Акулова Анастасия Сергеевна

Танцовщица и султан [СИ]

Анастасия Акулова

ТАНЦОВЩИЦА И СУЛТАН

Душой живите, не дышите болью,

Себя самих ищите на пути.

И отпускайте вы легко, с любовью

Всех тех, кто хочет просто сам уйти.

С любовью, с миром по судьбе идите,

Свою все глубже познавая суть.

Не плачьте, не цепляйтесь, не держите,

Пусть каждый свой найдет на свете путь.

Нет смысла строить из обид заставу,

Себя самих на части разрывать.

Запомните — у каждого есть право,

Святое в жизни право — ВЫБИРАТЬ.

И как бы выбор ваш ни воплотился,

За все ответ оставьте за собой.

Запомните — любой из нас родился

С дорогой жизни и своей судьбой.

Не будьте чьей-то ношей — это бремя,

Придет потом освобожденья час.

Судьбу благодарите вы за время,

Что крепкой нитью связывало вас.

Желайте, чтобы жизнь, как гладь морская,

Покой душе всегда могла нести.

И с чистым легким сердцем отпуская,

Желайте всем вы счастье обрести,

С самим собою и в сплетенье судеб,

Желайте счастья в миг любой и час.

И пусть у всех оно полнее будет,

Не беспокойтесь даже, что без вас.

Желанья счастья в нас всегда так сходны.

Свобода — вот, что будет дорогим.

Так будьте сердцем и умом свободны

И дайте шанс свободным стать другим.

Марина Маслякова Бубнова

ПРОЛОГ

Теплый летний день проникал в каждый закоулок, в каждый дом, даря миру сотни красок, легкость и умиротворение. Все живое радостно тянуло руки к щедрому солнцу и повсюду царило необычайное оживление. Даже там, где сегодня не было ни одного человека, кроме юной девушки лет шестнадцати.

Нескладная, непропорциональная, она будто была вылеплена наспех кем-то не особо талантливым. Черты лица правильные, но довольно высокий рост, крупное телосложение и угрюмость в аквамариновых глазах сильно прибавляли ей лет. Роксана уже привыкла к этому: с самого детства все вокруг говорили, что она выглядит намного старше своего возраста, продавцы-разносчики спрашивали, но хочет ли она купить книжку для своего ребенка, а знакомые интересовались у отца, жена она ему или дочь. Раньше это очень злило и обижало, но наложило определенную печать на ее характер: она и сама ощущала себя старше своих сверстников. То, что она сама в глубине души верила в это сеяло вокруг отчуждение.

Одиночество — вечный спутник, словно горб на спине. Привычно, но тяжело.

По правде говоря, действительно одна Роксана никогда не была: у нее любящие, заботливые родители, вокруг всегда много людей и всем от нее что-то надо, но… но. Ее — талантливую, амбициозную, творческую девушку показывали, как обезьянку — мол, смотрите, какая у меня дочь или ученица или подруга, а после выбрасывали в дальний угол, чтобы вновь вытащить на свет только при необходимости.

Родители гордились ею и любили, но никогда не понимали. Сколько было истрачено нервов на почве того, что она не хотела бросать свои «писульки и танцульки», как об этом говорила мать, и идти в спорт только за тем, чтобы влиться в какую-нибудь компанию. Сколько было попыток кому-то навязаться, переступить через себя, улыбаться, когда хочется плакать — лишь бы быть не хуже других, лишь бы не чувствовать этого одиночества. Но без толку. А ведь хотелось совсем простых вещей: дружбы и общения, взаимной первой влюбленности. Легкости. Если понадобится — быть глупой и пустой, не иметь собственного мнения и ни к чему не стремиться, лишь бы душа не болела так сильно. Собственные достижения, амбиции и перспективы оказались весьма слабым утешением. Люди считали, что ей все доставалось легко.

Уже который час она просто шла из леса в лес, уйдя уже довольно далеко от родного поселка и, наверное, миновав пару деревень. Кривая русая челка падала на сухие стеклянные глаза, в которых проступили красные прожилки, как у больной, а руки, спрятанные в карманы старой спортивной кофты, слегка подрагивали.

Клоун. Так назвали ее подруги — непонятно с чего вдруг написав это. Еще вчера они, смеясь, до вечера гуляли по улицам, и Рокси была почти счастлива. Да, на вторых ролях, но ее не прогоняют, не смотрят как на инопланетянина. С языка то и дело срывались шутки — ей хотелось улыбаться и дарить улыбку другим.

Клоун. Надо же, какое болезненное слово. И какая привычная роль. Именно клоуном она и чувствовала себя всю сознательную жизнь: яркая, несуразная, вынужденная быть неискренней, на потеху толпы.

Не хотелось даже выяснять, зачем и почему. Эти вопросы, вкупе с «что же именно я делаю не так?» преследуют ее так часто, надоели так сильно, что не хочется и произносить их лишний раз.

Жалкая улыбка тронула губы, и в ней было больше отчаяния, чем в самом надрывном крике.

Моргнув и глубоко вздохнув, словно прогоняя наваждение, Роксана очнулась от размышлений и более осмысленно огляделась. Она лежала на красивой маленькой поляке, заросшей ромашками и земляникой. Большой каменный колодец, местами покрытый плесенью, казался таким древним, будто из легенд. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь симфонией листвы и ветра…

Быстро слопав принесенный с собой чуть помятый «Чокопай», Рокси достала из сумки маленький тонкий блокнот и изгрызенную ручку. Старый заслуженный блокнот оказался изрисованным и исписанным от и до, поэтому она выдернула последний чистый клочок бумаги, растерянно глядя в никуда.

Стихи всегда были ее личным обезболивающим, антидепресантом. Когда не было сил держать эмоции в себе — Рокси вот так своеобразно выплескивала их на бумагу. И почему-то каждый раз удивлялась тому факту, что стихов, наполненных светом, отчаянной верой и чувством прекрасного у нее было куда больше, чем преисполненных зла и боли. Но этот — нагрянувший внезапно, как молния средь ясного неба, определенно относился ко второй категории.

Карандаш прытко бегал по огрызку бумаги, и с каждой выведенной буквой, с каждым словом становилось чуточку легче. Магия, не иначе.

Как часто смотрят волками.

Но в ответ улыбаюсь я,

Тогда как рвет сердце когтями

Дьявол внутри меня.

Одна. Одинока в толпе.

В пустом взгляде не сыщешь огня…

Забыла давно о душе,

Лишь дьявол внутри меня.

Никому быть не нужной — больно…

Со мною — бокал вина.

Смеется — и зло, и довольно

Дьявол внутри меня.

И в этой пустой квартире,

В личном аду горя,

Сознаю: все, что есть в моем мире

Это дьявол внутри меня.

Вздохнув, Рокси легонько сжала кулак, скомкав стих, и снова прилегла на траву. Чистое, дивное небо, красота природы вокруг — все вокруг пело гимн Жизни, напоминало о лучшем, о прекрасном. Наконец, устав лежать и преисполнившись странной силой, девушка включила на телефоне одну из тех песен, под которую в лагере ставила танец, и стала вспоминать полузабытые движения, постепенно распаляясь, выгнав все прочие мысли из головы.

Танец всегда был ее главной страстью, отдушиной, счастьем. Они дарили, пусть и на миг, такую эйфорию, что и наркотиков не надо. С пяти лет Рокси занималась обычными, где жестко тренировали растяжку, потом добавила бальные, а с четырнадцати и восточные. Искусство, красота и грация движений захватывали ее, потрясали до глубины души, и не было от этого избавления…

Было так странно танцевать одной, в лесу, когда привыкла плясать на публику, но, Боже мой, какая свобода заполнила каждую клеточку тела… Она танцевала с огнем и ветром, будто став частью их, крошечной частичкой стихий, непокорных и ни от чего не зависимых. Частичкой первозданной красоты, равной которой нет…

Тяжело дыша, покрасневшая и чуть вспотевшая девушка лучистыми счастливыми глазами взглянула в хрустальную гладь колодца. Странная ребяческая идея вдруг пришла в голову, и, пошарившись в карманах, Рокси извлекла ржавый рубль.

— Хочу быть свободной и счастливой. Легко отпускать тех, кому не нужна, и никогда не разочаровывать тех, кто полюбит. Любить самой — взаимно и искренне, не носить больше лживых масок и не пытаться стать тем, кем не хочу быть… — тихо, на грани слышимости прошептала она, подбросив монетку. Девушка совсем забыла про клочок бумаги в своей руке, и он полетел следом за рублем.

«Пофиг» — флегматично пожала плечами девушка, наклонившись, чтобы плеснуть воды в разгоряченное лицо.

Зажмурившись под холодными брызгами, она слегка вздрогнула — на секунду ей показалось, что совсем рядом, будто из глубины колодца раздался звонкий женский смех.

«Натанцевалась, блин» — фыркнула девушка, растирая остатки воды.

А потом ее кто-то вдруг тронул за плечо, заставив резко обернуться и широко распахнуть глаза.

Она была уверена на сто процентов, что на поляне больше никого нет, но… перед ней вот стоит какая-то очень странно одетая девушка в чепце. А вокруг… вокруг отнюдь не лес.

Комната?

* * *

— Вот, возьмите, госпожа. Что с вами? Вы вдруг так побледнели.

Машинально приняв протянутое ей полотенце, Рокси, не моргая, глупо уставилась на молоденькую девушку, лет на пять старше ее самой, с наигранно-обеспокоенным лицом.

«Что за черт?» — Нахмурилась, с ужасом разглядывая комнату.

Это, определенно, была спальня. Но она не походила ни на одну из тех, что когда-либо в своей жизни видела Рокси. Точнее, в реальности. Подобные частенько попадались на глаза при просмотре исторических фильмов. Каменные некрашеные стены, большие куски ткани на них с золотой вышивкой, похожей на герб, огромная кровать с балдахином и меховым одеялом, холодный мозаичный пол…

— Кхм, госпожа?.. — растерянно кашлянула девушка в чепце, напоминая о своем присутствии.

Вздрогнув, Рокси перевела на нее полуосмысленный безумный взгляд. Девушка как нельзя лучше вписывалась в «историческую» обстановку комнаты: в темно-коричневом платье в пол и с каким-никаким корсетом, в белом передничке и белом кружевном чепце с кружевом, она походила на служанку из какого-нибудь «средневекового» фэнтези.

«Я бы могла подумать, что это чей-то розыгрыш или я попала на ролевку. Но я только что стояла на поляне. В лесу. Одна. И все это… Что это, черт возьми?»

— Госпожа?.. Госпожа, вам плохо? — Теперь, кажется, девушка и впрямь разволновалась, и легонько встряхнула Рокси за плечи, — Позвать лекаря?

— Нет, я… со мной все хорошо. Все нормально. — Говорила так, будто пыталась убедить прежде всего саму себя. И явно не получалось.

Стряхнув с себя чужие руки, Рокси неловко повернулась, утирая мокрое лицо. На глаза попалась крошечная деревянная бадья для умывания. А оттуда на нее смотрело размытое, темное, но совершенно точно чужое отражение. Девушка лет шестнадцати, как и она сама, с волосами оттенка темного шоколада, овальным личиком, испуганными темно-синими глазами, прямым аккуратным носиком и красиво очерченными губами. Правильные черты лица, румянец… Встреть она такую на улице — непременно позавидовала бы, но сейчас стало до одури страшно.

Отшатнувшись, как от прокаженной, она случайно сбила бадью. Вода с плеском разлилась по полу, намочив подол длинного платья, в котором неожиданно для себя же оказалась Рокси, и мир поплыл перед глазами, будто обзор перекрыли мутным стеклом.

Последнее, что услышала, прежде чем отключиться — тихий вскрик той девушки, словно заглушенный ватой, гулкие удары сердца и собственный рваный вздох.

ГЛАВА 1

Нас губят наши же желанья

Я в новый мир, как в пропасть, без оглядки

Бросаюсь с головой, мне так легко…

И отдаюсь всецело, без остатка

Вере в то, что прошлое — ушло.

Забыть и отпустить — вот ключ к покою,

Но в жизни все так просто не бывает.

Тем более, что сердце ищет боя,

И чужд покой — оно его не знает…

Как Финист ясный сокол — сквозь ножи

Ведет оно, простых путей не видя…

То замирает сладко, то бежит,

С улыбкой плачет, любит, ненавидя…

Пусть будет сердце компасом в пути,

Какие бы на нем не ждали беды,

Сердце ищет только лишь любви,

Сердце нас ведет лишь только к свету…

Приходить в себя после обморока — то еще удовольствие, скажу я вам. Как вставать рано утром после грандиозного ночного загула. И в эти тяжелые для моей несчастной головушки мгновения я бы завидовала героиням романов, которые, едва очухавшись, бегут в бой с мечом наголо, если бы все чувства и связные мысли не ускользали от меня, как вода через решето. Тяжелые «свинцовые» веки с трудом приподнялись, оказывая стойкое сопротивление, а мир перед глазами крутил бешеные хороводы, кружился и опадал. Уши заполнил противный звон, вокруг плясали красные точки и все тело ощущалось каким-то нездорово вялым. Хотелось одного: ни на что не реагировать и спать до посинения, однако странное чувство не давало поддаться этому соблазну.

Инстинктивно проведя рукой по чему-то гладкому и весьма приятному на ощупь (похоже на шелк), я поняла, что лежу на чем-то очень мягком, скорее всего на кровати. Мне очень тепло, даже немного жарко: я по самое горло укутана в нереально крутое одеяло, похожее на обволакивающее тело облако (интересно, когда это мы успели таким обзавестись?), и в комнате, кажется, царит приятная полутьма вкупе с сонливой тишиной.

Немного расслабившись, я высвободила руку из горячего плена одеяла и кисть упала рядом с лицом, непроизвольно проведя при этом тыльной стороной ладони по поверхности.

Вышивка? Но на подушках в нашем доме никогда оной не было, а в районных больницах и подавно. Снова ощутив смутное беспокойство, я постепенно сбросила с себя липкие объятия сна и заставила себя открыть глаза.

Несмотря на вечернюю полутьму, захватившую комнату, нетрудно было понять, что я не у себя дома, более того, это место мне вообще не знакомо.

Мгновенно подскочив, как ошпаренная, я едва не свалилась обратно после первого же шага, ощутив приступ головокружения, но удержалась, вцепившись во что-то. Вздохнув и приняв-таки наконец более-менее устойчивое вертикальное положение, подслеповато щурясь со сна, я огляделась повнимательнее.

Комната выглядела как декорации для какого-нибудь исторического фильма: длинные изящные канделябры, толстые погашенные свечи, голые каменные стены, мозаичный холодный пол, камин, огромная кровать с балдахином, стол с чернильницей и перьями, тяжелые шторы, ширма.

С минуту я глупо хлопала ресницами, со страхом и недоумением разглядывая все это. Какой «гениальный» тролль притащил меня сюда? А главное, как и… зачем?

Воспоминания о произошедшем были той самой молнией средь ясного неба. И никаких цензурных слов, способных охарактеризовать мое состояние, просто не было, при всем желании оные отыскать.

Сначала мне вновь показалось, что все это бред. Ну не может такого быть, просто… невозможно. Тем более не со мной — девчонкой, чья жизнь в целом не блещет разнообразием событий. И лишь теперь я отметила, что кроме общей слабости во всем теле ощущается какой-то дискомфорт, словно с непривычки. Например, оттягивающие голову волосы.

Как я не заметила сразу длиннющую темную гриву, спускающуюся ниже копчика — тот еще вопрос, тем более учитывая то, что мои настоящие волосы куда светлее, легче и короче на дофига сантиметров. Грудь стала побольше (хоть и не намного), стопа значительно меньше, фигурка более изящная. Я сама излишне полной никогда не была, но телосложением крупная и фигура, честно говоря, не очень. Была… а тут…

Как я удержалась от того, чтобы заорать, когда окончательно осознала себя в чужом теле — загадка для меня самой. Магия, не иначе.

Уж не знаю, сколько времени я просидела на кровати, в прострации, тупо уставившись в никуда, но определенно не так мало, как показалось. Самое странное, я не ревела, не молилась, не звала на помощь — тупо сидела и ничего не делала, как растерянный воробушек, искупавшийся в луже. А в чувство меня привел комар, больно укусивший щеку.

Прибив нахальную заразу, я слегка не рассчитала силу, так что самой тоже досталось. Зато от приступа отупения не осталось и следа.

Тут вдруг скрипнула дверь, заставив настороженно сжаться. В комнату, неся с собой свет в буквальном смысле, то бишь свечи, вошла женщина. Точнее, девушка, и я ее, кажется, уже видела.

— Добрый вечер, госпожа. — Присела в книксене та самая девушка, которую я видела перед обмороком, — Я зашла вас проверить. Вам лучше?

В ее голосе слышалась усталость и наигранное беспокойство: не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы понять — я и мое самочувствие ей глубоко фиолетово.

— Все хорошо, эм…

— Джози, — подсказала девушка, — В замке столько слуг, вы, верно, не все имена помните. Понимаю, я при вас недавно…

В замке? Нифига себе, что, реально замок?.. Как в фильмах? А меня она назвала госпожой. Значит, я либо жена, либо дочь какого-то титулованного сноба. Скорее всего.

Видимо, мой мозг решил отложить истерику до лучших, более благоприятных для этого времен.

— Что со мной случилось? — Нахмурилась я, сделав глубокий вдох и отбросив лишние мысли подальше. Вроде помогло.

— Я сама не знаю, госпожа, — пожала плечами Джози, — Вы утром как обычно умывались, а потом вдруг страшно побледнели… Но лекарь обследовал вас и не обнаружил никаких заболеваний. Сказал, что вы переволновались или переутомились.

Да уж, поволновалась я будь здоров. И как бы, спрашивается, незаметно прощупать почву? Почему-то разыгрывать амнезию, как это делают все порядочные попаданки, казалось дохлым номером. Не вписывается в картину: молодая девица мало того, что ни с того ни с сего хлопнулась в обморок, так еще и не помнит о себе ничегошеньки. Вот так вдруг, на ровном месте. Подозрительно. Да и мало ли, как тут подобное воспримут… надо хотя бы попытаться сделать вид, что все нормально и попробовать вписаться. Для начала.

— А… родители? — Неуверенно ляпнула я, прикусив губу. Как бы не сказануть чего лишнего.

— Господин граф до сих пор в отъезде, госпожа графиня к вам не заглядывала, если вы об этом. Только приказала приглядывать за вами. А ваши братья и сестры, полагаю, даже не знают, что вы плохо себя чувствовали.

Хороша семейка, великая любовь. Но меня это волновало мало — не моя же родня. А вот девчонку, в теле которой я (уж надеюсь) временно паразитирую — жалко.

Титул вполне себе знакомый. Да и замок совсем как… я что, попала в прошлое? Не дай Бог, лучше уж какой-нибудь приятный фэнтези-мир… Впрочем, если мир приятный, то он сто процентов выдуманный, а этот до неприличия реален. Но даже если это сон или наркотический бред, начинается он не так уж плохо, многим попаданкам из любимых фэнтези на старте приходилось куда как хуже. Однако одно дело читать, и совсем другое — самой оказаться в столь незавидном положении. Впрочем, я всегда была мечтательницей, и, читая фэнтези, так хотела попасть в один из этих чудесных книжных миров… Может, поэтому воспринимаю происходящее без особых истерик?.. Даже потерю собственного тела. М-да.

Подумаю об этом завтра…

Но что, если меня все-таки крутануло назад в прошлое? И если это так, то почему я попала в какой-то явно европейского типа средневековый замок, а не в славянскую избушку или терем? Пришел ведь песец откуда не ждали. Видать, не нужно было дрыхнуть на уроках истории, чую, достанется мне тут еще за безалаберность…

— Не желаете ли чего-нибудь? — Прервала ход моих мыслей уставшая от неподвижности Джози.

— Да. Молоко с медом и зеркало. — Потерев виски, надломленно сообщила я.

«Госпожа». Хм, ну надо же… реально как в романах. Так, тпрр, Рокси, не зазнавайся. Из меня леди — чуть воспитаннее швабры. А жизнь-то чужая, между прочим.

За размышлениями о том, куда же делась прежняя хозяйка этого тела, проявит ли она себя еще и как мне снова стать собой, я и не заметила, как вернулась Джози, неся требуемое.

— Спасибо. — Улыбнулась я. — Можешь идти. Только зажги здесь свечи, пожалуйста.

Кивнув, Джози зажгла в комнате свет с помощью принесенной с собой свечи и тихо удалилась, пожелав спокойной ночи.

Едва за ней закрылась дверь, я схватилась за деревянную ручку среднего зеркальца, жадно разглядывая совершенно чужое лицо и тело, насколько это было возможно.

Волосы — длиной чуть ли не до пояса, темно-шоколадная патока, слегка вьются на концах, но не секутся. По детски пухлые щеки и словно капризно надутые губки Малвины, алые, как кровь (даже не думала, что такой оттенок может быть естественным). Неухоженные, но красивой формы брови, высокий лоб, прямой маленький носик, большие синие, как море, глаза, обрамленные веером темных, загнутых к верху ресниц. Тонкая талия, хрупкое телосложение, неплохая фигурка, бледная чистая кожа. На мне красовалась тонкая, очень приятная к телу и не стесняющая движений красивая белая сорочка в пол. Девушка, примерно моя ровесница, бесспорно красавица от природы — такое не сотворит пластика или макияж. А я разглядывала все это, и не знала, смеяться мне или плакать. Все-таки к своей (пусть и не такой красивой, но своей) внешности я привыкла, да и жить чьей-то жизнью… Это, как минимум, страшно. И меня прямо-таки одолевал не до конца понятный даже мне самой стыд, будто я что-то у кого-то украла. И как бы не пыталась убедить себя в том, что моей вины в случившемся нет и сделаю все возможное, чтобы снова обрести свое собственное тело, помогало не очень. Впрочем, мнения моего никто не спрашивает.

Что меня смутило, так это количество плюшек за раз. И титул на тебе, и красоту. С чего бы? Почему я? Есть ли какая-то взаимосвязь с тем пожеланием у колодца? Слишком большое совпадение, не верю в такие. Но если я и желала чего-то, так это явно не отнимать и присваивать чью-то жизнь, будь она хоть в сотни раз лучше моей.

Тут сто процентов есть какой-то подвох. Вряд ли меня сюда закинули только за тем, чтобы искупать в богатстве и внимании. Хотя за сегодня я все равно, наверное, больше ничего не узнаю, так что неплохо бы лечь спать и набраться бодрости (и хитрожопости бы неплохо).

Придя к такому выводу, я быстро выпила молоко с медом (раньше это действовало убойно усыпляюще, а теперь фиг знает) и задула свечи, вновь окуная комнату во мрак.

ГЛАВА 2

Не дав ни слова в оправдание

На следующий день я проснулась не от назойливого будильника, как обычно, и даже не сама, а была разбужена Джози, принесшей мне завтрак. Хороший такой: салат с мясом, сок и тарелочку печенек. И все это красиво сервировано на красивом подносе.

Я в шоке, со сна едва понимая, что тут творится, смотрела на сие великолепие и никак не могла прийти к выводу: то ли рай на земле наступил, то ли фигня какая-то происходит. К окончательному выводу так и не пришла и плюнула на это гиблое дело — война войной, а обед по расписанию, так что завтрак сожрала быстро. Искупалась в пахнущей травами теплой ванне: волосы мне мыла Джози, но в остальном я уперлась, как баран, чему она немало удивилась, но уступила. Что поделаешь, не привыкла я к тому, чтобы меня мыл кто-то другой, чай, не маленькая.

На вопрос «Какое платье сегодня одеть желаете?» предоставила Джози свободу выбора и тщетно пыталась сопротивляться, когда легкое кремовое платье на меня натягивала служанка. Впрочем, самостоятельно я с корсетом, кружевами и всеми этими закорючками сто процентов не разобралась бы. Да и ради того, чтобы не выдавать себя, уж подобное-то потерплю.

Замок оказался большим. Нет, не так — огромным. Например, мне не хватило часа, чтобы осмотреть его полностью. Причем я еще и заблудилась, а дорогу до своих же покоев не спросишь — не поймут. Кое-как сама разобралась. Но величина здания не спасала его от унылости. Сплошь серый камень, колонны, деревянные двери и арки, минимальное количество украшений для интерьера и уюта. И холодно, словно в этих извилистых коридорах навеки поселился пронизывающий ветер. Здесь тоскливо, как в склепе. Зато сад порадовал: прекрасный, пышный, необыкновенный, он тянул меня к себе, как магнит, и я могла застрять там надолго, особенно будучи с книгой в руках. Дорожка вымощена камнем, клумбы полны удивительно красивых цветов, как знакомых мне, вроде роз, тюльпанов и порадовавших глаз больших ромашек, так и неизвестных. Исполинские деревья шумели разноцветной яркой листвой, на них росли различные плоды — крупные румяные яблоки, сочные персики, абрикосы и какие-то странные фрукты, похожие на манго. Здесь летают большие бабочки, все проникнуто солнцем, яркостью, жизнью. Здесь хочется улыбаться без причины, просто так. А с большого холма, на котором находится замок и сад, открывается вид на село и озеро — такой, что можно вечно смотреть, хоть я и не художник какой-нибудь. Красота — она создана восхищать, даже если созерцатель при этом в ней ничего не смыслит.

За три дня пребывания в этом замке я увидела множество слуг — молчаливых, суетливых, и ни разу — хозяев. Если они вообще находились где-то здесь, в чем я сомневаюсь, ибо мы завтракали, обедали и ужинали отдельно, да и вообще не пересекались. Странно это.

Что важно, из болтовни Джози я подчерпнула столь необходимые сведения: мир, в который я попала, называется Арант, страна — Эардан, а городок — Арелия, неподалеку от столицы, Тарисхона. Этот городок — владения «моего» отца. М-да. Еще бы все эти названия говорили мне о чем-то, но да ладно, разберемся.

Что меня же саму удивляло — я практически не истерила. Относительно спокойно приняла тот факт, что меня занесло черт знает куда, в чужое тело, в чужой мир. Наверное потому, что он так похож на мой родной: никакой магии и фэнтези рас, по крайней мере, я с подобным здесь не сталкивалась. Посему остается надежда, что изначально этот мир идентичен Земле — так определенно будет проще освоиться. Я, конечно, люблю фэнтези, но даже реальность такого явления, как попаданство, шокирует меня, что уж говорить по поводу моей реакции на магию, если бы она здесь существовала. Хочу ли обратно? По правде говоря, сложный вопрос. Там, дома, у меня только родители, они любят меня, но… скажем так, со своей колокольни. Для того, чтобы ответить на этот вопрос, мне необходимо пожить здесь, разобраться… да и есть ли у меня выбор? Нет, моего мнения никто не спрашивал. Примем это за свершившийся факт.

Однако в этом проклятом замке было так скучно, что хоть на стенку лезь. Я понимала, что с моей стороны крайне эгоистично жаловаться на это, учитывая то, сколько плюшек на меня сразу свалилось. А ведь могло бы занести в какую-нибудь одинокую старую служанку, и вылизывала бы я сейчас полы, не находя никакого смысла в жизни, всецело принадлежащей другим людям.

Эта мысль меня быстро отрезвила и, выпав из затяжного меланхоличного ступора, я начала браться за все, что только попадалось под руку и могло принести хоть какую-то пользу: училась обращаться с лошадьми и ездить на них (это тело помнило кое-какие навыки, но слава Богу, что никто, кроме удивленного моими неудачами конюха, это не видел), играть на музыкальных инструментах (ко мне тут приставили учителей, но проблема в том, что в их понимании я уже немало умела в этой области (спасибо пяти годам музыкалки, я не прокололась, хотя часто была на грани этого — музыкальные инструменты здесь немного другие), а еще шить и вышивать. Ходила в лес (вместе с Джози), читала местные книги (очень интересные, кстати), бродила по крошечному, но ухоженному и довольно богатому городку. Он словно был воплощением моих представлений о средневековом городе, только, разве что, помои на улицу и на голову не выливали. И на том спасибо.

Новоприобретенных родственничков я все-таки повстречала. Граф и графиня словно созданы друг для друга: оба тонкие, высокие, жилистые, прямые, как палки, какие-то безликие и с равнодушной сталью в глазах. Три «брата» — Полненький прилизанный брюнет с глазами прирожденного торгаша, вихрастый темно-русый с фигурой и статью война и младший — хлипкий, белокурый, кудрявый, с мечтательной улыбкой. А так же «сестра» — красивая, горделивая, изящная зеленоглазая брюнетка с женственной фигурой и удивительно матовой чистой кожей. Все красиво и богато одеты, и всем — это видно любому, кто на них взглянет — друг на друга плевать. Неужто Вивиан (так, если не ошибаюсь, зовут девушку, чье место я узурпировала) росла в таких условиях? М-да. Меня так бесили бесконечные, подчас глупые придирки родителей, но есть ли что-то хуже, чем равнодушие?..

— Думаете о бале? — Хитро улыбнулась Джози, протирающая рядом пыль.

Не в меру злобно покосившись на нее, я заставила себя кивнуть.

С этим балом — балом дебютанток — отдельная история. По сути своей это обязательная ярмарка невест, куда должна явиться каждая совершеннолетняя девушка, и если она уехала домой, не получив в последствии ни одного предложения руки и сердца — это позор на всю семью. А мои «родственнички» в одном-единственном состоявшемся между нами разговоре даже не пытались скрыть, что хотят продать меня там, и подороже. В этом, видите ли, весь смысл самого моего появления на свет и существования. Но я не Вивиан, так что фиг вам, товарищи, а не смирение. В конце концов, до этого бала еще год, и за это время может многое произойти.

Сама цель обрести самостоятельность предельно ясна, а вот пути ее достижения… что ж, поживем — увидим. Метод научного тыка и веру в светлое будущее еще никто не отменял.

* * *

В маленькой комнате, которую владелец самой дорогой таверны в Арелии назвал своим кабинетом, было жарко натоплено и душно. Пот с меня лился в три ручья, впрочем, это явно не из-за жары.

Не верю. Стою тут себе такая красивая и упрямая и не верю. В то, что делаю это. Самой себе.

Матиас, приземистый худой мужчина средних лет, задумчиво постукивая пальцами по столешнице, выразительно оглядывал меня с ног до головы, будто оценивая корову на базаре. Впрочем, именно товаром я сейчас и была.

— Как я уже говорил, вы очень красивы. Если бы вы предлагали нашим постояльцам услуги несколько иного рода, я бы не задумываясь принял вас на работу, но ведь вы хотите быть только танцовщицей. И при этом отказываетесь продемонстрировать свои умения. Как в таком случае предлагаете мне оценить вас? Тем более, что я даже имени вашего не знаю.

Поморщившись от резанувшего слух слова «оценить», я вложила во взгляд максимум непрошибаемой уверенности.

— Я не говорила, что отказываюсь от демонстрации, только упомянула, что мне не хотелось бы танцевать прямо здесь и сейчас. Неловко как-то. Хотела попросить вас, чтобы вы мне дали сегодня выступить.

— И потерять репутацию заведения? — Выгнул бровь тот.

— Даже если бы я танцевала отвратительно, многое вы все равно не потеряли бы. — Натянуто улыбнулась я.

На его выразительном лице отразились сомнения, но спустя миг он сухо кивнул.

Улыбка стала шире и искреннее, озорными огоньками вспыхнув в глазах. Все получится. Должно получиться.

* * *

Прохладная летняя ночь одеялом окутала город, потонувший во мраке. Лишь загадочно мерцающие звезды, походящие на искристую золотую пыль, небрежно рассыпанную по черному небосводу, да грустная серебряная луна нарушала тьму. Все вокруг будто застыло в ожидании, в предвкушении чего-то, в сладкой сонливой неге и будоражащей неизвестности, поджидающей за каждым углом. Тут и там вспыхивали какие-то огоньки, слышался шум разговоров и смех, проезжали телеги и кареты, запряженные великолепными скакунами. Казалось, город только оживает, хотя уже было за полночь.

Хрупкая фигура девушки, завернутая в бархатный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, не слишком выделялась из толпы: большинство людей так же не хотели «светиться» возле всяких злачных заведений, коими пестрела эта улица. Да и ветер дул холодный, пронизывающий.

Девушка то и дело оборачивалась, оглядывалась, словно что-то искала в стайке редких прохожих, и в движениях ее чувствовалась некоторая нервозность.

По спине то и дело пробегали мурашки, явно не от холода, и мелко тряслись руки, сжимающие ткань непомерно длинных рукавов, а интуиция буквально вопила: «Беги. Беги».

Ей казалось, будто за ней всюду кто-то следует, пронзая ледяным взглядом, который она чувствовала кожей. Но все проходили мимо, не обращая на нее абсолютно никакого внимания.

«Бред, — судорожно смахнув слезы, подумала она, — Паранойя — она такая: и на пустом месте всякое привидится».

Тем не менее девушка то и дело ускорялась, ругая себя за непонятные беспочвенные страхи. Каблуки звонко цокали по плитам или гладким камням, коими была вымощена улица.

Девушка остановилась у дверей, на которых красовалась особенно яркая и заманчивая магическая вывеска, и уверенно вошла, словно не раз тут бывала. Впрочем, так оно и было.

Запах табачного дыма и алкоголя неприятно ударил в нос, заставив поморщиться. Полутемное помещение освещалось лишь парой-тройкой ароматизированных свечей, запах коих тонул в смешении многих других. Да, не каждый может позволить себе масляные лампы — дороговатое удовольствие. Зато тепло, комфортно и есть на что посмотреть. Какая-то особая атмосфера… Здесь томная ночь пронзала стекла окон, смешивалась с ароматным дымом кальяна и запахами яств, кружила голову, отражалась в глазах людей едва заметным блеском пьянящего безрассудства, проникала в кровь, как яд, замирала с дыханием на губах в этом царстве веселья и вседозволенности.

Девушка, не замечая ничего вокруг и не замеченная другими быстро шмыгнула к лестнице, и, найдя нужную дверь, скрылась в комнате.

Плащ легко соскользнул с точеных девичьих плеч, бесформенной кучей упав на пол «гриммерки». Вздохнув и перебросив распущенные волосы на спину, девушка принялась стягивать скромное, но явно недешевое серое платье, плотно облегающее стан…

Тем временем внизу бурлила шумная пирушка. Стучали кружки и бокалы, лились напитки, раздавался громоподобный смех. Все смешивалось в причудах пьяного угара, а потом вдруг наступила несвойственная этому месту тишина.

Взгляды, скользя по непримечательным затертым столикам, так или иначе останавливались на фигуре хрупкой девушки, вышедшей в центр, в экзотическом танцевальном наряде. Приятного золотистого цвета, украшенный множеством мелких бриллиантов, будто россыпью звезд, нескромный топ одалиски казался сделанным из золота, подчеркивал тонкую талию девушки, визуально увеличивал грудь и хорошо сочетался с ее чистой, мерцающей от множества масел и притираний кожей. Шелковая юбка в тон топу струилась множествами затейливых складок, переливалась, хотя и не была украшена мелкими бриллиантами, они казались лишними. Танцовщица красиво взмахивала ею на поворотах, и свободная юбка длиною в пол казалась золотыми крыльями. Запястья девушки украшали множества золотых тонких и широких браслетов, на лбу красовался кулон в виде капельки, черные вьющиеся волосы распущенны, что недопустимо в приличном обществе.

Откуда-то, постепенно набирая обороты, полилась сладкозвучная музыка, незнакомый приятный мотив завораживал и заставлял прислушиваться, а озорные огоньки и поднятые изящным движением, похожим на взмах крыльев, ухоженные руки обольстительницы, будто пришедшей из гарема султана — замереть. Движения бедер, живота, мягко змеящихся рук, всего ее манящего тела походили на рисунок, старательно выводимый талантливым живописцем. Музыка, повороты, словно пена морская обвивающая ноги юбка, вихрь темных волос, трепетание угольно-черных бабочек-ресниц — все в ней, в этом танце, смеялось и притягивало, будоражило. Многим из собравшихся было чуждо эстетическое любование, но и они смотрели на происходящее, как на некое таинство…

Девушка танцевала свои любимые танцы пустынь. Хоть ее лицо и скрывала паранджа, глаза улыбались. Зрители до конца не могли оторвать взгляд, завороженно следя за танцем, где плавные движения тела писали целую жизнь, прерванную последним аккордом, повисшим в густой и тягучей, как деготь, тишине.

Танцовщица грациозно поклонилась публике, и та отмерла, разразившись одобрительными возгласами. Чувствуя липкие, жадные взгляды, она шла, расправив плечи, ощущая необычайную легкость на душе, словно с нее спали какие-то тяжелые невидимые оковы, когда за спиной закрылась дверь.

* * *

Глубоко вдохнув холодный свежий воздух, я из-под глубокого капюшона плаща бросила рассеянный равнодушный взгляд на самое дорогое заведение в Арелии, где работала уже почти год, и спешно направилась обратно к замку, как всегда чувствуя некоторую нервозность.

На улице была уже глубокая ночь и такая темень, что черт ногу сломит. Благо, маршрут свой я давно выучила и двигалась интуитивно, но безошибочно. Порывистый ветер заставил поплотнее запахнуть плащ, а сумбурные мысли намешали кашу в голове. В душе же царила прямо таки пугающая равнодушная пустота.

Когда я думала о путях достижения хотя бы некоторой самостоятельности, пришла к очевидному выводу: деньги. Самой Вивиан, то бишь мне, не давалось и медяка на руки — всю одежду и прочее покупали вообще без моего участия, попросту не подпускали, словно в этом было что-то опасное или неприличное. Была мысль по-тихому сбыть кое-что, как бы аморально оно не было, но тут же была откинута: за моей одеждой и драгоценностями следили куда тщательнее, чем за мной самой, так что пропажу наверняка бы заметили. Более того, в самом городе женских профессий мало: швеи, кухарки, подавальщицы и посудомойки, личные служанки, певички да танцовщицы. Причем последние встречались редко, ибо заниматься подобным считается тут неприличным. Лекаршей-женщин и того меньше. Вот такой веселенький расклад, и это при том, что любая из представительниц вышеупомянутых профессий получала гроши, за редким исключением. И я надеялась таким исключением стать.

Оббегать весь город большого труда не составило, ибо он не шел ни в какое сравнение с современными мегаполисами по размеру, да и энтузиазм меня подгонял знатно. В ценах я уже немного разобралась, да и график приходится учитывать: граф и графиня может и не следят за мною каждую секунду, но днем-то подловить могут, а это ой как нежелательно. Остается вечер и ночь.

Это время подходило только для некоторых кабаков и таверн, самая дорогая и популярная из которых — та, в которой я работаю, «Южная звезда».

Поначалу я хотела устроиться там служанкой — мыть посуду, пол, столы и прочее, но потом… да к черту все, почему бы нет? Я училась танцевать с детства, я это люблю и умею. Плевать на всех, кто тут считает это аморальным, между пошлостью и искусством пропасть. К тому же (да простят мне высшие силы мою меркантильность), танцовщицам и певичкам здесь платят куда как больше, чем остальным работникам.

С грехом пополам я почти убедила саму себя, что ничего «такого» не делаю и решила взяться и за эту роль, только с двумя оговорками: танцую я всегда с закрытым лицом и меня ограждают от посягательств. Договоренность не пока нарушали: я выкладывалась по полной, меня защищали от излишне активных посетителей.

С тех пор мой день проходит как-то так: утром завтрак, разминка, катание на лошадях, потом занятия почти до вечера, ужин и якобы отбой, а после я тихонько перелезаю через забор в саду и топаю в «Южную звезду». Там я сначала готовлюсь, исполняю один-два номера, а после переодеваюсь в что-нибудь наиболее неприметное и принимаюсь за мытье посуды и уборку зала, мышкой скользя по помещению. В замок возвращаюсь поздно, все тем же проверенным путем, и пока еще ни разу не поймали. А все заработанные деньги прячу, не истратив пока не медяка. Учитывая то, что я прибавила таверне популярности, зарплата моя тоже прибавлялась, теперь уже накопилась довольно большая сумма, на которую я могла бы самостоятельно прожить долгое время.

Из этих сумбурных воспоминаний я вынырнула, когда уже подходила к замку, и два не натолкнулась на патрулирующую охрану, в последнюю секунду спрятавшись за деревом.

Размяв уставшие кисти рук (уже не такие беленькие и нежные, как раньше), привычными движениями вскарабкалась на высокий массивный забор, ненамного отличающийся от стены толщиной, и оказалась на той стороне. Фух, пронесло…

— И что это вы так поздно, госпожа?

Вздрогнув, будто током пробило, я резко обернулась на знакомый голос. Передо мной, то ли строго, то ли обиженно сложив руки на груди, стояла усталая и немного растрепанная Джози, буравя блестящими в темноте глазами.

— Можете не отвечать, и так все понятно — на свидание бегали. И не стыдно? Вы девушка из знатного древнего рода, почти невеста, а ведете себя, как портовая девка. Что будет с вашими родителями, когда они узнают о вашем бесстыдстве? Вы позорите свой род.

— Чем? Прогулками? — Как можно непринужденнее усмехнулась я, а сама чуть ли инфаркт стоя не пережила.

— Да, если учесть, сколько времени, — строго, как старая учительница ответила она, — К тому же, наверняка это не просто прогулки, вы встречались с каким-нибудь мужчиной…

— Вздор, Джози. — Нахмурилась я, всем своим видом демонстрируя оскорбленную невинность, — Я никогда бы не посмела так опозорить свою семью.

— Раньше я была в этом уверена, но вы изменились, — покачала головой она, — Словно другим человеком стали — дерзите, вот, например, сейчас, гуляете по ночам, вечно бегаете, как простушка, с конюхами на равных общаетесь, покорности во взгляде нету… словно подменили.

Я снова почувствовала этот стыд, как будто сама виновата в том, что заняла чужое место. И страх. В здешних верованиях тоже существовало понятие, вроде «бес вселился», а если учесть, насколько тут все суеверны…

Сглотнув и облизав вмиг пересохшие губы, я вложила в слова всю уверенность, на которую была способна:

— Ничего предосудительного я не совершала. В доме было душно, и я решила погулять по окрестностям.

— Даже если так, вы сумасшедшая. А если вблизи разбойники, воры, насильники?.. У нас, конечно, мирно, но все-таки, — теперь она как будто беспокоилась.

— Один раз в жизни могу себе позволить. — В словах проскользнули жалобные усталые нотки, и Джози, кажется, получала какое-то удовольствие от этой призрачной власти надо мной.

— Хорошо, госпожа, я вам верю. Но надеюсь, что такое больше не повторится, иначе мне придется сообщить графине.

Что-то такое злое вскипело в душе. Хмыкнув, я презрительно прищурилась. Губы растянулись в мерзком подобии улыбки.

— Вперед. Но тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы в этом замке ты не осталась. Подумай, надо оно тебе, или нет.

Сказав это, я прошла мимо офигевшей служанки, сама не до конца веря в реальность своих угроз, и удивляясь себе же. Конфликтной и мстительной я никогда не была, скорее наоборот, а тут… Ой, да ну ее, того и гляди на полу усну, если до спальни не добегу…

ГЛАВА 3

Все то, что строило упорство

В глухих коридорах и в залах пустынных

Сегодня собрались веселые маски,

Сегодня в увитых цветами гостиных

Прошли ураганом безумные пляски.

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними,

Был факел горящий и лютня, где струны

Твердили одно непонятное имя

Молил я подругу: «Сними эту маску,

Ужели во мне не узнала ты брата?

Ты так мне напомнила древнюю сказку,

Которую раз я услышал когда-то.

Для всех ты останешься вечно-чужою

И лишь для меня бесконечно-знакома,

И верь, от людей и от масок я скрою,

Что знаю тебя я, царица Содома».

Под маской мне слышался смех ее юный,

Но взоры ее не встречались с моими,

Бродили с драконами под руку луны,

Китайские вазы метались меж ними.

Я многое понял в тот миг сокровенный,

Но страшную клятву мою не нарушу.

Царица, царица, ты видишь, я пленный,

Возьми мое тело, возьми мою душу.

Вообще этот день начинался хорошо. Так сказать, ничто не предвещало беды. Как обычно я, встав вместе со слугами, то есть ни свет ни заря, позавтракала в гордом и ничуть не удручающем одиночестве, а после отправилась на прогулку верхом (залезала в седло я все еще неуклюже, пятая точка после таких приключений все еще побаливала, но, в общем и целом, какие-то успехи наблюдались. Наверно…). Свою гнедую смирную лошадь, Бурю, я успела по-своему полюбить и проводила с ней достаточно много времени — ездила, расчесывала гриву, мыла (не без помощи конюха, правда). По правде говоря, находясь в этом замке я все чаще приходила к выводу, что с животными порой интереснее, чем с людьми. Вот, Буря — игривая, ласковая, а как посмотрит умными глазами… В то время как челядь тут строгая, вымуштрованная, не терпящая лишних слов и каких-либо эмоций. Ну а хозяева — снобы, каких поискать, да и мое общество им нафиг не сдалось. Короче говоря, при таком выборе Буря — лучшая собеседница.

