено, всё в ход пойдёт. Ай, будет гулянка, пир, да на весь мир.

— Не бойся, — сказал Спенси и дико, неестественно захохотал. — Она прекрасно знает свои обязанности. Просто дурочка. Видишь ли, глотка не балует детей своих служителей хорошими генами. Пошли. Нам нужно успеть предупредить твоего мальчонку.

4.

Когда они вышли на улицу, дождь, словно по мановению волшебной палочки, унялся. Нет, гроза не миновала, и Юру не оставляло ощущение, что они находятся прямо в её эпицентре. Эта странная гроза будто пыталась переварить саму себя, и урчание в собственном желудке распаляло её больше и больше. В вязких, как нагретый пластилин, тучах то и дело возникали завихрения, даже воронки, которые прямо на глазах поглощали друг друга.

Как бы то ни было, погода для прогулок была не самая подходящая. Оглянувшись, он увидел, что в башне темно. Перевёл взгляд вниз и через окно заметил, как Серенькая пробирается по кухне так, как будто боится угодить в капкан. Он не чувствовал к ней той противоестественной смеси влечения и отвращения, которую испытывал к служителям глотки. Обычная несчастная заблудившаяся душа.

— Ушёл прямо под воду, — сказал Юра. — Вон там, с пирса. Обычный человек уже бился бы в конвульсиях. Может, и он утонул? Не меньше десяти минут прошло.

— Не знаю, можем ли мы с полным правом называть себя обычными людьми, — капюшон качнулся, и Юра понял, что Спенси пожал плечами. — Глотка не только забирает. Она выделяет нас среди всех остальных, одаривая способностями, которые можно приравнять к сверхъестественным. Если ты подумал о парне в трениках, парящем над городом что твоя цапля, забудь: способности эти ни в коем разе не перечат законам физики. О чём я говорю? Например, о долгожительстве, связанном с затяжной молодостью, как у Наташи или Рената. Или о способности выбивать посторонних людей из равновесия, вплоть до галлюцинаций. Или о даре убеждения: им, кстати, обладает большая часть населения этого милого коттеджа. В иных случаях, как у Брадобрея, имеет место быть ранняя деменция, совмещённая с замечательными физическими данными и недюжинной силой. Первое ему даже помогает: порой Брадобрей настолько входит в роль, что нам не раз и не два приходилось рассказывать ему, кто он на самом деле такой. Мы не пьём таблеток, не ложимся в клинику, а когда приходит время, просто прекращаем сердцебиение, отправляясь, как веруют многие, прямиком в великую глотку. Только вот что я думаю: на кой мы ей сдались? Она любит пожирнее, а мы… мы как крекер двухгодичной давности.

— Пропади вы все пропадом, вот что думаю я, — сказал Юра, сворачивая с тропы и продираясь сквозь кустарник, с которого облетели почти все листья. — Я всего лишь хочу поставить Алёну на ноги и убраться отсюда подобру-поздорову.

— Убраться? — в голосе уродца звучала ирония. — «Просто убраться» вам, мой дорогой друг, никто не даст. Ты слишком глубоко увяз в наших секретах. Ты должен стать одним из нас… или умереть. О, хочешь спросить, что же случится, если ты прыгнешь в свою тачку и со свистом уедешь в закат? Или если купишь два билета на ПАЗик из Медвежьегорска и будешь просто глядеть в окно, лопая орешки?

Голос его упал до полного патетики шёпота.

— У слуг глотки по всему городу глаза и уши. Это тот случай, когда лучше остерегаться даже стен. Тебя остановят, так или иначе. Тебя и твою жену…

— Алёне грозит опасность? — Юра остановился так резко, что проехался по грязи: склон здесь шёл вниз. — Тогда мы должны вернуться!

— Сейчас ей ничего не угрожает. Служители всё ещё уверены, что твои колебания приведут тебя к правильному с их точки зрения выбору… погрязшие во всём этом по самые ноздри, они не понимают, как ты можешь захотеть вернуться к нормальной жизни и просто сбежать. Следовательно, они будут наблюдать… и до тех пор, пока ты не делаешь резких движений, не причинят вреда ни тебе, ни твоей жене.

— Если то, что мы собираемся сделать, не трактуется как резкое движение, то я не знаю, что.

Уродец ткнул Юру пальцем в шейный позвонок.

— О последствиях будешь думать потом. Если ты хочешь спасти этого мальчишку, тогда действуй.

Они, наконец, выбрались на мыс. Юра неверно оценил издалека высоту травы: она доходила до груди. По весне этот мыс оказывается под водой, а между стеблей камыша селятся стайки мальков и ракообразные. Ботинки погружались в почву, как нож в мягкое масло. Трава с тихим, почти человеческим стоном стелилась по обе стороны. Требовалось приложить недюжинные усилия, чтобы освободить хотя бы одну ногу. В пяти метрах впереди, с самой оконечности, подняв тучи брызг, вспорхнула большая неуклюжая птица. Юра думал, что, может, её крик заставит мальчика поднять голову. Но Витя смотрел на воду. Он не потерял интерес к озёрному дну, более того, он, склонившись низко к воде и едва не касаясь её козырьком кепки, во что-то пристально вглядывался. Потом резко выпрямился, словно кто-то огрел его по спине веткой крапивы. Юре показалось, что он слышит, как плещет о борт лодки набегающая волна.

Засмотревшись, мужчина споткнулся и едва не потерял очки. Вновь водрузив их на нос, он увидел на плече Витьки моток верёвки, а в руках — внушительных размеров крюк, напоминающий одновременно багор, якорь и рыболовный крючок на акулу, не меньше.

— Не делай этого! — крикнул Юра. — Витя!

Он боялся, что голос ещё не вернулся, но крик прокатился над водой, вызывая среди лягушек на берегу цепную реакцию. Мальчик поднял голову. Он всё ещё не видел Юру, и тогда учитель крикнул ещё раз, размахивая руками и едва удерживая равновесие на скользком грунте. На этот раз с лодки махнули в ответ, сначала неуверенно, а потом широко и выразительно, не оставляя сомнений — заметил! Узнал!

Вытянув руку, мальчик показал на воду. Потом поднял обе руки вверх, что должно было показать степень его волнения.

— …Нашёл, дядь Юр! — донеслось через расстояние.

— Греби сюда! — крикнул учитель. — Греби, оставь его!

Плети тумана заискивающе касались бортов судёнышка. Мальчишка раздумывал. Потом он аккуратно сложил верёвку и крюк на дно, огляделся, запоминая место, хотя Юра не представлял, как можно было сделать это посреди озера. У рыбаков свои секреты.

Хорь почувствовал, что вновь может дышать, когда услышал, как плеснули вёсла.

— Получилось, — сказал он и, примяв перед собой осоку, чтобы не выпускать из виду Витю, позволил себе опуститься на корточки. Вокруг побегов камыша танцевали мошки. Трава стонала почти человеческим голосом; в этом звуке чудились слова и даже осмысленные фразы.

Спенси вновь заговорил:

— Нашего любителя прогулок по озёрному дну называют лосиным пастухом, потому что даже такие гордые, своенравные животные не могут сопротивляться его гипнотическому взгляду и видениям, которые он насылает. Я сейчас выступлю в роли оракула и скажу: он будет очень недоволен, что ты увёл у него из-под носа лакомый кусочек. Детский страх, чистый и незамутнённый, как родниковая вода, и такой сильный, что его выброс можно сравнить с ударом электрическим током.

Хорь мрачно подумал, что неплохо бы было окунуть уродца вниз головой в воду и держать, пока он не перестанет вырываться, и пару минут сверх этого. Через несколько слоёв ткани он чувствовал тепло его тела, липкий жар, который бывает у человека, страдающего от тяжёлой болезни.

— Витя живёт в семье рыбаков, вон там, — Юра показал. Мальчишка, оглянувшийся в этот момент через плечо, оставил одно весло и помахал, думая, что учитель что-то показывает ему, и Юра в ответ махнул несколько раз: мол, поторопись. — Он родился здесь. С твоих слов я понял, что вы предпочитаете приезжих, вроде нас с Алёной.

— Чаще всего, но причина совсем не в этом. Дело в вас. Глотка сама находит и приводит сюда жертвы. Она всегда здесь, но щупальца её раскинуты далеко окрест. Она чувствует людей беспокойных, бедняг, не нашедших своё место в жизни, и предлагает им наживку, на которую они клюнут. Местные же по большей части просто трусы, — Спенси говорил с открытым пренебрежением. — Даже выйдя из материнского чрева, они предпочитают сохранять позу эмбриона. Не поднимать голову. Не задавать лишних вопросов. Остерегаться чужаков: всё равно они скоро исчезнут без следа или поселятся где-то рядом, опустошив своё сердце, как мусорное ведро. Ощущают силу, текущую вокруг, но не делают ни единого движения, чтобы познать её. Стратегию эту нельзя назвать ошибочной, ведь слуги глотки — они называют нас блуждающими под дождём, можешь себе представить? — предпочитают их не замечать. Тухлое, залежавшееся мясо. Но такие, как твой юный друг…

— Дети. Они живые.

— Вот именно. — Спенси подумал и прибавил: — Некоторые из них. Волнуются, переживают, любопытствуют.

Он вернулся к старой теме:

— Ты ничего не добьёшься тем, что сейчас остановишь мальчишку. Только отсрочишь неизбежное и привлечёшь к себе внимание лосиного пастуха. С ним нелегко бороться. Думаю, не погрешу против истины, если скажу, что это самый сильный и самый жестокий из последователей глотки, — Юре показалось, что Спенси покачал головой. — После его ужина нашей бедной Серенькой приходится расстараться, чтобы отскрести от стола и многочисленных тарелок кровь, копоть и жир. Но у меня есть парочка идей.

Юра поднял брови.

— Думал, вы держитесь друг за друга. Как большая дружная семья из телерекламы.

Спенси фыркнул.

— Не хочу иметь ничего общего с этим чудовищем. Он… не только он, все они напрочь растеряли талант к размышлениям. Разве ты не видел своими глазами, когда заглядывал в их лица? Вчера, сегодня утром?

— А что ты сам? — спросил Хорь, почувствовав, как волна неприятия высушила нёбо и заставила его почувствовать резкую боль в горле. — Играешь что-нибудь?

— Только самые простые роли. Их даже можно назвать безобидными. Тяжёлые пакеты, которые тащит из супермаркета «Ешь и пей» усталая женщина. Не веришь? Я могу сложиться так, чтобы поместиться в среднестатистический пакет, так же, как в твой капюшон. Главное, поменьше дышать. Шорохи на чердаке, содержимое корзины, которую почти сошедшая с ума тётка, думающая, что везде таскает с собой сердце собственного мужа, боится открыть. Я паразит, который лишь усугубляет и без того пагубное состояние наших… как сейчас модно говорить, клиентов.

— И это заставляет тебя чувствовать ко всем остальным пропорционально большую обиду?

Юра ожидал, что Спенси придёт в ярость, но тот неожиданно согласился:

— А знаешь, возможно, и так. Никогда не смотрел на проблему с этой стороны. Предпочитаю думать, что у меня есть собственное виденье того, какими должны быть слуги великой глотки. Смотри, он сейчас причалит. Убери с лица это испуганное выражение и веди себя, как ни в чём не бывало. Поинтересуйся, нашёл ли он что-нибудь. Скажи, что тоже хочешь посмотреть. У меня есть план.

Юра поднял голову. Лодка развернулась к нему левым бортом, подставив правый под ток ветра. Уже можно различить под бейсболкой лицо мальчишки, и Хорь увидел на нём то выражение, которого боялся. Сильнейшее возбуждение, и это ещё мягко сказано. Одержимость.

— Эй, дядь Юр. Как я рад вас видеть! Я нашёл… я, кажется, нашёл настоящее сокровище! — мальчик запинался от волнения. — Склад оружия! И ещё, кажется, мертвеца! Настоящего немецкого пленника!

— Где твои друзья? — спросил Юра. — Петька, и этот, как его… Лопатный?

— В Караганде, — весело сказал мальчик. — Разве не понимаете? Это же сенсация, и я, как настоящий репортёр, должен раскопать её в одиночку. Но вас я могу с собой взять. Откровенно говоря, я очень рад вас видеть. Сплаваете со мной?

Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, мой уродливый компаньон, — подумал Юра и, сопровождаемый почти щенячьей радостью Витьки, перевалился через борт. Лодка оказалась более навороченной, чем ему виделось издалека. Помимо вёсел, здесь был новенький блестящий мотор «Yamaha», сейчас поднятый. Верёвка, в несколько слоёв свернувшаяся на дне, впечатляла своей толщиной. На другом её конце устрашающе поблёскивал крюк. Помимо этого Юра заметил оранжевый топливный бак, несколько наполовину полных канистр, какие-то шланги, зелёного цвета дождевик, две сложенных удочки, пучок спутанной лески, синие пластиковые коробочки со снастями и полиэтиленовый пакет с бутербродами, слишком искусно сделанными, чтобы автором-исполнителем их мог считаться подросток. Мама приготовила сына в школу, — понял Юра.

— Этим ты собрался достать своего водолаза? — спросил он, указывая на верёвку.

— Отец использует её, чтобы вытаскивать сети, — вскинув голову, сказал мальчик. — Только крюк другой, поменьше. А этот я утащил из сарая Пахомовых. Он выглядит точь-в-точь как пиратский.

— Сети сетями, — сказал Юра, испытывая некоторое облегчение, — но человека ты им не вытащишь. Помимо, собственно, массы человеческого тела, это ещё тридцать-сорок килограммов железа. Одни ботинки чего стоят!

— Ничего-то вы не знаете, дядь Юр, — весело сказал Васька. — В воде вес уменьшается. Я, например, легко держу даже чёрта лысого, когда он в воде, а я на пирсе или в лодке.

— Кого-кого? — переспросил Юра.

— Ну, лысый чёрт, — сказал Витя, садясь за вёсла. — Димка, что за шоссе живёт, в такой зелёной халупе с пристроем. У него вши, поэтому мамка уже второй год подряд бреет его налысо. Летом мы иногда ходим вместе купаться. Так что я бы и того поднял. Другое дело, как втащить его на борт, но это бы я тоже как-нибудь сообразил. Чай, не дурак.

Кажется, мальчишку не пугала перспектива близкого общения с покойником. Спенси за спиной издал короткий, тихий смешок, похожий на далёкий сигнал паровоза. Скрестив руки, Юра с минуту смотрел, как работают под курткой мышцы мальчика, потом сказал:

— Давай-ка я погребу. Тебе, наверное, тяжело.

Сменяясь (Юра оказался совсем не таким хорошим гребцом, как он думал), они погрузились в царство тумана, который, словно языки белого пламени, пожирал мир вокруг, а тот, с гниющими заживо деревьями, с остатками человеческих жилищ, с мокнущими у дальнего берега в воде покрышками, снова возрождался, как заправская птица Феникс. Начал накрапывать дождь, но озеро оставалась удивительно спокойным. Казалось, что у самой поверхности озера дождевые капли замедляли свой полёт и вливались в него осторожно, крадучись, боялись разбудить. «Из тебя я возник, к тебе я вернусь», — вдруг подумал Юра. Откуда эта фраза? Несколько секунд спустя он понял, что это озеро ему подсказало. Озеро — и дождь. Почти вся вода, что падает с неба в сезон дождей в октябре-ноябре, испаряется отсюда. Сила великой глотки держит облака вместе, словно стадо напуганных овец, делает их невосприимчивыми к ветру, и, щекоча им брюшко, добывает воду. Всё, что вышло — возвратится… Юра почувствовал, что поймал особенное настроение. Настроение осени и бесконечного, бескрайнего, бездонного существования личности, которая видела расцвет и падение империй. Которая сочувствует и королям, и грифам, пирующим на их костях, и каждого ждёт в своё нутро на красный бархатный диван, предназначенный для Гостя Дня. Ещё секунда-другая — и оно ускользнёт… ну вот, пропало. Между двумя вдохами прошла целая жизнь. Тем гроше теперь возвращаться к этой, недожитой.

Юра не мог представить, как можно игнорировать подозрительно отвисающий капюшон, но, распинаясь о паранормальных способностях и даре внушения своих коллег, сам Спенси, видимо, тоже был не лыком шит: он умел делаться полностью незаметным.

— Это здесь, — сказал Витя, с негромким стуком подняв вёсла на борт. Лицо его горело от едва сдерживаемого восторга. Губа лопнула, но мальчик не замечал.

Он склонился над самой водой. Встав на колени рядом, Юра поразился: вода и правда прозрачная! До дна — метров пять-шесть. Всё равно, что смотреть в недра жидкого алмаза, самого большого и самого чистого алмаза на планете. Дно колыхалось и пульсировало, белые камни походили на отполированные до блеска черепа.

— Вон там! Видите?

Юра видел более чем хорошо. В животе разливался холод, словно там раздавили капсулу с новокаином. Лосиный пастух не лежал навзничь, как молодой учитель рассчитывал увидеть, он сохранял вертикальное положение. Словно прочитав мысли, Витька сказал:

— Сначала я испугался. Думал, почему он стоит? Но потом понял. Ботинки свинцовые. А вон там, видите среди водорослей чёрная подкова? Это груз. Видно, лямки сползли, и теперь он лежит на земле, но всё равно чем-то цепляются за костюм. Я намерен поймать крюком шлем и хорошенько дёрнуть его, так, чтобы лямки порвались. Тогда у нас не составит труда его поднять. А если нет — то хотя бы постараться дотащить до берега.

— Ты не подцепишь его на такой глубине.

— Какой же вы скептик, дядь Юр, — в сердцах сказал мальчишка. Он вскочил. — Буду пробовать!

— Тогда пробуй, — сказал Юра, всё ещё глядя под воду. Теперь он различал фигуру водолаза так же чётко, как если бы смотрел на него с высоты двухэтажного дома. — В прошлый раз ты меня спас, это без преувеличения. Видимо, теперь моя очередь тебе помочь.

— Отлично сказано, дядь Юра, — мальчик нацелил на него указательный палец. — Именно так и поступают боевые товарищи!

5.

Витя работал чётко: он много раз прокручивал эту процедуру в голове, будто фильм на ускоренном воспроизведении. Он обвязал один конец верёвки вокруг гнутого штыря на корме лодки, который отец приварил, чтобы цеплять за него садки с раками. Крюк ушёл под воду с лёгким всплеском. Стайка мальков с острыми любопытными мордочками появилась в поле зрения и принялась кружить вокруг верёвки, словно группа девиц вокруг костра.

Мальчик слабо представлял, что будет вечером, когда вернутся родители и увидят этакое чудо. Папа, возможно, будет ругаться, мама плакать… но думал что всё обернётся как лучше. Кем бы он ни был, этот бедняга, его похоронят как героя. Соберутся все соседи, и отец, произнося над могилой речь, скажет, что это Витя, его сын, помог свершиться тому, что должно. Ведь нельзя же, чтобы останки человека сгнили на дне озера, правда? А костюм… что ж, возможно, его разрешат оставить. Хотя бы шлем. Мама, конечно, будет против, ведь там, в этом шлеме, разлагалось человеческое тело, и это весьма резонный довод, если смотреть глазами матерей… Мальчику в голову пришла замечательная идея. Как только они с дядей Юрой (как кстати он здесь оказался!) вытащат тело на берег, он возьмёт отцовские инструменты и отвернёт три болта у шеи. Спрячет шлем в одном из своих тайников, скажем, в землянке за ежевичным кустарником. Покажет только друзьям, которые, конечно, изойдут слюной. О, он заранее смаковал выражения на их лицах! С остальным, с комбинезоном со всеми его клапанами, трубочками и карманами, конечно, придётся распрощаться, но на фоне того что останется, это не большая потеря.

Верёвка скользила между руками. Витя чуть сжал их, и скольжение стало более контролируемым.

— Что вы делали на берегу? — спросил он у мужчины, который внимательно наблюдал за процессом. — Не лучшее время для прогулок.

— Искал тебя, — ответил Юра. — Увидел твою лодку из окна того дома с башней и решил поздороваться. Я сразу понял, что ты что-то задумал.

Витя почувствовал слабость в мышцах и чуть не выпустил верёвку из рук. Он увидел, как дёрнулся мир вокруг. Амплитуда покачивания лодки чуть увеличилась.

— Дома с башней? — переспросил Витя.

Он давно ничего не слышал про дом на другой стороне озера. Во время рыбалки и купания ни он, ни другие жители Кунгельвского пригорода не торопились обращать лица в сторону, где башня о шести гранях, казалось, с каждым годом приобретает всё более неправильную и безобразную форму. Там не было ровным счётом ни-че-го-шень-ки интересного, даже для мальчишек, иной раз похожих на пули в ружейном стволе в тот момент, когда удар курка воспламеняет порох. Только запах гнилых матрасов, который ветер иной раз проносит над водой и швыряет в лицо спешащим в школу детям. Иногда папа после банки-другой пива позволял себе резкие высказывания насчёт того, что стоило бы пойти и всем миром сравнять с землёй деревянную коробку. Разобрать по щепкам. Раз или два он употреблял такие словечки, что мама всплёскивала руками. Он говорил, что туда забредают бродяги, всякие подзаборники и оборванцы, словом, криминальные элементы и отбросы, а некоторые живут там круглый год.

По вечерам, когда восходящий тёплый и нисходящий холодный слои воздуха перемешиваются, рождая плотную белесую взвесь над поверхностью воды, противоположного берега не видно, но Витька, возвращаясь с вечернего променада, нет-нет, да замечал проблеск света там, где, по его расчётам, не должно быть человеческих жилищ. Он сразу отводил глаза и начинал думать о чём-нибудь постороннем или насвистывать услышанную по радио мелодию. Этот заблудившийся, пропащий свет не несёт ни тепла, ни уюта. В голове как по заказу возникал голос отца: «Криминальные элементы и бродяги… ничего хорошего там не делается».

Получается, дядя Юра тоже бродяга и подзаборник? Но он приехал на собственной машине, с женой (этой милой, хотя и несколько усталой девушкой). Кроме того, он из племени школьных учителей, которые в глазах Вити всегда были примером самого скучного и предсказуемого выбора жизненного пути, прямого, как нитка, вдетая в иголку.

— Он давно заброшен, — сказал Витя. — Тот дом. Там можно подхватить какую-нибудь заразу или стать жертвой преступления. А где ваша жена? Тоже там?

— В башне, — сказал Юра, не отрывая взгляда от воды. В бесформенном дождевике на молнии он напоминал Вите не то старого джедая из фильма, не то работника городской свалки, куда они с папой один раз ездили спасать выброшенный случайно мамой премиальный набор рыболовных крючков. — Как спящая красавица, только вот не спит ни фига.

Витя собрался уже прийти в ужас от того, что дядя Юра оставил милую леди одну, среди пауков размером с кулак и разбитых зеркал, и даже если в здании больше никого нет, всё это звучит жутко, как смертный приговор. Кто-то может прийти в любой момент! Петька говорил, что видел на заросшей дороге свежие, глубокие следы шин… Но тут почувствовал, как крюк наконец ткнулся в дно. Он не ожидал, что это произойдёт так скоро, и поэтому на долю секунды растерялся, а потом решительно сжал верёвку и, подёргивая её как леску, принялся подводить ближе к водолазу. У мальчика назойливо засвербело в носу: мерещится или тот действительно слегка поменял положение тела? Это просто подводные течения. Из земли могут бить родники, верхние, более холодные слои, перемешиваются с более тёплыми… словом, даже на дне озёрном ничего не стоит на месте, всё меняется, даже если нет столь разрушительного фактора, как босые детские ноги.

— Ты задержался на пути к поверхности и, наверное, заскучал, но мы тебя спасём, — пробормотал Витя и, дёрнув верёвку, ухмыльнулся, почувствовав, что рыбка попалась на крючок. Крюк вошёл ровно туда, куда мальчик целился: под медный воротник. Вереница пузыриков устремилась к поверхности.

— Ого, там ещё остался воздух… — сказал он. Секунду спустя лицо мальчика приобрело стальной оттенок. — Что это, дядь Юр?

Пузыри были похожи на крупные, правильной формы, зёрна граната.

— Кровь, — ответил мужчина и соединил замком пальцы. Витя заметил, что костяшки их покраснели от волнения.

Пузыри не кончались. Новые и новые их группы стартовали вверх, словно стремились занять место лопнувших. От стоящей на дне фигуры облаком расходилось густое, тёмно-красное пятно… как живое. Витя почувствовал боль под ложечкой, будто кто-то потехи ради воткнул туда иглу. Страх накатывал и отступал, оставляя после себя, как волна оставляет рисунок на песке, твёрдые рёбра озноба.

— Может, стоит оставить его совсем? — сказал Юра так, словно обращался не к мальчику, и в то же время не к самому себе.

В ответ Витя подёрнул верёвку, схватившись поудобнее, закусил губу и как следует потянул. Лодка качнулась и повела кормой. Это был самый странный момент в его жизни, и, глядя на себя со стороны, Витя думал, что лучше было бы ему оставить всё это, последовав совету дяди Юры, взяться за вёсла и отбыть восвояси, а потом, уткнувшись в подушку, постараться забыть сегодняшний день. Но руки продолжали делать своё дело в отрыве от головы, а этот странный взрослый, к которому в душе начало зарождаться недоверие, не торопился, как подобает взрослому, взять весь этот кошмар в свои руки и сказать: «Ты сейчас же отправляешься домой». Просто сидел и наблюдал с таким выражением на лице, будто ждал директивы, что спустится из космоса прямо на летающем блюде.

Пузырей стало больше. Радость, которая завладела мальчиком, ощущалась как что-то пластиковое и неуместное. Он вдруг почувствовал укол вины, и когда попытки привязать её к чему-то конкретному не увенчались успехом, поджал губы и зло, резко начал дёргать верёвку.

— Слишком тяжёлый, — приговаривал он. — Но я тебя вытащу! И не такие сомы нам с папаней попадались.

На очередном рывке Витя почувствовал, что что-то изменилось. Верёвка, перегибающаяся через борт, на секунду провисла, а потом натянулась вновь. «Ботинки, — подумал он, — уж конечно, я бы не поднял его вместе с ботинками. Они весят килограмм двадцать, не меньше».

— Помогите мне, — просипел Витя. — Я один не справлюсь, но вдвоём мы точно его поднимем.

Выбранную часть верёвки мальчик, изловчившись, обернул вокруг штыря. Лодка заметно просела. Краем глаза он видел, как дядя Юра поднялся на ноги, и вновь почувствовал себя не в своей тарелке.

— Обожди, малец, — сказал мужчина…, да только рот, рот дяди Юры не открывался: Витя ясно видел это, повернув голову на голос. — Твой улов не принесёт счастья никому. В особенности тебе.

Верёвка в руках мальчика стала скользкой как рыбий хвост. Он испуганно смотрел снизу вверх на учителя. Тот пожал плечами (дождевик на плечах неестественно натянулся) и сказал:

— Мы всего лишь хотим тебе помочь.

Не успел Витя попробовать хоть как-то объяснить себе это таинственное «мы», чужой голос раздался вновь. Он также исходил от дяди Юры, но принадлежал не ему. Чуть приглушённый, но очень выразительный и хорошо поставленный, словно в закрытой картонной коробке вдруг заработало радио.

— Нам нужно попасть к голубому пятну. В каком состоянии здесь мотор?

Чуть помолчав, мужчина продолжил, словно рассказывал сам себе прописные истины:

— Голубое пятно — самое глубокое место в озере. Разлом в земной коре. Глубина неизвестна, ведь так? Да! Это, должно быть, единственное решение.

Теперь они оба — учитель и тот, второй, которого Витя по-прежнему не видел и чьё присутствие почти не ощущал, ждали ответа. Заикаясь, мальчик сказал:

— Конечно, мотор работает. Мы с отцом только на прошлой неделе его смазывали, да и топливо есть…, вот только он не разрешает мне его запускать.

— И весьма разумно, — резюмировал дядя Юра. — Думаю, он простит нас, если речь будет идти о спасении его сына. Я сам, если понадобится, попробую всё объяснить.

— И это будет не лучшее решение в твоей жизни, — сказало «радио». — Пусть лучше мальчик неделю посидит под домашним арестом.

Дядя Юра подумал и дёрнул подбородком. На его лице проступила гримаса неодобрения.

— Давайте решать проблемы по мере поступления, — сказал он. — Мы подтащим этого горе-водолаза к разлому, как на буксире, и сбросим вниз.

— Нет! — запротестовал Витя. — Я…

Верёвка дёрнулась в ладонях, мальчик инстинктивно напрягся, боясь её выпустить. Ещё один рывок, будто… будто кто-то с силой дёргал с другого конца. Ладони ошпарило как огнём. Перегнувшись через борт, Витя посмотрел вниз, почувствовав, как у него заныли зубы — все разом. Голова водолаза маячила на глубине пяти метров, похожая на карликовое солнце, которое кто-то решил остудить, окунув в озеро. Сквозь иллюминаторы не было видно ровным счётом ничего. В месте, где крюк вошёл в тело, по-прежнему рождались пузырьки воздуха, и кровь никуда не делась. Витя видел, как тончайшие её ниточки вьются вокруг водолазного костюма.

Была ещё одна деталь, которая насторожила мальчишку. Правая рука мёртвого водолаза. Правой рукой тот сжимал верёвку, будто опасаясь, что крюк выскользнет и ему предстоит падение на дно. Он не видел пальцев, поскольку на руках подводника были огромные зелёные варежки, соединённые с рукавами комбинезона, и это пугало его ещё больше.

— Что-то почуял, — сказал голос из радио. В голову пришла абсурдная мысль, что дядя Юра — это не один, а два человека в одном теле, сиамские близнецы. Витя видел таких в научном журнале, который выписывала для сына мама. Сиамские близнецы были изображены прямо на обложке, голые по пояс, щуплые руки разведены в стороны. Две головы располагались на необычайно широком торсе, можно сказать на двух сросшихся торсах. Одна голова вполне обычная: голова мужчины среднего возраста, похожего на фермера из далёкой засушливой страны. Другая была практически без шеи: маленькая, лысая и сморщенная, как гриб. Она напоминала голову младенца, что задержался в своём бестолковом возрасте непозволительно долго. Лицо мужчины улыбалось (как показалось мальчику, немного растеряно), второе же, обратившись вверх, к лучам прожекторов, рыдало, и видение искривлённого рта и набрякших век ещё долго преследовало мальчика по ночам. После этого он бросил читать журналы, хотя перед этим и глянул одним глазком статью, где было написано: «Индиец Чаудхари демонстрирует всему миру причуды и невероятную фантазию матери-природы». «Не хотел бы, чтобы у меня была такая мать», — думал тогда Витя.

Не похоже, чтобы дядя Юра по утрам чистил зубы на двух головах сразу. Скорее уж за пазухой у него припрятана рация.

Учитель меж тем наклонился и разглядывал лодочный мотор.

— Все дела, которые я имел с моторами, ограничивались заменой масла, — сказал он, а потом, нажав на ручку, опустил лопасти «Ямахи» в воду. После чего поднял глаза на мальчика. — Что дальше? Давай заведём эту штуковину.

Но мальчик смотрел не на него, а чуть выше, поверх волос, в которых застряли капельки влаги. Там было ещё одно лицо, маленькое, уродливое, с выпученными глазами и россыпью алых пятен на подбородке. Цыплячий белый пушок на макушке, подозрительные складки там, где должны быть щёки. Сначала он подумал, что лицо растёт из горба на спине дяди Юры (странно, что он не заметил этот горб в их первую и вторую встречи), но потом понял, что тварь сидит в капюшоне. Это она говорила голосом как из коробки и, готовясь выдать очередную фразу, надувалась как лягушачий зоб.

Витя отступил, запутался в леске и свалился бы за борт, если бы учитель не успел схватить его за запястье.

— Кто это? — шёпотом спросил мальчик.

— Друг, — сказал дядя Юра. Потом прибавил: — Ну, я надеюсь.

Глаза его за стёклами очков не допускали возражений. Они были испуганы и очень серьёзны; Витя думать не думал, что взрослые могут бояться в том самом, исконном смысле, в котором маленькие мальчики и девочки боятся чудовищ в кладовой, а разбивший окно подросток — сурового господина полицейского.

Мальчик стряхнул с себя оцепенение. Он закрепил верёвку и бросился к мотору. Подсоединил шланг от топливного бака, удостоверился, что лопасти не заденут натянутую верёвку. Дёрнул за ручной стартер; мотор заурчал, как довольный кот. Лодка двинулась, сначала неуклюже, будто боясь повредить гладкую поверхность озера, потом всё больше набирая ход. Звук разносился далеко окрест; с дерева на западном берегу взлетела стая грачей. Верёвка затрещала.

Мальчик сел на корму, за руль. Вёсла грохотали на дне, словно требовали выпустить их на волю. Сейчас, в пасмурную погоду, голубое пятно вовсе не было голубым — оно казалось кругом черноты в самом центре озера, таким ровным, как если бы его прочертили по циркулю. Протухшим желтком, плавающим в белке. До него оставалось около двухсот метров.

— Лосиный пастух поднимается, — скорбно сказало существо в капюшоне. — Он понял, что что-то идёт не по плану. Я чувствую его ярость!

Витя наклонился к взбаламученной винтом воде, до рези в глазах вглядываясь в размытое чёрное пятно. А потом над водой показалась голова. Она блеснула тёмной медью, словно сокровище, которое уже отчаялось быть найденным. Рука в варежке уцепилась за трос в тридцати сантиметрах над водой, а вторая, неотвратимая как закат, преодолела расстояние до лодки и схватилась за борт. Было непонятно, как водолаз оказался так близко. Мальчишка сидел как кролик, тиская ручку руля. Из большого иллюминатора на него смотрело лицо мертвеца. Сморщенное, как тряпка, прошитое голубыми венами, в которых давно прекратилось всякое движение. С пузырящейся у рта водой и глазами, похожими на перебродившие бобы.

Слишком много страшных лиц, — подумал он, закрывая глаза и отдаляясь от самого себя так, будто кто-то, натолкав в его тело пороха, как в пушку, выстрелил душой в небо. Но было некое страшное знание, которое последовало за ним даже туда. Будто между ним и мертвецом в водолазном костюме протянулась тонкая, пульсирующая красная нить, натянутая как гитарная струна. Ты от меня не скроешься, маленький любопытный спасатель давно утопших… мы теперь всегда вместе. Куда ты — туда и я. Убеги ты хоть на край света, я буду следовать за тобой, как верный пёс… куда ты, туда и я.

Ужас сдавил уши мальчика на одно долгое мгновение, а потом хватка ослабла. По мере того как импульс отправлял его всё выше, он чувствовал как негативные эмоции тают и плавятся, стекая по гигантскому пищеводу, стенки которого пульсируют, стремясь протолкнуть лакомый кусочек пищи… я и есть этот кусок, — подумал Витя с ужасом… нет, со спокойствием, достойным самурая.

— Нужно стравить трос, — прошептал кто-то рядом и в то же время чуть ли не на другом континенте, как это всегда бывает с радиоприёмниками; он мог бы принадлежать рассказчику в радиопостановке приключенческого романа.

Но поздно. Лосиный пастух уже не висел на верёвке, обе его руки сжимали борт лодки, которая опасно накренилась на один бок. Если бы в лодке был один мальчишка, всё её содержимое уже было бы за бортом, а сам он уходил на дно в цепкой хватке чудовища, слушая, как лёгкие наполняет вода. Хотя, возможно, пастух бы ещё позабавился. Он мог позволить малышу, дрожащему от холода и страха, добраться до берега, мог оставить его мариноваться в собственном ужасе, чтобы отдать глотке как можно больше… уйти на время, чтобы потом обязательно вернуться. Выйти из воды, как чёртов пророк, как пьяница, который тянется за бутылкой, чтобы вытрясти из неё последние капли и разбить о каменный парапет.

Юра не мог этого допустить. Он нагнулся, едва почувствовав, как Спенси выскользнул из капюшона, руки сомкнулись на древке весла. Это было хорошее весло, не дешёвое пластиковое, которым оборудуют утлые прогулочные судёнышки в парках, а полноценное, с ухватистой деревянной ручкой и лопастью, обитой полосками жести. Он воткнул его, как рычаг, между бортом и телом водолаза, а потом с хриплым рёвом насел сверху. Очки съехали на кончик носа. Смерть вторых очков я не переживу, — мелькнуло в голове, но всё обошлось. Лосиный пастух был силён, очень силён для трупа, которым он виделся мальчику, но Юрины усилия не прошли даром. Руки соскользнули с борта, и медная голова с бледным, подёргивающимся, как на экране старого телевизора, лицом скрылась под водой. Мотор кашлянул и заглох над самым голубым пятном.

Уродец сидел на скамейке, держась единственной рукой за вмонтированную в борт ручку, на его лице застыло странное выражение. Будто все его центры удовольствия вдруг испытали интенсивное воздействие. Волоски на теле стояли дыбом, волосы на голове тоже, по ним, сверкая, сползали капли воды. Рот приоткрыт, язык похож на слизня, выглядывающего из ракушки. За ушами пульсировали узелки вен.

Почувствовав взгляд Юрия, он повернул голову и рявкнул не своим голосом:

— Что уставился! Смотри за мальчишкой!

И сам метнулся вперёд, видя, что учитель не успевает даже повернуть голову.

В тот момент, когда лосиный пастух погрузился в воду, какая-то сила потащила Витино тело вперёд, словно он привязал верёвку не к лодке, а к собственному горлу. Он увидел прямо перед собой чёрную воду, и в этот момент резкая боль в ноге, ворвавшись в сознание, смяла и развеяла дурман. Невидимая струна всё ещё тянула его следом за опускающейся в бездну фигурой, но что-то Витю держало, он не мог продолжить движение вперёд. Обернувшись, он увидел уродца, который, сидя на дне лодки и ухватившись рукой за ногу дяди Юры, вцепился зубами в штанину мальчика. Верёвка, натянувшись, вдруг ослабла: крюк выскочил, не выдержав рывка; вместе с ним порвалось что-то невидимое, гораздо более тонкое, то, что тащило Витю в бездну. Сердце, сделав долгий перерыв, зашевелилось, потом ещё и ещё. Его стук разогнал по венам кровь. Витя с каким-то отстранённым удивлением наблюдал, как дно вычерпанного колодца эмоций вновь становится влажным.

Спенси разжал челюсти, забрался на скамью и, посмотрев ему в глаза, сказал:

— Когда подрастёшь и начнёшь зарабатывать сам, придётся расщедриться дяде Спенси на вставную челюсть.

Юра, навалившись грудью на борт и придерживая на переносице очки, смотрел в воду. Водолаза ещё было видно, шлем его сверкал в глубине, будто поймал в себя заблудившийся там свет. Тридцать метров? Сорок? Может, счёт идёт уже на сотню? Мужчина не мог разглядеть дно. Воистину, бесконечность, заполненная галлонами воды! Пятнышко света вспыхнуло последний раз и пропало. Он испытал вселенскую тоску, словно что-то навсегда ушло из его сердца. Хорь повернулся и сел, глядя на рыдающего мальчика.

— Ты меня укусил! — ревел он, глядя, как джинсовая ткань в районе лодыжки намокает от крови. — Нельзя-я же так! А вдруг это артерия… может, я истеку кровью и умру прямо здесь.

— И эта смерть будет лучше, чем та, которую ты себе едва не выбрал, — заметил уродец. Плоское лицо повернулось к Юре. Зрачки всё ещё были расширены, но гипнотическая пульсация вен прекратилась. — То, что он может плакать, хороший знак.

— Насчёт знаков мы ещё поговорим, — сказал Юра, опускаясь перед пареньком на корточки и осторожно закатывая штанину. — Не всё так плохо, собака и то сильнее может покусать. Есть здесь чистая марля и йод? Или хотя бы спирт…

— В ящике под скамьёй отец хранит аптечку… но если не всё так страшно, то оно, наверное, и само заживёт… почему вы смеётесь?

Роясь в указанном ящике, Юра надувал щёки, стараясь, чтобы голова и плечи тряслись не так сильно.

— Ты такой отважный малый, что не побоялся взять без разрешения лодку и выйти на озеро, чтобы поднять на борт мертвеца, но боишься, что будет щипать?

Витя открыл рот, но ничего не сказал. Он полностью ушёл в себя, и даже не дёрнулся, когда Юра обрабатывал рану йодом и накладывал повязку. Потом тихо спросил:

— Что это… такое было?

— Громоотвод для твоего страха, — ответил Спенси. Юра поднял брови. Он думал, что уродец соврёт, но, похоже, ошибся. — Он вытягивал из тебя эту сильнейшую человеческую эмоцию, страх, как губка вытягивает воду… думаю, ты почувствовал. По лицу вижу.

— Вот как, — лицо мальчишки приняло отсутствующее выражение. Юра перешагнул через скамью, устроился у руля. Им повезло, что в пылу этой передряги канистра с топливом не улетела за борт. Завёл мотор и направил лодку в сторону рыбацкого поселения. Не было видно ни крыш, ни пристани с лодками: туман во все стороны стелился по земле и водной глади и казался бесконечным; это был даже не туман, а очень мелкий дождь, который каким-то невообразимым образом завис над землёй. Но если взглянуть чуть выше, можно разглядеть шапку леса, над которой чёрными точками кружили птицы. Погода была нелётной, но птицы, должно быть, знали, что дождь будет идти долго, и не унывали по этому поводу.

— Этот мертвец, этот монстр… он ведь не всё время был под водой, так? И вы знали, что может случиться, дядя Юра, поэтому поплыли со мной. Почему вы ничего не сказали?

