Доктрина гиперанархизма

Виталий Самойлов

© Виталий Самойлов, 2017

ISBN 978-5-4485-2579-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Свобода превыше всего»

(Вместо предисловия)

Читателю предлагается текст, который изначально задумывался автором как развернутый комментарий к его предыдущему сочинению — метафизической поэме Иная Весть. Однако уже в ходе работы становилось ясно, что тексту суждено оказаться самостоятельным произведением. В любом случае, ознакомление с Иной Вестью прежде прочтения Доктрины гиперанархизма окажется весьма полезным для того, чтобы уяснить, что именно автор вознамерился здесь сказать. Можно поступить и в обратном порядке, прочтя сначала Доктрину, а уже только затем приняться за Весть — так хотя бы можно отследить, в сколь великой степени произошли изменения в воззрениях автора. А можно остановиться лишь на Доктрине, позабыв как о существовании Вести, так и о существовании самого автора вместе с его настоящим сочинением. Кому как угодно. Мало ли кому та же Доктрина не придется по вкусу — если вообще придется. Судьба литераторов испокон века такова, что им надлежит заведомо готовить себя к произнесению своих словес в пустоту. Это еще называется мыслями вслух.

Автор решил учесть ошибки своего предыдущего опуса, написав такую вещицу, в которой о предельно сложном говорится предельно просто — по крайней мере, им были приложены к тому все возможные усилия. Вследствие этого, конечно же, благодетелем человечества ему вряд ли удастся стать, но расположить внимание лишнего читателя, быть может, все-таки получится. На самом деле, читатель никогда не бывает лишним. Он либо есть, либо его нет. На сей раз, автор подготовился и к тому, и к другому.

Чтобы уж совсем не впасть в беспросветный трагизм, автор решил также посмеяться в самом наименовании сочинения. Доктрина, раз уж на то пошло, не содержит в себе текста, претендующего на каноничность в целях изобретения очередного «изма». Этих «измов» и без того хоть отбавляй, а потому автор не стал себя озадачивать изобретением велосипеда — и без него уже давным-давно все придумано и сказано. Пожалуй, главное, что может для себя здесь твердо усвоить читатель, звучит следующим образом: творчество — это безграничный простор для самовыражения. Ни больше, ни меньше.

Стало быть, Доктрина не содержит в себе никакого «призыва» к какому-либо «разжиганию». Впрочем, к «маленьким любителям экстремизма» будет особая просьба: не касаться страниц этой книги, чтобы ненароком не пробудить в себе погромщика, на беду своим же родителям. Если эта книга и адресует читателю какой-либо призыв, так лишь призыв к размышлению, а не к действию. Лучше всего, когда действию предшествует основательное размышление, а основательное размышление ведет к основательному действию. Не принимай ничего на веру. Учись никому и ничему не доверяться. Твердость веры закаляется в терниях подозрения — так рождается убеждение. Не принять на веру значит открыться для прихода к вере. Только это будет уже ТВОЯ вера.

Доктрина гиперанархизма — это гимн свободе. Там, где свобода, там и пафос. А пафоса в книге много. Автора могут назвать даже «пленником свободы» — и действительно, он превыше всего возлюбил свободу. Но одно дело свободу любить, а другое дело ею обладать. Читатель, внимательно освоив Доктрину, в итоге дойдет до того, что не человек обладает свободой, а свобода обладает им. Тем более что Доктрина, равно как и всякая басня, имеет свою мораль. А мораль сей басни такова: создай себя сам, и будешь свободен. Впрочем, ты уже свободен. Свободен не быть свободным. Что тебе нужно — решай сам.

Книга написана пьесой заведомо, дабы на стыке драматургии и метафизики родить на свет произведение искусства. Всякое творение живет своей жизнью согласно желанию его творца. Поэтому Доктрина свободна идти своими путями так же, как и сам ее автор. И ее жизнь совершенно не будет зависеть от того, соприкоснется ли с ней кто-либо еще. Независимость — залог свободы. А во всякое творение, как известно, вложена живая душа.

Автор менее всего намерен приносить читателю извинения за те неудобства, которые будут ему доставлены в процессе чтения. Искусство не призвано служить комфорту.

Виталий Самойлов

Предисловие ко второму изданию

Второе издание Доктрины, почти что вдогонку следующее за первым, не предлагает ничего принципиально нового в содержательном плане. Можно сказать, что здесь автором лишь восполняются допущенные в первом издании упущения, которые пускай и незначительны, но все же могли быть предупреждены сразу за надлежащей прилежностью и отсутствием спешки в написании опуса. На сей счет можно возразить лишь тем, что упущения Доктрины куда продуктивнее было бы восполнить в очередном авторском сочинении. Однако же, когда имеется возможность по горячим следам хотя бы на йоту приблизить к совершенству нечто исполненное, то лучше не упускать шанса. Тем более, что Доктрина по многим своим параметрам подпадает под определение программного сочинения — по крайней мере, на текущий момент. Пока же хотелось бы оговорить те моменты, которые автор счел нужным учесть при ознакомлении читателя сызнова с не так давно законченным опусом.

Итак, во-первых. Реагируя на успевшие раздаться комментарии в адрес первого издания, автор обращает внимание учтивого читателя на то обстоятельство, что пускай сопоставление Доктрины с Катехизисом Гиперфашизма весьма правомерно и уместно, но возымело место быть оно лишь ввиду созвучия в наименовании двух сочинений — причем, созвучия, которое было допущено ради привлечения большего интереса к опусу в тех кругах, среди которых Доктрине был дан ход еще прежде ее официального опубликования. Несмотря на обвинения в том, что, дескать, Доктрина точь-в-точь дублирует Катехизис, автор также обращает внимание на то, что было оговорено в предисловии ко второму изданию самого Катехизиса: изложение какого-либо учения в диалоговой форме старо как мир, а потому не может быть названо чьим бы то ни было оригинальным изобретением. Не будь созвучия в наименованиях, использованный в Доктрине прием подачи мысли никого бы по большому счету и не задел. Все новое есть хорошо забытое старое. Между тем, судя по реакции на Доктрину, не лишним будет заметить, что даже в этом плане авторская претензия на новизну себя не оправдала. Тем оно и лучше, ибо таковой претензии вовсе и не было. Автор исполнил то, что хотел — детали же должны волновать лишь тех, кого они коробят и не дают спокойно спать по ночам. Лишние всегда отсеиваются сами собой. А такие, как оказалось, все же имеются.

Далее, во-вторых. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что автор не предназначает предложенную читательскому вниманию пьесу для постановки на сцене. Заключение пьесы само по себе исчерпывающе за это говорит. Впрочем, авторское предположение насчет того, что текст Доктрины может послужить заинтересовавшемуся любителю поводом для кинематографического эксперимента, остается в силе. Мало ли, кого данное чтиво сможет действительно в полной мере заинтересовать.

Наконец, в-третьих. Если Катехизис делает упор на провокацию, которая сразу же дает знать о себе по наименованию текста, то Доктрина предлагает новацию, по сю пору упускаемую из виду всеми теми, кого можно назвать, согласно критериям Гиперанархиста, радикалами: снятие какой бы то ни было ограниченности идеологическими разночтениями и перипетиями. Доктрина — это попытка (автор намеренно делает ударение на этом слове, дабы лишний раз упредить себя от того, чтобы впасть в бред величия) дать адекватный ответ на вызов времени, состоящий в том, что радикал сегодня лишен какого бы то ни было простора для внешнего действия, почему, во имя самосохранения, ему стоит перевести само это действие во внутреннее русло. Внешнее действие нынче бесплодно именно ввиду оголтелого следования отжившим свое идеологическим установкам, представляющим собою скорее досадный груз прошлого, нежели пригодную для приложения на практике рецептуру видоизменения действительности. Не говоря уже о том, что с наступлением третьего тысячелетия массы решительно отодвинуты на задний план истории. Доктрина содержит в себе призыв готового читателя к тому, чтобы пробудить в нем автономного субъекта, созидающего мир иной путем изгнания мира сего из себя самого. «Я — и нет вовне точки опоры!» — таков главнейший посыл Доктрины. Непредубежденному читателю радикальных взглядов, знакомому с Катехизисом, Доктрина может показаться жестом отчаяния, который преподнесен на порядок жестче, нежели в Катехизисе. Отчаяние прекрасно уже тем, что позволяет воззриться на мир существенно обновленным взглядом, в сравнении с тем, который застывает в нас благодаря прозябанию в обыденности. Пожалуй, если обойтись без лишнего лукавства, стоит признать, что Катехизис и Доктрина расходятся лишь в деталях, но общи по своей сути. Только поэтому автор не изыскал никакой нужды в том, чтобы излагать свое сочинение в какой-то выделяющейся по-своему форме. Гонка за нарочитой оригинальностью в итоге заканчивается творческой импотенцией. Впрочем, есть одно обстоятельство, которое следует учитывать при досужем сопоставлении обоих сочинений: Доктрина, не в пример Катехизису, заостряет эсхатологический пафос до такого критического предела, что разговор о гиперанархизме, как ответвлении Консервативной Революции, начисто лишается смысла. Именно поэтому гиперанархизм нельзя, упрощения ради, свести к эвфемизму «правого анархизма». Потому что гиперанархизму вообще нельзя дать какого бы то ни было исчерпывающего определения. Гиперанархиста не могут не теснить рамки. Ибо рамки есть наиболее удручающая форма несвободы. Второе издание призвано к тому, чтобы ликвидировать раз и навсегда заблуждение насчет односторонней «правизны» гиперанархизма, хотя уже в первом издании автор безуспешно приложил к тому все требующиеся усилия. Думается, что в третьем издании нужды все-таки не возникнет.

От сердца — к Солнцу!

Виталий Самойлов

Действующие лица

Гиперанархист — молодой человек 20-ти лет, плотного телосложения, с чертами лица, выдающими в нем скорее подростка, нежели юношу; светловолосый, острижен коротко; одет строго, но со вкусом.

Интервьюер — девушка 25-ти лет, приятной наружности и хрупкого телосложения; корреспондент веб-издания, специализирующегося на молодежных субкультурах; темноволосая, острижена коротко, в стиле каре; одета во все молодежное, неброско; накрашена вполне-таки скромно, не вызывающе и не совсем ярко.

Доктрина гиперанархизма

(пьеса-диалог в одном акте)

Самый могущественный человек тот, кто на жизненном пути стоит одиноко.

Генрик Ибсен

Борись за создание в себе твердой точки опоры, с которой ничего не сможет сделать внешний мир, гляди на все происходящее как на бездушную написанную картину, и не трогайся ею.

Густав Майринк

Занавес

Посередине сцены расположен журнальный стол с крышкой округлой формы, а по обе его стороны друг против друга расставлены кожаные кресла, причем так, чтобы можно было видеть лица персонажей. На столе в центре — графин с питьевой водой, подле каждого из участников действия стоят пепельница и стакан. Сцена едва освещена, но на общем фоне, погруженном в непроглядный мрак, облик персонажей и подспудный им антураж просвечиваются достаточно четко. Интервьюер сидит в кресле слева от зрительного зала в ожидании Гиперанархиста, который спустя некоторое время появляется на сцене с противоположной от Интервьюера стороны. Гиперанархист подходит к не занятому креслу, после чего останавливается.

Гиперанархист: (Почтительно.) Здравствуйте!

Интервьюер: (Слегка встревожено, указывая собеседнику правой рукой на пустующее кресло.) Здравствуйте, присаживайтесь!..

Гиперанархист: Благодарю. (Устраивается как можно удобнее в кресле, после чего выжидает, робко вглядываясь в Интервьюера.)

Интервьюер: (Не без замешательства в голосе.) Знаете, мне немного непривычно работать в таком амплуа, но, полагаю, беседа у нас с Вами выйдет достаточно интересная…

Гиперанархист: (Улыбаясь краями губ.) Надеюсь на то… (Выжидает, пока Интервьюер начнет говорить, но внезапно сам обрывает исподволь создавшуюся тишину.) Так о чем бы Вы хотели со мной поговорить?

Интервьюер: (Спохватившись, достает из кармана рубашки блокнот и ручку; открывает блокнот, приготовившись делать пометки.) Знаете, посетители нашего веб-сайта очень бы хотели узнать, что означает то движение, которое Вы представляете, и имя которому — гиперанархизм.

Гиперанархист: (Свесив нога на ногу и прибавив уверенности в голосе.) Ну, я бы это не назвал движением… Не совсем точное обозначение выйдет.

Интервьюер: (Участливо, и слегка наклонившись вперед.) Тогда что же именно Вы представляете?

Гиперанархист: (С улыбкой на лице, выражающей, скорее, надменность и хитрость, нежели радушие.) Что не движение — так это уж точно. Для движения мы не слишком многочисленны, тем более что за нами нет официальной регистрации, да и не претендуем мы на нее.

Интервьюер: (На протяжении всей беседы периодически делая пометки у себя в блокноте.) Хорошо, а как же быть с вашим веб-сайтом?

Гиперанархист: Веб-сайт — это не больше, чем площадка для оглашения наших идей. Заметьте, чтобы стать гиперанархистом, совсем не нужна регистрация у нас в качестве постоянного члена, не нужны никакие членские взносы и прочие формальные атрибуты многих других организаций.

Интервьюер: (Удивленно.) Как же Вы тогда определяетесь с тем, кто поддерживает Ваши идеи?

Гиперанархист: (Слегка задрав кверху голову; начинает жестикулировать своей речи, причем делает это весьма часто на протяжении всей беседы.) А нам этого вовсе и не нужно… (Выдерживает паузу для раздумья, напряженно хмуря брови.) Понимаете, в ходе нашей беседы Вы сможете удостовериться, что Ваши представления о гиперанархизме полностью пойдут вразрез с представлениями о прочих течениях и направлениях.

Интервьюер: (Кокетливо.) Гм… Очень даже может быть… (Слегка заглядевшись на своего собеседника, который смотрит на нее испытывающим взглядом, продолжает в серьезном тоне.) Хорошо, организационные вопросы пока оставим в стороне, но, с Вашего позволения, я к ним еще вернусь, если сочту нужным. (Гиперанархист утвердительно кивает.) Пока же скажите мне, почему вы называетесь гиперанархистами, и в чем ваше принципиальное отличие от… тех же самых анархистов, только взятых уже без приставки «гипер»?

Гиперанархист: (Говорит угрюмо и задумчиво, немного притупив взгляд, как будто проговаривает монолог.) Пожалуй, главное отличие, если брать тех же анархистов, Вами упомянутых, состоит в том, что гиперанархизм — это не течение, не движение, но мировоззрение, которое может объединить совершенно разных людей безотносительно их конкретных воззрений идеологического толка. В основание гиперанархизма, как мировоззрения, положен принцип свободы, причем свободы, заметьте (наконец поднимает глаза на Интервьюера), взятой в ее безусловном значении.

Интервьюер: (Заинтересованно.) Может быть, гиперанархизм — это просто философия?

Гиперанархист: (Несколько уклончиво.) Отчасти, да, но гиперанархизм идет глубже и дальше философии, а потому (слегка усмехаясь) как бы берет выше анархистов по своим планкам.

Интервьюер: Значит, приставка «гипер» здесь указывает на концентрацию анархизма в его предельном выражении?

Гиперанархист: (Сжимает губы.) Не совсем… Скорее, речь идет о том, что анархизм выступает за свои обыденные рамки, становясь уже нечто большим, чем просто анархизм, который нам с Вами знаком.

Интервьюер: (Свешивает нога на ногу и слегка наклоняется вперед.) Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее. (Отбрасывает на журнальный стол блокнот вместе с вложенной в него ручкой.)

Гиперанархист: (Слегка надменно улыбнувшись.) Извольте… Если анархизм преследует цели сугубо социально-политические, как-то, например, низложение всякого существующего ныне порядка вещей и т.д., то цели у гиперанархизма совершенно иного порядка, метафизического… Поэтому у гиперанархизма есть также другое имя — метафизический анархизм.

Интервьюер: Интересно было бы узнать, какое метафизическое… толкование может быть дано анархизму и анархии в частности.

Гиперанархист: (Заметно оживившись в голосе и жестикуляции.) Для начала нужно разобраться в том, что именно значит «анархия». Как я понимаю, на сей счет Вам лично, кроме избитого определения анархии как безвластия, сказать нечего. (Интервьюер, едва заметно улыбнувшись, пожимает плечами.) Допустим, если мы обратимся к дословному переводу с греческого, то «анархия» будет означать уже не безвластие, но безначалие. Казалось бы, принципиальной разницы здесь нет, но стоит учесть, что если приставка «ан» означает исключение, отрицание чего-то, то корень «архе» значит «начало», а если быть точнее, то «первоначало». Такова, пожалуй, принципиальная суть анархизма. Вообще, сам «изм» очень затрудняет понимание гиперанархизма, поэтому хочу оговориться сразу, что (картинно кашляет), с точки зрения гиперанархиста, анархия и анархизм — далеко не одно и то же. Понимаете, о чем я?

Интервьюер: (Испытав некоторое замешательство.) Если честно, то не совсем.

Гиперанархист: (Озадаченно.) Гм… Тогда постараюсь объяснить… Смотрите, гиперанархизм — концепция метафизическая, духовная, а потому исходит из надлежащего понимания свободы. Да, свобода — общее место, как для анархизма, так и для гиперанархизма. Обе концепции стремятся ко всестороннему раскрепощению и освобождению человека. Только вся разница между ними в том, что если анархизм исходит из себя самого, т.е. из ложно понятой свободы, то гиперанархизм берет за основу истинную свободу — анархию. Причем, если ложную свободу нужно понимать как безначалие, то истинную свободу — как безвластие.

Интервьюер: (Слегка оттолкнувшись к спинке кресла.) Хорошо, а каковы критерии различения между тем, что Вы назвали, с одной стороны, ложной свободой, безначалием, а с другой стороны, истинной свободой, безвластием?

Гиперанархист: А что Вы лично понимаете под свободой?

Интервьюер: Вы отвечаете вопросом на вопрос.

Гиперанархист: (С недоброй, но едва заметной на лице улыбкой.) Я намеренно допустил этот прием, дабы углубить нашу дискуссию.

Интервьюер: (Выпрямляется, слегка задирает кверху голову, резким движением которой вскидывает свисающую на глаз челку.) Вы явно забываете, что у нас с Вами интервью, а не дискуссия.

Гиперанархист: (Сурово.) Да, но все-таки извольте.

Интервьюер: (Жеманно, демонстрируя всем своим видом нежелание отвечать.) Хорошо, раз Вы настаиваете… (Гиперанархист притязательно озирается на собеседницу.) Не знаю, на ум напрашивается такая банальность: свобода — это возможность поступать согласно предписанию закона. Причем совсем не важно, каков этот закон — будь это закон государства, религии, либо же светской этики. Короче говоря, свобода — это то же, что и право выбора. Выбора между дозволенным и запрещенным.

Гиперанархист: (Утвердительно кивая головой, откидывается на спинку кресла, скрестив на груди руки.) Вот здесь как раз содержится весьма типичное замещение в понимании свободы, подмена свободы т.н. правом выбора. Свобода — одно, а право выбора — совсем другое. Право выбора вполне-таки рационально и рассудочно по своему характеру. Каждому из нас оно дано в опыте, а потому требует, что называется, трезвого (усмехается) рассуждения и холодного размышления. Свобода же, в ее истинном понимании, вне обыденного опыта. Право выбора же, которое очень часто смешивают, причем вполне неправомерно, со свободой воли, уже означает несвободу, ибо оно навязано нам извне, поэтому мы постоянно принуждены выбирать, колеблясь и мешкая. Недаром Бердяев говорил, что право выбора очень удобно для судебно-процессуального понимания жизни, где каждому воздается заведомо неотвратимое. И действительно, понимание свободы через право выбора грешит излишним юридизмом.

Интервьюер: (Озадаченно.) Это Вы сейчас сказали, насколько я поняла, в контексте свободы истинной. (Гиперанархист утвердительно кивает.) Что же, по-Вашему, она означает, если право выбора — это уже несвобода?