Потом, вернув лошадь в стойло, прихватила «взятку» для охраны в виде нескольких бутербродов и пошла бродить по городу. Мне нравилось исследовать его, каждый его закоулок, словно молекулу под микроскопом, и мне нравился этот веселый настрой, азарт во время таких прогулок. За все то время, что я провела в этом мире (уже сбилась со счета дней) успела немного привыкнуть к здешним нравам и пейзажам. Меня это даже начало немного забавлять. Да и, собственно, чем еще заняться, когда нет ни интернета, ни телевизора?

Вернулась я к обеду. Переоделась, умылась, хотела было попросить еду, но тут меня ждал сюрприз: родственнички вдруг возжелали узреть сиятельную меня за семейным столом.

Смея лишь догадываться, зачем это вдруг я им понадобилась, без лишних колебаний хотя бы из любопытства спустилась в просторную столовую, по размерам подходящую и для бального зала. «Родня» с графом во главе стала выглядела как обычно и преспокойно обедала в тишине, сделав вид, что не заметили моего появления и вопросительного взгляда. И я не выдержала первая.

— Что-то случилось?

Вопрос прозвучал как-то глуповато и неуместно, но на меня, наконец-то, обратили внимание.

— Как ты знаешь, дочь моя, вскоре состоится бал дебютанток в королевском дворце, и, раз уж ты в этом году становишься совершеннолетней девушкой из дворянского рода, то обязана та быть, — обманчиво-мягким тоном ответила графиня, — Поэтому мы должны начинать сборы. Однако в этом году его величество зачем-то хочет совместить традиционный бал дебютанток с балом в честь заключения мира с ранхардцами, — «наверняка хочет сэкономить на расходах» — подметила я, — Безусловно, самое главное чтобы ты приглянулась кому-нибудь из состоятельных женихов, но если это будет сам султан…

Не сдержавшись, я неприлично вытаращилась на… ну очень любящую семейку.

— Этот султан женат на двух принцессах и у него огромный гарем, — Поделилась я знаниями, полученными из газет, и скромно поинтересовалась: — Вы серьезно?

Сестрица не аристократично хрюкнула, братцы с преувеличенным интересом уставились в тарелку, а граф прямо-таки ожег меня холодным взглядом.

— Похоже, что мы шутим? — В его голосе хрустели льдинки, — Султаны, конечно, редко берут в жены девушек не королевского рода, но ты… — оценивающий взгляд торгаша, — …достаточно хороша, чтобы надеяться на такую возможность.

— И поэтому мы приложим максимум усилий. — Добавила «маман», строго поджав губы, словно предупреждая: «попробуй только не оправдать ожидания».

Не то чтобы я сильно напугалась, сыграть послушную дурочку не проблема, но общий напряг подействовал на меня подавляюще. Мысли и чувства заметались в неприятном смятений, будто пытаясь предсказать что-то нехорошее.

Запершись у себя в покоях и выпив теплый успокаивающий чай с медом, я решила, что пора подготовить пути отступления, то есть побег. Передумать-то я всегда успею, а вот подготовить все — не так-то просто и отнюдь не быстро, если подойти к делу со всей тщательностью. Ну а там уже по обстоятельствам…

Насколько мне известно, по традиции мужчина, которому приглянулась девушка на этом балу, делает ей предложение прямо там, перед всем высшим обществом. Для того, чтобы помолвка считалась состоявшейся, ему нужно, во-первых, согласие монарха, во-вторых согласие родителей, ну и в третьих согласие девушки тоже неплохо бы получить, но это второстепенно. Однако от помолвки до свадьбы есть время, и я наверняка вернусь сюда (сбор пожитков, приданого, подготовка к празднеству, организационные моменты и т. д. и т. п.). А тут уж под шумок можно и смотаться…

Убедив себя в безукоризненности этого плана, я тут же успокоилась окончательно. А зря. Зря хотя бы потому, что сюрпризы на сегодня еще не закончились.

Джози отстала и больше за мной не следила, так что ночью я преспокойненько выбралась из замка все теми же путями и направилась по привычному маршруту в «Южную звезду». И снова эта ни с чем не сравнимая легкость, пьянящее головокружение, огонь по венам… танец.

Каждый номер был для меня особенным, неповторимым и прочно откладывался в памяти. Сегодня их было целых два: один пылкий, очень напоминающий цыганочку (в маске) и сладострастный восточный. Дыхание все учащалось от быстроты движений и переходов, а потом замирало от всплеска знакомых, таких ярких, не поддающихся никакому описанию чувств…

Когда я, уже одевшись в обычное платье и накинув плащ с глубоким капюшоном, хотела уже уйти, одна из других здешних танцовщиц передала мне, что Матиас позвал меня к себе в «кабинет».

— Я хотел бы начать издалека, но заковыристые фразы не по мне, — произнес он, задумчиво меня разглядывая, — Если кратко, в королевском дворце скоро бал дебютанток и одновременно бал в честь заключения мира с Ранхардской империей. Там будет сам султан, так что наш дражайший монарх не поскупится на зрелищность. Объявлено, что лучшим музыкантам, актерам, певцам и танцорам будет выдано весьма солидное вознаграждение. И так как у меня есть связи в столице…

— Ты хочешь, чтобы я там танцевала, — со вздохом закончила я, и, с секунду помявшись, неуверенно добавила: — что, если я откажусь?

И тут он назвал такую сумму, что у меня глаза на лоб полезли.

— Как ты понимаешь, при таком раскладе отказываться нежелательно. Да и тебе самой, кажется, резко расхотелось, — криво ухмыльнулся он, — Выступишь так, чтобы у всех присутствующих пропал дар речи — получишь половину. Откажешься — лишишься работы.

Сурово, но действенно. Я чуть себе язык не откусила, удерживая рвущиеся наружу многоэтажные нецензурные словесные конструкции.

Мысли бегали туда-сюда со скоростью света.

— Хорошо. — Еще не до конца уверенная в правильности своего решения, быстро, пока не передумала, выпалила я.

Начальник ожидаемо улыбнулся сытой улыбкой, как обожравшийся сметаны кот.

Немного отойдя от неожиданности, я призналась самой себе, что вряд ли смогла бы отказаться от такой суммы и авантюры, даже если бы была возможность подумать. Понятия не имею, как буду все это совмещать и проворачивать, но… а вдруг получится? Чем черт не шутит…

* * *

Если в двух словах, дальше меня ожидал форменный ад.

Как оказалось, под словами «мы приложим все усилия», графиня подразумевала именно ВСЕ, и никак иначе. Меня терроризировали самыми разными банными процедурами каждый чертов час, и в итоге я аж сверкала, как новенькая монетка. На всякие там масла, благовония, притирания, драгоценности и платья на бал была потрачена половина семейного бюджета, что для моих весьма придирчивых и зажимистых «родителей» настоящий подвиг.

Я отнеслась ко всей этой кутерьме философски. Ну хотят они сделать из меня куклу — пусть делают. Там таких будут десятки или даже сотни, так что как раз в таком виде мне затеряться легче всего. Что же до султана, у него таких красавиц вагон и… да нет, не тележка — как минимум целый поезд. Если зажаться в уголке и не высовываться, небось, все потенциальные женишки пробегут мимо в чужие ласковые загребущие ручки. Правда, с внешностью Вивиан на это мало надежды, но все же. Надежда, как говорится, умирает последней.

Сборы были шумными, слуги мельтешили туда-сюда, как мухи, но долго это не продлилось. Мы уехали буквально через день после того разговора, ибо граф решил не медлить. К этому времени я успела все подготовить к побегу: собрала и надежно спрятала деньги, договорилась с обозом, направляющимся в Вейлахскую империю, и теперь была более-менее спокойна: даже если кто-то позарится на мою верхнюю конечность и сердечную мышцу, получат разве что шиш с маслом, и то если «родственники» не поскупятся. Волновало другое: как бы мне так незаметно ускользнуть на балу, чтобы переодеться, и как станцевать так, чтобы заткнуть за пояс лучших танцоров страны? В общем, мандраж таки был, и не слабый, однако без синдрома Золушки: от принцев, королей и прочих влиятельных личностей я разумно предпочитаю держаться подальше. Не то, чтобы я считала невозможным привлечь кого-то из них, но нервотрепка ради повышения и без того не слишком скромной самооценки мне не нужна ничуть.

В столицу, Тарисхон, мы прибыли уже утром. Красивый город, как для «средневекового», но та же Арелия ему ничем не уступает, кроме, разве что масштабов. Эардан в принципе довольно богатое королевство, хотя до того же Ранхарда или тем более Вейлахса ему еще далеко. По крайней мере, так говорят книги и горожане, я-то сама до сих пор не так чтобы профи во всем этом…

Разместились мы с «родителями» на одном довольно неприметном, но вполне приличном постоялом дворе, каждый по-своему ожидая дня икс. Ожидание продлилось вроде бы как недолго, но для меня этот день длился вечность: снова мыли натирали до блеска, проделывали какие-то хитрые приятные манипуляции, и так несколько часов, а после — прическа, легкий макияж, одевание, на что было потрачено еще больше времени. Весь этот приятный для всех женщин процесс они умудрились превратить в настоящую пытку — наверняка у меня после такого «забега» по возвращению в свой мир разовьется фобия на всякие спа-салоны. Если, конечно, я когда-нибудь вернусь…

Задумчиво разглядывая чужое отражение в зеркале, я любовалась новой внешность как произведением искусства. Вивиан (я по прежнему не до вполне ассоциировала это тело и этот облик с собой) теперь была прекрасна, как греческая богиня: лицо, умело «разрисованное» легким естественным макияжем, стало еще выразительнее, сапфировые глаза — ярче, а алое платье с закрытыми плечами и рукавами, но с соблазнительным, хоть и не слишком низким, вырезом и золотой вышивкой. Высокая прическа являла собой мини дворец, но вся эта мечта парикмахера все-таки была красива и делала меня похожей на принцессу в замысловатой диадеме.

Не поддающееся контролю волнение покалывало на кончиках пальцев, когда меня ощутимо потряхивало в шикарной, почти королевского вида карете (граф не пожалел последних сбережений на внешний лоск и пафос). Сидеть в этом красивом бальном платье оказалось на редкость неудобно из-за слишком туго затянутого корсета, делающего талию неестественно тонкой и садистски впивающегося в ребра, и ткани, противно прилипающей к вспотевшей спине. Все это усугублялось тем, что граф и графиня то и дело холодно посматривали на меня — под такими взглядами не откинешься вальяжно на спинку сиденья. Но едва я решилась наплевать на все и расслабиться, карета вдруг замедлилась и остановилась.

Замок, надо сказать, впечатлил. Едва выйдя из кареты, я так и застыла, разглядывая эту запредельную каменную громаду. Он был в три раза больше всех виденных мною замков и являл собой нечто среднее между средневековой военной крепостью и парадным правительственным зданием. Крепкий, старый, обнесенный невероятно толстой непрошибаемой стеной и длинным извилистым рвом, через который перекинули широкий деревянный мост, он, тем не менее, был красив и украшен — важность, помпезность и значимость этого сооружения виднелась еще издали.

Не успела я опомниться, как зазевавшуюся меня «родители» довольно бесцеремонно потащили дальше с вежливыми улыбками на губах, быстро и отточено (годы тренировок) кивая каким-то знакомым. У самых парадных ворот, украшенных блестящим на солнце золотом, граф отдал одному из несущих караул стражников, с ног до головы закованных в латы, какой-то свернутый пергамент, и, дождавшись кивка, заполучил его обратно, а после чинно проследовал дальше, под руку с женой. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ними.

Бальный зал слепил глаза — до того был пестр. Стены украшены необыкновенными фресками из сюжетов местной мифологии, мозаичный пол, канделябры, сотни свечей, огромный пиршественный стол, сервированный серебряной, фарфоровой и хрустальной посудой, сплошь уставленный самыми разными блюдами, вплоть до целой свиньи с яблоком во рту… Обстановка мало напоминала те романтические фантазии о балах в стиле восемнадцатого-девятнадцатого века, скорее те, что я видела в французских и английских фильмах о придворной жизни шестнадцатого века. Даже наряды дам и господ оказались примерно такими же. Широкие накрахмаленные воротники у мужчин, длинные, высокие — у дам, сложные прически и необъятных размеров юбки (явно с железными каркасами. Как они в таких садятся, вот вопрос?), щедро украшенные веера, шелк, атлас, бархат, сияющие в отблесках свечей драгоценности, негромкие разговоры и звонкий, несколько фальшивый дамский смех… Все смешалось перед глазами в тысячи ярких пятен, затеявших быстрый хоровод вокруг. Жарко, тесно, немного неуютно: все вокруг то и дело грациозно расшаркиваются друг перед другом, едва не выворачивая ноги в реверансах, а я лишь тупо хлопаю глазами и вежливо киваю при необходимости, растерявшись и подчас не успевая сориентироваться.

Естественно, к этому балу меня готовили задолго, так что я особо не беспокоилась: не только зал походил на средневековый, но и танцы в общем-то тоже — простенькие, иногда откровенно скучные, но чаще — бешеные, состоящие из беспрерывного кружения дам. Придумывал это явно какой-то мужик, причем не слишком добрый, ибо после получаса таких «кружений» перед глазами вертелись звездочки и ноги не держали. По крайней мере у меня. Более того, еде уделялось внимания больше, чем танцам, так что это, скорее, нечто переходное от простых и шумных, немного диких средневековых пиров к непосредственно балам.

Большинство гостей уже сидели за очень длинным шведским столом в четком иерархическом порядке. В центре, конечно, король: еще довольно молодой и привлекательный красавец-мужчина. Неплохо сложенный синеглазый блондин в пестрой ало-золотой мантии на плечах привлекал многих дам, особенно вкупе с таким аксессуаром, как высокая, украшенная рубинами золотая корона, будто сошедшая с иллюстраций. Он вяло переговаривался с кем-то, неискренне улыбался, но хитрый прищур и блеск глаз выдавали легкую заинтересованность. Он, в отличие от меня, явно чувствовал себя более чем комфортно. Недавняя кончина королевы его определенно волновала мало.

Поток бессмысленных слов мгновенно иссяк, словно по сигналу, когда коротко раздались короткие величественные звуки труб. Церемониймейстер, высокий, худощавый, прямой как палка и в смешной шляпе с длиннющим пером, властно постучав несколько раз увесистой тросточкой, пробормотал скороговоркой нечто длинное, пафосное и малопонятное — вероятно, имена и титулы правителя.

Все гости, которые сидели тут же встали и, сложив перед собою руки, склонились, опустив взгляд. Я сделала то же самое, лишь украдкой поглядывая на пришедших, коих было около десяти человек свиты и, естественно, сам султан.

Лет двадцати пяти-тридцати на вид, среднего роста, атлетически сложенный, с темными короткими волосами, бронзовой кожей и черными глазами, в которых, казалось, навсегда застыл отблеск пламени, он шел так, как только царям и можно — с гордой, величественной осанкой, твердостью поступи и солдатской выправкой. В довольно простом восточного типа черном кафтане, отороченном мехом, он казался проще и в то же время мужественнее того же короля, который рядом виделся почти женоподобным. Его взгляд скользил по толпам и не останавливался ни на ком.

Ух ты ж. На секунду и меня проняло, что уж говорить про более чувствительных дам, которые всем своим видом показывали, что вот-вот хлопнутся в обморок от переизбытка чувств. В тоже время какое-то неприятное ощущение царапнуло: не люблю столь надменных. Наверное, потому что сама такая, но это уже мелочи.

Где-то минут десять двое монархов обменивались витиеватыми изречениями, благо, язык в этом мире единый для большинства стран. Из всего этого мой скучающий ум уловил последнее:

— …В таком случае, объявляю бал открытым.

* * *

Некоторое время, буквально минут десять-двадцать, я с радостью скучала, забившись в самый дальний угол и со спокойным сердцем отшивая всех желающих со мной потанцевать, но по истечении этих благословенных минут «родители» единодушно выдали мне такую тираду (при том не проронив ни одного бранного слова), что все виртуозные студенческие трехэтажные маты нервно курят в сторонке. Так и хотелось сказать: «Подождите-подождите. Говорите медленнее, пожалуйста, я записываю». Вряд ли они поверили моему демонстративно покаянному виду, но отстали довольно быстро, проследив, чтобы указания я выполнила: танцевала со всеми подряд до обморока. А сами отправились к столу… Нет справедливости в жизни.

Вздохнув, я благосклонно кивнула какому-то настырному пижону, позволяя увлечь себя в этот бешеный вихрь… И ладно бы только это: к середине бала, когда меня уже раздражал весь мир, было объявлено о том, что настало время дебютанткам показать себя. Это, как я уже успела узнать, обязательная часть такого бала, и выбирают сторону, с которой дочь смотрится лучше, опять же родители. Графиня выбрала для меня игру на клавесине, и я, немного подумав, мерзко улыбнулась, уловив шанс избавиться от откровенно задол… ээ, слегка поднадоевших мне ухажеров.

Когда-то я почти пять лет училась в музыкалке на фортепиано, но, во-первых, клавесин-таки отличается от него, и во-вторых я хотела не покрасоваться, а как раз наоборот. Потому, размяв гибкие тонкие пальцы, я (со все той же мерзкой улыбочкой) взялась исполнить отдаленное подобие «маленькой елочки», при этом громко напевая слова, намеренно фальшивя. Кислые мины слушателей и злые — «родителей» стали мне лучшей наградой. Я прямо-таки воспрянула духом. Правда, бодрость долго не продержалась: граф и графиня так гневно ломились через толпу, что я слегка испугалась и сочла за лучшее улизнуть. А точнее схватить первого попавшегося кавалера и кружиться в танце под веселую мелодию, исполняемую талантливой скрипачкой из дебютанток.

Как и предсказывала, ближе к концу бала у меня страшно кружилась голова, и я чисто из мести оттоптала ноги всем своим партнерам. Они, конечно, мало виноваты в том, что тут такие свистопляски в моде вместо изящного вальса, но меня на тот момент это не волновало. Все внимание сосредоточилось на том, чтобы не упустить момент, и я не упустила. Буквально минут за пять до того, как должно было начаться представление, я сделала вид, будто мне резко стало плохо (бледность и головокружение немало помогли) и с вежливой улыбкой сбежала в будуар, а оттуда в маленькую, тесную и душную гриммерку. Там было так много народу, что мое появление, похоже, вообще не заметили, чему я только порадовалась. Расшнуровывать мудреный корсет и снимать увесистое платье оказалось нелегкой задачей, но я, ругая на чем свет стоит все эти путающиеся кружева и закорючки, с нею справилась. После пришел черед одевания — ало-золотой костюм уже ждал меня. Очень плотный, усыпанный сияющими камушками топ красиво приподнимал грудь, а красная, как кровь юбка в пол была расшита золотой нитью по подолу, что вобще-то немного безвкусно, но при поворотах создавало красивую игру света и оттенков. Темные с шоколадным отливом волосы я собрала и спрятала под иссиня-черный парик, достающий кончиками до талии, как можно ярче выделила глаза подводкой со стрелами и легкими тенями, а остальную часть лица спрятала под плотной паранджой. Руки украшали тонкие звенящие браслеты, а глаза сияли, как у кошки в темноте… Игриво потеребив выбившийся локон, я лукаво улыбнулась своему отражению и последовала за остальными выступающими.

Кого здесь только не было. Танцоры, акробаты, певцы, музыканты, актеры… вобщем, я мысленно порадовалась тому, что выделиться надо конкретно в своей сфере, а то не знаю, как бы я справлялась: среди собравшихся были очень талантливые, профессионалы. Мой номер был отнюдь не первым, но я не знала, радоваться или огорчаться, ведь ничего нет мучительнее томительного ожидания.

Отринув лишнее волнение, я глубоко вздохнула и, покачивая бедрами, вышла из тени в освещенный свечами зал… На лицах людей была скука и едва заметный интерес, однако же наступила тишина и все внимание собравшихся сосредоточилось на мне. Где-то рядом, отражаясь эхом от стен, зазвучала сладострастная знакомая мелодия, и мир поплыл, замерло дыхание…

Волна телом, поворот, змеями вьются руки, волосы… Я сама будто стала взволнованным морем, рассыпаясь тысячью искристых брызг высоко над землей… Все во мне танцует, все подвластно этой мелодии, постепенно перешедшей в другую — барабаны, чистый ритм. Бум, бум — движутся бедра, живот, руки, бум, бум — поворот, сабля в руках… холодное острое оружие словно стало продолжением меня самой, пластилином в моих ладонях, и танцевало вместе со мной, сияя серебряными бликами на лезвии, скользя в опасной близости от меня, от зрителей, замирая в самый последний момент. Я делилась с залом охватившей меня бурей, но она все равно рвала сердце в клочья, и удержать ее не было никаких сил, оставалось только дать вырваться на свободу, не чувствуя более ничего, кроме силы этой безудержности…

Я поняла, что все закончилось, лишь через несколько секунд после того, как замерла с последним аккордом, выгнувшись назад и обжигая публику горячим, сумасшедшим взглядом. Сердце стучало так бешено, что почти заглушило бурные, восторженные аплодисменты, сопровождаемые короткими благосклонными криками в разнобой.

До гримерки я буквально летела, как на крыльях.

Посидев немного среди привычной суеты, я выпила немного воды и, придя, наконец, в себя, принялась стирать «боевой раскрас» и наносить новый легкий макияж, наподобие того, что мне делали утром. Вроде получилось. С платьем мне немного помогли, и в целом я выглядела немного потрепанной, но и ладно. Для пущей убедительности нанесла еще слой пудры, от чего стала походить на чахоточную, и с напускной уверенностью отправилась обратно, тщетно убеждая себя, что все получилось как нельзя лучше. Эх, жаль, что я не могу видеть себя со стороны.

Вернувшись в зал, я смогла заставить себя только на два танца, а потом, плюнув на все, устала присела на уже облюбованный угловой диванчик. Ожидаемо, графиня не заставила себя ждать.

— Что это было? — Сев рядом, зло, но тихо прошипела она, прожигая меня взглядом, — Ты вздумала нас опозорить, девчонка? Мы нанимали тебе хороших учителей-музыкантов. И где это ты была минут десять?

— Играю как умею. Отошла, потому что переволновалась и почувствовала себя неважно, — флегматично пожала плечами я.

Графиня нелепо приоткрыла рот, явно не зная, что сказать, а глаза ее так гневно заблестели, что любой дрожал бы в страхе, но я чувствовала себя выжатой, поэтому мне было как-то все равно.

Графиня же шипела как можно тише, от чего казалось, будто она захлебывается собственным ядом:

— Да как ты смеешь так с матерью разговаривать? Я…

— Позвольте пригласить вас, — приятный, бархатистый мужской голос прервал упражнения графини в парселтанге.

Я хотела было вежливо отказаться, но, подняв глаза, замерла, понимая, что настала моя очередь изумленно открывать рот: передо мной стоял ранхардский султан. Который, к слову, за все время бала никого не приглашать, да и вообще… разве он знаком со здешними танцами?..

Сотни вопросов промелькнули в моей голове за эту секунду молчания — причем молчала не только я, а весь зал.

Почему я-то?..

— Конечно, она согласна, — медовым голоском ответила за меня графиня, мотивировав грозным взглядом из серии «не согласишься — убью».

Нахмурившись, я молча вложила руку в протянутую ладонь, находясь в каком-то тупом оцепенении. Вели меня в танце твердо, и я выполняла па практически на автомате, как завороженная рассматривая насмешливые золотые искорки в задумчивых темных глазах партнера. От него приятно пахло странной смесью каких-то терпких ароматов, сильные руки легко кружили меня, как пушинку, и какое-то необыкновенное, малопонятное, но чудесное чувство ненадолго поселилось в груди…

— Вы прекрасно танцуете, — тонкая улыбка скользнула по его губам.

Я насмешливо выгнула бровь. Хорошо танцую? Конкретно этот танец — не лучше и не хуже, чем другие девушки. Если с другой стороны — я красива, но здесь есть и краше, и уж точно — те, что лучше себя проявили. Вопрос, собственно, прежний: почему я?

— …особенно когда думаете, что достаточно скрыть лицо, чтобы вас никто не узнал.

Внутренности скрутились в тугой узел. Увесистый и ледяной.

— Что? Не понимаю, о чем вы. — Фальшиво улыбнулась я, отвернувшись. Танец как раз закончился.

Тот, ничего не ответив, только хмыкнул и собрался было уйти, но…

Но мое любопытство чуточку сильнее меня.

— И что же меня выдало?

— Если бы вы не спросили, то осталось бы лишь догадками, — «порадовал» меня монарх, — А так — внимательность. Не беспокойтесь, в этом зале не много столь же наблюдательных. Но позвольте узнать, зачем вам это было нужно?

— Это долгая история, не хочу вас утомлять… повелитель, — запнулась на секунду, вспомнив, как у ранхардцев называют монарха. И, присев в неловком книксене, сбежала куда подальше. Если быть точной, на тот же облюбованный диванчик.

Бал подходил к концу…

* * *

Свет свечей отбрасывал длинные тени на каменные стены, сладкозвучно плакала скрипка. Я улыбалась совершенно сумасшедшей улыбкой, хотя нижнюю часть лица полностью скрывала ткань паранджи.

Всего пятеро из нескольких десятков лучших артистов Эардана удостоились милости короля. Оно и немудрено: сумма большая, а казна отнюдь не бесконечна. Те, чьи старания остались без награды, кланялись так же смиренно и подобострастно, что и пятеро счастливчиков, но лица их были мрачнее тучи. К счастью, я не входила в их число, хотя и почувствовала себя весьма неуютно под градом злых взглядов, когда настала моя очередь принимать награду. Но, если уж быть честной, из всех этих взглядов меня нервировал один — тот, что исходил от посредника, плечистого такого верзилы, который должен был забрать у меня и передать хозяину таверны половину суммы.

Так что в момент, когда лакей передавал мне небольшой сундучок с монетами, я присела неком подобии книксена не столько отдавая дань этикету, сколько из-за того, что слегка подкашивались ноги под этим неподвижным взглядом, как бы говорившем «шаг в сторону — расстрел». Впрочем, постаралась сделать это как можно более грациозно, на восточный манер: низко опустив голову и взгляд, сложив перед собою руки. Все мысли были сосредоточенны на том, как бы ухитриться не дать заподозрить «родителям», что их дочурка прохлаждается в саду слишком долго, ну и на том, как бы не дать «надзирателю» оттяпать у меня деньги — в таверну я все равно не собираюсь возвращаться, а ее хозяин разок перебьется. У него свой бизнес есть, а мне жизнь заново выстраивать придется.

Из-за таких размышлений, я не сразу обратила внимание на любопытный взгляд короля, разглядывающего меня, как экзотическую птицу, вроде павлина, который вот-вот должен распушить хвост.

— Разве не принято после представления сбрасывать маски перед зрителями? — Нарочито лениво поинтересовался король.

Недоуменно хлопнув ресницами, я почувствовала, как комок подступает к горлу, а по телу пробегает табун мурашек. Чееерт…

Двое из «счастливчиков», на лицах которых еще оставались театральные маски, покорно сбросили их, и после этого любопытные взгляды со всего зала сосредоточились на мне, от чего я инстинктивно вжала голову в плечи, мечтая скукожиться до размеров пылинки.

— Как же любят дамы напустить интригу, — ухмыльнулся его величество, задумчиво поигрывая бокалом в руке.

Наверное, так чувствует себя кролик перед удавом. Пульс бешено стучал в висках, когда я осознала, насколько вляпалась. А ведь отмазаться от, фактически, прямого приказа короля невозможно. С каждой долей секунды, проведенной в молчании и нерешительности, все мои радужные планы на будущее закапывались все глубже. И едва я собралась картинно лишиться чувств, глупо надеясь на то, что тогда останется мельчайший шанс быть неузнанной, как помощь пришла откуда не ждали.

— Вероятно, эта девушка с наших земель, — предположил султан, откинувшись на спинку роскошного стула, — У нас не принято заставлять женщину открывать лицо, это считается грехом.

Мои глаза, наверное, были невероятно круглыми и потихоньку вываливались из орбит, ибо уголки губ неожиданного спасителя едва заметно дрогнули.

Я как бы в знак подтверждения вышесказанного кивнула, еще ниже опустив голову, хотя это и казалось невозможным. По детской привычке скрестила пальцы на ногах, подловив себя на том, что беззвучно бормочу «Отче наш», сама удивляясь тому факту, что знаю ее наизусть.

Король тут же потерял ко мне интерес и неуловимым, истинно царским жестом отправил всех артистов восвояси. Отвесив неловкий поклон и бросив на султана быстрый благодарный взгляд, я, более ни капли не заботясь об этикете, метнулась к двери так быстро, что гепард бы позавидовал, и вот таким же галопом мчалась до самой «гримерки», прижимая к себе сундучок.

Ровно секунда понадобилась для того, чтобы выдохнуть и немного прийти в себя. Времени размышлять не было, действовать надо быстро, так что я, молниеносно переодевшись, умывшись и судорожными движениями нанеся более естественный макияж, завернула сундучок, костюм и парик в один сверток, а руки спрятала под объемным плащом и неуверенно взглянула на дверь. Отсюда их было две, одна вела в коридор, где меня уже поджидали, а вторая — в бальный зал. Я заранее решила дождаться момента, когда все гости выйдут на террасу и в сад, смотреть фейверк, и не прогадала — ждать пришлось недолго. В какой-то момент зал совсем опустел, и я, придав себе как можно более спокойный вид, быстрым шагом пересекла зал и вышла из него. У дверей, конечно, стояла стража.

— Разве бал окончен, госпожа? — Степенно произнес один из них, окинув меня в меру подозрительным взглядом.

Я вымученно улыбнулась.

— Мне нездоровится, матушка велела мне идти к карете… Осталось немного, гости уже потихоньку расходятся. Ох, голова кружится от всех этих речей, танцев. Никогда не думала, что это так утомляет… — вздохнула я с самым наивным в мире лицом.

Страж, похоже, поверил, так что я неторопливо проследовала дальше. На пути еще не раз попадалась стража, но они ничего не говорили. Вот таким образом я практически беспрепятственно добралась до кареты.

Паж беспрекословно открыл дверцу, и я, отказавшись от протянутой для помощи руки чем вызвала удивленный взгляд), быстро взобралась по ступенькам, и, дождавшись, когда закроется дверь, задернула занавески, после чего немного нервно впихнула все свои улики и сокровища в крошечную нишу для поклажи.

Уф. Все. Можно выдохнуть.

Минут десять я сидела в темноте и тишине, сминая нежную ткань платья, без единой связной мысли в голове. Напряжение не спешило отпускать.

Услышав шаги и знакомые голоса, я притворилась полумертвой — благо, состояние к тому располагало.

— Где ты была, паршивка? — Зло прошипела графиня, взгромоздившись рядом со мной. — Если бы стражи не сказали, что ты ушла к карете… пришлось бы, не допусти Пресветлый, шум поднимать.

Ой, как будто вас парило мое исчезновение. Не верится что-то во внезапно вспыхнувшие родительские чувства. Впрочем, терять товар-то невыгодно, вот и переполошились.

— Простите, — жалобно промямлила я, опустив очи долу. Кажется, скоро войдет в привычку рассматривать пол. — Во время фейверка у меня так голова закружилась сильно… Я подумала, что было бы неприлично, если бы я лишилась чувств на глазах у столь высокородных гостей. Да и возможные женихи отказались бы от меня, сочли бы слабой. В богатых родовитых семьях всегда очень пристально следят за подобным, не выходить же за безродного нищеброда.

На графскую чету подействовали эти слова — они, кажется, приняли за чистую монету и мою «болезнь», и смущение, и желание выскочить за лощеного богача. Сегодня определенно мой день. Осталось только проследить, чтобы никто из слуг не заглядывал в нишу и незаметно вытащить оттуда все ночью. После всего, что произошло сегодня, эта задача казалась просто смешной. И когда это я стала такой самоуверенной?..

ГЛАВА 4

Разрушат прихоть и притворство

Из приоткрытого окна с видом на сад веяло свежестью и запахами цветов. Проскользнувший в комнату шальной ветер играл с занавесками и с выбившимися из простой крепкой косы локонами девушки, сидевшей на подоконнике. Одежда на ней была странной для дамы, а точнее откровенно мужской, как у наездника на конной прогулке — рубашка, штаны, тонкие сапоги с креплениями для маленьких засапожных ножей. Казалось, в такую чудесную теплую ночь, в такой умиротворяющей тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад и шелестом листвы, стоило расслабиться и любоваться красотой природы, обточенной лучшими делами рук человеческих, непроглядно-черным куполом неба, усыпанным звездами от края до края, но вся поза девушки была напряженной.

«Пора. Боевая готовность номер один» — Едва заметно усмехнулась она, поднимаясь с подоконника и разминая слегка затекшие пальцы. Так и хотелось зевнуть во весь рот, но волнение не позволяло и этой малости. Паранойя от напряженности момента дошла до того, что случайно скрипнувшая половица под ногой испугала до чертиков.

«Как героиня детективных романов, блин. Вперед, нас ждут великие дела», — наконец решилась она, и, полностью раскрыв окно, ухватившись за раму поудобнее, поставила ногу на подоконник.

Уже не раз спасало то, что комнаты ее находились на втором этаже — относительно не высоко, и выходили прямо в сад, где не было толком патруля и можно было легко улизнуть, наловчившись карабкаться по каменным стенам. Последнему жизнь научила достаточно, чтобы с легкостью пройти эти препятствия даже в состоянии крайней взволнованности. Руки дрожали, Рокси все время боялась сорваться вниз и если не убиться, то по крайней мере покалечиться, но этого не случилось.

Оказавшись, наконец, по ту сторону от замка, девушка лужицей стекла в траву и облегченно перевела дух, устало прикрыв глаза, облокотившись спиной на стену и приложив затылок к холодному камню. Всего на минуту, после чего, собравшись с силами, двинулась дальше — к месту, где спрятала деньги.

Минут пять рысью бежала до ближайшего леса, и примерно столько же по нему, хрустя ветками и палыми листьями, до внушительных зарослей малины. В темноте, в глуши, в глубине этих непролазных кустов, кое-как смогла найти глазами истрепанную ветром и пылью желтую ленточку, привязанную к ветке. Затем, плюнув на все, опустилась на корточки и начала прямо руками разгребать траву, тончайшие колкие сучья и землю, куда буквально вчера на ничтожной глубине спрятала накопленные деньги — маленький сундучок и два увесистых мешка. Вскоре они снова оказались в ее руках.

Отряхнувшись от земли и наскоро разровняв ее, девушка как могла спрятала свои сокровища под плащ (хотя это было довольно сложно, учитывая объемы, но — темнота в помощь) и двинулась в сторону тропинки, ведущей к городку. Глаза ее по-кошачьи сверкали во мраке, а на губах виднелась легкая, усталая, довольная улыбка.

Дело осталось за малым…

* * *

Солнце палило нещадно, словно норовя сжечь все живое. Вокруг стояла такая жара, что земля плавилась, и все мы, незадачливые путешественники, выглядели таракашками разной степени раздавленности. Я так и вовсе готова была испариться от такого градуса, ну или по крайней мере плюнуть на все собственные заморочки и облокотиться на «соседа», которому, кстати, все нипочем. Рубашка прилипла к вспотевшей спине, отбитая пятая точка болела, спина затекла, а в целом мне хотелось материться. Выразительно, долго, с чувством и расстановкой. И лишь неведомая сила держала мой рот закрытым, а точнее, напряженно сжатым — чтоб наверняка. Наверное, эта сила называется «Попробуй только вякнуть, сама напросилась».

В нашем городке лошадьми торговали только приезжие торговцы и только в определенное время — на ярмарке, а я этот момент упустила, не разбираясь подобных тонкостях жизни. Обоз, к которому я привязалась, был рассчитан на строго определенное количество человек, так что меня взяли со слегка завышенной платой и оговоркой, что ехать я буду на одном коне с кем-то из других путешественников — телеги доверху забиты товарами и поклажей, яблоку негде упасть.

Сама мысль о длительном путешествии на лошади вызывала во мне тихий ужас. За все время в Эардане, конечно, приходилось часто отправляться на конные прогулки, с этим у меня давно уже проблем не было, да и в целом туда не составило, ибо прежняя хозяйка этого тела явно этим увлекалась, посему и кое-какие рефлексы остались. Но к длительным путешествиям в таком положении и это тело оказалось не готово. Впрочем, долго размышлять по этому поводу времени не было, как и пути назад — выехали мы той же ночью (за что тоже пришлось приплатить).

Несколько минут до отъезда уделила время смене имиджа, чтобы оставалось больше шансов быть неузнанной. Если возьмутся за поиски — смогут лишь описать в общих чертах, а на что прежде всего обращают внимание? Примерный рост, телосложение, характерные черты, цвет волос, кожи и глаз. При здешних средствах с маскировкой особо не разгуляешься, но я попробовала. Волосы, ранее достававшие до копчика, обрезала до пояса или даже чуть выше (на здешнем рынке оказывали такие услуги), а так же поинтересовалась, можно ли изменить цвет. Темнее их было сделать легко, но мне хотелось высветлить, и с этим уже сложнее, пришлось изрядно помучаться. Продавец дал какую-то жидкость, велев распределять по всей длине раз в день в течении недели, и как можно больше времени проводить на солнце (с этим-то уж точно проблем не возникло). Предупредил, что может и не получиться нужного оттенка, но я рискнула. После обрезала челку — длинную и густую, на время, и купила кое-что из дешевой одежды, в основном балахоны, в которых сложно угадать фигуру. Мощный слой белил делал меня похожей на нечто из фильмов ужасов, но зато куда менее узнаваемой.

Спутники поглядывали на меня с опаской, наверное, заподозрив во мне чахоточную (а с болезнями здесь беда, медицина мало развита), но растрепанный русый парень и не думал возражать против довеска, то бишь меня.

— Помочь? — Поинтересовался он, протянув руку, когда я, аккуратно сложив свои пожитки, приблизилась к красивой черной лошади.

— Нет, спасибо, — хмыкнула, быстро взобравшись в седло спереди от соседа. — Роксана. — Подумав, решила представиться, попутно разглядывая собеседника.

Худощавый, но довольно плечистый и сильный на вид, с римским носом, легкой щетиной, растрепанными короткими волосами, резкими скулами и хитрым прищуром глаз, он выглядел бы взрослым шалопаем, если бы не взгляд — твердый, пронизывающий, преисполненный какой-то странной силой. Да и сам цвет глаз показался мне несколько необычным — чистый, светло-серый стальной оттенок с белыми крапинками, похожими на снежинки, и будто обведенный черным карандашом контур радужки. Глаза, похожие на морозное утро. В целом «соседа» сложно назвать красавцем в классическом понимании, но что-то в нем привлекало, выделяло среди других.

К такому выводу я пришла не сразу, в ту ночь и вовсе хотела только одного — спать. Переживания сказались.

— Из дворян? — Не без любопытства, но не делая на этом акцента спросил он.

— Я-то? — Наигранно округлила глаза, — Нет, с чего вы взяли?

— Руки ухоженные и белые — с тяжелой работой вы не знакомы. К тому же осанка, жесты, речь, — равнодушно выдал он, словно заметить все это за две секунды знакомства в этой суматохе — плевое дело. Надо быть осторожнее с ним. — Я Ингард, — улыбнулся довольно дружелюбно.

— Приятно познакомиться, — на автомате пробормотала я, — И… эм, нет, вы не правы. Я не дворянка. Но и не служанка. Не рыба не мясо…

— То есть? — Он явно не понял, причем здесь еда.

— Дочь мелкого торговца. — На ходу импровизируя, пояснила я, и тут же задумчиво прикусила губу. Вот ведь… а над легендой-то не подумала.

— Ясно. — Недоверчиво хмыкнул он.

Обоз тронулся в путь, и по пути мы с Ингардом (который просил называть его просто Гард) вяло переговаривались. Все фразы вопросы были общими, ничего конкретного, а такие быстро иссякают. Видно, что мой собеседник не хотел особо распространяться о своем прошлом, но и сам был деликатен. Не без чувства юмора, но скорее насмешлив и язвителен, чем просто весел.

Через пару часов после отъезда веки неотвратимо слипались, голова тяжелела. Еще немного, и я свалилась бы с лошади, но упрямо держала осанку, ровно до тех пор, пока «сосед» не приобнял меня за талию, поддерживая и заставляя отклониться назад — видимо, действительно начала сползать с седла.

По прежнему было немного неловко, но усталость взяла свое, и я отрубилась.

Теперь подходит к концу второй день нашего путешествия, и вроде как остался всего один, но я уже вымотана. Это отнюдь не путешествие в комфортном самолете. Но, с другой стороны, я знала, на то иду.

Теперь, анализируя ситуацию, я все больше убеждаюсь, что поступила правильно. Многие не согласятся, скажут, мол, была у тебя жизнь — как сыр в масле каталась: платья, украшения, прогулки, занятия, так чего еще надо? А за воротами замка может произойти все, что угодно. Да, это все так, но, во-первых, моя натура не выносит однообразия и абсолютной зависимости от кого-то, и во-вторых, мне совсем не улыбалось выскочить замуж за человека вдвое старше меня, которого я ни разу в жизни не видела, родить ему детей и прожить с ним всю жизнь. Именно такая судьба ждала бы меня совсем скоро: после бала ко мне сватались четыре дворянина, один из которых — сорокалетний герцог, богатый и влиятельный человек, польстившийся на то, что в нашем роду все девушки плодовиты и крепки здоровьем. М-да. Это даже звучит как характеристика хорошей племенной кобылы.

— Ты так морщишься, словно целиком лимон проглотила. Погоди, скоро приедем, немного осталось. — Гард по-своему расценил мою мимику.

Мы с ним легко перешли на «ты», это произошло как-то само собой. И, хоть я и не знала о нем ничего, кроме имени и того, что он довольно образованный, начитанный по здешним меркам человек, с ним был приятно болтать, даже время тянулось не так медленно. Из всех попутчиков я общалась только с ним, остальные были угрюмыми, мрачноватыми или до тупости зацикленными на деньгах.

Привалы мы делали два раза в день — покормить лошадей и дать им отдохнуть, ну и ночью. Пятая точка болела сильно, все тело затекало, но я уже смирилась с таким раскладом — главное, доехать побыстрее.

— Ожидание смерти подобно, — вздохнув, переделала я знаменитую поговорку.

Сама еще не знаю, что я буду делать, когда доберемся до Вейлахской империи (а точнее до ее столицы), но примерный план есть. Надеюсь, выгорит…

* * *

Айрас, столица Вейлахской империи, поразил меня. Нет, не так — потряс до глубины души. Я шла по сплошь мощеным ровной кладкой улочкам, чистым и ровным, как кожа младенца, буквально открыв рот и неприлично разглядывая все вокруг, все требовало внимания, и каждая деталь словно являла собой маленькое произведение искусства. Такое ощущение, будто попала в город из сказки «Королевство кривых зеркал» — здесь все сияло и блестело, слепя глаза. Огромные прекрасные площади, строгие и совершенные очертания правительственных зданий, магазинчики, салоны и пабы, особняки и трех-четырехэтажные многоквартирные домики — все пестрело богатством, ухоженностью и чистотой. В каждой линии чувствовалась симметричность и гармония, но на меня эта «идеальность» наводила смутную тоску.

В целом Айрас показался мне несколько ближе к привычному с детства городскому пейзажу, чем все города, что я видела в этом мире. Вейлахс в принципе оказался развитой страной относительно других, более организованной и прогрессивной, что ли — видно, что здешнее общество близко подошло к индустриальному периоду, а в столице особенно. Проходя, стараясь замечать каждую мелочь, я видела толпы рабочих, стройки, многочисленные мануфактуры и тому подобное. Даже одежда здесь была более свободной, например, встречались дамы, одетые в узкие юбки наподобие амазонки и даже штаны, тогда как в Тарисхоне от подобного пришли бы в ужас.

Все это навевало мне чувство, отдаленно напоминающее дежавю…

Гостиницу найти труда не составило, Айрас буквально переполнен ими, и, несмотря на то, что я выбирала вариант подешевле, здесь все было на приличном уровне: вышколенный персонал, опрятно, уютно, со вкусом. Имелся даже оформленный «ресепшен», чего не наблюдалось в гостиницах других городов.

Заплатив всего несколько серебряников за день, я получила неплохую маленькую комнатку, сытный обед и ванну. Жизнь сразу показалась лучше.

Уже просто лежа в теплой воде, я наконец то смогла в спокойной обстановке проанализировать свои наблюдения и впечатления за сегодняшний день и определиться, что мне теперь делать дальше.