— Ты бы всё равно не поверил. Мальчишки твоего возраста никогда никому не верят на слово.

Сказав это, Хорь вспомнил восьмой «Б» и его лекцию перед самым звонком. Они так слушали… они поверили, пусть даже это противоречит всем законам жизни и подростковой психологии.

— Этого парня нужно было вывести из игры, — сказал Спенси. К нему вернулся его обычный голос диктора с многолетним стажем. Он облизывал зубы, на которых, как Юра с облегчением заметил, не осталось ни капельки Васькиной крови. — Как в детской игре в снежки… ну да ты, наверное, знаешь. Чем меньше человек остаётся во вражеской команде, тем лучше. А лосиный пастух был игроком хоть куда. Если продолжать аналогию со спортом, его могли бы печатать на стикерах к журналам «Panini».

— И что теперь? Он не выберется оттуда? Никогда?

— Из голубой дыры? Ты ведь сам не знаешь, насколько она глубока и что там, на дне. У нас есть некоторые соображения по этому поводу, но… — голова его качнулась, будто с телом её скрепляла пружина, — это всего лишь догадки.

Витя не стал уточнять, кого он имел ввиду под «мы». Он смотрел на уродца во все глаза. Спенси продолжил:

— Но если хочешь знать моё мнение, тебе лучше уехать. Так, на всякий случай. Быть может, у тебя есть родственники в другом городе… и чем дальше ты окажешься от Кунгельва, от этого озера, тем лучше.

Витя кивнул. Ни возражения, ни даже упрямо поджатых губ. Юра подумал, что он, возможно, какой-то частью сознания там, в воде. Увидев, как безвольно дёрнулся мальчик следом за сверкающим шлемом водолаза — как за драгоценным камушком, — он моментально всё понял, и сейчас ему хотелось сделать что-нибудь шокирующее для паренька, поразить до икоты, тем самым вернув его к жизни. Станцевать с веслом вальс, поймать в полёте птичье перо, нагнуться и чихнуть, так, чтобы брызги разлетелись далеко окрест… да хоть завыть, выставив лицо к сгустку света за тучами, который по недоразумению зовётся здесь солнцем.

— А ты? — сидя на корме, мальчик подтянул к себе колени. Он обращался к Спенси. — Ты ещё кто такой?

На лице Вити, как запоздалая добрая весть, появилось любопытство, и у Юры отлегло от сердца.

— Тот, с кем ты, скорее всего, больше никогда не встретишься, — незамедлительно отозвался уродец. Он сидел на центральной скамье и был похож на корабельную мартышку, которую матросы ради потехи нарядили в детскую одежду. — Если ты хоть во что-то веришь, тогда молись об этом. Я бы на твоём месте молился.

— Ты существо из параллельного мира?

— Нет, — Спенси рассмеялся. — К гномам, гоблинам и хоббитам я не имею никакого отношения. Пусть даже ноги, если бы они у меня были, отличались бы повышенной волосатостью. Я такой же человек. Только вместо нормальной гоночной машины, как тебя, меня посадили в картонную коробку.

— У меня нет гоночной машины, — сказал Витя и почти без паузы продолжил: — А кто тебя посадил? Когда я делал плохие вещи и не слушался родителей, меня закрывали в шкаф. Последний раз, когда мама наказала меня за то, что я играл с её заколками и потерял все до одной, папа сказал, что я уже упираюсь головой в крышку и поэтому испорчу себе осанку.

— Отличная история, — одобрил Спенси. Его здоровая конечность схватила и потянула в сторону бесформенный пельмень, который представляло собой его левое ухо. — Что же до твоего вопроса — не думаю, что меня кто-то наказал. Нет, юный капитан, пока меня не за что наказывать. Я ещё только готовлю своё большое ограбление поезда.

Берег медленно приближался. Юра ожидал, что Витя спросит про ограбление поезда (ему и самому хотелось знать, что уродец имел ввиду), но мальчик молчал. Он довольно долго смотрел в пространство, и лишь когда стал слышен свист ветра, завывающего в ветвях деревьев, поднял голову, посмотрел на Спенси, и в его голубых глазах мелькнула тень. Уродец вёл себя как ни в чём не бывало, насвистывал и копался в коллекции поплавков Витькиного родича. Встретившись с ним взглядом, мальчик быстро отвёл глаза.

— Все вокруг ведут себя так, будто ничего не происходит. Все эти взрослые знают что-то, но не рассказывают ни друг другу, ни нам, детям. Я почувствовал это как только начал ходить. Представлял себе лесных чудовищ, которые охраняют нас от разбойников, бандитов и всяких негодяев, что приходят из больших городов… из таких, где на улице тебя могут зарезать за яблочный огрызок. Но за охрану нужно платить верностью. У меня был дед по маминой линии, дед Федосий, он умер три года назад. Помню, он часто повторял: «Семейные ценности, семейные ценности». И тогда я подумал — вот какой платы требуют чудовища. Хранить семейные ценности.

— Выгляжу я, конечно, чудовищно, — отшутился Спенси, поняв, к чему клонит мальчик. — Но вряд ли мне понравилось бы спать под кустом.

— А вы, дядя Юра?

— Жертва обстоятельств. Я просто пытался следовать за женой и потакать всем её капризам, надеясь, что однажды она меня заметит. Но, как выяснилось, это я не желал её замечать. Почему ты, кстати, так часто мне о ней напоминал? Ты знал что-то?

— Да нет, просто… — Витя рассеянно засмеялся. — Вы не похожи на бандита с большой дороги. И ваша жена, она казалась такой милой, и в то же время беспомощной. Я всего лишь решил, что стоит обратить на это ваше внимание. Не обижайтесь.

— И не думаю, — сказал Юра. Его бросило в жар при мысли об Алёне. — Ты был во многом прав.

Мальчик огляделся.

— Эй, заглушите мотор. Дальше пойдём на вёслах.

Блог на livejournal. com. 23 мая, 04:12. Прошлое нашло меня. Что ж, учитывая, что будущего у меня, кажется, нет…

…Во сне я впервые за долгое время увидел родителей. Не скажу, что это вызвало у меня радость. Знаете как бывает: пробуждаешься, начинаешь день, и он с самого начала полон суеты, удивительного, которое тебя нимало не трогает, или ужасного, что вполне справляется со своей функцией, а потом… потом просыпаешься снова. Фокус с двойным пробуждением, который любого заставит почувствовать себя полным идиотом.

Так вот, проснувшись в первый раз, я увидел родителей. Они стояли на потолке и, запрокинув головы, сверлили меня взглядами. Крохи-Акации нигде не было видно. В окна лился ровный белый свет, и я обращал на него внимания не больше, чем на складки на собственной постели. Мать и отец смотрели на меня так, будто я самым бесцеремонным образом встрял в их разговор. ПРЕНИЯ, мама всегда называла этот разговор прениями. Прения напоминали смертельную игру между двумя японскими даймё, которые с удовольствием зарубили бы друг друга мечами, если бы не правила этикета и возможное порицание со стороны властителей других провинций. Но никто не запрещает строить смертельные ловушки, словесные и те, что с шипами.

«Зачем ты туда забрался, сын! — спросила мама. — Хотел подслушать взрослые разговоры?».

Они никогда не утруждали себя быть менее заметными. Иногда на кухне, которая традиционно являлась их гладиаторской ареной, кто-нибудь из двоих срывался на крик.

«Они не для твоих маленьких ушек», — холодно продолжала она. Я ничего не ответил. Я заметил, что кроме них двоих на потолке появились очертания мебели — нашей старой мебели с кухни, каждый отдельно взятый предмет, которой некогда принадлежал другому человеку.

«Спускайся сейчас же, маленький говнюк», — рявкнул отец.

Я лежал, пытаясь вжаться в кровать, словно действительно мог взять и просто свалиться вверх.

«Но я… не могу, — сказал я чуть не плача. — Я здесь застрял».

«Что, по-твоему, скажут в школе, когда я расскажу им, что сын меня не слушается? Это их задача, воспитать тебя человеком, так пусть стараются!»

Мама сохраняла внешнее спокойствие, но внутри она вся клокотала. Школа была моим вторым кошмаром. А моя родительница была кошмаром уже для них. Нас с ней обоих не любили — меня в первую очередь потому, что я её сын. Но мне от этого легче не становилось.

Удивительно. Несмотря на то, что они умерли, несмотря на то, что я уже вырос, и никто в целом свете не имеет права мне приказывать, я действительно готов был подчиниться и спуститься (или подняться) к ним… если бы мог.

Кажется, во сне мне пришла в голову мысль, что я уже не мальчик, потому как из груди вырвался вопль:

«А пошла ты! Я не собираюсь стоять кверху ногами, как дурачок. Вы… вы мной помыкаете. Я больше никогда не буду слушаться!»

Их лица одновременно перекосило. Отец размял руки, как бы намереваясь подпрыгнуть и ухватить меня за ногу. На миг я даже испугался. Но потом он расслабил колени, видимо, передумав. Для его массивной туши это было неслабым испытанием, а подвергать своё тело испытаниям отец не привык.

«Ходи осторожнее, выблядок, — сказал он, недобро дёргая кадыком. — Здесь или в собственной комнате, но рано или поздно ты мне попадёшься. Скорее всего, ещё до ужина».

Я нервно расхохотался.

«Да вы же оба уже в могиле! Я давно не проверял — если честно, твою, отец, могилу я видел в жизни дважды, и второй раз — когда тебя, мама, хоронили. Но уверен, что вы всё ещё там».

Мама обиделась. Она отвернула лицо и принялась бесцельно ворочать грязной посудой в мойке. Отец достал откуда-то бутылку пива. Не отрывая от меня глаз, откупорил, облизал горлышко и только потом сказал:

«Мы навечно с тобой, пацан. И я, и мать. Ты будешь помнить нас всегда, и в один прекрасный момент вдруг обнаружить, что стал таким же, как я. Жирным, трухлявым ублюдком. Когда-нибудь… а пока — берегись и почаще оглядывайся. Здесь не так много комнат, чтобы можно было играть в прятки до вечера».

«Сегодня кое-кто без завтрака, — прибавила мать, не глядя на меня. — И, пожалуй, без обеда и ужина тоже».

Я открыл рот, чтобы ответить, и… проснулся.

Долго лежал, изучая бороздки на потолке. Несмотря на по-прежнему горящий в коридоре свет, сумрак подземелий устроился на груди огромной чёрной массой. Я никак не мог разглядеть, что делается в углу возле двери.

Можете посмеяться, но теперь я хожу, беспрестанно оглядываясь. Мне дурно от мысли, что отец, который при своих габаритах умеет передвигаться совершенно бесшумно, может застать меня врасплох. Это какое-то помешательство. Я буквально чувствую его толстые грязные пальцы на своём запястье, а потом, возможно, почувствую и на шее. Он никогда не бросал слов на ветер. Если он обещал дать волю кулакам, то найдёт способ сделать это, перешагнув через грань сна…

Глава 18

Стрекот кузнечика

1.

Витя высадил их возле одного из заброшенных домов на окраине рыбацкого поселения, совсем близко к шоссе.

— Будь осторожен! — сказал Юра, наблюдая, как клином расходится из-под носа лодки вода. Спенси уже успел забраться к нему в капюшон и снова превратился в самое незаметное на планете существо.

— Я-то уже почти дома, — сказал мальчик. — А вот вы… берегитесь лесных чудовищ!

Юра пообещал, что будет осторожен. На том они и распрощались. Предстояла почти километровая пешая прогулка в город, и Юра хотел закончить с делами как можно быстрее, чтобы до первых сумерек вернуться к жене. Неподвижная дымка над шоссе напоминала по цвету не то кубик льда, не то брикет сливочного масла. Мужчина постоял на перекрёстке, пропустив грузовик. Если бы машина повернула к городу, можно было бы махнуть водителю и попросится в кабину, но она промчалась мимо, сверкнув хромированными боками. В тентовом прицепе что-то грохотало. С колёс отваливались ошмётки грязи.

Дождевые капли всё ещё падали, но очень редко, словно небо выдохлось и рыдает по обязанности, как профессиональная плакальщица на третьих за день похоронах.

— Он и правда не вернётся, лосиный пастух? — спросил Юра. Против воли у него вырвалось: — Парнишка-то особенный. Не такой как другие. Было бы жалко… я хотел сказать, мы должны сделать всё, от нас зависящее, чтобы…

— Всех жалко, — отрезал Спенси. Голос его звучал неуютно, будто синтезировался машиной с извращённым чувством прекрасного. — Я не знаю, что будет дальше. Никто ещё не добирался до дна голубого пятна.

— Сколько он сможет обходиться без воздуха?

— Больше среднестатистического человека. Но мы не бессмертны, если ты об этом. Дело в другом.

Он замолчал. Какое-то время Юра ожидал, что Спенси скажет что-то ещё, потом, поняв, что тот не настроен болтать, стал глазеть по сторонам. Строения возникали из ниоткуда и пропадали в никуда; нелепые названия улиц и задёрнутые шторы в окнах первых этажей, за которыми едва заметно мерцали искорки электрического света, вгоняли в тоску. Ничего не изменится здесь и через сотню лет. Вон телефонная будка, из которой в полицию поступил звонок о происходящих в лесу странных событиях, трубка криво лежит на рычаге. Это ведь он её так повестил…

Хорь разозлился на себя. Нашёл время предаваться унынию! Уже скоро, если всё пройдёт гладко, тебя не будет в этом проклятом городе.

— Нужно найти аптеку, потом осмотреть машину, — сказал он в пустоту.

Тепло тела уродца, которое учитель чувствовал шеей, усилилось.

— Есть ещё одно дело, более важное. Я хотел бы попросить тебя об одолжении по… ну, по вполне понятным причинам. Я сам беспомощен, как котёнок. Но это не единственная причина. Мне не хочется афишировать свои дела перед другими служителями. Они всё узнают в своё время. Нельзя допустить, чтобы что-то пошло не так.

— Это поезд, на который ты хочешь совершить налёт?

— Он самый, — голос звучал с мрачным удовлетворением. — Здесь, за углом, есть заправка, заглянем туда на минуточку. Потом мы пойдём к твоей машине. Где она? Возле отеля?

— Оставил её на парковке возле «Лужи». Очень приятное заведение.

— Скверное место.

Конечно, Юра не стал спорить. Запихав руки в карманы, он шагал по тротуару, разноцветная плитка на котором полностью скрылась под слоем жидкой грязи. Никого не было, будто маятник времени качнулся обратно, в раннее утро. На перекрёстках дорога просматривалась во всех направлениях, и каждая улица, казалось, ныряла в зазеркалье, расслаиваясь, как пирог на коржи, на множество реальностей. Мужчина видел стены, которые не соединялись ни во что вразумительное, тоннели, что заводили в тупик, арки и балюстрады, что висели в воздухе или были сложены в стопку, как декорации для фильма на пыльном складе. Из чердачных окон и грязных, зарешёченных окошек подвалов на них смотрели лица несуществующих людей. Иные были нарисованы на пыльном стекле, другие порождены туманом или сумраком. Злобные, как японские маски, страдающие, как маски греческих трагедий.

Они миновали по крайней мере две аптеки, но обе оказались закрыты.

— Сезон дождей здесь не лучшее время для покупок, — заметил Спенси. — Город вымирает. Человек — потрясающе суеверное создание. Он живёт по правилам, львиная часть которых уже не имеет под собой логических обоснований. Достаточно немного пошевелить мозгами, чтобы это понять.

Подумав, он прибавил:

— Хотя, в данном случае проживающие в городе люди всё-таки правы. Под проливным дождём в Кунгельве случаются самые страшные преступления, рождаются заговоры и идеи, эхо которых сильнее всего отдаётся потом во временном континууме.

— Значит, работающую аптеку я не найду, — резюмировал Юра.

Заворачивая за угол, учитель почти подсознательно ожидал, что улица будет запружена народом — и все как по команде повернут головы к нему. Но она оказалась пуста. Вход в магазинчик скобяных изделий, занимавший первый этаж дома через улицу, закрыт решёткой с навесным замком из тех, которые наверняка можно было приобрести в этой лавке.

— Слева, за мусорным баком. Видишь?

Хорь видел заправку, принадлежащую неизвестной ему фирме «Топливо северных путей». Две раскрашенных в красный и белый цвета колонки, за ними — касса и магазинчик, выполненный в стиле шестидесятых годов, с жестяной крышей, с уродливыми водосточными трубами и обклеенными синей плёнкой окнами.

— Уверен, что она открыта?

— Для нас сегодня открыты все дороги, мой друг, — почти пропел Спенси. — Мы собираемся совершить невозможное.

Юре это не понравилось.

— Что ты задумал? Скажи прямо.

Он прошёл мимо заправочных колонок, обойдя огромную лужу там, где газеты залепили сток ливневой канализации, дёрнул за ручку двери магазинчика. Против ожидания, дверь поддалась. Тихо звякнул колокольчик. В помещении было темно, бутылки с омывателями и гирлянды освежителей воздуха похожи на утварь химической лаборатории, и запах был соответствующий.

— Скоро тебе не будет до нас никакого дела, — сказал уродец. Он словно старался избежать неких опасных тем. Или напротив, думал, как лучше на них перейти. — Ты уедешь отсюда, увезёшь жену и забудешь Кунгельв, как страшный сон. Там, слева, должен быть выключатель, поищи.

— Почему-то на протяжении этих двух недель буквально каждый пытался убедить меня, что это невозможно. И ты в числе первых. Разве забыл?

Юра щёлкнул кнопкой, в глубине зала зажглись люминесцентные лампы. Они часто моргали, словно человек, не до конца пробудившийся от сна.

— Верно. Сейчас — практически невозможно. Но всё может измениться. Я бы тебе посоветовал купить огромные солнечные очки и устроиться где-нибудь на шезлонге, ожидая, пока этот момент настанет, но, увы, дабы dream comes true, нам предстоит кропотливая и опасная работа. Найди две пустых пятилитровых канистры в дальнем конце зала. Платить не нужно. Просто бери, и пойдём наружу.

Пол застелен красной дорожкой, к слежавшемуся ворсу которой цеплялись палые листья. Юра прошёл по ней, удивляясь глухому, почти неслышному звучанию собственных шагов и беспрестанно оглядываясь. Возле кассового аппарата лежала недоеденная шоколадка.

— Не бойся. Здесь никого нет, а дверь для нас оставили открытой специально. У меня всё же есть какие-то связи среди обычных людей.

Юра увидел канистры, стоящие рядом на верхней полке стеллажа со всякой автомобильной химией, но прежде чем забрать их, прошёл дальше, за стойку администратора, где стоял компьютер с допотопным кинескопным монитором. Здесь, на стене, висела дюжина ключей, но не они заинтересовали Юру. Он открыл белый шкафчик с красным крестом, внимательно изучил его содержимое. Как правило, в аптечках, помимо бинтов, ваты и аспирина не бывает ничего полезного, но в этот раз там оказалась целая гора таблеток в блистерах. Юру поразило странное ощущение, иглой пронзившее лобную долю: кто-то специально подстроил так, чтобы он нашёл эти таблетки. Кажется, в художественной литературе и журналистике это называется «рояль в кустах»…

Коробок и инструкций, конечно, не было.

— Что такое эритромицин? — спросил он у Спенси, но тот только что-то буркнул в ответ, недовольный внезапным темпо рубато.

Порывшись в запасах неизвестного, явно всесторонне больного работника автозаправки, Юра наткнулся на знакомое название: «Феназепам», таблетки в простой белой бумажной упаковке, две с одного конца уже оторваны. Маме прописали их, когда она лежала после операции на надпочечниках и не могла нормально спать. Ничего лучше я не найду, — сказал себе Юра, всё ещё ощущая присутствие рояля, так, будто он готов в любой момент рухнуть, насмерть раздавив их со Спенси, и, убрав лекарство в задний карман, сложил остальное обратно в ящик.

— Заставить её спать — возможно, не лучший вариант, — подал голос уродец. Юра удивился, каким образом из своего укрытия он может видеть, что творится вокруг. — Человеческие сны — место, где глотка чувствует себя как мартышка на фруктовом развале. Если твоя жена не может заснуть, значит, её организм противится этому. Возможно, чувствует угрозу.

Юра сжал кулаки. В ушах у него зазвенело.

— Если так пойдёт дальше, скоро у неё начнутся галлюцинации. Обычный человек не может столько обходиться без сна. Мне она нужна. Нужен её рассудок. Нужно, чтобы она сама сказала: «Да, давай отсюда уедем».

Уродец промолчал. Юра взял канистры и вышел из помещения. Он решил, что Спенси согласился с его доводами, но оказалось, он обдумывал ответ.

— Она так не скажет. Не нужно обладать шестым чувством, чтобы понять, что она увязла в сети великой глотки, как комар в паутине паука. Пользуясь терминологией твоего юного друга, блесна, на которую она клюнула, со временем не становится менее желанной. Кто знает, что может случиться, когда твоя жена до неё дотянется? Знаю, никто не любит задач, в которых нет однозначного решения, но разумно только одно — увезти её как можно дальше и дать время прийти в себя. Если нужно, под капельницей.

— Я уже достаточно заставил Алёну страдать, — отрезал Юра, жалея, что не может установить прямой зрительный контакт со Спенси. — Ты хочешь, чтобы я доверял тебе, но я даже не знаю твоих мотивов. Не имею ни малейшего понятия, кто ты и зачем сделал то, что сделал. Я бы с удовольствием отправил лосиного пастуха хоть на Луну (надеюсь, его падение всё ещё продолжается… что стёкла иллюминаторов потрескались, а лёгкие заполнились водой), но всё же, зачем ты помог мне спасти мальчика?

Этот вопрос был ключом, который искал уродец. Он ответил незамедлительно:

— Потому что я не согласен с политикой партии. Теперь тебе нужно наполнить канистры из колонки.

— Политика у вашей партии только одна — «больше деликатесов!»

— Рад, что ты не растерял чувства юмора, — с удовольствием сказал Спенси. Пока Юра, сидя на корточках, отвинчивал пробки канистр, а потом слушал, как журчит бензин, он молчал, формулируя фразу. Затем сказал: — Знаешь, были времена, когда всё было по-другому. В наших рядах не принято травить байки и пересказывать легенды, служители великой глотки по большей части просто толпа безэмоциональных кровососов. Да, выбирают себе роли и играют их они с потрясающей самоотдачей и изобретательностью. Но причина не оправдывает средств. Причина — лишь ложка с вареньем.

— Работа на желудок никогда не была приоритетом в среде больших умов, — немного помолчав, философски заметил Юра. — Даже если этому желудку ни одна тысяча лет.

— Великая глотка — нечто гораздо большее, — серьёзно сказал Спенси. — Никто из них не хочет этого понять. Когда-то культ был гораздо сильнее, и, сравнивая его мощь с текущим положением вещей, я вижу лишь толпу маньяков и садистов, живущих в крысиной норе. По-хорошему, нас всех нужно утопить в озере или пристрелить как бешеных собак. А ведь некогда культ славился своими грамотеями и летописцами, у нас была сложная иерархическая система, всеобщее признание. Служить глотке стремились лучшие люди мира, самые умные, самые отважные, потому как то, что она могла дать взамен, было превыше всех ожиданий.

— По-видимому, это не бессмертие.

Понизив голос, уродец сказал:

— Коротая вечера, я исследовал закоулки «Зелёного ключа» и нашёл несколько древних книг на разных языках. Часть их датирована семнадцатым веком, а две относятся к периоду зарождения книгопечатанья. Чтобы перевести текст и восстановить подпорченные временем фрагменты, у меня ушли десятки лет, но уверяю тебя, это того стоило. В книгах говорится о культе великой глотки той поры, когда он назывался, в переводе на русский, «культом Изначального». Они говорят об этом Изначальном, как о существе, присутствовавшем при зарождении мира.

Речь Спенси звучала всё более эмоционально, и Юра поневоле начал прислушиваться. Вставив пистолет во вторую канистру, он продолжал сидеть на корточках, глядя, как раскачиваются качели в глубине двора через дорогу — не то от ветра, не то от вращения планеты.

— Этот Изначальный никогда не был голодной тварью, посылающей по невидимым нервам своих верных слуг разряды электрического удовольствия. Это мы сделали его таким, низведя всё, построенное предками, до принципа простого набивания желудка, превратив Изначального в великую глотку. Он же в ответ сделал из нас Франкенштейнов. Когда это случилось и почему?.. Я думаю, что всему виной череда потрясений начала девятнадцатого века, а также более чем столетний период, когда Финляндия перешла «в собственность и державное обладание Российской империей». Нет, русские не торопились нести свои реформы и свет Христовой веры в эти края, дремучие леса так и остались дремучими лесами, но слухи о сообществе людей, живущих по собственным правилам и не признающим единого бога, давно уже циркулировали в высшем свете. И нашлись люди, которые захотели их проверить.

Сделав глубокий вдох, он сказал с горечью:

— Кунгельв был отстроен нашими руками, руками слуг древнего и, без сомнения, разумного существа. Всё, что ты видишь сейчас вокруг — бесславный обломок тех времён, когда Изначальный через сны приходил к каждому обитателю этих мест, разговаривал с ним тет-а-тет, помогал явить себя и прожить жизнь наилучшим образом, во славу Кунгельва. Эта слава и стала его краеугольным камнем, черепом, в котором свила гнездо ядовитая змея… Наши предки жили в гармонии с собой — и это то, к чему стремится любой разумный человек. В то время это не было мечтой.

— То есть этот Изначальный тогда не спал?

— Нет-нет, писания говорят, что спал он всегда. Но его сон был деятельный. Есть мнение, что все мы ему снились, и он заботился о нас, как человек заботится о чистоте своего тела. И в то же время мы заботились о нём, выражая ему свою покорность. Это был идеальный симбиоз. То, что случилось потом, кажется мне очень грустным. Не все найденные мной книги относятся к периоду расцвета; те же, чьи авторы стали свидетелями начала смутных времён, описывают происходящее скупыми красками. Цивилизация и связь с большим миром — далеко не всегда благо. Подобно тому, как на свет слетаются помимо красивых бабочек ещё и болотные мошки, переносчики инфекций, в городе появилось много новых лиц, которые не желали впускать в свои сны Изначального. Баланс был нарушен, и камень, что так долго толкали в гору наши предки, камень познания вселенной и связи с миром, покатился под откос, подминая всех, кто не успел убежать. В частности, отмечалось много случаев безумия и череда самоубийств.

— Культ существует до сих пор.

— Именно. Но уже в статусе закрытого общества. Кто-то, видимо, спасся и ушёл в подполье, как ученики Христа во времена гонений. Их — нашим — смыслом жизни стало удовлетворение скорби и голода, которые источала глотка. То, что раньше делал целый город, подпитывая Изначального своими эмоциями, своим обожанием, легло на плечи горстки людей. Конечно, они не справлялись, переходя на всё более и более радикальные методы. А Изначальный всё глубже погружался в свою кому. Исчезли почти все обычаи и традиции, связанные с озером: именно оно считалось сосредоточением духа этого древнего существа, его ложем и сосудом. Я видел рисунки. Религиозные сооружения из камня на берегу, там, где сейчас живёт семья твоего мальчишки, акты поклонения, в которых участвовало не менее нескольких тысяч человек — сложно поверить, что всё это было на самом деле, но это так.

Вторая канистра полностью наполнилась. Юра вернул пистолет на место и закрутил крышку. Взвесил ношу. Ничего, как-нибудь доберёмся.

То, что сказал Спенси, вызвало в нём живой отклик. Он пытался представить себе, как целый город, десятки тысяч жителей, каждую ночь включаются в единую сеть: одинокие больше не ощущают себя одинокими, работники искусства всегда могут зачерпнуть новую, щедрую порцию вдохновения, интеллектуалы ведут светские беседы, страждущим воздаётся, а напуганные успокаиваются. И не мог решить, нравится ему это, или нет.

«Что стало с твоей рациональной жилкой, рассудительной натурой?» — спрашивал себя Хорь. Даже Алёна не узнала бы его сейчас. Отдавая себе отчёт в том, что всё услышанное может быть мистификацией, что это смахивает на чистейшей воды мистификацию, он тем не менее сразу поверил. Возможно, причина в том, что за эти дни здравый смысл слишком часто терпел поражение. Слишком — чтобы закрыть глаза и жить как обычно.

2.

— Сейчас Кунгельв снова забыт, — сказал Спенси, когда они медленно пошли обратно. — Установилось некое подобие собственной экосистемы: глотка, как рыба-удильщик, приглашает гостей, вроде тебя и твоей жены, а потом люди, вроде меня, что всё это время таятся за кулисами, тушат их с луком под соусом болоньезе. Каждый получает своё. Глотка — жаркое, мы — несколько блаженных мгновений удовольствия от хорошо проделанной работы, ну а вы — избавление от страданий… не морщись, пожалуйста. Я не вижу твоего лица, но знаю, о чём ты думаешь. Самые обычные, ординарные люди, у которых всё гладко в жизни, а прошлое похоже на залитое солнцем поле, глотке не интересны.

— Но ты хочешь всё изменить, — Юра выразительно покачал канистрами.

— Считай, что я купился на картинку в глянцевом журнале, — Спенси издал смешок. — Я не знаю другой жизни, кроме служения, но хочу делать это с достоинством. Хочу чувствовать себя частью разумного общества, а не банды сумасшедших. Изначальный не выйдет из комы, пока в пасть ему закидывают куски мяса. Мои соратники не хотят ничего слушать. Они уже даже не люди. Импульсы удовольствия, которые пускает по их нервам удачно завершённое дело, сожгли их разум не хуже короткого замыкания. Я предлагаю тебе сделку, чужак. Когда всё будет готово, ты поможешь мне их уничтожить. Изначальный вернётся. Мы заставим его вернуться. Слушай: сейчас ни у кого нет крупных ролей, требующих круглосуточного присутствия рядом с жертвой. Я знаю, мы чувствуем такие вещи. Это что-то вроде стенгазеты, только в голове, тираж которой разлетается за доли секунды, чистое знание. На ночь все они, как летучие мыши, собираются в «Зелёном ключе». Мы сожжём их там, как сарай с осиным гнездом. Я буду обонять, наконец, вонь их горелого мяса и получу шанс вернуть те времена, лучшие времена. А ты получишь возможность увезти отсюда жену. Ну как, по рукам?

Юра почувствовал, что его начинает отпускать. Будто размял затёкшие конечности, долгое время вынужденно находившиеся в одной позе. Ему предложили выход, и несмотря на абсурдность всего только что сказанного, он не вызывал отторжения. В некотором роде это пугало Юру ничуть не меньше.

Но, в конце концов, соратники Спенси погубили на своём веку немало жизней. Хорь не собирался претендовать на роль бумеранга, что сыграет роль кармы, однако считал вполне справедливой смерть, уготованную для них маленьким уродливым Гетманом Мазепой.

Занятый своими мыслями, Юра не сразу понял, что что-то изменилось в окружающем мире. Словно уснул в собственной кровати и вдруг обнаружил себя на оживлённом перекрёстке в час пик… хотя вокруг по-прежнему не наблюдалось ни единого человека. На газетном киоске висело объявление: «Перерыв на учёт 10 мин», однако картонка намокла, текст расплывался в еле читаемые кляксы.

Мужчина поднял голову и сбился с шага: дождь перестал, тучи сыпали битым стеклом снежной крупы. Осень нынче закончилась быстро. Наступает новая пора.

Поставив канистру, он молча протянул назад руку и почувствовал как маленькая, скользкая шестипалая ладонь шлёпнула по ней.

Блог на livejournal. com. 23 мая, 21:20. Сегодня был трудный день.

…Первой я увидел мать.

Удивительно, я поверил, что увижу их в течение этого дня снова, сразу и безоговорочно. Возможно, именно эта вера позволила им найти общий язык с квартирой — а то, что эти трое смогут договориться, не вызывало сомнений.

Умом я понимал, что мои родители не могут быть настоящими, они неспособны причинить какой-либо вред, исключая, конечно, моральное давление, эти триста пудов снега, лежащие на моей черепушке. Думаю, то, что она в один прекрасный момент не выдержит, является одним из самых вероятных исходов.

Мама приближается ко мне по коридору, такая, какой была на закате жизни. В этот период — кажется, летом девяносто седьмого — она проводила в постели примерно половину дневного времени и редко выходила на улицу. Даже пенсию приносили на дом. Она шла, пошатываясь и придерживаясь за стенку, передвигалась по потолку, словно муха, вставшая на задние ноги. Мои глаза находились приблизительно на уровне её глаз, и я видел в них боль и упрямство. На ней домашний халат с большими зелёными пуговицами: прекрасно его помню. Скрывая худобу тела, он выставлял на обозрение предплечья, похожие в неверном свете на обглоданные кости.

Она остановилась, увидев меня. Сказала:

«Боже, сын, не стой там как призрак. Ты сведёшь меня в могилу».

Меня прошибло холодным потом.

«Это не я, мама. Ты сама».

Она задумалась. Потом улыбнулась краешком губ: в этой улыбке не было ни намёка на доброту.

«Старость, да? Болезнь? Две противные сестрицы, с которыми ты договорился, чтобы выгородить себя. Алиби — вот как это называют в бульварных романах».

Я несколько раз глубоко вдохнул и сказал:

«Это не я… я ничего не делал, мама!»

Она рассмеялась кашляющим, гиеньим смехом. Я заставил себя успокоиться. На это потребовалось время, но я справился. Улыбнуться ей в лицо — что может быть проще? Улыбка — страшное оружие против страхов, так говорят. Так же всем известно, что истерический смех — средство сомнительное. Я балансировал на грани, стараясь не свалиться на опасную сторону. Не сдвинуть с места лавину, которая увлечёт меня в пропасть. Возможно, призрачные люди, будучи теперь в сговоре с квартирой, того и добиваются. Мать всё так же стояла на потолке, покачиваясь и комкая халат на тощей груди, будто хотела добраться до сердца и проверить, хорошо ли оно работает. Смотрела на меня — глаза в глаза.

Я двинулся вперёд, словно сквозь тяжёлые шторы или плотную паутину. Потом сопротивление ослабло. Я прошёл сквозь неё, как сквозь клочок тумана! Мог ли я подумать, что это будет так легко десять, пятнадцать лет назад! Нет, тогда это было совсем не просто. А впрочем, в то время всё было наоборот. Тогда Я был клочком тумана, странным приведением, о котором знают, но которого принципиально не замечают.

«Убирайся из моей жизни, — сказал я. — Уходи и никогда больше не возвращайся. Я прекрасно обхожусь без тебя, ты же видишь».

«Валентин, — сказала мама. Я вздрогнул и обернулся. Как давно я не слышал своего имени из этих уст! Она тоже обернулась, лицо подёрнула болезненная гримаса. — Не слишком ли смело… Оглядись. Будет лучше, если ты разуешь глаза».

Свет погас. В первый момент я ничего не увидел. Но я знал, о чём она хотела меня предупредить. Я почувствовал на своём запястье стальную хватку. Почувствовал, как его выкручивают, выгибают, ломая кости. И когда лампочка снова зажглась, ожидаемо увидел перед собой красное распухшее лицо и маленькие злые глазки.

Отец был в размерах гораздо больше, чем я помнил. Возможно, его габариты отпечатались в моём разуме с той поры, когда я едва мог достать до его волосатой груди. Детские воспоминания — странная штука. Они словно дождь, что может пролиться посреди пустоши среднего возраста вопреки всем законам логики и здравого смысла. Сейчас он был зол как сатана. И находился, в отличие от мамы, в моём мире. В моей квартире. Прямо здесь. Под его весом стонал пол, от его рёва сыпалась на голову штукатурка.

«А-А-А-а-а. Я же сказал, что достану тебя, щенок», — прошипел он.

Я дёрнулся, но напрасно. Воспоминания делали меня кротким и послушным перед грубой силой, перед давящей властностью. А что, скажите мне, можно поделать с разбушевавшимся океаном? Как я ни пытался себя убедить, что всё это проделки разума, я терпел неудачу.

Тогда я сделал то, на что у меня не хватало смелости… нет, скорее отчаяния сделать в далёком детстве. Я наклонился и укусил его за руку, сжал челюсти так, что почувствовал ток крови по венам. Ощутив боль, решил, что он всё-таки сломал мне руку, и сжал челюсти ещё сильнее.

Сжимал их до тех пор, пока туша, кислый запах пота которой был таким знакомым, не исчезла, растворившись в воздухе. Я чувствовал вкус собственной крови — странно, но почему-то я сразу узнал её. Поначалу я решил, что сломал зубы о плоть отца, но потом понял что во рту у меня собственная кисть. Впору почувствовать себя собакой, укусившей себя за хвост.

«Мы уйдём из твоей жизни, когда посчитаем нужным», — услышал я голос матери. Оглядывался, дезориентированный, но не на чем больше было сфокусировать глаза. Моргающая лампочка едва заметно покачивалась — медленно и валко, будто нож какого-то старинного устройства для казни.

Они оба исчезли — не навсегда, я знаю это. Теперь они будут преследовать меня. Они считают что я достаточно взрослый для их внимания, для того, чтобы воспринять наконец науку, которая должна передаваться от родителей к детям, чтобы я её в дальнейшем передал кому-то другому (связано ли это как-нибудь с Акацией?), а я всего лишь хочу больше никогда о них не вспоминать. Наверное, я слишком многого прошу.

Из прокушенной руки хлестала кровь. Она до сих пор течёт: выбивается толчками сквозь марлю, при помощи которой я соорудил нехитрый компресс. Капает на клавиатуру. Чтобы всё это записать, мне потребовалось чуть больше времени, чем нужно, и не только из-за физических неудобств. Боль отрезвляет и заставляет смотреть на мир другими глазами.

После того как они пропали, я бросился в комнату где спала Акация. Поднял её на руки, всмотрелся в ассиметричное лицо. «Они тебя не разбудили?» — шёпотом спросил я, и она захрипела во сне, будто собиралась заплакать. Потом я сказал: «Мне кажется, они здесь потому, что появилась ты. Но я ни за что не подпущу их к тебе».

И не стану таким как они.

Глядя, как вздымается от дыхания грудь, я просидел с ней… не помню точно, сколько. Очнулся только заметив, что на пол уже натекла целая лужа крови…

3.

Так никого за весь день и не встретив, они отправились в обратный путь. Юра то и дело ускорял шаг, а потом поневоле останавливался и отдыхал: долгие прогулки с нагрузкой не входили в число его хобби. Возле озера по совету Спенси он сошёл с тропы и углубился в лес, где спрятал канистры под приметной корягой.

— Вовсе незачем моим друзьям видеть их в доме, — сказал Спенси. — Я мог бы сказать, что это наш запас керосина на следующую неделю… да назови я это ароматическим маслом для празднования дня народного единства, никто бы и ухом не повёл. Но, как завещал нам Марлон Брандо, беспечными могут быть только женщины и дети. Мужчина не может позволить себе быть беспечным.

Он сказал это с такой патетической серьёзностью, что у Юры просто не хватило духу хмыкнуть. Действительно, маленький страшный человечек замыслил великое дело, и пока не было причин предполагать, что оно по тем или иным причинам не должно быть осуществлено. Юра подозревал, что ему придётся стать руками Спенси, но чувствовал по этому поводу только мрачное удовлетворение. Любые сомнения вытеснялись лицами Славы и Виля Сергеевича, которые находились в воспоминаниях учителя вместе, словно друзья на старой фотографии. Они жали друг другу руки, и белозубая улыбка Славы, так же как и небрежный внешний вид мистера Бабочки, могли быть искрами, что воспламенят разлитое топливо.

Они заглянули на парковку перед «Лужей», где Хорь осмотрел машину, отметив, что колёса на месте, хоть и спущены. После прошлого раза ущерба не прибавилось; словно припаркованное у двери транспортное средство демонстративно перестали замечать. Разве что на крыше стояло несколько пустых бутылок. Из разбитого стекла отчаянно несло тухлятиной. То, что Юра принял за дохлую кошку, оказалось не менее дохлым голубем, перья которого ветер разнёс по всему салону. Найдя в мусорном ведре целлофановый пакет, учитель, стараясь не дышать, убрал туда мёртвую птицу и попытался стряхнуть с коврика следы её пребывания. Оставалось надеяться, что свежий воздух, по-прежнему проникающий в разбитое стекло, уничтожит запах.

«Лужа» выглядела полностью заброшенной. Видно, полиция всё-таки всерьёз за неё взялась и разогнала забулдыг по домам, хотя бы на какое-то время. Увидев на двери замок, Юра вздохнул с облегчением.

Стены «Зелёного ключа» за время их отсутствия почернели ещё больше. Заросший сад непогода прибила к земле и окрасила, в обход буйных осенних цветов, сразу в коричневый. Яблоки с чахлой, старой яблони под окнами столовой, возможно единственной свидетельницы расцвета, а потом падения дома отдохновения для усталых, случившегося, как Юре недавно стало известно, уже в сумрачные для города времена, чернели на опавшей листве. Похожи на глаза давно умерших людей, жертв многочисленных случившихся в округе преступлений и подозрительных несчастных случаев, которые словно специально собрались посмотреть на гибель культа. «Жалко у них нет ладоней, чтобы аплодировать», — с мрачным удовлетворением подумал Юра.

Войдя в санаторий (который по-прежнему производил впечатление заброшенного) и освободившись от Спенси, мужчина подавил желание пошуровать в баре и первым делом, встав на цыпочки уже на верхних ступенях лестницы, поднялся к жене. Она лежала на спине, повернув голову и глядя на дверь. Там, в темноте глазниц, где съёжившаяся и почерневшая кожа, казалось, изменила цвет зрачков с карего на чёрный, вращалась воронка, поглощая фотоны скудного света.