Гиперанархист: (Воодушевленно.) Хороший вопрос! Понимаете, старик Кант (Интервьюер принимается делать пометки в блокноте) различал два вида причинности — обусловленную и необусловленную. Обусловленную (картинно кашляет) он относил к природе, где полностью царит необходимость, т.е. несвобода. А необусловленную (поднимает вверх указательный палец правой руки) он относил к свободе. Но у Канта, видите ли, вся беда состоит в том, что свобода и необходимость как бы не соприкасаются, т.е. свобода не дана ни в каком опыте, а потому если ее и можно мыслить, то лишь как общеобязательное условие морального закона, которое не позволяет снять с человека ответственность за его деяния. Итак, даже Кант, которого я считаю величайшим мыслителем в истории всех времен, наряду с Платоном и Шопенгауэром, не удержался от того, чтобы дать свободе юридическое истолкование. К тому же, Кант понимал свободу как причинность, хотя и необусловленную, а это, на мой взгляд, в корне неверно.

Интервьюер: (Нетерпеливо, нервно жестикулируя.) Отлично, но это ведь Кант! а Ваше понимание истинной свободы каково?

Гиперанархист: Мое понимание таково, что свобода — это способность произвольно, т.е. самочинно, самостийно задавать естественную связь явлений независимо от какого бы то ни было побуждения — не важно, будь оно внешним, либо же внутренним. В принципе, здесь я ничем не расхожусь с Кантом, только если Кант полагал, что я не могу определенно знать свободу и поэтому должен в нее только верить, чтобы тем самым дать своему существованию моральное оправдание, то мое убеждение противоположно: я могу определенно знать, что свободен, а потому должен быть свободным, иначе мое существование никак нельзя оправдать, ибо, в противном случае, меня можно уподобить жалкой пылинке, которую смахнут, не глядя, вместе со всем прочим слоем пыли, что оседает на домашней мебели. Ну а если я должен верить в свободу, но не могу ее знать, чтобы создать за счет этой веры основу для морального закона, то это уже вовсе не свобода, а принуждение, т.е. рабство. Так что, с Кантом я солидарен лишь в исходных посылах, а не в конечном выводе.

Интервьюер: (По ходу дела фиксируя услышанное в блокноте.) Значит, по-Вашему, если человек не свободен, то его жизнь или, как Вы сказали, существование, не имеет оправдания?

Гиперанархист: (Наливает в стакан немного воды и, осушив его, ставит обратно на стол.) Это уже вопрос ценностного характера. Также и жизнь — категория ценностная, а не биологическая, как принято думать. Вообще, определяющими жизнь ценностями служат только две — свобода и смысл. Свобода — это то, что я могу знать. Это категория возможного. Смысл — это то, во что я должен верить. Это категория должного. Все прочее имеет значение уже постольку, поскольку. Разумеется, смысл идет вразрез с тем, что в обыденном плане мы понимаем как «значение». Хотя смысл очень тесно смыкается с тем же понятием цели, но не вполне совпадает с ним.

Интервьюер: (Смущенно.) Гм… Тогда такой вопрос: имеет ли жизнь какой-либо смысл?

Гиперанархист: Существование — нет, не имеет. Жизнь — бесспорно, имеет. А если быть точнее, то я живу постольку, поскольку верю в смысл. Смысл есть то, что мне неведомо, а потому я должен в него верить. Иначе же я просто беспутно существую, а мое существование не имеет ни малейшего оправдания. Лучше тогда, чтоб меня и вовсе не было.

Интервьюер: А смысл жизни — он кем-то… скажем так, положен, либо же человек сам его для себя находит?

Гиперанархист: Смысл жизни заведомо определен Богом, а не дан мне кем-то извне, поэтому и не заключает в себе того момента общеобязательности, который был, допустим, в моральном законе у Канта. Условием выхода к смыслу может быть лишь знание о свободе, а потому никто не может извне принудить меня к принятию общеобязательного смысла и истины. Другое дело, что смысл мне достоверно не известен, он всецело находится в компетенции Бога, точнее, определен Божьим замыслом и может быть доступным мне лишь по вере, а не в знании. Кстати говоря, недаром Кант не сводил сущее и должное к одному и тому же. Сущее — это то, что есть, а должное — это то, чего нет. Они не совпадают и взаимно исключают друг друга. Стало быть, смысл, как должное, потусторонен сущему. Иначе же все сводилось бы к несвободе и бессмыслице.

Интервьюер: (С досадным восклицанием в голосе.) Значит, смысла у жизни все-таки нет!..

Гиперанархист: (Пожимая плечами.) Все верно, смысл у Бога, а я живу постольку, поскольку верю. Как бы это ни прозвучало банально, но без веры нет не только смысла, но и самой жизни. Одна лишь только жалкая на нее пародия, имитация. Вера — это акт интеллектуальной воли, в отличие от знания, которое очень часто профанируют в своем значении, выдавая за него то, что лучше всего назвать информацией. Знание — это акт интеллектуального созерцания, в котором утверждается то, что человеку дано в опыте, лежащем за пределами внешних органов чувств. То же самое касается свободы. Вера же утверждает непоколебимо и непреклонно то, что не дано ни в каком опыте, что принципиально неведомо человеку, но что должно быть взамен того, что есть теперь. Условием же веры служит моя свобода, вернее, мое знание о том, что я свободен. Иначе всякая истина обесценивается уже тем, что я принужден к ее принятию — либо извне, либо изнутри, под действием направляющих меня мотивов. А это уже означает не веру, а доверие. Вера же — это свободно и через свободу действующий во мне бунт против бессмыслицы.

Интервьюер: (Едва поспевая за речью Гиперанархиста.) У меня… в связи с этим… возник… (внезапно отрывается от записи, обращая взор в сторону Гиперанархиста) следующий вопрос: вот Вы свели свободу в ее истинном, по-Вашему, точнее, гиперанархистскому пониманию, к произволу и… (слегка замешкалась) к… скажем так, самочинству… но возможна ли такая свобода вообще в принципе? (Немного встревоженно.) Что есть тогда, в представлении гиперанархизма, безусловная, т.е. абсолютная свобода, о которой Вы уже говорили?

Гиперанархист: Вообще… о свободе можно говорить лишь мерками человека и по меркам человека. Поэтому, если судить именно мерками человека, то абсолютная свобода — это та самая истинная свобода, о которой я уже говорил. А если говорить строго, то абсолютной свободы попросту не существует. И вот почему. Сначала потому, что — и здесь со мной согласится любой мистик или богослов — сущность Бога не может быть исчерпана никакими определениями. Если мы назовем Бога свободой, то уже умалим Его. Между тем как свобода имеет значение постольку, поскольку мы, люди, о ней говорим. Затем, нужно учитывать, что свобода не может быть абсолютной уже потому, что свобода коррелирует с необходимостью, т.е. свобода есть понятие соотносительное, и хотя она безусловна в том плане, что, в отличие от необходимости, имеет самодовлеющий характер, но о свободе мы судим от противного, т.е. от того, что уже по определению мы знаем как несвободу, а именно необходимость. Стало быть, мы говорим о свободе лишь по негативу от необходимости, ибо именно необходимость есть первичная данность нашего опыта, сопряженного с пребыванием в мире. Когда же мы говорим об абсолютной свободе, то это уже contradictio in adjecto, т.е. такое утверждение, каждая из частей которого обусловлена тем, что она исключает другую и сама же ею, этой другой частью, исключаема. Если говорить проще, то Абсолют по определению (жестом правой руки изображает кавычки) «находится» вне каких бы то ни было аналогий и противоположностей, поэтому может быть определен как то, чего нет, в то время как свобода в некотором роде зависима от того, что она противоположна необходимости. Абсолюта — скажу, дабы не вводить Вас в заблуждение — нет в том значении, что Он вне чего бы то ни было из того, что может быть дано в опыте. Что же касается истинной свободы, то она вполне-таки возможна, иначе бы мы просто-напросто не смогли о ней говорить. Она подтверждена многовековым духовным опытом человечества.

Интервьюер: (С улыбкой на лице, выражающей одновременно как изумление, так и недоумение.) Если я Вас правильно поняла, то, говоря об Абсолюте, Вы говорили о Боге. (Гиперанархист утвердительно кивает.) Как же так получается, что если, как Вы сами только что сказали, Бога нет, то мы говорим о Нем, когда о свободе мы можем говорить лишь потому, что она есть?

Гиперанархист: Я уже Вам сказал, что тем самым не хочу Вас ввести в заблуждение. Бога нет постольку, поскольку Он не может быть всецело дан в нашем опыте, ибо нашему опыту, равно как и знанию о свободе, не дано в полной мере исчерпать сущности Бога. Между тем, мы можем говорить о свободе лишь потому, что определенно знаем о нашей свободе. Парадокс, казалось бы, но, в самом деле, из этих двух утверждений в равной мере основательны оба. А все потому, что о Боге мы можем говорить лишь на языке парадоксов, как-то, например: если мы знаем о свободе, то Бог есть, а если мы верим в смысл, то Бога нет.

Интервьюер: Честно, мне, как человеку, который далек от религии, не дано охватить Вашей логики…

Гиперанархист: (Перебивая.) В том вся и суть, что здесь нет никакой логики.

Интервьюер: Да, и потому, исходя из того, что Вы говорите о свободе, мне бы хотелось узнать, каково Ваше понимание того, что уже назвали в ходе нашей… беседы ложной свободой.

Гиперанархист: (Подняв кверху указательный палец правой руки.) Разрешите тогда мне задать Вам встречный вопрос…

Интервьюер: (Кокетливо.) Извольте.

Гиперанархист: (Притворно улыбнувшись.) Как Вы полагаете, Ваше появление на свет было обусловлено Вашей волей, либо же произошло вопреки ей?

Интервьюер: (Слегка надменно.) Я полагаю, что Ваш вопрос достаточно глуп, чтобы на него отвечать.

Гиперанархист: (Едва сдерживая раздражение в голосе.) Все-таки сделайте милость, ответьте.

Интервьюер: (Рисуясь.) Ну хорошо, так и быть… (Притворно вздыхает.) Я полагаю, что появилась на свет потому, что так захотели мои родители, а моя воля тут и вовсе ни при чем.

Гиперанархист: Тогда, полагаю, Вы согласитесь со мной, что ни о какой свободе не может идти и речи, если человек не выбирает того, что является причиной по отношению к остальному, с ним происходящему, как следствию, а именно, быть ему или нет.

Интервьюер: (Пожимая плечами.) Думаю, Вы правы…

Гиперанархист: По мере того, как человек оформляется в качестве зрелой индивидуальности, ему внушается та мысль, что существование, которое ему отведено, со всеми из этого вытекающими следствиями, есть некая самодовлеющая ценность, которой он едва ли не обязан дорожить. Но по определению нельзя дорожить тем, что тебе навязывается против твоей воли. Причем уже не имеет никакого значения, кем именно — (иронично) богом-батюшкой, природой-матушкой, либо же нашими родителями, которых, впрочем, особо-то и винить не в чем, ибо они, руководствуясь инстинктом продолжения рода, либо поддались действию страстей, а потом просто уже не совладали с последствиями, либо поддались внушениям со стороны, что нарождение на свет потомства есть всегда благо.

Интервьюер: (Выдержав непродолжительную паузу для раздумья.) Вы как-то уж слишком пессимистически, что ли, подошли к теме… (Добродушно улыбнувшись.) Нет, я понимаю, конечно, что все зависит от личного восприятия, но чтобы так уж… трагически… (С нескрываемой досадой в голосе.) Ну так же нельзя!

Гиперанархист: (Язвительно) Гм… (Передразнивая.) «Ну так же нельзя!» Можно. Хотя… (досадно отмахивается) нынче это весьма расхожий стереотип мышления. Кстати говоря, (желчно) весьма свойственный представительницам прекрасного пола. Наивный оптимизм, знаете ли… Хорошо (резонируя), а Вы всерьез думаете, что нам посчастливилось родиться в «наилучшем из возможных миров»?

Интервьюер: (Несколько притупив глаза, но вполне-таки твердо.) Думаю, наш мир вполне оптимален для того, чтобы в нем жить и любить. (Прикладывая к груди ладонь правой руки в знак уверения.) Поймите, так рассуждаю не только я, но и подавляющее большинство живущих на свете людей. По крайней мере, среди тех, кто лично мне дорог и близок.

Гиперанархист: (Сердито.) Угу… (С вызовом в голосе.) Тем хуже для Вас и подавляющего большинства людей! Гиперанархизм исходит из принципиально другого, а именно, что нам не посчастливилось находиться не то что бы даже в предкатастрофическом, а уже в посткатастрофическом мире. Мире, который не просто пережил на себе — (отмахиваясь) это бы еще куда ни шло! — а сам явился результатом глобального метафизического катаклизма. В разных мифологиях этот катаклизм именуется по-разному, но, допустим, в христианстве, которое лично мне, мягко говоря, далеко не чуждо, имя этому катаклизму — грехопадение. (Резко вскакивает с кресла и начинает расхаживаться по сцене, попутно жестикулируя тому, что говорит. Интервьюер тем временем сидит в подавленном настроении, потупив взгляд; на Гиперанархиста практически не смотрит, зато слушает его внимательно со вдумчивым и слегка грузным выражением лица.) Сегодня (в голосе понемногу прибавляется лихорадочный задор) во все лады трещат о том, что нужно изо всех сил предотвратить близящуюся катастрофу, но при этом мало кто удосуживается здраво обосновать, зачем, собственно говоря, отсрочивать то же глобальное потепление или же мировую термоядерную войну… (Останавливается, выдерживает небольшую паузу, после которой продолжает говорить, далее расхаживая по сцене.) А ведь, как я уже сказал, мы и без того погружены в посткатастрофический мир, а потому — кто знает? —надвигающаяся катастрофа сможет стать мигом исцеления, избавления — катарсиса, если хотите. (Интервьюер с недоумением на лице оборачивается в сторону Гиперанархиста, желая что-то сказать, но Гиперанархист стремительно осекает ее, продолжая свою речь.) Конечно, Вы и подобные Вам можете нас, гиперанархистов, обозвать психопатами, которые элементарно обижены на весь мир, где им просто-напросто места и подобающего применения не нашлось. Стандартная обывательская логика, ничего удивительного. Это, знаете ли (ехидно ухмыляется), как раз тот случай, когда не мы выбираем Путь, а Путь выбирает нас. (Оборачивается лицом к зрительному залу.)

Интервьюер: (Выдержав небольшую паузу для усвоения вышесказанного, в ходе которой принимается делать пометки в блокноте.) Да уж… (Тяжко вздыхает.) Давайте все-таки вернемся к теме нашего разговора!

Гиперанархист: (Резко обернувшись в сторону Интервьюера с недоумением на лице.) Какой теме?!..

Интервьюер: Ну, о том, можно ли назвать человека по-настоящему свободным, если ему не приходится выбирать, жить или нет. Хотя, если честно, я не особо понимаю, как это соотносится с нашим разговором о гиперанархизме, который явно зашел уже не в то русло…

Гиперанархист: (Торжественно вскидывая указательным пальцем правой руки кверху.) Самое тесное отношение имеет! М-да, пожалуй я и вправду увлекся. (Добродушно улыбается, заодно обратив внимание на встречную улыбку Интервьюера.) Тогда продолжим. (Продолжает монолог, все так же расхаживая по сцене; по ходу дела Интервьюер помечает у себя в блокноте.) Да, с одной стороны, наш разум, а если быть точнее, обыденное сознание говорит о том, что от нас ровным счетом ничего не зависит — мы вынуждены как бы постоянно мириться с данностью мира извне. А если же и производим какой-либо выбор в повседневности, то конечный исход нашего действия этим самым выбором не определяется. Мир — это судьба человека. С другой стороны, только в акте подлинного понимания — видения сути вещей, так сказать — наше высшее сознание или, говоря иначе, высший разум открывает нам, что мы бы никогда здесь и не оказались, не будь на то нашей сокровенной воли, неизвестной обыденному человеческому сознанию. Это как, знаете, у Эмиля Чорана — процитирую сейчас по памяти: «Если мое существование и было адом, то адом по моему выбору и моему вкусу». Казалось бы, несусветный бред, но здесь мы и вправду грозим себе расквитаться со (жестом правой руки изображает кавычки) «здравым смыслом» и впасть в безумие.

Интервьюер: (Иронично.) И вправду, здесь уже какой-то мистикой попахивает.

Гиперанархист: (Озадаченно пожимая плечами.) Что ж поделаешь!.. Вообще, как Вы смогли уже убедиться, учение о свободе предельно мистично. Упомянутый мною Кант говорил об умопостигаемом характере каждого отдельно взятого человека, который как раз и есть та самая необусловленная причинность, если все-таки употреблять это выражение, что обусловливает действие нашего эмпирического или, говоря проще, чувственного характера. Вспомните, я Вам говорил о грехопадении. (Обращается к Интервьюеру, которая тем временем, отвлекшись от пометок, оборачивается к Гиперанархисту и утвердительно кивает ему.) Так вот, если судить мистически, то в райском Адаме, который уже post factum стал Адамом падшим, была заключена общая совокупность умопостигаемых характеров всех людей. Здесь я не говорю ничего от себя — это убеждение таких авторитетных отцов церкви, как бл. Августин и св. Григорий Нисский. Короче говоря, райский Адам — это архетип рода человеческого, в котором нашло свое олицетворение то, что Шопенгауэр называл «утверждением воли к жизни». Так вот, грехопадение — это вневременной акт свободного выбора, повлекший за собою то, что экзистенциалисты понимали как «заброшенность в мир». Итак, если, как я уже сказал, мы выброшены в посткатастрофический мир, то неудивительно, почему выше упомянутый мною Шопенгауэр сказал, что мир есть сплошной грех. Конечно, христиане трактуют это событие так, что с грехом Адама в уже сотворенный Богом, а значит и вполне-таки оптимальный мир вошел грех, но эту трактовку, как я полагаю, нужно принимать к сведению достаточно условно, понимать ее символически. Думаю (с иронией), нужно быть слишком наивным человеком, чтобы всерьез полагать, что, дескать, случайно произошедшим где-то на территории Междуречья конкретным историческим фактом на весь космос могло быть чудодейственным образом распространено действие второго начала термодинамики и закона сохранения материи. В любом случае, миф о грехопадении повествует нам о вневременном акте ложной свободы, порочного своеволия, результатом которого стал (изображает жестом правой руки кавычки) «наилучший из возможных миров».

Интервьюер: (Отложив на стол блокнот с ручкой.) Да, мне знакома эта христианская логика, что, дескать, человек виновен уже тем, что родился на свет. Но, знаете, мне с моим, как Вы выразились, наивным оптимизмом, хочется верить в несколько другое. Так и жить проще да и не заморачиваешься, что называется.

Гиперанархист: (Присаживается в кресло.) Да, я Вас хорошо понимаю. С этим и вправду жить… (цокает и, потупив взгляд, досадно покачивает головой) мягко говоря, трудно, но я уже сказал, что этот тот случай, когда не человек выбирает Путь, а наоборот.

Интервьюер: О каком Пути Вы все говорите? и нет ли здесь противоречия: с одной стороны, человек уже, скажем так (иронично ухмыляется), вне времени выбирает, жить ему или нет, пускай и в лице мифического прародителя рода человеческого, а с другой стороны, Путь сам выбирает человека?

Гиперанархист: (Вздохнув.) Учитесь жить в противоречиях! Ницше сказал. Мистик, в отличие от философа, — а я считаю лично себя именно мистиком по мироощущению да и самоощущению — не избегает противоречий, а уживается с ними, рассуждая по принципу совпадения противоположностей. Что же касается Пути, то, думаю, мы с Вами еще успеем завести о нем разговор.

