Николай Пахомов

Шемячичъ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Курск. Ноябрь 2012 года

1

Блеклыми акварельными мазками единственно серых тонов тронуло осеннее утро безразличные ко всему стекла окна. Прошла середина ноября, но на дворе сплошная хмарь и промозглость. Ни мороза, ни снега. Одна тяжелая, как свинец, серость.

«Ты хоть и Дремов, да дремать некогда, — мысленно подстегнул себя Алексей Иванович, заместитель начальника отдела полиции номер семь УМВД России по городу Курску. — Пора вставать и идти на работу. Труба зовет. У других по утрам «трубы горят», а у тебя зовут…»

Дремову около сорока. Он крепок телом, смугл лицом, черноглаз, остр на язык. В движениях несуетлив, в речах и поступках часто резок. Возможно, сказались двадцать лет службы в органах внутренних дел. Начинал с постового сержанта милиции, гоняемого в «хвост и гриву» всеми, кому не лень, теперь вот целый подполковник. Его несдержанность в словах, особенно с руководством, отстаивание собственного мнения не раз выходили боком. В милиции, как позже и в полиции (одна из немногих удавшихся реформ Президента РФ Медведева), независимость суждений не поощряется. Всегда тот прав, у кого больше прав. Тут главный принцип: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак… Но так как в системе над всеми есть начальники, в том числе и над министром, то получается, что вся система правоохранительных органов сплошь состоит из дураков и дебилов.

Дремов в дураках быть не хотел, часто задавал неудобные вопросы, потому по шерсти глажен не был. Не раз его язык и острое словцо, не к месту сказанное, мешали служебному росту. И это — несмотря на его оперскую сметку и рукастость. Дважды был «прокинут» с руководящей должностью. Но, в конце концов, справедливость восторжествовала, и он из начальника отделения уголовного розыска стал заместителем начальника отдела. Это почти наивысшая точка служебного роста на «земле». Выше — только начальник отдела.

Дремов женат и имеет сына-школьника. Сейчас его дражайшая половина Ирина погромыхивает кастрюльками на кухне, а сын посапывает в соседней комнате. Добирает самые сладкие минуты сна перед тем, как направиться за знаниями в ближайшую среднюю школу. В ней некогда учился и сам Алексей Иванович, но щемящей тоски по той поре что-то не испытывает.

«Хорош дурака валять, пора вставать», — еще раз напомнил себе Дремов и, разминая косточки, до хруста потянулся в кровати. Та жалобно заскрипела.

Разминка косточек напомнила о «бородатом» анекдоте. В детский сад инкогнито прибыла комиссия гороно, чтобы выяснить, как проходят процессы воспитания и обучения. Смотрят в «шапках-невидимках» из-за ограды и видят, как на открытую веранду садика выбежала маленькая девочка и, потянувшись, пролепетала: «Мусикапи». Следом другая — и тоже: «Мусикапи». Потом еще одна — и опять: «Мусикапи». Удивились проверяющие, друг на друга недоуменно смотрят: «Неужели такие малютки уже японский язык изучают?» Но не успели они порадоваться такому выводу, как на веранду вышла дородная воспитательница. Потянувшись, томно выдохнула: «Эх, мужика бы!»

«Мужика мне не надо, сам мужик, — хмыкнул Дремов, заканчивая потягушки, — а вот бабу бы… Но это уже не японский, а какой-то тарабарский, — укоротил он себя. — Однако, пора!»

Но вставать не хотелось, а идти на работу еще больше. Давно осточертела. Раньше хоть какое-то удовлетворение приносила: то мошенника удавалось изобличить, то разбойника задержать, то с хулиганом один на один схлестнуться и выйти победителем. Теперь — одни огорчения и разочарования: то за одного нерадивого подчиненного «отдерут», то за другого «поимеют». И обязательно носом в «огромную» зарплату тычут: «Не отрабатываете». Да, зарплата увеличилась, что правда, то правда. Но все-таки не настолько, чтобы постоянно ею попрекать при «накачках» и «разносах». Вон у вояк она раза в два больше, и что-то их ни Президент, ни премьер-министр, ни журналисты этим не попрекают.

«И сами себя они тоже не попрекают, — кисло-горько размышлял Дремов. — А у нас: меня — вышестоящее начальство, я — своих подчиненных. Замкнутый круг какой-то! К черту бы эту работу и все заботы, — чертыхнулся он, с неохотой покидая теплую постель. — Пора и об отставке подумать. Пенсию, какую никакую, все же заработал… на кусок хлеба хватит. Правда, без масла…»

Как не хотелось Дремову Алексею Ивановичу идти на работу, но приходилось: он не только свои обязанности должен был исполнять, но еще и обязанности начальника, находившегося в отпуске. А тут хочешь, не хочешь, а идти надо…

Быстренько почистив зубы и умывшись, заскочил на кухню.

— Чем порадуешь? — поинтересовался у супруги, намекая на завтрак.

— Горячим кофе и бутербродами с колбасой, — без особого энтузиазма отозвалась та, порхая в халатике поверх ночной сорочки по кухне. — Извини, с черной икрой нет — не заработали, а с красной — еще вчера умяли.

Ей тоже хотелось спать и не хотелось идти на работу, а тут еще стой у плиты, готовь завтрак мужу и мальцу. Вот и шутила, и дерзила одновременно…

— Ладно, давай, — не стал капризничать и выяснять отношения Алексей Иванович, грузно усаживаясь на стул.

Как показывала жизнь, выяснение отношений по утрам ни к чему путному не приводили. Одно расстройство нервов и желудка. А нужно ли это, когда и без домашних заморочек есть кому жизнь отравлять?..

Супруга молча пододвинула чашку с исходившим паром и вкусным запахом кофе, указала взглядом на тарелку с бутербродами.

— Ешь, пока рот свеж…

2

— Докладывай! — войдя в дежурную часть и коротко поздоровавшись с присутствующими там сотрудниками, привычно потребовал Дремов от оперативного дежурного капитана полиции Цапкова Павла Павловича. — Что за сутки произошло? Надеюсь, ничего значительного?..

Павел Павлович или просто Пал Палыч (а то и Пол Палыча для особо зубастых насмешников-оперов), рослый полнотелый мужчина тридцати с небольшим лет, принял стойку «Смирно!». И, кося взглядом в книгу учета происшествий, стал докладывать в хронологическом порядке обо всех происшествиях, зафиксированных дежурным нарядом. Среди прочей бытовой мелочевки, когда повздорившие супруги попотчевали друг друга не только матами, но и кулаками, было два случая естественной смерти престарелых лиц, не имевшие криминальной подоплеки.

— Разобрались? — бросил короткую реплику Дремов, проявляя нетерпение.

— Разобрались, — дрогнув белесыми ресницами, тут же отреагировал оперативный дежурный. — Трупы — в морг, собранные материалы подготовлены для отправки в прокуратуру…

— Ладно, потом сопроводиловки подпишу. Что еще?

— А еще был разбой… — все тем же размеренно-монотонным голосом продолжил докладывать Цапков.

— Какой разбой? Когда? — забыв про спокойствие, словно боевой конь, почувствовавший предстоящее сражение, вскинулся заместитель начальника отдела. — Почему не подняли? Почему не сообщили? Совсем от сна обалдели что ли?..

Разбой — это в полиции второе после умышленного убийства по общественной значимости и опасности преступление. Согласно инструкциям, при совершении разбоя на место происшествия должно выезжать все руководство отдела, а начальник и его заместители — в первую очередь. А тут — на тебе: не подняли, не доложили! Теперь жди очередного разноса от начальников УМВД города и области.

Черные, цыганистые глаза Алексея Ивановича полыхнули на Цапкова злым жгучим пламенем. Ладони непроизвольно сжались в кулаки. Да так, что костяшки пальцев побелели.

— Ты что, капитан, совсем на голову «охромел»? — выругался Дремов, не сдерживая эмоций. — Или специально это делаешь, подставляя?!

После этих слов сотрудников полиции дежурного наряда, поначалу теснившихся в дежурке, как ветром сдуло. Поспешили скрыться подальше от разъяренных глаз начальства. Тараканами по разным щелям забились. Никому не «льстило» попасть под «горячую руку» ИО начальника.

— Товарищ полковник, — струхнул Цапков, повысив с перепугу на целое звание Дремова, — так мы тебя пожалели…

— Да шел бы ты к такой матери, жалельщик хренов! — даже не подумал выслушать его оправдания Дремов. — Жалел волк кобылу — оставил хвост да гриву… Не тебя, а меня сейчас драть начальство начнет!

— Не начнет, — решив, что терять ему нечего, возразил капитан. — Разбойник в камере, материалы собраны, вещдоки изъяты… В УМВД города и области доложено… Так что драть нас не за что.

— Ладно, докладывай подробнее, — сменил гнев на милость Дремов, все же услышав, что «разбойник» пойман и изобличен. А это в полицейской жизни «на земле» самое главное. Победителей, как правило, не судят…

— Значит, дело обстояло так… — стал по порядку пояснять Цапков. — Экипаж вневедомственной охраны около четырех часов двигался по улице Харьковской. Вдруг видят, что какой-то мужчина вроде бы пытается киоск продуктовый взломать. Они — по газам и к киоску. Подбегают и видят, что мужик с «калашом»… Вытащить ствол из форточки пытается, а женщина-продавец прижала ствол «калаша» форточкой и не отпускает…

— Ишь, какая смелая! — не удержался от реплики подполковник, замаслянев глазами.

— Да, смелая, — подтвердил капитан. — Не зная, что автомат лишь учебный, а не боевой, держала, пока наши ребята не подбежали и не схватили налетчика.

— А тот сопротивлялся?

— Нет.

— И даже не пытался бежать?

— Куда бежать, когда автоматный ремень так на руку намотал, что «ни тпру, ни ну»… Словом, сам себя заарканил, — повеселел оперативный дежурный.

Цапков служил не первый год и начальников повидал разных. Научился с полвзгляда замечать, когда они — буре подобны, а когда — добрее тигра циркового. Словом, психолог был еще тот… Вот и заметил, что ИО начальника отошел сердцем, что гроза миновала.

— И кто же этот горе-налетчик?

— Да местный… чудак, э-э-э… — белесо покосился Цапков в книгу происшествий, где были указаны данные о «разбойнике», — Зацепин Егор Кузьмич, 1986 года рождения, бывший инструктор по ОБЖ в школе 43. Проживает в общежитии по улице Обоянской, 20. Холост. Возможно, наркоман…

— Точно, чудак на букву «м», — подвел короткий итог Дремов. — Так себя «объегорил» и так себе «подкузьмил», что лет семь-восемь зоны наверняка «зацепил», — обыграл он тут же паспортные данные преступника.

Будь у подозреваемого ФИО иными, Алексей Иванович, прошедший путь от постового до руководителя отдела и изрядно поднабравшийся ментовского юмора, будучи оперуполномоченным ОКР, все равно нашел бы основание для иронии и сарказма. Уж таким он уродился, уж таким его сделала работа. Впрочем, разве он один такой? Почитай, каждый мало-мальски уважающий себя мент без юмора и насмешки, как без щей и пряника. Без этого и дня в системе не проживешь.

— Что верно, то верно, — позволил себе улыбнуться капитан. — И «подкузьмил», и «подцепил», как собака блох…

— А учебный автомат откуда? Краж вроде не заявляли…

— Пока молчит… — конфузливо пожал плечами оперативный дежурный, честно признавая тем самым недоработку дежурного наряда. — Да и некогда было его трясти: опер с выездов на места происшествия даже на полчаса не заглядывал, — приврал, «приукрасил» он оперативную ситуацию, чтобы промах не так «нагло» бельмом мозолил глаза руководству.

— Ладно, — недовольно поморщился, но не стал вновь «достебываться» по полной программе до капитана подполковник. — С этим разберемся. Вот придут опера с зоны — и разберемся. Потерпевшая как себя чувствует? — сменил он тему. — Трусы со страху не обмочила?

— В трусы не заглядывал, — подыгрывая начальству, расплылся сальной ухмылкой Цапков. — А с виду — вроде крепкий бабец. И телом, и духом.

— Что, приглянулась? — уцепился насмешливо-язвительным взглядом Дремов.

— Да нет… Это я так, вообще… — нисколько не смутился оперативный дежурный, которого, по-видимому, действительно не «задели» женские прелести потерпевшей.

В полиции, как раньше и в милиции, многие сотрудники — «ходоки» известные. Но и исключения бывают.

— И как УМВД отреагировали, городское и областное? — вернулся к более важной сути дела, чем треп о трусах потерпевшей, ИО начальника отдела.

— Нормально, — на этот раз был лаконичен оперативный дежурный. — Обещали ходатайствовать о поощрении сотрудников ОВО правами начальников полиции города и области. Но обещанного, как известно, у нас три года ждут…

— Тоже верно, — согласился Дремов.

Потом, словно вспомнив, что пора заняться изучением материалов, подошел к пульту управления и, усевшись за стол, стал читать и отписывать для исполнения оные. Оперативный дежурный перевел дух. А по помещению дежурной части вновь зашныряли сотрудники полиции суточного наряда, словно они и не покидали его.

Рабочие будни ОП-7 УМВД по городу Курску продолжались.

3

После общего оперативного совещания, проведенного в зале по служебной подготовке вместе с замполитом, точнее — заместителем начальника по работе с личным составом и кадрами — подполковником внутренней службы Анпилоговым Олегом Федоровичем, Алексей Иванович собрал в своем кабинете сотрудников уголовного розыска.

— Ну, что, опера, утерли «овошники» вам нос? — весело начал он «пятиминутку», обозначив жаргоном сотрудников отдела вневедомственной охраны.

— Хорошо, что все так закончилось, — по житейски мудро оценил ход событий старший оперуполномоченный Косьминин Роман Вадимович, обслуживающий данную зональную территорию. — Могло бы быть и хуже… «Висяк» мог случиться стопудовый.

Косьминин — майор полиции и старослужащий не только в отделении уголовного розыска, но и в отделе полиции в целом. Поэтому время от времени он позволял себе и подерзить, и похохмить с руководством. Долг, как водится, платежом красен. Да и в знании специфических жаргонов никому не уступал.

— И какая такая заслуга «овошников», что они «утерли нам нос»?

Это уже, ступая по следу Косьминина, счел возможным вступить в пререкания с самим ИО начальника розыскник Письменов Алесей. Старлей Письменов в полиции прослужил меньше Косьминина, но ему палец в рот не клади — вместе с рукой по локоть оттяпает. Он не только внешними «габаритами» смахивает на Дремова, но и своей настырностью тоже. А еще они тезки — имена и отчества у них одинаковые.

— Точно, — поддержал Письменова старший опер с зоны Магистрального, майор Морозов Александр Викторович, — в чем заслуга «овошников»? В том, что ли, что мимо не проехали да глаза в сторону не отвели?..

— Верно, верно… — загудели остальные.

Особенно усердствовал не в меру крикливый и многоголосый старший лейтенант Винокуров Руслан. Он — из молодых да ранний. Только и слышен в коридорах отдела его зычный голос, жалующийся встречным и поперечным, что опять его нагружают работой, а он еще и прежние задания не сделал. Складывалось впечатление, что во всем отделении уголовного розыска работал только Винокуров, а остальные прохлаждались.

— А в том, что они и мимо не проехали, и глаза не отвели, и задержать смогли, а вы — ни сном, ни духом, — зыркнул на Винокурова и остальных насмешливо-злыми глазами Дремов, которого не так просто было сбить с занятой позиции. — Даже о похищенном учебном автомате информации не имеете. А у вас, у каждого, как минимум по пятку агентов и столько же доверенных лиц…

Опера притухли. Тут с ИО начальник отдела не поспоришь. Негласный аппарат, верно, большой, а толку мало. Что тоже верно. Не в бровь бьет, а в глаз…

— …Что умеете, это, наверное, спать, как хряки колхозные, — распалялся все больше подполковник. — Говорят, что пожарники сутками спят, но вы, мне кажется, тут и пожарников переплюнете…

Это, конечно, была неправда. Явный оговор. Опера уголовного розыска полиции, как раньше опера этой службы в милиции, «пахали» по двенадцать часов в сутки. Это — когда работали в обычном режиме. А случись что неординарное — так и все двадцать четыре. Еще и в выходные выходили, чтобы с оперативным хозяйством позаниматься. Оно в последнее время, словно былинный русский богатырь, не по дням, а по часам росло, перейдя все разумные рамки. В МВД РФ и в региональных УМВД чуть не каждые полгода принимались решения об уменьшении всевозможной переписки, об упорядочении негласного аппарата и оперативных дел. Все верно… Но бумаг и пустых дел становилось все больше и больше. И поделать с этой многоголовой и бессмертной гидрой уже было ничего невозможно. Потому сотрудники на «земле» задыхались, а из управленческих и кураторских кабинетов им все подбрасывали и подбрасывали новые задачи и… дела. Ничего, мол, перемелют…«земля» же…

— Да мы уже выяснили, откуда автомат этот, — попытался встать на защиту оперативников их начальник, майор Демин. — Из сорок третьей школы им же, Зацепиным, и был похищен. Кстати, не один, а два. После совещания Косьминин разберется…

— Ты, Евгений Станиславович, зря заступаешься, — зло осадил Дремов Демина. — Их гонять, как «сидорову козу», надо, а не заступаться. А то ходят — на ходу спят, едва сами себе на… пятки не наступают. Вот спроси у того же Косьминина, откуда родом Зацепин? Думаешь, знает? Черта лысого! Он даже и не подумал на это внимание свое заострить… Как же — профессионал! — протянул с издевкой.

— Обижаете, товарищ начальник, — решил не оставаться в долгу Косьминин. — Опера, как и художника, всякий обидеть может… — не удержался от «шпильки» он. — Только Зацепин этот родом из деревни Шемякино Курского района. Вот…

— Из села, — поправил опера майор Кутыкин Денис Владиславович, заместитель начальника отделения уголовного розыска. — Шемякино — село, а не деревня. На границе Курского и Фатежского районов находится. Недалеко от автотрассы Москва — Курск.

Кутыкин, возможно, самый интеллигентный оперативный работник не только в ОП-7, но и во всем городском УМВД. Во время совещаний он старается в пустые споры не ввязываться — настоящих проблем выше крыши. Ведь на нем — вся оперативная работа отдела, не ведающая ни конца, ни края. И труд его схож с Сизифовым: бесконечно «вкатывать» на гору нелегкой ментовской службы «неподъемный камень» оперативных дел.

Как известно, сыск стар и вечен, как сам мир. И в России он существовал еще со времен первых князей Рюриковичей. Но царь-реформатор Петр Алексеевич Романов, организуя работу полиции, и сыску придал более действенную форму. Не зря же в императорском указе говорится, что «…сыск есть ремесло окаянное, и для занятия сим тяжким и скорбным делом потребны люди здоровьем крепкие, духом твердые, нравом лихие, зла не творящие…». Последующие же реформаторы и псевдореформаторы несколько подкорректировали императорское видение сотрудника сыска. Он, по их представлению, должен иметь вид лихой, но немного придурковатый, а главное, во всем соглашаться с начальством и «пожирать» его глазами.

По правде сказать, Кутыкин, со своим мягким и добрым характером и интеллигентным тактом, мало подходил к императорской формуле сотрудника сыска, а к ее дополнению — вообще никаким боком. Ну, не был он «вырви глазом», какими слывут и должны быть сотрудники уголовного розыска. Ибо с тем контингентом, с которым они работают, иначе нельзя. Бандиты только силу и понимают, им на наше «пожалуйста» и «будьте добры» — наплевать и растереть. Сюсюкать да травить байки о вежливом отношении с бандитами — прерогатива продажных журналюг да тех спецов в правоохранительных органах, которые свои задницы из начальственных кресел не вынимают. Живых жуликов никогда в глаза не видели, не зрили… Так что Кутыкину быть бы хорошим следователем, а он к розыску присох… Видать, судьба, с которой, как известно, не поспоришь. Поэтому на оперативных совещаниях без нужды старался не «светиться», и без него говорунов хватало. Но вот не вытерпел… Как говорится, и на старуху бывает проруха…

— Пусть из села, — не стал спорить Косьминин. — Разница-то небольшая…

— Да, разница небольшая, — снова встрял Письменов. — Селами раньше, еще до Октябрьской революции, называли те сельские населенные пункты, где были церкви; остальное — деревни да хутора. Но тут, на мой взгляд, закавыка в самом названии села — Шемякино. Получается, что Зацепин — это шемякинский выродок, — блеснул он аналитическими способностями. — А Шемякины — были еще те князья… Надеюсь, о «шемякином суде» все наслышаны?

Алексей Письменов, как, впрочем, и Дремов Алексей Иванович, в свое время окончил истфак Курского госуниверситета. Немало попотел на кафедре профессора Енукова, — мастера своего дела и крупного археолога, — изучая историю отечественного государства и права. Потому память опера Письменова на исторические факты, события и имена, особенно с «перчинкой», была цепкой. Нет-нет, да и подкинет то одно, то другое — хоть в обычном разговоре, хоть во время служебных «пятиминуток», длившихся часами. Вот и сегодня он не думал, не гадал, а выдал «на гора» очередную сентенцию.

— Ну, у тебя и логика, — хмыкнул с язвинкой Дремов, забыв на время про свои нравоучительные речи. — Если дальше так идти, то можно договориться до того, что российский суд — это «шемякин суд», а налетчик Зацепин Егор — это потомок князей Шемякиных. С такой бы хваткой да преступления раскрывать, «висяки» прошлых лет поднимать…

— Потомок самих князей Шемякиных — это вряд ли, а вот его дворовых людишек — вполне возможно… — также с улыбкой ответил на ироничную колкость начальника Письменов, вновь уводя его от дел службы и розыска.

— Насколько я помню историю, князь Василий Шемякин или Шемячич княжил в Рыльске, да еще в начале XVI века, — решил «срезать» оперка подполковник, не заметив подсунутой «наживки». — Так при чем тут село Шемякино?

— Возможно, и ни при чем… — не стал лезть «в бутылку» старлей. — Но, возможно, и «при чем»… Известно, что дыма без огня не бывает… Ведь название села Шемякино само по себе не появилось, что-то этому предшествовало… А по законам топонимики названия населенных пунктов нередко образовывались от фамилий или имен своих владельцев. Например, в том же Рыльском районе есть Мазеповка, Степановка и Ивановское — все они являются производными от Степана Ивановича Мазепы. До 1709 года эти земли были подарены царем Петром I украинскому гетману Мазепе. Тот позже, незадолго до Полтавского сражения, изменил и сбежал, сгинув на чужбине, а вот земли, точнее поселения на этих землях, до сих пор названия сохранили.

— Тебе бы в историки пойти, а не в уголовный розыск, — опять осадил розыскника Дремов. Теперь уже с явным недовольством. — Книжки на исторические темы сочинять…

— Один сочинитель уже есть, — тихо огрызнулся Письменов, намекая на знакомого всем операм ветерана, по выходе на пенсию начавшего заниматься сочинительством. — Перебор может случиться…

Огрызнуться-то он огрызнулся, но и покривил душой: не предавая огласке, пробовал и сам кое-что писать на темы криминальной жизни столицы Курского края. Иногда эти «кое-что» помещал в Интернете под псевдонимом «Кум». Но коллеги об этом ничего не знали и не должны были знать.

— Вот он пусть и сочиняет, а мы должны дело свое делать, — вернул подполковник всех к сути совещания. — Необходимо Зацепина нынче же не только «раскрутить» по разбою и краже из школы учебного оружия, но и на причастность к другим преступлениям проверить. Заодно, если есть охота, и родство его с князем Шемячичем проверьте. Не возражаю.

«Хорошо сказать «проверьте», — подумал Письменов, — а вот как осуществить эту самую проверку, спустя пятьсот лет, вопрос. Большой вопрос… Тут, что случилось пятьдесят лет назад или даже двадцать, не проверить. Все так исковеркано временем и «любителями истины», что черт ногу сломит… А уж докопаться до тех времен — чистая фантастика». — Однако вслух на этот раз ничего не сказал, и совещание продолжилось.

Еще около часа ИО начальника отдела подполковник полиции Дремов проводил «накачку» оперативникам, «переставшим, по его мнению, мышей ловить».

4

Описываемые события произошли в понедельник, а уже в четверг в служебный кабинет к крепышу старлею Письменову зашел тот самый сочинитель, которого розыскник упомянул в разговоре с ИО начальника отдела во время совещания.

— Как жизнь, опер? — здороваясь за руку со вставшим со стула хозяином кабинета, поинтересовался седовласый сочинитель. — Не натерла ли лямка службы богатырские рамены? Не укатали ли Сивку крутые горки, не нарушили ли крепость корабля подводные камни?.. Вот был в Совете ветеранов…

— Там, где «бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе сражались они…» — усмехнулся несколько иронично, но в то же время и безобидно старлей.

— Вот именно, — улыбкой на улыбку отозвался ветеран-сочинитель. — Побыл там, а потом подумал: не зайти ли к операм — вдруг чем интересным поделятся?.. А то музы служить отказываются — и в творчестве застой, — пожаловался мимоходом. — Вот и заглянул. Но вижу: почти все кабинеты закрыты, наверное, их обитатели все в «народ» ушли… Только тебя и застал. Так как жизнь?» — возвратился он к первому вопросу.

— Жизнь, как жизнь, — приглашая жестом присесть на свободный стул и усаживаясь на собственный, произнес Письменов, — когда «зашибись», а когда и не очень… То мы кого-нибудь «достаем», то нас… Нас — больше.

— Ну, это само собой… — посочувствовал ветеран. — Во все времена так было. Помню, когда работал участковым в восьмидесятых, казалось, что все на тебе в «рай» едут — и опера, и следаки, и гаишники… Одни постовые разве что не командовали…

— Сейчас участковыми не очень-то покомандуешь, — вклинился с репликой Письменов, — по Конституции работают: восемь часов отбарабанил — и потом хоть травушка не расти. А операм приходится воз в одиночку тащить, преодолевая «рытвины и ухабы» законодательства. Если раньше про участковых один старый полковник, ныне известный в Курске адвокат, говорил, что это «лошадки, которых никто не кормит, но все погоняют», то теперь с полным правом так можно сказать об операх уголовного розыска. Они ныне даже не лошади, а ишаки, на которых все валят и валят, накладывают и накладывают. Так что служебные лямки не только рамены-плечи трут, но и горло перехватывают…

— Да, трудно ныне. Всем трудно, — согласился ветеран, — и операм, и следователям… Как-то был и у них — я же из следствия на пенсию уходил, — пояснил на всякий случай, — тоже жалуются… Ничего не поделаешь, в смутное время живем… Впрочем, старлей, на Руси никогда хороших времен не было. Все у нас «не слава Богу…» То монголо-татарское иго, то польско-литовская оккупация, то крепостное право…

— …То бунты да мятежи, то революции и контрреволюции, то стройки и «перестройки», — с легкой иронией подхватил Письменов.

— А еще реформы и контрреформы. Впрочем, это бесплодный разговор, можно долго «из пустого в порожнее переливать»… Лучше скажи: нет ли чего занимательного? — уперся острым заинтересованным взглядом в опера сочинитель.

— Знаете, а вы вовремя зашли, — подмигнул опер. — На днях одного налетчика-молодчика взяли при попытке ограбить с оружием киоск на Харьковской.

— Уже «горячо», — стал само внимание сочинитель. — Разбой — сам по себе уже «изюминка», как бы цинично это ни звучало.

— Наверное, — не стал возражать опер. — Но в данном случае сам по себе разбой интереса не представляет: разбойник повязан на месте преступления. Зато проведенный у него в комнате обыск дал сенсацию: обнаружено старинное жемчужное колье и небольшая серебряная диадема, украшенная цветными камнями и жемчугом.

— Видать, налетчик — еще тот пострел, который везде поспел…

— Как ни смешно, но вряд ли, — возразил Письменов. — Говорит, что это — семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение в его роду.

— Чудно… — не избавился от сомнений ветеран.

— Но и это не главное… — продолжил интриговать опер.

— А что?

— А то, что эти раритеты будто бы его далекой прабабке подарил… рыльский князь Василий Шемячич, — сыпанул после небольшой, для пущего эффекта, паузы веселыми бесенятами черных глаз оперативник. — Вот что главное! — поднял он указательный палец правой руки, словно ставя восклицательный знак.

— Интересно, интересно… — подался всем корпусом вперед, ближе к рассказчику, сочинитель. — Воистину, чудны дела твои, Господи…

— И это, господин сочинитель, не все, — словно опытный интриган, плел невидимые тенёта старший лейтенант полиции, видя, как задело его сообщение собеседника.

— Смилуйся, — театрально воздел руки сочинитель, — не тяни кота за хвост, рубани-ка с плеча все как есть.

Неизвестно, сколько бы еще «мучил» опер «ветерана-сочинителя, но тут в коридоре металлическим голосом простужено-ржаво захрипел динамик. Прослушав нечленораздельную тираду, враз погрустневший опер засобирался в дежурную часть. Оказывается, это по его оперскую душу хрипело современное чудо связи.

— Черт возьми, надо ехать на вызов, — извинился опер. — В следующий раз доскажу.

— Нет уж, — воспротивился сочинитель, выходя вслед за опером в коридор. — Кто знает, когда случится этот «следующий раз». Ты уж по дороге доскажи, хоть через слово… Я пойму. А если не пойму, то допридумаю…

— Ладно, — закрывая дверь кабинета, согласился Письменов. — В двух словах это выглядит так: наш налетчик, фамилия его Зацепин, — уточнил он, — родился в селе Шемякино. Возможно, это село в те стародавние времена было пожаловано Шемяке великим князем Иваном Васильевичем Третьим, за помощь в борьбе с литовской короной. А князь по какой-то причине вещи, обнаруженные у Зацепина, действительно подарил его прабабке. Чем не версия? — размашисто шагая по длинному коридору, задал опер вопрос.

Ответить на него ни он сам, ни семенивший рядом с ним сочинитель не успели: динамик опять забулькал, заскрипел противным надтреснутым голосом. Подгонял опера и других членов следственно-оперативной группы на выезд.

— Ты уж скачи, — оставил опера в покое сочинитель с извинительной миной на смуглом безбородом лице. — Мне за тобой не угнаться: сердце, давление, одышка… Я потихоньку доплетусь… Заодно, над информацией покумекаю. Запала в душу.

Слышал или нет последние слова опер — неизвестно: быстрый стук его обуви уже доносился с лестничного марша.

«Интересно, существует ли на самом деле связь между событиями нашего времени и пятивековой давностью? — размышлял сочинитель, неспешным шагом восстанавливая сбившееся дыхание. — А если существует, то какая? Действительно князь Шемячич подарил ценные безделушки какой-нибудь любовнице-наложнице?.. Или кто-то из дворни спер их у князя, воспользовавшись случаем?.. Времена-то смутные были… Не исключено, что кто-то из далеких предков нашего налетчика клад нашел… Или и того проще, разбоем, как и незадачливый потомок, добыл. Край-то наш на разбойников испокон веков богат. Чего один Кудеяр стоит! Десятки легенд о нем из уст в уста ходят. А еще были Кочегур, Жиган, Кулик, Журавлиная лапка, Укол, Федька Рыжик, Михайло Косолап… Да мало ли еще каких любителей легкой поживы в наших краях не обитало. Всех сразу и не припомнить. Впрочем, бес с ними. Надо над рассказом опера дома посидеть-подумать, одно с другим связать. Что-то в этом есть. Может, рассказ какой родится, может, повестушка малая появится, а может, что-то историческое и проклюнется, прорисуется… Жаль, что мало поговорил с Письменовым: и о личности Зацепина ничего не выяснил, и другие моменты не уточнил. Видимо, придется еще встретиться. И не единожды…»

Глава вторая

Град Рыльск. Лето 69881

1

Юный князь Василий Иванович только что отстоял в церкви Ивана Рыльского долгую литургию и теперь, размяв неспешной ходьбой ноги, с восточной замковой стены, тянувшейся овально вокруг крутого склона горы, озирал окрестности. Он любил это действо. Мог часами, прохаживаясь по дощатому настилу вдоль дубового заборола, любоваться открывавшимися просторами. Иногда, чтобы охватить еще большее пространство, приводя в замешательство отцовых дворовых людей да детей боярских, забирался на высоченную колокольню Ивановской церкви и подолгу стоял там в одиночестве. Но ныне на колокольню не полез — ноги от долгого стояния без движения затекли. Да и зябко там, в поднебесье, где и птица — редкий гость. Еще, не дай бог, просквозит ненароком, и хворай потом. А это надо, когда уйма всего шумного и веселого, связанного с наступившим летом? Зато вот на крепостной стене благодать: и ветер совсем не дует, хотя нет-нет, да и шевельнет, играючи, русыми кудрями князя, и солнышко пригревает, наполняя тело теплом и уютом. Благодать!

Солнышко ныне едва ли не в зените. Оно, словно румяно-золотистый блин на небесной голубой сковородке на подливе из знойного марева недвижимо для глаз лежит. Солнышко, как и князь, в гордом одиночестве. Облака еще с самого утра поспешили очистить от своего присутствия лазоревую высь и теперь скромненько, с какой-то девичьей стыдливостью, теснятся у окоема. Подступиться же к светилу, как и сопровождающая князя боярско-дворянская свита (или на польский лад шляхетство), опасаются. Не видать и птах — от зноя даже вездесущие воробьи, и те попрятались, под застрехи забились. Укрылись в густой зелени деревьев и певчие пичуги. И только разбойник-коршун, распластав крылья, едва заметной точкой парит в небесной выси над речным долом. Парит, ни разу не взмахнув крылами, словно воздух от зноя настолько загустел под ним, что в прозрачную твердь превратился. И теперь он на этой тверди с ленцой лежит, добычу высматривает…

Василий Иванович долго любовался засеймскими просторами, убегавшими от горы Ивана Рыльского и града Рыльска на восход и полночь. Просторы эти также убегают вдоль рваной ленты реки и на полдень. Но их взглядом особо не проследишь: гора Синайка мешает. Огромным медведем улеглась она с юга на север, уткнувшись носом в гору Ивана Рыльского. И если на горе Ивана Рыльского стоит княжеский замок с высоким светлым теремом, деревянными церквями Ивана Рыльского и Феодосия Печерского, то на Синайке, ближе к Лоточку на речке Дублянке, где по приданию был зарыт в землю золотоглавый идол языческого бога Ярилы, стоит острожек. Он прикрывает подступы к городу со стороны Путивля и Глушек. Синайка, как и гора Ивана Рыльского, от подошвы до закругленной вершины саженей двадцать-двадцать пять имеет, так что подобраться к острожку не так-то просто. Только с полуденной стороны один единственный мало-мальски пригодный подход имеется, но и он перегорожен рвом и крепким деревянным тыном по земляному валу.

Град Рыльск давно христианский град, и живут в нем добрые христиане, православные русичи. И в Святую Троицу искренне веруют, и молитвы Иисусу Христу воздают исправно, и храмы Господни посещают с удовольствием, и свечки святым покровителям воскуривают, и перед иконами преклоняются. Только древние традиции тоже помнят. Особенно Ярилин день и Ярилину неделю. Тогда на Синайке и Лоточке не только рыляне собираются, песни гудеть, хороводы водить да через костры прыгать, но и парни с девицами со всей округи. Священство, конечно, плюется, возмущается, в церквах проповеди правит, карами небесными грозит, только поделать ничего не может. Как хороводились, так и хороводятся. Как заламывали березкам «зелены кудри», так и заламываю. Как плели венки в такие дни, так и плетут. Как надевали бесовские личины, так и надевают. Как любились, так и любятся. Тут уж ни поп, ни князь им не указ. Впрочем, князь, особенно, когда юн годами, тоже человек, потому ничто человеческое ему не чуждо. Водить хороводы да прыгать через костры, к примеру, он не станет — не княжеское это дело, а вот полюбиться с какой-нибудь длиннокосой, волоокой красавицей — за милую душу! Но пройдет Ярилина неделя или иное какое бесовское наваждение, — и вновь все в православных ходят. С крестильным крестиком на шее, с молитвой Иисусу на устах. Тут и князь — само целомудрие да достоинство, озабоченное государевыми делами.

Знает юный князь Василий Иванович и древнюю бывальщину о названии града. Для жителей Рыльска в том никакого секрета нет — из уст в уста от дедов ко внукам передается этот сказ. Будто бы еще в языческую пору, до Владимирова крещения Руси, облюбовало это место племя северян. Облюбовало и поселилось. Сначала на горе, так как их было мало. Потом — на Синайке, ибо разрослось, людьми умножилось. А далее — и на других местах между речками Рыло и Дублянкой. Веровали же первые поселенцы в языческих богов, среди которых главным у них слыл бог весеннего солнца — Ярила. Вот и назвали они городище свое в честь этого бога — Ярильском.

После крещения, когда старые боги были ниспровергнуты и воссияла истинная вера в единого Вседержителя и сына его Иисуса, в названии града случилось изменение. Из Ярильска стал он Рыльском. Да так и прижилось: Рыльск да Рыльск.

С тех пор многих князей русских — и великих, и удельных повидал град. Многих встречал хлебом-солью, но и от ворот поворот умел дать. Видел он дружины Юрия Владимировича Долгорукого и Святослава Олеговича Северского, Изяслава Мстиславича Киевского и Изяслава Давыдовича Черниговского. А в лето 6688 от сотворения мира1 стал он удельным княжим градом, приняв в свое лоно первого волостелина — юного Святослава Олеговича, сына покойного Олега Святославича Северского. О том его дядья-стрыи позаботились: Игорь да Всеволод Святославичи.

В несчастные для Руси годы Батыева нашествия град Рыльск, в отличие от Курска, уцелел. Но князь рыльский Мстислав Святославич, храбро сражавшийся за Чернигов, в лето 67492 пал от басурман где-то в Угорской земле. О том русские летописи кратко сообщают, рассказывая о бесконечных бедствиях Русской земли. Они же, летописи, и о последнем властелине Рыльского княжества в пору монгольского ига — Олеге Рыльском и Воргольском, печалясь, рекут. Ибо извели зловредные и злопамятные ордынские ханы вместе со златолюбцем бессерменином и баскаком Ахматом Хивинцем Олега и его сродственника Святослава Липовечского. Извели с детьми и женами, с боярами и дворянами. Под корень вырубили потомство Ольговичей курских и северских.

Не повезло и последнему князю — Федору Патрикиевичу, потомку литовского князя Гедимина. Пал он на берегах Ворсклы-реки в лето 69072 от татар ордынского хана Темир-Кутлуя. Подбил тогда изгнанный из Орды хан Тохтамыш литовских да русских князей во главе с Витовтом на битву с ордынцами, маня златом да посулами о вечном союзе. Но едва началось сражение, как Тохтамыш, словно мышь, сбежал. А литовские и русские князья, в том числе герои битвы на поле Куликовом — Андрей Ольгердович Полоцкий да Дмитрий Ольгердович Брянский — и их сродственник Федор Патрикиевич Рыльский пали в сече.

Не раз и не два слышал эти сказы да бывальщины юный князь Василий Иванович. Крепко запомнил. Пригодятся или не пригодятся в жизни эти знания, неизвестно, но и не помешают. Такой груз, как не раз говаривал батюшка, рамен не тянет и есть не просит.

За темной лентой Сейма — так на польский манер ныне кличут Семь — на десять, а то и все двадцать верст все луга, луга, луга. На ближних — на нежно-зеленом ковре из трав — можно рассмотреть бушующие жизненными соками и листвой островки лозняка, верб и ив. А еще — голубые зеркала озер либо стариц. Озер после паводковых вод среди лугов бесчисленное множество. Вон как посверкивают они тихой гладью в солнечных лучах! Словно рыбки-красноперки на береговой травке-муравке. На дальних — волнующейся нежности трав уже не обнаружить — сплошное темно-зеленое море. На фоне этого моря едва различимы кустарники, а озер уже не видно совсем. Хотя на самом деле они там есть. Не так уж часто, но есть. Только вот прячутся в зеленотравье. Не видать их. Ближе к окоему луга упираются в темные полосы лесов. А за лесами теми, как сказывают торговые гости — купцы — и прочие бывалые люди, города русские Ольгов да Курск. Они тоже на Сейме-реке стоят. Только после татарского нашествия захудали вельми. Особливо Курск. Извели супостаты курян. Почти поголовно всех уничтожили… Зарос град травой-лебедой да бурьяном.

А вообще-то лесов вокруг града Рыльска множество. Есть и лиственные — березовые рощи да дубовые дубравы, есть и хвойные — сосновые, есть и смешанные, в которых и стройные ели не редкость. Потому град и расстраивается. И вширь растет, и ввысь пытается…

Приближается пора сенокоса. И по утрам, когда жара еще не плавит воздух до малиново-знойного марева, от Сейма вполне ощутимо доносятся потоки свежести и влажного воздуха. А с лугов при попутном ветерке тянет медово-духмяными запахами трав. Запахи столь ощутимы, что от них кружится голова и томно-сладко ноет сердце.

Если с того места, где остановился князь, Сейм со всеми его изгибами и старицами, с деревянными причалами-пристаньками и приткнувшимися к ним стругами с ветрилами и без оных, виден хорошо, то речки Рылы, впадающей в Сейм, не говоря уже о Волынке, впадающей в саму Рылу, не видать. Их присутствие в окрестностях града можно лишь угадывать по ивняку, сгрудившемуся в низине вдоль русла. Зато строящийся в полутора верстах на полночь от горы Ивана Рыльского, на пригорке, за речкой Рыло, Волынский монастырь видно прекрасно. Особенно только что построенную церковь Николая Чудотворца, называемую рыльчанами чаще Никольской или Николаевской. Вон как маковка, сработанная из тонких липовых дощечек внахлест друг на друга, весело смотрится! А колокольня?.. Так та вообще хочет шпилем с крестом до небесной выси дотянуться! Да и другие церкви — Воздвиженская и Троицкая — недавно заложенные, выведенные только в два-три венца, тоже вполне заметны. И пусть они еще деревянные — то не беда, даст Бог, и каменные на их месте появятся… Всему время нужно. Раньше-то, как сказывали дети боярские да подьячий Лычко — он самый смышленый из всего рыльского «крапивного семени», — и этих не было. Татарщина проклятая народишко местный чуть под корень не вырубила саблями острыми да булатными. Только Бог милостив — и уберег, и дал русскому роду вновь возродиться-умножиться. Правда, ныне новая докука-печаль: Литва, сдружившись с католической Польшей, от православия отходит. Попы польские — ксендзы — в Вильно и прочих литовских градах церкви рушат, костелы возводят. Сама Литва коли отходит — то бог с ней! Но она требует, чтобы и русский люд, и русские князья отринули веру православную, веру дедов и прадедов, еще со времен великого князя Владимира Красное Солнышко установленную, а приняли католическую. Только не бывать этому — Господь своей милостью не оставит…

Князь Василий хоть и юн, — ему только осьмнадцатый годок пошел, — но с головушкой ладит. Грамоте и цифири обучен святыми отцами сызмальства. А еще — литовскому языку. Хоть вся деловая переписка ведется на русском, но и литовский может пригодиться. Зная грамоту, любит читать. Евангелие и Псалтырь. Книги мудрые и нужные. Часто засиживается и за русскими летописными сводами, чтобы знать: кто, когда и где на Руси правил да ратоборствовал. Без этого князю никак нельзя.

Радуется и строящемуся монастырю — русскому православному ответу на притязания Литвы и Польши, и прикорнувшей возле него слободке. Она небольшая — всего несколько избушек, крытых камышом. Но это только начало. Со временем разрастется — вот и будут новые податные людишки у князей Шемякиных, а православию — новая паства. Разве это плохо? Нет, не плохо. Даже очень хорошо! От мыслей таких глаза юного князя, черные как агаты, маслянистой пленкой покрылись. На душе благость.

Налюбовавшись заречными лугами, озерами и куртинами далеких рощ, княжич все тем же неспешным шагом, словно пересчитывая дубовые плахи под ногами (а может, и в самом деле пересчитывал — кто его знает), перебирается с восточной стены на северную. Отсюда можно и монастырь с его окрестностями более пристально разглядеть и другими красотами полюбоваться. Хотя бы березовыми рощами, что, как грибы-свинухи, то тут, то там кучковато приютились на взгорках и холмах вдоль дороги, убегающей к Крупцу, Севску и Новгородку Северскому.

«Монастырь крепко обосновался, — подвел князь итог созерцанию. — Надо настоятелю, игумену Ефимию, напомнить, что пора его стеной обнести. На первых порах хотя бы деревянной… А там и о каменной не грех подумать… по примеру Путивля-града». С год тому назад случилось Василию Ивановичу вместе с батюшкой, князем Иваном Дмитриевичем, в Путивле бывать. Так там и детинец — из камня, и монастырь — в каменной ограде, как вой в доспехах, стоит. Не подступишься.

О стене вокруг монастыря князь уже говорил настоятелю, но тот то ли забыл, то ли мимо ушей пропустил, то ли руки пока не доходят…

«Надо обязательно напомнить, — повторил про себя Василий Иванович и, пошире распахнув полы нарядного кунтуша, двинулся к западной стороне замковой стены. Наблюдавшее за ним с земли шляхетство, обходя всевозможные преграды, двинулось следом. Двинулось в молчании, чтобы не мешать юному властелину в созерцании и размышлениях.

Василий Иванович, конечно же, князь. Еще бы — он ведь Рюрикович в шестнадцатом колене, прямой потомок Дмитрия Ивановича Донского. Он князь, но пока что безудельный, так как под батюшкой ходит. Батюшка, Иван Дмитриевич, владеет уделом Северским и Рыльским. Вот он-то и есть удельный князь в Руси Литовской. А Василий при батюшке пока что роль наместника исполняет. «Поезжай, чадо, в Рыльск, — два года тому назад, призвав Василия к себе в княжеские хоромы Новгорода Северского, молвил батюшка, благословляя на наместничество. — Хоть и юн годами, да кровь своя. И за градом присмотришь, и ума-разума поднаберешься. Наставников хороших дам, — пообещал милостиво. Нам незачем чужие рты кормить-прикармливать да потом и следить за ними, чтобы не заворовывались без княжеского догляду… Так что, сын, поезжай». Вот Василий Иванович и наместничает в этом удивительном городе. Приходится — и уму-разуму учится хотя бы у воеводы местного или того же игумена Ефимия, и прислушивается к духовнику, отцу Никодиму. Но случается — и сам уже слово веское имеет. Князь же!

Вот и сегодня он вроде бы просто так окрестности с замковой стены озирает. Да, смотрит; да, любуется. Но попутно проверяет и надежность замкового укрепления, и пригодность окрестностей для защиты города от нападений. Если с полудня острожек на Синайке-горе град блюдет, то с полуночи к этому делу стоит Волынский монастырь приспособить. А для этого монастырь необходимо крепкой стеной обнести да башенки по углам и прочим местам поставить. Вот и будет ворогу предостережение, а граду подмога. Пренебрежет ворог монастырской силой, станет ломиться в град, оставив божью обитель у себя за спиной, а оттуда дружина и ударит его в затылок. Получи, «друг непрошеный, друг незваный!» А уж если в башенках по пушечке, как в острожке, поставить, то вообще лучше некуда. Никому мало не покажется…

Размышляя, князь Василий Иванович, до середины западной стены дошел. Остановился недалеко от воротной башни, чем-то неуловимо похожей на посадскую разбитную бабенку по зимней поре: такую же кряжистую, такую же необъятную в своем зипуне. Отсюда и град с посадом как на ладони, и речка Дублянка с заросшими ивняком берегами, и дубовый лес с дубами-великанами. В граде не только избы простых рыльчан, но и двухъярусные терема торговых гостей, как местных, та и заезжих из Путивля, Чернигова либо самого Киева, и несколько маковок церквей. А за торжищем, разместившимся в полусотне саженей от путивльской дороги, на пологом взгорке, по велению князя Ивана Дмитриевича строятся новые княжеские хоромы. Одни из древа, другие — из камня. Хоромы будут не только обширными да высокими, но и с просторными глубокими подвалами — так князь распорядился. Потому землекопы и надрывают пупы, словно кроты, вгрызаясь в глинисто-известняковую твердь. Готовят котлованы. Не всем, а некоторым из них, кроме рытья котлованов, предстоит еще и тайные подземные ходы-переходы из подвалов прокопать до потаенных мест где-нибудь в окрестных оврагах-яругах. Так все умные князья делают на случай какой туги-нужды. Вдруг ворог нежданно-негаданно к граду подскачет да и возьмет его с наскока — тогда как быть? Не сдаваться же на милость ирода… И пока ворог будет врата-двери сбивать, тут шасть в подвал — и поминай, как звали! А выбравшись за посад, можно и о дальнейшем подумать, куда стопы направить, к кому голову приклонить…

Большие, словно спелые сливы, глаза князя Василия вновь подернулись благостной дымкой: приятно зрить родительскую заботу. К тому же заботу не только о себе, но и о нем, юном князе. Ибо ему, Василию, наследовать все то, что успеет создать батюшка. Батюшка, Иван Дмитриевич, конечно, еще и сам в полном соку — только сорок три годочка минуло. Даст Бог — еще поживет на земле-матушке… Но сколько бы он ни прожил, век человеческий все одно имеет предел. Вот тогда и ему, Василию Ивановичу, володеть всем этим придется. Володеть и распоряжаться…

Но вот взгляд князя метнулся к дороге, полого сбегавшей в две тележные колеи по лощине между Синайкой и безымянным пригорком, примыкающим противоположным краем к Лоточку. Задержавшись на широком, с перильцами мосточке, перекинутом через Дублянку, взор побежал далее. К развилке.

Здесь к главному пути примыкала узкая, в одну тележную колею, дорожка, от берега речки круто поднимавшаяся в гору Ивана Рыльского. По этой дорожке-стежке, легко простреливаемой как с замковой стены, так и с воротной башни, в замок ежедневно доставлялись свежие продукты. Не каждый день, но время от времени по ней завозились нужные товары, материалы для ремонта помещений и стены. Иногда поднимались всадники на конях. Самому же Василию Ивановичу и сопровождавшим его детям боярским да служивым дворянам по несколько раз в сутки приходилось подниматься и спускаться по ней же. Причем — и комонно, и пеше. Это как доведется, какая нужда позовет…

Не задерживаясь на развилке, взгляд князя скользнул по дороге к ее верху, к холму-шеломяню. А там, едва различимые на ее серо-коричневом фоне, с пропрядьями и пестринами пыльной да жухлой дорожной зелени, обнаружились всадники.

«Раз пушки острожка молчат, значит, свои, — пристально вглядываясь в приближающихся всадников, подумал князь. — Свои-то — свои, но кто именно?.. Неужто батюшка собственнолично решил пожаловать?.. Недаром кровь ночью снилась — вроде бы руку случайно порезал…»

Частые набеги ногаев да крымчаков, а то и разбойных людишек с польской земли, заставили рылян всегда быть настороже. Если с острожка замечали приближение значительного числа всадников, то встречь им тут же направлялась конная сторожа. При обнаружении опасности сторожа бешеным наметом возвращалась назад. Из острожка тут же палила пушка-пищаль, подавая сигнал горожанам о приближении беды. И те по сигналу, схватив в руки первое попавшееся оружие, а то и просто увесистый кол, спешили к городской защитной стене, окружавшей град и посад по всему периметру. Исполчалась и княжеская дружина, надев бронь: кольчуги, панцири, шеломы, вооружившись копьями, мечами, боевыми топорами да луками со стрелами. И тоже спешила к стенам и валам. Туда же направлялись воевода и наместник с вооруженной дворней и прочим служивым людом. Эти имели не только луки и копья, но и пищали, стрелявшие с помощью огненного зелья — пороха.

Важно было не пустить врага в посад. Если не удержать за стеной, то прорвется и расплывется, как вешняя вода, по улочкам и закоулкам — тогда беда! Тогда ни града, ни посада не спасти. Все предаст огню и разорению. Тогда останется только одна надежда — княжий замок. Но это крайнее, последнее средство. В замке хоть и имеются запасы продовольствия, воды и кормов для животных, но на седмицу, не более. А ртов, жадных до ествы и пития, нагрянет тысячи полторы, а то и больше. Тут никаких запасов воды, хранимых в бочках и чанах в княжеских скарбницах да при церквях, надолго не хватит. А еще и против возможных пожаров припас надо иметь… Потому важно отстоять городские защитные стены.

Пока же мужи оружно бегут к стенам, женки с ребятишками да стариками животинку с улиц во дворы торопко загоняют. Под рукой должна быть. Не удержи мужи стены — придется скотинку вязать да на себе в замок тащить. Там ведь питаться тоже чем-то надобно… И о запасах воды подумать стоит — в замке на всех не хватит. Надо с собой в кожаных мешках хотя бы по полкорчаги захватить…

Стада же, что пасутся в окрестностях Рыльска, пастухи спешат укрыть в лесах. Хотя бы в той дубраве, откуда речка Дублянка ко граду путь держит. На такой случай и места в лесах заранее присмотрены. Тут, главное, успеть. А там, что Бог даст…

Но вот спускающиеся с пригорка всадники докатили до развилки и уверенно свернули к горе.

«Точно, батюшка! — разглядев среди всадников знакомое лицо, обрадовался Василий Иванович. — Вон и знамя его княжеское трепещет-полощется… Интересно, что его сподвигло на это путешествие? Надо полагать, что-то срочное и серьезное… Впрочем, что тут думать-гадать, надо встречать».

Пробежав несколько шагов по стене, князь вошел в воротную башню, а оттуда, призвав своих шляхтичей, направился навстречу конной кавалькаде.

— Здравствуй, батюшка! Рады тебя видеть в здравии и силе! Просим хлеба-соли откушати…

— Будь здрав и ты, чадо. Спасибо за добрый прием и хлеб-соль, — совсем не по-молодецки сползая с коня, отозвался Иван Дмитриевич.

Если рыльский наместник Василий Иванович был безус, безбород и строен телом, как молодой дубок, то отец его, князь Иван Дмитриевич Шемякин обладал курчавой темно-русой бородой, пышными усами и телом, по своей кряжистости и грузности напоминавшим купеческий амбар. Разве что пудового замка на поясе не висело. А вот цвет волос да вырез и цвет глаз у них были схожи. Только волосы у юного князя курчавились и спадали до плеч, а у старого — уже были побиты плешью лет, как меховая шапка у нерадивой хозяйки молью.

2

В вечеру, когда все гости были умыты, накормлены, напоены и определены на ночлег: кто попроще — в гридницу, кто познатнее — по отдельным комнатушкам княжьих хором, отец и сын остались наедине в светелке.

Жара спала. И с уходом зноя жизнь как бы вновь пробудилась: стали слышны птичьи голоса. Видать, птахам не терпелось наговориться перед сном. Даже стук дятла, призывавший к тишине, их не успокаивал. Где-то лаяли псы. Но не зло, до хрипоты, а с ленцой. Просто так перебрехивались, показывая друг другу и своим хозяевам, что они не дремлют и службу свою несут исправно. На посаде же мычали загоняемые в хлева после вечерней дойки коровы, блеяли овцы, невесть как оказавшиеся в загонах, а не в стадах за чертой города. Иногда птичий щебет и людской гомон покрывался оглушительным петушиным криком — какой-то «знаток» часов сбивался во времени. Фоном же всему этому было разноголосое лягушачье кваканье, доносившееся со стороны Сейма и Дублянки. Эти-то старались во всю…

В узкие окна-бойницы княжеских хором предвечерний свет просачивался, но сумрак сгущался. Тут и днем — полумрак, а уж вечером и того пуще. Потому слуги заранее внесли пару подсвечников с зажженными свечами. Один, трехрожковый — на стол, второй такой же, но настенный, на стене укрепили. Поставили на стол братину с квасом — вдруг князьям испить захочется. Рядом с братиной — два серебряных кубка. Затеплили у киота с иконами лампадку. Ее нежный свет едва озарял темные лики святых и самого Иисуса с Богородицей.

— Ну, сыне, как поживаешь? — оставив прежний сдержанно-суровый тон, потеплел голосом и взором Иван Дмитриевич. — Как тут тебе наместничается? Не тянет ли в Новгородок родной к матушке… либо какой зазнобушке?

— По матушке, Аграфене Андреевне, — зарделся Василий, — чего греха таить, скучаю. Но в Рыльске мне нравится. Пообвык уже малость… — смутился, пытаясь скрыть радость наместничества и самостоятельности. — Что же до зазнобушек, то… — покраснел густо-густо…

— Ладно, — вяло махнул дланью Иван Дмитриевич, — знаю: и тут их хватает. Любой, небось, блазнится с князем постель разделить. Только блуд это, — построжал вновь голосом, — бесовщина, козни врага рода человеческого…

«А у самого присуха, вдовая купчиха, в полюбовницах состоит… Это что — бесовщина или так, пустячок малый… при супруге-то живой, моей матушке?.. — подумал Василий. Но при этом даже бровью не повел, чтобы озвучить или намеком показать это родителю. — Сын отцу не указ».

Про «присуху» юному князю подумалось неспроста. Уже несколько лет старый князь Шемякин отогревал душу и тело в жарких объятьях Настасьи Карповны, красивой молодой вдовицы северского купца Тита Силыча, то ли утонувшего по хмельному делу в Десне, то ли утопленного там по чьему-то злому умыслу. Живой Тит Силыч «благодетельствовал» многих, ссужая деньги в рост под немалые проценты. Вот кто-то из «облагодетельствованных» и отблагодарил благодетеля, чтобы долгов не возвращать. Дело-то не новое, вполне житейское… А тут и вдовица князю приглянулась, и он ей по сердцу пришелся. Вот и закрутилась меж ними любовь. Сначала тайно миловались, потом и явно начали. Все равно от людей этого сладкого греха не спрячешь. Княгиня Аграфена Андреевна, которая десятком годков была моложе супруга, поначалу — в слезы, но они только больше остужали князя к ней. Тогда решила смириться да на волю Господа и пречистой девы Марии положиться — они-то не оставят своими милостями… И действительно, легче стало: и князь подобрел, любезней да заботливее стал, и сердечная рана не так кровоточила. Впрочем, слухи, как и шила в мешке, не утаишь. Дошли они и до ушей князя стародубского, бывшего можайского, Андрея Ивановича. Неприятно стало тому, вздыхал, морщился. Но поделать с ударившимся в блуд зятьком ничего не мог. Не пойдешь же на него ратью и королю Казимиру Литовскому не пожалуешься… Король, по слухам, и сам бабник еще тот… Да и он, Андрей Иванович, если судить по правде, тоже не без греха. Так что, поморщился, поморщился князь Стародубский, да и смирился. А Иван Дмитриевич и княгиню не забижал, и с молодухой (той всего-то лет двадцать пять было) миловаться успевал.

— Впрочем, дело молодое… И грех сладок, — вновь потеплел Иван Дмитриевич голосом и взглядом. — Да и не за тем я к тебе, чадо, прибыл…

Василий Иванович и тут сдержал себя, не переспросил, только очами шире вспорхнул, показывая родителю свое внимание и готовность слушать. Знал, что батюшка, коли захочет, сам все скажет. Так зачем свое нетерпение показывать, батюшку поторапливать?.. Нехорошо это. Глупо.

— А суть такова, — кхекнув для солидности, продолжил тот, — на Москве замятня знатная начинается… Слухи доходят: хан Ахмат рать, как при Батые, собирает… Хочет великого князя московского Иоанна Васильевича проучить… Зазнался Иоанн-то: басму ханскую прилюдно попрал, ногами растоптав… Да и самих послов, кроме одного, якобы приказал казнить…

— Неужто?! — вырвалось против воли у юного князя.

Возглас был настолько сильным, что пламя свечей заколебалось, и по стенам светлицы побежали встревоженные тени. Лики святых на иконах насупились, посуровели. А сам Василий Иванович, поняв, что проявил излишнюю эмоциональность, густо покраснел.