— Снова пришёл поиздеваться?

Юра едва не разлил воду, которую принёс в стакане. Голос исходил из уст молодой женщины, но принадлежал старухе. Как она себя чувствует?.. О, будто он сам не видит. Она никак не может попасть в то место, особенное место, где ждёт её человек в круге света. Дотронувшись до её кожи (Алёна не заметила прикосновения), Юра с нарастающим страхом понял, что она влажная и холодная, словно женщину обкладывали льдом. Он нашёл в соседнем, пустом номере ещё одно одеяло и укрыл её. Хотел забраться в постель и согреть жену своим телом, но Алёна вдруг вышла из оцепенения и ощерилась, как дворовая кошка.

Дождавшись, когда она успокоится, Юра сначала дал ей напиться. А потом, раздавив в чайной ложке две таблетки, осторожно просунул их в приоткрытый рот и дал запить остатками воды.

Ожидая пока она заснёт, мужчина отметил, что Серенькая знает своё дело. На тумбочке стояла пустая тарелка с остатками каши и чайник, в котором, судя по запаху, был отвар из каких-то трав (жидкости там оставалось едва ли на одну чашку). «Нельзя допустить, чтобы она тоже стала жертвой борьбы за чистоту веры», — рассеянно подумал Юра, и тут же об этом забыл.

Через десять минут он спустился вниз: было почти физически невозможно наблюдать, как движутся под веками глаза жены. Она уснёт. Рано или поздно феназепам сделает своё дело. Снег развесил перед окнами грязно-белые занавески. День приближался к завершению. Дом старчески покряхтывал, башня скрипела, как опора линии электропередач, но время от времени из недр строения доносились другие звуки. Звуки, которые могли издавать только живые существа.

Летучие мышки возвращались в своё гнёздышко.

Бродя по коридорам, Юра чувствовал в груди небывалую пустоту. Тиканье часов в гостиной эскалировало это ощущение, словно нашёптывая: «Ты один… один-одинёшенек… овечка в волчьей шкуре!» Возле номера сто пять он встретил низкого мужчину в круглых очках и со старинным саквояжем; посторонился, давая дорогу. С плеч старого пальто он отряхивал снег. На голове берет, который в наше время носят лишь художники и сумасшедшие. Несмотря на то, что колючие глаза смотрели прямо перед собой, не замечая Юру, он почувствовал исходящую от человечка неприязнь… если это можно назвать неприязнью. Больше всего похоже на ощущение прикосновения холодным полотенцем к голой коже. Хорь поёжился, слушая эхо удаляющихся шагов. Сколько их здесь, людей, пустых внутри, но корчащихся от пламени объявшего их фанатизма снаружи… на первом этаже больше десятка комнат. Какова вероятность, что все они будут заселены в ночь «Икс»? По мнению Спенси — очень высокая, но даже хорошее ружьё иногда даёт осечку.

Размышляя таким образом, Хорь прошёл ещё с десяток метров и остановился, услышав странный звук. Будто кто-то пытался докричаться до него с другого берега большой реки. Подняв голову, он посмотрел на номер комнаты. Сто седьмая… вчера ему довелось посетить этот памятник одержимости в компании главного одержимого. Юра открыл дверь, вошёл, едва не поскользнувшись на груде свежей земли. Звук усилился. Теперь в нём не осталось ничего разумного. Словно человек пытался говорить голосом искусственного помощника, который, как совсем недавно (и в то же время очень давно) узнал Юра от учеников одного из своих классов, есть в каждом современном телефоне. Он доносился из-под земли.

По ногам мокрым языком прошёлся холодный воздух. Хорь вздрогнул. Быстро огляделся: никого. Лопаты сложены у стены. На клочке земли под поднятыми досками кто-то разлил тёмную жидкость неясного происхождения; она почти полностью впиталась. Юра обонял страх и не мог понять, его ли он собственный или чей-то ещё. Он открыл дверцу фонаря, с первой же спички поджёг фитиль (масла было ещё достаточно), повесил его на трос и быстро пошёл вниз.

Звук становился громче; от него сотрясались стены. «А что если Копатель нашёл-таки свою дорогу к великой глотке? — спросил себя Юра и тут же опроверг, — тогда бы здесь все стояли на ушах». Коридор, однако, не думал кончаться, ступеньки всё вытягивались, и скоро на каждую уже приходилось по два шага. Проход всё больше напоминал крысиный лаз, круглый, со странно гладкими стенками, как если бы тут полз большой червь, или Копатель, подхваченный за шкирку своим безумием, руками измельчал комки земли. Здесь его бросало в жар от ощущения близости к божеству, а всех остальных — в лютый холод… Юре показалось, что он видит вырывающийся из собственного рта пар. Кое-где стенки блестели инеем, а с троса, по которому он продвигал фонарь, срывались и исчезали в темноте капли воды.

Хотелось прижать к себе единственный, крошечный источник тепла, впитать его в себя, даже рискуя обжечься.

Когда Юра уже совсем отчаялся добраться до конца тоннеля, он вдруг наткнулся на гору земли, вперемежку с красной глиной. Иван вылепил из неё несколько грубых поделок. Фигурки людей, неказистые, непропорциональные, но с тщательно проработанными лицами — словно их создатель скучал по людскому обществу и ожидал, что его создания с ним заговорят. А может, они и говорили.

В свете фонаря фигурки, стоящие на земляной куче вкривь и вкось, отбрасывали длинные тени, а следом, у дальней стенки, Юра наконец увидел источник звука.

Против ожидания, это был не Копатель. Другой человек, которого молодой учитель опрометчиво причислил к миру мертвецов. Виль Сергеевич мёртв — в этом он не сомневался, и теперь это несомнение, одно из тех чувств, над которыми мистер Бабочка открыто насмехался, ударило его в лицо не хуже металлической чушки.

Юра удержался на ногах только потому, что уцепился за трос. Невнятные, громкие звуки, исходящие из глотки детектива, прервались, глаза сощурились. Они горели отражённым светом.

— Кто здесь? — прохрипел мужчина. Мышцы его левой руки натянулись, словно он хотел прикрыть лицо. Мешали ржавые скобы, вмурованные в стену в тех местах, где анатомическими разрезами алела глина. Они держали его руки разведёнными в стороны. Одежда отсутствовала, и это не оставляло возможности для двойных толкований: нижней половины туловища у Виля Сергеевича попросту не было. Торс нависал над металлическим тазом, в котором скопилось немного жидкости. Взгляд Юры скользил по ошмёткам кожи, складкам на животе мужчины (раньше детектив обладал весьма внушительной комплекцией, а теперь выглядел так, будто прошёл ускоренный курс голодовки). Скобы не выглядели достаточно прочными, чтобы выдержать вес взрослого мужчины, пусть даже и без ног. Присмотревшись, Юра понял, что Виль Сергеевич висел не на руках: он будто бы врос спиной в землю, стал её лицом.

Юра почувствовал себя плохо. Под ним словно разверзлось голубое пятно, и только чудо спасло его разум от того, чтобы отправиться в долгое плаванье вертикально вниз, в неизвестность.

— Что они с вами сделали?

Трясущимися руками он снял фонарь, поставив его на вершину земляной кучи, и приблизился к детективу. Тот всё следил глазами — не за ним, а за чем-то за его плечами. Свет всё ещё слепил его.

— А, это ты, мой дорогой помощник, — неожиданно спокойным голосом сказал Виль Сергеевич. — Я рад, что ты жив… и, судя по всему, невредим. Ты один? Значит, ты не пленник?

— Сложно сказать. Нас с Алёной не держат под замком, но один парень сказал, что они очень обидятся, если мы попытаемся покинуть сей гостеприимный дом. Ваши… ваши ноги…

Юра не хотел смотреть вниз. Широко раскрытыми глазами он разглядывал стоящие дыбом волоски на груди детектива, его мокрую от пота шею. Вся правая сторона его головы представляла собой большой синяк, должно быть, опухоль уже успела спасть.

— Да, — сказал он. — Но я стараюсь в любом положении находить плюсы. Сейчас я почти не чувствую боли — это плюс.

— Потерпите немного. Я освобожу вас.

Юра, взявшись за одну из скоб, приготовился дёрнуть. Удержал его только возглас, который звучал так, словно кто-то встряхнул жестяную коробку с гайками и болтами:

— Не смей! — Виль Сергеевич задышал чаще. — Не нужно. Я сейчас всё равно, что самоубийца, который сунул голову в петлю и стоит на цыпочках на табурете. Любое вмешательство может выбить этот проклятый табурет из-под моих ног. Прости за метафоры. Там, в бутылке вроде бы осталась вода. Дай мне попить. Где мы?

— В старом доме на берегу озера.

Юра нашёл бутылку, которую Копатель принёс, чтобы размягчать глину. Мужчина глотал глубоко и часто; Хорь ожидал, что вот-вот услышит грохот водяной струи по дну таза, но его не было. Напившись, Виль Сергеевич поморщился, как от внезапной боли, и сказал:

— Меня держали в какой-то яме в лесу. Не давали ни еды, ни воды. Два дня я слушал, как лиса или куница пыталась раскопать землянку. Она то уходила, то возвращалась вновь. А потом пришли они… я смутно помню. Был слишком слаб. Пришли, чтобы отвести сюда. Не могу вспомнить, когда я почувствовал себя так, будто похудел разом килограмм на пятьдесят, но видимо, именно в этот период времени. Не знаю, почему я не умер от кровопотери и до сих пор болтаю, как клоун на детском утреннике, да и не хочу знать. Что дальше?.. Был один парень… такой придурковатый, лохматый, как дворовый пёс, это его мы видели тогда возле «Лужи»… Он притащил меня сюда. Сказал, что моя душа откроется для… кого-то или для чего-то, и все мои страдания станут неплохим удобрением. И, знаешь, вроде бы и правда полегче… Я, по крайней мере, не жалуюсь. Здесь прохладно, и нет ни одной гнилой рожи. Я так и не понял, что за садоводством они здесь занимаются, но, смотря правде в глаза, это как сорвать банк в лотерее. Дом, затерянный в тайге, и его таинственные обитатели. Они… все они… я вижу это в их глазах. Из этого могло бы получиться неплохое расследование, правда?

Юра покачал головой.

— Я немного узнал этих людей. Можно сказать, внедрился к ним, как двойной агент. В лучшем случае, они бы попрятались, как пауки в щелях, и вы не нашли бы ничего, кроме следов в пыли. Гении маскировки, способные раствориться среди горожан без следа.

— В лучшем… — смех мужчины был похож на кашель. — А получилось наоборот. Я был, наверное, слишком самонадеян. Приехал сюда, бряцая оружием, пусть даже не настоящим, но оружие в голове также должно приравниваться к средствам самообороны, если ты готов пустить его в ход… задавал вопросы, вынюхивал…

— Вы слишком много разговариваете, — Юра коснулся руки Виля Сергеевича. — Вам нужно беречь силы. Возможно, мы отсюда ещё выберемся.

— Да что ты говоришь, — глаза мужчины блеснули, как у кошки. Рот его исказился. — Считаешь меня совсем безмозглым, да? Считаешь, что я должен умереть в счастливом неведении, как мартышка, которая прыгнула с обрыва за бананом?

— Нет, — Юра отступил на шаг, почувствовав волну эмоций, что исходила от детектива. Словно в глотку старого порохового склада дети бросили спичку, воспламенив всё, что могло ещё гореть, — Я просто…

Он не знал, что ещё сказать, а мистер Бабочка уже успокоился. Он посмотрел на Юру тусклым задумчивым взглядом.

— Жалко, что я так и не нашёл свою роковую женщину. Хотя меня не оставляет чувство, что я почти попал. Если бы я был дротиком, то торчал бы совсем рядом с «десяткой».

— Виль Сергеевич, — сказал Юра. — Вы нашли её. Просто не смогли увидеть. Она — та, с которой всё началось. Она была со Славой, а потом, после её ухода, Слава…

— Мариночка? — спросил Виль Сергеевич голосом болезненного удивления, словно человек, обнаруживший в своей постели канцелярскую кнопку. — Эта пигалица?.. Ты меня разыгрываешь.

— Вы лично констатировали смерть, но…

— Больше ничего не говори. Я увидел достаточно, чтобы понять, что весь собранный за не такую уж короткую жизнь опыт можно оценить в чашку кофе, и даже не самую большую. Слушай… она всё ещё здесь?

— Днём здание пустует, но к вечеру все блудные сыновья и дочери возвращаются к родному порогу.

— Приведи её. Я хочу посмотреть. Женщина с фотографии… боже, я сошёл по ней с ума, как только увидел! А потом я собираюсь попросить тебя об известном тебе одолжении, о котором в военное время иногда один товарищ вынужден просить другого. Не хочу, чтобы это стало для тебя неожиданностью… Деньги, уж прости, не верну — я остался без гроша. И убери этот фонарь с глаз моих, темнота гораздо лучше. Темнота разума — вот наше естественное состояние. Ты слышишь, сынок?

Юра слышал, хотя рад бы был не слышать. Спотыкаясь, он бежал вверх по лестнице, прижимая к себе фонарь и не чувствуя, как нагретое стекло жарит даже сквозь свитер. Спустя какое-то время тишина за спиной вновь сменилась тошнотворным звуком, как будто где-то в живой плоти ходят железные цилиндры поршней.

Блог на livejournal. com. 24 мая, 03:06. Нужно убираться отсюда.

…Исследовал весь дом. Всюду мерещился мамин голос, но что он говорит, понять невозможно. Иногда слышал отца, и тогда шея покрывалась испариной. Исследовал даже джунгли на кухне, очень осторожно, не углубляясь в заросли, но всё же исследовал. Где-то здесь должна быть… что? Дыра в моё прошлое? В старую квартиру? Или, может, мой персональный подземный лифт остановился на этаже «Ваганьковское кладбище», чтобы подобрать прямо из могил новых пассажиров? Я увидел Чипсу, что смотрела на меня пристально, будто силилась что-то вспомнить; она начала обрастать чёрными перьями. Я поспешил убраться оттуда.

Как чешется кожа! Это всё колючки и мелкие кусачие мошки. Они облепили всю спину, и стоило больших трудов от них избавиться.

Я стянул майку, порвав её зубами, пустил на бинты для прокусанной руки, и был теперь по пояс голым, в кои-то веки ощущая вонь собственного тела. Смешно. Я словно попал на необитаемый остров. Тем удивительнее осознавать, что горячая вода-то никуда не исчезала. Меня угораздило оказаться на необитаемых островах собственного разума. Самое печальное, я не знаю где они начинаются и где заканчиваются. За всё время пребывания здесь я даже не удосужился составить карту…

4.

Марину-Наталью Юра разыскал довольно быстро. Он боялся, что она ещё не вернулась, и что ему придётся коротать время рядом с постелью Алёнки или, что гораздо хуже, болтаться в гостиной и смотреть в глаза людям, которые способны сделать такое с живым человеком. «Ты прям как малыш, который думал что свинки сами, с радостным визгом, прыгают в кастрюлю», — сказал где-то внутри насмешливый голос Славы.

Но женщина оказалась там, где они расстались в прошлый раз — за барной стойкой. Только Петра Петровича не было видно. Возможно, поэтому содержимое бокала было несколько иным: чистым, как слеза. Не коктейль, честная выпивка. Покосившись на полки со спиртным, Юра с нарастающим удивлением подумал, что в кои-то веки ему не хочется выпить. В голове всё ещё звучал голос Виля Сергеевича: «Темнота разума — вот наше естественное состояние», а другой голос, не то голос жены, не то Спенси, прибавлял: «Зачем её усугублять? Это ещё более безумно, чем дарить ей искусственный свет!»

— С вами кое-кто хотел повидаться, — сказал он, приближаясь к Наталье со спины. Бархат волос падал на хрупкие плечи, скрытые тканью платья.

Услышав голос, женщина дёрнулась. В подстаканнике зазвенели ложки. Огромный лесной клоп, невесть как попавший в дом, шлёпнулся с потолка на один из столов и побежал по скатерти.

— Есть один человек, который потратил на ваши поиски несколько месяцев, — продолжил Юра. Он стоял, широко расставив ноги, сгорбившись и засунув руки в карманы, и не сразу понял, что неосознанно копирует Виля Сергеевича, в том числе и медлительной, старомодной манерой говорить. — Прошу, пойдёмте со мной. Он проживает в сто седьмом номере.

Юра ожидал, что женщина проигнорирует его, либо снова сделает попытку его соблазнить. Но она, повернувшись, спросила с высокомерным раздражением:

— Разве он не может прийти сюда?

В глазах светилось сознание; для Хоря это было сюрпризом. Взяв себя в руки, он продолжил, не изменяя учтивому тону:

— Увы, он несколько… стеснён в свободе передвижений. Но очень хотел бы, чтобы вы соблаговолили его навестить.

Наталья задумалась. Прикончила одним глотком выпивку и сказала голосом Марины:

— Что ж, прогуляемся.

Придерживая у коленей платье, она спустила ноги на пол и пошла за Юрой, негромко цокая каблуками. Наблюдая как плывёт в стёклах и встречных зеркалах отражение, не такое как в лужах, вполне обычное, Хорь думал о выпивке и не мог найти ни одной причины, по которой ему бы вновь захотелось опрокинуть в себя рюмку-другую.

В «Зелёный ключ» потихоньку возвращались обитатели — каких-то Юра видел утром, каких-то нет, но все без исключения пялили на него глаза. И это так резко контрастировало с равнодушием, которого он удостоился утром, что учитель почувствовал беспокойство. Могло ли так получиться, что они узнали о смерти лосиного пастуха? Может, кто-то видел их с берега?

Он открыл дверь сто седьмого номера, посторонился, пропуская даму. Вдоль её позвоночника колыхались завязки платья — всё равно, что усы гигантского насекомого. Юра так на них засмотрелся, что едва не налетел на Наталью-Марину, когда она вдруг остановилась, увидев, куда её привели.

— Вы хотите, чтобы я спустилась туда?

— Да. Мой друг ждёт.

— Ни за что. Вы знаете, кто я?.. Если ваш друг не соизволит вылезти из этой дыры, я не желаю туда лезть. Вы говорите, что он не полноценен физически, но кто тогда заставлял его туда забраться?..

— А кто вы? — перебил Юра. Он набросился на этот вопрос, как кошка на ползающую по стеклу муху.

Наталья-Марина выдохнула через сжатые зубы. По лицу пробежала судорога. На щеке, бледность которой лишь слегка затмевали румяна, что-то блеснуло… паутинка. Юра был уверен, что это паутинка.

— Вы, наверное, издеваетесь, — медленно сказала она. Что ни говори, она выглядела куда живее, чем вчера. Хорь не был готов к такому отпору.

Тем не менее последнюю фразу она произнесла так, будто сама хотела бы знать ответ. Её серьги возмущённо качнулись, но даже это в общем-то естественное движение не могло скрыть от Хоря главного: она переигрывала. Попросту не знала что сказать.

Оглядевшись словно бы в поисках помощи, Наталья-Марина вдруг — одновременно с Юрой — увидела автора-постановщика этого аттракциона. Копатель стоял возле стены, в тени кровати, недвижный и потому незаметный. Он опирался на черенок лопаты и улыбался вошедшим, позволяя сосчитать дырки меж зубов. Юра насчитал четыре (сколько насчитала женщина, осталось загадкой).

Он почувствовал, как между двумя культистами проскочил разряд. Словно что-то важное произошло в тот момент, когда Хорь моргнул. Этот обмен информацией, мгновенный, как движение языка от верхнего нёба к нижнему, заставил его почувствовать себя неуютно.

Улыбка Копателя стала шире; ещё немного, и лицо его треснет пополам.

— Кто тот человек внизу? — резко спросила Наталья-Марина.

— Просто бедняга, который ничего не способен нам дать, — сказал копатель. Черенок лопаты ходил в его руках вправо-влево. — Но он думает над своим поведением. Раска-аивается, наш жирный ангелочек. Возможно, скоро всплывёт прегрешение, от которого так просто не отделаешься. Что-то посерьёзнее, чем неоплаченный чек в придорожном кафе.

— Частный детектив, — пояснил Юра. — Вы, наверное, видели его в «Дилижансе». Он искал вас, по поручению старого друга, вашего мужа, которого сейчас нет в живых.

Наталья-Марина вскрикнула, прижав ко рту пальцы. Кажется, даже Копатель удивился этой реакции. Снизу, где лестница исчезала в темноте, не доносилось ни звука. Она поставила ногу на первую ступеньку. Затем на вторую.

Юра засуетился. Снова зажёг фонарь, который ещё не успел остыть, и бросился в погоню за женщиной, что всё ускоряла и ускоряла шаг, рискуя повторить судьбу своей прошлой героини. Хорь видел как далеко впереди и внизу пляшут росчерки её белых лодыжек.

— Не отставай, малыш, — со зловещим смехом кричал Копатель. — Беги, пока у тебя ещё есть ноги, отбивай костяшки пальцев, пока у тебя есть эти пальцы. Приближается час, когда тебе придётся сделать выбор, готовься не колебаться. Знаешь, как это бывает — чуть промедлишь, и всё случится без твоего участия.

Он говорил что-то ещё, но Юра не слышал. Стараясь поспеть за Натальей, как оруженосец за мчащимся на рандеву с подземным чудовищем рыцарем, он действительно подвернул лодыжку и ободрал костяшки пальцев, подняв фонарь слишком высоко. Иногда казалось, что Наталья сейчас обернётся и набросится на него, привлечённая горячим дыханием и раздувающимися от бурлящих жизненных соков венами.

Доски последних ступней трещали как гнилые орехи. Скатанный матрас с подушкой без наволочки пропитался пылью, трос вибрировал, создавая странный, потусторонний звук.

Виль Сергеевич никуда не делся, здесь же была и Наталья-Марина. Она смотрела на пожилого мужчину, словно не могла понять, человек ли это вообще и почему он выглядит так, как выглядит. Странно, но в крохотном помещении, в котором Копатель вовсе не планировал устраивать собрания и проводить презентации, поместились все участники драмы. С кучи земли медленно ссыпались пыльные ручейки. Детектив поднял голову и всматривался в женский силуэт. Когда Юра поднёс фонарь ближе, он воскликнул:

— Это вы? О боже, дайте мне вас рассмотреть. Это и правда вы!

Живот мужчины отвис ещё больше и стал походить на полупустой мусорный мешок. Сквозь кожу Юра видел вены и жировую прослойку. Ему казалось — ещё немного, и он увидит внутренности.

— Мой напарник говорит, что вы и покойная Марина — одно лицо. Это я виноват, что не узнал вас там, в отеле. Если уж я посвятил свою жизнь поиску исключений из правил, мне следовало ставить под сомнения и сами правила тоже.

Он подумал и прибавил:

— Я не показывал вам двоим эту фотографию, потому как думал, что вы со Славой слишком увлечены друг другом, чтобы что-то замечать вокруг. Что там случилось?

— Не понимаю, — сказала женщина. Она была похожа на бабочку под стеклом в хранилище энтомологического музея. Крылья потеряли всякий цвет, усики и лапки облетели, упав на дно ящика, и, наверное, большую ценность теперь представляет булавка, чем сама бабочка. — Мне сказали, что вы знали моего мужа.

— Она сыграла роль до конца, — пояснил Юра. — Сыграла — и забыла, как и все прежние роли. Представьте, что каждый день в этом городе случается множество трагедий, одну из главных ролей в которых играют такие как она. Давайте перейдём к делу.

Он сглотнул густую слюну и сказал:

— У вас не так много времени.

— Вот как? — спросил Виль Сергеевич. Скулы заходили ходуном, словно он что-то жевал. — Это правда. Найти вас меня попросил ваш муж.

— Он мёртв.

Зрачки детектива расширились, почти полностью заполнив белки.

— Как вы и предсказали.

— Тогда зачем вы здесь?

— Узнать правду. Кто вы такая, где пропадали, почему вернулись и зачем снова исчезли?

— Слишком много вопросов, — Наталья (Юрий решил называть её впредь только так, потому что от Марины, загадочной незнакомки, безнадёжно влюблённой в простого, весёлого парня, в женщине не осталось ничего) помассировала виски. — Если на то пошло, вы вообще не можете их задавать. Ваше кровообращение критически замедленно, а температура тела близка к двадцати одному градусу. Вы уже мертвы.

Виль Сергеевич засмеялся кашляющим смехом. Юра заметил, что язык у него имеет странный землистый оттенок.

— Вряд ли для меня это новость. Нет, я жив. Возможно не по человеческим меркам, но по своим собственным, которые всегда, прошу заметить, отличались от общечеловеческих, я всё ещё существую. Юра, мальчик мой, ты не принёс ещё воды?.. Ну да бог с ней. Я бы хотел, чтобы вы ответили на мои вопросы. Тогда я передам послание от Моше. В последние свои минуты он оставил записку. Для вас. Я вызубрил её наизусть.

Обвисшее, вытянувшееся лицо детектива, ощерилось в подобии улыбки в тот момент, когда Наталью перестали держать ноги. Юра бросился вперёд, перед тем устроив фонарь на полу, и подхватил женщину у самой земли. Она быстро пришла в себя. Выпрямилась, отстранив от себя Хоря. Он убрал руки с охотой: под одеждой тело Натальи напоминало желе и пахло чем-то, похожим на уксус.

— Он правда сделал это? — голос её с каждой секундой становился всё импульсивнее, всё мощнее. — Потому что я оставила всю себя там, в нагрудном кармане его любимой рубашки, а здесь ходит… я до сих пор не понимаю что. Фантик от конфеты. Бутылка из-под Кизлярского коньяка. Этикетка в луже. Вы хорошо знали Моше? Он курил невозможные сигареты. «Советские махорочные». Ходил, вывернув карманы наружу. Просил брать вечернюю газету не из нашего ящика, а из ящика соседа… это была их затянувшаяся игра, возникшая не то из давнего спора, не то из шуточного конфликта.

— Сколько вам лет на самом деле?

Виль Сергеевич вёл допрос, будто не висел распятый на стене, а сидел за своим письменным столом, закинув на него ноги и свысока глядя на визитёршу, скрючившуюся на неудобном стуле для посетителей. Юре показалось, что сейчас он предложит ей кофе и похлопает по плечу, но этого, конечно, не произошло.

— Не знаю. Я давно не считала. Я родилась, когда не стало Маяковского. Это было ужасно давно… или нет? Какой сейчас год?

Тысяча девятьсот тридцатый! У Юры перехватило дыхание. На её вопрос никто не ответил, да она, похоже, не ждала. В горле Виля Сергеевича что-то клокотало и щёлкало. Огонь потрескивал за стеклом лампы: ему не хватало кислорода.

— Я встретила Моше, когда ему было двадцать три, а мне двадцать пять. Я умерла, когда мне было пятьдесят.

— Вы ещё живы, милочка, и прекрасно выглядите, несмотря на возраст.

Он засмеялся и прибавил:

— Как и я.

Юра и так знал, что детектив покривил душой. Лицо её оставалось таким же, как в сорок, но под ним не было ни костей, ни мяса, ни крови. Только гниль. Стоит стиснуть её в объятьях, как эта гниль польётся через рот и ноздри.

Наталья качнула головой.

— Перед вами стоит другая женщина, та, что пустила по ветру всю свою жизнь и накупила билетов на поезда и автобусы, чтобы добраться сюда, умерла.

— И что заставило её так поступить?

Сверху донеслись отзвуки истеричного смеха; Юра подумал, что с Копателя станется завалить проход и оставить их здесь погибать. И в то же время понимал, что шахтёр-самоучка так не поступит. У слуг великой глотки в ходу другие методы.

— Приближение смерти. Прежде, чем она стала видеть, что за кузнечик стрекочет внутри у других людей, она увидела его у себя. Этот кузнечик звался «рак поджелудочной». Как только это случилось, она разорвала отношения с мужем, — Наталья опустилась на ступень. Скинула туфли, растопырила пальцы на ногах, словно надеялась увидеть в промежутках между ними несколько библейских откровений. — Хотя разорвала — сказано слишком громко. Сильная любовь не может раствориться без следа, потому несколько раз они… мы всё же встретились. Я хотела удостовериться, что он не зачахнет без меня, как цветок без ухода. Но Моше оказался цереусом, он мог обходиться вовсе без воды, гнездиться в растрескавшейся земле и подставлять голову дующим разом со всех сторон горячим ветрам. Наверное, это отчасти укрепило мою решимость: как только нашёлся призрачный выход, я им воспользовалась.

— Вы очень смелая женщина, — мягко сказал Виль Сергеевич. Юра увидел, как у него бьётся сердце: грудина вздымалась и опадала, безразличная к состоянию организма в целом. За десять секунд Юра насчитал только три величественных подъёма и не менее величественных падения. Это напоминало покачивание лодки в самой сердцевине спокойного моря.

— Я была в ярости. Я любила свою жизнь и не хотела исчезать. Но я не хотела, чтобы муж и родственники, вся эта орава кровососов, видели меня такой. Слабой. Просматривая в газете объявления, я наткнулась на рекламу оздоровительного центра в Марксе. Дом с башней на самом берегу озера показался мне вполне приемлемым местом, чтобы умереть — если, конечно, приемлемые места для этого вообще существуют… послушайте, я хочу получить своё послание.

— Сначала дослушаем вашу историю до конца. Она очень интересна… вообще-то ваш муж уполномочил меня передать его, только если вы расскажите мне всё. Закроете все белые пятна.

Наталья передёрнула плечами, будто поправляя сползающий шарф.

— Если вы ждёте интересного или поучительного рассказа, вы не по адресу. Я почти закончила. С тех пор я живу здесь и покорно жду смерти. Иногда кажется, что она зайдёт за мной сегодня же вечером, и тогда я думаю, что стоит на всякий случай уложить чемоданы. Звучит глупо, но пару раз я так и делала. А на следующее утро разбирала. Меня мучают боли в пояснице, иногда проявляется желтуха, но в остальном всё довольно приемлемо. Жить можно. Когда я встречаю смертельно больных людей — у каждого из них всегда внутри сидит кузнечик, такой крупный, с палец величиной, с большими фасетчатыми глазами, и стрекочет — я стараюсь предупредить их об этом. Мало кто воспринимает мои слова всерьёз. А летом меня сбивают с толку настоящие кузнечики. Особенно здесь, в лесу.

На тонких, желеобразных губах возникла и тут же пропала колючая улыбка.

— Здесь лучше, чем где бы то ни было. Здесь мне иногда снятся сны. Я становлюсь другим человеком, проживаю десятки и десятки жизней. Называюсь разными именами и по-разному выгляжу. Там бурлят страсти, а люди, которые со мной в этих снах, полны эмоций. Рядом с ними я снова чувствую себя молодой. Иногда даже влюблённой.

Она врёт, — подумалось Юре. — Здесь никому не снятся сны. Потому что великая глотка…

— Наверное, только поэтому я до сих пор ничего с собой не сотворила. Просыпаясь, я чувствую небывалый подъём. Как после лечебной электрической терапии или соляной ванны, только вот здесь, в голове.

— Вы помните, как эти сны заканчиваются? — спросил Хорь, сбитый с толку.

— Не всегда, — сказала Наталья, и голос её ёкнул. Она не стала развивать эту тему, переключившись на другую: — Один раз я всё же сделала вылазку в большой мир.

— Два года назад, — подсказал Виль Сергеевич. Его ощеренные зубы и лихорадочно блестящие глаза были похожи на кусочки трумалина.

— Да, наверное, именно тогда. Я услышала стрекот… знаете, он был похож на рёв взлетающего самолёта. Сначала еле слышный, он нарастал с каждой прошедшей неделей, и вот настал момент, когда я уже не могла спать. Стоит ли говорить, что больше никто его не слышал? Я перестала видеть свои сны… мне было плохо. Очень плохо, а перед глазами всё время стоял бывший муж. Я поняла, что должна его навестить. У меня оставались кое-какие сбережения… если честно, я давно их не проверяла и думала, что большая часть ушла на оплату комнаты, но всё было на месте. Словом, я взяла такси. Чем ближе я подъезжала к родному городу, тем сильнее становился стрекот. А в парадной дома, в котором мы с Моше жили, я вообще просидела около часа, пытаясь привыкнуть к этому невыносимо громкому звуку. Кузнечик сидел внутри моего мужа. Я, кажется, пыталась уговорить его поехать со мной, но упрямец не согласился, даже когда я высказала ему всё напрямую.

— В такое сложно поверить, — сказал Виль Сергеевич. — И тогда вы оставили ему письменное послание…

— Возможно. Я не помню. Я вдруг почувствовала боль. Как будто… как будто, знаете, меня разрывают на лоскуты. И поняла, что нужно возвращаться, немедленно.

— Вы написали: «Ищи меня в луже».

— Правда? — на лице Натальи впервые возникли какие-то эмоции. Удивление в её исполнении было похоже на тень птицы, скользнувшую по земле. — Я не помню. Что бы это значило?.. Уже, наверное, не важно. Кузнечик затих, Моше предпочёл скорее умереть, чем поверить мне. Вот и вся история. Ничего необычного, верно? А теперь выкладывайте. Что он просил мне передать?

Прежде чем детектив успел открыть рот, Юра подал голос:

— Здесь какая-то ошибка. Вы говорите, что приехали сюда в возрасте сорока девяти лет… но это неправда. В тридцатых Дом отдыха для Усталых переехал в город. Туда, где теперь располагается «Дилижанс». А в семидесятых «Зелёного ключа» уже не существовало. Это здание было заброшено.

— Никакой ошибки нет, — женщина удостоила Юру полным презрения взглядом. — Я прекрасно помню фотографию в «Невской правде». И текст над ней, располагавшийся вот так, полукругом, — она выгнула ладонь: «Погрузив в круглое озеро душу, чувствуйте как зарастают телесные раны». Немного помпезно и не сказать, чтобы очень поэтично, но мне тогда не из чего было выбирать. Я искала место в глуши, как старая сойка ищет уступ высоко в горах, где можно в последний раз почистить перья. И я, как мне кажется, его нашла.

Её искательный взгляд вновь устремился к Вилью Сергеевичу. Судя по напряжённому ожиданию, отразившемуся в опустившихся скулах и крепко сжатых губах, его физическое состояние, которое ввергло бы любого другого человека в шок, скользило по её сознанию лёгким, едва уловимым ветерком за гранью восприятия.

— Погрузив в озеро душу… — повторил детектив и поднял испачканные в крови и склеенные чем-то липким брови. — А знаете, я рад, что всё-таки вас нашёл. Несмотря на то, что сам вляпался в то, что искал, по самые ноздри… да, да, я помню про послание, не смотрите на меня так. Оно состоит в следующем: «Милая Наташа! Я безумно хочу снова тебя увидеть. Даже после того, как меня не станет. Я предчувствую, что ты была права, и сейчас часы в спальне отмеряют последние отпущенные мне минуты. Где бы ты ни была — если посыльный и мой дорогой друг найдёт тебя, — возвращайся и будь всегда рядом со мной».

По лицу женщины пробежала рябь. Резко запахло алкоголем, словно все скопившиеся в её организме газы просочились наружу через кожные поры.

— Это неправда! Покажите мне письмо!

— Нет никакого письма. Моше, старый хитрец, передал мне послание на словах. Мы разговаривали по телефону незадолго до его смерти.

— Но это… — её глаза бродили от одной красной статуэтки к другой, — это невозможно. То, что он просит. По крайней мере, сейчас, когда я чувствую себя вполне приемлемо.

— Ваша душа погружена в озеро, так ведь? И пока она там, вы чувствуете в себе способность продолжать жить ещё некоторое время — до вечера, до ночи, до утра… ещё пару дней, или месяц, может быть, даже год.

— Это так, но… вы не понимаете. Он не понимает! Если я покину «Зелёный ключ» и Маркс, уеду хотя бы за двадцать километров, я умру.

Юра сделал шаг в сторону, чтобы посмотреть в лицо детективу. Глаза Виля Сергеевича сияли. Конечно, он врал про поручение, он не разговаривал с хозяином «Вещей памяти» после того, как отказал ему в просьбе разыскать бывшую жену. Он блефует! Но зачем?

Неожиданно Хорь понял. Возможно, и следовало позволить ей влачить своё жалкое существование дальше, смотреть цветные сны, думать о прошлом… но Виль Сергеевич так не считал. И Юра был с ним согласен. Вряд ли она понимает что натворила, вряд ли она вообще помнит о каком-то Славе, как и обо всех остальных, перед кем когда-либо блистала на сцене. Но разве это может считаться смягчающим обстоятельством? Разве незнание освобождает от ответственности?

У него заболела голова, и, отрешившись от нарастающей истерики, которая разрывала в клочья меланхоличную красоту лица Натальи, от увещевающего голоса детектива, что пёр вперёд как паровоз, учитель вдруг услышал стрекот собственного кузнечика. Он звучал не внутри, а как будто снаружи. Где-то высоко вверху, одевшись в полушубок туч, где первые заморозки превращали любой живой организм в кристаллик льда.

И тем не менее кузнечик продолжал петь. Мир сдвинулся — так автомобиль, который, потеряв сцепление с дорогой, улетает в колею. Ощутимо тряхнуло… но ни крошки земли не просыпалось с потолка, не затрещали колонны, и Виль Сергеевич продолжал говорить, а Наталья продолжала слушать, закусив три средних пальца правой руки и обхватив запястье левой.

— Именно поэтому вам и нужно уехать, — говорил детектив. — Страх смерти — это естественно. Но вам следует принять во внимание, что существование имеет мало общего с жизнью. Вы говорили о себе в третьем лице. Значит, пусть даже подсознательно, но понимаете, что я не пытаюсь подсунуть вам рыбные консервы под видом первоклассной форели. Мне просто виднее со стороны, как обстоят дела — мне и моему юному другу. Этот дом как спичечный коробок с дохлыми жуками. Он полон живых мертвецов, и вы — вот так сюрприз! — всего лишь одна из них. Я тоже… но это ненадолго. Я уже сделал свой выбор (он выразительно посмотрел на Юру, которого что-то отвлекло; он пялился в потолок). Советую и вам. Зря вы уехали. Вы должны были быть с Моше — до самого конца. Возможно, в этом случае он не стал бы желчным, ворчливым стариком, полным недоверия ко всему миру, так, будто тот мог умчаться в любой момент, оставив его на обочине.

— Я не дохлое насекомое, — тихо сказала женщина. Острые ноготки впились ей в ладони. — Я значу очень многое для многих людей.

— И обманываете их надежды — раз за разом, — сказал Виль Сергеевич. Было видно, как он утомился. Словно большой старый сыч, он уставился на молодого учителя. — Верно я говорю, сынок?

— Мне надо идти, — сказал Юра. Он говорил громко, пытаясь перекричать стрекотание, что напоминало теперь звучание минорной струны на банджо. В тишине подземелья его голос прозвучал как хлопок петарды. Высоко вверху зычным, тягучим смехом отозвался Копатель. — Алёна, она…

И побежал, пригибая голову. Супруга больше не была в его сознании костром, ради которого он жил. Сейчас она стала искрой, что, набирая скорость, стремится от огня прочь, чтобы угаснуть где-то на просторах холодной тайги. Лишённый какого бы то ни было романтического настроя, он не предполагал что подобная, воспетая во множестве песен, связь может существовать — но сейчас она ясно давала о себе знать.

Поторопись, — звенела она.

Блог на livejournal. com. 25 мая, 19:26. Окно в прошлое.

…«Эта девочка, Мария, — сказал я, остановившись у входной двери. — Твоя сестрица. Скажи, у неё ведь получилось? Она хотела сбежать, но вы, вы все были против. Так где она сейчас? У неё получилось или нет?».

Не дождавшись ответа, я опустился на корточки и, глядя на Анну снизу вверх, продолжил:

«Знаешь что? Мне кажется, Мария хотела, чтобы её кто-нибудь нашёл. Наверное, она не была полностью уверена в том месте, куда уходит. Но тем не менее оно показалось ей привлекательнее заточения в квартире. Расскажи, что ты знаешь. Как ей это удалось?»

Когда я уже решил что ответа не будет, он вдруг пришёл:

«У нас… никогда… так не получалось».

В промежутках между словами я невольно задерживал дыхание — чтобы в конце концов понять, что мне мучительно не хватает воздуха — настолько они были огромными.

«Что она делала? — взмолился я. — Что-то особенное? Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне. Я знаю, у тебя нет причин меня любить, но…»

«Была… особенной…»

Я так радовался установившемуся между нами диалогу, что забыл о правилах предосторожности, которые сам же и установил. Я привалился к косяку, возведя очи горе и представляя себе Марию, маленькую птичку с колоссальной верой в свободу, птичку, которая сделала невозможное.

«Мне так одиноко здесь… Мне больно».

«Что я могу сделать для тебя?» — спросил я, но я был не здесь. Я всё ещё был далеко. И это чуть не стоило мне жизни.

«Пожалей… меня, — сказала она. — Обними и приласкай… Скажи… что всё будет хорошо».

Дурман ворвался в мою голову, словно морская вода, хлынувшая прямо в лица спящих моряков через пробоину в борту судна. Я едва почувствовал прикосновение к коже облака волос — они казались мокрыми и душными, как сирень. Потом ощутил жар, что терзал слившуюся с металлом плоть.

Дёрнулся, как птаха, попавшая в сети паука-птицелова, но тщетно. Тело не слушалось. «Отпусти», — хрипел я, запоздало понимая что, возможно, все чудеса изобретательности, которые я проявил в течение последних недель, чтобы не свихнуться и не влезть в петлю, были напрасны.