Конечно, кое-какие мысли на этот счет были давно: я хотела по прибытию арендовать или даже купить помещение, где я открыла бы таверну вроде той, где ранее работала, только поскромнее. Но тут появляется куча других проблем: во-первых, что если тут для оформления подобного бизнеса нужны документы? В Эардане обходились без этого, но Вейлахс более развитая страна, а значит и бюрократия тут должна быть. Во-вторых, чтобы вести такой бизнес в городе, где наверняка вагон и маленькая тележка подобных заведений, мне нужно было либо выучиться в своем мире на экономиста, либо иметь природные предпринимательские способности. Ни того, ни другого я пока за собой не наблюдала. Конечно, в таком случае можно было бы просто снова устроиться танцовщицей, но… имея достаточно много денег, мне хотелось вложить их во что-то стоящее, в будущее, а не просто бездарно профукать. Ну и в-третьих, оставался вопрос, как же мне найти нужное помещение, которое можно арендовать или купить, в мире без интернета. Вся надежда на то, что здесь есть газеты или хотя бы простые уличные брошюрки.

Задумавшись, я не заметила, как начала стучать пальцами по бортику ванной (дурная привычка), и обратила внимание на легкий металлический звон. На пальце красовался узенький серебряный обруч.

Давно выяснила тот факт, что в этом мире кольца дарят не в знак любви, а в знак дружеского расположения. Например, во многих странах тут бизнес-партнеры, заключая сделку, обмениваются кольцами. А так же друзья, товарищи, хорошие знакомые, когда расстаются. А любимым и любовникам дарят браслеты, причем есть даже своеобразный «язык», по которому форма браслета, металл и расположение камней означает какое-то послание. А брачные браслеты во всех странах одинаковые.

Уже будучи в Айрасе, мы с Гардом, побродив немного вместе по городу, обменялись такими кольцами — простыми, недорогими, безыскусными. Меня дико смущал этот обычай, ибо навевал определенные ассоциации, но это вызвало лишь недоумение, да и, в конце концов, Гард — единственный знакомый тут, с кем было приятно пообщаться.

Вечер по приезду я провела в блаженном ничегонеделанье, а на следующее утро отправилась шерстить город, газеты, расспрашивать людей и искать объявления.

* * *

Пожилой хозяин маленького, но уютного и вполне приличного паба смотрел на меня с львиной долей недоверия, оценивающе и сухо, от чего я мялась с ноги на ногу и невольно отводил глаза — под таким взглядом становилось слегка неуютно.

— Кхм. Ну что ж, — наконец прервал молчание старик, — Не вижу никаких препятствий. Можем прямо сейчас оформить сделку, если, конечно, деньги при вас.

Я кивнула, протянув мешок с заранее отсчитанными двумя сотнями золотых. Это, к слову, больше половины имеющейся у меня суммы, но данное заведение с забавным названием «Вот такие пироги» того вполне стоило. Находится в богатом районе, в радиусе километра серьезных конкурентов не наблюдается, пользуется хорошей славой, не без удобств, красивое маленькое здание, да и служащие приятные, компетентные. Все это я выяснила и сто раз проверила за неделю пребывания в Айрасе, а учитывая то, что на объявление о продаже наткнулась почти сразу, этого времени хватило. Старик-владелец собрался навсегда уехать далеко за границу, к сыну и внукам, потому спешно вывесил объявление о продаже, а тут сразу я. На самом деле с этим мне крупно повезло, ибо нашлось бы много желающих, готовых заплатить куда больше, чем могу я — старик согласился чуть-чуть сбить цену лишь потому, что хотел поскорее со всем этим покончить.

Не сомневаясь более, я отдала деньги, и тут же, в присутствии поверенных, юристов и персонала, документы на владение были переданы мне. Старик степенно попрощался, пожелав мне удачи в делах, и, сопровождаемый людьми, несущими поклажу, удалился к поджидающей его карете. Я готова была как ребенок прыгать и визжать от приступа радости, ибо помимо купленного хорошего кафе у меня осталось сто пятьдесят золотых на его благоустройство и развитие.

Это была огромная удача для меня, и в ударе я пригласила весь персонал — четырех поваров, двух совсем молоденьких подавальщиц (они же и уборщицы, и посудомойки), а так же управляющего — приземистого дяденьку средних лет (скрупулезно ведущего журнал расходов и отвечающего практически за все) отметить знакомство…

* * *

Оф, моя голова… Я уже и забыла, как это «шикарно» — вставать чуть свет после веселого вечера.

Просыпалась я с трудом, вцепившись в подушку, как в любовь всей жизни. Голова болела страшно, в горле — пустыня Сахара, и пожалуй именно жажда заставила меня перебороть лень и встать. Планы на первый день были просто наполеоновские, и, окончательно проснувшись, кое-как натянув платье и разобравшись корсетом, ринулась в бой.

Первым делом отправила Бетси и Миранду (подавальщиц) писать объявление в единственную городскую газету и развешивать брошюрки по окрестностям. Там говорилось о том, что я ищу танцоров и музыкантов на постоянную работу и художника, который нарисует мне вывеску покрасивее — старая выглядела потрепанной. Сама же направила стопы на кухню с целью тщательно изучить меню.

Мельком я и раньше туда заглядывала. Таверна не зря имеет такое название, тут делался упор на выпечку, и она оказалась очень вкусной: самые разные пироги, пироженки, пирожки, печенья, булочки, ватрушки, круассаны и прочее. Были и другие: мясные блюда, йогурт, рагу, салаты, каши. Из напитков — яблочный сок, молоко, неплохое вино, виски, пиво, вода и чай. Без особых изысков, рассчитано на не слишком богатых потребителей. Средневековое кафе приносило небольшой, но стабильный доход, и никто не жаловался. Что меня удивило, так это то, что тут понятия не имели о блинах, оладушках и пицце. Вот это была несправедливость, которую срочно нужно было устранить. Проблема состояла лишь в одном: я, привычная к удобной газовой плите, не умела обращаться с печкой от слова совсем, поэтому, сделав тесто, дальнейшие действия объясняла на словах и наблюдала.

Сделав на пробу с десяток блинов и примерно столько же оладушек, повара, вытащив на свет божий мед, сметану, топленое масло и варенье, поочередно попробовали «новинку».

— А что, очень вкусно, — довольно жмурясь, вынес вердикт главный, Карстан — приземистый пухлый мужчина лет пятидесяти, щекастый, с веселыми синими глазами и забавным колпаком. — Похоже на лепешки, только тоньше и вкуснее.

— И главное готовятся быстро и требуют немного ингредиентов. — Добавил еще один повар.

В общем, было единогласно решено добавить понравившиеся блюда в меню, но на этом кулинарные сюрпризы не закончились. Разобравшись в местных салатах, я с ужасом поняла, что таких оливье и шубы здесь, а точнее во всем Вейлахсе, тоже нет. Как они без этого жили — не понятно.

Колбасы здесь достаточно дорогой продукт, но в рамках приличия, к тому же, в кладовой конкретно этой таверны имелось практически все, ибо хозяин был весьма предусмотрителен. Многие продукты он забрал с собой, но многое и осталось, так что простор для творчества (а точнее наглого плагиата) без необходимости бежать на рынок у меня был. Горох, соленые огурцы и яйца, понятное дело, нашлись быстро. Застопорилась я только на одном моменте: чем заправлять, если майонеза нет и в ближайшие два-три века не предвидится? Пришлось сметаной, а повара, посоветовавшись, поколдовали, добавив еще что-то, вроде каких-то специй. Тоже вкусно, кстати, хотя и непривычно, безо всякой химии.

С шубой вообще проблем не возникло, а вот с крабовым… единственный заменитель крабовым палочкам, который я знала — кальмары, однако стоили они просто запредельно, и возни с ними много. К тому же, оливье со сметаной это одно, а крабовый — уже не то. Так что я решила обойтись пока без него.

После того, как многоуважаемые повара с восторгом утвердили «новые» салаты (вот так русская кухня появилась — страшно подумать — в другом мире), в мою голову пришла немного странная в данных обстоятельствах идея: почему бы не попробовать делать чипсы? Когда-то подруга научила меня, в целом это совсем не сложно, проблема в масштабах. Хотя почему нет? Например, жареные семечки были уже в ходу и продавались в маленьких мешочках на развес. Примерно то же самое я хотела сделать и с чипсами: в пределах кафе подавать на блюдцах, как десерт, а желающим забрать с собой — в тканевых мешочках (ибо бумаги еще нет, а пергамент недешев).

Эта идея поварам пришлась не очень по душе, они все бурчали, что так картошки, сметаны, масла и специй не напасешься не напасешься, но в итоге мы решили попробовать. Вдруг и здесь людям придется по душе?

Из напитков решили добавить нечто наподобие «Снежка», то бишь сладкий кефир, и побольше разнообразия соков. Очень хотелось добавить кофе и горячий шоколад, но, как выяснилось, кофе продают пока только на востоке, и шоколад тоже, но не как напиток, а только кусочками, и стоит он неимоверно дорого.

На этом я расстроилась и сделала себе пометку обязательно съездить в одну из восточных стран, если дела пойдут в гору.

Остановившись на этом, мы дружно переписали меню, добавив туда новые пункты, потом повара принялись делать заготовки на завтра, а я побежала на рынок.

Оный был просто огромен, и столь разнообразен, что тарисхонский даже рядом не стоял. Тут были и творческие салоны, и парикмахерские, и прочее, и прочее… да чего только не было, любой каприз за ваши деньги. По крайней мере все нужное я для себя нашла.

Первым делом купила нужное количество ткани для тюлей, портьер и скатертей, после чего зашла в мастерскую к портным и заказала пошив всего этого. Губа не дура, ткани недешевые и много, так что обошлось мне все это в приличную сумму, но я не расстраивалась. Что надо — то надо.

Потом набрала еще немного интересных продуктов — рахат-лукума, орехов, специй, соли и сахара, ну и немного приятных для девушки мелочей, и обратно возвращалась нагруженная, как вол. Идти достаточно долго, но услужливым джентльменам, встретившимся по пути, я не доверяла. Паранойя, что тут скажешь. В итоге пришла красная, как рак, и настолько вымоталась, что не услышала разносящиеся на всю округу из моего кафе музыку и смех.

Кое-как открыв дверь, хотела было облегченно выдохнуть, но так и замерла, глазами размером с чайные блюдца разглядывая воцарившуюся вакханалию с участием самых разных певцов, танцовщиц, музыкантов. Все они были в определенной степени знатоками своего дела, веселы, красивы и энергичны — это чувствовалось сразу и я прямо-таки не знала, куда смотреть.

Тяжелые мешки выпали из рук. Нет, я, конечно, подозревала, что на объявление откликнутся скоро, но не до такой же степени? И не в таком количестве. Придется устроить отбор…

ГЛАВА 5

Да, без мечты нет крыльев, силы

Три недели спустя.

Эта ночь была особенно красива, наполнена до краев густой темнотой, легким ветром и далеким мерцанием звезд. Полная серебряная луна смотрела на меня снисходительно и печально сквозь открытое окно импровизированной «гримерки», откуда на улицу то и дело непроизвольно падал взгляд, и я вдыхала полной грудью диковинный запах цветов, что росли под окном — сладкий, как никогда… В такие моменты, такие вечера и ночи, я вспоминаю дом. Маму и папу, которые не всегда понимали меня и не всегда стремились, но все равно любили, школу, которую я так и не закончила, несбывшиеся детские мечты, собственную наивность, граничащую с глупостью, и ту девушку, которую я никогда не знала, но чье место поневоле заняла. Надеюсь, с ней все хорошо и она счастлива, где бы ни была. Я так старательно гоню от себя эти мысли, это холодное одиночество, но в такие уютные вечера, такие дивные ночи, они просыпаются с новой силой…

— Эй, с тобой все в порядке? Тебе скоро выходить. — Чья-то маленькая теплая рука коснулась обнаженного плеча.

В лицо дунул холодный порыв ветра, и я, вздрогнув, очнулась. Задумчивость задумчивостью, а руки знают свое дело: ресницы накрашены, подведены «стрелками», легкие золотистые тени в тон костюму подчеркивают яркость глаз, придавая им глубины и загадочности, а нижняя часть лица скрыта легкой, но плотной тканью в тон красивому, щедро украшенному танцевальному костюму величественного охристо-золотого цвета. Волосы, принявшие после обесцвечивания очень красивый, на вид натуральный золотой оттенок, расчесаны до блеска. В ушах — длинные серьги, на запястьях звенят браслеты.

— Да, — слабо улыбнулась я отражению обеспокоенной девушки, стоящей позади меня, — Все в порядке, Лин.

Лина — розовощекая темноволосая миниатюрная девушка с мелкой россыпью веснушек на чуть вздернутом носике (придававшем ее лицу толику детской капризности), с пухлыми, красиво очерченными и яркими, как кораллы, губами, атак же озорными шоколадными глазами, пожалуй, была и остается самой миловидной в нашем коллективе. Впрочем, я тоже довольно красива.

— Не ври. Я вижу тебя насквозь, — забавно нахмурилась она, на что я лишь усмехнулась.

— Мне пора.

Выйдя из комнаты, я оказалась в другой, где, собственно, и находилась основная часть таверны. Она встретила меня приятным полумраком, потрескиванием огня в камине и свечей в изящных подсвечниках, пламя которых бросало причудливые отблески и тени на бордовую ткань штор и скатертей, от чего те казались кроваво-алыми. Посетители негромко переговаривались, один из нанятых мною музыкантов прекрасно играл на клавесине, создавая проникновенную атмосферу, унося тревоги.

Скрип половиц, множество скрестившихся на мне предвкушающих взглядов, легкий взмах рукой, рождение новой мелодии… и все посторонние звуки стихли, делая каждую ноту особенно звучной, каждый вздох и взгляд-особенно горячим.

Танец — моя стихия. Мой дар, будь он неладен… Иногда мне теперь кажется, что живу я только здесь, на этой сцене, а все остальное — не более чем декорации, сменяющие друг друга. Обычно в танце я обо всем забывала и от всего освобождалась, будто летя над залом, над миром — такую небывалую легкость при этом чувствовала. Но не сегодня.

Внезапно проснувшаяся боль тоски и одиночества кислотой разъедала душу, впивалась зубами в тело, и огонь страстного танца, казалось, лишь распалял ее, раздувая большой пожар, справиться с которым мне не хватало сил. Быстрые, и от того особенно горькие слезы застыли на ресницах, где-то в глубине глаз, в каждом движении — плавном, страстном, но режущем по сердцу такой же саблей, что в руках. Но только здесь, под сотнями взглядов, мне становится чуточку легче.

Надо отвлечься от мыслей и воспоминаний, сосредоточиться на чем-то. Или на ком-то?

Тело будто жило отдельной жизнью, а взгляд растерянно гулял по толпе жадно рассматривающих нас мужчин, пока не зацепился за одного.

Я даже не сразу поняла, почему именно он привлек меня. Внешне не особо выделялся: русый с правильными чертами лица, нарочито небрежно уложенными волосами, в дорогом черном бархатном плаще, укрывшем широкие плечи. Красив, но среди присутствующих были и посимпатичнее. Мне понравились его глаза: серебристо-серые, но в то же время теплые и завораживающие. Лед и солнце. Знакомые глаза.

Присмотревшись, я с удивлением узнала в нем Гарда. Вроде бы он, такой же, каким был и при нашей последней встрече месяц назад, но в то же время… другой. Мурашки пробегали по коже, при взгляде на него, и мне сложно охарактеризовать это чувство… пожалуй, что-то подобное испытывает кролик перед удавом, не в силах сдвинуться с места, отвести глаза, замирает сердце, время вокруг. Тяжелая, давящая аура власти.

Он сидел достаточно близко к сцене — вальяжно, словно хозяин мира. И смотрел только на меня. Но взгляд его не казался мне липким и неприятным, а скорее, ласкающим, будоражащим. И я, как мотылек, вознамерившийся поиграться с огнем, игриво улыбнулась, глядя в глаза своей «жертве». Из головы вылетели все мысли, стало легче, и меня увлек знакомый вихрь чувств.

Как губка, я впитывала эмоции, сторицей возвращая обратно. В этом танце боли не было. Была лишь всеобъемлющая страсть, абсолютная эйфория, огонь, завладевший каждой клеточкой души и тела, но уже не обжигающий, а согревающий. Вокруг меня безудержным вихрем вилась яркая длинная юбка, змеями извивались руки, тело, волосы, свободно струящиеся по спине. Я стала огнем, солнцем, игривым ветром… Счастлива и свободна в этом сияющем дорогом заведении, свободна так, что понимаю: это не более, чем иллюзия. Ну и пусть.

Гори, огонь, гори внутри,

В глазах сверкай большим пожаром.

Гори, огонь, кипи в крови,

Тебя всегда мне будет мало…

Взлетаю я, живу, танцуя,

Живу одной этой минутой,

И каждый миг в танце смакую

И каждый раз — в последний будто…

И вот — свобода забывать:

В движеньях танца — жизнь другая,

В нем научилась я сгорать

И понимать: я не пустая…

Но всему свойственно заканчиваться, а танец так и вовсе мимолетен.

Внутри снова осталась только пустота.

Закончив выступление, наскоро одевшись и стерев с лица «боевой раскрас», я снова невольно взглянула в окно.

А ночь манила…

Поколебавшись с секунду, решила, что ничего страшного не случится, если я прогуляюсь поблизости, накинула плащ с глубоким капюшоном и вышла на улицу.

В лицо дыхнуло свежим воздухом, в котором смешивались все запахи лета, а город вокруг спал, как младенец. Ни огонька вокруг, ни души.

Перебирая, как старые фотографии, лучшие воспоминания детства, от которых на душе становилось тепло, я изредка с любопытством поглядывала на ночной небосвод, тщетно пытаясь выискать недавно изученные в общих чертах созвездия этого мира.

И вот, находясь в таком блаженном романтичном настроении, я вдруг была схвачена чьими-то ужасающе сильными грубыми руками. Успела только коротко вскрикнуть, прежде чем мир взорвался пульсирующей болью — меня с такой силой приложили затылком о каменную кладку ближайшей стены, что искры из глаз посыпались.

Все вокруг — незнакомое безумное лицо, очертания огромной мужской фигуры, даже непроглядная тьма поплыли перед глазами растертым кровавым пятном. Я отбивалась, кусалась, барахталась, как бабочка в силках, пыталась кричать, но силы быстро вытекали из тела, парализованного бесконечным ужасом, вместе с кровью из раны на затылке. Каким чудом я оставалась в сознании — непонятно…

Внезапно мерзкие руки обмякли, и сквозь звон в ушах и противный хрип, послышался хруст, как от ломаемых костей, и нападавший кулем рухнул рядом, благо что не придавив и без того находящуюся не в лучшем состоянии меня.

— Падаль, — тихо прошипел кто-то, а потом я на краю сознания снова почувствовала прикосновение.

Пробовала отбиваться, и это забрало последние силы. Запечатлелись в мозгу льдисто-серые глаза, а потом меня, как ребенка, подхватили на руки.

И темнота стала бесконечной…

* * *

Очнулась я уже ближе к полудню, лежа у себя в комнате в таверне. Все расплывалось, я не сразу поняла, где нахожусь, и тупо смотрела в старый деревянный потолок. А осознав облегченно выдохнула — все произошедшее казалось бы излишне реалистичным кошмаром, если бы не синяки по телу и сильно болящий затылок.

Пробовала было заснуть, чтобы окончательно оправиться, но не вышло — бесцельно и долго проворочалась, стараясь отвлечься, однако тошнота и ужас то и дело подкатывали к горлу. Поэтому, приведя себя в порядок, пошла работать, как ни в чем не бывало, стараясь и близко не подпускать к себе размышлений о том… о том, что могло произойти. Ну и, конечно, зареклась не выходить в одиночестве так поздно.

— Он нес вас так аккуратно, как сокровище, — доверительно шепнула Бетси, когда мы вместе мыли посуду. — К тому же красивый и явно при деньгах. Неужто не перевелись рыцари…

— Так поступил бы любой уважающий себя мужчина, — неуверенно произнесла я избитую фразу, на что та только хмыкнула:

— Может быть, если сказки не врут. Только где таких найти?

Я хотела бы связаться с Гардом и поблагодарить его, но такой возможности просто не оказалось. День прошел в обычном режиме — весело, шумно, со множеством посетителей, коих все прибавлялось: горожане явно оценили «новинки». Более того, в последнее время сюда стали захаживать даже некоторые аристократы, а это кое о чем говорит. Художник нарисовал несколько красивых картин и шикарную вывеску, которые вкупе с изумительными скатертями и шторами, статуэтками и канделябрами, являвшими собой изящные произведения искусства, делали таверну похожей на дорогое заведение.

Где-то через неделю, возвращаясь с рынка, я тащила невероятно тяжелые пакеты с продуктами и шла через парк. Солнце светило ярко, было еще довольно тепло, но уже чувствовалось прохладное дыхание осени. Приземлившись на одну из лавочек, кряхтя, как древняя старушка и сложив рядом мешки я хотела было передохнуть и насладиться одиночеством в красивом месте, когда неподалеку послышался шум.

Пятеро молодых дворян, громко гогоча на всю округу, шли мне на встречу. Все они были холеные, в дорогих одеждах, веселые, напыщенные. Среди них выделялся один, который натянуто и холодно улыбался — тот, в ком я не без удивления узнала Гарда.

— Здравствуй, — приветливо кивнула я, разглядывая мужчину.

В этот раз он был одет откровенно щегольски, будто норовя затеряться таким образом в толпе своих павлинистых товарищей.

— Здравствуй. — Тот вдруг повеселел, оценив мою усталость и количество мешков. — Нужна помощь?

Хотелось бы сказать с ложной скромностью «ты и так помог мне, не хочу обременять…», но прозвучало бы это весьма фальшиво.

— Да, если не затруднит.

— Прошу прощения, господа, — степенно кивнул он товарищам, прощаясь, и, быстро схватив мешки, хотел было оставить их, но те привязались.

— Нет уж, дружище, я не дам тебе уйти, пока ты не познакомишь нас с этой красавицей. — Пошловато улыбнулся высокий шатен, окинув меня неприятным масляным взглядом.

Меня передернуло. Нет, сам шатен не вызывал особого отвращения, просто еще некоторое время я не могла выносить таких взглядов, такого тона после случившегося.

— Роксана Вакхлар, — присела в отдаленном подобии книксена, — Извините, но я спешу.

Господа оказались не понимающими намеков и увязались за нами до самой таверны, благо, было уже не далеко. Они там и остались, но ничто не помешало мне с Гардом сесть за отдельный столик.

За несколько минут молчания я перебрала в уме кучу хвалебных од и слов благодарности, но в итоге вырвалось только одно:

— Спасибо. — При этом я была отчего-то страшно смущена, как школьница на первом свидании.

Мы разговорились, еще больше, чем тогда, в пути. Он рассказал, что является одним из вейлахских купцов, хотя вся семья живет в Эардане, где он и родился. Рассказал о городе, о сестре, которая вскоре выйдет замуж и уедет, о делах, о политике… Я слушала и рассказывала о себе, о недолгой жизни в Айрасе, о впечатлениях от города, о таверне и о планах на будущее. Было так неимоверно легко… Вдвоем. С ним рядом. Словно все так, как должно быть, и не иначе.

С тех пор мы как-то почти незаметно для себя же потянулись друг к другу. Он практически каждый день заглядывал в мою «кафешку», мы гуляли по улицам, по набережной до самого вечера, смеялись, как ненормальные и фонтанировали эмоциями — от самых ярких и бурных, до приглушенных и уютных, вызывающих ласковую улыбку. Я влюблялась и раньше, но такого со мной никогда до этого не было. Все подобное из прошлого стало казаться бледным жалким подобием, не более. И это пугало бы, если бы не тягучий, как деготь, туман в голове…

* * *

Иногда время течет так, что ты его просто не замечаешь. Кажется, что прошло всего пару часов, ан нет — пара недель. С таким ощущением я сталкивалась крайне редко, но вот, оно снова настигло и меня. Рядом с ним…

Мы неспешно бродили по городу, паркам, площадям, полям и близлежащим лесам, смеясь на всю улицу, бросая на спор «кто дальше» камушки в фонтаны, и болтая ни о чем. В его серых глазах плясали бесенята, а улыбка с ямочками на щеках оказалась неотвратимо заразительной. И чем дальше — тем больший диссонанс возникал у меня в душе.

Он совсем не походил на простака, перед которым можно без опасений распахнуть душу, несмотря на все располагающее обаяние и внешнюю мягкость, в нем чувствовалась внутренняя сила, способная непринужденно раздавить. Но со мной он был таким: простым, искренним парнем, в глазах которого сияло солнце, с которым было так тепло… в общем, в моей голове хорошенько перемешались все стороны его «я», но главная, и самая завораживающая, по мне так, была как раз перед глазами.

Он был не суровым бескомпромиссным дельцом, каким его знали в городе, а кем-то очень близким и понятным, настоящим, словно частью светлого неизведанного мира, не обремененного проблемами, и в то же время не похожий ни на кого из тех, кого я знала раньше.

Я обо всем забыла. То есть вообще. И это было так похоже на настоящую, абсолютную свободу от всего… Очень красивая иллюзия.

Есть такие люди, которые всех вокруг заражают позитивом. С ними рядом мир кажется чуточку добрее, чуточку лучше. Кажется, я встретила такого.

Мягкие лучи вечернего предзакатного солнца овевали небольшую поляну, по которой мы шли. Где-то рядом слышался мелодичный шелест маленького ручья, бьющего из-под земли, словно тайный клад недр, небо было чистым и голубым, отражалось в его глазах, в которых я безрассудно тонула. Обычно высокопарно-романтичная в суждениях, но скупая на подобного рода чувства приземленная и, надо признать, несколько даже расчетливая я перестала узнавать себя. Впервые в ее жизни появился тот, с кем хотелось бы сбегать от работы, от всех и всего, гулять до поздней ночи, болтая о пустяках. Не могла убрать со своего лица счастливую улыбку, когда просто смотрела на него, слушая его чуть хриплый голос.

«Как, наверное, глупо я выгляжу» — Попыталась одернуть себя, но куда там… Влюбленность и не таких ломала.

Сегодня он учил меня стрелять из лука, а это — при том, что руки у меня растут явно не из того места — задача непосильная.

— Ты опять неправильно распределяешь вес, — хмыкнул он, за что получил обиженный взгляд. — Немного вперед… и слегка правее. Рокси, правее, а не левее. Сильнее натяни.

Устав от моего тугодумства, парень сам направил сие оружие как надо, осторожно коснувшись моих рук. Тело словно прошиб разряд тока, но это чувство даже с большой натяжкой не назовешь неприятным.

Он стоял так близко, что мое дыхание мгновенно стало каким-то рваным и стало невыносимо жарко.

Сглотнув образовавшийся в горле комок, мысленно обматерила всех высоких сероглазых красавчиков, стоящих прямо за моей спиной, и выстрелила.

Меня чуть потряхивало, руки немного дрожали, но под кое-чьим чутким руководством я пару раз все-таки попала в дерево.

— Знаешь, посетители сегодня накатывали, как цунами, — когда мы расположились на траве у ручья и болтали ни о чем, похвасталась я, — Хотя, неудивительно, Мэт сегодня в ударе. Он так здорово готовит, у него талант…

Мэт — симпатичный молодой повар из моей таверны, и он раздражает Гарда, над чем я не прочь слегка поиздеваться. Он в такие моменты так забавно хмурится, вот, как сейчас…

— Да он у плиты начинается и заканчивается.

— Что?.. Нет, ты не прав, — я мечтательно закатила глаза, — Он, что удивительно в наше время, образованный и умный, а…

— Еще одно слово про этого индюка с белым хохолком… — «угрожающе» прищурился Гард.

— А что такого? — Невинно похлопала ресничками, — Я просто хотела сказать, что он… ммм… — конец фразы я промычала, причем с предательской ноткой удовольствия, ибо меня заткнули самым действенным способом.

«Ревность тоже иногда может быть полезной» — усмехнулась я, прежде чем все мысли покинули поле боя с чувствами.

* * *

В последнее время я тонула в кутерьме суматошных рабочих будней, и, честно говоря, сама не понимаю, каким таким волшебным образом находила время для свиданий с Гардом.

Наверное, это глупо — вот так растворяться в человеке. Я улыбалась вместе с ним, вместе с ним грустила, смотрела на мир его глазами… И этот мир был прекрасен, несмотря ни на что.

Вот так, практически незаметно, прошло около трех месяцев.

…Зима… по моим меркам начало декабря. В Айрасе — совсем не то, что в России, но, тем не менее, искрящийся на дневном свету снег, тряпочные гирлянды и яркие вывески, знаменующие приближение здешних зимних праздников, дарили хорошее, предпраздничное настроение. Ни души. Заснеженные улицы, казалось, давно уснули на ложе из корки толстого льда, затянувшего мощеные гравием дороги. Множество маленьких домиков, крыши которых уже к середине ноября знатно припорошило снегом, стояли рядами по обе стороны дороги, и лишь изредка среди них мелькали высокие здания. Рядом с домиками росли разнообразные деревья — ели, сирень, черемуха, рябины, яблони, что, отнюдь, не было редкостью. Возможно, поэтому даже к началу зимы здесь, в маленькой, чистой и ухоженной захолустной улочке до сих пор витал едва уловимый запах свежести и леса. Иней миллиардами холодных бриллиантов сверкал на голых ветвях, а пожухлые, почти черные, оставшиеся каким-то чудом листья, которые разносил по улице ветер, казались последним напоминанием об ушедшей осени. Природа совершенна даже в порой не самых приятных своих проявлениях…

А мы с Гардом как маленькие обкидывались снежками на пустующей детской снежной площадке у горки, смеясь при этом на весь город, и редкие прохожие смотрели на нас, как на придурков. Ну что ж, правда — она такая…

Я бесилась и походила на вскипающий чайник. Разве что дым из ушей и носа не пошел.

Просто этот зараза, не смотря на то, что я каждый день боролась с собственной неуклюжестью всеми способами, все равно куда более ловкий и меткий, чем я. Это доказывал тот факт, что я оказалась с ног до головы усыпанной снегом, а этому гаду хоть бы хны. Ржет и торжествует.

В какой-то момент мое уязвленное самолюбие не выдержала, и я применила новую тактику: с боевым кличем пронеслась напролом, и, о чудо, снесла этого лося в сугроб.

Ха. Лови, фашист, гранату.

Гард, не ожидавший такого подвоха, весь оказался в снегу и стал забавно отфыркиваться. Теперь была моя очередь злобно хихикать, чем я, собственно, и занялась, усевшись на поверженном сопернике. В своем торжестве я пропустила момент, когда «поверженный», с коварной улыбочкой и взглядом «ну, заяц, погоди» как-то прям мгновенно перевернул все наоборот: теперь уже я лежала в сугробе, а он — сверху.

— Видела бы ты сейчас свое недовольное лицо. Такая забавная. — Насмехался он.

Сосредоточенно нахмурившись, я выпустила припрятанный снежок прямо в ухмыляющееся лицо противника, которого в растерянном состоянии не составило труда сбросить обратно в сугроб и со злобным смехом помчалась к таверне, не дожидаясь ответного удара.

— Поймаю — бес поцелуя не уйдешь — многообещающе крикнули вслед.

Не то, чтобы я против, но ему об этом знать совсем не обязательно…

* * *

Счастье похоже на оазис в пустыне. Оно так желанно, оно манит и дает силы, но в конце концов может оказаться миражом.

На протяжении всего этого года я была счастлива. У меня было все: веселые дни, интересная работа, стабильный доход, новые знакомства, множество возможностей, а главное — любимый человек, в серых глазах которого я тонула. И вот теперь даже появилась нормальная подруга. Впервые в жизни.

Дело в том, что я часто путешествовала по Вейлахсу и соседним странам, благо, в этом мире единый язык (знать бы еще, как так получилось) — закупалась различными товарами для таверны, которых не было в Айрасе, да и просто нравилось. Естественно, нанимала охрану, брала с собой своих танцовщиц и музыкантов (мы выступали в разных местах). Иногда со мной ездил Гард вместе с обозом товаров — мехами, медом и прочим. В таких случаях поездки очень напоминали медовый месяц. И в тот раз тоже.

Тарисхон не ахти в сравнении с Айрасом, но публичные представления, всякие трюки там любят как нигде. К тому же, там приятный климат и красивая природа. Мы с труппой выступали на площади ближе к вечеру, и я танцевала, упиваясь вниманием, движениями, музыкой, всепоглощающим огнем в груди. А потом, когда после выступления вернулась в палатку, ко мне зашла Азалия. Среднего роста миловидная девушка лет двадцати на вид, статная и улыбчивая.

— Вы просто невероятно красиво танцуете, — смущаясь, сказала она. В ее глазах горело неподдельное восхищение, восторг, азарт — наверное, поэтому я не пропустила мимо ушей безыскусный комплимент.

Она хотела научиться танцевать.

Лично я считаю, что научиться танцевать недостаточно — нужно иметь к этому природную склонность и любить свой талант, развивать его. За все время пребывания в этом мире я видела не очень много тех, кто горел бы этим так же, как я, но Азалия оказалась очень близка к тому — как быстро обнаружилось, и талант, и большая любовь к танцам у нее были. Она в принципе очень талантливый человек: когда узнала, что она и есть та самая Азалия Хайлан, чьи картины завоевали огромную известность и нравились лично мне, я едва не пищала от восторга. Было сразу видно: она любит красоту мира, видит ее там, где многие бы просто не заметили. Если у меня это есть лишь на уровне смутных ощущений, то у нее чувство прекрасного воплощается в образы, и это удивительно. Поэтому я и согласилась обучать ее, хотя и предупредила, что это вряд ли продлится долго. Как и всем, скормила ей легенду, что я якобы несчастная девушка, которую по пути к жениху похитили работорговцы, а по возвращению отвергли родственники. Здешние люди лицемерны — они любят смотреть пьесы, танцы, но презирают актеров и считают, что только падшие на дно общества, оставшиеся без гроша в кармане могут быть актерами или танцовщиками, и я не стала никого разочаровывать — соврала, забыв, что слово материально… По крайней мере, несчастной я стала очень скоро.

Однажды вернувшись в комнату, которую мы с Гардом снимали вместе, я сделала ужин на двоих, а придя в спальню нашла на кровати записку, написанную хорошо знакомым почерком и с приложением в виде золотого обручального браслета, коими мы обменялись совсем недавно, когда он предложил мне стать его женой, что, увы, не оставляло сомнений в личности автора. Там было одно лишь слово:

«Прости».

В ту ночь — и все последующие — Ингард так и не вернулся, а мой с таким трудом отстроенный мир разбился на куски.

ГЛАВА 6

Но разобьют — так хоть в могилу

Алина (Азалия).

Неожиданный страх, близкий к панике, появился как гром среди ясного неба и охватил каждую клеточку тела. Еще совсем недавно я была так счастлива: помолвлена с любимым человеком, готовилась к свадьбе, и тут вдруг… это.

Я чувствовала его напряжение, задумчивость и волнение, но не могла подобрать слов. За окном царила холодная дождливая ночь, и мы сидели, обнявшись, на мягком ковре у камина.

— Мне нужно будет уехать, и скорее всего надолго. — Шепнул он мне, прерывая тишину.

Умиротворенная полуулыбка сползла с моего лица, а спина напряглась, как струна. Освальд часто задерживался по делам, иногда уезжал, но еще никогда — надолго.

— Почему? — Встревоженно посмотрела ему в глаза, чуть отстранившись.

На его лицо легла тень, и весь его вид выражал такую тревогу, что хватило бы на весь город, отчего мое волнение возвелось в квадрат.

Короткая пауза неприятно залипла в воздухе, словно муха в меду.

— Миразаль пропала. — Наконец ответил он, и эти слова дались ему явно тяжело.

Я не сразу осознала смысл сказанного, а потом замерла, опустив взгляд, в каком-то оцепенении.

Миразаль — младшая сестра Освальда. Веселая, жизнерадостная и красивая девушка — так о ней говорил он сам, но я ее, к сожалению, не знала, ибо она вышла замуж за иностранца и уехала из Эардана.

— Но как? — Вымолвила я, незаметно для себя же собственнически вцепившись в рубашку жениха.

— Я рассказал ей о нашей свадьбе как только сделал тебе предложение. — В его голосе чувствовалась горечь и тревога, — Она решила приехать, познакомиться с тобой. Ее муж, Эдмунд, был занят, поэтому она поехала без него, но с большой свитой, охраной, пообещав написать мужу по прибытию. Когда прошло слишком много времени без весточки, он встревожился, да и я тоже… с тех пор уже полгода никаких следов, одни догадки. Я приложил все силы и связи, чтобы что-то выяснить, но пока не слишком успешно. Информатор, занимающийся поисками, прекратил писать, и я не могу больше бездействовать.

— Понимаю… — грустно кивнула я, а душу будто кислотой облили, — Неужто король отпустит лучшего дипломата в разгар переговоров?

— А куда он денется. — Устало усмехнулся Освальд, — Я полгода пытался вытянуть страну из войны, теперь пусть он немножко помучается.

Слова вертелись и застревали на языке…

— Постарайся вернуться побыстрее. — Наконец, попросила я о том, чего так отчаянно желала.

Он не стал ничего говорить, только вздохнул и прижал меня к себе еще крепче.

Эта ночь была долгой, сладкой от неги, горкой от тревоги, и слишком… слишком короткой.

* * *

Роксана.

Лил мелкий холодный дождь, назойливо стучась в окна. Свинцовые тучи тяжело нависали над землей, навевая тоску. Я и не замечала, как судорожно и зло перебирают пальцы звенья браслета, словно норовя смять металл, по щекам побежали влажные дорожки, а грудь сдавило невидимыми тисками.

Когда этот браслет (или его пара) попадается мне на глаза, когда я беру его в руки — разом становлюсь слабой, как беспомощный новорожденный котенок, а сил выбросить нет до сих пор.

— Уже прошло много времени, Рокси. Отпусти его. — Тихо сказала Азалия, положив мне руку на плечо и легонько сжав в знак поддержки. На ее плаще и на лице замерли капельки дождя, а в глазах — такая же безысходная тоска, как у меня.

Объединенные схожей печалью, мы стали близки, как сестры. И все же ей было намного легче, чем мне.

Я слабо улыбнулась, закрыв крышку деревянной шкатулки.

С тех пор, как Гард бросил меня, я жила в Тарисхоне, ежемесячно получая деньги и отчеты от управляющего таверной и периодически наведываясь в Айрас — благо, расстояние относительно небольшое. За все эти несколько лет я привыкла к вечным путешествиям, и в целом сей маленький каприз с переездом не заставил понести убытки — в финансовом плане все шло как по маслу. А вот в остальном… К тому же, в Тарисхоне мне дышалось легче, ибо в Айрасе каждый уголок напоминал о Гарде.

Сначала я не понимала, что произошло и почему, потом подняла на уши полмира, по ночам рыдая в подушку, беспокоясь, ревнуя и ненавидя, а после пришла пустота. Глухая, жуткая, мертвая. Хуже нее нет ничего на свете. Не знаю, чтобы со мной было, если бы не Азалия. Она поддерживала меня, утешала, как ребенка — в общем, всеми силами выводила из депрессии, пока сама не впала в схожее состояние. И вот теперь мы, две хмурые тучки, готовые разреветься от любой неприятной мелочи, собираемся ехать за границу по делам.

Каждый год примерно в одно и то же время я ездила в Ранхардскую империю, где закупалась сладостями, коих не найти по нормальной цене в Вейлахсе или Эардане, сбывала редкие для тех мест товары и иногда картины подруги. В этот раз, когда пришло время, решила не отказываться от поездки, однако подруга решила ехать со мной — «развеяться», как она выразилась. И ничто ей не мешало, ибо малышку Лили отдали в пансион для благородных девиц, а за владениями герцога в его отсутствие следил управляющий. Сколько бы я не предупреждала о возможных опасностях — все без толку. В итоге пришлось мне согласиться.

Вскоре мы уже были на борту, под белыми парусами торгового корабля, и я, глядя на спокойную синюю гладь воды, словно отрывая от себя кусок плоти, выбросила в море деревянную шкатулку с браслетами. Соленый ветер дул в лицо, трепал выбившиеся из прически локоны, а я вдохнула полной грудью запах моря, и стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Пора отпустить прошлое, иначе будущее никогда не наступит.

…А море, полное тысячи холодных оттенков, пенилось, пленяло, шелестело волнами, будто доверительно что-то шепча на ушко, обещая нечто неизведанное, наполняя разбитое сердце… свободой, но, к сожалению, призрачной и мимолетной, как дым…

* * *

Еще издалека виднелась полоска желтоватой жаркой земли, подернутая туманом и кажущаяся из-за этого эфемерной, сотканной из золотых лучей солнца. На море был полный штиль, поэтому гребцы выбивались из сил.

Две миловидные, довольно богато и со вкусом одетые дамы, стоящие на палубе маленького торгового корабля у самого борта, с интересом смотрели вдаль и лучезарно улыбались, негромко переговариваясь.

— Что, неужто подъезжаем? — По-детски восторженно воскликнула Алина, — А то я уже начала было думать, что встречу старость на этом корабле. Причем старость не самую комфортную.

«Радости» морской болезнью она, к счастью, не испытала, но плаванье доставляло ей массу неудобств. Роксана же, напротив, безумно любила море и все что с ним связано.

— Нет, это только порт. Нам еще добираться до столицы, Шатвихала, около суток — и то если повезет.

— Спасибо, обрадовала, — поникла художница, — Дай угадаю, сейчас ты скажешь нечто вроде «Ну я же говорила…»

— Да, скажу, ибо я и впрямь предупреждала, так что не ной. — Ответила та. — Совесть моя чиста.

— Зато моя вскоре замарается убийством, если будешь читать мне нотации. — Кровожадно с шутливой ноткой пообещала Алина.

— Умираю от страха. — Танцовщица картинно закатила глаза, изображая глубокий обморок.

Портовый город оказался переполненным рабочими, рыбаками и моряками, но совершенно неуютным. Роксана не обращала ни на что внимание, ибо городок всегда казался ей скучным и его достопримечательности в ее понимании начинались и заканчивались на дешевой рыбе и икре. А вот Алина с интересом разглядывала с ног до головы «спрятанных» от посторонних глаз девушек с закрытыми лицами, мужчин в цветастой восточной одежде и наглухо закрытые кареты, в которых путешествовали женщины.

Когда товар был перегружен в большие тюки, нанята охрана, подруги-путешественницы двинулись дальше в путь.

Природа Ранхарда оказалась необычайно богатой: всюду на пути росли такие диковинные плоды и цветы, какие обе девушки видели только в садах у очень богатых людей. Обе отдыхали душой, когда любовались всем этим, когда с визгом плескались в чистых озерах, и многое из увиденного было запечатлено впоследствии на рисунках и набросках художницы, словно фотографии из похода.

Но наконец они достигли и конечной цели путешествия — столицы Ранхарда, Шатвихала. Роксана успела мало-мальски изучить этот большой, сутолочный город, но и она с любопытством оглядывалась по сторонам, отмечая множество различий между ранее виденными городами и тем, что перед глазами. Алине же и вовсе все это было в новинку: она то и дело растерянно вертела головой, как маленький ребенок, считающий ворон, бредя по узким улицам вслед за подругой. Ей все казалось, что она попала в огромный, празднично яркий муравейник, до того много самых разных на вид людей было по всюду. «Город ярмарок» — так за границей прозвали Шатвихал, потому что здесь находился самый большой и самый разнообразный в мире рынок. Чего там только не было. И все по приемлемой цене. Но в некоторых случаях разнообразие товара пугало, потому что этот рынок был еще и невольничьим. Дети, женщины, мужчины… Некоторые — связанные и грязные, некоторые — в основном, особенно красивые молодые девушки — чистые, ухоженные, в красивой одежде. Последние походили на манекены, выставленные на витрину: в лучшей одежде, с лучшей стороны, но пустые. Опустошенные.

Всюду разносились шумные крики торговцев и аукционеров, в этой толпе и гаме быстро ехать не удавалось при всем желании, поэтому происходящее путешественницы видели как в замедленной съемке.

На одной из аукционных площадок продавали девушку. Тоненькую, как тростинка, совсем юную, с кожей оливкового цвета и глазами миндалевидной формы. Будто в кадрах из кошмара, замершие в седлах подруги видели, как на нее одели пять покрывал, и постепенно, умело играя на публику, снимали их, расписывая каждую открывающуюся часть тела, как произведение искусства, пока не оставили совершенно обнаженной.

Ужас, оцепенение, жалость и смятение охватили двух белых, как мел, подруг, с такой силой, что если бы рядом случился взрыв — они и не шелохнулись бы. Хотелось что-то сказать кому-то, остановить все это, или убежать без оглядки, но язык прилип к небу, а руки с вожжами безвольно повисли вдоль тела, как плети.

Девушка казалась спокойной и горько ухмылялась, а глаза ее были мертвые. Мертвые, как бездны, и оттого страшные на юном лице.

Вскоре ее продали, и громкий металлический звон, подтверждающий это, немного привел подруг в чувство.

— Поехали отсюда, — умоляюще шепнула Алина, сглотнув ком в горле.

Та лишь слабо кивнула.

Впоследствии обе обходили эту часть рынка стороной.

* * *

Роксана.

Особняк, который мы сняли, принадлежит Кариму, местному купцу, с которым я давно веду дела. Добродушный мужчина пятидесяти лет, с двумя женами и пятью детьми, неплохой по здешним меркам семьянин и жесткий хитрый делец. Подозреваю, не чурается связями с преступным миром, но это его дело. Этот особняк — лишь один из трех его домов, потому после заключения очередной сделки он легко согласился дать нам его в аренду, не запрашивая астрономических сумм.