Интервьюер: (Мило улыбаясь, кокетливо.) Да, было бы интересно об этом поговорить… У меня к Вам будет такой вопрос… Как я уже поняла, Вы признаете над человеком и поверх человека существование, если можно так выразиться, трансцендентного принципа, Бога. Не означает ли это, что человек уже несвободен, а потому служит лишь игрушкой в руках неведомых ему, высших сил? как согласуется свобода Бога со свободой человека? И если человек действительно заброшен в мир, в котором он лишь подобен непрошенному гостю, то не лучше ли для человека, осознав это, оборвать ту ниточку, что связывает его с миром, просто-напросто покончив с собой?

Гиперанархист: (После непродолжительной паузы.) Гм… Хороший вопрос… Сразу в таких ситуациях вспоминаю слова Цицерона: «Человеку лучше совсем не рождаться, а если и родиться, так поскорее умереть»… Понимаете, самоубийство еще можно было бы оправдать и обосновать, но только в том случае, если не сам человек забросил себя в мир — хотя обыденное сознание и говорит ему об обратном, — а кто-то помимо него, как-то, например, Бог. Вспомните, как у Достоевского в «Бесах» Кириллов отважился на то, чтобы покончить с собой, тем самым заявив бунт против Бога. Только те же христиане знают, что на все воля Божья, поэтому Кириллов, в самом деле, лишь перехитрил самого себя, ибо ничего не может происходить вне божественного всеведения… С одной стороны, если человек призван к тому, чтобы быть, а никто не удосуживается его спросить, хочет ли он этого, то можно посудить так: дескать, понравилось находиться в этом уютном и теплом местечке под названием планета Земля, то, пожалуйста, наслаждайся дальше; а если же тебе здесь тошно и душно, то распорядись своей судьбой так, как этого захочешь ты сам. Хоть здесь от тебя зависит что-то. И ссылка на то, что это якобы логика труса и дезертира, покидающего вверенный ему ответственный пост на боевом задании — если признать, что жизнь есть непрерывная борьба — так вот, в таком случае эта ссылка не совсем уместна, ибо здесь боец уже по факту рождения на свет вынужден осознавать, что ему кто-то там, без его ведома, доверил боевое задание. Но, когда я говорил выше о бунте Кириллова из «Бесов», то уже заметил, что божественное всеведение не перехитрить, а потому человек, осмелившийся из известных соображений покончить с собой, выставит себя на посмешище. Другое дело, если человек, вне времени распорядившись свободой выбора к тому, чтобы рано или поздно народиться на свет, — совсем другое дело, когда в таком случае человек заканчивает самоубийством. Здесь уже можно сказать о нарушении верности себе самому, ибо абсурдно полагать, будто бы человек заведомо предопределяет себя к появлению на свет лишь для того, чтобы, разочаровавшись в мире, вернуться восвояси — в небытие, из которого он, собственно, и вышел. Значит, в появлении человека на свет есть какая-то, пускай и неведомая ему самому, высшая цель, которая была заранее включена в структуру Божьего замысла, содержащего в себе смысл всего. Получается, что грехопадение хотя и произошло вне времени, казалось бы, вопреки Промыслу, зато сокровенная воля наша, открытая только нашему высшему сознанию и совпадающая с Божьей волей, направляет нас к тому, чтобы содействовать Богу в исполнении Его замысла. Такова неограниченная свобода человека, которую Бог никак не принуждает и над которой совершенно никак не властвует. В противном случае нам и вправду уготовлена незавидная участь рефлектирующих големов в распоряжении Создателя.

Интервьюер: Угу… (Сверяется с пометками в блокноте.) Насколько я поняла, истинная свобода человека сводится к тому, чтобы содействовать Богу в исполнении замысла. Но если замысел, в котором как раз и содержится весь смысл, недоступен человеку для понимания, а потому требует веры — короче говоря, если держателем ключей от замысла является Бог и только Бог, — то не значит ли это, что человек уже обусловлен позицией служения? и какая вообще нужда Богу призывать к содействию Себе, если Он прекрасно может обойтись и без помощи… твари?

Гиперанархист: Начнем с того, что у Бога нет ничего понапрасну. В Боге нет ничего человеческого, а потому суждение о Нем по аналогии с человеком вынужденно приведет нас к наделению Бога «человеческими, слишком человеческими» свойствами — причем, не самыми лучшими из них, как-то, например, вздорность и прихотливость. В таком случае Бог и вправду бы нуждался в человеке для достижения Своих целей, принуждая его к безропотному повиновению. Но Бог свободен по определению и в Нем нет никакой нужды — стало быть, нет покушения на свободу человека и притязания на ее умаление. У Бердяева есть очень глубокие слова: «Бог захотел свободы, и отсюда произошла трагедия мира». Бог творит свободно и из свободы, т.е. из ничего — Своим всемогущим произволением, которое действует по ту сторону добра и зла, деяния и недеяния, бытия и небытия. Стало быть, у Бога не было никакой нужды быть Творцом — Он просто возжелал стать таковым. Из этого, кстати говоря, вытекает, пожалуй, главнейшее измерение нашей истинной свободы: мы вызваны к бытию из ничего; выходит, что нет никакого резона или обоснования для того, чтобы мы были таковыми, каковы суть, ибо так захотел Бог. Мы немотивированы по своей сути, ибо в акте творения немотивирован Сам Творец. Если бы было иначе, то, конечно же, Бог предстал перед нами враждебной, извне действующей причиной, против которой следовало восстать, чтобы хоть как-то оправдать свое подневольное существование — другое дело, что бунт здесь заведомо бессмыслен, поскольку силы неравны. Единственный мотив и оправдание человека — это свобода, из которой он был призван Богом к бытию. Дабы не ввести Вас снова в заблуждение, скажу, что Бог творит в том значении, что задает смысл тому, что существует, а не производит на свет, подобно ремесленнику, ту или другую вещь. (Чуть задумавшись.) Таким образом, мерилом истинной свободы человека может быть лишь возможность бунта, которую Бог промыслительно допускает, дабы человек, осознав свою лишенность и обездоленность, свободно пришел к ответу на творческий призыв Бога, исполнив тем самым свое назначение — причем непременно в содействии с Творцом. Стало быть, тварь — отнюдь не уничижительное, а гордое имя, поскольку критерием ее достоинства явилось освященное Богом право на бунт. Итак, отсюда Вы можете убедиться, в чем же именно состоит анархия с точки зрения гиперанархизма: истинная анархия — это свобода в соединении с Богом, которая только и дает эффект настоящего, а не мнимого безвластия. Что же касается того безвластия, к которому шли и по сю пору идут анархисты, так это безначалие, сводящееся к отказу от соответствия архетипу — Божьему замыслу о человеке, только и позволяющему каждому из нас снискать себе оправдание. Лучше всего истинную свободу определять словами Алистера Кроули: «Делай, что хочешь — таков закон». Казалось бы, в этих словах содержится легитимация вседозволенности, т.е. безначалия, но если вдуматься глубже в их суть, то здесь можно узреть параллель со словами ап. Павла: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною». Это означает, что если человек безусловно господствует над самим собой и, стало быть, не привязан ни к одной из вещей, а также ни к одному из живых существ, то ему дозволенно ввергаться в какой угодно хаос, ибо этот самый хаос, ввиду имения за человеком полноты самообладания, уже не причинит ему никакого вреда. Такова суть гиперанархизма.

Интервьюер: Гм… Вы, конечно же, разъяснили все красиво и убедительно, но… не выходит ли так, что человек все равно в итоге принуждается Богом к тому, что ему заранее заготовлено, потому что, как ни крути, а в конце концов придется держать ответ за неповиновение? Тогда ни о какой свободе не может идти и речи, если заранее все предопределено.

Гиперанархист: Именно! Раз все заведомо предопределено — а потому и известно, — то человеку, повторюсь, отводится лишь незавидное амплуа рефлектирующего голема — марионетки, отыгрывающей на сцене ту роль, которая заранее уготована ей пьесой, в мельчайших подробностях расписывающей обстоятельства действия и его конечный исход. Тогда Бог если и допускает бунт, то лишь потехи ради. Весь смысл содержится как раз в неведомости и неизвестности замысла. Иначе о свободе человека просто не приходилось бы и говорить — здесь Вами замечено совершенно точно. Что же касается ответа, то ответ, конечно же, за распоряжение богоданной свободой держать придется, но достаточно обратиться к богословам, чтобы удостовериться в том, что то же самое церковно-христианское учение — если брать православие — заключает в себе как вероучительные, так и сугубо педагогические аспекты. Толпе, конечно же, полезно удовлетворяться одной только педагогикой. Совсем другое дело, что помимо толпы есть также качественное меньшинство.

Интервьюер: (Вскидывая руками, с возмущением в голосе.) Ну вот, теперь у Вас пошла вариация на тему «спасутся только избранные»!

Гиперанархист: (Выдержав незначительную паузу, в ходе которой угрюмо озирается на Интервьюера.) Я понимаю Ваше возмущение и, признаюсь, здесь есть моя вина, потому что в самом начале разговора я забыл упомянуть следующее: гиперанархизм, в отличие от того же анархизма — это доктрина принципиально элитарная, т.е. принимающая в расчет иерархический принцип, согласно которому между людьми наблюдается не только качественное различие, но и фундаментальное неравенство. Прошу только не сводить иерархию в ее значении ко столь уродливому явлению, как субординация, когда худшие оказываются на высоте и властвуют над лучшими, исходя лишь из своего вышестоящего положения. Но мы, гиперанархисты, не хотим подтасовывать факты под идеалы, поэтому признаем, что иерархический принцип в основном был всегда действен за пределами сугубо социальной парадигмы взаимоотношений между людьми. Другое дело, что в ту же феодально-сословную пору была также действенна в рамках общественной пирамиды максима «каждому — свое», когда всякий знал уготованный ему от рождения удел и мог найти вполне-таки достойное для себя применение, отвечающее его задаткам и способностям. Но во все века создавалась такая удручающая ситуация, при которой ничтожества из высших сословий почивали на лаврах первенства лишь по праву происхождения, между тем как выдающиеся самородки из низших сословий были вынуждены до конца дней своих прозябать на дне, поскольку для них не предусматривалось того, что принято сейчас называть социальными лифтами. Примеры Уильяма Шекспира и Михайло Ломоносова по такому случаю более чем убедительны. Конечно, это все были редкие исключения из общего правила, — а исключения, как известно, служат всегда подтверждению правила, — но сейчас, в нашу пору всесмешения, последовавшую за низвержением т. н. Старого порядка, худшие очевидно преобладают над лучшими, а лучшие поставлены в такие условия, при которых они вынуждены, дабы сохранить лицо и не раствориться в общечеловеческой массе «общества потребления», примерять на себя незавидное амплуа маргиналов, т.е. изгоев и отщепенцев. Но, повторюсь, мы не подтасовываем факты под идеалы, а потому признаем, что, хотя за крушением традиционных устоев стало лишь еще хуже, зато эти устои не были настолько прочны, чтобы оставаться навеки — выходит, туда им и дорога. Когда традиционные устои низвергались, то уже вовсю шла профанация иерархии и ее замещение субординацией, что не могло не сказаться на мистическом ореоле святости и незыблемости старых институтов, от которого все более оставалась лишь одна пародия. Сейчас эта пародия понемногу, но довольно уверенно возобновляется, причем в таких гротескных, причудливых и одновременно уродливых формах, что становится уже трудно отличить подделку от оригинала. Церковь учит, что Антихрист — если ему, конечно, суждено быть конкретной личностью, на что лично у меня имеются серьезные основания к тому, чтобы усомниться в этом, — будет во всем не противостоять Христу, а замещать Его, дублировать. Сейчас это можно узреть воочию, когда в традиционных институтах материя, говоря языком Аристотеля, выхолащивает форму, а сами эти институты становятся одиозными орудиями закабаления человека и контроля над ним. Замечу, что ко всему этому примешивается доминирование ценностей откровенно бездуховного, если не антидуховного порядка. В этом весь гротеск современной пародии, в которой вполне нетрудно отследить то, что церковь говорит о «царстве Антихриста». Вообще же, подытожу, иерархия и субординация — понятия далеко не тождественные, ибо иерархия дословно с греческого означает «священное правление», т.е. восхождение от низшего к высшему, латинское же слово «субординация» переводится как «соподчинение», а именно равнение младшего на старшего. Таким образом, если говорить более определенно, то иерархия духовна, а субординация сугубо материальна — если быть точнее, посюстороння. Поскольку же на земле нет ничего совершенного, то иерархический принцип даже в позадавние времена соблюдался не вполне и не всегда.

Интервьюер: (На протяжении всего монолога Гиперанархиста помечала у себя в блокноте те места, которые представлялись ей наиболее знаковыми; после того, как Гиперанархист закончил говорить, откладывает блокнот с ручкой на журнальный стол и начинает разминать руки, вытянувшись к собеседнику.) Итак, если я Вас правильно поняла, то гиперанархизм — это такая концепция, которая ориентирована не на всех?

Гиперанархист: (Чуть ухмыльнувшись.) Разумеется, особенно если принять к сведению все то, что я уже говорил о гиперанархизме. (Интервьюер ответно ухмыляется.) В этом, кстати говоря, существенное отличие гиперанархизма от тех же массовых движений прошедших столетий, которые нацеливались (жестом правой руки изображает кавычки) «на всех людей», поэтому, прошу заметить, отличались крайней нетерпимостью, исключая из поля своего зрения какое бы то ни было свободомыслие. А гиперанархизм — это, прежде всего, свобода. Мы нацелены только на тех людей, которые способны разделить наши воззрения, причем в идеальной перспективе гиперанархистом может стать каждый, но при том далеко не обязан. Почему лично я так полагаю? Да потому, что, с учетом всего вышесказанного, ни один человек не предопределен однозначно к чему бы то ни было — стало быть, покуда в нем сохраняется дыхание жизни, ничто не мешает ему совершенно неожиданно переродиться и радикально переменить воззрения. То же самое касается и становления гиперанархистом. Между тем, гиперанархисты предельно реалистичны, а потому признают, что случаи перерождения, исключаемые логикой непрерывной связи явлений, выдаются крайне редко и лишь подтверждают то правило, согласно которому человек с самых ранних лет и до последнего своего издыхания остается неизменным. Поэтому для нас исключение из любого правила значимо как таковое, само по себе, т.к., с точки зрения гиперанархизма, частное по определению выше общего — разумеется, не в действительном, а ценностном ключе. Отсюда, как я полагаю, не должно быть никаких проблем с тем обстоятельством, что гиперанархистов, массы, мягко говоря, не интересуют, и дело здесь вовсе не в известного рода брюзгливости и высокомерии, а в осознании того, что масса всегда принадлежит к царству количества. Гиперанархизм же интересует только качество. Переход количественных изменений в качественные возможен, ибо человек далеко не исчерпывается одним только царством природы, но вмещает в себя также царство свободы, почему и сохраняет за собой способность к перерождению и обновлению, причем безо всякого принуждения извне — иначе ни о какой свободе нельзя бы было вести и речи. Однако действительность зачастую удостоверяет нас в обратном (Интервьюер встает с кресла и, разминаясь, прохаживается по сцене, при этом продолжая внимательно слушать Гиперанархиста, хотя почти что и не смотрит в его сторону), т.е., как правило, именно качество переходит в количество. Наши скудные времена, как звал их еще Гельдерлин, тому подтверждение. Немудрено, кстати, что массовым движениям того же прошлого столетия было свойственно, когда они дорывались до власти, добиваться своих целей именно насилием и принуждением, ибо одно только убеждение не действует в обращении с массами. А всему виною их, т.е. массовых движений, стремление к (жестом правой руки изображает кавычки) «общему благу». Благими же намерениями, как известно, дорога в ад устлана, ибо принуждение к общеобязательной истине и добру всегда заканчивается злом еще более худшим, нежели свобода ко злу — об этом, кстати, еще Бердяев говорил. Гиперанархизм же своих целей добивается только убеждением, т.к. все собою определяющая константа нашего мировоззрения — это свобода.

Интервьюер: (Выдерживает небольшую паузу и, задумавшись, принимается за пачку сигарет, чтобы закурить, повернувшись к Гиперанархисту; Гиперанархист тем временем наполняет водой стоящий подле него на журнальном столе стакан и пьет.) Кстати, как мне кажется, мы особо не затронули с Вами вопрос о целях гиперанархизма. Вами уже было сказано о всестороннем раскрепощении человека, но мне показалось, что это слишком общо, а я бы хотела услышать на сей счет нечто более конкретное. Так вот, какова, скажем так, содержательная цель гиперанархизма?

Гиперанархист: (Ставит стакан обратно на стол.) Думаю, здесь все очевидно. Но, дабы удовлетворить Ваше любопытство, а заодно и внести больше определенности в диалог, скажу так: цель гиперанархизма — это подготовить явление нового человека. Причем термин этот, «новый человек», мы понимаем в исключительно духовном значении — намеренно подчеркиваю это, ибо те же самые массовые движения задаются точно такой же целью. С точки зрения христиан, — а в гиперанархизме, как я уже сказал в самом начале, могут найти себе приют люди совершенно разных воззрений, и религиозных в том числе, — новый человек уже явил себя в образе Христа, ставшего воплощенным архетипом нового человечества, только это самое новое человечество еще не удосужилось явиться в полной мере, хотя, как кажется, скудные времена уже и не предвещают ничего подобного. А если учитывать специфику тех средств и методов, с которыми гиперанархизм приходит к осуществлению своей цели, так здесь трагизм положения лишь усугубляется. Вообще же, как я сказал выше, мы — реалисты, а потому, вслед за Хайдеггером, сознаем, что придерживаться сегодня оптимизма или пессимизма несерьезно, ибо помрачение мира уже достигло всеобъемлющего размаха. Шпенглер назвал оптимизм трусостью, но, скорее всего, под этим он имел в виду нежелание людей из страха всматриваться во «тьму низких истин», по выражению Пушкина, между тем как действительной трусостью лично я считаю именно пессимизм, а оптимизм, с моей точки зрения, лучшего всего определить как самообман. Поэтому гиперанархизм — по крайней мере, в полном соответствии со своим «гипер», указывающим на потусторонность, — пытается выйти «по ту сторону» означенных категорий, т.е. оптимизма и пессимизма, найти ту золотую середину, — не путайте, пожалуйста, с мещанской усредненностью и умеренностью, — где речь уже заходит о «трагическом оптимизме» или «деятельном пессимизме». Можно это также назвать реализмом, трезвым и отстраненным — как угодно. Впрочем, (улыбаясь), это я снова увлекся.

Интервьюер: (Курит, продолжая ходить по сцене.) Знаете (выдыхает дым), я все более замечаю, что наш с Вами диалог начинает уже выбиваться из формата интервью, превращаясь в такую себе светскую беседу. Это, может быть (затягивается сигаретой), и неплохо, но задача, стоящая передо мной сегодня, сводится не к тому, чтобы Вы, искусно (с иронией) упражняясь в красноречии, склонили меня на свою сторону, — а я полагаю, у Вас такой цели, по большому счету, и нет (Гиперанархист утвердительно кивает), — но выведать у Вас всю подноготную… гм… движения, которое не так давно заявило о себе во всеуслышание на просторах сети и которым, пускай и с изрядной долей скепсиса, заинтересовались посетители нашего веб-сайта. Моя задача — журналистское исследование, не более, но я замечаю за собой, что не могу всегда поспевать в записях за Вами. (С досадой в голосе.) Сама виновата, могла бы и диктофон с собой прихватить — издержки дилетантства (раздается слегка нервный смех, на который Гиперанархист никак не реагирует, но лишь вслушивается в монолог собеседницы и пристально всматривается в нее.) Но у меня, по правде говоря, создалось такое впечатление, что Вы излагаете не гиперанархистское учение, а, что называется, свой личный взгляд. Если я не права, то поправьте меня.