Я видел, что кожа вокруг глазка покраснела и топорщилась складками. Чёрт возьми, кажется я видел даже мышцы, которые приводят его в движение (стоит ли говорить, что у человека таких быть не может?) Окуляр подрагивал, в линзе мерцал свет лампочки, и отражалось моё испуганное лицо.

«Согрей меня своим телом, — прошептал внутри моей головы женский голос. Там не было ничего эротичного или возбуждающего — только отчаяние маленького, потерявшегося зверька. — Мне так холодно».

И тут я увидел, что при всём сходстве с глазным яблоком он всё ещё проводит свет, оставаясь дверным глазком. Там, по другую сторону, можно разглядеть… нечто. Тёмный силуэт, тёмное пятно. Забыв обо всём — клянусь, в этот момент во мне не осталось ни страха, ни отчаяния, — я подался вперёд и увидел, нет, не парадную и не встревоженное лицо полицейского, как втайне надеялся, увидел квартиру, в которой я сейчас нахожусь. Окно в прошлое.

И вдруг всё исчезло. Осталась только лицо девчушки, на вид лет двенадцати. Она глядела наружу, словно надеялась узреть там сказочного тролля; рот приоткрыт подбородок смотрит вверх, на бледных щеках неровные красные пятна румянца. Длинные чёрные волосы забраны в хвост. Я узнал её. Узнал, несмотря на то, что всё это время созерцал её затылок. Эти волосы… и напряжённо отведённые назад плечи: так, что между лопатками можно натянуть нитку.

Анна.

Так вот какой ты была, запертая в клетке птица высокого полёта. Я бы всё отдал сейчас, чтобы изжить со свету семейную жестокость.

Она тоже смотрела в глазок, но меня не видела. Она видела, наверное, сырой подъезд, а я над её плечами наблюдал квартиру образца двухтысячного года, когда здесь жили совсем другие люди. Было видно кухню и краешек окна, затянутый облаками как ширмой. Или это не облака? Сложно сказать. Грязные стёкла едва пропускали свет. Кастрюля на столе и пустая пыльная ваза, которая выглядела так, точно её извлекли из египетской гробницы. Я представлял это обиталище как склеп, в котором всех похоронили заживо, но всё здесь выглядело, словно слегка неряшливое, но вполне соответствующее традициям «гнёздышко советской семьи». Обои, ободранные снизу поколениями котов. Закопченный потолок.

Глаза девчушки двигались в орбитах, на лету схватывая любую мелочь. А потом что-то спугнуло её, и она убежала на кухню, чтобы греметь посудой вне поля моего зрения и фальшиво напевать песенку, похожую на христианский гимн. Мимо двери прошла женщина — я не видел её лица, но на меня дохнуло безысходностью. В чёрном домашнем платье, которое будто тлело у неё на груди. Всему виной сигарета, зажатая в зубах. Я был знаком с такими людьми — из тех, что забывают стряхивать пепел, потому, что сигарета у них в зубах ВСЕГДА. Так к чему лишние движения? Она не взглянула на дверь, но если бы посмотрела, клянусь, я бы шлёпнулся в обморок. Не слышал, что она сказала дочери и что Анна ей ответила, видел только волны мрака, что расходились от женщины. Как радужные круги от капли машинного масла. Волосы матери были полностью седыми, а спина практически повторяла форму вопросительного знака, но по косвенным признакам я смог установить, что эта женщина — не старуха. Ещё не совсем старуха. Ей, быть может, лет пятьдесят, но что-то превратило её в настоящее чудовище. В дьявола, который беспрестанно курит и оставляет кучки пепла повсюду — начиная от подлокотников кресла и заканчивая головами собственных детей.

Я наблюдал довольно долго. Достаточно, чтобы пятна солнца, проникающие в окно, сместились. Чувствовал себя не в своей тарелке, но ничего не мог поделать. Время ускорилось — всё это, кажется, происходило между двумя вдохами, — и в то же время я мог бесконечно замедлять каждую секунду, чтобы рассмотреть все нюансы. Я едва чувствовал своё тело. Как онемевший после укола новокаина зуб… с той лишь разницей, что вкололи лекарство прямо в спинной мозг.

Позже я увидел перед собой другое лицо. Тот же самый нос и подбородок, те же самые скулы… но были и отличия. Россыпь веснушек у крыльев носа. Растрёпанные короткие волосы, которые девочка, похоже, обрезала себе сама. Ей, наверное, около восьми, а может, уже девять. Принесла с кухни стул, тихонько поставила его возле двери. Приложила ухо, потом заглянула в глазок, на подвижном обезьяньем личике проступило живое выражение — выражение напряжённого, радостного ожидания. К тому времени в доме воцарилась тишина. В ванной комнате шумела вода: то был однотонный, тревожащий гул, словно шум телевизионных помех. Девочка выглядела… этой мысли требуется время, чтобы быть сформированной, но я всё же попробую её выразить. Выглядела, как опальный принц, который крался потайными коридорами замка, чтобы поговорить с возлюбленной в другом его крыле.

«Мария?» — кажется, спросил я.

Она меня не услышала, но начала говорить так, будто продолжила давний разговор, прерванный телефонный звонок.

«Это самое настоящее тайное место, — прошептала она. — Уйду туда сегодня и буду ждать. Буду ждать тебя там — только сумей переступить через порог».

«Как мне это сделать? — спустя мгновение я уже кричал: — Как мне туда попасть?»

Она не слышала. Я боялся, что она сейчас уйдёт, но девочка сказала ещё не всё. Стрельнув глазами по сторонам, она продолжила:

«Это непросто, но ты сможешь, ведь (глупый, грустный смешок) мама говорит, я сама тебя выдумала. И, наверное, так и есть. Ты справишься. У моих сестёр ничего не получается. Они слишком привязаны к маме и к отцу, и к своей комнате. Лишь помни, что картины, которые там нарисованы, нужны, чтобы сбежать. Сестрёнки помогали мне рисовать — особенно Оля, она очень хорошая художница. Но они не умеют ими пользоваться. Просто сделай их в своей голове — здесь малышка приставила указательный палец к виску — окнами или дверьми. Перешагни порог. И всё, ты уже там! Мы с тобой славно поболтаем».

«Думаешь, у меня получится?» — спросил я.

Девочка встала на цыпочки, рискуя грохнуться со стула, и глаз, до этого рассматривающий что-то, что могло оказаться оставленной на лестнице соседями пивной бутылкой или надписью на стене, сфокусировалось прямо на мне.

«Конечно, у тебя получится. Ты ведь хочешь сбежать отсюда, очень-очень сильно, прямо как я!»

Я поверил. Моя вера перерастала в крепкую, железобетонную убеждённость, в то время как костлявая рука вдруг нависла над Марией, по-прежнему улыбающейся, а потом опустилась на её плечо. Как гигантская мухобойка. Всё время пока дымный дьявол комкал её и мял, как тряпичную куклу, наотмашь бил по щекам, до той поры пока в слюне, капающей из раскрытого рта на пол, не появились кровавые нитки, из-за двери не доносилось ни звука. Я плавал в ватной тишине, неведомой силой заброшенный в космическое пространство. Потом где-то рядом возник смешок… или всхлип? Или что-то среднее? Что-то, что получается, когда хохочущий над шуткой человек готов рухнуть в бездны истерики.

Вновь Анна, средняя сестра.

«Причинили ей много боли, — сказала она своим нынешним хриплым, натужным голосом. — Хотели запретить ей её маленькие мечты. Она была сильнее нас, могущественнее, а мы держали её за руки и за ноги, не давая пошевелиться. Мы не сдали её матери… но обязательно сделали бы так, если бы могли. Прошу, иди к ней и скажи, что мы не желали ей зла».

«Я… я…»

Я задыхался. Чувствовал себя так, словно горлом идёт кровь. Но потом понял, что не кровь вовсе, просто кто-то рыдает, прижавшись к моей груди, рыдает так, будто на слёзных железах открыли все краны. Я не знал что делать: руки отнялись, перед глазами разворачивается семейная драма, сдобренная кровью и дымом, вырывающимся, как из жерла вулкана, из покрытого копотью рта женщины.

И тут я услышал детский плачь. Я заволновался: Акация! Подался назад, так резко, что почти услышал треск волос, которые по-прежнему обнимали мой затылок. Будто пытаешься выбраться из-под толстого слоя водорослей.

«Берегись, — выдохнула Анна. — Мы все здесь в заточении. Все. Вынуждены рождаться снова и снова, а некоторые — не умирать, но даже те, кто рождается заново…»

Голос становился всё более натужным, хриплым, пока наконец не превратился в неразборчивое бормотание. И вот я на свободе, в спину упираются крючки для одежды, над ухом жужжат насекомые. Застрявший в двери женский силуэт выглядел особенно жалким, вырезанным из куска размякшего хлеба. Моя грудь скользкая от пота, кончики пальцев колет невидимыми иглами.

«Спасибо», — сказал я, не веря своему счастью: Живой! Живёхонький! Нужно бежать, Акация зовёт, она, наверное, думает, что все покинули её, несмотря на обещания, бросили на произвол судьбы, на поруки недоброго мира.

Но я не забыл того, что ты мне рассказала, средняя сестра. И сегодня же — клянусь — сегодня же я попробую проникнуть в эту тайну…

Глава 19

Дневник запертого в квартире

Блог на livejournal. com. 27 мая, 00:04. Маленький шаг для человека, но огромный — для уборщика птичьего помёта.

…У меня получилось! Я был там. Это удивительно и волнительно, первая настоящая удача в бытность моего здесь существования. Не жизни. Жизнью это назвать сложно… как и всё, что происходило до этого. Часы складывались в дни, те в недели и месяцы, которые в свою очередь становились годами. Это бесконечный состав, который с черепашьей скоростью тянулся мимо меня, ждущего когда наконец можно будет перейти через пути.

Но то, что случилось сегодня…

Это будет очень, очень длинная глава. Моя лебединая песнь. Доказательство того, что любое упорство вознаграждается и любая одержимость приносит плоды.

Весь вечер я твердил про себя, как заклинание: «Открой и просто перешагни порог… открой и просто перешагни порог… окна и двери созданы для того, чтобы сбежать». Когда я услышал эти слова из уст девочки, они были похожи на элемент затянувшейся игры, на простую фантазию. Но чем дольше я о них думаю, тем сильнее они походят на заклинание, на мантру, которая с каждым кругом становится всё более существенной.

В конце концов стало казаться, что зайди я в комнату и произнеси нужную фразу — даже одного слова будет достаточно, — я окажусь там, где должен быть. Где меня ждут. И я пошёл, тщательно подготовившись, покормив Акацию (ведь могу задержаться! неплохо было бы взять её с собой, но кто знает какие опасности могут нас поджидать), разобрав стенной шкаф и забаррикадировав проход на кухню и на всякий случай дверь в чулан.

«Я вернусь, — пообещал я ей — Я никогда бы тебя не оставил, но… всё что я делаю — для нашего же блага».

Личико исказилось гримасой, глаза асинхронно двигались под плёночкой век. Все эти родовые травмы, все врождённые пороки старались поднять в моём желудке новую волну отвращения, но отчего-то не могли. Я устроил её в колыбели максимально удобно и вышел из комнаты — спасать наши души.

Но всё было не так просто. Я топтался на пороге детской, словно закоренелый грешник на ступенях храма. В отличие от настоящего движения воздуха, которое не только покачивало большие влажные листья, но и щекотало ноздри в комнате, что раньше принадлежала мне и звалась кухней, здесь по-прежнему всё оставалось мертво. Я не мог поверить в преимущества детской фантазии над… да даже над этим искусно наведённым миражом!

Не знаю, сколько я простоял, бездумно пялясь в окно. Лампочка в белом плафоне мерцала, как светляк, которого накрыли банкой. Поставленные на попа кровати напоминали Стоунхендж; из-за стекла на них взирали пустыми глазницами настоящие руины древних городов. Если бы в моём багаже было хоть немного археологических (или геологических?) знаний, я бы, наверное, смог установить их возраст по глубине залегания почв, которую тоже пришлось вычислять, определив на глаз скорость движения моего лифта и ведя тщательный отсчёт времени.

Знаю лишь, что они были уродливыми. Люди, которые жили в таких городах, наверное, были самыми несчастными на земле. Многоуровневые постройки из чёрного камня, блестящего на срезе как слюда. Площади для тревожащих душу ритуалов, резные рисунки на стенах. Я не видел останки людей — даже кости должны были истлеть — зато видел хитиновые панцири, которые, видимо, когда-то принадлежали гигантским насекомым. В отделанном тем же чёрным камнем желобе плескалась река беловато-коричневой плоти — то исполинских размеров червь волок своё тело мимо моего окна. Когда он вязко поворачивался в тесном коридоре, стекло дрожало под ударами волн рыхлой земли.

Я заметил, каким спёртым в квартире стал воздух. В панике подумал: «Каких бы усилий оно не потребовало…», и шагнул внутрь. Что делать теперь? Смогу ли я? Или не стоит даже надеяться?..

* * *

Я сел ровнёхонько между тремя кроватями, подсознательно зная, что никакие чудовища не смогут причинить мне здесь вреда. Мария говорила: «Нужны для того, чтобы сбежать»… Сбежать от реальности, надо полагать.

«Просто перешагни порог».

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Каждый раз, ожидая чуда, я опускаю ширму век и говорю про себя: «Случись, случись»… Это всегда помогало. И когда меня наказывали в детстве, и когда отец пропадал на всю ночь, и к утру мать становилась дёрганой, крикливой (она ждала у телефона с живым выражением на лице, очевидно, надеясь, что он попал под машину или попался в тёмной подворотне каким-нибудь подонкам). А я лежал, укрывшись с головой одеялом, укрывшись собственными веками, и ждал, что будет. Когда меня били в школе, когда поезд нёс меня прочь от родного гнезда, когда я молился своим придуманным богам. Когда я, стоя на мосту, боролся с желанием перебросить ноги через перила и, как следует оттолкнувшись, взмыть в небо… это всегда помогало. Это акт доверчивости к миру, и только. Ты раскрываешься перед ним, как пустыня, алчущая влаги, раскрывается перед небесами.

Сейчас я просто закрыл глаза и стал считать. Раз. Шуршание земли по стеклу, до слёз похожее на шёпот дождя. Два. Стрекотание крылышек залётного насекомого в коридоре. Протяжные звуки, словно кто-то невпопад дёргает струны на расстроенной гитаре; но определённо принадлежащие живому существу. Три. Голос Акации, в плаче чувствуются вопросительные нотки. Я заёрзал, но не открыл глаз. Четыре. Что-то упало совсем рядом. Шаги… такие, будто их обладатель и десяти секунд не может потерпеть без того, чтобы нервно вздрогнуть, посмотреть на часы, поправить причёску — всё это разом. Мамины шаги. Никак не могу понять, с потолка я их слышу — теперь у меня это называется безопасным расстоянием — или всё же снизу. Потом к ним добавились отцовские. Он всегда как будто боялся подорваться на собственноручно установленной растяжке. Послышалось, как кто-то насмешливо сказал: «Щенок. Смотри-ка, какой самонадеянный!». Я сильней сомкнул веки. Пять. Кто-то нервно дёргает дверную ручку. Не пойму где, но прекрасно слышу, как ходит механизм. Вверх-вниз, вверх-вниз. Шесть. Чужое присутствие совсем рядом. Не мать с отцом, нет… Некто наклоняется ко мне, и я улавливаю слабое дыхание — ещё немного, и я почувствую девчачьи пальцы, ощупывающие моё лицо. «Мария?» — вслух говорю я. Голос звучит как нечаянный утренний звон колокола в монастыре, колокола, который сонный послушник полез чистить, забыв привязать язычок.

Открываю глаза и вижу другую сестру.

Старшую из трёх. Болван! Мог бы догадаться, что она тоже рано или поздно придёт с тобой познакомиться. Я с первого взгляда понял, что это Ольга, несмотря на то, что она не похожа на саму себя с фотографии, и вообще не похожа на человека. Я вспомнил всё что слышал и сказал себе: «Это она. Никем другим быть не может». Очередной заложник квартиры, который, против своей воли, но сделает всё, чтобы пленник оставался пленником.

Она сидела на торце одной из кроватей, свесив ноги и легкомысленно ими болтая. Несколько мгновений я разглядывал ступни, одна из которых была одета в сандалий на ремешке, другая нет, мертвенно-синие коленки. Парадный длинный кафтан грязно-коричневого цвета с тёмными пятнами на воротнике рубашки. Сначала мне показалось, что голова у неё чёрная от копоти: возможно, эта сумасшедшая мамаша сунула её за какую-то провинность головой в раскалённую духовку? Потом — что головы нет вовсе, а вместо неё древесный ствол с уродливыми, обломанными ветвями. Потом, моргнув, я увидел то, во что наконец пришлось поверить: горло девочки продолжалось в башню из чёрного камня; одного взгляда на неё было достаточно чтобы понять, что ни в современном мире, ни прошлом, вплоть до древнего Египта, вряд ли кому-то в голову могла прийти такая постройка; ни чудовищна, ни красива — она просто НЕУЛОВИМО ДРУГАЯ. Балюстрады, опоясывающие балконы, напоминали крылья летучих мышей, многочисленные арки, к месту и не к месту вздымающие свои базальтовые спины, донельзя приземисты и широки. Башни похожи на пучки игл, они вздымались на невероятную в сравнении с их толщиной высоту. Когда постройка склонилась надо мной, я услышал, как хлопают крошечные двери и свищет в окнах размером с игольное ушко ветер. Крошечные человечки, которые высыпали на балконы, со злобными криками хватались друг за друга и за всё, что попадалось под руку. Должен сказать, хватка у них была что надо: ни один не рухнул прямо в мой разинутый от удивления рот, хотя тот представлял для этого идеальную мишень.

«Что вы сделали с этой девочкой?» — хотел спросить я, но эти ребята, похоже, понятия не имели о душераздирающей семейной драме. Крошечные существа бегали по лестницам, вырубленным прямо в камне, верещали что-то тонкими голосами и злобно грозили мне кулачками. Прислушавшись, я с изумлением понял, что они разговаривают на понятном мне языке. К тому времени я уже был на ногах, пусть и ощущал их с трудом, словно болтаясь в невидимой паутине или держась зубами за воздух.

«Разворачивайся и уходи! — кричали мне существа. — Дальше дороги для тебя нет! Ты не ступишь больше ни шагу».

«Кто вы такие?» — спросил я. Отошёл, чтобы не нервировать лилипутов. Пусти они в ход свои лилипутские стрелы или начни кидаться булыжниками, я, быть может, только бы потешился, но находиться между кроватями, которые в одночасье начали казаться могильными плитами, рядом с Ольгой было неприятно. Она похлопывала ладонями по остову кровати, словно ожидала от меня каких-то действий. Осознавала ли она что происходит? Или, может, щуплое тело только имитировало жизнь, а на самом деле управлялось изнутри мириадами лилипутов? Я прислушался, всерьёз ожидая услышать жужжание шарниров и шум карданного вала.

Лилипуты ещё немного покричали, потом успокоились, таращась на меня из окон и с балконов. Кажется, их совершенно не смущало, что я могу опрокинуть их постройку, приложив совсем немного усилий. Я выждал порядочное время и собирался уже повторить вопрос, когда услышал ответ.

«Мы стережём границу. Ты пытался пройти».

«Границу между чем и чем? — спросил я. И по повисшей тишине понял, что задал правильный вопрос. — Между этой квартирой, и… ну же, отвечайте мне!»

«Ты знаешь, раз шёл туда. Большая мать поставила нас охранять границу».

«Я всего лишь сидел на месте, — возразил я. — Вспоминал… всякое. Слушал и ворочал мозгами. Разве это преступление?»

Башня взорвалась новыми криками. Я обратил внимание, как угрожающе раскачивается тень от неё на одной из стен.

«Лжец! — кричали они. — Ты шёл огроменными шагами! Ты просто бежал, и если б мы тебя не остановили…»

«Мы, — повторил я, стараясь придать голосу как можно больше внушительности. — Кто это — мы? Я знаю, что этим телом когда-то владела девочка по имени Оля».

Лилипуты посовещались. Те, кто находился выше, свешивались вниз, а те, что толпились на нижних этажах, поднимали головы. Как я ни вслушивался, я не смог разобрать, о чём они толкуют. Наконец один сказал:

«Эта крепость называется Олл-Я».

«А вы? Откуда вы взялись? — спросил я. И, получив вместо ответа только злобные гримасы, добавил: — Я ищу одну девочку. Марию».

На этот раз реакция маленьких людей была на редкость единодушной.

«Ни шагу дальше!» — услышал я в общем гомоне.

«Значит, вы знаете, где она. Я не причиню ей вреда. Хочу только поговорить».

«Она в изгнании. Она нарушила правила, и поэтому с древних времён не имеет права разговаривать ни с кем».

Я мучительно напрягал глаза, пытаясь разглядеть дверь, которую они охраняют. Было стойкое ощущение, что она где-то совсем близко, что, разув наконец глаза, я получу полное право хлопнуть себя раскрытой ладонью по лбу и сказать: ДА КАК ЖЕ Я РАНЬШЕ НЕ ЗАМЕЧАЛ!

Но мои глаза и так были босые — босее некуда. Я шёл ими по комнате, как по углям, подмечая, что вселенная снова пришла в движение и я, кажется, застал её прямо за сменой декораций. За окном черным-черно, будто земляное ядро давно остыло. Здесь, внутри, за несколько секунд моей медитации миновали сотни и сотни лет. Стены потрескались, в щелях угнездился мох. По потолку, перебирая длинными, с иголку толщиной ногами, ползали пауки. Мебель ссохлась, фанера пошла волнами, а где-то и вовсе лопнула. Рисунки потемнели, я при всём желании не смог бы разглядеть сейчас, что на них изображено. Впрочем, я помнил и так. В мельчайших подробностях. Белый плафон пропал, пыльная лампочка походила на старого, седого ежа, но светила.

Неуклюжая, кособокая, словно незаконченная деревянная кукла, фигура Ольги занимала здесь порядочно места.

«Я слышал другое, — сказал я, почёсывая грудь. — Что она БЫЛА здесь в заточении. Прямо как ты… Прямо как вы все, в своей башне. Что её собственные сёстры, такие же заключённые, сговорились против неё. Но она сумела убежать».

Мои слова потонули в писклявом гомоне. Маленькие кулаки взлетали в воздух. Появились копья и котлы с кипящей смолой. Удивительно, но такие малявки смогли создать шума достаточно, чтобы разбудить взрослого человека — крепко спящего взрослого человека.

«Разве мы похожи на тех, кто сидит в темнице? — возмущённо кричали они. — Ещё слово, и мы сами бросим тебя в клетку».

Я примиряюще выставил ладони. Меня вдруг начало беспокоить, что происходит за спиной. Дверь захлопнулась от одного из тех таинственных сквозняков (или я сам её закрыл?), я не смел оглянуться, чтобы удостовериться, что привычный интерьер никуда не делся. Акации не слышно, как и всех тех шумов, что сопровождали меня в течение последних недель. Я научился их не замечать, но отсутствие сделало их заметными. Возник другой шум, который я никак не мог идентифицировать. Больше всего он походил на шум прибоя. Возможно, где-то просто прорвало трубы.

Несколько секунд я пытался понять, что за тайну скрывает темнота за бойницами едва ли больше кроличьей ноздри, потом открыл рот, чтобы сказать:

«Просто покажите мне, в какую сторону она убежала, и я…»

Фигура пришла в движение. Она неуклюже шлёпнулась на пол; башня качнулась и лилипуты посыпались вниз. Те, кто успел ухватиться за перила, не обращали на своих менее удачливых сородичей никакого внимания. А они, кувыркаясь, падали прямо под ноги девочке. Я подмечал всё новые и новые детали: изорванные в лоскуты рукава, будто Ольга с кем-то боролась, обломанные жёлтые ногти, синяки на лодыжках.

«Ни шагу больше!» Я ни слова не мог разобрать в общем гомоне, но посыл был именно такой.

«Тогда я просто уйду, хорошо?» — сказал я и потянулся назад, пытаясь нащупать ручку двери.

И без того тонкие руки Ольги истончились ещё больше. Я потерял драгоценные секунды, которые мог бы потратить на бегство, глазея, как они растягиваются, а потом мои ноги оторвались от земли. Я боднул головой лампочку, непроизвольно закашлялся от пыли, глядя вниз, где угрожающе торчали шпили башни; насчитал их не менее шести. Похожи на грачиные клювы или колья волчьей ямы.

Лилипуты, запрокинув головы, смотрели на меня, бормоча:

«Да прольётся кровь. Да сгинет каждый, кто хочет выйти на просторы запретной земли, ибо бродят там изгои пустынные, саванные и горные, ибо не осталось в них ничего людского. Радуйся. Ты умрёшь, но не примкнёшь к ним. Твоя душа будет спасена».

«Послушайте, — задыхался я, чувствуя как узкие ладони вгрызаются в бока всё сильнее и мечтая только чтобы они не выпускали меня НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ. — Я сказал уже, что я готов повернуть назад. Вернусь к компьютеру, ничего страшного! У меня есть ребёнок, девочка, зовут Акацией. Я не готов её бросить, и ей без меня будет ох как плохо…».

Меня не слушали.

«Мы будем пить твою кровь. Славься Олл-Я, славься древняя крепость, славься, великая матерь!»

Голоса теперь звучали на удивление слажено. Секунду плавающий в закипающей панике разум пытался сообразить, как эти непутёвые существа смогли договориться, но потом я понял: они же в трансе! Господи, я научился находить общий язык даже с собственными воспоминаниями, не говоря уж о призраках, но с фанатиками…

С этого ракурса всё встало на места. Желобки, что спиралью опоясывали все без исключения башни, предназначались для стока крови. Шпили нацелены во все важнейшие органы. Где-то шла точная настройка: на моих глазах одна из игл сдвинулась на пару сантиметров вправо.

Я подумывал начать молиться, но не мог сосредоточиться. Казалось, за меня всё решили сделать лилипуты, их голоса звучали слажено и громко. Обнаружил, что только левая рука прижата к телу, и, не придумав ничего лучше, правой ударил себя кулаком в лицо. Нужна боль! Возможно, хлебнув из её чаши горького напитка, я смогу погрузиться в бездны сразу и бесповоротно, не возвращаясь за последним вздохом, успешно избежать полумер и компромиссов. Впрочем, есть шанс, что я ничего не почувствую, не зря же они всё так тщательно настраивают.

Получается, всё зря. Получается, даже самый заметный сюжет может окончиться ничем, и спектакль не поставят, и актёры разойдутся по коллективным или индивидуальным запоям. Что ж, есть время для того, чтобы барахтаться, и время для того, чтобы идти на дно.

Я бил и бил, пока онемевшим ртом не смог выплюнуть три зуба. Вдумчиво ощупывав языком дырки, сплюнул кровью, приготовился ударить ещё раз… но остановился, завороженный зрелищем: красная ниточка заполняет один из желобков, и башня сотрясается в конвульсиях. Морщины на лицах лилипутов становятся глубже, они по-прежнему в трансе, а вот руки, что меня держат, начинают мелко дрожать, повторяя движения башни. Мой рот полон крови, и мне не жалко, хочешь — получай! Я плевал и плевал, ещё и ещё, желоба заполняются, слышится тихое журчание. Воздух лопается от торжественного рёва. Все-все лилипуты, а, судя по силе голосов, их там очень много, и те, что стоят на виду, и те, что прячутся в недрах, приводя эту человеческую машину в движение, кидаются друг к другу в объятья.

Я очень вовремя почувствовал, что хватка слабеет. Цепляясь за вздетые руки, словно за ветки дерева, высвободился из ладоней Ольги и спустился вниз. Перевёл дух, и только теперь позволил себе расслабить мышцы живота, извергнув содержимое желудка в угол помещения. Пока я парил между полом и потолком, словно бумажный ангел с нимбом из пыльной лампочки, я заметил кое-что. И сейчас самое время над этим поразмыслить.

Я хочу рассказать тебе, читатель, про закостенелость восприятия. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что все рисунки были на месте, — но хватило бы мне второго и третьего, чтобы увидеть различие? Не знаю. А между тем это переворачивало всё с ног на голову! Всё это время я пытался бежать задом наперёд.

Через несколько секунд после того как ноги коснулись пола, меня уже здесь не было. В тот момент, когда дурман окончательно развеялся и добрая сотня ртов искривилась в единой злобной гримасе, я уже — фокус-покус! — был за дверью. Рухнул в объятья первой НАСТОЯЩЕЙ за много суток ночи. Оказался под открытым небом.

Потому что картины на фанерном дне кроватей изменились. Они демонстрировали белые стены комнаты девочек, и окно, и крошечные несуразные картинки на стенах, и походило всё это вместе на больничную палату.

Я перешагнул порог, только не заметил этого.

* * *

Мария ждала меня на опушке леса. Сидела на сгибе корня, как на локте доброго великана, играла с травинкой. На вид ей, наверное, лет сорок, но я как-то сразу разглядел в этом неуклюжем, субтильном существе маленькую девочку. Это как собака, которая тащит за шиворот щенка, и в тот момент кажется что они, мать и дитя, одно целое.

«Я почему-то знала, что кто-нибудь сюда доберётся. Верила».

По крайней мере, голосок остался именно таким, какой я слышал из-за двери. Ничего пугающего в этой женщине не было. На любое, самое безумное чудовище о двух десятках голов найдётся хотя бы одна, которая сожалеет и не желает никому ничего плохого.

Мой путь сквозь заболоченную чащу был недолог, но приятен. Не буду расписывать восторг, который я чувствовал, наконец получив возможность размять ноги. Эти струи дождя, текущие за шиворот… В первые же минуты я несильно вывихнул ногу, размотал и выбросил прочь набухшую от влаги повязку на руке. Получил по лбу шишкой. Последнее событие привело меня чуть не в эйфорию. Я ни на минуту не упускал из виду, что этот мир был нарисованным, что он мог взять и закончиться глухой стеной со знакомыми обоями, но всё, что он пока делал — раз за разом доказывал мне свою настоящность.

Оглядываясь, я видел хижину, сложенную из обструганных досок. С одного её торца лился слабый свет. Бока облезлые, а вокруг — восхитительно пахнущий лес, самая сердцевина гриба. Было слышно, как страж бродил от одной стены к другой, как качал головой, роняя лилипутов на землю.

Я много раз представлял, каким он будет — момент освобождения. Как натягиваю грязненькие джинсы, выхожу в подъезд, как ни в чём не бывало здороваюсь с соседом. Стараюсь не подать виду что я — Робинзон, вернувшийся после долгих странствий. Попрошу у него сигаретку… нет, пожалуй, это лишнее. Просто спущусь на пол-этажа ниже, к замызганному окну, и буду долго возле него стоять, оборачиваясь на каждый звук шагов и заводя разговоры — то, чего я никогда раньше не делал.

Но если в старый мир возврата нет — что ж, пусть будет так. Если непременно должны быть грязь и холод — и по ним я соскучился тоже. Чем это хуже продуваемой всеми ветрами парадной? Все ощущения были до дрожи настоящими. Если это мираж — я готов был отвесить его создателю земной поклон.

Именно это я и сделал, когда предстал перед ней, тонкой, как тростник, с острыми ключицами, одетой в просторное одеяние, напоминающее мантию или мужскую рубашку гигантских размеров, таких, что могло с лёгкостью заменить женщине платье.

«Ты, наверное, голоден, — сказала она, поднимая на меня глаза. — Я собрала немного ягод и дикого картофеля».

На коленях у неё стояло что-то вроде плетёной корзины.

«Дикий картофель!» — я не знал, смеяться мне или плакать.

«Ну, да, — она явно не понимала причин моего веселья. — Он не такой вкусный, как варёный, но здесь не добыть огня. Совсем. Зато смотри, я нашла несколько съедобных грибов. Как ты сюда попал?»

Я подошёл и как ни в чём не бывало присел рядом. Пошевелил пальцами ног, наблюдая как отваливается с босых ступней грязь.

«Мне помогла твоя сестра. Анна. Если бы не она, я бы рано или поздно сошёл бы с ума».

Брови на светлом, веснушчатом лице поползли вверх.

«Анечка! Она жива?»

«Жива, но тебе, наверное, не стоит её видеть».

Я ожидал дальнейших расспросов, но Мария, похоже, что-то знала. Она медленно покачала головой, будто пыталась взглядом расколоть мою голову, как орех, и понять какие знания о родственном ей мире успели там осесть.

«Ага, точно. Бедненькие. Мне очень грустно оттого, что они там застряли. Как мухи в меду, понимаешь? Она умерла от истощения. Всё время глядела в этот дурацкий глазок, и мама привязала её к двери и держала так восемь суток, пока Анечка не перестала сначала умолять развязать её, а потом дышать. Мы пытались таскать ей еды, но мама всегда была начеку. Она появлялась из темноты как настоящая летучая мышь».

Всё это было сказано таким ровным голосом, что у меня по позвоночнику прошёл холодок, а по телу пробежала дрожь. Мария это заметила.

— «Нельзя гулять в мокрой одежде», — сказала она.

«Всё это ерунда. Я так рад, что на свободе, что даже не ощущаю холода», — убедить себя в этом мне не составляло труда.

«На свободе, — тонкие губы растянулись в скептической улыбке, — Смотря что ты предпочитаешь считать свободой. Кстати, как тебя зовут?»

Я представился. Её имя я знал и так.

«Так вот, свобода… У каждого она своя. Для одного возможность идти в любую сторону, в какую пожелаешь, для другого — побыть наедине с собой. Всегда найдётся кто-то, кого не устраивает твоё понимание свободы. И всегда будет тот, для кого отпустить тебя восвояси — значит попрать свою собственную».

«Сложная штука».

«Да».

Она отставила корзинку, поднявшись на ноги.

«Божечки, человек из моего мира. Настоящий, разумный человек. Я… временами я забываю, что есть ещё что-то, кроме этого леса, да нескольких пещер на западе. Рассказываю своим маленьким робким друзьям о прошлой жизни, и они удивляются: как такой мир может существовать? Как все эти события могут происходить? Иногда я и сама не понимаю».

Мария улыбнулась краешком рта и посмотрела на меня.

«Значит, их и в самом деле убили, — услышал я свой голос. — Твои сёстры мертвы».

Её глаза приобрели оттенок туч над нашей головой.

«Иногда я просыпаюсь от криков. Иногда не просыпаюсь, но вспоминаю наутро, что слышала их сквозь сон. С Анной ты говорил, я, кстати, очень рада, что она не утратила искры сочувствия в груди, а Оля… уверена, раз ты здесь, ты нашёл способ мимо неё пробраться. Бедняжка была послушной девочкой. Хорошей. Интересной собеседницей — в её голове жили тысячи идей. Когда мама сказала, что никто даже в своих мыслях не смеет покидать пределы квартиры, Оля сделалась главным её оружием. Когда я пыталась вообразить себя в другом месте, она всегда оказывалась рядом. Говорила: „Машка, мама придёт за тобой. Мама видит тебя. Она накажет нас всех“. В чулане было спокойно, но потом нас отправляли туда только вместе — за мои и за её провинности. Моих было гораздо больше…, - лицо моей новой знакомой оставалось безмятежным, будто у школьника, пересказывающего события одной из мировых войн. — Теперь и она мертва. А вот мне повезло».

«Я… почти уверен, что знаю полную историю. Собирал информацию по крохам. По крупицам. Твоя мать была ужасным человеком».

Я ожидал гримасы, но на лице Марии появилась лёгкая улыбка.

«Быть женой и матерью — самая чёрная работа, которую я знаю, — сказала она. — Любить своего мужа до конца жизни и даже после неё — великий труд. Возможно, труднее ничего нет. Не сомневаться ни на миг — можешь себе представить?».

«Звучит так, будто ты её оправдываешь».

«Ты человек со стороны, — мягко сказала она, усаживаясь вновь на свой корень. Я присел рядом. — Видел её хоть раз? Разговаривал с ней?»

«Нет, но…»

«Эту женщину вела любовь. В какой-то момент, когда мама не способна была продолжать, любовь взяла её за руку и провела по острым камням, и через водоёмы, и по костям мёртвой земли. Мама ни на минуту не усомнилась в правильности выбранного ей пути, и в самом деле: какое значение имеет путь, когда ты идёшь лечить милое сердце?»

«Никогда не знаешь, куда в конечном итоге прибудет твой поезд, даже если на каждом перроне его встречают цветами», — я вспомнил улыбающегося мужчину на фотографии. Он так трогательно обнимал своих девочек. А потом это воспоминание заместило другое: раздутое белое лицо и опухшие руки, неподвижно лежащие на лакированных подлокотниках.

«Мама любила его до того сильно, что просто не могла отпустить. Она говорила: „Лучше человека нет на свете“, и мы, маленькие неразумные девочки, верили ей на слово. Я-то совсем не помню, я была совсем крохой. Так что да, я не виню её. Может быть его — за слабость, — но не её. В каком-то смысле мама спасла папу. Вытащила из ямы, в которую он свалился».

«Заболел, — сказал я. — Твоя мать писала, что он заболел».

Мария пропустила мою ремарку мимо ушей.

«Оля и Аня немного его помнили. Рассказывали, что он был большим, весёлым, часто нянчил их на коленях. От него пахло кофе и тёплым молоком, а голос похож на приятное урчание в животе после еды. Все хотели бы, чтобы он вновь стал прежним».

Она посмотрела на меня и не отводила взгляда около минуты. Я первый опустил глаза.

«Любящее сердце не способно смириться с целой прорвой вещей. Заболел? О, нет. Он был мертвее мёртвого, его тело разлагалось в кресле, выдыхая к вечеру тучи мух. Мама не отпускала его душу; своими чувствами она намертво привязала его к телу».

«Разве это любовь! — воскликнул я. — Так не бывает!»

«Любовь бывает разной. Ты человек оттуда, — она сделала многозначительный жест рукой. — Из большого мира. Ты лучше объяснишь мне, как бывает. Я просто говорю то, что знаю и что видела своими глазами».

Я надолго задумался. Хотелось отыскать одно-единственное веское слово, которое заставит Марию думать в унисон со мной, но такого слова, кажется, просто не могло существовать. Потом мне вспомнилась Акация, и я не смог сдержать улыбки.

«А знаешь, мне всё это знакомо. В некоторых случаях весь накопленный человечеством опыт можно просто выбросить на помойку, — я соединил руки у груди жестом, долженствующим обозначать то, что не так просто передать словами. — День, когда появилась эта малышка… был переломным для всей моей жизни. Наверное, именно тогда я понял, что ширма, отделяющая безумное от повседневного, сродни паутины, затянувшей дверной проём. Ты почувствуешь её как нечто неприятное и едва осязаемое, но и только».

Она слушала, обняв руками колени. Потом, отбросив прядь волос, нимало не потускневших за прошедшие годы, сказала:

«Наша мама всегда знала что делать. Только она одна могла разговаривать с папой, когда он заболел. Она уговорила его остаться, и он не смел ей отказать. Не думаю, что он этого хотел. Возможно, он хотел, чтобы мы ушли и оставили его в покое. Он хотел отправиться в путешествие, но это не так просто, когда тебя держат за руки и за ноги. Поэтому ему пришлось согласиться».

«Согласиться на что?»

«Мама читала нам перед сном писание. Это единственное, что она нам читала. Она говорила, что папа безгрешен, что он, как Иисус, непременно воскреснет, и тогда силой своей любви, силой их совокупной любви нам удастся победить всё зло там, снаружи. Мы наконец выйдем из четырёх стен, как телёнок из коровы, и это будет прекрасный новый мир».

Я издал горлом низкий, тревожный звук. Как-то само собой получилось. Она не обратила внимания. Продолжая говорить, Мария бездумно выковыривала у себя из-под ногтей грязь.

«Его тело становилось хуже день ото дня. Во рту завелись жуки. Тогда мама оставила попытки его поднять и сказала, что он родится заново, от безгрешной женщины, которой, конечно, будет одна из дочерей. Она проводила разные ритуалы, молилась по девять часов в день, не спала и всё просила Господа о снисхождении… хотя просыпаясь, я неизменно слышала, что она разговаривала с отцом. Она просила папу о снисхождении к себе самому, понимаешь? Однажды она отвела меня в сторону и сказала, что я должна готовиться. Что именно я стану той, кто поможет ему родиться заново. „Ты же хочешь спасти папу?“ — так она говорила. И я хотела. Всем сердцем хотела, чтобы у неё и у папы всё было хорошо… но, оказавшись здесь в следующий раз, я просто не смогла себя заставить вернуться. Несмотря на то, что любила их до смерти. Там, на той стороне, осталась единственная моя семья. Прошло время, прежде чем я поняла, что мне уже не к кому возвращаться».

Влага в глазах Марии напоминала застывшую смолу. Воспоминания погрузили её в транс.

«Они всё ещё здесь, — тихо сказал я. — Анна просила у тебя прощения. И если ты хочешь с ней поговорить…»

«Всё это больше не имеет смысла, — рот Марии казался маленьким и беспомощным. — Это уже не моя милая сестрёнка. Даже не её душа. Бестелесная сущность, отпечаток того ужаса, что она пережила когда-то».

«Значит, я всё это время болтал с призраками. А как же твой отец?»

Я хотел спросить: «А как же Акация?», но не посмел. Мысль, что я прикипел душой не к настоящему, живому младенцу, а к куску шевелящейся плоти, который бросила мне, как голодному псу, квартира, просто не помещалась в моей голове.