Красивый, уютный дом у леса, вдали от суетного города, радовал глаз. Внешне он был, как и все дома в Ранхарде, совершенно не похож на дома и особняки Эардана, Вейлахса или других стран, в которых я успела побывать: в нем все, вплоть до каждой мелочи, буквально пропахло духом востока в привычном мне, землянке, понимании. Но меня это нисколько не смущало, напротив, этот экзотичный стиль даже понравился, впрочем как и Азалии.

То, что дом находился в уединенной местности и рядом с лесом делало конные прогулки еще более приятными, поэтому я каждое утро (а изредка и по вечерам) любила неспешно кататься на полюбившейся грациозной пятнистой лошадке, не уезжая далеко.

Однако в тот раз меня слегка «занесло». Был приятный вечер, воздух пропах ягодами, душистой лесной травой, а легкий ветер распалял азарт, заставляя потихоньку увеличивать скорость. И вот, я уже мчусь быстрее ветра, радостно хохоча от переполнявшего меня светлого чувства полета. Казалось, что стоит только раскинуть руки — и я птицей воспарю ввысь…

А потом неподалеку послышался странный разрезающий воздух свист, почему-то заставивший меня натянуть поводья. Короткий болезненный вскрик разорвал лесную тишину, вспугнув птиц, а я, все еще не понимая, что произошло, помчалась на звук. Почему-то беспокойство оказалось сильнее инстинкта самосохранения.

Когда я галопом приближалась к какой-то поляне, всматриваясь в дебри дубравы, где-то вдали мелькнула смазанная тень стремительно убегающего человека, что довело мое беспокойство до предела. Испугавшись до одури, я хотела было малодушно повернуть назад, когда заметила у кустов распростертого в луже крови человека, а над ним — склонившуюся черную лошадь, мирно поедающую траву.

За все время после попадания в этот мир мне не раз приходилось видеть и мертвых, и раненных, и убийства прямо на глазах — что поделаешь, такие вот дикие нравы. Но всегда дрожь брала. А теперь — в тишине, в лесу, в одиночестве, Бог знает как далеко от дома… Вообщем, резко растерявшей всю смелость мне пришлось долго бороться с собой, прежде чем я решилась подойти. А вдруг этот человек еще жив и ему нужна помощь??

Неловко соскользнув с седла, я косолапо и медленно, будто боясь спрятавшейся за углом бабайки, осторожно приблизилась к раненному. Из его тела торчала стрела, все было залито темной свежей кровью — он явно уже потерял много крови, но грудь неровно вздымалась — значит жив.

Придя к такому выводу, я облегченно вздохнула, и, опустившись рядом, хотела было хотя бы попытаться привести мужчину в чувство (ибо поднять и усадить в седло такую махину я вряд ли смогу самостоятельно), но мышцы вдруг словно одеревенели, едва я разглядела его лицо. Знакомое лицо, которое я видела лишь однажды, но навсегда запомнила.

Каан эль Рахаз. Ранхардский султан.

ГЛАВА 7

Уметь бы просто забывать

«Что делать? Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ?» — Этот вопрос остался единственной мыслью в моей голове.

Находясь в крайней степени шока не смыслящая ничего в медицине от слова «совсем» я понимала только одно: надо как-то остановить кровь, иначе султан умрет от кровопотери.

Выплевывая сквозь зубы не самые «хорошие» словесные конструкции, я дрожащими руками сняла с раненного бурую от крови кожаную охотничью жилетку и распахнула рубашку, стараясь не задевать рану, после чего, собравшись с духом и аккуратно взявшись за стрелу, резко выдернула ее.

Раненный дернулся, но в сознание не пришел. Подумав, я быстро стянула с шеи легкий шарф, который почему-то нацепила на себя сегодня, и, сделав из него жгут, кое-как перетянула рану.

«Надолго жгут оставлять нельзя, может пойти заражение» — откуда-то вспомнила я, и, судорожно вздохнув, поднялась на ноги — которые, кстати, слегка подкашивались.

Несколько попыток поднять раненного и усадить в седло оказались совершенно бесплодными, поэтому уже через несколько минут выбившаяся из сил я опустилась на землю, пребывая в отчаянии: до города очень далеко, ближайший дом — тот, где я живу, но до него еще добраться надо.

И тут я хлопнула себя по лбу окровавленной рукой: здесь же, примерно в километре отсюда, живет семья охотника.

Ободренная этой мыслью, я вскочила и, немного помявшись, села на лошадь, после чего пустила ее в такой бешеный галоп, что все вокруг походило на смазанные пятна. Тем не менее, дорогу обратно я каким-то чудом запомнила.

Охотник, мужчина лет сорока-пятидесяти, коренастый и с добродушным открытым лицом жил с семьей в небольшой избе на опушке, рядом с ручьем. Я познакомилась с ним на одной из верховых прогулок, когда немного заплутала, а он показал мне путь.

Мне повезло: в тот момент, когда взмыленная я прискакала к их домику, охотник был дома и, сидя прямо на траве, плел рыболовные сети.

— Неужто опять заблудилась? — Поинтересовался он, узнав меня, а затем, разглядев на одежде пятна, бросил работу и быстро подошел ко мне: — Ранена? Напали?

— Нет… то есть да, но не на меня, — сбивчиво объясняла я, и кратко пересказала случившееся (не упоминая пока, кому именно так «повезло»).

— Очень нужна ваша помощь, — добавила я, сложив руки в умоляющем жесте. — Его бы довести сюда, или ко мне… и доктора, ой, в смысле, лекаря найти…

С секунду хмуро разглядывая меня, охотник кивнул и, велев подождать, зашел в избу. Вооружившись и крикнув что-то стирающей белье у ручья жене, запряг лошадь и поехал вслед за мной.

Обычно я ужасно ориентируюсь в пространстве, но путь до места, где оставила раненного, запомнила очень отчетливо, поэтому уже через несколько минут мы остановились.

Соскочив на землю, я первым делом снова прощупала пульс, который, к счастью, слабо, но ощущался.

— Важная шишка, — прищурившись, выдал оценку мужчина.

Я с недоумением посмотрела на вполне обычный охотничий костюм, и только теперь заметила на руках раненного несколько колец с крупным камнем, в том числе кольцо с печаткой.

«Еще бы табличку с надписью „султан“ нацепил, — раздраженно подумала вымотанная я, — И как его угораздило оказаться здесь без охраны?»

Так как все известные охотнику лекари жили в городе, а к городу ближе был особняк, который я снимала, решили так: я возвращаюсь с раненным к себе, а охотник едет за лекарем.

Вместе мы быстро усадили раненного в седло, причем охотник закрепил его так, что султан держался почти прямо. Я села позади него и, взяв поводья, галопом пустила лошадь обратно к особняку.

Ехать пришлось минут десять, несмотря на скорость.

— О, ты сегодня долго, — заметила Азалия, когда я, проследив, чтобы слуги занесли и уложили раненного, плюхнулась рядом с ней на софу. — Подожди… Кровь? Ты, ты что…

Я устало вздохнула. К счастью, одна из наших кухарок кое-что смыслила в медицине, и когда она перевязала раненного, я немного успокоилась. Оставалось только дождаться лекаря.

Сумасшедший день…

— Со мной все в порядке, — успокоила я подругу, — Я… сегодня нашла раненного в лесу.

— Что? — Та подавилась печеньками, — И как… он здесь? Живой?

— Да, Азур перевязала рану, — кивнула я, — Скоро должен приехать лекарь.

— Ты знаешь его? Этого раненного? Кто он? — Подруга захлопнула книгу и отложила ее, испуганно глядя на меня.

Покосившись на нее, я неуверенно поджала губы.

— Вот лучше бы не знала, — честно ответила я.

Азалия явно собиралась накинуться на меня с вопросами, когда постучавшаяся в дверь горничная объявила о приезде лекаря.

Это был сухощавый старичок лет семидесяти, в простой удобной одежде и с какими-то мешочками в руках.

Пока он осматривал раненного, я быстро рассказала ему о произошедшем. Стоящая рядом Азалия меняла цвет со скоростью светофора, а старик лекарь только хмурился, возясь со склянками (от которых на всю комнату распространился запах трав) и с самим пострадавшим. В какой-то момент, устав неловко мяться с ноги на ногу в полном молчании, мы ушли, попросив лекаря потом рассказать нам о состоянии пациента.

Бледная, как смерть художница убежала, заявив, что ей срочно нужно на воздух, а я осталась в кресле у дверей, попросив горничную принести мне какую-нибудь книгу.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дверь, скрипнув, отворилась, заставив меня встрепенуться и отложить книгу, чем-то напомнившую «Божественную комедию» Данте.

Лекарь вышел, вытирая руки, и лицо его выражало задумчивость. Заметив меня, он остановился, и, выдержав напряженную паузу, выдал:

— Ваше счастье, госпожа, что жизни повелителя больше ничего не угрожает, иначе, боюсь, вас ждала бы совсем незавидная участь. Никто не стал бы разбираться, правду ли вы говорите, или нет. Впрочем, проблемы вы себе все равно обеспечили.

Теперь настала моя очередь бледнеть.

— Вы… вызнаете? — Растерялась я, и в голову ударила догадка: — Неужто вы один из придворных лекарей?

— Угадали, — кивнул старик. — Пожалуй, я понимаю, почему вы не отвезли повелителя сразу во дворец, вас бы… не так поняли, но вы же понимаете, что…

— Да, конечно, я и сама собиралась… — разрываясь от беспокойства, кивнула я, — Как раз ломала голову, как рассказать об этом кому-нибудь из дворца, тем более, что даже не знаю дороги туда.

Лекарь смотрел на меня то ли с сочувствием, то ли с недоверием, а я все отчетливее понимала, что мой вполне себе благородный порыв может иметь не вполне благоприятные последствия.

* * *

Скучающе зевая, я считала капельки, падающие в лужицу с потолка, сидя в совершенно сырой темнице. Рядом пищали и что-то противно грызли мыши или крысы, заставляя меня вздрагивать. В полутьме сверкали глазки-бусинки этих противных тварей, которые иногда подбирались так близко, что мне приходилось их отпинывать.

И так почти два дня.

Как и предсказывал уважаемый лекарь, проблемы настигли меня (и Азалию заодно) практически сразу, в лице личной стражи султана, который еще не пришел в сознание. И все мои попытки что-либо объяснить, пропали втуне: видимо, такое понятие, как логика, им не знакомо, ибо их совсем не смутил тот факт, что это я привезла раненного в арендованный особняк и вызвала лекаря.

За время, которое мне пришлось провести в этом ужасном месте, какие только мысли не приходили в голову, в том числе и о том, что лучше было бы просто проехать мимо. Но такие я с омерзением отметала даже тогда, когда дралась за принесенную мне еду с оравой крыс.

Ночью спать не могла. В какой-то момент меня нашла пустота без чувств и мыслей, я как медведь впала в спячку в ожидании весны. И она пришла, хотя ожидание и казалось долгим, как вечность…

Послышались голоса и тяжелые шаги, мелькнул свет факела, но я не шелохнулась, подумав, что принесли еду. Натужно заскрипел замок, отворилась дверь, впуская слепящий свет…

— Вставайте, госпожа. Повелитель велел привести вас.

Госпожа? За время пребывания здесь, меня называли не иначе, как «эй, ты».

«Очнулся, значит», — подумала я, вставая. Тяжело, голова кружится…

Передо мной стояла какая-то строгого вида полненькая женщина средних лет, в цветастом балахоне и в смешной шапочке на темных волосах, с пронизывающим взглядом острых черных глаз и явно обладающая некоторой властью.

— Можно сначала хотя бы помыться? — Неожиданно нагло заявила я.

Стражники, переглянувшись, расхохотались, пробормотав что-то о женской натуре, но под строгим взглядом той женщины мгновенно замолчали.

— Безусловно. — С достоинством ответила она, — Следуйте за мной.

Сильное головокружение не позволяло мне разглядеть все вокруг, но мы долго шли по каким-то узким коридорам, пока не остановились перед высоченными дверями, у которых тоже стояла стража.

— А… Азалия, она?.. — Тихо поинтересовалась я, отметив, каким сиплым стал голос.

— Госпожу, что была с вами, тоже освободили. — Сухо отозвалась женщина.

Стража открыла створчатые двери, и мы оказались… в гареме. Именно так мой уставший мозг определил огромную, богато украшенную в восточном стиле комнату, наполненную самыми разными девушками, чудесными запахами, смехом…

Съежившись под десятками устремленных на меня взглядов, я хмуро наблюдала, как вокруг нас собирается толпа. Девушки были явно удивлены и задавали тысячи вопросов: кто такая, почему на ней иностранное платье, почему на ней кровь и так далее. От этого гула звенело в ушах и я бы наверняка свалилась в обморок, если бы женщина, с которой я шла, не заставила их замолчать. «Она тут за главную» — поняла я.

Мы шли еще довольно долго, пока не добрались до пышущей жаром комнаты, к которой грязная, как трубочист я летела на крыльях любви.

Баня… вот где, оказывается, рай земной…

* * *

Большая и красивая отделанная мрамором баня была совершенно непривычного вида, сплошь наполнена белым теплым паром, сквозь который угадывались силуэты двух каких-то девушек.

— Они помогут вам, — ответила на мой вопросительный взгляд женщина, что привела меня сюда.

За время пребывания в этом мире я стала куда проще относиться к помощи в мытье — что поделать, тут так принято. Однако отмахнулась бы, если бы не страшная слабость во всем теле — чего доброго в обморок хлопнусь. А девушки, чуть младше меня самой, подошли к этому со знанием дела. Ох, сколько же меня там мыли. Словно хотели уничтожить на теле любой намек на грязь, чтоб сверкала, как полированная. Терли докрасна, мазали благовониями, проделывали всякие процедуры с волосами и снова мыли, мыли, мыли… Однако никакого дискомфорта мне это не доставляло, напротив, массирующие легкие прикосновения успокаивали и потихоньку приводили в себя.

Из бани я выходила чистая и сверкающая, как новенькая монетка, вытертая насухо, одетая в безыскусное светлое платье, а главное значительно бодрее, чем была.

Потом меня те же девушки снова привели в гарем, в какую-то небольшую комнатку, полную зеркал, а после, усадив на табуретку, начали кружить вокруг, делая прическу и накладывая макияж — в чем тоже, кажется, весьма опытны. По крайней мере, результат мне понравился: я выглядела опрятно и мило, но как-то слишком… «по-здешнему». Словно одно лишь платье сделало меня частью этого загадочного места.

Содрогнувшись от такой мысли, я встала и покорно последовала вслед за «главной», которая уже вернулась по мою душу.

Оценивающе оглядев меня с ног до головы, она только хмыкнула и степенно направилась прочь так быстро, что я едва поспевала. Тем более скорость прибавляли еще и любопытные взгляды девушек из гарема, прямо-таки приклеенные ко мне.

Каменные стены, начищенные плиты, факелы… все это давно стало привычным, но здесь почему-то казалось иным. Будто частью какого-то еще совсем не познанного мира…

Наконец, мы остановились у султанских покоев. Повинуясь жесту «главной», один из двух стражей предупредил повелителя о нашем появлении, и, дождавшись приказа впустить, отворил передо мною двери.

В покоях было очень жарко — по углам десятки ароматизированных свечей в изящных дорогих подсвечниках, пылающий большой камин из белого камня, огромное шелковое ложе с навесом (обычной кроватью это назвать язык не поворачивается), прекрасные мягкие ковры, в которых утопали ступни. Красиво и со вкусом. А атмосфера… такая, что мне показалось, будто я попала в одну из сказок «Тысячи и одной ночи», такая, какую умеют создавать только служители гарема. Приторный и горький одновременно привкус жгучей страсти и обволакивающей неги Востока…

Я разглядывала все это с детским любопытством, а душу поглотило странное томительное чувство…

Султан обнаружился у восьмиугольного стола, на котором были огромные карты, уставленные фигурками. Опершись кулаками о столешницу, он задумчиво переставлял фигурки, и бледное лицо его выражало сосредоточенность. С минуту я нерешительно, будто стесняясь, разглядывала его. Крепкий, такой высокий и широкоплечий, что я сама себе в сравнений с ним кажусь маленькой и незаметной. Грубоватые, но в целом правильные черты лица, а взгляд, наконец обращенный на меня… вдруг напомнил мне взгляд Гарда. Такой же твердый и глубокий. Такой, под которым у всякого замирает сердце.

Как наваждение…

Опомнившись, я присела в неловком книксене (кои так и не научилась выполнять нормально) и пробормотала, почему-то краснея, как школьница на первом свидании:

— Добрый вечер, повелитель.

— Добрый, мисс Вакхлар, — оставив карты, он приблизился ко мне, сложив за спиной руки в любимом жесте всех царственных особ. — Или правильнее будет вас называть графиня Торнхальд?

Я едва удержала лезущие на лоб глаза на законном месте. Что? Но…

— Откуда?..

Торнхальд — фамилия Вивиан, чье тело я невольно узурпировала. Допустим, эту он знать мог (но как, опять же?..), но Вакхлар — выдуманная фамилия, которую знало не так уж много людей.

— Один мой друг и советник настаивал на вашем освобождении, хотя в этом и не было необходимости. Он определенно знал вас… впрочем, это не важно, — не дав мне задать вопроса, добавил султан, — Я должен поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь. Можете просить любую награду.

Прозвучало это так, что я мгновенно почувствовала себя героиней.

— Не стоит, повелитель, — слегка растерялась я, покраснев еще больше, хотя это и казалось невозможным. Черт, да что со мной?

Постаралась перевести тему:

— Надеюсь, вы вскоре поправитесь. — Вполне искренне пожелала я, — Но как так оказалось, что вы остались в лесу без охраны? Вы видели нападавшего? И кто посмел?..

— Я люблю охотиться в одиночестве, с детства. Свита мешает. — Ответил он, — Да, нападавшего я видел, поэтому успел увернуться, иначе стрела попала бы в сердце. А вы, по всей видимости, спугнули его. Что до остального… это связано с политикой, не хочу утомлять вас разговорами об этом.

Я разочарованно вздохнула. Впрочем, меньше знаешь — крепче спишь.

Он смотрел на меня с теплой смешинкой в глазах, совсем как на балу, а потом вдруг сказал:

— Вы так и не сказали тогда, зачем девушке из богатого знатного рода понадобилось скрываться среди артистов.

— Вы тоже не падки на откровенность. — Фыркнула я, но тут же дала себе мысленную оплеуху, напомнив, с кем разговариваю.

— Справедливо. — Султан неожиданно улыбнулся, да так, что сердце пропустило удар. Да что ж такое-то?? — Не откажетесь поужинать со мной?

Голодная как зверь я возражать не стала, и вскоре комната наполнилась едой. Такой, что мне стоило определенных усилий соблюдать этикет. Султан эти усилия замечал и молча усмехался.

— Как вы оказались в Ранхарде? — Между делом поинтересовался он. — Насколько я знаю, с некоторых пор вы занимаетесь торговлей, это привело вас сюда?

— Похоже, вы знаете обо мне гораздо больше, чем я о вас. Несправедливо. — Хотела сказать это с недовольством, но получилось неожиданно игриво.

Я что, флиртую?.. Черт, ну нашла с кем. Атмосфера так действует? Или в еду что-то подмешали?

Никакие попытки заставить себя «очнуться» и вести себя прилично не помогли, тем более, что султан разделял мое настроение: мы шутили и смеялись так, словно были давними друзьями, а на душе было так легко…

Я и не заметила, как выболтала все о большей части своей жизни, отвечая на каверзные вопросы, тогда как сам повелитель рассказывал о своей стране и о последних походах. Кстати, у него несомненный ораторский талант: я слушала, как ребенок, которому на ночь рассказывают очень интересную, красочную сказку.

Кинув взгляд на окно, за которым царила непроглядная ночь, я спохватилась:

— Наверное, мне пора, уже поздно.

— Хорошо, как пожелаете.

Поставив кубок с вином, султан хлопнул в ладоши и велел появившемуся стражнику закладывать карету.

— Я остаюсь вашим должником. Если у вас появится какая-то просьба… — напоследок добавил он, когда я уже стояла у дверей.

— Благодарю, повелитель. Я запомню. — Хитро улыбнулась, — Спасибо за вечер.

И, поклонившись, пошла вслед за ожидавшим меня слугой.

* * *

За пару дней до отъезда едва пришедшая в себя после такого «приключения» я решила напоследок прогуляться по городу. Шатвихал жил и шумел, как единый организм — беспокойный, но слаженный. День близился к вечеру, лавки потихоньку закрывались, и несмотря на жару в лицо дул легкий приятный ветерок.

Я прогуливалась меж рядов, здороваясь с редкими знакомыми (в большинстве своем иностранцами), и, задумавшись о чем-то, повернула было к ларьку со сладостями, чтобы купить немного фиников, как вдруг ощутимо врезалась в кого-то, и наверняка упала бы в придорожную пыль, если бы сильные руки не удержали.

— Не ожидал вас здесь увидеть. — Приятный, чуточку насмешливый знакомый голос заставил меня почти испуганно поднять голову.

— Повелитель?.. — Полушепотом произнесла я, удивленно моргнув.

Он разгуливал по городу в одежде простого ремесленника, правда на этот раз с охраной — тоже переодетой и держащейся на расстоянии.

Мне что, мерещится?..

— Что вы здесь делаете? — Все так же недоумевала я.

— Иногда полезно понаблюдать за жизнью подданных, узнать их мнения, настроение, — ответил он, — А что вас привело сюда? Богатые дамы на рынок сами не ходят.

— Я люблю прогуливаться утром или вечером, — отчего-то немного смутилась я, — Шатвихал красивый город. Не могла уехать, не попрощавшись с ним.

— Вы уже уезжаете? Жаль. — Я пытливо посмотрела на него, но ничего не сказала, — Позволите тогда прогуляться вместе с вами?

Это предложение немного удивило — откуда ко мне столько внимания, но возражать я не стала, хотя бы потому что не хотелось.

Среди огромного множества людей, с которыми я познакомилась в этом мире, было не так уж много, кого я могла счесть интересным собеседником, рядом с которым не замечаешь движения времени. И, что уж греха таить, среди них было еще меньше мужчин, которые мне нравились, как султан.

Я понимала, что глупо было с моей стороны даже рассматривать его в таком ключе, но не могла отказать себе в удовольствии пофлиртовать с привлекательным мужчиной, о котором мечтает вся женская половина империи, впервые за год почувствовать себя женщиной.

Умными, точными фразами, которые можно смело разбирать на цитаты, он умел отвечать на любой вопрос так, что отпадали любые сомнения в правильности ответа. При всем при этом речь его была ясной, не переполненной излишним «пафосом», что очень-очень редко здесь. Все будто пытаются перещеголять друг друга в высокопарном пустозвонстве, и хорошо еще, если таким образом выражены умные мысли — обычно всякие глупости, и на этом фоне разговор с султаном — словно освежающий глоток воды после жажды. Казалось, его глаза смотрят прямо мне в душу, но не давя, а изучая, как диковинку, и под таким взглядом язык не поворачивался произнести хоть малейшую ложь. Магия, не иначе.

Я и не заметила, как расслабилась, как мы, улыбаясь и смеясь с детской непосредственностью, вот так вот просто обсуждая все на свете, обошли полгорода, как наступили сумерки…

Окрыляющая легкость пропала, когда я поняла, что мы дошли до невольничьего рынка. Там было уже пусто, но…

— Давайте уйдем отсюда, — поежившись, попросила я. Меня охватил какой-то полумистический страх: казалось, что все слезы, пролитые здесь, вся боль и страдания, здесь пережитые, камнем давят на меня. И раздавят своей неподъемной тяжестью, если я останусь здесь еще хоть секунду.

Снова этот изучающий взгляд, перед которым я — открытая книга.

— Создается впечатление, будто вы боитесь этого места. Не стоит.

— Я не боюсь, просто… неуютно. Тяжело. — Попыталась объяснить я, — Понимаю, для вас все это норма, но для меня само понятие рабства — дикость, архаизм… — Замолчала, спохватившись: слишком неосторожна в замечаниях.

— Конечно, то, что норма для восточных стран, может быть непонятно для остальных. Но рабство существует везде, просто в разных формах. Слуги, рабочие — они ведь так же бесправны у вас, как у нас рабы. И в то же время у нас ремесленники имеют куда больше прав, чем у вас.

— Но почему у одних есть шансы добиться многого, а у других нет права даже называться человеком, права распоряжаться собственной жизнью? — В груди кольнуло чувство… боль? Сострадание?

— Жизнь никогда не будет равна ко всем до тех пор, пока люди остаются людьми. — Философски ответил собеседник, и я поняла, что в этом вопросе мы вряд ли когда-либо сойдемся во мнениях.

Пожалуй, для моей «неправильной» симпатии некоторым препятствием стала не пропасть разницы в социальном положении, а именно этот факт. Впрочем, вскоре я по крайней мере на несколько часов забыла об этом разговоре, и мечтательная легкость вернулась, как бы не пыталась я ее отогнать…

Апофеозом дня стало то, что повелитель решил проводить меня домой, не принимая отказа. Да я, собственно, и не пыталась отказаться — скорее, пыталась понять, может, я сплю и мне все это кажется?..

Да нет, вроде…

— …А теперь объясни мне, пожалуйста, что это сейчас было?? — С порога налетела на окрыленную меня подруга.

— А? Что?.. — Помотала головой, возвращаясь на грешную землю.

— Каким образом, скажи на милость, получилось так, что тебя провожал… султан? — Явно не до конца доверяя своим глазам, сказала она.

— Как бы тебе сказать… Я сама не знаю. — Честно ответила я, вполне понимая и разделяя ее удивление.

* * *

Утром через несколько дней мы уже были на корабле, нагруженном товарами. Мы вновь стояли у самого борта, наблюдая, как постепенно отдаляется от нас золотая полоска земли…

— Знаешь, а неплохая вышла поездка, в целом мне понравилось. Ну, исключая двух дней в темнице, — вдруг заметила Азалия, а потом хитро покосилась на меня, — Ты-то, небось, куда больше впечатлений приобрела…

Я, вспомнив о «впечатлениях», опять слегка покраснела. Да что ж такое-то?..

— Не понимаю, о чем ты. — Независимо пожала плечами.

— Ну да, конечно, — двусмысленно улыбнулась подруга, но тут же посерьезнела: — Знаешь, он, конечно, очень привлекательный мужчина, но… ты же не влюбилась, да?

— Нет, конечно, — фыркнула я, но прозвучало это на сотую долю менее уверенно, чем хотелось бы.

А ночью начался шторм…

ГЛАВА 8

Ни боль, ни страх вовек не знать

Ужас охватывал с головой, заставлял то замирать статуей, то кричать, зажмурившись.

Во тьме ночи, в каюте, куда не проникал свет, мы сидели с Азалией на полу, крепко обнявшись, как в последний раз (хотя «как» тут, может быть, и лишнее), нас мотало во все стороны. Шторм… Пугающий силой, неудержимостью стихии, не оставляющий надежды. Сверху слышались надрывные крики, топот ног, и отовсюду — страшный гнев моря… Казалось, все вокруг вот-вот перевернется с ног на голову, причем в прямом смысле.

— Освальд, наверное, даже не узнает… — Тихо всхлипнула подруга, уткнувшись мне в плечо.

Она плакала, а я сидела как каменная скала, не шелохнувшись, с ничего не выражающим лицом, и даже пыталась утешить, хотя саму переполняла паника.

При этих словах до боли закусила губу. Гард… тут же помотала головой, отгоняя эти мысли и воспоминания: вот уж о ком не стоит думать, чтобы нас ни ждало.

— Мы выберемся, слышишь, — дрожащим, отнюдь не уверенным голосом ответила я, — Шторм уляжется. Все будет хорошо.

Как бы в опровержение моих слов нас мотнуло так сильно, что мы укатились в другой конец комнаты.

Мы обнимались, как животные зимой в поисках тепла, и становилось чуточку легче. Хотя я многое отдала бы, чтобы сейчас ее здесь не было — за эти пару лет она стала мне сестрой. И я уже сотни раз за эти минуты пожалела, что взяла ее с собой в это плавание. Что сама поехала, хотя знала о возможных опасностях.

Шум беснующегося моря… и гроза. С детства ее боялась, а теперь, наверное, останется фобия на всю жизнь. Если выживу…

Если…

Неужто меня закинули в этот мир, чтобы я вот так умерла? Умерла, не узнав семейного счастья, счастья материнства…

По тому, как вздрогнула и, чуть отстранившись, ошарашенно посмотрела на меня подруга, я поняла, что сказала все это вслух.

— Ты тоже из другого мира?

Вот уж неожиданный вопрос.

С уст почти сорвались дурацкие оправдания, типа «да глупость какая-то в голову пришла», когда настала моя очередь замереть.

В смысле «тоже»? Она что…

Тут перед глазами за секунду, как молния, быстрым калейдоскопом пронеслись куча мелочей, от которых я раньше отмахивалась. Азалия ведь часто говорила «земными» фразочками, и ее взгляды так разительно отличались от тех, что были даже у самых прогрессивных «здешних» людей, что любого более наблюдательного, чем я, человека с Земли это натолкнуло бы на определенные мысли. И наше с ней мироощущение столь схоже… Не зря ведь у меня при общении с ней иногда возникало ощущение, как у эмигранта, встретившего знакомого земляка.

Но как только я открыла рот, чтобы попытаться спросить, нас снова хорошенько мотнуло куда-то вбок.

— Если ты сейчас скажешь, что тоже из России, это будет явным признаком моего предсмертного бреда. — Отдышавшись, кашлянула она.

— Выходит, коллективного. — Слабо улыбнулась я.

Она явно хотела что-то сказать, но послышался жуткий треск и мир все-таки перевернулся.

Последнее, что я почувствовала — как ускользнули холодные вспотевшие руки подруги, до этого отчаянно цепляющиеся за мои, и как меня мощно приложило обо что-то затылком.

«Может, так я не почувствую смерти» — подумала я, прежде чем все растворилось во мраке.

* * *

Мня мотало во тьме, в пустоте. Измотанная, разбитая, я практически не ощущала собственного тела, и просто плыла по течению. В прямом смысле.

Где-то вдалеке, отголосками — пережитый ужас, крики, страшное буйство воды, мрак, на глазах затонувший корабль, всеобщая, всепоглощающая паника, равной которой я никогда не испытывала. Выжил ли кто-нибудь? Вряд ли. Выживу ли я? Вряд ли. И пусть я вцепилась в какой-то обломок, и пусть море уже успокоилась — впереди лишь безвременье, впереди лишь смерть…

Я перестала что-либо ощущать, на что-либо надеяться. Но посиневшими пальцами цеплялась за обломок, но осталась одна лишь слепая жажда — ЖИТЬ.

Казалось, еще немного, и меня поглотит необъятная шумная пучина, из которой возврата нет… А потом, сквозь ставший уже привычным шум моря, сквозь полубессознательную пелену, услышала отдаленный крик. Человеческий крик.

Вдалеке виднелся… корабль.

Я заставила себя поднять голову, и, убедившись, что это не сон и не мираж — на меня и впрямь идет большой парусный корабль, я собрала все свои силы и отчаянно замахала рукой, пытаясь привлечь внимание наблюдавшего с высоты человека.

Через какое-то время от корабля отделилась шлюпка, и меня, чье сознание поддерживалось последним усилием воли, цепляющуюся синими пальцами за обломок, затопило счастье.

Я ЖИВА. Я ВЫЖИЛА.

Когда чьи-то руки подхватили меня, когда «выбили» из легких воду, обильно хлынувшую из носа и рта, я еще и заплакала, словно мало мне было соленой воды.

Я снова подумала об Азалии и членах экипажа затонувшего корабля. И стало так больно. Совсем не к месту — перед равнодушными, загорелыми, обветренными лицами незнакомых моряков.

Перед пиратами. Но это я поняла позже…

А пока, оказавшись на борту корабля, не видя ничего вокруг, я, ведомая кем-то под руки, шла, едва переставляя ноги.

Почувствовав, что мы остановились, кое-как приподняла голову. Передо мной стоял высокий мужчина, чье лицо я не могла разглядеть из-за дикой слабости.

— Бросьте к остальным. Дайте сухую одежду и накормите. — Сухо приказал он.

А меня потащили куда-то вниз по ступенькам…

* * *

В помещение, куда меня довольно грубо закинули, едва-едва проникал дневной свет, там пахло сыростью и воняло потом. В полутьме различались смутные силуэты людей, которых навскидку было около пятнадцати человек и которые испуганно жались к стене при появлении посторонних.

Едва глаза привыкли к полутьме и слабость кое-как отошла, я, кряхтя, как древняя старушка, поднялась с пола. Среди присутствующих были лишь девушки и женщины разных возрастов, все они были грязные, измученные, с болезненно бледными усталыми лицами, в каких-то лохмотьях. Все они смотрели на меня безучастно, с толикой печали, как бы говоря «теперь ты такая же, как мы».

Едва вернулась способность мыслить не составило труда проанализировать увиденное и прийти к определенному выводу. Я… на пиратском корабле. Звучит нереально, как бред. Но это так.

Сползая по стене, к которой прислонилась, едва удержалась от конвульсивного истерического смеха. Меня накрыло… осознанием.

Нас везут продавать, как базарное мясо. Причем скорее всего на тот самый невольничий рынок, что так пугал меня. Теперь и я буду стоять обнаженная на глазах у толпы, с пустыми глазами, как та девушка, что мы видели с Азалией.

Азалия… по лицу покатились слезы, которые я тут же вытерла. Не время, нельзя никому показывать слабость — загрызут…

Дверь с лязгом снова отворилась, и вошел какой-то коренастый верзила с равнодушными пуговками-глазами, с какой-то одеждой и и едой в руках. Отдав все это мне, мужчина окинул нас тяжелым взглядом и ушел, снова накрепко заперев дверь.

Едва удалились его шаги, я с остервенеем накинулась на еду. Голод не тетка. Безвкусный жирный суп выхлебала за секунду, под десятком жадных голодных взглядов, а когда взялась за хлеб — вдруг заметила в дальнем углу совсем крошечную фигурку. Девочка, маленькая, лет семи. Худое тельце ее скрывал балахон, но по лицу было видно, что она истощена, а глаза так же, как у всех остальных, жадно, голодно, почти по-звериному блестели в темноте.

И кусок мне в горло больше не лез, хотя от голода желудок прилипал к спине.

Встав с пола с грацией медведя, словно в полусне я, ведомая чем-то неподвластным разуму, доплелась до того угла и, присев на корточки (из-за качки едва не шлепнулась), протянула девочке хлеб.

Пару секунд она недоверчиво смотрела на меня невероятно грустными чистыми голубыми глазками, а после, выхватив кусок, так жадно вгрызлась в него, что жалость во мне увеличилась троекратно, как и желание прибить ублюдков, способных сотворить такое с ребенком.

— Спасибо. — Тихо сказала девочка, доев хлеб, а я, слабо улыбнувшись в ответ и так же пошатываясь, поплелась переодеваться, на ходу снимая мокрую одежду, от которой мокрое тело пробили судороги.

Я знала, что до берега нам плыть меньше дня при спокойном ветре, но радости мне это не добавляло.

Как переменчива судьба. Вчера у меня все было, а сегодня нет ничего. Совсем ничего, кроме жизни. Впрочем, это уже немало — сие я усвоила твердо.

Спустя примерно полчаса, устав сидеть в тишине, я стала без энтузиазма знакомиться с девушками. Все они были печальны и молчаливы, ограничились короткими фразами и то и дело молча плакали, бессмысленно уставившись в одну точку.

Я понимала их, поэтому не лезла. Самой хотелось рыдать в голос, биться об стену от страшных перспектив, от мысли, что Азалия — моя единственная подруга, почти сестра — погибла, от осознания того, что ничего уже не будет как прежде… Но я знала, что с первой же слезой сорвусь так, что в моей душе не останется ни единого целого клочка, и поэтому я тихо переговаривалась с Хелен — той самой девочкой, которую, в отличие от остальных, очень тянуло поговорить.

Она рассказала, что является дочерью князя, правящего Камхалом — это маленькое княжество на севере Эардана. На их замок напали враги, крепость захватили, но ей с матерью и несколькими служанками удалось бежать. Однако по дороге к родственникам на них напали разбойники, почти всех убили — в том числе и мать, пытавшуюся защитить ребенка. Ее и ее няню продали работорговцам.

Хелен осталась совсем одна.

На последних словах девочка плакала, а я и не заметила, как прижала ее к себе. Захлебываясь в печали и сочувствии, я готова была душу продать, лишь бы не видеть в детских глазах такой боли, такой взрослой скорби. И я баюкала ее в объятиях, словно родную, хотя совсем не знала, делилась с ней уверенностью в лучшем будущем, которой у меня не было. Какая-то девушка с очаровательным голосом спела ей чудную колыбельную, а я рассказывала сказки своего родного мира, коих знала огромное множество, пока незаметно для себя же не уснула.

Мне снился дом, родители, детство… Посиделки с Азалией… Гард, наши прогулки, наши совместные ночи, теплые, сладкие слова на ушко… Я улыбалась сквозь сон.

А проснулась от того, что на меня вылили ведро холодной воды. Освежающий душ, так сказать.

Отфыркиваясь, я ошалело уставилась на мужчину с ведром, готовая убивать с особой жестокостью. А он лишь ухмыльнулся и сказал:

— Помойтесь и переоденьтесь. Все.

— Мы… приехали? — Хрипло спросила я.

— Да. — Ответила какая-то темненькая стройная девушка, похожая на черкешенку.

А потом началась жуткая драка за бадью с водой. Мне досталась почетная третья очередь, стоившая мне нескольких сломанных ногтей и синяка, однако мыться под чьими-то злыми взглядами и поторапливающими визгами — то еще удовольствие, честно говоря…

…Уже к полудню корабль пристал к берегу под видом обычного торгового. Представители власти «проверяли» для виду — законом полагалось конфисковать пиратские корабли и арестовывать экипаж, но несколько звонких монет с легкостью и непринужденностью посылали закон к черту, ибо имели куда большую власть над людьми. Всех нас, пленниц — вроде бы умытых, но по прежнему неопрятных — вывели на берег. Остальные моряки и рыбаки, оказавшиеся в тот момент волею случаю у моря, не обращали на нас совершенно никакого внимания — значит, помощи ждать не приходится, впрочем, глупо было и надеяться.

Затем, ничего не объясняя, нас, придирчиво осматривая каждую, разделили на две группы: семерых красивых молодых девушек, в числе которых оказалась и я, куда-то погнали, как скот, размахивая хлестким болючим кнутом, а остальным, среди которых была и Хелен, накрепко связали руки и практически волоком потащили в совершенно другую сторону.

Мне хотелось драться и кричать, когда девочка напоследок посмотрела на меня с немой мольбой, но я не смела, зная точно, что ничего не смогу изменить — разве что сделаю только хуже. Все, что теперь могу — от всего сердца пожелать ей светлого будущего и счастья, если оно вообще хоть сколько-нибудь возможно там, куда ведут ее эти уроды.

Нет чувства более страшного, чем бессилие…

Нас семерых, как оказалось, повезли в столицу, а что сталось с остальными и с маленькой Хелен — я вряд ли когда-нибудь узнаю…

* * *

Алина (Азалия).

Очнулась я от того, что кто-то сильно давил на грудь, и в первые секунды, видя перед собой лишь небо, подумала, что умерла. Неудивительно, учитывая то, что последние мое воспоминание — шторм, треск тонущего корабля, толщи холодной воды над головой и почудившийся мне голос, текучий, как ручеек. «Живи»… Да мало ли что почудится перед смертью.

А потом из носа и рта обильно хлынула вода. Чьи-то руки помогли приподняться, потом встать. Качка… у меня голова так кружится, или я на корабле? Неужто все это было лишь страшным сном?..

Проморгавшись, я вгляделась в озадаченные незнакомые лица моряков.

— Что случилось? Где я?.. — Растерянно, как ребенок, отставший от родителей, спросила я.

— Ваш корабль затонул. Похоже, кроме вас никто не выжил. — Ответил один из моряков, — Вы на торговом судне, принадлежащем леди Мейларас.

Мне показалось, что я ослышалась.

Графиня Эридна Мейларас… Я попала в этот мир в тело маленькой девочки-бастарда, ее служанки. Со временем, привыкнув к новому миру и новой жизни, я сумела найти подход к своей госпоже — вдове графа, занимающейся торговлей — и продавала ей свои картины. Нет, не так, скорее, оказалась в рабстве, где мне перепадали лишь небольшие проценты. А потом, улучшив момент, сбежала в Тарисхон, надеясь, что больше никогда не встречусь с этой леди — такие не прощают.

Надеюсь, у меня слуховые галлюцинации…

И эта женщина… спасла меня?

— Графиня Мейларас? — Все-таки уточнила я.

— Занятная встреча, не правда ли? — Раздался за спиной хорошо знакомый голос, заставив слегка вздрогнуть, — Вот уж кого не ожидала больше встретить, тем более… так. Но знаешь, маленькая художница… оно весьма кстати.

Улыбка на ее красиво очерченных губах не предвещала ничего хорошего. Интересно, как дорого мне обойдется мое спасение?

Впрочем, все лучше, чем пойти на корм рыбам.

* * *

Есть люди — подлостью живут,

Себя в обратном уверяя.

Они с улыбкой предают родных,

Чужих боготворя.

Они приветливы, когда

Им это выгодно, с лихвою.

Но если к вам пришла беда,

Вас бросят с вашею мольбою.

И не смотрите им в глаза

Ища участия, покаянья,

Не тронет их ваша слеза.

Им чужды боль и состраданье,

Их сердце — камень, а душа

Сидит, как узница в темнице.

Так легче им вершить дела,

Так легче ваших слез добиться.

Роксана.

День был жарким, впрочем, как и большинство дней в стране вечного лета — Ранхарде. Однако в тот момент меня — и, уверена, моих спутниц тоже — это «вечное лето» отнюдь не радовало: в горле воцарилась пустыня Сахара, все тело изнывало от дикой жажды, голова сильно нагрелась от обжигающего солнца, и мы шли несколько километров по столице, по раскаленной земле и гравию босиком, а запястья наши были связаны, так что мы шли «на поводке», спотыкаясь друг о друга.

Я настолько устала и хотела пить, что даже мысли о предстоящем ужасе уходили на второй план. Две девушки по дороге упали в обморок, но воды им никто не дал, потому что запасы кончились. В сознание приводили, отпуская болезненные даже на вид пощечины…

И вот, мы достигли невольничьего рынка. Хотелось бы сказать «наконец», но язык не повернется… там была все та же сутолока, все те же несчастные лица людей, ставших вещами, и довольные — тех, кто, купив их, приобрели власть над чьей-то судьбой.

Глядя на все это, мне становилось до того мерзко и страшно, что хотелось одного: упасть и тихо умереть. Впрочем, вру — для этого я слишком сильно хотела жить. Точнее, выжить, выкарабкаться, несмотря ни на что.

Нас поставили в ряд перед каким-то упитанным пожилым мужчиной в кричаще ярких восточных одеждах, который, осмотрев нас, одобрительно кивнул и сделал какой-то жест двум сильным высоким рабам, обнаженным по пояс.

Нас привели в какое-то огромное помещение, где находилось много самых разных девушек. Объединяло только одно — красивая внешность. Нас всех осмотрели девушки в смешных шапочках, вроде той, что я видела у «главной» в султанском гареме, затем затолкнули куда-то… сырость, пар, да и обстановка вообще, говорили о том, что это баня. Так как мы ехали почти три дня, связанные, и пешком прошли кучу километров, я была очень грязная, поэтому от ванны или бани не отказалась бы. Хотя в целом мне было все равно — я наблюдала за всем происходящим, как посторонний свидетель, подсознательно не веря, что это все происходит со мной. Нас бережно и тщательно мыли, натирали маслами и благовониями, а я сидела, как деревянная кукла — обездвиженная, словно душа вдруг покинула тело…

Затем нас привели в другое помещение, со множеством больших зеркал. Сурьмили глаза и брови, подкрашивали губы, наносили легкие румяна, а я уже почти перестала понимать происходящее. Так всех наложниц каждый день раскрашивают? Зачем все это? Действительно как манекены.

Из зеркала на меня смотрело чужое отражение — я, и в тоже время кто-то другой. Не может у меня в глазах быть столько ужаса и боли, не может… Но я знала, что этот кошмар будет длиться еще долго, и худшее впереди.

Словно в подтверждение моих опасений, нам не выдали одежду, а обмотали… пятью покрывалами.

Весь воздух вышибло из груди. Отчетливо вспомнилось, как продавали таким образом девушку, что мы видели с Азалией: снимая покрывало за покрывалом, расписывая публике каждую открывающую часть тела. Десятки похотливых взглядов, звон монет, ценность которых приравняли к ценности жизни и свободы человека… Неужели и мне придется это пережить?