— Да, — без особых эмоций подтвердил Иван Дмитриевич. — Верные люди сообщили. Конец, мыслю, Иванке, — скомкал имя великого князя до прозвища холопского. — Даст Бог — на великий трон московский, отобранный у нашего рода, взойдем…

3

На великом московском столе после смерти Дмитрия Ивановича Донского оказался его старший сын Василий, а Юрий Дмитриевич, младший брат Василия и предок князей Шемякиных, получил в удел Галич и Звенигород с волостью. В лето 69331 великий князь Василий Дмитриевич предстал пред троном Всевышнего, но до этого успел посадить на московский стол своего пятого сына Василия Васильевича, которому едва исполнилось десять лет. Это возмутило всех живых сынов Донского: Андрея, Петра, Константина и ставшего старшим в роду Юрия Звенигородского.

Если Андрей Дмитриевич и Петр Дмитриевич, имевшие уделы, свое возмущение старались от племянника и его опекунов во главе с Софьей Витовтовной скрывать, то безудельный Константин Дмитриевич, родившийся накануне смерти великого князя, и Юрий Дмитриевич Звенигородский недовольство выказывали открыто. Особенно противился данному обстоятельству звенигородский князь, посчитавший себе обойденным и оскорбленным.

Однако, не желая заводить свары в Московском княжестве, от военных действий против властительного племянника воздерживался, надеясь все уладить через великого хана в Золотой Орде. Но ордынский хан Махмет, подкупленный московскими боярами, приверженцами юного Василия, оставил ярлык за ним. А Юрию Дмитриевичу Звенигородскому было приказано «вести коня под Василием Васильевичем Московским». И хотя сам Василий Васильевич упросил хана этого не делать, чтобы «не чинить кровной обиды», Юрий Дмитриевич Звенигородский был оскорблен смертельно. И только боязнь расправы со стороны ордынцев удерживала его от похода на Москву.

Все изменилось в лето 69411. В этот год великая княгиня московская Софья Витовтовна решила женить сына и великого князя московского, Василия Васильевича. Тому шел восемнадцатый год. Самое время для женитьбы. Мудрой вдовствующей великой княгиней невестой для сына была избрана пятнадцатилетняя внучка Владимира Андреевича Серпуховского, верного сподвижника Дмитрия Донского, Мария Ярославна, княжна малоярославская.

Юрий Дмитриевич Звенигородский этому браку нисколько не препятствовал. Даже рад был за племянника, которому в супруги досталась «писаная красавица и умница-разумница», знавшая грамоту и письмо. Однако сам на свадьбу не поехал, но сыновьям Василию Косому, Дмитрию Шемяке и Дмитрию Красному, сопровождаемым боярами, разрешил. «Погуляйте, чада, на славу, — напутствовал он, — только с хмельным зельем будьте воздержаны».

Старшему, Василию Юрьевичу, прозванному Косым за глаза, косившие в разные стороны, шел двадцать седьмой год. Он уже был женат на дочери радонежского князя Андрея Владимировича Меньшого Елене. Средненькому, Дмитрию Шемяке, получившему прозвище от татарского мурзы, увидевшего его в красивой одежде и воскликнувшему «чемэху!», то есть, нарядный, исполнилось тринадцать. А Дмитрию Красному, самому любимому сыну Юрия Дмитриевича, названному в честь знаменитого деда — победителя татар Мамая на Куликовом поле — в ту пору повернуло на двенадцатый год. Прозвище же, Красный, получил от матери за красивый лик и добрую стать. Потому наставления отца были не лишними. Особенно для младших.

Как говорило семейное предание, направляя детей на свадьбу великого князя, Юрий Дмитриевич мыслил если не о замирении с племянником и его гордой да властной матушкой, то, по крайней мере, о показной покорности. Этим надеялся заслужить добрую славу себе в народном мнении. Вышло же все по-иному.

Во время свадьбы Софья Витовтовна вдруг увидела на Василии Косом драгоценный золотой пояс с лалами. Наряд сей посоветовал надеть боярин тверской Иван Дмитриевич, желавший еще больше поссорить Юрия Дмитриевича с племянником. И это было не просто желание, но скрытая месть боярина матушке Василия Васильевича, сначала обещавшей взять за сына дочь Ивана Дмитриевича, а потом отказавшей. Вот боярин и пожелал уязвить великую княгиню. Пояс же, некогда подаренный в качестве приданого супруге Дмитрия Ивановича Донского Евдокии ее отцом Дмитрием Константиновичем Суздальским, во время свадьбы был подменен и окольными путями, сменив много хозяев, достался в качестве подарка Василию Косому. Увидев пояс, Софья Витовтовна, посчитавшая себя обесчещенной, ибо, не будь подмены, он по праву принадлежал бы ей, пришла в неистовство и собственноручно совала его с Косого. Братья Юрьевичи смертельно обиделись и покинули свадьбу.

Направляясь к отцу в Галич, по дороге они со своими дворовыми людьми напали на Ярославль, вотчину великого князя. «С поганой овцы хоть шерсти клок», — усмехнулся тогда Шемяка. «Чтобы знали, с кем связываться», — поддержал его Василий.

Клок не клок, а казну великокняжескую из Ярославля они вычистили полностью. С тем и прибыли к Юрию Дмитриевичу. А тот, уже подговоренный все тем же боярином Иваном да его другом боярином Семеном Морозовым, сразу же рать собрал и двинул на Москву. Словно ждал случая.

Великому князю донесли о движении дяди, и тот прямо со свадебного пира послал послов своих, чтобы уладить все миром. Но Юрий Дмитриевич мира уже не желал, да и боярин Иван так взлаялся на московских бояр, что хоть святых выноси, как при пожаре. Ни с чем возвратились в Москву послы. Пришлось великому князю войско спешно собирать да идти навстречу дяде. И двадцать пятого апреля рати сошлись на Клязьме-реке, в двадцати верстах от Москвы. Только ратные люди галицкого князя были трезвы, а московские, взявшие с собой свадебные меды, во хмелю. Посмотрел на них Василий Васильевич и понял, что воевать не с кем. Прибежал тогда с ближними в Москву, забрал мать да супругу юную и с ними — в Тверь, а оттуда — к Костроме. Только и там достал его Юрий Дмитриевич с сыновьями. Так князь галицкий и звенигородский стал великим московским князем, а великий московский князь — пленником дяди и двоюродных братьев. «А не придушить ли его нам, пока в наших руках? — спрашивал нетерпеливый Шемяка родителя и братьев. «Грех!» — отмахивался дланями, как от нечистой силы, его брат Дмитрий Красный. «Грешно!» — смущался Косой. «Не вводи в соблазн! — гневался и родитель, Юрий Дмитриевич, не желавший прослыть убийцей. — Отправим в удел — и все!» — определил он судьбу племянника. «Смотрите, как бы не пришлось потом каяться, — вороном каркал Шемяка. — Одолей он, нас бы не пощадил…» Но Юрий Дмитриевич так цыкнул на него, что Шемяка счел за лучшее замолчать. В итоге Василий Васильевич был отправлен удельным князем в Коломну, Юрий Дмитриевич с сыновьями остался в Москве.

Но не задалось великое княжение сыну Дмитрия Донского, Юрию. Не успел он и глазом моргнуть, как все московские бояре, дворяне и священнослужители оказались в Коломне. Туда же двинулось и купечество. А за купечеством потянулся и черный люд, от мала до велика. Остался великий князь гол, как осиновый кол. Только сыновья были с ним да боярин Семен Морозов, из-за алчности и лютости которого, как шел слух, и бежал московский люд.

«Из-за боярина беды наши», — как-то шепнул Шемяка Косому. «Верно», — согласился тот. «Накажем?» — «Накажем». И вот Юрьевичи, не ставя родителя в известность, ворвались в боярские хоромы и свершили суд скорый и неправедный. Потом, убоявшись содеянного, а еще больше, отцовского гнева, сбежали в Кострому.

Оставшись без поддержки, Юрий Дмитриевич, покинул Москву, направляясь в Галич. Племяннику же передал, чтобы тот возвращался на великий стол московский. «Володей, — отписывал в грамоте. — И будем жить в мире. А Косой и Шемяка больше мне не сыновья — вороги они наши общие. Отступаюсь от них».

Только мира не случилось. Вернувшись в Москву, Василий Васильевич возгордился и с войском пошел на Галич. Юрий Дмитриевич в то время находился у Белоозера, и град Галич защищать было некому. Разорив Галич, великий князь стал искать Василия Косого и Дмитрия Шемяку, чтобы взыскать с них за расправу над боярином Морозовым. Но нашел уже объединенное войско Юрия Дмитриевича и его сыновей. Общая опасность помирила отца с детьми. И вот на Лазареву субботу в сече на горе Святого Николая великий князь вновь был разит и бежал в Новгород. Оттуда — на Мологу, в Кострому, а из Костромы — в Нижний Новгород, умоляя двоюродного брата Иоанна Андреевича Можайского не покидать его в бедствии. Но тот, опасаясь за свой удел, словесно обещал о поддержке, но на деле предпочел и сам уйти в Тверь.

Юрий Дмитриевич с сыновьями вновь осадил Москву и через неделю вступил в Кремль, где пленил Софью Витовтовну и супругу Василия Васильевича, Марию Ярославну.

«Твоя обидчица в наших руках, — вновь стал нашептывать брату Василию Шемяка. — Может, и с ней, как с боярином Морозовым…» — «А что? Запросто, — ухмыльнулся Косой. — Мне бы только пояс вернуть…»

Пояс вернуть не удалось — не нашли, а вскоре Косому было уже не до пояса и великой княгини. В шестой день июня месяца лета 69421 Юрий Дмитриевич внезапно скончался, и Василий Косой сел на великий стол, объявив о том братьям и князьям. Но Шемяка и Дмитрий Красный данному обстоятельству не обрадовались. «Когда Бог не захотел видеть отца нашего на престоле великокняжеском, — заявили они, — то мы не хотим видеть на оном и тебя». Что подвигло их на такой шаг, неизвестно, но они, оставшись без обоих родителей2, замирились с великим князем Василием Васильевичем. И Косому пришлось бежать в Новгород и далее, пока и он не замирился с властительным двоюродным братом.

Согласно духовной грамоте, оставленной Юрием Дмитриевичем, Шемяке достался Углич и Ржев, Дмитрию Красному — Бежецкий Верх. А Косой вместо вотчины Звенигорода, взятого великим князем в свое владение, получил Дмитров. Но опять недолго длилось согласие между Василием Юрьевичем Косым и великим князем московским Василием Васильевичем. Косой из Дмитрова ушел в Галич, затем напал на Устюг и убил там наместника, князя Глеба Оболенского.

«Почувствовал волк вкус крови, — шептались по углам дворяне и дети боярские, — теперь его не остановить. В Новгороде одного князя руки и ноги лишил за то, что тот хотел оставить его во время скитаний, в Устюге — живота другого. Если он так поступает с лучшими людьми, тогда что ждать нам и худому люду?.. Боже, сохрани и помилуй!»

Братья его кровные, Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный, на этот раз не поддержали Косого. Хоть и муторно было на душе, но держали слово, данное великому князю при замирении. А Шемяка даже в Москву поехал, чтобы пригласить Василия Васильевича на свою свадьбу1. Брал в супруги дочь князя заозерского Дмитрия Васильевича, Софью Дмитриевну. Шемяке исполнилось шестнадцать, а юной невесте — тринадцать. Хотел Дмитрий Шемяка потрафить великому князю, а получил темницу да железа. Не верил Василий Васильевич, что приехал к нему брат двоюродный без злоумышлений и козней тайных.

Пока Шемяка в московской кремлевской темнице сидел, в ростовской земле случилась битва между войском великого князя и ратью Василия Косого. Попытался Косой обмануть двоюродного брата, запросив перемирия, да сам на своем обмане и попался. Мыслил великого князя врасплох застать, но московские воеводы, зная нрав Косого, подвох ожидали. Они хоть и сделали вид, что распустили полки, но были начеку. Потому и встретили воинство Косого оружно и дружно. Не дали себя обмануть. Мало того, что в пух и прах разбили воинство Косого, но и самого мятежного князя поймали великокняжеские воеводы Борис Тоболин и Иван Баба. Поймали Юрьевича, к великому князю подвели. Дерзкого, вздорного, сквернословящего.

«Надоело мне с тобой возиться, — гневно вздернул тот безволосой бороденкой. — Мыслю, пора на цепь посадить…Но не железную, а невидимую. Она крепче будут». И приказал слугам своим ослепить двоюродного брата. А те и рады стараться. Это только доброе дело долго делается, дурное же- мгновенно.

Со времен Владимира Мономаха на Руси такого слыхано не было — и вот случилось. Тогда жертвой злого умысла и навета пал князь Василько Ростиславич, теперь — Василий Косой.

«Крутенько чинит расправу великий князь», — переглянулись меж собой московские бояре, но вслух ничего не молвили, заслонились от княжьего взгляда окладистыми бородами.

Чтобы как-то сгладить обиду роду Юрьевичей, Василий Васильевич отпустил из узилища Шемяку, а слепому Василию Юрьевичу повелел жить с младшим братом Дмитрием Красным в Угличе и Ржеве. «Этого вам и за глаза хватит», — пошутил с ехидцей.

«Спасибо, великий князь, за хлеб-соль, — пряча глаза, поклонился буйной главой Шемяка, — век не забуду твоей милости. Обязательно отблагодарю сторицей». Только глупый не понял бы намека, но великий князь торжествовал свою победу над двоюродными братьями и скрытую в словах Юрьевича угрозу оставил без внимания.

Долго, целый десяток лет, Дмитрий Шемяка ждал удобного часа. Вместе с молодой супругой сына на свет божий произвел, Иоанном нареченного. Даже брата своего единоутробного, Дмитрия Красного успел похоронить1, и на похоронах первенца великокняжеского Юрия Большого побывать, пока дождался.

В лето 69542, пока великий князь Василий Васильевич ездил со свитой своей на молебен в Троицкую обитель и в вотчину матери Софьи Витовтовны, Шемяка, сговорившись с князем Иваном Андреевичем Можайским, с дворовыми пробрался в Москву и захватил кремль. Случилось это 12 февраля. Вскоре был взят под стражу и доставлен в Москву Василий Васильевич, которого Дмитрий Шемяка, объявивший себя великим князем, посоветовавшись с боярами и черницами, приказал ослепить. Сказано — сделано, и 16 февраля Василий Васильевич был ослеплен. Посеявший ветер пожал бурю. А на Руси православной стало два ослепленных князя: Один — удельный, второй — великий. Небывалое сбывалось.

Так Дмитрий Шемяка возвратил своему венценосному двоюродному братцу, как и обещал, долг сторицей. И прослыл он за свой суд скорый и неправый на всю Русь-матушку. Где бы какой судья-мздоимец что ни совершил мерзкое да пакостное, сразу молва людская: «шемякин суд». Говорили, что Дмитрий Юрьевич про то слышал, но только самодовольно ухмылялся: пусть, мол, языки чешут, себя тешут, нас сие не задевает. О раскаянии даже и мыслей не имел.

Ослепленный великий князь, которому в ту пору шел тридцать второй год, оказался сосланным вместе с супругой Марией в Углич под присмотр тамошних дворовых людей и чернецов. Великая княгиня Софья Витовтовна — отправлена в Чухнов, в монастырь. «Грехи замаливать», — как смеялся Шемяка. Только детей великого князя — шестилетнего Ивана да Юрия Меньшого, которому еще и пяти лет не вышло, не тронул Дмитрий Юрьевич. Позволил им находиться в уделе ряполовского князя Ивана Андреевича. «Эти волчата еще не опасны, — рассудил глумливо. — У них и зубы еще не выросли».

Меньше года посидел Дмитрий Шемяка на великом престоле, но немало дел вместе с князем Иваном Андреевичем Можайским наделал. Причем таких, от которых князь Василий Ярославич Боровской, брат великой княгини Марии, Федор Басенок, Семен Иванович Оболенский и прочие в Литву бежали. Под защиту короля Казимира Ягелловича. Тот всегда был рад такой оказии: еще бы — ему прибыль, а московскому княжеству урон.

В лето 69551 лишился он и московского престола и покоя. А слепец Василий Васильевич, получивший прозвище Темный, поддержанный князьями Боровским, Оболенскими, Ряполовскими и другими, вновь воссел на трон. И слепота не мешала ему следить за действиями Шемяки, который вместе с князем Иваном Можайским прятался от великокняжеских слуг по разным городам Руси, пока, наконец, смерть не настигла его за обеденным столом в Великом Новгороде.

4

— Было бы неплохо взойти на великий московский престол, — согласился Василий под неумолчное ворчание двух сверчков, спрятавшихся в темных углах хором. Видать, и им приспичило вести свою беседу. — Только землю Русскую жаль: потопчут ее басурмане. Пропадет труд нашего прадеда Дмитрия Иоанновича Донского…

— Нашел о чем жалеть, — сощурился Иван Дмитриевич. — Умеючи и под ордынскими ханами жить можно. Сколько лет жили — не умерли. Можно и еще пожить… Да и ханы нынче не прежние, помягче что ли стали, терпимее… А грады можно изнова отстроить, и народишко бабы русские еще народят.

Неприятно было сие слышать юному князю, но перечить отцу не стал, лишь нагар со свечи убрал. Надо же было как-то избыток чувств пригасить. Вот и потянулся перстами до свечи. Какое никакое, а дело… Все лучше, чем очи долу опускать или мух назойливых на столешнице прихлопывать, как время от времени делает батюшка, даже не замечая того. Так, чисто машинально. Хлоп — и нет твари настырной.

— Ты, Василий, лучше о нас, грешных, жалостью исполнись. Как отравили наймиты князя московского батюшку моего, твоего деда, которого тебе и видеть-то не довелось, так слоняемся мы, словно неприкаянные, по земле Литовской. Хорошо, что великий князь Казимир горю нашему порадел — выделил в удел Новгород Северский да вот Рыльск. А то бы и голову притулить негде было…

В словах батюшки Ивана Дмитриевича был резон. В лето 69611 московский князь Василий Васильевич подослал в Новгород, где временно приютились дед Дмитрий Юрьевич Шемяка и князь можайский дьяков своих — Степана Бородатого да Власия Тихонова. Вроде бы для переговоров с новгородской старшиной. На самом же деле — подослать убийц к Шемяке.

Через московское злато нашли дьяки подход к боярину Дмитрия Юрьевича — Иванке Котову, чтобы тот уговорил повара княжеского Тимоху Рябова подсыпать в еству зелья ядовитого. Котов согласился, и вот Тимоха, польстившись на золото, подал князю к столу куру, отравленную ядом. И 21 июня во время вечерни Дмитрия Юрьевича Шемяки не стало.

Новгородцы с честью погребли тело князя в Юрьевском монастыре. После чего Ивану Дмитриевичу вместе с овдовевшей матушкой-княгиней Софьей Дмитриевной пришлось срочно бежать в Литву, чтобы не уподобиться участи отца и мужа. И было в ту пору Ивану Дмитриевичу всего шестнадцать лет. А великий князь московский Василий Васильевич Темный вести о смерти настолько обрадовался, что подьячего Василия Беду, доставившего ее, тут же пожаловал в дьяки.

— …И был бы ты, сын мой, без удела, и мыкал бы горе горькое, — говорил между тем Иван Дмитриевич.

— Верно, батюшка, — поднял взор на родителя Василий. — Все верно говоришь. Но до московского стола, даже если не станет Иоанна Васильевича, не дотянуться: его братья Андрей Большой, Борис, Андрей Меньшой — стеной стоят. Не пробиться будет…

— Бог даст, хан Ахмат их всех под корень сведет…

«Тут уж не божья помощь будет, — подумал Василий Иванович, вновь пряча взгляд долу, — а дьявольская, сатанинская». Вслух же молвил:

— Даже ежели так, то кроме братьев Иоанна, есть еще его сыновья Иван и Василий. Они юны, но роду-то великокняжеского… А еще есть десятки иных князей Рюриковичей, проживающих в Московском княжестве…

— Но те, так или иначе, будут сражаться против хана, и он их жаловать не станет. Врагов не жалуют…

— А нас, — не стал выделять родителя Василий, чтобы не задеть его гордости, — значит, поддержит?..

— Да, если мы, чадо, выступим его союзниками…

— Так у него, насколько я сведом, есть уже союзник — великий князь литовский и польский король Казимир Ягеллович, — отпив глоток медового взвара, вновь поднял взор на родителя Василий. — С какой стати нас в союзники брать, коли по приказу литовского князя мы и так в союзном войске окажемся?

— Так-то оно так… — прямо всей пятерней почесал Иван Дмитриевич бороду, курчавя волосы, что делал в минуты наибольшей озабоченности или досады. — Только Казимир Ягеллович не сможет выступить в помощь Ахмату…

— Это еще почему? — искренно удивился юный рыльский наместник.

— Да Ивашка-то не дурак, — не скрывая сожаления и разочарования, пояснил Иван Дмитриевич, — хана крымского Менгли-Гирея против Казимира настроил. Тот уже со своими крымчаками в киевской округе села и грады огню предает, людей полонит. Мне приказано с воями нашими оружно явиться в войско литовское, чтобы против Гирея идти. Потому не могу я к Ахмату идти… Казимир Ягеллович сочтет мое самоуправство неисполнением его воли. Может удела лишить… Что тогда?.. А вот ты, сын, — взглянул он в упор черными в сумрачном свете немногих свечей глазами, — мог бы с небольшой дружиной рыльской к Ахмату в союзники пойти. На твой счет никакого распоряжения от литовского князя не поступало. Как мыслишь?

— Против татар крымских — я с радостью, батюшка, — поднял взор карих глаз на родителя Василий. — Но против русских людей с басурманами — уж уволь. Христом богом прошу! Уволь.

— Так-то ты, значит, родительское слово блюдешь да исполняешь! — стукнул кулаком по столешнице князь.

Стукнул так, что не будь столешница из дубовых досок, ладно подогнанных друг к другу, то непременно обломилась бы. Подпрыгнули, кособочась, блюдца, чаши и кружки с напитками. Стоявший на столе подсвечник с тремя восковыми свечами тоже сделал гопака и, не схвати его Василий за тонкую бронзовую, с серебряной отделкой талию, точно бы грохнулся на пол. Одна свеча погасла, а язычки пламени двух других, затрепетали, как испуганные бабочки. Скомкано-рваные тени побежали по стенам, потолку и полу светелки. Встревоженным роем рванули мухи подальше от столешницы, ища спасения в сумраке дальних углов. В темных углах притихли назойливые переговорщики сверчки.

— Прости, батюшка, — попытался юный князь умилостивить зрелого. — Что угодно исполню, только не…

— Пошел вон! — грозно молвил тот и как-то сжался, скукожился, сделавшись сразу и меньше в росте, и беспомощней.

Не получилось разговора между отцом и сыном. Нашла коса на камень. Сыпануло искрами, обожгло души обоим.

5

Утром следующего дня Василий Иванович боялся показаться родителю на глаза. Страшился гнева. А еще понимал, что в словах родителя имелась своя правда.

Горькая, обидная, выстраданная годами скитаний с отцом и матушкой по градам Руси, страшась мести великого князя московского Василия Васильевича Темного. Да, не от хорошей жизни бежал он с матушкой своей, княгиней Софьей Дмитриевной, в Литву. Не от хорошей. И в Литовской Руси, хоть и получил удел в семнадцать лет, но еще долго был во власти Казимира Ягелловича и матушки. Княгиня Софья Дмитриевна, сказывали, слыла женщиной строгой и суровой. Дворовых своих могла не только дланями отхлестать, что дело обычное, но и по-мужски кулаком попотчевать. Это она долго не разрешала сыну своему, Ивану Дмитриевичу жениться — все не могла достойной пары подыскать. И та невеста ей была нехороша, и другая неказиста. Правда, потом она все же остановила свой взгляд на молоденькой внучке Ивана Андреевича Можайского, также бежавшего вместе с сыновьями Андреем и Семеном в Литву и получившего в удел Чернигов и Стародуб в земле Северской. Свадьбу играли в лето 69681. Отцу в ту пору было уже двадцать три года, а его невесте, будущей матушке Аграфене Андреевне, только четырнадцать исполнилось. Но уже через два года Бог дал им сына, его, Василия, свет Ивановича. А еще через пару лет — дочку Светлану. Только не долго прожила Светлана на белом свете. Во младенчестве умерла.

Тут Василий с грустью улыбнулся своим непростым мыслям и тому, что бабку, княгиню Софью Дмитриевну, он видел совсем мало. Запомнилась она ему сухонькой старушкой с остреньким носом, тусклым взглядом и в черном одеянии. И совсем не строгой. А вскоре вдовая княгиня решила уйти в женский монастырь. Как поговаривали дворовые, свои и мужнины грехи отмаливать. Успела ли она отмолить грехи или нет, то осталось тайной, но была она после своей смерти погребена в монастыре в иноческом сане под именем Марии.

Конечно, обида жила в сердце родителя постоянно. Обида за смерть отца Дмитрия Юрьевича Шемяку. Обида за изгнание из Руси. Обида за свой род Юрьевичей, в котором он остался один как перст. Ибо оба брата отца, его родные дядья Василий Юрьевич Косой и Дмитрий Юрьевич Красный, также преследуемые Василием Темным, умерли еще раньше2. Именно обида заставляла его если не делать чего-то во вред великому князю московскому Василию Темному, а потом и Ивану Васильевичу, то постоянно думать о мести. А тут вроде бы и случай… Как не воспользоваться?.. Вот он и решил, ибо слаб человек, забыв, что ордынцы всем русским людям вороги наипервейшие. И даже в расчет не принял того, что великого князя Василия Васильевича Темного давно нет на белом свете, что сын его Иван Васильевич еще никакого вреда вроде бы не причинил.

Но князь сам пришел к сыну. Был одет по-походному. Темно-карие глаза его смотрели грустно и устало. «Наверное, не спал всю ночь», — почему-то подумал Василий, также почти не спавший от горестных раздумий..

— Прости за вчерашнее. Бес попутал да и хмельного зелья хлебнул лишнего… — повинился тихо.

— Прости и ты меня, батюшка, — всем своим существом подался Василий Иванович к отцу.

— Уже простил, — похлопал тот дланью по плечам чада своего. — Возможно, сын, ты и прав… Не стоит нам, князьям русским, врагам Руси помогать. Худо ли, бедно ли, но в своем доме мы должны разбираться сами…

Василий молча уткнулся в широкую грудь отца. Не хотел показывать слабости, подкатившего к горлу кома, а к глазам — влаги. Да и надежней так как-то было на груди отцовской… как в детстве.

— Ты вот что, сын… — легонько отстранил старый князь молодого. — Ты мою духовную грамотку возьми-ка… — протянул Василию пергаментный свиток с княжеской печатью. — Все-таки на войну иду, не на пир. Впрочем, и на пиру всякое случается, — усмехнулся грустно, одними уголками глаз.

Василий не спешил взять грамотку.

— Не стоит батюшка. Бог даст — живым и здравым вернешься.

— Бери, бери, — насупился отец. — Конечно возвернусь. Наш род в сечах крепкий, живучий… Я это, — встряхнул грамоткой, — на всякий случай… Удел-то должен за тобой остаться. О том и великому князю литовскому Казимиру Ягелловичу отпишу.

— Спасибо за доверие, батюшка, — взял свиток Василий. — Пуще глаз хранить его буду.

— Храни, как положено; но глазами, сын, не разбрасывайся. Трудно без глаз-то… И береги матушку. У нас с ней всякое бывало. Но то — наше дело, и Бог нам судья… А ты — береги!

— Батюшка… — попытался что-то возразить взволнованный Василий.

Но Иван Дмитриевич только рукой махнул: не стоит мол…

— Ты теперь остаешься не только наместником, но и князем… И как князь обязан не только град Рыльск блюсти и хранить, но и Новгород Северский, и все грады, и всю волость нашу. Время тревожное. Отовсюду беда может нагрянуть. Будь готов встретить любую напасть крепким духом и сильной рукой. Как там случится между Ахматом и Иоанном, то одному Господу Богу ведомо. А хан, хоть и дружит с Казимиром, но на любую гнусность пойдет — ордынец ведь, басурманин. Смотри, чтобы грады наши не порушил. Верных людей поближе к границам держи, ибо береженого и Господь бережет, а небереженого…

— А небереженого горе ждет, — поддакнул Василий, знавший эту поговорку.

— Вот именно, — даже не подумал рассердиться князь за то, что был перебит на слове. — А еще, сын, мою присуху Настасью Карповну с ее чадами ни сам не забижай, ни матери-княгини не позволяй. Обещаешь? — уперся взглядом, словно двумя острыми засапожными ножами.

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Я тебе верю, — убрал он лезвия глаз своих в глубину глазниц, а то и далее. — А теперь иди распорядись, чтобы дружину мою покормили перед дорогой. Время не ждет… пора возвращаться.

Еще и полдник не случился, как дружина северского князя Ивана Дмитриевича покинула замок на горе Ивана Рыльского и сам град Рыльск. Юный князь Василий Иванович с ближней шляхтой какое-то время сопровождал родителя, пока тот не приказал вернуться назад. Разные чувства терзали душу рыльского наместника.

Глава третья

Москва. Лето 69881

1

Великий князь московский и государь всея Руси Иоанн Васильевич родился в лето 69482 в 22 день января месяца. Отмечая это событие, монахи-летописцы отметили, что будет он грозен к ордынцам, у которых в эту самую пору случилась великая замятня: ханы Большой Орды убивали ханов Золотой. И все безжалостно вырезали друг у друга целые веси и града. К той поре, о которой идет речь, Иоанну Васильевичу исполнилось уже сорок лет. Был он пригож лицом, которое обрамляла курчавая светло-русая с рыжеватой подпалиной бородка, а украшали широко посаженные глаза — большие, светло-карие и очень выразительные. Взгляд был ясен и проникновенен. Правда, в минуты гнева глаза наливались такой густой тьмой, что казались черными, как провалья бездонного колодца, или речные омуты. И были страшны. Прямой, продолговатый, с чувственными крыльями ноздрей, нос дополнял общее приятное впечатление о внешности великого князя. Роста он бы выше среднего, что в детстве и юности заставляло его сутулиться. А это тут же повлекло прозвище Горбатый. Но с годами, когда тело окрепло, раздалось вширь и укряженело, сутулость пропала. О прозвище все постарались забыть, чтобы не стать безъязыкими или вообще безголовыми. На Руси это свершалось быстрее быстрого, в отличие от добрых и полезных дел, творившихся куда медленнее.

Одеяния великий князь и государь носил разные. По праздникам и приемам иноземных послов — торжественные, по полному чину Большой Казны. Сорочка и порты из добротного полотна, отделанные червчатой тафтой по подолу — каймой, обшитые тафтой или золотыми нитями по швам. Сорочка к тому же украшалась пуговицами, обшитыми тафтой или же золотом. Поверх плеч к сорочке полагалось ожерелье пристяжное — обнизь, подобие воротника из бархата и атласа, украшенное жемчугом и пуговицами из дорогих лалов и адамантами. Поверх сорочки надевался зипун или охабень — легкая шуба, покрытая парчой и серебром. Она еще называлась нагольной или белой. И нередко на польский манер величалась кафтаном. Подкладка этого зипуна или кафтана была тафтяной, а подпушка — камчатная. По вороту шли нашивки из 12 или 14 пуговиц, отделанных камкой или золотом и серебром. Довершало это одеяние ожерелье стоячее в три вершка шириной и 9 вершков длиной, изготовленное из бархата с подкладкой из атласа. Оно богато украшалось жемчугом и называлось верхней обнизью. С помощью полутора десятка пуговиц пристегивалось к вороту кафтана. При этом кафтан мог быть один, а обнизей могло быть несколько — по желанию великого князя. На полах кафтана имелись зепи — скрытые внутренние карманы и калиты — большие накладные карманы, украшенные камкой и пуговицами. Завершал торжественное одеяние становой кафтан, бармы и шапка Мономаха. В зимнее время поверх всего надевалась еще шуба на собольем или лисьем меху.

По будням — одежды надевались будничные, не столь дорогие. А во время охоты — удобные для верховой скачки.

Воинские походы предполагали свой вид одежды, и великий князь надевал воинскую справу на нательное белье. А поверх панциря — легкий кафтан. Так и нарядно, и надежно, и удобно.

Если нужно было для дела, не чурался и иноческих одежд. А что — народ это любит…

Иоанну Васильевичу рано пришлось вникать в государственные дела. Когда ему едва исполнилось шесть лет, по суду, учиненному Дмитрием Шемякой совместно с московским боярством и духовенством, был ослеплен отец, великий московский князь Василий Васильевич, получивший прозвище Темный. Встала необходимость иметь верные глаза, чтобы не только удержаться на престоле, но и вовремя реагировать на события, происходившие как внутри государства, так и на его границах, в соседних государствах. И кто это мог бы сделать лучше родного сына? Никто. Потому Василий Васильевич и приучал сына к государевым делам, брал на совет с боярами и князьями. Перед советом просил внимательно следить за тем, как будут вести себя думцы, с какими выражениями лиц будут принимать то или иное решение. Когда же совет заканчивался, то великий князь, оставшись наедине с сыном, спрашивал, кто как вел себя. И юный Иоанн Васильевич подробно, до описания движений головы, мимики лица, скольжения взора каждого князя, боярина, дьяка и лиц священнического сана давал отчет. Иногда приходилось описывать одежды думцев, в которых те изволили быть на совете. Это вырабатывало в нем наблюдательность, умение читать людские души, а не только видеть поверхностное настроение. Это же заставило его судить об окружении великого князя не по их словам, а по делам.

Когда Иоанну исполнилось семь лет, то он был помолвлен с пятилетней дочерью тверского князя Бориса Александровича — Марией. Великий князь искал себе верных и сильных союзников, вот и остановил взор на князе Борисе и его дочери. А с лета 69601, после венчания с Марией, юный князь по воле отца стал не только присутствовать на советах и в судах, но и подписывать грамоты, величаясь наравне с родителем великим князем. Позже были воинские походы. Как против татар хана Седи-Ахмата, приведшего войско на Оку-реку, так и против удельных князей. «Запомни, Иоанн, все неустройство на Руси от удельных князей, — поучал Василий Васильевич, направляя юного князя против очередного возмутителя спокойствия. — Их надо извести. Тогда мир и порядок будут». И Иоанн Васильевич этот отеческий наказ запомнил крепко.

В лето 69701, когда Иоанну исполнилось двадцать два года, умер его родитель — великий князь Василий Васильевич Темный. И московский престол само собой перешел к Иоанну Васильевичу. Родные дядья Васильевичи, братья покойного князя: Юрий, Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой — даже и не подумали оспаривать трон, удовлетворившись полученными уделами. Ибо за Иоанном стояло войско московское, боярство и все священство. Как тут поспоришь?.. Запросто можно не волос, головы лишиться…

Когда же в лето 69752 умерла супруга Мария, то Иоанн Васильевич, помня уроки отца и свой опыт, стал брать на княжеские советы своего юного сына Иоанна, которому шел десятый год. «Пусть приучается к государственным делам с отрочества — в зрелости проще будет», — рассудил мудро. А вскоре велел титуловать его великим князем. Это одобрял и митрополит Филипп, первый советник великого князя. Это он первым напомнил Иоанну Васильевичу, что не следует государю оставаться вдовцом и предложил подумать о женитьбе на царевне византийской Зое Палеолог, находящейся на попечении главы Римской католической церкви Папы Павла Второго. «Пусть ныне она с родителем и братьями в изгнании, но род велик».

Пока же шли переговоры о помолвке и свадьбе, стало известно о заговоре старшины в Новгороде Великом, пожелавшей отложиться от Москвы к Литве. Уговоры и увещевания не действовали. Новгородские наибольшие люди во главе с посадской вдовой Марфой Борецкой и ее сыновьями, подкупив «вечников» из «худого» люда, провозгласили отделение от Москвы и переход «под руку Казимира Ягелловича, великого князя литовского и короля польского.

«Быть походу! — решил великий князь. — Словами их не образумить, а допустить переход в Литву непозволительно. Нам потомки сего не простят».

«Быть походу, — поддержали думцы и митрополит Филипп. — Вернуть безумцев в лоно Руси-матушки».

«Но сначала следует наказать казанцев, — обведя собравшихся на совет быстрым острым взглядом, молвил Иоанн Васильевич, — за набеги на окраинные земли Рязанские. Князь Василий Иванович1 и сестра наша Анна челом били, прося заступничества. И поведет нашу рать на Казань брат мой Юрий, князь угличский».

Перечить великому князю думцы не стали. И первого сентября, в самом начале нового года2 князь угличский Юрий Васильевич вместе с братом Андреем Старшим и князем верейским Василием Михайловичем конно и на судах двинулись к Казани. Обря-хан вышел с татарами в поле, чтобы сразиться. Но гром русских пушек так подействовал на татарских воинов, что они бросились бежать в град свой. А когда русские рати взяли Казань в крепкую осаду и отвели от града воду, запросил мира. С победой, аманатами и большой данью вернулись русские князья из этого похода.

«Теперь можно и на Новгород», — решил великий князь. И в мае месяце следующего года созвал на думу братьев своих, митрополита Филиппа, архиереев, бояр, воевод и служивых дьяков. Те единодушно поддержали государя. Никто не желал видеть Новгородскую землю откачнувшейся от Руси.

— А чтобы новгородцы были посговорчивее, надобно побольше пушек взять да вельми ученого в этом деле фряжина Аристотеля Ферованти, — подвел итог думы великий князь. — Ибо они нынче не христиане, а иноземцы и отступники от веры православной.

И вот в Москве остаются юный Иоанн Иоаннович с братом великого князя Андреем Большим. При них же царевич татарский Муртаза. Остальные братья великого князя — Юрий, Андрей Младший, Борис, а также князь Михаил Андреевич Верейский и татарский царевич Даньяр во главе с самим великим князем должны были идти в поход. С ними же шел и прехитрый дьяк Степан Бородатый, знавший по летописям многие вины новгородцев перед Москвой и Русью. Это на случай, если бы пришлось начать переговоры.

Тремя путями двинулись московские рати на отступников: из самой Москвы, из Пскова и из Твери.

Часть московских воев и пушкарей вел князь и воевода Даниила Дмитриевич Холмский. С ним в товарищах был боярин и воевода Федор Давыдович. С десятью тысячами ратников выступили они в начале июня к Русе. Следом шли полки под началом князя Василия Ивановича Оболенского-Стриги. Эти держали путь на Вышний Волочок. Братья великого князя Юрий, Борис и Андрей Большой двигались из своих вотчин с собственными полками. К ним со своей дружиной присоединился и князь верейский Михаил Андреевич. Главные же силы вел сам великий князь Иоанн. У него в товарищах был крымский царевич Даньяр. Выступил он двадцатого июня, а уже двадцать девятого был в Торжке.

Сюда к нему прибыли полки тверские со своими воеводами: Иваном Никитичем Жито и Юрием Андреевичем Дорогобужским. Пожаловали сюда и послы от псковичан во главе с дьяком Якушкой Вышебальцевым, направляемым заранее в Псков. Они сообщили, что их войско во главе с сыном князя-наместника, Василием Федоровичем Шуйским, и четырнадцатью посадниками выдвигается к Новгороду.

Новгород оказался в кольце. Казимир Литовский даже и не подумал о помощи. Зато к великому князю московскому помощь шла со всех сторон.

Первое столкновение произошло недалеко от Русы, сожженной передовыми полками князя Холмского. Здесь на берегу Ильменя московские рати дважды разбили отряды новгородцев.

Основное же сражение произошло на берегу реки Шелони. Здесь четыре тысячи москвичей под началом Даниила Холмского одержали победу над сорока тысячами новгородских ратников. Потом был городок Демон, сдавшийся князю Верейскому за откуп, и тяжелое поражение новгородцев на Двине. Вскоре пал и сам Новгород, выплативший великому князю дань в пятнадцать тысяч рублей монетами, несколько пудов серебра.

В двенадцатый день ноября месяца лета 69801 состоялось венчание Иоанна Васильевича и Зои Фоминичны Палеолог, которую на Руси тут же прозвали Софьей Цареградкой. А через семь лет Софья подарила великому князю первого сына — Василия Иоанновича. Но к этому времени было еще два похода на непокорный Новгород. Первый состоялся в лето 69852, а второй — в лето 6987.

И если при первом походе Новгород лишился своих древних привилегий, вечевого колокола и вдовой посадницы Марфы Борецкой, заключенной под стражу и потерявшей в тяжбе с Москвой сыновей и внука, то во второй раз без большой крови не обошлось. Город подвергся пушечному огню и был разрушен. Более полутора сотен его лучших людей, обвиненных в заговоре против великого московского князя и государя всея Руси — так уже величался Иоанн Васильевич с подачи своей супруги — оказались осуждены и преданы казни. Восемь тысяч — выселены из Новгородской земли в другие города и веси Московского государства. А их имущество — отписано в великокняжескую казну и лично великому князю. Мало того, подпали под опалу и родные братья великого князя — Андрей Старший и Борис, морально поддерживавшие новгородскую старшину в противостоянии с Москвой.

Такого на Руси и при ордынцах никогда не бывало. Долго Господь хранил Великий Новгород, уберегая от разорений и невзгод. Но, видать, и его терпению пришел конец, коли позволил такое.

Вот с такими деяниями великий князь и государь всея Руси Иоанн Васильевич встретил сообщения, связанные с походом ордынского хана Ахмата на Русь.

2

Когда родился хан Ахмат, русские летописцы не удосужились запечатлеть. Это их мало волновало. Но то, что в лето 69741 он стал ханом Большой Орды, они внесли на страницы летописей. Не забыли отметить и тот факт, что в лето 69792, перед походом русских ратей на Казань, Ахмат уже захватил столицу Золотой Орды — Сарай. Перебив там прежних ханов, он объявил себя ханом объединенной Орды.

То обстоятельство, что с московского улуса, как продолжали в Орде называть Московское княжество, с каждым годом поступало все меньше и меньше дани, а с лета 69813 вообще прекратилось, раздражало Ахмата. Да что там раздражало — это было занозой, постоянно терзающей самолюбие и алчную душу далекого потомка самого Чингисхана. Он слал посольство за посольством, но его мурз и беев в Кремль не пускали, ссылаясь то на нездоровье великого князя, то на его занятость. И если московские бояре, беседуя с послами, прятали насмешливые ухмылки в кудластые бороды, то простой люд, не ведая дипломатических политесов, откровенно насмехался, выкрикивая что-то про незваного гостя, который хуже татарина. Послы возвращались ни с чем, Ахмат морщился, в его сердце, как в теле степной гадюки, копился яд. А тут еще и король польский Казимир, подобно злому осеннему комару, жаждущему крови, постоянно зудел: «Московского князя надо проучить, московского князя надо проучить… Совсем зарвался Иван-то: ни великого хана, ни короля польского ни во что не ставит… Чуть не Богом себя мнит». Ну и как после этого терпеть?.. Как молча сносить обиды?.. Совсем рехнулся Иван-князь, страх потерял…

«Действительно надо проучить зарвавшегося вассала. Проучить так, чтобы на Руси еще помнили эту науку сто лет и более», — решил Ахмат и приказал собирать войско.

Если о замыслах ордынского хана знали в Новгороде Северском и Рыльске, то и в Москве не дремали. И доброхоты из татарских царевичей, обиженных вероломством Ахмата, и торговые гости, и православные священники, возвращавшиеся из ордынской земли, доносили московским служивым людям, что в степи неспокойно. «Совсем не по доброму возня идет, — шептали они на ухо думному дьяку Якову Вышебальцеву. — Что-то грозное затевается…» Дьяк же передавал услышанное ближним боярам, а те — великому князю.

«Станем готовиться и мы, — молвил на то великий князь и государь всея Руси (так приказал он величать себя вскоре после венчания с византийской принцессой). — Как только снега сойдут и путь наладится, братьям моим Юрию, Андрею Старшему, Борису со своими дружинами выйти на порубежье и крепко стеречь ворога». — «Может, великий князь подзабыл, — мягко, чтобы неосторожным словом, не дай Господь, не вызвать гнева государя, тихо, почти шепотом ответствовал на то митрополит Геронтий, год как сменивший на митрополичьей кафедре покойного Филиппа1, — но братья Андрей и Борис ныне в опале». — «Ничего, помиримся. Кровь-то едина… С твоей, владыка, и матушкиной помощью». — «Тогда стоит поторопиться — зима-то на исходе».

Великий князь не стал откладывать дело примирения с братьями «на потом» и направил им грамотки. В ответ получил; «Если исправишься к нам и больше притеснять нас не будешь, то мы согласны оказать тебе помощь».

Ответ был дерзок и оскорбителен, но пришлось смолчать и пообещать братьям многие уступки. Отпор ордынцам был куда важнее внутренних свар и разногласий. «После разберемся, — решил для себя великий князь. — Теперь и потерпеть не грех».

Впрочем, заручившись поддержкой братьев, великий князь на этом не успокоился. Чтобы не дать соединиться польско-литовскому королю и князю Казимиру и хану Ахмату, он послал посольство с богатыми дарами в Крым к хану Менгли-Гирею, с которым приятельствовал уже более пяти лет. «Менгли-Гирею царю брат твой князь великий Иоанн челом бьет, — было писано в грамоте, которую вез боярин московский Глеб Карамышев да дьяк-толмач Петруха Поджидаев. — Стало нам известно, что хан ордынский Ахмат, будь проклято имя это, и король польский Казимир зло против нас умыслили. Земель наших и тронов жаждут. Я уж с ханом поратоборствую, а ты, брат мой и царь, потревожь Подолье и киевские волости. Там ныне, слыхать, злата немало собрано шляхетством местным. Пусть поделятся…»

Крымского хана Менгли-Гирея дважды просить не пришлось. Не успели муэдзины пропеть с минаретов «Аллах велик», как десятки тысяч опаленных жарким крымским солнцем наездников, алчущих славы и богатств, ринулись к берегам Днестра и Днепра. И тут уж стало польскому королю не до похода на Москву с ханом Ахматом. Впору было о сохранности собственных земель задуматься… А еще хан Менгли-Гирей прислал в Москву «подарок» — своего сын, царевича Нордоулата. И не одного, а с сотней лихих наездников.

Как только снега сошли, реки, поразбойничав вешними водами, вошли в берега и успокоились, на порубежье с ордынскими и литовскими пределами по еще волглой земле направились русские рати. Младший брат великого князя Андрей Меньшой с дружинами держал путь на Тарусу, а сын Иоанн, — на Серпухов.

Оставив на сидение в осаде в Москве мать, великую княгиню Марию Ярославну, а ныне вдову и инокиню Марфу, князя Михаила Андреевича Верейского, в верности которого сомневаться не приходилось, митрополита Геронтия, ростовского владыку Вассиана, наместника князя Ивана Юрьевича Патрикиева и думного дьяка Василия Мамарева, Иоанн Васильевич 23 июля с полками вышел и сам, держа путь на Колину. Супругу же свою, великую княгиню Софью Фоминичну, с казной и крепкой дружиной отправил на Белоозеро, дав наказ в случае сдачи хану Москвы двигаться ей до моря. «А далее плавать на корабле у берегов земли Русской, пока все не утрясется, — советовал при расставании. — Только, думаю, Бог не допустит нашего поражения, не даст торжествовать ворогу. Но на всякий случай…»

3

Прошло две недели, как русские рати, возглавленные самим великим князем и государем Иоанном Васильевичем, ушли к берегам реки Угры. Там, на границе Литвы и Московского государства, остановились войска хана Ахмата. «Хоть у самого сила несметная, но ждет князя литовского», — полнилась слухами русская земля.

Сильно обезлюдевшая Москва, тревожась за исход сражения, чутко прислушивалась к каждому слуху, к каждому слову, к каждому шороху. Все жили ожиданием вестей. «Как-то там… устоят наши, али нет?..» — задавались вопросом не только в боярских да княжеских семействах, но и посадские бабы. И только в церквах продолжали в том же привычном ритме справлять службы, призывая горожан к заутрене, обедне и вечерней молитве. Впрочем, и там случились изменения: ежедневно шли молебны о даровании победы русскому оружию и посрамлении врагов. По-прежнему на деревьях галдели вороны, граяли грачи и галки, на колокольнях и чердаках теремов ворковали степенные голуби, по застрехам шныряли непоседливые воробьи, а по улицам и переулкам носились как угорелые бездомные псы, то шарахаясь от москвичей, то пугая их.

И вдруг злым, холодным да скользким ужиком слух пополз: «Великий князь вернулся. С чего бы это?..». А потом и вовсе змейками да гадюками ядовитыми зашевелились слушки по московским улочкам и переулкам, по площадям и торговым рядам: «Не вернулся, а, бросив рати, бежал… Струсил-то наш великий князь. Хана разгневал, не платя дань, а мы, сирые, теперь страдай… Да, Иоанн наш совсем не Дмитрий Иванович Донской. Тот в первых рядах на поле Куликовом был, а этот, не видя врага, уже труса празднует, за стенами прячется. А еще велит себя именовать царем да государем…»

Дошли перетолки эти и до самого великого князя и государя — слуги постарались. Расстроился государь и покинул Кремль, удалившись в Красное село, наказав ближним своим дьякам да подьячим ответствовать народу московскому, что не сбежал, а посоветоваться с матушкой, духовенством и боярством вернулся. С войском же остались братья да сын Иоанн с воеводой князем Даниилом Холмским. Зато, может быть, в спешке или из-за расстроенных чувств, забыл указать в наказе, что велел тому же князю Холмскому сжечь городок Каширу. Впрочем, стоит ли какой-то городок великокняжеских дум?.. Их-то на Руси-матушке несчитано… Одним больше, одним меньше — без разницы…

Съехалось в Красное село боярство. Упревая в летнюю жару в собольих шубах да шапках-мурмолках, величались друг перед другом достатком и родовитостью. Поспешило туда же и духовенство во главе с митрополитом Геронтием.

Владыка невысок, суховат, но голос имеет крепкий, зычный. Окладистая бородища — до пояса, изрядно побита проседью. Годы-то немалые. Недавно за шестой десяток перевалило. Но взгляд черных глаз горяч, властен, неуступчив. Престарелый, едва не просвечивающийся насквозь архиепископ ростовский Вассиан Рыло, украшенный белой, инистой бородой, прибыл в черных, как ненастная ночь, одеждах. Сердито стучал посохом по полам великокняжеских хоромин. Глаза, обычно голубые и теплые, на сей раз блеклые, водянистые, холодные. Смотрят сурово, бурависто. Каждого прощупывают до самого нутра. В черных иноческих одеждах не ходила, скользила тенью княгиня-инокиня Марфа. И тоже — непроста. Знает, что к ее слову прислушиваются не только бояре, но и сын, великий князь московский. Здесь и князь-наместник Иван Юрьевич Патрикиев. Этот в воинской справе — ведь на нем защита Москвы. Держится с достоинством, но насторожено. Понимает, что первый спрос будет с него. Рядом с ним, словно нитка за иголкой, безгласо и бесшумно следует дьяк Василий Мымарев или просто Васька Мымарь. Этот безлик, тих и почти невидим для окружающих. Дьяк все же, а не боярин родовитый, потому «каждый сверчок знай свой шесток».

Великий князь воинскую бронь снял. Что ни говори, в ней и тяжело, и жарко, и сковано. Но одежды надел скромные, подобающие случаю. А вот бояре Иван Васильевич Ощера да Григорий Андреевич Мамон, первые великокняжеские советники, прибывшие вместе с великим князем с берегов Оки, поражали не воинскими доспехами, а богатым одеянием.

Первые думцы и княжья опора по внешнему виду были разные. Ощера высок — самому князю в росте не уступит — суховат, сутуловат. Волосами светел, носом остр. А вот бородой не удался. Она у него, подобно козлиной, клинышком да еще и редкая… Волосок с волоском аукаются, только гребнем их можно в кучку и собрать. Зубы крупные, щербатые; тонким губам их не прикрыть, вечно нараспашку. Отсюда и прозвище Ощера, щерится то есть… Причем ехидно щерится, с намеком… Мамон, наоборот, ростом не вышел, зато широтой кости взял. А тут к природной кряжистости еще и жирок нагулял. Толщина в поясе такая, что одному человеку руками не обхватить. «У него не бремя-живот, — шептались завистники, — а мамон настоящий». Отсюда и прозвище — Мамон. Волосами Мамон темен, густой окладистой бородой, похожей на добротную метлу, рыжеват. Нос у него, что дуля красная, крупный, пористый. Чем схожи такие непохожие бояре, так это тягой к богатству, к знатности. А еще — глазами. Они у них, как свежий овечий помет: кругленькие, темненькие, маслянистые.

Но вот Иоанн Васильевич сделал знак занять места для думного совета. Зашелестев одеждами, глухо, как в ульи пчелы, загудев тихими голосами, думцы стали усаживаться на лавки, соблюдая чинность и порядок.

В дни торжественных приемов и решений думских великий князь и государь всея Руси устраивает собравшимся пир. Это было торжественное действо, отрепетированное до мельчайших деталей. Во-первых, расстановкой столов, государевым и другими, Во-вторых, размещением гостей по местам за столами, чтобы не уронить ни чьей чести. Иначе — обида. Посуда золотая и серебряная, с великокняжескими вензелями. И каждому гостю подавалась подручными стольников и кравчих только та ества и то питие, которое приличествовало рангу этого гостя. В-третьих, на таких торжественных церемониалах присутствовала стража — великокняжеские гридни. Боярские дети в легкой воинской справе стояли в два ряда вдоль лавок с гостями по всей длине хоромин. А возле государева стола, по правую и левую руку от него, с обнаженными саблями, в золотых кафтанах — стольники-бояре. Почетный караул из воинов находился и у входа в хоромы. В-четвертых, главный стольник громогласно объявлял великокняжескую волю, кого из гостей чем даровать за праздничным столом. Ныне только два воина из личной охраны князя, правда, в полном вооружении, переминались с ноги на ногу у входной двери. Никаких тебе столов с яствами, никаких стольников и почетной стражи. Все по-будничному, по-семейному. Великокняжеский трон под киотом с иконами и лавки вдоль стен. Иоанн Васильевич, как и положено, на троне. По правую руку от него мать, митрополит и остальное духовенство, по левую — бояре и князь-наместник. В уголке, почти невидимый, за поставцом примостился думный дьяк Василий Мымарь. Ему надо занести на листы бумаги слова великого князя, речи думцев и принятое решение.

Выждав, когда думцы, заняв полагающиеся им места, усядутся и успокоятся, великий князь соизволил выслушать князя-наместника:

— Как крепко Москва приготовилась к осаде? Убраны ли посадские домишки от крепостных стен?

Москва в последние годы расширялась так быстро, что домишки посадского люда, словно грибы после теплого летнего дождика, едва не десятками за ночь появлялись за новой обводной стеной, предназначенной для защиты посада от ворога. С одной стороны было неплохо, что народец тянется к Москве — к гиблому месту не побегут. Следовательно, уверены в крепости Москвы перед прочими градами и весями Руси. Однако с другой: остающиеся за обводными стенами домишки — не только легкая добыча для осаждающих, но и подсобный материал для сооружения штурмовых лестниц и метательных снарядов. Или и того проще — пища для огня, направленного против деревянных стен и всего града. А еще они — вражескому войску защита от стрел и пушечного заряда. И сколько княжеские пристава с этим ни боролись, избушек меньше не становилось. Впрочем, когда Москве грозила осада, то ни с самими незаконными постройками, ни с их владельцами особо не церемонились — жильцов выгоняли, а постройки выжигали до единой.

— Москва к осаде готова, — встав, как и полагалось, с лавки, заверил великого князя Иван Юрьевич. — Все постройки за обводными стенами убраны. На добрую треть версты, — пояснил на всякий случай. — Запасы стрел, метательного наряда, пушечного зелья увеличены…

— Как с яствами?

— На полгода без привоза хватит.

— Воев достаточно?

— Если привлечь всех мужей посадских да немного баб им для помощи, да из ближайших градов малых и весей, то хватит, чтобы стены не были голы, — не совсем уверенно ответил князь-наместник. — Будем перебрасывать из других мест, коли что… О резерве подумаю для этого дела…

— Монастырских задействуй, послушников, — уточнил великий князь, — народ крепкий хоть и в рясах чернецов. К тому же множественен…

— Если митрополит Геронтий не против, то почему бы и нет… С превеликой радостью…

Великий князь повел очами в сторону Геронтия. Тот молча кивнул.

— Видишь, нет возражений.

— Вижу. Спасибо, государь.

Но великий князь как бы уже не слышал последних слов князя-наместника, обдумывая, как начать речь о главном, заставившем его покинуть войско и прибыть в Москву. Притихли и думцы, почувствовав, что пришел черед основному действу, из-за которого они тут собрались. Как бы собирались с силами перед решающим сражением. И только великая княгиня-инокиня Марфа оставалась спокойной и как бы безучастной к происходящему. Ни один мускул не дрогнул на ее скорбно-строгом лице, опущенном долу. К тому же черный убрус так низко повязан, что и глаз — открытой книги души — не видать.

— Вот ближние бояре мои, — наконец-то приступил к главному великий князь, устремив взгляд на Ощеру и Мамона, — присоветовали покинуть войско, чтобы не попасть ворогу в полон, как некогда случилось с родителем моим. Дадим слово?

Князь-наместник, поняв, что к нему вопросов больше нет, присел, а бояре и прочие думцы зашевелились, устремляя очи на Ощеру и Мамона. Легкий одобрительный шумок прошел по терему. И только владыка ростовский старец Вассиан Рыло недовольно заерзал на своем месте. Но митрополит что-то шепнул ему, и он притих.

— Сказывайте доводы, — обратился великий князь к названным боярам. — Да по очереди. Начни, пожалуй, ты, Иван Васильевич.

Высокий Ощера шумно встал, едва не касаясь мурмолкой потолка, и сразу в галоп, как застоявшийся конь, подстегнутый седоком:

— Когда сто лет назад хан Тохтамыш приходил, то великий князь Дмитрий Иванович, на что был знаменит победой на Куликовом поле, биться с ханом не стал, а бежал в Кострому. Потому, думаю, и нашему государю надо уйти от греха подальше, на север, в укромные места… Там и переждать лихое время…

Великая княгиня-инокиня согласно кивнула главой. Закивали главами в унисон ей и бояре московские. У каждого из них, как и у Ощеры с Мамоном, имелись богатые вотчины, которые, начнись сражение, вряд ли уцелеют. А при сдаче Москвы, если дело правильно повернуть, то глядишь, и уцелеют. Ну, пограбят, конечно, но кое-что до прихода татар можно спрятать, чем-то пожертвовать… Зато все остальное уцелеет, а утрату и взыскать с холопов и селян вотчинных никто не запрещает. Сколько раз уж такое бывало…

Услышав такой совет, духовенство, в отличие от бояр-вотчинников, недовольно закрутило седыми оклобученными головами. Понимали, что боярин радеет не о Руси и даже не о великом князе, а о своей выгоде. О своем богатстве беспокоится. Митрополит стал хмур, а владыка Вассиан, гневно стукнув посохом о дубовый пол, порывался встать, чтобы дать отповедь Ощере. Однако Геронтий его придержал: «Не пришел час».

Ничто не ускользнуло от внимательных глаз великого князя, но он, словно не замечая недовольства духовенства, продолжил опрос бояр:

— А ты, Григорий Андреевич, что нам скажешь?

Боярин Мамон бочковато возвысился над лавкой.

— Я, как и Ощера, как и все разумные люди, государь, за то, чтобы покинуть Москву и отсидеться в северных краях.

— А почему?