«И он тоже. Каким бы он перед тобой не предстал — это не более чем круги на воде. Папа всегда был трусоват. Он был рад покинуть нас вновь, сразу как это стало возможно».

«Прости», — я не знал что делать, чтобы её успокоить. Эта история совершенно выбила меня из колеи.

«Пустяки, — она вдруг посмотрела прямо мне в глаза. — Я рада, что больше не одна».

«Сколько лет ты здесь?»

«Сколько?.. Не скажу точно. Иногда кажется, что прошло лишь несколько часов и что я всё ещё гуляю в излучине реки, по блестящему под луной лугу, собираю цветы. Поднимаю руку и нахожу один из тех цветков у себя в волосах: совершенно уверена, что это один и тот же цветок, он только сжался в кулак, словно старался сохранить влагу, но всё так же благоухал. Как будто само время заблудилось и теперь храпит под каким-нибудь пнём. А может, и вовсе утонуло. Знаешь, я иногда вижу здесь утопленников. В хороший яркий полдень или напротив, глубокой ночью, когда болотные огоньки собираются потанцевать над водой, на дне можно разглядеть тела. Не знаю, кто они и откуда, но меня не покидает ощущение, что все они мне знакомы».

Я не нашёлся, что сказать.

* * *

Мы надолго замолчали. Дождь начал накрапывать снова, потом вдруг прекратился. Тучи разошлись, обнажив зев луны.

«Значит, ты теперь причастен к чуду отцовства?» — спросила она.

Вспоминая, когда я успел рассказать ей об Акации, я пожал плечами.

«Это странная история. Мне трудно будет сказать, с чего всё началось. Уж точно не с раковины в ванной комнате, которая вздумала произвести потомство… Словом, я теперь ращу малышку. Пытаюсь. Она недоношена и кроме того с врожденными уродствами».

«Но ты её не бросаешь».

Это был не вопрос. Утверждение. Я вновь пожал плечами.

«Сначала я был готов на всё что угодно, лишь бы не иметь с ней дело, но теперь… ни за что на свете».

Я хотел согреть своё сердце, отвечая на вопросы об Акации, но Мария, кажется, пропустила последние мои слова мимо ушей.

«Мне иногда кажется, что все, что с нами происходит, можно предугадать заранее, — сказала она. — Именно так. Любая встряска, любое самое сильное землетрясение начинается с лёгкой дрожи. Если сумеешь её почувствовать, а ты почувствуешь, если откроешь свою душу достаточно, разве не шанс это изменить свою жизнь? Сделать её такой, какой хотел?»

Подумав, я признался:

«Если бы даже я знал всё заранее, всё равно бы оказался здесь. Такова жизнь. Сложная, и иногда тянет всё бросить — это как избавиться от тяжёлой, неудобной обуви, — но как далеко ты сможешь уйти босиком?»

«Да, — сказала она. — Папа попробовал. Его заставили вернуться в этот мир. Моя мама… она не верила в то, что босиком можно пройти даже шагу. И что же теперь? Она превратила свою обувь в кандалы».

Поймав мой непонимающий взгляд, она хмыкнула.

«Смешное слово — босиком! Думаю, мы встретились не случайно. Ошибки бывают у людей, у вселенной ошибок не бывает — смешно звучит, правда? Кажется, это говорил отец, только не знаю когда. Возможно, перед смертью. Должны же у меня остаться хоть какие-то о нём воспоминания?».

«Я иногда чувствую лёгкую дрожь», — сказал я.

Женщина сказала без тени сомнения:

«Дрожь была раньше, мой мальчик. Может, в молодости. В юности. Вспомни о днях, которые для тебя до сих пор имеют какое-то значение. Сейчас это землетрясение. С неба падают звёзды и куски скалы. Поэтому береги голову».

На всякий случай я её ощупал. Честно говоря, я чувствовал себя так, будто её давно уже размозжило булыжником происходящих вокруг событий.

«Однажды я пообещал себе, что никогда не буду отцом ребёнку. Однажды я пообещал, что никогда не испорчу никому жизнь, что всегда буду один. Однажды я обещал, что всю жизнь буду послушным. Да много чего происходило. Недавно я видел своих родителей. Это землетрясение, о котором ты говоришь?»

«Нет сомнений, — сказала Мария. — Я всё ещё не могу поверить, что ты не часть этого кошмара. Но послушай, я провела здесь достаточно времени и узнала бы, будь ты из тех, других. Моих друзей, которые прячутся в звериных следах и под кустом белладонны. Я бы смогла бы сдуть тебя, как клочок тумана».

«Мама, — задумчиво произнёс я. — Папа. Я думал, что они будут просить у меня прощения, но они ведут себя точно так же как при жизни. Такие же кошмарные люди — хуже найти просто невозможно».

«Может, есть что-то, что ты хочешь им доказать?»

Я ответил, не задумываясь:

«То, что я другой. Я не их племени».

Замолчал, думая в каком направлении развивать мысль. Мария чертила в грязи прутиком линии. Я продолжил, на этот раз тщательно подбирая слова:

«У меня теперь есть Акация. Пускай они увидят, как я её люблю. Мать как-то без стеснения сказала, что выбросила бы меня в мусорный бак, если б нашла у меня хоть один, самый маленький физический изъян. „Я тогда курила, как паровоз, — так она говорила. — Всякое могло случиться“. О куске заплесневевшего сыра и то можно сказать с большим уважением! Но Акация — моя Акация — прекрасна, несмотря ни на что».

Я посмотрел на свою собеседницу.

«Мне пора к ней возвращаться. Прошло уже много времени. Спасибо тебе за разговор, и… и за этот дождь тоже».

«У меня есть одна просьба, — сказала Мария и впервые прикоснулась к моему запястью. Пальцы её были холодными и твёрдыми, будто она некоторое время держала их в потоках ледяного ручья. — Хочу её увидеть. Твою Акацию».

«Но ты не хочешь идти со мной», — я был уверен, что угадал.

«Никогда в жизни. Туда я больше не вернусь».

Я покачал головой.

«Тогда это будет непросто. Твоя сестра напугала меня до чёртиков. Более того — она меня чуть не убила. Я не буду подвергать Акацию такому риску».

«Оля всегда была послушной девочкой, — в голосе женщины слышались сентиментальные нотки, почти что теплота. — Она будет неусыпно следить за порогом, при необходимости даже спать поперёк двери, но ни за что не перешагнёт его… так же как не уйдёт от него далее чем на несколько метров. Но есть что-то, чего ты не знаешь. Я не уверена на все сто, но думаю что ключи и от этих дверей под самым твоим носом. Просто попробуй взять Акацию с собой. Посмотри, что будет».

«Ты не видела, во что превратилась твоя сестра», — сказал я. Потом, видя, что Мария вполне серьёзна, с надеждой спросил: «Может, есть какое-то волшебное слово? Что-то вроде „сезам, откройся“?»

«Малышка, похоже, прекрасный ребёнок, и пребывание в этой квартире не идёт ей на пользу. Ты всегда можешь отступить, если что-то пойдёт не так».

«Что ж, попробую», — пообещал я.

«Я буду ждать», — сказала Мария, как мне показалось, с несколько более сильным чувством, чем обычно.

* * *

Скоро я был там, откуда начал.

Я издалека увидел коричневую, тёмную от дождя крышу. Это помещение ничем не отличалось от заброшенного сарая или, быть может, бани. Лампочка, похоже, погасла, и единственное окно хранило в себе сочную мякоть ночной темноты. Стёкол не было. Я старался разглядеть там неуклюжий силуэт с башней вместо головы, вытягивал шею, но всё без толку.

Чтобы открыть дверь, потребовалось усилие. Внутри пусто и темно. Луч лунного света выхватил силуэты поставленных на попа кроватей… и больше ничего. Я испугался, что моя льдина, оторвавшись от ледника, теперь дрейфует прочь. И о том чтобы перешагнуть обратно не может быть и речи. Но быстро успокоился, вдохнув влажного воздуха и вспомнив, что не далее как сегодня утром всё это казалось безумием, сродни путешествию Алисы сквозь кроличью нору. Теперь же я знал — всё возможно.

Ольги действительно нигде не видно. Я прокрался в образованный кроватями квадрат без одной стороны, сел там, скрестив ноги. В полутьме виднелись блеклые рисунки — комната с окном в укромный, поросший соснами дворик со сломанными качелями казалась чьей-то несбыточной мечтой о далёком детстве.

Закрыл глаза.

Открыл, услышав плач Акации. Я дома, крошка, не нужно бояться!

За окном всё ещё проплывали руины древнего города — боже, какой же он высоты? Вонь за время моего отсутствия никуда не делась, даже стала сильнее. Мебель и груды хлама похожи на людей, которые замерли в самых неудобных позах при моём появлении. Боже, как я мог оставить здесь девочку?

Для себя я решил, что сборы не займут много времени.

Едва придя в себя, я увидел Ольгу. Она сидела, привалившись к стене, и длинные ноги, будто бы завязанные в узел в месте, где должны быть колени, вызывали ощущение чего-то рудиментарного, ненужного. Камзол похож на мясную тушу, подвешенную к потолку, а башня — на огромный пчелиный улей. Там светились огоньки — несколько лилипутов несли дозор. Все они повернули головы в мою сторону.

Когда я непроизвольно хрустнул суставами, фигура у стены ожила. Неловко покачиваясь, подтянула к себе ноги, но прежде чем успела встать, я уже ретировался из комнаты. На старшую сестрёнку по-прежнему можно положиться. До конца времён на страже, до конца времён верна, пусть даже знает, что это не правильно… великая мать была бы довольна.

В коридоре какая-то живность неспешно уползала из-под ног и пряталась в груде посудных черепков и старых телефонных справочников. Ветер шевелил страницы, на каждой я подмечал размашистый, нервный почерк матери, Таисии Петровны, который оплетал эту груду бумаг, словно шелковыми нитями. В комнате, стоило мне войти, стены и предметы мебели бросились друг к другу в объятья. Граммофон заглядывал своим раструбом прямо мне в лицо и походил на рака-отшельника. Я… всё, что я хочу сейчас, это подхватить под мышку мою маленькую девочку и бежать, бежать, бежать отсюда, к Марии и её загадочным придуманным друзьям, которых я так ни разу и не увидел. По крайней мере, с ней можно поговорить о простых человеческих вещах…

Блог на livejournal. com. Последняя запись. 27 мая, 03:17. Когда я вернусь, всё будет по-другому.

…Меня не было, кажется, шесть или семь часов.

Я отнёс малышку покушать, немного с ней поболтал, глядя, как раздувается и опадает её живот. Относиться к крохотному существу как к человеку или же как к набору недозрелых органов, лишь номинально связанных между собой — личный выбор каждого. Уверен, почти все, кого я встречал здесь за последние годы — мамаши-хохотушки с колясками, душевные бабушки, работящие отцы с остановившимся взглядом, которые непонятно чем занимаются в таком маленьком городке, водители автобусов, что милостиво открывали двери по взмаху руки, чтобы подобрать опоздавшего пассажира или даже подождать пару минут завсегдатая утреннего маршрута, просто бродяги или ворчливые выпивохи за стойками возле открытых баров, — я буквально видел, как их корёжит от одного вида моей малышки. «Эмбрион, — сказали бы они. — Зародыш. Почему он ещё дышит? Всё равно он не выживет. Так стоит ли продлевать мучения?» Может, кто-то из сердобольных и прошептал бы — «бедняжка», но я уже заранее ненавидел это слово. «Она моя дочь!» — готов был орать я, забыв, что это не так.

Да и дело не в этом.

Дело в том, что она — одна из немногих живых душ в этих четырёх стенах, душ, с которыми я мог ощутить и даже увидеть пульсирующую серебристую ниточку родства. Тело ей досталось — всё равно, что скомканная бумажка, но это ничего не значит. Я готов заявить во всеуслышание всем своим призракам: она будет такой, какой мы дадим ей себя почувствовать. Я буду стараться, чтобы этот напиток получился без горького осадка — того, который присутствовал в моём детстве, даже несмотря на отсутствие внешних изъянов.

Перестав наконец терзать клавиатуру, разминая одеревеневшие запястья, я подумал с грустью: «Если мне, конечно, представится шанс сделать её такой. Если всё ещё не окончательно испорчено». Потому что, пронося малышку мимо комнаты девочек, я напрочь забыл о старшей сестре. Меня буквально втянуло в дверной проём. Не успел я вздохнуть, как стоял перед Ольгой, держа перед собой, словно щенка, человеческий эмбрион. Я хотел закрыть собой Акацию, спасти её хотя бы так, повернувшись спиной к верной смерти. Я видел в отражении в стекле шкафа свои глаза, похожие на глаза бешеной лошади.

У обитателей базальтового муравейника были копья и камни, и крошечные ножи, похожие на коготки котёнка, но, выскакивая наружу, они тут же роняли своё оружие и начинали кулаками расчищать себе путь, чтобы поскорее убраться прочь. Возникла давка.

Опустив взгляд, я стал смотреть на босые ноги Ольги, и свои, не менее босые и даже больше похожие на куски серого пластилина. Прямо сейчас я ничего ими не ощущал, а пытаясь пошевелить хотя бы пальцем, получал отдалённые, гулкие вспышки боли — поэтому упустил момент, когда на балконах башни не осталось никого, кроме нескольких дезориентированных бедолаг, которым слишком сильно заехали по голове.

Тогда руки Ольги пришли в движение и впервые с начала нашего (недоброго) знакомства выстроились в совершенно человеческом жесте, жесте отрицания. Розовые, дрожащие ладони умоляли: «Уйди, пожалуйста, уйди, я боюсь тебя больше всего на свете», и, наблюдая неуклюжесть движений девочки-подростка, я вдруг понял, что Ольга вовсе не умерла, не сгнила в телесной оболочке, словно забытое на солнце яйцо. Она потерялась — так же, как её сёстры. Блуждала по своему собственному лабиринту, надеясь найти выход, но натыкалась только на двери, ведущие в собственное прошлое.

«Это Акация, — сказал я не своим голосом. Перед глазами проплывало всё, что говорила мне Мария, кто-то словно быстро-быстро чертил это на песке между набегающими волнами. — Твоя мать».

Откуда-то из недр башни раздался крик — низкий, дрожащий, будто порванная струна, предсмертный хрип которой кто-то очень ловкий поймал в деревянную шкатулку. Оля попятилась, всё так же держа перед собой руки и переставляя ноги как паук, споткнулась о кровать, перевернула пару стульев.

«Я ничего плохого не сделала! — слышалось мне, хотя я и не отвечу под присягой, что эти слова не возникли в моём мозгу сами собой, навеянные сложившейся мозаикой. — Мама, не трогай! Мама, не бей! Мама, я была хорошей девочкой».

Мария была права. Перешагнуть порог во второй раз с Акацией на руках не составит труда.

«Твоя мама ни за что не станет такой, как была», — сообщил я несчастному существу, скрючившемуся в углу и сразу как будто уменьшавшемуся в размерах. Часть одной из башен откололась и с грохотом рухнула вниз, обнажив блестящее нутро. Осколки оставили на белой коже Ольги длинные кровоточащие царапины, изорвали одежду.

Пятясь, я вышел из комнаты, и пока Акация ела, добрый десяток минут обсасывал подозрения, стихийно возникающие в моей голове. Не хочет ли Мария совершить расправу? Но нет… пожалуй, нет. Считайте это ПРОЯВЛЕНИЕМ ИНТУИЦИИ. Душа младшей сестры таит куда меньше обид, чем могла бы. Мария — настоящее сокровище, чистое, понимающее сердце, которое не смогла запятнать вся грязь, что на него вылилась, и я рад, что мне представился шанс с ней познакомиться.

Я верю, что вместе мы найдём выход.

Поэтому прямо сейчас я исчезну из этого прогнившего насквозь места. Скорее всего, не навсегда. Бежать по разламывающемуся под ногами льду к центру озера — плохая идея. Всегда лучше держать направление к берегу, даже если там всё выглядит куда хуже. Постараюсь вернуть Марию, хоть на несколько минут, надо заставить её поболтать с сёстрами. Покажу ей глотку на кухне. Мы обязательно что-нибудь придумаем: она умная девочка, да и я ещё не окончательно сошёл с ума.

Поэтому до встречи, мои несуществующие читатели. Чувствую себя так, словно перешёл горный хребет. Ноги ломит, в животе пусто, голова раскалывается от избытка кислорода, но теперь дорога пойдёт под уклон. И я уж постараюсь не сорваться, обещаю вам.

Мы обещаем.

Глава 20

Нажать на спусковой крючок

1.

Вскоре после того как первый раз увидела гигантский зев, Алёна Хорь поняла что значит «стоять на пороге». Оказавшись в квартире Валентина, она действительно нашла лазейку в специальные, подготовленные кем-то заранее сны, словно слайды, заправленные в старый проектор, и, включив их единоразово, умела теперь самостоятельно запускать громоздкую машину.

Стоило лишь закрыть глаза и погрузиться в лёгкую дрёму, как из тьмы проступали своды пещеры. Слева журчал ручей, и Алёна шла вдоль него, спрашивая себя: «Почему я одна? Куда подевался Юра? Это он ждёт меня там, у выхода?» А потом скользила на влажных листьях и видела перед собой, близко-близко, тёмную воду с плывущими у самого дна телами. Именно в этот момент приходило понимание о нереальности происходящего. Девушка выдёргивала себя из сна, содрогаясь от омерзения и страха. В какой-то момент она поняла, что находится гораздо ближе к гигантскому рту, чем раньше. Водопад грохотал совсем близко, так, что стоит отдаться на волю потока хотя бы на секунду… страшно даже думать, что тогда будет.

«Стоять на пороге» было очень дельным советом. Всего-то делов, что удерживать себя во сне, в то же время сознавая, что спишь.

Каждый раз, просыпаясь, Алёна сверлила тёмными глазами потолок. Ничего не выходило. Она упорно не желала вспоминать, что спит. Даже решившись пойти на риск — попробовать, осознав себя в момент падения, когда это было проще всего сделать, остаться во сне и на твёрдой поверхности одновременно, уцепившись за плющ или за край уступа, — она ничего не добилась. Страх вновь погрузиться в воду вышвыривал её в реальный мир и накрывал сверху крышкой — исцарапанным, грязным потолком.

Занятая этой головоломкой, она не вполне осознавала, что делает и говорит, когда появлялся супруг. Он отошёл на второй план, оставаясь частью прежней жизни, ненужной, как трамвайный билетик в кармане пальто. Проявляя эмоции, которые он от неё определённо ждал, девушка ставила на проигрыш старую плёнку, подсознательно изумляясь, как такой умный человек как Юра до сих пор не раскусил этот фокус, не выбросил кассету и силком не вернул её в реальный мир. «Валентин», «убийства», «Зелёный ключ»… слова и фразы вращались вокруг семенами одуванчика, не неся в себе практически никакого смысла. Она не замечала полёта ложки, в которой плескалась жидкая молочная каша, не чувствовала, как горячее нечто скользит по пищеводу, не просила воды, но пила с неосознанной жадностью, восполняя потерю влаги. Один раз, вынырнув из своего видения, Алёна с изумлением осознала, что находится в вертикальном положении, поддерживаемая чьей-то тонкой, но твёрдой рукой, и только задним числом вспомнила, что только что была в туалете.

Всё это было странно, но в действительности значило очень мало по сравнению с загадкой, над которой билась Алёна. Эта загадка грозила рано или поздно обратить её в пепел.

Зная Юру, который верил, что против любого недуга непременно найдётся своя таблетка, она бы никогда не стала брать из его рук какое-либо лекарство. Не в этой ситуации. Но порошок был мельче, чем могло зафиксировать воспалённое сознание, а жжение в желудке, в тот момент когда феназепам, всасываясь в слизистую, садился на скорый кровяной экспресс и мчался прямиком в мозг, не вызвало у неё никаких подозрений. Следующая остановка — ЦНС!

И вот, спустя час и пятнадцать минут после начала действия лекарства, Алёна снова здесь. Бредёт по скользким камням, беспечно балансируя на краю потока. Вглядывается в искорку света — определённо, дневного. И определённо погода там лучше, чем под веками у спящей тайги. На этот раз человеческого силуэта там нет. Может, пошёл навстречу? Или незнакомцу (кем бы он ни был) надоело просиживать штаны в ожидании непонятно чего… должны же быть у нормального человека ясным солнечным днём другие дела?

Как бы то ни было, Алёна не расстроилась. Она продолжала идти вперёд, сбивая с больших влажных листьев воду. Изумрудно-зелёная лягушка, прыгнув, приземлилась на её босую ногу. Удивительно! Пещера в этот раз более реальна… чем когда? Она здесь не впервые?

Согнав с шеи комара, Алёна огляделась, мучимая не вполне оформившимися подозрениями, и вдруг потеряла равновесие. Камни посыпались из-под ног, поток забурлил. Поздно за что-то хвататься — она уже летит вниз. Страшный сон, страшный сон, пошёл вон, — говорила мама, когда маленькой Алёнке снились удивительно яркие кошмары. Но сон не шёл вон. Ледяная вода пробирала до самых костей. Труп, коснувшийся её пальцами ноги, оставил после себя ощущение чего-то склизкого и пахнущего чесноком.

Алёна барахталась и гребла до тех пор, пока снова не смогла дышать. Она пыталась представить себе жёсткую постель в башне, прямо как у Рапунцели, но не могла.

Сон был слишком глубок. Он стал клеткой — такой, в которой она, домашняя певчая птичка, всегда мечтала поселиться. Только вот она хотела открытую дверцу…

Отрыв через три, два, один…

Тучи брызг, бессмысленно крутящиеся в воздухе мёртвые тела, и она, пусть сердце и бьётся, летит вместе с ними, вращаясь не менее бессмысленно и чувствуя, как волосы набиваются в рот, мешая кричать.

2.

— Эй, малыш! — Копатель загородил собой дверь. — Что-то потерял?

— Моя жена, — задыхаясь, сказал Юра. Он обхватил руками колени и резко, глухо кашлял. — Она…

— О, никаких причин для волнений, — мужчина взъерошил себе волосы, став ещё более похожим на киногероя восьмидесятых. — Великая глотка забирает её к себе. Поднимает на лифте на последний этаж, сечешь? А ты… ты проворонил свой шанс.

Не имея под рукой никакого оружия, Юра просто толкнул культиста коленом в живот. Тот крякнул, ударившись затылком о дверной косяк, вульгарно-добродушная маска сменилась звериным оскалом.

— Ты не выйдешь из этого здания! — крикнул он в спину бегущему по коридору учителю. — Ты не верен глотке. Один из наших братьев исчез, и я знаю: кое-кто может быть за это в ответе. У нас нет доказательств, но мы не суд присяжных. Слышишь? Ты потерял всякое доверие, когда спутался с уродцем.

Дом будто перекосило на одну сторону. Все его обитатели толпились у окон, выходящих на озеро. Восхищённо шушукались, словно дети, причмокивали, показывали пальцами, оставляя на стёклах жирные следы. Глядя на их затылки, Юра почувствовал, как сердце пропустило удар. Он бросился вверх по лестнице, где возле окон тоже были люди. Их челюсти безвольно отвисли, на подбородки стекала слюна.

Дверь в комнату Алёны была приоткрыта. Ворвавшись, Хорь увидел пустую кровать и смятое одеяло. Несколько волос на подушке и пятно пота на матрасе. Кроссовки валялись у задней ножки, шнурки бессмысленно струились в разные стороны, намереваясь связаться друг с другом, обогнув земной шар. Одежда сложена на стуле.

Он вернулся в тесный пятачок перед лестницей, развернул к себе первого попавшегося культиста и встряхнул его, заставив круглые очки свалиться с носа. Лысина его сияла, а багровые пятна возле рта, похожие на следы укуса каких-то тропических насекомых, вызывали странное сосущее чувство под ложечкой. Непривычно дорогой старомодный пиджак болтался на щуплом теле как на вешалке.

— Куда вы её дели? — спросил Юра.

— Это нисхождение! — с восторгом сказал человечек. Неопрятные усы над верхней губой топорщились, словно паучьи лапки. — Я консультировал эту женщину и был уверен, что рано или поздно она провалится в глотку, но не думал, что это случится как в старых легендах, через внетелесное перемещение!

Юра оттолкнул верещащего человечка и бросился к окну. Белая краска подоконника крошилась под его ладонями. На улице, на мостках тоже были люди, в небывалом возбуждении они показывали вверх, словно дети, увидавшие красивую стрекозу. Снег больше не падал, он валил стеной, растворяясь в воде. Примерно в десяти метрах над землёй был участок, где снежные хлопья теряли понятие верха и низа, кружились по спирали, обтекая прозрачную фигуру. Коричневые волосы свисали вниз, открывая мочки ушей и белый, чистый лоб.

Рывком Юра распахнул окно, поперхнулся холодным воздухом и выкрикнул имя. Никто не обернулся. Алёна, сложив руки вдоль тела, будто по-прежнему лежала на чём-то твёрдом, плыла прочь от дома. Вот она уже над водой, вот плещутся, как на ветру, полы халата, хотя это только видимость и движение воздуха не имеет над ними никакой власти. Вот по голым икрам пробегает судорога — Юра не знал, как он смог разглядеть это с такого расстояния.

Неведомое течение, которое, быть может, движет звёзды по небосводу и ворочает небесными светилами, влекло её в сторону голубого пятна.

Он сам не заметил, как оказался внизу. Отрезок «лестница-коридор-гостиная-терраса» смазался в два судорожных вдоха. Подошвы ботинок скользили по покрытой снегом земле. Сосны оглушительно трещали. Перед ним не торопились расступаться, восторженные, поднятые вверх лица были острее и выразительнее, чем лезвие топора. Юра бежал, и планета под ногами была как резиновый мячик. Гремящий дощатый настил, раскачивающиеся лодки, которым давно бы уже не помешал ремонт, снег за воротником, клочок газеты, что прилип к мыску ботинка, прыжок в ледяную воду, сразу глубоко: берега почти отвесно уходят вниз. Грести, грести… не потерять очки…

Подняв голову, Юра обнаружил себя всего в двадцати метрах от берега. Алёна гораздо дальше, она исчезала из его жизни стремительно, как мираж. Женская фигурка мерцала, словно блик на борту взлетающего самолёта. Спустя десять секунд она была уже едва различима в пурге.

Он проплыл ещё несколько метров, не опуская головы. Голубое пятно выглядело так, будто кто-то там, под водой, вскрыл себе вены. Оно словно… дышало. Лёгкая рябь на поверхности озера похожа на жабры. Полудохлая рыбина плавала на боку и била хвостом. Внезапно снег перестал идти и на другой стороне водоёма стали видны крыши, одна из которых принадлежала семье Вити. Над городом поднимался сизый дым.

Юра хотел ещё раз позвать жену, но горло перехватило. Холод набросился на него голодным зверем, шершавым, как у кошки, языком слизав все мышцы. Хорь обхватил себя за плечи и погрузился в воду по самый подбородок, каким-то образом ещё держась на поверхности. Он чувствовал, что сейчас ни в коем случае не должен отрывать от неё взгляда. Не должен моргать, даже если моментально замерзающая на морозе плёнка воды скуёт его глаза. Что-то страшное происходило, и он должен видеть всё до самого конца, чтобы знать, как это исправить — если здесь вообще можно хоть что-то изменить.

Движение прекратилось. Алёна замерла на несколько секунд. В какой-то момент Юра ясно видел очертания её подбородка, хотя на таком расстоянии это невозможно, будь ты даже индейцем по прозвищу «Соколиный глаз». А потом рухнула вниз (одновременно с этим Хорь глотнул воды) и пропала, не долетев до воды. Рябь на озере усилилась, словно искорки заплясали где-то в его глубине, но Юра туда не смотрел. В том месте, где в последний раз была Алёна — буквально в метре от воды, — воздух казался нарисованным акварелью. Он был абсолютно неподвижен, и эта неподвижность породила волну, которая захлестнула разум мужчины смесью горя и облегчения.

«Её украли — подумал он, не слишком-то осознавая, откуда взялись эти мысли. — Её украли прямо из-под носа у Изначального».

И у меня.

3.

Алёна не знала, как умудрилась не разбиться о камни. Чёрные, блестящие сталактиты, похожие на фонтаны застывших чернил, подались в стороны в тот момент, когда она начала падение, на лету прощаясь с жизнью.

Бесшумно погружаясь в небольшую заводь, точно под скалой, она видела, как падающие мёртвые тела поднимали целые тучи брызг. Окунувшись, Алёна достала ногами до чего-то скользкого (до трупа?), пыталась удержаться, но поток подхватил её и поволок дальше. Грудь сдавило от нехватки воздуха, в лёгких, словно в крошечных лампадках, зажгли по свечке.

Алёна оттолкнулась от чего-то, что могло оказаться только ещё одним трупом, погрузила голову во внешний мир. Она ужасно не хотела попадаться на глаза чёрным фигурам с баграми, но здесь был кислород, так что выбирать не приходилось.

Ненастоящий кислород в ненастоящей действительности! Несмотря на горькую ироничность мыслей, Алёна слышала, как трещат рёбра. Снаружи, кажется, вовсе не осталось звуков, все они были внутри: трепыхание сердца в сетке раздувающихся артерий, колючее ощущение в желудке, будто белый порошок, который она проглотила, находясь в башне, в номере 201 (да, теперь девушка вспомнила это), обернулся кристаллами соли. Организм бился в истерике, не желая признавать иллюзорность происходящего.

Она представила, как гигантский рот изогнётся в улыбке, когда скрытые во тьме глаза увидят, что среди тонн дохлятины в сети попалась одна-единственная живая рыбка. Как задрожат от волнения белесые, как мякоть червивого гриба, дёсны, как будет метаться там, в гигантской влажной полости, язык. Он непременно захочет почувствовать, как она барахтается, как глотательная мышца раздробит её кости и выдавит через рот внутренности. Зажмурившись, сделала последнюю попытку вернуться, но её будто связали по рукам и ногам, а потом запихали в авоську, как проказливого котёнка.

Открыв глаза, девушка, однако, не обнаружила ни рта, ни пчёлок, что таскали туда пищу. Сон оставался верен себе, играя по каким-то особенным правилам. Пещера изменилась. Раздалась ввысь и вширь так, что теперь смогла бы вместить в себя если не весь Кунгельв, то его половину точно. Стены, отвесно устремляющиеся к потолку, щеголяли хитрым узором; присмотревшись, Алёна поняла, что это не узор вовсе, а рукотворная крепость, галереи которой соединялись между собой вырубленными прямо в скале мостиками и уступами. Всё это ужасно древнее, — поняла она. Никто не живёт там сейчас, никто не жил и десятки тысяч лет назад. Чтобы посмотреть на последних его обитателей, нужно было погрузиться в пучину веков на миллион человеческих жизней.

Место рта заняло ничто. Ещё один обрыв, край которого был нарисован простым карандашом, и вода не низвергалась с него: она просто исчезала. Исчезали и трупы, и воздух, и само время, кажется, останавливалось там, неподвижной водной взвесью повиснув над пропастью. Алёна не видела ни дна, ни противоположной стены пещеры — только равномерное марево, густое, как головная боль.

Это была всё та же пасть, — поняла девушка, — только, так сказать, без грима. Алчущая, вечно голодная, не осознающая, что желудок, с которым она соединена, не наполнить и половиной земного шара, и всё равно продолжающая кусать, жевать и рвать на части. Настоящим артистам, мастерам своего дела, не нужны ни костюмы, ни гримёры, ни сценарий. Они таковы, каковы есть, и наблюдать за их жизнью — подлинное удовольствие. Девушка забилась, как жук, упавший на спину. Она не хотела смотреть. Всё, что она знает, что она видела вокруг — фальшь, но это не значит, что нужно прекратить играть роль, когда кто-то в твоём окружении снимает маску и являет всем желающим пустоту вместо лица.

Она знала только одно — ещё не пришло время. Она не хочет присоединиться к тем, кто покидает бал-маскарад, к белокожим жмуркам, похожим на тряпичные куклы.

Она хочет жить.

И эта мысль вдруг воплотилась во вполне осязаемую человеческую ладонь, которая поймала её запястье. Рывок, что последовал за этим, едва не выдрал руку из сустава, однако продвижение в бездну прекратилось. Алёна протянула другую руку и, схватив своего спасителя за локоть, принялась карабкаться наверх. Поток нёс песок и мелкие камни, которые запросто могли оказаться обломками костей; он завывал, словно успел прикипеть душой к трепыхающейся пташке. До моря пустоты, где, не прощаясь, исчезало всё сущее, было несколько метров.

Она почувствовала громкий треск, так близко, что он мог звучать только в голове, и предположила, что так звучит полотно сна. Что-то вмещалось в его тщательно выстроенный сюжет… вмешалось и заставило повернуть в другую сторону.

Алёна свалилась на колени, кашляя и чувствуя, как беспомощно болтается нижняя челюсть. Она принялась ощупывать лицо, будто желая удостовериться, что оно всё на месте (уши и нос совершенно потеряли чувствительность), а потом подняла глаза на своего спасителя. Было слишком темно, чтобы его разглядеть.

— Мы опасно близко, — раздался голос. — Пойдём, нельзя здесь оставаться.

Схватившись друг за друга, они побежали сквозь грохот водопада, по колено в какой-то растительности, которой поросло всё вокруг, ныряя из областей ледяного воздуха в области тёплого в местах, где в земле были видны трещины: казалось, ничего не стоит раскопать здесь земное ядро. Алёна ждала, что вот-вот проснётся, но чем дальше они убегали от ручья, тем сильнее она сомневалась, что это вообще когда-нибудь произойдёт.

Заросли густы и неподвижны, кое-где они доходили до подбородка. Девушка как раз размышляла, водятся ли здесь какие-нибудь звери (змеи, к примеру, вполне могли бы водиться), когда увидела стоящую к ним спиной человекоподобную фигуру ростом под три метра. В одной руке гигант сжимал насаженный на неровное древко трезубец, опираясь на него, как на посох. Адёна вытянула палец, не в силах выдавить из себя и звука, и спаситель скорректировал курс. Миг — и существо пропало, смешавшись с тенями, которые отбрасывали мясистые листья. Над головой пронеслась стая летучих мышей.

Когда беглецы достигли отвесной стены, Алёна увидела высеченные прямо в камне ступени примерно в полтора метра шириной, лишенные всяческого ограждения. Должно быть, они принадлежат к той же эпохе, что и строения, величественным миражом плывущие над головой. Обернувшись, она увидела ещё нескольких высоких существ. Двое или трое занимались телами, по-простецки волоча их по земле.

— Кто они? — спросила она.

Ответом было молчание. Провожатый сосредоточенно сопел. Они поднимались по ступеням всё выше, но страх высоты не спешил давать ей свои горькие пилюли. Занявшись самоанализом, Алёна поняла, далеко не всё в её организме функционирует как надо. Но она могла с этим смириться. Конечности не дрожали, а мокрая одежда не дарила ощущения холода, несмотря на то, что липла к телу.

Справа на белом теле скалы можно различить барельефы, иногда встречались дверные проёмы, некоторые заваленные, но мужчина их игнорировал, поднимаясь всё выше. Алёна видела его горбатую спину. Одежонка в нескольких местах висела клочьями, репьи на штанах похожи на болячки, безволосая макушка блестела.

Лестница оборвалась, уступив место обвитому лианами и выгнутому дугой мостику, соединяющему две противоположных стены пещеры. Пахло пылью, каждый шаг заставлял её ручейками ссыпаться под ноги и дальше, вниз, где танцевали рои насекомых. Снова откуда-то возник призрачный голубоватый свет. Дорога за мостом терялась в застывшем буро-зелёном ливне с крошечными жёлтыми цветами.

— Ползи по лианам, — пробормотала Алёна, хватаясь за лозу. Она была толщиной почти в два пальца, и не было никакого повода предполагать, что она не выдержит человеческий вес. Если их раздвинуть, видны выбитые в скале лица — человеческие, да не слишком. Близко посаженные глаза, странные изгибы. — Это ты передавал сообщения через Чипсу?

Провожатый на миг замер. Несмотря на то, что стало светлее, Алёна не видела его лица — только затылок и кончик носа. На ногах грязные джинсы, подвёрнутые до колен. Он не ответил, но Алёна почувствовала, что незнакомец изменил к ней своё отношение.

Первые с момента счастливого спасения слова он произнёс, когда пещерный свет угас, уступив место облачному полдню. Выход из пещеры, тот самый, к которому она раз за разом обращала лицо во снах, оказался идеальной формы аркой, долькой мандарина, окружённой белыми камнями и маскирующейся снаружи зарослями дикой розы. Цветы давно уже отцвели, но кое-где остались завядшие бутоны, похожие на сжатые кулачки.

— Ты прибыла сюда, чтобы сделать меня свободным?

Он оперировал голосом так, словно это была сложная машина с множеством рычагов. Алёна думала, что понимает, в чём дело. Отсутствие собеседников. В таких условиях начнёшь и на луну выть.

— Спасибо, что спас меня, — сказала она, не отрывая глаз от мужчины. Солнечные лучи прошивали насквозь не только его неказистое одеяние, но и кожу. Складки её светились изнутри, как фруктовое желе. Человека такой комплекции ожидаешь увидеть выходящим из «Бургер Кинга» — выразителен, как ходячая реклама. Или антиреклама… Не похоже, чтобы он голодал. На лице ни единого волоска, как у кальмара. И не только на лице, а и на всех видимых частях тела. Человек, стоящий перед ней, казался комом пластилина, из которого кто-то не слишком умелый попытался вылепить гуманоида. Он повернулся и опустился на корточки, позволив девушке разглядеть дыры на коленях, а в них поистине мальчишеские ссадины. Было видно, что он не испытывает ни малейшего смущения по поводу своего внешнего вида или запаха, который, к слову, не разил наповал, но был довольно заметен. Так пахнет, когда поднимаешь крышку бабушкиного сундука, заполненного, помимо тряпок, ещё и керамическими чайниками с остатками заварки, травяными сборами, мышиным помётом и шкурками мелких животных.

«Боже, — подумала Алёна, опустив глаза, чтобы скрыть растерянность, и изучая босые ноги мужчины, — да в нём же килограмм сто пятьдесят».

Лицо с широко посаженными глазами и приплюснутым носом было карикатурно-детским. Оттопыренные, несвежие губы, что мужчина то и дело складывал трубочкой, оставляли сосущее чувство под ложечкой. Взгляд, в котором светилось лихорадочное любопытство, или даже… что это похоже на… злость? Обиду? Презрение? Ненависть?

— Пустяк, — он махнул рукой, отгоняя пчелу, — пустяк. Рад, что больше не один. Если ты сможешь меня отсюда вытащить… да, нам надлежит познакомиться. Кто ты?

Лоб и крупные дряблые щёки хранили следы глубокой депрессии. На левой руке не хватало трёх пальцев, два оставшихся, указательный и средний, совершали непрерывные движения, как ножницы, перерезающие одну красную ленточку за другой.

Сегодня день удивительных открытий, — словно говорили они.

— Меня зовут Алёной. Я прочла твой блог, даже написала электронное письмо…

— Дневник! — лоб мужчины на миг разгладился. Он обнажил ряд удивительно плоских зубов — ни намёка на резцы, — и это моментально разрушило иллюзию, что перед ней обычный человек, пусть и попавший в тяжёлую ситуацию. — Он сработал? Правда? Ты читала его?

— Мы с мужем живём в Питере, — сказала Алёна. Улучила мгновение, чтобы привести себя в порядок. Это было лишним. Одежда почти полностью высохла. Волосы спутаны, и, потратив некоторое время, чтобы убедиться, что пятерня в этих условиях не становится расчёской, она оставила их в покое. — Примчались сюда только для того, чтобы удостовериться, насколько сумасшедшим и удивительным может быть наш мир. Юра был настроен скептически, но я… я верила с самого начала.

Глядя в коровьи глаза Валентина, Алёна закончила свою фразу без должного энтузиазма. Услышав за спиной щелчок, она с трудом подавила желание обернуться. Хрустнула веточка… или захлопнулась мышеловка, освободив её от необходимости думать, что это она здесь охотница за сыром. Она вдруг смогла взглянуть на свою зависимость от дневника Валентина со стороны, восхититься тончайшей вязи и прочности верёвки, что вела её всё это время, как скотину. Юра… ведь он во многом был прав!

— Мы приехали узнать, что случилось с тобой после того… после всего этого. Понимаешь, о чём я?

Бросила по сторонам ещё один взгляд. Чуть подальше начиналось болото. Голые пни торчали из земли, как резные скульптуры на советской детской площадке. Деревья кренились в разные стороны; Алёна видела тонкие, поеденные насекомыми и мелкими животными, стволы ив и ольху, с которой отслаивалась и опадала, как кожа с прокажённого, кора. В стороне белели останки построек, окружённые небольшими чёрными лужицами.

— Это ведь мир, который придумала для себя Мария? — спросила девушка. — Где она сама? Я очень хочу с ней увидеться. Ты так здорово о ней рассказывал… Всё, что она говорила… прямо берёт за душу.

— Марии здесь больше нет, — губы Валентина шевельнулись. Голос был настолько тихим, что Алёне пришлось наклониться вперёд. — Она была здесь, но теперь её нет.

Алёна почувствовала дуновение тревоги. Она заставила себя посмотреть ему в глаза. Не то чтобы она ожидала, что он отомкнётся, как сейф, вывалив разом все тайны, которые, похоже, скрывает, но…

— Но это же её мир. Мир, где вы встретились. Где же ей ещё быть?

— Послушай… А… э…

— Алёна.