К горлу подкатила тошнота, а в душе застыла ужасающая горечь. Хотелось кричать, так, чтобы выплеснуть в этом крике всю свою боль, вырвать ее из сердца, чтобы она больше не мучила меня… Вырвать, даже если вместе с самим сердцем.

А дальше нас собрали большой толпой перед огромными дверями. Вокруг выстроились закованные в железо стражники, словно боясь, что кто-то сбежит. Попробуй сбеги тут…

Из-за дверей слышался шум, голоса, мужской смех, звон монет, доносились самые разные приятные запахи. Значит, продавать нас будут не на улице. Впрочем, какая разница…

Сердце билось, как ненормальное, губы сами собой зашевелились в тихой молитве. Как же мучительно страшно…

Кто-то что-то громко прокричал, послышался громкий металлический звук, будто кто-то с силой ударил массивной кувалдой по большому медному щиту. Двери перед нами отворились…

Открылся вид на следующий зал. Богатый, начищенный, он подавлял своими размерами. В дальнем углу от нас находился человек с чем-то массивным в руках, находившийся у какого-то большого медного предмета. Слева от дверей располагались большие трибуны, как бы полукругом, как в римском амфитеатре. На них сидело множество мужчин. В их руках неизменно позвякивали массивные мешочки, а глаза горели в предвкушении.

И здесь пропал малейший намек на уверенность в том, что я сильная… переживу… забуду…

Такая грязь остается на всю жизнь.

Сильные евнухи, стоящие до этого посередине открытой площадки зала, двинулись в нашем направлении. Они грубо выхватили из толпы красивую, худенькую девочку, лет пятнадцати, не больше.

В ужасе закрыв лицо руками, я неверяще наблюдала за тем, как с нее медленно срывают покрывало, вертя и расписывая прелести каждой открывающейся взору части тела.

О Боже, неужели такое бывает на свете?

Неизвестно, сколько времени я простояла, не в силах поверить в то, что видели глаза. Все казалось кошмарным сном: как бы ни была я и ранее уверена в том, что нет идеального мира и идеальных людей, сколько бы ни сталкивалась ранее с людской подлостью, это… это худшее из всего, что я видела.

Словно впав в оцепенение, очнулась я лишь в тот момент, когда грубые руки схватили меня за поникшие плечи.

— НЕТ… — тихо шепнула, когда почти волоком тащили в центр. Из глаз лились злые слезы.

Не видеть бы ничего… не чувствовать…

Взгляды присутствующих алчно скрестились на очередной жертве, и мир покачнулся перед глазами.

«Этого не может быть… это не со мной происходит» — Вопило сознание, причиняя неимоверную боль, разбивая гордость, словно тонкое стекло.

Словно вся грязь и подлость мира собралась вокруг меня, чтобы посмеяться над былыми успехами, свободой и гордостью, обрушившись невыносимой тяжестью. С каждым срываемым покрывалом жизнь покидала. И лишь одна мысль устало билась в уме: «Держись… ты сильная… они не увидят твоих слез».

Я заставила себя разлепить крепко зажмуренные глаза, мутным взглядом рассматривая шумную толпу богачей, слившуюся в размытые пятна. А потом… я увидела его.

Он сидел среди них, и мой взгляд зацепился случайно. Выделялся необычайным богатством одежд даже здесь, но одежд восточных, столь непривычных на нем, делавших из него другого человека.

Мое сердце пропустило удар — и замерло. На миг я совершенно потеряла связь с реальностью.

Гард?…

* * *

Ужас, неверие, боль, гнев — трудно описать словами те чувства, которые охватили его, когда он вдруг увидел ее здесь.

Ангела, зачем-то спустившегося в ад…

Ингард был уверен, что она благополучно вернулась — в Эардан или Вейлахс, где живет спокойно и счастливо, быть может, уже забыв его — хотя эта мысль причиняла боль. Он надеялся — и в то же время боялся — наконец найти здесь совершенно другого человека…

Сейчас она буквально сияла, как редкий бриллиант на солнце, чистой, матовой кожей, идеальной женственной фигурой, красотою черт и дерзостью томных очей. Нереальная, невозможная, чарующая… В отблесках пламени свеч она казалась богиней любви, соизволившей посетить смертных. Шикарные светлые волосы переливающимся каскадом спускались до талии, слегка прикрывая спину и грудь, а в невозможных синих глазах было столько боли, что ее хватило бы на целый город.

Из-за одного такого взгляда он готов был убивать всех, кто встанет на пути.

Эмоции отражались на его лице так явно, что человек, внимательно наблюдавший за ним горящим ненавистью взглядом, не мог этого не заметить.

И начался бешеный торг.

* * *

Роксана.

Слезы лились из глаз сами собой. Такой жар в груди. Так адски больно…

Я думала, что худшего унижения, чем быть проданной, быть не может. Но оказывается, я ошибалась: нет худшего унижения, чем быть проданной у него на глазах… перед человеком, которого я так и не отпустила до конца за столько времени. Который предал меня…

И вместе с тем в душе поселилась робкая надежда.

Его глаза горели таким огнем, что он мог бы сжечь все вокруг. Торг шел долго, назывались такие цены, что мне и во сне не снились даже в лучшие времена. Речь шла уже о целом состоянии… которое он готов был отдать за меня…

И наконец, последний противник сдался. Прозвучал металлический удар…

— Продана.

Продана…

Тот, кому так и не удалось меня купить, назвавший предпоследнюю цифру, вскочил. Лицо его пылало недовольством и… ненавистью?

— По правилам вы должны отдать деньги здесь и сейчас. Сомневаюсь, что у вас есть с собой такая сумма, господин советник.

Кто-о?..

— В бездну правила, — Огрызнулся Гард, и, повернувшись к пожилому мужчине в цветастых одеждах, что осматривал нас перед «допуском», добавил: — Я отдам вам часть суммы — все, что есть с собой. А завтра…

— Никаких «завтра», — безапелляционно отрезал тот, — Правила непреложны.

— Да к тьме ваши правила, — В такой ярости я его никогда не видела, — Я первый советник султана. Еще одно слово против — и здесь камня на камне не останется, клянусь богами. Подчинитесь — дам двойную цену.

По залу прошелся «вздох». У меня тоже сперло дыхание. Он шутит? Серьезно отдаст за меня… стоимость султанского дворца?

Однако тот мужчина оказался на удивление бесстрастным.

— Много вас, громко говорящих, тут побывало. — Усмехнулся он, — Будь вы хоть сам султан, правила непреложны для всех. Девушка продана тому господину. — Он указал на того, кто назвал предпоследнюю сумму, и… снова этот металлический звон, пробравший до глубины души.

В глазах Гарда отразился дьявольский гнев… и отчаяние, не меньшее, чем мое. Показалось?.. Впрочем, уже не важно…

Теперь моя жизнь в руках незнакомца, у которого, кажется, с Гардом какие-то счеты. Я — трофей?..

Боже, мало мне было бед?..

ГЛАВА 9

И примиряться бы с судьбой

Едва прозвучал окончательный вердикт, на замершую статуей меня накинули что-то вроде плаща и, взяв под руки, увели. Спину жгли десятки взглядов, но мне был важен лишь один — тот, от которого хотелось бежать без оглядки, или, напротив, ловить с надеждой…

Все те же девушки расчесали и уложили волосы в аккуратную прическу, надели на меня легкое белое платье в восточном стиле, с длинными рукавами и причудливыми золотыми узорами, без корсета, из очень красивой мягкой ткани — шелка или чего-то похожего. Более того, на шею нацепили жемчужную нить, а в уши — длинные серебряные сережки с тем же камнем. Вряд ли работорговец просто так расщедрился, значит — мой… хозяин. Но зачем?

Посмотрев на себя в зеркало, горько усмехнулась: в этом платье я похожа на невесту. Печальная ирония.

После меня куда более вежливо, чем прежде, проводили к карете. Та была наглухо закрытой, но довольно богатой на вид, запряженной четверкой изумительных изящных коней в золотой сбруе. И плюсом вооруженная охрана из четырех всадников. Нехило.

Все это я подмечала краем сознания, усаживаясь в карету. Душно. И все еще страшно. Нет, не так — еще страшнее, чем прежде.

Господи, какая же я трусиха. Поскорее бы все это закончилось, забылось, как кошмар…

Закончится ли?..

Вдохнула полной грудью, пытаясь собраться с мыслями, абстрагироваться от переживаний, от зияющей дыры внутри. Итак, что мы имеем? Кроме, собственно, худших из имеющихся у меня воспоминаний?

Я продана — это во-первых. Понятия о восточных рабынях у меня были вполне определенные: либо ты служанка — готовишь, стираешь, убираешь, и так всю жизнь и бесплатно, или ты наложница — живешь, как сыр в масле катаясь, но при этом исполняя любую прихоть господина. Я бы с превеликой радостью предпочла первое, но, судя по тому, сколько денег за меня отдали, моего мнения не спрашивали.

Гард каким-то «чудом» оказался первым советником султана — это второе. Возможно, если бы я узнала это в любой другой момент, у меня было бы куда больше эмоций по этому поводу, но не сейчас. Не тогда, когда сломалась, как соломинка, моя жизнь. Тем более, что не похож он на обычного зажиточного торговца, я это всегда знала, и в тех богатых одеждах он смотрелся чуждо для меня, но органично. Словно родился в них.

Вопрос: Зачем тогда он приезжал в Тарисхон, зачем ему нужна была я? Не мог же он сделать такую карьеру за чертов год? Или мог?.. Может, это и стало причиной того, что он ушел? Но почему? Я ведь могла поехать с ним. Или в новой жизни я ему просто оказалась не нужна… Но зачем он тогда сейчас пытался выкупить меня? Себе в гарем? Освободить?..

Мысленно чертыхнувшись, едва удержалась от того, чтобы хлопнуть себя по лбу: Господи, меня В РАБСТВО ПРОДАЛИ, а я, дура, о мужчине и о его мотивах размышляю. Пусть и о любимом мужчине… «Некогда любимом» — тут же осекла саму себя.

Отбросив лишние мысли, пыталась вспомнить все, что знала о гареме. Существует много точек зрения: некоторые считают, что это некий рай на земле, где прекрасные девушки купаются в золоте и шелках, дни напролет занимаются только тем, что едят, пьют, спят, ублажают господина и ходят беременными. Иные полагают, что это место со строгой иерархией, дисциплиной и системой поощрений и наказаний. Я лично склоняюсь ко второму.

А наказывают в гареме мастерски: лишением ужина или денег (меньшая из зол), кнутом (лишь рассекающим кожу или выдирающим куски мяса), фалокой (палкой по пяткам), темницей (это уже испытано, то еще «удовольствие»), или — мешок на голову, камень на шею, и в море (все что угодно, только не это — нахлебалась досыта…). В зависимости от тяжести преступления.

Но это лишь теоретически, плюсом все эти непроверенные знания были приобретены в другом мире, так что здесь их соответствие действительности вдвойне под вопросом.

Одно я знала наверняка: здесь скоры на расправу. Долго и открыто быть «гордой непокорной героиней», как в романах, вряд ли получится, жить хочется. Но и через себя переступить… я не смогу. Так же, как и оставить все как есть.

Как в такой ситуации исхитряться — даже представить себе не могу.

Почувствовав чье-то прикосновение, я вздрогнула и едва удержалась, чтобы не вскочить. Оказывается, я так погрузилась в размышления о бытие нашем бренном, что не заметила появления «хозяина». Это ж надо умудриться.

Он с ухмылкой перебрал в руках жемчужную нить, удавкой висящей у меня на шее.

— Украшение должно сиять. — Улыбнулся он, хотя скорее оскалился.

О да, пикап-мастер. Назвать девушку вещью, хоть дорогой и красивой — прекрасный комплимент, лучше не придумаешь.

Я сглотнула вязкий комок, застрявший в горле, силясь не поморщиться от омерзения и не зажаться в самый дальний угол. На те слова, естественно, я ничего не отвечала, только отводила глаза. Небось, из-за этого подумал, что я скромница, вот только если я посмотрю а него — боюсь, не выдержу и не по женски ударю кулаком в эту наглую рожу. Он, тем временем, не спускал с меня испытующего взгляда, словно ища ответ на какой-то вопрос, а потом накрутил жемчужную нить на кулак, будто вознамерившись задушить, а другой рукой грубо схватил за подбородок, заставив поднять глаза.

— И что же связывает мою новую рабыню с первым советником султана? — Обманчиво сладко поинтересовался он, и этот тон профессионального маньяка пугал меня до дрожи, — Вряд ли он стал бы так распаляться только из-за красивого личика.

«Красивое личико» едва удерживалось от того, чтобы плюнуть в личико не столь красивое со всей злобой, на которую способно.

— Отвечай. — Холодно приказал он, не сводя с меня глаз, и грубые пальцы на подбородке так сильно впились в кожу, что ответ мой был не без змеиного шипения:

— Не понимаю, о чем вы… господин.

С секунду смотрел так же испытующе, а затем, наконец отпустил, усмехнувшись:

— Посмотрим. В любом случае, деньги, что я за тебя отдал, ты отработаешь мне сполна.

Как меня не стошнило от этих слов — понятия не имею.

Пока он не отодвинулся, вальяжно расположившись на сидении — я, кажется, даже не дышала. С первого взгляда, с полуслова этот человек стал мне омерзителен, и я, получив возможность нормально рассмотреть его, не до конца понимала, почему. То есть, конечно, он отобрал у меня надежду и свободу, но я уже отношусь к нему так, как будто он серийный убийца, хотя впервые вижу. Выглядел он как богатенький сынок обыкновенный: лет тридцати на вид, высокий, полноватый, кареглазый, с капризно оттопыренной нижней губой, придававшей его в общем-то строгому лицу немного детское выражение. Явно не без комплекса «я должен быть круче всех». Видала таких, не раз, обычно это слабые люди. Но этого я почему-то боюсь до одури.

Весь путь, а это примерно минут пятнадцать, он лишь изредка бросал на меня взгляды — то задумчивые, то похотливые, то полные ненависти — скорее всего, все к тому же султанскому советнику, с которым он упорно пытается меня связать. Хочет найти слабое место?

И чем же ему так насолил Ингард? Хотя это я вряд ли узнаю.

Карета остановилась.

* * *

Особняк, представший перед глазами, был прекрасен. Не дворец (хотя это, скорее всего, не единственный дом моего «хозяина», раз уж так сорит деньгами), но явно недешев. Тот, что я арендовала у купца Карима — в разы беднее. Из белого камня, огороженный каменной стеной, увитой плющом, с высокими колоннами, довольно большими окнами, увитый цветами и пышными деревьями, располагающий необъятной территорией. В общем, любоваться бы и любоваться, если бы не сама ситуация. Тут не до эстетики.

Сопровождаемая охраной (ну прямо королева) и наконец покинутая господином, я шла по саду, любуясь фонтанами, цветами, причудливыми фигурами из кустов и цветов, цветочными лианами, обвивающими все вокруг, яркими мозаичными дорожками, изумрудно-зеленым газоном. Правда, мельком. Всюду сновали слуги: охранники, нечто среднеполое, то бишь женоподобные мужчины в полуженских одеждах (может, евнухи? Не дай Бог, конечно…) и девушки с покрытыми головами и лицами. Все старательно не замечали нас — видимо, тут так заведено.

Потом, достигнув здания с его приятной после жары прохладой, мы долго скитались по однообразным полутемным коридорам, пока не дошли до женской половины особняка, где у высоких, жутких кованых створчатых дверей меня уже ждала тахри — так, оказывается, называют этих надзирательниц в смешных шапочках.

Смерив меня оценивающим взглядом, эта невысокая хрупкая востроглазая женщина насмешливо приподняла бровь.

— Только появилась в гареме — а уже чистенькая, в красивом платье да в жемчугах… — с какой-то трудноопределяемой интонацией заметила она, — Ступай за мной.

Стоявшая у дверей стража открыла нам путь, а я послушно последовала за тахри. Побуду пока пай-девочкой.

Взору открылась огромная комната размером с трехкомнатную квартиру. Я уже видела подобную, в султанском гареме. Здесь было множество девушек, чьи фигуры угадывались сквозь полупрозрачные ткани «ширм», а разговоры слышались еще издалека.

— Это ташлык. — Сообщила тахри и, заметив мой вопросительный взгляд, пояснила: — Место, где живут обычные рабыни — девушки, еще не разделившие ложе с господином. Там, — она указала наверх, — живут наложницы, фаворитки, удостоившиеся внимания господина хотя бы на одну ночь и понравившиеся ему. Что смешного? — Сурово нахмурилась она, когда я, не выдержав, тихонько хихикнула.

— Бедняжки… хорош же ваш господин, как мужчина, раз все особо понравившиеся после одной ночи сразу «туда». — Едва сдерживая смех, я повторила ее жест, указав пальцем вверх.

— На второй этаж, я имела ввиду. Еще раз услышу подобное — темница станет тебе домом. — Кровожадно пообещала тахри.

Быстренько вспомнились те два «веселых» дня в компании крыс, и веселье испарилось, как не бывало.

— Да, конечно, простите, тахри. — Смиренно опустила глаза.

— Запомни: теперь ты целиком и полностью принадлежишь нашему господину. — Наставительно произнесла та, и прежде, чем она продолжила эту заученную, наверняка нудную речь, я поспешно и не без любопытства спросила:

— А кто он?

— О. Его знает вся империя, — Тахри важно надулась, словно это касалось ее самой, — Господин Орхан эль Салмах происходит из очень древнего рода. По происхождению он должен был стать вторым человеком в государстве, но, к сожалению, не стал.

— Почему? — Я вся обратилась в слух.

— Повелитель счел нужным пренебречь старинными законами местничества из-за какого-то проходимца, к тому же раба. — Раздраженно подернула плечами она, но, воровато оглядевшись, одернула сама себя: Однако повелитель лучше знает. Он никогда не ошибается. Так, все, хватит разговоров. Девушки, — Она хлопнула в ладоши, и тут же дернулись полупрозрачные дупаты, и к нам сбежались самые разные девушки. — Принесите ей все необходимое, покажите свободную кровать и объясните правила.

— Правила новеньким должны объяснять вообще-то тахри, — ехидно заметила одна из девушек.

— А ну цыц, — Властно прикрикнула та, отчего девушки встали чуть ли не по стойке «смирно», — Возражать вздумали? По фалоке соскучились? А ну выполнять, — Когда все засуетились, тахри степенно удалилась, позевывая и поправляя свою смешную шапочку.

Ну, кровать — это громко сказано. Обычный очень тонкий матрас. Но да ладно, переживу.

Девушки, выполнив приказанное, собрались вокруг, с интересом разглядывая местное новшество, то есть меня. А ведь я только понадеялась побыть в одиночестве, все осмыслить, поплакать украдкой…

Черт, только этого не хватало.

* * *

Дурацкий день. Хуже не придумаешь.

С такими вот замечательными выводами я аккуратно стелила принесенную мне постель, старательно делая невозмутимое лицо под десятками любопытных взглядов, отчего длинная пауза, повисшая в ташлыке и кажущаяся здесь такой неуместной, стала напряженной.

— И откуда же ты взялась такая нарядная? — Наконец, нарушила тишину одна из девушек. Шатенка среднего роста, довольно красивая, в симпатичном глубинно-синем платье (опять же, в восточном стиле — как и все здесь), и смотрит так оценивающе, как на корову на базаре. А взгляд так и цепляется за жемчуг, отчего мне в который раз за этот день захотелось сорвать его с себя.

— Почему вы так заостряете на этом внимание? Вы ведь тоже все нарядные. — Искренне недоумевала я.

— Потому что мы все прибыли сюда грязные, в лохмотьях. — Ответила еще одна девушка — светло-русая в небесно-голубом платье и румянцем во всю щеку. — Еще ни разу не видели, чтобы девушка появлялась в гареме одетая как госпожи. Почему так получилось, откуда ты? Тебя одарил сам господин? — И с таким придыханием произнесено, словно речь шла о божестве.

Вот что делает с женщинами недостаток мужиков…

— Ммм… Я вейлахка. Из Вейлахской империи, — пояснила я.

— Про господина ты так и не ответила. — Нахмурилась шатенка.

Я вздохнула. Хоть бы не разорвали. И главное, из-за кого. Там от мужчины одно название.

— Да. Но знаете, я бы с удовольствием отказалась бы от такой щедрости. Не беспокойтесь, мне его внимание нужно как мертвому еда.

— Было бы из-за кого волноваться, — Ехидно фыркнула какая-то третья девушка, так обстоятельно осмотрев меня с ног до головы, чтоб я наверняка поняла — сие замечание относится не к «хозяину», а ко мне.

— Ну вот видите, как замечательно все складывается, — Дружелюбно улыбнулась я. Не хватает только добавить: «Ребята. Давайте жить дружно».

— Как тебя зовут-то? — Усмехнулась светло-русая, эффектно откинув на спину внушительную косу. Ха, она на русскую похожа.

— Роксана. — Просто ответила я. Царь, просто царь.

Внезапно они все вскочили, выстроившись в два ровных ряда и присев в изящном книксене. Черт, я так не умею. Но затесаться в толпе вроде получилось.

Все стояли, опустив глаза долу, а я рассматривала происходящее из-под ресниц.

Мимо гордо шествовали две очень красивые женщины со слугами. Одна — высокая, статная кареглазая брюнетка лет двадцати пяти, похожая на итальянку, с аккуратным чуть вздернутым носиком и пухлыми губами, в достаточно строгом по модели, но ярко-алого цвета платье, как елка увешанная драгоценностями. Шаг у нее уверенный, почти мужской, взгляд — жесткий. Явно главная из этих двоих.

Вторая — нежная, но тоже очень красивая блондинка в сиреневом платье, вроде скромная, но с осанкой, тоже сплошь увешанная драгоценностями.

— Кто это? — Шепотом поинтересовалась я у стоящей рядом девушки, когда две фурии миновали меня.

— О, это — жены нашего господина. — Известила меня та. — Та, что впереди — Танильдиз, первая жена и мать двух сыновей, в том числе старшего, наследника, а вторая — Айлин, вторая жена господина, мать его третьего сына и двух дочерей. Они имеют на господина такое влияние, что он сам их иногда побаивается. — О, я даже догадываюсь, которую из них конкретно, — Обе наши госпожи — из знатных родов, они здесь богини, им лучше не перечить.

Да я и так это поняла.

В уме сделала пометку: власть имущие, соперниц иметь не желающие. При определенных обстоятельствах можно обратиться к ним с просьбой помочь с побегом. Ну, это на крайний случай, лучше, конечно, обойтись без них, а то все женщины немного ведьмы, а уж если дать им власть над другими женщинами…

Весь этот чертов день вокруг меня вились какие-то люди: рабыни, тахри, евнухи, все чему-то учили, поучали, что-то показывали — от новых лиц и новых знаний, от постоянного пристального внимания, как к одному из чудес света, пухла голова. Мучительно хотелось одного — запереться в одиночестве и чисто по-женски разреветься. Но мне не дали и этого — в тот день даже в туалет меня все время кто-то сопровождал. Дурдом.

Поэтому, как водится, все «спрятанные», тайные мысли вылезли наружу ночью, когда лежала в тишине, глядя в шикарный узорчатый потолок пустым взглядом совершенно разбитого морально человека. Думала об Азалии — сердце обливалось кровью, о затонувшем корабле, о всех ужасах этого жуткого дня. И молчаливые слезы катились из глаз. Беззвучные. В звенящей тишине места, которое станет или моим плохим воспоминанием, или могилой.

Третьего не дано.

* * *

Той ночью мне снился очень… колоритный и неожиданный сон.

Султанский дворец, покои, свечи… кровать-полигон, смущающая одним своим видом. И я на ней с, собственно, хозяином этих покоев, что смущает куда больше. Тонкий, изысканный незнакомый аромат, наполнивший душную комнату, сводил с ума, будоражил, проникал в каждую клеточку и пробуждал самые тайные, самые чувственные желания. Вокруг приятная полутьма, нарушаемая лишь огоньками нескольких свечей, алый шелк постели приятно холодит разгоряченную обнаженную кожу…

Здесь все, как в любимых арабских сказках. Атмосфера сладострастия, греховного соблазна, необузданности, иллюзия небывалой свободы от всего: приличий, правил, морали, своей собственной совести и принципов.

Жар… Нестерпимо-обжигающий и ласковый одновременно… Мое тело, чувствительное, как никогда раньше, податливое в умелых крепких руках, пылало незнакомой, или, по крайней мере, полузабытой безумной страстью, будто кровь враз превратилась в бурлящую лаву. Та я, которая во сне, совсем забыла, что такое смущение — и не удивительно. Обнаженное тело повелителя — которого «я» уж совсем нескромно называла по имени — было совершенным, несмотря на многочисленные шрамы: мускулистое, сильное, без единой унции жира. Про остальное я просто промолчу. И про то, что он со мной вытворял… и про то, как я «скромно» реагировала, пожалуй, тоже.

Но я вела себя как-то нетипично. Царапалась, намеренно желая причинить боль, кусалась, отталкивала — и сама же ластилась, как кошка. С несвойственной мне… жестокостью? Будто искренне ненавидя, и в то же время…

Проскальзывающие в этот до странного отчетливый сон тени мыслей ускользнули, когда «мне» зафиксировали над головой руки. Его глаза горели — но не так, как мои. В них не было ненависти, была только страсть… и торжество…

Горячий шепот эхом отзывался в каждой клеточке моего тела:

— Ты моя…

При этом умудрился прорычать — с мурчащими нотками довольного кота — фразу, где нет ни единой буквы «р». И… я проснулась.

Проснулась тяжело дыша, с невероятной сумятицей в мыслях, чувствах и ощущениях, среди которых явственней всего было сожаление, о том, что сон прервался в неподходящий момент.

Дожили.

И снова уставившись в потолок, придя в себя, я пыталась понять, что это было.

«Это уже второй такой сон, на корабле перед штормом ведь тоже… Уж не снятся ли султаны к несчастью?.. Да что со мной, в конце концов? И почему именно он, а не, допустим, Гард? Впрочем, на него я не бросалась, как оголодавшая до предсмертных агоний кошка на мясцо, хотя, скажем так, с ним в этом плане жаловаться было не на что… Да вообще, блин, нашла, о чем думать, дура» — Обозлилась я на себя и свой организм.

В итоге, поворочавшись, плюнула на самокопания и уснула — на этот раз без сновидений.

Утро началось крайне бодро. Точнее, как в армии, с громкого «ПОДЪЕЕМ». Правда, этот громоподобный возглас сопровождался еще и творческой отсебятинкой, вроде «А ну, вставайте, бесстыдницы, иначе палкой подымать буду» или «Опоздаете на урок — останетесь без завтрака» и все в таком духе.

Учитывая то, что вчерашний ужин был скудным и пресным (немногим лучше, чем в темнице), а до этого я не ела весь день, последнее замечание меня неплохо мотивировало: невыспавшаяся я подскочила и пулей отправилась умываться, и вовремя — через минуту у тазиков с водой выстроилась непробиваемая очередь. Потом, быстро заправив кровать и одевшись (в платье поскромнее, чем вчерашнее, «стандартное» для новеньких рабынь (униформа, ага)), села, едва не высунув язык в ожидании еды. Но мечты мои сбылись не в полной мере.

— Что это? — Морщилась я, поедая безвкусную жижу с привкусом молока.

Столики были очень маленькие, как чайные в Китае — чтобы за ними есть, нужно было сесть на подушку. У султана в гареме такие же.

— Каша, — ответила одна из сидящих со мной за таким столиком девушка, причем ела она с удовольствием.

М-да… на рабынях тут явно экономят. Вообще-то каши я люблю, но это…

Впрочем, нашла, чему возмущаться. Чай, не королевна.

После расстроившего меня завтрака мы пошли на занятия.

Дело в том, что почти все эти девушки — неграмотные. Во всех странах Аранта грамотными были только дворяне, ну и изредка купцы. В гаремах же девушек обучали всему, что, по мнению ранхардцев, должна знать настоящая женщина: чтению, письму, простеньким вычислениям, игре на музыкальных инструментах, немного рисованию, танцам и… искусству соблазнения.

На первых трех уроках я, понятное дело, скучала (слава Богу, что язык тут общий для всего Аранта), на музицировании выглядела как завзятый двоечник на контрольной по алгебре (а некоторые девушки играли ТАК, что заслушаешься), потому что ни с арфой, ни со скрипкой, ни с бубном и прочими здешними инструментами я знакома не была. Только фортепиано, немного — гитара, домра и клавесин, чего здесь, понятное дело, не было. А вот уроки соблазнения вывели меня из медитативного состояния душевного равновесия.

Преподавал нам их евнух — низенький, все время путающийся в подолах своего платья, смешно хмурящийся, если что-то «не по его». Но дело не в самом преподавателе и даже не в его забавной манере объяснять, строго или восторженно повизгивая, а в куклах. Больших деревянных куклах, представляющих собой подобие манекенов, только грубо сделанных, и в том, что нам надо было с ними делать.

А делать надо было… много. Достаточно для того, чтобы снимать порнофильм, для людей с большой фантазией… или просто извращенцев.

Так вот, евнух, повизгивая, подробно объяснял, где и почему, но прежде всего — как надо, чтобы… И все девушки с точностью выполняли указания с неимоверно серьезными лицами. А я… я забилась в дальний уголочек, наблюдая за этой натуральной оргией, и то краснела, как в пятом классе на уроке биологии, где нам на пальцах объясняли про пестики и тычинки, то бледнела, то зеленела, силясь понять, как так получилось, что я оказалась среди этого, но чаще — ржала, как ненормальная, закусив кулак. Серьезно, это… это просто надо видеть. Честно, мне стало даже немного жалко «хозяина»: если они всерьез попытаются применить на нем все это, боюсь, он больше никогда ни на одну женщину не взглянет. По крайней мере, без содрогания.

Из-за того, что я отказалась насиловать несчастные куклы, евнух приказал мне после уроков прибраться здесь. Пф, ну невелико наказание.

Последним уроком у нас были танцы. О да, моя прелесть.

Преподавала нам их, слава Богу, женщина (а то если бы еще один евнух, мое чувство прекрасного этого не пережило бы) — тахри лет сорока, с мудрыми темными глазами, сохранившая зрелую красоту и женственность. Танцевала она очень даже неплохо, а главное объясняла и прорабатывала каждое движение. Жаль только, что здесь преподаются только восточные танцы, впрочем, они же и мои самые любимые.

Я особо не выпендривалась, а точнее старательно делала вид, что я в этом вопросе такой же неуч, как все остальные. Не знаю толком зачем, просто интуиция подсказывала вести себя именно так. Чтобы впоследствии со многими «подружиться» и выведать полезную информацию.

Конечно, плана побега у меня еще не было и быть не могло: я слишком плохо знаю этот особняк, как хорошо он охраняется и уклад жизни в нем. Со временем разберусь, главное только к тому моменту сохранить себя. Во всех смыслах. А это, думается мне, в таких условиях не слишком простая задачка.

Все, что я могла пока наметить, это подобраться как можно ближе к «языкам», то есть источникам полезной информации: тахри, евнухам, рабыням — особенно тем, которые здесь давно и лучше знают особняк, ну и, может быть, к госпожам. Держаться подальше от «хозяина». Строить из себя очень скромную молчаливую девушку, по возможности слиться со стеной. А потом, если удастся выйти из особняка — найти кого-нибудь из весьма немногочисленных знакомых из Шатвихала и попросить их помочь добраться до Айраса.

Только так я, может быть, выберусь.

Заметив, что я осталась в классной комнате одна, планомерно внушила себе максимально оптимистичный в такой ситуации настрой и почувствовала, как тиски, сжимавшие меня, понемногу отпускают. Я все еще тосковала по Азалии, и вряд ли когда-то перестану, я все еще боялась за свое будущее и не на все вопросы из прошлого нашла ответы, но сегодня, здесь и сейчас, отодвинула это от себя, освободилась — на краткий, но счастливый миг. Музыки не было, только та, что звучала у меня в душе — горькая, почти похоронная, веселая, страстная. Просто — крышесносная. И я, расправив крылья, танцевала — танец освобождал меня от любых оков… всегда…

Я танцевала на пределе чувств, с кусками плоти срывая с себя все маски, все невысказанные слова, все невыплаканные слезы… Забывала, где я, и кто я теперь…

…Когда, наконец, выдохлась — зачем-то вскинула вверх полупрозрачную дупату, улыбаясь по-детски непосредственно, словно сыграв тем самым последний аккорд в той безумной мелодии собственной души. Но платок перехватили прежде, чем он снова приземлился мне на голову. Передо мной стоял надушенный, напыщенный Орхан эль Салмах, возникший из ниоткуда.

Что он, черт подери, здесь забыл? В гарем ведь он заходит очень редко… так, по краней мере, мне говорили.

Я стояла красная, как рак, будто застигнутая за чем-то крайне постыдным.

— Так ты танцовщица… — пошло улыбнулся он, проглотив меня целиком мерзким масляным взглядом, — Да какая умелая… Станцуешь завтра для меня. — Не просьба — приказ.

Я не знаю толком почему, но сама мысль танцевать перед ним показалась мне настолько отвратительной, что язык сработал быстрее мозга:

— Нет.

Прищурившись, отчего его взгляд стал почти змеиным, он схватил меня за плечи — так, что синяки там будут точно. Браво, мужик.

— Мне не перечат. — Отрезал он, все больнее сжимая мои плечи, словно норовя переломить меня напополам, — Впрочем… я видел достаточно. Ты права, можно и без прелюдий. — Сказав это, он зачем то стянул с мизинца кольцо, и уронил его прямо мне под ноги. После чего… молча ушел, оставив меня в полнейшем недоумении.

И что это было?..

К большому сожалению, ответ на этот вопрос нашелся очень быстро.

* * *

Подняв с пола брошенное кольцо, я задумчиво рассматривала его — крупное, мужское, с небольшим рубином.

Насчет того, что может значить такой подарок, была только одна догадка, и весьма неутешительная. Скорее всего, это милостивое хозяйское приглашение… в кроватку.

Зло стиснула зубы. Нет уж, хлыщ неотесанный, обойдешься.

Хотела было кинуть эту «милость» куда подальше, но, задумавшись, сжала в кулаке. Для того, чтобы добраться до Айраса, мне понадобятся деньги, причем не так уж мало.

Кое-как переборов омерзение, спрятала кольцо в лиф платья, а после, вздохнув, направилась обратно в гарем, надеясь, что о «милости» больше никто пока не знает.

— Вот ты где, илври[1], — Едва я спрятала кольцо под подушку (где лежал и жемчуг), ко мне подбежала тахри — та, что меня вчера встретила. — А я ищу тебя полчаса. Господин велел тебе готовиться.

К жертвоприношению? К харакири у него на глазах?

— К чему? — Все-таки уточнила я.

— К райскому наслаждению, — Доверительно поведала тахри, напомнив рекламу «Баунти» и заставив скучающую по сладкому сладкоежку печально вздохнуть, — Господин примет тебя в свои объятия.

М-да. Может, все-таки лучше харакири?.. Нет?.. Жалко.

И как выкручиваться?..

— О. Правда? — Сделала я безумно обрадованную моську, но тут же «погрустнела», — Но, тахри… я ведь больна.

— Чем?

Так, чем… Черт, ну почему я не разбираюсь в медицине, ну почему??

— Эм… очень больна. Это связано с… с женским здоровьем, — импровизируя, несла какую-то околесицу я, — Доктор, в смысле, лекарь, сказал мне, что любой мужчина, который разделит со мной ложе, будет потом мучиться… и не сможет иметь детей.

С секунду тахри смотрела на меня огромными испуганными глазами, а потом вдруг расхохоталась.

— Видала я таких, пугливых девственниц, — отсмеявшись, сказала она, — Не бойся, господин наш ласков, — ага, верю, аж десять раз. Стоп, а откуда у нее вообще такая уверенность? — Поверь, слаще этого нет ничего на свете…

— Я не боюсь, тахри, напротив. Я правда больна, — «Огорченно» уверяла я.

— Все, хватит. — Не повышая голоса, но сурово и бескомпромиссно осекла она. — Лекарь осмотрит тебя, и если не выявит никаких отклонений, в чем я больше чем уверена, то ты пойдешь в покои господина.

Подумав с секунду, я покорно кивнула, пряча улыбку в уголках губ, и, когда тахри отвернулась, жестом приказав мне следовать за ней, я быстро выгребла из-под подушки «сокровища» и спрятала их за лифом.

Ну посмотрим.

* * *

В лечебнице пахло травами, стоял пар от готовившихся рядом снадобий, стояло пять кроватей — куда приличнее на вид чем те, на которых мы спали. Лекарей было двое, обе — женщины, и обе взялись осматривать меня, но загвоздка заключалась не в этом.

Мой бесхитростный и древний как мир план — подкупить лекаря, чтобы та признала меня «непригодной для службы» — провалился по одной простой причине: тахри присутствовала при проверке и наотрез отказалась уходить, какими бы хитростями я ни пыталась ее выпроводить.

Вердикт был один — я полностью здорова.

— Что-то ты не выглядишь обрадованной этой новостью. Значит, не было никакого лекаря, говорившего, что ты чем-то там больна. — Ехидно, всезнающе ухмыльнулась тахри.

— Но у моей болезни… — «плохо прослеживаются симптомы», хотела было вывернуться я, но не успела.

— Прекрати, илври, — На этот раз прикрикнула она, — Я не выношу ложь, а у тебя на лице написано, что ты врешь. — И я поняла, что таким образом точно ничего не добиться.

Поэтому пошла ва-банк.

— Ну что ж, вы правы. — Тихо сказала я, достав из-за лифа жемчужную нить, — Однако я все-таки надеюсь, что маленький подарок смягчит ваше сердце, и вы позволите…

— Ах ты маленькая дрянь, — видно, перебивать она любит. Глаза ее так нехорошо сощурились, что я поняла — совершила ошибку. — Подкупить меня вздумала, да? Да как ты смеешь?

— Я в любом случае не пойду туда. Легче умереть. — Я не узнала собственный голос — от него веяло могильным холодом. — Силком потащите?

Бравада моя, конечно, была напускной — эти могут и силком потащить, и чего похуже сделать. Но я надеялась на свои актерские способности, на то, что в этой женщине мелькнет хоть тень сомнения, что в ней есть хоть капля женского, человеческого… как оказалось, зря — передо мной была опытная цепная собака.

Лицо ее исказилось яростью, и она вдруг дала мне пощечину.

Зашипев, как кошка, больше от оскорбления, чем от боли, я инстинктивно прижала руку к горящей от удара щеке.

Надо же, какие мы ранимые.

— Умереть, говоришь?.. Это можно. — Сардонически усмехнулась тахри, и, крепко схватив меня за волосы, потащила куда-то, как мешок с картошкой.

Я испугалась — сердце колотилось, как бешенное, но все же старалась сохранить лицо и непреклонное уверенное выражение на нем.

— Я и сама могу идти. — Больно лягнулась локтем, но та все равно держала крепко.

Тахри подтащила меня к ближайшему окну и почти что ткнула носом в стекло.

— Смотри. Видишь то озеро? — На горизонте и впрямь блестела длинная полоска воды, — Оно большое и глубокое, как море. Знаешь, сколько неугодных девушек из этого гарема утопили там? Не счесть. Многих еще забили до смерти кнутами и заперли с сотнями голодных кошек… И нередко — из-за того, что эти несчастные девушки были чрезмерно своевольны, забыли о том, что они рабыни и целиком и полностью принадлежат господину. О том, что ничего своего у них — и у тебя тоже — нет. Нравится такая участь?

Глядя на длинную полоску воды вдалеке, я инстинктивно схватилась за горло. Шторм. Вода, вода, везде вода… она накрывает меня, не дает дышать… Я тону. Из этой ледяной бездны нет спасения.

Все что угодно, только не это.

— Нет, — Задохнулась ужасом, — Идите к тьме… — Через силу прохрипела я, хотя это прозвучало скорее как мольба о помощи утопающего, чем твердый отказ.

— Ну что ж, хорошо, — смерив меня странным взглядом, пожала плечами она, и хлопнула в ладоши, — Стража, — Я вздрогнула от резкого звука и вытянулась струной, когда словно из ниоткуда появились двое высоких сильных стражей, — В озеро ее.

Что? В озеро? Она имеет право утопить меня, эта самодовольная мымра? Да, управляющая гаремом, но…

Стражи, равнодушно взглянув на меня, подхватили под руки, и я похолодела.

Это все всерьез. Меня утопят.

— НЕТ, — В ужасе крикнула я, но меня волокли дальше, — Нет, пожалуйста. Да что ж вы все за изверги тут такие? Хорошо, я… я согласна.

— Ну вот. Зря упрямилась. — Мерзко улыбнулась тахри, — А теперь быстро ступай в баню, я пришлю тебе девушек в подмогу. — Сказав это, она жестом освободила стражу и ушла.

А я осталась одна в коридоре, пытаясь успокоить бешено рвущееся из груди сердце.

Господи, спаси…

* * *

Душный белый пар, теплая вода по телу, мягкая пена, запах травяных отваров, масел и благовоний… Здешние бани в принципе понравились мне, похожи на турецкие, но отсутствие родного русского банного веника и парилки огорчило в первый день пребывания здесь. Сейчас же было все равно на любую подобную мелочь.

Напряжение стало настолько явственным, осязаемым, что мне казалось, будто я чувствую его прогорклый вкус на языке. Руки мелко дрожали, как бы я не пыталась себя успокоить.

«Так, соберись. Ничего страшно не случится. — Как-то не совсем убедительно утешала себя я, — Это всего лишь секс. Чай, не девочка, переживу как-нибудь. Наверное…».

В памяти всплывали полузабытые истории — романы, прочитанные некогда мною еще в родном мире. Некоторые героини шли на подобную жертву ради жизни дорого человека или своей собственной относительно легко, внушив себе воспринимать это как медицинскую процедуру, перетерпеть. Но я… смогу ли? Уже сейчас от одной подобной мысли я содрогаюсь от отвращения, и прежде всего — к самой себе. Да, я не какая-нибудь героиня сентиментальной драмы, которая выпивает яд, лишь бы не достаться нелюбимому — жизнь одна, черт побери. Конечно, я не могу утверждать этого наверняка, все-таки у меня были неопровержимые доказательства существования сверхъестественного, но и обратное тоже. Однако ничего не могу с поделать с непримиримым стойким сопротивлением внутри, будто жизнь потеряет смысл, если я сейчас сдамся. Бред, конечно, но сердцу этого не объяснишь.

Между тем, пока я вела кровавую войну с самой собой, омовение завершилось. Я благоухала, как цветок, а кожа мерцала на свету от притираний и масел. Мне дали невесомый шелковый халат, в подоле которого можно запутаться десять раз, и почти как царицу повели под белы рученьки в Зеркальную комнату — так здесь называли будуар.

Там и впрямь было много зеркал, а так же всяких баночек-скляночек с духами, кремами и косметикой. Меня переодели в выбранное главной тахри удивительно красивое золотое платье с нескромным декольте, сидящее по фигуре как влитое, и, усадив на табуретку, принялись всячески «украшать»: мудрено завивали волосы (без плойки и пластиковых бигудей это та еще морока), пудрили, румянили, сурьмили лицо, красили губы, и, наконец, надели длинные золотые серьги, а так же тоненькое изящное колье, кокетливо теряющееся в ложбинке меж грудей.

Посмотревшись в зеркало во весь рост, я не могла не отметить, что выгляжу просто потрясающе: пышные волосы — золотой шелк, водопад до самой талии, испуганные синие глаза блестят, а платье, достаточно откровенное для Ранхарда, достойно султанши. Но именно сейчас, впервые в жизни мне всерьез захотелось быть уродливой.

Потом мне накинули на голову полупрозрачный золотистый платок — так здесь принято. Ни дать ни взять — невеста.

— Ну вот, ты готова. Такой красавицы еще поискать надо. — Удовлетворенно заметила тахри (чтоб ей провалиться, гадине). — Будь почтительна и женственна, соблюдай правила. Ну все, ступай.

Вот это напутствие, блин.

Едва сдерживаясь, чтобы не начать прицельно плеваться отборным ядом, пропустила вышесказанное мимо ушей и покорно проследовала за ожидающими меня девушками, как осужденный на казнь.

Шла сомнамбулой, не помня себя, совершенно ничего не замечая вокруг. Узкие каменные коридоры, уже освещенные факелами, сливались перед глазами в одно плывущее размытое пятно, пока мы не нашли до дверей, кои мне открыли безмолвные стражи.

В покои «хозяина» я вошла одна, оставив сопровождение позади.

Ноги дрожали, подкашивались, не слушались, от волнения все вылетело из головы, я тяжело дышала и сердце билось так безумно, так бешено, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Поэтому я не двигалась, замерев, как статуя, хотя по правилам следовало подойти и упасть на колени, низко склонив голову и оставаясь в таком положении до тех пор, пока господин не разрешит встать.

Минута… вторая… третья… Время показалось вечностью в этой тяжелой тишине. А потом с меня резко и зло сорвали платок, отшвырнув его в сторону. Глаза «хозяина» метали громы и молнии.