Гиперанархист: (Важно.) Гиперанархизм — это я. Поверьте, несмотря на весь пафос, содержащийся в этих словах, Вам так скажет любой гиперанархист. И он будет заведомо прав, потому что у гиперанархизма нет какого бы то ни было канонического текста, в котором была бы прописана обязательная к исполнению догма. Это уже было бы неким принуждением, хотя я и не спорю, что вполне свободолюбивая личность может держаться четких вероучительных установлений, но лишь в том случае, если она к этому приходит свободно, вследствие отложившегося в ней убеждения, закаленного в горниле сомнений и поэтому глубоко выстраданного. Такое самоопределение человека с позиций гиперанархизма не возбраняется — совсем другое дело, когда человек, лишенный начисто навыков критического мышления, подобно губке впитывает все то, что в него привносится извне, либо прививается ему сызмальства или же принимается им согласно какой-нибудь внутренней нужде. Повторюсь, гиперанархизм может объединять людей совершенно разных воззрений — воззрений, которые на поверхности могут вступать друг с другом в конфликт. Только потому уже в гиперанархизме нет общеобязательного (жестом правой руки изображает кавычки) «руководства к действию». Единственное, без чего нельзя стать никогда гиперанархистом, так это без разделения, наряду с другими гиперанархистами, четырех ценностных категорий — духа, свободы, личности и творчества. Поэтому гиперанархизм не назовешь ни движением, ни идеологией, а только мировоззрением — причем в случае с каждым отдельно взятым гиперанархистом в этом мировоззрении могут наблюдаться разночтения, даже, казалось бы, самые непримиримые. Главное, чтобы соблюдалось одно-единственное условие, а именно созвучие мотивов в тех принципиальных моментах, которые выше я уже назвал. Выходит, что если я довожу до Вашего сведения свое личное убеждение, которое, равно как и у каждого из нас, гиперанархистов, вполне подвижно и изменчиво, а неизменно только в самой сути, то тем самым излагаю Вам доктрину гиперанархизма, и наоборот. Другие гиперанархисты могут разделять мое убеждение полностью или же частично, либо не принимать вовсе. А все потому, что каждый гиперанархист начинается со следующих слов: гиперанархизм — это я. Сам «изм», как я уже говорил, может наложить ограничения на понимание гиперанархизма, поэтому термин «гиперанархизм» лучше употреблять вполне-таки условно, дабы не вышло из него очередного клише, т.е. штампа. Я бы даже сформулировал такую парадоксальную максиму — хотя, соглашусь, прозвучит она иронично, — которая определяет принадлежность к гиперанархизму (далее говорит с невеселой улыбкой на лице): хочешь быть гиперанархистом — не будь ангажирован гиперанархизмом.

Интервьюер: (Остановившись, разворачивается к Гиперанархисту.) Гм… Тут сразу же вспоминается Лимонов с его (цитирует) «Фашизм — это религия трагических одиночек»… Выходит (продолжает ходить по сцене со скрещенными на груди руками), что гиперанархисты — это и есть партия одиночек?

Гиперанархист: Ну, если под одиночкой иметь в виду человека, который на протяжении всей своей, по крайней мере, сознательной жизни занимает позицию обособления и отчуждения от окружающего мира, то такое определение еще куда ни шло, но я бы хотел заострить Ваше внимание на таком принципиальном моменте: партия — это всегда часть какого-либо политического механизма, в то время как гиперанархизм бескомпромиссно притязает на целостность, всеобщность и тотальность, хотя и совсем не в том значении, как, допустим, те же массовые движения, которые, приходя к власти, устанавливают авторитарные или же и вовсе тоталитарные диктатуры. Чтобы добиться своих целей, гиперанархизму отнюдь не обязательно прибегать к социальным, политическим или экономическим средствам — отсюда, в частности, наш отказ от массовости. Да и вообще, равно как абсурдно представлять себе нечто вроде анархистской диктатуры, ибо анархисты стоят за полное уничтожение любой власти сразу после переворота, так и нельзя помыслить гиперанархистскую диктатуру, которая немедленно пойдет вразрез с потусторонностью наших устремлений, а та же политика — явление сугубо посюстороннее, причем крайне несовершенное, точнее, низменное. Говорить о нас, как о некой ассоциации одиночек, так же нелепо, поскольку любая ассоциация — это всегда объединение воплощенных несовершенств. А каждый гиперанархист сам себе — целое. (Выдерживает небольшую паузу для раздумья.) Еще древние знали, что целое превосходит простую совокупность частей, а потому оно не может быть сведено к общности в ее обыденном понимании — ключ к целому лежит через частное, но никак не через общее… В конечном счете, как Вы смогли уже убедиться, критерии принадлежности к гиперанархизму настолько широки, что из всех когда-либо живших или живущих сейчас людей уйма тех, кто был бы явно не в восторге, если бы узнал, что он — гиперанархист. Это вовсе не означает, что мы собираемся записывать в гиперанархисты кого бы то ни было без его на то согласия, нет. Просто гиперанархистская общность, если о таковой вообще приходится говорить, виртуальна, а не актуальна, т.е. она действенна вне пространства и времени, поэтому совсем нет никакой необходимости в том, чтобы гиперанархисты при жизни имели между собой взаимодействие. Самое главное, что гиперанархизм — это как бы сокровенный стержень нашего естества, пронизывающий каждого из нас вне зависимости от того, сознаем мы это или нет. Гиперанархистов связует воедино общий пафос — неприятие мира сего. А какая фразеология этот пафос обставляет — это, знаете (отмахивается), уже личное дело каждого. Гиперанархизм — (слегка протяжно, с пафосом) совсем, совсем об ином…

Интервьюер: (Присаживаясь в кресло, гасит окурок в пепельнице, после чего, откинувшись на спинку кресла, свешивает нога на ногу.) Кажется, нечто подобное тому, что Вы сейчас сказали, не так давно скончавшийся Умберто Эко говорил о «вечном фашизме».

Гиперанархист: (Закуривает.) Я заметил, что Вы уже второй раз упоминаете фашизм. И действительно, лично меня, как гиперанархиста, явление фашизма очень интересует, но лишь в том значении, которое придавал ему Армин Молер — фашизм как экзистенциальный стиль. Глубокое внутреннее одиночество, постоянная готовность к тому, чтобы, по завету Ницше, жить опасно, позитивное восприятие смерти и, наконец, категорическое неприятие мира таким, каков он есть — думаю, многие гиперанархисты согласятся со мной, что характерные черты этого, скажем так, идеального фашизма вполне согласуются с тем, каким бы хотел своего последователя видеть гиперанархизм. Про себя могу сказать, что в определении фашизма я чужд как фашистов, так и антифашистов, но если мы будем принимать фашизм только как экзистенциал, отбросив при этом сугубо временные перипетии этого явления, во многом сделавшие его одиозным в глазах обывателя, воспитанного к тому же оголтелой антифашистской пропагандой, то можно в таком случае увидеть, что ничего фашистского в таком фашизме, собственно говоря, и не остается. Среди гиперанархистов могут быть и фашисты, и антифашисты — повторюсь, гиперанархисты по внешности могу быть людьми, которые разделены между собой в силу идеологических передряг. Но я бы хотел сейчас дать гиперанархизму исчерпывающее (затягивается сигаретой) определение, дабы лишний раз уяснить, что идеологические передряги, всегда относящиеся ко времени, но никак не к вечности, обязательно отходят в гиперанархизме на задний план. Итак, гиперанархизм (Интервьюер принимается за блокнот с ручкой, чтобы сделать пометку) — это духовно-мировоззренческая концепция, в которой анархизм, достигнув предельной концентрации, заступает за предел, уходя в своих устремлениях «по ту сторону». Вот… (Притворно вздыхает.) Что же касается фашизма, то здесь впору упомянуть моего любимого музыканта Эндрю Элдрича, стиль исполнения которого Леонард Коэн, также не так давно скончавшийся, обозначил не иначе как «мистический фашизм»: «Если бомба красива, но при этом не взрывается, то почему бы не полюбоваться на нее?!» (Заговорщически смеется, после чего, слегка задрав голову, самодовольно затягивается сигаретой, медленно выпуская дым через ноздри. Интервьюер с прищуром озирается на Гиперанархиста, который продолжает курить как ни в чем не бывало.)

Интервьюер: Кстати… Среди названных Вами ценностей, которые должен, но не обязан разделять гиперанархист, было и творчество. Очень интересно было бы узнать, что значит для гиперанархиста творчество и каково его место в достижении гиперанархистом своих целей?

Гиперанархист: (Стряхнув пепел и выдохнув дым.) Отличный вопрос. (Щелкнув пальцами левой руки.) Просто супер! Разрешите в таком случае задать встречный вопрос: кто для Вас гений? а если быть точнее, то в чем состоит гениальность человека?

Интервьюер: Гм… (Задумывается.) Думаю, избитыми определениями здесь не обойтись… Тем более, что ничего определенного нельзя сказать на сей счет. У каждого свои критерии гениальности, поэтому я — пас. (Нервно усмехается.)

Гиперанархист: Ну хорошо… В таком случае, полагаю, Вы согласитесь, что гениальность так или иначе присуща любому человеку.

Интервьюер: (Сразу, восторженно.) Конечно же! здесь я с Вами полностью согласна!

Гиперанархист: (Притворно улыбнувшись.) Это радует. Что касается гения, то этим именем лучше называть вовсе не конкретное лицо, а ту силу, которая руководит человеком в процессе творчества. Причем эта сила может быть не только светлой, но и темной. Отсюда знаменитое словосочетание «злой гений». Но дело в том, что гений владеет человеком как своим орудием, когда человек выходит за рамки нормального, обыденного состояния. Знаете, у Бердяева есть такое интересное замечание, что в творчестве человек может откликаться не только на призыв Бога, но и на призыв Сатаны. Конечно, эту фразу нужно принимать к сведению условно, но она еще нам, думаю, поможет выяснить связь гиперанархизма с творчеством.

Интервьюер: (Нетерпеливо.) Так а что насчет самого творчества?

Гиперанархист: (Выдохнув дым.) Замечание касательно гениальности я сделал не зря. Для Вас, скорее всего, не секрет, что зачастую гениальность принимают за умопомешательство — достаточно обратиться к знаменитой работе Чезаре Ломброзо, посвященной этой проблеме. Ломброзо приводит читателю весьма любопытную характеристику гения — точнее, гениального человека: он холоден, равнодушен к семейным и социальным обязательствам, импульсивен и раздражителен, а сфера его интересов всецело заменяет ему окружающий мир. Не менее любопытную и, на мой взгляд, убедительную (затягивается сигаретой и выдыхает дым) теорию гениальности предложил Шопенгауэр, который также между гениальностью и безумием однозначно ставил знак равенства. И вправду, гениальность связана с безумием так же тесно, как и творчество со свободой, а свобода — с духом и личностью. На сей счет я излагаю сугубо личный взгляд, но, с учетом произнесенного выше, Вы уже должны были понять, что мною целиком и полностью излагается доктрина гиперанархизма. (Интервьюер утвердительно кивает, кокетливо улыбаясь.) Вам интересно будет узнать на сей счет то, что я скажу? (Затягивается сигаретой и, выдыхая дым, гасит окурок в пепельнице.)

Интервьюер: (Сухо.) Разумеется.

Гиперанархист: (Про себя, сердито.) Угу, а то я не вижу… (Вслух.) Это я к тому, что наша с Вами беседа слегка затянулась, а я, быть может, отнимаю у Вас лишнее время.

Интервьюер: (Словно заметив на лице Гиперанархиста выражение недовольства.) Нет, у меня достаточно свободный график, так что (нехотя улыбаясь), мы можем продолжить дальше.

Гиперанархист: В таком случае я продолжу. (Собравшись с мыслями.) Пожалуй, главнейшая характеристика творчества — это не пассивное отображение действительности, а ее активное созидание вокруг себя. Ницше говорил, что в человеке соединены две ипостаси — тварь и творец. А творчество — это именно то, за счет чего человек уподобляется Творцу. Бог в свободном творческом акте адресует человеку призыв, на который человек может и должен ответить Богу не менее свободным со своей стороны творческим актом. Только не стоит долженствование принимать за обязанность — в отличие от обязанности, человек принимает на себя долженствование свободно. (Интервьюер, пожимая плечами, кивает в знак согласия.) Почему творец решается творить? Потому что он хочет этого. Можно сказать, что творчество оправдывает самое себя, а все те обоснования, которыми художник объясняет акт творения, уже вторичны и побочны. Более того, я бы сказал, что побуждение к творчеству, которым движим художник, нельзя относить к мотивации, ибо единственный резон для того, чтобы творить — это бессознательное, если не сказать, что сверхсознательное беспокойство художника. Подоплека этого беспокойства — подозрение, что вокруг что-то нет так. Я бы это назвал отсутствием онтологической наивности. Соглашусь, последнее понятие звучит слишком размыто, но, думаю, Вы поймете, о чем я, если скажу Вам, что художники — существа не только импульсивные, но также нервные и эксцентричные. Безумие сопряжено с этим теснейшим образом. Хотелось бы обойтись без преувеличений, но художник отличается от нормального человека прежде всего тем, что он прекрасно сознает очевидное бессилие разума в интерпретации действительности. Разум есть нечто среднее и промежуточное между двумя типами безумия — с одной стороны, высшего и сверхсознательного, а с другой стороны, низшего и подсознательного. Художник же может оперировать в своем творчестве и с тем безумием, и с другим. Знаете, я бы вообще назвал творчество оперативным контролем над безумием, которое по определению значит ненормальность — выход за рамки серости, усредненности и обыденности. Снова сошлюсь на Ницше, говорившего, что в сердце нужно носить хаос, дабы родить из него танцующую звезду. Поэтому лично я решаюсь назвать творчество в первую голову делом личного спасения художника — умного делания, в ходе которого художник, шаг за шагом, отслеживает свое восхождение в процессе самосовершенствования на путях самореализации или, говоря иначе, реализации самости. Для художника его тело, психика, ум — это лишь алхимическая реторта, в которой добывается философский камень. Поэтому творчество можно также назвать утверждением воли к могуществу, ибо в своих творениях художник осуществляет не что иное, как деятельную экспансию, притязая на господство над внешним миром через становление господином себе самому. У Хайдеггера есть такая замечательная фраза, что суждение обыденного сознания о мыслителе подобно суждению дальтоника, ничего не смыслящего в цветах красок. А мыслитель — точно такой же художник, только художник слова. Я сейчас не принимаюсь даже судить о том, что, с точки зрения обыденного сознания, художник — это всегда и только асоциальный тип, не владеющий (жестом правой руки изображает кавычки) «искусством жить»… (Выдерживает небольшую паузу.) Право, у меня сейчас выходит сплошной сумбур… (Невесело смеется.)

Интервьюер: (Едва усвоив сказанное Гиперанархистом.) Признаюсь… меня заинтересовали Ваши рассуждения о творчестве… Но к чему именно сводится безумие художника? и какова связь этого безумия со свободой? Все-таки мне очень хочется навести Вас на то, чтобы Вы ответили на мой первый вопрос касательно творчества: как гиперанархисту творчество позволяет приблизиться к достижению главной цели — подготовке к явлению нового человека?

Гиперанархист: (Встает с кресла и, слегка размявшись, начинает расхаживаться по сцене, жестикулируя своим словам.) Насчет Вашего первого вопроса скажу так, что здесь все более чем очевидно: я уже сказал, что творчество — дело личного спасения художника; тем более, художник исторгает готовые продукты своего творчества, а потому по определению не может не воздействовать на облик внешнего мира вокруг себя. Судьба художника при жизни подчас, если не зачастую, трагична, поэтому рано или поздно художник на своем личном опыте удостоверяется в правоте Оскара Уайльда, сказавшего в предисловии к «Портрету Дориана Грея», что всякое искусство совершенно бесполезно. Впрочем… я бы не был уж столь категоричен. Во-первых, искусство уже потому не может считаться бесполезным, что оно способствует художнику в его личностном возрастании на путях к новому человеку; во-вторых, исторгнутый вовне продукт творчества так или иначе действует на внешний мир, даже если он обречен на безвестность в широких кругах. Повторюсь, для гиперанархиста значимо именно качество, а не количество. Тем более, если какая-либо вещь, точнее говоря, произведение нацелено на массы, то это самое произведение уже априори нельзя назвать достойным, ибо вкусы и запросы масс по определению дурны. Ну а если достойная вещь все-таки, что называется, выйдет в люди, то в распоряжении масс она обязательно будет проституирована — т.е. утратит изначально заключавшийся в ней посыл. Так что, в любом случае творчество не окажется бесполезным — если уж только Вы не намерены тиражировать ширпотреб.

Интервьюер: А как же быть с теми случаями, когда художников буквально изъедают разного рода досужие критики?

Гиперанархист: Гм… Видите ли, художнику куда лучше, чтобы его изъедали критики, чем прозябать в безвестности. Здесь нужно еще учитывать, что критика критике — рознь. Равно как и нельзя сводить к одной ипостаси критика и критикана. Критик — это тот, кто если и принимается за критику, так по существу и по делу. В то время как критикан, промышляя умничаньем, замещает свою несостоятельность в творчестве тем, что тщится во что бы то ни стало убить творца, сжить его со свету. Тем более, что критиканство — явление куда более распространенное, нежели здоровая критика. А критиканы ведь в своем убогом промысле как раз и делегированы дурными вкусами толпы. Значит, художник, ставший мишенью для едких критиканов, уже может считать свою задачу выполненной, ибо ему удалось спровоцировать резонанс. Между тем, замечу специально, что для художника отнюдь не главное, чтобы у кого-то (намеренно делает ударение) «бомбило». Творчество — это оперативное управление художником собственным безумием в процессе непрерывного самопреодоления на путях к новому человеку. У Кьеркегора есть хорошие слова, что быть изгоем, отверженным есть знак христианского смирения. Это можно, хотя и с некоторыми оговорками, отнести к подлинному художнику, который всегда действует на то, чтобы разорвать нити обыденности, вырваться «по ту сторону». Что же касается посюсторонних моментов, вытекающих из творчества, то их, повторюсь, можно отнести к побочному эффекту. Цель творчества — само творчество, а если быть точнее, то личностная самореализация художника, могущая исподволь повлечь за собою действенное преобразование мира вокруг него. За счет чего? За счет того, что художник, будучи человеком убежденным, умеет убеждать, прививая тем, кто так или иначе отзывается на его творческий акт, свой образ мысли, применимый к адекватному приложению в действии. Если хотите, то творчество и есть гиперанархизм в действии в случае с каждым отдельно взятым гиперанархистом. Но каждому — свое, а поскольку спектр творческих способностей чрезвычайно широк и многогранен, постольку гиперанархист может изыскать себе применение в какой угодно области. Все зависит от того, к чему предрасположен конкретный гиперанархист. Любое действие вообще, по большому счету, можно считать творческим, если оно не обрекает человека на прозябание в обыденности, а способствует ему в реализации самости. Ведь именно в способности к творчеству состоит богообразие человека.

Интервьюер: (Заинтересованно.) Можете объяснить, почему Вы так считаете, что, дескать, творчество — это гиперанархизм в действии?

Гиперанархист: Объясняю. Творчество — это свобода, а гиперанархизм и свобода — одно и то же. Вас удовлетворит такое объяснение?

Интервьюер: Гм… Не совсем. Постарайтесь, пожалуйста, дать более развернутое объяснение — я так лучше усваиваю.