— Воистину. Скажи, как мне отсюда выбраться? Как ты сюда попала? Шаг за шагом. Как только ты пойдёшь обратно, я смог бы последовать за тобой. Если ты читала дневник, то знаешь, через что я прошёл и как долго здесь нахожусь. Так что у меня нет никакого желания разводить бессмысленную… как это называется? Бессмысленную софистику.

— Да, — Алёна почувствовала укол вины, однако тревога не проходила. Облака неслись по небу со скоростью реактивных самолётов. Среди руин взвизгнул какой-то зверёк. — Конечно, ты прав. У меня был гид. Твоя старая подруга, Чипса, попугай.

— Чипса погибла. Она превратилась в чудовище.

— В нашем мире нет. Всё это время она преспокойно сидела в клетке, в вашей квартире. Старуха, что живёт по соседству, кормила её.

— Дальше, — бесстрастно сказал Валентин.

— Птица говорила, — Алёна подняла глаза и продекламировала несколько фраз. Потом она сказала: — Всё это имеет прямое отношение к твоему бедственному положению. Что делала я — так это старалась в точности следовать советам. «Стой на пороге» значило, что нужно находиться на пороге сна, не проваливаясь в него и не теряя ощущения себя самого — всё время быть посередине. Так я могла бы рано или поздно добраться до выхода из пещеры. Про реку, думаю, и без того всё ясно. Так что, — Алёна передёрнула плечами. — Я до сих пор сплю.

Рассказывая всё это, девушка вспомнила, как шла по коридору мимо календаря с лошадьми, мимо этажерки с обувью, не удосужившись вызвать для старой индианки скорую… «Это была не я, — сказала она себе. — Девочка, которую растили мои родители, ни за что бы так не поступила». Она могла припомнить ровное, спокойное дыхание, потрескивание свечей и струйку дыма, которая выплыла следом за ней через парадную. Только внимательный человек мог запомнить такие мелочи, а Алёна вовсе не считала себя внимательной. В детстве к ней легко приклеивался целый ворох эпитетов, обозначающих безалаберность. Было время, когда она даже ими гордилась.

— Моя птица умерла, — злобно сказал Валентин. — Она была мне единственным другом на протяжении долгих лет. Это, видно, какая-то фальшивая Чипса. Я не передавал через неё никаких посланий, просто потому, что не мог. Я здесь лишён всякой связи с тем, что снаружи.

— Тогда кто?

— Значит, ты заходила в мою квартиру? — мужчина игнорировал вопросы с завидным высокомерием.

— Конечно. Там всё как обычно… — Алёна подумала, что фраза «как обычно» плохо характеризует этого человека. Ведь чудачества, граничащие с психическими патологиями, проглядывали между строк так явно, что девушка удивлялась себе: как она могла не предавать этому значения? Впрочем, она всегда любила людей, у которых стрелка компаса в голове показывает на юг. — Думаю, это похоже на слоёный пирог. Когда-то была всего одна квартира, и ты жил в ней, пока что-то в мироздании не сломалось… и тогда слои разделились.

Алёна выдавила из себя улыбку.

— Но я не более чем диванный теоретик.

— Скажи, такие вещи могут существовать на самом деле? — Валентин схватил себя за горло и легонько сжал. Где-то далеко послышался грохот, будто сошла лавина; мужчина не обратил на него внимания. Подняв голову, Алёна увидела птиц. Они сидели на ветках как приклеенные. — Я допускал мысль, что становлюсь безумен, но ты… ты не принадлежишь к разряду существ, с которыми мне приходилось сталкиваться все эти месяцы… или годы? Какой сейчас год?

— Две тысячи пятнадцатый, — сказала Алёна, непроизвольно подавшись назад, увидев, как посерели губы Валентина. — Да, я пришла оттуда. Но извини, пожалуйста, я не знаю, как забрать тебя с собой. Это, наверное, даже не настоящее моё тело. Несмотря на то, что мы приехали сюда, чтобы отыскать тебя, здесь я по чистой случайности. Мне дали лекарство. Снотворное. Муж хотел, чтобы я хоть немного поспала, и таблетки стали чем-то вроде молотка, который вбил меня в твою реальность. Советы? Да, я следовала им, но всё на что меня хватало, это удерживать здесь сознание в течение десятка секунд и вновь и вновь повторять один и тот же урок: на этих влажных длинных листьях, оказывается, ноги скользят как по льду.

Девушка задумчиво посмотрела на свои кроссовки. В шнурках запуталась трава, а на мысках осел песок.

— Я провёл здесь последние несколько дней. Чувствовал, что что-то происходит. Фантазия Марии трещит и мнётся, как жестяная банка. Мне было страшно, но я думал: «Может, я, наконец, погибну? Может, всему этому безумию приходит конец?» Значит, всё это была ты и твой молоток.

— Прости.

— Я почуял, что там, в пещере, происходит что-то из ряда вон выходящее. Понадобилось время, чтобы набраться храбрости. Я успел вовремя.

— Но почему ты один? Где Мария? Где Акация? Что случилось с сёстрами? Я тряслась от страха, когда читала про них.

Валентин прижал ладони к лицу. Было видно, как он с силой массирует глаза. Что-то непропорциональное было в его пальцах, толстых, но подвижных, с крошечными пластинками ногтей. Культи на левой руке плохо зажили, а остаток мизинца ещё гноился. Там… Алёна моргнула, желая удостовериться, что зрение не обманывает её. Там копошились муравьи.

— Вот настырная. Что ж, если ты прочитала всё от начала до конца, я должен сделать ответный ход и кое в чём признаться. Большая часть этого дневника — правда. Я записывал события такими, какими они мне являлись. Возможно, у всех у них было двойное толкование, я не копал глубоко. Я просто пытался выжить или, вернее, приспособиться к новой реальности. Всё, кроме последних глав. Этот дневник стал чем-то вроде обломка корабля, мачты, за которую я цеплялся всё это время. Только он не дал мне пойти ко дну. Я подолгу представлял, как кто-то натыкается на него в сети. Как какое-то провидение не позволяет ему или ей посчитать всё это бредом сумасшедшего, закрыть и забыть, выбросить первые же строчки из головы. И я не хотел разжимать рук, несмотря на то, что меня относило дальше в сторону, прочь от берега и гаваней.

Из его глаз двумя серебристыми дорожками побежали слёзы. Алёна вздрогнула от неожиданности и обхватила себя руками. Её нутро оставалось сухим. Ни капли жалости к этому человеку. Он был слишком чужд. Словно дыра в стене, словно сломанная ступенька. Словно спрятавшийся в косметичке скорпион или расшатанный болт в детской карусели, под звонкий детский смех всё больше и больше показывающийся из своего гнезда.

— Когда Мария не захотела со мной общаться, моя последняя надежда выбраться отсюда обернулась бесполезными посудными черепками. Эгоистичная сука, она смотрела на меня так, будто я не человек, а большое насекомое! И я… просто не мог написать правду. Я часами просиживал перед компьютером, но не мог собственными руками разрушить всё, что выстраивал. В моём сердце всё ещё была жива идеальная встреча, такая, в которой две потерявшиеся души поймут друг друга, и именно ей я закончил дневник, решив после этого не писать больше ни слова, чтобы не превращать минутную слабость в константу. Прости за это. Как видишь, я держу данное себе слово. Хотя, писать было не о чем. Я не продвинулся ни на шаг.

— Не захотела общаться? Почему она так поступила? — Алёна ощутила, что и без того непонятный мир стал мозаикой, в которой неправильно установили несколько фрагментов.

— Почему?.. Кто знает. Я был ей неприятен, — он встал и, повернувшись на пятках, зашагал в сторону болот, оставляя в податливой почве глубокие следы. Вокруг полной его фигуры тут же заплясали комары. Нащупав ногами тропинку, Алёна поспешила следом, стараясь ловить каждое слово. — Пока ты не растворилась в воздухе, я кое-что хочу показать. Если хочешь знать правду, тогда слушай: Мария ушла сразу, как увидела меня. Она очень испугалась. Она выглядела ровно так, как я её описал, взрослая женщина, где-то глубоко внутри всё ещё остающаяся маленькой девочкой, которая спряталась от злой матери в выдуманном мирке.

— То, что она говорила…

— Было плодом моего воображения. Но ведь так всё должно было закончиться, верно? Красный подарок был попыткой поднять мертвеца, и именно на младшую дочь возлагались наибольшие надежды. На её чистоту. На отсутствие пороков. Сможешь сама провести параллели?

Он потёр подбородок, водя глазами по сторонам, сказал:

— Всё, что ты видишь, придумано ей, и, надо сказать, она неплохо поработала. Иллюзия всё ещё держится.

Валентин вдруг остановился и что есть силы топнул ногой. Из-под подошвы сапога разлетелись водяные брызги. Кусты шиповника выплюнули какого-то мелкого пушного зверька, который затерялся за поворотом тропы.

— Хочешь узнать, куда делась младшая сестра? И я хотел бы. Одно знаю точно — здесь её больше нет. Когда я увидел Марию, я сказал себе: «Боже как она прекрасна. Она буквально светится изнутри!» У неё была почти прозрачная, нежная кожа, и, кажется, такой же прозрачной была её душа. Сдаётся мне, она просто просочилась сквозь решётку, через которую по каким-то причинам я не могу проникнуть. В момент засыпания я иногда вижу мою темницу… вижу её, как рыболовную сеть. Ячейки этого бредня, — он соединил по два пальца на каждой руке, так, чтобы получился квадрат, — слишком большие, чтобы удержать такую, как она. Но в самый раз, чтобы удержать меня и остальных узников.

— И она ничего вам не сказала? Ни единого слова?

Мужчина обернулся, уставив на Алёну колючие, полные безумия глаза. Его голос приобрёл странные, щёлкающие нотки.

— Назвала меня горбатым человеком, — Валентин сложил на обширной груди руки в гневном жесте. — Так и сказала: «Горбатый человек нашёл меня!»

— Вряд ли ей было дело до ваших физических недостатков…

— Всё это к вопросу о душе. Её душа — душа мечтательного ребёнка, который не успел сделать в своей жизни ничего плохого. Моя же обросла кораллами и полипами. Она тяжела и громоздка, как старая мебель, как выброшенный на свалку кусок покорёженного железа, бывший когда-то автомобилем. Видишь ли, отважный мой спаситель, в дневнике я почти не касался одной важной вещи — моего прошлого. А прошлое и настоящее, как я здесь выяснил, всегда составляют единое целое. Наши поступки, хорошие или плохие, — груз, который мы вынуждены таскать за собой до конца жизни.

Разве это не очевидно? — спросила себя Алёна, глядя в неподвижные, холодные глаза мужчины, но потом поняла: для многих — нет. Люди думают, что, порвав со старыми знакомыми и начав новую жизнь где-нибудь в отдалённом уголке планеты, они обеспечили себе алиби против мук совести. Но не в том ли состоит главная защита человека от самого себя, что с собой порвать невозможно?..

4.

После исчезновения жены Юра до самого вечера просидел наверху, возле окна, выходящего на озеро. Он чувствовал затылком, как остывает постель, но, подходя и прикладываясь щекой к подушке, с каждым разом убеждался, что она и была холодной. Словно не живой человек там лежал, а ящерица. Отброшенным хвостом на полу валялось полотенце, которым Серенькая обтирала Алёне лоб.

Несколько раз он выходил на улицу, но снова возвращался на свой наблюдательный пост, на шатающийся разом во все стороны стул с выгнутой спинкой, и сидел дальше, ожидая непонятно чего. В голове гуляло эхо.

Его встречали и провожали улыбками и кивками. Живее служители великой глотки от этого не становились: так же, как предметы в лавке старьёвщика не становились более актуальными, когда хозяин украшал их мишурой к новому году.

Было заметно, что случившееся ощутимо на всех повлияло. «Нисхождение! Нисхождение!» — звучало отовсюду, и Юра думал, что каждый из этих жалких, вычерпанных до дна людей с большим энтузиазмом занял бы место его жены. Все они завидовали чёрной завистью, но вместе с тем не могли удержать в себе бумажные, безумные восторги, как дерево не может удержать трепет листьев.

— На моей памяти ни разу ещё не случалось нисхождения, — сказал один из них, остановив Юру на крыльце. — Наш хозяин очень хорошо прячет свои сны. Очень! То, что в них ещё может проникнуть простой смертный, значит очень многое.

Юра сдержался и не начал махать кулаками только потому, что понимал — радость эта преждевременна. Может, оттого, что находился ближе других в тот момент, когда Алёна исчезла, а может, кто-то или что-то оказало влияние на его зрение, превратив глаза обычного очкарика в высокоточный инструмент.

Алёна не погрузилась на дно, она растворилась в воздухе.

После безымянного культиста его окликнул Спенси. Уродец восседал на плечах великана Брадобрея, обвивая его за шею единственной здоровой рукой. Брадобрей бессмысленно улыбался, показывая красные дёсны, в его уши были вставлены ватные затычки. Увидев Юру, он громко сказал:

— Мы играем в слушай — не слушай. Сейчас я не слушаю!

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал Спенси. Он ударил Брадобрея подбородком по голове, чтобы тот замолчал. — Но разве я тебя не предупреждал? Сон — всё ещё королевство Изначального, и пусть там уже давно не видели своего короля, это не значит, что он перестал им управлять.

— Прости, что не послушал, — сказал Юра, не ощущая раскаяния. Он вообще ничего не ощущал. Ступни, даже обутые в обувь сорок четвёртого размера, показались ему очень маленькими. Пошатнувшись, мужчина ухватился за стену и сорвал с неё вместе с солидным куском обоев цветочный горшок, подвешенный на рыболовную леску под потолком. Из горшка высыпалась земля, среди которой были видны высохшие корни какого-то растения.

Они укрылись в монументальной тени, которая брала начало не то от часов, не то от книжного шкафа, и весь остальной мир с входящими и выходящими служителями отодвинулся, будто скрывшись за перевёрнутой страницей. Кто-то уже успел растопить огонь, и блики пламени, танцевавшие в стёклах и рамах картин, казались оглушительно-яркими.

— Сегодня, — сказал Спенси, — я планировал подождать до ноября, когда большая часть моих, с позволения сказать, коллег будет в глубоком экстазе после хорошо проделанной работы валяться в номерах — в таком состоянии вряд ли что-то способно их разбудить — но что-то изменилось. Ты не чувствуешь как они смотрят на тебя? Многие уже поняли, что ты не собираешься вступать в наши стройные ряды и широким шагом идти к моральному и умственному распаду, и теперь задаются вопросом: какого чёрта ты здесь делаешь? После того как Алёна исчезла, твоё пребывание в «Зелёном ключе» станет ещё более бессмысленным. Мне кажется, кто-то начал подозревать и меня. Копатель что-то знает. Он обронил в мою сторону несколько двусмысленных замечаний.

От волнения Спенси несколько раз что есть силы дёрнул за волосы Брадобрея, и тот сказал:

— Большой умный ребёнок, зачем ты так делаешь? Кто угодно тебе скажет, что Брадобрей никогда не нарушает правил. Потому что любит играть. Если кто-то нарушает, с ним никто не играет больше вовеки веков. Так что — ни-ни! — я не слушаю.

Не обратив на него внимания, Спенси сказал:

— Поэтому я решил, что действовать нужно сегодня. Ночью.

— Алёна пропала. Я гнался за ней всю жизнь, и вот, не догнал.

Спенси долго смотрел на Юру сверху вниз, словно пытаясь решить для себя какую-то загадку.

— Ты её не вернёшь, — наконец сказал он. — Нет на свете таких щипцов, что способны вытащить лакомый кусочек из великой глотки. Не существует такого ножа, который был бы способен распороть брюхо Изначальному.

Всё ещё улыбаясь, Брадобрей сунул руки в карманы и отвёл их в стороны, так, что штаны стали похожи на брюки-галифе. Рубаха на его груди топорщилась, большинство пуговиц встёгнуты не в те отверстия.

Качаясь, как пьяница, Юра побрёл прочь. Рискуя своей конспирацией, Спенси что-то кричал ему вслед об отмщении и о том, что слуги глотки убьют его сразу, как только он попытается покинуть дом отдыха для Усталых. Часы тужились, выдавая отменного качества тик, казалось, иллюзия жизни «Зелёного ключа» появилась только благодаря этим часам.

5.

Укрывшись на втором этаже среди старых, пропылённых вещей и грязных тарелок, оставшихся после жены, Хорь принялся дожидаться следующего визитёра. И тот, вернее, та не замедлила явиться. Она присела на подоконник, покачивая мыском туфли, довольно долго глядела на него, словно тигр, собирающийся с силами для решительного прыжка. Но вместо удавки или удара ножом в горло, Юра ощутил едва заметное прикосновение к волосам. Он качнулся на стуле и поднял голову, чтобы встретить взгляд холодных, беспокойных болотно-зелёных глаз.

— Вы всё сидите и чего-то ждёте. А между тем, ваш друг попросил об одолжении. Вы не собираетесь его выполнять? У него начались галлюцинации, и парень в шахтёрской каске говорит, что так и должно быть, когда бог входит в тебя, чтобы найти что-то, что оправдает в его глазах твоё существование. Ну, не знаю. Он не похож на священника, а этому сыщику явно требуется помощь.

Кажется, Наталья так и не заметила, что у Виля Сергеевича не хватает некоторых частей тела. Она качала головой каким-то своим мыслям и бездумно плевала на пол кожурки от семечек. Потом посмотрела на Юру, так, будто что-то вспомнила. Приблизив губы вплотную к его уху, прошептала:

— Он сказал, что если вы не сможете, тогда я должна убить его! Разве так бывает? Убивают только врачи, пьяные шофёры, да закоренелые убийцы. А я ни та, ни другая, ни третья… может вы — один из них, а? Тогда вы действительно должны это сделать. Только не говорите мне нет! Я не хочу знать. Не хочу быть замешанной в таких вещах.

Юра вновь не ответил. Когда Наталья отодвинулась, не попытавшись вновь его соблазнить, он ощутил разочарование. Некое подобие его, наверное, чувствуют звери в зоопарке, когда видят, как соседям в клетке через дорогу дают корм. Он обещал детективу, да… но обещал и Алёне. Обещал, что будет её оберегать, что доставит домой в целости и невредимости. Разве имеют смысл другие обещания, если не смог выполнить главного?

Жизнь ведь не кончилась, верно? — зазвучал в голове голос жены. — И было бы неплохо постараться, как сказала бы Саша, накрасить губы, даже если лицо пестрит синяками.

Юра постарался найти достойный ответ, но не смог.

Что Наталья не покинула его, учитель осознал далеко не сразу. Почувствовал запах ментола, напомнивший запах брелка-освежителя в машине, и увидел, что она курит, сидя на кровати жены и подогнув под себя ноги. Туфли валялись внизу, как парочка растоптанных детских игрушек.

— Я могу быть с вами откровенной? — спросила она, не замечая взгляда, которым он её наградил. Прямо сейчас Юра желал, чтобы эта корчащая из себя невинную овечку прислужница дьявола умерла от какой-нибудь из двухста шестидесяти девяти хворей из списка «Двести семьдесят болезней, смерть от которых наступает внезапно» — потому, что Юра помнил как минимум одну, что, поражая мозг, воздействует на центр удовольствия, заставляя несчастного испытывать один экстаз за другим. — Хочу попросить вас о том же, о чём просил детектив. Если Моше и в самом деле хочет, чтобы я была с ним, если он меня простил — я собираюсь идти к нему. Я бы шагнула из окна, но здесь слишком низко, чтобы сломать даже ногу. Я бы приняла таблетки, но совершенно в них не разбираюсь. Кроме обезболивающих и Карсила, которые мне прописывал врач. Я бы утопилась, но это озеро… оно вгоняет в тоску, а я предпочла бы умереть с положительными эмоциями и под какую-нибудь хорошую музыку. Под Луи Армстронга, например.

Она сделала паузу, чтобы затянуться сигаретой и проверить слушает ли Юра. Он слушал. Против воли, но слушал. Тогда она открыла рот и вдруг зашипела, как кошка, которой наступили на хвост. На секунду миловидное, правильное лицо исказилось, став лицом старухи — и в то же время очень молодой женщины, которая не растеряла волю к жизни. Словно с помощью сложной системы зеркал соединили две портретных фотографии одного человека, сделанных с разницей в пятьдесят лет. Этот симбиоз напугал Юру, выдернув его из безвременья, в которое он себя вогнал.

— И, самое главное — я не хочу умирать просто так, — сказала она тихо, но властно. — Не для этого я так долго жила. Ваш друг сказал одну поразительную вещь. Будто этот отель закрылся давным-давно, и все, кто сейчас здесь обитает, изгнаны из цивилизованного общества. Что это сплошь маньяки и антисоциальные элементы. И я подумала: «А ведь и в самом деле!» Угораздило же меня связаться с такой компанией!

Она в театральном отчаянии растопырила пальцы. Юра слушал. Без каких-либо эмоций он ждал, когда придёт время спустить курок оружия, которое она вставила себе в рот.

— Я не удивлена, — продолжила Наталья, затушив сигарету о спинку кровати и наблюдая, как по спирали летят вниз искры. Одна упала на простыню и прожгла дыру. — Мне они уже давно кажутся какими-то… странными что ли. Но дело даже не в этом. Это райское местечко подарило мне несколько десятилетий жизни, и сейчас я чувствую стыд за эти десятилетия, словно занималась чем-то не вполне достойным леди. Что ж, я пыталась уговорить Моше поехать со мной — он не захотел. Выбор, который он сделал, сейчас мне видится единственно правильным. Теперь его очередь звать меня с собой, и я приняла решение уйти к нему.

Она вздрогнула и сказала голосом побитой собачонки:

— Память подводит меня. Преследуют разные видения. Как будто я делала ужасные вещи. Я просыпаюсь в баре над стаканом горячительного, не помня себя, не помня, как пришла туда. Но самое главное, я чувствую, что сыщик прав, и все остальные точно такие же. Даже хуже. Не знаю, да и не хочу знать всех подробностей. Долгая история, правда? Много говорю, а вам всё равно. Но умоляю, побудьте со мной ещё немного — я чувствую, что было бы неправильным уйти одной. Вы новый человек здесь, а мои глаза затуманены. Из вашего разговора с этим сыщиком, Вилем, я поняла, что вы здесь вроде засланного казачка, Рэймонда Шоу из «Манчжурского кандидата», а значит, подскажете самый лучший вариант.

Она была права только отчасти. Он слушал, и очень внимательно, ощущая в голове ледышку, в которую превратилась префронтальная кора и ощупывая языком верхние зубы. Проветрив лёгкие, Юра мягко, почти ласково нажал на спусковой крючок:

— Спенси. Карлик, шибко говорливый уродец.

— О, я его знаю, — рот Натальи скривился. — На редкость отвратительный персонаж. Каждый раз, видя его, я спрашивала себя: как можно провиниться перед богом, чтоб он наградил тебя таким телом! Не говоря уж о том, что он любит выскакивать из тёмных помещений, хватать за ноги и спрашивать ужасно нелепые вещи. Или разъезжать на своей инвалидной коляске по коридорам ранним утром. Откуда только взялось это вычурное имя?

— Из фильма Дэвида Линча.

— Ах, Линч, — она закусила губу, глядя в пространство. — Великий кинематографист, мастер масок. Этот Спенси… могу я узнать, что он совершил?

— Сохранил разум, в отличие от всех остальных, — бросил Юра, уже не скрывая злость. — Он подскажет тебе самую лучшую музыку для твоего последнего танца. Найди его и предложи свои услуги.

Юра резко отвернулся и взглянул вниз, на быстро темнеющее озеро. Скоро за тучами взойдёт луна и вновь не найдёт ни единой лазейки, чтобы осветить подвластные ей земли. Размышляя об этом, Хорь слышал, как Наталья соскользнула с кровати, как вползли в уродливую обувь на высоком каблуке её похожие на поделки из папье-маше ноги. Отзвуки выстрела всё ещё гуляли от одного стекла к другому, когда шаги затихли внизу.

Совершенно запутавшийся, Юра уронил голову на руки.

Глава 21

Багрянец на воде

1.

…вспомни, как подарил тем детям надежду. Не утонуть в бытовухе, шанс стать не такими, как все, нечто большее, чем закостенелое знание. Помнишь? Рассказывал о себе, потому что истина должна идти от сердца к сердцу, от одного опыта к другому. Что ты тогда им наплёл? Ждёшь-де своего часа, чтобы взойти на сцену, каждый день начеку, как юный пастушок с палкой и духовым ружьём, который ждёт приближения волков, вместо того, чтобы бежать в село за подмогой.

Ложь, до последнего слова.

И что же мы видим теперь? На что нам посмотреть, чтобы усладить свой взор созерцанием сильного, волевого человека? В твоей голове дурман. Всё проворонил, всё! Даже не бежишь: решение улепётывать со всех ног ведь тоже решение, пусть противоречащее жизненным принципам, которые ты обязал себя соблюдать так же твёрдо, как Роланд из известного цикла — помнить лицо своего отца. Ты спишь, погрузив сознание в омут самого чёрного на свете сна. Ты слеп и глух, и рот твой закрыт, потому что тебе нечего сказать. Ты пускаешь всё на самотёк, создавая точку невозврата, ту, за которой все жизненные события будут выходить под грифом «могло бы быть всё по-другому, если бы…»

Да, приятель. Ты — не Роланд, увы и ах, но ты — не Роланд.

Хорь очнулся рывком, как бывает, когда вспоминаешь о чём-то важном. Он в кровати, одеяло валяется на полу, а подушка пахнет её шампунем, хотя, казалось бы, это невозможно. Если Алёна и мыла голову (в чём Юра сомневался), то пользовалась шампунем из тюбиков «Дилижанса». Сколько часов он провёл в беспамятстве, установить не представлялось возможным. Глубокая, концентрированная ночь стёрла все границы и, кажется, растворила даже стёкла очков, которые Хорь с некоторым удивлением обнаружил на носу, хотя они вполне могли оказаться где угодно. Пятна высохшей влаги на них похожи на очертания существ, вышедших из леса и молчаливо сидящих на опушке, глядя на человеческое жилище и вырывающийся из его окон дым.

Юра не сразу понял, причём здесь дым. Подсознание сообразило раньше. Да, всё вокруг заполнено дымом, перспектива нарушена, в горле так сухо и горько, будто с момента, когда он делал последний глоток воды, прошли годы.

Мужчина закашлялся, пытаясь не снимая очков вытереть слезящиеся глаза, сполз с кровати, рухнув на колени. На четвереньках подобрался к окну и распахнул его, вслепую нашарив задвижку. Ледяной, почти зимний воздух окутал его сизым паром, украв, как пятак из кармана, остатки сна. Облака расползлись; луна, накрепко прибитая к небесам, не оставляла двойного толкования о природе прозрачного света, разлитого вокруг. Крупная вязь свитера не помогла задержать холод, зато вернула способность здраво рассуждать. Посмотрев налево, Юра увидел серебристо-багровые блики на озере. Свет мешался в нём, как кофе с молоком. О происхождении первых он уже знал, а вот вторые… вторые, как ни парадоксально это звучит, проливали немного света на происхождение дыма.

«Зелёный ключ» горит.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, Юра нырнул обратно, в комнату. Споткнулся обо что-то, что с грохотом отлетело в сторону кровати, и только теперь понял, что спал в обуви. Что ж, это облегчает задачу. После пятнадцати секунд метания по комнате, отбитых пальцев и содранных локтей, дверь всё же сжалилась над учителем и проступила в дымной завесе, словно большая раскрытая книга. Ничего не соображая, Юра вывалился в коридор, заставил себя задержаться возле окна, не тратя время на поиск задвижки и разбив его намотанным на кулак носовым платком. Глотнул очередную порцию свежего воздуха.

Теперь он слышал звуки. Стон перекрытий, похожий на звук лопающихся кукурузных зёрен, звон сворачивающейся паутины. Дом сгибался в кашле, и зарево становилось ярче от мгновения к мгновению. Юра различал очертания ступенек, пустую бутылку, стоящую на одной из них и похожую на каплю бесконечно стекающего вниз олова.

Остановившись на верхней ступеньке и навалившись на перила, Хорь смотрел, как двери номеров сами собой открываются и с треском захлопываются. Оттуда никто не выходил… но нет: вот из сто четвёртого выскочила маленькая фигура. Она колыхалась в мареве, заставляя думать, что человечек приплясывает на месте. Гостиная уже вовсю полыхала. Ребёнок! — подумал Юра, спустившись на одну ступеньку вниз. — Что здесь делает ребёнок? Было видно, как он… она запрокидывает голову, словно ожидая, что крыша сейчас разверзнется и поиздержавшиеся тучи, собрав экстренный совет, пошлют ещё немного дождя своим верным слугам. А потом Крапива, которую Юра Хорь узнал по голосу, завыла, словно старая волчица. Одежда на ней колыхалась, как от сильного ветра. Секунда — и она скрылась в номере, захлопнув дверь и, очевидно, не желая мириться с великолепием этой ночи.

Юра спустился вниз и сделал несколько шагов по коридору. Волосы у него встали дыбом и скручивались от жара. В столовой одна за другой лопались бутылки. Портреты давно умерших людей съёживались, а по стёклам бежали трещины.

Дальше сто второго номера пройти было невозможно, и Юра вновь опустился на четвереньки. В фойе кто-то был. Плавные, задумчивые движения за ширмой пламени, будто тень артиста за красным занавесом балагана. Ещё немного… отчего-то Хорю важно было увидеть всё своими глазами. С момента выхода из забытья (было бы неправильным называть это пробуждением) он не переставал думать об Алёне. Сильное чувство, связанное с ней, было почти осязаемо, и Юра не мог ему сопротивляться. Он почти боялся увидеть её там, прохаживающуюся вдоль ряда трофеев, ласкающую их обуглившиеся морды, и в какой-то момент действительно увидел… но это всё дым, проклятый дым, от которого слезятся глаза и почти невозможно дышать. Конечно, это не она. Это Наталья. Она стоит возле шкафа с книгами и, хватая их одну за другой, швыряет в огонь. На террасе что-то со свистом лопается, пахнет горелой резиной. Если фойе ещё можно пробежать из конца в конец, отделавшись несколькими ожогами средней тяжести, то попытка ступить на неструганные доски террасы влечёт за собой неминуемую смерть.

Огонь возник там, в фойе, а потом перекинулся на кухню и комнаты, — понял Юра. Он поднялся, держась за косяк. Наталья обернулась.

— Я скоро увижу его! — крикнула она с триумфом. — Они хотели меня остановить. Они думали, что я всё забуду, снова превращусь в клушу, бездумно поглощающую виски в баре, но…

Одна из балок сломалась и рухнула вниз, своротив глиняные кувшины и добив часы, которые и без того стояли, как одноногий оловянный солдатик на посту, кренясь на бок. Одежда горела, и Наташа, нагнувшись, попыталась сбить пламя, но успеха не добилась. Юра увидел возле камина остатки одной из канистр, которые они со Спенси принесли из города. Горловина торчала вертикально вверх, словно клюв голодного птенца.

— Сыщик, — сказала Наташа без надрыва, несмотря на то, что там, где она стояла, было невероятно жарко. — Вы так и не навестили его перед тем, как начался весь этот хаос.

В голосе служительницы великой глотки Хорь расслышал некое недоумение, словно «весь этот хаос» произошёл сам собой и не имел к ней никакого отношения.

— Теперь уже поздно. Там всё в огне, и, наверное, он задохнулся от дыма. Паршивая смерть, но лучше такая, чем когда тебя вычерпывают изнутри, всё, до последней эмоции, не оставляя ни радости, ни горя… а вот и объявили посадку на мой самолёт. Прощайте, Юра! Я отбываю туда, где не нужно задумываться о смысле жизни.

Рухнуло ещё одно перекрытие. На секунду всё потонуло в вихре искр. Со стен падали трофеи. Кабанья голова пылала как огненный шар. Стол Петра Петровича напоминал символ-предупреждение, оставленное жестокими бандитами из мексиканского картеля.

Юра не стал ждать, пока снова можно будет разглядеть противоположную стену. Он повернулся и побежал. Двери распахивались, огонь заставлял резину на подошвах ботинок шипеть и плавиться. Один шнурок вспыхнул как раз в тот момент, когда Хорь достиг окна и разбил стекло локтем. Защищаясь от осколков рукавом, он перевалился через подоконник и рухнул в объятья прошитой снежными стежками ночи, сломав несколько стеблей какого-то хрупкого, похожего на камыш, растения.

2.

— Эй! — вернув себя в вертикальное положение, Хорь услышал знакомый голос. — Эй, сюда!

Со стороны парадного входа он увидел инвалидное кресло. Уродец сгорбился там, словно браконьер, который заблудился в лесу и развёл костёр, гадая, кто найдёт его раньше — волки или егеря? В выпуклых, как у совы, глазах плясало пламя. Голова на тонкой шее торчала из конуса одеял, в которые он завернулся, став при этом похожим на индейца.

— Откати меня подальше, — попросил он, когда Юра, хромая (падая, он ушиб колено), переступил через поваленный забор. — Вон туда, к озеру. Здесь становится жарковато.

— Как ты…

— Меня вынес Брадобрей. Я сказал ему: «Хороший мальчик! А теперь иди и посмотри, не жарко ли остальным». Он ушёл уже минут пять назад. Думаю, надежды нет. Бедный, бедный доверчивый Брадобрей! Он единственный, кого мне было хоть немного жаль. Не считая, конечно, твоей протеже. Она оказалась вполне сговорчивой девчонкой.

— Надежды нет, — сказал Юра. Прищурившись, он смотрел на «Зелёный ключ». Огонь полностью сожрал веранду и всё левое крыло. В правом танцы со звёздами были в самом разгаре. Что-то трещало и хлопало, окна кашляли пламенем. Учитель попытался уловить звуки, принадлежащие живым, и действительно их услышал: крики, в которых не осталось ничего человеческого. Больше они напоминали свист выходящего из замкнутого помещения горячего воздуха. Словно на плите бурлил чайник. Этот родной, почти домашний звук вызвал в нём бурю эмоций, среди которых не было ни намёка на сочувствие.

Он обошёл коляску, взялся за резиновые ручки и покатил её туда, где вода с неподвижным спокойствием внимала последней песне погибающего дома отдыха для Усталых. Даже отражая безо всяких искажений языки пламени, она не становилась теплее ни на градус. Лодки беспокойно тёрлись друг о друга бортами, словно овцы, которых забыли выпустить из загона. Одна вяло горела, воспламенившаяся от рубероида, отлетевшего от крыши.

— Вот и всё, — сказал Спенси каким-то старческим, надтреснутым голосом. — Великая глотка больше не получит пищи. Изначальному будет сложно продолжать существование в своём теперешнем виде. Ему придётся искать с нами связь. Как в давние времена, выстраивать отношения с каждым жителем Кунгельва. Долгая зима закончилась, завтра будет утро перемен. Этот памятник нашему невежеству, рассадник бессмысленного зла стоял нетронутым целый век. Но знаешь, чаще люди скорее предпочтут остаться невеждами, чем ломать, пусть с перебоями, но функционирующую систему.

— Потому что чаще всего именно они служат винтиками и шестернями, ответственными за её работу. Они боятся, что в новой, реорганизованной системе для них просто не найдётся места.

Перед внутренним взором Юры проплывали лица его учеников. Он не мог вспомнить ни одного имени, и сколько ни вглядывался в безразличные, потухшие глаза, не мог понять, чему он мог научить этих людей? Они уже родились такими. Родители не сделали ничего, чтобы их дети поднялись хоть на ступеньку выше в моральном и физическом плане — хоть на деле утверждали обратное, пихая ребёнка в различные секции и пытаясь отдать в школу на год раньше положенного. «Их самих не мешало бы запереть в какой-нибудь мрачной коробке и поджечь», — подумал он. В голову ему пришла до смешного простая мысль: они уже заперли себя по тёмным коробкам, каждый — в своей, отдельной. Ему захотелось улыбнуться, но Юра сдержался, решив, что Спенси может неверно расценить эту улыбку.

Вот если бы рядом была Алёнка… она бы сумела бросить канат в пучину мрачных мыслей, в которую он проваливался всё глубже. Но он совершил много ошибок, слишком много, чтобы она оставалась рядом. Даже то, что все до единой ошибки были признаны, словно незаконнорожденные дети, не исправило ситуацию. Проблема в том, что мы всегда считаем, что у нас есть время.

«Человеческие сны — место, где великая глотка чувствует себя как мартышка на фруктовом развале», — сказал недавно Спенси. Юра тогда не придал этому значения, уверенный в собственной правоте. Что ж, теперь настало время раскаяния. Он сам погубил жену, вот этими вот руками. И будь она где-нибудь в другом месте — вряд ли это место напоминает зону отдыха аэровокзала с молочными коктейлями и уютными кожаными диванчиками.

— Рыбаки могут появиться в любую минуту, — Юра оглянулся на озеро. Ночь была непривычно ясной, на другой его стороне можно было заметить искорки светящихся окон. — Они наверняка видели пожар.

— Умоляю тебя, — сказал Спенси. — Им ничего не грозит. Лес слишком влажный, чтобы загореться, а на старую дорогу они не ступят даже под страхом смерти…

Прищурившись и вглядываясь вдаль, он вдруг замолчал.

— Смотри, вон там! — сказал Юра, проследив за взглядом Спенси. — У чёрного хода. Кто-то спасся.

Возле грузовика были люди. Несмотря на то, что вокруг было светло как днём, дым и колышущийся нагретый воздух мешал рассмотреть лица. Их трое. Катаются по земле, пытаясь сбить пламя, стягивают через головы и рвут на себе одежду. В какой-то момент Хорь заметил песочного цвета волосы, и сутулая фигура, похлопывающая по штанинам, сбивая последние искры, обрела неприятное лицо. Посмотрев на Спенси, Юра увидел, как из-под одеяла появилась рука с короткоствольным шестизарядным револьвером с деревянной рукояткой.

— Безотказное оружие, — сказал он. — Не скажу, что элегантное, но орудовать рапирой в моём положении не слишком-то удобно, правда? По крайней мере, я довершу начатое.

Дом осел на одну сторону, словно человек, который задремал стоя в поезде метро, а потом проснулся от резкого торможения. Башня качнулась, доски, изгибаясь и резко выпрямляясь, выстреливали гвоздями, один из которых отскочил от промёрзлой земли в нескольких шагах от ног Юры. Что-то взорвалось в подвале, по земле прокатилась волна. Ели плевались мокрой хвоей; она вспыхивала и сгорала в полёте. Шифер трещал и сыпался, похожий на перья мифической птицы Феникс. Дом вопил… нет, не живые люди, всё ещё остающиеся внутри, сам дом ревел, как смертельно раненый медведь. Юра подумал, что те люди возле грузовика, возможно, погибли под градом обломков, но спустя несколько минут, когда пламя, взметнувшееся к небесам, взяло передышку, из одного из танцующих столбов дыма показались все трое. Они цеплялись друг за друга, словно участвовали в каком-то безумном забеге, целью которого было скорее добраться до воды и первым омыть лицо. Кроме Копателя, Юра никого не узнавал: лица были черны от копоти, от одежды остались лишь лохмотья. Сложно было даже понять, кто какого пола. Троица приближалась. Из спёкшихся губ выпадали капли крови вперемешку с обрывками бессвязных, не имеющих смысла фраз.

Спенси поднял пистолет. Рука дрожала, как в лихорадке.

— Ну давай, — скорее подумал, чем прошептал учитель. — Сейчас самое время.

Но уродец не стрелял. Револьвер дёрнулся, дуло вонзилось глубоко под подбородок уродца. Глаза смотрели вверх, в небо, зрачки почти исчезли под веками и всё их место занимали белки с красными точками бликов. Спенси, застрелив себя, хотел свалить до окончания праздника, оставив грязную посуду и в стельку пьяных друзей.

— А ну стой! — крикнул Юра, потянувшись к револьверу.

И замер, так его и не коснувшись. По воде бежала рябь. Лодки беспокойно раскачивались, от той, что горела, поднимался чёрный дым. Но не он привлёк внимание Юры, а округлый предмет, что вспух на поверхности озера. Поднимаясь, он отрастил толстую шею, а потом и медные плечи. Все три иллюминатора сияли багровым; толстое стекло превращало догорающий дом в яркую красную точку, похожую на звериный зрачок.

Почувствовав что-то, Спенси опустил револьвер и, перегнувшись через подлокотник, посмотрел назад. Воздух со свистом вышел через его сжатые зубы, цыплячий пушок на голове зашевелился.

— Он выбрался из голубого пятна, — сказал Спенси почти с восхищением. — Я не слышал, чтобы такое хоть кому-то удавалось. Считается, что оно бездонно… и считается, что там, на дне, ты найдёшь Изначального. Есть ли здесь противоречие? Даже если так, при любом исходе мир людей тебя больше не увидит.

Но лосиный пастух думал иначе. С рукавов резинового костюма свисали водоросли, улитки лепились к его груди целыми гроздьями. Он размахивал руками, через силу переставляя ноги, и ленивые чёрные волны, напоминающие о нефтяных разливах, расходились от него полукругом. Обошёл пирс, и болезненно-синюшная голая нога — свинцовые сапоги остались там, на дне — вырвалась из плена грязи, с хрустом сломав ледяную корку на земле. Направился к ним. Вот он почти рядом.