— Не хочется, великий князь и государь наш, напоминать, да приходится, — начал издали лукавый боярин. — В лето 69531 батюшка твой, великий князь Василий Васильевич, не послушал умных людей да ввязался в сечу с ханом Улу-Махметом под Суздалью и был пленен. Мало того, что пленен, но и бит врагами. А нужна ли тебе и нам, великий князь, подобная доля? Мыслю — не нужна!

— Истинно так, — поддержал боярина и князь Федор Иванович Палецкий.

Палецкие — Рюриковичи, но давно лишились собственного удела и теперь пребывали при великом князе. Федор Иванович ныне возглавлял личную охрану государя, потому как никто другой был заинтересован в безопасности Иоанна Васильевича. А где безопаснее всего? Да там, где сама опасность находится от охраняемого лица подалее.

— При этом, — поморщившись, что был перебит на полуслове князем Палецким, продолжил боярин Мамон, — стоит помнить, что у хана Улу-Махмета было три тысячи воинов, а у Ахмата — сто тысяч. Чувствуете разницу?.. К тому же, неровен час, к нему пожалуют литовские да польские войска…

— Ну, это вряд ли, — не согласился великий князь. — Полякам теперь дай бог Подолию спасти да Киев отстоять… Там наш союзник хан Менли-Гирей ратоборствует.

— Полякам, великий государь, может статься, действительно не до нас, — стоял на своем хитрый боярин, — а вот отступникам, Можайским да Шимячичам, владетелям Северской и Черниговской земель, дело, думается, есть. Спят и видят себя на великом московском столе. А у них, у каждого своя дружина. Даже у рыльского наместника, княжича Василия, по слухам, немалая имеется. Вот возьмут да и ударят под дых, — нагонял страху Мамон. — Что тогда?..

— Не ударят, — воспользовавшись паузой, ответил князь Палецкий. — Люди верные донесли, старый Шемякин, Иван Дмитриевич, с дружиной на Подолье. Жив ли вернется или там голову свою непокорную сложит под острыми саблями татарскими — неведомо. А молодой князь Василий наотрез отказался быть на стороне басурман и идти против Руси.

— Откуда ведомо? — метнул на него острый взор великий князь.

— От моих людей — глаз и ушей в чужом стане, — самодовольно ухмыльнулся Федор Иванович.

— Коли так, то хорошо, — уселся поудобней в тронном кресле Иоанн Васильевич. — Есть ли другие мнения?

— Есть. — Встал и оперся на пастырский посох митрополит. — Есть, великий княже…

— Если есть, то молви, — прищурил до узких щелочек очи великий князь.

В этом взгляде таилась угроза. Но митрополит не смутился.

— И молвлю, — рек он, обведя горячим взором собравшихся. — Не гоже великому князю и государю всея Руси прослыть в государстве нашем и за его пределами трусом и бегуном.

Услышав такие обидные слова, резко, как от удара по лицу, дернула главой инокиня Марфа, недовольно зашушукались бояре.

— Да, трусом и бегуном… — не обращая внимания на боярский ропот, повторил митрополит Геронтий. — Ибо как назвать вождя, который бросает свой народ на погибель?

Иоанн Васильевич вновь заерзал задом по сиденью, но не перебил первосвященника. А тот все тем же вдохновенным голосом продолжил:

— Надобно изматывать противника не только сечей, но и терпением. Время должно работать на нас. Ахмату скоро станет голодно и холодно. Его орда и теперь на несколько десятков верст все объела вокруг своего стана. Скоро за конину примутся. Следовательно, многие обезлошадят, станут проявлять недовольство. А там дожди, морозы — и побегут как милые…

— А если не побегут? — перебил владыку великий князь, сдерживая гнев. — Тогда что?..

— Обязательно побегут, — даже и тени сомнения не было в суровом голосе митрополита. — А чтобы это, государь, случилось быстрее, надобно нижегородских ушкуйников с малым войском на судах вниз по Волге послать. Пусть-ка они ударят в самое сердце Орды. Там теперь, надо полагать, войск-то нет… Вот и погуляют наши молодцы так, что шум от этого пира и до хана дойдет. А тут захочет он или не захочет, но будет вынужден повернуть восвояси, оборонять родной кров.

«Дельные речи, — взирая на владыку более приветливее, чем прежде, подумал князь. — Надо обязательно послать войско… и выдать сие решение за свою волю». Митрополит же меж тем продолжал:

— А чтобы притупить бдительность ворога, можно и переговоры затеять…

— Это какие еще? — с нескрываемым интересом воззрился великий князь на молитвенного милостивца Руси.

— Ну, хотя бы с предложение некой дани и просьбой отвести войска… Или с чем-то подобным…

— Что ж, владыка, подумаем над твоими словами — дал понять митрополиту, что тому пора и присесть на свое место Иоанн Васильевич. — Есть ли еще кому что сказать?

— Есть, — тут же отозвался престарелый архиепископ владимирский Вассиан.

— Говори, отче, — разрешил великий князь.

— Великий князь и вы, бояре, — с усилием встав с лавки, начал речь ростовский владыка, — все кровь христианская падет на вас за то, если выдавши христианство, побежите прочь, не сразившись с басурманами-татарами.

Слова старца были гневны и разительны. Великий князь нахмурился, бояре зашептались, задвигали толстыми задами, митрополит и остальное духовенство согласно сказанному кивало седыми главами. А Вассиан, обращаясь непосредственно к Иоанну Васильевичу, продолжил:

— Государь, зачем боишься смерти? Не бойся. Ты не бессмертный, а смертный. Но без року, без часа, установленного Господом нашим, смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю. А ежели кому что наречено, то от этого ни пешком не убежать, ни на коне не ускакать, ни на краю земли не спрятаться!..

Бояре, было возмущенно вздернувшие бородами, притихли. Молча, с прищуром глаз, внимал и великий князь. Таких слов ему никто не сказывал.

— Государь, — смотря сурово из-под белесых бровей с покрасневшими от бдений и лет веками слезящимися глазами, рек далее ростовский владыка, — дай мне, старику, войско в руки, и ты увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами!

Сказав, старец тихо опустился на лавку, склонив главу ниц. Никто не решался нарушить молчание, повисшее в хоромах. Только тоскливое жужжание невидимой мухи, запутавшейся в паучьих тенетах, тревожило эту тишину какой-то несвоевременностью и ненужностью. Но вот, прерывая затянувшуюся тягостную паузу, вновь встал митрополит Геронтий.

— Поспеши к воинству христианскому, государь — осенил он крестом великого князя. — Бог сохранит царство твое силою честного креста, — вставил он в речь свою дорогое сердцу Иоанна Васильевича слово «царство». — Даст тебе победу над врагом. Только мужайся и крепись, сын мой духовный! Не как наемник, но как пастырь добрый потщись за врученное тебе словесное стадо христовых овец от грядущего ныне волка. Господь укрепит тебя и поможет тебе и всему христианскому воинству.

Тут все духовенство встало и в один голос молвило:

— Аминь! Буди тако!

— Хорошо, — выдохнул, наконец, великий князь, — я подумаю.

4

Что повлияло на решение государя: слова митрополита, речь епископа Вассиана, ропот народа или собственные размышления, — но он отбыл из Москвы к войску. Однако в дороге хитро-льстивые бояре Ощера и Мамон вновь уговорили великого князя в войске не появляться, а остановиться на некотором отдалении. «Повелевать ратями можно и издали, — нашептывали они, как змей-искуситель нашептывал Еве, чтобы совратить ее с пути истинного. — А вот запас расстояния не помешает в случае чего…»

Иоанн Васильевич прислушался к словам вельмож и остановился в Кременце на реке Луже, в тридцати верстах от Угры, где стояли напротив друг друга русские и татарские рати.

«С этой Лужей как бы на самом деле в лужу не сесть, — был ироничен с самим собой великий князь — Впрочем, Господь милостив, — тут же успокоил он себя. — Пора приступать к выполнению плана, решенного на думе — засылать послов и начинать переговоры. Но прежде надо отозвать из войска сына. Нечего Иоанну быть в передовых полках. Там всяко может случиться».

Великому князю уже успели донести, что на Угре произошла крупная стычка между татарами, решившими переправиться через реку, и русскими полками под началом Иоанна Иоанновича. При этом великокняжеский сын так умело начал действовать, находясь в передовых рядах русского воинства и среди пушкарей, что татары в бою потеряли не менее двух тысяч воинов. Понеся ощутимый урон, откатились назад.

Иоанн Васильевич послал грамотку сыну, чтобы тот оставил полки на воевод и прибыл в стан великого князя. Но молодой витязь, почувствовавший уже вкус победы, воспротивился родительскому слову. «Если будет на то воля Господа, то умру здесь, но врагу не уступлю и пяди земли Русской», — ответствовал он через посыльного.

Слова сына разгневали великого князя и он приказал воеводе Холмскому силой принудить Иоанна Иоанновича прибыть в стан государя. Но князь Холмский, получив столь грозный наказ, только руками развел. Даже боязнь навлечь на себя великокняжеский гнев не могла заставить его взять под стражу царственного витязя. Так и остался молодой великий князь с русским воинством.

Пока шли нешатко-невалко переговоры между ханом Ахматом и великим князем, нижегородская рать, руководимая князем-воеводой Василием Ноздреватым и крымским царевичем Нордоулатом, гостившим у великого князя, на судах спустилась вниз по Волге до самого Сарая. Понятное дело: не глазеть на град сей и веси чужие ходила. Прошлась огнем и мечом по ордынским тылам, вселяя в умы татарского люда такой же ужас, который до этого испытывали сами русичи от нашествий Ахмата.

И, как предвидел митрополит, вести о том стали известны в войске Ахмата. Многие татарские мурзы и беи требовали возвращения в родные края, чтобы защитить жен и детей от русских мечей. Началась буза. Хану и его нукерам едва удалось предотвратить мятеж и удержать воинов на берегу Угры. Но моральный дух воинства был подорван, и большого желания нападать на русские полки уже не было. К тому же обещанная Казимиром помощь так и не подходила. Хан едва ли не каждый день посылал гонцов к польскому королю, но их перехватывали не только конные разъезды московского князя, но и в тех землях, которые были под Литвой. Редким посыльным удавалось достичь ставки короля, а еще более редким — возвратиться в стан хана. К тому же приносимые ими вести не утешали.

А тут и осень подошла. И не только с ягодами и грибами, с золотом и багрянцем лесов, но и с хмарью небес и свинцовой тяжестью вод в реках. Вскоре — и того хуже: зачастили долгие русские дожди. А там и сиверко задул, стал пробирать все живое до самых костей.

Чтобы не терять в пустом противостоянии людей, Иоанн Васильевич двадцать шестого октября, когда мороз стал сковывать воды рек, а поземка — перебивать пути-дороги, приказал сыну, братьям и всем воеводам отвести русские полки к Кременцу. А оттуда — к Боровскому, где, встав на выгодных позициях, готовиться дать бой татарам. Но неподготовленное, поспешное отступление едва не превратилось в паническое бегство. Воеводы едва сумели навести порядок — так было расстроено войско. Но, слава Богу, обошлось. Пушкари и пищальники оружия не бросили, сохранили и огненное зелье с боеприпасом. Не побросали копий пешцы, не оставили коней и оружие всадники. И теперь все, став воинским станом у Боровского, с тревогой ожидали приближение врага. Даже поговорка случилась: «Хоть Кременец — делу венец, но Боровское — тоже не воровское».

Но огромное войско Ахмата русских не преследовало. Оно продолжало стоять на Угре, не понимая действий московского государя и опасаясь его хитрой уловки. Болезни и бескормица стали подкашивать силы татарские. Вновь усилился ропот. И одиннадцатого ноября хан распорядился возвращаться восвояси. Но не прямой дорогой, а через земли литовского князя. «Хоть тут попользуемся…» — мстительно решил он, проклиная Казимира, подбившего его на столь бесславный поход. Однако нетерпеливые мурзы, стремящиеся поскорее возвратиться в родные улусы и аулы, подвергшиеся нападению нижегородцев, со своими воинами повернули прямо к берегам Волги. И только третья часть войска пошла с Ахматом к Донцу на зимнее кочевье. По пути Ахмат и его воины в Брянской земле разграбили двенадцать русских градов, находившихся под Литвой. Там не ждали такого коварства от «союзника», врат не закрывали, в осаду не садились, потому и пострадали крепко. Когда же татары Ахмата, обогащенные грабежом, подошли к Рыльску и тоже попытались поживиться, то встретили достойный отпор. Княжеский замок на горе Ивана Рыльского и град, закрыв перед напрошенными гостями врата, ощетинились пушками и пищалями, метательными нарядами сотнями луков и копий.

Рыльский князь-наместник Василий Иванович хоть и был юн годами, да умом не скорбен. Сразу же после отъезда батюшки он призвал своих самых надежных воев-следопытов и приказал им найти московскую и ордынскую рати, да и следить издали за их действиями. «Поезжайте о двуконь, чтоб было сподручнее при длительных скачках, но смотрите, себя не обнаружьте», — строго-настрого напутствовал разведчиков. Вот те тайно и наблюдали за великим стоянием на Угре. А как только поняли, что озлобленный Ахмат стал разорять литовскую окраину, тут же доложили Василию. Он и принял меры.

Осаждать град Рыльск Ахмат не решился: по его следу и за его головой уже шли стаей голодных волков мурзы тюменских улусов с шестнадцатью тысячами воинов, ведомые ханом Иваком. Потому, покрутившись несколько часов у стен града, пооскомившись, как голодный лис на стаю лебедей на недоступном озере, поспешил убраться на зимнее становище в Белую Вежу.

Глава четвертая

Рыльск. Лето 69891.

1

— Кажись, Бог миловал, — когда опасность миновала и ордынцы удалились от града, заглядывая молодому князю в лицо, обмолвился боярин-воевода Прохор Клевец. — Можно и передохнуть, и порадоваться удаче…

Они, в бронях и оружно, стояли на крепостной стене замка, недалеко от воротной башни, откуда обозревали окрестности. Совсем недавно вот так же стоял тут один князь Василий, когда к нему прибыл с дружиной отец.

— Слава Богу, обошлось, — осенив себя крестным знаменем, согласился с ним Василий Иванович.

— И как это тебя, князь, Господь надоумил ворога поопастись да град запереть? Без Божьего промысла тут явно не обошлось…

— Батюшка надоумил. А в его словах, возможно, и был Божий промысел, — скромно заметил князь-наместник, тихо радуясь предусмотрительности родителя и удачной защите города.

— Да, батюшка твой — человек в Литовской Руси известный. С ним сам великий князь литовский и король польский Казимир Ягеллович считается… — ни с того ни с сего пустился в рассуждения воевода. — И, надо думать, доверяет: столько градов и весей отдал в удельное владение…

— То дело короля и батюшки, — не подумал раскрываться цветком-ноготком перед воеводой юный наместник.

Воевода — не солнце светлое, чтобы перед ним душу распахнутой держать. Всего лишь человек. А человеку, пусть и знатных кровей, всех помыслов княжеских знать необязательно. К тому же Прохор Клевец хоть и знатный ратоборец — лицо вон все в шрамах, — но держится скрытно, вечно сам себе на уме. А что у него на уме было вчера, имеется ныне, будет завтра — неведомо. Может, он приставлен отцом за княжичем присматривать, может, и за родителем пригляд держит… хотя бы для того же Казимира. А возможно, и с великим московским князем Иоанном Васильевичем или его присными хлеб-соль водит. Кто его знает — чужая душа потемки. Уста почти всегда замкнуты, а глаза черны, словно воды Сейма в половодье — ничего в них не прочесть…

— Плохо, что от батюшки вестей нет, — опечалился Василий Иванович. — Вон и реки стали, льдом покрывшись, и пуржит уже изрядно, а вестей все нет и нет… Как бы чего не случилось…

— Не горюнься, князь, не кличь напасть на свой дом, — искренне посочувствовал и предостерег воевода. — Даст Бог, все образумится, и батюшка твой, князь Иван Дмитриевич подобру-поздорову вернется.

— Дай-то Бог!

Но недаром говорят, что душа — вещун. В декабре, когда морозы трещали так, что и носа из изб не высунуть, пришли, наконец, вести о князе Иване Дмитриевиче. Семен Иванович Стародубский в малой грамотке сообщал, что Иван Дмитриевич, будучи ранен, попал в полон к басурманам Менгли-Гирея. «Надо о выкупе думать, — писал он полным уставом на плотном листе бумаги. — Поганые до злата падки. Будем надеяться, что Господь не оставит своей милостью старого князя. Удастся выкупить. Ты же, князь, не тушуйся, держись нас. В беде не оставим… Родственник все же, родная кровь…»

Словно обухом да по темечку, ошеломило это известие Василия Ивановича. Только горевать да ничего не делать — пагуба пагубой.

— Как быть? — обратился за советом к рыльскому воеводе Клевцу.

Тот и годами старше, и опыта в житейских делах не лишен.

— Посоветуйся с матушкой-княгиней да в Вильну или Краков1 поезжай к Казимиру Ягелловичу — удел надо закрепить за собой.

— Подобное и батюшка советовал, даже духовную на всякий случай составил…

— Вот видишь, — приободрил Клевец. — Ну, и о выкупе, само собой, мыслить надо… Только в первую очередь удел… Будет удел — и выкуп будет. Не станет удела — и выкуп не собрать… Однако, решать тебе, ты — князь.

В словах воеводы был резон.

Пока рыльский князь-наместник с малой дружиной носился от града до града, то встречаясь с матушкой в Новгороде Северском, то мчась за советом в Чернигов к Семену Ивановичу или его брату Андрею Ивановичу, матушкиному родителю — в Стародуб, прошла зима. Стало известно, что Казимир Ягеллович всю весну и лето собирался находиться в Кракове, чтобы быть ближе к Подолью и Киевской волости, куда вновь могли нагрянуть орды крымского хана.

Как только ветры обсушили не только макушки холмов, но и низины, Василий Иванович, сопровождаемый отрядом рыльской шляхты, направился в Краков. Присматривать за градом оставил воеводу Клевца. Более надежного как-то не сыскалось. Отцовские бояре или на поле брани полегли, или, подобно батюшке, в полон угодили. Те же, кто уцелел, больше держались матушки-княгини, Аграфены Андреевны. А с ней и с самой было непросто. По прибытии — встретила ласково. Расцеловала, как в детстве, в обе щеки. Но как только завел разговор о батюшкином наказе не обижать его сожительницу Настасью и нажитых ею байстрюков, от матушкиного радушия и следа не осталось.

«Мало я при отце твоем, князя Иване, сорома-позора да горя имела!.. Так ты хочешь, чтобы и без него на нее, как на икону, молилась?! Не быть больше такому!» — побагровела лицом. «Так ведь батюшкина воля…» — опешил он, не ожидавший столь суровой отповеди. «Может, и его воля, — источала зло и накопившуюся за долгие годы обиду княгиня, — да сам-то он в неволе… Выберется, нет ли — только Господу и известно… И пока его нет, я вольна поступать так, как мне заблагорассудится».

Увидев мать-княгиню разъяренной, он смутился. Не знал, как вести себя дальше. С одной стороны надо было исполнить зарок, данный родителю… С другой — нельзя было обижать и мать… Выручила сама княгиня.

«Если хочешь оставаться перед батюшкой правым, то забирай эту змею подколодную с ее выводком куда хочешь, — поостыв, посоветовала она. — Лишь бы подальше с моих глаз. Иначе им тут не жить… Возьму грех на душу, сживу со свету».

Пришлось приказать отвезти Настасью Карповну и ее детей в Рыльск. Но поселить не в замке и не в хоромах купеческих, к которым она привыкла, а в слободке при монастыре, в простой крестьянской избе. Слуги сказывали, что Настасья Карповна, увидев новое жилье, нахмурилась, подобно осеннему небу, даже слезу пустила. Но ни слова, ни полуслова. Только деток обняла да к себе прижала.

«Твори, твори добро, — усмехнулась насмешливо княгиня, когда узнала о новом пребывании полюбовницы супруга, — когда-нибудь отплатят черной неблагодарностью». — Почему?» — искренне удивился он словам матери. «Потому что так устроен мир. Добро никто не помнит. К тому же, не забывай, что выродки Настасьи хоть и байстрюки, но от князя рождены. Как бы о своих правах не вспомнили… Вот тогда и узнаешь, почем фунт лиха… Поплачешься еще… О материнских словах вспомнишь, да поздно будет… Близок локоток, да не укусить…» — «Так Дмитрий совсем ребенок, еще и четырех лет нет… А Забава…» Но княгиня перебила: «Ты уже и имена змеиного выводка, оказывается, знаешь да по-доброму называешь… Берегись, Василий, оплетут они тебя чарами своими. Не заметишь, как со свету сведут, чтобы самим подняться…» Холодом веяло от слов матери, тоской-кручиной.

Непростыми были разговоры и с князьями черниговскими да стародубскими, отцом и дядей матери. Те тоже советовали избавиться от «Ивановой полюбовницы» и ее детей.

«А батюшкина воля?.. — напоминал он им. — А мое княжеское слово?!» — «Подумаешь… — отвечали усмешливо. — Если бы все слово держали, то бы ни войн, ни ссор не было. И мы бы жили не под Литвой, а в своих исконных вотчинах…»

В словах матушкиных отца и дяди, конечно, своя правда имелась. Но и корысть чувствовалась: наверное, уже положили глаз на часть отцовского удела. Впрочем, как ни усердствовали Семен Иванович Черниговский да Андрей Иванович Стародубский, но Василий остался верен своему слову. Хоть и перевел Настасью Карповну из Новгорода Северского в рыльскую слободку, но в обиду не дал. Пусть живет до прибытия батюшки. Тот сам решит, что и как…

Путь предстоял немалый, но юному князю к долгим путям-дорогам было не привыкать. И о заводных конях побеспокоился, и о запасах ествы и питья подумал. Так что путь не пугал, пугала неизвестность встречи с королем: «Как примет, как разрешит дело?..»

Пока шли от Чернигова по русским землям, все было привычно: такие же, как и в Рыльске, избы, деревянные церкви, бескрайние леса и поля, речные поймы. Но, уже начиная с Ровно, привычного русского встречалось все меньше и меньше. Больше было литовского да польского. А во Львове рядом с православными храмами и церквями гордо возвышались каменные костелы. Чувствовалось влияние католической церкви. Даже счет лет тут шел не от сотворения мира, как во всей Руси, а от Рождества Христова. Впрочем, это обстоятельство отторжения не вызывало. Наоборот, нравилось. Рыльский князь-наместник для себя решил, что впредь будет пользоваться только новым исчислением.

За Львовским же воеводством вообще пошла польская земля, где русским духом совсем уже не пахло. Даже небе, даже реки, даже березовые рощи тут казались чужими, враждебными что ли… Про грады и веси, где много домов было каменных, вообще говорить не приходилось… Чужая, неласковая земля.

Краков, притулившийся на высоком берегу Вислы, поразил обширностью и множеством каменных зданий. Особый интерес вызвали королевский замок и собор Девы Марии, возвышавшиеся над всей округой каменными громадами, цветными шпилями башен с позолоченными флажками флюгеров и крестами рвущихся ввысь глав костелов.

— Какая красотища! — замер на коне от восторга гридень Петр, прозвищем Горисвет, ровесник князя.

Он впервые покинул Рыльск, потому все увиденное во время долгого пути ему, в отличие от его князя, умевшего укрощать свои эмоции, было в диковинку. Все вызывало восторг, прятать который за гримасой безразличия юный вой пока не научился.

— Да, красота имеется, — был куда сдержаннее Василий Иванович. — Но меня более поражает крепость града — стены из камня и замки каменные. Такой град не так просто взять на слом…

Сопровождавшие, особенно старые, умудренные опытом воины, согласливо закивали головами.

— Вот бы нам так грады свои окружить каменными стенами… — продолжил с долей зависти и сожаления рыльский князь-наместник. — Тогда бы ни один степняк нам не был бы страшен… Сразу бы обломал зубы о твердь камня… Впрочем, что о пустом баять, надобно о сем часе подумать — и самим притулиться пора подошла, и коням коновязь требуется. Думаю, что нас просто так, с пылу да с жару, прямо с дороги во дворец к королю не пустят…

— Это верно, — тут же согласились многие сопровождавшие. А польский шляхтич Януш Кислинский, находившийся в свите Василия Ивановича в качестве толмача — не княжичу же с простолюдьем общаться, — добавил:

— С неделю, не менее, помытарят, прежде, чем дозволят аудиенции, то есть приема, — тут же пояснил он для остальных непонятное слово. — Тут так заведено. Впрочем, везде так водится…

Когда и какими судьбами этот обрусевший веселый поляк, которому и двадцати пяти не было, прибился к Рыльску, было неведомо. Но муж был пронырливый, к тому же знаток языков: польского, литовского, татарского и русского. Вот и оказался в ближайшем окружении рыльского наместника. А в польской земле со знанием местных свычаев и обычаев — вообще правая рука князя.

— Так что предлагаешь? — прищурившись от яркого солнца, не желавшего покидать зенит, спросил князь шляхтича.

— Остановиться на постоялом дворе, — не задумываясь, как о само собой разумеющемся, отозвался Януш. — Там не только кров над головой, но и харчевня имеется, где, конечно, оберут, однако и от голода умереть не дадут. И кони наши будут пристроены: напоены, накормлены и почищены.

— Тогда веди.

— Один момент, — засуетился Януш, озираясь по сторонам. — Вот горожан расспрошу, где тут харчевня поприличнее, — кивнул он длинноволосой главой под красной бархатной шапочкой с длинными петушиными перьями, — да и тронемся…

Сказав сие, тут же направил коня к двум полякам-зевакам, остановившимся невдалеке поглазеть на русский отряд.

Постоялый двор и трактир при нем отыскали быстро. Народу в трактире, к счастью для наших путешественников, почти не было. Слуги трактирщика, не зная, кто прибыл, но наметанным глазом определив, что пожаловали богатые гости, завертелись волчками. Чувствовали, прохиндеи, поживу. Коней расседлали, напоили, завели под навес, задали сена в ясли. Оказали честь князю и его людям, усадив за длинный стол, предварительно смахнув с него тряпкой крошки и остатки прошлого пиршества. Заодно вспугнули рой жирных мух, с неохотным ворчанием поднявшихся с крышки стола и тут же вновь усевшихся на нее.

Особенно усердствовали две молодые полнотелые краснощекие бабы, расставлявшие деревянные миски с яствами и кувшины с вином. Дышали жарко, как лошади после долгой скачки. А уж наклонялись над столешницей так, что казалось, еще чуток — и их пышные, молочно-розовые, колышущиеся от каждого движения груди так и вывалятся из глубоких разрезов кофт, порвав редкую шнуровку. По всему видать, эти разбитные бабенки были не прочь заработать серебряный грош и частным способом, окромя хозяйского куска хлеба.

Князь-наместник поморщился — привык в Рыльске к порядку и чистоте. Да ничего не поделаешь — не у себя дома. Приходится терпеть. Впрочем, обед был сытный: пара зажаренных молочных поросят, десяток куриных тушек, сочившихся жирком, гречневая каша, сдобренная конопляным маслом. И легкое белое вино. Многие рыльские дружинники, усердно уминая еду, громко отрыгивали прямо за столом. При этом, правда, не ленились и лишний раз уста крестным знаменем осенить, чтобы бесы в рот не вскочили. Опрокинув очередную чару вина, неспешно вытирали усы толстыми крепкими перстами, а жирные персты — о полы камзолов. Рушников в трактире не подавали.

Януш не только уплетал снедь за обе щеки, не только пощипывал за округлые телеса дородных служанок, каждый раз сладостно постанывающих от этого, но и успел с толстым кабатчиком парой слов переброситься. Выяснил, что короля в замке нет, что, по слухам, тот отправился в Киев. Поделился этим нерадостным известием с князем.

— И на сколь долго отбыл король? — мрачно воззрился тот на шустрого толмача.

И как тут не помрачнеть, когда отмахали столько верст — и все впустую. Знать бы про такой расклад игральных костей, так от Чернигова до Киева рукой подать. Дня на дорогу за глаза бы хватило. Конечно, сам рыльский князь-наместник еще ни разу не совершал похода от Чернигова до Киева, но он читал «Поучения» Владимира Мономаха детям своим. Потому знал, что этот великий князь около ста раз совершал поездки из Чернигова до Киева, управляясь за светлый день. Теперь вот опять немалый путь предстоял…

Кислинский что-то быстро залопотал по-польски с кабатчиком, потом пояснил:

— По слухам, до середины лета…

— Опять докука, чтобы не заела скука, — иронично пошутил Василий Иванович. — Только делать нечего, придется отправляться в Киев…

— На ночь, глядя, что ль?.. — не смог скрыть недовольства Кислинский.

Остальные, перестав жевать, уставились на князя. И без слов было понятно, что перспектива вставать из-за стола, усаживаться на уставших лошадей, никого из них не радовала.

— Зачем на ночь… — с полвзгляда оценив обстановку, отозвался Василий Иванович. — Переночуем тут. Дадим отдых и себе, и коням. А вот с утречка, по холодку, по росе и тронемся…

Все рыльские вои оживились, поддакивающе закивали кудластыми головами:

— По холодку да по росе — оно, конечно…

— А коней ночью не сведут? — насторожился кто-то из поживших на белом свете и немало повидавших рыльских бояр. — Земля-то чужая… Всяко случиться может… Не дай Бог, лихие люди пошаливают…

— Разузнай, — коротко приказал Яношу Василий Иванович.

Кислинский опять что-то быстро-быстро залепетал трактирщику. Тот слушал в пол-уха, отрицательно тряс курчавой головой, но при этом раза два исподтишка воровато зыркнул на князя и его сопровождающих быстрым черным глазом.

— Заверяет, что лихих людей в округе нет, — пояснил Януш после недолгих переговоров с владельцем трактира и постоялого двора. — Но я бы ему не очень доверял. Кажется, лишний злотый на нас заработать хочет, коли останемся ночевать…

— Что-то и мне его рожа не очень-то нравится, — выслушав Януша, поделился сомнениями с ближайшими дружинниками рыльский князь-наместник. — Больно на цыганскую да на разбойничью смахивает. И на поляка что-то мало похож трактирщик-то…

— Так он и не поляк, — тут же пояснил Януш. — Крещеный еврей. Выкрест. Они, евреи-выкресты, ныне всю Польшу по торговому делу к своим рукам прибрали… Куда ни плюнь, обязательно в них попадешь. Уж такие расторопные, такие расторопные, что ни нам, полякам, ни вам, русским, чета… В воду войдут и сухими выйдут.

— Тогда тем паче ухо востро держать надобно, — обеспокоился Василий Иванович и приказал младшим гридням Фомше да Прошке всю ночь быть у коновязи и за конями присмотреть. — Лето на дворе, не замерзнете… Да спать не вздумайте, — предостерег от дурости, — шкуру спущу.

Те заверили, что за всю ночь глаз не сомкнут, но при этом так вожделенчески поглядывали на служанок, что князь пригрозил:

— Чтобы о бабах да блуде и думать не смели. Башкой за сохранность коней отвечаете.

2

Давно подмечено, что человек полагает, а Бог располагает. Отбыть в путь по утренней свежести рыльскому князю и его сопровождающим не удалось. Как ни опасался Василий Иванович, как ни берегся, но пару коней кто-то ночью с постоялого двора, ворота которого оказались запертыми, свел. Сторожа — Фомша да Прошка спали же, как убитые. От них за версту брагой разило.

— Перепились, сволочи, проспали, — зло саданул сапогом под бока горе-сторожей князь-наместник.

Но те только недовольно чмокали губами да слюни пускали пузырями. Тогда Василий Иванович за грудки Януша:

— Ты привел. С тебя и спрос будет…

— Почему с меня? — завертелся ужом Януш. — С хозяина постоялого двора, с трактирщика спрос. Он позволил обидеть гостей… если не сам руку приложил.

— Так тащите сюда чертова трактирщика, — отпустив толмача, топнул в гневе ногой рыльский наместник. — Да поживее!

Бояре и вои толпой рванули за хозяином постоялого двора и трактира. Януш — впереди всех, спешил оправдаться. Притащили, награждая тумаками, забыв, что они не у себя в Рыльске, а в чужом граде, в чужой земле, где со своими уставами и ходу-то нет.

— Вот! — передали князю.

Тот с разворота сразу кулаком в ухо:

— Где кони, прохвост?

— Какие кони? — упал на колени трактирщик, вспомнив враз русскую речь.

— Наши! — дал пинка ему Василий Иванович, чтобы стал понятливее.

— А разве ваши не все на месте? — ожег черным глазом русских бояр и воев трактирщик.

— Не все. Двух коней нет, — стал успокаиваться князь, перестав пинать негодяя.

— Пан, возможно, шутит? — встал с карачек трактирщик. — Или хочет за счет бедного Иосифа Кактуся двумя новыми конями разжиться?.. Ведь все ваши кони целы, Маткой Боской клянусь!

— Как целы? — опешил от такой наглости Василий Иванович.

— Целы, — видя, как вокруг собираются заспанные челядинцы, осмелел хозяин постоялого двора. — Кого угодно спросите — целы. Любой вам скажет, что сколько вчера у вас коней было, столько и нынче имеется. Верно? — обратился он к своим слугам.

— Да! Да! Верно! — согласно закивав кудластыми головами, весенним вороньем загалдели те.

— Они это, — указал трактирщик пальцем на слуг, — и под присягой на королевском суде подтвердят. А ты, пан москаль, не дерись, а то враз стражу кликну — и окажешься в королевском замке. Причем под замком, — хищно ощерился он желтыми, как у старого жеребца, зубами.

— Да я тебя… — побелев от злости, потянулся рыльский князь-наместник дланью за саблей.

— Эй, слуги! — заорал прохвост. — Немедля стражу зовите. Убивают! Грабят!

Кто-то из слуг тут же метнулся на улицу, громко крича что-то по-польски. Другие схватились за колы и невесть откуда взявшиеся оглобли. Рыльские бояре и вои тоже столбами не стояли — потянулись за саблями. Дело грозило нешуточным оборотом.

— Княже, — подскочил Януш Кислинский к Василию Ивановичу, — мы не у себя в Рыльске. Тут иные законы. Нам лучше уйти подобру-поздорову, пока в узилище действительно не посадили.

— Я на тебя, негодяй, найду управу, — пообещал Василий Иванович трактирщику, вгоняя клинок в ножны и направляясь к оседланному коню. — Знай, не сносить тебе головы. Или на виселице висеть, или плахе кланяться… Вот только увижу короля, так и обскажу ему, как в его столице русского князя встречали-привечали. А уж он-то распорядится…

Вскочив на коня, Василий Иванович махнул дланью — остальным следовать за ним.

— Этих, — указал он на Фомшу и Прошку, — забрать с собой. Я позже с ними разберусь. Слуг, коли станут препятствовать, плетьми попотчевать. Да погорячее ожечь!

Рылян долго просить не пришлось. Быстро разобрали уже оседланных коней, в том числе и заводных. Потом взвалили на свободных, награждая тумаками, так и не протрезвевших горе-стражей, и поспешили покинуть негостеприимный постоялый двор. Погони, слава Богу, не оказалось. То ли слуга трактирщика Иосифа был не столь расторопным, что стражников не нашел, то ли вообще не искал, а только делал вид, то ли нашел, да стражники не спешили исполнять свои обязанности. Как бы там ни было, но Василий Иванович и сопровождавшие его люди беспрепятственно покинули городские ворота Кракова.

Когда град оказался за спиной, и кони с рыси перешли на трусцу, рыльские всадники долго плевались, проклиная хитрюгу-трактирщика и весь польско-еврейский люд. Словно забыли, что и у самих всяких хитрецов да татей разбойных на путях-дорогах тоже хватает. Погони из Кракова по-прежнему не было, и это успокаивало. Когда же нерадивцы Фомша и Прошка протрезвели, то с сальными ухмылочками повинились, как приятно провели ночь с полногрудыми польками-служанками. Те-то их и подпоили вином с сонным зельем.

— Прости, княже, бес попутал, — винились хмуро.

— Что ж, сладенькое вы, служивые, уже попробовали, теперь не обессудьте опробовать и кисленькое, — выслушав несвязные оправдания, сказал Василий Иванович и приказал всыпать им плетей. — Заодно и бесам перепадет, чтобы в другой раз не путали христианские души… И стоимость двух коней не забудьте возместить. А помощником вам будет пан Кислинсий, так опрометчиво нашедший разбойничий вертеп для нас.

Тут уж Фомше и Прошке было не до ухмылок, но назначенное количество ударов вынесли стоически. Ни единым стоном не осрамились. Только губы изрядно покусали, пока держали боль в себе.

Хмур был и Януш Кислинский: княжьи кони-то стоили немалых денег. Сразу и не наскребешь… Придется отрабатывать. А это постоянная зависимость от рыльского князя.

3

Киев — мать городов русских — встретил рыльских всадников колокольным перезвоном и людским гамом. Здесь тоже было немало каменных зданий, особенно светлых Христовых храмов. И первая церковь — Десятинная, и Софийский собор, и церковь Спаса на Берестове, и храм святой Ирины, построенный некогда самим Ярославом Мудрым, и Кирилловская церковь, и храмы Выдубецкого да Печерского монастырей. А еще их колокольни. Но все это было каким-то теплым, близким, родным. Притягивало к себе, манило.

Как ни спешил Василий Иванович Шемячич на прием к королю Казимиру Ягелловичу, который, слава Богу, действительно оказался в Киеве, но пройти мимо Десятинной церкви, Софийского собора и Печерского монастыря не мог. Везде побывал, везде свечки за здравие родителя поставил, везде горячую молитву о даровании помощи в его начинаниях сотворил.

Не прошло и трех дней, как был он принят Казимиром. Король, которому шел пятьдесят пятый год, но который был свеж и крепок, помнил о просьбе князя Ивана Дмитриевича Шемякина не оставить своей милостью сына, ежели случится беда. Поэтому без лишних хлопот и проволочек оставил за ним весь удел: и Новгород Северский с присудом, и Рыльск с окрестными волостями. Узнав о том, как юный рыльский князь лишился двух коней на постоялом дворе, Казимир от души посмеялся: «Не зевай!» Но потом распорядился дать Василию Ивановичу трех коней с полной сбруей в качестве подарка: «Только верно служи». А вот на злотые для выкупа родителя не расщедрился. То ли прижимист был без меры, то ли в казне королевской одни мыши и шуршали…

Домой князь рыльский и северский Василий Иванович Шемячич возвращался в приподнятом настроении. «Если с уделом удалось, то и с выкупом удастся. Господь не оставит своей милостью», — мыслил, покачиваясь в седле в такт неспешной рыси.

Стояло ясное летнее утро. Солнышко, легонько оттолкнувшись от курчавых верхушек деревьев темневшего вдали леса, веселым, улыбчивым колобком катилось по лазоревому своду небес. Иногда, словно играя в прятки, забегало за невесомые перышки облаков, но, побыв там краткое время, подмигивая лучиками, вновь спешило приветствовать все живое на земле.

Степь, по которой неспешно рысил отряд рыльского князя, играла разноцветным травостоем, брызгала из-под копыт изумрудно-жемчужной росой. Радуясь ясному дню, щебетали птахи, натужно жужжали шмели, с едва уловимым дзиньканьем проносились трудолюбивые пчелки, с нудным писком зависали оводы и комары. Яркими огоньками мелькали бесчисленные бабочки. Неумолчно стрекотали кузнечики. Казалось, вся степь — не только бескрайний простор, но и бесконечный звон, где даже воздух вибрирует и звенит. Жизнь бурлила.

Кони, почти не понукаемые седоками, шли ходко, спеша покрыть как можно больше расстояния по утренней свежести. Иногда коротко всхрапывали. Но не от устали, а от озорства и собственной мощи. Чутко прядали ушами — нет ли какой опасности впереди… Опасность могли представлять волки и люди. Но волки были сыты и держались подальше от людей по лесам и буеракам. А люди?.. Из людей были опасны крымцы и ордынцы. Но крымчаки после прошлогоднего похода дуванили награбленное и о новых набегах на русские окраины Литвы и Польши не помышляли. Ордынцы же были заняты междоусобной борьбой за ханский трон после смерти хана Ахмата, и им было не до походов в земли русов. Не было опасности и со стороны Московского государства. Иоанн Васильевич, избавившись от орд Ахмата, о собственных походах на Литву еще не помышлял.

Словом, жизнь в утренней степи была прекрасна. Но стоит золотому обручу солнца докатиться до зенита, стоит дохнуть полуденному зною, как и степь померкнет да поблекнет, и жизнь в ней замрет до самого вечера. Все живое: и птицы, и жучки-паучки, и пчелки-хлопотуньи — постарается спрятаться в тень поникшей травы. Только беззаботные бабочки да шумливые стрекозы и будут порхать с травинки на травинку. И, конечно же, — слепни да оводы проклятые. Этим кровососам любая жара нипочем. Не пропадет и звон. Но это будет другой звон — звон зноя. Удушливый и нестерпимый.

Обратный путь для рыльской дружины был куда короче: день-другой неспешной езды от Киева до Чернигова, день-другой от Чернигова до Путивля. Ну, и день от Путивля до Рыльска. Куда спешить, когда вокруг своя русская земля…

На радостях от успешно разрешенного дела юный князь Василий Иванович одарил деньгами служивых: бояр — золотыми, дворовых служивых — серебряными. Простил долг нерадивым дворовым людям Фомше и Прошке.

— Впредь не блудите и верно служите.

Те божились и крестились, призывая в свидетели всех святых и саму Богородицу, что больше князя не подведут, хмельных напитков даже не пригубят, а от баб, как черт от ладана, подальше держаться будут.

— Тогда вам не в дружину, а в монастырь, — смеялись над их клятвами служивые, как и князь, не очень-то верившие в искренность сказанного. — Только на монахов вы что-то мало похожи: рожи-то разбойные… Да и длани привычны не к кресту, а к рукояти сабли.

Был прощен князем да одарен золотым ефимком и толмач Януш Кислинский, в котором и впредь имелась нужда:

— Считай, что квиты.

— Благодарствую, — принимая золотой, поклонился толмач. — Рад и впредь служить вашей светлости.

— Рад слышать такое, — улыбнулся открыто и искренне князь. — Думаю, что послужить еще придется. Предстоят переговоры о выкупе родителя… Кому, как не тебе их вести.

Добравшись до Рыльска, князь Василий Иванович Шемячич тут же известил матушку, а также князя Андрея Ивановича Стародубского, что поездка к королю увенчалась успехом. И в посланной им грамотке попросил оказать помощь в сборе выкупа. Еще раньше, когда был в Чернигове, о том же имел беседу и с князем Семеном Ивановичем. Тот обещал, но как-то без видимой радости. Скорее, чтобы избавиться от просителя. Оставалась надежда на мать-княгиню и ее отца — князя Андрея Стародубского. Одному, как понимал Василий Иванович, выкуп было не потянуть. За плененного князя крымцы заломят такую цену, что хоть частым гребнем прочеши удел, злата не собрать.

Как ни торопился рыльский князь начать переговоры с крымским ханом Менгли-Гиреем о выкупе родителя, но раньше осени хода делу не было. Никакой оказии не подворачивалось, да и людей, способных к переговорам, не находилось. Одного толмача Януша, как бы предан и хорош он ни был, в Крым не пошлешь. Кислинский, если и доберется живым до ханского дворца, то вряд ли хан захочет видеть его пред своими очами. А уж вести переговоры… тут даже и мыслить не стоит. А вот с купцами, как известно, и встречается, и беседы ведет. К тому же купцам и передвигаться проще: каждый государь, если он не глуп, конечно, заботится о безопасности их передвижения.

По осени, как только первые купеческие струги, наполненные до краев золотом рыльских полей — житом, двинулись вниз по Сейму, с одним из известных купцов отбыл и Януш. Возвращение его ожидалось не ранее весны следующего года. И то при условии, что все будет благополучно.

Глава пятая

Курск. Февраль 2013 года

1

Февраль в Курске начался с того, что вновь небо, как и в январе, куксилось, хмурилось, разрождалось мокрым снегом, а чаще дождями. Впрочем, по ночам случались и заморозки. И тогда огромные сосульки свисали с крыш домов, настораживая обитателей. Треснут по голове — и уже не искрами из глаз попахивает, маршем Шопена. Но тот, кого треснут, марша не услышит.

Начиная с лета, синоптики предупреждали о необычайно холодной и снежной зиме. Однако бог миловал, ни рождественских, ни крещенских морозов и холодов на Курщине не задалось. На Крещение в водную купель забирались под небесную капель.

Выпавший в середине декабря снег, пушистый и хрусткий, радовавший детвору и взрослых своей чистотой и искристостью, давно потерял пышность и привлекательность. И если не раздражал, то и добрых эмоций не вызывал. Гололед покрыл тротуары. Да не ровным слоем, а колдобинами и ухабинами. И люди, даже спеша на работу, не шагали размашисто, а семенили мелкими шажками, опустив взгляд под ноги, чтобы, не дай Бог, не оскользнуться и не покалечиться. И если на дворе с вечера шел снежок, а с утра погода вновь куксилась, как избалованный ребенок, то на тротуарах к прежним рытвинам и неровностям с звучным чавканьем перенасыщенного водой снега под ногами неминуемо добавлялись новые. А стоило только морозцу чуть-чуть схватить это желе, изрядно сдобренное песком, как на вершине слоеного пирога гололеда появлялись новые ямы и ямочки, рытвины и рытвиночки — словом, ухабины.

И вот уже сведения из травмпунктов больниц, передаваемые по радио и местному телевидению, как сводки с полей военных действий, говорят о сотнях раненых и госпитализированных человеческих особях. Как ни береглись люди, но избежать травм удавалось не всем. Таковы были особенности этой зимы в Курске. Кто-то бранил синоптиков за ошибки в прогнозе, кто-то — правительство, а кто-то и того выше. Однако были и те, кто говорил «спасибо» небесной канцелярии, что не уподобила курян некоторым городам Сибири, в которых при сорока — и пятидесятиградусных морозах из-за холодов вышли из строя теплоцентрали и котельные. Вранье и головотяпство властей и подведомственных им коммунальных служб выплыло налицо, но разве «вымороженным» жителям этих городов от этого стало лучше?.. Нисколько!

Не в лучшем состоянии были и курские дороги. В центре, перед городскими и областными властными структурами, коммунальные службы еще что-то делали, чтобы гололед не бросался в глаза. На периферии же — даже и не думали. Потому информцентр ГИБДД УМВД по Курской области каждый вечер «радовал» курян десятками, а в иные дни и сотнями ДТП — дорожно-транспортными происшествиями. Нередко они заканчивались смертельными результатами. А уж сколько искореженных автомашин оставалось на обочинах дорог, такого, возможно, и в годы войны было не увидеть. Впрочем, ДТП стали бичом не только Курска и Курской области, но и всей страны — России. Об этом сам Президент с возмущением и болью вещал из ящиков телевизоров, призывая региональные власти навести порядок. «Двадцать восемь тысяч — погибших, сто пятьдесят — раненых… — возмущался он, подводя итог «урожая» ДТП за прошедший год. — Да это же сравнимо со сводками боевых действий! Так нельзя! Необходимо навести порядок!»

Но так как эти речи изливались с экранов телевизоров, то, естественно, услышать ответ чиновников регионов, губернаторов и прочих, не удавалось. Возможно, они и слышали, и видели это, но «оставляли без последствий». Или, в лучшем случае, разводили руками: «Зима, господин Президент. Зима… Тут ничего не поделаешь. Слаб человек перед природой… Слаб».

Трудно гадать, чтобы говорили чиновники, обратись к ним Президент не через телевидение, а напрямую, вызвав к себе в кабинет на президентский ковер. Судя по всему, это был бы диалог Повара и Кота Васьки из басни Крылова: один говорит, другой слушает, да сметану кушает. Сколько раз уже было такое. Правда, по другим поводам. Например, последний, в феврале текущего года, когда он инспектировал стройку олимпийских объектов в Сочи.

Стоит в окружении государственных мужей из ближнего окружения у трамплинов. Все такие важные, солидные. Глянул Президент на этот олимпийский комплекс, а там и конь не валялся. Хотя по графику они, трамплины эти, должны были функционировать более года. «Кто, — спрашивает вельмож да сановников, — за объект отвечает?» Те переглядываются смущенно, друг за друга прячутся. Наконец Мутко, министр, отвечающий за состояние отечественного спорта, мутно так, едва шевеля губами, мямлит: «Белалов». «А он кто?» — морщит недовольно нос, чем-то смахивающий на утиный, Президент. Опять все мнутся, опять с ноги на ногу переступают, друг на друга, не стесняясь телекамер, поглядывают. «Ну?! — понукает Президент. — Я жду». И начинает обводить чекистским взглядом одного за другим свою «верную дружину». Но и в «дружине» бывших чекистов немало. Да что чекистов, там даже бывший генеральный прокурор топчется. Потому молчат, как комсомолка Зоя Космодемьянская на допросе у фашистов. Наконец, кто-то слабым голоском нарушает затянувшуюся паузу: «Заместитель председателя олимпийского оргкомитета!». — «Да, да!» — прорвало чиновников-сановников. «Да, да!» — тут уж вспомнил и сам председатель, стоявший рядом с Президентом. И ладонью себя по лбу: «Вот, мол, балда, голова садовая да дырявая, и как я это забыл…» Впрочем, возможно, он этим жестом убирал выступивший пот. То ли от стыда, во что верится с трудом, то ли от испуга быть отлученным от свиты, во что тоже почти не верится… Меж тем Президент добившись некоторых подвижек в расследовании «мутного» дела, продолжает: «А кто он такой… по жизни?» И опять чекистским, с легким прищуром, взглядом по рядам свиты. «Да дагестанец… Ахмед Белалов». — «А еще — предприниматель… какую-то строительную фирмочку имеет…» — вставляет кто-то тихонько, словно наушничая, из свиты. «И?..» — следует очередной лишенный слов, из одних эмоций вопрос Президента. «Да форменный негодяй, — поясняет окончательно излечившийся от временной амнезии председатель олимпийского оргкомитета. — Смету в семь раз превысил…» — «Как так?» — «А вот так: по проекту трамплины должны были обойтись казне в один миллиард двести миллионов рублей, а уже в них вложено восемь миллиардов. Вот такой прыжок без лыж, но с кульбитами!» — «Да неужто?!» — ахнул Президент. И телеоператор меняет кадр.

Дорогой читатель, если тебе когда-либо предстоит увидеть эти строки, то знай, что тут не вымысел. Тут горькая правда капиталистической действительности России двадцать первого века. Правда России, обнищавшей духовно, обворованной, обобранной олигархами — порождением Ельцина, его команды и западных спецслужб. Правда России, оставшейся без собственной промышленности и военной мощи, без идеалов и идеологии, без национальной гордости, великой истории и культуры; правда России, раздираемой чудовищной коррупцией и бесконечной гражданской войной на Кавказе. Правда России, постоянно находящейся в больших и малых реформах и модернизациях, но в большей степени — в пустой болтовне правителей и полной прострации большинства народа.

Я не представляю, как среагируешь ты, читатель на описанную выше телевизионную мизансцену, но мне было стыдно за Президента и гадко смотреть на его свиту, охамевшую от вседозволенности и безнаказанности. Первый, в соответствии с Конституцией, обладает неограниченной, считай, самодержавной властью. Но раз за разом терпит и сносит оскорбительные «подставы» зажравшихся и завравшихся друзей-чиновников, бесстыдно эксплуатирующих свою дружбу и прочие тесные связи с ним. Вторые шкодят по-взрослому, рвя и меча все, что плохо лежит, и даже то, что хорошо. Но, поймавшись на воровстве или мошенничестве, ведут себя, как школьники, прячась друг за дружку: «Я не я и хата не моя». Это от них, видимо, и пословица об офицерской чести стала в воинских кругах гулять: «Пять минут стыда — и снова офицер». Подумаешь, помялись немного перед телевизионными камерами, но съемки закончились, и все при своих интересах и кормушках остались. А Президент? А что Президент?.. Ну, похмурился малость… ну, погрозил взглядом… ну, поморщился носом, словно от дурно пахнущего… И ничего. Простил всех. Да и как не простить — ведь не чужие… Если не родственники, то сподвижники — люди из одной команды! Виновного-то нашли. Вот виновный пусть и отдувается, хотя бы своей репутацией. Денег-то уже не воротить. Вбуханы они в трамплины, а эти гиганты сверху донизу снегом запорошены — пойди поищи! Год будешь искать, не найдешь… И строительную фирму не отберешь — частная собственность. А частная собственность — дело святое. Не из-за нее ли в девяностых годах старый социалистический строй на слом пустили?.. То-то же…

И вообще Президент на то и Президент, чтобы умные речи время от времени с экрана телевизора произносить. Вот, к примеру, дошли до него слухи, что учителя мало зарабатывают, едва концы с концами сводят. Он сразу раз и поставил задачу перед губернаторами: «Обеспечить к 2013 году среднюю заработную плату учителей не ниже рыночной по экономике». Те под козырек: «Есть!» И давай на словах обеспечивать. Да и экономика в регионах, где газа и нефти нет, — тоже не ахти. На бумаге вроде бы и есть, а как до рублей дело доходит, особенно по зарплате, то и нет. Все те же десять-двенадцать тысяч.

Потом были слухи о медиках. И опять: «Исправить». А в ответ «Есть, исправить». А далее хоть петух не кукарекай. Утро как-нибудь да наступит…

За медиками пожаловались и ученые. «Извините, но мы в задней части общества потому, что ни на науку, ни на зарплату научным деятелям денег выделяется мало, сущие гроши». — «А сколько вас в РАН — Российской Академии Наук, господа? — нахмурился от такой социальной несправедливости Президент. — О! — удивился он, услышав ответ. — Ну, на полторы тысячи денег в госбюджете найдем». — «А остальным?» — заикнулись академики да члены-корреспонденты. «Остальным прикажу довести до средней по экономике региона, а к 2018 году увеличить в два раза, по сравнению со средней по экономике. Довольны?» — «Еще бы! — обрадовались академики. — Весьма рады за младших коллег».

Президент распорядился. И зарплата рядовых ученых в периферийных вузах увеличилась аж… на пятьсот рублей. Была у курских, к примеру, одиннадцать тысяч, стала одиннадцать пятьсот. Хотя до этого губернатор что-то вещал про восемнадцать тысяч. Но речь-то шла о средних показателях… А средние — они и в Африке средние…

Тут вроде и Президент России ни в чем не виноват, и курский губернатор как бы ни при чем, и ректора вузов своих многих нулей после цифири в зарплате не лишились, даже кое-что прибавили. Но это так, по мелочам. Правда, ученые при своих интересах остались. К тому же их новый министр как-то заявил, что работать в современных рыночных условиях они не умеют, раз такие низкие зарплаты. «Перестраиваться надо! На двух-трех ставках пахать».

Министру, возможно, и по трем ставкам не привыкать блохой прыгать. Но специалисту, если это уважающий себя специалист и профессионал, трудиться необходимо на одной. Тогда от его работы будет толк. А если он станет раздваиваться да на большее число делиться, то точно ни на какой взятой им стезе толку не будет. Будет одна сплошная халтура. Вывод напрашивается сам: не очень умный министр может халтурить, а уважающий себя специалист нет.

Порочная система, некогда порожденная Ельциным и его присными под звонкими лозунгами о демократии и свободе частного предпринимательства, не только обескровила Россию, сделав ее сырьевым придатком развитых стран и посмешищем для всего мира, но и растлила сверху донизу. Все смотрят, где бы что урвать. Врать начинают сразу же с рождения, а взятки берут уже в детских садах.

В стране реконструируются старые храмы и возводятся новые (особенно мусульманские да еврейские), но духовность падает. Созданы органы представительной власти на всех уровнях, но даже депутаты Государственной Думы время от времени ловятся на воровстве и мошенничестве. Про исполнительную власть и говорить не стоит. Только под крылом экс-министра обороны, красноликого, лоснящегося жиром красавца, прозванного «фельдмаршалом Табуреткиным», такой спрут образовался, что итальянской мафии даже и не снилось. Четырнадцать миллиарда бюджетных рублей по карманам рассовали, воинские части из боеспособных в небоеспособные превратили. Мало того, всю отечественную военную промышленность к нулю свели, решив закупить западную технику. Мол, она совершеннее и надежнее. Забыли, как такая супернадежная техника, нашпигованная компьютерами да электронными чипами, во время американо-иракской войны даже с аэродромов в воздух не взлетела и в море из доков выйти не смогла. Забыли или не знали. Скорее второе. Откуда знать-то, когда экс-министр свой бизнес на изготовлении и продаже табуреток да прочей мебели поднимал… И что? Отстранен от занимай должности. И все! А экс-полковник ГРУ Квачков, надумавший народное ополчение на случай иностранной интервенции создавать — сразу же на тринадцать лет загремел. Его же друг и бывший капитан милиции — на одиннадцать. Оказывается, «старый армейский сапог и зеленый человечек» не те мысли вынашивали и не те слова говорили. Поделом тебе, Ква-чков, не квакай, где не след. Стань лучше Квочковым — и квокчи курочкой-наседкой у себя на даче, копайся, как все, в землице, коли имеешь. Целее будешь.

Впрочем, лучше вернуться к февральской погоде и гололеду. Больше шансов не поскользнуться и не упасть, чем при рассуждениях о высоких материях, экс-полковниках ГРУ, экс-капитанах МВД, экс-министрах и экс-генпрокурорах. Да и ближе это к реальной жизни, о налаживании которой двадцать лет твердят демократы-рыночники, так и не наладившейся. В охаянной ими социалистической за двадцать лет после Октябрьской революции не только разрушенное за годы Первой мировой и Гражданской войн восстановили, но и значительно перешагнули довоенный уровень развития. Эти же за двадцать лет без всякой войны в такое дерьмо страну погрузили, что никакого просвета ни в какой сфере экономики не видать. Все, что было построено за годы советской власти, разрушили, продали, на металлолом сдали, вывезли за границу. Зато миллиардеров долларовых только за прошедший год, как сообщают СМИ, на двенадцать персон увеличилось. Было сто пятнадцать, стало сто двадцать семь. И плевать, что около тридцати миллионов соотечественников живут на рубеже нищеты или за этим рубежом. Плевать! Плевать, что миллиардами воруют. Страна-то большая, богатая.

Советскую власть в последние годы клеймят за то, что осенью 1922 года из страны были высланы представители творческой интеллигенции, в том числе выдающиеся деятели науки, культуры, искусства. По разным источникам — от 160 до 200 человек.

Конечно, изгонять «соль русской земли» дело постыдное, и оно не украшает правительство Ленина. Но вот в СМИ в январе 2013 года прошли сообщения, что за годы демократии и рыночных реформ Россию навсегда покинуло 25 тысяч одних только ученых, а еще 40 тысяч временно трудятся на предприятиях и в научных лабораториях иностранных государств. Трудятся по контрактам-то, понятно, временно, а вот мощь этих государств укрепляют постоянно. И на все времена. Встает вопрос, так какое правительство принесло больше вреда отечественной науке: советское или рыночное?.. Там 160–200 человек, тут 25 тысяч плюс 40 тысяч… Впечатляет или не очень? Мне, уважаемый читатель, кажется, что впечатляет.

2

В один из таких хмурых февральских дней в отдел полиции номер семь, преодолев гололед и неохоту, пришел ветеран МВД и по совместительству сочинитель всякой чепухи. Прежде чем сочинителю преодолеть турникет ограждения и проследовать далее, между ним и помощником дежурного оперативной части в звании сержанта полиции состоялся диалог:

— Гражданин, вам к кому?

— Да в Совет ветеранов… К Воробьеву Михаилу Егоровичу.