— Как ты смеешь не соблюдать обычаи?

Дай подумать… наверное, потому, что они у вас до крайности унизительные и идиотские. Был бы обычай, позволяющий выбить тебе пару зубов — я бы, так и быть, соблюла их. Причем с удовольствием и от души.

«А вы так жаждете поклонения, что это сильно смахивает на больную манию величия. Боюсь, „величия“ в вас столько, что не знаешь, плакать или смеяться» — Так и подмывало меня сказать, но я стояла молча, глядя в пол и поджав губы, на что уходили все силы. Однако молчание взбесило его больше, чем любые слова.

Зарычав, как раненный зверь, он с такой страшной силой толкнул меня к стене, что я больно ударилась затылком.

— Что за неуважение? — Закричал чуть ли не док хрипоты. Еще завизжи, свинья.

Я молчала, чувствуя, что быстро теряю терпение: он практически вдавил меня в стену, буравя бешеным взглядом — так и хотелось со всей силы врезать по этой наглой роже. С ноги. Желательно, несколько раз.

— Отвечай, — Он так сильно ударил по стене в миллиметре от моего лица, заставив вздрогнуть, что терпение на этом все-таки лопнуло, как проколотый шарик.

— Я вас еще и уважать должна, серьезно? Интересно, за что? Не за то ли, что вы забрали у меня свободу, а теперь собираетесь забрать еще и честь? — прозвучало излишне пафосно, но от души.

— Свободы, значит? То есть, ты думала, что с султанским советником тебя ждет свобода? — Хищно улыбнулся он, а я похолодела, — Странно, и откуда же такие мысли? Значит, вы все-таки были знакомы. Знаешь, а ведь он приходил сегодня с весьма интересными предложениями… Можешь успокоиться, я отдам тебя ему. Вот только… слегка подпорчу. — Глаза его нехорошо блеснули, и он как вампир впился в мою шею грубым поцелуем.

Что? Гард был здесь? Он… пытался меня спасти? И что же такого предложил, если… Черт, о чем я вообще думаю.

Закусив губу до крови, недвижимо замерев, как дерево, я всеми силами пыталась абстрагироваться, да даже барашков пробовала считать — не помогло. А между тем его руки жадно шарили по всему телу, и в какой-то момент я просто не выдержала — оттолкнула что было сил. Я так не могу…

Однако не так-то просто оттолкнуть от себя мужчину, навалившегося всем весом. В какой-то момент я окончательно рассталась с разумом, перестав осознавать и контролировать свои действия — отчаянно дралась, кусалась, лягалась, расцарапала лицо, а он только шипел проклятия и ругательства, рвал на мне платье и все больше распалялся, в какой-то момент со всей дури приложив лбом об стену.

Перед глазами поплыли «звезды»… уж не знаю, как я после такого удара осталась в сознании, но совершенно осатанела: молниеносно схватив какой-то попавшийся под руку продолговатый предмет и, развернувшись, ударила им по голове.

«Хозяин», не успев ни вскрикнуть, ни осознать произошедшего, рухнул, как подкошенный.

В ужасе глядя на распростертое у ног тело, на небольшую лужу крови, выронила статуэтку.

Я… убила его?

Едва удалось заставить себя двигаться, я первым делом прощупала пульс. Есть. Он жив.

Кроме как спокойной совести это мне не дало абсолютно ничего: после такого моя участь однозначна — казнь. Вряд ли даже предложение Гарда его остановит, каким бы заманчивым оно не было…

Осознав это как никогда отчетливо, я пулей бросилась к окну, молясь, чтобы стража ничего не заподозрила и этот мерзавец не очнулся раньше времени. Руки по-прежнему дрожали, однако задвижка поддалась легко, и в следующую секунду в лицо дыхнул холодный ветер.

Как для здания, высота относительно небольшая, примерно четвертый этаж, плюсом камни выступающие, с пробоинами — лазать удобно, но не на такой высоте это точно.

Не раздумывая, резким движением сдернула простыню и балдахин, накрепко связав их (благо, ткань оказалась вполне подходящая) между собой и намертво привязала к исполинской, массивной деревянной кровати — надеюсь, выдержит.

Глядя вниз, я гулко сглотнула вязкий комок в горле, не решаясь действовать, когда заметила краем глаза, что хозяин пошевелился. Это подарило мне космическое ускорение.

В любой другой момент я бы ни за что на свете не решилась бы на подобное, но тут адреналин и необходимость действовать максимально быстро, без раздумий, сделали свое дело: скинув неудобные туфли и оборвав подол и без того порванного платья, я практически одним прыжком взобралась на подоконник и, крепко вцепившись в получившуюся «веревку», босой ногой нащупала мельчайший выступ и медленно поползла вниз.

Это было… непередаваемо жутко. В любой момент мог порваться узел или что-то сломаться, и я полетела бы спиной вниз. Но этого, слава богу, не случилось…

Я была крайне осторожна, вымеряла каждый шаг, и все-таки веревка оказалась недостаточно длинной, немного не хватило — несколько метров мне пришлось карабкаться вниз без нее, что значительно замедлило и без того отнюдь не быстрое движение.

Когда наконец мои стопы коснулись мягкой теплой земли, странное чувство заставило поднять голову… и обомлеть: свесившись из окна, на меня смотрел «хозяин» с наскоро перемотанной чем-то головой. В его глазах читалось обещание мучительной смерти — это я разглядела, несмотря на расстояние и сумерки.

Сердце пропустило удар, весь воздух вышибло из груди, и в следующую секунду я уже мчалась ТАК, как никогда в жизни. Каменная стена, коей был огорожен особняк, оказалась точь в точь такой же, как у графа Торнхальда, по которой я столько раз лазила, так что это препятствие перемахнула быстро — да что там, практически перелетела. Успела пробежать всего метров триста, прежде чем всю округу огласил набатный звон…

А дальше… дальше началось нечто невообразимое. Я бежала, придерживая разорванный лиф, не замечая боли от нанесенных ударов и рассекаемых в кровь босых ног, бежала на пределе сил, незнамо куда, по плохо знакомым местам города, который почти поглотила темнота… Мне не надо было даже останавливаться и оборачиваться, чтобы знать — за мной уже следует погоня, они нагоняют меня, и вскоре догонят, ибо силы мои не бесконечны… И так примерно полчаса, может, больше, лишь изредка останавливаясь, чтобы отдышаться… мне казалось, что еще немного — и я просто упаду замертво, но погоня приближалась, а я бежала… бежала и бежала, как безумная… Редкие прохожие в шоке смотрели вслед.

И вдруг — темная подворотня, тупик. Осознавая, что обратно выбежать и нестись дальше я уже не успею, я вдруг вспомнила, что здесь живет знаменитый на весь мир мудрец и богослов, которого я немного знала, славящийся добрыми делами. Возможно, он поможет мне?..

Пронзенная этой мыслью, я со всех ног помчалась назад, выискивая глазами смутно знакомую дверь, и… со всего размаху налетела на кого-то.

Тихо вскрикнув, я хотела было отскочить от темной фигуры в плаще, но сильные мужские руки не дали мне этого сделать.

Это конец…

— Вы? Тьма, какого… что вы здесь делаете? — Быстро скинув скрывающий лицо капюшон, сказал… султан?

Действительно, какого.?…

— Спасите, — Едва держась на ногах, но почувствовав крышесносную волну надежды, я вцепилась в него, как утопающий в последнюю соломинку. — Помогите мне, пожалуйста…

Окинув меня быстрым взглядом, повелитель нахмурился, в его глазах явственно читалось недоумение и… беспокойство?

Он явно собирался что-то сказать, когда совсем рядом послышался громкий топот копыт нескольких лошадей, и что-то пискнувшая от испуга я мгновенно была задвинута за спину.

Из-за поворота показались трое всадников — стража из свиты «хозяина». Заметив меня, они быстро переглянулись, и, спешившись, вытащили сабли.

Я замерла не жива не мертва, язык прилип к гортани. А между тем, устав ждать, что мы сдадимся, стражники кинулись на повелителя… безоружного…

Завизжав от страха, я хотела было уже закричать, что согласна, но… НО.

Но… когда я набралась смелости и отлепила руки от лица, все трое стражников уже лежали в луже собственной крови… мертвые…

Как? Но КАК?

Нет, я, конечно, знала, что он умелый воин, по нему видно, нооооо…

От этого жуткого зрелища, похожего на кадр из фильма ужасов, я всхлипнула и покачнулась, пытаясь нащупать стену, чтобы удержаться на ногах, но оказалась прижата к твердой мужской груди. И от боли, от пережитого ужаса, позорно разрыдалась.

— Тшш, тише. Все прошло. — Он мягко перебирал мои волосы, и бархатистый его голос подействовал на меня просто гипнотически.

Все беды вдруг немного отступили… И сердце теперь билось чаще не от страха…

Однако в следующее мгновение появились другие всадники, их было еще больше, и, к тому же, их возглавлял сам «хозяин». Его мерзкий довольный голос разорвал тишину:

— Набегалась, тварь? Залезай на лошадь. Лучше по-хорошему, иначе твоему «спасителю» придется несладко.

Я судорожно всхлипнула, зажмурившись, не в силах выпутаться из этих теплых крепких объятий, чтобы вновь смотреть на мерзкие рожи этих ублюдков.

Султан неожиданно успокаивающе поцеловал в нос зажмуренную меня, как маленькую девочку, заставив удивленно распахнуть глаза, а после с усмешкой повернулся к всадникам.

— Вы абсолютно уверены в своих словах, эр Орхан? — Насмешливо поинтересовался он.

— Повелитель? — Словно сквозь вату услышала я шокированный, совершенно обескураженный голос «хозяина», и… «да будет свет» — сказал монтер, обрезав провода.

ГЛАВА 10

Но нет смирения, взгляд прямой

Алина (Азалия).

Тарисхон с холма виднелся еще издали. Сердце забилось чуть чаще от радости, я светло улыбнулась: вот он, город, ставший почти родным… я вернулась. Возможно, уже вернулся и Освальд, нашедший свою сестру, с которой я наконец познакомлюсь, и малышка Рози приехала на каникулы… Но радость померкла, когда я проводила взглядом фигуру леди Мейларас, лихо скачущей галопом — последние километры она решила проехать верхом вместе со мной, оставив слуг довозить груз.

Я, конечно, подозревала, что тот побег мне так просто с рук не сойдет, а графиня отнюдь не ангел, но не настолько же.

«— Знаешь, как в нашем обществе относятся к мезальянсам? — Вкрадчиво, с ухмылкой поинтересовалась она тогда, на корабле, после того, как меня накормили и дали сухую одежду.

Я насторожилась. Безусловно, все высшее общество Эардана знала о помолвке герцога Айрана с обыкновенной художницей без роду и племени, пусть и достаточно знаменитой — некоей Азалией Хайлан. Но вот доподлинно о моем происхождении не знал никто, кроме меня, Рокси и Освальда — возможно, даже сам король. А вот у леди Мейларас хватило и связей, и смекалки, чтобы связать свою сбежавшую художницу с этим именем.

— Догадываюсь, госпожа, — Осторожно ответила я, — Но к чему этот вопрос.

— Ах, оставь, — отмахнулась она, как от назойливой мухи, — Мы обе знаем, что тебе удалось… добиться некоторых успехов в столице. Ты ведь теперь невеста герцога, друга и лучшего дипломата его величества — надо же, как умудрилась? Вот только высшее общество относится к этому браку с недовольством и настороженностью, у многих ведь были свои планы на женитьбу герцога, а тут ты — какая-то художница, о происхождении которой ничего неизвестно. Боюсь, они даже представить себе не могут, что ты не просто простолюдинка — служанка, а главное, бастард. Это издавна считается неснимаемым клеймом, знай они это — не стали бы даже есть за одним столом с тобой. Брак же с незаконнорожденной — позор вовсе несмываемый, за такое снимают со всех должностей, лишают земель, а иногда и титула. Уверена, ты не хочешь всего этого для своего мужа.

Я поникла. Все, что она говорила — правда, это я выяснила наверняка, и все время с момента помолвки боялась, что это каким-то образом выплывет наружу, и все мое заново отстроенное счастье рухнет, как карточный домик. Освальд только смеялся над моими страхами, говорил, что все это бред, пережиток прошлого и никакого вреда нам не принесет, даже если все узнают. А вот я не была так уверена, более того, прекрасно знала, как дорожит любимый своей карьерой — ему нравится быть политиком, влиять на дела страны. Однако ничто из этого не может быть важнее семьи — это он обозначил сразу, но я не хочу быть виноватой в том, что он лишится любимого дела. Очень не хочу.

— И что вам от меня нужно? — Подумав, сдалась я.

Леди Мейларас улыбнулась удовлетворенно и сыто, как сожравшая курицу лиса.

— У меня есть сын. Он давно состоит на королевской службе, вот только с некоторых пор его карьера не продвигается. Я бы хотела, чтобы ты замолвила за него словечко. К сожалению, мое влияние при дворе не сравнимо с влиянием лорда Айрана, моих возможностей не хватает, а вот твоих, как его невесты…

— Я поняла вас. — Сухо перебила ее я. Звучит все это весьма неприятно, но, в сущности — не так уж невыполнимо. Не стоит забывать, что это ее корабль, и она спасла меня. — Я сделаю все, что в моих силах.

— Уж постарайся. Надеюсь, твоих сил окажется достаточно — тебе же лучше, — напоследок произнесла она, выходя из каюты».

С тех пор я ломаю голову, как бы мне это провернуть…

Уже спустя каких-то пятнадцать минут я была уже в своем особняке.

— Госпожа. Наконец-то вы вернулись, — радостно воскликнула служанка, Эмили, и лицо ее сияло.

— Я тоже рада тебя видеть, — искренне улыбнулась я ей, — Скажи, а… его светлость вернулся?

— Нет, госпожа, — отрицательно помотала головой та, заставив меня горько вздохнуть.

— А Лили?

— Маленькая госпожа еще в пансионе, миледи, — развела руками та, — зато недавно приходил гонец его величества, король велел вам прийти во дворец, когда вернетесь, чтобы написать портрет, который пошлют его невесте.

Однажды я уже писала ему такой, но тот брак был недолгим — королева умерла в родах.

Король… В голову пришла гениальная в своей простоте мысль, точнее, идея, подсказавшая, как убить двух зайцев одним выстрелом.

— Что ж… Отправлюсь к его величеству сегодня же. — Проблемы лучше решать сразу. — Приготовь мне ванну, пожалуйста.

Теплая ванна с лепестками цветов и ароматной водой расслабляла тело, но не душу: в голову так и лезли тяжелые мысли об Освальде… о Роксане… Я просто отказывалась думать, что она погибла, ведь она стала мне как сестра… старшая сестра, с которой мы так похожи во многом, но которая намного мудрее меня… В глубине души я отчаянно надеялась, что ей удалось спастись. Если уж она тоже, как я, пришла из другого мира, то, возможно, ее сюда перенесла тоже Хозяйка колодца (Или Владычица Вод, как я ее еще называла), и она спасла Рокси во время шторма, как меня (ведь это ее голос я тогда слышала, я узнала его — мое спасение точно не обошлось без ее вмешательства). Я молюсь об этом и верю, что мы с подругой скоро встретимся — так подсказывала интуиция. Но от горьких мыслей слезы против воли покатились из глаз.

«Может, послать все к черту и не идти никуда сегодня?» — проскользнула было предательская мыслишка, но я тут же откинула ее от себя Раньше начну — раньше закончу.

* * *

Роксана.

В себя приходила тяжело, словно выбивая тараном крепкую железную дверь. Перед глазами все расплывалось, в голове царил полный раздрай, а так же посетило смутное ощущение, будто я проспала как минимум сутки.

Прикрыв глаза, осторожно попыталась присесть, цепляясь за все подряд — с трудом, но получилось. А после, приоткрыв отяжелевшие веки, огляделась.

Комната явно была незнакомой: средних размеров красивая спальня в восточном стиле, довольно богато и со вкусом обставленная, а так же, судя по наличию трельяжа, скорее всего женская.

В первое мгновение я даже испугалась, не понимая, как могла оказаться в чужой комнате, а потом накатили воспоминания о вчерашнем вечере, и на минуту я пропала для мира.

Удар по голове, «скалолазание» на скорости с минимумом страховки, сумасшедший побег… О Боже, неужели это сделала я?

Боль в теле все еще ощущалась, но не сильно. Но мне была приятная хлопковая сорочка до пят — и только. Судя по тому, что сейчас тоже вечер, я действительно проспала сутки. Вот и все последствия. Но где я — во дворце султана, или (похолодела от этой мысли) все еще в особняке «хозяина»? Да нет, вряд ли, в таком случае я очнулась бы в темнице, а не в шикарной спальне.

Воображение тут же нарисовало мне романтичную картину: повелитель, отвоевав меня у злостного мерзавца, бережно подхватывает бессознательную на руки и осторожно, как сокровище, везет во дворец.

«Ой, дура…» — поставила себе однозначный диагноз. Похоже, детство в одном месте у меня будет играть еще долго. Как придумаю себе невесть что…

Тут, вовремя прерывая мои размышления, в комнату вошли какие-то две девушки в простеньких опрятных платьях и лекарша. Заметив, что я пришла в себя, все бросились ко мне.

— Очнулись? Как вы себя чувствуете? — Поинтересовалась лекарь, осматривая меня.

— Нормально. Есть хочу. — Пожалуй, это самый верный признак того, что со мной все хорошо.

— Вот и славно, — улыбнулась лекарь, протянув мне какой-то пузырек, проследив, чтобы я выпила его содержимое.

— Сейчас принесу завтрак… госпожа, — с запинкой произнесла одна из девушек и убежала.

— Хорошо. — Рассеяно кивнула я, не понимая, почему все смотрят на меня с таким любопытством и завистью. Решила все же уточнить: — Где я?

— Вы во дворце повелителя, — откликнулась вторая девушка, и глаза ее загорелись: — Он сам купил вас, и принес сюда, в гарем, на руках… — Что, серьезно?.. Неужели мои фантазии не так уж и беспочвенны? — И сразу поселил в Покои Любимиц… Теперь вы часть его гарема.

Моя челюсть мгновенно поздоровалась с полом.

ЧТООО?

Так. Стоп. Они могли просто все неправильно понять.

— И… и где повелитель? — Сжав кулаки, чтобы немного успокоиться, поинтересовалась я.

— Мы не можем посещать его по своему желанию. — Хмыкнула девушка, верно поняв мое намерение.

Ну что ж, подождем.

Ждать пришлось недолго, чуть больше часа — за это время я успела поесть, помыться, переодеться, в общем, чтобы быть во всеоружии. Я старательно себя успокаивала, но тревога сжимала клещами. Что, если…

Вздохнув, взяла себя в руки, глядя, как стража открывает дверь в уже знакомые покои. Сейчас все и выясним.

Повелитель что-то писал, и, увидев меня, отложил работу.

— Как вы себя чувствуете? — В его глазах снова было это… беспокойство.

— Уже намного лучше, повелитель, — присела в на удивление изящном книксене я, — Прошу, избавьте меня от беспокойства: почему я оказалась именно в комнате фавориток?

— Потому что я так пожелал, — помолчав с секунду, усмехнулся он, — Ты тепрь входишь в мой гарем.

Я отшатнулась — мне будто с размаху дали пощечину.

— Что?.. Вы… — Просто растеряв все слоа, пролепетала я, — Но я ведь… Знаете, странная у вас благодарность за спасенную жизнь.

— И в чем же странность? — Выгнул бровь тот, глядя на меня с откровенной насмешкой, — Мы квиты.

Будто тисками сдавило грудь. Отчего-то стало так… больно?

— Вот как, значит? — Меня распирало от гнева, — Браво, ваше величество, как благородно. И как часто за свою помощь вы берете еще большую плату? К тому же, вы обещали исполнить любую мою просьбу.

— Да, одну. И я исполнил. — «Когда это?» — подмывало меня ехидно спросить, но заткнулась. Все верно — я попросила его о помощи…

— Вот уж не думала, что вы настолько низки, — Не сдержавшись, процедила я, — И зачем я вам вдруг понадобилась? У вас огромный гарем.

Его взгляд вдруг так потяжелел, что, казалось, раздавит хрупкую меня. Султан сделал всего шаг, и я не заметила, как начала медленно отступать — словно кролик перед удавом…

— Забываешься, — обманчиво-мягко произнес он. — Что до остального, — проведя по щеке, он приподнял мой подбородок, заставив поднять взгляд почему-то стушевавшуюся меня — это не составит труда понять, Роксана… — Мое имя из его уст прозвучало так что мурашки поползли по телу, и… о боги, я во всех подробностях вспомнила недавние сны.

Черт, да что со мной?

— Можете запереть меня здесь, но вашей я не буду. — Отпрянув, словно от огня, прошипела я, зло сверкая глазами.

Он улыбнулся, обнажив ряд жемчужно-белых зубов, и склонился ко мне — так, что дыхание опалило шею — и мои ноги словно приросли к месту.

— Ты уже моя.

Я вспыхнула, как подожженный факел.

— Мечтать не вредно — вредно не мечтать. — Елейным голоском произнесла я знаменитую фразу. — А покои фавориток засуньте… заберите себе.

Он невозмутимо пожал плечами, и в теплых глазах опять плясали смешинки:

— Как пожелаешь.

— Все, чего я желаю — оказаться сейчас от вас подальше, по возможности подарив пару пощечин на прощание. — огрызнулась я.

Вот черт. Мне не было особо страшно, когда «хозяин» угрожал, приложив затылком об стену, а этому стоит только посмотреть таким вот жутким взглядом, и меня размазывает тонким слоем, и я начинаю куда-то убегать, как…

— Снова забываешься. Помни, с кем разговариваешь, поверь, тебе же будет лучше. — В его голосе хрустел лед. Он снова сделал шаг вперед, а я — на голом инстинкте — три назад, и по его губам скользнула усмешка. — Знаешь, все мужчины по природе охотники. Когда женщина так убегает — возникает желание поймать.

Мне всерьез хотелось при этих словах почувствовать такое же отвращение, как к «хозяину», но его не было. Не было, и все…

Дура, что с меня взять.

Отвернувшись, быстрым шагом пошла назад, будто гонимая демонами, но дверь захлопнули прямо перед носом, прижав к ней же, поймав в ловушку.

Безумное сердце забилось быстрее — не от страха. От этой близости, взгляда…

Черт, ну это уже совсем ни в какие рамки…

— Я тебя не отпускал.

— Мне сейчас противно вас видеть. — Честно и с чувством призналась я, — Надеюсь, вы позволите мне такую приятную малость, как уйти? — Прежде чем я потеряю терпение и расцарапаю тебе лицо — так и хотелось добавить мне.

Он молчал, потому, оттолкнув его, я быстро выбежала из покоев.

И поняла, что влипла, как никогда.

* * *

Порой, как, например, сейчас, мне кажется, что нет ничего глупее, чем вера в людей. В теории знаем, что все мы разные, но на практике судим всегда со своей колокольни, и потому люди никогда не оправдывают лучших надежд. А кого обвинить в том, что это приносит такое болезненное разочарование? Никого, кроме себя, ну и, может быть, природы — потому что обделила мозгами.

Первое время гнев, злоба и равнодушие сменяли друг друга, пока я силилась понять: почему так остро реагирую на вполне ожидаемые поступки и почему они совершены именно так, а не иначе?..

Едва вернулась в гарем — злая, как фурия, меня «обрадовали» новостью, что со следующего дня я буду одной из личных служанок повелителя.

В гареме у таких девушек было двоякое положение: с одной стороны, они были такими же рабынями, как и остальные, тоже могли стать фаворитками, но до этого оставались служанками, выполняющими сто функций сразу. Таких девушек обычно немного и они на вид довольно невзрачные, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Сама накаркала.

Гарем повелителя, как и запомнился мне, был намного больше и богаче, чем гарем «хозяина», девушки в нем — ухоженнее и красивее. Высокий сводчатый потолок, причудливые узоры с позолотой, легкие дупаты, скрывающие всеобщую спальню, маленькие столики, уютные софы, красивые окна. Создавалось ощущение торжественности, и в то же время уюта.

И снова на меня налетели толпы девушек, будто куры на корм.

— Ну и кто ты у нас такая? — Спросила нарядная рыжая с хитрыми янтарными глазами, — Кажется, я тебя где-то видела раньше…

— Уж не ты ли та дама, что побывала тут не так давно? — Вставил кто-то.

Я только сухо кивнула.

— М-да, неразговорчивая, — прицыкнув, подытожила рыжая, сочувственно глядя на меня, — Давайте не будем пока приставать. Помните, в каком состоянии сами сюда прибыли? Захочет — сама расскажет.

Спасительница.

Подняв голову, я благодарно взглянула на нее и благодарно улыбнулась — все, на что способна. А потом ненадолго осталась одна.

Ни слез, ничего подобного, больше не было. Был только праведный гнев и мрачная решимость действовать наперекор — судьбе, чужой силе и власти. Сказал султан, что я теперь «его»? Ну это мы еще посмотрим. «Во мне всегда жила страсть противоречить», как говорил Лермонтов. Хотел русской любви — получит в полном объеме. Пусть только потом не жалуется.

В конце концов, от графской семейки я сбежала, от «хозяина» — тоже… Как там в той сказке? «И от дедушки ушел, и от бабушки ушел…», и от тебя, султанчик, уйду.

О плане, конечно, говорить рано. Я еще слишком мало знаю эти места, но одно могу сказать точно: этот дворец охраняется в десятки, нет, в сотни раз лучше, чем особняк «хозяина». С другой стороны, слабое место найти может и можно, но крайне трудно и займет много времени.

Второе, конечно, сближение с местными — тахри, евнухами, девушками (жен, кстати, у султана пока нет — значит, вся та желтая пресса, прочитанная мной перед балом в Тарисхоне, врала). Все как и в прошлый раз, мда… Еще бы суметь притвориться невинной овцой, при этом не позволяя нападать на себя. А ведь будут, уж коли его величество соизволил обратить на меня свое внимание. Тьфу. Ну, мне палец в рот не клади, и пусть я выбрала образ тихони — в тихом омуте, как известно, черти водятся.

Ну и последнее… казалось слишком уж зыбким, пугающе нереальным. Повелитель… только с его разрешения наложница может легально покинуть дворец. Может, попробовать… втереться к нему в доверие? Но нет, черт возьми, тут путь только через постель. От дружеского интереса так глаза не горят, и из-за него не запирают в гареме.

«Не ври, что ты так уж против» — Фыркнуло мое неверующее подсознание, но я с ужасом закинула эту мысль куда подальше.

Отбросив на неопределенное время недоработанные идеи я взялась уже за то, что имею, а значит — руки в ноги, и вперед.

Весь день я вежливо улыбалась и разговаривала как пособие по этикету, аж самой тошно. Но эффект возымело: тахри, евнухи и некоторые девушки оказались падки на мягкую лесть. Зато к вечеру я вымоталась так, что уснула, едва голова коснулась подушки. Ни на бессмысленные жалобы на судьбу, ни на самокопания не осталось сил.

На следующий день — сначала занятия со всеми (такие же, как и были), потом — капитальная уборка дворца (участвовали все рабыни, беготня по кухне в роли «принеси-подай», ну а после того, как дегустатор проверил все блюда, приготовленные султану на ужин, их понадобилось отнести в покои. И кого, как вы думаете, выбрали из пятнадцати девушек-служанок? Правильно, меня — отличившуюся наименьшим энтузиазмом. Везет, как утопленнику.

Разглядывая шикарные блюда уже который день питающаяся только пресными жидкими кашами и супами я истекала слюнками ис горькими вздохами поглядывала на тарелочку со сладостями. К сожалению, в этом мире я привыкла, что могу позволить себе маленькие капризы, чем и пользовалась — как только не разнесло во все четыре стороны. А тут вот так. В общем, жизнь — боль, все — тлен…

В последний раз вздохнув над сладостями, я мысленно перекрестилась и, дождавшись, когда стража оповестит султана коротким стуком и еще более короткого «войдите», я потопала внутрь с таким видом, что сошла бы за иллюстрацию Геракла, спускающегося в Аид, чтобы приручить Цербера.

Высокая крепкая фигура султана вырисовывалась на фоне окна, за которым царствовал кроваво-алый закат; по тому, как сложены за спиной сжатые в кулаки руки повелителя, как хмур и тяжел его взгляд, обращенный куда-то вдаль, было понятно, что он напряжен. В тоже время он был болезненно бледен, выглядел донельзя усталым, а под глазами залегли тени. Слышала со слов девушек, там что-то случилось, он вечером сорвался с места и куда-то в срочном порядке ускакал, а вернулся уже под утро. М-да, веселенькая работенка.

От такого зрелища я незаметно растеряла весь апломб: мне стало то ли страшно, то ли… жаль его? Тьфу-тьфу-тьфу, Боже упаси. Страх хотя бы оправдан.

И все-таки двигалась я как можно тише, полагая скользнуть незаметной тенью и так же выскользнуть, пользуясь тем, что большинство знакомых мне родовитых сеньоров слуг иначе как тенями не считали и могли вовсе не заметить их появления. Вроде бы даже получилось: я тихо поставила блюдо на стол, так же тихо вернулась к двери, и обернулась, как показалось мне, лишь на секунду. Сама не знаю зачем.

«А все-таки он красивый, — коварно нашептывал мне демон на моем плече, когда я рассматривала тонкий профиль, — Не как все эти женоподобные придворные в ворохах кружев, с девичьими чертами лица, и даже не в классическом смысле, ноооо сколько же в нем мужика, воина… какие широкие плечи, какая стать, какая сила в глазах. А голос и вовсе до неприличия сексуальный…»

Покраснев до корней волос, я приложила холодные ладони к пылающим щекам. Черт, да мне лечиться пора, как-то уж совсем неадекватно реагирую на мужчину, который видит во мне лишь игрушку и хочет навсегда запереть здесь. Нет, я конечно понимаю, что год без мужчины это уже срок, не настолько же, чтоб меня. К тому же, если я уже сейчас на него так реагирую… то что будет потом? Хотя знаю что: жизнь любимой постельной игрушки какое-то время, потом беременность, потом куча соперниц и остаток дней в забытье.

Эта картина меня резко отрезвила, и я хотела было сбежать на всех парах, но не успела я и повернуться, когда насмешливый голос заставил замереть на месте.

— Может, мне другим боком повернуться? Чтобы удобнее было разглядывать. — Султан уже сидел за столом, и, поедая плов, насмешливо разглядывал меня, иронично выгнув бровь. — Хотел дать тебе время освоиться в гареме, но, вижу, ты уже торопишься задержаться в моих покоях.

Ахтыжблин. Ну, сволочь… а, впрочем, сама виновата: стою, поедаю глазами — действительно, что он мог подумать?

От этого стало стыдно и злилась я теперь на саму себя.

Выдохнув, кое-как взяла себя в руки и едко улыбнулась:

— Нет, не угадали. — Якобы задумчиво отвела я взгляд, стараясь произнести дальнейшее серьезно, без лезущих наружу ноток сарказма: — Просто прикидывала как скоро подействует яд. Не хотела пропустить прекрасное зрелище вашей трагической смерти. Жаль только, что пришлось истратить на вас дорогой яд, который я всегда держала при себе. — При этом деловито покрутила колечко, некогда подаренное Гардом.

Повелитель в этот момент как раз пил вино и на этих словах эпично подавился. Позволив себе полюбоваться сим зрелищем всего секунду, я не дожидаясь, когда меня упекут в темницу или сразу в мешок и в море, с сожалением добавила:

— Шутка. Увы, я была не настолько предусмотрительна, чтобы его носить с собой, а здесь достать его практически невозможно. Но ведь у меня еще есть время, правда? И доступ к этим покоям.

Я сама понимала, что несу полную околесицу, причем околесицу потенциально опасную для себя же, но остановиться не могла, ибо душа требовала кровушки одного конкретного монарха.

Прокашлявшись, он задумчиво посмотрел на меня, и ухмыльнулся:

— Не ври, тебе не идет.

Я даже обиделась за свои актерские способности.

— Вру? Ни капли.

— Ты из тех наивных прямодушных и прямолинейных людей, которые если и убьют кого-то — то бросившись с боевым кличем и глядя в лицо. — Ответил он, — Даже не знаю, что нужно сделать, чтобы заставить тебя исхитряться так, как ты описала.

— Вот уж не думала, что вы недооцениваете собственные возможности, — деловито фыркнула на самом деле обескураженная его словами я, — Может быть, вам удалось?

А он… улыбнулся. Хитро так, довольно. Совсем как… как в тех проклятых снах…

Черт. Да что мне в голову-то лезет?

— Посмотрим. — В единственном слове — такая двусмысленность. А легкий азарт, вдруг вспыхнувший в его глазах, пугал… и заражал меня…

Не найдя в себе больше не слова, я на автомате выполнила книксен и сбежала.

Сердце сошло с ума, исполняя в груди брейк-данс. «Посмотрим», значит? Ладно. Вызов принят.

* * *

Месяц спустя.

С неподдельным ужасом взирая на гору грязной посуды, воздвигнутую лично в мою честь, я обреченно вздохнула.

Тяжела жизнь рабская, ох, тяжела… особенно когда тебя за что-то ненавидит главная тахри гарема. Хотя, по правде говоря, все обитательницы гарема меня недолюбливали — еще раз спасибо повелителю за мое эффектное появление тут (которого я даже не видела, а жаль). Девушки тут просто помешаны на султане, они только о нем и говорят — ну, еще про одежду и украшения. Так что я с первого дня автоматически стала врагом номер один, и все рабыни, фаворитки вдруг забыли о своих склоках, сосредоточившись на общем неприятеле. Как бы я себя ни вела, как бы ни пыталась завязать невинный разговор — в меня прицельно плевались ядом, осыпали подколками и издевательствами, явно надеясь, что после одной из таких я разревусь и начну жаловаться на жизнь несчастную. В чем меня только не обвиняли: и в том, что я воровка с улицы, и в том, что я от работы отлыниваю, но больше всего в том, что я, видите ли, ведьма и приворожила повелителя — мол, после моего появления он перестал обращать на них внимание. И тут же кидались в другую крайность, мол, ты ни на что не надейся, ведь тебя он тоже к себе не зовет — на что я могла только демонстративно фыркать. Нашли, блин, чем подкалывать, я прям оскорблена до глубины души.

С другой стороны, я была слегка озадачена тем, чем девушки так старались меня обидеть. Действительно странно: он забрал меня в свой гарем, недвусмысленно намекнул о причинах этого поступка, и… как будто забыл о моем существовании. В любой момент мог позвать в свои покои на хальвет (так здесь это называется), и черта с два я бы отвертелась — тут за любое своеволие наказывали ТАК, что шаг в сторону — расстрел. Я практически каждый день видела, как по мелочи провинившихся били палкой по пяткам (адское зрелище) и пороли кнутом до потери сознания. Здесь это норма, и, четно говоря, только такая дисциплина удерживала девушек от драк — и то не всегда.

А если быть совсем уж честной, это равнодушие султана что-то задевало во мне. Нет, конечно, я не хотела стать одной из его наложниц, упаси Боже, но это все окончательно сбивало меня с толку, и обиду эту, добавившуюся в котел моих несовместимых чувств к этому человеку, я могла объяснить только своей больной гордыней, которая успокаивалась лишь тем аргументом, что в последнее время повелитель практически не ночевал во дворце. Радовалась бы, так нет же.

Кажется, я сама перестала понимать, чего на самом деле хочу. И это пугает.

Более-менее общалась только с тремя девушками: Гизем, Лейлой и Гюльлизар, но и они старались держаться в целом подальше. Оставалось только пожимать плечами — к одиночеству я привыкла. Но ладно девушки, их враждебность можно объяснить ревностью, но евнухи, тахри?.. Они все, как один, посматривали на меня как на инопланетного захватчика, и я ничего не могла с этим поделать, как ни старалась. Главная так вообще прониклась ко мне чистой и искренней ненавистью (не везет мне с ними, ага), причины которой я вообще не могла понять. Вроде ничего плохого им не сделала, живу как все рабыни, работы выполняю вдвое больше (по их, собственно, милости), и даже не вякаю по этому поводу. Последнее их только больше выводило из себя: они все пытались найти повод наказать меня — отправить в темницу, избить кнутом или на фалоку, но повода серьезнее, чем позволяющего отобрать у меня ужин, я им не давала. От злобы они только на этом и топтались: каждый день у меня был только завтрак — пресный, безвкусный, что хоть на стену лезь. Я пока держалась, но за этот чертов месяц скинула несколько килограмм на вынужденной диете, хотя оно мне совсем не надо было. А плюсом еще уборки по всему замку, в саду, и так дни напролет. В общем, выматывалась я под ноль, каждый день искренне, с чувством поминая «хорошим» словом небезызвестного монарха. И вот, теперь я еще и посудомойка. Вот уж спасибо, подарок судьбы… С детства больше всего ненавижу мыть посуды, а уж если без моющего средства и даже губки — это ад земной. В этом мне пришлось уже не раз убедиться.

Перемыв, наконец, всю посуду выдохшаяся я попрощалась с суетящимися по всей кухне поварами, вытерла мокрые руки и хотела было с чистой совестью пойти спать (был только вечер, но я уже устала, как собака), когда главный повар меня остановил:

— Постой-ка, уже все готово. На, отнеси повелителю, — Мне бескомпромиссно сунули в руки тяжелый переполненный поднос, источающий изумительные ароматы.

Черт, не успела свалить. Быстрее надо было.

Не смея возражать, я покорно поклонилась, как того требовал здешний этикет, и поплелась к покоям повелителя.

В последнее время я его видела редко и только таким — сутулым, хмурым, сидящим за столом с такой кучей бумаг, что если такие за последние пару дней сложить в одну стопочку, она выйдет выше меня. Внешне держался он все так же твердо и уверенно, и лишь глаза выдавали усталость. Я могла лишь догадываться о причинах: до гарема каким-то образом доползли слухи, что вскоре повелитель отправится в долгий важный поход, что намечается война, требующая много сил — на этом подробности заканчивались. А я, вместо того, чтобы радоваться такому раскладу — отсутствию султана, благоприятной возможности сбежать, наконец, — беспокоилась. Серьезно. Природу этого беспокойства было понять довольно сложно, потому что это это было беспокойство… за султана.

Как я возненавидела в себе эту дурость. Но она оказалась сильнее меня. Почему-то всякий раз, когда я видела его таким — сосредоточенным на пределе сил — мне мучительно хотелось подойти, улыбнуться, сказать что-нибудь такое, чтобы… чтобы… чтобы что, собственно? В общем, как уже говорилось, я совсем перестала понимать себя же.

В этот раз он был мрачен, как грозовая туча, и взгляд, прикованный к какому-то документу, на котором он только что поставил печать, был тяжелее гранитной плиты, и я (которой плюсом поручили еще и сменить постельное белье) ходила по покоям чуть ли не на цыпочках, мысленно уговаривая себя даже не смотреть в его сторону. Получалось плохо — предательские взгляды украдкой то и дело скользили куда не надо.

Когда с порученной мне работой было покончено и я собралась было уходить, султан уже отложил последний исписанный лист, и, разминая затекшую шею, механически потирал плечо — в последнее время я часто замечала за ним этот жест, у него явно болела спина.

На этом моменте какая-то пружинка во мне лопнула, и я сделала то, чего меньше всего ожидала от себя же: отложив белье, будто в трансе подошла к нему, и, неуверенно положив руки на плечи, тихо спросила:

— Позволите?..

Он удивленно посмотрел на меня (тут я не могла с ним не согласиться), но ничего не сказал, только коротко кивнул.

Раньше, когда я была еще подростком, таким образом иногда помогала маме с папой — они много работали и нередко болела спина. Со временем приноровилась делать массажи почти профессионально — им становилось легче, и мама была всерьез уверена какое-то время, что с такими «волшебными руками» я просто обязана поступать на медика. Но не срослось.

«Какой черт меня дернул??» — Спрашивала я, осторожно, но в то же время с силой разминая широкие плечи повелителя. Больше всего меня смущал даже не его озадаченный и довольный взгляд, а собственное чувство удовлетворения, когда я ощущала, что он постепенно расслабляется, разглаживается эта суровая морщинка меж бровей, отступает усталость и напряжение…

А потом… вдруг невыносимо захотелось провести по его широкой груди, по коротким черным, как вороново крыло волосам… Поймав себя на этой мысли, я с ужасом одернула руки и отпрянула, меня будто током ударило. Пробормотав что-то вроде «доброй ночи, повелитель», я стартанула со скоростью света, будто за мной гналось тысяча бесов, но у самых дверей была остановлена коротким «останься».

Я замерла, зажмурилась, и, кажется, даже перестала дышать, медленно повернувшись. Черт, черт, черт. Ну все, капец телепузикам…

Когда заставила себя выпрямиться и поднять голову, не без удивления заметила, что повелитель улыбается, с привычной теплой насмешкой в глазах.

— Ты как удав перед кроликом, — безо всякого ехидства, даже с пробирающей до дрожи теплотой в голосе заметил он, — Я всего лишь хотел, чтобы ты отужинала со мной. — Сказав это, он подошел и приглашающе протянул мне руку.

Мои глаза приняли форму «пять копеек», и я не в силах была вернуть им обычное состояние.

Что, серьезно, что ли?..

Прежде, чем ко мне вернулась способность мыслить связно, моя ладонь уже утонула в его теплой руке. При этом я покраснела, как маков цвет, и это бесило неимоверно. Как школьница на первом свидании, право слово…

Вопросы «что здесь происходит вообще?», «какого фига я творю?», и уверенность, что аз уж так получилось, то я буду гордо молчать, как партизан — улетучились уже через несколько минут, ибо этот, не буду говорить кто, умел разговорить любого, а меня — тем более. Начал говорить о о торговле — а в этом я варилась несколько лет — причем с такой стороны, что промолчать у меня просо не хватило сил. Ну а потом с сугубо общих, полуофициальных тем он так плавно перешел к темам менее отстраненным, что увлеченная разговором я этого даже не заметила, как и того, что я, забывшись, начала называть его на «ты», то и дело экспрессивно с детской непосредственностью восклицая, вроде «ты представляешь» и что-о доказывая в споре. От его улыбки — искренней и невероятно красивой, у меня путались мысли, и в итоге я вообще забыла о том, что не далее как сегодня утром представляла себе во всех подробностях тысячу и один способ его убийства, а из покоев уходила как пьяная, забыв про белье и посуду, которые должна была забрать.

Только упав на матрас уже в ташлыке (все уже спали) я немного пришла в себя и с тихим стоном мученика пристыженно закрыла лицо руками.

Блин, ну что я творююю…

* * *

Последний день лета выдался ярким и солнечным — казалось, все краски мира вдруг решили сегодня быть еще ярче, чем обычно. Жара, я ношусь по замку как угорелая — то с бельем, то с ведрами, то еще с чем… и с тоской поглядываю в окна.

Здесь, в богатом, но холодном замке, под сотней злых взглядов и жалящих слов, я чувствовала себя как никогда одинокой. Словно птица в золотой клетке, и тосковала по воле, по Азалии, по бойкой жизни вне этих стен… по родителям, оставшимся в недосягаемости…

За все это время — чуть больше месяца — я по возможности изучила замок, точнее, ту его часть, в которую мы были допущены, и поняла только одно: отсюда не сбежать. Сотни стражей по всему периметру, не открывающиеся окна, высоченная стена, похожая на крепостную, огораживающая этот замок… Все это не оставляет надежд, тем более, что ни с кем сблизиться не получалось — все смотрели на меня отчужденно, как на инородный элемент, коим я, собственно, и была здесь.

С каждым днем отчаяние затапливало меня все больше, хотя я и не опускала руки, хотя гнала страшный мысли о том, что никогда отсюда не выберусь, прочь. Не помогало, и что-то очень важное постепенно умирало во мне…

Сегодня был точно такой же унылый день, несмотря на солнечность.

— На вот, отнеси повелителю в сад. — Кто-то пробегающий мимо сунул едва-едва расслабившейся мне в руки поднос, и, обреченно вздохнув, отправилась выполнять. Увы, мы люди подневольные…

Но увлекательное зрелище, заставшее меня на том месте, где располагалась любимая беседка повелителя, заставило с любопытством замереть, спрятавшись за высокими кустами.

Обнаженный по пояс, крепкий, мускулистый, он играючи раскидывал нападающих стражей, и сабля казалась продолжением его руки…

Признаться, я уже не в первый раз вижу его тренировки, но каждый раз у меня перехватывало дыхание. Видел бы это кто-нибудь. Он бился со скоростью торнадо, при этом как-то умудряясь никого не убить ненароком. Хищный взгляд, азартная улыбка пугали, и в то же время…

Сердце замирало и пускалось в галоп от этого завораживающего зрелища, но я боялась признаться в этом даже самой себе, корила себя за глупость и безволие перед накатившими эмоциями. Я не имею права в него влюбляться, да что там, даже засматриваться лишний раз. Это бессмысленно и больно.

Закрыв глаза, помотала головой. Хватит о всяком бреде думать.