Гиперанархист: (Приостановившись, говорит про себя с раздражением в голосе.) Дубинноголовая какая-то, ей-Богу… (Вслух, продолжая ходить по сцене.) Даже не знаю, с чего начать… Начну в таком случае издалека. Обращу Ваше внимание на то, какую роль в понятии… гм… весьма паршивое слово в данном контексте, но все же… какую роль в понятии «гиперанархизм» играет приставка «гипер». Греческая приставка «гипер», с одной стороны, говорит за предельную концентрацию того или иного, казалось бы, вполне посюстороннего явления — особенно такого, как анархизм; с другой стороны, предельная концентрация доводит явление до такой степени, когда оно начинает заступать за предел и уходить «по ту сторону» в своих устремлениях. На это я уже намекал, когда огласил краткое определение гиперанархизма. Можно было бы сказать «ультраанархизм» или «суперанархизм», но в первом случае указание на потусторонность не так уж четко выделено, а во втором случае «супер» указывает лишь на то, что явление возведено в превосходную степень, но при этом остается в тех же посюсторонних рамках — особенно если учитывать, что в обыденном словоупотреблении «супер» чересчур профанировано. Итак, что же означает анархизм, который, будучи возведенным в превосходную степень, заступает за предел и выходит «по ту сторону» в своих устремлениях? Это означает, что гиперанархизм желает взамен мира сего увидеть мир преображенный — такой мир, в котором Бог, по слову ап. Павла, станет «всяческое во всем». Прологом же к деятельному преображению внешнего мира может быть не менее деятельное преображение гиперанархистом себя самого — и то, и другое, разумеется, при содействии свыше. Таким образом, творчество гиперанархиста нацелено на то, чтобы оно, способствуя преображению его самого, неприметным образом способствовало изменению мира — его преображению в «новую землю» и «новое небо». Почему неприметным? Да потому, что, во-первых, приход к новому человеку немыслим вне конца нашей истории, поэтому подразумевает выход за пределы времени; во-вторых же, я снова повторюсь, гиперанархизм нацелен вовсе не на количество, а на качество, и, стало быть…

Интервьюер: (Перебивая.) Кстати (Гиперанархист останавливается), а Вы согласны, что гиперанархизм — это утопия?

Гиперанархист: (Выдерживая стоя паузу для раздумья, затем продолжает говорить, расхаживая по сцене.) Гм… Вообще, «утопия» в переводе с греческого означает «место, которого нет». Учитывая потусторонние устремления гиперанархизма, здесь это слово подходит к употреблению как нельзя лучше. Но, прошу Вас заметить, что прежде гиперанархизма история знала утопии, многие элементы которых действенны уже сейчас, так что можно сказать о вполне сбывающейся на наших глазах глобальной антиутопии. Однако если удерживать изначальное значение слова «утопия», то осмелюсь сказать, что гиперанархизм — наиболее радикальная и наименее осуществимая утопия нашего времени. Тем более, принимая к сведению тот факт, что в случае с каждой, даже самой амбициозной доктриной, между ожидаемым и действительным всегда зияет непроходимая пропасть. Причем, заметьте, если учитывать все сказанное мною выше, то положение гиперанархизма наиболее трагично… (Остановившись, обращается к Интервьюеру.) Давайте все-таки я лучше продолжу о творчестве.

Интервьюер: (Закуривая, взмахивает левой рукой в знак согласия.) Давайте!

Гиперанархист: Пожалуй-ка я присяду… (Устраивается как можно удобнее в кресле, после чего наливает в стакан немного воды и, выпив ее, ставит стакан обратно на стол.) Я уже говорил, что небезынтересная теория гениальности принадлежит авторству Шопенгауэра. Шопенгауэр еще в молодости весьма досконально разобрал закон достаточного основания, согласно которому на все есть своя причина. Гениальность же в художнике действует беспричинно, спонтанно, из свободы, поэтому, рассуждает Шопенгауэр, художник есть чистый субъект познания, в котором интеллект познает безотносительно каких бы то ни было стремлений, почему у нормальных людей, покорно повинующихся запросам коллективного ума, все поступки строго сообразны т.н. здравому смыслу, регламентами которого нормальный человек обрекается на прозябание в том, что ранний Гейдар Джемаль вполне остроумно определил как «нормальный жизненный идиотизм». Именно поэтому художник — подлинный художник, подчеркну — всегда будет изгоем и отверженным, причем таким, который вдобавок ко всему еще и гордится этим. Но одно дело быть чистым субъектом познания, а другое дело, как верно заметил молодой Карл Маркс, не объяснять, точнее, в данном случае — отображать действительность, а изменять ее. Творчество — это свобода, а гиперанархист, будучи художником, может изменять действительность лишь посредством убеждения. Более того, скажу Вам, чтобы быть понятым правильно, искусство гиперанархиста — это манифестация немотивированности. А немотивированность и есть свобода воли, которая, как заметил тот же Шопенгауэр, свободна в себе самой постольку, поскольку не подчиняется закону достаточного основания, имеющего силу лишь в объяснении мира природы, почему и остается общеобязательным для человеческого стада — всех тех, кого принято называть «нормальными людьми». Знаете, я бы хотел провести четкое разграничение между правом выбора и свободой воли: если первая целиком и полностью принадлежит миру природы, а потому включена в структуру обыденности, то вторая определяет мир свободы, но может давать о себе знать в повседневной действительности. Право выбора я бы свел к такой максиме: «Поступай так, как если бы ты определенно знал, чего хочешь добиться в результате своими действиями». Что же касается свободы воли, то ее можно определить вот каким образом: «Поступай так, как если бы в твоих действиях не было никакого резона или оправдания к их осуществлению». Так что, подлинное творчество — это такое действие, которое оправдывает самое себя, ввиду чего стоит вне зависимости от того или иного побочного эффекта, сугубо внешнего следствия. Теперь Вы понимаете, о чем я?

Интервьюер: (Выдыхая дым.) Да, вполне. Думаю, со свободой и творчеством мы уже определились. С духом и так вроде все ясно. В принципе, я достаточно хорошо усваиваю, хотя бы в общих чертах, Ваши слова, и поэтому мне даже не приходится фиксировать их лишний раз у себя в блокноте. Но интересно узнать, что с Вашей — простите (иронично), гиперанархистской — точки зрения есть личность.

Гиперанархист: Извольте. Но я бы не торопился так, знаете ли, разделываться с духом. А все потому, что в обыденном восприятии дух уже давно как замещен душой, которая, в свою очередь, неотъемлема от телесности человека. Другое дело, что сознание, а если быть точнее, то самосознание есть высшая способность человеческой души, возводящая к духу. Поэтому сказать однозначно, принадлежит ли человеческий дух самому человеку, либо же Богу, мягко говоря, трудно. Само собой, человек не божествен, его нельзя назвать Богом в тленной оболочке человека, потому что — здесь я говорю лично от себя — единосущности Бога и человека нет, поскольку, в противном случае, Бог замещает человека, а сам человек оказывается ничто не значащей марионеткой в распоряжении Бога — то же самое касается и тех религиозных доктрин, которые основаны на пафосе рабьего самоуничижения перед Всевышним. Выходит, что дух — это божественное присутствие в каждом из нас. Это присутствие теснейшим образом связано с личностью. Совершенно ясно, что личность никак нельзя свести к такому банальному социологическому определению как «совокупность социально значимых качеств человека», ибо личность не только не социальна, она даже не асоциальна, а внесоциальна. Несводима личность и к индивидуальности. Индивидуальность — то же, что и эго, в то время как личность есть самость. Эго можно свести к сумме неотделимых от конкретного человека психофизических характеристик, самость же духовна. Личность — это образ Божий в человеке, то, что христианские мистики называли «Богом внутри нас». Эммануил Кант на языке философии определил эту… скажем так… инстанцию как «трансцендентальный субъект» или «вещь в себе». Ап. Павел говорил о «внутреннем человеке», а гностики, допустим, уподобляли дыхание Бога в человеке огненному пламени, когда рассуждали о «пневме», т.е. «божественной искре». Индусы называли духовное ядро личности «атманом». Думаю, лучше всего обозначать самость как умопостигаемое или, говоря проще, высшее Я. Вообще же, человек как таковой — это лишь родовое понятие, концепт, если не сказать, что конвенция — такая условность, которая, вне зависимости от нашего обыденного сознания, довлеет над нами, целиком и полностью определяя стереотип нашего повседневного мышления и поведения. Поэтому никакого абстрактного (язвительно, изображая кавычки жестом правой руки) «человечества» просто-напросто не существует — разумеется, с позиций гиперанархизма, для которого иерархический принцип качественного многообразия стоит выше условной общности людей по признаку одной только их видовой принадлежности. Личность — это дух и свобода, а там, где свобода, там, по замечанию все того же Бердяева, есть и право на неравенство. Поэтому личность иерархична — другое дело, что социальные нормы субординации не принимают в расчет этого критерия. Конечно же, отсюда не выходит, что одни личностью наделены, а другие обделены. Но люди не равны не только между собой, но и перед Богом, стало быть, каждому — свое. Высшая Справедливость не считается со «слишком человеческими» критериями равенства и неравенства, она каждому воздает не столько сообразно заслугам, — Бог вовсе не идол, чтобы Его можно было «задобрить», — сколько сообразно достоинству того или иного человека. (Цитирует по памяти.) «Мне отмщение, и Аз воздам, говорит Господь». (Выдерживает небольшую паузу для раздумья.) Просто стоит учитывать такой момент, что у многих людей, допустим, ярко выражена индивидуальность, но слабо выдает себя личность. Личностное достоинство — зверушка редкая в зоологическом парке этой планеты, хотя подчас она проявляет себя в поступках, казалось бы, самого безнадежного и потерянного человека, если не сказать, что нелюди. У большинства людей мы не обнаружим ни яркой индивидуальности, ни следов личности — вот именно эти (надменно, изображая кавычки жестом правой руки) «все люди» совершенно никак не интересуют гиперанархизм. А гиперанархизм — доктрина именно личностная. Кстати… (Задумавшись и слегка наклонив книзу голову, опирается подбородком о кулак правой руки. Выдерживает в таком положении небольшую паузу, после чего возвращается в прежнее состояние.) Немного хочу сказать о роли личности в истории. Как я уже успел заметить, гиперанархизм никоим образом не заботит «общее благо», однако же мы должны быть предельно честными для того, чтобы отдавать себе отчет в том, что испокон века человеческая масса, в силу своей инертности и пассивности, служила лишь расходным материалом истории ради самоутверждения, не побоюсь этого слова, великих людей. Я сейчас не намерен пускаться в пространные рассуждения насчет философии истории, ибо это займет у нас с Вами лишнее время; замечу лишь на сей счет, что раз личностное достоинство в этом мире — зверушка, попадающаяся на глаза крайне редко, то великие люди далеко не всегда, если вообще почти никогда не были непременно выдающимися личностями. Они были велики как сильные мира сего, по сугубо посюсторонним меркам, хотя подчас история свидетельствовала о наличии за некоторыми из них печати духовности и, что называется, нездешнего происхождения. Вообще, если так посудить, то исподволь соглашаешься с Шопенгауэром, что история не предоставляет к нашему сведению ничего, помимо мышиной возни — от себя замечу, что пускай и стоящей непомерных затрат человеческого материала… Однако же, это я снова отвлекся… Так вот… С учетом сказанного мною выше, нельзя не повторить, что у каждого гиперанархиста свой гиперанархизм. Почему? Все просто: личность — это ни Иван, ни Петр, ни кто бы то ни было еще, даже не совокупность частностей, а единство в многообразии, различение в неразличимом. Итак, дабы было предельно ясно, скажу, что «человек» — это общее, индивид — частное, а личность — целое. Всякий гиперанархист, хотя и в идеале, но притязает на то, чтобы самому быть целым. А раз гиперанархизм нацелен на личность, т.е. на целостность человеческой натуры, ее самость, то, собственно, ни о какой общеобязательной идеологии не может идти и речи. Идеология — это всегда про массы и для масс. Тем более, что идеологические установки, как правило, чересчур уж посюсторонни. Гиперанархизм же есть мировоззрение, мировоззрение личности. И только.

Интервьюер: Более чем убедительно. (Затягивается сигаретой и, выдыхая дым, гасит окурок в пепельнице.) В таком разе мне бы хотелось прогуляться, так сказать, по некоторым идеологическим течениям. Мы разобрались лишь с фашизмом и анархизмом — хотя, насколько я знаю, анархизм весьма разносторонен и может включать в себя не только лишь требования социального равенства. (Гиперанархист утвердительно кивает.) Насчет социализма и коммунизма, думаю, все ясно — это идеологии коллективистские и материалистские, поэтому с гиперанархизмом у них мало чего общего, если не вообще ничего. А что насчет индивидуализма и либерализма? Думаю, у гиперанархизма с ними куда больше точек соприкосновения, нежели с тем же (ухмыляясь) анархо-коммунизмом.

Гиперанархист: (Вздохнув.) Начну опять же издалека. Гиперанархизм — это радикализм, никак иначе, в то время как все те идеологии, которые так или иначе принимались за то, чтобы изменить мир, экстремальны по своему существу, а не радикальны. Хотя зачастую радикализм и экстремизм сводят к одному и тому же, думаю, не будет лишним обратиться к этимологии этих слов, чтобы выявить основополагающую разницу в их значениях. Экстремизм — это блуждание по поверхности, по горизонтали, метание из крайности в крайность. Недаром экстремист во всем исходит из принципа «либо-либо» — третьего он не предусматривает и даже не берет в расчет. В то время как радикал есть тот, кто зрит в корень, ибо сама этимология данного слова — «радикал» — указывает на «корень». Поэтому радикализм всегда вертикален в своих устремлениях, хотя внешне сходен с экстремизмом в средствах. Вертикальное же движение подчас, если не всегда, для того, чтобы вести вверх, должно направлять вниз — в разговоре о Пути я надеюсь еще затронуть эту проблему. Так что, у гиперанархизма, как посмотришь, вообще нет ничего общего ни с одной из известных нам идеологий. Общность у гиперанархизма есть с людьми, которые, несмотря на принадлежность к той или иной идеологии, в своих устремлениях были движимы известным гностическим импульсом — влечением к иному и трансцендентному, т.е. абсолютно потустороннему. Я сейчас не стану приводить примеры, дабы не отнимать у обоих время — но, уверяю Вас, таких примеров уйма, всех и не перечесть. Что же касается индивидуализма и либерализма, то вся их беда в том, что ценность индивидуальности здесь не проведена до конца — до того последнего рубежа, за которым начинается выход к личности. Тем более, в этих идеологиях свобода, равно как и у коммунистов и социалистов, предназначена для всех, между тем как для гиперанархизма свобода по определению аристократична — она исходит из соблюдения иерархии. Уже древние греки прекрасно знали о неизбежности перехода демократии в жесточайшую тиранию — прошедшее столетие послужило тому наглядным подтверждением. Толпа во все времена была неспособна управляться с той свободой, которой она добивалась, а потому делегировала ее тем выходцам из своей среды, которые не отличались высоким уровнем личностного достоинства, — если вообще отличались таковым достоинством, — зато умело входили толпе во вкус, заполучая вместе с «призами зрительских симпатий» всю необходимую силу и полномочия к тому, чтобы управиться с толпой. Можете более развернутое изложение этой темы найти у Гюстава Лебона в «Психологии толп», которая, между прочим, не одному поколению диктаторов служила «инструкцией по применению».

Интервьюер: (Подрываясь с места.) Кстати! Чуть не забыла. Мне бы хотелось особо разобрать отношение гиперанархизма к государству и власти вообще. Да, мы уже достаточно четко и ясно выяснили, что гиперанархизм и безвластие — одно и то же, но я бы Вас попросила изъясниться на сей счет поподробнее. Добавочный вопрос: в чем конкретно состоит упомянутое Вами различие между радикалами и экстремистами?

Гиперанархист: Прежде чем разобраться с отношениями гиперанархизма и власти, нужно найти определение того, что же именно есть власть. Замечу только сразу, что, поскольку гиперанархизм делает принципиальный акцент на безвластии, постольку отношение гиперанархизма к власти будет строго отрицательное — впрочем, Вы и сами на это указали. (Интервьюер утвердительно кивает. Гиперанархист наливает в стакан воды, немного отпивает, после чего ставит стакан обратно на стол.) Того же, кстати говоря, нельзя сказать об отношении гиперанархизма к государству. Парадокс? Возможно, но вся суть в том, что с позиций гиперанархизма государство не сводится к однозначному злу. Если в основании государства заложена Идея, которая содействует реализации самости в человеке, преодолению в нем «слишком человеческого», психофизического уровня, то для гиперанархиста нет ничего зазорного в том, чтобы состоять на служении такому государству. Пример с японскими самураями, которые жертвенно и самозабвенно служили своему Императору, олицетворявшему Идею, здесь более чем убедителен. Только для гиперанархиста обязательным условием служения может быть лишь, во-первых, строгое соблюдение иерархического принципа, когда низшее восходит к высшему, а во-вторых, верность себе самому, исключающая какую бы то ни было тривиальную преданность, всегда и только основанную на низкопоклонстве и самоуничижении. Поэтому для гиперанархиста категорически неуместен культ государства и холуйское склонение перед какими-нибудь выскочками, называющими себя «вождями» — явление столь низменное, что ничего, кроме как беснования толпы, оно вызвать не способно. Ни о каком служении гиперанархиста в условиях т.н. демократических режимов, где власть толпы в самом деле замещена плутократией, т.е. властью денег, а также в условиях режимов авторитарных и тоталитарных не может и вовсе идти никакой речи — здесь гиперанархисту остается только «внутренняя эмиграция», либо же, в отдельных, если не сказать, что исключительных случаях, активное сопротивление. Вопрос о сопротивлении встает для гиперанархиста лишь тогда, когда есть Идея, отсылающая к нечто большему, нежели, повторюсь, «слишком человеческий» уровень. Я не буду настаивать на универсальности подобной установки, потому что гиперанархист гиперанархисту — рознь; совсем другое дело, что многие из тех, кого бы можно было причислить к гиперанархистам, на склоне лет убеждались в несостоятельности деятельного выступления против существующего порядка вещей. Впрочем, каждому — свое… (Задумавшись.) Теперь что касается власти. Власть и авторитет — не одно и то же. Об этом, кстати говоря, прекрасно знали еще в Древнем Риме, где auctoritas, т.е. авторитет, и potestas, т.е. власть взаимно исключали друг друга. Власть всегда действует за счет принуждения, использования материальной силы, между тем как авторитет действен лишь через убеждение, которое не нуждается в материальной силе, опираясь исключительно на духовное могущество. Поэтому гиперанархизм, с одной стороны, не отрицает государство как принцип, а с другой стороны, принимает лишь такое государство, которое покоится на авторитете, а не на власти. Нужно при этом учитывать, что действительное не подтасуешь под желаемое — нет на земле ничего совершенного, стало быть, даже самая возвышенная Идея в ее применении на практике затемнялась и искажалась через соприкосновение с «человеческим фактором». Выходит, что гиперанархист так или иначе, во все времена, был вынужден вставать в оппозицию вследствие несовершенного воплощения наяву той или иной Идеи. Почему я и сказал, что если гиперанархист и выбирает служение, то в основе служения у него есть только верность, а не преданность — все потому, что верность можно блюсти лишь по отношению к себе, иначе нет свободы, есть зависимость, которая по определению всегда суть рабство. То же самое можно сказать об Идее — Идея для гиперанархиста есть лишь (отпивает несколько глотков и ставит стакан обратно на стол) средство к самосовершенствованию, утверждению в свободе. Прозвучит слегка пафосно, но гиперанархист — это тот, кто, подобно французскому королю Людовику XIV, может сказать за себя: «Государство — это я». Это только одна сторона медали, но есть и другая. Гиперанархист — трезвый реалист, а не отвлеченный романтик, подверженный химерам и грезам. Поэтому он прекрасно сознает, что в обращении с массой, которая не в состоянии распоряжаться свободой, власть, опирающаяся на силу, не только допустима — она неизбежна и необходима. Толпа просто не может обойтись без принуждения и повиновения, почему испокон века была склонна к тому, чтобы боготворить как власть, так и ее держателей — вне зависимости от их достоинства и содержания, ибо власть, в самом деле, всегда действовала сообразно запросам толпы и ее состоянию. Гм… (Замешкался.) Какой у Вас еще вопрос ко мне был? А то я невзначай запамятовал, пока говорил.

Интервьюер: Вы не разъяснили, в чем суть различия между радикализмом и экстремизмом.