— Ветеран что ли? — бдит страж порядка и внутреннего спокойствия отдела.

— Он самый.

— Тогда ступай. На зеленый глазок. Сейчас включу.

— Спасибо, служивый.

— Спасибо на хлеб не намажешь и в карман не положишь, — шутит, весело скаля зубы.

— Да, это точно. Спасибо-то побольше куска хлеба будет… И в карман точно не поместится.

— Шуткуем, что ли?.. — перестает скалить зубы сержант, наливаясь начальственной важностью.

— А что делать? Только и остается, что шутить да в Совет ветеранов ходить…

— И не сидится же вам дома… — сменяет гнев на милость «служивый», чувствуя мирный настрой ветерана. — Я бы на вашем месте сейчас так даванул на массу, что о-е-ёй!

— Ты, сержант, на наше место не спеши, оно от тебя не уйдет. Ты на своем будь достойно. И радуйся…

— Чему? Работе что ли?..

— Молодости. Молодости, сержант, радуйся. Ну и работе тоже, если она по душе…

— Ладно, идите уж… — вспомнил помощник оперативного дежурного о вежливом отношении к гражданам. — Вам бы все лясы точить, а мне службу нести…

— Спасибо на добром слове, — улыбнулся ветеран и потопал на второй этаж.

Там, почти напротив секретариата и руководства отдела, располагался кабинет Совета ветеранов. Председатель Совета, подполковник милиции в отставке — Воробьев, на месте, за небольшим канцелярским столом. В окружении стендов с фотографиями бывших сотрудников милиции. В полиции — детище экс-президента Медведева — своих ветеранов еще не имеется. Впрочем, скоро появятся.

— Привет!

— Привет!

Обменявшись приветствиями, усаживаются напротив друг друга.

— Что привело? — интересуется председатель Совета.

— Решил проведать… — следует неопределенный ответ.

— И правильно сделал, — приступает к деловому разговору Воробьев. — Начальник УМВД области выделил деньги на материальную помощь. Пиши заявление — получишь тысячу рублей. Но надо членские взносы уплатить. Надеюсь, сотня имеется в наличии?

— Имеется, — лезет в нагрудный карман за требуемой купюрой ветеран.

— Вноси и в ведомости распишись, — пододвигает бланки председатель Совета.

Внес, написал, расписался. Возвратил заполненные бланки.

— Что-нибудь новенькое сочиняешь? — весело заглядывает сочинителю в лицо Воробьев.

Полковнику в отставке и участнику Великой Отечественной войны Михаилу Егоровичу Воробьеву восемьдесят шесть. Но он крепок телом, духом и памятью. Строевая закалка до сих пор видна. Будучи героем многих опусов сочинителя, он прочел почти все его книги. Некоторые, особо понравившиеся, даже разослал по своим родственникам и друзьям. Потому не только в курсе того, что ветеран-сочинитель что-то «художествует» на досуге, но и того, над чем в последнее время работает.

— Роман о генералиссимусе Шеине закончил?

— Вроде бы… Даже издал… целых двадцать экземпляров, — винится за литературную несостоятельность ветеран.

Даже голос становится каким-то уничижительно-стеснительным, и хрипотца прошибает.

— А очерк о нашем с тобой генерале Панкине Вячеславе Кирилловиче? — не отстает от бывшего подчиненного Воробьев.

Когда-то в далеком уже восьмидесятом году прошлого двадцатого столетия именно он принимал ныне седого, а в той жизни, темноволосого, ветерана в органы милиции. И никаким сочинителем этот ветеран тогда не был, а был рядовым участковым инспектором, «вкалывающим» по десять-двенадцать часов ежедневно, чтобы преступность не могла головы поднять.

— Очерк написал. Но хочется что-то более стоящее… Может быть документально-художественную повесть… — мнется сочинитель. — Личность ведь незаурядная!

— Верно, — соглашается Михаил Егорович Воробьев. — Вячеслав Кириллович Панкин и на роман тянет. Особенно, если о его собственных романах вкрапления в литературный роман сделать.

И расплывается в улыбке, предаваясь воспоминаниям. А вспомнить ему есть что: в свое время вместе с десяток лет проработали. Панкин — начальником УВД Курского облисполкома, а Воробьев — начальником РОВД Промышленного райисполкома города Курска. Воробьев, как никто другой, многое знал и о романтических победах генерала. Знал да помалкивал. В те времена на эту тему было не принято распинаться. Это сейчас: не успели познакомиться, а на весь мир орут о сексуальной победе. И он, и она. Не важно, кто первый. Важно, чтобы громче и с некоторыми подробностями.

— Да, «были люди в наше время, не то, что нынешнее племя: богатыри…» — подводит итог воспоминаний с легкой, как дымка летнего тумана, грустью Воробьев. — Ныне и народ пониже, и страсти пожиже… Разве не так?

— Частично, по-видимому, так… — постарался, как можно мягче, свернуть назревающую дискуссию бывший подчиненный. — Времена разные… Задачи иные… Требования возрастают…

— А в наше время требований разве не было? — не принял посыла председатель Совета ветеранов. — Были! Да еще какие… Помнится…

— Конечно, были, — поспешил согласием пресечь поток воспоминаний сочинитель. — Но служилось нам если не легче, то веселее что ли… И государство старалось престиж добрыми фильмами и книгами повысить, и народ в своей массе поддерживал… Теперь же…

— Да, теперь все наоборот, — согласился Воробьев, став что-то чертить ручкой на листе бумаги. — И государство реформами занудило, и народ, ошалевший от перестроек, не доверяет, и пресса каждый день помоями обливает, и прокуратура «палки» вставляет, и суды смотрят свысока. Так что и зарплата в сорок тысяч не очень удерживает кадры… Слышал: в ведущих службах большой недокомплект. Да и руководство за свои кресла не держится. Как-то заходил к заместителю начальника по оперативной работе, так тот говорит: «Готовьте место в Совете. Обрыдло все».

— Дремов, что ли?! — не поверил сочинитель, знавший Дремова, как истинного мента, «свихнувшегося» на работе.

— Он самый, — подтвердил председатель Совета. — Он самый.

— Зато в управленческих структурах, как и прежде, переизбыток кадров, — усмехнулся с откровенным сарказмом сочинитель, недолюбливавший штабистов еще со времен своей работы в органах. — От них, как правило, всякие «землетрясения» и ненужный вал бумаг. Каждый хочет важность свою показать. Ловлей преступников не могут, вот и «бьют» бумагами по всем фронтам.

— Ну, этим грешили и в наше время.

— Не спорю. Но таким обвалом, как сейчас, вряд ли… Прогресс налицо.

— Тогда компьютеров не было, прочей оргтехники, — заискрился иронией Воробьев. — На печатной машинке много не разгонишься…

Помолчали, размышляя каждый о своем. Сочинитель, оттолкнувшись от слова «прогресс», вспомнил анекдот, рассказанный ему известным писателем, а в далеком прошлом — врачом и кандидатом медицинских наук. «В психбольнице профессор говорит пациенту: «У вас, больной, прогресс с лечением. Скоро на выписку». Тот в ответ: «Какой, доктор, к такой матери, прогресс, когда был Наполеоном, а теперь никто». О чем думал отставной полковник, осталось тайной.

— Рад был видеть в добром здравии, — встал после паузы сочинитель со стула, посчитав, что пора и другие вопросы прозондировать. Именно из-за них он и пришел в отдел полиции.

— Торопишься что ли? Дела дома ждут? — прерывает воспоминания и отставной полковник.

— Нет. Но надо к операм заглянуть. Они в прошлый раз про интересный случай рассказали… Надеюсь продолжение услышать. Может, что-то и сложится… в смысле рассказа или повестушки. Сюжет весьма занимательный…

— Ну-ну, — встает и протягивает председатель руку. — Не смею задерживать. Только не забудь: напишешь — дай почитать.

— Обязательно… если напишу.

В полной тишине, так не привычной для отдела полиции, сочинитель направляется в крыло, где «царствуют» сотрудники уголовного розыска.

«Отдел словно вымер, — отмечает он необычное состояние отделовской жизни, неспешно шагая в нужном направлении. — В наше время гудмя гудел. А сейчас — тишина. Или что-то случилось?.. Если случилось — тогда понятно: все на месте происшествия». Зацепившись «за наше время», почувствовал, что «переборщил» с оценкой. И «в наше» случалось всякое…

3

— Как, Алексей Иванович, служба? — зайдя в кабинет розыскников и здороваясь за руку с оперуполномоченным уголовного розыска Письменным, поинтересовался ветеран.

Из всех кабинетов сотрудников отделения уголовного розыска только кабинет Письменова и оказался «действующим». Остальные — на замке. Вот и приперся сюда ветеран-сочинитель.

— Вам бы лучше не спрашивать, а мне не отвечать, чтобы не расстраиваться, — вновь мешковато уселся на стул опер, привычным жестом прикрыв какой-то документ, над которым только что работал, чистым листом бумаги.

В ментуре, будь то милиция или полиция, больших секретов, пожалуй, и нет. Ну, разве что дела агентов да дела оперативных учетов, которые без большой надобности из сейфов не вынимаются и на столах не валяются. Но сотрудники, заточенные на соблюдение режима секретности, даже друг от друга любую бумагу с грифом «Секретно» или «Совершенно секретно» прячут. Хотя в ней кроме самого грифа и секретов может не быть. А если пришел посторонний, пусть даже бывший коллега, то и говорить на эту тему нечего.

— Что, дерут, как медведь липку? — посочувствовал сочинитель, мысленно отметив, что соблюдение норм секретности для оперов по-прежнему актуально и архиважно.

— Не то слово… — махнул рукой опер. — Но даже не это напрягает…

— А что?

— Ежедневные нововведения и ворох бумаг. Не успеешь к одному приноровиться, как уже исполнение другого требуют. Погода осенью и то реже меняется, чем команды от вышестоящих штабов и начальников.

— Ну, этого добра всегда хватало. И в наше время умели жизнь ментам «облегчить»… Вот только сейчас о том самом с председателем Совета ветеранов Воробьевым речь вели.

— Может быть, — не стал оспаривать опер слова ветерана. — Только вашим штабистам да начальникам до наших, как небу до земли. Вроде бы и рядом, но не достать! Такие перестройщики, что просто ужас!

— Неужели? — поддел ироничной репликой опера ветеран.

— Суди сам, — «завелся с пол-оборота» розыскник. — Наш начальник штаба Стрелялов, бывший артиллерист, вдруг надумал суточному наряду оперативной группы не с девяти часов утра заступать, как обычно и как привычно, а с восемнадцати. Словно в армии.

— Он обалдел что ли? — был удивлен ветеран и сочинитель. — Или полицию с армией спутал, а отдел с батареей? Ведь к утру следующего дня следственно-оперативная группа будет ни-ка-кой. А ей еще весь световой день «пахать».

— Не знаю, — состроил кислую рожу опер, — обалдел или не обалдел. Но для своего эксперимента он почему-то выбрал наш отдел.

— Доверяет!.. — прибавил язвинки сочинитель.

— Да шел бы он с эти доверием… в кобылью трещину. — Письменов не любил мат, поэтому, где другие «пушили» матерщиной, выплескивая накопившееся раздражение или срывая злость, он находил слова-заменители. — Ладно, что это мы все о грустном да о грустном… — решил сменить тему беседы Письменов. — Ты, господин сочинитель, по делу зашел или скуки ради?.. Если по делу, то спрашивай — чем смогу, помогу. Если от скуки, то извини, у меня тогда дел по горло, — сделал понятный жест рукой. — Сам видишь: бумагами весь стол завален. И все на контроле, и все ответа требуют… Приходится, как белке в колесе, вертеться.

И уставился большими черными, немного насмешливыми глазищами.

— По делу, — не стал испытывать терпение опера сочинитель. — Во-первых, видишь ли ты нашего общего знакомого Блоню? Если видишь, то занимается ли он литературным творчеством или забросил сие занятие?

Блонский Геннадий некогда работал в данном отделе на той же должности, что и Письменов. Но однажды система его подставила так, что он, вполне интеллигентный человек и грамотный опер, едва в «места не столь отдаленные» не угодил, как говорил один знаменитый персонаж из телефильма, «под фанфары». За решетку, слава Богу, не попал, но с работой, им любимой, расстался навсегда.

Будучи человеком образованным и коммуникабельным, он не «затерялся» и на гражданке, но прежняя работа «звала и не отпускала». И он довольно часто забегал к старым товарищам, чтобы переброситься словцом-другим. И, как был осведомлен сочинитель, тоже что-то кроптал на досуге. Правда, трудился все больше в Интернете, где не требуется издательств и типографий, но где порой необходимы навыки полемиста. Такие навыки у Блонского имелись. Возможно, с избытком…

Впрочем, не умение Блонского полемизировать подвигло сочинителя интересоваться его судьбой, а литературная деятельность. У Блони был свой стиль повествователя. Современный, несколько жесткий, несколько информационный стиль. Но, главное, свой. И это вызывало симпатии. А еще — искреннее желание, чтобы он не бросал литературное творчество.

— Личных встреч в последнее время как-то не случалось. Зато в Интернете, — замаслянел взором опер, большой любитель ночных интернетовских бдений, — едва не каждый вечер общаемся.

— Пишет что-нибудь? — нетерпеливо напомнил ветеран.

— Может, и пишет, но нового пока ничего не выкладывал, — пожал крутыми плечами розыскник. И, блеснув озорными глазами, поинтересовался: — Довольны ли, господин сочинитель, ответом на первый вопрос?

— Доволен или не доволен, трудно сказать. Все — относительно… По крайней мере, ответ приемлю. А тебя попрошу: при встрече с ним — хоть реально, хоть виртуально — привет от меня передай и просьбу не прекращать литературных занятий.

— Заметано. Теперь следующий вопрос… — проявил признаки откровенного нетерпения розыскник.

— А следующим будет мой интерес по ходу расследования разбоя… точнее по самому разбойнику Зацепину. А еще точнее, по тем штучкам, что у него были изъяты… Какова их судьба?

— Так это к следователям, — решил отбояриться опер, мечтая поскорее избавиться от назойливого собеседника и возвратиться к собственным делам, так некстати прерванным неожиданным визитом.

— Того, который вел дело, нет, — слукавил ветеран, — а другие — ни в зуб ногой. Своих, говорят, забот выше крыши, чтоб еще чужими грузиться. Дело же — в суде. Впрочем, будь оно в отделе, кто бы его дал листать?..

Конечно, сочинитель мог подняться и на третий этаж, где располагались следователи. Мог, но толку-то… Со следователями контакта как-то не было. К тому же у них — все «тайна следствия». С операми куда проще. Секретов тоже не раскроют, но несекретным поделятся, не пожадничают.

— А я, значит, «в зуб…» — ощерился опер.

— Ну, хотя бы по обнаруженным и изъятым во время обыска предметам… колье и диадема. Раз личность разбойника уже не интересует. Не подделки ли? И где проводились экспертизы? У нас в краеведческом музее, у Склярука, или все-таки в Москве?..

Сочинитель не зря упомянул фамилию Склярука. Виктора Исаевича, ведущего специалиста Курского областного краеведческого музея и искусствоведа, в Курске хорошо знали не только следователи, но и оперативники. Не раз пользовались его услугами, когда требовалось оценить старую икону или предмет обихода, давно вышедший из употребления, но ставший коллекционным раритетом. Экспертное заключение Склярука даже в судах сомнениям не подвергалось, поэтому чтобы не посылать предметы и вещи за пятьсот верст в Москву и ждать экспертизы по месяцу и более, все нещадно эксплуатировали, причем бесплатно, Виктора Исаевича. Но старинные колье и диадема — это не привычные предметы обихода и даже не иконки. Тут требовались специфические познания. И Склярук мог не взяться за исследования и дачу заключения, чтобы не подвергать свою компетентность в этом вопросе под удар критики со стороны адвокатов.

— А с чего вы, господин сочинитель, взяли, что такие детали меня должны были интересовать? — уперся черными немигающими глазами опер в ветерана. — С какого такого боку?

— А с того, что вы, господин сыщик, — в пику оперу «комплиментом» на «комплимент» отозвался сочинитель, — историк по образованию. И, как у любого историка, у вас должен был проснуться вполне понятный интерес к таким обстоятельствам. К тому же ореол некой тайны окружает как происхождение этих раритетов, так и их обнаружение у несостоявшегося налетчика на киоски.

— Павильоны, — поправил опер.

— Хорошо, пусть павильоны, — не стал спорить и «размениваться на мелочи» сочинитель. — А это — уже профессиональный оперский интерес, — продолжил он развивать прерванную репликой мысль. — Вывод: одно и другое должны были подвигнуть вас, господин опер, на продолжение отслеживания этого дела.

— Однако вы хитрец, — засмеялся оперативник. — Знаете, где половчее ухватиться…

— Двадцать с гаком милицейских годков что-то да значат, — отшутился сочинитель, не забыв затем продолжить свои вопросы: — Не дает покоя и такой факт: почему налетчик-наркоман эти вещи не сбыл? Ведь для наркомана не существует ничего святого. Ему, когда остра нужда в новой дозе, на любую семейную реликвию наплевать. А тут — сохранил. На разбой пошел, а предметы роскоши сохранил. Удивительно…

— Должен признать: тут вас интуиция не подвела, — без дальнейших проволочек приступил к сути Письменов. — На личность грабителя мне было, точно, начхать и растереть… Не велика шишка. А вот судьба раритетов заинтересовала. Действительно, не каждый день изымаются колье да диадемы… И знаете, Зацепин не соврал, когда говорил, что подлинные. Местная и московская экспертизы подлинность подтвердили: Тринадцатый-четырнадцатый века.

— Удивительно! — не скрыл восторга сочинитель.

— К тому же ни среди музейных шедевров, ни среди похищенных у частных лиц, если не принимать во внимание родителей, у которых Зацепин их позаимствовал, колье и диадема не значатся, — с жаром продолжал розыскник. Но тут же, остывая, дополнил: — Родители, проживающие в Шемякино, подтвердили, что по преданию вещи эти были подарены в незапамятные времена их далекой прабабке по женской линии рыльским князем Василием Шемячичем. И теперь они передаются в семье в качестве семейной реликвии по женской линии. Так что колье и диадема — это имущество матери Зацепина. Писать на сына заявление о краже этих раритетов ни мать, ни отец, естественно, не стали. Хоть и негодяй, да кровь-то родная, — пояснил сыщик. Ни одна мать на сына заяву не напишет. Пришлось следователю эти цацки обвиняемому вернуть. Точнее, его родителям.

— А более подробно об их происхождении ничего не удалось раскопать? Ну, там… как к князю попали? Или как и при каких обстоятельствах князь их подарил? А главное, кому: любовнице, наложнице, боярышне, дворянке или крестьянке? И каким образом из Рыльска, где княжил Василий Иванович, вещи эти попали в селение Шемякино? — горячился сочинитель.

Уж очень сильно им владело желание хоть что-нибудь разузнать о тайных путях следования старинных изделий из Рыльска или Новгорода-Северского в Курск. Он не обладал академическими знаниями средневековой истории края, но все же знал, что Рыльский удел и Рыльское княжество Курск и Курское Посеймье в себя не включали. Обнаружься эти вещи, допустим, в Рыльске или в Новгороде-Северском, тогда понятно: могли потеряться, быть закопаны хозяйкой в землю при опасности — время-то было тревожное, — а потом отыскаться в качестве клада. Но и при таком раскладе, если их обладатель или обладательница были знатного рода, то как очутились за десятки верст от удельных градов?.. Если из бедного сословия, то тоже встает десяток всевозможных вопросов, упирающихся в село Шемякино… И вообще какая связь между рыльским князем Василием Ивановичем и селом Шемякиным?.. Вопросы, вопросы…

— Подробностей никаких. Известно то же самое, что и раньше: подарок князя Василия Ивановича Шемячича кому-то из далеких предков… А кто эти предки, и за какие заслуги им такая честь — по-прежнему тайна тайн, — легонько похлопал по столу ладонью Письменов. — Такие, брат, дела.

— А почему не сбыл их какому-нибудь барыге? Ведь наркоша и в деньгах нужду испытывал?

— Говорил, что сам удивляется, — призадумался опер. — Несколько раз порывался продать. Даже с собой на рынок брал, к ломбардам подходил… Но все как-то не мог… Что-то удерживало. Мистика какая-то…

— Да, мистика, — согласился сочинитель. — Наркоман — и вдруг не смог сбыть вещи на дозу… Поразительно! Впрочем, бес с ним. Ты лучше на последний вопрос ответь: правда ли, что Дремов собрался увольняться?

— Откуда «дровишки»? — насторожился опер, впрочем, пряча настороженность за игрой слов.

— Из лесу вестимо, — в тон ему отшутился сочинитель, не желая раскрывать источник.

— Чего не знаю, того не знаю, — уклонился от прямого ответа сыщик. — В слухи не верю, рапорта об отставке не видел. Знаю, что в настоящее время он будоражит своим присутствием берега южных морей. Отдыхает.

— Что ж, спасибо, — поблагодарил оперативника сочинитель. — И извини за то, что оторвал от работы.

— Да ладно, — отмахнулся Письменов. — Как говорится, работа не волк, в лес не убежит…

— И не вол, с голоду не подохнет, — подмигнул ветеран, направляясь к дверям. — До свиданья.

— Тебе тоже не хворать, — склонился оперативник над бумагами. — Заходи, если что…

— Постараюсь, — шагнул за порог кабинета докучливый посетитель.

Улица встретила задумчивого сочинителя привычным глуховатым городским шумом: гудели моторы, шуршали шины, шаркали ногами пешеходы, где-то вдалеке постукивали по рельсам колеса трамвая.

«Надо в истории села Шемякино покопаться, — осторожно переступая через рытвины и колдобины огололеденного тротуара, сутулясь из-за постоянного рассматривания пути под ногами, размышлял он, продвигаясь к дому. — Может быть, там следы какие отыщутся… или подсказки… Неплохо было бы и в Рыльск съездить, со специалистами тамошнего краеведческого музея переговорить…»

Глава шестая

Рыльск. Дела ратные да скорбные. Конец XV века

1

Весной 1482 года от Рождества Христова в Рыльск из степного Крыма возвратился поверенный князя шляхтич Кислинский. Прибыл усталый, отощавший, отрепавшийся и… загоревший под жарким южным солнцем.

Сам Василий Иванович в это время находился в Волынском монастыре. Смотрел, как продвигаются строительные работы по возведению колокольни Воздвиженской церкви. Игумен Ефимий хоть и в возрасте, и сед как лунь, и горбится при ходьбе, опираясь на посох, но за строительством церквей следит строго. За два последних года он и Троицкую завершил, и Воздвиженскую до куполов возвел. И ныне вот колокольню с Божьей помощью достраивает. А еще он внял совету молодого князя и приступил к возведению деревянной стены вокруг монастыря. Не просто частокола, а именно стены из толстых и прочных бревен, по шесть-семь аршин высотой, с заостренными верхушками. С двумя входными и одной въездной со стороны слободских изб башенкой, с небольшим земляным валом и рвом. Как строительство стены будет завершено, станет монастырь не только домом Бога и слуг его — монахов, но и небольшой крепостцой. И будет ворогу не просто так эту крепостицу взять. Следовательно, граду Рыльску добрая подмога в делах ратных.

Но до монастыря и беседы с игуменом побывал князь и у Настасьи Карповны, отцовской присухи. Спросил про житье-бытье, про желания.

«Спасибо, княже, — поясно поклонилась Настасья. — Не стану Господа нашего гневить — всем довольна. Соседи не забижают, кусок хлеба у меня и детишек есть — и слава Богу». — «Детки не хворают?» — «И от этого Господь уберег». — «Дмитрию сколько лет-то?» — «Шесть исполнилось, на седьмой повернуло». — «Пора грамоте обучаться. Я игумену скажу, пусть кого-нибудь из братии посмышленее да поусерднее найдет — мальца обучать». — «Премного благодарна, — вновь поклонилась Настасья Карповна. — Век буду за тебя, княже, Господу молиться». — «А Забавушке, поди, уже десяток годков? Скоро о замужестве думки встанут…» — «Нет, — повлажнели и без того грустные да большие, как у коровы, глаза у Настасьи, — ей только осемь исполнилось. Еще есть времечко».

В эту минуту с улицы в избу, запыхавшись от долгого бега, вскочил отрок Дмитрий. Раскрасневшийся и взъерошенный. И сразу: «Мам, дай хлебца — соседский Дозор не емши».

Видать, со свету в сумраке избы не заметил князя.

«Сбрось малахай да князю поклонись, — сурово заметила сыну Настасья. — Или глаза на затылке, что не видишь. Совсем от рук отбился, — пожаловалась Василию Ивановичу. — Соседского пса, глупыш, подкармливает… будто того некому кормить. Хозяева, чай, имеются».

Одетый по-крестьянски, но обутый в сапожки отрок тут же зыркнул большими, как у матери, глазенками по избенке. Увидев князя, шмыгнув носом, сдернул с русой головенки лисий малахай и поклонился: «Будь здрав, княже Василий Иванович». Но не поясно, как допрежь мать, а чуть-чуть, головой и плечиками.

«С норовом байстрюк, — невольно кольнула неприязнь князя, но он тут же отбросил ее. — Видать, знает, плод какого семени… Да в чертах что-то знакомое, шемякинское просматривается…» — вгляделся пристально.

Подойдя к отроку, погладил ладонью по мальчишеским непокорным вихрам: «Смотрю, Дмитрий, вырос ты. Пора и в дружину ко мне, — пошутил, не найдя иных слов. — Пойдешь?» — «А кем?» — тут же не задумываясь, переспросил отрок. «К примеру, мечником, — улыбнулся князь, — телохранителем». — «Можно и мечником, — согласился малец, — но лучше воеводой». — «Угомонись! — одернула сына Настасья. Но Василий Иванович лишь рассмеялся: «Можно и воеводой, только сперва вырасти надо да воинской науке обучиться…» — «И вырасту, и обучусь», — вновь громко шмыгнув носом, заверил Дмитрий. «Тогда и поговорим…» — убирая руку с головки мальца, заметил князь.

Посчитав, что беседа окончена и пора уходить, он, пригнувшись, чтобы не задеть головой низкой дверной притолоки, двинулся к выходу. И тут Настасья, вся как-то засмущавшись, порозовев ликом, спросила: «А о батюшке известий нет?» — «С утра — не было, а сейчас и сам не знаю», — отозвался, не оборачиваясь, Василий Иванович, покидая избу Настасьи.

«И что родитель в ней нашел? — невольно сравнил рыльский властитель видимые женские прелести Настасьи Карповны и родной матушки, усаживаясь в седло. — Баба как баба… Правда, глаза с поволокой… большие, зеленые, колдовские. Но у матушки, в ее тридцать пять, и стан тоньше, и лик светлее, и щеки румянее. И вообще матушка лучше всех», — уже не по-мужски, а чисто по-мальчишечьи подвел он итог непростым размышлениям.

А вот задуматься над тем, что прелестного он сам находил в тех дворовых девках, с которыми время от времени вступал в любовные связи, ему как-то не случилось. Интересно знать, ответил бы он на вопрос: почему одни глаз княжий ласкали, а другие даже беглого взгляда не удостаивались?..

В монастыре среди прочего князь не забыл исполнить свое слово: попросил игумена приставить к мальцу Настасьи монаха-наставника. Ефимий знал, кто такая Настасья и от кого у нее дети. Не задавая лишних вопросов, пообещал княжескую просьбу исполнить: «Есть у нас мних Мефодий, вельми грамоте ученый. И русской, и греческой… Чисто преподобный Нестор в лета далекие. Он и займется обучением чада».

— А монастырь, святый отче, чудный видится, — не скрывает радостных чувств князь. — Не каждый град может таким похвалиться.

— Значит, княже, так Господу нашему угодно, — мелко перекрестился игумен на ближайшую церковную главку. — Не будь Господу по нраву дело сие, не быть и монастырю, и красоте этой. А как, княже, твое строительство теремов? Идет или стопорится?.. Ведь каменные палаты возводишь… Дело новое, непривычное.

— Пока только одни каменные палаты муравщики возводят, — уточняет Василий Иванович. — Другие терема из древа возводятся. Но с понимаем того, чтобы стены со временем камнем обложить. Думаю, так и прочнее будет, и теплее.

— Верно, княже, — морщит в улыбке светлый, до восковой прозрачности, лик Ефимий. — В камне — крепь, а в древе — тепло.

Молодому князю Василию и доброму старцу Ефимию хорошо за беседой. Она у них сегодня особо ладится. Может, оттого что день ясный, теплый; что солнышко неспешно катит по голубому небу; что облака, светлые и невесомые, стараются не загораживать светило и его теплых лучей; что нежный ветерок время от времени доносит от Сейма влажное дыхание реки и поймы; что щебечут птахи, воркуют голуби, чирикают воробышки. Может, и по какой иной причине…

— Думаю, отче, в сельце Боровском, что за Сеймом-рекой, церковь малую учинить, — делится князь своими задумками с игуменом. — В замке — две церкви наличиствуют: Спаса и Ивана Рыльского, чаще Ивановской прозываемой; на посаде — три есть: Покровская, Успенская и, Рождества Богородицы, которую рыльчане Рождественской величают. Четвертая строится — Ильинская.

Перечисляя церкви, князь, не замечая того, загибает персты на левой руке. Игумен это видит и улыбается светло и душевно. А Василий Иванович увлеченно продолжает:

— Весной, в половодье, да и в осеннюю распутицу из-за реки селянам нашим не так-то просто в град попасть и Богу помолиться. Так пусть у них будет своя церковь, куда бы они смогли придти в любой час. И не только они, но и путники, и калики перехожие. Мы о том с моим отцом духовным Никодимом не раз и не два речи вели…

— Хорошие, княже, думки у тебя, богоугодные, — одаривает светлой улыбкой старец рыльского властителя. — Весьма богоугодные.

Очи у старца выцветшие, порой тусклые, но ныне в них огонь горит. И он без остатка делится этим огнем с молодым князем.

— А еще, святый отче, задумку имею, — раскрывает Василий Иванович сокровенные мысли, — перенести с берегов Тускура, из разоренного и обезлюдевшего курского края, в монастырь либо в какую городскую церковь иконку одну…

— Не на корнях ли вяза охотникам нашим явленную и многое претерпевшую?.. — проявляет проницательность настоятель монастыря.

— Ее самую. Слух ширится о чудодейственности сей иконы, о многих чудесах ею творимых… Вот бы ее из ветхой и хилой часовенки да в храм прекрасный!.. А?! — горит очами и ликом князь.

— Даже и не знаю, княже, что тебе ответить, — неожиданно охлаждает пыл рыльского властителя игумен Ефимий. — Иметь у нас в граде икону Знамения Божией Матери — дело, конечно, превеликое! Только захочет ли сама икона покинуть те места, где явилась людям в лето 68031 от сотворения мира? Вот в чем докука и тайна великая.

— Как: «захочет ли»? — тускнеет взором князь.

И хотя Василию Ивановичу уже двадцать лет, и он — самый что ни на есть настоящий удельный князь, но эмоции скрывать не научился. Если радуется, то лик его светится радостью, если огорчается — то и признаки огорчения легко прочесть на челе. Или же в очах — не тускнеющем до самой смерти зеркале души человеческой.

Чтобы приободрить князя и развеять начинающие сгущаться тучи на его челе, игумен спешит с пояснениями:

— А известно ли тебе, княже, что эта иконка уже не раз чудесным образом возвращалась на свое место?

— Что-то слышал, но как-то не придавал этому значение… — хмурится Василий Иванович.

Он привык сам задавать вопросы, а тут приходится отвечать. Оттого ему неловко и как-то неуютно. Но ничего не поделаешь — сам возжелал сей разговор.

— Тогда в самый раз нам обоим освежить в памяти некоторые вехи на божественном пути этой иконы, — весьма тактично предлагает Ефимий при молчаливом согласии собеседника. — Так, через несколько десятков лет после ее обнаружения рыльчане уже пытались перенести ее в Рыльск, но икона непостижимым образом вернулась на свое место. И люди вновь стали ходить к ней на Тускур, чтобы молиться и исцеляться. Это побудило одного благочестивого мниха именем Боголюб возвести у святого источника часовенку, куда и была помещена коренная икона Знамение Божией Матери. Вновь многие люди из Рыльска и волостей стали ходить к иконе, ища и обретая защиту Божией Матери. Но в лето 68911 безбожные татарове, в очередной раз разорив Курскую землю, набрели на часовенку. Чтобы надругаться над православной верой, они саблею рассекли на две части чудотворную икону. Разрубленные части эти разбросали по разным сторонам, а часовню сожгли. Боголюба же увели в полон. Казалось бы, икона безвозвратно утеряна для православного люда, и рыльчане несколько лет скорбели о том. Но вот Боголюб был выкуплен из татарского плена. Вернувшись на берег Тускура, он приступил к поискам частей Иконы. Господь помог ему их обнаружить. Как только Боголюб сложил обе части вместе, они чудесным образом срослись. Вновь стали единым целым. Об этом чуде стало известно рыльчанам, и они, возблагодарив Христа и Его Пречистую Матерь, вместе с Боголюбом построили новую часовню. И вот уже около ста лет икона чудесным образом пребывает на своем месте. И я не знаю, стоит ли нам, даже из благих побуждений, нарушать сей покон?..

— Так мы же не на поругание берем, не с хулой и злобой, — терпеливо, не перебивая, выслушав игумена, не пожелал расстаться со своей думкой князь. — И попытка — не пытка. Если что не так — вернем на место. Мы же не нехристи татарские — православные. Да и не сегодняшнего дня это дело…

— Что ж, — не стал возражать больше игумен, чтобы не расстраивать рыльского властителя, — помолясь усердно, можно и попробовать.

Сколько бы долго вот так беседовали князь и игумен, лишь Богу известно. Но тут в ворота въездной башни галопом ворвался всадник — дворовый служивый человек Василия Ивановича.

— Что случилось? — посуровел князь, взметнув недовольно бровями.

— Слуга твой, толмач Януш вернулся, — соскочив с лошади, выпалил служивый.

— Давно? — растерялся князь, не ведая, о чем расспросить в первую очередь, а о чем и воздержаться.

Не ожидал столь важного известия, вот и растерялся малость.

— Недавно, — тут же отозвался дворовый человек, а игумен, спеша на помощь и сглаживая возникшую растерянность рыльского властителя, посоветовал:

— Поезжай, княже, к себе в детинец и там все не спеша выясни. И дай Господь, чтобы известия были добрыми. Молиться о том стану.

Попрощавшись с игуменом, Василий Иванович заторопился в терем на горе Ивана Рыльского. Вскочили на коней и сопровождавшие его дети боярские да дворовые слуги.

2

Очень спешил в замок рыльский князь. Очень. Кони птицами стелились, по воздуху несли, почти не касаясь копытами земной тверди. Ветер шумел в ушах, крылами невидимой птицы хлопали за плечами Василия полы корзно. А вот известия, доставленные Кислинским, радости не доставили.

— Не соблазнился на злато хан, — печально поведал Януш. — Хотя многие его мурзы и беи помогали в наших хлопотах. Каждому был обещан приличный бакшиш. Особенно старался Именек. Только Менгли-Гирей уперся и ни в какую…

— Почто так? — выдавил из себя с хрипотцой князь. — Что помешало?

Они вдвоем сидели в тех же самых хоромах, где два с лишним года назад вот также восседали Василий Иванович с батюшкой. И могли откровенно общаться, не сторожась чужих глаз и ушей. Слуги были отосланы в дальние комнаты и клети. За этим строго следили огнищанин или дворецкий — дворовый человек, отвечавший за порядок в княжеском тереме. Стол ныне почти пуст, на нем только два жбана с квасом. Но и их никто не трогает — не до того… Не та обстановка, чтобы кваском баловаться.

— Мне намекнули, что происки великого московского князя стали помехой нашему делу, — пожав плечами, ответил на княжеский вопрос Януш. — В Москве как-то прознали про плен князя Ивана Дмитриевича и грамотку с послами Михайлом Кутузовым и Юрием Шестаком прислали, чтобы не выпускал. Вот Менгли-Гирей даже за злато не отпускает из плена. А так даже дети покойного хана Ахмата, Муртаза и Саид-Ахмат, прибывшие в Крым из Орды, держали нашу руку…

— Никак ворон не уймется, — помянул недобрым словом Василий Иванович московского государя, едва Януш окончил речь. — Все местью пышит, как Змей Горынич, — стукнул кулаком по столу он. — Все крови жаждет… Никак не напьется, ирод…

Кислинский же, доложив рыльскому князю суть дела, рвением хулить московского государя Иоанна Васильевича не горел. Помнил изречение древних: «Язык мой — враг мой». И вообще, кто он такой, чтобы о государях судить да рядить?.. Потому сидел тихо, ожидая княжеских вопросов. Побывав в Крыму и повидав, как там легко и запросто слетают головы и с сановных лиц, едва уцелев сам в той лихой круговерти, предпочитал больше слушать да помалкивать.

— Значит, никакой надежды нет? — перестав хулить великого московского князя, уставился тяжелым взглядом Василий Иванович в лик своего служивого.

— Пока, к сожалению, нет, — потупился Януш. — Возможно, через год-другой, когда дружба между Менгли-Гиреем и Иоанном Васильевичем прервется или охладеет…

— Год-другой… — недобро повторил-протянул рыльский князь — Хорошо тебе «год-другой» молвить, а родителю в неволе каждый день, как год. В тех условиях, о которых ты только что поведал, ему и года не выдержать. Заживо сгниет в яме-зиндане. Нужно что-то придумать…

— Хорошо бы кого из сынов Менгли-Гирея ополонить… — встрепенулся Януш. — Их у хана от разных жен много, и они что ни год, в Москву наведываются. Вот бы перехватить в степи кого… Сразу стал бы хан сговорчивее…

— Мысль, конечно, мудрая, — хмыкнул Василий Иванович, — но как ее исполнить, когда ни времени, ни места следования не узнать… Не станешь же войско в степи весь год держать… Да и Дикое Поле сотней либо тысячей воев не перегородить. Сто путей ныне там… сто дорог…

Говоря о «ста путях», рыльский князь, конечно, несколько преувеличивал. Известных со времен Батыева нашествия на Русь путей — шляхов да сакм — было с десяток. Наиболее значимые — это Муравский, Бакиев, Свиной шляхи, Кальмиусская и Изюмская сакмы. Но и их рыльскими дружинами не перегородить. Сил на все не хватит. К тому же царевичи крымские по степи просто так не хаживали. С тысячу всадников сопровождали их каждый раз… Не подступиться к ним ни конному, ни пешему.

Услышав последние слова князя, Януш согласно кивнул главой: Дикого Поля не перегородить… И уставился на жбан с квасом, словно в нем был более верный ответ.

— Ладно, хватит пустых речей, — устало заметил князь, не очень-то веря в чудесные случайности. Хоть и небольшой, но все же жизненный опыт имел. — Достаточно… Их сколько ни толки в ступе, крупы не будет… И каши не сварить. Будем на Господа надеяться… какой-нибудь выход подскажет… — Заметив взор Януша, обращенный на жбан, добавил: — Испей, промочи горло. Смотрю, поиздержался в дороге… — продолжил далее, окинув взглядом слугу. — Распоряжусь — новое платье выдать.

— Благодарствую, — взялся за ручку жбана Януш. — А не мог бы князь до своего слуги снизойти и поведать, что нового в Литовской Руси? Чем Москва после стояния на Угре живет?

— В Литве недавно замятня случилась, — «снизошел» Василий Иванович до просьбы толмача, ибо самому хотелось поговорить, да все как-то не с кем было. А тут — раз, и слушатель явился. — Трое Ольгердовичей — Петр Ольшанский, Михаил Олелькович и Федор Бельский восхотели от Казимира в Москву сбежать. Бельскому удалось. Бежал так поспешно, — усмехнулся князь, — что оставил Казимиру молодую супругу, с которой едва успел свадьбу сыграть.

— Только стар король, чтобы с молодыми красавицами шуры-муры крутить, — подыграл Януш. — Скоро шесть десятков стукнет.

— Нет, всего лишь пятьдесят пять годков, — уточнил князь. — К тому же у него есть сын Александр, мой ровесник, который великим расточителем и сластолюбцем слывет.

— Надо полагать, Александр своего шанса с пани Бельской не упустит… — вновь намекнул на соромные дела Кислинский. — А что стало с остальными? С Ольшанским и Олельковичем?

— Ольшанского и Олельковича схватили да в застенок и бросили, — довольно сухо ответил Василий Иванович.

— Интересно, что их побудило на сей безумный шаг? — отпив глоток кваса, то ли князя спросил, то ли себе вслух задал вопрос Кислинский. — Обычно из Москвы в Литву бегут.

— Трудно сказать… — задумался рыльский властитель. — Возможно, времена меняются… Возможно, Московская Русь крепнет, а Литва хиреет… Люди же, кто бы они ни были, всегда тянутся к сильному… Вот и разумей… Не зря же поговорку сложили: «Рыба ищет место, где глубже, а человек — где лучше».

— Значит, Москва укрепляется?.. — обмолвился Януш, не поднимая глаз на князя..

И в этой обмолвке, при желании, можно было услышать и вопрос, и утверждение. Василию Ивановичу пришлось по вкусу утверждение.

— Считаю, что так, — не заставил он себя ждать с ответом. — Причем споро и мощно. Зря что ли венгерский посол от короля Матвея Корвина к Иоанну отправился, а тот в ответ свое посольство во главе с дьяком Федором Курициным отправил?.. Не зря. Все одно к одному.

— И откуда у тебя, светлый князь, такие вести? — искренне удивился Януш Кислинский. — Подробности таковы, словно везде глаза да уши имеются…

— Земля не только влагой, но и слухом тучнеет… — уклонился Василий Иванович от подробностей. — Однако нам пора расстаться, — тут же спохватился он, посчитав, что излишне заболтался и разоткровенничался со слугой. — Ты ступай, а я еще посижу, сказанное тобой обмыслю.

Встав из-за стола и отвесив поклон, Кислинский покинул княжеские хоромы. Понимал: каждый сверчок, знай свой шесток. При государе быть — не баклуши бить. Тут спросят — отвечай, не спросят — не докучай. А то можно из милости в опалу угодить. А опала — не сласть, при ней и голова с плеч может упасть…

3

Следующий день в Рыльске начался с того, что не успели в церквах заутреню отзвонить, как из Новгорода Северского прискакал гонец от княгини Аграфены Андреевны, а из Киева — посыльный от воеводы Ивана Хоткевича.

Мать-княгиня звала к себе на «семейный совет». «Знаю я эти «семейные советы», — мысленно отреагировал на послание родительницы Василий Иванович. — Опять изводить станет Настасьей и ее детьми: почему, мол, до сей поры не изгнаны в тартарары… А то со сватовством да женитьбой докучать начнет… В прошлый раз все про Глинских твердила: и тем пригожи, и этим хороши, и дочь у них на выданье… Только не повезло — сбежал Михаил Глинский со всем семейством в Москву к Иоанну. Ныне из Москвы на Литву, по слухам, князь верейский, Василий Михайлович с супругой Марией Андреевной Палеолог и шестнадцатилетней сестрой Ксенией сбежал от великокняжеского гнева. А все потому, что великая княгиня Софья на свадьбу племянницы Марии Андреевны такое число драгоценностей из государевой казны подарила, что Иоанн Васильевич, узнавши, и ее опале предал, и всех ее родственников. Вот князь верейский и спасался бегством. Теперь матушка, видать, на Ксении выбор остановила, — хмыкнул рыльский властитель. — Только не учла, что великокняжеский гнев может вскоре исчезнуть, как летняя хмарь небес, и Верейские в Москву возвратятся. А мне, подданному Литвы, тогда как быть… Сосватанному, но не женатому… А если уже женатому?.. Впрочем, пусть старается, только я ей в этом деле не помощник. Выгорит — значит, выгорит: поженимся; не выгорит — знать, так тому и быть».

За два последних года отношения между княгиней Аграфеной Андреевной и Василием Ивановичем, несмотря на его сыновнюю любовь к ней, охладели. Причем настолько, что рыльский князь старался лишний раз в Новгороде Северском не появляться. Дела же поручил тамошнему наместнику боярину Борису Федоровичу Рогову. Впрочем, это не мешало Аграфене Андреевне вмешиваться как в его распоряжения, так и в распоряжение наместника.

Еще княгиня извещала, что намерена отбыть в Вильну или в Краков, чтобы просить короля похлопотать о возвращении князя Ивана Дмитриевича из плена.

«Пусть едет, — мысленно разрешил и даже одобрил это желание матери Василий Иванович. — Пользы от этого никакой, но и вреда не будет. Сама же развеется от печальных дум».

Киевский воевода именем короля просил, чтобы рыльский князь конно и оружно с дружиной великой прибыл в Киев против крымского хана Менгли-Гирея. «По сведениям наших лазутчиков, — писал в грамоте Иван Хоткевич, — татары с началом травостоя собираются напасть на Киевскую волость. Требуется помощь».

«Мне бы кто-нибудь помог, — довольно иронично вначале отнесся Василий Иванович к данному требованию. Но, поразмыслив, решил все-таки попытать счастья: — Вдруг удастся взять в полон какого-нибудь важного родственника самого хана. Тогда и об обмене речи вести можно».

Так как киевские вестники ждали ответ, то тянуть с ним не стал.

— Буду! — заверил твердо, и киевляне, не оставаясь на ночевку — так спешили — тут же пришпорили своих притомленных дальней дорогой коней.

К матери в Новгород Северский рыльский князь не поехал. «И без меня со своими хлопотами справится», — определился твердо. И стал усиленно готовить к воинскому походу служивых людей.

Рыльская дружина была небольшой, всего четыреста человек. Примерно столько мог выставить Новгород Северский. Если поскрести по «сусекам» — весям и волостям, то можно было собрать еще человек двести-триста. Но Василий Иванович решил, что для этого похода ему хватит и пятьсот воев. «Главное, чтобы все были конными и при добром оружии, — решил он. — Неплохо было бы и заводных коней иметь. Татарове, идя в набег, по два, а то и три заводных коня имеют. Потому так стремительны бывают. Вот и мне надобно так». Поддержал его в этом и воевода: «Победа бывает не только за множеством, но и за умением»

4

Как и предполагал киевский боярин и воевода Иван Ходкевич, крымчаки совершили набег на Киевскую волость. И, несмотря на то, что к Киеву вовремя подошли рати со всей Северской земли, с Волыни, Польши и Литвы, ратное счастье оказалось на стороне татар. Войско Ходкевича, перешедшее на левобережье Днепра, чтобы встретить врага на дальних подступах к Киеву, было разбито. Его остатки спасаясь бегством, устремились к переправе у Боричева взвоза. Сам воевода с киевской дружиной заперся в Киеве, надеясь отсидеться за его стенами. Но крымчаки, как стало известно со временем, сначала захватили и разорили Печерский монастырь, а позже взяли штурмом и Киев. Ходкевич был пленен и отправлен под охраной в Крым к хану Менгли-Гирею1.

При разгроме русско-польского воинства рыльскому князю Василию Ивановичу Шемячичу, внявшему совету воеводы Клевца «не лезть поперед батьки в пекло», удалось полностью сберечь свою дружину. Меняя уставших от скачки коней на заводных, рыльчане и северцы сначала, как и все, улепетывали левобережьем, держа Днепр в прямой видимости. Но так как татары шли по следу отступающих, то князь, посоветовавшись с воеводой Прохором Клевцом, решил углубиться в степь, чтобы сбить врагов со следа.

— Пусть за другими гонятся, — молвил воевода, вытирая рукавом кафтана пот с лица, — а мы, Бог даст, степями до стен родных без ворога на плечах живыми доберемся.

Но не все с таким решением были согласны. Януш Кислинский, возведенный в чин сотского, предостерегал:

— В степях можно и на какую-нибудь орду напороться. Крымчаки, как сказывали бывалые люди, свою сеть широко раскидывают…

— Можно и на печи околеть, — одернул его строго воевода. — Только Господь всегда с теми, кто смел да предприимчив.

Решение было принято, и воинство, забирая круто вправо, удалилось от берега и от всей массы отступающих. Проскакав еще несколько верст и убедившись, что погони нет, перешли на легкую рысцу: кони нуждались в отдыхе. Под вечер добрались до большого леса.

— Здесь заночуем, — обращаясь к воеводе Клевцу, устало произнес князь.

Василий Иванович, как и все воины его дружины, был в полной воинской справе: кольчуге, поножах и наручах. На широком поясе в дорогих ножнах с левого бока свисала сабля. Рядом с ней — небольшой кинжал. Плечи и спину князя прикрывал алый плащ — корзно. К седлу были приторочены боевой топор и шлем, который князь снял, чтобы хоть голову обдували струи воздуха. Длинные, едва ли не до плеч, русые волосы князя плавно плескались в такт конского хода. Но и без шлема на князе было столько лишнего груза, что ломило спину и плечи. Не легче приходилось и простым воям. Пусть не у каждого была кольчуга, но вооружения хватало. Требовался хоть какой-то отдых.

— Распорядись отыскать подходящее место. А когда определимся со станом, обязательно выставь сторожу. Хоть и оторвались от ворога, но беречься все равно необходимо. Да и Господь, как говорится, береженого бережет.

— Не беспокойся, княже, все исполню, как следует, — заверил воевода, которому тоже не терпелось соскочить с коня и растянуться на земле, расслабив уставшие, затекшие чресла и прочие части тела. — И место для стана подыщем, и об охране не забудем.

— И пусть вои от брони не разоблачаются, — распорядился Василий Иванович. — А то мало ли чего… Не успеют облечься…

— И о том позабочусь, — поспешил успокоить князя Клевец.

Призвав сотников, он отдал нужные распоряжения.

Вскоре в лесу была подыскана поляна: ни большая и ни малая, ни на краю леса, видимая издали, но и ни в глухих дебрях. Словом, такая, какая следовала для небольшого отряда, чтобы и отряд разместить, и скрыть его от постороннего взгляда.

Всадники спешились. Расседлали коней. Одни тут же развели костры и стали кашеварить, благо, что в недалеком овражке, на дне, журчал ручеек. Можно было и в котлы для каши водицы набрать, и самим испить да лица обмыть, и коней напоить. Другие готовили ночлег: рубили ветки для подстилки под тела, собирали прошлогоднюю сухую траву. Опять для того же самого, чтобы за ночь не набраться от влажной земли сырости и хвори. Для князя соорудили небольшой шалаш.

Из каждой сотни были выделены воины для несения караула. По двое, а то и по трое, чтобы не только чутко бдили, но и друг дружке спать не давали.

— Да почаще сменяйте стражей, — напутствовал сотских воевода, — чтобы те не дремали да врага не проспали. А то, вздремнув на чуток, они уложат спать всех остальных навсегда. Сами потом отоспитесь.

Ночь прошла без происшествий. Едва заря — любимая жар-птица русичей озорно зашевелилась у кромки окоема, и первые лучи невидимого солнца зазолотились на верхушках деревьев, отряд рыльского князя был уже на ногах. Отдохнувшие за ночь кони весело пофыркивали, размашисто тряся крупными головами. Некоторые, испробовав росных трав, и заржать громко да призывно были не прочь. Но их хозяева были настороже и тут же хватали мозолистыми дланями за влажные морды:

— А ну, волчья сыть, не балуй! Не кличь беды!

Вои тоже отдохнули и, считая себя удачно спасшимися от острых татарских сабель, метких стрел и крепких арканов, негромко балагурили.

— Фрол, — растягивая слова на песенный лад, говорил высокий курносый вой кряжистому соседу, — Тимоха, вроде, каши много не ел, а воздух от него тяжелый идет. С чего бы, а?

— Так то, видать, от портков вчерась на сече испачканных с перепугу…

— Так взял бы и сменил.

— Как тут сменишь, когда князь приказал бронь не снимать.

— Так портки, вроде, и не бронь…

— Это кому как, — хохотнул дурашливо Фрол. — Если испуг хозяйский впитают да задубеют — их ни мечом, ни копьем не взять.

— Вы лучше к своим принюхайтесь, — незлобиво огрызнулся Тимоха, сорокалетний рыжебородый рыльский ратник, не раз побывавший в сечах. — От них разит покрепче.

— Ха-ха-ха! — негромко засмеялись все трое. — Ха-ха-ха!

— Хватит зубоскалить, — одернул шутников десятский. — Пора в строй становиться. Сотня уже почти вся на конь встала… Только вы все дурью маетесь. Смотрите, как бы князь не взыскал…

Балагуры притихли. Действительно, пора была взнуздывать коней и становиться в воинский строй.

Держась перелесков, отряд рыльского князя все дальше и дальше удалялся от места неудачной битвы. Пересекая небольшую речушку, напоили коней. В лесном ручье поить было некогда — слишком много времени ушло бы на это действо. И хотя можно было считать себя в безопасности, Василий Иванович Шемячич и его воевода предпочли держаться с осторожкой: в нескольких верстах перед отрядом скакали разведчики — опытные вои-следопыты. Они внимательно вглядывались в окоем: не мелькнет ли там чужой всадник. Не оставляли своим вниманием и степной ковер: нет ли конских следов.

Майская степь шумела травостоем. Матерели дерниной типчаки и тонконоги, первыми появившиеся на белый свет после снегов. От них пытались не отстать душистый колосок, костерок и тимофеевка. Тянулся вверх овсянец, еще не выбросивший полностью свои изумрудно-золотистые метелки, нежно кланялся ветрам ковыль, держа спрятанными в тугих узлах листков серебристые волосы. Горделиво выпячивались над низкорослыми травами кустики полыни. Они еще не наполнились горечью жаркого лета, но уже жадно подставляют солнышку раскрытые ладошки рук-листочков. И это все на зелено-лиловом фоне цветущей сон-травы. Еще ее называют прострелом за то, что она первой из всех степных трав «простреливает» из земли сквозь толстую перину прошлогоднего сухотравья лиловым цветком с нежным, мягким опушением. Сначала цветок похож на наконечник стрелы, только бледно-лиловый и нежный. Но, коснувшись солнечных лучей, умывшись весенним теплом, «наконечник» стрелы превращается в прекрасный лиловый бутон.

Радостными брызгами солнышка по всей степи разбросаны желто-золотистые цветки горицвета. Особенно их много на взгорках и холмах — любит этот цветок места посуше да повыше. А холмов в степи предостаточно, как и предостаточно в ней морщин-лощин, оврагов, балок и яруг, поросших кустарником, осинником и березняком. Но весной даже вершины холмов зелены, лиловы и золотисты. Это к середине лета они становятся буро-зелеными, если вообще не выгоревшими на солнце до серо-бурого цвета.

Ниже этих трав-цветов, ближе к земле, теснятся дерновник, низкая осока, гусиный лук с желтенькими звездочками цветочков, мелкие лиловые фиалки. И хотя пора цветения первоцвета — баранчика — уже прошла, но нет-нет, да и мелькнут золотые точки этого нежного растения.

Голубизна неба пролилась в вероники и дубравки, а ночная синь — в темно-лиловые петушки. И на этом лазорево-лиловом фоне яркими звездочками выделяются золотистые цветочки крестовика, алые пионы, нежные васильки, невесомые пушинки ветреницы.

Много и иных трав да цветов, названия которых сразу и не упомнить. А если упомнить, то простыми словами не обсказать. Ибо слаб язык человеческий против творений божественных.

Эх, хороша степь весной! А небо-то, небо… Словно бесконечно огромная прозрачная чаша из тончайшего лазурита, по опрокинутому донышку которой целый день с восхода до заката без устали катается золотой клубок солнышка, играя искристыми нитями-лучиками.

В утренние часы редко видать над степными просторами коршунов и ястребов, которым для парения нужно тепло исходящее от земли. В знойном мареве они чувствуют себя как рыба в воде, едва ли не часами неподвижно зависая в поднебесье. Лишь изредка, с ленцой, взмахнут раз-другой крылами — и вновь, распластав их, темным крестом парят в недоступной вышине, зорко вглядываясь в травостой в поисках добычи. Вместе с тем, как с восходом солнца вылиняли и угасли последние перья зари, затихли и притаились в травах перепела. Лишь изредка обозначат свое присутствие скрипучим «крекс-крекс» коростели да дергачи. Зато жаворонки, взметнувшись в голубую высь, едва различимые, звонко и радостно приветствуют начало дня. Почти беззвучно порхают с места на место чеканы, а вот славки и камышевки без торопливого говорка-щебетания обходиться не могут. Словно бабы на рыльском торгу — хлебом не корми, но дай поговорить.

Как ни осторожно пробирается отряд рыльского князя к родным местам, но утренняя жизнь весенней степи без внимания не остается. Впрочем, возможно именно из-за этого обстоятельства так четко фиксируются картинки и с перемещением птиц, и со стрекотанием кузнечиков, и неожиданным мельканием прочей живности: дроф, сусликов, зайцев-русаков. Порой даже неслышное, едва заметное скольжение ужика, гадюки или ящерки и то не ускользает от настороженного взора ратников.

5

Во второй половине дня дальние дозоры, выставляемые воеводой на несколько верст вперед, обнаружили след неизвестной конницы.

— Какова численность? — едва ли не в один голос спросили Клевец и князь прискакавшего разведчика-следопыта.

— Сотни две… две с половиной, — ответил тот. — И с заводными конями.

— Как определили? — вцепился в воя острым взглядом Василий Иванович. — Или видели что ли?..

— Не, не видели, — поспешил с пояснениями вестник, — по следам дознались. Одни — более четкие и глубокие, значит, конь под всадником… другие — едва заметные, значит, заводные.

— Если это татары, да еще загонный чамбул, то они с одним заводным конем в набег не ходят, — рассудил воевода. — У них всегда два-три заводных-то… Следовательно, точно определить число конников дозор не может. Все — на прикидку… на глазок… А это, как всегда: бабка гадала — надвое сказала!..

— Вестимо, — согласился с ним князь. — А вас чужие не могли видеть? — насторожился он.

— Нет, нет! — стал заверять дозорный. — Мы держались скрытно. На холмы и курганы взъезжали с оглядкой…

— Смотри мне! — показал воевода жилистый волосатый кулак. — Коли что не так — не сносить вам всем головы…

— Что будем делать? — воззрился князь в бородатое лицо воеводы.

— Если сей черт не врет, — ткнул в сторону разведчика рукоятью плети Клевец, — то крымчаки из свирепых охотников превратились в беззаботную дичь. И у нас, княже, есть возможность этим моментом воспользоваться.

— Эх, неплохо бы!.. — загорелся Василий Иванович. — Как правило, загонными отрядами управляют знатные татары, возможно, даже близкие родственники хана.

Так уж устроен человек: когда ему больно — плачется, но стоит боли хоть на мгновение отпустить, как уже мыслит о своем насущном. У князя самым насущным же было освобождение из плена родителя. Вот он, едва избавившись сам от беды, а, может, и не избавившись, лишь только убедив себя в этом, уже думал, как помочь отцу.

— Случается… — оправил взъерошившуюся бороду воевода.

— Потому будем преследовать.

— Быть посему, — согласился воевода и призвал сотников:

— Братцы, надо ускорить движение. Будем догонять чамбул. Да смотрите, чтобы татарове нас не обхитрили да по кругу не пустили, забежав к нам в хвост. Тогда дичью станут не они, а мы.

— Мы уж побережемся! — заверили сотники.

— А мне как быть? — подал голос вестник разведчиков-следопытов.

— А ты скачи к своим и от имени князя вели нагнать чамбул по следу. А нагнав, не выпускать его из виду, вовремя передавая нам новые вести. Да чтобы самих не обнаружили, — еще раз предостерег Клевец об осторожности.

Разведчик больше не стал ждать понуканий. Пришпорив чалого жеребчика, вихрем умчался в степной простор, держа путь туда, где цепочка светло-лиловых степных холмов сливалась с лазурью небес.