— Ты с такой регулярностью и интересом подглядываешь, что даже отвлекать не хочется, — хмыкнул кое-кто неожиданно совсем рядом.

Сложив руки на все еще обнаженной груди, повелитель с насмешкой и любопытством разглядывал меня.

Пискнув, как мышь, и едва не уронив злосчастный поднос, я тут же выпрямилась, краснея, как нашкодивший ребенок, которого поставили в угол.

«А с этого ракурса его торс вообще великолепен… как будто скульптором вылеплен…» — между тем облизывалось что-то глубоко внутри меня.

— Не понимаю, о чем вы, — независимо пожала плечами и собралась было пойти дальше, дабы поставить уже, наконец, на столик этот поднос, но обойти повелителя оказалось не так-то просто.

— Уверена? — Ухмыльнулся он, как-то невыразимо нежно взяв меня за подбородок, заставив тем самым поднять взгляд. Медленно приблизился к губам, опаляя дыханием…

«Неужто сейчас поцелует?» Ощущая ядерную смесь чувств, незаметно для себя же предвкушающе улыбнулась, прикрыла глаза…

А он отстранился с тихим смешком:

— Научись лгать. Тебе будет полезно.

Я широко и не в меру злобно распахнула глаза. Почему-то от этой насмешки стало так обидно, что просто нет слов… и, как обычно со мной бывает в таких ситуациях, я сделал самое глупое из всего, что могла сделать.

Плеснула ему в лицо водой из стакана…

Ровно секунда мне понадобилась для того, чтобы осознать: я только что сама себе подписала смертный приговор. И, глядя в его потемневшие от злости глаза, я, выронив-таки этот поднос, побежала так, как не убегала даже от «хозяина»…

Но он все равно поймал.

— Нас с детства учат, что за каждый проступок — расплата, — шепнул мне он, когда я оказалась в кольце его рук, как в капкане.

— И что… в темницу посадишь? Отправишь на фалоку? — Обреченно вздохнула я.

Теперь уже он предвкушающе улыбнулся.

— Мм… узнаешь вечером. — И поцеловал в чувствительное место за ушком, от чего по всему телу промчался галопом табун мурашек.

Что-то мне подсказывает, что лучше уж фалока…

* * *

А вечером я в шоке хлопала глазами, надеясь, что ослышалась.

— Меня посылают… куда?

— В баню, илври. — В третий раз, закатив глаза, повторила тахри, — Поможешь повелителю с омовением.

Перебьется.

— Ага. Аж десять раз. Бегу и тапочки роняю. — Фыркнула я, демонстративно отворачиваясь от протянутого мне халата.

Лучше уж пару дней в темнице посижу.

— Стража. В темницу ее. — Предсказуемо, прямо-таки буднично крикнула тахри, — Девушки… ты и ты, — указала на двух темноволосых красавиц. — Пойдете вместо нее.

Девушки, хихикнув, довольно улыбнулись, а я так и замерла с открытым ртом.

В темнице-то я готова была посидеть, а вот терпеть то, что какие-то девицы будут лапать моего султана…

Стоп, ЧТО я только что подумала? Тьфу-тьфу-тьфу. Ничерта он не мой. И пусть лапает, кто хочет…

Тем не менее, противореча собственным мыслям, я выхватила у тахри халат и, хмурясь, помчалась переодеваться, по пути строя большой и страшный план мести. Ну ничего, султанчик, тебе еще достанется…

Пока дошла — успела десять раз обматерить себя на все лады за опрометчивый поступок. Ну, посидела бы в темнице — что, в первый раз что ли? Ну, пошли бы туда те девушки — мне-то какое дело? Какая муха укусила?..

За этими размышлениями я вошла в наполненную паром баню осторожно, будто в чертоги ада. Разгоряченное атмосферой воображение рисовало мне диаметрально противоположные картины: от слегка эротических до тех, где я окунаю повелителя в кипяток со злобным торжествующим смехом.

Заметив его, облегченно выдохнула: бедра обмотаны полотенцем — уже хорошо. Взгляд пополз выше, и я едва удержала восхищенный вздох — хорош, чертяка…

«Так, прекращай слюни пускать» — Заметив насмешливый самодовольный взгляд, попробовала взять себя в руки. Игриво улыбнулась в ответ и плавной походочкой от бедра неожиданно смело подошла.

Он хочет показать, что я без ума от него? Но мы тоже не пальцем деланные.

«Отомсти ему за то, что не поцеловал, когда была возможность. Пусть знает, козлина, от чего отказался» — нашептывало что-то темное и очень коварное внутри меня.

А потом в меня и впрямь будто бес вселился.

Совершенно не думая о том, что и как я делаю, плавными движениями массировала голову, промывая волосы мыльным травяным отваром, а потом, намылив свои ладони, принялась за спину и грудь, забыв про существование вся ких там вспомогательных предметов…

В любой другой момент такой голодный взгляд испугал бы меня, но не сейчас…

Не выдержал. С утробным рыком посадил на колени, сжал в кольце сильных рук, поцеловал — так, что голова закружилась… Я захлебывалась от желания, от общей страсти, огнем выжигающей изнутри…

А потом вдруг резко отстранилась и «протрезвела», словно ушат холодной воды вылили.

Мне… вспомнился похожий эпизод с Гардом…

«Блин. Ну молодец, нашла о чем думать. Дура».

— Ступай в гарем. — Тяжело дыша, сказал Каан, пожирая меня по-прежнему голодным взглядом.

И я сбежала, будто за мной гналось стадо чертей…

* * *

Азалия.

Первые дни осени в Тарисхоне выдались жаркими. Природа пленяла красотой куда больше, чем каменные стены дворца, даже такого шикарного, как королевский, поэтому позировал король мне в этот раз в саду.

Портрет был почти готов, и за то время, пока я его рисовала, мы с его величеством даже сдружились, он оказался на удивление приятным собеседником. Правда, по всему городу ходили слухи, что я на самом деле его любовница — ну, их Бог рассудит.

— Любовницу найти не сложно, а вот интересного собеседника — куда как труднее. — Только и сказал он по этому поводу.

Главное, чтобы Освальд не воспринял эти слухи всерьез.

— Спрашивай — Вдруг оторвал меня от размышлений его величество. — Я же вижу, тебе уже который день что-то прям покоя не дает.

— Эм… ну, — растерявшись, я не знала, как начать, — Ваше величество… я давно хотела поинтересоваться, но немного боялась. Как лично вы относитесь к мезальянсам?

С секунду он непонимающе смотрел на меня, а потом расхохотался.

— Вот ты о чем… Переживаешь, дадут ли вам пожениться? — Усмехнулся он, — Если бы я не одобрял бы этого брака, о нем бы и речи уже не шло.

— Но общество…

— Забудь, что там говорят другие. Люди склонны все обмусоливать и делать скандал из ничего. — Оборвал меня он. — Этот брак состоится, я вам обещаю. Если, конечно. Вы сами не передумаете.

Фух… ну слава Богу…

— В таком случае мне остается только сообщить, что ваш портрет окончен, — слегка улыбнулась я, — Только должен сохнуть примерно два дня.

— Хорошо, а то устал уже сидеть, как статуя, — он с удовольствием поднялся, — Плату тебе отдаст казначей.

На секунду я задумалась. Имея покровителя в лице его величества, я имею возможность не волноваться по поводу леди Мейларас. Но… мне почему-то захотелось отблагодарить ее. За то, что дала мне «имя», за то, что спасла — пусть все это и было сделано в личных целях.

— Если позволите, предпочту не деньги, а просьбу… — решилась я.

* * *

Роксана.

Всю эту неделю повелителя не было в замке, и она прошла для меня без эксцессов — прокатилась колесом одинаковых будней. Работа стала привычной, я выполняла ее практически на автомате, даже появилось немного свободного времени: я научилась чуть-чуть играть на арфе и вышивать крестиком. Совсем как примерная леди. Скука, тоска съедала душу.

Мне отчаянно хотелось, во-первых, прогуляться по шикарному саду, который я так и не изучила полностью, во-вторых, срочно съесть чего-нибудь сладкого (меня по-прежнему кормили безвкусной преснятиной) и кому-нибудь напакостить.

В итоге напакостила я самой себе (ну как обычно).

— Да что ты опять путаешься под ногами? — Обозлился на меня главный повар — успевший изрядно мне надоесть круглый, как колобок мужчина с моржовыми усами, когда я едва не налетела на него с горой старательно вымытых тарелок, — Прочь отсюда. Придешь через полчаса, отнесешь обед.

Привыкшая к подобному я невозмутимо кивнула и, коротко поклонившись, убежала, схватив горстку еще теплых печенек. Султан не обеднеет, а мне очень хочется.

Пробравшись в сад (якобы меня послала туда работать главная тахри), я преспокойно гуляла по мощеным дорожкам, любуясь необыкновенными цветами, источающими одуряющий аромат, и, жмурясь от удовольствия, вдыхала полной грудью чистый воздух, поедала вкуснейшие печеньки в шоколаде, слушала мелодичное пение птиц, а потом…

— А ну стой, — Знакомый властный голос заставил меня замереть и подавиться очередной печенькой, — Что это ты здесь делаешь, илври, когда должна работать? — Подходя ко мне, со все возрастающим подозрением щурилась главная тахри, — Что это у тебя?

Смысла скрывать печенья не было, она их уже сделала. Все, что я могла — это состроить лицо честного еврея с виноватыми щенячьими глазками.

— Ах ты бесстыдница, — Видимо, возмущенная до глубины души, возопила страшным голосом эта старая стерва, — Воровать с кухни вздумала, да? Я так и знала, что ты вшивая воровка. Стража.

От этого визга я вздрогнула и сжалась, мечтая превратиться в пылинку. За всего один чертов месяц я столько насмотрелась на эти жуткие средневековые наказания, что лучше бы еще раз день в открытом море с каким-то обломком поплавала, чем почувствовала это на себе.

Когда услышала топот ног подбегающих стражников и осознала неотвратимость последствий, стало так жутко, что я совершила самый глупый из возможных в такой ситуации поступков: я… бросилась бежать. Причем бежать очень быстро, попутно запихивая в рот оставшиеся печеньки: если уж все равно придется пострадать, так пусть хоть будет, за что.

Поэтому спокойно работающие в тот «веселенький» день садовники имели возможность лицезреть такой вот «квест»: бегущая со всех ног я, с безумными глазами, хомячьими щеками, перемазанными шоколадом и с набитым ртом, позади, ненамного отставая, ничего не понимающая стража из четырех мужчин, ну а после них — награждающая меня красочными эпитетами пожилая тахри, причем бегущая на удивление прытко для своего возраста.

Неизвестно, сколько продолжалась бы эта трагикомедия, если бы снова не случилось это.

Запыхающаяся, сносящаяся все на своем пути как локомотив я на очередном повороте врезалась в повелителя, спокойно идущего к замку, явно только с дороги, при этом чуть не сбила его с ног. Снова.

— Милая традиция. — Усмехнулся он, удержав испуганную, тяжело дышащую меня в вертикальном положении, а затем, разглядев мою злобную хомячью мордашку… расхохотался.

Под его веселый, слегка издевательский смех я угрюмо дожевывала печенья, и такую картину маслом застали сначала стражи, а потом и тахри. Все пятеро бессловесно замерли памятниками самим себе, с огромными такими глазами, будто смеющийся султан — это нечто из ряда вон выходящее.

— Что здесь происходит? — Подавляя «кашлем» смех спросил султан.

— Повелитель… — удивленно моргнув, первой отмерла тахри, низко поклонившись, — эта… илври, — злобный взгляд на меня и тщательно замятое нехорошее слово вместо последнего, — …пользуясь тем, что работает на кухне, ст… украла сладости, предназначавшиеся вам. Я всего лишь хотела наказать нахалку.

Хмыкнув, султан поджал губы, явно таким образом пытаясь сдержать смех — ибо глаза его смеялись, вопросительно взглянул на меня.

Я не знала, что сказать. Можно ли подобрать оправдание такой глупости? Вряд ли.

— В гареме кормят непонятно чем. Хоть бы раз дали сладости, или хотя бы фрукты. — Стушевалась я, понимая, как глупо звучат эти детские оправдания.

— Кхм… ясно. — Повелитель глубоко вздохнул, сдерживая рвущийся наружу смех, и уже спокойно добавил, обращаясь к тахри и страже: — можете идти.

Стража послушалась сразу: поклонившись, воины удалились, а вот тахри осталась стоять на месте с глубоко оскорбленным видом.

— Но, повелитель… так же нельзя… дисциплина… — неуверенно пробормотала она, однако тот жестом велел ей исполнять приказ, и если бы взглядом можно было убивать — я была бы уже мертва.

Поворот, однако…

Когда он снова повернулся к стыдливо краснеющей мне, в его глаза вернулись теплые смешинки. Сердце забилось с бешенной скоростью — приподняв мою голову за подбородок, заставив тем самым поднять взгляд, он с усмешкой провел большим пальцем по уголку губ, вытирая шоколад.

В шоке я не могла даже пошевелиться, не то что сказать хоть что-то, чтобы разрушить повисшую паузу — настолько нежным и глубоко интимным был этот жест.

— Никогда нельзя предугадать, из-за какого угла ты появишься, — насмехался он, — Впрочем, не зря ведь говорят, что счастье всегда появляется неожиданно.

Это он меня счастьем назвал?.. Серьезно, что ли?..

Ловя челюсть где-то в траве, я хотела бы выяснить поподробнее, что он имел ввиду, но он тут же перевел тему:

— Хочу показать тебе кое-что. — Сказано это было таким тоном, что заинтригованная я замолчала.

Он повел меня вглубь сада, в ту его часть, где я еще не была. По пути не забывал подкалывать, говоря, что я верчу головой, как ребенок. А где тут было удержаться, такая красота. Такие фонтаны, такие цветы. Дух захватывает…

— Смотри. — Улыбнувшись, он указал куда-то, и когда я проследила за направлением его взгляда… время остановилось.

Огромная клумба, размером с поляну, сплошь усыпанная… ромашками…

Замерев на вдохе, я разглядывала все это солнечное великолепие, как солдат, вернувшийся домой с войны. Я и впрямь будто на секунду вернулась домой…

В детстве, когда я была маленькой, мы с давней подругой часто убегали из поселка в ближайший лес, а там было поле — такое же, усыпанное ромашками, только помельче. И, набрав грибов да ягод, мы нарывали еще и огромные букеты этих простых, но таких чудесных цветов, и с улыбками дарили их родителям. Мои так и называли мня, ласково-ласково — Ромашка, в лучшие времена моей жизни, когда между нами еще не существовало еще никаких разногласий, когда у меня не было никаких забот… а букеты ромашек, поставленные в вазы, источали лесной аромат на весь дом… А мама, да и я тоже, очень любили зимними вечерами ромашковый чай с медом…

Этот запах — запах детства…

Сглотнув горький комок, застрявший в горле, я едва подавила отчаянное желание «искупнуться» в этих цветах, как это делала когда-то… И вдруг мучительно остро осознала, по чему же я так скучаю все это время: не по Айрасу и не по Тарисхону, а по дому. Дому, которого у меня больше нет.

Какое странное чувство — и больно, и радостно…

— Эти цветы очень редкие, — ворвался в мои воспоминания бархатистый голос султана, слегка приведя в чувство, — Древние называли их «соули», что означает «солнце». Они символизируют чистоту, яркость, тепло, жизнь и радость. Я хотел показать их тебе, потому что они напоминают мне тебя, но, похоже, ты их уже видела. Неужели они растут в Эардане?

— Да. — Немного хрипло ответила я (это и правда так, я их видела там пару раз). — Только их там мало и они мельче…

— Почему они вызывают у тебя грусть? — Пытливо взглянув в глаза, поинтересовался он.

— Грусть? Ни в коем случае, — как-то горько улыбнулась я, — Это мои любимые цветы, я обожаю их с детства. Просто… они росли рядом с домом…

— Если воспоминания о доме вызывают у тебя такую боль, почему ты сбежала оттуда? — Помолчав, осторожно спросил повелитель.

— Потому что дура была. — Тихо ответила я, имея ввиду отнюдь не графский замок, но ему это знать необязательно.

…А вечером, вернувшись в ташлык, я нашла у себя на кровати большой букет ромашек и пару книг (видимо, то, что я отчаянно скучаю по книгам, ибо раньше читала взахлеб, он тоже понял, хотя я не говорила), и так и села, где стояла, окончательно убедившись, что меня не просто хотят затащить в постель, а методично завоевывают. «Причем очень успешно» — язвительно, укоризненно фыркнуло подсознание.

ГЛАВА 11

И губят снова нас желанья

Кап-кап. Кап… Звук падающих с потолка капель — единственный, нарушающий здесь тишину, и он же, вкупе со всем остальным, невероятно действует мне на нервы. Кажется, я готова взорваться от малейшего шороха. И да, я снова здесь. В темнице, если быть точной. Может быть, даже в той же самой камере, что и в прошлый раз, хотя они все одинаковые и в темноте не разберешь. Впрочем, без разницы.

И надо же было влипнуть из-за такой ребяческой глупости. Драки, если это можно так назвать…

День начинался не очень, ибо мне снова приснился все тот же сон, и проснувшись посреди ночи, я так и не смогла уснуть, бесполезно ворочаясь и пытаясь отогнать от себя призрачные тени все еще кажущихся странными грез. Но получалось откровенно плохо: мысли о Каане (я и не заметила, как про себя начала его называть по имени) накатывали снежными лавинами, а все потому… потому что я влюбилась. Наверное. Не знаю, как это назвать.

В последнее время меня каждый день поджидал какой-нибудь сюрприз с утра пораньше или вечером: букет цветов, какие-нибудь сладости или фрукты, книги, красивые ткани на платья, украшения… Все это подносилось мне через тахри или евнухов без привлечения внимания публики, но публика и сама могла догадаться, откуда у меня все это берется, и яда, выпускаемого в мою сторону, стало в три раза больше, особенно со стороны бывших фавориток. Иногда их слова попадали в цель достаточно метко, чтобы не кинуться на них стоило определенных усилий. Но ладно бы только это. В последнее время — чуть меньше месяца — Каан каждые три-четыре дня приглашает меня на прогулку в сад, на ужин, короче говоря, на свидание. Сначала я отказывалась, по одной простой причине: когда тянет к мужчине, которому надо бы глаза выцарапать — это не совсем нормально. Я попросту боялась собственных чувств, не верила им. Паранойя нашептывала, что что-то тут не так, а разум поддакивал, говоря, что если я поддамся этим чувствам, то могу навсегда застрять здесь — в месте, где измена женщине является нормой. Но ничего не могла с собой поделать. С ним я чувствовала себя… свободной, как никогда, а осознание того, что мое общество дает ему такое же ощущение — словно крылья за спиной. На краткий миг — в гареме я снова была чужой. Чужой всему этому миру, а он — мне. Но с Кааном… я смеялась, радовалась солнцу, теплой осени, и все краски казались ярче. Иногда мы вели серьезные разговоры о политике, о войнах, об истории и произведениях, а иногда дурачились, как дети, и в такие моменты все стены между нами ломались, как хрупкий лед под ногами. Я еще никогда и ни с кем не была столь открытой, настолько… собой настоящей, вольно или невольно — ни с родителями, ни с Азалией, ни даже с Гардом. К тому же, свободного времени у Каана было немного, но он практически полностью посвящал его мне, и был осторожен, а это что-то да значило для меня, хотя иногда озадачивало, ибо он явно не привык так долго завоевывать внимание девушки — казалось, он сам себе удивляется. Чисто по обычаю, любая должна ловить каждый его взгляд, каждое слово, а уж про несогласие или выражение собственного мнения не может вообще быть и речи, особенно если это касается рабынь. А он… Но я все равно искала подвох, ибо после того, как Гард оставил меня, привыкла всякую искренность ставить под вопрос.

Кстати о Гарде… Был еще один элемент, не дававший мне покоя, помимо, конечно, по прежнему абсолютной невозможности сбежать и странных чувств к султану: один раз, во время коротких прогулок в одиночестве в перерыве между работой и занятиями, я видела его… Гарда. Он приходил к султану и вместе они что-то подолгу эмоционально обсуждали. Что именно — я так и не узнала, ибо когда случайно заметила его, ноги сами унесли меня куда подальше, чтобы не заметил. Глупо, конечно, но… по-прежнему боль сдавливала грудь, на глаза наворачивались злые слезы. В то же время я понимала, что если кто-то способен мне помочь выбраться отсюда, так это Гард. Хотя, с другой стороны, с чего ему подвергать себя опасности? За любой неосторожный взгляд в сторону султанского гарема здесь полагается казнь, и я сомневаюсь, что даже первому советнику (а возможно и другу) такое сойдет с рук. Каан может быть непримиримым и очень жестоким, это я знала твердо. Но попробовать… я должна. Вряд ли смогу прожить здесь всю жизнь — зачахну, как цветок без солнца.

Придя к такому выводу, я, идя по мощеной дорожке в компании девушек, тоже скрытых легкими платками, несущих подносы с едой, костерила себя на все лады за опрометчивый побег. Черт тогда дернул, право слово.

Погрузившись в свои мысли, я пришла в себя лишь тогда, когда услышала негромкие, спокойные мужские голоса впереди. Тряхнув головой, механически шла вперед к столику, но с каждым шагом мои глаза становились все больше.

Каан сидел на софе под навесом, позади безмолвно стояла стража, а рядом — Гард и какой-то мужчина, сразу показавшийся мне смутно знакомым. Весь вид последнего выдавал в нем иностранца, предположительно, эарданца, но как я ни вглядывалась в скульптурно правильные черты лица, не могла вспомнить, кто это. Впрочем, мысли быстро ускакали в другую сторону: я смотрела на Гарда (который тоже меня заметил и замер на полуслове), как вспугнутая лань, от чего-то стало трудно дышать, будто кто-то перекрыл воздух.

«Возьми себя в руки» — быстро одернула себя я, надеясь, что никто больше не заметил наших переглядываний.

Вздохнув, аккуратно поставила поднос на свободном краю стола, замерев лишь на секунду: сердце пропустило удар и болезненно заныло, когда я оказалась так близко к Гарду, поймала встревоженный взгляд некогда безумно любимых глаз цвета морозного утра…

Поклонившись, ушла вместе с девушками, отметив быстрый пронизывающий взгляд султана, и, обернувшись на полпути, сраженная догадкой, я снова взглянула на того незнакомца, и меня будто током ударило.

Лично я его не знала, и он меня тем более. Но я настолько часто видела его портреты, что должна была бы сразу узнать.

Освальд, лорд Айран. Жених Азалии…

Тщетно пытаясь подобрать стремительно съезжающую челюсть, я кулем упала на ближайшую лавочку, на проверку оказавшуюся бортиком фонтана, в который я чуть не свалилась.

«Какого черта? Каким образом?.. — Мысль слегка не укладывалась в голове. — С другой стороны, он же не говорил ей, куда конкретно уехал… Почему бы не Ранхард? Он же дипломат… Но коли так, то его должны были бы принять в зале заседаний Совета, а не в неофициальной обстановке. Впрочем, кто их поймет, политиков… Куда страшнее то, что он, скорее всего, не знает, что случилось с Азалией…»

Слезы снова навернулись на глаза, когда я вспомнила о подруге. Нет, я точно не буду тем человеком, который расскажет ему о случившемся. Не смогу.

Растерянная, расстроенная и сонная я даже не заметила, как уснула, прямо на широком бортике фонтана (благо, что не свалилась в него, а то был бы тот еще бодрящий душ). И времо полетело мимо, замерев рядом со мной в этом укромном уголке, где, казалось, никто не найдет и не потревожит…

Проснулась я от легких прикосновений по щеке и рассыпанным волосам, настолько невесомых, что казалось, будто это лучики солнца бегают по лицу.

— Роксана… — Этот голос я, пожалуй, ни с чем спутаю.

Морщась от досадных глюков, я лениво приоткрыла один глаз, и, узнав склонившегося надо мной человека, подскочила, как ужаленная:

— Гар… — взвизгнула было я, но он быстро приложил палец к моим губам, и все звуки замерли где-то в горле.

— У меня мало времени. — Тихо произнес он, быстро вложив мне что-то в руку. На секунду замер, в глазах его застыла боль и осуждение. — Жила бы спокойно в Тарисхоне или Айрасе, так нет же…

— Спокойно? — Печальная усмешка выползла сама собой, и я вдруг задала вопрос, который гордость не позволила бы озвучить в любой другой момент: — Почему ты ушел?..

В голосе было лишком много тупой боли, как от застарелого рубца. Больше, чем мне хотелось бы, больше, чем я могла позволить себе показать. Намного.

Он собирался что-то сказать, когда рядом послышался рой девичьих голосов — и только взглянул с сожалением, уходя так же быстро, как и появился.

А мне будто дыру просверлили в груди.

Я словно сомнамбула шла по тропинке, не помня себя. В голове и душе поселился ядовитый туман, заполонил все мое существо. Калейдоскопом счастливых дней проносились воспоминания, и… я почти ненавидела себя за слабость, сжимая кулаки с зажатой непрочитанной запиской.

«Почему спустя чертовы полтора года я все еще не забыла его?» — И впрямь, даже зарождающиеся чувства к Каану казались мне более понятными, чем эта разрывающая душу боль теперь. Где-то внутри зрела надежда — может, теперь я найду ответы? Хотя бы теперь, даже если это не имеет больше смысла. Может быть, он поможет мне… И я искала укромное место во дворце.

Но не тут то было.

— Постой-ка, илври, — голос одного из евнухов остановил меня, — Повелитель велел тебе прийти в его покои. Сейчас же.

— Зачем? — Удивленно моргнула я.

— Не знаю… Видать, натворила ты чего, потому что он мрачен, как грозовое небо. — Ответил тот. — Иди быстрее.

Насторожившись, я быстрым шагом пошла по знакомому пути, на ходу спрятав записку за лиф платья.

Глубоко вздохнув, дождалась, пока разрешат войти.

— Войдите, — раздался с другой стороны его буквально хрустящий льдом голос, после чего стража открыла двери.

И зачем он меня позвал?

Несмело переступив порог, я едва подавила в себе стойкое и очень нехорошее предчувствие.

Покои были как всегда очень уютны и идеально прибраны, только на рабочем столе царил полный хаос — косые стопки книг, море всяких разных бумаг, письменные принадлежности и прочее. В самих покоях Каана не было, но дверь на террасу была широко распахнута. Перебирая в голове все свои возможные проступки, я поправила несуществующую складку на аккуратном платье и вышла на балкон.

Еще издалека увидела его высокую крепкую фигуру на фоне ясного неба, как-то особенно впечатляюще обрисованную яркими лучами солнца, будто ореолом. Он стоял ко мне спиной, взявшись за перила и вроде бы равнодушно глядя куда-то вдаль. Словно и не заметил моего появления.

В такие моменты у меня язык не поворачивался обращаться к нему на «ты».

— Вы хотели меня видеть? — Осторожно напомнила о своем присутствии я.

И тут же пожалела об этом. Каан медленно, лениво и будто бы неохотно обернулся ко мне. На его лице была лукавая, почти ласковая улыбка, вот только сильно потемневшие глаза, кажущиеся сейчас почти черными, не предвещали ничего хорошего.

— Ну, покажи мне его, — тоном светской беседы начал он.

Я слегка зависла.

— Не понимаю… — нахмурилась я, — Показать что?

— То письмо, — все с той же приторной, пугающей улыбкой ответил он.

И у меня даже поджилки мурашками покрылись, а мысли стали сплошь нецензурными.

Черт, черт, черт. Как он узнал-то?

Я непонимающе пожала плечами, затравленно глядя на него. Сердце, казалось, остановилось, когда его деланно спокойное, насмешливое выражение лица резко сменилось гневом.

— Письмо.

То, КАК это было сказано, открывало передо мной перспективы очень большой ж… больших проблем. Тем более, что я могу только догадываться, что там написал Гард. И если вдруг…

— К… какое письмо? — Сделала испуганный шажок назад, почему-то не в силах не любоваться стихийным пламенем в его глазах.

Сумасшедшая…

— То, которое тебе передали сегодня в саду, — Он неумолимо наступал, заставляя сердце рваться из груди от страха и… от страха. Ничего другого во мне не может вызвать сейчас его близость, ведь верно?

— О чем вы, повелитель? — Лепетала я, вновь отступая и быстро бегая глазами, — Никто мне не передавал писем…

— Роксана… — В его голосе появилась искушающая хрипотца, но предупреждающие рычащие нотки никуда не исчезли, а через мгновение я поняла, что он загнал меня в угол. В прямом смысле.

И вдруг все опасения как ветром сдуло… Я, как помешанная, не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, как близко его губы сейчас, как по телу пробегают тысячи молний от его близости и горячего дыхания совсем рядом. Совсем перестала понимать, что происходит, и лишь поймала себя на абсурдной мысли, что отдала бы многое, лишь бы этот момент длился как можно дольше. Казалось, даже кровь в венах мгновенно превратилась в кипящую лаву от одного его взгляда.

«О Боже, да что со мной?» — Ужаснулась, пытаясь одернуть себя. Но последние остатки разума испарились, стоило ему только вновь прошептать, но только совсем иначе:

— Роксана… — Одно легкое, дразнящее прикосновение пальцев где-то в районе декольте заставило вздрогнуть и затаить дыхание от мощного наплыва чувств.

«Вот черт. Заметил…» — Возмутилась я, лишь какой-то маленькой частью незамутненного этим дурманом сознания поняв, что у меня бессовестно изъяли записку.

Он вновь нарочито медленно отстранился, с той самой нахальной ухмылкой, от которой всегда хотелось то ли сбежать, то ли стереть с его лица любым способом. Чуть отвернувшись, он развернул записку, но я, охваченная ужасом, как обычно сделала то, чего сама от себя не ожидала — взялась отвлекать внимание немного… нетривиальным способом.

Поцеловала его…

Как и ожидалось, это было последнее, чего он ожидал от меня в этот момент. Я даже не успела распробовать вкуса его губ — быстро выхватив записку, и, не дожидаясь, пока он придет в себя, еще быстрее развернулась и кинула ее далеко за перила террасы.

Фух. Ищи теперь иголку в стоге сена.

Но, почувствовав, как «неласково» меня схватили за горло, снова прижав к стене, поняла, что кульминация апокалипсиса только приближается.

— Тебе не говорили, что с огнем играть опасно?

Сглотнув комок в горле, я молча молилась всем богам.

— Кто бы он ни был… его ждет не самая приятная участь. За один лишь взгляд в твою сторону… Осознаешь это?

Я удивленно распахнула глаза. Что? Он не знает, что это Гард передал мне записку?

— Я не ваша игрушка. — Прозвучало это тихо, зло, но достаточно жалко. Голос отчего-то срывался.

Легкая, полуиздевательская ласка вызвала предательскую волну мурашек по телу и его усмешку.

— Нет, не игрушка. Иначе давно была бы наложницей.

Здорово. Спасибо за откровенность.

— И почему же? Чем же я удостоилась такой милости? — Нарочито пренебрежительно хмыкнула я, скрывая внутренний трепет.

Он улыбнулся.

— Потому что хочу, чтобы ты пришла ко мне сама.

Хотелось бы недоверчиво улыбнуться в ответ и сказать «мечтать не вредно — вредно не мечтать», но прикусила язык, вспомнив, чем это обернулось по итогу в прошлый раз. М-да, не умею я держать слово… Тьфу, хоть бы в этот раз не сглазить.

— Зачем тебе я? — Прошептала, — Уверен, что я когда-нибудь привыкну к такой жизни взаперти? Что я прощу тебе то, что ты меня здесь запер? Так поступают с игрушками — сломал-починил, всего-то… Так что мог бы хотя бы не лгать.

— Почему же ты не говорила всего этого при прошлых наших встречах? — Выгнул бровь он, — Потому что сама знаешь, что это не так.

— Ты умеешь путать мысли, — признала очевидное я, — Пытаюсь свыкнуться, обжиться, понять тебя, но никогда не получится. Никогда.

— То есть все это время ты пыталась только подстроиться под ситуацию? — Что-то, скрытое за пустой улыбкой мелькнуло и исчезло в его уже ледяных глазах. — Хорошо. Можешь идти.

Ко мне неоднозначно повернулись спиной, и, машинально поклонившись, как того требовал этикет, я ушла. И мне бы радоваться, что меня не казнили, не посадили в темницу, но…

Дыра в груди стала огромной невосполнимой бездной.

— Эй, ну хватит уже, — Со смехом воскликнула янтарноглазая Гизем, когда я с отсутствующим видом лежала в ташлыке, — Портишь нам все веселье своей унылостью.

Оказывается, они все уже минут пять дрались подушками, и мне тоже прилетело — для бодрости…

В итоге весь ташлык оказался заваленным перьями, а виновной главная тахри почему-то назначила меня. Вступаться никто не стал, и, всыпав мне десять ударов по пяткам (от чего я еще пару дней точно буду передвигаться разве что ползком), меня закинули сюда, в эту «уютную» камеру. И вот я, чтобы отвлечься от размышлений, считаю капли… уже незнамо сколько времени.

Веселенький день, ничего не скажешь…

* * *

В последнее время каждое утро наполнено тоской, однообразием, истязающим беспокойством. Череда одинаковых дней проходила мимо, но волнение не отпускало, а нарастало в геометрической прогрессии. Каан уехал следить за последними приготовлениями к походу, и я с ужасом осознавала, что мне… не хватает его. Страх охватывал при одной мысли, что вскоре он отправится на войну… И, просыпаясь каждым ярким осенним утром, я каждый раз думала о том, что мне просто необходимо его увидеть хотя бы раз перед тем, как он отправится в поход. Ведь после нашего последнего разговора мы не обмолвились ни словом. Он если и смотрел на меня, то равнодушно, холодно, как на пустое место, и это, как бы я себя ни одергивала, причиняло боль. Но куда большую — понимание того, что на войне может случится всякое даже с султаном, а зная его, я с уверенностью могу сказать, что он примет самое активное участие и сидеть в сторонке не будет точно.

Однажды, проснувшись в такой же полноте яркости и красочности осеннего утра, я заметила, что сменился тон и «настроение» погоды за пределами моей клетки, стало пасмурно, и только разноцветные падающие листья пленяли мой взор… Через небольшое окно в огромный сказочный сад я видела изменения привычного, не то чтобы эти изменения были чем-то принципиально новым, чего я никогда не видела раньше, но внешний облик этого маленького мира менялся с каждой секундой, а вместе с ним и что-то во мне. С падением каждого листочка менялась композиция всего пейзажа… Это очень трудно сходу разглядеть, но если чуточку присмотреться, то можно почувствовать, как всего один маленький лист меняет и преображает все вокруг…

Я обожаю этот осенний сад. Меня туда тянет как магнитом, и все свободное время, данное мне или украденное, я проводила в облюбованном «ромашковом» уголке, где рядом еще цвели два куста роз и был фонтан, иногда даже приносила с собою арфу, на которой немного научилась играть. Как сегодня. И пела, импровизируя по нотам, старую, любимую с детства осеннюю песню, что так подходила этому пасмурному утру.

В осенний сад зовут меня

Воспоминания мои.

Горит оранжевый наряд

И воздух свеж,

И журавли курлычат в небе.

И кажется, что мы с тобой

Не расставались никогда.

Ты, словно солнце и вода,

Живешь со мной, не разлучаясь.

И так подряд уж много лет,

Когда приходит осень вновь.

Хочу найти затихший сад,

Чтоб все мечты

И всю любовь

Вернула память.

И голос твой услышу вдруг.

Слова, как теплые огни,

Зовут меня в былые дни.

Мне не забыть тебя — я знаю…

Вздохнув, кое-как вынырнула из размышлений, и, прикинув, сколько я тут просидела, заставила себя встать: хватятся — несдобровать. Крепко держа арфу, я неспешно направлялась ко дворцу, когда услышала голоса и лязг неподалеку.

Лязг?..

Притормозив, тут же пошла на звук, все ускоряясь, ведомая каким-то нехорошим предчувствием. Но даже худшие ожидания не подготовили бы меня к тому, что я увидела.

За кустами, на знакомой площадке, где обычно тренировался повелитель (каюсь, подглядывала, завораживающее зрелище), помимо охраны, замершей в паре десятков шагов, был только он сам с обнаженной саблей в руке, и Гард.

Гард, стоящий на коленях, с выжидающим взглядом и напряженно сжатыми губами. У самой его шеи — лезвие сабли… А взгляд повелителя жесток и суров. В нем все льды Арктики, приговор… так мне показалось…

Такого всеобъемлющего ужаса я не испытывала еще никогда, даже во время шторма. Весь воздух резко вышибло из груди, будто в сердце воткнули кол.

Приглушенно вскрикнув, я выронила арфу и, не помня себя, бросилась вперед, видя лишь удивленные глаза цвета морозного утра…

— Стойте. Не надо…

Подкашивались ноги, я готова была упасть, голос дрожал и срывался. В голове осталась одна лишь мысль: я переживу все, что угодно, только не это.

Все, что угодно, только не…

В повисшей тишине мой мечущийся взгляд зацепился за что-то блестящее. Сабля. Еще одна, брошенная неподалеку. Пронзенная догадкой, тяжело дышащая я неуверенно взглянула на «жертву» и «палача» — оба они были слегка вспотевшие, в одних рубашках.

Черт, неужели…?

— Не надо что? — Вопросительно выгнув бровь, уточнил Каан, убрав саблю в ножны и недоуменно глядя на меня. Гард тем временем встал и поспешно отвернулся — так принято при появлении кого-то из султанского гарема.

Блин, вот я дура…

— Простите, повелитель, — Кое-как подавив неимоверно облегченный вздох, смущенно потупилась я, — Мне показалось, что здесь будет казнь… Я не выношу вида крови, смерти. Один раз увидела — хуже этого нет ничего на свете.

Это и впрямь так, однажды на эарданской площади я столкнулась с таким зрелищем, с тех пор мне долго снились кошмары.

Взгляд повелителя тяжелел с каждой секундой, и я, осознавая, что натворила, поняла, что лучше мне сейчас сбежать.

— Простите, что потревожила, — на грани слышимости произнесла я, — Позвольте, я вернусь во дворец.

Дождавшись сухого кивка, я быстро поклонилась, и, подхватив арфу, галопом бросилась обратно.

Только бы он не подумал чего-нибудь… такого. Иначе я сама же могу стать виновницей того… того, что мне только что показалось.

Господи, спаси… И что на меня нашло?

* * *

Вечер был прохладным и пасмурным. Листья кружились в медленном танце, тихо стучался в окна мелкий дождь. Весь день был такой: безрадостный, серый, полный ленивой тоски. Причем не только для меня — у всех девушек-рабынь были постные лица, и только предававшиеся безделью фаворитки выглядели довольными, посматривая на нас свысока. Отчего-то было тяжело на сердце, и все время хотелось спать. А между тем гоняли меня вдвое больше, чем обычно — в честь скорого отъезда повелителя в гареме случился маленький праздник: девушкам раздавали угощения и маленькие подарки, чтобы мы молились за благополучное возвращение повелителя с победой, а еще…

— А еще сегодня будет праздник… только в его покоях. — С предвкушающей улыбкой доверительно шепнула Лейла — одна из немногих девушек, с кем я здесь нормально общалась, — Управляющая гаремом выберет нескольких девушек, только самых красивых, и в его покоях…

Я замерла в полнейшем шоке, ибо мое воображение выросшей в двадцать первом веке извращенки при этих словах нарисовало… «нехорошие» картинки. Черт возьми, только не говорите, что в гареме бывают еще и…

При этой мысли меня обуяла такая страшная ярость, что хотелось вскочить и дать пару пощечин одному венценосному козлу. Я так бы и сделала, если бы не вовремя законченная фраза Лейлы:

— …и танцуют. Та, что понравится повелителю больше всех, получает кольцо, и в ту же ночь… эй, ты чего? — Бледная, как мел, я, зло смотрела куда-то перед собой. Ярость немного схлынула, но совсем не исчезла. — Ревнуешь, что ли?..

Я вздохнула, взяв себя в руки.

Да, черт возьми, да. Я ревную. Пора признать это, как свершившийся факт.

— Прости, я… пойду прогуляюсь. — Тихо ответила я.

Свежий воздух, дунувший в лицо, заметно отрезвил. Ха, а чего я ожидала? Что я теперь для него пуп вселенной, единственная-неповторимая? Очень смешно.

«А может, это из-за того случая с Гардом? Может, Каан обо всем догадался, и… — похолодела от этой мысли, — Господи, надеюсь, ему ничего не сделали. Да нет, бред какой-то. Иначе наказали бы обоих, и я уже давно в темнице бы прохлаждалась. С другой стороны, может, это просто из-за самой записки, и таким образом он пытается заставить меня тоже ревновать? И какая тварь об этом донесла?? — И тут же сама посмеялась над собой: — Ага, аж десять раз, делать ему перед походом больше нечего. Ха, ну у меня и самомнение».

В душе поселилась боль, но я усмехнулась, горько, зло: пусть так. Пусть проводит время с кем хочет, и тогда я смогу наконец избавиться от этой «болезни», вычеркнуть его из своих мыслей. Иначе, наверное, тут и быть не могло…

Спотыкаясь на ровном месте, я шла под дождем, разглядывая темное небо, когда услышала смутно знакомые голоса неподалеку. Вздрогнув, следуя ленивому любопытству, пошла на звук, и… едва успела отскочить на повороте, спрятавшись за кустами.

В моем излюбленном «ромашковом» уголке у фонтана, стояла крепко обнимающаяся пара. И все бы ничего, но сумерки еще не наступили, и мне были хорошо видны их лица.

Гард, почему-то в перчатках и выглядевший болезненно, но счастливым… и Гизем — моя рыжеволосая янтарноглазая подруга из гарема.

Они, жмурясь от удовольствия, обнимались, как в последний раз.

— Наконец-то я нашел тебя, — жарко шептал он, шумно вдыхая запах ее волос, — Ты не представляешь, как долго я тебя искал…

— И нашел… — счастливо улыбаясь сквозь слезы, всхлипнула она, уткнувшись в его плечо, — Нашел… Боги, я уже и не надеялась…

— Больше никогда тебя не отпущу, — Уверенно заявил он, сжимая ее все крепче.

— Увидят… мне пора идти… — нехотя отстранилась она, глядя с заметным сожалением.

— Завтра, как и договаривались — О чем-то напомнил он. — И не забудь про…

— Да помню я. Иди. — Мягко, с невыразимой любовью улыбнулась она, глядя ему вслед.

А меня словно обухом по голове ударили.

ЧТО?..

…Шла по залитому дождем саду, как пьяная, не замечая, что промокла до нитки, не видя ничего вокруг.

ВОТ почему он тогда ушел… У него другая. Он искал ее, долго искал… А я? Кем я была для него? Временным развлечением, лекарством, попыткой забыть ее? И столько времени?.. Зачем тогда все это — попытка выкупить меня, потом — забрать у «хозяина», предложив ему что-то явно значимое, эта злосчастная записка? Жалость, попытка загладить вину? Что?..

Впрочем, все это уже не важно. Он — прошлое. Точка.

Но почему, почему так невыносимо больно?..

«Наверное, просто уязвленная гордость» — Попыталась убедить себя я.

— Где ты ходишь, илври? — Рявкнула на меня главная тахри, стоило мне объявится в гареме, — Да еще и промокла до нитки. А ну ступай в баню. — И с недовольством добавила: — Повелитель удостоил тебя великой чести: сегодня ты будешь танцевать в его покоях.

И гордо удалилась.

Я только удивленно моргнула. Пожалуй, в другой момент я бы послала бы всех к черту с таким-то предложением, но сейчас не было никаких сил сопротивляться. Хотя кому я вру?..

«Уж определилась бы хотя бы» — Фыркнуло подсознание.

Действительно, я совсем запуталась в собственных чувствах. Окончательно. Однако сейчас мне хотелось кричать, ломать, крушить, но только не копаться в себе.

Именно в таком состоянии я обычно совершаю самые серьезные свои ошибки…

* * *

Теплый пар клубился, кружась по просторной бане, окутывал мое расслабленное тело облаком, и чьи-то осторожные руки тщательно мыли мои волосы пахучим травяным отваром. Я чувствовала себя ватной, совершенно лишенной сил, устало прикрывая стремительно тяжелеющие веки. Отсутствие связных мыслей стало наградой, я намеренно старалась ни о чем не думать — хватит, наплакалась уже. Слезами делу не поможешь, порой они не приносят даже облегчения.

Завернув в приятный халат, девушки повели меня куда-то, и я бездумно следовала за ними. Впрочем, ясно куда — в треклятый гарем.

Знал бы кто-нибудь, как мне осточертели эти стены. Они лишают радости, надежды, делают из меня вечную узницу, облепленную десятками косых взглядов, едких насмешек… Сюда не проникает свет — во всех смыслах, и эти чертовы стены давят. А сегодня — особенно.

Из всех имеющихся танцевальных костюмов молоденькие тахри выбрали для меня глубинно-синий — даже это я не могу здесь выбрать сама. Впрочем, костюм был красив: мягкий, переливчатый, усыпанный мелкими, но ярко сияющими камушками, на мне он сидел как влитой и подходил под цвет глаз, а тонкие браслеты, маленький сапфировый кулон, аккуратно завитые распущенные волосы и достаточно легкий макияж довершили образ.