Спенси вскинул пистолет, прицелился, выстрелил. Судя по всему, он был неплохим стрелком (Юра не был уверен, что вообще попал бы из такого оружия в человека), так как попал прямо в сердце. На груди водолаза появилась небольшая круглая дырочка. Рот карлика скривился в ухмылке, когда оттуда толчками начала выбиваться кровь. Но эта ухмылка не просуществовала долго; лосиный пастух в несколько размеренных широких шагов преодолел разделяющее их расстояние, опустил на голову Спенси руку в варежке и с влажным хрустом сжал. Крошечное тельце вздрогнуло и поникло (учитель наблюдал это уже с земли, куда бросился навзничь, перепуганный до смерти). Коляска с мёртвым телом, тихо скрипя осями, съезжала в озеро, а потом, уперевшись в брошенное кем-то весло, застыла.

Потом водолаз (он был жив… удивительно, но он был жив) повернулся к троице, приблизившейся к пирсу. Услышав шум, все трое, стеная, направились в сторону лосиного пастуха. Кожа слезала с них как с варёной индейки, глаза залепила копоть. Копатель, который казался крепче других, несмотря на то, что левая рука его полностью сгорела, вырвался вперёд.

И снова брызнула кровь, и снова влажный хруст, оставляющий на языке кисловатый привкус. Юра зажмурился.

Когда он открыл глаза, три тела лежали рядком, как уложенные руками прилежного первоклашки счётные палочки. Поискав глазами фигуру в водолазном костюме, Юра прежде всего заметил нечто другое, заставившее его вновь нервно двигать языком в попытке побороть приступы тошноты. Мимо четырёх трупов и одного чудом выжившего человека волокла своё тело упитанная змея. Хвост её терялся где-то в озере. Юра проследил глазами и обнаружил, что змея вцепилась в шлем лосиного пастуха, который сейчас шагал вдоль восточной стены дома… Нет, это не змея — шланг для подачи воздуха, пусть и похожий на тело пресмыкающегося. На другом его конце должна находиться какая-то кислородная ёмкость, которой, конечно, на дне озера быть не должно.

Что по нему могло подаваться? Не кислород… тогда что? И откуда? «С самого голубого пятна, — подумал Юра. — Из сердца великой глотки, как ни глупо это звучит. Или лучше сказать — из сердца Изначального?»

Придерживаясь за ствол чахлой берёзы, он встал. С всё той же королевской неспешностью лосиный пастух поднялся по ступеням веранды, крыши которой уже не было. Пол рушился под его ногами, но он упрямо шёл вперёд, разгребая себе проход и с нечеловеческой силой ворочая горящие брёвна, а шланг, будто боясь отстать, тащился следом, иногда свиваясь в кольца. Он пульсировал, частично двигаемый вперёд усилиями водолаза, частично сокращением собственных мышц.

Башня, тихо вздохнув, рассыпалась. Её пламенеющий контур непостижимым образом ещё мгновение висел на фоне тёмного неба. Водолаз скрылся в доме, крыша которого тоже обрушилась. Что он хочет делать? Найти выживших?

Скорее, удостовериться, что никто не выжил.

Вряд ли Юра Хорь мог себе объяснить, что заставило его подняться на ноги и пойти следом. Наверное, надежда получить ответ, — каким бы он ни был. Ощущение, что жизнь уже кончилась, и отныне судьба ему — призраком скитаться по полям и болотам, завывать в стогах сена и мутить заводи. Может, поэтому лосиный пастух прошёл мимо, проигнорировав грохот его сердца, без сомнения, самый громкий на много километров вокруг?

Юру это не устраивало. Он не думал заявлять о себе, лишь хотел удостовериться, что волшебное исчезновение жены, которому стал свидетелем стучащий от холода зубами преподаватель старших классов, — галлюцинация, и Алёна действительно где-то глубоко, а в телесном ли воплощении или нет, не важно. У кого спрашивать, что ждёт нас у порога смерти как не у больного угрюмого старика, доживающего свои деньки под капельницей?

Снова жарко. Вдоль позвоночника побежали мурашки. Юра попробовал было сунуться туда, где раньше была гостиная, но едва не обварил себе лицо. Он не увидел даже тела Натальи; только камин, словно угрюмая средневековая часовня, постройка в постройке, гордо реял среди огненных струпьев. Пульсирующая кишка тянулась через весь зал. Огонь, похоже, не причинял ей вреда. Коснувшись её, Юра ощутил тёплую, животную вибрацию.

Выскочив наружу, он остудил лицо в холодных листьях папоротника, а руки — в островке снега, уже схватившегося ледяной коростой. Впитывающаяся через поры кожи вода шептала ему на разные голоса: уходи… беги отсюда, забудь всё что видел. Но Хорь знал, что не может уйти. Он обошёл горящее здание и оказался у чёрного хода, где стоял на оплавившихся шинах грузовик. Из-под него разбегались мыши; сделав передышку, они спешно покидали место, бывшее родным для сотен и сотен поколений, и отправлялись в чёрные леса на поиски нового пристанища. Дверь слетела с петель и громыхала под ногами.

Юра остановился, увидев водолаза, стоящего к нему правым боком, лицом к стене, словно кукла, у которой кончился заряд. Лосиный пастух думал. Молодой учитель почти видел этот странный мыслительный процесс, похожий на мучительные роды; он ощущался как зона замирающего времени вокруг одетой в медный (сейчас золотисто-красного цвета) колпак головы. Почувствовал зуд, будто тысячи муравьёв рванули вверх по телу от внутренней поверхности бёдер к скулам. Это была какая-то другая, чужеродная форма мысли, настолько сильно влияющая на окружающую среду, что Юра не мог её не ощущать.

— Ты слышишь меня? — спросил он тихо. Повторил громче. Пульсация кишки усилилась, под её кожей, розоватой, как у младенца, и такой же сморщенной, проступило подобие вен.

Рука в варежке поднялась и толкнула дверь, ведущую в хозяйственные помещения. Она провалилась внутрь, стекло шлема лизнул огонь. На вешалке догорали тёплые вещи.

— Не игнорируй меня! — заорал Юрий, поразившись собственному голосу, звучащему так незнакомо. Подобрал с земли камень, оказавшимся спёкшимся куском пластика, швырнул его в шлем водолаза. Мелодичное «бомм», кажется, заглушило даже рёв пламени. Медленно, так медленно, как собираются сказать «прощай», опустилась рукавица. Медленно, как тянется песня пичуги-бормотушки сквозь таёжную ночь, корпус совершил поворот. Подушечки обожжённых пальцев Юры коснулись ладоней; он до боли сжал кулаки, глядя сквозь центральный иллюминатор.

3.

Если бы Хорь попытался вспомнить, как выглядел лосиный пастух, то потерпел бы полное фиаско — по большей части из-за своей никудышной памяти на лица, по меньшей — из-за густого масляного дождя, что сочился под черепной коробкой, делая мысли инертными и нежизнеспособными. А может, наоборот… но Юра и не пытался — потому что существо под шлемом не имело ничего общего с человеком. Может, когда-то, но не сейчас. Там была мешанина из полипов, каких-то неаппетитных присосок, ложноножек, что оставляли на стекле изнутри влажный след. Светло-коричневая кожа, вся в крупных порах, шла складками, рот, похожий на рыбий, открывался и закрывался, будто задавшись целью произнести как можно больше слов из одного слога. Единственный глаз, стиснутый со всех сторон воспалённой кожей, был идеально круглым, а зрачок вращался как планета вокруг свей оси. Слёзная железа сочилась жидкостью — уж конечно, лосиный пастух не такой человек, чтобы оплакивать всех, кто сегодня погиб, но всё же… И от всего этого образа исходил неприятный запах.

Юра понял, что его, конечно, заметили там, у пирса. Просто игнорировали… до той поры, пока он сам не обратил на себя внимание. Ведь это существо… этот монстр смотрел не глазами. Он смотрел сознанием — привилегия, дарованная после чашки чая в покоях у Изначального.

— У меня есть вопрос! — сказал Юра, будучи совсем не уверенным что его поймут. — Один единственный, и позволь мне задать его прежде, чем решишь меня убить. А если не позволишь, я… ну, тебе придётся тратить силы и время, чтобы не дать мне добежать во-он до той опушки. Хоть я не уверен, что это будет для тебя проблемой.

Образ мыслей лосиного пастуха изменился. Словно стрекот цикады, который вдруг зазвучал на полтона выше, заставляя задремавших на скамейках старух поднимать головы, а кошек — принюхиваться. Юра решил считать это насмешливой улыбкой. Он рванул из заднего кармана бумажник, который по счастливой случайности не потерялся, открыл его, теряя мятые сторублёвки и визитки. Показал лосиному пастуху фотографию в прозрачном кармашке. Алёнка там улыбалась одной из своих загадочных улыбок, от которых Юра никогда не знал чего ждать. Они могли смениться как грозой, так и ярким солнцем. В ямочках на щеках играл свет, ресницы чуть слиплись. На заднем фоне — вязь обоев. Он сам делал эту фотографию на плёночный фотоаппарат жены; получилось просто чудесно. Юра не переносил безликих фотографий «на документы» (хотя Алёна и на них получалась чудо как хорошо), поэтому предпочитал носить с собой пусть обрезанную, но настоящую фотокарточку.

— Вот, — сказал он, не отрывая глаз от безобразного содержимого водолазного шлема. — Я ищу девушку. Это моя жена, и я видел — все здесь видели — как она летала по воздуху, словно Ури Геллер, а потом погрузилась в голубое пятно. Но я видел… вернее, мне показалось, что я видел, как она исчезла перед тем, как соприкоснуться с водой. Ты был там, внизу. Так скажи, там моя жена или нет?

Глаз прекратил своё вращение, единственный зрачок, выглядящий, в отличие от всего остального, вполне нормально, сфокусировался на фотографии и расширился, заполнив почти всю радужку. Запах стал почти невыносимым, и Юра наконец распознал его: так пахнет рыба, сутки пролежавшая на солнцепёке. Левый иллюминатор пересекло быстрое движение — что-то лизнуло стекло изнутри.

Тон мысли его вновь изменился. Теперь это была пульсация. Мужчине показалось, что он почти слышит её, как звуки радио от соседей за стеной. Сосредоточившись, он услышал голоса. «Нет, — говорили они. — Нет». Нет, как двойка в четверти, не карандашом, а ручкой в журнал, и Юра не помнил, ставил он её или всё-таки получал. Нет, как «всё кончено», как осталось жить пять месяцев, как «сигареты Винстон суперлёгкие закончились… конечно, совсем». Отрицание, выраженное на все возможные лады.

— Но их нет, — вдруг послышался знакомый голос.

— У нас там только болота да комары, — другой голос.

— У тебя нет кофейных таблеток, — сказал некто голосом Алёны, только с утвердительной интонацией.

— О, никаких причин для волнений, — сказал… Копатель. Юра вздрогнул. Его не покидало гнетущее ощущение, что все эти люди окружили его и дёргают за одежду.

— Хватит! — завопил Юра, падая на колени и обнимая руками голову. Голоса исчезли. Кто-то напоследок насмешливо сказал: «Нет жизни без любви, понимаешь? Ты должен любить в своей жизни хоть кого-нибудь. Даже самого себя — и то сойдёт для начала. А вырастешь, переключишься на кого подостойнее».

Широко раскрытыми глазами Хорь наблюдал, как рвутся от натяжения на коленках брюки. Торчащие во все стороны нитки похожи на усы насекомых. Лосиный пастух ждал — его тень оставалась неподвижной, насколько неподвижной может быть тень, окружённая взбесившимся, вырвавшимся из-под контроля пламенем.

— Значит, её там нет, — тихо сказал Юра. — Тогда где она? Где мне её искать?

Биение мыслей чуть замедлилось.

— Значит, всё это была ты и твой молоток, — сказал чей-то злобный, незнакомый голос. Будто был записан на магнитофонную плёнку; Юра подумал, прослушай он его ещё раз, непременно услышит треск помех.

— Ты не знаешь, — сказал учитель, не скрывая разочарования. Фраза показалась ему сущей бессмыслицей. — Её нет там, внизу, но ты не знаешь, где она есть. Что теперь? Убьёшь меня?

Он ждал ответа до тех пор, пока биение мысли лосиного пастуха не пропало, а ноги не начали замерзать. Вновь пошёл снег, он таял прямо в полёте, орошая пепелище слезами. Услышав грохот, Хорь нашёл в себе силы поднять голову.

Водолаз уходил по коридору прочь, и стены складывались за ним, как карточный домик. Выйдя из почти сгоревшего дома со стороны веранды, он направился к озеру. После каждого шага наклонялся и подбирал кишку, наматывая её правой рукой на левую. Останки дома осели, вздохнув, как погибающая лошадь.

— Почему ты пощадил меня? — в отчаянии закричал Юра. Его очки запотели, с кончика носа капала вода.

Нет ответа. Шаги затихли вдалеке. Должно быть, от света горевшего дома проснулись птицы и образовали высоко вверху, над кронами деревьев, ровный круг, нимб над сгоревшим дотла домом отдохновения для Усталых. Они кричали почти человеческими голосами, а Юра плакал навзрыд, как младенец. Как старик, только что осознавший, что всё время ушло безвозвратно, и ничего уже не будет так, как прежде.

Прошло довольно много времени, прежде чем он заставил себя встать. Пепелище грело его почти до утра. Со стороны озера что-то ещё догорало, плюясь в небо снопами искр. Когда Хорь на дрожащих и подгибающихся ногах подошёл к озеру, луна уже закатилась за кромку деревьев. Стало очень темно — стоило сделать шаг под сень деревьев и отвернуться от огня, как невозможно было разглядеть даже большой палец на собственной вытянутой руке. Несколько минут стоял, глядя выдающийся вперёд пирс, зябко ёжась и растирая плечи. Он ожидал, что, возможно, ближе к утру рыбаки выйдут на озеро и подплывут поближе, посмотреть, что случилось, но вёсла не торопились баламутить воду. Голубое пятно почти сливалось с менее глубокой частью озера.

— Просто чёртов сон, — сказал он себе. — Галлюцинация.

Но три обгорелых тела говорили сами за себя. Без голов похожи на свиные туши. Коляска Спенси у кромки берега; Юра видел только высокую спинку, словно её хозяин, любуясь ясной ночью, просто уснул, уронив голову на руки. Пистолет где-то потерялся. Пытаясь разглядеть его в грязи, Юра заметил краем глаза движение на воде, но, подняв голову, увидел только круги. Если бы его спросили: «Что ты видел?», Юра рассказал бы о змеином теле, что показалось над озером, разрушив дорожку света, оставленную луной на память.

Если бы его спросили, зачем водолаз-утопленник, лосиный пастух, сделал то, что сделал, он бы ответил, что письмо дошло до адресата и вернулось с ответом.

Взявшись за ручки инвалидного кресла и стараясь не смотреть вниз, Юра отвёз уродца к пепелищу и оставил там, удостоверившись, что жара достаточно, чтобы плед, под которым укрывался Спенси, загорелся. После чего побрёл прочь по едва приметной тропинке, так ни разу не оглянувшись.

4.

Запах цветущих ирисов и искорки болотной клюквы — всё фальшивое, как конфетные фантики. Яркое, как картинка, и даже вода пропитывает кроссовки вполне правдоподобно, и как-то по-особенному душераздирающе кричит выпь, но в том-то и фокус, что действительность обычно не содержит в себе ничего выдающегося. Она просто есть, и этим довольна.

Через пять минут Алёна увидела разрыв.

Просто болота сначала потеряли в цвете, а потом и вовсе пропали, образовав дыру абсолютной пустоты с рваными краями и пучками бесцветной травы и вьюна, свисающего вниз. Дыра круглая, диаметром около семи метров.

Мир, придуманный маленькой девочкой и воплощённый в жизнь безграничной её фантазией, теперь, с исчезновением создательницы, просто истаял, погас, как пламя свечи, которую накрыли стаканом.

Печальное зрелище. О поросшие мхом руины нельзя было даже отбить ногу.

— Ты встречал тех, с кем эта девочка, Мария, общалась в заточении? — спросила Алёна, следуя за Валентином и стараясь не сходить с тропы. Попасть в червоточину означало смерть. Каким-то образом она это понимала.

— Исчезли, сразу, как она ушла, — прогудел Валентин. — У малютки была потрясающая жизненная сила. Её хватало на то, чтобы одушевить целое племя аборигенов. Когда она пропала, они просто сели и сидели, пока не растаяли в воздухе. Ну, или не провалились куда-нибудь в тартарары. Я по ним не больно-то скучал.

Повернулся, чтобы удостовериться, что Алёна не отстаёт, и та в очередной раз с холодком в груди отметила его несходство с человеком. Складки кожи, меж которыми блестели злобные, неподвижные глаза, напоминали осиное гнездо, уничтоженное мелким хищником.

— Куда ты меня ведёшь? — спросила она.

— Туда, где всё началось. Ты заслужила знать правду, но эта история будет неполной, если рассказать её в неверном месте.

— И без Акации?

— Акация моё золото. Только из-за неё я до сих пор не свёл с собой счёты.

Эта фраза вызвала у неё отрицание. Несмотря на то, что, читая дневник, она испытывала по-настоящему живое чувство, сейчас Алёна не могла представить, как этот странный человек мог проявлять к кому-то сочувствие.

Углубились в мокнущую чащу, исполненную треска и влажных шлепков и кваканья лягушек, прячущихся глубоко под корнями. Валентин шёл впереди, отмахиваясь от паутины и что-то бормоча. Алёна засмотрелась на то, как быстро заполняются водой оставленные им следы, и проглядела хижину, показавшуюся впереди. Сложена из цельных неструганных брёвен, она походила на охотничью избушку, которую усталые егеря делят с браконьерами, естественно, в разное время, и оставляют друг другу мелкие гадости, вроде тушки дохлого зверька или слабительного чая в коробке из-под «Беседы». Дверь распахнута настежь, рядом обложенное камнями кострище, в котором набросано веток, уже давно промокших. Ржавый чайник показывает носик из пучка сухой травы.

Валентин бесстрашно вошёл внутрь. Прежде чем последовать за ним, Алёна огляделась, прислушиваясь к звучанию влажного биома. Яркий и пустой, как фальшивые ёлочные игрушки. Небо как натянутая голубая ткань с белыми мазками краски… но при всём при этом нельзя не признать силу воображения, которая его породила.

— Как она исчезла? — спросила она.

— Просто взяла и растворилась в воздухе, — ответил Валентин откуда-то из глубин дома. Несмотря на то, что строение состояло из единственной комнаты, голос звучал так, словно несколько раз натыкался на стены или заблудился в большой вазе. — Кратер, который мы с тобой огибали, на том самом месте, где я встретил Марию — в первый и последний раз. Никогда не забуду взгляда, которым она меня наградила. Всё поняла, понимаешь, всё! Как бы я ни хотел предстать перед ней «человеком приятной наружности и с пламенем в очах», она увидела червя. Проследила мою жизнь от первого крика. Я полагаю, в таком случае она должна была хотя бы хоть чуть-чуть проявить сочувствие, узнав, в каких условиях я взрослел. Но она этого не сделала. Отворачивалась от моих страданий, можешь себе представить? Неужели она не понимает, что всё, что случилось потом, было оправдано?

— О чём ты говоришь? — спросила Алёна, счищая грязь с кроссовок о порог хижины и входя внутрь. Никого. Тёмное помещение с единственным оконцем, сквозь которое пучком проникает свет. Замазанные глиной стыки между брёвнами, гнездящиеся в углу грибы, мышиные лазы, нитка с сушёными грибами, тянущаяся от стены к стене, останки мрачной мебели…

— Сюда! — послышался голос Валентина. Он доносился из дальнего угла. Это очень тёмный угол, и совершенно пустой… или нет? Будто бы, что-то свисает там с потолка.

Вдыхая запах подберёзовиков и полыни, Алёна сделала несколько шагов по направлению к источнику голоса, и вдруг поняла, что на стенах появились обои. Бежевые, вертикальными рядами на них располагался простенький цветочный орнамент, местами с жёлтыми пятнами и пятнами гари. Вздрогнув, она оглянулась.

Интерьер изменился. Окно стало больше, обзавелось двойным стеклом и пылью между ними; как в странных, неосознанных кошмарах наяву, что мучили её перед самым отъездом из Питера, там, снаружи проплывала земля. Слои древней почвы, пронизанные ходами каких-то давно вымерших существ, прожилками красной глины, тускло блестящей в свете лампочки, правильной формы валунами, которые едва не царапали стекло своими гранями и иногда задевали жестяной карниз с глухим «клац». Со скоростью неторопливого гостиничного лифта комната ехала к земному ядру.

Алёна неосознанно ущипнула себя за руку. После двух недель блужданий, поисков информации, размышлений, разговоров с неприятными людьми она наконец стала полноценным действующим лицом этой истории. Три кровати стояли на боку, показывая пурпурно-коричневое нутро с детскими рисунками, удивительно наивными и больше напоминающими наскальную живопись, только без бизонов, зато с цветами кашки, исполненными скупыми мазками распушенной кисти. Пахло болезнью и смертью. Алёна и представить не могла, что в жилом помещении может так дурно пахнуть.

Заметив движение, она резко повернулась. Неуклюжая фигура поднялась на ноги, раскачиваясь и распрямляя дрожащие конечности, словно несчастнейшая циркачка, смертельно больная воспалением лёгких, но вынужденная выступать. Мятый камзол, чёрные башни на плечах, будто нарисованные углём. Крошечные люди, обитающие там, похожи на несчастных детей больных гидроцефалией; они тянули свои крошечные ручки к Алёне и о чём-то стонали, корча грустные мины.

— Идём, — Валентин оказался рядом, больно сжав запястье девушки. — Не стоит задерживаться.

Он вытащил её из комнаты и захлопнул дверь. Плафон качнулся, бросив им вслед сноп тусклого света.

— Меня она боится, — пояснил он. — Но на тебя, возможно, попробует напасть.

— Не напала бы, — сказала Алёна, не слишком понимая, откуда взялась эта уверенность. — Я не должна здесь находиться.

Она огляделась. Всё так: коридор с мигающей лампочкой, старый шифоньер с резными дверцами, ближе к кухне бугрится линолеум. В некоторых местах он лопнул и из дыр торчат коричневые стебли неизвестного тропического растения. Как в «Джуманджи», только наяву. Журчит вода, оглушительно жужжат насекомые, бессмысленно тычась в белый потолок. Там, где коридор поворачивал к кухне, стена покрыта вьюнком. Запах сырого мяса. Детский крик — он расслаивался, словно кричали на два или на три голоса. Не задерживаясь, Валентин прошёл во вторую комнату, взял на руки ребёнка. Алёна старалась уследить за всем сразу; в её подсознании шла напряжённая работа, сопоставляя прочитанную ранее версию жилища, где едва заметный след человека, который привык не оставлять следов, вкрадывался в портрет обитавшего здесь семейства, с другой, потусторонней версией. Строки текста плыли в её голове, скрупулёзно воссозданные памятью, и Алёна видела: да, как летописцу, Валентину нет цены. Тут и там виднелись следы его лихорадочной деятельности, деятельности человека, запертого в помещении и до последнего не смирившегося с этим.

Отовсюду веяло болью, страхом и отчаянием. Стоило отвести взгляд, всё словно приходило в движение. То и дело у самой границы зрения возникали и начинали тихо подкрадываться безголовые существа с длинными тощими руками.

Алёна схватилась за голову. Будто в кургане, где испокон веков хоронили самоубийц и сумасшедших, заиграл оркестр.

Валентин не замечал её состояния. Лицо его треснуло неровной улыбкой, за которой словно плескалась лава.

— Смотри, правда, она прелесть? — сказал он, показывая на вытянутых руках младенца.

Пытаясь найти подход к своему новому состоянию, Алёна перевела взгляд с лица Валентина на розовый, подёргивающийся комок. Тело Акации покрыто плёночкой слизи, огромные, как у инопланетянина, глаза, совсем без белков, были пугающе-бессмысленными. Голова напоминала гигантскую фасоль, хилое тело с впалой грудью уступало ей в размерах. Плетевидные отростки там, где должны были быть конечности, сокращались в тон плачу, на шее виднелись маленькие красные чешуйки.

— Можешь её подержать, — сказал Валентин с (так показалось девушке) плотоядной усмешкой. Словно собирался, пока она будет нянчить младенца, откусить ей голову. Ровная полоска его зубов блестела как лезвие ножа, в уголках рта скопилась грязь. Потом он опустил взгляд и вдруг содрогнулся всем телом:

— Смотри-ка! Успокоилась. Папаша рядом, и бояться нечего, правда? Никакие чудовища тебя здесь не достанут. Ты ведь сама чудовище, верно? Нашу Акацию боятся все, отсюда и до самой ванной комнаты.

Поняв, что гостья не собирается брать ребёнка на руки, Валентин сказал:

— Я носил её к соску несколько часов назад. С некоторых пор часы здесь показывают неверное время, каждый раз разное, так что приходится доверять собственным ощущениям.

Опустив младенца в импровизированную кроватку, устроенную в кресле из одеял и простыней и напоминающую птичье гнездо, поднял глаза.

— Время поговорить о деле. Теперь, когда ты познакомилась с Акацией, ты, наверное, понимаешь, что нам с ней нельзя здесь оставаться вечно. У ребёнка есть разные потребности, и квартира скоро не сможет их удовлетворять.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Алёна услышала свой голос словно издалека. Он звучал с надрывом. — Я ничего не могу!

Она несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. Всё вокруг было враждебной средой и атаковало её наспех возведённую защиту… нет, не так. Голова вдруг перестала кружиться. Всё вокруг, казалось, сопело, как голодный дикий зверь, и было агрессивным, как… как желудочный сок, да, но сама Алёна вдруг стала вишнёвой косточкой, которую гораздо проще выплюнуть, чем переварить. Она буквально кожей почувствовала чьё-то сердитое нетерпение: Зачем ты пришла сюда? Мутить воду?

Оставь в покое мои игрушки!

Глава 22

Стать кем-то другим

1.

Алёна не удивлялась.

Она с детства знала, что не всё и не всегда получается, как ты хочешь. Валентина ждали маска грустного мима и табличка на грудь: «Страждущий, которому НЕОБХОДИМО помочь», но, похоже, судьба этих вещей — валяться без дела. С малых ногтей Алёна была знакома с тем, каково это — свалиться с лестницы на полпути к небесам. Синяки давно рассосались, но момент соприкосновения хрупкого, почти птичьего тельца с нераспаханной землёй (рядом мама готовила грядку под огурцы, но Алёну угораздило приземлиться в двух шагах от только что политого, мягкого чернозёма) навсегда впечатался в её сознание.

То время прошло. Она больше не маленькая девочка. Алёна чувствовала, что старые раны снова болят, но спина осталась прямой. «Я с этим разберусь», — думала она, отдавая себе отчёт, что в первую очередь необходимо разобраться, кто бродил по мокрым тротуарам Кунгельва и кто смотрел её глазами в трамвайные окна. Дурман прошёл. Может, там, в башне, на жёсткой постели она придёт в себя с дурной головой, вновь станет большим уродливым кукушонком, что разевает рот и требует больше, и больше, и больше смысла для своих бредовых идей, но сейчас голова оставалась пугающе-чистой. Алёна Хорь сосредоточилась на Валентине и Акации, отодвинув мысли о муже (много ли несправедливого она наговорила? не поздно ли ещё всё поправить?), о старухе, которую оставила умирать, не вспоминала о пузыре с дурной кровью, который, конечно, никуда не делся. Она знала, что всё это придёт.

Только не сейчас.

Сейчас время, как говорят в кино, to face what you dream, столкнуться лицом к лицу с тем, чем она всё это время грезила.

Алёна взяла себя в руки. Повторила спокойно:

— Единственное, что я сейчас могу, так это исчезнуть в любую минуту. Вне зависимости от моих или твоих желаний.

Шея Валентина раздулась, как у жабы.

— Ты такая же бесполезная, как та, другая женщина. Как и все женщины здесь. Пришла посмеяться, да? Поглазеть на самого неприятного на планете человека, настолько неприятного, что его упрятали в спичечный коробок и зарыли глубоко под землю, — он без всякого пиетета ткнул пальцем в окно. — Я никто, и всегда был никем. Я сломанный человек. Тот, кто с самого начала знал, что он не принесёт никому счастья.

Алёна не сразу поняла, что под котлом её сердца пляшет пламя. Теперь же вода закипала. Юра бы узнал эту чуть приподнятую верхнюю губу, обнажающую зубы, саркастическую нотку в голосе.

— Знаешь, на что это похоже? — сказала она. — На крайнюю степень эгоизма. Взять хотя бы то, сколько патетики в твоих речах… сколько «я». Помню, мне показались неприятными все эти пространные рассуждения о прошлом, но даже тогда я искренне тебя жалела. Я думала: «Этот человечек заблудился, да, однако он, кажется, неплохой. Пожалуй, ему не помешало бы немного самоуважения».

— Пустая трата сил и времени, — сплюнув, заметил Валентин. — За что мне себя уважать? Я всю жизнь жил, забившись в дыру, как крыса. И… даже если всё это вдруг окажется одним длинным, страшным кошмаром, призванным чему-то меня научить, я не собираюсь менять свою жизнь. Мы с ней нашли подход друг к другу.

— Твоя страсть к чужой жизни, — Алёна провела рукой над заваленным хламом столом, стараясь ничего не коснуться. — Это какая-то разновидность фетишизма?

Она думала, что он разозлится, хотя и не слишком понимала, зачем ей понадобилось его злить. Но добилась только куска холодного и невкусного, как испортившееся масло, молчания. Оно не было точно отмерянным, оно могло длиться и длиться, пока спины слонов не подломятся и мир не рухнет, как яичница со сковороды. Но, несмотря на всё, что Валентин утверждал, в одном он был волен — ставить точку там, где пожелает.

— Тебе нужно придумать, как меня отсюда забрать, — хмуро сказал он, вытирая ладони о штаны.

Алёна чуть не расхохоталась.

— Ты не больно-то хочешь жить. Зачем мне тебя отсюда вытаскивать? Того, что я увидела и услышала, достаточно, чтобы понять: большому миру от того, что ты в него вернёшься, не станет лучше.

Акация раскричалась, и Валентин согнал с её носа крупное летучее насекомое. Он сказал голосом сварливой тётушки:

— А зачем ты проделала такой долгий путь? Насколько я знаю, обычные люди не любят тратить время зря.

— Я была околдована, — сказала Алёна. — Это был морок. Кто-то создал в моём воображении замкнутый мир, двойника квартиры, поселил в него идеального страдальца.

— Так вот он я, — на лице мужчины, словно прорвав какие-то барьеры, появилась бесконечная усталость. — Идеальный страдалец. Я ничем не заслужил твоё доброе отношение, знаю… и ты права. Ты читала про моих родителей? Они до сих пор здесь, являют собой яркие образы, напоминающие, что я могу стать таким же, что я могу стать ещё хуже, гораздо хуже, если однажды хоть на миг ослаблю поводок.

Он подался вперёд. Алёна отступила на шаг; их разделял всего лишь стол, который этот страшный человек мог обогнуть в одно движение.

— Я слышу, как в твоих карманах звенят ключи от моей клетки! — торжественный шёпот каким-то образом расколол лицо на две половины, и Алёна, всматриваясь в него широко распахнутыми глазами, никак не могла понять, по горизонтали или по вертикали. — Давай же, доставай их. Или я недостаточно тебя напугал?

— Ты сочинил прекрасное завершение своему дневнику, — сказала она, стараясь сохранить хотя бы крохи спокойствия. — Очень трогательное. Дочитав до той части, где Мария рассказывает про цветок в волосах, я не выдержала и расплакалась. Ты говоришь, что всё это выдумки, твои догадки и теории относительно того, как всё происходило, но о таких вещах не может писать плохой человек. И сейчас ты блефуешь. Любить до конца жизни и даже после неё — великий труд — твои слова, не её. Ты вёл диалог сам с собой, искал оправдания своей любви к Акации. К великой матери, которая замучила своих дочерей до смерти.

Валентин опустил руки, так, будто силы покинули его. Алёна не видела слёз, но знала, что глубоко внутри он истекает ими.

— Прости, но я действительно не знаю, как это сделать, — она покачала головой. — Рано или поздно снотворное перестанет действовать, и я проснусь.

— Ещё есть время, — мужчина всхлипнул. Злобная и тяжёлая тень залегла в складках его лица. — Ты могла бы подумать. Но ты же не хочешь, правда? Говоришь себе: «Зверю, который попался в капкан, лучше там и оставаться. До сих пор он давился травой, но кто поручится, что в один прекрасный момент он не обнажит зубы?». Но вот я спрашиваю тебя: Как же человеколюбие? Всепрощение? Это громкие слова, и видя твои прекрасные глаза, видя твоё светящееся изнутри лицо, я понимаю: для тебя они многое значат. Ты ведь умеешь летать, правда? Или умела когда-то. Так или этак, ты всё ещё не забыла чувство, когда ветер перебирает волосы, а земля несётся далеко внизу со скоростью гоночного болида. Такие как ты терпеть не могут, когда кто-то лишён возможности испытать это божественное ощущение.

— А как же Акация? Ты её оставишь?

— Конечно, нет, — слегка сбитый с толку вопросом, Валентин пожевал губами. — Я заберу её с собой. Мы — две души, прибитые к земле ураганом от ваших крыльев. Мы рождены ползать, рождены, чтобы смотреть в замочную скважину. Что ж, я готов. А она? Что ей остаётся с такой-то внешностью и с такой душой? Она была императрицей в своём крошечном мирке…

— В извращённом… — вырвалось у Алёны.

— Для меня не существует такого слова, — высокопарно заявил Валентин. — Вы, обитатели системы, выглядываете из своих кают, называя всё, что не вписывается в рамки, извращением.

Он спохватился, сказал прежним, где-то даже заискивающим голосом:

— Читать надписи, проходя мимо изгаженных стен — ведь не преступление, верно? Для Акации там, снаружи, настанут тёмные времена. Она проживёт ужасную жизнь, и ей повезёт, если она будет недолгой. Маятник качнулся в другую сторону, а весы уравновесились. Но я — тот, кто будет о ней заботиться. Ты спросишь, почему?.. Я чувствую родственную душу. Это обстоятельства сделали из неё чудовище, а она… она оказалась слишком слабой. Бедняжка, не смогла противиться всепоглощающей силе любви. Но теперь я буду учить её, и, прежде всего, смирению. Тому, в чём я действительно хорош.

Алёна слушала с закрытыми глазами.

— Ты попал сюда случайно, а она — нет. Она полноправный участник происходящих здесь событий, ужасных событий. Она замучила двух девочек до смерти, а третьей… кто знает, выправилась бы детская психика, если бы Мария осталась в мире людей?

— Не тебе судить! — в глазах Валентина полыхнул огонь, вдруг, в одну секунду, сменившийся мольбой:

— Выпусти нас. Пожалуйста. Выпусти, и мы исчезнем. Ты никогда больше ничего о нас не услышишь.

Алёна терпеливо выдохнула.

— Но я не могу…

— Я чувствую, ты врёшь! Ты знаешь путь наружу, просто не желаешь говорить. Если ты… если так, то я выбью из тебя признание.

Это самое чувство… будто ручка писателя нависает над строкой, готовая поставить точку в длинном предложении. Вся жизнь Валентина в нём, в нелепых деепричастных оборотах, в не к месту поставленных местоимениях, недосказанностях и вопросах, и вот теперь кто-то готовится замкнуть круг. Сделать явью все его кошмары, помочь злобной душе, у которой перед глазами было множество дурных примеров, наконец обрести себя. А в глазах невидимого, вездесущего существа светилось торжество: я же говорил! Я знал, что этим кончится. Он так хочет отсюда вырваться… уверена ли ты, что его место там, а не здесь, со всеми этими больными, покорёженными душами?

Что-то щёлкнуло в голове. Будто взведённый курок. Алёна повернулась и пошла к двери. Подошвы кроссовок торопливо и громко стучали по коридору. Лампочка моргнула; Алёна слышала как там, в зале, перевернулся стол, когда Валентин бросился за ней в погоню.

Девушка остановилась возле входной двери, обитой похожей на дермантин плотью. Спиной она ощущала поток горячего зловонного воздуха, вырывающегося из прошитой капиллярами глотки в кухне. Толстые, длинные листья и плотоядные растения шевелились, пожирая друг друга, сплетаясь корнями, словно пытаясь скрыть следы преступления. Алёна не оборачивалась. Она подняла голову, вперив взгляд в дверной глазок, который оказался выше, чем она ожидала. Сместившись, он посмотрел на неё; волосы зашевелились, касаясь плеч девушки. От них пахло, как ни удивительно, ромашковым шампунем. Покорёженные пальцы, которые Валентин разбил молотком, подёргивались.

— Привет, средняя сестра, — сказала Алёна, отметив, что голос не дрожит. Она твёрдо знала, что будет дальше. — Открой, я не должна здесь находиться.

Громкий смех всколыхнул стены. В коридоре стоял, широко расставив ноги, Валентин с Акацией на руках. Живот его колыхался.

— Ты думаешь, я не пробовал такой фокус прежде? — спросил он, захлёбываясь. — Ничего здесь не боится человеческого голоса, и не в нашей власти командовать порождениями мрака…

Он замолчал, услышав скрежет. Язычок замка уполз в свою нишу, рука Анны рефлекторно дёрнулась, повторяя движение ручки, когда ту опускают вниз. Пахнуло мусоропроводом, вентиляцией, крысами и голубиным помётом — обычный набор для стылого, сырого подъезда.

Алёна мягко толкнула дверь и вышла наружу. Валентин тяжело дышал и огромными глазами, в которых появилось человеческое выражение, смотрел на покрытые изморозью перила: кто-то забыл закрыть окно, и пронизанный холодом воздух, как ватага детишек, носился по лестничным пролётам. Эмбрион пускал слюни, лёжа на сгибе его локтя и бессмысленно глядя в потолок.

— Прошу тебя, — хрипло сказал Валентин. Он хотел протянуть руку и боялся, что дверь может захлопнуться и прищемить пальцы. — Я не смогу выйти, да?

Алёна покачала головой. Она слышала, как на улице звенел трамвай, как в самом обыкновенном большом городе.

— Тогда возьми, пожалуйста, её, — очень тихо попросил мужчина. Он отнял от груди младенца и осторожно взвесил его на вытянутых руках. — Я как-нибудь справлюсь. Но это место слишком странное для ребёнка. Пусть она не похожа на куклу, я надеюсь, ей найдётся в большом мире хоть какой-то уголок.

— Валентин, — сказала Алёна, чувствуя, как отвращение вновь поднимается в ней, чтобы пустить на дно бумажный кораблик материнского инстинкта (ещё некоторое время назад Алёна Хорь не подозревала, что обладает им) и банального сострадания. Острой болью запульсировал живот. — Ты помнишь, кто на самом деле твоя Акация? Квартира не выпустит её тем более.

— Но ты можешь попробовать, — в глазах мужчины не умирала надежда. Его приоткрытый рот казался на редкость беспомощным и грязным, как у беспризорника. — Возьми её. Я знаю, скорее всего, не сработает, но, как любил говорить мой отец, попытка не пытка, верно? Он нажил на этом целое состояние, грязные деньги, а я от всего отказался. Ну же! Умоляю!

Колени его дрожали, и Алёна подумала, что мужчина сейчас грохнется в обморок. Заросли на кухне, за его спиной, тревожно зашевелились. Перевела взгляд на младенца. Приступ отвращения не проходил; это касалось не столько внешнего вида девочки, сколько сознания того, чья душа сидит в этом теле. Она как паук в своём коконе, а крошечные, недоразвитые души детей — мухи, из которых он выпил весь сок…

«Мама ни на минуту не усомнилась в правильности выбранного ей пути, — вдруг вспомнила она. — Какое значение имеет путь, когда ты идёшь лечить милое сердце?».

Нет, не паук. Просто заблудившееся, сошедшее с ума от любви существо. Разве это преступление? То, что она делала со своими дочерьми — ужасно, но разве не были открыты после завершения игры все карты, разве не увидела она потом, что натворила, и не осознала тяжесть, с которой лёг на плечи груз её прошлых дел? И разве внезапный шанс на спасение не может появиться даже у справедливо обречённых на вечные муки и забвение?

Руки дрогнули и потянулись вперёд, навстречу уродливым рукам пленника квартиры с не менее уродливым существом на них. На какой-то страшный миг Алёне показалось, что Валентин сейчас схватит её за запястье и втянет внутрь, но тот не пошевелился, только лицо стало ещё более беспомощным и жалким. Зато на кухне проснулось нечто: стены сотряс вопль хищника, у которого из-под носа ускользает добыча. Мелкие зверьки, слепые крысы и зубастые двухголовые ящерицы разбежались по тёмным углам, а цветы, источающие запах тухлого мяса, моментально завяли. С громкими шлепками падали со стен и потолка насекомые, их тушки надувались и лопались.

В тот момент, когда тельце ребёнка перекочевало из рук в руки, Алёну что-то толкнуло в грудь, и она, упав, покатилась к лестнице, в последний момент ухватившись за прутья перил. Дверь захлопнулась, оборвав все звуки и заглушив торжествующий крик Валентина. Лишь потом, собрав ноющее тело в комок и приняв позу эмбриона, Алёна осознала, что руки пусты, а боль в животе начала стихать.

Уткнувшись лицом в колени, она зарыдала.

2.

Алёна не могла сказать, сколько просидела на бетонном полу. Кажется, она даже проваливалась в сон, будто кто-то, проходя мимо, случайно зацепил ногой провод и выдернул её из розетки. И даже будучи в сознании, женщине удавалось находиться в удивительной гармонии с собой. Всё, что она хотела сейчас, это лежать без движения — всё равно где — и чувствовать заурядность мира. Она знала, что от любой, самой простой фантазии её начнёт тошнить, а потом, чего доброго, вырвет прямо на лестничную площадку, сделав совершенным сходство с пьяной бродяжкой — счастливой пьяной бродяжкой, если уж на то пошло.