Гиперанархист: (С досадой в голосе.) Тьфу ты, черт! (Утвердительно кивая.) Точно… (Собравшись с мыслями.) Радикал начинается с того, что признает следующее как нечто самоочевидное: внешний мир — хотя и всецело чуждая человеку, как носителю духа, сфера, зато производная от «человеческого фактора». Мир есть не только акт сознания, но и волевой акт, в котором человек воспроизводит свои намерения и стремления — именно это и имел в виду Шопенгауэр, когда говорил, что «мир есть моя воля и мое представление». С одной стороны, человек полностью детерминирован в своих побуждениях обстоятельствами внешней среды, почему и нельзя сказать, что внешне он свободен, а с другой стороны, человек объективирует себя вовне — так, будто бы каждый из нас находит в мире свое зеркальное отражение. Если же мы обратимся к экстремистам, то их логика такова, что мир есть некая (изображая жестом правой руки кавычки) «объективная реальность», довлеющая над человеком независимо от его сознания, а потому достаточно переменить условия внешней среды, чтобы переменился сам человек — для этого, собственно говоря, и стоит либо опрокинуть все существующие социальные институты, упразднив сам социум, либо же значительно социум видоизменить. В самом деле, никакой т.н. объективной реальности не существует, ибо мир — это тень человека, равно как и каждый человек по отдельности есть один из бесчисленно многих оттенков этой тени. Выходит, что, с точки зрения радикала, никакие преобразования внешнего мира не имеют значения, если сам человек остается неизменным. Только поэтому гиперанархизм, как однозначно радикальная доктрина, не задается целями вроде ниспровержения существующего порядка вещей, ибо достижение подобных целей — ничто, если человек остается таким же, каким был прежде. Вообще в гиперанархизме категория «достижение» расценивается как суживающая и ограничивающая. Чем гиперанархизм и озадачен по-настоящему, так лишь тем, чтобы человек извечно преодолевал самого себя. Это совсем не означает реакционности. Вся ошибка реакционеров (Интервьюер неожиданно принимается за блокнот с ручкой, чтобы делать пометки) состоит в том, что они хотят во что бы то ни стало удержать обрушение старых устоев, которые себя уже не оправдывают, поэтому и стоят лишь того, чтобы рано или поздно пасть. У истории есть одна-единственная логика — неудержимый процесс диссолюции, т.е. распада и растворения, который доходит сейчас до такого критического предела, когда, по словам Рене Генона, крупнейшего эзотерика прошлого века, мир может быть спасен лишь глобальной катастрофой. Впрочем, я Вам уже об этом говорил. (Интервьюер утвердительно кивает, при этом что-то говоря про себя с явным неодобрением в голосе.) Знаете… (Закуривает.) На своем личном опыте (замечает реакцию Интервьюера, выражение лица которой выдает одновременно и недоумение, и насмешку), когда я в своих воззрениях варьировал между крайней реакцией и крайним экстримом, мне довелось убедиться в той несомненной, на мой взгляд, истине, что лучшие люди всех времен непременно переживали современную им эпоху как преддверие конца. Чем глубокомысленнее человек, тем острее в нем переживание истории как эсхатологической мистерии. (Затягивается сигаретой и, выдохнув дым, выжидающе смотрит на Интервьюера в ожидании реплики с ее стороны; вследствие затянувшегося молчания продолжает, протяжно вздохнув.) У Евгения Головина — пожалуй, наиболее значительного из всех когда-либо живших в России эзотериков — есть такая небезынтересная фраза: «Там, где мы, там всегда центр ада». Могу сказать безо всякого преувеличения, что именно эта фраза наиболее оперативна для понимания гиперанархизма. Реакционеры исходят бредом ностальгии по старине, желая вернуться в мифический «Золотой век», в то время как экстремисты напропалую метят в будущее, принимая в расчет не менее бредовый исторический оптимизм. Когда же мы говорим о гиперанархизме, то (затягивается сигаретой и, выдыхая дым, стряхивает пепел) должны учитывать именно «гипер», устремленность «по ту сторону». Поэтому если гиперанархист, идеальный гиперанархист и судит о чем-либо посюстороннем, то лишь смотря на все взглядом «Оттуда», т.е. исходя из совершенно иных критериев расценок, которые, бесспорно, идут вразрез с (издевательски) т.н. общечеловеческими ценностями. Быть может, устремления реакционеров и экстремистов — не знаю, как насчет всех, но в случае тех, кого можно было бы отнести к гиперанархистам, это так — смыкаются там, где нет уже ни «Золотого века», ни (нервно усмехаясь) «светлого будущего», но наступает конец истории, а с ним приходят «новое небо» и «новая земля». Повторюсь, гиперанархизм — совсем об ином.

Интервьюер: (Задумавшись.) Знаете… С учетом всего того, что Вы сказали, я… (Сверяется с блокнотом.) Да… Я предположила, что гиперанархизм — вполне-таки правая концепция, пускай и (добродушно, но при этом иронично усмехнувшись) «гипер». Но лучше все-таки сверюсь с Вами, а вопрос задам такой: каково отношение гиперанархизма к современным ультраправым идеологиям — например, неонацизму? как гиперанархизм относится к национализму и расизму? и вообще, можно ли охарактеризовать гиперанархизм как… ну, не знаю… правый анархизм?

Гиперанархист: Гм… Дайте подумать… (Встав с кресла и, вставив сигарету в зубы, расхаживается по сцене, скрестив за спиной руки; периодически останавливается, чтобы затянуться сигаретой и, докурив, подходит со стороны своего кресла к столу, гасит окурок в пепельнице, после чего присаживается обратно в кресло, начиная вполне уверенно говорить.) Что касается ультраправых, то у гиперанархиста может быть с ними общность точно такая же, как и с представителями любых других идеологий — все строго зависит от того, можно ли отнести конкретного человека, придерживающегося тех же неонацистских воззрений, к числу гиперанархистов. Лично я себя критериями отбора в число «своих» не озадачиваю — более того, скажу Вам, что нынче гиперанархисту скорее удастся найти больше точек соприкосновения с леваками, нежели с нациками. Это мое личное мнение, на истинности которого я не смею настаивать. По крайней мере, могу сказать точно, что подавляющее большинство как условно правых, так и условно левых руководствуются вполне-таки посюсторонними установками, ввиду чего и могут быть отнесены к экстремистам, с которыми общего у гиперанархиста — постольку, поскольку. (Входит в раж, но говорит при этом более-менее выдержанно.) Что и может гиперанархиста сблизить с экстремистами, так это то, что они подчас неразборчивы в средствах, начинают резать по живому ублюдочную биомассу — теми же, допустим, террористическими вылазками, — чтобы хоть как-то расшевелить это инертное болото под названием «человечество». Хотя… (Гневно отмахивается, после чего выдерживает непродолжительную паузу, чтобы перевести дух. Интервьюер недоуменно озирается на Гиперанархиста, хотя старается никак не реагировать на перемену в его поведении.) Вы у меня спросили насчет правого анархизма. Это термин, который незадолго до своей кончины ввел в оборот итальянский мыслитель-эзотерик Юлиус Эвола для обозначения такого типа людей, которые обнаруживают невозможность и дальше бороться за традиционные ценности, а потому сосредоточиваются на самосовершенствовании, чтобы сохранить в неприкосновенности свой внутренний стержень перед отравляющим влиянием того, что традиционалисты зовут «современным миром». Но все дело в том, что традиционалисты реакционны в своих установках, они противопоставляют «современному миру» представленный ими в розовых тонах «мир Традиции», а для гиперанархиста, повторюсь, фундаментальным является пафос неприятия мира как такового, а не только «современного»… Вот мы с Вами говорили о фашизме. И, знаете, если рассматривать гиперанархизм как сугубо посюсторонний феномен, то здесь можно говорить о скрещении анархизма и фашизма — об анархо-фашизме. Однако же, обратившись к этимологии слова «фашизм», нельзя не заметить, что на первый план выходит «общность». Само собой, что, как мы уже выяснили прежде, ни о каком объединении одиночек не может идти и речи. Выходит так, что раз мы говорим о гиперанархистской общности, причем в ключе такого понятия как «анархо-фашизм», то это общность людей, каждый из которых идет своим, уникальным и неповторимым Путем к духовной свободе, употребляя при этом вполне-таки жесткие, если не сказать, что жестокие средства. У борцов «за все хорошее против всего плохого» фашизм вызывает далеко не радужные ассоциации — так вот, если к гиперанархизму все-таки применить такое обозначение как «анархо-фашизм», то из этого вытекает, что гиперанархист есть человек, у которого неодолимая склонность к жестокости тесно связана с пафосом могущественной личности. Думаю, что это такие моменты, где анархизм и фашизм смыкаются сильнее всего. Кстати… Почему еще «гиперанархизм»: «гипер» — это выход «по ту сторону», где снимаются все противоположности, в том числе и между анархистами и фашистами, левыми и правыми; «анархизм» — это деструкция в действиях. Гиперанархист не может не действовать в этом мире, и его действие, в полном согласии с особенностями Пути, будет ничем иным, как «разрушительным созиданием». «Страсть к разрушению есть творческая страсть», — очень хорошо по этому поводу сказано Бакуниным, тем более, что творчество, повторюсь, и есть гиперанархизм в действии. В любом случае, никакие определения не могут исчерпать сущности гиперанархизма — им нужно жить… (Вздыхает.) Сам гиперанархизм уже есть предмет парадокса, ибо в самом наименовании совпадают противоположности — «левой» и «правой», анархизма и фашизма. Но «гипер» в любом случае является определяющим; выход «по ту сторону» уже не может считаться ни с «либо-либо», ни с совпадением противоположностей, поскольку в потустороннем все исчезает и начинается принципиально неведомое. Совпадения противоположностей слишком мало, когда речь заходит о прорыве в потустороннее. Отсюда становится ясным, что если гиперанархизм смотрит на все взглядом «Оттуда», т.е. из потустороннего, то те критерии, которыми судят те же националисты и расисты, в его глазах оказываются просто смешными.

Интервьюер: Можете сказать, почему?

Гиперанархист: (Раздраженно.) Что здесь непонятного?! Потому что все это, чем заняты националисты и расисты — ковыряние в грубой материи, а материя — это Майя, иллюзия, т.е. нечто незначительное с точки зрения духа. (Успокоившись.) Да, гиперанархизм принимает к сведению национальный вопрос, но уже потому не ставит его во главу угла, что представляет собою наднациональную концепцию, которой может придерживаться любой человек независимо от его этнической принадлежности. Знаете, как у ап. Павла: «Во Христе нет ни эллина, ни иудея». То же самое применимо и к гиперанархизму. Впрочем, это не отменяет того, что гиперанархизм считает законом, чтобы каждая нация стояла на страже того своеобразия, которое определяет ее лик в истории. Поэтому гиперанархизм поддерживает все националистские движения современности, но при этом напоминает, что его установки никак не могут исчерпываться запросами «крови и почвы», остающимися, с точки зрения «гипер», все такими же материалистскими фетишами. Насчет расового вопроса скажу так, что, с одной стороны, для гиперанархизма всесмешение не есть нечто должное и само собой разумеющееся, поскольку расовое многообразие до последнего противодействует унификации и стандартизации, при которых количество однозначно замещает качество; а с другой стороны, я уже сказал, что процессы диссолюции, особенно в пору все более и более нарастающей глобализации, неудержимы, почему гиперанархизм вовсе не намерен организованно сопротивляться тому, что и так неотвратимо. Вообще, должен заметить, что сейчас мы совсем близко стоим у порога окончательного претворения наяву наиболее страшных антиутопий в духе Олдоса Хаксли и Джорджа Оруэлла — когда-то прежде это было неотъемлемой частью всех наиболее известных человечеству социальных утопий, оборачивающихся сегодня довольно-таки зловещей стороной. Но для гиперанархизма по определению не может идти речи о национальном или расовом превосходстве, поскольку критерии превосходства определяются духом, а не материей. Если же гиперанархизм и поддерживает националистские и расистские движения, то вовсе не из принципа, а лишь за те крайние меры, которые они могут применять, расшатывая тем самым трясину status quo.

Интервьюер: (Иронично.) Чем хуже, тем лучше?

Гиперанархист: (Угрюмо покосившись на Интервьюера.) Да.

Интервьюер: В таком случае скажите, можно ли гиперанархизм свести к одному из ответвлений такого движения, как Консервативная Революция?

Гиперанархист: (Сразу.) Ни в коем разе. Строго говоря, Консервативная Революция — это тавтология, ибо в своем изначальном значении «революция», если обратиться к этимологии этого латинского слова, означает «возвращение», «реставрация», «восстановление». Эдгар Юлиус Юнг, один из немецких теоретиков Консервативной Революции, сказал: «Из глубочайшей воли к сохранению нужно разрушать». Казалось бы, никакого расхождения с гиперанархистской программой «разрушительного созидания» здесь нет, но я бы все же переиначил это высказывание Юнга следующим образом: «Должно разрушать из глубочайшей воли к созиданию». Ясное дело, что сохранение и созидание — далеко не одно и то же. Определение Консервативной Революции можно также извлечь из масонской формулы «порядок из хаоса». История уже засвидетельствовала о нескольких примерах консервативных революционеров, среди которых наиболее знаковыми следует считать Оливера Кромвеля, Наполеона Бонапарта и Иосифа Сталина. Разумеется, теоретические установки Консервативной Революции отстоят на бездну от имеющегося в нашем распоряжении их практического воплощения, но тут важно учесть вот что: если консервативные революционеры и допускают хаос, то лишь ради восстановления законного правопорядка взамен его действующей имитации. Помните, выше я Вам говорил о том, что вслед за крушением «Старого порядка» некогда законный правопорядок замещается едва уловимой в своих очертаниях пародией на него? (Интервьюер утвердительно кивает.) Рене Генон считал эту пародию характерной особенностью скудных времен, называя ее «великой пародией». Само собой, что консервативные революционеры не могут принимать ничего подобного, но все дело в том, что если они стоят за восстановление законного порядка вещей ценой допущения хаоса, то мы, гиперанархисты, находим в наложении ограничений не иначе как умаление свободы, в то время как порядок вещей неизбежно заканчивается именно этим, а для гиперанархиста это — все такая же тюрьма, пускай и максимально приближенная к совершенству. Выходит, что если Консервативную Революцию весьма правомерно и обоснованно называют «третьим путем», ибо здесь все ограничивается совпадением противоположностей «левой» и «правой», то неудержимое стремление к трансцендированию, лежащее в основании гиперанархизма, позволяет дать ему лишь одно наименование — «иной путь». Думаю, Вы и без того уже могли усвоить это в полной мере.

Интервьюер: (Без эмоций.) Ладно. Потрудитесь объяснить мне вот какой парадокс: с одной стороны, Вы заявляете, что тщетно предпринимать какие-либо потуги к изменению мира, а с другой стороны, однозначно даете понять, что гиперанархизм на стороне всех тех движений, которые так или иначе бросают вызов тому, что принято называть Системой. У меня вообще все более складывается ощущение, что установки гиперанархизма антигуманны и потому, мягко говоря, не совместимы с нахождением в этом мире. Это касаемо упомянутой Вами жестокости. Нет ли и здесь противоречия: сочетать жестокость с духовными устремлениями?

Гиперанархист: (Ехидно усмехнувшись.) Теперь, чувствую, настал тот момент, когда Вас вплотную можно подвести к разговору о Пути. Но обо всем по порядку. (Интервьюер закуривает, небрежно забросив на стол зажигалку, будто бы тем самым выказав свое недовольство ходом разговора. На лице Гиперанархиста остается издевательски-насмешливое выражение, которое постепенно сходит на нет по мере того, как он говорит.) Сначала повторюсь, что активное выступление против Системы и вправду бесполезно, особенно если учитывать, что на путях к «новому мировому порядку» — надеюсь, понятие Вам знакомо (Интервьюер утвердительно кивает, затягиваясь сигаретой) — те же террористические акты намеренно используются власть предержащими в целях, например, запугивания обывателей и сплочения вокруг своих правительств, которым в руки подкидываются козыри для ограничения, казалось бы, вполне привычных гражданских вольностей. Выходит, что силы и без того не равны, а тут еще экстремисты отыгрывают на службе у Системы роль «полезных идиотов». Полезны их действия и с точки зрения гиперанархизма, ибо они хоть как-то отрезвляют человеческую сволочь методом «шоковой терапии». Я бы даже сказал, что сегодня в мире гремит взрывов, звучит выстрелов и льется крови чересчур мало, чтобы как следует всколыхнуть все это застойное болото — известия о терактах в СМИ стали настолько обыденной вещью, что скоро лежебоки на своих диванах начнут внимать всем этим известиям, пожевывая поп-корн и запивая колой — если уже не так. А вот когда это происходит у тебя под носом да еще затрагивает самого лично — вот тогда становится весело. (Заговорщически смеется; Интервьюер, никак не реагируя, продолжает курить, слегка потупив взгляд, но при этом внимательно слушая.) Если же это тебя никак не затрагивает, то почему бы, допустим (иронизируя), будучи очевидцем трагического происшествия, не заснять его, не запечатлеть, что называется, для потомства в режиме любительской съемки? Возьмем для примера такую разяще негативистскую фигуру, как Борис Савинков. Человек с постоянным одиночеством и глубочайшей внутренней болью; денди, который не был, по большому счету, никогда ангажирован никакой идеологией, зато, не колеблясь, шел по судьбам и трупам на Пути к самости — стопроцентный гиперанархист! Я сейчас не собираюсь никого зазывать к тому, чтобы идти тропою Савинкова, роковой и трагической, обернувшейся, в конечном итоге, напрасной смертью — не собираюсь этого делать, ибо, опять же, каждому — свое. Просто пример Савинкова как нельзя убедителен в том плане, что он показывает, каким Путем идет гиперанархист. Это Путь трагического одиночки, постоянно несущего за собою несносный для нормального человека груз глубочайшей внутренней боли — никак иначе, ибо, по большому счету, ничем, кроме как своим комфортом, — не обязательно внешним, но непременно внутренним, — человек не может пожертвовать, чтобы выйти «Туда», «по ту сторону». Причем словосочетание это, «трагический одиночка», надлежит принимать без того умилительного пафоса, которым успели его обставить разного рода неудачники. Само собой, ни о каком гуманизме не может идти и речи — посудите, как можно оставаться все тем же человеком, с его стандартным набором из тех шаблонов, которые навязаны ему коллективном умом социума, и при этом решиться на то, чтобы покинуть пределы мироздания?! Потустороннее — это абсолютный холод; «Там» уже нет того радужного тепла, которое столь дорого нормальному человеку. Получается, что, предъявляя билет на выход «по ту сторону», человек жертвует самым дорогим, пожалуй, что прежде за ним было — спокойствием. Дальше спокойно прожить уже не удастся…

Интервьюер: (Едва сдерживая раздражение в голосе.) Мало чего привлекательного в таком сценарии, вот я что скажу. Обычно, когда говорят о соединении с Богом, то рисуют это событие именно в теплых и радужных тонах. А в Вашем описании — это продажа души Дьяволу! Тем более, если (начинает нервно жестикулировать в такт своим словам), простите меня, о таких вещах берется судить… (с негодованием) юнец сопливый, — лично я Вам больше 16-ти не дала бы даже! — то веришь в подобные разъяснения менее всего…

Гиперанархист: (Говорит про себя, надменно озираясь на Интервьюера и кривя краями губ недобрую улыбку.) «Бомбануло»… (Вслух.) Иного, признаюсь, и не ожидал услышать в ответ — типически обывательское рассуждение: дескать, если тебе не исполнилось как минимум 40-ка, то помалкивай лучше в тряпочку, ибо в жизни ты ровным счетом ничего не смыслишь. Только вот что (с ноткой превосходства в голосе) я на сей счет скажу: подчас качество пережитого в возрасте юном ничем не уступает количеству пережитого в возрасте преклонном. Тем паче, что такое занятие, как состязание между собой на предмет выявления большей умудренности жизнью, а также намеренное ею бравирование в глазах (жестом правой руки изображает кавычки) «несмышленых юнцов» в виде единственного аргумента — так вот, все это говорит за недалекость и ограниченность человека. Между тем, я признаю, что зачастую, а если быть точнее, как правило, юноши несостоятельны в своих суждениях там, где могут быть компетентны лишь старцы — исключения выдаются крайне редко, хотя, повторюсь, они значимы уже сами по себе. Там же, где затрагиваются вопросы духа, возрастные различия по определению сняты, поэтому…

Интервьюер: (Перебивая, грубо.) Вы ушли от темы.