Как ни долог майский день, но и он стал тихонько клониться к вечеру. Еще немного, и, проклевав закатный окоем, по небесной лазури распушит свой огненный хвост вечерняя зорька. Чувствуя сей скорый час, заспрашивали друг друга невидимые в траве перепела: «Фить-пию? Фить-пию? — Спать пора? Спать пора?» Некоторые уже и утверждали, что действительно «спать пора». И как раз в это время пришло очередное известие от разведчиков, «севших на хвост татарам», что чамбул стал станом в одной из дальних балочек.

— Шатер ставят и костры развели. Ночевать будут…

— Это хорошо, — тихонько, едва ли не шепотом обмолвился воевода, боясь излишней радостью спугнуть удачу. — Пусть повечерят да дрыхнуть улягутся. На сытную утробу и сон будет крепче. Мы же потерпим… Нам не привыкать и на пустое чрево воевать. Злее будем. — И приказал сотням, следуя за разведчиками, скрытно окружить балочку. — Перед рассветом, когда сон особо сладок, по моему сигналу ударим дружно, чтобы ни один не ушел!

— Каков сигнал? — задал кто-то вопрос.

— Подряд три крика совы.

— А ответ?

— Два хохотка неясыти, когда с делом будет покончено, — наливаясь злостью, съязвил воевода. — А теперь — с Богом!

Замысел князя и воеводы удался. На рассвете спешившиеся полусотни, тихо подкравшись к вражескому стану, по команде Клевца дружно метнули в едва различимые силуэты по три-четыре стрелы из луков и арбалетов. Затем, уже не скрываясь, подбадривая себя боевыми криками, стали сечь саблями, колоть копьями, валить топорами очумело заметавшихся, ничего не понимающих со сна вражеских воев. Дело, начатое пешцами, довершили конные полусотни, с гиком ворвавшиеся во вражий стан.

Если кому и удалось уцелеть в этой кровавой сече, то единицам. И то пешим да малооружным. Большинство же осталось лежать на окровавленной траве.

Пленных оказалось немного — всего три десятка человек. Но среди них, как выяснилось позже, был родной племянник хана Менгли-Гирея, двадцатипятилетний Ших-Ахмед. Среди живых была и черноокая да многокосая наложница Ших-Ахмеда, чудом уцелевшая от стрел, копий и сабель в складках смятого шатра. Себя она назвала валашской княжной Розалией, якобы похищенной из родительского дома крымчаками в один из их набегов два года назад.

Князь Василий знал, что в Валахии ныне правил ставленник Османской Турции Бессараб Тинар. Но были ли у него дочери, похищались ли они, то было неведомо. Нередко в русских землях Валахией называли по привычке и Молдавию, где правил Штефан, прозываемый Великим.

— Значит, ты дочь господаря Бессараба Тинара? — спросил он через толмача Януша перепуганную девицу в прозрачных голубых с блестками шальварах и легкой до воздушной невесомости тунике нежно-зеленого цвета. — Или, может быть, все же дочь господаря Молдовы Штефана?..

В черных глазах девицы, кроме общего испуга от пережитого, после перевода Янушем вопроса, мелькнул новый страх. Это не укрылось от глаз князя. «Странно, — подумал он, — но почему-то ее пугают невинные вопросы». Однако Розалия уже справилась с мелькнувшим страхом и, состроив заискивающую улыбку, что-то быстро залепетала Янушу.

— Что лопочет? — воззрился на толмача Василий.

— Что-то о том, что она не дочь этих господарей, а дочь иного небогатого князя… Кажется, Стефана Герды… Впрочем, может и врет… — уже от себя добавил Кислинский. — Все Евины дочки и внучки без вранья не проживут и дня. Я бы ей не очень доверял…

— Ладно, сейчас недосуг истины добиваться, — оглядев без стеснения стройный стан Розалии, поспешил закончить допрос Василий Иванович. — Передай, чтобы не пугалась. Она под моей княжеской защитой.

Януш послушно перевел на татарский слова князя. Выслушав, Розалия одарила рыльского властителя благодарной улыбкой.

Немало вражеских коней стало добычей удачливых ратников рыльского князя. И хотя разведчики ошиблись в численности чамбула, не превышавшего и полутора сотен, но коней в чамбуле было голов триста-триста пятьдесят. Часть коней было убито стрелами, часть сбежала в суматохе. Однако около трех сотен стали военным призом. Но ни кони, ни княжна, даже если она была таковой, не тешили так душу Василия Ивановича, как плененный племянник Менгли-Гирея.

«Теперь переговоры о выкупе родителя пойдут куда успешнее», — возбужденно блестел глазами князь, размышляя над превратностями судьбы.

Его отряд, отяготившись добычей и пленниками, выставив боевые охранения, продолжал путь к родному Посеймью. По-прежнему держались берега реки. Но уже не Днепра — Десны. И не самого берега, а бесчисленных лесов, тянувшихся вдоль левого берега вперемежку со степными вкраплениями. Это позволяло, в случае возникновения опасности, мгновенно укрыться в лесной чаще. А туда и крымцы, и ордынцы не любили совать нос.

«Татары могут смертным боем бить друг друга, когда рвутся к великому ханскому престолу, — рассуждал далее Василий Иванович, размеренно покачиваясь в седле в такт конской рысцы. — Тут им, как, впрочем, и нам, русским, не до родства. Но когда вражды между ними нет, они, в отличие от нас, друг за друга горой стоят. Никаких денег не жалеют, чтобы выкупить родича из полона. Станут выручать из плена Ших-Ахмеда, а я им: «Только в обмен на батюшку!» Никуда не денутся, согласятся как миленькие».

— Князь! — отвлек его от мыслей голос воеводы Клевца, — Чернигов обочь, ошуюю, — уточнил кивком головы. — Не будем сворачивать… к переправе?

— Не стоит, — с неохотой отвлекся от радужных мыслей Василий Иванович. Но недовольства и раздражения не показал. Наоборот. Проявил рассудительность: — Надо до родных стен скорее добраться… Ныне недосуг гостить в Чернигове. Да и там, думаю, не до нас… Даже если Андрей Иванович, мой тесть, и Семен Иванович спаслись в той ужасной сече.

— Тебе виднее, — не стал настаивать воевода и придержал своего коня, чтобы дождаться замыкающей отряд полусотни и поторопить ее.

«А что делать с Розалией? — метнулись мысли рыльского князя в иное русло, едва воевода Клевец покинул его. — Что с ней-то делать?.. Может, и не породиста, — оценил, как лошадь или охотничью собаку, — но красива, стерва! В наложницы что ли взять?!. Слух идет, что валашки да мадьярки — самые горячие в постели бабы… — невольно облизал он потрескавшиеся на степном ветру и солнце губы. — Это после татарина-то?.. — сразу же заточил червь насмешливого сомнения. — Чужим обмылком пользоваться?.. Надкусанным плодом русскому князю довольствоваться?..»

Сторонний наблюдатель, будь он рядом с князем, заметил бы, как тот от своих дум нервно дернул головой. Но такого наблюдателя не было, и внутреннюю борьбу князя никто не увидел.

«А что? — попытался Василий Иванович дать отпор сомнениям. — Мой батюшка вдовой женкой купца не побрезговал же… Даже двумя байстрюками ее наградил. Но то батюшка, — одернул князь себя, — а то я… Впрочем, — нашел он компромисс, — сначала надо до дому живу да здорову добраться, а там уж видно будет, как поступать и что делать. Нечего раньше времени шкуру неубитого медведя делить… Может быть, эта Розалия довеском к Ших-Ахмеду пойдет, чтобы батюшку выручить. А я тут загадки загадываю да думки думаю», — легонько стегнул он плетью по потному заду коня.

Гнедой Буран покосился на седока лиловым глазом, мол, я и так ходко иду, всхрапнул недовольно и ускорил бег. Впрочем, ненадолго. И минуты не прошло, как он вновь перешел на размеренную рысцу.

Глава седьмая

Рыльск. Семейные скорби и заботы. Конец XV века

1

Как ни старался Василий Иванович ускорить обмен пленниками, как ни пытался увидеть пораньше родителя, желание его исполнилось только весной 1485 года. Не ускорили ход события ни ловкость и находчивость Януша Кислинского, ни увертки подьячего Лычко, у которого, как шутили, каждое лыко в строку, а слово — к делу.

Это быстро сказка сказывается, а дело не всегда ловко спорится. Выяснилось, что попавший в полон к Василию Ивановичу Ших-Ахмед был не очень-то любимым племянником. Отличался заносчивостью и строптивым нравом. Потому хан Менгли-Гирей не спешил с его обменом на князя Ивана Дмитриевича. То, как заправский купец, торговался за каждый золотой, то, несмотря на старания беков и кровных родственников Ших-Ахмета, получивших бакшиш за посредничество, вообще прекращал переговоры: «Пусть в зиндане еще посидит, может, поумнеет… научится старших почитать да уважать». Даже «довесок» в лице валашки Розалии и трех десятков пленных крымчаков не возымел действия.

«На что мне эта перезревшая ягода, — откровенно смеялся хан в лицо Кислинскому, исполнявшему роль посла рыльского князя и толмача одновременно, — из которой сладкий сок высосал мой слуга Ших-Ахмед, а остальное, надо полгать, допил и доел князь Василий. Мне она не нужна. Не нужны мне и трусы, позволившие взять в плен себя и своего господина. — Это уже относилось к плененным с Ших-Ахмедом воинам. — Пусть лучше они объедают князя, чем меня. Впрочем, если я и соизволю видеть их пред своими глазами, то только затем, чтобы насладиться их смертью, когда мой палач станет ломать им хребты за измену».

Кислинский, кланяясь едва ли ни до земли, заверял, что в плену на женскую честь Розалии никто не покушался. Что ее берегли пуще ока; что на нее едва ли не дули, лишь бы уберечь от всяких невзгод. Но хан лишь смеялся в ответ или угрозливо хмурился, что ничего хорошего уже лично Янушу и подьячему Лычко не сулило. Приходилось сворачивать переговоры да ждать «смены погоды» в ханском настроении. И только спустя три года, наконец, разрешил произвести обмен.

Что стало причиной ханской «милости»: просьбы родственников Ших-Ахмеда, настырность рыльских послов, звон злата в ушах мурз — осталось тайной за семью печатями. Правда, прошел слух, что случились охлаждения в отношениях между ханом и великим московским князем Иоанном Васильевичем. Якобы в Москве обидели кого-то из сыновей Менгли-Гирея. Вот и мог хан ответить «добром» на московское «добро», обменяться «любезностью»… Только слухи, они и есть слухи — в стол их не положишь, печать на них не поставишь…

Доставленный в Рыльск поднаторевшим в делах посольских дворянином Кислинским, князь Иван Дмитриевич, за которого скопом были отданы и племянник Менгли-Гирея, и Розалия и три десятка прочих татар, был хвор и слаб. Очи поблекли и выцвели, как небо осенью — одна тоскливая серость. Окаймленные покрасневшими, часто гноящимися веками, они подслеповато щурились, словно боялись широко распахнуться и… не увидеть дневного света. Голова тряслась и не хотела держаться на тонкой шее с дряблой кожей. В такт с ней тряслась и седая всклокоченная, неухоженная борода. Точнее очесок бороды. Измываясь над князем, люди хана не раз трепали его за бороду, выдергивая из нее целые пучки волос. И на княжеской голове волос почти не стало — выпали от сидения в сыром зиндане от горьких дум и унижений. Голый череп, обтянутый светлого воска кожей, пугал своей наготой. И лишь на затылке, ближе к шее, да над ушами еще кусочками серого мха оставался волосяной покров. Не было силы и в дрожащих руках и ногах. Состарившимся калекой был доставлен старый князь в Рыльск к сыну. Тот, увидев отца, которому было всего пятьдесят лет, древним старцем, не удержал слез. Боль сжала сердце, ком подкатил к горлу, не давая вздохнуть полной грудью.

«Как же так, — билась о череп обида, — я своего пленника хоть и держал взаперти, в узилище, но и кормил исправно, и на божий свет позволял взглянуть, и пройтись по двору под охраной не возбранял. Даже его встречам с Розалией не противился… А хан с моим отцом совсем по-скотски поступил: и не кормил, и обижал, и в холодном да сыром зиндане постоянно содержал, где ни свету, ни воздуху… От прежнего молодца кожа да кости остались».

Если в чем и лукавил молодой рыльский князь перед самим собой, то не во многом. Он действительно держал Ших-Ахмеда в одном из глухих закутков княжеского терема. Только закуток тот, в отличие от татарского зиндама, был сух. В нем даже маленькое окошко, наподобие волокового, имелось. Через него и свет поступал, и свежий воздух. И исправлял пленник нужду не под себя, как в их зиндане, а в специальный горшок, ежедневно убираемый княжескими челядинцами.

Валашка Розалия все же тайно побывала в жарких объятиях рыльского князя. И не столько он к этому сил приложил, как она сама в его постель стремилась. Может, прослышав, что князь еще не женат, мыслила обольстить да супругой стать… В чужую душу не заглянешь. В своей дай бог разобраться… Поэтому все может быть. Впрочем, важно не «если да кабы», а то, что имело место. Случилось же то, что Розалия не раз и не два побывала в княжеской опочивальне. Тут уж служанки, приставленные денно и нощно стеречь полонянку, усердие проявляли, сводя полюбовников. То в светелке валашки, то в опочивальне князя. Правда, сводили тайно ночной порой, без огласки на сторону. Только подмигивали иногда друг другу, как заговорщики, да ухмылялись многозначительно. Но языком словесную пыль взбить — ни-ни!

Валашка в любовных играх была искусна и неутомима. Заводясь, не только сама истомно стонала, но и князя до стонов доводила. Дворовым девкам до нее, как луне до солнца: вроде тоже сияет, но ни света, ни тепла! Не умели дворовые девки, даже лаская, так распыляться, стеснялись. А уж о стонах и говорить нечего…

Да, хороша была валашка в забавах любовных. Ночь с ней пролетала, как одно мгновение. Впрочем, не забывала она канючить и о подарках. И то ей дай, и это подари. Приходилось князю одаривать. То перстеньком, то сережками, то платьями новыми.

Но приходит время, и даже мед приедается. Приелись князю и ласки Розалии. К тому же, как выяснилось, к княжескому роду она не принадлежала. Была всего-навсего дочерью мелкого валашского дворянина, продавшего ее в ханский гарем. Сказку же о своей родословной придумала еще в степи, в тот самый миг, когда ее расспрашивали. В чем-чем, а в уме и изворотливости ей было не отказать. Потому, едва отойдя от испуга ночного побоища, тут же сочинила душещипательную быль о бедной княжне, похищенной злыми татарами. Сочинила, чтобы возвысить себя в глазах русского князя, который, как понимала, должен был «клюнуть» на ее красоту. Но все же, что-то дрогнуло тогда в ее голосе и глазах. И это «что-то» не укрылось от князя.

Вот и стал князь Василий от встреч уклоняться, на дела да усталость ссылаться. А Розалия, словно ревнивая супруга, в слезы. Но если ласками князя было не удержать, то слезами — подавно. Правда, предлагал он ей к родителям с оказией отправить. Воспротивилась. «На хлебе и воде что ли должна с ними жить? — заявила зло. — Уж лучше вновь наложницей у Ших-Ахмада быть». — «Дело хозяйское, — рассмеялся князь. — Как говорится, вольному — воля, спасенному — рай. Будешь «довеском» при обмене». И больше не препятствовал ее общению с Ших-Ахмедом.

Не забижали люди князя и других пленных крымчаков. Три десятка их досталось рылянам. Содержали в строгости и под охраной, но без обид и издевательств. Ибо все под Богом ходим…

Словом, разница между содержанием в плену крымчаков и Ивана Дмитриевича была разительной. Это печалило и злило до зубного скрежета Василия Ивановича. К тому же он не знал, как сказать родителю, что даже с освобождением из полона беды его не закончились. Как бы вообще не убить… Исстари известно: хорошие вести — лечат, а дурные — калечат.

Суть новых невзгод, готовых обрушиться на ослабевшие плечи родителя, заключалась в том, что ко времени его освобождения на землях рыльской и северской произошло немало событий. И не все они были добрыми да светлыми.

К добрым можно было отнести женитьбу Василия Ивановича на Ксении, сестре верейского князя Василия Михайловича. Княгине Аграфене Андреевне удалось не только встретиться в Вильне с князем Василием Михайловичем, но и просватать Ксению. Новичок-беглец терялся в чужом государстве, не ведая к кому притулиться, где искать поддержки. Потому появлению северской княгини обрадовался и при сватовстве не упорствовал.

Свадьбу играли в Новгороде Северском. Играли тихо и скромно, без обычно принятого на Руси шума и размаха. Обе стороны испытывали не лучшие времена. Одна находилась в опале великого московского князя и на чужой земле, другая — в печали по продолжающейся неволе князя Ивана Дмитриевича. Венчал настоятель Спасо-Преображенского монастыря архимандрит Тихон, сухой и щупленький старичок, довольно частый гость княжеского терема при Иване Дмитриевиче.

Впрочем, несмотря на скромность, все церковные обряды и русские народные свычаи и обычаи были соблюдены. Девицы пели долгие протяжные песни. Парни танцевали да ходили «колесом». Скоморохи играли на сопелях и били в бубны. Заставляли плясать здоровенного медведя, любителя хмельной браги. Дворовые бабы обсыпали молодых цветами и зерном — на богатство и счастливую жизнь.

После свадебных церемоний Василий Иванович с молодой супругой отбыл в Рыльск. А его матушка, почувствовав вкус к путешествиям, вскоре отправилась в Краков к королю Казимиру «искать правду», чтобы вернуть мужа из татарского плена. Никакой поддержки, кроме, разве что, словесной, она в королевском замке не нашла. Зато, по слухам, обрела себе поклонника в лице сына короля — двадцатидвухлетнего Александра Казимировича, сластолюбца и мота.

Верить в то, что княгиня вступила в любовные отношения с королевичем, не хотелось. «Ведь он ей в сыновья годится, — с раздражением думал Василий Иванович, когда первые такие вести смутной тенью добежали до Рыльска. — Нелепица! Досужие сплетни польских старух-завистниц. Вот возвратится матушка — и все развеется».

Рыльский князь уже знал, что в Польше, в отличие от Руси, не только король и его семейство, но и магнаты, и первостатейная шляхта старались жить весело, проводя время на пирах, рыцарских турнирах и балах. «По-видимому, пиры да бесконечные балы, устраиваемые польскими магнатами, увлекли матушку, — гнал от себя непристойные мысли Василий Иванович, — вот и задержалась. Но чтобы… она и королевич… такого быть не может. Не может и все!»

Не верилось и тогда, когда от настоятеля Спасо-Преображенского монастыря Тихона, со ссылками на высоких польско-литовских православных священников, поступила обличительная грамотка. «Наговоры! — отмахнулся он сердито и приказал слугам сжечь грамотку в печи. — Чтобы не только духу, но и дыму не было!»

Только время шло и шло, а матушка-княгиня все не возвращалась. Иногда от нее приходили весточки, в которых сообщала, что «хлопочет об освобождении из плена супруга — ясна сокола». Но чаще просила направить ей с надежной оказией «толику звонкой монеты» — золотых ефимков. И ни слова, ни полслова в опровержении непристойных слухов.

Князь Василий хмурился, но деньги княгине посылал. Мать же…

Не вернулась мать-княгиня в Новгород Северский и ко времени освобождения батюшки. Впрочем, тут ей могло быть оправданием то, что ни времени освобождения из плена, ни времени прибытия его на родную землю она не знала и знать не могла. Этого до последнего момента и сам рыльский властитель не знал.

«Как теперь объяснить родителю, что матушка почти на три года «загостилась» в Кракове? — ломал голову и сцепленные пальцы рук рыльский князь Василий Иванович. — Как оградить от дурных слухов?.. Как не ввергнуть в могилу дурными известиями?..»

Не лучше обстояло дело и с бывшей батюшкиной «присухой» — Настасьей Карповной. Слуги как-то шепнули, что и она нашла себе «утешителя» в монахе Волынского монастыря Мефодии, обучавшем ее сына (да и дочь) грамотке. Как ни скабрезны были эти шепотки, но Василий Иванович оставил их до поры до времени без внимания. «Вернется батюшка, — ему и решать, что делать, — рассудил он. — Мое же дело тут стороннее… Сам в грехах, как в репьях», — вспомнил ненароком о сладких утехах с Розалией.

Добрым известием для батюшки могло быть рождение у него внука. Буквально за полгода до возвращения старого князя молодая княгиня Ксения Михайловна одарила себя и Василия Ивановича сыном. Крестили новорожденного в замковой церкви Ивана Рыльского и нарекли в честь деда Иоанном.

2

Но мысли мыслями, а дело делом.

Дав князю Ивану Дмитриевичу отдохнуть после длительной дороги, повели его попариться в княжескую баню, только что жарко истопленную по такому случаю. В отличие от посадских бань, большей частью ютившихся в конце огородов у речек Дублянки да Рыла, деля это пространство с кузнями, княжеская банька была поставлена на горе Ивана Рыльского. Сложена из мореного дуба, крепкого как железо или камень, чтобы и «красному петуху» — огню не так просто было ее «клюнуть». Дворовые люди, отвечавшие за нее, строго-настрого, под угрозой лишения живота, предупреждались, чтобы, не дай бог, хоть один уголек из каменной печки куда-либо не выпал да и учинил пожар. Вот они и следили во все глаза за порядком. Воду в баню или наносили заранее бадейками из колодца под горой, или привозили в бочках от целебного источника Волынского монастыря. Этот источник несколько лет назад был обнаружен и обустроен игуменом Ефимием. Приносимой и привозимой водой наполняли два огромных дубовых чана, стоявших в предбаннике. В любом из них можно было запросто плескаться двум взрослым мужам или бабам — так они были велики. Потом водой пользовались по мере надобности, а банные слуги следили за тем, чтобы запас воды не истощался. В противном случае клепки чанов могли рассохнуться, что вызвало бы течь, а то и того хуже — негодность чанов.

— Ничто лучше не выгоняет хвори и недуги, как банька, — говорили ему ласково, словно ребенку, слуги.

Разбитый долгим полоном князь едва передвигал ноги, и крепким дворовым мужам приходилось вести его под руки.

— Вот возьмется бабка Степаниха тело мять, улащивая его травяными настоями да мазями, да банить веничком духмяным — тут не то что хворый, тут и мертвый оживет. За день-другой на ноги поставит!

— Это точно, — поддакивали остальные. — И не таких хворых да болезненных поднимала-выхаживала… Сколько случаев…

Но князь Иван Дмитриевич смотрел тускло, сторонне и безучастно. Словно ничего не слышал и не видел; словно происходило все ни с ним, а с кем-то иным. Это печалило Василия Ивановича. Да и дворовые бабы, видя такое состояние старого князя, тихо печалились и вытирали кончиками платов уголки глаз: «Господи, не жилец-то наш князюшка. Не жилец». — «Тише вы, дуры, — сердито одергивали их мужики, — что нюни раньше сроку пускаете. Бог даст, выкарабкается князь. Еще не одной из вас хвоста накрутит…» — «А пусть крутит, — хлюпали те носами, — лишь бы выздоровел».

Василию Шемячичу бабьи оханья — острый нож по сердцу. Но терпел, не давал острастки. Понимал: не со зла сие — от доброты душевной. К тому же известно, что «у баб волос долог, да ум короток». И еще: «что у умного мужа в голове, то у бабы на языке».

Однако то ли банный дух повлиял, то ли старания Степанихи причиной стали, только после баньки Иван Дмитриевич повеселел. Даже взгляд печальных глаз несколько ожил и уже не был безучастным ко всему.

Василий Иванович представил ему свою супругу Ксению, статную черноокую красавицу. Кормилица внучка Авдотья поднесла под благословение крохотный комочек, закутанный в пелены и одеяльце. Взглянув на внука, старый князь молча прослезился, радостно кивал главой. Но, радуясь, говорил мало, да и то шепотом. Словно взял на себя обет молчания. Или боялся громким словом спугнуть счастье освобождения из вражеского полона. О своей супруге княгине даже не спросил, словно ее не существовало. Не поинтересовался он и бывшей зазнобой Настасьей Карповной и детками ее. Возможно, все расспросы-вопросы до лучших времен отложил. Потом, сославшись на усталость, решил удалиться в опочивальню на отдых.

— Хочу вздремнуть, — улыбнулся по-детски виновато. — Отдохну немного, окрепну… — и уж тогда разговоры станут впору. А пока — дань сну.

— Поспи, поспи, батюшка, — поддержал его Василий Иванович с супругой и домочадцами. — Разговоры от нас не уйдут.

Слуги быстро взбили перины и подушки, застлали новые хрустящие покрывала, отвели старого князя в опочивальню.

— Отдыхай, батюшка-князь…

«Слава Богу, — радовался Василий Иванович, — что родитель избавил от лишних объяснений. Конечно, отсрочка недолгая, но все же… Не обухом все же по темечку…»

3

Прошло несколько дней, прежде чем старый князь Иван Дмитриевич окреп настолько, что мог самостоятельно, без помощи слуг, передвигаться по княжескому терему. Но по-прежнему речей о своей княгине либо о Настасье Карповне не заводил. Возможно, воздерживался тревожить больное, а то и отболевшее…

Не начинал разговоров на эту тему и Василий Иванович, пославший с нарочным весточку матушке в Краков о возвращении батюшки из татарского плена. Нарочным вновь был шляхтич Януш, едва переведший дух после своей миссии в Крым. Разбитной поляк, как не раз уже отмечали с долей ревности и зависти другие дворовые люди да и бояре, становился правой рукой князя Василия. Поручая новое дело Кислинскому, молодой рыльский князь надеялся, что мать, получив грамотку, тут же поспешит в Рыльск или в Новгород Северский, чтобы лично объяснить свое долгое отсутствие.

Домочадцы, конечно, шептались меж собой, живо обсуждая слухи и сплетни. Но, жалея старого князя, при нем помалкивали, считая, что не с их малым умишком вмешиваться в княжьи семейные дела.

Поднабравшись сил, Иван Дмитриевич в сопровождении слуг стал выходить из терема во двор замка. И каждый раз посещал замковые церкви Ивана Рыльского и Спаса, где подолгу усердно молился. Со временем смог подниматься на крепостную стену. Оттуда, если не было дождливо или слишком ветрено, часами любовался городским посадом, время от времени крестясь на купола Покровской, Успенской и Рождественской церквей. Но больше всего его внимание задерживал вид Волынского монастыря. Глаза князя тогда увлажнялись не только влагой, но и внутренним теплом, кроткой любовью.

О чем в эти часы и минуты размышлял Иван Дмитриевич ведомо было лишь ему да Господу Богу. Василий Иванович со своими вопросами в смятенную душу родителю не лез — это как в грязных сапогах да в божий храм. Только наследишь да испоганишь, а доброго ничего не сделаешь. При этом с тревогой ждал того часа, когда батюшка, наконец, потребует объяснений. «Хотя бы матушка побыстрее вернулась, — мыслил он смятенно. — Тогда, смотришь, все бы само собой и разрешилось… А то уже невмоготу нести тяжкий груз молчания и неопределенности».

Дни шли, а от матушки и посланного к ней Кислинского ни слуху, ни духу. Но вот как-то в душный июльский полдень, когда Василий Иванович находился на посаде и следил за отделкой каменного дома, строительство которого шло к завершению, прискакал нарочный и сообщил о возвращении Кислинского.

— Один прибыл или с матушкой? — поинтересовался Василий Иванович, направляясь к коновязи.

Там, в окружении других лошадок, на которых прибыла княжеская свита, соскучившись по хозяину, нетерпеливо постукивал копытом его гнедой конь Буян. Буяну надоело хлестать себя по бокам хвостом, отбиваясь от назойливых оводов, и он с радостью бы пустился в долгую скачку, появись хозяин.

— Один, — тут же односложно ответил нарочный.

— Почто так?

— Не могу знать, — поджал губы и вздернул крутыми плечами слуга. — Мне Кислинский ничего не сказывал.

— А сам прибыть сюда уморился что ли? — съязвил, серчая, князь. — Или высоко взлетел, что и государь ему не государь?.. Сам себе владыка?..

— Так ранен он, — поспешил с разъяснениями нарочный. — Говорил, что за Путивлем напали на него с воями разбойные людишки. Едва отбились…

— С этого бы и начинал, — попенял князь слуге. — А то мя да мя — и ничего окромя… — передразнил мямлю. — Ладно, — вскакивая в седло, повелел сопровождавшим, — поскачем в замок. Там все и выясним.

Дворовые без слов взлетели птицами в седла. И вот уже кавалькада всадников, распугивая кур, копошившихся в дорожной пыли, несется по посадским переулочкам к горе Ивана Рыльского.

Януш Кислинский действительно был ранен то ли копьем, то ли рогатиной в бедро. Он и сам того не заметил, когда на сумрачной лесной дороге на него и сопровождавших его княжьих людей неожиданно напали тати — лихие разбойные станичнички. Видимо, жаждали поживы. Одет-то Януш был по-польски щеголевато. Вот и привлек внимание безбожных людишек. Только жажда жизни у Януша оказалась посильнее растерянности. Выхватив саблю, он дотянулся ее концом до одного из татей, и тот, заорав диким голосом, рухнул под тот же куст, откуда и выскочил прожорливым зверем. То ли крик вожака, то ли сверкание четырех сабель (сопровождавшие Януша тоже обнажили клинки), то ли то и другое разом, но это заставило татей отступить в лесную чащу. И только после этого Януш обнаружил рану. Перевязав ее кое-как снятым с пояса кушаком, чтобы не текла кровь, он со своими товарищами продолжил путь.

И вот постанывая, Кислинский сидел в подклети, ожидая прибытия молодого князя. Старый же, когда ему стали докладывать о возвращении посланцев из Кракова, обеими руками стал отмахиваться: «Это дело князя Василия». И его тут же оставили в покое, послав нарочного за Василием Ивановичем.

— Слышал: ранен, — войдя в подклеть, начал разговор со своим служивым Василий Иванович.

С появлением князя в подклети терема дворовые люди, не дожидаясь приказа, тут же поспешили покинуть ее.

— Есть малость, — попытался встать с лавки Януш. — Тать, пся его кров, успел пырнуть…

— Да ты уж сиди, — махнул князь рукой, не чинясь. — И обскажи порядком: как добрались? Что княгиня?

— Туда добрались хорошо, — поморщившись от очередного приступа боли, приступил к ответу Януш. — Не сразу, но разыскали княгиню Аграфену Андреевну. Живет она в частном доме, но почти ежедневно бывает в королевском замке, — пояснил, не дожидаясь очередного вопроса. — Жива, здорова. Одета всегда изящно, в лучших нарядах, привозимых из Парижа…

— Это неважно, — поморщился князь. — Важно, почему она не в Рыльске. Или в Новгороде Северском пожелала остаться?..

— Прошу прощения, государь, — вновь сделал попытку встать Януш. Однако, застонав, тут же присел на лавку, покраснев от смущения, как девица во время сватовства. — Но и в Новграде ее ныне нет.

— Это как понимать? — повысил голос князь, не забыв, однако, сделать знак рукой, чтобы его поверенный не вскакивал, а отвечал сидя.

— А так, что отказалась она возвращаться сюда. Заявила, что я, холоп, ей, княгине, не указ. Что приедет, когда пожелает, — скороговоркой выпалил Януш.

— Да ты хоть сказал ей, что князь Иван Дмитриевич, муж ее, из плена вернулся? — горячась, схватил за плечо Кислинского Василий Иванович.

— Сказал.

— И что она? — спохватившись, отпустил Шемячич плечо слуги.

— Ответила, что рада, что сама не раз о том хлопотала перед королем…

— И только? — стараясь скрыть нарастающее возмущение, задал очередной вопрос князь.

— Еще пообещала вернуться… как только уладит там с делами.

— С какими делами?

— Не ведаю, — смутился Януш. — Она не пояснила.

— Дела — это непристойное путанье ее с королевичем Александром? — сорвалось с языка князя.

— Не, — отверг вырвавшиеся у князя горькие слова Кислинский. — Дружбы с Александром уже нет… Александр сейчас увлечен дочерью польского магната Вышневецкого Вандой.

— Тогда что?

— Теперь у нее дружба с паном Ольшанским, — потупился Януш, понимая, что сыплет соль князю на рану. — Тот недавно овдовел… и покорен красотой княгини Аграфены Андреевны. Это он покупает ей наряды в Париже и Вене.

— Так он же был в опале у короля? — не скрыл удивления князь.

— Был, — не стал спорить Кислинский. — Но ныне в фаворе, — уточнил он и, подобно философу, продолжил: — Все течет, все изменяется…

— И что я скажу отцу? — схватился за голову Шемячич. — Срам-то, срам какой…

Тут уж руками развел Кислинский: мол, не знаю. Впрочем, он тут же поправил себя:

— Скажи, что княгиня гостит и скоро будет.

— Скоро — это когда?..

— Да как поиссякнут золотые монеты у пана Ольшанского, так и вернется, — отводя долу глаза, в которых ненароком могли скользнуть «веселые бесенята», отозвался Януш Кислинский.

— Ладно, — вздохнул князь, — батюшке поздно или рано, но что-то придется говорить… А ты, плут, — обратился он к поверенному, — дойди до какой-нибудь травницы. Пусть займется раной, чтобы антонов огонь не приключился. Ты мне еще нужен…

— Так на мне, как на собаке, — заикнулся было Кислинский.

— Вот-вот, так и околеешь псом, если к травнице не обратишься, — оборвал его князь.

И удалился, сутулясь.

4

Объяснение с родителем, как ни старался оттянуть сей скорбный момент рыльский князь Василий Иванович, состоялось. И произошло оно в конце все того же июля месяца.

Был ясный день. На небе ни тучки. Ветер, пошалив немного утром, наполнив хоромы терема медовым запахом сенокоса, убрался в луга и степи за Сейм, волновать ковыли. Те, словно девы на выданье, в полную силу распустили свои серебристые волосы. Солнце золотым котенком недвижимо улеглось на лазоревом полотнище небесного свода. Зато его лучи сонливостью не страдали. Дробясь в цветных слюдяных чешуйках стрельчатого окошка, они веселыми бабочками порхали по полу и стенам княжеских хором.

Разговор завел сам старый князь. Призвав к себе в одрину Василия Ивановича, он без обиняков заявил:

— Поговорим, сын.

— О чем, отче? — смутился Василий.

— Обо всем.

Молодой князь на это лишь молча пожал плечами, а старый продолжил:

— Знаю, что томит твою душу. Это, — хмыкнул он, — скажем так: отсутствие моей супруги и твоей матери…

Василий, потупившись, лишь кивнул главой.

— А ты, сын, не томись. Я еще во вражьем плену знал, что Аграфена Андреевна пустилась во все тяжкие… Хан Менгли-Гирей и его присные о том позаботились, издеваясь над пленным рабом. Им мало было моих физических да душевных мучений, решили добавить и нравственных.

Василий, слыша слова отца, наполненные болью и горечью, вздохнул. Но тот, словно не замечая переживаний сына, все тем же тихим и сухим до колесного скрипа голосом продолжил:

— Находясь в плену, теряя силы, готовясь к встрече со Всевышним, я простил супруге ее согрешения, ибо сам грешен куда более. И тебе говорю: прости ее и ты. Она — тебе мать. Захочет вернуться из Кракова, пусть возвращается. Захочет оставаться там — ее воля…

— А как же ты? — вырвалось у Василия.

Все что угодно ожидал он от родителя: угроз, проклятий — только не того, что услышал.

— Я, сын, уйду в монастырь. Буду молиться Господу нашему, замаливая грехи. Попрошу заступничества и за тебя, князя рыльского и северского, и за твое семейство.

— Батюшка, — рванулся всем телом навстречу отцу Василий, — зачем сие? Зачем живьем хоронить себя за стенами монастыря, в узкой и темной, как кладбищенский склеп, келейке? Ты же — князь!

— Нет, сын, — прервал Иван Дмитриевич горячую речь сына. — Князь — это ты! А я, находясь во вражеской темнице, дал обет Господу нашему, что ежели освобожусь, то запрусь в монастыре простым иноком. Теперь я — свободный. И исполню данное Богу слово.

— Батюшка, батюшка… — заплакал Василий.

Как ни был Василий Иванович молод, но и он знал, что и ранее случалось и родовитым боярам, и князьям, в том числе потомкам Рюрика, оставлять мир и семью ради монашеской рясы и праведной жизни. Еще на заре строительства Печерской обители, во времена преподобных Антония, Феодосия и Никона Печерских, сын знаменитого киевского боярина и воеводы Яна Вышатича Варлаам сменил меч воина на посох послушника. Вскоре его примеру последовал боярин и евнух великого киевского князя Изяслава Ярославича Ефрем. И тот, и другой оставили семью и детей. Это вызвало гнев не только близких родственников, но и самого великого князя, приказавшего слугам взять «в железа» Антония и Никона. Последним пришлось бежать из обители: Антоний — в Чернигов, под покровительство князя Святослава Ярославича, а Никон — в Тмутаракань.

Первым же из Рюриковичей, сменивших светлые княжеские одежды на рясу и власяницу, стал внук Святослава Ярославича, сын черниговского князя Давида Святослав, в крещении — Панкратий, в иночестве — Николай, прозванный современниками Святошей. В тот далекий год1, когда князья Владимир Всеволодович Мономах и Олег Святославич Черниговский женили своих сынов Юрия и Святослава на дочерях половецких ханов, когда русская православная церковь причислила к лику святых Феодосия Печерского, он, оставив жену Феодосию и дочь Анастасию на попечении братьев, принял постриг. Потом были и другие князья из ветви Ольговичей, потомков Михаила Святого, казненного в Орде в лето 6754 от сотворения мира или в 1246 год по Рождеству Христову. Но чтобы потомки Владимира Мономаха, Мономашичи, добровольно возлагали на себя иноческий клобук, такого не случалось…

— Успокойся и выслушай до конца, — взял сына за руку Иван Дмитриевич. — Мою бывшую полюбовницу, Настасью, которая ныне, как слышал, — улыбнулся он, по-видимому, над второй тайной сына, — в Рыльске, я освобождаю от каких-либо обязательств к моей особе. А чтобы она не мозолила тебе или твоей матушке, если та все же вернется из Польши, очи, отправь ее в мое сельцо, что на реке Большая Курица. Это на восход от Рыльска, на правом притоке Сейма, верстах в двадцати пяти от едва живого ныне града Курска.

— В той стороне, где обитает обретенная на корнях древа икона Знамение Божией Матери? — тихонько всхлипнув, уточнил для себя Василий.

— В той, — подтверждающе кивнул лысой главой Иван Дмитриевич, — только часовня с иконой находится на Тускуре-реке, а сельцо — на Большой Курице. Это несколько ближе к Рыльску, — уточнил на всякий случай. — Так вот, — вернулся он к сути при внимательном молчании сына-князя, — пусть живет она там с детками и тамошними крестьянами. Да накажи старейшине, чтобы не забижали. Ни ее, ни детишек…

— Исполню, батюшка, — поднял Василий влажные глаза на родителя. — И избу поставлю крепкую, и златом да серебром не обижу, чтобы нужды-туги не ведали… Забавушку же, как войдет в невестину пору, за кого-нибудь из боярских детей сосватаем, — заверил он.

Слушая сына, старый князь кивнул согласно.

— А Дмитрия, — продолжал Василий Иванович, — ко двору возьму, воеводой в дружину… ежели не погребует, — сделал оговорку потускневшим голосом. — А не пожелает ко мне, то пусть идет на службу к иным — перечить не стану…

— Спасибо, сын, — вытер слезу с дряблой щеки Иван Дмитриевич. — Иного я не ожидал. Но есть еще просьба…

— Какая, батюшка?

— В моей северской казне, что в подвальных сундуках княжьего терема, есть женские украшения — серебряная корона с каменьями разными, у поляков диадемой называемая, жемчужное ожерелье, серебряные серьги с жемчугом и браслеты с бирюзой на запястья. Я напишу грамотку тамошнему дворецкому, а ты пошли верного человека, чтобы сие доставить сюда. Пусть это будет нашим подарком Забавушке на свадьбе. Исполнишь? — взглянул остро из-под насупленных бровей, словно и недугом духовным не хворал и немочью телесной не страдал.

— Исполню, — твердо заверил родителя Василий Иванович. — А чтобы не искушать слуг серебром да жемчугом, я и сам съезжу. Заодно посмотрю, как там обстоят дела. Давно уже не бывал. А свой глаз — алмаз!..

— А еще сын, — поверив, вздохнул глубоко Иван Дмитриевич, — я хотел бы помолиться той самой иконке, о которой ты только что вспоминал. Слышал, что чудодейственная.

— И это исполню, — обрадовался Василий. — Сам уже собирался перенести ее из скудной часовни на Тускуре в наши высокие да светлые церкви… В какую-нибудь одну из них, — тут же уточнил он свою мысль. — А то и в монастырь Волынский… Нечего ей в лесу да в безлюдье прозябать… О том даже речь с настоятелем монастыря, игуменом Ефимием имел.

— И что же Ефимий?

— Подумать хорошенько советовал. Сказывал, что уже приносили ее в Рыльск, да только она не пожелала тут остаться. Чудесным образом возвратилась к святому источнику на берег Тускура.

— Да, было такое, — подтвердил Иван Дмитриевич. — Я тогда в Новгородке Северском был. Сам иконки не видел, но о чуде этом слышал… Однако прошу…

— Исполню, исполню, — поспешил с новыми заверениями молодой князь. — А если что… то можно ведь и вернуть на прежнее место.

— Да-да, — согласился Иван Дмитриевич, как-то враз обмякнув, словно лишился последних сил. — Ты теперь ступай, сын. Мне отдохнуть пора… — Но когда Василий Иванович, отвесив поклон, направился к двери, вновь окликнул его: — Распорядись позвать назавтра игумена Ефимия. Переговорить с ним потребно.

— Обязательно пошлю.

5

Рыльский князь выполнил волю родителя. Не оставляя дело под спуд и «на потом», он с малой дружиной съездил в Новгород Северский. Пересмотрев казну, которая с уходом батюшки в монастырь, становилась его собственностью, отобрал названные украшения. Подумав, положил их на прежнее место в кованые медными пластинами сундуки. «Отвезу-ка я все в Рыльск, — решил не потому, что жалко было расставаться с драгоценными изделиями, а потому, что хотел иметь казну под рукой. — Там видно будет, что дарить, а что попридержать… Хоть и твердит пословица, что «подальше положишь — поближе возьмешь», только это не про сей случай. Отец жил в Новгородке — и казна была при нем. Я буду жить в Рыльске, пусть и казна будет в Рыльске… при мне. Ближе — оно надежнее…»

В середине августа, на Успенский пост, в сопровождении подьячего Лычка и нескольких дворовых людей Василий Иванович съездил на реку Большую Курицу, в отцову деревеньку. Осмотрев местность, приказал тамошнему старейшине Фролу Зипуну за зиму сруб под избу с подклетью срубить.

— По весне вон на том взгорке, — указал рукой на охватываемый долиной реки невысокий мысок — поставить. Да забором обнести. И о хлеве с овином не забыть.

— Это ж кому такие хоромины? — хитровато задрал Фрол бороду, подернутую серым пеплом лет.

— Не твое собачье дело, — оборвал его Лычко. — Тебе сказано — исполняй. Будешь много знать — плохо станешь спать.

Князю Василию излишнее любопытство деревенского тиуна тоже не понравилось, но он промолчал. На простоту не стоит серчать. Зато вездесущий Кислинский, вполне выздоровевший стараниями баб-ведуний и их мазей, язвительно дополнил подьячего:

— Ишь ты, рыло суконное, но тоже дай в калашный ряд! Ты, дядя, глаза разуй да посмотри, кто перед тобой… — подмигнул игриво подьячему Лычко, — светлый князь со дружиной. То-то! И помни, что любознательной Варваре на базаре нос оторвали! И ты свой не суй, куда не след, а то можно лишиться…

«Эк как у нас умеют слабого потоптать», — хмыкнул про себя князь, но уст не разверз, дворовых не одернул, Фрола не приободрил.

Фрол засопел, потупился и больше никого ни о чем не спрашивал. Только согласливо кивал кудластой головой да поправлял пояс на зипуне большими, как деревянные лопаты, заскорузлыми до черноты от крестьянской работы руками. Не заговорил он и тогда, когда по знаку князя все тот же подьячий передал ему кису с серебряными монетами для оплаты плотницких да земляных работ. Лесные угодья, где предстояло валить деревья и пилить их на бревна, находились в княжеской собственности. Поэтому траты денег на приобретение строительного наряда не требовалось. Нужное количество выделялось князем. Все остальное: рубка и пилка, очистка от коры и сучьев, доставка к месту постройки — возлагалось на старейшину и крестьян Шемякиной веси, как называли они себя сами.

Конец августа и начало сентября прошли в хлопотах по сбору припасов на зиму, а также в подготовке к прибытию в Рыльск чудотворной иконы Знамение Божией Матери Коренной. Игумен Ефимий после многих бесед с Иваном Дмитривичем и воздарений землицы да серебра со златом на строительство обители дал свое благословение на сие деяние. Мало того, он еще послал монахов с лодией и вожатым, умевшим управляться с этой лодией: «Так вернее будет».

И вот на Рождество Пресвятой Богородицы в Рыльск с Тускура монахи Волынского монастыря на струге доставили икону Знамение Божией Матери. Как только струг проплыл мимо монастыря, там ударили в колокола, оповещая рылян. Звоны подхватили на колокольнях других церквей. Не остались в стороне тут и замковые церкви Ильи и Ивана Рыльского. Тоже заблаговестили.

И сразу же весь люд рыльский, и стар, и мал, не чинясь родством и знатностью, сбежался на пристань под горой Ивана Рыльского. Тут и кузнецы — лики черные, прокопченные, окалиной побитые, ручищи тяжелые, узловатые, плечи аршинные. Русые волосы тесьмой либо кожаным сыромятным шнуром по челу схвачены. Тут и горшечники. У этих лики посветлее будут. Но руки натружены не менее. Волосы стрижены под горшок и тоже ремешками перехвачены, чтобы не мешаться при работе. Тут и кожевники с белыми, как у барышень дланями и перстами — щелоком да кислотами изъеденными. Кожи скоблить да мять — не хлебную корку сжевать да умять! Сила и сноровка нужна. Тут и плотники-насмешники. Правда, ныне все серьезны: икону чудотворную встречают. А божье дело смеха да зубоскальства не приемлет. Тут и шорники, и бондари, и бродники с бортниками. Словом, весь ремесленный люд Рыльска. Но немало и крестьян-лапотников. Часть — местные, рыльские же, но большинство из окрестных весей пришло, прослышав о прибытии иконы.

Бабы и девки, все как одна, в светлых чистых повоях и сарафанах — праздник ведь! Мужики — без шапок и треухов, в зипунишках и сермягах. Бороды у всех вениками, вперед выставлены. Глазищи рыщут по водной глади Сейма. Молодые безусые и безбородые парни несколько позади держатся. Почти все без зипунишек, в одних длиннополых, до колен, рубахах самой разной расцветки и пестроты. Но цену себе тоже знают, ходят гоголем, грудь — вперед, плечи — вразвалку. Меж баб снуют юркие, как стрижи, мальцы; за материнские подолы держатся скромницы-девчушки.

На пристани вместе с народом и священство рыльское: и светлое — служители церквей да храмов, и черное — монашествующая братия. Эти с иконами и хоругвями. Псалмы поют. Народ, кто знает, поддерживают. Особенно усердствуют бабы да девки— любители церковного пения.

Оба князя: и молодой Василий Иванович, и старый Иван Дмитриевич — в окружении дворовых людей на крепостной стене. Отсюда далеко видать Сеймскую гладь, все изгибы и развороты реки. Пара дюжих слуг поддерживает под мышки старого князя, ноги которого то и дело подгибаются. Все никак не оклемается…

День хоть и ясный, солнечный, но все же осенний. Ветерок над замком кружит знатный. За час-другой проберет так, что зуб на зуб не попадет. Поэтому оба одеты тепло и нарядно. Василий — в камзоле и польском кунтуше, отороченном по опушке мехом, и кокетливой собольей шапочке с золотистыми перьями фазана. Полы кунтуша застегнуты под самую шею. На поясе в богатых ножнах сабля. Рядом с ней кинжал в серебряных ножнах — добыча в последней схватке с крымчаками Шах-Ахмата… Просторные штанины темно-синих парчовых порток заправлены в высокие голенища сапог.

На старом князе, зябшем внизу от легкого дуновения ветерка, не говоря о ветродуе над крепостной стеной, меховая шуба до пят и просторный лисий малахай на голове. На ногах, вместо сапог, мягкие валенцы. Ни сабли, ни кинжала на широком шелковом пояса не видать.

Несколько в стороне от них, в окружении боярышень и сенных девок, молодая княгиня Ксения. На ней шубка из золотистой тафты, полы которой опушены мехом куницы. На голове светлый повой из плотной парчи, туго завязанный под округлым подбородком. Поверх повоя золотой обруч, с которого, переплетаясь в замысловатые узоры, на чело свисают нити жемчуга, играющего в лучах солнышка радужным огнем. На левой руке княгини, по примеру знатных польских дам, светлая меховая муфта. В нее можно просунуть и вторую руку, если озябнет.

— Ты бы, сын, к людям спустился да иконку, поклонившись, со всеми вместе встретил… — отведя от речного дола взгляд, обращаясь к Василию, молвил Иван Дмитриевич.

Молвил негромко, скрипучим, словно звук у расщепленной молнией сосны на ветру, голосом. Но сыны боярские и дворяне в свите тут же навострили уши, как сторожевые собаки на шорох мышей в овине.

— Мне и отсюда пока все видится неплохо, — поспешно, не задумываясь, с налетом юношеской легкомысленности отозвался князь Василий, подбоченясь. — Пока не слепой…

— Хоть и зрячий, но слепой, — недовольно проскрипел старый князь, — раз не понимаешь, что должен быть первым среди встречающих икону. Слушайся меня ноги, я бы тотчас поспешил на встречу чудодейственной. А ты, гляжу, рано с гордыней познался. Смотри, как бы каяться не пришлось… как мне ныне за прежнюю гордыню свою.

— Прости, — повинился перед родителем Василий. — Ляпнул, не подумав. Уже прозрел и поспешу с княгиней встречать со всем народом иконку. Может, и ты с нами?.. Слуги отнесут.

— Нет, я уж отсель полюбуюсь… Зачем слуг утруждать да новые грехи плодить. А вы идите. Поспешайте. Я — потом к ней прильну, когда в монастыре будет.

Ни старый князь Иван Дмитриевич, собиравшийся провести остаток дней своих простым монахом в слободском Волынском монастыре, ни сын его, Василий Иванович, даже подумать не могли, как отзовется в поколениях рыльских и курских людей их диалог. Подслушанный ближней свитой, пущенный ею гулять по городам и весям, пересказанный и переиначенный людской молвой и так и этак, сдвинутый на века во времени, он достигнет ушей потомков в следующем виде.

«…Рыльский князь Василий Шемяка, узнав о неоднократных случаях чудотворения, пожелал перенести явленную Икону из часовни в свой город. Его желание было исполнено. Но так как Шемяка не захотел выйти за городские ворота на встречу принесенной иконе, то за свое маловерие был наказан слепотою, от которой исцелился только после усердной молитвы пред чудотворным образом и всенародного раскаяния в своем легкомысленном поступке. В благодарность за исцеление прозревший князь выстроил в Рыльске церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы. В этом храме и была поставлена явленная Икона.

Но Икона пребывала здесь недолго: она чудесным образом исчезла и возвратилась на место явления своего, на берега Тускари. И после источала исцеления всем, с молитвою обращающимся к Богоматери…».

Весной 1486 года, бывший светлый князь Иван Дмитриевич, сын Шемякин, уже тихий и хворый инок Феодор Волынского монастыря, в первый и последний раз свиделся с Настасьей Карповной и чадами их преступной любви — заневестившейся Забавой да непоседливым отроком Дмитрием. Расплакавшись, расцеловал всех блеклыми, бескровными губами в лоб и щеки. Потом, успокоившись, благословил каждого кротким крестным знаменем, шепча: «Спаси вас Бог!»

Покидая инока Феодора, располневшая на сытных хлебах Настасья всхлипывала, давясь слезами и непонятным комом, подступившим к горлу. Ей, как любой бабе, хотелось завыть в голос, с причитаниями. Но бывший князь Иван Дмитриевич и не муж, и не покойник еще. Соромно по живому и, почитай, чужому выть да причитать. Вот и держалась изо всех сил.

Настасья Карповна об освобождении князя Ивана Дмитриевича из татарского полона узнала в тот же день, как он был привезен в Рыльск. Но увидеться с ним до последнего момента не могла. В княжий замок ее не призывали, а сама и рада бы пойти туда, да кто ее пустит. Надеялась увидеться во время встречи чудотворной иконы Знамение Божией Матери. Но там был только молодой князь Василий Иванович. О старом сказывали, что немощен, потому и не мог выйти из замка…

Беззвучно плакала Забава. Только по-девичьи остренькие узенькие плечи сотрясались, выражая ее внутреннюю боль и печаль. Время от времени, когда слезы особо туманили взор, ладошкой либо концом плата убирала их с личика. Но они тут же возвращались на место.

Не плакал один отрок Дмитрий. Прикусив до синевы нижнюю губу, чтобы не тряслась и не выдавала его волнения, он сумрачно взирал на происходящее. Какие бури бушевали в его худенькой груди и бушевали ли они там вообще — осталось его тайной. Но что было явью, так это желание поскорее покинуть келью.

За стенами монастыря Настасью Карповну и ее «выводок» ждал князь Василий. Тут же стояла пара телег с впряженными в них лошадками из княжеской конюшни. На одной из телег, густо набитых сеном, лежали узлы и узелки — нехитрый скарб Настасьи. Под сеном, невидимые для глаз, находились заступ, коса, вилы, грабли, печная лопата, пара ухватов, кочерга да топор — предметы необходимые в каждой крестьянской семье. Часть этого принадлежала самой Настасье, часть была подарена ей княжескими людьми. Конечно же, по распоряжению князя.

Вокруг Василия Ивановича на крепких лошадках разной масти, но добротно ухоженных, гарцевало с десяток всадников. Шестерым из них предстояло сопроводить Настасью Карповну с детьми до Шемякиной веси. Там, как знали сопровождающие, это небольшое семейство ждал только что выстроенный уютный домик с подклетью и двором, огороженным тыном. Домик они не видели, но явственно представляли его сложенным из светлых, пахнущих смолой и древесным духом сосновых да еловых бревен. С парой узких, высоко поднятых над землей либо завалинкой окон со ставнями и волоковым окошком для вытяжки печного дыма под самой камышовой крышей.

Путь маленькому обозу предстоял немалый — верст в сотню, а то и более. К тому же дороги едва-едва наладились после весенней распутицы. Но всадники были нужны не столько для сопровождения по трудному пути, сколько для охраны от лихих, разбойных людишек. Их еще называли станичниками. Из-за их разбойных станов, прятавшихся среди лесных дебрей.

Князь Василий после нападения станичников на Кислинского, несколько раз отправлял из Рыльска на важные пути служивых людей, чтобы изловить татей. Но ни разу не удалось хотя бы одного поймать да вздернуть на первом попавшемся суку. Утекали, как вода сквозь пальцы. У княжеских воев — десяток либо два десятка глаз, а у станичников — сотни. Везде свои глаза и уши. Не успели служивые вблизи появиться, а они уже знают да прячутся. Поэтому не так просто их, нехристей, на разбойном деле схватить да на чистую воду вывести. Ибо не тот тать, что татьбой промышляет, а тот, кто концы прятать умеет. Опасаясь княжеских людей, притихали на время, потом с новой силой принимались за татьбу и разбой. Народишко их и побаивался, и остерегался, но и потворствовал, как мог, предупреждая и скрывая. А уж сколько поговорок сложил — не счесть. Хотя бы: «Он портной такой, что по большой дороге шьет дубовой иглой». Или: «Он приезжих гостей привечает — из-под моста их встречает». К тому же и песни слагал, восхваляя. Еще со времен Владимира Красное Солнышко. Вот, поди, разберись, как народ к татям относится…

Как только Настасья Карповна появилась из ворот монастыря, князь, не соскакивая с коня, подкатил к ней и передал небольшую калиту с серебром.

— Это на обиход… от меня и батюшки моего… ныне инока Феодора, — пояснил кратко, перекрестившись. — Дай Бог ему здоровья и долгих лет…

— Спасибо, государь, за доброту твою, — поклонилась поясно заплаканная мать семейства, отправлявшегося на выселки.

— А это, — достав вторую калиту и наклонившись пониже, чтобы Настасья могла заглянуть внутрь кисы, — Забаве на приданое к свадьбе, — показал диадему, ожерелье, серьги и браслеты.

Как ни хотелось князю оставить эти блестящие побрякушки в своем семействе, но данное родителю слово не нарушил, сдержал. Полностью исполнил наказ.

Настасья вновь поклонилась. На этот раз едва не до земли.

— Спасибо, батюшка князь!

— Не меня благодари, — хмыкнул Василий, — родителя моего. Это он позаботился о Забавушке. Береги пуще глаз… Никому, от греха, не показывай. А то и саму тати живота лишат, и ребят не пожалеют, — едва заметно кивнул он главой в сторону настороженно притихших Забавы и Дмитрия.

Настасья опять «Спасибо!» да поклон.

— А теперь садитесь в возок, да и поезжайте, — распорядился князь, посчитав, что и так уделил слишком много внимания и времени невесть кому. — Вас до места проводят. Живите там тихо и мне не докучайте, — предупредил напоследок. — А то от милости до опалы…

Не договорив, тронул поводья. Конь, всхрапнув, пошел боком, но одернутый властной рукой, выправил ход и зарысил в сторону города. Часть верховых, отделившись от общей группы, тут же последовала за князем. Остальные остались на месте, дожидаясь, когда Настасья Карповна с детьми рассядится по возкам. «Почет, как настоящей княгине, — перешептывались меж собой. — Нам бы так». — «Каждый сверчок, знай, свой шесток… — нашлись, как всегда благоразумные. — В чужие сани не садись, на чужое счастье не зарься». — «Что-то счастья и не видать».

Если княжеские люди шепотком перебрасывались, то князь домой возвращался молча. Но и его одолевали мысли-черви, точившие мозг. «Одну докуку, кажется, изжил, с рук сбыл… — шевельнулось в голове без заноз и шероховатостей. — Теперь бы с матушкой-княгиней дело по-доброму разрешить… До сих пор из Польши не прибыла, на батюшку не взглянула, — кольнула что-то больно и резко. — Будь она дома, в княжестве — смотришь, родитель и не пошел бы иноком в монастырь… Впрочем, если бы да кабы, то во рту росли бы грибы… — поправил он себя. — Что о том печалиться да голову ломать?.. Что есть, то есть. Ныне в ином закавыка: к Ксении душа охладела… Вот тут докука так докука!»

Мысли о Ксении всколыхнули сразу пласт иных, с ней не связанных, но касаемых любовных утех князя. Вспомнились дворовые девки, откуда-то из закоулков всплыл уже забытый образ валашки Розалии.

«Да, огонь-баба, — кисло усмехнулся князь, сравнив стеснительную до снежной холодности Ксению и разбитную валашку. — Интересно, жива ли? А если жива, то кого ублажает ноне?..»