Алёна не пыталась искать Акацию. Знала, что не найдёт — по крайней мере, в том виде, в котором приняла из рук Валентина.

Но потом холод, онемевшие конечности и, не в последнюю очередь, звук открывающейся двери заставил девушку поднять голову. Она будто увидела себя со стороны, чужими глазами: лежит здесь, как оброненная кем-то вещь, локти испачканы в земле, от одежды несёт потусторонним холодом и болотом… Девушка нашла в себе силы удивиться: что это, кто-то из живущих мышиной жизнью соседей не посмотрел в глазок? Ведь негласные законы, предписывающие остерегаться людей дождя и людей снега, беспокойных бродяг, зрачки которых похожи на тайники, где лежит завёрнутые в газету несколько мучительных секретов, никто не отменял…

Но дверь открывалась. Скрипнули петли. Сверкнул в свете лампочки латунный номер. Девушка опустила голову: воспоминание вспыхнуло, как клочок нагретой бумаги. Она так поступила? Как она посмела так поступить? Шаркающий звук шагов напоминал о коридорах «Дилижанса», где в умиротворённой тишине сольные партии брали поочерёдно звяканье ложки в стакане, тихое сухое покашливание, да звук радио из одной из комнат, радио, настроенного на ретро.

— Птичка вернулась. Я ждал тебя.

Голос был заикающимся, немного шепелявым. От его владельца больше не исходило угрозы — или Алёна её попросту не чувствовала, терзаемая угрызениями совести. Что-то зашуршало; она почувствовала запах, какой бывает от залежавшихся продуктов или давно не стираного постельного белья, и поняла, что мужчина опустился на корточки рядом.

— Прости меня… твоя мама…

— Мама уехала на большой белой машине. Мне сказали: не ехать. Мама больше никогда не вернётся. Я немного плакал.

— Да. Это я виновата. Не могу поверить, что поступила так. Я ведь даже не вызвала ско… большую белую машину, когда увидела, что она умирает.

Алёна разглядела обутые в сланцы ноги, жёлтые, потрескавшиеся ногти и краешек пледа в белую и красную клетку. Приподняв голову, она поняла, что сын старухи — не могла вспомнить, как его зовут, — кутается в одеяло, словно только что вернулся со съёмок «Билли Кида и Джона Сердитого Ястреба». Словно после смерти матери он, как настоящий блудный сын, раскаялся и вспомнил о своих корнях. Ассиметричное лицо всё ещё было отталкивающим, однако больше не пугало. Алёна была совсем не уверена, что после всего случившегося что-то могло её напугать.

— Как я могу загладить свою вину? — холод превратил заплаканное лицо в маску и лишил чувствительности все мышцы, так что Алёна постаралась выразить своё раскаяние голосом. Она и правда считала, что совершила ужасный поступок. Возможно, самый ужасный во всей своей жизни, прошлой и будущей. — Могу я что-то для тебя сделать?

Индеец смотрел в пространство. Его лицо притягивало свет, делая выпуклыми физические недостатки. Сложно поверить, что когда-то этот человек с безвольно висящими губами и крупными, похожими на лежалые яблоки, надбровными дугами, был нормальным. Алёна заметила, что одно ухо у него крупнее другого, и подумала, что будет звать его Большим Ухом. Это была неожиданно свежая, вкусная мысль; она развернула её на сто восемьдесят градусов, задав курс на возвращение к жизни.

— Затмение. Очень страшно. Это когда солнце скрывается за луной, — он поднял руку, загородив ладонью лампочку, что светила будто сама для себя в открытом плафоне из тонкой проволоки. — Ты яркая сейчас, но тогда была такая тусклая! Как луна. У меня сердце болело. Под луной творятся ужасы и страсти.

— Я была сама не своя, — покаялась Алёна.

— Ты побывала и солнцем и луной, и это зачтётся. Когда-нибудь ты станешь путником, который потеряет дорогу, когда чьё-то другое солнце загородит чья-то другая луна. Слышишь меня, птичка?

— Я слышу, но не понимаю.

Алёна приподнялась и помассировала бока, пытаясь вернуть телу подвижность.

— Всё возвращается. Всегда возвращается. Иногда, когда человек уже мёртвый и снова живой, иногда раньше, — сделав паузу, индеец стал раскачиваться из стороны в сторону. Одеяло, которое непостижимым образом держалось на шее и оставалось запахнутым, скрывало его колени. — Я не сердитый на тебя, птичка, но ты теперь должна смотреть в оба. Обещай, что будешь смотреть в оба. Я должен сердиться, но не могу. В мои внутренности теперь проникает ветер и вода. Стражи убежали, прослышав о том, что в Риме варвары разрушили все колонны, вот почему я не сердитый. Но законы природы не теряют бдительность. Они теперь будут за тобой наблюдать, я чувствую их взгляд… и ещё вижу, что ты всегда должна доверять своим инстинктам. Как лань, что прошивает леса и пересекает водоёмы, но держится дальше от лужаек.

— Я всё ещё тебя не понимаю, — беспомощно сказала Алёна.

— Время будет, поймёшь, — его зрачки, вяло движущиеся в белковой оболочке, вдруг из чёрных стали белыми. Позже Алёна думала, что возможно, так упал свет, но подсознательно всегда понимала, что видела то, что видела. — У меня есть ключ, и я дам его тебе. Ты должна беречь его, так как он может спасти жизни. Много жизней. Я вижу две, но может, и больше. Этот ключ звучит и выглядит, как полосатый кот. Всегда остерегайся полосатых небесных котов. Твоя жизнь никогда не будет прежней. И наша жизнь тоже. Всех нас.

— Это странный совет, но… я постараюсь ему следовать.

Снова шаркающий звук. Пока Алёна обдумывала только что услышанное, индеец Большое Ухо пятился к двери. На его губах была улыбка — обычная улыбка умственно отсталого человека, улыбка ребёнка, за которой не таится никаких условностей, никаких «но».

— Жалко их, — сказал он, прежде чем растворится в сумраке за дверью. — Тебе не нужно было это видеть, птичка. Я хотел тебя задержать, но не успел. Ты уже ушла дорогой снов.

Дверь тихо закрылась.

— Но мне необходимо было это увидеть, — сказала, оставшись в одиночестве, Алёна. Держась за перила, она встала на ноги. Наполовину пустые души не знают покоя, пока не найдут чем себя заполнить.

Она оказалась в отеле спустя полчаса, смертельно замёрзшая, с больным горлом и студнем в лёгких. Пётр Петрович вышел из-за стойки, чтобы поддержать её под локоть, а после раздобыл плед, резиновую синюю грелку и чайник с травяным настоем. Он позвал Сашу, а та созвала общество синих горошин, развернув по всем фронтам наступление на ангину и воспаление лёгких, атакующих ослабленный организм Алёны Хорь.

— Тебе нужно пить больше жидкости, — говорила Саша. — Непременно с мёдом и вареньем. Несмотря на уединённость этого места, здесь хватает даров природы. С началом осени Пётр Петрович запасается ими в немереных количествах. Буквально набивает все кладовые. Но знаешь, милочка, зима здесь долгая, и к тому времени, когда начинает таять снег, не остаётся почти ничего.

Девушка только вымученно улыбалась и кашляла в платок.

— Не могу дождаться, когда вернусь домой, — сказала она.

Саша уронила ложку, извинилась, отправила кого-то из женщин помоложе за новой, на кухню, а сама долго и пристально разглядывала лицо своей подопечной.

Поддерживая под руки, её отвели наверх и уложили в постель. Попугая не было: по словам Саши, Чипса теперь обитала в кафе, идеально оттенив расцветкой своих перьев тягучие арабские мотивы питейного заведения.

— Нет, — ответил кто-то из женщин на вопрос Алёны. — Ни разу не слышала, чтобы она говорила.

Юру с позавчерашнего дня никто не видел. Выкроив момент между посещениями сердобольных постояльцев, которые, не отмыкая сердца и растягивая губы в фальшивых улыбках, несли конфеты, печенье, бутерброды и всякие другие яства, появился Пётр Петрович. Откинув край одеяла у ног Алёны и осмотрев ступни (она попеременно то не чувствовала их совсем, то едва сдерживалась от крика, когда их пронизывали иглы боли; переохлаждение — на редкость неприятная штука), он тихо сказал:

— Сегодня ночью сгорел дом отдохновения для Усталых. Собирался туда вчера вечером, но у меня заныло сердце, и я остался дома. Не знаю, что там произошло. Ничего не осталось. Сейчас на месте работает бригада МЧС. Ваш муж тоже мог быть там.

— Кто-нибудь выжил? — спросила Алёна, вспоминая своё пребывание в «Зелёном Ключе» как страшный сон.

Пётр Петрович покачал головой. Когда появилась бледная, как тень, Саша с ворохом таблеток парацетамола и аспирина, старый метрдотель, неловко поправив шапочку, испарился. Провожая его взглядом, Алёна видела, как он потрясён.

Таблетки она пить не стала, предпочтя им глубокий, живительный сон без сновидений.

3.

Юру нашли ближе к вечеру. Вениамин Витальевич, коренастый, молчаливый мужичок, на праздновании дня рождения которого им довелось побывать на второй день после приезда, нашёл его сидящим на скамейке в одном из мрачных крошечных скверов с памятником каким-то давно забытым людям и привёл в отель. Хорь выглядел как человек, который вышел из дома за хлебом и заблудился в причинно-следственных связях, составляющих его жизнь. Свитер стоял колом от снега и льда. Кто-то из прохожих, проявив несвойственную местным жителям сердобольность, поставил рядом бумажный стаканчик с горячим кофе, и снег, уже к тому времени покрывший некрашеные доски, таял вокруг донышка до тех пор, пока кофе не остыл.

Покинув пепелище «Зелёного Ключа», он отправился на улицу Заходящего Солнца и нашёл квартиру Валентина незапертой. Внутри царил дух места, давно покинутого людьми. Дыру в стекле кто-то прикрыл картонкой. Уходя, Юра почувствовал запах Алёнкиных духов, но подумал, что ему мерещится. Они разминулись буквально на сорок минут.

Пётр Петрович смотрел на Хоря как на приведение.

Узнав, что Алёна наверху, Юра в три прыжка взлетел по ступеням.

— Разбудите её! — закричал он, ворвавшись в номер и распугав женщин, которые ходили вокруг Алёны на цыпочках, не зная как ещё проявить свою странную, неуклюжую заботу. — Ей нельзя спать! Она же снова исчезнет!

Бросился к жене и принялся трясти, пока её веки не вздрогнули и не поднялись. После чего упал поперёк кровати ей на грудь и зарыдал. Чувствуя, как вздрагивает тело мужа, Алёна высвободила руки и тихо положила их ему на спину.

— Я никуда больше не исчезну, — шёпотом сказала она, наблюдая трещинки на белом потолке. — Клянусь.

Когда всхлипывания почти сошли на нет, она спросила:

— Ты готов уехать?

Юра был готов. Откровенно говоря, ему не верилось, что на свете есть другие места, кроме Кунгельва, задумчивого озера и мрачных лесов. Блуждая по городу, учитель вспоминал ночной разговор с Сашей, её слова: «Моё сердце вскрыли жертвенным ножом и аккуратно слили оттуда всю боль». Он ждал, что с ним вот-вот это произойдёт.

— Если вам нужно уехать, — с беспокойством сказал Пётр Петрович, который всё время крутился неподалёку, — лучше сделать это уже утром. Снег здесь ложится раз и навсегда, а дороги начинают чистить только когда в скорой помощи, застрявшей на выезде из какого-нибудь села, умрёт первый за сезон пациент.

— Мы поедем сейчас, — решил Юра, приведя себя в порядок и одолжив из гардеробной Петра Петровича новую порцию сухой одежды.

Кажется, старый метрдотель их побаивался. Он безнадёжно глянул в окно, где темнота заварилась в густой кисель, и махнул рукой.

Провожать супружескую пару высыпали почти все обитатели гостиницы. Машина, отремонтированная, уже стояла на парковке (два часа назад портье отправил к «Луже» автотехника с ключами), и, услышав под окнами звук мотора, они наконец поверили, что уезжают.

«Что мешает им всем уехать?» — думала Алёна, ставя на пол сумку, чтобы со всеми попрощаться. Лица кривились, силясь опознать давно потерянное чувство: предчувствие дальней дороги. Юра украдкой кивнул Саше, но она не ответила.

До последнего казалось, что Кунгельв их не отпустит. Автомобиль завёлся не с первого раза. В одном месте машину повело на льду, и они едва не врезались в стену трёхэтажного здания на Большой Озёрной. Какие-то люди заметили их и с громкими криками припустили следом. Сначала Юра подумал, что они собираются закидать их снежками, но как только в бампер ударился первый камень, поддал газу. Тускло светящиеся стёкла жилых домов напоминали кошачьи глаза, наблюдающие за жертвой, выжидающие, когда та сделает ошибку… посреди дороги, возле озера, стояли, крепко прижавшись друг к другу, двое молодых людей, Юре пришлось заложить вираж, чтобы их объехать. Он вдавил клаксон, но они даже не пошевелились.

Всё это время Алёна беспечно спала, опустив спинку сиденья (дыра на пассажирском стекле была наглухо заклеена скотчем) и натянув до подбородка одеяло, подаренное им в дорогу Петром Петровичем. Её не беспокоил даже слабый запах гниения, оставшийся после убитой птицы. Юра же спасался ароматизатором воздуха, который нашёл в бардачке (в своё время они сняли его с зеркала заднего вида из-за слишком сильного химического запаха).

Лишь когда они вышли на трассу, его начало немного отпускать. Была уже глубокая ночь, огни посёлков плыли в дымке, будто стая перелётных гусей с габаритными огнями на крыльях.

«Невозможно, чтобы всё так закончилось», — думал учитель, ощущая, как тиски разжимают сердце и живот перестаёт болеть от напряжения. Ведь в любой истории должна быть мораль, а то, что случилось вчера ночью, похоже на бред умирающего. Спенси с его безумной идеей изменить мир, Изначальный, голубое пятно, огонь, водолаз, который подпитывается кислородом (кислородом ли?) от древнего существа под водой… Возможно, Алёнин рассказ — а Юра надеялся рано или поздно вытянуть из неё нечто большее, чем несколько ничего не значащих фраз — будет звучать стройнее. Пока же Хорь вспоминал фразу, брошенную одним маленьким провидцем, и пытался хоть как-то соотнести её с произошедшими событиями.

«Скоро вы снимите эту маску, — говорил Паша. — Не будете больше учителем старших классов и пьяницей — не будете тем человеком, кем являетесь сейчас. Приходит время стать кем-то другим».

Но потом он успокоился.

Ведь далеко не каждая история, даже самая удивительная, несёт в себе смысловую нагрузку. Многие до конца жизни пытаются понять, как то или иное событие повлияло на их жизнь, но единственное в чём они преуспевают, так это в приобретении вороха хронических болезней, которые, как известно, все от беспокойного ума.

Но он ошибался.

4.

«Всё возвращается на круги своя», — прочёл Юра в одной приключенческой книге, где главный герой, устав бродить по Гималаям, спускается с гор и берёт билет на самолёт, чтобы через сутки оказаться дома, в кругу семьи. Или вот ещё: «Жизнь входит в привычное русло». Не менее идиотская фраза, потому как куда бы ты не уходил — если речь идёт, конечно, не о походе за молоком в ближайший магазин, — ты всегда возвращаешься другим, а в старую ямку на подушке, как водится, новую голову не положишь. Не существует ни русла, ни этих таинственных своих кругов.

Юра просто вернулся на работу, вновь найдя общий язык с Василиной Васильевной (за прошедший месяц она так и не придумала, кем его заменить), приобрёл отвращение к спиртному — ну не совсем так, скажем, они перестали друг другу доверять, — сделал перестановку в квартире. Приобрёл пробковую доску для учительских записей.

Словом, попытался сделать свою новую жизнь похожей на старую. Начал забывать Кунгельв. Или думал, что начал. На самом деле мрачные арки и помпезная лепнина, выцветшие крыши и тусклые окна, в которые никогда не выглядывают просто так, ради удовольствия, проступали на внутренней поверхности век каждый раз, когда он закрывал глаза. Темнота потеряла юношескую беспечность и приобрела чёткую структурированность старого города.

Иной раз Юрий думал, просто так, ни с того ни с сего: как изменилась там жизнь после того, как сгорел «Зелёный ключ»? Спенси, являясь среди служителей великой глотки самым здравомыслящим, был по-своему сумасшедшим, и под его безумными идеями не было никакой базы, кроме старых книг, написанных, возможно, такими же безумцами. Дома учитель попробовал навести справки, и не нашёл ни единого упоминания о крупном городе посреди тайги, в восемнадцатом веке возникшем практически на пустом месте. С другой стороны, масштабы застройки и изобилие старинных зданий говорили сами за себя.

Юра перестал об этом думать, когда жена преподнесла ему ещё более интригующую новость.

— Я беременна, — сказала она однажды вечером.

Юра начал замечать перемены с того момента, когда она в машине открыла глаза, проведя восемь часов в блаженном забытьи и проснувшись уже в пригороде Санкт-Петербурга. Ничего особенного, просто иногда вдруг проскакивала искра, призывая Хоря обратить внимание на тот или иной нюанс в поведении супруги. Будто тонкая игла спрятана под мышкой, со стороны сердца, и продвигается на миллиметр каждый раз, когда Алёна приходила домой вовремя, не задерживаясь на работе, когда она, по привычке вращаясь в целом ворохе разных дел, делала это не так непринуждённо, как раньше, а словно с лёгкой натугой. Когда она замирала с чашкой кофе в руках, глядя в пространство, и скулы на лице становились особенно заметны, а по губам пробегала дрожь. Даже когда не забывала мыть с вечера посуду. В последнее время Юра начал морщиться всё чаще и чаще. Он уже подозревал, что игла смазана ядом.

— У этого ребёнка будет тяжёлая жизнь, — продолжила Алёна. — Возможно, девочка родится умственно отсталой или с физическими отклонениями… возможно, умрёт раньше срока. Поживём — увидим. Но ты… Юр, мне хорошо, когда ты рядом, но если ты не готов мириться со всем этим, я не скажу и слова, если ты попросишь развода.

«Он не от меня, да?» — хотел спросить Хорь, но не спросил ни в тот вечер, ни после. Не поинтересовался, откуда она знает пол ребёнка.

Единственное, что он сказал, чтобы она больше не смела заговаривать о разводе. Она поняла. Алёна помнила его слова: «Ты разворачиваешься впереди, словно реактивный истребитель, и — вжжжж! — проносишься мимо. Мимо моих распахнутых для объятий рук, мимо моей жизни».

Теперь, похоже, дистанция между ними сошла на нет. Алёнка всегда была рядом. Юра больше не видел в её глазах ни звёзд и далёких вселенных, ни сказочных миров, скрытых за ширмой обыденного. Ни жажды другой жизни, будто у беспокойной девчушки из книжки какой-нибудь шведской писательницы (шведским писателям лучше всего удаются книги о приключениях). Милые глаза постарели, будто заглянув за грань и увидев что-то, что ни одному из живых видеть не позволено. Юра терялся в догадках, что бы это могло быть. Бывало, ему мерещилось, что по комнатам их маленькой квартирки блуждает тень его жены, а сама она где-то высоко, наблюдает за садящимися на коньки крыш воронами.

Видит своё отражение в задумчивых озёрных водах.

Он так и не спросил жену о том, что случилось после, следуя помпезному лексикону культистов, великого нисхождения. Они вообще не разговаривали о событиях октября две тысячи пятнадцатого, по молчаливому обоюдному согласию вычеркнув эти три недели из жизни.

Очевидно, что Алёнка всё-таки встретилась с Валентином, и отчего-то Юре казалось, что эта встреча была не из приятных. Великий освободительный поход потерпел фиаско. Так или иначе, Хорь был рад, что всё разрешилось.

Сразу после рождения девочка весила около двух килограмм. Внешне абсолютно нормальная, только очень маленькая, бледная и хилая, ручки-ножки — как спички. Она почти не кричала, только вращала глазами, которые действительно удались на славу — огромные, серые, с замечательным рисунком на радужке.

Юра принимал поздравления. Коллеги в учительской жали руки, любимый класс подарил корзинку с фруктами и хорошим шампанским, и учитель благодарил их со слезами на глазах. Он был по-настоящему тронут, однако радости не чувствовал — будто кто-то похитил у него право на счастье, подменив его в коробке с соответствующим названием таким же, но фальшивым.

Когда в возрасте года девочка подхватила грипп, у врача были серьёзные подозрения по поводу того, что малышка выживет. Кажется, врач был неприятно удивлён скудности реакции матери, когда сказал ей об этом. Тем не менее, Алёна делала всё, чтобы дочка выкарабкалась; возможно, только благодаря бессонным ночам и уходу она осталась жива.

Юра избегал брать малышку на руки и всё чаще оставался в школе допоздна, проверяя тетради не на выходных, как повелось, а в тот же день после самостоятельных работ.

Именно там он увидел последнюю запись Валентина. Что побудило его проверить дневник, начинающийся с интригующей строчки: «Я заперт и не могу выйти»? Всякое могло случиться. Страничка могла погибнуть, пав жертвой алгоритма перезаписи и дефрагментации информации на серверах живого журнала. В конце концов, её могли удалить вместе с тысячами других, количество читателей которых за время их существования едва перевалило за десяток.

Но дневник всё ещё существовал, а последняя запись была сделана почти полгода назад. Двенадцать абзацев, если их уронить на бок, напоминающие кардиограмму сердечника, выкуривающего по две пачки сигарет в день. Рассыпав по полу семечки, которые поглощал на работе в немереных количествах, Хорь начал читать.

Блог на livejournal. com. 19 февраля 201 6, 02:49. Без оглавления.

Если кто-то до сих пор меня слышит — ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Прежде чем запустить после долгого перерыва компьютер (он запустился — хотя вряд ли меня хоть что-то способно удивить), я много времени провёл, размышляя о том, что произошло и что могло бы произойти, будь я на самом деле честен с тобой, дневник, и с самим собой. Ну а что мне ещё оставалось? Петля стягивается, стены сползаются, а я лишь маленькая зверушка, мечущаяся между ними вместе с другими такими же зверушками. Квартира перестала меняться, выглядит жалко, как мокрая тряпка. Всё опостылело. Однажды, проснувшись, я пошёл в туалет и не увидел Анны. Дверь вновь стала просто дверью. Через несколько недель исчезла и Ольга. Земля за окном всё ещё движется, иногда мне кажется, что мы должны были уже выскочить, как чёртик из табакерки, на другой стороне планеты. Что там, в большом мире, должно располагаться? Австралия?

Мать с отцом мерещатся мне всё чаще, мы разговариваем на повышенных тонах, но я больше не боюсь. Почти. Я… только позволил себе извиниться перед мамой. Да, я её убил. Она была смертельно больна, но я не уверен, что в мире есть ещё хотя бы один человек, способный так же цепляться за жизнь. Возможно, при должном уходе она прожила бы ещё неделю или две… но я мог заставить себя приблизиться. Угасающему огню в её груди требовалось топливо — вода, крохи еды, ласковое прикосновение… хотя насчёт последнего я не уверен. Как бы то ни было, я ни разу не дал ей напиться. Помню, как сидел в коридоре на полу и грыз сушки, глядя, как мама пытается встать или хотя бы сползти со своего ложа.

У неё не получилось.

Удивительно, но такая яркая картинка (помню даже, как комом собралось одеяло на впалой груди) ни разу не явилась перед моим внутренним взором с того момента, как я внёс и тихо поставил у стенки этой комнаты чемодан.

Фантазия Марии отныне представляет собой решето, где буйная (пластмассовая) растительность соседствует с дырами, которые постепенно расширяются. Туда то и дело валятся змеи, лягушки и полевые мыши, — они, похоже, не замечают этих открытых колодцев. Я тоже пару раз свалиться, просто так, забавы ради… думал, убьюсь, но ничего не вышло. Даже не помню, что происходит. Дикий ужас доводит меня до беспамятства, а потом… потом я просыпаюсь в собственной постели. Иногда выхожу в этот жалкий дырявый мир, чтобы посмотреть на закат. Закаты там по-прежнему прекрасны. У меня есть любимый камень… впрочем, речь не об этом.

Я много думал о том, что произошло. Те, кто говорят, что долгие думы не способствуют душевному спокойствию, определённо не правы. Чувствую себя как человек, сбросивший двадцать кило, и, честно говоря, не свихнулся окончательно только поэтому. Лёгкость, только не в теле, а в голове. Иногда проявления этого ужасного места почти забавляют меня… я уже не ощущаю угрозы, при соблюдении набора правил, конечно. Вместе с Акацией исчез смысл жизни, и первое время это не давало мне покоя… но, если честно, именно после того, как ты, Алёна из большого мира, её забрала, начались перемены к лучшему. Надеюсь, у вас всё хорошо. В своей камере я не могу получить писем, но всё же буду надеяться на знак. Говорящий пылающий куст бы вполне подошёл.

Алёна из большого мира. Алёна, забравшая у меня Акацию. Алёна, которой я снился и перед которой открываются все двери только потому, что она не должна здесь находиться, а я, видимо, должен. Прозвучит глупо, но иногда мне мерещится, будто я тебя вижу. В коридоре под моргающей лампочкой. В отражении в зеркалах, самым краешком глаза. В фантазии Марии, среди деревьев или в руинах. Но ни разу ещё не успел сфокусировать взгляд, пока ты не исчезла, превратившись в подрагивание ветки или в блик. Наверное, ты просто очень глубоко запала мне в душу, единственный человек, который решился навестить прокажённого, несмотря на угрозу собственному здоровью. Всё это сущая ерунда. Ты просто не можешь здесь находиться. Тебе это без надобности. Незачем было идти до двери, ты могла бы пройти даже сквозь стену.

В общем, спасибо за всё. На днях я почувствовал, что вплотную приблизился к тайне ВОЛШЕБНОГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ, и, кажется, знаю, каким образом вы, все вы, меня покидаете. Нет никакого фокуса, никакого волшебства. Незачем кромсать свою душу на куски, чтобы сделать её мельче. Один раз я вскочил с постели с мыслью: моё время почти пришло. Не знаю, что это значит. Наверное, обрывок какого-то сна. Да и какое может быть время в мире, где понятие времени начисто отсутствует?..

Но всё же… всё же кто знает, что будет завтра?

Дописываю это сообщение — своё последнее в журнале. Пусть пространства, в котором оно находится, никогда не существовало, пусть число читателей стремится к нулю, я счастлив, что мне дали возможность высказаться. Если бы не ты, дорогой журнал, я бы свихнулся.

Прощайте. Берегите себя.

В тот день Юра просидел за столом до одиннадцати часов вечера. Вахтёрша с соловыми глазами выпустила его, звякнув связкой ключей, будто кандалами. Дыша свежим летним воздухом, Юра думал — видела ли Алёна эту запись? Если так, она никак этого не показала. Всё свободное время Алёна Хорь теперь посвящала заботам о девочке, которую с молчаливого попустительства мужа назвала Светланой. Малышка была слаба, еле ползала, не говоря о том, чтобы ходить.

Значит, Акация… приёмное дитя. Убийца собственных дочерей, одержимая чудовищными обрядами и всё больше погружающаяся в пучины безумия. За что ей дали второй шанс, и почему именно в его семье?

А что, если…

Да нет, ерунда. Но всё же… Валентин пишет, что иногда видит Алёну, и пусть даже его слова звучат на редкость неуверенно, Юра понял, что готов в это поверить. Его обманули! Последние два года он живёт не с той женщиной, в которую когда-то влюбился. Не с той, которая использовала его бетонный космодром с пучками жухлой травы, с перекати-поле и металлическими конструкциями, гудящими на ветру, для старта к далёким галактикам. Её подменили… а в довесок всучили этого монстра, заключённого сейчас в теле ребёнка. Пока ещё ребёнка. Однажды она вырастет. Верно?

Юра встал, как вкопанный. Первый раз неосознанные подозрения оформились в литые, как гвозди, мысли. Он хватал ртом воздух, и какая-то женщина, спешащая домой с двумя сумками, из которых выглядывали морковь и бананы, остановилась и спросила, хорошо ли он себя чувствует.

— Лучше некуда, — ответил Юра и неверной походкой пошёл к дому, напрямик, игнорируя пешеходные дорожки. Вчера был дождь, и на подошвах скоро вырос сантиметровый слой грязи. Провода звенели над головой, и в этом звоне вдруг почудился далёкий вкрадчивый голос, а в нём…

Понимание.

С тех пор подозрения только росли. Юра стал задавать жене наводящие вопросы, проверять её, придирчиво сравнивая ответы, манеру говорить, даже мимику с образом идеализированной Алёны, который трепетно хранил в сейфе под замком собственного сердца. В глубине души Хорь понимал, что Алёна, конечно, изменилась, но вряд ли её можно было бы назвать неполноценной личностью. Она похожа на человека, пережившего страшное потрясение, но сумевшего изменить собственную жизнь в соответствии с новыми обстоятельствами. Так беженец из далёкой страны ищет себя в новом окружении. Но Юра задвигал это понимание как можно глубже. Его место заняла новая идея, всепоглощающая в своей деструктивности, она, словно воронка в песке, постепенно заполнила все помыслы молодого учителя.

Алёна не обращала внимания на то, что мужа что-то гложет. Приняв однажды решение взять заботу о маленьком уродливом ребёнке в свои руки, она разом осознала и приняла для себя все возможные последствия. Она была начеку каждую секунду и могла смотреть, казалось, во все стороны разом.

И потому легко заметила однажды тёплым сентябрьским днём (когда в честь дня города даже на Мойке, в тихом районе, в котором они проживали, вывесили флаги) знак в небе. Только что закончилось авиашоу; МИГи проносились иногда так низко над крышами, что с полки свалилась стопка старых архитекторских журналов, а у антресолей поднялась и повисла неподвижным облаком пыль.

Света стояла у кухонного окна, как всегда, тихая. Ей только что исполнилось два года. Девочка научилась сама пододвигать к окну стул и забираться на него, словно старый цирковой лев на тумбу. Алёна мыла посуду, краем глаза контролируя дочь. Весёлый голубой передник с завязками на спине выглядел точь-в-точь как лепесток «анютиных глазок» — тот, что побольше, и похож на высунутый язык.

— Мама, — вдруг сказала она. — Киса!

— Наверное, Клеопатра опять пришла, — сказала Алёна, но, посмотрев в окно, не увидела старой кошки. Она отжала губку, вытерла последнюю тарелку. Пальчик малышки чертил на стекле влажные полоски. Руки Алёны, которые легли на плечи девочки, чуть сжались, когда она увидела.

Над городом висело единственное облако. Оно не несло в себе дождя, высушенное суперконденсацией, просто висело, словно прибитое гвоздями. Похоже на крадущегося кота, хвост которого изгибался дугой, а уши прижаты к голове. Было с первого взгляда понятно, что это матёрый, тощий котяра с поджарыми плешивыми боками.

И он был полосат.

Инверсионные следы, оставшиеся от летящих параллельным курсом самолётов, прочертили поверх облака дымчатого цвета полосы, которые постепенно рассеивались, но всё же создавали иллюзию тёмных полос на светлой кошачьей шкуре.

«Остерегайся полосатых небесных котов», — говорил ей индеец, а Алёна обещала стеречься.

5.

В тот день Юра ушёл из дома рано, без объяснений, и пропал на весь день. Никакой объективной причины на то не было: занятия в школе в честь праздника отменили, даже учителям не нашлось дел в пустых классах. Алёна уже давно чувствовала исходящую от него угрозу — иногда почти осязаемую, будто муж на её глазах превращался в кухонный нож на деревянной клёпаной рукоятке, воплощение домашнего насилия. Проходя мимо, она неосознанно боялась уколоться или порезаться. Алёна принимала все эти изменения с поразительным даже для самой себя спокойствием. Иногда она спрашивала саму себя: «Почему ты бездействуешь? Ты же можешь поправить ситуацию… по крайней мере, попытаться».

Потому что чувствовала, что предала его, поставив перед фактом уже сделанного выбора? Любой дальнейший шаг в направлении примирения был бы лицемерием — так она считала. Заняв позицию наблюдателя, продолжала каждый миг искать в привычном уютном мирке с мягким, обтянутым материей диваном и старым чайником со свистулькой в виде петуха дверь с надписью «запасный выход».

Сегодня Алёна решила воспользоваться этой дверью. Она прождала мужа до девяти вечера, надеясь, что он вернётся и снова сделает вид, что всё в порядке. В этот раз хорошенько изучила бы его глаза, держа руку с телефоном в кармане, на кнопке быстрого набора полиции. Когда-то она разгадывала его намерения и мысли играючи, так ребёнок запускает в небо бумажные самолётики и предсказывает траекторию, по которой они полетят. Алёна хотела бы растянуть привычную жизнь, как резинку для волос, ещё на несколько дней.

Когда Юра не появился и к одиннадцати, решила: пора. Она вызвала такси и арендовала по телефону номер в гостинице на другом конце города.

На несколько часов в маленькой квартирке на Мойке воцарилась темнота. Тихо тикали часы, шебуршилась в клетке полевая мышка, которую Алёна купила для Светы, одержимая внезапной идеей — на будущий год позволить малышке отпустить на свободу своё первое живое существо.

Дверь открылась и тихо затворилась. Щёлкнул замок. Юра подержал руку на выключателе и не стал зажигать свет, с внезапным, плотоядным удовольствием поняв, что прекрасно ориентируется в темноте. Стены и предметы мебели сами проталкивали его вглубь квартиры, в спальню, где с недавнего времени у стены рядом со швейной машинкой стояла детская кроватка с деревянными прутьями. Клеть чудовища, которую оно непременно перерастёт.

Юра был пьян, но не настолько, чтобы не сохранить ясность мышления и способность действовать быстро и точно, не тратя времени зря. Он давно уже всё приготовил, запер в сейф сомнения, продумал свою дальнейшую жизнь вплоть до кончины от туберкулёза на тюремных нарах. Или нет, если всё выстроится так, как он задумал. Если зловещий шёпот, который он слышал в проводах, в шелесте тетрадных листов и рокотании двигателя проезжающих по Литейному мосту грузовиков, не оставит его и выполнит в конечном итоге свою часть сделки.

Вернёт ему жену.

Руки, которые, против ожидания, тряслись, как паутина на ветру, извлекли из кармана тонкую и прочную удавку из шёлковых нитей. Задержавшись у закрытой двери в комнату, Юра чуть удивлённо на неё взглянул. Видели бы его сейчас родители и брат… что бы они подумали? Видел бы себя он сам двадцатилетней давности, парнишка в неказистых очках, который придумал великую Теорию об Ожидании, постулат вечного наблюдателя, готового служить своей неродившейся идее вечно, даже если она так никогда и не появится.

Он предал себя. Изменил своим принципам… не сейчас, нет. Возможно, в тот момент, когда не выполнил последнюю просьбу Виля Сергеевича, возможно, когда направил одержимость Натальи в нужное русло. Или, может, когда так и не смог спасти Федьку. Где-то там, в закоулках дождливого города, должен был быть сделан выбор, а он проморгал и теперь просто катится по инерции — конечно же, вниз, а куда же ещё?

Зарычав от обиды и отчаяния, Юра распахнул дверь. Удавка свисала меж его пальцев, словно нерв, не выдержавший напряжения и порвавшийся. Обе кровати были пусты, окно распахнуто и занавески тихо колыхались. Хорь привалился спиной к косяку и, запрокинув голову, расхохотался.

Глубокая ночь — время страстей, время убийств, время кричать во всю глотку и тихо стонать от ужаса. Глубокая ночь ещё никого не доводила до добра. Что ж, его крик удался на славу, вот только свидетелем и единственным зрителем на этой вакханалии оказался он один.

Или нет? Был ещё один пристальный взгляд, ощущение назойливого присутствия. Когда отлежишь ногу и, растирая её, вдруг понимаешь, что кто-то ей шевелит. Кто-то, но не ты. Сейчас Юра впервые явно ощутил это присутствие. Он был мошкой, что плавает в огромном глазу, чей зрачок наконец-то сумел на ней сфокусироваться.

— Нет… — прошептал Юра. Голос охрип от смеха.

А что, если ты найдёшь её? Что, если Алёна, которую ты любил, действительно осталась там?

— Но это… невозможно. Она же дышит, ходит, чувствует… а я только что хотел её убить. Её — и её ребёнка.

Ты уже убил её. В своей голове ты совершил преступление, и кровь пролилась, независимо от того, обагрила она твои руки или нет. Помучайся немного, а потом приходи. Будь уверен, я избавлю тебя от этой боли. Мы поищем твою пропажу вместе.

Ведь ты уже сделал когда-то свой выбор, и теперь повторяешь его снова и снова, как смешная старуха, стоящая за талонами к терапевту и тратящая это время на то, чтобы отыскать у себя новые и новые болячки. Как путник, вспоминающий о доме, но продолжающий шагать вперёд. Как дождь, смысл жизни которого в том, чтобы пролиться, и как озеро, мечтающее, чтобы в нём хоть кто-нибудь, да утонул.

Эта простая истина, но Юра, покидая навсегда собственную квартиру, делал только первые робкие шаги к её пониманию.

ЭПИЛОГ

О дальнейшей судьбе Юрия Хоря, школьного учителя и ловца прекрасных птиц в тропических лесах своего сердца, нам ничего не известно. Вернувшись на следующий день в квартиру — ребёнка она благоразумно оставила в гостинице под присмотром подруги, — Алёна обнаружила, что со стоянки пропала машина, а в квартире, на полу, у самого порога их комнаты, лежит удавка, как свернувшаяся калачиком опасная змея. Прежде чем поднять её и бросить в разведённый специально для этой цели в раковине небольшой костерок, она надела перчатки. Подождав до вечера, привезла обратно дочь и продолжила жить, как ни в чём не бывало, про-прежнему зорко глядя по сторонам и переходя на другую сторону улицы при виде полосатых котов.

Светлана Хорь росла тихой рахитичной девочкой, до трёх месяцев в году проводя в постели. Даже доктора считали, что над ребёнком висит злой рок: распрощавшись с одной болячкой, малышка тут же подхватывала другую, да такую, о какой давно уже в медицинских кругах никто не слышал. Корь, скарлатина, желтуха, малярия, возникшая сама по себе, без каких-либо внешних предпосылок и подчас игнорирующая прививки. Не меньше они поражались выдержке матери, которая сносила все удары судьбы с поистине нечеловеческой стойкостью. Это же касалось и самой Светы: она не жаловалась, много читала, иногда даже шутила, и отличалась, по единодушному мнению всех, кто был с ней знаком, по-неземному грустным взглядом и особенной, недетской добротой ко всему окружающему.

В возрасте четырнадцати лет она скончалась. Организм, подорванный многочисленными инфекциями, не выдержал. На похоронах кое-кто заметил, что мать, сотрясаясь от рыданий, иногда улыбалась чему-то одной ей понятному. В этом же году она уехала к родителям, где второй раз вышла замуж за вдовца, отставного военного. Своих детей у Алёны больше не было.

Вопреки сомнениям Юры, она видела последнюю запись Валентина, и раз в полгода проверяла его дневник впоследствии, до тех пор, пока в две тысячи девятнадцатом он вдруг не перестал открываться. Новых записей там больше не появилось.

Алёна помнила ту встречу до конца жизни, однако в старости начала сомневаться, существовал ли Валентин на самом деле или был плодом её буйного воображения. Да и сама поездка в Кунгельв казалась не более чем сном.

Но город, конечно, никуда не делся (города не появляются и не исчезают просто так). Он всё так же жмётся к берегу озера, словно слонёнок к остывающему телу матери, застреленной охотниками. Весь октябрь идёт дождь, и на это время улицы пустеют, двери запираются, а строения становятся чёрными, словно обмазанными сажей. Арки похожи на раззявленные пасти, а в упавшем на голову обломке балюстрады по-прежнему не видят ничего удивительного. Качая головами, говорят: всякое может быть в сезон дождей. Возможно, вам или мне ещё представится возможность там оказаться. Есть на свете места и поприятнее, но, в самом деле, кто знает, что будет завтра?

Content

Ахметшин Дмитрий
ДНЕВНИК ЗАПЕРТОГО В КВАРТИРЕ, ИЛИ СЕРДЦА ПОД ОКТЯБРЬСКИМ ДОЖДЁМ

Глава 1 Вечер предчувствий, вечер озарений

Глава 2 Издержки профессии

Глава 3 Взгляд в телескоп на самого себя

Глава 4 Дорожные знаки

Глава 5 Карнавал всегда с тобой

Глава 6 Старый город, люди прошлых эпох

Глава 7 Одинокие как никогда

Глава 8 В лучах своей звезды

Глава 9 Если не случится чуда

Глава 10 Заложить вираж

Глава 11 Дверь в цепях

Глава 12 Голоса нерождённых детей

Глава 13 Коробка с жёлтой лентой

Глава 14 Ручей мертвецов

Глава 15 Встречи в «Зелёном ключе»

Глава 16 Скованные одной цепью

Глава 17 Боевые товарищи

Глава 18 Стрекот кузнечика

Глава 19 Дневник запертого в квартире

Глава 20 Нажать на спусковой крючок

Глава 21 Багрянец на воде

Глава 22 Стать кем-то другим

ЭПИЛОГ