Гиперанархист: (Скалится.) Извольте. Вот Вы сказали, что я, дескать, обрисовал сценарий продажи души Дьяволу; только нужно учитывать, что гиперанархист — это тот, кто следует Пути Левой Руки.

Интервьюер: (Резонируя.) Угу… Сатанизму.

Гиперанархист: (Яростно.) Слушайте, да Вас просто зациклило на дьявольщине!

Интервьюер: (Сохраняя провокационный тон в голосе, как бы демонстрируя свое превосходство.) Я просто называю вещи своими именами, вот и все.

Гиперанархист: (Сдерживая себя изо всех сил.) Не спешите с выводами. Сегодня всякий, кто горазд, раскидывается жупелом «сатанизма», чтобы этим ярлыком дискредитировать любые суждения, которые не подпадают, что называется, под формат. Одно дело, я понимаю, когда за «охоту на ведьм» принимаются клерикалы, их-то понять можно, ибо сан обязывает; другое дело — люди, охочие до ловли (иронизируя) «аццкой сотоны», но при этом, мягко говоря, далекие от какой бы то ни было духовности. Не только века церковной пропаганды — в России, допустим, церковь себя этим особо не утруждала, а вот на Западе в средневековье в данном плане был дичайший ажиотаж, — но и современные СМИ приложили немало усилий к тому, чтобы из сатанизма сделать пугало. Во-первых, нужно различать сатанизм и дьяволоманию, ибо сатанизм — это мировоззрение, а дьяволомания — культ. Только не надо (со злостью) к культу темной силы примешивать малолетних дегенератов, которые, дабы выделиться из толпы сверстников, начинают резать в подворотнях головы беспризорным животным и бухать по ночам на кладбищах под грохотание экстремальной музыки! Черные мессы — это одно, а субкультурный досуг — совсем, совсем другое. Касаемо же сатанизма замечу, что примером такого мировоззрения может стать учение Антона Ла-Вея, где агрессивный материализм и гедонизм, будучи ярко выраженными, ясно дают понять, что для сатаниста весь шарм темной силы состоит в том, что она потакает в человеке его низменным страстям. Вообще, мироощущение современного человека я бы назвал именно сатанинским, ибо в нем доведенный до предела витализм, т.е. преклонение перед жизнью в ее стихийно-животном, сугубо биологическом измерении, подменяет свободу вседозволенностью и разгулом похотей. Процитирую уже упомянутого Вами Умберто Эко, у которого есть слова, косвенно отсылающие к Пути Левой Руки. Они суть следующие: «Дьявол — это не триумф плоти, а высокомерие духа». Вообще же, гиперанархизм столь цепко связан с Путем Левой Руки, что если, допустим, Вы скажете «гиперсатанизм», то тем самым произнесете второе имя гиперанархизма. А все потому, что гиперсатанизм — это сатанизм в превосходной степени, который выступает за свои пределы и в своих устремлениях уходит в потустороннее. Если хотите, то гиперсатанизм есть также метафизический сатанизм. Вспомните, у романтиков Сатана был вовсе не олицетворением низменного, подсознательного начала в человеке, а первым бунтарем, восставшим против Бога во имя свободы. А гиперанархизм, напомню Вам, и есть свобода. Стало быть, Путь Левой Руки — это дерзновение человека к самореализации, т.е. утверждению в свободе, за счет бескомпромиссной и категорической жестокости. Причем жестокость в первую очередь нацелена на самого делателя. На Пути Правой Руки человека ждет та же самая цель, которая, однако же, достигается в гармонии и спокойствии — отсюда и Ваша отсылка к радужному теплу, только под ним я понимал не состояние на Пути, а вполне-таки мещанское довольство миром сим. Адепта же Пути Левой Руки ждет не гармония и спокойствие, а глубочайший внутренний разлад, надломленность и разорванность, сопровождающиеся все большим и большим нагнетанием в себе такой боли, от которой нормальный человек неизбежно либо свихнется, либо покончит с собой. Вот еще на что я бы хотел обратить Ваше принципиальное внимание: и учение Пути Правой Руки, и учение Пути Левой Руки — учения принципиально эзотерические; между тем, дьяволомания или поклонение Дьяволу относится к той же самой плоскости, что и вера в Бога в ее общепринятом, т.е. обыденном понимании. Выходит, что хотя на Пути Левой Руки реализация самости, т.е. соединение с Богом, и осуществляется через приобщение к негативному духу, сам же Путь от этого не становится ни сатанизмом, ни дьяволоманией. Иначе в понимании гиперанархизма можно уйти в дебри, притом весьма нежелательные в плане самого понимания.

Интервьюер: (Выдохнув дым и погасив окурок в пепельнице, принимается за лежащие подле нее на столе блокнот с ручкой, чтобы делать пометки.) Как ни крути, а названное Вами понятие мне довольно хорошо знакомо, чтобы не понимать, что между Путем Левой Руки и Дьяволом — связь самая что ни на есть тесная. А Дьявол, как известно, зовется врагом рода человеческого. В связи с этим мне на ум пришел такой вопрос: раз гиперанархист — это тот, кто идет Путем Левой Руки, то можно ли и его назвать врагом рода человеческого? Антигуманные установки гиперанархизма, думаю, тому явное подтверждение.

Гиперанархист: (Утвердительно кивая.) И Вы правильно думаете. Знаете, у не раз упомянутого мною сегодня Бердяева в автобиографии есть такое место, где он признается, что в пору молодости его друзья — хотя, этот человек был слишком одинок, чтобы иметь друзей, но не суть — так вот, друзья называли этого философа свободы и творчества не иначе как врагом рода человеческого. Называли, конечно же, шутливо, но, сами знаете, что в каждой шутке есть доля… (усмехается) шутки. У Бердяева можно найти очень много таких моментов, лично мне крайне не приятных, за которые Лев Шестов — фигура не менее, а в чем-то даже и более трагическая, чем Бердяев, — называл его «самым человечным философом». Но у истоков мировоззрения Бердяева стояли во многом, если не в самом главном, Достоевский и Ницше, между которыми куда больше общего, нежели принято считать. С Достоевским та же самая ирония судьбы приключилась — его принимают не много — не мало за морализатора на почве (едко, с иронией) «общечеловеческих ценностей». Как по мне, так чушь собачья, ибо за всю историю мировой литературы выдалось довольно-таки мало столь же безжалостных авторов, что и незабвенный Федор Михайлович — здесь, на мой взгляд, впору упомянуть лишь Шарля Бодлера и Луи-Фердинанда Селина, которых я решусь также назвать гиперанархистами. Недаром ведь Н. Михайловский прозвал Достоевского «жестоким талантом», а сам Достоевский явно шел Путем Левой Руки — подтверждением тому служат слова из его частной переписки, которые затем он вложил в уста Ивану Карамазову: «Меня Бог всю жизнь мучал». Эти слова в своей автобиографии на свой счет принимает и Бердяев. Достоевскому принадлежит сверх-идея, спустя десятилетия пособившая в метафизических изысканиях Юрию Мамлееву и целому поколению московских эзотериков прошлого столетия: на путях свободы человечеству надлежит пережить великое падение, чтобы возродиться, но уже в принципиально ином состоянии. Идея явно еретическая, если и вовсе не сатанинская с позиции того же христианства, но углубляющая понимание назначения Пути Левой Руки. Разумеется, во имя нового человека гиперанархист не может не отрицать текущее человечество, которое, по верному замечанию Ницше, должно послужить лишь переходом и гибелью к последующему явлению Сверхчеловека. Ницше был полон предчувствия того, что Сверхчеловек будет Антихристом, но лично я соглашусь с русскими ницшеанцами эпохи Серебряного века, что Антихрист — это просто другая ипостась Христа Второго Пришествия.

Интервьюер: (Оторвавшись от блокнота.) Заметила, Вы уже не раз отсылаете к христианству, даже, помню, сказали как-то, что христианство Вам далеко не чуждо. Но если доктрина гиперанархизма — это учение Пути Левой Руки, то не выходит ли так, что гиперанархизм представляет собою антихристианскую доктрину?

Гиперанархист: (Гневно отмахиваясь.) Нифига подобного. Впрочем, если под христианством Вы имеете в виду социальный институт, который испокон века был занят массовой психотерапией, то гиперанархизм — это, конечно же, антихристианская доктрина. Понимаете, Путь вертикален, поскольку заботится о духе, а не о душе — и уж тем более не является «опиумом народа». К тому же, Путь Левой Руки, равно как и Путь Правой Руки, по определению надконфессионален, а потому гиперанархист, как тот, кто следует Пути Левой Руки, может принадлежать к любой конфессии, а может и вовсе всю жизнь оставаться человеком внеконфессиональным — как, например, Юлиус Эвола. Каждому — свое.

Интервьюер: (Не выпуская из рук блокнот с ручкой, чтобы по ходу дела помечать главное.) Получается, что Вы принуждаете человека, готового признать себя гиперанархистом, к следованию именно Пути Левой Руки.

Гиперанархист: Ничуть. Думаю, что человек, признающий себя гиперанархистом, рано или поздно осознает, что он следует именно этому Пути.

Интервьюер: Можете объяснить, почему Вы так думаете?

Гиперанархист: Могу. (Закуривает.) Практикующие эзотерики сходятся на том, что легитимны оба Пути — если, конечно же, Вас интересует духовная самореализация, а не гарантированное успокоение души, предоставляемое религиями для масс, — но в нашу сумеречную эпоху, названную индусами Кали-Югой, у Пути Левой Руки куда больше преимуществ, ибо он наиболее адекватен духу времени. Гиперанархист же — на это я уже намекал — есть тот, кто предчувствует, что мир всегда был выброшен во внешние сумерки и скрежет зубовный. Поэтому гиперанархизм — это непременно доктрина Пути Левой Руки. (Затягивается сигаретой и выдыхает дым.) Здесь еще вот что важно учесть: гиперанархизм уходит в своих устремлениях туда, где различия между Путями снимаются — можно сказать, что эти различия сугубо посюсторонние, а потому за метафизическую (жестом левой руки изображает кавычки) «левизну» в гиперанархизме отвечает вторая часть наименования — анархизм. Оба Пути совпадают в одной и той же точке — на подступах к Божественному Мраку, о котором говорил еще Псевдо-Дионисий Ареопагит и за которым сокрыт Тот, Кому нет имени; даже имя «Бог» будет недостаточным и умаляющим, почему лучше говорить о «Сверх-Боге». Другое дело, что наиболее верный способ прорыва к этой внебытийной сверхбожественности предлагает именно Путь Левой Руки.

Интервьюер: (Сверяясь с пометками в блокноте.) Вот Вы, насколько я помню… хотя… скорее всего, здесь (тычет пальцем в блокнот) у меня этого нет, но запомнила наверняка, что, по Вашим словам, творчество — это гиперанархизм в действии. Так вот, если гиперанархизм совпадает с Путем Левой Руки, то как Путь отражается на творчестве гиперанархиста?

Гиперанархист: Очень хороший вопрос, на который я отвечу с удовольствием. (Затягивается сигаретой.) Вообще, должен заметить, — возможно, тем самым я лишь повторюсь другими словами, но все же — что буквально каждый человек по своему призванию — творец, но не в каждом человеке живет осознание этого, ибо творчество, равно как и свобода, сопряжено с мукой. Художник Пути Левой Руки осознает это более всех прочих. Уже хотя бы потому, что вынужденно приходит к осмыслению бесполезности своего творчества — причем, замечу снова, что бесполезность эта ситуативная и вполне-таки условная. Искусство Пути Левой Руки вообще элитарно, ибо оно — черное искусство. Черное искусство идентично тому, что у средневековых алхимиков именуется «нигредо», т.е. опус в черном. Эта оперативная стадия делания — умного делания — сопровождается «путешествием на край ночи» и «сезоном в аду». Подчас длиною в целую жизнь. Само собой, что художнику Пути Левой Руки уготована незавидная участь изгоя и отверженного, т.е. он вынужден лишь изображать свое присутствие в этом мире, хотя всецело принадлежит совсем нечеловеческому миру, от соприкосновения с которым любой нормальный человек замрет в оцепенении от леденящего ужаса. Недаром ап. Павел говорил, что нельзя воочию увидеть Бога и при этом не умереть. А люди, как Вы сами, помнится мне (затягивается сигаретой), заметили, хотят именно жить и любить. (Притязательно озирается на Интервьюера, которая никак не реагирует, что-то помечая у себя в блокноте.) У раннего Гейдара Джемаля есть очень хорошее замечание насчет титанического искусства, — а ведь титаническое искусство и есть искусство Пути Левой Руки! — что оно не должно быть (цитирует по памяти) «зеркалом человеческого с его надеждами и претензиями». Все те негации мира сего, которые нормальный человек избегает уходом в «нас возвышающий обман», опять же по Пушкину, на Пути Левой Руки становятся ключом для выхода в потустороннее. Помните, я Вам говорил, что поскольку радикал зрит в корень, постольку он вынужден спускаться по вертикали в ад? (Интервьюер отрывается от блокнота и неопределенно кивает.) Так вот, на Пути Левой Руки делатель обнаруживает, что для того, чтобы увереннее хотя бы заглянуть «Туда», а затем прорваться «по ту сторону», нужно заступить за точку невозврата. На языке христианских мистиков это называется «мистической ночью». Художник, который идет тропою черного искусства, откликается вовсе не на зов Сатаны, как мог бы счесть тот же Бердяев, а на зов Бога, хотя, в оперативных целях своего делания, и прибегает к тому материалу, который предоставляется ему в распоряжение не иначе как темной силой. В любом случае, даже если художник и оперирует материалами подсознательного, они служат ему лишь средством для реализации самости и прорыва к иному. Ведь реализацией состояния нового человека Путь не завершается. У Лао-Цзы очень хорошо сказано по этому поводу: «Путь, который может быть пройден, не есть Путь». Иначе мы бы имели дело не с Богом, а с духовным суррогатом. Почему св. Григорий Нисский и упреждал от каких бы то ни было умозрительных представлений о Боге, называя их идолами… (Выдерживает небольшую паузу, чтобы докурить сигарету; погасив окурок в пепельнице, продолжает.) Здесь нужно вот что еще заметить: Путь Левой Руки — это Путь, который может быть пройден только в тотальном одиночестве. Может быть, именно поэтому я решительно заявляю, что какая бы то ни было солидарность гиперанархистов — утопия в обыденном понимании этого слова. Христианское учение однозначно определяет одиночество человека как его юдоль, т.е. здешнюю, посюстороннюю долю, а саму юдоль, собственно, расценивает как следствие повреждения грехом. Есть небезынтересный панегирик, повествующий о беседе преп. Макария Великого с обитателями ада. Так вот, из их признаний явствует, что ад — это и есть тотальное одиночество. Разумеется, с позиций христианских, — если быть точнее, с позиций христиан, идущих Путем Правой Руки, — одиночество надлежит преодолевать в процессе соединения с Богом. Путь Левой Руки исходит из обратного: одиночество должно усугублять, чтобы делатель, выдерживая испытание адом, исподволь и постоянно обновлялся. Если же говорить в общих чертах о художнике-гиперанархисте, то его можно определить как того, кто, предельно испытав на себе жестокость Бога, не разлучается с этой жестокостью в обращении с миром сим.

Интервьюер: (Томно вздохнув и оторвавшись от блокнота.) Не раз уже замечаю, что Вы словно нарочно заостряетесь на жестокости. Хотя с виду совсем не производите впечатление человека жестокого — по крайней мере (невесело улыбаясь), мне так подсказывает мое женское чутье…. (Гиперанархист равнодушно пожимает плечами.) Я не особо понимаю, как можно вообще говорить о какой-либо жестокости у Бога. Христиане, насколько я знаю, говорят, что Бог есть любовь. А Путь Левой Руки исходит разве из другого видения?

Гиперанархист: Вовсе нет. И даже соглашается с этим определением. Просто поймите, что сегодня (жестом правой руки изображает кавычки) «религиозным людям» очень потребен такой себе (иронизируя) «добрый боженька», а потому они зачастую почем зря спекулируют словами ап. Иоанна Богослова, что Бог есть любовь, дабы выудить из них эдакий гуманистический подтекст. В имманентном, т.е. посюстороннем, отношении к человеку Бог есть не только любовь, но и Бытие, — причем Бытие, намеренно подчеркиваю это, с большой буквы — а «встреча с Бытием», о которой говорил Хайдеггер, подчас травмирует, особенно современного человека, мало сведущего в подлинной духовности. Почему? Все очень просто: Бог создал человека по Своему образу, а это значит, что возлюбил Он в человеке не человека как такового, как нечто готовое и завершенное, а то совершенство, которое определил ему достичь на путях испытания свободой. Великий Инквизитор у Достоевского попрекает Христа за то, что Тот, возложив на человека бремя свободы, совсем его не жалеет. Если бы Бог исходил к человеку жалостью, то это уже по определению значило нужду и потребность Бога в человеке, на которую так любят ссылаться «розовые христиане», среди которых, к моему сожалению, был и Бердяев. Помнится, не только Эммануил Кант, но и преп. Иоанн Дамаскин понимал жалость как негативный аффект — свидетельство зависимости человека от страстей. Да, на Пути Левой Руки именно страсти служат прологом к реализации самости, — особо замечу, в строгом соответствии с духом времени — но страсти совсем другого порядка, нежели та же жалостливость, ибо Путь Левой Руки жесток в первую очередь к самому делателю. И вообще, страсть — вещь сугубо человеческая, поэтому не присущая Богу, хотя на Пути Левой Руки человек одухотворяется именно действием в нем страстей, причем самого негативного толка. В сатанизме, например, потворство страстям есть самоцель, а на Пути Левой Руки — это только средство к соединению с Богом наиболее радикальным и безжалостным способом. Майстер Экхарт — пожалуй, значительнейший из всех христианских мистиков — вообще изрек такие слова, что отрешенность выше любви. А все потому, что действие любви Бога к человеку не знает страстей и, стало быть, не только допускает причинение боли, но и делает ее неизбежной — особенно на Пути Левой Руки. Чтобы расшевелить вязкое болото человеческой инерции и указать человеку на его назначение, нужно подчас резать по живому — в этом как раз и состоит действие Божьей любви. Иначе довольство миром сим, наряду с самодовольством, захлестнет человека так, что из образа Божьего он деградирует, как у Достоевского, в гадкую, себялюбивую вошь — что, собственно, полным ходом и происходит на наших глазах.

Интервьюер: Понятно. А Вы можете в общих чертах определить различия (несколько сбившись), существенные различия между Путем Правой Руки и Путем Левой Руки?