Но вот копыта коня простучали по мостку через Дублянку. Впереди был узкий и крутой подъем к замку. И тут не до праздных мыслей. Необходимо было следить за дорогой, чтобы кубарем не полететь под гору вместе с конем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Курск. Апрель 2013 года

1

Если зима в прошлом году запаздывала вступать в свои права, то и весна в этом также явно не спешила. То ли в салки с зимой играла, то ли в пятнашки: с полудня вроде оттепель, с крыш капель, а на асфальте лужицы, в которых небо, подрагивая, купается; но за ночь так завьюжит, что утром вновь все белым-бело. Солнышко людей не балует. Даже в оттепель не всегда теплом одаривает. Впрочем, природу не обмануть: по утрам, если снежком не сыплет, воробышки так весело и звонко чирикают, что на душе теплеет. И не только воробышки, самые верные пернатые друзья городских жителей, но и голуби любовно воркуют, и синички радостно поцвенькивают. А бездомные собаки, собравшись в стаю до десятка разномастных голов и хвостов, добросовестно прочесывают квартал за кварталом в поисках еды, не забывая при этом о своих собачьих свадьбах. По отношению к людям особой агрессивности не проявляют, чего не скажешь о людях. Так и норовят чем-нибудь стегануть беззащитных братьев младших. Если палки или камня под рукой нет, то непременно матом обложат. И ничего не поделаешь — цари природы… Правда, не все. Находятся и сердобольные горожане, которые не пинают и не бьют «первых друзей человека», не бранят и не матерят, а стараются хоть как-то подкормить. То косточку бросят, то кусочек купленной в магазине колбаски, то корочку хлебца. Правда, и тут случается казус: даже полуголодные собачки не всегда подбирают кусочки колбаски. Понюхают-понюхают — и отвернутся с виноватым видом умных собачьих глаз. Мол, извини, добрый человек, но эту гадость есть не стану — одна химия. От нее недолго и заворот кишок получить или совсем околеть. Ешь уж сам!.. Сердобольный горожанин, точнее, сердобольные горожанки, ибо они куда гуманнее мужчин, подбирать брошенный кусок колбаски, конечно, не будут. Смешно и несолидно! Но то, что осталось у них в хозяйственной сумке, домой отнесут. И там уплетут за милую душу. Со всей семьей! Не бродячие же собаки, чтобы добром разбрасываться… Потом — куда уж денешься — станут ходить по больницам, создавая работу врачам. Словом, прогресс налицо!

Далекие предки курян, несмотря на скудность жизни, умели веселиться даже зимой. Не страшились ни морозов трескучих, ни ветров студеных ни снегов глубоких да колючих. Кроме важных церковных праздников: Рождества Христова, Крещения и Сретения Господня, отмечали народные. 16 января — Петра-полукорма; 18 — Афанасия-ломоноса, 22 — Тимофея-полузимника, 24 — Аксинью-полухлебницу. Это в январе, чаще величаемом сечнем и изображаемом хищным волком с острыми зубами. В феврале, называемом лютым, 11 — праздновали день Власия — сшиби рог с зимы! А 28 — Василия-капельника.

В марте же, с началом весны, праздников было еще больше. И отмечались они не так чинно и благостно, как зимние. Оживление природы требовало энергичной отдачи и большего веселья. И отдача была. Так, до середины века, новый год на Руси начинался с 1-го марта. И, конечно, отмечался бурно, яро и яростно, как требовало того языческое божество весеннего солнца — Ярилы.

Но потом начало года было перенесено на 1-е сентября. На время сбора урожая и заполнением яровым зерном закромов. Однако отмечать начало марта и в XIV, и в XV, и в XVI, и в более поздних веках не забыли. На первое число гуляли праздник Евдокии-плюшнихи. Той самой, что с сосулек-плюшин капелью течет, плюхает, звенит, звенькает. На 4-е — отмечали Герасима-грачевника, прилет первых грачей, крикливыми стаями мечущихся по еще голым вершинам деревьев. А с 11 по 17 — целую седмицу, всем миром гуляли Масленицу. Тут уж блинами со сметаной да медом, чаями крепкими да киселями сладкими не обходились. Даже квас, самый любимый и доступный напиток славян, цену прежнюю терял. Тут уж зелье заморское подавай, и калачи из печи на стол мечи, и сбитни медовые по ендовам да жбанам разливай! Для веселья песен, хороводов да танцев было маловато — требовалась иная потеха: катания с гор на санках и кулачные бои. Чтобы визг, крик, шум, гам! Иначе, как силушку молодецкую парням да мужам перед девицами краснощекими и женками степенными показать?. Никак! Вот и охаживали друг дружку со всего маху по мордасам да сопаткам, пока юшка красная не потечет, пятная снег не алостью зорь, а человеческим естеством.

Не успели отгулять широкую Масленицу, отметить Прощеное воскресенье, как подошли Сороки. Это 22 числа. И хотя начался Великий пост, но куличи пекут с румяной корочкой. А детвора с ними прямо по утренней зорьке спешит на взгорки зиму провожать, весну закликать.

Не стоит забывать, что 17 марта — еще Алексей — с гор потоки, а 19-го — Дарья — загрязни проруби.

Вот так умели отмечать праздники наши далекие предки. Ныне все иначе. О многих народных праздниках и слыхом не слыхано. Вроде бы и не отмерли, но и не празднуются. Впрочем, Новый год и Старый новый год (под 14 января), а также церковно-православные нынче в почете. И Рождество, и Крещение, и Сретение Господнее, и Масленица, и Сороки-кулики.

Отмечали шумно, весело. А, главное, с зельем хмельным. Ныне без хмельного — и праздник не праздник, а так — суета сует… И хотя ныне кулачных боев не проводится — культура и цивилизация побеждают, но с разбитыми сопатками, с подбитыми глазами, с выбитыми зубами некоторые бывают… Как же иначе, ведь на Руси живем!.. Не где-нибудь…

Не забыли отдать дань уважения 23 февраля — Дню защитника Отечества. Потом 8 марта — Международному женскому дню. Нашлись и такие, что вспомнили и 19 марта — День Парижской коммуны. Грех было не отметить. Отметили. А вот 21 марта — Всемирный день поэзии прошел как-то тихо и незаметно. То ли поэты настоящие перевелись, то ли дерзости не хватило…

Впрочем, достаточно лирических отступлений. Пора вернуться к делам насущным. И начнем с того, что как бы ни капризничала и ни куксилась весна, а миновать славного города Курска ей не удалось. Однажды утром заглянула вместе с солнечными лучами, да и осталась на радость курянам.

2

— Привет. Как дела? — увидев сочинителя, грузновато да одышливо поднимающегося по порожкам лестничного марша, поздоровавшись, поинтересовался заместитель начальника отдела Дремов Алексей Иванович.

— Дела — как сажа бела, — переводя дух, останавливаясь на площадке, отозвался тот. — Привет! — протянул щупловатую, с пожухлой, как трава по осени, и в синевато-бугристых извилинах вен руку.

— В Совет ветеранов?

— А куда еще… На тот свет пока рано…

— Да мало ли… Может, кто обидел, вот и спешишь добавить нам головной боли… Ветераны — они такие… — повел иронично-язвительно черными цыганистыми глазами. — Один уже приходил, жаловался на соседку. Мол, украла пенсию, бесстыжая…

Сочинитель не поинтересовался именем жалобщика-ветерана, слушал молча. Дремов, отметив это обстоятельство быстрым легким прищуром (опер — он и в Африке опер), продолжал:

— Заявление приняли, провели проверку — оказалась самая настоящая туфта. Сам пропил. Да за пьянкой и забыл, что пропил… Теперь хоть в отношении самого дело возбуждай за ложный донос…

— Сразу видать: полиция, — пошутил сочинитель. — И ложный донос… и дело возбуждать… А может, человек искренне заблуждался?.. Ну, возраст… Ну, выпил лишку… Ну, померещилось… А вы — сразу дело шить! Подумать — дел не хватает других…

— Да хватает, черт бы их побрал, — посерьезнев, сердито передернул широченными плечами Дремов. — Этого добра или все же дерьма?.. — подмигнул сочинителю, — всегда с избытком. И в ваше, и в наше время. А в отношении того ветерана никакого дела не возбуждали, — пояснил на всякий случай. — Не дураки, понимаем, что к чему… Да и сам скоро к вашим рядам примкну, — добавил после небольшой паузы. — Осточертела работа — спасу нет. Каждый день в одно место, — жестом руки указал на крепкую, черноволосую, но уже начавшую покрываться изморозью седины голову, — то «пистон» вставляют, то «болт»… вместе со шляпкой…

Он хотел еще что-то добавить, но сочинитель перебил:

— А сам подчиненным разве «гайки» не закручиваешь до самого упора?

— Приходится, — оскалился весело. — Иначе с самого семь шкур снимут и пинка под зад дадут.

— Слышал, что увольняться собирался… Так чего лютовать, нервы рвать и себе и сотрудникам?

— Было дело, — вновь посерьезнел заместитель начальника отдела полиции. — Вожжа под хвост попала — собирался увольняться… Но руководство тормознуло: еще, мол, не всю кровь из жил моих высосали… А тебя самого разве не тормозили?

— Да тормозили… — развел руками сочинитель. — Раза три или четыре…

— Вот видишь?.. А если серьезно, то сотрудников не хватает, некому преступления раскрывать. Попросили подождать до лета.

— При такой зарплате — и вакансии? — удивился сочинитель. — А по телеку «поют», что в ментовские кадры очередь, как при советах за дефицитным товаром…

— Брешут! — взъярился Дремов. — Брешут почище Троцкого и полицейских собак в вольерах, когда их забывают покормить неделю.

— Так уж и брешут?! — сделал вид, что не верит в искренность последних слов заместителя начальника сочинитель.

— Посуди сам, — стал заводиться тот, — на зоне КТК, вместо четырех оперов, три (и то один из них приболел), на Магистральном — двое, вместо трех, а про зону РТИ вообще говорить не хочется: вместо четырех, один зеленый. Как работать?.. Вот седьмого марта…

Но сочинитель перебил:

— И куда же подевались опера?

— Трое от «хорошей» жизни сбежали в другие службы, — стал перечислять Дремов, загибая пальцы. — Один — в Чечне, один — в Сочи, один — в отпуске, один — на переподготовке… Штаты большие, а работать некому… Да и загружают всякой хренью так, что и знаменитый владимирский тяжеловоз не потянул бы…

— В мое время один умный начальник про участковых говорил, что это «лошадь, которую все погоняют, но никто не кормит», — ввернул сочинитель. — Слушая вас, можно подумать, что вектор нагрузки изменился с участковых на оперов? И теперь опера — не просто лошади, которых все погоняют и никто не кормит, но и лошади-тяжеловозы, перегруженные сверх меры…

— Еще как изменился! — тут же подхватил заместитель начальника отдела. — Опера — в конвой, опера — в наряды, опера — в засады, опера — в рейды, опера — в усиления, опера — на перехваты, опера — на спортивные мероприятия! Словом, куда ни кинь — всюду клин. А во главе его сотрудники уголовного розыска. Без оперов ни одно мероприятие в городе не обходится.

— И если продолжать ассоциативный ряд сравнения с лошадью, то на память приходит анекдот о свадебной, у которой перед в цветах, а зад — в мыле. Только у оперов не только зад в мыле, но и перед в поту.

— Хорошо поговорили, душевно, — улыбнулся сочинитель. — Давно так ни с кем не разговаривал. Кстати, что ты хотел про седьмое марта рассказать? А то я тебя перебил…

— Я и говорю, что оперов не хватает. Приходится всему руководству отдела за оперативников отдуваться…

— Надеюсь, что оперскую хватку еще не забыли? — поддел сочинитель незлобиво.

— Забудешь тут… — усмехнулся с полынной горечью Дремов. — И седьмого, и восьмого, и девятого почти без сна… Как ужики на сковородке…

— Что так?

— Время есть? — взглянул остро.

— Раз не за компьютером, значит, есть.

— Тогда пойдем ко мне в кабинет. Нечего тут стоять-распинаться… Расскажу в спокойной обстановке. Может, сюжет понравится и в какой-нибудь рассказ вставишь…

В словах Дремова был резон: мимо сочинителя и заместителя начальника отдела полиции то и дело пробегали сотрудники. Одни летели стремглав, чуть не задевая собеседников. Другие, наоборот, останавливались, мельком взглянув на ветерана, признавали в нем «своего» и, не стесняясь, что-то спрашивали. Тут Дремову приходилось делать «грозное» лицо и отмахиваться, чтобы не прерывали беседу.

— Пойдем, коли зовете. Но предупреждаю, пить спиртное не буду — сердце шалит… — похлопал сочинитель себя по груди.

— И не надейся на спиртное, — усмехнулся Дремов. — Прошли те времена, когда в сейфе рядом с секретными делами стояла бутылка водки или коньяка. Ныне с этим шутки плохи… Могу чай предложить.

— Это подходит.

В кабинете заместителя начальника отдела не только лакированная мебель, но и оргтехника, и плазменный экран в добрую половину стены — материальные символы нового времени. У стены офисные стулья — сочетание металла и синтетического заменителя кожи. А на стене, что за креслом полицейского начальника, где раньше красовался портрет Феликса Дзержинского, писаный масляными красками, скромно висела в небольшой деревянной рамочке цветная фотография президента Путина.

— Присаживайся, — совсем по-ментовски жестом руки указал Дремов на стул у приставного стола, сам плюхнувшись в высокоспинное вращающее вокруг свой оси и катающееся по полу кожаное кресло. Это тоже признак современного полицейского кабинета начальников средней руки. — В ногах правды нет…

— Можно подумать, правда в заднице?.. — съязвил сочинитель.

— Ха! — сдавленным смешком и острым взглядом отреагировал хозяин кабинета на реплику собеседника. — Есть, есть порох в старых пороховницах! Не один песок…

Да, зам начальника отдела полиции за словом в карман не лазал.

— Пошутили — и к делу, — оценил встречную шутку сочинитель. — Так что там случилось в преддверии Международного женского дня?

— Начну по порядку, — поладнее угнездившись в кресле, приступил к рассказу Дремов. — В середине февраля текущего года на поселке КТК неизвестными была обчищена квартира. Среди похищенного имущества был мобильный телефон. Раскрыть преступление по «горячим следам», как понимаешь, не удалось. Поэтому одна надежда была на то, что мобильник «засветится». Ну, опера сделали ряд заданий в нужные технические службы…

— Это Винокуров что ли?.. — перебил сочинитель. — Тот самый, который громче всех кричит, что один за весь отдел «пашет»?

— И Винокуров в том числе… — поморщившись, что прерван, не стал вдаваться в подробности заместитель начальника отдела. — Так вот, — продолжил он, — до седьмого марта — ни слуху, ни духу. А седьмого, рано утречком, коллеги из смежной службы засекли «выход в эфир», как говорится в книгах о шпионах и разведчиках, похищенного из той квартиры телефона. И что поразительно — выход был зафиксирован на границе Курской и Воронежской областей.

— Значит, подцепили на «крючок»…

— Да, на электронный «крючок», — кивнул Дремов. — Подцепили и ведут в сторону Курска. Мы уже с начальником отдела стали готовиться к встрече. Но сигнал перестал поступать, а еще через какое-то время дежурный докладывает, что у нас на все том же поселке КТК квартирная кража. Делать нечего, надо выезжать на квартирную… Выехал со следственно-оперативной группой. На месте происшествия выясняется, что пока чета супругов-стоматологов спала сном праведников, кто-то проник к ним в квартиру и как следует «похозяйничал». И золотишко на десятки тысяч, и ноутбук навороченный, и мобильники по двадцать-тридцать тысяч… А замок на входной двери не нарушен!

По мере того, как разворачивалась динамика повествования, эмоции все больше и больше овладевали Дремовым Алексеем Ивановичем, начавшим вновь переживать уже пропущенные им через себя события и действия. И вот глаза его загорелись черным азартным огнем охотника, идущего по следу. Обе ручищи, которым и подкову согнуть, и кочережку в узел завязать — пара пустяков, пришли в движение, усиливая эмоциональный фон рассказа.

— Как всегда в таких случаях стандартные версии: квартиру обчистили родственники, знакомые, имевшие доступ к ключам… — делился заместитель начальника мыслями вслух. — Ну, соседи там… наводка… судимые…

— Само собой, — поддакнул сочинитель, сам некогда начинавший расследование с аналогичных версий.

— Но не успели мы с этой бодягой разобраться, как оперативный дежурный еще об одной квартирной краже сообщает. И опять на поселке КТК.

— По закону подлости, — вновь встрял с репликой сочинитель, начавший заряжаться эмоциональностью собеседника.

— Вот именно! — сверкнул глазищами Дремов. — И тут, не поверишь, ожил затихший было мобильный телефон с первой кражи. И где ты думаешь?

— Наверное, в Курске…

— Мало того, что в Курске, на поселке КТК!

— Надо же!

— Начальник подтягивает техническую службу, чтобы не перезванивались с нами, а были рядом. И тут выясняется, что наш фигурант сообщает своему абоненту о краже в квартире стоматологов. А через некоторое время и о том, какие вещи похитил по только что заявленной в отдел полиции другой краже.

— Ну, это вообще из области фантастики! — искренне удивился сочинитель.

— Это еще не фантастика и даже не сказка, — усмехнулся Дремов снисходительно, — это, как в песне, «только присказка, сказка впереди»!

Словом, заявления о квартирных кражах в этот злополучный день посыпались как из рога изобилия. И все с поселка КТК. Оперативный дежурный не успевал их вносить в книгу сообщений о преступлениях. Работала уже не одна следственно-оперативная группа, а несколько. По указанию начальника их собирали на скорую руку из тех следователей, оперов и экспертов-криминалистов, которых удалось «выловить» в отделе. И уже без технарей с их прехитрыми электронными устройствами мы понимали, что «работает» наш фигурант. «По-видимому, обдолбанный наркотической дрянью, — был наш вывод о фигуранте, — раз ему все нипочем». Но от этого легче не становилось. Особенно, когда фигурант отключал мобильник, и поиски его продолжались «в потемках». Раза два или три наши сотрудники буквально на одну-две минуты с ним разминулись. В том числе и начальник розыска Демин. Он в один момент почти за руку вора схватил, но тут местный пьянчуга, как по закону подлости, под руку подвернулся — и всю малину перегадил.

Сочинитель, захваченный остротой сюжета, уже не перебивал. Слушал внимательно, как говорится, затаив дыхание, чтобы что-то не упустить. А Дремов, распаляясь пережитыми эмоциями, продолжал:

— К этому времени руководство города уже было в курсе происходящего. По его приказу со всех отделов и служб к нам спешили новые силы, в том числе и патрульно-постовая служба. Исходя из первичного анализа перехвата телефонных переговоров фигуранта с абонентом, все думали, что надо искать автомобиль с воронежскими государственными номерными знаками. И его искали, методично прочесывая улицу за улицей, квартал за кварталом, двор за двором. Это позже узнали, что прикатили они на такси. А тогда… — сделал паузу Алексей Иванович, глубоко вздохнув. — Словом, действовали так, как подсказывал опыт и интуиция.

И тут было повезло постовым. Недалеко от ресторана «Встреча» на улице Гагарина двое постовых, фамилии даже не хочется называть, — поморщился Дремов и, встав с кресла, ссутулившись, артистически изобразил то ли полусонных, то ли вальяжных, но в тоже время дебиловатых стражей порядка, — увидели двух мужчин, озирающихся по сторонам. Это их насторожило, и они решили проверить документы у мужчин. А вот на большее ума не хватило. Ибо упустили именно того, который бомбил квартиры и имел на кармане кучу золота.

— Как так? — не утерпел сочинитель, заерзав на стуле.

— А вот так, мать их, козлов косолапых, побери! — забористо плеснул через край эмоциями Дремов. — Схватили жулика за куртку, но он из нее ужом выскользнул и убежал в одном свитере.

— А постовые?

— А постовые от неожиданности хлебальники пораскрывали и время упустили, — вновь эмоционально разрядился зам начальника отдела в адрес коллег-постовых. — Жулик успел скрыться во дворах.

— А второй мужчина?

— Второй-то был всего лишь таксист, который видел у жулика кучу золотых изделий, когда тот на поселке «Волокно» пытался сбыть это «рыжевье» в ломбард, но получил от ворот поворот. Таксист сам подошел к постовым и вместе с ними добрался до отдела, где стал давать показания. Оказывается, он-то был не при делах! Его использовали «в темную».

— Я не поверю, чтобы вы повелись на его басни, не прокачав на «слабо», — подпустил сарказма сочинитель.

— Ну, это само собой! — хмыкнул снисходительно и самодовольно опытный оперативник. — Однако из его показаний мы поняли, что жулики, прибыв в Курск, каким-то образом разделились. Потому и поддерживали между собой связь по телефону.

— Ну и чем закончилась эта криминальная эпопея? — решил ускорить финал рассказа сочинитель.

— А тем, что один подельник, понимая, что полиция села им на хвост и вот-вот возьмет, решил слинять из Курска в Воронеж.

— Из переговоров просекли?

— Из них самых.

— И что?

— А то, что оперативников не хватало. Пришлось мне и начальнику отдела на его авто, прихватив сотрудника технического подразделения с его портативным чудо-пеленгатором, начать преследование. В Тиму вроде бы настигли. С тамошними полицейскими перекрыли движение и шерстили все автомобили. Но он, козел, обхитрил и прорвался на рейсовом автобусе. Автобус-то ни мы, ни местные опера не догадались тормознуть, — смущенно поморщился Дремов, сообщая о своем проколе». — Все авто искали, будь оно неладно…

Увидев смущение на крупном смуглом лице заместителя начальника отдела полиции от собственного промаха, кто-то бы позубоскалил: «Мол, и на старуху бывает проруха». Но сочинитель, знавший цену и успехам, и промашкам в сыскном деле, злорадничить и злословить не собирался. Лишь про себя отметил, что «проколами» никто хвастаться не любит. Принято или умалчивать о них, или обставлять дело так, словно этого и не было. А вот Дремов не побоялся признаться в собственном промахе — значит, настоящий мужик. А «мужик» между тем продолжал:

— Уже подумали, что упустили, но тут беглец наш вышел на связь с подельником в Курске. И мы узнаем, что он «залег» у какого-то родственника в селе Быково. Оно на трассе Курск-Воронеж, недалеко от административной границы с Воронежской областью, — пояснил Алексей Иванович, поискав глазами карту, но вместо нее на этой стене ныне красовался плазменный экран. — А еще то, что его друг, сбежавший от постовых, продолжает бомбить на поселке КТК квартиры.

— Ну, это уже ни в какие ворота, — развел руками сочинитель. — Точно «обдолбанный» или сумасшедший. Такого раньше отродясь не случалось!

— Раньше много чего не случалось, — снисходительно-назидательным тоном произнес Дремов, после минутного смущения уже обретший прежний уверенный тон. И продолжил: — Оказывается, вор, упущенный постовыми, взобравшись на крышу одной из высоток, полтора часа наблюдал оттуда, посмеиваясь, за полицейской беготней. Когда наряды полиции, устав гоняться за призраком, покинули поселок КТК, он спустился на один из этажей и проник в квартиру, где дремал хозяин-пенсионер. В коридоре нашел куртку и сумку с документами на автомобиль и ключи от этого автомобиля. Неспешно спустился вниз, отыскал у подъезда по электронному сигналу нужное авто, сел в него и укатил на территорию первого отдела полиции. И там не залег на «дно», как стоило ожидать, а снова начал бомбить квартиры.

— Точно — сумасшедший! — вновь не сдержал эмоций сочинитель. — А ваш бегун? Что с ним? — вернул он разговор к первому подозреваемому.

— Нашли мы его. В подвале. Правда, не сразу, но нашли. Сначала вышли на дедка одного, приютившего вора. Потом этого дедка пришлось колоть по всем ментовско-полицейским нормам и статьям, чтобы добиться от него правдивого слова. Похлестче партизана на «раскол» был дедок. Тугой был… ох, тугой, — в голосе Алексея Ивановича поневоле прозвучало уважение к дедку. — Только когда я на него, осерчав «до невозможности», как говаривал Жиглов в известном фильме, наехал, заявив, что он убийцу прячет, поддался: «Ну, тады ладно…».

Тут Дремов вновь, как заядлый артист, в лицах показал, как он «колол» дедка. И как тот, будучи «прижат к стенке» научно-техническими достижениями, согласился, наконец, показать схрон. Это вызвало едва ли не гомерический смех сочинителя.

— Тебе вот смешно, — нисколько не обиделся рассказчик. — А мне тогда было не до смеха. Весь день на ногах, куча нераскрытых преступлений, неудача за неудачей, а тут еще старый сморчок, возомнивший себя партизаном…

— Извините уж великодушно, — сгоняя остатки смеха, покаялся сочинитель. — Но если бы видели себя со стороны, Алексей Иванович, честное слово, тоже бы не удержались…

— Ладно, проехали, — сделал отмашку Дремов. — И хорош выкать! Мы тут вдвоем, а не перед личным составом… Нечего гнилых интеллигентов, как говорил Ленин, корчить.

— Извините, привычка, — смутился сочинитель. — Но мне так удобнее…

— Ну, как хочешь, — хмыкнул Алексей Иванович и продолжил: — Когда нашли и доставили в отдел нашего «бегунка» Степана, стали «колоть». Только «колоться» он и не думал. Уперся, как бык: «Я — не я, и хата не моя». Раньше бы его по рогам — и поплыл бы как миленький! Нынче — это себе дороже… Потому нервами исходим, а он, гад, ни подельника не называет, ни собственной вины не признает. А, главное, ни одной зацепки, чтобы его прижать! Электронный маячок к делу-то не приложишь… Ни одной вещи с обчищенных квартир! И мобильник успел в последний момент разобрать по запчастям и куда-то забросить — допер, видать, что по нему следили. Телек на досуге тоже смотрит… — дернул нервно тугими желваками.

— Телек — это как водка: все морщатся, но никто не отказывается, — ввернул сочинитель, соглашаясь с рассказчиком. Тот взглянул с интересом, видно фраза понравилась, и снова за суть дела:

— Ситуация — хуже не придумаешь. Час-другой — и надо задержанного отпускать да еще и извиняться. Предъявить-то ему фактически нечего…

— Да… — посочувствовал ветеран-слушатель.

— И тут, на наше счастье, на территории первого отдела, куда были стянуты после первой квартирной кражи все полицейские наряды, на очередной квартире задерживают подельника доставленного нами «молчуна»…

Заметив, что сочинитель ждет пояснений по факту задержания второго фигуранта криминальной эпопеи, Дремов мгновенно перестраивается.

— Второй, назовем его Романом для ясности, угнав с КТК «Жигуленка», как я уже говорил, прорвался на территорию первого отдела и с ходу «замочил» квартирную кражу. Когда убегал из квартиры, то в дверях столкнулся с хозяйкой. Та, опомнившись, заяву полицию. Так, мол, и так… В отделе полиции опера не пальцем ляпанные… Прикинули, что к чему — поняли, что тот самый злодей, который квартиры на КТК бомбил. Операцию «Сирена» ввели. Правда она ничего не дала, хотя сил туда нагнали — мама, не горюй! Но вор Рома в это время ломится в следующую квартиру. И тут счастье его бандитское кончилось… — расцвел в довольной улыбке Дремов. — От соседки домой вернулась хозяйка, которая, почувствовав в своей квартире чужого, соображала быстрее других: ключ из кармана — и дверь на замок. Потом за мобильник — и в полицию. Словом, Рому взяли без лишней пыли…

— Колонулся? — перебив, поинтересовался сочинитель.

— Еще бы не колонуться, когда на нем куртка ворованная. А в ней — документы, ключи от угнанной машины… — самодовольно ухмыльнулся заместитель начальника отдела. — Так зароманил, что тебе и не снилось.

— А ваш бегунок… Степан? — улыбнулся дремовскому каламбуру ветеран.

— И наш Степа — заноза в попе, — подпустил тот очередную руладу, нажимая на шипящие, — узнав, что Рома, у которого не все дома, взят, потек, как ржавый дуршлаг. Только успевай записывать… Наперегонки показывали, где прятали похищенное имущество: и в подвалах, и в металлических контейнерах на свалках, и даже на крышах киосков. У продавцов, когда мы с крыш их киосков снимали пакеты с золотишком, глаза на лоб лезли! Более десятка квартир пробомбили…

Заместитель начальника отдела с такой легкостью выдавал словесные перлы, подтверждая сложившееся о нем мнение ходячего острослова и зубоскала, что сочинитель поневоле заулыбался им. Ему, сочинителю, до такого мастерства шагать и шагать…

— А знаешь, что самое поразительное во всей этой криминальной свистопляске? — вдруг посерьезнел опер.

— Что? — не стал мудрить с вопросом ветеран-слушатель.

— А то, что и Рома, и Степа — дети воронежских оперов… Я Рому спрашиваю: «Как же ты, имея отца-мента, до такой жизни докатился?» А он мне: «У тебя сын есть?» — «Есть», — отвечаю. — «А ты его много видишь?!» Тут я задумался: сына действительно не вижу, пропадая целыми днями, а то и сутками на работе. А он мне: «Вот то-то…»

В голосе Дремова звучали уже не ирония, не сарказм, не насмешка, а грусть и тревога. Ибо, спасая и оберегая от бед чужих, при такой бешеной, изматывающей работе, как у оперов, как бы своих близких не утерять…

Повисшую паузу нарушил сочинитель, решивший поставить последнюю точку в этом криминальном сюжете:

— Наверное, приказ о поощрении был?

И лукаво прищурился, зная, как любят «верхи» поощрять сотрудников на «земле».

— Конечно, — тут же вернулся Дремов к прежнему насмешливому тону. — Шефу и начальнику розыска прежние выговора сняли. А обо мне, слава богу, даже не вспомнили. И хорошо: а то бы сначала взыскание вкатили, о котором прямо намекали, а потом бы его и сняли. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы…

— Разве такое бывает? — усомнился ветеран уже не понарошку, а всерьез.

В его времена такого, чтобы в один день и приказ о наказании, и приказ о снятии наказания сотруднику, не практиковалось. Но все течет, все изменяется…

— Сейчас все бывает, — заверил Дремов, взглянув на часы. — Однако мы заговорились…

— Что ж, спасибо за интересную беседу, — встал сочинитель. — Может быть, где-то использую… Правда, сейчас я пишу все больше на исторические темы… О князьях курских да воеводах…

— Что-то слышал… — придержал его репликой заместитель начальника. — Опера говорили, что из-за этого даже розыскника Письменного достаешь…

— Есть малость, — в тон полицейскому начальнику отозвался сочинитель. — Думаю опять к нему зайти…

— Не стоит.

— Почему?

— Да укатил он в Воронеж других подельников Ромы-истомы и Степана-басурмана задерживать.

— Жаль.

— Да ты не жалей, а в другой раз приходи. А сегодня, раз имеешь желание общаться с операми, лучше к заместителю начальник отделения уголовного розыска, Кутыкину, загляни. Ему присвоено звание «подполковника полиции». Вот и поздравь его.

— Обязательно, — направился к дверям сочинитель. — Хоть одно светлое пятно на сером безрадостном фоне вашей службы.

— Ничего не поделаешь, — снимая трубку с телефонного аппарата, отозвался Дремов, — служба у нас такая… Днем и ночью… Алло, дежурный…

3

Кабинет заместителя начальника ОУР Кутыкина Дениса Владиславовича, теперь уже подполковника полиции, находился на том же втором этаже, что и кабинет заместителя начальника отдела. Только в другом крыле. Был он, конечно, победнее обставлен и без портретов вождей и президентов. Но тоже ничего. Вполне современный офисный кабинет. Только папками всевозможных оперативных дел да бумагами со штампами и броскими резолюциями завален под потолок. И на столах, и на сейфах, и на полках деревянных шкафов — везде красовались эти бумажные носители тайн и полутайн, а чаще всего засекреченной «пустоты» и бесконечных забот ежедневной деятельности оперативного сотрудника.

— Здравия желаю, господин подполковник, — постучавшись и открыв дверь в кабинет Кутыкина, сразу взял «быка за рога» сочинитель. — Говорят, вас можно поздравить?..

— Можно, — смущенно улыбнулся Денис Владиславович, вставая со стула и протягивая руку. — Не думал, не гадал, но случилось…

— Тогда поздравляю от всего сердца, — подойдя, пожал руку сочинитель. — И как говорится, новых успехов на поприще борьбы с преступностью.

— Спасибо. И какими ветрами? — указав на свободный стул, поинтересовался Кутыкин.

— Шел в Совет ветеранов, но встретился с Дремовым. Он не только о криминальной одиссее воронежских гастролеров поведал и своих бессонных днях и ночах, но и о присвоении вам очередного звания. Вот такими ветрами и занесло…

— Понятно, — протянул Кутыкин, усаживаясь в кресло не меньших размеров, чем у Дремова. — А о раскрытии убийства Дремов не поведал? — поинтересовался тут же все так же улыбчиво.

— Знаете, нет… — навострил ушки, как охотничий пес, на новую добычу сочинитель.

— Значит, поскромничал…

— И когда же это случилось?

— Да девятого марта, — взглянул Денис Владиславович на большой трехъярусный настенный календарь.

— Можно, хотя бы краткой фабулой? В двух-трех словах… Остальное уж как-нибудь домыслю…

— Если только фабулой, — вновь улыбнулся свежеиспеченный подполковник, — а то дел невпроворот. — И не дожидаясь ответной реакции сочинителя, стал рассказывать: — Позвонили сотрудники «скорой помощи», которые и сообщали, что при вызове на квартиру… думаю, что точный адрес вам ни к чему… — взглянул он на сочинителя, и тот, соглашаясь, кивнул головой, — ими обнаружены два трупа и живой узбек, который их и вызвал. Вот Дремов, я и все опера, которые были в отделе, «поскакали, сломя голову» по указанному адресу. На месте выяснили, что труп, правда, один, а второй человек только тяжело ранен… Присмотрелись: ранен вроде бы славянин, а убит узбек. Стали допытываться у живого узбека — назвался Юсупом — что тут случилось? Тот нам на ломаном русском: «Ничего не знаю… Пришел — а тут трупы… Вызвал «скорую…» И все. Как мы его ни крутили, стоит крепко на изложенной версии.

— А на «детектор лжи» не пробовали?

— Какой там «детектор», — сразу отмел это предложение Кутыкин, — когда эта чудо машина вместе с оператором нормального русского мужика расколоть» не может. А тут — я твой не понимает…

— Да, — согласился ветеран. — С «детектором» я лажанулся.

— Случается, — улыбнулся снисходительно подполковник и тут же вернулся к главной теме: — Правда, потом «вспомнил» о каком-то их общем знакомом узбеке, часто посещавшем данную квартиру. Но адреса этого узбека назвать не может. Говорит: «Не был у него ни разу». Мы проверять по КАБ и другим базам — бесполезно. Не значится. Скорее всего, нелегал. Словом, «глухарь» прорисовывался голимый…

— По опыту знаю, что в таких случаях Юсуп — подозреваемый номер один, — поделился догадками и опытом сочинитель. — От этой «печки плясать» начинают, за неимением других данных…

— И мы от той же «печки» плясать начали, — обронил тихий короткий смешок Кутыкин. — Только «танец» долго не получался… Все как-то не вытанцовывалось… А время бежит и бежит…

— Бывает…

— Но тут Дремов «зацепился» за мобильный телефон, с которого Юсуп вроде бы вызывал «скорую». Телефон-то разбит, а Юсуп утверждает, что звонил именно с него… — в двух словах пояснил Кутыкин причину «зацепки» за телефон. — И пошел мало-помалу раскручивать Юсупа, ловя его на оговорках, недомолвках, нестыковках и прочих придумках «на скорую руку».

— Значит, сработал все-таки первый постулат сыщиков?

— Сработал.

— Думаю, что и ты, и другие опера, сложа руки, не стояли? Чем-то же помогали Дремову?

Не стояли — это верно. Однако первую скрипку в нашем полицейском оркестре играл все же Алексей Иванович. А мы были на подхвате… — не стал выпячивать свою роль в раскрытии убийства скромный и интеллигентный заместитель начальника уголовного розыска. — К вечеру был получен полный расклад. Вкратце он таков: Юсуп, его односельчанин Махмут и русский прораб Иван решили выпить.

— Так мусульманам грех пить спиртное… — не удержался от реплики сочинитель, даже саркастического ядку прибавил.

— Это им грех у себя на родине, когда мулла рядом, — усмехнулся Кутыкин. — А тут — никакого греха нет. Аллах среди православных пьющего правоверного не видит. Потому и пьют похлестче наших забулдыг. А если серьезно, то завязалась вскоре ссора между Махмутом и прорабом: тот якобы когда-то Махмута в чем-то обманул. Слово за слово — и вот Махмут уже бьет Ивана ногами на полу. Юсуп стал защищать прораба. Но Махмут — бык здоровый — Юсупу пинка под зад. Не лезь, мол. Тот разозлился, схватил кухонный нож — и односельчанину своему в грудину! В итоге: один — избит до полусмерти, второй — прямой дорогой отправился на суд Аллаха.

— Дело возбудили следователи следственного комитета? — проявил профессиональный интерес сочинитель.

— Да.

— Не завидую я тому, кто его будет вести, — прозвучала ирония вперемежку с сожалением из уст сочинителя.

— Почему? — не скрыл удивления Кутыкин.

— Одни характеристики на обвиняемого и потерпевшего собрать с их милой родины — труд Сизифов. А собрать документы на личности — это что-то из области фантастики, — пояснил свою мысль сочинитель. — Эх, не сладко придется следаку, не сладко…

— Понимаю, — улыбнулся Кутыкин. — Но чем сможем, тем поможем. Нам же вести оперативное сопровождение дела до суда… вот и будем помогать. К тому же и суд, думаю, будет снисхождение к Юсупу иметь…

— Это еще почему?

— Так пытался защитить русского прораба… — сделал оперативник акцент на слове «русского».

— Возможно, — согласился сочинитель. — Но тогда просматривается вариант и превышение необходимой обороны, а это уже далеко не умышленное убийство…

— Не исключено.

— Спасибо! — встал со стула сочинитель. — За один час столько информации огреб, что и за месяц не разжевать. Но ничего, попробую… Может, что и выйдет… Спасибо и до свидания.

— Чем богаты, тем и рады… — протянул на прощание руку заместитель начальника отделения уголовного розыска, вновь привстав с роскошного кожаного кресла.

Из кабинета Кутыкина сочинитель повернул в Совет ветеранов. Но дверь этого помещения была закрыта на замок — председатель то ли уже ушел домой, то ли совсем не приходил, приболев. Ведь не мальчик — восемьдесят шесть стукнуло. Дай бог каждому столько прожить и быть таким же деятельным! И ветеран зашагал к себе домой, спеша хоть бегло зафиксировать в электронной памяти компьютера услышанное в отделе полиции.

«Жаль, конечно, — размышлял он, — что с Письменовым не встретился и никаких новых сведений о Шемячиче не получил. Да и как их получить, когда даже поездка в Рыльск, в тамошний краеведческий музей, ничего нового не дала… Там лишь о «домах Шемяки» и подземных переходах говорят, да о церквях, будто бы им когда-то построенных, но позже, из-за дряхлости снесенных. Еще о церкви-красавице, возведенной в Боровском и сохранившейся до времен Великой Отечественной войны. Однако фашисты и ее сожгли…

Но сколько новых впечатлений, сколько информации… — переключился сочинитель на более свежие впечатления. — На отдельную книгу хватит, а то и на две… А пригодится ли она? — задал он себе каверзный вопрос. — Возможно… — затруднился ответить утвердительно. — Информация — это как и все в природе: ниоткуда не берется и никуда не исчезает, только переходит из одного качества в другое… И вообще это такой груз, который, как любые знания, карман не тянет…

Не плохо было бы расспросить Дремова или Кутыкина о дальнейшей судьбе Зацепина, — испуганными птицами мелькнули мысли в новое русло. — Только, судя по их занятости новыми делами и проблемами, они о нем и думать забыли. Дело в суд — из сердца вон, — усмехнулся он, переиначив известную пословицу. — Так что тоже не будем ворошить ушедшее».

Весна была в разгаре, но деревья еще не покрылись листвой и выглядели как-то сиротливо на фоне серого, бессолнечного, низкого и тяжело-свинцового небесного свода. Впрочем, серым было не только небо, но и крыши двухэтажных домов, и их фасады, и тротуары, и полотно дороги, и даже люди, спешащие куда-то по своим делам. И хотя все они были разные: высокие и низкие, толстые и худощавые, русые и смоляные и одеты в пестрые одежды: красные, желтые, бордовые, синие, зеленые куртки и пальто — однако выглядели серыми и скучными. Лица и взгляды суетливо спешащих особей были какими-то померкшими, поблекшими, пустыми, неживыми.

«Это все из-за социального неравенства и несправедливости, — сделал вывод для себя о людях сочинитель. — Социальное и имущественное расслоение такое, что добра ждать нечего… Когда-то так плеснет, что не дай бог!

Вот количество церквей растет: старые реставрируются, новые возводятся, сверкая золотом и серебром куполов, крестов и алтарей, а люди какие-то бездушные. Хотя ныне и в церкви многие ходят, и молитвы знают, и на службах присутствуют. Но бездушные. Словно кто-то у них души вынул и забросил куда-то далеко-далеко… за ненадобностью. И они уже не люди, а зомби. Бессмысленные, бездумные, бессловесные, действующие механически и автоматически, по какой-то непонятной программе. А если у кого-то в глазах и загорается огонь, то он черный, алчный, совсем не божественный… Такой огонь не может быть божественным, он из другого источника, как некогда сказал один курский писатель. К сожалению, не только черный огонь в глазах банкиров да бизнесменов, чиновников и депутатов, хапнувших в свое время достояние народа и плюющих на такие понятия, как совесть, честь, благородство, но и у многих деятелей церкви. В проповедях говорят о нестяжательстве, а сами раскатывают на иномарках, стоимостью в несколько миллионов рублей. Вещают о воздержании, а у самих физии красные — хоть прикуривай. И от жира лоснятся, едва не трескаются… Сребролюбие выхолащивает души.

Потому нет веры ни правителям, не раз предавшим свой народ (вспомним Горбачева, Ельцина и их присных) и живущим только для себя, ни священникам, погрязшим в словоблудии и роскоши, забывшим о простом человеке и божеском страхе, погрязшим в грехах.

И что делать человеку, видя все это?.. Пить? Наркоманить? Идти в бандиты и проститутки? Или становиться пофигистами, что происходит с большинством?..»

Сочинитель размышлял, а город жил своей безрадостной жизнью. Иногда слышались голоса вездесущих воробьев, хлопотавших о новых гнездах и будущем потомстве. Но их чириканье не шло ни в какое сравнение с городским гулом от проносящихся по улицам города машин, грохота трамваев, уханья строительной техники — копров, вколачивающих железобетонные сваи в растерзанную грудь земли. В этом давящем гуле гасли и карканья пролетавших ворон, и суетливая перебранка грачей из-за прошлогодних гнезд на деревьях.

Воздух, перенасыщенный бензиново-солярными парами, никак не напоминал весенний озон. И на этом сером фоне первая зелень газонов смотрелась чем-то чужеродным и неестественным.

«Но все равно зелень… жизнь… — грустно улыбнулся сочинитель. — И кто я такой, чтобы судить кого-то, давать оценки событиям и деяниям? Разве я не такой серый, как все вокруг; разве в моих глазах свет добра и радости?.. Нет. Там такая же тусклость и бездуховность, как и у большинства русского народа, заведенного нашими «кормчими» в мир стяжательства и словесного блуда; в мир эксплуатации человека человеком; в мир ложных идеалов и кумиров; в мир, где черное пытаются выставить белым, а белое — очернить и опорочить.

Только больно, очень больно видеть это и быть к этому поневоле причастным. Ибо, живя в этом времени и будучи песчинкой в прогнившем мире, ни на что не влияешь и изменить ничего не можешь. Больно видеть, как из некогда гордого русского человека, человека-победителя, вновь пытаются, как во времена монголо-татарского ига и литовско-польского владычества, а позднее, во времена крепостничества, сделать раба и холуя. Но еще больнее — видеть, как многим нравится холуйствовать, как многие, не утруждая себя мыслями, с радостью идут в лакеи к богатым и успешным, к ворам и жуликам, к власть предержащим. И мало того, гордятся своим положением, гордятся подачками и объедками с барского стола. Больно видеть, как с подачи недругов наших, обезьянничая, хулят свою историю и культуру, преклоняясь пред чужой».

Глава вторая

Рыльск. На рубеже веков.

1

Новый век по христианскому летоисчислению для рыльского князя Василия Ивановича Шемячича ознаменовался нелегким выбором: остаться под Литвой или перейти под руку Москвы.

«Литва с новым великим князем Александром слабеет на глазах…» — сидя в легком платье в жарко натопленной одрине, размышлял Василий Иванович о житье-бытье.

Вот уже несколько лет, как князь Василий перебрался из замка на горе Ивана Рыльского в новый, сложенный из красного, хорошо обожженного кирпича дом на посаде. Здесь и комнаты-клети были куда просторнее да светлее замковых, и землицы во дворе было — хоть верхом скачи, не обскачешь. Потому и сад яблоневый да вишнево-сливовый заложен преогромный. Весной и летом тут — одно удовольствие: деревья цветут, травы под ногами шелестят зелеными шелками да разными цветами, птицы поют, пчелки жужжат, бабочки порхают. Не двор, а рай… Колодцы выкопаны глубокие. В них вода такая студеная, что зубы сводит!

Впрочем, новых домов-теремов княжеских построено несколько. Все они имеют дворы, обнесенные крепким тыном. Но живет князь в самом большом и красивом, расположенном недалеко от торжища. Торжище в Рыльске всегда шумное да многолюдное. Но людского гама в княжеском доме не слышно. Он хоть и близко, да не рядом.

А случись, не дай бог, какая беда, можно и на гору в замок подняться. Подземные ходы не только между княжескими домами на посаде прорыты, но и до самой подошвы горы. Мало того, они и до стен Волынского монастыря прокопаны. Расстояние немалое, но рыльские мастера потрудились на совесть. И попотеть, конечно, им пришлось… Отдушины от подземных ходов на поверхность выведены. Но чтобы в глаза не бросались, под разные постройки прилажены — где под часовенку, где под сруб колодезный с двухскатной крышей, где под хозяйский амбар близких к князю людей.

Одрина, в которой сидел князь, большая, просторная. Внутри из бревен сложена, чтобы теплее да суше было. Два окошка со ставнями — от ночных татей и на случай непогоды. В восточном, святом, углу киот с иконами и лампадка перед ним. Вдоль стен лавки, сундуки под суконными цветными попонами. На одной из лавок, что пошире, — княжеское одро — постель. На постели — горкой перины с лебяжьим пухом, подушки. Поверх перин — попоны-одеяла. На дубовом полу ковры. На стенах — медвежьи шкуры с клыкастыми мордами, оружие всякое: копья, мечи, луки, стрелы в колчанах, сабли и кинжалы в серебряных ножнах, секиры, боевые топорики. Что-то от дедов и прадедов досталось, что-то уже самим князем приобретено. В святом углу, недалеко от постели — дубовый стол. Вокруг него крепкие лавки с резными ножками. Особняком стоит кресло с высокой спинкой, на котором восседает князь. На столе жбан с квасом, птица жареная, закуски разные.

«Многие русские князья бегут, — сверлят невидимым коловоротом княжескую голову тревожные мысли. — И не просто бегут с собственными вотчинами и уделами, но и соседние прихватывают… Взять хотя бы князей Воротынских. Семен Юрьевич с племянником Иваном Михайловичем и сами с уделами к великому князю московскому Иоанну Васильевичу перешли, и еще два города по дороге прихватили — Серпейск и Мещовск, принадлежащие кому-то из их родственников по младшей ветви Ольговичей. «Разбой средь бела дня», — возопил Александр Казимирович и ну искать тех, кто бы мятежных князей возвратил.

Вызвались воевода смоленский Юрий Глебович да князь черниговский Семен Иванович, родной дядя матушки Аграфены… И что же? — переспросил мысленно сам себя Шемячич, нахмурив более прежнего чело. — А то, что московский государь, призвав племянника своего Федора Васильевича Рязанского, князя Василия Ивановича Патрикиева да воеводу Даниила Щеню, так турнул этих «ратоборцев», что они только в Смоленске и опомнились, — скривил рыльский князь в иронической улыбке уголки губ. — Мало того, что московские воеводы города Серпейск и Мещовск присоединили к Московскому государству, заставив жителей присягнуть Иоанну Васильевичу, они еще и Вязьму, и Козельск из-под Литвы вывели. И сколько Александр Казимирович ни пытался их вернуть себе, посылая своих послов в Москву — все бесполезно. У великого московского князя, как у прожженной бабы-пирожницы на торгу, сто отговорок».

Когда князь черниговский Семен Иванович вызвался «проучить» изменников, он звал с собой и родича — Василия Ивановича. Рыльский князь было рыпнулся, но воевода Клевец посоветовал с этим делом не спешить. «Чужую бороду драть — свою подставлять! — предостерег со знанием дела. — К тому же верх часто одерживает не тот, кто в поле ратоборствует, а тот, кто со стороны на это смотрит. Да и забывать о крымских татарах не след — в любой час могут нагрянуть. Кто удел тогда защитит?..» Василий Иванович прислушался к словам старого воеводы и, сославшись на защиту края от крымчаков, от похода против московского князя воздержался. И не прогадал, как показало время. И перед литовским государем вины не имел, и перед московским обид не увеличил, и дружину в ненужных походах не подрастерял. Впрочем, вспоминать о данном обстоятельстве он не любил. Не своим умом до того дошел — чужим попользовался.

«Да разве только князья Вяземские, Семен Юрьевич да Иван Михайлович, перешли на сторону Москвы?.. — как наждаком, по свежей ране скребнули новые мысли в разболевшейся голове Василия Ивановича Шемячича. — И князья Белевские, Василий да Андрей Васильевичи, и князь Михаил Романович Мезецкий, и князь Андрей Юрьевич Вяземский, и князь Семен Федорович Воротынский. Все — далекие потомки Ольговичей Черниговских… Все от сынов Михаила Святого… Кроме Вяземского. Этот наш, Мономашич, из смоленских князей».

От невеселых дум пухнет и болит голова рыльского князя, которому скоро сорок годков исполнится и у которого сын Иван, родная кровинушка, подрастает. Княжичу Ивану пятнадцать. Он безус, но на коня, не опираясь о стремя, вскакивает и на дворовых девок давно мужским горячим похотливым глазом поглядывает. Сын тоже и радует, и тревожит рыльского князя. Радует, что вырос, что скоро первым помощником будет — вместо наместника отправится в Новгород Северский. Тревожит тягой к церковной и монастырской жизни, любовью к книгам о житиях русских святых. «В деда что ли уродился?» — часто задается вопросом Василий Иванович. Но с ответом не спешит. — Время покажет… Да и дед-то только к концу жизни в монастырь ушел, а по молодости так куролесил, что боже упаси!»

Размышления о князьях Ольговичах, перешедших на сторону Иоанна Васильевича, подняли из-под спуда еще одного из них — князя Петра Ольшанского. Того самого Ольшанского, которого, если верить слухам, соблазнила Аграфена Андреевна, став то ли женой при собственном живом муже, то ли содержанкой. После первой попытки перейти в подданство московского государя Ольшанский был прощен королем Казимиром. Но Казимир в 1492 году отошел к праотцам в ирей. Его старший сын Владислав находился на венгерском и чешском королевском престолах. Поэтому претендовать на польский и литовский не стал. Зато младшие — Ян Альбрехт и Александр — разделили между собой польский и литовский столы. Ян стал величаться королем польским, а Александр, по традиции, — великим князем литовским. И когда Петр Ольшанский и Михаил Олелькович, следуя примеру князей Вяземских, Белевских, Мезецких и Воротынских, вновь попытались перейти на сторону Москвы, то были схвачены и казнены по приказу Александра.

Смертная казнь грозила и Аграфене Андреевне, матушке рыльского князя, которую слуги Александра заподозрили в подстрекательстве супруга на измену. Но Александр Казимирович, помня о романтических встречах с ней, оказал ей «милость» — упрятав навечно в женском монастыре Вильны. Там она, как сказывали верные люди, вскоре умерла от тоски и горя. Умерла еще до смерти своего бывшего супруга Ивана Дмитриевича — инока Волынского монастыря Феодора, тихо скончавшегося в феврале 1494 года и похороненного также тихо на монастырском подворье у Троицкой церкви.

«Вот и развязались сами собой все семейные узлы, все докуки, некогда так угнетавшие меня, — горько вздыхает Василий Шемячич. И тут же поправляет себя: — Ахти мне, нет, не все… За всеми делами, за строительством домов и церквей как-то забылся выводок Настасьи Карповны. Забава, пожалуй, уже замужем… А вот Дмитрий… Ему, надо думать, лет двадцать-двадцать пять… Поди, тоже женат — он куда старше сына моего Ивана… По всем статям пора бы ему уже и проявиться, в дружину ко мне попроситься… Но не идет. По-видимому, Настасья Карповна слово, данное мне, не докучать, соблюдает… А может, и гордыней уязвлен… Непременно надо кого-нибудь к ним в сельцо родительское отправить, разузнать, что да как…»

Дмитрий хоть и был рожден Настасьей от отца, но Василий не только брата в нем не видел, но и родственником не считал. Таких байстрюков, надо думать, немало бегает по весям и градам земли Северской… И что же — их всех братьями считать?.. Да и от самого Василия немало девок брюхатило — и опять что ли сыновья?.. Нет! Дети рождаются только в браке, при святом венчании. Остальное — глупость и несуразица.

«Однако этого байстрюка лучше на глазах держать, — решил окончательно рыльский князь судьбу Дмитрия. — Пошлю-ка я в сельцо пана Кислинского не разузнать о нем, а привезти его сюда. Вместе с семьей, если женат… Так-то ладнее будет».

Поразмыслив о делах близких, семейных, Василий Иванович снова возвратился к делам большим, государственным. Тревожили, не отпускали они рыльского князя. То пчелками, то ядовито жалящими осами жужжали в начавшей лысеть на затылке голове.

«А великий князь московский хитрец из хитрецов… — вновь с каким-то неприязненным удовлетворением отметил он действия Иоанна Васильевича. — Верейское и Тверское княжества к рукам своим прибрал. Сначала вроде за сыном Иоанном Иоанновичем закрепил, а как тот умер, за собой оставил. Хитер!»

Хоть Москва и далеко от Рыльска, но и сюда вести разные оттуда докатываются. Когда в 1490 году умер старший сын московского князя Иоанн Иоаннович, рожденный от брака с Марией Борисовной, княжной тверской, то был слух, что его отравила великая княгиня Софья Фоминична. Возможно, не сама, а через своих слуг, но суть-то одна. В природе византийских цариц было травить неугодных им императоров и царей ядами. Большие мастерицы на то были, особенно, если к престолу рвались. К тому же слух подтвердился последующей вскоре опалой великой княгини и возведением в чин великого князя московского внука, отрока Дмитрия Иоанновича. Тому только пятнадцать лет исполнилось. Сказывали, что бояре, сторонники Софьи, было взроптали такому выбору великого князя, но он им заявил: «Разве я не волен в своих детях и внуках? Кому хочу, тому и дам княжение, и вы мне в этом не указ!». Бояре, услышав такое, сразу прикусили языки. Но все это рыльского князя до поры до времени особо не волновало, хотя на заметку и бралось.

«Вроде бы и с Литвой открыто не воевал до последнего времени, и даже дочь Елену за Александра отдал1, но земли из-под Литвы ежегодно к Московскому государству присовокуплял, — вздохнул тяжело Василий Иванович и потянулся за жбаном — промочить горло ядреным ржаным кваском. — Не зря же велит своим послам величать себя государем всея Руси. А чуть Александр Казимирович зарыпается, тут же молдавского господаря натравливает или крымского хана Менгли-Гирея науськивает. Хорошо, что хоть до Путивля и Рыльска не велит тому ходить… — отпил еще глоток холодного кваса. — А так быть бы беде неминучей. Крымчаки — это половодье, которое ничем не остановить… Ни крестом, ни мечом.

Впрочем, с супругой, Софьей, слышно, не особо ладно живет, — метнулись мысли конским табуном в иную сторону. — То в узилище держал, то вновь ко двору допустил… То же самое с сыном Василием и внуком Дмитрием… То одного на великое княжение ставит, то другого; то одного опале предаст, то другого. А если кто из ближних бояр, князей или даже братьев роптать начинает, то сразу: «Разве я не волен в своих детях и внуках? Кому хочу, тому и дам княжение, и вы мне в этом не указ!».

А у меня лучше ли с супругой? — тут же получил крепкий укор от собственной совести. — Охладел так, что и спим, и трапезничаем порознь. Правда, я еще с боярышнями некоторыми, — хмыкнул самодовольно, — а она — с подушками да попонками. — Князь вздохнул и вновь возвратился к тому вопросу, с которого начал: — Как быть? Какой стороны ныне держаться, чтобы в проигрыше не оказаться? И посоветоваться не с кем. Сын молод, родителя нет Ушел из жизни старый духовник Никодим. Покинул этот свет и игумен Ефимий… С Никодимом и Ефимием можно было бы поделиться, а с теми, кто сменил их — ни в коем случае… Веры им нет».

Мысль о вере натолкнула рыльского князя на размышления о краткости человеческой жизни. Она, словно весенний ручеек, пожурчит-пожурчит и иссякнет. А еще о засилье в Литве католического священства над православным. «Получается, — сделал вывод Василий Иванович из нелегких размышлений, — что с Богом в безбожье живем. А этого допускать нельзя. Значит, надо Москвы держаться, где все-таки вера наша, православная. Только как?.. Как примириться с великим московским князем? Да так, чтобы потом горевать не пришлось… Ибо близок локоток, да не дотянется роток…»

2

Осторожный, но настойчивый стук в крепкую дубовую дверь одрины прервал размышления.

— Кого там еще нечистая сила несет? — вместо разрешения войти, сказал в сердцах князь. — Я, кажется, ясно рек: не беспокоить.

— Батюшка-князь, — протиснулся в приотворенную дверь с поклоном огнищанин Прокоп, кряжистый муж пятидесяти лет с черными, как смоль, глазами и пегой бородой, — простите великодушно, но до вашей милости князь черниговский прибыл, Семен Иванович. Иначе бы не побеспокоил…

— Собственной персоной или посланными им боярами? — принялся буравить двумя буравчиками глаз огнищанина Василий Иванович.

— Собственнолично, — пояснил Прокоп. — Хотя и при сопровождающих детях боярских и прочих служивых…

Появление в Рыльске черниговского князя среди зимы, когда и морозы — будь здоров! и метели — не редкость — было делом необычным. И точно — не в привычках престарелого князя Семена Ивановича.

«Просто так по зимнику князь не поедет, — соображал Василий Иванович. — Значит, такая нужда приперла, что и зимник — не помеха… И что бы это могло быть?..» — быстро прикидывал и так, и этак. Даже прищурился, чтобы думалось лучше. Вслух же молвил:

— Князя зови в светелку, а сопровождающих его людей в горенке размести. Да распорядись накормить. Поди, проголодались… И нам вина с закусками подай.

— Слушаюсь, — склонился в поклоне огнищанин и, попятившись, закрыл за собой дверь.

Встав из-за стола, Василий Иванович неспешно огладил ладонью бороду, потом пятерней пробежался раз-другой по волосам. Посчитав, что теперь все в порядке, что не соромно и перед черниговским князем появиться, направился в светелку.

В последнее время рыльский князь погрузнел. Потому ступал тяжко, весомо. Но ни одна половица под его весом не скрипнула, не пожаловалась. «Пол добротно сработан, — в который раз с внутренним довольством отметил он, — на совесть».