Я с усмешкой смотрела в зеркало, искоса поглядывая на нескольких других девушек, которых тоже «украшали». Вот оно, дежавю — ведь не так давно я в похожей обстановке сидела в шатре перед зеркалом, готовясь к выступлению в Тарисхоне. Тогда, казалось, мне сама жизнь улыбается: я была свободна, при деньгах, любила и (в чем тогда была уверена) была любима.

Начинать все заново, новую жизнь — страшно и тяжело, я это сполна почувствовала на себе, и внешнее спокойствие, бурная деятельность были лишь прикрытием. Но я со временем привыкала. А здесь? Смогу ли уже?..

В покоях повелителя было как всегда жарко натоплено и просторно. Дверь на террасу оказалась открыта, и многочисленные свечи дрожали, бросая на каменные стены неровные пляшущие тени. По углам на удобных вышитых подушках сидели музыканты с различными инструментами, а в центре комнаты — сам Каан на мягкой софе. Его равнодушный взгляд скользнул по нам, ни на ком не задержавшись, и это меня слегка задело.

Не делай вид, что тебе все равно. Я не поверю.

Зазвучавшая музыка медленно забиралась под кожу, проникала ядом в кровь, кружа голову, наполняя пьянящим безрассудством. И, выполняя первые движения наскоро разученного откровенно скучного танца, я неожиданно для себя же прямо-таки коварно улыбнулась.

Можешь хоть сколько пытаться смотреть в сторону — не поможет… сегодня я поймаю твой взгляд…

Все смешалось — и боль, и гнев, и страсть, и нежность, и отчаяние и надежда… несовместимые чувства создали огненный коктейль, сотней игл пронзивший каждую клеточку тела, и я чувствовала себя русалочкой из сказки Андерсена, танцующей на осколках. Но ни одна искра так и не промелькнула в его глазах.

«Почему мне это так важно? Радовалась бы…» — тихо нашептывал разум где-то на задворках сознания.

Но сердце стучало так громко, заглушая все вокруг… оно не шептало — кричало и пело…

Сегодня я поймаю твой взгляд…

Нарушив установленный «рисунок», не следуя кем-то придуманному танцу, я всецело отдавалась музыке, чувству, ритму — и снова пришло то пьянящее ощущение невесомости, легкости, уверенности и вседозволенности — для меня нет и не может быть преград…

Осторожными, неслышными шагами пантеры, изгибаясь с грацией змеи, я подходила к нему, то приближаясь, то отстраняясь, кружась — далеко, но рядом.

Теперь он усмехался нарочито пренебрежительно, но я видела огонь в его глазах, чувствовала, как жадно следит он за каждым моим движением.

Азарт кипел во мне — эту игру я должна выиграть. На новом повороте вдруг неожиданно для себя же опустилась на секунду непозволительно близко и так же быстро отстранилась, вытянув из ножен его длинный кинжал… Кто-то позади слаженно охнул, девушки сбились и перестали танцевать, кто то из музыкантов — играть на инструментах, но я практически не заметила этого — у меня был только барабанный ритм и он. Теперь в его черных, как самая темная ночь глазах вспыхивали веселые золотые искорки, читался интерес и будоражащая жажда, сводящая с ума…

Ощущая небывалое упоение, я привычно «игралась» с оружием, сверкающим холодными серебряными бликами, кружилась, все набирая темп, потерявшись во времени, и вдруг — словно потеряв силы, словно на последнем вздохе — опустилась у его ног.

Тяжело дыша, с победной улыбкой поймала кольцо. Но, подняв голову и утонув где-то в темных глубинах его глаз, поняла, что я не охотник, а жертва.

И почему-то в данном случае меня это вполне устраивает.

* * *

За окном темнели сумерки, постепенно погружая сад в дремоту. Но ночь — это не смерть до утра, а новая жизнь — иная, не похожая на дневную, скрывающая тайны и открывающая чувства, новые стороны уже знакомого и многое неизведанное…

— Эта война… из-за чего она? — Тихо спросила я о том, что давно интересовало (но никто не мог дать внятного ответа), молоденькую тахри, тщательно расчесывающую мои волосы.

— Мы можем только предполагать, — покосившись на меня, ответила она, — Официальной причиной считают династический кризис. Наш повелитель ведь не прямой наследник предыдущего, а его племянник, тогда как элхидский король — внук. Не по мужской линии, но его это не останавливает. Султанша Гюльшах была отдана в жены тамошнему королю, отцу нынешнего, для скрепления мира, но не мог же султан знать, что все трое его сыновей умрут: один от чумы, другой на поле боя, а третий — от воспаления легких, процарствовав всего полгода. Больше близких родственников у султана не было, только султанзаде Каан — единственный сын брата повелителя.

— Наверняка было много восстаний… — представив себе все это, предположила я.

— Как ни странно, нет. К тому времени, как скончался последний сын султана, наш нынешний повелитель был уже достаточно взрослым, побывал во многих боях и правил небольшой провинцией на восточных границах, причем очень успешно — она стала одной из самых процветающих у нас. Народ и солдаты любили его, чем он и воспользовался, когда началась вся эта неразбериха. И вовремя, надо сказать. Восстания начались уже потом — кто-то пустил слух, что все произошедшее — результат заговора, и все сыновья предыдущего султана отравлены, а известные причины их смерти ложны. Бунты были вялыми и далеко от столицы, быстро подавлялись, но тем не менее, след остался, и порождаются все новые слухи… народ легковерен. А король, видимо, решил воспользоваться ситуацией, если не сам все подстроил. И вот… Но, как уже говорила, всего мы знать не можем. Надеюсь, повелитель вернется с победой. И почему ты об этом спрашиваешь сейчас?

— Я давно спрашивала, но отвечать никто не хотел или не мог. — Пожала плечами я, подавляя беспокойство, вызванное этим рассказом.

Когда мир за окном окончательно погрузился во тьму, я шла по освещенным факелами коридорам, видя дорогу смутно через темно-синюю вуаль. Осенью в замке, особенно вдалеке от камина и в этом легком платье цвета изумруда холодно, но жар, что разлился по телу, казалось, мог растопить все льды Северного полюса…

* * *

Красивая светловолосая наложница, едва дыша, шла по узкому полутемному коридору, освещаемому факелами. На ее губах, словно на восковой маске, дрожала неестественная улыбка, а в сапфировых очах сверкал страх и волнение. Дрожь неприятной волной то и дело пробегала по телу.

Вот, она и сопровождающая ее тахри остановились у массивных дверей, охраняемых стражей.

— Откройте, — тихо сказала сопровождающая.

По коже девушки вновь волной пробежалась дрожь. Вдох, выдох, шаг…

— Роксана, — молоденькая тахри, озорно сверкнув глазами, на секунду остановила девушку, — Тебе, наверное, уже все вокруг напели, что от этой ночи зависит вся твоя жизнь, детально объяснили, что как делать… смотрят волками… Ты их не слушай. Делай так, как хочешь, как велит тебе твое сердце. И тогда, я надеюсь, ты обретешь здесь настоящее счастье.

Кивнув, Роксана вполне искренне и благодарно улыбнулась. А затем, зажмурившись и снова глубоко вздохнув, вошла в покои.

* * *

Роксана.

За спиной тихо закрылись двери, и, не поднимая глаз, я сделала несколько несмелых шагов, а после опустилась на мягкий ковер, как того требовал обычай. В этот момент казалось нужным и правильным то, что в другой мне же показалось бы диким. Кажется, даже не дышала, пока вуаль не исчезла с моего лица и теплые пальцы не коснулись подбородка в неимоверно ласковом жесте, вынуждая подняться.

Смущенная, немного растерянная, я, глуша внутренний трепет, нахмурилась в ответ на его донельзя довольную улыбку добравшегося до сметаны кота. Но едва открыла рот, чтобы что-то сказать — а заодно и разрушить хрупкое волшебство момента — меня поцеловали, так, что все мысли вылетели из головы… Я не заметила, как прижалась к нему так крепко, словно хотела стать не более, чем его частью, как по-хозяйски обвила руками его шею, забывая обо всем…

Где-то за заревом безумия скользнула горечь, воспоминания о другом мужчине, и легкий укол, словно я совершаю предательство, но с ненавистью и пылом выбросила это ненужное, глупое чувство, отдаваясь сонму других.

И сны той ночью стали явью…

* * *

Маленькая поляна, озаренная снопом проскользнувших сквозь кроны деревьев солнечных лучей, была по-прежнему уютной, мистически красивой, словно из сказки. Такая же, какой я ее запомнила, хотя видела лишь однажды… Вынырнув из леса, я смотрела на нее широко распахнутыми счастливыми глазами, словно надеясь запомнить каждый цветок, каждую травинку, когда заметила у старого колодца какую-то девушку в длинном белом платье. Она сидела на каменном бортике этого колодца и пристально, будто изучая, с некоторой насмешкой разглядывая меня удивительно мудрыми для столь юного лица глубинно-синими глазами. Вся фигура ее была будто подернута туманом, размыта, и я, ведомая странным чувством, будто кукла в руках кукловода, подошла к этой странной незнакомки.

— Выбирай. — Вдруг сказала она журчащим, как ручей, голосом, протянув ко мне руки, в которых держала какие-то коробочки — разглядеть у меня никак не получалось.

Задумавшись, я наобум коснулась той, что была у собеседницы в правой руке, на что девушка только хмыкнула.

— Ладно. Выбор сделан. Надеюсь, не пожалеешь. — Сухо сказала она, и… исчезла.

А я, повертев коробочку в руках, со странным трепетом открыла ее. На дне лежало что-то, от чего замерло сердце, и…

И я проснулась.

Пульс бешено бился в висках, но дыхание быстро выровнялось. Жарко, но хорошо… Еще ночь, темно, вокруг витает нега. Зевнув, я лениво высвободила руку из кольца крепких объятий, поудобнее устраиваясь на груди у любимого, с глупой сонной полуулыбкой прислушиваясь к его мерному дыханию, биению сердца. Это умиротворяло. Где-то внутри мурлыкал пушистый белый котенок — счастье…

«Всегда ли так будет? Возможен ли здесь покой и счастье? — Мелькнула беспокойная мысль. — Что, если однажды он тоже решит, что я ему не нужна? В гареме не может быть уверенности в обратном. Я не смогу… вытерпеть это снова. И что означает этот сон?»

Отринув от себя лишние мысли, я устало прикрыла глаза, решив подумать обо всем этом завтра, и провалилась в спокойный сон — на этот раз без сновидений.

А проснулась в гордом одиночестве — Каан ушел еще рано утром. Улыбнулась, сдунув со лба налипшую прядь — не разбудил… хотя по дурацкому обычаю мог отослать обратно в ташлык еще до утра.

«Еще бы, он жить-то еще хочет» — Ухмыльнулась я, кое-как натягивая платье.

На столике стоял нетронутый легкий завтрак — гора шоколадных печенек, фрукты и сок.

«День, который начинается так хорошо, просто не имеет быть плохим» — подумала я, едва не хлопая в ладоши, как ребенок.

Позавтракав и расчесав безнадежно топорщащиеся волосы пальцами, потопала в баню. По серым коридорам не шла, а летела с улыбкой, довольно жмурясь.

Главное, не вспоминать, что совсем неподалеку треклятый гарем, мое счастье на самом деле хрупко, а будущее — зыбко. Хотя бы сегодня.

* * *

Ветер дует в лицо, смазанными пятнами проносятся багряные поля и леса, позади слышится стук копыт, вздымается дорожная пыль, а я смеюсь, подставляя лицо последним теплым лучам. Я свободна… здесь и сейчас…

Доскакав до полосы воды, то есть до самого края берега озера я остановила разгоряченную гонками гнедую лошадь и разочарованно хлопнула в ладоши, поравнявшись с «противником» и недовольно глядя на него.

— Так нечестно. Ты с детства в седле и у тебя лошадь быстрее. — Буркнула я, демонстративно надув губы, дабы выразить всю степень своего недовольства «несправедливым» проигрышем.

Он рассмеялся до ужаса заразительно, но своим смехом я так и подавилась, взвизгнув, намертво вцепившись в плечи Каана, когда меня легко, как пушинку, приподняли над седлом и пересадили к себе.

— Так и со страху умереть можно, — стукнула его кулачком в грудь.

— Не волнуйся, не уроню, — шепнул он мне, вызвав волну мурашек и одним движением распустил мои наскоро собранные волосы.

Я положила голову ему на плечо, любуясь красивыми бликами на воде. Так хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Но я знаю, что этого не будет… Хотя бы потому, что завтра утром он уезжает. На войну…

Не хочу, не хочу отпускать… не отпущу…

Боже, неужели я так сильно влюбилась?

Почему-то эта мысль испугала меня. Признаться самой себе в том, что я люблю — сдаться, примириться с вечно неустойчивым будущим, с незавидным положением, с неволей. Хватит ли силы моих чувств, чтобы привыкнуть ко всему этому? Вряд ли. Или все-таки?..

Вот если бы он был не султаном, а… ну, допустим, обычным горожанином, купцом или мелким дворянином… мы бы познакомились где-нибудь случайно, а потом я бы вышла за него замуж… и не было бы этих обид, неуверенности, вечно маячащей где-то впереди опасности, что какая-нибудь обольстительница заберет его у меня, этого неравенства между нами. Один страх перед всем этим когда-нибудь изведет меня.

Но сейчас главное, чтобы он вернулся, живым и здоровым. Остальное подождет.

— О чем задумалась? — Спросил он, перебирая мои волосы.

— Возвращайся поскорее… — Тихо шепнула я.

Тот вечер я провела с ним… Мы сидели в каких-то незнакомых покоях дворца. Рядом тихо, размеренно тикают большие часы, потрескивает огонь в камине, и все это будто ничуть не нарушает приятную тишину, воцарившуюся в просторной, уютной спальне. Свет вечернего солнца едва-едва проникает через задернутые шторы, и в комнате царит темнота — различимы лишь смутные очертания, словно видишь все сквозь дымчатое стекло. Здесь есть все для удобства: стеллажи с книгами, большой шкаф со встроенным зеркалом снаружи в полный рост на дверце, большая, красиво застеленная кровать с аккуратно подхваченными специальными золотыми нитями шелковыми навесами, мягкими складками ниспадающими до самого пола, тумбочка рядом, на которой приютился лишь огарок свечи, письменный стол с какими-то разложенными в строгом порядке бумагами, чернильницами, перьями, панели на стенах с изысканным позолоченным узором, мягкий ковер на полу. Все в красиво сочетающихся холодных тонах. Не хватает только, разве что, благ цивилизации, ноутбука, например — то, от чего я отвыкла, но чего до сих пор хочется.

…Мне тепло и комфортно в мягком кресле, в кольце сильных рук. Впервые за долгое время одиночество и паранойя не маячили перед глазами, не напоминали, что никому нельзя верить, если боишься удара в спину. Я чувствовала себя невероятно цельной… рядом с ним. Будто весь мир сосредоточился на одном моменте, на одном человеке, и все, что происходит за стенами этой комнаты — пустая, бессмысленная суета.

Устроившись у него на коленях, я чувствовала себя некогда бездомным котенком, ныне обретшим долгожданный покой на его груди. Он задумчиво перебирает мои волосы, свободно рассыпанные по спине, а я, улыбнувшись, слегка приподнимаю голову, чтобы посмотреть в его глаза. Темные, как омут, при таком освещении, а точнее его отсутствии, они кажутся мерцающими звездами в ночном небе, к которому хочется лететь, без меры, без опаски, без остановки, пока хватит сил. Собственное сердце при этом бьется так быстро и громко, что кажется, будто его биение разрушает эту уютную вечернюю тишину…

Это ощущение во многом надуманно и мимолетно, оно — не более чем иллюзия, но какая красивая… Я знаю — чувствую, что вскоре все это рассыпается, как пыль, что однажды на моем месте будет другая, но… эта минутка для меня. Для нас.

* * *

Относительно гигантских коридоров, гостиных, комнат и галерей, кои мне здесь ранее довелось увидеть, отведенные мне покои на этаже фавориток (кои главная тахри несколько дней назад отдавала мне с таким лицом, словно лимон проглотила) казались довольно небольшими, хотя, наверное, в большей степени такое ощущение создавало обилие мебели, нежели сама площадь комнаты. Крохотные диванчики, усыпанные небольшими подушками, мягкий даже на вид узорчатый ковер, несколько радующих взгляд статуй и живописных картин в позолоченных рамках, легкие тюли на двух больших окнах и тяжелые портьеры, которые при необходимости могли бы и в самый разгар солнечного дня погрузить комнату в сумеречную полутьму, а так же до неприличия огромная кровать-полигон, вызывающая самые нескромные мысли. Слегка прикрытая невесомыми полупрозрачными навесами, по цвету гармонирующими с алой постелью, усыпанная большими подушками, коих хватило бы и на десятерых, она вызывала острое желание хорошенько поваляться. Хотелось разбежаться и с детским радостным визгом плюхнуться на всю эту мягкую прелесть. Что я уже и делала пару раз. А теперь, расположившись на мягкой софе, я упорно пыталась прочесть какую-то книгу, но строчки ускользали от глаз. Весь остаток вечера я не находила себе покоя, ибо так тщательно игнорируемые до этого умозаключения снова упорно лезли в голову.

Впервые столкнулась с такой ситуацией, когда не знаешь, жалеть о содеянном или радоваться. Три дня назад, тем вечером, когда был «праздник» в покоях Каана, в меня словно бес вселился. И что стало тому причиной — «новости» об истинном отношении бывшего ко мне или ревность ко всем тем девушкам, которых посылали вместе со мной в его покои — непонятно, но, скорее всего, и то и другое. Но акт в том, что я обо всем забыла… о том, что именно он запер меня здесь, о том, как мечтала сбежать…

«Оно того стоило» — ехидно высказалось подсознание, подкидывая мне кое-какие жаркие воспоминания…

Так, стоп, сейчас не об этом. Не об этом, я сказала.

Тут кто-то постучал, вовремя отвлекая меня от размышлений. Но когда я увидела, кто ко мне пожаловал, шальная улыбка сползла с лица.

Гизем.

Войдя, моя рыжеволосая «подруга» пристально, с прищуром и даже долей презрения разглядывала меня, словно впервые видела.

— Давно хотела с тобой поговорить, но все никак не решалась. Да и с некоторых пор подозреваю, что тебе оно и ненужно. Но он просил. — Произнесла она, — Можно?..

— Да, присаживайся, — растерянная и немного настороженная, но в то же время слегка заинтригованная я кивнула на ту же софу, на которой сама сидела.

— Прежде всего, я хочу спросить… — как-то неуверенно начала она, сев рядом, — ты оказалась здесь, в гареме, по своей воле? Ведь никто из нас до сих пор не знает…

— Нет, естественно. — Честно ответила я. — Но почему ты спрашиваешь?

— А ты хотела бы… вернуться, если бы у тебя была такая возможность? — Она проигнорировала мой вопрос.

Я задумалась. Действительно, хотела бы?.. Как долго продлится мое счастье в этих стенах, счастье запертой в них свободолюбивой птички?

С другой стороны, убежать и просто все забыть я бы теперь тоже вряд ли бы смогла, даже если бы была возможность. А ведь еще недавно все было куда проще: выберись любой ценой, убеги, улети… но сама же оторвала себе крылья.

— Возможно… я уже не знаю, — неуверенно, осторожно сказала я, — но ты так и не ответила на вопрос.

— Дело в том… — ее глаза забегали по комнате, но, собравшись, она продолжила: — есть один человек, который может помочь нам сбежать. Скоро.

Она выжидающе взглянула на меня, я же только усмехнулась.

— Я даже знаю этого человека. Случайно увидела вас в саду три дня назад. — Решив не таиться, ответила я, наблюдая, как стремительно бледнеет собеседница, — Вот только не понимаю, зачем тебе и твоему жениху помогать мне.

С минуту она глупо хлопала глазами, будто не в силах взять в толк мои слова, а потом вдруг расхохоталась — нервно, с нотками истерики.

— Значит, ты подумала, что мы с Гардом… — отсмеявшись, пробормотала она, а потом в ужасе замерла: — неужто ты из-за этого потом… О боги… Понимаешь, Роксана, Гард, он… он не мой жених. Он мой брат.

Смысл сказанного ею дошел до меня не сразу. А потом…

— Что?..

А ведь действительно, тогда, когда я их видела, не прозвучало ни одного слова, вроде «любимый» или «любимая», они не целовались, а просто обнимались — крепко, нежно, как и положено истосковавшимся друг по другу людям.

Порывисто закрыла лицо руками. Ненавижу в себе это — поспешные выводы…

«А много ли это меняет? Он бросил меня, не сказав ни слова, кроме жалкого „прости“, и то не в лицо — значит, на меня ему глубоко наплевать. Вопрос прежний: зачем тогда помогает?» — подумала я.

— Допустим, это так. Зачем ему я?

— К сожалению, он любит тебя. — Ответила меня, разглядывая меня пронзительными глазами-скальпелями, будто норовя вскрыть и изучить.

— Любит?.. — Я зло улыбнулась, — Это он тебе сказал? Не знаю, может, у этого слова появилось другое значение, но в том единственном его понимании, которое известно мне, люди не уходят от любимых ни того ни с сего, оставив лишь ничего не объясняющую записку.

Гизем почему-то виновато опустила глаза.

— Это из-за меня, — вдруг сказала она, — он… сделал это для того, чтобы мне помочь. Не спрашивай, почему так, — остановила она совершенно потерявшую нить ее сбивчивых объяснений меня от закономерно возникающих вопросов, — если захочет, он сам потом расскажет. Но хотя бы то, что он хотел отказаться от должности, чтобы вызволить тебя из гарема эра эль Салмаха, уже о чем-то говорит.

Так вот что он ему тогда предложил… А что, вполне правдоподобно: на меньшее этот мерзавец и не согласился бы обменять наложницу, стоившую ему целого состояния.

— Я не собираюсь тебе что-либо доказывать, — добавила она, — Меня, мягко говоря, не радует, что моему брату так важна девушка, которая уже счастлива с другим… я даже подозреваю, что повелитель его тогда чуть не убил тоже из-за тебя, но…

— Что? Когда? — Перебила ее я.

— Чуть больше недели назад его уволокли в темницу и пытали, — со страхом и искренней болью в голосе ответила она, — По здешним меркам довольно безобидно: били кнутом и выдирали ногти… султан что-то хотел вызнать. Гард наотрез отказался мне рассказывать что именно, но как-то тогда отговорился… Они ведь были когда-то друзьями с повелителем, хотя тоже мне, дружба… И слава богам, что он вырвался, иначе, видит небо, я бы убила тебя.

Перчатки… когда я их видела в саду, он был в перчатках, хотя раньше терпеть их не мог и никогда не носил, несмотря на холод и моду…

— Почему… ты думаешь, что это… из-за меня? — Сбивчиво спросила я, сглотнув вязкий комок в горле.

— Просто интуиция. Я знала девушек, похожих на тебя — они всегда приносили любящим их мужчинам только боль и несчастья. — Хмыкнула она, — Но отговорить я его не смогла. Завтра у тебя есть время подумать, вечером скажешь ответ.

И, не сказав более ни слова, ушла.

А я, быстро перебирая в голове воспоминания давностью «чуть больше недели назад» вдруг судорожно выдохнула, словно из груди вышибли весь воздух.

Тот случай с запиской и последовавший за ним эпизод в саду произошли именно тогда. Плюсом Каан догадывался, что мы с Гардом знакомы, когда он попросил повелителя освободить меня из темницы, в тот раз, когда я оказалась там впервые, еще не будучи рабыней. Как я могла думать, что Каан не обратит внимание на все это, не заметит наших быстрых переглядываний в саду, не предположит, что та записка была от Гарда, что он захочет помочь мне сбежать?..

«И ведь оказался прав, — подумала я, — Но, с другой стороны, почему в таком случае он ничего не спросил у меня, ничего не требовал?»

Возможно, боялся спугнуть, ведь я тогда готова была глаза ему выцарапать за то, что он запер меня здесь. Хотел приручить? И ему это удалось, в какой-то мере точно.

А вот в какой — покажет только завтра…

ГЛАВА 12

Не дав ни слова в оправдание

Вчерашний вечер, пожалуй, был одним из самых долгих в моей жизни. Я бродила по покоям, как неприкаянный дух, не в силах успокоиться, судорожно размышляя. Если уйду — то поступлю так же, как поступил со мной когда-то Гард. Хотела ли я Каану такой боли, как пережила сама когда-то? Нет, ни в коем случае. Мне самой будет больно… больно расставаться с ним. Нет, сказать, что я люблю его, все-таки было бы ложью, иначе у меня и мысли бы о побеге больше не возникало. Но эта страсть вполне могла перерасти в любовь, если бы…

Если бы не треклятый гарем.

Слезы душат, раздирают горло, но глаза остаются сухими. Этот старый дворец не стал мне домом, и уже никогда не станет, но какую-то часть себя я все равно навсегда оставляю здесь. Да, я согласилась. Согласилась с бежать — со страхом, неуверенностью, даже болью… но согласилась. Мое место не здесь. Я не принимаю его, а оно — меня, и так было бы еще долго, вздумай я остаться. Конечно, привыкла бы, обжилась, но сломалась бы, стала бы другим человеком. Перегорели бы все светлые чувства, пришлось бы вечно бояться за свое будущее и будущее своих детей… нет. Не хочу так. Не смогу.

Прости…

«Я вернусь — оглянуться не успеешь. Главное, чтобы ты меня по-прежнему ждала» — Сказал он мне тогда, во время конной прогулки. А я… я ему ничего не обещала, никогда не отрицала, что вряд ли когда-либо свыкнусь с жизнью здесь, но давала надежду, что он сможет это исправить. Поэтому, наверное, сейчас так остро колет чувство вины, будто совершаю предательство — а ведь он тоже виноват. Боль и сожаление… все смешалось. Но где-то глубоко внутри зрела уверенность, что я поступаю правильно, что… что иначе просто и быть не могло.

Подкупленный стражник провел нас ночью потайным подземным ходом, заканчивающимся в лесу, а там нас уже ждала карета. И — вперед. Вперед, не оборачиваясь, не сожалея… Гард позаботился о том, чтобы раньше возвращения Каан не узнал о моем побеге… Он забудет, боль пройдет. И его, и моя. Когда-нибудь — наверное…

Чуть меньше недели спустя я уже стояла на корабле, уносящем меня обратно — к новой жизни. Новой потому что такой, как прежде, она уже все равно никогда не будет, как бы мне того ни хотелось…

* * *

Азалия.

В этот довольно теплый как для середины осени день я впервые за долгое время чувствовала себя умиротворенно. Все имеющиеся на сегодняшний день заказы — закончены и разосланы, никаких дел в кои-то веки не маячило на горизонте, и весь день я посвятила малышке Лили, приехавшей вчера из лучшей столичной школы-пансиона на каникулы.

Девочка была немного подавлена, она очень хотела увидеть папу, который до сих пор не вернулся. И я утешала ее, как могла, хотя самой тоже хотелось вот так же разреветься по тому же, собственно, поводу. Но день мы провели весело — прогулялись по городу (я купила ей кучу подарков, отчего она немного повеселела), катались на лошади в саду, она хвасталась мне успехами в учебе, а вечером я, посадив ее к себе на колени, учила рисовать натюрморт. Точнее, просто следила за процессом, изредка комментируя и поправляя, пока она, высунув язычок от нетерпения, смешивала краски и водила кисточкой. Обнимая ее и вслушиваясь в ее восторженный лепет, в тихое потрескивание камина рядом, я ощущала это долгожданное умиротворение, так похожее на счастье…

Вдалеке послышались шаги. Каждый вечер примерно в это время Эмили осведомляется, что подать на ужин, поэтому я даже не шелохнулась, когда открылась дверь.

— Сегодня жаркое и немного сладостей, Эмили, — не отвлекаясь от своего занятия, не поворачивая головы, сухо сказала я.

— Вот уж не думал, что когда вернусь домой меня перепутают с горничной. — Насмешливо ответил… Освальд?

В следующий миг мы с Лили неслись к двери с совершенно одинаковым восторженным визгом. И когда мы обе повисли на Освальде, едва не сбив его с ног, когда я снова обняла его и вдохнула родной запах, мир заиграл новыми красками.

Один этот день, этот вечер стоит сотен других…

* * *

Роксана.

Шел снег, мелкими белыми хлопьями падая вниз, укрывая гравий, землю, голые деревья, крыши домов и меховые шапки куда-то спешащих людей, зябко кутающихся в теплые зимние плащи. Карета все ехала по Тарисхону, а я грустно смотрела в покрытое морозными узорами окно.

Три месяца прошло с тех пор, как я сбежала из гарема, и все это время я провела в Айрасе, налаживая дела, коих накопилось достаточно много для того, чтобы не хватало времени на посторонние мысли. И слава Богу.

В Тарисхон я приехала вообще-то тоже по делам, но не могла не заехать в особняк, где когда-то жила Азалия.

Я по-прежнему считала себя виновной в том, что с ней случилось.

Слезы катились по лицу, холодный воздух впивался тысячами игл. Не знаю, сколько бы я просидела, рыдая на заснеженном крыльце, если бы за дверью вскоре не послышались звонкие девичьи голоса.

— Да не опоздаем мы, госпожа, успокойтесь, — увещевал кто-то, открывая дверь.

— Ага, ну да. Еще столько всего сделать нужно, а я… — девушка запнулась на полуслове, заметив меня, а я вскочила, как ошпаренная.

— Азалия? — Неверующе воскликнула я, увидев живую и здоровую подругу, красивую, как никогда в великолепном подвенечном белом платье.

— Рокси? — В том же тоне воскликнула она, роняя меховую муфту.

Через секунду мы уже крепко обнимались, визжа на всю округу.

— А я так надеялась, что хотя бы на вашей свадьбе ее не будет… — пробурчала горничная, Эмили, с неприязнью глядя на меня.

Те несколько часов, что были еще отведены на сборы перед венчанием, мы с Азалией проболтали, едва не захлебываясь словами от счастья.

Она рассказала, что нас обеих спасла екая Хранительница колодца, которая перенесла в этот мир, рассказала о встрече с графиней Мейларас, о портрете и о том, что общество записало ее в любовницы короля.

— Когда я писала последний портрет, мы проводили немало времени вместе, и немного сдружились. А любовниц у него и без меня достаточно. Пусть все говорят, что хотят, главное, что Освальд не поверил этим слухам. — Улыбалась она.

Потом буквально требовала, чтобы я в подробностях рассказала ей о своих «приключениях», но я отмахивалась, как могла.

— Это долгая история, за оставшиеся пять минут я ее вряд ли расскажу.

— Поверь, там и правда все сложно. — Раздался от двери хорошо знакомый голос. В комнату вошла… Гизем.

Какого…?

— О, Рокси, знакомься, это леди Миразаль Хайвуд — сестра моего жениха, которую он долго искал. — Щебетала Азалия, — Миледи, это — Роксана Вакхлар, моя давняя подруга.

— Мы знакомы, — ухмыльнулась она выпавшей в осадок мне, — Так и знала, что увижу тебя сегодня. Предупреждая вопросы, скажу, если ты еще не знаешь: у меня два брата. Освальд — старший, Гард — младший.

— Стоп… — недоуменно нахмурилась невеста, глядя то на меня, то на рыжую, — Причем здесь… Хотя, подожди, Гард?.. То есть Ингард — это тот бывший жених Роксаны? О… Что, серьезно?..

— Он тоже здесь? — Тихо спросила я.

— Конечно. Недавно вернулся из похода, — кивнула она, — И больше в Ранхард он не вернется.

— Это как, интересно знать? — Недоверчиво выгнула бровь.

— Очень просто. Официально первый советник султана погиб при одном из сражений, на болотах. — Ответила она, окончательно вгоняя меня в ступор.

* * *

Этот вечер — точнее, уже почти ночь — оказался не слишком холодным, и завораживал неведомой мне, особой красотой. Почти расчищенный на дороге снег тихо хрустел под ногами, а тот, что пригоршнями усыпал ветви деревьев и бесшумно опускался на землю с неба — сверкал тысячью переливчатых фонариков в неотвратимо наступающем мраке. Свежо, почти как после дождя, только запах немного другой. Наверное, так пахнет легкий, не раздражающий морозец. Безветренно. А небо… небо оказалось этой ночью таким красивым, что подкашивались ноги, и дыхание непроизвольно замирало, изредка с заметным лишь на свету паром вырываясь из груди. Тысячи, тысячи звезд, такие красивые, яркие, как никогда прежде… Я не романтик, но глаз отвести не могла. Тем более сегодня — в день, когда меня буквально переполняло счастье…

Но когда замерзла все же пришлось вернуться.

Свадьба вышла шикарная, несмотря на огромное количество гостей. Весь город поздравлял счастливых молодоженов, сияющих, как новенькие монетки, и, как в сказках, рекою лились вина, устраивались бесплатные представления, раздача подарков, денег и еды… Это суматошный день был невероятно ярким, неимоверно счастливым — я не переставая танцевала, смеялась, а сердце пело…

— Позвольте пригласить вас. — Кое-кто пристально наблюдавший за мной весь вечер заставил прервать разговор с почтенной дамой.

Гард…

Он совсем недавно вернулся из похода и выглядел немного помятым, но довольным И я, несмотря ни на что, была очень рада видеть его сегодня — все-таки он помог мне… но почему-то боялась встречаться с ним взглядом, боялась неизбежного разговора. Но, сколько не бегай, никуда я сегодня от него не денусь. Потому, кивнув, вложила ладонь в его руку.

Танцевали мы молча — при таком бешеном темпе особо не поболтаешь. Но он заразительно улыбался, и я невольно улыбалась в ответ, в крови играло безудержное веселье. Сегодня нет места печалям.

А потом он увел меня подальше от шумного бального зала.

— Честно говоря, не знаю, есть ли смысл нам о чем-то говорить теперь. — Нарушила гнетущую тишину. — У меня накопилось много вопросов, но что-то подсказывает, что лучше мне и вовсе не знать ответы на некоторые из них.

— Есть, Роксана, — устроившись на диване и предложив мне сделать то же самое, ответил он, — Вряд ли это многое изменит между нами, но ты хотя бы поймешь.

И, не встретив неприятия, продолжил чуть отстраненно, погружаясь в воспоминания:

— Когда я был маленьким — безумно, фанатично мечтал о путешествиях, у нас с отцом было много разногласий. И однажды я по глупости решил сбежать из дома. Мне это удалось, но корабль, на котором я оказался, потопили пираты. Всех выживших продали в рабство в Ранхарде, и мне, можно сказать, повезло: евнухом не сделали, на тяжелые работы не отправили. Я оказался в казарме — хорошая школа жизни. Ходил в походы, и в одном из них стал телохранителем султанзаде Каана, его боевым товарищем. Мы быстро сдружились, и после похода я стал частью его личной охраны. Все бы ничего, но медленно умирающий бездетный султан назначил его наследником, о чем знало только несколько человек: он сам, Каан, первый советник и я, потому что Каан рассказал мне. Но вскоре, еще до смерти того султана, враги, имеющие свои планы на ранхардский престол, узнали об этом, и начались покушения. А меня обвинили в доносе и соучастии, даже улики какие-то добыли… поверили абсолютно все, даже Каан. За измену там полагается четвертование, и мне лишь поистине чудом удалось сбежать.

Отец, к тому времени уже почивший, когда-то счел меня погибшим, и исключил меня из завещания, лишая права на титул. Занялся торговлей, путешествовал… познакомился с тобой. Я был счастлив, большего мне и не надо было. Но когда пропала Миразаль, когда брат сообщил об этом и просил присоединиться к поискам… Следы ее терялись в Ранхарде, понятно было, что скорее всего она попала к работорговцам, и отследить ее в этом огромном потоке мог только человек, наделенный некоторой властью в самом Ранхарде, к тому же, были предположения, что она попала прямиком в султанский гарем. Поэтому я задался целью добиться какой-нибудь должности там, но когда я уезжал… совсем не был уверен, что вернусь. Скорее, в обратном. Ранхардцы очень мстительны, была большая вероятность того, что я не успею и рта раскрыть, как голова полетит с плеч. Поэтому я поступил так. Чтобы ты думала, что не нужна мне, чтобы возненавидела, но не тосковала и не пыталась остановить. Знаю, это все не оправдывает меня, но… я надеялся, что так тебе будет легче.

Я забыла, как дышать. Дура легковерная, что с меня возьмешь…

— Но ведь тебя не казнили.

— Потому что задолго до моего возвращения выявили настоящего виновника — тогдашнего первого советника. Каану нужны были верные друзья и мои таланты стратега перед войной. Поэтому я так быстро взлетел.

Я молча переваривала информацию, не желающую укладываться в голове.

Четвертовать его за такое мало…

— Если бы ты сказал мне… всего этого не было бы. Знаешь, как мне было больно тогда? Словно сердце вырвали из груди. А теперь нас очень многое разделяет. Ты прав, вряд ли я когда-нибудь прощу, да и тебе есть в чем меня упрекнуть. Так что этот разговор все-таки уже не имеет смысла. И… пора возвращаться, нас хватятся.

Действительно, все, что я могла в таком состоянии — позорно сбежать.

* * *

«Нет, я не Байрон — я другой» — я зверь,

вгоняющий под когти кровь столетий,

и прутья вырывающий из клети,

и двери вышибающий с петель…

Искатель душ в подлунной тишине.

Вдыхаю неземные ароматы.

Бегу… бегу… бегу на мягких лапах,

и шерсть от счастья дыбом на спине.

Вгрызаюсь в плоть настигнутых стихов,

слюною исходя над каждой строчкой.

Мне кажется такой безумно сочной

разорванная мякоть теплых Слов…

Звериное чутье и тонкий нюх

ведут меня уверенно по следу…

В предчувствии волнующей победы

от радости захватывает дух…

Но помню: для кого-то я мишень…

Минуя то ловушки, то капканы,

рассерженно зализываю раны,

когда чужая пуля срежет цель…

А кровь лишь разжигает мой азарт.

И рыком оглашается округа…

Нет, я давно не бегаю по кругу,

оглядываясь с робостью назад…

Прислушиваюсь к шелесту миров.

Ловлю тревожно шорохи и звуки,

они стучатся в душу тайной мукой

и снова обрастают плотью слов.

«Нет, я не Байрон — я другой» — я зверь,

тот, что во власти странного рефлекса

вдруг сам себе прокусывает сердце

под взглядом изумленных егерей.

Савина Анна.

Закат в Шатвихале всегда был завораживающе прекрасным зрелищем. Многие жители города в это время бросали дела, чтобы взглянуть на почти легендарный ранхардский закат. Никто не пытался понять почему, но последние лучи уходящего солнца тут светились не только алым и золотым, но и всеми цветами радуги, походя на северное сияние, как в далеких холодных краях Аранхора…

Тихий прекрасный вечер опускался на заснеженный Шатвихал. Разноцветные лучи волшебно красивого заката радугой разнообразных цветов рассыпались по всему зимнему саду, вид на который открывался с террасы.

Там, на террасе, примыкающей к одним из покоев дворца султана, находился он сам, остановившись у самых перил. Только что вернулся с охоты, это было видно по немного запыленному с дороги охотничьему костюму. На его плече сидел прирученный им сокол, с помощью которого он охотился. Птица вполне уютно чувствовала себя в таком положении, явно признав султана своим хозяином.

Посторонний наблюдатель восхитился бы тому, насколько похож оказался хитрый, умный взгляд Каана на взгляд сокола, сидящего на его плече — в нем сверкала та же сталь. Но эта сталь не скрывала бури, бушующей в душе.

Хотелось разобрать к тьме этот дворец по камушку, разнести в пыль — и откуда только брались силы недвижимо стоять, будто ничего не случилось?..

Сжав зубы — так, что заходили желваки — смял в руке письма. Те самые, что слал ей во время похода, не зная еще, что она ушла. Сбежала…

Но ведь предполагал, что так случится… и не стал ничего делать.

Любовь не купишь, заперев в клетке — по крайней мере, ее любовь. А другая и не нужна.

Что ж… сам виноват.

Письма дружно полетели в камин, сокол — ввысь, а на душе не осталось ничего, кроме пустоты.

ЭПИЛОГ

Роксана.

За окном — сплошная, тягучая, как мед, темнота. Бледный диск всегда немного унылой серебристой луны сегодня ночью спрятался за облаками, будто устав наблюдать за однообразием бытия смертных. Таким же образом пропали и все до последней звездочки, а по стеклу окна, у которого я удобно устроилась, выбивали аритмичную дробь льдинки и снег. Огромное черное небо, угрюмо взирающее на меня с неизмеримой высоты своей вечности, сегодня растеряло красоту и казалось бездонной пропастью, наводя еще большую тоску.

Зима… Сквозь темноту и разрисованные причудливыми морозными узорами стекла, будто стремясь заменить собой спрятавшееся сегодня ночное солнце, миллиардами маленьких лун холодно поблескивал снег. Он тяжелым одеялом укрыл землю и ветви растущего у самого окна вечно зеленого дерева — ель. Этот знакомый с детства контраст зелени и снега порождал в душе смесь несочетаемых чувств: неясной, непонятной болезненной тоски и столь же необъяснимой детской радости с примесью легкого предвкушения чуда… И я так и уснула, закутавшись в одеяло, глядя на эту ель, прислонившись горячим лбом к холодному стеклу…

Маленькая поляна была все так же залита солнцем, лес все так же мелодично шумел, будто нашептывая что-то, и странная незнакомка все так же же разглядывала меня пронзительно-синими, хитрыми, мудрыми глазами, сидя на бортике старого колодца.

А я разглядывала раскрытую коробочку, которую наконец узнала. Это та самая шкатулка, которую я когда-то выбросила в море… а на дне ее лежали все те же обручальные браслеты.

— И что это значит?

— А ты догадайся, — улыбнулась Хранительница колодца, а это, подозреваю, была именно она, — Это твой выбор.

— Осознанный, конечно, — не без ехидства фыркнула я, — А что в другой?

— Путь, по которому ты уже не пройдешь, — расплывчато ответила она. — Но не волнуйся, этот тоже однажды подарит тебе счастье. Я позабочусь об этом.

— Кто ты? Почему играешь с нами? — Полуосознанно поинтересовалась я.

— Я — проводник, страж. Во всех мирах существуют туннели, ведущие в другой, и такие, как я, охраняют их. — Ответила она, — И иногда, если загадать желание — и если желание будет искренним — проводник может поменять телами просящего с кем-то мечтающим о новой жизни где-то далеко, где прошлое точно не настигнет. Так случилось и с вами — с тобой и Алиной. Теперь вы, можно сказать, под моей опекой — ведь мы в ответе за тех, кого приручили, да?.. — И, хитро подмигнув, она исчезла, не сказав более ни слова.

Противный луч резанул по закрытым глазам, когда я попыталась устроиться поудобнее. Нехотя в полусне приоткрыла будто отяжелевшие веки, еще не улавливая разницы между реальностью и наваждением. Зато когда поняла — спать расхотелось, хотя спала я, кажется, не так уж много, по внутренним меркам времени было около десяти утра, ну или, может быть, чуть больше.

Заставив-таки себя проснуться окончательно, я увидела рядом с собой ту самую шкатулку, а еще огромный букет ромашек (и где только достал зимой?).

«Ну не делать же вид, что последние полтора года мне просто приснились?» — нахмурившись, фыркнула я.

Но ромашки с наслаждением понюхала, вдыхая запах лета и детства, и поставила в вазу. Не выбрасывать же такие красивые цветы…

Послесловие:

Вот такой стих по названиям глав:

Нас губят наши же желанья,

Не дав ни слова в оправданье.

Все то, что строило упорство,

Разрушат прихоть и притворство.

Да, без мечты нет крыльев, силы,

Но разобьют — так хоть в могилу…

Уметь бы просто забывать.

Ни боль, ни страх вовек не знать.

И примиряться бы с судьбой,

Но нет смиренья, взгляд прямой…

И снова губят нас желанья,

Не дав ни слова в оправданье…

Примечания

1

Илври — обращение к рабыне.

Content

Акулова Анастасия Сергеевна Танцовщица и султан [СИ]

Анастасия Акулова ТАНЦОВЩИЦА И СУЛТАН

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 Нас губят наши же желанья

ГЛАВА 2 Не дав ни слова в оправдание

ГЛАВА 3 Все то, что строило упорство

ГЛАВА 4 Разрушат прихоть и притворство

ГЛАВА 5 Да, без мечты нет крыльев, силы

ГЛАВА 6 Но разобьют — так хоть в могилу

ГЛАВА 7 Уметь бы просто забывать

ГЛАВА 8 Ни боль, ни страх вовек не знать

ГЛАВА 9 И примиряться бы с судьбой

ГЛАВА 10 Но нет смирения, взгляд прямой

ГЛАВА 11 И губят снова нас желанья

ГЛАВА 12 Не дав ни слова в оправдание

ЭПИЛОГ

Послесловие:

Примечания