Гиперанархист: (Слегка самоуверенно.) Да не вопрос. Действие Божьей любви выявляется двояко — одной рукой она милует, другой карает. Рука милующая — это правая рука, Милосердие. А рука карающая — это левая рука, Справедливость. Подчас справедливость не без основания отождествляют с жестокостью, ибо правосудие в своем действии не только беспристрастно, но иногда и безжалостно — если речь заходит о каре, разумеется. Известно, что в христианстве одесную Бога-Отца сидит Христос — воплощение правой руки Создателя. А иногда левой рукой Бога называют Дьявола — та же самая библейская Книга Иова служит тому подтверждением. Стало быть, хотя Дьявол и вызывается быть Противником, — отсюда его еврейское имя «Сатана» — нельзя говорить, что по своему значению он равен Богу, как принято обыкновенно думать среди всех этих (язвительно) «верующих людей». Если мы обратимся к учению об апокатастасисе, которое после Оригена разделяли такие авторитетные отцы церкви, как преп. Максим Исповедник и св. Григорий Нисский, и согласно которому будет спасен в конце всех времен даже Сатана, то станет ясно, что Дьяволу промыслительно отведена особая роль в исполнении Божьего замысла — не буду сейчас углубляться в эту тему, чтобы не отнимать у обоих лишнее время. Можно обратиться, допустим, к св. Иринею Лионскому, чтобы у него найти хотя и неявное, но все же указание на Путь Левой Руки. Дословно не воспроизведу соответствующие слова, ему принадлежащие, но суть передам точно: любовь Бога для одних — жизнь вечная, а для других — огонь гееннский. Ясно, что жизнь вечная — это Путь Правой Руки, а огонь гееннский — это Путь Левой Руки. (Интервьюер неопределенно кивает со слегка настороженным выражением лица, исподволь выдающим недоверие и испуг.) Безо всякого преувеличения можно сказать, что наиболее существенная разница между двумя Путями — в качестве переживания Бога: на Пути Правой Руки Бог переживается делателем на себе самом как явленный и близкий, а на Пути Левой Руки — как сокрытый и дальний. Две составные части одного и того же парадокса, которые смыкаются у Облака Непознаваемого, скрывающего Великое Неизреченное. Только если делателю Пути Правой Руки эта неисповедимая тайна согревает сердце теплом, то делателю Пути Левой Руки она пронизывает сердце нездешним холодом… (Выдерживает небольшую паузу, в ходе которой угрюмо и задумчиво почесывает себе лоб, притупив книзу голову и облокотившись на колено.) Пожалуй, знаете (возвращается в прежнее положение; далее, скрестив руки на груди, говорит отстраненно, будто бы произносит монолог, а лицо выражает доселе непривычное ему спокойствие и безмятежность), если мы примем к сведению все сказанное мною выше, а также заострим наше внимание на том, как именно обстоят дела с окружающей нас действительностью, то может так статься, что эта парадоксальная и неведомая сверхинстанция, скрытая за Божественным Мраком, в наших глазах окажется куда более монструозной и чудовищной, нежели то пугало, каким испокон века в распоряжении церкви был и остается Сатана… (Словно придя в себя.) Да, действительность лишает нас каких бы то ни было поводов к тому, чтобы уповать на «доброго боженьку». Но именно в нашу пору как никогда прежде актуальны слова, некогда произнесенные с холодным трагизмом Мартином Хайдеггером: «Сегодня нас может спасти только Бог»… (Гневно отмахивается, словно в ответ кому-то.)

Интервьюер: (Едко, с иронией.) «Стокгольмский синдром» — любовь жертвы к своему палачу — вот как это называется… Да и вообще, если хотя бы на секундочку предположить, что Вы правы, то однозначно выходит, что Ваш этот Бог — садист!

Гиперанархист: (С вызовом в голосе.) А почему бы и нет? Серен Кьеркегор, которого уж никак нельзя отнести к адептам Пути Левой Руки, прямо сказал, что если и есть за что благословлять христианство, так это за его (подчеркнуто выделяет с ударением) безграничную свирепость.

Интервьюер: (Шутливо подняв руки вверх в знак капитуляции.) Ладно, ладно, сдаюсь… (Цокает и покачивает головой, явно что-то подумав про себя.) Меня лично вот что интересует: как можно определить художника-гиперанархиста, который, как Вы уже неоднократно заявляли, идет Путем Левой Руки? Просто, поймите, одно дело, когда мы затрагиваем вопросы теории, а другое дело — их конкретное приложение на практике. А ведь всякая теория, если она не может возыметь практического воплощения (пожав плечами и разведя руками в стороны), мертва.

Гиперанархист: (Утвердительно кивая.) «Сера теория, мой друг, но вечно зелено древо жизни». (Важно, задрав кверху указательный палец правой руки.) Но только не в случае с гиперанархизмом. Я бы назвал гиперанархизм по-другому радикальным утопизмом, а поскольку практическое воплощение известных нам утопий во многом, если не во всем, обернулось этими (брезгливо) скудными временами, то решаюсь смело сказать, что лишь та утопия убедительна, которой нет воплощения. Гиперанархист — это угрюмый мечтатель, которому веяние Мечты отнюдь не мешает трезво смотреть на окружающую его действительность. Недаром, когда апостолы спросили Христа, каковы знаки наступления Царства Божьего, Спаситель ответил им, что Царство Божье не придет приметным образом, но есть уже внутри каждого из нас. Значит, гиперанархист непрерывно визуализирует в своем сердце конец мира сего, чтобы до самого последнего своего издыхания идти навстречу неосуществимому. А все потому, что гиперанархистская революция — это всегда и только революция духа. Теперь что касаемо художника. Творчество — это деятельное изъявление воли к чистому могуществу, которая действует убеждением, а не принуждением. Стало быть, гиперанархист, могущий быть художником не только в собственно области художеств, но и в совершенно любом промысле, есть тот, кто, подобно Максу Штирнеру, может без обиняков сказать за себя: «Я построил свое дело на Ничто». Но это Ничто в значении не столько небытия и пустоты, сколько в значении свободы и могущества. Вообще, я определяю творчество как такой промысел, который, в отличие от (прерывисто) раб-оты, не требует вознаграждения, даже в виде «призов зрительских симпатий». А все потому, что творчеством живут — гиперанархист же не может жить без творчества, ибо именно в творчестве заключено дело его личного спасения. Но я буду принципиально настаивать на следующем: раз гиперанархист есть, если хотите, фашист по убеждениям и анархист по взглядам, т.е. следует Пути Левой Руки, то его творчество не должно и, более того, не может быть «зеркалом человеческого с его надеждами и претензиями», оно непременно будет действовать методом «шоковой терапии» — как и в случае с террористическими вылазками против стадного биомусора этого, извиняюсь, ёбщества. Мир чересчур ожирел человечеством, чтобы его можно было спокойно сносить таким, каков он был прежде и каков он теперь. Даже если гиперанархисту придет в голову прорываться к заветной цели — свободе — через отнятие никчемных жизней у никчемных шестеренок, задействованных в агрегате социума, то, думаю, ничего предосудительного — по крайней мере, с точки зрения гиперанархизма — нельзя здесь найти. Сейчас уже ясно становится как никогда, что человек превращается в того же политического убийцу вовсе не потому, что его прельщает та или другая идеологическая мишура, но от невыносимости серого прозябания в бессмыслице, которая сызмальства ему прививается как норма коллективным умом человеческого стада. Но это лишь верхушка айсберга, а если всмотреться глубже, то там, на глубине, мы увидим все тот же гностический инстинкт неприятия мира, общий для всех гиперанархистов, который исподволь усиливается неутолимой тоской по иному — тоской по Абсолюту… Другое дело, что, повторюсь, бесполезность подобных действий уже не раз была засвидетельствована печальной участью многих экстремистов, побуждаемых именно радикальным импульсом, зревших в корень — итого мы имеем следующее: Система остается незыблемой, а человечество и дальше продолжает оставаться зловонной кучей экскрементов. (Протяжно вздыхает.) Поэтому сегодня куда лучше действовать методом «шоковой терапии» посредством ненасильственного убеждения, осуществляя тем самым акт «культурного терроризма». Это как, знаете, у Юкио Мисима (цитирует по памяти): «Мне отчаянно хочется кого-нибудь убить, я жажду увидеть алую кровь. (Замечает на лице Интервьюера нарастающее выражение тревоги.) Иной пишет о любви, потому что не имеет успеха у женщин, я же пишу романы, чтобы не заработать смертного приговора». Много лучше похищать у социума единицы умов, заведомо готовых к тому, чтобы (жестом правой руки изображает кавычки) «похищаться», тем самым хоть чего-то, но все же добиваясь, нежели «валить» скопом человеческое мясо, при этом не добиваясь ничего. Тем более, есть неизбывное противоречие между убеждением и насилием, которое состоит в том, что насилие принуждает и тем самым, с одной стороны, свидетельствует о немощи того, кто принуждает, — какое уж тут могущество! — а с другой стороны, ведет себя крайне непоследовательно в исповедании свободы, т.е. за собой притязание на свободу сохраняет, а других обездоливает ею. В итоге выходит обоюдная несвобода. Нет (усмехается), это ни в коем случае не апология толстовства, а элементарное требование от гиперанархиста, чтобы свобода в его распоряжении убеждала, а не принуждала. При этом никогда нельзя забывать, что там, где свобода, там и боль — особенно у того, кто на Пути к ней. Здесь есть еще вот какой нюанс: для гиперанархиста деструкция — не самоцель. И хотя черное искусство гиперанархиста вполне смахивает на крайний либертинаж в духе маркиза де Сада, зато в своих устремлениях всегда берет выше, чем кто бы то ни было — впрочем, назвать де Сада не иначе как гиперанархистом я не могу. (Выжидает реакцию со стороны Интервьюера, которая тем временем занимает себя пометками; не обнаружив реакции, наливает в стакан воды и делает несколько глотков, после чего ставит стакан обратно на стол.) В любом случае, черное искусство гиперанархиста потому всегда возымеет успех, что оно нацелено, во-первых, не на абстракцию типа (жестом правой руки изображает кавычки) «изменения мира к лучшему», а на личностную самореализацию художника, и во-вторых, мгновенного эффекта ожидать ему не приходится, поскольку нацелено оно не на количество, а на качество. (Внезапно спохватившись, сверяется с часами на мобильном телефоне.) У Вас еще будут какие-нибудь вопросы ко мне?

Интервьюер: (Перелистывая страницы в блокноте.) Нет, думаю, что на этом можно закончить. (Прибирает блокнот с ручкой и лежащую на столе зажигалку.) В целом, несмотря на то, что (усмехается) особо много пометок мне делать не приходилось (жестикулируя), комплексное, общее представление о гиперанархизме мне наверняка удалось создать для себя. Отсылать Вас к вопросам организационным, которые хотела задать в начале, не нахожу смысла, ведь, насколько я поняла, гиперанархизм — это не движение, не организация и уж тем более не субкультура, а объединение людей, которые просто не подлежат объединению. (Гиперанархист, ухмыляясь, утвердительно кивает.) К тому же, ничего принципиально нового из Ваших уст мне не удалось услышать. Даже, знаете, отложилось такое впечатление, что гиперанархизм — это постмодернистская концепция, в которой по крупицам собраны разрозненные фрагменты из самых разных, подчас не сводимых друг ко другу учений. А если учитывать тот нигилистический пафос, которым Вы обставили свои разъяснения, то подобное впечатление лишь усиливается. Так вот, напоследок хотелось бы задать Вам следующий вопрос, после чего уже можно и разойтись: не получится ли так, что гиперанархист в своем… гм… неудержимом стремлении испепелить к чертовой матери весь этот мир перехитрит лишь себя самого и вместо того, чтобы остаться, скажем так (нервно усмехаясь), на скаку, в итоге сам угодит в черную дыру смерти?

Гиперанархист: (Выдерживает незначительную паузу, угрюмо озираясь на Интервьюера.) Разрешите в порядке заключения прокомментировать Вами сказанное. (Интервьюер нетерпеливо пожимает плечами.) То, что Вы произнесли насчет (жестом правой руки изображает кавычки) «новизны» гиперанархизма, само собой разумеется, ввиду чего я сразу обращусь к Вашей реплике касательно постмодернизма и отношения к нему гиперанархизма. Постмодернизм — определение чересчур громоздкое и расплывчатое, чтобы вот так просто отнести к нему какое бы то ни было явление современности. Особенно если учитывать, что подоплекой этого новомодного «изма» служит, скажем так, тотальный стеб, не имеющий за собою каких бы то ни было устремлений, не говоря уже о потусторонних. Это огульный и непроходимый скепсис, вытекающий из утраты всех ценностных ориентиров — змея, кусающая свой хвост, а потому обреченная на то, чтобы рано или поздно пожрать самую себя. (Лениво отмахиваясь.) Туда ей и дорога. Впрочем… (Чуть призадумавшись с грузным выражением лица.) Если за постмодернизмом и есть преимущество, то сводится оно к тому, что, обнажив хаос как изнанку окружающей нас действительности, он предоставляет безграничный простор для творчества снятием ограничений и санкционированием неограниченной свободы. Так что, извлекая бальзам из постмодернистского яда, гиперанархизм нацеливается на то, чтобы одолеть постмодерн его же средствами. Вообще сегодня любая концепция, так или иначе практикующая действие, вынуждена исподволь приводиться в соответствие актуальным тенденциям, быть адекватной духу времени — и гиперанархизм здесь не исключение. Что же касается Вашего вопроса, то я нахожу его лишенным смысла, чтобы отвечать на него.

Интервьюер: (Притворно улыбаясь.) Благодарю Вас за то, что согласились ответить на мои вопросы. (Гиперанархист никак не реагирует. Интервьюер встает с кресла и, подойдя к остающемуся на своем месте Гиперанархисту, жмет ему руку в знак прощания.) Всего доброго. (Уходит.)

Гиперанархист, словно застыв, некоторое время еще остается на своем месте. Затем, слегка встрепенувшись, резкими движениями встает с кресла и подходит к журнальному столу с противоположной стороны сцены. Внимательно осматривает стол, прислонив к подбородку кисть правой руки. На протяжении минуты-двух его лицо выражает глубокую задумчивость. После затянувшейся паузы совершенно неожиданно опрокидывает стол с гневным восклицанием и, неспешно дойдя до переднего края сцены, останавливается, чтобы закурить, обратившись лицом к зрительному залу. Отрешенно смотрит вперед, пока курит — на глазах запечатлена неявная тревога, сопряженная с яростью. Докурив, выстреливает окурком в сторону зрительного зала, который пустовал в течение всего действия. Уходит.

Занавес

Сентенции незнающего

(Памятка гиперанархиста)

1. У гиперанархиста есть только один кодекс — то, что он сам для себя принимает за истину. Все нижеизложенное имеет характер рекомендательный.

2. Единственным критерием истины для гиперанархиста служит его личное убеждение, а не извне навязанное мнение. Авторитетным может быть признано только то, что принимается свободно и через свободу.

3. Гиперанархист — это тот, кто, будучи убежденным, умеет убеждать. Искусство убеждения — это умение причинять боль. Прежде всего, себе самому.

4. Жестокость оправдана лишь там, где есть жестокость по отношению к себе. В противном случае, она исходит лишь из чувства собственной ущербности.

5. Лишь та птица способна высоко взлететь, что может осмеять свою бесхребетность. Всегда бери выше возможного, чтобы смеяться как можно громче.

6. Жизнь — это не дар, но и не проклятье, а лишь простая данность. Распорядись ею сообразно тому, как ты хочешь. Только помни, что в любом случае грозишь себе же самому оказаться смешным.

7. Ты ни за что не ответствен. Другие уповают на твою ответственность лишь потому, что не хотят сознаться себе в том, что бессильны обращаться с жизнью так, как им бы того хотелось.

8. В мире нет ничего фатального. Фатально лишь то, что ты рано или поздно умрешь. Прими неизбежное так, как если бы в нем у тебя не было никакой нужды, но в то же время ты возжелал его сильнее всего прочего.

9. Никогда не предавайся ни единой живой душе. Преданность — удел питомцев, которые только этим и милы в наших глазах. Человек же может быть по-настоящему верен лишь себе самому. Там, где нет преданности, но есть верность, там нет и предательства.

10. Ты одинок? тебе кажется, что ты потерян и покинут? тебя никто не понимает? Не отчаивайся — каждому из нас слишком уютно в собственном аду.

11. Нет большего заблуждения, нежели то, что другие якобы даны нам ради нашего же несчастья. В твоей личной трагикомедии ты сам себе и палач, и жертва. Все остальные — только обслуживающий персонал.

12. Жизнь учит тому, что ничему не учит. Прежде чем положиться в очередной раз на свой «жизненный опыт», задайся вопросом: способен ли он застраховать тебя от несчастного случая?

13. Наивысшая любовь — это непрерывное насилие над самим собой. Только здесь ты обретешь подлинную взаимность.

14. Чем выше задираешь нос, тем больше шансов, что ты по нему прохватишь. Держи свою физиономию всегда ровно. Не дозволяй лишний раз воронам, чтобы они зазря клевали твое лицо.

15. Нет вернее способа продемонстрировать окружающим свое превосходство над ними, нежели держаться вровень со всеми. Во-первых, ты никогда никому ничего не докажешь. Во-вторых, важнее всего то, что в случае чего ты можешь сам за себя сказать.

16. Ты — не то, что о себе думаешь, а то, что можешь за себя сделать. Прозвучит банально, но поступок скажет за тебя в тысячу раз убедительнее самого красивого слова.

17. Любой предмет внешнего мира рано или поздно может стать жертвой твоей любви. А любовь подчас деструктивна. Люби в другом не то, что хочешь от него заполучить, но лишь то, каким бы хотел увидеть себя самого.

18. Мир — это твоя судьба, хочешь того или нет, а потому он не достоин ни твоего обольщения, ни твоего разочарования. Никогда не разочарован лишь тот, кто не дозволяет себе обольщаться.

19. Не позволяй деструкции становиться самоцелью. Пускай она будет лишь средством к достижению недостижимого — видению себя всегда, везде и во всем не таким, каким ты был прежде и каков сейчас.

20. Лучше, чтобы мир был изнасилован твоей любовью, нежели помилован твоей ненавистью. То же самое касается и тебя — ненависть к себе непременно жалостлива.

21. Ты все еще жив? до сих пор дышишь? что-нибудь чувствуешь? В таком разе переведи дыхание и неотрывно повторяй за мной: наверно, это мой рай — искать свое изнеможенье…

22. Снова прозвучит банально, но всегда будь занят делом. Если и принимаешься за какое-либо дело, так всегда и только со знанием этого дела. Человечество не зря изобрело единственно действенное средство от скуки. Но много лучше прозябать в ничегонеделании, чем оказываться во всем подряд несостоятельным.

23. Ты все еще помнишь, что ни за что не ответствен? А знаешь, почему? Да потому, что в самом деле от тебя ничего не зависит. Просто смирись с этим. Не стоит мнить себя хозяином своей судьбы там, где ты не властен над своими же желаниями.

24. Во всем действуй, бездействуя. Действие оставь за собой, а результат предоставь случаю. Поверь, в твоей жизни нет непрерывности. Жизнь — это хитросплетение случайностей, а не сцепление причины и следствия.

25. Каждое твое несчастье — от тех призраков, которыми одержим твой мозг. Главнейший из них — ты сам. Только потом уже идет внешний мир.

26. Помни, что от свободы тоже могут дрожать руки. В самом деле, почва постоянно ускользает из-под твоих ног. Быть свободным — совсем ничего. Гораздо сложнее умело распорядиться свободой.

27. Внешний мир — это только мутное отражение на водной поверхности твоих неуемных стремлений. Запомни это прежде того, как лишний раз будешь пытаться изменить его к лучшему.

28. Поиск единомышленников — занятие напрасное и бесполезное. Никто за тебя не пройдет твой Путь, равно как и тебе не под силу разделить его с кем бы то ни было, помимо себя самого. Каждому — свое.

29. Ты хочешь, чтобы ценили твою свободу, но при этом также хочешь в каждом обнаружить свою ксерокопию? Пожалуй, это главнейший грех против свободы — принуждение другого к тому, чтобы он разделил с тобою твое несовершенство.

30. Рабу лучше оставаться таковым, покуда он не докажет наличия за собою права на обладание свободой. Свобода в распоряжении раба — то же, что и граната в руках несмышленого ребенка: подорвав ею все вокруг, он неизбежно подорвет и себя самого.

31. Свобода начинается с уважения свободы в другом. Поэтому каждый в обращении с тобой не должен рассчитывать на твою жалость. А свобода по определению безжалостна. Но будь готов, что сперва терпеть боль придется именно тебе.

32. Любая передышка в Пути чревата остановкой движения. Истинен лишь тот Путь, которому нет конца.

33. Пожалуй, самое главное: гиперанархизм — это не ты, а я. Всегда повторяй это про себя.

Content

Доктрина гиперанархизма
Виталий Самойлов

«Свобода превыше всего» (Вместо предисловия)

Предисловие ко второму изданию

Действующие лица

Доктрина гиперанархизма (пьеса-диалог в одном акте)

Сентенции незнающего (Памятка гиперанархиста)