Переход из одрины в светелку времени много не занял. Потому Василий Иванович появился там первым. И уже в качестве добросердечного и радушного хозяина с распростертыми руками встретил появление черниговского князя. Тот, уже без теплой шубы, в нарядном камзоле, войдя, первым делом быстро перекрестился на образа в святом углу. Мелко зашевелил губами, читая благодарственную молитву.

Обнялись, троекратно, по русскому обычаю, расцеловались, поинтересовались здоровьем друг друга, близких. Поахали, поохали. Словом, все сделали так, как и положено хорошим знакомым либо родственникам при встрече.

— Как добрался? — поинтересовался Василий Иванович, искрясь заботливостью и радушием. — Не замерз ли? Ныне морозы стоят — носа не высунуть. Да и поземка порой так метет, что ни зги не видно…

— Слава Богу, добрались хорошо, — дышал сипловато раскрасневшийся на свежем воздухе Семен Иванович. — Ведь не верхом скакал, а в кибитке. Возраст уже не тот, чтобы верхом… Это вот ты — молодой! Тебе и верхом проскакать десяток верст — ничего не стоит… А мне ноне и одной не одолеть. Потому в кибитке, под медвежьими шкурами.

— Ну, не совсем и молодой, — улыбнулся с едва заметным снисхождением рыльский князь. — Однако на охоту выезжаю частенько. Особенно, когда и морозец не крут, и солнышко пригревает…

— А я уже все больше в опочивальне сижу да у печки греюсь, — разоткровенничался гость, не забывая быстрым внимательным взглядом охватить все углы хозяйской светлицы. — А если и охочусь, то опять возле печи за тараканами, — пошутил, игриво подмигивая белесыми ресницами.

— А что это мы все стоим да стоим?! — спохватился Василий Иванович. — Не присесть ли нам за стол да отведать хлеба-соли? Сейчас слуги принесут.

— Как хозяин пожелает, — расплылся в улыбке черниговский князь.

— Тогда к столу! — увлек рыльский князь черниговского. — Ибо в ногах правды нет, и горло промочить следует…

Как только они уселись друг против дружки за широким столом, наскочили слуги. Кто с пирогами да калачами, кто со свиным окороком на серебряном подносе, кто с парящейся птицей, вынутой только что из печи, на деревянных блюдцах, кто со сбитнем в жбанах, кто с вином в заморских узкогорлых сулейках. Миг — и стол накрыт! Другой — и разлито вино по серебряным чарам!

— Ступайте! — отпустил слуг Василий Иванович, чтобы не мешали разговору.

— Приступим что ли, благословясь, — прочтя кратко молитву и осеняя крестным знаменем еду и питие, рек хозяин. — И перво-наперво промочим горло. Разговор, чувствую, предстоит непростой…

— Точно, непростой, — подтвердил гость, берясь за чару. — Среди зимы за сотни верст из-за простых разговоров путь не торят.

Выпили, не жадуя. Больше ради приличия. Закусили неспешно. Оба готовились к беседе.

Эх, хороша амброзия! — вытер перстами усы и огладил бороду князь Семен, как бы давая сигнал собеседнику о готовности к разговору.

— Так какая докука привела уважаемого князя в наши места? — первым приступил к сути дела Василий Иванович.

— А такая, что ныне стало тяжко жить под Литвой, — глядя в упор на хозяина, не стал тянуть с ответом черниговский гость. — Католические попы, ксендзы, уже не только до черного люда добираются, но и бояр, и князей своей верой неверной примучивают. Насильно перекрещивают. Но даже не это беда, а то, что великий князь литовский Александр Казимирович, их в этом полностью поддерживает.

— Что верно, то верно… — скорбно, по-бабьи, поджал губы рыльский князь. — Сам о том, недавно размышлял. А что делать-то?.. Не войной же на Александра идти…

— Зачем войной идти, — отпил пару глотков вина князь Семен. — Надо уйти… как другие русские князья.

— И куда же? — впился, словно двумя шильями, немигающими глазами в лицо черниговского гостя Василий Иванович.

— Да под руку великого князя московского, — прокхекавшись, будто враз запершило в горле, тихо молвил князь Семен. — Вон князья Мезецкие да Воротынские перешли — и в ус не дуют… Ничего в Руси московской живут… В чести ходят…

— Так у них опалы, как у наших родителей от московского великого князя не было — то ли возразил, то ли попечалился хозяин, опустив долу взгляд.

Василий Иванович хоть и моложе черниговского князя на десяток с лишним лет, умом и сметкой не уступит. Знает, когда и что сказать, а когда и промолчать. Но при этом и громко сказанное могло ни о чем не говорить, и молчание бывало красноречивее слов. Вот и теперь «загнул» так, что как хочешь, так и понимай…

— Так то у наших дедов и отцов замятня случилась, — окольными путями повел речь Семен Иванович. — А мы, вроде, и ни при чем… — потянулся он всем телом через стол ближе к хозяину, будто желая его лучше разглядеть. — Или ты по иному мыслишь?..

— Ну, мыслю я, как и ты, князь, — тут же отозвался на укор Василий Иванович. — А вот как мыслит великий московский князь, неведомо. Помнится, когда у них с Александром дело о сватовстве да о свадьбе шло, так отписывал он грамотку в Вильну, чтобы ни тебя, ни меня Александр не выпускал. А коль куда ино уйдем, чтобы назад не принимал. Забыл что ли?

— Не забыл, — прищурился скептически князь Семен Иванович. — Только когда это было? Ныне иные ветры дуют и иные песни поют…

— Так-то оно так, только боязно, — поморщился князь Василий, будто от зубной скорби. — Вдруг мы туда, а нам и рады — сразу в узилище…

— Но зачем нам сразу ехать в белокаменную? — постарался развеять сомнения рыльского князя черниговский. — Можно ведь, находясь тут, туда людей верных послать: пусть порасспросят княжьих бояр да дьяков. Если великий князь зла не держит, то можно под его руку перейти, опять же оставаясь тут.

— А еще бы лучше потребовать от Иоанна охранную грамоту, — съязвил князь Василий. — Только мыслю, что как бы нам впросак не попасть: от одного берега откачнемся и к другому не прибьемся. Как бы не оказаться между молотом и наковальней… Тогда точно гибель.

Были ли искренними последние слова рыльского князя или так он «прощупывал» серьезность намерений дальнего сродственника своего, трудно сказать. Могло быть и так, и этак, и все вместе. За несколько мирных лет Василий Иванович, не позволяя себе втянуться в пограничные конфликты с московскими воеводами, успел и грады свои обстроить, и княжество укрепить, и дружину нерастраченной иметь. А перейди он под руку Иоанна Иоанновича — обязательно начнутся конфликты с литовскими воеводами. И тут о мирной жизни только вспоминать придется. Но с другой стороны великий литовский князь Александр ему столько дурного сделал — отца из татарского плена не вызволил, мать сначала соблазнил, а потом в монастыре уморил, в вере преследовать начал — что пора и ему сторицей отплатить.

Не менее всего прочего опасался Василий Иванович и подвоха со стороны соседа. Кто знает, не положил ли князь Семен глаз на его удел, да и придумал весь этот сыр-бор, чтобы опорочить его в глазах Александра. Люди часто говорят одно, думают другое, а делают третье. Потому и поговорка бытует, что «чужая голова — потемки». Тут надо не только нос по ветру держать, но и ухо вострить: как бы где маху не дать, не оскользнуться, не упасть… Вот и ведет рыльский князь словесную игру, словно в кости играет: чет или нечет…

Семен Иванович тоже не лыком шит, он прекрасно понимает, что не так просто рыльскому князю довериться ему. Сам бы тоже не очень доверялся… Потому нахрапом не прет, дает возможность поразмыслить, все как следует обдумать. А чтобы пауза не так томила, потягивает винцо мелкими глотками да в очередной раз ощупывает светелку слегка прищуренными глазами. Не князь, а кот добродушный. Но Василия Ивановича этим добродушием не обмануть. Знает, как Семен Иванович после смерти брата Андрея, князя стародубского, удел его, в обход взрослого племянника Семена Андреевича, к рукам прибрал, оставив за братеничем лишь наместничество.

3

— Как идут дела с Литвой? — грозно взглянул из-под тяжелых бровей великий князь и государь всея Руси на думного дьяка Василия Курицына.

Иоанну Васильевичу шесть десятков. Он погрузнел телом, стал морщинист ликом, строг очами. Двигается мало и сутулится более прежнего. Однако на златом троне восседает в полном царском обличье, в шубе и тяжелых бармах. На седовласой главе шапка Мономаха. В речах краток и категоричен, возражений даже малых не потерпит.

Вслед за князем уперлись тяжелыми взглядами в дьяка и бояре думные, и митрополит Симон, поставленный на митрополию святым Собором после сведения с нее Зосима-похмельника1. Особо зорко всматривается князь и ближний боярин Василий Даниилович Холмский, сын знаменитого воеводы Даниила и зять великого князя. Совсем недавно он женился на Феодосии Иоанновне2. И ныне, после казни Семена Ивановича Ряполовского на льду Москвы-реки3 и опалы князей Патрикиевых, Ивана Юрьевича да сына его Василия Ивановича Кривого, ходит в любимцах. Вон каким коршуном взирает. Но старого опытного дьяка и толкачом в ступе не поймать.

— Великий князь и государь, — отвесив земной поклон, затрещал, затараторил громкой скороговоркой, словно сорока в лесу, — из Вильны прибыл подьячий Михайло Шестак, сын Юрка Шестака. Он и обскажет. Самые свежие и самые верные сведения у него.

— Обсказывай да не ври, — устремил взор на подьячего Иоанн. — А то за брех собачий главы лишишься…

Тот, отвесив низкий поклон за оказанную честь, робея и заикаясь, сообщил, что в Литве идет натиск на православных.

— Даже дщерь твою, великую княгиню Елену, понуждают принять веру католическую… Владыку смоленского, Иосифа-перевертыша, перекинувшегося на римскую веру, епископов и монахов бернардинских подсылают…

— Ведаю, — скорбно прикрыл тяжелыми веками очи великий князь. — Боярин Иван Мамонов да дьяк Микула Ангелов о том отписывали. Что еще? — вновь тяжело вперился он в щуплого подьячего.

— А еще литовский князь, — опустил Михайло то ли с перепугу, то ли умышленно титул «великий», — отсылает из Вильны бояр наших Василия Ромодановского, Прокопия Скуратова, Дмитрия Пешкова с боярынями и попа Фому, последнюю духовную опору великой княгини.

— Совсем зарвался брат наш и зять, — глухо прокомментировал это известие государь, не обратив никакого внимания на «оговорку» подьячего. Только глазами зло блеснул. Да и то не на подьячего — птаху малую, а на зятя. — Забыл о крестном целовании и договорной грамоте. Войны жаждет…

— Жаждет, жаждет… — глухо зашевелились думные бояре.

— Раз жаждет, да дочь мою Елену обижает, то быть ему самому биту. — Поведя очами, уперся в боярина Холмского. — Князь Василий, что у нас на литовских рубежах?

— Шалят литовские людишки, — подхватился со своего места дородный князь Холмский, быстро сориентировавшись в желаниях московского властителя. — На владения перешедших на нашу сторону князей Воротынских и других нападают. Грабят, жгут, в полон люд черный уводят.

— Значит, бесчестят? — гневом полыхнули глаза московского владыки.

— Бесчестят.

— А мы что?.. Терпим?!

— А мы, великий государь, с божьей помощью острастку им даем да городки их в лоно Руси нашей московской понемногу прибираем.

— Это какие же?

— Да Серпейск, Мезецк, Воротынск, Одоев и иные по Угре-реке — стал перечислять Холмский русские города, отошедшие от Литвы к Москве. — А еще Козельск, Мценск, Белев, Оболенск…

Иоанн Васильевич хотел напомнить зятю, а то и упрекнуть его в том, что часть градов из перечисленных отошла к Московскому государству еще в год свадьбы Елены и Александра. Даже недовольно повел глазами. Однако Холмский упредил:

— Ныне князь Бельский, Семен Иванович, бьет тебе, великий государь, челом, чтобы ты, великий государь взял его к себе на службу вместе с уделом и волостями.

— Отпиши, что берем и наградим. И в обиду не дадим.

— Исполню, государь, — с готовностью поклонился князь Холмский. — А еще, светлый государь, бьют тебе челом князь черниговский Семен, сын князя Ивана Андреевича Можайского, да князь рыльский и северский Василий, сын Ивана Дмитриевича Шемякина.

Сказал и воззрился на великого князя: как тот отреагирует на такую весть. Думцы притихли так, что пролети муха, — слышно бы стало в любом углу Грановитой палаты, где собрались думцы. Но Иоанн Васильевич ни одним мускулом не дрогнул, словно речь шла не о врагах его рода, а о друзьях:

— Челом бьют с вотчинами или лишь от себя?

— С вотчинами и всеми людьми своими, — тут же уточнил Холмский.

— И им от моего имени отпиши, что будут приняты с любовью.

— Немедленно исполню, великий государь, — поклонился князь Василий Данилович, тогда как «позабытый» всеми подьячий Михайло Шестак продолжал стоять, боясь шевельнуться и вызвать тем самым великокняжеский гнев.

— А теперь бояре, — обратился Иоанн ко всем думцам сразу, — надо войско собирать да воевод назначать. Думаю, рать с Литвой не за горами. Нанесенное мне, государю вашему, бесчестье литовским князем, только кровью можно смыть.

— Верно, верно! — дружно шумнули думцы.

— Вот и решайте, кому рати наши доверим.

Получив право на слово, бояре подняли такой галдеж, что хоть уши затыкай.

— Да тише вы! — поморщился великий князь и государь всея Руси. — Спокойнее надо. Не на торжище, чай…

Бояре попритихли после окрика, но ненадолго. Пришлось встать митрополиту, чтобы тоже призвать думцев к порядку.

— Стыдитесь! Ведь царь пред вами…

После долгих споров решили, что войска вести воеводам Якову Захарьевичу Кошкину да брату его Юрию, Даниилу Щене и сыну великого князя Дмитрию Иоанновичу. Первым идти на Брянск и Дорогобуж, а князю Дмитрию — на Смоленск. По приговору боярской думы послами в Вильну с объявлением перечня обид и неправд, а также войны направлялись Иван Телешов и Афанасий Вязмятин.

4

В апреле 1500 года великий князь московский и великий князь литовский, обменявшись послами, новыми упреками и обидами, о мире не сговорились и начали военные действия. Воевода Яков Захарьевич Кошкин и хан Магмет-Амин 3 мая взяли Брянск. При этом в плену у них оказались наместник Александра, пан Станислав Бардашевич, и епископ, которые тут же были отправлены в Москву. За Брянском последовали Радогощ и Мосальск..

— Ходко идут, — находясь в Стародубе, отметил данное развитие военных действий князь рыльский и северский Василий Иванович, — надо присягать на верность великому московскому князю Иоанну Васильевичу.

— И жителей градов наших да волостей к той же присяге приводить, — вторил ему князь черниговский и стародубский Семен Иванович.

Никто из бояр северских и черниговских не воспротивился. Все были согласны со своими князьями перейти под руку великого московского князя: земля одна — русская и вера одна — православная. Вместе выехали на берег реки Кондовы, где, по существующей договоренности встретили московских думных бояр, князей и воевод. А встретив, через целование креста и подписания укладных грамот, присягнули на верность государю московскому Иоанну.

И вот уже жители Чернигова, Стародуба, Новгорода Северского и Рыльска приведены к присяге. Радость простых людей была неописуема: наконец-то воссоединились со всей Русской землей. В храмах целыми днями неумолчно звонили колокола, все, не чинясь, целовались, как в светлый день Пасхи и Воскресения Христова.

Все это время князья рыльский и черниговский не расставались, были вместе. Так, чувствуя локоть друг друга, им обоим было как-то спокойнее и увереннее.

— А народец-то, народец как радуется… — морщился презрительно Семен Иванович. — Словно каждого рублем золотым одарили…

— Не говори, — поддакнул Василий. — За душой и гроша ломаного нет, зато веселья на весь свет.

Позлословили, позлословили да и разъехались по своим градам: князь Василий в Рыльск, а князь Семен в Чернигов. Надо было готовить дружины к ратному делу. Урядились оказывать воинскую помощь воеводе московскому Якову Захарьевичу Кошке для взятия Путивля, Любеча и Трубчевска.

Вскоре князья трубчевские, Ольгердовичи, не дожидаясь осады града, сами изъявили желание перейти на сторону Москвы. И тут же воеводой Яковом Кошкой были приведены к присяге вместе с жителями города.

За Трубчевском последовали недолгая осада и взятие Путивля. При этом путивльский наместник князь Богдан Глинский вместе с супругой стали пленниками московского воеводы и были отправлены в Москву на великокняжеский суд. Случилось это событие шестого августа. А шестнадцатого августа был взят без боя покинутый литовскими служивыми людьми Любеч — один из древнейших городов земли Русской.

Так к началу осени все Черниговские и Северские земли вплоть до самой Киевской волости оказались в подданстве Московского государства.

Тем временем другая московская рать под предводительством Юрия Захарьевича Кошкина взяла Дорогобуж. Взяла почти без боя. Стрельнули раз-другой из пищалей — врата и отворились. Привели жителей к присяге. Как и в прочих русских городах на литовской стороне, жители присягали с охотой.

Но тут стало слышно, что к граду из Литвы идет большое войско под руководством гетмана Константина Острожского. Это польский король Ян Альбрехт решил порадеть брату Александру. Юрий Захарьевич, прознав про то, тут же запросил помощи. И великий князь направил ему на подмогу тверскую рать под началом Даниила Васильевича Щени. Большой полк передавался Щени, а Юрию надлежало принять Сторожевой.

«То мне ли стеречь князя Данила!» — возмутился Юрий Захарьевич. Но Иоанн Васильевич велел передать ему: «Гораздо ль так делаешь? Говоришь, что тебе непригоже стеречь князя Данила. Но ты не князя Данила будешь стеречь, а меня, мое государево дело! К тому же, каковы воеводы в Большом полку, таковы и в Сторожевом. Тут нет никакого позора для тебя! Но кто как себя покажет на ратном поле, то видно будет».

С великим князем и государем не поспоришь. Да и правда-то на его стороне, если поразмыслить. Юрий усовестился и по договоренности с Даниилом отвел Сторожевой полк в глубь Митькова поля, подальше от речки Ведроши. Спрятал в лесочке, чтобы враг его раньше времени не обнаружил.

14 июля, перейдя по оставленному нетронутому мосту, в пяти верстах от Ведроши, польско-литовское войско гетмана Острожского, насчитывавшее более сорока тысяч человек, увидело русскую рать.

«Тысяч пятнадцать-двадцать — определил, разглядывая Большой полк гетман. — Ударим и сметем, как вихрь солому!»

Ударили и… Большой полк русских стал откатываться назад, за небольшую рощицу.

«Поднажмем — и победа наша!» — не заподозрил пан Острожский подвоха, бросив в бой все резервы.

Но Большой полк русских, вроде бы панически бежавший, вдруг, словно по мановению волшебной палочки, остановился. И встретил наступавших литовцев и поляков огнем из пушек и пищалей, тучей стрел из луков и арбалетов. А в тыл зарвавшимся раззявам уже ударил Строжевой полк, ведомый Юрием Захарьевичем Кошкой. Грозное русское «Ура!» взметнулось над ратным полем. Ошеломленное польско-литовское войско побежало к мосту. Там образовалась пробка, как в горлышке бутылки. Не протолкнуть ни вперед, ни назад!

Восемь тысяч убитыми осталось лежать литовско-польских ратников на Митькове поле, около двадцати тысяч попали в плен. Среди пленных оказался сам кичливый гетман Острожский, и все его воеводы.

17 июля весть об этой победе долетела до Москвы, и та откликнулась колокольным звоном сорока сороков своих храмов. Бояре и священники во главе с митрополитом Симоном поздравляли государя с победой.

Вскоре вести об этой победе докатились и до князей рыльского и черниговского. И они в очередной раз возблагодарили Бога, что надоумил их вовремя принять руку Москвы. Иначе быть бы и им битыми, как были биты гетман и другие воеводы литовские.

5

— Что ж, Рубикон перейден и назад хода нет, — сказал Василий Иванович старому своему ратоборцу Прохору Клевцу. — А правильно это или неправильно — покажет время.

В легких камзолах польского покроя они сидели на широкой дубовой скамье в саду возле каменных хором князя. Совсем недавно прошел грозовой дождь. Но выглянувшее солнышко и легкий ветерок быстро обтянули сушью землю и травку. Воздух был свеж и чист, словно весной. И даже с какой-то приятной кислинкой на вкус. Так бывает, когда увлажнишь слюной былинку и положишь ее в муравейник, а когда вынешь да попробуешь, стряхнув мурашей, лизнуть языком — и разольется приятная кислинка по рту и телу. Глаз радовала умытая дождем зелень сада, слух — щебетанье птах.

Стоит заметить, что разговор сей происходил через год после принятия присяги и знаменитой победы воевод Юрия Захарьевича и Даниила Васильевича Щени. Весь русский люд только про то и говорил. Вот и князь рыльский призвал своего воеводу потолковать об этом и многом ином.

— Не жалей ни о чем, княже, — поддержал воевода. — Ты поступил мудро. Будешь теперь заодно со всей православной Русью. А вера православная, вера наших дедов и прадедов, много чего стоит… За нее и претерпеть можно, ежели что…

Последние годы не прошли даром для рыльского воеводы. Постарел, потемнел ликом. И огузок некогда кудрявой русой бороды стал бел, как лебяжий пух. Но Клевец по-прежнему был крепок телом и бодр духом.

— Да, многого она, вера, стоит, — вроде бы согласился князь. — Только, мыслю, не мира… А потому готовь, Прохор, дружины наши к ратному делу. А в остальном ты прав: ибо, взявшись да гуж, не говори, что не дюж, а, лишившись головы, стоит ли плакаться по волосам…

— Дружины наши давно изготовлены, — заверил с присущей ему искренностью тот, с удивлением всматриваясь в князя: к чему такие мысли и рассуждения. Дело-то, вроде бы, давно решенное. — Княжеского слова ждут.

— Смотрю я на тебя, воевода, — остро взглянул Василий Иванович в глаза Клевца, — и все больше и больше убеждаюсь в том, что ты — старый радетель Иоанну. Вон, с какой готовностью и радостью спешишь против литовского князя! А от ратных дел с московским всегда меня отговаривал да удерживал…

— Я, княже, радетель земле нашей русской, — не отвел взгляда Клевец. — А еще я радетель нашему княжеству, миру и спокойствию в нем. Так что же в том худого, княже?

— Ладно, не серчай, — поспешил рыльский владетель успокоить старого воителя. — Это я без зла… к слову пришлось. — Ты лучше скажи, как там новый полусотник Дмитрий с воинской наукой осваивается? От сохи ведь взят…

Приказав Янушу Кислинскому доставить из сельца сына Настасьи Карповны, Василий Иванович ни его, ни, позднее, воеводу, когда просил воинскому делу обучить, о родословии молодца в известность не ставил. Только повидавший жизнь ратоборец сразу сообразил, что к чему. Но думками своими ни с кем делиться не стал. Настасьин сын, ну и Настасьин… Сказано обучить ратному делу — значит, будет обучен. Не таких деревенских олухов учил, а этот и грамоту разумеет, и схватывает все на лету.

— Смышленый вой. К тому же и силушкой не обижен… В раменах — аршин целый! Ручищи же, что два молота в доброй кузне. Ежели кого «приласкает», то дух сразу вышибет. Копейному и сабельному бою хоть конно, хоть пеше достаточно обучен. Может не только полусотником быть, но и сотником. К тому же ни семьей, ни детьми не скован… по рукам и ногам… как другие.

— Ну, сотником, пожалуй, ему еще рановато, — не согласился князь. — Пусть пока в полусотниках походит. Надо посмотреть, как в настоящем деле себя покажет. А то вдруг: здоров молодец против овец, а против молодца и сам овца…

— И такое бывает, — не стал возражать воевода. — Один, смотришь, худ да тощ — еле-еле душа в теле, — но духом крепок. Другой — и дюж да дебел, и ростом взял, а как приспичит нужда, то и сдулся весь, как пузырь болотный. Хлоп! — и нет его.

— А что о себе сказывает? — отведя взгляд в сторону, как бы мимоходом, для поддержания разговора, поинтересовался Василий Иванович.

— Да говорит, что с сестрой росли сиротами, без отца, лишь при матери… Что ныне сестра его замужем за местным священником, которому помогла храм божий поставить в сельце… А теперь детишек рожает. Только что-то все девочки плодятся…

— Это как? — усмехнулся князь, услышав про строительство церкви. — С топором бревна тесала?

— Нет, конечно, — вполне серьезно ответствовал Клевец. — По его словам, сестра часть материнского приданого (то ли серьги, то ли колечки какие) торговому гостю сбыла. На вырученные же деньги леса купила да работников нанять помогла. Вот и построили церковь для сельского мира.

— Ишь ты, — хмыкнул в бороду Василий Иванович, — не каждый сподобится, чтобы свое кровное да на мирские дела пустить… Всяк под себя гребет.

— Да, не каждый, — кивнул седой главой Прохор. — Но мир не без добрых людей.

— Или не без юродивых…

— Или не без юродивых, — согласился Клевец, пробежав по князю цепким взглядом.

Но тот, потеряв интерес к беседе, думал о чем-то другом, внимательно разглядывая божью коровку, карабкавшуюся вверх по тонкой травинке.

«Интересно, что станет делать эта мелюзга, когда доберется до вершины: взлетит или, развернувшись, поползет вниз?» — подумал воевода, проследив за взглядом князя. И стал также внимательно, как и князь, наблюдать за неспешными действиями божьей коровки.

Однако увидеть конечный результат не удалось. Прибежавший в сад княжеский слуга прервал их созерцание:

— Московские воеводы со дружиной пожаловали.

— Кто именно и большая ли у них дружина? — потребовал уточнения Василий Иванович.

Неохотно оставив божью тварь заниматься своим делом, он встал с лавки и воззрился на слугу.

— Кажись, бояре-воеводы князь Ростовский да князь Воронцов… — растерянно захлопал белесыми ресницами рыжеватый детина. — А дружина небольшая… Воев сотни две либо три будет. К замку на горе Ивана Рыльского повернули. Меня пан Кислинский, дворецкий наш, к вам направил. Лети стрелой, говорит, извести князя…

— Кажись, кажись… — передразнил в сердцах князь слугу. — Сколько вас не учи толково говорить — бесполезно. Одно «нябось» да «кажись»… — И обращаясь уже к воеводе, молвил спокойнее: — Придется скакать в замок да встречать гостей… дорогих…

— Думаю, на рать зовут, — вставая со скамьи, обмолвился Клевец. — Что ж, поратоборствуем… Мы к тому готовы.

— Но сначала похлебосольничаем, — подмигнул воеводе Василий Иванович. — За столом и выясним, какая докука занесла к нам нежданных гостей. И вообще о многом ином порасспросим. Почитай, год слуг московского государя у нас не было, а тут появились…

Действительно, зима и весна нового, 1501 года по Рождеству Христову во владениях рыльского и северского князя прошли без ратных походов и присутствия московских воинских отрядов. Занимались охраной с помощью сторожевых застав порубежья от крымских татар и ордынцев. Но ордынцы, втянутые в очередные междоусобные войны, заняты были собой и в сторону русских земель не глядели. А крымчаки Менгли-Гирея, являясь союзниками Москвы, терзали Подолию и Киевское воеводство Польши. Грозили походом и в земли валашского господаря Стефана, разругавшегося с Иоанном Васильевичем из-за дочери Елены, оказавшейся с мужем Дмитрием в опале и изгнании.

Ожидали ответных действий литовского князя Александра Казимировича, но тому, получившему столь ощутимые поражения, было не до ответных походов. В Кракове умер его брат Ян Альбрехт, и он озаботился польской короной.

И вот на исходе лета, в Москве, не добившись новых уступок переговорами, решили военные действия против Литвы и Польши возобновить. Хотелось вернуть Смоленск и другие исконно русские города, находившиеся под пятой иноземцев.

6

Опытный воевода не ошибся. Прибывшие московские воеводы — князь Александр Владимирович Ростовский, боярин Семен Воронцов и государев дьяк Григорий Федоров — объявили волю государя: рыльскому и черниговскому князьям со своими служивыми людьми идти вместе с московской ратью на литовскую землю, под город Мстиславль. И взять его приступом, если жители окажут сопротивление. Если сопротивления не будет, то литовских начальных людей пленить и отправить в Москву. Жителей же града и всей округи привести к присяге на верность московскому великому князю и государю всея Руси для пущей досады Александру Казимировичу.

Но самое главное, как поняли рыльский князь и его воевода из уклончивых объяснений московских бояр, заключалось даже не во взятии Мстиславля, а в связывании своим присутствием там воинских сил неприятеля, чтобы не было помощи Смоленску. На Смоленск же направлялось войско под началом сына великого князя Дмитрия Иоанновича.

— Понятно? — переспросили московские воеводы, изрядно откушав вин и яств за столом Василия Ивановича.

— Понятно, — ответили князь Василий и его воевода Клевец.

— Тогда Бог вам в помощь! А нам надо еще к князю Семену Черниговскому путь держать. Общий же сбор через седмицу в Стародубе. Кстати, сколько войска приведете? — поинтересовались у князя.

— Тысяч пять-шесть, — взглянув с прищуром на Клевца, чтобы тот не ляпнул лишку, ответил Василий Иванович уклончиво. — Больше собрать не удастся: осень на носу, крестьяне жито станут убирать.

— Маловато… — с сожалением и неудовольствием потеребили пышные бороды московские бояре. — Но Бог не выдаст, свинья не съест…

— Истинно так, — поддакнул им Клевец. — Воевать надо ни числом, а умением.

— Одним махом всех побивахом?.. — с недоброй иронией взглянул на него князь Ростовский.

— Зачем же, — не остался тот в долгу. — Рать покажет, кто махом, а кто и с божеским страхом да с умом…

Видя, что за столом вот-вот вспыхнет скандал и начнется мордобой — у русских без этого ведь никак — Василий Иванович поспешил перевести разговор на московские новости. Нехитра затея, но удалась. Все успокоились и вперемежку с разговорами усиленно работали челюстями, уничтожая в одночасье месячные запасы рыльского князя. Слуги едва успевали добавлять вина в чары и кубки да менять блюда с яствами.

В начале ноября месяца рати рыльско-северского и чернигово-стародубского князей, усиленные пушечным нарядом и поддержанные небольшим отрядом московских служивых людей подошла к Мстиславлю. Литовцы не стали отсиживаться за стенами града и выступили в поле. Силы примерно были равны, тысяч по десять-пятнадцать с каждой стороны. И вот 14 числа, при легкой поземке и небольшом морозце рати сошлись у стен Мстиславля.

По несколько раз гаркнули пушки с той и иной сторон, более тонкими и визгливыми голосами им вторили пищали. И вот уже литовский князь Михаил Ижеславский повел в атаку польско-литовскую конницу, стремясь смять полки рыльского князя.

— Держитесь, братья славяне! Держитесь, русичи! — подбадривал рылян и северцев воевода Клевец, находясь в рядах пешцев. — Они сейчас выдохнутся. И наша конница возьмет над ними верх. Лучники и самострельщики, готовсь! Подпустим ближе и ударим дружно — враз собьем спесь и азарт. Собственной кровью умоются…

— Держись, рыляне! — вторил воеводе полусотник Дмитрий Настасьич, на полголовы возвышаясь над своими ратниками. — Помните, чему вас учили воевода и тысячники. Не поддавайся, не гнись! Они сами боятся более нашего…

Гулко стучали тысячи копыт по прихваченной морозцем земле. Громко кричали вои с той и другой сторон, заглушая свой страх, со смертельной тоской ржали кони, уязвленные стрелами из луков и арбалетов.

Атака литовцев, увязнув в рядах северских полков, ощетинившихся копьями и рогатинами, захлебнулась. Воевода Евстафий Дашкевич, желая поддержать своего князя, бросил ему на помощь литовскую пехоту. Рыльский князь Василий Иванович ввел в действие свою конницу, ударившую в бок наступавшим всадникам и пешцам. Рубка завязалась нешуточная. Никто не хотел уступать, заваливая мертвыми телами землю. А в это время московские воеводы со своими отрядами конницы и черниговцы, ведомые Семеном Ивановичем, уже охватывали железными клиньями литовские полки.

Когда литовские военачальники поняли, что попали в клещи, было уже поздно. Окружение завершилось, и русскими войсками пошло безжалостное уничтожение запаниковавших литовских воев. Тут уж и полусотня Дмитрия Настасьича, уцелевшая под ударом вражеской конницы благодаря своей сплоченности и выдержке, потрудилась на славу.

— Круши ворога! — время от времени заходился в крике полусотник, вложивший саблю в ножны и орудовавший огромной палицей. — Бей! Не щади!

Он, как и все воины его полусотни, весь в брызгах чужой крови, но вряд ли это замечает. Не разум владеет им и воями, а зов сечи и жажда чужих жизней. Инстинкт уничтожения и крушения.

— Бей! Круши! Не щади! — кричат его ратники и рушат, рушат на землю вражьих воинов, устелают ими, словно черными снопами, ратное поле.

Если кто и сохраняет разум в этой мясорубке, так это князь Шемячич и воевода Клевец. Да и то потому, что на них лежит груз ответственности управления полками. Вот и приходится им меньше махать саблями самим, но больше следить, как машут их воины.

Семь тысяч литовских ратников навсегда остались лежать под стенами Мстиславля. Несколько тысяч попали в плен. И среди них князь Ижеславский и воевода Евстафий Дашкевич.

Немало пало и русских пешцев. Но потери северцев и черниговцев ни в какое сравнение не шли с потерями врага. Впрочем, это обстоятельство послужило тому, что на военном совете князей Семена Ивановича, Василия Ивановича, Александра Владимировича и их воевод, было принято решение града Мстиславля не брать, чтобы не терять напрасно людей.

— Довольствуемся этой победой, денежным и продовольственным откупом горожан, а также разорением окрестностей, — подвел итог военному совету Александр Ростовский. — Думаю, что государь одобрит наши действия. Ведь вражескую воинскую силу мы уничтожили… А это было главное.

«Все верно, — мысленно согласился с ним Василий Иванович. — Достаточно лить кровь за Иоанна. Надо и о себе позаботиться, пройдясь частым гребнем по окрестным весям и слободкам». Но рыльский князь немного лукавил. Его полки хоть и лили кровь, но и добычу имели немалую: около тысячи лошадей, бесчисленное множество воинского снаряжения и оружия. Даже пяток пушек и десяток пищалей достались ему при разделе добычи. А вот пленных литовцев и поляков не досталось — их всех следовало отправить в Москву. Вот о пленниках с окрестностей Мстиславля и думал Василий Шемячич. И не он один.

Уже находясь в Рыльске, Василий Иванович узнал, что, кроме их победного похода, удачным был поход и ратей во главе со старшим сыном московского государя, Василием Иоанновичем в Литву и Ливонию. В этом походе участвовали новгородские, псковские и великолуцкие полки. Воеводами в них были также племянники Иоанна Иван и Федор Борисовичи да боярин Андрей Челяднин. Им удалось взять город Торопец и ряд ближайших волостей. А вот поход Дмитрия Иоаановича на Смоленск оказался бесплодным. Град не взяли. Правда, окрестности Смоленска вычистили подчистую, уведя полон в Москву. Кроме того, был взят город Орша.

«Неплохо мы прогулялись по Литве, — оценил эти известия рыльский и северский князь. — Теперь надо ждать, что и Литва с Польшей захотят по нашим землям вот так же весело пройтись. А потому надо быть постоянно начеку».

Глава третья

Рыльск. Новый век и новые заботы

1

Решительные победы московских ратей сделали, наконец, великого князя литовского и короля польского Александра Казимировича более сговорчивым. И вот 25 марта 1503 года при посредничестве венгерского посла между Московским государством и Литвой был заключен мирный договор сроком на шесть лет. Согласно этому договору, Александр Казимирович обязывался не мстить русским князьям Семену Стародубскому, Василию Шемячичу, Семену Бельскому, а также князьям Трубецким и Мосальским за их выход с уделами из-под литовской короны. Из Литовской Руси к Московской отходили города Чернигов, Стародуб, Путивль, Рыльск, Новгород Северский, Гомель, Любеч, Почеп, Трубчевск, Радогощ, Брянск, Мценск, Любутск, Серпейск, Мосальск, Дорогобуж, Белев, Острей и другие. Всего 19 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 сел.

В Москве откровенно торжествовали. Еще бы! Из заурядного московского удела, некогда доставшегося младшему сыну Александра Ярославича Невского Даниилу, из одного из десятков улусов Золотой Орды вдруг, в одночасье, стало огромное государство. От Белых вод на полуночи простерлось до тихих вод Псла-реки на полудне и от днепровских вод на западе до Каменного пояса на восходе. И всем этим огромным государством державно правил Иоанн Васильевич без оглядки на недавно почивших братьев, на детей и внуков, не говоря уже об удельных князьях и Боярской думе.

Торжествовали не только великий князь и государь всея Руси Иоанн Васильевич, не только его сыновья и ближние родственники, не только родовитые князья и бояре, не только воеводы, одержавшие победы, но и простые московские жители. Именно они, заломив на затылок облезлые от долгого ношения шапки, расправив костлявые груди под рваными армяками и сермягами, ходили гоголем, так и норовя толкнуть друг друга плечом. А то и толкали. И тут же получали кулаком по мордасам. Отсюда, видать, и пошла гулять по Руси поговорка: «Москва бьет с носка!»

Не остались безучастными к победам московского государя и властители соседних стран. В Москве за год перебывало столько послов иноземных держав, сколько их ранее и за десятки лет не было. Тут и от султана турецкого, и от хана ногайского, и от папы римского, и от господаря валашского, и от короля венгерского, и от хана большеордынского, и от императора Священной Римской империи Максимилиана, и от немецких герцогов из Ливонии. Все спешат в Москву, все ищут дружбы с великим московским князем и государем.

Но прошел год, и о великих победах забыли. Не стало поводов и к веселью: что ни месяц, то похороны в великокняжеской семье. Сначала не стало великой княгини Софьи: седьмого апреля 1503 года прибрал ее Господь. А осенью покинули белый свет княгиня Ульяна, супруга Бориса Васильевича, племянника великого князя, и брат его, Иван Васильевич. Вскоре занедужил и сам государь.

Но Москва на то и Москва, чтобы любым слезам, даже великокняжеским, не особо верить. Она строилась вширь и ввысь, украшалась дворцами и храмами, в ночное время отгораживалась от воров и татей решетками. Иоанн Васильевич хоть и недужил, но за происходящим следил зорко. Это с его благословения была построена, а шестого сентября 1504 года освящена церковь архистратига Михаила, ставшая украшением Чудова монастыря. А из Крыма и других иностранных земель привезены послами русскими мастера серебряных и золотых дел, пушечники и строители каменных стен. Вскоре эти мастера приступили к перестройке Архангельской соборной церкви, меняя деревянную на каменную.

Это по его слову в Грановитой палате кремля состоялся священный церковный собор, обязавший вдовых попов и дьяконов в церковных хорах не петь, служб не служить и мзды с прихожан не брать.

Не забывал великий князь и о торговле. По его указу из Владимира, Переяславля Залесского и прочих городов на Москву стали переводить бывших новгородских гостей. И вот уже имена купцов Медведевых, Есиповых, Афанасьевых, Чудовых, Моисеевых. Коковкиных, Аверкиевых и многих других стали не сходить с языков старых московских жителей. Уж больно разворотливы и оборотливы были эти купчики — все у них горело в руках. Все получалось. Хоть и лысоваты были почти каждый. Но на мерине лысина — не порок, а на детине плешь — не укор. Да и прибыль государевой казне стала заметнее. А за казной, как за каменной стеной. Кто-то от нее горюет, а кто-то и воюет…

Узнав, что архиепископ новгородский Геннадий, забыв о божьих заповедях, стал мздоимствовать сверх всякой меры, Иоанн Васильевич призвал к себе митрополита Симона и вместе с ним лишил мздоимца епархии. Сведенный с престола епископ был отправлен на исправление в Чудов монастырь, где вскоре и преставился.

Приложил руку великий князь и государь всея Руси и к казни еретиков, которые в своих проповедях утверждали, что Иисус Христос не Сын Божий, а всего лишь смертный человек. Оспаривали воскрешение Христа и отвергали таинства крещения, покаяния и причащения. Среди еретиков были и знакомцы самого государя: думный дьяк Иван Курицын и его брат Федор. Для борьбы с ним был собран Собор во главе с митрополитом Симоном и епископами. Собор и постановил: «Казнить!». Великий князь утвердил приговор. И вскоре на льду Москвы-реки главные еретика Иван Курицын, Дмитрий Коноплев, Ивашка Максимов, бывший архимандрит юрьевский Кассиан и его брат были посажены в деревянную клетку и сожжены живьем под улюлюканье толпы ротозеев. Остальных еретиков, урезав языки, отправили в узилища и по монастырям — на перевоспитание.

Учредив городские решетки от татей, Иоанн Васильевич учредил и специальную службу из людей служивых — воротников. А старшим над всеми воротниками московскими назначил боярина Юрия Захарьевича Кошку. И вот уже по Москве слухи ползут: «Ныне Захарьины-Кошкины — большие люди на Руси, в силу вошли…» Но есть и злопыхатели: «Поднявшимся высоко и падать глубоко. Ибо возле царя, как возле огня: обжечься легко».

Конечно, говорить и мыслить можно было разно. И всем, кому не лень. Но настоящие дела творил и решал судьбы только один человек — великий князь московский и государь всея Руси Иоанн Васильевич. И тут даже хворь не была ему помехой.

2

Весна нового 1508 года по Рождеству Христову все не хотела и не хотела вступать в свои права. Сначала она вроде и надумала посетить земли Рыльского княжеского удела. На Масленицу даже порадовала ясным солнышком, капелью, веселым переговором воробьев и голубей, проталинами на макушках бугров и у корней деревьев. Но на Сороки, когда рыляне собирались выйти в поле с румяными от печного жара «куликами» и «жаворонками», так завьюжило, так сыпануло снегом, что о веселых закличах пришлось забыть. За две ночи такие сугробы намело, каких и в декабре с январем не наметало — взрослому по пояс, а мальцам — так и с головой…

Такое поведение весны смущало — все устали от долгих и холодных ночей. Хотелось тепла и света. Но обилие мартовского снега радовало: году быть урожайным. Ведь не зря же мудрые предки присказку сложили: «Много снега на полях — много хлеба в закромах». Правда, снежное обилие должно было вызвать бурное половодье. Только рылян это не пугало: на всхолмье, где находился посад, вешние воды не дойдут. А то, что притопят пойменные места да низины, так это прекрасно: потом и рыбы в оставшихся озерках можно на год запасти, и сена на две зимы вперед накосить.

Князь рыльский и северский Василий Иванович скучал. Не радовали его ни пышнотелые да румянощекие девки-песенницы в цветастых сарафанах да меховых душегреях, подчеркивающих ядреные перси обладательниц, ни вертлявые скоморохи — сопельщики и дудочники, ни речистые гусляры и гудочники. «Надоели!» — выпер их всех огулом князь из дому и приказал слугам впредь до его распоряжения на порог не пускать.

«Может позвать отца Иеронима, священника из церкви Рождества Христова?.. — думал он, уставившись пустым, грустным взглядом в проем окна, за которым сиротливо опустили ветви березы, едва различимые на фоне белого безмолвия. — Так я его уже вчера звал, — отверг князь задумку. — Что он нового скажет? Ничего. Только будет амброзию чара за чарой потягивать да бороться с зевотой, то и дело крестя рот, чтобы туда бесы не вскочили. Но для пития и без него желающих немало… А зевается сладко и мне самому», — перекрестил Василий Иванович собственные уста, только что сомкнувшиеся после очередной зевоты.

После смерти настоятеля Волынского монастыря, игумена Ефимия, князь больше других сошелся со священником Иеронимом. Даже подумывал взять его себе в духовники, ибо отец Никодим совсем одряхлел и не мог навещать своего духовного сына в доме на посаде. Из замка вниз он спуститься еще мог, но взойти на гору Ивана Рыльского уже никак. Либо княжеские слуги его туда взносили, либо другие священники или монахи. Иероним же еще был молод и крепок не только телом, но и умом. Прекрасно знал жития русских святых, слушать которые любил Василий Иванович. Особенно жития первых — святой княгини Ольги, святого князя Владимира Крестителя, преподобных игуменов печорских Антония, Феодосия, Никона и Нестора-летописца. Опять же его стараниями на Тускуре, куда чудесным образом из Волынского монастыря перенеслась икона Знамение Божией Матери, была возведена новая часовенка. Правда, он, князь, дал тогда и лесу строевого и плотников. А еще не стал добиваться, как свершилось «чудо» перенесения иконки. Монахов о том пытать — только время терять. Обрелась на берегу Тускура — и слава Богу… Но закоперщиком в строительстве часовни все-таки был Иероним. К тому же и церковь Рождества, в которой он нес службу, была под рукой — в какой-то сотне саженей от дворца князя.

«Нет, звать отца Иеронима не стоит, — уже твердо решил князь. — Пусть молится Господу… И за меня, многогрешного, тоже… Лишний раз грешить с ним не стану — пост все-таки… Не буду звать я и думца своего наипервейшего пана Кислинского. Ибо в замке он. Пока слуги до него доберутся, да пока он приползет — и день пройдет. Позову-ка я для беседы воеводу Клевца. Этот хоть и стар, но под рукой, на посаде. В советах же и Кислинского умоет».

— Эй! Кто-нибудь!.. — крикнул Василий Иванович, повернувшись к двери и хлопая в ладоши.

На зов тут же появился дворцовый служка и молча склонился в поясном поклоне.

— Позови-ка ко мне воеводу да скажи ключнице, чтобы сбитня принесла и яств нескоромных. Мне и воеводе, — уточнил, зная глупость и нерасторопность челядинцев.

Слуга удалился, а Василий Иванович в ожидании Прохора Клевца вновь воззрился в белое, завораживающее своей чистотой и бесконечностью безмолвие за окном. Вскоре в светелке появилась ключница со служанками, принесшими два деревянных жбана с исходящим паром и вкусно пахнущим сбитнем, серебряные и деревянные блюда с кашами и грибами, приправленными конопляным маслом, фруктами и овощами. Поставив все на стол, поклонились и вышли. Удалилась и ключница, зорко оглядев стол: все ли на месте, не забыты ли ложки, вилки, чары. А через полчаса все тот же молчаливый слуга, постучавшись, ввел в княжеские покои воеводу. Тот был без шапки, но в теплой шубе. Перекрестился на образа, по темным ликам которых блуждал блик огонька лампадки.

— Снимай шубу и присаживайся к столу, — после обоюдных приветственных слов сказал князь. — Истоплено изрядно. В камзоле не замерзнешь. Видишь, я тоже в камзоле — и ничего.

Клевец снял шубу, свернув, положил на лавку у входной двери. Остался в добротном суконном зипуне доброй работы. Подойдя к столу, присел на скамью напротив князя.

— Ну и марток — наденешь трое порток, — пошутил, намекая на неожиданный снегопад. Но тут же посерьезнел: — Что тревожит, княже?

— Особых тревог нет, — ответил тот тускло. — Тоска гложет… Вот решил с тобой потрапезничать, а заодно и поговорить, думы тяжкие развеять.

— Есть да пить — не на рать ходить, — улыбнулся воевода, желая приободрить князя. — А коли в беседе есть нужда, то чего не поговорить… и нужду не удалить.

— Прохор Силыч, — не сдержался от ответной улыбки князь, — я смотрю, чем ты старше, тем на слова задиристее, петушистее. Эвон, какие цветастые вирши выдаешь! Тут и нашим святым отцам, златоустам и краснобаям, не угнаться… Видать, не даром говорят, что седина в бороду, а бес в ребро.

— Что делать — старею. А старый — он, как ребенок малый: то заплачет некстати, то засмеется невпопад. Не досмотришь — и обделается…

— Ладно, воевода, не прибедняйся и в старцы себя не записывай, — не дал договорить Прохору Клевцу князь, чтобы ненароком не оскоромиться от слов, за столом непотребных. — А то с кем прикажешь на ворога ходить, Русь оборонять?.. Бери-ка лучше жбан да отведай сбитня, что стряпуха моя изготовила. Он еще горячий. Можешь прямо из жбана, но и чары имеются… — указал глазами на названные предметы обихода.

— Хоть и поел дома малость — пост ведь, — но с удовольствием отведаю сбитня и яств, — потянулся воевода сначала за серебряной чарой, а потом и за жбаном.

Князь также взял свой жбан и отлил из него в чару. То же сделал и воевода. Отпили по несколько глотков горячего, бодрящего душу напитка.

— Эх, хороша амброзия! — остался доволен княжеским сбитнем воевода, оглаживая крепкими пальцами пышные усы.

— Да, ничего… — как бы согласился князь. — Иногда бывает и лучше… Только я позвал тебя, воевода, не для оценки свойств княжеского сбитня, а поговорить о том, что ждет нас летом сего года.

— Полагаю, что крепкой рати не миновать… — отхлебнув из чары, кратко отозвался Клевец.

— Вот и я так считаю. А почему? — задал князь вопрос и тут же сам поспешил на него ответить. — А потому, что без больших стычек с Литвой пяток лет прожито. Пора и о брани подумать… К тому же ведь столько перемен произошло…

Об изменениях в мире рыльский и северский господарь вспомнил не зря: их произошло действительно много. Самыми значимыми для Московской Руси стали смерть в 1505 году1 великого князя Иоанна Васильевича и восхождение на престол его сына Василия Иоанновича. А также смерть в 1506 году2 в Вильне великого литовского князя и короля польского Александра Казимировича, короны которого подобрал его брат Сигизмунд.

Потряс Московию и неудачный поход в 1506 году русских войск на Казань, когда русские рати, захватив пригород, перепились и стали легкой добычей ордынцев хана Магмет-Аминя. Правда, погибли не все, многим удалось возвратиться восвояси со своими воеводами. Но позору-то сколько было… Ведь рати водили брат великого князя Дмитрий Иоаннович и воевода князь Федор Иванович Бельский. А в помощь им посылался еще и князь Василий Данилович Холмский. Вот тебе и «Москва бьет с носка»…

И хотя Магмет-Аминь в марте следующего года, не дожидаясь нового похода московских людей, прислал своих послов и заключил с великим князем Василием Иоанновичем мирный и союзнический договор, осадок оставался неприятный.

Не получилось у нового московского государя дружбы с крымским ханом Менгли-Гиреем. Со смертью Иоанна Васильевича бывший верный союзник Москвы все больше и больше стал поглядывать в сторону Кракова и Вильны. Особенно после того, как там у кормила власти встал Сигизмунд Казимирович, пообещавший золота и серебра в виде добровольной дани да прекрасных девушек для ханского гарема.

И вообще Русь теряла союзников, одного за другим. Отвернулась Валахия, недовольно смотрела Венгрия, ногайские ханы отозвали своих послов. А Ливония уже открыто потрясала мечами, угрожая Пскову и Новгороду. Зашевелились недобро на севере шведы.

Все это волновало рыльского и северского князя, вызывало грустные размышления и желание поделиться собственными не очень-то радостными мыслями с кем-либо еще. А кто лучше поймет заботы князя, если не его проверенный в походах и битвах воевода.

— Вот именно, — ставя чару на стол, поддержал князя в его видении развития дальнейших событий Клевец. — Сигизмунд, вошь его забодай, уже попробовал прошлым летом и осенью крепость Руси. Но получил по зубам от московских воевод. Следовательно, в этом году обязательно попробует повторить. И не один двинется на Русь, а с ханами крымским и ногайским. Возможно, и с ордынцами казанскими…

— Вот и я о том мыслю. И что тогда нам делать? — отставив чару, впился прищуренными глазами князь в лицо воеводы.

— Москвы держаться, — твердо ответил тот. — Что бы там ни было, но за Москвой сила. А еще надеяться на Бога и на себя.

— Это как: на себя надеяться? — еще больше прищурился Василий Иванович.

— А так, чтобы всегда быть готовыми к рати хоть с одной, хоть с другой стороны. Крепкие сторожи в поле выставить. До самого Псла, а то и далее… На татарские сакмы и шляхи дозоры справные выставить. Словом, поберечься надо… Да и войско увеличить требуется, особенно конное. Татар, сам знаешь, пехом не предупредишь… и не догонишь, коли что… — вновь взялся за чару Клевец, посчитав, что сказал достаточно.

— У меня и так войска около пяти тысяч, — хмыкнул князь. — Да дюжина пушек, да две дюжины пищалей, да сотни три самострелов… Куда еще… Не прокормить.

— Так то, княже, с крестьянами, с землепашцами, с лапотниками, — мягко возразил воевода. — А без землепашцев и двух тысяч воев не наберется. Да и те разбросаны по городам и весям… Нагрянь неожиданно крымчаки — пока наше воинство соберешь, они столько беды натворят, что и за десяток лет не изжить… Надо постоянного конного войска не менее трех тысяч держать. И в одном месте, под рукой… Или хотя бы в двух — в Рыльске и Новгороде Северском. Одно бы берегло град от татар, второе от литовцев…

— В твоих словах, Прохор Силыч, есть резон, — согласился князь.

Отпив несколько глотков сбитня, он стал выискивать глазами на блюдце с мочеными яблоками, какое бы взять на пробу. И одно хорошо, и другое любо. Наконец определился, взяв тугое да желтобокое.

— Только кто, кроме тебя, воеводствовать будет?

Клевец догадался, что князь имеет в виду второе войско, которое должно размещаться в Новгородке, и ответил:

— Да хотя бы сын твой, Иван Васильевич. Благо он там и наместничает… Лет двадцать пять уже есть молодцу?

— Пока что двадцать два, двадцать третий идет… — ответил Василий Иванович с какой-то внутренней болью. — Только он что-то к ратному делу особой охоты не оказывает. Больше на храмы монастырские посматривает. А о ратном поприще или о женитьбе даже слышать не хочет. Не княжич, а мних какой-то…

— А матушка его, княгиня твоя, что?.. — взглянул воевода на князя. — У женок выбор невест да дела сватовства и свадьбы лучше всего получаются… Стоит им только захотеть — ни один молодец не устоит, враз охомутают.

— Видать, еще невестку не приглянула, — уклонился Василий Иванович от ответа.

Не скажешь же Клевцу, что с супругой у него жизнь не особо ладится. Как-то давно охладели друг к другу. Даже рождение двух дочерей — Марфы и Ефросинии — не растопило льда отчужденности. Не поделишься и тем, что княгиня во многом потакает сыну. Не воеводское дело знать чужие семейные тайны, особенно княжеские. Да и какой из него помощник в этом вопросе, когда сам хоть и женат некогда был, да детьми не обзавелся. Впрочем, кто знает, не бегают ли у него где-нибудь на стороне байстрюки. Ведь и в походы хаживал, и в плен не одну красавицу брал, и челядинок смазливых имел. Да и с виду был удал и пригож. Это сейчас стал к земле-матушке пригибаться, на гриб-сморчок смахивать…

Воевода, по-видимому, догадался о княжеских семейных неурядицах и тактично перевел разговор:

— Ну, ежели Иван Васильевич на рать не рвется, то можно приискать и другого…

— Кого, например? — не скрыл Василий Иванович своей заинтересованности.

— А хотя бы Дмитра Настасьича, — не замедлил с ответом Клевец. — Воитель добрый, хоть и из худого рода.

— Дмитрия что ли? — уточнил Василий Иванович, пропустив «худость рода» мимо ушей. — Думаешь, справится?

И взглянул так остро, словно ножом полоснул прямо по лику воеводе: знает или не знает о том, кто отец Дмитрия.

— Полагаю, что справится, — остался тот тверд в своем мнении. При этом ни одним движением глаз либо лица не обнаружил своего истинного знания о родителе молодого воителя. — Хваткий малый, жук его задери.

— Подумаю… — как-то разом обмяк и потускнел очами князь.

Впрочем, разговор на этом не прекратился. Рыльский князь и его воевода еще долго обсуждали вопросы формирования и вооружения новых полков, их размещение, возможные сроки начала боевых действий с учетом таяния снегов и половодья, обещавшего быть большим и бурным.

Несколько раз заходил разговор о великом московском князе Василии Иоанновиче, получившем по воле покойного родителя в личное владение 66 городов, тогда как его четырем братьям досталось только 30, да и то не самых значительных. Прослеживающаяся в действиях великого князя самодержавность не только настораживала рыльского князя, но пугала. Воеводе Клевцу несколько раз приходилось успокаивать своего сюзерена, заверяя, что его удельной власти нет пока никаких причин опасаться роста мощи великокняжеской власти.

3

Военные действия между Литвой и Московской Русью начались сразу же после таяния снегов и спада половодья. Причиной тому послужил переход на сторону Москвы князя Михаила Львовича Глинского и его братии, которую Сигизмунд вместе с польской и литовской шляхтой стал притеснять, лишив Киевского воеводства. Особенно в этом усердствовал пан Ян Забрезенский, постоянно обвинявший Глинских в измене. И надо же было случиться тому, что Михаил Львович в Гродно случайно встретил своего обидчика и свел с ним счеты, отправив к праотцам. Заодно — еще десяток польских шляхтичей. Но Глинский не хотел идти с пустыми руками. Вместе с братьями Иваном и Василием он огнем и мечом прошелся по волостям Слуцого и Ковыльского воеводств, овладев Туровом и Мозырем. Отсюда он с братьями направил челобитную Василию Иоанновичу. Московский государь благосклонно отнесся к просьбе Глинского и приказал рыльскому князю Василию Шемячичу, князьям Трубецким, Одоевским и Воротынским выступить к нему на помощь. Старшим над северскими дружинами был поставлен Василий Шемячич.

— Великая честь, княже, оказана тебе, — узнав о милости государя, заявил простодушный воевода Клевец.

Василий Иванович Шемячич тоже был польщен такой честью, но выразился куда сдержаннее, если вообще не скептично:

— У государя любовь и опала рядом ходят, а что пересилит, лишь на небесах известно. Еще древние говорили: «Царь, что огонь, и ходя близ него, опалишься» и прибавляли «Не держи двора близ государева двора, не имей села близ государева села». И того, и другого можно лишиться. Вот так-то!

— Так и о князьях подобное бают, — возразил воевода. — Поживем — побачим…

— Что ж, поживем — увидим, — не стал развивать эту тему князь. — Ты лучше скажи, кого за воеводу оставить на собственных землях? Наместничать будет сын Иван, а вот о воеводе стоит поразмыслить…

— Ставь, княже, Дмитра Настасьича. Полагаю, не подведет.

— А не рановато?

— В самый раз. Пусть ответственность за весь удел почувствует на плечах-раменах своих. К тому же, мы ведь не за тридевять земель будем…

— Хорошо, — согласился Василий Иванович. — Пусть будет Дмитрий. Но осрамись он, спрос с тебя, воевода…

Заручившись поддержкой рыльского и северского князей, Михаил Глинский стал разорять литовские села и города. Все тянул на Слуцк, решив жениться на слуцкой княгине Анастасии, вдовствующей супруге князя Семена Олельковича, казненного по приказу Александра Казимировича. Таким образом мыслил получить права и на Киев, которым ранее владели предки слуцких князей. Только рыльский князь предлагал начать с полуночных земель, с бывшего Полоцкого княжества. «Сюда скорее московские рати поспеют, чтобы отрезать Смоленск от прочей Литвы», — выставлял он крепкие доводы, зная, как московскому государю не терпится вернуть сей град в лоно Руси. И Глинскому с братией, видя за Василием Шемячичем силу, пришлось согласиться.

Василий Иванович не успел, как советовал ему воевода, собрать большое конное войско, — не хватило времени. Но и с теми полками, которые имелись в его распоряжении, он вместе с Глинским прошел до Минска. А пущенные впереди полков загоны, чтобы пустошить округу, вносить панику и мешать сбору литовских сил, доходили до Вильны и Слонима. Литва трепетала, Сигизмунд был в бешенстве. Глинские торжествовали: «Это тебе, король, добрая плата за твою заносчивость и нелюбовь».

Взять малыми силами Минск не удалось. А московских войск все не было и не было.

— Да что они там… спят что ли?! — возмущаясь нерасторопностью московских воевод, жаловался рыльский князь своему воеводе.

Знал, что далее его ушей неприятные для московского государя, нелестные слова не пойдут.

— Москва… — разводил тот руками. — Она хоть и бьет с носка, да глуха, как доска. А еще сонлива да неповоротлива, вошь ее загрызи.

— Но нам-то не легче… — хмурился рыльский воитель.

У Василия Ивановича сложились добрые отношения с Михаилом Глинским, темноликим, несколько широкоскулым, с раскосыми черными глазами красавцем, в котором явно просматривалась татарская кровь, побывавшим даже в Испании и знавшим несколько иноземных языков. Сам рыльский князь знал литовский и польский. Но Михаил Львович, кроме этих, ведал еще немецкий, французский и испанский. Поэтому общаться с ним было интересно и поучительно. Да и дружить тоже — у князя была юная сестра, которая могла быть невестой для сына Ивана. Однако делиться сокровенными мыслями, как с проверенным воеводой, — избави Бог! Кто знает, под какой приправой он может поднести это в Москве. Тут, как говорится, дружба дружбой, а мысли при себе… Голова на плечах целее будет.

Простояв около двух недель у Минска и наведя ужас на его жителей, Шемячич и Глинские отошли с полками к Борисову. Отсюда Василий Иванович (по совету воеводы и князей Глинских) послал Василию Иоанновичу грамотку, в которой со всевозможным смирением просил воинской помощи. «Государь, — писал он, — ради Господа Бога и всего православного христианства, ради пользы государства русского, велел бы ты своим воеводам спешить к Минску, иначе приятели и братья Глинского и все христианство придут в отчаяние. А города и волости, отошедшие под руку твою, подвергнутся опасности, ибо ратное дело делается летом…»

Великий князь и государь всея Руси Василий Иоаннович, получив это послание и прочтя его, для себя сделал вывод, что рыльский и северский князь не глуп, но заносчив. Однако в ответном послании приказал думному дьяку отписать, чтобы Василий Шемячич и Михаил Глинский с братией и полками шли к Орше, куда из Новгорода идут ратные люди воеводы Даниила Щени, из Москвы — Якова Захарьевича Кошки, а из Великих Лук — окольничего Григория Федоровича, сына новгородского наместника Федора Давыдовича. Князь Холмский вел полки под Смоленск.

Подчиняясь приказу государя, Василий Иванович Шемячич со товарищами повернул северские полки к Орше. Подойдя к Друцку, обязали тамошних князей присягнуть на верность московскому государю. Затем, соединясь, приступили к осаде Орши. Доставленные московскими воеводами пушки стали разбивать каменными ядрами стены крепости, а калеными чугунными — поджигать деревянные строения.

— Пушки — великая сила! — глядя, как Орша окутывается тучами пыли и дыма, поделился впечатлениями с воеводой Василий Иванович Шемячич. — Вон как град ломают да вверх ногами ставят! Жаль, что стоят дорого и мастеров для литейного дела нет… А то бы на стены Рыльска и Новгорода Северского установить десятка по три-четыре — ни одному ворогу градов тогда не взять!

— В том-то и дело, — согласился Клевец. — Потому пушки да пушкари в достатке только у великих государей.

Но, несмотря на беспрерывный рев пушек и частые пожары, вражеская крепость держалась. А тут прошел слух, что к Орше спешит огромное польско-литовское войско, ведомое лично Сигизмундом. От приступа пришлось воздержаться и осаду снять.

Посовещавшись, московские воеводы приняли решение отойти к Кричеву и Мстиславлю. Сюда и пришло указание великого князя и государя Василия Иоанновича: московским полкам отойти к Вязьме и Торопцу. Василию Ивановичу Шемячичу поручалось вместе с Семеном Ивановичем Черниговским и Стародубским и другими князьями пограничных с Литвою уделов оберегать Северскую землю.

«Давайте радеть каждый о своей вотчине», — предложил князь Семен Иванович, не желая быть под началом более молодого рыльского князя.

Его поддержали князья Трубецкие, Одоевские и Воротынские: «Каждый бережет свой удел».

Князья Глинские промолчали, так как их вызывали в Москву, чтобы наделить волостями для кормления.

«Быть по-вашему», — не стал спорить с соседями Шемячич и со своими полками вернулся в собственный удел. Здесь у него стараниями воеводы Клевца, его помощника Дмитрия Настасьича, а также собственной заботой была налажена охрана порубежья с помощью сторож, дозоров и станиц.

4

В конце сентября 1508 года стало известно, что в Москву к великому князю приезжало посольство от Сигизмунда во главе с воеводой полоцким паном Станиславом Глебовичем и маршалком Яном Сапегой просить мира. И, как ни странно, мирный договор, названный вечным миром, был подписан. Согласно ему, к Московскому государству отходили Курск с волостью, а к Литве пять волостей, занятых русскими войсками в ходе порубежных военных конфликтов. Так как Курск ближе всего был к Рыльскому уделу, то волей Василия Иоанновича он был отдан рыльскому князю для «сбережения, охранения и умножения людьми».

Но «громом средь ясного неба» для Василия Ивановича Шемячича стало известие о том, что великому государю поступила челобитная от сына черниговского князя Василия Семеновича, только что похоронившего родителя и вставшего во главе удела. В челобитной Василий Семенович обличал рыльского князя в честолюбивых замыслах, в желании овладеть всей Северской землей. А еще, что более страшно, в измене государю и умыслах переметнуться на сторону Сигизмунда.

— Но ведь ни сном, ни духом, — не находил себе места во дворце Шемячич. — Я ли не радел государю в прибавлении земель и в борьбе с Литвой?.. Я ли пот не лил на ратных полях за Русь православную?.. И на тебе — каверза, оговор, донос! И от кого?.. От ближайшего соседа…

Видя князя и в гневе и в скорби одновременно, слуги старались не попадаться ему на глаза: рука у князя тяжелая, «приголубит» — мало не покажется. Даже постаревший пан Кислинский, на что «правая рука» князя в хозяйских делах и дока в других вопросах, но и тот держался в сторонке. С одним неосторожным словом можно в немилость попасть. Княгиня же, Ксения Михайловна, и в обычное время редко расхаживавшая по дворцу, теперь же стала не слышна и не видна, словно ее и в живых не было. И только сивобородый воевода не страшился приблизиться к князю.

— Княже, не бери оскуду в голову, — утешал, как мог, воевода Клевец. — Кто чист душой и мыслями, к тому грязь не пристанет. Правда восторжествует над лжой. Всевышний не даст в обиду…

— Твои бы слова да Господу в уши… А еще лучше — сразу в уши великому князю и государю Василию Иоанновичу, — не очень-то верил в благополучный исход дела Шемячич. — Его племянник Дмитрий, — на что кровь по батюшке родная, — но и тот не помилован, так и сгиб в заключении1. А я кто таков, чтобы правду искать?..

Однако случилось невероятное. Из Москвы прибыли служивые люди во главе с думным дьяком Андреем Волосатым, но не для того, чтобы взять Василия Ивановича в железа, как хотелось черниговскому князю, а для расспроса видоков и послухов.

Без малого полгода «копались» дьяк и подьячие в тонкостях дела, кормясь у того, на кого искали вины. Был опрошен воевода и прочие начальные ратные люди, в том числе Дмитрий Настасьич, входивший в силу. Не оставили в стороне пана Кислинского, уже несколько лет ведавшего всем хозяйством князя — замком, дворцами, казной. Да что там пан Кислинский, опросили десятка три челядинцев и слуг. Потом дошла очередь и до священнослужителей. Особенно много беседовали с отцом Иеронимом, священником церкви Рождества Христова. Но никто из опрошенных не показал против князя. Все, словно сговорившись, высказались о нем по-доброму, без изъяна и оговора. Даже слуги и челядинцы, которым князь, чего греха таить, случалось сгоряча и в морду мог двинуть, и плетью отхлестать. Московские подьячие, ведшие опрос, только хмурились да руками разводили — уплывал от них хороший куш и ясак от богатств княжеских, найди они его вину.

Вступились за рыльского князя и московские бояре Даниил Щеня и Яков Захарьевич Кошка, хорошо знавшие Василия Шемячича по походам против Литвы. Замолвили перед государем слово Глинский Михаил и митрополит Симон. И Василий Иоаннович велел розыск по делу прекратить, рыльского князя оправдать. А с черниговского и стародубского князя Василия Семеновича повелел взыскать деньгами в государеву казну за обиду и клевету. А чтобы во всей Руси знали о справедливости государя, по данному делу была издана специальная грамота, копия которой подарена Шемячичу, как проявление великокняжеской любви и милости к нему.

— Фу! — облегченно вздохнул Василий Иванович и стал готовиться к свадьбе сына на сестре братьев Глинских Анастасии.

Принципиальная договоренность уже была достигнута, ждали только благоприятного исхода разбирательства по оговорной челобитной.

— Я же говорил, что Господь не оставит своим попечением, — откровенно радовался за князя Прохор Клевец, как-то разом сдавший и постаревший за последние месяцы.

— Да, да, — согласился Василий Иванович, осеняя себя крестным знаменем. — Господь не допустил торжества кривды над правдой. А вот седин в волосы добавилось. Ну, держись, князь Семен! Отплачу сполна!

— О волосах ли думать, княже, когда голова цела, — улыбнулся воевода, переиначив поговорку.

В другое время улыбка бы озарила лик воеводы, раскрасила бы его яркими красками, но ныне она только сморщила, еще больше обнажив старые боевые шрамы и сделав похожим на печеное яблоко.

«Жаль, стареет воевода, — с сожалением подумал князь. — Еще если годок продержится, то слава Богу… А кем заменить? Дмитрием?.. Но как он себя покажет без воеводской опеки, еще неизвестно. Тысяцкий или помощник воеводы — это одно, а воевода — совсем другое… Впрочем, время покажет. А пока нечего ставить телегу впереди лошади».

Впрочем, расстраивали рыльского князя не только мысли о дряхлости воеводы. Еще больше его беспокоили отношения с черниговским князем, который, как справедливо считал Василий Иванович, довольствоваться собственным поражением не станет. Вновь будет плести нити оговора и клеветы. «Теперь князь Василий Семенович мне ворог наипервейший, — определил для себя Шемячич статус соседа. — И я ему — должник. А долг на Руси с исстари платежом красен. Потому не поскуплюсь, отплачу сторицей. Дай только случая подходящего дождаться… Посеявший ветер должен пожать бурю».

Глава четвертая

Рыльск. Первая четверть XVI века.

Противостояние

1

Несмотря на заключение «вечного мира», Сигизмунд Казимирович соблюдать его не собирался. Мало того, что он позволял своим шляхтичам собираться в отряды и нападать на порубежные земли Московского государства, он всячески науськивал крымских ханов на поход против Москвы. Обещал за это золото, но еще больше манил несметными богатствами, имевшимися в русских городах. И само собой — красивыми русскими полонянками.

Одряхлевший хан Менгли-Гирей уже не мог держать в узде своих многочисленных сыновей и внуков, мечтавших о богатстве и воинской славе. И вот весной 1512 года царевичи Ахмат-Гирей и Бурнаш-Гирей, собрав орду в тридцать тысяч сабель, повели ее на московские земли.

Высланные заранее в глубь Дикого Поля дозоры, следившие за передвижениями татарских орд по шляхам и сакмам, вовремя заметили приближение беды. Тревожные сигнальные дымы, обгоняя всадников, заставили всех жителей края спешно бросать работу и вместе с семьями искать убежище в ближайших лесах и яругах. В Рыльске ударили в набат, созывая горожан на защиту града. Василий Иванович призвал к себе Дмитрия Настасьича, поставленного воеводой после кончины Прохора Клевца, и приказал выдвинуться с конными полками к порубежью.

Со всей силой татарской вступать в сечу даже не думай, — напутствовал бывшего тысяцкого. — Сомнут и не заметят. Что им твои две тысячи, когда их может быть несколько десятков тысяч. Действуй больше из засад, наскоками. Помни, у них любимое дело — загон. Разбрасывают свои крылья широко, чтобы как можно больше захватить пространства. Тут они кулак разжимают и норовят действовать отдельными отрядами — чамбулами. Потому нападай на отдельные отряды, оторвавшиеся от главных сил. Налетел, как сокол, нанес удар — и назад, чтобы подкрепление не успело к ним подойти. Если же втянешься в долгую сечу, считай, пропал…

Молодой воевода хоть и сам все это знал, но выслушивал молча, не перебивая князя. Только желваки временами пробегали по его смуглому лицу, едва-едва начавшему опушовываться бородкой и усами. На воеводе легкая кольчуга, шелом. Князь пока без брони, в обычном повседневном одеянии. Врага все же близко нет, так к чему тяжесть таскать.

— Ты понял? — вопрошает Василий Иванович с хрипотцой в голосе.

Сказывается напряжение последних часов.

— Понял, — спокойно заверяет воевода. — К граду врага не допустим.

— Не зарекайся, — одергивает князь. — Главное, сбереги дружину. А враг, даже если и доберется до града, взять его не сможет: какой-никакой, а запас пушек и пищалей у нас есть. Отобьемся. Степняки не любят пушечного боя, им дай сечу на просторе… Ты же помни, что за тобой не только Рыльск. Но и Ольгов, и Курск, и другие городища до самой Рязанской земли, до Мценска и Тулы, что государь в прошлом году заложил… Не дай ворогу напасть на них. Там такой обороны градам нет. Ты — ныне всему этому краю оборона…

Проводив воинство на порубежье, Василий Иванович стал думать о защите града, вооружая ремесленный люд и прибывающих из волостей крестьян. Не забыл он послать конных вестовых к своим соседям в Трубчевск и к сыну Ивану в Новгород Северский. Сыну-наместнику приказывал присылать подмогу в Рыльск. «Только конную! — подчеркивал в грамотке. — Пешцев и здесь достаточно». Послал он нарочного и в Брянск к государевым воеводам, чтобы готовились к отражению вражеского нашествия. Однако на душе было тревожно. «Эх, был бы жив Прохор Клевец, — вздыхал не раз, — мне было бы спокойнее. А так…»

Никаких родственных чувств к новому воеводе князь Василий Шемячич не испытывал. Поставил на воеводство, следуя своим наблюдениям о его воинской сметке да совету покойного Клевца. Но в боярство не возвел, землицей не оделил. Это еще успеется. Не торопил и с женитьбой — холостым, не имеющим крепких корней, куда проще управлять и повелевать. Под жилье отдал один из своих домов на посаде, что поменьше прочих. К чему зря простаивать да пустовать, приваживая всякую нечисть. Пусть пользуется княжеской добротой — возможно, вернее будет… Для прислуги по дому отправил своих челядинцев: и с домашним хозяйством справятся, и за воеводой присмотрят, что немаловажно…

И пока было тихо, Дмитрий, действительно ухватистый молодец, напоминавший князю самого себя в такие же годы, в том числе и обличьем: ростом, фигурой, походкой — отменно справлялся с обязанностями. А как проявит на рати — это покажет только рать.

Добравшись до порубежья Северщины Муравским шляхом, татары свернули на Изюмский, нацелив острие набега на земли Рязани. Ни рыльский князь Василий Иванович, ни другие северские князья не знали, что Сигизмунд, натравливая татар на Московское государство, просил северские городки не трогать, так как считал их своими. Считал, что они временно отошли к Москве и скоро вернутся вновь под корону Литвы. А кто, будучи в уме и твердом рассудке будет рушить свое?.. Этой точки зрения придерживались и в Крыму. Правда, на словах. На деле же алчные отпрыски хана Менгли-Гирея грабили и окраины Литвы, и окраины Польши. Доходили даже до Минска и Полоцка.

Вот и на этот раз несколько чамбулов то ли сбились с пути и заблудились в степи, то ли умышленно «завернули» в окраинные волости Рыльского удела в надежде на легкую добычу. Один из них, сабель в пятьсот, увлекшись поиском поживы, напоролся на полки рыльского воеводы Дмитрия Настасьича. Даже не напоролся, а был выслежен ертуальными рыльской рати, которые и «подвели» к нему свои полки.

Оценив обстановку, воевода приказал центру начать паническое отступление, заманивая врага, а флангам держаться, чтобы потом охватить противника со всех сторон. Не разгадав маневра, крымчаки попали в ловушку и были перебиты почти до единого. Немногим степнякам удалось вырваться из стальных клещей и добраться до своих сородичей в других чамбулах. Были потери и в рыльских полках. На войне без потерь не бывает. Но они были ничтожны и не шли ни в какое сравнение с потерями татар.

Не добившись успеха в Рязанской земле и не взяв самой Рязани (ее осаждал Бурнаш-Гирей), крымчаки с захваченным полоном повернули восвояси. Проводив незваных гостей за пределы края, еще раз успешно разбив в короткой схватке приотставший чамбул, прибыли в Рыльск и полки Дмитрия Настасьича. Порадовали князя случайной победой и воинской добычей — двумя сотнями коней да множеством оружия и доспехов, снятым с убитых степняков.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — шутил воевода, докладывая князю о делах ратных.

И в эту минуту так был похож на покойного князя Ивана Дмитриевича, что Василий Иванович невольно засмотрелся. Потом, правда, с внутренним недовольством сбросил с себя это наваждение. «Не хватало только слезу умиления пустить да с объятьями кинуться», — укорил себя.

— Что ж, с почином тебя, Дмитрий, — поблагодарил довольно сухо. — И впредь так действовать. Дружину не распускать. Думаю, ей еще найдутся дела.

— Буду стараться, светлый князь, — совсем по-боярски склонил голову Дмитрий.

«Ишь ты, — усмехнулся про себя князь, — гордость воинскую показывает. Ну-ну…»

В следующем году в Вильне умерла королева Елена Иоанновна1, сестра московского государя. Это печальное событие, похерив «вечный мир», стало поводом к началу новой войны между Московским государством и Литвой. В Москве верили в слух, что вдовствующую королеву отравили. Вот Василий Иоаннович и решил отмстить литовским панам и самому Сигизмунду за смерть сестры. Но так как до Вильны было далеко, то московские рати 19 декабря, несмотря на морозы и метели, двинулись с обозами и пушками к Смоленску. Собрался к Смоленску и князь Шемячич, но из Москвы прибыли служивые люди, которые в грамотке и устно довели слово государя: оставаться на уделе и беречь земли от крымчаков и литовцев.

«Беречь, так беречь, — не стал возражать и противиться воле государя князь. — Придут иные указания — исполним и их. Служить православной вере и Руси Святой можно разно».

Ближе к осени, когда от крымчаков, по сообщениям дозоров, очистилась степь, Василий Иванович, собрав под своей рукой около трех с половиной тысяч ратников — рылян, курчан и северцев — повел их на Киев.

— На что нам Киев? — удивился Дмитрий Настасьич.

— Нам он не нужен, — нахмурился князь, которому не понравился тон воеводы. — Но он нужен московскому государю.

— А тому зачем? — не распознав недовольства, продолжил допытываться Настасьич. — Разве у государя земель не хватает?..

— Земель-то, возможно, и хватает, но Киев — это русский город. Ни литовский, ни польский, а русский! И он должен быть с Русью. Теперь понятно? — повысил голос Шемячич. А про себя подумал, что Дмитрию далеко до Прохора Клевца: тот бы глупых вопросов не задавал, сам все понимал.

— Теперь понятно, — уразумел, наконец, воевода.

— Раз понятно, то больше ненужных речей не веди. Голова целей будет. Лучше за порядком в полках следи.

Воевода понял, что князь не в восторге от общения с ним, и направился к первой сотне, чтобы проследить за порядком.

Хоть Киев и был захвачен врасплох, но взять его не удалось. Впрочем, такой задачи рыльский князь перед собой не ставил. Достаточно было внести панику и пощипать окраины. А это получилось как нельзя лучше: не жалели ни изб ремесленного люда, ни теремов торговых гостей и польской шляхты, ни храмов. Особенно досталось католическим костелам. Отягощенные добычей, но без полона, который бы сковывал движение, возвратились в Рыльск.

Дома ждало радостное сообщение: у сына Ивана и невестки Анастасии появился первенец, нареченный Юрием.

«Может теперь сын за ум возьмется, — подумал Василий Иванович, — и хоть к старости опорой мне и сестрам станет. Сколько можно нос от ратных дел воротить да на храмы монастырские поглядывать… А случись со мной, не дай бог, что… кто о сестрах единокровных позаботится?.. А им лет через десять и о замужестве задуматься надо».

Дочери Василия Ивановича, Марфа и Ефросиния, рожденные буквально через год с небольшим одна за другой — так уж случилось — росли дружно. Целая дюжина мамок да нянек пестовала их с утра до вечера. От челядинок не отставали боярыни и боярышни, проводившие многие часы во дворце с княгиней Ксенией Михайловной. Та после рождения дочерей от тихой сытной жизни разрумянилась ликом и раздобрела телом. От прежней березковой стройности даже следа не осталось. Зато возлюбила властвовать. И не только над прислугой и челядью, но и над женами немногочисленных рыльских бояр и боярышнями. Соберет их со всей округи и ну, давай, туда-сюда по дворцу шастать. Шум да гам стоит, словно в курятнике, когда какая-нибудь пеструшка снесется, а все товарки ее радуются. Случалось, что порой всем скопом садились за вышивание. А чтобы работа не была скучной, княгиня приказывала сенным девицам песни петь. И так с утра и до вечера. С перерывом разве что на обеденное застолье.

Князь в дела княгини не вмешивался, придерживаясь древней мудрости: «Чем бы баба не тешилась, лишь бы не докучала».

2

Следующие четыре года, по велению государя Василия Иоанновича, рыльский князь с северскими полками оберегал южные рубежи Московского государства. Особенно тяжко пришлось в 1516 и 1517 годах, когда волна за волной накатывались крымчаки и ногайцы на южное порубежье Московского государства. И как сказывали разведчики, их было не менее двадцати тысяч. Одни шли на Тулу и Рязань, другие к Путивлю и Рыльску. От Тулы врага гнали молодые князья-воеводы Василий Семенович Одоевский и Иван Михайлович Воротынский. От Путивля и Рыльска трижды гнали князь Василий Шемячич с воеводой Дмитрием Настасьичем. И не просто выпроваживали за пределы земли Русской, но и били их на берегах Псла и Сулы.

Особенно удачной была битва полков северского князя на Суле, когда не менее пяти тысяч степняков навсегда остались лежать на берегах этой реки. С победной реляцией отправил Василий Иванович своего служивого человека Михаила, сына Януша Кислинского, в Москву — порадовать государя. Государь оценил по заслугам ратное старание рыльского и северского князя: по собственной воле наделил его градом Путивлем.

«Володей и помни о милости моей, — писал в дарственной грамоте Василий Иоаннович. — А еще помни, что за Богом молитва, а за государем служба — не пропадает».

Получив новый удел, Василий Шемячич своим наместником направил туда Дмитрия Настасьича, дав наказ, подобный тому, который получил от государя сам:

— Правь, но не забывай, кому ты этим обязан.

Дмитрий благодарил и клялся в верности. После чего вскоре отбыл в Путивль. Как решил Василий Шемячич, за ним оставалось и воеводство над всеми северскими и рыльскими полками. Это обстоятельство не позволяло Дмитрию долгое время находиться в Путивле. Обязанности воеводы требовали его присутствия то в Новгороде Северском, то в Рыльске, то в Курске, то в малых городищах по Сейму и Пслу. Не князю же, на самом деле, в свои пятьдесят пять лет мотаться по градам и весям, проверяя воинскую готовность местных ратников и укрепленность отдаленных крепостиц.

Василию Шемячичу после успешных ратных дел и государевой милости жить бы да радоваться. Но не тут-то было… Старый недруг, князь черниговский и стародубский Василий Семенович, не имея такого ратного успеха, ревнуя к государевым милостям и имея виды на Путивль, вновь направил в Москву донос. И не только сам отправил со слугой своим, но подговорил еще и пронского князя на подобный оговор.

— Что, бояре, делать станем? — после того, как дьяк зачитал обложные челобитные, спросил Василий Иоаннович думцев, сверкнув грозно очами.

И хотя в Грановитой палате был плотный полумрак, но сверкание государевых глаз ощутилось явственно. Это как в осеннюю непогодь, когда небо, темное от грозовых туч, вдруг озарится сверканием молнии. Либо в ночную грозу.

Государь в последние годы, в отличие от своего покойного батюшки, действительно любившего советоваться с боярской думой, на думцев не оглядывался. Все решал сам. Или с ближними боярами. А вот ныне собрал и сам во всем царственном обличии восседал на тронном месте.

— А пусть прибудет сюда да оправдается, — при общем напряженно-тревожном молчании бояр предложил сухонький митрополит Варлаам. — Мы послушаем и решим: оговор да клевета сие или же правда… Пока же нам князь Василий, внук Шемякин, известен как добрый слуга государев и ратоборец против Литвы и татар. А там кто его знает…

— Верно, верно, — ожили разом бояре. — Пусть приедет и обелится. Тогда и решим, как быть.

— Что ж, бояре, решение ваше мудрое. По сему и быть, — усмехнулся Василий Иоаннович. — А теперь перейдем к другим делам. Эй, дьяк, что у нас следующим значится?

Дьяк дернулся, словно его ожгли плетью, и затараторил о послах, прибывших из Кафы и Казани.

3

— Как быть? — спросил рыльский князь своих ближайших служивых людей Януша Кислинского, Дмитрия Настасьича и вызванного из Новгорода Северского сына Ивана. — Государь вызывает по навету в Москву. Ехать или не ехать. Поедешь — можно головы не снести. И не поедешь — еще вернее можно без нее остаться…

— Поезжай, батюшка, — молвил первым князь Иван. — Грозен государь, да милостив Господь. Не даст в обиду невиновного.

— И я мыслю, что надо поехать и дать отповедь клеветникам, — тихо заметил Дмитрий. — К тому же, не поедешь ты, княже, приедут за тобой. И тогда разговор иной…

— Прежде чем ехать, надобно челобитную грамоту государю послать. Да обсказать в ней все как есть, — предложил пан Кислинский, поднаторевший за последние годы в крючкотворстве. — А там: Бог не выдаст — и свинья не съест…

— И сам вижу: надо ехать, — согласился с думцами Василий Иванович. — Только грамотку обязательно напишу. Точнее, с тобой, пан Кислинский, сочиним и напишим. Ты, ведаю, большой мастак по этой части.

— Да уж послужу… не за страх, а на совесть, — улыбнулся Кислинский с долей самодовольства и некой развязности.

Это не укрылось от князя, но он предпочел промолчать и оставить неуместную выходку служивого дворянина без последствий.

На следующий день челобитная грамота, переписанная набело на пергаменте, была готова. С подсказки Кислинского в ней говорилось: «Ты б, государь, смиловался, пожаловал, велел мне, своему холопу, у себя быть, бить челом о том, чтоб стать мне пред тобою, государем, очи на очи с теми, кого брат мой, князь Василий Семенович, к тебе, господарю, на меня прислал с нелепицами. Обыщешь, господарь, мою вину, то волен Бог да ты, господарь мой: голова моя готова пред Богом да пред тобою. А не обыщешь, господарь мой, моей вины, то смиловался бы, пожаловал, от брата моего, князя Василия Семеновича, оборонил, как тебе, господарю, Бог положит по сердцу. Потому что брат мой прежде этого сколько раз меня обговаривал тебе, господарю, такими же нелепицами, желая меня у тебя, господаря, уморить. Чтоб я не был тебе слугою. Да и то тебе, господарю, известно, сколько прежде ко мне из Литвы присылок ни бывало, я от отца твоего, великого князя, и от тебя, господаря, ничего не утаивал».

— Не слишком ли раболепно? — прочтя грамоту, смутился князь Иван Васильевич. — Писано так, словно челобитничает не удельный князь, а совсем никчемнейший человечишко.

Василий Иванович нервно дернул щекой и губами, отчего щетинистым ежиком зашевелились усы, но смолчал. Зато пан Кислинский тут же поспешил с оправданием:

— Не слишком. Великие государи любят, когда их величают, а себя уничижают. Везде так… Что в Литве, что в Орде, что у турок и крымчаков.

— Ладно, — махнул Василий Иванович рукой, — пусть такой будет челобитная… Только кого пошлем с грамоткой-то?..

— А пошли, княже, меня, — вызвался пан Кислинский охотливо. — Или сына моего, Михаила… Благо, ему и путь уже известен: совсем недавно сеунщиком к государю был.

— Хорошо, пусть Михайло везет грамотку, — согласился князь. — Только в пути пусть поопасливее будет: тати еще не перевелись. На позапрошлой седмице на Московской дороге у града Курска на игумена монастыря нашего, отца Феодосия, напали. Поживиться хотели. Думали, что серебро да злато везет. А он только книги священные вез, Псалтырь да Патерик. Книг не взяли, а отца Феодосия за браду потаскали, нехристи, не смутились его сана… Слава Богу, что живым отпустили.

— Поопасется, — заверил Кислинский. — Голова на плечах, чай, не чужая…

И в тот же день в сопровождении трех верховых служивых Михайло отправился с челобитной грамоткой в Москву.

4

— Что посоветуешь? — ознакомив митрополита Варлаама с челобитной князя Василия Шемячича, спросил Василий Иоаннович, — Давать или не давать северским князьям опасной грамоты?

В помещении великокняжеского дворца, где находились государь и митрополит, мягкий полумрак скрывал очертания, способствуя тихой неспешной беседе. Этому же способствовала и трапеза — угощение заморским вином, только что доставленным послами из Константинополя, переименованного турками в Истамбул, и экзотическими диковинными фруктами. В святом углу теплилось несколько лампадок на золотых и серебряных цепочках, освещая темные лики святых на иконах в киоте мягким, колеблющимся светом.

— А дать обоим опасную грамоту, чтобы без страха ехали сюда. Да и послушать, как будут обличать друг друга. Чем больше выкажут укоров, чем больше опорочат друг дружку, тем больше будут зависеть от твоей милости, — пробуя сладкое вино мелкими глотками, ответил митрополит. — Тебе, великий государь, укреплять государство единое. И тут удельные князья, какого бы они роду ни были — тебе только помеха. Вот и пусть они ослабляют друг друга — твоя власть лишь крепче будет…

— И кого поддержать в этом споре? — метнул острый, как лезвие клинка, взгляд великий князь на собеседника.

— Да праведного, — не задумываясь, ответил митрополит.

— И кто же это ныне такой? — усмехнулся Василий Иоаннович, наблюдая, как первосвященник Руси выберется из столь щекотливого положения. Но тот не оробел:

— Думаю, ныне более праведный это князь Шемячич.

И пригубил осторожно чару.

— Почто так? — уже с интересом обмолвился государь.

— А потому, что он, в отличие от князя Черниговского, не раз бил крымчаков, ногайцев и литовцев. Тем самым, по моему скудному разумению, приносил пользу государству и великому князю. Так пусть еще послужит…

В ловах митрополита была сущая правда. Никто из северских князей столько сил на борьбу с крымчаками и литовскими ратными людьми не положил, сколько положил Василий Шемячич. Это знал и понимал сам великий государь. Только понимать — это одно, а о государстве думать — это другое. К тому же не забывал он и о полувековой вражде меж собственным родом и родом Шемячича. Знал о буйном нраве предков северского князя, а вот что в голове нынешнего отпрыска — не ведал. Там же, по его разумению, могло твориться всякое. К тому же раз предавший, как гласила старая мудрость, мог предать и вдругорядь. Потому веры ему никакой. Но… пока в нем имеется нужда, приходится терпеть.

— А с князем Василием, сыном Семеновым, что делать? — побуравил взглядом лик собеседника.

— Обличить в оговоре да и послать в его удел своих воевод и бояр с воинской силой. Чтобы и за уделом присмотрели, и за князем, — посоветовал митрополит. — Сам же рек задиристо: «Уморю Шемячича или же сам заслужу гнев государев». Вот пусть и заслужит.

— Мудро, мудро… — улыбнулся довольно Василий Иоаннович. — Потом можно также своих людей направить и к Шемячичу.

— Зачем «потом», — по-кошачьи мягко возразил митрополит. — Сразу же и пошлите, например, в недавно данный же ему Путивль своего человека. Тут вроде и обиды никакой не будет, но град уже станет не Шемячичев, а твой, государев. Как говорится, своя рука владыка: то дал, то взял…

— Так и поступим, — поблагодарил взглядом за подсказку Василий Иоаннович собеседника и тоже пригубил серебряный кубок с заморским хмельным зельем.

Вскоре митрополит, поблагодарив хозяина за гостеприимство, засобирался домой. Василий Иоаннович не стал его удерживать. И, помолясь, постукивая посохом по дубовым доскам пола, митрополит Варлаам, отбыл в свои митрополичьи палаты. А великий князь вызвал своего дьяка Елизара Сукова и приказал написать ему грамоту о направлении боярина Семена Федоровича Курбского с воинской силой в Стародуб земли Северской. Второй грамотой направлялись в Рыльск и Новгород Северский княжеский дьяк Иван Телешов да подьячие Шига Поджогин и Григорий Федоров — дознание на месте провести.

5

Ранней осенью 1517 года, имея на руках охранную грамоту государя, рыльский и северский князь Василий Иванович Шемячич в сопровождении двух десятков боярских детей и дворовых служивых людей прибыл в Москву. Москва встретила заставами, решетками, воротней стражей, неумолчным звоном колоколов и людским гомоном.

«Эк, как ширится Москва-матушка! — крутил главой вправо и влево. — Домов-то каменных сколько! А Кремль-то, Кремль… — весь из камня красного строен! А палаты-то, палаты… — каменные да высокие… А церкви-то церкви… — светлые да златокупольные!»

Остановился на посольском дворе. Сначала решил было к кому-нибудь из знакомых бояр да князей обратиться, но передумал: «Неизвестно, как встретят. А то и позору не оберешься, коли от ворот покажут поворот, и не солоно хлебавши останешься».

Через приказных людишек, «крапивное семя», ошивавшихся на дворе, дал знать в Кремль о своем прибытии. И 17 августа был принят в митрополичьих палатах самим государем.

Оба: и государь, и митрополит были милостивы и радушны. Усадили на стол, предложили угощенья: вина, яства. Хоть этим рыльского князя не удивишь — и у себя во дворце трапеза без вин и вкусных яств не обходится — был доволен: «С честью встретили». Распросили о житье-бытье на окраине государства, о походах против татар. Потом перешли на отношения с соседями. Пожурили, что братской любви нет, а это государству поруха.

— Так то не я каверзы делаю, это на меня нелепы и поклепы возводят, — стал оправдываться Василий Иванович. — Я же смирен, яки агнец божий.

— Вот потому и честь тебе, — улыбнулся ласково да медоточиво митрополит, а великий князь согласно главой кивнул. — А супротивнику твоему опала государева: в его земли государевы люди наместниками поехали. Будут следить, чтобы он кому-либо худа не сделал…

— Я готов с ним глаза в глаза встретиться и все его неправды высказать… — ободренный ласковым приемом, продолжил Шемячич. Но митрополит перебил:

— Всему свое время, всему свое время… Ты, князь, яства пробуй да государя благодари.

Рыльскому князю ничего не оставалось, как пробовать подаваемые яства да сердечно благодарить великого князя и митрополита.

Потом был свод «глаза в глаза» с доводчиками князей Пронского и Черниговского, на котором Василий Иванович Шемячич полностью обелился. И доводчики супротивных князей ему были выданы головой.

— А где же сами князья-обидчики? — поинтересовался Шемячич у великокняжеских дьяков, проводивших свод.

— В Москве, — ответили заучено те, — но хворыми сказались… — И подмигнули игриво. — А тебя великий князь и государь всея Руси на пир приглашает.

Званый пир у государя был еще великолепней, чем у митрополита. За столом прислуживали дети боярские — стольники и чашники. Все — в парчовых, шитых золотом одеждах, в красных сапожках, в шелковых рубашках. Все — светлорусы да голубоглазы. А главное, молчаливы да исполнительны: стоит великому князю бровью повести, как они уже возле него кружат, стоит моргнуть — как вина да яства с государева стола на стол того или инога пожалованного князя либо боярина несут.

В великокняжеских палатах от свечей во множестве подсвечников светло как белым днем да при ясном солнышке. Сам великий князь во всем своем царственном уборе восседает на златом троне. Если у гостей посудка серебряна, то у самого государя — золотая. Так и горит, так и сверкает, так и переливает огнями семицветными!

Но вот пир закончен, и пора рыльскому князю домой возвращаться. Тут к нему и подошел государев дьяк Елизар Суков и вручил с ехидной улыбкой грамотку, согласно которой грады Путивль, Малый Ярославец, Каширу, Кременец и Радогощь необходимо было временно отдать на кормление государеву брату Дмитрию Иоанновичу.

— Скудно ныне князь Дмитрий живет, — оскалил щербатый рот государев служка. — Помощь надобна…

— Спасибо государю за честь, оказанную мне, — скрывая за вымученной улыбкой гнев, поблагодарил рыльский князь сюзерена. — Рад оказать ему посильную помощь, коль казна скудновата.

А что оставалось делать? Не с кулаками же набрасываться на дьяка — вестника дурных новостей. Он-то тут при чем? Ему приказано — им исполнено. Правда, с наглецой не по чину и роду…

— Да ты, князь, особо не расстраивайся, — подмигнул нахальный дьяк. — Один из твоих супротивников вообще удела лишен, в другой, князь черниговский, остался без Стародуба, без Гомеля и без Любеча. Да и Чернигова не нынче-завтра лишится… Так что ступай с Богом да впредь будь разумен… Помни государеву милость.

— И тебе, добрый человече, спасибо, — дурашливо, на манер польской шляхты, научившейся у французских дворян, поклонился Шемячич, махнув у ног сорванной с головы собольей шапкой. — Век не забуду…

Дьяк хихикнул и удалился.

В расстроенных чувствах возвращался рыльский князь в родной удел. Душила обида на московского государя, а еще больше — злость на Василия Семеновича. «Я не я буду, — решил он, — а злыдня со свету сживу. Если не войной пойду, то чародеев-чернокнижников найду, но обязательно в могилу сведу. Нет нам вдвоем больше места на Северской земле… Кто-то должен уйти. И этим кто-то будет черниговский князь».

Кто знает, исполнил ли свою угрозу о чернокнижниках Василий Иванович Шемячич, но «злыдень», князь черниговский, вскоре после возвращения в удел занедужил. И, промаявшись около полугода, отошел в мир иной. Не успели его похоронить в одном из храмов Спасо-Преображенского монастыря, как черниговский удел отошел к великому князю. «То-то же, — позлорадничал рыльский властитель, — не рой яму ближнему, сам в нее угодишь».

Жалости к рано умершему соседу у него не было никакой. Как говорится, околел Иероним да и черт с ним… А вот боль по утраченному Путивлю и прочим градам и весям, отошедшим к государю, разъедала душу, как ржавчина разъедает клинок даже самой острой сабли, оставленной без присмотра со стороны ее владельца. Она усилилась стократ, когда стало известно, что его воевода Дмитрий Настасьич остался наместником в Путивле, служа уже князю Дмитрию Иоанновичу. «Неблагодарный раб, — серчал Шемячич, — я тебя вывел из грязи в князи, а ты отплатил черной изменой. Но берегись!..»

Донесли ли доброхоты княжеский гнев до бывшего воеводы или нет, неизвестно. Только Дмитрий Настасьич ни в Рыльск, ни в Новгород Северский ни ногой…

Эти напасти, вдруг свалившиеся на плечи уже немолодого рыльского князя, заставляли его все чаще и чаще высказывать в кругу семьи недовольство действиями московского владыки. И с тоской в глазах вспоминать вольное житье при Казимире и даже Александре — великих князьях литовских.

— Поберегся бы, князь-батюшка, — предостерегала княгиня Ксения. — Попридержал бы язык свой: до добра не доведет…

— Так я среди своих, — отмахивался Василий Иванович от супруги, как от назойливой мухи. — И вообще — это не бабье дело… — гневался он. — У баб волос долог, да ум короток.

Княгиня обижалась, надувала губки и, квашня-квашней, уходила на свою половину. Там ее уже ждали дочери, мамки и няньки, боярыни и боярышни, сенные девки со смешками, щипками, болтовней. Там она царствовала, и сама могла унижать кого угодно.

6

В 1521 году по Рождеству Христову, 13 февраля, на Федоровой седмице, в Угличе умер Дмитрий Иоаннович, брат великого князя. Тело покойного было привезено в Москву и погребено 23 числа в церкви архангела Михаила возле Дмитрия Ивановича Донского. Узнав об этом, Василий Шемячич воспрял надеждой: «Московский государь, помня былые мои заслуги, вернет Путивль под мою руку. И уж я тогда со всеми изменниками поквитаюсь, а с Настасьичем — в первую очередь», — мыслил он, потирая руки.

Но Василий Иоаннович Путивля не вернул. Даже намека на это не сделал. Наоборот, отобрал Курск и Льгов, как никогда не входившие в Рыльский либо Северский удел. А еще, не спрашивая совета, прислал во все окраинные земли Московского государства своих воевод и полки московских служивых людей: «Оберегать порубежье от степняков и литовцев». Впрочем, с крымским ханом Махмет-Гиреем, сыном Менгли-Гирея, вскоре был заключен мир. И крымчаки русские окраины не беспокоили. Им было выгоднее вместе с московским государем воевать с Литвой и Польшей.

Без рыльского князя московские полки, поддержанные ордами татар, дошли до Вильны, взяв Логгеск, Минск, Красное село, Молодечну, Марково. Лебедево, Крев, Ошмяну, Медники, Меделю, Коренск, Березовичи, Вязы, Борисово и много иных градов и сел. Русские войска из Москвы водили воеводы: князь Василий Васильевич Шуйский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Федор Васильевич Оболенский-Лопата, князь Василий Андреевич Микулинский, бояре и окольничие Андрей Васильевич Сабуров, Андрей Никитич Бутурлин, Юрий Иванович Замятин. Из Новгорода и Пскова — князь Михаил Васильевич Горбатых, князь Даниил Бахтияров, князь Иван Васильевич Оболенский-Каша, боярин Иван Васильевич Колычев, боярин Дмитрий Григорьевич Бутурлин и другие. Из Стародуба Северского — наместник и князь Семен Федорович Курбский, князь Иван Федорович Оболенский, боярин Петр Федорович Охлебнин и другие.

А о рыльском князе в Москве словно забыли: на рать не звали, хранить порубежье не наказывали.

Предоставленный самому себе Василий Иванович, хоть и имел возраст немалый — шесть десятков разменял, — от безделья чах. Ему бы саблю в руку да в бой полки повести, а он то целыми днями по дворцам своим слонялся, то с горы Ивана Рыльского, стоя часами на крепостной стене замка, бесцельно всматривался в засеймские луга и долы. А что высматривал, и сам не ведал…

Даже походы по церквам и храмам монастыря не могли утолить душевной раны. Домашние и дворовые служивые, также изнывавшие от безделья, сочувствовали князю. Да чем поможешь?.. Пытались увлечь охотой — не захотел, думали подгадать ловом — отмахнулся.

Обида на государя и приятные воспоминания о прежнем житье-бытье под литовским князем как-то сблизили его с паном Кислинским. Хоть и не ровня, но поговорить мастак. И однажды этот мастак как бы проговорился, что в Киеве ныне наместничает его дальний родственник.

— Он мог бы за тебя, княже, словечко перед королем замолвить, коли что… — не поднимая на Василия Ивановича глаз, полушепотом обмолвился Януш.

Князь сначала вздернулся, как боевой конь перед сечей: «Ты, мол, что, вражья твоя душа, предлагаешь?..». Но тут же обмяк. А через седмицу пан Кислинский уже писал под диктовку князя тайную грамотку киевскому воеводе и наместнику — зондировал почву, «если что…»

Случилось сие в феврале 1523 года, а в марте из Москвы прибыли государевы люди.

Великий князь и государь всея Руси желает видеть тебя пред своими очами.

— Что такое? — насупился Василий Иванович.

— Поступила челобитная на твою, князь, неправду, — коротко пояснил старый знакомец по Москве дьяк Елизар Суков. — Требуется обелиться.

— Охранная грамота имеется?

— А как же, — расплылся улыбкой дьяк, как блин по сковороде во время Масленицы: и тонко и широко.

— Кем писана?

— Великим государем и митрополитом Даниилом. Прежний-то митрополит, Варлаам, почил и похоронен, — перекрестился дьяк.

— Кто же подал челобитную? — потребовал отчета князь, но дьяк только усмехнулся:

— Чего не знаю, того не знаю. Мне приказано тебя доставить…

— Мертвым или живым? — выдавил горькую улыбку Василий Иванович.

— Зачем мертвым, — как-то по-татарски отозвался Елизар Суков, — живым.

— Что же, — не стал упираться рыльский князь, понимая всю бесполезность этой затеи, — соберу малую дружину — и в путь.

— Можно и с дружиной, — не моргнул и глазом дьяк, — можно и без дружины. Мы сопроводим.

Провожая князя в Москву, княгиня зарыдала. Женское сердце — вещун, и оно предвещало беду.

— Не плачь, дура, — бодрился князь. — Еще не покойник. Два раза случалось — обеливался, оправдаюсь и в третий. Бог троицу любит… Ты лучше за хозяйством присмотри, пока меня не будет, — намекнул он супруге, чтобы спрятала драгоценности и злато с серебром. — Да о дочерях подумай — невесты ведь…

Но зареванная княгиня вряд ли поняла намек.

Вместе с князем в Москву забрали пана Кислинского и Дмитрия Настасьича из Путивля.

— Этих-то зачем? — хмурился князь.

— Не ведаю, — скороговоркой отбоярился дьяк. — Приказано…

Он-то знал, что Кислинский и Настасьич являлись главными доводчиками на своего господина, но ему было велено князю об этом, под угрозой смерти, не сказывать. Вот он и помалкивал.

17 апреля рыльский и северский князь Шемячич, сопровождаемый московским служивыми людьми и дьяком Елизаром, был в первопрестольной.

— А Москва все растет да ширится, — отметил он подавленно появление новых застроек и улиц в столице.

— Все по воле государя нашего… — подчеркнул дьяк с благоговением.

— И куда же направимся? — задал вопрос князь.

— В Кремль, конечно, к государю, — не задумываясь, отозвался государев поверенный.

Прибыли в Кремль, но государь не пожелал встречаться с рыльским князем: «Недосуг мне с изменником общаться. Пусть его судит боярская дума». Это насторожило и обескуражило Василия Ивановича, еще надеявшегося, возможно, на закорках души, на самом ее краешке, на благополучный исход.

А 18 апреля перед боярской думой Василий Иванович был обличен в измене, в том числе и главными доводчиками — Янушем Кислинским и Дмитрием Настасьичем. В качестве основных доказательств фигурировала копия грамоты, сочиненной Кислинским к киевскому воеводе и ответ того из Киева.

Рыльскому князю хотелось крикнуть: «Так это же сам Кислинский и сочинил!.. — Но рассудок, не затуманенный обидой и гневом, подсказал: — Молчи! А то сам себя и уличишь… Хуже будет». И князь прикусил язычок.

Молча выслушивал обличительные речи того же Кислинского. Хоть и с запозданием, но понял, что тот давно уже снюхался с московскими служивыми людьми да дьяками и следил за ним. Мало того, подлый Януш по их указке и подбил князя на погибельное письмо… И только в сконцентрированном во взгляде презрении явственно читалось: «Иуда!». А когда последовал вопрос думного дьяка: «Признает ли он вину?» — ответил, сглотнув ком неподатливой слюны: «Нет!». Так же молча, к тому же с презрительным, брезгливым видом, прослушал путаные обличительные речи Настасьича и тоже ответил «Нет!» на вопрос дьяка.

— Не делай людям добра, — горько усмехнулся Шемячич, когда по приговору боярской думы его, князя и прямого потомка Дмитрия Донского, брали в железа, — не получишь и зла.

Но его слова лишь вызвали ироничные улыбки у бояр, вершивших по слову государя суд и расправу. В Москве и не такое видали: давно ли сам великий князь и государь всея Руси вместе с матушкой своей Софьей Фоминичной был в опале… А разве племянник государев Иоанн Иоаннович не умер в заточении?! Так что Москву ни слезами, ни клятвами, ни кровным родством не удивишь и не умилостивишь. Она ни слезам, ни словам давно не верит!

Шемячич попытался воззвать о милосердии к митрополиту Даниилу. Но моложавый митрополит Даниил, сменивший более милосердного предшественника Варлаама, лишь сурово взглянул в его сторону и ни слова, ни полслова в защиту.

«Так будьте вы все, до двенадцатого колена, прокляты, — зло и бессильно блеснул очами Шемячич, пошевелив сухими, потрескавшимися от горьких дум и переживаний губами. — Пусть каждый, посеявший зло, пожнет его стократно! А сам-то ты лучше? Сам разве не сеял зла? — верткой жалящей змейкой скользнула под черепом изобличительная мысль. — Такой же, как и они… Тогда и я вместе с ними…»

На следующий день Василий Шемячич был отправлен под стражей в Троицко-Сергиевский монастырь, где должен был находиться в узилище до скончания своего века. И уже там, потеряв счет дням и ночам, окруженный четырьмя гнетущими душу стенами и молчаливыми стражниками-монахами, узнал от игумена, что супруга его вместе с дочерьми, лишенная не только богатств, но и сенных девок, была привезена в Москву.

«Знать, баба-дура за слезным воем не поняла моего прощального слова выдать девиц замуж и спрятать богатства до лучших времен…» — вяло подумал Шемячич под тихое потрескивание свечи, принесенной игуменом. Однако спросил иное:

— И где же они?

— В Суздальско-Покровском девичьем монастыре. Пострижены в монахини…

— Насильственно? — задал узник очередной вопрос, хотя отчетливо понимал его бесплодность.

Добрый игумен на этот вопрос лишь пошевелил губами.

— А с сыном как? С Иваном…

— Этот сам хочет принять иноческий сан. К нам просится… Хочет быть ближе к матушке и сестрам. А тебе помогать молитвами…

— В деда пошел, — понурился головой Шемячич. — Тот, как вышел их татарского плена, тоже в монастырь ушел. Только в наш монастырь, в Волынский… Все свои грехи отмаливал да за нас, грешных, перед Господом радел. Видать, не дорадел…

— Не гневи Господа! — строго заметил игумен.

— А тут хоть гневи, хоть не гневи, конец один: узилище да смерть, — вспомнил о прежней гордости князь. — Ты, мних, лучше скажи, что с супругой сына Ивана стало да с его сыном Юрием. Поди, бедствуют?

— Не бедствуют, — успокоил игумен шепотом. — Они ныне под покровительством Глинских. Ведь Елена, дочь князя Василия Глинского, ныне супруга государя. Словом, позаботились Глинские о сестре своей Анастасии и о ее чаде.

— Вот и, слава Богу! — вздохнул облегченно узник. — Может, хоть ему в жизни повезет?..

— Дай-то Бог! — осенил себя крестным знамением игумен, заставив движением руки и широкого крыла рукава рясы язычок пламени свечи нервно заметаться от дуновения затхлого воздуха. — Я пойду, — заторопился он. Но Шемячич придержал:

— Постой, ради Бога… Вот ты сказал, что Елена Глинская стала супругой великого князя, а что стало с первой его супругой, Соломонией?.

— Она там же, где и супруга твоя, — от двери узилища, не оборачиваясь, глухо отозвался игумен.

И, сгорбившись, покинул поруб узника. Возможно, навсегда…

Оставшись в сумеречном одиночестве кельи-узилища, Василий Шемячич в тысячный раз предался грустным размышлениям. И, странное дело, он не винил уже великого князя, как прежде. Ибо давно пришел к неутешительному выводу: будь на его месте, он ради единства Руси поступил бы точно так же, если не жестче…

Не винил он и предавших его ближних своих: Дмитрия Настасьича и пана Кислинского. Даже их судьбами не интересовался, словно их никогда и не было.

А судьбы обоих доводчиков, если бы пожелал узнать, не были радужными. Дмитрий сгинул в одной из стычек с татарами, прорвавшимися до порубежий Северщины. Кислинский же, взалкав якобы спрятанных в подземных ходах Шемякинских теремов сокровищ, несмотря на преклонные годы, бросился на их поиски и был завален обвалившейся землей. Словом, воздалось обим по делам их…

Не жалел он и себя, смирив гордыню и отдавшись на Господний промысел. Ибо «без воли Всевышнего и волос с головы не падет». Да чего жалеть — коли толку от жалости этой никакого.

И чем больше размышлял о своих деяниях, тем больше убеждался, что ничего доброго им за все годы не сделано. Церкви? Монастырь? Так их все князья строят… Ничего необычного. Ну, разве что, защита Руси от татар, где он преуспел поболее многих князей Севершины, да подарок Настасье. Но и тут последнее сделано по воле его родителя, а не по его разумению. Так что даже этим гордиться нет причины. К тому же ни Дмитрия, ни Забавы — побочных детей отца — он так и не признал. А они, наверное, тоже страдали…

Темно и душно в узилище. Воздух сыр и затхл. Ни одного живого звука, лишь шуршание и возня мышей в сгнившей соломе — последнего одра князя.

Глава пятая

Курск. Апрель 2013 года

— Как служба, старлей? — поздоровавшись за руку, поинтересовался сочинитель у розыскника Алексея Письменова. — Забодала, как коза-дереза, или задрала, как волчица?..

Ветеран и сыщик встретились возле отдела полиции на улице Черняховского. День был по-весеннему ясный и теплый. От снежных сугробов, возвышавшихся на обочинах с Сороков до Благовещенья, не осталось и следа. Радуясь оживающей природе, из кирпичных и железобетонных клеток-квартир на улицу выпорхнули жители поселка резинщиков. Даже старики, подпирая себя палочками и костыликами, двинулись в сторону рынка: на товары поглазеть. Купить-то с их хиленькой пенсией, да к тому же после обдираловки управляющими компаниями ЖКХ, вряд ли что можно. А за погляд современные бизнесмены денег пока не брали — вот и тянулись старики на рынок, лишь бы подальше от поднадоевших за зиму и затяжную весну квартир. И куда им еще идти, не в театр же… Впрочем, можно было и в церковь строящуюся заглянуть. Она рядом с рынком. Только и там тоже любят денежки…

Поселок резинщиков, хоть и окраина города, хоть и не соответствует уже своему названию — от былой славы завода резиново-технических изделий лишь воспоминания остались, — но живет. По улице Черняховского не только пешеходы по тротуарам топают, но и машины снуют одна за другой. Хорошо, что в одном направлении, в сторону проспекта Кулакова, а то и не перейти дорогу. Народ хоть и жалуется на бедность и несправедливость, на власть и неустроенность, но автомобилей стало — не протиснуться.

— Не старлей, а капитан, — поправил мягко розыскник, дернув многозначительно бровью. — Хватит в старлеях бегать, пора и в капитанах походить… Хотя от количества звездочек на погонах суть-то не меняется…

— Поздравляю, — вновь протянул ладонь сочинитель.

— А жизнь?.. И забодала, и задрала, — махнул рукой опер. — А ваша как? Слышал, заходили, искали, но я далече был…

— И заходил, и искал…

— По какой надобности? — распахнул широко-широко свои черные глаза опер.

— Да поговорить собирался…

— О чем же? — теперь прищурился он, спрятав в прищуре черное пламя заинтересованного взора.

— О рыльском князе Шемячиче.

— А что о нем говорить: был да сплыл… — хмыкнул удивленно. — Кажется, умер в тюремном заключении или, как тогда говорили, в узилище какого-то монастыря в августе 1529 года…

— 10 августа, — уточнил сочинитель.

— Да, 10 августа, — вспомнив, подтвердил Письменов. — И, как помнится, у него остался сын Иван, также закончивший свои дни в монастыре. А вот когда умер, уже не помню. Ныне, сами понимаете, другие цифры волнуют…

— Иван Васильевич умер в 1561 году, будучи иноком Троицко-Сергиевского монастыря.

— Оказывается, вы все сами знаете, — полыхнул вновь черным пламенем взор розыскника. — Или ума пытаете?..

— Поговорить хочется, а не ума пытать, — попытался развеять оперские сомнения и подозрения сочинитель. — К сожалению, когда на темы истории… то и не с кем… А ты, знаю, не только Интернетом в минуты досуга увлекаешься, но и историей Отечества. Вот и хочется, где послушать, где мнением обменяться, где наболевшим поделиться…

— Понимаю, — пригасил пламя глаз опер. — Но должен заметить, — тут же широко и открыто усмехнулся он, — только, конечно, без обиды, это у вас, уважаемый ветеран, от избытка свободного времени. А тут за день так накувыркаешься, как сказал некогда Высоцкий, что уже ни до Шемяки, ни до Шемячича, ни до их потомков… Кстати, кроме Ивана Васильевича, были ли еще князья в этом роду?

— Мне удалось найти сообщения о двух Шемячичах. Первый, по имени Юрий, жил во времена царя Ивана Грозного и упоминается классиками отечественной истории под 1552 и 1554 годы. Участвовал во взятии Казани и в походе на Астрахань.

— Воинственный был, как дед…

— Да, воинственный. Второй упоминается уже в Петровские времена. И что удивительно: среди членов «Всепьянейшего и Всешутейшего собора».

— Этот, значит, питухой был… — ухмыльнулся опер многозначительно. — Как большинство русских…

— У Петра — хочешь, не хочешь — все питухами были, когда ему хотелось… — заметил сочинитель и, возвращаясь к прежней теме, продолжил: — А далее я, должен честно сказать, не искал…

— Уже того, что найдено, достаточно… — ободряюще улыбнулся опер. — А ведь, как мне помнится, все началось с задержания овошниками горе-разбойника Зацепина и обнаружения у него женских украшений… Интересны же кульбиты жизни: не пойди Зацепин на преступление, не поймайся — и… неизвестно, пришла бы эта тема вам на ум… Диалектика жизни: единство противоположностей…

— Не эта, так другая бы пришла… — отозвался сочинитель. — И вообще: пусть в этом несовершенном мире как можно меньше будет преступлений и прочего зла. Опостылило бесконечное зло. А темы для произведений лучше находить светлые и добрые. Так, кстати, рекомендовал один известный в России писатель… Михаил Николаевич Еськов.

— Вам, писателям, виднее, — улыбнулся опер. — Однако заболтался, а работа ждет, — протянул он руку. Но сочинитель придержал:

— Работа не волк, в лес не убежит, — пошутил неуклюже. — Ты лучше расскажи, что нового в отделе. Не ушел ли на пенсию Дремов — гроза бандерлогов? Слышал: собирался…

— Когда жареный петух клюнет, многие собираются. А перестал клевать — и про сборы забыто… Пока трудится. Ни себе покоя не дает, ни нам… Однако, честное слово, надо бежать, — вновь протянул он руку, чтобы попращаться.

— Ну что ж, бывай! — пожал ее сочинитель. — И поменьше вам модернизаций и реорганизаций… и жареных петухов.

— Ну, без этого в нашей системе никак, — обернулся от дверей входа Письменов. — Новая началась — и мы все за штатами…

Металлическая дверь, звонко хлопнув, окончательно поставила точку в беседе…

Content

Николай Пахомов
Шемячичъ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая